Михаил Нестеров

Группа особого назначения

Все персонажи этой книги — плод авторского воображения. Всякое сходство с действительным лицом — живущим либо умершим — чисто случайное. Имена, события и диалоги не могут быть истолкованы как реальные, они — результат писательского творчества, не более. Взгляды и высказанные мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к религии, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

Пролог

Москва, 1996 год

Чай в бокале давно остыл. Леонид Зарецкий прикурил и машинально сделал пару мелких глотков. Поморщившись, отставил бокал в сторону и в очередной раз пробежал глазами короткий список. Последней в этом списке стояла фамилия Усманова. Усманов Геннадий Васильевич, 1961 года рождения, женат, имеет двоих детей, в настоящее время проживает в Москве. «Пожалуй, — подумал Зарецкий, — стоило составить список заново, не в алфавитном порядке, а согласно семейному положению». Но и в этом случае Усманов оказался бы последним в списке.

Двое детей... Мальчик шести лети девочка, которой не исполнилось еще и года.

Перед Усмановым в списке значился Игорь Сухин: женат, ребенок дошкольного возраста... Тоже правильно. Выше — Манченко, 32 года, холост. Еще выше — семейный Василий Дмитриев. Первым в списке был Вячеслав Боков, в настоящее время холост, но около года назад вернулся к жене, с которой состоял в разводе, ждут пополнения, женщина на седьмом месяце беременности.

Зарецкий бросил короткий взгляд на стену — на ковре, тускло отсвечивая серебром, висел дорогой подарок из Англии: кавалерийский карабин с кремневым замком. Рядом с курком была изображена королевская корона, под ней две заглавные буквы: GR.

Да, дорогой подарок, уникальный, но сейчас, глядя на старинное оружие, Зарецкий не ощутил, как это было еще вчера, гордости от соприкосновения с историей. Генерал Элиотт, который разработал приспособление для предотвращения случайного выпадения шомпола из карабина, оставался там, где ему и положено быть, — в конце восемнадцатого столетия, а Леонид Зарецкий, полковник милиции, — в своем времени, неспокойном, но таком же кровавом и беспощадном, где если не ты, то — тебя.

Напротив Зарецкого в кресле в вольной позе расположился Сергей Марковцев, который, собственно, и составил список претендентов на руководящую должность в группу прикрытия. Когда полковник сделает свой выбор, кандидат сам начнет комплектовать отряд, скорее всего из бывших боевых товарищей. Но, так или иначе, все они будут неоднократно проверяться как самим Зарецким, так и Марковцевым. Последний мог назвать больше половины участников группы прикрытия, учитывая, естественно, кто из кандидатов будет выбран на роль командира.

Вот, например, Сухин мог набрать неплохую команду — Манченко, Усманов...

Снова Усманов... Последнее время хмур, недоволен, сторонится товарищей, как бы ушел в себя человек.

Что ж, видимо, все-таки придется остановиться именно на нем. Марковцев ждет ответа.

Зарецкий бросил на него тяжелый взгляд из-под нахмуренных бровей. Подумал: «Надо было выписать каждого кандидата на отдельном клочке бумаги, перемешать в шапке и вытянуть наугад».

Лотерея... Причем экспресс-лотерея. Время даже не поджимает, а хлещет, как скаковую лошадь, вожжами; и глаза зашорены — смотреть только вперед. Да и сам не захочешь оглянуться, позади — бездна. А вперед еще можно бежать, пусть вдоль обрыва, но на хорошей скорости.

Женат... Двое детей...

Сам виноват.

Губы Зарецкого тронула кислая улыбка. Значит, Усманов, окончательно определился он. И подчеркнул его фамилию карандашом. Протянул листок Марковцеву. Тот взглянул и равнодушно кивнул головой. Сергей был согласен на любой вариант.

Марковцев поднял тренированное тело с кресла, разминая ноги, сделал приседающее движение.

— Инструктаж будешь проводить на даче, — сказал он, забирая со стола сигареты и зажигалку. — Позвонишь Усманову сегодня вечером, встречу назначь у станции метро «Варшавская». Я провожу его. И тебя заодно.

Зарецкий и Марковцев готовили крупную силовую операцию, оба вложили в нее все личные средства (включая купленную третьим лицом роскошную дачу в семидесяти километрах от столицы), от ее исхода зависела их судьба. «А после, — сказал накануне Марковцев, — хоть в монастырь подавайся». Сказал так, словно действительно имел твердые намерения постричься в монахи. Зарецкий откровенно удивился его вроде бы шутливому заявлению.

* * *

Геннадий Усманов познакомился со своим новым начальником всего час назад. Они встретились на заранее условленном месте, у станции метро «Варшавская». Усманов жил недалеко от гостиницы «Севастополь», на Юшуньской Большой улице, и на место встречи пришел пешком.

Его новый шеф, Леонид Михайлович Зарецкий, следовал за ним на машине. Усманов не успел пройти и десяти шагов к станции метро, как его окликнул мужской голос:

— Геннадий Васильевич?

Капитан оглянулся. У раскрытой двери черной «Волги» стоял высокий сухопарый мужчина лет сорока. На эту машину Усманов за время пути обратил внимание трижды: на углу Чонгарского бульвара и Ялтинской улицы, возле магазина «Сапожок» на Артековской и несколько секунд назад, когда сворачивал к станции метро.

«Волга» имела тонированные стекла, и капитан не смог сколько-нибудь точно определить, есть ли в салоне, кроме человека, окликнувшего его, еще кто-нибудь. Но, подходя к машине, он успел отметить, что подрессорники довольно высоко держат ее над дорогой. «Может быть, в салоне есть еще один человек, — определился капитан, — не больше. И сидит он слева».

Такие мелочи были очень важны в его работе, и он отмечал их автоматически.

Незнакомец не двинулся с места, только указал рукой на дверь машины и уже в салоне, усевшись на водительское кресло, протянул капитану руку:

— Здравствуйте, Геннадий Васильевич. Я — полковник Зарецкий Леонид Михайлович.

Усманов ответил на рукопожатие, разглядывая полковника. У Зарецкого был высокий лоб, седеющие волосы зачесаны назад, нос прямой, острый, на чувственных губах играла ничего не значащая полуулыбка. В какой-то степени его лицо интеллектуала портили светло-серые, почти водянистого цвета глаза, зрачки резким контрастом выделялись на них.

На Зарецком хорошо смотрелся дорогой костюм в еле заметную полоску, узел галстука был слегка расслаблен.

На Каширское шоссе полковник выехал через густую сеть Котляковских переулков и проездов и все это время хранил молчание. И, только выбравшись за Московскую кольцевую дорогу, спросил:

— Часто бываете в Иванове, Геннадий Васильевич?

— Только проездом, — сжато ответил Усманов. Эту неделю вместе с семьей он гостил у своей тещи, которая жила в «городе невест». Звонок от Зарецкого прозвучал именно в ее квартире.

На губах полковника снова проступила улыбка.

— А как чувствует себя ваш друг Виктор Климцов? Он пока без работы?

— Вам лучше знать.

Усманов не умел подмазываться к начальству и ответил в том же тоне и с тем смыслом, с каким был задан вопрос. Полковник удовлетворенно кивнул. Похоже, он не ошибся в выборе, капитан спецподразделения войск правительственной связи именно тот человек, который ему необходим.

— Поговорим о Климцове, — предложил Зарецкий, переходя на деловой тон разговора. — Давно его не видели?

— Встречались десять дней назад. Если более точно, то во вторник восьмого июля.

— Он не поделился с вами планами на будущее?

Поймав быстро брошенный взгляд полковника, Усманов покачал головой.

— Хорошо, — медленно проговорил Зарецкий, — отложим этот разговор, вначале определимся насчет вас. Не будем касаться темы вашего, надо сказать, незавидного положения: вас еще не уволили из подразделения, но и не допускают к работе. О вас лично я разговаривал с вашим начальником.

В общих чертах Усманов знал, для чего его вызвал Зарецкий. У капитана есть специальный допуск секретности, он умеет держать язык за зубами. И Зарецкий об этом знает, поэтому спросил о подразделении в лоб. Также он в курсе того, что сотрудники органов правительственной связи — будь то служащие или военнослужащие — находятся под особой охраной государства. К ним неприменимы административные задержания, личный досмотр, досмотр вещей, транспорта без участия представителя ФАПСИ. Сотрудникам этого органа разрешено ношение огнестрельного оружия.

— Мне поручено, — начал объяснения полковник, — в короткий срок создать отряд быстрого реагирования.

Здесь Зарецкий выдержал паузу. Для Усманова показалось лишним заполнять ее даже кивком головы. СОБР — ну и что? Подобные подразделения есть в налоговой полиции, таможне, не говоря уже о самом управлении внутренних дел, где подобные отряды существуют даже в районных отделениях.

— Это спецподразделение МВД, — пояснил полковник, — создается особым указом президента страны. Глава нашего ведомства уже подписал соответствующий указ, меня назначили руководителем.

Снова пауза в разговоре. В этот раз капитан мысленно телеграфировал полковнику: «Ах, вон оно как!.. Поздравляю!» Даже улыбнулся собственным мыслям.

— Сразу должен сказать, что задачи, поставленные перед отрядом, будут носить несколько необычный характер. Во-первых, предполагается разделить его на две группы. Одна будет занята сбором информации — в этом плане указом президента нам даны почти неограниченные полномочия. Это доступ к полной информации государственных ведомств России, внедрение агентов группы в теневые структуры, физическое устранение руководителей преступных группировок и так далее.

Тут Усманов мог и присвистнуть с удивлением: ничего себе СОБР! Потом на его лоб набежали морщинки. Капитан подумал, что полковник, делая ему предложение, в дальнейшем мог попросить от своего подчиненного некоторые секретные данные, которыми владел офицер службы правительственной связи. Неважно, кто подписал указ, хоть сам президент, но разглашать секреты капитан не собирался. Если он уволится из подразделения, то подпишет соответствующие бумаги о неразглашении. Этим все сказано. Но Зарецкий неожиданно успокоил капитана, сказав:

— Вы, Геннадий Васильевич, по большому счету силовик. Я хочу, чтобы вы возглавили боевую единицу создаваемой структуры. То есть отряд быстрого реагирования в чистом виде. Предполагается обозначить его как группу особого резерва. Это вторая часть вопроса, о которой я и хотел упомянуть. Сбором информации будут заниматься другие люди. Согласны?

— Еще не знаю, — ответил Усманов. Легкое беспокойство, рожденное минуту назад, ушло.

— Правильно, — одобрил Зарецкий, — торопиться не стоит. До обеда у вас будет время подумать. — Полковник рассмеялся собственной шутке, но тут же посерьезнел. — В первую очередь вы должны были задаться вопросом: почему я назначил вам встречу не в своем кабинете, а как бы нелегально?

Фраза у полковника получилась нескладной: это твердое, а это вкусное. Усманов, ненадолго задумавшись, сказал:

— Ну, на этот вопрос ответить не сложно. Во-первых, неофициальность встречи располагает, отсутствие сухости в разговоре, опять же налаживание контактов, возможность возникновения обоюдной симпатии и так далее.

— Вы абсолютно правы. Только я добавлю о секретности подразделения.

— Я это подразумевал, — улыбнулся Усманов.

— Очень хорошо, — одобрил Зарецкий. — Мы на пороге обоюдной симпатии. Прошу запомнить еще одну вещь: приказа о переводе из одного ведомства в другое не ждите. Вы уволитесь из подразделения, и только после этого мы займемся вашим оформлением. Все вопросы с вашим начальством я согласую через свое руководство.

Все произошло быстро, довольно неожиданно. Но за этим Усманову виделась большая работа полковника и его аппарата. В первую очередь об этом говорило заранее подготовленное удостоверение на его имя: Зарецкий располагал обширной информацией, связями, у него даже нашлась фотография капитана, которая сейчас красуется на развороте красных корочек удостоверения. Что — полковник был уверен в том, что он вот так сразу примет предложение? В некотором роде историю с удостоверением можно было назвать выходкой полковника и его руководителей. Сейчас Усманов имел на руках два удостоверения: капитана войск правительственной связи и сотрудника МВД. Так не может быть. Однако, вникнув в ситуацию, беря в расчет оперативность создания отряда, соответствующий указ президента и приказ министра внутренних дел, в подлинности которых у Усманова не было никаких сомнений, все становилось на свои места.

С одной стороны, ему необходима работа, надоело находиться между небом и землей. Подразделение, в котором Усманов проходил службу, неожиданно расформировали; а ему, специалисту, места в своем ведомстве не нашлось. Поначалу отправили работать в архив: пыль, сухой воздух, острое чувство неполноценности. Затем Усманову предложили место дежурного в Академии криптографии при Федеральном агентстве. Одним словом, охранник.

Всего за один час полковник Зарецкий решил судьбу капитана Усманова, за видимый час, пролетевший, как одно мгновение, и растянувшийся на долгие часы и дни кропотливой, трудной работы самого Зарецкого.

В конце беседы, вложив в папку копию приказа министра внутренних дел России о создании секретного подразделения и оставляя на столе разрешение на ношение огнестрельного оружия, выданное на имя капитана Усманова, Зарецкий строго произнес:

— От имени руководства запрещаю вам контакты с будущими агентами подразделения по телефону. Входите с ними в непосредственный контакт. Место сбора здесь. Я лично проведу беседу и инструктаж с каждым. Посему вначале я бы хотел получить от вас их имена, чтобы работать с вами в тандеме: вы предлагаете, я проверяю кандидатуру, даю «добро» или отказ. По каждому члену отряда, как вы понимаете, будет проведена индивидуальная проверка. Насчет Климцова мы с вами уже договорились.

«Досье, — подумал Усманов. — Это понятно». В какой-то степени полковник оказывал ему доверие, капитану предоставлялось право лично подбирать людей в группу особого резерва, и он должен быть уверен в них. А такие люди у него были, вот сейчас, навскидку, он мог назвать шесть человек, надежных, сильных, с большим опытом работы в аналогичных подразделениях.

Настроение у капитана поднялось.

— Слушаюсь, товарищ полковник!

— Вот в таком духе. — Зарецкий слегка подобрел лицом. — И не тяните с этим делом, Геннадий Васильевич. Меня торопят, а я — вас. Понятно, да?

— Так точно.

— Сами завтра перебирайтесь сюда. На первых порах считайте это место своей базой. Разрешаю взять из дома личные вещи: фотографии детей, супруги... Кстати, я в курсе, что вы, Геннадий Васильевич, серьезно увлекаетесь фотографией.

Усманов нисколько не удивился. Его увлечение ни для кого не было секретом, а для Зарецкого, единолично подбиравшего себе начальника отдела, тем более. Но так же, как и в случае с кандидатами, предложенными капитаном, его кандидатура тщательно проверялась и обсуждалась в верхах МВД. Зарецкий наверняка осведомлен, какой камерой снимает его собеседник, каким фотоувеличителем пользуется; что магазинным реактивам для обработки пленки и фотобумаги предпочитает химические растворы собственного изготовления. По химии в школе у Усманова всегда была пятерка, и в жизни эти знания пригодились.

— Так вот, — продолжил полковник, — работа работой, но какой-никакой быт должен все же быть. Привезите сюда ваше фотооборудование. Только, — добавил Зарецкий, и его губы сложились в ухмылку, — постарайтесь, чтобы свет от красного фонаря не просочился наружу. Всякое могут подумать.

Усманов принял шутку полковника и улыбнулся.

* * *

Зарецкий приезжал на базу дважды. Он оперативно решил вопрос об увольнении Усманова из ФАПСИ. Рапорт, написанный капитаном на имя командира войсковой части правительственной связи, без видимых задержек прошел по всем инстанциям и был испещрен подписями и штампами, в конце стояли номерная печать, подписи начальника штаба и заместителя командира. В канцелярии части, где Усманов задержался на несколько минут, в его присутствии было уничтожено его удостоверение. Он подписал акт об уничтожении, поставил росчерк в журнале. Теперь, кроме общепринятых, подписанных им обязательств о неразглашении секретов, связанных с его деятельностью в ФАПСИ, с этим органом его ничего больше не связывало.

Прошла всего неделя, боевая единица нового подразделения МВД насчитывала восемь человек, включая самого Усманова. База представляла собой комплекс из трех построек: двухэтажного дома с пятью спальнями, столовой, гостиной; срубовой бани с огромной комнатой отдыха; каменного гаража со сквозным выездом, куда свободно помещались две легковые машины. Территория была взята в кольцо высоким деревянным забором. Вокруг — лес, тишина, подъездная дорога протянулась до основного шоссе на три с половиной километра.

Микроавтобус «Тойота», на котором приехал Зарецкий, заехал в гараж. В этот раз полковник был одет в милицейскую форму. Он отдал приказ двум молодым людям, один из которых сидел за рулем, и они выгрузили из машины три продолговатых ящика. Зарецкий подозвал Усманова и указал на ящики.

— Геннадий Васильевич, тут оружие, патроны, униформа. Распакуйте все, место для хранения определите сами, но так, чтобы все было под рукой. Это не готовность номер один, но все же. Вполне вероятно, что вскоре вам придется пройти, так сказать, боевое крещение. И мне вместе с вами. Готовится серьезная операция по обезвреживанию вооруженной бандитской группировки, на совещании решено привлечь к этому именно нашу группу. Детали операции мы с вами, разумеется, тщательно проработаем, пару раз придется выехать на место и определиться визуально.

Зарецкий был искренен. Действительно, он готовил очень серьезную операцию по ликвидации организованной преступной группировки, было и совещание, где, собственно, и обсуждался вопрос о привлечении к этому делу отряда Усманова. Но вот детали операции полковник не собирался обсуждать с Усмановым.

— Как настроение в отряде? — спросил он.

— Бодрое, товарищ полковник, — отрапортовал Усманов.

— Вижу. Особое внимание уделите оружию. В вашем распоряжении будут штурмовые автоматы, пистолеты, гранаты со слезоточивым газом. Приведите все в порядок, почистите. К сожалению или нет, но оружие не новое, не раз применялось в деле. Сами знаете, сейчас новое оружие по большому счету есть только в криминальных структурах.

Зарецкий натянуто улыбнулся. Усманов не понял, принять последние слова начальника как шутку или всерьез. На всякий случай изобразил и на своем лице улыбку. Полковник кивнул.

Милицейская форма была ему к лицу, козырек фуражки укорочен, от этого Зарецкий выглядел щеголевато. Плащ мышиного цвета расстегнут, концы пояса заправлены в карманы; левую руку полковник держал в кармане брюк. Усманов обратил внимание, что Зарецкий обут в тяжелые казенные ботинки. Обычно офицерский состав предпочитает носить что-то более современное, легкое, что не наказывалось, но и не поощрялось.

— С этой минуты, — наставительно произнес Зарецкий, — с базы ни на шаг.

Усманов кивнул. Полковник не мог не знать, что всю эту неделю никто из членов отряда не покидал базу; подчиненные Усманова «налаживали быт», как в свое время посоветовал Зарецкий. Пока заняли четыре комнаты по два человека в каждой. Виктор Климцов делил комнату с Усмановым, своим бывшим сослуживцем.

— Не в службу, а в дружбу, — полковник достал из кармана фотопленку фирмы «Кодак». — Сможете проявить? Это лично для меня. В фирменных отделах за проявку дерут бешеные деньги.

— Конечно, — быстро отозвался Усманов, принимая от Зарецкого пленку, заодно и не совсем убедительную отговорку о бешеных деньгах. Насколько был осведомлен Усманов, цены за услуги в фирменных отделах «Кодак» находились на приемлемом уровне. — Может быть, вам и фотографии напечатать?

Полковник в нерешительности переступил с ноги на ногу.

— Мы с вами только недавно знакомы, а я уже докучаю вам личными просьбами. Нет, не надо.

Капитан настоял на своем.

— Мне не трудно, товарищ полковник. Все реактивы я привез с собой. Особо ценится в составе проявителя для цветной фотобумаги ЦПВ — цветное проявляющее вещество: этил-ксиэтил-парафинилен-диамин-сульфат.

Полковник рассмеялся.

— Нельзя воздействовать на начальство заклинаниями, — добродушно сказал он. — Однако вы уже воздействовали. Придется соглашаться. Но впредь попрошу, — он шутливо погрозил пальцем. — Сделайте по одному отпечатку с каждого негатива. Какую фотобумагу вам привезти?

— Лучше, конечно, «Кодак», последнее время я пользуюсь только ей — отличные отпечатки. А пока воспользуюсь своей. Кажется, у меня есть две пачки.

— Договорились. Теперь поговорим серьезно. Фотографии, которые вы будете делать, нужны для одного общего дела. Не удивляйтесь, если увидите на пленке только один персонаж.

Усманов кивнул: да, я понял.

— Да, вот еще что, — Зарецкий провел ладонью по подбородку, — Боюсь вас огорчить, Геннадий Васильевич, но вскоре вам придется покинуть это место. На оперативном совещании было принято решение о слиянии обоих отделов подразделения в одно. Стало быть, место базирования будет общим.

Усманов нисколько не огорчился. Наоборот, его несколько смущало внимание со стороны начальника, он всегда отвергал опеку. Ему показалось странным, что ему лично и его группе уделяют столько внимания. Но он понимал, что все это временно. Если можно так выразиться, отряд молод, он еще только на пути своего становления, но с другой стороны, в него вошли опытные силовики.

Да, Зарецкий оказался прав: по большому счету, каждый из отряда Усманова был силовиком. С Виктором Климцовым капитана связывали не только служебные отношения; на протяжении десятка лет они остаются друзьями; оба пережили неприятное время расформирования отряда, а сейчас радуются, что снова вместе.

Усманов несколько иначе представлял себе положение секретного подразделения МВД. Обычно это ничем не примечательный офис, сотрудники его ежедневно приходят на работу, но большая часть времени проходит в ожидании. Или же более прозаично: сотрудники проходят службу в одном из отделов Управления внутренних дел.

О предстоящей операции Зарецкий сказал как-то неопределенно. Усманов так и не понял, только ли силами его отряда будет проведена акция или же войдет в состав отряда спецназа МВД, о котором вскользь упомянул начальник. По идее, должна влиться, так как сил для обезвреживания преступной группировки, мягко говоря, было маловато. Обычно такие мероприятия проходят более многочисленным составом, куда входят штурмовые группы, отряды прикрытия и так далее. Скорее всего, подумал Усманов, его отряду будет поставлена задача прикрывать штурмовую группу, может быть, блокировать подъездные пути. Да, наверное, так оно и будет. Пока они — новички, хотя на счету у каждого члена отряда две-три успешно проведенные операции. Спецподразделения войск правительственной связи не так часто, как МВД или ФСБ, прибегают к силовым актам, но люди в таких подразделениях ничем не уступают профессионалам из спецбригад того же МВД; может быть, не хватает практики, что немаловажно. Но все это выяснится при ознакомлении собственно с планом операции.

Про себя Усманов окрестил базу инкубатором. Даже установил сроки — как птенцам: двадцать один день. Оказалось, раньше. Хотя как знать, пока идет подготовка, ознакомление, может быть, инкубационный период отряда совпадет с шутливо установленным им сроком.

А пока ничего не ясно: карантин, курс молодого бойца — множество определений. Но скорее бы уже они закончились. Неделю не видел семью, а уже соскучился по сыну, дочке, жене. Самому стало неловко оттого, что скучает даже по теще. Жене сказал, что уезжает в длительную командировку. К длительным отъездам мужа супруга была не готова, она практически не знала слова «командировка»: Геннадий постоянно находился рядом, в любой момент с ним можно было связаться по телефону, — тут сказывался характер его работы, собственно ведомство, в котором он проходил службу. И вот связь прерывается на целую неделю. Пока на неделю. Сколько еще? Ровно четырнадцать дней?

Испытание разлукой. Впервые Усманов примерил это старомодное определение на себя. Неуютно, тревожно, невозможно сосредоточиться на самых простых вещах, голову забивают посторонние мысли. Хотя какие они посторонние, когда ежесекундно вспоминаешь семью. Но стали бы посторонними, когда впереди забрезжило бы что-то имеющее форму, какое-никакое определение.

К вечеру, когда подсохла проявленная пленка, Усманов, закрывшись в свободной комнате, которую временно переоборудовал в фотолабораторию, включил фонарь. Комната наполнилась зеленоватым светом, при котором печатают цветные снимки. Он сделал пробный отпечаток, внимательно рассматривая его при обычном освещении, и сделал прикидку, сменив светофильтр: ему показалось, что на фотографии преобладают синие цвета.

Еще одна проба. Теперь полученный результат полностью удовлетворил фотографа. Он сделал еще несколько отпечатков, просмотрев их более внимательно. Почти на всех снимках присутствовал один человек — представительный мужчина в добротном темно-сером костюме. И всегда только вне помещений, в основном на улице: возле машины, у дверей какого-то офиса, у подъезда дома. Снимки были сделаны с довольно внушительного расстояния, однако фотограф использовал длиннофокусный объектив, Усманов определил это по крупному зерну на негативах. Несколько кадров были сделаны с большой высоты, возможно, с крыши здания.

Когда снимки высохли, Усманов вложил их в черный пакетик из-под фотобумаги и оставил на столе.

Что-то мешало заснуть ему в эту ночь, он снова и снова возвращался к фотографиям. Нет, он не знал мужчину, изображенного на снимках, но то, как снимали его, наводило на мысль о слежке. И удивительного в этом ничего не было, пленку ему передал полковник милиции и сказал, что снимки напрямую касаются какого-то дела. Возможно, человек в дорогом костюме является лидером преступной группировки или что-то в этом роде; почти всегда рядом с ним одни и те же люди, скорее всего телохранители.

Много странного вокруг замечал Усманов, но отчего-то именно фотографии вызвали в нем сомнения. Просто сомнения, не основанные на каких-либо фактах. И на душе стало еще неуютнее. Временная разлука с близкими стала вырастать в тревогу за них. Появилось необоримое желание, покинув базу, навестить семью, пусть даже нарушив при этом приказ полковника Зарецкого. Однако вот именно сейчас он никак не смог бы этого сделать. На базу пришло оружие, униформа, бойцы его отряда тщательно проверили автоматы. Виктор Климцов лично осмотрел пару автоматов Никонова, так как питал слабость к хорошему оружию. Они были просто загляденье: с оптическим прицелом, внешне похожие на «Калашников», имеющие три режима огня — одиночными выстрелами, форсированными очередями по две пули и автоматический режим — 1800 выстрелов в минуту. Особенностью конструкции являлись ствол и ствольная коробка, которые были смонтированы на лафете, при отдаче он отходит по направляющим, тем самым оружие не уходит с линии прицеливания. Отличный автомат, по своим параметрам мог не уступить снайперской винтовке.

Заинтересовал Виктора и американский карабин, скомпонованный по схеме «булл-пап», автоматика на отдаче свободного затвора.

С момента поступления оружия на базу в отряде стали жить ожиданием. Все были ознакомлены с уставом организации, получалось, что работа по всем параметрам должна быть интересной, во всех пунктах и параграфах присутствовало что-то таинственное: от разведки до штурмовых актов. Это в общих чертах. Естественно, что отдельной графой об одном из конкретных отделов — отряде быстрого реагирования, упомянуто не было. Хотя Зарецкий в разговоре с подчиненным сказал только о двух отделах, но их, исходя из устава, могло быть больше.

Жили ожиданием. Но никто не нервничал, во всяком случае, внешне это не проявлялось. Использовав в качестве стойки для оружия полку для обуви, Усманов распорядился относительно дежурства. Теперь, как и в любом военном подразделении, на базе стали выполняться некоторые из функций караульной службы. Говоря пунктирно, это вселяло, было похоже, обнадеживало, подстегивало, чуточку радовало, немного волновало. Все ждали начала операции. И она началась совсем неожиданно. Капитан Усманов и его товарищи даже не могли предположить, что главенствующую роль в боевой операции, спланированной полковником Зарецким, отведут именно им. Никак не могли предположить.

Не было сигнала к действию, но как-то само собой опустела самодельная стойка для оружия; а до этого основное здание базы наполнилось топотом ног бойцов группы особого резерва.

* * *

— У меня есть приказ руководства: живыми никого не брать, — строго и раздельно произнес Зарецкий, гоняя в коротких паузах желваки. — Бандиты вооружены автоматическим оружием и просто так сдаваться не намерены. Предупреждаю вас о провокации со стороны бандитов, они могут пойти на любые уловки. А вы выполняйте приказ. Понятно?

Командир отряда, одетый в камуфлированный костюм, коротко кивнул. Поправив на груди штурмовой автомат, он ждал дальнейших распоряжений. Зарецкий посмотрел на светящийся циферблат часов и отдал приказ:

— Начинайте операцию по обезвреживанию.

Кургузая бронированная машина мощным бампером протаранила двустворчатые ворота. Тотчас за ней въехали еще два грузовика. На платформах каждого из них крепились по два прожектора. Старшие в кабинах включили прожекторы, освещая двухэтажное здание. Рассредоточиваясь с четырех сторон, штурмовики взяли здание в кольцо. Больше половины спецназовцев вжались в стены, беря под контроль двери и окна.

Усманов нашел глазами Виктора Климцова. Срывающимся голосом капитан крикнул:

— Витя, к двери! Без команды не стрелять!

Климцов передернул затвор «никонова» и занял позицию. Капитан встал у окна.

Прожекторы светили на полную катушку, били в окна здания, тени спецназовцев, стоящих у стен, были неестественно черны. Зарецкий сидел в машине в ста метрах от места основных событий и нервно поглядывал на часы. Не ему учить команду спецназа, как действовать, однако правильно подумал, что в первую очередь в окна полетят гранаты со слезоточивым газом. Потом покидающих здание будут расстреливать. А до откровенного расстрела будут вопли, стоны. Действительно провокация.

В свете прожекторов брызнуло прошитое пулями стекло. Острый осколок резанул Усманова по щеке. Он еще сильнее вжался в стену.

— Не стрелять!

Его никто не слушал. Спешно собранная команда Усманова была только группой прикрытия.

В окно полетела первая граната со слезоточивым газом. Все, кто был внутри здания, рассредоточились в коридоре на первом этаже, двери комнат были грамотно закрыты. Газ проникал в коридор только из щелей, зато в самих комнатах газ висел сплошной стеной; вскоре широкими, невидимыми глазу пластами он стал выползать наружу через разбитые стекла окон.

Климцов стоял у самой двери. Он ждал приказа, но готов был самостоятельно принять решение. Палец подрагивал на спусковом крючке автомата. «Буду стрелять только по ногам», — успел подумать он.

Но стрельба по ногам не устраивала самого Зарецкого, ему нужны были только трупы, трупы бандитов. И он нервничал, он поставил на карту собственную жизнь, однако другого выхода у него не было. Те, кто был внутри здания, были профессионалами, их блокировали не менее опытные бойцы, которые получили соответствующий приказ. Стрелять они умеют, выполнять приказ — тоже. Они уничтожали боевую единицу, раненых будут добивать выстрелом в голову.

Бронированная машина, развернувшись, углом бампера разнесла в щепки входную дверь. Климцов едва успел посторониться. Ошарашенными глазами смотрел он на стальную, выкрашенную в темно-зеленый цвет массу, которая, взревев мощным двигателем, резко подала назад. И тут же в образовавшийся проем грохнули десяток автоматов.

— Не стреляйте!! — Это уже Климцов выкрикнул в подсвеченный прожекторами пролом. — Не стреляйте, мать вашу!

И не сдержался, посылая в воздух длинную очередь. Он стрелял из того самого автомата, которым был убит у порога своей квартиры высокопоставленный чиновник одного из министерств России. На снимках, которые отпечатал Усманов, был именно он.

Климцова первого зацепила пуля штурмовика, и Виктор, опуская автомат, схватился за предплечье. Инстинктивно подался глубже в коридор, но тут же был буквально изрешечен пулями. Угасающим сознанием он отмечал стоны товарищей; кажется, узнал искаженный голос Усманова. Умирая, так и не смог разобраться в нелепой, кошмарной ситуации.

— Отходим!! — Усманов волочил одну ногу, посылая в дверной проем одну очередь за другой.

Но отходить было некуда.

Рядом кто-то (капитан так и не смог определить) отчаянно, наивно выкрикнул:

— Мы свои! Спецназ!

И различил в голосе слезы, отчаяние.

— Суки, вашу мать!! Свои мы! Свои!

— Отходим!

Они отходили плечо к плечу — коридор оказался узким. И кончался он глухой стеной. Отстреливались от своих же короткими очередями, но высоко не брали, практически стреляя в пол.

— Не стреляйте, гады!

Пространство коридора, казалось, было заполнено свистом, имеющим вес и температуру. Свист был огненным, пули нарезали в пространстве невидимые глазу следы диаметром 7,62 миллиметра. Штурмовики поливали огнем хорошо простреливаемый коридор.

Усманову ожгло локоть, живот буквально взорвался от боли, когда десяток пуль в лохмотья разодрали майку, выбивая кровавую плоть. И дикая, невероятная боль в позвоночнике, молнией скользнувшая к голове; сползая по стене, тело капитана оставило на ней густые красные полосы.

Уже никто не кричал: «Мы свои!», два человека, задыхаясь, бросились в спасительную атмосферу отравленных газом комнат. Оттуда, с ничего не видящими глазами, — во двор базы. И напарывались на яростный огонь штурмовиков. Их автоматы били точно, спецназовцы уже успели сменить по паре магазинов.

Кто-то из отряда Усманова наконец догадался крикнуть: «Сдаемся!» Его крик, задыхаясь в отравленной атмосфере комнат, подхватили остальные оставшиеся в живых:

— Сдаемся!

— Не стреляйте!

Командир спецназа отдал приказ, и полтора десятка бойцов, нацепив легкие противогазы, уже не таясь ринулись в здание: через окна, проломленную дверь. У них был приказ, они ликвидировали боевое ядро мощной преступной группировки. И приказ выполнили. Последнего, раненного в ноги бывшего сослуживца капитана Усманова, штурмовики в упор расстреляли из трех стволов. Может быть, это он кричал: «Мы свои!», проклиная братьев по оружию, но об этом никто и никогда не узнает.

Тела членов отряда капитана Усманова вынесли во двор, аккуратно положив в ряд. Полковник Зарецкий прошелся вдоль трупов, ненадолго задержав взгляд на капитане. Все здесь, все восемь человек. Зарецкий вскоре надеялся получить благодарность за успешно проведенную операцию и генеральские погоны; естественно, повышение в должности. Он того заслужил. Но кто мог догадываться, через что пришлось пройти полковнику, чтобы достичь такого результата. Никто. Вот разве только Сергей Марковцев, который к этому времени отдавал последние распоряжения относительно участи самого Зарецкого. Человек, которому отдал распоряжение Марковцев, тщательно проверил хорошо пристрелянную снайперскую винтовку «МЦ-116М» с прицельной дальностью 600 метров и, как недавно Зарецкий, посмотрел на часы: жить полковнику Зарецкому оставалось чуть более шестнадцати часов.

Ровно в семь пятнадцать после полудня возле подъезда своего дома Зарецкий получил то, что заслужил: пулю в голову. Снайпер передернул затвор винтовки, стреляющей одиночными выстрелами, наблюдая в оптический прицел, как грузно, нехотя опускается тело полковника на асфальт, и сделал еще один выстрел. Пуля под небольшим углом точно вошла в затылок. Снайпер отпустил массивный, но очень удобный приклад с красивыми разводами благородного дерева и покинул свое место. Он был боевиком отряда особого резерва, чье место занял кто-то из группы капитана Усманова.

Глава 1

Новоград, полтора года спустя

1

Родителям Даши Котляровой понравился этот невысокий крепыш: самоуверенный, волевой, симпатичный. Поначалу мать девушки не могла справиться с вполне оправданным волнением и называла гостя на «вы»; отец же наоборот — Вячеслав Зубков произвел на него хорошее впечатление. И хозяин дома, словно они давно были знакомы, не обратил внимания на то, как демонстративно, будто в квартире было невыносимо жарко, гость скинул пиджак, оставаясь в одной рубашке. Стягивая рубашку коричневатыми ремнями, под левой рукой Зубкова покоилась заплечная кобура с табельным пистолетом «Макаров».

В этот вечер мужчины много выпили. Присоединившиеся к ним вначале бабушка Даши и ее младшая сестра вскоре встали из-за стола, за которым так и не было произнесено ни одного слова о замужестве. Да и рано пока, просто первое знакомство. К тому же родители Даши сами были воспитаны в том духе, что, заяви гость о своих намерениях жениться на их дочери, могли посчитать его несерьезным.

Однако маму Даши насторожило, что Слава не отказался ни от одной рюмки, предложенной ему хозяином; вдвоем они доканчивали вторую бутылку водки, женщины пили только красное вино. Нельзя сказать, что парень совсем не пьянел, но и язык у него не заплетался, но вот взгляд стал, как показалось хозяйке, жестче, что ли, инициатива в разговоре была у него, в основном он говорил о своей работе.

Женщина так и не разобралась: зять-милиционер — это хорошо или... не совсем. У нее не было какой-то предвзятости к работникам милиции, но освоиться с этой мыслью было непросто. Это раньше так было, когда милицию боязливо уважали, военный был гарантом благополучия в доме, стабильности. Сейчас нет, все изменилось.

В целом она одобряла выбор дочери, но что-то тревожило ее. Позже женщина поймет, что именно — излишняя самоуверенность гостя портила первое впечатление о нем. И, конечно, то, что он много пил — это во время первого знакомства. Вообще, думала она, мог бы и пропустить две-три рюмки; но и хозяин хорош, подливает и подливает. Однако и его понять можно, не скажешь же: «Пока хватит», — гость может обидеться. А сама несколько раз порывалась спросить: «Слава, вам сегодня не на дежурство?» — тоже слишком откровенно.

Но с Дашей он обращался нежно. То и дело наклоняясь к ней, что-то шептал, касался влажными губами ее уха, улыбался.

Вышли они с Дашей из-за стола рано — еще не было семи часов вечера, женщине показалось, что Слава произнес: «Прогуляемся?»

Когда за ними закрылась дверь, родители долгое время сидели в задумчивости. Наконец отец откровенно спросил:

— Ну и как тебе будущий зять?

Женщина пожала плечами: «Все зятья одинаковы».

Сержант милиции Вячеслав Зубков мог бы ответить ей тем же: «Также, как и все тещи». Но он не слышал отца Даши, не видел красноречивого взгляда ее матери, сейчас он, взведя курок пистолета, целился в человека.

2

Легко спрыгнув с подножки рейсового автобуса, остановившегося на улице Бориса Полевого, Виктор Толкушкин сразу же увидел возле овощного магазина будку телефона-автомата. Ему срочно нужно было позвонить. Однако, подойдя ближе, с видимым облегчением увидел, что трубка была оторвана, предохранительная пружина кольцами ложилась на заснеженный пол и через разбитые окна кабины слегка вибрировала на ветру.

По пути у Виктора будут еще несколько телефонов-автоматов, и на каждом, несмотря на срочность звонка, он будет надеяться выявить ту или иную неполадку. Он сознательно тянул время, постоянно думая, что поступает подло, не по-товарищески. Он считал телефоны-автоматы, говоря себе: «Позвоню из этого», но в очередной раз проходил мимо. А сказать нужно всего-то несколько слов: «Сергей, в вашем распоряжении не больше четырех часов. По истечении этого времени я звоню в Москву. Чем может окончиться для тебя этот звонок, знаешь». А может, добавить: «Извини, что так вышло»? Нет, он сознательно совершал подлость, признавался в ней и в то же время просил прощения — это уже слишком.

Да, не забыть про Лену, сказать Сергею, чтобы они не вздумали искать ее. Впрочем, они так и так не успеют; да и не станет Сергей никого искать: самому бы ноги унести, времени у него мало.

А что, если сократить сроки, сказав, что у Сергея не четыре часа, а только два? Пожалуй, для полного спокойствия следует поступить именно так. Толкушкин шел к Лене Окладниковой, которая жила на Краснодонской, 61, шел, практически ничем не рискуя. Сергей после его звонка поймет, что найти Виктора за эти два часа ему не удастся, даже если он задействует всех своих людей. Но Сергей должен понимать, что его бывший партнер совсем не тупица, на Краснодонской, 61, единственном месте, известном Сергею, Виктора, конечно же, не будет.

Вчера Толкушкин предупредил девушку, что если завтра он не появится, то ничего страшного, придет на другой день. В крайнем случае позвонит, в обычном разговоре сумеет намекнуть ей, что его тщательно спланированное мероприятие откладывается.

Хорошо бы только на день, уже нет сил ждать, даже просто жить среди людей Сергея. Мысленно Толкушкин уже отделил себя от них, познакомившись с Еленой Окладниковой. Обратного пути нет, в его руках то, что делало дорогу назад невозможной, за такое полагалась пуля. А за телефонный звонок Толкушкин мог рассчитывать только на хищные зубы партнеров.

Разорвут, справедливо прикидывал он, теперь уже с долей некоторого нетерпения останавливаясь возле очередного автомата: как и первый на его пути, тот был сломан.

Виктор понял, что понапрасну теряет время: чем скорее позвонит, тем легче будет себя чувствовать.

Он прикинул, что разумнее вернуться, сделать звонок из исправного телефона-автомата, который он прошел, не дай бог Сергей в это время уже хватился пропажи, тогда по его следам устремится вся бригада.

По правую руку от Толкушкина находился профессиональный лицей компьютерных технологий. Полевую — ряд металлических гаражей. Позади он оставил двор внутри кольца пятиэтажных домов. А впереди — большая площадка, пригодная для выгула собак. Однако сейчас там никого не было.

Виктор решил сократить путь — пройти между гаражей на Ленинградское шоссе. Отыскав глазами более-менее широкий проход между двумя гаражами, Толкушкин, перешагивая через заснеженную кучу хлама, стараясь не запачкать о металл куртку, добрался до бетонной стены. Заботливые владельцы гаражей натянули поверх забора колючую проволоку, которую морозный вечер скрыл от него. С «дипломатом» в руке, в стильной одежде лезть через забор было глупо, лучше обойти, потеряв на этом каких-то пять-десять минут.

Чертыхнувшись, Толкушкин осторожно развернулся. Вначале он услышал голоса, потом в проходе, загораживая сумеречный свет, появилась фигура невысокого парня.

3

Даша, повиснув на руке Зубкова, все время смеялась. От спиртного ее парень стал на редкость остроумным. Когда они вышли к гаражам, девушка, указав на парня, шагнувшего за гаражи, что-то шепнула на ухо спутнику и снова хмельно рассмеялась.

— Ну и что? — ответил сержант. — Приспичило человеку.

— Так мы же мимо пойдем!

— А ты не смотри.

— Я так не могу. Посмотрю против своей воли. — Она вдруг затрясла его за плечо. — Слав, а ведь он нарушает... как это... общественный порядок. Ты можешь его арестовать?

Они уже подошли к гаражу вплотную.

— Зачем?

— Ты страж порядка или кто? А ну, немедленно арестуй его! Я приказываю тебе! Я еще ни разу не видела, как арестовывают людей. У тебя есть наручники?

— Нет.

Она снова потянула его за куртку.

— Ну Слава... Хотя бы напугай его.

— Ладно. — Зубков, отстранившись от девушки, загородил проем между гаражами. — А ну, не двигайся, мужик, — предупредил он, — я из милиции. Сержант Зубков.

«Лучше уступи мне дорогу, глупыш», — подумал Толкушкин. Однако напрягся. Встреча с кем-то из правоохранительных органов, даже сержантом, не входила в его планы. Надолго сержант его не задержит, Виктор умел разговаривать с милицией, но его насторожило, что милиционер как-то уж официально представился. К тому же Толкушкину показалось, что язык у того слегка заплетается. «Пьяный, что ли?» — прищурился он на сержанта, теперь уже сомневаясь: на парне была гражданская одежда — теплая пуховая куртка, расстегнутая наполовину, черные джинсы, на голове ондатровая шапка.

Парень был не один, через его плечо на Толкушкина смотрели глаза симпатичной девушки. Впрочем, она недолго задержала на нем взгляд.

Виктор усмехнулся: «Теперь понятно, почему ты представился мне так официально. Давай, малыш, покажи себя подружке». И сделал шаг вперед.

Он не ожидал, что Зубков сможет обнажить ствол так быстро. А наверное, вообще не мог предположить, что сержант вооружен. Стиснутый двумя гаражами, Виктор лишен был маневра, при котором ствол пистолета «Макаров» спустя мгновение смотрел бы на своего хозяина. Поэтому Толкушкин был вынужден оставаться на месте.

— В чем дело, командир? — спросил он, ожидая услышать от подвыпившего милиционера стандартное: «Вы нарушаете общественный порядок». Наверняка тот видел, как Виктор зашел за гаражи, решив, что по малой нужде. Наверное, не стоит переубеждать его, быстрее отойдет — не мужик разве?

Он дождался той самой казенной фразы от милиционера и стал оправдываться.

— Извини, командир, но до дома не донес бы.

— Ты и не донесешь. В Октябрьском отделении есть туалет.

— Может, ты уберешь ствол? — попросил Толкушкин. Вид черного зрачка пистолета не произвел на него никакого впечатления, в своей жизни Виктор десятки раз смотрел в подобные отверстия.

На помощь Толкушкину неожиданно пришла девушка. И Виктор увидел слегка обескураженное лицо ее спутника, когда она произнесла:

— Слава, ты что на самом деле! С ума сошел! Убери пистолет.

И снова бросила взгляд на Виктора.

— Отойди, — не совсем уверенно произнес парень. — Теперь не мешай.

— Слава!

— Я кому сказал. — И к Толкушкину: — Совсем обнаглели, обгадили все гаражи.

— Слава, я прошу тебя, пойдем отсюда, не твой же это гараж.

Толкушкин терял время, сейчас он проклинал себя за слабость, за то, что медлил, оттягивая тот момент, когда Сергею просто необходимо было позвонить. Вот и оттянул. Этот пьяный сержант совершенно не контролировал себя. Но мог определить в Викторе человека, который совершенно его не боится.

Место было пустынным, Толкушкин не знал, патрулируют ли здесь наряды милиции; вечереет, подростки выходят на улицу, подвыпивших становится больше. Сержант Зубков мог послать девушку за нарядом, асам продолжит держать его на мушке. Оснований для задержания у него нет, но в отделении или на месте проведут досмотр личных вещей, а в «дипломате»... Нет, вряд ли девушка согласится идти в милицию, скорее всего она побоится оставить своего поддатого дружка, вооруженного пистолетом. И сколько это будет продолжаться? Сержант упрямый, как бык, пьяный, не контролирует себя, о чем говорил такой весомый факт, как пистолет, и он обнажил ствол совершенно неоправданно, выставляя себя героем перед девушкой.

Нет, Виктор не собирался терять времени. Расстояние до милиционера было достаточно велико — почти вся длина гаража, «дипломат» он держал в правой руке перед собой, и Толкушкин, направляя его плашмя, резко бросил в милиционера, а сам устремился вперед.

Реакция Зубкова была запоздалой, но все же он сумел нажать на спусковой крючок. Дважды. Левой рукой он прикрывался от брошенного в него «дипломата», а правой, находившейся у пояса, произвел выстрелы.

Одна пуля попала в цель, раздробив Виктору коленную чашечку, вторая, отрикошетив от гаража, выбила кусок бетона из забора. Видя, что раненый продолжает сокращать дистанцию, правда, не так стремительно, как вначале, Зубков произвел третий выстрел, целясь в голову. Ему показалось, что пуля попала парню в висок. Во всяком случае, тот упал лицом вниз и не двигался.

Вячеслав Зубков трезвел на глазах, пистолет в его руке дергался, губы тряслись, когда он сумел выдавить из себя:

— Он первый напал... Ты же видела, Даша.

Девушка не ответила. В очередной раз бросив: «Ты сошел с ума» (теперь уже не наигранно), она отстранила друга и попыталась перевернуть раненого на спину. Но смогла только приподнять голову, всматриваясь в его лицо. Бледное, со следами крови, оно навсегда останется в ее памяти.

А Зубков, прислушиваясь, оглядывался. Со стороны лицея никого не было, пятиэтажки находились на расстоянии ста метров от них, тем более что более длинный гараж, выступающий больше чем на полметра, скрывал и его, и девушку. Так же нервно он посмотрел в другую сторону: никого.

