Михаил Нестеров

Если враг не сдается

Расчет, помноженный на склонность к авантюризму, — страшная сила.

Юрий Богомолов

Если вы подолгу всматриваетесь в бездну, то бездна в свою очередь всматривается в вас.

Фридрих Ницше

Все персонажи этой книги — плод авторского воображения. Всякое сходство с действительным лицом — живущим либо умершим — чисто случайное. Взгляды и высказанные мнения героев романа могут не совпадать с мнением автора.

Глава 1

Хроника двух интервью[1]

1

Чеченская Республика, 1 марта 2003 года, суббота

— ...ему было не больше пятнадцати, может, четырнадцать, — они, подонки чеченские, рано взрослеют. Его уже было не перевоспитать — не осталось такой среды. Я попросил его поднять бутылку с водой. Когда он нагнулся, я выстрелил ему в затылок: не из жалости к этому уроду — с такими давно всё понятно, надо только кончать. Мне человека убить, как два пальца... Ничего не чувствую. Бах! Мозги по всему подвалу. Чеченцы — сволочная нация, уроды, которые испокон веков жили грабежами и убийствами, — это у них в крови. Воюет сейчас тупорылая чеченская молодежь, которая выросла между двумя войнами. Если вывести войска, боевики, собравшись, передавят несогласных как вшей. И не только в Чечне, а в любом российском городе, в любой воинской части, где служат эти уроды.

И еще о чувствах. Сейчас говорю за себя, но большинство офицеров не чувствуют себя гражданами своей страны: России не существует. Они воюют за малую часть российского народа. А для них, офицеров, эта малая часть — солдаты. Россия пинками гонит их на горные чеченские пастбища — не бросать же их.

У моей разведывательно-диверсионной группы свой горный район в Чечне, своя задача: поиск и уничтожение боевиков без суда и следствия. Мне уже месяца три никто в плен не сдавался. Последний раз — четверо «чехов». И то потому, что мы с ребятами крепко обложили их. Другого выхода у них не было. Они вышли с поднятыми руками. Мои парни поставили их на колени и разрешили помолиться. Что дальше? Мы подарили им легкую смерть.

— Это вы похищаете по ночам людей и потом уничтожаете?

— Процентов тридцать из них похищены и убиты в результате криминальных разборок между самими чеченцами, двадцать — боевиками. А процентов пятьдесят уничтожаем мы. Под это дело порой и невинные люди попадают. Чеченцы власть делят, оговаривают друг друга. Так что иногда поздно что-либо исправить — человека нет. Только не надо меня в чем-то обвинять. Рано или поздно каждому замазанному в крови придурку снесут башку.

И вообще я бы заварил такую спецуху. Для начала уничтожил бы всю чеченскую верхушку. Любыми путями. Подстрелил бы или взорвал. Свалил бы всё это на ваххабитов, а потом поделил бы Чечню между Ингушетией, Дагестаном и Ставропольским краем. Такой республики не должно быть. Она должна раствориться в России, а чеченцев надо ассимилировать. Знаете, что говорят мои ребята? Умные вещи: «Дайте нам веру в будущее, и мы перемелем всех».

Я лица своего от камеры не прячу, смотрю открыто, говорю прямо то, что знаю и думаю, в чем уверен. Но показал бы больше, представься такая возможность: того пятнадцатилетнего урода-боевика, чьи мозги я размазал по подвалу. Ответ. За каждый кадр, где режут русского солдата. Только вы не покажете. Потому что России вражеская кровь не нужна — своя слаще.

— Думаете?

— Иногда делаю, а думаю потом. Но совесть никогда не мучает. Неважно, сколько человек ты убил, важно другое: как ты будешь жить с теми, кто еще жив.

— Жалеете о чем-нибудь?

— Да. Что не могу перечеркнуть свою жизнь и сначала начать — как в песне поется.

— И с чего бы вы ее начали?

— С начала. С самого начала. Заново...

— Каким вы видите свое будущее? Может, это контрактная служба, военное училище?

— Вряд ли. Я не хочу состариться вместе со своим автоматом. Но я не боюсь, что кто-то, как и я, подарит мне легкую смерть. Холодею лишь от одного, что подохну от шальной пули.

— Чеченские боевики назначили за вашу голову большую награду. Что вы испытываете по этому поводу?

— Жалость к подателю моей головы. Боевики обманут его. Потом, возможно, хлопнут.

— Жалость, вы сказали. Вы способны на сострадание?

— Недавно я был в отпуске. Присутствовал при сносе школы, в которой учился. Стоял в десятке метров. Камни и щепки летели мимо меня. Плакал.

— Вы верите в удачу?

— Когда работаешь 24 часа в сутки и 7 дней в неделю, удача приходит сама.

— Еще один вопрос. Почему вас называют Миротворцем?

— Каждого как-нибудь да называют. — Миротворец прикурил сигарету.

Отвечая на вопросы репортера телеканала РТР, сержант-спецназовец смотрел на него и лишь изредка бросал взгляд в объектив видеокамеры. Оператор тоже лишь иногда брал крупным планом его длинное скуластое лицо с раздвоенным подбородком и светло-серыми, водянистыми глазами. Порой ему становилось жутковато от холодного взгляда Миротворца — «волкодава», специалиста по диверсиям. Несколько странным показался репортеру ответ Миротворца на один из первых, как бы общих вопросов: как воспитывают солдат в учебных подразделениях спецназа. «Так, — ответил „волкодав“, — чтобы они ненавидели командира на учебном полигоне и чтобы ненависть превратилась в любовь в реальном бою. Всего один шаг, но опытный командир его всегда чувствует».

Странный, противоречивый человек, действительно сильный и одинокий, как волк, но такой же сильный в качестве вожака стаи. Своей стаи бойцов из спецподразделения ГРУ. Там его почитают, поэтому ему необязательно исполнять девять заповедей.

Акела? — задался вопросом корреспондент, заканчивая интервью. И ответил себе сообразно: плохо ему будет, если он промахнется. Если уже не промахнулся, согласившись на откровенную беседу. После выхода материала в эфир вокруг него загалдит не только «генеральская свора» из ОГВ на Северном Кавказе: «Акела промахнулся!» И он сползет со скалы советов. Его никто не станет защищать — не хватит смелости. Он еще молодой, но уже «продвинутый»; обесценится ли он в глазах общества, которому свое мнение, продиктованное свыше, навяжут средства массовой информации? Один — нет, разговор о целом пласте таких же «продвинутых» сверстников Миротворца. Чтобы пресечь этот яркий пример для подражания, его поспешат объявить психически неуравновешенным — причем лишь раз, дабы не разгоралась вокруг него шумиха. И быстренько эвакуируют его на «большую землю», чтобы, не дай бог, кто-нибудь не подарил ему легкую смерть. Сраженный чеченской пулей, он действительно станет героем.

Но самым странным противоречием в этом интервью был контраст между тем, что говорилось, и тем, кем говорилось. Не верилось, что эта слаженная, порой грубая, но в основном беспощадная и трезвая речь принадлежит старшему сержанту, 23-летнему парню. Чтобы мыслить и говорить с такой жесткой убежденностью, нужно пройти путь военного как минимум в десять лет. Может, он выступает не от себя, а от группы товарищей, среди которых есть и офицеры? Этот вопрос журналиста остался открытым.

«Был бы жив сосед, что справа, он бы правду вам сказал».

* * *

Три дня спустя

Генерал-майора Николая Мельникова, прилетевшего в Ханкалу, встречал капитан из штаба внутренних войск. А лучше бы никто не встречал, злился генерал. Он был одет в камуфлированную куртку без знаков различия; а спускаясь по трапу, надел солнцезащитные очки. О, это крайне важная деталь, позволившая Николаю Александровичу скрыть свои полыхающие огнем мигалки. От того же капитана, которому также не помешала бы светомаскировка: на его лице, показалось генерал-майору Мельникову, было выписано что-то клиническое, типа язвы открытой формы. Впрочем, Мельников ошибался: в глазах офицера, поднесшего руку к головному убору, не было и намека на иронию.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Капитан Рявкин...

— Здравствуй, — козырнул в ответ Мельников и пожал офицеру руку.

— Как долетели? — справился капитан и указал рукой на «УАЗ», стоявший в пятидесяти метрах от самолета. — Нам сюда.

— Неплохо, — ответил Николай Александрович, на языке которого вертелась распространенная язвительная фраза: «Спасибо, что спросил». Прикурив на холодном ветру и чуть отставая от Рявкина, он проявил нетерпение: — Где этот змей?

Капитан, воспользовавшись тем, что генерал был на шаг позади, пошарил по хмурому небу своими ясными глазами, словно отыскивал на нем воздушного змея — отчего-то китайского производства.

— Дожидается вас в общежитии. Нам разрешили привезти его, до утра он в вашем распоряжении.

— Далеко ехать? — спросил Мельников, занимая место в машине и так же за руку здороваясь с водителем, сержантом внутренних войск.

— Мигом доедем, товарищ генерал! — обнадежил Рявкин.

Мигом... А побыстрее нельзя?

Для беседы генерала с сыном была подготовлена комната в общежитии для приезжих, в основном там останавливались родственники военнослужащих. Генерал прошелся по мрачному коридору со скрипучими половицами, отметил, послушав неспокойный фон голосов, неважную звукоизоляцию, словно общагу строили кагэбэшники. Открытого разговора тут не получится, пришел к выводу Мельников, остановившись перед дверью, на которую ему указал провожатый.

Генерал толкнул скрипучую дверь, оставаясь на месте; желания шагнуть за порог у него не было.

С койки поднялся высокий молодой человек. Красивый, падла, хотя и бритый наголо; стройный, сволочь, хотя и в мешковатом камуфлированном костюме. Перед генералом стоял совсем не тот человек, которого последний раз он видел полтора года назад. Вживую. Повзрослевший, возмужавший, с легким налетом усталости на лице.

— Миротворец... — Генерал, прикуривая очередную сигарету, не сводил глаз с сына; боковым зрением видел застывшего рядом капитана Рявкина. Тот проявлял явное любопытство и не спешил с казенным вопросом: «Разрешите идти?» — Миротворец, — повторил Мельников-старший, насылая в голос иронию и многозначительно выпячивая губу. — Помню, на гражданке тебя прозвали Фролом Кургановым. Там у тебя было два дела: гулять и портить девок.

— Пап, зайди, а? — Старший сержант дал отмашку провожатому, кивнув и скосив глаза в сторону: «Давай, капитан, канай отсюда».

Рявкин, словно генерал спал, тихонько обошел его сзади и исчез из виду.

Мельников так и остался стоять у порога. Вряд ли таким образом он выказывал свое недовольство или пренебрежение, не походило это и на воспитание. С воспитанием генерал, окончивший Саратовское училище внутренних войск, Военно-политическую академию, занимавший должности начальника политотдела полка, бригады и дивизии, а теперь исполняющий обязанности командующего войсками Приволжского округа внутренних войск, участник Первой чеченской кампании, — так вот, с воспитанием он явно опоздал.

Избалованный, со всеми — в том числе и с жизнью — грубо на «ты», генеральский сынок... Что от него осталось? И вообще он ли это? Если снять с него камуфляж и одеть в гражданку, проявятся ли его знакомые черты? Прежнего Игоря Мельникова словно не стало, а вместо него из «ящика» показался совсем другой человек, вовсе не родной сын, но с определением «наш». В ушах Николая Александровича до сей поры стоял испуганный голос жены: «Коля, скорее! НАШЕГО показывают».

«Нашего» показали во всей красе и в полном патриотическом смысле этого слова. «Наш» мочил врагов — скрытно, хладнокровно; «наш» вел к победе свой народ, с каменным лицом сопереживал ему; он то ли просил, то ли требовал дать свободу ему подобным, чтобы они перемололи всех!

Боевик. Не сын, а передача по телевизору походила на крутой боевик, где главную роль супермена играл мордоворот, здорово смахивающий на Игоря Мельникова. Начало крутое, но где пролог? Где вступление, где та российская сказка, в которой обычный дурак превращается, как и положено, либо в тупую смертоносную машину, либо в олигарха? Следовало показать по «ящику» разнузданного героя нашего времени: джинсы — майка — пиво. И его окружение, отличающееся лишь цветом маек и потертостью заморских штанов. На «заднике» хорошо бы показать сутулого генерала — еле-еле его видно — и дать титры: «Сын по стопам отца не пошел». И многообещающее многоточие, стилизованное под прошитую автоматной очередью окровавленную грудь отпетого негодяя. И дабы не искушать зрителя однотипностью подачи информации, запустить голос за кадром — гнусавый такой голос, знакомый многим по переводам американских кинофильмов: «В свои 22 года он, пока еще Фрол Курганов, но еще не Миротворец, неожиданно заявил, что хочет... в армию! Может, он таким образом хотел спастись от многочисленных дружков, которые служили при нем аппаратом машинного доения? Или он убегал от подруг, каждая вторая из которых была уверена, что забеременела от генеральского сынка и непременно в генеральских хоромах? Каждая вторая рассчитывала на продолжительную веселуху, заодно предвкушая растерянную харю будущего папаши. Только наш герой никого веселить не собирался. Он выбрал для себя подразделение с самой строгой дисциплиной, какую только можно себе представить: армейский спецназ. Под „крышу“ отца, то есть спецназ внутренних войск, лезть не захотел из принципа».

— Так и будешь стоять в дверях? — спросил Игорь. И генерал не узнал голос сына. Вообще что он сможет объяснить своим голосом? Ничего. Ему требуется защита, без нее он никто — ни прежний разнузданный генеральский сынок, ни возмужавший, с перекошенной крышей, Миротворец. Для кого-то — наверное, для большинства российской молодежи — он предстал профессионалом высокого уровня, со своими понятиями о том, что происходит в Чечне, какими методами нужно бороться с «чеченской заразой». Разумеется, по молодости лет он в чем-то заблуждался, а в чем-то был откровенно прав. Но свою точку зрения не только имел, но и сумел высказать ее очень громко, на всю страну.

— Я скажу тебе, что станет с тобой в ближайшем будущем, — словно отвечая на свои мысли, сказал генерал. Он вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Не сдержав усмешки, протянул сыну руку. — Ну, здравствуй.

— Привет! — Игорь коротко и облегченно рассмеялся, пожимая отцу руку. — Как мама?

Николай Александрович, не ответив на вопрос сына, продолжил:

— Ты многое приобрел за эти полтора года. Не всё, но опять же многое ты потеряешь, когда вернешься домой. Утерянные позиции. Ты начнешь штурмовать утерянные позиции: расслабляться пивом, оттягиваться с подругами. Но уже более сильным, — в духе военно-политической морали продолжал Мельников, — и с прежним опытом распутной жизни. Из тебя выйдет военно-гражданский гибрид — хочешь ты этого или нет. А теперь я хочу спросить: кто подтолкнул тебя к этому дурацкому интервью?

— Никто не подталкивал, я сам.

— Сам... Просто так, беспричинно, да? А я могу назвать причину. Тебя достала служба, война, если хочешь. Тебя достал десинхроноз. Ты здесь, но все твои мысли дома. То же самое произошло полтора года назад, когда ты был в кругу доставших тебя друзей.

— Ну че ты всё достал да достал! — психанул Игорь. — Никто меня не доставал. Тебя, как я понял, больше волнует твоя репутация. Колись, товарищ генерал. Скажи, что вторая звезда и должность командующего войсками округа тебе пока не светит. Я не хотел тебя подставлять, я высказался, понял? Чтобы у людей что-то сдвинулось в их уродских мозгах. Нельзя так. Знакомо, правда?

— Ты спятил, скажи честно?

— Нет. Но что-то важное в себе погубил. Разве и это тебе ни о чем не говорит?

«Генеральский сынок?» Мельников давно перестал морщиться от этого определения, но еще ни разу оно не звучало в вопросительной форме. Выходит, меняется его качество? В лучшую сторону? Хорошо бы так, но хлопотать за сына придется именно в этом качестве; погоны не сбросишь — ни с себя, ни с него; развода друг другу не дашь. И когда это кончится? Никогда. Тянет вечностью; но особого желания жить вечно (такой жизнью, как сейчас) отчего-то нет.

Хлопотать...

Словцо-то неплохое. Как хорошо хлопотать по дому, на даче; слегка тревожные, но ставшие привычными хлопоты перед новым назначением тоже порой приходятся по душе. Но вот это чуть суетливое слово деформируется и, меняя свойства, превращается в просьбу. Придется даже не ходатайствовать, а просить на самом высоком уровне прощения за слова сына. Николай Мельников хорошо помнил, когда в середине интервью Игорь чуть придвинулся к видеокамере: "Вот интересный момент: «То, что не удалось Басаеву, оказалось по плечу начальнику Генштаба Квашнину. Который создает чеченские формирования. Хотите пример? Вы его знаете: чеченская спортивная рота СКА Московского военного округа. Чеченская боевая единица. Генерала на ... послать — легко, избить офицера — еще легче, обоссать памятник погибшим на Кавказе бойцам — их долг и удовольствие».

Хорошо сказал сынок. С упоминанием фамилии и должности генерала армии. И как тут не представить военную палатку, битком набитую заговорщиками. Они шепчутся, делятся соображениями, вынашивают планы, засранцы!

Но про «чеченскую боевую единицу» сказал верно. Сто пятьдесят человек, сосредоточенных в одном месте и в самом центре родины, в любой момент готовых взять в руки оружие. И таких подразделений по стране хватает.

Если апеллировать, то... цитатами, взятыми из интервью. Что могут посчитать и поддержкой отпрыска-заговорщика. Переворачивай как хочешь.

Генерал Мельников улыбнулся — впервые за эти полчаса, пролетевшие, как одна минута. Не сводя с сына глаз, насмешливо и со знанием садовода-профессионала произнес:

— Посадив семя, я вырастил вид, а не культуру. А с другой стороны, где бы я взял привитой саженец?

Игорь отреагировал мгновенно, как и подобает спецназовцу:

— Женился бы на даме с ребенком, и все дела.

Генерал рассмеялся.

— Как мать, спрашиваешь? — Он пожал плечами. — Вроде ничего.

— А ты? Как работа?

— Не спрашивай. Увязли всем округом в охранении железнодорожных составов с боевыми отравляющими веществами: зарин, зоман, иприт, люзит и прочая отрава. Везут и везут к нам на «Каустик-2» по Южно-Уральской «железке». Скоро загадят весь Приволжский округ. Кто-то на этом делает деньги и набирает политический вес, а кто-то однажды, не дай бог, задохнется.

— Интересно. Поподробнее не расскажешь?

— Я же сказал: не спрашивай. Я спрошу тебя. Хочешь послужить под Самарой? Всё равно тебя уберут из подразделения. Лучше будет с моей помощью.

— Меня никто не заставит написать рапорт.

— Тебя переведут приказом.

2

1 апреля, месяц спустя

Та связующая нить, что мысленно удерживала Сашку Литвинова в войсковой части 1286-Р, а иначе Школа по подготовке снайперов Приволжско-Уральского военного округа (ПУрВО), оборвалась, когда пассажирский поезд «Орск — Москва», несильно грохнув сцепками вагонов, отошел от орского железнодорожного вокзала и, набирая скорость, с участившимся пульсом перестука колес покатил в сторону таких же заснеженных краев, туда, где молодого бойца спецназа поджидали новые товарищи, командиры, впечатления, обстановка, наверное, иные отношения. В общем, много нового.

Сашка, хранивший в своей душе немало старого, по-своему дорогого, давшегося ему тяжелым трудом, потом и кровью, грустно улыбнулся. Прихватив со столика пачку сигарет и зажигалку, он вышел в студеный тамбур, где ритм дороги ощущался острее, и закурил. Подышав на замороженное стекло, он всматривался одним глазом, как в оптику снайперской винтовки, в проносящиеся мимо дома и деревья, в путаницу проводов, провисших между покосившимися телеграфными столбами.

Ритм. Рваный. Неспокойный. Щемящий душу. На него ложатся строки из песни: «А стекло... на прицеле от влаги... опять... запотело... Снайпер, сняв... рукавицу, его... аккуратно протер...» Про него, про сержанта Сашку Литвинова песня.

Позади осталась какая-то станция, названия которой Литвинов прочесть не успел, а сосредоточил свой острый взгляд на полноватом мужичке с сигнальным флажком, вышедшем провожать поезд, — точь-в-точь командир войсковой части подполковник Николай Дичев, где прошли шесть месяцев службы: главное, в фуражке, коренастый, с широкими бровями, сросшимися на переносице. Ты, говорит, Сашка, самостоятельный парень, тебе провожатого не надо, один доедешь, тем паче без пересадок. Вроде как не боевой командир, прошедший Чечню и Дагестан, говорил с ним, а добрый деревенский дядька, провожающий племянника. У Литвинова не было клички, все просто звали его Сашкой, что на самом деле и стало его позывным. Наверное, потому, что характер у него был покладистый, улыбка — доброжелательной. Так его называл и репортер центрального телеканала.

«О-о... — снова улыбнулся сержант, продолжая „подсматривать“ за дорогой, — тема щекотливая, но, с одной стороны, приятная».

Сашка окончил школу (роту) снайперов, аналог солнечногорской, созданной по инициативе заместителя министра обороны генерала Топорова в 1999 году. После он два месяца проходил боевую стажировку в Чечне, куда повзводно школа направляет своих курсантов. Мечтал попасть после учебки в Асбест-5, в 12-ю отдельную бригаду спецназа. Или в Самару, где дислоцирована 3-я Гвардейская отдельная бригада СпН. Но — совершенству нет предела: из одной учебной роты, как из одного вуза в другой, Сашка «попал» под эксперимент Генштаба (первый — в результате военной реформы), целью которого было сформировать на базе учебного центра войск СпН Приволжско-Уральского военного округа отдельное экспериментальное подразделение спецназа, способное создавать на территории противника активно действующий фронт. Вот так — ни много, ни мало. Именно в учебный центр нес его сейчас пассажирский «Орск — Москва». Нес избранного — одного из целого выпуска роты, первого среди равных.

В школе снайперов Сашка сдружился с сержантами и офицерами, штатскими инструкторами — теми, кто раньше занимался спортивной стрельбой, биатлоном, даже охотой (командир части Дичев и начальник штаба Румянцев были ярыми охотниками). Проходили службу в роте солдаты и сержанты срочники, а контрактников — ни одного. Сашка слышал, что часть одного выпуска школы — из контрактников — попала в криминальные структуры. Теперь сержант Александр Литвинов, несмотря на свои двадцать один год и шесть месяцев, профессионально делает свою работу, ориентированную на «фиксированную ликвидацию и действия в составе пары или пары пар».

Во время боевой стажировки Литвинова задействовали не в одной спецоперации, насыщенность боевых выходов группы спецназа, в которую входил Сашка, была высокой. Он работал по своему профилю — против снайперов, когда просто в качестве наблюдателя с последующей наводкой на противника огня артиллерии, а когда сам бил в цель из «СВД».

Репортер. Центральный телеканал. Щекотливая тема.

...Сашка сидел спиной к видеокамере и на вопросы репортера отвечал неохотно; а взгляд оператора, смотрящего через визир камеры, отчего-то жег затылок сержанта. И вообще он согласился на интервью под давлением коменданта Октябрьского района Грозного, где была расквартирована группа спецназа ГРУ. Корреспондент обещал изменить голос сержанта Литвинова, но по какой-то причине слова своего не сдержал. И мать с отцом, конечно же, узнали сына по голосу. Каково им было слышать, что Сашка за одну только ночь убил двух чеченских снайперов и навел огонь группы спецназа на их прикрытие в составе четырех боевиков.

Стране нужны герои — это понятно. Скрывает герой свое лицо — зрителя совсем захватывает: невидимый фронт, рашн командос, супер, класс; за один вечер шестерых, и тут же по совковой программе идет пересчет: а сколько в месяц, в год? Стране нужны герои. А семье? — рассуждал повзрослевший Сашка. Нужны родителям постоянные думы о том, что их сын убивал? Защищал ли он в это время Родину — не очень-то и важно. Скорее не Родину защищал, а ее интересы, и здесь Литвинов видел громадное различие. Сложная тема, и Сашка, углубляясь в нее, запутывался всё больше и больше. И откровенно завидовал прямому, как мачтовая сосна, командиру разведгруппы спецназа ГРУ, ориентированного на поиск и уничтожение боевиков без суда и следствия, старшему сержанту Мельникову по кличке Миротворец. У Миротворца своя правда, устал он от беспредела — так и сказал: «Нужно, чтобы у людей что-то сдвинулось в их уродских мозгах. Нельзя так. Я здесь не то чтоб совсем свихнулся, но что-то важное в себе погубил. Человека убить, как два пальца... Ничего не чувствую».

Отрывисто говорил. И его слова тоже ложились на рваный ритм железной дороги. Далеко сейчас Миротворец, но его слова близко, артиллерийскими залпами бьют из-под колес. И с каждым залпом всё ближе. Их судьбы невероятным образом пересекались: «уставшего от беспредела» Миротворца, открыто выступившего по ТВ, начальство решило «спрятать» под тот же эксперимент Генштаба и особо совестью не мучилось: Миротворец был способен создать на территории противника активно действующую группу диверсантов (не фронт, конечно), но что дальше?.. Он не свихнулся, но, по его словам, уже ничего не чувствовал. И отсчет пошел с того момента, когда завалил он первого своего «духа». А после буквально вырвался, как джинн из бутылки, не на свободу, а на волю.

«Какой он на самом деле?» — задавался Сашка вопросом. Старшего сержанта Мельникова он видел только по телевизору и то не поверил, что с экрана говорит именно этот парень. Ему показалось, что кто-то озвучивал Миротворца.

...Сашка открыл дверь тамбура и, выбросив окурок в беснующуюся между вагонами снежную кашу, вернулся в купе, где продолжился разговор с попутчиками.

Один из них — Сашкин ровесник — в армии не служил и наивно допытывался, как там, хоронят ли пресловутые окурки, процветает ли дедовщина. Действительно, наивный. Дедовщина сидит в тебе. Сильный избавится от нее, слабый — нет. Такова реальность, выживает сильнейший. Есть ли в этом правда, ответ лежит во времени, в том, в котором мы живем, философски ответил Сашка.

Он не хотел показать себя умудренным опытом сержантом, спецназовцем, просто всё то, что он видел и прошел в учебке, а позже во время боевой стажировки в Чечне, буквально выплескивалось наружу. Этот парень, не нюхавший пороху, не виделся Литвинову «косильщиком» от армии, по большому счету это его личное дело. В чем-то он, несомненно, выигрывал, предъявляя на медкомиссии липовые справки, в чем-то уступал тому же сержанту Литвинову. В чем? Хотя бы в том, что ничего не сдвинется, говоря словами Миротворца, в его «уродских мозгах».

У Сашки сдвинулось, факт, что сдвинулось, во всяком случае, он имел собственную точку зрения на то, что действительно происходит в Чечне, точнее, он соглашался с тем, что республику вернули к мирной жизни раньше, чем отвоевали... Он видел всё это своими глазами, когда смотрящими открыто, а когда через оптику снайперской винтовки. Видел много того, что не укладывалось в голове. Как солдаты, которым не выдали индивидуальных жетонов, писали на бумаге свои имена и фамилии, адреса, закладывали эти жалкие и в то же время дорогие клочки бумаги в гильзы, сплющивали дульца и зашивали их в одежде на правом плече и левой ноге, держа в голове страшное слово «фрагменты». Никто не хочет остаться неопознанным трупом, никто не хочет покоиться под камнем с надписью «Неизвестный солдат».

Вот она, правда войны, правда пацанов, Сашкиных ровесников. Да и какие они пацаны, носящие кто на груди, а кто в одежде свои личные данные? Поймет это попутчик? Никогда. Пока сам не возьмет в руки гильзу, которая будет биться на груди, как борется с неспокойными волнами бутылка с запиской о помощи, брошенная в океан.

Бездна.

Россия.

Синонимы.

Сашкин попутчик ехал в Самару, Литвинов же не доедет до нее около ста пятидесяти километров. Он один. Без провожатого, как выразился комбат. Его точила, не могла не точить душу мысль повидаться с родителями. Жаль, что Коломна не на пути, жаль, что поезд не останавливается в родном городе — хотя бы на пять минут, которые могли пройти в коротком свидании с матерью. Только коротком. Перрон, гудки локомотивов, предостерегающие голоса проводниц и диктора вокзала: «Просьба пассажирам занять свои места...» Пять минут, так много и так мало. «На перроне. У вагона. Всего лишь пять минут».

— А ты махни в Коломну, — подогревал Сашку попутчик — Один же едешь.

— У меня предписание... Патруль задержит.

— Слушай, а почему после командировки в Чечню тебя снова в школу снайперов отправили?

— Так положено после стажировки — курс заканчивал.

— Значит, в той части, куда ты едешь, ты никого не знаешь?

— Как и меня тоже, — невесело усмехнулся Сашка, занятый своими мыслями. Коломна. Перрон. Свидание. Предписание. Патруль.

Чертов патруль! Им свою спину не покажешь и голосом, который слышала вся страна, свой дурацкий поступок не объяснишь.

Эх, вздохнул Сашка, смех да и только.

— Не грусти, парень, напишешь родичам, они приедут к тебе.

— Не получится, — покачал головой Литвинов. — Отец болеет, с постели не встает, мать всегда рядом с ним.

— Ну, позвонишь по телефону.

Сашка вспомнил, как дозвонился соседке из Чечни по спутниковому телефону — по сотовому оттуда не дозвонишься — и попросил ее позвать мать. Трубку рвали друг у друга из рук, связь периодически прерывалась. Желающих поговорить с родными было море, а «спутник» забросили на «вертушке» буквально на несколько минут. «Мам, ты?.. Я это. Пару слов всего. Как у вас? У меня всё нормально, папе привет». И всё. Чьи-то жадные пальцы, побелев в одно мгновение, вцепились в трубку, голос боевого товарища стал чужим: «Светка?.. Привет, любимая! Куда, сука, лезешь?! Нет, Светик, не тебе...»

— Выпьешь?

— Не, — отказался Сашка. — Не буду.

— Сушняк, — настаивал попутчик. — «Ркацители». Десять градусов. Сок. Стаканчик не повредит.

Парень извлек из кармана нож необычной формы — с длинной костяной рукояткой, куда убиралось длинное же и узкое изогнутое лезвие, с шилом и штопором, которые складывались с другой стороны рукояти.

— Ого! — одобрил Литвинов, понимающий толк в хорошем оружии. Хотя оружием его можно было назвать с натягом: нож был складной.

— Фирма, — улыбнулся попутчик, ловко орудуя штопором и поблескивая золотой печаткой на безымянном пальце. — Франция, «Леджоле» — к твоему сведению. Подарок.

— От подруги?

— Как угадал? — Парень, подмигнув сержанту, налил в два стакана. Два других попутчика — видимо, муж с женой, которые активного участия в разговоре не принимали, — от выпивки отказались и тактично вышли из купе (уже в очередной раз) и встали у окна, раздвинув шторы. Чем напомнили рекламу сока «Добрый».

— Таким и убить можно. — Литвинов подержал на ладони увесистый нож, целое произведение искусства. Да, такой подарок стоит недешево. Испанская наваха в миниатюре. В руках мастера он может вполне сойти даже за нож для метания.

— Можно и убить, — подтвердил парень. — Умеючи. Ну, давай за знакомство. Кстати, меня Игорем зовут. Кто знает, может, после нашей встречи я тоже надену военную форму. Если честно, я завидую тебе, парень. Честно. Железки, которые я толкаю в Кр-ском крае... — Он махнул рукой. — Дерьмо это всё. Там видно будет, явлюсь в военкомат по первой повестке. — Он снова подмигнул Сашке: — Тебе бы гражданскую одежду, брат, и слово «патруль» можно забыть надолго.

Литвинов хмыкнул, невольно оглядывая одежду попутчика: темная рубашка, джемпер с треугольным вырезом, на крючке висела кожаная утепленная куртка.

Нет, он ни за что не поддастся на уговоры, которые из уст Игоря Батерского походили на подковырки, смешанные с сочувствием. Хотя была, была у него возможность прокатиться до Московской области: в предписании, выданном сержанту Литвинову в штабе, перепутали числа, согласно им ему надлежало прибыть в учебный центр не завтра, а через три дня.

— И ты молчал?! — Батерский налил по второму стакану. — Поехали ко мне, отдохнешь как белый человек.

— Не, — Сашка снова замотал слегка захмелевшей головой.

— Слушай, брат, расскажи, как там, в Чечне? Мне интересно.

Да, покивал Литвинов, интересно. И только... только сейчас вдруг до него дошло, что и он поначалу испытывал любопытство. Не сказать, что ребяческое, но с верой в свое... бессмертие в Чечне. Уже потом, когда над головой просвистела первая вражеская пуля и он в ответ послал свою, интерес уступил место вниманию — в прямом смысле этого слова. Не сменил вовремя позицию, противник — такой же скрытый и коварный — тотчас накажет за это. Работа против снайпера — одна из самых тяжелых и опасных. Внимание! Кругозор сузился до размеров тарелки, горизонт словно отдалился, но в то же время центральная часть его, как в воздушную трубу, воронкой ввинчивается в оптику прицела и дальше, в самую глубину пульсирующего зрачка. Со всех сторон неожиданно рождаются приглушенные звуки, перекрывающие друг друга, будто перешептываются привидения; шипящие восклицания перемешиваются с вопросительными интонациями, жалобы тонут в ответных упреках. Потусторонний мир словно оживает — оказывается, дверь в него открывается при помощи современного вооружения.

Но всё это в напряженных мозгах, в воображении. Как только начинаешь понимать это, посторонние звуки исчезают; у кого-то навсегда, а кто-то изредка продолжает слышать их, порой зазывает, испытывая ни с чем не сравнимое возбуждение, причастность к неизведанному. Порой близость этого порога для кого-то становится вечностью...

Сашка расположился в глубине комнаты полуразрушенного дома, направив ствол винтовки в сторону подслеповатого окна. Лежка выбрана грамотно — толковый снайпер никогда не встанет непосредственно у окна даже ночью. В составе группы спецназа он выполнял главную задачу: обнаружить позицию чеченского снайпера, который накануне дважды работал по 61-му блокпосту, результат его творчества — трое убитых: офицер и двое солдат срочной службы. С помощью станции ближней разведки засекли боевиков (скорее в обычном составе: снайпер, тройка автоматчиков, гранатометчик с помощником) при их отходе. А уходили они, так ловко обходя растяжки, словно передвигались солнечным днем, а не в кромешной темноте.

Командир группы спецназа лейтенант Петренко полностью доверял своему снайперу. Именно молодые давали сейчас сто очков вперед более старшим товарищам, поскольку они проходили курсы по новейшим программам боевой подготовки снайперов для различных войсковых подразделений.

Сержант Литвинов не стал вдаваться в подробности, почему именно в этом здании он выбрал позицию, наверное, он чувствовал противника-снайпера плоть от плоти своей профессии, предугадывал его тактику, с большой точностью определяя его очередную точку. И лейтенант Петренко, видя в «хлопчике» профессионала, сказал лишь: «Добре».

Как-то Литвинов поймал себя на странной мысли: в оптическом прицеле «СВД» нет перекрестья, но всё же оно незримо присутствовало в голове стрелка. Он видел на сетке прицела основной угольник для прицеливания, шкалу боковых поправок, дальномерную шкалу и тем не менее ставил крест на своем противнике.

Чеченский «щелкунчик» был одет в свободный, скорее всего грязновато-серый самодельный костюм, в «ночнике» же он виделся бутылочного цвета. «Чех» расположился на сваленном платяном шкафу, включил ночник на винтовке, обмотанной для маскировки тряпьем. Литвинов медлил с выстрелом — чеченский «кукушонок» уже его, по необъяснимой причине он хотел дать ему возможность увидеть себя и опередить его на мгновение. Он поймает этот момент, когда, выискивая цель, винтовка в руках снайпера успокоится и замрет.

Вот это мгновение. Сашка не держал палец на спусковом крючке, его подушечкой он касался предохранительной скобы, как бы не теряя связи с оружием, и во время выстрела он просто согнул палец, испытав привычное сопротивление спуска.

Он знал, куда попадет пуля — точно в стекло оптики, направленной на него, и это было отнюдь не ребячество. Сашка показывал противнику свое мастерство: он не дал ему выстрелить, а сам произвел два точных выстрела, выводя из строя оружие чеченского снайпера, а потом и его самого.

— Я тут же сменил позицию, — рассказывал Литвинов, — и, как оказалось, не зря: из соседнего дома по моей точке отработал второй снайпер. — Он показал пальцами расстояние: — Прямо над головой пуля просвистела.

У сержанта хватило выдержки отметить, куда именно угодила пуля, скорее по звуку, эту отметину в стене Сашка потом внимательно рассмотрел. А до этого, определив угол, а заодно и точку второго снайпера, навел на него спецназовцев лейтенанта Петренко, но снял его сам — первым же выстрелом уже из другого окна-бойницы. Тут же по огневой точке отработала вся группа спецназа, накрыв боевиков сосредоточенным огнем из гранатометов.

Литвинов мог бы и в отпуск поехать, и обещанную награду к груди прицепить, но по достоинству оценил как начальство, так и себя: его единственного из выпуска направили в экспериментальное подразделение спецназа.

Глава 2

Окающий и картавый

3

Самарская область

Бойцы самарского ОМОНа расположились в салоне белой «Газели» с затемненными стеклами. На лобовом стекле машины была приклеена бумажка с номером: 1-к, «курсирующий» по маршруту Железнодорожный вокзал — поселок «Мехзавод», и ценой за проезд в семь рублей. Лейтенант патрульно-постовой службы Озеров уже десять минут проверял документы у водителя микроавтобуса и частенько бросал взгляд в сторону Московского рынка, откуда должна была появиться ведомая оперативниками городского Управления внутренних дел машина — шестая модель «Жигулей» с госномером Е710НР63. Постовой уже начал нервничать: очень долго он делает вид, что проверяет документы у водителя «Газели», готового, как и его товарищи в салоне, к активным действиям. Очень активным, злился гаишник. Полоснут из штурмовых автоматов — и его дневная выручка пойдет в кассу бюро ритуальных услуг. И ему уже не придется забивать голову, с какой стороны прозвучит роковая очередь: и свои могут не промазать по нему, и чужие. Да, неплохая будет надпись на мраморе: «Вот это ты проверил документы! Теперь можешь спать спокойно, дорогой друг».

По легенде лейтенанту Озерову предстояло как бы невзначай оторвать взгляд от документов и рефлекторно взмахнуть жезлом «шестерке»: «К обочине». Этак лениво — «к обочине». Мол, денег уже полный карман, сейчас «машу» на контору. Потом неторопливой (ни в коем случае не деловой!) походкой направиться к «Жигулям». А перед этим отпустить водителя «Газели». Который резко затормозит напротив легковушки, а из салона с оглушительным матом выскочат омоновцы. Вот тут и жди самой большой неприятности. Это только в кино самурайскими мечами летящие пули отбивают, жезлом еще никто ни разу не пробовал.

— Они уже близко, — предупредил водитель-омоновец, слыша через открытую дверцу включенную на приеме рацию.

— Думаешь, ты меня успокоил?

— Не психуй, брат, всё будет путем. Задницу на кон можешь поставить.

— Чью задницу?

— Свою. Считай, твои плечи передернуло непроизвольно. Вот они. — Омоновец скосил глаза в сторону.

«Умер во мне артист», — черно сострил, суеверно прикусив язык, гаишник: держа в одной руке удостоверение омоновца и слегка поворачивая голову вдоль Московского шоссе, он другой рукой чуть приподнял жезл, отточенным кистевым движением указал им вбок и снова сосредоточился на созерцании документа. «Пять... десять секунд», — считал он. Пожалуй, хватит. Боковым зрением он видел вышедшее из «Жигулей» лицо кавказской национальности. И еще две кучерявых головы просматривались через заднее стекло.

— Можете ехать, — лейтенант козырнул омоновцу, одетому в потертую кожаную куртку, и пошел навстречу чеченцу. Шел и слушал за спиной скрежет шестеренок в коробке передач оперативной «Газели» и характерную для «газовских» моделей трескотню выхлопной трубы.

Сближавшийся с ним чеченец некогда входил в преступную группировку, которая контролировала авторынок на Алма-Атинской, что в 15-м микрорайоне Самары. Руководил ею чеченец по имени Саид, состав группировки разношерстный — выходцы из Северного Кавказа, русские. Стригли клиентов, как баранов, позже предприняли попытку легализовать преступный бизнес, имели серьезные проблемы с самарской братвой. Последние, приехав на «стрелку», положили на капот «чеченской» машины кучку искусственного говна, которое в те времена продавалось в каждом киоске. «Чехи» восприняли это как оскорбление, начали горячо возмущаться, самарцы ответили пистолетным огнем, уложив одного чеченца рядом с оскверненной машиной.

— Лейтенант патрульно-постовой службы Озеров, — невнятно прогнусавил гаишник, поднимая к головному убору руку с болтающимся на кистевом сгибе жезлом. Приняв от чеченца документы, лейтенант продолжил движение к «Жигулям».

«Место для подобного мероприятия было выбрано удачно», — в очередной раз и без воодушевления одобрил он. До автобусной остановки и светофора метров сто пятьдесят, до Кольца еще дальше. Народу мало, в основном народ толпится по ту сторону дороги, где раскинулся Московский рынок, аквапарк и мебельный центр. Так называемый 16-й километр, по большому счету — пригород, за которым вставал серый лес многоэтажек Приволжского микрорайона с центральной «просекой» — Московским шоссе.

— Номера грязные, — мимоходом заметил лейтенант и вдруг поймал себя на мысли, что за время следования к «шестерке» абстрагировался от волнений, вызванных оперативными действиями коллег. Казалось, что он буквально удалялся от них, оставляя за спиной и неприятные чувства, и всё материальное, что было с ними связано. Его «маленькое, но ответственное поручение» сливалось, становясь одним целым, с начавшейся работой выдержанных, как добрый коньяк, спецназовцев; едва «Газель» начала движение, бойцы скрыли лица под масками и, мигом изготовив автоматы, передернули затворы. Этакий коллективный разум.

Этот пост у гаишника был постоянный, без него дорога местным водителям казалась чужой. Так что его подмена на переодетого в форму оперативника или омоновца изначально не планировалась, дабы даже такой, казалось, мелочью не возбудить у местных же чеченцев подозрений. К операции готовились серьезно.

Лейтенант Озеров приостановил шаг, поравнявшись с машиной, мимоходом заглянув в салон и лениво проигнорировав кивок пассажира. Напряженного пассажира, заметил он.

— Номера грязные, — повторился он, успокаивая водителя и поворачивая к нему круглое лицо, на котором вдруг появилась хоть и бледноватая, но всё же игриво-лукавая улыбка.

Чеченец давно всё понял и держал дорогое и слегка потертое портмоне наготове.

Тормоза у «Газели» работали надежно, колеса встали, как тракторные гусеницы. Дверь отъехала в сторону, выпуская вооруженных омоновцев. Один из них — самый молодой, лет девятнадцати, и самый здоровый — имел кличку Картавый. Получил он ее, считай, по недоразумению. Когда он пришел «устраиваться» в ОМОН, командир спросил его фамилию. Тот ответил: «Суглобов». — «Сугробов? Ты что, картавый?» — «Нет, — обиделся Суглобов, — я горбатый». Так с легкой руки начальника местного ОМОНа и прилепилась к Олегу Суглобову кличка Картавый.

Суглобов с ходу припечатал чеченца к капоту «шестерки». Выворачивая тому руку, снес мощной подсечкой под колени.

Вообще захват произошел быстро и на профессиональном уровне. Держа пассажиров под прицелами автоматов, омоновцы, едва ли не вырвав дверцы «Жигулей», выволокли чеченцев и положили мордами на холодную дорогу. Но в целом лопухнулись оперативники, не догадавшиеся, что вслед за шестой моделью «Жигулей» с чеченцами следует еще одна машина на подстраховке.

Бежевая «Нива», управляемая 26-летним Сулимом Цекаповым, не превышая скоростного режима, подъезжала к месту захвата. Точнее, к месту провала. Намного забегая вперед, Адлан Магомедов, сидевший на месте переднего пассажира, пытался поймать конец нити, рвануть ее на себя и узнать, откуда произошла утечка информации. Вот прямо сейчас, немедля! Нетерпение и жаждая сиюминутного мщения раздули и без того широкие ноздри молодого чеченца. Давить — своих и чужих, своих — в первую очередь. Его мало интересовала реакция Шамиля Басаева на эти события, чувство собственного достоинства желчью растекалось по внутренностям; одна утечка родила другую.

Адлан, которому в январе исполнилось 23 года, не был готов умереть ни за веру, ни за Шамиля Басаева, ни за сложивших свои головы родных братьев, — и вообще он не был тем человеком, которого вдохновляют чужие подвиги, а лишь свои, и его задача — жить, жить и сжигать русских собак, где бы они ни находились. Ему было пятнадцать лет, когда он впервые взял в руки остро отточенный нож и перерезал горло пленному российскому солдату. Было бы ему тридцать или сорок в то время, он, может быть, и вернулся бы потом к мирной жизни. Война не родила его, она его воспитала, вскормила кровоточащей грудью. Материнское молоко и кровь до сей поры бурлили в его венах, смешанные переделанным под эту жуткую смесь сердцем. Два разнородных вещества — бинарный вариант — при соединении взрывались в груди, ядом вскипали при каждом ударе сердца, работавшем в режиме сепаратора.

Сепараторный мир Адлана Магомедова, внутренний и внешний. Если бы он сдал анализ своей крови, лаборанты сошли бы с ума: по всем признакам эта кровь принадлежала зверю.

Одна утечка родила другую. Но не больше — об этом говорил звериный инстинкт чеченца: его людей взяли — вон они, в зоне хорошей видимости, лежат мордами вниз, с заломленными за спину руками, — а за Адланом и его группой нет даже слежки. Еще всё можно поправить и не допустить дальнейшей утечки информации.

«Нива» не превышала скоростного режима, установленного на этом участке дороги, однако гаишник, своей толстобрюхой фигурой занявший едва ли не всю первую полосу, энергичными жестами погонял водителей: «Быстрее! Быстрее! Не фига глазеть!» — мелькал в его руке жезл. И всё же большинство машин, наоборот, сбавляли ход, водители и пассажиры не могли оторвать глаз от сцены захвата, главными действующими лицами в которой были здоровенные спецназовцы, точнее, не лицами, а масками — шапочками с прорезью для глаз, раскатывающимися до самого горла, мечтой любого чеченского снайпера; сколько таких укутанных в «шерсть» голов, считай, подсвеченных однодольных мишеней, они продырявили...

Магомедов сжимал в абсолютно сухих ладонях пистолет-пулемет «ПП-90М1», который в тульском КПБ прозвали "нашим ответом «Бизону», со шнековым магазином на 64 патрона «парабеллум». Небольшая, удобная и незаменимая вещь в ближнем бою, 64-зубая пила «Дружба». Народов. Чеченского и русского.

И в Самарской области они неплохо дружили. Земляк Адлана, директор «КАМАЗ Волга-Центра», что на 18-м километре, помогал боевикам деньгами, документами, самарской пропиской, техникой; бери любую машину — «КамАЗ», «Ниву», «Волгу», «Оку»? Бери «Оку».

«Быстрее! Быстрее! Не фига глазеть!»

Это на первый взгляд казалось, что силы не равны — что такое трое боевиков против полутора десятков омоновцев, экипированных в бронежилеты и вооруженных штурмовыми автоматами, — силы уравнивали фактор неожиданности и пятьдесят килограммов тротила в багажнике захваченной машины.

«Быстрее! Быстрее!» — продолжал мелькать жезл гаишника. Его взгляд лишь на мгновение задержался на смуглолицем пассажире «Нивы» и переметнулся на следующую за ней «десятку».

«Быстрее!»

Мероприятие затягивалось, с минуты на минуту в работу включатся взрывотехники, машину, начиненную тротилом, под конвоем отгонят на какой-нибудь военный полигон.

«Нива» с боевиками Адлана Магомедова отъехала от места захвата на пятьдесят метров. С одной стороны — пора начинать, с другой — рано, вернее, близко, мощная взрывная волна может накрыть на столь малом расстоянии.

Магомедов не готовился к такому повороту, но исключал его — тоже вряд ли, просто он всегда был готов к любым неожиданностям. Судьба не часто баловала его сюрпризами, в основном он сам преподносил подарки.

Шестьдесят метров.

Пора.

— Тормози, Сулим, — ровным голосом распорядился Адлан, взявшись за ручку дверцы.

Сидевшая до этой поры без движения девушка двумя точно рассчитанными движениями оказалась стоящей на коленях на заднем сиденье машины. На вид ей было двадцать четыре — двадцать пять, натуральная блондинка, латышка по имени Грета Брасас, классный снайпер, о чем говорил ряд зарубок на прикладе ее «буллпапа» Сейчас Грета, один из лучших боевиков Адлана Магомедова, готовилась к выстрелу из пехотной «мухи». Из одноразового гранатомета ей предстояло сделать один-единственный и точный выстрел. Передней частью «мухи» она выбила заднее стекло и быстро привела оружие к выстрелу.

Звон рассыпавшегося стекла совпал с первой автоматной очередью. Вторая прозвучала несколькими мгновениями позже, когда Сулим Цекалов, оставив свое место водителя, так же оперативно, как и командир, вылез из машины, поставив ее на ручной тормоз и не глуша двигатель, и принял положение для стрельбы с колена.

Мясорубка. Как под Ведено. Как в Шалях. Шнеки едва успевали перерабатывать патроны в огонь и свинец, вылетавшие из коротких стволов. Оба чеченца для более точной стрельбы откинули плечевые упоры автоматов, складывающиеся наверх. Всё внимание на группу спецназовцев, которые отреагировали на первые автоматные очереди резкими перемещениями в разные стороны, словно рассыпалось на части одно целое, но в ответ пока не прозвучало ни одного выстрела. И водители проезжающих мимо и навстречу машин в реакции не уступили милицейскому спецназу: разом взвизгнули десятки покрышек на подсохшем Московском шоссе, давая автомобилям ускорение.

Московском...

Жаль, что оно находится не в столице — мог бы пожалеть Адлан, выполняющий приказы Шамиля Басаева, который распорядился «отойти» от вставшей на уши Москвы и совершать теракты в крупных городах России. Жертвы, они и в Йошкар-Оле жертвы.

Магомедов в каждое мгновение готов был услышать хлопок «мухи» и проследить за стремительным полетом гранаты, оставляющей за собой дымный след. Вот и ответный огонь, а Грета отчего-то медлит. Задача у нее непростая, но на то она и профессионал; знать бы, как всё обернется... Магомедов прихватил бы с собой скорострельный гранатомет.

Своим наметанным глазом Грета Брасас видела то, что в пылу схватки не мог заметить Адлан. Безупречную реакцию и отвагу проявил один из омоновцев, в одно мгновение протиснув свое большое тело в «шестерку», в которую целилась латышка. То был Олег Суглобов. Картавый действовал очень быстро, заводя двигатель и тут же — без пробуксовки, на высоком профессиональном уровне — трогая «Жигули» с места. И только сейчас Магомедов, громко выругавшись, увидел маневр Картавого: спецназовец пытался увести машину со взрывчаткой из-под обстрела. И поедет он только прямо, чтобы при развороте в бензобак не попала автоматная очередь. А когда поравняется с «Нивой», у него уже будет порядочная скорость, чтобы избежать попадания пуль.

— Грамотная сука! — процедил сквозь зубы Адлан и сместил ствол автомата.

Он не понимал, как такой громила мог скрыться за панелью, при этом управляя автомобилем. «Шестерка» с ревом продолжала набирать обороты, а за рулем — никого. Словно она была огромной моделью и управлялась с пульта дистанционного управления.

Эта сцена буквально затмила собой и свист пуль над головой Магомедова, и их частые шлепки в кузов «Нивы», — Адлан держал оборотистые «Жигули» под прицелом, но палец на спусковом крючке никак не мог получить команды. Что, наверное, и спасло боевиков: машина стремительно сокращала дистанцию, а вместе с ней неотъемлемым грузом приближался мощный заряд. Ведал ли об этом спецназовец Картавый, управляя этой торпедой, сказать, кроме него, не мог никто. Смертник. Торпедоносец. Он один переломил ход скоротечного боя, направив оружие противника против него.

Чеченец похолодел в одно мгновение. Нет, этот безумный омоновец не умчится вдаль, он резко затормозит напротив «Нивы», над которой, как весенние шмели, продолжали жужжать пули. И это шоссе может стать, как в «шепелявой» песне, шоссе длиною в жизнь.

— Не стреляй, Грета! — выкрикнул Адлан.

Но Грета не была дурой. Хотя выстрел произвела. Но не в «шестерку», а в лежащих на асфальте товарищей. Обладая каким-то панорамным зрением, она видела, как дернулся и моментально согнулся пополам Сулим Цекалов, раненный в грудь и живот. Не теряя времени, Грета, отбросив бесполезную трубу «мухи», вьюном скользнула меж сидений и заняла место водителя. Быстрый взгляд в панорамное зеркало ничего не дал, смертоносные «Жигули» с Картавым за рулем в это время находились в мертвой зоне, почти поравнявшись с «Нивой». Магомедов, запрыгивая в машину, боялся одного: скрипа тормозов «шестерки». Что последует потом — яснее ясного: омоновец, заблокировав «Ниву», откроет огонь, стреляя через заднее стекло машины и не опасаясь ответных очередей.

— Тварь!

Магомедов не хотел становиться смертником, особенно сейчас, когда на кону была всего лишь одна-единственная жертва — этот полоумный смельчак, да несколько десятков раненых. Чеченец плюхнулся на сиденье, успев отметить, что группа омоновцев прекратила обстрел «Низы». Во-первых, трескотня автоматов заметно спала после выстрела из «мухи», который наверняка зацепил кого-то из ментов, во-вторых, они опасались попасть в своего товарища, дошел ли до них его отчаянный маневр или нет.

В мастерстве Грета не уступала «зеленому» омоновцу: когда Картавый, приподняв над панелью голову, вывернул руль вправо и утопил в пол педаль тормоза, отрезая путь «Ниве», девушка, включив заднюю передачу и так же выворачивая руль, резко подала назад и, выжав сцепление и включив сразу вторую передачу, проехала правыми колесами по неподвижному телу Сулима.

Полуобернувшись в кресле, Магомедов давал короткие очереди по «шестерке», целясь выше крыши. Противник отвечал тем же. Лишь когда «Нива» отъехала на полста метров, парень в камуфляже и маске снова показался в своей красе: проворно выбрался наружу и стремглав бросился к тротуару.

— Ублюдок! — коротко выругался Адлан, выпуская из автомата последние патроны и не надеясь, что они попадут в бензобак. — Интересно, как его фамилия...

Всё произошло в считанные секунды, а Магомедову казалось, что бой исчислялся минутами.

Погоня ничего не дала — об этом Олег Суглобоз узнает позже. А пока он присоединился к паре своих товарищей, стоящих над телами чеченцев. Всё же выстрел из гранатомета и несколько точных автоматных очередей сделали свое дело: те, кого омоновцы так аккуратно взяли минутами раньше, больше не подавали признаков жизни.

4

4 апреля, пятница

Облако, вздымающееся по ходу машины, своей формой напоминало одинокую гору. Снизу сизоватое, будто намертво пристывшее к земле, а в самом верху его венчала безукоризненно белого цвета шапка. Даже не напрягая воображения, можно было рассмотреть на ней морщины ущелий и перевалов, хребтов и отрогов, уступов и террас. Всё это показалось новоиспеченному курсанту с сержантскими лычками таким реальным, что он буквально за следующим поворотом ожидал резкого подъема по горному серпантину...

Наваждение...

А ведь эта воздушная громада, начавшая видоизменяться, так похожа на настоящую гору... Была похожа. Ибо белоснежная шапка словно смазалась, была раздавлена, как красивый и праздничный торт, чьей-то громадной рукой. Гора стала обычным облаком... стелющимся над равниной.

А как красивы настоящие облака, иногда обнимающие горные вершины, а иногда терзающие их клочковатой пеной, взбурленной где-то у подножия безумным ветром-брадобреем.

Красиво там, в горах, хотя и неспокойно. И даже в мирные времена, точнее, в перерывах между войнами — некогда затяжными, — горы заставляли относиться к себе трепетно. Они не прощали праздности, созерцания своей красотой. Пришел — живи и работай. Или умирай в горах — горы это позволяют. Но никогда не спекулируй на них.

Живи. Или умирай.

Выпускник школы снайперов бросил взгляд на ротного — не подслушал ли тот его мысли. Но нет, сидит молча, смотрит в бумаги, ворочает листы военного билета, сверяет предписание с железнодорожным билетом... и вот-вот задаст первый вопрос, на который его новому подопечному ответить будет, с одной стороны, сложно, с другой — легко. А вслед за этим первым и главным вопросом последует еще один, еще...

Сержанта Литвинова встречали на железнодорожном перегоне; выходя из вагона поезда «Орск — Москва», прибывшего на эту станцию в 7.55 местного времени, он увидел военный «УАЗ». В машине было двое. Один за рулем — скуластый, светлоусый, с длинными сильными руками, в солнцезащитных очках, лет двадцати трех на вид; он погнал машину сначала по прямой дороге, потом по извилистой, а затем и вовсе по ухабам.

Тем временем его товарищ, выглядевший ненамного старше — он представился капитаном Шаровым, — начал знакомиться с документами Литвинова. Покивав в ответ на какие-то свои мысли, документы он забрал и уже дружески улыбнулся курсанту:

— Ну, будем знакомы, Александр Литвинов. Я твой ротный. С непосредственными начальниками и инструкторами познакомишься в части.

И только сейчас Литвинов заметил, что оба его спутника при оружии — как в Чечне, пришло к нему сравнение: кроме пистолетов (по рукояткам в кобурах Сашка определил автоматические «стечкины», скорее табельные в этой части), десантные автоматы Калашникова.

Убрав документы, капитан продолжил в том духе, что, мол, ты, Сашка, теперь вливаешься в команду, которая осталась в учебном центре путем неимоверных усилий — из ста курсантов, прошедших пятимесячные курсы, выдержало десять. Что для Литвинова не стало новостью: подобные отсевы существуют и в других элитных подразделениях. Но чтобы так много...

Словесную эстафету у капитана принял, как ни странно, водитель. Едва они проехали охраняемый шлагбаум и миновали неприступные железные створки ворот, за которыми выстроились в ряд казармы учебного центра, человек с тонкими усиками, покинув свое водительское место, вплотную шагнул к курсанту. Он был одет в бушлат и ботинки с высокими берцами, носил погоны старшего сержанта и занимал должность инструктора. Помимо всего прочего, он был латышом по фамилии Пиебалгс. Звали его чуть мягче — Рудгер, кличка соответствующая — Рудгер Хауэр. Такие же, как у американского киноактера, беспредельные глаза, короткие желтоватые волосы, крепкий подбородок, сломанные уши — видимо, частенько его возили вниз головой по борцовскому ковру.

— Теперь слушай меня отдельно, раз не довелось постоять вместе с разбитой командой на плацу, — жестко выговорил инструктор. — Мне плевать, кто ты и чего натворил — хорошего или доброго, в этой жизни или в той, в которой я намерен покопаться. Мне плевать, сколько «соплей» на твоих погонах, какую учебку ты закончил, из Москвы ты или из междужопья. Если я тебе скажу нырять, ты будешь спрашивать «на какую глубину». На первых порах просто потому, что не нравишься ты мне, что попал в команду по щучьему веленью. Совсем скоро я узнаю, посчастливилось ли тебе попасть в самое элитное подразделение, которое я только знаю, или же фортуна повернулась к тебе задницей.

Наверное, этот инструктор имел дар внушения. Он даже не повернул голову, когда рядом по стойке смирно вытянулся незнакомый курсант.

— Покажешь этому воину всё, что ему понадобится на это утро, — бросил он подчиненному. — Потом поведешь его в столовую. Скажешь поварам, чтобы дали ему пожрать. Начнут кривить губы — стукнешь мне. А теперь оба бегом в роту! Чего хлебальник разинул? Исполнять!

— Злой какой-то, — на ходу бросил Литвинов новому товарищу. — Меня Сашкой зовут. А тебя?

— Михаилом, — отозвался раскосый курсант Рахманов по кличке Батый: коренастый, широкоплечий, с длинными сильными руками.

— Слушай, Михаил, мне позвонить надо. Матери. Откуда здесь можно позвонить?

— Вечером что-нибудь придумаем, — обнадежил Батый. — Посмотрим, кто заступит дежурным по части. Если повезет, из штаба позвонишь. Нет — в тренажерный класс проберемся, там у нас компьютеры, даже факс есть. Если он подключен, то звякнешь.

Батый сдержал слово. Когда дежурный по части старший лейтенант Сулейманов пошел ужинать, он проводил Литвинова в штаб. Подмигнув знакомому сержанту, сидевшему в дежурке, кивнул на телефон: «Можно?» — «Валяй», — разрешил тот.

— Мне по междугородке, — на всякий случай предупредил Литвинов, сняв трубку.

— Блин, ну на хера ты мне это рассказываешь? Ты или звони, или топай отсюда.

Один длинный гудок, второй, третий...

Вряд ли сержант был тактичным человеком. Он скривился, видя, как новенький прижимает трубку к уху и заслоняет ее ладонью. Он вышел в коридор, где стоял Батый, оставив Литвинова один на один с телефонным аппаратом, наедине со своими переживаниями...

— ...Да, мам, со мной всё в порядке, — продолжал он разговор. — Если кто-то будет спрашивать меня, ты меня не видела, поняла? Так надо... Да, скажи, что я не приезжал...

Нажав на клавишу, он набрал еще один номер. Перед глазами маячил образ его попутчика, не мог не маячить.

«Выпьешь?» — «Не, не буду». — «Десять градусов. Сок. Стаканчик не повредит».

— Привет, это я. Всё получилось. Да, как мы и планировали. При случае позвоню. Всё, отбой.

Они одновременно положили трубки: и курсант учебного центра, и самарский абонент.

Глава 3

Штурм утерянных позиций

5

8 апреля, вторник

Игорь Мельников проснулся в начале четвертого утра. Провел языком по пересохшим и слегка припухшим губам, мотнул коротко стриженной головой, ощутив в затылке тупую похмельную боль. Она родила очередное раскаяние, которое имело привычку исчезать вместе с похмельем: «С бухаловом надо завязывать». Он с громким выдохом потянулся, далеко вытягивая за головой мускулистые руки и выгибая сильную спину. Молодая симпатичная брюнетка, лежащая рядом, даже не пошевелилась, спала как убитая и наверняка проснется с такой же бодягой в голове.

Миротворец сел в кровати, натужно зевнул, почистил глаза пальцами, сжал в ладонях щеки и опустил руки, соединив их на груди, как при молитве. Из колонок дешевой магнитолы продолжал звучать в режиме повтора дудук Дивана Гаспаряна. «Реально, хитовый расколбас для разогрева телки», — рассудил Игорь. Дальше, конечно, ни она, ни он в такт не попадали — слишком медленно и нудно выводил звуки армянский музыкант.

Он глянул на подругу, с которой познакомился накануне вечером. Ее обнаженные плечи и часть груди, не скрытая под одеялом, смотрелись весьма сексуально, но очередного желания у партнера не вызвали. Всё вроде бы при ней, но вот чего-то явно не хватало. Может, в одежде, то есть в нижнем белье? Может быть. Например, топ бандо из эластика, который бы удачно поддерживал ее высокую грудь. Впрочем, грудь у этой деревенской подруги не высокая, а просто большая. Это у городских высокая. Интересно, продолжал рассуждать Миротворец, подошел бы ей купальник, выдержанный в тонах южного моря, — алый, желтый или изумрудный?

Вот прическа у нее — класс. Словно она всю ночь неистово работала феном.

Как там сказал отец: томительное состояние, вызванное сменой режима? Точно, лучше не скажешь. «Доставшая», словами отца, война отпустила, мысли из горного ущелья Чечни скакнули в учебный центр спецназа и готовятся к новому прыжку — на родину. «Ты начнешь штурмовать утерянные позиции уже более сильным и с прежним опытом распутной жизни». И как он угадал? — дивился Игорь.

Он перешагнул через пустую бутылку и чайные бокалы, стоящие на полу, прошел на кухню, налил в стакан явно паленого «Алазани», купленного в местном киоске, и медленно, морщась, как от водки, выпил.

Брр!..

Гадость.

Такую же бурдомагу ему однажды впарили в Хатуни, когда его разведрасчет перебрасывали из Ведено. Отвратительное пойло с солоноватым привкусом, словно на виноградники в Кахетинском районе Грузии помочилось бандформирование Руслана Гелаева.

Гадость гадостью, а другого тогда ничего не было. Как и сейчас. Надевая униформу, Мельников решил, что допьет остатки на подходе к части. Выбросит бутылку в снег, перемахнет через забор и на предупредительный выкрик часового (ежели, конечно, он не знаком с ночными моционами старшего сержанта) «Стой, кто идет!» привычно ответит: «Это Фрол Курганов возвращается из самовольной отлучки». Часовой опустит автомат и даже не посмотрит на Миротворца, который не знал, что такое ворота на КПП.

Игорь даже не помнил, как зовут подругу, из дома которой он выходил, на ходу застегивая бушлат. Плохо она вчера протопила печку, заметил он, к утру в избе начался колотун. Зябко поводя плечами и не обращая внимания на беснующегося на цепи громадного рыжеватого кобеля, сержант потренировался на заборе безымянной подруги: оттолкнувшись и едва касаясь его рукой, он перебросил свое крепкое тело на противоположную сторону. Не сдержавшись от шалой мысли, пришедшей в его хмельную голову, Мельников подогнул ноги, перекатился через себя и стал на одно колено, держа бутылку за горлышко, как если бы сжимал в руках рукоятку «калашникова». «Пиф-паф!» — дурашливо выкрикнул разыгравшийся спецназовец и «опустошил магазин», в несколько мощных глотков допив содержимое бутылки. Тут же, с колена, забросил ее через забор, намереваясь на слух попасть в злобную псину. Собака во дворе взвизгнула и на некоторое время умолкла. «Шиза номер пять», — подвел итог своим действиям Мельников и бодрым шагом направился в расположение части.

По пути просветлевшие мозги вспомнили, как зовут подругу: Лизой. Неплохое имя для городской девчонки, а для деревенской... «Лиза, ты откуда родом?» — «Куропатовские мы».

Дяревня.

А еще прикольнее, когда Лизавета-"дяревня" выдает себя за городскую. «Ты кто?» — «Я — Лиза Городская. По-онятна-а?» Конечно, понятно, хрен ли там не понять.

А вот и забор войсковой части, высокий, зараза, как на «тропе разведчика», с колючкой по гребню, изоляторами с проводами под напряжением. В шести метрах от забора росла здоровенная сосна с обломанными нижними ветками (это Миротворец потрудился), рядом, скрытый в снегу, лежал шест, или дрын, говоря всё тем же деревенским языком, уже пятый по счету — кто-то очень сердобольный постоянно убирал их за старшим сержантом. Конечно, шест не такой пружинистый, как у Сергея Бубки, с таким мировой рекорд не поставишь, через высокий забор не перемахнешь. Как бы не поставишь и как бы не перемахнешь. Белорус Бубка при виде этого забора и места приземления за ним отказался бы взять в руки толстенный дрын, который русский витязь Мельников доставал из снега и который можно было обхватить лишь двумя мощными руками; по сравнению со старшим сержантом неоднократный чемпион мира и Олимпийских игр был просто сопляком.

Прежде чем штурмовать не однажды покоренную высоту, спецназовец привлек внимание часового, прохаживающегося по другую сторону преграды, свистом:

«Наша служба и опасна, и трудна».

«И на первый взгляд, как будто, не видна», — отозвался часовой.

Обмен паролями состоялся, путь открыт.

Игорь приставил еловый дрын к дереву и, придерживая его, чтобы тот не свалился, полез на сосну. По пути припомнил анекдот про зайца-лесника, к которому под Новый год приперся волк и начал клянчить елку. «Ель не дам!» — запротестовал заяц-лесник в форме твердого и эмоционального отказа. «Дай хоть сосну!» — «Сосни. Но елку всё равно не получишь».

