Михаил Нестеров

Спецкоманда №97

Много у тебя, брат-диверсант, врагов. Ранний рассвет и поздний закат — против тебя. Звенящий комар и ревущий вертолет — твои враги.

Плохо тебе, когда солнце в глаза.

Плохо, когда попал под луч прожектора. Плохо, когда тысячи электронных устройств эфир прослушивают, ловя твой хриплый шепот и срывающееся дыхание. Но бывает хуже. Бывает совсем плохо. Это когда появляется твой главный враг...

Виктор Суворов, «Аквариум»

Самое страшное, что есть в государстве, его специальных структурах — предательство.

Валентин Корабельников, начальник Главного разведывательного управления

Все персонажи этой книги — плод авторского воображения. Всякое сходство с действительным лицом — живущим либо умершим — чиста случайное. Взгляды и высказанные мнения героев романа могут не совпадать с мнением автора.

Пролог

«Корпорация монстров»

Москва, Кремль, июль 1997 года

Свежий номер специализированного военного журнала «Вооружение и военная техника России» имел свой неповторимый, слегка терпкий, как у дорогого одеколона, запах. Казалось, на выходе из московской типографии пятитысячный тираж прошел процедуру ароматизации.

Генерал-полковник Александр Паршин оторвал руку от глянцевой обложки иллюстрированного издания и смотрел, как исчезает влажный след на крупном снимке человека, которого он словно заклеймил своей ладонью.

Он еще раз прочел подзаголовок этого номера, подготовленного к Международному салону ПВО-1997: MARKETING POLITIC CORRECTIONS OF RUSSIAN DEVELOPERS OF ANTI-AIRCRAFT DEFENCE[1]. Отметил, что он неполон, в конце не хватало «и нестратегической противоракетной обороны». Хотя было бы слишком длинно для анонса одной из главных тем журнала, все же заключил Паршин, знавший этот вопрос назубок.

Александр Петрович Паршин был председателем совета директоров концерна противовоздушной обороны «Аметист-Протон» и помощником руководителя Администрации президента. Валерий Максаков, чье фото красовалось на обложке «ВВТ», в свою очередь работал помощником у Паршина. Пару месяцев назад он был «командирован» в концерн, где стал исполняющим обязанности гендиректора, отвечающим за заказы и поставки. И развил там бурную деятельность. Месяца не прошло, а он уже заявил своему протеже, что в ходе проверки выяснилось следующее: часть средств — около ста миллионов долларов — в концерне использовали не по назначению, предположительно эти деньги были частично размещены на беспроцентных депозитах в зарубежных офшорных и отечественных банках либо просто исчезли. И вообще, по его словам, дела в концерне шли неважно: например, было провалено испытание модернизированной ракеты ЗРК — вообще беспрецедентный случай.

— Закрой глаза, — посоветовал ему Паршин. — Работай спокойно.

— Как это — работать спокойно? — удивился Максаков, когда на предприятии, претендующем на включение его в гособоронзаказ и получение лицензии на право самостоятельной внешнеэкономической деятельности, минуя «Рособоронэкспорт», происходят многомиллионные хищения.

— Чего тебе не хватает? — спросил Паршин. При назначении Максакова на эту должность перед ним поставили конкретные задачи: примирить враждующие группировки конструкторов и директоров предприятий и сформировать единую управленческую структуру концерна. Ему дословно было сказано: "Безболезненно интегрировать две научные школы разработчиков средств ПВО «Аметиста» и «Протона». — Чего тебе не хватает? — повторил генерал. — Куда ты полез?

Пауза, которую взял Максаков, была более чем выразительной. Какая-то, на взгляд Паршина, пролетарская решимость отпечаталась на его лице вечного комсомольца, когда он, понизив голос, сообщил:

— Я вынужден буду доложить о хищениях президенту.

Паршин покачал головой: «И откуда берутся такие хрестоматийные мудаки?... Они очень опасны. Не уберешь такого, он сам тебя уберет — даже не осознавая этого». Появилось необоримое желание предложить Максакову сменить имя. Хотя бы имя. Павлик — оно ему подходило.

Паршин задался вопросом: почему он раньше не разглядел в своем помощнике идеологических замашек? И почему он так осмелел, грозится президентом? И ведь может доложить обо всем Ельцину. Разумеется, были вещи, которые президенту знать было не положено. А тот, наоборот, не принимал решений и, к примеру, не подписывал законов и указов, не посоветовавшись со специалистами из своей Администрации.

Может, он одумается, подумал генерал, словно впервые разглядывая своего помощника и сравнивая его с белым карликом, неосторожно сблизившимся с черной дырой. Оботрется в новой должности, увязнет в заказах и поставках. Однако Паршин не был уверен ни в целом, ни в частности. Уволить Максакова без согласия Бориса Ельцина означало бросить вызов главе государства. И предъявить Максакову пока нечего, он «не проиграл ни одного матча». Но может выиграть, причем на поле соперника.

Те сто миллионов долларов, о которых сказал Максаков, никуда не исчезли, даже часть их, — они действительно были размещены на беспроцентных депозитах в зарубежных офшорных и отечественных банках. На имя Паршина. Всего за год. А этот идейный умник, стоящий перед генералом, мог быстрее генпрокурора установить сей факт. И Паршин сыграл почти в открытую — почти, потому что все еще держал в голове слегка обезболивающее слово: «Одумается».

— Дай мне два месяца.

— Хорошо, Александр Петрович. — Максаков в знак согласия даже склонил голову. — Два месяца.

Но слова своего не сдержал.

* * *

...Паршин перевернул несколько страниц и еще раз прочел выдержку из интервью Валерия Максакова корреспонденту «ВВТ»:

"Мы недовольны тем, как сегодня развивается экспорт средств ПВО. По этому направлению имеется серьезный провал. Прежде всего это результат недостаточно продуманной маркетинговой политики, в которую концерном «Аметист-Протон» будут внесены коррективы. Сложившуюся ситуацию надо менять скорейшим образом. Однако боюсь, что времени на это слишком мало"[2].

Последней фразой он словно предупреждал генерала, напоминал ему, что половина срока истекла, остался месяц. А за месяц можно горы свернуть! Да и прошедшие четыре недели не прошли впустую. Прежде всего Паршин как глава совета директоров начал готовить для Максакова что-то вроде инспекционных поездок по предприятиям «оборонки», отвечающих за производство различных вооружений. Например, в «Аметист-Протоне» их насчитывалось больше сорока, они специализировались на разработке и производстве средств противовоздушной и нестратегической противоракетной обороны: ЗРК большой, средней и малой дальности. Расположены заводы в основном в центральной части России, но были и «мелкие» — в Астрахани (едва ли не под боком 539-го узла связи), Калмыкии и Дагестане.

Действительно, месяц не прошел впустую, и Паршин был готов к тому, чтобы приступить к окончательной фазе готовящейся операции. Он не мог нанять «обычного» киллера, даже из опытных и проверенных агентов. «Павлик Морозов» мог оставить что-то важное, что указывало бы на причастность Паршина к хищениям из казны оборонного предприятия. Конечно, сразу его не тронут — вначале уберут из Кремля. Но не просто вышвырнут, а тихо выведут. И на лобном месте на него набросится свора из Генпрокуратуры.

Падет ли на него подозрение в устранении Максакова? Он его ставленник — значит, вряд ли. В этом случае проходил лишь один вариант устранения — несчастный случай. Однако подобные акции планируются месяцами, в них задействуются десятки людей, целые подразделения спецслужб, их агенты. Это как дирижировать симфоническим оркестром. Малейшая фальшь будет услышана знатоками. Но все это в масштабе подразделений спецслужб, утечка информации из которых была исключена; они много лет варились в закрытом котле засекреченных сведений, не испытывая жжения, и словосочетание «лишние сведения» были для них неведомы. Это «клеймо» на всю жизнь, оно есть, и никуда от него не денешься.

У Паршина были такие люди; их можно было назвать своими. Именно это и не устраивало генерала. В случае с Максаковым могли сгодиться лишь люди со стороны.

Средства противовоздушной обороны...

Валерий Максаков работал в этой области, а сам генерал курировал ее. Как, например, его коллеги по кремлевскому цеху: советники президента заняли прочные места в качестве председателей советов директоров в крупных компаниях: газовых, нефтяных, медиа-холдингах... И до сей поры семьями не враждовали.

Напрасно Максаков думает, что за месяц стал специалистом в области anti-aircraft defence, сощурился опытный разведчик. «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет». Справедливо, заключил он, наглядно и показательно. И уже не мог отказаться от плана, рожденного в его склонной к аналитическому мышлению голове. Он словно встал на тропу вендетты. И нисколько не жалел молодого ставленника, его жену и двух дочерей. До высокой должности в кремлевской администрации генерал-полковник Паршин возглавлял самое мощное управление службы госбезопасности: контрразведку.

Открыв ящик стола, Паршин смахнул в него журнал. Через секретаря вызвал Максакова. Тот явился через час с четвертью.

— Ты говорил о провале испытаний модернизированной ракеты, — напомнил генерал гендиректору. Серьезной размолвки между ними словно и не бывало. Одинаково сдержанные, они вели деловой разговор. — Что удалось выяснить по этому поводу? Присаживайся.

— Специалисты из конструкторского бюро пришли к выводу, что виной всему некачественные комплектующие, — ответил Максаков, заняв место напротив шефа.

— А именно?

Гендиректор вынул из кармана записную книжку в лайковом переплете и перевернул несколько страниц:

— ЗПК-800К, — ответил он.

— Электроника? — уточнил Паршин, неотрывно глядя в серые глаза собеседника. Максаков, как всегда, был одет безупречно: фирменный серый костюм, белоснежная сорочка, галстук. От него исходил тонкий аромат французского одеколона.

— Да, в пусковых установках. Простенькая интегральная схема. Военпредов на них не хватает! — Максаков выругался. — Сорок заводов работают на концерн, Александр Петрович.

— Где штампуют эти схемы?

— В Астрахани. А платы идут из Элисты.

— Почему именно из Калмыкии?

— Там производство налажено, да и дешевле, чем в Екатеринбурге. На порядок дешевле. — Максаков убрал записную книжку в карман и закинул ногу за ногу.

— Вот и догонялись за дешевизной. Минимум полгода коту под хвост. Пролетели мимо денег. Что ты намерен делать?

— Заключить договора с Екатеринбургом.

— Значит, Калмыкия и Астрахань побоку? Сколько рабочих мест закроется, это ты посчитал? И вообще, кто тебе позволит? С такой политикой, друг, можешь не рассчитывать на гособоронзаказ. Расшифровать? Государственный оборонный заказ. И все это звучит слитно. О другой стороне вопроса тоже подумай: ты у калмыцкого завода отнимаешь солидный заказ и отдаешь его туда, где безработицей не пахнет. Пока что мы в Кремле находимся.

— Да, а с такой политикой нам не зенитные комплексы делать, а водосточные трубы клепать.

— Сначала разберись в причине брака. И вообще тебе не помешало бы ознакомиться с каждым твоим предприятием. Считай это твоей предвыборной кампанией. Поезди по заводам, пообщайся с директорами, рабочими. Узнай чаяния народа, — с усмешкой сказал генерал. — Знаешь, Валера, когда ты к людям с душой, то и они к тебе по-человечески. Начни с Сибири, а закончи южными регионами: Дагестан, Калмыкия, Астрахань. И домой. Ну что, отдавать команду на составление графика?

Максаков развел руками: «А куда деваться?»

Паршин улыбнулся: «Вот ты и попался, друг. Вот и попался».

Через две недели к рабочим поездкам Максакова по предприятиям «оборонки» все было готово. Паршин сам позаботился о его надежной охране. Знал точный маршрут, график передвижения и прочее, что было делом приоритетным среди служб охраны. В каких точках остановится транспорт, кто и когда будет встречать. А Максаков безукоризненно придерживался протоколов, рекомендаций сотрудников Федеральной службы охраны, когда выезжал с ними в командировки. Для него это было так же естественно, как сесть за стол и расстегнуть пуговицу пиджака, вставая — застегнуть.

* * *

Северный Дагестан, поселок Пионерский,

28 августа 1997 года, четверг, месяц спустя

Мелкий, не по-летнему холодный дождь, зарядивший с утра, разогнал плотную туманную дымку над морем и наводнил грустными фортепианными звуками окрестности. Лейтенант Олег Колчин слышал эту печальную мелодию дождя. Она просачивалась сквозь намокшую форму, впитывалась в кожу, проникала в душу, вызывая в груди странное ощущение близости Рождества.

Мелкие дождевые капли на лбу офицера походили на выступившую испарину, дрожь, вызванная бессонницей и слабостью, была похожа на озноб.

«Колотит...»

Олег смотрел на безжизненно повисшие лопасти вертолета, на суету вокруг него, на распахнутый, зияющий черной пастью люк, который поглотил шесть тел погибших спецназовцев... Они, непохожие на тех, которых Олег знал, будто состарились за миг до смерти. Этот миг сожрал ту долгую жизнь, что им уже не прожить. Кто-то свыше пообещал им долгое и счастливое будущее, обманул и забрал назад. Миг, за который пролетели перед их глазами обман и обещания...

Что-то подсказывало Олегу, что его мысли близки к истине: спецназовцев обманули, накормив ядовитыми обещаниями.

«Подснежники никогда не цветут под Новый год...» Это на призрачную музыку ложились странные, противоречивые слова, рожденные то ли в воспаленном мозгу, то ли в саднящей душе молодого лейтенанта.

Кто-то тронул его за плечо. Олег обернулся. Старший лейтенант Владимир Тульчинский. Черная форма, черная пилотка с желтоватой каймой и намокшим «крабом». Старлей с упрямым взглядом и суровыми складками вокруг рта протянул лейтенанту плоскую фляжку: «Глотни». И, разряжая обстановку, с напускным равнодушием заметил:

— "Груз-200-У".

— Что?

— "Учебный", — дешифровал моряк. — В нашем центре это первый несчастный случай. И вообще первый. Бывало, что курсанты руки, ноги ломали, один получил компрессионный перелом позвоночника... — Тульчинский помолчал, также не сводя глаз с вертолета. — Мне рассказывали: один грибник попал в медвежий капкан. Не смог высвободить ногу. Его облепили комары. Когда его нашел охотник, бедняга был похож на освежеванного кролика. Охотник пристрелил его — из жалости. Вот только не знаю, байка это или было на самом деле.

— К чему это? — не понял Олег, возвращая товарищу фляжку.

Старший лейтенант не ответил. А про себя подумал, что байка эта — в тему. Погибших курсантов центра спецподготовки ГРУ «Дельта» он сравнил с бедолагой-грибником. Был и охотник...

Тульчинский снова сделал «сбивку», стряхивая с пилотки влагу и глядя на бескрайние поля дождевых облаков:

— Как и обещали, погода со спрыснениями. Переменчивая, мать их!

К отлету «вертушки» все было готово. Экипаж из трех человек занял места, группа сопровождающих офицеров из центра слушала последние наставления начальника военно-морской базы.

— Почему ты отказался лететь сопровождающим? — спросил Колчин.

— Не спрашивай, — отмахнулся Тульчинский. — Зачем мне это? Всю дорогу смотреть на брезент и угадывать под ним мертвые лица? А потом выгружать, перегружать, подписывать акты... Мне хватило того, что я подбирал их на борт катера. Нет, это не по мне: запор, газы, геморрой в жопе. Как в страшном кино. Сейчас я думаю о другом: что будет с центром. — Старший лейтенант покачал головой. — Придется искать другую работу.

— Тебе не кажется, что все это напоминает сеанс магии?

— Чего?

Олег посмотрел товарищу в глаза.

— Я видел их лица. Такое чувство, что они умерли во сне. Но видели не кошмар, а что-то безоблачное. И вот я спрашиваю себя насчет последующего разоблачения этого «волшебства».

Старлей сморщился:

— Олег, это тебя кошмарит. Не забивай себе голову. Никто не знает, что чувствует человек, умирая от кислородного отравления. Может, они действительно увидели что-то райское, — с легким сарказмом и долей раздражения сказал Тульчинский. — Ты у нас новичок, Олег, а я, извини меня, еще в учебке наработал с аквалангом больше ста часов, общий подводный стаж перевалил за двести. И то до конца не знаю, что может произойти под водой: с самим собой или с аппаратом. Порой чертовщина мерещится. По мне, так лучше совершать прыжки с парашютом, чем погружаться под воду.

Оба офицера отступили, придерживая головные уборы. Лопасти «восьмерки», набирая обороты, погнали на провожающих валы мокрой пыли. Эта яростная взвесь ударяла в тела с частотой и силой отбойного молотка. Когда вертолет поднялся и резко взял в сторону, напор ветра ослабел, и стало непереносимо холодно.

Старший лейтенант зябко поежился:

— Нужно сходить в баню. Пропариться.

Час назад он бросил в раскаленную добела топку противогаз. Тот вспыхнул и моментально съежился. А за стеклами словно блеснули глаза самого Тульчинского.

* * *

Москва,

27 сентября 1997 года, суббота

В этот теплый осенний день Евгений Дудников подогнал машину к подъезду своего дома. Его уже поджидали две женщины. Лет сорока пяти грузноватая дама, одетая по случаю поездки на дачу в обтягивающее трико и футболку, была тещей Евгения. Ее будущая копия также нацепила коротенькую маечку, открывающую пупок, светлые брюки и белоснежные кроссовки. На участке она будет обходить грядки стороной, ежеминутно стряхивать невидимую пыль с одежды, очищать грязь с модной обуви и грызть яблоки. Причем, начал заранее злиться Дудников, очень громко, с каким-то клинико-стоматологическим хрустом. Потом ее начнет дико пучить. Мамаша, как всегда, наставит дочь: мол, чтобы не пучило, яблоки нужно жрать без кожуры.

Короче, бабье лето.

Дудников вышел и открыл багажник машины — шестой модели «Жигулей» бежевого цвета, наследие покойного тестя. Помог уложить корзинки и пакеты. Распахнул перед тещей заднюю дверцу. Под глазом вдруг задергался нервный тик. Теща же подумала, что зять подмигнул ей, И она ответила ему таким же подергиванием красноватого века.

«Господи!...» — ужаснулся Дудников.

Он работал лаборантом в закрытом учреждении «почтовый ящик Я-17», или НИИ-17, относящемся к Главному разведывательному управлению. Как ни странно, режим закрытого учреждения его устраивал, он знал, что за вполне приемлемую зарплату не переработает ни минуты. Пришел в восемь, ушел в пять. Два выходных в неделю.

Сейчас он ждал реакции своей тещи, которая усаживалась в машину. И пока ничего не замечала. Ну давай, жирная морда, осмотрись, сверлил он екатерининский профиль женщины. И она словно проснулась: провела рукой по новеньким велюровым чехлам, глянула под ноги на пушистые коврики...

Потом округлила на зятя глаза: «Как? Откуда? Не может быть!»

А он даже не усмехнулся. Сел на свое место водителя и положил руль на «семерочную» баранку. Ткнул в клавишу «Панасоника», а не задрипанного «Дона». Из мощных колонок японской техники неестественно чисто раздался мистический голос Милен Фармер. Но и это еще не все. Ни жена, ни теща не обратили, конечно же, внимания на новенькую резину «Мишлен». Как и положено, от их взора скрывалась сигнализация «Вайпер». Но она «аукнется», когда он заведет машину на «земельный» участок и достанет пульт...

Однако уже на выезде из города настроение лаборанта выпало в осадок. Жена, сидящая рядом, предъявила претензии. Почему он растратил премию «на всякое говно», когда у нее нет «элементарного джинсового костюма и осеннего пальта». Она так и сказала: осеннего пальта. Выходит, у нее нет и весеннего...

Будет. С легальной премии. А левую он вправе расходовать по своему усмотрению. В заначке еще пятьсот долларов. Но в это прекрасное осеннее утро «зелень» не радовала.

Дудников и раньше «рысачил» на дорогах, а сейчас пер по трассе с небывалой для «шахи» скоростью: за сто сорок. В радиаторе закипал тосол, а в душе водителя — обида. Вчера он целый вечер провел в автосервисе, на него — в кои то веки раз — работала целая бригада. Он ощутил себя гонщиком «Формулы-1». Двое механиков меняли резину, двое высунули из жигулевского болида свои зады, укладывая коврики и ставя на место кресла, обтянутые велюром. Еще один механик держал наготове баранку, чтобы вручить ее пилоту команды «НИИ-17», когда тот займет свое место.

Он готовил сюрприз...

— У тебя «Жигули», — напомнила жена, машинально тронув ремень безопасности. — Вот и езди как на «Жигулях».

«Пилот» промолчал.

Уже в течение пары минут Евгений не мог перестроиться в левый ряд, то сбрасывая скорость, то притапливая педаль газа: по нему, как шмели, мчались иномарки. Наконец такая возможность представилась. Дудников на высокой скорости догнал «Бычок», въехавший на правую полосу с обочины, и включил указатель левого поворота. Но за несколько секунд до этого юркий «Фольксваген», следующий позади, начал обгонять «шестерку». В панорамное зеркальце Дудников увидел яркий свет сигналящей ему иномарки. Она двигалась быстрее «Жигулей». Но и Дудников развил большую скорость. И тут он с ужасом увидел вспыхнувшие красные огни «Бычка»: грузовая машина резко затормозила. А он не успел вдавить в пол педаль тормоза. Дудников круто вывернул баранку, но было слишком поздно: «Жигули» лаборанта на огромной скорости вмазались в грузовик...

Двое парней в «Фольксвагене» переглянулись: дело сделано. Почти. Водитель немецкой машины развернулся и поспешил к месту аварии, чтобы помочь работникам ГАИ составить «правильную» картину происшествия.

Водитель «Бычка», получивший сильные ушибы, на вопрос товарищей «нужна ли ему помощь», ответил:

— Нет, не нужна.

Глава 1

Переизбыток планов

Москва, штаб-квартира Главного разведывательного управления,

16 июня 2003 года, понедельник

Полковнику Михаилу Артемову стало жутковато. У него, что называется, глаза полезли на лоб: То, что он увидел, работая над документами и сопоставляя разрозненные факты, походило на мистику. Словно три звезды на небе вдруг устремились навстречу друг другу и слились в одну, чтобы свести с ума астрономов. А две тысячи лет назад — волхвов. Не может быть, сказал полковник, не веря своим глазам. И в них отразился «настольный вертеп»: десятки документов, карандаши, ручки, сигареты, пепельница, фарфоровая кружка с остывшим кофе, стоящая на «мышином» коврике, компьютерные дискеты, диктофон. Бардак, с одной стороны, а с другой — нормальная рабочая обстановка; даже пепел, падающий с вечно дешевой сигареты на стол, был частью этой атмосферы — только на сторонний взгляд кажущейся суетливой. "На моем «верстаке» не хватает доски, рубанка и журнала «Сделай сам», — подметил Артемов.

— Светлана Николаевна, — позвал он свою секретаршу, — зайди.

В кабинет шефа вошла полноватая, лет сорока смуглолицая женщина. На ней была одежда «для среднего уровня»: легкий трикотажный джемпер красного цвета с блестками, черная юбка. Цена тряпок — божеская, название — заоблачное: прет-а-порте. По словам секретарши, «шмотки на основе идеальной модели, признанной наиболее жизнеспособной». Словами начальника — прёт-и-прёт.

Светлана Николаевна работала секретарем полковника ГРУ и шутливо именовала себя его референтом. Что, впрочем, походило на истину. Не далее как 13 июня, в пятницу — день по американским меркам «черный», начальник и подчиненная (в звании капитана инженерных войск) распили втихаря бутылочку красного вина. Ровно двадцать лет назад Светлана Николаевна перешагнула порог центрального здания военной разведки, которой в ту пору руководил генерал армии Петр Ивашутин. Она частенько вспоминала его и называла «большим барином». Его бабка была полькой, и сам Ивашутин неплохо разговаривал по-польски. Артемов произнес тост, не преминув скаламбурить: «Сухой, как хлеб из тостера». Короче, он пожелал секретарше не долгих лет жизни и здоровья, а еще столько же лет плодотворной работы на военную разведку. «Ну да, — парировала помощница, — тогда меня точно похоронят на аллее героев».

— Звали, шеф? — произнесла она привычную фразу.

— Да, звал. — Артемов оторвался от бумаг и посмотрел в темные глаза секретарши. — Мне нужен общий план местности юга Калмыкии и севера Дагестана. Отдельно: мыс Кумой — остров Черненький и район поселка Чернопесчаный.

— Что за настроение, шеф? — усмехнулась помощница. — Или вы просто решили загрузить меня работой на двадцать первом году моей службы?

— Если тебя не загружать, ты начнешь работать на себя.

— Вы причислили меня к агентам?

— Черт тебя знает. Может, тебе доплачивают за то, чтобы никто не знал, на кого ты работаешь.

— Куда точнее...

В кабинете полковника постоянно звучало радио. По пути на работу он слушал «оперативное» «Эхо Москвы», на рабочем месте — более спокойное и взвешенное «Радио России». Сейчас оно вещало о том, что «Индия отказывается принимать на вооружение российские корабли стоимостью около 900 миллионов долларов; что итальянское правительство готово заплатить каждому аборигену, который не захочет жить в окрестностях Везувия».

— Хорошо они там устроились, — Артемов кивнул на радио.

— Завидуете, шеф?

— Белой завистью, — отозвался он. — Присыпанной черным вулканическим пеплом. — Полковник вздохнул: «Кто бы мне заплатил за то, чтобы переехать подальше от гейзера, который с завидно-вонючим постоянством бьет из канализационного люка».

Михаил Артемов проживал на углу Декабрьской и 2-го Звенигородского переулка. Если кто-то спрашивал, как лучше подъехать или подойти к его дому, Артемов давал единственный ориентир: «Армянское кладбище знаете? Я живу напротив». Многих это отпугивало.

— Вам принести «нормальные» карты или запросить электронные?

— О господи! Я бы давно достал и те и другие. Давай, Светлана Николаевна, в темпе рок-н-ролла. И принеси мне кофе. Хотя... нет, — полковник запнулся, вспомнив про рубанок, — я сделаю сам. А ты топай в картографную.

Артемов привык к «суррогатному» растворимому кофе, который поглощал в огромных количествах, полагая, что вреда от него никакого.

Прихватив со стола кружку, он вышел в приемную и налил из термоса кипятку. Чуть не прослушал новости спорта. «Накануне победного для команды финального матча Кубка России по футболу главный тренер московского „Спартака“ Олег Романцев восстал против своих начальников». Артемов даже покосился на радио. И справедливо подметил: «Восстание „Спартака“. Это уже история».

В основном работа военного разведчика сводилась к тому, чтобы наблюдать и анализировать. Нередко — выезжая «на места». В данное время полковник Артемов работал над делом, которое ему было поручено вести непосредственно начальником военной разведки генералом армии Ленцем. По его словам, оно «соскочило» с чеченского счета, а расследование деле Главной военной прокуратурой «зависло».

— Соскочило и зависло? — на грани риска переспросил полковник начальника ГРУ. — Это точно ко мне?

И получил утвердительный ответ:

— Да. Ищи разницу между трамваем и иголкой.

Эту разницу Михаил Васильевич знал еще с детства: на трамвай сначала заскочишь, а потом сядешь, а на иголку — сядешь и уже потом вскочишь. Этакое «веселенькое» дело досталось Артемову. Вот только игла в нем была закавычена и «скособочена» курсивом: «17 сентября 2001-го „иглу“ по „Ми-8“ с комиссией Министерства обороны, накопавшей разные гадости на высший комсостав ОГВ, грамотно пустили именно из глубины расположения федеральных сил»[3]. То есть кто-то отработал по своим. Факт установленный, но недоказанный.

Прежде всего Артемов начал искать схожие случаи, и они после его запроса полезли, как пьяные на прохожих. Оказалось, что за две чеченские кампании федеральные силы потеряли 75 боевых самолетов и вертолетов, 14 из них — в 2002 году. Два авиаполка — легко подсчитал Артемов. Короче, сели на «иглу» крепко. Для консультаций полковник пригласил к себе офицера разведки ПВО. Тот сказал со знанием «железа»: «Стрелы» и «иглы» для вертолетов сродни тому лому, против которого нет приема". Поведал, что «теоретическую безопасность полетов повышает соблюдение железных правил, писанных кровью еще в Афганистане: никаких одиночных полетов, а уж каждый транспортный борт вообще должен быть прикрыт минимум парой ударных „Ми-24“. На деле же командованию глубоко плевать на эти правила: пилотов посылают куда угодно, когда угодно и часто без всякого сопровождения». И привел примеры. «Курск» — набитый народом, «Ми-26» (который еще называют «коровой») летел без всякого сопровождения, мало того, у него вообще не было тепловых ловушек, потому как пиропатронов (ППИ-2) не было ни на одном из авиаскладов всего Северного Кавказа!" Без них же вылетел и был сбит «иглой» 31 августа возле села Месхеты «Ми-24». 3 ноября «игла» поразила «Ми-8» с высокопоставленными офицерами 58-й армии — ни сопровождения, ни пиропатронов. И прочее в том же духе.

Михаил Артемов искал аналоги, но везде натыкался на «чеченский след»: вертолеты сбивались либо стрелковым оружием (в основном в первую кампанию), либо переносными зенитно-ракетными комплексами, Военная разведка располагала данными, что боевики обладают (данные на сентябрь 2002 года) комплектом свыше ста ПЗРК, их, однако, опроверг директор ФСБ Патрушев на совещании в Махачкале: «Не исключено, что у боевиков есть ПЗРК, но их единицы». И тут же сшибли еще три вертолета, а возле Галашек взято 12 трофейных зенитно-ракетных комплексов.

Откуда они у боевиков, вопрос почти закрытый: «стрелы» и «иглы» были на складах в Грузии, Азербайджане и Армении; однако из Армении в Чечню ничего не поступало — факт также установленный.

Артемов не обратил бы внимания на «скрытые» факты, если бы не искал «свой» след. И он начал вырисовываться все четче.

Освободив на своем «верстаке» место, полковник разложил карту и первым делом нашел на ней закрытый городок под названием Пионерский. Небольшая бухта надежно защищала его от штормов, но, как было видно, не спасала от песчаных бурь, зарождающихся в Ногайской степи. Потом отметил место катастрофы двух вертолетов. Более точно — на подробной карте района поселка Чернопесчаный. Еще раз перечитал сводки шестигодичной давности.

"В 09.12 25 августа 1997 года при выполнении полета исчезли с экранов радаров вертолет «Ми-8» ВВ МВД России и вертолет огневой поддержки «Ми-24» с тремя членами экипажа на борту (боевая машина вылетела для сопровождения вертолета «Ми-8»), следовавшие по маршруту Махачкала — Каспийский — Астрахань. На подлете к поселку Чернопесчаный (Калмыкия) с ними была утрачена связь. Во время последнего радиосеанса командиры экипажей не указали точных координат местонахождения вертолетов, в поисках задействованы около пятисот военнослужащих и 10 летательных аппаратов".

«В 07.30 26 августа 1997 года в 10 км от поселка Чернопесчаный, Калмыкия, были обнаружены останки вертолетов „Ми-8“ и „Ми-24“. Находившиеся на борту „Ми-8“ 12 человек погибли. Жертвами катастрофы стали исполняющий обязанности генерального директора оборонного холдинга „Аметист-Протон“ Валерий Максаков, главный конструктор „Аметиста“ Юрий Аненков, первый заместитель директора „Рособоронэкспорта“ Геннадий Кисловский, начальник Главного управления МВД РФ по Южному федеральному округу генерал-лейтенант милиции Василий Шестопалов, восемь офицеров милиции и службы безопасности оборонного холдинга, а также шесть членов экипажей. Генеральная прокуратура возбудила уголовное дело по статьям „терроризм“ и „умышленное убийство“, поскольку при осмотре местности были обнаружены части снаряда ПЗРК „игла“, а первоначальное обследование тел погибших показало, что они имеют не только следы ожогов и минно-осколочные ранения, но и огнестрельные»[4].

Артемов снова вернулся к Пионерскому — там дислоцировался военно-морской центр спецподготовки «Дельта», мысленно перенесся на шесть лет назад. Выбрал из кипы бумаг пожелтевшую телефонограмму.

Начальнику 5-го управления ГРУ,

Генерал-полковнику...

...27 августа 1997 года в 12.20 при выполнении практических занятий на большой глубине (до 70 метров) с дыхательными комбинированными аппаратами «ИДА-72» погибла группа курсантов в составе шести человек.

По предварительным данным, курсанты получили кислородное отравление, вовремя не переключив аппараты на газовую смесь. Осмотр дыхательных аппаратов показал их полную исправность: в частности, раздельная подача газовой смеси и кислорода из баллонов функционирует нормально, автоматические электронные устройства для подачи кислорода, дыхательные мешки и химические поглотители исправны...

Командир в/ч 12808

капитан 2-го ранга ПАНИКИН.

Выдержка из докладной записки капитана Виталия Андреева из особого отдела:

«...Возможно, причиной гибели курсантов стала утомляемость: с 22 по 26 августа группа находились в учебном рейде (район: мыс Кумой — остров Черненький), а на следующий день — 27 августа — была привлечена к практическим занятиям...»

Еще один документ.

ДИРЕКТИВА

Для служебного пользования

Министерство обороны Российской Федерации

Определить специалиста по оспариванию выводов следствия по делу №..., возбужденного 28 августа 1997 года по статье..., поскольку велика вероятность того, что родственники погибших, не удовлетворенные результатами следствия, могут воспользоваться услугами адвокатов. К этому могут относиться:

— то, что допущенные ошибки при организации спасательных мероприятий на месте трагедии не имели никакого значения, так как курсанты погибли через несколько минут после погружения;

— то, что пренебрежение правилами техники безопасности при работе с дыхательными аппаратами замкнутого цикла не являются прямыми ошибками руководства центра спецподготовки (в/ч 12808), а ошибками самих курсантов, пренебрегших требованиями инструкторов;

— то, что в центре не практикуется обучение в сокращенные — «наспех» — сроки (выборочно представить программу обучения), а сам центр по сути является подразделением особого назначения.

Вышеперечисленное отразить по мере необходимости в открытых материалах следствия.

Рекомендовать Глазной военной прокуратуре закрыть уголовное дело по причине смерти «виновных». Сделать все возможное, чтобы обвинения в адрес погибших курсантов спеццентра были предельно сбалансированными.

И что-то вроде сопроводительной записки к этому предписанию. Она была написана от руки и скреплялась с основным документом верхним левым углом. Из нее следовало, что директива была передана военной разведке офицером группы референтов министра обороны полковником П. А. Олешиным. Артемов вспомнил этого фамильярного полковника с отталкивающей внешностью и белорусским выговором. В ту пору Михаил Васильевич был в звании подполковника, тем не менее Олешин, имеющий на звезду больше, развязно называл едва знакомого ему офицера ГРУ по имени и панибратски похлопывал по плечу. Впрочем, недолго: Артемов быстро поставил штабного на место.

«По большому счету писарь в масштабе Минобороны, ефрейтор с тремя „средними“ звездами. Не оттого ли у военачальников такая топорная речь? — призадумался Артемов. — Что не сами они пишут доклады, а их пресс-секретари и советники». На Олешина он привычно набросал в голове краткую, но емкую характеристику; выправка подхалима, взгляд рогатого мужа, плешь, прикрытая клочком волос, — потомственного канцеляриста.

Артемову директива Минобороны не показалась странной — он видел и не такие диковинные документы. Он не мог согласиться с тем, что трагедия произошла в результате пренебрежения правилами техники безопасности при работе с дыхательными аппаратами замкнутого цикла. Если бы погиб один курсант, то с этим можно было согласиться. Если бы полковника не «осенило» во время поиска «своего» следа, то справедливо было винить во всем именно инструкторов военно-морской базы, которые не уделили должного внимания такому важному моменту, как переключение аппаратов с кислорода на газовую смесь.

Исходя из материалов, имеющихся у полковника Артемова, Главная военная прокуратура строго придерживалась директивы Минобороны: дело было закрыто. Адвокаты родственников погибших курсантов, видимо, имели контакты со «специалистом по оспариванию выводов следствия». «Процесс без эксцессов», — заключил военный разведчик.

Ознакомившись с выводами судебных медиков, оперативный офицер навестил эксперта из закрытого НИИ-17. Затем поднял списки курсантов, проходивших подготовку в «Дельте» в 1997 году. Выбрал из них двух москвичей, узнал их адреса и вызвал в «Аквариум», заказав пропуска на завтра. Наконец, повинуясь интуиции и дабы не пропустить ни одной мелочи, снова потревожил своим вниманием секретаршу. За двадцать лет работы она накопила связи не только в стенах штаб-квартиры ГРУ, но и далеко за его пределами.

— Светлана Николаевна, я попрошу тебя задержаться. Запроси в информационном центре или еще где-нибудь, не знаю, милицейские сводки происшествий в районе теракта — с 24 по 26 августа 1997 года. Все тот же район поселка Чернопесчаный.

— Нет, шеф, настроение сегодня у вас никудышное.

Всего через полчаса на стол Артемова легла сводка за 30 августа, но в ней фигурировало все то же роковое число.

«Найдены пропавшие 25 августа два охотника — Т. Хулхутов и К. Бурулов из калмыцкого поселка Цаган Хол. Их тела были найдены на реке Малая Кривуша. У Хулхутова сломаны шейные позвонки, у Бурулова огнестрельное ранение головы предположительно автоматной пулей...»

* * *

17 июня, вторник

Начальник Главного разведывательного управления принял подчиненного немедленно. Он полагал, что полковник нарыл что-то существенное, что пролило бы свет на катастрофу вертолета «Ми-8» с комиссией Минобороны на борту, однако слушал выкладки и читал тот или иной документ совсем по другому делу — 1997 года. Генерал армии внимательно изучил хронологию событий, которую полковник Артемов выписал на листе бумаги столбцом:

24 — 26 августа — группа курсантов ВМЦ «Дельта» находится в учебном рейде.

25 августа — исчезают с экранов радаров два вертолета.

26 августа — обнаруживают их останки.

27 августа — погибает группа курсантов.

28 августа — возбуждено уголовное дело по факту ЧП в «Дельте».

29 августа — в центральном аппарате МО выходит директива с рекомендациями Главной военной прокуратуре закрыть дело.

30 августа — найдены тела охотников, считавшихся пропавшими с 25 августа.

Генерал Ленц, рассматривая карту, которую Артемов повесил на специальный стенд, справа от рабочего стола, покивал:

— Курсанты находились в районе обстрела вертолетов... Как и охотники. Они стали свидетелями теракта. Охотников убрали на месте. А курсантов в спецподразделении? Кто? Кто-то из центра «Дельта»?

Артемов не стал спорить — пока.

— Да, их устранили в центре. И человек, который стоял за терактом, проходил службу в «Дельте».

— И был напрямую связан с диверсионной группой... Интересный ход. Почему в таком случае курсанты не сообщили о том, что видели? Почему молчали? И что я могу выжать из твоего молчания? — Генерал подмигнул. — Тестируешь начальство?

«Хор-рошее у него настроение, — заметил Артемов. — Пора его подпортить».

Вообще начальник ГРУ обладал крутым норовом, мог хватить по столу крепким кулаком и послать так далеко, что возвращаться придется очень долго. Многие все еще находились в пути. Однако Артемов умел располагать к себе людей и не боялся переступить через опасную грань — совсем чуть-чуть. К тому же был не слепой и видел, что Ленц симпатизирует ему и, кто знает, может быть, видит в нем замначальника оперативного управления.

— Вы задали четыре вопроса, Игорь Александрович. Мне начинать с конца или?...

— С середины.

— Значит, «почему курсанты молчали»... — Артемов рискованно надел маску умиления, которая заодно вопрошала: «Игорь Александрович, скажите это сами, а?»

Его двусмысленная мимика нашла отражение в сдвинутых бровях 57-летнего генерала армии. Но вот они разошлись и взметнулись, как две мохнатые гусеницы-синхронистки, чтобы через мгновение вызвать волнение в его голубых глазах.

— Погоди... Ты хочешь сказать, что это курсанты совершили теракт?

— Именно.

— Ничего себе — курсанты! Интересно, что бы получилось из них на выходе... Давай дальше.

И Артемов, воодушевленный расследованием шестигодичного «глухаря», «давал».

— Из отчетов и рапортов, с которыми я ознакомился, следует, что курсанты «Дельты» вышли в рейд, вооруженные лишь легким стрелковым оружием: автоматы «АКС» с приборами бесшумной и беспламенной стрельбы, пистолеты «АПБ» — автоматические «стечкины» с глушителем. Поработав с картами, я нашел вот что: Кривуша и Малая Кривуша, у истоков которой и произошел теракт, ведут к одному месту: мысу Кумой, в районе которого проходили учения одной из групп военно-морской базы. И там же, согласно вводной, для них было приготовлено средство передвижения до острова Черненький: надувная каркасная лодка с мотором. Лодка с мотором, понимаете, Игорь Александрович? Шестеро крепких курсантов могли перенести ее до Кривуши — это около пяти километров, пройти по ней до Малой Кривуши, а там и до места диверсии рукой подать.

Так думал Артемов, и начальник военной разведки полагал, что тот не ошибается. Его версия не была смелой, а вполне реальной. Да и с внутренним чутьем не поспоришь, мурашки не сгонишь; они завладели руками начальника управления, подняли на них волосы и все настойчивее подбирались к затылку: по двум российским вертолетам отработали свои. Собственно, Артемов нашел то, что искал: аналогичный случай.

— Полагаю, где-то в районе поселка Чернопесчаный, — полковник очертил место на карте, — они взяли из схрона ПЗРК. Хотя не исключено, что схрон находился на мысе Кумой. Диверсанты, обстреляв вертолеты, добили оставшихся в живых. Бросили оружие и покинули место диверсии обратным маршрутом. По пути убрали случайных свидетелей — охотников. Переправились на Черненький, выполнили учебное задание и в означенное время возвратились в расположение военно-морской базы.

Артемов не мог предположить, что очередное дело снова приведет его в учебное подразделение. Сколько прошло с тех пор, когда он вытаскивал «крота», чеченского агента, классически внедрившегося в центр подготовки спецназа Приволжско-Уральского военного округа (ПУрВО)? Каких-то два месяца. Точно два месяца — основные события пришлись на 14 — 15 апреля[5]. Дело было сложным, последствия его — трагическими. Артемов взвалил на себя ответственность за принятие ключевых решений, не связанных напрямую с его оперативно-розыскной деятельностью. Он сетовал на то, что возглавлял не командный пункт. Каким-то образом он воздействовал на свои мысли, и они воплощались в жизнь, щедро закрашенную черно-белыми полосами, — в основном против его желания. Тогда он, смертельно уставший, безрадостно думал, что этот дар станет, наверное, его визитной карточкой: «Слышали про полковника Артемова? Так вот, это сложное и ответственное дело нельзя поручать ему ни в коем случае».

И вот — опять двадцать пять. Снова учебный центр, но дислоцированный на военно-морской базе.

— Дальше, — поторопил Артемова генерал.

— На курсантов не пало подозрение лишь потому, что они — курсанты. Думаю, от этого определения следствие отмахивалось как от навозной мухи — если вообще обратили на это внимание. Курсант для большинства — это всегда обучающийся, будущий солдат. Но никто не вник в специфику обучения в военно-морском центре. Там проходят курс уже состоявшиеся спецназовцы, офицеры, сержанты после срочной службы, поучаствовавшие в спецоперациях на Северном Кавказе.

— Это предположения. Более или менее логичные. Нам нужна рабочая гипотеза. У тебя есть доказательства?

— Доказательства стоят за дверью, Игорь Александрович. Я вызвал двух бывших курсантов — выпуска 97-го года. Кстати, курс «провалился»: в сентябре того же года — ровно через месяц после ЧП — спеццентр фактически перестал существовать. Точнее, из него сделали обычную учебку морской пехоты. Передали один из трех малых десантных кораблей[6]. Разумеется, поставили крест на таких дисциплинах, как водолазная подготовка, не говоря уже о такой специфической, как выход из подводной лодки через торпедные аппараты. И лишь в мае этого года «Дельте» вернули прежние приоритеты.

— Как ты думаешь, а почему на «Дельте» в 97-м году поставили крест? — спросил генерал, занявший пост начальника военной разведки именно в 97-м. В какой-то степени и под его напором произошло возрождение «Дельты», а детали ее опалы «задели» генерала армии лишь информативной частью — как отстреливающимися болванками ракеты с разделяющимися ядерными боеголовками.

На вопрос шефа Артемов пожал плечами: «И так ясно».

— Чтобы окончательно замять дело, — ответил он. — Стараниями чиновников из Минобороны скандала удалось избежать, дело развалилось. А чтобы его окончательно замять, развалили и саму военно-морскую базу. Искать ответственного за ЧП — себе дороже. — Михаил Васильевич выдержал многозначительную паузу: «Один ответственный потянет за собой другого, полетят звезды, покатятся головы». Ведь если переиначить Экзюпери, то получится следующее: если под строем виновных офицеров расстелить скатерть, то на нее, кроме звезд, ничего не упадет.

Но все это в рамках чрезвычайного происшествия, ведь в Минобороны не предполагали, что ЧП — лишь финал, а вот где стартовая черта и кто выступал стартером... Но вот именно сейчас Артемов мог позволить себе усомниться: поставить крест на специализированном центре — с его высокопрофессиональными кадрами и даже традициями, оборудованием, потребностью в специалистах экстракласса, выпускающихся центром, — не круто ли? Не круто, если вспомнить «новейшую военную историю России»: закрывались оборонные предприятия, расформировывались части спецназа и прочее.

— Ты уже беседовал с бывшими курсантами? — спросил генерал, занимая место за рабочим столом. — Что интересного они тебе поведали? И почему не вызвал офицеров «Дельты»?

— В свое время на офицеров могли надавить. Объективную, хотя и не полную информацию можно получить от рядовых.

— Так ты беседовал с ними? — повторился генерал.

— Нет, не беседовал. Я уровнял наши шансы.

Ленц рассмеялся.

— Садись в мое кресло, — полушутливо предложил он, похлопав по подлокотнику даже не кресла, а мягкого стула, на котором сидел. — А я сбегаю позову их.

Вообще Михаил Артемов, занимающий в главке должность старшего оперативного офицера, часто вращался в среде генералов управления военной разведки и смотрелся весьма достойно, не тушевался, в глаза смотрел открыто и не «работал лицом среди правильных людей». Чего нельзя было сказать о самих генералах. Некоторые из них переигрывали, точнее, играли на этом факте: заносчивые взгляды скользили, как по пологой башне современного танка, по моложавому полковнику. Однако не причиняли особого ущерба «конструктивно сложенному» военному разведчику.

— Что ты надеешься услышать от наших гостей? — спросил Ленц.

— Об исключительной — я бы сказал, о феноменальной подготовленности бойцов погибшего экипажа, — ответил Михаил Васильевич. — Это была профессионально подготовленная диверсионная группа, и она должна была отличаться от остальных экипажей. Диверсии, подобно той, что имела место близ Чернопесчаного, тщательно планируются, много времени уходит на подготовку, шлифовку деталей. Порой уходят недели, месяцы.

— Разработчик этой операции потратил не меньше. И человек он нашего круга. Давай-ка помозгуй за него, а я послушаю.

Артемов прищурил глаз и пошевелил губами, словно что-то подсчитывал.

— Во-первых, он еще до начала курса знал точную или максимально точную программу группы лиц, которые и стали его жертвой: их планы, расписание по пунктам, дням и часам, даже точный маршрут передвижения. Во-вторых, он либо подобрал боевую группу, либо она уже была укомплектована, возможно, имела опыт проведения диверсий. Затем бойцы этой группы направляются в центр спецподготовки в качестве претендентов, причем на общих основаниях — чтобы не нарисоваться и не вызвать подозрений — и по трем причинам. Первая: они находятся в непосредственной близости от проведения диверсии. Второе: надежная легенда — им не нужно скрываться, напрягаться от возможных контактов с военными — моряками, пограничниками, милицией. Они постоянно вместе, командой, ежесекундно чувствуют друг друга, не теряют контакта. А это очень важный момент для диверсионной группы. Действующей в тылу врага, — добавил полковник. — Плюс все то же определение — курсанты. Что отчасти выглядело как алиби.

— Согласен, — кивнул генерал. — Я понял тебя. Диверсанты — одно целое звено — как до диверсии, так и после. И убрать их легче именно по этому важному обстоятельству. Причем подвести под несчастный случай. Идеальный вариант, — отдал он должное неизвестному разработчику этой операции. — Классика: исполнителей почти всегда убирают. Кто устранил этих? Кстати, давай определимся с названием группы. Ты же не собираешься писать в отчетах: они, их, этих... Предлагаю «экипаж-97».

— Согласен.

— Нам недостает промежуточного звена, — сказал Ленц, покручивая в руках плюсовые очки в золотистой оправе. — Экипаж кто-то курировал в центре. И сделал все, что от него требовалось: укомплектовал группу своими бойцами, вел их по курсу так, что ни один не попал под жесткий отсев. И в учебный рейд, во время которого была совершена диверсия, они пошли по графику, составленному куратором. По его же распоряжению они, вернувшись в центр, на следующий день приступили к практическим занятиям с дыхательными аппаратами.

— Чтобы отдать концы, — подхватил Артемов. — Поначалу я подумал, что все шесть аквалангов имели одну неисправность, — это был первый вариант. Второй — в газовой смеси или кислороде присутствовал отравляющий компонент. В заключении медэкспертов я нашел один интересный момент, который исключает механические, что ли, повреждения дыхательных аппаратов. В крови погибших медики не обнаружили следов адреналина. Что говорит о следующем: они умирали, но страха не испытывали.

Ленц повел плечами то ли от неотрывного взгляда подчиненного, то ли от его слов.

— Я поговорил со специалистами из нашего НИИ-17, — продолжал Артемов, — они дали ответ: подобный эффект может дать яд, разработанный в этой же лаборатории еще в 1970 году. Яд имеет совершенно безобидное название: «жасмин». И действует «гуманно», как умерщвление приговоренных к казни посредством смертельной инъекции: сначала вводят успокоительное, потом снотворное, а дальше хлорид кальция останавливает сердце. Причем «наш» «жасмин» не оставляет следов, поскольку задействует естественные наркотики организма. Точнее, активизирует их. Короче, банальная передозировка.

— Я знаю о «жасмине» достаточно, — кивнул генерал, — это средство разрабатывали для спецопераций. В основном в газовой модификации. «Жасмин» не вызывает паники — в этом его главное преимущество. Даже возбужденный человек моментально успокаивается, расслабляется, засыпает, а потом умирает. Противоядие одно: вовремя введенная доза адреналина. И то этот антидот помогает не всем и не всегда. «Жасмин» состоит на вооружении российских спецподразделений.

— Возможно, ты прав, и к «экипажу-97» применили именно «жасмин». — «Однако, — подумал начальник военной разведки, — этот факт не сужает круг поисков. „Жасмин“ используется различными спецподразделениями — ГРУ, ФСБ, МВД».

Ленц коротко ответил на телефонный звонок и продолжил беседу.

— Считаешь, закачали газ в дыхательные аппараты? — предположил он.

Артемов не согласился с шефом.

— Думаю, сначала в баллон с газовой смесью: возиться с каждым аквалангом долго — а значит, и рискованно, и неудобно. К тому же для этого необходим компрессор, поскольку разница в давлении у небольшого баллончика — я имею в виду стандартную упаковку для спецсредств — и баллона с газовой смесью велика. А после заправки аппаратов газ из баллона был выпущен — вот и все. Никаких следов не осталось. Если куратор отвечал за техническое оснащение, в чем я сильно сомневаюсь, — то уничтожил следы сразу же после заправки аппаратов. Но он не мог быть эксплуатационником, поскольку формировал экипажи — факт нами почти доказанный. Так что, скорее всего, сделал это позже, уже после устранения исполнителей. А техник, сам того не зная, вместо нитрокса закачивал в акваланги ядовитую смесь.

— Кто тебя консультировал по этому вопросу?

— Капитан первого ранга Ранеев, — назвал полковник имя сотрудника оперативного управления.

— Хорошо. Нам осталось выяснить, кто в «Дельте» комплектовал экипажи, кто стоял за распределением очередности практических занятий под водой, и через него выйти на заказчика.

— Неплохо было бы. Да и материалы по возбужденному делу не мешало бы посмотреть. Насколько я знаю, теракт в Генпрокуратуре «завис». Кому мешал Максаков?

— А может, начальник Главка МВД по Южному федеральному округу генерал Шестопалов? — подсмотрел в сводке Ленц. — Или просто два военных вертолета — лакомый кусок для террористов. Я посмотрю, что смогу сделать. Пока ни милицию, ни Генпрокуратуру, ни тем более ФСБ напрягать не будем. Поглядим, что у нас будет вырисовываться, какая фигура выплывет. По большому счету не важно, какие цели она преследует, более существенно, какие средства использует. А это спецназ ГРУ. — Брови генерала сошлись к переносице. — Короче, какой-то мудрозадый поимел всех нас. В учебном центре, считай, в колыбели. Согласен?

— Да, — кивнул Артемов на меткое сравнение начальника ГРУ.

— И все же: если речь идет о чем-то непонятном, как в нашем случае, — значит, она идет о деньгах. Умные люди, эти мудрецы. На чем мы остановились?

— На кураторе.

— Мне кажется, что его постигла участь экипажа.

— Не думаю.

— Вот как? Почему?

— Потому что это перебор, Игорь Александрович.

Ликвидация куратора породила бы цепь событий, а так гибель курсантов — лишь одно-единственное звено. В противном случае несчастный случай переставал быть таковым. Что не входило в планы разработчика операции. Так что куратор жив. Я так думаю.

— И все же. Что-нибудь слышал о несчастных случаях среди офицеров и инструкторов «Дельты»? Ну, спустя какое-то время после ЧП: год, два...

— Я слышал о несчастном случае с лаборантом НИИ-17, — как ни в чем не бывало сказал Артемов. — Некто Евгений Дудников. 27 сентября 1997 года он попал в автокатастрофу. Погибли трое: он, жена и его теща. Спустя ровно месяц после диверсии.

— Да, в твоей сказке партизаны становятся все жирнее... Давай-ка заслушаем твоих людей. Сначала одного, потом другого.

* * *

Человеку, вошедшему в кабинет начальника военной разведки, на вид было двадцать семь — двадцать девять лет. Он был одет в светлый пиджак, темные отутюженные брюки («стрелки — пальцы обрежешь», — заметил Артемов) и коричневые туфли. Он вытянулся в струнку при виде «четырехзвездочного» генерала с орденской планкой в четыре ряда на кителе и человека лет сорока в гражданской одежде, пересевших на диван. Он давно уволился в запас, его карьера военного прервалась, когда в сентябре 1997 года закрыли «Дельту», а курс распустили.

Он кашлянул, поднеся кулак ко рту. Чем напомнил Артемову сцену из «Семнадцати мгновений весны»: опознание Штирлица «больным пареньком», стоявшим в охранении недалеко от разрушенного дома радистки Кэт и ее мужа Эрвина. «Вот сейчас этот парень попал „в одно из мгновений“, — незаметно улыбнулся полковник. — Видит перед собой не российского генерала, а начальника гестапо». Он скосил глаза на Ленца: тот сидел, на взгляд Михаила Васильевича, с малость глуповатым лицом, действительно, как на очной ставке или опознании, не зная, что услышит. Просто ждет. Неодолимо тянуло встать, подойти к «чахоточному» и сказать, указав на Ленца-Мюллера: мол, он свой человек — Герой России, правда, но не сделал ничего дурного, просто мы так — от делать нечего — развлекаемся.

— Представьтесь и присаживайтесь, — попросил генерал суховатым голосом.

— Старший сержант запаса Николай Реутов! — по-военному четко отрапортовал гость.

— Присаживайся, Николай, — повторил Ленц, переходя на «ты». — И разреши пару-тройку вопросов. В 1997 году ты был зачислен на курс спецподготовки.

— Так точно, товарищ генерал армии!

— Да не ори ты, господи боже мой! Ты ж не в казарме! Называй меня по имени-отчеству: Игорем Александровичем. Что можешь сказать о погибшем экипаже? Помнишь тот случай?

— Так точно, Игорь Александрович!

«Господи...» — простонал генерал, чувствуя зуд в ушах. Кроме хозяина, в этом кабинете никто так не орал.

— Я подскажу направление: чем он отличался от остальных? От экипажа, в котором был ты? Сразу не отвечай, немного подумай.

Было видно, что сержант не может сосредоточиться, находясь в столь высокой компании. Он вошел в кабинет, на двери которого не было (как и во всем «Аквариуме») вывесок или табличек, гадал, наверное, кто перед ним. Разгадка была немного размытой: кто-то из высших чинов самой секретной и закрытой из разведок мира. Этот простой смертный боялся подумать, что находится в компании самого высшего чина ГРУ. А Ленц и не думал хоть на секунду оставлять сержанта один на один со своими мыслями: ну, там, подойти к стене, поглазеть на карту, подозвать подчиненного, потыкать куда-нибудь пальцем... Генерал сидел все в той же позе группенфюрера и неотрывно смотрел на сержанта, на его взволнованное лицо и вспотевшие ладони, которые тот нервно потирал.

— Слушаем тебя, Николай, — наконец разрешил Ленц. Именно разрешил, наверняка зная, что сержант без приказа и рта не раскроет.

— Да, я вспомнил, конечно, — сказал Реутов чуть хрипловатым голосом. — Тот экипаж был первым. В смысле — лучшим, — уточнил он.

Генерал и полковник обменялись многозначительными взглядами.

— Бойцы этой группы раньше проходили службу в одном подразделении? — спросил Артемов.

— Насколько я помню — нет.

— Состав экипажа менялся во время курсов?

— Нет, — с небольшой запинкой ответил Николай.

— Чем они отличались от других курсантов? Может, физической подготовкой? — пришел на помощь Михаил Васильевич. — Лучше владели оружием, преуспевали в других дисциплинах?

— Да, наверное, так можно сказать.

— Они общались с другими курсантами?

— Как это?...

Артемов перефразировал вопрос:

— Не были ли они замкнутыми, как бы заключенными в своей среде, в кругу экипажа?

— Я уже не помню, — Николай Реутов выжал на скованное лицо смущенную улыбку. — Шесть лет прошло...

— Чувство зависти, ревности они не вызывали? — принял эстафету генерал. — Как относились к ним инструкторы — не было ли послабления к этому экипажу? Если да, то кто из офицеров военно-морской базы в этом вопросе был заметнее, что ли? Но прежде ответь на следующий вопрос: кто комплектовал экипажи?

— Я не знаю. Когда нас впервые выстроили на плацу, у старшего инструктора уже были списки. Точнее, нас по ним выстроили. «Коробочками», — уточнил сержант, показывая руками, — по шесть человек в каждой. Насчет ревности... не знаю. Лично я ничего такого не испытывал. В любой воинской части есть первая рота, первый взвод...

— А есть четвертая рота... — продолжил начальник разведки. — Я понял тебя. А кто из офицерского состава центра благоволил им?

— Не знаю — может, мне показалось... — замялся Реутов. — Были два офицера, которые общались с экипажем и после занятий.

— Назови их...

Показания второго гостя почти ничем не отличались от первого. Правда, второй бывший курсант «Дельты» не был так напряжен. Его припухшее лицо и воспаленные глаза говорили о его пристрастии к спиртному. Артемов даже удивился, что тот не попросил за услугу на пол-литра. Взгляд несостоявшегося профессионала расшифровывался легко: «Поговорите со мной не под запись, а под закусь, я вам такое порасскажу!...»

— Даже не знаю, хочу ли, чтобы мы ошиблись или оказались правы, — сказал генерал подчиненному после непродолжительного молчания. — Давай-ка я послушаю, что ты там планируешь.

— Я? — фальшиво удивился Артемов.

— Нет, я.

— Я ничего не планирую.

— Так планируй! Неужели ты думаешь, что к этому делу я подключу другого оперативника? Одного тебя, прозорливого, много. Даю тебе два дня и доступ к архивам. Понадобится помощь — обращайся немедленно.

— А кое-какие соображения можно высказать?

Ленц посмотрел на настольные часы:

— Только коротенько. — Через двадцать минут он запланировал совещание. В связи с этим Игорь Александрович усмехнулся. Лет пять назад на одной из «консисторий», проходившей в конференц-зале «Аквариума», присутствовал и Артемов — аккурат когда добавил к своей майорской звезде еще одну. Можно сказать, Ленц видел его впервые. В ту пору к Артемову прилепилось обидное до некоторой степени прозвище — Адъютант. Может, потому, что Артемов был исполнителен, если не сказать — вышколен. Наверно, и за его привычку сидеть с прямой, как у телеграфиста, спиной, поправлять аккуратно подстриженный висок — но без тени рисовки. Даже его вопросы и ответы всегда были созвучны, что ли, его облику и жестам: короткие, лаконичные. Выслушивал он собеседника, всегда глядя тому в глаза, с чуть склоненной к плечу головой и почти не мигая, в чем крылось иногда сухое, но больше — ироничное внимание. У него была не притягивающая, однако и не бездушная улыбка, да и серовато-голубые глаза особо не располагали дружелюбием.

Кое-что, конечно, осталось от того Артемова, но в основном, «матерея» с годами, он подрастерял свои индивидуальные качества.

Так вот, перед каждым членом оперативки стояли пепельница, бутылка с минеральной водой, блокнот для рабочих записей, пара остро оточенных карандашей. Генерал заметил, что «новичок» что-то скоро строчит в блокноте, бросая короткие взгляды на участников летучки. Когда совещание закончилось и все разошлись, Ленц открыл блокнот новоявленного подполковника... Оказалось, что Артемов упражнялся в составлении кратких характеристик, даже достиг значительных успехов на этом поприще. Так, по его вольному определению, смуглолицый оперативный офицер в чине полковника, башкир по национальности, — «тот же татарин, только дикий». Ухоженный генерал-майор из политуправления — «декан кафедры половых сношений института Связей; профессиональный мужчина». Начальник архивного отдела: «старый конь на испорченной борозде». Тучный, с пивным животом первый зам начальника ГРУ: «все подружки по кружке, а я, дура, с бидоном». «Вася из Москвы и Коля из овощного киоска» — эта запись касалась тихого и незаметного начальника отдела управления военных технологий и его заместителя. О себе генерал Ленц прочел следующее: «Заклюёт!» Дальше шла многозначительная приписка: «Отец за сына».

Он все еще держал книжицу в руках, когда дверь открылась и на пороге появился Миша Артемов. «Забыл что-нибудь, сынок?» — любезно осведомился начальник разведки, похлопывая рабочим блокнотом по ладони.

А этот стервец даже не смутился.

Вообще Ленцу нравились такие, как Артемов. «Общение на грани», — вывел он свою формулировку. Хотя излюбленным, что ли, выражением генерала армии было — «пороговое». Вроде — «вопрос, граничащий с пороговым».

— Только коротко, — повторил Ленц.

— Дело явно стоит мессы, товарищ генерал, и мне кажется не лишним послать в «Дельту» одного человека. Под видом инструктора.

— То есть внедрить, — уточнил генерал, подумав: «Не поздновато ли?»

— Не совсем. В данном случае классический вариант не подходит. Попробуем сыграть тоньше. Но от внедрения не откажемся.

— Как это понимать? — спросил начальник разведки. Ведь только что он услышал, что «классика тут не катит».

Полковник, чувствуя перевес на своей стороне, взял внимание не только продолжительной паузой, но и опущенными глазами.

— Мы ставим перед собой задачу — выйти на заказчика. Про исполнителя разговор отдельный. Я предлагаю следующее. Во-первых, мне нужно смотаться в центр — выяснить кое-какие детали. Дальше...

Разведчик говорил долго, в течение четверти часа. Когда он закончил, удивленный генерал спросил:

— Думаешь, твоя программа сработает? Мне кажется, ты живешь переизбытком планов, Михаил Васильевич.

Полковник ответил с придыханием Егора Гайдара:

— Отнюдь...

— Я дал тебе два дня, а ты за двадцать минут родил план многоходовой операции...

— Двадцать минут? Да я ночь не спал!

— Ладно. Как насчет названия — «Жасмин-2»?

Полковник пожал плечами: «Какая разница? Дело не в названии».

Собираясь в конференц-зал, Ленц поправил галстук перед зеркалом и «по-раскольнически» остановил полковника:

— Погоди, вместе выйдем.

«Одним притвором», — перевел-дополнил Артемов.

— Ты начал проверять личности «экипажа-97»? — на ходу спросил генерал, пропуская впереди себя полковника. — Не тяни с этим делом...

Ответ на запрос обескуражил даже начальника военной разведки, повидавшего на своем веку немало. Но главный сюрприз ожидал их впереди. Они не могли просчитать такого развития событий — наверное, мешала логика. Хотя вывод напрашивался сам собой. Он вытекал из прошлого.

Глава 2

Межболотное дефиле

(начало)

Прикаспийская низина, 47' восточной долготы, 45° северной широты,

26 июня 2003 года, четверг

...Так камыш не шумел ни в одном самом пьяном хоре. Он сплошной, шелестящей на ветру стеной стоял на пути группы морского спецназа, пускал зеленые и желтые лезвия навстречу; куда ни протяни руку, везде наткнешься на предательски острый «местный бамбук», как в сердцах обозвал эту сплошную ядовито-зеленую поросль командир группы Сергей Климов. Не спасали перчатки с обрезанными пальцами: они превратились в лохмотья, как и камуфлированная под местность одежда спецназовцев. Вот теперь она точно стала камуфлированной — злился головной группы и грязный как черт Алексей Бережной по кличке Земля. Он срубал камыш боевым мачете, прорубая товарищам дорогу; спецназовцы шли цепочкой, один за другим — о том, чтобы в этом болотном аду, кишащем гнусом и слепнями, разбиться хотя бы на две подгруппы, и думать было нечего.

Солнце палило нещадно. Влажность стояла страшная. Одежда не сохла третьи сутки, которые группа Клима находилась в рейде. Лица бойцов покрыты саднящими волдырями — работа подсоленной местной водички и кровососов всех мастей — натуральный каспийский грим, ложится естественно и надолго, не чета никакому натовскому или «штатовскому».

Бережной выдохся и повалился на траву. Перевернувшись на спину, начальственно бросил, словно был командиром:

— Перекур.

Рядом растянулись, как недобитые петлюровцы, сержант Василий Серегин по кличке Серьга и радист группы Леонид Гардин — Эфир. За ними остановились последние трое бойцов лодки, включая командира.

— Ну, чего вы разлеглись как свиньи! — донесся до Бережного голос командира экипажа.

— Не припав к земле, не услышишь топота бизонов, — хрипло отозвался Бережной и глотнул теплой тошнотворной воды из фляги. Срубив тоненький росток ненавистного тростника, Алексей сунул его в рот и толкнул локтем Серегина: — Серьга, слышал про Лету?

— Про кого?

— Темнота! Греческая река мертвых.

— Ну?

— Вот и ну. — Бережной снял с головы бандану и отер раскрасневшееся припухшее лицо. На нем ярким контрастом выделялись его живые и черные, как у цыгана, глаза. — Хлебнешь той водички и забудешь напрочь, кто ты есть на самом деле. Наш команданте уже нахлебался. Забыл, что командует «по доверенности». — Земля коротко хохотнул и покрутил у виска пальцем: — Он ни хера не врубился, куда мы идем! Ему туроператор нужен.

— Земля, — повысил голос старший сержант, — если захочешь помолчать — не стесняйся.

Бережной подмигнул снайперу:

— Он думает, что его командирский голос меня раздражает. Наивный.