Почти совсем стемнело, но стреляные гильзы Зубков отыскал довольно легко; снег чернел крохотными ямками в том месте, куда упали горячие гильзы. У него было два варианта: сейчас же вызвать на место оперативную группу из отделения милиции и чистосердечно во всем признаться; или пустить все на самотек, унося с места происшествия ноги. Самым удобным был первый вариант, однако выяснится, что он был в нетрезвом состоянии, за это по головке не погладят, в лучшем случае выкинут из милиции; а Зубков работу в правоохранительных органах считал для себя единственной, верил, что его призвание — обезвреживать преступников. На самом деле он бредил этими желаниями, работа в милиции была скучноватой; но это временно, пока у него на плечах сержантские погоны. Когда он закончит юрфак, работа станет иной, у него будет собственный кабинет, помощник, личный сейф, где будут лежать успешно раскрываемые им дела.

Теперь все может пойти прахом. Табельное оружие все без исключения проходит контрольные отстрелы, если он скроется с места происшествия, раненого или труп рано или поздно обнаружат, эксперты с легкостью укажут, из какого пистолета были сделаны выстрелы.

Вот сейчас Зубков действительно испугался, не зная, как ему поступить. Также был в неведении о том, кто сейчас лежит перед ним, истекая кровью. Судя по одежде, не простой работяга; вспоминая его решительные действия, милиционер прикинул, что перед ним мог находиться преступник.

«Дипломат» лежал под ногами. Зубков, присев, щелкнул замками и открыл.

Появилось двоякое чувство: либо он сегодня не принимал ни капли спиртного, либо, наоборот, выпил слишком много.

Пожалуй, он потерял счет времени, глядя на содержимое «дипломата»; как-то не сразу увидел тонкие пальцы Даши, прикоснувшиеся к пачке денег; до него не сразу дошел смысл сказанных ею слов. Но она действовала более решительно, чем он. Именно девушка, убрав его руку, закрыла крышку «дипломата».

— Нам нужно уходить отсюда, Слава, — твердо произнесла она. — Слышишь? Пока нас не заметили.

Зубков смотрел на нее будто впервые: она предлагала бросить раненого, взять деньги и уйти с места происшествия. Но она не знает всех тонкостей следственной работы, объяснять ей — слишком долго, а принимать решение необходимо немедленно.

Перед сержантом милиции открывались две перспективы — одна не очень хорошая, другая отвратительная. Он бы немедля последовал последней, если бы у него появилась возможность избавиться от тела, укрыв его хотя бы на время, чтобы потом самостоятельно извлечь пули, скрывая следы своего преступления. Но он не знал, жив ли тот.

Зубков посмотрел вначале на парня, потом перевел взгляд на девушку. Она все поняла. Однако объяснилась с другом своеобразно, согласно сложившейся обстановке.

— Ты убил его.

Вторая перспектива от этих слов не померкла. Когда он предъявит в отделении милиции содержимое «дипломата», там навсегда забудут о том, что от их сотрудника несет водочным перегаром. Заканчивать юрфак он будет уже знаменитым. Дело, которое обещает стать громким, будет раскрыто именно его стараниями — естественно, когда установят личность убитого.

Хорошая перспектива, с личным сейфом, помощником, уголовными делами — и обычной зарплатой. Всю свою жизнь он будет вспоминать этот «дипломат» как факт своей нерешительности. Вот Даша, к примеру, настроена по-боевому.

Она тронула парня за плечо.

— Слава, нам нельзя упускать такой шанс. Ты знаешь, сколько здесь денег?

Зубков невольно посмотрел на девушку, замечая в ее глазах алчный блеск.

— Что ты предлагаешь? — хрипло произнес он.

— Забрать «дипломат» и уходить отсюда.

— Да? А труп? А пули? Мой пистолет прошел контрольный отстрел, это ты понимаешь? Уже утром меня арестуют в родном Октябрьском ОВД. И тебя вместе со мной. А может, и раньше. Простые люди не носят с собой чемоданы с деньгами. Они найдут нас быстрее милиции.

— Пока ты стонешь, нас могут увидеть. Надо извлечь пули из тела, — решительно добавила она. — За такие деньги я готова на что угодно. Как ты не понимаешь, что такой шанс выпадает только раз в жизни!

— Что ты предлагаешь? — повторился он.

— Во-первых, убрать труп с прохода. Во-вторых, подъехать позже на твоей машине, погрузить его в багажник и отвезти в твой гараж. Я сама буду вытаскивать твои пули. — Она намеренно акцентировала слова: твоей, твой, твои.

— Ты ненормальная, Даша! — вскричал Зубков.

Девушка зло прищурилась на него.

— Ты можешь сказать это еще раз, только погромче, чтобы тебя кто-нибудь услышал?

— Могу, — огрызнулся он.

— Желаю успеха.

Девушка, не оборачиваясь, пошла прочь.

Она точно ненормальная. Сержант смотрел ей вслед и думал. На раздумье у него ушло столько времени, сколько потребовалось Даше, чтобы отойти на пару десятков метров. «Неужели она будет ковыряться в трупе, извлекая пули?» — с содроганием думал Зубков, окликнув девушку. Хотя, наверное, она права: за такие деньги действительно можно сделать что угодно. Если они с Дашей сработают оперативно, никто не узнает о происшествии. Однако не стоило сразу покидать это место, кто-то мог услышать выстрелы и вызвать милицию, хотя бы минут сорок нужно понаблюдать за гаражами на расстоянии. Если оперативники не появятся, можно будет скрыть труп между забором и гаражом, места там должно быть достаточно. А если оперы все же приедут, то выход один: спешно появляться перед ними — с геройским видом, «дипломатом» и надежным свидетелем происшедшего.

Это был единственный вариант.

— Через четверть часа будет совсем темно, — напомнила девушка. — Мы можем и не трогать труп с места. За кучей мусора его почти не видно. Что ты решил, Слава?

— Нужно переждать некоторое время, ведь по сигналу могут приехать оперативники. Деньги оставим пока у себя.

— Ты молодец.

Только три минуты назад Даша кричала: «Слава, ты с ума сошел! Убери пистолет!» — кричала наигранно, до этого спровоцировав ситуацию. Деньги затмили все. Зубков даже не представлял себе, что в человеке за такое короткое время могут произойти почти необратимые изменения. Позже, терзаясь, он поймет, что с этими деньгами и этой молодой женщиной он будет связан на всю жизнь — даже если они расстанутся, а деньги ускользнут из рук. Он поймет и то, что способен глубоко, в короткое время разобраться как в своей психологии, так и Даши, уйдет в такие дебри, что станет страшно, гораздо страшнее, чем сейчас, когда он, оглядываясь на неподвижное тело, уходил прочь. Будет ли страшно девушке, когда она, орудуя плоскогубцами, отверткой, будет извлекать из тела пули, было для Зубкова неведомо. Наверное, страшно ей не будет, просто отвращение и брезгливость застынут на ее лице.

Он уже совершил преступление, собирался и дальше нарушать закон, но тяжелый «дипломат» в его руках переключил мысли в другое русло; то были сказочные берега с неповторимым пейзажем.

А пока ждать: сорок минут приезда оперативников, и столько же времени понадобится для того, чтобы доехать до гаража, выгнать машину, погрузить труп и вернуться. Досмотра на дорогах Зубков не боялся, раскрытое удостоверение патрульному, и снисходительный кивок: «Можете ехать дальше». За городом достаточно места, чтобы даже не спрятать труп, а просто сбросить его в сугроб. Когда и при каких обстоятельствах его обнаружат, уже не так важно. Совсем неважно. Главное, свидетель в этом деле только один, и он никому ничего не расскажет. Зубков не заметил, что эта мысль в его голове промелькнула зловеще. В таком же духе метались мысли и в голове Даши: «Он никому не расскажет о случившемся. Никому».

* * *

Зубков намеренно не поехал на своей машине, когда девушка предложила ему познакомиться с ее родителями. «Ты выпьешь, — говорила она Славе, — а водить машину в нетрезвом состоянии я тебе не разрешаю». И добавила: «Пьяный за рулем — преступник».

Выгоняя из гаража «шестерку», Зубков невольно покосился на верстак, там в беспорядке лежали инструменты: пассатижи, отвертки, молоток, пробойник, с помощью которого молодой милиционер готовил сальники для крана. Вскоре придется все это смахнуть с верстака, водрузив на него тело, но кое-что из инструментов понадобится.

Он никак не хотел поверить в происходящее, однако, закрывая ворота капитального гаража, уже не сомневался, что спустя какое-то время вернется сюда с трупом — он, сержант милиции. К месту или нет, вспомнил об известных ему случаях, когда стражи закона сами становились преступниками даже не из-за денег. Кто-то истязал случайных попутчиц, записывая их мученические крики на магнитофон, кто-то издевался над малолетними. Успокоения от этих мыслей не пришло. Зато явилась тревога за деньги, которые остались в гараже; теперь не было смысла возить их с собой, в случае непредвиденных обстоятельств они только отяготят и так незавидное положение Зубкова и его попутчицы.

Он бросил взгляд на девушку. Ему показалось, что Даша смотрит через лобовое стекло с надеждой. Эта чистая девушка, которая разрешила себя поцеловать только на пятый день их знакомства, скоро вооружится отверткой... Нет, лучше об этом не думать.

Двигатель плохо прогрелся, едва тронувшись, «Жигули» заглохли, пришлось вытянуть рукоятку подсоса.

В багажнике машины, расстеленное заботливой рукой Даши, находилось старое промасленное покрывало; обрывок такого же древнего верблюжьего одеяла должен послужить для того, чтобы накрыть тело.

В горле Зубкова пересохло, голова кружилась, хмель прошел давно, но вот похмельный синдром только сейчас дал знать о себе. Не в силах противостоять ему, сержант остановил машину возле коммерческого киоска и купил двухлитровую бутылку лимонада. Не отрываясь выпил треть. Сильно газированный сладковатый напиток стекал по подбородку на грудь, но неприятных ощущений не вызвал. Не предложив подруге лимонада, Зубков закрыл крышку и, не глядя, бросил бутылку на заднее сиденье.

— Не психуй, Слава, — посоветовала ему девушка. — Бери пример с меня.

Зубкову захотелось пристрелить ее на месте, благо пистолет был все еще при нем. Там же, в гараже, у него имелась коробка с патронами, которыми он пополнит магазин «Макарова». Досадливо поморщившись оттого, что не сделал этого сразу, сержант включил правый поворот и свернул на Ленинградское шоссе. Через пару кварталов еще один поворот, во дворы, оттуда — прямо к лицею компьютерных технологий. Хорошо, что там по вечерам всегда темно и пустынно. На территории лицея горит только дежурный свет, который лишь подчеркивает мрачность гаражей.

Сегодня был удачный день, по окончании рабочего дня Зубков не сдал табельное оружие на хранение, появилась хорошая возможность щегольнуть перед родителями Даши, что он с успехом и проделал, — сержант видел, каким взглядом смотрели на него мать и отец девушки. Потом трижды выстрелил, на сей раз продемонстрировав подруге свою отвагу.

Вот и дворы, за которыми не совсем отчетливо можно разглядеть территорию лицея. Выезд со двора непримиримые к автомобилистам жильцы перегородили железобетонным блоком, но, наезжая колесом на бордюр, это препятствие Зубков преодолел легко. Обратно, естественно, он поедет другой дорогой.

Впереди, выделяясь на полметра, в свете фар обозначился гараж, за которым лежал убитый. Спохватившись, Зубков выключил габаритные огни и поставил «шестерку» задним бампером в метре от прохода между гаражами.

Медлить было нельзя, но он некоторое время неподвижно просидел за рулем. Потом сказал себе: «Пора», — и вышел из машины.

Черт, забыл ключи. Вернулся за ними. Потом вспомнил, что не закрывал багажник на ключ, чтобы открыть его, нужно просто надавить на головку замка. Совсем растерялся.

«Жигули» окончательно загородили свет, падающий от парадного подъезда лицея. Зубков осторожно шагнул в темноту, присев, стал продвигаться гусиным шагом. Чувствовал, что за его спиной также медленно продвигается девушка. Внезапно испугался. Ему показалось, что Даша может ударить его чем-то тяжелым по голове. Испуг так же быстро прошел. Девушка молчала, но дышала тяжело, словно страдала ожирением; и снова в Зубкове шевельнулось отвращение к девушке.

Он зашарил руками по снегу. Вот здесь возвышение, куча мусора, припорошенная снегом, сразу за ней лежит труп. Зубкову придется перебраться через него, может быть, даже наступить, чтобы взять его за ноги, Даша возьмет за руки. Пожалуй, подумал он, следовало пустить девушку первой, чтобы она только помогала ему, в то время как он будет тянуть труп за руки. Наверное, так и следует сделать, иначе они долго будут возиться. Потом сержант отверг и эту мысль: какого черта он решил, что ему вообще нужно помогать? Сейчас он возьмет труп за руки и без труда дотащит его до машины, так же без посторонней помощи сумеет погрузить в багажник. Даша пусть готовится вынимать пули. Похоже, готова, причем уже давно.

Зубков перебрался через мусор, продолжая шарить руками. Наверное, он неправильно определился, труп лежал гораздо дальше, потому что руки везде натыкались на снег.

Еще с полметра.

Метр.

Два.

С нарастающей тревогой Зубков добрался до забора. Руки ткнулись в бетон, под ногой, проминая снег, с неприятным скрипом подался кусок бетона, отколотый пулей. Похолодев от ужаса, сержант щелкнул зажигалкой.

Когда он повернулся к Даше, то выглядел как мертвец. Губы еле слышно прошептали:

— Его здесь нет...

«Стало быть, и нет пуль, — пусто отозвалось у него в голове. — Даше меньше работы».

Кто забрал его отсюда, надолго останется для Зубкова загадкой. Но он твердо знал, что не милиция, иначе не ползал бы он в темноте по узкому пространству между гаражами, а торопливо разворачивал бы свою «шестерку» на подступах к лицею, едва завидев свет фар оперативных машин, освещающих место происшествия.

— А он точно был мертвый? — спросил сержант.

И не получил ответа.

Но он сам видел пропитавшуюся кровью штанину парня, кровь, которая стекала по виску...

Он растерялся.

Из ступора его вывели слова девушки.

— Поехали отсюда от греха подальше.

«Стерва!»

Во второй раз за короткий промежуток времени Зубкову захотелось видеть свою девушку мертвой. Гарантированно мертвой, чтобы потом не возникало никаких сомнений.

Включив свет, сержант медленно проехал вдоль гаражей, внимательно вглядываясь. Потом развернулся и повторил маневр. Он не заметил ничего подозрительного, никаких следов, которые хоть как-то проясняли ситуацию.

До утра он доживет. Может быть. А что будет потом? Милиция стояла сейчас на втором месте, в настоящее время сержант боялся преступников, — такие времена, что поделаешь, — преступников, которые ходят пешком, носят при себе килограммы долларов, лазят с ними через забор или просто заходят по нужде за гаражи; а когда их убивают за это, они уходят, помня, что убийца, перед тем как нажать на спусковой крючок, академически представился: «Сержант милиции Зубков».

Глава 2

4

Этого худенького мальчишку лет девяти с озорными глазами Татьяна видела на рынке уже несколько раз. Впервые она обратила внимание на его кудрявую светловолосую голову на прошлой неделе. Мальчик лежал на грязном полу рынка в секции, где торговали колбасами, сырами. Он ловко орудовал обломком лыжной палки, доставая из-под прилавка оброненную покупателями и продавцами мелочь. Некоторые продавцы не обращали на него никакого внимания, кто-то, забавляясь, нарочно бросал мелкие монетки себе под ноги:

— Санек, достанешь — пятьдесят процентов твои.

Мальчуган проворно опускался на колени и начинал выискивать деньги, заглядывая в полумрак узкого просвета между прилавком и бетоном.

Во второй раз Татьяна встретила его в хлебной секции. Санька стоял неподалеку от прилавка, понуро опустив голову. Под глазом виднелся огромный синяк. На его прежнем месте бойко сновали два пацана чуть постарше. Позже женщина поежилась от неуместного, казалось, в этой ситуации слова «конкуренция». Мальчика просто-напросто избили и заняли его «доходное» место.

И вот сегодня он снова на рынке, медленно прохаживается вдоль мясных прилавков. На него шипят мрачные старухи-нищенки, здесь у каждой свое место. Они уже достаточно нагло требуют от посетителей денег, большинство из них ходит сюда как на работу. И опять же у большинства лица не просящие, а требовательные.

Большая проблема, подумала Татьяна, когда однажды отказала маленькой сморщенной старухе. Та бесцеремонно потянула женщину за рукав:

— Дай мелочь.

Потребовала, как долг.

— Нет, — категорично ответила Татьяна. — Извините, — все же добавила она, превозмогая отвращение, взглянув в недобрые глазки нищенки. — У меня нет лишних денег.

— На мясо есть, — не сдавалась бабка, — а подать нету?

— Для вас нет, — решительно отрезала женщина.

И тут же услышала грязное ругательство в свой адрес.

Она тяжело вздохнула. Язык не поворачивался ответить грубостью профессиональной нищенке, в кошелке которой лежало мясо, а в карманах — уже достаточно денег. В ней ничто не вызывало сострадания, только ее преклонный возраст.

...Санька огрызнулся на бабку, которая грубо толкнула его в спину, и побрел к частным киоскам. Синяк на его лице заметно побледнел, глубокая синева перешла в горчичный цвет. Мальчик был невероятно худ, старая кепка с клапанами надвинута до бровей, ноги утопают в стоптанных, не по размеру ботинках. Он шаркает ими, простуженно шмыгая носом и вытирая его кулаком.

Татьяна невольно следовала за мальчиком. Вот он остановился у киоска, разглядывает витрину. За стеклом шоколад, рулеты, лимонад. Женщина решительно подошла к окошку. Доставая деньги, ловко обронила десять рублей. Покупая бутылку крем-соды, краем глаза наблюдала за мальчиком.

Санька сразу заметил неловкое движение женщины и, приблизившись, наступил на десятку ногой. Вытянув шею, он делал вид, что разглядывает товар на верхних полках.

Татьяна не стала долго задерживаться. Она укладывала лимонад в сумку на ходу. Но все же обернулась. Мальчишка смотрел ей вслед, сжимая в кулаке деньги. На глаза женщины невольно навернулись слезы. Она ускорила шаг.

На выходе из рынка ее окликнул звонкий голос:

— Женщина! Эй, женщина!

Нет, не оборачиваться.

Татьяна пошла еще быстрее. Она ни разу не слышала голоса Саньки, но была убеждена, что это он зовет ее, и знала зачем.

— Да погодите вы! — беспризорник забежал ей вперед. — Ну и походочка у вас! Несетесь как на пожар.

Его ясные голубые глаза смотрели на женщину с укором. Она комкала в руке носовой платок, не решаясь поднести его к глазам. По щекам катились слезы.

— Возьмите, — Санька протянул ей деньги. — Вы уронили. Я видел.

Она попыталась улыбнуться.

— Да?.. Я не заметила.

— Да вы, вы, — подтвердил мальчик. — Я рядом стоял.

— Не знаю... Надо посмотреть, я точно помню, сколько у меня должно остаться денег.

Она поставила сумку у ног и открыла кошелек.

— Нет, мои деньги все на месте, — заявила она, деловито пересчитывая купюры. — Так что ты можешь взять их себе.

— Зачем вы так? — Санька по-взрослому покачал головой. — Ведь вы нарочно уронили. Возьмите.

Она повторила его жест.

— Оставь их себе.

— Не возьмете?

Татьяна снова покачала головой.

Он разжал кулак, и десятка упала на землю.

Санька, беспечно насвистывая, пошел прочь.

5

— Саша! — Она впервые назвала его по имени.

Мальчик удивленно оглянулся. Удивление быстро сменилось улыбкой: он узнал эту женщину, которая вчера пыталась разыграть его. Она шла ему навстречу; Санька помог ей, улыбнувшись, теперь на лице женщины светилась неподдельная радость.

— Здравствуй, Саша!

— Здравствуйте. Вы такая рассеянная! — напомнил он и улыбнулся еще шире.

— Давай познакомимся, — предложила она. — Меня зовут Таня.

— А лет-то вам сколько? — удивился беспризорник.

— Мне?.. Двадцать... Ну, около тридцати. Если хочешь, называй меня тетя Таня.

— А зачем? — в лоб спросил Санька.

— Не знаю... Я хочу с тобой поговорить. — Она некоторое время молча смотрела на мальчика, потом наконец решилась. — Вот что, Саша, ты, пожалуйста, не обижайся за вчерашнее. А сегодня я поступлю по-честному, хорошо?

— Денег дадите? — сощурился мальчик.

— Посмотрим. Сначала я хочу тебя накормить. Хочешь есть?

Санька шмыгнул носом. Его глаза слегка покраснели, было видно, что он простужен. И немудрено, в его-то одежонке. Есть он хотел. И женщина ему понравилась, сразу видно — добрая.

Через десять минут он за обе щеки уплетал кулебяку, запивая горячим чаем. Глядя на Саньку, Татьяне тоже захотелось есть. Она отошла от столика к прилавку и взяла себе стакан кофе и пирожок с капустой.

Санька съел одну кулебяку, вторую завернул в промасленную бумажку. Татьяна улыбнулась:

— Потом съешь?

— Не, другу отнесу, — пояснил мальчик. — Он болеет, не встает.

Женщина понимающе покивала. Девятилетний мальчик виделся ей даже не юношей, а вполне взрослым, рассудительным человеком, повзрослеть которого заставила жизнь. Татьяне хотелось спросить о его родителях, родственниках, но чувствовала, что еще рано. Судя по всему, у мальчика никого нет. Недавно она узнала страшную статистику; оказывается, беспризорных детей сейчас больше, чем в первые послевоенные годы.

Санька, смешно надувая щеки, дул в стакан и мелкими глотками допивал чай. Он так и остался в своей кепке, несколько стесняясь, сказав, что у него грязные волосы. Татьяне хотелось пригласить его к себе домой, вымыть, накормить, но она не видела продолжения. Что делать дальше, когда хоть на некоторое время мальчик побудет в теплой домашней обстановке? Ему и ей непросто будет, когда придет пора расстаться. Ей — мучительно ждать, когда он скажет, что ему пора; ему, когда его попросят или сделают вид, что его время закончилось.

И конечно, она не подумала о том, что мальчик может оказаться наводчиком и что вскоре ее квартиру обчистят. Обычно милосердие просыпается в людях неимущих или близких к этому состоянию. Татьяна жила одна, отдельно от отца, который после смерти жены сошелся с другой женщиной. Так получилось, что их отношения если не разладились совсем, то стали натянутыми. У нее была двухкомнатная квартира, хорошая обстановка, нормальная работа с приемлемым для сегодняшнего времени окладом. Она считала себя обеспеченной, но не более, потому что лишних денег никогда не водилось.

Нет, пока она не знала, что делать с Санькой. Посоветоваться? С кем? Только со своей совестью. А та может заартачиться и сказать: «Вон их сколько, иди и жалей всех». А сердце стучало совсем по-другому.

Она все же решилась и спросила:

— Саша, а твои родители... они где?

Санька, недовольно насупив брови, завозился на стуле и вздохнул.

— Где отец — не знаю. Мамка умерла.

— А где ты живешь?

— Да зачем вам это?! Накормили — спасибо. Пойду я, — он поблагодарил женщину еще раз.

— А ты никуда не собираешься уезжать? — справилась Татьяна, вслед за мальчиком вставая из-за стола.

Он пожал плечами.

— Куда я уеду?

— Саша, ты сказал, что у тебя друг болеет. Может, ему лекарства нужны?

Мальчик хмурился все больше.

— Не люблю я, когда меня расспрашивают. В приемнике надоело слушать.

— В приемнике-распределителе?

— Вы догадливая, — съязвил Санька. — Только я всегда сбегаю оттуда, — гордо заявил он. — Дольше пяти суток никогда не задерживался.

Глаза Татьяны сказали ему: «Здорово!»

Мальчик остался доволен ее похвалой.

— Завтра встретимся? — спросила она.

— Настырная вы... Ну ладно, только последний раз. Во сколько? — спросил он.

— У меня уже записано время. — Татьяна вынула из кошелька вчерашнюю десятку. — В десять часов у выхода с рынка.

Санька покачал головой, взяв деньги, и повторил:

— Настырная вы...

6

Татьяна работала в районной поликлинике медсестрой, и вот уже три года с одним врачом-стоматологом Аксеновой Натальей Михайловной. Аксеновой в этом году исполнилось тридцать, она была только на два года старше своей медицинской сестры. Татьяна не раз бывала в гостях у Аксеновых, с интересом наблюдая, как Наталья подтрунивает над своим мужем, следователем городской прокуратуры. Но долго она не засиживалась; когда приходил с работы Дмитрий Иванович, у нее, как правило, появлялись срочные дела по дому. Хотя какие там дела одной...

Татьяна в свои двадцать восемь лет не была замужем, была как-то попытка связать свою судьбу с одним человеком, но их отношения продлились недолго. И она никогда не распространялась на эту тему.

Сегодня они работали во вторую смену. Аксенова заметила некоторую растерянность на лице медсестры и не свойственную ей нервозность в движениях.

— Что случилось, Таня? — спросила врач, отпустив пациента.

— Да так... — женщина неопределенно пожала плечами. И неожиданно добавила: — Сегодня познакомилась с молодым человеком.

— Да?.. Когда же ты успела? — Аксенова проявила явную заинтересованность и попросила очередного страждущего подождать в коридоре. Тот пробурчал, что ждет уже полтора часа, и закрыл за собой дверь с обратной стороны. — Где познакомилась?

— На рынке.

— А как он на внешность? — спросила Наталья, сделав круговое движение ладонью возле лица. — Не кавказец, случайно?

— Нет, — улыбнулась девушка. — Светловолосый, кудрявый, глаза большие, синие. Я чуть было не пригласила его к себе домой.

Татьяна внезапно замолчала, ее понесло не в ту сторону. Ей стало неловко.

— С ума сошла! — Наталья Михайловна покачала головой. — А сколько ему лет?

— Как вашей Оле, лет девять, наверное.

Врач на секунду опешила. Она не знала, как отнестись к этому странному разговору. Вполне возможно, что Татьяна разыгрывает ее, хотя раньше она этого за ней не замечала. Они давно перешли на «ты», только при пациентах и медперсонале придерживаясь определенных правил.

— Шутишь? — спросила она.

— Да нет, Наташа, серьезно.

— А ну-ка, подруга, выкладывай, — потребовала Аксенова.

— Может, примем пациента?

— Ничего, подождет. Где час, там и два.

Она слушала подругу, то и дело качая головой. В чем-то она соглашалась с Татьяной, в чем-то порицала ее.

— Слушай, — Наталья легонько хлопнула по столу, — давай вот что сделаем. У меня Ольга — дылда здоровенная, носит все только спортивное — покрой один, что на мальчиков, что на девочек. Приходи сегодня вечером, подберем твоему Саньке одежду, из обуви кое-что. У Ольги лапища здоровая, в кого она такая — не пойму. Боюсь, еще будет расти, вымахает под два метра!

В дверь кабинета настойчиво постучали, и на пороге вырос мужчина.

— Ну, вы примете меня или нет?! Два часа уже сижу!

— Проходите, — Аксенова потянулась к стопке больничных карточек. — Фамилия?

— Васильев.

— А ведь он может и не взять одежду. Судя по всему, гордый мальчишка.

— Что? — спросил пациент.

— Я не с вами разговариваю. Когда вы были у меня последний раз?

— Два дня назад.

— Таня, посмотри у себя на столе карточку Васильева.

— Я тоже об этом подумала, Наталья Михайловна. — Татьяна нашла карточку больного и передала ее врачу.

— Ага, — покивала та, открывая карточку, — помню, пульпит, временная пломба. Садитесь.

Она прошла вслед за больным, села на высокий стул и включила лампу.

— Откройте рот. Кушали сегодня?

— Е-а, — промычал пациент.

— Надо было покушать, смотрите, какое обильное слюноотделение. Ведь каждый раз предупреждаю. — Она положила вату в рот больного, включила бормашину. — Судя по твоему рассказу, гордый мальчишка. Трудная судьба, сложный характер...

Татьяна подошла ближе и встала за стоматологическим креслом.

— Постараюсь уговорить его.

— Сплюньте... Ты правильно сказала: «Вон их сколько!» Действительно, иди и жалей всех по очереди, пока руки не отсохнут. Но в том-то и беда, что даже одному не поможешь... Будет больно, потерпите.

Охнув, пациент лишился зубного нерва. Аксенова, положив пломбу, велела пациенту посидеть с открытым ртом, вымыла руки и вернулась за стол.

— Одним словом, вечером приходи. — Наталья хлопнула себя по бедрам. — Слушай, Танька, как раз сегодня к нам придет Димкин двоюродный брат.

— Тогда я не приду. Завтра принесете одежду на работу.

— Наоборот. Я о чем хочу сказать: познакомишься с ним. Высокий, красивый, бывший военный.

— У-у, — со смехом протянула Татьяна. — Старый, наверное.

— Тридцать лет! Просто недавно его поперли со службы.

Татьяна снова рассмеялась.

— Вот так партию вы мне подобрали, Наталья Михайловна!

— Ты не смейся, подруга, он — человек более чем серьезный. Что, опять не то? Чего ты смеешься?

— Да так... Военный, которого поперли со службы, оказывается, еще и более чем серьезный. Он случайно не контуженый?

— Ранения имеет, — подтвердила врач. — Одним словом, сама все увидишь.

— Ранения тоже?

— Если только он тебе позволит, — гордо сообщила подруга.

— О! Тогда обязательно приду.

— Васильев! Сплюньте и идите сюда. День-другой поболит, выпейте аспирин, какой-нибудь антибиотик: сульфадимезин, к примеру. Все, можете идти. И позовите следующего.

7

Николай Кавлис отметил про себя, что сегодня Наталья чересчур хлопотлива, даже несколько взвинчена. Бегает из кухни в гостиную, ставит салаты, фужеры; спохватилась, один лишний унесла. Однако все прояснилось, когда стрелки часов показали десять минут восьмого.

Раздался звонок, вслед за ним громкий голос Натальи из кухни:

— Дима, открой, мне некогда.

Аксенов, тяжело вздохнув, боднул головой и пошел открывать.

Ноябрь выдался холодным, в Новограде стояли по-настоящему зимние морозы. На щеках Татьяны играл румянец. Дмитрий помог ей снять пальто и галантно изобразил рукой: «Только после вас». Татьяна шагнула из прихожей в комнату. Она остановилась, бросив короткий взгляд на незнакомого мужчину. Тут же из кухни появилась хозяйка. Изобразив на лице искреннее удивление, она всплеснула руками:

— Ба, Танька! Незвано-негаданно. Проходи, татарка. Главное, и на работе не сказала, что придешь. — Она слегка подтолкнула ее в спину и еле слышно прогнусавила: — Вон он. — И уже громче: — А вот, кстати, познакомься. Это Коля, брат Димы.

Мужчина встал из-за стола и подошел к гостье.

— Здравствуйте. Николай, — представился он. И довольно грамотно дожидался, пока гостья сама подаст ему руку.

— Татьяна. Очень приятно.

Она с интересом рассматривала этого высокого человека с пронзительными карими глазами, мужественными чертами лица, темными волнистыми волосами, слегка прикрывающими уши. На нем были модные, хорошо отутюженные широкие брюки, рубашка бледно-фиолетового цвета. Наталья сказала, что ему тридцать лет. Татьяна, глядя на Николая, затруднилась бы сколько-нибудь точно определить его возраст. На какое-то мгновение он показался ей значительно моложе; потом она неожиданно решила, что ему под сорок.

Николай взял инициативу в свои руки, проводив гостью к столу.

Наталья некоторое время смотрела на них, потом, спохватившись, снова скрылась на кухне и с такой же скоростью вернулась с бутылкой вина в одной руке, с фужером для Татьяны — в другой. И совсем забыла, что Татьяна пришла в качестве незваного гостя.

— Как и договорились, я все приготовила, — не замечая отчаянных гримас подруги, хозяйка продолжала: — Куртку, ботиночки теплые, шапочку. Что еще?.. Ах да, варежки, шарф, брюки спортивные. — Наконец она стала соображать: что-то не то. Посмотрела на улыбающегося Николая, перевела взгляд на подругу, потом долго смотрела на разочарованное лицо мужа. И ей ничего не оставалось, как произнести свою любимую фразу:

— Ну никакой интриги в жизни...

Аксенов решительно взялся за бутылку и разлил вино по фужерам. Кивнул брату, вопрошая:

— За что будем пить?

Кавлис улыбнулся:

— За знакомство.

Теперь играть роль случайной гостьи было бессмысленно. Татьяна первой задала Николаю вопрос:

— Вы бывший военный?

— Да, — кивнул он, накладывая даме салат.

— Проходили службу в нашем городе?

— Нет, на севере, город Полярный. Здесь живу только второй месяц.

— В каком звании вы ушли в отставку? — Татьяна помнила разговор с Натальей Михайловной, которая сказала, что Николая «поперли» из подразделения. Вполне возможно, что гостья, будь перед ней заурядный военный, солдафон, спросила бы иначе, в духе самой Аксеновой, но несколько мягче, и даже не постаралась бы скрыть иронии в голосе.

Вообще-то она ожидала увидеть аляповатого прямолинейного старшину с вятским говором и бравыми усами. И обязательно в начищенных до блеска сапогах. Такого делового и обстоятельного, который в вопросах знакомства с женщиной употреблял бы слова из устава; но тем не менее стеснительного, мягко идущего на уступки женщине: «Вы говорите, крокодилы летают?.. Может быть. Но только очень низко. Помогая себе зеленым хвостом».

— Майор, — ответил Кавлис, по просьбе гостьи наполняя ее фужер минеральной водой.

— Спасибо... А в каких войсках служили? Если не секрет, конечно.

— Теперь не секрет, — вместо Кавлиса ответил Аксенов. — Николай проходил службу в войсках специального назначения.

— О, как интересно!

Вечер удался. Аксенов с удивлением смотрел на своего брата-молчуна, который просто поразил его красноречием. Сейчас он виделся ему этаким светским львом. Нет, он не обхаживал даму, у следователя прокуратуры сложилось впечатление, что он попал на показательный вечер, где демонстрировали, как нужно вести себя в компании с незнакомым человеком.

Николай нисколько не рисовался, когда рассказывал о своей службе. Он умело уходил от ответов на слишком деликатные вопросы, касающиеся его профессии, переводя разговор в другое русло. Ни разу не запнулся; извинился перед гостьей, когда они с братом вышли покурить.

— Как она тебе? — спросил Аксенов, прикуривая от зажигалки брата.

— Если я скажу тебе, что ценю в женщине только ум, ты мне не поверишь.

«Да уж, конечно», — сощурился Дмитрий. До сегодняшнего вечера он рассчитывал только на один более-менее сносный ответ на подобный вопрос. «Положительная женщина». Сейчас он ждал от Николая не возвышенной, но чисто мужицкой оценки. Ведь есть же слова в мужском лексиконе, которые могут заменить целые предложения! Вот его помощник, Петя Прокопец, как настоящий мужик, имел в своем словарном запасе достаточное количество определений, но вечно изгалялся, предпочитая говорить не «постольку-поскольку», а «комси комса». И сколько раз он выговаривал помощнику: «Ну ты же не Шарль Азнавур! Ты Петя! Причем еще и Прокопец — улавливаешь рифму? Говори нормально».

Наверное, Аксенов правильно понял брата. Тот больше ничего не добавил. Татьяна понравилась «бобылю», который девять лет показывался на людях только в черной маске и с оружием в руках; чей голос, дважды прозвучавший в эфире, подвергся речевому синтезу посредством программ голосовых технологий. Да и про ум он неспроста заговорил, Татьяна далеко не дура, но и не идеальная умница, золотая серединка. Внешне привлекательная, высокая, под стать самому Николаю; правда, на правой щеке у нее довольно большое родимое пятно, но оно не портило ее. Аксенов уже давно пригляделся к Татьяне и не представлял ее без родинки, ему даже казалось, что без нее она что-то потеряет.

В половине одиннадцатого вечера Татьяна засобиралась домой. Николай тут же поднялся.

— Я провожу вас.

Они шли темной улицей. Кавлис нес в руках пакет с вещами для Саньки, разговор сам собой зашел о беспризорнике. В основном говорила женщина.

Николай молчал. Татьяне показалось, что он ушел в себя, и она также предалась воспоминаниям о сегодняшнем вечере. Несомненно, Николай — мужественный человек, волевой, сдержанный. Чем-то похож на актера Георгия Тараторкина, тоже высокий, несколько худощавый. И тут же в душу женщины вкралось сомнение: зачем она ему нужна? За столом он просто поддерживал разговор, не мог же он обидеть хозяев, откровенно проигнорировав ее. Однако его взгляды были искренними, а улыбка откровенной.

Но вот сейчас он молчит. Почему?

Потому что они остались вдвоем.

Нет, зря она согласилась на предложение Натальи, причем как-то легко, будто речь шла о каком-то пустяке. И что — показала себя? Довольна? Вот теперь иди и молчи до самого дома, у подъезда тебе крепко пожмут руку и скажут «прощайте». Ну и черт с ним. Когда он выходил из-за стола покурить, галантно извинился, а сейчас пыхнул дымом чуть ли не в лицо.

Но она внезапно успокоилась, потому что в общем-то пришла не ради знакомства, а по делу, но на какое-то время главной целью визита посчитала именно знакомство. Этот мужчина смог вытеснить из нее образ маленького мальчика, напомнив ей о ее житейских проблемах, о том, что она — женщина. Недостатков, кроме родимого пятна на щеке, которое она иногда называла лишаем, у нее не было. Это видимый недостаток. Что касается внутренних, то их у каждого человека море.

Татьяна, занятая своими мыслями, только сейчас заметила, что они идут в другую сторону от ее дома. Вначале она забеспокоилась, но потом вспомнила, что даже не сказала новому знакомому, куда ему следует «отконвоировать» ее. И она равнодушно осведомилась:

— Куда мы идем?

И снова увидела его подкупающую улыбку. И просто не смогла не ответить. Может, действительно ушел в себя? С кем не бывает.

— Извините, Таня, я задумался. Честно говоря, сейчас мы движемся в направлении к моему дому.

Вот так. Что, сесть прямо на снег от такой наглости или чуточку подождать? Если он такой видный парень, что — ему все позволено? Даже не спрашивая?

Обидеться или списать его промах на «заполярную» жизнь, так или иначе наложившую определенный отпечаток на его поведение? А что вообще она знает о нем?

Татьяна резко остановилась. Они вышли на Большую Песчаную улицу. Она хотела напомнить мягко Николаю, что они знакомы чуть более трех часов, но он, указав на пятиэтажный дом, тихо сказал:

— Раньше в этом доме жил мой друг. К сожалению, он погиб.

В слабом свете уличных фонарей женщина увидела, как дрогнула его рука с сигаретой. Глубоко затянувшись, он выбросил окурок. Она не знала, что ответить, а он снова замолчал. Странный человек. И ее негодование тоже куда-то испарилось. Как будто он сказал о хорошо знакомом ей, увы, почившем человеке.

— Мне очень жаль, — стандартно посочувствовала она. И после паузы добавила: — Теперь нам придется идти в другую сторону. Но если вы куда-то торопитесь...

Он как-то незаметно взял ее под руку, и они пошли в обратном направлении.

У ее подъезда он повел себя странно — не пропустил даму вперед, а шагнул в темноту первым. Татьяна не могла видеть лица Николая, но могла поклясться себе, что его ноздри впитывают в себя атмосферу замкнутого в бетон пространства. Он нашел ее руку и потянул внутрь.

Возле двери, дождавшись, пока она откроет замки, протянул пакет с вещами для мальчика.

— Удачи вам, Таня. Надеюсь, мы еще увидимся. До свидания.

Спускался по ступенькам он совершенно бесшумно. Даже подъездная дверь не выдала его, словно он затаился возле нее. Но женщина, стоя у окна, видела своего провожатого. Он отошел от подъезда на несколько метров и, обернувшись, еще раз попрощался с ней взмахом руки.

Татьяна отпрянула от окна. Она рассердилась на своего нового знакомого: возомнил о себе невесть что. Почему он решил, что она обязательно посмотрит в окно? Неужели до такой степени самонадеянный? Часть досады Татьяна перенесла на себя. Зайдя в ванную комнату, посмотрела на обезображенную щеку и повернулась к зеркалу другой стороной. Вот так совсем лучше. Жить бы только одной половиной лица, вздохнула она.

Глава 3

8

В назначенный час Санька был на месте. Он стоял в стороне от входа на рынок рядом с пожилой женщиной, торгующей семечками. Она не гнала его, когда он в очередной раз угощался, прихватывая пригоршней семечки из мешка.

Татьяна издали помахала ему рукой, и Санька, улыбнувшись, тактично сделал шаг навстречу. Но дальше не пошел, бросив взгляд на милицейский патруль на тротуаре. Их не поймешь, сегодня они добрые, даже не посмотрят в твою сторону, а завтра могут поймать и отвести в отделение. Такое чувство, что они даже едят через день.

Сегодня опять было холодно, мальчик опустил клапаны кепки на уши и зябко поводил плечами.

Здороваясь, Татьяна протянула ему руку:

— Как дела?

— Дела у женщин, — заявил Санька, пожимая новой знакомой руку.

Татьяна густо покраснела, опешив: ну и ну!

— Как твой друг? — спросила она, справляясь со смущением.

— Нормально. А вы не в милиции работаете?

— Если бы я работала в милиции, я бы взяла тебя за ухо и отвела в участок.

Беспризорник ухмыльнулся.

— Придется вам в очереди постоять. Вы будете вон за теми, — он указал рукой на патрульных.

— Саша! — Женщина взяла его за руку и отвела в сторонку. — Где ты так научился разговаривать?

— В лицее, — ответил пацан, но тут же осекся. По его лицу пробежала растерянность, и он пристально посмотрел на женщину. Но та, похоже, пропустила его объяснения мимо ушей. Или посчитала их очередной шуткой.

— Между прочим, я старше тебя, — напомнила она. — А со взрослыми так не разговаривают.

— Да, а представились вчера как Таня.

— Это был просчет с моей стороны. — Она передала ему полиэтиленовый пакет. — Я принесла тебе кое-что из одежды. Ты, друг, не хмурься, бери. Хочешь окончательно простудиться? Ты не думай, я ничего не покупала. Если хочешь, это гуманитарная помощь. Как тебе моя идея?

Женщина не давала мальчику вставить и слова, видя его недовольное лицо.

— Надевай, — Татьяна вынула из пакета толстую вязаную шапочку и не очень деликатно напомнила часть вчерашней беседы: — Я отвернусь, чтобы не видеть твои грязные волосы.

Санька улыбнулся.

— Вы думаете, на что я ее буду надевать?

И — снял с головы свою кепку.

Женщина даже не успела смутиться в очередной раз, она смотрела на хорошо вымытые волосы, отливающие золотом. Санька пришел словно на свидание с девочкой, и Татьяна только сейчас обратила внимание на его чистое лицо, руки с «аккуратно» обгрызенными ногтями. Даже синяк не так бросался в глаза. Пока она рассматривала мальчика, он натянул на голову шапку, в простонародье называемую «презервативом», и заглядывал в пакет. Вскоре он облачился в куртку, высокие теплые кроссовки и обмотал вокруг шеи шарф... Несмело поднял глаза.

Он смотрел на Татьяну, и ресницы его подрагивали. Ему было неловко, стыдно — перед собой и перед всеми, что он стоит прилично одетый, словно загодя подготовившись к встрече. Глаза его быстро наполнились влагой. Скрывая слезы, он вдруг прижался к женщине, и плечи его еще долго вздрагивали.

Уже не колеблясь, Татьяна взяла Саньку за руку.

— Пойдем ко мне домой.

Мальчик отстранился от нее. Она снова увидела его глаза и прочитала в них отказ. Он ни за что не согласится остаться в ее квартире. Тепло и уют ему только снились, он также, не колеблясь, принял бы приглашение, но боялся только одного — что вскоре его выгонят. И ему будет невыносимо больно. Унижения, которые он терпел от своих ровесников, от продавцов, бросающих ему подачки, — ничто по сравнению с изгнанием; почувствовать себя окончательно ненужным, оказаться у последней черты, за которой неверие, обман.

Своей маленькой душой он понимал, что порыв женщины искренен, но он может оказаться мимолетным, и он не хотел испытывать свою судьбу дальше. Он уже побывал в одном доме для сирот и сумел выдержать только месяц. Видно, не ту дверь он открыл, не те воспитатели достались ему; и воспитанники, встретившие его, были похожи на маленьких озлобленных зверьков.

Татьяна поняла мальчика и не стала настаивать. Произнеси она хоть слово на эту тему, и Санька вернул бы ей вещи, которые она ему принесла.

* * *

Они снова сидели за столиком в закусочной с устоявшимся духом водочного перегара. Трое мужчин с опухшими лицами нехотя пережевывали бутерброды с дешевой колбасой, пустыми глазами глядя на пластиковые стаканчики, на столе полупустая бутылка водки. В углу пристроился небритый тип неопределенного возраста, ждет, когда подростки лет семнадцати допьют пиво, чтобы забрать у них пустые бутылки.

Санька согласился на кулебяку, видимо, он очень любил ее, но наотрез отказался от бутерброда с копченой колбасой. Сегодня он ел нехотя, как троица за соседним столиком, правда, в его стакане лимонад, но он ничуть не слаще водки, которую глушат мужики. Он нехотя отвечает на вопросы Татьяны, слушает ее взволнованный голос и только один раз встрепенулся, когда она сказала, что работает в поликлинике.

— А у вас эфедрина нет? — спросил он.

Женщина насторожилась. Эфедрин можно употреблять как наркотик. Наркоманы выпаривают его, получая довольно-таки приличное наркотическое средство.

— А тебе зачем? — спросила она.

— Да говорю, друг болеет. Врачи прописали ему эфедрин, а денег на лекарство нету.

Она покачала головой. На некоторое время задумалась. Потом задала вопрос, который мог все расставить по своим местам:

— Эфедрина нет, но есть трамал. Подойдет? — Трамал употребляют как обезболивающее средство, ничего общего с эфедрином он не имеет, наркоманы также приспособились под него, делая выпарку.

— Подойдет, — кивнул Санька, не почувствовав подвоха. — Можете достать?

— Могу. Только вот это лекарство для взрослых, детям оно противопоказано. Сколько твоему другу лет?

— Ему уже можно, — заверил Санька. — Моему другу скоро... двадцать, — ответил он с некоторой запинкой.

— И он плохо себя чувствует? — продолжала допытываться женщина.

— Очень. Не встает последнее время.

Вот черт возьми... Татьяна, задавая наводящий вопрос, практически пообещала мальчику лекарства. Как теперь отказать? Сказать правду? Этим она только оттолкнет мальчика от себя, а сейчас ей просто необходимо узнать, где живет Санька и с кем. Вполне вероятно, что среди наркоманов, может быть, они заставляют его работать на себя. Даже больше: сам принимает наркотики.

— Вот что, Саша, — сказала она. — Трамал очень дорогое лекарство, лично мне оно не по карману, но случайно у меня где-то остались несколько ампул — три или четыре, не помню.

— Спасибо и на этом, — живо откликнулся мальчик. Как и вчера, он завернул вторую кулебяку в бумагу и положил в пакет. — Сегодня сможете принести?

— Посиди здесь, я вернусь через пятнадцать минут, — пообещала Татьяна.

— Работаете рядом или живете? — спросил беспризорник, насторожившись.

— Работаю.

— Я на улице подожду, — кивнул он, — на том же месте.

Все-таки он опасался, что она вернется не одна. Татьяна согласилась.

Принимая от нее маленький сверток, беспризорник быстро попрощался и так же торопливо перебежал дорогу. Но все-таки остановился и махнул рукой. Женщина ответила ему и еще некоторое время стояла неподвижно.

9

Вечером она снова входила в квартиру Аксеновых. Увидев на вешалке короткую кожаную куртку Кавлиса, она захотела тотчас, не попрощавшись, уйти. «Прописался ты тут, что ли», — недовольно подумала женщина, встретив проницательный взгляд Николая.