Мельников залез на высоту почти семи метров — на полметра больше было в шесте. Ухватившись за него покрепче, он оттолкнулся и, буквально оседлав шест, понесся на нем прямо на гребень забора. Когда столкновение казалось неизбежным, спецназовец резко выбросил ноги вперед и, прогибаясь над «колючкой» и снова отталкиваясь от шеста, оказался в части. Он упал на ее территорию с высоты четырех метров, с ускорением, красиво сгруппировавшись и так же неповторимо грациозно оказавшись на ногах.

Часовой только покачал головой, он во второй раз смотрел акробатический номер старшего сержанта, и ему хотелось вызвать того на бис.

Командир роты капитан Андрей Шаров остановился возле койки Мельникова и, положив руки на спинку, насмешливо спросил:

— Живой?.. — Покачав головой, затянул старую песню: — У тебя папа такой хороший, про паровоз поет...

— Начал, начал!.. — завозился под одеялом Миротворец. — К утру на шутки пробило? Дай поспать!

— Валяй, — равнодушно отозвался капитан. — Спать тебе час остался.

— Полтора, — не глядя на часы, подкорректировал командира Мельников. — Я всегда... появляюсь... за полтора часа... до подъема. Выброси свои «котлы», капитан.

— Час, Игорь, час. В половине шестого жду тебя в своем кабинете. Расклад такой: досыпать будешь в землянке. Жить будешь плохо — но не долго.

— Не понял. — Старший сержант приподнялся на локтях и прищурил на ротного припухшие веки. — С какого это?..

— С такого... — Капитан и сержант были почти ровесниками, их не связывала тесная дружба, тем более интересы: сейчас у Миротворца, «спустившегося с гор», основной интерес — портить местных девок, при случае бить морды их парням.

Парень дослуживает, размышлял капитан Шаров. Уволится он в числе первых — в этом сомневаться не приходилось, и ротный махнул на него рукой, всё же отдавая ему должное: двенадцать месяцев сплошных спецопераций в Чечне стоили гораздо дороже двух-трех месяцев «расслабухи».

И от командира части полковника Кондратова ротный получил отмашку: мол, не трогай генеральского отпрыска. Что переводилось немного иначе: «Не связывайся, иначе говна потом объешься».

Как ни странно, ни своим разнузданным характером, ни поведением Миротворец не влиял на курсантов. Про него в курсантских кругах просто гуляли легенды, словно Мельников сам ходил в заместителях основателя ВДВ «дяди Васи» Маргелова и... геройски почил. Не погиб, а именно почил. Спокойно так, не мучаясь.

— С такого, — повторил капитан. — Сегодня ты вместе с группой товарищей, — с выражением выговорил Шаров, — идешь готовить учебные базы. Намечается простенькое мероприятие с двумя неизвестными: есть группа условного противника и есть группа, которая жаждет обезвредить ее. Лес, свежий воздух, быстрый ручей, автоматы Калашникова, ножи выживания. Что еще нужно для счастья?

— А товарищи без меня не могут подготовить учебные базы?

— Без тебя — нет. Они, секс-символ ты наш, не могут без тебя. Вот в землянке ты им и расскажешь, кто тебе драил шпиндель этой ночью.

— Слушай, товарищ капитан, я, в натуре, не выспался. И вообще, если говорить прямо, я бы выбрал для себя работу попроще. Пошли кого-нибудь другого — Ротвейлера или Упыря, ну?

— Вышеназванные тобой товарищи включены в состав группы условного противника, потому не могут сами для себя готовить и обустраивать базы, им еще нужно будет их найти. Тот же Упырь забыл, когда последний раз был там.

— Когда они уходят? — быстро спросил Мельников, находя выход.

— Завтра.

— Я с ними, понял? Включай и меня в список. А сегодня дай мне поспать.

— Всё?

— Всё.

Мельников демонстративно укрылся с головой и фальшиво захрапел. Что делать, ради нескольких часов сна он жертвовал несколькими сутками, которые ему предстояло провести в полевых условиях. Воистину — час сегодня равен двум часам завтра, как сказал кто-то из великих.

— Тебе не в спецназ, в санбат надо было идти, — насмешливо заметил капитан.

— Почему? — раздался приглушенный голос из-под одеяла.

— Эмблема у медиков как раз для тебя: хитрый, как змей, и выпить не дурак.

Капитану Шарову в это утро не спалось, до подъема оставалось достаточно времени, и Андрей решил скоротать его в закрытом тире, расположенном в полуподвальном помещении вещевого склада. Из сейфа ротный прихватил трофейный «М1911» — зависть многих офицеров и сержантов учебки, особенно — прапорщика Седова и Миротворца. Во время одной из последних зачисток он положил «духа», у того оказался реликтовый пистолет. Уникальный в своем, роде, знаменитый «М1911» «Covernment», изобретенный Джоном Браунингом и изготовленный фирмой «Соlt» в чале прошлого века. По виду он напоминал «ТТ», а в надежности и простоте в работе не уступал современным образцам пистолетов, даже по некоторым параметрам превосходил их. До сих пор пистолеты «М1911» применяются практически на всех соревнованиях по боевой стрельбе. Под номером патента и датой изготовления (19 августа 1913 года) шла надпись на русском языке: «Англ. заказъ». Шаров интересовался этой надписью: оказывается, небольшая партия «М1911» была приобретена в Англии частным торговцем. В российских магазинах это оружие продавалось свободно офицерам, остальным — по записке околоточного надзирателя.

Встав у огневого рубежа — до мишени 25 метров, Андрей взял пистолет в правую руку, ощутив его привычную тяжесть, в какой-то степени благородную («Может, оттого, что в начале прошлого века его держал российский офицер?» — как-то задался вопросом Шаров), которая «придавливала» руку, не давала ей дрожать, не утомляла и не ухудшала стрельбу.

В руке пистолет лежал удобно. Он имел несколько тонкостей, например, в самом «критическом» месте хватки — это сгиб между большим и указательным пальцами — плотное соединение руки с оружием обеспечивалось деталью, которая ко всему прочему оберегала руку от работающего затвора и служила автоматическим предохранителем. Хорошо изучив этот пистолет, Андрей знал: стоит хоть немного ослабить хватку, и подпружиненная деталь тут же заблокирует ударно-спусковой механизм.

Большой палец лег на спицу курка, взводившегося туго, но плавно; он со щелчком встал на боевой взвод. И еще одна тонкость: в этом пистолете использовался ударно-спусковой механизм типа SА (одинарного действия), а это означало, что для первого выстрела надо взвести курок вручную (если патрон уже находится в стволе) или передернуть затвор, который сам и взведет курок. При обратном же движении он досылает патрон в патронник. А при последующих выстрелах всё произойдет автоматически. Был бы «М1911» табельным оружием, капитан для увеличения боеготовности носил бы его со взведенным курком и поставленным на предохранитель. На этот случай есть даже особый термин для обозначения такой манеры использования этого оружия: «позиция номер один», или «соскеd & lоскеd» (взведено и поставлено на предохранитель). Конечно, при этом снижается срок службы боевой пружины, однако в некоторых случаях это может быть оправданно.

Прицелившись, Андрей нажал на спусковой крючок и в очередной раз отметил самый большой недостаток этого оружия — «сухой» спуск с коротким ходом спускового крючка без предупредительного (более легкого) хода. Профессионалы называют это «обычной загрубленностью армейского пистолета».

Стреляя, капитан словно разговаривал со своим оружием, машинально отмечал тугой затвор, сильную, однако хорошо направленную отдачу, которая тугой волной буквально накатывает на руку, давит на плечо, но гасится весом стрелка. Пистолет «забрасывает» наверх влево, но опять же не так сильно, и при невысоком темпе стрельбы отдача не ухудшает результатов.

Второй выстрел... Третий... Четвертый... Стреляные гильзы сорок пятого калибра летели по непривычной траектории — наверх-направо-назад — и шлепались за спиной. Внушительного размера пробоины в мишени были видны прямо с огневого рубежа.

Ни капитан Шаров, ни кто-либо другой не мог предположить, что этот уникальный пистолет попадет в чужие руки и сыграет свою роль в кровавой драме...

Глава 4

Рельефно-точечный шрифт

6

9 апреля, среда

Сержант Литвинов, бывая в штабе, всегда останавливался у стенда, в прошлом — Доски почета, и читал то, что давно знал наизусть. Идея привести выдержку из книги Эммануила Казакевича «Звезда» принадлежала начальнику штаба подполковнику Евгению Ковалю.

«Надев маскировочный халат, крепко завязав все шнурки — у щиколоток, на животе, под подбородком и на затылке, разведчик отрешается от обычной житейской суеты, от великого и от малого. Разведчик уже не принадлежит ни самому себе, ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям...»

Слова завораживали, вызывали чувство гордости и причастности к загадочной и трудной профессии разведчика.

«Он отказывается от своего прошлого и будущего, храня всё это только в сердце своем».

Литвинов видел в них больше: молитву, обращенную не к всемогущему богу, а направленную внутрь себя, в самую глубину души, сердца, которое невольно переходило на иной ритм, будто бы сопровождаемый грохотом катящихся по склону камней.

«Он не имеет имени, как лесная птица... Он срастается с полями, лесами, оврагами, становится духом этих пространств — духом опасным, подстерегающим, в глубине своего мозга вынашивающим одну мысль: свою задачу».

Энергия хлестала через край и питала дополнительные силы, рожденные вторым дыханием. Ни капли мимо, всё внутреннее топливо рационально сгорало, словно в форсажных камерах.

«Так начинается древняя игра, в которой действующих лиц только двое: человек и смерть».

Да, бескомпромиссная борьба не с противником, а со смертью, с самим собой, со своими слабостями; недочеты съедают бесшумные шаги, несовершенство уступает место проявляющейся на глазах безупречности, которая становится частью духа: «опасного, подстерегающего...»

Литвинов едва ли не физически переживал свое превосходство над товарищами, особенно когда перед глазами всплывали эти завораживающие строки. Они подпитывали еще и ту значительную часть мозга, перевешивающую остальное. У него был дар; как наяву он в очередной раз видел перед собой одну и ту же картину, он «дырявил» ее вооруженными оптикой глазами, как истинный художник, как мастер своего дела, глядя в оптический прицел на некотором удалении, не любуясь очередным кровавым мазком, а предвкушая его: еще несколько нетерпеливых мгновений, и пуля со стальным сердечником вонзится «в горячее сердце, как ветер в костер»...

— Читаем? — раздался позади чей-то голос.

Литвинов обернулся. В шаге от него стояли двое. С одним из них он бы и просто поболтал, и поговорил на профессиональную тему. То касалось старшего прапорщика Всеволода Седова по кличке Упырь, тоже классного стрелка. Упырь мог дать любому в части несколько очков вперед по стрельбе из пистолета, не говоря уже о снайперском оружии. На вооружении учебного центра было много стрелкового оружия, в частности, несколько образцов сравнительно новых пистолетов. Это и «варяг» «МР-445», сделанный на основе ижевского «грача», с рамкой из полимера и под патрон «смит-и-вессон». «Багира» с ударно-спусковым механизмом двойного действия. Автоматический «ГШ-8» с магазином на 18 патронов. И даже миниатюрные «скифы». Однако любимым, что ли, оружием для Упыря стала снайперская винтовка «ОЦ-48», сделанная на основе знаменитой русской трехлинейки. Действительно, классное оружие.

Вторым человеком, который и задал вопрос Литвинову, был старший сержант Пиебалгс. Широкоплечий, в черной шапке с кокардой и камуфлированном бушлате, он смахивал на морского пехотинца. А если сравнивать до конца, то на прибалтийского морпеха. Выражение «не наш человек» точно накладывалось и на облик латыша, и на его ленивую, слегка заторможенную манеру вести разговор. Всё в нем выглядело контрастом, даже коротенькие желтоватые бачки, выглядывающие из-под иссиня-черного головного убора, и безукоризненная синева глаз. По крайней мере три разных человека сидело в старшем сержанте. Но какой он на самом деле и что скопировал с других — не ясно.

— Читаем?

Литвинов на всякий случай решил ответить по форме. Пиебалгс мог докопаться до фонарного столба. Ему всё равно, кто и где обкатывался — в Чечне или Дагестане: попал под определение «курсант» — получи соответствующее отношение.

— Так точно, товарищ старший сержант.

— Не слышу бодрости в голосе. В следующий раз... — Рудгер осекся, снова пристально вглядевшись в Литвинова. Шагнув к нему вплотную, он тихо сказал: — Не нравишься ты мне.

«Форма» сползала с Литвинова вылинявшей змеиной кожей — медленно, обнажая новый покров. Лицо сержанта стало розовым, костяшки сжатых в кулаки пальцев побелели. Он еле удержался от того, чтобы показать этому латышу всё, на что был способен. Затылком чувствовал, как видоизменяются начертанные на стенде слова и перерождается их смысл: «Он соглашается со своим прошлым и будущим, выплескивая всё это из сердца своего». И лишь одно осталось неизменным: «Разведчик уже не принадлежит ни самому себе, ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям...»

Литвинов неимоверным усилием воли сумел взять себя в руки и ответить старшему сержанту бледной улыбкой:

— Я нравлюсь своей девушке. Мне этого хватает.

Удивительно пропорциональным было лицо Рудгера, его можно было поделить на две части и не найти отличий. Глубокие складки вокруг тонких губ ровные, словно он никогда не ухмылялся; брови находились на одной линии, что, наверное, свидетельствовало о том, что они ни разу не выразили удивления, а служили лишь для того, для чего и были предназначены природой: не давали поту попадать в глаза.

На такое лицо приятно смотреть разве что в оптический прицел: когда воображаемые линии на нем сольются с перекрестьем — всё, можно смело жать на спусковой крючок, не промахнешься.

«Не нравишься...»

Сержант снова вспомнил предостережения капитана Шарова об отношении к нему, Литвинову, как к человеку, который, не пройдя жесткий отбор, всё же оказался в элите элит, как окрестили новое подразделение курсанты. Но разве он не показал на индивидуальных тестах свое мастерство, выносливость, выдержку? В группе он был бы лучшим, и ему не грозил отсев. О чем, собственно, ему и сказал ротный, удивленный подготовкой Литвинова.

— Пройдемся, Сашка? — предложил Упырь, когда Пиебалгс вышел из штаба.

Старший прапорщик и сержант неторопливой походкой направились к военному городку — всего пара блочных пятиэтажек, в одной из которых с семьей проживал Сева Седов. Его соседом по площадке был Колун — Вадим Рычкалин, обладающий сокрушительным ударом; Колун мог разбить пачку противокислотных плит из десяти штук, каждая — в полкирпича толщиной.

Упырь был наблюдательным парнем, от него не ускользнула внутренняя борьба сержанта, и он мысленно одобрил его поведение. Не мог понять одного: по какой причине Рудгер Хауэр взъелся на этого боевого пацана. Спросил его и получил от латыша короткий и хлесткий ответ: «Отвали!». Вряд ли причина в дерзком ответе Литвинова, едва он переступил порог роты и выслушал «претензии» старшего сержанта: «Чего ты допиебалгся до меня?»

— Ты ничего не слышал о предстоящих учениях? — спросил Седов Литвинова.

— Нет, — покачал головой сержант.

— Меня назначили командиром группы условного противника, на техническом языке — экспертная группа спецназа, в которую входят инструкторы центра. Задача моей РДГ — диверсия на Южно-Уральской железной дороге: подрыв состава с военной техникой и уничтожение боевого сопровождения. Тебя, скорее всего, поставят во главе противодиверсионной группы. Думаю, твоя задача ясна.

Седов, принимавший участие в планировании учебной задачи, легко представил ситуацию, когда группа «противодиверсантов» попадет в руки экспертной группы спецназа (а попадет она стопроцентно): «опеку» над Литвиновым (боевым парнишкой, повторился в мыслях Упырь) возьмет на себя Пиебалгс. И это казалось старшему прапорщику, умеющему разбираться в людях, ценящему в солдатах боевые и профессиональные качества, несправедливым. Точнее, не совсем правильным. Неизвестно, чем руководствовался Седов, назначенный командиром ЭГ, — скорее всего симпатиями к младшему товарищу, его мастерству и трепетному отношению к оружию, — когда предложил Литвинову зайти к нему в гости.

Жена Упыря работала в парикмахерской и находилась на своем рабочем месте. Так что их беседе, которая началась с чашки горячего чая, никто не мешал. Всеволод положил перед собой чистый лист бумаги, взял карандаш. Глянув на подчиненного и спрятав за густыми бровями и склоненной головой усмешку, он размашисто начеркал на бумаге несколько штрихов.

— Вот смотри, Сашка. Это место нашей выброски — забрасывают нас завтра. Твою группу доставят в район 14 апреля. В этот же день получишь подробную карту местности и сможешь наложить на нее мои наброски — а пока это рельефно-точечный шрифт для слепых, — черно сострил Упырь. — Не думаю, что планировщики изменят решение, — продолжил он, — хотя как знать. Смотри, здесь путь, которым мы пойдем к основной базе. Тут сама база. Вот здесь и здесь планируется выставить секреты. Удобнее всего подходить к базе с запада, фактически по дороге, если таковой считать распашную полосу и грунтовку. Теперь дальше. В ста метрах к юго-западу от базы — место тайника с письменным указанием о дальнейших действиях группы. Но это тебе совсем ни к чему.

Литвинов лишь раз взглянул на прапорщика, «выдававшего военную тайну», всё свое внимание он сосредоточил на листе бумаги, по которому сновал карандаш и оставлял на нем отметки: полосы-дороги, квадратики-базы, прямоугольники-лесопосадки, овалы-рощи, крестики-дозоры, цифры-расстояния, цифры-даты, цифры-высоты...

И всё же, зная, в чью пользу закончится противостояние между экспертной группой и подразделением сержанта Литвинова, Седов пожелал последнему удачи:

— Постарайся сделать так, чтобы на борт «вертушки» ты взошел на своих двоих.

— Нас будут забирать вертолетом?

— Обе группы, — кивком подтвердил прапорщик. — А что, неплохой приз для твоей команды и тебя лично: собственным голосом доложить в штаб об успешном завершении операции и вызвать борт в заданный район. Короче, я даю тебе возможность искать ключи там, где потерял, а не там, где светло, понял?

Да, кивнул сержант, глядя на прапорщика благодарными глазами.

Упырь глянул на часы и предложил Литвинову прогуляться до тренажерного зала.

Учебные классы в центре подготовки спецназа были оборудованы по высшему разряду. Компьютеры, тренажеры, новейшие программы к ним. Тренажеры с большой точностью имитировали работу, например, на БТРе, БМП, даже нагрузка на руль, рычаги и педали была достаточно реальной; о панорамах (ландшафтах местности) разговор особый, загружаемых «карт» было несколько десятков.

Иные тренажерные комплексы (ЦНИИТочмаш, «ЦЕЛЬ-12»), примечательны тем, что полностью имитируют стрельбу боевыми патронами: одиночные выстрелы и очереди сопровождаются реальной отдачей и подбросом оружия вверх. А на мониторе тут же отображаются отметки выстрелов. Всё просто, запускаешь под Windows-98 программу — к примеру, простенький «электронный тир-тренажер» — и берешь в руки оружие.

Сержант Литвинов на второй или третий день своего пребывания в учебном центре и на электронном стенде зарекомендовал себя искусным стрелком. Было видно, что он не раз и не два пользовался тренажерными комплексами. Не совладал лишь с «узкопрофильным» «ОЭТМА»; сделанный на базе пистолета Макарова, он нес все функции управления этим оружием: усилия нажатия спускового крючка и взведения курка полностью соответствовали боевому «ПМ». После первого же выстрела справа от мишени на мониторе высветилась правка: «Прицел сбит влево и вниз. Давите целик вправо и опускайте мушку». Обидно, конечно, получать указания от бездушной машины. Капитан Шаров — спец по стрельбе именно из пистолетов — и в тот раз показал безукоризненный результат, красиво держа в руке лазерное стреляющее устройство. И даже пошутил, похлопав Литвинова по плечу:

— Вот так, Сашка: безопасно, бесшумно и экологически чисто.

А позади сержанта раздался слегка насмешливый голос:

— Экологически чисто?

Литвинов боялся повернуться, дабы снова не встретиться с колючими глазами Миротворца. Мельникова нередко опасались свои, откровенно боялись и желали его смерти «духи». У Литвинова с кем-то из сослуживцев состоялся разговор на тему: почему Миротворца ни разу не ранили, хотя засад на него было предостаточно. Ловили, но не поймали. Собеседник Литвинова отшутился: «Потому что не ловили, а просто давали обещания». Ведь и чеченцам нельзя было молчать, видя, что творил при зачистках Миротворец. Нагнал страху, одним словом. А вот от него мало кто уходил живым. И раненым.

— Экологически чисто? — переспросил Миротворец, покивав. — Это ты правильно заметил, товарищ капитан: чисто, бесшумно, безопасно. Для меня это как газы спускать через подгузник.

Мельникову даже капитан Шаров не возразил: «Тогда чего ты, такой умный, сидишь за компьютером, а не долбишь по клавишам пишущей машинки или старого шифровального прибора? Отчего ты в горах пользовался рацией, а не орал и не махал, как ветряная мельница, руками, подавая знаки товарищам? Нагоняешь, совершенствуешься? Вот и нагоняй, и совершенствуйся. А стосковался по горам, канонаде, зачисткам и крови — пиши рапорт и вали ко всем чертям».

Может, Литвинову показалось, что ротный еле слышно произнес: «Обуза».

7

Курсанты учились пользоваться Интернетом, электронной почтой, работой со сканерными планшетами, факсами и прочим оборудованием. Причем если есть желание, жертвуй свободным временем, приходи в любой из тренажерных классов и совершенствуйся. Только не забывай оставлять запись в тетради посещений.

...Слегка заскорузлые пальцы не совсем уверенно, словно тренируясь, набрали на факсе марки «LG» номер, нажали еще одну кнопку, и корейский аппарат покорно взял губами-валиками вначале один стандартный лист... потом другой... третий. Через считанные мгновения на факсе получателя (Самарский «КАМАЗ Волга-Центр») зажглась лампочка, и ролик термобумаги начал медленно вращаться.

А в учебном центре «многостаночник» «LG», наоборот, успокоился. Номер, введенный ранее, был стерт из памяти, которая хранила лишь предыдущую информацию: кто-то из курсантов или офицеров отсылал факс, набирая код города Тулы.

Дело сделано.

Ни шагу назад.

Хотя кто сказал?

В последний момент можно отступить — это как пойдут дела общие.

На приказы Магомедова плевать. Хотя бы по одной причине-постулату: «Приказами сражения не выигрывают».

Оставив этот класс, где за мониторами корпели несколько курсантов, человек, отправивший факс командиру диверсионно-террористической группы Адлану Магомедову, с которым он познакомился в начале июля прошлого года, прошел в другой. Там, взяв в руки лазерное стреляющее устройство, он в режиме «пристрелка» и дистанции 12 метров положил все восемь «пуль» в десятку. Буквально вычистил центр мишени.

Дело сделано.

Управлением ФСБ России по Самарской области в Волжском районе города Самары обнаружен склад с оружием. В тщательно замаскированном тайнике хранилось 8 взрывных устройств армейского образца (МОН-90), два десятка электродетонаторов, а также около шестисот боевых патронов разного калибра, 18 ручных гранат РГД-5, 12 пистолетов системы Макарова.

Кому было предназначено содержимое тайника, где были приобретены взрывчатка, оружие и боеприпасы предстоит выяснить следователям.

Эта статья, опубликованная в «Самарском обозрении», стала полноценным довеском к еще одной публикации в той же газете, целиком посвященной перестрелке, произошедшей "в непосредственной близости от аквапарка «Виктория». Ее, вышедшую в свет под рубрикой КРИМИНАЛ с заголовком «В Самаре найден склад с оружием», Адлан Магомедов прочел с удвоенной ненавистью.

«Кому предназначено содержимое, — еще раз перечитал он, — предстоит выяснить следователям».

Уже выяснили, не без оснований предположил Магомедов, понимая, в чем некая ущербность этой заметки. А она крылась в полуофициальной и стандартной фразе-отговорке в самом ее начале: «В связи с оперативной необходимостью...» Именно в этой связи не разглашалось имя Адлана Магомедова. Дабы не вызвать в городе и области панику. Известие о двадцати с небольшим чеченских боевиках — целая организованная группа — намного превосходило новости об очередном маньяке; последние в Самаре словно прописались: шесть, восемь трупов...

Еще в статье, видимо, по указанию силовиков, журналист «замолчал» 16 комплектов униформы армейского образца — добротный черный камуфляж, вызывающий ужас у потенциальных жертв и трепет у телезрителей.

Теперь на руках Адлана остались выжимки от былого арсенала: около трех тысяч автоматных и пистолетных патронов, несколько гранат с нервно-паралитическим газом (скорее психологическое оружие, дающее вкупе с остальным вооружением банды представление о его ассортименте), которые хранились в другом тайнике. Плюс Магомедов мог достать в течение нескольких часов пару десятков стволов «Ижмеха» — «грачей» и даже редкостных «рексов», револьверов калибра 357 «магнум». Это не считая двух «снайперок» и пяти автоматов, один из которых Адлан лично держал в руках и вел огонь по полоумному омоновцу.

То региональные новости. Всероссийские также радовали: в Воронеже арестован близкий друг Адлана, готовивший теракт. В Саратовской области задержаны двое участников чеченской преступной группы. В пригороде Волгограда обнаружен...

Эпидемия...

Чеченец нервно прошелся по просторному помещению, бывшему приемному пункту стеклотары, чья площадь отошла к фирме «КАМАЗ Волга-Центр» лет пять назад. Обесточили — пришло в голову Магомедова меткое, на его взгляд, определение. Он хмыкнул: взрывчатка, добытая с таким трудом, пойдет взамен оплаты омоновцам. Больше всего достанется тому громадному придурку, который чуть не протаранил «Ниву». Дольф Лунгрен долбаный!

Как и в любом российском городе, в Самаре было полно мест для проведения терактов: развлекательньные заведения, государственные — тоже заведения и тоже по большому счету увеселительные. Кроме того, Магомедов замахивался на секретные объекты, а на один из них вообще облизывался, понимая, однако, что проникнуть или взять штурмом завод по детоксикации химических боеприпасов на арсенале в Спиридоновке (Самарская область) практически невозможно. Охрана там мощная, внутрь можно попасть лишь по спецпропускам и пройти дополнительно процедуру идентификации личности на сканере, который считывает данные с папиллярных узоров на ладони и пальцах и флексорных линий[2]. Причем живой ладони и пальцев, слышал Магомедов. Даже с отрубленными руками служащих арсенала на завод не попадешь. Тут же спросят: «А почему это у вас руки холодные?»

А было бы неплохо подорвать химзавод — вот это диверсия! Когда пары и облака ядовитых веществ накроют не только Самарскую область, но и соседние; когда отравленная атмосфера сожмет, как клещами, горло сотен тысяч жителей. Вот тогда местные погосты станут настоящими мегаполисами.

А завод уже готов к тому, чтобы подорвать его. Так, гендиректор Российского агентства по боеприпасам, «выступая на церемонии завершения первого проекта по созданию системы водоснабжения на объекте по ликвидации химоружия», заявил: «Если раньше планировалось построить три полномасштабных объекта по уничтожению боевых отравляющих веществ, то сейчас Россия предложила провести первую фазу детоксикации химического оружия на всех объектах его хранения, за исключением Кизнера (Удмуртия), откуда боеприпасы будут перевозиться в Самарскую область и уничтожаться там. Что, как минимум, на три года ускорит процесс уничтожения химического оружия в России».[3]

Намек гендиректора понятен; жаль только, он не сказал, как попасть на завод, а так сообщил всё, что нужно. Особенно Адлану Магомедову и его сподвижникам.

Эпидемия.

Провал.

Из пяти групп чеченских боевиков, просочившихся в пять российских городов, численно почти не пострадало лишь формирование Магомедова. Оружие, нужно лишь оружие, чтобы не дискредитировать себя в глазах людей, которые выделяют на теракты средства, наконец в глазах тех, кто стоит над группами террористов. Просто необходимо сохранить лицо в безнадежной, казалось, ситуации. Всё сделать для того, чтобы удар одной группы оказался равен, как минимум, пяти.

Положа руку на сердце, Адлан ожидал еще одного провала. И с той стороны его он ожидал в первую очередь. Тем не менее человек Магомедова, проходящий службу в центре подготовки спецназа ПУрВО, еще не выдал себя, что казалось просто удивительным. Воистину расчет, помноженный на склонность к авантюризму, — страшная сила.

Центр подготовки спецназа. Вот где оружия немеренно! И какого оружия! Там новейшие образцы вооружения успешно сочетались со «старыми и добрыми». Там столько мин и взрывчатки, что... Адлан вдруг представил себ почти невероятную вещь: он едет на «Ниве» впереди колонны грузовиков, набитых тротилом и пластитом, а в середине этого радующего глаз «эквивалентного» обоза пара «КамАЗов» с продукцией местного дважды ордена Ленина шарикоподшипникового завода. Эффект поражающего действия ошеломлял даже неукротимые фантазийные мозги чеченца.

Свой человек в учебном центре спецназа, о котором не переставал думать Магомедов, ислам не принимал — его, «обрезанного», раскусили бы в два счета. В спеццентр же он попал, можно сказать, совершение случайно. От него Адлан получил ценные сведения о составе этого воинского подразделения, о распорядке, караульной службе, об арсенале, хранящемся на складах. Но штурмовать такое подразделение равноценно атаке на завод по детоксикации химических припасов.

20.40. Именно в это время, когда на факс директор «КАМАЗ Волга-Центра» пришло сообщение, Адлан Магомедов окончательно поверил в удачу. Сотворенную, однако, его руками. Факс выдал на-гора метр ценной формации, которая, казалось Адлану, шла не от своего человека в учебном центре, а от всевышнего. Он буквально получил приказ — еще и потому, что иного пути не видел; потому, что ему давался шанс реабилитировать все пять диверсионных групп, подчиняющихся лично главе Высшего Военного Моджлис-уль-Шуры. Не сам Магомедов разработал план грандиозного теракта, а тот, кто послал факс, — «крот», говоря на языке разведки; он словно копировал возможности современного аппарата — отслеживать действия и наблюдения за активностью и доступом к архиву. Он, буквально находясь в стане врага, и отслеживал, и наблюдал, и получил своеобразный доступ к архиву.

Магомедов подумал о том, что действовал по военной науке: «если в боевых действиях участвует 20 человек, то еще 70 человек как минимум им помогает». Помогали многие, в частности, директор «Волга-Центра».

Запасной вариант.

Именно он дал результаты. В конце концов он должен был сработать хотя бы потому, что для его реализации были задействованы немалые силы и средства; средства уходили и на конспирацию отдельных офицеров и служащих в войсках и силовых структурах России, готовых помочь в совершении терактов.

Впереди три дня. Главное — не гнать лошадей. Главное (вот сейчас главное) — успокоиться, унять возбуждение. Можно выпить. Хорошего коньяка. А потом распределить между бойцами своей группы «права и обязанности». Кто-то поедет на разведку в Борский район, кому-то достанется иная оперативная работа. Одним из бойцов придется пожертвовать — срочно отправлять его с донесением в Веденский район Чечни; изобилующая наперсниками связь сейчас казалась ненадежной, даже порочной.

Даже в мыслях грех засомневаться в своих силах, переоценить их.

Шанс.

Иного пути нет.

Адлан подошел к Грете Брасас и обнял ее за плечи.

— Намечается работа, — тихо шепнул он, тронув языком мочку уха девушки. — Ты готова?

— Я всегда готова, — ответила латышка.

Глава 5

Сбор данных

8

10 апреля, четверг

Разведывательно-диверсионную группу старшего прапорщика Седова доставили к месту выброски на Ми-24; хоть он и считается вертолетом огневой поддержки, однако рассчитан на переброску десанта. В этом плане «горбатый», грузовая кабина которого весила около тонны, что ухудшало его маневренные и взлетно-посадочные характеристики, уступал, конечно же, Ми-8МТ и малозаметному Ка-60 — с взлетной массой шесть с половиной тонн, рассчитанному на перевозку 14 полностью экипированных десантников или 6 раненых на носилках и с тремя провождающими медработниками.

Из люка «горбатого», створки которого открывались вверх и вниз, один за другим выпрыгнули десантники. Рассвет, высота пятьсот метров, прыжок не сложный, однако без принудительного раскрытия парашюта. Грохот вертолетных двигателей и гул лопастей наверняка привлечет внимание жителей близлежащих поселков, «упущение» для разведчиков сержанта Литвинова: сообразят опросить местных — хорошо. Нет — проверяющий занесет это в свои бумаги: «доразведка прошла без опроса местных жителей». Но всё покажет расторопность разведчиков, то, как они усвоили специальные дисциплины, а некоторые закрепляли их на практике в Чечне. Можно сколько угодно и где угодно воевать, но ничему не научиться. А в учебном подразделении научат всему.

Десантники собрали и спрятали парашюты, посыпали место схрона смесью содержимого дымовых гранат и перца. Преследования с помощью собак не ожидалось, однако Седов ни на шаг не отступал от поставленной задачи и действовал так, как повел бы себя на реальном боевом задании.

Непосредственно перед выброской командир уточнил у штурмана курс вертолета и передал бойцам, чтобы после приземления они могли определить как стороны горизонта по курсу уходящей «вертушки», так и направление на пункт сбора.

Следуя маршрутом на северо-восток, группа Седова всем составом сделала пару петель радиусом в сто пятьдесят метров — еще один совсем необязательный маневр, который понудит взявшую след собаку ходить по «восьмерке».

Спецназовцы передвигались по широкой лесопосадке почти бесшумно, ориентиров здесь — пока никаких, первый — это окраина села Немчанка, к нему они должны выйти прямо из лесополосы, за селом (в трех с половиной километрах) следующий ориентир — скважина с минеральной водой, над которой высилось кирпичное прямоугольное здание, дальше раскинулось редколесье, прорезанное грунтовкой, по сути — заливные луга с островками густых зарослей ивняка. Верба уже оперилась, почки походили на крохотных птенцов, обосновавшихся на голых красно-коричневатых кустах.

Основную базу оборудовали за пару дней до выхода группы в заданный район; эта работа досталась бы Игорю Мельникову, если бы он положил на жертвенник те жалкие часы, которые проспал в роте. База представляла собой подземное укрытие в холме, с входом и запасным выходом, вентиляцией, нарами, колодцем у самого выхода. Эта землянка была не единственной в Борском лесном массиве, подземных укрытий насчитывалось порядка пятнадцати: в речном берегу с входом над поверхностью воды, в лесу, в овраге, на кладбище, в брошенных домах поселка — с входом через дом в одном случае и с входом через погреб — в другом.

Вряд ли кто-то из местных жителей догадывался, что по соседству с ними разбросаны укрытия для небольших разведывательно-диверсионных групп, оттачивающих свое мастерство «в режиме реального времени». Пролетают вертолеты, оснащенные боковыми фермами с блокам НУРСов, — ну, значит, салют Мальчишу.

Холм над землянкой разросся чилигой и шиповником. Вход замаскирован так надежно, что даже Упырь, некогда возводивший это укрытие, не сразу обнаружил его. Остальные бойцы внимательно изучали план местности с условными обозначениями: маршруты выхода и возвращения на базу, пути отхода в случае опасности, позиции для обороны в случае внезапного нападения, наблюдательный пункт, место тайника с письменным указанием о дальнейших действиях группы.

Нары в землянке сырые, холодные. Первым под землю спустился сержант Пиебалгс и стал принимать от товарищей тяжеленные рюкзаки. Командир с Ротвейлером — сержантом Антоном Соколовым, как с верным псом, отправился на поиски тайника. Он находился в ста метрах от землянки под березовым пнем. Упырь знал свою основную задачу, а «вскрытие пакета» — для рапорта, которого ждут на Арбате. Задача команды Седова — минирование железнодорожного полотна, считай, стратегического объекта на Южно-Уральской железной дороге, по которой движутся эшелоны с военной техникой и личным составом, с последующим уничтожением живой силы. Вскоре на этом участке пройдут эшелоны с немецкой техникой с перенаправлением на Афганистан. А задача разведгруппы сержанта Литвинова — обнаружение противника, скрытно действующего на территории России, и предотвращение диверсии.

Сложная задача, почти невыполнимая, однако бороться со слабым противником — себе дороже, всегда учатся на сильном.

Рудгер Хауэр, развалившись на нарах, зевнул. Только сейчас латыш понял, что ему выпала возможность довоспитать дерзкого снайпера в полевых условиях. Было в глазах Литвинова что-то отталкивающее, может, чрезмерна их прямота? Он был как бы нараспашку, однако за этой простотой крылось что-то прямо противоположное; снайпер казался двуликим Янусом.

В этой чащобе собрались наиболее опытные сержанты и офицеры центра подготовки войск спецназа, принимавшие участие в спецоперациях на территории Чечни, Дагестана, Грузии, Азербайджана. Если кого-то из них и «разморила» слегка ленивая атмосфера в полку, то не намного. Может, в поведении появилось больше вальяжности и, как следствие, больше уверенности в своих силах. А если она демонстрировалась перед курсантами, то вправе была называться самоуверенностью. Например, Колун и Миротворец не преминут покемарить на нарах лишний часок-другой. А Артемий Оганезов по кличке Органайзер, отправившись на наблюдательный пункт и зная приблизительное время появления «противодиверсантов», пропустит мимо ушей подозрительный шорох в кустах, хлопанье крыльев потревоженной человеком птицы — это ночью. А днем проглядит ее настороженную позу, говорящую о готовности к прыжку, то, как вытянута ее шея в направлении объекта тревоги, в то время как ее клюв направлен в сторону, поскольку все птицы, кроме сов, рассматривают предметы одним глазом; то, как удаляется она от объекта опасности — взлетает без разворота и в противоположном направлении. В этом смысле группа Литвинова имела преимущество, молодые бойцы рефлекторно отреагируют на то, что пройдет незамеченным для более опытных товарищей.

9

11 апреля, пятница

Адлан Магомедов потерял по большому счету одного бойца — Сулима Цекалова, жертвовал же полевой командир во время перестрелки на Московском шоссе людьми, которые были полезны в подготовке диверсии, но никчемны как исполнители.

В отряде Адлана было пять женщин, четыре из них — чеченки-шахидки: сестры Джабраиловы — Алла и Фатима, Лиля Газманова и Эльвира Мусаева, которую со дня на день ожидали на базе. Не пройдет и двух дней, как 19-летние девушки инстинктивно начнут держаться Эльвиры — старшей из них, ей было 34 года. Они потеряли традиционную чеченскую семью, где авторитет отца непререкаем, а взамен приобрели другую — джамаат, где единственный авторитет — эмир джамаата. «Его слово — закон: скажет убить отца или брата — будет исполнено. Прикажет пожертвовать собой, также никто не ослушается». Для этих четверых женщин эмиром был Шамиль Басаев, а его адептом здесь — Адлан Магомедов.

Адлан в нетерпении поджидал Василия Червиченко и Алексея Косицина, двух своих боевиков, которых в отряде называли не просто, а очень просто: Хохол и Кацап. Боевики выехали в Борский район еще вчера, в ночь, но что-то задерживаются: время уже половина одиннадцатого вечера.

Что-то противоестественное было в ожидании товарищей. Чеченские аулы и станицы — это понятно, это привычно. А вот русские деревни и поселки, по дорогам которых колесили приверженцы ваххабизма, вызывали в чеченской душе и уме протест. Бой в станице Червленая — нормально. Битва за аул Нижний-Юрт — тоже пойдет. Но вот, к примеру, теракт в Старой Бинарадке или сражение в Новом Буяне — это смех и слезы, это анекдот какой-то. Ущербность. Россия никогда не застесняется повоевать за аул, а чеченцы нарушат правила дорожного движения, лишь бы на большой скорости пронестись мимо навозного запаха Куропатовки...

И еще одно: с аулами и станицами, разбросанными в горных районах Чечни, сочетались лишь крупные российские города да сама столица.

Хохол и Кацап приехали в начале двенадцатого. На лицах «двух товарищей» играла усталая улыбка. Червиченко первым делом взялся за банку с пивом, разорвав пластиковую упаковку. Пил так жадно, словно вчера хорошо посидел в центре Аравийской пустыни.

Адлан терпеливо ждал... когда Василий рыгнет; рыгал он оглушительно, равно как и храпел; спать с ним рядом было невозможно.

— Всё подтверждается, — начал Червиченко. — Сегодня с восходом направлением на северо-запад прошел «горбатый». Примерно в трех километрах западнее Немчанки он сделал разворот на обратный курс и в паре километров южнее поселка выбросил десант.

— Сколько человек?

— Не знаю. Видели краем глаза. — С большого расстояния Червиченко казалось, что вертолет бреет лесополосу, на самом деле до земли было не меньше четырехсот метров.

— Что там за местность? И как лучше всего туда попасть?

— Всё срисовали, Адлан, не беспокойся. От Самары примерно 120 километров. Лучше всего добираться либо на поезде «Самара — Оренбург» — он отходит с вокзала в 17.55 Москвы, либо с пересадкой на электричке. Из Самары до Кинеля ходит электричка, — пояснил Хохол, — а из Кинеля до Немчанки можно добраться рабочим поездом «Кинель — Бузулук».

— В каком смысле — рабочий поезд?

— Его еще «малышком» называют, — пояснил Червиченко, — а иногда — «коротеньким». Всего три вагона, утром и вечером развозит бригады путейцев, а вместе с ними — местных. Кроме как «малышком», из Кинеля в Борский район больше ни на чем не доберешься — разве что на попутках. Всего несколько остановок: Спиридоновка, Тростянка, Грачевка, Молодежная, Богатое, Кураповка, Заливная и Коноваловка. За ней — Немчанка. Всё.

— Всё?.. Я думал, ты никогда не кончишь. А если на машине?

— Опасно, Адлан. Половина наших в розыске. А постов ДПС на пути хватает. Опознают одного и провалят всё дело. Лучше по «железке». Я узнавал, на 630-м «Самара — Оренбург» милиции нет, даже перед отправлением вагоны не проверяют. Билеты брать необязательно, проводники с удовольствием берут наличными, причем в два раза дешевле, чем в кассе. Тенишев может подтвердить, он часто в ту сторону мотается.

— Хамзат приедет только завтра. Что конкретно ты предлагаешь?

— Разбиться на несколько групп. Одна группа поедет перекладными: на электричке до Кинеля, оттуда до места на «коротеньком». Вторая сядет на 630-й — на вокзале. Третья — на станции «Безымянка»: это единственная остановка в Самаре. Следующая остановка в Кинеле, где сядет четвертая группа, которая приедет туда на электричке. Таким вот образом и не вызывая подозрений, намотают на колеса все 120 верст.

— Не вызывая подозрений?.. Это когда пятнадцать человек выйдет на одной станции?

— На разных, Адлан, и в разное время. «Коротенький» прибывает на Заливную в половине седьмого вечера, «Самара — Оренбург» — в половине десятого. Мы с Лешей поедем на «КамАЗе» — так и так нам оружие и взрывчатку везти. Мы подбираем первую группу в Заливной, ждем 630-й, забираем вторую и едем в Немчанку, чтобы подобрать остальных — всего-то десять километров. Мы поедем пустые, на выезде из города гаишники редко останавливают порожние грузовики. За рулем славяне, чего еще надо? Проскочим все посты. А от Богатого до Борского нет ни одного. Завтра же можно и начать.

— Ни завтра, ни послезавтра не получится. Хамзата и Руслана придется ждать. — Но дело даже не в них, размышлял Магомедов, а в Эльвире, которая завтра утром вылетает из Стамбула. Без ее участия теракт был бы ущербным: лишь два десятка «собак», «гоблинов», российских спецназовцев.

Адлан потер небритый подбородок и долго смотрел на молчавшего Кацапа. Косицин во время безудержной речи товарища лишь кивал головой.

— А теперь давай с самого начала, — сказал он Червиченко и положил перед ним лист бумаги. — Рисуй станции, ставь расстояния. В этом деле осечек быть не должно. Если что, шкуру с тебя спущу, понял?

10

Чечня

Завершающаяся неделя в Чечне и радовала, и огорчала одновременно. Боевики активизировали минную войну: за пять дней 14 подрывов автомобильной техники. В результате чего девять человек погибли, 12 ранены. Саперы обезвредили более 130 взрывных устройств, в том числе 18 фугасов. Боевые столкновения федеральных сил с боевиками отмечены в Октябрьском и Ленинском районах Грозного, в Веденском, Ножай-Юртовском и Шалинском районах Чечни. Сорок боевиков убиты, двое взяты в плен. 10 апреля в Аргуне было обезврежено взрывное устройство, снабженное фотоэлементами. В районе селения Мурушкин Хутор в ходе разведывательно-поисковых мероприятий обнаружен заминированный схрон боевиков. На перегоне Аргун — Джалка саперы обезвредили фугас нажимного действия. На автомобильной трассе Аргун — Меекер-Юрт найден РПГ-7, снабженный пусковым устройством с таймером. В Грозном ликвидировано бандформирование эмира джамаата Руслана Эдилова. Эта банда причастна к нескольким террористическим актам, в частности к взрыву пассажирского автобуса, в результате которого погибли шесть и были ранены десять строителей, а также к подрыву автомашины с военнослужащими. На все вертолеты армейской авиации из состава ОГВ на Северном Кавказе установлено дополнительное оборудование, предназначенное для защиты от ПЗРК. В прошлом месяце из республики к местам постоянной дислокации отправились более 2 тысяч военнослужащих, а также около 400 единиц военной техники. В то же время Чечню уже покинули более тысячи военнослужащих. Объединенная группировка сейчас насчитывает около 80 тысяч военнослужащих и сотрудников силовых ведомств. Замминистра обороны Игорь Пузанов заявил, что в Чечне федеральным войскам противостоит около тысячи боевиков.[4]

Руководитель оперативно-следственной группы Главного разведывательного управления полковник Артемов расположился в кабинете начальника армейской разведки ОГВ на Северном Кавказе. С сугубо официальных, информационных строк Михаил Васильевич переключился на должностные, или служебные. Перед ним лежал рапорт командира отряда особого назначения майора Николая Свидина, которого и поджидал Артемов. Майор Свидин со своим батальоном, усиленным тремя расчетами АТС-17, проводил операцию по блокированию крупкой банды боевиков в Автурах. Согласно боевому распоряжению Командующего ОГВ №... «отряд Свидина в составе трех разведгрупп на 4 вертолетах Ми-8 десантировался посадочным способом в районе с.Автуры».

Почерк у комбата странный, отметил полковник Артемов. Не мельчи — сказал бы он майору, будь он на месте учителя. Буковки, выведенные шариковой авторучкой, мелкие, но широкие, словно объемные. Трехмерные — пришло сравнение. Вот говорят, по почерку можно определить характер человека. Полковник улыбнулся, соглашаясь: можно, если прочесть досье на этого человека, написанное его же рукой.

Полковник Артемов, ответив на приветствие комбата и указав место за столом, отметил его нервозность, вызванную усталостью, суетливые движения рук. «Как и я, без работы жить не может», — похвалил и себя, и собеседника полковник.

Михаил Васильевич начал беседу с напоминания о том, что во время спецоперации, проведенной майором Свидиным, в плен сдались два боевика. Один из них — Леча Мавлидов — вчера был обнаружен в камере временного содержания мертвым.

— Порвал рубашку на полоски, сплел веревку и вздернулся, — детализировал полковник, как раз прибывший из Москвы затем, чтобы лично побеседовать с задержанным Мавлидовым.

Майор пожал плечами и приподнял бровь.

— Надеюсь, рубашка была не моя.

А его холодный взгляд мог поставить точку в едва начавшейся беседе: «Туда ему и дорога».

— Он так и не успел дать показания, — продолжил полковник, понимая, что показания не успели взять силовики.

Нужно было колоть Мавлидова сразу, зацепившись за его «чистосердечные признания», сделанные в первые минуты после сдачи спецам комбата Свидина. Именно настрой чеченца на сотрудничество с правоохранительными органами и успокоил последних. Они дали ему передышку, и Леча перекрыл кислород и своим дыхательным органам, и органам правопорядка. Шустрый парень. По большому счету бандит не знал, что ему делать и как себя вести. Поначалу он просто спасал свою шкуру, а после, когда сказал "а", пораскинул мозгами: продолжение для него «смерти подобно». И сделал выбор: сам наложил на себя руки, как никто другой понимая, что его предательство принесет ему куда большие мучения: через неделю или две его бы порезали на гуляш в той же камере братья по оружию, которые продолжали камуфлироваться под местных омоновцев. Они и тело Мавлидова забрали так оперативно и закопали так глубоко, будто опасались, что горловая опухоль Лечи может пойти на убыль и он разговорится.

— Припомните, — попросил полковник комбата, — слово в слово, что сказал Мавлидов, когда сдавался в плен.

— Я писал об этом в отчете: всего несколько слов.

— Вы давили на него?

«Глупый вопрос», — пожал крутыми плечами комбат. Чеченец, глянув на сержанта по кличке Мамай, звеньевого одной из разведгрупп, едва не наделал в свои вонючие подштанники и освободил память от всех «показаний, заблуждений, паролей и явок». В руках громилы-спецназовца бандит видел не автомат, а косу, не бандану на голове, а черный капюшон. Потому второпях выковыривал из своих мозгов «ценную информацию». Действительно ценную, на ее основании в штаб-квартире ГРУ было проведено оперативное совещание и принято решение о разработке преступной группы, названной внутриведомственной. Собственно, задачи такой группы вычислить было легко: изучать биографии бойцов (а значит, делать запросы по линиям МВД, ГУВД, УВД, что также значит, что в войсках и силовых структурах действует разветвленная сеть чеченского криминалитета), вербовать, подкупать молодых солдат, шантажировать, используя для этого всевозможные рычаги, включая и девушек-чеченок, которые во время увольнительных солдат и курсантов знакомились с ними, вступали в интимную связь и прочее. Возможно, не один попался на такой крючок.

Некогда Леча Мавлидов входил в один из отрядов Аслана Масхадова, а когда при «чеченском Бисмарке» осталась по большому счету пара охранников, не готовых, однако, умереть за «президента, парламент и суверенитет», Мавлидов переметнулся на сторону Шамиля Басаева и встал под знамя так называемого объединения Высшего Военного Моджлис-уль-Шуры. В отряде, который был уничтожен комбатом Свидиным, Леча Мавлидов исполнял роль комиссара и разжигал и так горящую зеленым пламенем ненависть к кафирам — неверным. А сдаваясь им в плен, отчасти сдал и своего босса, готового на одной ноге ковылять в «светлое шариатское будущее». По словам «комиссара», в учебном центре войск спецназа Приволжско-Уральского военного округа у Шамиля Басаева есть свой человек, на которого делается ставка в очередном теракте, и он в свое время принимал участие в спецоперациях федеральных войск в Чеченской Республике.

— Всё-таки, — настаивал Артемов, — может быть, Мавлидов назвал имя или хотя бы звание человека Басаева в учебном центре спецназа?

— Нет, — покачал головой майор Свидин. — Я бы запомнил. — Как не усомнился бы относительно правдивости чеченца. Во-первых, «дух» был напуган, а в таком состоянии ложь читается по глазам. Во-вторых, он точно назвал дислокацию учебного центра войск спецназа, фамилии и звания командира и начальника штаба этой войсковой части. И последнее: Леча не знал эту «моль» по имени, иначе выложил бы все подробности еще до помещения его в изолятор временного содержания. Имя человека, на которого делается ставка в крупном теракте, редко произносится даже в узком кругу Басаева, резонно предположил полковник Артемов. На то она и «моль», чтобы незамеченной делать невосполнимые бреши; «моль», адаптированная к превентивным мероприятиям, как настоящая — к нафталину и нюхательному табаку.

Офицер? Сержант? Рядовой? — гадал разведчик. Скорее — офицер. Что можно поставить на рядового? А на сержанта? И какова его задача? Вооружение? На складах учебных подразделений хранятся новейшие образцы оружия — равно как и в частях спецназа. Учебные подразделения спецназа даже опережают давно сформированные отряды специального назначения, поскольку идут, точнее, начали вышагивать в ногу со временем, то есть в плане технического оснащения и тактики. Да, пожалуй, и тактики тоже. Даже в этом плане один лишь человек мог нанести непоправимый вред системе подготовки бойцов спецназа. Зная тактику противника, становишься сильнее его — аксиома. Мобильные отряды чеченских боевиков уже мало чем отличаются от разведывательно-диверсионных групп спецназа, а в плане минно-взрывной подготовки опередили их.

Масса вопросов, ответы на них, несомненно, будут найдены, но вовремя ли?

Заметно сужал круг поисков тот факт, что человек Басаева принимал участие в спецоперациях на стороне федеральных сил и (предположительно) был в чеченском плену. Очень заметно. Фактически затягивал петлю на шее предателя. Неважно, по каким соображениям он перешел на сторону бандитов — корыстным, идеологическим, каким угодно.

Отпустив майора Свидина, Артемов еще в течение часа беседовал с глазу на глаз с начальником армейской разведки; тот дохаживал в своей должности последние дни. Скорее всего он пойдет вслед за начальником штаба Северо-Кавказского военного округа генерал-полковником Владимиром Булгаковым[5], который возглавлял штаб округа с марта 2000 года. А его место в штабе СКВО пророчат командиру корпуса, штаб которого дислоцирован в Улан-Удэ, генерал-лейтенанту Алексею Маслову.

В связи с оперативными мероприятиями, связанными с разработкой «внутриведомственной группы», полковник Артемов был вынужден задержаться в Чечне еще на сутки. Но задержался на двое. Затем, закончив сбор данных по этому делу здесь, в Чечне, вместе со своей командой вылетел в Самарскую область, чтобы завершить работу в учебном центре войск спецназа Приволжско-Уральского военного округа.

Глава 6

Рефлекс Моро

11

Самарская область, 13 апреля, воскресенье

Капитан Шаров, тронув спящего сержанта за плечо, предвидел его реакцию, но пока не мог точно объяснить ее. Отчего появляется испуг на лице Александра Литвинова, когда сон его прерывается не общей командой «Подъем!», а обычным прикосновением или «нестандартным» обращением: «Сашка, вставай»? Вот уже в четвертый раз за эти несколько дней, которые Литвинов находится в учебном центре, капитан поднимал сержанта до общей побудки. А впервые страх в его глазах Андрей Шаров увидел в день, когда рота заступила в караул. Разведя две смены и получив разрешение на двухчасовой отдых, разводящий сержант Литвинов лег на койку, как и полагается, не раздеваясь, лишь сняв обувь. По истечении двух часов начкар Шаров потряс сержанта за плечо...

У Андрея сложилось такое чувство, что Литвинов не проснулся, а, наоборот, стремительно окунулся в кошмарный сон и увидел толпу демонов.

Не только капитан заметил необычное состояние сержанта, — Игорь Мельников, качнув стриженной бобриком головой, присвистнул: «Эй, гусар! Ты только не обделайся в кровати. Сходи-ка на горшок».

Литвинов чего-то боялся. Когда в очередной раз Шаров увидел его широко распахнутые глаза, он пришел к неожиданной на первый взгляд мысли: его подопечный боялся, что за ним придут.

Капитан продолжал наблюдать за ним. Во время курса по системе базирования в тылу противника, выбора места, обеспечения безопасности баз, который вел Андрей Шаров, в аудиторию зашел начальник штаба подполковник Евгений Коваль. Литвинов смотрел на эншэ как на судью или палача, пришедшего по его душу; взгляд сержанта тем не менее переметнулся за спину подполковника, на открытую дверь. Что или кого он пытался увидеть за ней? Конвой?

Конвой...

Опять же довольно смелый подсознательный вывод капитана Шарова.

Даже не зная причин Сашкиных испугов, капитан тем не менее, как никто другой, мог посочувствовать сержанту, вернее, понять его. Первые полгода после плена Андрей вздрагивал от посторонних шумов, просыпался в холодном и липком поту. Его долго не отпускала мысль, что он всё еще там, в сыром зиндане, а тяжелая погребная крышка открывается затем, чтобы впустить тех, кто пришел за ним, пришел в последний раз. Как дважды приходили за его товарищами по несчастью. Бог миловал Андрея, он не слышал их предсмертных хрипов, казнить их уводили к быстрой речушке, где обычно, перерезая пленникам горло, их трупы просто спихивали в неспокойные пенистые воды.

Тягостное чувство: несчастных больше нет, но есть их трупы. Им ли они принадлежат? Наверное, им, раз так говорят. Видят ли они, что творится вокруг них, жалеют ли себя — себя в двух ипостасях — начала и конца? Не те ли это два ключа, открывающие дверь в тайну мироздания?

Литвинов не был в плену, но за два месяца боевой стажировки увидел достаточно, чтобы стонать и дергаться во сне, пробуждаться с ошалелыми глазами и трясущимися руками, выглядеть беспомощным младенцем с врожденным рефлексом Моро, когда сводит руки и вытягиваются ноги. Запомнил ли он тех, кого настигла пуля, выпущенная из его снайперской винтовки? — спрашивал себя капитан. Или тех, кого, по его наводке, накрыл град подствольных гранат?

Может быть. Только капитан Шаров не мог отделаться от первого впечатления и первого, по наитию, объяснения:

«За ним должны прийти».

Он кого-то ждал.

Конвоя.

За что? Что темное скрывается в его ясных глазах? В какие тайны ведет черная бездна его зрачков?

Что-то не так в датском королевстве. Что-то не так.

Андрей несколько раз перечитывал Сашкину биографию, характеристики на него, лестные отзывы о нем спецназовца лейтенанта Петренко, его непосредственных начальников и командира части.

«Джентльмен безупречного мужества и незапятнанной чести». Капитан Шаров фактически воспроизвел подпись под фамилией Эдгара Гувера на выпускном снимке кадетского корпуса. Блестящая — можно и так сказать — репутация. Собственно, в этом не приходилось сомневаться, и не читая биографию сержанта Литвинова: он единственный из роты, кого направили в центр подготовки войск спецназа. Аспирант — пришло довольно удачное сравнение. А почему бы не дать ему этот позывной? Аспирант — вполне подходящее прозвище, в котором слышится что-то латиноамериканское, а значит, модное. Значит, подходящее ему, молодому сержанту, специалисту с большой буквы.

В школе и на стажировке Литвинов зарекомендовал себя с положительной стороны. Тогда где он мог испачкаться? Капитан не любил неразрешенных вопросов, которые имели свойство занозой сидеть в мозгу, а порой и в сердце, — поэтому, подтвердятся его подозрения или же в конце концов он посмеется над ними, в этом вопросе он пошел до конца и обнаружил значительный промежуток времени — целых три дня, которые сержант Литвинов пропадал неизвестно где. Из поселка Ясный, Домбаровский край, где дислоцировалась школа снайперов, его на служебном «уазике» довезли до орского железнодорожного вокзала, и он сел в поезд.

По идее, прибыть в расположение учебного центра сержант Литвинов должен был максимум через сутки, а явился на четвертые, причем в соответствии с предписанием прибыть туда-то и тогда-то.

Собственно, подозрения родились, как поначалу показалось Шарову, из первоапрельской шутки дежурного по войсковой части 1286-Р (Школа по подготовке снайперов). На вопрос ротного, когда встречать Литвинова, дежурный, видимо, порывшись в бумагах, ответил: «Уже отправили Литвинова. Встречайте 4 апреля. Так, сейчас посмотрю во сколько... В 7.55 Москвы». Действительно, шутка: звонок был сделан как раз 1 апреля. А дежурный вряд ли стал забивать себе голову этим явным несоответствием.

А спустя несколько дней на запрос ротного по телефону начальник штаба войсковой части 1286-Р майор Румянцев отреагировал затяжным молчанием, затем сказал, что перезвонит. Перезвонил Дмитрий Антонович через полчаса, выясняя эту темную историю с предписанием. Оказалось — ошибка: в штабе перепутали то ли цифры, то ли дни недели. Одним словом, штабные не знали, как пишется слово «фторник» — через "е" или через "и", а в словаре на букву "ф" нашли только «фуфайку».

...Да, на лице Литвинова колоритными красками снова выписан испуг, еще отчетливее, чем наблюдалось ранее. Чем дальше в лес, тем страшнее партизаны? «Где же ты пропадал эти трое суток? И с кем?»

Одним телефонным звонком начальнику штаба капитан Шаров не ограничился. Взяв на себя обязанности офицера особого отдела и не докладывая последнему о своих соображениях, он связался с военкомом в Коломне и попросил подполковника аккуратно, дабы не напрячь родителей Литвинова, узнать, появлялся ли сержант дома 2-3 апреля. Аккуратно — означало осторожно, а значит, не давало стопроцентной гарантии. И всё же работа военкомовских работников удовлетворила ротного: Литвинов дома не появлялся. И, по идее, мог появиться там с большим трудом. 1 апреля он сел в поезд 191 «Орск — Москва», который даже в Самару прибывает на следующий день (в 10.40) и стоит там больше сорока минут, да сутки будет трястись до Москвы. Уже получается полтора суток. Сутки на 192-м («Москва — Орск») на обратную дорогу. Плюс Литвинову нужно было снова пересесть на 191-й — допустим, за одну-две станции. Проводники, конечно же, разрешили бы служивому прокатиться без билета. Как бы то ни было, но Литвинов пересаживался на встречный, был он в Коломне или не был.

— Просыпайся, Сашка, умывайся. После зайди ко мне.

Командир роты похлопал сержанта по плечу и вернулся в свой кабинет.

Литвинов предстал перед начальником ровно через пять минут: с розовыми от холодной воды щеками, подтянутый, стройный, бодрый, как после утренней пробежки.

— Товарищ капитан...

— Садись, — оборвал его ротный, приготовив для подчиненного слегка смущенную доверительную улыбку, стараясь выглядеть больше товарищем, нежели командиром. — Тут вот какая штука... — Андрей затягивал слова и отчего-то держал в голове «Аспиранта». — Когда я заступил дежурным по части, вдруг позвонил начальник штаба в/ч 1286-Р Дмитрий Румянцев, спрашивал, когда ты явился в часть. Понимаешь, Сашка, ошибка у них вышла. И ты мне ничего об этом не сказал.

По-детски полные губы капитана Шарова слегка приоткрылись в улыбке.

— Когда я учился в бурсе, тоже куролесил дай бог. Никогда не сдавал товарищей, и они меня тоже. Да... Тут вот какая штука. Если бы эншэ просто спросил, когда ты явился в часть, я бы сказал ему правду. Но он приоткрыл карты, и я соврал. Это останется между нами, Сашка, я не дам ход этому делу, ничего не скажу особистам, однако ты мне должен ответить тем же — правдой. Где ты пропадал три дня? Я, как начальник штаба, дам тебе маячок, чтобы уравнять шансы, — дома ты не был. Ну, так где ты пропадал?

Дома не был...

«Да, мам, со мной всё в порядке. Если кто-то будет спрашивать меня, ты меня не видела, поняла? Так надо... Да, скажи, что я не приезжал...»

— Извините, товарищ капитан...

— Ты не извиняйся, а скажи правду. Проверять не стану, просто в глаза твои посмотрю.

— Мне стыдно — честно... Короче, в поезде я познакомился с парнем, его Игорем зовут, фамилия Батерский, он из Самары. Разговорились... выпили — чего уж там, — и он мне предложил провести «неучтенку» у него дома.

— Адрес-то его запомнил?

— Конечно! — горячо откликнулся сержант. — Улица Гагарина, 29, квартира 36. Четвертый этаж.

— А почему к родителям не поехал? Была ведь такая возможность.

— Патруля побоялся. Хотя нет, не патруля, а эту учебку, вашу часть потерять.

— Ладно. Верю. Еще один вопрос: дома у твоего попутчика ничего лишнего не произошло?

— В каком смысле — лишнего?

— Бывает, солдаты девчонок насилуют.

— Да нет, что вы! Просто отдохнул. Вино пил, телевизор смотрел, пару раз в город выходил.

— Я вижу, — усмехнулся капитан, успокаиваясь, — этот отдых проявляется всякий раз, когда я тебя бужу. Издергался, а, Сашка?

— Вы правы — извелся вконец. — Литвинов выдохнул уже облегченно. — Если честно, товарищ капитан, то боялся именно звонка майора Румянцева или подполковника Дичева.

Он без труда припомнил облик командира части: коренастого, с густыми бровями; Дичев, словно оправдывая свою фамилию, нередко выезжал в степь пострелять сурков и степных лисиц — и непременно со своей хортой борзой. И ружья у него были классными: например, Holland & Holland 12-го калибра. Будущему снайперу довелось подержать это ружье в руках. Шедевр — больше слов не находилось. А Дичев, видя восторг курсанта, подначивал: «Ну че, мазила, хочешь стрельнуть?» И ржал как конь.

— Извелся, товарищ капитан. Всё время думал, что переведут меня в другую часть.

— Не переведут, не бойся, будешь классным разведчиком, таким же наблюдательным, как и я.

— Как это? — не понял Литвинов. Последние слова ротного, а особенно интонация в голосе, как-то не вписывались в общий ход беседы. Сержант невольно отвечал капитану взаимностью — наблюдательностью.

— А в таком. Не эншэ звонил мне, а я ему.

— Как?.. — Растерянность на лице подопечного всё больше нравилась ротному. — Вы первым позвонили Румянцеву?

— Да, я. Всё, свободен. Жду тебя после завтрака.

«Пронесло...» Сержант отдувался так, будто беседа проходила под водой и он сдерживал дыхание.

Андрей Шаров с минуту сидел неподвижно, глядя на дверь кабинета, которая выпустила сержанта Литвинова. Что ему оставалось? Только верить, поскольку дальше его проверки вели в тупик: капитан не сумеет опросить Игоря Батерского — попутчика Литвинова, равно как и обратиться за помощью в местные правоохранительные органы. Доложить в особый отдел никогда не поздно, но стоит ли? Жизнь этого пацана он, конечно, тем самым не разрушит — из части его вряд ли отчислят, — но мог преподнести ему урок. И в связи с этим встал другой вопрос: а не окажется ли он хуже нынешнего урока, который преподан сержанту с позиции товарищества, замешанной не на доверии, а на вере. Вот где заминка.

12

Командир части полковник Кондратов срочно вызвал к себе капитана Шарова. В его кабинете находился начальник штаба подполковник Коваль, одетый в зеленый свитер с маленькими погончиками и защитного цвета брюки с простроченными стрелками.

Кондратов, кивнув на приветствие ротного, занял излюбленную позу: встал позади стула, пододвигая его к столу, и положил руки на спинку.

— В сортире глаза велики, — начал полковник.

Шаров на вступление «Кондрата» отреагировал затяжным взглядом на начальника штаба. Эншэ дернул плечом: «Сейчас всё узнаешь».

А командир части с армейской лексики переключился на классику:

— К нам едет ревизор. Полковник Артемов с группой оперативного состава. На месте хочет выяснить, как продвигается экспериментальная программа Генштаба. Уже вечером будет здесь. Ты идешь инспектором в группе Литвинова?

— Так точно, товарищ полковник, — ответил капитан, открыв на всякий случай блокнот и положив рядом авторучку.

— Выход группы запланирован на завтра. Сегодня 13-е число — хороший день для ревизии, — Кондратов выругался. — Давай, Андрей, форсируй события: вызывай Литвинова, помоги разобраться в картах — чтобы он не обделался, ежели, не дай бог, Артемов вздумает побеседовать с ним в тактическом плане.

— У Литвинова с топографией всё в порядке.

— Нам нужен полный порядок, ясно?.. — «Это временные обстоятельства, — думал Кондратов. — Пройдет время, пройдут и они. Приедет и уедет Артемов. Но что он увезет с собой — вот в чем вопрос, — не в голове, а на бумаге». — Короче, капитан, готовь Литвинова, как невесту к свадьбе. Во время рейда записи делай осторожно, а доклад отдашь начальнику штаба — на правку. Всё, свободен. Погоди. Из части не отлучайся, если что — доложи дежурному, чтобы он мог в любой момент разыскать тебя.

— Подписка о невыезде?