Клим тем временем, разложив на коленях карту, закатанную в полиэтилен, и сверяясь с компасом, определял местоположение отряда. От места предыдущего привала они продвинулись не намного, километра на полтора строго на юг. Еще с полкилометра — и откроется очередная протока — узкая, как канализационный сток, и такая же смердящая, одна из двух десятков, что они прошли, одна из тысячи, что змеились в этом проклятом заброшенном краю — северной части Каспия. Одни из них выходили к морю, другие переплетались между собой, порой образуя небольшие озера. Как в карело-финских шхерах, где Клим бывал не однажды. И всякий раз, углубляясь в их хитросплетения, его посещала мысль: еще один поворот, излучина, ерик, похожие друг на друга как две капли, и он навсегда останется блуждать в шхерах страны тысячи озер. Страх перед водными лабиринтами давно прошел, но тогда его, пятнадцатилетнего паренька, страхи брали за горло не на шутку.

В самом начале рейда он рассказал об этом товарищам и услышал слегка надтреснутый голос Эфира:

— Да и здесь не сахар. А сахарный тростник...

Чертовы шхеры вымотали донельзя, бесовская растительность угнетала, природа издевалась над спецами, показывая свою бесконечность и не радуя разнообразием ландшафта. С ума можно сойти. Вернешься из рейда, а среди экипажей военно-морской базы начнутся подколки: «Серый, ну как водичка на Черноморском побережье?» Вернешься засушенным кленовым листом, а если говорить про всю группу — то гербарием, мать его!

«Не врубился...» — повторил старший сержант издевательскую, но понятную ему, командиру, подковырку. Но в том-то и дело, что «врубился» — с топографией у Сергея Климова было все в порядке еще на срочной, а здесь, в центре спецподготовки «Дельта», этому искусству учат чуть ли не с первых часов, без этой науки ты не разведчик, а щенок слепой.

И уже не удивляло, что порой на карте — дороги, а на деле — направления.

Клим почти вывел свою группу в заданный район, причем с той стороны, откуда ее не ждали. Бойцы шли уже три дня, высадившись на надувной десантной лодке в квадрате 257 и притопив ее в неприметной протоке, потерявшейся в могучих порослях тальника. Они действительно не шли, а перли то непролазными трясинами, то непроходимыми чащобами. Каждый боец понимал цену задачи (или изо всех сил старался понимать) — по сути, экзамена «на фоне учений, моделирующих боевую операцию», — и вот... «Не врубился...»

— Подъем! — скомандовал Клим. — Эй там, на палубе! Слуховые аппараты вышли из строя?

— С аппаратами все отлично, — отозвался Земля. — А вот с личным... — Он смотрел на командира, который взял за привычку носить два ножа. Один «катран» крепился на поясе, другой — под коленом. — Ты бы сменил головного, Клим. У меня все руки отсохли. Я целый час косил эти заросли.

— Попробуй своим острым языком.

— Да, попробуй, — вставил Михайлов по кличке Мелкий. — У меня задница не брита.

Алексей удивленно вскинул брови:

— Вчера вечером я этого не заметил. Может, в темноте не разглядел?

— Ну хватит! — осадил бойцов старший сержант — Достали! Мелкий — вперед!

Теперь камыш рубил Михаил Михайлов — подрывник по специальности. Забросив за спину «вал» с оптикой, обмотанный тряпьем, он методично прорубал дорогу, шаг за шагом приближаясь к цели. Которая, казалось, затерялась где-то на краю галактики. А здесь — дикий, заброшенный край. Кулики и серые цапли не боятся, словно видят человека впервые. Камышовый лунь раскинул свои почти метровые крылья и, как самолет с импульсными радиолокаторами нижнего обзора, гордо кружит на высоте, поблескивая серебристо-белыми «подмышками». А вокруг него мечутся, как истребители, черно-белые крачки. Мошкара, стрекозы, лягушки; отчего-то пугающие своим длинным носом землеройки, без устали пожирающие насекомых... Действительно, как на другой планете.

«Межозерное и межболотное дефиле» продолжалось.

...Очередной размашистый удар боевым мачете, и... Бережной не успел в очередной раз еле слышно присвистнуть в такт уходящему по широкой дуге холодному оружию Мелкого: «Косил Ясь конюшину»... Местность вокруг резко изменилась. Вместо проклятого камыша и ненавистной осоки спецназовцам открылась довольно широкая и чистая протока, подрагивающая мелкой рябью и моросящим дождем играющего малька. Ее берега украшали бледно-розовые цветы трилистника и лилово-пурпурные чистеца. Воздух был насыщен их ароматом. И камышовый гул сразу же исчез, уступив место почти идеальной тишине.

«Ложись!» — подал знак Мелкий, маскируясь и давая место командиру группы.

Климов подполз к бойцу и поднял руку: «Тихо!»

— Тихо! — шепотом продублировал Земля Серегину. — Кощей Бессмертный будет слушать кукушку. Ку...

— Тихо, я сказал! — шикнул командир на болтливого товарища.

Клим поднес к глазам бинокль и внимательно осмотрел местность. Окуляры поблескивали фиолетовыми разводами чернильной пленки и выхватывали мельчайшие детали береговой линии, то, что скрывалось за прибрежными кустами и деревьями. От напряжения глаза командира заслезились, и панорама предстала как бы трехмерной, излишне резкой. Именно в этот момент «стереоскопического зрения» наблюдателя мощная оптика показала базу — цель разведывательно-диверсионной группы. База находилась на расстоянии трехсот метров севернее места точки наблюдения и представляла собой комплекс из нескольких брошенных бараков, скрытых от невооруженного глаза за порослью тальника. Чтобы выполнить задание, группе Климова необходимо вернуться в чащобу и уже с иным настроением пройти параллельно протоке. А там, выбрав удобное место, снять на пленку все объекты «вражеской» базы.

Клим улыбнулся — впервые за эти трое суток. В очередной раз услышал, что "самое поганое — это не ждать и догонять, а... надеяться — это надежда не дает человеку покоя". Об этом сказал Василий Серегин.

Первый кадр на фотоаппарат был сделан в 19.20 по местному времени. Камера была в руках снайпера группы Серегина. Глаз у него наметанный, рука твердая. Другие бойцы по очереди наблюдали за объектами базы. Не без самодовольства отмечали знакомые «вражеские» лица однокурсников (у них прямо противоположная задача), инструкторов и офицеров военно-морской базы. Вот промелькнул сержант Самохвалов, чинно прошел мичман Офитов в компании лейтенанта Болтянского... Все в камуфляже, с оружием и выглядят устрашающе.

Внимание Клима привлек небольшой одинокий островок, словно вылезший из воды в середине протоки. Сержант подозвал Бережного.

— Земля, искупаться хочешь?

Алексей, удивляя товарищей абсолютным молчанием, снял ботинки, «разгрузку», развязал тесьму на брюках. Ослабил автоматный ремень (чтобы не давил под мышками) и надел его через голову так, что он продолжал линию плеч, находясь за спиной. Нарвал молодой поросли камыша, чтобы закамуфлировать им голову. Принял от командира водонепроницаемую камеру. Клим остановил его:

— Не гони, Земля!

Он заметил знак Мелкого, обследовавшего прибрежную полосу, там подрывник обнаружил хитроумные ловушки и сторожки. К тому же еще не был готов второй боец, идущий в паре с Землей: специалист «широкого профиля» и просто хороший боксер Юрий Аденин по кличке Туши Свет. Аденин даже внешне походил на шотландского боксера Скотта Харисона, этот в свою очередь смахивал на Фредди Крюгера. Ужас, короче, как-то подметил Бережной.

Туши Свет в отличие от товарища автомат надел через плечо.

Дно было илистым, течение в протоке — слабым, почти стоячая вода, в которой даже небольшое замутнение продержится долго. Земля выбрал небольшой участок с песчаным дном, свободным от зарослей осоки, и осторожно ступил в воду. Бесшумно погрузился по плечи. Следом за ним шел Туши Свет.

Они плыли медленно, издали были похожи на две болотные кочки или всплывшие на поверхность пучки водорослей. Они маскировались еще и островком, к которому подплывали. Он имел округлую форму, пологие берега и буйную растительность.

Земля был готов к тому, что он увидел, взбираясь, как нильский крокодил, на берег: скрытую в траве проволоку. Разведчик жестом остановил товарища и, скользя по синеватой глине, дополз до того места, где была замаскирована сигнальная мина. Над ней торчал взрыватель. «Модернизированный упрощенный», — автоматически определил его тип Бережной. От карабина, прикрепленного к чеке с Т-образным ушком, и шла натяжная проволока. И еще одна — тонкая и почти невидимая — она была приделана к шпильке, вдетой в отверстие штока запала, и шла в противоположном направлении.

И еще один знак товарищу: «Оставайся на месте, буду разминировать».

Земля действовал хладнокровно и быстрее, чем обычно. Отерев грязь с рук, он отвязал обе проволоки, вынул взрыватель из заряда и отвинтил запал. Положил его за пазуху, оттянув ворот майки: «На память».

«Готово, — просемафорил он Аденину. — Пошли».

Так же осторожно пара разведчиков продвинулась на несколько метров и оказалась в середине островка. Земля нашел удобное место для съемки, примяв стебли чистеца, опушившиеся мелкими волосками, и приготовил камеру. На последние кадры попала открытая бревенчатая «тюрьма», опутанная колючей проволокой, и «заключенные» в ней: курсанты спеццентра Иноземцев, Тарасов, Антонов и Дитмар. Главное сделано: они зафиксировали «военнопленных» на базе.

Также в кадр попала старая и наверняка давно списанная техника: пара БТРов (на одном из них — едва читаемые буквы и цифры: «СК-240»), крытые «ЗИЛ-130», ствол пушки, маскирующейся в кустах. Не без удивления Земля отметил, что это допотопная противотанковая 100-миллиметровая «МТ-12» «рапира», на жаргоне пушкарей — "Последняя встреча с «Леопардом».

Тренировочный лагерь действительно выглядел как военная база.

Возвращались в обратном порядке: впереди Туши Свет, за ним — Земля.

Выбравшись на берег, Алексей широко улыбнулся товарищам:

— Как по маслу! Валим отсюда. — Он подмигнул радисту: — Эфир, загружай программу прыжков.

Почти никто из центра специальной подготовки политзанятий не любил. В общем, одно и то же. Сколько личного состава осталось в Чечне, сколько вывели. Сколько фугасов обезвредили саперы федеральных войск, кому из чеченских полевых командиров оторвало голову. Кому из начальников присвоили очередное звание, кого перевели на другое место службы, кого поставили на его место. Как прошли испытания нового истребителя, корабля. Что сказал министр обороны, что ответили его подчиненные. Потом следовала «зарубежная хроника».

Нудная и заурядная, но все же это работа. Для курсантов в первую очередь.

В позапрошлую среду, 18 июня, в середине доклада капитан-лейтенант Олег Колчин объявил, что полевой командир Хамид Саидалиев, дагестанец по национальности, получивший тяжелое ранение в голову, с небольшой группой боевиков прорвался на территорию Дагестана и захватил в заложники бригаду медиков — предположительно для оказания ему помощи или даже проведения хирургической операции. Дальше — как всегда. Вышел указ министра обороны, в котором говорится...

А по подразделению уже поползли слухи о готовящейся учебной акции. Курсанты, прошедшие трехнедельные курсы на выживание, готовились и к ней, и к дальнейшему этапу обучения. Уже окрепли, почувствовали силу, потому рвались в бой. Совершать прыжки с парашютом, погружаться под воду, заниматься греблей, а не таскать тяжеленные лодки и кранцы на своих плечах.

В четверг или пятницу кто-то из курсантов спросил Колчина:

— Товарищ капитан, а как там Саидалиев? Не поймали его?

— Вы молодец, — похвалил курсанта капитан. — Внимательно слушаете. Нет, но его отряд где-то в нашем районе. Большом и болотистом районе. В горах поиски вести легче, — посетовал он. — Пока ничего не известно и о медиках.

— Ну, ясно. Сделали ему операцию, а самих врачей в воду.

Другой остроумный неосторожно хихикнул:

— Еще одного «Титаника» сделают.

В субботу капитан Колчин сам обратил внимание на говорливого не по уставу курсанта. Доложил коротко:

— Группу Саидалиева не нашли. Медиков тоже. Боюсь, вы оказались правы, курсант Озеров. Так, на чем мы остановились?...

После отбоя к Озерову подошли двое товарищей.

— Ты вечером не спрашивал про Саидалиева?

— Ребята, вы чего? — опешил курсант.

— Выслуживаешься? Бросай это дело. А то обосрешься в чужих руках.

* * *

...Клим, чья группа (лодка) считалась лучшей в «Дельте», вернул трубку радиостанции Эфиру и в сердцах выругался: «За каким хреном я выходил на связь с центром?!» Лучше бы, думал старший сержант, на связь не выходить, ведь то, что он услышал, приятным никак не назовешь. Только недавно ему казалось, что все позади. Как на собаку он бросил злой взгляд на бойца своей группы Василия Серегина, словно это он, а не Алексей Бережной накаркал: «Как по маслу!» И никто тогда не добавил: «Не к добру». И кто бы посмел! Ведь трехдневный рейд — а на данный момент пошли пятые сутки — не выглядел легкой прогулкой.

А ведь все на руках: и добытая с трудом информация о базе условного противника, и... чертова радиостанция за спиной Эфира, способная достать и на Луне.

Сергей Климов в мыслях вернулся к действиям своего экипажа. Действовали на загляденье грамотно, профессионально, привычно хладнокровно. Не говоря об изнурительном пути, обнаружили базу, обошли все выставленные кордоны так, что ни один часовой из опытных спецов, обосновавшихся на базе, не чухнулся; сняли на камеру расположение объектов, посчитали по головам и личный состав «неприятеля», и «томящихся в заключении пленников».

И только сейчас Клима прострелило коротким словом: подстава. Его учебную группу, которая изначально считалась боевой единицей, проверяли на вшивость. Отсюда и «бесхитростность» задачи, и очередное незапланированное задание, и буквально «гнилые заезды» с якобы похищенной бригадой российских медиков, которые умудрились сбежать именно в тот момент, когда группа Климова находилась в учебном рейде. Все одно к одному.

Клим до слова вспомнил последние пять или шесть обязательных в спеццентре политзанятий. Ему казалось, что его жарили на огне дезинформации, чтобы перевернуть, закрыть крышкой и довести до готовности. А потом с аппетитом сожрать.

Сергей выругался, глядя на презерватив, натянутый на «глушак» автомата, и только сейчас вдруг поверил в то, что все — правда и его экипажу предстоит другое, точнее, очередное задание, за милю тянувшее неприятным душком. Только вот передохнуть после многодневных маневров не дали, а позволили гадать на «авось».

Вот и гадай.

А думать о том, что на борт лодки нужно взять только одного из шести сбежавших медиков, бесполезно. Мало материала для размышлений, чтобы разобраться в этом дерьме.

Ну ничего, скрипнул зубами Клим и швырнул в воду окурок. Он принял решение. Он только взглянет в глаза лжеврачей — хоть одного-то узнает. Поскольку это подстава, Клим должен был видеть его в центре спецподготовки. Вот тогда он и покажет хитроумным штабным разработчикам, что способен выполнить любое, самое изощренное задание: бросит в этом болоте всех медиков и возьмет на борт лишь одного, как гласила сброшенная в эфир «вводная».

А что, если...

Как он посмотрит в глаза настоящим медикам, сбежавшим из плена?...

Да как обычно, нашел он ответ. Нужно лишь дожить до встречи с ними.

А пока Клим глянул в ту сторону, где была затоплена в скрытой протоке (ни один егерь не найдет), уходящей в густую, неприступную стену камыша, лодка: до нее было не так далеко.

И снова взгляд Клима буравит карту, отметины, которые он в сердцах сделал ногтем поверх защитного слоя.

— Они идут отсюда сюда, — показал он бойцам, окружившим его, — с юга на север. — Бросил взгляд на Бережного: — Земля, только не говори, что я снова не врубился. Судя по информации, идти им осталось километра четыре с половиной. Выйдут к этой излучине, упрутся в нее, а дальше только вплавь или вброд по тине. Убегая, петлять они вряд ли станут. Медики, — многозначительно заключил он. — В общем, так: пойдем им навстречу. Разбиваемся на пары — и вперед. Думать некогда.

Сейчас группа спецназа находилась 47 градусов восточной долготы и 45 — северной широты. От Астрахани (направлением юго-запад) по прямой чуть больше двухсот километров. На многие мили глубина Каспия не больше десяти метров. Лишь у Тюленьего острова (в нескольких километрах от дислокации спеццентра), что на полградуса южнее, глубина достигала семидесяти, чего хватало для тренировок с дыхательными аппаратами. А самое глубокое место российского Каспия было в 200 километрах восточнее Дербента. Река Кума не хуже Меконга соединяла несколько республик: служила водоразделом между Дагестаном и Калмыкией, пронизывала Ставропольский край и притоками вторгалась в Кабардино-Балкарию и Карачаево-Черкесию. Куму-то, рассеченную в нескольких местах, как казачьей шашкой, Ногайской степью, и перешли медики. Шли так, словно преследователи прижимали их к морю, и подальше от Черной земли Калмыкии, во всяком случае, именно это прослежизалось в их действиях.

Скрытая протока была узкой и неглубокой. По ней могла пройти моторная лодка, причем без опаски намотать на винт густую, стелющуюся по прозрачному дну траву, которой тут было чуть больше, чем водорослей в Саргассовом море.

Клим оглядел бойцов. Одежда на них грязная и мокрая. Поистощали за последние сутки, устали до смерти, но виду не подают.

Группа пошла правым берегом протоки, часто проваливаясь по колено в затопленные водой ямки. Примерно через четверть часа пути, когда до предполагаемой встречи с бежавшими медиками оставались считанные минуты, командир резко остановился, в нетерпении протянул руку идущему позади радисту и пощелкал пальцами: «Давай связь».

Он выходил на связь с центром, понимая, что нарушает инструкции, но в данной ситуации посчитал это правильным. Рассудил как региональный политик — «хочу нормальных отношений с центром».

— "Седьмой" — «Центру». «Седьмой» — «Центру». Подтвердите путь отхода медиков.

Послушав фон в трубке и шелест высокой травы, покачивающейся под небольшим ветерком, нагнавшим рябь на воду, получил ответ:

— "Седьмой", я — «Центр», курс предположительно прежний. Доложите ваше местонахождение.

— Квадрат 263, — не заглядывая в карту, ответил Клим. — Направление — 186. — И скрипнул зубами: «Выгребаем в обратную от точки эвакуации сторону».

Пауза.

— Почему не обеспечите поддержку хотя бы группой из тренировочного лагеря? Или с воздуха — вертолетом с десантом?

— Обеспечиваем, «Седьмой». Они выходят направлением юго-восток, вероятным путем банды Саидалиева. Их задача — обнаружить банду и уничтожить ее. А «вертушка» нашумит, и Саидалиев снова уйдет.

— Подтвердите приказ, «Центр». — И Клим сказал то, что говорить был не вправе. — Боюсь, я не понял приказа.

С момента получения приказа прошло не так много времени, и вот сейчас по радио командир разведывательно-диверсионной группы мог получить от начальства втык. «Наверху» это могут расценить так: командир экипажа старший сержант Климов все это время не думал об исполнении приказа, а лишь обсуждал его. Только за это он мог вылететь из подразделения, причем вместе с командой.

* * *

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСЕЯ БЕРЕЖНОГО

Я в спеццентре «Дельта»! Это подразделение добровольцев, куда я писал рапорта, уволившись с действительной службы в звании рядового морской пехоты. Матрос, короче. А записи начал делать лишь после трех недель пребывания в «Дельте»: за эти двадцать с небольшим дней у меня не было и двадцати минут свободного времени. Я не поверил своим глазам, когда вслед за повесткой из военкомата в комиссариате мне вручили направление на курсы спецподготовки. Я был готов расцеловать военкома... А мать только головой покачала: мол, все дружной толпой на «сенокос», а ты на второй срок... Это зайцы, говорю, «косят». А я... нет, я не волк, я — Земля, как прозвали меня в моем подразделении. А скоро могу прибавить к своему позывному — Воздух и Море. Вездеход, короче. Мать благословила своего непутевого «вездехода», поцеловав его в лоб. И я, как Жанна д'Арк, вместо того «чтобы пасти коней и жать хлеба», отправился «воевать».

В Пионерский я прибыл на два дня раньше и томился, как Серая Шейка, в гостинице: в подразделение меня не пустили — успеешь, дескать. И вообще намекнули, что нетерпеливые вроде меня, у которых свербит в заднице, первыми вылетают. Ну тут вы хрен угадали, отвечаю.

В день «икс» я сделал зарядочку, намеренно не побрился и не побрызгался дезодорантом, явился в часть заросшим и с естественным запахом. Майка с коротким рукавом открывала мои крутые — размером с туркменскую дыньку — бицепсы. Часовой проверил мои документы и отдал мне честь. То-то!

Первым делом я увидел приземистые бараки, серые от частых дождей и ветров и взятые по периметру забором из колючей проволоки. Я шел вдоль бараков по узкой дорожке, а по бетонке, проходящей рядом, двигались БТРы, военные «УАЗы» и даже мотоциклы. С ума сойти! Я, конечно, не дурак и просек, в чем тут дело. Это некое посвящение в реальность. Чтобы чувствовать себя пусть не как на войне, а в боевом резерве, что ли. Как узнал позже, техника ревела и по ночам. Казалось, вот-вот прозвучит команда занять места на броне. Привычная такая команда.

На глаза мне попался плакат: «Добро пожаловать на курс спецподготовки». Только почему-то без восклицательного знака. Именно сюда я стремился, в элиту из элит, «которая дает несравнимые возможности и преимущества перед другими элитными подразделениями», как сказал перед строем командир части, он же начальник курса. Говорил спокойным, даже слегка ленивым голосом, но каждое слово врезалось в память.

— Вы пройдете курс специальной подготовки. Десантники, морские пехотинцы, другие уже состоявшиеся профессионалы, среди которых есть и выпускники Севастопольской школы водолазов[7], пройдут его до конца, навсегда забудут цвет беретов, с которыми они перешагнули порог военно-морской базы. Вы станете профессионалами самого высокого класса, способными выполнить любую задачу в любой точке земного шара, будь то суша, воздух или море. Вы пройдете разведывательную, общую, горную специальную, морскую подготовку, выживание в различных условиях и так далее. Запомните эту минуту, ибо спецкурс для вас уже начался.

И тут кто-то из курсантов ляпнул:

— Когда мы будем нырять?

Вперед вышел лейтенант-инструктор Евгений Беглов — долговязый и сухожилистый детина с непроницаемым взглядом карточного короля по кличке Жорж Бенгальский. Видал я таких в бригаде морской пехоты!

— Куда нырять, дубина? В собственное дерьмо будешь нырять три месяца, потом три месяца отмываться, Продолжительность жизни в нашем лагере — шесть месяцев. Кто-то не выдержит и шести часов.

И дальше в таком же духе.

Вначале был трехнедельный курс на выживание, которого нет ни в одном из спецподразделений. Но и курсанты попались крепкие — от опытных сержантов до бывалых офицеров. И когда курс не попал в процент среднестатистического отсеивания, случилось, по моему мнению, самое паршивое, чего до сих пор забыть не могу. А до этого... Вот сука! Это я про старшего инструктора. Жорж Бенгальский, обходя строй курсантов после вступительного слова начальника школы, ухватился за гвардейский значок, который я прицепил к черной курсантской робе: «Ты что, гербалайф продаешь? Снять!» Я окосел! Я ничего не ответил, у меня дар речи пропал. И вот другой момент... Поначалу я посчитал это открытым издевательством или недопониманием со стороны старшего инструктора. Я еще помнил его слова: «В этот раз что-то много курсантов на квадратный метр плаца...» И чтобы стало меньше, нас выстроили на мостках.

— Первый экипаж, шаг вперед! — скомандовал Бенгальский. Шестеро бойцов подчинились и стали на краю мостков, еще не зная, что им предстоит.

Слово взял «директор водных аттракционов» — инструктор-водолаз, похожий на бульдога мичман с редкостной фамилией Машбиц. Он зверел по любому пустяку и имел «врачебную» привычку спрашивать: «У тебя туберкулез? паркинсон? грипп?» И вообще он походил на израильского коммандос: черные глазищи навыкате, рубильник, как у сайгака, губище, как у обиженного Буратино. А его грудной клетке и волосатым ручищам позавидовал бы сам Кинг-Конг.

— Через десять минут один из вас будет ненавидеть природу за то, что она сделала с ним. Под вами, — «директор» топнул ботинком в доску, — на дне, пять аквалангов. Надеть их на шесть рыл невозможно физически. На нервной почве — да. Тот, кому не достанется дыхательного аппарата, сегодня же отправится домой. Итак, девочки и мальчики, по моей команде... Начали!

Караул, что тут началось! Даже гиены не способны грызться с такой ожесточенностью. Бедолаги автоматически действовали по принципу выбора места в вагоне, когда первые выбирают пустые купе, вторые там, где осталось больше места, и так далее... По принципу «выживает сильнейший». Точнее, гнуснейший. Самая отчаянная схватка выпала на долю двух последних курсантов. Один, сумев надеть оставшийся акваланг, выбирался на мостки, другой тащил его в воду. Он душил его, выламывал руки. Буквально впивался в горло товарищу, который вдруг превратился в злейшего врага. Потом роли поменялись... И так до тех пор, пока «директор водных аттракционов» сам не определил победителя. Побежденному же Машбиц пренебрежительно бросил:

— В следующий раз просто сходи в баню. Следующему экипажу приготовиться! Пошли! Пошли! У вас что, корпоративный геморрой?... Следующий!... Домой — тебя родители обыскались... Пошли!

Тут стоит сказать, что за неделю до «водных аттракционов» я попал в экипаж Сереги Климова. С этими парнями я не опасаюсь удара в спину. А дело в том, что Ромка Трегубов сломал руку, сорвавшись с трассовой горки. Его, разумеется, отчислили (слушатели в спеццентре не нужны), и я занял его место.

И вот Климу, как он ни боролся, акваланга не досталось, и он вылетал из обоймы. Но тут случилось то, чего не ожидал никто, ни курсанты, ни бывалые инструкторы. И сам я ничего такого не ожидал от себя. Я стоял на мостках в акваланге — за него я чуть пасть не порвал товарищу — и вдруг... прыгнул в воду. Короче, я отдал кислородный аппарат своему командиру — Сереге Климову. А про себя подумал: «Вот и все, Вездеход, это твоя конечная остановка». И вдруг слышу, как Жорж Бенгальский гнусавит с мостков:

— Ты проиграл.

— Ни фига, — отозвался я из воды.

Выбрался и пошел было собирать свои вещички. Но вернулся. И сказал Бенгальскому все, что о нем думаю. На прощанье. Заодно, думаю, за свой гвардейский значок расквитаюсь.

— Ты, — говорю, — Жорж, слабоумный — коли не способен понять простых вещей. Не думаю, что моего ума хватит на нас обоих. Для этого у тебя черепная коробка маловата.

И пошел собирать свои манатки. Но, как оказалось, рановато.

Вечером я наведался в кабинет инструктора, называемый «исповедальней».

— Товарищ старший лейтенант! — кричу. — Почему...

Беглов перебил меня, махнув своей волосатой ручищей:

— ...всех, кому не досталось аквалангов, отчислили, а тебя нет? Ты у нас особенный, — не глядя на меня бросил инструктор. — Считай, я проникся твоей пламенной речью.

Беглов, слышал я, дохаживал в своей должности последние дни. Он давно написал рапорт, но начальник базы Артур Паникян не подписывал его, пока старшему инструктору не найдут замены.

— В натуре? — сощурился я (недобро так сощурился). — Хочешь сказать: его обрезать — и он наш? Только я не хочу быть дебилом, который будет пробовать твою жратву на отраву.

— Захлопни пасть! — заорал на меня Бенгальский. — Если есть желание добровольно покинуть центр, то тебя никто не держит. Свободен.

Странно было видеть едва заметную улыбку и подобревшие глаза на лице этой бездушной машины. Только эта — хоть и запоздалая — улыбка и позволила мне позволить себе остаться на военно-морской базе.

* * *

Бойцы уже прошли курс на выживание, питаясь, по определению Земли, как фотомодели, а впереди несколько месяцев специальных дисциплин и... возможность побаловать себя в «центральном» кафе кружечкой-другой пивка.

Вот впереди Клима Леша Бережной. Идет и слышит скрип зубов командира:

— Ну если я увижу б стане медиков хоть одно знакомое лицо!... — Сделав неосторожный шаг, Клим по плечи провалился в вонючую промоину. Держась за автоматный ремень Аденина, выбрался и в очередной раз выругался: — Я их всех, тварей, здесь сгною!

Спецназовцы шли курсом на юг, чутко вслушиваясь в звуки Каспия — шипяще-ворчливые, готовые, как и Сергей Климов, сорваться набежавшим ветерком на вонючую — с примесью тины, гнилой рыбы и соляра — воду. Вечернее солнце припекало непокрытые головы спецназовцев, каждый из которых в свое время прошел службу в армии, повоевал в «горячих точках».

Эфир тронул Клима за плечо:

— Командир, о погоне не забывай.

«А он прав», — подумал Сергей. Успокоившийся окончательно. И вслух добавил:

— Нам надо не проиграть, братва. Что бы там ни приготовили штабные лисы.

Самые натянутые отношения у командира группы были с сержантом Василием Серегиным — снайпером, сослуживцем Клима. Хотя в группе он находился рядом с командиром и действовал как наблюдатель. Они почти не разговаривали. Сейчас «винторез» снайпера, обмотанный лохмотьями, казался трофейным автоматом времен Великой Отечественной (как и та пушка, попавшая в кадр), пролежавшим в тине по меньшей мере полета лет. Но работал безотказно.

И еще три человека — сержанты Леонид Гардин и Михаил Михайлов и рядовой Юрий Аденин.

Из вооружения — «бесшумки», пистолеты, гранаты, ножи. Из спецоборудования — фотоаппарат в защитной оболочке, навигаторы и радиостанция, пристроившаяся за плечами рыжеватого Эфира и принесшая столько хлопот и отнявшая столько же нервов.

Клим отослал Бережного и Аденина вперед, а сам с неполной командой двинулся следом, фиксируя стволом автомата любой подозрительный предмет: будь то закачавшийся камыш, подавшаяся от берега коряга или закачавшийся под легким ветерком куст. Гниловатая вода противно хлюпала в набухших непромокаемых (непромокаемых — вот в чем подлость!) ботинках. Облегченные разгрузки словно были сделаны из свинца. Все-таки напряженный поход сделал свое дело.

Не прошло и пяти минут, как командир услышал условный сигнал Бережного.

«Ну сейчас все и прояснится», — с новой силой занервничал Клим.

Прояснилось все довольно скоро. Затаившись и глядя через «окно» в камыше, Сергей Климов увидел в бинокль группу людей. Незнакомых людей. И сколько он ни всматривался в оптику, в изможденных лицах не увидел ни одной знакомой черты.

Старший сержант Климов, воюя в Чечне, знал, как выглядят люди, проведшие в чеченском плену немало времени. И сейчас память отогнала прочь все сомнения: перед ним действительно находились бывшие пленные, ежесекундно чувствующие за своей спиной азартную погоню боевиков, небольшим отрядом проникших в Дагестан.

Они были без оружия, и Клим неслышной тенью камышовой кошки неожиданно вырос в пяти шагах от первого и взял автомат на изготовку. Позади и сбоку бежавших россиян взяли в кольцо остальные спецназовцы: грязные, небритые, со свирепыми лицами, посеченными осокой, и вооруженные до зубов.

Сергей с первого взгляда определил старшего. И тут же задался другими вопросами: сколько же времени они провели в плену? сколько не ели? сколько мотались по болотистой местности?

Два человека в изодранной одежде поддерживали друг друга, двое других помогали устоять на ногах женщинам-медсестрам.

— Майор медслужбы Олег Алексеенко, — хриплым голосом представился старший, безмерно усталым взглядом оглядывая русских спецов; на его губах застыла мученическая улыбка. — Надо спешить, ребята, за нами погоня. Человек десять-пятнадцать.

— Раненые есть? — спросил Клим, подходя ближе и опуская автомат.

— Медсестра и ассистент. — Алексеенко кивнул в сторону коллег. — Первая помощь им оказана, остальное — когда доберемся до дома.

Окровавленные и намокшие повязки медработников говорили сами за себя.

И снова сомнения, будь они не ладны, овладели Климом. Как выполнить приказ, не нарушая его?... Перед ним русские, соплеменники, чудом выбравшиеся из плена. А эвакуировать приказано одного майора.

Чертовщина какая-то.

— Давай связь! — снова потребовал Клим, отойдя с радистом в сторону и отдав команду трем бойцам, включая снайпера, взять под контроль ту сторону, откуда пришли медики. — «Седьмой» — «Центру», «Седьмой» — «Центру». Как слышишь?

— Слышу тебя, «Седьмой».

— У меня пять раненых, «Центр», — чуть преувеличил Клим, докладывая в штаб. Хотя впору всех медиков считать ранеными.

— Оставляй их на месте и выходи к точке эвакуации. Ты должен забрать только майора. Выполняй приказ. «Седьмому» отбой.

Дальнейшие разговоры с базой вели в тупик.

— Что будем делать, командир? — спросил Эфир, принимая от командира трубку. — Что сказали в центре?

— А то ты не знаешь. — Вот сейчас у Клима появилась более или менее рабочая версия. Большую часть медиков оставляют здесь в качестве живцов. Чтобы и в дальнейшем они продолжали оставлять следы; а наследили они порядочно, словно стадо бегемотов.

Более или менее...

Земля, держа руки на автомате и поигрывая крепкими бицепсами, внес еще большую сумятицу:

— Да херня все это! У штабных длинные удочки, вот и закидывают. Это для «зеленых беретов» головоломка, Клим. Незрелого цвета не различаешь? Ты же у нас команданте! Че Гевара, блин! Прикинь, ну? Да у них столько закидонов, что хоть ушами наворачивай. Клим выдержал паузу.

— Мы не можем бросить их здесь, ясно? — Он подозвал Михайлова и Василия Серегина. — Мелкий, Серьга — в головное охранение. Лекарей в центр колонны. Идти будем быстро.

И увидел на лицах бойцов смесь радости и порицания. Их глаза словно говорили: «Ты сделал человеческий выбор, но нарушил приказ».

— Может быть, — угадал Клим их мысли. — Но я отвечу за него. У меня есть ответ.

И снова стволы автоматов фиксируют подозрительные предметы. Спецназовцы идут, чуть пригнувшись и склонив голову к оружию. Бережной замыкает группу. Фактически он пятится. С одной стороны, ему легче — он идет по проторенной дорожке. Панама откинута на спину, зеленоватый ремешок слегка давит на горло. Бандана повязана вокруг головы на манер повязки, над бритой макушкой мечутся слепни. Боец чутко вслушивается, процеживая через сито инстинкта природные звуки.

Пока ничего лишнего...

* * *

Скрываясь в зарослях, Клим смотрел на работу команды, которая готовила лодку, вмещающую всего шесть-семь человек. К нему подполз — неумело, как речная черепаха — майор Алексеенко.

— Все не уместимся, — заметил военврач, расчесывая заросшую щеку.

— На борт сядет водитель и вы всей командой, — пояснил Сергей. — Лодка доставит вас на катер обеспечения, а потом вернется за нами. А я пока доложу в штаб и вызову подкрепление.

Майор кивнул и невольно посмотрел в ту сторону, откуда ожидалась погоня.

— Продержимся, — обнадежил его Клим. — С северо-запада идут два экипажа. — «Как на войне!» — выругался командир группы.

Когда лодка была готова отчалить, старший сержант распорядился, обнажив пистолет:

— Давай, майор, пошел в лодку! Пошел, пошел! — поторопил он его резким голосом. — Только без шума, ясно? И не гадай: из ГРУ мы, ФСБ или просто полное дерьмо. — И еще один приказ, на этот раз своим бойцам: — Остальных берите под прицел и отходите к лодке. Если кто-то сделает шаг навстречу, стреляйте без предупреждения.

С точки зрения тактики, Клим сделал все правильно: довел до точки эвакуации всех медиков. А если бы открылся сразу, то на протяжении всего нелегкого пути делал бы двойную работу: понукал майора и отгонял его коллег.

Сержант старался не смотреть на бежавших из плена людей, которых он бросал в этом глухом и необъятном краю, наверняка оставлял на смерть, но верх взял приказ, полученный из штаба. И все же, находясь уже в лодке, Клим бросил взгляд на медсестру, которая едва держалась на ногах, на ее распухшую от ранения руку, на ее болезненное, серое, ничего не понимающее лицо. Она, покачиваясь, сделала шаг к лодке с работающим мотором, когда через борт перешагнул майор, подталкиваемый в спину автоматом.

— Назад! — осадил Клим, направляя в ее сторону ствол «вала».

Медичка остановилась как вкопанная, еще сильнее прижимая руку к туловищу. Ее голос был болезненным, но достаточно громким, чтобы его услышали в лодке:

— Спасаешь свою шкуру?

Клим не ответил. Он низко пригнулся к борту, взявшись за леер, и лодка, набрав скорость, быстро скрылась за излучиной.

Ассистент подошел к медсестре и бодрым голосом сказал:

— А они ничего. Из них выйдет хорошая команда. Я бы сказал: она уже состоялась.

— Как и наша труппа, — ответила медсестра. — Лично я готова к очередным гастролям.

В воду полетела повязка, рука под которой оказалась абсолютно здоровой.

Глава 3

Бомба с замедлителем

Северный Дагестан, поселок Пионерский, военно-морская база «Дельта»,

30 июня, понедельник

Капитан Олег Колчин рассадил девять экипажей в трех классах. Вначале он зашел в аудиторию "А", которую чаще называли «Анной» (по таблице слогов), и вторично усадил вскочивших на ноги великовозрастных бритоголовых курсантов; их в «Аннушке» набралось ровно восемнадцать человек. Из папки капитан достал портрет человека средних лет и прикрепил его к доске, поверх которой шли две крупные надписи:

ПОБЕДЫ ОКРЫЛЯЮТ, ПОРАЖЕНИЯ УЧАТ.

ДУМАТЬ, НО НЕ МЕДЛИТЬ, СОМНЕВАТЬСЯ,

НО НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ.

На самой доске осталась плохо стертая надпись, сделанная кем-то из курсантов: «Зато мы делаем ракеты».

Став в середине класса, капитан-инструктор дождался идеальной тишины и приступил к очередному занятию.

— Перед вами портрет человека, — начал он ровным монотонным и по случаю лишенным эмоций голосом. — Он русский. Несколько лет работал на английскую разведку. В 1976 году был разоблачен сотрудниками советской контрразведки, позже осужден и расстрелян. Внимательно вглядитесь в него, в каждую черту его лица. Спросите себя, что вы чувствуете в целом. Затем опишите на бумаге — не менее полутора тысяч знаков, — что настораживает вас в его облике, на что в первую очередь вы обратили внимание. Или обратили бы внимание. Вопросы?

Вопросов не было, и психолог перешел в аудиторию "Б". Повесив на доске копию того портрета, Колчин взял все тот же бесстрастный тон.

— Перед вами портрет человека. Он англичанин. Несколько лет работал на советскую разведку. Отмечен высокими наградами советского правительства. Внимательно вглядитесь в него... Вопросы?

— Не сейчас, — по привычке дерзнул офицеру Бережной.

Олег хмыкнул и, отметив время, предупредил:

— Не менее двух страниц вашим убористым. Начали. Аудитория "В".

— Перед вами портрет человека. Два варианта: он может быть либо советским, либо английским разведчиком. Внимательно вглядитесь в него...

В данное время психолог Олег Колчин выступал в привычном для себя качестве субъекта нейролингвистического воздействия (инструктора) на сознание курсантов, меняя их мотивацию специально подобранной программой, известной еще с советских времен. Следующий этап — это реальная помощь сопротивляться навязываемому мнению и построению собственной, возможно, истинной точки зрения.

Может быть, в связи с этим взгляд его надолго задержался на командире седьмой лодки Климове. Экипажу Клима дали отдохнуть два дня, и вот они всем составом корпят над очередным «изощренным» заданием психолога.

Капитан Олег Колчин встречал группу Климова на пирсе военно-морской базы. Солнце стояло в зените, с востока тянул легкий бриз, гоня перед собой стадо белокурых облаков. По виду старшего сержанта, по нарочито размашистым движениям капитан заключил, что обвинительных речей в свой адрес не услышит. Точнее, упреков. Такое в его шестилетней практике встречалось крайне редко. Бывает, конечно, вспылит по незнанию какой-нибудь курсант. А когда растолкуешь ему, что и как, что приказ — дело святое, а кроме приказа, существуют всевозможные провокации со стороны противника, расползется как опара на сковородке, принимая желательную и окончательную форму.

Вообще эта операция была подготовлена лично Колчиным и одобрена гримасой начальника курса. Цель ее — учиться выполнять приказ в любом случае, какие бы сомнения в нем ни присутствовали. Капитан и в качестве медиков привлек военнослужащих из воинской части, дислоцированной в Кизляре, и на протяжении недели на политзанятиях говорил о похищении бригады медиков.

* * *

Дав курсантам полтора часа, Колчин объединил их в одной аудитории и выбрал из стопки письменных работ две.

— Рядовой Бережной!

— Я! — встал с места Земля.

— Подойдите ко мне. Сержант Самохвалов!

— Я! — отозвался Самоха — курносый кареглазый курсант.

— Ко мне.

Бережной описывал «врага народа», Самохвалов — русского разведчика.

Колчин зачитал отрывок из работы Самохвалова.

— "Глаза добрые. Особенно лучинки в уголках — как у Ленина. Сразу чувствуется — наш человек".

Земля выпучил на Самоху отнюдь не «добрые» глаза: «Предатель и шпион наш человек?!» И чуть ли не вскинул руки: «Да я тебя!...»

А психолог к тому времени перешел к работе Бережного, найдя место про те же глаза.

— "...с неприятным прищуром, в целом взгляд отталкивающий". Как видим, про Ленина здесь не сказано, — улыбнулся Колчин. — Может, хотите что-то добавить? — спросил он Бережного.

— Ага. Ленин, как и я, — фигура трагическая: он все понял, но было поздно.

— Садитесь. — Капитан отпустил курсантов. — Сейчас я вам объясню, как можно менять сознание человека, его мотивацию. Как распознать, когда тебя вводят в заблуждение...

— И как с этим бороться, — вставил неугомонный Бережной, действительно начиная кое-что соображать.

— Вот именно. Как сравнивать реальное с желаемым и какие внутренние ресурсы мобилизовать. Прошу отнестись к этому вопросу с полной ответственностью. Данная дисциплина не последняя в работе бойца спецгруппы, чаще всего действующего на территории врага и нередко в одиночку. Позже поговорим про психотронное — экстрасенсорное — воздействие на других людей.

К капитану Колчину курсанты относились уважительно. Наверное, он был единственным в центре, кто обращался к ним на «вы». С одной стороны, он выглядел мягкотелым, этаким ученым червем, хотя все знали, что, например, в рукопашном бою Колчин даст фору любому курсанту. То же относилось и к работе с холодным и огнестрельным оружием.

Да и остальные инструкторы не были монстрами, просто работа у них такая.

* * *

1 июля, вторник

Мичман Леонид Машбиц пребывал в привычном для курсантов настроении. Однако сейчас он не играл перед подопечными роли зверюги, а психовал (со стороны казалось — излишне) по делу: оборудование для получения газовых смесей для дыхательных аппаратов (весьма серьезное техническое оснащение) вышло из строя. И вот, как в сказке, сошлись «директор водных аттракционов» Машбиц и «настоятель храма вооружений» Грищенко, или Дрищенко, как называли его курсанты. Грищенко отвечал за техническое оснащение, Машбиц — за подготовку боевых пловцов. И если один был похож на бульдога с соответствующей хваткой, то другой — на корову: глаза грустные и навыкате. «Излишек йода в организме, — гонял желваки Машбиц, глядя на коллегу с периферийным, как у мухи-дрозофилы, зрением. — Много рыбы жрет».

— У группы Самохвалова сегодня погружение. Заправляй аппараты! — орал мичман на всю базу.

— Чем?

— Хоть чем! Хоть штуцером своим!

Грищенко рассмеялся. «Как дурак, — заметил нервничающий Машбиц. — Кем он и является на самом деле. Тут такое ответственное дело, а он...»

Мичман дал коллеге полчаса и велел команде Самохи готовиться к погружению.

Грищенко долго смотрел вслед Машбицу, потом взял с собой курсанта и поднял со склада полупустой баллон с газовой смесью. Эксплутационный срок, значившийся на бирке (применить до 10 сентября 199? года), давно прошел. Максимум через час вышедшее из строя оборудование будет налажено, смесь для следующей группы — сержанта Климова — готова.

Через полчаса семь дыхательных аппаратов были заправлены и отнесены на мостки, где, облаченная в гидрокостюмы, стояла шестерка сержанта Самохвалова. Леонид Машбиц, отправляющийся вместе с группой под воду, отдавал последние инструкции. Он говорил о дополнительном риске, который существует «в переходной зоне, когда происходит частое переключение режимов работы и смена составов дыхательной смеси». Это, конечно, не воздушно-балонные аппараты, в которых используется воздух под давлением в 150 — 200 атмосфер и с которыми курсанты не раз погружались. В комбинированных аппаратах используется смесь азота и кислорода в иной, чем в земной атмосфере, пропорции, что позволяет избежать «глубинного опьянения» вследствие избытка азота.

Наставления мичмана были нервными.

— Не запьянейте там! — сверкал он глазами на курсантов, уже надевших на спину дыхательные аппараты. — И не курить, ясно? — Он подмигнул.

— Такточь!...

О мостки терлись бортами две каркасные лодки «НЛ-8», состоящие на вооружении боевых пловцов России. Одна возьмет на борт группу курсантов, другая будет сопровождать ее в качестве спасательного, или подстраховочного, судна. Идти от базы недалеко — порядка трех кабельтовых (чуть больше полкилометра), доплюнуть можно. В том месте на дне покоился затонувший в 50-х рыбацкий сейнер. Хороший объект для изучения, маневрирования в помещениях, затопленных водой, эвакуации «раненого» боевого пловца группой, ведения подводного ножевого боя и прочего.

Инструктор Машбиц обучал курсантов по неписаному правилу: «Если ты не прыгал с парашютом, то у тебя есть полчаса на подготовку». По такому принципу учат детей плавать: бросают в воду, а там выбирайся как хочешь. Такая тактика почти никогда не давала сбоев. Однако погружение с аквалангом — далеко не игрушки: прежде чем надеть на себя дыхательный аппарат и погрузиться с ним под воду, курсанты проводят в классах немало времени; главное — теория.

Лодки вышли в район учений. Вода мутноватая, но это хорошо: «Чем хуже погода, чем темнее под водой и на поверхности, тем больше у боевых пловцов шансов успешно выполнить задание».

Снаряжение «облегченное»: подводные часы, наручные пневматические глубиномеры, компасы, подводные фонарики, приборы звукоподводной связи (станции «МГВ-6В», вмонтированные в корпус дыхательных аппаратов). Из вооружения — универсальный водолазный нож типа «атак».

Лодки покачивало, ветерок забрасывал брызги через борт, настроение у мичмана стало выравниваться, как давление в дыхательных аппаратах, глаза подобрели.

— Ну что, подводный десант, нырнем? Кто там у нас хотел нырнуть поглубже, Гусейнов, что ли? Работаем, работаем, ребята!

Когда мичман взял в свою с неправильным прикусом «пасть» загубник, он и вовсе стал похож на подопытного бульдога: изо рта тянулись за спину гофрированные шланги, клапан маски виделся продолжением носа...

Бойцы уходили под воду парами. «Директор водных аттракционов» погрузился последним. Как Терминатор: секунду-другую над водой виднелась его рука с поднятым большим пальцем...

* * *

Капитан Колчин проводил в аудитории занятия. За столами «Аннушки» расположились три группы, включая климовскую. Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге вырос Сергей Юрмин, инструктор по огневой подготовке. Он махнул рукой, что поджидает психолога в коридоре. Когда Олег вышел, Юрмин, белый как полотно, еле выговорил:

— Пошли, Олег. Паникян вызывает.

— У меня занятия...

— А у нас ЧП! — перебил его инструктор. И набрал в грудь побольше воздуха. — Группа Самохвалова погибла.

— Как погибла? — остолбенел Колчин.

— Вот так, — мелко дрожали губы Юрмина. — Вместе с Машбицом. Семь человек. Задохнулись, видимо. Чуешь, куда дело идет?

Колчин машинально кивнул: да.

Дело шло в далекое прошлое.

* * *

Две «Скорые», наддавая сиренами, выехали за пределы военно-морской базы. До городской больницы было пять минут ходу. Водители, нарушая инструкции, ехали на предельной скорости, подгоняемые врачами: «Скорее, скорее!» Спецназовцы вповалку лежали в неотложках: трое в одной машине, четверо в другой. Обескровленные лица, заостренные носы, закрытые глаза... Лежали абсолютно голые: гидрокостюмы с них сняли сразу же после того, как вытащили из воды. Военврач центра Елена Егорова держала Машбица за руку.

— Ну? — спросил ее врач «Скорой».

Она покачала головой:

— Пульса нет...

Офицеры и курсанты провожали неотложки, выйдя за ворота подразделения. Рядом с Олегом Колчиным стояла его жена. Она плакала и бросала отрывистые фразы:

— Меня даже не подпустили к ним. Почему, Олег? Мне не доверяют? Я же медсестра. Из-за того, что я недавно здесь работаю?

— Успокойся, Ира, все будет хорошо.

— Нет, хорошо уже никогда не будет.

Тяжело на душе, больно. Но отчего-то вдруг перед глазами снова возник образ сержанта Романа Трегубова. Когда он сломал руку, первую помощь ему оказывали в санчасти, а потом отправили в городскую больницу; направлять его в Астрахань — в военно-морской госпиталь — необходимости не было. Ирина Колчина, едва взглянув на травмированного курсанта, ощутила в груди тревогу. Несомненно, она где-то видела Романа. Но где? И как отыскать в памяти среди сотен и сотен военнослужащих, которым Ирина оказывала медицинскую помощь, находясь в Дагестане и Чечне, одного человека? Но главное — почему Роман вызвал в ее душе тревогу?

Что-то темное скрывалось в его глазах, в которые она однажды заглянула. У нее была хорошая память на лица, однако образ Трегубова ускользал, словно она видела его либо мельком, либо... только часть его лица.

Часть лица...

Ерунда какая-то.

Хотя нет, не ерунда. Он мог быть ранен в голову, и повязка могла скрывать лоб, щеку. Курсанты в центре были стрижены коротко, и Ирина не заметила даже небольшого шрама. Такие детали вспомнились, а вот основное — нет.

Поделиться своими сомнениями с Олегом? Да и сомнениями их не назовешь, так — колебания, вызывающие смутные опасения.

Трагедия с группой Самохвалова должна бы погасить все страхи — какие-то детские, поскольку объяснения им не находилось. Тем не менее Ирина в мыслях пошла дальше... подчиняясь непонятной логике внутреннего чутья, шла по едва приметной тропе, ведущей от мрачного взгляда Романа Трегубова к гибели курсантов. Что-то связывало его с этой трагедией...

Сейчас он далеко, на родине, в Новосибирске, но даже с такого расстояния заставляет ее думать о нем.

Он далеко, но словно осталась в центре часть его. Та часть, которая не давала девушке покоя.

Он далеко, однако ответ где-то близко. Пусть неполный, но он здесь, на военно-морской базе «Дельта».

Она посмотрела на мужа. Рассказать?... Нет, не сейчас. Олег острее других воспринимает несчастье, потому согласится на определение жены: детские страхи. И с точки зрения психолога объяснит их происхождение. Он знает и любит свою работу.

* * *

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСЕЯ БЕРЕЖНОГО

1 июля 2003 года. Этот день стал самым черным в моей жизни. Хочу что-то написать, но не получается. Тупо смотрю на цифры и тасую их. Год 2003-й. Если выбросить из него нули, то получится 23. Двадцать три года — именно столько стукнуло мне в январе. Складываю все цифры — получается шесть. Шесть бойцов погибло сегодня. Месяц июль — седьмой по счету. Седьмой по счету — это мичман Машбиц. Я перечитал то, что написал о нем раньше... "Машбиц зверел по любому пустяку...Похож на израильского коммандос". Нет, стыдно не стало. Стало грустно.

Ближе к вечеру наведался в санчасть, чтобы задать капитану Егоровой один-единственный вопрос: «Ну как там?» И кивнуть на окно — подразумевая то ли небо, то ли городскую больницу.

Я поджидал Егорову вместе с Иркой Колчиной. Симпатичная медсестренка, только бледноватая. Егорова вернулась из города уставшая, осунувшаяся. Налила в мензурку спирта, глянула на меня и спросила: «Будешь?» Я кивнул. Сегодня день такой. Сегодня все можно. Мы молча выпили. «Ты чего пришел?» — спрашивает. А я боюсь задать свой вопрос, потому что знаю ответ. Я подглядываю, как в шпаргалку, в темные глаза военврача и читаю все, что в них написано. "Да вот, — начинаю врать, — вчера жарили картошку на свином сале, рыбу — на подсолнечном масле. Короче, смешали сало, рыбий жир и..." Егорова слабо улыбнулась: «А машинное масло не добавляли?» Ирка смекнула, в чем дело, и предложила дать мне две таблетки фестала. Егорова нашла более радикальное средство от «ямы желудка»: пол-ложки чайной соды. Куда деваться? Я бы принял и половник каустиковой... Потоптался, как медведь, с ноги на ногу у двери и спрашиваю: «А как там?» И киваю на зашторенное окно. Егорова покачала головой: «Никак...» Я опустил глаза. А Ирка перекрестилась. Егорова посмотрела на нее с укором: «Ну когда я отучу тебя от твоих церковных замашек? Ну нельзя же так, Ира! Ты как капеллан, ей-богу! Иди домой. И ты иди, Леша».

День выдался бесконечно длинным и невероятно трудным. В голове шумело и от спирта, и от пережитого. Но сон не шел. И я по обыкновению взялся за авторучку... И никто сегодня меня не подковырнул надоевшим вопросом: «Чего ты там корябаешь?» Поначалу я отвечал, что составляю кулинарные рецепты (когда голодный, на ум, кроме жратвы, ничего не идет), потом сказал, что пишу стихи.

Никто не поверил.

Глава 4

Отсутствие адреналина

Москва, штаб-квартира ГРУ,

4 июля, пятница

Недавно отремонтированный кабинет Михаила Артемова не отличался размерами, но в нем он чувствовал себя совсем не стесненно, как в маленьком, но все же своем мирке. Михаил Васильевич проявил некое самоволие: как и в кабинете начальника ГРУ, и у него на стенах были вывешены в ряд фотопортреты всех руководителей советской и российской военной разведки; над рабочим столом красовались три символа: Российского государства, Вооруженных сил и армейской разведки; последний, расположенный ближе к окну, выходившему в «полежаевские» переулки, «бликовал», отчего символика ГРУ виделась стилизованным пятилистником с григорьевским крестом по центру. На столике, слева от рабочего «верстака», стояла пара обычных телефонных аппаратов.

Гость Михаила Артемова сидел напротив хозяина кабинета и между портретами Сергея Матвеевича Штеменко и Михаила Алексеевича Шалина — прежними руководителями военной разведки. Штеменко прослужил на высоком посту с 1956-го по 1957 год и дослужился до начальника Штаба Объединенных вооруженных сил стран Варшавского договора, Шалин — с 1957-го по 1958-й и спустя четыре года вышел в отставку. Гостя звали Владимиром Тульчинским. В данное время Артемов читал досье на этого человека, читал уже в который раз, знакомясь с ним как бы и визуально, бросал из-под очков пытливые взгляды. Он уже давно знал, что Тульчинский в свое время окончил Каспийскую мореходку, прошел спецкурсы по подготовке боевых пловцов. В 1997 году — инструктор спеццентра морского спецназа «Дельта». С апреля 1998 года — «свободный» агент ГРУ (агентурный псевдоним «Влад»). Но (небольшая деталь) ведомство военно-морской разведки его к работе привлекало не часто.

Женат. Имеет приемную дочь. Отец — Юрий Юрьевич Тульчинский, подполковник Службы внешней разведки (скончался в 1995 году от сердечного приступа). Мать — Татьяна Ивановна Тульчинская, пенсионерка, бывшая библиограф «Ленинки».

— По какой причине вы уволились из «Дельты» до смены ее приоритета? — наконец спросил Артемов, оторвавшись от бумаг. — Я имею в виду 1997 год, — пояснил он, снимая очки.

— Перевели приказом, — ответил Тульчинский. Сегодня он встал по звонку из «Аквариума» и услышал в трубке деловой женский голос, назвавший его по имени-отчеству: ему предложили прибыть на Полежаевскую, 76 в 12 часов. Сорок минут назад в неприметном КПП «Аквариума» часовой проверил его удостоверение и вызвал сопровождающего. В центральное здание, ранее предназначавшееся для госпиталя, вели каменные ступени. В самом здании был довольно просторный вестибюль с мемориалом героев военной разведки, длинные коридоры. В приемной Артемова — а точнее, в смежной комнате кабинета полковника — он наткнулся на проницательный взор секретарши. Она звонила, заключил Влад.

Следующий вопрос полковник Артемов задал, как показалось Тульчинскому, в лоб:

— Где вы были 1 июля?

— Этого года?

— Разумеется.

Владу незачем было морщить лоб и вспоминать: он морщил его, когда собирался в штаб-квартиру ГРУ и буквально перешагивал через не распакованные еще сумки и чемоданы, слушал ворчливый голос жены, стоял в очереди в туалет, который заняла его приемная дочь, вставшая раньше секретарши Артемова.

Голос Влада прозвучал с неприкрытым сарказмом:

— В Сочи. Отдыхал с семьей. Гостиница «Славянская». Номер комнаты 302.

Об этом знал и сам полковник. «Алиби» Тульчинского намеренно проверялось оперативными работниками ГРУ. Сам Артемов в это время «метался», находясь на грани нервного срыва, между военно-морским госпиталем в Астрахани и спеццентром «Дельта».

— К чему эти вопросы? — искренне удивился Тульчинский. Он был подстрижен ровно и коротко, скорее фирменной машинкой с регуляторами для длины волос, выбрит гладко. Черные брови бывшего боевого пловца сошлись к переносице, сильные пальцы нервно хрустнули — еще больше ему не понравилась повисшая в кабинете пауза. Руководители советской разведки смотрели на него с портретов строго, подозрительно. Каждый подозревал, как и положено, анализировал сказанные этим «мелким» гостем слова, сопоставляя их с его же внешними данными. Хотя бы с его суровыми, чертами лица, «раскачать» которые было делом сложным. Тульчинский прошел не одну хорошую школу, был закален не в одной боевой операции. А еще он был «выездным» агентом: три работы «по контракту» за границей. Имена тех, кого он устранил, Артемова мало интересовали. Однако он досконально изучил легенды, под которыми работал агент, его стиль, выявил кое-какие интересные моменты.

Тульчинский был выдержан и не стал повторять свой вопрос.

Нарушил молчание Артемов:

— Я хочу напомнить вам год 1997-й, когда вы работали инструктором в спеццентре «Дельта». События, которые пришлись на конец августа. Тогда, если помните, погибла группа курсантов в количестве шести человек.

«Дела давно минувших дней», — в первую очередь подумал Тульчинский. Но сердце в груди екнуло. Он просто кивнул: «Да, я помню».

— Это дело тогда замяли, — продолжил Артемов, разрешив собеседнику закурить и пододвинув к нему пепельницу. — Так и не удалось выяснить истинных причин трагедии.

— То есть, если я правильно понял, — пыхнул дымом «Кента» Тульчинский, — сейчас вы решили довести его до конца?

— И это тоже, — непонятно ответил старший офицер, в очередной раз выдерживая паузу. — Дело в том, Владимир Юрьевич, что в то время, когда вы отдыхали в Сочи, трагедия повторилась с поразительной точностью. При невыясненных обстоятельствах в центре спецподготовки погибла еще одна группа боевых пловцов. Шесть курсантов и инструктор.

Этим заявлением Артемов сумел «раскачать» неподвижные черты собеседника, даже изменить цвет его лица. Красивый и ровный сочинский загар сдуло словно порывом ветра, под ним обнажилась белая, как погребальный саван, кожа, которая в конце метаморфоз словно пропиталась сукровицей. Тульчинский сидел перед старшим офицером с порозовевшим лицом и чуть подрагивающими руками.

— Как это... п-погибла? — заикаясь, спросил он. Ему казалось, что та неприятная история, случившаяся буквально у него на глазах, закончилась пять... нет, уже шесть лет назад. Он пережил несколько тревожных дней и несколько месяцев переживал их последствия. Он вскакивал по ночам с выпученными глазами и мокрым от мерзкого липкого пота; отпугивал кошмарные видения куревом, спиртным, но они лишь меняли очертания на менее четкие, однако снова обострялись на следующую ночь. И сам он походил на тех несчастных погибших пловцов: синее лицо с солеными капельками, непослушные, уже начинающие коченеть руки...

«Но как же такое могло повториться? — недоумевал Тульчинский. — Сто, тысяча процентов, что не могло». И причин достаточно. Одна из них — это «смена приоритета» военно-морской базы.

— Так почему вы уволились из «Дельты» в августе 1997 года?

На этот раз ответ Влада был более правдивым, даже по-братски откровенным.

— Тогда там чистили всех подряд, и я попал под метлу.

Артемов поменял положение на крутящемся виниловом кресле. Он был одет в строгий, но модный темно-серый костюм. Вообще же придерживался правила: нужно быть не красивым, а стильным. А «стильный» в свою очередь, как сказал режиссер Юрий Грымов, — «не дорого одетый». Стиль ко всему прочему — это мимика, жесты и прочее. В этот список Артемов мог включить и свою самобытную секретаршу — например, как средство коммуникации и контакта с гостями его смежных хором.

— Руководством мне поручено сообщить вам некоторые детали, которые помогут вам на месте оперативно разобраться в обстоятельствах этого дела.

— Вы что, отправляете меня в командировку? — удивился Тульчинский. — В спеццентр?

— Именно, — невозмутимо подтвердил Артемов. — Вопрос о вашем привлечении решен и согласован с вашим руководством. Поедете под видом инструктора — чтобы не вызвать подозрений среди личного состава центра. После его «реанимации» в мае этого года центр завалил нас рапортами о нехватке в подразделении опытных офицеров и инструкторов. Вы, кстати говоря, также напишите рапорт. Задним числом. Возможно, вас зачислят на должность старшего инструктора. Старший лейтенант Беглов, если мне не изменяет память, просит перевести его в другую часть.

Однако дальше Артемов сообщил, что на военно-морскую базу «потянулись» старые кадры.

— Таких четверо, вы их хорошо знаете. Вот их фамилии.

Тульчинский принял лист бумаги, который полковник вынул из сейфа, и заслезившимися от табачного дыма глазами прочел:

Капитан 2-го ранга ПАНИКЯН Артур Викторович — командир части.

Капитан-лейтенант КОЛЧИН Олег Владимирович — специалист-психолог.

Старший мичман ОФИТОВ Александр Владимирович — инструктор по рукопашному бою.

Мичман ЮРМИН Сергей Геннадьевич — инструктор по огневой подготовке.

«Колчин, — отметил Тульчинский вторую фамилию. — Олег Колчин. Неужели Олегу не надоела эта работа и он вернулся в центр?» С Колчиным они познакомились в начале 1997 года, а по прошествии нескольких месяцев произошло то ЧП. После о Колчине Влад ничего не слышал.

В реальный мир Тульчинского вернул голос старшего офицера.

— У нас есть веские основания полагать, что кто-то именно из этой четверки напрямую причастен к гибели обеих спецгрупп. Смотрите, что получается. В августе 97-го погибают курсанты, как таковой центр перестает существовать ровно через месяц. Но стоило ему «открыться» в этом году, как спустя тот же месяц история повторяется. Грубо говоря, между происшествиями лежит не пропасть в шесть лет, а всего лишь восемь недель — это по максимуму.

«Понятно», — кивнул Влад. «Грубая» арифметика полковника выглядела вполне логичной.

— Теперь об обещанных деталях. Если что-то будет непонятно — переспрашивайте. Появится возможность — добавляйте или поправляйте меня. Итак, в 97-м году дело фактически замяли. До сегодняшнего дня дошла лишь информативная часть — и никаких деталей. Ну, почти никаких. Оперативная группа военной разведки провела расследование и вот к каким выводам пришла: группа высокопоставленных военачальников приказала уничтожить все материалы по этому делу, по ее же приказу был фактически расформирован офицерский и мичманский состав «Дельты». И еще один интересный момент: НИИ-17 — научно-исследовательский институт нашего ведомства. Сотрудник одной из лабораторий «почтового ящика» погиб в автокатастрофе — как раз в конце сентября 1997 года.

Теперь, собственно, что такое этот 97-й год. Это последний год руководства нашим ведомством... — Артемов указал карандашом на портрет генерал-полковника Федора Ладыгина, — с тех пор у нас другой шеф. В 97-м был старый президент и его администрация. А сейчас все новое.

— Но история-то старая, — вставил Тульчинский, вернув наконец-то листок с фамилиями офицеров, военно-морской базы.

— И поэтому тоже руководство военной разведки заинтересовано в том, чтобы расследовать оба дела.

«Чтобы узнать, какие грязные и не очень дела велись прежним руководством как ГРУ, так и государства», — мысленно продолжил Влад.

— Я люблю свежую птицу, а вы мне подсовываете старого «глухаря», — начал злиться агент.

Артемов даже бровью не повел. Он повторился, чтобы продолжить:

— ГРУ заинтересовано в расследовании, но не заинтересовано в том, чтобы всплыли факты шестигодичной давности по двум обоснованиям. Первое: военная разведка не знает причин, а они могут быть различного толка...

«Скандального, — мысленно подкорректировал собеседника Тульчинский, — или преступного».

— Второе, — продолжал Михаил Васильевич, — вытекающее из первого: знать причины, чтобы исправить положение...

А это прозвучало из уст полковника как аксиоматическое высказывание Пьера Тейяра де Шардена:

«Знать, чтобы мочь; мочь, чтобы действовать; больше мочь, чтобы больше действовать; больше действовать, чтобы полнее существовать».

Этакий девиз для спецслужб.

— ...И сокрыть факты ЧП 97-го года даже от военной прокуратуры. Прокуратуре даны рекомендации работать крайне осторожно, чтобы не возбудить ажиотажа вокруг гибели курсантов. Одна из ее задач — представить смерть курсантов как несчастный случай, что бы ни случилось на самом деле — будь то халатность, неосторожность, злой умысел и так далее.

Тульчинский согласно покивал. Для ГРУ работать с военной прокуратурой в тесном контакте не означало полной открытости. Есть дела, которые подлежат рассекречиванию через пятьдесят лет, а есть такие, которые вовсе не подлежат обнародованию. К таким делам относилось и дело 97-го года, поскольку его не расследовали, а большая часть материалов была уничтожена. И, конечно, не было возможности спросить у прежнего руководства об обстоятельствах той трагедии.

— Потому вы едете в центр на полулегальной основе. И чтобы история не повторилась, — продолжал Артемов, — Чтобы случайности, а я в них не верю, окончательно не превратились в закономерность.

— У меня вопрос.

— Пожалуйста. — Полковник откинулся на спинку кресла и одним из своих стильных движений поправил галстук.

— У вас есть версия, отчего погибли курсанты? Более детально можете обрисовать картину ЧП? Что ему предшествовало?