— Здравствуйте, — довольно сухо поздоровалась она. — А Дмитрия Ивановича еще нет? — спросила она хозяйку.

— Скоро будет. Я передала ему, что ты хочешь с ним поговорить. Обещал не задерживаться.

— Может, мне завтра прийти? — Татьяна готова была отложить разговор на сутки, двое, но только без посторонних. Из категории «новый знакомый» Кавлис, сам того не ведая, уверенной рукой Татьяны резко был отброшен в «посторонние». А может, и догадывался, черт его знает. Смотрит, словно на мишень, видит только яблочко; и ведь, не может не заметить, что оно разнобокое. Но виду не подает. Сукин сын!

Наталья подмигнула ей.

— Давай проходи, чаем напою. Коля тоже только что пришел, прямо с мороза.

Татьяна специально села правой стороной к Кавлису, чтобы тот постоянно мог видеть ее пятно.

Слава богу, Аксенов не заставил себя ждать.

— У нас снова гости, — сказал он, заглядывая в комнату.

— Куда ты в ботинках-то! — осадила его жена. — Нормальные люди разуваются, наверное.

— Вымоете, — сообщил Аксенов, снимая обувь. — Вас в доме две женщины. Кстати, не вижу вторую.

— На улице.

— А уроки сделала?

— Ну ты посмотри какой заботливый! — Наталья подбоченилась. — Ну что в тебе каждый день спрашивать про уроки. Нет, спросит только тогда, когда надо фраернуться перед кем-нибудь.

— Это что еще за разговоры?! — вскипел Аксенов. Его руки невольно сложили шарф вдвое, как ремень для порки. — Чтоб я не слышал больше таких слов!

— А ты чаще прислушивайся к дочери, она тебе и не такое скажет.

— Все? — Дмитрий сурово сдвинул брови.

Наталья мотнула головой и веско сказала:

— Все. Представление окончено. — И снова подмигнула гостье: — Таня, он в твоем распоряжении.

— Могла бы назвать меня по имени, — сердито проворчал Аксенов.

— Это наедине. — Хозяйка гордо удалилась на кухню.

С недоумением посмотрев на шарф в своих руках, следователь забросил его на вешалку.

Татьяна поспешила извиниться:

— Простите, Дмитрий Иванович, это все из-за меня.

— Зря ты так думаешь, Таня. Обычно мы так и разговариваем. Вот Николай может подтвердить.

— Он становится похож на тебя, — раздался голос из кухни. — Причем с большой скоростью. Скоро из двоюродного брата он превратится в родного, потом вы станете близнецами, и я начну вас путать.

Аксенов театрально простер ладонь: «Ну, что я говорил?» И высказался вслух достаточно громко:

— А ты скоро совсем материализуешься в бормашину — сверлит и сверлит.

— Могу дать совет, — снова откликнулась жена. — Правда, как врач-стоматолог не имею на это права. Почаще чисти зубы вдоль улыбки. И все пройдет.

Кавлис рассмеялся. Аксенов натянуто улыбнулся.

— Однако, — сказал он, — дело прежде всего. Что случилось, Таня?

Аксенов в следующем месяце собирался отпраздновать свое тридцатидвухлетие. Человек среднего роста, он имел, пожалуй, лишний десяток килограммов, и, как бы ни заверяла жена, они с Кавлисом были абсолютно разными людьми как по характеру, так и внешне. От отца-прибалтийца Николаю достался спокойный и мягкий характер. Аксенов же обладал достаточно вспыльчивой натурой; и если на работе он успешно контролировал себя, то дома все выплескивалось при малейшем толчке. Хорошо еще, что жена научилась понимать его.

— Дмитрий Иванович, — начала Татьяна, — я к вам по поводу мальчика, Сани. Сегодня он попросил у меня лекарства для друга — вначале эфедрин. Потом с моей подачи — трамал. А оба эти препарата можно использовать как наркотик. Я боюсь, что он как-то связан с наркоманами, да и сам может принимать наркотики.

— Так, в общих чертах я понял. Теперь хочу спросить: в чем ты видишь мою помощь?

Татьяна растерялась. Она невольно посмотрела на Николая, словно искала у него поддержки, но тот никак не проявил себя. И она поняла, что зря пришла сюда. Можно было подниматься и уходить. И следователь не обидится, как всегда, поможет ей надеть пальто, услужливо распахнет дверь.

В чем я вижу его помощь... Складывается такое впечатление, что это любимый вопрос Аксенова, так он красиво высказал его, в нем все — и вопрос, и ответ, и отказ. Поворачивай как хочешь. Ловко. В лучшем случае ему действительно подскажут, и он решит, воспользоваться советом или нет. В худшем — если промолчат, оставит без внимания. Но и он окажется не в проигрыше. Так всю жизнь можно прожить, не думая, и в то же время не прослыть дураком.

— Я не знаю.

Сейчас ей пора повториться, сказать, что мальчик в тяжелом положении, недавно его избили и так далее, а потом снова выслушивать сочувствия, те же советы типа «выкинь...», «раз и навсегда...». Но этот вариант ее не устраивал.

Так зачем же она пришла? Чтобы мысленно нахамить в общем-то хорошим людям, которые всегда относились к ней с симпатией? Похоже, так. Что из того, что они не видят проблему там, где для нее она просматривается довольно четко. Это называется разными взглядами на вещи, и если начать костерить всех, кто не поддерживает твою точку зрения, совсем скоро останешься в одиночестве.

Нет, последнее время я стала какая-то злая, как старуха, так невозможно. Просто есть вещи, с которыми нельзя идти в люди, их надо держать в себе, никому не показывая. Увидят — засмеют. Обругают — еще больше озлобишься.

В этот раз она категорически отвергла предложение Николая проводить ее домой. Хватит, напровожались.

— Нет, Коля, одна я доберусь быстрее. Вы плохо знаете наш город. И людей, — добавила она, выходя из квартиры.

Кавлис покачал головой. Татьяна ошибалась, людей бывший майор спецназа изучил хорошо, видел таких, которые могут присниться только в кошмарном сне. И других, может быть, не идеальных, но неповторимых — это точно.

10

Несмотря на неудобное для отпусков время — октябрь, холодный, как в 1917 году, сержант Зубков написал заявление на отпуск. Его отпустили. И он коротал время у себя дома, поджидая гостей каждую секунду. Часто, черт бы ее побрал, приходила Даша Котлярова, и они ждали вместе. С одной стороны, он был ей благодарен, при ней, возможно, его не убьют — изобьют до неузнаваемости — да. С другой — он по-прежнему ненавидел подругу, которая стала причиной его теперешнего положения. Он не узнавал себя. И Дашу. Она оказалась сильнее его, не сдавалась, что-то говорила о треклятых долларах, которые будут принадлежать только им, это сейчас они как бы в подвешенном состоянии, а когда пройдет время...

Он плохо слушал девушку. Чем больше проходило времени, тем меньше у него оставалось шансов. И если бы Даша говорила совсем другое: «Сознайся, я подтвержу, что тот парень первым напал на нас, а ты защищался. Тебе поверят — ведь ты милиционер! Тебя простят — ведь ты сознаешься», — то в конце концов Зубков сдался бы под ее натиском и, прихватив с собой «дипломат», посидев на дорожку, отправился бы в родное отделение милиции.

Раньше, когда Зубкову приходилось присутствовать в залах судебных заседаний, он всегда смеялся над последними словами подсудимых, что, мол, они и так понесли суровые душевные наказания, никакой суд не в состоянии вынести такого приговора, который подсудимый вынес себе и уже несет его непосильный гнет. Сейчас он понимал таких людей, так как стал таким же. Он уже наказал себя, да еще ждет приговора. И отчетливо видел в зале судебных заседаний сопливого милиционера: тот сидел и пренебрежительно скалился, не веря Зубкову, который что-то бормочет со скамьи подсудимых о душевных муках.

Как же он влип!..

И выхода нет. Разумом понимал, что единственный приемлемый вариант — явка с повинной. Но на суде будут присутствовать десятки знакомых, и самое обидное то, что все они будут улыбаться.

Иногда Зубков напивался, в таком состоянии он был готов встретить серьезных людей, которые набьют ему рожу; отчасти в нем просыпался трагик, который пьяно гремел: «Людей! Хочу серьезных людей немедля!»

Но они что-то мешкали. Может, дают вкусить ему все прелести его теперешнего состояния? Нет, они, конечно, люди серьезные, но далеко не дураки. И снова пьяно звал он серьезных недураков побыстрее явиться к нему. Когда они заберут «дипломат» с деньгами, он крикнет: «И Дашу, Дашу заберите с собой!»

Он начал потихоньку сходить с ума. Чертовы деньги! Чертовы преступники — довести милицию до такого состояния!..

И Даша стала совершенно ненормальная. Слава пьяный, а она подсовывает ему учебник: «Правоохранительные органы. Вопросы и ответы»! Учись, мол, Слава, скоро тебе сдавать экзамен, не забыл, что ты учишься на юрфаке? Действительно — стерва! Ничего святого за душой. А родители хорошие. Хотя кто это сказал? Может, такие же, видел-то он их всего один раз. Но приветы передают через дочь регулярно, спрашивают, почему он не заходит.

— А ты возьми и скажи, почему я не прихожу!

— Не психуй, все еще образумится.

— Пошла к черту! Ты мне надоела!

— Все?

— Все.

— Бери учебник и занимайся.

Нет, надо было пристрелить ее, привезти в гараж, заставить вытащить из собственного тела пулю и выкопать себе могилу. Так, когда я с ней познакомился? Слава, вспоминая, подошел к настенному календарю и жирно заштриховал дату — четвертое сентября этого года. Демонстративно повернулся к девушке: глаза шальные, блестят, волосы всклокочены, шариковая ручка в руках подрагивает. Даша сидит перед открытым «дипломатом», тонкие пальцы перебирают деньги. Она поднимает глаза: в них все, включая любовь к деньгам и Славе — в самом прямом смысле слова.

Глава 4

11

Грузчик в грязном полинявшем халате, надетом поверх телогрейки, катил тележку по проходу рынка, монотонно выкрикивая: «Дорогу!» Рядом семенил Санька, поддерживая коробки. Они развезли товар по секциям, и рабочий, поделившись с мальчиком деньгами, загнал тележку на склад.

На выходе Саньку уже поджидали два пацана лет четырнадцати. Один из них ухватил его за отвороты куртки.

— Ты опять здесь крутишься? — угрожающе произнес он. — Тебе сколько раз говорить, чтоб ты исчез отсюда? Опять хочешь по соплям получить?

— Смотри, как он вырядился, — добавил второй и наступил грязным ботинком Саньке на ногу. — Откуда такие шмотки? Брат с Севера приехал?

Санька побледнел, поняв, что сегодня ему снова быть битым, но смело сказал:

— Да, брат приехал. Убери ногу.

— Чего?!

— Что за шум? — проходя мимо, осведомился парень лет двадцати, в работу которого входило обходить прилавки и собирать с продавцов дань. Паренек был из местной братвы.

— Да вот, — ответил один подросток, заискивающе глядя на братка, — крутится тут мелочь всякая. Никак до него не дойдет, что тут все занято.

— Точно, — авторитетно подтвердил парень, останавливаясь, — территорию надо делить, а то порядка не будет. — Его никогда не привлекали к «большим» разборкам в бригаде — слишком мелок для этого, по сути, «шестерка», одни только разговоры, и ему интересно было посмотреть на разборки маленькие.

— Понял, ты?.. — Подросток сделал ложный замах рукой, вторая готова была сорваться с места.

Санька невольно зажмурился...

Но никто его не ударил. Он услышал стон и открыл глаза.

Перед ними стоял высокий человек в короткой куртке, без шарфа и головного убора. Взгляд его был холоден. Такой запросто мог приехать с Севера. Он крепко держал подростка за руку.

— Нечестно — трое на одного, — произнес он, отпуская руку.

— А ты кто? — встрял браток. Но внутренне напрягся. Это не его дело — следить за порядком на рынке, но сорвалось маленькое представление.

— Я — самая большая неприятность в твоей жизни, — стандартно пояснил Кавлис. Он взял дрожащего Саньку за руку. — Ты можешь еще пару секунд посмотреть на меня, — добавил он. — Третья окажется для тебя роковой.

Самоуверенность незнакомца «сборщику податей» не понравилась, он действительно мог найти приключений на свою задницу. Крутых на рынке — как семечек в стакане. Он быстро вспомнил свои обязанности и резко отвалил.

Пацаны тоже посчитали за благо удалиться. Но один из них издали показал Саньке кулак.

— Ну что, пошли? — спросил Николай, улыбаясь мальчику.

«Вот и все, — подумал Санька, — снова в приемник».

Этот мужик был похож на милиционера. Один раз его «взяли» подобным образом на автовокзале. Подошел мужик в штатском, подмигнув, ухватил за руку и поволок в дежурную часть при вокзале. А мальчик просто смотрел, как пацаны играли на игровых автоматах. Потом компанию ему составили еще пять беглецов. Дальше — уже знакомая дорога в спецприемник.

Санька сделал попытку вырваться, но незнакомец держал его крепко.

— Я все равно убегу, — твердо пообещал мальчик.

— От меня не убежишь, — успокоил его Кавлис.

— Я убегу, — снова заверил беспризорник. — И не от таких убегал.

Николай рассмеялся.

— Может, я особенный.

— Особенными бывают только плавленые сырки и майонез, — объяснил Санька.

Кавлис покачал головой:

— Да, брат, ты за словом в карман не лезешь.

— Я вообще по карманам не лазию.

— О... — покачал головой Николай. — В школе по русскому у тебя была двойка.

— Ну вы такой проницательный, сил нет! Давайте, ведите меня, мне быстрее убежать надо. На Пятигорскую повезете?

— На Большую Песчаную, — последовал странный ответ незнакомца.

Санька нахмурился.

— Что-то я не слышал, чтобы там приемник был.

— Там, брат Санек, все есть: и приемник, и телевизор.

— И решетки на окнах, — добавил мальчик, стараясь идти в ногу с остроумным незнакомцем.

— А вот решеток нет, брат.

— Что вы все — брат да брат... — недовольно пробурчал мальчик. — Нет у меня никаких братьев. А такой, как вы... лучше вообще одному.

— Как это нет? Я слышал, как ты говорил про брата, который одежду тебе привез.

— Это мне сеструха подогнала. Можете у нее спросить.

Санька вдруг нашел выход из трудного положения. Вернее, ему показалось, что с помощью своей новой знакомой он сумеет выкрутиться. Он замедлил шаг и перешел на официальный тон:

— Слушай, командир, у меня точно сеструха есть, недавно объявилась, в больнице работает. Ну давай к ней зайдем, тут рядом. Давай, а?

Кавлис остановился, задумавшись. На его лбу проявились глубокие морщины. Пока в его планы не входила встреча с Татьяной.

— Не знаю, как и быть... Рискнуть, что ли?

— Рискни, командир, ну чего тебе стоит.

Глаза Саньки сделались просящими, однако он снова насторожился, «командир» как-то легко согласился. Может, человечный попался?

— В какой больнице работает твоя сестра? — спросил Николай.

Санька воспрянул духом.

— Она одна тут, пошли. — На всякий случай проверил хватку мужика — хорошая хватка, вырваться можно, только оставив кисть в его руке.

Николай продолжил опрос.

— У сестры есть фамилия?

Санька чуть не ответил «манда кобылья», но вовремя спохватился.

— Есть, есть, — горячо заверил он, не зная продолжения. Однако экстремальная ситуация снова подсказала выход. — Только я ее не знаю.

— Как это?

— Да вот так! Замуж она недавно вышла, — выкрутился беспризорник, — сменила фамилию. Мне сказать не успела. Так что искать ее будем по приметам. У нее на щеке здоровенная родинка, — пояснил он.

— Значит, родинка.

— Да, с ваш кулак будет.

— Родная сестра-то?

— Еще бы! Одна кровь! Сами увидите.

Первым делом Санька потянул Кавлиса к регистратуре. Николай, улыбаясь, отдал инициативу мальчику. Тот встал на цыпочки и, заглядывая в окошко, уверенно стал наводить справки.

— Мне Таню, рецепт подписать. У нее вот тут родинка, забыл, в каком она кабинете работает.

— Двести четвертый, — ответила регистраторша, взглянув в расписание. — Сейчас ее смена.

Санька облегченно выдохнул:

— Ну вот, нашел. В двести четвертом кабинете работает сестра, как раз ее смена.

Возле кабинета скопилась очередь человек в шесть, пациенты дружно накинулись на Николая:

— Куда вы без очереди?!

Санька приложил к груди руку.

— Мы не на прием. Он, — мальчик указал на провожатого, — вообще в кабинет не зайдет.

— Все равно врача отвлекать будете.

— Так я к медсестре!

Беспризорник требовательно потянул руку, его глаза говорили: «Ну из кабинета-то, наверное, я не убегу».

Кавлис разжал ладонь.

Санька шмыгнул в кабинет.

Татьяна, увидев его, ахнула:

— Саша!.. Ты как тут оказался?

Мальчик быстро приблизился к ней.

— Тихо! — предупредил он, оглядываясь на дверь. — Замели меня. Мент со мной пришел, я сказал ему, что ты — моя сестра. Выручай, а? Я для тебя все сделаю. Ну нельзя мне сейчас в приемник, никак нельзя. Друг один останется, у него ноги не ходят, помрет человек.

— Хорошо, — сказала Татьяна, поднимаясь из-за стола. — Что я должна сделать?

— Подтвердить — и все. Мент вроде бы не гнилой попался. Но лох, поверит сразу.

От стоматологического кресла раздался женский голос:

— Так вот ты какой, Саша... — На него глядели улыбчивые глаза врача.

— Ага, — подтвердил он, бросив на стоматолога мимолетный взгляд. — Давай, Танька, выручай. А вечером куда-нибудь сходим.

Аксенова, включившая было бормашину, выключила ее, руки врача подрагивали.

— Про мою фамилию будет спрашивать, — сказал Санька Татьяне, — скажешь Шепелев. Ты — тоже, запомни, — погрозил он пальцем. — Но только ты недавно вышла замуж, поняла? И сейчас у тебя другая фамилия.

Татьяна застыла на месте.

— Твоя фамилия Шепелев?

— Ну да. А ты что, букву "ш" не выговариваешь?

— Так я тоже Шепелева.

— Не может быть... — мальчик часто заморгал глазами. — А может, мы родственники?

Некоторое время постояв в раздумье, Татьяна вышла из кабинета. Санька обратился к Аксеновой:

— Во влип!.. — И покачал головой. — А вы зубы вырываете?

— Удаляю, — поправила его врач. — А что, у тебя зуб болит?

— Не у меня, у моих друзей. Им бы все зубы повырывать. Без наркоза.

То, что случилось дальше, Санька никак не ожидал. Открылась дверь, и в кабинет вошла Татьяна. Вслед за ней мент с разочарованным лицом. Качая головой, тот произнес:

— Что ж ты, Саша, обманул меня?..

Санька обмяк. Он укоризненно посмотрел на Татьяну: «Эх, сеструха, сеструха... Сдала... А ведь все сходилось, даже фамилия одна, врать не надо». И снова стал искать пути к спасению, он еще не сдался. На худой конец, врачиха могла сойти за его мать. Но от этой мысли Саньку стал разбирать смех. Но он мигом посерьезнел. Было бы лето, он бы сиганул прямо со второго этажа в открытое окно — он легкий, не разобьется, но сейчас зима, окна не только закрыты, но и проклеены бумагой.

Он примерился на мента, как матадор на быка, и неожиданно кивнул ему:

«Ну что?»

Тот пожал плечами.

У Саньки внезапно разболелись все зубы. Появилось желание сесть в стоматологическое кресло и позволить врачихе рассверлить их все сразу. А пока она сверлит, потихоньку стянуть баночку с мышьяком и накормить мента ядом.

Что же делать?

Все молчали. Больше всех пациент с разинутым ртом в кресле. Тот запросто мог сойти за его деда. Больше в кабинете никого не было.

А может, мент тоже Шепелев?

Нет, скорее всего Скорохватов.

Санька громко шмыгнул носом, его взгляд метался от одного к другому. А если надавить на жалость? Заплакать? Ну уж нет! Не дождетесь! Правда, вчера он не сдержался и заревел, как девчонка. Но то произошло помимо воли. Саньке на какое-то время Татьяна напомнила мать, от нее исходило тепло, она была добрая, ласковая. И он обнял ее. Через толстую шапку чувствовал ее горячие ладони, и ему казалось, что она тихо прошептала: «Сынок...»

Сейчас она рядом. Мальчик не держал на нее зла, в нем зародилась и тут же пропала легкая обида, совсем как к матери, когда она, по его мнению, несправедливо наказывала его. Он никогда надолго не обижался на мать, не ходил с надутыми губами, бровей не хмурил. Он любил ее. Вдвойне, потому что, сколько себя помнил, рядом с ним была только она, больше никого.

Эти воспоминания он перенес на Татьяну и вдруг понял, что ему не обязательно «давить на жалость», еще чуть-чуть — и он действительно заплачет. Она смотрит на него, в ее взгляде сквозит сожаление. Но может быть, еще не поздно? Стоит только поговорить с этим человеком. Ведь он, в сущности, неплохой мужик, иначе не стоять бы сейчас Саньке в этом кабинете.

Мальчик перевел взгляд на своего провожатого. Ну чего тебе стоит? Ведь все тебя просят, посмотри на врачиху, на сестру... Мало тебе, загляни в рот больному.

— Саша, — дрогнувшим голосом произнесла Татьяна, — познакомься: это Николай, мой знакомый. Но честное слово, я не знала, что он придет за тобой. Ты веришь мне?

Знакомый?..

Санька тяжело сглотнул. Может, его все-таки отпустят. Да нет, наверняка отпустят. Вон врачиха пустила слезу, неужели не проникнется человек. И ведь с самого начала знал, что Таня — не сестра ему, приметы выложил, про родинку рассказал, что в больнице работает, а пошел.

И вдруг Саньку прострелило: не милиционер это. Нет, не мильтон, точно. А кто же тогда? Ведь бритоголовый парень, который собирает оброк на рынке, шарахнулся от него, как от мента. Вернее, от его взгляда и слов. О, Санька видел его глаза: почти черные, насмешливые и в то же время какие-то усталые. Сейчас они смотрят на него по-другому, стали еще чернее, усталости — больше.

Тогда кто же ты?

Санька перебрал всех: Таня была для него сестрой, врачиха подходила на роль матери, пожилой мужчина в кресле — на деда; а этот... Почему же его пропустил Санька, а ведь он несколько раз назвал его братом.

Санька совсем запутался. Ему захотелось остаться одному, пусть даже в приемнике-распределителе, и не видеть ничьих лиц. Почему весь этот сложный ком обрушился на него? Почему еще вчера он был один, но более-менее спокоен, почему он долгое время не думал о родственниках, а сейчас перебрал всех, захотел вдруг иметь их. Ситуация... Но не в ней дело, устал он, он еще маленький, а борется за жизнь не хуже взрослого; и не каждый взрослый человек выдержит то, что испытал Санька.

И он забился в сильных руках Кавлиса. Николай, словно предчувствуя эмоциональный всплеск мальчика, мгновенно оказался рядом и прижал к себе...

Что творится с Санькой последнее время? Суток не прошло, а он во второй раз попадает в объятия. И слышит извиняющийся голос Таниного знакомого:

— Дошутился... Прости, Саня, это я виноват.

О чем он говорит? Да за это тысячу раз простить можно.

12

Санька едет в такси. Его везут на Большую Песчаную. В машине тепло, пахнет куревом, от Николая исходит терпкий аромат одеколона. Его сильная рука обнимает Саньку за плечи.

По другую сторону мальчика — Таня. Украдкой он бросает на нее взгляды, видя ее большую родинку, и такое чувство, что знает он ее давно-давно, только вот вспомнить не может, откуда.

Санька смирился, он поверил этим людям, они его не бросят, и он из маленького мужичка стал стремительно падать снова в детство. Рядом с сильным Николаем и Таней почувствовал себя маленьким мальчиком, каким и положено ему быть в его девять лет.

А что дальше?

Вот теперь на этот вопрос он уже не мог найти ответа, на него знают ответ только взрослые, которые сидят по обе стороны от него. Все правильно. И у него язык не повернется поблагодарить их. Почему — тоже не знал. Это все равно что заехать другу по уху.

Зимой путь всегда кажется длиннее; путь домой — всегда короче.

Санька задремал. Он тихо сопел носом, привалившись к Николаю. Шапка сползла с одного уха, и он стал похож на спящего гномика.

Наконец-то расслабился. Раньше не спал, а забывался сном, вздрагивая от постороннего шума, и дрожал от предчувствия облавы. И только одному человеку он рассказал, как летом ему почти повезло.

Летом Санька помогал сторожу на дачном массиве охранять дачи. Сезонная работа, хорошая, сладкая. Не за деньги, просто так, за угол в сторожке, за кормежку. Мальчик однажды был пойман этим же сторожем на даче, где угощался зелеными яблоками, и тот, проникшись к сироте, взял его себе в помощники. Но Санька так и так делал набеги на участки, однако теперь в его действиях проявился определенный «человечный» график. Он никогда помногу не рвал клубники с одной грядки — всего несколько штук, и переходил на соседний участок; быть у воды, говорил ему начальник, и не напиться?!

Напивался он часто. Пробуждаясь, пьяно ставил все по своим местам, обращаясь к мальчику: «Я каменщик — ты подсобник».

Саньку заметил офицер-связист Олег Танеев, чья дача была рядом со сторожкой. И сама воинская часть была неподалеку. Капитан несколько раз приглашал мальчика пообедать, расспрашивая его о родственниках. Однажды он спросил:

— Саня, знаешь, кто такие воспитанники?

О, мальчик это слово знал очень хорошо и не любил его. Однако офицер предложил совсем другое, неведомое пока Саньке.

— Сейчас во многих частях появились воспитанники — вот как ты, у кого нет родственников. Они живут по внутреннему распорядку части, несут службу, учатся. У нас пока таких нет. Хочешь быть первым?

— Что, и форму дадут? — удивился Санька.

— Конечно! Сапоги, ремень, все как положено. Командир части в отпуске, я согласовал этот вопрос с его заместителем. Ему эта идея понравилась. Желает познакомиться с первым воспитанником. Хочешь пойти в часть?

Еще бы он не хотел!

Санька всем понравился. Его накормили, вымыли в солдатской бане. Портной — Алик Абрамян, веселый черноглазый парень, за один вечер перекроил форму для первого воспитанника и самолично подшил белоснежный подворотничок. Сапоги, правда, оказались несколько великоваты, но в мысы натолкали бумаги. И Санька, одевшись, подтянув ремень с начищенной бляхой, сразу почувствовал себя настоящим солдатом. И еще пилотка. О, эта солдатская пилотка! Именно она окончательно преобразила маленького солдата.

Спать его определили в казарме первой роты, хотя за него происходила настоящая борьба, все хотели иметь воспитанника в своем подразделении. Саньку по-настоящему опекали, но от общепринятых правил не отступали. Как ни готовил себя молодой боец к утреннему подъему, но все ж таки проспал побудку. И тут же был «обласкан» старшиной роты прапорщиком Еремеевым:

— Курсант Шепелев! Вас что, команда «подъем» не касается?! А ну-ка — голый торс, и марш на зарядку!

И Санька — руки у груди, вместе со всеми делает зарядку. Раз-два, корпус вправо, рывок руками. Три-четыре — в другую сторону. Завтрак в солдатской столовой, кружочек масла на куске белого хлеба, рисовая каша, стакан горячего чая. Потом он учился печатать шаг, отдавать честь, вникал в абракадабру «раняйссь-ссырна-ранение-н-средину!». И интуитивно выполнял команду.

До тех пор, пока из отпуска не вернулся командир части. Полковник просто позеленел от бешенства, когда увидел марширующего на плацу Саньку. И — тотчас вызвал к себе заместителя подполковника Роговцева. Не вдаваясь в детали, коротко приказал:

— Чтоб духу здесь не было этого скомороха!

— Но, товарищ полковник... — заикнулся было Роговцев. Командир был непреклонен.

— В других частях пусть что хотят вытворяют, хоть ишаков по плацу гоняют. Мне проблем со срочниками хватает.

Саньке ничего не сказали, весь день вместе с Аликом он просидел в бывшей ленинской комнате, где отыскался учебник истории за десятый класс; и армянин усталым голосом читал и читал...

Вот как и сейчас в машине, Санька задремал. Проснулся от чьего-то прикосновения. Открыл глаза: перед ним стоял старшина Еремеев. Прапорщик лично принес обед для курсанта в роту, объяснив, что жаль было будить хлопца. А Саньке хотелось строем пройти в столовую вместе со всеми.

Вечером в роту пришел капитан Танеев, который больше всех переживал за мальчика, так как именно он привел его в часть. Но Олег пока не терял надежды, решив поговорить с командиром части. Полковник не принял его. Танеев решился на последнее средство: поговорить с командиром у него дома.

И вот, прихватив с собой Саньку, на которого с завистью смотрели ровесники на улице, Танеев направился к командиру части.

Дверь открыл сам полковник. Он снова изменился в лице. Поиграв желваками, он кивнул капитану: «Зайди», а Саньке бросил:

— А ты стой тут!

Бравый командир, строгий, как и положено.

Курсант лихо козырнул и остался стоять на площадке. Вначале он не вслушивался в голоса, которые довольно громко раздавались из-за двери, но вот его насторожили слова полковника. Губы Саньки дрогнули; и чем больше он слушал, невольно стоя по стойке «смирно», тем больше дрожал. Слова полковника резко контрастировали друг с другом: выкидыш и сиротинушка, набор грязных слов. И последнее, которое тупой бритвой садануло мальчика по сердцу: «На х... никому не нужен».

Слезы текли по щекам Саньки, когда он у дверей командира части торопливо снимал с себя подогнанную Аликом форму, сапоги. Но не бросил все это, а аккуратно положил под дверью. Сняв пилотку, он последний раз дотронулся до красной звезды. И в трусах и майке бросился вон из подъезда.

Может быть, Олег Танеев искал его, Санька об этом не ведал, в сторожке дачного массива он больше не показывался, «сладкая» жизнь для него закончилась. Не знал он и как теперь верить людям, взрослым. По сути, его не обманули, но дали понять его место в этой жизни одной короткой фразой: «...никому не нужен».

Но, оказывается, нет. Он просто не мог не поверить Николаю, Тане, что с ним может повториться что-то подобное. Наверное, такое случается только раз в жизни. А если нет? Он даже не знал, как он снова переживет предательство. Наверное, не переживет.

И вот он дремлет в машине, едет на Большую Песчаную, скоро войдет в квартиру, которая когда-то была густо заселена.

* * *

Кавлис открыл дверь и посторонился. Санька, тяжело вздохнув, занес ногу. Но Николай остановил его.

— Даму нужно пропустить первой.

Мальчик торопливо встал по другую сторону.

— Как сквозь строй, — улыбнулась Татьяна, входя в квартиру.

— Ну, теперь ты.

И Санька сделал шаг. Очень большой шаг в своей жизни.

Квартира Алексея Ремеза...

Бойца спецподразделения «Черные беркуты». Это его фотографию на стене сейчас рассматривает Татьяна. Чуть склонив голову набок, она вглядывается в мужественное лицо морского пехотинца. Позавчера Николай сказал, что живет в квартире своего погибшего друга.

— Это он? — спросила она, словно они и не прерывали разговор.

— Да, это Леша.

— Молодой...

— Через три дня ему должно исполниться двадцать пять лет... Мне эта квартира дорога как память. Из всех родственников, которые остались у Алексея, самой близкой оказалась его троюродная сестра, живет на Алтае, родине Алексея. Я предложил ей переехать в его квартиру, но она отказалась. За девять лет службы в спецназе у меня на счету не оказалось достаточной суммы, чтобы купить эту квартиру, Дима помог и друзья. Деньги отослал Лешиной сестре.

Кавлис взял мальчика за плечи.

— Посмотри, Саша, на этого человека. У него было по-настоящему большое сердце. Он погиб у меня на глазах... Когда-нибудь я расскажу вам об Алексее Ремезе. А сейчас приводим себя в порядок, готовимся к роскошному ужину. Как старший по званию распределяю обязанности. Саня, ты яростно трешься мочалкой в ванной. Таня отправляется на кухню. Холодильник, шкафы, раковина — все в твоем распоряжении.

Вот так они перешли на «ты». Хорошо перешли, ознаменовав это очень важным событием.

— А ты что будешь делать? — улыбнувшись, спросила Татьяна.

— Меня ждут магазины «Детский мир» и продовольственный. Машины у меня нет — пока я без работы и весь в долгах, так что ждите меня только через час-полтора. После ванной закутай нашего малыша в простыню и помести на кровать. Дай в руки какую-нибудь книгу.

Наш малыш...

Татьяна попробовала эти слова как бы на вкус и даже задрожала от возбуждения, словно ее кожи коснулись губы Николая, его руки. Татьяна вспыхнула; и она боялась проницательности Кавлиса, ведь позавчера вечером он точно угадал, что она будет смотреть ему вслед. А сейчас ей показалось, что он прочел ее мысли. А может, это она прочла его собственные?

И Николай сделал, казалось, невозможное. Он приблизился к женщине, положив ей на плечо руку, и нежно поцеловал в губы. Провел ладонью по ее волосам, чуточку задержав ее на шее.

Горячая ладонь прожигает насквозь. Его близость кружит голову, отдается хмельными толчками. И Татьяна еле различила его слова:

— Я постараюсь не задерживаться.

А Саньке «наш малыш» не очень понравился. Он несколько смутился от проявления «телячьих нежностей» Тани и Николая, но не пропустил ни одного их взгляда, движения. Когда за Николаем закрылась дверь, а Таня резко опустилась на стул, он пошел в ванную. Но скоро вернулся.

— Таня, там колонка, я не умею ее разжигать.

— А?..

— Ну все понятно, — сказал Санька. — Придется научиться самому.

Глава 5

13

Виктор Толкушкин совершил роковую ошибку, набрав номер телефона своей подруги. В то время, когда отсутствовал Санька, Виктор, опираясь на лыжную палку, пробовал ходить. С первыми же шагами в голове меркло от боли, но он упорно, чувствуя, как передвигаются внутри изувеченного колена осколки кости, делал шаг за шагом. И прикидывал, хватит ли ему сил подняться наверх, дойти до дверей котельной и преодолеть еще с десяток метров до телефона.

Ему просто необходимо было позвонить Елене, сказать ей, что он жив. Он мог бы попросить Саньку сделать этот звонок, но Лена может не поверить, ее сразу насторожит незнакомый, тем более детский голос, и она почувствует подвох. Единственный выход — звонить самому.

Интересно, думал он, как отреагировал на детский голос Сергей Марковцев, на голос, предложивший ему срочно убраться из города? По идее, Сергей должен внять угрозе, но факт, что звонил не сам Виктор, урезал эту угрозу наполовину.

Санька, выполняя просьбу друга, даже не догадывался, кому звонит. Также он был в абсолютном неведении, что Виктор в его отсутствие тренируется в ходьбе, искренне удивляясь, почему так долго не заживает его рана.

Но вот вчера, когда в определенное время мальчик не появился, Толкушкин понял, что помощь Саньки ему больше не нужна. Он в течение пяти минут, обливаясь потом, ходил по бетонному полу. Тогда он решил, что эту ночь он как следует отдохнет, а завтра около четырех часов, когда закончатся занятия в лицее, поднимется наверх. Зайдет в котельную, похожий на типичного бомжа — давно не мыт, трехнедельная щетина походит на бороду, в руках бутылка водки, которую Санька по его просьбе купил еще на прошлой неделе.

Конечно, объяснима и причина его появления: есть водка, не с кем выпить, на дворе холодно, забрел вот на территорию лицея погреться. Дежурный кочегар от выпивки не откажется; и уж, конечно, разрешит позвонить. А там, через час-другой, приедет Ленка, заберет его. Но повезет не к себе домой, у нее по-прежнему может быть опасно, найдет место, у нее будет время подумать.

Лена...

Они знают о ней. Это большая глупость со стороны Виктора. Но если б можно было заглянуть вперед, он бы и словом не обмолвился ни Качуре, ни Ещеркину, ни самому Марковцеву. Но с Леной они ничего не сделают. Конечно, если они не последуют его совету, переданному через мальчика. Первое время она будет под постоянным наблюдением, в этом не приходилось сомневаться, приставят к ней пару человек. Но прошел почти месяц, тут всякое можно предположить, например — нет больше в живых Виктора Толкушкина. Или ради огромных денег бросил даже подружку.

Почти месяц...

Несомненно, они понимают, что Виктор может выжидать, даже делает это, но месяц — очень большой срок. А в его положении главное — даже не осторожность, что тоже немаловажно, а скорость. Но он, противореча логике, сделал все наоборот. Правильно или нет, подскажет время.

Роскошные японские часы на руке Толкушкина показали ровно 16.00. Пора. Он, глубоко выдохнув, взялся за палку. Легко дойдя до двери, порадовался: особой боли не ощутил. Так же, едва касаясь больной ногой пола, преодолел пару первых ступеней.

Стоп!

Теперь чуть отдохнуть — и снова в путь...

Сделал неловкое движение, колено, казавшееся пластилиновым, тут же дало о себе знать...

Отдыхал ровно пять минут, спешить некуда, главное — не загнать себя.

Он выбрал оптимальный темп, стук палки о ступени походил на щелчки метронома. К концу пути, все более воодушевляясь, он уже гнал из своего тела боль, и она послушно покидала искалеченную ногу.

Открыв дверь, Виктор осмотрелся, с видимым наслаждением втягивая бодрящий морозный воздух. Появилось желание стоять долго, щурясь отвыкшими от дневного света глазами на синее небо, краем глаза ловить лучи склонившегося, словно в раздумье, красноватого солнца. Взять пригоршню снега, умыться, покатать во рту ледяной шарик, чувствуя, как тот тает, но не теряет своей освежающей прохлады. Под конец, когда тот станет совсем крохотным, проглотить его.

Виктор Толкушкин снова возвращался к жизни. Он не похоронил ее, сидя в подвале, но забыл ее вкус. А он оказался таким простым — обыкновенный вкус снега, пьянящий, вскруживший голову.

Он долго мял в руке снег, пока тот не стал сероватой спрессованной массой. Заломило зубы, онемел язык, пресный вкус разлился во рту, заставляя закрыть глаза. Вот оно, обезболивающее средство...

14

Прежде чем захлопнуть за собой дверь квартиры, Санька вернулся, чтобы еще раз проверить, выключил ли он газ. На всякий случай совсем обесточил телевизор, вытащив вилку из розетки. Посмотрел на часы: начало пятого. Николай ушел из дома полчаса назад, обещая вернуться к шести. И Санька к этому времени вернется, встанет у двери. Дорогой ему предстояло решить: врать Николаю или сказать правду. Обманывать не хотелось, хотя причина налицо: вышел на минутку посмотреть почту, а дверь захлопнулась.

Нет, не пойдет. Выходит, он вышел за почтой одетым, как на Северный полюс. Можно сказать, что он и так простужен, боится сквозняков в подъезде. Но это «чисто взрослая» отговорка, Коля ни за что не поверит.

А что, просто вышел погулять во двор, от подъезда не отходил. Точно: захотел познакомиться с соседскими пацанами. И не спускал с подъезда глаз, то и дело бегая на этаж.

Это сойдет.

А лучше сказать правду.

Вообще, Санька не любил врать, обманывая только в крайнем случае, когда сама правда казалась ложью. И он должен честно начать новую жизнь. Да и Таня знает про его друга, что он болеет, разве он не вправе навестить его? Конечно, способ не очень удачный, как-то украдкой, но все это от прежней жизни, — привычка, что поделаешь, приходится соблюдать осторожность. Но все это пройдет. В следующий раз, как и полагается, он спросит разрешения.

Эх ты! Мелочь забыл захватить. Придется теперь пешкодралом добираться до лицея. Раньше, когда ему случалось ездить на городском транспорте, билета с него кондукторы не требовали, за километр было видно, кто он такой. А сейчас — прилично одетый, с пакетом в руке — могут и контролерам сдать.

* * *

Нога по-прежнему не слушалась, но и болеть перестала. Виктор уверенно открыл дверь котельной. Ощущение свободы вмиг пропало, едва его ноздрей коснулась здешняя душная атмосфера. Обрушившаяся на него жара подействовала угнетающе; но взгляд, брошенный на телефонный аппарат, успокоил его.

Дежурный кочегар — худощавый мужчина лет сорока с усталым лицом — надолго задержал подозрительный взгляд на штанине брюк незнакомца, порванной в районе колена, с засохшими, кофейного цвета пятнами, похожими на запекшуюся кровь.

Толкушкин проследил его взгляд, улыбнувшись, приподнял лыжную палку.

— Разбил ногу на прошлой неделе, — пояснил он.

— Ну и?.. — Кочегар ждал продолжения. По идее, он мог сразу попросить незваного гостя покинуть помещение котельной, но его взгляд переметнулся с ноги парня на карман куртки, где он узрел горлышко непочатой бутылки. Водка, мгновенно определился он. Поэтому ждал продолжения.

— У тебя стакан есть? — спросил Толкушкин.

— Найдем, — откликнулся кочегар. — Присаживайся. — Теперь самое время проявить себя сердобольным: — Как это тебя угораздило?

— Гололед, — объяснил парень, глядя на стол: телефон находился на расстоянии вытянутой руки. — О бордюр грохнулся.

— Да, — посочувствовал дежурный, протирая стакан бумажной салфеткой. — «Климатологи» никогда вовремя не сообщают о гололеде. Только когда кто-нибудь сам из них не хлопнется.

— Закусить найдется? — поинтересовался парень, выставляя бутылку на стол.

— Как не быть?.. На работу постоянно с «кусками» хожу. Открыть, что ли? — спросил он, указывая на бутылку.

— А что ж еще с ней делать! — рассмеялся Толкушкин. — Тепло у тебя тут, уютно, связь, — кивнув на телефон, спросил: — Работает?

— А как же!

— Позвонить можно?

— Рубль! — пошутил кочегар, наливая в стакан водку. — Первым выпьешь?

— Пей ты, — отозвался Толкушкин, снимая трубку.

— Через восьмерку звони, — предупредил рабочий. И, скривившись, очень медленно опорожнил содержимое стакана.

Парень, даже не посмотрев на него, цифра за цифрой набирал знакомый номер.

Все, раздался первый длинный гудок. Невольно в ногах зародилась слабость, передаваясь рукам, трубка у уха пришла в движение.

— Эка, как тебя!.. — удивился кочегар, подвигая парню наполненный наполовину стакан. — Вмажь, сразу полегчает.

Виктор кивнул. Он услышал голос Лены: до некоторой степени обезличенный, записанный на пленку автоответчика: «Вы звоните в квартиру Елены Окладниковой. В настоящее время меня нет дома. Вы можете оставить сообщение после звукового сигнала».

Неужели Ленки нет дома? Тогда придется звонить ей на работу.

Автоответчик ждал сообщения. После непродолжительных колебаний Виктор произнес:

— Лена, привет. Если узнала меня, жди моего звонка.

И тут же услышал ее до боли знакомый голос:

— Алло?

Дома... Забыла отключить автоответчик.

Тело стало безвольным, трубка — непомерно тяжелой.

— Лена, это я, Виктор.

Пауза.

— Да я это, не молчи.

То же самое предлагал девушке широкоплечий парень, приставив к ее горлу нож. Второй списывал цифры с экрана определителя.

— Витя! — ее голос прозвучал взволнованно.

Иначе и быть не могло.

— Я, Ленка! Жив, чуешь? — Покосившись на кочегара, добавил: — Ноги чуть не лишился.

— Витя... — девушка замолчала.

Толкушкин подумал, что она плачет.

И снова не ошибся.

— Да не реви ты! Срочно приезжай за мной, я продиктую тебе адрес. С тобой-то все в порядке?

«Черт... Этот вопрос надо было задать в самом начале».

Острие ножа еще сильнее вдавилось в кожу девушки, из-под него показалась кровь.

— Да, со мной все хорошо. Куда приехать, Витя?

Она предавала любимого человека, но иначе не могла. Эти двое, что стояли рядом с ней, сломали ее, у них были очень хорошие средства подчинить ее себе. В течение трех недель они не отходили от нее ни на шаг, чувствовали себя в ее квартире как дома, ею пользовались — как вещью, когда хотели.

— Ну вот и молодчина! — обрадовался Толкушкин. — Приезжай в лицей, Олимпийская, 16. Заезжай прямо в ворота, машину поставь возле котельной, я сам выйду. Все, Ленка, целую, жду.

Дежурный кочегар, откровенно удивленный телефонным разговором, с большим интересом посмотрел на неопрятного молодого человека, который не мылся по меньшей мере месяц, забыл, что такое бритва, зубная щетка и так далее... За ним должна приехать подружка на машине! Не иначе она работает водителем на «Ка-700». Или на катке. Слегка захмелевшие мозги выдвинули новую версию: в ворота въезжает подъемный кран, по лестнице спускается крановщица выше среднего возраста и попадает в объятия своего ряженого.

А Елена Окладникова сейчас корчилась на полу. Спинка стула ломала ей горло. Надавливая всем весом на стул, на нее равнодушно смотрел широкоплечий парень. Он раскачивал стул из стороны в сторону, и полированная спинка уже ломала позвонки девушки. Второй в это время скомкал бумажку, на которой был записан номер телефона котельной, и положил ее в карман. Освободил автоответчик от пленки.

Они жили в этой квартире три недели, «наследили», где только можно — и как тут не наследить. Широкоплечий Вадим Ещеркин вылил на кухонное полотенце этиловый спирт, обмотал полотенцем лампочку на люстре, предварительно сняв плафон, и щелкнул выключателем. Оба приятеля быстро покинули квартиру. Они дождались, когда в оконных стеклах квартиры Елены отразились языки пламени, и поехали в сторону лицея. За рулем сидел приятель Ещеркина Олег Качура.

15

Санька, как всегда очень осторожно, оглядываясь по сторонам, прошел мимо центральных ворот, — на территорию профессионального лицея компьютерных технологий, расположенного на Олимпийской улице, 16, ему нужно было попасть с противоположной стороны. Он ловко преодолел заснеженный участок напротив силовой будки и продвинулся еще дальше, к старой кочегарке, сейчас переоборудованной под склад. Сразу за ней — продолговатое здание новой котельной, вплотную примыкающее к кухне.

Дверь в дренажное отделение днем всегда была открыта, обычно ее закрывали после семи часов вечера. И если до этого времени не попасть туда, то останешься ночевать на улице. Санька один раз опоздал, ему пришлось провести ночь в соседней девятиэтажке возле силовой установки лифта. Мальчик в ту ночь почти не сомкнул глаз, одолевали мысли о больном друге, вдруг он подумает, что Санька бросил его? А когда все-таки проваливался в неспокойный сон, кто-то вызывал лифт, и мальчик усталыми глазами смотрел на барабан лебедки, который сматывал и наматывал на себя стальной трос.

Их убежище было довольно просторным. Плохо только, что обогревалось оно исключительно сверху, от труб парового отопления, проходивших поверх подвального помещения. Бетонный пол всегда был холодным. А еще можно было включать освещение — сбоку от входной двери торчал настенный патрон и выключатель; лампочку Санька купил в магазине. Но включать свет можно было только вечером, когда дежурный закрывал дверь дренажной, иначе через дверные щели можно было заметить свет, проникающий из помещения, которым никогда не пользовались. Вентили на трубах отсутствовали, под склад оно не подходило, слишком неудобный путь для транспортировки — по двум лестничным маршам, в обход насоса и довольно широкого приямка.

Санька никогда бы не догадался, что на территории лицея можно найти такое сносное убежище. Он вышел на него чисто случайно. Облавы практически исключались, но все равно друзья постоянно были начеку.

С Витей они были знакомы всего три недели. Парень никогда не распространялся на тему — откуда у него пулевые ранения. На голове рана не очень опасная: содрана кожа, повреждено ухо, — но вот другая рана оказалась страшной: пуля разбила коленную чашечку. Санька нашел парня возле забора лицея, земля под ним пропиталась кровью. Он слабел на глазах, делая бесплодные попытки перелезть через забор. Мальчик остановился в нескольких шагах от него, не решаясь подойти, но парень, завидев его, подозвал:

— Эй, пацан... Помоги мне. Зацепило, зараза...