— Да, подлиска о невыезде, грамотный ты наш.

Когда Шаров вышел, командир части, не меняя положения, в упор посмотрел на Коваля:

— Показуху рождают комиссии, согласен?

Командир роты в своем кабинете давал последние инструкции командиру отделения сержанту Литвинову. Начальник и подчиненный расположились за столом — с потрескавшимся дубовым шпоном, поистершимся лаком, вечно заедающими в пазах ящиками; прикрытый выцветшим зеленоватым сукном, он напоминал выброшенный на помойку старый бильярдный стол. Наверное, место ему было именно там, на свалке. Равно как и скрипучим стульям, ровесникам хрущевской оттепели.

Андрей Шаров, довольно легко абстрагировавшийся от откровенного разговора с Литвиновым на предмет его «неучтенки», обвел карандашом место на карте.

— Район десантирования группы условного противника. Обрати внимание на местность. Четыре километра на юг — река. С востока — сосновый бор. С севера на юг лесной массив прорезает Южно-Уральская железная дорога. Читай, как называется район.

— Борский, — ответил Литвинов, глядя на карту и умело скрывая справедливую по отношению к капитану иронию: от прапорщика Седова он знал не только район выброски группы условного противника, но и базы, и вероятные места дозоров.

— То-то и оно, — неожиданно вздохнул капитан. Сосновый бор протянулся на многие десятки километров по обе стороны «железки». Глухомань. Поселки и райцентры расположены на станциях и переездах. Между ними и в глубь Бузулукского бора — тишь и благодать. Медведи, кабаны, волки, лисы, зайцы. Дятлы. Идеальное место для тренировок диверсионных групп. — Вопрос на засыпку, Сашка...

Снайпер улыбнулся командиру. Видимо, тоже понял, что ротный освободился от части переживаний, которые сгорели в топке его темных гпаз, — он продолжал обращаться к Литвинову то официально — по званию, то называя позывные бойца.

Спец. Уважаемый человек. Но только не здесь, если отбросить всё лишнее, связанное с душевной тревогой. Здесь он просто курсант.

— Вопрос на засыпку, Сашка. Где, по-твоему, группа условного противника организует базирование?

Группа условного противника — это диверсионно-разведывательный кулак, состоящий исключительно из инструкторов учебного центра, «зверюг» вроде Рудгера Хауэра, во время сна человека пусть необщительного, но доброго; чего стоил его храп: музыка! Литвинов, узнав от Седова, кто будет противостоять его отделению, только головой покачал. Кроме самого Упыря, прапорщик Лев Бессарабов — Котовский, старшие сержанты Василий Гирин — Абдулла, Вадим Рычкалин — Колун, Антон Соколов — Ротвейлер, Артемий Оганезов — Органайзер, Игорь Мельников — Миротворец, Влад Якушин — Граф Дракула. И, конечно, Пиебалгс — РудгерХауэр. Не считая радиста Юрия Тимченко.

Десять на десять. Мама! Да они сотню заглотают и не поперхнутся. Вот сейчас, когда Литвинов возил указательным пальцем по карте, каждый из них, десантировавшийся в районе разъезда Немчанка (1203-й километр), точил напильником зубы, как щука в мультике «Осторожно, щука!». Однако глупым маленьким бобренком сержант Литвинов себя не чувствовал. Он просто обязан показать, на что способен, зачем он здесь, в учебном центре войск российского спецназа.

— К речке они вряд ли пойдут, — предположил он.

— Река — Самара, — подкорректировал бойца командир роты. — Или Самарка. Объекты согласовывай с обозначенными на карте названиями, так их легче запомнить.

Знаю, хотел было сказать Литвинов. Он классно стрелял, на базе изучал топографию, научился четкому взаимодействию в паре, прошел курс по минно-подрывному делу (обязательная дисциплина для обеспечения отхода с позиции); высококлассные инструкторы научили его пользоваться средствами связи, приборами наблюдения и определения дальности. И вообще сам он представлял собой отдельную боевую единицу, на профессиональном языке — был бойцом высокой самостоятельности.

— Думаю, дневка у них была здесь, — показал сержант на карте, — в пяти-шести километрах к востоку от разъезда Немчанка. Основная база еще дальше — примерно в пятнадцати километрах. — Он намеренно указал неточное базирование отряда Седова, чтобы не вызвать у капитана подозрений.

Основная база, вспоминал Литвинов, предназначается для длительного пребывания на ней разведгруппы, возможно, на весь период выполнения задачи.

— Между дневкой и основной базой я бы разместил тайник с боеприпасами, восточнее — с продуктами, еще дальше укрыл бы 2-й комплект радиостанции. Здесь и здесь, — показал он, — также боеприпасы и инженерные средства. А вот тут, на отметке 40 — условное название поселка 65-й километр, — разбил бы запасную базу.

— Почему именно там?

— На карте отметка: заброшенный поселок. Ни души.

— 15 километров от основной, — заметил капитан Шаров, — не далековато?

— Нет, товарищ капитан, в самый раз. Разрешите вопрос?

— Давай.

— Район базирования условного противника назначался группе Седова командованием или старший прапорщик сам определил место?

— А ты потом спросишь у него. Если такая возможность тебе представится.

— Понял,товарищ капитан.

Глупый вопрос. Даже место расположения запасной базы, а их несколько, должно быть известно лишь командиру группы и его заместителю. Это правило. На ней должно быть всё: укрытия для личного состава, выгодные в тактическом плане позиции на случай внезапного обнаружения противником, а противник — это отделение сержанта Литвинова; места для выставления охранения, сигнальные средства на путях вероятного движения противника. Упырь следит сейчас за укрытием личного состава от наземного и воздушного наблюдения, обеспечивает, а скорее, умело делает вид, что обеспечивает, свободу маневра группы, быстроту ее развертывания в боевой порядок в случае внезапного нападения и выгодные в тактическом отношении условия для выхода из-под удара или ведения вынужденного боя. Граф Дракула, Ротвейлер и иже с ними обосновались сейчас у пункта водоснабжения, жарят шашлыки (пришла в голову снайпера глупая мысль), оборудовали отхожее место...

Весело, блин, у их костра. Колун наколол дров, Упырь натаскал дичи, Органайзер раздал посуду, Ротвейлер пошел в дозор, Абдулла — мастер маскировки — накладывает на лицо натовский грим. Только Рудгер Хауэр ничего не делает.

Литвинов слушал вводную, кивал на пояснения командира роты, задавал вопросы. Главные из них: кто будет выступать в качестве контролера его разведывательной группы; кто уполномочен командованием полка задавать «вопросы на засыпку» командиру рейдовой группы и бойцам и фиксировать их на бумаге; кто передаст их в штаб учебного центра, где опытные разведчики подвергнут записи анализу и найдут ошибки в действиях рейдовой группы Литвинова.

— С проверяющим познакомишься в самый последний момент, — ответил Шаров. — Веди своих бойцов в парикмахерскую — стричься наголо. Потом в баню. На сон даю двенадцать часов. На время операции даю тебе позывные «Аспирант». Всё.

Аспирант? Почему? Потому что Литвинов шагнул из одной учебки в другую?

Ладно, пусть будет Аспирант, согласился сержант, не получив на сей счет никаких разъяснений. Он запоздало и кое-как ответил на свой недавний вопрос о контролере группы: «Лишь бы не Пиебалгс». «Латышский стрелок», который тащился от «Солдата удачи» группы «Дип Перпл», сейчас далеко. Литвинов почти догадался, кого назначили контролером группы. И не ошибся. Им стал командир роты капитан Андрей Шаров. «Статист». Он ни словом, ни делом не должен вмешиваться в действия подопечных. Лягут ли они под железнодорожный состав, возьмут ли приступом пивную, сделав ее своей основной базой. Он единственный, у кого будет по одному автоматному рожку с боевыми патронами для каждого бойца, их же магазины будут заряжены холостыми. Лишь ножи выживания и метательные ножи не потеряют свойства разить насмерть.

Вообще Литвинов был удивлен не открытой формой разговора с командиром роты, а его преждевременностью. По идее, он должен был состояться завтра, непосредственно после заброски группы Литвинова в заданный район. А она, согласно плану, ни сном ни духом не ведала об условном противнике: находясь в рейде, РДГ Литвинова по радио получала приказ: «Командиру РДГ №... Получена информация о выброске в квадрате... группы диверсантов. Ваша задача...»

Завтра...

Только сейчас Аспирант заметил ироничный взгляд капитана Шарова. Завтра. А задание получил уже сегодня. И тут же подсознательно родился другой вопрос: знает ли об этом группа старшего прапорщика Седова?

— Начальник штаба всё знает, — внес ясность Шаров. Разумеется, он не стал распространяться на тему комиссии; не раз пытался представить себе незнакомого полковника Артемова, но безрезультатно: он в воображении Шарова был безликим.

Пауза, и капитан едва заметно подкорректировался:

— Точнее, эншэ в курсе дел. — Он покачал головой и чуть приоткрыл карты. — Я с середины 99-го года в этой части, при мне никому и никаких поблажек не давали. Твоя группа — исключение. Мы «качаем» новую программу Генштаба, увязанную с реалиями, и со дня на день ожидаем комиссии. Но и без нее боевые планировщики переусердствовали, даже не работая, а угождая генералам с Арбата. Я разговариваю с тобой откровенно по той причине, что вижу в тебе классного бойца, будущее российской армии, если хочешь. Когда-нибудь ты увязнешь в застое, тебе покажется, что учиться больше нечему, а практики мало или же она бутафорная, учебная. И всё чаще будешь вспоминать свои молодые годы. Ты часто вспоминаешь свою боевую стажировку в Чечне?

— Стараюсь не вспоминать, — сухо ответил Аспирант, задумываясь над словами капитана Шарова: он с середины 99-го года в этой части... Прозвучало вроде как слитно: четыре года рутины увязшего в застое человека, день за днем, без выходных, отпусков и личного времени. Может, он забывался таким образом? В апреле 2000 года Андрей Шаров попал в плен к чеченским боевикам и был освобожден в ходе спецоперации спустя два месяца, 28 июня. Тогда еще старший лейтенант (капитана Шарову присвоили всего месяц назад), он командовал взводом спецназа. Не сломался мужик, в плену вел себя достойно. Правда, эти достоинства стоили ему здоровья: глядя на него сейчас, подумаешь, что ему не под силу и стометровка, а ведь собрался со своими слабыми легкими и двойным компрессионным переломом позвоночника в рейд. Однако со службы не ушел, стал командиром роты в учебном центре, вел известный уже курс, в частности, по оборудованию постоянных укрытий, топографии и ориентированию.

Скромно, не с таким размахом, как у опытных спецназовцев, которые поджидали разведгруппу Литвинова, его бойцы, как и положено, имели клички. Сержанты: Олег Моисеев — Голубец, Григорий Ильичев — Санчес, младшие сержанты: Михаил Рахманов — Батый, Станислав Данейко — Пуаро, раскосый ефрейтор Алексей Жунусов — Китаец, рядовые: Леонид Гусейнов — Люггер, Павел Садчиков — Садко, Евгений Барановский — Капитан Блад, Юрий Васильев (самый «старый» — 23 года) — Дизель. И, наконец, сержант Александр Литвинов с позывными «Аспирант».

Глава 7

Пункты назначения

13

Самара, 13 апреля, 13.11

Диктор станции Стахановская, также исполняющая обязанности билетного кассира, объявила, что электропоезд, следующий до станции Отрадное, прибывает на четвертый путь, а на третий — электричка до Сызрани. Желающих попасть в Сызрань — слегка мрачноватый, протянувшийся вдоль берегов Волги на многие километры город — оказалось немного. Большинство пассажиров дожидались электричку до Отрадного; их в этот солнечный день набралось около сорока.

Среди них, особо не бросаясь в глаза, находились три боевика из банды Адлана Магомедова: 30-летний араб Али-Хасан, ливиец Азиз, двадцати семи лет от роду, и чеченец Султан Зурабов, родившийся в Гудермесе в 1978 году.

Зурабов, одетый в кожаную утепленную куртку и ботинки на меху, мало походил на цыгана, зато Али-Хасан и Азиз, обремененные полупустыми клетчато-полосатыми сумками и укутанные в пуховики, вполне сошли за смуглолицых цыган-мусульман, которых было полно и в самой Самаре — это район Зубчаниновка, через который как раз и следовала электричка, и в Борском районе Самарской области, куда лежал их путь.

Подойдя к краю платформы, Султан повернул голову направо, ожидая из-за плавного поворота появления поезда. Бросил взгляд на часы: ровно 13.11 по московскому времени. То же время было проставлено и в билетах. Зурабов уже забыл, когда последний раз был на вокзале (кажется, закладывал мину); поезда и самолеты, по его взрывному-часовому разумению, должны приходить вовремя, а уходить — это уже зависит от качества запала и мощности взрывного устройства.

Али-Хасан и Азиз стояли неподалеку, они курили и смачно харкали на платформу; так же им было плевать на то, когда подойдет электричка и сколько народа будет перед ними — всё равно они войдут в вагон первыми, первыми же и займут свободные места. Сходство с цыганами — один к одному.

Наконец, с опозданием в пять минут, из-за поворота показалась электричка. С грязно-красной звездой в центре и мутными фарами, «рылом» она походила на пьяного разбуянившегося красноармейца.

Свободных мест было много, и боевики расположились ближе к выходу. «Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция — Безымянка», — раздался из динамиков женский голос. Боевикам предстояло проехать девять станций и выйти в Кинеле.

* * *

14.30

Василий Червиченко, выруливая с территории «КАМАЗ Волга-Центра», который стал основной базой боевиков Адлана Магомедова, посмотрел в боковое зеркало «КамАЗа», крытого тентом. Позади оставались приземистые корпуса, ангары и массивные ворота центра, которые сразу же закрылись за грузовиком. Воскресенье. Кроме нескольких рабочих, дежурного диспетчера и появившегося на час-другой директора сервиса Булата Ибрагимова, в центре никого не было. Уже через десять минут Булата, активно помогающего боевикам, можно будет увидеть за рулем «Мерседеса», также покидающего свое предприятие. А еще через пару часов — уже за сотню километров от города.

На 16-м километре Червиченко свернул по кольцу налево, невольно покосившись на то место, где днями раньше произошла перестрелка его товарищей с местными омоновцами. Сразу же за Ракитовским мостом раскинулся «цыганский» район Самары Зубчаниновка. Сплошь особняки, в одном случае больше похожие на православные храмы, в другом — на мечети, в зависимости от вероисповедания их хозяев.

В кабине было тепло. Червиченко, закурив, чуть опустил стекло. Когда впереди показался пост ГИБДД, водитель машинально похлопал по нагрудному карману фланелевой рубашки, проверяя, на месте ли документы. На месте. И путевой лист, выписанный в «КАМАЗ Волга-Центре», и разрешение на установку дополнительного бака, и водительские права, не вызывающие подозрений.

На выезде из города постовые досматривали транспорт не так ревностно, как на въезде. «КамАЗ», управляемый Василием, не был гружен, что читалось опытными гаишниками с полувзгляда. Постовой, одетый в синюю безразмерную робу со светоотражающими полосами на штанинах, вгляделся в номера грузовика, в водителя... и остался на месте, широко расставив ноги и поигрывая за спиной жезлом. Путь открыт.

Червиченко чуть повернул голову и, не отрывая взгляда от дороги, выходящей на мост, негромко обратился к товарищу:

— Один есть.

32-летний Алексей Косицин, второй «дальнобойщик», расположившийся на спальном месте, промолчал. Ехать чуть больше двух часов, скорее всего машиной так и будет управлять Василий Червиченко.

Русские водители, некогда принявшие ислам, выполняли важнейшую миссию. В стандартном тайнике, расположенном в дополнительном баке «КамАЗа», хранился запас патронов, пять автоматов, несколько гранат для подствольных гранатометов, гранаты с нервно-паралитическим газом, пара снайперских винтовок, пистолеты с глушителями, пять «поясов шахидов» для женщин, кое-что из одежды, включая бахилы.

Вместе с Косициным и Червиченко рвался поехать Шамиль Гуляев. Однако командир диверсионно-террористической группы пресек его попытку в самом начале: водителям предстояло проехать несколько постов, где даже одно лицо кавказской национальности за рулем могло вызвать у гаишников живой интерес. То есть вплоть до райцентра Богатое.

* * *

15.05 местного времени

Рабочий поезд Кинель — Бузулук, развозивший бригады путейцев и пассажиров, отправлялся в 15.50 по московскому времени, так что прибывшим в Кинель трем боевикам предстояло провести на вокзале около двух томительных и напряженных часов. Однако их выручила смекалка: Султан Зурабов увидел, что часть пассажиров, вышедших вместе с ними в Кинеле, устремилась к трем одиноко стоящим в отстойнике вагонам; собственно, больше вагонов в рабочем поезде бывало лишь в праздники. Султан перестраховался и купил билеты, тем не менее проводнику, когда поезд тронется, собирался заплатить за проезд до станции Заливная наличными — собственно, за услугу, за возможность провести время не на перроне, а в теплом вагоне. То же самое касалось и остальных пассажиров.

Боевики устроились удобно. Азиз и Али-Хасан заняли купе и положили на лавки свои сумки. Пассажиры, мельком оглядывая «цыган», лузгающих семечки, проходили мимо, так что на вопрос «Свободно?» арабам не пришлось отвечать «Занято!».

14

Миротворец и Органайзер сидели друг против друга. Перед каждым по листку бумаги, вырванному из блокнота, и еще один листок, сложенный «домиком», на обеих сторонах которого крупными буквами было написано: ПИЕБАЛГС. Четырехпалый Ротвейлер — у Антона Соколова на правой руке не было мизинца — смотрел то на часы, то на двух товарищей, которые что-то скоро писали на бумаге. Наконец Ротвейлер дал отмашку.

— Минута прошла. Отложили карандаши. Органайзер, твое слово.

— Пи, — назвал Артемий, глядя на свой листок.

— Бал, — отозвался Мельников.

— Галс.

— Паб.

— Глас.

— Пас.

— Бас.

— Бес.

— "Сега". Игровая приставка, — пояснил Органайзер.

— Беру помощь друга, — Миротворец скосил глаза на Графа Дракулу.

— Сап, — подсказал Влад Якушин, сидящий на стороне Мельникова, и демонстративно посопел носом.

— Спа. — Органайзер в упер смотрел на Дракулу, ибо Влад сейчас стал его соперником.

— Нет такого слова.

— Есть. Автодром в Бельгии.

— Я протестую, — лениво проговорил Миротворец, обращаясь к командиру группы.

— Протест отклонен, — рассудил ярый поклонник команды «Макларен» прапорщик Седов. — Есть что сказать?

— ПАСЕ, — снова пришел на выручку Миротворцу Дракула. — Европейская организация.

— Пай.

— Бай.

— Лай. — Органайзер опасливо глянул на Ротвейлера.

— Миротворец?.. — Ротвейлер приподнял руку и приготовился загибать пальцы. — Считаю до четырех. Раз... Два... Три... Четыре! Победа присуждается Органайзеру. Миротворец и Граф Дракула проиграли и идут в дозор.

— Хорошее судейство, — скупо похвалил считающего до четырех прапорщик Седов, не скрывая усмешки.

— Я что, нарвался на поощрение? — Глаза Ротвейлера беспокойно забегали.

— Точно, С утречка пойдешь обустраивать базу номер три.

— Шикарно! Так это ж пятнадцать кэмэ отсюда!

— Для бешеной собаки пятнадцать верст не крюк, — вставил Миротворец.

— А вот и твой напарник, — определился со второй кандидатурой Седов. — Познакомьтесь за руку.

Пиебалгс, чью фамилию «склоняли» бойцы, в это время лежал, заложив руки за голову, и к происходящему в метре от себя относился спокойно. Обычно он не принимал участия в таких играх, когда бойцы коротали время, а в этот раз бросали этакий затяжной жребий. Мысленно Рудгер был в Питере, на Васильевском острове, а двух квартирах, расположенных одна над другой. В одной остались его родители, в другой невеста. О двоюродной сестре по материнской линии и тоже латышке, воспитывавшейся в семье Рудгера и частенько пропадавшей из дома, старался не думать. Скоро он увидит ее; сначала обнимет, потом прочистит ей мозги. Она, как и ее брат, поднаторела в боевых искусствах, участвовала в рейтинговых поединках по кикбоксингу. Боевик, одним словом.

Рудгер закурил, пуская дым в отдушину, находившуюся у него над головой, и мысленно переключился на салаг, которые в это время могли получать инструкции от командира роты. Но какие бы наставления он им ни давал, всё равно здесь, в этом глухом районе, их ждет ад: допросы, пытки, которые так или иначе укрепят дух будущих спецов.

Также Пиебалгс размышлял над предложением, сделанным не только ему, но и еще четверым старослужащим, трое из которых находились в этой землянке: командование округа предложило им войти в состав экспериментального подразделения и остаться на службе на контрактной основе.

Деньги не ахти какие — шесть с половиной «штук», — но дело не в них, а в интересе, в работе, к которой спецназовцы начали привыкать и порой ловили себя на мысли, что не видят своего будущего без армии. Но без войны. Война — это не хлеб, не зрелище, в ней ничего нет для тела и души.

Ладно, там видно будет, закруглился Рудгер, принимая от Миротворца бутерброд с салом — калорийная и самая распространенная среди спецназовцев пища.

— Ислам надо принимать, — буркнул Пиебалгс, — иначе цирроз печени заработаешь.

15

18.00

Червиченко и Косицин не избежали проверок на дорогах. Первый раз их остановили в Кинеле, где гаишники подробно изучали документы, из которых выяснили, что «КамАЗ» едет в Орск, за грузом; заглянули в кузов. Пока шла проверка, Алексей Косицин освободил спальное место и, потягиваясь, прохаживался вдоль машины; пнул в одно колесо, в другое...

— Пустой? — Гаишник кивнул на дополнительный бак.

— Да, — с ленцой ответил Червиченко, хотя сердце в груди екнуло. — Зальемся, когда поедем обратно груженые.

Тайник был устроен хитро: бак в баке, крепившийся с четырех сторон на стержнях. Рядовое простукивание давало лишь один результат: благодаря воздушной прослойке наружный бак отзывался гудящей пустотой.

— Можете ехать, — эту стандартную фразу оба водителя услышали и на въезде в Богатое, когда их в очередной раз проверили постовые. Один из них всё же не удержался и стукнул жезлом по баку. «Гудит?» — мог он спросить себя и ответить: «Гудит».

На станции Заливная Червиченко свернул с дороги и поставил «КамАЗ» напротив магазина — нового здания из облицовочного кирпича. Рядом раскинулся комбикормовый завод, за ним виднелось высокое строение мельзавода. Железная дорога разделяла поселок, который раньше назывался Марычевка, надвое: с южной стороны дома стояли в один ряд, с северной — в два. На этой же стороне выросло новое здание вокзала — из того же облицовочного кирпича, что и магазин.

Рабочий поезд прибыл на станцию ровно в шесть часов. Из второго вагона вышли Азиз, Али-Хасан и Султан Зурабов. Переглянувшись, они неспешно направились к «КамАЗу» — через железнодорожное полотно и протянувшийся вдоль него пустырь.

Червиченко и Косицин, встретив их, приступили к не менее важной, чем перевозка оружия, задаче: подбирать товарищей, прибывающих на разные станции. Час назад «КамАЗу», свернувшему сразу же за эстакадой на дорогу, ведущую из Богатого в Борское, открылась буквально зеленая дорога: от окраины Заливной и дальше она утопала в лесу. Если и встретится патруль, то «зеленый».

16

Полковника Артемова и его следственно-оперативную бригаду, прибывших с оперативными мероприятиями в учебный центр подготовки спецназа на самолете, встречал майор Василий Тимашев из особого отдела штаба. На летном поле военного аэродрома в Тоцком, как на параде, в ряд застыли пара служебных «Волг» с черными военными номерами и «УАЗы». По легенде прибывшая в черных кожаных плащах свита «вынюхивала», как исполняется в учебном центре приказ начальника Генштаба, рожденный лично генералом армии.

Артемов, который своей отчасти напускной суровостью, вечно дешевой сигаретой во рту и привычкой гонять желваки походил на Кальтенбруннера, за руку поздоровался с особистом, похвалил погоду: день выдался солнечный, теплый, даже по меркам этой весны — жарким. Потом представил майору своих помощников.

Часть «бестолковой» работы, не связанной с оперативно-розыскными мероприятиями, Артемов намеревался передать парочке молодцеватых помощников — «двух капитанов». Пусть ходят по части, заглядывают в казармы, беседуют с офицерами, прапорщиками и сержантами. Не по их части работа, но «два капитана» умели прикинуться любыми шлангами, даже теми, которыми заводят машины.

Вообще же говоря, Артемов грамотно ставил работу — не чья-то мышиная возня, всегда вызывающая подозрение, а настоящий бум, вызванный в учебном центре, но главное — вызванный по делу. Ни одна «моль», какого бы высокого класса она себя ни считала и как бы надежно ни скрывалась, не насторожится. Что пока свите Артемова и было нужно. А когда ее руководитель в кратчайшие сроки возьмет всю ситуацию в центре под свой контроль, он заставит «моль» показаться во всей своей красе. Опытный в делах такого рода полковник в этом не сомневался.

Водителю «Волги», на заднем сиденье которой расположился Артемов, общего фона работающего двигателя и шелеста колес по дороге показалось мало, и он включил радио: на волне вещал «Маяк-24»; как всегда, новости были отнюдь не мирными. «В Генштабе Вооруженных сил России началась проработка возможности объединения всей авиации специального назначения под командованием ВВС. В состав Военно-Воздушных Сил предлагается передать все воинские части и подразделения транспортной и специальной авиации из состава видов ВС и родов войск, главных и центральных управлений Министерства обороны Российской Федерации. Однако на имя главы военного ведомства Сергея Иванова отправлены доклады от командующего ВДВ, начальника Главного штаба ВМФ, начальников штабов Космических войск, РВСН, в которых обосновывается необходимость сохранения существующего положения. Переходим к зарубежным новостям. Сегодня, 13 апреля, в Кабуле близ американского посольства и подразделения международного миротворческого контингента прогремел взрыв. В районе города Хоста взлетел на воздух начиненный взрывчаткой автомобиль. Все четверо пассажиров погибли, среди них находился сотрудник разведки режима талибов»[6].

Сняв фуражку и отерев внутреннюю кожаную кромку носовым платком, Артемов, в своем начальственно скрипучем кожаном плаще тянувший по меньшей мере на генерал-полковника, довольно резким голосом попросил водителя «сменить музыку». Во-первых, он немного устал от перелета, во-вторых, не хотел загружать мозги даже сколько-нибудь полезной информацией.

— Что у тебя есть чуть погромче?

«Чуть погромче», на взгляд водителя, одетого с иголочки, было «Радио России». Но он, возивший и полковников, и генералов, и их высоких гостей, быстро смекнул, куда клонит его сановный пассажир. Он вставил в деку японского «Пионера» лежавшую сверху кассету, загодя прибавил громкости, и в мощных задних колонках грохнул слегка резаный рок-н-ролл «Морального кодекса»:

Глаза горят огнем,

В душе тревога.

Разлука не для нас,

Но труба зовет!

«Не громко?» — спросили глаза водителя, блеснувшие озорным огнем в панорамном зеркальце. Артемов счел за благо не отвечать — хотя мог бы откликнуться: мол, солист «Морального кодекса» Мазай старше меня. По возрасту. И вообще 39-летнему Артемову нравилась такая музыка.

17

За сорок минут до отправления поезда № 630 «Самара — Оренбург» Адлан Магомедов покинул свое место в огромном зале ожидания Самарского железнодорожного вокзала и, похлопывая по бедру сложенной газетой, направился к лифту. Матовый лоск пола, выложенного гранитными плитами, и такое же матовое свечение потолка, усеянного светильниками, были довольно гармоничными. Чего нельзя было сказать о самом здании нового вокзала, его облике, который на фоне управления железной дороги смотрелся архитектурным мутантом. Зеркальный купол, масса стекла и металла, огромные залы, включая апартаменты для VIP-персон, суперсовременные лифты, крутые лестницы, обзорная площадка... «Марсианские хроники».

Нажав кнопку нулевого этажа, Адлан вскоре оказался на пятой платформе. На восьмом пути уже стоял поезд, и Магомедов не спеша направился к последнему, общему вагону. У подножки скопилось несколько человек. Задрав головы, они ждали появления проводника; ни у одного из них билета не было. В этом, одиннадцатом, вагоне частенько перевозили солдат и призывников — чаще всего до Бузулука, где дислоцировался 950-й реактивный артиллерийский полк; Тоцкого-2 — 27-я гвардейская мотострелковая дивизия и 2881-я центральная база вертолетов; Оренбурга, где были дислоцированы учебный центр ПВО Сухопутных войск и филиал Военного университета войсковой ПВО; Донгуза — отдельная зенитно-ракетная бригада, в частности. Еще чаще вагон оккупировали шумные цыгане. Проводники брали за проезд в два раза меньше, чем в кассе, и такой «бардак» был выгоден в первую очередь дачникам, которые давно бы забросили дома и участки, если бы платили по тарифу: примерно рубль за километр пути. А некоторые ездили за сто и более верст. Электрички в Богатовский и Борский районы Самары едва ли были у местного руководства в проекте.

В толпе Магомедов, одетый в теплую замшевую куртку, заприметил Хамзата Тенишева. Небольшого роста, коренастый, небритый, в ондатровой шапке, он тоже глядел на дверь и даже вызвал у Адлана сочувствие. Чеченец настолько вжился в роль, что, казалось, не видит или не хочет видеть ничего и никого, кроме проводника («Возьмет без билета или не возьмет?»).

Хамзат был постоянным спутником Аллы Джабраиловой, в их поддельных паспортах стояла отметка о браке, и Алла по документам носила фамилию такого же фиктивного мужа — Тенишева. Игнорировав лифт, она спустилась по крутой лестнице и встала за спиной командира. Последними на перрон ступили Шамиль Гуляев, ровесник Магомедова, и Грета Брасас. Грета держала под руку рыжеватого Шамиля и о чем-то оживленно болтала с ним, порой заливаясь заразительным смехом. Всего на этой станции собралось пять боевиков, включая командира.

За полчаса до отправления поезда проводник разрешил посадку.

— Приготовили билеты, — оповестил он пассажиров.

В общем вагоне и в бане все равны, безбилетные и обилеченные пассажиры занимали понравившиеся им места. Кому не хватит мест — будут стоять, даже с билетами.

— До Заливной возьмешь? — Магомедов, получив в ответ утвердительный кивок проводника, легко поднялся в вагон. Облюбовав боковое место по ходу движения, он выставил на покатый столик бутылку лимонада, пачку печенья, рядом положил шапку и развернул газету.

Мимо него прошли Грета Брасас и Шамиль, они заняли следующие боковые места. На Грете было минимум макияжа. Светлые ресницы обрамляли зеленоватые глаза, в улыбке ее полные выразительные губы приоткрывали идеально ровные зубы. А Шамиль, улыбаясь, показывал неполный набор желтоватых зубов.

Контраст. Как в облике вокзала и административного здания «железки», который приметил Адлан. «Вокзал для двоих».

И еще одна пара прошла мимо Магомедова — Алла Джабраилова и Хамзат Тенишев.

17.55 Москвы. Поезд тронулся, чтобы сделать в Самаре одну-единственную остановку на станции Безымянка. И только после этого проводники начинают проверять билеты.

То коснулось и Зии Могуева, Казбека Халидова, Руслана Беноева, Фатимы Джабраиловой и Эльвиры Мусаевой, которые поджидали поезд на Безымянке — Кировский район Самары. Могуев и Халидов ехали до Заливной, Беноев и две чеченки — до Немчанки.

Следующая остановка в Кинеле, где к ним должны присоединиться Аслан Черкесов и Лиля Газманова. Эти двое приобрели билеты в восьмой плацкартный вагон.

Адлан Магомедов действовал грамотно: всей смуглой чеченской толпой, как верно подметил Червиченко, садиться в поезд было опасно. Равно как и выходить на одной станции и из одного вагона. Магомедов, «прислушиваясь умных людей», разбил свою группу, состоящую из семнадцати человек, и был уверен, что ни один не вызвал подозрений ни у пассажиров, ни у нарядов милиции, дежуривших на вокзалах и станциях.

18

В воинскую часть машины (за пару минут до ворот черная «Волга» с Артемовым оказалась впереди) въехали под открытый шлагбаум, как в Боровицкие ворота. Дежурный офицер вытянулся до хруста в искривленном позвоночнике и, казалось, добавлял света своими звездами на погонах. «Черт... как хорошо быть генералом...» — всплыли в голове Артемова строки из полузабытой песни. Генералом ему, конечно же, быть, но желательно бы побыстрее. Чтобы без некоторого стеснения, как в этот раз, затягивать пояс на черном кожаном плаще. Может, оттого пришли такие мысли, что до некоторой степени обрыдла полевая форма, в которую он облачался, будучи в «горячих точках», и гражданский «аквариумный» прикид: идеально отутюженные брюки и безупречно сидящий на нем пиджак. Идеально и безупречно. Всё это жало, как новые ботинки. Хотелось «настоящей» генеральской работы. Наконец последний вывод: устал от командировок: то в один военный округ бросят, то с другой. С небольшими перерывами скитается шесть лет. Хотелось малости — стабильности. Опять же — генеральской. Всё, зациклился.

«Волга» закончила свой «парадный» ход по части напротив штаба — двухэтажного кирпичного здания, топорщившегося с правого торца путаницей лестниц пожарного выхода. «Концерт продолжается», — как-то равнодушно подумал полковник, выходя из машины и первым делом замечая вытянувшиеся физиономии первых лиц учебного центра: водитель не удосужился ни выключить музыку, ни даже убавить громкость: «Нальем в бокалы вина и выпьем всё до дна...» Артемов легко угадал мысли командира части и начальника штаба, вышедших встретить высокую комиссию: «Не навеселе ли приехали? Тогда нам точно несдобровать...»

Под такой «марш» (сейчас в машине гремел старый хит Мазая «Давай сбежим»), звучавший весьма лирично, но громко, Артемов еще ни разу не принимал доклады. Голос дежурного по части (а не начальника штаба подполковника Евгения Коваля или командира части полковника Кондратова) чередовался с голосом Мазая из «Морального кодекса», и получалась какая-то ерунда:

— Товарищ полковник... «На сердце так светло, когда со мною ты...» Никаких происшествий не произошло... «В этот день снежный обниму тебя нежно...» Дежурный по части капитан Ерошенко... «Устал — отдохни...»

Артемов к концу не принимал доклад, а натурально отдувался. Еще чуть-чуть, и он бы прервал дежурного капитана неприличным смехом. И тогда под предлогом проверки давления его препроводят в санчасть и втихаря возьмут пробу на алкоголь.

Смех прошел как-то сам собой, с губ Артемова весенней бабочкой слетела улыбка. Он шагнул к офицеру, развернувшемуся к нему вполоборота, пожал ему руку, затем познакомился с руководителями учебного центра.

Никто из них не играл, ролей друг друга не преувеличивал и не преуменьшал. Командир части Сергей Кондратов и полковник Артемов — одного звания. Только второй принадлежал к элите; бравировал ли сим фактом — вопрос другой. Пока же командир части (не Московского военного округа, а значит, провинциал, шепнувший начальнику штаба Ковалю: «Начальство подобралось к нашим задницам в кожаных презервативах») не догадывался об истинной миссии Артемова и его оперативной команды; офицеры ГРУ к этому времени покидали свои места в машине и как бы рассредоточивались на небольшом плацу возле штаба центра, беря в кольцо командира части и начальника штаба. Похоже на арест.

Командир части Сергей Кондратов загодя приказал подготовить и предоставить в его распоряжение всю документацию, касающуюся мероприятий, связанных с выполнением приказа начальника Генерального штаба «о создании отдельного экспериментального подразделения спецназа, способного создавать на территории противника активно действующий фронт». Что сделано, что подготовлено, что планируется провести в обозримом будущем. По большому счету совесть командира части была чиста, как страница новенькой тетради. На самом же деле она была похожа на выдранную страницу из дневника двоечника. Была ли в том вина самого командира учебного центра?..

Именно на этот вопрос он и пытался дать ответ. Пока что себе.

Вообще же идея начальника Генштаба была не нова. Так, в приказе по агентурной разведке № 001 наркома обороны СССР за 1945 год «требовалось по мере приближения к территории Германии усилить разведывательно-диверсионную деятельность и увеличить число забрасываемых в тыл противника разведгрупп»[7].

Оперативное совещание проходило в кабинете командира части. Стены оклеены новенькими под дуб обоями, плотные гардины не пропускали уличного света, столы стандартные: те, что примыкали к столу командира, были длинными и на пару-тройку сантиметров ниже.

Со стороны учебного центра в оперативке принимали участие: командир части полковник Кондратов, начальник штаба подполковник Коваль, помощник начальника штаба полка (части) по разведке подполковник Ерошенко, зам по воспитательной работе майор Мытник, начальник особого отдела штаба майор Тимашев и начальник строевой части Алексей Сидоркин. Даже не были приглашены командиры обоих батальонов. Что поначалу удивило местных офицеров. Но только поначалу.

«Моль».

Это название и стало оперативным именем искомого лица.

— Вы уверены, товарищ полковник? — нарушил затянувшееся молчание начальник штаба.

Артемов и на нем испытал свой проницательный взор. В частности, просканировал подполковника Коваля всё на тот же надоедливый вопрос: чувствует ли тот вину на себе, на своем, несомненно, важнейшем аппарате? Попытается ли он продемонстрировать перед высоким штабистом естественное поведение собаки, попавшей под брызги проезжающей мимо машины? Станет ли он отряхиваться?

— Уверен ли я на сто процентов, это вы хотели спросить? — Артемов тщательно затушил в пепельнице сигарету. — Как я могу быть на сто процентов уверенным, Евгений Петрович? Для того и приехал. Для этого мы сейчас же и начнем определять круг лиц, в ряды которых могла затесаться «моль». У вас есть свои соображения по этому поводу?

У начальника штаба соображений не было, он, видимо, еще не оправился от удара. Потому перевел взгляд на майора из особого отдела. Василий Тимашев был моложе, удары держал лучше, зону ответственности — меньше (снова несправедливые по отношению к местным офицерам мысли полковника Артемова).

— Во-первых, товарищ полковник, я бы исключил рядовой состав.

— Почему? — поинтересовался Артемов, хотя ответ знал: он сам не раз и не два мусолил его в своей голове. — Хотите сказать, что рядовой диверсант не способен нанести ощутимый удар в ВАШЕМ тылу? — акцентировал он. — Разве не рядовые несут караульную службу на секретных объектах, коих в вашем центре несколько? Например, склад артвооружения. Или склад со спецсредствами. Или просто расстрелять спящих «товарищей». Убить офицера старшего состава для него не работа? В конце концов просто информация: расположение объектов учебного центра спецназа, включая штаб, склады, казармы, расписание обычной и караульной службы, работа КПП. На последний пункт обратите особое внимание, майор. Хотя я перечислил далеко не всё.

Артемов с ходу запоминал звания, должности, фамилии, имена, отчества. Сейчас же имя майора Тимашева вылетело из головы, хотя именно этот особист встречал его на аэродроме. Василий, кажется.

— В этом деле мелочей нет и быть не должно, — продолжил он, только сейчас подумав вдруг об обычной проверке. Что, если в учебном центре так до конца и не поверили в реальность происходящего? Ладно, им же хуже. — Работу предлагаю начать с проверки всех — офицеров и рядовых спецназовцев, кто когда-либо находился в чеченском плену. И неважно, были ли они освобождены в ходе спецопераций: чеченские боевики мастера провокаций. Этим контингентом военнослужащих и недавно прибывшими для прохождения службы я займусь лично. Дальше распределим работу следующим образом...

Оперативка затянулась. Круг вопросов ширился подобно следу от ракеты-носителя: в середине пятно, а по краям широченная розоватая дуга, уходящая за горизонт.

В конце совещания Артемов опять затронул тему, которой вскользь коснулся начальник штаба.

— Значит, кроме запланированных учений в Борском лесном массиве, других мероприятий типа КШУ у вас не предвидится? — Полковник снова вспомнил начальника штаба СКВО Булгакова, который находился в Ростове-на-Дону, где в составе группы начальника Генштаба принимал участие во фронтовом КШУ (командно-штабное учение) под руководством генерала армии Квашнина.

— Нет, Михаил Васильевич, — ответил полковник Кондратов.

— Ну что ж, хорошо. Пусть всё идет своим чередом. У меня возник естественный вопрос. Этот, я бы сказал, рядовой рейд вы увязываете с экспериментальной программой начальника Генштаба?

— Не совсем, — с небольшой запинкой ответил Кондратов. — Мы частично укомплектовали подразделение, чтобы начать, как вы выразились, КШУ. Работаем с тем, что есть. Отсюда и «простота» задачи.

«Да, ты дважды меня уел», — усмехнулся Артемов, продолжая слушать объяснения Кондратова, точнее, его оправдания, основанные на том, что «базовая подготовка разведчика-диверсанта осуществляется тремя взаимосвязанными способами: обучение в классах, на „тропе разведчика“, в городке физподготовки и на стрельбище; изучение приемов маскировки и следопытства, методов топографии и выживания, отработка тактико-специальных действий в учебно-тренировочном лагере (в полевых условиях); закрепление и совершенствование выработанных навыков на соревнованиях разведывательно-диверсионных групп и на войсковых учениях».

Также Кондратов коснулся темы отбора курсантов.

— Приказ мы получили в марте, сейчас середина апреля, курсанты, уже отслужившие по пять месяцев, ждут направления в части спецназа. А те, на кого мы обратили внимание, не прошли отбор. Мы анализировали сложившееся положение дел и пришли к выводу, что кандидаты на эксперимент намеренно запарывали стрельбу, не выдерживали многодневного курса физических и морально-психологических нагрузок, комплексов упражнений, экзамена, наконец. Наверное, это объясняется тем, что немногие захотели остаться курсантами еще на полгода. Год в учебном подразделении для большинства — многовато.

И еще одна причина, — продолжил Кондратов. — Курсанты в этот раз оказались намного слабее прошлого курса, даже после двух-трех недель обычных нагрузок многие написали рапорта. Конечно, нужно искать причины. А они кроются в первую очередь в том, что многих молодых людей притягивает служба в армейском спецназе, но желание зачастую не соответствует возможностям — и физическим, и прежде всего морально-психологическим. И последняя причина: большой недобор среди офицеров учебного центра. Должности командиров взводов занимают сержанты срочной службы.

Теперь о «простоте» учебной задачи, ее скомканном виде и простенькой стратегии. С чего-то ведь надо начинать, товарищ полковник. Бойцам РДГ нужно как можно раньше привыкать к полевым условиям и поначалу — небольшими группами; находиться в непосредственной близости от населенных пунктов, проходить их и не быть замеченными местными жителями; каждому бойцу необходимо научиться управлять и руководствоваться своими привычками, особенностями организма и психики; жить в одиночестве, адаптироваться к ситуации, понять собственные страхи и так далее.

— Это мне понятно. Другое хочу спросить: спецроту вы всё же скомплектовали?

— Не полностью. Два взвода — сто человек. А вот те, кто прошел отбор, в роте занимают особое положение: вполне боеспособная разведгруппа, 1-е отделение 1-го взвода.

— Еще один вопрос на засыпку. В приказном порядке сформировать роту было нельзя?

— Мы хотели как лучше.

— Хорошо, — покивал Артемов. — Дайте мне дела всех, кто идет в рейд, я хочу почитать их на ночь.

Михаил Васильевич запросил дела всех спецназовцев, хотя машинально в разговоре отметил, что лишь трое из них подпадали под определение «бывшие пленные». Его отчего-то в первую очередь заинтересовал капитан Шаров. Вот с досье ротного он и начнет первую бессонную ночь в этой войсковой части. В основном полковник полагался на свою голову, логику, но знал и такие «люминесцентные» глаголы, как «осенило» и «озарило». Покажется ему в деле Шарова что-то подозрительным, в кабинете ротного тут же сделают обыск. Потом он примется за остальных.

Интересно, представил себе Артемов, что делает сейчас капитан Шаров? Роль капитана в качестве инспектора его снова по непонятной причине не устроила. Хмурый капитан просто идет в составе группы спецназа, ничего не делает, только записывает за своими подчиненными.

Записывает.

За своими подчиненными.

Чтобы сдать документацию в штаб.

Артемов подстегнул себя: надо работать быстро. Так быстро, чтобы не подключать к этому делу военную контрразведку.

Читая личные дела спецназовцев, изучая их характеристики, всматриваясь в лица на фотографиях, Артемов снова пришел к выводу, что начинать следует именно с капитана Шарова, поскольку официальная миссия полковника ГРУ — это проверка исполнения приказа начальника Генштаба. А капитан — старший двух групп, принимающих участие в учениях вновь создаваемого подразделения. Вполне естественно и логично поинтересоваться у него планами, расспросить о каждом бойце, заодно узнавая много нового и о самом капитане. Потому Артемов решил побеседовать с ротным немедленно. Чем черт не шутит, может, Шаров уже готовится к встрече с проверяющим.

19

21.25 местного времени

За десять минут до прибытия поезда «Самара — Оренбург» Червиченко и Косицин закончили и мнимый ремонт «КамАЗа», и действительную работу с дополнительным баком; теперь, чтобы оперативно достать из тайника оружие, понадобится всего минута. Стемнело. Василий отогнал грузовик в конец поселка. Редкие машины, брызжа дальним светом, проносились мимо.

Магазин был всё еще открыт, освещенная часть дороги неплохо просматривалась с того места, где остановился «КамАЗ». За пять минут до прибытия 630-го вспыхнул ярким светом прожектор, установленный у окна диспетчерской, вслед за этим раздался торопливый голос, усиленный динамиком: «630-й „Самара — Оренбург“ прибывает на второй путь». И еще раз.

— Сегодня много на Заливной выходят, — заметил проводник, открывая дверь и выглядывая наружу. Затем обернулся на молодых людей, заполнивших тамбур. Среди них особо выделялась натуральная блондинка с длинными ресницами и смуглянка лет восемнадцати-девятнадцати. Воскресенье! Однако он попытался угадать: — Свадьба?

Соблазнительные губы Греты Брасас слегка приоткрылись в улыбке:

— Похороны.

Проводник промолчал; а про парней с кавказской внешностью подумал: «Осели...» Таджикские, абхазские, осетинские, чеченские семьи — уже не редкость в райцентрах Самары, Оренбурга, Орска. Еще пара «семей» — это проводник, бравший деньги за проезд, помнил точно — выйдет в Немчанке.

Наконец поезд остановился, и проводник посторонился, пропуская пассажиров.

— Вот они, — Червиченко указал на неясные тени, появившиеся со стороны пустыря.

— Вижу, — отозвался Косицин. Он палкой приподнял полог и удерживал его, пока товарищи залезали в кузов. В знак приветствия и успешного завершения очередного этапа операции он подставлял ладонь свободной руки и ощущал на ней жгучие товарищеские шлепки: один, второй, пятый... седьмой... И еще пяток приветствий ждал его в Немчанке.

А в кузове вполголоса боевиков поздравляли арабы.

Адлан Магомедов не спешил за товарищами. Еще в поезде он принял решение вооружиться не в Немчанке, как планировал ранее, а в Заливной, поскольку любая случайная или закономерная встреча с патрульными сулила лишь одно. И это была единственная, наверное, оплошность командира террористической группы. Однако, как известно, ошибка — это то, что не исправлено. А поправить всё буквально на ходу было плевым делом.

Четверо боевиков встали цепочкой и передавали оружие, которое Василий Червиченко доставал из тайника. Эта простая работа заняла ровно три минуты.

Когда «КамАЗ» подъехал к Немчанке, поезд «Самара — Оренбург» уже ушел. Впереди отчетливо, как в горах, виднелся красный свет семафора. Последние пять боевиков примкнули к товарищам. Теперь отряд Адлана Магомедова был укомплектован полностью. Почти полностью. Не хватало одного человека.

Червиченко подогнал «КамАЗ» вплотную к трактору «Беларусь». За забором просторного добротного дома — одного из двух, стоящих на южной стороне от железной дороги, — дала знать о себе собака. Она умудрилась пролезть под воротами и встречала непрошеного гостя, натянув длинную цепь, громким лаем.

На стук в ворота и лай собаки долго никто не отзывался. Наконец на крыльце появилась фигура хозяина — лет пятидесяти на вид. Седая голова Бориса не прикрыта, на острые плечи наброшена телогрейка, в руках сигарета.

— Кто? — спросил он, вглядываясь.

— Свои, — отозвался Василий. Когда хозяин, цыкнув на собаку, вышел со двора на улицу, Червиченко спросил его, кивнув на трактор: — Ты лесник, что ли?

— Я леший, — недружелюбно и с вызовом ответил Борис. — Чего надо?

— Да ничего особенного. У меня на «КамАЗе» полуось полетела. Постою тут до утра? А утром на попутке сгоняю в Борское. С меня магарыч.

— Стой, — Борис равнодушно пожал плечами.

— Договорились. — Василий достал из-за пояса бутылку водки и протянул хозяину. — Утром, бог даст, еще и похмелишься.

Он вернулся к своим. Грузовик стоял в стороне от дороги и не бросался в глаза. А в неподвижном тандеме с трактором, как ни странно, вообще выпадал из виду. Во дворе тускло горела лампа, и из кабины «КамАЗа» неплохо просматривалась большая часть дома и высокое крыльцо. Любые передвижения по двору домочадцев Бориса не могли не остаться незамеченными для боевиков.

Адлан Магомедов пересел в темную кабину. Он обладал важным для бойца качеством — умел ждать. А ждать придется до четырех-пяти часов утра. Это самое оптимальное время для скрытого передвижения, когда предстояло не только бесшумно продвигаться по незнакомой местности, но еще искать следы, постоянно быть настороже и прочее, прочее, учитывая и трудное для несения дозора время.

Слабого света со двора хватало для того, чтобы еще раз всмотреться в кроки маршрута, на котором подробно были нанесены, в частности, неудобные места для движения, дороги (откуда и куда они ведут), населенные пункты, отдельные точки местности, а также предполагаемые места дозоров, основной и запасных баз. Этим бумагам и подробным пояснениям к ним цены не было. Адлан понимал толк в картах и отметил самоотверженность и оперативность своего товарища, который переслал по факсу этот ценный материал.

Сейчас он как на иголках, пожалел товарища Магомедов и посмотрел налево, на плотную беспроглядную стену леса по ту сторону дороги, которая на фоне тополей, подсвечиваемых лампой со двора, казалась еще черней.

Как встретит их незнакомый лес? Как обычно — боязливо и настороженно. Он замрет и не проронит ни звука. Наверное, так он встречает и лесорубов, и охотников; он дрожит, не в силах противостоять злу, молчаливо переносит адскую боль, которая охватывает его вместе с первым поваленным деревом, с первыми языками пламени.

Позади командира, на спальном месте, отдыхал Зия Могуев, завтра ему предстоит особая, самая трудная работа. Команда в кузове хранила молчание. Кончился тяжелый день, впереди томительная ночь и беспокойное утро. Беспокойное, но уже пьянящее боевой дух предстоящей охотой. Что еще может подбросить столбик адреналина до критической отметки? Трудно себе вообразить.

Глава 8

«Радиоигра»

20

Михаил Васильевич занял кабинет помощника начальника штаба полка по разведке подполковника Ерошенко. Отметив по привычке время и записав его в уголке чистого листа бумаги, Артемов бросил взгляд на вошедшего капитана Шарова. Он был худощав, среднего роста, его узкое лицо показалось Артемову болезненным.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Разрешите войти?

— Заходи, — чуть грубовато, чуть по-свойски разрешил полковник, загодя избрав тактику общения с боевым офицером. Не все такие любят, когда начальство с ними общается сугубо официально. — Садись. — Дождавшись, пока капитан займет предложенное ему за столом место, Артемов спросил: — Андрей Васильевич, кажется?

— Так точно.

— Разреши-ка пару вопросов, Андрей, — сам я, честно говоря, ничего не пойму. — Перед Артемовым лежала карта, несколько листов бумаги. — Сделаем так: я излагаю, потом задаю вопросы. Потом побеседую с замначальника по разведке. Итак, — Артемов быстрым движением надел очки и чуть склонился над листом бумаги, — задача противодиверсионной группы, чьим инструктором ты собираешься выступать. Она, находясь в районе выброски группы условного противника, по радио получает приказ выявить ее местоположение и, возможно, еще до прибытия основных сил уничтожить ее. Правильно ли я понял: «до прибытия основных сил» и означает главную часть задания? Поскольку вызов помощи — работа на тройку с минусом по пятибалльной шкале. Ведь подразумевается работа ваших подопечных вдали от дислокации основных подразделений. То есть группа — я читаю: «...под руководством сержанта Литвинова, вооруженная легким стрелковым оружием, по плану находится в глубинном рейде». Правильно?

— Так точно. На значительном удалении от основных сил и фактически не может рассчитывать на эффективную поддержку...

— Бог с ней, с поддержкой, меня интересует другое: по идее, приказ рейдовая группа сержанта Литвинова должна получить «в полевых условиях», уже находясь в рейде со своим «специальным» заданием. Которое приказом из «Центра» отменяется, и Литвинов по радио получает другое задание — то бишь выявление и уничтожение диверсионной группы.

— Так точно, товарищ полковник.

— Почему, в таком случае, смягчается задача группы Литвинова? Насколько я информирован, бойцы уже в курсе задания, они с места в карьер идут на перехват диверсантов. Прямо из казармы, которая кишит спецназовцами. Не рота спецназа идет обезвреживать диверсантов, даже не взвод, а отделение. Мне кажется, такое отношение, такая постановка задачи, мягко говоря, расслабляет бойцов. А ты как насчет этого? Перечить начальству не возникало желания? — сухо пошутил Артемов. — Если хочешь курить — пожалуйста.

Капитан Шаров немного помедлил, прежде чем размял в заскорузлых пальцах «Приму» и прикурил.

— Со мной не советовались, — ответил он.

— Вот как? — наигранно удивился полковник. — Выходит, зря я тебя потревожил в поздний час.

— Я попробую объяснить. В штабе был учтен первый опыт подобных рейдов группы Литвинова.

— Или не учтен, — с легкой иронией поправил собеседника Артемов. — Ну, дальше.

— Поэтому, товарищ полковник, беря в расчет еще и матерость опытных спецназовцев старшего прапорщика Седова — группы условного противника, — Литвинову упростили задание: приказ, детали и карты он получает в расположении части. В то время, когда группа Седова уже вышла в рейд.

— Так, понятно. Уже вышла. Когда именно, уточните.

— 10 апреля, в четверг.

— Да, правильно. А Литвинов со своими бойцами должен выйти...

— Завтра.

— Завтра — это 14 апреля. Чем были заняты бойцы Седова всё это время? Долго и упорно ждали в лесу?

— Помимо прочего у них другое задание: проверка и оборудование основных и запасных баз.

— Многостаночники они у вас, Андрей Васильевич. А копать траншеи и валить лес для блиндажей? Такого задания они не получали?

Так, довольно подумал Артемов, получается достаточно строго, как и подобает руководителю комиссии. Теперь следует ослабить вожжи, ибо капитан Шаров — всего лишь ротный, всего лишь контролер рейдовой группы, с ним, по его словам, «не советовались». Ослабить давление на него и расположить к себе.

— Кто будет принимать отчет о проведенных учениях?

— Подполковник Ерошенко.

— Подполковник... О-о... — протянул Артемов, многозначительно выпячивая губу. — А я буду докладывать генералу армии, который четко и директивно поставил несколько иную задачу. Честно скажу, не хочется склонять твое имя в отчетах. Упомянуть обязан — куда деваться? Давай-ка поговорим о бойцах обеих групп. Лично знакомиться с ними мне не с руки — это понятно, да? — Артемов усмехнулся. — Получается, что со спецназовцами Седова я познакомлюсь дважды заочно. Итак, начнем, наверное, и кончим командирами обеих групп — Седовым и Литвиновым.

Постепенно полковник Артемов подходил к главному. Он слушал капитана, который отчего-то начал не со старшего по званию Седова, а с Литвинова, новичка — дважды новичка, если говорить словами самого полковника. Слушал и не мог не заметить нахмуренного лба собеседника, словно разговор о Литвинове был для него неприятен. С одной стороны, Шаров расслабился от немного доверительного тона полковника, точнее, должен был расслабиться, что отчасти проявилось на его лице, но снова изменило его, когда капитан, словно нехотя, выжимал из себя сухие слова из характеристики на сержанта и в мыслях как бы уходил в себя. Может, оттого, что этот разговор вообще был неприятен капитану? И Артемов сделал профессиональную сбивку, спросив что-то о 20-летнем заместителе командира группы Олеге Моисееве по кличке Голубец. Морщины на лице ротного тут же разгладились, речь стала обычной, а не слегка замедленной, когда капитан словно взвешивал слова. И снова вопрос «на засыпку», про Литвинова. И опять морщины, возвращение в заторможенное состояние, опять трудная работа для голосовых связок.

Артемов не считал себя идеалом, но был хорошим оперативником и прекрасным физиономистом; порой цеплялся не за слова, а за жесты, мимику, окраску в голосе. Сейчас он не «мелочился», в этом деле для него мелочей не существовало. А точнее, наоборот: по мелочам, по крупицам составить общую картину, а потом раскладывать ее на мазки, снимать фальшивые слои, искать скрытые подписи.

У Шарова на душе действительно было неспокойно. Он не видел перед собой человека, с которым мог бы поделиться своими сомнениями. Полковник Артемов для него больше чем сбуза: он зацепится за первые же подозрения и приклеит их в своем отчете к «рытью траншей и валке леса для блиндажей».

И всё же... Как ни скрывал Артемов истинного состояния, от капитана не ускользнула ни его «профессиональная сбивка» на Голубца, ни явная заинтересованность личным составом обеих групп спецназа. Ему показалось, что именно интерес к рядовым бойцам и есть главная цель этого полковника. Тогда выходит, эскорт, многочисленная «комиссарская» комиссия в кожанках — мишура? Антураж, что ли?

Напряженный Шаров не собирался подыгрывать полковнику; хотел ли он освободить душу не от подозрений, но от неудовлетворенности, под которой крылось явное укрывательство? Что ни говори, а он укрывал то ли проступок сержанта Литвинова, то ли его самого, что было, наверное, одно и то же. Ему влетит по первое число, если о фокусах с предписанием, выданным Литвинову в штабе, первым узнает Артемов. Было бы в сто раз легче, если бы рядом находился кто-то из начальства — зам по воспитательной работе Мытник, начальник особого отдела штаба Тимашев или начальник строевой части Сидоркин. Последний в голове своей расстояний от одной части до другой не мерил, скорость поезда в расчет не брал; «подшил» документы к личному делу Литвинова, и дело с концом.

— Тут вот какая история, — тяжело и со вздохом произнес Шаров. — По идее, Литвинов не должен был встать во главе группы.

— Вот как? Почему, интересно?

— Я, как командир роты, должен был подвергнуть его дисциплинарному взысканию за опоздание в расположение части на трое суток. Хотя по документам...

Полковник слушал капитана и, кивая головой, делал пометки на листе бумаги, иногда задавал короткие вопросы. И, как сам капитан недавно, не мог отделаться от неприятного чувства. То ли работа такая, то ли еще что-то, но Артемову казалось, что ротный буквально сдает своего подчиненного. Тогда должна быть причина. По какой причине сдают кого-то? Чаще всего для того, чтобы самому остаться в стороне. Применимо ли это к капитану Шарову, сколько-нибудь точно сказать нельзя. Лишь привести обоснования: капитан сдавал подчиненного, чтобы не отвечать за свою халатность, допущенную по отношению к Литвинову, за укрывательство.

— Интересовались адресом его попутчика? — Артемов, ведя протокол, машинально перешел на иную форму общения. — Так, хорошо... Как его полное имя, говорите?.. Игорь Батерский. Отлично... Вы часто бываете в Самаре?

— Я родился и вырос в Куйбышеве.

— Где?.. А, ну да, конечно. Я сам до сих пор называю Питер Ленинградом. Дом номер 29 по улице Гагарина — это какой район?

— Железнодорожный.

— Это точно?

— Абсолютно. Я даже знаю, как зовут военкома.

— Откуда, интересно?

— Запрашивал медицинскую карту на курсанта, которой не оказалось в деле. Полковник Ляшников Геннадий Алексеевич.

— Хорошо... А поезд «Орск — Москва», да?.. Какой вагон? Хорошо, я сам узнаю...

Собственно, Михаил Васильевич в это время отчасти сбрасывал с себя личину проверяющего, и все его слова о докладе генералу армии — от лукавого. Ему откровенно не понравилась «история с предписанием», но еще больше болевой прием, зависимый от времени, которым капитан клал своего подчиненного на обе лопатки.

— Ничего страшного, — приговаривал он, втягивая капитана в открытую игру. Путался сам, но больше путал ротного. — Проверим — отпустим, — улыбнулся он над исписанным листом бумаги.

Когда за капитаном закрылась дверь, Артемов, приспустив очки на кончик носа, долго поверх оправы смотрел на нее, обитую черным потрескавшимся кожзаменителем. Оказалось, что такой привычкой обладают оба собеседника. Конечно, он не надеялся, что ротный вернется: просто так — вдогонку, вслед — думать было намного острее, что ли. Мысли проникали глубоко, принимая самые разнообразные формы — от расположения до антипатии, от подозрений и той же благосклонности до легкой формы враждебности. Одним словом, Шаров вызвал у полковника противоречивые чувства.

«Моль».

Ему нужно выявить среди личного состава учебного центра «моль». Позже к полковнику придет более точное определение, а пока он ограничился несколько старомодным «лазутчик». Шпион, разведчик или тем паче резидент отчего-то резали слух. Наверное, оттого, что противник не заслуживал такого внимания или отношения к себе. Хотя... Порой «чеченский» фон принимал плотный, если не сказать «монолитный», окрас — и это несмотря на видимую разношерстность данного контингента. Что-то нечистоплотное, грязное, пахучее ореолом витало над всеми этими террористическими группировками, бандформированиями и прочими вооруженными «чеченскими таборами», возглавляемыми бригадными генералами и полевыми командирами с теми же определениями и тем же скверным запахом.

Чеченский резидент. Чеченский шпион. Глупость какая-то. Но глупость, заставляющая непроизвольно подергивать плечами и ворочать носом. Вот если бы не доля скептицизма... Но она, применительно к ним, имеет свойство исчезать лишь в «критические дни»: грохнуло, тряхнуло, засыпало.

Да, тут есть над чем поразмыслить, незаметно для себя вздохнул Артемов.

Того, что он почерпнул в беседе с капитаном Шаровым, хватило и на размышления, и на соответствующие действия. Вскоре беседа с ротным обрастет новыми материалами, данными, полученными оперативным и иными путями.

Через двадцать минут перед Артемовым стоял хозяин кабинета — заместитель начальника штаба части по разведке.

— Срочно передайте эти сообщения.

Подполковник Ерошенко принял от коллеги несколько листов бумаги и проворно вышел из кабинета.

И снова чуть странноватый взгляд Артемова на дверь: тяжеловатый, из-под оправы. Неспокойный.

Главное разведывательное

управление Генштаба ВС

Секретно

Генерал-полковнику ТИМОФЕЕВУ

Лично

Р-235

13 апреля 2003 г.

АРТЕМОВ

1. В связи с оперативной необходимостью прошу дополнительных характеризующих данных на капитана ШАРОВА Андрея Васильевича, 1972 г.р., проходящего службу в в/ч 16110. Также интересуют детали его захвата в плен и (особенно) его освобождения. Желателен отчет командира группы спецназа, проводившей спецоперацию по освобождению ШАРОВА.

2. Прошу дополнительных характеризующих данных на старшего сержанта МЕЛЬНИКОВА Игоря Николаевича (кличка Миротворец), 1980 г. р., проходящего службу там же. Интересуют причины, толкнувшие его на открытое интервью телеканалу РТР: кто был инициатором — сам МЕЛЬНИКОВ или репортер. Важен еще один схожий момент: кто из должностных лиц ОГВ на Северном Кавказе стал инициатором перевода МЕЛЬНИКОВА в центр по подготовке спецназа. Поскольку профпригодность МЕЛЬНИКОВА на занимаемой им сейчас должности старшего инструктора вызывает глубокие сомнения.

Прошу, если есть такая возможность, срочно опросить данное должностное лицо (группу лиц) и переслать анализ беседы мне лично.

Также интересны отдельные психологические мотивы (если таковые имеются), которые толкнули МЕЛЬНИКОВА на откровенное интервью, и какую роль сыграл в этом деле его отец генерал-майор внутренних войск МЕЛЬНИКОВ.

3. Прошу также подтвердить мои полномочия в в/ч 1286-Р и в военкомате Железнодорожного района г. Самары — через Главное организационно-мобилизационное управление Генштаба.

Руководитель оперативно-следственной группы ГРУ

Генштаба полковник АРТЕМОВ М.В.

* * *

Командиру в/ч 1286-Р

подполковнику ДИЧЕВУ Н.И.

Секретно

Р-237

13 апреля 2003 г.

АРТЕМОВ

Прошу срочных разъяснений ваших действий относительно сроков убытия/прибытия сержанта с/сл ЛИТВИНОВА Александра Николаевича из расположения в/ч 1286-Р в в/ч 16110. Указать в справке на мое имя фамилии должностных лиц вашего подразделения, ответственных за выдачу предписаний, и применить к ним взыскания в служебном (дисциплинарном) порядке.

Срочно откомандировать в расположение в/ч 16110 начальника строевого отдела части с дополнительными характеризующими данными на ЛИТВИНОВА.

Руководитель оперативно-следственной группы ГРУ

Генштаба полковник АРТЕМОВ М. В.

* * *

Военному коменданту

Октябрьского района г. Грозный ЧР

подполковнику ЗАЙЦЕВУ И.А.;

Начальнику разведки

военной комендатуры

Октябрьского р-на г. Грозный ЧР

майору ГРЯЗНОВУД. К.

Секретно

Р-238

13 апреля 2003 г.

АРТЕМОВ

Прошу срочно направить дополнительные характеризующие данные на сержанта с/сл ЛИТВИНОВА Александра Николаевича, проходившего боевую стажировку во вверенном вам подразделении с 02.02.2003 по 30.02.2003 г. Особо интересуют контакты ЛИТВИНОВА с местными жителями, служащими чеченской национальности военной комендатуры и воинских подразделений, включая силовые подразделения МВД (ОМОН, СОБР) и ФСБ.

Руководитель оперативно-следственной группы ГРУ

Генштаба полковник АРТЕМОВ М. В.

* * *

Военкому военного комиссариата

Железнодорожного района г. Самара

полковнику ЛЯШНИКОВУГ.А.

Секретно

Р-240

13 апреля 2003 г.

АРТЕМОВ

Прошу срочно через ваши возможности выяснить личность и, желательно, установить местонахождение гр. БАТЕРСКОГО Игоря (отчество неизвестно), предположительно 1980 г.р., проживающего по адресу: г. САМАРА, ул. Ю.Гагарина, 29, кв. 36. Предположительно БАТЕРСКИЙ уклоняется от призыва в армию.

Важно выяснить детали его общения с сержантом с/сл ЛИТВИНОВЫМ Александром Николаевичем: за время следования в поезде 191 «Орск — Москва» (1-2 апреля с.г.) и предположительно по месту проживания БАТЕРСКОГО.

Руководитель оперативно-следственной группы ГРУ

Генштаба полковник АРТЕМОВ М.В.