— На этот вопрос я могу ответить. Не знаю, поможет вам это или нет. В тот день или за день, точнее не скажу, вышло из строя оборудование для получения газовых смесей для дыхательных аппаратов. Оно долго пролежало на складе, почти шесть лет им никто не пользовался. Поинтересуйтесь на месте — что, как и почему.

Артемов посмотрел на часы.

— Сходите в столовую. После обеда мы с вами продолжим.

Когда Влад дошел до арки, ведущей в приемную, и поравнялся с портретом первого начальника ГРУ (тогда Регистрационное управление Полевого Штаба РВСР) и дипломата Семена Ивановича Аралова, полковник Артемов привлек его внимание:

— В мелочах я забыл о главном. В крови всех семерых спецназовцев, погибших накануне, медики ничего не обнаружили — никаких следов отравляющих, к примеру, веществ. Ничего, даже следа адреналина. Понимаете? Бойцы тонули, умирали, понимали это, а страха, выходит, не испытывали.

Не ответив, Владимир Тульчинский вышел из кабинета.

* * *

Через час они продолжили беседу. Артемов сообщил агенту о том, что судебные медики, прибывшие в военно-морской госпиталь из Москвы, сделали вывод об отсутствии адреналина в крови погибших и, как выяснилось, полагали, что перед практическим занятием группой курсантов был употреблен наркотик, что нередко случается в воинских частях. Так, «трое военнослужащих Отдельной дивизии особого назначения внутренних войск МВД России, расположенной в подмосковной Балашихе, были задержаны на территории соединения за сбыт наркотиков. Военнослужащие продавали марихуану и гашиш в крупных размерах. Они были задержаны в результате специальной операции, проведенной сотрудниками военной контрразведки и оперативниками управления по борьбе с организованной преступностью ГУВД Московской области. Военная прокуратура возбудила против задержанных уголовное дело, следствие устанавливает их преступные связи с наркодельцами»[8].

В конце беседы агент уяснил для себя следующее: вторая составляющая его задачи — не допустить утечки информации о прецеденте 97-го года, получив широкие полномочия. Несмотря на то, что все возможные фигуранты были предупреждены еще до приезда в центр спецподготовки прокурорских работников.

Тульчинский спросил:

— Каким образом их предупредили? Через кого?

— Для вас это важно?

— Да.

— Директивно, — ответил Артемов. — Это зачастую бывает эффективней, чем получать приказ от конкретного лица «вживую».

"Да, — согласился с ним Влад, — бумаги вызывают порой куда больший страх, нежели «конкретное лицо», они подстегивают, принуждают, фиксированно бьют наотмашь".

— Можете ознакомиться с копией, — чуть поколебавшись, предложил Михаил Васильевич. Он набрал код на замке сейфа и вынул еще один документ.

И снова взгляд Влада скользит по строчкам...

ТЕЛЕГРАММА СРОЧНО

Только для прочтения

В одном экземпляре

Начальнику центра спецподготовки «Дельта»

капитану 2-го ранга ПАНИКЯНУ

Принять все необходимые меры для предотвращения утечки информации о ЧП, имевшем место в центре спецподготовки «Дельта» в августе 1997 года. В том числе и от лиц, уполномоченных вести официальное расследование по факту ЧП, произошедшему в спеццентре «Дельта» 1 июля 2003 года. Всячески способствовать следственной группе и докладывать о ходе следствия по мере необходимости, связанной с засекреченностью дела о гибели группы спецназа в августе 1997 года, мне лично.

ДИРЕКТОР

* * *

Рамено, Московская область

Будущая жена Владимира Тульчинского Оксана забеременела в пятнадцать лет. Зачала, по ее уверениям, «от любимого человека, которого вычеркнула из списков живых». Ходили слухи, что «обидчиком», заставившим надолго «надуться» учащуюся 9-го класса средней школы, был какой-то криминальный авторитет, которого зарезали на пороге его дома.

Роды были трудными. Еще и потому, наверное, что у Ксюши были узкие девчоночьи бедра. Роды принимал странный кряжистый тип с украинским выговором. Акушерки повторяли за ним не традиционное «тужься», а удивительное «жилься!». И она жилилась... Ребенок выходил как положено, головой вперед, но медленно и неохотно, словно упирался чем-то — неокостенелыми пантами, может быть.

«Жилься!»

Еще немного, и первыми на свет вылезли бы ее глаза.

Она едва могла разглядеть, что ей показывает акушерка: не то сына, не то дочь... Какая-то грязная, шоколадного цвета, орущая на весь роддом зверушка.

Когда дочери исполнилось двенадцать, маме стукнуло двадцать восемь. Она повстречала на своем пути Владимира Тульчинского. Тот вошел в семью на всем готовом: квартира, жена, ребенок, особо напрягаться не надо. Сказать, что он возглавил семью, нельзя: всем верховодила падчерица. Правда, временами на нее что-то накатывало, и она даже садилась к отчиму на колени, угощала его попкорном, брала из его рук пульт и переключала канал, где шел футбол, на MTV.

На тринадцатую годовщину она заполучила в подарок сотовый телефон и с тех пор стала «подсаживать семью на серьезные бабки»: тут же нашлись десятки подруг с «Сименсами», «Панасониками», «Эриксонами»... Влад сказал ей: «Ты нас пустишь по ветру», и через пару секунд понял, что гены ее отца-авторитета никуда не выкинешь. Она буквально изрекла: «А ты затраты учитывай, но нигде не проводи». Наверное, ее ждало будущее самой «черной» бухгалтерши на свете.

* * *

Тульчинский нашел свою квартиру в том виде, в котором оставил: не распакованные сумки со шмотками и сувенирами все так же лежали на полу, постель дочери не убрана, из-за приоткрытой двери ванной доносится журчание воды в унитазе. Влад зашел в туалет, подергал ручку сливного бачка, и искусственный водопад прекратился.

— Ты вызвала слесаря? — громко спросил он. И не дождался ответа. — Где мама? — задал он очередной вопрос, зайдя в комнату дочери. — И снова его проигнорировали. Дочь сидела за компьютером в наушниках и «убивала» мышь, играя в «Дьябло». — Надеюсь, я тебя не потревожил, — пробурчал условный глава семейства.

Он позвонил в квартиру соседям, чтобы забрать почту, накопившуюся за время отпуска. Тульчинский выписывал «качественную» периодику: «Известия», последние полгода — «Газету»; журналы «Итоги» и «Власть» бессистемно покупал в киосках «Роспечати». Устроившись на диване, он отложил в сторону газеты за последние три дня, предугадывая, что вернется к ним. Информация, которую он надеялся отыскать в прессе, по определению, должна была появиться 1 июля — это оптимальный вариант. Он пробегал глазами статьи в рубриках «Конфликты и происшествия», «Новости» и «Новости дня».

ПОЛКОВНИК БУДАНОВ ПРИЗНАН ВМЕНЯЕМЫМ

ЗАДЕРЖАНЫ ГРАБИТЕЛИ, НАПАВШИЕ НА КЕМЕРОВСКИЙ АВТОБУС

ВОЗДУШНЫЙ МОСТ ИЗ КАЛИНИНГРАДА ПОД УГРОЗОЙ ЗАКРЫТИЯ

РЕБЕНОК ПОДОРВАЛСЯ НА ПРОТИВОПЕХОТНОЙ МИНЕ

СГОРЕЛ ДЕТСКИЙ ПРИЮТ.

Все не то, покачал головой Тульчинский, «мелко». И читал дальше.

У АНАТОЛИЯ ЧУБАЙСА УГНАЛИ «БМВ-745» СТОИМОСТЬЮ $185 ТЫСЯЧ.

Газета полетела на пол, в руках другая, за 2 июля.

РЕГИОНАЛЬНЫЙ ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ В ЧЕЧНЕ ПОЛУЧАЕТ НОВОЕ РУКОВОДСТВО

26 ПРЕСТУПНЫХ ГРУПП ВЫЯВЛЕНО НА ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГАХ СТРАНЫ

САМОЛЕТ «РУСЛАН» АРЕСТОВАН ЗА ДОЛГИ

ОСУЖДЕНЫ ОФИЦЕРЫ — ПОХИТИТЕЛИ БЕНЗИНА

ЕФРЕЙТОР-КОНТРАКТНИК УМЕР ОТ ПОБОЕВ СОСЛУЖИВЦЕВ

АНАТОЛИЙ ЧУБАЙС ЗАПУСТИЛ БУРЕЙСКУЮ ГЭС

Ни дня без Его Светлости, скривился Тульчинский. И сердце его екнуло, когда на следующей странице «Известий» в рубрике «Специальный репортаж» он увидел заголовок: «СЛЕД САМОЛЕТА». Но расслабился — статья была посвящена трагедии годичной давности — 2 июля 2002 года, когда в небе над Германией потерпел катастрофу «Ту-154»... Он хотел было перевернуть страницу или вообще отложить газету, поскольку остальные колонки были отданы культуре и спорту, но его внимание привлекли подзаголовки этого спецрепортажа.

МИСТИКА

РЕАЛЬНОСТЬ

ОДИНОЧЕСТВО

КТО ВИНОВАТ?

ПЕРЕЖИТЬ БЫ ВСЕ ЭТО...

РАССЛЕДОВАНИЕ

Влад непроизвольно сглотнул. Подзаголовки, набранные черным жирным шрифтом, отражали его состояние и вообще положение дел, связанных с двойной трагедией в «Дельте». Все правда, все было — мистика и реальность, одиночество и гложущий душу вопрос «кто виноват?». Незнакомый корреспондент «Известий» Елена Лория словно подсмотрела в щелку за душой секретного агента, вздохнула вместе с ним: «Пережить бы все это...» И последнее — «расследование». Которое приведет неизвестно куда.

Мистика. Иначе не скажешь.

Тульчинский вышел на балкон и закурил. Он не нашел в сводках интересующую его информацию. Другой вопрос, хотел ли он ее найти. По его логике она должна быть. Ведь в 97-м году СМИ уделили ей особое внимание: «срочное сообщение»; «нам только что поступила срочная информация»; «экстренный выпуск»; «корреспондент ИТАР-ТАСС сообщает...»; «на месте трагедии работает наш корреспондент, сейчас он на связи с нами...» И идиотские ужимки ведущего и репортера: «Александр?...» — «Да, Катя». — «Есть ли у вас новые подробности о катастрофе двух вертолетов?» Газетные колонки пыхали жаром не один день, плоские экраны фирменных телевизоров выпирало, скругляя четкие углы.

Но вся логика Влада рушилась под ленивым напором полковника Артемова: "В тот день вышло из строя оборудование для получения газовых смесей для дыхательных аппаратов. Оно долго пролежало на складе, почти шесть лет им никто не пользовался". Только это и ничто другое объясняло молчание газет. Они молчали, потому что ничего не произошло... кроме трагедии в подразделении «Дельта», ЧП, которое тщательно скрывают.

Влад знал — теперь уже знал причину гибели этих курсантов. Собственно, разница в качестве. Понял, что однажды совершил ошибку — может быть, непоправимую. И ни к чему рыться в Интернете в поисках наверняка не существующих сводок. Однако он бесцеремонно вытолкал дочь из комнаты и сел за компьютер.

— Да я не сохранила ничего! — противно орала игрунья. И врала, конечно: выйти из «Дьябло», не сохранив игру, невозможно. Разве что грубо «вырубить» компьютер.

— Пошла вон, я сказал!

Девочка выставила за спиной средний палец и довольно громко бросила:

— Фак!

Влад не расслышал, что она там прошипела. Он мысленно возвратился к разговору со своим новым оператором. «При невыясненных обстоятельствах в центре спецподготовки „Дельта“ погибла еще одна группа боевых пловцов». Когда он немного оправился от заявления полковника, то представил себе это звено. В его представлении это была профессиональная команда. Сейчас же она явилась в ином, прямо противоположном свете. «Салаги...» — буркнул Влад под нос, запуская Internet Explorer и «залезая» на сайт телеканала НТВ.

Как и ожидалось, очередные поиски в электронных СМИ не принесли результатов. Однако полегчало не намного, совсем чуть-чуть.

К ужину он открыл бутылку вина, налил себе, жене.

— А мне? — спросила падчерица, самое место которой было под елкой: в тулупе, прихлебывающей молоко из бутыли и поджидающей «Морозко».

— А тебе по губе, — вконец осмелел Тульчинский. — Я уезжаю в командировку, — сообщил он «семейному совету». — Завтра. На сколько — не знаю.

— Продлить сможешь? — спросила «Марфуша».

— Смогу. Только кто будет оплачивать твои телефонные счета?

— Придется сесть на рублевые эсэмэски, — мгновенно парировала она.

А ведь ей нет и четырнадцати, как бы между прочим заметил Влад. Как бы она не опередила мать и не понесла раньше ее. На год.

Он посмотрел на жену. Та индифферентно смотрела на него и лениво пережевывала засахаренную дольку лимона. «Да, — вздохнул Влад, — рожать можно и в пятнадцать, но воспитывать — в тридцать пять».

Он давно пришел к выводу, что разведчику семья не нужна — лишнее беспокойство, переживания и прочее в таком же духе. Отвлекает. Однако то, что он нашел, пока устраивало его. Все негативное, что накапливалось в нем, выплескивалось в спорах и пререканиях с дочерью, причем ее вызывающее поведение в общую копилку не входило. Он понимал, что она больше играет — причем на него. Какая она, когда остается одна, он представить не мог. Может, тихая, умиротворенная, уставшая от своей роли... В такие моменты он откровенно жалел ее, и в его груди рождались настоящие отцовские чувства. Они были абсолютно разными; чтобы уровнять шансы, Влад вспоминал, какой он был в ее возрасте. Выходило следующее: «мы могли бы служить в разведке» — это про него, «мы могли бы играть в кино» — это про нее, «мы как птицы садимся на разные ветки» — про них обоих.

Он принес фужер и налил дочери немного вина. Она долго смотрела на отца с восхищением, обожанием. Глаза искрились, как вино в ее фужере. Она только и сказала:

— Ну ты даешь!...

Встала, подошла к нему... и поцеловала.

* * *

Северный Каспий,

этот же день

Журналист газеты «Проспект Власти» Борис Арутюнов, проработавший в прессе около десятка лет, знал, как раздуваются скандалы из ничего. Один из способов — это дать непроверенную информацию в газете в субботу, когда проверить факты в выходные дни невозможно. А в понедельник ее подхватят другие СМИ, и все покатится, как автомобиль без тормозов.

Арутюнов находился в служебной командировке в Дагестане и готовил статью о «прифронтовом» городе Хасавюрт (5 километров от Чечни). Вообще его статья носила «мирный» характер. Он посетил исламский университет, отметил, что в Хасавюрт возвращаются русские. Также не обошел вниманием Знаменскую церковь, набросал пару абзацев про иудеев, синагогу и десяток религиозных организаций. Завершить статью намеревался круглой цифрой на злобу дня: это 100 спортсооружений. Большое достижение, что и говорить. Модное, современное. В чем-то его стиль изложения материала походил на манеру Александра Беленького, корреспондента газеты «Спорт-Экспресс» и комментатора боксерских поединков на шестой кнопке «Спорт». Он легко выводил за скобки ироничные, а когда и колкие замечания, причем по нарастающей: «это круто»; «это модно и опять же круто»; «это действительно круто».

Еще он посетил древнейший город Дагестана Дербент, где функционировали 32 вуза (МГУ и республиканский университет открыли в Дербенте свои филиалы), а с 1994 года не зафиксировано ни одного угона автомобилей — «вот это крутизна!». Благодатный город с известным на весь мир коньячным комбинатом.

Также во время своего дагестанского пресс-"хаджа" кое-какой материал Арутюнов намеревался «нарыть» в Кизляре, где у него было много знакомых, в том числе и среди военных. Один из них — военврач майор Олег Алексеенко — под местный коньяк и хорошую закуску рассказал занимательную историю о том, как и какими методами готовят современных бойцов спецназа. Алексеенко рассказывал, а Арутюнов уже «выводил за скобки»: это круто, это модно и опять же круто...

Вот это статья! — восторгался журналист. Очерк, мать его! Где большее место может занять не сухое изложение фактов, а мысли и чувства спецназовцев, чистая психология. Он даже нарисовал перед собой образ командира группы боевых пловцов. Невозмутимого внешне, с бездонными зрачками, не реагирующими на окружающее, как при применении наркотика. Но через них видно, что творится у него внутри...

«Это действительно круто».

Поговорить бы и с ним, облизывался Арутюнов. Однако доступ в центр спецподготовки был закрыт для простых смертных и журналистов — особенно журналистов. Если только через знакомых.

— Ты хорошо знаешь этого психолога? — спросил Борис военврача, заглядывая в записную книжку, где споро, как стенографист, черкал короткие неразборчивые строки. — Капитана Колчина?

— Достаточно хорошо, — ответил Алексеенко. — Еще по работе в 77-й бригаде морской пехоты.

— Дай мне связь с ним.

— Что толку? — Майор пожал плечами. — Он не станет давать интервью.

— Положись на меня, — дважды повторил Арутюнов.

* * *

За высоким забором военно-морской базы журналисту мерещилось что-то зловещее. Образное мышление нарисовало перед глазами опутанный «колючкой» периметр воинского подразделения, над которым зависла чернильная туча, плюющаяся свинцовыми каплями, разящая ослепительными молниями, оглушающая канонадой грома, а вокруг чистое и ясное небо. И даже сказал об этом Олегу Колчину, впервые пожимая его широкую сильную ладонь:

— У вас там вроде как непогода.

Колчин прищурил на журналиста свои красноватые, словно после бессонницы глаза: «Догадывается, что произошло в центре, слышал или знает наверняка?» И куда-то пропала злоба на болтливого майора Алексеенко, который знает про запрет на интервью военнослужащим «Дельты», но все же дает рекомендации журналисту. Журналисту, которого сейчас — вот именно сейчас — отшивать не стоит. Нельзя его отпускать, а задержать под каким-нибудь, пусть даже невинным, предлогом. Хотя бы вопросом, зачем он приехал в центр.

— Значит, вы интересуетесь методами обучения бойцов спецназа? — переспросил Олег Колчин.

— Да, да, — быстро ответил Арутюнов, словно прокаркал, еще не веря в удачу. Он легко ощутил тревожную атмосферу в секретном подразделении, но не смог отметить ее в душе капитана в форме морского пехотинца. А тот не переставал думать: «В центре творится неладное. В центре творится что-то неладное». На ум Олегу пришел короткий диалог из какого-то фильма:

— Что это было? Весь дом содрогнулся.

— Весь мир рушится. Чего ты хочешь?

Да, точно, дом содрогнулся от того, что весь мир рушится.

Олег понимал, что не сможет обратиться ни в какие, тем более военные, инстанции. Однако и молчать считал для себя преступлением. Уже два раза «ахнуло», уже два раза кому-то сошло с рук. Он полагал, что смерть обеих групп курсантов произошла из-за применения к ним психотропных средств — он был специалистом в этой области. Кто и по какому праву ставит эксперименты на людях? Кто и по какому праву отбирает у солдат жизни?

— Без упоминаний фамилий, дислокации центра и его названия, — поставил он жесткие условия.

— Идет, — мгновенно согласился Арутюнов.

— Но не сейчас. Потерпите один-два дня?

— С трудом, но можно, — не скрывая вздоха, согласился журналист.

— Только не рисуйтесь, не ищите контакта с другими офицерами, иначе вас в двадцать четыре минуты уберут отсюда, — предупредил капитан. — Снимите номер в гостинице и сообщите его мне. Запишите мой домашний телефон. Но понапрасну не тревожьте. Я сам скажу, когда и где мы встретимся.

— Пятьсот долларов, — назвал Арутюнов цену, наверняка зная, насколько больше составит его гонорар.

— Простите?

— Я заплачу вам пятьсот долларов за интервью. — В отдельных случаях, касающихся «джинсы» (заказных статей), журналист говорил: «Или ты заплатишь мне пятьсот долларов, или узнаешь о себе в статье много нового, о чем даже не догадывался».

— А-а... — протянул Олег. Глупо, точнее, неестественно отказываться от вознаграждения. — Хорошо, я согласен.

— Последний вопрос. Это вы разработали учебную операцию, о которой говорил Алексеенко? Если да, то откуда вы берете идеи?

— Действительно, я. Идеи можно почерпнуть из литературы, кинофильмов, порой они рождаются сами... нередко под воздействием ранее увиденного или прочитанного.

— Да, я понимаю. «Книги пишутся из книг». Слышали?

— Знакомое выражение. До встречи.

— До встречи.

Олег Колчин решил передать как свои соображения по поводу ЧП, так и некоторые материалы, которые он намеревался собрать за пару дней. У него появился шанс, и он не мог упустить его. Еще подумал о том, что, несомненно, опасен для определенного круга лиц со своими идеями, но стоит воплотить их в жизнь, и напряжение ослабнет. Будут ли ему мстить? Вопрос спорный.

Олег сухо улыбнулся журналисту и пожал ему руку.

* * *

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСЕЯ БЕРЕЖНОГО

Пять утра. Спать хочется, зараза! Разгоняем сон холодной водой и пятикилометровой пробежкой. Интересно, как называются забеги на пятьдесят. В бригаде морской пехоты мы бегали "форма одежды «голый торс». Здесь строго в майках. И вообще мне туг больше нравится. Вечером бросаешь грязную одежду и полотенце в корзину, утром получаешь все свежее. В прачечной, на кухне работают срочники. На нас, ясное дело, они поглядывают как на психопатов. В общем, в дурдоме проходит их служба.

В начале седьмого утра на базе врубили радио. Из громкоговорителей неслась передача про придурков — так я называю тех солдат, которые не пишут родителям писем. Вот этого я не понимаю! "Отзовись! Напиши домой! Ты же дембель! — кричит на все отечество «радионяня». — Ты не можешь назвать день возвращения, наверное, хочешь преподнести сюрприз. Но написать-то, что жив-здоров, обязан!" И так каждое утро. И вот для таких баранов передают песни! Да, няня, передай им колыбельную «Я родом из вагины».

Сегодня долбили в «Борисе» тему «Азимуты и движения по азимутам». Азимут (если кто не знает) — это угол, образуемый между направлением на какой-нибудь предмет местности и направлением на север. Инструкторов на базе не хватает, и этот предмет ведет наш «псих» капитан Колчин. Я скатал во рту бумажный шарик и щелчком отправил его точно в бритый затылок командира. Клим обернулся и первым делом посмотрел на Серьгу — снайпер все-таки. До сих пор не пойму, чего они косятся друг на друга. Чтобы инструктор не услышал, шепчу: «Расскажи, как ты нас по болотам водил». Болотный туроператор смерил меня тяжелым взглядом и отвернулся.

Суров командир. Сокрушит одним ударом. Уважаю я таких.

Я сижу за партой, за которой некогда сидел Ромка Трегубое. У него была дурная привычка писать на парте. Записей тут было не меньше, чем в туалете. Рисунков — еще больше. В основном округлые женские попки и мужские «коряги» натурально пролетарских размеров. И вот рядом с такой «коряжиной» читаю: «Все! Завтра отсеиваюсь!» И узнаю руку Романа. Он написал. У меня глаза на лоб вылезли! А в голову влезла дурная мысль: Ромка нарочно сорвался с трассовой горки! Он что, ломаю свою репу, не мог просто откосить? И косить-то не надо. Забрал шмотки и — фьють! Только тебя и видели.

С выкрутасами мужик — думаю о Ромке. Таких нигде не любят. Налим, по-нашему. Под любую корягу проскользнет. И запись прощальную оставил в подобающем месте: ровно под бугристым, как кукурузный початок, членом. Туда тебе и дорога, прямо на...

Я даже порадовался за экипаж: таким, как Ромка, не место рядом с Климом, Юркой Адениным.

Пораскинул мозгами: сказать об этом командиру или промолчать? Решил не портить Климу настроение. Если такое вообще возможно. У него вообще нет настроения. Просто состояние.

Занятый своими думами, я не услышал настойчивых призывов «психа». Инструктор уже дважды взывал к моему вниманию. Повторяет: «Что нужно сделать, чтобы найти на карте предмет, видимый на местности?» Думал меня застать врасплох. Наивный. У меня этот вопрос от зубов отскакивает. Встаю и рапортую: «Нужно стать лицом к указанному предмету. Ориентировать на карту. Найти на карте точку своего стояния. Мысленно провести линию от точки стояния к указанному предмету на местности. По направлению этой линии искать на карте условный знак этого предмета». И вообще, намекаю инструктору, после нашего пятидневного забега по пересеченной местности курс топографии для нашего экипажа можно закрывать.

Что интересно, Колчин вел также такие дисциплины, как, например, гигиена питания из «цикла» «Выживание в экстремальных условиях природы». Прямо двужильный какой-то! Вот эту гигиену питания я понять никак не могу. Во-первых, питание появилось совсем недавно. Во-вторых, я же не полный недоумок, чтобы грызть, выживая, свои ногти, пить грязную воду и жрать подгнившие, покрытые плесенью, забродившие, протухшие продукты! Но именно от этого и предостерегал наш «псих»! Ужас какой-то. Меня от этого передергивает. А что стоит его фраза: «Дизентерия в полевых условиях означает срыв боевого задания и гибель разведчика». Это ж как обосраться надо, чтобы сорвать задание и погибнуть?

А еще он рассказывал, что, готовясь ко сну, зубы следует чистить зубной пастой.

Ну да. А губы красить губной помадой.

Глава 5

«Если наступит завтра»

Направляясь в центр спецподготовки, имея на руках все сопутствующие назначению на должность инструктора бумаги, Тульчинский в первую очередь думал о встрече с Олегом Колчиным, наверное, единственным человеком, с кем можно было просто поболтать и поделиться сокровенным. Олег был невысоким, со светлыми бровями, рыжеватыми ресницами и чуть красноватыми, как у альбиноса, глазами. В целом он походил на артиста Юрия Богатырева.

Олег попал в центр, отслужив в морской пехоте — 77-я Гвардейская отдельная бригада, а до этого закончил факультет психологии Самарского педагогического университета. Судьбу Олега Колчина нельзя было назвать удивительной, но в его жизни был один важный момент, о котором знали немногие его сослуживцы, может быть, даже один Владимир Тульчинский. Он и вызвал товарища на откровенность, отмечая его часто задумчивые и с долей грусти глаза.

— О чем думаешь, Олег?

Тот ответил сразу:

— О своем первом рабочем дне — 8 сентября.

— Почему восьмого? — удивился старший лейтенант.

— По семейным обстоятельствам я опоздал на целую неделю. За что и получил от директрисы школы выговор.

— Строгий? — улыбнулся товарищ. Этот разговор проходил в каптерке, где в отсутствие старшины два офицера решили «раздавить пузырек».

Должность психолога в общеобразовательных школах ввели лишь в 1995 году. До Колчина в той школе, куда он попал по распределению, таких специалистов не было. Но наказание директриса все же вынесла.

— Мне тогда и двадцати двух не было. Короче, мне предстояло выяснить, почему ученица седьмого класса Ирина Петрова не ходит в школу. «Как и вы», — все же съязвила директриса, записав на листке адрес ученицы и домашний телефон. Не откладывая, она решила проверить меня на профпригодность.

Учебный день для начинающего психолога выдался не таким, каким он его себе представлял, и придя в школу, и направляясь по адресу тринадцатилетней девочки, и... встречая неожиданно агрессивное сопротивление матери Ирины, встретившей школьного работника в штыки. Но все же впустила его в дом со словами:

— Можете поговорить с ней. Там она. — Хозяйка, одетая в цветастый халат и шлепанцы, махнула рукой в сторону арки и удалилась на кухню.

Олег прошел через зал в смежную комнату, постучал и вошел.

На кровати сидела хрупкая девочка в солнцезащитных очках. Первая мысль Олега была: «Что-то с глазами. Получила травму перед началом учебного года?»

— Привет! — как можно беззаботней поздоровался он, внимательно разглядывая свой первый «объект» на своем новом поприще. И по привычке попытался представить ее глаза. Какие они? Какого цвета, какой разрез, какой блеск в них.

— Меня зовут Олегом Владимировичем, — представился он, не называя свою фамилию. Пока он не знал причин, по которым девочка забросила школу, но подсознательно угадал, что виной всему ее агрессивная, с прокуренным голосом и отпечатком пьянства на припухшем лице, мать — опять же скорый и, может быть, поспешный вывод. Но главное — начать беседу. — Я работаю в вашей школе.

Сказав это, молодой специалист не понял, обратился он к девочке на «вы» или на «ты». Понял другое — что в самом начале беседы начал путаться. Решил взять себя в руки.

— Поговорим? — предложил он. И только сейчас увидел на столике возле кровати какие-то таблетки, тюбики с мазями; пришел к выводу, что комната девочки похожа на больничную палату с характерными запахами. — Я вот тоже на неделю задержался, получил нагоняй и первое задание. Как считаешь, в такой ситуации нам будет легче решить наши дела? — И без перехода продолжил: — Тебе тринадцать, мне ненамного больше. Ты можешь называть меня просто Олегом. В школе я работаю психологом — новая единица.

— Вам? — впервые услышал он ее мелодичный голос.

— Что — вам? — не понял он.

— Единица.

— Наверное, ты права, — улыбнулся он. — Для начала мне следует поставить кол. Да и фамилия у меня начинается на эту оценку.

— Значит, вы совсем не доктор? — спросила девочка.

— Не совсем. Скорее — прозектор, — неуклюже пошутил Олег. — Копаюсь в душах, ищу изъяны.

— Но не лечите их, правильно?

Она посмотрела на него поверх очков.

У нее были красивые глаза с миндалевидным разрезом и густыми ресницами, изящно изогнутые брови.

— Если вы не доктор, я, наверное, поговорю с вами. Только недолго. А то мама будет ругаться.

— Ты набедокурила? Загулялась с парнем?

И снова ее глаза скрылись за темными стеклами очков. Казалось, она вся спряталась за ними...

— ...Потом мы долго молчали. Я как дурак вспоминал какие-то термины типа «психоаналитического воздействия на подсознание человека»... Короче, я разговорил ее — сам не знаю, как это получилось и почему она доверилась мне, пацану, по сути, только что закончившему институт. А может, именно поэтому. Она рассказала мне, парню, про свои «женские» дела. Держала ли в голове то, что разговаривает с психологом? — Олег пожал плечами. — Не уверен. Наверное, ей необходимо было выговориться... В месячных она заметила какие-то слизистые выделения, сказала об этом матери. Та повела ее к знакомому гинекологу. Врач осмотрела пациентку и неожиданно объявила матери, что у девочки сифилис. На голову девочки посыпались обвинения, оскорбления: сука, шалава, проститутка. В этот же вечер мать, не желая слушать объяснений дочери, избила ее. Напилась и снова избила. Как часто бывает в таких случаях, чтобы избежать огласки, она стала лечить ее на дому, достаточно свободными в продаже средствами. Когда я пришел к ним, лечение уже продолжалось месяц, а результатов не было. И не могло быть. Ирина клятвенно заверила меня, что не вступала в половую связь. По ее словам, она целовалась всего-то пару раз. Я договорился с врачом из вендиспансера, и на следующий день, когда матери Ирины не было дома, мы сходили на прием. Никаких венерических заболеваний у нее не обнаружилось. Когда мы остались с венерологом вдвоем, он посоветовал сводить девочку к онкологу.

— К онкологу? — переспросил Тульчинский.

— Да. У нее был рак...

— А дальше?

— Дальше?... Дальше я повел ее в поликлинику по месту жительства, взял направление в онкологический диспансер. Она прошла курс химиотерапии, ей сделали достаточно щадящую операцию — в то время это было уже возможно. Довольно поздно, но все же сделали. Потом меня забрали в армию. Отслужив, я решил навестить свою подопечную...

...Снова сопротивление матери, снова ее неожиданная уступчивость. Когда Олег вошел в квартиру, увидел на столике фотографию Ирины в траурной рамке. Он только и смог спросить, с трудом проглатывай подкативший ком: «Когда?» — «Полгода назад», — ответила женщина.

— Я не пойму, ты что, винишь себя? — удивился Тульчинский. — Не можешь простить? Но за что? Ты-то в чем виноват?

Колчин не ответил, просто подумал про себя: «Можно простить все другу, любимой. Другой вопрос — нужно ли им это. Но есть вещи, которые ты не можешь простить себе, и от этого никуда не уйти. Просто порой становится тяжело, что ты вовремя не смог помочь человеку».

Олег долго молчал.

— Она была очень умной, не по годам мудрой — из-за болезни, я считаю. В больнице она мне сказала: "Я не думаю о бессмертии, о том, что буду жить вечно. Просто уверена, что наступит завтра. И все". Потом добавила: «Вы не переживайте за меня». Это было последнее, что я услышал от нее...

Она не сказала Олегу «спасибо», и в этом также крылась мудрость уже взрослого человека.

* * *

Дагестан, Пионерский, 5 июля, суббота

Первым делом Олег Колчин потащил приятеля к себе домой. Он жил в блочной двухэтажке с поразительной звукопроводимостью. Наверное, Тульчинский увидел то, что должен был увидеть: женскую руку. В квартире не было ни пылинки и вообще того «хаоса», присущего жилищам холостяков. Многозначительно выпятив губу, Влад высказался стандартно:

— Поздравляю!

— Да, действительно, поздравить есть с чем.

— Давно?

— В мае, — сжато ответил хозяин, разуваясь в прихожей.

— Маяться будешь, — заметил гость.

Олег неожиданно засуетился:

— Проходи, Володь, присаживайся.

— А где супруга? — спросил Тульчинский, принимая приглашение и опуская тот факт, что насчет «маеты» говорил громко и опрометчиво.

— В санчасти. Медсестрой работает.

— Хочу тебя спросить, Олег. Тебе не надоела эта чертова работа? — Влад затронул тему, которая родилась еще в кабинете полковника Михаила Артемова. Пока он не выяснил: Олег сам проявил инициативу или же был привлечен на прежнюю должность инструктора-психолога, которую занимал и в бригаде морской пехоты, дислоцированной в Каспиийске, приказом. Скорее всего пригласили, квартиру с телефоном дали. «Натурализовали», короче. — Я бы на твоем месте сделал все, чтобы на рапорте стояла резолюция: «Уволить к черту!!!»

Колчин остановился посреди комнаты, держа в руках пустые фужеры. Глядя на товарища, он обращался к нему мысленно — об этой особенности Колчина Влад знал давно. И не ошибся. Даже мог поклясться, что слышит Олега:

"Знаешь, ощущение того, что ты никому не нужен — лишь в определенные моменты жизни, словно тебя используют, — мне давно знакомо. И с этим вряд ли поспоришь. Даже не ловишь себя на мысли, а наверняка знаешь и чувствуешь, что тебя растаскивают энергетически..."

— В чем-то ты прав, — сказал Олег. — До некоторого времени мне не хватало того, чтобы утром идти на работу, вечером возвращаться домой, брать в руки газету, включать телевизор, чувствовать себя... нет, не филистером с узким кругозором, а просто человеком... Но только до поры. Сейчас могу сказать одно: когда тебе дышится легко, ты понимаешь, что ты там, где должен быть, и с кем должен.

Тульчинский уже отвык от слегка мелодичной и всегда слаженной речи товарища. Потому несколько опешил. Но только на короткое время. Покачав головой; «Ну и ну!», он взял газету, лежащую отчего-то в серванте, откуда хозяин доставал фужеры, а сейчас хлопотал на кухне, готовя легкую закуску.

Как и многие, Тульчинский читал прессу с последней страницы, не отступил от привычки и в этот раз. Статья на последней странице называлась «АНГЕЛЫ ЗЕМНЫЕ. Движению сестер милосердия — 150 лет». Там была фотография и подпись под ней: «Среди современных сестер милосердия великих княгинь нет, но работают они так же бескорыстно, как их аристократические предшественницы».

И начало самой статьи: "Сестры милосердия. Медицинские сестры. А чаще просто «сестрички»...[9]

В свое время Олег Колчин отреагировал на эту статью, точнее, на фотографию в газете совсем по-другому. Вначале, как и Тульчинский, он пробежал глазами заголовок, потом взглянул на фото. Снимок был сделан, по всей видимости, в православном храме. Мраморные колонны, на стене икона Божьей Матери. На переднем плане несколько девушек в белых платках, завязанных концами назад, и белых фартуках. Скорее монахини. На одной из них поверх фартука наброшена черная куртка. Девушка смотрит в объектив камеры... Один раз увидев это выражение лица, Олег запомнил его на всю жизнь. В лице этой девушки мало что изменилось, разве что прибавилось печали. Ее выразительные губы однажды ответили на его неуклюжее замечание «Копаюсь в душах, ищу изъяны»:

— Но не лечите их, правильно?

На снимке была Ирина, в этом Олег не усомнился ни на мгновение. Он рвал страницы своей старой записной книжки, отыскивая однажды сделанную им запись: «Ирина Петрова». Он не помнил, как зовут ее мать, но плевать на нее! Почему она сказала, что ее дочери больше нет в живых? Хотя нет, она так не сказала. Он спросил: «Когда это случилось?» А она ответила, что полгода назад. Но что случилось полгода назад? Что?

— Здравствуйте. — Он узнал слегка скрипучий и по-прежнему недовольный голос женщины. — С вами говорит Олег Колчин, психолог из школы вашей дочери. Олег Владимирович — вспомнили? Только не вешайте трубку. Почему вы мне солгали? Ведь ваша дочь жива.

И он услышал все, что хотел услышать:

— Не ваше дело!

И — короткие гудки.

Слава богу!

А теперь он мог дать волю фантазии. "Когда это случилось? Когда ваша дочь ушла, совсем ушла из дома? Когда она наконец-то сбежала от вас?"

Да, все так. Так и было, так она и поступила. Что толкнуло ее встать на тяжелый путь сестры милосердия, долго гадать не надо. И ни к чему.

Раньше, сразу после армии, он престо «проведал» бы ее, а теперь все было по-другому, все изменилось. Он снова, может быть, почувствовал себя ответственным за судьбу этой девушки. Которая верит, что завтра наступит. Она верила в это так сильно и слепо, что завтра для нее наступило.

Олег с трудом мог припомнить, как он добивался у командования бригады морской пехоты командировки в Чечню, как и с каким трудом добирался на перекладных. Как нашел госпиталь, где работали сестры милосердия, как встретил в гулком пространстве коридора ту, к которой ехал...

Они стояли и неотрывно смотрели друг на друга. Она видела перед собой молодого военного, каких видела здесь тысячи, она понимала, что раньше они встречались. Где? Может, он был ранен и она ухаживала за ним? Скорее всего так. Но все было наоборот. Она понимала это, поскольку ее сердце стучало совсем по-другому. Откуда, откуда она знает этого капитана в форме морского пехотинца? Он называет ее по имени. Она отвечает смущенной улыбкой. «Ты не узнаешь меня, Ира?» Нет, она пока не узнавала. По облику. Но голос был очень знакомым. Он, едва сдерживая нахлынувшие чувства, говорит ей: «Меня зовут Олегом. Я работал в вашей школе психологом». Все, она узнала его, внезапно побледнев. А он, больше не находя слов или боясь, что увязнет в них, быстро сказал: «Я приехал за тобой. Собирайся, нам нужно ехать». Ехать?

Куда ехать? Туда, где она оставила свое прошлое? Неужели он ничего не понимает? Неужели хочет отобрать у нее то, что еще осталось? Совсем немного? А у нее нет даже года...

* * *

Влад пьет и не пьянеет. Он часто качает головой и повторяет одно и то же: «Да, брат...» Завидует? Нет, дело не в зависти, просто кажется себе мелок по сравнению с Олегом. С другой стороны, хочется ему сказать: «Зачем тебе ЭТО?»

В мае.

Намаешься.

И в связи с переходом в центр, и...

В определенные моменты он представлял Ирину тринадцатилетней, как свою приемно-неуемную дочь, а ведь ей уже двадцать. И запутывался окончательно. И еще раз мысленно предлагает другу написать уже два рапорта, и чтобы на каждом стояла одна и та же резолюция: «К чертовой матери!!!»

Он тужится спросить Олега, любит ли он эту девушку, но наверняка знает ответ: «Она дала мне больше, чем я ей». В этом ответе весь Олег. Но без некой заносчивости: «Либо цените меня, либо мешайте с грязью».

Он что-то спрашивает про мать Ирины, знает ли она. А ведь ему нет до нее никакого дела. Есть ли у Олега дело к ней? Может, он снова потревожил ее телефонным звонком: «Ваша дочь у меня. С ней все в порядке». А она, стерва, радуется: пристроила наконец-то!

Нет, глупости все это, видно, водка паленая.

Влад не просто уснул, он вырубился. И, конечно, не помнил, как чья-то заботливая рука, привыкшая ухаживать, укрыла его одеялом...

Владу снились кошмары. Он одет в форму старшего лейтенанта Красной Армии, с ромбами на петлицах. В эбонитовых наушниках он сидит напротив допотопного передатчика и принимает шифровку: "Приступить к операции «Жасмин». Он знает, что «жасмин» — смертельный яд. Советские разработчики всегда любили громкие названия проектов. Как, например, советские подводные лодки классов «Янки», «Янки-2», «Оскар»... Или «черемуха» — слезоточивый газ. Сняв наушники, Влад спускается в сырое полуподвальное помещение, включает компрессор и посредством переходника закачивает внутрь баллона с нитроксом строго дозированное количество яда.

В голове всплывает полузабытое слово — бета-эндорфин. Что это? А-а... Это естественный наркотик, он выделяется организмом в критической точке боли. Так организм защищается от боли.

И снова что-то из инструкций... Затем от себя: «Жар разливается по всему телу, словно в жилах течет крутой кипяток...»

«Бойцы тонули, умирали, понимали это, а страха, выходит, не испытывали». Интересно, а это чей голос?... Вот он спрашивает: «Где вы были 1 июля?» — «Как где?... Отдыхал в Сочи. Там мне рассказали новый анекдот. Один грибник попал в медвежий капкан. Не смог высвободить ногу. Его облепили комары. Когда его нашел охотник, бедняга был похож на освежеванного кролика. Охотник пристрелил его — из жалости».

Оба собеседника заливаются громким смехом. Влад прощается с симпатичным чернявым человеком, имени которого не помнит, грозит пальцем какой-то полноватой женщине: «Я знаю, это ты мне звонила!» Она отвечает, приложив палец к накрашенным губам: «Осторожно, тут такой бардак!» На ее столе затрезвонил телефон. Влад перешагивает через нераспакованную дорожную сумку, чтобы снять трубку, но спотыкается и падает. И... просыпается от зазвонившего в квартире Олега будильника.

Глава 6

Анчар

6 июля, воскресенье

Олег всегда был тактичным человеком, подумал о товарище Влад, лежа и слушая фон голосов за плотно закрытой дверью спальни: мужской и женский. Вчера Олег был просто гостеприимным товарищем и не коснулся темы, тревожным облаком висящей над военно-морской базой. Хотя наверняка знал или угадывал, какими словами встретит его начальник курса: «В тяжелое время ты вернулся к нам, товарищ».

Тульчинский улыбнулся. Но улыбка тотчас слетела с его губ. Время действительно тревожное и тяжелое — особенно для секретного агента ГРУ. Вдвойне тяжелое потому, что он, вероятнее всего, вскоре окажется между двух огней. В 97-м он выполнял приказ одного начальства, сейчас выполняет приказ другого, что автоматически предполагало работать против первого. И как выйти из этой непростой ситуации? Во-первых, он не может работать против себя, ему дали приказ выяснить, кто из учебного центра причастен к гибели обеих групп спецназа. Косвенно — он. Вот он, виновник, рубите ему голову. Если в ГРУ узнают об этом — ему конец. Ему придется давать показания на высокопоставленного чиновника, проводившего операцию «Жасмин»; и дело не в названии яда (ему Паршин мог дать более соответствующее название: «анчар», или «плющ»), который не оставляет в крови следов, ибо задействует естественные наркотики организма. Идея далеко не нова, ею занимались и фашисты в концлагерях, и современные специалисты в белых халатах, курируемые зубрами с крупными звездами на погонах.

Влад тщательно подготовился к той операции, но допустил ошибку: уничтожил (спустил газ) не тот баллон — другую причину невозможно придумать. И вот он, полупустой, спустя много лет (а по логике полковника Артемова — спустя два месяца) по роковой случайности снова принес смерть. Только за это агента Влада могут напоить и дать занюхать тем же «жасмином».

Как, как такое могло произойти? Ведь он уничтожил даже противогаз, в котором спускался в подвал...

Как ни крути, а Владу нужен исполнитель. Главная задача — подготовить виновного, соборовать его. Он не имеет права доложить, что его работа прошла впустую, что он не нашел никаких улик в центре. Он — опытный агент, и тогда заподозрят именно его — пятого по счету, который по оперативному раскладу мог быть лишь свидетелем гибели первой группы, и расколют в два счета.

Перед глазами агента лист бумаги, за которым просвечивается непроницаемая маска полковника Артемова. На листе четыре фамилии:

Капитан 2-го ранга ПАНИКЯН Артур Викторович.

Капитан-лейтенант КОЛЧИН Олег Владимирович.

Старший мичман ОФИТОВ Александр Владимирович.

Мичман ЮРМИН Сергей Геннадьевич.

Кого из них принести в жертву?

А ее ждут именно из этой группы лиц.

Паникян...

Уже стар, фактически безволен, не служит, а дослуживает. Нет, он не подходит.

Юрмин...

Инструктор по огневой подготовке. По большому счету — стрелок. По сути — «однорукий», соображает одним лишь полушарием, видит «одним глазком», дышит одной ноздрей, кроме порохового, других запахов не различает.

Колчин...

Специалист-психолог. Он ведет дисциплины, в частности по видам воздействия: информационно-психологическое, психогенное, психоаналитическое, нейролингвистическое, психотронное, психотропное.

Психотропное...

Действие «жасмина» по своему воздействию на организм чем-то походило на применение психотропных средств. Так, дальше. Артемов и компания в курсе, что в 97-м году погиб сотрудник лаборатории НИИ-17, знают, что в крови погибших не обнаружено следов адреналина. А что, если «увести» Артемова от яда и «подвести» к психотропным средствам? Ведь лаборатория, насколько знал Влад, занималась и этой проблематикой.

А что, если столкнуть лбами контрразведчика генерала Паршина и военную разведку? — подумал Тульчинский. Можно, но он так и так окажется между двух огней.

Олег Колчин...

Ведет подходящие дисциплины.

Его?

Кроме него, некого.

А что, если взять его в компанию? На первых порах. Узнать, что он думает по этому поводу, какими материалами, возможно, располагает. Ведь он не слепой, он умеет читать в чужих душах и обращаться с ними по своему усмотрению. Не усмотрел ли он в появлении Влада некую закономерность? Не оттого ли вчера не затронул этой темы? Может быть. Выходит, не такой уж он тактичный...

С ним нужно действовать впрямую, заодно успокоить его.

Так думал агент ГРУ с оперативным псевдонимом «Влад». Он понял, что, кроме откровенного разговора с Олегом Колчиным, других шагов у него нет. Пока нет. Найдя жертву, Влад нашел в ней союзника. Действовал жестоко потому, что не мог применить этих средств по отношению к себе. Во всяком случае, успокаивая этим свою совесть.

Выбор сделан. Как раз в тот момент, когда дверь спальни открылась и Влад увидел товарища. Он глазами спросил: «ОНА ушла?» И получил утвердительный кивок: «Ушла». Пока Тульчинскому не хотелось встречаться с Ириной. А если честно, то вообще не хотелось.

* * *

Умывшись и сменив рубашку, Тульчинский прошел на кухню, где его поджидал хозяин квартиры. На столе две чашки горячего чая, варенье, салат из свежих огурцов и помидоров, запотевшая бутылка водки, две пустые стопки. «Тактичный человек» Колчин указал на «Столичную»:

— Будешь?

Гость колебался ровно секунду:

— Буду. — Вчера он перебрал, голова слегка кружилась, поламывало в висках, но похмелья как такового не было. «Если уж и удивлять, то постепенно», — решил Влад.

Они чокнулись и опрокинули по стопке, закусили салатом. Гость прикурил и, чувствуя заметное облегчение от забегавшей по жилам крови, пристально посмотрел на товарища. Но с вопросами не спешил, он привычно прокрутил в голове пару вариантов беседы.

Влад: «Хочешь спросить о чем-то?»

Олег: «Я думал, ты сам захочешь рассказать. Время у меня есть, я позвонил в штаб и сказал, что задержусь».

Влад: «Мне поручено расследовать это дело. Я работаю на ГРУ».

Олег: «Я так и понял».

Влад: «Расскажи, что ты знаешь, что видел, что слышал. В общем, меня интересуют любые мелочи. Мое начальство догадывается, что курсантов „накормили“ психотропными средствами. Осталось узнать — кто и какими. У тебя есть соображения на этот счет?»

Влад: «Накормили» уже вторую группу".

Он (напоминает): «То случилось при мне. Детали я хорошо помню. Что-то совпадает с нынешним происшествием?»

Олег: «Практически все. Я видел трупы».

Влад: «А то, что в крови не обнаружили адреналина, знаешь?»

Олег: «Догадываюсь».

Влад: «И все?»

Олег: «Нет, не все. Гибель этой группы случайна. В их дыхательные аппараты попала старая смесь. Не знаю, каким образом она сохранилась».

Но оба знают, как она сохранилась. Влад — более детально. Она ядовитой змеей изнутри шипела на металлические стенки баллона не шесть лет, а всего два месяца. А сами баллоны и оборудование для получения газовых смесей пылились в опечатанном за ненадобностью складе спеццентра. Груда оснащения, одинаково покрытая и временем, и пылью.

Влад: «Да ты что?! И ты говоришь так спокойно?»

Олег: «А что я, должен кричать, махать руками? Может, ты подскажешь?»

Влад (подсказывает): «Хорошо бы найти того, кто стоял за первым делом, это решило бы все проблемы».

Олег: «Я знаю, кто это».

Влад: «Знаешь? Кто?»

Олег: «Ты».

Тульчинский внезапно вздрогнул и даже, как ему показалось, побледнел. Колчин заботливо заглянул ему в глаза:

— Чего ты так напугался? Может, еще выпьешь?

А Влад услышал: «Не дергайся, я пошутил».

* * *

Борис Арутюнов устроился в местной гостинице — приземистом сером здании, похожем на студенческое общежитие. Подобие «люкса» находилось на втором этаже: две смежные комнаты, одна из которых громко называлась спальней. Там стояла полуторка с деревянными спинками, пара кресел и тумбочка; не хватало, по странному выводу Бориса, обшарпанного пианино у стены. Из гостиной на улицу выходил самый настоящий эркер — «фонарь» в виде выступающей застекленной лоджии. Из него открывался вид на море: серовато-синяя, как гигантский парник, пленка, местами топорщившаяся банками и небольшими заросшими островками, похожими на заплесневевшие блины.

В город Арутюнов выходил всего пару раз — скучный, бесцветный, делать там нечего. В основном он работал, изредка делая мелкие глотки полюбившегося ему «Кизляра». Только на описание капитана Олега Колчина ушло листов пять. Многовато, конечно. Он и сам сократит, да и редактор подрежет. Показался ли ему психолог интересной личностью? Так прямо сказать нельзя («вполне заурядная личность, сверкает исключительно отраженным светом»). Как нельзя сказать, что Арутюнов беседовал именно со специалистом-психологом. В усталых глазах капитана не было требовательности, пронзительности, которые намеревался обнаружить журналист. Обычный, на его взгляд, офицер, которых он повидал сотни, включая и тех, кто заканчивал факультет психологии в военном училище. Вот безнадега (служебно-бытовая, по определению Арутюнова) в красноватых глазах Колчина читалась как с листа. Любитель закладывать за воротник?

Журналист задавал себе много вопросов, чтобы как можно точнее набросать портрет Колчина. Но больше всего интересовала личность того сержанта, который во время учебного рейда, как бы перешедшего в боевую задачу, принял трудное решение. Майор Алексеенко не мог ошибиться: командир экипажа видел перед собой не подсадных уток, а настоящих заложников, бежавших из плена.

«Эх, встретиться бы с ним! — еще раз помечтал Арутюнов. И тут же задал себе вопрос: — А что? Ведь он платит Колчину, пусть подсуетится мужик». И решил позвонить ему.

Телефона в «люксе», конечно же, не было («сотовая связь — дерьмо, слышишь только металлическое эхо собственного голоса»), и журналисту пришлось спуститься вниз и зайти в кабинку — точь-в-точь такие стоят в пунктах междугородной связи. Он несколько раз звонил отсюда в Москву и всякий раз получал узкую, похожую на телеграфную, ленту к оплате. Местные звонки тоже были не бесплатными.

Набрав номер Колчина, Арутюнов долго слушал длинные гудки и хотел положить трубку, но услышал мужской голос:

— Алло?

— Олег Владимирович, пресса беспокоит, здравствуйте, — полушутя выпалил в трубку журналист. — Как насчет нашей встречи, не забыли?

Пауза, и ему ответили:

— Нет, помню, конечно.

Голос показался Арутюнову недовольным. Но больше всего раздосадовала пауза, словно Колчин забыл о репортере и напряженно вспоминал. И журналист решил напомнить забывчивому капитану еще кое о чем:

— При встрече получите «бабки». И у меня к вам просьба, — без паузы продолжил Борис. — Организуйте встречу с тем сержантом. Как и договаривались — никаких фамилий.

— Я подумаю. Где мне вас найти?

— Ну как же? В гостинице, двадцать шестая комната.

— Ждите меня вечером. Скажем, в десять часов.

«Да у него точно склероз! — удивлялся Арутюнов. — Не то что любитель заложить за воротник, порет как сапожник. Удивительно, как он разрабатывает хитроумные операции. Может, кто помогает?»

— Договорились.

Борис подошел к стойке администратора, которую на английский манер называл reception, и расплатился за звонок сразу.

— Ко мне должны прийти вечером. Пропустите?

— Хорошо, — безразличным голосом отозвалась дежурная.

Тульчинский положил трубку телефона, прошел на кухню и закурил, задумавшись.

«Пресса беспокоит»...

А Влада начал беспокоить сам Олег. Что он задумал? Неужели решился передать о ЧП в прессу? Но не просто так, а с сопутствующими деталями и за деньги. Иначе ему хватило бы пары предложений.

Теперь открытая игра с Колчиным не выгорит, он из предполагаемой жертвы и союзника превращался в реального врага.

Но что, что успел передать Олег журналисту? Мог как общую картину ЧП, так и частности. И то и другое опасно. И при таком положении вещей подставить Колчина не получится, поскольку выходило, что он сам на себя давал показания в прессе; и в качестве умного и хитрого хода это не представишь.

Всплыло, всплыло дерьмо! — злился Влад.

Четыре фамилии, четверо подозреваемых. И если в ГРУ узнают, что сработала «бомба с замедлителем», поставленным на шесть лет, тот список пополнится еще одной фамилией, а слово «алиби» можно будет вычеркнуть из лексикона Владимира Тульчинского. Вот в этом главная опасность.

«Настоятель храма вооружений» Грищенко, отвечающий за техническое оснащение, наверняка пошел в отказ, рассуждал Влад, припоминая фамилии остальных «фигурантов», о которых он услышал от Михаила Артемова. Если он скажет, что заправлял кислородные аппараты из баллона с просроченным сроком годности, ему крышка. Грищенко также был опасен — после Колчина и журналиста.

А если все же пойти на откровенный разговор с Колчиным? Он не идейный человек, но человек морали, что ли, со стабильной и уравновешенной, как крепкая нервная система, совестью. Он близко к сердцу принимает то, на что другой плюнул бы и не посмотрел на асинхронную работу своей совести. «Никогда не ставь свою безопасность в зависимость от благородства другого человека» — всплыла в голове цитата кого-то из «великих». Справедливо, наверное. И все так же современно.

И снова мысли о журналисте. «Этот кретин встречался с Колчиным, скорее всего, лишь раз, и то беседа проходила накоротке: он не помнил голоса Олега. Стоит позвонить ему и назначить встречу на нейтральной территории».

Жаль, подумал Влад, он не сумел сориентироваться во время телефонного разговора — он немножко опешил, для него сам факт связи Колчина с прессой стал неожиданностью, и он не владел инициативой, а шел на поводу у репортера.

Узнать телефонный номер гостиницы было делом одной минуты; беспокоил лишь тот факт, что звонки фиксировались — звонившим выписывались счета за телефонные услуги (во всяком случае, припомнил Влад, раньше было именно так). Скорее всего эти данные хранятся в компьютере администрации.

Прошла минута, две... Тульчинский, прижав трубку к уху, представлял себе смутную, безликую фигуру журналиста, спускающегося со своего этажа в холл, чтобы ответить на звонок.

— Да, Арутюнов, слушаю.

— Это Олег, — назвался Влад приглушенным голосом. — Я был неосторожен, когда назначил встречу в гостинице. Переиграем?

«Ну вот, похоже, мужик начал трезветь, — усмехнулся Борис. — Или похмелился. Сегодня можно — воскресенье все-таки».

— Где?

— На старом пирсе. В то же время.

Короткая пауза.

— Старый пирс? Где это?

— Легко найдете. Выходите на Пионерскую, в конце улицы свернете направо, а дальше — к причалу. У меня есть кое-что новое для вас, — подогрел интерес репортера Влад.

— Договорились.

— До встречи. Мне больше не звоните.

Секретный агент Тульчинский отдавал предпочтение небольшим и надежным пистолетам типа «вальтера» или нашего «вула»[10]. «Вул» был «табельным» оружием Тульчинского. Сейчас же он проверял немецкий USP «Tactical», фирмы «Heckler und Koch»: с удлиненным стволом, резьбой для установки глушителя, ЛЦУ (лазерного целеуказателя), или фонарика, с регулируемым прицелом и матчевым ударно-спусковым механизмом.

Отличный пистолет, который, в частности, в полной мере используется Командованием Сил Специальных операций США. Он был немного крупнее российского «вула» и вмещал в два раза больше патронов. Хотя вряд ли он понадобится: журналисту, какой бы комплекцией и силой он ни обладал, Влад сломает шею, как цыпленку. Это как смерть без косы: «Справлюсь». Но чем черт не шутит — Арутюнов мог появиться не один. Влад на его месте перестраховался бы. Однако журналисты — народ рисковый, зачастую бесшабашный, нередко — «безбашенный»; они прут за сенсациями напропалую, а потом взрываются, попадают под поезда, тонут, жадным и широко распахнутым ртом хватают свинец...

Собрав свои вещи в дорожную сумку, Влад вышел из квартиры Колчиных и закрыл дверь ключом, который ему оставил гостеприимный хозяин.

Помощник начальника базы по хозчасти предоставил Тульчинскому комнату в общежитии, расположенном за территорией военно-морской базы, — «на первых порах». Что означало долгую перспективу ютиться в крохотной комнатенке и справлять нужду в общем туалете; лицезреть дневальных (из солдат срочной службы) не только в подразделении, но и по месту «прописки». К своим обязанностям старшего инструктора Влад должен приступить завтра, в понедельник, после его официального представления офицерам и курсантам центра спецподготовки. Пока же он пудрил Паникяну мозги тем, что-де озабочен делами на железнодорожной станции, куда якобы должен прибыть контейнер с «домвещами». Что удивительно, Паникян верил. Действительно, стареет кавторанг, пора ему на покой.

На всякий случай пробежав глазами объявления о сдаче комнат и квартир в Пионерском, Влад наведался по адресу. Дверь открыла древняя старушенция, представившаяся Елизаветой Петровной. Она жутко картавила, долго не отпускала руки возможного постояльца в надежде, наверное, что тот удостоит лобзанием ее дряблую дрожащую конечность. Густым басом она предложила осмотреть ее серокаменные хоромы. И заломила такую цену, что Влад невольно обернулся, отыскивая глазами топор. И самой старухе не удалось «нарубить бабок» с секретного агента.

Проходя мимо санчасти, которая была разделена на медпункт и госпиталь на десять коек, Тульчинский замешкался и изменил решение.

В кабинете военврача капитана Елены Егоровой он увидел миловидную сероглазую медсестру с убранными под белоснежный колпак каштановыми волосами. Несмотря на жару, на ней поверх белого халата была наброшена легкая безрукавка. Влад узнал девушку по фотографии в газете; в общем, пришел он к выводу, ничего особенного. Он мысленно поставил рядом с ней Олега с его невзрачной внешностью и пришел к выводу, что они друг другу — пара. Как утка и селезень, сравнил он. Этакая натуральная, дикая верность. Только непонятно, кому или чему. Скорее — чему. Какому-то стержню, на который были нанизаны, как мясо на шампур, глупая, по убеждению Влада, ответственность, анахронизм, та же бесшабашность. Может, еще порыв — и он где-то в середине этого недожаренного шашлыка.

Перед Владом была взрослая девушка, но... с сознанием и интеллектом той самой тринадцатилетней «пациентки» Олега Колчина. Влад незаметно сморщился: «Ее облучили в свое время и затормозили развитие». Он ошибался и плевал на это — вот сейчас, хотя еще вчера утирал свои сентиментальные «сопли».

Водка паленая...

Он попросил таблетку «от головы». От Ирины он не ожидал вопроса: «Как спали?» Да и не факт, что она заходила в спальню и запечатлела в памяти его помятое лицо. Но мог бы ответить с американским привкусом: «Я спал один». И увидеть зардевшиеся щеки сестры милосердия. Вот его дочурка отозвалась бы на шутку широкой понимающей улыбкой.

— Хотите, я вам измерю давление?

— Нет, спасибо.

Она подала ему стакан воды. И снова схожий вывод Влада: «Вот в этом она вся». Подать воды, принести утку... «И мне кусочек!»

Он поблагодарил ее и вышел из санчасти, подумав: «Да, она даже не утка, а жалкий кусочек». Он не понимал, да и не хотел понимать, отчего сразу проникся антипатией к этой хрупкой девушке. Может, из-за Олега, которому самое место рядом с ней и с биркой на белом халате: «Брат милосердия».

Ангелы земные.

Глава 7

Некуда бежать

Капитан Колчин вел укороченные воскресные занятия и не переставал думать над вчерашней горячностью Тульчинского: "Хочу тебя спросить, Олег: тебе не надоела эта чертова работа? Я бы на твоем месте сделал все, чтобы на рапорте стояла резолюция: «Уволить к черту!!!» Тульчинский не хочет оказаться на моем месте, размышлял Олег, но тогда что привело его сюда?... И еще припомнился его пристальный взгляд наутро, его колебания, словно он хотел о чем-то спросить, но не решался, то, как он вздрогнул, уйдя в свои мысли. Олегу в то время показалось, что Тульчинский разговаривал сам собой, неожиданно задремал и так же вдруг очнулся.

Вопросы, вопросы, не имеющие четких ответов, а лишь свидетельство их сложности. Отчасти — странности. Но, как сказал Лихтенберг, «то, что кажется странным, редко остается необъясненным». И некая скованность, овладевшая Олегом, отпустила его. Но ненадолго. Он еще и еще раз обращался к странному поведению товарища...

Работа с курсантами — самая тяжелая как в вузах Министерства обороны, так и в боевых подразделениях. Капитан, закончив занятия и отпустив курсантов, решил сменить обстановку. Он присоединился к Сергею Юрмину. Тот не преминул полушутливо выбросить руку к головному убору:

— Смирно на палубе! Товарищ капитан! Седьмой экипаж проводит занятия на открытом воздухе. Мичман-инструктор Юрмин.

— Вольно!

Под брезентовым навесом протянулся длинный стол, по обе стороны его — бойцы седьмого экипажа.

Перед каждым бойцом два вида оружия: «АПС» (автоматический пистолет Стечкина) и автоматно-гранатометный комплекс «ОЦ-14» «гроза-1», выпущенный Тульским оружейным заводом специально для армейского спецназа под патрон калибра 7,62.

Понаблюдав за работой бойцов, Юрмин спросил Колчина:

— Ты чего такой смурной, Олег?

— Да так... Тебя на допрос вызывали?

— Пару раз. — И вздохнул. Он всякий раз опасался, что проговорится про гибель первой команды. — А тебя?

— Тоже. Ирку вот каждый день таскают, спрашивают одно и то же: какие медикаменты в санчасти, кто из погибших обращался за медпомощью, что именно им давали. Задолбали, б...ь! — выругался всегда спокойный психолог. Тяжело на душе, но завтра, когда он переговорит с журналистом, станет еще тревожнее: для него настанет пора ожидания. Чего — плохого или хорошего? И нашел единственный ответ: правильного. И услышал отголоски, словно донесшиеся с полярного круга: «Олег, тебе не надоела эта чертова работа?»

Белесые брови капитана сошлись к переносице, образовывая резкую, как глубокий шрам, складку.

Он натянуто улыбнулся Юрмину:

— Ладно, Серега, развлекся я, пойду. — Однако вернулся. — Ты с Тульчинским разговаривал?

— Так, накоротке: здорово — здорово, как живешь.

— Зачем он вернулся, как ты думаешь?

— Мудак потому что.

Олег рассмеялся. Странно или нет, но ответ мичмана Юрмина ему понравился. Он ждал еще одного восклицания товарища: «Вот кто может расколоться!» Однако мысли на сей счет Сергей Юрмин, видимо, решил держать при себе.

* * *

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСЕЯ БЕРЕЖНОГО

Сегодня был обычный день. Офицерская муштра потихоньку заканчивается. Нас уже не гоняют как баранов, и едим мы нормально, не урывками, как раньше (по две-три минуты на все про все). Да и еда другая — уже не для тех, кто любит говно.

Приглядываюсь (почему — сам не знаю) к капитану Колчину. Его нельзя сравнить с кем-то из офицеров «Дельты», просто он другой. Часто бывает задумчивым. Я даже про него стих сочинил: «Передо мною сидит парень и в меланхолию впадает». Маленько не в рифму. Его я сравнил с классным руководителем. Он частенько присутствует и на практических занятиях. Вот и сегодня смотрел, как мы занимались разборкой и сборкой оружия. Вот этого я, хоть убей, не пойму. Нас что, спрашиваю инструктора по огневой подготовке Юрмина, пошлют работать на заводской конвейер? А тот даже не слушает. «Завязали глаза!» — командует. И — индивидуально ко мне: «Бережной, тебя это не касается или ты слепоглухонемой?»

А я о своем, о девичьем: «Мы что, будем учиться на ощупь отличать пистолет от автоматно-гранатометного комплекса?» А сам приказ выполняю: завязываю глаза плотной черной повязкой.

"Да, — отвечает инструктор на мой вопрос. — Да, невинность ты наша интеллектуальная. Ты, как всегда, угадал. По моей команде начнете разборку и сборку сначала «стечкина», потом — «грозы». На время. — И снова меня спрашивает: — Сколько у тебя уходит на неполную разборку «Калашникова»? Напомни".

"Тринадцать секунд, — напоминаю. — Сборка — двадцать".

«Вспомнил. Ладно, поехали. Кто не уложится в норматив...»

Я застонал, как Сайфер из «Матрицы»:

"Я думаю об одном и том же. Вот как попал сюда, так думаю и думаю: «Ну почему, почему я не принял синюю пилюлю?!»

Инструктор обозвал меня обалдуем. Причем обращался к Колчину: мол, как ты терпишь такого обалдуя? А «психованный меланхолик» в своей манере: дескать, а ты сможешь ответить на вопрос: кто кого не слышит — мы глухонемых или они нас? На этот сложный вопрос Юрмин ответить не смог: у него «ай-кью» ниже ватерлинии. А я повязку поднял и подглядываю: мичман кивнул на «грозу» и сказал, что однажды не выдержит и пристрелит меня. Или взорвет. Или... Тут он сделал недвусмысленный и рискованный жест двумя согнутыми в локтях руками: мол, вгонит мне в задние ворота свою кочерыжку. А я ему говорю: «На себе не показывай — примета плохая».