Глаза у Саньки вылезали из орбит от натуги, когда он практически на себе тащил раненого к котельной. Учебный день закончился, на территории лицея никого не было, но парень с опаской поглядывал на окна. Мальчик успокаивал его:

— Не бойся, никто не увидит. Вон наша дверь, — указал он рукой. — Пока посиди, я посмотрю, открыта или нет.

Санька осторожно потянул дверь на себя. С еле различимым скрипом она открылась. И он целых два пролета надрывался от непосильного живого груза. Под конец парень, дрожа всем телом, волоча ногу, сам толкнул последнюю дверь и потерял сознание у порога.

Санька не знал, что делать с ним. Первая мысль — сделать перевязку. Как и чем? На улице было холодно, мальчик уже поддевал под брюки хлопчатобумажные тренировочные штаны. Недолго думая он снял их. Они были довольно ветхие, так что порвать их на полоски труда не составило.

Поднять выше колена набухшую от крови штанину не получилось. Санька, расстегнув ремень, стянул с раненого брюки. Мальчик не представлял, какие бывают ранения, а тут его даже затошнило. Превозмогая отвращение и страх, он потянул из раздробленного колена какой-то острый предмет. Ему показалось, что он тащит из ноги пулю. Но это оказался осколок кости.

Парень, застонав, пришел в себя.

— Молодец, — прошептал он, увидев приготовления Саньки. — Перетяни ногу повыше раны. Саму рану не трогай, пусть подсыхает.

Мальчик выполнил указания и молча смотрел на парня. Дверь открыта, через нее струится сумрачный свет.

— Слышь, пацан... Тебя как зовут?

— Санька.

— Меня Витя. Ты где живешь?

Мальчик пожал плечами.

— Здесь.

— Понятно... — кивнул Толкушкин. — Нужно дверь закрыть.

— Да сюда никто не зайдет.

Однако дверь закрыл. Одному куда ни шло, если его обнаружит дежурный кочегар, но вот с раненым... Что ж, придется сидеть в темноте.

Так и прошла первая ночь Саньки и его нового друга. Тот стонал, бредил, постоянно просил пить. Боясь свалиться в приямок, мальчик то и дело спускался по металлической лесенке, набирал в бутылку воды. Вода была грунтовая, чистая, беспризорник сам постоянно пил ее.

К утру парню слегка полегчало, он понял, что продержался эту ночь только благодаря Саньке. И тот не ушел, сидел рядом.

— Санька, я тебя потом отблагодарю. У меня есть деньги, много денег, но сейчас я их достать не могу. И ты не сможешь. Я попрошу тебя, пока я не встану на ноги, быть рядом. Тебе трудно, я понимаю, но мне необходимо выжить. Ты никому не должен говорить про меня. Если узнают, где я, нам обоим хана.

Санька не мог бросить больного человека. Он рассказал Витьке про распорядок работы котельной, когда можно приходить, когда уходить. Парень нуждался в хорошем питании, и мальчик из кожи лез, стараясь достать побольше денег. А еще нужны были лекарства — обезболивающее, антибиотики, рана постоянно гноилась, видно, попала инфекция.

— Санек, при случае достань хоть таблетки. А хорошо бы трамал или баралгин.

Мальчик запомнил названия.

— А еще какие?

— Да мы из любого выжмем все, что надо. Эфедрин подойдет. Я знаю, что нужно с ним делать.

Витька буквально умирал от боли. Вдвоем с другом они приспособили вместо шины пару дощечек, сделали перевязку, страдания парня стали немного меньше; он благодарными глазами смотрел на Саньку, который самоотверженно выносил за ним нечистоты.

И вот однажды он не сумел прийти. И как же обрадовался Витька, когда на следующий день снова увидел Саньку.

— А я думал, все, бросил меня мой друг.

— Витя, — мальчик приложил к груди руку. — Никогда!

Сказал просто, ведь он-то знает о том, как плохо быть брошенным.

На следующий день их знакомства Санька по просьбе друга позвонил его приятелю, передав ему Витькину просьбу слово в слово:

— Я звоню по поручению вашего друга. Он просил передать, что вчера звонил в Москву. Сказал, чтобы вы поскорее подготовились к приезду москвичей: очистили помещение.

16

Толкушкин, залпом выпив водку, отказался от закуски. Совсем скоро здесь будет Ленка: стройная, красивая, голубоглазая, с полными, манящими губами. И плевать на кочегара, на его обескураженные глаза, когда при нем она заключит Виктора в объятия.

Жаль, с Санькой не успел попрощаться — жив только благодаря ему. Как же его предупредить, чтоб не волновался?.. А пацан расстроится, когда не найдет Виктора в подвале.

Витька привязался к мальчишке, хорошо изучив его за эти долгие дни; а Санька уже считал его своим другом. И Витька, уезжая, поступает не по-товарищески.

Попросить кочегара, чтобы тот передал мальчику, что он уехал? Но тогда откроется убежище, Саньке негде будет ночевать, придется искать другое место для ночлега. А тут неплохо... для тех, кто оказался на Санькином месте. Многие бездомные мечтают о таком... Хотя рано или поздно все откроется и беспризорника выгонят. И Витьке с маленьким другом еще повезло, что все это время никто ни разу не зашел в подвальное помещение, называемое «пустоткой».

Толкушкин задумался: а может...

Точно!

В голосе Виктора просквозило возбуждение:

— Слушай, друг, у тебя есть листок бумаги и ручка?

Кочегар, выпив очередные сто грамм, ответил утвердительно.

— Хочу другу пару строк набросать, — объяснил парень, принимая бумагу и шариковую ручку с обгрызенным колпачком. — По дороге куплю конверт, брошу в почтовый ящик.

Витька торопливо писал:

«Саня! Извини, что так получилось — я уехал. Я тебя очень прошу, поживи пока в нашем подвале, никуда не перебирайся. Скоро у меня будут деньги, о которых я тебе говорил. Я приеду за тобой. Мог бы и сейчас оставить тебе адрес, но сам пока не знаю, где буду жить первое время. Я надеюсь на тебя, друг Санька, и не прощаюсь. Витя».

Толкушкин подчеркнул слова «друг Санька», сложив листок пополам, положил в карман. Торопливо вставая из-за стола, пояснил:

— Братан, я на двор сбегаю.

— Давай, — кивнул кочегар. — Только обойди кругом — и на стену. А то за желтые пятна на снегу начальство нас не хвалит. И мне с лопатой убирать тоже не в радость.

Витька обнадежил его красноречивым жестом.

Он снова почти не чувствовал боли, спускаясь в подвал. Открыв дверь, где они с другом коротали время, парень присел на ящик и покачал головой. Предаваясь воспоминаниям, расправил записку и положил ее на видное место.

С одной стороны, Саньке одному будет легче. С другой — скучать будет парень. Но это ненадолго. Самое главное, чтобы он поверил. Должен поверить. Санька никому не рассказывал о том, что он был воспитанником при войсковой части, но Витьке поведал о своих злоключениях. Сейчас Толкушкин с ненавистью представил себе краснорожего командира части. Ублюдок! Встретиться бы с тобой!

Задумавшись, Витька снял с руки часы и положил их поверх записки. Дорогие часы, полторы тысячи долларов. Но, посидев в задумчивости еще некоторое время, забрал назад: Санька может подумать, что все в записке — вранье, никогда за ним не придет его друг, нет на свете искренности, дружбы, все от начала до конца — обман.

Часы можно было продать и раньше, купив на вырученные деньги лекарства, но Виктор опасался, что мальчик может попасть в неприятности. Откуда у беспризорника дорогие часы? Естественно, украл. Тут и до милиции дело могло дойти. А терять единственного помощника Виктору было нельзя.

Ну все, пора. Не дай бог, кочегар выйдет, а он к этому времени будет выбираться из дренажной.

Придется недельку поваляться в постели, думал он, прежде чем заняться поисками сержанта милиции Зубкова.

Сволочь! — сощурился Толкушкин. А его подруга еще хуже. Если бы Виктор не притворился мертвым, его бы добили. Потом действительно отвезли бы в гараж, чтобы вытащить пули-улики.

Найти сержанта — проще простого. Пусть он даже не Зубков, но зовут его Слава, и работает он, судя по разговору с подругой, в Октябрьском отделении милиции. Надавить на него — дело техники. Тот сам отдаст деньги, как только увидит перед собой Виктора. Он спросит у сержанта: «Сколько ты потратил?» — и даст еще столько же. Но предупредит: «Не дай бог...»Тот поймет. А скорее всего тот не истратил ни доллара, понимая, что за каждую купюру с него срежут лишний лоскут кожи.

Виктор довольно четко понимал положение Зубкова: не находит себе места, дергается от каждого телефонного звонка, боится всех без исключения прохожих. По идее, он мог избавиться от «дипломата», но должен понимать, что совершит очередную глупость: за это его грохнут, когда придут за деньгами. А так у него есть «смягчающие вину обстоятельства»: да, совершил глупость, но не знал, куда обратиться, где искать хозяина денег; если надо будет, встанет на колени.

А отнести деньги в милицию ему не позволит подруга. Даже подруга тут ни при чем, какой бы стервой она ни казалась, — сам не пожелает сознаться в преступлении.

Витька поднялся на ноги. Ему показалось, что он различает шаги на лестнице. Досадливо поморщившись, сделал шаг к двери.

* * *

Вчера они долго просидели за праздничным столом. Ближе к вечеру пришли еще гости: мужчина с женщиной и с ними девчонка-воображала. Женщину Санька признал сразу: врачиха из больницы. Ее мужа мальчик не знал, но его проницательный взгляд ему не понравился: точно мент, глаза выдают.

А девчонка все время жеманничала, отказалась от торта, сказав что-то о своей фигуре. Санька даже прыснул от такого заявления: вот наивная! А копченую колбасу ела без хлеба: кружок за кружочком исчезали у нее во рту. Вот это скорость! — удивлялся Санька. Видно, дома ее плохо кормят.

Но одной колбасой сыт не будешь, Санька ловил на себе заинтересованные взгляды и заставлял свои глаза смотреть на девчонку снисходительно: мала ты еще. Все уши прожужжала про своего дядю, который был директором обувной фабрики «Сапожок», видимо, гордится им больше, чем своим отцом. Про отца, который бросал на нее хмурые взгляды, она вообще ничего не сказала, словно познакомилась с ним только что, за столом, и ничего о нем не знала. И вообще — что можно сказать про мента? А когда только переступила порог и знакомилась, свое имя произнесла с выражением, нараспев: «Оля».

«Санька!» — отрапортовал бывший курсант. Причем с гордостью. И было чем гордиться: Николай приделал к его куртке красивую эмблему с беркутом, раскинувшим крылья. Не его знак, товарища, который погиб. Санька понимал, что для него большая честь носить эту эмблему. Когда страсти вокруг него улягутся, он обязательно попросит Колю определить его в воинскую часть. Желательно в «Черные беркуты». Знак у него теперь есть, должны сразу принять. И он наденет форму морского пехотинца, будет походить на красивого парня, который улыбался с фотографии на стене.

Как и обещал, Коля рассказал о нем. У Саньки на глаза навернулись слезы: гады, убили Лешку! Фамилию, конечно, не сменишь, но у Саньки будет кличка: «Ремез». Он твердо решил так. Даже поведал об этом Николаю и дал слово.

Потом гости разошлись. Мальчику постелили в большой комнате на диване, приказав закрыть глаза. Он хитро подмигнул Татьяне, снова вогнав ее в краску. И пообещал, что спать будет крепко.

И — уснул как убитый.

Снились пацаны на рынке. «Что, брат с Севера приехал?» Санька не отвечает, только улыбается в ответ. А они, завидев грозную эмблему на его груди, метнулись от него, как от хищной птицы.

А утром он увидел Таню. И испугался ее вида: бледная какая-то! Но потом понял, что она еще не накрасилась. А чуть приглядевшись, уразумел, что так ей даже лучше, какая-то она домашняя стала.

Потом посмотрел на Колю и чуть не рассмеялся. Тоже мне «черный беркут»! Дрыхнет, как потрепанный воробей!

Таня приготовила завтрак, но Санька вчера так наелся, что даже кофе выпил с большим трудом. Затем был немедленно препровожден в ванную чистить зубы. О-о! Насчет зубов он крепко попал, тут за ним будет следить профессионал.

17

От удара, который ему нанес парень в кожанке, кочегар согнулся пополам. И тут же получил еще один, по почкам. Красиво к нему приложились, профессионально, удары хорошо отработанные, глубокие. И вот он слышит повторный вопрос. И почему только он не ответил с первого раза...

— Где он? — спросил Качура.

— Пошел на двор, — еле выдохнул кочегар.

Вадим Ещеркин, бросив на приятеля взгляд, быстро вышел. Через минуту вернулся.

— Никого, — сказал он, покачав головой. — Там есть еще одна дверь. К ней ведут свежие следы и какие-то к-круг-лые дырки на снегу. — Ещеркин сильно заикался, непроизвольно дергая горлом. — Он с п-палкой? Не молчи, придурок!

— Да, — прохрипел кочегар, рухнув на пол после очередного удара.

— Его заберем с собой, — распорядился заика, кивнув на рабочего.

Качура схватил дежурного кочегара за ворот и поволок к выходу.

Не таясь, они спускались по ступеням. Миновав один пролет, у приоткрытой двери увидели того, за кем так долго охотились.

Побледнев, Толкушкин поспешно отступал — чтобы, закрыв дверь, забаррикадировать ее собственным телом. И вдруг невольно всей массой тела опустился на больную ногу. Боль прострелила до самого мозга, потушив на некоторое время сознание. Но для убийц этого было вполне достаточно. Они, швырнув в помещение полуживого кочегара, уже сами закрыли за собой дверь.

— Привет, Витюша, — поздоровался Ещеркин. — Ты, должно быть, как я, с-стал заикаться. Часто вспоминали про тебя, приятель.

Мысли Толкушкина метались от себя к Елене. Он видел перед глазами ее распростертое на полу тело.

— Где бабки? Не скажешь здесь, разговоришься в другом месте. Но там тебе будет г-гораздо хуже.

На его голову обрушился сильный удар. Инстинктивно Виктор подтянул под себя лыжную палку. С таким же успехом он мог воспользоваться, как оружием, обгоревшей спичкой.

Ещеркин, проигнорировав его боевую инициативу, читал записку, оставленную Виктором.

— Слышь, Олег, — сказал он, бросив взгляд на приятеля, — у него т-тут друг есть, какой-то Санек. Он в курсе насчет денег. — И недовольно повернулся к рабочему.

У дежурного кочегара под рукой ничего не было, он располагал единственным оружием, своим собственным голосом. И он закричал — громко и пронзительно, чувствуя себя в этом подвале, как в склепе. Все говорило за то, что отсюда он никогда не выйдет.

Качура потянул из куртки капроновый шнур и шагнул к кочегару. Ещеркин, наступив Толкушкину на ногу, потянулся, чтобы забрать лыжную палку.

Витька лежал на полу и смотрел на смерть кочегара. Лицо рабочего набухало на глазах, багровело, язык метался в открытом рту, далеко вылезая наружу. Но вот жертва Ещеркина затихла, дернув в последний раз ногами.

Уже два человека погибли из-за Толкушкина. Хорошо еще, что сейчас Саньки нет, а то бы и его...

Витька вдруг забеспокоился, он снова пропустил вопрос о деньгах, сейчас он неотрывно смотрел на дверь: ему показалось, что она приоткрывается.

Качура невольно посмотрел в ту же сторону. В его руках была лыжная палка с острым наконечником.

* * *

...Осторожно приоткрыв дверь в дренажную, мальчик начал спускаться по ступенькам. Сегодня он как следует накормит друга. В полиэтиленовом пакете колбаса, литровая банка теплых еще пельменей, в пластмассовом стаканчике из-под мороженого — селедка с луком, приправленная подсолнечным маслом, батон пшеничного хлеба; в кармане две пачки «Явы». И Витька простит его за то, что вчера Санька снова не смог прийти. Его жизнь коренным образом изменилась, друг только порадуется за него. Он говорил, что потом отблагодарит Саньку, но мальчик не примет даже устной благодарности. И не только потому, что у него теперь есть дом и появились близкие люди.

И какая благодарность? Ну даст Витя ему денег, и что дальше? Деньги есть, но нет крыши над головой, некуда пойти. Пожалуй, с деньгами его жизнь станет обременительней. И Санька даже представил себе: вот он идет по улице, его карманы полны денег, он заходит в приличное кафе, заказывает вкусный обед, выходит, что-то покупает в магазине, по нужде заходит только в платный туалет; но вот смеркается, он прикупает на ужин сладкого, бутылку лимонада и... Вот на этом все заканчивалось, маленький богач укладывается спать на ящики. И ведь не скажешь никому о своем богатстве, вот в чем проблема, тут же навешают по шее, отнимут деньги.

Нет, и без денег плохо, и с деньгами погано. А когда же хорошо?

Вот сейчас Саньке хорошо, и он с улыбкой будет слушать о том, как в очередной раз Витька заведет разговор о благодарности.

Обойдя насос, Санька уверенно миновал приямок и открыл дверь.

Глава 6

18

На лице Кавлиса застыла обеспокоенность, он то и дело поглядывал на часы. На дворе уже темень, а Саньки все нет. Татьяна не находит себе места, бросая взгляды на телефон. Но куда звонить?

Николай еще раз осмотрел холодильник. Когда он уходил, на разделочной доске лежало около трех десятков пельменей, сейчас на ней только мучные следы. Тарелка с мелко нарезанной селедкой пуста, едва початая утром палка колбасы урезана наполовину.

Санька не мог столько съесть, тем более что перед уходом Николая они плотно пообедали. И еще одна деталь: сегодня утром он открыл блок «Явы», сейчас в нем недостает двух пачек. Маленький сорванец наверняка отправился к другу.

По идее, он мог оставить записку, но это только по идее, такие привычки могут быть просто неведомы ему. И надолго он не мог уйти, квартира осталась практически открытой, только ненадежный язычок замка кое-как фиксировал дверь.

Николай предупредил мальчика, что вернется через два часа, значит, где-то в районе шести часов вечера он должен бы объявиться. Сейчас на часах двенадцать, а его все нет.

Татьяна все-таки подняла трубку телефона.

— Буду звонить в больницы.

Кавлис кивнул: звони. После этого она начнет обзванивать морги, это уже правило.

После двух безрезультатных звонков Николай сам набрал номер телефона брата.

— Дима, это я, Николай.

— Ты позвонил, чтобы узнать, сколько времени? — недовольно произнес Аксенов. — Первый час ночи.

— У нас Санька пропал. Совсем уйти он не мог. Наведи справки по своим каналам, может, задержали его?

После непродолжительной паузы Аксенов ответил:

— Все сделаю, жди моего звонка.

Следователь прокуратуры справился с заданием оперативно: нет, не задерживали никого, кто хотя бы отдаленно напоминал Саньку. За мелкие кражи в Советское отделение милиции доставили двух подростков лет пятнадцати, в приемник-распределитель направлены три человека: две девочки и мальчик, но последний не русский, таджик.

— Я связался с дежурным по городу, — сказал Аксенов, — вся информация стекается в дежурную часть. Он будет информировать меня. Это все, что я смог сделать.

— Спасибо, Дима.

Что могло случиться с мальчиком? Почему он ушел? Может, чем-нибудь обидели? Да нет, он остался дома в хорошем настроении, смотрел телевизор. Причем уселся напротив телеприемника с утра и смотрел все программы подряд. Наверное, раз друг у него больной, что-то случилось с другом, и Санька остался с ним. Да, это на него похоже. Нет, чуть по-другому: может быть похоже. А сам Николай винил себя за то, что не сказал мальчику номер домашнего телефона. Хотя откуда он мог знать, что Санька уйдет из дома...

Три часа... То ли утра, то ли ночи, теперь не разберешь. От Аксенова по-прежнему никаких известий — ни плохих, ни хороших. Знать бы, где Санька обитал со своим другом, все бы проблемы решились. А так, если он ушел совсем, где искать? Конечно, в первую очередь на рынке, но Санька битый парень, на рынок больше не пойдет.

Кавлис, поставив стул напротив Татьяны, сел и взял ее за руки.

— Таня, вспомни, ты дольше меня с ним общалась, может быть, он обмолвился о том, где ночует, а ты не обратила на это внимание.

Женщина покачала головой.

— Нет, Коля, я бы вспомнила.

— Хорошо, давай сделаем так. Сейчас ты дословно вспомнишь и первый разговор с ним, и второй, и третий. Подумай, представь себе нашего беглеца и начинай. А я буду слушать.

Татьяна согласно кивнула, хотя на ее лице лежал отпечаток сомнения.

— Ну, первая встреча была совсем короткой. Я впервые услышала его голос, когда он бежал вслед за мной и кричал: «Женщина! Погодите!» Он вернул мне деньги, я отказалась, он спросил: «Не возьмете?» — и бросил их на землю.

— Так, хорошо. О чем вы разговаривали во второй раз?

— Об этом я говорила Дмитрию Ивановичу, почти дословно передавая разговор. Ты тоже слушал.

— И тем не менее, — настаивал Кавлис.

— Ну, мы поздоровались, и он так иронично заметил, что я рассеянная.

— Как именно?

— Он сказал: «Вы такая рассеянная!»

— Вот в этом духе давай продолжим. Не пересказывай от себя вашу беседу, а в точности повторяй его слова, свои можешь опускать.

— Я предложила ему познакомиться, сказала, что меня зовут Таня. Он удивился: «А лет-то вам сколько?!» Я ответила. Потом сказала, что сегодня хочу поступить честно. «Денег дадите?» — спросил он. Я отвела его в столовую, сказала, чтобы он снял шапку, он отказался: «У меня грязные волосы». Вторую кулебяку он завернул в бумажку: «Другу отнесу, он болеет, не встает». Потом я спросила его о родителях, он сказал: «Мама умерла, а где отец — не знаю».

Николай слушал очень внимательно, с полузакрытыми глазами, представляя себе и Саньку, и Татьяну. Он был настолько сосредоточен, что иной раз ему казалось, что он слышит в голосе женщины Санькины интонации. Но пока зацепиться было не за что.

— "...Если бы я работала в милиции, я бы отвела тебя в участок". Он говорит: «Вам придется в очереди постоять вон за теми», — и указал рукой на патрульных. Я спросила, где он так научился разговаривать. Он сказал: «В лицее». Я напомнила ему, что старше его...

Татьяна осеклась. Она неотрывно смотрела на Николая.

— Коля, мне кажется, он что-то не договорил или испугался.

Кавлис преобразился.

— Стоп! Когда это было?

— Когда он сказал про лицей. На его лице я заметила испуг. Тогда не заметила, а сейчас... Как будто он действительно сболтнул лишнего. Он смотрел на меня... даже не знаю, как это сказать.

— Так, а в какую сторону он пошел, когда ты передала ему трамал?

— В сторону улицы Бориса Полевого.

— Там есть какой-нибудь лицей?

— Честно говоря, не знаю. Но не думаешь ли ты, что он действительно может жить в лицее?

Кавлис покачал головой:

— Пока у меня нет соображений на этот счет. Но это все, чем мы располагаем. Давай дальше, вплоть до того, как я вошел к тебе в кабинет.

Николай снова сосредоточенно слушал. Пока он отбросил мысль о лицее, к ней он вернется позже, а сейчас внимание и еще раз внимание. Порой незначительное слово помогает найти выход из тупика, дает в руки ту единственную потерянную или недостающую информацию.

Освобождая заложников со своей группой, он требовал полной информации, вникая, казалось бы, в незначительные детали, но именно они порой играли главную роль в выборе того или иного метода. Часто бывало так, что до штурма, последнего (но не главного, как принято это считать) средства спецназа, дело не доходило, переговоры с террористами направлялись в определенное русло, носили правильно выбранный характер и заканчивались без применения силы.

Больше ничего заслуживающего внимания от Татьяны Кавлис не услышал.

Итак, лицей. Может быть, лицей. Сколько их в городе? Открыв телефонный справочник, бывший майор спецназа определил: ровно столько, сколько сейчас на часах — четыре. Областной педагогический лицей, профессиональный лицей компьютерных технологий, политехнический лицей и медицинский. Теперь стоило определиться по улицам. На Бориса Полевого не было ни одного учебного заведения, которые выписал на листок Николай. Некоторую ясность внесла Татьяна, сказав, что медицинский лицей находится практически за городом. А вот в непосредственной близости от рынка находилось сразу два: компьютерных технологий и педагогический. Ближе всех — педагогический.

— Что ты собираешься делать? — спросила Татьяна, прислушиваясь. Ей показалось, что на площадке прозвучали чьи-то шаги. Но нет, по-прежнему тихо.

— Сейчас холодно, — ответил Николай, — бездомные ищут теплые места. В первую очередь — это котельные, отапливаемые подвалы и прочее. Это все, что меня заинтересует в первую очередь. Но сначала я поговорю с пацанами, которые на рынке приставали к Саньке. Вряд ли они что-нибудь сообщат, но за деньги должны разговориться. Это уже сложившаяся категория людей. Да, начну я с рынка. Однако очень надеюсь, что мальчик к утру объявится.

Он пересел на диван, обняв Татьяну, тронул губами пушок под ее ухом. «Все будет хорошо», — прошептал он. Но думал о мальчике. Как ни странно, не о том, что он пропал, а почему он оказался здесь, в его квартире.

В тот вечер, когда они познакомились с Татьяной и она рассказала про беспризорника, Николай невольно вспомнил своих товарищей.

Саша Гвоздев, которого Николай, отстреливаясь от боевиков Безари Расмона, нес на себе, вырос без родителей. Получив страшное ранение в голову, умер на руках у Кавлиса.

Слава Михайлин рано потерял родителей, воспитывался бабушкой и дедом. Погиб в перестрелке с бандитами.

Алексей Ремез отца совсем не помнил, мать умерла два года назад. Год спустя и Леша погиб.

Вспоминал их и представлял себе незнакомого паренька, отчего-то очень похожего на Лешку Ремеза.

19

Двух пацанов на рынке Николай разыскал без труда. Они не сразу узнали его, но, признав, бросились было наутек. Кавлис крепко ухватил одного за руку.

— Не бойся, — успокоил он паренька, — я хочу задать тебе несколько вопросов. Ответишь на них правдиво, получишь за это деньги. Смотри, как в американском кино. Видишь десять рублей — они твои. Договорились?

Сейчас пацана деньги интересовали меньше всего, ноги бы унести от этого прилипчивого человека. Но тут свою роль сыграл случай — срубить без труда десятку. Он немного расслабился.

— Я вижу, ты согласен, — одобрил Николай. — Ты знаешь, где ночует Санька?

— Какой еще Санька? — недовольным голосом проговорил пацан.

— Мы так не договаривались, — напомнил Кавлис. — Я говорю о мальчике, которого вы со своим другом хотели избить.

— Я не знаю, где он живет. Честное слово. Я видел его только на рынке, он постоянно тут ошивается.

— Я верю тебе. Но хоть однажды ты должен был видеть, в какую сторону он уходит с рынка?

— Ну, видел. Туда, — пацан указал рукой в сторону улицы Бориса Полевого. — Вы не думайте, мы ему за дело хотели накостылять. И до этого ему попало. Он побежал в ту сторону, — еще один жест в сторону улицы Полевого.

— А где еще он может подрабатывать, ты не знаешь?

— До этого он пасся на бензоколонке, но оттуда его тоже погнали, все места заняты.

— А где находится эта заправка?

— Да тут рядом, за углом. Больше я о нем ничего не знаю.

Кавлис кивнул. Похоже, паренек не врал и рассказал все. Он дал ему десятку. Пацан принял ее нехотя. Или сделал вид.

Итак, в двух случаях (из двух) Санька уходил в одну и ту же сторону. Причем оба раза торопился: после побоев и как только получил от Татьяны ампулы с обезболивающим. Напрашивался вывод, что в обоих случаях он направлялся в сторону «дома». А как раз в той стороне находились два лицея.

Нет, неспроста мальчик насторожился во время разговора с Татьяной; и она вовремя вспомнила, что вид у Саньки был такой, словно он проговорился.

Теперь главная задача: посетить оба лицея. Если при них есть подстанции или котельные, поговорить с рабочими, с вахтерами, может быть, кто-то из них вспомнит мальчика, который должен был хотя бы пару раз попасться им на глаза.

Другой вопрос, захотят ли они вообще разговаривать. Удостоверения с тремя грозными буквами на корочках у Николая больше не было, лежит себе в надежном месте в расщелине высоких гор юго-западного приграничного района Таджикистана. Скорее всего так и останется лежать там навечно. Если только судьба снова не забросит бывшего майора спецназа в жаркую страну.

Нет, не дай бог, вздохнул он, возвращаясь к прежним мыслям. По сути, в нем видна военная выправка, внешность в какой-то степени «казенного человека»; если добавить к этому «я из милиции», может и проскочить.

«Не проскочит, — подумал он, — позвоню Димке на работу, отпишу себе в подмогу его помощника, Прокопца. Зовут Петром, кажется».

Но вахтерша педагогического лицея, услышав «я из милиции», охотно стала давать показания. Мальчика? Лет десяти, кудрявого, в поношенной одежде, а вчера во всем новом, не видала. Котельная? Нет, они «привязаны» к районным тепловым сетям. В подвалах холодно, сыро, крысы там, да и незамеченным мимо нее никто не проскочит. Тем более мальчик. И напарницы у нее бдительные. Можно ли ему посмотреть подвал?

— Я и ключ вам дам.

Фонарика у вахтерши не оказалось. Николай с головой окунулся в промозглую атмосферу подвала, освещая себе путь зажигалкой. Крыс тут было множество, они противно верещали, потревоженные внезапным появлением человека, норовя перебежать ему дорогу; недобро светились их глаза из темноты.

Сыро. Николай нагнулся, освещая пол. Никаких свежих следов, свои он видел за собой отчетливо, но прошел до конца подвала и повернул обратно. С водяных труб ему за шиворот капала вода, как еще только проржавевшие трубы выдерживают давление.

Он поблагодарил вахтершу. Воспользовавшись любезно предложенной тряпкой, вычистил обувь. Выйдя на улицу, еще раз обошел здание. Оно стояло особняком от жилых домов, но не было огорожено. А вот лицей компьютерных технологий был обнесен металлическим забором, за ним просматривались хозяйственные постройки, широкая спортивная площадка с двумя баскетбольными стойками, по краям площадки — ворота средних размеров. Снег на площадке утоптан, видимо, студенты нередко играли здесь в футбол.

Какой-то паренек с коричневым «дипломатом» обогнал Николая. Тот остановил его.

— Где у вас котельная?

Студент блеснул очками в сторону приземистого здания и поспешил дальше.

Приветствие «я из милиции» — и дежурный кочегар поднялся с места. По привычке или демонстрируя работоспособность, он посмотрел на показания счетчиков и только после этого принял вид внимательного слушателя.

— Мальчик?.. — дежурный почесал в затылке. — Видел пару раз. Нет, в новом не видал. На нем кепка такая с опускающимися ушами. Как раз мое дежурство было, мальчишка попросил разрешения вымыть голову. А у нас тут душ, — он показал в угол, — я разрешил. А что тут плохого?

Точно, здесь Санька. Кавлис уже на сто процентов знал, что мальчик где-то рядом. Он чувствовал его.

— Кроме котельной, у вас есть теплые помещения?

— У нас везде тепло, — сообщил кочегар. — Работаем, наверное.

— Я имею в виду подвальные помещения, — пояснил Кавлис.

— Рядом только дренажная. Но там никого нет.

— Можно посмотреть?

— Могу проводить.

Дежурный накинул на себя телогрейку, на ходу тронув какой-то вентиль. Да, пришлось ему сегодня повкалывать. Уже во второй раз его напарник, как положено, не сдает ему смену. Когда он пришел, котлы были чуть теплыми, давление на нуле. Видно, еще с вечера замутился напарник, а с утра, даже не дождавшись, куда-то рванул. Но не похмеляться, это точно, на столе осталась на две трети опорожненная бутылка водки. Значит, уже утром пьяный был, ничего не соображал.

Они вышли на морозный воздух. Кочегар, поманив Кавлиса за собой, открыл дверь в дренажную и первым стал спускаться по ступенькам, давая объяснения:

— Весной тут — караул! Грунтовые воды прут — замучаешься откачивать. Правда, вода и сейчас есть, каждый день проверяем, но мало. А так до середины июня бедствуем. Вот, смотрите, только не оступитесь, приямок у нас глубокий.

Дежурный остановился. Раз уж он здесь, нужно проверить сальник в насосе, с месяц назад последний раз набивали.

Дверь в самом конце полутемного зала манила к себе Кавлиса. Но отчего-то он приближался к ней медленно. Санька там. Или был там. Он волновался, что несвойственно для человека, прошедшего весь Северный Кавказ и Приднестровье, начинавшего службу в составе спецгруппы при Министерстве безопасности.

Пауза. Ему необходима была передышка. Рука сама нащупала в кармане пачку сигарет. Он щелкнул зажигалкой раз, второй, третий, прикурил сигарету. Оглянулся. Рабочий склонился над помпой.

— Что это за дверь? — неожиданно хриплым голосом спросил Николай.

Не оборачиваясь, кочегар ответил:

— Там ничего нет, пустотка. Я туда с лета не заглядывал. Там открыто, посмотри. — Он вдруг встал, болезненно сморщившись, схватился за поясницу и выругался: — Неужели снова радикулит... Такты что, начальник, пацана там, что ли, хочешь найти?

— Теперь не знаю, — ответил Николай.

Выбросив окурок, подошел к двери. Такое чувство, что он должен ворваться туда вместе со своей бригадой. Дверь открывалась внутрь, она со стоном подалась.

— Там выключатель справа, — подсказал дежурный. — На уровне головы. Только не знаю, есть ли лампочка. По-моему...

Николай услышал за спиной его шаги.

— Оставайся на месте! — холодно приказал он. Его глаза смотрели в полумрак, и он уже различил на полу пятна крови. Рука потянулась к выключателю. Словно выстрел, раздался щелчок, и как от вспышки резануло глаза.

Прямо у него под ногами лежало окровавленное тело, из горла торчала лыжная палка. В полушаге от него — полиэтиленовый пакет, рядом валяется банка с пельменями, колбаса, батон белого хлеба, две пачки «Явы».

И еще одно тело, нелепо раскинувшее руки в углу комнаты. Мертвые глаза, приоткрытый рот, кончик языка касается верхней посиневшей губы, вздутую шею прорезает глубокая борозда, от нее протянулись концы капронового шнура. Задушен.

Облизнув пересохшие губы, Николай на мгновение закрыл глаза. Рука все еще лежала на выключателе. Снова громкий щелчок, забрызганная кровью комната погрузилась в полумрак.

Он закрыл дверь и повернулся.

— Что там? — тихо спросил рабочий, внезапно побледнев.

— У тебя есть телефон в котельной?

Он кивнул:

— Да. Через восьмерку.

— Пошли наверх. — Кавлис притянул к себе рабочего за рукав телогрейки и раздельно произнес: — Сейчас ты закроешь дверь и никому, кроме милиции, не откроешь ее. Понял? Никому. И сам туда не заходи.

— Понял.

Кочегар, не попадая на ступеньки, ринулся наверх. Он не видел, что там, в «пустотке», но легкие с жадностью хватанули морозный воздух, словно он долгое время провел, покоясь под могильной плитой. Закрыв дверь, он проводил Николая в котельную.

Кавлис набрал рабочий номер телефона Аксенова.

— Дима? Снова я. Мне срочно нужна твоя помощь.

20

Как и ночью, Николай сел напротив Татьяны, взяв ее руки в свои. Женщину бил озноб, сейчас она услышит страшные новости. Лицо Николая выглядело каменным, глубокие морщины на его лбу виделись ей трещинами.

— Таня, ты должна взять себя в руки...

Она замотала головой: нет! нет! Перед глазами стоял Санька — одетый в куртку, теплые кроссовки. Он несмело поднимает глаза, ресницы подрагивают, губы свело, ему стыдно, что он прилично одет, чист, заранее приготовившись к встрече с ней...

И она заплакала навзрыд.

* * *

Из материалов дела №...

Протокол допроса свидетеля

г. Новоград, ...ноября 1998 года

Допрос начат... Окончен...

Помощник старшего следователя городской прокуратуры г. Новограда лейтенант юстиции Прокопец П.С. в кабинете №16 помещения городской прокуратуры г. Новограда допросил в качестве свидетеля с соблюдением ст. ст. 155 — 160 УПК РФ.

Фамилия, имя, отчество: Кругляков Александр Васильевич...

Место работы, должность: кочегар, ПЛКТ (профессиональный лицей компьютерных технологий).

Место жительства...

Судимость: со слов не судим.

Документ, удостоверяющий личность: личность установлена.

Об ответственности за отказ отдачи показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний предупрежден...

По существу дела показываю следующее:

Я, Кругляков А.В., заступил на очередное дежурство по графику сегодня, ...ноября 1998 года, в 8 часов ровно. Мой сменщик, Дементьев И.Г., в это время на рабочем месте уже отсутствовал. Так как это был не первый случай, когда Дементьев И. Г. не сдает мне дежурство, то я не обратил на это внимания. На столе в помещении котельной я обнаружил на две трети опорожненную бутылку водки. Котлы были едва теплые, я сделал вывод, что сменщик покинул рабочее место еще вчера вечером...

Помощник старшего следователя

городской прокуратуры г. Новограда

лейтенант юстиции ПРОКОПЕЦ П.С.

21

Санька очнулся в низкой и темной комнате. С первым осмысленным вздохом ощутил духоту. Воздух в помещении оказался спертым, затхлым.

Мальчик, с трудом поднявшись с низкой широкой лавки, огляделся. Прямо под потолком — крохотное оконце, больше похожее на отдушину, оно миниатюрной шахтой уходило сквозь толщу стены, в самом оконце — белесый прямоугольник света. То ли светает, то ли дело идет к ночи.

Санька оглянулся на низкую дверь, под стать самому помещению: массивная дверь, деревянная, крест-накрест забранная толстыми металлическими полосками, на них отчетливо просматриваются шестигранные головки болтов, густо закрашенные темно-коричневой краской.

Помещение походило на камеру в подвале отделения милиции: в углу стоит ведро-параша, на двери «глазок»-волчок и дверка-кормушка. Все эти определения носили мрачный характер, но тем не менее наводили на мысль пусть о такой же мрачной, но сказке. Вечерней сказке для малышей: «Стоит терем-теремок, он не низок, не высок. А в нем ведро-параша, „глазок“-волчок, дверь-кормушка. Тук-тук, кто в тереме живет?.. Спокойной ночи, малыши!»

Санька зябко поежился.

Он пощупал гудящую голову, где-то в самом ее центре пульсировала боль. Внезапно закружилась голова. Присев на скамью, выкрашенную в тот же цвет, что и дверь, прислушался...

Сидел долго, сосредоточенно сощурив глаза, но не услышал ни одного звука. Ему вдруг в голову пришла мысль, что каменное помещение, в котором он оказался, само собой висит в густом тумане, который и поглощает все звуки. И так далеко простирается призрачная дымка, что глазам больно.

«Туман-обман; „глазок“-волчок; дверка... Кто в тереме живет?»

Санька продолжал вслушиваться, но только дыхание играло с простуженными бронхами, наполняя комнату свистящим хрипом.

Как он оказался тут — Санька не помнил. И уж, конечно, не знал, где находится. Но только не в подвале милиции, решил он. Те двое не были похожи на милиционеров; и разве будут менты убивать?

Саньку внезапно затошнило, согнувшись пополам, силясь унять внутренние толчки, он кинулся к ведру.

Желудок дергался, но наружу, кроме булькающих звуков, ничего не вышло. Во рту стало кисло, глаза словно наполнились водой; непривычно тяжелые и неповоротливые, они, распирая пространство глазниц, мутно смотрели на дно ведра.

«Кто в тереме живет?.. Сашка-парашка...»

Санька вспомнил своего друга, которого убили у него на глазах. Витька оказался очень храбрым, он рванул лыжную палку из рук парня в кожаной куртке и здоровой ногой ударил его под колено.

— Беги, Санька!!!

Но мальчишка не шелохнулся. Во все глаза смотрел он на страшную куклу, ужасную пародию на человека. Кукла лежала в углу подвала и показывала язык. Язык ярко-красный, лицо — мертвенно-синее. Вместо галстука на шее шнур, да так сильно затянут, что даже кукле будет больно.

— Беги, Санька!!!

Витька был сильным. И не за свою жизнь боролся, а Санькину спасал. Вот если б не его больная нога...

На него насели сразу два человека... Потом один из них выругался. Они переглянулись: похоже, им тоже жутко было видеть торчащую из Витькиного горла лыжную палку. По их лицам видно было, что они не хотели Витькиной смерти именно сейчас, но наверняка убили бы его позже.

Потом один, заикаясь, сказал:

— Этот пацан что-то знает. Может, это он предупреждал нас по телефону? П-придется захватить его с собой.

Второй ответил что-то о головах, которых не сносить. Наверное, имел в виду свою голову и товарища.

И тут Санька опомнился, хотел убежать, но было поздно. Его ухватили за куртку, заломив руку, пакет с угощением для Витьки упал на пол. Чьи-то руки расшвыряли продукты, сигареты, что-то искали. Потом сознание Саньки погрузилось в темноту...

И вот он здесь. Один. А ведь только недавно рядом были и Витька, и Таня, и Николай.

«Глазок»-волчок. Дверка-кормушка. Беги, Санька".

Мальчик, сжав руками голову, долго просидел в таком положении. Дышать стало еще труднее, он взялся за грудь. Под рукой оказалось что-то прохладное. Санька опустил глаза. К куртке была приколота эмблема элитного подразделения спецназа «Черные беркуты». Мальчик крепче прижал к груди руку, подняв голову к узкому оконцу:

— Коля, найди меня...

Глава 7

22

Сергей Марковцев вышел на широкий двор мужского Свято-Петрова монастыря. Потянувшись, широко зевнул. Прикрикнув на рабочую братию подворья, спустился с крыльца — и наступил ногой в свежее, исходившее на морозе паром собачье дерьмо.

«Вот мерзость запущения...»

Он осторожно разулся, помогая себе щепкой. Обувь оставил там, где снял. И широко шагнул, благо до крыльца всего-то чуть-чуть.

Марковцев был одет в спортивный костюм, сейчас на ногах были только носки. Он прошел в свою комнату и надел кроссовки. Внезапно изменил решение — как всегда, пробежаться утром вдоль реки.

У Сергея были длинные волосы, перехваченные на затылке резинкой, борода короткая, тщательно ухоженная, усы умело подстрижены по контуру верхней губы. Взгляд у Марковцева острый, нос с горбинкой, лоб высокий с массивными надбровными дугами. От этого он всегда казался хмурым, даже когда улыбался, складывалось впечатление, что через силу.

Отец Сергея, Максим Марковцев, дослужился до полковника, входя в одну из двадцати четырех бригад спецназа ГРУ (в отличие от КГБ — организация небольшая). Каждая бригада насчитывала более тысячи бойцов со специальным образованием. Кроме того, в каждом отряде было по одному особому подразделению с исполнением функций устранения политических деятелей и глав руководства противника. Часто противники оказывались русскоязычными или на худой конец азербайджано-язычными.

Сергей пошел по стопам отца и попал в особую бригаду спецназа «Ариадна» уже как специалист высокого класса, прошедший школу в войсках специального назначения, и вскоре он возглавил бригаду. В определенных кругах Марковцев был известен по кличке Марк, такой же псевдоним носил советский резидент в США полковник Абель, он же Вильям Генрихович Фишер.

В тридцать девять лет Марковцев неожиданно уволился из бригады и, что уж совсем поразило многих его знакомых, ушел от мирской жизни, став настоятелем мужского Свято-Петрова монастыря в Новоградской области.

Но удивлялись недолго, то тут, то там, подобно эпидемии, возрождались монастыри, настоятелями становились и военные — от мичмана до генерала, от выпускника гуманитарного университета до кандидата наук. Один женский монастырь возглавила член-корреспондент АН Российской Федерации. Как-то по делам Сергей оказался в Псковской области, где любопытства ради познакомился с коллегой. Приятная, еще не старая женщина с фигурой, напоминающей знак параграфа.

Свято-Петров монастырь был основан в начале XVII века монахом Петром. Место очень красивое: ниже обители — заливные луга, речка, лес — не какая-то там лесопосадка, а настоящий сосновый бор. После революции разграбленный большевиками монастырь приспособили под колонию для малолетних. Тащить оттуда было уже нечего, малолетки сами стали пропадать.

Сейчас новый настоятель мог похвастаться богатым подворьем, свинарником, парой конюшен. В одной стояли два четырехгодовалых жеребца, в другой — три роскошные иномарки 1997 года рождения. Возглавлял табун полноприводной «Лендровер» с демультипликатором и отличным коэффициентом аэродинамического сопротивления, принадлежащий лично настоятелю монастыря.

На подворье работали так называемые трудники, в основном бомжи. Много их бывало при монастыре на сезонных работах — с весны до осени, а так личный состав трудников насчитывал четыре человека.

Молиться их не заставляли. Не придут на утреннюю службу — хорошо, придут — выгонят.

Да они и не обижались.

Монахи в Свято-Петровом напоминали шаолиньских — мускулистые, с короткими стрижками, все в себе.

Переобувшись в кроссовки и приоткрыв дверь, Марковцев поманил монаха в спортивном костюме:

— Юра, веди сюда пацана. Заодно покличь Качуру и Ещеркина.

Монах кивнул. Поднявшись по стертым ступеням лестницы, он открыл келью, которая в тридцатые годы служила карцером для малолетних преступников. Вошел, осмотрев помещение, и только после этого остановил свой взгляд на маленьком пленнике.

Монаха абсолютно не тронул болезненный вид мальчика, его напуганные глаза. Он коротко приказал:

— На выход!

Эта команда Саньке была знакома. В груди зародилась надежда: может, отпустят? Хотя вряд ли: «он слишком много знает». Он встал, надев шапку, и, не спуская глаз со спортсмена, приблизился к двери. Парень, пропустив его вперед, закрыл за ним дверь.

— Прямо... Направо... Стой!

Как в тюрьме...

Он открыл низкую дверь, кивком головы показывая пленнику, чтобы тот вошел внутрь. Мальчик, вздохнув, выполнил указание.

Наверное, решил он, глядя на длинноволосого человека, — это начальник. Главный бандит. Однако на бандита не похож: с бородой, уже немолодой, лет, наверное, сорок или чуть поменьше. Обычно бандиты бывают молодыми. А вот их начальники... Начальники, решил Санька, должны быть в возрасте. Правда, их никто не видит, а кто увидит хоть раз... И опять, как в сказке про Морозко: «Кто хоть раз моего посоха коснется — никогда не проснется!»

— Садись. — Марковцев указал рукой на стул. Взгляд тяжелый, недобрый.

Мальчик сел.

В это время в комнату вошли два человека. У Саньки волосы встали дыбом: он узнал в них людей, которые убили Витьку. Он и так был бледен, а тут просто посерел. Рот приоткрылся. Теперь он мог ожидать всего, что угодно, вплоть до того, что его сейчас же начнут убивать.

Они встали в центре комнаты, как показалось Саньке, в ожидании приказа.

Главный закончил изучать лицо мальчика, теперь он бесцеремонным взглядом пробежал глазами по его одежде. И — вперился глазами в грудь Саньки.

— Что это у тебя там? — он показал пальцем на символику спецотряда.

Санька невольно опустил голову, дотрагиваясь до беркута.

— Значок, — ответил он, вновь встретившись взглядом с главным.

— Значок, — тот покивал головой. — А кто тебе его дал?

— Купил в магазине, — нашелся мальчик.

— А где берет? — задал вопрос Марковцев.

— Какой берет? — не понял Санька.

— Черный. Вот от этого значка. Такие знаки выдаются только к беретам. А ну-ка дай мне его, — потребовал он, протянув руку.

Санька медленно покачал головой и скрыл эмблему ладонью.

— Какой плохой мальчик, — делано сокрушаясь, произнес настоятель. И кивнул Ещеркину: — Сними с него знак.