* * *

Что касается запросов на старшего сержанта Мельникова, на этот счет у Артемова подозрения возникли еще до прибытия в учебный центр спецназа. Ход его мыслей был довольно простым, может, даже распространенным. Итак, Мельников, командир разведгруппы, засекреченной по самую кокарду, вдруг откровенничает так, словно у него поехала крыша. Конечно, сдвиг в мозгах при такой работе — не исключение. Но вызывали сомнения трезвые, по-настоящему взрослые высказывания 23-летнего Миротворца. При таком раскладе, учитывая специфику задания, полученного Артемовым в штаб-квартире ГРУ, не могла не зародиться мысль: Мельникова так крепко привязали к его работе в его же «личном» ущелье, что вырваться оттуда он мог лишь одним путем: объявив себя российским злодеем номер один. Хотя для этого ему понадобился бы лишь мятый лист бумаги да огрызок карандаша; рапорт на имя начальника — и прощай Веденское ущелье, здравствуй Среднерусская возвышенность. Миротворец не мог не знать, чем закончится его интервью: переводом в другую часть — но подальше от «горячих точек и очагов». Даже не знал, а надеялся, что ли, на такой исход, поскольку никакого рапорта от него никто не дождался, а сам он, явившись в строевую часть, получил приказ.

Подозрительно всё это?

Для Артемова, «нафталинщика», — да, подозрительно.

Причины — разнообразные, от трезвых до бредовых, основанных на той же подозрительности.

Михаил Васильевич мог привести немало примеров, когда даже кадровые офицеры, награжденные орденами и медалями за боевые заслуги, вдруг откровенно покупались чеченскими эмиссарами. Семнадцать, если ему не изменяет память, уголовных дел было заведено по этому поводу. И другие «однорядные» случаи. Капитан спецназа Н. ловко, удачно и долго «мочил» бандитов во вверенном ему районе Чечни. Оказалось, его руками боевики Аслана Масхадова убирали себе неугодных: разрозненные группы боевиков, тех, кто перешел на сторону «советской власти», продался ментам и чекистам. И получал за это деньги. Показатель его удачных вылазок — выше крыши. Смертность бойцов его подразделения, диву дававшихся оригинальному чутью на «духов» своего командира, — самая низкая во всей Вселенной. И сам, разумеется, ни разу не был ранен. Как и Миротворец. Поносил «чехов». Как и Миротворец. И как тут, проводя параллели, не напрячься?

Шифровки, касающиеся сержанта Литвинова, были, по мнению Артемова, бестолковыми, обычными отмазками, теми страницами в деле, без которых оно, до безобразия тощее, вызовет у начальства приступ гнева. Опять же больше всего в запросах, касающихся молодого снайпера, было от его ротного. Конечно, прав был капитан Андрей Шаров, когда скрупулезно записал за сержантом его трехдневные похождения. Но вот догадался ли он спросить точный адрес попутчика Литвинова Игоря Батерского или поставил целью? Две большие разницы.

Артемов не сомневался, что вскоре получит от военкома Ляшникова исчерпывающую информацию, которая заставит его лишь слабо кивнуть головой и приобщить сообщения к делу.

Если бы пацан накуролесил, он бы скрыл от ротного и имя своего попутчика, и его адрес. И пускай капитан и иже с ним подключает к этому пустяковому делу МВД, чтобы сделать запрос хотя бы в железнодорожную билетную кассу и узнать имя попутчика своего бойца. Да им проще ответить по-библейски: за трое суток, проведенных Литвиновым в сомнительной самовольной отлучке, влепить ему столько же суток или втрое больше нарядов. А уж коли мстительные совсем, то припомнить Литвинову перед его дембелем его же похождения и продлить срок службы на три дня. Это ли не месть? Дома уже оповещены телеграммой или телефонным звонком, и вдруг «от шефа летит приказ». Потом объясняй домашним, красней перед девушкой... Собственно, Литвинов виделся полковнику Артемову неопытным, действительно пацаном. Набедокурил и молчит до тех пор, пока его не спросят.

Как бы то ни было, но Артемов был солидарен с Литвиновым, который зарекомендовал себя с хорошей стороны во время боевой стажировки в Чечне. И вообще ему положен отпуск, пришел к неожиданному выводу Михаил Васильевич и перестал загружать себя «классным снайпером».

21

Лично? Секретно и срочно?

Военком полковник Ляшников не убрал телефонную трубку от уха, а увернулся от нее всем своим 43-летним грузным телом, словно вслед за тремя короткими директивными фразами, продиктованными дежурным по военкомату, оттуда могли раздаться три форсированные автоматные очереди.

Три часа утра. Лично, секретно, срочно. Это точно мне? — возникло желание спросить дежурного. А тот продолжал оперировать словами и цифрами: чрезвычайная комиссия, полковник ГРУ, Р-240. И голос какой-то неприлично радостный. То ли торжествует, стервец, по поводу боевого подъема начальника, то ли витает в облаках от смачных указаний военной разведки.

Геннадий Ляшников, глядя на себя в зеркало в прихожей, усомнился в своих силах: трусы в крупный цветочек, как у волка в мультфильме, майка однотонная, но с желтоватыми пятнами под мышками, прическа — «шухер». В таком виде вряд ли поможешь даже сугубо гражданскому и сильно пьющему соседу, не то что полковнику Главного разведывательного управления.

Военком снова прижал трубку к горячему красноватому после сна уху и распорядился чуть хрипловатым голосом:

— Так, продиктуй радиограмму.

Дежурный диктовал четко, раздельно и торжественно, как Левитан о взятии советскими войсками Праги, а Ляшников отказывался что-либо понимать. На кой хрен, думал он и зачем-то оттягивал резинку на трусах, полковнику ГРУ знать, «косил» ли от армии какой-то Батерский и встречался ли он в поезде с сержантом срочной службы?

— Полномочия этого Артемова подтверждены? — начал просыпаться военком.

— Так точно, товарищ полковник. Пришло распоряжение из главка мобилизационного управления от полковника Ступина.

Срочно...

Что можно сделать срочно в ночь с воскресенья на понедельник? Срочно не получится — не поднимешь же на ноги весь личный состав военкомата, чтобы разыскать дело на какого-то Батерского. Если он действительно «косит» от армии и на то у него есть медицинские или иные справки, то без участкового милиционера к нему идти бесполезно. Можно, но бесполезно, поправился Ляшников. Так и так ждать начала рабочего дня; а совсем уже реально — его разгара.

Он повесил трубку, прошел на кухню и поставил на газ чайник.

Батерский... Знакомая фамилия. Но ничего конкретного. Наоборот, в голове возник какой-то сумбур относительно проверки в каком-то мотострелковом подразделении.

«В подразделении отсутствует дисциплинарная практика, процветает сокрытие грубых нарушений воинской дисциплины, а порой и преступлений. Журналы учета грубых нарушений воинской дисциплины ведутся крайне халатно. Индивидуально-воспитательная работа с военнослужащими загублена. Личные дела на себя заполняют сами военнослужащие... В батальоне №... каждый пятый солдат совершил преступление. Командир полка полковник М. и его заместитель п/п-к Н. обстановкой в подчиненных воинских коллективах не владеют, мер по пресечению подобных безобразий не принимают, расследований не проводят...»[8]

Что-то очень знакомое, но что?

И тут, когда чайник на плите засвистел боцманской дудкой и словно дал команду «Полундра!», Геннадий Алексеевич вспомнил, кто такой этот Батерский. Точнее, поначалу припомнил его мать — истеричную особу. Три года назад и годом позже она дала жару всем работникам военкомата. Приходила с жалобами, просьбами и заклинаниями не одна, а в составе коллег из какого-то местного «материнского клуба», борющегося за права призывников и военнослужащих.

Вот из-за кого сыр-бор...

Успокоившийся было военком подумывал над тем, чтобы сейчас же, через дежурного, совершить радиообмен с полковником ГРУ Артемовым и, что ли, успокоить его. Однако информация, полученная руководителем оперативно-следственной группы, будет неполной и вряд ли удовлетворит его. «Ему подавай, — рассудил Ляшников, — полную картину дел». То бишь предстояло выяснить, встречался ли Батерский с неким сержантом Литвиновым. И сам он разве не понимает, что его «срочно» весьма условно? Нет, он ждет радиограмму не раньше того самого разгара рабочего дня, о котором подумал военком Ляшников.

Успокоившись окончательно, он вернулся в спальню и, на удивление себе, но не своей половине, крепко заснул.

Глава 9

Террористы

22

14 апреля

Еще неделю назад покров податливого водянистого снега в лесу порой достигал полуметра, а на участках, заросших кустарником, можно было провалиться по пояс. Лишь на возвышенностях солнечные лучи растопили снег, обнажая островки-проталины, которые серовато-зелеными цепочками разбегались во все стороны. Террористы, месяцами скрывавшиеся в лесах и горах, настоящие егеря и мастера своего дела, умело обошли бы и такие места, которые хорошо хранили следы и могли выдать группу. Как на болоте, ступая с одной кочки на другую, с одного бугорка на другой, можно было продвигаться темпом два-три километра в час. Теперь же в лесу снега почти не осталось, а лишь небольшие серовато-белые подтаявшие шапки, топорщившиеся сухими стеблями прошлогодней травы, сучьями и желтоватой еловой шелухой, напоминающей луковую.

Большинство из боевиков Адлана Магомедова словно вернулось в родную стихию, в лесисто-горную местность Чечни, где в хорошо оборудованных лагерях они оттачивали свое мастерство, где их первобытную необузданную дикость, жажду крови и мести умело укрощали, контролировали и нацеливали в нужном направлении инструкторы-наемники с Ближнего Востока и местные командиры «диких дивизий».

В эту ночь с воскресенья на понедельник задувший с востока ветер вначале разогнал, как остатки сна, последние обрывки облаков и обнажил высоко стоящую на юго-западе луну.

В трехстах метрах от минерального источника группа террористов сделала первую остановку. В двух направлениях — в сторону села и дороги, по которой зимой в основном ездили бойлеры — был выставлен дозор, а к северо-востоку выдвинулась группа разведчиков в составе пяти человек, возраст которых колебался от двадцати трех до двадцати восьми лет. Лишь принявшему ислам Алексею Косицину, сыну ставропольского адвоката, слегка перевалило за тридцать. Впереди шел Зия Могуев, за ним следовали Казбек Халидов, Руслан Беноев и Аслан Черкесов, Косицин замыкал шествие.

Однако до минерального источника, «соленой воды» — на языке местных жителей, боевикам пришлось подходить с подветренной стороны, как требовали того элементарные правила, — то есть пройти по заградительной от лесных пожаров распашке вдоль железной дороги пару километров и круто сворачивать на северо-восток. То, что вставало перед чеченскими боевиками, вряд ли обрадовало их: эта обширная часть местности представляла собой сплошной бурелом. Многие сотни обгоревших и поваленных несколько лет назад деревьев лежали друг на друге. Столько сучьев, что не представлялось возможным поставить ногу на землю, не наделав шума. Идеальная природная сигнализация, безупречные «ловушки». После недолгого совещания боевикам пришлось возвратиться назад и обойти бурелом с восточной стороны.

Поверх обуви со стельками из войлока чеченские разведчики надели чехлы из плотной ткани, чтобы прослойка воздуха внутри бахил не давала ногам мерзнуть; как и предыдущей ночью, на почве были заморозки. К тому же бахилы не оставляют на земле четких отпечатков.

Участок сероватого снега, серебрившегося под луной, привлек внимание Зии Могуева. Чеченец подал знак товарищам и внимательно рассмотрел цепочку вмятин на снегу. Близко расположенные друг к другу, они походили на давнишние следы, оставленные крупным животным. Но шедшим иноходью, как лошадь. Опытный следопыт Могуев точно определил, что здесь ступал человек, — основательно подтаяли места в районе носка и каблука его обуви примерно сорок второго — сорок пятого размера, и прошел он не далее как двое суток назад — это учитывая и погожие дни, и несильные ночные заморозки. Следы вели в том направлении, куда продвигалась и диверсионная группа Адлана Магомедова.

Что это, оплошность одного из бывалых разведчиков? Или же следы оставлены намеренно — для менее опытных спецназовцев? Отметины на снегу были едва ли не единственным доказательством продвижения группы условного противника, и Могуев, сместившись в сторону, вскоре нашел другие признаки продвижения нескольких человек: следы на податливом днем грунте и стеблях были зафиксированы, или закреплены, ночными заморозками. Округлые вмятины ничего бы не сказали простому человеку, но стреляному боевику они поведали о многом. Зия отбросил первый вариант и остановился на втором: след одного человека на снегу оставлен намеренно.

Могуев не знал, что такое сардоническая улыбка, в противном случае его губы искривила бы усмешка, — он, как ночной морозец, остался холоден и укрепил сей факт в своей голове. Именно с этой минуты, когда были обнаружены и следы, оставленные группой спецназа, и их направление, террористы могли безошибочно определить базу спецназовцев, подойти к ней незамеченными, предварительно убрав дозорных. Если таковые были выставлены, не без основания предположил Зия.

По его знаку от замершей в десяти шагах группы разведчиков отделился Руслан Беноев и неслышно, как тень, присоединился к товарищу.

— Руслан, — шепнул ему на ухо Могуев, — возвращайся к Адлану. Пускай по четыре-пять человек собирает отряд здесь. Мы продвинемся еще дальше. Потом тебя сменит Казбек, понял?

Руслан кивнул: таким вот способом, поочередно меняя разведчиков, можно продвигаться довольно большим отрядом.

В свете пока что неполной луны (до полной фазы ей оставалось всего пару дней) и зазолотившегося на востоке горизонта Зия проводил взглядом товарища, подал знак Казбеку Халидову, который был ближе к нему, и разведчики возобновили движение по ночному лесу. Они не опасались спугнуть ночных птиц — здесь их почти нет, а спящих при такой организации и опыте спугнуть почти невозможно. А вообще пернатых хватало. Сороки, вороны, воробьи — как бы не в счет. Например, прилетевшие в эти края скворцы, выискивающие себе жилища, и жаворонки, кувыркающиеся в небе; утки и гуси, которые с гоготом садятся на залитые талой водой лощины; белые красавцы лебеди, давно облюбовавшие себе Лебяжье озеро.

Могуев сделал несколько шагов, остановился, прислушиваясь, продвинулся вперед еще немного и снова весь превратился в слух. На руку чеченским разведчикам был даже ночной воздух, пропитанный дымом, — то местные жители жгли накануне прошлогоднюю траву, наводя порядок во дворах и палисадниках; освобождались от сорняка и соломы поля. Порой дым от таких костров простирается на многие десятки километров.

Вслед за разведгруппой вперед выдвинулись пять человек: Шамиль Гуляев, Султан Зурабов, Хамзат Тенишев, Василий Червиченко и сам командир отряда. А когда Руслана Беноева сменил Казбек Халидов и пятерка террористов, доукомплектованная Русланом, продвинулась по разведанному маршруту еще на полкилометра, их место заняла третья группа: Эльвира Мусаева, Лиля Газманова, Грета Брасас, сестры Джабраиловы и араб Али-Хасан; последний среди женщин, которых командир отряда намеренно пустил в середине, виделся евнухом гарема. А наиболее опытный из всего отряда ливиец Азиз встал во главе походного охранения. По мере продвижения отряда наемник отсылал то одного, то другого в боковые дозоры для осмотра подозрительных и опасных участков местности. Опытный полевой командир Магомедов никогда не пренебрегал охраной флангов и тыла. Наверное, поэтому был жив до сих пор, а не поплатился за беспечность, как некоторые его воинствующие соплеменники. И еще потому, что при продвижении группой, как сейчас, всегда следовал в голове ядра группы; однако управлял дозорами и регулировал скорость движения не он, а его помощник и ориентировщик Зия Могуев, поставив работу так, что связь дозоров с ядром группы осуществлялась как бы в полуавтоматическом режиме, она была не постоянной, но периодической настолько, что связь терялась лишь на короткое время. В этом смысле у полевого командира Магомедова была своя тактика, даже почерк.

Террористы продвигались легко, как бы играючи, действительно предвкушая лавзар, национальную забаву. Примерно то же самое они испытывали, преодолевая Терек, Аргун, другие горные реки, продвигаясь в местах брода наискосок, боком к сильному течению, чтобы поток не сбил с ног; продвигаясь в горах и справляясь со строптивыми ущельями, скалами, хребтами, перевалами, снежными склонами — в любое время года и при любой погоде, будь то гроза, буря или метель, не испытывая их особого влияния на боеспособность отряда. Даже не зная обходных путей, они по наитию огибали опасные участки с камнепадами и осыпями, снежными и ледовыми лавинами. И такие переходы порой измерялись сутками, а базирование — неделями и месяцами.

Вряд ли они отдыхали сейчас, оставляя за собой ровные лесистые участки; если в них и сидело напряжение, то называлось оно по-другому: собранность перед решающим броском.

Зия Могуев жестом подозвал к себе Алексея Косицина, а для остальных подал команду — ложись: поднял согнутую в локте руку и быстро опустил ее ладонью вниз. Пройденное боевиками расстояние говорило о близости базы и точки дозорного — максимум двух. Командир группы российского спецназа должен выставить секрет на подступах к базе именно с этого направления, где кто-то из спецназовцев наследил. Не будет дозорного — хорошо, меньше работы; в противном случае на несколько минут придется сдержать асинхронный, но тем не менее сбалансированный ритм продвижения: Алексей Косицин, не уступающий своим соотечественникам в мастерстве, снимет любого часового бесшумно; а Зия сумеет обнаружить его: увидит призрачную тень от шелохнувшейся ветки, услышит посторонний шорох, дыхание.

Носком ботинка Могуев нащупывал почву под ногами, мягко опускался и медленно переносил массу тела на всю ступню. Следующий короткий и крадущийся шаг; выносимая вперед нога при попадании на сухую ветку должна замереть и после найти другой участок на земле. Чеченец шел пригнувшись, следуя по теневой стороне лесной опушки, держа невооруженную, согнутую в локте руку перед собой и на высоте лица, страхуясь от неприметных веток. С каждым шагом он приближался к объекту, где российские спецназовцы могли оставить ловушки: шнуры или проволоку от сигнальных устройств. Или простой извещатель, который можно изготовить за несколько минут: это два пружинящих контакта, укрепленных, к примеру, на дереве, и изоляционная планка с тонкой проволокой. Заденешь проволоку, и планка выскочит из зажима, давая контактам соединиться. А дальше перед наблюдателем или загорится сигнальная лампа, или прозвенит звонок.

Зия Могуев был знаком с такими ловушками, вроде бы похожими на обычные растяжки, если бы не одна тонкость. Можно заметить проволоку и перешагнуть через нее, но масса тела изменит величину емкости между проволокой и землей, что отметит чувствительный емкостный сигнализатор, состоящий на вооружении спецподразделений.

Могуев давно привык к тому, что расстояние, пройденное ночью, всегда кажется меньше реально пройденного. Однако в этот раз уроженцу Старой Сунжи показалось, что он продвинулся вперед всего лишь на пару десятков метров, а не оставил позади порядка ста пятидесяти. Крадущийся позади Косицин отчетливо увидел его жест — вытянутую горизонтально в сторону и замершую руку: «Вижу противника». Несколько напряженных секунд, которые отдались ломотой в висках, и Алексей послал повернувшемуся товарищу отзыв: «Вижу». Он поднял обе руки вверх и опустил их. Могуев одной рукой указал напарнику направление, а кистью второй сделал несколько быстрых круговых движений, затем перенес ладонь к горлу и резко и выразительно имитировал движение ножа. Что на языке разведчиков значило бесшумно подобраться к противнику и уничтожить его.

Могуев и Косицин не раз вместе ходили на задания и понимали друг друга с полужеста, тем более сигналы были идентичны тем, что подают российские спецназовцы.

23

Сержант Пиебалгс спокойно относился к мышиной возне у себя под ногами. Рыжие полевки, быстро привыкнув к неподвижному, как монумент, дозорному, сновали от одной норки, замаскированной под слоем такой же красновато-желтой листвы, к другой; порой, как суслики, привставали на задние лапки и недоуменно вслушивались в писк — знакомый и нет. То разведчик демонстрировал, коротая время, свое умение подражать зверушкам. Он выдавал череду коротких свистящих звуков, похожих на звенящее щебетанье, прижав губы к мышечному бугру большого пальца и втягивая через них воздух. Рудгер хотел было ухнуть филином, но отчего-то пожалел «бедных крошек», копошащихся в листве. И лишь однажды, когда самая смелая мышь начала взбираться по шнуровке на ботинке, Пиебалгс шикнул на нее: «Щас ухну!» Мышка напугалась и скрылась в своей норке-базе.

Дозорный, сидевший неподвижно, слегка повел головой, которую защищала каска, обтянутая камуфлированной тканью и утыканная для маскировки сухими ветками вперемешку с зелеными еловыми лапами: под чьим-то шагом слева от старшего сержанта треснула ветка. «Ходит как шахматный слон — наискосок, под ноги не смотрит», — мысленно пожурил товарища Рудгер, инстинктивно ослабляя палец на спусковом крючке «калаша». Его должен был менять Граф Дракула. Глянур на светящийся циферблат часов, Рудгер выразил Владу Якушину молчаливую благодарность: «Молодец, на четверть часа раньше пришел». А где условный сигнал?..

Снова хрустнула ветка.

Шахматный слон.

Шах мат — на персидском: король умер.

Алексей Косицин, сжимая в правой руке нож, скрытно приближался к дозорному. Медленно. Сначала сокращал дистанцию шагами, а когда небольшой отрезок открытой местности не позволил идти даже пригнувшись, стал переползать по-пластунски. В метре от поваленной вековой сосны он видел чернеющее пятно и пока не определил, что это. Скорее всего небольшая ямка, промоина, и как раз в том месте, где его появление — со спины и чуть сбоку от дозорного — будет внезапным и самым оптимальным. Веток в том месте на дереве нет, словно его готовили к неожиданному маневру, который может занять считаные мгновения или растянуться на долгие секунды. Всё зависело от Косицина — какой способ он выберет для снятия часового. Главное, чтобы было бесшумно.

Ну точно — промоина, окончательно определился боевик, вползая в укрытие вроде небольшой траншеи, с сыроватыми стенками и обледеневшим дном. Лед — это плохо, хорошего толчка ногами не получится, а отталкиваться от дальней стены — неудобно. Придется сантиметр за сантиметром вылезать из ямы, а перелезать через ствол — еще медленнее. В трех метрах впереди Косицина скрывался «гоблин», спецназовец. Это сейчас он ничего подозрительного не слышит и не видит, поскольку против него работает такой же профи, но он способен на одном чутье сотворить чудо. Он среагирует мгновенно — не хватит времени достать его в прыжке, наделает шуму, и чем закончится дерзкая вылазка, уже сколько-нибудь точно не сможет сказать никто.

Найдя под ногой надежную опору, Косицин одним рассчитанным движением пододвинулся к поваленному дереву и взялся за него рукой. Подобрав под себя ногу и удерживаясь кончиками пальцев, которые в свою очередь нашли опору в изломах могучей коры, боевик подтянулся к сосне вплотную и уже закинул было на нее ногу, чтобы так же неслышно оказаться по другую сторону и атаковать противника, как вдруг замер, услышав в стороне треск сломанных сучьев. Косицин поднял к плечу руку и, будучи уверенным в том, что Зия Могуев видит его, подал сигнал по заранее изученным жестам: «Внимание! Еще один. Их двое!» Алексей осторожно отпустил руку и сполз в канаву, затаившись там. «Смена дозорного», — подумал он и не ошибся. Он остался совершенно спокоен, находясь в двух-трех метрах от спецназовцев. События, по его мнению, теперь будут развиваться лишь по одному сценарию: кто-то из двух дозорных доведет боевиков до базы. Или покажет путь, что не имело принципиального значения.

Порой Косицин жалел, что не с самого начала стал собирать с убитых им солдат и офицеров индивидуальные жетоны, их у него набралось четырнадцать штук. К тому же не всегда удавалось снять с убитых бирки и православные крестики. А так список убитых и казненных им военнослужащих приближался к тридцати. Он работал за деньги, а убивал потому, что это ему нравилось.

Игорь Мельников не спал, хотя именно в это время глаза у него обычно слипались: в Чечне — после ночных рейдов, в учебном центре спецназа — после бурной ночи с подругой. Он поймал себя на мысли, что вот сейчас, когда Лиза Городская кутала свое одинокое «пингвинье» тело в одеяло, он откровенно бездействует. По идее, его место под тем же одеялом, температура под которым поднимается так быстро, что оно вскоре летит на пол. «На холодный пол, — безрадостно усмехнулся Игорь. — Пол в деревенских избах отчего-то всегда холодный. Печка огненная, а половицы ледяные. Где б еще я почерпнул такую ценную информацию, если бы не пошел в армию и не закадрил первую деревенскую телку?»

Вчера Мельников отмечал маленький праздник: армейцы сделали динамовцев. Он болел за футбольный клуб ЦСКА, а отец-вэвэшник, разумеется, за «Динамо». И снова на поле кипели страсти: гол в ворота московского «Динамо» вовсю оспаривался игроками «вражеского» клуба: мяч, по их мнению, после удара Ярошика не полностью пересек линию ворот. Ко-онечно! Молодец этот чешский легионер, настоящий спецназовец, бьет не часто, но всегда смертельно. А что он сделал со «Спартаком» на прошлой неделе? На 93-й минуте забросил за шиворот «черномазому» вратарю решающий мячик. А ведь спартаковцы дважды за матч вели в счете.

И в прошлом сезоне у газзаевских армейцев было то же самое: в первых трех матчах шесть забитых мячей и единоличное лидерство.

Мельников снова переключился на тему горячей любви и холодных полов. За пару часов можно дойти до деревеньки, где живет... Как же ее зовут-то, зараза?.. Клава, что ли?.. Нет, не Клава. А, Рита! Точно, Рита. Пара часов. Столько же в избе и — в обратный путь. Упырь даже не заметит потери бойца.

Затосковавший было по женской ласке Мельников вдруг ощутил внутри какую-то опустошенность, словно неделю не вылезал из-под одеяла той же Лизы или Риты. Вот и пойми свой собственный организм, который, требуя, одновременно противится.

Он вздохнул. Новое желание слабой, но настойчивой волной оставляло его на базе, со спящими товарищами; здесь он, скорее всего, проведет последнюю ночь — вместе с ними, под ущербный аккомпанемент учебной боевой задачи. Максимально приближенной к боевой? С большим натягом.

Дембель не радовал, и какая радость в нем? Ну, близких своих увидишь и... останешься с ними навсегда. С другой стороны, навсегда потеряешь близких друзей. Особенно под конец хочется быть рядом с ними — не сейчас, а покидая подразделение в Чечне, Миротворец понял эту простую и в то же время сложную вещь. Сейчас он может взглянуть на спящего Ротвейлера и насильно задаться вопросом: «Я его никогда не увижу?» Чепуха вроде бы, но от нее здорово тянет неприятным холодом, как от деревенского пола. И вообще всё это слова — обещание встретиться через год, два. Слова так и останутся словами. Начнешь привыкать к родным и параллельно отвыкать от боевых товарищей. Правильно это или нет?

— Спишь, Ротвейлер? — тихо спросил Мельников, толкнув соседа локтем.

— Спал, — недовольно пробурчал Антон. — Пару секунд назад.

— Вот как скажешь, так я и сделаю.

— Ладно. Давай, — неохотно согласился Ротвейлер. — Только шустрее.

— К бабе хочу мотнуть на пару часов, — поделился с товарищем Мельников.

— Ну? Чего ты от меня-то хочешь? Провожатого, что ли, ищешь? Или на «шведский стол» намекаешь? Меня на групповуху не тянет.

— Ладно, — отмахнулся Миротворец, немного позавидовав Ротвейлеру и высказав свои соображения вслух: — Вам, собакам, хорошо. У вас свадьбы только раз в году. Зимой, кажется.

— Породы у нас с тобой разные, — мгновенно отозвался Ротвейлер. — У тебя-то «дворянская». Вам, «дворянам», сезон не писан.

— Да, точно, — улыбнулся Мельников. — Дворянская. Это ты правильно заметил.

Косицин довольно отчетливо видел удаляющуюся фигуру Рудгера. В отличие от товарища, который сменил его на посту, тот продвигался в лесу совершенно бесшумно, но иным, нежели боевики, способом: латыш выносил ногу на пятку, а другую ногу слегка подгибал до положения полуприседа; усилия шли от бедра, а не от колена. Обычно так передвигаются на большие расстояния. Но база от этого секрета недалеко, еще раз пришел к выводу боевик.

Через небольшую щель между сосновым стволом и коркой снега, сцепившей листву, он мог свободно наблюдать и за вторым спецназовцем. Граф Дракула занял точно такую же позицию, что и его предшественник: вплотную к поваленному дереву и находя укрытие в хитросплетениях веток. Небольшие оконца в еловых лапах позволяли ему обозревать подступы к базе. Но он уже прозевал то самое время, когда его обошел противник, не выдав себя ни движением, ни звуком. По большому счету везение было на стороне боевиков Адлана Магомедова.

Клинок ножа, который Косицин взял зубами, освобождая тем самым руку, был изготовлен из прочной стали, отливающей синевой, и с одной стороны переходил в пилку. На нож разведчика он походил разве что размерами лезвия — шестнадцать сантиметров, очень удобное в работе: и секущие удары им хороши, и колющие. Боевик снова вцепился пальцами в кору, занес ногу и, прежде чем оказаться за спиной противника, свободной рукой забросил на десять-пятнадцать метров вперед набухший от воды сук. Бросил так ловко, что не выдал своей позиции: палка, не издавая характерных подвывающих звуков, полетела в кусты, за которыми скрылся Рудгер. И когда Граф Дракула всем корпусом развернулся на шум и полностью показал свою спину, Косицин сделал решающий бросок в его сторону.

Якушин, одним плечом прислонившийся к стволу, инстинктивно подтянул под себя ноги и правой рукой вцепился в чью-то ладонь, зажавшую ему рот. В следующий миг он оттолкнулся ногами, спиной наваливаясь на противника с последующим уходом от удушающего приема или удара ножом по горлу. Имитирующего ножевого удара. Удивительно быстро работал его мозг. Влад даже успел удивиться сноровке кого-то из «противодиверсантов». Но больше — слаженности всей группы сержанта Литвинова. Как они могли незаметно для дозора приблизиться к секрету, выбрать позицию и атаковать часового по всем правилам искусства разведчика? И явились на сутки раньше.

То единственное качество, которым обладает мгновение, — его быстротечность, — сменилось на прямо противоположное: оно буквально сочилось из глаз спецназовца — сосновой смолой, еле-еле, готовое навеки застынуть под первыми лучами солнца, которые золотистой косой отразились на клинке. Клинок появился из-под руки, проплыл от одного глаза к другому, коснулся уха, рассекая его, и, словно находился в руках художника-садиста, начал обводить контуры скулы, проникая в горло всё дальше и дальше.

Он что, не понимает? Не понимает?!

Граф Дракула, придавив неизвестного всей тяжестью своего тела, уже не мог оттолкнуться, сейчас он просто сучил ногами, сбивая с коры ее шелуху.

...понимает?!!

Пропахав глубокую борозду в горле, клинок на выходе коснулся другого уха. А ноги умирающего спецназовца перешли на иной ритм: они дергались в предсмертных судорогах.

24

Находясь в состоянии полудремы, когда до окончательного пробуждения остается час или два, лучше всего взбодриться. Иначе тягучий хвост усталости еще долго будет преследовать разламывающейся головой и общей слабостью. Какая в это время работа?

Миротворец, оставляя Ротвейлера досыпать и стараясь не разбудить остальных товарищей, осторожно вылез из укрытия и, подставляя лицо под предрассветные лучи солнца, потянулся. Заприметив в нескольких шагах чистый участок снега, присел подле него на корточки, расстегнул бушлат и умылся, прихватывая шею и бритый затылок; утерся рукавом и на минуту задумался. Вот они, настоящие условия для настоящего солдата, действительно полевые, которые настраивают тебя психологически на другой лад: «Тебе никто ничего не привезет. Надейся на то, что у тебя под рукой».

Мельников обернулся: из землянки, как из танкового люка, вылез командир группы и прикрыл за собой щит с плотным дерном и жесткими стеблями прошлогодней травы. Бывало, и танки маскировали так, что с двадцати метров не разглядишь.

— Давно с солнцем не вставал. — Седов, едва ли не копируя Мельникова, словно подсматривал за ним, высоко поднял голову и прикрыл глаза. — В смысле на природе.

— Что у нас сегодня по расписанию? — спросил Мельников.

На сегодня было запланировано обустройство еще одной, третьей по счету, запасной базы; там же решили оставить радиостанцию — второй комплект, дабы не разбрасываться и не подыскивать для нее другого места. Не заглядывая в карту, которую он хорошо изучил, Миротворец прикинул направление и расстояние до той базы от основной: строго на северо-запад, 15 километров, брошенный населенный пункт с условным названием 65-й километр. Хорошее начало дня.

— Четыре года назад я сам готовил эту базу, — поделился с товарищем Упырь. — В то время в деревушке уже никто не жил. Обходчики и местные из соседних деревень начали потихоньку растаскивать доски, бревна, рамы, почистили погреба. Не знаю, что там осталось, но база наверняка цела.

Седов замолчал, мысленно прикинув, что их рейд не такой уж и бестолковый и увязывается с программой создания на территории противника активно действующего фронта. В этот раз удастся обустроить до пяти баз, в которых могут разместиться до пятидесяти бойцов. Пять групп, способных объединиться в боевую единицу с целым арсеналом диверсионных возможностей, а до того успешно занимающихся разведдеятельностью, условной организацией партизанских формирований из местного населения.

Сегодняшний рейд — не пробный шар в данном направлении, а лишь подготовка к его броску. Для того чтобы передвигаться на большие расстояния и вести разведку, имея несколько обустроенных баз и оставаясь невидимыми и неслышимыми для местного населения, нужна практика. Опыт приходит незаметно; поначалу бестолковой видится работа по возведению временных укрытий; кажется, что мороз не так крепок, дождь не так силен, солнце не так горячо... Но вот усталость, вызванная и длительным переходом, и сооружением укрытия, проходит, когда над головой раскинулся шатер, спасающий летом от зноя, зимой — от стужи, весной и осенью — от сырости.

— Я не видел в землянке Дракулу и Рудгера, — нарушил молчание Миротворец.

— Рудгер в дозоре, — пояснил Седов, поворачивая голову в сторону секрета, находящегося в трехстах метрах от базы и скрытого от глаз пологим лысоватым холмом. — Дракула пошел его менять. А ты возьми с собой Ротвейлера, — распорядился Упырь. «Да, я помню», — кивнул Мельников. — Через дозор не ходите, лучше всего прямиком, а там выйдете на грунтовку.

— Да, — согласился с ним Мельников. Это на карте база близко, а на деле протопаешь часа четыре, если не больше.

— Осмотритесь там, поработаете. Раньше десяти вечера всё равно не вернетесь.

— Дай мне рожок с боевыми, — попросил Миротворец.

— Зачем?

— На всякий пожарный. Повстречается какой-нибудь грибник или путеец, не холостыми же в него стрелять.

Седов, усмехнувшись; покачал головой. Однако вынул из кобуры бесшумный самозарядный пистолет «ПСС» и освободил его от магазина.

— Давай свой. Хватит тебе шести боевых?

— Куда деваться?

Миротворец, обменявшись с командиром обоймами, спустился в землянку и снова растормошил Антона:

— На выход, брат.

— Куда? — захлопал глазами задремавший было Ротвейлер.

— Не куда, а далеко ль. В деревне не жил? Идем на запасную базу. — Подхватив ранец с радиостанцией, он вылез наружу, дождался Ротвейлера и помог ему продеть руки в лямки. «Готов?» — спросил он глазами товарища. Получив утвердительный кивок и от Антона, и от командира, давшего добро, взял неторопливый темп бега.

Прежде чем снова вернуться в землянку, прапорщик одобрительно покивал: разведчики, сделав несколько десятков шагов, скрылись из виду; бугристая местность, изобилующая еловым частоколом и разбросанным то тут, то там осиновым молодняком, словно поглотила их.

Рудгер обернулся на слабый, еле-еле донесшийся до его ушей шум, когда отошел на шестьдесят — семьдесят метров от секрета. «Слон. Шахматный слон». Влад Якушин и появился, нашумев, а сейчас, наверное, возится, как пес на соломе: кружится, словно в погоне за собственным хвостом, топчет лежанку, чтобы не было колко спать. Рудгер возобновил было движение, как вдруг различил за спиной тихий свист. Он не мог ошибиться? Граф дракула морзил ему: «Ко мне». Точка, два тире, точка. И еще раз: «Ко мне».

Что там за фигня? Рудгер давно не чувствовал предстартовой дрожи в руках. Взяв автомат на изготовку и пригибаясь вровень с кустами, он так же осторожно пошел назад. Туда, где воцарилась тишина.

Двадцать, тридцать шагоз. Со стороны секрета спять раздалась какая-то возня.

Когда латыш покидал пост, Граф Дракула, как и он, маскировался сухими ветками и еловыми лапками, прикрепленными к шлему, с откинутым капюшоном маскировочного халата. Сейчас же сержант видел товарища с капюшоном на голове, всё так же привалившегося к стволу и с автоматом на боку. Такое чувство, что он замер, вслушиваясь, не хватало разве что его предостережения: «Тише!»

На этот раз Косицин, отморзив Рудгеру, не боялся нашуметь. Привалив тело мертвого спецназовца к дереву и придав ему более или менее естественное положение, он проворно скрылся за группой деревьев, что находились по ходу движения Рудгера. Когда последний оказался сбоку от него, боевик, в очередной раз демонстрируя отвагу и мастерство, напал на второго спецназовца.

Российская армия научила его многому, но еще больше он почерпнул в лагерях диверсионной подготовки — в Азербайджане, Грузии и в самой Чечне. Если в российском подразделении спецназа страх и нерешительность из него выбивали, а дисциплину вколачивали, то в диверсионных центрах выжигали огнем.

Сигнал «ко мне» одновременно прозвучал и для Зии Могуева, который видел работу своего товарища и даже успел по достоинству оценить ее. Не дожидаясь поддержки второй подгруппы, остановившейся в семидесяти метрах от этого места, чеченец быстро сократил дистанцию и юркнул в траншею, которая минутами раньше приютила Алексея Косицина. Изготовив пистолет — не самый надежный «макаров» с механическим глушителем Сматча (но какой есть), — Могуев взвел курок.

Солнце уже наполовину вышло из-за горизонта, его красноватые лучи скользили между сосен, берез, кленов, просачивались сквозь ивовые кусты и буйные тополиные побеги и давали небольшую подсветку на глаза стрелка. Зия бросил мимолетный взгляд на убитого спецназовца, когда занимал выгодную для выстрела позицию, оставаясь при этом незамеченным. Несколько сорванных Косициным веток со шлема спецназовца лежали рядом с его головой, склоненной набок. Отчего страшная рана, казалось, скривилась в жуткой усмешке, продолжая выпускать кровавую пену.

В крайнем случае можно и выстрелить. Металлический щелчок поглотит влажный и в то же время морозный воздух; эта смесь невидимым туманом приподнималась над землей, тужилась подняться еще выше, к кронам деревьев, на которых начала пробуждаться жизнь: вспорхнула одна синичка, другая, очередь за кургузыми и ленивыми воробьями, которые просыпаются позднее других птиц.

На миг острые солнечные лучи закрыла быстрая тень, и тут же они снова брызнули в глаза чеченца, словно давая ему команду к активным действиям.

Рудгер понял, что его товарищ мертв, лишь в тот момент, когда слева от себя он уловил движение и круто развернулся в ту сторону. Хоть он и сжимал в руках автомат, но отчетливо понимал, что именно в эту секунду он, заряженный холостыми, не поможет. Именно в эти короткие мгновения ему приходилось отбивать атаку, а уже потом давить на спусковой крючок, поднимая на ноги товарищей на базе.

Из такого положения — стоя вполоборота к противнику — Рудгер не мог уклониться от удара ножом, он механически отпрянул от нападавшего, в падении пытаясь схватить его за рукав вооруженной руки и уже на земле провести завершающую фазу наработанной связки. Падая на бок, он уже крепко держал боевика одной рукой за рукав, а другой надавливал ему на предплечье. Тут же движением головы вбок каской ударил его в висок. Удар вышел несильным, но дал латышу возможность довести прием до конца. Когда он рассчитанным и сильным движением вывернул боевику руку, хватка Косицина ослабла, и он выронил нож.

Чуткое ухо спецназовца уловило справа от себя треск сучьев, но перед этим он увидел коренастого человека, вооруженного пистолетом. В это время Рудгер буквально сидел верхом на противнике, готовый сломать ему шею, и не мог ни укрыться за ним, подтягивая его на себя, ни более или менее быстро скатиться с него, — стрелок, держащий пистолет на уровне плеч, легко достал бы его.

И всё же сработала интуиция: коротким и резким движением сильных рук сержант сломал шейные позвонки Коси ци ну.

— Руки за голову! — раздался шипящий шепот. И еще один — когда, сопровождаемая несильным щелчком, над головой просвистела пуля.

А небольшая поляна в один миг ожила: справа, держа Рудгера на мушке, обозначились несколько автоматчиков.

Сержант ничего не понимал: кто эти вооруженные люди, откуда появились здесь и с какой целью? Однако, подчиняясь приказу и с сожалением глядя на свой автомат, на котором спаренные рожки были скреплены синей изолентой, он, отпуская мертвое тело боевика, поднял руки над головой.

— Ребята, — хриплым голосом сказал латыш, — вы не похожи на тех, кого я ждал.

Самоуверенные боевики с заметной ленцой взяли сержанта в кольцо. В бахилах и преимущественно в теплых куртках, в шерстяных шапочках, они тем не менее выглядели боевой единицей.

— Не беспокойся за них, — ответил Могуев. — Они тоже придут.

Шамиль Гуляев, обошедший спеназовца сзади, ударил его прикладом «Калашникова» в шею, и Рудгер, дернув головой, снова рухнул на Косицина.

Пиебалгс очнулся с крепко связанными за спиной руками. Судя и по положению солнца на небе, и по не затекшим еще рукам, в которых едва начали зарождаться острые и неприятные колющие толчки, без сознания он провалялся недолго. Он лежал на боку, уткнувшись щекой в колючую желтую хвою. Прямо перед глазами чьи-то ботинки, уже освобожденные от бахил. Сержант приподнял голову и встретился взглядом с Адланом Магомедовым. Командир опустился перед спецназовцем на корточки и несколько секунд не сводил глаз с его лица.

В голосе Рудгера прибавилось хрипотцы:

— Ты не муж той подруги, от которой я подхватил триппер?

Магомедов всегда и во всём шел только вперед, брал с места. Юмор пленного спецназовца вряд ли сколько-нибудь задел его. Адлан, видавший десятки таких смельчаков, ответил чуть слышным смехом. Клокоча где-то в горле, он набирал обороты, как тракторный двигатель, простоявший всю зиму на приколе. Проперхавшись таким образом, Магомедов задал первый вопрос:

— Проводишь нас к базе?

— Был бы ты поляком, я бы тебя проводил. Но ты, как я вижу, «чех».

Адлан поднял глаза на Червиченко. Из всего сказанного латышом Хохол понял лишь слово «чех», чеченец то есть.

— Что он сказал?

Василий, глядя на своего мертвого товарища, с которым наездил на «КамАЗе» не одну тысячу километров, подернул одним плечом: «Не знаю». И вслух добавил:

— Кончать его надо. Всё равно толку от него никакого. Время только потеряем.

Глядя в глаза спецназовцу, Магомедов тихо сказал, многозначительно покивав непокрытой головой:

— Значит, мы не те, кого ты ждал... Знаешь, мы можем развернуться и уйти, не тронув ни тебя, ни твоих товарищей. В отличие от вас мы не ищем врагов. Вы сами себе враги.

Прошло всего двадцать минут, а Могуев по следам, оставленным дозорными, обнаружил базу. Над бугром, топорщившимся коричневатой массой чилиги и шиповника, поднимался в утренней прохладе едва различимый парок. Он казался живым — струился не беспрестанно, а словно пульсировал. Из вентиляционного канала выходило тепло спящих бойцов и их горячее дыхание.

— За дело, — скомандовал Магомедов, когда посланный Могуевым Казбек Халидов доложил командиру о результатах разведки. Адлан бросил равнодушный взгляд на спецназовца. Рудгер лежал на боку под деревом. Рот латыша был заткнут тряпкой — не очень глубоко, чтобы он не задохнулся. Руки связаны сзади, ладонями наружу; и на ногах такие же надежные путы. Роса в этих краях появилась до срока, она сочилась из глаз сержанта и падала на холодную землю.

Глава 10

«От рассвета до заката»

25

Уже через полчаса, оставляя минеральный источник по правую руку, оба разведчика, завидев впереди спящие дома Немчанки, свернули налево, по песчаной дороге поднялись в гору, с нее вышли к одной из разделительных распашек и взяли направление вдоль нее: слева березняк, справа еловая стена. Миротворец автоматически настроился на задачу головного дозора. Острое зрение и чутье, отточенное в горных и лесистых районах Чечни, позволяли ему замечать то, что неподвластно простому смертному. Его не отвлекал скрип сосен при усилившемся утреннем ветре, его тугой напор в кронах; впереди и справа раздался стук, за ним второй и третий — разведчик спокоен, он знает, что это под резкими порывами верхового ветра сталкиваются верхушками стволов высоченные ели. Вот пара горлиц вспорхнула с земли и, вильнув вперед, по ходу разведчиков, и в сторону, исчезла за бугром, — значит, впереди всё чисто. Вот и сороки приходяи на помощь...

Миротворец уже давно перестал отделять игру от реальности: такова доля спецназовца — жрать котлеты, не отделяя их от мух. Вот сейчас мог плюнуть на всё: никакого противника, никакой угрозы, а значит, не должно быть никакого напряжения, лишь смущение в груди от этой пародии, называемой учебной задачей. Но нет, состав крови давно поменялся, и никакое переливание не поможет.

Придерживая висевший на груди автомат, Мельников свернул к насыпи, когда до разъезда Немчанка осталось несколько десятков метров. Оставляя в стороне бывший дом лесника, он, не добегая до дороги, ведущей вдоль села, резко свернул налево — через пути и галечно-песчаную грунтовку к лесопосадке, протянувшейся вдоль железнодорожного полотна, на противоположную от пункта назначения сторону. Укрывшись за первыми стволами деревьев, разведчики сделали остановку.

— До моста пойдем этой стороной, — шепнул Миротворец и пояснил, указав рукой на противоположную сторону: — Ельника мало, в основном осинник и березняк. Снег под их пологом тает быстро, и вода скатывается в лощины. Видишь, сколько открытого пространства в низине? Там сейчас по колено. — И еще один момент отметил Мельников, снова показав рукой на невидимую с этого места ухабистую дорогу, также проходящую вдоль железнодорожного полотна и мимо кладбища, где кресты и памятники сгрудились на холме, кажущемся единой могилой; затем она сворачивала направо и извилистой песчаной лентой, похожей на след змеи, через несколько километров выводила к Коноваловскому разъезду и вливалась в асфальтированную дорогу.

— Ты что, был здесь? — удивился Ротвейлер.

— Я был в похожем месте, — скупо улыбнулся разведчик, зная, что схожую картину можно наблюдать и на вырубках, где почва всегда уплотняется, а лесная подстилка быстро исчезает, и вода идет по поверхности.

Такой информации нет даже в специальных учебниках, не почерпнешь ее и на самых современных курсах подготовки спецназа. Жизнь, практика учит наблюдательности и способности делать выводы.

— Тихо прошли, — заметил Антон Соколов, вглядываясь в крайний бревенчатый дом, — ни одна собака не гавкнула. Еще километров шесть-семь плюхать.

— Приблизительно, — кивнул Мельников.

— Слушай, давно хотел тебя спросить. Чего ты разоткровенничался по «ящику»?

— Есть причина, — ушел от ответа Миротворец и возобновил движение.

С каждой минутой лесной воздух наполнялся ароматной влагой; пахло сосновой смолой, прелыми листьями, прибитой легким дождем песчаной дорожной пылью и снегом. Ветер, задувший с юго-запада, не доносил своеобразного и резкого запаха с полотна.

А вот и первая машина, попавшаяся навстречу; разведчики, выйди они сейчас на дорогу, заставили бы водителя выжать из своих «Жигулей» все лошадиные силы: в камуфляже и «разгрузках», с автоматами и ранцами за спиной, в касках с маскирующей сеткой.

Миротворец снова приостановил бег у закругленного участка железнодорожного полотна.

— Вот где мину хорошо закладывать, — вспомнил он диверсионную вводную: подрыв железнодорожного состава с военной техникой. И не только с военной. Задача условного противника могла быть иной: наравне с подрывом военного эшелона они могли вынашивать подготовку к взрыву цистерн с боевыми отравляющими веществами, которые по Южно-Уральской железной дороге перевозили в аналог завода в Щучьем. Охрана этого состава внушительная: спецназ внутренних войск. Впереди этого поезда всегда идет маневровый с прицепленным к нему вагоном со спецами, также проверяются в пешем порядке отдельные участки железной дороги на предмет подготовки диверсии.

Мельников еще в части подумал, что учебное мероприятие могло быть напрямую увязано с таким эшелоном: поставленная задача не совсем отвечала специфике обучения спецназовцев и работе как диверсионной группы, так и противодиверсионного отряда, а также целям и задачам экспериментального подразделения, которое формировалось «под создание на территории противника активно действующего фронта».

По идее, старший прапорщик Седов, «вскрыв пакет», уже на месте узнал бы о своей настоящей миссии: что из увлекательного мероприятие становится более чем серьезным.

Тогда при чем тут группа Литвинова? Единственное объяснение — это такая же смена задания, но уже на месте: действительно выявлять противника, но не условного, а предполагаемого. Что они и делали бы по ходу продвижения как в лесополосе, сплошном массиве, так и на участках железной дороги, выискивая следы и признаки, которые бы указывали на готовящуюся диверсию.

Или другой расклад. Задача команды Седова — прибыть на основную базу и развернуть поисково-разведывательные мероприятия вдоль полотна железной дороги от разъезда Немчанка до Неприка. А группа Литвинова искала бы следы от Немчанки до Заливной, то есть в обратном направлении и не разрывая общую полосу наблюдений. И не зная истинных целей. Относилась бы к делу весьма серьезно и, как говорилось ранее, имела бы некоторое преимущество в наблюдательности и сосредоточенности перед группой прапорщика Седова.

Конечно, ответственным за перемещение опасного груза можно было выбрать иную тактику, то есть на всем потяжении пути «обоза» выставить охрану. Но подобные мероприятия вызывают волнения среди местного населения, которое не радо ни передвижению мимо окон «обозов» с отравой, ни соседствующему заводу по переработке химоружия. Подобные волнения не нужны и местным властям: одни получали деньги за размещение на своей территории заводов по переработке химзапасов, другие — за использование территории для провоза опасного груза. Проще и выгоднее действовать скрытно, особо не афишируя (даже перед недремлющими террористами, которые могли однажды, скопировав способ передвижения отравы и ее охрану, устроить-таки диверсию) свои действия. По сути, менялась не только стратегия ВС, но и стратегия регионов, точнее, их руководителей: действовать тайно, опять-таки не афишируя, что на своей территории они создают активно действующий фронт. В самом прямом смысле.

Мельников не поделился с Ротвейлером своими соображениями, поскольку ему пришлось бы отвечать на вопрос товарища: «Откуда ты знаешь об эшелонах с отравой?»

Да, кивнул Антон, на таком закругленном участке пути состав не просто пойдет под откос, но еще и сложится гармошкой.

И снова в путь. Шли не так быстро, как предполагал Миротворец, — в основном лесом, где приходилось петлять между снежными островками и сырым замшелым валежником, выбирая те участки, где оставленные разведчиками следы можно было обнаружить лишь в течение пяти-шести часов. У моста (отметка 1205) они снова сделали остановку; в общей сложности шли от базы уже три часа; в течение нескольких минут наблюдали местность, затем ждали прохождения двух железнодорожных составов и пассажирского поезда; также задержало их несвойственное для этого участка дороги довольно интенсивное движение автомашин. Наконец они перешли на северную сторону полотна и продолжили путь до базы номер три в еще более медленном темпе: мешал всё тот же валежник, водянистый снег, открытые участки пути, лишь небольшие прогалины были пригодны для скрытог передвижения.

«Вообще-то, — заметил про себя Мельников, — Упырь говорил о шести-семи дворах брошенного поселка». На поверку оказалось лишь одно строение: мазанка, пялившаяся чернотой оконных проемов на проходящие мимо поезда. Она ютилась в низине, неподалеку от насыпи. От остальных домов остались лишь осыпавшиеся завалинки, остовы печей и груды хлама, среди которых предстояло отыскать замаскированное укрытие.

26

Парок, курившийся над пригорком, был виден даже Азизу и Хамзату Тенишеву, которые замерли в ста метре от окруживших базу товарищей. «Поиграем?» — глазами спросил командир у Руслана Беноева. «Поиграем», — кивнул тот. В руках Руслан держал 200-граммовую гранату с нервно-паралитическим газом. Она имела цилиндрическую форму, обычную предохранительную чеку и отлетающий рычаг запала. Наготове еще пара гранат.

Прежде чем начать атаку, Адлан чуть слышно прошептал:

— Держать люки!

Вход и запасной выход обнаружили без труда. Сейчас на них, придавливая своим весом, стояли Аслан Черкесов и Султан Зурабов. Остальные боевики, изготовив автоматы, ждали начала представления. Чуть поодаль расположилась Грета Брасас со своей «снайперкой». И тоже ждала. Она была абсолютно спокойна, ее выдержки хватило бы на несколько боевиков. В отличие от «горячих кавказских парней», порой смотрящихся неорганизованной стаей гиен, она виделась хладнокровной коброй, в любое мгновение готовой к решающему броску. «Давай, Руслан!» — кивнул Магомедов, сжимая в руке пистолет-пулемет. Желтоватый пластиковый шнек снова был готов провернуть патроны и выбросить через короткий ствол огненный смертоносный фарш. 64-зубая пила «Дружба» чеченского и русского народов.

Беноев сорвал чеку и бросил гранату в вентиляционный канал. Щелкнул, отлетая, рычаг запала; граната ударилась в край нар, где посапывал Вадим Рычкалин; картонный цилиндр вылетел из корпуса и взорвался уже в ногах прапорщика Седова. Пошел отсчет: в течение 20 секунд, шипя, как ядовитая змея, граната будет выделять облако газа.

И одной гранаты хватило бы за глаза, но Руслан, перестраховываясь, бросил еще одну. И снова щелчок, снова глухой взрыв, на этот раз заглушаемый криком спецназовцев. Что они кричали — не разберешь, а вот голос Василия Червиченко, приблизившегося к вентиляционному каналу, звучал в этот тихий рассветный час громко и отчетливо:

— Группу прапорщика Седова приветствует группа сержанта Литвинова! По моей команде будете выходить через запасной выход. Без оружия. Руки на затылке...

Холм буквально ходил ходуном. Задыхающиеся спецназовцы напрасно торкались, прилагая последние усилия, в люки. Странно было смотреть на Султана Зурабова: он подпрыгивал на замаскированном щите под мощными ударами кого-то из диверсантов. И с каждым таким прыжком губы его всё шире расползались в улыбке. Взгляд его смеющихся глаз скакал от одного боевика к другому. Прыг-прыг. В такт его прыжкам из глубины укрытия неслись проклятья спецназовцев:

— Суки! Вы о...ели! Откройте, паскуды!

— Вы чего творите?!

— Издец тебе, сержант!

— Мы задыхаемся, б...! Открой!

— Шаров, падла, останови их!..

Голоса становились всё тише, напор на створку люка — всё слабее.

— Предупреждаю: без оружия! — снова выкрикнул Червиченко. — Руки на затылке. Раз, два, три... Пошли!

Зурабов сошел со щита — медленно и вальяжно, как со сцены. Как и остальные, он понимал, что россияне не окажут никакого сопротивления; их брали буквально теплыми, задыхающимися от «паралитика». Единственное, на что хватит каждого из них, — это выбраться и безжизненным кулем повалиться на землю; рвать ворот, хрипло всасывать воздух, пялиться в одну точку ослепшими глазами, вылезающими из орбит. Этот рассвет превращался для них в закат.

Султан, стоящий в паре шагов от запасного выхода, отпрянул, когда изнутри вместе с первым спецназовцем наружу вырвалось облако газа. Зурабов выругался и сменил позицию по ветру.

Магомедов считал вылезавших. Вот первый, прополз на четвереньках, повалился на бок и сжал в ладонях кипящую изнутри голову. Второй попытался было встать, но рухнул, не чувствуя под собой ног. Третий... Четвертый...!

Пятый застрял, не в силах преодолеть последнего шага; ему, зажмуривая глаза и задержав дыхание, помог выбраться Зурабов, он схватил спецназовца за рукав куртки и оттащил в сторону. Шестой... Султан, глянув на него, склоняясь над выходом, тут же отпрянул и скрестил нагруди руки: «Готов».

Внезапная атака превзошла все ожидания. Бойцы спецназа не оказали ни малейшего сопротивления еще и по той причине, что были уверены в нападении на них группы сержанта Литвинова. Сейчас они ничего не видел и не слышали, отказывались что-либо понять.

— Там остался кто-нибудь? — спросил Магомедов, убирая автомат за спину.

— Вроде бы никого, — отозвался Зурабов, заглядывая за тело мертвого спецназовца. «Слабак. Быстро окочурился». И если даже кто-то и остался внутри, то такой же бездыханный.

— Всё, хватит любоваться, за работу! — Магомедов несколько раз ударил в ладоши.

Боевики переворачивали бойцов на спину и держали их под прицелом. Адлан, заглядывая каждому в лицо, медленно пошел вдоль лежащей шеренги. Прошел до конца и вернулся к лежащему в середине; он, на взгляд Магомедова, был старше своих товарищей. И, как оказалось, выносливее и опытнее. Он не хватал воздух открытым ртом, а старался дышать носом — коротко, но часто, понимая, наверное, что избыток кислорода в крови только ухудшит его положение. Это как при пожаре — дал доступ воздуху, и всё: пламя разгорится с новой силой.

— Ты командир группы?.. Тебя спрашиваю, собака! Ты прапорщик Седов?

— Я... — Упырь хотел было приподняться на локтях, но Адлан, шагнув к нему, несильно ударил прапорщика в голову.

— Лежать, «кусок»! Остальных в расход, — распорядился он.

Раздался один выстрел, другой — слева и справа от Магомедова. Спецназовцев убивали выстрелом в голову.

А Адлан, как охотник, положив ногу на грудь своей поверженной жертве, поднял голову. Пройдет не так много времени, и голубоватый небесный простор растерзают лопасти вертолета. Он доставит его команду в любую точку области, сядет на любой охраняемый объект. И пусть на проходной сличают, сканируя, отпечатки ладоней — всё это пустое. А «содержательное» опустится в центре охраняемой зоны, выпуская команду в семнадцать опытных диверсантов. Ни один объект не устоит против такой силы.

Магомедов уже слышал щелчки снайперских винтовок, видел падающих с вышек караульных, вдыхал едкий дым рванувшего у дверей ангара мощного заряда. Его бойцы разбиваются на пары, берут под контроль одно здание, второе, третье; запирают мощным огнем все выходы из караульного помещения. Ставится два, четыре, десять зарядов на цистерны и бочки, наполненные боевыми отравляющими веществами, и команда, если позволит оперативность, всем составом покидает объект. Нет — у цистерн останутся четыре облаченные в черное женщины. Они давно готовы пожертвовать собой, ждут лишь приказа от эмира джамаата.

А пока необходимо дождаться остальных — группу сержанта Литвинова. Состав ее послабее этого; но что этот собой представляет? Вот под ногами ровно половина состава: четверо с дырками в голове, один задохнувшийся, как рыба, выброшенная на сушу. А если походить по лесу, можно наткнуться на еще один труп, подрезанный под самую «шляпку».

— Султан, бери трех человек, — отдал очередной приказ Магомедов, — тащите сюда дозорных — и мертвого, и живого. Заодно прихватите Косицина, прикопаем его где-нибудь. Шамиль и Али-Хасан пусть остаются там и смотрят в оба. Султан, я тебе говорю, — прикрикнул Адлан. — Бросай глазеть, мертвых «гоблинов» ни разу не видел, что ли?

Проводив товарищей глазами и отчетливо понимая, что сейчас он и его команда являются безраздельными хозяевами этого притихшего леса, который он подчинил себе, заставил работать на себя также, как родную чеченскую «зеленку», Адлан наконец-то убрал ногу с груди прапорщика.

— Очухался? — спросил он. — Тогда поговорим.

— Мне с тобой говорить не о чем. Обычно я...

— Что ты обычно?.. Ну, чего ты заперхал, спецназ? Что для тебя обычно? Заткнулся? Ну, тогда я скажу, что для вас, русских свиней, дело обычное.

Как и покойный командир чеченского ОМОНа Муса Газимагомадов, Адлан принадлежал к тейпу варандой, а все варандоевцы — родственники, пусть даже дальние. Все мужчины, на взгляд Магомедова, обладали еще и ораторским талантом. Сам Магомедов в течение трех месяцев обучался этому искусству в так называемом исламском институте, функционирующем на территории Дагестана.

Сейчас он не собирался выступать перед российским спецназовцем, чья жизнь подходила к концу, но красноречие бурлило в венах, обогащенный кислородом лесной воздух питал мозги. Российский воздух — но он не затуманивал разума чеченца. Наоборот, его голова работала как никогда четко. Он словно продолжил монолог, обращенный к Рудгеру.

— Сгоревшие дотла школы — вот что для вас дело обычное. Беспризорники — дело обычное. Заранее составленный МЧС план возможных пожаров и наводнений, с последующим стахановским его перевыполнением, — дело обычное. Жить в покосившихся халупах и на пепелищах — дело обычное. Жить в домах с газовыми трубами, дающими утечку, и взлетать на воздух — дело обычное. Любая цивилизованная европейская страна, найми она вашего «всероссийского бэтмена», министра по чрезвычайным ситуациям, в кратчайшие сроки развалится. Жить не просто с медицинскими учреждениями, а с центрами медицины катастроф и им подобных — для вас дело обычное. И никаких терактов не надо, сиди спокойно и жди, когда взлетит на воздух последний дом, сгорит в огне последний российский ребенок, замерзнет в своей кровати последний старик. Останутся одни бомжи.

Для вас обычное дело смеяться над собой и своими дорогами, вам никогда не додуматься до простой вещи, что, отремонтировав дороги, вы избавитесь и от дураков. Для вас привычкой стала зависть. Именно поэтому вы пришли с войной на нашу землю, где наши отцы, вернувшись в Чечню в конце 50-х, построили себе и детям красивые дома, работая по шестнадцать часов в сутки и триста шестьдесят пять дней в году, благоустроили улицы, взяли на воспитание соседского ребенка. Вам не понравился контраст: ваши убогие избы, где вам лень подмести пол, и чистота наших добротных домов. Разрушенный до основания Грозный сейчас — это то, что вам нравится, то, к чему вы привыкли, то, что радует ваш глаз: это дым пожарищ, грязь, мусор, непролазные колеи, обгоревшие останки человеческих тел.

И когда мы снова отстроим город, всё повторится сначала. И вот, чтобы этого не произошло, я не стану сидеть сложа руки: к чему долго и мучительно замерзать старику — он быстро скончается от ядовитого газа, который покажется ему «веселящим». Избавлю ваших детей от страданий — зачем им смотреть, как на их руках пузырями поднимается кожа, занимаются и трещат в огне волосы? — нет, они просто умрут. По-христиански? Нет, как нехристи. Моя нация богом избранная, и я готов за нее сражаться. Моя дорога — прямая, ваша — колеистая и ухабистая.

Вряд ли этот человек был маньяком, скорее всего действительно считал свою нацию богом избранной и готов был сражаться за нее. И в его мыслях было много здравого смысла. К нему как раз подходило определение «нацист». А какой он нации — чеченской, ингушской, русской — уже неважно. Всё было страшно; две правды в его голове — «чеченская» и «русская» — столкнулись в кровавой битве.

27

Оглядев базу, Мельников покачал головой и присвистнул. База представляла собой подземное укрытие во дворе единственной кое-как сохранившейся избы, с входом через погреб. Лет десять, не меньше, в этом доме с провалившейся крышей и сгнившим крыльцом никто не жил. Запустение царило и во дворе; забор с двух сторон повалился вместе со столбами.

Замаскированный вход в укрытие находился непосредственно в погребе для хранения овощей на высоте полутора метров — считай, под самым перекрытием. Ротвейлер снял прогнившие и заплесневелые полки, за которыми обнаружился ряд досок; всё говорило о том, что это обшивка. Однако две верхние спаренные доски снимались, точнее, проталкивались внутрь, и за ними обнаруживалось скрытое помещение: такой же, как сам погреб, высоты, но много длиннее его.

Нары сгнили, кирпичная кладка покрылась густой зеленой плесенью, вентиляционная труба, выходившая на компостную кучу, была забита мусором.

— Обустроить?! — Глаза Мельникова полезли на лоб. Фонарик в его руке казался испорченным кинопроектором и показывал совсем не то, что рассчитывал увидеть Миротворец. — Да ее проще законсервировать, чем обустраивать. Или взорвать. Это не база, это ошибка какая-то.

— Да, — согласился с ним Ротвейлер. — Без капитального ремонта тут не обойтись. — Он начал загибать свои пальцы. — Что мы имеем? Скрытое расположение базы есть? Есть. Скрытое пребывание группы здесь возможно?

— Нет! — Миротворец ответил так быстро, что заглушил последнее слово товарища. — Здесь я вижу лишь один положительный момент; возможность быстрого выхода из этой чертовой базы. Пошли отсюда!

— Приказ надо выполнять, — нравоучительно и нараспев ответил Соколов. — Главное, создать нормальные условия для размещения и обогрева группы. По рации доложим Упырю, что работы здесь минимум на сутки. Почистим стены, прочистим вентиляцию, заменим доски на нарах.

— На стенах плакаты повесим, — в тон Ротвейлеру продолжил Мельников. — Где ты доски-то возьмешь?

— Пол в избе разберем. Шикарная получится база, скажу я тебе.

Они вышли на свежий воздух. Мимо прогрохотал железнодорожный состав: полувагоны с лесом чередовались с цистернами, платформами с контейнерами, обшарпанными рефрижераторами. Миротворец посмотрел ему вслед таким взглядом, словно это был последний в его жизни уходящий состав.

Глава 11

Загадки, ответы. И снова загадки

Руководителю оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковнику

АРТЕМОВУ М. В.

Секретно

14 апреля 2003 г.

ТИМОФЕЕВ

На ваш Р-235.

1.

28 июня 2000 г. батальон СпН под командованием подполковника КУЗМИЧЕВА провел в районе Дышне-Ведено спецоперацию по уничтожению банды полевого командира Аслана МАХТИЕВА. В результате которой были освобождены из плена: старший лейтенант ШАРОВ А. В., г-не Дагестана АБДУЛХАСАНОВ А., МАГОМАДОВ А. и житель Саясана (Чечня) БАДРАНОВ Б. Показания всех пленных, содержавшихся в тяжелых условиях и подвергавшихся избиениям и пыткам, совпадают. За каждого боевики требовали выкуп, что подтвердилось в ходе опросов родственников АБДУЛХАСАНОВА, МАГОМАДОВА и БАДРАНОВА. Оперативные данные, которыми располагал командир батальона СпН КУЗМИЧЕВ на момент проведения операции, не содержали информации о пленных.

Отчет КУЗМИЧЕВА прилагается.

2.

Кто стал инициатором интервью, данною старшим сержантом МЕЛЬНИКОВЫМ, пока выяснить не удалось. В целом интервью было дано в открытом порядке; вам рекомендуется считать его наиболее полной характеристикой на МЕЛЬНИКОВА. Предпринимаются попытки сбора дополнительных характеризующих данных на МЕЛЬНИКОВА.

Генерал-полковник ТИМОФЕЕВ.

* * *

ОТЧЕТ

командира отряда специального назначения №...[9]

"Согласно боевому распоряжению №... На участке, выделенном руководителем операции для блокирования, был организован опорный пункт отряда, определены позиции групп и сектора обстрела. За окраиной села установили постоянное наблюдение...

28 июня силами разведгруппы №321 был проведен ночной поиск с целью захвата пленного и установления огневых точек боевиков, в результате чего уничтожено 2 боевика и вскрыта система организации обороны южной окраины села...