Я же говорил про его «ай-кью»: он ни фига не врубился! Стоп-кран! В глазах все та же цель: цинично использовать мою невинность в своих корыстных целях. Почесал в своей репе и отдал команду:

«Приготовились... Начали!»

Я споро вынул из пистолета магазин, отведя назад его защелку. Проверил, нет ли патрона в патроннике: установил флажок переводчика-предохранителя в положение «од» (одиночный огонь — если кто не знает), отвел затвор в заднее положение и поставил на затворную задержку. Убедившись, что патрона нет, отпустил затвор.

Работал я быстро (сам себя не похвалишь — никто не похвалит). Заодно прислушивался, на какой стадии сейчас Клим, стоящий рядом. Я по звукам определил, что Серега чуть опережает меня, отделив затвор от рамки. Я нарастил темп: оттянул до отказа вниз спусковую скобу, отвел затвор назад и, приподняв его задний конец, дал возможность продвинуться вперед, потом отделил затвор от рамки и поставил на место спусковую скобу. И...

Вот невезуха! Клим первым снял со ствола возвратную пружину: «Старший сержант Климов разборку закончил!»

«Рядовой Бережной разборку закончил!» — кричать было бесполезно. Неважно, третий ты или второй. Ты — не первый.

Последним — с опозданием в пару секунд — с работой справился Туши Свет, который откликается и на «Суши Весла».

Собственно, мы работали с модификацией «стечкина» с глушителем «АПБ». Знаком я с такой штучкой, по чеченским горам с ней лазил. Глушитель повышает эффективность автоматической стрельбы, поскольку, кроме глушения, работает как своеобразный дульный тормоз и смещает центр тяжести вперед, что уменьшает подскок ствола и увеличивает устойчивость пистолета — по сути, штурмового оружия, одного из лучших для проведения спецопераций (это мое личное мнение), особенно в комплектации с лазерным целеуказателем.

Дошло дело до сборки.

«Время!» — дал отмашку Юрмин.

Сборка проходит в обратном порядке (если кто не знает). И снова первым с работой справился Клим. «Как машина», — отметил я. И снова застонал: «Нет, надо было принять синюю таблетку...» Я уже сто раз разбирал и собирал этот пистолет! Сколько можно, в натуре! Я мясорубку медленнее собираю! А в руках уже гранатометный комплекс!

В этот день я стонал много. Мечтал о вечернем чае. Центр спецподготовки относится к специальным войскам ВМФ, входящим в Силы общего назначения, и, как во всех флотских подразделениях, в центре было четырехразовое питание: завтрак, обед, ужин и вечерний чай. Во время курса на выживание ни о каком чае речь не шла, лишь что-то абстрактное типа раствора медного купороса с подсолнечным маслом.

Думал о том, что буду воображать себя дома, в кругу родных и близких. Думал о реальности в нереальной обстановке, словно меня действительно вытащили из матрицы и показали всю неприглядность реального мира. Я знал, что будет тяжело, но не предполагал... что так долго. Время тянулось и никак не могло лопнуть. Я ждал этого призрачного звука лопнувшего презерватива, чтобы сказать себе:

«Кончил!»

Это короткое слово все объяснило хотя бы мне, бойцу по кличке Земля. Я смог, доказал, я не такой, как все. Может быть, найдутся люди и посильнее, но я лучший среди них.

За эти несколько недель я прожил несколько тяжелых месяцев.

А вообще я не могу четко объяснить, зачем мне это. Наверное, я принадлежу к той породе людей, которым необходимо переломить себя, согнуть в такую дугу, которую трудно себе представить. Короче — назло маме уши отморожу.

Слегка увлекшись, я закончил сборку «грозы» последним. Но найти оправдание для меня — раз плюнуть. Я бы с такой «дурой» в разведку не пошел, говорю. Чтобы прицелиться из нее, мне придется по пояс вылезти из укрытия — это называется «Земля в иллюминаторе видна», — и меня грохнут. Переход с автомата на гранатомет медленный — спусковой крючок один, его еще надо переключить переводчиком. Пока я буду ковыряться...

Смекалистый инструктор хмыкнул: «Я понял: тебя грохнут. Ты прям как ходячая мишень. От армии не пробовал откосить?»

"Не-е, — улыбаюсь, И продолжаю забивать инструкторские уши: — Было дело — помогал другу откосить. Пристал, как репей: «Сломай мне ногу!» Специально для этого бейсбольную биту купил. Пошли с ним на стройку, тяпнули хорошенько. Я взял биту — и по голени со всей мочи! Смещение получилось дикое. Травматолог два часа орал: «Сумасшедший, сумасшедший случай!» Друг полтора месяца в больнице провалялся, потом еще с полгода на костылях скакал. А когда пришел на медкомиссию в военкомат, военврач категорически заявил: «К службе не годен. У тебя плоскостопие, друг!»

Короче, за байку мне выставили «пять». В итоге я сегодня наработал на тройку. Но это не «пара».

Перекур. Мы отошли в сторонку, и я затянул песню о том, как сын грустит о матери.

* * *

Влад увидел журналиста, когда над старым пирсом повисли сумерки. Лишь лампа, на ветру покачивающаяся у склада, робко тянула на себя темное одеяло наступающей ночи. Напротив, у разобранного и ржавого башенного крана, сгрудившегося бесформенной массой металлолома на железнодорожной платформе, и дальше, куда рыжие рельсы вели в тупик, было темно и безлюдно.

Влад шагнул навстречу журналисту и в мерклом свете заметил, как тот вздрогнул от неожиданности, увидав незнакомого человека. Его по-совиному расставленные глаза обладали, казалось, зрением ночного хищника.

— Привет, — негромко поздоровался Тульчинский, — я от Олега Колчина. Сам он не смог прийти.

«Сержант? — промелькнула первая мысль в голове Арутюнова. — Для сержанта староват. На вид ему слегка за тридцать».

— Я друг Олега, не бойтесь.

Арутюнов пожал плечами: «А я не боюсь». Хотя зябко повел плечами, стоя на периферии желтушного света и на пороге какой-то железобетонной тьмы: остов черно-серого приземистого здания словно пускал свои арматурные корни и глубоко под сырую землю, и к железнодорожному полотну. Неприятный холодок родился внутри еще на подступах к старому пирсу, где в 50-е годы находился деревообрабатывающий завод, а севернее — консервный. Сейчас от них остались полусгнившие бревна и проржавевшие банки, как-то нервно отреагировал на свои страхи Борис.

Так или иначе, слухи о гибели курсантов не могли не просочиться через высокий забор военно-морской базы, хотя бы потому, что вместе с экипажем погиб мичман Машбиц, которого в городке знали многие. Если бы Арутюнов не сидел в своем номере, набрасывая многостраничные портреты местных военных, то узнал о ЧП гораздо раньше сегодняшнего вечера. Молве, как известно, факты не нужны. А журналисту они были необходимы. И он начал со «свежей новости»:

— Меня интересуют подробности ЧП в вашей части...

Он говорил, не замечая, что на лицо неизвестного офицера словно набросили маску усталости с ухмылкой безразличия. Просто Влад внезапно обмяк, подумав, что его опасения подтверждаются на все сто процентов.

— Так что случилось? — услышал он настойчивый голос.

— Погибли несколько военнослужащих.

— Сколько именно?

— Семеро. По факту гибели курсантов возбуждено уголовное дело, — сухо отвечал Тульчинский словами полковника Артемова, — следствие ведет военная прокуратура СКВО...

Он внезапно осекся, словно наболтал лишнего. Нервно гоняя желваки, подошел к журналисту вплотную.

— Олег не пришел потому, что опасается за свою жизнь. На него крепко насели сыскари из военной прокуратуры. И тебе нужно уезжать — сегодня же. Иначе нам всем крышка.

— Но... — Борис предпринял попытку перечить.

— Курсанты погибли вследствие эксперимента с психотропными средствами, — перебил его Влад, идя с главного козыря.

— Ох ты! — только и смог сказать Арутюнов.

— У меня условие: детали получишь только тогда, когда выпишешься из гостиницы и будешь стоять у машины — о ней я позабочусь. Если откровенно, то я в отличие от Олега не верю тебе. Но у нас нет другого выхода. — Видя колебания журналиста, Тульчинский легко погасил их: — Зто не единичный случай. Аналог произошел шесть лет назад. Ты получишь сенсацию, но прошу тебя: уезжай.

Он быстро собрался, отметил время Тульчинский: он прождал журналиста всего полчаса.

— Ты все забрал из гостиницы? — Быстрый взгляд на дорожную сумку Арутюнова, висевшую через плечо.

— Да. А что?

Влад резко шагнул к журналисту и, запрокинув голову, сильно ударил его головой в лицо. Арутюнов отшатнулся; он бы упал в следующее мгновение, но бывший боевой пловец не дал ему этого сделать. Он глубоко присел и захватил руками бедра своей жертвы. Дернул на себя, привставая, и тут же отпустил, оказавшись сбоку от лежащего ничком репортера. Надавив ему коленом на шею, Влад задал первый вопрос:

— Кто на кого вышел, ты на Колчина или он на тебя? Не молчи, придурок, придушу!

Перед глазами журналиста плавала россыпь разноцветных пятен. Они переливались всеми цветами радуги, как драгоценные камни в царской короне: изумруды, сапфиры, алмазы... Блестели, как снежинки на ярком солнце. И все это «великолепие» сопровождалось хриплым, приглушенным голосом, тупой болью — в шее и острой — в переносице. Из разбитого носа по щеке потек ручеек крови, явилось тягостное ощущение, словно он глубоко втянул носом воду и через нос же резко выбросил ее. Боль зародилась и в глубине глаз, будто их выковыривали ложкой. Боль была сильной, но не дошла до критической точки, чтобы не чувствовать ее от «вспрыснутого» под кожу природного наркотика.

Знал ли об этом Влад? Он видел это. Видел, как начинает судорожно корчиться его жертва.

— Отвечай, кто на кого вышел.

Арутюнов с трудом втянул в себя воздух и хрипло выдохнул:

— Я.

— Ты знал Колчина раньше?

— Нет.

— Как же вы снюхались?

— Через Алексеенко... Он военврач. Из Кизляра.

— Он тоже знает о ЧП? — спрашивал Тульчинский.

— Нет... Я собирал материал... об учебной операции, которую разработал Колчин. Я хотел встретиться с сержантом. Не знаю его фамилии. Отпусти. — Арутюнов задыхался. Он хватался — несильно, робко — за ногу Тульчинского, пытаясь ослабить давление на горло. Он «обнаружил способность извиваться, и корчиться, и визжать, как собака, которую плетью бьет хозяин».

— Как узнал об этом Алексеенко?

— Он тоже принимал в ней участие. Его Колчин привлек.

— Как ты вышел на военврача?

— Я давно его знаю.

— Отпустить тебя, говоришь? — Пожалуй, Тульчинский узнал все, что хотел, и не знал, радоваться ли ему. Всему свое время, он подумает над этим, хоть и поздно, но проанализирует свои действия. — Ладно, расслабься, — как можно мягче сказал Влад.

Он стоял все так же сбоку от лежащего репортера. Его «расслабься» подействовало моментально, как приказ, как сильная доза наркотика в вену — «с ветерком». Ему даже показалось, что тело журналиста немного вытянулось. Впрочем, это дурачился тусклый свет, играя с глазами секретного агента «в оптический обман зрения».

Чтобы убить лежащего перед ним человека, Владу хватило одно удара ногой в шею. Очень сильного удара, от которого по пирсу прошелестел сухой звук сломанных хрящей и шейных позвонков.

* * *

Закрыв за вечерним гостем дверь своего кабинета — одного из десятка в «офицерском здании», мичман Юрмин дал сержанту оглядеться и подмигнул:

— Ну что, Серега, по чуть-чуть?

Клим, присаживаясь на жесткий стул, согласно кивнул: «Давай. За тем и пришел».

Кабинет инструктора по огневой подготовке больше походил на учебный класс. Просторный, с ветхим письменным столом у дальней стены и плакатами — на стенах и на полу — в рулонах. Казалось, его хозяин — коллекционер плакатного искусства. Какого только оружия не было изображено на них. Начиная от пулемета Дегтярева и Шпагина на колесном станке и станковым же пулеметом системы Максима образца 1910 года, заканчивая «печенегом» и британской «снайперкой» серии «Warfare».

Юрмин открыл холодильник, достал бутылку водки и спрессованную плитку черной икры. Дверца старого холодильника была похожа на «жигулевскую» — с первого раза не закрылась. Хозяин кабинета двинул ее ногой. Как тут и была.

— Не могу есть ее, проклятую! — шутливо прокомментировал мичман, разламывая пополам слипшийся деликатес.

— А пить? — сержант указал глазами на «сибирку», «зона накрытия» которой была на пять градусов выше обычной водки.

— Пить и стрелять я могу с закрытыми глазами, — нравоучительно произнес Юрмин.

Они с сержантом были не только земляками, но и тезками. Что сближает, конечно. На «ты» перешли с первого же дня пребывания Клима на военно-морской базе.

— Давай, зема, поднимай. Вынужденные действия ответственности не подлежат. — Мичман одним глотком осушил полстакана «сибирки» и закусил икрой.

Сергей пил медленно, словно смаковал. За месяц с небольшим это второй стакан. Юрмин же прикладывался к пузырьку чуть ли не ежедневно. Но никогда не напивался, просто снимал стресс. Иначе не выдержать подъемы ни свет ни заря и прочего, включая «человеческий фактор» — курсантов с их стремлением стать суперпрофессионалами. Сам Юрмин не считал себя таковым — перегорел, наверное, причем давно. Это «свежие» — такие, как Серега Климов, ставят перед собой такую цель, добиваются ее... чтобы также однажды перегореть, как предохранитель, отслужить свое — как счетчик, намотавший на себя все отпущенные ему круги.

— О чем задумался? — спросил Клим товарища.

— Да так... — Юрмин махнул рукой. Трезвый он — нормальный, общительный мужик. Водка же вытворяла с ним необычные вещи: постоянно война мерещится. О чем и сказал земляку.

— Что мерещится? — переспросил Клим.

— Давай еще по одной. — Выпив, инструктор долго молчал. — Знаешь, Серега, водка помогает снять стресс, а с другой стороны, память обостряет. Порой с ума схожу. Выпью и словно переношусь в 94-й... — Юрмин даже хохотнул — таким идиотским прозвучало сегодня его признание. — Знаешь, почему я тебе об этом рассказываю?

— Скажи — узнаю.

— Потому что больше меня никто не слушает. А мне нужно выговориться, понял?... — И он «выговаривался» о том, что в 94-м в Чечне шла натуральная резня, что друг погиб на его глазах, О том, что держал его за руку («он горячий-горячий, а бетон лестничного марша под ним — ледяной»). Что оставил в том подъезде надпись на стене: «Саня, я всегда буду помнить тебя. Я отомщу за тебя нохчам!»

Юрмин рассказывал нескладно, сбивчиво, пьяно. Он спрашивал то ли себя, то ли своего земляка: что осталось от той справедливой мести? Тогда она гнала из одного глаза слезы ярости, а из другого — бессилия. Такой вот самогонный аппарат. Почти ничего от мести-то и не осталось.

Мичман вздохнул. Время не только не лечит, размышлял он, оно порой калечит, заставляет забыть что-то священное, рожденное в груди. Роды прошли, боль поутихла, святость исчезала по мере взросления души.

— Колчин меня спрашивает: мол, зачем Тульчинский на базу вернулся. Не знаю, говорю, кретин потому что. А почему Олег меня об этом спросил? А, Серега?

— Потому что тебя никто не слушает.

— Не, не поэтому. Можешь не подкалывать. Потому что мы все здесь какие-то ненормальные. — Юрмин покрутил у виска пальцем. — Свистонутые. А причина, мне кажется, в Колчине. Нет психолога, и никто на голову не жалуется. Я не без глаз и вижу, что Паникян на Колчина волком смотрит.

— Тульчинский заменит Беглова? — спросил Климов.

— Да, — нехотя ответил инструктор. — Странноватый тип. В 97-м у них с Олегом вроде дружба завязалась. Тогда... — Юрмин осекся. Едва не проговорился о «97-м экипаже». Об этом нельзя никому рассказывать, даже Сереге Климову.

— Что тогда?

— Тогда я был молодой, — выкрутился мичман. — Чу-уть постарше тебя. И вот тебя-то я хочу спросить стеба ради: ты-то зачем здесь?

Однажды, не дожидаясь схожего вопроса, Сергей сказал матери:

— Мам, мне предложили вернуться на службу. Пройти спецкурс на военно-морской базе «Дельта». Понимаешь, туда не каждого берут. А после курса мне обещали службу в Московском военном округе. Я рядом буду...

Тогда он читал ответ в глазах матери:

«Тебя рядом не будет. В Московской области нет моря».

* * *

Вслед за журналистом под водой скрылся диктофон. Пленка, вынутая из кассет, лежала шевелящимся париком у ног секретного агента. Вот к ней присоединились несколько исписанных мелким неразборчивым почерком листов бумаги; записи на них касались капитана Колчина, майора Алексеенко. Можно было и не копаться в них, а уничтожить, не читая. Но Тульчинский надеялся, что записи прольют свет на намерения и осведомленность Олега Колчина. Но пока ничего интересного, лишь портретные наброски, попытки психологических выкладок покойного репортера.

Вот и последний лист, скомканный нервной рукой агента, полетел в общую кучу...

Прикурив, Влад поджег ворох бумаги и магнитной ленты и задумался. Сыграл впустую? — спросил он себя. Нет, журналист знал достаточно, чтобы отчасти решить «демографическую» проблему подводных обитателей этой части Каспия: корма им хватит надолго.

Он еще раз обшарил одежду Арутюнова, брезгливо перетряхнул грязное нижнее белье и носки, упакованные в полиэтиленовый пакет; едва он раскрыл его, в нос ударил резкий запах мочи и пота. Впору надевать противогаз.

Противогаз...

* * *

Он спускается в подвал в противогазе, открывает вентиль на баллоне и... даже сдерживает дыхание. Все напрасно: смесь оказалась безобиднее чистого кислорода; она лишь освежила относительную затхлость склада.

* * *

Над Пионерским громыхнуло. Ленивая туча пролилась теплым дождем. Надев легкий плащ журналиста, походивший на стихарь дьякона, и слегка удивившись его предусмотрительности, Тульчинский вышел на шоссе в том месте, где дорожный знак указывал окончание населенного пункта: диагональная полоса, перечеркивающая название Пионерский. В руках Влада дорожная сумка, глаза скрывает кожаная кепка а-ля Лужков, во рту сигарета, в карманах брюк довольно солидная сумма — тысяча триста долларов и около двух тысяч в рублях. Из-за поворота показалась легковая машина, осветив одинокую фигуру. Тень Тульчинского метнулась с обочины ему за спину, укорачиваясь и мгновенно пропадая в придорожных кустах.

Мимо.

Влад продолжил движение. Остановился, когда его нагнал свет фар другой машины. Она замедлила ход. Водитель колебался, взять ли попутчика. Он притормозил в десятке метров впереди Влада. Тот ускорил шаг и открыл заднюю дверцу.

— До Кизляра подбросишь? — спросил он. От Пионерского до Кизляра было порядка ста пятидесяти километров. — Сотня баксов.

— Садись, — быстро согласился водитель «Жигулей» десятой модели. На вид парню, скорее всего дагестанцу, было лет двадцать пять.

— Держи. — Тульчинский, устроившись на заднем сиденье, протянул водителю купюру.

— Не, — отказался тот, — пути не будет. Расплатишься, когда приедем. — Вообще он не занимался частным извозом, взял бы попутчика бесплатно, но раз тот сам предложил деньги, то почему не взять.

Он вел машину легко и непринужденно, на высокой скорости, лихо проходя крутые повороты-шиканы, а на редких песчано-галечных участках, политых дождем, вообще по-раллийному, уверенно и «заносчиво» работая рулем. И слушал, не задавая вопросов, своего платежеспособного пассажира. Он журналист, едет в Кизляр, а вернее, возвращается: собрать кое-какой материал в Пионерском не получилось, так, ограничился набросками о самом городе. Наконец замолчал. Задремал, видно, под монотонную работу «дворников». В панорамном зеркальце отражалась его склоненная к плечу голова. «Проснулся» он, когда впереди показались огни Кизляра.

— Вот здесь останови, — попросил Влад, завидев впереди стандартную металлическую коробку автобусной остановки, выкрашенную в желтый цвет. Напротив, через дорогу, между серыми двухэтажками светились окна коммерческого магазина «XXI век», работающего, по-видимому, круглосуточно.

Расплачиваясь, Тульчинский оставил на сиденье журналистское удостоверение Арутюнова и вложенную в него аккредитацию на работу в «прифронтовом» регионе. Вещи не ценные и водителю не нужны. Наверняка он, обнаружив их, передаст в милицию или в стол находок.

— Спасибо.

— Тебе спасибо, — отозвался водитель, так и не сумев отчетливо разглядеть своего попутчика. Он «вспомнит» его, когда утром увидит на сиденье удостоверение.

Остальные вещи журналиста Владу были не нужны. Он засунул в сумку плащ, кепку и забросил ее в кусты. Через полчаса он сидел в кабине «КамАЗа». А в пять утра уже был в Пионерском. В десяти минутах ходьбы от гостиницы.

* * *

Влад глянул на приоткрытое окно эркера, но вначале решил попытать счастья у парадного гостиницы. Дверь оказалась закрыта на щеколду. Через застекленную и зарешеченную часть двери Влад увидел пустой холл, тонувший в слабом дежурном свете, отметил, что за стойкой администратора никого нет. И не должно быть. Редко бывает, когда под утро появляется клиент.

Обычно дежурные спали в комнате отдыха, расположенной за reception.

Тульчинский всегда носил с собой перочинный нож. Даже в кинофильмах можно было услышать, что это необходимая вещь. Равно как сигареты и зажигалка, даже если не куришь: «это сближает». Короткого лезвия хватило на то, чтобы протолкнуть защелку. Не вынимая ножа из щели, агент осторожно открыл дверь, прислушался. Поставив замок на «собачку», притворил дверь и неслышно двинулся к стойке.

Компьютер давно «впал» в спящий режим. Влад тронул мышь, и индикатор монитора сменился с желтого на зеленый, экран вернулся в рабочее состояние, показывая простую «ДОСовскую» оболочку; заработал, набирая обороты, винчестер. Влад нажал на клавишу «Alt», разворачивая меню. В середине его нашел то, что искал: «Телефонные разговоры». Открыв эту вкладку, он изменил опции списка, рассортированного по числам; теперь они располагались по алфавиту. Фамилия Арутюнова занимала значительную часть списка. Журналист несколько раз звонил в Москву, один раз — в Дербент. А вот и местные звонки. Один и тот же номер — 4-60-29, принадлежащий Олегу Колчину. Изменить его было делом минуты. Выделив его, Влад набрал московский номер, скорее всего — редакции газеты. Потом изменил время и, соответственно, оплату. Все, теперь о связи журналиста с Олегом Колчиным не знал никто — кроме военврача Алексеенко. Возможно, Арутюнов сообщил в редакцию, что намеревается встретиться с кем-то из военных центра спецподготовки, но вряд ли назвал имя. «Как и договаривались, никаких фамилий», — вспомнились ему слова Арутюнова. В вопросах конфиденциальности журналисты обычно слово держат. Жаль, не спросил об этом, но разве все упомнишь... Он готовился убить Арутюнова... и не гнал эти мысли прочь — бесполезно.

На данном этапе Тульчинский сделал все, что мог, что касалось его личной безопасности. Но она зависела по крайней мере от еще одного человека, при воспоминании о котором по спине пробегали мурашки, и вот сейчас, осторожно выходя из гостиницы, Влад понял, что встречи с ним не миновать. Он не мог забыть номера рабочего телефона генерал-полковника Паршина, тот обновился в конце 1998 года и с той поры оставался неизменным.

Глава 8

Конечный пользователь

Дагестан, Пионерский,

7 июля, понедельник

Расследование обстоятельств этого дела отняло у Михаила Артемова на первом этапе много времени. Ему дали «зеленый свет», и полковник получал необходимую информацию в кратчайшие сроки. Материалы на Влада распухли до размеров полугодовой подписки на ежедневную газету. Он изучал легенды Влада, по которым тот трижды выезжал за рубеж для выполнения заданий; они были стандартными для секретного агента: разведка, сбор данных, проведение акций физического устранения. Он досконально, как ему представлялось, изучил характер Влада, его повадки, привычки. Знал его лучше самого себя. Отдельные моменты полковник ГРУ выписал на листе бумаги и прикрепил его коконному стеклу. Прохаживаясь по квартире, снятой в Пионерском для его опергруппы, Артемов часто останавливался возле окна и читал... Он заучил свои записи наизусть, но каждый раз надеялся: вдруг что-то промелькнет между строк, выведенных рукой самого Артемова... но взятых из отчетов секретного агента.

Тбилиси. 1999 год. Трижды выходил на связь с Москвой из междугородного переговорного пункта.

Баку. 2000 год. Дважды пользовался услугами переговорного пункта.

Тбилиси. 2001 год. Пять телефонных звонков.

Артемову казалось, что технический прогресс для Влада пошел вспять. У него были все доступные средства связи, включая и спутниковую связь. Однако он пользовался примитивными, что ли, и, по его разумению, проверенными и наиболее безопасными средствами и методами. По большому счету он осторожничал, не доверял, но дело свое знал и делал его правильно. «Что это, — спрашивал себя Михаил Васильевич, — амбиции или объективность?» Если бы не конечные результаты и высокие оценки руководства, то тягу Влада к тривиальности впору назвать «настойчивостью идиота».

К слову сказать, Артемов и сам недолюбливал спутниковую связь. Его конек — обмен радиограммами, о котором знали многие его сослуживцы.

Полковник шагал из угла в угол и чувствовал под ногами гудящий канат, натянутый над пропастью. А под руками нет даже обычного балансира, не говоря о лонже. Он не имел права провалить эту операцию — сложную, тщательно продуманную, выстроенную на психологических выкладках. Поначалу он чувствовал прилив оптимизма и не спрашивал себя, оправдан ли он. Сейчас же то ли слегка перегорел, то ли начал уставать, но так или иначе накал борьбы по его собственной шкале упал чуть ниже нормальной температуры. Может, это и к лучшему: холодная голова лучше распаренной тыквы.

Артемов усмехнулся неожиданному сравнению.

Уединившись на кухне, он заварил крепкого чаю и позвонил домой. Справился, как дела на «армянском кладбище». Нормально. Собака порвала его новые туфли. Приеду — усыплю.

* * *

Астрахань, военно-морской госпиталь

Одно время Леонид Машбиц был женат на дочери бывшего командующего Краснознаменной Каспийской флотилии Анастасии Беловой. Она заприметила коренастого и сильного парня на показательных учениях, проводившихся в Каспийске. С группой боевых пловцов он показывал мастер-класс проникновения на борт военного судна при помощи магнитных «присосок» с последующим уничтожением команды корабля. Глядя на морского диверсанта, облаченного в гидрокостюм, Настя тем не менее видела в нем неутомимого породистого скакуна с большим членом. И не ошиблась. Однако после свадьбы дочь адмирала стала замечать, что в супруге ее устраивает все... кроме его поношенной сбруи, тесного стойла и полупустых яслей со спартанской снедью. И она отправилась в столицу на поиски тоже неутомимого, но с золоченой сбруей скакуна. И вроде бы нашла, насколько был информирован Леонид. С тех пор он один и предпочитает «простых телок».

Все семеро спецназовцев находились в одной палате. Как в тюремной камере, сравнил мичман-инструктор, даже в туалет идешь под надзором. Сержант Самохвалов сопоставил более мрачно, согласно своей пессимистической натуре: живые трупы. Кто-то из курсантов «классически» дополнил: «Нас „убили“, чтобы тем вернее воскресить».

Они и сейчас соблюдали постельный режим, а первые два дня вообще не вставали с коек — по словам врача, «чтобы после атропина, который сделал свое дело, не получить инфаркт».

Пожалуй, самым неприятным было ожидание. Не у кабинета врача и даже не в лодке, а под водой. Спецназовцы держались на глубине десяти метров вместе, как стая дельфинов. Или как группа парашютистов в свободном полете: касались друг друга руками, образовав круг. И ждали обратного — падения в бездну, а не синхронного хлопка парашютов за спиной и плавного спуска.

Сердце инструктора, привыкшее к разным режимам работы, билось в ненормальном рваном ритме. Ему однажды довелось посидеть в кресле двухместного учебного штурмовика, и тогда он почувствовал себя приговоренным к казни: полная фиксация ног к креслу-катапульте, относительная свобода рук и головы в тяжелом шлеме; вот-вот пилот, сидящий впереди, рванет рычаг, и тело содрогнется от электрического разряда. А что вытворял летчик-ас, управляя штурмовиком, Машбиц помнил плохо, в тяжелой голове осиновым клином сидели правила пользования катапультой. И когда пилот пошел на посадку, а в представлении мичмана — на бешеную стыковку с бетонной полосой, Машбиц едва пересилил себя, чтобы не вырвать оба рычага катапульты. «Нет, не посадит!» — орали его покрасневшие от натуги глаза.

И под водой почти то же самое, но чуть мягче: «Нет, не сработает...»

Однако инъекция, которую мичман назвал «торпедой», сработала.

Он уже смутно помнил, как он перелезал через борт лодки, снимал дыхательный аппарат, маску, расстегивал «молнию» на куртке и освобождал для укола руку. Только подметил — может, в ущерб себе, — что его подопечные не были так напряжены и, казалось, не испытывали волнения. И все же он нервно подбадривал их, демонстративно потягивая носом: «В следующий раз нырнем в подгузниках».

Последнее, что он помнил, — это слова мичмана Иваненко, напарника с подстраховочного судна: «Пора бить тревогу». И его глаза, заглянувшие в самую бездну зрачков. Они надвигались подобно черной стене, пока не заслонили все вокруг: солнечный свет, край неба, борт лодки... Потом расползлись тяжелой ртутью по телу...

«Пульса нет...»

Наверное, работа сердца возобновилась сразу и вдруг, с оглушительными ударами в тяжелой голове. Глаза снова увидели свет. Который заслонило чье-то участливое лицо. Прозвучал чей-то отзывчивый голос:

— Алло, Леня! Посмотри на меня. Ты помнишь меня?

— Да... — разлепил сухие губы Машбиц. — Помню.

— Кто я?

— Ты... — Мичман все отчетливее различал черты полковника ГРУ Михаила Артемова. — Ты тот кретин, который уверял, что к нам применят безобидное средство.

— Отлично! — обрадовался Артемов, любивший емкие характеристики. — Он в здравом уме.

* * *

В отличие от Влада, который не рискнул воспользоваться спутниковым телефоном, Михаил Артемов вынужденно использовал трубку, связываясь с руководством и оперативниками из своей группы. Адаптер-усилитель спутниковой системы связи был подключен к сотовому телефону «киосера». Он не был массивным и легко умещался во внутреннем кармане пиджака, тем не менее позволял связаться с абонентом из любой точки земного шара. Из списка внесенных в память телефонных номеров полковник выбрал третий по счету, обозначенный для удобства как «3-technician», и нажал на клавишу вызова. «Техником» был старший лейтенант Александр Остапенко — радиотехник с опытом работы в 6-м управлении ГРУ (радиотехническая разведка).

Содержание телефонных разговоров Влада Артемов мог получить несколькими способами. Один из них — самый примитивный, это «грубая» прослушка непосредственно с оборудования единственного в Пионерском междугородного переговорного пункта. Другой — если Влад прибегнет к помощи спутниковой связи, в этом случае радиотехник оставался бы не у дел, поскольку информация в первую очередь «считывалась» специалистами спутниковых систем связи, находящимися в Москве. Все входящие и исходящие звонки с телефона Влада фиксировались этой спецслужбой.

Полковник Артемов отмел вариант связи Влада непосредственно из центра — это было бы большой глупостью со стороны секретного агента.

— Саня, наш друг, кажется, направляется к тебе. Жди гостя.

— О'кей, — отозвался техник. — Давно пора. — Он сидел лицом к двери, ведущей в операционный зал междугородки. Вторая дверь вела в святая святых переговорного пункта, где и находился техник, через нее он перемигивался и перешучивался с двумя миловидными девушками-операторами. В данный момент междугородка находилась на техническом перерыве, и служащие пили чай в комнате отдыха. Действия радиотехника в чем-то совпадали с мероприятиями Влада в спящей гостинице. Старший лейтенант надел наушники и проверил готовность звукозаписывающей аппаратуры.

Михаил Артемов отважился, если не сказать «дерзнул», выйти из машины в десятке метров позади своего секретного агента. Но тот даже не повернул голову на остановившуюся машину. На Артемове были солнцезащитные очки, клетчатая рубашка, светлый пиджак был расстегнут. Он вошел в продуктовый магазин, расположенный на углу Ярославской и Водников, и проследил через высокое окно за Тульчинским. Тот перешел дорогу, держа направлением здание междугородки, занимавшей первый этаж жилого дома. «Сила привычки...» — усмехнулся Михаил Васильевич. Расплатившись за банку «Балтики», Артемов вышел из магазина, на ходу вынимая трубку.

— Саня, он точно идет к тебе в руки... — Полковник занял место в машине и дал водителю команду трогаться. — Да, вот он остановился... Читает расписание, смотрит на часы. Когда кончается перерыв?

Техник тоже отметил время: 10.55 по-местному.

— Через пять минут. Он не ушел?

— Нет. Закурил. — Артемов уже смотрел через заднее стекло: машина проехала здание переговорного пункта, водитель, включив указатель поворота, сворачивал направо, в узкий переулок. — Наверняка будет ждать. Предупреждаю: если запись окажется некачественной...

— Все будет путем, Михал Васильич, — заверил шефа Остапенко. — Лишь бы звонок был по делу. Я уже третью смену тут торчу.

Техник стрельнул глазами в начальницу переговорного пункта. У него было время отметить, что, по всей видимости, незамужняя шефиня междугородки малость ревновала его, парня без комплексов, к своим молоденьким подчиненным. Слегка за тридцать, типичная фам-фаталь, наводнившая помещения пункта связи приторным ароматом давно ставшего провинциальным «Опиума». Она лишь раз улыбнулась, сделав попытку то ли слегка пофлиртовать, то отпустить симпатичному парню комплимент, то ли еще что-то. Но вышло это у нее немного неуклюже. Она как-то не к месту спросила, прихлебывая горячий чай:

— У вас есть недостатки?

— О да! — живо отозвался техник. — Целых два: жадность и потливость.

Начальница едва не поперхнулась печеньем.

Нажав на клавишу отбоя, Остапенко еще раз предупредил служащих междугородки:

— Клиент на месте. Ждет за дверью. Меня здесь нет. Ведите себя естественно. По «звонку» не открывайтесь, задержитесь на пару минут. Как всегда, — добавил он. И поймал не просто косой, а «окосевший» взгляд «роковой женщины».

В этой междугородке уже год как ввели новые правила расчета: клиент оставляет как бы залог и идет звонить. Тульчинский не сразу сообразил, какой задаток с него требуют.

— Из приблизительного расчета времени разговора, — пояснила чем-то недовольная женщина. — Пять, десять минут. Когда деньги «кончатся», вас рассоединят. — Она указала на листок бумаги, который был прикреплен к стеклу стойки скотчем. — В Таджикистан и Грузию звонки дороже — восемнадцать рублей за минуту.

— Я буду звонить в Москву. — Влад просунул в окошко сторублевку, получил номерок и словесное пояснение:

— Третья кабина.

— Через «восьмерку»? — решил уточнить Влад. Раньше здесь все было по-другому: пишешь на листке номер телефона, название населенного пункта, время в минутах и ждешь приглашения оператора.

— В кабинке висит инструкция, там все написано.

Тульчинский в недоумении посмотрел на женщину: она дает номерок с огромной цифрой — не меньше буквы в верхнем ряду «Ш Б М Н К» в кабинете окулиста — да еще называет ее. И тут же советует читать наверняка мелкие буковки инструкции. Странная особа.

Сторублевка отправилась в лоток кассы. Начальница что-то набрала на клавиатуре компьютера и уступила место подчиненной, вошедшей в зал со стаканом недопитого чая.

«Бардак»! — чертыхнулся Влад, направляясь к кабинке.

Наверное, этого стоило ожидать: на кабинках отсутствовали номера. Откуда считать, справа налево или слева направо?

Девушка подсказала ему, указывая стаканом:

— Третья — напротив вас. Тульчинский поправился: «Бордель!»

Он снял трубку, набрал «восьмерку», как того требовала инструкция. Услышав гудок, набрал код Москвы и номер телефона. Приготовился нажать на клавишу «Ответ», «когда абонент снимет трубку». Все это походило на суперсекретную связь с особо засекреченным подпольем. Впрочем, для Влада привычную.

— Если у тебя есть что сказать, скажи это и мне, — ухмыльнулся техник, зафиксировавший номер московского телефона. — Ага... — тихо прошептал он. — Есть!... — Не удержался и потыкал в клавиши телефона. — Михал Васильич, он наш!

Только теперь Артемова отпустило, и он перевел дух. Ему не простили бы ошибки, которую он допустил вчера: Влад неожиданно появился в общежитии под утро. Как он сумел выйти не замеченным опергруппой — непонятно. Но главное заключалось в другом: где он был, чем занимался? Сколько времени — вопрос скорее непринципиальный. И только сейчас подтвердилось, что в тот неустановленный отрезок времени он не выходил на связь со своими бывшими начальниками.

Артемов мог занести себе в пассив еще одну оплошность: он не знал, что у Олега Колчина был телефон. То, что его поставили совсем недавно, не оправдывало руководителя оперативной группы. Он уповал на «скрупулезную серость» агента в вопросах связи. И не ошибся.

Магнитная лента тщательно запоминала даже мельчайшие помехи, дыхание абонентов, сухое покашливание одного из них... Но главное — голоса и что они несли в себе. Один обеспокоенный, другой властный и тревожный. Артемов удивится и присвистнет, едва узнает, кому он принадлежит.

Окончание этого разговора заставило полковника отказаться от самого нежелательного варианта: брать Тульчинского, который сделал то, на что рассчитывали в «Аквариуме»: обозначил главную, как выяснилось, фигуру в деле «Жасмин». Работая над «глухарем», Артемов сумел установить лишь «конечного пользователя», исполнителя, и надеялся с его помощью выйти на заказчика, поскольку был уверен, что Влад наверняка захочет связаться со старыми хозяевами — хотя бы для консультаций. Но не сразу — то есть в Москве. Пока Влад не знал деталей, о его связи с заказчиком можно было не беспокоиться. Влад боялся за свою жизнь, а его покровитель за свое место. Собственно, Артемов и Влад — два антипода — мыслили одинаково. Но кто окажется в выигрыше?

Игра серьезная, впервые за эти три недели занервничал полковник. Очень серьезная. Он сейчас не мог не оценить дальновидности, что ли, руководителя военной разведки, который держал это дело не только на личном контроле, но и курировал его. Без такой мощной поддержки можно ухнуть очень глубоко и не дождаться протянутой руки.

* * *

Тульчинскому ответил женский голос, показавшийся похожим на тот, что он услышал утром 4 июля.

— Здравствуйте. Доложите Александру Петровичу, что с ним хочет поговорить Тульчинский. Старший лейтенант Тульчинский, — подкорректировал Влад, чтобы высокопоставленный чиновник сразу понял, о ком идет речь. Машинально отметил время: 11.07 местного.

Московский абонент, не здороваясь, в первую очередь спросил:

— Откуда ты звонишь?

«Вспомнил... — безрадостно пронеслось в голове агента. — Он вспомнил меня».

Глава 9

Знания — силой

7 июля, понедельник

Седьмой экипаж находился в аудитории "В", когда в класс вошел начальник курсов Артур Паникян.

— Группа, смирно! — Колчин повернулся к Паникяну и доложил: — Товарищ капитан второго ранга, седьмой экипаж проводит занятия на тему «Закономерности психологического воздействия». Капитан-инструктор Колчин.

— Вольно! — Начальник школы, одетый в рубашку с расстегнутым воротом и брюки цвета хаки, занял место инструктора: встал за столом, мельком взглянув на записи, сделанные Колчиным на листе бумаги. Кавторанг был небольшого роста, слегка сутуловатый, с «фирменным» крючковатым носом и тонкой полоской усов.

— Ваша группа зарекомендовала себя с самой лучшей стороны, — начал он с легким акцентом, остановив свой взгляд на командире лодки сержанте Сергее Климове. — И по праву, как мне кажется, считается наилучшей среди экипажей курса. Завтра вы с капитаном-инструктором Колчиным отправляетесь в тренировочный лагерь...

«Ой... мой!» — простонал Алексей Бережной. Сколько времени прошло с тех пор, когда он с товарищами бороздил на брюхе местные болота?... И вот опять.

Земля округлил глаза на начальника школы: «Братан, скажи, что ты шютишь».

Паникян и не думал шутить.

— Возможно, вы задавали себе вопрос: как такие разные люди объединяются в один экипаж, становятся одним целым. Я отвечу вам: это и есть искусство спецназа — объединять непохожих. Этот тяжелый и скучноватый этап вы успешно прошли. Вам дается возможность выйти из музея.

Начальник школы взял короткую паузу.

— Зачем вас посылают в лагерь военно-морской базы, не получая конкретной задачи? Я отвечу вам почему. Инструкторы спеццентра подготовили вас с технической стороны — они сделали свое дело. А капитан Колчин проведет с вами курс психологической подготовки. Если сейчас вы думаете, что умеете хорошо стрелять, то после занятий с инструктором-психологом вы будете знать это. Он научит вас, как отбросить сомнения перед выстрелом, освободить свое сознание от всего лишнего, забыть страхи и колебания. Научит в реальных условиях, а не в тире или на полигоне. Там, где ваш мозг будет освобожден от шлаков стендов, мишеней, инструкторов за спиной, их давления на ваше сознание, вашей нервозности. Отучит вас смотреть на вещи в зеркало заднего вида. Там, в полевом лагере, все будет не так, как в центре. Если здесь капитан Колчин больше отвечает на ваши вопросы, то там вы сами будете искать ответы. Положитесь на него. И на себя. Вопросы?...

Тишина.

— Тогда мы закончили.

Когда начальник школы вышел из класса, Колчин усадил вытянувшихся по стойке «смирно» курсантов.

— Вот так. — Он слегка развел руками. — Все, что можно было вколотить в вас силой, — вколотили.

— Знания — силой? — спросил Бережной.

— Знания — силой, товарищ капитан, — наставил бойца Колчин. — Уважайте себя в первую очередь и называйте, обращаясь, имя или звание.

— Понятно...

— Разговоры! — осек Бережного сержант Климов. Настроение было ни к черту. Еще не выветрился из памяти учебный рейд, приказ, полученный после выполнения задания, вводная, которая сожрала столько нервов... Наконец, стоял перед глазами экипаж сержанта Самохвалова и инструктор Машбиц. Как живые. На ум пришло чье-то высказывание: «В смерти случайностей не бывает».

Клим не мог освободиться от неприятного чувства, что учебный рейд стал как бы предвестником трагедии, увязывался с ней в единое целое. И вот сейчас это чувство усилилось. Наверное, потому, что снова впереди чертов лагерь, протоки, ерики, рукава, комариные болота... Как бы еще чего не случилось. Клим, согнув палец, постучал по столу.

Земля поднял руку:

— Разрешите задать вопрос, товарищ капитан?

— Спрашивайте, курсант Бережной.

— Сколько нам торчать в лагере, товарищ капитан?

— Неделю.

— Вы сегодня в город пойдете, товарищ капитан?

— А что?

— Купите «Натурин» от комаров, товарищ капитан.

Сергей Климов в очередной раз осадил Бережного:

— Заело, что ли? Заставь дурака богу молиться!...

* * *

Оставив курсантов в «Аннушке», Колчин поспешил за начальником курса. Он дал ему зайти в штаб, после чего постучал в дверь его кабинета.

— Разрешите, Артур Викторович?

— Заходи. — Паникян предложил подчиненному минералки из холодильника. Колчин отказался. — Что у тебя, Олег? — спросил начбазы, делая мелкие глотки «Аква Минерале». — Рассказывай.

— Артур Викторович, я так понял, буду единственным инструктором в полевом лагере. Почему? Это не серьезно.

— Серьезно или нет — это решать мне. На меня поддавливают сверху. Сегодня какое число? — спросил начальник.

Капитан посмотрел на часы — довольно дорогой подарок родителей. Они показывали время, дни недели. Кроме того, под откидывающимся корпусом часового механизма находился компас.

— Седьмое, — ответил Олег.

— Неделя нового месяца прошла. А к концу августа нам приказано окончательно сформировать экипаж. Выбор мы сделали — это седьмой Климова. Да и выбора как такового в этот раз у нас нет. Не с нуля, конечно, начинаем, но с единицы. Хочешь, поговорим откровенно? — Кавторанг прошелся по кабинету и остановился за своим столом. — В «Аннушке», где ты чаще всего проводишь занятия, рядом с наглядными пособиями висят два плаката. Помнишь их содержание? «Победы окрыляют, поражения учат» и «Думать, но не медлить, сомневаться, но не останавливаться». Никогда не помышляли снять их?

— Я не понимаю вас, Артур Викторович. Зачем мне их снимать?

— Сейчас объясню. — Всегда аккуратный начальник базы поставил пустой стакан на поднос. — Они противоречат твоим «заповедям». Будь моя воля, я бы отказался от штатной единицы психолога. С другой же стороны, мне не хочется потерять такого толкового офицера. Я прагматик, Олег. — Артур Паникян без перехода задал вопрос: — Тебе нравится классическая музыка?

Капитан пожал плечами:

— Ну, нравится.

— "Допустим, нравится" — это ты хотел сказать. Ну да ладно. Так вот, в классическом искусстве новаторства нет и никогда не было. На выходе мне нужен спецназ в классическом, музейном, если хочешь, виде. Лучшие образцы выставляются где?... Правильно — в музее. Как минорно это бы ни прозвучало, в подготовке спецназа не должно быть высших или низших приоритетов. Строго золотая середина. А твои «новаторские» дисциплины выбивают экипажи из золотой колеи. Как и раньше, психолог должен действовать на манер особиста, понимаешь? Он есть, но его никто не замечает. А он мотает на ус, строчит в свой блокнотик. Потом свои замечания передает инструкторам. Сейчас же твои дисциплины развернуты в небывалом масштабе. Это пагубно действует на курсантов, они видят перед собой не преподавателя, а няньку, которая говорит: туда нельзя, сюда нельзя, там жестко, тут колко. И они подсознательно тянутся к тебе, ищут защиты. Ты для них — добрый, вежливый, обращаешься исключительно на «вы». Твои дисциплины пожирают остальные. Представь себе дракона о трех головах. Одна наела морду, а остальные захиревшие. Добро на говно. Мое выступление перед курсантами было коротким, заметил? Заметил, я спрашиваю?

— Да, Артур Викторович.

— А ты заметил, что всю твою программу я уложил в несколько предложений? Всего пачка дрожжей, а какие всходы...

— О всходах говорить рано, товарищ капитан второго...

— Я еще не закончил, — перебил Паникян подчиненного. — Я поддержал твое предложение о привлечении к учебной задаче медиков. Как и ожидал, результат оказался для обывателя, как конец в криминальном чтиве. Спецназовцам же был нанесен урон, — акцентировал кавторанг. — Ты пытаешься научить их отбросить сомнения, но в то же время сеешь сомнения в их душах. Они сопли раздували, а не боевую задачу выполняли. У спецназовца должны быть сопли, — Паникян демонстративно сжал пальцы в кулак, — но только кровавые. Сколько раз командир «семерки» выходил на связь с центром?... Задолбал — по-русски. Крутил головой, выискивая няньку. Слава богу, мы не американцы, у них там на каждого рядового по два психолога. Они же беспомощны, не в состоянии без сторонней помощи справиться со стрессом: ой, у меня волнение в груди; ой, лягу на реабилитацию. Ты на минуту представь янки в чеченских горах. Не спецов как таковых, а обозы с продовольствием, тянущиеся за ними, и чтобы ни одно блюдо не повторялось в течение месяца. Своих коллег представь, ну? Аутотренинг в горах? Да они и недели не продержатся: сдохнут от однообразия пищи и колик в груди. Так вот, я не хочу, чтобы наш спецназ походил на американский.

Сейчас я выскажусь более точно. Мы не даем нашим будущим спецам учиться на собственных ошибках. Всю работу они делают в перчатках. Мы готовим отличников, «белых воротничков», а нам нужны «черные береты». Бот и вся правда о твоей профессии. Я не считаю себя ее поклонником. Однако вынужденно поддержал тебя перед экипажем. Не в моих правилах бросать начатое, переучивать. Процесс воспитания нельзя повернуть вспять, вернуться и что-то переделать. В заключение хочу сказать следующее: мухи отдельно, котлеты отдельно... Есть специальные подразделения, институты, которые занимаются проблемами «психологических войн». Флаг им в руки. Я не знаю, какой умник в Минобороны популяризовал профессию психолога в войсках, но он крепко ошибся. Вопросы?

— После ваших заявлений, Артур Викторович, я не смогу завершить курс. Пошлите вместо меня Юрмина или Офитова. Я же...

— Завершай начатое. У меня нет лишних рук на базе.

— Старший лейтенант Беглов, — не сдавался Колчин. Он стоял перед начальником курса с пылающими щеками и сжатыми в кулак пальцами. Как нашкодивший ученик перед завучем. Горько жалел о том, что пришел к начальнику курса. С другой стороны, выяснил для себя «всю правду о себе и своей профессии».

— Беглов не пойдет, — ответил Паникян.

— Прикажите ему.

— Фактически не имею права. У нас с ним джентльменские соглашения: я нахожу ему замену, а он проваливает к чертовой матери.

— Это вы нашли ему замену?

— Тульчинского?

— Да.

Паникян еле заметно покивал:

— Можно и так сказать. Я нашел.

В обращении Паникяна Олег уловил издевку:

— Можете идти, капитан Колчин.

Олег вышел из штаба «униженный и оскорбленный». Было обидно за себя, за свою профессию, оплеванную начальником курса. Выходит, весь тяжкий труд псу под хвост? Ничего, успокаивал себя Олег, это лишь частное мнение, субъективные выкладки. Если развернуть и без того развернутое выступление начальника военно-морской базы, то место психолога — в санчасти, по соседству с кабинетом врача. "Семейный подряд! — выругался Олег. — Прав, прав Володя Тульчинский: «К чертовой матери!!!»

Почувствовал себя никчемным человеком. И словно оправдался: «Но разве я не помог хотя бы одному человеку?» И горько усмехнулся: «Помог. На бытовом уровне». И эти размышления Колчина укладывались в резкую фразу начбазы: «Мухи отдельно, котлеты отдельно».

У Колчина было много положительных качеств. Одно из них — быстро отходить, забывать обиды, точнее, не обращать на них внимания. Люди частенько не задумываются над своими словами, поддаются эмоциям, сиюминутному порыву. Это как головная боль: когда не обращаешь на нее внимания, она, надув губы, уходит.

Однако правды в словах Паникяна было предостаточно. И над этим стоило подумать. Не на досуге — досуга как такового нет, — а в полевом лагере.

Олег зашел в санчасть и позвонил в гостиницу. Попросил к телефону Арутюнова, чтобы предупредить журналиста о том, что их встреча откладывается минимум на неделю. Будет ли он ждать — этой сейчас Олега не интересовало. Его дело, ставшее как бы личным, также отодвинулось в сроках.

Ответ администратора обескуражил, а с другой стороны, принес облегчение: журналист «выписался» вчера вечером.

* * *

«Вот это уже серьезно», — думал Серьга, принимая от мичмана Юрмина снайперскую винтовку. Не «винторез», который еще называют снайперским комплексом (оружие — специальный патрон «СП-5» «снайперский») и который предназначен для бесшумной и беспламенной стрельбы на дальность до 400 метров. Сейчас Василий Серегин держал в руках «настоящую» снайперскую винтовку, которыми вооружены «ашники» и «вэшники» (группа антитеррора «Альфа» и «Вымпел»): английскую «L96» модели «AWS» — Arctic Warfare Suppressed под патрон 7,62 НАТО.

— Ты держишь в руках не уникальную, конечно, но одну из лучших в мире снайперских винтовок, — просветил курсанта инструктор. — Ее конструкция позволяет использовать винтовку при температуре до минус сорока градусов. Оборудована глушителем, дозвуковыми боеприпасами и прицелом переменной — от трех до двенадцати, — уточнил он, — кратности. Точность «авээски» такова, что на дистанции больше полукилометра серия из пяти выстрелов укладывается в круг менее пятидесяти миллиметров в диаметре — спичечный коробок! Гарантированная эффективная дальность — восемьсот метров, чуешь?

— Тяжелая! — широко улыбнулся Серьга, еще не веря своему «счастью». Как не предполагал, что в центре спецподготовки имеются такие образцы стоимостью под десятку «зелени». Он довольно точно определил, что «авээска» вместе с сошками, оптикой и патронами вытягивает за семь кило. — Мне теперь ординарец положен, — пошутил он.

— Оруженосец, — поправил его инструктор, сдерживая улыбку. — На Санчо Панса можешь не надеяться.

— Не боитесь, что я сбегу с ней?

— Из тренировочного лагеря?... Вот я боюсь, что ты первым начнешь помощь запрашивать. В лагере есть несколько хороших мест для тренировки... — продолжал Юрмин.

Вообще расположение «Дельты» было идеальным, с точки зрения подготовки «универсальных солдат». Тут и море, и болота, и степь рядом, и пески. Погода чаще всего непредсказуемая, может неожиданно пролиться дождь, задуть ветер, неся то тучи пыли, то дополнительную влагу с Каспия.

— Тебе обо всем расскажет и покажет ваш «классный руководитель» — капитан Колчин. — Юрмин вздохнул: то ли с сожалением, что не сможет лично показать класс снайперу, то ли с облегчением, что его миновала участь неделю торчать в полевых условиях, кормить комаров и проклинать все на свете. — Пошли, покажу тебе азы: разборка, сборка, нюансы разные...

Серьга вспомнил о товарищах, с любовью поглаживая длинный ствол винтовки.

— А остальные что получат?

— Насчет всех не знаю, но твоего близкого друга Землю ждет автоматно-гранатометный комплекс. Он его так любит!...

* * *

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСЕЯ БЕРЕЖНОГО

Гады! Они лазили в мою тумбочку и прочитали мой дневник! Ладно бы там ребята из нашего седьмого экипажа. Нет — из «тройки». Дитмар, который гнил с головы (у него любой безобидный порез гноится), светился от счастья. Он дал отмашку, и третья лодка, выстроившись в шеренгу, радостно продекламировала:

"Я в спеццентре «Дельта»! Я Земля — Воздух — Море! Я — Вездеход!"

Бараны!

А Дитмар похлопал меня по плечу и предложил поменять мой позывной на «Луноход». Ну что ответить такому кретину? Здорово! — говорю. Ты молодец. Бинты смени, мудила, весь гноем пропах.

И вообще Дитмар — болтун, каких свет не видывал. Мюнхгаузен, короче. Не успел бросить якорь в «Дельте», как начал заливать, что его девчонка — фотомодель. Я у него спрашиваю: где она снималась? В каком журнале? Он — индустриальная тайна. Я ему говорю: в милиции твоя фотомодель снималась: сначала в фас, потом в профиль. И в журнале отметили. Вот и вся твоя уголовная индустрия.

В «Дельте», конечно, слабаков по рукопашному нет, а Дитмар вообразил себя асом. Он раздул свои широкие, как у зулуса, ноздри и поднял кулаки: «Слабо?» И, не дожидаясь моего согласия (я бы еще подумал как следует, драться с ним или нет), попер на меня. Он хотел уделать меня сильными размашистыми ударами сбоку. Но я-то отступал! Крюки хороши на противоходе, а вдогонку — нет. Вдогонку лучше быстрого прямого ничего не придумаешь. И я отрывался от напора Дитмара за счет быстрого шага назад. И уже приметил, что соперник прет на меня с большим наклоном. Да, видно, каспийские язвы — не главные недостатки поволжского немца. Но останавливаться было нельзя — сразу нахватаешь мощных ударов. Поэтому я сделал больше: резко сблизился с немцем. Я двинул его коленом в солнечное сплетение, схватил поперек туловища и бросил через себя с прогибом. И уже на полу — вроде как нечаянно — съездил ему локтем по тыкве. Я изначально не хотел крови, поэтому поступил вполне по-вегетариански.

И тут в барак вошел Колчин. Сегодня он снова отчебучил на своих занятиях. Тема была — «Хранение продуктов питания». Создание аварийного запаса пищи, говорит, устраняет у человека страх умереть голодной смертью. Я сник. Грустно как-то стало. Даже увидел себя без этого самого запаса: на лице страх написан, а навстречу идет, пошатываясь, тощая голодная смерть.

Рассказал также, как подготовить к хранению рыбу и дичь. Когда рыба высохнет, говорит, побрызгайте на нее соленой водой. Я спрашиваю: «А если соли нет, то чем на нее побрызгать?» А он словно и не слышит моих дельных замечаний и переходит к копчению. Мол, чтобы подготовить рыбу к копчению, надо отрезать голову и вынуть хребет. Прямо садист какой-то.

Короче, Колчин вошел в барак и глянул на злого Дитмара, который лежал на полу. Спросил: мол, что это вы, курсант Дитмар, делаете в нижнем партере? Хоть и «псих», а с юмором, он даже поднял глаза на воображаемый бельэтаж: не оттуда ли вы свалились, Кусок Гнилого Мяса? Перевел взгляд на меня. Надо было что-то отвечать. Конечно, голосок у меня не как у «Глюкозы», но получилось похоже: «ОРЗ валит с ног, товарищ капитан». Колчин как-то по-детски предложил: «Помиритесь». Меня это, понятное дело, блокировало. Я протянул Дитмару свой мизинец: «Ты прости меня, малыш, ду-ду, ду-дуру».

Мне натурально зааплодировали.

Наши в зале!

Глава 10

Десант из прошлого

Москва, Кремль,

7 июля, понедельник

Александр Петрович Паршин долго смотрел на подарок тульских оружейников и недоумевал по поводу чьей-то неукротимой фантазии. «Подношение» балансировало на грани «города и деревни»: блестящий от гордости медный самовар, за плечами-ручками которого пристроились, крест-накрест, две медные же винтовки. А носик этого шедевра представлял собой загнутый книзу ствол пушки, словно он расплавился от «горячительного» напитка.

«Долой оружие?» — подумалось Паршину. Он то ли хмыкнул, то ли крякнул и велел отнести непонятный символ в «запасник». Дары нынче уже не те, что раньше, подумал генерал и отчетливо представил себе алмазный трон, который преподнесли армянские купцы Ивану Грозному в надежде, что царь разрешит им беспошлинную торговлю. Собственно, нечто подобное просили и современные тульские «мастера».

Работая в кремлевской администрации, генерал-полковник запаса Александр Паршин мог коллекционировать цитаты, периодически появляющиеся в прессе в его адрес[11]:

«От человека, занимающего такую должность, зависит много. В ней очень много символов и функций».

«Персона закрытая и оттого кажущаяся некоторым чуть ли не зловещей».

«И влияние его будет тем сильнее, чем больше будет зона его контроля над собственной территорией и чем больше будет военная мощь».

Его «территория» — это военно-промышленная группа (к ней тесно примыкают всяческие спецслужбы, активно втягивающиеся в рынок) так называемой «экономической элиты», которую он курировал с 1996 года, когда оставил свой пост руководителя управления контрразведки, и по сей день. Предложение Верховного главнокомандующего стало для Паршина неожиданным, но он размышлял недолго, понимая, что такой шанс выпадает лишь раз в жизни. Быть советником президента всегда почетно, курировать крупнейшую и стратегическую отрасль — ответственно.

Все семь лет, что прошли за зубчатыми стенами Кремля, Паршин ко всему прочему занимался тем, что вылавливал ляпы своих бывших коллег, «прятал их в стол, чтобы не позорить страну и президента». Он прикрывал некомпетентность других, «засучивал рукава и исправлял чужие ошибки».

Заместителем руководителя Администрации президента он стал после того, как Александр Волошин оставил эту должность в 1998 году и занял ключевой в иерархии Кремля пост. Научный работник, ставший впоследствии бизнесменом, обскакал Паршина на ровном месте, «чутко улавливая текущую политическую конъюнктуру». И генерал вместе с Волошиным был занесен в почетный список кремлевских долгожителей.

Отнести Паршина к святым не осмеливались даже его ближайшие коллеги. Но именно он относился к "творцам системы так называемой «управляемой демократии».

Он стоял во главе разработчиков программы «выборочных репрессий», необходимой для Бориса Ельцина, который то ли старел, то ли впадал в детство. А старики и дети — народ жестокий. Машина «выборочных репрессий» не имела ни тормозов, ни коробки передач. Разогнавшись, она могла переехать (и переезжала) кого угодно.

Как ни странно, с годами работать становилось легче. Паршин даже вывел свою формулировку: «Новое время требует более простых решений».

И вот сегодня — 7 июля, понедельник, — день воистину нелегкий, Паршину предстояло принять «простое решение», чтобы выйти из непростой ситуации.

Он хорошо помнил толкового старшего лейтенанта, проходящего службу в спеццентре ГРУ, даже неплохо знал его отца, работавшего в Первом главке КГБ. Но вот образ Владимира Тульчинского ускользал. Даже менялся от разного освещения, когда генерал пытался представить его то на даче у своего бывшего коллеги, где и произошла их первая встреча, то стоящего под яркими лучами солнца.

Не замарав рук, грязь не вычистишь, припомнилась поговорка. Придется снова засучивать рукава и «прикрывать некомпетентность других».

Паршин знал о ЧП на военно-морской базе, но занял выжидательную позицию. Пока что у него на руках было заключение медиков из военно-морского госпиталя в Астрахани; а кутерьма по передаче тел погибших родственникам его мало интересовала. Он ждал, когда руководством ГРУ, в чьем ведении находилась военно-морская база, будет сделан ход, и лишь тогда определится, кто и какими фигурами играет — он белыми или наоборот. Наконец что-то начало проясняться. У него — черные фигуры, и необходимо выстроить крепкую защиту.

Генерал посмотрел на часы. Именно в это время в корпусе 14Г, в Представительском зале №3, проходила встреча Путина с представителями российского и иностранного бизнеса. Сейчас там суетится Виктор Филатов, под которым было формирование графика президента и встреч. «По аппаратным меркам — огромный кусок полномочий». Ну да черт с ним, у каждого своя работа. Самое время вспомнить о некогда (и совсем недавно) созданных управляемых «органах», которые обеспечивали сохранность тем лицам, по одному лишь телефонному звонку которых немедленно выезжала «бригада» и «валила». Они делали самую грязную работу и не задавали вопросов. Они были негодяями и профессионалами высокого уровня в одном лице. В их сознании уже давно не было запрета на убийство, а убивали они с хирургической точностью. Они не гнушались никакой работы, индифферентно принимали приказ «валить», совершить теракт и подставить под него конкретную группу лиц либо организацию, организовать беспорядки в каком-нибудь городе, спровоцировать драку на каком-нибудь митинге. Они не подразделяли работу на плохую и хорошую.

Генерал — специалист с большой буквы в области разведки и контрразведки — знал, как создавать подобные подразделения и как управлять ими. Еще ни разу ему не пришлось покачать седоватой, подстриженной «бобриком» головой: «Управление с управлением не справилось». Он справлялся всегда. Когда он получал задание либо действовал самостоятельно, на вопрос «Ну что там с Васей?» — вслух или мысленно отвечал: «Голова уцелела». И видел, как кто-то ежился от этих слов.

Паршин не только разработал операцию «Жасмин», но и сделал все, чтобы имена диверсантов не всплыли на поверхность. В противном случае еще шесть лет назад разгорелся бы грандиозный скандал, и двумя годами позже ему бы не пришлось вместе с ближайшими соратниками предотвращать импичмент Бориса Ельцина, «который грозил ввалить страну в хаос предвыборных амбиций».

Генерал Паршин любил появляться неожиданно. В конкретном случае он не допускал мысли о посреднике, пускай даже проверенном и надежном человеке. Александр Петрович без труда нашел одну из многих сотен жалоб, приходящих в Кремль на имя Верховного главнокомандующего от военнослужащих. Письма прочитывались его помощниками и сортировались по темам. Хотя все они были на одно лицо. Вот письмо, подписанное военнослужащими Каспийской военной флотилии.

"... Недавно в новостях была показана встреча президента РФ Владимира Путина с министром обороны РФ и заместителем МО по финансовым вопросам, где последние докладывали Главнокомандующему о том, что долгов по выплате денежного довольствия в ВС нет. Эти заявления не соответствуют реалиям нашего подразделения.

Денежное довольствие выплачивалось последний раз в мае за февраль;

— пайковые выплачены по январь;

— компенсация за санаторно-курортное лечение и денежные выплаты за поднаем жилья военнослужащим проводятся в конце года;

— материальная помощь выплачивается после отпуска, а не перед ним.

Эти безобразия происходят регулярно с начала прошлого года...[12]

И так далее.

Паршин вызвал к себе помощника.

— Подготовь все для поездки в Каспийск и Астрахань. Вот по этой жалобе главкому. — Он подтолкнул петицию к краю стола. — И чтобы явиться не как снег на голову, а «как из маминой из спальни», понял? Уже завтра утром я хочу поговорить с руководством флотилии.

«Кривоногий и хромой»? — в тему подумал помощник, выходя из кабинета шефа. Тот не был ни тем, ни другим. Слегка грузноватый, с чуть рябоватым лицом, немного грубоватый и нетерпеливый... Словом, «чуть-чуть» не дотягивал до идеала.

Через десять минут Паршин беседовал с другим человеком, начальником своей охраны полковником Артемом Вакуловым. Полковник ФСО был молод — чуть за тридцать. Служебные ступени в Федеральной службе охраны не были короткими, но почти всегда получалось так, что одна считалась за две. У офицеров госохраны, которых генерал отобрал в свою команду, был богатый опыт за плечами, в свое время они обеспечивали организацию и функционирование — совместно с ФОПСИИ (Федеральные органы правительственной связи и информации) — президентской связи и участвовали в борьбе с терроризмом.

— Завтра едем в Дагестан. Съезди в полпредство и распорядись, чтобы в Каспийске нас обеспечили транспортом. Подбери пять-шесть человек — не больше, для частного дела.

Полковник Вакулов кивнул:

— Да, я понял, Александр Петрович.

Он понял, каких именно людей желает видеть шеф в своей охране. Тех, кто в совершенстве владел такими дисциплинами, как допросы, обыски, выявление слежки, уход от погони. Не говоря о таких функциях, как физическая защита.

Подобные поездки полковник Вакулов называл рискованными, всегда приходилось обходиться минимумом охраны. Одна стремительность, что ли, паршинских набегов почти исключала риск. Он и его охрана походили на летучий отряд Дениса Давыдова. Да и оперативные мероприятия, связанные с ними, усыхали до черствых распоряжений. Утечка информации в таких случаях едва ли не полностью исключалась. И последний момент: бывший начальник департамента контрразведки знал цену риску, и он всегда был оправдан.

* * *

Дагестан, Пионерский

Сон не шел. Влад, лежа на солдатской койке, думал о предстоящей встрече. Не мог не вспомнить, как познакомился с Паршиным. Его привезли на дачу к полномочному представителю президента в Калмыкии Олегу Строеву. Кремлевское перетряхивание кадров, случившееся накануне очередных выборов президента, больно задело Строева: он стал главой администрации, но не той, о которой тайно мечтал, может быть. Это «повышение» принижало достоинство бывшего разведчика (к тому же он приказом Бориса Ельцина был освобожден от обязанностей члена Совбеза), а с другой стороны, он на отдельно взятой территории стал руководителем «калмыцкого административного филиала».