Нет, просто так он не отдаст память о Колином погибшем товарище. Завязалась короткая, но, самое главное, настоящая схватка, в которой Санька хоть и остался побежденным, но сумел укусить парня за руку. Тут же получил хлесткий удар открытой ладонью по лицу.

Щеку ожгло огнем.

Ещеркин передал знак начальнику. И, не сдержавшись, спросил:

— Что это?

— Это? — переспросил Марк, держа на ладони эмблему. — Это знак элитного спецподразделения «Черные беркуты», его выдают вместе с беретом при зачислении в бригаду. Значит, — сказал он, снова обращаясь к Саньке, — ты не знаешь, кто тебе его дал? Или забыл. Сейчас я тебе напомню. Сюрприз, — дурашливо и нараспев произнес он, переворачивая значок. На обратной стороне были выгравированы всего два слова и четыре цифры: «Алексей Ремез. 1995».

— Вот теперь мы знаем хозяина. Да, — протянул он, — не знал, что дело окажется столь серьезным. А теперь, мальчик, скажи мне, где мне можно повидаться с Алексеем?

У Саньки полыхнула вторая щека, но не от удара. Он смело посмотрел на главаря и отчеканил:

— Он погиб на войне.

— Вот в это я верю, — отозвался бывший подполковник ГРУ. — Просто так такими значками не разбрасываются. Так кто же тебе дал этот знак? Назови мне имя этого человека. А может, ты его украл?

— Я не вор!

— Не верю. — Марковцев, продолжая играть с мальчиком, всплеснул руками. Но глаза остались настороженными. Дело с Виктором Толкушкиным действительно оказалось очень серьезным. Бригада «Беркутов» входила в ведомство Департамента "А" — управление по борьбе с терроризмом. Каким образом кто-то из членов отряда мог быть связан с Толкушкиным? На первый взгляд связи никакой нет, но связующим звеном послужила записка, написанная Толкушкиным, и сам мальчик, который носит на груди знак элитного подразделения.

Марковцев взял со стола записку и снова перечитал ее: «...Скоро у меня будут деньги, о которых я говорил тебе». Настоятель пока решил оставить в покое спецназ и заговорил о Толкушкине:

— Что тебе известно о деньгах?

— Что они не пахнут, — дерзко ответил Санька.

— Зеленые — и не пахнут? — подыграл ему Сергей Марковцев. — Ты же не хочешь, чтобы тебя привязали за ноги к лошади и провезли по двору? Не хочешь, по глазам вижу. Тогда давай поговорим начистоту. Ты мне все расскажешь о деньгах, и я тебя отпущу. Значок отдам, носи, пожалуйста.

— Я ничего не знаю ни о каких деньгах, — начал сдаваться Санька. Он понял, что его действительно могут прокатить по двору и санок не дадут. Но он и в самом деле ничего не знает, однако кто ему поверит? Витька несколько раз заводил разговор о деньгах, но мальчик не вникал в суть разговора, который и носил-то чисто поверхностный характер. А главарь словно подглядывал в шпаргалку: прочитает что-то, спросит. Потом снова. Интересно, что там написано? Санька даже вытянул шею, силясь прочесть хоть слово.

Марк помог ему, протянул записку.

Мальчика вновь резанула жалость к своему другу, когда он читал предсмертные строки Витьки, адресованные ему. И последнее, что сказал в своей жизни Витька, были слова о нем: «Беги, Санька!»

Он нехотя вернул записку, хотя ему хотелось оставить ее себе как память о друге. Ведь она написана ему.

Из горьких дум его вывел надоедливый голос главаря:

— Ты вспомнил что-нибудь?

Санька покачал головой.

— Витя просто говорил о деньгах, что у него их много.

— Допустим, — согласился Марковцев. — А кто ты ему? Родственник? Или друг того человека, который дал тебе этот знак?

— Я не родственник, у меня нет родных и нет дома.

— Глядя на тебя, об этом нетрудно догадаться, — иронично произнес Сергей.

Ну почему Санька сейчас не в своей кепке, драных ботинках, грязной, не по размеру куртке! Они бы поверили ему сразу, может быть, действительно отпустили бы... А сейчас никак не отпустят. Все одно к одному. И почему он так заинтересовался значком?

Марк теребил бороду. «...Поживи пока в нашем подвале... я надеюсь на тебя, друг Санька...» Что бы это значило? Мальчик не похож на бездомного, прилично одет, чистенький, по словам Ещеркина и Качуры, принес в подвал домашние пельмени, колбасу, еще что-то... Но самое главное — это деньги, о которых знает мальчик. Очень большие деньги, его, Сергея Марковцева, бывшего командира бригады спецназа. Несомненно одно: мальчик является связующим звеном между Толкушкиным и человеком, знак которого он носит на груди. Никак нельзя поверить, что это случайность. А Толкушкин, оставляя записку, постарался не раскрыть главного.

А может, он что-то зашифровал в тексте? Нет, на это у покойного боевика Марковцева мозгов не хватило бы. Однако подтекст должен быть, в записке все противоречило друг другу: «поживи в нашем подвале», но у мальчика наверняка есть дом, родители, просто не верится, что какое-то время он мог прожить в подвале. Хотя... временный разлад в семье, мальчик убежал из дома, но вот вернулся, затем снова пришел, но уже в качестве гостя, принеся домашнюю еду. Это объяснение было вполне приемлемым.

Но своим необыкновенным чутьем холодного профессионала Марк угадывал за всеми этими противоречиями, недомолвками и подтекстами очень значимую фигуру, тоже профессионала, причем его класса. Как модно сейчас стало говорить: «знаковая фигура». И словно насмешка или подтверждение — знак элитной бригады спецназа у мальчишки. Он гордо красовался у него на груди, то ли насмехаясь, то ли бросая вызов самому Марку. Или все вместе.

«Черные беркуты»...

Костяк этой бригады состоял из лучших чистильщиков спецназа бывшего Министерства безопасности. Сергею даже не пришлось бы разуваться, чтобы пересчитать по пальцам профи его класса из этой бригады. Время идет, профессионалов становится больше, а с другой стороны — меньше, и вот из «стариков»-чистильщиков он мог бы сейчас назвать только: Игоря Орешина, Николая Кавлиса, Вдовина, Степина; ходили разговоры о классном снайпере подразделения, но у того по большому счету узкая специальность, хотя это совсем не так. Только вот фамилия пока не дается в руки... Олег, кажется, Аносов. Ну да бог с ним.

Из молодых Марковцев почти никого не знал. Но это не означало, что они ниже классом. Однако и тут есть «но». «Старик» всегда даст фору более молодому товарищу. Марковцеву почти сорок один, но кто из молодых в его отряде сможет противостоять ему даже в рукопашном бою? Никто. Пожалуй, только Вадим Ещеркин. Марк одним взглядом выиграет поединок, задавит своим авторитетом. А если спец не ведает об авторитете соперника? Что ж, тем хуже для него, вот тогда он действительно покажет класс.

И вот у себя на затылке Марк ощутил неутомимое, «старческое» дыхание кого-то из «беркутов». Но кого? Он, уже давно осев в провинции, не слышал новостей о коллегах из родственных подразделений. Алексей Ремез — из молодых, сомневаться тут не приходилось. Сергей даже поверил мальчику, что обладателя знака уже нет в живых. Этот знак достается с кровью и слезами, за него порой отдают жизни, и просто так с ним не расстаются.

— Назови мне адрес, где ты живешь.

— У меня нет дома.

— Это очень легко проверить. Если ты меня обманываешь, тебя будут искать твои родители. Они обязательно заявят в милицию, а по телевизору покажут твою фотографию, маленький врун, и твои приметы. Что тогда?

Санька промолчал. А что отвечать, когда последний раз его фотографировали в детсаду, да и снимков тех не осталось.

— Кто тот человек, который дал тебе... что ты знаешь... кто ты ему... ты его украл... это ты звонил по телефону...

Вопросы сыпались на мальчика, как снег на голову, он уже перестал что-либо соображать. Знал только одно: просто так он отсюда не уйдет. В его душу не просочилось ни капли досады на Витьку, написавшего ему записку, на Колю, который прикрепил к его груди знак элитного подразделения. Наоборот, было что-то очень важное во всех этих событиях, которые сплелись воедино, четко не прорисовывались, но ставили в центр его, Саньку.

Эхом прокатились от уха до уха слова главаря:

— Мне не хочется делать тебе больно, но, наверное, все-таки придется. — Марковцев посмотрел на Ещеркина. — Он укусил тебя? — И, получив утвердительный кивок, продолжил: — Посади его в самую темную камеру. К крысам. Сам не трогай его, пусть над ним поработают злые-презлые грызуны. Ух, я тебе! — И погрозил мальчику кулаком.

Он разговаривал с Санькой, как со взрослым, не умея общаться с детьми.

— Крысы, — напомнил настоятель.

Крысы...

Да Санька в своей жизни столько крыс видел, что ими можно было всю жизнь кормить и главаря, и его бандитов. Нашел чем испугать! Да он с ними на «ты»! Может, у него дудочка в кармане! Заиграет, как Нильс из сказки, и все крысы пойдут себе прямо в кабинет к главарю. Однако он мысленно поторопил Кавлиса: «Давай, Колян, вытаскивай меня отсюда. Плохо мне».

23

Сергей уселся за руль «Лендровера» и завел двигатель. Выезжая с подворья, резко повернул. Боковые валики прочно удержали водителя в кресле. Отличная машина, в который раз порадовался Марковцев. Попробовать бы ее в настоящем, тропическом бездорожье — наше, российское, для этого джипа как скоростная магистраль.

Выехав на шоссе, Сергей утопил педаль газа, стрелка спидометра уползла к отметке 120 километров в час. Но дискомфорта не чувствовалось, шумоизоляция надежно поглощала рокочущие звуки дизеля.

Марковцев ехал на железнодорожную станцию Курени (десять километров от монастыря), чтобы позвонить по телефону. В монастыре телефона не было, а в таком деле сотовой связью бывший разведчик воспользоваться не рискнул. Он десятки раз пользовался услугами диспетчеров маленькой станции, где было два телефона: в самой диспетчерской и в небольшой пустующей конторке, где раньше располагались весовщики и кассир. Сейчас взвешивать было нечего, билеты продавать некому: пассажирские поезда и грузовые составы за редким исключением проносились мимо.

Перебросившись ничего не значащими фразами с диспетчером, Сергей прошел в конторку и набрал номер. Ему ответил начальник отдела информации областного УВД майор Маханов.

— Привет, Слава, — поздоровался Марковцев. — «Пробей» Ремеза Алексея. Похоже, местный, из Новограда.

— Ни разу не слышал такую фамилию. Тебе срочно? — спросил Маханов.

— Да нет. Устроит через пару минут, — пошутил Сергей.

— Позвони через полчасика.

Для человека, возглавляющего отдел информации УВД, «пробить» нужного человека особого труда не составило. Но это не значило, что Маханов ведал всей информацией в управлении. В частности, в его задачи входила работа с прессой. У него был помощник и секретарша. Самая легкая в управлении работа, на которую метили многие офицеры, — практически отсутствовала какая бы то ни была ответственность.

Через полчаса Марковцев имел на руках несколько странную информацию. Квартира Алексея Ремеза была продана Кавлису Николаю Александровичу. В деле фигурировала справка о смерти Ремеза, выданная в городе Полярный, Мурманская область.

Кавлис...

Еще одна редкая фамилия. Но не для Марка. Он-то слышал о майоре спецназа, заместителе командира бригады «Черные беркуты», хотя лично они не встречались. Но профессионалы такого уровня, как Кавлис и Марк, знакомы заочно. Но что Кавлис делает в Новограде? Неужели тоже оставил службу? А если нет? Придется вплотную заняться «беркутом».

Марковцев усмехнулся: достойный противник, с таким даже ради интереса стоило иметь дело.

Глава 8

24

Квартира Елены Окладниковой после пожара выглядела весьма плачевно. Пожарная команда прибыла на место оперативно, но огонь сделал свое дело: квартира буквально тонула в копоти и почерневшей от сажи воде. Командир отряда пожарников авторитетно указал на очаг возгорания.

— Можете считать мои выводы предварительными, — сообщил он следователю капитану Бочарову, — но скажу, что пожар возник от лампочки. Скорее всего ее обмотали тряпкой, пропитанной легковоспламеняющейся смесью.

— Умышленный поджог? — осведомился следователь, склонившись над обгоревшим трупом женщины.

— Выводы будете делать сами. Мое дело — определить очаг возгорания и написать рапорт. А дальше пусть разбираются специалисты.

Кое-кто из соседей, толпившихся у подъезда, уже успел дать показания. В этой квартире жила Елена Окладникова, обеспеченная молодая девушка, не замужем, ездит на иномарке, хорошо одевается. Где работает? Содержит две торговые точки, современные мини-магазины. Один тут, рядом, второй где-то у кинотеатра «Слава». Последний месяц ее не было видно, соседи не особо дружат с респектабельными жильцами, даже не всегда здороваются. Особенно это относится к молодым женщинам: ну просто неприятно видеть, как — вся накрашенная, в шикарной дубленке, высоких сапогах, в золоте — выходит она из роскошной иномарки и — топ-топ своими посеребренными копытцами к подъезду. Почему ей позволено жить красиво, а им, большинству соседей, нет? Как будто она другой породы. Ну, такая чистокровная!

— Это ее бог наказал, — прошамкала какая-то старуха, тыча высохшим пальцем на почерневшие окна квартиры Окладниковой. Оттуда валил пар.

Оперативник Владимир Лындин наведался в магазин Окладниковой, который назывался просто: «Ларчик». Две продавщицы были крайне взволнованны, до них уже дошла весть о пожаре в квартире их начальницы, и они по очереди ходили к ее дому смотреть, как работают пожарники.

Оказалось, что у Окладниковой есть партнер по бизнесу, некто Юрий Радеев. Одна из продавщиц сообщила, что сейчас он на месте происшествия.

— Пойдемте, — предложила она Лындину, — я покажу его вам.

Радеев стоял чуть в стороне от основной массы народа, глубоко затягиваясь сигаретой. На вид ему было около сорока, несмотря на мороз, без шапки, стрижка короткая, под глазами густая сеть морщин, от носа протянулись две глубокие складки.

Лындин представился.

— Как давно вы не видели Елену Окладникову?

— Три недели уже, — ответил Радеев. В толпе прошел слух, что в сгоревшей квартире обнаружили тело хозяйки. Но подтверждений пока не было.

— И не обеспокоились, что пропал ваш партнер? — осведомился Лындин.

— Она предупредила меня. Уезжаю, говорит, может быть, на месяц. Сказала, что у нее проблемы. — И пояснил: — У нас, как и у каждого в бизнесе, есть друзья, способные разрешить любые вопросы. Я напомнил ей об этом. Она ответила, что у нее проблемы личного характера. Добавила, что все будет хорошо, вернется — все расскажет. И положила трубку.

— Так вы разговаривали по телефону?

— Да.

— И вы ей больше не звонили?

— Зачем? Она же сказала, что уезжает.

Лындин нутром опера почуял, что Радеев что-то недоговаривает.

— Значит, вы не звонили ей?

— Ну звонил, — довольно резко отозвался коммерсант. — И что из этого?

— И что она вам сказала?

— Ничего, — Радеев покачал головой. — Я слышал ее голос, записанный на пленку автоответчика. Оставил ей сообщение: мол, беспокоюсь за нее. Просил еще раз подумать о помощи.

— С Окладниковой у вас были только деловые отношения?

— На этот вопрос я могу и не отвечать, — недовольно проговорил Радеев. — Нет, иных отношений у нас не было. У меня жена, двое детей, один уже достаточно взрослый.

— У нее был кто-то близкий?

— Естественно. Его фамилию я не знаю, но зовут Виктор, я видел их вместе несколько раз.

— Оставьте мне свои координаты. Позже я возьму с вас официальные показания. Вот здесь телефон следователя. Если вспомните что-то существенное, звоните.

* * *

Юрий Радеев позвонил следователю Бочарову в половине восьмого вечера, после выхода ежедневной программы местного ТВ. В сводке о происшествиях, которые так или иначе интересовали партнера Окладниковой, прошел короткий репортаж с места пожара. Радеев видел, как из подъезда выносили тело Елены, накрытое тканью. Он, конечно, не знал, что к этому часу судебные медики уже дали заключение: смерть наступила в результате нанесенных травм в области шеи. Орудием убийства могла быть кухонная разделочная доска, высокая спинка стула и так далее.

Сам следователь не очень-то обрадовался этому заключению; еще раньше он нахмурился от предварительного рапорта начальника пожарного отряда: умышленный поджог.

Уже тогда пахло убийством, а не несчастным случаем. И вот судебные медэксперты поставили точку.

Следствие только началось, разрабатывались несколько версий, первым делом пытались найти друга Окладниковой, Виктора. И вот неожиданно помог партнер погибшей.

Вначале следователь не понял, о чем ему толкует коммерсант Радеев, но постепенно лицо его стало проясняться. Репортаж о происшествиях заканчивался телеобращением к гражданам Новоградской области: опознать по фотографии мужчину. С большим трудом, но несколько сомневаясь, Радеев узнал в нем человека, в компании которого несколько раз видел Елену. В этой ситуации он сделал все, что смог, ему помогла хорошая видеотехника японского производства. На пульте дистанционного управления он выбрал опцию capture still — захват изображения, нажал на кнопку и тут же получил распечатку на принтере. Фотографию мужчины показывали достаточно долго, пока шло само сообщение; этого времени Радееву вполне хватило, чтобы сориентироваться. И он в течение нескольких минут разглядывал мертвое лицо. Да, несомненно, это тот самый Виктор, знакомый Елены Окладниковой.

Нина Радеева не могла одобрить его выбора — нашел что «захватывать», она все еще была под впечатлением смерти девушки, однако муж снял трубку телефона и, сверившись с номером следователя, позвонил.

25

Для Бочарова выяснить, кто давал информацию на канал ТВ об опознании трупа, было несложно, вскоре он знал, что это дело ведет старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры Аксенов. И появился неплохой шанс спихнуть дело об убийстве Елены Окладниковой на горпрокуратуру. Все говорило за то, что два убийства тесно связаны друг с другом и являются одним делом. Бочаров возбужденно потер руки и связался с Аксеновым. Слава богу, несмотря на поздний час, тот оказался на месте.

— Дмитрий Иванович? — осведомился он. — Следователь Бочаров из городского. У меня хорошие новости для вас, — посмеиваясь про себя, сообщил капитан. — Опознали мы парня, которого показали по телевизору.

Аксенов прикрыл трубку ладонью и шепнул Кавлису:

— Кажется, у нас известия. — Николай кивнул и ближе придвинулся к рабочему столу брата. — Да-да, слушаю, — отозвался Дмитрий.

— Фамилию его мы не знаем, — сообщил Бочаров, — но вот зовут его Виктор. Он являлся близким другом Елены Окладниковой. Ее адрес вам продиктовать? — спросил он.

— Конечно, — откликнулся Аксенов. — Записываю.

— Улица Краснодонская, 61, квартира 29.

— Большое спасибо, — Дмитрий Иванович искренне поблагодарил коллегу.

— Не за что. У меня есть некоторые дополнения, — сказал Бочаров, раздуваясь от самодовольства.

«Ну надо же, какой сердобольный», — подумал Аксенов и сказал, что с удовольствием выслушает. Однако любезный тон капитана породил в нем некоторое беспокойство.

— Дело в том, Дмитрий Иванович, что сегодня в районе 16.30 по местному времени гражданка Окладникова скончалась в своей квартире от сильного удара тупым предметом в область шеи. Затем преступник или преступники обмотали лампочку полотенцем, предварительно пропитав его легковоспламеняющейся смесью, предположительно этиловым спиртом, и включили свет. В результате этих действий в квартире возник пожар. Ни отпечатков пальцев, ни каких-либо других улик, указывающих на преступников, моей следственной группой обнаружено не было. Осмотр места происшествия производился согласно статье 178 УПК до возбуждения уголовного дела, по кругу участников — с привлечением специалиста. Имеется в виду эксперт-пожарник как специалист в уголовном процессе.

«Скотина! — обругал про себя Бочарова следователь прокуратуры. — Вот и выяснил новые обстоятельства дела об убийстве...» Как принимать дела от коллег по сыску, он знал хорошо. Эта процедура начнется с самого утра.

— Что-то случилось? — спросил Кавлис. — Новости оказались плохими?

— Хорошими, — буркнул Аксенов и положил трубку. — Еще один труп по этому делу. Убита подруга того парня, которого ты нашел в подвале котельной. Причем почти в одно и то же время. Такое чувство, что это твой пацан замочил трех человек и скрылся.

— Мне не до шуток, Дима.

— А что? Малолетний преступник. Нашел тупой предмет, ударил девушку по шее... — Аксенов вздохнул. — Ладно, Коля, извини, устал я. Да тут еще этот кретин Бочаров, мать его!..

— Что он еще сказал?

— Что квартиру... как ее... — он заглянул в листок бумаги, — Елены Окладниковой подожгли. Не осталось никаких улик, все дымом вышло. Но все равно завтра придется покопаться среди головешек. Может быть, что-нибудь найдем. Знаешь, какая это тяжелая работа? — посетовал он. — Знакомые, родственники, сослуживцы, соседи — сотни человек, и с каждым нужно поговорить, снять показания... Ладно, дело как дело, ничего особенного в нем, кроме похищения, я не вижу. Хотя, честно говоря, и в похищение верю с трудом. Испугался парнишка, дал деру. Оклемается — придет, никуда не денется.

Кавлис покачал головой:

— Нет, Дима, тут все гораздо серьезнее. Ты ведь и сам так думаешь.

— Выпьем? — неожиданно предложил Аксенов. — У меня водка в сейфе есть.

Николай отказался.

— Пей один.

— Ну, брат, я еще не докатился до такого состояния, чтобы пить в одиночку. — Внезапно лицо Аксенова перекосилось. — Хотя лучше выпью один, чем с Надькой. Ну до чего я не люблю эту бабу!

— Ты о ком? — не понял Кавлис.

— О Наташкиной сестре, о ком же еще! В субботу у нее юбилей, сорок лет, придется идти. Ну подавила своей властью старшей сестры, все у нее лучше: и вода из крана, и район, и муж, и сват, и брат. О чем ни заведи разговор — а у меня лучше, у вас хуже. Я своей говорю: «Вот ты ничем похвастать не можешь, даже тем, прости господи, что у тебя муж в прокуратуре работает. Это не у тебя муж „важняк“, это у твоей сестры свояк следователь по особо важным». Надька никогда не скажет, что вот, мол, у моей сестры, — она обязательно ввернет, что у нее. А моя Наташка — галах! Ничего у нее нет хорошего, все сестрино. Даже я своей жене не принадлежу. Я — свояк! Ты понял, Коля? Живу в дерьме, а вот посмотреть, как по-настоящему живут люди, меня приглашают в субботу. Ногу, что ли, сломать, чтоб не ехать... Коля, трахни меня по ноге своей рукой! Прошу как брата. Сумеешь сломать?

— Ставь, — улыбнулся Николай.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Смех смехом, — сказал Аксенов, — а ты мне — тоже не родня. Ты — Надькин родственник. Вот если б ты был бомжем, то — наш, кровный. Как мне надоело все это!.. И ведь не скажешь, сразу обе обидятся. И Ольга вся пошла не в мать, — продолжил Аксенов. — Хвалится, как ее тетка. Да ты, наверное, должен помнить, Ольга рассказывала Саньке, что у нее дядя — директор обувной фабрики. И голосом Надьке подражала: "Моего дядю Юру возят на работу на «Вольво». А у самого в гараже ржавеет «трешка» восьмидесятого года выпуска — насильственное прибеднение. Я все думал, что бы такое приобрести, чтобы у нас с Наташкой было лучше, чем у Надьки?.. Давай, говорю, Наташ, продадим квартиру и купим джип! Но и это не выход. Купи я джип, выяснится, что гоняет третья модель «Жигулей» лучше «Чероки», бензина жрет — пол-литра на тысячу километров: до Москвы и обратно — литр. А оборотов делает — ты мне не поверишь! Второй тахометр пришлось воткнуть. Слава богу, теща у меня человек. Знаешь, порой я тебе завидую, Коля: холостой, свободный. Ничего не сравниваешь, все у тебя лучшее... Давай выпьем, а?

Кабинет Аксенова был обставлен в спартанском стиле, ничего лишнего: сейф, два стола, пара книжных шкафов, в углу кабинета — вешалка.

Аксенов открыл сейф, достал бутылку водки, порывшись в кармане, вынул «Дирол» — вместо закуски.

— Один мужик недавно покупал жвачку в киоске, я за ним стоял. Дайте, говорит, «Дриол». Продавщица поправляет его: «Дирол». Он говорит: «А мне все равно, лишь бы изо рта не пахло». Ну, давай, Коля, вздрогнем. Если только пойдет. Зря я про запах-то изо рта.

— За удачу, — Кавлис одним глотком выпил водку. Только бы с Санькой все обошлось. Попал парень в оборот. Дело — серьезнее некуда, уже три трупа. Если мальчик оказался свидетелем убийства, то почему с ним не расправились на месте? Выходит, что-то он знал. Убитый парень — тот человек, про которого рассказывал Татьяне Санька: у него ноги болят, ходить не может, требуется обезболивающее. Болела у него только одна нога, по той причине, что была прострелена из пистолета «Макаров». Ни документов при нем, ни записной книжки обнаружено не было. А убийцы прихватили Саньку с собой.

Пока еще Аксенов не решил, подать ли информацию о пропавшем мальчике на ТВ. Колебался следователь по нескольким причинам. К тому же он ждал согласия от Кавлиса. Николай — не следователь, человек — по большому счету — дела, силовик. Он был классным специалистом в одной области, таких по спецчастям России наберется едва ли три десятка, но плохо был знаком со спецификой сыска.

Аксенов, в общем-то, удивился, когда Николай приехал в Новоград. Оказалось, что его попросили написать рапорт об увольнении из подразделения. Да не одного Николая, всех, кто жив остался после самовольной операции по освобождению заложника в Таджикистане: Мишку Зенина, Женю Ловчака. «Разбрасываются руководители спецчастей», — подумал тогда Дмитрий. А с другой стороны, недисциплинированные профессионалы никому не нужны, остается только ждать от них очередного нарушения. Это общее определение, к самому Кавлису оно отношения не имеет, просто обстоятельства заставили его однажды не подчиниться приказу. Но где гарантия, что те же обстоятельства не возникнут вновь? Пусть не такого уровня, как в случае с ним. Грубо говоря, Кавлиса и двух его подчиненных внесли в список «мятежников», причем профессиональных. Получал ли Николай от других спецслужб приглашения, Аксенову было неведомо. Наверняка были предложения войти в какую-нибудь охранную структуру, как правило, полукриминальную, но и на этот счет Николай не распространялся. Не работает — значит, не принял предложения.

Но это до поры до времени. Все равно придется трудоустраиваться; и сам Николай разве не ломает над этим голову? Он занял у брата денег — дело не в этом, отдаст, но вот сомнения должны присутствовать в нем постоянно. Ясно, что он хочет работать по прежней специальности. Что — все-таки выжидает? А вдруг его снова пригласят на службу. Может быть, и так. Однако время идет.

И вот тут такое дело свалилось ему на голову. И перекатилось на другую — Аксенова. Одна хорошо, а две лучше? Черт его знает. Но если мальчика действительно похитили, то это как раз работа для Николая. Лучше его с ней никто не справится. Можно привлечь его к работе как специалиста, тут проблем не возникнет даже с прокурором, «старик» даст «добро» на привлечение к делу опытного консультанта. Ему дай только в руки необходимую информацию. Однако ее пока нет. Нужно форсировать следствие, подключая к работе УВД; тут капитан Бочаров немножко не угадал, придется ему тоже тащить лямку этого дела, где насчитывалось уже три трупа и одно похищение. Насчет последнего только домыслы, но все равно необходимо срочно объявлять мальчика в розыск. Те, в чьих руках находится Санька, могут и обязательно предпримут соответствующие шаги. Шаг первый, называемый «четвертым трупом». Шаг второй: Саньку спрячут еще дальше. Если он что-то знает и молчит, на него так надавят, что он тут же развяжет язык. Однако просто не верилось, что люди, оставляющие за собой трупы, не смогли сделать этого за очень короткий промежуток времени. Что им стоит припугнуть мальчишку, каким бы сильным характером тот ни обладал.

Другой вопрос, если мальчику просто нечего сказать. А ему не верят. В этом случае его положение становится просто отвратительным. Что он мог знать такого, что пошли даже на похищение ребенка? Киднепинг... За это можно схлопотать пулю в лоб. И никакие комиссии при президенте не помогут.

— Вот что, Коля, — Аксенов надолго задумался. — Не знаю, как ты собираешься действовать, но дальше тянуть нельзя. Нужно срочно объявлять мальчика в розыск.

— Давай подождем до завтра? — попросил Николай.

— А сегодня уже поздно, — напомнил следователь, пощелкав ногтем по наручным часам.

— Придется соглашаться, — вздохнул Кавлис. — Однако послушай меня, в таком деле я тоже не новичок. Есть два варианта объявления в розыск: частное — например, от родственников, или официальное — в данном случае по факту возбужденного уголовного дела. И в первом и во втором случае по ТВ проходит информация, где перечисляются приметы пропавшего и его фотография. Санькиной фотографии у нас нет, если не показать ее вовсе, то похитители само собой насторожатся, так же, как и при показе фоторобота.

— Да, — вынужден был согласиться Аксенов, — у мальчика такой вид, будто он из благополучной семьи.

— Извини, Дима, но я продолжу. Вряд ли дело дойдет до выкупа, Санька оказался в руках похитителей чисто случайно. Однако и этот вариант нельзя сбрасывать со счетов. Вдруг они клюнут на это и начнут переговоры о выкупе? Вот тогда у нас появится хороший шанс взять их, тут, как говорится, мне и карты в руки. Если же они будут уверены, что мальчик действительно беспризорник, они могут избавиться от него за ненадобностью. Как — на этот счет у меня сомнения отсутствуют. Если мы покажем фоторобот — все, Саньке несдобровать. Если пройдет словесная информация без фотографии, шансы у него несколько возрастают.

— Коля, все это неплохо, но мы не знаем, что говорит Санька, как реагируют на его слова похитители.

— В том-то и дело, Дима. Мы искусственно должны повернуть это дело в нужном нам направлении. То есть: мальчик действительно из благополучной семьи, у него есть мать, отец. Если он настаивает на том, что он бездомный, после выхода в эфир программы его просто посчитают вруном, который пытается спасти свою жизнь. Ему не поверят.

— Да, — кивнул Аксенов, — этот вариант более выгоден. Но нет фотографии Саньки.

— К моменту выхода программы в эфир фотографии у нас должны быть, — твердо сказал Кавлис. — В моей практике был схожий случай. И мне понадобится твоя помощь.

— Тогда лучше приведи самого Саньку, — усмехнулся Аксенов.

— А вот этого я сделать пока не могу. Но верну его, чего бы мне это ни стоило.

Следователь ненадолго задумался.

— Не зря я про Надьку-то заговорил.

— Почему?

— Если дело с Санькиной фотографией выгорит, придется пообщаться с ее мужем, то бишь с моим свояком.

— Я помню, он работает на обувной фабрике.

— Директором, — Аксенов поднял указательный палец. — Это именно то, что нам пригодится. Если только, повторюсь, мы объявим мальчика в розыск и, как положено, покажем по ТВ его фотографию.

— Покажем.

— Завидую тебе, Коля, — снова вздохнул следователь, — ты самоуверенный, холостой. И почему только ты здесь не со своей командой?

— Об этом я тоже часто думаю, — ответил Кавлис, вспоминая своих боевых товарищей. — Кстати, можно воспользоваться телефоном?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я хочу сделать междугородный звонок, — пояснил Николай.

— Да хоть в Штаты звони.

Кавлис набрал код Москвы и семизначный номер.

26

Михаил Зенин смотрел телевизор — и уснул. Руки лежат на подлокотниках кресла, голова запрокинута, храпит так, что в серванте звенят фужеры. Богатырский храп, как и положено бойцу бригады «Черные беркуты». Правда, теперь Михаил — бывший боец, спать стал в три раза больше, есть — раза в четыре. И мать кормит его чуть ли не из ложечки, боясь спросить, когда он устроится на работу.

Господи, думала она, хоть бы снова в бригаду не попал. Когда он дома — на душе спокойно. Лидия Сергеевна готова была на вторую работу устроиться, если б представилась такая возможность, но постаралась бы оставить сына дома.

Двадцать шесть лет Мишке, а трясется за него как за маленького. Уходит вечером: «Когда придешь, сынок?» — «Откуда я знаю, мам? — басит от двери. — Сегодня, наверное».

На той неделе Зенин познакомился с девчонкой и повел ее в ночной клуб. А у девушки до Михаила парень был — то ли из какой-то бандитской группировки, то ли одиночка, — но тоже борзый. И встретились они. Полулюбовный треугольник. Одиночка с поцелуями полез к девушке, норковой шапкой боднув на Зенина:

— Твой дружок?

Она от него отбивается, он что-то продолжает бормотать ей на ухо.

И снова:

— Твой дружок?

Как будто Зенин дворняга последняя.

— Да, — говорит Михаил, — я Дружок. А ты бы лучше себя обнял, а то рассыплешься.

Одиночка долго «въезжал». Наконец «въехал». Сбегал куда-то за другом. И нет чтобы попросить выйти, прямо у столиков потасовку затеял. Зенин сломал обоим носы, и они с девчонкой ушли. Правда, местные охранники попытались остановить Михаила, но он отвел одного в сторонку, о чем-то коротко поговорил с ним, и им разрешили выйти.

И вот сейчас ему снится девчонка: хрупкая, тоненькая, как кукла Барби. Но пока яхту не просит, одевается сама — в свое же.

— Миша... Миша, проснись.

— А? — Зенин долго смотрел на мать. — Что такое?

Мать боялась подобного звонка, но он все же прозвучал в тиши их квартиры. Что последует вслед за этим звонком, одному только богу известно.

— Тебе Николай Александрович звонит.

— Кто это? — не понял Михаил.

— Майор. Кавлис.

Зенин расплылся в улыбке, принимая от матери трубку.

— Николай? Здорово! — радостно приветствовал он друга.

— Привет, Миша. Не очень тебя отвлек?

— Да нет, спал. Ты откуда?

— Из Новограда. Ты чем сейчас занимаешься?

— Черт его знает... — Зенин почесал голову. — Ем, сплю, на танцы недавно ходил.

— Не знаю, с чего и начать... Пока я не уверен, но мне может понадобиться помощь.

— Ага, — смекнул парень. — Не телефонный разговор.

— Точно.

— Ну ладно, завтра и поговорим. Поездом долго, я на самолете.

— Спасибо, Михаил. Я надеялся на тебя.

— Как там Костя Печинин?

— Недавно заходил к нему в стрелковый клуб. Вроде нормально.

— Коля, может, мне Хохла прихватить с собой?

— А как у него со здоровьем? Недавно я звонил ему, но он как раз лежал в больнице, разговаривал с его отцом.

— Штопают Женьку, третий раз на операцию лег. Был у него, угораю над Хохлом. Говорю, у тебя нога болит, а ты в кистевой хирургии лежишь! Смотри, говорю, чтобы тебе вместо ноги руку не приштопали.

— Ну, тогда не стоит беспокоить его.

— Коля, ты что, Женьку не знаешь? Хотя бы сказать ему надо, обидится парень.

Кавлис некоторое время молчал.

— Хорошо, Миша, забеги к нему, передай от меня привет. Только сам не задерживайся.

— Договорились, Коля. До встречи. — Зенин положил трубку. — Все, мам, пеки пирожки, завтра улетаю.

Мать ничего не сказала. Вот так же однажды уехал он после визита майора Кавлиса, а вернулся израненный. Но — насовсем. Лидия Сергеевна как увидела его плечо, на котором живого места не осталось, так и опустилась на стул. А он бросил взгляд на едва зарубцевавшиеся раны и махнул рукой: «Подживет».

И снова сын уезжает. Запретить она не имеет права. И разве он послушается? У них свои законы, они знают, что такое дружба, локоть товарища. Сейчас эти понятия в какой-то степени устарели, неведомы «новому поколению». Но сын не смотрится старомодным; он не «выше» остальных, он принадлежит к особой категории людей. Так уж он воспитан, начиная с родителей, заканчивая товарищами и начальниками в бригаде. Но не принудительно, а на примерах, когда видел ужасы войны, глотал их как горячий свинец, когда терял боевых товарищей. И долго еще, спросонок, искал на стуле военную форму. А к гражданской одежде долго не мог привыкнуть.

Это его жизнь. Мать ни разу не видела сына в черной вязаной маске, но, так же как он, однажды подумала, что она, должно быть, ему к лицу.

А Зенин подумал: «Первым делом — самолеты», — и позвонил Барби.

— Светка? Помнишь, мы на завтра договорились встретиться?

27

Последнее время Зубков смотрел по телевизору только криминальную хронику, выписав на листок все программы, которые его интересовали. А до того как уйти в отпуск, запоем просматривал сводки происшествий.

Вообще Зубкова уважали в отделении, только однажды он получил взыскание за то, что не сдал, как положено, табельное оружие после смены. Начальство видело в нем рьяного блюстителя порядка, который вскоре может подняться до руководящей должности, поэтому ограничилось только письменным взысканием.

Слава часто пытался вспомнить лицо того парня, но не мог. Однако по какому-то наитию мог опознать его в толпе. А Даша, которая последнее время находилась при нем как телохранитель, помнила его отчетливо. Если Зубков все время пытался представить себе живой образ парня, то девушка видела его мертвым, точнее неживым, таким, какой он и остался в ее памяти: глаза полузакрыты, губы плотно сжаты, голова покоится на сероватом снегу. Девушка до сего времени была уверена, что парень был мертв: не дышал, висок кровоточил, рука неестественно вывернута, придавленная телом.

На третий или четвертый день после происшествия Зубков рискнул появиться в том месте. Он не надеялся обнаружить пули — ранения в колено и в голову редко бывают сквозными, но осмотреть место происшествия ему было необходимо. Пули он не нашел, зато увидел следы от них. Один след остался на металлическом гараже, от которого отрикошетила пуля, отбив кусок бетона из забора. И вот тут сержант нашел точно такую же выщербину в заборе, только гораздо ниже, несомненно, это след от выстрела. Выходит, одно ранение все же было сквозным. Несмотря на низкое расположение выщербины, Зубков пришел к выводу, что это след от третьего выстрела, пуля только оставила след на голове потерпевшего, ну, может быть, ранение было более серьезным, но не фатальным. Стало быть, человек, в которого стрелял Зубков, был жив. Но вот один ли он ушел или с чьей-то помощью?

Больной вопрос для Зубкова, почти фатальный, не то что ранение на голове того парня.

Внутренне он напрягся, когда на экране показали фотографию Виктора — нет, он не узнал его, но накатившая слабость показала, что должно случиться нечто непоправимое. Он правильно определил свое состояние, потому что Даша, легонько толкнув его в плечо, отчетливо произнесла:

— Это он.

Сколько времени прошло с того злополучного вечера? Три недели? А на лице трупа нет характерных признаков тления, чисто выбрит, словно принял он смерть накануне съемки. Но как знать, может быть, труп снимали давно, но вот почему только сегодня показали его фотографию? А может быть и по-другому: на дворе мороз, парень сумел отползти в укромное место и замерз. И обнаружили его только сегодня или вчера — это неважно, главное другое: пуля. Возможная пуля в ноге.

По идее, уже сейчас следствие должно установить, из какого оружия сделан выстрел, поднять карты контрольных отстрелов. Стало быть, остались даже не дни и часы, когда явятся за сержантом, а минуты.

— Ты уверена? — тихо спросил Зубков, когда наконец картинка на экране телевизора сменилась на живое лицо ведущего.

Даша ответила искренне:

— Я его лицо на всю жизнь запомнила.

— Ну вот и все, — с обреченными интонациями проговорил Зубков. — Теперь нет смысла сидеть и ждать, когда за нами придут.

— Придут за тобой, — поправила его девушка. — За тобой, слышишь?

Он кивнул. Как свидетель Даша могла показать на следствии, что, будучи в нетрезвом состоянии, ее друг необоснованно придрался к неизвестному, угрожая пистолетом, в конце концов трижды выстрелил и забрал деньги. Молчала потому, что сержант милиции Зубков угрожал ей расправой. Без свидетеля в сложившейся ситуации Зубкову было легче, он мог показать, что неизвестный напал на него первым, защищаясь, сержанту пришлось применить огнестрельное оружие. Почему сразу не пришел? Испугался. Потом беседа со следователем без протокола: душевные страдания, деньги, которые жгли его насквозь, но так и не прожгли, — вот они, все до единого доллара. И приплести сюда следующее: сам надеялся выйти на след преступников, узнать, кому принадлежат деньги. Для этого и взял отпуск, тщательно обследовав место преступления, нашел выбоины в стене, вычислил, что пострадавший сам покинул место происшествия и вскоре должен был появиться у Зубкова, так как тот, задерживая подозрительное лицо, представился ему по полной форме: «Сержант милиции Зубков».

Неубедительно, но другого варианта нет. Лучше одному, чем с подельником или нежелательным свидетелем. Даша, как оборотень, могла стать и тем и другим. И третьим: совсем остаться в стороне.

— Иди домой, Даша, — тихо попросил Зубков. — Родителям передай, что...

— Я сама знаю, что мне сказать.

Горько усмехнувшись, девушка последний раз бросила взгляд на черный «дипломат». На парня она даже не взглянула.

Глава 9

28

— А ну-ка, дети, выстроились. — Классная руководительница 4-го "В" 36-й новоградской школы — она же завуч — прошла вдоль шеренги детей. В спортзале школы собрались ученики с третьего по пятый классы, одни мальчики. Они не понимали, зачем их привели в спортзал, но были рады, что сорвался первый урок. Девчонкам не повезло, сидят в классе, им дали самостоятельную работу.

Вдоль шеренги медленно прошла молодая женщина. Она внимательно вглядывается в лицо каждого школьника и медлительно покачивает головой. Но вот она остановилась возле мальчика лет десяти. После довольно продолжительного взгляда она протянула ему вязаную шапочку и попросила:

— Надень, пожалуйста.

— Это не я, — сказал пацан. Многие догадались, что кто-то из школы совершил какой-то проступок, может быть, даже преступление, и сейчас его ищут. Вслед за женщиной шел молодой человек в ондатровой шапке, в руках у него фотоаппарат.

В шеренге школьников возникло волнение, шепотом пробежала тревожная весть: кто-то изнасиловал эту женщину. Неужели Колька Сидоров?! Хорошо еще, что девчонок здесь нет. Но все равно узнают.

Сидоров отчаянно вспоминал вчерашний вечер.

Женщина снова покачала головой.

— В шапке вроде бы похож, но...

Шеренга вздохнула с облегчением. Но не все. Кое-кто хотел, чтобы именно Сидоров оказался преступником.

Больше ни на кого шапку не примеряли.

И вдруг школьников буквально сразило предложение завуча привести сюда и девочек.

— А что, — высказался парень с фотоаппаратом, — это мысль.

Вот это да! Вот это девочки! Наши девочки! И такая взрослая тетя!

Татьяна отчего-то смутилась, когда, покидая зал, мальчики смотрели на нее несколько странно. Да и девчонки, входя в спортзал, поглядывали на нее с опаской.

— Вот эта очень похожа, — сказала Татьяна, останавливаясь возле старосты 3-го "А" класса.

«Я?!!» — староста вспыхнула. Она не успела опомниться, как на нее надели шапку.

— Ты можешь улыбнуться? — спросила ее женщина.

Девочка отрицательно замотала головой. Вот если только через силу и со слезами на глазах.

— Да, очень похожа, — снова произнесла женщина. — И ростом подходит.

— Козлова! — строго сказала завуч. — Ты пойдешь с этими людьми. Тебя сфотографируют. — И добавила от себя: — Может быть, ты будешь сниматься в кино.

Девчонка обмякла. «Ну попадись мне этот Сидоров! — мстительно сверкнула она глазами. — Наговорил всякой похабщины».

— В «Ералаше»? — робко спросила староста.

29

Наталья Аксенова с дочерью прохаживались вдоль палаток вещевого рынка. Ольга действительно была рослой девочкой, в десять лет всего на голову ниже матери.

— По-моему, — сказала Аксенова, — у тебя была вот такая куртка.

— Мама! — Ольга жевала резинку, то и дело надувая пузыри. — У этой на рукавах полосок нет.

— Я что-то не помню, чтобы на твоей куртке были полоски.

— Не ты же ее носила. — Сегодня у Ольги был маленький праздник, мать сама пришла в школу и отпросила ее с занятий.

— Будете мерить? — осведомился вконец продрогший продавец. От сильных порывов ветра ткань палаток оглушительно хлопала, алюминиевые каркасы сотрясались и готовы были сорваться с места. Такая погода привычна зимой, но, когда в ноябре морозы за двадцать, да еще с ветром, холод пробирает до костей. Определенную роль тут играло самовнушение; внуши сейчас тому же продавцу, что сейчас январь, он вмиг перестанет трястись от холода.

— Нет, спасибо. Нам нужна куртка с полосками.

— Вот с полосками, — предложил парень.

— Нам нужна красная, — отказалась женщина.

— Вот красная с полосками.

— Мы хотим короткую.

«Сами вы не знаете, чего хотите, — скривился продавец, провожая клиентов ленивым взглядом. — Стопроцентно ничего не купят. Пешеходы». Мимо прошла женщина, торгующая хамсой, и парень остановил ее. Еще купил у нее стакан относительно горячего кофе.

Наконец в предпоследней палатке Аксеновы нашли то, что искали. Ольга надула очередной пузырь и тронула мать за руку:

— Вот такая куртка была у меня.

— Ты уверена? — спросила Наталья.

— С тобой хоть никуда не ходи! Конечно, уверена.

— Не разговаривай таким тоном с матерью! — строго выговорила Наталья.

Продавщица тут же сняла куртку с плечиков.

— Как раз ваш размер.

— А меньше нет?

— Зачем вам меньше? — удивилась продавщица. — Сейчас молодежь носит все чуть великоватое.

— Нам надо впритык, — сквозь зубы, теряя терпение, произнесла Аксенова-старшая. Прилипчивые торгаши начали действовать ей на нервы. И она искренне удивлялась, почему среди них не видит своего мужа, который так же легко мог вывести ее из себя.

Женщина пожала плечами: «Покупатель всегда прав». Порывшись в огромном полиэтиленовом пакете, нашла нужный размер.

— Будете мерить?

— Обязательно, — отрезала Наталья.

Ольга едва влезла в куртку: руки по локоть торчат из рукавов, полы едва закрывают пупок.

Аксенова обошла вокруг дочери.

— Ну как? — осведомилась Ольга.

— Нормально, — заявила мать. — Снимай.

— Что, будете брать?! — изумилась продавщица.

— Представьте себе! — В голосе стоматолога просквозило неприкрытое хамство. — Мы будем брать. Да еще заплатим деньги. Кстати, сколько стоит куртка?

— Для вас я сделаю скидку, — с готовностью отозвалась продавщица. Она положила куртку в пакет и долго смотрела вслед покупателям. Потом резонно подумала: «Может, не себе купили?»

30

Ира Козлова, слегка смущенная вниманием взрослых, стояла посередине комнаты. На ней новая куртка, на голове вязаная шапочка. Короткие полусапожки, в которых она пришла, решили оставить при ней. И уже в который раз она исполняла дурацкую, на ее взгляд, просьбу улыбнуться.

Овал лица у девочки был Санькин, такой же курносый нос, даже разрез глаз. Но вот подбородок был не Санькин: по сравнению с ним у Ирины он был слегка удлинен.

— А ну-ка положи руку на подбородок, — попросил Аксенов. — Как будто ты задумалась. Но продолжай улыбаться. Такая задумчивая улыбка.

«Режиссер, — ухмыльнулась Наталья. — Кинопробщик».

Следователь повернулся к Кавлису.

— На фотографии сходство будет очевидным, — заверил он и обратился к девочке: — Ирочка, иди на кухню, Оля тебя угостит чем-нибудь. Вас я тоже попрошу оставить нас, — сказал он Ириной маме.