В 5.15 наблюдателем РГСпН №321 было обнаружено передвижение боевиков. Мною была отдана команда на открытие огня и сообщено в штаб операции о попытке прорыва боевиков. Атака позиции РГСпН №321 была отбита оочем отряда. В 7.10 боевики предприняли повторную атаку и прорвали оборону. Разведгруппы, развернувшись в сторону боевиков, уничтожали их фланговым огнем...

В 14.25 была проведена зачистка села и прилегающей местности с целью обнаружения и уничтожения боевиков...

За время проведения операции из плена были освобождены 4 человека, в т.ч. старший лейтенант Шаров А.В.; уничтожено 29 боевиков, добровольно сдавшихся — 3.

Захвачено: автоматов — 26, снайперских винтовок (СВД) — 4, пулеметов ПКТ — 4, гранатометов РПГ-7 — 6, радиостанций — 8.

Потери отряда — погибло 4 человека, ранено 12 человек. Выведено из строя и требуют замены радиостанции... автоматы...

Командир РОСпН№...

подполковник Н.А. КУЗМИЧЕВ.

1 июля 2000 г."

* * *

Руководителю оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковнику АРТЕМОВУ М. В.

Секретно

14 апреля 2003 г.

ДИЧЕВ

На № Р-237. В соответствии с вашим распоряжением направляем в в/ч 16110 начальника строевого отдела в/ч 1286-Р капитана Герасименко с дополнительными характеризующими данными на сержанта с/сл Литвинова А.Н. и справкой об ответственных должностных лицах за выдачу предписания сержанту Литвинову.

Подполковник ДИЧЕВ Н.И.

* * *

Руководителю оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковнику АРТЕМОВУ М. В.

Секретно

14 апреля 2003 г.

ЗАЙЦЕВ, ГРЯЗНОВ

На № Р-238. Сержант с/сл ЛИТВИНОВ А.Н. характеризуется как исполнительный и добросовестный военнослужащий. Служит примером для подражания у товарищей. Не раз отличился при проведении спецопераций в составе группы спецназа лейтенанта ПЕТРЕНКО Н.Н. Дополнительными характеризующими данными на ЛИТВИНОВА не располагаем. Его контакты с местными жителями и служащими чеченской национальности силовых подразделений МВД и ФСБ в период с 02.02.2003 по 30.02.2003 г. не выявлены.

Подполковник ЗАЙЦЕВ И.А., майор ГРЯЗНОВ Д. К.

* * *

«Со спецназовцами Седова я познакомился дважды заочно», — повторил про себя полковник Артемов, прочитав сообщения. И дважды бесполезно. Основную часть информации на старшего сержанта Мельникова он рассчитывал получить с Северного Кавказа, от непосредственных начальников командира разведгруппы, в том числе и в беседах с его боевыми товарищами.

В этом учебном центре Игорь Мельников недавно, ничего конкретного по этому делу тут не нароешь, думал Артемов. Хотя... порой даже незначительная деталь может вывести к истине. Что она может представлять собой? Что угодно: невзначай оброненное слово, строчка из письма...

Строчка из письма...

Не оригинальный, но упущенный руководителем оперативно-следственной группы прием. Артемов вызвал начальника особого отдела штаба.

— Узнайте, — попросил он майора Тимашева, — нет ли на почте неотправленных писем Мельникова, Литвинова... — полковник чуть подумал, — и капитана Шарова. Если отыщете, принесите письма мне. Также найдите возможность проверить личные вещи обоих сержантов, включая парадную форму. Парадки обычно хранятся в каптерке, если не ошибаюсь. Всё, что будет в карманах, ко мне на стол.

Артемов поймал себя на мысли, что сейчас сам больше походил на особиста далеких сороковых.

Отпустив майора, Артемов отметил время. Скорее всего в этот час личный состав учебного центра завтракает — за исключением тех, кто находится в наряде, на дежурстве и, собственно, двух разведгрупп; отряд сержанта Литвинова к этому часу уже вышел в рейд. Так что работа особиста, который наверняка возьмет себе в помощники коллегу из отдела, упрощалась: убрать на время дневального из роты, чтобы покопаться в двух тумбочках и забрать необходимое, для этого ни особого ума, ни большой хитрости, ни сноровки от майора не потребуется.

Да и времени тоже: майор-особист явился через двадцать минут, шурша полиэтиленовым пакетом.

В первую очередь он выложил на стол заклеенный конверт: получатель — Мельникова Зинаида Михайловна, отправитель, естественно, — Мельников Игорь Николаевич. Уже кое-что. Как раз вовремя дежурный по штабу лейтенант Выготский принес горячий чай; полковник уже успел готно позавтракать: съел добрую порцию гуляша без гарнира, салат из свежих огурцов, пару вареных яиц и непременный хлеб с маслом. «Конверты нынче уже не те, что раньше», — спрятал усмешку Артемов. Подержав конверт над дымящейся чашкой, полковник ловко распечатал его; видимо, не впервой ему читать чужие письма, угадал Тимашев, сам страдающий недугом профессионального любопытства.

«Дорогая мама!..» — читал полковник, краем глаза наблюдая за манипуляциями майора; тот выложил на стол старомодную записную книжку с дерматиновой, изрядно потрепанной коричневой обложкой. «Если мне не изменяет память, — попытался угадать Артемов, — страницы в ней, как в школьной тетради по арифметике: в клеточку».

Да, записная книжка была старой: рисунок на обложке едва просматривался, углы разлохмачены и скруглены. На ней не хватает — пришла полковнику неожиданная мысль — резинки, которая не давала бы страницам открываться. Сейчас такие вещи ушли в прошлое. Хотя нет, сейчас пачки с деньгами перетягивают резинками. Всё новое — хорошо забытое старое. Как и в письме Игоря к матери: «...у меня всё по-старому». Вот старшему сержанту Мельникову Артемов бы не сказал: не мельчи — как комбату Свидину. Почерк у Игоря был по-деловому размашистым, на строчке не больше четырех-пяти слов. Писал он не на линованной бумаге, тем не менее строки были ровные, действительно как по линейке.

Полковник мало знал об авторе этого обычного солдатского письма, но кое-что почерпнул в беседе с начштаба учебного центра. Например, то, что Игорь за десять лет сменил четыре школы, а значит — массу друзей. Означает ли это, что он впоследствии мог разбрасываться друзьями или пренебрегать дружбой? Черт его знает.

Артемов ни разу не видел Игоря Мельникова, но каждая строчка в письме матери всё же говорила о его воспитании. Доля интеллигентности, заключил полковник, — от матери, которая всю свою скитальческую жизнь жены офицера работала в библиотеках — войсковых, школьных, поселковых, городских. Смелость и дерзость (факт установленный) достались от отца. А вот чего не мог знать Артемов, так это нелюбовь Миротворца к бардовским песням, ему нравились в них просто тексты, они, без музыки, звучали и читались с иным смыслом.

«...Погода пока не балует, — продолжал читать полковник. — Правда, в субботу, 5 апреля, день выдался ясным и солнечным — по-настоящему первый весенний день».

Нет, ничего. Обычное, рядовое письмо... старшего сержанта и сына генерала.

— Это что? — Артемов глазами указал на две стопки вещей.

— Это добро Мельникова, а это — Литвинова, — пояснил особист, разложивший на столе оперативника незамысловатый пасьянс, и коснулся каждой стопки.

— Спасибо, можете идти, — отпустил Артемов майора Тимашева.

В первую очередь он решил пролистать записную книжку, которая бросилась ему в глаза. «Не удивлюсь, если обнаружу цену копеек этак в 15-20. И дату изготовления — допустим, 1976 год. Интересно, где Мельников достал такую?»

Полковник потянулся к ней, однако... Однако взял письмо, лежащее сверху стопки, адресованное Игорю Мельникову. Писал друг, точнее — друган: «Привет, Игорек! Пишет тебе друган Юрок...» Друган Юрок подробно описывал вечеринку у какой-то Ленки, в конце которой «все перепились». "...Лехе сбили очки, а меня бросили мордой в «селедку под шубой»... Короче, этот Юрок завалил трех стокилограммовых шкафов, которые нежданно-негаданно приперлись к Ленке. А ведь врет друган, подумал Артемов, складывая листы в конверт. Просто завидует спецназовцу Игорю Мельникову, потому-то и создал свой виртуально-гражданский фронт, где он, конечно же, беспощадно лидировал.

Теперь очередь за записной книжкой.

С первых же строк Артемов понял что это дневник, начатый в 1995 году, принадлежит он не Игорю Мельникову по нескольким признакам. Во-первых, почерк не его убористый, если не сказать «сжатый». Во-вторых, в 1995 году Мельников учился в школе, а автор дневника, судя по записям, находился под Грозным.

«...января 1995 г. 5.00. Начали движение. Дорога тяжелая, — писал неизвестный автор, — наши БТРы охранения еле прут. Но связь в колонне хорошая: я слышу генерала Горбунова, он слышит меня и проводника в голове колонны... 16.00. Вышли в город и сосредоточились в парке им. Ленина. Горбунов по рации уточнил обстановку... 22.00. Убит командир батальона ВДВ, офицер и журналист в районе рынка. Генерал придерживает мою разведгруппу — причин не знаю. Но мои парни готовы к ночному рейду...»

Артемов перевернул три или четыре страницы.

"...в 2.10 попали в засаду. Потеряли 6 человек убитыми, много раненых, еле вырвались. Но сумели отбить у дудаевцев мотострелка — одного из восемнадцати, попавших в плен в результате вчерашней атаки, которая была подготовлена наспех, бездарно, без разведданных; ей, слава богу, предшествовал артобстрел... Фактически мотострелковую роту бросили в бесшабашный прорыв... Не забуду литого чугунного забора вокруг школы: на его пики были насажены отрубленные головы наших солдат... Из здания школы раздавались крики... Чувствовал, как на голове волосы встают дыбом.

Твари! Чеченские выродки и русские генералы. Твари! Выродки! Всех под одну гребенку!.. Я не мог связаться со своим начальством. Рация Горбунова что-то перхала, ничего не разобрать. И меня генерал не слышал. Я прорвался к ставке генерала армии Г. «Товарищ генерал, разрешите! Я проведу, дорогу покажу». — «Нет!» — «Товарищ генерал, там наших режут!» Услышав о пленниках, генерал Г. пустился нервно и не к месту длинно объяснять, что наших солдат не готовили к тому, что их ждет в плену. Мол, понадеялись на русское авось. «Товарищ генерал, ведь там наших...» — «Нет, я сказал!» — «Наших, мать вашу генеральскую, режут!»

Бесполезно...

Рядом со мной стоял механик-водитель, молодой, лет девятнадцати парнишка. Лицо прокопченное, по щекам, оставляя полосы, текут слезы. «Размазня! — рявкнул генерал. — Кругом! Марш отсюда!» И — ко мне: «Ваша фамилия!» Я послал его в жопу... Собрал ребят. Ну что, попробуем, спрашиваю. Связи по-прежнему нет — можно будет отбрехаться. Через час снова вышли к школе, еще час ушел на разведку. Потом оказалось, что дудаевцы школу оставили. Б...! Лучше б я не заходил туда... Почти не помню, как мы вывозили на БТРах обезглавленные трупы солдат..."

Артемов, тяжело вздохнув, открыл дневник в середине, где спаренные листы выпадали и были истрепаны сильней остальных.

9 января 1996 года. Кизляр. Вооруженное нападение на военный аэродром, блокирование воинских частей внутренних войск, городская больница и роддом. «Я получил приказ и уже к исходу дня был со своими бойцами на южной окраине Кизляра... Отряд Радуева — свыше 300 штыков — попытался захватить аэродром и военный городок...»

Ну, картина эта известная, хотя и безрадостная, нахмурился и чуть сдвинул брови Артемов. Дневник этот, судя по всему, боевого офицера. Может, в конце удастся узнать его имя.

Полковник открыл последнюю страницу. На ней всё те же ровные строки, написанные всё тем же убористым почерком, — но до чего же знакомые слова...

«Устал я от беспредела. Может, люди прочитают и что-то сдвинется в их уродских мозгах. Нельзя так. Я здесь не то чтоб свихнулся, но что-то важное в себе погубил... Я не хочу, чтоб сейчас кто-то прочел это — еще рано, мне кажется. Но, может, лет через пять или шесть будет не поздно».

Что за черт!..

Артемов открыл предпоследнюю страницу.

"В советское время было общество социальной справедливости. А сейчас я не чувствую себя гражданином своей страны. Сброд! России не существует. А воюю я за русский народ, за его малую часть, которая еще сохранилась. Для меня русский народ — мои солдаты...

...чеченцев надо ассимилировать...

...Дайте нам веру в будущее, и мы перемелем всех".

Полковник Артемов пока ничего не понимал, кроме одного: едва ли не слово в слово интервью, данное Игорем Мельниковым российскому телеканалу, совпадало с записями неизвестного. Скорее офицера. Кто он? Что с ним случилось? Как попал его дневник в руки Мельникова? И почему Мельников процитировал неизвестного, лишь в некоторых местах сбиваясь, что ли, на жаргон или молодежную лексику: «Бах! Мозги по всему подвалу». Это от Мельникова. Но было ли на самом деле? Может, приврал, как его друган?

Дал открытое интервью. Получил разрешение? — пришел неожиданный вопрос. От кого? Чутье подсказывало Артемову, что автора дневника нет в живых.

Бах!

Было ли это на самом деле?

Приврал?

Полковник Артемов снова склонился над листом бумаги, остро отточенный карандаш оставляет на нем следы, которые приведут неизвестно куда. «Моль». Неужели Мельников? А куда же девать его боевые заслуги? И снова приходит на ум российский офицер-предатель, капитан спецназа Н. «Мочил» бандитов, работая на Масхадова. Показатели — выше крыши. Ни разу не был ранен. Как и Миротворец. Поносил «чехов». Как и Миротворец.

Главное разведывательноеуправление

Генштаба ВС

Секретно

Генерал-полковнику ТИМОФЕЕВУ

Лично

Р-252

14 апреля 2003 г.

Во время оперативно-следственных мероприятий среди личных вещей ст. сержанта МЕЛЬНИКОВА был обнаружен дневник неизвестного автора. Настораживает тот факт, что отдельные фразы из дневника идентичны высказываниям МЕЛЬНИКОВА во время его интервью российскому телеканалу.

Прошу срочно выяснить личность офицера, участника боевых действий в Чечне. В частности, ...января 1995 г. он, вероятнее всего, командовал подразделением охранения (разведгруппой) военной колонны, возглавляемой генералом Горбуновым (скорее речь идет о генерал-майоре внутренних войск МВД Константине Горбунове). Также он 9 января 1996 года принимал участие в событиях, произошедших в Кизляре.

Предположительно он имел контакты с МЕЛЬНИКОВЫМ. Возможно, он проходит (проходил) службу в воинских частях вместе с МЕЛЬНИКОВЫМ, включая подразделения ОГВ на Северном Кавказе.

Образец его почерка высылаю по факсу.

Руководитель оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковник АРТЕМОВ М.В.

Глава 12

«Лесные духи»

28

Военный «Урал» прижался к обочине. Капитан Шаров, сидящий в кабине, и сержант Литвинов, находящийся в кузове вместе с бойцами, синхронно отметили время: 9.10. Капитан вышел из машины и, глянув на небо, предсказал точную погоду: сегодня будет пасмурно, прохладно, промозгло. Хотя восход не предвещал такого продолжения: сегодня солнце вставало из-за чистого горизонта.

Бойцов в кузове скрывал тент, однако они сидели не шелохнувшись, как перед прыжком с парашютом. Прежде чем отдать последний приказ сержанту и автоматически перейти к исполнению обязанностей проверяющего группы, ротный выкурил сигарету. Глубоко затягиваясь, он смотрел то на песчаную грунтовку, извилистой лентой уходящую вдаль, то на синеватый щебень насыпи, через который лежал путь молодых спецназовцев. За ним — поредевшие макушки пригорков и заросших низин, открытые пространства и ощетинившиеся стройными елями и корявыми стволами берез обширные участки.

Грунтовка шла параллельно железной дороге, шесть-семь километров западнее этого места (Коноваловскии переезд) начинался асфальт, довольно сносная дорога проходила мимо Заливной, Мельзавода, Кураповки, взбиралась по эстакаде в Богатое и вливалась в шоссе. Современные трассы и удобные дорожные развязки начинались перед Кинелем и заканчивались раздолбанным асфальтом в Самаре. Да, две беды — плохие дороги и дорогие джипы.

Эта, примерно восьмикилометровая, часть дороги, соединяющая два райцентра Самарской области — Богатовский и Борский, которые не имели автобусного сообщения (два раза в сутки ходил рабочий поезд «Бузулук — Кинель»), — никогда не бывала загруженной. Можно в течение десяти-пятнадцати минут не встретить ни одной машины.

Капитан Шаров был одет в камуфлированную утепленную куртку и ботинки с усиленным подноском. Он подошел к заднему борту «Урала» и постучал по нему. Из приоткрывшегося полога показался сержант Литвинов. Он спрыгнул на землю уже экипированный: комплект тактического снаряжения (безразмерный жилет и закрепленный на нем грузовой контейнер-рюкзак), автомат. Он принял от Михаила Рахманова рюкзак капитана и помог надеть его. Убедившись, что рюкзак удобно лежит на спине, Шаров кивнул Литвинову:

— Принимай командование группой.

Всё, капитан Шаров перешел в контролеры РДГ.

Бойцы по команде Литвинова спрыгивали на землю и в темпе бежали к насыпи. Впереди шел Голубец, за ним Санчес, Батый, Пуаро, Китаец, Люггер, Садко, Капитан Блад. Литвинов пропустил капитана Шарова и последовал за ним. Ротный, отчего-то припомнив изречение Наполеона: «Ослов и ученых в центр обоза», тихо порадовался своему явно не центральному месту в «обозе». Дизель замыкал цепочку спецназовцев, которая перевалила через железнодорожное полотно и еще с полсотни метров продвигалась вдоль него, пока не представилась возможность углубиться в лес — довольно широкой лощиной, наполовину свободной от снега и не затопленной водой.

Молодыми спецназовцами овладело ни с чем не сравнимое чувство свободы, даже свободного полета: казалось, они бесшумными и невесомыми тенями парят над землей. Они вторгались в доселе неизведанный мир ощущений, становились пионерами этого красивого края. Птицы взирали на них с высоты; и вот случилось маленькое чудо: сокол, сидевший на сухой ветке высоченной ели, на самой верхушке которой черные вороны устроили гнездо, так и остался на месте. Он не изменил своей горделивой осанки и с высоты смотрел на «лесных духов», шествующих прямо под ним.

Уже с первых шагов они сливались с природой, и она отвечала им взаимностью: ее сторожевые — соколы и ястребы — свободно пропускали их; ее дозорные — черные вороны — так и не пошевелились, затаившись средь ветвей; ее гонцы — пушистые белки — припустились от дерева к дереву, чтобы донести до всего леса благую весть.

А в груди мало места для аромата елей, пряности этого весеннего утра; будет пасмурно, прохладно, промозгло, а пока солнечные лучи, прогревая одежду спецназовцев, выбивали из нее остатки казенного запаха. Вскоре их облачение впитает, как губка, все запахи этого сказочного места, и они окончательно породнятся с природой.

Навстречу им бежали пригорки, ямки, уносились за спину кусты, низкорослые березки, осокори и липы; с призрачным натужным воем встречал их очередной холм, поросший чилигой; с иллюзорным свистом в ушах мчался на них пологий склон. Казалось, так можно бежать вечно — без устали, с порозовевшими щеками, чувствуя ритм леса и приноравливая к нему свое дыхание.

И можно только представить себе, что будет здесь через две, три недели. Можно будет задохнуться от пьянящего воздуха и прийти в себя, лишь упав и ощутив на щеке проклюнувшуюся зелень трав.

Сухие обломанные ветки, сгрудившиеся могильными крестами, черные поваленные стволы деревьев и их копошащиеся в еще холодной земле корни — пока не в счет. Однако в их сером безмолвии крылось что-то недоброе. Надвигалась, вместе с непогодой, какая-то приграничная тяжесть, неодолимо манил к себе новый рубеж, за которым уже нет лесных дозорных, сторожевых и гонцов.

Ротный умерил свой бег, когда сержант Литвинов дал команду остановиться. Передовой Голубец, сбежав с кручи, перешел на шаг, затем развернулся, поднимая руку. В его глазах отразилось солнце, щеки бойца горели, на лбу проступила испарина.

Определенный рубеж пройден, дальше можно продвигаться, лишь выставляя головной дозор и в невысоком темпе. Затем только парами, разбив временный лагерь. Впереди их поджидали опытные спецы.

Пока действиями Литвинова капитан был доволен: можно сказать, бойцы красиво покинули транспорт, перевалили через пути и, разом пригнувшись — так, что их невозможно было заметить с дороги, — низиной вошли в лес. В их действиях ротному виделась сплоченность. Как дальше они поведут себя, будет зависеть только от командира.

Литвинов разложил на коленях карту, подозвал Санчеса и Пуаро — командиров подгрупп. Указав на карте район предполагаемого базирования условного противника, разбил его на три сектора.

— Искать тайники и базы бесполезно, — начал сержант, — на то они и тайники и скрытые базы. Будем искать следы живых людей, они и приведут нас к базам. Вряд ли диверсанты устраивали дневку — им углубляться в лес от железной дороги смысла нет. А небольшие расстояния в 5-10 километров можно пройти быстро и всей группой. Их заинтересует, мне кажется, вот этот участок «железки», — показал Литвинов на карте место, где полотно делало плавный поворот. — Скорость поездов на нем не снижается, поскольку идут они по широкой дуге. Достаточно небольшого заряда в стык рельс, чтобы состав по инерции выбросило под откос. И для уничтожения сопровождения боевой техники место подходящее: это восточная сторона, так как вагоны скатятся именно туда. И отход в ту же сторону — пролеском, потом открытым пространством. Северным и западным направлением они не пойдут — потому что и автомобильная, и железная дорога идут в этом же направлении. Его блокируют в первую очередь. Еще осталось южное направление, но лес там смешанный и стоит сплошной стеной: для транспорта — а это вертолет — там практически нет удобного места для посадки, лишь небольшие проплешины.

Толково, улыбнулся Шаров, слушая сержанта.

— Санчес, — продолжал Литвинов, — ты с Капитаном Бладом берешь южное направление. Особое внимание уделяй открытым участкам. Если диверсанты подыскивали там место для посадки транспорта, то наверняка оставили следы. Снега там хватает, так что смотрите в оба и будьте внимательны.

Понятно, кивнул Ильичев.

— Пуаро, ты с Дизелем и Китайцем берешь северо-восточный сектор. От места стоянки, на север полоса поиска 5 километров, на восток — 6, дальше не залезай. Прочеши там всё. Смотри следы, обращай внимание на всё, что касается деятельности человека: срубленная ветка, дерево, спички, окурки; и специфические следы: присыпка от собак — марганцовка, железный купорос, горчичный порошок, табак, бензин, керосин, нафталин. Короче, всё то, что можно заметить или определить по запаху. Следы присыпки искать на снегу, а на сухой траве и хвое — бесполезно. Всё ясно?

— Да, ясно, — ответил младший сержант Данейко.

— Я беру юго-восточный сектор. Со мной идет Батый. В лагере за старшего остается Голубец. Экипировка — боевая. Рюкзаки оставляем здесь.

А вот и первое замечание, которое капитан Шаров обязатольно занесет в свой походный блокнот. Простыми словами «командир рвался в бой». Чего ради Литвинов сам решил провести рекогносцировку местности, непонятно. Если бы капитан знал, что сержанту известно расположение баз и дозоров условного противника, он бы только иронически усмехнулся: отрабатывая перед подчиненными, командир группы шаг за шагом вел бы группу в единственно верном направлении. И уже с наступлением сумерек привел бы разведчиков к цели.

Было заметно, что Литвинов изо всех сил старался не замечать контролера группы, но взгляд его, тем не менее, всё чаще натыкался на капитана. Ротный был здесь лишним и понимал это. Один — но в глазах командира и всей группы он представлял собой битком набитую аудиторию. Это для них, «первоходов», а находился бы капитан в компании бывалых спецназовцев, остался бы незамеченным. Или стал бы сосредоточением их топорных острот. Их приколы на заметку не возьмешь, дерзкий и в то же время насмешливый взгляд на бумаге не опишешь: «Эй, капитан! Че ты там нацарапал? Дай почитать, все вместе поплачем».

Эта ложбина, где сосредоточилась разведгруппа, выходила крутояром на восток, и на восточном же склоне, который больше всего пригревался солнцем, было подходящее место для временной стоянки: снег с откоса сошел, сплошной ковер из сухой травы не давал мерзнуть. И еще одна положительная особенность этого места: достаточно было выставить всего одного дозорного — на вершину холма, где естественным укрытием служили хитросплетения кустарника и навалы бурелома, — откуда местность просматривалась на все четыре стороны. Это уже плюс командиру РДГ; но вот если бы не его минус... И если бы можно было применить математическое правило, позволяющее аннулировать результаты. И вмешиваться ни в коем случае нельзя.

Только сейчас капитан вспомнил предостережения командира части полковника Кондратова: «Во время рейда записи делай осторожно, а доклад отдашь начальнику штаба — на правку». Ладно, там видно будет. В случае чего эншэ поправит, он классный редактор.

— Люггер — в дозор. Занимай место на холме, — услышал капитан очередное распоряжение командира РДГ и готовность 19-летнего Леонида Гусейнова:

— Есть!

— Остальным отдыхать.

А вот это было сказано Литвиновым голосом тертого командира: немного устало, но в то же время уверенно, даже с интонациями отеческой заботы.

«Интересно, — подумал Андрей Шаров, найдя опору для ног в виде кочки — так он, лежа на склоне, не скользил по сухой, словно намыленной, траве. И вообще он устал — сказалась травма позвоночника, полученная в чеченском плену. — Интересно, оглянется ли Литвинов?»

Он повернул голову. Трое враскачку поднимались на высотку. Вот Люггер подлез, как налим, под корягу, и буквально пропал из виду, затаившись; а Литвинова и Рахманова словно поглощала земля: спускаясь по ту сторону возвышенности, они будто проваливались — сначала по колено, потом по пояс, наконец исчезли совсем.

Не оглянулся.

Привыкает?

Еще одна пара разведчиков в боевой экипировке — подсумки, укрепленные на грудных планшетах, и комплекты для выживания — скрылась из виду. Санчес сразу взял направление на юго-запад, собственно, возвращался к месту высадки разведгруппы. И еще трое под началом Пуаро последовали за Литвиновым, потом — направлением на северо-восток.

Не обращая внимания на оставшихся бойцов (в лагере, кроме дозорного Люггера, остались Голубец и Садко), капитан вынул записную книжку и авторучку. Поглядев на небо и прищурив глаз, словно вспоминая что-то, он сделал первую запись. Начиналась она тремя цифрами: 9.10. Временем, когда «Урал» доставил их в район поиска.

29

Глядя на 15-летнего чеченца, который отвечал в банде за продовольствие, Миротворец не без оснований подумал, что человек он конченый. Понимая, что будущее от него уносится со скоростью поезда, он предпринял попытку вскочить на подножку последнего вагона и с ходу сдал своих товарищей; его даже бить не пришлось.

Конченый, лишний человек. Но большинство таких чеченских недоносков держат в руках десятки человеческих жизней. Он больше года помогал товарищам убивать, потом сдал их, не раскаиваясь абсолютно, руководствуясь лишь своим звериным инстинктом самосохранения, в первую очередь от страха перед российскими спецназовцами. Что дальше? С сохой или мастерком в руке его представить невозможно — это здесь, в Чечне, а за школьной партой в любом российском городе он опасен вдвойне. Он чужд нормальному обществу, он — заразная болезнь.

Он устал после очередной ходки в горы, потому спал крепко. Однако сон его был чуток, и малолетний бандит успел спрятаться в погребе. Когда сильная рука спецназовца откинула крышку погреба и раздался другой голос: «Бросай туда гранату!» — чеченец взмолился о пощаде.

Лестница скрипела под ним, когда он под прицелом нескольких автоматов выбирался наружу; стонала так, словно едва выдерживала его бараний вес. Деревяшка с перекладинами была во много раз живее его, поскольку чувствовала, наверное, не тяжесть на душе бандита, а шлаки, которыми она была забита до отказа.

«Правда делает свободным»[10]. Хороший девиз. Он, наверное, даже знал, как это пишется. Он верил в него и надеялся. Но его брали не парни из ЦРУ, и он вылезал не из подвала дома в Калифорнии.

Игорь Мельников не жалел, что его придется убить, думал немного о другом, что сделать это ему будет трудно: устроит ли он небольшой спектакль и грохнет его при попытке к бегству, выстрелит ли в упор и не отводя глаз.

Он был жалок, но не стал от этого менее ядовитым. Отпущенный гаденыш обязательно вырастает в гадюку. Больше того: он постарается ужалить в том месте, где был некогда отпущен.

Тяжелая работа, но делать ее необходимо. Даже не потому, что этот выродок всё равно пропадет либо в результате криминальных разборок, либо будет убит своими за связь с федеральными силами. «С нашим продажным судом, — думал Миротворец, — просто нет другого выхода». Он знал, что отправленных в следственный изолятор «Чернокозово» боевиков рано или поздно выкупают родственники. Что оперативная информация, гласящая, что человек — бандит и руки у него по локоть в крови, на официальном уровне не стоит ровным счетом ничего: за что его арестовывать, когда при обыске в присутствии прокурора у него дома не нашли ни одного патрона. Потому самый действенный способ чеченской войны — уничтожать боевиков под покровом ночи. «С беззаконием можно бороться только беззаконными способами». Ночью, точечно, хирургически. И боевики, где бы они ни скрывались — в горах ли, дома ли, нигде не чувствуют себя в безопасности. Они знают статистику: половина из тех, что пропадает в Чечне, — это дело рук подразделений спецназа, ориентированных на поиск и уничтожение боевиков. А поиск — вещь масштабная, она распространяется и на ущелья, и на поселки, и на крупные города.

— Покажи, что у тебя в подвале.

Ответ «ничего нет» застрял в горле малолетнего бандита, когда он в очередной раз встретился с холодным взглядом командира спецназа: бритого под ноль, скуластого, с тонкими выгоревшими бровями. Зеленоватая бандана, снятая с головы, была повязана на груди на манер пионерского галстука. Бойскаут.

Миротворец пресек попытку чеченца первым спуститься в подвал, он поджидал его внизу, глядя на его неуверенные движения: босая нога один раз не попала на ступеньку, второй. Спустившись, он встал у лестницы, держась за нее рукой.

Подвал глубокий и сырой, таких Миротворец видел здесь десятки. Некоторые из них носили следы содержания пленных, в них были предусмотрены металлические скобы, трубы, арматура, торчащая из бетона, — в общем, всё, за что можно приковать пленника. Некоторые подвалы были «двухкомнатными»: в одном помещении соленья, овощи, вино, в другом, скрытом, — заживо гнили узники.

Мельников сбросил с полки пластиковую бутылку с водой. Посветив фонариком в лицо бандита, бросил короткое:

— Подними.

В одной руке фонарик, в другой — армейский «стечкин».

Он стоял вполоборота к своей жертве, видел согнувшуюся спину, походившую на огромный горб карлика. Луч фонарика скользнул со спины на заросший и ощетинившийся, как у гиены, затылок...

Миротворец бросил мимолетный взгляд наверх и в прямоугольнике лаза увидел ноги своего бойца. Тот знал, что, произойдет вскоре; нетрудно представить его лицо: не каменное, но напряженное, едва заметное покачивание его головы — не осуждающее командира, а вроде как от безысходности; шевеление его губ, проклинающих свою работу.

Скоро всё закончится, но не забудется. За обедом взгляды бойцов будут сосредоточены на куске хлеба, который придется часто запивать водой, на чашке с тушеной картошкой. Отходняк придет, вернется и нормальное общение, а душу ещё какое-то время будет терзать этот заросший затылок.

«Бах! Мозги по всему подвалу. Ничего не чувствую».

Неправда? Бравада?

Нет, всё правда. И мозги по всему подвалу, и особых чувств нет. Просто тяжело на сердце. Как еще это объяснить?

Чеченец уже взял бутылку с водой и начал привставать. Миротворец приподнял ствол пистолета и нажал на спусковой крючок.

«Человека убить, как два пальца...»

И это правда.

«Бах!..»

Миротворец выбрался из подвала с прикуренной сигаретой и кивнул бойцам:

— Пропылесосьте там.

Труп засунули в мешок из плотного полиэтилена, подняли наверх и в темпе дотащили до БРДМ, стоящей в километре от окраины села. Положив его на броню, бойцы расселись на резиновых ковриках. Мельников отдал команду механику-водителю трогаться. В этот раз он не стал забираться внутрь разведывательно-дозорной машины, а остался с тремя товарищами на броне. Выбрав удобное место у быстрого ручейка, груз сняли с машины, положили в каменистый приямок и завалили камнями.

Вот и еще один представитель чеченского общества прошел через сито спецназа, общества, которое не устает жаловаться на зачистки и пропажу родственников. «Но это же не просто так, — как-то заметил Миротворец. — Пропадают уроды, которых необходимо уничтожать, вычищать».

В районе, где действовала РДГ Миротворца, было порядка 150 боевиков, по 10-15 человек в банде. Их бойцы спецназа успешно выявляли и уничтожали. Передвигались разведывательно-диверсионные группы скрытно, иногда на БРДМ. Порой объединялись — если того требовала оперативная обстановка на том или ином участке — и долбили боевиков сообща.

Отходняк, о котором с тяжелым сердцем подумал Мельников, явился неожиданно быстро, словно его позвали: со стуком, когда последний камень упал на могилу бандита. Что ни говори, дышать стало легче. И ночной горный воздух, к которому привыкли бойцы, стал вроде бы свежее.

30

В два часа дня Ротвейлер и Миротворец растянулись на сухих нарах; доски разобранного пола клали крашеной стороной вниз. Все необходимые инструменты нашлись среди брошенной рухляди; поржавевшая, но вполне пригодная ножовка, клещи, молоток; вынутые из досок гвозди распрямляли на куске рельса. Хоть и скрытая, но жизнь в этом убогом уголке налаживалась.

Нашлась даже стальная буржуйка. Очистив ее от ржавчины и поправив покосившуюся дверцу, ее установили в углу — точно под вентиляционным отверстием — и асбестовой трубой соединили его с печкой.

Дров — немерено. Забор хоть и повалившийся, но для топки вполне пригодный.

«Повезет тем, — вздохнул уставший Ротвейлер, — кто однажды с наступлением темноты затопит здесь печку». Будут весело трещать дрова, а огонь — пробиваться через щели в дверце и освещать довольные лица разведчиков.

Завтракать не пришлось, и Миротворец с Ротвейлером наверстывали упущенное за обедом. Хлеб, сало, тушенка, галеты, горячий чай — что еще нужно бойцу после тяжелого дня? Дня, который принес удовлетворение и оставил блаженный отпечаток на лицах спецназовцев.

Миротворец вспомнил, как строил с двумя товарищами землянку: рыли котлован, укладывали упорные бревна и лежни, устанавливали стойки, закрепляли прогон и по нему и лежням укладывали стропила и жерди, устраивали вентиляционный канал, на жердевое покрытие наваливали ветки, солому, глину и слой грунта. Порой ловил себя на мысли, что на дворе не начало нового века, а далекие фронтовые годы.

Но это в начале службы, а когда Мельников в составе подразделения спецназа совершил свой первый ночной рейд и открыл счет убитых им «духов», как-то позабылись первые месяцы службы, а с ними и сержанты — настоящие инструкторы, как Ротвейлер, Упырь, Рудгер, Граф Дракула. Они никогда не «быковали», не издевались, а учили солдат тяжелому ремеслу.

Сыто рыгнув, Ротвейлер поделился с Миротворцем радостью:

— Хорошо, что нас не послали обустраивать базу номер четыре.

— А где она, напомни.

— На кладбище. Вход через гробницу, вентиляция через полость креста.

В четыре часа разведчики тронулись в обратный путь. Теперь уже налегке — запасная рация осталась на базе.

— Ну что, Ротвейлер, — на ходу спросил Миротворец, — проверим мою гипотезу?

— Насчет чего?

— Насчет воды в низине и дерьмовой лесной подстилки. К тому же негоже разведчикам возвращаться путем, которым пришли. Сделаем крюк и подойдем к базе с северо-востока.

— На три-четыре мили крючок тянет, — перешел наморские мерки Соколов.

— Как раз семь верст, — рассмеялся «одеревеневший» вконец Мельников.

31

Литвинов и Рахманов вернулисьв 15.20. Казалось, пятичасовые напряженные поиски не утомили командира разведгруппы, а, наоборот, взбодрили его. Забыв, где он находится, Литвинов с ходу начал докладывать командиру роты о результатах разведки. Потом спохватился и малость застенчиво сказал:

— Подождем Санчеса и Капитана Блада. Что-то долго они. На связь не выходили?

Голубец покачал головой: нет. Вопрос более чем неуместный: носимые радиостанции поддерживали связь до полутора километров, а Санчес, прочесывая местность в южном направлении, удалился от лагеря на десять-пятнадцать.

И лишь без четверти пять дозорный — им был Садко — показал со своего места, что видит своих.

Что касается «чужих», местных жителей, то в этот апрельский день им в лесу делать было нечего. Сморчки появятся не раньше, чем через месяц, за дровами в такую даль никто не пойдет. Лишь была замечена бригада железнодорожников, катящих по рельсам тележку с мерительным и прочим инструментом. Их желтые куртки пропали из виду в половине двенадцатого.

В отличие от Литвинова Санчес выглядел усталым, но на его губах играла довольная улыбка. Капитан Блад растянулся на пригорке, широко раскинув руки и положив на живот каску; пот катил с него градом.

— Мест для посадки транспорта полно. — Санчес показал на карте точку. — Хотя бы здесь — это восемь километров на юго-запад. Ровная поляна двести на триста метров. И еще пара таких в сторону Самарки. Следов полно — лисьи, заячьи, кабаны порядком наследили. И всё. Зато на выходе — напротив кладбища, но с южной стороны «железки» — мы обнаружили совсем свежие следы армейских ботинок...

«Да, да, — говорили глаза Санчеса, — армейских ботинок, не удивляйтесь».

— Поверхность следа твердая, — продолжал он, — общий контур почти не нарушен: в том месте тенисто, и на снегу образовалась корка. Прошли два человека, направление — на запад, вдоль железнодорожного полотна. Мы бы не заметили следов, если бы напротив кладбища они не свернули в сторону — за деревья, в снег. Скорее всего, навстречу им попалась машина. Дальше следы терялись: как ни искали мы их на грунте — бесполезно. И только через пятьсот-шестьсот метров снова увидели их — там грунт подтаявший, и даже дно следа покрыто водой. Они остановились как раз в том месте, где железнодорожное полотно делает поворот — то есть напротив предполагаемого места диверсии. Так что по всем признакам получается, что наследила пара разведчиков диверсионной группы Седова. Мы прошли вдоль полотна еще пару километров, но ничего больше не нашли. И в обратную сторону следы не ведут. Как в воду канули.

«Если следы ведут вдоль полотна, то, вероятно, эта пара разведчиков шла к базе номер три», — определился Литвинов, отлично помня наброски прапорщика Седова. В задачу его группы входило обустройство этой базы.

Капитан Шаров заметил, что Литвинова, как командира и «центрового», взявшего на себя поиски следов пребывания диверсионной группы в наиболее привлекательном в этом плане районе, нисколько не смутили успехи подчиненных. Хотя его рвение указывало на его честолюбие. Сейчас от него не осталось и следа.

— А в обратном направлении следы не искал? — спросил Литвинов.

— Искал, — отозвался Санчес. — От разъезда Немчанка — три километра по обе стороны пути. Результатов — ноль. Единственно, не проверили участок метров триста-четыреста, где стоят дома. Но и там, мне кажется, ничего особенного. Около самого большого дома стоят «КамАЗ» и трактор, во дворе детишки играют.

Литвинов выслушал доклад Пуаро, чьи поиски не принесли результатов (хотя отсутствие следов в секторе поиска Данейко — это тоже результат), с минуту молчал.

— У меня тоже есть новости. На распашной полосе мы с Батыем обнаружили массу следов: там прошла группа минимум в десять человек. Следы нечеткие, оставленные около суток назад. Дальше они уходят на грунтовку и ведут вплоть до минерального источника. Сейчас обедаем и переносим лагерь на пять километров к востоку. Я уверен, что наследили диверсанты, а не охотники, к примеру.

Взгляд на контролера группы.

Но капитан Шаров даже плечами не пожал.

Глава 13

Группа условных товарищей

32

Полковник Геннадий Ляшников приготовился к встрече с Батерскими, как к штурму. По телефону он договорился с участковым встретиться возле дома Батерских в пять вечера — до этого времени участковый был занят, да и у Ляшникова нашлось немало дел, связанных, в том числе, и с делом полковника Артемова. Военком сидел на своем рабочем месте как на иголках, с минуты на минуту ожидая радиоподхлеста со стороны гэрэушника. Но тот медлил, понимая, наверное, что его «срочно» — весьма условно.

Да, всё-таки красивую по-своему фразу выдумал Ляшников, он мысленно повторял ее и даже слегка переиначивал: «Ваше „срочно“ — весьма условно». Дальше лезло в голову: «Как поняли? Прием». И в этом крылась нервозность, которая дала знать о себе еще рано утром.

Вместе с Ляшниковым на порог военкомата, расположенного на улице Красноармейской, 133, вышел помощник дежурного, которого полковник решил взять с собой. Он не стал передоверять дело, данное ему лично, кому-то из своих помощников, однако не считал, что поступает правильно. Он никогда не выслуживался, а сейчас тем более, поскольку его контакт с полковником из военной разведки носил мимолетный и как бы эфирный характер. («Да, точно, эфирный», — еще раз порадовался меткому сравнению военком, получивший ни свет ни заря радиограмму.) Если он и помогал ему, то косвенно. Хотя было любопытно узнать, что там расследует Артемов.

Когда «УАЗ» Ляшникова подъехал ко второму подъезду дома номер 29 по улице Гагарина, изрядно потрепанная «восьмерка» участкового уже была на месте. Участкового звали Сергей Павлов, и был он в звании капитана; с военкомом своего района — на «ты».

Он заглушил двигатель «Жигулей», работающий на холостых оборотах, вышел из машины и за руку поздоровался с Ляшниковым.

— Привет, Гена! Что за проблемы жить не дают?

Окна квартиры Батерских выходили во двор. Военком, привычно ориентируясь в типовых хрущобах, указал глазами на четвертый этаж.

— Да вот долбоклюй один в дерьмо, видно, вмазался. Пошли вытаскивать?

— Пошли, — согласился Павлов, закрывая машину. На задней панели его «Жигулей» лежала милицейская фуражка — эдакий проблесковый маяк, отчетливо просматривающийся через заднее стекло. Обычно подобные «мигалки» ставят водители, которые к милиции не имеют никакого отношения. Капитан, видимо, придерживался иных правил.

У Ляшникова тоже была личная машина, но никаких шапок и фуражек он напоказ не выставлял. Однажды его за превышение скорости тормознул гаишник, и когда полковник, одетый в военную форму, вышел из машины, патрульный замахал руками, словно увидел прокаженного негра: «Поехал, поехал!» Вымогать что-то с военного офицера бесполезно, на официальном уровне наказывать — в бумагах завязнешь.

На третьем этаже напротив квартиры 31 на коврике стояли ботинки огромного размера. Глянув на них, помощник дежурного не преминул сострить:

— Недавно пришел с работы, а у порога стоят ботинки 50-го размера. Пришлось сказать жене, чтобы обувь свою она заносила в квартиру.

— Молодец! — как-то зло отреагировал Ляшников. Чем ближе к квартире Батерских, тем тяжелее и медленнее ступал по лестничному маршу полковник. В очередной раз морщиться от визга истеричной женщины ему не хотелось.

— Что слышал про Батерского? — спросил он Павлова.

Тот пожал плечами:

— Вообще ничего не слышал: ни плохого, ни хорошего. Вроде бы запчасти для «Жигулей» возил за Урал. Короче, ничего конкретного.

Четвертый этаж. Крайняя слева дверь. Отполированная до блеска кнопка звонка.

Дверь открыла женщина лет сорока пяти в домашнем халате и шлепанцах. Звали ее Ираидой Павловной. Ляшникову бы потренироваться для начала... Когда он, приветствуя хозяйку, откровенно перепутал все буквы в ее имени-отчестве, мысленно филигранно обругал ее: «Падловна. Падла, на! На, падла!»

Батерская встретила военкома и участкового в штыки:

— Чего вам еще надо от моего сына?

— Он дома?

— Нет.

— Если он дома, попросите его выйти на минуту, всего пара вопросов.

— Я же сказала: его нет дома. Уже давно нет, больше недели.

— Куда он пропал? — спросил участковый.

— Не ваше дело. Если будет нужно, я сама к вам приду.

— На поезде 191 «Орск — Москва» он недавно не ездил?

— А что? — Женщина не теребила, а буквально терзала в тонких и нервных пальцах пояс халата. Проклятые запчасти! Проклятая работа сына! Неделями не бывает дома. Обезличенный голос по сотовому телефону стал более привычен, чем живой. А когда он дома — слова не добьешься: смотрит телевизор, читает газеты. И когда только женится...

— Ираида Павловна...

— Хватит! — перебила военкома Батерская. — Вы достаточно потрепали нам нервы. Вы, с вашим призывом в армию!.. — Она по-мужски резко провела ладонью по горлу и выругалась: — Ну, чего вы добились тогда, б...! А сейчас чего хотите? Я привыкла ездить по вашим управлениям и главкам и снова поеду жаловаться на вас. Всё, оставьте нас в покое!

Она резко шагнула назад в прихожую и хлопнула дверью.

— Сеанс окончен, — подвел итог короткой беседе, больше походившей на эмоциональный монолог, участковый. — Доволен?

Настала пора Ляшникову пожать плечами:

— Отпишусь. Давай с соседями поговорим.

— Давай, — согласился капитан. — Только этажом-двумя ниже.

Вернувшись в военкомат, Ляшников продиктовал радиограмму для полковника Артемова.

33

В половине шестого вечера, пообедав, РДГ Литвинова в полном составе покинула временный лагерь. В головном дозоре шли Дизель и Батый; Михаил Рахманов, прочесывая этот сектор с командиром группы, уверенно продвигался вперед. Избегая открытых пространств, он вел товарищей даже не стороной от грунтовки, а, взяв пару километров на юго-восток, повернул в восточном направлении, чтобы пересечь дорогу лишь в одном месте. Именно там капитан Шаров обратил внимание на следы, обнаруженные Литвиновым. Действительно, нечеткие; давнишние? В этом капитан позволил себе усомниться.

Мелкий дождь окончательно скрыл их очертания, однако ротный был уверен, что обувь ступавших здесь людей либо была обернута тряпьем, либо скрывалась под бахилами. Но шли они по направлению к основной базе.

И снова неоправданное рвение Литвинова. Он опять взял с собой Батыя, оставив за старшего Голубца.

Для временной стоянки выбрали неплохое место в сухой впадине, врезавшейся в возвышенность и напоминающей складку на небритом подбородке. Темнело — самое подходящее время для разведки, лучше бы дождаться темноты. На руку разведчикам играл низовой ветер, задувший с востока, что позволяло им продвигать более быстро, не боясь нашуметь. Шума хватало в раскачивающемся ивняке, кланяющихся соснах, в сухом камыше, который издавал шепеляво-свистящие звуки. И сизоватые тучки, наползающие друг на друга, тоже, казалось, что-то нашептывают с мрачнеющих небес.

Командир группы и Батый отошли от лагеря примерно на полтора километра. Расширенного поиска не вели, в основном полагаясь на чутье и слух. Даже незначительный запах сигарет, вырвавшийся из вентиляционного канала базы, демаскировал и указывал на нее словно пальцем.

— Передохнем, — предложил Литвинов, опускаясь на корточки и прислоняясь спиной к дереву.

Михаил Рахманов присел рядом; в сероватом свете его глаза напомнили командиру группы глаза его попутчика: такие же доверчивые, с налетом легкой печали. Домашние — пришло неожиданное определение.

— Тебе девятнадцать, да?

— Да, — удивленный Батый приподнял бровь.

— Родители живы?

— А куда они денутся? — Удивление разведчика перешло в изумление; следующий вопрос сержанта мог вызвать крайнюю степень потрясения. Чего ради сержант затеял это дурацкое анкетирование? И вообще любые вопросы были не к месту, не ко времени. Брал бы пример с капитана Шарова: молчит всю дорогу, словно воды в рот набрал.

И вообще, чего он тянет? — недоумевал Батый. Через час-полтора стемнеет — тут уж не до поиска следов, возвращаться будет нелегко: нашумишь и выдашь себя с головой головорезам прапорщика Седова.

Командир отделения словно читал мысли своего бойца. Он громко — непростительно громко рассмеялся в липкой, насыщенной влагой лесной тиши. Отголоски его смеха предательским вороньим карканьем скакали от дерева к дереву и умирали, казалось, на самом краю Вселенной.

— Ты че, обалдел?! — не стерпел Батый. Вот уж действительно потрясение — видеть меняющегося на глазах сержанта. Он даже не менялся, а мутировал. Дальше мысли Рахманова были прерваны откровением снайпера:

— Не бойся. До основной базы диверсантов не меньше километра. — Слова изо рта сержанта вылетали, сопровождаемые облачками пара, словно маленькие пушечные снаряды. И все они достигали цели. Как и решающий удар фирменным ножом «Леджоле»... Перед глазами капитан Шаров: «Где ты пропадал три дня? Дома ты не был. Ну, так где?..» — «Я познакомился с парнем из Самары. Разговорились, выпили. Он мне предложил провести „неучтенку“ у него дома». Отвечая на вопросы капитана, Аспирант смотрел на свои руки, ему казалось, что он только что освободился от роскошного ножа. Нож и руки в крови. А попутчик... Попутчик уже несколько минут не подает признаков жизни.

«Если честно, товарищ капитан, то боялся я именно звонка начальника штаба».

Честно. Порой буквально трепетал от страха, обливался холодным потом.

«Всё, свободен...»

Пронесло... Но надолго ли? Как далеко может зайти наблюдательность ротного? Вот Шерлок Холмс хренов! Теперь жди, когда на руках защелкнутся «браслеты», а глаза снова увидят то место, где он жестоко расправился своим попутчиком...

Каких-то особых чувств по этому поводу выпускнк школы снайперов не испытывал, даже тошнота к горлу ни разу не подкатила. Вот только нож забыл прихватить с собой. Презент от подруги? — сержант улыбнулся кончиками губ. Да, кажется, от подруги. Он так и сказал.

«Да, мам, со мной всё в порядке. Если кто-то будет спрашивать меня, ты меня не видела, поняла? Так надо... Да, скажи, что я не приезжал...»

34

Руководителю оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковнику АРТЕМОВУ М. В.

Секретно

46/Р-240 14

...апреля 2003 г.

ЛЯШНИКОВ

На ваш запрос сообщаю следующее. Во вверенном мне районе действительно проживает гр. БАТЕРСКИЙ. Игорь Михайлович., 1979 г.р. по адресу: г. САМАРА, ул. Ю.Гагарина, 29, кв. 36. Батерский И.М. не является «уклонистом»: с 11 мая 2000 г. по 22 мая 2002 г. он проходи срочную службу в в/ч 1286-Р (рота снайперов ПУрВО), a затем в в/ч 34110 (отдельный стрелковый батальон). В составе 3-й роты стрелкового батальона участвовал в антитеррористической операции на территории Чечни (Веденский р-н). С 19 июля по 20 августа 2001 г. находился в плену в банде Муслима Газимова, входящей в бандформирование Шамиля Басаева. 20 августа 2001 г. рядовой Батерский И.М. из плена бежал. В соответствии с приказом министра обороны РФ №... от... рядовой Батерский И.М. дисциплинарному взысканию за самовольную отлучку из расположения роты, что повлекло его пленение, не подвергался. 4 сентября 2001 г. Батерский И.М. был направлен в расположение в/ч 34110 (отдельный стрелковый батальон), где 22 мая 2002 года уволился в запас.

В данном подразделении он не раз подвергался дисциплинарным взысканиям за неуставные взаимоотношения и самовольное оставление части. В моем распоряжении имеется копия справки-доклада начальнику управления воспитательной работы Сухопутных войск о результатах проверки в/ч 34110.

В настоящем местонахождение рядового запаса Батерского И.М. не установлено. Работники военного комиссариата Железнодорожного р-на г. Самары совместно с участковым милиционером провели проверку данного лица. По словам матери и соседей, Батерский И.М. не появлялся дома предположительно со 2-го апреля с. г. по текущий момент. Выяснить детали его общения с сержантом с/сл ЛИТВИНОВЫМ А.Н. не представляется возможным.

Военком военного комиссариата

Железнодорожного р-на г. Самары

полковник ЛЯШНИКОВ Г. А.

Полковник Артемов прочитал радиограмму раз, второй, третий... В юношеском возрасте он страдал аллергией, пару раз буквально пережил сильнейшую крапивницу; вроде бы безобидное аллергическое заболевание, однако оно опухолью сдавливало горло, красные выпуклые пятна, больше похожие на лепешки, распространились по всему телу. Больше всего запомнился невидимый жировик в горле: делаешь судорожные глотательные движения, а он, кажется, разрастается всё больше.

Нечто похожее Артемов ощутил и сейчас, когда в горле действительно возник жирный комок, проглотить который было невозможно.

Он в два приема выпил стакан воды и прикурил.

Сержант Литвинов. Рядовой запаса Батерский.

ОН сказал капитану Шарову правду: свою настоящую фамилию, свой настоящий адрес.

И захотелось вдруг успокоить себя слегка таинственным словом: догадки. Это только догадки и ничего более. Вдруг ОН сказал не всю правду о себе? Вдруг утаил ровно половину?

Артемову не хотелось верить в чудовищное преступление. Он попытался представить себе незнакомого полковника Ляшникова, единственного, наверное, человека, который мог либо опровергнуть его «догадки», либо подтвердить их. И чем быстрее, тем лучше. Судя по времени на радиограмме, ушла она из военкомата всего несколько минут назад. Еще можно очередной «молнией» пригвоздить Геннадия Ляшникова к креслу.

Полковник сам зашел в кабинет старшего офицера связи и продиктовал сообщение.

Военкому военного комиссариата

Железнодорожного района г. Самары

полковнику ЛЯШНИКОВУ Г.А.

Секретно

Р-246

14 апреля 2003 г.

АРТЕМОВ

Прошу срочно через ваши возможности выяснить о появлении в милицейских (оперативных) сводках по г. Самаре и Самарской обл. неопознанного трупа молодого человека примерно 20 лет или трупа сержанта с/сл ЛИТВИНОВА А.Н. того же возраста. Особых примет нет. Рост 180 см, телосложение нормальное, волосы короткие светлые.

Руководитель оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковник

АРТЕМОВ М.В.

35

Дежурный по военкомату буквально с порога вернул начальника. Чертов разведчик! — ругался на Артемова военком. Он бы с ним в разведку не пошел. Однако, прочитав радиограмму, побледнел. Он с первых строк понял то, что ему было положено понять, не больше того: Игорь Батерский, пропавший неизвестно куда, подозревается в убийстве сержанта Литвинова.

Держа, как гадюку за шею, листок бумаги, Ляшников поднялся к себе и снял телефонную трубку. Странное ощущение, что они с капитаном Павловым еще встретятся сегодня, возникло у военкома, как и положено, во время прощания с участковым. Он набрал его рабочий номер, но трубку никто не брал. Позвонил вниз дежурному и распорядился узнать домашний номер Павлова. А сам полез в шкаф, где, как ему казалось, в прошлогоднем перекидном календаре был записан домашний телефон участкового. Он оказался прав и в оперативности опередил дежурного; позвонил ему и дал «отбой». Набрал шесть цифр, послушал несколько длинных гудков, наморщил лоб, когда ему ответил женский голос: «Сергея нет дома». А номер его сотового жена или дочь — хер разберешь — дать не может. Скорее — жена, назвала хозяина дома по имени.

— Пусть срочно соединится с полковником Ляшниковым.

Желтоватая трубка легла на место. Игорь Багерский убил сержанта Литвинова... За что? А вот вопрос — мог или не мог убить Батерский — подсознательно не всплыл. Скорее всего — мог. И где? В поезде «Орск — Москва»?

«Налицо ухудшение морально-психологического климата в среде офицеров. Многие дискредитировали себя пьянством, халатным отношением к службе, казнокрадством».

Это из того же доклада о результатах проверки стрелковой части. Если уж офицеры себя так ведут, то что спрашивать с их подчиненных.

На период проверки более 30 военнослужащих совершили так называемое СОЧ (самовольное оставление части) и были прикомандированы — кто к сборным пунктам, кто к военкоматам, кто к военным прокуратурам, а кто был отправлен в другие части. Игорь Батерский как раз входил в эту горячую «тридцатку», вернули его (это уже после плена и возвращения в родную часть) в расположение полка из военкомата Железнодорожного района. Приехали за ним два разнузданных полупьяных прапора. Ляшников еще подумал тогда: «Или не довезут, или вернутся — но уже втроем. Жди более многочисленной команды». Не вернулись; может, потому, что Ираида, прости господи, Павловна, поехала вместе с ними. Довезла. Молодец.

Вот сейчас она не казалась Ляшникову «истеричной бабой». Впору пожалеть ее. Но если жалеть всех, включая призывников, то год на такой работе должен идти за сто.

И всё-таки жаль ее.

Интересно и другое: знает она, что натворил ее отпрыск? Если вспомнить ее нервные руки, бегающий взгляд, надрывный голос, то можно ответить положительно. А впрочем, надорвалась она давно. И кто знает, возможно, пожалела о том, что уберегла сына от осеннего призыва, но не сумела оградить от весеннего. Глядишь, попал бы в другую часть, не угодил в Чечню, избежал плена...

Сказка про белого бычка.

С другой стороны, посмотришь на такие вещи и поверишь в судьбу. А что, разве в случае с Батерским это не судьба?

Телефонный звонок прервал неспокойные мысли военкома.

Голос Павлова на том конце провода показался полковнику насмешливым — но не оригинальным по содержанию, капитан милиции повторился:

— Привет, Гена! Что за проблемы жить не дают?

«Да вот долбоклюй один в дерьмо вмазался».

— Слушай, Сергей, у тебя есть возможность покопаться в оперативных сводках?

— А что?

— Может, натолкнешься на неопознанный труп... — Ляшников глянул на радиограмму и далее добавил по тексту: — «...неопознанного трупа молодого человека примерно 20 лет. Особых примет нет. Рост метр восемьдесят, телосложение нормальное, волосы короткие, светлые».

— Это что, связано с Батерским?

— Пока не знаю... — Пауза. — Надеяться или отчаиваться. Узнаешь?

— Думаю, да. А ты позвони в районное управление...

— Пока не хочу рисоваться, — перебил Ляшников участкового. — У нас с тобой разные начальники. Получу указание — соединюсь.

Ответ от капитана Павлова пришел через десять минут. Он диктовал, а военком торопливо записывал...

Руководителю оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковнику

АРТЕМОВУ М. В.

Секретно

48/Р-246

14 апреля 2003 г.

ЛЯШНИКОВ

На ваш запрос отвечаю следующее. 4 апреля 2003 г. в 00.25 в гаражном массиве, расположенном на углу улиц Советской Армии и Дыбенко, нарядом отдела внутренних дел Советского р-на г. Самары был обнаружен труп мужчины лет двадцати-двадцати пяти без одежды. Рядом с трупом был обнаружен нож фирмы «Леджоле» с длинным изогнутым складывающимся лезвием и со следами крови. Предварительно, смерть наступила в результате секущего ранения в области шеи и удара тупым предметом в голову. Документов, удостоверяющих личность потерпевшего, при нем не обнаружено. Лицо трупа обезображено и последующей идентификации не подлежит: отсутствуют нос, уши, губы, глаза выколоты, на щеках имеются глубокие порезы, на обеих руках отсутствуют указательные пальцы. Особые приметы: нет. Телосложение худощавое, рост — около ста восьмидесяти сантиметров, волосы светлые, стрижка короткая.

Военком военного комиссариата

Железнодорожного р-на г. Самары

полковник ЛЯШНИКОВ Г. А.

36

— ...Откуда ты знаешь, где база? — услышал Батерский голос Батыя. Снайпер с превосходством оглядел Рахманова и хмыкнул:

— Я, брат, много знаю. Я еще до заброски группы Седова это знал. Упырь дал мне полный расклад — что, где, когда. Санчес, например, нашел следы двух разведчиков, которые наверняка ушли обустраивать базу номер три: подземное укрытие с входом через погреб, отметка 40. Четыре года назад, кажется, точно не помню, Упырь лично строил ее.

Батерский в очередной раз оглянулся. Эта рощица, куда он завел Батыя, лежала в стороне от грунтовки, а значит, и от наиболее вероятного пути двух разведчиков, которые отправились обустраивать «тройку» — третью базу, в этом вопросе Батерский определился окончательно. Сомневался лишь в сроках: как долго они задержатся на базе? Они могли появиться с минуты на минуту; но, стараниями Батерского, их путь также лежал в стороне от лагеря, где остались восемь бойцов и «статист» Шаров, который, быть может, вот сейчас презрительно усмехался над ошибкой командира группы, уведшего своих подопечных намного южнее основной базы. А если работы на «тройке» затянутся?.. Когда ждать эту пару разведчиков, под утро?.. Интересно, кого отправил на отметку 40 Упырь? Хорошо бы латыша. А кто пошел с ним — уже не важно.

Глаза Батерского сузились. Две полоски в оранжевом закате казались смотровыми щелями горевшего изнутри танка. "Мне плевать, сколько «соплей» на твоих погонах, из Москвы ты или из междужопья. Если я тебе скажу нырять, ты будешь спрашивать, «на какую глубину». Так, что еще сказала эта тварь? Что я попал в команду по щучьему веленью? Что он намерен покопаться в моей жизни?.. Если есть бог на свете, — а он есть, был уверен Батерский, — он даст шанс еще раз заглянуть в голубые глаза «латышского стрелка».

Батерский поднял с земли тонкую сухую веточку, вынул нож, на широком лезвии которого отразился неугасающий, словно застывший в напряжении, пламенеющий закат, и несколькими быстрыми касаниями заточил ее, как спичку. Сунув ее в рот, он некоторое время не сводил с Михаила Рахманова своего уже остывшего взгляда.

— Я тут много лишнего наговорил, — сказал он вставая. — Не рассказывай никому — в первую очередь влетит Седову.

Батый, стоявший в шаге от сержанта, отвернулся. В его груди зародилось необоримое желание плюнуть в морду командиру отряда, этому искусному актеру, который провел не только команду, но и капитана Шарова. И его, Батыя, водил по лесу, как глупого щенка. Видно, он никогда не слышал таких слов, как «товарищ» и «команда». На резкое движение сержанта, которое Рахманов уловил краем глаза, он успел лишь слегка повернуть голову.

Батерский владел ножом на приличном уровне, — если не сказать, в совершенстве, — он нанес Батыю режущий удар по горлу изнутри наружу, держа нож обычным хватом — лезвием от себя. Ударил сильно, мастерски, резким маховым движением выпрямляя руку, и с кистевым подхлестом, не оставляя молодому спецназовцу ни одного шанса.

Через пять минут, скрыв тело бывшего, точнее, «условного товарища» под сучьями, Батерский покинул эту рощицу и, пригибаясь, поспешил к своим настоящим товарищам.

Глава 14

Огрехи в работе

37

Опытный оперативник Михаил Артемов, почти всегда находивший логику в чужих поступках, сейчас терялся в догадках. Обычно он легко ставил себя на место того или иного человека, сейчас же, едва ли не физически чувствуя отвращение к Батерскому, не мог этого сделать. Для Артемова человек — лишь объект работы: со своим характером и привычками. Ему порой даже доставляло удовольствие как бы влезть в чужую шкуру и поразмыслить чужими мозгами, находя большинство ответов на тревожившие его вопросы.

С Батерским же не получалось почувствовать себя неким биорезидентом, вторгнувшимся в чужое сознание. Михаил Васильевич, гоняя желваки, видел перед собой змееныша, гниду. С одной стороны, трусливую, с другой — наоборот, обладающую безумной смелостью. Безумной...

Нет ли здесь разгадки?

И как представить его действия? Через какой проводник? Через поведение? Да, но через какую его часть? Ту, что безумная? Вряд ли; поскольку необходимо обладать здравым смыслом, чтобы в короткий срок обдумать план действий, а позже осуществить его — хладнокровно. Абсолютно хладнокровно.

Можно пропустить большую часть и остановить мгновение — этот «цветной автограф дня» — и долго всматриваться в позу человека, который в очередной раз занес нож над своей уже мертвой жертвой. Отпустить это мгновение и в ужасе зажмуриться над очередным действом живодера: оттягивая пальцами губу жертвы, он острым клинком отсекает ее. Бросает рядом с отрубленным носом, ушами. Пальцы уже там или он их еще не отрезал?

Нет, хватит «возносить» этого палача, слишком много чести.

Полковник машинально переключился на доверчивого пацана — Сашку Литвинова. Как он поддался чужому влиянию — трудно себе представить, гораздо проще думать об этом в другом ключе: против него работал опытный вражеский агент. Без преувеличения сказать — опытный агент.

«Новая волна» — наконец-то подобрал Михаил Васильевич определение и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Пришло время борьбы с новой волной не преступников или бандитов, как мы привыкли толковать это, а врагов. Они ничем не уступают, а по некоторым параметрам и превосходят фашистских агентов, против которых боролся легендарный «СМЕРШ». Они, сказал бы полковник Артемов, еще тоньше, ибо их инструкторами в большинстве своем выступали специалисты высокого класса с Востока: со своей идеологией и финансовой мощью.

И еще одна поправка: не новое время пришло, а старое вернулось. Но уже в другой личине, так что с первого взгляда и не распознать.

Михаил Артемов вынужденно повторился в мыслях: почему Батерский в беседе с капитаном Шаровым назвал свою фамилию и дал свой адрес? Его, как попутчика Литвинова, при таком откровенном раскладе вряд ли бы стали проверять. Точнее, проверка носила бы поверхностный характер, поскольку никаких правонарушений, за исключением трехдневного отсутствия в части, Батерский-Литвинов не совершил. Совпали данные — на том проверка и закончилась бы. Был ли в этом расчет? Безусловно. Тонкий и хорошо просчитанный ход Батерского. Хотя нет, не тонкий, а скорее вынужденный шаг: железнодорожный билет был приобретен на его имя, и его, сверяясь с билетом Литвинова, вычисляли стопроцентно. Так что любая ложь была противником Батерского.

И всё же это расчет, действия по обстоятельствам. А раньше что было? Солидарность?

А еще чуть раньше он виделся полковнику Артемову неопытным, действительно пацаном. Как там: набедокурил и молчит до тех пор, пока его не спросят?

В то время полковник размышлял о Сашке Литвинове.

А сейчас его прервал доклад дежурного по части о прибытии начальника строевого отдела воинской части 1286-Р капитана Герасименко. Прежде чем принять «строевика» из школы снайперов, который на служебном автомобиле «Волга» за одиннадцать с половиной часов доехал до центра подготовки спецназа, Артемов запросил личное дело Литвинова, которое вернул в строевой отдел нынешним утром. Когда Герасименко уселся напротив полковника и положил перед собой тощую картонную папку, Михаил Васильевич, закрыв на титульном листе данные, повернул личное дело Литвинова к капитану.

— Знаете этого человека?

Герасименко покачал головой: с фотографии на него смотрел незнакомый человек. Хотя... где-то он, несомненно, его видел. Ясно, что выпускник школы снайперов, но в каком году он проходил курсы? В прошлом?

— Игорь Батерский, — подсказал полковник. — Знакомая фамилия?

У начальника строевого отдела школы снайперов была не очень хорошая память на лица, но фамилии «канцелярист» запоминал с ходу.

— Да, это Батерский, — вспомнил он. — Весенний набор 2000 года.