Генерал Паршин был уполномочен обсудить со Строевым вопрос, так или иначе связанный с «восстановлением Александром Лебедем осенью 1996 года мира в Чечне», когда армию вывели и бросили в ставропольскую грязь, а в самой Чечне открыто заработали диверсионные лагеря с инструкторами-арабами. Разведорганы отметили странную тенденцию: значительная часть боевиков все активнее оседала в Калмыкии. Против всякой логики «повстанцы» не оставались в Чечне. В Калмыкии же вели себя тихо и, что вызвало подозрение, почти все нашли себе работу. Хотя раньше такого не наблюдалось. В основном чеченцы предпочитали криминальный бизнес, как, например, торговля наркотиками, рэкет, «крышевание».

Все это настораживало, виделось «затишьем перед бурей». Готовилось что-то серьезное. Вроде вооруженного захвата власти. Все выглядело организованно и масштабно, что ли.

Впрочем, масштабно ли, об этом говорил документ:

«По данным Главного управления собственной безопасности МВД, министр внутренних дел Калмыкии незаконно зарегистрировал в республике более двадцати тысяч чеченцев. В республике действуют неучтенные нефтяные скважины; их контролируют чеченцы, финансирующие боевиков. На железной дороге возникла опаснейшая ситуация — калмыцкий участок, по которому шли в Чечню воинские эшелоны, тоже под контролем чеченцев...»

* * *

Паршин намеренно «торпедировал» в Кремле этот вопрос, чтобы на месте — почти на месте — подготовить плацдарм для своих дальнейших действий, касающихся устранения и.о. гендиректора оборонного холдинга Валерия Максакова.

Тульчинского привезли на дачу трое обезличенных парней. Обыскали и поставили перед шефом. Тот начал издалека:

— Я был знаком с твоим отцом. Не скажу, что был его другом. Но я следил за твоей карьерой. — И сделал сбивку на лирику: — Знаешь, я смотрю на тебя и вижу то, что не видел лет двадцать.

— Что?

— Себя. Скажи прямо: тебе нравится то, чем ты занимаешься?

Так прямо Тульчинский ответить не мог.

— И да и нет, — осторожно сказал он, еще не зная, кто передним. Вернее, перед кем он находится.

— Я знал, что твой ответ будет именно таким. Я могу предложить тебе более интересную работу. Но хочу сразу предупредить: ты не должен задавать никаких вопросов. Получил приказ — выполнил. И это тебе знакомо. Будешь получать хорошие деньги.

— Кто вы? — наконец-то спросил Тульчинский.

— Присаживайся, — предложил генерал, указывая место за столом. Чего там только не было: фрукты, черная икра, несколько сортов коньяка и вин; из открытого окна доносился аромат жарившегося шашлыка. Паршин налил гостю вина и в знак приветствия поднял свой бокал. — Я тот человек, — ответил он на вопрос, — который не совершает ошибок. Даже если ошибается. Ну давай, за знакомство. Я генерал-полковник Паршин, заместитель главы кремлевской администрации, — слегка завысил он свою должность. А вот дальше шла сущая правда. — Курирую военно-промышленный рынок и держу руку на пульсе некоторых спецслужб.

«Ух ты!» — качнул головой Тульчинский. И даже не оценил вкус дорогого вина: бокал он опорожнил одним духом. Как с испуга.

— Я сделаю тебе предложение, — продолжал Паршин, — а у тебя будет два варианта ответов — один из них неправильный. А теперь скажи: разве это не интересно?

Интересно. И Тульчинский отбросил «неправильный» ответ.

Паршин одобрил его выбор.

— Через два-три месяца ты будешь работать в «Аквариуме». Я прослежу, чтобы из тебя сделали классного агента. Ведь кабинетная работа не для тебя, прав-па? Но до того ты будешь выполнять мои приказы. Повторяю: ты не должен задавать лишних вопросов, но должен держать в голове следующее: все наши усилия направлены на достижение стабильности в стране. Теперь то, что ты должен выкинуть из головы: это средства, которые на первый взгляд тебе покажутся жестокими. Но они всегда оправданны — можешь поверить мне, генералу госбезопасности. Ты еще не знаешь, что такое закулисье. Пока еще ты считаешь себя профессионалом, тебе кажется, что ты знаешь достаточно, но скоро поймешь, что ты не знаешь ни-че-го. Запомни этот день, ибо теперь ты не будешь самим собой. Где бы ты ни оказался, ты не должен пахнуть хорошо — это правило первое. Правило второе... Впрочем, всему свое время. Добро пожаловать в наш колумбарий, — немного по-советски, немного по-американски пошутил Паршин.

И приступил к блицопросу, вплотную придвинувшись к столу:

— В центре спецподготовки ты занимаешь должность старшего инструктора?

— Да.

— На тебе лежат обязанности комплектования экипажей?

— В целом да.

— Новый набор начинается через две недели?

— Да.

— Прием рапортов еще не закончен?

— Нет.

— Хорошо. Сделаешь следующее. — Паршин вышел из-за стола и вынул из кейса лист бумаги. — Вот тебе список людей, которых ты объединишь в один экипаж и будешь вести его по курсу неменяющимся составом. — Генерал снова занял место за столом и наполнил бокалы. — Дальнейшие указания будешь получать от моего помощника. Я дам тебе номер телефона для экстренной связи со мной, если случится какая-нибудь накладка. Но ты должен использовать связь в крайнем случае. Надеюсь, это понятно?

— Да:

— Выпьем.

Они словно скрепили договор красным, как кровь, грузинским вином.

Крайний случай пришелся на 16 августа. Была ветреная и дождливая суббота. Именно в этот день Тульчинскому передали баллончик с «жасмином», подробные инструкции к его применению. Точнее, его применению к экипажу, который курировал Тульчинский.

Наверное, Паршин ожидал звонка. Он прервал Тульчинского, едва тот произнес:

— Я получил...

— Я знаю, что ты получил. Выполнять!

Влад отстранился от рявкнувшей трубки и повесил ее на рычаг, не дожидаясь коротких гудков. Только сейчас он понял, что за неисполнение приказа его уберут «клубные мальчики». Он провалит серьезное дело, в котором на него была сделана основная ставка. Что стоит за ним — он пока не знал. Но узнает это в сводках, появившихся в СМИ 27 августа 1997 года. Ровно в тот день, когда он самолично отправил на тот свет шестерых диверсантов. И сам оказался как бы на том свете, с горькой усмешкой подумав, что его трудно загнать на этот свет.

Тогда его мысли почти точно совпали с размышлениями начальника военной разведки Ленца — но с разницей в шесть лет: «По большому счету не важно, какие цели преследует Паршин, более существенно, какие средства он использует. В учебном центре. В колыбели спецназа».

Он выполнит задание, а что потом? Кто, случись что-нибудь непредвиденное, станет слушать «ахинею» о том, что он выполнял приказы зам руководителя кремлевской администрации? Да ему язык отрежут где угодно — в Генпрокуратуре, ФСБ, в милиции, куда бы он ни обратился. Лишь бы прервать его разоблачающие кремлевских работников роды. Но прежде отрежут голову.

Но не пойдет ли он вслед за подсадными курсантами? Чувствовал — нет. И здесь его размышления перекликались на сей раз с полковником Артемовым. То действительно было бы перебором, и несчастный случай с курсантами переставал быть таковым. Что не входило в планы Паршина. Так что Влад будет жить. Другое дело — сколько ему отпущено. Может быть, много. Может, о нем забудут. Пока он не дергается, и Паршину нет резона вздрагивать.

* * *

Район мыса Кумой,

25-27 августа 1997 года

Опережая график передвижения, диверсионная группа в составе шести человек вышла на оконечность мыса Кумой в 00.30. Уже пошел отсчет нового дня — 25 августа. До окончательной фазы операции оставалось восемь-девять часов.

Погода благоприятствовала диверсии: небольшая облачность обещала к утру смениться плотной завесой, ставшая привычной влажность — моросящим дождем. Это здесь, на мысе Кумой, а в районе силовой акции дождя наверняка не дождешься.

Диверсанты затаились, прислушиваясь ко всем звукам. Тем не менее своим появлением спугнули сову, неслышно скользнувшую с сухого дерева. Они сами походили на этого ночного хищника, вели тихий и скрытый образ жизни, неслышно передвигались, сидели в засаде, были такими же неутомимыми охотниками.

Они были одеты в светло-зеленый камуфляж, от комаров спасали москитные сетки, спущенные с полей панам. Вооружены бесшумным оружием: автоматы Калашникова «АКС», пистолеты Стечкина «АПБ», ножи разведчика стреляющие. Запасы провизии были рассчитаны на пять дней.

Схрон с оружием нашли быстро. Хотя нагромождение камней, скованных мхом, даже днем виделось вековым монолитом. Терзаемый со всех сторон ветрами и словно оплеванный морской пеной, он походил то на огромный черепаший панцирь, выброшенный на берег, то на дзот, готовый извергнуться из неприметных щелей шквальным огнем. Тот, кто готовил этот тайник, был мастером своего дела. Казалось, это он разбросал вокруг останки куликов и чаек, шкурки водяных землероек, усеял дно соляных озерец хрупкими костями вобл, сельдей и сазанов, опутал берега белесыми мотками осетриных хрящей. Словно прожорливый циклоп порезвился накануне.

Радист группы вышел на связь с центром, и командир доложил местоположение экипажа: согласно сообщению группа находилась в тридцати километрах от оконечности мыса.

Средство передвижения группы (надувная моторная лодка) находилось на дне обмелевшего озера — в ста метрах от берега. Притопленная лодка была надежно скрыта под густым слоем ряски и размашистыми лопухами лилий. Вода была как в пруду — мутная, зеленоватая, кишащая лягушками, пиявками и прочими тварями и распространяла вокруг резкий болотистый дух. На этой лодке экипаж должен был выйти к острову Черненькому, торчащему в двух с половиной милях юго-восточнее оконечности мыса, произвести разведывательные действия, заключающиеся в наблюдении за патрулированием береговой линии пограничными катерами и судами охраны водного района и составлению точного графика «для последующих диверсионных мероприятий».

Три человека занялись лодкой, остальные проверяли оружие, извлеченное из тайника: два переносных зенитно-ракетных комплекса «игла» и ракеты со стартовым ускорителем к ним — отличные «мухобойки», бьют дальше «стрел», имеют систему самонаведения, снабженную электронным блоком отсеивания помех; надежные и не требующие особого ухода («особенно в условиях боевых действий») «АК-74» калибра 5,45, снабженные оптическими прицелами и подствольными гранатометами со штатными 40-миллиметровыми выстрелами «ВОГ-25». Кроме вооружения, в тайнике было шесть пар необычной обуви, что-то вроде гибрида сапог и ботинок, сделанных из толстой, но мягкой кожи, имеющих множество ремешков и пряжек. В каждую подошву вставлены титановые пластинки, которые защищают ступни от шипов и кольев. Более тонкий каблук впереди, более толстая подошва сзади.

Те «адские», говоря «американо-тюленьим» языком, недели на выживание не прошли даром. Диверсантов в спеццентре словно готовили именно к этой акции. Трое с одного, трое с другого борта лодки, бойцы представляли собой двурядный двигатель. Они несли лодку в быстром темпе, бегом, ни разу не споткнувшись о коряги, не запутавшись в траве, не поскользнувшись на сырой глине, не угодив в предательски разбросанные тут и там, как на минном поле, ямки. Они несли средство передвижения в обратную от моря сторону, к речушке под названием Кривуша, заканчивающей свою ленивую поступь у подошвы мыса, который в данное время находился словно у подошвы неба: до него было порядка пяти километров.

Они работали как машина с безотказным двигателем. Его звук был мерным, для ночи — громким, он с придыханием синхронно вылетал из шести крепких глоток: левой... левой... «У!»... левой, левой... «А!»

«У... А... У... А...»

Так легче бежать, легче переносить тупую ноющую боль в плечах и пояснице. Натужные выдохи прихватывали и все лишние мысли, освобождали душу и разум от всего постороннего. В голове лишь одно: вперед!

Вперед. След в след. Непонятно, сколько человек прошло — шесть или двадцать. А следы от «хитрых» ботинок указывают в обратном направлении. Словно дело сделано и диверсионная группа вернулась назад.

Полчаса бега, и командир диверсионной группы отдал команду «поменять руки». Экипаж, опустив лодку на влажную марь, перестроился: левая тройка стала у правого борта, правая заняла их место.

Вперед!

Изнуряющей маршевой скоростью.

След в след.

Казалось, так они могли бежать сутки, двое, действительно, как машины, не знающие перебоев.

Кривуша встретила их разгоряченные тела лечебной прохладой, напоила, придала сил; разошлась перед напором лодки, легко уступила мощному натиску ревущего мотора. Она, раскинув широкие рукава, петляла между островками, поваленными деревьями... Все дальше и дальше на северо-восток и пока вдоль моря. Но вот она повернула, разделившись: два ерика были со стоячей водой, сама же Кривуша, превратившись в ручей, убегала к морю. Водитель, сбросив газ, повернул налево. Судя по карте, этот рукав, называвшийся Малой Кривушей, был мелок, он прерывался на схеме несколько раз. Еще метров двести, и лодку снова придется нести на руках.

Левой... левой...

Снова ночь вспарывают гортанные придыхания:

«У... А... У... А...»

Но недолго: всего пятьдесят шагов. Дальше следовал еще один водный участок, последний на пути диверсионной группы. Потом — «налегке», с боевой выкладкой и двумя почти двадцатикилограммовыми «иглами», по сухой и потрескавшейся «черной» земле Калмыкии.

Поразительный контраст: от моря до чистых проток, от болот и стоячей воды до засушливых просторов, где гуляют горячий ветер и обжигающий песок.

А вот и то место, где командир экипажа отдал команду остановиться.

Он сверился с картой, на которой был проложен маршрут воздушного транспорта и возможная высота полета; чем ниже высота — а значит, и скорость, — тем выше процент попадания из ПЗРК.

* * *

02.40.

В центр послано короткое сообщение в телеграфном режиме:

«Нахожусь на острове Черненький».

Ответ:

«Продолжайте выполнять задачу».

02.45

Командир диверсионной группы отдал приказ отдыхать. Боевое охранение в данном случае выставлять было не обязательно.

05.30.

Подъем. Завтрак. Холодная вода из фляжек освежила суровые лица диверсантов. Тушенка придала сил. Короткие затяжки сигарет задурманили голову.

06.00.

Выбор и маскировка позиции-засады.

Удобное, оно же фактически единственное, место для атаки воздушного транспорта нашлось у занесенного песком глиняного забора давно брошенной деревушки в несколько домов; от них, кроме этого ограждения, похожего на дувал в афганском селении, ничего не осталось. Местами песчаные гребни — по сути, движущиеся барханы — переваливались через глиняные останки. Задувший ветер поднял над ними облака пыли, погнал по склонам мелкие желтоватые ручейки, расставляя на их пути воронки.

Последние перед завершающей фазой диверсии сигареты.

08.00.

Полная боевая готовность. Ракеты заняли места в пусковых трубах зенитных комплексов. Оба ПЗРК «игла» были изготовлены в Коврове на заводе имени Дегтярева и представляли собой экспортный вариант — не были снабжены системой распознавания «свой-чужой». Сами стрелки устроились по обе стороны развалин, маскируясь ими и между пологими песчаными холмами. Их преподавателями по тактике зенитного боя были офицеры ПВО, а практику приобрели вместе с инструкторами армейского спецназа. Наблюдатели устремили взор в южном направлении, откуда должны были появиться две цели.

09.10.

Послышался отдаленный рокот двигателей. Спустя минуту над горизонтом показалась первая «вертушка», сразу же за ней — вторая, боевая машина огневой поддержки «Ми-24». Она следовала за «Ми-8» на расстоянии двести метров. Из-за низкой облачности высота полета обеих машин составляла около ста пятидесяти.

«Вижу цель!» — первый стрелок.

«Вижу цель!» — второй.

«По моей команде...» — командир диверсионной группы поднял над головой руку...

Он находился в середине «дувала», оба стрелка видели его и в любую секунду были готовы произвести выстрел.

Акустический напор крепчал, он давил, создавая под собой поле сжатого воздуха. «Вертушки» шли в ста метрах от засады, по прямой линии, проложенной на картах штурманов, и не отклонялись от заданного маршрута ни на метр.

09.12.

«Ми-8» прошел «критическую» точку, теперь обе машины оказались на равноудаленном расстоянии от диверсионной группы. Командир резко опустил руку: «Огонь!» Тут же прозвучало два выстрела из ПЗРК. Одна ракета догоняла «Ми-8», а вторая неслась навстречу машине огневой поддержки. «Ми-24» первым получил смертельную «инъекцию». Яркая вспышка и ореол черного дыма вокруг огненного шара, горящие ошметки, падающие на землю, грохот от сдетонировавших ракет... «Двадцатьчетверку» не могла спасти система ЭВУ, которая не позволяет головке самонаведения взять инфракрасный пеленг с дистанции свыше полутора километров, — расстояние было слишком мало. Да и для пуска пиропатронов, выстреливаемых тепловыми ловушками, экипажу боевого вертолета времени не хватило.

То же самое должно было произойти двумястами метрами дальше. Однако «восьмерка», практически беззащитная перед ПЗРК, каким-то чудом избежала фатальных повреждений. Она горела — да, выпускала, крутясь от потери стабилизатора, клубы плотного черного дыма. Но пилоты делали невозможное: они пытались посадить и без того теряющую высоту машину как бы в режиме авторотации. И может быть, даже выискивали место для посадки. И какое-то время экипажу это удавалось, поскольку потеря мощности силовой установки была неполной. Но вертикальная скорость снижения все же была велика. Пилоту не хватило пары десятков метров, чтобы до конца выдержать посадочный угол тангажа. Вскинув обезображенный хвост, винтокрылая машина рухнула на землю.

Шестерка диверсантов, вооруженная стрелковым оружием, устремилась к месту падения. Их остановил взрыв топливных баков; казалось, что в дыму и пламени никто не выжил. Однако несколько человек все еще подавали признаки жизни. Двое горели, пытаясь сорвать с себя одежду. Одного при падении вертолета выбросило далеко в сторону...

...Возможно, в бегущих к нему людях Валерий Максаков увидел свое спасение: лежа на боку, гендиректор оборонного холдинга поднял руку. Но был скошен первой автоматной очередью. Диверсанты хладнокровно добили и тех, кто заживо горел. Но вряд ли из жалости. Просто они делали свою работу.

10.15.

Вызов центра:

«Доложите обстановку».

Ответ:

«Нахожусь на прежнем месте, веду наблюдение за патрулированием береговой линии пограничными катерами и судами охраны водного района».

В данное время диверсанты наблюдали, как двое неизвестных с охотничьими карабинами обследовали их лодку, замаскированную в кустах. Казалось, охотникам было плевать на то, что случилось часом раньше, а может, они не видели и не слышали короткого боя, если подходили к этому месту, заросшему высоким буйным кустарником, с подветренной стороны.

Охотников взяли в кольцо. Один из них попытался сбежать, но был остановлен пулей. Другой, подняв руки, ждал... Вряд ли он мучился: двухметровый диверсант, подошедший сзади, все сделал очень быстро. Он был выше ростом и намного сильнее своей жертвы. Он сбил кряжистого калмыка на землю, оседлал его спину и сломал ему шею встречным движением своих рук...

На Черненьком бойцы вымыли, буквально выскоблили лодку от тины, болотных трав, глины и песка. Оставалось дождаться темноты и покинуть остров.

К вечеру Тульчинский, который находился в штабе, запросил сводку передвижения патрульных катеров и судов береговой охраны для «сверки с отчетом командира экипажа». Эти данные он передал командиру диверсионной группы в шесть утра, когда экипаж вернулся в расположение военно-морской базы.

— Мы сделали свою работу, дело за тобой, — напомнил командир диверсантов: бритый под ноль, с крепкими скулами и усталым взглядом. — Нам не резон торчать здесь.

Торопливость скуластого диверсанта была на руку Тульчинскому.

— Завтра, — сказал он, — после практических занятий с аквалангами начнете отсеиваться. Первым «запсихуешь» ты. Сорвешься, накричишь на инструктора, бросишь все к чертовой матери. Группу разбросают по другим экипажам. А там и остальные по одному отсеются. Все просто. Я прослежу и сделаю, чтобы все прошло быстро и естественно. Потеряете максимум неделю.

— Толково, — хмыкнул диверсант. — Лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Назавтра диверсионная группа потеряла самое дорогое: жизнь.

* * *

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСЕЯ БЕРЕЖНОГО

Наверное, это моя последняя запись — продолжить смогу лишь через неделю. Завтра начинается новое испытание. Мы идем в полевой лагерь с капитаном Колчиным. Командир экипажа по-прежнему Серега Климов. Мы устали, но настроение бодрое. Узнали, что Игорю Дитмару грозит отсев по состоянию здоровья. Я наведался в третий экипаж, сел рядом с Игорем. Начал не грубо, конечно, а по-свойски, говорил с ним, как пацан с пацаном. Не ссы, говорю, в случае чего сходим к Егоровой. Я с ней спирт пил...

Вот как начнешь говорить правду, никто не верит. Ну что за люди! Я ж выпивал с военврачом! Ты же, падла, глубоко в теме — читал мой дневник. За это я тебе по репе настучал! Там черным по белому написано, как мы пили!

Смеется, гад!... А сам свою болячку гнойную чешет. Не расчесывай, говорю. Отстань, отвечает, а то снова дело до драки дойдет. Я махнул рукой и поперся, идиот, к Егоровой. Как будто мне больше всех надо. Она сидит в своем кабинете и ужинает. Конечно, согласно классике, «коли доктор сыт, то и больному легче». «Елена Никитична...» — начинаю ныть с порога. И — про гнойные язвы. А Егорова как раз кусок колбасы в рот засунула. Хорошо, что не глубоко. Как заорет на меня: «Офигел, что ли?! Пошел вон отсюда! Завтра же твоего язвенника уберу из центра!»

И я решил больше людям добра не делать. Буду творить зло.

Иду мимо второго барака — там два экипажа — первый и второй. Первый-то еще ничего, а второй — сплошь хохлы, как будто их специально, с умыслом подбирали в одну команду. Не в том смысле, что они из Украины, а фамилии у них кончаются на "о" и «ук». И разговаривают, как Верка Сердючка, на суржике. Еще не русские, но уже не украинцы. А командир экипажа носит позывной «Гетман».

Видно, хлопцы чубатые строевую разучивали (здесь строевые звучат как речевки, в стиле рэп, отрывисто, вроде как свирепо, ожесточенно, и чтобы глаза навыкате, как у бешеного быка). Из окон барака несся такой спецназовский рэп, которому бы позавидовали и наш Децл и «ихний» Эминем, вместе взятые:

"У тих чаривних квиточек чаривна сила е.

Ага, ага!

Бо це дарунок Сталина, що силу всим дае!

Ага, ага!"

У меня глаза на лоб вылезли. Вот это джага-джага! Первое место из двух сало-мармеладным обеспечено.

Пришел в свой экипаж. Все, кроме Клима, дрыхнут. "Чего не ложишься? — спрашивает командир: — Подъем раньше обычного, в четыре утра". Я не ответил. Прихватил свою тетрадку и уединился в «Ленинке». Я знал, с чего начать, но, как обычно, не знал, чем закончу эту последнюю перед новым испытанием запись. А может, она и станет последней. Не то что надоело вести дневник, а... не по себе вдруг стало. Сам себе неожиданно представился дряхлым, выжившим из ума стариком, который карябает последнюю страницу своих мемуаров. А дальше — все, конец, последний день, последний час, последняя минута.

Жутковато маленько...

И я решил: вернусь из лагеря, напишу коротенькое предложение о том, что вернулся. И поставлю число под своим именем: морской пехотинец Алексей Бережной. Пионерский, спеццентр ГРУ «Дельта».

PS.

Заканчиваю уже под утро. Ходил на болото. Ни собаку, ни беглого Селдона не видел. Но это так, шутка. Я по делу ходил. Потом вдруг вспомнилось, почему я начал вести дневник. На моем писишнике есть игра: «Call of Duty». Там поначалу попадаешь в лагерь Токкоа, штат Джорджия. Проходишь курс — и на войну. Короче, нужно дойти до Берлина. Так вот, игра-то и начинается дневником: "Завтра предстоит еще более длинный марш-бросок. Преодоление препятствий — с капитаном Фоли и стрельба — с сержантом Муди". Хорошее имечко. Сокращенное, мне кажется. И вообще в игре много хороших цитат. «Нас мало. Но тот, кто сегодня прольет свою кровь вместе со мной, будет мне братом» (Шекспир — если кто не знает). Впечатляет. Но не настолько, чтобы рвать на груди тельняшку, а просто чтобы подумать.

Короче — с чего начал, тем и заканчиваю. Капитаном и сержантом.

Глава 11

По чужому сценарию

Каспийск, Дагестан,

8 июля, вторник

Генерал велел водителю ехать к мемориалу погибшим при взрыве жилого дома в Каспийске 16 ноября 1996 года. По дороге на окраину Каспийска Паршин лично купил в цветочном ларьке букет гвоздик. Он вышел из машины и медленно взошел на ступенчатое возвышение обелиска. Возложив цветы к мемориалу, генерал, одетый в строгий костюм и галстук, некоторое время стоял молча. Краем глаза он видел человека, неторопливо приближающегося со стороны девятиэтажки — насколько помнил генерал, копии той, что погребла под собой семьи офицеров и прапорщиков Каспийского погранотряда. Одним жестом он успокоил офицеров физической защиты и поторопил агента ГРУ Тульчинского.

Когда Влад поздоровался с генералом, тот отчетливо вспомнил его, даже отметил, что Тульчинский не изменился за те пять лет, что они не виделись: стройный, подтянутый, может быть, излишне суровый. Хотя последнее — это признак взволнованности. И от встречи с бывшим шефом, и, собственно, от обстоятельств, серьезность которых не позволяла обменяться даже легкими приветственными улыбками.

— Здравствуйте, Александр Петрович.

Паршин кивнул неприкрытой головой:

— Здравствуй. Рассказывай: сначала коротко, потом обстоятельно.

Тульчинский начал со звонка из «Аквариума»...

— Почему сразу не доложил?

— Думал, своими силами разберусь на месте.

— Индюк тоже думал. Ты разобрался? — спросил Паршин, без труда угадывая, что стало причиной столь долгого молчания агента. После убийства журналиста Владу по логике вещей требовалось убрать и капитана медслужбы Алексеенко, по чьей рекомендации явился в Пионерский Борис Арутюнов. Вряд ли агент был растерян и в какой-то степени не сумел точно оценить ситуацию. — Цугцванг, — сказал генерал. — Полный цугцванг. — Это когда уже некуда ходить либо каждый следующий ход ведет к поражению. — Где сейчас капитан Колчин?

— Вместе с группой спецназа сегодня утром он был переброшен в тренировочный лагерь.

— Кто командует этой группой?

— Старший сержант Климов, — ответил Влад, не понимая, зачем генералу знать фамилию сержанта.

— Где находится лагерь?

Тульчинский подробно объяснил местонахождение учебной базы: сотни проток и соляных озер, на многие километры вокруг — ни души. Также пояснил задачу капитана Колчина и группы сержанта Климова. Руководству центра спецподготовки изначально ставилась задача скомплектовать на стадии обучения и по мере практической возможности боевую группу спецназа, которая, не меняя состава, вошла бы в один из отрядов — возможно, подводных диверсионных сил и средств (ПДСС). Автоматически такой группе уделялось больше внимания, требования предъявлялись выше, чем другим экипажам. Собственно, в тренировочном лагере сейчас проходили индивидуальные занятия.

— Это мне понятно. Расскажи о группе Климова поподробнее, — проявил интерес Паршин.

В отличие от Арутюнова генералу история с подсадными медиками занимательной не показалась, наоборот, она заинтересована его с практической стороны. А Владу показалось, что генерал прячет усмешку.

— Как долго они пробудут в лагере? — поинтересовался он.

— Планировалось — неделю.

— Ты уже приступил к исполнению обязанностей старшего инструктора?

— Так точно, товарищ генерал.

— Ладно... Посмотрим, как на этот раз справится с задачей сержант. Возможно — повторяю: возможно — поскольку это крайний вариант, — ты выйдешь на связь с ним. Знаешь частоту его радиостанции?

— Да. — Тульчинский, заметно побледнев, думал, что будет с ним. Все будет зависеть от того, насколько чисто сработает одна из «бригад» Паршина, созданных под программу «выборочных репрессий». До этого они не сделали ни одной промашки. Точнее, до этого дело никогда не доходило, такие бригады были «одноразовыми шприцами»: сделал укол — и в корзину. А вдруг?...

Еще крайне удивляло то, что сегодня им находилось применение; способ устарел, пора бы генералу поменять технологию. С другой стороны, если хорошенько подумать, с кем имеешь дело, то удивление торопливо уступало место страху.

Влад сделал робкую попытку перечить генералу, который мог сделать все, что не противоречит законам физики. Он все еще на своей высокой должности «военно-политического менеджера», значит, мог влиять на ситуацию, что было справедливо. А о его комбинациях и скорости, с которой он принимал решения, впору слагать легенды.

— Товарищ генерал...

— Молчать! — повысил голос Паршин, чем привлек внимание офицеров из службы охраны: они резко шагнули к шефу, запустив руки под пиджаки, но снова были остановлены повелительным жестом руки. — Не забывай, что это ты обделался. И вообще не зарывайся. Твоя беда в том, что ты забыл, с чего начал. Понял?

— Да, Александр Петрович. — Влад опустил глаза. — Мне подготовить план местности, где расположен тренировочный лагерь?

— Нет.

— Нет? — удивился Тульчинский.

— Кому положено, уже знают об этом. Мы скоординируем наши действия вечером. Жди меня здесь же в восемь часов.

Полковник Артемов нервничал и с возрастающим беспокойством смотрел на специалиста из технического отдела.

— Ну что, Саша?

— Что за хрень! — ругался Остапенко. Он не мог зафиксировать беседу Паршина и Тульчинского. Звукозаписывающая аппаратура фиксировала лишь какие-то посторонние шумы, трескотню, словно чувствительная гиперболическая антенна была сковородкой, на которой жарились грибы, а такой же чувствительный микрофон — сковородником.

Опергруппа расположилась в квартире майора-пограничника. Окна выходили на мемориал. Расстояние нормальное для того, чтобы записать не то что голоса, но и отдельные шумы. И вот пожалуйста...

— В чем дело, Саня?

Остапенко покачал головой.

— У них в машине защита от прослушки, излучатель помех. Как пить дать. Глушит всю нашу аппаратуру.

— Черт возьми! — Артемов встревожился не на шутку. — А они смогут обнаружить нашу подслушку?

— Да вряд ли... «Жучки» — могут. И то с близкого расстояния.

Наготове стояла машина с мощным приемником — это на тот случай, если Паршин пригласит агента прокатиться вместе с ним. И вот, как выяснилось, даже этот вариант не срабатывал.

— Стоп, стоп! — Остапенко прижал наушники ладонями и сморщился от напряжения. «Жди меня здесь же в восемь часов», — сквозь шум помех разобрал он. Хоть что-то... — У них повторная встреча. Здесь же. В восемь часов, — в несколько приемов выговорил он, словно боялся забыть.

Артемов прикурил «Приму» и отошел от окна. Итак, подвел итог полковник, что мы имеем. Главного фигуранта — это хорошо. Но неизвестны его планы. Возможно, вечером удастся записать беседу Паршина и Влада: замаскировать «жучок» среди цветов. Хотя...

— Саня, а что, если поставить «жучок» у мемориала? — с надеждой спросил он.

— С такой аппаратурой, как у них, вычислят стопроцентно. — Техник покачал белокурой головой. — Парни из Федеральной службы охраны дело свое знают. Только мы прохлопали этот вариант. Будь я на вашем месте, рисковать бы не стал, Михал Васильич. У нас есть видеозапись, может, спецы по артикуляции что-нибудь выжмут.

— Может, и выжмут, — согласился полковник, машинально глянув на видеокамеру, высившуюся в середине комнаты на штативе. — Только времени уйдет много.

Какие инструкции получил Влад? — думал Артемов, глядя на агента из глубины комнаты. Брать ли его после встречи с генералом и колоть горячего? Или холодного — в «Аквариуме»? Везти его в Москву, не проронив ни слова. Михаилу Артемову необходимо было связаться с руководством, хотя он точно знал, что получит отмашку «доиграть пьесу до конца», выяснить дальнейшие планы Паршина и дать ему увязнуть. Ответ напрашивался сам собой: либо ликвидация оставшихся свидетелей, либо их запугивание. У каждого есть семьи, дети.

Артемов был из тех, кто не поминал всуе «если бы да кабы». Иначе мог бы пожалеть о том, что на посвятил в свои планы Олега Колчина даже после того, как сделал ставку на Влада. Оба офицера согласно показаниям «чахоточного» чаще других общались с «экипажем-97». То есть два крепких подозреваемых. Один из которых хоть и занимал должность старшего инструктора, но мог влиять на принятие решений, касающихся комплектации экипажей, с точки зрения психолога, предварительно изучив характеристики бойцов на предмет пока что «черновой» психической совместимости.

* * *

Две машины развернулись, оставив в облаке пыли Тульчинского. Он смотрел не вслед удаляющимся машинам, а на букет ярко-алых гвоздик у подножия обелиска. Со стороны казалось, что этот ссутулившийся человек, оплакивая погибших, не может двинуться с места... Словно прикованный к мемориалу, он думал: мог ли Паршин договориться с руководством ГРУ о том, что берет проблему на себя, что тем не следует вмешиваться? А если хотят вмешаться, то им предстоит позаботиться по меньшей мере о трех свидетелях. В противном случае военных, ГРУ в частности, съест пресса, и что станет с руководством, останется лишь гадать. Ведь СМИ — самое грозное оружие, с ними выигрываются сражения, с их помощью низвергаются кабинеты министров, рушатся государственные системы; а что они делают с отдельными личностями, лучше не вспоминать. Да, размышлял Влад, Паршин мог пойти на такой шаг, причем резко, не глядя, кто стоит на пути: «Ты — начальник ГРУ, ты — директор ФСБ, а я — ваша совесть». До некоторой степени так и было, когда Паршин подчищал за спецслужбами дерьмо, лишь бы «не позорить страну и президента».

По большому счету Влад оставался спецназовцем и сейчас думал этими категориями: «Как долго ты сможешь продержаться, если кто-то не будет прикрывать тебе спину?» Сейчас его спину не прикрывал никто, а грудь была нараспашку для открытого удара. Как он и предполагал. Его поставили в заведомо проигрышную ситуацию, и выиграть он не мог по определению.

Слегка пожалел седьмой экипаж: его бойцам придется противостоять многоопытным спецам одной из бригад Паршина. Вздохнул по поводу своего товарища... Впрочем, Колчинсам напросился... не догадываясь, что давно стал жертвой. На него охотились две группы, а выжлятник — один. Выбора у Колчина не было.

Седьмой экипаж.

Группа сержанта Климова.

В голову пришли мысли, откровенно смутившие Влада: это противостояние двух боевых групп в непроходимых болотах. Похоже на лишнюю сцену в дешевом боевике. Но седьмому экипажу не обязательно вступать в бой с противником, бойцы «семерки» уже доказали, что способны выполнить любой приказ. Стоит отдать распоряжение, и они, бросив капитана в лагере, вернутся на базу. А в это время люди Паршина уберут капитана, оставшегося без связи и охраны. Влад мог передать приказ по радиостанции хоть из своей квартиры. Он знал частоту, позывной группы. Знал, когда центр мог выйти с бойцами на связь, а когда эфир был свободен от голосов радистов. К примеру, в обеденные часы никто и никогда не подойдет к радиостанции. Этот факт давно припал к истории.

Но смущение тотчас забудется, когда Влад узнает имена тех, кто выйдет на охоту на капитана Колчина. Руки Тульчинского безжизненно повиснут, и он оценит все коварство своего бывшего шефа. Он скажет себе: «Все гениальное просто».

* * *

Москва, штаб-квартира ГРУ

Генерал армии Ленц находился на своем рабочем месте, когда из Каспийска пришла первая «результативная», по его определению, информация. Игорь Александрович закончил Минское высшее инженерное зенитно-ракетное училище в 1969 году, Военную академию имени М. В. Фрунзе — в 1974-м, Военную академию Генерального штаба ВС — в 1988-м. Больше двадцати лет проработал в органах Главного разведывательного управления. С 1992-го по 1997-й был начальником управления, первым заместителем начальника ГРУ. Именно в этот период он наиболее тесно контактировал с шефом контрразведки. Однако на короткой ноге они не были никогда. Паршин из тех людей, дружба с которыми к чему-то обязывает. И если бы полковнику Михаилу Артемову, который когда-то окрестил коллегу из политуправления «профессиональным мужчиной», довелось побывать на совещании вместе с Паршиным, он бы дал ему соответствующую характеристику: профессиональный разведчик.

Разведчики — народ особый, они никому не верят до конца. А Паршин, казалось, не верил никому вообще. Ленц представил его в кругу семьи и даже слегка пожалел: рядом его близкие, а ему не с кем поделиться. Привычка никому не доверять, «вышедшая из разведпрошлого», стала его постоянным багажом. Разумеется, наложилась на характер и усугубилась опытом собственным.

И Ленц, узнав, кто стоял за терактом, совершенным в конце августа 97-го, ничуть не удивился. Впрочем, немного поразмышлял над этим. Такие, как Паршин, любят власть больше других, деньги для них — лишь символ могущества, инструмент, которым они открывают любые двери. А как же интересы? Хотя бы к жизни? А это и есть жизнь. Она у каждого своя. Кому-то не хватает куска хлеба, а Паршин, к примеру, не проживет и дня без интриг.

Он легко убрал с пути Валерия Максакова, вряд ли его мучила совесть, когда вслед за ним ушла группа спецназа. К нему было неприменимо русское слово «убийца», но подходил английский вариант — assassin. Как бы обезличенное, шипящее и холоднокровное, определяющее не сущность, а вид или класс. Он шипел, угрожая, и был готов в любой момент нанести смертельный удар. Любая ложь становится правдой, если ее рядят в латынь. В какой-то степени это можно было отнести к кожному покрову Паршина, только с поправкой на English.

«Зри в корень». А корнем в англо-шипящем определении могло стать его окончание. Sin — по-английски — грех.

Более точную характеристику на контрразведчика начальник военной разведки, владеющий несколькими иностранными языками, дать не мог.

Заказчик — человек нашего круга, припомнил Ленц свои слова. С одной стороны, он оказался прав, с другой — ошибся. Паршин мог бросить из-за кремлевских стен красный кирпич, причем не заботясь о том, вода за ними или все та же брусчатка. Он всегда попадет в центр круга.

По большому счету генерала армии не волновало, кого устранил Паршин, каковы были мотивы, — стрельба идет, хоть уши затыкай. Но он «поимел спецназ». Если бы не это обстоятельство, то начальник ГРУ тотчас бы приказал Артемову сворачивать операцию, отзывать военных прокуроров. И самому пообщаться с главным военным прокурором, который потирал в надежде потные, однако, ручонки.

Не выгорело...

Ленц связался с Артемовым.

— Продолжай операцию. Хоть уши своего радиотехника вешай на Паршина. Хоть тресни, но голос этого волка выкуй!

* * *

Каспийск, Дагестан

В кармане полковника Артемова запищал телефон. Он привык к своей трубке «Сименс», которую всегда ставил на режим «вибро». Она давала знать о входящем звонке возбужденной дрожью, передаваемой всему телу, и доставала чуть ли не до мозгов. А сейчас он какое-то время тупо вслушивался в надоедливые звуки и пытался понять природу их происхождения.

Полковник ткнул в клавишу ответа, расположенную на этой «киосере» неудобно — слева, а не посередине.

— Да. Артемов. Слушаю.

— Михаил Васильевич... — услышал он голос Паникяна.

Начальник военно-морской базы придерживался инструкций, данных ему полковником ГРУ: связываться с ним срочно, даже если, на его взгляд, дело касалось мелочей. А вообще отношение Артемова к Паникяну, человеку, несомненно, умному и рассудительному, настоящему «морскому волку», носило высокомерный характер — этому факту Михаил Васильевич объяснения не нашел. Общение между ними происходило, как если бы разговаривали очкастый интеллигент и неотесанная деревенщина. Как шутливо заметил однажды Леонид Броневой про Марка Захарова: «Он еще что-то кочет сказать, а я уже все понял».

Может, виной тому все та же рассудительность начальника курса, его морская, что ли, «раскачка». Он думает, присматривается, выводы делает не спеша. Одним словом, человек он со взвешенным характером. «Переходящим в натуру», — как всегда дополнил Артемов.

— Что? — переспросил полковник, слушая Паникяна. И посмотрел на своего помощника таким взглядом, каким смотрел, заступая на дежурство в четыре утра. — Что вы сказали? — Он невольно бросил взгляд на часы и тряхнул головой: «Не может быть». — Хорошо, Артур Викторович. Про меня ни слова, ясно? Ждите, я постараюсь приехать как можно быстрее. Одну секунду. На каком вертолете он прилетел?

— "Ми-8", — прозвучал в трубке армянский акцент.

— Здорово! — «Он ни хера не понял, что именно я хочу знать!» — выругался Артемов. Только недавно он думал, что начальник базы намеков не понимает, что с ним надо впрямую... Полковник уточнил — по-флотски, может, быстрее дойдет: — На каком вертолете? К каким родам войск он приписан?

— Каспийскому погранотряду.

— Ждите. — Полковник набрал номер Ленца, звоня на спутниковую трубку начальника ГРУ. Краем глаза поймал обеспокоенное лицо Остапенко.

«Трубка, конечно же, у адъютанта», — нервничал полковник.

И не ошибся.

— Полковник Артемов, — представился он. — Игоря Александровича — срочно! — Мысленно представил триумфальное шествие «денщика» из маленькой приемной в кабинет шефа. — Игорь Александрович, мне нужен вертолет. Докладываю, — поспешил он добавить. «А то подумает мужик, что я бухой в доску». Докладывал сбивчиво, словно впервые, скакал, как воробей с ветки на ветку, с одного на другое, поскольку не мог отделаться от желания уложиться в одну фразу. И двух часов не прошло с момента встречи Паршина и секретного агента, а Паршин уже в Пионерском! Двести морских миль отмахал до военно-морской базы. Что у него на уме — непонятно. Ситуация может выйти из-под контроля, если он, Артемов, срочно не прибудет в центр.

— Она уже вышла из-под контроля. — Слова начальника ГРУ не состыковывались с его ровным, невозмутимым голосом. — Ты даже не сумел выяснить, о чем говорили Паршин и твой Джеймс Бонд. Записал какие-то шумовые саундтреки. Развлекаешься, весельчак?

— Игорь Александрович, мне вертолет нужен. На машине до Пионерского я до утра пахать буду.

— Поезжай в штаб 77-й бригады, пахарь. Я распоряжусь.

— Спасибо вам. — Артемов положил трубку в карман пиджака. Долго смотрел на помощника. Хоть разорвись, злился полковник. В Пионерском Паршин с какими-то идеями — наверняка свежими; он походя продемонстрировал оперативность и всевластие, словно был обладателем магического кольца. Тут, в Каспийском, чертов Влад. Который, судя по всему, и не думает возвращаться на базу (согласно последнему сообщению оперативников он сидит в ресторане). Ждет? «Чего он ждет? — Артемов выпятил губу и приподнял бровь. — Хрен проссышь». Дождется, когда его хлопнут прямо за столиком. И ничем ему не поможешь. Оперативники получили четкие указания: что бы ни произошло, ни в коем случае не вмешиваться, чтобы не поставить под угрозу всю операцию.

Да, сегодня не мой день, вздохнул Артемов, когда буквально выдал помощнику прощальную, какую-то по-осеннему грустную, однако полную торжества фразу:

— Я улетаю...

А ты, мол, тут не подведи.

И взгляд был как у перелетной птицы.

Когда машина с Михаилом Артемовым за рулем въехала в расположение бригады морской пехоты, вертолет был готов к вылету. Представителя ГРУ встречал зам начальника штаба по разведке и дежурный офицер. Обменявшись приветствиями, они поспешили к «вертушке», где Артемов познакомился с экипажем. Пожав летчикам руки, полковник залез в «плацкартный», если не сказать «общий» салон: откидные сиденья были не просто жесткими, а очень жесткими, как банные лавки. Штурман, шагнувший следом, указал «лучшее» место. «И как он это определил?» — удивился Артемов.

— Бывали в Пионерском? — спросил он, в первую очередь отыскивая взглядом привязные ремни.

— И не раз, — отозвался кареглазый жизнерадостный майор с прокуренными сталинскими усами.

— Высадите меня где-нибудь на окраине города.

— Сделаем, — рассмеялся штурман. — Счетчик включить?

— Ты опоздал: я уже на счетчике. Поехали, поехали.

Воздушное «такси» сотряслось от грохота двигателей и набирающих обороты лопастей. «Вертушка» поднялась и рванула, как корабль со стапелей. Если бы не привязные ремни, валяться бы полковнику военной разведки на заплеванном морскими пехотинцами полу. Штурману, застегивающему ремешок шлема, не мешало бы предупредить своего сановного пассажира: «Пять минут страха, и мы в Пионерском».

Глава 12

Психологическая совместимость

Пионерский, Дагестан

Чем ближе к военно-морской базе, тем сильнее охватывало волнение полковника Артемова. Впервые в его карьере ему предстоял очный поединок с противником, который только волею случая не стал директором службы безопасности. Прямая игра с машиной; что там «Дип Блю», с которой играл Каспаров. Паршин — человек колоссального интеллекта, умения разведчика у него никто не отнял. Пока. И поставить под сомнение его компетентность в планировании и реализации спецопераций мог полковник ГРУ Артемов, пока что заочно обыгрывавший генерала по всем статьям. Это его операция, и он не мог ее провалить. Как справится Михаил Васильевич со своей, ролью контрразведчика — выяснится очень скоро. Артемов попытался настроиться, размышляя о том, что такое разведка. Это череда разведывательных и контрразведывательных мероприятий. И контрразведки как таковой просто быть не может. Подсознательно успокаивал себя, ибо его противником был именно контрразведчик.

Михаил Васильевич понимал, почему ГРУ работает в этом деле малыми силами, почему его одного, не считая следователей из военной прокуратуры СКВО, бросили в самое пекло. И нисколько не сетовал на то, что брошенная монетка упала не в его пользу: не ему завершать это дело, не его глаза будут смотреть на Паршина, когда карты будут открыты. Может, до него и донесется фраза: «Не во всякой игре тузы выигрывают». Это будет относиться в равной степени и к нему, и к генералу.

И еще одна «общая» фраза: «В наше время главное — обвинения, а доказательства — дело третье».

Материя вторична...

Не ему объяснять механизм этой операции, главная шестеренка которого крутилась в обратную сторону: против логики военная разведка внедрила «в стан врага» не своего человека, а бывшего сообщника Паршина. Этот хитрый ход по определению не мог дать осечки и насторожить опытного контрразведчика. Нетрудно было просчитать, что Влад наверняка станет искать встречи с прежним хозяином.

Не ему объяснять, что гибель группы Самохвалова была инсценирована под клиента, что круг лиц, посвященных в это мероприятие, был максимально ограничен. Из спеццентра это начальник курсов, военврач Егорова, техник Грищенко, мичманы Иваненко и Зяблин (экипаж подстраховочного судна), Леонид Машбиц и шестеро курсантов, давших согласие на эту рискованную акцию. Остальные же восприняли «спектакль» как личную трагедию. За что автору пьесы была положена золотая еловая ветвь.

Что цель этой игры — не выяснение цели этой игры, а по большому счету предотвращение новых аналогичных преступлений. Чтобы никто не смел протягивать грязные лапы к «колыбели» спецназа.

Но до победы еще далеко, очень далеко.

* * *

Как всегда, часовой, вооруженный автоматом, внимательно изучил документы полковника Артемова и, отдав честь, разрешил ему пройти на территорию военно-морской базы. Ответственный и уверенный в себе малый. Михаил Артемов, часто бывая в воинских подразделениях, так же часто наблюдал, как часовые как бы снимали с себя полномочия и вызывали для прояснения ситуации офицера. Непонятная логика: рядовые пролетают КПП со свистом, а офицеров заставляют ждать. Здесь все по-другому, как в «Аквариуме». Даже двор был засажен тополями. Не хватало разве что традиционных елей.

Артемов шел вдоль плакатов с «прописными истинами» спецназовца: действуй одной командой; всегда передвигайся от укрытия к укрытию. И прочее в том же духе. Перенес их содержимое на начальника военно-морской базы. Сейчас Артур Паникян был прикован к месту и в нетерпении поджидал прикрытия. Нервничает? Не то слово. Паникует. Михаил Васильевич, успокоившийся окончательно, бросил поднос:

— Помощь идет.

Он вошел в штаб, представился дежурному и показал удостоверение. Тот взялся за телефонную трубку.

— Куда вы хотите звонить?

— Доложить о вас начальнику базы.

— Не стоит, — пресек его попытку Артемов. И, видя, что дежурный все еще колеблется, слегка повысил голос: — Я что, невнятно представился? Или вы не разглядели моего удостоверения?

Мичман Юрмин, глядя в спину гэрэушнику, еле слышно прогнусавил:

— Мандавошки, подвиньтесь немножко. Генерал Триппер идет.

Артемов свернул по коридору направо и постучал в дверь.

— Разрешите, Артур Викторович? — Взгляд, устремленный на Паникяна, был требовательным. Возможно, именно он подавил облегченный выдох начальника курса, не позволил дернуться ни одному мускулу на рыхлом лице офицера. Этот взгляд полковника был коротким. Строгость моментально испарилась, когда он встретился глазами со своим именитым оппонентом.

Для другого — пошла бы работа. Кто кого. Нервы ощетинились бы, а адреналин ожег вены и лизнул жирным языком нёбо. Торкнулась бы в сердце аритмия, а легкие послали тревожный сигнал: «Внимание! Кислород на исходе!» И прочее в духе проверки внутренних органов. Артемов же дышал розно и спокойно.

Паршин отвернулся. Полковник угадал его вопросительный и в то же время недовольный взгляд, устремленный на начальника базы: «Кто это?» И получил подтверждение:

— Полковник Артемов Михаил Васильевич, — ответил капитан 2-го ранга.

— ГРУ, — резко расставил точки Артемов.

— Вот как? — Генерал не без удивления оглядел коллегу. — Что вы здесь делаете?

— Простите, — полковник на всякий случай приосанился, — с кем имею честь?

Пауза. Ее стоило ожидать. Михаил Васильевич чуть округлил глаза, словно вытягивал из собеседника ответ.

— Генерал-полковник Паршин.

— Генерал кто?... Паршин?!

— Ну да, — по обыкновению хмыкнул Александр Петрович. — Объемный, трехмерный.

— Извините, товарищ генерал. Никак не ожидал вас увидеть.

— Итак, что вы здесь делаете? — повторил он вопрос. — Присаживайтесь.

— Меня командировал в центр начальник ГРУ, — ответил Артемов, принимая приглашение. — Погибла г-группа курсантов, — виртуозно заикнулся он, — подотчетного нашему управлению подразделения.

Паршин наморщил лоб. Он едва разобрался в казенно-витиеватой фразе полковника. Нашел логичное объяснение: волнуется. Конечно, волнуется.

А Михаил Васильевич развел руками, мысленно рифмуя генеральское «Вот как?» — «Вот так...» И набросил на лицо маску смущения. Но тут же сбросил ее: не переиграй. Перед ним находился человек, которого как реального претендента на пост директора службы безопасности побаивался Борис Ельцин. Не потому ли перевел его в Кремль (сразу после назначения Паршина на должность заместителя руководителя кремлевской администрации Борис Ельцин отправился в предвыборную поездку по Ярославской области) — вроде как под надзор? А что, это хороший ход: убрал одну из ключевых фигур отдельно взятого силового блока. Ведь в те годы Генпрокуратура и Главная военная прокуратура больше тяготели именно к силовому блоку — Службе безопасности, МВД, ГРУ. Хотя другие утверждали, что прокуроры «слушались» только президента. Но именно спецслужбы могли вручить главе государства «бегунок». Не хватало лишь капли, которая переполнила бы российский горшок с беспределом. Отхлебнул ли кто-то из этого горшка, нет ли, но каждый остался доволен своим назначением.

— Значит, у нас одна миссия: выяснить, что же произошло в центре, — сухо заключил Паршин.

— Скорее это дело военной прокуратуры.

Генерал скривился и махнул рукой: «Бросьте!»

— Им желуди под дубом собирать и то затруднительно. Вы, конечно же, знаете о ЧП 97-го года. Тогда мы постарались замять это дело...

«Интересно, — подумал Артемов, — в какие дебри заведет генерала откровенность?» Он вспомнил о своей секретарше, которая называла бывшего начальника ГРУ Ивашутина «большим барином». Вот и Паршин походил на него, смотрелся хозяином. Во всяком случае — хозяином положения. Нетрудно угадать ход его рассуждений: чем больше ЧП в «Дельте», тем больше вероятность того, что все безобразия, творящиеся здесь, будут тщательно скрываться как военной прокуратурой, так и руководством военно-морской базы. Не говоря уже о Минобороны в целом. Никто не запутается в сложившейся обстановке. И по одной причине: никто не станет расследовать череду преступлений, связанных с военнослужащими «Дельты», замнут дело, чтобы не возвращаться к нему никогда. Поскольку даже внутреннее расследование породит кучу лишних ушей, глаз, но главное — ртов. Все материалы, которые нарыла военная прокуратура в «Дельте», будут уничтожены. Как показывает практика — это самый надежный способ избежать скандала и как следствие — громких разоблачений.

«Неплохо я внедрился в его голову, — похвалил себя Артемов. — Только она не знает, что прокурорские работники ничего не расследуют, а валяют дурака. Желуди собирают».

С военным прокурорским полковником, который вместе с двумя коллегами разместился в пустующем кабинете замполита военно-морской базы, Михаил Артемов поддерживал товарищеские отношения. Они познакомились в октябре 1999 года, когда военная прокуратура СКВО возбудила уголовное дело по факту гибели девяти десантников: «федеральная авиация по ошибке нанесла авиаудары по группе армавирского спецназа». Тогда обвинение было предъявлено генерал-майору внутренних войск Николаю Ч. Но он попал под амнистию, объявленную в честь 55-летия Победы.

Немного отвлекшись от темы, Артемов тем не менее не пропустил ни одного слова генерала Паршина.

— Причин много, — продолжал Александр Петрович, — говорить о них не стоит. Поначалу вели внутреннее расследование, но прекратили его, чтобы не привлечь внимание, которое подхватила бы очень независимая — при Ельцине — пресса.

— Глава государства знал о происшествии в «Дельте»? — спросил Артемов.

— Глава чего? — не остался в долгу Паршин. — Об этом знал ящик моего письменного стола — он хранит много секретов. Там столько ельцинской перхоти... В курсе был директор службы безопасности. Я спросил его, хочет ли он заняться этим делом, Пообещал не вмешиваться. Он отказался. — Генерал помолчал. — Но кое-что выяснить удалось. Подозрение пало на лейтенанта Колчина. Сейчас он капитан, так?

Артемов пожал плечами: откуда я знаю...

Паникян кивнул:

— Так точно.

— Но доказательной базы на него так и не собрали. Честно говоря, появление Колчина в центре стало для меня неожиданностью. И последствия не заставили себя ждать.

«Это точно», — согласился с оппонентом полковник. И глазами призвал Паникяна поучаствовать в беседе.

— Появился не только Колчин, — сообразил начальник курсов, — Офитов вернулся, Юрмин. Совсем недавно — Владимир Тульчинский.

«Он хорошо держится», — Артемов отдал должное генералу. Просто смотрит на Паникяна скучающим взглядом, в котором заметно безучастие дворецкого. Вот сейчас полковник вдруг почувствовал перевес, громадный перевес на своей стороне. Даже снизошел до полушутливой мысли: «Я вылеплю его. Не сойти мне с места — вылеплю».

А генерал, что удивительно, словно поддерживал мысленный монолог с военным разведчиком. Он вспомнил, где слышал фамилию полковника. Конечно же, это нашумевшее дело в Самарской области, где была обезврежена террористическая группа Адлана Магомедова, готовившего теракт на заводе по переработке отравляющих веществ. Вот, оказывается, что это за птица. В том деле, с которым Паршина знакомил лично первый заместитель начальника ГРУ Тимофеев, полковник Артемов никак себя не проявил. Во всяком случае, так понял Паршин. Руководитель оперативно-следственной группы всегда опаздывал. А слова Тимофеева о том, что его подчиненный «был вынужден действовать по обстоятельствам», Паршин лишь принял к сведению. Чтобы тотчас забыть. Однако пришлось вспомнить.

И легкое беспокойство, рожденное появлением полковника военной разведки, прошло. На взгляд Паршина, полковник Артемов не вытягивал даже до неудачника, поскольку, как это известно, даже для того, чтобы стать «лузером», нужно хорошо потрудиться. Артемов же только делал вид, изображая трудоголика. Потому на простой вопрос о звании Колчина пожал плечами: мол, откуда мне знать...

Теперь все ясно. «Серость».

Паршин вернулся к теме подозрений и доказательной базы, которую в мысленной интерпретации Михаила Васильевича «так ни фига и не подвели».

— И что? — спросил Артемов.

— Ничего. Наверстываем упущенное. Сейчас Колчин в полевом лагере, а у него дома идет обыск.

Полковник мысленно присвистнул: «Вот это номер!»

А что дальше? Наверстают, конечно, найдут любые доказательства. А как же показания самого Колчина?

Язык ему не отрежешь. Если только вместе с головой.

— Вы — и обыск... — Полковник выдержал паузу, напрашиваясь на ответ. Подосадовал, что не смог переговорить с военным прокурором до беседы с Паршиным. Хотя... наверняка его нет на месте, он в квартире Колчиных проводит обыск. Генералу нужны запротоколированные материалы.

— Вам сколько лет? — спросил Паршин.

— Тридцать девять. Округляю до сорока.

— Валерий Максаков, погибший во время теракта, был на год младше вас. Он был моим учеником. Мы работали в одной системе госбезопасности, одновременно шагнули в другое ведомство. Я не мог остаться в стороне тогда, не могу и сейчас. Уверен, все идет к тому, чтобы установить имя заказчика теракта.

— Я тоже, — неосторожно заметил Артемов. — Я тоже надеюсь на это.

Ирина Колчина находилась в процедурном кабинете и делала перевязку курсанту Игорю Дитмару. Не везет парню, две недели назад у него проявилась аллергическая реакция в виде покраснения кожи, которую, правда, удалось снять парой ложек хлористого кальция и таблеткой димедрола. «Вы только в журнал не заносите», — просил Дитмар. «Как скажешь, родной», — успокаивала его Егорова. И фиксировала на бумаге болячки курсанта. И вряд ли бумага стерпит: Дитмару грозило отчисление по состоянию здоровья.

Сейчас медсестра испробовала последнее, наверное, средство: мох сфагнум, в обилии растущий на болотах. Вещества, содержащиеся в сфагнуме, убивают микрофлору нагноившихся ран и порезов — об этом должен знать каждый спецназовец. Кулечек с сухим мхом ей передал дежурный, а заодно словесное сопровождение: «От Алексея Бережного для Дитмара», Видно, Алексей в ночь перед походом ходил на болото.

Дверь в процедурную открылась, и медсестра увидела Егорову.

— Я закончу тут, — сказала военврач. — Иди, Ира, с тобой хотят поговорить.

«Опять», — качнула головой Колчина. Допросы прокурорских работников приводили девушку в смятение, даже вызывали безотчетный страх. Ей отчего-то казалось, что опасность грозит не ей, а Олегу. Необъяснимое чувство. Характерно для себя размышляла: ответ знает лишь душа, но она, обеспокоенная, затаилась.

Троих молодых людей, поджидавших ее у кабинета врача, она видела впервые. В отличие от следователей военной прокуратуры, которые за основу взяли пренебрежительно-заигрывающий тон, эти были подчеркнуто официальны.

— Ирина Николаевна? Добрый вечер. Переоденьтесь и пойдемте с нами. В машину, пожалуйста.

Ирина оказалась зажата на заднем сиденье «Волги», принадлежащей начальнику базы, между двумя плечистыми парнями. Не могла не подумать о том, что ее арестовывают. За что? Причину можно придумать. Или подготовить. Однажды она услышала по радио: «Судьба продает дорого то, что обещала подарить». Лучше не скажешь. А только недавно казалось, что судьба преподнесла ей подарок. Как можно забыть глаза Олега, его взволнованный голос... Такое чувство, что он искал ее все эти долгие семь лет... И нашел. И вот тогда жизнь показалась счастливым сном. Как в настоящем романе. Она жила в двух измерениях: «такого не бывает» и «еще как бывает!».

«Если наступит завтра...»

Она забыла эти слова, хотя жила именно ими. Сейчас вспомнила про них, словно память нарочно зашвырнула ее в далекое прошлое: она прощается с Олегом в больничной палате, прощается навсегда: «Просто я верю, что завтра наступит. Вы не переживайте за меня». Сейчас усомнилась; ее слепая вера мутировала в «верную слепоту». Казалось, ее везли на казнь, а эти молодчики были посланцами из далекого прошлого: «Твой срок закончился давно». Ей стало жутко, страшно. От того, что она все эти долгие годы была живым трупом, а смерть примет в той ужасной одинокой палате онкологического диспансера. Смерть сожрет самое дорогое: память. Уже сейчас чувствовала пугающую пустоту, пронзенную каркающим голосом: «Сука! Шалава! Проститутка!» Щеки ожгло, как будто ее хлестнула тяжелая рука матери.

У подъезда дома Колчиных стояла еще одна машина. Возле нее скучали надоевшие следователи военной прокуратуры.

— Здра-вствуйте, Ирина Николаевна, — сделал обрадованное лицо один из них. — Мы вас зажда-лись.

Медсестра предпочла отмолчаться.

В подъезде и в самой квартире, где непрошеные гости чувствовали себя хозяевами, прозвучало всего несколько слов:

— Проходите. Присядьте на диван.

Ирина теребила в руках связку ключей, как если бы перебирала четки, и молча наблюдала, как роются в их вещах чужаки. И вдруг подумала о том, что, может быть, этот обыск имеет под собой основания. Наверное, пришла пора насильственно задаться вопросом, хоть как-то разобраться в этом хаосе событий. Что если Олег действительно в чем-то замешан? «Такого не бывает». И нырнула в другое измерение: «Еще как бывает!» В жизни всякое случается. Но она была способна, как и Олег, читать в чужих душах, но, как и он, не могла лечить их черные пятна. Просто сомнения родились под напором бесцеремонных, хотя и молчаливых, гостей.

Что они ищут? Почему не спросят? И почему она молчит? У них же должно быть разрешение на обыск. Вот сейчас спросить?

Стоп! Ирина сжала в побелевших пальцах связку ключей, сердце заработало быстрее. Что-то заставило ее напрячься. Нет, не действия этих парней, а что-то из ее размышлений. Она думала об Олеге, «который мог быть в чем-то замешан».

Нет, не то.

«В жизни всякое случается».

Уже ближе.

«Способность читать в чужих душах, видеть на них черные пятна».

Черные пятна...

Точно!

Она вспомнила. Внезапно и в неожиданной обстановке, в каком-то непонятном состоянии апатичного стресса. Ирина вспомнила, где видела Романа Трегу-бова, которого в экипаже Климова заменил Леша Бережной. Это было в Чечне. В марте 2002 года. Она вместе с врачом госпиталя прибыла на гарнизонную гауптвахту, где в том числе содержались арестованные за убийство мирных жителей спецназовцы. Их было десять человек. Один из них — Роман Трегубов. Они отчего-то содержались в камерах парами, хотя подследственных или подозреваемых в совершении преступления обычно разделяли. Об этом сказал военврач — уже после осмотра раненного в ногу Трегубова, когда они возвращались на военном «уазике» в госпиталь.

Романа и его товарищей брали чеченские омоновцы, разумеется, не церемонились с ними. Кроме огнестрельного ранения — автоматная пуля прошла навылет, у Романа была огромная гематома под правым глазом, возможно, трещина лицевой кости, а на шее — опоясывающий рубец, словно спецназовца вытащили из петли. Может, чеченцы действительно хотели его повесить, и на то у мстительных горцев были основания: под Ачхой-Мартаном спецназовцы убили местного жителя, а потом расстреляли всю его семью, чтобы избавиться от свидетелей. Военврач даже спросил Романа: «Что случилось, браток?» Роман ответил: «Мирного „духа“ завалил». А его товарищ, лежащий на широких нарах, слегка повернул голову и глухим голосом осек подельника: «Молчи громче!»

Он повернул голову...

Ирина почувствовала каждый волос на голове. Она смотрела перед собой и, казалось, не видела непрошеных гостей и того, что они делают. Перед ней вырос образ подельника Романа Трегубова. У него была характерная внешность: линия носа продолжала линию лба, складывалось такое впечатление, что из-за высокой, как перегородка, переносицы у него было раздельное, как у хамелеона, зрение. Два года назад она видела его мельком, но последнее время — часто. Очень часто.

«Такого не бывает».

Как могло случиться, что в элитном подразделении спецназа оказались сразу два преступника? Два года назад они были просто безымянными пациентами, и она искренне жалела обоих. Сейчас — нет. Но не потому, что они обрели имена. И один из них в данную минуту находится рядом с Олегом.

Ирина резко встала. Ее голос прозвучал требовательно:

— Мне нужно в часть. Срочно. Поговорить с начальником курса.

Следователь военной прокуратуры не преминул высказаться в своей манере:

— Он что, по совместительству адвокат? — Потом все же добавил: — Вы можете переговорить с нами.

— Что вы ищете, в конце концов? Препаратов, содержащих наркотики, здесь нет. А в санчасти только разрешенные препараты, которыми мы комплектуем спецназовские аптечки. Я уже сто раз говорила об этом. Разрешите хотя бы позвонить.

Молчание.

Один из парней, порывшись в платяном шкафу, выпрямился, держа в руках светло-зеленого цвета баллончик. Он походил на те, из которых заправляют зажигалки, только он был металлический и его венчал необычного вида узкий колпачок с чекой, как у гранаты. Это была стандартная упаковка для спецсредств. Вторая вещь, которую «обнаружил» оперативник, представляла собой Т-образный переходник с левой резьбой и подходил к баллонам для кислорода и газовой смеси.

— Полный набор. — Артем Вакулов принял от подчиненного полупустой баллончик и тряхнул. — Частично использован. — Он передал его военному прокурору.

— Это не наши вещи, — запротестовала Ирина. — Вы их подложили.

— Вы могли не знать о существовании спецсредства, — безучастно заметил полковник. — У нас есть вопросы к вашему мужу. Будет лучше, если вы проедете с нами в часть.

— Мой муж ни в чем не виноват. Наоборот, ему угрожает опасность.

— Опасность? — Офицеры переглянулись.

— Да. Я так думаю. — Она осеклась. Едва не сказала: «В экипаже Климова есть человек, который...» — Как объяснить этим людям, да и себе тоже, что человек, совершивший преступление, убивший четырех человек, в том числе и двух девушек-чеченок, по большому счету преступником не является. С чего начать, с трех лет, которые она провела в Чечне и повидала столько всего, что другому не приснится в самом кошмарном сне? Как объяснить внутреннее состояние, которое просилось называться интуицией, вызванной переживаниями за родного человека? Да, он стал на первое место, иначе и не могло быть. Еще и оттого, что она не могла найти объяснения противоестественному факту: как в элитное подразделение спецназа могли быть зачислены люди, ранее находившиеся под следствием.