Вместе с Ириной Козловой пришла ее мать. Пришлось пригласить ее, чтобы все было сделано официально, с соблюдением законности. Естественно, Козлову-старшую в интересах следствия попросили не распространяться. И Козлову не надо было заверять, что ее дочь может оказать помощь следствию, она поняла это, едва взглянув в удостоверение майора юстиции Аксенова.

Проводив Козловых взглядом, следователь продолжил:

— Итак, сходство будет очевидным. Что-то скроет изображение на экране телевизора. Нам важен сам факт показа фотографии, особо вглядываться никто не будет. Главное — это сама информация, одежда, общее сходство, которое известно только нам. Я думаю, это не только проскочит, но и пройдет на «ура».

— Да, ты прав, — ответил Николай. — Сделаем несколько снимков, выберем наиболее подходящий.

— Естественно, не один.

— Так, стоп, — Кавлис, вспоминая, нахмурился. — На Санькину куртку я приколол эмблему «беркутов». Мне кажется, стоит повторить. У меня есть свой знак.

— Это мелочь, но, думаю, не помешает. В какой-то степени, если похитители обратили внимание на эмблему, это будет выглядеть более чем убедительно.

— А они могут поинтересоваться, откуда у мальчика такой знак? — спросила Татьяна.

— Вряд ли, — ответил Николай. — Красивый, но строгий значок. На обороте фамилия обладателя и год вручения. Я не думаю, что его будут досконально изучать.

— Да, — подтвердил Аксенов, — сейчас почти вся молодежь носит значки. Вот на одном парне я видел традиционное «Ай лав ю» с красным сердечком. На другом: «Кончил мимо, гуляй смело».

— Вот, — Наталья всплеснула руками. — А я все удивляюсь, откуда моя дочь черпает подобные выражения. Оказывается, от собственного папаши.

— Ну, — протянул Аксенов, — может, она и слышала что-то, но вряд ли ей понятен смысл.

— Да уж не бойся. Чехлы надувать не будет.

— Какие чехлы? — не понял муж.

— Которыми ты последнее время очень редко пользуешься, — поддела его женщина. — На языке молодежи так называются презервативы. К твоему сведению.

— Надо записать, — неожиданно смущаясь, пробормотал следователь. — Ну что, начнем работать? — спросил он эксперта. Сам Аксенов торопился; на Краснодонской, где погибла Елена Окладникова, его ждала следственная группа. Пока там работал его помощник Прокопец.

А еще Аксенов задумывался над следующим фактом. Странно или нет, но, кроме Радеева, никто из жителей Новоградской области не опознал Виктора. Только по этому факту можно было сделать вывод, что Виктор не местный. Он молод, у него должны быть родственники, знакомые, соседи. И неужели хоть кто-то из них не видел передачу и не узнал его по фотографии? Вряд ли. Передача пользовалась у новоградцев успехом. И Виктора нельзя было отнести к категории граждан без определенного места жительства. У него на руке были дорогие часы, фирменная куртка — правда, потерявшая былой лоск, то же самое относилось к ботинкам. Да и кто пойдет на убийство бомжа, какая порядочная деловая женщина станет водить с таким знакомство. А его не просто убили, за ним охотились. Рана на его ноге оказалась примерно месячной давности; извлекли пулю, определили оружие, из которого она была выпущена, отметили характерные следы на оболочке от нарезов канала ствола, запустили в работу.

Тут Аксенов просто не мог предположить, что определенными лицами в этом вопросе будет проявлена халатность. Как и полагается, пистолет, закрепленный за сержантом Зубковым, в свое время побывал на контрольно-испытательном стенде, предназначенном для определения баллистических характеристик, но данные контрольного отстрела не попали на стол следователя из-за преступной небрежности отдельных лиц.

Да, серьезное дело, иначе не назовешь. Обычно при обнаружении неопознанного трупа следствие выдвигает три версии. Первое: потерпевший является местным жителем. Второе: приезжим, имевшим ограниченные контакты с местным населением. И третье: никому в данной местности не известным. Опуская обработку первых двух версий, следовало остановиться на третьей. Во-первых, максимально используются исходные данные: материалы осмотра трупа, его одежды, обуви (назначается ряд экспертиз внештатным экспертам-товароведам), имевшихся при нем вещей, предметов. В органы прокуратуры и внутренних дел направляются отдельные поручения для проверки оперативно-поисковых и розыскных дел и заявлений о без вести пропавших. К уголовному делу приобщают истребованные из органов внутренних дел материалы по установлению личности неизвестного. Одним словом, множество обязательных действий, обычных при убийстве неустановленного лица.

Еще вчера при осмотре трупа Виктора судмедэксперт изъял микрочастицы с рук, которые могли соприкасаться с преступником; содержимое внутренней поверхности носа, рта, между зубами, образцы волос; наконец, труп был дактилоскопирован, дактокарта отправилась в информационные центры МВД, ГУВД, УВД для проверки по дактилоучету.

Пока в этом направлении следствие не продвинулось ни на шаг.

В морге, перед тем как сфотографировать, Виктора побрили. Судебный медик пошутил: «Сразу помолодел на несколько лет».

* * *

Снимать решили во дворе. Но Николай отложил съемку на некоторое время. Он съездил домой и снял со своего берета отличительный знак «Черных беркутов». Он бережно приколол его на куртку девочки и отошел в сторонку.

Фотограф сделал несколько снимков.

Все это было хорошо, однако Кавлис даже предположить не мог, что знак элитного подразделения уже сыграл значительную роль в дальнейшей судьбе Саньки; что имя бывшего майора спецназа уже несколько раз было произнесено за эти сутки.

31

В семь часов вечера Сергей Марковцев устроился возле телевизора. Начались «Новости» на местном канале. Уже второй день его интересовала хроника происшествий. Вчера Марковцев внимательно смотрел репортаж с места гибели Елены Окладниковой. И он послужил неким театрализованным приложением собственно к действу его боевиков. Он — грамотно распорядился, они — компетентно выполнили приказ.

В тот вечер Марковцев ждал еще одного сообщения, но оно не прошло по ТВ. А дела, в которых Сергей так или иначе принимал участие, обычно пресса стороной не обходила. Но это особый случай, его боевики действовали по своему усмотрению, плюс стечение некоторых обстоятельств. Однако все это от самодовольства Марковцева, и он это понимал. Можно было взглянуть шире, но не позволяли вечно прищуренные глаза. А постоянное недовольство, которое читалось на его лице, — только маска.

Чего стоил хотя бы тот факт, когда, возглавляя особый отряд ГРУ «Ариадна» и имея соответствующее удостоверение, он мог похвастаться другим, но с теми же начальными буквами ГРУ... Дальше шло продолжение, но мало кто обращал на него внимание. Владельцу подобного удостоверения был открыт доступ к любой информации какого бы то ни было государственного ведомства России.

Самодовольство перло изнутри, но маска сдерживала его, глаза смеялись, но только внутрь себя. Не он создал в короткий срок мощную силовую организацию с практически безграничными полномочиями, но он стал во главе отряда особого резерва. У организации было свое имя, но чаще участники называли ее трестом или синдикатом. Но «трест, который лопнул», — не его, конечно же, вина. Пришлось спешно покинуть столицу и осесть в Новограде.

Мирская жизнь только называлась таковой, уйти от нее или сделать вид было проще простого.

Фактически вся карьера Марковцева как военного прошла на нелегальном положении. Не пришлось привыкать к новой жизни, она оказалась до боли знакомой. Появились некоторые обременительные обязанности настоятеля монастыря, которые вначале он пытался исправно нести, но вскоре бросил. Суровые будни монахов скрылись от посторонних глаз за чертогами обители.

Свято-Петров монастырь принадлежал патриархии. Из патриаршей канцелярии два раза приезжали с проверкой. У настоятеля была своя точка зрения относительно православия, сановные канцеляристы вначале с опаской, а потом с неподдельным интересом слушали немного развязного настоятеля.

— В советские годы мы не были атеистами, — проникновенно, никому не подражая и ни у кого не перенимая мыслей, говорил главный монах, — не жили без веры, как сейчас утверждают многие священники, особенно с нашей, православной стороны. Без веры жить нельзя, и мы верили в коммунизм, подсознательно пытаясь разглядеть за этим понятием что-то божественное. Теперь оказалось, что коммунизма нет и быть не может. Как следствие, из наших душ ушло что-то божественное. На какое-то время мы остались без веры, а душа без нее — ничто. Мы превратились из людей в неких бездушных монстров, что сразу сказалось на обществе в целом и на каждом в отдельности. Поэтому мы кинулись в храмы; священники, радуясь, получили паству и тут же вылезли наружу.

Очень опасный монах, решили патриаршие канцеляристы. Он просто пах крамолой.

Однако обитель понравилась богатым подворьем, умело ведет хозяйство отставной силовик. И... чем-то подкупил он канцеляристов, своей прямотой, смелостью суждений, верой в то, о чем думает и говорит. Но тут они проявили узость мышления, так как не знали, о чем действительно думает настоятель монастыря, в миру — Сергей Марковцев.

* * *

Время на часах — 19.15. Скоро в «Новостях» должна прозвучать информация, которую ждал Сергей Марковцев. С одной стороны, ему было все равно — говорит ли правду его маленький пленник или лжет. Но так или иначе положение дел с Виктором Толкушкиным оставалось очень серьезным, но интересным — две составляющие риска. И чем больше будет знать Марк, тем скорее разрешится целый ворох проблем, так неожиданно свалившихся ему на голову.

На семьдесят пять процентов он был уверен, что мальчик обманывает, на самом деле у него есть не только дом, но и родители, куча родственников, толпа приятелей-одноклассников, две или три маленькие воздыхательницы, — мальчишка он красивый: белокурый, синеглазый. И как не забеспокоиться родителям, когда пропало такое сокровище? Стало быть, его уже ищут.

На секунду Марковцев задумался. Затем быстро поднялся. По его приказу через две минуты перед ним предстал пленник: по-прежнему бледный, но не сломленный. Настоящий мужик, невольно одобрил Марк. Ему всегда нравились люди с твердым характером, независимо от того, враги они или друзья.

— Садись, — Сергей гостеприимно подвинул мальчику стул. — Сейчас мы посмотрим с тобой телевизор. Не хочешь раздеться?

Санька сел, но куртку не снял. На экран телевизора демонстративно не смотрел. У него свое кино в камере на нижнем этаже. Крыс-то не очень много, но на-аглые. Смело ходят по камере, не боятся. И Санька не очень испугался. Он просто не обращал на них никакого внимания. Вспоминал мать, Таню, Николая, часто думал о Витьке. Как все быстро произошло! Ведь только что перед ним был живой человек, и вот раз — и нет его.

Страх прошел, а вот неприятное чувство, наверное, останется в нем навсегда. Для себя Санька вывел собственную формулу страха: это боязнь и жуть. Без жути нет настоящего страха, так же как и без боязни. Боязно — еще не страшно. Потом он понял, что неприятное чувство, связанное со смертью друга, скорее не неприятное, а жуткое. Или какая-то смесь. У него много было времени, чтобы посидеть и пофилософствовать, хотя он и не понимал, что занимается чем-то сверхсерьезным. И постоянно терзался воспоминаниями, гоня от себя страшную картину кончины друга, его мертвые полуоткрытые глаза и кровь, брызнувшую из раны. И еще эта прилипчивая фраза: раз — и нет его.

А убийцы виделись ему неодушевленными, словно они сошли с экрана телевизора. Какие-то они плоские были в его воображении, но так быстро поворачиваются, что кажутся объемными, как в видеоигре.

Санька невольно посмотрел на телевизор, боковым зрением уловив жест хозяина. Монотонный голос с экрана назвал Санькину фамилию, имя, а до этого сказал: «Пропал мальчик» — как в мультике про почтальона Печкина.

И вдруг Санька увидел... себя? Да нет, это не он. Хотя... Вон он, значок с «беркутом», у него на груди; куртка такая же, шапка. Но как-то глупо он улыбается, почему-то схватился за подбородок, словно небрит. Эх, чуть бы покрупнее показали, он бы сразу определил.

Коля...

Это Коля дает ему знать, что помнит о нем.

«Мальчик был одет... в этой одежде он ушел и не вернулся... фотография сделана за неделю... просьба сообщить... большое вознаграждение... родители...»

Санька уткнулся лицом в ладони. Нет, он не плакал, он прятал свои горящие глаза. А этот проницательный человек мог многое прочесть в них.

Марковцев рассчитывал именно на такой результат, он понял состояние мальчика, угнетающая действительность, «плохие дяди» — и где-то рядом близкие ему люди, которые встревожены, ищут его. И еще неизвестно, у кого сердце болело больше, — у них или у самого мальчика.

Сергей громко рассмеялся:

— Ну вот ты и попался, маленький врун! Теперь мне есть куда позвонить и поговорить с твоими родителями.

«Давай, — думал Санька. — Коля тебя уже заждался». Сергей увидел все, что хотел. Теперь предстояло серьезно обдумать дальнейшие шаги.

— Вот и все, мой маленький друг, — сказал он. — Вечерняя сказка для малышей окончена. Ступай в свою комнату, там тебя ждут твои мохнатые игрушки.

* * *

Еще долго Марк мерил шагами то свою комнату, то полутемный коридор монастыря, изредка бросая взгляды на часы. Он думал, стоит ли сообщать о заложнике своему компаньону.

«Если бы не предательство Виктора Толкушкина...» — в который раз пришли мысли. И так же ушли.

Думать можно до конца своих дней, а решение принимать нужно сейчас.

Ну, подстегнул себя Марк, давай.

Он вернулся в свою комнату и, накинув поверх спортивного костюма пуховик, вышел на мороз.

Десять километров по промерзшей грунтовке, и он сделает очередной телефонный звонок. Ему ответит голос с кавказским акцентом и на предложение срочно встретиться ответит утвердительно. Только утвердительно. Ваха Бараев от подобных сделок еще ни разу не отказался. Это его работа.

«И моя тоже». Сергей завел двигатель и, включив дальний свет, выехал со двора.

Глава 10

32

Рутинная работа по дополнительному осмотру места происшествия заняла немного времени. Практически Аксенов только прослушал обстоятельный доклад своего помощника. Теперь предстояло ознакомиться с материалами первоначального осмотра, проведенного следственной группой капитана милиции Бочарова, прочитать кипу протоколов, ознакомиться с показаниями соседей и прочее, прочее.

Капитан передал следователю прокуратуры полуобгоревший фотоальбом — одну из немногих вещей, которая так или иначе заинтересовала его. Вчера Бочаров успел побеседовать с родителями погибшей. Их ответы почти полностью совпали с показаниями Радеева. Дочь позвонила им, сказав, что надолго уезжает. Нет, они не обеспокоились, она и раньше уезжала: в Москву за товаром, часто ездила отдыхать за границу, два или три раза была на Кипре. Дочь самостоятельная. Несколько отдалилась от них, перестала родниться, но такова уж теперешняя жизнь. В последний раз она звонила им неделю назад, сказала, что отдыхает в Афинах, скоро приедет. Голос у Елены был усталый, да и связь плохая, успели обменяться только несколькими фразами.

А родители звонили ей буквально вчера, выслушав ее голос по автоответчику. Какое сообщение оставили? Родители, мол, звонят, что же еще...

Теперь самому Аксенову предстояло побеседовать с родителями погибшей. И задать вопрос про ее знакомого Виктора.

Кавлис постоянно находился рядом. Что-то неприятное шевельнулось в Аксенове: как телохранитель. Неужели так чувствуют себя те, кто вверяет свою жизнь охранникам? В нем сразу зародилась обеспокоенность, появилась неуверенность в себе, ожидание... «Да, не сладко приходится важным персонам», — подумал следователь. Не хотел бы он оказаться на их месте. А может, они быстро свыкаются с такими ощущениями? «Не знаю, я бы не свыкся».

Так или иначе, но двоюродный брат стал действовать ему на нервы, Дмитрий не мог сосредоточиться на простых мыслях. Сейчас Николай сидел в его кабинете. В отсутствие Прокопца занял место помощника.

— Коля, как ты думаешь, — спросил следователь, — мне что-нибудь угрожает?

Кавлис оторвался от полуобгоревшего фотоальбома Окладниковой и удивленно посмотрел на брата.

— В каком смысле?

— Ты был когда-нибудь телохранителем?

— Нет.

— Я так и понял. У тебя это получается непрофессионально. Я видел, как работают профессиональные телохранители. Один раз возле банка остановился громадный лимузин. Спереди и сзади него взвизгнули тормозами джипы с мигалками. Из них вывалились... — следователь тщетно подыскивал определение. — Даже и не знаю, как их назвать. Одним словом, вывалились. Мне-то ничего не угрожало, но, честное слово, стало не по себе, когда они провожали своего босса в банк. А он словно и не замечал их, спокойно думая о своем, даже как-то рассеянно шагая к дверям банка. Понимаешь, о чем я хочу сказать?

— Понимаю, — отозвался Кавлис. И пояснил: — Это все видимость. Тебя они напугали, клиентам банка стало нехорошо. Но снайперу на крыше эта суета до лампочки.

— Да, здорово ты понял, — вздохнул Аксенов. — Я просто удивляюсь твоей сообразительности. Ты закончил разглядывать альбом?

— А что?

— Дай его мне, — потребовал следователь. Изображая нетерпение, он пощелкал пальцами.

— Одну минутку. Я нашел одну интересную фотографию.

— Знаешь, Коля, мне лавры триумфатора ни к чему, и ты всю свою жизнь от них отказывался. Но, честное слово, я бы первым хотел обратить внимание на одну интересную фотографию. Дай сюда альбом.

Кавлис вынул из него один снимок и передал альбом брату.

Аксенов даже не взглянул в него. Он сердито стал рыться в бумагах дела.

— Очень четкий снимок, — через какое-то время сообщил Николай. — На удостоверении Виктора отчетливо просматриваются три золотистые буквы. Ниже — то ли «Щит», тол и... Не разберу.

У Аксенова не получилось выйти из-за стола спокойно: опрокинув стул, он мгновенно оказался за спиной брата.

* * *

В тот день было очень жарко. Июль. Бетонные коробки домов раскалились до предела. Редкий случай, но корейский кондиционер в квартире Елены вышел из строя. Животворный микроклимат в ее комнате, который благоприятно влиял на организм, сменился духотой. Пришлось открыть балконную дверь. Квартира тотчас наполнилась уличными звуками, снизу донесся запах пыли и выхлопных газов. Такие запахи особенно остро ощущаются человеком в период болезни, ранней весной, когда организм подвержен авитаминозу. Человек с глубокого похмелья порой не различает других запахов, вся атмосфера кажется ему зараженной.

Они обедали вдвоем. Виктор снял легкую рубашку с коротким рукавом, повесив ее на спинку стула. На пол упала пачка сигарет и удостоверение. Он поднял их и положил на стол.

Он был крепким парнем. При малейшем движении под кожей перекатывались мускулы.

У Елены сложилось впечатление, что сейчас Виктор должен ступить на подиум, где, как лучшему атлету, ему вручат кубок.

— Не двигайся! — предупредила она.

Взгляд девушки метнулся к серванту с хрусталем. Она сняла со стеклянной полки высокую цветочницу, действительно походившую на кубок, и вручила Виктору.

— Улыбочка! — Она смотрела на него в видоискатель камеры «Кодак». — Ну, Витя!

Толкушкин дурашливо наморщил нос.

— Так?

— Нет. Просто скажи букву "ы".

— Ы.

— Витя! Я не успела. Затяни.

Толкушкин, забавляясь, затянул:

— "Ой, мороз-мороз".

Девушка бессильно засмеялась. Топнув ногой, наигранно закапризничала. Наконец парень удовлетворил ее просьбу, и она сделала хороший снимок. В кадр попала пачка сигарет; поверх нее — удостоверение.

Жаль, что Виктору только изредка удавалось остаться у девушки на ночь. Она понимала его — работа, отряд спецназначения. И он запретил ей кому бы то ни было называть его фамилию. Такая полулегальная жизнь ее не устраивала, они словно прятались от всех, занимались любовью, опасаясь, что за ними наблюдают.

И все это закончилось в один момент, когда однажды она не увидела на лице любимого человека привычной улыбки, глаза его смотрели настороженно.

— Сядь, Лена. Сегодня я просто обязан рассказать тебе, кто я на самом деле.

Поначалу девушка растерялась, но постепенно ее растерянность перешла в испуг.

Виктор положил перед ней удостоверение, которое она не раз держала в руках, смеясь над фотографией, где Виктор был запечатлен, как она выразилась, «в скверном расположении духа». Такое же дурное настроение полностью овладело и ей. Еще ничего не понимая, но ожидая объяснений, она тронула пальцем золотистый оттиск трех букв: ГРУ. Даже непосвященный мгновенно разберется с этой аббревиатурой. Но то была не аббревиатура. Эти буквы имели продолжение и сплетались в довольно простое, но рокочуще звучащее слово...

* * *

— Черт возьми, — проговорил Аксенов, поднося снимок к лицу. — Глазам не верю. Так вот что за птицу ты нашел в подвале. — Внезапно лицо следователя стало каменным. — Да, Коля, ты оказался прав, Саньке действительно угрожает серьезная опасность. И мне. И тебе.

— Объясни, что случилось, — терпеливо попросил Кавлис.

— Дело в том, Коля, что все три убийства и похищение мальчика, насколько я правильно разобрался в ситуации, совершены небезызвестной силовой структурой под названием "Группа «Щит». Слышал что-нибудь о ней?

— Нет.

— Так я тебя просвещу на этот счет, — невесело усмехнулся Аксенов. — Три более мелкие буквы внизу удостоверения ты разобрал правильно: «щит». А вот от слова «группа» осталось только три: ГРУ. Тут, на мой взгляд, расчета нет, однако с этими тремя буквами удостоверение смотрится весьма грозно.

— Что это за организация? — спросил Кавлис. — Легальная?

— Ты мне не поверишь. — Аксенов, вернувшись за свой стол, нервными пальцами размял сигарету. — Однажды я делал запрос в Министерство внутренних дел по поводу деятельности агентов "Группы «Щит» в нашем городе. Они требовали от прокуратуры доступ к материалам одного дела, которое я расследовал. Ответ из Москвы пришел на удивление оперативно. Согласно приказу министра внутренних дел России за номером 214-РММ от 23 июля 1995 года — как сейчас помню, — утверждалось создание подразделения "Группа «Щит». Мне рекомендовали содействие агентам этой организации.

Аксенов остановил движение Кавлиса жестом руки.

— Погоди, Коля, мне нужно срочно связаться с Москвой. — Следователь достал с полки книжного шкафа ежедневник за 1996 год и долго искал нужную ему информацию. Он был чрезвычайно сосредоточен. Его настроение тотчас передалось Кавлису, хотя он и так чувствовал себя скверно.

Аксенов набрал московский номер телефона, положил перед собой фотографию агента "Группы «Щит», которого знал только по имени.

На звонок долго не отвечали, за это время следователь успел сказать Кавлису:

— Человек, которому я звоню, возглавлял следственную группу по делу «Щита».

— Значит, все-таки криминал?

— Тихо, — Аксенов выставил ладонь. — Николай Николаевич? Добрый день. Аксенов Дмитрий Иванович из прокуратуры Новограда. Не вспомнили?

У следователя московского РУОПа Николая Баженова была отличная память. Однако в этот раз он попросил собеседника напомнить о себе более конкретно. И тут же пожалел об этом, потому что вспомнил молодого следователя по особо важным делам городской прокуратуры. В 1996 году он лично приезжал в Новоград, чтобы побеседовать с Аксеновым, тогда его интересовали контакты следователя с агентами "Группы «Щит».

Несколько неумело реабилитируясь, Баженов перебил следователя на полуслове:

— Ну как же не помнить, Дмитрий Иванович? Даже вкус вашей «Новоградской» водки отлично помню. Честно говоря, не ожидал от вас звонка. Слушаю вас.

Баженов знаком отпустил нарочного из районного отделения милиции, принесшего в управление важный для полковника материал. Прикрыв трубку ладонью, бросил ему вслед:

— Посиди в коридоре. Я позову тебя. — Когда за офицером закрылась дверь, продолжил разговор с Новоградом. — Да, я слушаю, Дмитрий Иванович.

Баженову было сорок два года, небольшого роста, крепкого телосложения. Когда учился в школе, всегда носил Длинные волосы, сейчас от них мало что осталось. Он всегда выглядел безупречно: свежие рубашки, хорошо отутюженные брюки; тщательно ухаживал за своими усами цвета пшеницы, любил запах хорошего одеколона. Стереотип российского сыщика бледен, почти неосязаем, однако Баженов выглядел именно следователем. Может быть, его выдавал прозорливый взгляд, высокий лоб, непринужденная и спокойная манера вести разговор.

— Николай Николаевич, вас все еще интересует информация по делу "Группы «Щит»?

Да, полковника РУОПа эта информация интересовала. Два месяца назад, несмотря на то что многие члены криминальной группировки «Щит» были осуждены на различные сроки, прокурор страны под нажимом президента России своим приказом вернул дело на доследование. В нем осталось много белых пятнышек и два больших: равно как и руководитель преступной группировки, следствию не были известны имена так называемой группы особого резерва — боевая единица этой криминальной организации, занимающаяся заказными убийствами и похищением людей. А дело пытались закрыть только по одному предположению, подкинутому сверху: руководителя как такового не существовало вообще. Была только правящая группа лиц, куда входили высокопоставленные чиновники. Но их голов наказание не коснулось, они сдали удостоверения, оружие и документы, подтверждающие ношение огнестрельного оружия и его применение. Как правило, разоблачения такого рода носят довольно скандальный характер, а тут еще их связь с криминальными элементами (или даже непосредственное руководство) порочила целые государственные ведомства.

Одним словом, избегая черных пятен, их хотели заменить на белые и дело закрыть, ограничившись судом над рядовыми членами "Группы «Щит». Но неожиданно грянул гром: полковник Зарецкий со своей следственной группой вышел на руководителя отряда особого резерва «Щита» Усманова и его боевиков. При проведении силового акта группа Усманова была уничтожена. На базе боевиков были найдены неопровержимые улики, доказывающие их противоправные действия. В частности, оружие, из которого были убиты несколько человек.

Но не всех бандитов сумел обезвредить Зарецкий. Буквально на следующий день он был убит возле подъезда своего дома. Чьих рук это дело, было ясно как день. Но главное, несмотря на трагический исход, был обезврежен руководитель резервной группы «Щита» Усманов.

Так думали год назад. Но вот сейчас вскрылись новые детали, инициатором которых выступило ФАПСИ. Следственная группа агентства правительственной связи доказала, что Усманов и его коллеги по работе никоим образом не могли совершить преступления, в которых их обвиняли. Тяжелая, долгая работа, на которую ушло почти двенадцать месяцев. Их старания четко доказывали, что в деле Усманова присутствовала жестокая провокация, инициатором которой мог выступить только один человек: полковник милиции Леонид Зарецкий. Стало быть, «резервисты» продолжали существовать. То есть могли продолжить свою преступную деятельность, воодушевленные безнаказанностью. И рядовые члены этой боевой единицы (по непроверенным данным, количество боевиков составляло восемь человек), и их руководитель представляли серьезную опасность.

— Да, такая информация меня очень интересует, — ответил Баженов, акцентировав слово «очень». — У вас дополнения или вскрылось что-то новое по этому делу?

— По пустякам я бы вас тревожить не стал. Новое, Николай Николаевич. В настоящий момент я веду дело, которое насчитывает три трупа. У меня есть все основания предполагать, что один из них — член «Щита». Также я допускаю, что его убийцы — бывшие агенты этой организации.

— Когда произошли убийства? — осведомился Баженов, делая пометки в перекидном календаре. Если бы следователь не отослал нарочного в коридор, тот наверняка бы отметил тень беспокойства на лице полковника.

— Позавчера. Трупы обнаружили только на следующий день.

Баженов задумался, помрачнев еще больше. Дела, которые возвращают на доследование, почти всегда носят определение «висяк». Очень трудно спустя довольно продолжительное время, в который раз перечитывая материалы дела, выжать из них что-то полезное. По сути, это тропа, причем хорошо утоптанная. Редко бывает, когда с грязной обочины на тропу вдруг выходит некто грузный и оставляет хорошо видимые отпечатки. Сейчас же реально существовал «некто», следов он не оставил, но, образно говоря, над тропой все еще витала его недавняя тяжелая поступь. Может быть, в этот раз полковнику повезет и он сумеет выйти на след группы профессиональных убийц.

Баженову предстояло доложить о разговоре с Аксеновым руководству, согласовать вопрос о командировке в Новоград, а также потребовать от следователя прокуратуры официального сообщения на свое имя или на имя руководителя московского РУОПа (обычно это телефонограмма). Однако в таком деле Баженов решил исключить всех «посредников», включая и операторов. Он продиктовал Аксенову номер личного факса.

— Дмитрий Иванович, сбросьте мне ваше интересное сообщение как можно быстрее. — И, может быть, преждевременно благодушно произнес: — Ваш спиртзавод по-прежнему выпускает качественную водку?

— Можно подолгу смаковать ее во рту, — доходчиво объяснил Аксенов.

— Так я надеюсь на угощение, Дмитрий Иванович. Ждите в гости. Завтра не обещаю, но послезавтра буду у вас.

Сурово, подумал Аксенов. Очень сурово. Вот тебе и Санька... Похоже, малец поможет поставить в этом деле последнюю точку. Но вот какова цена... Зацепок пока маловато: явная охота на агента «Щита», его труп, труп подруги, орудия убийства, одно из которых оказалось весьма любопытным: шнур от куртки. Сейчас работают в этом направлении штатные эксперты-товароведы Российского федерального центра судебной экспертизы МЮ РФ (Москва, Кропоткинская набережная, 15), куда срочно отправили шнур от куртки, пытаются определить модель одежды. Следствие только в начале пути, и не с такими уликами выходили на след преступников, но главное — это мальчик. Он сейчас в руках членов, без преувеличения сказано, таинственной и очень мощной криминальной группировки. Собственно, поиски Саньки напрямую выводят на «групповцев».

Но в следственных делах Аксенов не привык хлопать себя по бедрам, закатывать глаза от бесконечной и нудной рутины. На то он и следователь. В свои неполных тридцать два года столько листов бумаги исписал — десяток романистов позавидует; столько версий выдвинул — самому порой страшно. И столько преступлений раскрыл — самому не верится. Это сейчас. Но каждый раз, заводя новое уголовное дело, он верил, что оно будет раскрыто. Глаза боятся, руки делают.

— Ну что, Коля, — сказал Аксенов, закончив телефонный разговор с полковником Баженовым. — Подмога к нам едет из Управления по борьбе с организованной преступностью. Вместе с московскими сыщиками мы быстро это дело раскрутим. — Неожиданно Аксенов вспомнил еще одного руоповца, новоградского (шестой отдел ГУВД, региональное управление по борьбе с организованной преступностью), майора Кабанова, который за деньги продавал информацию о преступных группировках другим злоумышленникам. Тогда это дело, которое вел Аксенов, неожиданно предстало совсем в ином свете, и он по своей личной инициативе — впервые за свою следственную практику — так и не довел его до конца. Оно и сейчас висит на нем нераскрытое.

Что удивительно, он и преступников знал, с тремя из них, включая самого Кабанова, здоровался за руку, но именно поэтому лежит в его сейфе такой серьезный «висяк».

Аксенов достал из шкафа портативную пишущую машинку «Свияга» и со скоростью опытной машинистки отстукал сообщение на имя Баженова. Через десять минут следователь московского РУОПа, вложив в рабочую папку полученный из Новограда факс, входил в кабинет начальника.

33

— Вам кого? — спросила Татьяна, слегка испугавшись вида молодого человека. Перед ней стоял рослый парень: здоровый, лицо квадратное, с мороза красное, нос седлом, выражение глаз, однако, доброе.

— Пардон, — парень разогнал перед собой сигаретный дым и щелчком отбросил окурок на лестничную клетку. («Очень культурный», — подумала женщина.) — Мне Николая Александровича, — сказал он.

— Его сейчас нет. Может, ему что-нибудь передать?

Тот пожал плечами.

— Я Зенин Михаил. — Сказал как отрезал.

— Ах, вы тот самый Миша... — Татьяна посторонилась, пропуская гостя в квартиру. — Мне Николай говорил, что вы должны приехать. Только... — Она замялась. Перед ней стоял настоящий «беркут», за плечами которого два десятка успешно проведенных боевых операций, спасший не одну человеческую жизнь. Николай рассказывал ей о нем, но... Она никак не ожидала, что уКолиного боевого товарища такой разбойничий облик.

Женщина справилась со смущением и сказала:

— Николай не описал мне вашу внешность.

— Я бы сам затруднился, — ответил Зенин, снимая куртку в прихожей.

— Не холодно вам? — спросила Татьяна, с сомнением глядя на кожаную куртку без меховой подкладки.

— Привычка, — отозвался Зенин, довольно бесцеремонно разглядывая хозяйку. — Да и на улице тепло.

— Ого! — смеясь, воскликнула женщина. — Двадцать два градуса! Проходите. Сейчас я пельменей сварю. Только магазинные. Будете?

— Буду. В кастрюлю положите пару луковиц и лавровый лист, — распорядился он и по-хозяйски расположился на диване. Потом, спохватившись, встал и шагнул к женщине. — Вы не сказали, как вас зовут.

— Таня, — представилась она.

Он осторожно пожал ей руку и кивнул на телефон:

— Я позвоню?

— Пожалуйста, — она скрылась на кухне, слушая, как громко и радостно приветствовал гость какого-то Костю:

— Как дела, мазила? Угадай, откуда я звоню? Не-а... Не-а... Ну куда тебя занесло?! Там холодно. Бери ближе... Еще ближе... Ну надо же, как быстро догадался! И года не прошло. Хохол тебе не звонил?..

Зенин бросал пельмени в рот, как в топку, ел их с хлебом. Проглотил обе вареные луковицы. Татьяна невольно поморщилась: жареный лук — даже вкусно, маринованный — просто объеденье, но вареный...

Она молча смотрела на Михаила и с каждым проглоченным им пельменем убеждалась, что с Санькой все будет в порядке. Она улыбнулась «беркуту»:

— Еще сварить?

— Да нет, — отказался гость, — спасибо. Николая дождусь. А вы давно тут... эта, — он окинул взглядом кухню, — хозяйничаете? Я ведь ничего не знаю. Может, вас поздравить надо? А я без подарка!

— Рано пока поздравлять, — слегка смутилась женщина. На ее лицо снова набежала тень беспокойства.

Гость заметил перемену в ее настроении.

— Что-то серьезное случилось?

Она кивнула. Глаза ее непроизвольно наполнились слезами.

— Ничего, — успокоил Зенин, — это бывает. Разберемся.

34

Директор новоградской обувной фабрики «Сапожок» принимал Аксенова у себя в кабинете. Юрий Логинов около года назад подписал очень выгодный контракт с итальянской фирмой «Эпин-Дизайн», и фабрика под своей торговой маркой стала выпускать довольно качественную обувь. А раньше... Раньше про обувь новоградского «Сапожка» можно было сказать следующее: «Папе сделали ботинки. Папа ходит по избе, бьет мамашу. Папе сде... лали ботинки...» И все сначала. А сейчас Логинову не стыдно было закинуть ногу на ногу, показывая пару изящных полуботинок собственного производства.

Он тепло приветствовал гостя, долго не отпуская его руку.

— Ты впервые у меня на фабрике? — Логинов тронул спинку кресла. — Садись сюда, Дима. — А сам прошел за свой стол. Гордясь новым компьютерным оборудованием и обращая на него внимание гостя, директор нацелился на клавишу «Enter» и лихо нажал на нее. Тут же перевел взгляд на экран монитора.

— Я к тебе по делу, Юра.

— Конечно, — ответил Логинов, оторвав взгляд от экрана. — Бездельничать мы будем в субботу. Не забыл?

— Как можно! — горячо откликнулся Аксенов. — Только вот все забываю, сколько твоей Надежде исполнится... Помню только — юбилей. Двадцать пять? Тридцать?

— Это ты ей скажешь, — довольно рассмеялся Логинов. Одет он был с иголочки, белоснежные манжеты рубашки были видны настолько, чтобы можно было заметить элегантные запонки. Ногти аккуратно подстрижены, но не под корень, а опять-таки выставляя на обозрение белесые каемки, что намекало о чистоте и породистости директора.

Аксенов был не без глаз и все это заметил, однако подумал про себя, что еще год назад те же ногти были грубо обкусаны, манжеты рубашки застегивались на обычные пуговицы, подошвы сугубо отечественных ботинок оставляли вмятины на линолеуме, а сейчас совершенно бесшумно новая продукция пронесла директора по паркету. И порадовался за мужика: встал на ноги благодаря обуви.

Следователь окинул взглядом богатую коллекцию элегантной обуви на стеллажах, протянувшихся вдоль одной из стен кабинета, и возобновил разговор.

— Юра, тема разговора весьма необычна. Не все, что ты услышишь, должно остаться в тайне от твоих подчиненных, кое-что придется рассказать им.

— Интересно, — протянул Логинов. — Давай, давай, слушаю.

— Одним словом, Юра, мне нужна твоя помощь.

— Давай уточним: тебе лично или следствию? — Логинов устремил на свояка проницательный взгляд.

— А тебе самому как удобнее?

Директор пожал плечами.

— Мы мало общаемся, Дима, как говорится, не роднимся. У тебя свои дела, у меня свои. Одним словом, дела. Работать стало интересно — это факт, но личной жизни поубавилось. Мне удобнее помочь тебе лично.

«Сказал, как ботинки примерил, — подумал Аксенов. — Ни одной искренней ноты».

— Хорошо. Просьба необычная, сразу скажу. Можешь на время устроить к себе на работу одного человека?

Логинов слегка помрачнел. Если честно, то такой просьбы от свояка он не ожидал. Он вообще не любил все, что связано со словами «мохнатая лапа» или «волосатый кулак». Особенно сейчас, когда сам проявил инициативу, поднял на ноги свою «кирзовую» фабрику. Тяжелая работа, бессонные ночи, вечные переживания за производство и прочие сопутствующие штуки. «Сейчас самому надо бороться за жизнь, неужели Дима этого не понимает?» — подумал Логинов.

Видя изменившееся настроение свояка, Аксенов поспешил его успокоить.

— Это ненадолго, Юра, максимум на неделю.

— Да?.. А в чем смысл твоей просьбы?

— Смысл в том, чтобы ты устроил этого человека на руководящую должность. Скажем, подойдет пост твоего зама.

От неожиданности директор свистнул.

— Не свисти, денег не будет, — предупредил его следователь. — Причем оформить его нужно задним числом, примерно месяц-два назад. Теперь о том, что я сказал в начале нашего разговора. Естественно, в курсе будут твой заведующий кадрами, бухгалтер, еще пара-тройка человек, Хотя нет, вру, придется вводить в курс дела весь твой руководящий аппарат.

— Погоди, Дима, — перебил его Логинов. — Я что-то ничего не пойму. Ты можешь конкретно объяснить, зачем тебе это понадобилось?

— Человек, о котором я говорю, должен иметь руководящую, а именно прибыльную или денежную работу, если хочешь. Он должен выглядеть вполне состоятельным человеком, способным расстаться с энной суммой денег.

— А-а, — до Логинова стал доходить смысл «необычной» просьбы. Он покивал головой в такт своим мыслям. — Тогда поговорим обо мне — о твоем человеке потом. Что мне за это будет? Если я правильно понял, ты хочешь посадить в кресло моего зама своего человека, иначе говоря, подсадную утку. Потом сюда придет бритоголовая братва, наедет на него, он сделает вид, что испугался, отдаст деньги, ты — уже со своей братией — возьмешь вымогателей. А что дальше? Ждать потом наезда со стороны бандитов?

— Не забывай, где и кем я работаю, — напомнил Аксенов.

На это замечание Логинов махнул рукой.

— А многим ты помог?

— А многие обратились ко мне? — парировал следователь. — Если бы у людей хватало ума вовремя обращаться в милицию, всего этого безобразия в стране не было бы.

— Вам просто не верят.

— Не верят в наши силы, — поправил его Аксенов. — А почему?

— Черт его знает.

— Вот именно. Это большой вопрос, Юра. Но я не за тем сейчас здесь, чтобы вступать с тобой в полемику по наболевшим вопросам. Речь идет о конкретном случае, особом. Я прошу за Кольку Кавлиса. У него неприятности.

— У Николая? — удивился Логинов. — Неприятности? Да ведь он силовик!

— Несчастье может свалиться на голову любому. Кстати, вы же с ним не знакомы?

Директор невесело ухмыльнулся.

— Да как-то все понаслышке.

— Заодно и познакомитесь. Надежда твоя давно уже мечтает пожать Николаю руку.

— А я еще не дал своего согласия. Почему ты решил, что я сразу кинусь помогать тебе? Или твоему родственнику, неважно.

— У него действительно серьезные проблемы. А за тех людей, которые, возможно — я подчеркиваю: возможно, — войдут с ним в контакт, ты можешь не беспокоиться, мы намерены покончить с их бесчинствами раз и навсегда.

— Где это я уже слышал? — с издевкой в голосе произнес Логинов. И повысил голос: — Да я не за них беспокоюсь, а за себя, за свою семью.

— В конце концов, — не сдавался следователь, — тебя ведь могли в принудительном порядке заставить принять на работу, как ты сказал, подсадную утку.

— Зачем ты так, Дима? — обиделся Логинов и замолчал.

Про себя Аксенов улыбнулся. Он очень точно построил разговор, и Логинов сник. Теперь нужно дожать его.

— Значит, говоришь, у Надежды в субботу юбилей?.. Обязательно придем. — Следователь встал. — Ну, давай твою руку, я пожму ее, немного задержу в своей — чтобы потом долго ощущать твое дружеское тепло, и пойду. Давай твою руку, Юра, я пожму ее...

— Хватит, а?..

— Ну, давай твою дружескую руку, я хочу пожать ее.

— Перестань дурачиться!

— Ну дай мне твою «немохнатую» руку!

Логинов надолго задержал свой взгляд на Аксенове. И рассмеялся. Следователь сел на место. Директор покачал головой.

— Я никогда не видел тебя таким.

— Веселить людей — это моя вторая профессия, — сообщил Аксенов. — Однажды я рассмешил классную руководительницу своей дочери — Ольга приболела, пропустила занятия, мне пришлось написать оправдательную записку. Как, спрашиваю, учительницу зовут? Ольга говорит: «Адельма Саидовна». Вот я и написал по слуху: «Уважаемая Адель Массаидовна!» А Ольга, засранка, даже не поглядела, что я написал. Представляешь? А вообще у меня со слухом всегда было неважно, например, я долго думал, что Индира Ганди — это Инди Рыганди. Пока не прочел ее имя в газете.

— Ты уже начинаешь придумывать, — сомневаясь, сказал Логинов.

— Отнюдь, — по-гайдаровски отозвался Аксенов. — Я вот до сих пор ломаю голову: кто на ОРТ ведет репортажи — Шахно Загониева или Шахноза Ганиева. Ты не в курсе?

— Перестань дурачиться, — повторился Логинов.

— Нет, действительно любопытно было бы узнать. Так на чем мы с тобой остановились? На должности замдиректора?

Логинов покачал головой.

— Это место уже занято. Должность коммерческого директора твоему Кавлису подойдет?

— Нашему Кавлису, — поправил Аксенов. — Значит, я могу обрадовать парня?

— Наверное. С небольшой поправкой: огорчив меня.

— У меня тоже есть дополнения. Твой коммерческий директор будет носить не фамилию Кавлис, а не менее красивую — Шепелев.

— То есть?

— А это уже вторая часть разговора — первая окончена. Давай я пожму твою руку, и мы продолжим.

— Пошел к черту, — лениво проговорил Логинов, улыбаясь. Впервые, наверное, он видел перед собой действительно свояка, а не следователя.

— Значит, так, — продолжил Аксенов. — Новоиспеченный коммерческий директор торгового дома «Сапожок» Николай Александрович Шепелев: женат, жена — Шепелева Татьяна Георгиевна, сын — Александр, девяти лет от роду. Мальчик — реальное лицо, сейчас незаконно удерживается известной следствию преступной группировкой, возможно с целью выкупа.

— А где настоящий отец мальчика? — спросил Логинов.

— Пока настоящее местоположение отца мальчика следствию неизвестно, — сухо отозвался Аксенов. — Мать, со слов мальчика, умерла.

— Постой... А эта Татьяна... Георгиевна, кажется, она-то кто? Сотрудник правоохранительных органов?

Аксенов не ответил, дав свояку время подумать. Тот неотрывно смотрел на него.

— Непонятно, — покачал он головой. — Что, у мальчика нет ни отца, ни матери?

— Пока да. Эта женщина, Татьяна, и Николай Кавлис взяли мальчика с улицы. Так получилось, что Саша, видимо, стал свидетелем преступления, которое в настоящий момент я расследую. Опять же, возможно, его похитили. Не исключено, что преступники, коль мальчик находится в их руках, потребуют за него выкуп. Но это слабая надежда, практически это наш единственный, по-настоящему большой шанс выйти на них. Но дело в том, что я не знаю, как поведут себя похитители, какие у них планы и вообще что там у них в голове. А у тебя, Юра, если честно, шанс нечаянно встретиться с преступниками в своем офисе ничтожен. Рад за тебя заранее, но огорчаюсь за Николая.

— Вернул мне шпильку?

— Просто к слову пришлось.

— Не ври. Мне не надо врать, я по глазам вижу. Вернул.

— Пусть будет так, — пожал плечами Аксенов. — Я просмотрел телефонный справочник, там есть два номера твоей фабрики. Кто в административном здании отвечает на звонки именно этих телефонов?

— Как обычно, секретари. Две молодые девушки.

— С каждой из них мне придется поговорить лично. Они должны немедленно соединять абонента с коммерческим директором Шепелевым, кто бы его ни попросил к телефону. Этот кто-то, возможно, и будет тем человеком, который нам просто необходим. Фамилия Шепелев, произнесенная в трубке, и будет являться собственно сигналом к действию и подтвердит правильность выбранного следствием пути. Эти телефоны мы сегодня же возьмем под контроль.

— А ты не думаешь, что некто, которого вы разыскиваете, может просто прийти на фабрику, спросить, как ему найти коммерческого директора Шепелева? А ему ответят, что такой на фабрике не работает.

— Да, вероятность такого поворота событий исключить нельзя, она реально существует. Однако сегодня в вечерних новостях сообщат о пропаже мальчика, оставят только четыре телефона: «02», два номера твоей фабрики и один домашний самого Николая.

— Ты думаешь, преступники не могут «пробить» номера, чтобы узнать адрес?

— Могут. Но к тому времени на проходной фабрики будут нести службу люди из МВД, в частности, заменим вахтеров.

— У меня не вахтеры, а служба безопасности.

— Секьюрити? — с выражением, выворачивая губы, осведомился Аксенов.

— Именно.

— Это даже лучше. Так что на первый вопрос, будем надеяться, ответят именно они. Тут много нюансов не в нашу пользу, в дальнейшем по ходу будем исправлять ситуацию, корректировать. Обычная оперативная работа. Справимся.

— А если у преступников кто-то из знакомых работает на фабрике? — не сдавался Логинов.

— Я же говорю, всего не учтешь.

— Тогда я не пойму, зачем мне вообще нужна эта волокита с оформлением Николая на работу. Ну придет кто-то или позвонит, вы вычислите его или тут же встретите — и арестуете.

— А вдруг у того инфаркт случится? И он умрет! Нет, Юра, вполне вероятно, что кто-то из преступников придет именно на фабрику, чтобы с глазу на глаз поговорить с отцом мальчика. Заодно он убедится, что его отец занимает высокую должность на предприятии, имеет деньги и так далее. Ведь квалифицированный преступник так же хорошо разбирается в психологии современного предпринимателя, как ты.

— То есть? — не понял Логинов.

— Я имею в виду твое в чем-то, может быть, справедливое восклицание: «А многим вы помогли?» Бандиты на девяносто девять процентов уверены, что коммерсант Шепелев, который за информацию о сыне обещает десятую модель «Жигулей», не отступит от своих правил. То есть он до мозга костей коммерсант, которому проще и безопаснее разрешить все вопросы, не вмешивая в это правоохранительные органы.