— Абсолютно верно. Отдохните с дороги, я вернусь через пять минут. — Полковник быстрым шагом вышел из кабинета и направился к командиру части. По дороге он клял себя на чем свет стоит.

Фотографии...

Как же так, думал полковник Артемов. Как же он раньше не обратил внимания на такую простую вещь, как фотографии? Сбила, сбила с толку старая записная книжка в дерматиновом переплете. Она бросилась в глаза. Книжица притягивала всё его внимание, гипнотизировала своими скругленными потрепанными углами; по отношению к остальным вещам Литвинова и Мельникова она виделась раритетом.

Он листал ее страницы, вглядывался в незнакомый почерк и слышал голос Игоря Мельникова, который присвоил чьи-то мысли; не оттого ли он выступил перед телекамерой с такой жесткой убежденностью? Спорный вопрос. И другие вопросы, до сих пор не дающие покоя: чья она, чья? Жив ли автор дневника? Если жив, то где он? Если мертв, то как распрощался с жизнью?

Фотографии. Артемов не обратил внимания на фотографии... которых не оказалось среди личных вещей Литвинова. У всех без исключения солдат есть фотографии — портретные снимки и групповые; с оружием, на фоне военной техники; наконец, снимки, сделанные еще на гражданке...

Полковник Кондратов в это время беседовал с командиром батальона Тимуром Нусиновым, но прервал разговор, едва завидел в дверях Артемова. Усталого, осунувшегося, озабоченного, даже, можно сказать, постаревшего Артемова. Либо отчаялся мужик, подумал командир части, отпуская майора Нусинова, либо...

Он приковал свой взгляд к папке в руках офицера ГРУ. Неужели? Неужели он вычислил «моль»? В груди Кондратова зародился страх; пока что безотчетный и мимолетный — он быстро прошел, оставляя в душе смятение, которое гнало прочь все сомнения относительно предательства кого-то из военнослужащих его подразделения. Кто это — полковник узнает скоро, очень скоро.

Артемов опустился на стул, положил перед собой личное дело сержанта Литвинова, некоторое время смотрел на фото Батерского, затем передал папку Кондратову.

— Литвинов?! — Глаза полковника округлились. — Не может быть!

Вчерашняя беседа в узком составе проплыла перед его глазами, он мог воспроизвести буквально каждое слово Артемова. Какими оперативными данными он обладал, если предложил начать работу с проверки военнослужащих учебного центра, которые в свое время побывали в чеченском плену?

— Это не Литвинов, — Артемов внес еще большую сумятицу в мысли командира части. — Сержант Литвинов был убит 2 апреля, а его труп обнаружен через два дня в гаражном массиве чуть ли не в центре Самары. Над ним хорошо поработали, — полковник скрипнул зубами, — лицо и руки изуродованы. До сих пор — я повторяю: до сих пор его личность оперативными службами не установлена. Понимаете, с кем мы имеем дело?.. Я к вам пришел за советом, Сергей Сергеич. Давайте вместе подумаем, как взять этого негодяя. Он возглавляет группу спецназа. Ни его заместителю сержанту Моисееву, ни тем паче капитану Шарову приказ передать нельзя: каждое слово станет известно Батерскому. Всякое может случиться.

— Необходимо блокировать тот район, — решительно заявил Кондратов. — Два батальона, считай, уже прошедших полный курс спецназа курсантов. Они возьмут район в кольцо, ни одна мышь не проскочит.

— Только не в случае с Батерским. Он очень опытный агент, наверняка прошел школу в диверсионном центре. Такие способны предчувствовать опасность. С другой стороны, мы не знаем, где именно находится его группа.

— Запросить по радио. Найти предлог не так уж сложно.

— Насторожим его, и он уйдет. Если уже не ушел. Я боюсь за бойцов этой группы, Сергей Сергеич, — честно. Мой приезд мог спугнуть Батерского. Он без малого две недели играл с вами, а чем закончится его игра — не знаю. У нас, мне кажется, есть только один вариант: отдать приказ старшему прапорщику Седову на арест Батерского. Пусть опытные спецы выходят на охоту. А в полку объявите полную боевую готовность. Сколько у вас вертолетов?

— Два. В марте из 2881-й базы вертолетов приказом командующего ПурВО нам передали Ми-24 и Ми-17Н и прикомандировали два экипажа.

— Какими радиостанциями пользуются разведчики?

— Обычными коротковолновыми армейскими, работающими в телеграфном режиме — если надо передать зашифрованную радиограмму, и телефонном — когда особой секретности не требуется.

— У них нет устройств для нахождения группы вертолетом? Ну, чтобы не подавать сигнал ракетой, дымом?

— На складе есть. Такие «дуры», — Кондратов показал их размер руками, — состоят из двух блоков, каждый блок переносится одним человеком. А на приемных приборах, установленных на вертолетах, экран очень маленький: сантиметр на приборе равен километру на земле. Так что самый лучший способ обозначить нахождение группы — дедовский: пирофакелы ночью, дымы днем.

— Экипажам в любую минуту быть готовым к вылету. Отдавайте приказ Седову. В телефонном режиме. Пусть оператор удостоверится, что на связи был Седов.

38

Игорь Батерский ехал в поезде не один. В четвертом вагоне на нижних местах шестого купе расположились 30-летний Хамзат Тенишев и юная Алла Джабраилова. Тенишев был одет в кожаную куртку — вроде как чеченская гражданская униформа, что относилось и к норковым шапкам. У чеченок принято носить украшения — золото, перстни с бриллиантами. В них они даже готовят, чистят картошку, будто бы не замечая на пальцах дорогих украшений. Алла, чьи плечи укрывал шерстяной цветастый платок, не отступала от этого правила и сейчас походила на цыганку.

Игорь никогда не возил «жигулевские» запчасти за Урал, однако хорошо разбирался в «железках». Это больше для матери, сгодилось и для попутчика. А за Урал он мотался к знакомому офицеру из орского погранотряда. Через него из Казахстана в Россию попадал героин, который реализовывался в Самаре и области местными чеченскими группировками. И доставка отравы не причиняла особой головной боли. Поезд «Орск — Москва» — это не ташкентский или таджикский наркоэкспресс, пока еще он не привлек к себе пристального внимания правоохранительных органов. Иногда, чувствуя внутренний дискомфорт, Батерский находил общий язык с военнослужащими (не было случая в его практике, чтобы в одном вагоне с ним не было солдата), и они прятали в своих вещах «посылку», не вдаваясь в подробности. Игорь легко сходился с людьми, особенно с военными, для одних он был спецназовцем, для других — мотострелком, порой, как в случае с сержантом Литвиновым, — «уклонистом», а по ходу набирающего обороты разговора — раскаявшимся «уклонистом», чем окончательно покорял сердца солдат.

С начала июля по конец октября прошлого года он проходил курс по диверсионно-террористической подготовке в учебном центре Шамиля Басаева, скрытого в районе Ведено. До конца ноября поучаствовал в нескольких спецоперациях против федеральных сил в качестве снайпера. Вернувшись домой, поступил в распоряжение ХамзатаТенишева, который вместе со своей «супругой» Аллой налаживал связи в орском погранотряде. А когда в начале марта в Самару прибыла группа Адлана Магомедова, с которым Батерский познакомился еще на базе Басаева, окончательно сблизился с ним.

О своем попутчике Игорь сообщил товарищам неопределенно: солдат, земляк.

— Самарский? — спросил Тенишев, когда они вышли в тамбур и закурили.

Батерский чуть помедлил с ответом.

— Из школы снайперов. — Сплюнув на пол, отчего-то перешел на шепот, хотя в тамбуре они были одни: — Гаденыш! Рассказывал, как наших валил на стажировке.

Такого шанса Тенишев упустить не мог. Он машинально подергал ручку двери: под любым предлогом привести снайпера, кончить его и выбросить труп. Собственно, он уже труп — в этом чеченец не усомнился ни на мгновение.

Перед его глазами по непонятной причине предстал старый казах, который прохаживался по перрону орского вокзала и волок за собой, предлагая купить, несколько чернобурок. Пушистые шкурки, казавшиеся живыми еще зверьками. Их длинные хвосты подметали перрон, но казаху, видно, было плевать на это. Либо он был уверен, что всё равно продаст их, либо уже давно отчаялся заработать и ежедневно, как на смену, выходил на вокзал. Своеобразный досуг.

Дверь оказалась закрыта.

— Куда он едет? — спросил Тенишев.

— Говорит, в учебный центр спецназа. Это в Борском районе. Ему еще больше года лямку тянуть.

— Его будут встречать на станции? — продолжал спрашивать Хамзат.

Невидимая ладонь всё теснее сжимала горло Батерского. Но трудно дышать стало от избытка адреналина, который усилившимся паводком начал переполнять вены. Еще ничего не произошло, никакого реального плана в голове — даже простого убийства сержанта. А дышать, тем не менее, становилось всё труднее.

Может, это называлось предчувствием или предвкушением, может, по-другому, но Батерский точно знал, что вскоре его захватит куда более мощная волна, в которую он окунется с головой и останется в упругой и напряженной среде надолго. Пока хватит дыхания.

Непонятное ощущение, острое, едва ли отличное от экстремального состояния. Поезд вез его в родной город, к которому он привык, а в душе и настроении совсем другое: его путь лежал в неизведанные края, красивые и опасные одновременно, где на каждом шагу его ожидают серьезные испытания.

«Если вы подолгу всматриваетесь в бездну, то бездна в свою очередь всматривается в вас». Батерский видел ее манящие из пропасти глаза и понимал: если у него и есть силы оторвать взгляд, всё равно он не станет противиться ее влекущему призыву.

И он, боясь, что забудет слова и напрочь забывая о своих колебаниях, чуть ранее охвативших его, вместе с сигаретным дымом выплевывал в морозный воздух тамбура одну короткую фразу за другой:

«Он один».

«В центре спецназа его никто не знает».

«У НАС есть трое суток».

«У НАС, господи!» — словно прострелило его. И снова более или менее спокойно:

«Хватит времени подготовиться».

Авантюра? Нет, где уж ей тягаться с бездной, пропастью, куда Игорь Батерский угодил, будучи в чеченском плену. Беда сержанта милиции, с которым они вместе сидели в зиндане, заключалась в том, что его товарищ по несчастью оказался и слабее, и сильнее его одновременно. Батерский превзошел в артистичности даже боевиков. Глядя в объектив видеокамеры и выкрикнув традиционное «аллах акбар», он выстрелил пленному милиционеру в шею. Не в голову. Бедняга мучился несколько минут и, наверное, молил бога об одном: чтобы его поскорее добили.

Хамзат Тенишев слушал младшего товарища и пока еще ничего не понимал. А когда понял, в его чеченских мозгах не хватило, разумеется, нескольких пафосных слов: «Ты понимаешь, на какой риск идешь, чем жертвуешь, что может поджидать тебя впереди?» Скажи он их, и Батерский остался бы с раскрытым ртом до конца жизни. А пока что он то ли для себя, то ли для товарища еле слышно сказал:

— Лови момент. Без везения преуспеть невозможно.

Кажется, так говорили древние римляне.

Сашка Литвинов, собирая свои вещи, качнулся в сторону, ища руками опору. Его пальцы скользнули по верхней полке, и он головой вперед повалился на спальное место своего попутчика.

Батерский рассмеялся:

— Подумай, как ты до части доберешься? Нет, прикинь другое: как тебя встретят? Ждут боевого пацана, а приедет пьянь! Тебе это надо? Поехали ко мне. Не трое — хотя бы сутки отдохнешь. Боишься возвращаться на поезде, так завтра я тебя на автобус посажу: до Борского доедешь, а дальше на попутке. Если начальство докопается скажешь, что проехал станцию, добирался пешком.

Два других попутчика — муж с женой — к этому времени из поезда вышли, Батерский и Литвинов остались одни. Если б не этот факт, Сашка, откровенно стыдясь молодой пары, на уговоры Игоря не поддался бы.

А Батерский сказал, наверное, ключевую фразу, во всяком случае, одну из главных:

— Пойду забашляю проводнице, а то шум поднимет.

Он демонстративно вынул из портмоне полтинник и небрежно смял его в руке. Подмигнув Сашке, вышел из купе и закрыл за собой дверь.

«Ух!.. — выдохнул Литвинов, качнув тяжелой головой. — Как же это я так нажрался?»

Он мог сто раз сетовать на себя, но, как правильно заметил полковник Артемов, против него работал опытный вражеский агент.

Вот и встретились два поколения — и смех, и слезы.

Батерский, вновь появившись в купе, включил сотовый телефон:

— О, уже берет. Сейчас позвоню товарищу в Самару, он встретит нас на машине.

Литвинова стошнило, и он со смешанным чувством смотрел, как убирает за ним его попутчик; сделал слабую попытку помочь, но Игорь махнул рукой:

— Сиди, чего уж... — Налил полстакана вина — уже давно с капелькой героина, чего сержант, конечно же, не заметил. — Выпей. Не бойся, больше не стошнит. Потом горячего чаю принесу. Пей, пей.

Сашка выпил и действительно почувствовал облегчение. Исчезла горечь во рту, с души упал камень. И он, уронив голову на грудь, стремительно окунулся в сон. Жить сержанту оставалось всего несколько часов.

Он смутно помнил, как, поддерживаемый с двух сторон, шел по студеному тоннелю, как садился в какую-то машину, как пожимал руку какому-то незнакомому смуглолицему парню. Незнакомые улицы, по которым неслась машина, казались ему привычными, словно он сто раз проезжал их. С улицы Тухачевского машина повернула на Гагарина, с нее — на улицу Авроры. Дальше маршрут лежал по разухабистой Дыбенко до Советской Армии. А вот и конечная остановка, которой вполне подходило название «Гаражная». С одной стороны целый микрорайон металлических гаражей, с другой — массив частных домов. И всё это в непосредственной близи от географического центра города.

— Давай, сука, выходи!

Сашка начал трезветь. Хотя в голове зашумело от незнакомого голоса услужливого Батерского. Он хотел что-то сказать, но Игорь, испугавшись, что сержант закричит, ударил его ребром ладони в шею.

В очередной раз Литвинов очнулся уже голым. Он лежал между гаражами, не чувствуя боли, и, казалось, ничего не слышал сквозь пронзительный фон, беспрерывно проходящий из одного уха в другое. То дала знать о себе разбитая голова, которой Сашка при падении ударился об угол гаража.

Его ни о чем не спрашивали — всё, что было необходимо Батерскому, Сашка выложил еще в поезде: трезвым и мало что соображающим от вина и наркотика.

Вот и встретились два поколения. Два взгляда. Один угасающий, а другой — возбужденный. Батерский, вооруженный ножом, отточенным движением нанес Литвинову секущий удар в шею и быстро отпрянул от дернувшегося тела. Тугой комок крови, выкатившийся из разрезанного горла, сменила упругая багряная струя, ударившая по рукам Сашки: он схватился ладонями за страшную рану, но, казалось со стороны, не мог преодолеть страшного напора бьющей, как из развороченной трубы, крови.

И снова фирменный нож пошел в ход: Батерский, удивляя своим спокойствием даже Тенишева и невозмутимую Аллу Джабраилову, до неузнаваемости изуродовал лицо сержанта.

Забросав труп тряпьем, валявшимся возле гаража, и обломками кирпича, четверка бандитов, включая водителя «Жигулей» Василия Червиченко, покинула место преступления, увозя с собой лишь сумку, туго набитую одеждой Литвинова.

На следующий день человек, которого в криминальных кругах Самары называли просто Яшей, взглянув на военный билет, первую страницу личного дела Литвинова с его фотографией и свежее фото Батерского, бросил: «Легко. Могу даже „состарить“ вашу фотографию». К вечеру рядовой запаса Игорь Батерский стал сержантом срочной службы Александром Литвиновым.

Время не повлияло на его решение, да и не могло повлиять: теперь он в приказном порядке, исходившем от Адлана Магомедова, готовился к решающей поездке в центр подготовки спецназа. Тем не менее настрой его был таким, словно это действительно он должен прибыть в центр для прохождения дальнейшей службы. Рисковал? Безусловно. Но о риске как таковом не думал. Может, еще и по той причине, что держал в голове информацию: в центре он долго не задержится.

Артемов довольно точно определил задачу агента: узнать расположение объектов учебного центра спецназа, включая штаб, склады, казармы, расписание обычной и караульной службы, работу на КПП и, возможно, спланировать диверсию: подорвать склад артвооружения, который неизменно понес бы за собой многочисленные жертвы среди личного состава, не говоря уже об объектах.

Внедрившись в часть и воспользовавшись свободным доступом к средствам связи, Батерский сообщил Магомедову о первых результатах, созвонился с матерью. В этот же день успехи агента оценил Шамиль Басаев в присутствии «комиссара» Лечи Мавлидова, отправлявшегося в расположение банды Бадрана Гучиева. Она-то и стала жертвой слаженной работы спецназовцев комбата Свидина.

Глава 15

Радиообмен

Радиообмен: Артемов — Тимофеев.

Главное разведывательное управление

Генштаба ВС

Секретно

Генерал-полковнику ТИМОФЕЕВУ

Лично

Р-251

14 апреля 2003 г.

При этом направляю справку о недочетах в работе со стороны командования в/ч 1286-Р.

Приложения — по тексту

АРТЕМОВ

В ходе оперативно-следственных мероприятий выяснилось следующее. По не установленным пока причинам сержант с/сл ЛИТВИНОВ Александр Николаевич согласно предписанию, выданному ему в штабе в/ч 1286-Р, использовал халатность, допущенную должностными лицами в/ч 1286-Р, и решил провести три неучтенных дня (суток) у своего попутчика по поезду «Орск — Москва» рядового запаса БАТЕРСКОГО Игоря Михайловича. Согласно оперативным данным, полученным от военкома военного комиссариата Железнодорожного р-на г. Самары полковника ЛЯШНИКОВА Г.А., 4 апреля с.г. в 00.25 в гаражном массиве нарядом отдела внутренних дел Советского р-на г. Самары был обнаружен неопознанный труп мужчины лет двадцати-двадцати пяти, без одежды. Лицо трупа обезображено: отсутствуют нос, уши, губы, глаза выколоты, на щеках имеются глубокие порезы, на обеих руках отсутствуют указательные пальцы. Документов и личных вещей, удостоверяющих личность убитого, при нем не обнаружено. Предположительно труп мужчины принадлежит сержанту ЛИТВИНОВУ.

В свою очередь используя отрезок во времени (3 суток), БАТЕРСКИЙ скорее всего через сообщников путем переклеивания фотографии на военном билете и титульном листе личного дела убитого им ЛИТВИНОВА, по заданию своих начальников, поступил в распоряжение в/ч 16110, вероятно, с целью диверсии либо сбора информации о секретном подразделении СпН.

Принимаются все меры к задержанию преступника, который в данное время находится в плановом учебном рейде в качестве командира РДГ.

Примечания.

1. БАТЕРСКИЙ и ЛИТВИНОВ в свое время закончили одну школу снайперов (в/ч 1286-Р), но скорее всего случайно и впервые встретились в начале апреля в поезде «Орск — Москва».

2. БАТЕРСКИЙ (здесь и далее данные военкома полковника Ляшникова), проходя службу в 3-й роте отдельного стрелкового батальона (в/ч 34110), на время командировки дислоцированной в Веденском р-не Чечни, во время самовольной отлучки был взят в плен боевиками полевого командира Муслима ГАЗИМОВА (подчинен Шамилю БАСАЕВУ) 19 июля 2001 г. Бежал 20 августа того же года. Предположительно именно в этот период БАТЕРСКИЙ был завербован чеченскими сепаратистами, которые инсценировали побег БАТЕРСКОГО.

В связи с вышеизложенным считаю: взятый в плен бойцами командира орбСпН майора Николая СВИДИНА чеченский боевик Леча МАВЛИДОВ давал показания именно на БАТЕРСКОГО как «на своего человека в учебном центре подготовки спецназа ПУрВО».

Не исключаю, что БАТЕРСКИЙ, постоянно проживающий в г. САМАРЕ, имел непрерывающиеся связи с преступными элементами из самарской чеченской диаспоры (в частности, подделка документов и сопутствующие преступные оперативные мероприятия БАТЕРСКОГО не могли осуществиться им в одиночку или хотя бы небольшой группой; налицо организованная преступная группа, руководство которой осуществляется из Чеченской Республики, равно как (предположительно) и ее частичное финансирование.

Вышеизложенное не может не вызывать серьезных опасений. В связи с чем прошу:

1. Подтвердить (установить) связь между Муслимом ГАЗИМОВЫМ, Шамилем БАСАЕВЫМ и действующими на территории Самарской области чеченскими бандгруппами. Выявить (если это возможно — в кратчайшие сроки) преступные планы чеченских бандитских групп либо террористических групп, «гастролирующих» в Самарском (Поволжском) регионе.

2. Оперативная необходимость требует выявления (вычисления) и взятия под контроль стратегически важных объектов, объектов жизнеобеспечения и массового досуга граждан в вышеназванном регионе.

3. Оперативная необходимость также требует непосредственного участия (управления) в этом деле сил МВД и ФСБ.

Руководитель оперативно-следственной

группы ГРУ Генштаба

полковник АРТЕМОВ М.В.

* * *

Секретно

Полковнику АРТЕМОВУ М. В.

14 апреля 2003 г.

ТИМОФЕЕВ

Справка

На ваш запрос Р-251

по Самарскому (Поволжскому) региону

Выписка

из Указания ГУВД Самарской области

от 10.03.03 № 200/СЕ/З

«О возможно готовящемся в г. Самаре террористическом акте».

По имеющейся информации, полевой командир БАСАЕВ (также называемый «Эмир») готовит совершение нового террористического акта в г. Самаре. Планируется, что этот террористический акт затмит все совершенные до сих пор террористические акты. Предположительно террористический акт будет совершен очень скоро и будет иметь больший масштаб, чем тот, что был совершен в театре «Норд-Ост».

Сообщается, что БАСАЕВ попросил всех чеченцев, проживающих в г. Самаре, покинуть город, продав квартиры, автомашины, и использовать вырученные деньги для основания финансовой базы за рубежом (упоминаются следующие страны: Чехия, Бельгия, Германия). Сообщается, что на случай террористических актов для предоставления убежища беженцам в Западной Европе уже созданы чеченские структуры. В соответствии с поступившей информацией окончательно главными местами отступления будут Британия и Бельгия.

Если меры безопасности, предпринятые в г. Самаре, предотвратят террористический акт или если он будет неудачным, террористические акты будут совершены на других объектах где-нибудь в Европе...

Указания начальникам подразделений МВД г. Самары:

— Приблизить наряды и маршруты патрулирования к предприятиям, особо важным объектам, объектам жизнеобеспечения, массового досуга граждан.

— Дать задания сотрудникам и спецаппарату на получение упреждающей информации о лицах, вынашивающих планы по совершению терактов в г. Самаре.

— Довести указанную информацию до личного состава.

— Провести проверку лиц чеченской и ингушской национальности, зарегистрированных и проживающих на территории, а также гостиниц, рынков, вокзалов..."

Подлинность этого документа, размещенного в сети Интернет, подтвердил начальник службы криминальной милиции ГУВД Самарской области, чья подпись заверяет выписку из Указания ГУВД. При этом не объяснил, как секретный документ мог попасть в Интернет.

Действительно, подразделениям МВД в городе Самаре была разослана выписка из Указания ГУВД Самарской области от 10.03.03 № 200/СЕ/З «о возможно готовящемся в г. Самаре террористическом акте». Эта выписка относилась к заявлению руководителя УФСБ по Самаре и области о том, что БАСАЕВ, по данным спецслужб, готовит масштабный теракт в Самаре. На коллегии ГУВД обсуждались возможные меры по предотвращению терактов в рамках новой программы безопасности и борьбы с преступностью, но дополнительной информацией о предупредительных мерах в ГУВД не располагают.

Аналогичный приказ существует, очевидно, и в УФСБ по Самаре и области. Военная разведка в регионе такими сведениями не располагает. Но в последние дни многие оперативные службы докладывают о возросшей активности эмиссаров чеченских боевиков в Москве, Воронеже, Самаре, Саратове и других городах России. Они настоятельно рекомендуют своим соплеменникам, в первую очередь обеспеченным, продавать имущество и уезжать из крупных городов, по крайней мере на какое-то время. То же самое происходило накануне захвата Театрального центра на Дубровке.

Источник сообщает, что на особый режим переведено самарское метро. Сотрудники метрополитена, получившие телефонограмму об усилении режима работы из-за возможного теракта, работают в обстановке повышенной готовности, им розданы противогазы. Солдаты срочной службы из внутренних войск пока не привлекались для дежурств в метро и не проверяют вагоны на конечных станциях.

... марта усиление режима дало первые результаты. Сотрудники УФСБ по Самарской области обнаружили два взрывных устройства, предназначенных для совершения терактов в г. Самаре. Как сообщили в пресс-службе УФСБ, в переоборудованных бензобаках двух легковых автомобилей было обнаружено около 60 килограммов пластита с металлическими шариками для усиления поражающего действия. Оперативники установили, что обе машины несколько дней назад были куплены по доверенности, и сейчас устанавливаются личности покупателей".

Также самарскими оперативниками была пресечена попытка провоза в г. Самару взрывчатого вещества в автомобиле «Жигули». При этом группа поддержки чеченских террористов сумела открыть огонь по своим и смогла избавиться от свидетелей.

Одновременно с выпиской от 10.03.03 № 200/СЕ/З на сайте чеченских сепаратистов, который редактирует Мовлади УДУГОВ, появилась информация о том, что в планируемых терактах будут задействованы смертники. Причем явно скопированная с выступлений патриотично настроенных иракцев: «У нас много патриотов, которые готовы отдать свою жизнь за независимость Ичкерии. На всех не хватает взрывчатки». Также УДУГОВ в этой статье ссылается на ранее опубликованное письмо БАСАЕВА, в котором террорист берет на себя ответственность за взрыв Дома правительства в Грозном 27декабря прошлого года (погибло более 70 человек) и утверждает, что «сидящими в машинах смертниками были 43-летний чеченец и двое его детей — 17-летний сын и 15-летняя дочь. Они стали смертниками якобы после того, как во время бомбежки погибли их родственники». БАСАЕВ прислал снимки по электронной почте, сделанные с дальнего расстояния с помощью профессиональной видеокамеры или фотоаппарата с мощным длиннофокусным объективом. В момент подрыва здание правительства Чечни показано с тыльной стороны, с того места, где когда-то находились так называемые Софроновские гаражи.

«Эта версия имеет под собой объективные основания, выявленные в ходе расследования преступления 27 декабря», — заявил прокурор Чеченской Республики Владимир КРАВЧЕНКО. Однако прокурору противоречит заявление начальника штаба ОМОНа МВД Чечни Бувади ДАХИЕВА: «Я видел смертников, которые подрывали себя, чтобы не сдаваться в плен. Но то, о чем говорит БАСАЕВ, совершенно не соответствует менталитету чеченцев. У нас очень трепетное отношение к детям. Отец мог сам пойти на что угодно, но втягивать в это дело детей...»

Нельзя пройти мимо еще одного противоречия. По показаниям свидетелей, «террористы были взрослыми мужчинами славянской внешности в военной форме федеральных сил».

В пресс-службе Министерства внутренних дел информацию о том, что в планируемых терактах будут задействованы смертники, напрямую связали с Указанием ГУВД Самарской области «о возможно готовящемся в г. Самаре террористическом акте»: «УДУГОВ и БАСАЕВ торпедировали утечку информации для дестабилизации обстановки в крупных городах России. Это одна из форм терроризма, когда идет психологическая бомбардировка на сознание людей». Реальной угрозы терактов на данный момент нет, считают в МВД и ФСБ.

Генерал-полковник ТИМОФЕЕВ.

Глава 16

Встреча

39

Адлан тепло приветствовал товарища: они обнялись, дважды коснувшись друг друга щеками. Та же процедура повторилась с десятью другими боевиками. Семеро, включая командира группы террористов и двух арабов, были одеты в униформу спецназа и вооружены автоматами и пистолетами, некогда принадлежавшими бойцам РДГ Седова.

— Как у вас? — спросил Батерский.

— Потеряли одного. Косицина.

Игорь покачал головой: «Жалко».

— Кто его?

— Дозорный. Вместо одного там оказались двое. Не рассчитал Леха... Забросили десять человек? — спросил Магомедов Батерского. Они были ровесниками, но Магомедов выглядел лет на пять старше товарища. — Мы насчитали восемь. Двое были в дозоре, остальные здесь, — Алан кивнул на открытый лаз убежища.

— Всё правильно, — ответил Батерский. — Два человека пошли обустраивать базу, мы нашли, их следы. Думаю, скоро появятся. Надо усилить дозор на западном и восточном направлениях. — Сам Батерский подошел к базе с южной стороны, где Адлан выставил трех человек: Аслана Черкесова, Шамиля Гуляева и Али-Хасана. — А что говорит сам Седов? Вы его случайно не...

— Случайно «не», — усмехнулся Магомедов. — Хочешь пообщаться с командиром?

— Хочу. Он там? — Игорь подошел к лазу. Прежде чем спуститься в убежище, оглянулся на командира: видимо, о чем-то хотел спросить, но промолчал.

Луч фонарика коснулся посиневшего лица спецназовца, и Батерский не сразу узнал в нем старшего сержанта Василия Гирина по кличке Абдулла. Кажется, ему было 22 года. Согнутые в локтях руки Абдуллы покоились на животе; этой позой он, лежащий на краю нар, походил на утопленника. Из одежды на нем лишь льняное белье, «кольчуга» из мягких веревок и шерстяные носки. Гирин был единственным из группы Седова, кто не сумел выбраться на поверхность, задохнувшись от «паралитика».

Следующий. Второй с краю. Лев Бессарабов. Лицо Котовского перекошено, рот открыт, из чернеющего зева копьем торчит язык. Над правой бровью пулевое отверстие. Белье, «кольчуга», носки.

Батерского слегка поташнивало от вида мертвецов, лежащих в нижнем белье. Морг. Бригада, приостановив работу, вышла покурить. Плюс всё еще горчивший воздух в землянке.

Третий. Прапорщик Седов...

Восковое лицо Батерского исказила усмешка. Он словно втягивался в какую-то жуткую игру, где мертвые чередовались с живыми. Он похлопал прапорщика по ноге, вкладывая в это действие и приветствие, и насмешку, и признательность. Что ни говори, но услугу он оказал неоценимую. И всё же чем он руководствовался, открывая перед сержантом детали учебного мероприятия?

«Симпатии, симпатии...» — несколько раз повторил про себя Батерский и сместился еще на шаг.

Колун. Вадим Рычкалин. Сосед прапорщика Седова. И здесь они рядом, касаются друг друга крутыми плечами. Только они уже давно холодные. Колун также убит выстрелом в голову.

Артемий Оганезов...

Юрий Тимченко, радист группы...

Влад Якушин. Граф Дракула лежал в униформе. Странно. Хотя ничего странного — вон видны засохшие следы крови на куртке. Вся одежда в крови — кому она теперь нужна. Был в дозоре? Кто его так? А, ну да, Леша Косицин. Он мастер снимать часовых. Был мастером.

Следующий. Последний. Старший сержант Пиебалгс, Рудгер Хауэр. Льняное белье, «кольчуга», носки. Руки за спиной, рот завязан. Глаза открыты.

Батерский вплотную приблизился к сержанту. Дурноты как не бывало. Немножко странновато — потому всё дурное, что было связано с инструктором-латышом, выперло наружу: глаза предателя сузились, под щекам заиграли желваки, дыхание участилось. «Бог есть! — Батерский мысленно перекрестился. Мысленно он всё еще крестился. — Бога не уволишь».

Заглянув в голубые глаза латыша, Игорь негромко произнес:

— Я всё еще не нравлюсь тебе, сержант?.. — Он повернул фонарик в свою сторону и зажмурился от яркого света. — Узнал?.. Тогда пошли наверх, закончим разговор, начатый в штабе. Ты сказал: «В следующий раз...»

Действительно, тогда сержант больше ничего не добавил. Он был единственным человеком в части, который видел в снайпере что-то отталкивающее.

— Другого шанса у тебя не будет. Давай, сука прибалтийская, вставай! Покопайся в моей жизни, падла!

Батерский обладал невероятной силой. Мощи ему прибавила жажда мщения. Он подтащил латыша к лестнице и грубо окликнул товарищей:

— Эй, кто там! Помогите. — Он плюнул в сердцах, видя, что наверху никто даже не пошевелился. Выбравшись наверх, он нашел глазами Магомедова и подошел к нему вплотную. — Адлан, не мешай мне.

В голосе сержанта прозвучала угроза, но Магомедов, понимая чувства товарища, хотя и не зная причины, равнодушно пожал плечами:

— Тебе нужен Седов или другой живой «гоблин»?

— Мне нужен другой, — скрипнул зубами Батерский.

— Он твой. Азиз, Руслан! — подозвал бойцов Магомедов. — Вытащите «гоблина». — Глянув на закат, а потом на часы, Адлан предупредил Батерского: — У тебя пять минут.

Инструктора спецназа поставили в центре небольшой ровной полянки. Пиебалгс стоял со связанными за спиной руками, рот всё так же заткнут тряпкой, отчего его продолговатое лицо казалось невероятно длинным, как на карикатуре. Лишь его живые глаза не претерпели изменений: слегка прищуренные, они смотрели из-под желтоватых бровей открыто и смело.

— Руслан, развяжи ему руки. Кляп тоже вытащи.

Беноев глянул на командира. Магомедов кивнул: «Делай, как он говорит». Боевик зашел инструктору за спину и перерезал веревку. С кляпом ему возиться не хотелось: сам вытащит. Однако затекшие руки сержанта висели плетью. Намокшая тряпка полетела к его ногам, и Руслан, вытирая руки, отошел в сторону.

— Меня зовут Игорем, — начал рисоваться Батерский, делая шаг и приподнимая руки. — А Литвинову я перерезал горло. Видел Дракулу? Очень похоже.

— Ничего... — прохрипел латыш и с неимоверным трудом сжал пальцы в кулак. — Ничего, щенок. Твоя лицензия на убийство скоро закончится.

Пользуясь тем, что спецназовец не владел руками, Батерский, раскачиваясь по-боксерски, сделал ложный замах левой рукой и нанес сильнейший удар правой. Голова Рудгера запрокинулась, и он, словно нехотя, опустился на колено. Батерский ударил его в голень и, вынося ногу выше, снова в голову.

— Кто закроет мою лицензию, ты, что ли?

Рудгер сплюнул кровью и поднялся на ноги.

— Ты не видел там, — латыш скосил глаза в сторону подземного убежища, — двух человек. Одного из них зовут Миротворцем. Я не завидую тебе.

Горячность, овладевшая Батерским, испарилась. Ему отчего-то стало тоскливо, как собаке, привязанной к дереву и ожидающей смерти. Он, разглядывая мертвых и полумертвых, как-то забыл о живых. Миротворец. Волкодав. Спец по диверсиям. За его головой охотились целый год. И что? Ничего. Она до сих пор на его плечах. Как зверь, он обходил ловушки и ни разу не попался в капкан. В плен к нему никто не сдавался — что толку? Пленным он дарил легкую смерть: давал помолиться и... А что он вытворял, зачищая поселки и вычищая «мусор» из ущелий, лучше не вспоминать.

Но здесь он один, не считая Антона Соколова; Ротвейлер во многом уступал Миротворцу и действительно виделся рядом с ним либо верным псом, либо, что более точно, охотничьей собакой. Но нюх у него хуже, чем у Мельникова, тот способен за версту почуять «духов».

Миротворец — вот она, главная опасность. И если раньше Батерский руководствовался как бы коллективным разумом — то есть мысленно был привязан к террористической группе Магомедова, — то с этой минуты стал невольно откалываться от нее; на первый план начала выходить собственная безопасность. То, что Миротворец остался жив, — не чья-то ошибка, а стечение обстоятельств. Но легче от этого не становилось.

И снова злоба овладела Батерским, но на сей раз в ней было больше бессилия. Он опять ринулся в атаку и снова попытался выехать на прежней связке: ложный замах и...

Однако рука его по широкой дуге ушла в пустоту. Рудгера невозможно было купить дважды. Он резко отступил и из боковой стойки нанес левой ногой сильный удар в голову Батерскому. Латыш был приучен не «развозить» бой. Видя, что его боковой удар достиг цели и противник, теряя равновесие, делает мелкие шажки назад, он одним широким шагом догнал его и, владея лишь ногами, провел красивый прием «ножницы» в чрезвычайно сложном исполнении «обратным захватом»: в высоком прыжке он скрестил ноги, левая метнулась к лицу Батерского, а правая пошла ей навстречу. Зацепив его ногами за шею, Рудгер, зависнув на короткое мгновение в воздухе, увлек противника за собой на землю. И не отпускал его, поджимая колени и подтягивая его к себе. Чтобы сломать предателю шею, латышу не хватило нескольких мгновений, одного резкого движения. Магомедов, видя, что этот короткий поединок заканчивается не в пользу своего бойца, поднял руку с пистолетом и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок.

И еще раз.

Обе пули попали сержанту в голову. Однако он, смертельно раненный, не ослаблял хватки, которая не уступала, наверное, мертвой хватке бульдога.

С трудом высвободившись, сгорая от позора, Батерский несколько раз ударил мертвого сержанта. Тяжелые ботинки в несколько мгновений превратили лицо латыша в бесформенную кровавую маску.

40

Червиченко, переодетый в униформу, и Батерский отошли от базы метров на сто, когда их внимание привлек легкий свист. Они оглянулись: Магомедов энергично махал рукой: «Ко мне! Быстрее!»

Работающая на приеме радиостанция ожила осипшим голосом штабного связиста: «Кама-2», «Кама-2», ответьте «Дельте». Как поняли? «Кама-2», «Кама-2», ответьте «Дельте».

Прапорщика Седова спешно подняли наверх, на языке оперативников, наступил «момент истины». Всеволод сидел напротив радиостанции и смотрел на кроваво-красный горизонт, уже подернутый с боков сумеречной вуалью.

Магомедов до некоторой степени поступил мудро, отдав прапорщика в руки Батерскому. Магомедов брал группу Упыря и показал свою диверсионно-террористическую состоятельность. Он, выслеживая добычу, рвал ее в клочья — как хищный зверь. А Батерский, в течение десяти дней демонстрируя богатство своих профессиональных навыков в качестве агента вражеской разведки, мог ужалить из любого положения и дать помучиться перед смертью. В глазах Седова он был более коварен, точнее, изощрен, нежели Адлан Магомедов.

Так или примерно так размышлял Адлан, демонстративно передавая Батерскому пистолет. Тот понял командира с полужеста. Присев рядом с Упырем, он, осмотрев пистолет со всех сторон, бросил его через плечо и только после этого приступил к обработке старшего прапорщика.

— У тебя ровно минута. По истечении которой я в деталях расскажу, что сделаю вначале с твоей женой, потом с дочкой. Ей четыре года, да? Я видел ее на снимках, фотогеничная девочка... Не надо, Сева, не смотри на меня так. Я уже показал, на что способен. Я десять дней водил за нос весь личный состав центра. Напоследок я сделаю то, отчего ты будешь... Нет, Сева, ты не угадал: вечно ворочаться в гробу тебе не придется. Я не стану тебя убивать — живи. Но тебя найдут уже после того, как я пообщаюсь с глазу на глаз с твоими близкими.

Батерский покосился на радиостанцию, которая продолжала вызывать «Каму-2» — позывные группы Седова.

А в ушах прапорщика стояли предсмертные слова Рудгера, буквально просочившиеся сквозь землю и нашедшие среди трупов одного-единственного живого человека: «Одного из них зовут Миротворцем. Я не завидую тебе».

Теперь вся надежда на Игоря Мельникова и Антона Соколова.

В себе Седов не был уверен: сломать человека — дело плевое, он сам мог поучить этому ремеслу кого угодно, даже этого выродка, который продолжал, изменив ход разговора:

— Будущее за нами, Сева. Мы уничтожим любого, кто встанет у нас на пути. А впоследствии будем истреблять всех, кто нас не поддержит. — Говорил так убедительно, словно был самим Эджилом Крогом, помощником президента Никсона, который тридцать с лишним лет назад сказал нечто похожее.

Взгляд на часы.

— У тебя пятнадцать секунд, Сева... Десять... Через пять секунд тебе заткнут рот, и тебе уже больше ничего не поправить. Время.

— Я согласен.

Батерский, не мешкая, поднес трубку к уху Седова и щелкнул тумблером. Он не поторопился, он видел, что прапорщик готов играть на его стороне. Без макиавеллиевской репутации Батерского эта минута не стоила бы ровным счетом ничего.

— "Дельта", я «Кама-2», вас слышу, — ровным голосом ответил прапорщик. — «Дельта», ответьте «Каме-2».

Интуиция подсказывала Батерскому, что вызов «Камы» по радио напрямую связан с ним. Что-то произошло в части во время его отсутствия.

— "Кама-2", я «Дельта», слышу тебя. — Радист по голосу узнал Седова. — Прими радиограмму, «Кама». Кстати, где твой радист?

— В кусты пошел.

— "Кама-2", принимай радиограмму:

"Командиру РДГ

старшему прапорщику СЕДОВУ.

М-1491.

Первое: приказываю приостановить ранее поставленную учебную задачу.

Второе: приступить к исполнению боевой задачи: взять под арест сержанта Литвинова, передать командование РДГ капитану Шарову, доложить по установленной частоте ваше местоположение и ждать транспорт для переброски групп в место постоянной дислокации.

Место и время высадки группы Литвинова: квадрат 311, в 9.15.

Полковник КОНДРАТОВ".

— Как понял, «Кама-2»?

— Понял, «Дельта»: взять под арест сержанта Литвинова, доложить свое местоположение, ждать транспорт, передать командование РДГ капитану Шарову. Место и время высадки: 311 и 9.15.

— Подтверждение принято. «Каме-2» отбой.

«Что скажешь?» — глазами спросил Магомедов.

— Время, — ответил Батерский. — Время. Я и так подзадержался в центре. — Он перевел взгляд на Упыря. — С тебя причитается, Сева. Еще один сеанс связи. Прямо сейчас. Вызывай «тройку».

— Радиостанция на базе отключена. Она идет как запасная.

— Я тебе сказал: вызывай.

Седов вышел в эфир, однако радиостанция на «тройке» молчала.

— Ладно. А ты молодец.

В этот раз Батерский воздержался от приветственного, насмешливого и признательного хлопка. Для этого время тоже закончилось. Сейчас оно плетью вытягивало по чувствительным взмыленным бокам и гнало к временному лагерю, где остались девять, включая капитана Шарова, спецназовцев.

41

Когда Батерский с Батыем уходили из лагеря, в дозоре стоял Садко. Времени с тех пор прошло мало, так что Павла Садчикова вряд ли сменили, полагал Игорь. У Садко была выгодная позиция, а Батерскому на руку играло время, или он играл с временем. Он словно рассчитал всё таким образом, чтобы появиться в зоне видимости дозорного, когда серая пелена полностью заволокла горизонт; последние малиновые нити заката казались на этом мрачном фоне небрежной штопкой, словно кто-то наспех залатал порванный край неба.

Садчиков видел лишь смутные, расплывчатые фигуры, которые, не таясь, быстро приближались, как раз с той стороны, куда отправились на разведку его товарищи. Да, это они: вот кто-то просвистел сусликом: «Свои». Садко ответил таким же свистом: «Фью — Фью-ю-ю — Фью». «Вижу», то есть.

Пара разведчиков была в двадцати шагах от него, когда один из них, следовавший позади командира группы, остановился и, поворачиваясь в обратную сторону, принял положение для стрельбы с колена.

«Обстановка накаляется». Возбуждение ударило по рукам Павла Садчикова, задрожали пальцы, по спине пробежал холодок, ноги стали тяжелыми, словно налились свинцом. Он периодически менял положение, когда они затекали, но вот эта, новая волна, вошедшая в тело, оказалась страшно тяжелой.

«Что, — пытался определить Садко, — набрели на базу Седова? Засветились или просто осторожничают перед лагерем?»

Нет, не осторожничают, поскольку шли в открытую, и лишь на подступах к секрету Батый продемонстрировал маневр с прикрытием. Рисуется? С другой стороны, если бы они не были уверены в том, что их не преследуют, то увели бы погоню подальше от лагеря. В крайнем случае разделились бы, чтобы один из разведчиков мог предупредить остальных. И еще связь: носимые радиостанции держали устойчивую связь до полутора километров, могли бы «сбросить» сообщение.

Командир группы уже рядом, в пяти шагах, слышно его прерывистое дыхание; и в нем Садко уловил тревогу. «Вот это колотит меня!» — сокрушался Садчиков, не в силах совладать с волнением. Тонкие губы Павла свело; наверное, они побелели. Разве в таком виде приходит ощущение опасности? — не реальной, поскольку всё это игра, хотя и для взрослых. Порой бывает трудно, больно, но в подсознании торчит надежный гвоздь: всё это временно, всё это не по-настоящему. И где та наэлектризованная волна, которая совсем недавно, только что, накрыла дозорного? Нет ее, она схлынула, оставляя в груди тревогу. Не бутафорскую, нет, а настоящую.

Он еще молодой, нет и девятнадцати. Он еще не научился распознавать опасность, предвидеть ее, предчувствовать. Но уже был на полпути к этому: ведь тревога бередила его душу, его сознание. Он учился даже на таком коротком, мимолетном примере; до истины оставался один-единственный коротенький шаг. Вот в чем заключалась ценность обучения в полевых условиях. И неважно, какая задача стоит перед тобой, неважно, как и кто ее поставил, — важны короткие мгновения, которые острыми иглами обозначают на теле чувствительные, доселе неизвестные участки. Дрожь в руках — но какого она качества? Холодок на спине — но какой он свежести?

Садко учился ставить диагноз своим чувствам, ощущениям. Он мог стать классным спецназовцем; всё говорило за то, что природа охотно начала делиться с ним своими знаниями и пробуждала в нем инстинкт, придушенный интеллектом и, может, даже эгоизмом: он был человеком.

Каждый разведчик ищет и находит что-то общее в каком-нибудь хищнике, будь то тигр, пантера, гепард, орел, коршун. И в голове Садчикова уже начал вырисовываться смутный образ. Но кого? Немного не хватило ему, чтобы представить себя в образе пантеры, которая в невероятно длинном прыжке уходит от опасности, в последний миг замечая охотника, притаившегося в засаде.

Охотником был командир рейдовой группы. Он не боялся проиграть, он боялся выдать себя. Он торопился и был напряжен. Как мог, он в течение долгих десяти дней боролся с внутренним напряжением. И до сих пор не сбросил его. Порой ломило виски, нервы были осязаемыми; вот они, под ломкой кожей, источившиеся и хрупкие. Где та бездна, в которую когда-то так пристально всматривался Игорь Батерский? Никуда она не делась, она всё там же, под ногами; куда бы он ни ступил, она всегда следовала в том же направлении, и он всегда оказывался на краю. Земля ямой, не меняющей форму, уходила из-под ног, но всегда опережая его на шаг.

Сейчас ему требовалось лишь одно лекарство: сбросить с себя личину, которая давно осточертела. Он понимал, что сейчас она на нем — дырявая, через эту брешь видит Садко его настоящий облик. Он прикрыт на две трети, прокаженные лохмотья будут спадать с него с каждым именем, с каждой кличкой бойца. И когда последний растянется у его ног, он вздохнет свободно. Хотя бы на короткое время.

Куда потом? В Чечню? В горы? Под мышку к одноногому параноику?

Твари! Сволочи! Подонки!

Нет будущего? Ерунда это! Будущее можно перехитрить, обвести вокруг пальца. Нужно лишь толчками — когда слабыми, а когда отдавая последние силы — продлевать настоящее. Вот и всё. Да все так делают. Все люди одинаковы. Просто кто-то сумел оттолкнуться посильней и прыгнуть дальше. Люди — это стадо, соревнующееся в прыжках на дальность.

«Твои родители живы?» Живы. У этого тоже живы, а куда они денутся? Получат известие о смерти сына и снова начнут толкаться, скакать, продлевать свое настоящее, раздувать его...

Сволочи! Ломит голову от их толкотни.

Когда по знаку Батерского к нему подошел Червиченко, Садко был уже мертв. Нет, всё же ножом Игорь владел на приличном уровне. Изнутри наружу. С кистевым подхлестом. Не оставляя своей очередной жертве ни одного шанса.

Если Батерский и искал сходства с каким-нибудь хищником, то, наверное, это был волк. Вот сейчас сидело в нем что-то от волка. Может, инстинкт зверя, который убивает столько, сколько сможет. Но причина тому — не кровожадность волка, а принцип волчьей стаи. Но до волка ему было далеко, очень далеко. Он был волком в овечьей шкуре. К тому же где-то рядом был Волкодав. Осторожный, хитрый, беспощадный. Коварный? Может быть. Он не вступит в прямое противостояние со стаей, он начнет охоту за отставшими и теми, кто по неосторожности вырвется вперед. Пока окончательно не отрегулирует численность стаи по своему усмотрению.

Волкодав и Ротвейлер. Хорошая пара.

Не прошло и пяти минут, как на месте дозора стало тесно: восемь боевиков, включая Червиченко и Батерского. Наступил наиболее ответственный момент. Автоматных очередей не избежать. Звуки выстрелов не долетят ни до населенных пунктов, ни до дорог, но их может уловить чуткое ухо Миротворца. Что он предпримет? Перво-наперво ему будет необходимо выяснить причину перестрелки, кто на кого набрел: диверсанты на противодиверсантов или наоборот. Невозможно представить, что мысли Мельникова пойдут в сторону реального противника. Тут главное — действовать быстро: валить рейдовую группу, брать капитана Шарова живым и в темноте возвращаться на базу, где Седов и Шаров выйдут в свой последний эфир. А дальше ни Миротворец, ни кто-либо другой не сможет помешать террористам. В учебном центре тянуть не станут, вертолет стоит на парах, ждут лишь сообщения от Седова и Шарова. Пока Мельников или Ротвейлер доберется до «тройки», чтобы послать «305», команда Магомедова уже будет в воздухе.

42

Временный лагерь был разбит в центре небольшой и сухой кочковатой возвышенности. Несколько островков молодого березняка и густорастущей ветлы, окруживших этот пригорок, служили разведчикам надежным укрытием.

Никто из семи оставшихся бойцов не спал, все в нетерпении поджидали командира группы. Отчаянного командира.

Плохо это или нет? — размышлял капитан Шаров. Всё это увязано и с обстановкой, и с личностью. Личность, помноженная на обстановку, и давала единственно верный ответ.

Мало кому удавалось решить эту формулу, а как теорема она не имела доказательств.

Капитан пробовал решить ее и начал издалека. Жаль, нельзя было воспользоваться подсказками, которые с его же помощью катал на бумаге странный полковник из Генштаба. То, что капитан у него на крючке, Шаров понял едва ли не с первых его вопросов: вопросы были не по адресу, на них полно и более компетентно должны были ответить командир части и начальник штаба. Но Артемов задавал их в лоб ротному, контролеру рейдовой группы. Он не просто задавал их, он буквально спрашивал с ротного, словно это ему прямым приказом поручили «обкатку» новой программы Генштаба.

А трюк этот читался Андреем Шаровым с листа. Артемов приглядывался к нему, копался в ответах, а значит, в самом капитане.

Кто еще на крючке у Артемова? Сержант Литвинов. Полковник допрашивал Шарова... как свидетеля по делу Литвинова.

И всё же в те злополучные три дня, костью застрявшие в горле, что-то произошло. Что-то существенное. Пусть Александр Литвинов и не является главным действующим лицом, но каким-то образом повлиял то ли на обстоятельства, то ли на конкретных людей, что в общем итоге привело в учебный центр полковника... скорее, из особого отдела.

Флюктуация.

Что-то закрутилось вокруг Литвинова.

«Где ты пропадал три дня? Дома ты не был. Ну так где?»

«Его Игорем зовут. Фамилия Батерский. Он из Самары», — прозвучал в голове знакомый и в то же время чужой голос; и в нем просквозили требовательные ноты. И всё это показалось капитану настолько реальным, что он даже обернулся, выискивая глазами того, кто мог это произнести. Но позади Андрея лишь голая поросль ветлы, чуть качнувшаяся под легким дуновением ветерка; он пробежался по веткам и затих.

— Товарищ капитан...

— Чего? — Ротный перевел взгляд на Люггера, сидевшего справа.

— Вы сидите на сыром месте. Пересядьте ближе ко мне, — предложил Гусейнов. — Тут сухо.

— Как ты можешь видеть, сухо здесь или сыро? Линзы ночного видения вставил? — спросил капитан, недовольный, что его оторвали от размышлений. — Ладно, всё нормально. Спасибо.

Так, на чем он остановился? На Литвинове, конечно. «Его Игорем зовут, фамилия...»

Решение этой задачи было близко. Очень близко. Не в попутчике ли нашего снайпера? Скорее — в нем, чуть ли не радостно подумал Шаров. Он гнал все подозрения, падающие на Сашку, прочь. Не сказать, что курсант заворожил ротного, просто капитан наравне с бойцовскими, профессиональными качествами ценил чисто человеческие. И наоборот, что не суть важно. Капитан в повторе смотрел его интервью, оценил скромность, что ли, которая развернула сержанта спиной к видеокамере. Капитан не запомнил его голоса, но при встрече с Литвиновым он показался ему другим, мягче, что ли, приятнее, живее.

Да, живее. Микрофон — что? Железка. А звук нынче — сплошь цифры: ноль и единица. Как в жизни: либо ты ноль, либо единица.

Андрей посмотрел на скованное небо. Казалось, это луна, прятавшаяся за тяжелыми тучами, гнала солнце к обрыву, а сейчас, проглядывая сквозь черно-серые бреши, словно высветила звезды.

Со стороны дозора послышались шаги — неосторожные, поскольку человек находился примерно в тридцати-сорока метрах. Человек-суслик. Оповестивший о своей принадлежности к рейдовой группе.

Наконец-то.

Дождались.

Глава 17

Детская неожиданность

43

Полковник Кондратов, чувствуя некоторую неловкость, постучал в дверь кабинета помощника начштаба полка по разведке. «Только вчера здесь всё было моим, — усмехнулся командир части, — а сейчас всё колхозное». Не дожидаясь ответа, вошел. И — быстренько к столу, за которым восседал Артемов, дабы не нарваться еще и на приглашение войти. Это было бы уже слишком.

— Сообщение отправили, Сергей Сергеич? — спросил полковник.

— Да, и уже получили ответ.

— Кто принял сообщение?

— Не беспокойтесь, Михаил Васильевич, — не отвечая на вопрос, заметил Кондратов. — Седов свое дело знает. Мы с ним не первый год знакомы. К тому же бойцы у него как на подбор.

— Тридцать три богатыря?

— Можно и так сказать. В одном только я не очень уверен.

— В Мельникове? — с первого раза угадал Артемов и покивал: «Оно понятно. Мельников — не воспитанник этого центра, человек он пришлый, да к тому же и временный. Здесь незаконного эмигранта только терпят».

Пришлый, временный... и разный. До армии был один Игорь Мельников, в «своем ущелье» — другой, под конец службы — совсем не поймешь кто. Действительно ли он менялся или менялись взгляды на него? Это существенная разница. Разобраться бы в ней, но с Мельниковым в этом вопросе покончено. В Чечне он был героем, а здесь он — никто. И слава богу, что никто.

— Вы указали в сообщении Седову место высадки группы Литвинова?

— Обязательно. Даже указали время — водитель «Урала» и сопровождающий запомнили, который был час: четверть десятого. Всё это, конечно, сужает круг поисков. Думаю, к утру всё будет закончено.

— Было бы неплохо.

О несколько странноватой привычке Артемова есть в одиночку Кондратов узнал вчера от самого полковника. На предложение «отужинать» (в смысле и слегка расслабиться армянским коньячком) Артемов заявил: «Принесите ужин в кабинет. Я привык есть один». Вот так — сухо, сердито и непонятно. Изгой какой-то, подумал слегка ошарашенный Кондратов. Что он, не умеет есть, чавкает или у него трясутся руки при посторонних? А может, сам не переносит чавканья и неграмотного обращения с ложкой-вилкой? Черт его разберет.

Собственно, об этой странности гэрэушника полковник Кондратов вспомнил, когда позади него открылась дверь и дежурный по части буквально известил:

— Ужин, товарищ полковник!

Что для Кондратова означало: «А ты пошел вон!»

Вспомнил про странность полковника и постарался забыть о ней, как настоящий дипломат, который всегда помнит, что нужно забыть.

Полковник шел по коридору и представлял себе меланхоличное лицо Артемова, пережевывающее, как корова свой ужин. Именно пережевывающее лицо.

Что здесь будет твориться завтра, лучше не думать. Тут будет столько желающих пристроиться к заднице Кондратова, что уже сейчас тошно. Одна отрада — лично встретить ублюдка: «Ну что, щенок драный, доигрался в разведчиков?» Широкой ладонью по затылку и — на первый допрос.

44

В этот день произошло много неожиданного. И вообще, по мнению Михаила Артемова, этот день напарывался на определение «детская неожиданность». К этому подталкивал неожиданный приезд в учебный центр отца Игоря Мельникова генерал-майора Николая Мельникова. Эта новость стала бы новостью номер один, если бы генерал ходил в замах командующего войсками Московского округа внутренних войск, а не ПриВО. Считай, он просто заглянул к сыну, благо от Самары до учебного центра было всего полторы сотни километров.

Стемнело. В части зажглись фонари, у складов вспыхнули прожекторы. Почему генерал Мельников приехал так поздно? Артемов вспомнил, над чем он совсем недавно размышлял: Миротворец, мол, был героем в Чечне, а здесь он никто. И слава богу, что никто.

Николай Александрович приехал, как и подобает генералу, неожиданно и, конечно, не зная, что его сын вместе с группой спецназа находится в рейде. Давно уже, между прочим, с 10 апреля. «Я бы сначала позвонил», — подумал Артемов, ценивший время. Однако быстро поменял свой взгляд: он рассуждал с точки зрения полковника. «Ах, как хорошо быть генералом!..»

Ну, как приехал, так и уедет.

Он подошел к окну, выходящему на небольшой плац, временно ставший парковкой для генеральской «Волги». С минуты на минуту он ожидал появления Мельникова. Он не видел, как Николай Александрович вошел в штаб, но хоть посмотрит на его «выход». Желания переброситься с ним парой слов не было. Во-первых, они не были знакомы. Во-вторых, отсутствовала причина. А причина тем временем подвигалась к Артемову всё ближе и ближе, облаченная в форму старшего офицера-связиста, несшего москвичу очередную радиограмму из штаб-квартиры ГРУ в Москве. Вот если бы генерал-майор Мельников приехал на несколько часов раньше, продолжил размышления полковник, — когда его сын был подозреваемым номер один, то вместо пары слов Артемов предложил бы генералу долгую и неприятную для последнего беседу. А впрочем, мог и отказаться от этой затеи.

Интересно, о чем сейчас говорят зам по воспитательной работе и командир части? О чем угодно, только не о проблеме, которая свалилась на голову полковнику Кондратову, — об этом руководитель учебного центра не был уполномочен распространяться. Это в его же интересах. Хотя Миротворец — это тоже проблема, свалившаяся на Кондратова месяцем раньше. Папа вывел свое чадо из-под ракетно-бомбового удара и нашел надежный блиндаж в виде учебного центра, находящегося хотя и не в ведении генерала, но под боком.

Артемов уже поужинал, выпил горячего чаю, грязная посуда осталась на столе. Когда открылась дверь кабинета, полковник, не оборачиваясь, сказал:

— Да, можете убрать со стола.

— Извините, товарищ полковник...

Михаил Васильевич обернулся, перед ним стоял старший офицер по связи и держал в руке листок бумаги. Он посмотрел на связиста как на предателя, как на «крота», которого он искал и в конце концов нашел. Надо-ел, ей-богу!..

— Что у вас?

— Радиограмма от Тимофеева. — Офицер приблизился и вручил полковнику депешу.

— Спасибо. Свободны. Попросите кого-нибудь убрать со стола.

Офицер кивнул и вышел.

"Вот если бы в радиограмме от генерал-полковника были такие слова: «Спасибо. Свободны»...

Ну, что там еще? Артемов не спешил прочесть сообщение, он нарочито медленно читал «шапку». Ничего интересного, точнее, полезного, ждать не приходилось. Хотя остался какой-то неразрешенный вопрос...

Какой?..

Голова гудела как пчелиный улей. Сердце саднило как от свежей раны. Душа болела как черт знает что. Глаза устали исполнять роль монитора: нож, обезображенный труп...

Что же за вопрос остался неразрешенным?

Сбросив с себя онемение, Артемов принялся за чтение радиограммы с самого начала...

Чего не ожидал полковник, то именно такого поворота событий. Они никоим образом не могли повлиять на исход дела, не пересекутся с ним, разве что добавят остроты, — дело становилось очень и очень интересным. Вот и пришел ответ на неразрешенный вопрос.

Полковник Кондратов смахивал на директора школы, вызвавшего сановного папашу для беседы о его отпрыске. Что отчасти походило на правду. Вряд ли генерал напирал, справляясь о своем обалдуе, вряд ли был доволен откровенным враньем командира части, который однажды сказал капитану Шарову: «Бросай ты его! Говна объешься».

Они разом повернули головы, когда в кабинет вошел Артемов.

— Разрешите, товарищ генерал-майор? — обратился он к старшему по званию.

Мельников не ответил и перевел взгляд на хозяина кабинета.

— Товарищ генерал-майор, разрешите представить...

— Полковник Артемов, — продолжил Михаил Васильевич, видя замешательство Кондратова, — Главное разведывательное управление. Николай Александрович, уделите мне несколько минут вашего внимания. Разговор будет полезен нам обоим. Кажется, я разобрался в одном деле, которое не давало мне покоя. Остались невыясненными небольшие моменты.

— Полковник Артемов возглавляет оперативно-следственную группу ГРУ, — вставил Кондратов.

— Хорошо, я пойду вам навстречу, — после недолгого молчания согласился генерал. У него был приятный, бархатистый голос, однако не терпящий возражений. — Когда я закончу беседу с командиром части, где мне вас найти?

Да, приятный у него голос. Просто не верится, что он не раз срывался на крик:

«Товарищ генерал, там наших режут! Наших, мать вашу генеральскую!»

«Ну что, попробуем, ребята? Связи по-прежнему нет — можно будет отбрехаться».

«Б...! Лучше б я не заходил туда... Почти не помню, как мы вывозили на БТРах обезглавленные трупы солдат...»

Изуродованные тела мотострелков вывозил подполковник внутренних войск МВД, а ныне генерал-майор Николай Мельников.

Вот он, автор того дневника с потрепанными, а сейчас кажущимися обгоревшими страницами, исписанными не чернилами, а кровью: своей и погибших бойцов. Не верится, глядя на спокойное и слегка усталое лицо генерала, что это он был в охранении колонны под Грозным, попадал в засады, выводил из них бойцов, кого-то терял; срывался на крик на генерала армии, видел слезы на прокопченном лице восемнадцатилетнего механика-водителя, плачущего от безысходности, вызванной тупостью и бессердечностью командующего войсками.

45

Генерал Мельников был одет в военную форму и гражданскую утепленную куртку. Такое сочетание в одежде идет ему, пришел к выводу Артемов, вставая из-за стола. Не стиль, конечно, но что-то похожее. «Зачехлился» генерал, значит, рассчитывает на короткий разговор и — восвояси.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Артемов намеренно положил на зеленое сукно стола дневник генерала — дневник откровений, разительно отличающийся от дневников других генералов, издающихся многотысячными тиражами, бестселлер, раритет в потрепанной обложке и в единственном экземпляре. Артемов ждал реакции. Он не разыгрывал спектакль, просто таким образом, казалось ему, было проще начать беседу.

Поначалу Николай Мельников не замечал коричневатой книжицы и не мог найти причину затянувшейся паузы. Наконец он заметил ее. «Вот сейчас он подастся вперед», — предположил полковник, наблюдая за генералом. Но ошибся. Тот поднял глаза и спросил:

— Это не ваша вещь. Как она к вам попала?

— Я знаю, это ваш дневник. Я делал запрос и получил ответ. Почитайте, — Артемов протянул ему радиограмму.

Руководителю оперативно-следственной

группы ГРУ Генштаба

полковнику АРТЕМОВУ М. В.

Секретно

14 апреля 2003 г.

ТИМОФЕЕВ

На ваш Р-252. Удалось выяснить личность офицера, участника боевых действий в Чечне. ... января 1995 г. подразделением охранения военной колонны, возглавляемой генерал-майором ГОРБУНОВЫМ, командовал подполковник внутренних войск МВД МЕЛЬНИКОВ Н.А. Он же, но уже в звании полковника, принимал участие в событиях, произошедших в Кизляре в январе 1996 г. 10 марта 2003 г. генерал-майор МЕЛЬНИКОВ приказом командующего внутренних войск МВД РФ был отстранен от должности исполняющего обязанности командующего войсками Приволжского округа внутренних войск МВД и переведен на ранее занимаемую им должность заместителя командующего войсками ПриВО ВВ по воспитательной работе. В данное время генерал-майор МЕЛЬНИКОВ находится с инспекционной проверкой в частях ВВ, дислоцированных в Самаре и области.

Генерал-полковник ТИМОФЕЕВ

Мельников вернул бумагу и спросил:

— Как ваше расследование может быть связано с Игорем?

— Не скрою, в течение нескольких часов он был подозреваемым.

— В преступлении? Чего вы не договариваете?

— Да, вот сейчас можно и так сказать — именно в преступлении. Когда среди личных вещей старшего сержанта Мельникова был обнаружен дневник неизвестного автора, чьи высказывания позаимствовал в интервью Игорь, я заподозрил его, — я искал «крота», продавшегося чеченцам и проходящего службу в учебном центре спецназа.

Артемов рассказывал, а Мельников внимательно слушал его и, казалось, не удивился ни преступлению, которое совершил Батерский, ни его классическому внедрению в часть, ни узкому кругу подозреваемых лиц, в котором, как в клетке, метался сжатый со всех сторон дефицитом времени и непростыми обстоятельствами этого дела полковник ГРУ.

Да, непростое дело досталось Артемову, тем не менее оно было близко к завершению. Пора прощания с учебным центром для полковника еще не настала, пройдет еще несколько дней в нелицеприятных беседах, запросах и ответах. Сюда с минуты на минуту нагрянет еще одна, возможно, межведомственная комиссия, и оперативно-следственная группа полковника Артемова если не вольется в ее авторитетно-вальяжный коллектив, то станет по правую руку от нее.

Еще час назад Михаил Васильевич, стоя на крыльце штаба и глубоко затягиваясь сигаретой, подумал, что, пожалуй, самый трудный и напряженный день в его жизни подходил к концу. Солнце словно остановило свою широкую поступь по небосклону: багряная полоса, протянувшаяся с юга на запад, застыла, припорошенная снизу и сверху рваными клочьями кроваво-серых облаков, погоняемых рассерженным норд-остом.

Артемов пытался проанализировать свою работу, выявить ошибки, дабы впредь не допустить их. Однако объем работы, проделанной им, не оставил в гудящей голова места для анализа. Лишь общие оценки по статьям, пунктам, параграфам: здесь сработал на «хорошо», здесь на троечку, тут высший балл, там неуд.

Он не ощущал себя в качестве статиста, не предугадывал ход событий, не держал их под контролем, не отдавал приказы, но прошел трудный путь. Он возглавлял оперативно-следственную группу, а не командный пункт. Жалел лишь об одном: что не оказался в центре подготовки спецназа на сутки раньше.

Пройдет несколько часов, и думы Артемова потекут, польются в драматическом ключе. Он подумает о том, что своей рукой он вписывал события, происходившие в десятках километров от него, в призрачный вахтенный журнал. Стали ли они интереснее в его изложении — так прямо сказать нельзя. Назвать себя сказочником в разыгравшейся кровавой драме — ему не захочется. Он — их часть, и ему от этого никуда не деться. Он найдет более или менее точное определение своей роли: проводник. Он был проводником, пропуская через себя и корчась в судорогах, всё напряжение этих трагических часов.