Люди...

А она в данный момент подразумевала лишь одного, отбрасывая, сама того не замечая, отчисленного Романа Трегубова.

Сейчас он далеко... но даже с такого расстояния заставляет думать о нем.

Он далеко, но словно осталась в центре часть его. И ответ где-то близко. Он здесь, в центре «Дельта».

Люди... А он — часть их.

Вот и пришел ответ на все вопросы, которые столько времени бередили душу.

И ей стало страшно во второй раз.

* * *

Дагестан, полевой лагерь

спеццентра «Дельта»

Лежа на жесткой койке и глядя на огонек тлеющей спирали от комаров, Олег Колчин думал о тех, кто был рядом: о бойцах группы старшего сержанта Климова. Весь руководящий состав центра единодушно пришел к мнению, что этот экипаж был лучшим. Изначально. Пожалуй, пришел к выводу Олег, это стало видно после комплектования групп как бы наобум; а потом — уже в процессе знакомства с бойцами, с их нравами, вкусами, пристрастиями, привычками и прочим — начать окончательную комплектацию с учетом психологической совместимости и равенства физических возможностей экипажа. Однако по отношению к экипажу Сергея Климова этого не потребовалось, они словно были рождены для того, чтобы стать отличной командой и получить направление в боевую часть: после окончания курсов группы направляли в бригады спецназа и другие подразделения. А на группу сержанта Климова поступила конкретная заявка. Потому начальник курса лично напутствовал экипаж перед недельным занятием в полевом лагере.

Олег не случайно затронул эту тему, и для него она не была свежей. Мотив был старым, рожденным в 1997 году. Та группа, что нашла свою смерть от кислородного отравления, как две капли походила на климовскую, разве что с небольшими, но все же существенными отличиями. Во-первых, комплектование «вслепую» неожиданно принесло положительный результат, бойцы идеально подходили все с той же основной точки зрения психологической совместимости и равенства. Случайно ли? До и сразу после гибели экипажа поразмышлять на эту тему не удалось по многим причинам. А вот по прошествии шести лет проанализировать ситуацию стало делом необходимым. Под воздействием «ранее прожитого», превратившегося в реальный кошмар, начали вспоминаться детали, которые в то время лишь отпечатались в мозгу, но не подверглись разбору. С возвращением в «Дельту» Владимира Тульчинского вспомнился тот факт, что комплектация групп лежала именно на нем. Случайно ли он, не будучи знаком с курсантами, выделил в один экипаж самых, пожалуй, опытных и стойких? Та группа стала единственной в центре, которая не подверглась распаду, бойцы экипажа были настолько подготовлены, что ни один из них не попал под отсев. Для них, казалось, не существовало непреодолимых препятствий. И вот неожиданно экипаж погибает всем составом в невинной, что ли, рядовой ситуации. Погибли не своей смертью — аргумент дискуссионный, но он родил другой, такой же спорный, отчего по спине Олега Колчина непроизвольно пробежали мурашки: их устранили. С одним лишь дополнением: «словно». Словно устранили. И это дополнение расширяло поле, засеянное сомнениями. Не поле, а невозделанный пустырь.

По характеру Колчин был человеком, которого больше тянет к размышлению, к потреблению — в последнюю очередь. И он ломал, ломал голову над фактами, чтобы соединить их и воспроизвести картину давнего прошлого. Там и только там нужно искать ответы на вопросы. И чем больше он задавал их, тем отчетливее работала память, странности уже не казались таковыми.

Опытные, стойкие, идеально подготовленные.

Подготовленные...

Не здесь ли ключ к разгадке?

Совместимость — на уровне совершенства.

И почему они не служили примером остальным экипажам? Почему их суровые будни в сочетании с такой же строгой сплоченностью, даже неделимостью как бы отталкивали остальных, а точнее — не подпускали? Почему сразу и вдруг они стали цельным звеном? Не потому ли, что стали им до зачисления на курс спецподготовки? Причем задолго. Если да, то где они проходили не менее, если не сказать «более», квалифицированную подготовку? Тогда почему оказались в центре? Зачем им еще один берет неопределенного цвета?

Цель. Они преследовали какую-то цель. Но не ту, что остальные курсанты: получить несравнимые возможности и преимущества перед другими элитными подразделениями. Ни один из них в будущем не виделся Олегу Колчину ни курсантом военного училища, ни слушателем военной академии.

Сейчас не было возможности проверить, не проходили ли они службу в одном подразделении. Но, насколько помнил Олег, все они были из разных воинских частей. Но такого не может быть, невозможно представить, что некая наугад собранная команда вдруг заиграет на самом высоком уровне. Если, конечно, наставник непревзойденный гений.

Наставник.

Это вопрос второй, но не менее важный. Неоспоримо одно — таковой был.

Их словно устранили...

После чего? Ответ: после рядового учебного рейда. Но полное ли это заключение? Что могло случиться во время учебной операции? Что-то из ряда вон выходящее. Что-то лежащее за пределами воображения. По военно-морской базе ходили слухи, что гибель курсантов не привлекла должного внимания потому, что растворилась в катастрофе вертолетов, в результате которой погибли высокопоставленные чиновники и генералы. То случилось в один день и едва ли не в одном месте.

"В 09.12 25 августа 1997 года при выполнении полета исчезли с экранов радаров вертолет «Ми-8» ВВ МВД России и вертолет огневой поддержки «Ми-24»... следовавшие по маршруту Махачкала — Каспийский — Астрахань. На подлете к Чернопесчаному с ними была утрачена связь... поиски ведутся по всей территории восточной Калмыкии и юга Астрахани..."

"В 17.30 26 августа 1997 года в 10 км от восточной окраины поселка Чернопесчаный, Калмыкия, были обнаружены останки вертолетов «Ми-8» и «Ми-24». Находившиеся на борту «Ми-8» 12 человек погибли... Прокуратура возбудила уголовное дело по статье «терроризм»... При осмотре местности были обнаружены части снаряда ПЗРК «игла», а первоначальное обследование тел погибших показало, что они имеют не только следы ожогов и минно-осколочные ранения, но и огнестрельные..."

* * *

Кто-то невидимый натянул поводья так, что у Колчина заныли зубы, а в ушах застрял окрик: «Стоять!» То ли кто-то предостерег, то ли обнадежил. Если он на верном пути. И он резко скакнул в сторону: перед глазами — новая «сплоченная, идеально подготовленная» группа. В груди зародился страх перед экипажем Сергея Климова. Еще и потому, что, как наяву, Олег увидел Алексея Бережного, стоящего на мостках в акваланге. Вот он прыгает в воду и передает кислородный аппарат своему командиру Сергею Климову. И тогда и сейчас это виделось жертвой Бережного, который своим «героическим» поступком оставлял на месте командира, главного исполнителя в чьей-то грязной игре. И еще один факт: Климов легко, уверенно справился с заданием Колчина: взял на борт лишь одного медика, а остальных с легким сердцем оставил «умирать». Если честно, то Олег не ожидал такого результата, вернее — успеха, на поверку оказавшегося более чем сомнительным.

И последнее, наверное: это появление в центре Владимира Тульчинского.

Все повторялось с поразительной точностью.

Диверсия. Наставник. Зубр. Что, у него не хватает средств или воображения для очередной диверсии? Он связан материально, организационно или еще по каким-то причинам? Но связи в «Дельте» остались. А Клим и его бойцы, выходит, не связывали гибель предшественников с их диверсией, а скорее не знали об этом, а также о том, что их предтечи тоже работали на «наставника». Но если все так, то он обязан был отказаться от очередной диверсии сразу после ЧП с группой Самохвалова, какие бы ставки ни были сделаны.

Зубр. Наставник. Эксперт по проведению тайных спецопераций. Человек, который обладает секретной информацией о передвижении высокопоставленных чиновников и генералов в «прифронтовой» зоне. На кого он работает? Если работает на себя, то какие цели преследует? Против кого готовится очередная операция?

Цели, цели, будь они прокляты! Будь проклят мозг, который настроен на логику, и страх, взявший за горло, и сомнения, резво выстраивающиеся в логические цепочки: в дыхательных аппаратах не было психотропных препаратов, а лишь яд, по своему воздействию схожий с психотропиками.

Это и сбило с толку Колчина. Олег в Чечне сам видел, как чеченские женщины и дети высеивали вблизи застав семена конопли, мака, рассчитывая, что солдаты по созревании урожая начнут палить «дурь» и баловаться маковой соломкой. Находили и другие «подношения»: бутылки с водкой, в которую были добавлены психотропные вещества, наркотики. От циклодола, который состоит на особом учете, до ибупрофена.

«Прямое убийство или справедливая казнь после совершения преступления? — думал Олег об „экипа-же-97“. — И то и другое верно».

И снова кто-то невидимый осадил капитана: Тульчинский прибыл в центр уже после того, как группы были определены, после невероятно трудных недель на выживание. Выходит, кроме Тульчинского, в центре есть еще кто-то, кто работает на «наставника». Хотя, если вспомнить эпизод с «благородством» Бережного, пожертвовавшего своим местом в группе и центре, то получается наоборот. Этот «кто-то» сделал бы все, чтобы не допустить группу Климова к «водным аттракционам». Или хотя бы устранить последствия. Но они были устранены: Бережной остался в экипаже Климова — об этом побеспокоился Евгений Беглов. Он? Но, считай, его уже нет в центре. Что, сделал свое дело и передал бразды правления или полномочия своему последователю? Жорж Бенгальский, отработав на своей должности несколько недель, только и делал, что «доставал» начальство просьбами о переводе в другую часть. Сделал основную левую работу, и дело с концом?

Колчин выругался. Беглов отпадает. Старшего лейтенанта не было в «Дельте» в 97-м. Однако не факт, что его не могли подготовить в качестве «свежей» кандидатуры на «посредническую» роль, ведь и группа Климова новая. Как бы то ни было, но кто-то отобрал в группу «самых опытных, стойких и подготовленных». Взять хотя бы экипаж Самохвалова: за время обучения он менялся раз десять из-за того, что кто-то не выдерживал нагрузок и отсеивался, из-за того, что группы тасовались с целью подбора совместимости.

«Как в отряд космонавтов, елки-палки!» — снова чертыхнулся Колчин.

И еще раз.

Он упустил тот факт, что Алексей Бережной сменил Романа Трегубова, сломавшего руку «на ровном месте». Выходит, Земля — белая ворона в стае черных хищников?

От этой мысли Олегу полегчало.

Он не один. С ним человек, на которого он мог положиться.

* * *

Дагестан, Каспийск

Повторная встреча с Паршиным привязала Влада к Каспийску. Довольно большой город стал для него меньше деревушки. До Пионерского всего-то двести пятьдесят километров, но туда и обратно получалось очень много. Не успеешь обернуться до восьми вечера даже на «Феррари».

У Тульчинского было время подумать, с иным качеством подойти к вопросам, которые, казалось, он закрыл окончательно и не собирался к ним возвращаться. Может, потому что в определенный момент он сбросил с себя личину секретного агента, под которой оказался прежний, почти не изменившийся облик спецназовца. И то была вовсе не очередная маска, а реальное обличье. Острая тоска резанула по сердцу, он искренне позавидовал Олегу Колчину, Сергею Юрмину, Сане Офитову, которые вернулись на военно-морскую базу. Офитов вообще восстановился из боевого резерва. Слетелись, как братья в отчий дом, пришло немного пафосное сравнение. Как тут не позавидуешь?

И еще много-много схожих мыслей посетило Владимира Тульчинского.

Он принял решение, но тянул до последнего. Он сидел в ресторане и часто бросал взгляд на часы. Ровно в половине восьмого он сделает то, чего от него никто не ожидает. Еще десять минут. Можно пропустить еще рюмку коньяка — все равно хмель не берет, лишь тупая тяжесть давит на мозги. Как со спирта, сравнил он. Можно выпить целый стакан и ничего не почувствовать — час или больше, но стоит выпить воды, как тут же накроет по старым дрожжам.

Тульчинский вынул спутниковый телефон, впервые, наверное, подумав, что трубка могла быть на контроле ГРУ. Но сейчас наплевать на это.

Влад звонил через коммутатор — напрямую в центр спецподготовки не дозвонишься. Он продиктовал оператору добавочный: 44-04. Один длинный гудок, второй, третий... Слабый щелчок, отчетливый голос:

— Дежурный по части мичман Юрмин слушает.

— Привет, Серега. Тульчинский на проводе.

— А-а, — протянул Юрмин, — пропащая душа. Тебя Паникян раз десять спрашивал. И еще спросит. Когда будешь?

— Не знаю... Не сегодня.

— Не сегодня?! Может, и не в этом году?

— Может. У меня к тебе дело, Сергей. Слушай, что ты должен сделать. Срочно свяжись с группой Климова и скажи, чтобы они не оставляли Олега ни на минуту. Что бы там им ни приказали и кто бы ни приказал. Сержант — человек исполнительный, но в этот раз пусть поступится своей пунктуальностью. Но главное — пусть они уходят из лагеря. Срочно, понял?

Влад услышал ругательство в свой и Олега Колчина адрес:

— Чего вы опять задумали, мать вашу?! Никак не успокоитесь! Экспериментаторы хреновы! Дайте людям нормально пройти курс. Нор-маль-но! Без идиотских тестов. Олег — «псих», это понятно, он всю базу с ума свел! А ты-то куда лезешь? Не успел появиться, а уже командует!

— Не ори! — осадил его Влад. — Дело серьезное. Потом все объясню. Делай, как я говорю.

— Ладно, я сделаю. А Паникяну что скажу? Да меня за яйца подвесят! Прикинь котелком: я отменяю распоряжение начальника курса! Ты забавный малый!

— Никому ничего не говори. Я еще не знаю кто...

Влад не знал, есть ли у Паршина свой человек в центре. Судя по тому, что известие о гибели экипажа Самохвалова он получил по прошествии нескольких дней после ЧП, что стало, на взгляд агента, для генерала откровением, то нет, не было. Но смутил его ответ на вопрос Влада: «Мне подготовить план местности, где расположен тренировочный лагерь?» — «Нет. Кому положено, уже знают об этом».

Что бы это значило — Влад так и не понял.

Он снова перебил взорвавшегося мичмана:

— Слушай меня, идиот! Все, что я скажу, повтори Олегу. Слово в слово. — Влад взял короткую паузу. — Это я стоял за смертью экипажа в 97-м году. Я закачал яд в газовый баллон. Но по ошибке уничтожил другой. Олег копнул глубоко, и его хотят убрать. Может, и до тебя дело дойдет, если доложишь Паникяну. Я работаю на ГРУ, но охоту на Олега начнет другое ведомство. Теперь все ясно?

Молчание.

— Ясно, я спрашиваю?

— Да. Хотя... не знаю.

— Срочно связывайся с лагерем. Отбой.

Влад убрал трубку в карман. Дело сделано. Отступать некуда. Зато на повторную встречу с Паршиным он пойдет уже с иным настроением. Считай, он спас не только Олега, но, возможно, и группу сержанта Климова. Ребята в его команде отчаянные, всегда наготове, за пулей в карман не полезут.

Влад решил для себя: как только он получит от Паршина распоряжение, сразу же свяжется с полковником Артемовым и доложит. Он сделал все, что мог, даже больше — прыгнул выше своих возможностей.

Тульчинский расплатился с официантом и вышел на улицу. Через двадцать минут он стоял у обелиска.

Глава 13

Нож упал

Дагестан, полевой лагерь военно-морской базы «Дельта»

Ирина Колчина не переставала думать о сокамернике Романа Трегубова, а Олег пытал свои мозги вопросом: «Где же Бережной?» Капитан, чувствуя каждый нерв, наблюдал за бойцами. Единственный человек, на которого он мог положиться и которому он верил, куда-то пропал. Хотя, наверное, говорить о доверии было бы неправильно. Бережной — тот человек, который вернул бы капитану уверенность в себе. Поскольку Олег вдруг утратил прежнюю твердость. В своей нелегкой работе он придерживался правила: «Думаем по отдельности, обсуждаем вместе». Он был причастен к группам в аудиториях, на полигонах, а сейчас — откололся от них. Поймал себя на мысли, что вместе с другими инструкторами центра выступал в качестве наемного инструктора; или делился знаниями и опытом с наемниками — не суть важно. Он искренне уважал чувства и стремления каждого курсанта, их бескорыстную любовь к тяжелой профессии бойца спецподразделения. Сейчас мог с горечью продекламировать, обращаясь к себе: «Ах, оставьте свои разговоры о любви по доступной цене».

Первый день в полевом лагере. Он подходил к концу, затухал, как брошенный окурок. Общая атмосфера, царившая до недавнего времени, напоминала длительный привал после такого же долгого, утомительного рейда. Костерок, языки пламени лижут прокопченный казан, внутри которого жирно ворчит рисовая каша, громко именуемая пловом: рис, лук, тушенка, специи из душистых трав, растущих буквально под ногами. Разговоры ни о чем, колкие шутки не обходят ни командира экипажа, ни инструктора, тут все равны, как в бане. Не хватало одного человека: в противовес «доброму» инструктору — «злого». Но с рассветом все должно было измениться. Назавтра Колчин планировал «раздвоение личности». Курсантам предстояло увидеть и Чарли, и Хэнка. И все это с подачи «классика» — начальника курса Паникяна, на дух не переносящего популяризации психологии в войсках.

Популяризация...

Что и говорить, обидная дефиниция.

Пыль и тенета по углам оконца маскировали капитана, стоящего в двух шагах от него и не перестающего думать об Алексее: «Где же Бережной?» А команда Клима, похоже, ничуть не обеспокоена его отсутствием. Может, Алексей предупредил командира экипажа? Скорее всего так. Но его нет уже больше сорока минут. Почти час его где-то носит.

В бараке душно. Отяжелевший от мха шифер раскалился за день добела, до зеленоватого огня меди; казалось, вот-вот займутся черные, потрескавшиеся от времени стропила и подрешетник. Пик жары пришелся на шесть часов, когда мысли Колчина постепенно, но верно также достигли вершины: новая сплоченная, идеально подготовленная группа; а в груди зародился страх. В то время не хватало глотка свежего воздуха, ушата холодной воды... Все не так, хотелось крикнуть себе, это жара вызвала галлюцинации, заставила литься мысли по расплавленным извилинам, как по желобам. Но тот же страх не позволил встать и выйти из барака, превратившегося в мартеновский цех. В гудящей от напряжения голове какофонический хаос, рождение жуткой симфонии имени Листа... прокатного цеха. Нечто подобное Олегу пришлось пережить в 97-м. Тогда он, провожая борт с «учебным» «двухсотым» грузом, стоял под холодным дождем, который наводнил грустными фортепианными звуками окрестности. И если в то время печальный мотив впитывался в кожу, проникал в душу молодого лейтенанта, вызывая в груди странное ощущение близости Рождества, то сейчас охаживал тяжеленным молотом как на судилище.

Вряд ли Олег перегрузил себя подозрениями, и не они сейчас позволяли замечать то, что еще вчера показалось бы противоестественным. А «вчера» экипаж Клима — в полном составе — был ярким и слаженным, работал без пробуксовок, сиял, как новенькая немецкая машина, лаком. Но отчего? Почему раньше в голову не приходило, что самым ярким в экипаже, как главная звезда в созвездии, был именно Бережной, за которым и маскировалась вся диверсионная команда? рубаха-парень, открытый в общении. Он говорил за всех, когда это было нужно и не нужно. А Роман Трегубов словно специально получил травму, сорвавшись с тросовой горки, чтобы его место занял Земля. Без Бережного команда Клима смотрелась бы иначе и, кто знает, навела бы руководство, да и остальных курсантов на определенные мысли. Короче, тренер угадал с заменой.

Вот и ответ. Он пришел — но не поздно ли? Хотя бы для Олега? Чье «сияние» отвлечет на себя мрачный и обеспокоенный взгляд капитана, который наверняка не ускользнет от внимания старшего сержанта Климова?

Два человека. Бережной и Колчин. Один улыбчивый, другой мрачный. Люди с улыбкой чаще всего вызывают недоверие, мрачные — нет, зачастую ясно, что от них ждать.

Вот сейчас бойцов «семерки» никто не ширмует. На них словно обрушилось одиночество, придавила тоска, пригвоздила к месту безнадега. «Мрачные люди» — но что от них ждать, не ясно. Кто они? Кто руководит ими? Какую школу они прошли? По своей ли воле они здесь? Нет, это вряд ли; хотя и воля не сломана. Отчасти — сломлена. Они — бойцы спецподразделения. Настоящие профессионалы. Без любви к профессии настоящими профессионалами не становятся. Значит, было в них и стремление, и пристрастие. И уже позже произошел надлом. Но знания и навыки остались. Это как выплюнуть душу и стать зомби. И все же они люди: одинокие, тоскующие, с безнадежными, отстраненными взглядами.

Главное, есть что лечить и на что воздействовать.

Но Олег не мог сказать себе: вот твой шанс, засучивай рукава — и за дело. Пожалуй, он не справится. Кто-то хорошо поработал над ними, у кого-то материала для работы было несравнимо больше.

И все же шанс был. Он базировался на том, чего не знали, не могли знать бойцы Клима, то, что от них скрывали.

«Клим, тебя подставляют. Тебя и твою команду уберут так же, как убрали другую группу в 97-м».

«Ты — психолог, твои выкладки давно известны, нас на этом не проведешь».

«Клим, я не спрашиваю, кто отдает вам приказы, мне важно знать, что вам приказали».

«Приказали убрать тебя».

И они выполнят задание.

Выполнят...

Вот, наверное, ответ на последний вопрос: они прошли «обычную» чеченскую школу, но стали лучшим экипажем лишь потому, что выполняли задание. Перед ними была поставлена конкретная боевая задача, не выполнить которую они не имели права.

* * *

Дагестан, Пионерский

Еще будучи в Москве, полковник Артемов дал команду «пробить» всех в центре, включая курсантов. Но за оперативными мероприятиями как-то подзабыл об этом, посчитав данный вопрос не первостепенным. Непосредственно перед встречей с Паршиным Михаил Васильевич отключил спутниковую трубку, однако во время беседы чувствовал, что кто-то пытается дозвониться. Надрывно кашлянув несколько раз, он извинился перед некурящим генералом и вышел из кабинета начальника курса. И уже во дворике, прикурив сигарету, привел трубку в рабочее состояние. Первым делом позвонил в Каспийск. Остапенко доложил, что Тульчинский прибыл на место, слоняется от обелиска по девятиэтажки и обратно. Спросил, что делать. «Ничего, — ответил Артемов. — Наблюдай, фиксируй. Его судьба уже не в наших руках». Причем давно, подумал он про себя, давая отбой. И тут же принял звонок...

Полковник не надеялся получить столь обширную информацию из штаб-квартиры ГРУ, однако справедливо подметил, что ее пространность все же носила сокращенный вариант: всего лишь на шесть человек. И ответ этот шокировал полковника. Готовя эту операцию, он запустил логический маховик в обратную сторону. И он, набирая обороты, высвечивал события на манер стробоскопа: позади главных фигурантов мелькали отдельные, словно замершие фигуры, и их мельтешение выглядело пустым. Логика сыграла против логики, плюс на минус дал нулевой результат. Была ли в этом вина полковника Артемова? Нет, не было. Против него, разведчика, выступал контрразведчик. И на определенном этапе переиграл его. Ах, если бы все запустить в одном направлении, в обратную сторону, то, возможно, стали бы видны корни, сосущие живой материал из далекого прошлого. Помощник полковника Артемова, находящийся в Москве, словно наговаривал на магнитофон, а не докладывал по телефону.

— Старшему сержанту Климову вменялось — цитата: «превышение должностных полномочий, умышленное убийство по предварительному сговору». Конец цитаты. Некий Аслан Вахабов возвращался из Урус-Мартана домой в Ачхой-Мартан. Вместе с ним ехала жена и две дочери. Перед спецназовцами, находившимися на пути следования машины Вахабова, стояла задача проверять весь автотранспорт. В ориентировке было сказано, что — снова выдержка: «по этой дороге подвидом мирных жителей могли передвигаться боевики». Ты слушаешь, Михаил?

— Да, да, продолжай.

— Ага. Изредка давай о себе знать — связь по спутнику не для длительных докладов. Как следовало из материалов дела, Василий Серегин с опозданием доложил командиру группы Климову о том, что машина приблизилась к месту засады, и Вахабов не сумел вовремя отреагировать на приказ военных остановиться. По машине был открыт огонь — на поражение. Вахабов и его жена были убиты сразу, две девушки получили легкие ранения.

— Дальше, — дал знать о себе Артемов.

— Командир группы спецназа не мог доложить даже о задержании подозрительных чеченцев. На всякий случай бойцы обыскали машину, оружия в ней не оказалось.

— Это понятно. Продолжай. Ты хорошо подготовился, — съязвил Михаил Васильевич.

— И все же выходить на связь было необходимо.

— Тебе? — не понял Артемов. — Со мной?

— Да нет же, господи! Я про Климова! Ему необходимо было выходить на связь. Он, Климов, связавшись с командованием и доложив, что погибли мирные жители, получил приказ «об уничтожении». Что переводилось как «замести следы». Пара контрольных выстрелов в раненых чеченок, и спецназовцы подорвали машину, сымитировав взрыв фугаса и ее обстрел чеченскими боевиками. Но в следственный изолятор все же попали.

— Их содержали в Чечне?

— Пару дней. Потом от греха подальше убрали в Ставрополье.

— А точнее?

— В Буденновск. Адвокаты спецназовцев требовали ознакомления с секретной директивой по боевому применению войск спецназа ГРУ, «который призван действовать в тылу врага» — это я цитирую, — а в конкретном случае выполнял несвойственные ему функции — то есть досмотр автотранспорта. А это дело милиции. Я думаю, то была неудачная уловка адвокатов для смягчения наказания для своих подопечных, которым грозили былинные сроки — от пятнадцати лет лишения свободы.

— Ты не думай, ты факты излагай.

— Излагаю. По невыясненным причинам дело было закрыто и не дошло до суда. Теперь по остальным. Михаил Михайлов и Леонид Гардин. Совершили аналогичное преступление летом 2001 года. Под Шалями спецназовцы убили местного жителя, приняв его за боевика. Зашли в дом и расстреляли всю его семью. И все по той же причине — убрали свидетелей.

— Что, весь экипаж замазан?

— Да. Все они — «жертвы несвойственных функций спецназа». Понимаешь, они находились под стрессом, а человек в таком состоянии не может здраво, если хочешь, оценить степень риска. Собственно, решение они принимали на подсознательном уровне.

— Не пойму, к чему ты клонишь.

— К тому, что не выполнить приказа они не могли. Тебе это любой психолог скажет. Им сказали «почистить все», они и «почистили».

— Все, избавь меня от своих комментариев!

Артемов выругался. Какой идиот занимался проверкой курсантов, изъявивших желание пройти курс спецподготовки! Ведь это дело особистов и контрразведки. Тут без лохматой руки не обошлось. Но чья она, своя — особистская, или «конкурентов» из ФСБ? Чью руку пожимал Александр Петрович Паршин? Полковник невольно бросил взгляд на плотно зашторенное окно в кабинете начбазы...

* * *

Ставропольский край, Буденновск,

март 2002 года

В камере предварительного заключения районного ОВД было холодно. Тем не менее Сергей Климов был без обуви. Армейские ботинки стояли рядом с широкими нарами и имели жалкий вид: давно не чищенные, с поцарапанными мысками, без шнурков. Последний раз он чистил их перед тем злополучным рейдом, когда его расчет бросили на участок дороги, ведущий из Урус-Мартана в Ачхой-Мартан. Ровно восемь дней назад. В самый пик активизации минной войны. За неделю боевики совершили 14 подрывов различной техники — в Грозном, Гудермесе, аэропорту Северный. В селении Серноводск Ачхой-Мартановского района (в зоне ответственности подразделения спецназа ГРУ, где Климов проходил службу) сработало самодельное взрывное устройство, заложенное в здании переговорного пункта, ранены прикомандированные к местному РОВД офицеры УВД Брянской области...

В замке нервно заворочался ключ. Один щелчок, второй. Клим посмотрел на свои «командирские» часы. Шесть утра. Рановато и для завтрака, и для допроса. Может, адвокат решил еще раз переговорить, подумал спецназовец. К своему защитнику — лет пятидесяти, полнотелому, с бородкой-эспаньолкой и малоросским выговором — он относился ровно. С одной стороны, надеялся, что опытный адвокат сумеет добиться на суде смягчения наказания. С другой — сомневался в его силах: он при первой же встрече с клиентом категорично заявил, что суда и колонии не избежать, что дело на контроле... Наверное, у тусклой лампочки, куда адвокат указал глазами.

Несправедливо, размышлял Сергей. Война. Он выполнял приказ. И только за это процесс решили сделать показательным. Чтобы мир быстрее наступил.

Мол, перед законом все равны — и чеченские бандиты, вырезающие целые семьи, и российские солдаты, которые зачастую не понимают, чего от них хотят. Но и та и другая сторона знают одно: они враги. Что «мирный» житель, прячущий в доме оружие, что завшивевший солдат-пехотинец.

У соседа по камере есть книжка. Про войну. «Потерянная армия» называется. Клим открыл ее в середине и прочитал:

"...Единственный сын полковника Александра Доценко пропал без вести на чеченской войне. Жена полковника заболела умопомешательством. Однажды с кухонного стола упал нож. Обрадованная жена сказала полковнику:

— Если падает нож, значит, в дом торопится мужчина. Может, это Володя спешит домой?...

Володя пропал без вести 1 января 1995 года... Полковник втихаря продолжает сбрасывать нож со стола. Мать продолжает верить, что сын еще придет с войны. Полковник продолжает верить, что жену еще вылечат..."

Клим перевел эти горькие строки на себя, на свою мать. Когда он придет с войны? Когда матери его ждать? Лет через пятнадцать?...

...Серьга даже себе не мог объяснить, как он пропустил появление машины из-за плавного поворота. Ему, как самому «зоркому», дали четкое распоряжение: докладывать о любом транспорте на этом участке дороги. 21 марта сотрудники УФСБ и военной прокуратуры в Грозном в Заводском районе провели спецоперацию и захватили шесть боевиков. Информация, которая была получена в ходе допросов, сводилась к следующему: в Ачхой-Мартан должны поступить оружие и взрывчатка для совершения диверсий.

Серьга выругался: машина, сбросившая скорость на повороте, снова набирала ход и через считанные секунды на приличной скорости окажется на месте расположения основной группы спецназа во главе с командиром — восемь человек.

Он обрушился на Романа Трегубова, с которым сидел в засаде:

— Куда ты смотрел?

— А ты? — спросил Роман.

Снайпер взялся за рацию:

— Клим, Серьга на связи. — И почти тут же услышал одну автоматную очередь, ее перекрыла другая... Еще и еще. Серьга скривился, как от зубной боли. — Снимаемся! — Он первым покинул точку наблюдения.

Когда они с Романом подбежали к машине, съехавшей на обочину, Серьге подумалось, что все кончилось. Но все только начиналось. Клим, распахнув дверцу девятой модели «Жигулей», выволок водителя. Лет сорока пяти чеченец был мертв. Сержант обошел машину и глянул на мертвое тело женщины. Спецназовцы стреляли на поражение, поскольку появление машины, двигающейся на большой скорости, оказалось для группы полной неожиданностью. Они не успели загодя выйти на дорогу. На которой не было ни дорожных знаков, ни надолб, ни бетонных блоков, которые не давали автомобилям развить скорость, а на некоторых участках следовать по одной полосе, пропуская встречный транспорт.

Клим оглядел машину: ни одного целого стекла. Каким-то чудом уцелели две девушки-чеченки лет пятнадцати-шестнадцати. Сергей морщился от их криков, но не знал, что делать. Рассеянно кивнул Юрию Аденину, предложившему оказать девушкам, посеченным осколками стекла, помощь: «Да, окажи». Остановил свой взгляд на снайпере группы: «Как же так, Серьга?» Именно ему и Роману он отдал распоряжение обыскать машину. Еще оставалась надежда найти оружие или взрывчатку. Вскоре услышал, что надежда — самая поганая вещь на свете. Что ждать и догонять — намного лучше. И Клим обрушился на Серьгу:

— Вот ты и выбрал лучшее место! Дождался, е... твою мать! Ни украсть, ни покараулить!

Клим вышел на связь со штабом и «обрисовал» обстановку. Надеялся на затянувшуюся паузу. Но ответ не заставил себя ждать, словно в штабе готовились к такому повороту. «Давай-ка уничтожь там все. Отбой».

Трегубое сунул в руки командиру водительское удостоверение и паспорт чеченца. Климу не хотелось знать имя человека, которого он убил. Однако раскрыл паспорт. Аслан Вахабов, житель Ачхой-Мартана; штамп о браке, запись о наличии двух дочерей — 87-го и 88-го года рождения. Это они сейчас распростерлись над телом матери...

Роман Трегубов лучше других был обучен подрывному делу. Пока он готовил легковушку к взрыву, Климов выбирал кандидатуру «исполнителя». Надолго задержал взгляд на Серьге... Но какое это наказание?...

Наконец он сделал свой выбор. Когда Роман доложил о готовности, сержант Климов перевел переводчик на своем автомате на одиночный огонь. Закрыв на секунду глаза, он тихо прошептал:

— Прости меня, господи...

* * *

— Климов, на выход, — бросил милиционер, открывший дверь камеры.

— Ща, — отозвался Сергей, вставая с нар. Надел ботинки. Руки непроизвольно сделали движение — завязать шнурки.

Наблюдательный милиционер усмехнулся. К заключенному под стражу он относился с пониманием — сам торчал в Чечне полгода.

— Пошли, Серега...

Кабинет следователя, где обычно проходили допросы и беседы с адвокатом, был устроен на манер кабинетов в Следственном управлении ФСБ. Место допрашиваемого находилось справа от двери, открывающейся вовнутрь, так, чтобы случайно заглянувший не увидел, кто находится у следователя.

Сейчас возле кабинета стояли два высоких плечистых парня.

— Лицом к стене. Руки за голову, — распорядился один из них — рыжеватый, с вдавленной переносицей. Он обыскал Сергея и разрешил опустить руки. — За мной. — Он шагнул в кабинет, посторонился и указал на стул. — Садись.

Климов оказался на привычном месте. Когда парень вышел, он глянул на человека, сидящего за столом следователя; место за небольшим столом, где обычно находился адвокат, сейчас пустовало.

Он не мог дать хоть сколько-нибудь точной характеристики на этого человека, отметил лишь его волевой подбородок, императивный взгляд, довольно капризный изгиб губ.

У Паршина не было причин опасаться идти на контакт с «рядовыми». Практика показывала, что именно они и «молчали больше всех». Может, по причине большей боязни. К тому же обработка на самом высоком уровне давала больший результат, накладывала ответственность. Это как получить приказ не от командира взвода или роты, а лично от главнокомандующего. После такого «зомбирования» люди из шкуры лезут.

Сергей Климов сразу отмел версии о новом адвокате и следователе. Этот властный человек, еще не произнесший ни одного слова, отчего-то внушал страх. Но он, как ни странно, истекал по мере того, как густой баритон генерала набирал обороты.

— Ты понимаешь, что ты позоришь не только спецназ и армию, но и Верховного главнокомандующего?... Вот из-за таких, как ты, ящик моего стола не бывает пуст. Меня зовут Александром Петровичем. Я являюсь помощником Верховного — но к Минобороны отношения не имею. Я знаю, когда тебя бросили. Когда ты получил приказ об уничтожении свидетелей. И это, на мой взгляд, было оправданно.

Сергей был в полной растерянности. Впервые за эти восемь дней он слышал слова об оправдании. И явственно услышал звук... падающего ножа.

Нож упал.

Торопился этот человек или нет, но он здесь. Для того, чтобы Клим... вернулся с войны. На глаза спецназовца набежала соленая пелена, стало трудно дышать. Грудь переполняла смесь благодарности и отчаяния. Пока что в равной пропорции. Но вот тоска стала с позором уступать признательности, и Клим заплакал...

Он еще молодой, ему всего двадцать один год. Он рано повзрослел — война заставила, он считал свое взросление искусственным. Часто напускал на себя суровость, но отчетливо понимал, что она не настоящая, а лишь маска. Мечтал о доме, где хоть на короткое время вновь станет «пацаном», а потом повзрослеет уже по-настоящему. Время не терпит договоренности? Ерунда, он договорится с ним.

Прав, прав этот человек: Клима бросили. А он здесь для того, чтобы подобрать. И он не падальщик, не стервятник. Он называет Сергея ласково: «Ну, ну, успокойся, сынок...» И снова в его голосе звучит металл — но мягкий и ковкий, как золото.

— Я дам тебе будущее и возможность забыть о прошлом. Но о нем буду помнить я. В моей власти вернуть его. Понимаешь, о чем я говорю? Я тебе даю шанс на новую жизнь. Ты не виноват перед обществом, виновата война.

А Сергей мысленно поддерживает разговор:

«Но рано или поздно мое прошлое вскроется».

И будто слышит ответ генерала:

«Какое прошлое? За тобой нет судимости».

«А трупы?»

«А на ком их нет? Разве спецназ не убивал? А ты как раз из этой когорты, если кто и способен понять, то свои, спецназовцы, среди которых ты вскоре окажешься».

Климов вздрогнул. Неужели генерал умеет читать мысли? Или это он сам произнес свои мысли вслух?

Нет, он не мог ослышаться: «...среди которых ты вскоре окажешься».

— Отслужишь оставшиеся два-три месяца, вернешься домой. Я буду приглядывать за тобой. А когда потребуется, ты снова наденешь форму. Или возьмешь в руки оружие. Выбора у тебя нет.

Двадцать один год...

Возраст не позволял спросить, с какой целью он снова наденет форму, возьмет в руки оружие.

— Пока ты живешь прошлым, но завтра начнешь жить настоящим — не где-то за колючей проволокой...

Двадцать один год...

Возраст не позволял задать вопрос о бесплатном сыре. Но какие могут быть вопросы, когда всего четверть часа назад у него не было никакого будущего, а лишь горечь, насквозь пропитавшая душу. Срубленное и обработанное дерево, пропитанное вонючим составом, превращается в обычную шпалу, стонущую под тяжестью поездов. А ведь недавно оно весело шумело под теплым ветром.

Перед глазами не серые стены камеры, но бескровное лицо матери, которая вот уже сейчас начинает приучать себя ждать сына с войны долгие годы. О каком выборе может идти речь? Прав генерал: выбора у Сергея не было. Он всего лишь человек, принадлежащий к единственному на этой планете виду, который испытывает к себе жалость. И как утешение за эту «ошибку природы» — способность испытывать жалость к другим. Но не всегда.

— Мне придется вытаскивать весь твой расчет. В ком ты уверен больше всего? Назови двух-трех человек.

Клим назвал Василия Серегина, Романа Трегубова и Юрия Аденина. Но по другой причине. Вряд ли он был уверен в них больше остальных. Просто они наравне с ним были главными виновниками той трагедии.

Назавтра освободили не только их, но и весь расчет старшего сержанта Климова. Генерал Паршин свое слово сдержал.

Глава 14

В мутной воде

Дагестан, Пионерский

Не замечая, Михаил Артемов часто качал головой, дополняя полученную информацию личными «выкладками». Ступив на путь преступлений, бойцы из группы Климова не могли свернуть с него по нескольким причинам. Они обязаны были отработать свои несостоявшиеся сроки. Кто-то откровенно прятался от мстительных родственников погибших, объявивших спецназовцам вендетту. А терпения у «абреков» хватало, они могли ждать годами.

Но все ли чувствовали себя одинаково спокойно? Они не отрабатывали, но отдавали долг — уже иного качества, нежели раньше, но все же. Задумывались над тем, «нужна ли совесть современному спецназовцу»... А вместо нее могло быть «ощущение величества и ничтожества». А попади они на скамью подсудимых и под открытый процесс, могли бы стать «кумирами несчастной нации». И что лучше — не разберешь. Тем не менее говорили бы со скамьи подсудимых правду и только правду. «А говорить правду — значит иметь совесть». Кажется, так сказал Андрей Караулов.

Но был ли у них выбор? Со ссылкой на «несчастную нацию» — не было. И вообще не было.

Без вины виноватые. Да, но только со знаком вопроса.

«Трегубов, — нахмурился полковник Артемов. — Роман Трегубов. В центре его уже нет. Экипаж Клима пополнил Алексей Бережной. Неужели и он „замазан“ в криминале?»

— Что там по Бережному? — спросил Артемов помощника. — Алло, ты где?

— Ищу записи... А, вот они. Характеризуется только с положительной стороны. У меня все.

— Везет тебе, — сердито отозвался полковник.

— А что я могу поделать, Михаил?...

— Извини, я злюсь не на тебя. Ты доложил шефу?

— Через твою голову?

— Доложи немедленно.

— Есть. — Помощник чертыхнулся. — Михаил, я забыл о главном. На твой московский номер звонил Тульчинский.

— Что-нибудь передал?

— Нет. Просто посетовал, что не может тебе дозвониться. А дело у него срочное.

— Понял, я сейчас свяжусь с ним.

«Долго я курю», — начал нервничать Артемов, торопливо набирая номер.

— Влад, это Артемов. Что у тебя?... Так... Так... Слушаю... Ты что сделал? — Полковник переменился в лице. — Предупредил Климова?! Е... Представляешь, что ты наделал?

* * *

Дагестан, полевой лагерь военно-морской базы «Дельта»

Для Эфира капитан Колчин был инструктором, а командир его — сержант Климов. Как в Священном писании. Поэтому Леонид Гардин позвал на связь Сергея.

«Кто?» — глазами спросил Клим. Веки у командира припухшие: прилег на несколько минут, и комары, невесть как залетевшие под москитную сетку, малость изменили облик спецназовца. Может, по этой причине сейчас он выглядел намного старше своих лет. Плюс неважное настроение.

— Юрмин, — ответил Эфир.

— Чего ему надо? — пробурчал старший сержант, принимая от радиста трубку. — Клим на связи.

— Я просил Колчина, — услышал он голос мичмана и удивился его сухости. Впрочем, рассудил логично: наверняка рядом с мичманом кто-то из начальства, и ему не резон вскрывать приятельские отношения с курсантом.

— Его нет рядом. — Командир группы бросил взгляд на барак, где в данное время находился Олег Колчин. Один. «Шевелит своими мозгами». — Он занимается с Мелким и Землей.

Голос Юрмина зазвенел от напряжения. На его взгляд, он поступал правильно, не теряя, возможно, драгоценного времени.

— Слушай приказ, «Седьмой». Срочно эвакуируй группу из лагеря. Рацию выключить и на связь не выходить. Колчину передай: первое — его хотят убрать, второе — его гость работает на военную разведку. — Мичман, выдержав небольшую паузу, перешел на иную форму общения: — Серега, сделай так, как я сказал. Дело очень серьезное, понял? Я сам почти ничего не знаю, но могу оказаться в том же дерьме, что и Колчин. Повтори приказ, Серега.

— Эвакуировать группу, на связь не выходить. Колчина хотят убрать, его гость работает на ГРУ.

— Выполняй. Отбой.

Клим вернул трубку радисту. Смазал слюной зудящие веки, из-под которых его взгляд стал тяжелым.

Когда он вошел в барак, не оборачиваясь, спросил:

— Где Колчин?

— Не знаю, — ответил Туши Свет, вошедший следом. — Недавно был здесь.

Сержант подошел к койке капитана и взял листок бумаги, который виделся бельмом на темно-синем одеяле.

"Сергей, тебя подставляют, — прочел он. — Твою команду уберут так же, как убрали другую группу в 97-м: твои предшественники совершили диверсию, уничтожив два вертолета с группой высокопоставленных чиновников на борту. Я не знаю, кто кует кадры в спецназовской кузнице, но все они попадают под молот. Уходи из лагеря и неделю не выходи на связь. Я сделаю все, что в моих силах. Не думай, что все хорошее происходит по воле божьей, а плохое — по причине его неисповедимых путей. Доверься себе. Ты хороший боец, Клим, у тебя все получится.

Капитан Колчин".

И приписка:

«Сергей, не трогай Бережного!!!»

Она была трижды подчеркнута.

— Что там? — спросил Юрий Аденин, заглядывая через плечо командира.

— Прочитай. — Клим, не оборачиваясь, сунул в руку бойца листок бумаги. — Где Земля?... — Он до хруста сжал пальцы в кулак. — Где Бережной, я спрашиваю?

Эфир, заглянувший в барак, приложил палец к губам:

— Не ори. Земля идет.

— Откуда?

Радист пожал плечами:

— Из лесу.

«Баран!» — скрипнул зубами старший сержант.

* * *

Дагестан, Пионерский

Артемов вошел в дежурку и плотно прикрыл за собой дверь. Для начала задал Юрмину несколько ничего не значащих вопросов и получил в два раза больше ответов и с подобающим качеством. Может, подумал полковник, этот мичман как бы реабилитирует себя за проявленное усердие, «неприменимое» к полковнику военной разведки.

— Когда вы заступили на дежурство?

— В пять вечера. Вообще-то я подменяю лейтенанта Болтянского.

— Почему?

— У него жена рожает. А мне приходится и дежурить, и вести занятия.

— Тяжело вам...

— Мне-то что... Вот жене Болтянского тяжело.

Михаил Артемов применил к военному моряку свою излюбленную тактику, хотя не видел, что Юрмин не в своей тарелке от сугубо официального общения. Он продолжил чуть грубовато, чуть по-свойски и немного по-товарищески:

— Как тебя по батюшке?

— Геннадьевич.

— Ну, это для моего языка длинновато, — улыбнулся полковник. — Зовут Сергеем, да?

— Так точно.

— Скажи-ка мне, Сергей: ты хорошо знаешь капитана Колчина?

— В каком смысле?

— Сейчас расскажу. Представь себе капитана в полевом лагере.

— Вижу отчетливо. Как в бинокль.

— А теперь представь нестандартную ситуацию... Хотя нет, это сложно. Давай проще. — Полковник прикурил очередную сигарету. — Поговорим про личные качества Колчина. Он офицер, служил в морской пехоте и сейчас проходит службу в спецподразделении. Он состоятелен как боец спецназа? Или же окончательно переоделся в шкуру «слона»[13]? Пересел на «психологического» конька, другими словами. Сумеет ли он в реальных условиях оценить нестандартную ситуацию, принять единственно верное решение?

— Вы задали столько вопросов... Я и половины не запомнил.

— Тебе не обязательно отвечать на все вопросы. Ты суть схватил?

Мичман пожал плечами:

— Вроде бы схватил.

— Ну так вперед!

— В общем, объяснить, что и как нужно делать, Олег, конечно, сможет. Что касается реализации...

— Вот именно! — похвалил полковник. — Хорошее слово ты подобрал, Сергей Геннадьевич.

Вдохновленный Юрмин «подобрал» целую фразу:

— Капитан Колчин — кабинетный спецназовец.

Полковник протянул Сергею Геннадьевичу руку:

— Приятно иметь дело с умными людьми. Ты точно мичман?

— Уже не уверен. — Юрмин скосил глаза на погон. На миг ему показалось, что две звезды выросли в размерах, до звания вице-адмирала. А под лопатками зачесалось. Наверное, крылья прорезываются.

Мичман резко встал, едва не опрокинув стул, и вытянулся по стойке «смирно». Чем едва не напугал Артемова. Полковник обернулся.

Он стоял у раскрытой двери дежурки с сигаретой в руке. В дверном проеме он увидел генерала Паршина. За ним следовал, как на привязи, начальник курса. Полковник демонстративно разогнал дым рукой и ткнул сигарету в пепельницу. Улучив момент, он, стоя к генералу спиной и глядя на мичмана, сделал движение у рта, словно застегивал «молнию». А его холодные глаза говорили: «Ни слова!»

— Уезжаете, Александр Петрович? — угадал Артемов намерения генерала. Невозможно было себе представить Паршина, ночующего в этой дыре.

— Да. В Астрахань. Не думаю, что в штабе Каспийской флотилии меня ждут. Тем вернее разрешить вопрос по жалобе моряков на имя главкома. Здесь я оставляю своего помощника. Если что, обращайтесь к нему.

— Приятно было познакомиться.

— Я не прощаюсь. Завтра мы снова увидимся. До встречи.

Паршин вышел из штаба в сопровождении начальника военно-морской базы и двух своих людей.

— Знаешь, кто это? — спросил полковник мичмана, кивнув на дверь. — Зам главы кремлевской администрации. У него ты документы не спрашивал?

«Ну очень смешно!» — отреагировал Юрмин.

Прошла пара минут, и оконные стекла завибрировали от гула вертолетных лопастей, набирающих обороты. «Ми-8» и боевая машина сопровождения взяли курс на север. Они едва ли не повторят маршрут двух винтокрылых машин, по которым отработала в 97-м диверсионная группа генерала Паршина. «Ну, Клим, — мысленно обратился к сержанту полковник Артемов, — какое задание тебе дали? Сбей вертолет, Клим, прошу тебя».

Михаил Васильевич оставил дежурного и вышел из штаба. А мичман не переставал думать о Тульчинском, который работает на ГРУ, о причастности новоиспеченного инструктора к гибели экипажа. Он бы поделился с Артемовым, оказавшимся мужиком общительным и с чувством юмора, своими соображениями, если бы не его принадлежность все к той же военной разведке. Но то, что оба офицера стоят по разные стороны высокого забора «Аквариума», мичман представить себе не мог.

* * *

Полевой лагерь военно-морской базы «Дельта»

На Алексея Бережного, вернувшегося в лагерь, Клим бросил тяжелый взгляд. Сейчас все мысли командира экипажа сосредоточились на исчезновении Олега Колчина. Когда и в каком направлении мог уйти капитан? — лихорадочно соображал Климов. Направлений столько, что не хватит рук всего экипажа, чтобы указать возможные пути. Вопрос: когда? Ответ: не так давно — Аденин видел Колчина, лежащего на койке, примерно тридцать или сорок минут назад. Даже если разбиться на пары, то поиски можно вести лишь в трех направлениях. Бережной тоже присоединится — никуда он не денется. Пока он не знает всей правды об экипаже, он — член группы и вместе со всеми будет выполнять любую поставленную перед ним задачу.

«Да херня все это!... — вспомнилось его выступление. — Для „зеленых беретов“ головоломка. У штабных столько закидонов, что хоть ушами наворачивай».

И будет наворачивать. С особым рвением. Вот сейчас Колчина можно было объявлять кем угодно: тем же «предателем», чей портрет он вешал на доске, героем невидимого фронта, тем и другим, маньяком, психом, убийцей. Хотя бы для одного человека — Алексея Бережного, чья помощь была просто необходимой. Ну нет лишних рук в экипаже!

У Клима с Землей были сложные отношения. Алексей — щит группы, головной, за которым пять его оригиналов. Клим использовал его, и такая тактика, откровенно говоря, была не по нутру. Не однажды Клима посещала мысль: усадить рядом Алексея и все рассказать ему. Для чего? Хотя бы для внутреннего равновесия. Однако понимал: склонить Землю на свою сторону не получится. Да и само определение не могло устроить Клима. Склонять... Он видел в этом слове яд, предательскую подножку. И пришел к соответствующему выводу: был бы на месте Земли тот же Серьга, откровенный разговор не заставил бы себя ждать. Земля настоящий боец, тинейджер по жизни, а Серьга по жизни — примак. Если бы он вел дневник, то закончил бы его так: «Я спасал свою задницу, и мне это удалось».

Земля был единственным в экипаже, кого Клим закрыл бы своей грудью. Но не потому, что отдавал должное — за прикрытие, за его по-настоящему товарищеский поступок, когда он отдал свой акваланг командиру. Может, потому, что Бережной был единственным человеком в экипаже. Остальные же были оборотнями.

— Ты где был? — спросил Клим у Бережного.

— Мох собирал, — ответил Земля, показывая полиэтиленовый пакет, набитый сфагнумом. — Для Дитмара. Я передал через дежурного кулек, но мох сыроватый, времени не было сушить. А этот я разложу на стропилах. Крыша — как сковородка, за неделю «магнум» подсушится как следует. Лишь бы Дитмара за это время не выпихнули.

— Ты кто ему, отец родной? — спросил Сергей, выслушав бесконечно длинную речь Бережного. «Какие же они разные с Колчиным», — подумал он. Капитан мог поддерживать беседу, не говоря ни слова.

— При чем тут отец. Просто я...

— У нас проблемы, — перебил его старший сержант.

— Да у нас с самого рождения проблемы! То головкой ударишься, то обкакаешься. Двойку получишь, что-то венерическое подхватишь, семьей обзаведешься. Даже когда сдохнешь, сука, и то автоматом передашь проблемы родственникам и близким. Прикинь, они плачут, убиваются...

— Ну хватит! — прикрикнул командир. — Достал!

— Чего ты психуешь? Тебя за нитки никто не дергает. Хочу дать тебе совет: найди себе мужика.

— Чего? — засопел носом Клим.

— Ладно, проехали. Поясни, что случилось.

— Я бы давно пояснил, если бы не твой язык. Из центра пришел приказ: арестовать Колчина. В случае сопротивления нам разрешено применить оружие.

Бережной сморщился:

— А, очередной закидон... Нашел, блин, проблему! Дай-ка я поговорю с капитаном, и он вскинет свои ручонки до самых стропил. Заодно мох разложу на них. На стропилах, врубился?

— Колчин сбежал.

— Зачем ему бежать? — выпятил губу Земля, ничуть не удивившись очередному заявлению командира. Колчин приучил курсантов ничему не удивляться. — Просто покинул лагерь.

— Ладно — он покинул лагерь. Полчаса назад. Сегодня днем вы о чем-то беседовали. Ничего интересного не проскользнуло в разговоре? О чем вы говорили?

Алексей пожал плечами:

— Да так, ни о чем.

— Ты руками махал, куда-то показывал...

— Ну, я сказал Олегу, что неплохо было бы подойти к лагерю тем путем, которым мы перли две недели назад. Там не то что тропа — дорога целая, бегать можно. Сколько камыша порубили!...

«Бегать...» — повторил про себя Клим. Да, там можно и бегать. И следов не останется. Под ногами плотный, как циновка, ковер срубленного камыша и осоки. Тот путь длинный, но фактически прямой. Если Колчин пошел этой дорогой, то его можно будет перехватить, перекрыв путь в квадрате 256 или 257, где в прошлый раз была притоплена лодка.

Клим развернул карту района и нашел на ней место тайника, мысленно представил себе скрытую в зарослях тальника протоку.

— Если сейчас воспользоваться лодкой, то реально встретить капитана уже под утро.

В знак согласия команда промолчала.

Сергей бросил взгляд на протоку со стоячей водой. Колчину предстояло переплыть ее, чтобы оказаться на камышовой «лесосеке». И как бы он осторожно ни действовал, все равно оставил следы.

— Земля, Туши Свет — ищите замутнения в воде по левую сторону от лагеря, — распорядился старший сержант. — Мы с Серьгой берем правый участок. Эфир и Мелкий готовят лодку и оружие. И все это в темпе. Пошли, пошли!

* * *

Клим смотрел не под ноги, а на воду — прозрачную, едва ли не кристальную. Он верил, что вскоре найдет следы, оставленные инструктором. Дополнительный стимул вере давал спецназовский инстинкт, который отвергал любые мелочи и случайности. В общем-то, мелочный разговор между инструктором и курсантом мог натолкнуть первого на мысль о самом, пожалуй, оптимальном пути отхода. Случайно ли? Нет, закономерно. И это не игра слов.

Все в жизни предопределено. Взять хотя бы судьбу Клима. Однажды он попал в переплет; но видел ли себя за колючей проволокой? Нет. Лишь на пороге и под скрип тяжеленной двери. Он развернулся лицом к «светлому будущему», но краем глаза успел заметить, что дверь закрылась не полностью, осталась маленькая щелка, из которой, однако, тянуло могильным сквозняком. И все равно на фоне беспросветной перспективы — это мелочь. Верил ли он в могущество генерала Паршина? Да — но в качестве точного инструмента в руках более могущественных. Не веря в бога, Клим верил в него.

Взгляд различал на илистом дне и ленивую суету головастиков, и даже скоротечные движения малька, блиставшего серебристой чешуей.

Клим прошел вдоль берега метров триста, но надежды не терял. Как и времени. Время, затраченное на поиски, пойдет в зачет всему экипажу.

«Далеко он ушел...»

Как ни странно, с каждым шагом надежда крепла.

Когда Сергей Климов поравнялся с осокорем, бросающим тень на воду, увидел то, что искал. Нечто подобное он пережил в четверг, 26 июня, явственно представил себе Бережного, который выбрал небольшой участок с песчаным дном, свободным от зарослей осоки; вот он осторожно ступил в воду, бесшумно погрузился по плечи... Оглянулся... превратившись в капитана-инструктора.

Он все же замутил воду.

Он переправлялся на противоположный берег как раз в том месте, где экипаж Климова выбрался из камышовых зарослей, а позже продвинулся ровно на то расстояние, которое преодолел Олег Колчин. Он словно копировал действия экипажа, но в зеркальном отражении. Только он был один.

— Серьга! — позвал Клим товарища. — Пройди еще метров двести, посмотри, нет ли обратных следов. Колчин мог замутить не только воду, но и нас.

Василий Серегин вернулся в расположение лагеря с докладом: никаких дополнительных следов он не обнаружил.

Командир экипажа, собрав бойцов, отдавал последние перед погоней инструкции.

— У капитана нет связи...

И привычно представлял себе Колчина, бегущего по камышовой «циновке». Он спешит, потому часто поскальзывается на подсохших за двенадцать дней стеблях, словно смазанных салом, ранит руки об острые, как бритва, зазубренные края, оставляет на них следы крови. Поднимается и бежит дальше.

— Он вооружен автоматом...

Задыхается от быстрого бега — по сути, борьбы на выживание, падает, утоляет жажду из фляжки, смотрит на часы, определяя, сколько еще продлится этот день. Пока светло, нужно бежать, работать. И он снова пускается в путь.

— Холодным оружием...

Он хрипит, как загнанная лошадь, дыхание перехватывает и от тревоги, это она отнимает силы, мешает смотреть, вплетает между кустами и стеблями, как траурные ленты в венок, призрачные и пугающие тени.

— Он не так быстр, как каждый из нас...

Не сам он бежит, а гонит его страх и тревога. От этого он слаб и уязвим. Как всегда, он больше работает головой — даже сейчас он не дает ей ни секунды отдыха.

— Не так вынослив...

Клим выдержал паузу. Он смотрел на Бережного: "Ему ни за что не догнать капитана".

— Земля, Туши Свет, вы пойдете по следам Колчина. Туши Свет — старший. Я, Серьга, Мелкий и Эфир выйдем ему навстречу и отрежем путь. Все ясно?

Молчание.

— По местам!

Лодка ткнулась носом в прибрежную траву. Бережной и Аденин сошли на берег. И тут же увидели следы, ведущие из воды к проложенной спецназовцами тропе. Туши Свет показал командиру: «Есть! Нашли». Рука вытянулась по направлению тропы.

Клим принял сигнал. Лодка, набрав скорость, помчалась к небольшому изгибу протоки. И это напомнило Сергею участок дороги между Урус-Мартаном и Ачхой-Мартаном. «Чеченское направление», которое переориентировало его на другой курс. Он понимал, что его используют в грязной игре с чистым подтекстом о «всегда оправданных методах и средствах». Особенно остро это почувствовалось, когда Сергей прочел записку капитана, в которой речь шла о предшественниках его, Клима, экипажа. Собственно, содержанке записки довольно четко сказало ему, какая работа предстоит экипажу. Но неожиданным стало то, что экипаж ожидала натуральная расправа после диверсионной работы. Капитан сбежал, тем самым подтвердив каждое написанное им слово, каждую букву.

Как это часто бывает, монотонная работа машины рождает посторонние звуки. Вот и сейчас Сергей в однообразном шуме мотора явственно различил чьи-то ухающие голоса:

«У... А... У... А...»

Тревога вкралась не только в душу Олега Колчина: между уносящимися за спину кустами старшему сержанту Климову почудились чьи-то призрачные тени. Он вздрогнул и зябко повел плечами.

Глава 15

Атака — отход

Угроза — отход

Прикаспийская низина, 47° восточной долготы, 4° северной широты

Вот и то место, где двенадцать дней назад Алексей Бережной растянулся на земле, начальственно бросив: «Привал!» А потом отпустил в адрес командира, командующего «по доверенности», малость грубоватую шпильку. По всей видимости, здесь сделал кратковременную остановку и капитан Колчин. И совсем недавно, максимум тридцать-сорок минут назад. Сейчас команду остановиться дал Туши Свет.

Земля присел, рассматривая следы, оставленные Колчиным. Покачал головой.

— Одного не пойму: за каким чертом нашему психологу такие дикие забеги? Знаешь, — поделился он мыслями с товарищем, — последнее время я приглядываюсь к нему.

— Зачем? — спросил Аденин, перевязывая бандану.

— Черт его знает... Кажется порой, что ему больше всех надо. Что ему, мало своих занятий? Почему он торчит на «практике»? Я слышал, закидон с медиками — это его личная инициатива. Прикинь, он лично ездил договариваться с ними и начальством в Кизляр! Я бы на его месте... — Бережной осекся. — Хрен разберешь, может, и поехал бы. А вообще вся эта «психика» не по мне.

Он глянул на Аденина. Туши Свет вынул из кармана сигареты, и на траву упал сложенный лист бумаги.

— Письмо? — спросил Земля.

— Дневник пишу, — холодно отшутился боец, поднимая послание Колчина.

Алексей встал и похлопал товарища по плечу.

— Я тебя прекрасно понимаю! Глазное — стиль, понял? Разговаривай, друг, со своим неизвестным другом. Воображение, только воображение поможет тебе. Даже я не смогу.

Аденин задержал свой мрачный взгляд на товарище.

— Слушай, Земля, у тебя постоянно валит изо рта. Я знаю, о чем ты мечтаешь. О том, чтобы в твой гроб положили здоровенные уши. Скажи, в твоей жизни бывают моменты, когда ты молчишь?

Бережной отозвался моментально:

— Ага. Когда пишу. Даже когда я кушаю, то говорю и слушаю.

— Теперь меня послушай. Шутки кончились, понял? Нам приказано взять Колчина живым или мертвым. Мне плевать на него. Я не стану будоражить воздух предупредительным огнем. — Туши Свет держал одну руку на глушителе автомата, другою на прикладе. — Не подчинится — я и в спину ему выстрелю.

Бережной подыграл себе бровями:

— Договорились. Я беру его живым, а ты — мертвым.

— Не, Земля, распределения ролей не жди.

— Но ты-то надеешься на них, — усмехнулся Алексей. — Сигаретку вот запалил, время тянешь. Потому что надеешься на Клима, что он первым выйдет на капитана, отрезав ему путь. — Бережной демонстративно приставил ладонь к уху. — У тебя в животе урчит или ты так сердишься?

Аденин сощурился и потер свою высокую, как перегородка, переносицу. Из-за нее он порой виделся косоглазым. Сейчас он вспоминал последние инструкции сержанта Климова.

«Не торопитесь. Колчин может делать сбивки — уходить с тропы, но снова возвращаться — уже дальше. В этом случае разбивайтесь и идите по следам».

Не торопитесь...

Ах, как Аденин завидовал Бережному... Не торопитесь — это для него. Не торопиться означало опоздать...

И он придерживался инструкций. Тянул время. «Сигаретку вот запалил...»

Нервы были на пределе. Аденин устал от всего этого дерьма, часто ловил себя на мысли, что уж лучше бы ему по-честному отбарабанить срок — любой, хоть десять лет, хоть пятнадцать. По его разумению, получалось так, что он сбежал из зоны, где ни разу не был. Что может быть хуже такого непонятного чувства, которое буквально выедает внутренности. Опять же по-честному дал себе и товарищам набившее оскомину, но верное определение: «Оборотни в погонах». И Паршина окрестил подобающе: Вервольф.

Неожиданно позавидовал Колчину: по крайней мере, капитан знает, куда бежит; пусть и не ясная, но у него есть цель. У Аденина же цели нет. Последние полтора года его задача — жить настоящим, идти вдоль высоченного забора, из-за которого доносятся веселые голоса, раздается смех, кипит настоящая жизнь, без права заглянуть за него. Живешь как в кошмарном сне и дергаешься, смежая веки:

«Это не сон, это твоя жизнь».

Пустота, отвращение. Зависть. К бегущему капитану.

Глядя в глаза Бережному, Аденин вынул записку Колчина.

— Читай...

Алексей, взяв в руки клочок бумаги, с недоумением смотрел на товарища, на задрожавшие в уголках глаз слезы...

— Юрок, ты чего?

— Читай. Все сам узнаешь.

* * *

Дагестан, Пионерский

Проводив вертолеты Каспийского погранотряда взглядом и дождавшись капитана 2-го ранга Паникяна, Артемов вернулся в штаб. Проходя мимо дежурки, увидел в окошке, выходящем в коридор, Юрмина, стоящего вахту. Мичман разговаривал по телефону.

По телефону...

Полковник извинился перед начальником базы и снова потревожил Юрмина своим вторжением. Тот «свернул» разговор, положил трубку и выжидающе округлил глаза.

— Мы поговорили о капитане Колчине. А с Тульчинским ты знаком? — спросил Артемов, напирая. — Ты говорил с ним по телефону? Примерно в половине восьмого? Отвечать «нет» бессмысленно, Сергей. Я жду ответа.

«Черт! — занервничал Юрмин. Что же делать? Бегающие глаза от наблюдательного полковника не спрячешь».

— Давай, Сергей, не тяни, — поторопил его Артемов. — Я тебе помогу. Тульчинский звонил из Каспийска, так?

— Я не знаю, откуда он звонил.

— Я знаю. Он через тебя предупредил экипаж Климова. Так вот, о чем он предупредил, мы знаем оба.

— Да.

— И чтобы ты не колебался, он сказал, что... Ну, Сергей! Мне что, клещами вытаскивать из тебя слова? Он сказал, что работает на ГРУ... — Сейчас Артемов мог дословно пересказать телефонную беседу агента военной разведки и дежурного мичмана. «Порадовался» ли он за Влада, в котором взыграла совесть, замаринованная в коньяке?... Что-то похожее Михаил Васильевич испытал. Себе же заметил: «Не без этого». Однако на путь исправления стал слишком поздно. «Не мальчик».

«А был ли мальчик?»

Был. С камнем за пазухой. Отравленный сам и отравивший других. Яд поменял качества, но не стал менее убийственным. Он и на мичмана Юрмина подействовал соответствующим образом.

— Можно повторно выйти на связь с экипажем Климова? — спросил Артемов.

Голос мичмана прозвучал твердо:

— Они получили приказ не выходить на связь.

«Они получили, — отметил полковник, — а не „я приказал“. Похоже на уход от ответственности. Издали похоже. Подойдешь поближе, принюхаешься и уловишь запах дружной семейки».

— Радиостанцию выключили, — продолжил Юрмин. — От приказа они не отступят ни на шаг.

— А дальше? — продолжал напирать Артемов. — На что ты — сейчас я не говорю о Тульчинском — надеялся?

— Ничего хорошего я не ждал. И не жду.

— Ну что ж, спасибо за откровенность. А сейчас продемонстрируй мне, как и откуда ты выходил на связь с Климовым. Может, мне повезет.

«Это вряд ли», — заметил Юрмин.

* * *

Прикаспийская низина

Аденин бросил под ноги окурок и затоптал его ботинком. Нервно поиграв желваками, спецназовец жестко предупредил Бережного:

— Ты вне игры, Леха. Отойди в сторону и не мешай нам. Пойдешь за мной — я пристрелю тебя. Мне терять нечего.