— А как же телефон «02»?

— Он дается в любом случае.

— Тогда последний вопрос.

Аксенов улыбнулся: валяй.

— А что, если преступники, похитившие мальчика, не квалифицированные? И пойдут против твоей или еще какой-то логики, на которую ты уповаешь?

Следователь на некоторое время задумался. Вот сейчас ему следует поговорить с Логиновым, может быть, о чувстве ответственности, что действительно шила в мешке не утаишь: если об операции, которую готовил Аксенов, будут знать две «молоденькие девушки», сидящие на телефонах, в курсе будет каждый работник фабрики. Мало того, после эфира к директору заглянет, к примеру, бухгалтер и скажет: «Юрий Семенович, так и так, почему-то передали номера телефонов нашей фабрики. Может, ошибка?» Логинов в ответ пожмет плечами. Этот жест породит волну слухов, домыслов, подозрений. Плюс неизвестный тип, расположившийся в кабинете коммерческого директора.

Проще сказать людям правду словами того же бухгалтера: так и так, в вашем офисе планируется провести операцию по освобождению заложника (именно так), что прозвучит как откровенное доверие к людям. И спроси любого: работает у вас на фабрике Шепелев? — ответят: «Николай Александрович? Коммерческий директор? Да, в таком-то кабинете». Пусть даже у похитителей есть информаторы в правоохранительных органах, какой путь они изберут для проверки? Ничего нового изобретать не будут, просто позвонят или справятся непосредственно в административном здании обувной фабрики.

Опять же не исключено, что информаторы имеют в «Сапожке» знакомого. Вот тут с наибольшей эффективностью может и должно сработать именно доверие. Иного выхода нет. Иначе информатор может получить не совсем убедительный ответ, что сразу насторожит его. Но вся информация, которая должна заинтересовать похитителей, так и так будет носить чисто поверхностный характер. Работает? Работает. По фамилии и домашнему телефону, который дадут по ТВ, «пробьют» адрес. Операторы 4-го отдела УВД будут предупреждены и дадут нужный ответ.

Аксенов ответил свояку:

— Преступники квалифицированные. Можно мне посмотреть кабинет Шепелева?

— Можно.

— Необходимо, чтобы в нем все соответствовало положению коммерческого директора, утопало в роскоши, матово отсвечивало и пахло новым пластиком офисной мебели. Вот как у тебя.

— Все там есть, — ответил Логинов, принимая от свояка своеобразный комплимент. — Пойдем, посмотришь.

— Кстати, Юра, а где твой прежний коммерческий директор?

Логинов от этого вопроса, казалось, растерялся.

— Ты мне не поверишь, но он поехал в Италию к нашим партнерами... — директор выдержал паузу, — остался там.

— Почему ты решил, что я не поверю? Если только ты правильно назвал страну. Италия?

— Италия.

— Черт, повезло ему. У тебя больше не намечается командировок в Италию?

— Меня имеешь в виду?

— Себя! — рассмеялся Аксенов. — Да, все хочу спросить тебя: не потому ли выбрал такое на первый взгляд простенькое название своей фабрике, что это связано именно с Италией, с твоими черноглазыми партнерами?

— Вот уж не думал, что ты догадаешься, — улыбнулся Логинов.

— Ну почему... «Сапожок» напрямую ассоциируется с Апеннинским полуостровом. Здорово, двойной смысл. Отличное название, — похвалил следователь.

— Иронизируешь?

— Отнюдь. Я бы на твоем месте разрекламировал это. Понимаешь, отношение людей к твоей, несомненно, качественной обуви станет совсем иным. За откровенно русским сапогом, даже сапожищем, они разглядят именно итальянское, что всегда было эталоном качества.

Логинов ответил недипломатично:

— Ни хрена подобного. У меня другие планы. Это сейчас у меня русско-итальянская продукция, но вскоре я буду выпускать обувь под чисто русской маркой, никаких там подтекстов. «Сапожок» останется русским сапожком. Никаких Апеннин. Понимаешь, Дима, у меня начали появляться деньги, я уже сейчас могу привлечь к работе известных модельеров; могу послать за границу десяток молодых людей — пусть учатся. Потом они станут профессионалами. На моей фабрике.

— Н-да, — покачал головой Аксенов. — И давно в тебе проснулся патриотизм?

— Как только начали появляться деньги, — откровенно признался Логинов.

— Хороший ответ. Ну что, пойдем?

— Погоди, Дима, у меня к тебе еще один вопрос. Боюсь, за «десятку» телефоны разорвутся. Многие пожелают заработать «Жигули».

— А вот в этом так же двойной смысл, как и в названии твоей фабрики. Наравне с основной задачей мы будем собирать поступающие по телефонам данные, просеивать их. Да что там говорить, обычная следственная бодяга. Неинтересно.

35

Утром, еще не было семи часов, в квартире на Большой Песчаной раздался звонок в дверь. Из спальни, запахивая на ходу банный халат, появился Кавлис. Зенин бегло оглядел Николая и поздоровался:

— Привет, Шерлок!

Кавлис махнул рукой и скрылся в прихожей.

На пороге стоял Женя Ловчак. Его круглое добродушное лицо улыбалось. Он заранее переложил палку в левую руку, другую протянул для приветствия.

— Здравия желаю, товарищ майор!

— Почему так сухо и официально? — улыбнулся хозяин и, притянув гостя к себе, дружески похлопал по спине. — Здравствуй, Женя. Давай проходи.

Зенин уже подготовился к встрече, его так и распирало от самодовольства.

— Здорово, Хохол! «Купила мама мени коня, а задней ноги у него нема».

В спальне Татьяна спешно приводила себя в порядок. Юркнула в юбку, надела кофточку. Слушая, как балагурит за дверью Зенин, безнадежно огляделась: в комнате не было ни одного зеркала. Она достала из сумочки щетку для волос с зеркальцем с обратной стороны, осмотрела свое припухшее со сна лицо, мимолетно ужаснулась.

— Закрой дверь, — шепотом попросила Татьяна вошедшего в комнату Николая. И спросила, посылая на него откровенно вопросительный взгляд: — Я страшная?

Николай вместо ответа кивнул.

— Ты не умеешь врать, — констатировала женщина. — Это твой большой плюс. Друг приехал?

— Да. Я не успел его расспросить, но, по-моему, он удрал из больницы.

— Его Женя зовут? — Татьяна подняла юбку, одернув кофту. — Коля, мне неудобно в таком виде показываться. Проводи гостей на кухню, а я тем временем проскочу в ванную.

Кавлис, сбросив халат, надел спортивный костюм. Левый бицепс Николая пересекал длинный шрам, стягивая кожу. На боку справа тоже след от ранения. «Пуля пробила плевру», — неохотно пояснил Кавлис, когда Татьяна в первый раз увидела шрамы на его теле.

Она приблизилась к нему, обняла. Хотела что-то сказать, но молчала, сжимая руками крепкие плечи. Сейчас ей было хорошо, несмотря на то что на обоих свалилось несчастье.

...Татьяна продолжала обнимать Николая, чувствуя ровные удары его сердца. В зале продолжали беззлобно переругиваться друзья. Как дети. Но у каждого за спиной десятки спасенных жизней.

— Женя такой же большой, как Миша? — спросила Татьяна, чуть отстранившись от Николая.

— Немного поменьше, — отозвался Кавлис. — Парень перенес три операции на ноге. В Таджикистане ему крепко досталось, пулями перебило сухожилия. Их ему хирурги сращивали, надставляли... Сейчас без клюшки не ходит.

Женщина вздохнула.

— Все, Коля, иди, мне нужно привести себя в порядок.

Через десять минут, опираясь на палку, навстречу Татьяне поднялся из-за стола Ловчак.

— Женя, — представился он.

— Капитан Скорин, — добавил Зенин и громко рассмеялся. — У него в палке запрятан стилет. Прибыл в Новоград в поисках некоего барона Шлоссера. В совершенстве владеет украинским языком.

Немногословный Ловчак послал на Зенина трагикомический взгляд, затем посмотрел на Татьяну. «Конченый человек», — говорили его глаза.

— Вы еще не завтракали? — спросила хозяйка. — Сейчас я приготовлю. Для начала что-нибудь легкое.

— Да, для начала побольше сала, — сказал Зенин. — Можно без хлеба.

36

Ваха Бараев прибыл на место встречи, как обычно, без опозданий. На этот раз Сергей Марковцев предложил встретиться в боулинг-центре Ленинского района Новограда — в прошлый раз они встречались в ресторане «Золотой теленок». Ваха был ниже среднего роста, с короткими кривыми ногами, крепкой широкой грудью; носил короткую бороду, черные волнистые волосы всегда аккуратно подстрижены. Сейчас он был одет в свободные брюки полуспортивного покроя и теплый вязаный джемпер.

На входе в боулинг-центр он — как лицо кавказской национальности — был подвергнут контролю со стороны дежуривших возле клуба милиционеров. Наслав на лицо нетерпение, не сгоняя с него устоявшейся, даже какой-то запекшейся пренебрежительности, Ваха вынул из кармана удостоверение Совета безопасности России, подписанное лично руководителем Совбеза, и раскрыл красные «корочки».

На своем веку старший лейтенант милиции Кропоткин видел массу липовых удостоверений, и чем крупнее значилась в них досматриваемая им персона, тем больше мог позволить себе усомниться в подлинности документа. Вот и с представителем Совбеза получилось то же самое. «Что, — думал старлей, внимательно рассматривая удостоверение, — в Совете безопасности действительно есть чеченцы?.. Черт их знает...» И снова помянул нечистого: «Какого черта ему понадобилось в боулинг-центре?» По идее, Кропоткин мог задержать Ваху Бараева на три часа до выяснения его личности, что, собственно, и собирался сделать, но Ваха сам помог ему разобраться в сложившейся обстановке.

— Я дам пару телефонов, где вам помогут развеять ваши сомнения, — лениво проговорил он. И мог добавить, что является еще и полномочным представителем президента Ичкерии. Что соответствовало действительности. Ваха активно сотрудничал со спецслужбами России, помогая им в поисках попавших в плен, содействовал их возвращению на родину, вел переговоры с руководителями ОПГ (организованные преступные группировки) Чечни. Через него же в достаточно большом объеме передавались большие деньги руководителям ОПГ в качестве выкупа за заложников. В Совбезе на этот счет Ваху просили особо не распространяться, но ему и самому это было не на руку.

В состав так называемой оперативной группы Бараева входило пять человек. Вольнонаемные или добровольцы — звучало пошло; энтузиасты — любой чеченец сломает об это слово язык. Да и в Совбезе понимали, что Ваха имеет пусть не прямой, но косвенный интерес к вопросу о заложниках. Качество как таковое опустили — тема борьбы за чистоту проведенных операций пока особо не обсуждалась, некогда, — может быть, она придет несколько позже, а сейчас темп и еще раз темп. По информации ГУ по борьбе с организованной преступностью, на территории Чечни (а именно Северо-Кавказского региона) незаконно удерживаются свыше трехсот пятидесяти человек. Но это только по официальной информации или по запросу СМИ, а так раза в четыре больше, так как количество военнослужащих, попавших в плен, до сих пор точно неизвестно. Плюс недоступная для силовых структур информация, когда люди, получившие предложение выкупить своего родственника, предпочитали молчать, действуя самостоятельно, вернее, по инструкции террористов; о них, естественно, ни в МВД, ни в других ведомствах не знали. В основном это были граждане Дагестана, соседнего с Республикой Ичкерия Ставрополья или самой Чечни. У этой категории «невольных молчунов», которых ни в коей мере нельзя порицать, террористы, пользуясь своей властью над ними, по нескольку раз забирали в заложники их родственников и так же исправно получали за них выкуп.

Старший лейтенант Кропоткин не пренебрег предложением представителя штаба Совета безопасности, однако вынужден был предупредить владельца удостоверения, что до выяснения его личности тому придется провести время... в боулинг-центре. Что соответствовало плану вечерних мероприятий самого Бараева. Уже через полчаса на руках у Кропоткина был указ не указ, приказ не приказ (сам он так и не разобрался, оказавшись в положении Сивки-Бурки) «не чинить препятствий члену Совбеза Вахе Бараеву». Не чинить во всем, усмехнулся про себя старший лейтенант, ни в личной, ни в откровенно деловой обстановке. Он никогда не относился с симпатией к лицам кавказской национальности, вслух своих взглядов не высказывал, считая себя патриотом своей родины. Однажды не сдержался, когда в отделение привели такое вот лицо, намеренно, как впоследствии угадал Кропоткин, ломавшее язык, — говорило лицо с преувеличенным кавказским акцентом. «Повтори, — сказал ему старший лейтенант милиции, — но только не коверкай язык, не надо, я по глазам вижу, что ты можешь говорить без акцента». Обычно кавказцы намеренно демонстрировали свое плохое произношение, показывая свое пренебрежение к русским, давая понять — «кто ты, а кто я». Но когда поблизости не было никого из русских, их акцент удивительным образом куда-то пропадал. Кавказец, которого взяли на рынке, был азербайджанцем (по сложившейся традиции, азербайджанцы контролировали пищевые рынки по всей России), он не внял просьбе оперативника и продолжил совершенствоваться в произношении. Его лексикон буквально доконал Кропоткина. Старлей замкнул руки задержанного под стулом, на котором тот сидел, и жестко, натренированно приложился к нему. Кулаки у Кропоткина были крепкими, бил он, стараясь не оставить следов на теле. Потом заглянул в помутневшие глаза кавказца и терпеливо попросил: «Повтори, но не коверкай язык». Фраза, второпях сказанная задержанным, вполне удовлетворила милиционера. Улыбаясь, он разомкнул наручники на его руках. «Молодец! Тебе бы русский язык преподавать в школе. А ты урюком торгуешь!»

Раньше задержанный кавказец откровенно боялся только одного — Дня воздушно-десантных войск, когда «именинники» тысячной толпой могли запросто ворваться на рынок и учинить по отношению к кавказцам суровое беззаконие; пару раз на своем недолгом веку ему приходилось видеть «бело-синих» в действии, и по ребрам ему досталось не хуже, чем сейчас. И вот он стал бояться пусть не всех ментов, но вот этого. Строптивый какой-то, без понятия. Может, бывший десантник? Или откровенный фанат «бело-синих».

Немного покатав шары, Бараев поглядел на наручные часы: ровно десять часов вечера. И тут же увидел Сергея Марковцева. Марк расположился за стойкой бара, перед ним стакан фруктового коктейля. Одет Сергей модно, ставшая сейчас стильной прическа — схваченные в пучок у затылка волосы — гармонирует со свободной одеждой. На нем надет полушерстяной пуловер, серые брюки с манжетами, теплые ботинки на шнурках. На безымянном пальце правой руки — золотая печатка.

Они поздоровались. Ваха сел рядом, щелкнув пальцами, подозвал бармена, заказал себе стакан вина. Пригубив напиток, Ваха спросил:

— Есть что-нибудь интересное?

Марк неопределенно пожал плечами.

— Мальчик.

— Из богатой семьи? — осведомился Бараев. На его лице не отразилось даже тени заинтересованности.

— Похоже. Его отец — директор новоградской обувной фабрики. Правда, на этой должности он совсем недавно, что-то около месяца.

— Эти сведения точные?

— Мой человек дважды перепроверил их.

— Хорошо, — медленно проговорил Ваха. — Отец уже забил тревогу?

— Да. Уже сейчас за информацию о мальчике он предложил крупное вознаграждение.

— Именно?

— Десятую модель «Жигулей».

Оба, переглянувшись, улыбнулись.

— Интересное предложение, — также медленно произнес Бараев. Он ненадолго задумался или сделал вид. — Давно он у тебя?

— Пару дней. Тебе придется забрать мальчика.

— Почему? — Ваха вопросительно поднял бровь и повел неповоротливой шеей на собеседника. И только после этих действий его глаза медленно, лениво моргнув, встретились с глазами Марковцева.

— Случилось так, что мальчик или его отец каким-то образом связаны с бывшим спецназовцем.

— Кто такой?

— Майор, отряд «Черные беркуты», с полгода или около этого уволился из подразделения.

— Что из этого? — Ваха надменно поджал губы и хмыкнул. Поднеся к губам бокал с вином, сделал пару мелких глотков.

Марк цокнул языком и недовольно скривился.

— У меня нехорошие предчувствия.

— Убери этого майора, и твои сомнения исчезнут. Мне ли учить тебя, Сергей... А проблема эта в общем-то твоя: ты и в этот раз действовал, не посоветовавшись со мной. У нас с тобой договор, помнишь? — твоя инициатива — ты несешь всю ответственность.

— Но дело у нас с тобой общее, — напомнил Марковцев. — А наш с тобой договор ни к чему не обязывает. Если хочешь, просто договор о намерениях. А проблемы мы должны решать сообща. Если мне будет плохо, тебе — тоже.

— Не надо угрожать мне, Сергей, — не меняя прежнего выражения лица, тихо сказал Ваха.

Он снова на некоторое время умолк. Напротив остановился бармен, снял с полки бутылку вина, положил ее в холодильник с прозрачной дверкой. Совсем необязательно провел салфеткой по стеклу, бросив мимолетный взгляд в зал, где несколько человек играли в боулинг. Проводив его глазами, Ваха возобновил беседу.

— Я знаю тебя как инициативного человека и просто не пойму, к чему ты завел этот разговор. Если сомневаешься, то поступи так, как я тебе посоветовал: убери препятствие со своего пути. Или же поступись своим принципом: уступи сомнениям, отпусти мальчика. Если, конечно, уверен, что вскоре на тебя не выйдут силовые структуры. Но впредь будешь еще больше сомневаться, но уже в собственных силах.

— Мне до балды твоя восточная мудрость, — некорректно перебил его Марк. Ноздри настоятеля монастыря затрепетали, его начал раздражать этот человек, с которым вот уже на протяжении нескольких лет его связывало тесное сотрудничество. — Я сам могу тебя поучить. Меня не устраивает тон, который ты взял: ты хозяин, я — хозяйка. Если я говорю, что заложника нужно вывезти из области, это означает только одно: заложника нужно вывезти. А воспользоваться твоими советами я не могу. Мальчика отпускать поздно, убирать майора — рано. Я еще не знаю, каким боком он пришит к этому делу. Пойми, Ваха, — в голосе Марка прозвучали примирительные ноты, — вся эта история с мальчиком кажется мне большой игрой против меня. Если поначалу я думал, что мальчик оказался у меня чисто случайно, то сейчас вижу довольно грамотно разработанную операцию.

— Кем?

— Не знаю... — Сергей покачал головой. — Сплошная показуха. Словно пацана действительно долго инструктировали, что и как делать, как вести себя со мной. Такое чувство, что он меня довольно хорошо знает. Дерзкий пацан, не успеешь спросить о чем-то, у него уже готов ответ. Все в нем присутствует: смелость, бесшабашность. Но вот его глаза... В них какая-то настороженность, осмысленность, словно они принадлежат взрослому человеку.

— Сколько ему лет?

— Девять.

— Его чеченские ровесники в этом возрасте уже берут в руки оружие.

Марк бросил на собеседника пренебрежительный взгляд:

«Че Гевара долбаный!.. Дикий революционер». Сколько таких же революционеров не работают, продолжая творить революцию. Причем предпочитают делать это на чужой территории — а нашу (всего-то четыре тысячи квадратных километров) не тронь. А тронешь — в каждый российский дом войдет по одному и больше курчавобородых революционеров. Для дураков отмазка, для трусов, но действует сногсшибательно.

Марк помнил, как пацанами они любили собираться в соседнем подъезде, играли на гитаре, пели. На третьем этаже жил старик-туберкулезник, он на дух не переносил шума, ненавидел молодежь, вообще не понимал и не принимал их интересов, словно сам никогда не был в их возрасте. Так вот, этот старик, когда его «доставали» песни под гитару, выходил на площадку и только одной фразой заставлял ребят убраться из подъезда. «Сейчас плюну!» — кричал он со своего этажа. И действительно, смачно, громко подхаркивал носом, набирая в рот отравленную слизь, и готов был харкнуть. Вот так он держал в страхе весь подъезд. И для взрослых один и тот же ответ: «Сейчас плюну!» Больной человек, что поделаешь.

И неожиданно в упор спросил:

— Ты гордишься ими?

— Кем? — не понял Ваха. Но через секунду добавил: — Чеченскими мальчиками?

— Да.

— Также, как и ты своим русским пленником. Твоя ошибка в том, что ты продолжаешь играть в разведчика. Вот даже в мальчике заподозрил опытного диверсанта.

Сергей ничего не ответил. Хотя Ваха долго вопрошал его взглядом, он снова сосредоточился на своих мыслях. Даже вспомнил, как звали соседа: Михал Михалыч. В сущности, неплохой был старик, если вот именно сейчас поставить себя на его место, то понять его можно, и только по одной причине: он, страдая неизлечимым недугом, только искал покоя, грозил, чтобы остаться в тишине, которая ему, наверное, была необходима, но никогда в жизни не плюнул бы. Никогда.

Так же никогда не терзался совестью и Марк, когда по заказу Вахи или по собственной инициативе брал заложников. После внесения выкупа освобожденные на следствии говорили, что имела место некая перевалочная база, помнили темные камеры в подвале, довольно сносную пищу. Но вот где находится эта база и сколько времени они провели в ее подвалах, сказать никто не мог, — после приличных доз транквилизатора время для большинства терялось совершенно.

Как взять заложника — для Марка это дело техники. Как передать и взять за него выкуп — дело техники самого Вахи. Он уже давно, являясь членом Совета безопасности и полномочным представителем президента Ичкерии, разработал прочную и непогрешимую, никогда не дающую сбоев систему. На первых порах действительно была «честная» игра: заложник — деньги. Причем при непосредственном участии нескольких представителей спецподразделений, включая Совбез. То слово, которое не все чеченцы смогут выговорить — энтузиаст, только с некоторыми дополнениями или эпитетами, прочно закрепилось за Вахой. Известные всей стране банкиры доверяли ему деньги, и никого Ваха ни разу не подвел. Хотя мог с суммой в два-три, а то и пять миллионов долларов махнуть на все волосатой рукой, повернуть такой же обросший торс и устремиться на кривых ногах к солнечным зарубежным берегам. И там уже воспользоваться эпилятором, бритвой, соотечественником-евреем, преуспевшим в пластической хирургии, и... Но ничего подобного.

И вот сейчас Сергей Марковцев неожиданно понял если не главную причину, то часть ее: чеченские мальчики, которые в восемь-девять лет берут в руки оружие. И — пасут русских пленников, которые пасут овец на горных пастбищах, которые щиплют травку, которая растет под ярким солнцем... «Дом, который построил...» Но не Джек, а Ваха или Шамиль, Балаудин или Салман. И он, Сергей Марковцев, помогает им, завел с Вахой разговор о том, что пленника нужно вывозить с территории монастыря. А сам монастырь расположен таким удивительным образом, что за его забором — сразу Чечня. Нет сотен и сотен километров российских дорог и бездорожья, родных низин, плоскогорий — только вьючные тропы, горы, предгорья. И вот на одной из кошар видится Сергею его малолетний пленник.

Может быть, впервые Марку стало жаль заложника? Кто знает... Такого вопроса он себе не задавал. Но вот задели его слова Вахи о чеченских мальчиках, ох как задели. И еще к месту и не к месту вспомянутый Сергеем сосед-туберкулезник.

Сергей уже довольно продолжительное время молчал, машинально покручивая на стойке высокий стакан с коктейлем, невольно вспоминая своего пленника, один из первых вопросов, адресованных ему: «Что ты знаешь о деньгах?» — и дерзкий ответ пацана: «Что они не пахнут». Действительно, не пахнут. Марк выкинул из головы всех: соседей — больных и здоровых, мальчиков всех национальностей, героев-революционеров, готовых смачно обхаркать всех и каждого. Деньги не пахнут — для Марковцева это был ответ на все вопросы. Впрочем, не для одного него. Кроме монастыря под Новоградом, в России существуют десятки подобных перевалочных баз, некоторые являются обыкновенными квартирами. В самой Чечне полторы сотни организованных преступных группировок, три десятка из них открыто занимаются похищением людей с целью выкупа. Если бы за заложников не платили, бизнес в этой сфере не процветал бы. Но если не заплатишь, получишь слегка подпорченный продукт с явно выраженными признаками тления. Если бы у бабушки...

Нарушил затянувшееся молчание Ваха.

— Сергей, я приехал к тебе за сотни километров только по одному твоему звонку. И вот сейчас слушаю тишину. С таким же успехом ты мог бы помолчать и в телефонную трубку. Я не пойму, чего ты хочешь. Совета? — Ваха покачал головой. — Раньше ты действовал самостоятельно, проявляя инициативу. Как ты правильно заметил, работаешь со мной на равных. Да, деньги мы делим не поровну, но на то есть причина. Посчитай своих людей и сравни их число с людьми, которых задействую я. Потом сопоставь их: у тебя, грубо говоря, только боевики. А люди, с которыми приходится иметь дело мне, в большинстве своем занимают очень высокие посты.

— Не в дележе дело, — отозвался Сергей.

— А в чем? Тебе надоел этот бизнес? — Ваха сделал широкий жест рукой и слегка повысил голос: — Так отвали! Ты человек вольный. Напомню тебе твои же слова о намерениях. Ни ты, ни я не должны препятствовать их осуществлению.

«Какой ты благородный! — усмехнулся Марковцев. — Как горный орел». Но тут же вспомнил о другой хищной птице, которая, собственно, и заставила Марка позвонить Вахе Бараеву, — о «черном беркуте». Видно, все-таки придется разобраться с этим майором, в стороне его никак не оставишь.

Люди, занимающие высокие посты, о которых помянул Ваха, Сергея мало трогали, он знал о них достаточно, о них было известно и в ГУ по борьбе с организованной преступностью. Многие чеченские деятели, включая министров, бригадных генералов и так далее, заодно занимались преступной деятельностью, многие из них до сей поры по два-три года находятся в федеральном розыске. Почему так долго ищут? Да потому что они не прячутся. Занимают видные посты, руководят, ездят за границу. И каждый из них туберкулезник, неприкасаемый — сейчас плюну!

— Так что ты решил? — спросил Ваха, допив вино. — Ты или давай мне материал на клиента, или действительно отваливай. Хотя бы с этим делом. Мы с тобой не мальчики.

— Ладно, — качнув головой, принял решение Марк. — Как я говорил, мальчишку тебе придется вывезти.

— Договорились. Только не вешай на меня своего майора — это твое персональное дело. Лично я не вижу тут осложнений. Если только ты все мне рассказал о нем.

— Интересуешься подробностями?

— Нет. Мне нужен обычный в наших делах материал на клиента. Остальное — это моя забота.

— Хорошо, договоримся о встрече. Как скоро ты сможешь забрать его?

— Как ты скажешь. Могу через три дня. Сам я еще на сутки задержусь здесь.

— Договорились.

— Все?

— Да, — кивнул Марковцев. — Когда я получу свою долю?

— Как всегда: после внесения выкупа за заложника. Жди моих людей.

Ваха протянул Сергею руку. На мгновение ему показалось, что она влажная. Незаметно скривившись, Ваха, оставив собеседника за стойкой бара, прошел в туалет и вымыл руки с мылом. Глядя на себя в большое зеркало, он думал о том, что ему не понравился сегодняшний разговор с Сергеем. Он видел перед собой изменившегося человека — в какую бы ни было сторону, это уже не столь важно. Стал ли он лучше или хуже — неясно, просто он стал другим. Стало быть, отношения неизбежно менялись. Это как с новым партнером по работе, как знать, может, придется налаживать новые контакты. Видит Аллах, Вахе этого не хотелось. До сегодняшнего дня Марк вполне удовлетворял всем его требованиям, теперь даже не стоит вспоминать, кто кого порекомендовал друг другу. Кажется, это был Леня Зарецкий. Покойный.

Глава 11

37

Кавлис подошел к окну «своего» кабинета, тронув рукой пластинку жалюзи. Окна выходили на Первомайскую улицу, напротив, но немного левее обувной фабрики, была автобусная остановка, несколько человек ждали автобус. Ждал и Кавлис — когда к нему в кабинет войдет человек с предложением о выкупе. Ждал его так, как никого в жизни. Но тем не менее оставался спокойным. Шансов, что такой человек появится, было пятьдесят на пятьдесят. Вроде бы все готово к встрече: внизу, на проходной, свои места заняли оперативники городского УВД, в приемной его кабинета на офисном стуле вольготно расположился Михаил Зенин. На поясном ремне Михаила — сотовый телефон, обязательный атрибут людей с его внешностью, позаимствованный у директора. Глаза «беркута» бесцеремонно ощупывают фигуры молоденьких девушек, служащих офиса. Некоторые из них беспричинно покидали рабочие места, чтобы пройтись по коридору мимо стеклянных дверей приемной нового коммерческого директора, который заступил на службу вместе с личным охранником. Внешность у телохранителя отпугивающая.

Иногда, совершенно забывая редко звучащее сейчас слово «легенда», служащие думали, что коммерческому директору совсем необязательно было выставлять охрану непосредственно в офисе, человек он новый, скоро поймет, что это лишнее. Однако опыта у него не занимать, в бизнесе он не новичок. Поговаривают, что у него есть семья, сын, которого недавно... И коммерческий директор снова виделся человеком с легендой. Кто он на самом деле, никто не знал, в кулуарах офиса на этот счет обсуждались различные мнения.

И вот прозвучал долгожданный звонок. Звонивший спросил, с кем он может поговорить о мальчике по имени Саша. Ему ответили, что с его отцом, коммерческим директором Шепелевым Николаем Александровичем. Трубку повесили. Взволнованная секретарша посмотрела на оперативника. Тот успокоил ее взглядом: «все хорошо» — и связался с Аксеновым. Тот — с Кавлисом: «Приготовься, Николай, возможно, к тебе придут гости».

Быстро определили номер телефона, откуда был сделан звонок, и оперативная группа выехала на место.

Дежуривший на проходной лейтенант милиции Евгений Осипов, переодетый в униформу службы безопасности фабрики, сейчас отвечал на вопросы молодого человека с невыразительным, усталым лицом.

— Мне нужно поговорить с коммерческим директором, — выразил он свою просьбу.

Осипов ответил согласно полученной инструкции:

— С Николаем Александровичем?

— Да, с Шепелевым. По личному делу.

— Сейчас я узнаю, сможет ли он принять вас.

Оперативники приготовились. Кроме Осипова, на проходной их было двое. Не нужно было лезть под пиджаки за оружием, кобуры с пистолетами висели, как и полагается, на поясе. Внешне они не отреагировали на появление долгожданного гостя, один продолжил читать газету, второй так и не изменил скучающей позы, стоя у застекленной перегородки.

Осипов связался с Кавлисом по телефону.

— Николай Александрович, с проходной вас беспокоят. К вам посетитель. Говорит, по личному делу.

— Пропустите его.

— Хорошо.

Кавлис положил трубку. Взгляд невольно устремился на дверь. Через пару минут через порог перешагнет, может быть, тот самый человек, с которым Николай с удовольствием пообщался бы с глазу на глаз. Он неторопливо прикурил сигарету, жесты ровные, ничто не выдает в нем волнения. Но нужно сделать растерянное лицо, заставить руки подрагивать. Трудно. Но необходимо.

Осипов открыл журнал и приготовился записать в него данные посетителя.

— У вас есть какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность?

— Есть, — ответил незнакомец и протянул дежурному документы.

— Отлично, — Осипов, касаясь бумаги шариковой ручкой, сопровождал свои действия словами: — Запишем ваши данные. Так, фамилия... имя... отчество. — Вернув документы, он указал себе за спину: — Центральный вход в административное здание, второй этаж, кабинет 218.

Посетитель кивнул и прошел через вертушку. Оперативники только сейчас повернули в его сторону головы, провожая парня напряженными взглядами. Осипов едва заметным кивком еще раньше дал понять напарникам, что посетитель не один. В вестибюле прохаживался человек средних лет с чуть рябоватым лицом, на котором проглядывали обеспокоенность, недовольство, раздражение.

— Он? — спросил кто-то из оперативников, глядя вслед человеку, данные которого Осипов занес в журнал.

— Думаю, да, — ответил лейтенант. Он уже вышел на связь с Аксеновым, который также посматривал на часы: вскоре ему предстояла поездка в аэропорт, чтобы лично встретить там полковника Баженова. — Дмитрий Иванович, у нас гости.

— Понял, — ответил следователь. — Действуйте согласно инструкциям, никакой личной инициативы.

— Есть. — Положив трубку, Осипов послал на товарищей неопределенный взгляд: «Вот так».

* * *

— Ты куда, браток? — Зенин высвободил из-под стула ногу и, как шлагбаумом, перегородил доступ в кабинет. — Внутрь можно попасть только через мой труп, — сострил он.

— Мне назначено, — оглядывая мощную фигуру «беркута», ответил парень. — Николаю Александровичу звонили с вахты.

— А это мы сейчас проверим. — Не убирая ногу, Зенин потыкал полусогнутым пальцем по клавишам телефона. — Николай Александрович, вы кому-нибудь назначали?

— Да, Миша, пропусти.

Зенин аккуратно вложил телефон в чехол и убрал с пути посетителя ногу.

— Можно? — спросил парень.

— Сначала сними куртку, — ответил Зенин, оглядывая простенькую одежду незнакомца. — Вешалка слева от тебя. Оружия-то с собой нет?

Тот покачал головой и, повесив куртку, шагнул в кабинет.

Может, Николаю показалось, но во взгляде незнакомца он уловил иронию.

— Садитесь, — Кавлис указал на стул. — Вы по какому вопросу?

Парень неторопливо принял предложение хозяина. Одобрительно кивая на роскошную обстановку кабинета, он произнес:

— Хорошо у вас, богато. — И неожиданно спросил: — Скажите, Николай Александрович, могут быть два абсолютно похожих мальчика с одним и тем же именем и фамилией?

Кавлис удивленно наклонил голову.

— Поясните, пожалуйста.

— Я по поводу якобы вашего сына, Николай Александрович. Ведь Саша не ваш сын, да?

— С чего вы взяли?

— Не будем обсуждать эту тему, я просто хочу спросить: его действительно похитили?

— Думаю, вы знаете это не хуже меня, если пришли сюда.

— Я вот чего не могу понять: как мальчик, у которого еще полгода назад не было ни дома, ни родителей, оказался из благополучной семьи? На этот вопрос у меня только два ответа: или же он счастливым образом обрел своих родителей, или вы не тот человек, за которого себя выдаете.

— Вероятно, вы ошиблись. — Рука с недокуренной сигаретой невольно дрогнула в руках Кавлиса, голос прозвучал напряженно. — Вы говорите очень убедительно, наверное, действительно существует два очень похожих мальчика с одной и той же фамилией.

Незнакомец усмехнулся.

— Хорошо, пусть их будет два. О своем сыне — сыне коммерческого директора, вы все знаете. Хотите узнать о другом мальчике, беспризорнике?

— Даже не знаю... У меня мало времени, масса работы, неприятности с сыном. Если вы знаете, где он, если у вас есть информация, за которую вы хотите получить вознаграждение, пожалуйста, сообщите мне все. Я даже без предварительной проверки вашей информации расплачусь с вами. Если у вас есть собственный ребенок, вы должны понять меня.

— Вы знаете, кто такие воспитанники? — задал вопрос посетитель.

— Ну, в общих чертах.

— Я говорю о воспитанниках при воинских частях. Так вот, одно время Саша был воспитанником в части, где я прохожу службу. Случилось так, что его просто-напросто выгнали из нее. Ни я, ни прапорщик Еремеев, который пришел со мной, ничего не смогли сделать, все зависело от командира части. И мы не смогли удержать Саньку, он сбежал. Но перед этим оставил у порога командира свою форму. В трусах и майке бежал по городу. Прошло полгода, больше я Саньку не видел. Хотя многие офицеры искали его.

Кавлис сделал вид, что закашлялся, и прикурил очередную сигарету.

— Вы рассказали очень трогательную историю, но она не имеет никакого отношения к моему сыну.

— Что ж, наверное, я действительно ошибся... Однако у меня есть еще один вариант, совершенно невесомый. Вот вы, Николай Александрович, богатый человек. Зачем вам это нужно?

— Что именно?

— Зачем вам нужен мальчик с улицы? Ради показухи, что ли? Все равно потом выбросите его на улицу. Я не верю вам, извините меня.

— Почему вы извинились?

— Потому что вы не похожи на богатого человека, у вас не то выражение лица. Но если вам потребуется помощь, обращайтесь. Я вот записал вам номера телефонов. Здесь домашний и рабочий телефоны в штабе войсковой части. — Слегка подрагивающей рукой парень протянул Кавлису лист бумаги.

Николай принял бумагу и прочел: «Танеев Олег. Звонить в любое время».

— Вы в каком звании, Олег?

— Капитан.

— Спасибо тебе, капитан.

Танеев покачал головой и вышел из кабинета. Кавлис пересилил себя, ему хотелось догнать этого человека, рассказать ему все, но он не имел на это права. Хотя сказал капитану Танееву достаточно много. Но он обязательно встретится с Олегом, потом, когда с Санькой все будет хорошо. И с тем же прапорщиком Еремеевым.

Санька... Как, однако, похлестала его судьба. Ну ничего, Санек, держись.

Неожиданно дверь снова открылась, на пороге стоял Олег.

— Я вот еще что хочу сказать. Прежнего командира части перевели в другой округ. Так что передайте Саньке, что в части его ждут. Обязательно передайте.

Танеев вышел.

Почти сразу же в кабинет вошел Зенин, вопросительно глядя на Кавлиса.

Николай также молча покачал головой.

— Да и так понятно, — констатировал Михаил. — У него на репе написано, что он военный. Похож на танкиста. А танкисты киднеппингом не промышляют. Чего он хотел?

— Он Саньку знает.

— Он тебя расколол?

Николай пожал плечами.

— Я бы расколол. Меня, меня надо сажать в это кресло. Санькин братан — чего еще надо? Если, мол, не вернете моего братана — все! — мировая война. Огнем пройду по Новограду. — Зенин успокоился и присел за стол. — У Аксенова ничего нового?

— Нет, — покачал головой Кавлис.

— Плохо работает следователь. Из рук вон плохо. Но драки нам не миновать, нутром чую — серьезные ребята, очень серьезные. Нам бы по паре шпалеров на брата. Что скажешь?

— Где их взять?

— Про Евсея не забыл?

Николай долго смотрел на друга.

— А это вариант. Через Костю Печинина можно выйти на Евсея.

— Позвонить Косте?

— Давай. Только не по сотовому.

— Оружие денег стоит, старик бесплатно может не продать. Чуешь, Николо, я уже разговариваю, как еврей. — Зенин набрал номер телефона Печинина и поднял указательный палец: — Здо-ро-во, Кон-стан-тин! Нормально слышно? Угадай, откуда звоню?.. Не-а... Из собственного кабинета!.. Почему понос?.. Ах ты падла! Ты видел, как я метаю ножики? Пригвоздю к стенке. Костя, я по делу. Подкинь номерок Евсея...

38

Аксенов встречал Баженова в аэропорту на служебной «Волге». Сегодня было не так морозно, столбик термометра поднялся до отметки минус пять градусов. Следователь РУОПа сошел с трапа самолета, перекинув дубленку через руку, а в другой держа вещевую сумку. Его сопровождал помощник.

— Тепло у вас, — сообщил Баженов, здороваясь с Аксеновым. — Когда стюардесса передала, что температура в Новограде всего пять градусов, я вначале не поверил: в Москве сейчас холодно, ветер — слезы вышибает. Познакомьтесь, Дмитрий Иванович, с моим помощником. Майор Седов.

— Олег, — представился спутник Баженова, высокий, чуть сутуловатый парень, ровесник Аксенова.

— Будем работать вместе, — добавил полковник. Он по-хозяйски распахнул дверцу автомобиля и уселся на переднее сиденье, в знак приветствия кивнув водителю.

По пути от аэропорта до городской прокуратуры Баженов предпочел говорить на отвлеченные темы. Он, не оборачиваясь к собеседникам, смотрел вперед.

— Дмитрий Иванович, я еще в прошлый раз отметил: девушки у вас красивые. — Баженов улыбкой проводил взглядом молодую женщину, которая переходила дорогу перед остановившейся на зеленый свет машиной. — Вот в Самаре, говорят, то же самое.

Аксенов промолчал. В свою очередь он отметил, что морщин на лице Баженова прибавилось, сейчас он чем-то напомнил следователю прокуратуры министра иностранных дел России Иванова. Только Иванов не носил усов, а Баженов к тому же имел привычку часто разглаживать их большим и указательным пальцами, слегка приоткрывая при этом рот.

Московский сыщик немного опустил стекло и закурил. В прошлый раз, насколько помнил Аксенов, Баженов курил исключительно «Мальборо», сейчас в салоне запахло... «Примой». Скорее всего самарской; не только красивыми девушками славится Самара. По полу машины прошел сквозняк, ноги у Аксенова быстро замерзли. Наконец Баженов докурил сигарету и поднял стекло.

— Дмитрий Иванович, как ваша семья? У вас дочка, если не ошибаюсь?

— Да, одиннадцатый год.

— Взрослая уже.

Эта «взрослая» недавно пришла из школы вся в слезах и в обиде на мать. Аксенов долго не мог вызвать дочь на откровенный разговор. Потом, когда Ольга рассказала о своих проблемах, рассмеялся, чем обидел девочку. Оказывается, в школе ей дали кличку, причем не имеющую никакого отношения к ее внешности или характеру. «Что, — хныкала Ольга, — раз у меня мать стоматолог, то я совсем уж уродина? Вот пусть ее обзывают так, а не меня».

Отец растерялся. «А как тебя обзывают, дочь?» Ольга отвернулась от него и сквозь слезы протянула: «Челюсти». И весь день ни с кем не разговаривала. А разговор с дочерью оказался настолько неожиданным (для взрослого человека совершенно несерьезным), что отец раз или два, чтобы собственной авторитетной насмешкой искоренить обиду и сомнения дочери, порывался назвать ее Челюстью. Но вовремя останавливался.

Это была вторая кличка Ольги, приклеенная ей беспощадными одноклассниками, первая носила, может быть, более жестокий характер. Как-то в классе писали сочинение на тему «Мы и пернатые». Ольга решила написать про ворон. И вот твердой рукой она вывела на листе следующую фразу: «В основном вороны питаются человеческими отбросами», имея в виду свалки, помойки — дело рук самих людей. Однако эту фразу не так поняла учительница русского языка и зачитала отрывок из сочинения девочки всему классу. На следующей перемене Ольгу уже звали «Отброс». И безжалостно добавляли: «Человеческий».

И вот теперь Челюсти.

Первым делом Баженов отметился у прокурора, просидев в его кабинете с полчаса.

После беседы с прокурором города, удобно устроившись за рабочим столом Прокопца, Баженов, положив перед собой пачку сигарет и зажигалку, приступил к делу.

— Дмитрий Иванович, кроме вас, кто знаком с материалами дела, которое вы ведете?

— Следственная бригада ГУВД, старший — капитан Бочаров. Но я бы хотел уточнить. — Аксенов коротко ответил на телефонный звонок и положил трубку. — Следователь Бочаров ничего не знает о том, что один из убитых предположительно имел отношение к "Группе «Щит».

— Кстати, как вы узнали об этом?

— А вот, Николай Николаевич, посмотрите. — Он передал фотографию Виктора Баженову и нашел в деле протокол опознания по фотографии.

* * *

Протокол опознания по фотографии

г. Новоград, ...ноября 1998 года

Опознание начато... Окончено...

Помощник старшего следователя городской прокуратуры г. Новограда лейтенант юстиции Прокопец П.С. в связи с имеющимся в производстве уголовным делом №... в кабинете №16 помещения городской прокуратуры г. Новограда, при дневном, естественном освещении, в присутствии понятых...

Предъявил для опознания личности матери погибшей Е. А. Окладниковой Валентине Михайловне Окладниковой наклеенные на обороте три фотографии с изображениями лиц мужского пола, о чем в соответствии с требованиями ст. ст. 141 и 182 УПК РФ составил настоящий протокол.

Фотокарточки наклеены на таблицу в один ряд, имеют порядковые номера слева направо: 1, 2, 3 и скреплены печатью городской прокуратуры № 5. Данные о лицах, изображенных на фотокарточках, приведены в прилагаемой к протоколу справке.

Об ответственности за отказ отдачи показаний по ст. 308 УК РФ и за дачу заведомо ложных показаний предупреждена...

Понятым... в соответствии со ст. 135 УПК РФ разъяснена их обязанность удостоверить факт, содержание и результаты опознания...

Гражданка Окладникова В. М., осмотрев предъявленные на опознание фотокарточки, на вопрос «Можете ли вы указать среди изображенных на фотографиях граждан лицо, о котором ранее давали показания?» показала: «Среди предъявленных мне для опознания снимков опознаю фотографию под № 3. На этом снимке изображен человек, которого несколько раз я видела в компании своей дочери Елены Окладниковой. Дочь называла его Виктором. Утверждаю с уверенностью, что это именно тот человек».

От понятых и опознающего заявлений, жалоб и замечаний не поступило.

Протокол прочитан следователем вслух. Записано правильно.

Опознающий: В.М. Окладникова

Понятые...

Помощник старшего следователя

городской прокуратуры г. Новограда

лейтенант юстиции ПРОКОПЕЦ П.С.

* * *

— Интересно, — протянул полковник, внимательно разглядывая снимок. — Удалось узнать, как давно была сделана эта фотография?

— Сколько-нибудь точно — нет. Но скорее всего этим летом. Мать погибшей девушки три или четыре раза видела этого парня. Правда, по словам Валентины Окладниковой, их встречи носили чисто случайный характер. Женщина не могла даже припомнить, здоровались ли они при встречах. Меня так или иначе интересовал вопрос давности снимка, так вот, на один из моих вопросов Валентина Окладникова ответила, что хрустальная ваза в руках Виктора куплена ее дочерью осенью прошлого года. И снимок мог быть сделан в то же время. Однако рубашка на спинке стула явно с коротким рукавом. Что наводит на мысль собственно о теплом времени года. То бишь о лете.

— Даже если снимок сделан в прошлом году, — проговорил Баженов, — и то это становится очень интересным. Сейчас я вас попрошу вкратце ознакомить меня с материалами дела, нарисуйте мне общую картину: кто эта девушка, о которой вы говорили, что вам удалось узнать о парне и так далее.

Баженов только единожды отреагировал, когда Аксенов в докладе упомянул об очаге возгорания в квартире Елены Окладниковой. Полковник бросил на помощника многозначительный взгляд и утвердительно покивал головой. Следователь прокуратуры понял, что эта деталь заинтересовала московских сыщиков.

Баженов снова закурил. Запах дорогого одеколона, который неотступно следовал за москвичом, сейчас полностью растворился в казенной атмосфере кабинета. Полковник, привычным жестом тронув усы, прошелся от стола к окну и обратно.

— Дело очень серьезное, Дмитрий Иванович, — сказал он, усаживаясь на место. — И я просто обязан еще раз повторить вопрос: кто, кроме вас, знаком с материалами этого дела?

Аксенов попал в щекотливое положение. Баженов обязательно ознакомится с материалами следствия, задаст вопрос о Николае Кавлисе, который нашел в подвале котельной два трупа, потом задаст еще пару вопросов. И следователю придется ответить, что Кавлис — его двоюродный брат. Просто не было смысла оттягивать этот момент, нарываясь на неприятности.

— Об этом знает мой двоюродный брат, — сообщил Аксенов.

— Так, — Баженов поменял позу и склонился над столом. На следователя он не смотрел, его глаза снова и снова изучали снимок; но он ждал от Аксенова продолжения.

— Видите ли, Николай Николаевич, это дело никогда бы не попало ко мне, если бы не одна довольно безрадостная история. — Аксенов начал с самого начала, когда Татьяна познакомилась с Санькой.

— Да, Дмитрий Иванович, — то ли участливо вздохнул, то ли мастерски изобразил сочувствие Баженов, — история, которую вы рассказали, действительно безрадостная. Однако в ней меня настораживает один момент: собственно бывший спецназовец Кавлис. Появление профессионала на месте убийства, которое, судя по всему, совершили такие же профи, не может не насторожить.