— Не беспокойтесь за Игоря, — закончил Артемов, цитируя Кондратова: — Прапорщику Седову опыта не занимать. Здесь мы отрыли «крота», а дело Седова — взять его.

— С чего вы взяли, что я беспокоюсь за Игоря? — Генерал пожал плечами. — Вот чего я никогда не делал, так это не беспокоился за него. Он выкрутится из любой ситуации. В этом он поднаторел еще на гражданке. И не на одной. Половина из тех гражданок, с кем он был знаком, по двадцать раз делала аборты. Он жрал пиво и гонял на мотоцикле. Сзади на кожанке у него было написано: «Если ты читаешь это, значит, моя сука упала с мотоцикла». Его задерживали, порой открывая предупредительный огонь, но вскоре отпускали. И он ни разу не сослался на меня. Он — скользкий налим.

— Может, поэтому он выбрал для себя спецназ? — улыбнулся Артемов.

— Это просто помогло ему в дальнейшем, — без тени улыбки на лице ответил генерал. — Причина в другом, она во мне. Знаете, когда он нашел этот дневник, который я прятал, как мне казалось, надежно?

«Нет, не знаю, — глазами показал Артемов. — Скажите».

— Когда ему стукнуло двадцать два. Я прятал свои записи от посторонних, а первыми посторонними для меня были самые близкие — жена и сын. Мы никогда не касались темы войны. Он — потому что не хотел. А я... — Мельников покачал седоватой головой. — Короче, он нашел мой дневник, прочитал, мои откровения стали откровением для него, и что-то сдвинулось в его уродских мозгах. Вообще-то он неплохой парень. Вор, правда. Он стырил мой дневник и с ним, как с руководством к действию, попер в Чечню. Чтобы на своей шкуре испытать то, что выпало на мою долю. Он захотел получить возможность сопоставить свои мысли и мои: совпадают ли они. Но я в то время ничего не знал, просто дивился переменам, которые с ним происходили. Начал понимать, когда увидел своего остолопа по телевизору. Когда я приехал вызволять его в Ханкалу, мы долго беседовали на эту тему. Этот ворюга кроме дневника, украл мои мысли, присвоил всё, что только мог.

— Почему, как вы думаете? — спросил Артемов. Он догадывался, какой ответ ждет его.

— В этом дневнике не просто много правды, там всё правда. В 1996 году я писал: «Я не хочу, чтоб сейчас кто-то прочел это — еще рано, мне кажется. Но, может, лет через пять или шесть будет не поздно?» Знаете... Как вас по имени-отчеству?

— Михаил Васильевич.

— наете, Михаил Васильевич, когда первая чеченская кампания осталась позади, когда, был подписан «хасавюрт», я понял, что и первая война проиграна и такая же участь уготована остальным войнам. Я поднимался по служебной лестнице ради семьи, о ней думал в первую очередь, а не о стране. России нет, сброд сплошной. В какой-то степени Игорь поступил мудро, когда от своего имени высказал всё, что накопилось в наших с ним душах. В первую очередь он думал обо мне, а не о себе. Он исправлял несправедливость по-своему. В Ханкале он сказал: «Я понял, что ты никогда не выскажешь своих мыслей вслух, что строки из твоего дневника вскоре выцветут и никто не узнает о них. Но мы с тобой — одно целое, одни и те же проблемы мы понимаем и реагируем на них одинаково». Слова уже не мальчика, как считаете?.. И вот когда он всё это понял, то решил, что настала пора, и дал открытое интервью. Мне кажется, он больше обращался к своим дружкам, оставшимся на гражданке, к сверстникам, поколению пепси, чтобы и у них что-то сдвинулось в мозгах. Конечно, он крепко подставил меня, но то сущая малость, то стоило наших с ним размышлений о родине, о малой части нашего народа — о наших с ним солдатах.

Глаза генерала неожиданно увлажнились, он проглотил тугой ком, подступивший к горлу. Тоска по сыну, взявшая за горло, сменилась благодарностью к нему.

А полковник Артемов понял, может быть, больше: что Миротворец — это и он, генерал-майор Мельников, и его сын. Действительно одно целое.

— Да, я никогда не переживал за него, — вернулся к прежней теме генерал, — лишь раз струхнул, когда он во всеуслышание обвинил начальника Генштаба в создании чеченских воинских формирований. Пришлось спасать Миротворца. Он бы и без моей помощи выкрутился из этой истории. Но мать Игоря уже паковала мои вещи в дорожную сумку.

«Мать Игоря...» — сощурился Артемов. Генерал не сказал — моя жена. Похоже на анекдот, когда внучка говорит бабушке: «А муж-то у тебя нервный».

— Ладно, — Мельников хлопнул себя по коленке и пристально посмотрел на полковника. — Заинтересовали вы меня этим делом, Михаил Васильевич. Если не возражаете, я дождусь его завершения здесь.

— Бога ради! — благодушно разрешил Артемов, подумав: «А говорил, что не переживает за сына. Своей жены».

Глава 18

Разведчик Игорь Мельников

46

Семь верст — не крюк. Разведчики шли правым берегом Тамашки, которая и должна вывести к базе. Наиболее заболоченный участок этой речушки на карте был обозначен сетью коротких штрихов — наиболее удобное место для переправы. Глубина там не больше метра; да и не вся Тамашка еще освободилась ото льда. Но течение ее чувствовалось по ленивым водоворотам в полыньях и вдоль подтаявших закраек, сковавших поваленные стволы деревьев и навалы сухостоя: именно последние давали разведчикам возможность переправиться на левобережье, где ширина реки не превышала десяти-пятнадцати метров.

— Перейдем реку здесь, — предложил Игорь Мельников глядя на серо-зеленые сучковатые бревна, торчащие из водянисто-ледового крошева; ступишь на него, и провалишься по пояс. — Срежем путь. К базе выйдем не с северо-востока, а с юго-запада — там по прямой километра три.

Присев на корточки, Миротворец прикурил сигарету и пустил дым в прибрежный сухостой. Тяжелый влажный воздух словно надавил на облако дыма, заставляя его стелиться над землей. Как предрассветный туман, который расползался на глазах. Следующая затяжка, и снова облако табачного дыма рассосалось в камыше и смешалось с болотистым духом речки.

Ловко, отметил Ротвейлер действия товарища.

Мельников был молчалив и сосредоточен. Даже через зеленоватую бандану, скрывающую лоб, можно было различить морщины; и под глазами собрались мелкие складки. Он затянулся еще раз и передал сигарету товарищу.

— Что-то неспокойно у меня на душе, — поделился он своим состоянием с Антоном. — Знаешь, последние минуты мне кажется, что я снова в Чечне. Здесь всё по-другому — небо, воздух, земля, река, деревья... Не знаю, как объяснить. Иду и смотрю под ноги — растяжки мерещатся. Я на проволоку как собака реагирую. Как-то раз идем с ребятами по «зеленке», я — в головном дозоре, номер первый, как говорят саперы. Занес ногу для следующего шага, а опустить не могу. Отступил назад, остальным дал команду остановиться. Начал обследовать то место, нашел «лягуху» — противопехотку ОЗМ-72. И стояла на ней микропроволока — ее и днем-то не различишь.

— Ты молодец, конечно, а сейчас-то чего всполошился?

Миротворец не ответил. Не вставая, он медленно обвел взглядом местность. Ставший уже привычным ландшафт, на многие километры вокруг ни души, но в тяжелом воздухе чувствовалось Мельникову что-то гнетущее. Может, всё дело в ней, в сырой вечерней тяжести? Или в болотистом духе, разбавленном свежестью подтаявшего льда? Фирменный Борский коктейль — тяжесть, вода, лед.

— Пройдем дальше в восточном направлении, — предложил Ротвейлер, — как и планировали. Перейдем «вонючку» по мелководью и выйдем к базе.

— Нет, переправляться будем здесь, — твердо решил Миротворец. Он указал на луг, раскинувшийся на левобережье. — Минуем его, а там понаблюдаем за грунтовой развязкой. Литвинов наверняка захочет прочесать то место. С этой, восточной стороны Упырь охранение не выставил, а мы с тобой подстрахуем командира.

— Думаешь, Литвинов поведет свою «детсадовскую» группу вдоль левого берега? Зачем ему по кольцу ходить? Здоровый лесной массив, его не обходить надо, а прочесывать. Мелкими группами по два-три человека. Он же понимает, что нам отступать за реку — себе дороже: следы на переправе в это время года даже салага прочитает как с листа. Я бы на его месте ограничил поиски, оставив без особого внимания полосу вдоль реки шириной минимум полкилометра. Собственно, базу нашу нетрудно вычислить, а вот чтобы выйти на нее — требуется время.

— Если они прошли тот участок, — Мельников указал на серую стену леса, окаймляющую луг с южной стороны, — мы выйдем им за спину.

Он попытался найти причину своего тревожного состояния в противодиверсионной группе Литвинова. Но опасность исходила не от нее. Игорь даже представил себе молодых бойцов — хорошо экипированных, вооруженных, в гриме, уже на подступах к базе, или за спиной, или сразу за тем лугом, притаившихся в лесу, облюбовав выгодную для просмотра местности кустистую высотку; молчаливых, как тени, сосредоточенных, как бригада хирургов перед операцией на открытом сердце. И сердце Мельникова в связи с этим тронули лишь наставнические, до некоторой степени трогательные чувства, сдобренные кривой усмешкой. Очередной, на сей раз душевой, коктейль.

Но он не наставник и никогда им не будет, он здесь по другой причине; он отказался готовить базы для развед-расчета Седова, чтобы поспать часок-другой. И неспокойный предутренний сон продолжился в этом лесном массиве, с его лугами, холмами, реками. И нисколько не пожалел об этом. Наоборот, взойдя на борт вертолета и предчувствуя скорое головокружение от несущейся навстречу земли и резкого хлопка парашюта над головой, он тихо возблагодарил и капитана Шарова, и Лизу Городскую, которые объединили свои усилия словно для того, чтобы поднять напряжение в груди Миротворца и дать его мышцам снова почувствовать прежнюю силу.

Здесь он как бы охранял мирный край, как хищная кошка, он метил свою территорию: там, где он прошел, не пройдет ни один зверь. Он даже почувствовал в груди радость от того, что он, вооруженный до зубов, не хочет пролить ничьей крови, здесь он действительно стал Миротворцем.

Такие или приблизительно такие чувства не отпускали Мельникова до поры до времени, до определенного рубежа, у которого вдруг пришли в движение его чувствительные ноздри, сузились соколиные глаза.

Чечня многому его научила, и он, как неполный Илья Муромец, просидев у отца на шее 22 года, слез с него и понял, что у него есть дар разведчика, есть и стимул к этому. В чем-то он походил на кошку, у которой девять жизней, в чем-то даже превосходил ее, открывая двери то в одну жизнь — обгоревшую, задымленную, корчившуюся в чумной лихорадке, то в другую — по-кошачьи блудную; или вот как сейчас — лениво-праздную, с одной лишь обязанностью обходить свою территорию.

Вооружившись двумя шестами, Мельников ступил на скользкое, уходящее в лед бревно. Нашел следующее, переправляясь через реку, как на костылях. Пройти таким образом десять метров, при этом не оставляя следов — раз плюнуть. Не уступая товарищу в ловкости, за ним последовал Ротвейлер. Переправившись, они забросили шесты в полынью. Пригибаясь, в быстром темпе миновали луг, который, опушившись по берегу ивовыми зарослями, изгибался вместе с рекой и достигал в ширину не больше трехсот метров.

То, что они вышли за спину рейдовой группе Литвинова — а точнее всего, ее паре разведчиков, — Миротворец и Ротвейлер узнали лишь после того, как в течение получаса понаблюдали за тонущей в мерклых сумерках местностью и продвинулись южнее переправы на три — три с половиной километра. Темнело, но следы, оставленные на влажном грунте, не ускользнули от внимания разведчиков.

«Внимание!» — подал знак Миротворец, слившись с огромным стволом тополя и всматриваясь в молодой березняк, куда вели следы. Березняк представлял собой частокол, через который проглядывала багряная полоска заката. Пригнувшись и не меняя положения головы, Мельников начал медленно смещаться в сторону, держа автомат наготове и не мигая. Как сквозь щели в заборе, который визуально смещался в сторону, за ним была видна неподвижная панорама. При таком способе обзора он мог обнаружить разведчиков Литвинова, как бы они ни маскировались: кочка или бугор — внимание! — необходимо замереть и проморгаться, чтобы подавить визуальный эффект расплывчатого покачивания подозрительного объекта. И если он шевельнулся — особое внимание.

Для такого осмотра Мельникову понадобился участок в два метра по обе стороны тополя.

Ничем не выдав себя, он подал знак Ротвейлеру: чисто. Когда тот присоединился к товарищу, сержант показал Антону жестами: два человека ушли через березняк.

Зачем? — задался вопросом Мельников. Когда им можно было двигаться теневой стороной прямо и вдоль грунтовки, змеившейся в нескольких десятках метров отсюда.

Перебежав к березняку и замерев, он целую минуту вслушивался в ровный шепоток леса. После снова подозвал товарища и показал ему на следы. Из березняка, в котором скрылись двое, вышел только один. И пошел именно тем путем, который на его месте выбрал бы сам Мельников.

Где второй? В березняке? Затаился? В каком месте? Ложбинка в центре, походившая на распадок с высоты бреющего полета, была завалена ветками. Там? Но так никто не маскируется: потянешься за ножом, гранатой или начнешь выбираться — наделаешь шуму.

Две березы, которые были выше остальных, послужили разведчикам очередным прикрытием. Мельников бросил взгляд под ноги и в угасающем свете увидел темно-коричневую лужицу. Он опустился на колено; подкативший ком к горлу и резкая слабость в руках сказали ему, что это. Но сержант, коснувшись жидкости пальцами, поднес их к глазам и понюхал. Кровь. Причем очень много крови.

Всё — сердце разведчика перешло на иной режим работы, внутренний тахометр едва справлялся с его предельными оборотами. Нет, не как во время спецопераций в Чечне, когда бойцы обкладывали очередное логово бандитов, — по-другому, намного быстрее, потому что этот, пока что неизвестный враг не имел сложившегося уже образа, и ступал он не по тропам войны.

Мельников подошел к ложбинке. Откинул одну ветку, вторую, увидел армейский ботинок. Смахнул мелкие сучья, под которыми показалась обагренная униформа спецназа, а потом и бескровное, серовато-зеленое лицо бойца.

Спокойно, спокойно...

Мельников облизнул пересохшие губы, поправил автомат за спиной, очистил от сучьев и листьев всё тело Рахманова и приступил к осмотру, отослав Ротвейлера контролировать грунтовку.

Разглядывая рану на шее Батыя, Игорь отметил фирменный, «спецназовский» удар. Рана была глубокой, но не широкой. Клинок наискось распорол горло и вышел из-под кадыка. Тот, кто нанес этот разящий удар, поддернул кисть вооруженной руки на себя, сделал подхлест, в противном случае клинок вышел бы из-под уха.

«Лицевые мышцы Батыя не напряжены, неожиданно ударил, сука! — Мельников продолжал осматривать тело спецназовца, как будто мог по открытым глазам, заострившемуся носу Батыя назвать имя убийцы, с которым тот пошел на разведку. — Кто из десяти?.. Шарову — минус. Кому еще? Литвинову — командир группы вряд ли отправится на разведку. Хотя почему нет? Кто еще входил в состав этой рейдовой группы? Санчес, Пуаро, Капитан Блад... Черт! — выругался Мельников, он не знал всех бойцов. — Но следы убийцы ведут к базе. Точнехонько к базе, до которой от этого места меньше двух километров».

И день уходит. Уже ушел. Цепляясь за его мглистые остатки и бросая взгляд на восточную часть затянутого тучами неба, где притаилась луна, Мельников, припадая к земле как гончая, всматривался в едва различимые отпечатки армейских ботинок. Шаг, ему необходимо определить длину шага неизвестного... Всё, шел он быстро, не таясь, словно опаздывал. Шел к базе. Один. Торопился на базу. Шел открыто.

И — неожиданная, однако не принесшая облегчения мысль: кто-то перестарался. Кто может открыто идти к базе? Только свой. Тот, кого там ждут. Неужели кто-то из своих перестарался? Не может быть. Батыя убили не по неосторожности, а хладнокровно. Удар был нанесен неожиданно, вокруг не видно следов борьбы, схватки. Батыя не сняли, как снимают часовых, — нападавший стоял к нему лицом и с ножом в руке. Хотя, возможно, очень быстро выхватил клинок из ножен. И он правша, нож держал обычным хватом, ударил слева направо и — под небольшим углом — снизу вверх. Изнутри. Наружу. «Спецназовский» удар. Отточенный до совершенства. Кто из салаг Литвинова владеет ножевым боем на таком высоком уровне? Никто. Только... капитан Шаров, окончивший факультет спецназа Каменец-Подольского военного училища, и все до одного, кто сейчас находился на базе.

Кто из восьми?

«Черт, кто из восьми?!» — Мельников дошел до того места, где длина шага неизвестного увеличилась: он уже бежал. К базе. Очень быстро. Перестарался и оттого напуган? Оттого он бежит? Но шаг его ровный и начался с обычного шага, только потом его темп ускорился и нигде не сократился: он ни разу не обернулся. Нет, никто не перестарался, иначе взял бы с ходу и не стал обременять себя сокрытием тела. Кто-то, обладая завидной выдержкой, хладнокровно расправился с Михаилом Рахмановым, спрятал его тело и, набирая обороты, побежал к базе. Как на доклад.

На доклад?

Бред!

Докладывать Упырю, что одного бойца из рейдовой группы Литвинова уже замочили? Или бежал каяться?

Мельников быстро возвратился к Ротвейлеру.

— Я не знаю, что здесь произошло, но у нас единственный вариант — искать ответы на базе. Подойдем к ней с той стороны, откуда нас не ждут — по своим обратным следам. Только олухи наступают на свои следы.

— И снова сделаем крюк? — покачал головой Антон, впрочем, соглашаясь со старшим товарищем. Другого выхода у них не было. Здесь происходили из ряда вон выходящие вещи, и прямая дорога к базе для двух разведчиков была закрыта на прочный замок. Она просматривалась дозорными, которым — вот сейчас — доверять было нельзя. Что случилось на базе — уму непостижимо, разведрасчет Упыря словно переродился, глотнув ядовитых паров, исходящих из сыроватого пола базы.

Дорога в ад. По ней прошел один человек, но вряд ли он сгинул. «Дорога в ад» Криса Ри; этой песней отчего-то всегда начинается концерт по заявкам Борского телевещания. Дорога в ад — мы исполним любую вашу заявку.

Разведчики включили рации, которыми пользовались внутри группы, на прием и, вслушиваясь в прерывистый шепот эфира, пошли ранее намеченным маршрутом — на юго-запад. Но еще дальше, чтобы в паре километров от разъезда Немчанка повернуть и следовать едва ли не обратным маршрутом.

У них не было другого выхода. Они не по прямой, но всё же удалялись от того места, где ночную тишину прорезали автоматные очереди.

Предательский ветер, который дует в хвост вертолету, глушит шум ревущих двигателей и грохот лопастей уже на расстоянии полутора километров от наблюдателя. А разведчики находились от того места, где сейчас гибли молодые бойцы рейдовой группы, в пяти — расстоянии, с которого можно услышать лишь стрельбу очередями из пулеметов, минометов и орудий, а также артиллерийской батареи.

Сам того не зная, Батерский позаботился об этом, уведя свою рейдовую группу подальше от базы.

47

Наконец-то.

Дождались.

Дождались наконец-то.

«Вот сейчас он здорово меня проигнорировал». Капитан Шаров то ли мысленно похвалил командира группы спецназа, то ли выразил недовольство его поведением. Батерский, едва ли не переступив через контролера, прошел в центр лагеря и подозвал бойцов.

— Так, в кучу. Быстро! Времени нет. — Он выругался и, сказав своему заместителю Голубцу «я сейчас», направился к капитану.

Нервишки сдают. Что, интересно, у него случилось?

Батерский опустился рядом с Шаровым и громко, словно обращался к невидимым зрителям, наблюдавшим за этой мизансценой, сказал:

— Всё, товарищ капитан, задание выполнено. Прапорщик Седов взят в плен, остальные диверсанты уничтожены. Потери группы — один человек: Батый. — Батерский повел шеей и поморщился: — Пиебалгс, сука! Чуть шею мне не сломал.

С той стороны, откуда появился сержант, раздались быстрые шаги. Капитан ничего не смог сделать, он ничего не знал и не понимал. Сомневался ли в чем-нибудь? Наверное. Но его сомнения были смутными и вертелись лишь вокруг характера и порой странного поведения сержанта Литвинова. Если он и подозревал его в чем-то, то подозрения остались в полку, в его кабинете, остались там в виде раскаявшегося лица снайпера: «Извелся вконец», что было сущей истиной.

Правда, потом подозрения переехали в кабинет Ерошенко, который занял полковник Артемов, но и там они растворились под воздействием мягкого баритона московского гостя: «Ничего страшного. Проверим — отпустим».

А здесь, и вообще в целом, подозрения назывались по-другому, мирно: размышления. Размышления контролера группы, чья миссия его же и убаюкивала.

Когда Андрей Шаров повернул голову на шум, Батерский сильно ударил его ребром ладони в шею — как когда-то Сашку Литвинова — и тут же повалился на ротного, словно закрывая его от пуль, которые вспарывали прохладный воздух и горячие тела сбившихся в кучу молодых спецназовцев.

«Хорошая штука». Батерский подержал на ладони трофейный пистолет Андрея Шарова и даже прочел при свете луны, обещавшей теплую безветренную погоду на завтра, надпись: «19 августа 1913 г. Англ. заказъ».

Боевики не стали раздевать убитых спецназовцев — для предстоящего маскарада-рисовки под вертолетом будет достаточно тех, кто позаимствовал униформу у убитых спецов прапорщика Седова. Трупы оттащили в кусты; они так и остались лежать с вытянутыми за голову руками, брошенные, никому не нужные, как на помойной окраине какого-нибудь чеченского «юрта». Боевики забрали лишь автоматы и ножи; ни жетонов, ни православных крестиков на телах спецназовцев не было: перед рейдом они сдали их старшине роты.

Час тишины после скоротечного расстрела. Капитану Шарову заткнули рот, связали руки. Из обрывочных фраз боевиков, долетавших до него, Андрей понял, что они опасаются двух разведчиков, которые утром ушли обустраивать третью базу. Именно их следы обнаружил Санчес. Их отсутствие на базе не входило в планы террористов.

Боевики передвигались по лесу бесшумно, но достаточно быстро. Андрей шел в середине цепочки. В центре. «Ослов и ученых в центр обоза». Как в воду глядел. Осел.

Впереди капитан постоянно видел спину командира рейдовой группы. Не Литвинова, нет; язык не поворачивался назвать его так. Тем более Сашкой. Было что-то мистическое в слуховых галлюцинациях Андрея, когда он, думая о Литвинове, услышал позади голос: «Его Игорем зовут. Фамилия Батерский. Он из Самары». А капитан не внял Сашкиному предостережению. Не внял голосу, который он однажды услышал по телевизору.

Обуза... Неожиданно вспомнилось это пренебрежительное и грузное слово, которое ротный отпустил в адрес Игоря Мельникова. То было в тренажерном зале, где Андрей показал класс стрельбы из «экологически чистого оружия». «Для меня это как газы спускать через подгузник», — скривился тогда Миротворец.

Вообще ротный относился к Мельникову нормально, иногда с иронией, когда с чувством смешливого и чуть бессильного нетерпения: когда он, наконец, уволится в запас? Дембельнется к чертовой матери. К чертовому папаше.

Обуза...

Может, оттого отпустил это словечко, что рядом стоял курсант? Боевой парень? Словом, не ударил в грязь лицом?

Давай, Игорек, давай, мысленно призывал Миротворца капитан Шаров. Андрею не требовалась помощь, ему был нужен человек, способный оценить ситуацию и принять необходимые меры. А там можно ждать удара в самый центр обоза, лишь бы крайних хорошенько зацепило. Только не усни на «тройке», Игорек. Не усни, секс-символ ты наш.

Глава 19

Разведка

48

Сначала Мельников увидел одного человека в униформе спецназа, потом другого. За пятнадцать минут наблюдения он насчитал девятерых, четверо из них были одеты в теплые куртки и вязаные шерстяные шапки.

Миротворца от базы отделяло тридцать метров, он подобрался к ней с западной стороны, оттуда, где его и Ротвейлера ожидали меньше всего. То был единственный, наверное, участок, где не стояло охранение.

От ближайшей рощицы Мельников, сбросив с себя и походный ранец и куртку, налегке прополз между кустами, на время затаился за березовым пнем, где находился тайник. «Интересно, что было в том пакете, который извлек из тайника, прапор Седов? — задался вопросом Мельников. — Какое такое задание?» Оставшиеся семьдесят метров он преодолел всё так же по-пластунски. И занял позицию за небольшим кочковатым холмиком, который и формой, и размерами походил на могильный.

Игорь остался спокоен и неподвижен, когда увидел первого боевика. Он хорошо изучил повадки «чехов» — как они носят оружие, как передвигаются, поэтому его не сбила с толку спецназовская униформа. Он лишь крепче сжал рукоятку ножа: «Чех». И тут же сделал подсознательный вывод: Батыя убил не этот «чех» и не другой, которого он увидел чуть позже. Батыя убил наш — даже не потому, что сложно представить Михаила Рахманова за беседой с чеченским боевиком, а потому, что «чехи» «режут» по-другому. «Им бы поглубже засадить и пошире распахать».

База уже не была базой как таковой. Сейчас она больше походила на лагерь, в котором царила строгая дисциплина. Боевики хоть и передвигались по лагерю, но делали это совершенно бесшумно. Незаметно — это вряд ли. Наверняка надеялись на охранение.

Крышка запасного выхода была откинута; что внутри — можно только гадать. Но там минимум пять трупов; трудно представить товарищей, которые снимают с себя форму и передают ее боевикам. Тем не менее в жизни всякое случается. Просто спецназовский дух это отвергает. Но нет — не нужно долго знать, например, Рудгера, чтобы понять хотя бы одну вещь: латыш на колени не встанет никогда.

Миротворец был хорошо обучен ножевому бою, здорово стрелял из автомата и пистолета. И если бы его спросили, какому виду оружия он отдает предпочтение, то он ответил бы: «Мортире», имея в виду миномет. Действительно, решенный вопрос повышения огневой мощи спецназа. Он бы на память и без запинки привел все его достоинства, включая его высокую точность и скорострельность, дальность стрельбы, гарантированное поражение живой силы и техники, использование тактики кочующих огневых средств плюс наличие нескольких типов боеприпасов — осколочно-фугасные, зажигательно-дымовые, управляемые и их универсальность под любой миномет данного калибра, что позволяет широко использовать трофейные боеприпасы.

Когда была возможность накрыть боевиков из миномета, Миротворец не пренебрегал ею. А потом по фрагментам тел подсчитывал, сколько боевиков было в банде. В его группе дело редко доходило до рукопашной, до штыкового боя — никогда. Хотя, как учили: «Штыковой тренаж придает солдату уверенность в своих силах, повышает ловкость, воспитывает агрессивность». А агрессивность, даже враждебность, спецназовцу необходима.

Вот как сейчас, когда, казалось бы, Мельников и внутренне, и внешне был спокоен.

Миротворец понимал, что без «языка» тут можно лежать вечно. Взять его — не проблема. Однако чеченцы, словно перекликаясь, мелькали друг у друга перед глазами. И на суету это не похоже.

Что они замыслили? Ответ был рядом и очень простой. Теракт. Можно сказать, уже совершенный. Можно назвать его и спецоперацией боевиков, но смысл не изменится. Двадцать российских спецназовцев убивают в центре России — чего еще надо? Но финал ли это? Что еще у них на уме? Какие деньги им заплатили? Отработали они их или еще нет? Чеченских боевиков всегда заставляют отрабатывать всё до последнего цента. И кто из наших за этим стоит — это бы узнать в первую очередь. А там, глядишь, можно будет обойтись без «языка», самому докумекать, что почем.

Боевики чего-то ждут. Тоже вопрос. И на него не мешало бы найти ответ. «Ждут утра? Или ждут нас с Ротвейлером? Вряд ли они станут мелочиться из-за двух бойцов, если им поставлена задача уничтожить обе группы спецназа. Им в этом случае нужно топать по холодку».

Так или иначе, но Мельников понял, что именно он и Ротвейлер вязали сейчас боевиков по рукам. Значит, готовится что-то серьезное.

Сам факт поставленной учебной задачи — диверсия на железной дороге — не мог остаться без внимания. Группе Седова ставят эту задачу, и она становится известной чеченским террористам. Из учебной она превращается в боевую. Выходит, действительно кто-то из бойцов Седова работал на террористов? Салаг Литвинова можно смело сбрасывать со счетов, они узнали об этом мероприятии максимум за день до его начала, а боевики успели хорошо подготовиться, ответили контрмерами. Еще предатель мог сидеть в штабе, входить в число разработчиков операции.

Вот и гадай.

Тем не менее они ждут. Двух разведчиков. И обязательно их дождутся. Стало быть, время пока терпит.

Мельников, улучив момент, развернулся за холмиком и пополз обратно.

Ротвейлер был солидарен с товарищем: что один, что двое в этой ситуации — разница небольшая. У них сейчас главная задача — сорвать планы террористов, а не вступать с ними в бой. Однако оставлять Миротворца одного Антон не соглашался.

Они распластались на холодной земле и касались друг друга головами.

— Я приказываю тебе! — горячо шептал старший сержант. — До «железки» за час доберешься. А там выходи на дорогу и — по прямой до «тройки». На всё про всё пара часов. Включай радиостанцию, выходи на связь и докладывай в штаб обстановку. Ориентировочно террористов — от пятнадцати до двадцати человек. Девять я лично насчитал, плюс дозор в трех направлениях — минимум по два человека. Передай — это важно, — чтобы в первую очередь блокировали близлежащие поселки. В случае опасности «чехи» будут отступать именно в населенные пункты, чтобы прикрыться сельчанами, устроят резню. Будет плохая связь, разворачивай АБВ[11]. Выходи в телеграфном режиме, иначе тебя услышат здесь, по основной радиостанции.

— Пойдем вместе. Один в поле не воин.

— Я останусь. Хотя бы для того, чтобы подкорректировать спецназ по рации, когда бойцы будут в зоне слышимости. Позывной «Миротворец». Б...ство! — тихо выругался Мельников. — В этом лесу, кроме меня, никому верить нельзя. Всё понял? Давай, Антоха, удачи тебе. — Игорь обнял товарища и, ставя точку в разговоре, отполз на несколько метров.

Его точило одно опасение: что, если предатель сидит в штабе? Он после доклада Ротвейлера постарается предупредить своих товарищей, ведь рация на основной базе была в рабочем состоянии. Учтен ли террористами этот момент? Как знать.

49

В штабе предателя нет, это точно, наконец-то определился Мельников, увидев знакомое лицо. Он не собирался отсиживаться в двух сотнях метров от базы и, отогревшись в куртке, сбросил ее и снова занял место за «могильным» холмом. Вот сейчас ему стало жарко — когда он увидел сержанта Литвинова, появившегося с той стороны, куда ранним утром ушел менять Рудгера Граф Дракула. Но вернулся ли Влад Якушин? На сей счет Миротворец имел право усомниться. Всё было бы по-другому, если бы они с Ротвейлером пошли на «тройку» через секрет.

Литвинов...

Ну надо же, щурился Миротворец. Чего он там говорит? Игорь даже закрыл глаза, вслушиваясь... А вот это плохо, подумал он, разобрав слова снайпера. Очень плохо. Видимо, долгое ожидание пары разведчиков начало нервировать боевиков и в конце концов внесло свои коррективы в их пассивные действия. Литвинов, посоветовавшись с тощим, но, судя по всему, жилистым «уродом», на правах командира отрядил пару человек в охранение на единственный оставшийся без внимания участок.

Мельников, приготовившись, прижался к земле, раскинув руки. В правой руке бесшумный пистолет, в левой — тридцатисантиметровый стреляющий нож с длинным лезвием. В гарде рукоятки прорезан визир, а над стволом пристроена мушка. Впрочем, с близкого расстояния, держа этот «крайний случай разведчика» рукояткой вперед, тщательно прицеливаться вряд ли доведется. Сейчас в нем самое ценное — это крепкий и острый, как бритва, массивный клинок, матово отсвечивающий под луной.

Два боевика, в одном из которых Мельников признал славянина, одетого в униформу, а в другом не без удивления распознал стройную фигуру женщины, шли прямо на него. Если попрут через холм, то обязательно наступят А если обойдут, то вскоре наткнутся на амуницию спецназовцев. Но прежде могут обратить внимание на следы, оставленные Миротворцем.

Эти уроды идут на пост, размышлял Миротворец. И раньше, чем через час, их не сменят. Или не хватятся — там видно будет. Значит, час. А может, и два. Хорошо бы два часа. К этому времени Ротвейлер уже должен будет «отморзиться» в штаб.

Пятнадцать шагов до холма, который и впрямь мог стать для Мельникова могильным.

Десять шагов...

Игорь затаил дыхание. Жаль, нельзя приподнять голову и хотя бы одним глазком глянуть на обстановку в лагере. Сколько там человек? Может, рассосались?

«Да, блин, азарт сильнее страха». Сейчас Миротворец, на которого если не наступят, то возьмут в кольцо, сравнил себя с гранатой со спиленным замедлителем: отлетит рычаг запала, и сразу же раздастся взрыв. Никаких тебе отсчетов времени, никаких четырех секунд. Одну такую он подбросил подозреваемому в бандитизме чеченцу. Вскоре по району поползли слухи: мол, подорвал себя, обороняясь от федералов. Героическая личность, что и говорить.

Ну давайте, суки, обходите меня справа или слева. Вот с дерева смотрюсь я неплохо: грудью на «могиле». То ли обнял ее, горюя о давшей дуба подруге, то ли вылез погреться под полуночной луной.

Спокойно, спокойно, не психуй. Они уже в шаге от тебя...

Суки, справа обходят. А я влево смотрю.

Боевики шагали не в ногу. Шелест сухой травы под их шагом походил на поступь медведя: всё же ступали они осторожно. Но почти вплотную к затаившемуся разведчику. В какой-то миг Мельникову показалось, что они остановились — резко, словно напоролись на невидимую стену. И он инстинктивно еще сильнее сжал рукоятку ножа; когда кончатся патроны, он отбросит бесполезный пистолет, умерит хватку, чтобы доработать клинком в привычной расслабленной манере.

Внутренний таймер спецназовца ворочал цифры. Еще одно мгновение — и пора начинать.

Антон Соколов был родом из Питера. Вот уж где белые ночи! С серебристыми сумерками этого края не сравнить. Хотя сейчас луна позволяла безошибочно ориентироваться на местности; к тому же этот путь был уже знаком Ротвейлеру.

Антон бежал налегке — выкладку и всё лишнее заблаговременно скинул. При себе имел автомат, пистолет и пару ножей, включая НРС — «нож разведчика стреляющий», в торец которого было встроено стреляющее устройство под 7,62-миллиметровый бесшумный патрон СП-4.

Вот и знакомая песчаная грунтовка, ведущая к поселку. Десять минут бега по ней, и Антон достиг развилки: свернул налево и, ставя ноги «елочкой», легко преодолел семидесятиметровый подъем на высотку, с нее углубился по распашке в ельник. Он шел тем же маршрутом, что и утром. Вот сейчас снова настала пора сворачивать, чтобы перейти «железку» и выйти на автомобильную дорогу.

Шесть километров до «тройки». Всего-то полчаса по прямой, учитывая сходы с дороги при появлении машин. А те загодя обозначали себя ярким светом фар.

Дорога.

Машины.

Неизвестно, что толкнуло Антона на этот шаг, — вряд ли желание побыстрее добраться до «тройки». Больше всего он думал о своем товарище, который находился в окружении двух десятков террористов. Вот его он хотел поскорее освободить из этого окружения. Одним словом, Соколов руководствовался порывом — наверное благородным. И еще одна причина: он своими глазами видел труп молодого спецназовца, видел чеченских террористов, но до конца поверить в это мешала некая фантастичность, нереальность, невозможность происходящего. Видел и не мог поверить. Казалось, обманывали глаза. Что сказалось на ответственности, возложенной на него старшим сержантом Мельниковым.

Будь он в другом месте, в той же Чечне, где он провел три месяца, он бы ни за что не поднял руку, останавливая машину. Он оставил без внимания то, что жест вооруженного человека в камуфлированной униформе мог быть воспринят водителем как агрессивный. Ладно бы Антон стоял на обочине или шел по ней. Он резко шагнул из кустов. А до третьей базы, обустроенной в брошенной деревне, оставалось всего пять километров. Обычно в таких случаях деревенские говорят: смерть позвала.

Водителю «КамАЗа» с прицепом показалось, что военный не собирается останавливаться, что попрет дальше наперерез: столько придурков на дорогах — и пеших, и за рулем. Он даже не успел разглядеть, вооружен тот или нет. Он ударил по тормозам и дернул руль, пытаясь избежать возможного наезда. И груженный лесом прицеп, скользя и складываясь на предательской скользкой песчано-галечной дороге, подмял под себя Ротвейлера спаренными колесами.

Над Антоном склонился водитель. Изо рта бойца выкатывалась кровавая пена, губы что-то шептали. Шофер взял спецназовца под мышки и оттащил в придорожные кусты. Заняв место в кабине, дал газу — подальше от этого места, подальше от греха. Хотя, успокаивал он себя, держа дрожащие руки на баранке, греха на нем мало.

Еще неизвестно, кто бросился под колеса «КамАЗа» и что бы он натворил с оружием в руках. Из воинских частей сейчас бегут и по одному и пачками. В основном — с оружием. И нередко имея за собой несколько трупов сослуживцев.

50

Василий Червиченко остановился, всматриваясь. Грета Брасас, шедшая слева, повернула голову и вопросительно приподняла подбородок: «Что?» Хохол чуть слышно матюгнулся. Этот березовый пень, что виднелся примерно в семидесяти метрах отсюда и в ста от лагеря, в который раз заставил боевика напрячься. В нем ему постоянно мерещилась увязшая по плечи в трясине человеческая фигура. И сейчас он смотрел на пень, а не себе под ноги, где в шаге от него притаилась смерть.

Ничего, маякнул он латышке, у которой, как у поэтессы, на шее был повязан платок.

Боевики продолжили движение и дали Миротворцу перевести дух.

Сначала он быстрым взором оглядел лагерь и покачал головой: в центре его стояли трое, включая командира рейдовой группы и, по-видимому, командира банды, тощего «урода», как он окрестил Адлана Магомедова, у которого на груди висел короткий автомат; остальные были вооружены «калашами». Потом обернулся на Червиченко и девушку, которые успели отойти метров на двадцать.

«Вот невезуха!» — снова ругнулся Мельников. Эта пара шла прямиком к тому месту, где лежали его куртка и автомат, пара «разгрузок».

«Почему они не смотрят себе под ноги?» — недоумевал Миротворец, подавляя желание немедленно пуститься вслед за Хохлом и Гретой. Они шли буквально проторенной дорожкой; сухая трава, где пару раз прополз спецназовец, запечатлела его следы. Не очень заметные, правда. Что существенно повлияло на дальнейшие действия Миротворца. Они, размышлял Игорь, не настоящие егеря, и следопыты из них хреновые. Может, они не на пост, а трахнуться идут? За такими можно следовать на расстоянии двадцати-тридцати шагов. Что он и делал. Только не шел, а проворно, как ящерица, полз. Полз и понимал, что, оставаясь незамеченным этой парой, он демаскировал себя перед тройкой боевиков, оставшихся в лагере. Один лишь взгляд, и его обнаружат по движению. И останавливаться нельзя: отпустишь караульных, и они, обнаружив амуницию спецназа; поднимут тревогу.

Вот гады! Кажется, ускорили шаг.

Мельников на затылке, на спине чувствовал чужой взгляд. Об азарте забыл, сейчас играл у себя на нервах. Вот главный момент. Он быстро оглянулся: Литвинов стоял к нему спиной, Магомедов — вполоборота, их третий товарищ неторопливой походкой удалялся в противоположном направлении. Спецназовец приподнялся на локтях, вставая на одно колено, и сделал шаг. Потом второй, медленно выпрямляясь. Третий, четвертый... Он шел, припадая на полусогнутые колени, точно и по своим следам, и по следам боевиков. В отличие от них он замечал всё: вот впереди резко выпрямилась сухая травинка, подмятая ботинком, еще одна; вот на свободном от травы участке заблестела в оттиске рифленой подошвы вода... И шел он быстрее Червиченко и Греты Брасас, он догонял их. И страха не чувствовал. Может, всё же азарт? Или в этот раз нервы оказались сильнее страха? Он шел в открытую и с каждым шагом визуально сливался с двумя боевиками; вместе они представляли единую группу. Вряд ли из лагеря разберешь, два человека идут или три. Главное — вместе, рядом. А детали съедал призрачный лунный свет.

Разведчик почти поравнялся с боевиками, но убирать их на виду у тройки террористов не собирался. Главное — догнал, и снова догонит. Пока же можно отпустить их. А самому — опуститься. Что он и сделал — резко присел, опираясь на руки, и боком скользнул на землю. Словно и не было его.

Адлан Магомедов, глянув в сторону товарищей, тряхнул головой. На миг ему показалось, что их трое. Он прищурился, словно страдал близорукостью... Нет, двое. Откуда бы взяться третьему?

Вот они, обойдя березовый пень, скрылись в кустах.

— Что ты сказал? — спросил он Батерского.

— Я сказал, что раньше шести-семи утра на связь выходить нельзя. Нельзя, понимаешь? Седову нужно время, чтобы выйти на мою группу. А если отзвонимся в час, даже в два ночи, в штабе заподозрят неладное: не успели отдать приказ прапорщику, как он уже докладывает о его выполнении. В штабе появился кто-то шибко умный, он и руководит сейчас операцией...

— А если протележим, они заблокируют нам все дороги, — возразил Магомедов. — Спецназ привезут на машинах, и про вертолет придется забыть. В общем, так, — Адлан посмотрел на светящийся циферблат, — в час — максимум в полвторого Седов выйдет на связь. А ты еще раз потолкуй со своим капитаном. Ты за него отвечаешь. Если он вякнет лишнее слово в эфире, я тебе голову отрежу, а потом ему. Ты не играй желваками, а то я заберу свое слово назад. Вот тогда ты вместо того, чтобы ехать с Червиченко обратно в город, полезешь с нами на борт вертолета. Я не дам смотаться ни тебе, ни Хохлу. А если понадобится — встанешь между сестрами Джабраиловыми. Чем ты лучше их? Почему они обязаны отдать свою жизнь хотя бы ради тебя?

— Адлан...

— Всё, молчи! — угрожающе прошипел чеченец. — Язык отрежу!

Батерский опустил глаза. Магомедов был прав: что ему прикажут, то он и сделает. Скажет он встать между двумя шахидками — встанет. Скажет убить свою мать — убьет. Это она, тварь, во всём виновата, она, сука, отмазала от призыва. Ногой спихнула в зиндан и своей рукой наглухо закрыла его крышку.

Сколько раз он прогонял в голове эти мысли, вдыхая фекальный смрад ямы, этой буквально выгребной ямы. В осенний призыв он ничего не знал ни о каких снайперских ротах, лишь весной, когда мамаша сдохла, иссякла и поняла, что ей не дадут удержать сына под подолом, он и услышал в сызранском сборном пункте «заветные» слова: «Охотники, биатлонисты есть?» Конечно, есть! Нелегальные, правда. От дедовского тульского ружьеца досталось в лесу не только белкам и зайцам, но и воробьям, которые пачками падали с деревьев, когда свинцовое облако дроби накрывало чирикающих, не дающих спать по утрам птичек. Досталось соседской кошке, чуть не досталось ее хозяину, который вздумал предъявить претензии за свою дохлятину.

Твари, сволочи, подонки!

Нет будущего? Ерунда! Ерунда всё это. Будущее — вот оно, в руках, со сложенным прикладом. Будущее можно купить: в спаренных магазинах шестьдесят прекрасных мгновений. И одно в стволе. Доведет, когда-нибудь доведет эта сука чеченская!

Как и в поезде «Орск — Москва», невидимая ладонь всё теснее сжимала горло Батерского. Как и тогда, стало трудно дышать от избытка адреналина, к которому сейчас примешалась лютая ненависть. Тогда он, боясь, что забудет слова и напрочь забывая о своих колебаниях, чуть ранее охвативших его, вместе с сигаретным дымом выплевывал в морозный воздух тамбура одну короткую фразу за другой: «Он один». «В центре спецназа его никто не знает». А сейчас всеми силами заглушал всё, что накопилось в душе, всё, что было связано с этим черножопым ублюдком.

Батерский улыбнулся Магомедову и тихо сказал:

— Как скажешь, Адлан. Как скажешь.

Глава 20

Танцы с волками

51

Секретно

Полковнику АРТЕМОВУ М. В.

14 апреля 2003 г.

ТИМОФЕЕВ

На ваш запрос Р-251. Дополнения.

Установлено, что на территории Самарского (Поволжского) региона действует террористическая группировка Адлана МАГОМЕДОВА (так называемого «эмира Султана»), уроженца села Лаха-Варанда, Чечня. Подчинен Шамилю БАСАЕВУ. Приверженец ваххабизма. За рубежом имеет связи в Стамбуле, Брюсселе. Так, по данным турецких спецслужб, сотрудничающих с российской военной разведкой, в мае 2002 г. «чеченские террористы планировали угнать самолет из Турции и направить его на какой-нибудь объект в России». В теракте планировалось задействовать группу из 5-6 чеченок-шахидок, их прибытие в Стамбул ожидалось из Брюсселя. В связи с этим в стамбульском аэропорту им. Ататюрка были приняты усиленные меры безопасности. Спонсорами теракта выступали, по разным источникам, международные террористические организации — «Аль-Кайда» (Афганистан) и «Гамаа аль-Исламия» (Египет).

В ходе оперативно-следственных мероприятий, проведенных турецкими спецслужбами совместно с российской военной разведкой, удалось выяснить личность одной чеченки-шахидки. Это Эльвира МУСАЕВА, 1969 г.р. Дипломированный летчик, с 1993 по 1994 г. проходила службу в отдельном вертолетном полку боевого управления (овпбу №...) Северо-Кавказского военного округа. В 1996 г. работала на авиаремонтном заводе в Таганроге. После смерти ХАТТАБА была «передана» из террористической группировки Абу аль-Валида («эмира джамаата», входящего в состав «высшего военного командования объединенных сил моджахедов Кавказа») под начало Шамиля БАСАЕВА. Оснований для предъявления обвинений МУСАЕВОЙ у турецких спецслужб нет. По неподтвержденным данным, МУСАЕВА в настоящее время находится в Турции.

Также удалось выяснить:

1. Некто Алла ТЕНИШЕВА (имя и фамилия могут быть вымышленными) в 2001 г. пыталась наладить связи в орском погранотряде для трафика героина в Поволжский регион России через Казахстан. Об этом вышестоящему начальству сообщил прапорщик ФПС Аслан АЛИМУРАДОВ, дагестанец по национальности, которому ТЕНИШЕВА за содействие предлагала деньги.

2. Достоверно известно, что в состав террористической группировки МАГОМЕДОВА входят, помимо МУСАЕВОЙ, как минимум две чеченки: Лиля ГАЗМАНОВА, 1979 г.р. и Фатима ДЖАБРАИЛОВА (дополнительными данными на этот момент не располагаем). ГАЗМАНОВА с 1999 г. находится в федеральном розыске за участие в НВФ и убийство 5 российских военнослужащих.

3. Связь Леча Мавлидов — Шамиль БАСАЕВ — Адлан МАГОМЕДОВ очевидна.

Генерал-полковник ТИМОФЕЕВ

А вот это уже интересно, подумал Артемов, дважды прочитав радиограмму. Первое, на что он обратил внимание, — это налаживание Магомедовым связей в орском погранотряде. Самарская область — чеченская террористическая группировка Магомедова в этом регионе — его «очевидная» связь с Лечей Мавлидовым, который сдал «своего человека в учебном центре спецназа» (Игоря Батерского), а потом вздернулся — 191-й «Орск — Москва», на котором ехал Батерский. Можно ли продолжить, а скорее — закончить перечень «дипломированной летчицей» Эльвирой Мусаевой, проходившей службу в отдельном вертолетном полку боевого управления СКВО и подозревающейся в подготовке к теракту в аэропорту имени Ататюрка? Закончить-то можно, а как насчет того, чтобы увязать всё это с Батерским? Собственно, выпускник школы снайперов одной ногой уже увяз в этом деле. Но мог занести и вторую ногу.

Овпбу. Отдельный вертолетный полк боевого управления. Подготовка к теракту.

Едва справляясь с волнением, Артемов, прихватив со стола радиограмму, направился к командиру части; дежурный подсказал, что полковник сейчас у начальника штаба, а вместе с ними — генерал-майор Мельников.

— Сергей Сергеич, — с порога начал Артемов, бросив короткий взгляд на Николая Мельникова, — Батерский мог знать о предстоящем рейде за два или три дня?

— Батерский?.. Черт, я никак не привыкну. Вряд ли. Если только от кого-то из группы Седова. А им-то какой резон рассказывать об этом?

— Резона нет, согласен. В котором часу его инструктировал капитан Шаров?

— Сразу после нашего с ним разговора. — Кондратов вспомнил свое вступительное слово: «В сортире глаза велики. К нам едет ревизор. Полковник Артемов».

— Во сколько точно?

— В девять, начале десятого, — пришел на помощь командиру части начштаба.

— Сколько, по-вашему, длилась беседа капитана с командиром рейдовой группы?

— Думаю, два часа, не меньше, — ответил Кондратов. — А что?

— Так... Значит, Батерский освободился часов в двенадцать. И если он сразу же связался со своими сообщниками в Самаре, то на всё про всё им оставалось меньше суток.

— Что случилось, Михаил Васильевич?

— Боюсь, рейдовой группы уже нет в живых. Вы, Сергей Сергеич, говорили, что на связь выходил сам прапорщик Седов?

— Да.

— А почему не радист? Кто в группе Седова пошел радистом?

— Сержант Юрий Тимченко.

— Меня интересует вот еще что. Вы планировали забрать обе группы вертолетом?

— Да.

— Батерский мог знать об этом?

— Возможно, ему сказал капитан Шаров. Точнее сказать не могу.

— Плохо, очень плохо. У кого из военнослужащих есть сотовые телефоны?

— У некоторых офицеров и сержантов-инструкторов.

— Батерский мог сделать телефонный звонок из штаба — но без свидетелей?

— Вряд ли. В дежурной комнате всегда кто-то есть.

— Еще откуда он мог позвонить?

— Из тренажерного класса.

— Там тоже есть телефон?

— Факс.

— Вчера факсом никто не мог воспользоваться, — категорично заявил подполковник Коваль. — Он был отключен.

Во время опроса Артемов ни разу не посмотрел на генерала Мельникова. Лишь сейчас сосредоточил на нем свой взгляд. Генерал заметно побледнел, возможно, после слов полковника о том, что рейдовой группы нет в живых. Наверняка после этих слов. И с замиранием сердца ждал продолжения о другой группе спецназа, в которую входил его сын.

«Прошу через ваши возможности...» А возможностей у генерала внутренних войск МВД России хоть отбавляй.

— Товарищ генерал, вы сможете оперативно запросить данные на Эльвиру Мусаеву? Мне важно знать, не прибыла ли она в Самару поездом или самолетом. Сейчас всё компьютеризировано, все данные на пассажиров хранятся в базе данных. Если я сделаю запрос через Тимофеева, времени уйдет гораздо больше.

Коваль уступил свое место генералу, и тот набрал номер.

— Генерал-майор Мельников, — представился он абоненту. — Срочно соедините меня с генералом Гузеевым... Николай Дмитриевич? Мельников беспокоит. Сделай срочный запрос в билетные кассы железнодорожного вокзала и аэропорта на Эльвиру Мусаеву. Да, правильно. Меня интересует, когда и на чем она прибыла в Самару. Два или три дня назад. Хорошо, через двадцать минут перезвоню.

Через двадцать минут, подумал Артемов, станет известно, когда Батерским был сделан звонок из части. Но не вчера, нет. Магомедов не сумел бы подготовиться к этой сложной операции, которая всё отчетливее вырисовывалась в голове полковника. Для предстоящей диверсии Магомедову был нужен опытный пилот, скорее — это Мусаева, которая в прошлом году готовилась к угону самолета из стамбульского аэропорта.

52

В этом лесу Мельников чувствовал себя не хуже, чем в «своем» ущелье. Даже лучше. Его коснулись недавние мысли о том, что здесь он как бы охранял мирный край, даже почувствовал в груди радость от того, что он, вооруженный до зубов, не хочет пролить ничьей крови. До поры до времени. Сейчас на его территорию вторглись чужаки, и он, словно следовал по оставленным некогда меткам, обошел боевиков стороной и поджидал их, слившись с тенью шарообразной поросли ивняка. По привычке он закусил длинный конец банданы. Кисти рук, незащищенных длинными рукавами черной в обтяжку майки, были покрыты свежим слоем грязи. Та же картина на лице; лишь глаза спецназовца светились в густой тени, да отдавал холодным звездным блеском тяжелый клинок.

Грета чуть отстала от Червиченко. Она шла не вслед за ним, а чуть стороной. В руках «винторез» с ночной оптикой. На ней были черные свободные внизу, как шаровары, брюки, высокие ботинки. Куртка короткая, туго обхватывающая талию. Волосы скрыты за темной шерстяной шапочкой. Она прошла в метре от громадной, почти двухметровой фигуры Миротворца. Он не выдал, да и не мог выдать себя ни дыханием, ни движением. Он слился не только с тенью ивняка, он растворился в самой ночи, в ее неспокойном и напряженном, подобно натянутой тетиве, воздухе, чтобы вновь соткаться в решающий момент.

А вот и он. Когда латышка, поравнявшись со спецназовцем, сделала еще один шаг, Миротворец повторил ее движение: шагнул вместе с ней. Он захватил ее шею локтевым сгибом левой руки и сильно прижал к себе. Тут же, крутнувшись с ней на полный круг и с шагом вперед, поравнялся с Василием. Удар ножом оказался таким мощным, что лезвие по самую гарду вошло под ребра боевика. Продолжая удерживать Грету, он повернул нож в ране и ногой толкнул Червиченко в бок. После такого удара ножом в печень шансы выжить равнялись нулю. Как и закричать. Василий, повалившись на землю, коротко дергал ногами, но уже не дышал.

Грета, проявляя мужество, подтянула ногу, чтобы выхватить из ножен, крепившихся под коленом, «катран» с волнообразной пилкой на обухе и темным клинком. Сержант легко пресек ее попытку, еще сильнее сдавив ей горло. Когда она захрипела, он увлек ее на землю и только в «нижнем партере» ослабил хватку.

— Пикнешь, — предупредил ее Миротворец, проведя ножом от ее горла до живота, — кесарево сечение сделаю.

Он пугал ее не своей силой, а ледяным спокойствием и таким же холодным блеском глаз, своим ровным дыханием. Она поначалу даже не поняла, что на нее напали, ее закружило в каком-то бесовском танце, от которого перехватило дыхание, заломило горло. Лишь чисто рефлекторно она попыталась защищаться, потянувшись к ножу. Никакого мужества, сплошная механика.

— Чего ты хочешь? — в три приема выговорила девушка. — Я всё сделаю.

— Чего я хочу? Я ничего не хочу. А вот вы чего хотите? У тебя пять минут, чтобы рассказать мне всё. Ну давай, шепотом...

— Ты не убьешь меня.

— Правда? Да я убивал и моложе, и красивее тебя. Я здесь не для того, чтобы трахаться с тобой, Для меня твои 90 — 60 — 90 равносильны приседанию лилипута. — Мельников одним касанием ножа перерезал ремень на снайперской винтовке Греты и отбросил «винторез» в сторону. — Много наших положила?

— Нет, клянусь, нет! Я никого не убивала.

— Как тебя зовут?

— Гретой.

— А твоего командира?

— Адланом. Адлан Магомедов.

— Планы?.. Ну! У тебя осталось четыре минуты. Начни с того ублюдка, который послал тебя в дозор.

— Игорь Батерский... Он тоже с... — Брасас осеклась. — Он снайпер, закончил школу снайперов...

Двадцать минут.

А прошло только десять.

Время словно остановилось.

Артемов смотрел на необычные настенные часы в кабинете начальника штаба и несколько раз ловил себя на мысли, что думает о том, откуда у Коваля этот морской хронометр? Подарок от друга-моряка? Или они давно «прописались» в этом кабинете? Секундная стрелка не дергалась, как на обычных часах, а плавно шла по кругу. Как по воде.

Порой он смотрел на генерала Мельникова, который в десятый, наверное, раз перечитывал радиограмму из штаб-квартиры ГРУ; на командира части Кондратова, который садил одну сигарету за другой; на подполковника Коваля, который не вернулся на свое место и стоял у окна, заложив руки за спину и хрустя нервными пальцами.

Но никто из них не терял время, разве что сами часы, подтачивая своими шестеренками камни. В части была объявлена боевая готовность... даже номера не подберешь, высшая, наверное, по «красному коду». Несколько бронированных «Уралов» и пара вертолетов в любой момент готовы были принять группы спецназа.

Генерал Мельников снял трубку телефона, набрал номер, снова поприветствовал абонента и что-то записал в перекидном календаре Коваля. Трубка легла на место, и генерал-майор сказал:

— Эльвира Мусаева прилетела чартерным рейсом «Стамбул — Самара» 11 апреля...

11 апреля. Пятница. В тот день полковник Артемов был в Чечне и беседовал с комбатом Свидиным.

— Самара принимает международные рейсы?

— В полном объеме.

— Когда прапорщик Седов был ознакомлен с заданием? — спросил Михаил Васильевич.

— 9 апреля, — ответил Коваль.

— Именно 9 апреля — это я сужу по только что полученной информации и по тому, что уже на следующий день группа Седова была заброшена в район проведения учений, — Батерский узнал об этом мероприятии и нашел возможность связаться с Магомедовым. У Магомедова всё же было несколько дней, чтобы подготовиться к теракту. Боюсь, дела действительно очень плохи. Сколько полностью экипированных бойцов спецназа может вместить Ми-8?

— Двадцать восемь, — ответил начальник штаба.

— Будем рисковать, другого выхода у нас нет.

— Рисковать? — переспросил Кондратов, привставая со стула. — Вы, Михаил Васильевич, хотели сказать — жертвовать. А я...

— Значит, будем рисковать и жертвовать, — перебил его Артемов. — Чтобы не допустить других жертв. Готовьте тридцать самых опытных бойцов — офицеров, прапорщиков и сержантов. Магомедов ждет транспорт — дадим ему транспорт. Думаю, он не заставит себя долго ждать — максимум два часа. Включите в состав команды тех, кто обустраивал базы для группы Седова, или тех, кто знаком с той местностью. Когда всё будет готово, я хочу лично поговорить с каждым из бойцов. Кого вы планируете поставить во главе команды? Нужен очень опытный человек, — предупредил Артемов, — желательно с боевым опытом.

— Есть такой, — отозвался генерал Мельников. — В 1995-м я командовал батальоном, потом полком и бригадой спецназа. У меня там сын. И я не знаю, жив он или нет. Если надо, я пойду рядовым бойцом.

Да, резанул генерал. По-больному. Как строчкой из своего дневника, вырванной из далекого 95-го. «Товарищ генерал, разрешите! Я проведу, дорогу покажу. Там НАШИХ режут!» Далекий 95-й и настоящий 2003-й. А что изменилось? Ничего. Даже стало хуже, в сто раз хуже. НАШИХ режут на нашей же территории.

Полковник Кондратов пожал плечами: не я теперь тут главный. Во-он... Его глаза чуть округлились и показали на полковника ГРУ.

«Сборная команда? — спросил себя Артемов. — Ничего особенного. Нормально. Подразделения ГРУ иногда проводят мероприятия совместно со спецкомандами из ФСБ и МВД». Однако сказал, глядя в глаза генералу:

— Нет, Николай Александрович. При всём моем уважении к вам — нет. — И, что ли, утешил его: — Игорь и без вашей помощи выкрутится. — И жестче добавил: — Речь идет не об одном человеке. Не забывайте одну вещь: как только Седов и Шаров выйдут с нами на связь, то, скорее всего, не станет последних спецназовцев обеих групп. Мы рискуем не потому, что рискуем, а потому, что у нас нет времени. Только полчаса назад у нас был один противник — Батерский, а сейчас мы имеем целую диверсионную группу. Террористы посыпались, как деньги из банкомата. Мы физически не успеваем, да и не можем оперативно перекрыть огромный район с населенными пунктами и железной дорогой, по которой проходят пассажирские поезда. Нам не простят еще одного Буденновска. И последний момент, — продолжил Артемов. — Наши с вами выводы может опровергнуть только голос радиста группы. Если на связь снова выйдет Седов или Шаров, это будет означать только одно, и мы с вами знаем, что это.

53

Напряженная тишина отзывалась в голове пронзительным звоном. Словно где-то далеко-далеко ударили в рынду, и ее нескончаемый отголосок заполнил собою пролески, холмы, залитые водой лощины. Протяжный звон казался унылым, тоскливым, погребальным и походил на дудук Дивана Гаспаряна, музыку, которую последний раз слушал Миротворец в бревенчатом доме деревенской девчонки. Очень похоже, даже то, что звучала она в режиме повтора. Бесконечного и безрадостного повтора.

Можно прогнать этот траурный фон, под которым оцепенела природа, буквально проглотить его — широко, до щелчка за ушами, открыв рот, но тишина, сменяющая эфемерный окрас лесного пространства, могла оказаться еще тревожнее.

Необходимо расслабиться, иначе скованность незаметно начнет отнимать силы.

Миротворец глубоко вздохнул, задержал воздух в легких и выдохнул — полностью, втянув в себя живот. Еще раз и еще. Закрыл глаза, расслабил мышцы и тут же почувствовал слабость и легкую дрожь в руках.

Ничего не чувствую? Убить, как два пальца?..

Он положил бездыханное тело Греты рядом с трупом Червиченко и с минуту провел в раздумьях. Точнее, с трудом, с превеликим трудом настраивался на них. И уже после он думал о Ротвейлере, который в это время, наверное, «морзил» командованию учебного центра; о том, что они фактически сорвали планы террористов — даже в одиночку Миротворец не даст транспорту приземлиться: пара очередей по кабине «вертушки», и она повернет на обратный курс. Всё так, но в трехстах метрах отсюда были два человека, Седов и Шаров. Их боевики кончат в первую очередь. По словам латышки, Магомедов планировал выйти в эфир в час или два ночи. Батерский отговаривал командира и предлагал возобновить связь со штабом центра лишь под утро. Чья возьмет, вопрос далеко не последний. Скорее всего — Магомедова, на то он и командир, чтобы приказывать. И сразу же после сеанса капитану и прапору перережут горло.

Да, тут не отсидишься. А с другой стороны, как противостоять полутора десяткам настоящих диверсантов? Собственно, они могут убить инструкторов с первым же выстрелом в сторону их лагеря, с первым подозрительным шумом. Выходит, судьба Шарова и Седова предрешена?

Он поднял с земли «винторез» Греты, увидел на нем зарубки и с трудом подавил в себе желание зашвырнуть его в кусты. Так же тяжело он снова включился в работу. «Отморзился» Ротвейлер или нет — вот что сейчас больше всего волновало Игоря Мельникова. Должен, просто обязан передать сообщение.

Обстоятельства привязали старшего сержанта к одному месту. Если прокрутить в ускоренном темпе его предыдущие действия, то получится какая-то бестолковщина: он как сумасшедший метался от березового пенька, походившего на заплесневелую плаху, к треклятому «могильному» холму. «Тусуюсь, как лох с налом», — ругнулся Мельников. Обходить же дозоры и снимать часовых ему казалось мясницким и таким же бестолковым делом. Да и время не позволяло. Вдруг во время его отлучки Магомедов решит выйти на связь с центром? Тогда точно не поможешь ни прапору, ни капитану. Порешат на месте.

А вдруг Ротвейлер не сумел «дозвониться»? Он хорошо знает радиостанцию, но он не радист и не сумеет исправить рядовую поломку.

Так, думал Миротворец, если связь Ротвейлера с центром не состоялась, то нельзя допустить выхода радиостанции в эфир с основной базы. А если состоялась, то необходимо дать возможность Седову доложить о выполнении задания. И только после этого давать знать о себе. И ждать спецов. Пройдет максимум полчаса, и здесь сядет транспорт со спецназовцами. Это единственный приемлемый вариант, не просчитать его в центре просто не могли. Но в этом случае лучше всего носа не показывать, дать террористам спокойно доиграть до конца. Основную часть красующихся под «вертушкой» боевиков положат на месте, остальных перестреляют как зайцев. И погони долгой не предвидится: все террористы к этому моменту сосредоточатся неподалеку от базы. И, конечно, захотят видеть рядом Червиченко и Грету. Вот где главная опасность. Так и так придется оттягивать боевиков на себя. Именно поэтому и привязан к одному месту.

Вариантов не так много, но лучше бы их было больше.

Находясь в ста пятидесяти метрах от базы, Мельников не мог определить, когда выведут на связь Шарова и Седова. Могут вообще не выводить. А время уже половина первого. Пора, подумал сержант, снять с боевиков напряженность. Он вернулся к тому месту, где лежали два трупа.

— Упырь, ответь Миротворцу, — передал он по рации. — Упырь, ответь Миротворцу, прием.

Рука коснулась тонкого деревца и сжала его. Оно показалось бойцу горячим не только на ощупь: островок снега вокруг ствола подтаял. Береза? Да, березка. Береза белая... подруга. «Властные женщины всегда хотят подчиняться в постели. Отдаются полностью. Хотят, чтобы у них на заднице траходром устроили. Вот таких выбирай — слегка за тридцать».

Инструкции.

Сексинструкции Миротворца.

А над головой, кажется, не рваное ночное небо, а сырое перекрытие запасной базы; не мокрая земля под стынущим телом, а сухие нары.

И еще одна инструкция:

«С момента перехода группы на запасную базу она становится основной».

Это правило.

Значит, сейчас нужно сделать всё для того, чтобы «тройка» стала основной базой.

Антон, скрипя зубами, невероятными усилиями подтянулся и проволок свое тело по липкой грязи. Таким образом, помогая себе одной рукой, он уже на несколько метров приблизился к дороге. Оставалось совсем немного, совсем чуть-чуть.

С большими интервалами мимо него проносились машины. Ротвейлер приподнимал руку в надежде, что его заметят, но всё бесполезно, он был слишком далеко от дороги. Слишком далеко — это двадцать метров. За полчаса он сумел преодолеть лишь половину.

Ног он не чувствовал. Левая рука висела плетью, и в ней первое время пульсировала страшная боль. Она стала утихать, когда Антон, вскрыв спецназовскую аптечку, вкатил себе обезболивающего из шприц-тюбика. В голове зашумело. Мысли скакали то к основной базе, где остался Миротворец, то к запасной, куда он так стремился попасть. А «тройка» представлялась ему то совершенно пустой, то занятой двумя бойцами, которые, лежа на нарах, обмениваются беззлобными шутками, ведут какой-то бессмысленный разговор.

«У тебя есть дача?» — «Есть». — «Картошку сажаешь?» — «А что? Своя картошечка — самое оно». — «Это день сурка, брат. Из года в год одно и то же: мелкую картошку на семена, крупную на еду. Оно тебе надо?»

Шумят в голове голоса. Через равные промежутки вклинивается в них, подстегивая, чей-то требовательный голос: «Я приказываю тебе! Давай, Антоха, удачи тебе».

Еще немного осталось.

Еще чуть-чуть.

Отдавая последние силы, Ротвейлер вытолкнул свое тело на край дороги и потерял сознание.

Глава 21

Планы сержанта Мельникова

54

«Зашевелились, суки? Сейчас я вам устрою зачистку!»

— Упырь, Миротворец на связи! Ответь. Кровищи, что ли, обсосался? Веду тебе еще одну жертву: Ротвейлер лапу подвернул, еле прет. Доберемся, пустим его по кругу. Прием.