Туши Свет затянул потуже бандану, поправил «разгрузку» и пошел по тропе. Вдоль своего высоченного серого забора.

Алексей сидел в гудящем облаке комаров, не шелохнувшись. Сказать, что откровения Аденина потрясли его, значит, ничего не сказать. Глядя в спину удаляющемуся товарищу, Земля ощутил в груди острую жалость к нему. Сквозь соленую муть, выжигающую глаза, он видел обреченного больного. После исповеди. В канун последнего причастия. Сделавшего свой выбор.

— Юрок! — крикнул Алексей. — Погоди! Нельзя так, слышишь?

Земля ринулся вдогонку.

Аденин, разворачиваясь и припадая на колено, дал поверх головы Бережного автоматную очередь.

— Назад, Леха! Это последнее предупреждение.

Алексей инстинктивно упал на землю. Так же по инерции сменил позицию перекатом, благо высокая трава позволяла. Взял автомат на изготовку. За расплывчатой мушкой — четкая фигура Аденина. Даже видны его глаза. Под сурово сдвинутыми бровями они казались абсолютно черными. Как дырки.

— Все равно я пойду за тобой.

Туши Свет не маневрировал, ведя огонь, не менял позиции. Расстреляв один магазин, хладнокровно вставил другой. Придавил спусковой крючок. Пули свистели над распластавшимся Бережным, косили камыш и выбивали из него пух. Свинец методично прижимал Алексея к земле; еще немного, и пули начнут шаркать по униформе. А он не может открыть ответного огня. Лишь пару раз дал навскидку короткую очередь.

Дождавшись ответа, Земля вскочил на ноги и сделал короткую перебежку, механически отсчитывая, как учили: «И раз, и два, и три». Все, пора падать. Проворной ящерицей Алексей юркнул в густую поросль. После очередной форсированной очереди вскрикнул и затих... Через неплотно прикрытые веки видел осторожно крадущегося к нему товарища. А палец замер на спусковом крючке.

— Помоги! — громко простонал Алексей. Он надеялся, что с близкого расстояния сумеет стреножить Аденина. Если Туши Свет плевал на капитана, то Земля — вот сейчас — плевал на Аденина. Он не был в его шкуре и не мог понять его настроения и чувств. Ему казалось абсолютно справедливым, если здесь прольется совсем немного крови. Чуть-чуть. Что дальше — Алексей не знал.

А дальше случилось самое страшное. Земля был готов к тому, чтобы прострелить Аденину предплечье... А Туши Свет одним быстрым движением убрал автомат за спину, другим — выхватил из-под колена нож. И сильно оттолкнулся, замахнувшись вооруженной рукой... Он словно завис в прыжке, когда пули вспороли униформу на его груди.

Юрий Аденин — специалист «широкого профиля» и просто хороший боксер — не оставил Алексею Бережному ни одного шанса.

* * *

Военно-морская база «Дельта»

— "Центр" — «Седьмому», «Центр» — «Седьмому», — не переставал передавать радист, прижимая наушник к уху и чутко вслушиваясь в эфир. — «Седьмой», ответь «Центру». — Он покачал головой и посмотрел на полковника Артемова. — Бесполезно, товарищ полковник, они не отвечают.

Жаль...

Артемов бы нашел слова для Клима, для каждого бойца группы. Причем ничего не обещая. В противном случае мог нарваться на ответ сержанта: «Мы сыты по горло. Однажды нас накормили обещаниями». И был бы тысячу раз прав.

— Продолжай выходить на связь, — сказал полковник радисту. — Пока батареи не сядут. Охрипнешь или оглохнешь — позови сменщика.

Сейчас все надежды Артемов связывал со связью — такая вот связь. Другие радикальные меры предпринимать было нельзя. Что бы ни случилось, нужно дожить до утра, дождаться генерала Паршина. Что потом?... Артемов не был уверен в том, что сам не раскроет перед Паршиным карты. Плевать на очередность, на приоритеты. Наверное, он не будет знать, что произошло в полевом лагере военно-морского центра, лишь представлять более или менее реальные «картинки». Не опоздать бы... А как успеть? Тоже вопрос.

Артемов помозговал за сержанта Климова. За капитана Колчина — в последнюю очередь. Не важно, что там мозгует психолог, он на данный момент — невзрачная фигура из кордебалета. Вторичная материя.

Итак, Климов получил распоряжение срочно эвакуировать группу из лагеря, рацию выключить и на связь не выходить. И как бы пояснения: Колчина хотят убрать, и его гость работает на военную разведку. Причем сержант получил не официальное распоряжение, а вроде как частные рекомендации. От человека, с которым он поддерживал приятельские отношения. А это значит, что он не только поверил в рекомендации, но и проникся, что ли, опасениями земляка-инструктора.

«И что? — спросил себя Артемов. — Ничего серьезного, — ответил. — Да и смеха никакого. Так, серединка на половинку».

Но он не знал главного, то, что Колчин вычислил группу Климова и, совершив ошибку, ударился в бега. И усугубил свое положение запиской, буквально открыв спецназовцам глаза. Даже Паршин не подозревал, что приказ на ликвидацию Колчина был отдан Владом и подписан самим капитаном Колчиным.

Артемов же, успокоившись, слегка пожалел о своей горячности, которую он опрокинул на закипевшую голову Тульчинского: «Ты предупредил Климова?! Представляешь, что ты наделал?»

А «наделал» секретный агент (его полковник помянул нехорошим словом) следующее. Стараниями Влада экипаж Климова ушел из лагеря и выключил рацию, Но вовремя ли? А что, если Паршин или кто-то из его окружения вышел на связь с Климом раньше, чем это сделал Юрмин? Полковник покачал головой: вряд ли. Попусту будоражить эфир, не подготовив полулегальной доказательной базы на. Колчина, он бы не стал.

И вообще он не торопит события. Надеется, наверное, что завтра сумеет развернуть их в полном масштабе. Заочно и официально в присутствии следователей из военной прокуратуры предъявит обвинения Колчину и только после этого отдаст распоряжение доставить капитана на базу живым или мертвым. Доставят, конечно. Мертвым.

Именно поэтому сейчас связи с Климом не хватало как воздуха.

Другой, более глобальный, что ли, вопрос также не давал Артемову покоя: это задачи, которые ставил перед собой генерал Паршин, снова вовлекая в свои грязные дела рядовых бойцов спецназа.

* * *

Каспийск, Дагестан

Когда к мемориалу подъехал «Мерседес», Владимир Тульчинский отметил время: 20.17. Безошибочно угадал, что Паршина в джипе нет. Генерал не приехал бы без машины сопровождения.

Сердце в груди екнуло. За шесть лет работы на военную разведку Влад научился распознавать опасность. Сейчас она таращилась на секретного агента непроницаемыми стеклами иномарки. Казалось, внутри никого: ни водителя, ни пассажиров. А управлял ею какой-то сгусток черной энергии.

То, что он давно проиграл, Влад понял еще на военно-морской базе, а сейчас поверил в это окончательно. Он был из той породы людей, которые говорят себе: «Ты не всегда должен побеждать. Но никогда не должен сдаваться». Что-то похожее на поражение произошло ровно сорок семь минут назад, когда Влад позвонил в центр спецподготовки. Но сдать позиции не означало полной капитуляции. И если чуть раньше Влад руководствовался «коллективными» соображениями, то сейчас — «индивидуальными». На первый план вышла собственная безопасность, первостепенный вопрос жизни и смерти.

Хмель так и не коснулся ни одной клетки его мозга, словно Влад закусывал коньяк «кремлевскими таблетками». А выпил он немало...

Пока еще ничего не произошло, взгляд Влада по-прежнему тонул в черных окнах машины, безжизненность которой отчасти пугала. Агента словно изучали изнутри, анализировали его состояние, просвечивали, как рентгеном, зарождающиеся в груди намерения. Что не могло не давить на психику.

Наконец задняя дверца джипа открылась, выпуская рыжеватого парня. Влад видел его сегодня среди охранников генерала. Агент ГРУ слегка прищурился, в свою очередь сканируя объект, вышедший из машины: «Особа, приближенная к императору. Не гнушается никакой работы и умеет держать язык за зубами. Обработан на хорошем уровне, плюс стимулирован деньгами».

Точно такую же характеристику Тульчинский дал второму, освободившему переднее кресло джипа.

— Поехали, — сказал рыжий, держась за дверцу. — Шеф ждет.

«Стандарт... Этого стоило ожидать».

— Где?

— Где? — Охранник улыбнулся. Однако его зеленоватые глаза остались холодными. — На пикнике, — раздельно и с выражением произнес он. — У шефа сегодня день рождения. Садись в машину.

— Неудобно без подарка. Что он любит?

— Пятнадцатилетних мальчиков. Садись, я сказал.

Влад нарочито медленно оглядел охранника с ног до головы и покивал головой.

— Тебе лет тридцать, да?... Если тебя разрезать пополам... — Он тянул время. Но не для того, чтобы оттянуть его. Он выжидал удобного момента для атаки. О подготовленности офицеров ФСО Влад мог говорить долго. Очень коротко — о недостатках, которые агент мог перечислить на пальцах одной руки. Один из них — они фактически не могут угрожать, поскольку их главные функции — физическая защита. Если дернуться сейчас, то не успеешь выхватить оружие. Они же за это время опустошат всю обойму.

Влад играл на теории. То, что он задумал продемонстрировать, на практике ему делать не приходилось. И вообще, наверное, это первый подобный случай. Время для экспериментов неподходящее. Да и в голову это пришло неожиданно. Хотя иногда экспромты удивляют даже их авторов.

Нужно сбить их внутренний метроном, вывести из равновесия.

Однако позы у них по-прежнему как бы расслабленные. Из такого положения и с привычным внутренним балансом они действуют в автоматическом режиме. Их натаскали до автоматизма играть «этюд» с начала, с пятой цифры, с седьмой, с любой. Но не с середины такта.

И в машине ничего толкового не получится — Влад исключил этот вариант сразу. Там — как в клетке. Там не погаснет табло «пристегнуть привязные ремни» и не зажжется другое — «можете погулять по салону».

Каждому потребуется секунда, чтобы сунуть руку под пиджак, вытащить пистолет и произвести точный выстрел. Если руки телохранителя за спиной — что из области фантастики, — чуть больше. А если оружие уже в руках?

Вот на этом безумном факте Влад и выстроил свою теорию-скороспелку, которая могла... Нет, она наверняка станет практикой.

Не думай, что ты можешь, знай это наверняка.

Влад принял решение в считанные мгновения. Но не смог бы сделать этого без мощной базы данных, накопленной за несколько лет работы секретным агентом. В ней хранилось много полезного, основанного всего на двух вещах: наблюдении и анализе. Плохо наблюдал и анализировал — получи соответствующий результат, собственно, продукт этих двух вещей.

Влад словно прочел предостережение на двери: «Не входить! Опасно для жизни!» Но с обратной стороны, когда уже перешагнул через порог и закрыл дверь. Позади пропасть, а сделать шаг необходимо. Ступить на мостик, которого не видно. Но он есть. Нужно поверить в это. Причем с открытыми глазами. «Только прыжок с головы льва спасет тебя».

— Если тебя разрезать пополам, то как раз получится пара пятнадцатилетних мальчиков. Двойной подарок.

Черт... Он все так же спокоен. Невозмутим. Но грубости он не любит. Он не переносит оскорблений, это видно по его глазам. Наверное, потому что была в нем слабина, рожденная на стороне: это левые поручения своего патрона. Хоть немного, но он вознесся над землей.

— Интересно, шеф трахнет сначала твою нижнюю часть или верхнюю? Наверное, нижнюю и только нижнюю: дареного коня он в рот не станет. Особенно в день ангела.

Уже лучше. И цвет лица приемлемый, и ширина ноздрей подходящая, и пар, поваливший из них, комфортной температуры.

Владу было бы в сто раз легче, если бы кто-то из охранников подошел к нему. Он бы использовал его как щит и уложил второго. Но такого идиотизма от них не дождешься.

Сколько их? Всего двое, если не считать водителя? Похоже, так. С того места, где стоял Влад, просматривался лишь край заднего сиденья.

Они привыкли действовать синхронно...

Во-первых, это грамотно. Во-вторых — красиво.

Со стороны приятно посмотреть, как они одновременно запустили руки под пиджаки.

Это угроза, предупреждение. Это стойка. Стрелять они вряд ли станут. Они сами ждут угрозы. Ожидают ее привычно, поскольку вся их жизнь проходит в мелькающей перед глазами беспрерывной череде провокаций. Каждый человек для них — потенциальный враг.

Влад не стал дожидаться повторного приглашения занять место в машине. Для него пришла пора активных действий.

Его руки сделали такое же синхронное движение. Одна откинула полу пиджака, другая выхватила из-за пояса пистолет.

Ствол «хеклера» выходил за рамку пистолета, и казалось, что из окна для экстракции вылетела последняя гильза. Но пока еще не вылетело ни одной. Патрон, затаившись в патроннике, готовился распроститься с пулей, чтобы уже бездушной гильзой уйти по дуге и шлепнуться на землю.

Есть ли жизнь после смерти? Об этом первым узнал рыжеватый охранник. Губы секретного агента не исказила усмешка, она не успевала за его молниеносными движениями. Однако взгляд отмечал все. Вот та заминка, на которую уповал Тульчинский: охранники, вместо того чтобы сразу освободить карманы от оружия, сделали лишнее движение, породившее еще одно. Фактически, прикасаясь к рукояткам, они разом отдернули руки, словно ожегшись. Потом на мгновение застыли, ничего не соображая. Только что не переглянулись. И только после этого начали играть с начала такта.

Влад спустил курок пистолета на излете, едва рука успела выпрямиться. Он стрелял в грудь, может, не наверняка, но зато гарантированно. Второй выстрел мог отозваться в ушах двойным хлопком, но Влад на мгновение опередил второго охранника. Пуля пошла точно над его вытянутой рукой, как по направляющей, и попала в основание ключицы. Рука с оружием резко опустилась, словно по ней ударили кувалдой.

Быстро сближаясь, агент еще пять раз нажал на спусковой крючок «хеклера». Тремя пулями добил «рыжего», две, стреляя почти в упор, вогнал в грудную клетку его товарища.

Потом разогнал пугающую безжизненность машины, стреляя в водителя через черное стекло «Мерседеса». Патронов он не жалел, горячие гильзы одна за другой уходили по заданной траектории. Одна, вторая, третья... Наконец последняя упала на раскалившийся за день асфальт и покатилась под колеса черного «Мерседеса».

Когда Влад распахнул переднюю дверцу со стороны водителя, в руках у него был уже другой пистолет. Бесшумный российский «вул» неубедительно фыркнул, словно насмехался над немецким «хеклером»...

Выбросив мертвого водителя из машины, агент уселся за руль. Он не стал закрывать дверцу. Она сама мягко шлепнулась уплотнителем, когда Влад рывком тронул джип с места...

* * *

Остапенко, неотрывно глядя на эту сцену из квартиры майора-пограничника, не оборачиваясь, спросил оператора:

— Ты снял это?...

Когда он, находясь под впечатлением от короткого поединка агента ГРУ с офицерами ФСО, связался с Артемовым, то не смог толком объяснить, что же произошло. Только сказал, называя полковника на «ты»:

— Тебе нужно самому это увидеть. Мы сняли на камеру. Влад уложил трех генеральских телохранителей... — И только тут вдруг сообразил: Тульчинский за сорок минут до этого сидел в ресторане и хлестал коньяк. «А если бы он был трезвый...»

* * *

Военно-морская база «Дельта»

Паникян посмотрел на полковника уставшими глазами. Может, подумал начальник базы, военного разведчика не утомляют подобные поединки, а он за последние несколько часов выбился из сил. «Ну что еще? — вопрошали его темные, чуть навыкате восточные глаза. — Кого еще отправим на тот свет? Дыхательных аппаратов хватит на весь руководящий состав центра. Да еще один останется. Как раз твой размер».

— Кто сделал заявку на группу Климова? — спросил Артемов. — Если не ошибаюсь, в экстренном порядке.

— Пришла директива из Минобороны, — ответил Паникян.

— Можно ознакомиться? — задал Артемов лишний вопрос. Этот Паникян, удивлялся он, не различает в вопросительных интонациях прямых чумаковских установок. Даже если сотворить перед ним знамение, он все равно спросит: «Что это было?»

Артур Викторович позвонил начальнику штаба, и через пять минут перед Артемовым легла бумага следующего содержания:

Начальнику ВМЦ «Дельта»

капитану 2-го ранга ПАНИКЯНУ А.В.

№024/12 от 01.06. 2003 г.

ЗАЙЧЕНКО

Принять все необходимые меры по экстренному комплектованию группы (экипажа) спецназа (одна единица).

Провести все необходимые действия для отправки в расположение в/ч № 34401 группы (экипажа) в составе шести человек не позднее третьей декады 08.2003.

Доложить не позднее указанного срока мне лично.

Замминистра обороны генерал-полковник ЗАЙЧЕНКО А.В.

А такое чувство, что «замбухгалтера», подумал Артемов, ознакомившись с очередным минобороновским шедевром.

— Где дислоцируется эта часть? — спросил он начальника базы.

— Я тоже это выяснял, — хмыкнул Паникян. — «Верхним» до лампочки, имею я представление об этой части или не имею. Им вынь да положь спецгруппу.

— И что же вы выяснили?

— Это батальон, входящий в 19-ю мотострелковую дивизию. Ничего «особого» или «специального», кроме разведвзвода, там нет.

Артемов вздохнул — по-крестьянски: «Хошь не хошь, а начальника ГРУ, который „страдал“ предрассудками „одного притвора“, снова придется побеспокоить». Однако голосовое общение с Ленцем полковник отмел: во-первых, звонки надо было подсократить — все-таки не с другом болтал; во-вторых, он не хотел выслушивать замечания шефа. Да и про второй «подарок», который преподнес Тульчинский, докладывать пока рановато — хотя бы потому, что Артемов не знал всех деталей. Вообще «выходка» Влада требовала тщательного анализа: как и почему — вопросы не такие уж и важные, главное — реакция Паршина на эти события.

Исходя из этого, Михаил Васильевич поступил стандартно, послав в штаб-квартиру ГРУ радиограмму.

Главное разведывательное управление

Генштаба ВС

Секретно

ДИРЕКТОРУ

Лично

Р-002

8 июля 2003 г.

Приложения — по тексту

АРТЕМОВ

Прошу выяснить обоснованность действий руководства 19-й мотострелковой дивизии (58-я армия) в необходимости ЭКСТРЕННОГО доукомплектования одного из подразделений дивизии (в/ч № 34401) группой спецназа, проходящей подготовку на военно-морской базе «Дельта». Интересны показания не только руководства дивизии, но и «рядовых» офицеров в/ч № 34401. Есть основания полагать, что главный фигурант по делу «Жасмин-2» готовит схожую акцию, которая имела место близ "Ч", в регионе дислокации 58-й армии.

Прошу через ваши возможности выяснить причину «экстренного доукомплектования» в/ч № 34401 у генерал-полковника ЗАЙЧЕНКО А.В.

* * *

Приложения:

1. Акция планируется не раньше последних чисел августа с. г. Поскольку заявка содержит в себе следующее (цитата из директивы Минобороны № 024/12 от 01.06. 2003 г.):"... Провести все необходимые действия для отправки в расположение в/ч № 34401 группы (экипажа) в составе шести человек не позднее третьей декады 08.2003..."

2. Акция может носить характерный — по роду деятельности главного фигуранта — оттенок. Т. е. «под удар» могут попасть курируемые им области и предприятия и (или) физические лица этого региона.

Руководитель оперативно-следственной группы

полковник АРТЕМОВ М. В.

* * *

Прикаспийская низина

Глядя на мертвого товарища, Алексей понял, что задумка Аденина осуществилась. Может, он ошибался, думая за него, но от этого чувства не отделаться. Ему показалось, что Туши Свет не хотел возвращаться к товарищам, не хотел видеть их. Они были одной командой, но жили в разных бочках, как люди-амфибии, задыхаясь от затхлой среды.

Уже через четверть часа и он задыхался — от быстрого бега. Догнать, догнать капитана! Предупредить об опасности. У Колчина была фора в полчаса, плюс еще несколько минут он получил от схватки Бережного с Адениным. Чудовищный отрезок времени.

Бережной на чем свет клял физическую подготовку капитана. Ну почему он не хлюпик, почему не соответствует своему статусу штатного психолога, очкарика со слабыми легкими и атрофированными мускулами... Инструктор пер по болотам со скоростью вездехода, по формуле «четыре на четыре», без пробуксовки. Пользуется, гад, проложенным маршрутом! Ему бы свернуть, робко надеялся Земля, в топи и неприступный камыш, где передвигаться можно только на брюхе. Уж там он от меня не уйдет! Теперь я спец по преодолению мочажин и вязкого торфяника! Давай, капитан, дуй в сплошные заросли тростника!

И его мольбы словно дошли до Колчина. Бережной увидел следы, которые уходили в сторону. Он метнулся по ни м, но через двести метров понял, что капитан сделал сбивку: он снова возвратился на тропу. По сути — бестолковый шаг, потеря времени, поскольку опытных разведчиков на такой мякине не проведешь, но это сейчас играло на руку Бережному. По следам он передвигался быстрее, не падал, о чем говорили многочисленные специфические отпечатки, оставленные капитаном. Земля записал себе в актив минимум пять минут, отнял их у инструктора. А с другой стороны — подарил. И себе, и ему.

О предупредительном огне можно было не мечтать. Капитан со страху может припуститься еще быстрей. Или нырнет с головой в какое-нибудь болото! Хотя не факт, что за пару километров, которые отделяли Колчина и Бережного, можно услышать пистолетные выстрелы. Остается уповать на свои ноги и дыхалку.

Алексей старался не думать о том, что это только начало марафонской дистанции с приставкой «супер». Старт прозвучал вечером, а к финишной черте он должен успеть лишь к утру. Он будет идти всю ночь, на пределе сил, падая и снова вставая... Он обязан преодолеть эту дикую дистанцию, на которую две недели назад ушло чуть ли не три дня, за несколько часов...

* * *

Дагестан, Пионерский

«Это не военно-морская база, это госпиталь какой-то», — подумал Артемов. Себя же сравнил с главврачом на ежевечернем обходе.

Очередной «больной» находился на своем рабочем месте. «Исповедальня» старшего инструктора также никуда не делась, под нее была выделена отгороженная площадь в так называемом «офицерском корпусе», стоящем перед первым, считая от штаба, бараком. Собственно, это была такая же типичная одноэтажная постройка, не отличающаяся от помещений, где жили курсанты, ни цветом, ни удобствами. Удобства во дворе. Общий открытый умывальник под навесом для теплого времени года. Два туалета: солдатский и офицерский — на все времена.

Вход в «исповедальню» располагался по центру фасада; пара окон, выходящих на «обсерваторию» — вышку инструктора, следящего за работой курсантов на полосе препятствий, — высились справа от входа. Сейчас в них горел свет.

Артемов встал на цыпочки и постучал в крайнее окно. Припомнил что-то похожее на анекдот: «Люблю в окна заглядывать». — «А я на пятом этаже живу». — «А я на цыпочках».

Полковник рассудил правильно, сразу же поднявшись на высокое крыльцо. Старший лейтенант Беглов не стал выглядывать в окошко, как последняя деревенщина на лай своей дворняги. Отворив дверь, он безучастно посмотрел на вечернего гостя.

Пожалуй, в нем не меньше двух метров, определил Артемов, глядя на старшего инструктора снизу вверх.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Аудит заказывали? Я полковник Артемов. Главное разведывательное управление.

Бенгальский все так же молча кивнул головой в сторону. Причем его жест вообще никак не расшифровывался. Он мог сойти за приглашение войти, а мог говорить об обратном. Или же у старшего инструктора просто затекла шея и он повел ею.

Беглов развернулся и вошел в помещение, не закрывая дверь. «Добрый знак», — заметил Артемов, проследовав за хозяином.

Наверное, он любит столярное ремесло, пришел к выводу полковник, оглядываясь в кабинете старшего лейтенанта. Квадратный стол, казалось, был вырезан из цельного куска баобаба. Доски были настолько хорошо подогнаны, что нигде не было видно ни одной щелочки. Книжные полки имели вычурную резьбу, как на ставнях. Тумбочка под телевизором и стулья носили те же «деревенские» признаки.

Вряд ли это работа кого-то из курсантов, пришел к выводу Артемов. Скорее — солдат срочной службы, которые работали на кухне, стояли в нарядах, ходили в караул.

В тапочках на босу ногу и в майке с коротким рукавом, Беглов ждал от полковника ГРУ... вопросов. Наверное, пришла пора, подумал он.

Артемов слыл хорошим физиономистом. Порой ему хватало одного взгляда, чтобы понять не только настроение собеседника, но даже прочесть его мысли. Вот сейчас, глядя на Жоржа Бенгальского, он со стопроцентной уверенностью определил, что старший лейтенант не знаком с генералом Паршиным, как, к примеру, тот же Тульчинский. Наверное, к такому выводу Артемова подтолкнула присущая ему логика. Паршин повторился с экипажем, но вряд ли придерживался системы в целом. Совсем под копирку контрразведчик работать не станет. Он оставил основу, антураж же сменил. Зачастую за ним не видно именно базы. Если проще, то Паршин походил на иллюзиониста. И дело не в его широких рукавах, а в повторении старого фокуса, который он выдавал за новый.

В просторном помещении негромко звучала музыка. Широко известный в России Макс Раабе перепевал Queen в духе немецкого кабаре тридцатых.

Михаил Артемов прослушал несколько тактов и даже одобрительно покивал: «Приятная музыка».

— Сколько тебе заплатили? — спросил он в лоб.

Прежде чем ответить, Беглов сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Восемьсот баксов, — сказал он, пыхнув дымом.

— Почему не тысячу?

— Может, кто-то зажал пару сотен, откуда я знаю? Спросите у них.

— А кроме денег, что тебе обещали?

Жоржу обещали работу, о которой он не мечтал, может быть, но которая давала ему возможность забыть плотный график центра спецподготовки. От рядового морпеха до старшего лейтенанта, от старшего инструктора военно-морской базы до... возможно, кладовщика дивизиона кораблей на воздушной подушке. Конечно, это не конец пути, равнодушно размышлял Бенгальский, но что-то похожее на карьерную дряхлость. А в деле с комплектованием экипажа Климова и ведения его по курсу спецподготовки походило на тактический прием: атака — отход; угроза — отход. Согласно этой тактике дальше следовало что-то похожее — например, мощный промах.

Он не мог забыть колючего взгляда старшего сержанта Климова, его приказного голоса:

— Я не знаю, как и с кем ты будешь договариваться, но Бережной мне подходит. Так или иначе, но он оттягивает на себя внимание, обращенное на весь мой экипаж. Со стороны кажется, что все мы на одно лицо. Не вздумай отчислить его. И помни, что сегодня он сделал для меня. Ты понял?

Понял...

Знать бы, какую цель преследуют люди, заплатившие за эту непыльную, в общем-то, работенку неплохие деньги. Два варианта — и оба крайних: либо ничего существенного, либо что-то серьезное.

Так или иначе Бенгальский знал лишь шестерок, но все они были козырными — не черной масти, а ярко-красной. 92-й год, начало срочной службы, на плечах черные погоны, на рукаве — грозный шеврон. Но все это — «маскарад», который кончался или начинался, не разберешь, на гарнизонной гауптвахте. И вообще в гарнизоне, которым заправляли краснопогонники — дешевая элита, сплошь ингуши и чеченцы. «Губа» в гарнизоне — натуральный плен, камеры — настоящие зинданы: «Не разговаривать, клопов не давить». Утро начиналось не с завтрака и даже не с зарядки, а со строевой подготовки:

— Подъем ноги — пятьдесят сантиметров. Шагом... марш!

Два часа по периметру, сто двадцать минут по въевшимся, как на трассе, черным следам сапог.

Когда Беглов гонял в центре курсантов, его неодолимо тянуло выплеснуть из души обиды прошлого: «Вам ломали стулья о голову? Просто так? А нохчи в начищенных сапогах вам не били по яйцам?»

Вот Клим, хоть и русский, стопроцентно походил на тех «черножопых» краснопогонников.

— Зачем мне отвечать, если вы и так все знаете, — сказал Беглов полковнику.

— Когда ты в последний раз общался со своими работодателями?

— Сегодня. Обещали работу в Каспийске. На складе.

Полковник покачал головой. Впрочем, к совести Бенгальского взывать не стал. Но что-то вроде этого высказал:

— Старший лейтенант-спецназовец... работающий кладовщиком. Дай-ка огоньку. — Артемов прикурил от зажигалки Беглова и неожиданно подумал, что на ней нужно выгравировать: «Бенгальский огонь». — Я скажу, что случится с тобой в скором времени, — продолжил он. — Когда тебя трудоустроят, вручат аванс и попросят принести упаковку пластита. Отвечать «нету» — глупо. Эти люди знают, что есть на складах артвооружения, а чего нет. И ты скажешь себе: это не новая работа, а продолжение старой, и у меня нет мотива отказываться от нее. Тебя уберут на месте передачи товара. Опергруппа, которая прибудет на место происшествия, поставит перед собой робкую задачу выяснить, кому предназначалась взрывчатка. Скорее — преступным группировкам, которых в этом регионе пруд пруди. Следователь скажет: «Хорошо, что его грохнули так скоро. Сегодня он решил полкило пластита толкнуть, а завтра?...» А какой-нибудь оперативник согласится с коллегой, чуть перефразировав его: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст». Вот и все, Женя.

— Да-а... Складно вы придумали.

— Я для жены придумываю — когда пошаливаю на стороне. А тебе я описал кавер-версию популярного нынче хита с не самым веселым концом: на земляной холмик, под которым ты будешь покоиться, со временем не мраморная крошка упадет, а осыплется цемент самой грубой марки. Вот здесь ты должен был сказать: «Да-а... Складно вы придумали».

— Как вы меня вычислили?

— Проще простого. Вести группу Климова по курсу мог только старший инструктор. На самом деле я заурядный оперативник, просто торчу на аналогах. В общем так, Женя, теперь без моей команды из своей «исповедальни» не выглядывай. Занавесь окошки, словно тебя нет. Музыку смени и громкость убавь. Советую беспрерывно гонять рок-н-ролльную версию «Лузера» Бека. — Полковник подмигнул: — На тебя у нас ничего нет, тебе не о чем беспокоиться.

— Я знаю, — ответил Беглов.

* * *

От старшего лейтенанта Беглова полковник, чувствуя тяжесть в ногах, отправился к военному прокурору. Тот, слава богу, был немногословен. Свой доклад он умудрился сжать до нескольких фраз. У Колчиных был сделан обыск, результат которого — найденная в платяном шкафу «частично использованная» упаковка для спецсредств.

— Ловкие ребята, — «от себя» добавил прокурор, — я даже не заметил, как они ее подложили.

— Могли бы и не ловчить. Подложили бы баллончик у тебя на глазах. Что изменилось бы? В ноябре прошлого года из Генпрокуратуры пропали тридцать шесть томов одного уголовного дела. Пришли мальчики в черных очках, погрузили папки в машину и даже на чай прокурору не дали. Протокол составили?

— Ага. Нас же поддавливают.

— Где упаковка?

— У меня. Ждет, когда ее вскроют эксперты.

— Старая вещь? — Артемов предугадывал ответ.

— Да. Датирована февралем 1997 года.

«Стало быть, — пришел к выводу полковник, — Дудников продал минимум две упаковки „жасмина“. Вот уж действительно где-то могло по-настоящему грохнуть».

— Что будем делать, Миша?

— Терпеть, — сжато ответил Артемов. — Собирать дерьмо и терпеть.

— Толерантность... — с интонациями чукчи произнес прокурор. — Как бы она того... не лопнула.

— Приготовься к завтрашнему дню. Завтра все и начнется. Именно ты будешь отдавать приказ на арест Колчина. А до этого в присутствии Паршина огласишь результаты обыска.

— А что потом? Мне до пенсии год остался. Наши шефы, может, что-то и выжмут, а нас порвут в клочья.

— Не порвут. Во всяком случае, тебя. Следи за ходом моих мыслей. Главное, Паршин нашел виновника — Колчина или Заколчина, не важно. Для этого ему требовалось помутить на базе воду, что он с успехом и проделал. Дело закроется, не начинаясь. Оно как было внутренним, внутриведомственным, так и останется. Что касается тебя... В первую очередь военная прокуратура заинтересована в том, чтобы сокрыть очередной синяк под глазом Российской армии, согласен? Правда всегда ходит рука об руку с выгодой, — нравоучительно произнес Артемов. — Куда торкнется выгода, туда прет за ней и правда: «Здравствуйте, девочки, а вот и мы!» И вообще думай о хорошем. О том, что завтра ты сможешь сказать себе: наконец-то я свободен.

Глава 16

В стране дремучих трав

Прикаспийская низина, 9 июля, среда

Утреннее солнце давало подсветку на глаза, и Василий Серегин сменил позицию. Он занял место в подлеске, за группой молодых остролистых кленов, маскируясь в кустах крушины. Этого высокого кустарника, похожего на ольху, здесь было множество. Он рос по берегам проток, окраинам болот и на редких в этих местах опушках.

Пока в оптику снайперской «AWS» попадала та же растительность: желтовато-зеленые цветки марены, фиолетовые ягоды ядовитой красавки.

Рядом расположился Сергей Климов с биноклем в руках. Снова, как несколько дней назад, он до боли, до «стереоскопического зрения» в глазах всматривался в шелестящую на ветру зеленую поросль. Он смотрел в ту сторону, откуда ждал появления капитана. Изредка направлял бинокль на Михайлова. Мелкий расположился на противоположном берегу, напротив вероятного выхода Колчина с тропы. Бросал взгляды на Леонида Гардина. Эфир, освободив себя от радиостанции, продвинулся метров на пятьдесят вперед и левее линии огня из снайперской винтовки. Невидимыми оставались два бойца экипажа, преследующие капитана.

Засада. По всем правилам. Из такой ловушки Колчину ни за что не выбраться.

Клим отложил бинокль и в который раз взялся за карту. Капитан миновал квадрат 278 и прилегающий к нему с юга 262-й ночью, полагал сержант. Колчин шел к морю, чтобы привлечь внимание либо патрульных катеров, либо рыбаков. И с их помощью добраться до военно-морской базы. Иного пути у него не было. Этот — самый короткий. Он же — легко читаемый. Капитан, выбрав его, не мог не знать, что ему отрежут путь на изломе этой протоки. И на скорость, с которой он передвигался, ему в этом случае рассчитывать не приходилось. Конечно, он мог свернуть с тропы, но лишь за тем, чтобы потеряться в болотах и стать жертвой кровососов. Однако и в этом случае его направление станет известно командиру экипажа: по его следам идут два опытных разведчика. Их не смутит ночь — пусть даже они отстанут от беглеца, — его направление высчитывалось стопроцентно.

Сергей вызвал по рации Аденина. Однако радиостанция бойца молчала. Этот момент не очень тревожил Клима: расстояние могло быть велико — это раз. К тому же эти «Кенвуды», работающие на частотах, близких к частотам автосигнализаций, частенько сбоили. Что отчасти подтверждалось и молчанием со стороны Бережного. Оба молчали — это нормальный признак.

Клим старался не думать, что будет потом. Но отчего-то предстала перед глазами нелепая картина: он стоит над телом поверженного капитана, поставив на его окровавленную грудь ногу. Как на сраженного жаканом кабана. Словно позирует перед объективом фотокамеры.

Он был уверен, что генерал выведет, обязан вывести из-под удара весь экипаж. Потому что бойцы «семерки» сами выводили из-под удара Паршина.

Все так, но перед глазами стояли строчки из записки капитана Колчина:

«Сергей, тебя подставляют. Твою команду уберут так же, как убрали другую группу в 97-м».

И снова померещились в кустах чьи-то призрачные тени и их натужные, хриплые придыхания...

Клим тряхнул головой: чертовщина. Но какая-то наполовину реальная. Сергей нашел объяснение в бессонной ночи, в переживаниях («они-то были реальные, — вздохнул он, — и на одно лицо»), в общей усталости. В том, что снова перед глазами предстала та наполовину открытая дверь колонии.

Он поймал себя на мысли, что в таком как бы хмельном состоянии пытается представить то, чего нет, но вполне могло быть, воплотить в реальность свои видения, вызванные галлюцигенными строками, которые вывела рука даже не психолога, а гипнотизера.

И он сквозь подрагивающие и готовые сомкнуться ресницы увидел их, своих предшественников. Они не были бесплотными, на них лохмотьями висела камуфлированная одежда. Они словно находились на пороге жизни и смерти, вперив пустые глазницы в никуда. Они не умерли. Они словно чего-то ждали. Клима коснулась ужасающая мысль: чтобы им дали возможность успокоиться, уйти туда, куда они никак не могли добежать...

Сергей очнулся от прикосновения товарища и его голоса:

— Клим, ты чего?

— А?... — Он глянул на Серьгу. — Задремал, видно. А что?

— Ты вскрикнул.

«Вот блин!...»

— Продолжай наблюдать. Пойду умоюсь.

Сержант, освободив себя от бинокля и закинув автомат за спину, неслышно подполз к берегу и опустил голову в воду. Прошло не меньше минуты. А он как будто ждал вопроса своего сослуживца, некогда сослужившего плохую службу всему разведрасчету: «Клим, ты чего?»

Прохладная вода взбодрила командира группы. Он опустил в воду панаму, потом выжал и надел. Отчасти освободился от своего непонятного состояния, непохожего даже на забытье. Но только отчасти. Короткое забвенье выдало напоследок еще более жуткую картинку: за подернутыми тленом фигурами спешили, мелькая в кустах, еще несколько теней. Они словно догоняли их...

* * *

Москва,

5 мая 2003 года, понедельник

Этот солнечный, вклинившийся посередине двух праздников день Сергей не мог не запомнить по двум причинам. Во-первых, ровно год назад он уволился со срочной службы — даже не в числе первых, а первым. В полку под Тулой, где он дослуживал после Чечни, никто не знал о его «похождениях», однако он усомнился в этом именно по причине своей «экстренной» демобилизации. «Решили побыстрее отделаться», — заключил он. И впервые в глазах комбата прочел о себе самое дурное. Как ни странно, о лохматой руке Паршина подумал в последнюю очередь. И вообще стал потихоньку забывать генерала. Устроился охранником в магазин, получал свои четыре с половинной «штуки». Приглядывался к молоденькой продавщице, невольно подумывал о женитьбе. В общем, скукота, обыденщина.

В этот день была его смена. Он находился, как обычно, в конце зала, одетый в камуфлированную форму, с ружьем через плечо — обычная помповая «эрэмбэшка» 12-го калибра на шесть патронов. К нему подошел директор магазина — ровесник Клима, всегда подтянутый и аккуратный парень. Он сообщил охраннику, что с этого дня у него новая ставка: чуть за пять тысяч. В общем, надбавку Климов заработал. Две недели назад в магазин вошли двое подвыпивших парней. Он с первого взгляда определил, что просто так они отсюда не уйдут. Не нужно быть наблюдательным, чтобы понять: пацанам, нагруженным пивным досугом, не хватает приключений. И поиски они начали с того, что выключили телевизор, стоящий у входа. Короче, передача их не устроила.

Клим по опыту знал, что подчеркнуто официально и тем более вежливо к ним обращаться бесполезно. На многообещающее «пошли вон отсюда» один из парней ответил брезгливой насмешкой: «А если нет?... Стрелять будешь? — И демонстративно распахнул на груди кожаную куртку. — Сейчас ты скажешь, что воевал в Чечне. Да я плевал на тебя». Сергей Климов мешкать не стал и продемонстрировал буяну прием из боевого самбо. Он захватил его под локтем и за отворот куртки. Рывком на себя и вниз переместил его на одну ногу. Почти одновременно подшагнул к загруженной ноге и сильным махом полусогнутой ноги подбил подколенный сгиб противника. И в этот же момент рванул руками вниз. Удерживая его руку болевым приемом, ударил ногой второго. Да так сильно, что тот, ударившись о косяк, растянулся на полу. Вывести их на улицу Клим не успел — подъехала милиция.

Плечистого парня лет двадцати семи-восьми, подошедшего к концу смены, Климов где-то видел. Рыжеватый, с вдавленной переносицей и зеленоватыми глазами. Привет — привет. «Мы встречались в Буденновске. В РОВД, помнишь?»

Сергей вспомнил. Этот рукастый парень обыскивал его, прежде чем отвести в кабинет следователя, где сержанта поджидал генерал Паршин. Слово «помнишь» было у него в ходу.

— За тобой должок, помнишь? Надо бы отработать.

— Тебе я ничего не должен, — сказал Клим. — И работать на тебя не буду. Со мной генерал разговаривал, а ты только руки распускал. Помнишь?

Рыжий улыбнулся. Вынул сотовый телефон, потыкал в клавиши и протянул трубку Климову. Через пару секунд Сергей услышал голос генерала Паршина... Остальные инструкции получал от «рукастого». Тот пригласил сержанта в машину и буквально отдавал приказы:

— Ты уволишься из своей конторы. Объедешь своих товарищей-москвичей — Серегина и Аденина. Трегубова уже предупредили, через неделю он приезжает в Москву. К вам присоединятся еще два человека — Михайлов и Гардин. Познакомишься с ними.

— Для чего?

— Для дальнейшего прохождения службы. Вы напишете рапорта на зачисление на курс спецподготовки — военно-морская база «Дельта». Ваша задача — пройти курс и попасть в спецподразделение, которое сделает на твою группу заявку.

— Мою группу?

— Твою. Тебя поставят командиром. Кто — об этом ты узнаешь позже. Этот человек — твой куратор, он будет вести твою группу по курсу. О вашем прошлом никому ни слова, даже куратору. Возникнут вопросы — немедленно обращайся к нему. Если что — надави на него.

— А дальше?

— Всему свое время. В подразделении, куда вы попадете после курса спецподготовки, генералу нужны свои люди.

— И много их у него?

— Хватает — чтобы сбить твою ухмылку раз и навсегда. И чтобы понять одно: дело об убийстве Аслана Вахабова и его семьи могут вернуть на доследование. Могут, понял? Родственники Вахабова хотят справедливости. Про месть говорить не стану, ты же не боишься ее, верно? Пятнашка за «колючкой» куда хуже. Отмотают на всю катушку. Когда ты вернешься, твоей матери будет пятьдесят семь. А тебе — под сорок. В дом не сын вернется, а чужой мужик.

Не сын...

В дом вернется чужой мужик...

Эти беспощадные фразы буквально убивали. Еще и потому, наверное, что после Чечни Сергей жил не столько для себя, сколько для матери. Он любил ее, потому его заявление было «предельно сбалансировано», как и то отношение Минобороны к погибшим в 97-м курсантам.

— Мам, мне предложили вернуться на службу. Пройти спецкурс на военно-морской базе «Дельта». Понимаешь, туда не каждого берут. А после курса мне обещали службу в Московском военном округе. Я рядом буду...

Он читал ответ в глазах матери: «Тебя рядом не будет, В Московской области нет моря». Но не мог сказать: «Ведь один или два года — гораздо меньше пятнадцати». Жалел ее. Отчасти — себя. За что себя и ненавидел.

Последние слова «рыжего», сказанные в машине, были следующие:

— Ты соглашаешься и видишь меня в последний раз. Отказываешься — и увидишь меня еще раз.

И в них была прямая угроза.

* * *

Как и группа медиков, капитан Колчин держал направление к морю. Но только в реальной обстановке; назвать ее боевой — язык не поворачивался. Дико, что его противниками были свои, русские парни. И необузданное в своем определении продолжение: они убьют его, какими бы мыслями ни были одержимы. Конечно, и он приложил к этому руку. Буквально натаскивал их выполнять приказ любой ценой. Объяснял, как можно менять сознание человека, его мотивацию. Учил распознать, когда тебя вводят в заблуждение. Как сравнивать реальное с желаемым и какие внутренние ресурсы мобилизовать.

И сейчас они были полностью мобилизованы.

Капитан и неизвестный ему «дрессировщик» словно объединились. Хайд и Джекил. Чарли и Хэнк.

«Кто ты, мразь?!» — скрипел зубами Колчин. Он бежал на пределе сил, но они утроились бы, будь у него другая задача: не убегать, а настигать. «Порвал бы зубами!»

Капитана охватывала бессильная злоба, инстинкт срывал с него навыки психолога и развешивал за его спиной на острых стеблях камыша. Сейчас он словно наверстывал упущенное, его одиночный рейд превращался в боевой. Он сдавал главный, наверное, свой экзамен «на фоне учений, моделирующих боевую операцию».

Относительно легкий участок пути преградила протока. Пора определять свое местонахождение. Капитан вынул карту и ориентировал ее по сторонам света: откинул часовой блок на универсальных часах, повернул карту, чтобы стрелка компаса указывала в направлении северной рамки.

На этом участке у него был единственный ориентир — эта протока с характерным резким изломом, похожим на шпильку. И она точно совпала с изображенной на карте петлистой линией.

Он нашел точку своего стояния. Именно отсюда 27 июня, в пятницу, командир седьмой лодки повторно вышел на связь с центром, чтобы получить подтверждение пути отхода медиков. Колчин в это время стоял позади штабного радиста. «Запроси местонахождение группы», — распорядился он. Ответ «седьмого» не заставил себя ждать: «Квадрат 263. Направление — 186. Почему не обеспечите поддержку хотя бы группой из тренировочного лагеря?»

Ах, как не хватало сейчас связи! Но выход в эфир обескуражил бы даже начальника курса: «Нахожусь — квадрат 263, направление — 24. Преследуюсь седьмым экипажем».

...Как только капитан остановился, пот ручьем покатился с него. Даже панама, надвинутая на глаза, не спасла. Она будто опорожнилась, заливая глаза. Соленая влага капала на карту; ориентир-протока буквально наводнился, потек на схеме живым ручейком, размывая пологие берега.

Капитан находился в критической точке: если бойцы Клима определят его маршрут, то разобьются на две подгруппы. И одна из них уже вышла ему навстречу. Точнее, поджидала его не в этом месте, а чуть восточнее, где переправиться на другой берег было достаточно легко. А другая подгруппа напирала сзади. О том говорила карта. Будто бы гадальная. Одна — но она точно показывала путь капитана.

Олег отвел на отдых две минуты. Он прикурил и присел подле куста, украшенного гирляндами лазающих стеблей цветущей марены. Ее пряный дух не мог заглушить даже сигаретный дым.

Сейчас Колчин думал о том, что бросил Бережного на произвол судьбы. Однако довольно точно определил настроение в экипаже, едва ли не воспроизвел нервные размышления Сергея Климова: помощь Алексея была просто необходимой потому, что лишних рук в экипаже нет. А потом следовало нечто аксиоматичное, но в корне неверное по отношению Клима к Земле: Бережного уберут лишь в единственном случае — если капитан проиграет. И чтобы не пострадал никто, ему нужно выигрывать в любом случае. Как если бы он выполнял приказ. Он и был — от самого себя. Наверное, в нем не было жесткости — «любой ценой», но так казалось на первый взгляд. Цена была огромной — шесть жизней, не считая своей. А может, больше. И покрасневшие глаза капитана снова сузились в щелки: «Кто ты, мразь?! Порвал бы зубами!»

Глава 17

Межболотное дефиле

(продолжение)

Прикаспийская низина

У Серьги возникло тягостное ощущение драки во сне. Замахиваешься для страшного удара, а ударить как следует не получается. Словно кто-то вяжет, висит на руке. Он видел в оптику капитана, то место, куда попадет пуля. Но нажать на спусковой крючок пока не решался. Пока — но обязательно нажмет на него.

Рядом Клим со своим биноклем. Вроде как в паре работают. Однако, кроме команды на выстрел, от него ничего не дождешься.

Сергей тоже медлит. Лишь спросил: «Ты видишь его?» После добавил: «По моей команде стреляй в ногу».

Да хоть куда. С двухсот метров из такой винтовки можно в зрачок попасть. И от головы ничего не останется.

Василий Серегин проходил срочную, когда 31 марта 2001 года чеченский террорист Султан Идиев захватил рейсовый автобус, следующий по маршруту «Невинномысск — Ставрополь». Против него отработала группа «Альфа». Когда террорист спустился на подножку, снайперской паре, занявшей позицию под «КамАЗом», были видны только его ноги. Однако снайперы отработали четко, всадив две пули в левую ногу Султана. Когда террорист вывалился из автобуса, по нему отработала вторая пара. Они стреляли с расстояния пятьсот метров, но обе пули попали в грудь. И вооружены они были такими же, как у Серьги, английскими винтовками. Правда, у первой пары были винтовки под патрон «супер-магнум». Мощные пули чуть не оторвали ногу террористу.

Поначалу Серьга хорохорился — мол, и я из такой винтовки попаду куда надо. Позже поостыл. Сейчас же попросту сник. Вот она, знаменитая английская «AWS», в руках. И цель в оптике. Нужно лишь придавить спусковой крючок...

«Капитан Колчин проведет с вами курс психологической подготовки... Он научит вас, как отбросить сомнения перед выстрелом, освободить свое сознание от всего лишнего, забыть страхи и колебания... Отучит вас смотреть на вещи в зеркало заднего вида...»

И сейчас снайпер смотрел не в оптику, а в панорамное зеркало. И видел своего командира именно в зеркальном отражении.

— Серьга, — прошептал Клим, — ты уверен в Паршине?

У самого сержанта давно был готовый ответ: «Вот сейчас — нет. А через минуту буду уверен». Он сразу понял, кто является гостем капитана Колчина, о котором сообщил Юрмин: новый старший инструктор. Работающий на ГРУ. Что он роет на военно-морской базе — непонятно. Но вот хозяин и гость, объединившись, дали ответ: то, что представляет угрозу для Паршина. Капитан сам спровоцировал группу на крайние меры. Он бежал и был опасен как для генерала, так и для всего экипажа.

Вот сейчас Клим отвечал Паршину взаимностью. Когда-то генерал выручил его, теперь настала пора сержанта прийти на помощь генералу — правда, без особого воодушевления, просто сделать ход, двинув пешку. Ведь сам по себе тот факт, что все члены экипажа ранее находились под следствием, еще ни о чем не говорит. В крайнем случае им грозило отчисление. Наверное, все стало бы на свои места, если бы Клим получил прямой приказ. Но ничего не знал о своих предшественниках. Тогда бы сомнениям не нашлось места. А так, думай, соображай, изображай из себя планировщика...

— Сука! — шепотом выругался Клим. — Не нарадуюсь на нашего «психа». Он при оружии, но без элементарной рации. На складе и «Кенвудов», и «Арбалетов» хоть жопой жри. Выйти бы с ним на связь, договориться, сказать ему в общих словах, кто стоит за нами...

Куда бы и с какой скоростью капитан ни бежал, додумал Сергей, все равно он останется в проигрыше. Осталось ответить взаимностью на его предостережение. Капитан — о путях господних, а старший сержант — о дьявольских: «Лучше быть правой рукой дьявола, чем стоять у него на пути».

Он не находил логики в поведении Колчина. Тот, убегая, не руководствовался ни психологией, ни элементарным разумом. Его гнал страх, о чем Клим подумал в первую очередь. Но не трусость. А подгоняло желание помочь, что-то сделать, его словами.

Сергей до последнего верил, что все обойдется. Слишком много он пережил, от многого ушел, чтобы вот так снова оказаться на краю пропасти. Главное — взять капитана и поговорить с ним. Потом нужно будет связаться с Жоржем Бенгальским и через него предупредить Паршина. Предупредить через силу, «Передай этому ублюдку...». И эти противоречия точно отражали состояние Клима.

Конечно, беспокоил Юрмин. Откуда Сереге известно, что Тульчинский работает на ГРУ? Почему нужно уходить из лагеря?

Головоломка.

На сей раз для беретов болотного цвета.

Капитан, видимо, устроил себе перекур. Ему предстоит переправиться на другой берег. Но не там, где он расположился, а двумястами метрами восточнее. Он понимает, что на открытой речной глади лишится маневренности. Ему придется огибать шпильку рукава по берегу, где есть хорошее место для переправы — вброд и от одного островка до другого. Это препятствие он преодолеет на одном вдохе.

Но думает ли о том, что именно там его ждет засада?

Непонятно.

Вот сейчас можно крикнуть ему, пригвоздить к земле автоматными выстрелами. Но можно крепко задеть его. Или же он ляжет на обратный курс, что грозило потерей времени. Сейчас каждая минута дорога.

Сергей забегал вперед, когда думал о том, как он будет отчитываться в штабе. Еще не было разговора с капитаном, а Клим уже видел официальные строки из своего отчета: во время практических стрельб из снайперской винтовки (модель Suppressed серии AW) сержант Серегин по неосторожности произвел выстрел в сторону капитана-инструктора, ранив его в ногу... Потом приведет чисто технические детали, которые ему подскажет Серега Юрмин и которые привели к несчастному случаю. Может, виной тому то, что стрелок не обнаружил патрона в патроннике из-за перезарядки винтовки вручную продольно-скользящим затвором, или еще что-то.

С тех пор, как Колчин был обнаружен подгруппой Клима, прошло две минуты. Пора, отдал себе приказ командир. Потом — Серьге:

— Давай. В ногу.

— Есть!

Капитан сидел боком к снайперу, поджав под себя колени. Выстрел в бедро был оптимальным вариантом. Но Серегин отчего-то переменил решение в самый последний момент: ранение в коленную чашечку, полагал он, сразу решит все проблемы. Капитан не сможет сделать и шага. Плюс получит болевой шок. А выстрел в голову вообще снимал все проблемы. Колчин опасен, а командир что-то уж слишком мягок, раскис, как тесто.

Снайпер чуть-чуть переместил ствол, но командир уловил это едва заметное движение. Даже не движение как таковое, а намерение стрелка произвести выстрел в другое место.

В голову.

В голову?!

Клим не мешкал ни мгновения. Он толкнул снайпера под локоть в тот момент, когда тот потянул спусковой крючок...

* * *

Свист пули нельзя спутать ни с чем. Она просвистела в пяти метрах позади Колчина, сбивая с марены шерстистые светло-зеленые мутовки. Спустя мгновение капитан услышал громкий и резкий хлопок выстрела слева от себя. Он круто повернул голову в ту сторону и отчего-то представляя не стрелка, а себя в оптику снайперской винтовки. Губы слились с обескровленным лицом, глаза широко открыты... Казалось, невидимая глазу оптика гипнотизирует не хуже черного отверстия в стволе и ввинчивает насмерть перепуганное сознание по нарезкам канала, вплоть до острия пули... Вплоть до обратного процесса, до полного и проникающего контакта пули с сознанием.

Колчин чудом избежал фатального знакомства. Он повалился на землю, перекатился в низкой траве. Потом — плашмя, опираясь попеременно на руки-ноги и корпус, — сменил позицию, оказавшись под защитой кустов.

После выстрела прошли короткие мгновения. Хотя зрительный поединок со снайпером длился долго, очень долго, то время наглядно показывало, что может менять свои качества. Когда капитан затаился, перед ним упал сбитый пулей мелкий, невесомый цвет марены. Невольно глянул назад, откуда пришел. Это был единственный путь к отступлению.

Выстрел снайпера показал капитану, что за него взялись всерьез. Пока это предупреждение — невозможно представить, что стрелок промахнулся со ста пятидесяти — двухсот метров, держа в руках такой мощный инструмент, как британский «suppressed». Возможно, дальше последует что-то вроде призыва к переговорам. Но Колчин изначально отказался от них. Он держал в голове диверсионную группу, которая сбила два вертолета и хладнокровно добила раненых из огнестрельного оружия. Климовский экипаж — ее аналог. Что для них один человек, когда они валят пачками.

Маскируясь кустами, он пополз обратно. Когда достиг тропы, побежал в полный рост. И вдруг остановился: до него донесся отчетливый выкрик:

— Беги, капитан!

И его перекрыла череда звуков лязгающего затвора «вала». Как таковой автоматной очереди Олег не услышал. Пули прошли высоко над головой. Что также расшифровывалось как предупреждение, но иного свойства.

«Бережной...» — моментально определился Колчин. Больше никто из команды Клима его предупредить не мог.

Снова со стороны обстрела раздался крик. На сей раз невнятный, приглушенный...

Олег сделал один шаг назад, второй... Остановился. Теперь Бережному уже ничем не поможешь.

Вряд ли капитану полегчало от того, что среди тех, кто шел за ним по пятам, не было Алексея. Вряд ли их больше двух человек. Но оба они — серьезные противники. Они уже пролили кровь.

Капитан попал в ловушку, расставленную им же самим. Куда бы он ни ступил, везде натыкался на силки. Впору останавливаться и ждать конца. Но человек устроен так, что борется до последнего, бежит, пока хватает сил, потом ползет...

И он побежал навстречу Алексею Бережному, оставляя его образ позади.

* * *

Бережной вымотался. Его забег, начавшийся еще вчера вечером, только считался таковым. Попадались такие места, где не пройдет и десятиборец. Там Земля, проваливаясь по плечи, еле передвигал ногами. Скакал с кочки на кочку, падал, вставал и снова шел. Не понимал, откуда берутся силы. Подстегивал себя с двух сторон: успеть, догнать, опередить.

Успеваю...

Он уже бросил всматриваться в следы. И так понятно, что капитан идет к протоке, за которой ему откроется едва ли не прямой выход к морю.

С рассветом — около пяти, когда всполошились славки, — Бережной снова увидел следы, но более четкие и определил их давность в пятнадцать-двадцать минут. Капитан прошел по низкой траве, заступил на мох, свернув к кленовому подлеску — видимо, на короткую передышку. На таких участках следы становятся почти незаметными уже через час, а через три — помятая трава полностью выпрямляется.

Успеваю...

Опережая график, Земля бежал навстречу капитану.

Колчин вышел к топкой прогалине. На первый взгляд — плотный ковер травы. На самом деле — пружинящая болотная подстилка с булькающими промоинами и удушливым запахом метана. Передвигаться по ней можно лишь от одной чахлой березки к другой. Длинными расчетливыми прыжками. Не рассчитаешь — уйдешь с головой в трясину.

Капитан успешно преодолел половину пути и жадно вглядывался в подлесок, где можно было перевести дух. Какие-то минуты прошли с тех пор, как он пер по этому болоту. До протоки оставалось совсем немного — он даже ощутил на лице ее прохладу, однако на чем свет утюжил Бережного. Мол, мы там такую тропу оставили... На «Бентли» можно ездить.

Если бы не этот разговор с Алексеем, то, возможно, Колчин выбрал бы другой путь. Вот сейчас, когда силы были на исходе, он мог твердо сказать себе, что пошел бы в обратном направлении, к железной дороге, которая проходила в двадцати пяти километрах западнее полевого лагеря. Даже представил себе место, куда мог выйти: безымянный полустанок и крутая насыпь, колосившаяся двухметровым коровяком. Он два или три раза проезжал мимо и все время держал в голове расположение полевого лагеря.

В Чечне Олег не убивал. В противном случае не смог бы исполнять обязанности психолога: потерял бы мотивацию. Наверняка знал, что убийство правдоподобно может описать лишь тот, кто не совершал этого преступления. Равно как и объяснить его. Достаточно представить себе судей-убийц, выносящих приговор убийце...

Одну за другой он оставлял за собой кочки и островки с корявыми березками, усыпанными их желтушными листьями. Но мог заметить под ногами нечто другое: свои сброшенные навыки психолога. Он ввязался в борьбу, которую мог либо объяснить, либо описать. Он был вынослив и силен, но оказался голым и невооруженным перед лицом действительности. Может быть, он был силен во главе группы или в качестве ее комиссара, но как отдельная единица оказался слаб и неподготовлен.

...Колчин замер, схватившись за пестрый березовый ствол, когда впереди услышал нарастающую трескотню сучьев под чьим-то скорым шагом. Его застали врасплох и в самом неподходящем месте. Даже укрыться негде. Разве что уйти с головой в булькающую топь. Он распластался на мокром бугорке и взял автомат на изготовку...

* * *

Алексей выругался. Звук выстрела долетел до него сухим щелчком сломанной ветки. Вряд ли он по звуку определил работу британской винтовки, просто остальное оружие было бесшумным.

Неужели опоздал?

Сердце и так переполнено кровью, да тут еще добавилось адреналина. Даже дышать стало невмоготу.

«Серьга, Серьга, — стонал Земля, задыхаясь. — Неужели ты смог?»

Тут же придумал утешение: стрелял охотник. Выстрел из охотничьего ружья слышен за три километра. Получалось, что стрелок находился дальше переправы.

Значит, успеваю...

Еще не все потеряно.

Алексей, лишь раз пробороздив эти места, запомнил их навсегда. Скоро откроется болото, а за ним — долгожданная протока. Чистая, как слеза младенца, пить можно. Но широкая, зараза! Если переплывать ее, то по-чапаевски: «Врешь, не возьмешь!»

Тьфу, тьфу, тьфу!

Бережной выругал себя за вынужденную остановку, за время которой, правда, потерял не больше двух минут. От бесконечного бега он натер промежность и ноги. Жалел о том, что не в кроссовках, а в казенных ботинках. Кожа у них мягкая, но что толку? Разувшись, он сморщился от вида огромных белесых волдырей. Спецназовец проткнул их кончиком ножа, спуская жидкость, вывернул носки и снова надел их. Заметно полегчало. Ногам. Для полного счастья не хватало пары гигиенических прокладок на одно место.

Под ногами ковер из мелких сучьев. Сыроватые, но треска от них не меньше.

Эх, отвлечь бы сержанта от капитана...

Накаркал, накаркал! Своей рукой написал в дневнике: «Преодоление препятствий — с капитаном и стрельба — с сержантом».

Хорошая игра «Call of Duty».

Носимая радиостанция болталась в кармашке у плеча. Освободив ее, Алексей вызвал командира:

— Клим, Земля на связи! Ответь Земле!

И кто делает такие рации? С нашими можно из-под воды на связь выходить.

Последняя попытка:

— Я — Земля! Земля вызывает Клима.

Дерьмо! Докричаться проще.

Отвлечь бы...

Бережной на пороге щербатой шеренги кленов на ходу отвинтил глушитель с пистолета, поставил переводчик на автоматический огонь и дал в воздух две короткие очереди. Минуя деревья, выпустил еще три пули...

* * *

Пока Колчин не видел человека, бегущего навстречу, но слышал его все отчетливее. Пистолетные выстрелы сказали капитану, что его обнаружили. Кто? — спрашивал он себя, перебирая фамилии бойцов. Он исключил трех человек: Бережного, Серегина, который стрелял по нему, и самого командира экипажа.

Стало быть, либо Аденин, либо Михайлов, либо Гардин. Только эти трое.

Вот чья-то фигура мелькнула между тонкими стволами кленов. Еще несколько секунд, и человек выйдет на прогалину.

Кто из трех?

Поджидая цель, Колчин четко видел только деревья. Потому не разобрал в выбежавшем из подлеска человеке того единственного, на которого рассчитывал, чья помощь ему была необходима. Он был в камуфляже, с характерно завязанной вокруг головы банданой — на манер повязки, с автоматом на груди. Олег не нажал бы на спусковой крючок «вала», если бы Алексей Бережной не поднял руку с оружием.

Капитану словно дали отмашку. Он придавил спуск, и металлический приклад автомата застучал в плечо...

* * *

Клим действовал быстро. Бой не мог затянуться по определению. Сергей на одном подсознании понял, что вся команда сейчас не только настроена, но и выступает против него. Он словно сбросил с себя груз, вот только сейчас превращаясь в настоящего диверсанта, в бездушную машину, которая не различает в противнике ни положительных, ни отрицательных черт. Для нее все на одно лицо. Он действительно стал старше. Намного. Сейчас в нем не было ни капли жалости к товарищам. Они, обратив против него оружие, автоматически стали его врагами. Для Сергея настал тот самый переломный момент, который всегда происходит с бойцом спецподразделения, и по большому счету он не понимал, что с ним творится. Не поздно ли? Нет, такое происходит всегда своевременно. Судьба умеет вовремя улыбнуться настоящему спецназовцу.

Он не считал, что выступает против команды, такого не могло быть, на то он и командир, чтобы подчиненные всегда слушались его, выполняли распоряжения без какой бы то ни было подоплеки.

Он не думал о том, что спасает капитана. Просто он считал, что поступает правильно. Над ним сейчас не довлела ничья власть. Хотя и не было чувства некой вселенской мощи.

И сейчас его нельзя было отличить от того человека, о котором долго размышлял полковник Артемов и писал в записке капитан Колчин. Даже внешне Клим походил на безымянного командира диверсионной группы из далекого 97-го: высокий, сильный, с волевым подбородком и уверенным взглядом.

Но до этих метаморфоз были дикие глаза снайпера группы и громкий выкрик самого Клима:

— Беги, капитан!

И в нем просквозило уже зарождающееся равнодушие к психологу.

* * *

...Серьга смотрел на Клима дикими глазами. У него даже изо рта слюна закапала, как у бешеной собаки. Сергей лишь подтолкнул его локтем, сбивая выстрел, а такое чувство, что ударил наотмашь.

— Ах ты!... — Серьга задыхался. Он видел перед собой предателя. Которому по законам военного времени положена пуля. Ему казалось, что у него отнимают свободу. А он... больше всех не хочет в тюрьму, потому что понимает: он больше всех виноват в той «чеченской» трагедии. Потому больше всех хочет жить. Особенно сейчас. После невероятно длинной ночи, наполненной ожиданием, ночи, полной надежд, тревог, страхов и сомнений. Всего в ней было поровну.

Он держал в руках лучшую в мире снайперскую винтовку, но в данной ситуации она была не страшнее дубинки. В отполированной до блеска шишечке, венчающей рукоятку затвора, отражалось искаженное, как в дверном глазке, лицо самого снайпера. И ничего человеческого в нем не было. Какая-то уродливая карикатура.

Марь, на которой лежал снайпер, словно проросла сквозь плотную ткань униформы, острыми иглами пронзая прочные тройные швы, зеленью заполнила крупные ячеи полотняной «кольчуги»... Не вставая, Серьга резко подтянул под себя ногу и выхватил из-под колена нож.

И куда только подевалось тягостное ощущение драки во сне... Тот сон мгновенно прошел, освобождая руку от тяжести невидимой гири.

Не меняя обратного хвата, Серьга нанес сильный удар «катраном» по косой линии — от своего левого уха к правому бедру. Чтобы где-то в середине почувствовать сначала жгучее сопротивление, а потом полную остановку и тугой напор крови. Он целил в горло командира и уже видел страшную рану, распаханную острым клинком.

Клим ушел от удара, откинувшись на спину. Но клинок все же зацепил его приподнятую руку, вспарывая ткань на куртке.

Серьга оказался на ногах быстрее командира. Он перекинул нож в левую руку и потянулся к кобуре. Клим, перекатившись в обратную сторону, снес снайпера мощной подсечкой под колени. Вставая, небыстрым движением вынул сначала один «катран», потом другой...

Сейчас он был в сто раз сильнее Серьги. То можно было прочесть в холодном прищуре, скрывающем спокойный взгляд, в легком наклоне головы, в расслабленных руках, которыми он лишь придерживал холодное оружие.

Но Серьга не догадывался о преимуществе командира. Ничего такого монументального в его фигуре на фоне зеленого леса он не заметил. Наоборот, он сам считал себя намного сильнее. Он принял вызов. Он бросил копаться с кобурой и встал, несколько раз уверенно перехватив нож с обратного хвата на обычный. Но не ради рисовки, а отвлекая противника. Когда нож оказался у левого колена, снайпер резко вынес его маховым движением снизу вверх и вправо. Дополнительную силу удару придала выгнутая вверх кисть руки.

Клим даже не двинулся с места. Он убрал руку и втянул живот, слегка согнувшись. А разогнувшись, ударил противника рукояткой ножа. И добавил ногой, вложив в удар всю силу.

Серьга отлетел метра на два, но тут же встал. Он коснулся рассеченной губы и, на этот раз позируя, слизнул кровь с пальцев.

Профессионализм виделся лишь в его стойке, ловкости, выносливости. Он считал себя спецом, но его чаяния разбивались о принятое Климом решение в кабинете следователя: он назвал Паршину не лучших бойцов своего расчета, а тех, кто показывал друг на друга пальцем. И это была первая подлянка, которую Клим подсознательно, но все же подложил генералу. Что наглядно демонстрировал Серьга, бросив свои показательные выступления и ринувшись в очередную атаку.

Качнув корпусом, он отработал рассекающим ударом снаружи внутрь и разворачивая клинок. Чтобы, широко подшагнув, провести обратный удар. Движения Серьги были сильны и быстры. Казалось, это не сам клинок посвистывает, а звенит от напряжения пилка на его обратной стороне.

Темный клинок дважды пронесся перед глазами Клима. Сергей не уступал противнику в скорости, сделав два быстрых шага назад. И не ждал третьего удара: Серьга никогда не работал «тройками». Клим знал, что после очередных покачиваний корпусом снайпер поменяет тактику, точнее, продолжит наработанную связку: с шагом вперед резко припадет на полусогнутую ногу и нанесет диагональный удар снизу вверх. Самый коварный удар, его трудно даже заметить. А в случае захвата руки она режется обычным поворотом ножа в кисти.

Одно покачивание, второе. Быстрый шаг, резкий присед. Молниеносное движение руки.

Клим даже угадал точку, куда на встречном движении вонзилось лезвие его «катрана». Острый, как бритва, он распахал предплечье снайпера. А второй нож по самую рукоятку вонзился под ребра.

Отпихнув противника ногой, Клим тотчас оседлал его грудь. Отбросив один нож, взял Серьгу за горло. Вторую руку занес для последнего удара...

Он смотрел в глаза поверженному Серьге, но заглянул бы еще в четыре пары. Никто из них, кроме «чужака»-Бережного, не протянул ему руку, в голове не сверкнула молнией простейшая мысль: командира, которому не досталось акваланга, отчислят. А что дальше? Они же не выполнили базовой задачи: держаться в центре одним составом. Он бы надел на себя и два, и три акваланга — на нервной почве или еще как-то, но в недоумении смотрел, как их растаскивают жадные руки товарищей...

Ромка Трегубов вывернулся, намеренно сломав руку. Может, предвидел продолжение «межболотного дефиле».

Не спуская холодного взгляда с тяжелораненого Серегина, Клим резко опустил руку. Клинок, со свистом рассекая воздух и едва не касаясь уха снайпера, вошел в землю.

В глазах Клима Серьга увидел бегущую строку: "Я бы помог товарищу и добил его. Но только не тебя".

И тут же дал знать о себе еще один «товарищ». Над головой Клима просвистели пули. Резко опускаясь в молодой крушинник, Сергей перекатился к кленам. Водрузив нож в ножны, он потянул из-за спины автомат.

Кто стрелял по нему — вопрос закрытый. Эфир находился в пятидесяти метрах отсюда и левее, ближе к протоке. С того места ему открывался хороший обзор на все стороны света. Конечно, он видел короткий поединок командира с Серьгой и определил, кто из них свой, по выкрику старшего сержанта: «Беги, капитан!»

И не только он. С противоположного берега протоки по командиру отстрелял Мелкий. А до этого он пытался достать капитана короткими очередями. Мелкий успел приблизиться, сократив расстояние примерно до семидесяти метров.

Они не могли сговориться, но ими руководили те же чувства и настроения, которыми был буквально одержим Василий Серегин. Они объединились на расстоянии, мысленно, эмоционально, словно эта местность была непогрешимым проводником мыслей и чувств. Она же подогревала и без того раскаленный инстинкт самосохранения. Выжить любыми путями. Идти ко дну, не имея шансов на спасение, но все же вытягивать руку...

* * *

«Вот мы и объединились, вот и объединились», — пульсировало в висках капитана. Он и неизвестный ему «дрессировщик». Горячая голова и холодная. Кабинетный спецназовец и кабинетный планировщик. Можно начинать рвать зубами — себя.

Капитан склонился над телом Бережного и прижал пальцы к артерии. Сердце билось сильно и ровно, словно не было на теле бойца страшных ран. Сильно и ровно, выбрасывая через пулевые отверстия сгустки крови.

Олег разрезал куртку на груди Бережного и сморщился от вида пульсирующих ран. Его грудная клетка словно размягчилась, дышала, как подходивший пирог, политый кровью. Казалось, коснись кожи, и рука провалится внутрь этого огненного пирога.

Аптечка. Спецназовская. Укомплектованная рукой Ирины. Шприц-тюбик с промедолом...

— Потерпи, Леша... — Сорвав колпачок, капитан вкатил в руку Бережного обезболивающее. — Потерпи.

Колчин снова стиснул зубы. Игры закончились. Он смотрел очень далеко, видел последствия диверсии, ее жертвы. Смотрел через длиннофокусный объектив, который не позволял рассмотреть то, что находилось на расстоянии вытянутой руки.

Помощь. Нужно позвать на помощь.

Колчин крикнул что-то нечленораздельное. То ли действительно звал на помощь, то ли посылал ясному и безоблачному утру проклятья.

Он стоял на коленях и смотрел на свои руки, покрытые болотной грязью и обагренные кровью курсанта. В голове все смешалось: «белые воротнички» с желтоватыми следами соплей и «черные береты», на которых вскипали кровавые пузыри; трехглавый дракон о двух голодных и одной сытой морде...

Капитан встрепенулся. Не глядя на Алексея, бросил:

— Я сейчас. Потерпи...

Болото он преодолел на одном духе. Еще немного — и он выйдет к протоке. Позовет на помощь. Нет, просто выбежит на «арену» и заставит замереть бьющихся не на жизнь, а на смерть «гладиаторов» одним лишь возгласом: «Хватит!»

Он выбежал на прежнее место привала... и словно прирос к земле. Прямо перед ним в положении для стрельбы лежа находился Леонид Гардин...

Эфир бросил взгляд влево, на шум, раздавшийся со стороны шарообразного куста, опутанного мареной. Именно за ним несколько минут назад скрылся капитан. Даже по этому факту можно было сказать, на какое расстояние пришлось отступить Гардину под натиском сержанта. И напор его только крепчал. Не помогали форсированные очереди Мелкого, который обстреливал командира с противоположного берега.

Клим, напирая, перебегал от одного укрытия к другому, гнал радиста все дальше и в то же время сокращал дистанцию. Фактически Эфир отползал, огрызаясь акцентированными очередями. Порой он отстреливался, прижатый к земле автоматным огнем, ногами вперед. Не было времени менять позиции. А Клим предугадывал все действия радиста, не давая тому произвести ни одного более или менее прицельного выстрела. Только Эфир прицелится в закачавшийся куст, за которым укрылся сержант, как оттуда звучит очередь. Секунда, и он уже на другом месте. Словно телепортируется.

Появление инструктора стало для Эфира полной неожиданностью. Как ни странно, в первую очередь он подумал стреножить Колчина и прикрываться им. Даже слышал свой голос: «Клим, ты проиграл! Оружие на землю! Лодку к берегу!»

Эфир не стал терять времени. Поведя стволом автомата, он дал по ногам капитана длинную очередь. Вслед за этим эхо повторило его выкрик, в котором зазвенели победные ноты:

— Клим, ты проиграл!

Как и было задумано.

Но Клим не мог проиграть. И об этом не знали ни живые, ни мертвые. Только он один. Сергей привстал на колено и через репейник, за которым он маскировался, произвел две короткие очереди.

Приглушенный вскрик, и Мелкий остался один.

Отстреляв по Эфиру, Клим скользнул в высокую траву и поменял позицию.

Продолжит ли Мелкий обстрел? Клим знал его не так хорошо, как Серьгу или Аденина. Он всматривался, лежа за чертополохом, в береговую полосу, в любой момент готовый отстрелять в зашумевшие на том берегу кусты. Теперь, когда Эфир послал в родную среду последнее сообщение, Климу было проще. Теперь кто кого пересидит. У кого нервы крепче. У кого глаз зорче. У кого позиция лучше.

Мелкий попал в непростую ситуацию. Действуя с Эфиром в паре, он спустился к самой воде. Он мог маскироваться лишь осокой, которая при малейшем движении выдавала его с головой. Сергей приблизительно определил его место и ждал. И на себе чувствовал взгляд противника.

Главное, не шевелиться. Не обращать внимания на стоны капитана. Стонет, значит, живой. Больно, значит, живой. Потерпит.

Клим не мог не похвалить капитана, который наверняка вернулся помочь. Вот только появился он как черт из табакерки и застыл, как соляной столб. Вояка из него никудышный. Спортсмен — неплохой. Такую дистанцию отпахать всего за несколько часов не каждому стайеру по силам.

Будь Клим на месте капитана, он бы «схавал» ситуацию с ходу. Хоть и раненый, он бы отстрелял по противоположному берегу, кося траву. Ответ Мелкого не заставил бы себя ждать, и огневая позиция стрелка определялась с точностью до сантиметра.

Не умеет, не умеет он действовать в команде.

Нервы крепче оказались у Клима. И намного крепче. Мелкий решил не искушать судьбу черепашьими движениями и как медведь попер по осоке вверх.

Вот и все. Магазин «вала» полон. Двадцать патронов. Один спецназовец стрелял по другому спецназовцу. Что-то произошло с этим высоким званием. Пули прошлись по травяному пробору, оставленному Мелким, и нагнали его в самой высокой береговой точке, Клим быстро перезарядил магазин, не спуская глаз с того места, и снова открыл огонь, «проливая» участок метра три-четыре в диаметре. Прислушался...

Тишина.

Клим встал в полный рост, но ствол автомата держал по направлению к протоке. Сделал несколько шагов, остановился...

Нет, с Мелким все кончено.

Сергей поравнялся с Гардиным. Мертв. Глаза открыты и смотрят в сторону. Перевернул его на спину, машинально отпихнул ногой автомат. Перешел к Колчину. Капитан был жив. И ранения, по всей видимости, не очень серьезные. Через месяц его снова не догонишь.

В этом бою Клим не произнес ни одного слова. Если не считать предостережения капитану, которое он выкрикнул в самом начале.

— Ты чего назад рванул? — спросил он. И тут его словно прострелило. В горячке боя он лишь отметил слабые пистолетные выстрелы, раздававшиеся справа. А сейчас они словно грохнули над самой головой. — Ты встретил их? Где Лешка? — Клим взял инструктора за грудки. — Я спросил: где Алексей?

Капитан, морщась от боли, кивнул в сторону.

— Сразу за болотом. Ранен.

— Кто его? Туши Свет?

— Я... Не разглядел.

* * *

Подминая ростки крушины и орошая их кровью, Серьга, превозмогая боль, подползал к своему оружию. Пять метров до него. Скорость — метр в минуту. Тише едешь — дальше будешь.

«Suppressed» стоял на сошках. Если раньше Серьга считал его одухотворенным, то сейчас — живым. Казалось, он все видит через свою оптику и принюхивается длинным стволом. Даже не надо брать его в руки, а просто отдать голосовую команду. И он, вечно собранный, оглушительно высморкается в чью-нибудь рубашку.

Сейчас Серьга поменял точку зрения: самое поганое — не ждать, догонять и надеяться. В залитой кровью груди все еще теплилась надежда. Ни на что-то конкретное, а просто надежда — абстрактная. Не голая, а прикрытая какими-то лохмотьями. Он надеялся выжить — и выжил, это после смертельного, считай, удара в печень. И повторить выстрел. В этот раз он прицелится выше. И уже никто не помешает ему.

Изуродованная рука не слушалась. Кое-как наложенный жгут прекратил кровотечение. А из-под ребер все еще хлестало. Особенно при движении.

«Сука!... Как распахал!»

Обидно. Нечестно. Поймал на знакомой связке. Фактически откатал с закрытыми глазами.

«Я бы тоже так смог...»

Немного осталось — всего метр. В представлении Серьги — метровая линейка, на которой каждая травинка была делением. Линейка, по которой бесконечной чередой бежала неутомимая строка: «Я бы помог товарищу...»

Оставил умирать, сука!

Полметра...

Впору позавидовать муравьям, которые сновали с неимоверной скоростью. Комарам, повисшим над головой серым облаком. И вот странность: комары его не кусали, словно он уже был трупом. Или бежала в жилах «его отравленная кровь».

Романс, похожий на похоронный марш.

Вот рука снайпера коснулась удобного приклада винтовки, продвинулась к короткому магазину, торчащему перед предохранительной скобой, погладила ложе, передернула затвор...

В оптику Серьга посмотрел, как в замочную скважину, убрав вначале кратность.

А вот и цель. Даже две.

В голове плотной пробкой торчала установка: повторить выстрел. И Серьга подсознательно выбрал Колчина.

Он снова прибавил кратность. Хоть в зрачок можно попасть. Даже действуя одной рукой. Да хоть одним пальцем. Лишь бы он сгибался.

Упираясь сошками в землю, а прикладом в плечо, «suppressed» стоял мертво. Ни малейшего колебания в оптике.

Лишь бы сил хватило. А вот они-то на исходе. Пройдя по всей шкале воображаемой линейки и закрашивая ее кровью, Серьга обессилел. Голова закружилась, в глазах появилась рябь, отчего оптика показалась монитором, воспринимающим не больше пяти кадров в секунду, и панорама дергалась.

Снайпер нажал на спусковой крючок, когда в нем фактически не осталось жизни, а гаснущий мозг освободился от последних мыслей: довершить начатое, убить капитана. Приклад винтовки словно оттолкнул стрелка, и голова Серегина безжизненно упала на траву.

Когда старший сержант подошел, боец «семерки» был мертв. Теперь уже окончательно.

* * *

Клим волок тело Бережного, мысленно проложив маршрут по болоту по кривой, наступая на кочки и корневища кустарников и обходя водяные «окна», затянутые травой.

На сооружение волокуши у Клима ушло не больше двух-трех минут. Он срубил три невысокие березки и привязал к ним раненого — ногами в сторону нетронутых веток. Они хорошо скользили, при перемещении не давали волокуше погружаться на водяных участках.

Клим миновал болото, но отвязывать раненого от волокуши не стал. Алексей был плох и по-прежнему без сознания. Его лучше не трогать. Да и тропа, ведущая к протоке, была устлана подсохшим камышом, осокой, росистой марью. По ней носилки-волокуши будут скользить так же хорошо.

Он лишь раз оглянулся на Алексея, когда прошел болото. «Ничего, дойдем», — тихо прошептал.

«Держи, Клим...»

Сергей, чувствуя комок в горле, принимает от Алексея Бережного акваланг.

Клим волок единственного в экипаже человека. Остальные грызлись насмерть, оскалив клыки на вожака стаи. Главное, чтобы шкура уцелела, а внутренности — хер с ними, их же не видно.

Выходя к протоке, Сергей опустил концы носилок. В глаза вонзились солнечные лучи, отразившиеся от зеркальной поверхности воды. «Плохо тебе, когда солнце в глаза, — припомнилось из далекого прошлого. — Плохо, когда попал под луч прожектора... Но бывает хуже. Бывает совсем плохо. Это когда появляется твой главный враг...»

Сергей вдруг поймал себя на странном ощущении: он щурился, а глаза, казалось, распахнуты, как окна, настежь. И в них врывается прохлада, гуляет под веками ветерок. И в груди что-то вроде веселящего сквознячка-провокатора, словно нашептывающего о том, что все плохое осталось позади, на санном оттиске, затерявшемся среди болот. А впереди что-то праздничное, оживленное...

Безоблачное.

Он чувствовал: усталость больше не тронет его плеч. Почему — этого он не знал.

Клим подогнал лодку к берегу и перенес на борт Алексея. Включил радиостанцию и вышел на связь с военно-морской базой.

— "Центр", я «Седьмой». «Центр», ответь «Седьмому».

— "Седьмой", я — «Центр». Наконец-то! Почему не отвечал на вызов?

— "Центр", я эвакуирую раненого. «Скорую» на старый пирс...

До старого пирса было немного ближе, чем до пирса военно-морской базы. Но это «немного» могло спасти жизнь Бережному.

Получив подтверждение, Клим завел мотор, и лодка, высоко подняв нос, помчалась по зеркальной глади протоки.

Вот она миновала то место, где Климу пригрезились бегущие по траве фигуры в камуфлированных лохмотьях, а сознания коснулась ужасающая мысль: у них нет возможности успокоиться, уйти туда, куда они никак не могли добежать, где нарушил бы тишину их радостный крик освобождения.

Глава 18

Признан вменяемым

Секретно

Руководителю

оперативно-следственной группы

АРТЕМОВУ М.В.

9 июля 2003 г.

ДИРЕКТОР

На ваш запрос Р-002

В период с 14 по 21 мая 2003 года замминистра обороны генерал-полковник ЗАЙЧЕНКО А. В. находился с инспекционной проверкой по Северо-Кавказскому военному округу. По его словам, командир в/ч №34401 полковник ПОСЫЛЬНОВ Н. Г. «жаловался» на нехватку во вверенном ему подразделении «лидирующего звена» для решения задач, связанных с силовой разведкой. На взгляд же командующего 58-й армией, такой потребности, тем более «экстренной», нет.

Отчасти подтверждаются ваши опасения относительно акций главного фигуранта по делу «Жасмин-2» с «характерным оттенком». В непосредственной близости от дислокации штаба 58-й армии (Владикавказ) в населенном пункте Ардон базируется 481-й ЗРП[14], где совместно с конструкторами и инженерами концерна «Аметист-Протон» и 58-й армией планируется провести пуск новой ракеты средней дальности класса «Вяз» с гусеничного комплекса[15]. Предыдущие испытания данного класса ракет были провалены в июне 1997 года и до сей поры не проводились.

ДИРЕКТОР.

Вот это уже что-то конкретное, подумал Михаил Артемов. А с другой стороны, опять-таки размытое. Нет связи Паршина ни с «жалобщиком» полковником Посыльновым, ни с командующим 58-й армией, который отрицал все то, что утверждал его подчиненный. «Есть что-то искомое, — с интонациями Индианы Джонса пронеслось в голове военного разведчика. — Что-то такое искомое, что нашло отражение в „депеше“ Ленца относительно опасений („моих, между прочим“, — заметил Артемов) в плане проведения диверсии»... Но снова все нечетко. Хотя связь все же прослеживается: это «Аметист-Протон», курируемый генералом Паршиным, со своей «заскорузлой» ракетой образца 1997 года. Вроде бы чего еще надо?... Но что бы там ни планировал Паршин, его прожекты уже полетели в тартарары. Ракету пустят, и попадет она в учебную цель. Жаль, что в учебную, еще раз подосадовал полковник.

Уже завтра, подумал он, в 19-й дивизии, насчитывающей порядка пятнадцати тысяч военнослужащих, начнется проверка. За работу возьмутся военные разведчики — из штаба СКВО и штаб-квартиры ГРУ. Может, они что-то нароют.

Артемов даже ужаснулся: он нарыл та-кое!... Не приведи господь. Он словно пообщался с нечистой силой. Решил, что начальнику ГРУ будет нелишним подписать директиву следующего содержания:

1. Полковникам военной разведки остерегаться мира духов и оборотней.

2. Вышеназванные лица без присмотра старших не имеют права гадать и вызывать бесов, а также выходить на улицу после заката солнца.

3. К ослушавшимся вызывать вооруженного табельным оружием экзорциста — главного военного прокурора...

Вот бредятина... — крякнул Артемов. Почище «гордого, хищного, разъяренного» воробья братьев Стругацких из стиха №2 творчества душевнобольных. Воробья, который летал, словно тень, и глаза у него светились как день.

Бредятина...

Полковник подавил смешок, норовящий выскочить вместе с зевком. Интересно, что бы получилось... Что-то типа выблевки, определился Артемов, как ему показалось — на флотский манер.

Надо бы намекнуть начальнику военной разведки, чтобы он «пробил» всех лиц из оборонного холдинга, «занесенных в список присутствующих при испытании ракетного комплекса». Может, кто-то из них перешел дорогу Паршину, как некогда — Валерий Максаков. Человек, о котором Паршин отзывался, как о сыне, как о выходце из одних и тех же органов...

Выходят и выходят...

Вылупляются.

Как «чужие»...

И это не фантастика, а российская реальность.

Чтобы отвлечься, Михаил Васильевич сменил тему. Он знал «экипаж-97» по именам и позывным, где они получили диверсионные навыки и что заставило их глубоко проглотить наживку генерала Паршина. Но они всегда представали перед глазами полковника безымянными и безликими, словно спустившимися с небес или вылезшими из преисподней. Это была действительно сильная, тренированная, натасканная и сплоченная команда, которая стала бы достоянием любого спецподразделения.

И даже в 97-м они виделись посланниками из прошлого... Громадные, под два метра, в войсках они маскируются под спортивную команду ЦСКА, с возможностью ездить за границу на соревнования. А в полевых условиях они совсем другие, действительно безымянные и безликие... Группа несет вооружение «из прошлого»: автоматы «АКМС», радиостанции типа «Р-351 М», шифровальную машинку, аппараты сверхскоростной передачи сигналов, диверсионные ножи-стропорезы, которыми можно «резать хлеб и людей», гранаты, взрывчатку...

Михаил Артемов не мог объяснить себе, почему он до сей поры испытывает острую жалость к тем парням. Ведь «под боком» другой экипаж... Он не мог сказать, что группа Клима сильнее или слабее, просто она другая. Потом вроде бы нашел отгадку: седьмой экипаж еще ничего не совершил, ни дурного, ни хорошего. Пока они — курсанты. А их предшественники словно никогда и не ходили в ремесленниках, сразу родились профессионалами высокого класса. Если отбросить человека, который разработал ту операцию, то наработали они на пять с плюсом.

И все же он нашел ответ на свой главный вопрос. Артемову было жаль тех парней потому, что это были его парни. Прочитывая тысячи строк, изучая десятки документов, по крупицам он вычислил их, воскресил, чтобы проследить их путь, обвинить и... отдать последние почести. Потому что в глазах Михаила Васильевича они не были виновны. Опять же в его глазах они хоть немного пожили. В памяти. И до сей поры живут.

Наверное, это было справедливо, и Артемов не жалел сил, потраченных на восполнение «исторических» пробелов.

Он задал себе вопрос: поймут ли его другие, решись он высказать свои мысли вслух? И ответил: плевать. Плевать на них.

* * *

В коридоре он столкнулся с мичманом Юрминым. Осведомился: «Как вахта?» — «А я к вам», — ответил Юрмин. «Ах, ты ко мне...» Оригинальный ответ и такое же самостоятельное в своем развитии замечание.

Не выспался... Пару часов провалялся на жесткой кушетке. Остальное время было отведено на ожидание.

Сегодня все решится. Пан или пропал. А «пан» уже здесь, прилетел... с первыми петухами. Затребовал к себе военного прокурора и ну пудрить ему мозги! Как и ожидалось, приказал срочно выйти на связь с командиром седьмой лодки. Причем за спиной радиста стоял шеф его личной охраны полковник Артем Вакулов. «Понятно, — усмехался военный разведчик, — что мой альтер-тезка отошлет радиста подальше, когда Клим ответит центру».

Вообще, он подметил, что настроение у генерала паршивое, аховое, можно сказать. И связано оно в первую очередь с ворошиловским стрелком Тульчинским. Надо же, ухлопал трех его телохранителей. «Молодец, Володя! И дальше держи хвост пистолетом».

Артемову Тульчинский чем-то напомнил агента, которого ему порекомендовали для одного весьма щекотливого дела. Этот агент всегда носил «дипломат», в котором лежали: трусы, майка, зубная щетка, пачка денег, бутылка «Амаретто» и шестизарядный револьвер с глушителем. Другой тяжестью он себя никогда не обременял. Вот и Влад отчасти был таким, пока не встретил на пути «даму с ребенком».

Артемов неожиданно подмигнул мичману, которому «не позавидуешь». С минуты на минуту сорвется на свои занятия. Расписание на базе пока никто не переделал. Не важно, кто приехал, замглавы или сам глава. Из Кремля или из кремль-брюля.

— Как там жена лейтенанта Болтянского? — справился Михаил Васильевич. — Не родила еще?

— Нет.

— Откуда такая уверенность?

— Вы Болтянского не знаете.

— А-а... Вот в чем дело. — Полковник снова подмигнул. — Кажется, я понял. Лейтенант расстарался минимум на тройню, да?

— Нет. Он пьяный придет. Лично я знаю, где прятаться.

Вот так. Хоть стой, хоть падай.

— Ты говорил, у тебя дело ко мне.

— Да, — ответил Юрмин. — Сергей Климов только что вышел на связь.

Артемов потянул мичмана за рукав в кабинет замполита. Закрыв дверь, кивком разрешил продолжить.

— Он на пути в базу. На борту лодки раненый. Затребовал «Скорую» на старый пирс.

— Все? Он ничего не уточнил — кто ранен, сколько человек на борту?

— Никак нет.

— Коротко. — «На борту раненый, — соображал полковник. — Значит, все-таки что-то произошло в полевом лагере». Отчего-то он понадеялся, что раненый — капитан Колчин.

Вчера поздно вечером между полковником и начальником военно-морской «ремеслухи» состоялся разговор. Оказывается, Паникян не мог дождаться, когда наконец-то распрощается со штатной единицей психолога. К Олегу Колчину, как к офицеру, у него претензий не нашлось. Вообще же предпочитал «скрытого» психолога; подробно развернул эту тему. Артемов не мог не согласиться с начбазы. И не один он такой. Многие командиры подразделений недовольны широко развернутой в войсках «психологической» программой Минобороны.

— Доложишь мне, когда появится Сергей Климов, — распорядился Артемов.

— Не знаю, смогу ли. — Юрмин посмотрел на часы. — У меня через пять минут занятия с третьим экипажем.

— Все равно пошли кого-нибудь на старый пирс.

— Егорова подойдет? Ей так и так туда шлепать.

— Егорова? Да, — одобрил Артемов. — Отлично. Она свой человек. Погоди, Сергей, — остановил он мичмана. — До выхода сержанта Климова в эфир с ним не связывались? Не получал ли он каких-нибудь распоряжений?

— Нет.

Откуда такая очередная уверенность, полковник спрашивать не стал. Теперь ему необходимо держаться поближе к Паршину, не спускать с него глаз. Что бы ни произошло в лагере, ему ничего не поправить. Его поезд ушел. Возможно, машинистом был сержант Климов, а контролером — капитан Колчин.

Артемов подумал о том, что операция не просто затянулась. Она петляла, как бесконечная тропинка в лесу. Никогда не угадаешь, что ждет за следующим поворотом. Но надежда, что за ним откроется правительственная трасса, все же была.

Он не представлял, как можно бросить все, но и не знал, как закончить. Полковник часто сталкивался с подобными делами, когда просчитать все до конца было невозможно. Так и шел, шаг за шагом, поворот за поворотом, открывая что-то новое.

Это же дело было, по сути, простым. Ну, не таким сложным. Просто на определенном этапе вышел на тропу «человеческий фактор». Напугал, конечно, своим видом. Оставил свои метки и пустился в самую чащобу: догоняйте меня.

Собранные материалы не пропадут, пригодятся когда-нибудь. Но хотелось сразу, разгоряченному и по горячему следу. И хорошо бы не очень кровавому. Совсем без крови не обойтись. Факт установленный.

* * *

Юрмин зашел в санчасть и первым делом увидел Ирину Колчину. Как всегда, в белом халате и неизменной безрукавке. И бледнее обычного. Она кинулась к нему.

— Сережа!...

— Некогда, — отстранился мичман. Он вошел в кабинет военврача и поторопил Егорову: — Давай быстрее, Елена Никитична. «Уазик» стоит у дверей.

— Второй экипаж, — сокрушалась Егорова, проверяя медицинский саквояж. — Поверить не могу. Вроде бы ничего не забыла.

Мичман помог медикам сесть в машину и закрыл дверцу. Проводив «уазик» взглядом, выругался. Он забыл о поручении Артемова.

* * *

Когда Сергей Климов демобилизовался, друзья впрямую справились: «Сколько духов завалил?» И — ждали ЦИФР. Кто-то завышал, наверное, а кто не убивал, тот придумывал их. Не все, конечно, но многие. Кто-то стыдился, кто-то гордился, кто-то оставался равнодушным. По трехбалльной шкале — страшно, очень страшно, чудовищно.

Давно это было. И шкала чужая — она у каждого своя. Серега в тот раз промолчал.

А вот сейчас отчего-то вспомнил об этом. Может, потому, что «наработал» на балл выше. Казалось, он ни о чем не жалел. А если бы жалел? Правильно ли было поймать себя на странной и глупой, не поддающейся объяснению мысли: все что угодно отдал бы за то, чтобы «обменять» «своих» на «чужих», перенести смертельный поединок в проклятые чеченские горы, освободить разум «от всего лишнего», действовать не с легким сердцем, а с пустым, необитаемым?

Нет, так он не думал. Но согласился бы на то, чтобы собрать вокруг себя толпу; по левую руку расставить тех, кто считает его вменяемым, с другой стороны — тех, кто видит в нем невменяемого. Удивиться абсолютному равенству и поставить себе диагноз: нормален. Абсолютно нормален. Вот и весь референдум. Не хватает лишь одного голоса «за» или «против», чтобы перевесить чашу в ту или другую сторону.

Глупо все это, размыто, нереально. Словно один на один со стаканом и собственными мыслями.

Клим оставил старый пирс, а на нем Алексея Бережного, бригаду «Скорой помощи», военврача капитана Егорову, медсестру Ирину Колчину. Только оттолкнув лодку и взявшись за ручку стартера, он ответил на ее вопрос, покачав головой: «Нет».

Не судьба.

Прибавив газу, он оглянулся. Ирина стояла на причале, утопив лицо в ладонях.

* * *

«Что делать?» — думал Артемов, гоняя желваки. Генерал Паршин уходил безнаказанным. Полковник глянул в окно: напротив штаба Паршина дожидались трое его парней. Всего трое. Сюда бы секретного агента с оперативным псевдонимом «Влад»...

Скорее всего именно из-за Тульчинского покидает так срочно военно-морскую базу генерал Паршин. Но что он сумеет выяснить в Каспийске? Да ничего. Ну поднимут по его приказу всех дагестанцев от пятнадцати до шестидесяти, а что толку? Влад — опытный агент-диверсант, ему все дороги перекроешь, а он все равно уйдет.

Сейчас Паршин словно влез в шкуру полковника Артемова: хоть разорвись. Он чуял опасность с двух сторон: в Каспийске и здесь. И пытался понять, где она острее. Наверное, считал он, в Каспийске, поскольку на базе все более или менее определено. Главное, его человек — Клим, возвращается на базу. Не исключено, что сержант Климов все же получил от генерала приказ и выполнил его, покивал в такт своим мыслям полковник. А в Каспийске, можно сказать, ключ, который открывает все секреты военно-морской базы. Что-то вроде этого. В генеральской голове заблудиться можно.

И только сейчас в голову Артемова пришла простая до безобразия мысль: "Генерал не улетает по делам, он бежит".

Интересный ход, сказал бы начальник военной разведки. И тут же спросил бы: «От кого он бежит? У этого волка даже совести нет».

Прав был генерал, когда в своем единственном интервью сказал корреспонденту «Известий»: «Самое страшное, что есть в государстве, в его Специальных структурах, — предательство».

Возглавляя оперативный отдел ГРУ, Михаил Васильевич часто сталкивался с беспределом, но свыкнуться с тем, что высокопоставленные чиновники всегда уходили от какой-либо ответственности, не мог. Его всегда душила злоба; что может быть хуже крутых желваков за щеками, опущенных рук и мысленной «спроводиловки»: «Как же так?...» Вот и сейчас глаза полковника переполняла ненависть, но он не мог ее выплеснуть. Не имел права. Он констатировал, робко, но с надеждой заглядывая в будущее: Паршин может потерять кресло, но за решеткой ему не быть никогда. Тем не менее внутреннее чутье подсказывало, что за такие дела Паршин понесет самое суровое наказание. Каким образом? На этот вопрос ответа не знал никто. Кроме одного человека.

Он уходит...

«Уходят золотые погоны»...

И даже пренебрегает тривиальным: «Ну что, будем прощаться?» Ни в грош никого не ставит!

Артемову казалось, что вместе с генералом улетит и надежда завершить это дело. Это, конечно, не так, однако сомнения больно жалили полковника.

В окно заглянуло солнце, высветило пыль, бьющуюся в этом сияющем замкнутом пространстве в поисках выхода. А его нет. Нет выхода, хоть убейся.

Артемов вспомнил свое «нытье», когда летел на встречу с Паршиным. Все его выкладки начинались одинаково:

«Не ему завершать это дело».

«Не его глаза будут смотреть на Паршина, когда карты будут открыты».

«Не ему объяснять механизм этой операции, главная шестеренка которого крутилась в обратную сторону».

А теперь выходило, что вообще никому не завершить, не посмотреть, не объяснить.

«Не во всякой игре тузы выигрывают» — этого тоже никто не скажет.

«В наше время главное — обвинения, а доказательства — дело третье»? Если доказательство третье, то обвинение — второе? А что тогда — первое?

Да, материя потеряла свое почетное второе место...

А что же насчет цели? Насчет грязных лап, которые поимели спецназ в колыбели?

«Не делай этого», — уговаривал себя Артемов. Но рука сама собой освободила карман от спутникового телефона. Как в популярной песне, «кожа пальцев рук» коснулась клавиш — в произвольном порядке: номера, который набрал Артемов, не существовало, он слышал лишь фон в трубке. С ним и начал вести разговор.

— Здравствуй, дорогой! Артемов беспокоит. Как там бойцы Самохвалова себя чувствуют? Справлялся?... Все нормально?... Спрашивают, чем это их накормили? А то они не знают! Я же лично инструктировал каждого. Ага... Ага...

Артемов боковым зрением видел генерала. Но не мог представить выражение его лица. Скорее бесстрастное — как всегда. Он профессиональный игрок и умело спрячет за безучастной маской свои истинные чувства. И нервы у него железные. И острые. Но им также не пробить толстую, бронированную кожу. Хорошо он камуфлировался и вооружился. Экипировка на высшем уровне.

Вот сейчас Михаил Васильевич пожалел о том, что устроил это маленькое представление. На губах отпечаталось отвращение — и к себе, и к генералу. Нужно было высказаться в глаза, а не в мертвую трубку, раскрутить маховик так, чтобы этому волку мало не показалось.

Оттягивая тот миг, когда их глаза встретятся, Артемов полагал, что не увидит в них ни злобы, ни усмешки, ни сожаления.

Полковник ткнул в красноватую клавишу и убрал трубку в карман. И только после этого заглянул в глаза генерала.

Вчера вечером он отметил, что генерал хорошо держится. Сейчас же Паршин еле стоял на ногах. Удар полковника ГРУ оказался настолько силен, что генерала едва не хватил паралич. Он в одну секунду понял, что все это время его, некогда стоявшего во главе управления контрразведки, водили за нос. А проиграл потому, что привык побеждать, не знал, что такое поражение. Он в один миг лишился всего — власти, могущества... Не хватало лишь дикого генеральского выкрика.

— Мы установили, что набор диверсантов в центр спецподготовки связан с городком под названием Ар-дон, где базируется 481-й зенитно-ракетный полк, — продолжал Артемов и полагал, что не ошибается. — Где в скором времени будет произведен пуск новой ракеты средней дальности. Предыдущие испытания данного класса ракет были провалены в июне 1997 года, за два месяца до того, как вы руками диверсионной группы убрали Валерия Максакова.

Сержанта спецназа Сергея Климова и его бойцов вы обработали в Буденновске. Находясь в единственном в стране центре власти — Кремле, легко закрыть любое уголовное дело. Но только не то, которое веду я. Вам его не закрыть, Александр Петрович.

— Хватит! — перебил его генерал. Наверное, впервые в жизни он держался за сердце, впервые видел свои дрожащие руки. — Хватит. Наигрались. Клубком ниток. Вот в чем разница! Так, пустая забава. Ты думал, я под стол залезу, щенок?

— Напрасно вы так, Александр Петрович...

— Молчать! Все, что ты нарыл, сегодня же отправится в топку. И не зли меня. Иначе пойдешь вслед за бумагами.

«Это от безысходности», — спокойно и с легкой улыбкой на губах подумал Михаил Артемов, глядя в спину генерала. Подмывало связаться с Ленцем и доложить: «Товарищ генерал армии! Ваше задание выполнено: голос этого волка я выковал! Звонкий, сука, получился голосок!»

Паникян, последовавший за Паршиным, обернулся от двери и покачал головой.

Что он вложил в этот жест — непонятно.

* * *

Сергей Климов шел вдоль бараков. Путь его лежал в штаб. Он смотрел на постриженную траву, обрамляющую дорогу. А перед глазами — высокий камыш. Стена. На миг он показался себе великаном в стране лилипутов, в следующее мгновение — карликом в стране исполинов.

Привычный фон военно-морской базы был неузнаваемым, чужим. Может, оттого, что его живой ритм не вписывался, не совпадал с ритмом обескровленного сердца старшего сержанта. Что-то отталкивающее было в пустых звуках лязгающего металла и ветреных голосах: «Рядовой Дитмар разборку закончил!»

Жизнь продолжается...

Жизнь продолжается?

Сергей непроизвольно замедлил шаг, вглядываясь в группу курсантов под брезентовым навесом. Захотелось увидеть другой экипаж, свой, седьмой по счету... Пусть без своего командира, но с иным качеством — все бойцы здесь по своим личным убеждениям, они такие же, как все.

Жизнь под навесом замерла. Казалось, от безжизненного взгляда Сергея Климова. Все шесть курсантов и инструктор, повернувшись к сержанту, застыли... Они словно увидели прокаженного или внезапно воскресшего.

Снова середина, снова не хватает одного голоса. Но не того, что звучал в ушах все громче:

— Серега! Клим!...

Мичман Юрмин, успевший переодеться в серую майку с коротким рукавом и черные форменные брюки, перепрыгнул через невысокое ограждение, похожее на загон для скота, и бежал навстречу.

— Серега!

Сейчас Клим не нуждался ни в чем: ни в защите, ни в утешении. Не хотел слышать банальное: время лечит. Лекарства от его болезни не существовало. Но он ошибался. Именно Юрмин был тем доктором, который невольно выпишет ему рецепт. Он уже занес для этого руку.

Кивнув в сторону, словно оправдывался, словно он слышал мысли Сергея о продолжении жизни, инструктор тихо сказал:

— А мы вот тут...

Знакомая картина. Даже чересчур. На длинном столе «стечкины» с глушителем, тульские автоматно-гранатометные комплексы, боеприпасы к ним. Сборка, разборка, «набивание» магазинов. На время.

«Нас что, пошлют работать на заводской конвейер?»

— Погоди, — встрепенулся Юрмин. — Мы ж тебя со старого пирса ждали.

— Я и был там. Передал Лешку врачам, а сам на базу.

— Как он?

— Тяжелый...

— Е... — выругался мичман. Хотелось спросить, что же произошло в лагере, но понимал: не время. Сергей сам все расскажет. Потом. — А остальные как? — спросил он.

И вздрогнул, услышав ответ:

— "Двухсотые"...

Сергей возобновил движение...

50 метров до штаба. 37 пар шагов. Направление 15 градусов. Как на схеме маршрута с указанием заданного азимута. Последние шаги. Самые тяжелые. Как и что он будет говорить в штабе, он не представлял. Просто привычно, как в кошмаре следственного изолятора, станет отвечать на вопросы.

В расположении военно-морской базы Сергей видел немало техники, в том числе и вертолеты. Но то, что две «вертушки» стояли посреди плаца, — никогда.

Сергей полуобернулся на товарища.

Юрмин походил на предсказателя, ему не хватало разве что островерхого колпака звездочета. Да и жест его указывал ввысь — туда, где кружило ветром, словно в воронке, белые облака.

— Большое начальство. Из самого Кремля! Замглавы администрации. Генерал Паршин. Я дежурным заступил, когда он прилетел.

Сергей резко шагнул к мичману и взял его за грудки.

— Кто?

— Паршин. Генерал.

— Повтори еще раз.

— При чем тут я?! — остолбенел Юрмин. Ему что, расшаркаться перед земляком: «Извините, что не поставил вас в известность и не согласовал этот вопрос с вами, товарищ старший сержант»? А Клим вцепился как клещ. Казалось, оторвать его можно вместе с майкой. — Да вон, — мичман косил глазом на каменное крыльцо штаба, — твой генерал выходит.

Клим резко развернулся вместе с мичманом, будто намеревался бросить его через бедро. И смотрел на вышедших из штаба людей через плечо рослого товарища. Смотрел и слушал короткие и бессвязные комментарии Юрмина, который, заодно спасаясь от жаркого дыхания сержанта, вывернул голову едва ли не на полкруга:

— Прощаются... Улетают... Паникян совсем сгорбился... Смотри, смотри, как он прощается! Как лакей! — А в голове мичмана набат: «Двухсотые», «двухсотые». — Спрячься за меня, ёкарный бабай. Тебя могут увидеть.

И остолбенел во второй раз. В глазах Сергея он увидел какой-то бесовский огонь: веселье с сумасшедшинкой.

— Спрятаться? Давай спрячемся. — И буквально поволок его под навес.

— Да ты чокнулся, Серый!

Клим отпустил товарища и перепрыгнул через ограждение.

— Смирно на палубе! — выкрикнул он. — Я ваш новый инструктор по огневой подготовке. — Быстрый взгляд на оружие, лежащее на столе. На Игоря Дитмара, оказавшегося по левую руку. — Собирай «грозу»!

На время. Если не уложишься... — Сергей рассмеялся над курсантом, который машинально потянулся к черной повязке. — Нет, нет, смотреть в оба. Или ты разучился? — И снова остановил курсанта, взявшегося за штатную рукоятку управления огнем. — Мне не нужна конфигурация штурмового автомата. Собирай вариант автоматно-гранатометного комплекса.

Сергей взял со стола собранный «стечкин», по весу определил, что магазин, рассчитанный на двадцать патронов, пуст. Отвел назад защелку и вынул его. Тут же вогнал полный. Передернул затвор, загоняя патрон в патронник. Установил флажок предохранителя на одиночный огонь.

Юрмин ничего не соображал, но, подчиняясь внутреннему чутью, отдал приказ Дитмару, уже начавшему сборку «грозы»:

— Отставить!

— Выполнять!

Под неузнаваемым взглядом старшего сержанта Дитмар возобновил работу.

Клим повернулся к мичману:

— Не мешай мне, Серега.

— Что ты задумал?

— Ничего. Мне не понравилось, как прощается наше начальство: по-лакейски. Надо сказать последнее «прости» по-нашему, по-флотски.

— Рядовой Дитмар сборку закончил.

Сергей придвинулся к нему вплотную и, глядя в глаза, коротко выпалил:

— Молодец! Сколько операций требуется выполнить для заряжания гранатомета?

— Одну. Дослать гранату в ствол.

— Отлично! Сфагнум помог? Смотри, салага, как это делается.

Клим взял со стола выстрел «ВОГ-25» с нарезами на корпусе и вставил его до упора в торец казенника. Граната зафиксировалась в стволе специальным фиксатором.

Этот тип гранат по силе действия у цели почти в два раза превосходит выстрел к пушке на БМП-2.

Клим перевел спусковой крючок на ведение огня из гранатомета. Сбросил куртку и остался в майке. Взял чью-то панаму, лежащую на краю стола, и надвинул себе на глаза. Надел «грозу» через плечо, пистолет сунул за пояс. В упор посмотрел на земляка:

— Ты можешь выстрелить мне в спину, Серега.

И сделал первый шаг.

50 метров до штаба.

37 пар шагов.

Направление 15 градусов.

Как на схеме...

Боевая «двадцатьчетверка» виделась не более чем декорацией. Офицеры штаба и генеральская свита — массовкой. Все внимание на «Ми-8». Кроме Паршина, у «восьмерки» сержант не видел никого. Отчетливо представлял его мягкий и ковкий, как золото, голос: «Я дам тебе будущее и возможность забыть о прошлом... Когда потребуется, ты снова наденешь форму. Или возьмешь в руки оружие. Выбора у тебя нет». Но эти слова генерал говорит другому, чем-то похожему на Клима парню. И голос еле слышный, звучит он будто из-за за стены.

Нож упал.

Паршин действительно торопился, чтобы окончательно сломать жизнь спецназовцам, попавшим в капкан. И в капкане же добить.

Клим так и не узнал, о какой диверсии говорилось в записке Колчина. Но у него хватило времени додумать. Он самостоятельно расставил все точки.

Тридцать пять метров.

Двадцать шесть пар шагов...

— Куда это он? — спросил Дитмар.

— Стой и молчи! — Мичман глядел в спину товарищу. Округлое черное пятно в середине пропотевшей мари виделось то кровью, то однодольной мишенью.

Рука нащупала на столе пистолет. Юрмин продублировал движения сержанта: вынул пустую обойму и вставил полную. Передернул затвор и перевел предохранитель на одиночный огонь.

— Экипажу надеть повязки.

— Товарищ мичман...

— Выполнять! — прикрикнул он.

И поднял пистолет на уровень глаз...

* * *

Двадцать пять метров.

Восемнадцать пар шагов...

Гримасы судьбы: Клим шел к главному «колдуну», который использовал свою магию на рядовых спецназовцах. Как там у Колчина: «Ковал кадры в спецназовской кузнице»?

Сергей придерживал вспотевшей ладонью приклад автомата. Еще пять шагов — и пора открывать огонь.

Один из охранников Паршина стоял лицом к Сергею. Скорее его дело — лакейское: помочь шефу подняться по металлической лестнице и закрыть за собой дверцу. Вот телохранитель стал словно выше, вглядываясь в вооруженного человека. Он давно обратил на него внимание, но оно было усыплено тем, что курсанты и офицеры военно-морской базы зачастую передвигались с оружием, в основном группами или парами. И это не особенность «Дельты», а быт. Охраннику казалось, что вскоре военный свернет с дороги к офицерскому корпусу. Но он продолжил движение. А шеф уже рядом. Занес ногу на металлическую ступеньку. И вдруг обернулся.

Однако взгляд Паршина был коротким. Он бросил его на Клима, чтобы тотчас перевести на Артема Вакулова: «Помоги взобраться в салон».

Одна ступенька, вторая, и Паршин скрылся из виду.

Полковник Вакулов все еще медлил. В ровной поступи военного он не отметил ни решимости, ни нервозности. И вообще на военно-морской базе опасность как таковая отсутствовала. Наоборот, тут в лице спецназовцев была мощнейшая охрана, которая заставила профессиональных телохранителей расслабиться. Их качества как бы растворились в общей атмосфере боевого подразделения.

Артем Вакулов, прежде чем закрыть створку, еще раз глянул на сержанта. Ничего. Как раз в это время Клим отточенным движением взял автомат на изготовку.

* * *

Мичман Юрмин был классным стрелком, много лет проработал инструктором. Он не мог промахнуться с такого расстояния даже из пистолета. В голове черт знает что. Он видит Клима... в тюремной камере, обдолбанного инъекциями. Он дает любые показания, которые от него требуют. В конце концов он подыхает в сумасшедшем доме. А до этого молит бога только об одном, чтобы тот поскорее забрал его.

Помочь ему можно только одним способом, бросив традиционное: «Для меня ты бы сделал то же самое».

Но когда? Сейчас или... потом?

* * *

Полковник Артемов не усидел на месте. Позвонив в Каспийск, он отдал распоряжение сворачивать работу и вышел из штаба.

То ли в Астрахани, то ли еще где-то Паршин пополнил свою охрану пятью оперативниками ФСБ. Но они резко отличались от своих коллег из Федеральной службы охраны. Не было ни во взглядах, ни в осанке уверенности, монументальности, что ли. Они, насколько заметил Артемов, всего пару-тройку раз спустились из салона «вертушки» покурить. То ли им нравится торчать там, то ли в диковинку — не разберешь. По большому счету балласт. Восстановление численности вороньей стаи, понесшей урон, потрепанными воробьями.

Интересно было бы посмотреть на официальную свиту генерала, когда он совершает рабочие поездки, а не частные. Там все обставлено больше для шика, для показухи. «Восьмерка» летит в окружении боевых «двадцатьчетверок». И все равно беззащитна перед «иглой», как какой-нибудь делопут перед снайпером.

Михаил Васильевич вышел на плац в тот момент, когда его «альтер-тезка» стоял в проеме «вертушки» в напряженной, как показалось Артемову, позе. Он мысленно проследил за его взглядом...

Полковник ни разу не видел сержанта Сергея Климова, но по какому-то наитию узнал в вооруженном человеке командира седьмой лодки. И он понял все.

Артемов резко повернулся в сторону вертолета и чуть склонил голову к плечу. Глаза его сузились в щелки: «Спецназ ГРУ. Диверсию заказывали?»

* * *

Клим стрелял с двадцати шагов. Практически не целясь, из-под руки. Наверняка зная, куда угодит граната: точно в раскрытую пасть вертолета.

Иллюминаторы словно выперло изнутри, и град мелких осколков рванулся навстречу Сергею. Он пригнулся, опускаясь на колено, и вложил в дымящийся ствол гранатомета следующий выстрел. Снова нажал на спусковой крючок. Широкий и не совсем удобный затыльник приклада ударил в выем плеча. Вторая граната понеслась вслед за первой.

"Я бы с такой «дурой» в разведку не пошел. Переход с автомата на гранатомет медленный — спусковой крючок один, его еще надо переключить переводчиком".

Точно медленный... Ты прав, Леха...

И первая автоматная очередь из «грозы».

Стреляя, Сергей не видел ничего, кроме конкретных целей, показавшихся в проеме люка. Они задыхались в дыму и норовили выбраться из загоревшегося салона. А в нескольких шагах от «вертушки» застыли офицеры во главе с начальником курса Паникяном. То, что происходило на их глазах, было таким неожиданным и скоротечным, что они рта не успели открыть от удивления.

«Пока я буду ковыряться...»

Еще одна очередь — прямо в задымленный салон. И так же точно, почти по линии: «гроза» была предельно сбалансирована и имела минимальный «подскок» ствола. Двух оперативников, попавших под огонь армейской «грозы», отбросило к противоположному борту.

«Ты прям как ходячая мишень».

Вот одна мишень попыталась выбраться из «крокодила», но была сражена форсированной очередью. Последней очередью — магазин «грозы» опустел вместе со щелкнувшим затвором. Сергей отбросил автомат и пошел к вертолету, обнажив «стечкин». По пути сбросил с себя панаму.

Походка диверсанта была ровной, легкой, «сбалансированной». Так ходят люди, которые уверены, что никуда не опоздают.

Паршин лежал у самой створки и был ранен в плечо и шею. Одной рукой он закрывал рану, из которой хлестала кровь, а второй как бы призывал помочь ему. Как Валерий Максаков, который чудом уцелел после падения вертолета. В бегущих к нему людях он видел свое спасение. Но нашел то, за чем и был послан в невозвратную командировку...

Прежде чем нажать на спусковой крючок пистолета, Сергей заглянул в кричащие болью глаза Паршина.

— Твое задание выполнено, ублюдок! Я прошел курс спецподготовки.

Пистолет стал на несколько граммов легче. А с души сержанта Климова упал непомерный груз. Он вобрал в легкие воздух и выдохнул с облегчением. Глянув на пистолет, отбросил его в сторону. И едва не попал в незнакомого человека, смело спешащего к нему со стороны штаба.

— Поосторожней, пожалуйста! — сказал Артемов, ловко уклоняясь. — Старший сержант Климов? Вижу, вашим инструктором по огневой подготовке является мичман Юрмин.

Сергей рассмеялся. Искренне. Впервые за несколько месяцев.

Эпилог

Исправленному — верить

Москва, штаб-квартира ГРУ,

две недели спустя

Работа валилась из рук. Михаил Артемов садил одну сигарету за другой. Впервые в практике полковника ГРУ дело, которое можно было считать закрытым, не давало ему покоя. Подпустил события близко к сердцу. Это не его слова, а секретарши. Права она — как тут не подпустить?

Да еще этот чертов Влад... Как в воду канул. А Михаил Васильевич вроде как виновен в этом. Не виноват, а именно виновен. Хорошая поправка.

И как отловить этого секретного агента хотя бы для того, чтобы отловить? Это не говоря о том, что нужно выдумать для него наказание. Владу нечего беспокоиться, он был подставной фигурой в этой игре, инструментом. Если бы в ГРУ узнали о «жасмине» раньше, то ему, возможно, была бы крышка. Ну ничего, понадеялся полковник, в скором времени найдется.

Артемов ответил на телефонный звонок. Надел очки, снова снял их и положил в нагрудный карман. Выйдя в приемную, бросил секретарше:

— Я к шефу. Если кто будет звонить — меня нет.

— Кто будет звонить и куда? — вскинула выщипанные брови помощница.

Полковник молчал ровно минуту. Сказал «н-да» и направился к генералу.

Начальник ГРУ сидел за рабочим столом. Такой же «верстак», как у Артемова, только побольше. А бардака на нем не меньше. На перекидном календаре, лежащем с правого края, пристроился знаменитый кожаный портфель Ленца, еще дальше десяток телефонных аппаратов, в том числе и с гербами. Держа телефонную трубку, Игорь Александрович что-то записывал на бумаге. Не глядя на вошедшего, кивнул:

— Одну секунду... Нет, не тебе, — сказал он в трубку, придерживая ее плечом, — продолжай. — Глянул на Артемова и указал на стул: «Присаживайся».

Закончив телефонный разговор, Ленц вздохнул:

— Вот так, Михаил Васильевич. Иванов закончил «разгром» СКВО. К военно-морской базе наш министр подбирался тихой сапой. 16 июля в штабе 42-й мотострелковой дивизии заслушал доклад командующего войсками СКВО Болдырева. А в штабе ОГВ — командующего группировкой Макарова. А потом вроде как на пути в Волгоград заглянул к Паникяну. Бедный Паникян!... — Ленц мелко покачал головой. — Достали его генералы да министры. Ты так и не понял, куда я клоню? Поездка-то была запланированной[16]. А что, если мы ошиблись, и Паршин готовил диверсию, не связанную с пуском новой ракеты? Ведь маршрут Иванова едва ли не повторяет маршрут Максакова.

— Теперь что угодно можно думать, — ответил Артемов.

В этот раз оба собеседника были одеты в гражданское. Ленц в темном костюме (светлые не любил), Артемов в светло-сером пиджаке и темных брюках.

— В самом начале ты мне сказал: «Не менее приятно распутать сложное дело», — напомнил начальник управления.

— Я понял. Мне вообще неприятно думать, кто не пострадал — большие люди или не очень.

— Так-то оно так... — Ленц выдержал короткую паузу. — Ты, наверное, не знаешь... Вчера вечером сержант Климов повесился в своей камере.

— Как повесился? — Артемов даже улыбнулся. И ощутил давно знакомое чувство ранее прожитого, которое не раз посещало его за последние несколько недель. Наверное, нечто похожее испытал на себе Владимир Тульчинский, когда услышал о гибели курсантов. — Как повесился?

— Обыкновенно, — ответил генерал. — Сам или кто-то помог — не суть важно. В общем, нет человека. Нет и проблемы.

Артемов долго сидел с опущенной головой и смотрел на свои крепко сцепленные пальцы.

— Так скоро... Не могу поверить... Ведь я был у него.

— Когда? — удивился начальник ГРУ.

— Последний раз — вчера. — И снова повторил: — Так скоро...

* * *

Скованный наручниками, Сергей Климов ждал, когда надзиратель откроет дверь кабинета следователя. Он стоял у стены, касаясь ее головой.

— Разрешите, товарищ полковник? — услышал он голос продольного, заглянувшего в кабинет. Получив утвердительный ответ, посторонился, давая подследственному дорогу. — Вперед. Стой. Повернись. — Снял с него наручники. — Садись. Разрешите идти?

Артемов кивнул: «Идите».

Едва за служащим следственного изолятора закрылась дверь, Михаил Васильевич встал из-за стола и подошел к сержанту.

— Здравствуй, Сережа.

Клим, улыбаясь, привстал со стула и ответил на рукопожатие.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

Клим оглядел кабинет, в котором находился впервые. Но он почти ничем не отличался от других в следственном изоляторе «Лефортово». Он как две капли походил и на тот, где Сергей Климов отвечал на вопросы следователей, адвоката, где встретился с Паршиным. Все то же самое: дверь-ширма, отгораживающая подследственного от постороннего взгляда, зафиксированный стул перед небольшим столиком, высокое зарешеченное окошко, настольная лампа на столе следователя... Все то, от чего он, казалось, убежал когда-то. Но нет, от судьбы не убежишь. Она догонит вернее самой быстрой пули.

Артемов виновато развел руками:

— Извини, нам дали всего десять минут. Впервые жалею, что работаю не на ФСБ — подольше бы пообщались.

— Все нормально.

Полковник улыбнулся. Потом засуетился и полез в полиэтиленовый пакет.

— Я тут поесть принес. И... где же они? А вот — сигареты. Сам я «Приму» курю и тебе советую. Чай, конфеты. Пирожки — это жена напекла. Еще теплые.

— Спасибо вам, товарищ полковник.

Артемов отвернулся, чтобы Клим не увидел его глаза. Сергей в этом кабинете видел множество аналогов, а Михаил Артемов — один. Она виделась ему камерой смертников. Он как никто другой понимал, что выхода отсюда у Клима нет. Не существует такой подписки, которая бы позволила ему хотя бы остаться в живых. Даже для того, чтобы оказаться в Соликамске на «вечном поселении», нужно дождаться суда. Но нет такого суда, который бы принял к рассмотрению дело об убийстве генерала Паршина. Хоть в каком формате: закрытом или сверхзакрытом. Дело закроют. И по одной причине. Она стояла перед глазами Михаила Артемова строчкой из директивы Минобороны: Рекомендовать... закрыть уголовное дело по причине смерти «виновных». В данном случае — виновного. Сделать все возможное, чтобы обвинения в адрес погибших курсантов спеццентра были предельно сбалансированными. И это будет. И так же в единственном числе.

Что касается дела «Жасмин». Его никогда не было. Есть только красивый цветок с тем же названием, есть красивая девушка Жасмин, которая «рисовала несмело мелом белым по стеклу».

Артемов никак не мог успокоиться. Получалось, это он навсегда закрыл за Сергеем тюремную дверь.

И, наверное, впервые в жизни помянул те самые «если бы да кабы». Если бы, если бы, если бы... Ну как ответить на вопрос: отказался бы он от этого дела, увидев себя и Сергея Климова в кабинете Следственного управления ФСБ, услышав то, о чем они говорят, что думают и чувствуют?... И как попросить у этого парня прощения? Да никак не попросишь, прежде всего его обидишь. Он настоящий боец, лирических «соплей» не переносит.

В любом деле всегда приходится чем-то жертвовать. Порой они оставляют рубцы на сердце, а что делать? И «се ля ви» не скажешь, и ничего другого не придумаешь. Разве что подходит из того же французского: а ля гер ком а ля гер.

На войне как на войне.

Вот и все.

— Товарищ полковник...

— Да-да, я знаю. Просьбу твою выполнил. — Личные вещи погибших, имеющих интерес для доследования опергруппой военной разведки, Артемов сложил в большую коробку. И ни одна вещь не попала в руки ФСБ. Эта коробка до сей поры стояла в его кабинете.

Михаил Васильевич вынул из кармана сложенную вдоль общую тетрадь — дневник Алексея Бережного — и передал Климу.

— Читал. Там про тебя много написано.

— Я знаю. Тоже читал втихаря от Лешки. Спасибо. — Сергей расправил тетрадь у себя на коленях. — На память. Мне точно разрешат взять ее в камеру?

— Не беспокойся. Я обо всем договорился. — Артемов с сожалением посмотрел на часы.

Клим перехватил его взгляд.

— Товарищ полковник, еще один вопрос: какого числа умер Алексей?

— 11 июля. В пять вечера.

Экипаж Самохвалова не отходил от дверей реанимационной палаты, где лежал прооперированный Бережной, ни на минуту. И вообще в реанимационное отделение госпиталя они прорвались буквально силой. Больше всех напирал Машбиц. Он только что не взял главврача за грудки:

— Ты знаешь, кто я? Зять командующего Краснознаменной, в бога душу мать, Каспийской флотилии!

Он и вел все переговоры с врачами. До тех пор, пока им не разрешили войти в палату.

Машбиц даже сунул кулаком в грудь главврачу: «Сдался?... То-то!»

Но повеселевшие глаза мичмана вдруг потухли.

— Умирает ваш Земля. Идите прощайтесь...

— Ну-ну! Ты брось эти шутки!

— Я не шучу. Сделали все, что могли. Раны серьезные, крови много потерял.

Спецназовцы обступили койку, на которой лежал Бережной. Он пришел в сознание лишь на короткий миг, чтобы увидеть своих товарищей. На почерневших губах навеки отпечаталась улыбка: Алексей увидел перед собой знакомые лица: Машбица, Самохвалова, Иноземцева, Тарасова, Антонова... Всех тех, кого он похоронил... «Вот мы и встретились, — говорили его затухающие глаза. — Теперь мы всегда будем вместе». И успокоившись, уже не слушал: «Леха, борись! Не сдавайся, Земля!» На его лице застыло умиротворение. Он закрыл глаза и провалился в черноту, усыпанную мелкими звездами. Они неслись навстречу, как если бы он покидал Землю на космическом корабле. Он уносился от нее прочь, в неизвестность, со счастливой улыбкой на лице...

За Климом закрылась дверь камеры. Он сел на койку, положил дневник на колени. Появилось странное желание прочесть его вслух. Но не затем, чтобы призвать в слушатели сокамерников. Что-то знакомое почудилось в этом внезапном порыве. Словно повеяло теплом, домашним уютом. Сергей долго копался в памяти, но так и не нашел этому объяснения.

Он читал дневник про себя. Про себя и товарищей. Начиная с первой страницы и до последней. С первого и до последнего дня...

Видел долговязого Жоржа Бенгальского, «директора водных аттракционов» Машбица, «настоятеля храма вооружения» Грищенко. Капитана Елену Егорову, курсанта Дитмара. Самого Леху, который ночью пошел на болото за сфагнумом...

Сергей Климов дошел до последней страницы.

...Я знал, с чего начать, но, как обычно, не знал, чем закончу эту последнюю перед новым испытанием запись. А может, она и станет последней. Не то что надоело вести дневник, а... не по себе вдруг стало. Сам себе неожиданно представился дряхлым стариком, который корябает последнюю страницу своих мемуаров. А дальше — все, конец, последний день, последний час, последняя минута.

Жутковато маленько...

И я решил: вернусь из лагеря, напишу коротенькое предложение о том, что вернулся. И поставлю число под своим именем: морской пехотинец Алексей Бережной. Пионерский, спеццентр ГРУ «Дельта».

Целая история. Но она не закончена. Восполняя последний пробел, Клим взял авторучку и написал, ставя последнюю точку:

Алексей Бережной скончался от полученных ран в госпитале.

Потом зачеркнул и написал другое:

Я скончался от полученных ран в госпитале.

11 июля 2003 года.

Гвардии морской пехотинец Алексей Бережной.

...Сережка Климов отложил книгу в сторону. Получилось так, что рядом с учебниками за девятый класс. «Не, так не пойдет...» Он убрал книгу про спецназ подальше. Несовместима она со школьными науками.

Зачитался и замечтался. Мать уже десять раз ужинать позвала.

А на ужин... опять суп. На завтрак суп, на обед суп... Скорее бы школу закончить да на работу устроиться. Это мать так говорит. А Серега думает по-другому: сначала в армии отслужить. Ну, может, не так сурово. Во всяком случае, косить от армии не станет.

— Мам, знаешь, где диверсант живет?

— Откуда я знаю? В казарме, наверное.

Сережка рассмеялся:

— В казарме! Сказала! Диверсант в лесу и на болоте обитает.

Мать покачала головой: пятнадцать лет сыну. А рассуждает как первоклассник. Совсем задурил свою голову спецназом. Слушает сына и удивляется:

«Диверсанта в поле только злая судьба выгнать может... Он часами в жгучей осоке, в огненной крапиве лежит под звенящим комариным зудом».

— А еще он в цинковом гробу лежит, — как-то неосторожно высказалась мать. И ждала реакции сына.

— И такое бывает, — ответил он. И повторил, по-взрослому сдвинув упрямые брови: — И такое бывает... — и словно встрепенулся: — Хочешь, я тебе вслух почитаю?

Не дожидаясь ответа, помчался в свою комнату и принес книжку. Положил ее на колени и негромко прочел:

— Много у тебя, брат диверсант, врагов. Ранний рассвет и поздний закат — против тебя. Звенящий комар и ревущий вертолет — твои враги. Плохо тебе, когда солнце в глаза. Плохо, когда попал под луч прожектора. Плохо, когда тысячи электронных устройств эфир прослушивают, ловя твой хриплый шепот и срывающееся дыхание. Но бывает хуже. Бывает совсем плохо. Это когда появляется твой главный враг...

Примечания

1

Коррективы маркетинговой политики российских производителей средств противовоздушной обороны (англ.).

2

По материалам газеты «Известия».

3

Здесь и далее в этой главе цитаты взяты из статьи Владимира Воронова, «Собеседник», 2002, № 46.

4

Сводки составлены по материалам еженедельника «Независимое военное обозрение».

5

Роман «Если враг не сдается...» из серии «Спецназ ГРУ» Михаила Нестерова.

6

Сейчас на российском Каспии осталось три малых десантных корабля (МДК) проекта 12321 — МДК-18, 88, 184. Входят в состав дивизиона 106-й бригады охраны водного района и дислоцируются в Каспийске.

7

Севастопольская школа водолазов является единственной в Военно-морском флоте России.

8

«Независимое военное обозрение».

9

10

ПСС «вул» — бесшумный пистолет специального назначения. Выпускается ограниченным количеством для спецслужб. Бесшумность и беспламенность стрельбы достигаются за счет использования патронов калибра 7,62 «СП-4» с отсечкой газов. На дистанции в 20 метров пуля пробивает стандартную стальную каску. Характеристики: длина 170 миллиметров, масса с патронами 850 граммов, емкость магазина 6 патронов.

11

Цитаты взяты из газеты «Известия».

12

По материалам еженедельника «Независимое военное обозрение».

13

«Слон» — на языке военных разведчиков — преподаватель.

14

Зенитно-ракетный полк.

15

Зенитно-ракетные комплексы выпускаются в двух модификациях: литера "П" — для военно-воздушных сил на колесах и литера "В" — для сухопутных войск на гусеницах.

16

Министр обороны РФ Сергей Иванов с 15 по 18 июля совершил рабочую поездку в войска Северо-Кавказского военного округа.

Content

Михаил Нестеров
Спецкоманда №97

Пролог «Корпорация монстров»

Глава 1 Переизбыток планов

Глава 2 Межболотное дефиле (начало)

Глава 3 Бомба с замедлителем

Глава 4 Отсутствие адреналина

Глава 5 «Если наступит завтра»

Глава 6 Анчар

Глава 7 Некуда бежать

Глава 8 Конечный пользователь

Глава 9 Знания — силой

Глава 10 Десант из прошлого

Глава 11 По чужому сценарию

Глава 12 Психологическая совместимость

Глава 13 Нож упал

Глава 14 В мутной воде

Глава 15 Атака — отход Угроза — отход

Глава 16 В стране дремучих трав

Глава 17 Межболотное дефиле (продолжение)

Глава 18 Признан вменяемым

Эпилог Исправленному — верить

Примечания