— Упырь на связи. Чего так долго?

— Да говорю: Ротвейлер шел, упал, очнулся — гипс, закрытый перелом. Раньше на связь не мог выйти, рация только сейчас волну схватила. Возвращаемся прежним путем. Нам еще километра полтора топать. Дошли до тайника, где ты пакет с письменным указанием вытаскивал. Опасно, блин. Того гляди в плен к салагам угодишь. Вышли пару человек навстречу. Я уже вымотался, в натуре.

— Понял, где ты. Жди. Высылаю навстречу Абдуллу и Органайзера. Маякни им, когда увидишь.

— Понял тебя. Конец связи.

Седов бросил быстрый взгляд на Батерского. Нет, похоже, он ничего не заподозрил. Вряд ли запомнил такие детали. Ничего особенного, что тайник находится в полутора километрах от основной базы.

«Опасно, блин».

Конечно, опасно.

Командир группы посмотрел в сторону тайника. Сто метров до него. Но взгляд простирался еще дальше, туда, откуда вел передачу Миротворец. Примерно на двести пятьдесят — триста метров. Не дальше. Он всё же обошел все охраняемые пути. Неизвестно как — по наитию, по интуиции или особому нюху.

Упырь перевел взгляд на Магомедова, который отрядил для встречи спецназовцев двух своих лучших боевиков — Али-Хасана и Азиза, одетых в камуфляж. Вообще-то маловато, но он не знал о том, что на помощь Хохла и Греты им надеяться уже не стоит. Тем не менее он рассчитывал, распределяя роли: камуфлированные под спецназовцев арабы должны идти впереди, а Червиченко с Гретой будут на подстраховке.

Седов не мог не заметить, что Адлана слегка лихорадит. С выходом в эфир Миротворца ослабло напряжение, и это его остатки сейчас вызывают озноб у террориста.

Магомедов поступал правильно, не отряжая целую толпу. Два тертых бойца легко справятся с противником, у которого оружие заряжено холостыми. Противником, который должен обозначить себя, увидев в обманчивом лунном свете две фигуры — помощь, которую он запросил по радио.

Всё было разыграно, расписано в короткие секунды, которые подстегнули боевиков к скорым действиям. Бесшабашным? Отнюдь. Каждый из них верил в удачу, и она не могла обмануть их.

Сейчас у них одно настроение, размышлял Седов, а вот какие мысли и чувства овладеют хотя бы молодыми чеченками, когда они встанут перед порогом вечности? Захочется ли им оглянуться назад, на тот мир, который оглушительно грохнет за ними дверью? Невозможно этого представить, как и найти причину, принуждающую их подчиняться любым приказам.

Рабы. Они рабы. Только они знают, что их народ покорен. Потому и уходят. Остальные — нет, они пока еще об этом не догадываются. И это не война вовсе, а восстание воинственных, живущих грабежами и убийствами рабов, на которых работают их рабы. Утопия. Конец света. Рим пал.

9 апреля. Штаб. Стенд. «Разведчик уже не принадлежит ни самому себе, ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям... Он отказывается от своего прошлого и будущего, храня всё это только в сердце своем». Выпускник школы снайперов. Старший сержант Пиебалгс: «Читаем?» Военный городок. Блочная пятиэтажка. Кое-как меблированная квартира. Карандаш, снующий по бумаге: «Это место нашей выброски. Здесь путь, которым мы пройдем. Тут сама база... В ста метрах к юго-западу от базы — место тайника с письменным указанием о дальнейших действиях группы».

Так, что еще он сказал? Что, мол, тебе это совсем ни к чему? Да, именно так.

Батерский сидел на корточках подле Седова. В одной руке рация, в другой — пистолет. Не тот, который ему предложил Магомедов для обработки прапорщика, а трофейный, принадлежащий капитану Шарову. Не меняя позы, словно опасаясь, что его движения могут выдать его мысли на расстоянии пары сотен метров, Батерский тихо сказал:

— Он здесь.

— Кто здесь? — спросил Магомедов.

«Он не имеет имени...» — Батерский повторил, как заклятье, заученные слова. Они отозвались в его голове медным звоном: «Он срастается с полями, лесами, оврагами, становится духом этих пространств — духом опасным, подстерегающим, в глубине своего мозга вынашивающим одну мысль: свою задачу».

Нет, это не заклятье. Это проклятье, вывешенное на обозрение в штабе учебного центра. Предостережение. А раньше читалось как молитва, обращенная не к всемогущему богу, а направленная внутрь себя, в самую глубину души.

— Он здесь, Адлан. Миротворец здесь. Тайник находится в ста метрах отсюда. — «Он всё сделал правильно, но он не знал... о предательстве Седова». — Слышишь, Сева? Он не знал о твоем предательстве. Это ты убил двадцать человек. — Батерский резко повернулся к Магомедову. — Надо уходить, Адлан. Ротвейлер наверняка передал в центр сообщение. Надо уходить, пока нас не обложили. А если вызовем вертолет, то дураку будет понятно, кем он будет набит до отказа. Они примут нашу игру.

«Они примут нашу игру», — мысленно повторил Магомедов. Примут. Но не будут знать, что правила ее изменены.

— Ты еще не разучился стрелять? Попадешь в бак «вертушки»? А мы поможем. Посмотрим, как прыгают десантники без парашютов.

Адлан своими глазами видел, как падают российские вертолеты, не защищенные не только от «стингеров» или «игл», но и от обычного стрелкового оружия. Несколько очередей из автоматов, и летающий гроб рухнет на землю.

Внезапно Адлан переменил решение. О том, что лишь один человек сорвал все планы, он вспомнит еще не раз, а пока нужно примириться с обстоятельствами, которые оказались чуть выше возможностей. Как планка, установленная в секторе для прыжков, — всего-то пара сантиметров, даже вблизи разницы не видно, а на деле эти жалкие сантиметры становятся непреодолимым препятствием.

Он подумает и о том, что эта операция делалась с наскока, чуть-чуть не хватило времени на доработку, шлифовку всех деталей. Его словно гнали в этот лес, сначала оперативники, потом тот громила-омоновец, торпедоносец долбаный!

Магомедов не преувеличивал опасности, возможности и оперативности центра, он был способен просчитать варианты и принять решение, пусть даже оно противоречит законам — писаным и неписаным. Сил, отданных на это мероприятие, — не жаль. Словно бы загубленных новых методов борьбы — не жаль. Всё это останется в анналах джихада против неверных; их впереди ждут и не такие сюрпризы.

Адлан отступал, но не сдавал позиций. Он не потерял решимости; и его настрой не так сильно отличался от того, что овладел им во время перестрелки на Московском шоссе. И тогда, и сейчас он не хотел умирать. Но сложил бы голову на химическом заводе. В этом ни он сам, ни его товарищи, готовые следовать за ним в огонь, не сомневались.

А пока рано, рано, впереди много дел.

— Бери женщин и уходи.

— Что? — Брови Батерского поползли вверх. Может, он неправильно понял Адлана? Но как, в какой форме переспросить? «Ты спасаешь смертниц? Шахидок? А сам?..»

— Уводи их, — повторил Магомедов. — Берите «КамАЗ», в Богатом рассасывайтесь. Ловите машины и по одному езжайте в город. А мы догоним. Позже.

Догонят. В этом Батерский не сомневался. Перекроют дорогу одной, двум, трем машинам. Бросят их, сменят на другие. Успеют.

Ладно, кивнул Батерский. Ладно.

— У меня к тебе одна просьба, Адлан. Не убивай Седова. Пусть живет.

Магомедов смотрел вслед группе из пяти человек. Они уходили в южном направлении, самым коротким путем. Правда, в полукилометре от железной дороги их поджидал сложный участок, та самая часть местности, представляющая собой сплошной бурелом: сотни и сотни обгоревших и поваленных друг на друга деревьев. Та самая природная сигнализация, которая понудила боевиков возвратиться назад и обойти бурелом с восточной стороны.

Он обернулся. Возможно, там, куда он направил свой взор, затаился Миротворец. Пусть он видит, как уходит одна группа и остается другая. Не сумеет разглядеть невооруженным глазом, может воспользоваться ночной оптикой на снайперской винтовке Греты. Пусть думает, что хочет. Но этого места он не покинет. Он привязан к нему своими товарищами.

И стрелять он не станет. Его здесь нет, он далеко, в полутора километрах отсюда. Рядом с вымышленным тайником.

Адлан снова подозвал арабов и дал им новые инструкции. Он был вынужден подыграть Миротворцу, хотя бы для того, чтобы выиграть время. Фактически он жертвовал арабами, но так даже лучше: маленьким отрядом и уходить легче.

Убрать бы его до прибытия транспорта, но как? Если он почувствует неладное, то не выдаст себя до последнего. У него теперь есть снайперская винтовка, он может опередить, пули забарабанят по безопасным местам «крокодила», и если экипаж не повернет машину на обратный курс, то высадит десант в недосягаемости для автоматных выстрелов.

Арабы приближались быстро. Не таясь. Перебрасываясь короткими фразами. Если для них и существовала опасность, то до нее им еще нужно дойти. За их спинами — товарищи по оружию, впереди — то же самое. Они шли по следам, которые не могли оставить два человека, но не обращали на это никакого внимания.

На каждого мудреца довольно простоты, думал Мельников, поджидая наемников в облюбованной ранее поросли ивняка. Довольно одной пули в каждую ближневосточную голову.

Он не успел как следует утешиться своими мыслями, как арабы внезапно сменили тактику. Один, припадая на колено, остался на месте, второй, пригибаясь, стал медленно, осторожно продвигаться вперед.

Игра с Седовым не выгорела, заключил Миротворец. Он понял это по сменившейся тактике боевиков. Не сразу они обнаружили массу следов на своем пути, потом заметили ее и перестроились как по команде в самой критической зоне, словно знали, где искать противника.

Один шел впереди, и убирать его бесполезно: второй наготове. Он мгновенно определит позицию стрелка и откроет огонь. Даже ствол не успеешь переместить. Вот теперь против Мельникова действительно выступали мастера своего дела, опытные наемники.

Да, хорошая позиция. Для самоубийцы. Первый араб уже в нескольких шагах, идет по прямой и вот-вот наткнется на вооруженного бесшумным пистолетом спецназовца.

Бесшумным.

Пистолетом.

Тихо, тихо, только не нашуми, уговаривал себя Мельников. Вот сейчас он знал, как переиграть Магомедова. Хитрого Магомедова. Мудрого Магомедова. И его друзей-наемников, вооруженных автоматами «АКС» без глушителя. Мельников убрал пистолет и потянул из-за плеча автомат. Такой же «АКС», только с прибором бесшумной и беспламенной стрельбы. Бесшумной — условно. С такого расстояния его «чавканье» услышат в лагере. Зато перед пистолетом у него есть преимущество стрелять длинными, очень длинными очередями.

Мельников опередил шедшего впереди араба на долю секунды. Вскинув автомат, он придавил спусковой крючок и не отпускал его, смещая ствол в сторону. Он буквально скосил обоих, расстреляв одного почти в упор, а второго, уже готового к ведению огня, — с дистанции в пятнадцать метров.

Все, в лагере услышали «условно-бесшумную» тарахтелку. Пора добавить шума.

Сержант быстрым движением выхватил нож и, нагнувшись над агонизирующим наемником, перерезал ремень на его автомате. Подхватив его, метнулся к другому и повторил свои действия. Теперь, вооруженный двумя автоматами, он, первым открывший огонь, устроил маленькое представление. Прозвучала одна короткая очередь, потом другая, и Мельников побежал в противоположном лагерю направлении, периодически постреливая.

На сухие и еле различимые щелчки, раздавшиеся из леса, Магомедов среагировал сообразно ситуации: резко повернул голову и инстинктивно сжал в руках короткий автомат. Но ослабил хватку, когда, перекрывая друг друга, рявкнули два автомата. Арабы обнаружили противника и гнали его всё дальше и дальше от лагеря. Что, в общем-то, было на руку Магомедову. Они будут гнать его до тех пор, пока не догонят. Их не собьет старая как мир уловка. Адлан впервые услышал голос Миротворца:

— Ротвейлер, обходи их справа!

Вот его перечеркнула очередная короткая автоматная очередь, потом другая.

Никакого Ротвейлера рядом с ним нет, Ротвейлер сейчас на «тройке», успел сбросить в центр ценную для Магомедова информацию. Теперь ее нужно лишь подтвердить.

Адлан кивнул Руслану Беноеву:

— Выноси радиостанцию. Пора.

55

Артемов не ошибся: без трех минут час на связь вышел прапорщик Седов и доложил о выполнении задания. Координаты группы сообщил капитан Шаров. После чего полковник снова потревожил своим вниманием офицера связи. В штаб-квартиру ГРУ полетела очередная «молния».

Главное разведывательное управление

Генштаба ВС

Секретно

Генерал-полковнику ТИМОФЕЕВУ

Лично

Р-253

15 апреля 2003 г.

АРТЕМОВ

Согласно информации, полученной от заместителя ГУВД Самарской области генерал-майора ГУЗЕЕВА Н.Д., 11 апреля с.г. чартерным рейсом из Стамбула в Самару прибыла Эльвира МУСАЕВА. За два дня до этого (9 апреля) прапорщик СЕДОВ получил вводную и инструкции на выполнение учебного задания в районе Борского лесного массива. Полагаю, что:

1. Детали вводной (в частности, тот факт, что обе РДГ будут доставлены к месту дислокации учебного центра на вертолете) стали известны БАТЕРСКОМУ, который сумел передать их МАГОМЕДОВУ в тот же день либо по сотовому телефону, либо из штаба, либо из тренажерного класса по факсу.

2. Приезд МУСАЕВОЙ напрямую связан с подготовкой теракта в Самарской области.

Далее. На запрос, сделанный по радио командиру РДГ прапорщику СЕДОВУ, ответил сам СЕДОВ, а не его радист сержант ТИМЧЕНКО. 15 апреля в 00.57 местного времени на связь с докладом о выполнении задания, т.е. взятия под арест БАТЕРСКОГО, снова вышел СЕДОВ, а докладывал капитан ШАРОВ. Есть опасения, что обе РДГ, за исключением прапорщика СЕДОВА и контролера рейдовой группы капитана ШАРОВА, были уничтожены боевиками МАГОМЕДОВА.

Обращаю ваше внимание на следующий факт. В ПГТ Спиридоновка Кинельского района Самарской области расположен завод по детоксикации (ликвидации) боевых отравляющих веществ — примерно 70 км от места проведения учений. Не исключено, что объектом для совершения теракта станет завод в Спиридоновке. Из опасения утечки информации, которая может быть передана террористам по сотовой связи, УФСБ и ГУВД по Самарской области не оповещены о, возможно, готовящемся теракте.

Прошу разрешения на проведение спецоперации по уничтожению террористов силами офицеров и сержантов учебного центра спецназа, поскольку затяжка во времени может быть расценена МАГОМЕДОВЫМ как провал его теракта, что в дальнейшем не позволит сколько-нибудь точно определить ход его дальнейших действий.

Руководитель оперативно-следственной группы

ГРУ Генштаба полковник АРТЕМОВ М.В.

Не прошло и десяти минут, как пришел ответ.

Руководителю оперативно-следственной

группы ГРУ Генштаба

полковнику АРТЕМОВУ М.В.,

командиру в/ч 16110

полковнику КОНДРАТОВУ С. С.

Секретно

15 апреля 2003 г.

ТИМОФЕЕВ

На ваш Р-253. Ваши обоснования на проведение спецоперации считаю неубедительными. Разрешаю экспертной группе вылететь в район, указанный капитаном ШАРОВЫМ, для выяснения причин несогласованных действий между РДГ СЕДОВА и штабом в/ч 16110. Распоряжение № 10525 от 15.04.2003.

Генерал-полковник ТИМОФЕЕВ.

Артемов с ходу понял генерал-полковника. Фактически он давал добро на проведение спецоперации, но снимал с себя какую бы то ни было ответственность. Отсюда его двусмысленное выражение «экспертная группа». Такая может быть укомплектована как штабными, так и бывалыми спецназовцами, все зависит от «расшифровки» его распоряжения. Причем за номером.

Интриги. Внутриведомственные. Как и само это дело, получившее аналогичное название.

У Артемова не было выхода, он автоматически принимал на себя ответственность сразу за все свои действия. В случае успеха — уничтожения террористов — ему простят огрехи в его оперативно-следственных действиях. В любом другом случае (слово «провал» исключалось) главный «дешифровальщик» напрямую вылетал в трубу. Возможно, в ту, о которой ходят легенды и которая высилась на территории «Аквариума»; через нее якобы черной сажей вылетел предатель Попов.

Тимофеев там, в Москве, не исключал, что дело обстоит именно так, как обрисовал его в радиограмме полковник Артемов. А здесь, на месте, Артемов чувствовал его. Там безмолвные всполохи, а здесь настоящие гром и молнии. Вот и вся разница.

И всё же задели в этом сообщении два слова: неубедительные обоснования. А как быть с корявыми обоснованиями создания чрезвычайной комиссии (оперативно-следственной группы), рожденными в чьей-то аналитической голове и оказавшимися вполне убедительными? Артемов мог наизусть процитировать их:

"Обоснования выведены из показаний Лечи МАВЛИДОВА, сдавшегося во время проведения спецоперации по уничтожению банды боевиков в Авгурах, Чечня, отрядом спецназа майора Николая СВИДИНА.

Искренность (чистосердечность) Мавлидова не вызывает сомнений с психологической точки зрения (отчет эксперта прилагается), что подтверждается последующим самоубийством Мавлидова. Суицида не произошло бы в обратном случае. Детали показаний Мавлидова (дислокация центра по подготовке спецназа, имена и должности руководителей данного спецподразделения, основные задачи центра, а также задача, поставленная центру директивно начальником Генерального штаба — создание на базе центра особых спецподразделений) не могут быть истолкованы иначе как о действительно находящемся в центре по подготовке спецназа источнике информации (в толковании Мавлидова, «своего человека в центре»)...

И тэдэ и тэпэ.

Бред сивой кобылы. Или «игры разума». Разницы никакой.

Это просто бумажка. Есть на ней номер — вперед. Как и на последнем (дай-то бог, чтоб на последнем) сообщении от Тимофеева.

Команду спецназа из двадцати восьми человек возглавил командир батальона майор Тимур Нусинов. Едва ли не офицерский состав: девятнадцать офицеров и прапорщиков и девять сержантов. Спецназовцы были одеты в черные штурмовые костюмы, выкладка — боевая: восемь магазинов для автоматов, шесть ручных гранат, холодное оружие. Глянув на шеренгу спецов, полковник Артемов, не сдержав улыбки на своем бледноватом лице, сравнил бойцов с канадскими профессионалами: сильные, высокие, плечистые и все как один без бронированных шлемов. Повязав банданы и разукрасив лица гримом, они словно подчеркнули свою принадлежность к элите.

Артемов остановился в центре шеренги, подсвечиваемой прожекторами с вертолетной площадки. На ней, готовый к вылету, стоял Ми-8МТ без боевой подвески: он давал группе спецназа преимущество только в маневре силами и был оснащен лишь тепловыми ловушками и экранно-выхлопными устройствами. Экипаж «вертушки», стоящий в начале шеренги, был снабжен очками ночного видения.

— Так, ребята, — начал полковник громким и чуть хриплым голосом, — цэу не будет, вы свое дело знаете. Еще раз пробежимся по пунктам. Десантирование посадочным способом и сразу в бой. Экипажу немедленно уводить транспорт из простреливаемой зоны и ждать указаний от командира группы. Вам предстоит иметь дело с опытными диверсантами. Многие из них, в том числе и женщины-камикадзе, сознательно идут на смерть. Дайте им этот шанс. У меня всё. Удачи вам, ребята.

Он смотрел им вслед. Десантники пропадали в чернеющем проеме сдвинутой в сторону двери «ночного крокодила»; он словно проглатывал их одного за другим. Артемов не сказал им чуть пафосных, но вполне справедливых слов о том, чтобы они забыли о мести и просто делали свою работу, — хотя изначально настраивался на это. Позже посчитал такое выступление лишним. Он не хотел вмешиваться в чувства спецназовцев, они сами разберутся с ними — каждый со своим.

Он обернулся. Позади стоял генерал-майор Мельников и также смотрел на посадку спецназовцев.

— Он выкрутится, — повторился Артемов. — Он выкрутится.

Сам он, если честно, не верил в то, что говорил. Ему даже показалось, что их недавняя откровенная беседа проходила в прошедшем времени, словно они говорили о покойнике. «Знаете, когда Игорь нашел этот дневник? Когда ему стукнуло двадцать два». И Артемов не мог понять, по душе ли ему то, что в конце всё закрутилось вокруг одного человека, генеральского сына. А остальные бойцы вроде как побоку. И неожиданно сам себе пришел на помощь, представив рядом с генералом Мельниковым целую толпу отцов и матерей.

Да, хорошо он помог себе. И вообще в этом вопросе он начал спотыкаться на Батерском, когда не мог найти логики в его поведении, представить его кровавые деяния. А раньше всё получалось легко.

— Пойдемте, Николай Александрович, — позвал генерала Артемов и сделал ссылку на командира части, стоявшего с начальником штаба особняком: — Помнится, Сергей Сергеич вчера говорил что-то про армянский коньяк.

56

И снова чьи-то голоса прозвучали в ушах Антона: «У него автомат. Давай е...м его по голове и заберем...»

В салоне «пятерки» было двое. Они возвращались из Богатого в Неприк. Пассажир, опустив стекло, на американский манер выставил за окно ногу и глотал из горлышка пиво. Его товарищ за рулем замерз, но сам бы с удовольствием высунул из окна обе ноги. Завидовал приятелю, однако замечаний не делал.

«Дубовые» динамики оповещали окрестности о настроении местных парней: «Ты скажи, ты скажи, че те надо, че те надо...»

Не доезжая Немчанки, водитель вдруг резко затормозил и посмотрел на товарища. Потом указал за спину:

— Там кто-то лежит.

Он включил первую передачу и на плотном песчаном грунте, дав газу, развернулся почти на месте. Фары высветили неподвижную фигуру человека, лежащего на обочине. Подъехав ближе, приятели вышли из машины и склонились над Антоном.

— Елы-папы! У него автомат! Давай е...м его по голове и заберем.

— Сядь в машину!.. Эй, парень, что с тобой? Слышишь? — Водитель потрепал Соколова за плечо.

— 65-й... километр... Отвези... — При виде парней, своих ровесников, склонившихся над ним, Ротвейлер ощутил прилив сил. Несмотря на восклицание одного из них, агрессии в них не чувствовалось.

— 65-й? Там никто не живет. Тебе точно туда надо?

— Отвези. Я покажу. — Антон взял водителя за рукав куртки. — Там радиостанция.

Они не верят. Конечно, не верят. Он бы на их месте тоже не поверил.

Они знают, где 65-й километр. Местные.

— Я из учебного центра спецназа. Лесной разъезд. Нужно передать сообщение. Мой товарищ погибает.

Мельников отбежал от лагеря на два километра и, решив, что хватит, остановился передохнуть. Хотя бы минуту. Или две. Ему в таком же темпе предстояло бежать назад. Он глянул на часы, словно прикидывал, сколько времени ушло на то, чтобы прихлопнуть двух наемников и устроить за собой эту дикую гонку. Действительно же прикидывал время. У него было пятнадцать, от силы двадцать минут. Магомедов не забьет тревогу, он сделает другое: заставит Седова выйти на связь.

Интересно, подумал Мельников, прикуривая сигарету и делая быстрые короткие затяжки, снимет ли Магомедов охранение с остальных направлений? Должен снять, чтобы собрать всех в кучу. А всех у него осталось тринадцать человек. Минус четыре шахидки и Батерский, которые ушли в неизвестном направлении, — получится восемь. Восемь боеспособных террористов. Которых больше на мякине не проведешь.

Пора. Он плевком затушил сигарету... и бросил ее под ноги. Вообще-то так разведчики не делают.

«Пятерка» с включенными фарами стояла на обочине, развернувшись в сторону брошенного поселка. Оттуда раздавались громкие голоса:

— Мы дураки! Мы идиоты! Мы ищем погреб! В час ночи!

— Заткнись и посвети сюда. Кажется, нашел. Я... спущусь первым?

— Нет, я спущусь первым!

— Заткнись!..

— Ну что, нашел?

— Блин! Тут, в натуре, убежище. И рация. Даже печка есть.

— Печку вытащи в первую очередь.

— Заткнись!

— "Дельта", я «Кама-2». Ответьте «Каме».

— Слышу тебя, «Кама-2».

— На связи Ротвейлер...

Миротворцу всегда хватало выдержки. Тем не менее сейчас, когда в трех десятках метров он видел Седова и Шарова, окруженных бандитами, едва сдерживал себя, чтобы не надавить на спусковой крючок автомата. Вот только не ясно было, вышли они в эфир или нет. Зато время, что Миротворец гонялся сам за собой, вполне могли связаться со штабом.

Ничего не ясно. Капитан и прапорщик, спутанные по рукам и ногам, сидели друг к другу спиной. Ноги Седова вытянуты, свои капитан поджал под себя. Радиостанция рядом. Антенна покачивается под слабым напором набежавшего ветерка. Магомедов всё еще красуется со своим автоматом. Остальные боевики, видимо, ждут решения командира. Который, не дожидаясь арабов, форсировал события. Считал, наверное, что дело с разведчиком уже в шляпе. Вроде бы это было на руку Мельникову, однако тревога не отпускала его. Сумел Ротвейлер передать сообщение или нет? Если сейчас активизироваться, то у Седова и Шарова останется приличный шанс не быть убитыми: боевики и сами не тронут их, и постараются оградить от автоматного огня. Но если сеанс состоялся, всё получится с точностью до наоборот. Считай, наговорили в трубку свой собственный смертный приговор.

Думай, думай. Соображай.

Седов... Быстро сломали мужика. Не могли не сломать. Шаров... Капитана сломали давно, еще в двухтысячном, когда он попал в чеченский плен. Обычно люди, перенесшие зверские пытки, издевательства и унижения, уже не в силах сопротивляться. Это сидит у них в голове, в каждой кричащей от воспоминаний клетке, в каждом нерве. Наружу выходит всё — боль, муки, надругательства. Страх вновь пережить всё это ломает человека в два счета. Как сухую палку о колено.

Мельников вгляделся внимательней. Чего медлит Магомедов? Опасается повторного вызова «Дельты»? Ни черта не разберешь! Немая сцена.

Думай. Соображай.

Мельников думал лишь о них, о товарищах, о себе в таких ситуациях думаешь меньше всего. О смерти вообще не думаешь. Первый свист пули над головой гонит ее прочь. Но она всегда рядом. Уже не маячит перед глазами, а стоит за спиной. Главное, не видно ее. Привыкаешь. Порой играешь с ней. Пригнулся, а она за спиной тоже присела, аж капюшон вздыбился. Страшно, костлявая? То-то!

Ну, сейчас меня обложат — решился Миротворец, заняв удобную позицию для стрельбы лежа. Удобно за холмиком, как за бруствером. Самое оно, как сказал бы Ротвейлер. Пологое укрытие, невысокое, с гребнем, которому порадовался бы снайпер и назвал бы его линией огня: самое то класть на него винтовку. Дозвонился ты или нет, мой четырехпалый друг?

Ну, поехали, мать вашу!

Мельников придавил спусковой крючок автомата и дал длинную очередь, израсходовав треть рожка. Прибор бесшумной и беспламенной стрельбы, установленный на «АКС», давал стрелку преимущество. Несомненно, его работа была слышна боевикам, автомат «кашлял», а такой звук можно иногда различить даже со ста метров. Вот работу «ПСС» порой не различишь и с десяти.

Но главное преимущество сейчас заключалось в том, что ему не нужно было менять позицию. Можно сделать еще две-три очереди.

Сержант отстрелял хорошо: двоих положил капитально, третьего ранил в руку. Вторая форсированная очередь, и «подранок» Шамиль Гуляев рухнул рядом с товарищами. Считай, один фланг очистил.

— Упырь, Шарик! — выкрикнул он. — На землю! Падай, падай!

Сместив ствол автомата, Мельников дал длинную очередь, опустошая рожок и видя, как повалились по его команде товарищи. Молодцы.

Он нажал на защелку и освободил спаренный магазин. Привычным, отточенным до автоматизма движением перевернул смычку и вставил снаряженный магазин, потянув его заднюю часть вверх и назад. Секунда. Дернул ручку затвора — еще полсекунды. Теперь пора сматываться.

— Ротвейлер! — громко выкрикнул Мельников. — Обходи их слева! Бей их!

Он показался из-за укрытия и, направляя ствол автомата в сторону лагеря и отстреливаясь короткими очередями, побежал, пригнувшись, к волнообразному пригорку. Он был более отлогим, из-за него головы не высунешь, но он — лишь ступень к следующему укрытию.

Бросившись за него, Мельников снова перезарядил оружие. Приготовил второй автомат, висевший на груди.

— Прикрой меня! — снова крикнул он, слыша свист пуль над головой и их шлепки в землю. Поднимая лишь руки над пригорком, он отстрелялся с двух рук, чем заставил боевиков на время прекратить обстрел. И снова с криком рванул в сторону. — Мочи их, Ротвейлер! Мочи!

Атака Миротворца оказалась на редкость удачной: пять трупов, двое раненых. Лишь один мог оказать ему достойное сопротивление. Не считая женщин и Батерского.

Этим боевиком был Зия Могуев. Во время неожиданной атаки Миротворца он стоял по правую руку от командира и ждал команды прикончить спецназовцев, ставших бесполезными. Остальные же стояли особняком и слитно, за что и поплатились. Автоматчик просто-напросто скосил их — Могуев бы тоже так сумел. Но вот как он подобрался к лагерю незамеченным? Может, их действительно двое? Один увел арабов за собой, а второй сделал то, что на его месте сделал бы любой.

Вот сейчас Зия мог и без команды расстрелять двух связанных, повалившихся на землю спецназовцев. Однако ствол магомедовского автомата уже смотрел на них. Могуев, меняя позицию перекатом, дал очередь в сторону укрывшегося за бугром Миротворца. Чеченец намеревался прикрыться Седовым, который был ближе к нему; даже мертвый он давал более или менее сносное укрытие. Султан Зурабов, раненный в грудь, уже наполовину скрылся за Шаровым. Старший сержант перезарядил оружие — последние два рожка, которые он на обратном пути изъял у убитых наемников. По идее, сейчас он должен был двигаться в том же направлении, но он, изготовив оружие, начал смещаться вперед — к лагерю, и в обратную сторону. Автомат в левой руке прошивал пространство над головой Магомедова, а из «калаша», что был в правой, Мельников намеревался сделать более или менее прицельный выстрел по крутившемуся на земле Могуеву. Асинхронно работать с двух рук было чрезвычайно сложно. Усугублялось это пусть редким, но ответным огнем. Плюс опасение попасть в своих. Но нет, в своих пока не попадает.

Еще одна точная короткая очередь, сделанная уже с десяти метров, и Султан Зурабов, попытавшийся прикрыться капитаном Шаровым, замертво рухнул на землю.

«Успел Ротвейлер „отморзиться“?» — продолжал напирать Мельников. Уже неважно. Лишь бы смертницы из кустов не выскочили.

Он бросился на землю и, держа автомат в горизонтальном положении, дал последнюю длинную очередь. «Калаш» забрасывало в сторону, а не вверх, пули, летящие веером, стремительно подбирались к Могуеву. Последние две или три попали ему в плечо и голову.

Магомедов, раненный в бедро, упал перед капитаном Шаровым, связанным по рукам и ногам. На его пути снова встал двухметровый громила. Никуда от них не уйти. Сначала омоновец, потом спецназовец ГРУ. И оба напирали, умело маневрируя, как танки на полигоне. Что — это у них в крови?

«У меня ктебе одна просьба... Не убивай Седова». Но если его не убить, он будет жить. Как жить — это другой вопрос. Если заглянуть ему в глаза, то уже сейчас можно заметить в них отблески адского огня, он уже жарится в нем, а в глотке зарождается жуткий вопль и вот-вот вырвется наружу.

А пока что закричал от страшной боли в бедре Магомедов. Будто снимая боль, он направил автомат на Седова и дал по его ногам очередь. Надпилил их 64-зубой «Дружбой». Потом его глаза встретились с глазами капитана Шарова...

Ни ему, ни кому-либо другому не дано было узнать, о чем думал в эти последние минуты Андрей. Не о себе. Он думал о незнакомом пареньке, Сашке Литвинове, и погибших спецназовцах, которые могли стать его друзьями.

Он смело посмотрел в глаза Магомедову, когда террорист навел на него ствол автомата и нажал на спусковой крючок.

Мгновением позже пуля, выпущенная из пистолета Миротворца, пробила Магомедову голову.

Игорь Мельников склонился над капитаном и потряс его за плечо:

— Андрей... Капитан... Эх, капитан...

Он махнул рукой. Прежде чем освободить от веревок раненого Седова, Игорь разрезал веревки на руках и ногах ротного. «Теперь ты свободен, браток, теперь свободен», — еле слышно прошептал он.

Глянув заслезившимися глазами на небо, Миротворец перевел взгляд на гряду кустов, куда ушли террористки.

— Куда ушел Батерский? — спросил он, накладывая жгут на бедро прапорщика.

— В Немчанке стоит «КамАЗ», — морщился от боли Седов. — Они хотят уйти на нем. Хотя не факт. Могут остановить любую машину. Бросай меня, Игорь, я сам.

Рядом с Упырем лежала опрокинутая радиостанция. Магомедов, давая очередь по командиру группы, прострелил и ее.

— На связь выходил? — спросил сержант. Впрочем, сейчас этот факт не имел особого значения. Группа террористов была обезврежена, последнего раненого Миротворец добил из автомата, буквально ворвавшись в лагерь.

— Выходил, — подтвердил прапорщик. — Где Ротвейлер?

— Дрыхнет на «тройке».

— Игорь... — Тяжелые признания понудили Седова опустить голову. — Я должен... Я хочу сказать тебе...

Нет. Не сейчас. Никогда. Он сам всё узнает. Поймет.

И простит.

Но Миротворец уже знал — от Греты. И он простил.

— Что, Сева?

Седов потряс головой:

— Нет, ничего. Ты успеешь. Они пошли прямо и тормознутся примерно в полукилометре от «железки». Там леса навалено немерено. Скорее всего, будут обходить. Не дай этому сучонку уйти.

— Не сходи с ума, Сева. Теперь мы с ним как иголка с ниткой.

57

Батерский уверенно продвигался вперед. Он шел быстрым шагом и часто оглядывался на отряд... шахидок. В отличие от Али-Хасана, который сутками раньше исполнял при них обязанности евнуха-стражника, Игорь себя таковым не чувствовал. Даже проводником себя не считал. Он подумывал бросить их, если представится такая возможность. Тут долго думать не надо. К чему «КамАЗ», когда проще выйти на дорогу, оставив чеченок в кустах, и тормознуть легковую машину. Можно предупредительным огнем заставить ее съехать на обочину. И поминай как звали.

Вот сейчас можно отрываться от них: Батерский вышел к череде волнообразных холмов, устланных поваленными елями. Ширина этого нагромождения — метров триста, пока чеченки будут скакать, спотыкаясь и падая, он будет уже далеко.

И он действительно ускорил шаг, успел продвинуться на сорок-пятьдесят метров, как вдруг услышал за спиной крик. Батерский даже вздрогнул, поскольку он показался ему предостерегающим окриком Эльвиры Мусаевой. Но кричала не она, а младшая из сестер Джабраиловых Алла.

Дело плохо, заключил Батерский, оглядев ногу чеченки. С переломом лодыжки далеко не уйдешь. Вопрос: «Как это тебя угораздило?» — можно было не задавать. Тут даже подготовленный человек ногу сломит.

И другой вопрос отпадал: «Что будем делать?»

Перехватив взгляд Эльвиры, Батерский направил ствол на Аллу и дал по ней короткую очередь.

— Под ноги смотрите внимательно, — ровным, слегка шепелявым голосом сказала Мусаева. И добавила, глядя на Игоря: — А ты не гони. Еще раз оторвешься, получишь пулю в спину. — Она продемонстрировала бесшумный «Макаров». — Давай пошел вперед.

Чем-то она напомнила Батерскому его мать. Волей? Нет, пожалуй, не волей. Воли у матери нет, лишь ее дешевый заменитель — деспотизм. Она всегда была самодуркой.

Палец всё еще лежал на спусковом крючке, так что Батерскому не пришлось долго возиться с магомедовским гаремом смерти. Эльвиру, которая, наверное, и Игоря считала смертником, он положил первой (наивная), за ней сползла спиной по бревну Фатима Джабраилова. Последней Батерский убил Лилю Газманову, которая долго, непростительно для снайперши, положившей около десятка солдат, возилась с пистолетом. Он выстрелил ей в живот, чтобы подольше мучилась. Забрав из безвольной руки чеченки оружие, Батерский размахнулся и забросил его в кусты.

Прошло десять, двадцать минут. За каждого бойца по минуте молчания. Седов вынул из кобуры Магомедова пистолет и отвернул глушитель. Вставив ствол пистолета в рот, прапорщик нажал на спусковой крючок.

Он не смог рассказать обо всём Миротворцу. Но, может быть, тот всё поймет. И простит.

«Под ноги смотрите внимательно». Накаркала, сволочь! Игорь десять раз споткнулся на этом буреломе. Ладно бы была ровная местность, но кругом, вплоть до «железки», сплошные холмы. А железнодорожные пути вот они, стоит только перейти через одну... нет, две распашные полосы, которые клином сходились в сотне метров отсюда.

Он перешел через полотно, сбежал с насыпи и вскоре оказался на автодороге. Отсюда до Немчанки, где остался «КамАЗ» (которым, возможно, заинтересовалась местная милиция), было не больше полутора километров. Прислушиваясь, Батерский возобновил движение.

Миротворец бежал на пределе сил, выбрав другой, более длинный путь, чтобы выйти к Батерскому спереди. Пока он куролесит с бабами в чащобе, сержант, имея преимущество в скорости, заберет у него фору примерно в тридцать минут.

Он добежал до Немчанки, но ельником, в который они с Ротвейлером свернули вчерашним утром, не пошел. Грунтовка шла вдоль села, и сейчас Мельникову было плевать, залает какая-нибудь собака или нет. Он поравнялся с домом, стоявшим как бы на островке, сразу за которым дома шли в глубь поселка в два ряда. А впереди десяток домов, за которыми долгожданная дорога.

Уже три дома осталось — беленый, как украинская хата, с одной стороны, и крашеный с остальных; заброшенный дом с поваленным забором; бревенчатый, стоящий на высоком фундаменте, со двора которого раздался собачий лай.

Прежде всего, перебежав пути, Мельников убедился, что «КамАЗ», который они с Антоном заприметили еще утром, был на месте. Не факт — правильно заметил Упырь, не факт, что Батерский воспользуется грузовиком.

Он убедился в этом, пробежав с полкилометра, когда впереди раздались громкие хлопки автоматной очереди и вслед за этим долгий гудок автомобильного сигнала.

Двести метров прямо, безошибочно определил Мельников, чья задача упрощалась. Он занял место за деревом и приготовился к ведению огня.

Батерский обошел «Жигули» и, морщась от пронзительного нескончаемого гудка, распахнул дверцу. Выбросив водителя, мужчину лет пятидесяти, решившегося взять попутчика, он сел за руль и, газанув несколько раз, резко тронул машину с места.

Нет будущего? Ерунда! Вот оно, в руках и под колесами набирающей ход машины; оно в замелькавших за окнами деревьях. Оно в короткой вспышке, резанувшей глаза...

Батерский, резко выкрутив руль, только усугубил положение: машина с пробитыми правыми колесами вылетела на обочину и перевернулась. Колеса ее продолжали крутиться в пяти метрах от Мельникова, который только сейчас вышел из-за дерева.

Дверцу заклинило, пришлось вытаскивать Батерского через окошко. Он стонал, пытался помочь Мельникову, отталкиваясь от стойки окровавленными руками. Лоб разбит, глаза заливала кровь. Для старшего сержанта предатель был скорее мертв, чем жив.

Он выволок его безвольное тело из машины и бросил спиной на обочину. Почти сразу же увидел в его руках пистолет.

Тот самый, трофейный.

Капитана Шарова.

Увидел страшную улыбку на окровавленном лице предателя.

Батерский не медлил с выстрелом. Сержанта он держал на мушке считаные мгновения, которые вынесли на поверхность памяти разговор с кем-то из учебного центра. Почему, мол, Миротворца ни разу не ранили, хотя засад на него было предостаточно. А вот от него мало кто уходил живым. И раненым.

Только не сейчас.

Выпускник школы снайперов, целясь Мельникову в голову, нажал на спусковой крючок...

58

Уже давно затих за окном рев «Уралов» и «КамАЗов» с личным составом учебного центра, перед которыми была поставлена боевая задача, а Михаил Артемов не мог освободиться от голоса раненого бойца. Сержант Соколов своим выходом в эфир подтвердил опасения и ход событий, которые полковник читал, по ходу радиообменов, как с листа. И еще для Артемова было важным то, что Ротвейлер снимал с него ответственность за принятие ключевых решений, не связанных напрямую с его оперативно-розыскной деятельностью. Только недавно он думал, а скорее сетовал на то, что возглавлял не командный пункт. Каким-то образом он на протяжении всех этих долгих часов воздействовал на свои мысли, и они воплощались в жизнь. Действительно в жизнь, щедро закрашенную черно-белыми полосами, — в основном против его желания.

Теперь этот дар, совершенно безрадостно думал Артемов, станет, наверное, его визитной карточкой: «Слышали про полковника Артемова? Так вот, это сложное и ответственное дело нельзя поручать ему ни в коем случае».

Нет, всё это чепуха, набор слов, рожденных в гудящей голове.

Вот спиной к нему стоит генерал-майор Мельников. Наверное, с ним можно говорить на разные темы — собеседник он приятный, но последние несколько часов сузили кругозор до одной лишь фразы: «Он выкрутится». Только вот чей кругозор сузился до двух слов, Артемова или Мельникова?

Вот черт! Как избавиться от привычки задавать себе вопросы и искать на них ответы? Никак. Даже если сменишь работу. Эта «награда» — пожизненная. До гробовой доски.

«Ротвейлер на связи».

Едва связист доложил об этом, Артемов обогнал его и сам слушал доклад сержанта. Что сделает Миротворец, «на месте контролирующий ситуацию», представить было несложно. Либо предупредит экипаж «вертушки» автоматным огнем, либо останется инертным. Должен сообразить, разведчик-то он неплохой. Теперь он, как и сам Артемов, может просить шубу с барского плеча. Что-то подсказывало полковнику, что Миротворец в учебном центре долго не задержится. Дело не в воспоминаниях, которые, несомненно, до конца дней будут бередить его душу, а в характере старшего сержанта. Разный, меняющийся Игорь Мельников. Что еще переменится в нем после этой страшно длинной ночи? Как в стихотворении: «Он всё писал... И кисти к вечеру бросал. А ночь казалась страшно длинной. Он видел всё одну долину, ту, что нашел, ту, что искал».

«Ротвейлер на связи».

Два местных парня, которые подобрали сержанта Соколова, везли его сейчас в Борскую больницу. Хоть с од ним всё ясно — жить будет, а это главное.

Батерский нажал на спусковой крючок и... ничего не произошло. Еще раз нажал и еще, чувствуя резь в пальце.

— Там одна фигня есть, — услышал он голос Мельникова. — УСМ одинарного действия. Если патрон в стволе, тебе нужно взвести курок вручную. Без этого ничего не получится. А потом всё пойдет как по маслу. Вот в этой штуке, — Миротворец уже держал «ПСС» в правой руке, — всё гораздо проще.

Он спустил курок, и пуля пробила Батерскому руку. Забрав трофейный пистолет и положив его в карман куртки, Мельников рывком поставил Батерского на ноги.

— Смотри мне в глаза, сука! В глаза смотреть! У тебя есть пять минут, чтобы рассказать мне о твоих связях с «чехами». И здесь, и в Чечне. Чтобы я смог пообщаться с ними. А теперь отвечай быстро: как, когда и через кого ты передал планы бандитам? Я всё знаю. Но хочу услышать от тебя, гнида, имя человека, которого ты растоптал.

Не в состоянии выдержать взгляда Миротворца, Батерский отвел глаза в сторону. Его разбитые губы еле слышно прошептали:

— 9 апреля. Седов рассказал. Я передал его наброски по факсу.

— Кто еще из военных замазан на чеченцах?

— Здесь — старший лейтенант Виктор Касоян и прапорщик Алексей Коняхин. Оба из орского погранотряда. Через них в Самарскую область из Казахстана шел героин. Я был курьером.

— В Чечне?

Майор Глеб Ковальский. Гудермесское отделение УФСБ. Больше никого не знаю. Из гражданских в Самаре — директор «КАМАЗ Волга-Центра» Булат Ибрагимов. И почти все в центре.

— На колени.

— Что?

— На колени!

Миротворец надавил на плечи Батерского, и он рухнул на землю. В руке у старшего сержанта появился трофейный пистолет капитана Шарова. Он передернул затвор и взвел курок.

— Молись. Моли своего бога, чтобы я подарил тебе легкую смерть. Ну, что ты кричал, когда продался боевикам? Что ты кричал, когда убивал своего товарища? Кричи, сука!

— Аллах... акбар. — Земля уходила из-под ног Батерского. Он задом, спиной проваливался в бездну, которая на протяжении долгих дней всматривалась в него и манила.

— Громче!

— Аллах акбар. — Он понимал, что это конец, но противиться ему уже не смел.

— Еще громче!

— Аллах акбар!

Ал... ах... ар... — раскатилось по лесу глуховатое эхо. И коротко повторило громкий звук выстрела.

Сначала у перевернутой машины притормозил один сердобольный водитель, потом второй. Но спросить, что случилось, не успевали: Мельников показывал им дальнейшее направление стволом «Калашникова».

Наконец через десять минут он услышал долгожданный шум вертолета. Вынув из подсумка сигнальный патрон, выстрелил. В воздух взметнулась, оставляя дымную полосу, сигнальная ракета.

Миротворец стоял на дороге, подняв над головой руку с автоматом, а другой рукой помахивая зависшему в тридцати метрах вертолету. Грязный, оборванный, с банданой, повязанной на шее, он, продолжая сжимать автомат, шагнул навстречу майору Тимуру Нусинову.

— Как ты? — перекрывая грохот двигателей, крикнул комбат.

— Нормально, браток, — ответил Мельников. Как в Чечне. Как в чертовых горах. В знак приветствия он помахал рукой высыпавшим из «вертушки» спецназовцам. — Надо Седова забрать и ребят из нашей группы. И этого, — старший сержант указал за спину.

— Батерский? Что с ним?

— Я ничего не знаю. Крикнул «аллах акбар» и умер. Разрыв сердца, я думаю.

Игорь Мельников сидел у раскрытой створки вертолета, и крепкий ветер обдувал его скуластое лицо. Остатки грима слетали с него сухими чешуйками и растворялись в беснующемся воздушном водовороте. Казалось, облик его меняется, обнажая под ломким покровом грязи совсем другое лицо: опечаленное и в то же время торжественное. Как во время присяги. Текст ее не сильно изменился, но звучал по-другому, иным голосом и с незнакомыми интонациями. Для Миротворца настала пора повторного обета. «Я, старший сержант Игорь Мельников, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь...» Дальше шли слова про Родину — горячо любить и защищать. Девиз, место которому под шевроном с очертанием летучей мыши, символа военной разведки.

Игорь рассеянно кивал комбату, сидевшему рядом. «К утру расширим поиски и найдем остальных». — «Да, да, майор...»

Вертолет шел низко и на небольшой скорости. Штурман уже определил место для посадки... где никто не махнет, как Миротворец, рукой. Это сержант знал наверняка. Он и сам, будь на месте Седова, поступил бы так же. И сам Седов сделал бы для него это: опередил всех, чтобы никто, никто и никогда...

Игорь первым спрыгнул на землю, когда до нее оставалось не меньше двух метров, и побежал к лежавшим на земле телам. Он взял из мертвых рук прапорщика пистолет и вложил его в руку Магомедова.

В навеки распахнутых глазах Седова словно отпечатались его слова: «Игорь... Я должен... Я хочу сказать тебе...»

— Я знаю, браток... Теперь только один я знаю... Покойся с миром.

Эпилог

Две статьи, две правды

Москва, штаб-квартира ГРУ, полтора месяца спустя

Поздоровавшись с секретарем, полковник Артемов прошел в свой кабинет. Сегодня с утра было прохладно, и Михаил Васильевич облачился в ветровку; ее он оставил в машине и через проходную прошел в своем обычном «аквариумном» прикиде: идеально отутюженных брюках и безупречно сидящем на нем пиджаке. Идеально и безупречно.

Расстегнув пиджак и ослабив узел галстука, он с минуту неподвижно посидел в кресле и громко спросил:

— Что у нас со служебной почтой?

Первое, что он делал, приходя на работу, — это знакомился с почтой.

— Уже несу, шеф. — Сорокалетняя секретарша, работавшая в «Аквариуме» около двадцати лет, знала больше своего патрона. Менялись начальники, а она оставалась. Эти апартаменты со смежной комнатой-кабинетом стали ее вторым домом.

— Это всё? — спросил Артемов, принимая от помощницы пухлый конверт. — Почему так мало?

— Пишут, шеф. Я вам больше не нужна?

— Нужна. — Он, рутинно заигрывая, неотрывно смотрел в ее карие глаза. — Без тебя земля мала, как остров.

Когда секретарь вернулась на свое место, полковник, повертев конверт в руках, прочел адрес отправителя: М1911. И всё. Что это, номер войсковой части? Артемов вооружился очками и рассмотрел штемпель. Письмо пришло из Шатойского района Чечни. Теперь настала очередь обратить внимание на адрес получателя: Москва, Полежаевское шоссе, 76, полковнику Артемову М.В.

Да, это мне. Интересно, от кого.

— Где ты взяла это письмо? — спросил Артемов, вскрывая конверт.

— Мне его передал дежурный. Оно провалялось на рассылке два дня.

— На рассылке? Почему на рассылке?

— Откуда мне знать? Там еще полтонны бесхозных писем.

Удивление полковника продолжало расти. В конверт были вложены две страницы газеты «Известия». Две первых страницы — за 30 апреля и 20 мая. И больше ни одного клочка бумаги. Ничего, что указало бы на отправителя. Шпионские игры, многозначительно подумал разведчик.

Он пробежал глазами заголовки, которые были обведены карандашом:

ПУТЬ «ДОБЛЕСТНОГО ВОИНА». Участник нападения на Буденновск Аслан Даудов сдался федеральным властям. Теперь ему дадут новое оружие и сделают охранником в администрации Ахмата Кадырова.

ЛЕСНЫЕ БРАТЬЯ АЛЛАХА. «В мае нас будут здесь убивать...» Военная разведка в Чечне готовится к первому после референдума весенне-летнему сезону.

Также Артемов не обделил вниманием цитаты дня. «Покупать у врага мир значит снабжать его средствами для новой войны». Жан-Жак Руссо. Хорошо сказал Жак. И вторая: «Припертого к стене хамелеона не отличишь от стены». Доминик Опольский. Тоже неплохо. Но всё так же непонятно.

Конечно, обе статьи придётся прочесть, а пока нужн загрузить работой секретаря.

— Да вы что, шеф?! — помощница выкатила глаза. — Да вы завязнете в этом, пардон, дерьме. М1911. Это может быть всё что угодно. Номер подводной лодки, вертолета, ракеты, снаряда. Личный номер агента, исходящий или входящий номера. Я только перечислять буду до утра!

— Ты не погружайся так глубоко, ты не подводная лодка. Поройся в открытых источниках информации.

Проводив секретаршу взглядом поверх очков, Артемов начал чтение со статьи Вадима Речкалова "Путь «доблестного воина».[12]

На этой неделе Государственная Дума рассмотрит президентский проект амнистии в Чечне. Предлагается распространить ее на боевиков, которые добровольно сложат оружие до 00 часов 1 августа 2003 года. За последний год в самой Чечне не было месяца, чтобы властям не сдалась очередная группа раскаявшихся бандитов. Половина из них поступает на службу либо в охрану главы республики, либо в комендантские стрелковые роты. (...)

В Гудермесское отделение УФСБ Аслана Даудова привел его друг Шамиль Хатаев, бывший боевик, начальник департамента авиационного транспорта в правительстве Масхадова. Шамиль со своей бандой в 46 штыков сдался властям накануне референдума. Теперь он командир взвода, дислоцированного в селе Новые Гордапи Гудермесского района, подразделения службы безопасности Кадырова. Вместе с Даудовым сдались еще пять человек. На брезенте лежит принесенное ими оружие: автомат «Борз» местного производства, два «Калашникова», гранатомет с тридцатью выстрелами, полмешка патронов. Всё ржавое и старое.

Сотрудник ФСБ снимает на видеокамеру покаянные речи. Эту запись покажут в теленовостях, чтобы вразумить еще нераскаявшихся.

— Антигосударственная деятельность, которую мы вели, к сожалению, не привела ни к чему хорошему, — говорит в камеру Аслан Даудов. — Мы воевали с оружием в руках, но крови на нас нет. Мы благодарим Ахмат-хаджи Кадырова за то, что он наставил нас на путь примирения. Ничего зазорного в этом нет. Мы пошли на это ради нашего будущего. Да поможет нам Аллах.

Камера опускается. Аслан нагло подмигивает:

— Я всё правильно сказал?

Ему двадцать шесть лет, коренаст, самоуверен. Носит темные очки в тонкой оправе. Имеет медаль «Доблестный воин» за поход на Буденновск. В прокуратуре на него заведено уголовное дело по обвинению в терроризме. В розыске с 1999 года.

— Я пришел сюда, чтобы оставили в покое мою семью, — говорит Аслан Даудов. — Моим родственникам тоже приходилось скрываться. Потому что люди в масках приезжали в наш дом по ночам.

Аслан едва успел закончить среднюю школу. Потом началась война, он купил автомат и ушел в ополчение.

— Как вы представляли себе своего врага?

— Мои враги и раньше, и теперь — те, кто ездит на бэтээрах и похищает людей.

— Когда был ваш первый бой?

— В больнице города Буденновска. Мы отбили три штурма. Чтобы к нам допустили журналистов. Шамиль Басаев приказал выстрелить по городу ракетой.

— Каковы были ваши обязанности в Буденновске?

— (Пауза.) Я охранял раненых.

— Как вы сейчас относитесь к Басаеву?

— (...) Нормально я к нему отношусь, с уважением. Шамиль воюет за свою родину. Единственное, не понимаю, — зачем он пошел на Дагестан. Вторая война всё равно началась бы, но если бы русские напали первыми, то за Шамилем встала бы половина республики.

— Чем вы занимались после первой кампании?

— Учился. В Гудермесском филиале Махачкалинского института управления на экономическом факультете. Поступил без экзаменов как участник сопротивления и за обучение тоже не платил.

— Во второй кампании участвовали?

— Нет, тогда я уже скрывался. И никто не мог меня поймать, потому что у ФСБ нет никакой тактики.

— Сегодня вы сдались с оружием?

— Да, я принес автомат Калашникова калибра 7,62. Купил его специально две недели назад, чтобы сдать. Сначала-то я без автомата пришел. Со мной побеседовали и сказали, что сдаваться желательно с оружием. Восемь тысяч за автомат заплатил.

— Как вы относитесь к русским?

— Русские — неверные. Ихний бог — Иисус, который и не бог вовсе.

— Вам приходилось убивать людей?

— (Долгая пауза.) Не приходилось.

Аслана Даудова курирует оперативник Гудермесского отделения УФСБ по Чеченской Республике майор Олег Соболев. Перед интервью попросил обязательно отметить, что говорит он не от имени всей ФСБ, а от себя лично.

— Даудов сдался нам не добровольно, — говорит Олег Викторович. — Мы его к этому вынудили. (...) Находясь в розыске за Буденновск, он фактически оказался вне закона. Обстановка в Чечне очень жестокая. Аслан мог подорваться на мине, его могли застрелить. К его родственникам постоянно приходили с проверками представители разных федеральных структур. Это естественный процесс, человек же в розыске.

— Как он попал к вам?

— Есть в Чечне служба безопасности главы администрации, «кадыровцы». Большинство из них — бывшие боевики, которые перешли на нашу сторону под личные гарантии Кадырова. Они верят ему, он сам воевал против федералов. Сейчас у Кадырова под ружьем 4 тысячи человек. Формально все они числятся либо в милиции, либо в стрелковых ротах, а фактически это личная гвардия Кадырова, подразделение, не предусмотренное федеральным законом. Предсказать, как оно может себя повести в будущем, — невозможно.

— А что вы пообещали Даудову?

— Я пообещал ему, что проинформирую все силовые структуры о том, что с этим человеком работает Гудермесское отделение ФСБ. (...)

— Он действительно раскаялся?

— Нет, конечно. И угроза того, что он совершит что-либо противозаконное, остается. Но когда боевик легализован, за ним проще следить. Сегодня задача заключается в том, чтобы вывести боевиков из тени. И ближайшие 15-20 лет спецслужбы будут держать их под контролем. (...) Таких, как Даудов, надо не уничтожать, а переигрывать. С карандашом и бумагой. (...) Хороший воин — три года скрывался. Прошел две войны, очень авторитетен в своем кругу. А после общения с Даудовым я понял, что это во многом несчастный человек, который в свое время был лишен выбора. (...) И еще он мне сказал, что будет жить дома, и если за ним кто-нибудь приедет на бэтээре и в масках, то им не поздоровится. Таких, как Аслан, здесь много. (...) Бог с ним, пусть он ходит с пистолетом и радиостанцией... он на виду, угроза устранена. Нормальный он парень... ну зачем его убивать?

Р. S. У Аслана Даудова есть пистолет «ТТ». Он его любит и сдавать властям не собирается. Когда суд признает его невиновным, этот пистолет официально оформят как личное оружие Аслана. А самого его назначат начальником охраны главы администрации села Нижний Нойбер — территориального подразделения службы безопасности Ахмата Кадырова. Всего с ноября прошлого года федеральным силам сдалось около сотни участников незаконных вооруженных формирований. Половина из них пополнила ряды «кадыровцев» и комендантские стрелковые роты.

* * *

Чечня

Михаил Артемов, прикурив сигарету, взялся за вторую статью — «Лесные братья Аллаха».

С окончанием холодов в горной Чечне обычно активизируются боевики. В густых летних лесах им легче и спрятаться, и прикормиться. Каким окажется нынешний сезон — первое лето после референдума? Изменилась ли обстановка на юге республики к лучшему? Мнения чиновников не совпадают с прогнозами военных, чьи подразделения стоят в горах. «Здесь 90% местного населения поддерживает боевиков. В мае нас будут убивать», — заявил корреспонденту «Известий» начальник разведотдела комендатуры Шатойского района Олег Сергеев.

Шатойский район небольшой. (...) Здесь проходят тропы боевиков в Ингушетию и Грузию. Через эту местность до сих пор курсируют банды Гелаева и Умарова. Одновременно на территории района бывает до 150 боевиков.

— 8 февраля этого года у меня командир разведвзвода погиб, — рассказывает начальник разведотдела Шатойской комендатуры подполковник Олег Сергеев. — Подорвали наш БТР возле Харсеноя. А спустя несколько дней покушались на меня. (...) Думаю, нас обстреляли сотрудники РОВД... Но доказать это невозможно. Мы совершим большую ошибку, если отдадим власть местным. Тут либо держать ее в руках, либо прощать боевиков, заигрывать с ними и в конце концов потерять район. Местная администрация нелояльна к федеральной власти.

— Чем вы это можете доказать?

— Разведка ведет учет привезенных в качестве гуманитарной помощи продуктов. И через три-четыре дня мы находим их в схронах у боевиков. (...) Почти всё население либо напрямую поддерживает боевиков, либо им сочувствует, — продолжает подполковник Сергеев.

— А по данным избирательной комиссии, 90 процентов населения приняли участие в референдуме и поддержали Конституцию.

— Референдумом занималась всё та же военная разведка. Я проехал все села, влез в душу каждому главе администрации. Покупал их, как индейцев за стеклянные бусы. В Нихалое прихожу к главе администрации и говорю: референдум — это спецмероприятие. И твои люди должны проголосовать. Выразить, блин, свою волю. Как — мне по барабану, но чтоб в полном составе. Если есть поползновения со стороны боевиков, то скажи. Нету, отвечает, поползновений. А в это время 21 марта, за два дня до референдума, в 10 километрах от Нихалоя взорвали нашу колонну. Погиб пулеметчик. Русский парень. Лежал на дороге брошенный, разорванный минами, никому не нужный. А явка на референдум в Нихалое составила 100 процентов. (...)

Если не учитывать кадровиков, замполитов, тыловиков, то в Шатойском районе не более пятисот федеральных бойцов. В разведвзводе комендатуры тридцать человек.

— И только один женатый, — говорит Сергеев. — И то на нашей же военнослужащей. А ведь какие мужики замечательные... Метр восемьдесят шесть — это у нас самый низкорослый, красавцы, умницы, умеют всё. На 1200 метров в горы влетают быстрее местных. Ну, грубые немного. Война. Я когда сюда с Большой земли приехал, они уже второй год добивали. Мы друг друга поначалу не понимали, как инопланетяне были. Вывел их на первое занятие к рынку, как раз напротив школы. Каждый должен был наблюдать за обстановкой и докладывать в режиме реального времени. Вдруг слышим, кто-то из школьного окна постучал. Оборачиваемся, а там детская ручонка листок к стеклу приляпала: «Долой русских!» Мои бойцы тут же: «Товарищ подполковник, разрешите открыть огонь!» — «Вы что, это ж дети!» — «Да какая разница!» Пошел я к директору школы, поговорил с ним, с детьми поговорил. Короче, был настроен на воспитание, а бойцы — на поражение. И всё-таки они классные пацаны. (...)

— Плохая информация у меня появилась, — говорит Сергеев. — Боевикам поступили деньги. И они направляются в наш район, чтобы эти деньги отработать. Нас будут убивать с 28 апреля и примерно до 12 мая. Даже не знаю, как. Взрывать 152-миллиметровыми артиллерийскими снарядами.

— И много у боевиков таких снарядов?

— Хоть вагонами измеряй. В здешних лесах валяется по три снаряда на каждом квадратном метре. Еще с первой кампании — наши же неразорвавшиеся. Вот на этих наших снарядах нас и будут подрывать.

Прогноз разведчика начал сбываться. 28 апреля у населенного пункта Чири-Юрт была подорвана бронированная разведывательно-дозорная машина, возвращавшаяся со спецоперации. Это на подъезде к Аргунскому ущелью, в пяти километрах от границы Шатойского района. 152-миллиметровый фугас, заложенный в дамбе через реку Аргун, опрокинул машину в воду. Один разведчик утонул. Другой получил тяжелые травмы. А в самом Шатойском районе вчера же возле села Большие Варанды обнаружена группа боевиков. 8 из них убиты. Остальных ищут.

Чечня

Едва Артемов закончил чтение, вошла помощница.

— Ну что, — спросил полковник, — выяснила?

— Вообще-то да.

— Ты круто изъясняешься, а мне нужно еще круче.

— Я не знаю, чего вы ждете, шеф: может, расшифровки по этому номеру имени вашего секретного агента, о котором вы забыли, — съязвила она. — Но единственное, что я нашла в открытых источниках, — это марку пистолета.

«Ну конечно!» — вспомнил Артемов марку американского пистолета. Он знал много образцов оружия, но сразу распознать в этих цифрах именно марку пистолета не мог. Если бы она стояла на картонной коробке, присланной по почте, — это одно дело. Другое — когда цифры стоят вместо обратного адреса на обычном почтовом конверте.

— Его еще «Миротворцем» называют, — добавила помощница.

— Как? — Артемов подался вперед. — Как его называют?

— "Миротворцем". Официальное название, между прочим. Вы не знали?

Миротворец...

Так вот кто прислал эти статьи. Но почему именно ему, Артемову? Полковник не был любезен со старшим сержантом, в какой-то степени Мельников подставил его, прихлопнув Батерского. «Разрыв сердца?! — напирал Артемов. — Да у него дырка в груди!» — «Вот оно и разорвалось. Пуля-то 45-го калибра».

А может, потому, что Михаил Васильевич напоследок поинтересовался дальнейшей судьбой сержанта? Ведь что-то подсказывало ему, что Миротворец в учебном центре долго не задержится. А тот ответил: «Да есть одно место. При случае черкну пару строк».

Вот она, шуба с барского плеча: родное ущелье. И вряд ли кто-то мог ему отказать. Возможно, предупредили насчет чреватых последствиями контактов с репортерами.

Артемов мог поклясться, что, прочитав статьи, сразу подумал, что они перекликаются и с интервью Игоря Мельникова, и с записями его отца, и с высказываниями сержанта Сашки Литвинова. Целая история, начавшаяся в канун Первой чеченской войны и заканчивающаяся — нет, имеющая продолжение — накануне нового, третьего по счету, противостояния. Эти проблемы должны решать те, справедливо подумал Артемов, кто видит их, знает о них не понаслышке. Военные. Только они способны разрубить «чеченский узел», не спрашивая, какими средствами. Когда? Прямо сейчас, немедленно. Действительно, им нужно дать веру в будущее, и они перемелют всех.

Михаил Васильевич машинально бросил взгляд на последние строки статьи: «А в самом Шатойском районе вчера же возле села Большие Варанды обнаружена группа боевиков. 8 из них убиты. Остальных ищут».

Найдут, покивал Артемов. Обязательно найдут.

И он соединил данные со штемпеля с отправителем этого письма, расшифровав его: Шатойский район. Миротворец.

И, улыбнувшись помощнице, неожиданно сказал:

— Уже нашли. Поняла? Уже нашли.

Примечания

1

Интервью составлены по материалам газеты «Известия». Статья Вадима Речкалова «Человек из Другого ущелья».

2

Флексорные линии (от латинского flexio — сгибание) — складки кожи, образующиеся в местах ее сгиба на ладонной стороне кисти.

3

С использованием материалов газеты «Известия», 2 апреля 2003 года.

4

*По материалам приложения к «Независимой газете» «Независимое военное обозрение».

5

Генерал-полковник Владимир Булгаков 26 марта 2003 года освобожден от должности начальника штаба СКВО и выведен распоряжение министра обороны.

6

По материалам газеты «Независимое военное обозрение».

7

Колпакиди А., Прохоров Д. «Империя ГРУ».

8

По материалам проверки соединений Московского военного округа.

9

Приводится в сокращении.

10

Девиз Центрального разведывательного управления, США.

11

Антенна бегущей волны. Работа радиостанции со штыревой антенной Куликова часто напрямую зависит от рельефа местности и погодных условий и не всегда обеспечивает надежную связь.

12

Статьи Вадима Речкалова, «Известия» за 30 апреля и 20 мая 2003 года, приведены в сокращении.

Content

Михаил Нестеров
Если враг не сдается

Глава 1 Хроника двух интервью

1

2

Глава 2 Окающий и картавый

3

4

Глава 3 Штурм утерянных позиций

5

Глава 4 Рельефно-точечный шрифт

6

7

Глава 5 Сбор данных

8

9

10

Глава 6 Рефлекс Моро

11

12

Глава 7 Пункты назначения

13

14

15

16

17

18

19

Глава 8 «Радиоигра»

20

21

Глава 9 Террористы

22

23

24

Глава 10 «От рассвета до заката»

25

26

27

Глава 11 Загадки, ответы. И снова загадки

Глава 12 «Лесные духи»

28

29

30

31

Глава 13 Группа условных товарищей

32

33

34

35

36

Глава 14 Огрехи в работе

37

38

Глава 15 Радиообмен

Глава 16 Встреча

39

40

41

42

Глава 17 Детская неожиданность

43

44

45

Глава 18 Разведчик Игорь Мельников

46

47

Глава 19 Разведка

48

49

50

Глава 20 Танцы с волками

51

52

53

Глава 21 Планы сержанта Мельникова

54

55

56

57

58

Эпилог Две статьи, две правды

Примечания