— Мною абсолютно точно установлено, — спокойно сказал Аксенов, — что на время совершения преступлений, включая убийство Елены Окладниковой, у Николая Кавлиса есть алиби.

— Как давно он оставил службу? — осведомился Баженов.

— Официально его отчислили в сентябре этого года. И он никоим образом не может быть связан с преступниками. Просто стечение обстоятельств.

— Ладно, оставим пока эту тему, поговорим о другом, — словно нехотя произнес полковник. Но так или иначе он обязан был ввести следователя прокуратуры в курс дела, оперируя данными, которыми располагал и его помощник Олег Седов. — Итак, "Группа «Щит», что это за организация. Это федеральная структура, созданная по указу президента России. Забегая вперед, скажу, что указ оказался фиктивным. Ни для кого не секрет, что у главы нашего государства есть три или четыре человека из состава советников. Документы, поданные ими на подпись, подписываются президентом не глядя. В одном случае это собственноручная подпись, в другом — факсимиле. Если учесть загруженность главы государства, иногда он подписывает до нескольких десятков указов в день, это не покажется удивительным. На указе о создании федеральной силовой структуры "Группа «Щит» стояло именно факсимиле, сам президент ничего не знал об этом. Согласно этому указу родился еще один, но уже в Министерстве внутренних дел — этот уже официальный. Как и полагается, у него был номер с личным росчерком министра. В задачи вновь созданного секретного подразделения входило: оперативное получение информации от государственных ведомств России, силовых структур, подотчетных МВД, внедрение своих агентов в различные ведомства и криминальные группировки, физическое устранение лидеров бандитских групп и так далее. В общем, мощная структура...

— Многие секретные подразделения силовых ведомств наделены подобными полномочиями, — вставил Аксенов, внимательно слушая Баженова.

Полковник поднял указательный палец и со значением произнес:

— Я хочу еще раз подчеркнуть, что "Группа «Щит» являла собой федеральную структуру, работая по всей России, даже у вас, в Новограде. Если ваш начальник ГУВД подчиняется мэру города, отдавая ему честь, то агенты «Щита» даже не посмотрят в сторону градоначальника.

Для Аксенова такая вещь была очевидной. Он неоднократно видел, как приветствуют мэра начальник новоградской милиции и его зам.

— Естественно, — продолжал Баженов, — у этой организации был руководитель. Когда неожиданно выяснилось, что «Щит» не имеет к МВД никакого отношения (за исключением указа министра), а является чисто криминальной структурой, — полковник натянуто улыбнулся, — со всеми вытекающими отсюда полномочиями, глава «Щита» также неожиданно распрощался с жизнью. Причем так профессионально, что не вызывало никакого сомнения, что к этому приложил руку кто-то из самого «Щита». Есть веские причины утверждать, что это работа отряда особого резерва, имя командира которого до сей поры остается неизвестно.

Еще одна безрадостная история, подумал Аксенов. Везет как утопленнику.

В кабинете снова раздался телефонный звонок. Следователь поднял и положил трубку. Потом потянулся к вилке и отсоединил аппарат. За это время Баженов успел прикурить очередную сигарету. «Палит как на улице», — заметил хозяин кабинета.

— Теперь несколько слов о структуре этого подразделения, — после непродолжительной паузы сказал Баженов. — Там было все как полагается: разведка, контрразведка, отдел планирования, группа дискредитации и вербовки сотрудников правоохранительных органов, группа особого резерва, о которой я упомянул. Последняя осуществляла силовые акты, но исчезла из поля нашего зрения. Глава "Группы «Щит», распрощавшийся с жизнью, с самого начала поставил все на свои места. С «внешним» миром его связывали два человека. Как выяснилось впоследствии, одним из них оказался полковник милиции. И этот также отдал богу душу. Как таковая организация перестала существовать, но все же можно предположить, что через определенных лиц руководитель группы особого резерва продолжал оказывать давление на тех, кто поначалу оказывал организации финансовую поддержку. По сути, он внушал им страх. Однако это только предположение, точных данных по этому вопросу у следствия нет.

— А другой человек? — спросил Аксенов. — Мне показалось, что вы упомянули о двух людях, с которыми имел связь руководитель «Щита».

— Со вторым все оказалось труднее. Но он есть, его вычислили чисто теоретически. Потом он обрел вполне реальный образ. Только вот не знаю, рискнет ли генеральная прокуратура выдать санкцию на его арест. Слишком высокий пост он занимает. Однако я продолжу. Было много версий, особо тщательно шло следствие — опираясь, собственно, на неординарное название: "Группа «Щит», три первые буквы которого красовались на удостоверениях агентов, — по выявлению главаря в самом ГРУ. Выявлялись связи покойных и тех, кто попал под следствие. Но последние указывали на мертвых. Кто-то из подследственных довольно уверенно показал, что название этого преступного синдиката пошло собственно от имени его боевой единицы, то бишь от группы особого резерва. Ее руководитель очень опасный и ловкий преступник. Сейчас все силы брошены на его поимку.

Баженов выдержал паузу, глаза его вопрошали: «Вы поняли?»

— Да, — кивнул Аксенов, — я внимательно слушаю. — И подумал: «Что именно хотело руководство „Щита“? Создания криминальной империи или чего-то схожего? Вряд ли на этот вопрос удастся найти ответ».

Насколько правильно он понял Баженова, эта преступная организация не имела, к примеру, националистических идей. Она походила на криминальную группировку, возглавляемую прокурором одного сибирского города, в задачи которой входило очищение сибирской земли от кавказской мафии и «черни» как таковой. И все там было: группа планирования, дискредитации, даже отряд особого резерва. "Группа «Щит» же создавалась, по-видимому, без каких-либо идейных соображений. Но это только с виду, однако, как правильно заметил следователь, вряд ли вскроются факты, указующие собственно на ту или иную идеологию. Зачем, коли лидер ее мертв, куратора по некоторым причинам нельзя сажать за решетку, а организованная группа особого резерва занималась исключительно убийствами. В случае ее обнаружения она подлежит ликвидации. Также, как поступили с группой Усманова. Так должно быть по справедливости.

Аксенов снова был вынужден подтвердить, что внимательно слушает Баженова.

— Да, с Усмановым они обошлись круто.

Баженов продолжил:

— С другой стороны, если разыскиваемый нами человек действительно имел прямое отношение к разведке, то поступил опрометчиво, вначале подкинув идею своему начальнику, а затем и написав на удостоверении если не свой адрес, то село, в котором он обитает. Но эта сторона многогранна. Руководитель боевиков «Щита» — профессионал высокого класса. На его след нам пока выйти не удалось. Вернусь к покойному главе "Группы «Щит». Ясно одно, он смог подчинить себе человека в аппарате президента — факсимиле на указе о создании секретной федеральной структуры подлинное. Что это — шантаж, те же родственные связи, — остается только гадать. Хотя главное, на мой взгляд, и это довольно широко практикуется спецслужбами, — работа с обширным компроматом. Под руководителя «Щита» попали высокопоставленные чиновники, фиктивные документы обрастали подлинными, так что со временем трудно было отличить настоящее от ложного. Но, во всяком случае, доподлинно установлено, что огнестрельное оружие агентами «Щита» ввозилось на территорию России легально. Вполне понятно, что у каждого агента имелось разрешение на хранение огнестрельного оружия и его применение.

Одно такое разрешение Аксенов видел своими глазами, когда в свое время знакомился с удостоверением агента "Группы «Щит».

— В списках жертв «Щита» есть журналист одной из московских газет. И вот что удивительно. Репортера убили несколько иным способом, нежели Елену Окладникову, но вот способ «заметания следов» совпадает во всех деталях: пропитанное горючей смесью полотенце, обмотанное вокруг лампочки. Совпадение? — спросил он у Аксенова.

Следователь покачал головой: вряд ли.

— Я тоже так думаю, — сказал Баженов. — Мы искали аналогичные примеры, нашли только один. Знаменитый самарский убийца Серебряков действовал подобным же образом: убивал свои жертвы, обливал полотенце одеколоном, наматывал на лампочку, включал свет. Но с той поры прошло четверть века, нет и Серебрякова, надеюсь, не будет и его последователей.

Да, о совпадениях говорить не приходилось. Значит, все-таки следы особого резерва «Щита» ведут сюда, в Новоград. О чем, словно размышляя вслух, и сообщил Баженову следователь прокуратуры.

Тот согласился с ним.

— В начале своего становления боевики «Щита» красиво и профессионально разобрались с несколькими криминальными авторитетами, ликвидировали пару влиятельных людей столицы, следы их преступной деятельности ведут и в другие крупные города России. На них висят не только убийства, но и похищения людей с целью выкупа. Поэтому очень важно, чтобы не просочилось ни капли информации. И я несколько обеспокоен, что материалы следствия стали известны постороннему лицу. Вдвойне — но не потому, что этот посторонний ваш родственник, а то, что он профи. Опять же нельзя не вспомнить про группу дискредитации и вербовки среди правоохранительных органов. Нет никаких гарантий, что боевики «Щита» до сих пор не пользуются услугами дискредитированных «коллег», скрученных ими в бараний рог. Я даже не исключаю и того, что разыскиваемый нами человек знает о моем приезде. Сотрудники «Щита» пользовались авторитетом и в подразделениях УВД: агенты спецслужб, собранные в одну группу.

На самом деле так оно и было. Группа особого резерва «Щита» состояла из профессионалов, почти все, как правильно заметил Баженов, агенты или бойцы спецслужб. Но и они допустили ошибку, когда дважды использовали один и тот же метод «заметания следов». И это не мелочь. Первое, что делает следователь, когда расследует убийство, ищет аналогичные случаи. И это подробно описано в учебниках следственных школ.

— Расскажите мне еще раз, — попросил полковник, — желательно не упуская мелочей, об этом мальчике, Саше. Все, что вы знаете.

Аксенов пожал плечами и начал все с самого начала.

Баженов всерьез заинтересовался Николаем Кавлисом. Только что полковник РУОПа говорил о совпадениях с Аксеновым. А последний уверяет, что его брат обнаружил трупы совершенно случайно. Правда, определенную роль тут играет эта история с мальчиком, но как знать?..

Слушая, Баженов хмурился все больше. Агенты «Щита» очень изобретательные люди; вдруг история с беспризорником часть их игры? И кто эта женщина — Татьяна? Почему так внезапно совпали ее чувства и Николая? И именно Кавлис (и никто другой) обратил внимание на удостоверение на снимке. Он же обнаружил трупы, довольно легко определив место обитания беспризорника. Он же приютил его. Он же предложил идею о двойнике, чтобы показать фотографию в программе «Новостей». И еще — он бывший боец спецназа.

О совпадениях и случайностях говорить не приходилось. Поведение Кавлиса, если он как-то связан с "Группой «Щит», наводило на мысль о том, что готовится что-то серьезное. Практически «групповцы» всегда играли в открытую, и вот в Новограде они снова указывают на себя. Но в этот раз конкретно: мы здесь. Складывается такое впечатление, что они сошли с ума. Но сумасшедшие не в состоянии проделать то, что с успехом исполнили Николай и эта Татьяна. Плюс маленький актер.

Все это нагромождение случайностей давило на Баженова. Но когда он отбрасывал мысль о том, что история с мальчиком не ловкая игра, а имеет действительно житейские, чисто человеческие мотивы, все как бы становилось на свои места. Однако это «как бы» мешало...

Отсутствие логики в поведении Кавлиса — вот что мешало. Она отсутствовала в обоих случаях — «хороший» он или «плохой». Баженов просто представить себе не мог, что человек так вот запросто мог пойти на рынок, разыскать мальчика-бродягу и забрать его домой. Где основа его человеческого порыва? Неожиданная симпатия к женщине, которую он видел всего два раза? Неужели у него возникли столь сильные чувства к ней, что он сломя голову бросился «покорять» ее сердце таким неординарным способом?

Можно допустить, что он действительно только покорял, ничего более, потом мальчишка снова оказался бы на улице, но то была слишком мрачная версия. Не колеблясь, Баженов отбросил ее.

Он еще ничего не знает о самом Николае, о Татьяне, вскоре он с ними познакомится, попытается получить на руки досье на майора войск специального назначения Кавлиса и заняться его доскональным изучением, обращая внимание на даты проведенных им операций, будет искать всяческие совпадения. Если только в департаменте "А" откликнутся на их просьбу. Однако при помощи генпрокурора, вернувшего дело на доследование, такие данные можно получить.

Много работы... Очень много. В центре пока стоит «плохой-хороший» Кавлис. Опытный сыщик Баженов, пока не увидит его лично, не сможет даже предварительно склониться в сторону того или иного условно звучащего понятия. Но большой шаг сделает, когда посмотрит бывшему майору в глаза. Полковник знал цену первому впечатлению, в большинстве случаев оно его не подводило. И опять же дело не в симпатиях или антипатиях. Бывало, что и отталкивающая внешность со схожим состоянием души сразу выдавала ответ: этот не мог совершить данного преступления. И наоборот.

Аксенов тоже предался размышлениям. Его интересовал один важный, на его взгляд, момент. Коли "Группа «Щит» прекратила свое существование, а некоторые ее члены осуждены или находятся в розыске, то почему в таком случае Толкушкин не уничтожил свое удостоверение? Ведь оно прямо указывало, что его обладатель — преступник.

На этот вопрос следователь нашел только один ответ, который характеризовал Толкушкина с положительной стороны, хотя был до некоторой степени странным: Виктор сохранил удостоверение на случай ареста. Для хорошего адвоката это серьезный аргумент охарактеризовать своего подзащитного с положительной стороны. Да, он совершил тяжкие преступления, но сохранил документ; терзаясь, он каждую минуту готов был явиться в милицию и сознаться в совершении преступления; он рисковал, и этот риск выглядит благородно.

Подобные речи адвокатов действуют на присяжных заседателей соответствующим образом.

Отталкиваясь от своего смелого предположения, он еще раз вгляделся в фотографию Виктора. Зачем положил удостоверение перед собой? Фотография сделана в квартире Елены Окладниковой, вероятнее всего, снимок сделан самой девушкой. Не исключено также, что именно для нее Виктор оставил при себе этот важный документ. Когда он познакомился с девушкой — до или после возбуждения уголовного дела по "Группе «Щит»? Ответить сложно. Однако показания родителей Окладниковой и ее компаньона Радеева говорят о том, что не так давно, скорее всего весной или летом этого года. При знакомстве с девушкой подобные «корочки» действуют безотказно: спецподразделение, секретная служба.

Да, удостоверение с тремя золотистыми буквами предназначалось именно для Елены Окладниковой. И она была уверена, что ее парень проходит службу в одном из секретных силовых подразделений. Если бы девушка знала правду, то сама бы и посоветовала Виктору избавиться от красных «корочек». Другого варианта не было, как не было бы и самой фотографии.

Интересно, подумал Аксенов, открылся впоследствии Виктор Елене или нет?

И на этот вопрос он никогда не получит ответа — только вполне обоснованные предположения, что да, рассказал. К такому выводу следователь придет чуть позже. А сейчас...

Сейчас он должен сообщить Баженову, что Николай Кавлис не только в курсе всех событий, но и принимает в них самое деятельное участие. В частности, ждет «гостя» с предложением о выкупе. И не только он, но и еще два профессионала, которых в этом деле так возлюбил Баженов. Мало тебе одного «беркута», получи целую стаю. Интересно посмотреть на реакцию Николая Николаевича. Вздохнув, следователь решительно посмотрел в глаза московского сыщика.

39

Глубоко задумавшись, Марк перебирал в руках четки. Настоятель монастыря не любил желтоватый свет обычных ламп, в келью через узкое оконце просачивался слабый свет, под потолком горели лампы дневного освещения. Сергей думал о Вахе Бараеве, о том, что тому все равно, кто отец мальчика, что он уже ступил на тропу переговоров... Времени подумать над этим оставалось совсем немного.

Переговоры с похитителями будут вести силовые структуры, в частности, те люди, которых Ваха хорошо знает, не один год контактируя с ними. Он видел и не таких людей, как Кавлис, работал с высокопоставленными чиновниками Совбеза, с оперативниками и начальниками ГУ по борьбе с организованной преступностью.

Для Вахи присутствие в этом деле майора Кавлиса было лишь незначительной деталью. Он делал довольно большой и сложный комплекс работ, его люди, когда было нужно, переправляли заложника на Кавказ, сам Ваха передавал деньги похитителям и возвращал заложника. Еще ни разу не было случая, чтобы оперативники вместо выкупа шли на силовую акцию. Тем паче что передача заложника в основном проходила в непосредственной близости от границы с Чечней или в самой республике. Потом группа освобождения, если к этому была привлечена пресса, свободно проезжала на территорию Чечни, на скорую руку организовывалась пресс-конференция, под охраной силовых структур самой Чечни делегацию провожали до самолета. И уже на борту происходили более-менее конкретные разговоры с заложником: как тебя взяли, где содержали, что ты пережил, как с тобой обращались. И, конечно же, слова благодарности в адрес освободителей; с утомленным лицом смертельно уставшего человека Ваха благосклонно принимал похвалу в свой адрес.

Но для самого Сергея Марковцева все было по-другому. Он работал на территории России, ему там жить. В Новоградской области он вообще «не пачкал». Месяц назад из надежного источника он получил информацию о том, что дело по преступной группировке "Группа «Щит» возвращено на доследование: следственная группа агентства правительственной связи доказала, что Усманов и его коллеги по работе никоим образом не могли совершить преступления, в которых их обвиняли. Эти сведения он получил во время приватного дружеского разговора, когда в очередной раз посетил столицу. Следствие в скором времени могло выйти на Марка, раскрыть его надежное убежище. Именно месяц назад Марковцев твердо решил, что пора не только завязывать с этим бизнесом, но и податься вон из России.

И все было готово к этому: паспорта с открытыми визами, приличная сумма... Но вместе с тревожными известиями из надежного источника случилось ЧП в самом монастыре. Виктор Толкушкин. Витя — пожалуй, самый преданный человек в отряде Марковцева. И как поступил, сволочь! Заглядывая вперед и отбрасывая сам факт о предательстве Толкушкина, Сергей прикинул: поступил бы он подобным образом с Виктором? И отвечал себе: нет. Вот сейчас он бы не колеблясь собрал скудный скарб, под каким-нибудь предлогом выехал из монастыря; но поманил бы за собой Толкушкина: «Давай, Витя, рулим отсюда!» Непродолжительная остановка возле бронированных дверей банка, в кабинете главного банкира идет деловой разговор, вначале стороны не соглашаются друг с другом, наконец главный банкир соглашается, показывая определенное количество пальцев на руке, — допустим, три, три процента за перевод явно темных денег на заграничный счет; хотя может и откровенно растопырить пальцы на обеих руках, выдавливая из ноздрей пару сопливых пузырей. Виктор ждет Марковцева внизу, в последний момент Марк сомневается, они уже на подступах к международному аэропорту, с тяжелой душой Сергей понимает, что спутник ему ни к чему, он лишний...

Это о Викторе. Про других членов отряда Марк сейчас не думал. Они тоже не дураки, постоянно начеку. Но никто не знает истинного положения дел, ни один не догадывается о серьезной угрозе, нависшей над православным монастырем и всей его братией. И разговоров типа «пора линять» пока не было. Но многие — к примеру, Ещеркин — начинают посматривать на Марка искоса. Нет, он сам не видел таких взглядов, но явно угадывал их за толщей монастырских стен; слышал шелест невидимых купюр, потрескивание суставов на загибаемых в подсчетах денег пальцах. Что ж, вполне справедливо монастырская братия загибала пальцы, подсчитывая не барыши, а убытки: Ваха забирал себе львиную долю. А чем хуже Вахи тот же Ещеркин? В переговорах он ничуть не уступит чеченцу. Но коль Ещеркин начнет вести переговоры, это будет означать конец самой организации.

Мальчик все еще в подвале.

Неясная тень майора Кавлиса пока-таки остается неясной.

Ваха уже близко от тропы, которую может затоптать своими грязными ногами. А эта тропа могла вывести самого Марка на короткую прямую, где будет всего пара остановок: возле банка и у здания аэровокзала. Нет Витьки — жаль. Но есть Ещеркин. Правда, его присутствие рядом с собой совсем не то, что дружеское дыхание Толкушкина за спиной.

Мальчик все еще в подвале.

Маленький врун, пытавшийся обмануть Сергея.

Его отец с видимой для Марковцева легкостью разбрасывается последними моделями «АвтоВАЗа», распоряжается огромными деньгами на обувной фабрике...

Сколько с него запросить? С рядовых граждан запрашивали по сто тысяч долларов, бизнесмены с той же видимой легкостью расставались с суммами в десятки раз большими. Родственники одного врача-стоматолога сумели набрать миллион долларов.

Сейчас Марка не обуревала алчность; чтобы не ошибиться и не затягивать переговоров с отцом мальчика, он поступил, исходя не из логики, а согласно ущербу, причиненному Виктором Толкушкиным. Он просто обязан вернуть ту сумму денег, которая исчезла благодаря именно боевому товарищу. И кто знает, может быть, еще всплывут похищенные Виктором деньги. Вот если бы они сейчас всплыли, Марк не колеблясь отпустил бы мальчика, собрал вещички и даже не подмигнул бы на прощание Ещеркину.

Боже, сколько там было долларов!

Зеленоватая лужайка среди сухостоя российских рублей.

Полный «дипломат» стодолларовых купюр.

Отец мальчика даже не представляет, с какой суммой ему вскоре предстоит расстаться. Трудно допустить, что на совместном предприятии один человек может заработать столько денег, но в его руках огромные средства всей компании. Кому, как не коммерческому директору, знать все ходы и выходы в зеленоватых лабиринтах: там отклеил, тут приклеил, а вон там совсем замазал. Если человек он более-менее честный, сумеет потом в короткий срок погасить задолженность так, что о его махинациях не заподозрят даже в бухгалтерии.

Марк встрепенулся: о чем это он? Какое ему дело до липовых финансовых заплат коммерческого директора? Да он при первом свидании с Ещеркиным решит любую финансовую головоломку. И будет молчать, потому что с этого момента начнет заикаться.

Все, тянуть больше нельзя, Ваха уже занес ногу над тропой. До обеда он еще будет в городе, его самолет вылетает в 15.30 по местному времени.

Сергей вызвал к себе Ещеркина. Заика молча встал в дверях, сложив по привычке руки на груди. Марковцев кивнул ему: сядь. Вот сейчас он должен решить свою судьбу.

— Вот что, Вадим, — начал Сергей, — садись в машину, езжай в аэропорт. Найдешь там Ваху. Напомни ему про наш с ним разговор. Скажи, что я передумал. Мне неспокойно, я отпускаю мальчика.

— Т-ты хорошо подумал, Сергей?

Вместо ответа Марковцев, покосясь на дверь, тихо сказал:

— Дело по нашей группе возвратили на доследование. Появились новые улики, которые напрямую выводят на нас.

— Д-давно?

Сергей решил сократить срок до минимума. Надежный человек из Управления информации МВД еще месяц назад сообщил о возвращении дела полковнику Баженову; и буквально считанные часы назад еще одна новость: полковник Баженов и майор Седов из его следственной группы срочно вылетели в Новоград.

— Неделю назад, — ответил Марковцев.

— Что будем делать?

— Во-первых, как я уже сказал, нужно предупредить Ваху. Во-вторых, связаться с отцом мальчика. — Марк вперил в Ещеркина испытующий взгляд. — Ты понял, о чем я говорю, Вадим?

Заика снова кивнул. Соображал он быстро. Понизив голос до шепота, он спросил:

— К-кого еще берем в долю?

— Никого, — отрезал Марк. — Ты и я.

Ещеркин покачал головой.

— Не справимся, С-сергей. Нужно сказать Олегу.

Вариант с Качурой до некоторой степени облегчал ситуацию в целом, но два приятеля представляли для Марка серьезную угрозу. Но и в одиночку идти напролом не было никакого смысла. И сам Ещеркин не дурак, он не читал мысли командира, но вполне реально поставил его на свое место. Играли в открытую.

— Хорошо, — после непродолжительной паузы проговорил Сергей. — Берем Олега.

Ещеркин был более чем сдержанным человеком, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он был уверен в своих силах, а вдвоем с Качурой они могли решить любую проблему.

Опасные игры, смертельные, на глазах друг у друга. Будут грызться насмерть, как волки.

Марковцев подогрел ситуацию.

— Сыщики из московского РУОПа со дня на день будут здесь.

— Где здесь? — На сей раз Сергей четко уловил проступившую на лице боевика бледность. — Где здесь-то?

— В Новограде.

— Иди ты!

— Полковник Баженов и майор Седов. Так что тянуть не стоит. Подумай над этим, когда поедешь на встречу с Вахой, Также передай ему, что мы ждем очередной заказ.

— О-он поверит?

— Плевать на него. Главное, нам поторопиться.

— Ладно, Сергей. Я возьму с собой Олега, дорогой поговорим.

Говорить они будут,Марк заранее мог воспроизвести каждое их слово. Нехорошими словами будет помянут покойный Виктор Толкушкин (да будет земля ему комом), потолкуют насчет пожарного варианта — валить из России совсем без денег, с жалкими крохами, которые остались еще в загашнике, плюс кое-что по мелочам, завалявшимся в карманах спортивных курток и несуразных ряс. И окончательно примут вариант, предложенный Марковцевым, станут торопить и себя, и его, чтобы в короткий срок «вылепить» коммерческого директора «Сапожка». На этой теме долго они останавливаться не будут, снова и снова возвращаясь к экстренному варианту, который сулит полное безденежье на первых порах. Но главное — унести ноги.

Всех в отряде волновала пропажа денег, все понимали, что такая работа долго продолжаться не может. И каждый считал, видя уже довольно солидную сумму, что хватит, пора завязывать. Тем более что уйти чистыми гораздо спокойнее, нежели объявленными в розыск. Это уже называется травлей, с опытными загонщиками, натренированными псами.

Ещеркин с Олегом Качурой уже на пути к аэропорту, пленник все еще в подвале. Что, интересно, делает сейчас отец мальчика, Николай Александрович Шепелев? Обеспокоен? — не то слово. Не находит себе места? — скоро найдет, если не хватит собственных денег и придется позаимствовать их на родной фабрике. Но Марк почему-то был уверен, что собственных денег у Шепелева достаточно. В конце концов Ещеркин получит строгие указания: если Шепелев категорически заявит, что способен заплатить только половину суммы, то, помедлив, нехотя дать согласие. Хотя торги со стороны отца мальчика совсем неуместны. Ещеркин может ответить ему, что за половину суммы он вернет ровно половину мальчика.

Но вот тень майора Кавлиса постоянно мешала, она словно была тенью самого Шепелева: куда коммерческий директор, туда и тень «беркута». Очень неприятное чувство, заключил Марк. Что-то зловещее виделось за этой несуразной картиной, будоража мозг.

Он посмотрел на часы: через полчаса Ещеркин встретится с Вахой; короткий разговор — и они разойдутся.

И снова тень «беркута», даже не человека. Неприятный облик Ещеркина — он тоже не человек, но ведет разговор о выкупе.

Нет, здесь провал, отчетливо представил себе Марковцев. Провал.

Обидно уходить совсем без денег, но стоит только подождать три дня, и деньги у него будут, их привезут люди Вахи Бараева.

Марк схватил сотовый телефон, связываясь с Вадимом.

— Передай нашему другу, — сказал он, — чтобы его люди привезли с собой рассаду. Постарайся убедить его в этом.

* * *

Вахе не понравилось предложение партнера, нарушавшего уже сложившиеся правила: деньги после выкупа заложника — однако он пообещал Ещеркину, что в этот раз деньги они получат, как только передадут мальчика из рук в руки.

40

Уже во второй раз Санькино ухо уловило глуховатый перезвон колоколов. Вначале его посетила совершенно фантастическая догадка; когда бронзовый звук просочился сквозь толстые стены полуподвального помещения, он вдруг подумал, что это бьют склянки на корабле. А он сидит в трюме! Но выходит, что бородатый главарь — капитан корабля.

Очень интересная мысль: пиратский корабль, пленник, как и полагается — в трюме крысы; а если хорошенько исследовать трюм, можно натолкнуться на бочки с золотом.

Мальчик вздохнул. Жаль, конечно, что он не на боевом корабле, он всегда мечтал стать военным. Просыпаться от команды «подъем», бежать на зарядку, чистить сапоги, подшивать с вечера белоснежный подворотничок, шумно завтракать в солдатской столовой. Но, видно, не судьба. В своей жизни он не так много общался с военными, но только один из них оказался никудышным человеком. Зла на командира войсковой части Санька не держал, но при воспоминании о нем на глаза наворачивались слезы обиды.

«... никому не нужен».

И снова судьба столкнула его с бывшим военным, сильным и добрым человеком. И снова мальчику не повезло. Только Коля ни в чем не виноват. Но, сидя в темном подвале, ему хотелось закричать — громко, чтобы услышали все военные: «Не жалейте меня! Ваша жалость приносит мне одни несчастья». Однако он стыдился своей слабости: что подумает о нем Николай, если узнает? У него вон какие друзья, сам он боевой офицер. И он не бросит Саньку, обязательно найдет. Уже ищет. Сфотографировали какого-то мальчишку, одели в похожую куртку, показали по телику. И даже знак «черных беркутов» прицепили ему на грудь. Колин знак, точно. А может, кого-то из его друзей. Приехали они в город помогать своему товарищу. Плохо только, что о Саньке они имеют представление по чужой фотографии.

Мальчику не понравилась «собственная» поза на снимке: рука у подбородка, голова чуть набок, одна нога полусогнута. Жеманничает, одним словом, как та девочка с круглым именем — Оля.

И Санька вдруг испугался: а что, если Коля не нашел похожего на него мальчика и сфотографировал девочку? Вот позор!.. «Ну точно, девчонка, — краснея, уверился он. — В хлеборезке не работать, хлеб с повидлом не рубать, — девчонка».

Мальчик немного отвлекся от дум о еде. Сколько себя помнил, он всегда думал о пище. Даже глядя на школьников, которые по утрам торопились на занятия, думал, что у каждого в сумке лежит обед: бутерброды с колбасой, у кого-то с домашней котлетой, — разрежешь холодную котлету вдоль, положишь половинки на хлеб и...

Пиратский корабль в воображении Саньки растаял, когда колокола зазвонили часто, тревожно, как на... похоронах? Да где же он находится в самом-то деле! Может, и правда, на кладбище? Рядом с крестами — часовня. По ночам к ней слетается нечисть, ищет, чем бы поживиться. Но в таком случае кто же главарь? Не звонарь же он, честное слово! Может, главный черт?

Похож — угрюмый, бородатый, взгляд недобрый. А те двое, что убили Витьку, — нечисть.

Саньке стало жутко и боязно одновременно. Страшно. Темнота подвала пугала; и крысы словно перепугались, не слышно частого, еле уловимого топота маленьких когтистых лап. Из-под двери потянуло сыростью, затхлый воздух пробирал до костей. Самое время помолиться, но Санька не знает ни одной молитвы. И почему до этого он не попытал счастья возле церкви? Хотя одну молитву знал бы. Но там все места забронированы, нищие погонят в шею.

— Отче наш, — совершенно неожиданно для самого себя прошептал Санька. — Иже... Еси... Нет, на небеси, что ли... Иже еси на небеси, хлеб какой-то, упаси сродников-благодетелей, всех убиенных... Аминь! Или Омон.

Санька неумело перекрестился, сложив четыре пальца в большую щепоть и отставив мизинец в сторону. Так еще никто не осенял себя крестным знамением. Православные крестятся тремя перстами. Католики — по числу ран на теле Христа — пятью. Санькину душу терзал колокольный перезвон, с каждым ударом вколачивая в грудь испуганного пленника, как гвоздь в гроб, отчаяние. И все смешалось в его голове: корабль-часовня, подвал-трюм, главарь-звонарь, крысы, которые первыми покинули тонущую церковь.

Очередная вечерняя сказка для малышей. «Спокойной ночи, дружок». Кар-кар-кар! — хлопнули черные крылья над головой.

Санька почувствовал головокружение, словно и вправду качнулась плавучая церковь и вот-вот пойдет ко дну.

— Отче наш... — И вспомнил еще одно слово из какой-то молитвы, слышанной им ранее: «Отверзи». Это слово, может, и было хорошим, но сейчас вспомнилось мальчику некстати.

Отверзи...

Как будто сейчас действительно что-то отверзнется — хотя бы вот в этой стене, и корявые руки ухватят Саньку, острые зубы вопьются ему в горло.

Нечисть пропадает вместе с третьими петухами, мальчик знал об этом, но пока его коснулись только воображаемые крылья черного ворона и тревожное карканье мрачной птицы.

Глава 12

41

Диспетчер железнодорожной узловой станции Курени Летягин несколько раз порывался рассказать настоятелю Свято-Петрова монастыря о своей нелегкой работе. Особенно когда бывал навеселе.

На станции Курени не было ни локомотивного, ни вагонного депо, но имела место небольшая электростанция. Прибывающие на станцию грузовые составы диспетчер подавал на сортировочную горку, с которой вагоны скатываются под воздействием собственного веса; оператор лишь переводит стрелки на тот или иной путь.

Да что там говорить, много интересного было в работе Летягина. Хотя бы сама диспетчерская, табло, на которое нанесены схемы перегонов участка. Хотелось диспетчеру силком усадить рядом с собой хмурого настоятеля и поднять тому настроение путем нажатия всего двух кнопок — в начале и в конце маршрута состава, и все стрелки, входящие в маршрут, автоматически переведутся.

Вот так.

Настоятель раз пять или шесть попадал на Летягина, когда приходил на станцию, чтобы позвонить в город. Диспетчер любезно предоставлял ему соседнюю комнату с телефоном, а сам возвращался за пульт. Вот и сейчас он открыл дверь своим ключом и указал рукой на массивный телефонный аппарат.

Сергей поблагодарил его кивком головы и через добавочный номер набрал на диске шесть цифр.

Его интересовал на этот раз остававшийся третий номер телефона, скорее всего домашнего. Два других он выяснил, засадив за телефонный справочник Юру Чувилева. Дурацкий справочник, ворчал боевик, водя пальцем по бесконечным номерам; перестал бурчать только тогда, когда его палец наткнулся на один из номеров. Ниже значился и другой.

Убого действовал Марковцев, как в первые послереволюционные годы, но другого пути у него не было. Качура позвонил по всем трем номерам, которые были продиктованы с экрана телевизора. На два из них никто не ответил, а третий дал знать о себе женским голосом. Качура спросил, может ли он поговорить с хозяином, Шепелевым, ему ответили, что да, но только позвонив ему на работу. Тут же назвали два знакомых уже номера. И Качура, не искушая судьбу, прекратил разговор и оперативно покинул универмаг, откуда звонил из телефона-автомата.

Итак, палец Чувилева дошел до 248-й страницы, где на букву "ф" значилась фабрика модельной обуви «Сапожок». На это у боевика ушло чуть более часа. Второй раздел с домашними телефонами, насчитывающий еще триста страниц, ничего не дал: Шепелевых — около сорока человек, но искомого телефона рядом с этими фамилиями нет. Выводы самые простые: Шепелеву или недавно поставили телефон, или он принадлежит не ему. Кому — это и следовало выяснить Марку. Хотя женский голос и предложил Качуре поговорить с хозяином, это ничего еще не значило. Если с Марком начали игру, скоро он это выяснит.

Ориентировочно он определил, что Шепелев работает на обувной фабрике и занимает руководящую должность. И телефон мог быть сотовым. Несмотря на недовольство боевика, уезжая, Марк велел ему проштудировать остальные триста страниц. Задавленный цифрами, Чувилев продолжил тупое занятие.

* * *

Руководитель информационного центра УВД Новоградской области Вячеслав Маханов торопился. У него не было ни секунды свободного времени. И в управление он заехал только на минуту, чтобы забрать из ящика стола некоторые из личных вещей. И тут же в его кабинете прозвучал телефонный звонок.

«Ну, как не везет», — раздраженно подумал Маханов, копаясь в ящике стола и думая, отвечать на звонок или нет.

Придерживая трубку плечом, он продолжил свое занятие.

— Алло? Маханов.

— Привет, Слава.

«Ну за каким чертом я снял трубку?!» — обругал себя Маханов, узнав звонившего по голосу, и ответил утвердительно и зло:

— Да. Я. Извини, Сергей, мне некогда. — Секунду помешкав, все же вынужден был спросить: — Что у тебя?

— Как всегда, мне от тебя нужна небольшая информация.

Это соответствовало действительности. Редкие просьбы Сергея Марковцева всегда касались какой-либо информации. Однако после телефонных звонков настоятеля Маханову всегда приходилось спускаться к операторам 4-го отдела и лично ковыряться в базе данных. Зачастую операторы выдавали нужную информацию без письменного запроса того или иного отдела УВД: хотя и большой, но сплоченный коллектив, дружеские отношения; для руководителя информационного отдела они проделывали несложную работу без промедления. В некоторых случаях Маханов сам садился за компьютер.

Когда полковник Баженов посвящал Аксенова в курс дела, он высказал не лишенную смысла версию о группе дискредитации и вербовки «Щита» среди правоохранительных органов. Но Маханов не знал, что информация, которой изредка он делился с настоятелем, предназначена для криминальной структуры. Только догадывался. Маханова никто не вербовал, просто знакомый и очень высокий чин из информационного центра МВД попросил майора оказывать незначительные услуги человеку, который свяжется с ним по его рекомендации.

Маханов вопросов не задавал; но однажды удивился, что человек этот — настоятель монастыря. Марковцев несколько рискованно пошел с Махановым на личный контакт и после вечеринки в дорогом кафе понял одну вещь: настоятель только делал вид, что ушел от мирской жизни, все ее прелести время от времени он восполнял с лихвой.

— Что у тебя? — повторил майор в молчавшую трубку. — Алло?

— Ты действительно куда-то торопишься? — осведомился Марк.

— Да, Сергей. Я уже опаздываю, — Маханов вздернул рукав пиджака, — вылет самолета ровно через час. У меня отпуск с сегодняшнего дня, понимаешь?

— Поздравляю, — услышал он в трубке чуть насмешливый голос. — Далеко отправляешься?

— О господи!.. — Маханов терял не только время, но и терпение. — В Сочи. — Опасаясь очередного вопроса, добавил: — Один. У меня нет привычки брать на курорт семью.

— Слава, я понимаю тебя, но мне нужна твоя помощь. Я называю тебе фамилию человека, его телефон, ты даешь мне его адрес. Проще простого. Только поинтересуйся лично.

Маханов хотел было бросить трубку, прервав разговор, но неожиданно нашел выход из сложившегося положения.

— Давай, — коротко попросил он.

— Шепелев Николай Александрович.

— Таких людей в нашем городе может быть несколько, — предупредил он, — позвони через десять минут. — И с видимым облегчением бросил трубку.

Прихватив со стола лист бумаги, он вышел в приемную, оттуда прошел в кабинет своего заместителя.

— Олег, «пробей» этого человека, — скороговоркой произнес он, положив перед Прытковым бумагу. — Через десять минут со мной должен связаться один мой хороший знакомый.

— Ты еще не уехал? — удивился Прытков, который и не надеялся сегодня увидеть начальника.

— Как видишь, — с издевкой в голосе ответил Маханов. — Сделай, Олег. Только поинтересуйся лично, — слово в слово передал он помощнику предупреждение Марковцева. — Ну все, я побежал.

Маханов пожал руку Прыткову, кивнул в приемной секретарше и быстро спустился с третьего этажа, где у центрального подъезда УВД его уже поджидала машина.

Прытков не стал обременять себя работой и связался с операторами по телефону.

Старший лейтенант Вечканев, имея на руках определенную инструкцию, немедля связался с городской прокуратурой.

— Мне нужен Аксенов, — сообщил он в трубку.

Прокопец кивнул на телефон и, дождавшись, когда начальник снимет трубку со своего аппарата, положил свою на рычаг.

— Аксенов слушает.

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович. Старший лейтенант Вечканев из областного. Докладываю: только что со мной по телефону связался капитан Прытков из отдела информации и попросил сделать запрос на Шепелева. Согласно полученной инструкции я должен передать адрес: Большая Песчаная, 57, квартира 17.

— Отлично! — оживился Аксенов, подумав, что вот с этого момента следствие, наконец-то, может сдвинуться с мертвой точки. — Действуйте согласно инструкции.

Следователь поблагодарил старшего лейтенанта и положил трубку. Вставая из-за стола, возбужденно потер руки.

— Ну, Петро, считай, они наши. Поехали, побеседуем с одним типом.

42

— У себя? — поинтересовался Аксенов, поочередно указывая на двери двух кабинетов.

Секретарша майора Маханова долго соображала. Наконец решила спросить:

— Кто?

— Прытков, — в рифму ответил следователь. И на всякий случай поиграл глазами.

— Он там, — улыбнувшись, ответила девушка и показала на дверь кабинета капитана Прыткова.

— Спасибо, — Аксенов кивнул Прокопцу и шагнул за порог. Помощник, не уступая старшему товарищу, обернулся и подмигнул девушке.

Прытков вопросительно взглянул на вошедших.

— Вы ко мне? — приосанился капитан.

— Петро, ты сегодня завтракал? — спросил Аксенов, не обращая внимания на хозяина кабинета.

Прокопец понял тактику, выбранную начальником, «врубился с ходу», как говорят в таких случаях, и подыграл ему:

— Да. Сосиски с кетчупом. Название, кажется, «Пикантный».

— Острый?

— Я бы не сказал.

— А я не завтракал. Горячие были сосиски? — следователь прошел к окну и выглянул во двор управления внутренних дел.

— Огненные. Пальцы обжег, пока оболочку с них снимал.

— А я не завтракал.

Прытков вскочил из-за стола. Он был больше напуган, чем обеспокоен.

— Послушайте, что вам здесь надо?! — вскричал он.

— А я обычно сосиски в микроволновой печи готовлю, — признался Аксенов. — Очень вкусно, когда сверху посыпаешь тертым сыром. Ты какой сыр предпочитаешь?

— Раньше «Советский», — ответил Прокопец, подходя к начальнику и заглядывая ему через плечо.

— А сейчас какой?

— "Российский".

— Справедливо... Надо было в буфете что-нибудь перехватить.

— Вы имеете в виду буфет городской прокуратуры?

— Ну да. Нашей городской прокуратуры, где мы с тобой работаем. Я — старшим следователем по особо важным делам.

— А я вашим помощником, — закончил Прокопец. — Только в буфете прокуратуры, где мы с вами работаем — вы старшим следователем, а я вашим помощником, никогда не бывает ничего вкусного. Беляши — еще куда ни шло.

— Тошнотики? Ну нет! Меня не заставишь жрать эту гадость. Интересно, на каком масле они их жарят?

— По-моему, на кукурузном.

— Я тоже так считаю. Вкус — или запах — какой-то прогорклый.

— Нужное подчеркнуть?

— Ага.

Прытков, не присаживаясь, снял трубку и стал набирать номер дежурного. На третьей цифре палец его задрожал, и капитан резко переменил решение: он шагнул к двери и взялся за ручку. Оглянулся: никто и не пытался его задерживать. Но и не выгонял.

— Самое хорошее масло — подсолнечное.

— Соевое тоже неплохо.

— Оно безвкусное. Оливковое лучше соевого.

— Но оно и дороже!

Прытков вернулся от двери к столу. Он был бледен. «Конторские» рожи незваных гостей просто пугали его, и капитан вспоминал события вчерашнего бурного вечера в компании друзей и сегодняшнего похмельного утра. Он снова предпринял попытку заговорить:

— Послушайте... Я сейчас вызову дежурного.

— Преимущество микроволновой печи в том, — наставительно продолжил Аксенов, по-прежнему обращаясь к помощнику, — что целлофановую оболочку с сосисок удаляют до того, как поместить их в печь. Лично я так делаю всегда. И пальцы не обожжешь.

— У меня нет микроволновой печи, — вздохнул Прокопец. — Я варю сосиски в кастрюле.

— У тебя кастрюля с толстым дном? — поинтересовался Аксенов, продолжая смотреть в окно.

— Нет, стойким.

— Купи с толстым. Вот, к примеру, пельмени нужно варить в кастрюле с толстым дном.

— А в чем преимущество кастрюли с толстым дном перед кастрюлей с дном обыкновенным?

— Дело в том, Петя, что в кастрюле с толстым дном вода будет кипеть даже тогда, когда ты опустишь в нее три, а то и четыре десятка пельменей. Естественно, пельмени не прилипнут ко дну и сразу начнут вариться. Этот момент очень важен — говорю тебе как старший следователь по особо важным делам.

— Наверное, кастрюли с толстым дном дорогие.

— Да, металла на них уходит больше.

— Я думаю, даже из одного дна можно сделать несколько кастрюль с обычным дном.

— Смотря какой толщины дно.

Аксенов резко повернулся к Прыткову, раскрывая перед ним удостоверение.

— Старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры Аксенов. Вы интересовались фамилией Шепелев. Для чего? Кому вы передали полученную из 4-го отдела информацию? Для себя лично? Отвечать на вопросы быстро. Ну!

Прытков не успел подумать о том, что его достаточно грамотно сварили в кастрюле с толстым дном, его оставалось только поддеть шумовкой и вытащить. И он ответил на вопрос следователя уже не задумываясь, чисто механически:

— Для Маханова.

— Кто он? Ваш друг?

— Нет, мой начальник.

— Почему он попросил именно вас позвонить оператору отдела?

— Он торопился.

— Куда?

— В отпуск. То есть... он... у него самолет... Вылет через полчаса. В Сочи.

— Для кого ему потребовалась эта информация?

— Он не объяснил. Просто сказал, что ему должен позвонить человек и чтобы я...

— Вы уже передали эту информацию?

— Да, двадцать минут назад.

— Как представился этот человек?

— Никак. Он сказал, что хочет поговорить с Махановым, — я ответил, что Маханова нет, но он передал...

— Достаточно. — Аксенов кивнул Прокопцу. — Вызывай группу захвата. Все рейсы самолетов, вылетающих в ближайший час, отложить. Службе безопасности аэропорта и таможенникам принять все меры по задержанию Маханова... — Следователь перевел взгляд на Прыткова.

— Вячеслава Юрьевича, — подсказал посиневшими губами капитан милиции.

— ...вылетающего предположительно рейсом Новоград — Сочи. Звони.

Бросив быстрый взгляд на хозяина кабинета, Прокопец связался с дежурным по городу.

* * *

Вешая трубку, Марк хмыкнул: телефон числился за Шепелевым, но в этой квартире сейчас проживал бывший майор спецназа Кавлис. Что ж, такому человеку не грех какое-то время поработать коммерческим директором.

И подумал еще о том, что с этим вопросом он разобрался. Теперь ему осталось выяснить, кто же на самом деле его маленький пленник. Неужели тот не врал и действительно является беспризорником? Да, тут нужно хорошенько подумать, особенно о том, как действовать дальше. В запасе у Марка был лишь один вариант. Но стоит ли прибегать к нему, выяснится только после очередного допроса маленького пленника.

И тут Сергея словно прострелило. Когда вместо голоса Маханова он услышал другой, незнакомый, им овладело неясное беспокойство. Оно несколько ослабло, когда голос пояснил, что ввиду занятости Вячеслава Юрьевича ему, помощнику, поручено передать несколько слов. Эти слова сплелись в уже знакомый адрес. И вот сейчас они резанули явью: «ввиду занятости...»

«Ввиду занятости» Маханов мог перепоручить задание помощнику, а сам со спокойной совестью отправиться в аэропорт.

Это выглядело даже не проколом, а провалом. Маханов действительно подключил к этому делу помощника, не ударив палец о палец, — так как Марковцеву был продиктован адрес Николая Кавлиса. Что будет дальше, Марк мог представить с закрытыми глазами.

Он бросил взгляд на часы: если Маханов сказал правду и действительно собрался в отпуск, то находится в пути уже около десяти минут. Дорога на аэропорт частично проходила по южному шоссе. На двадцать третьем километре, оставляя справа ПГТ Мирный, широким шоссе она устремлялась на юго-восток.

Отбрасывая все «если», не попрощавшись, как всегда, с диспетчером, стремительным шагом Марк обошел приземистое здание станции и уселся за руль джипа. Теперь нельзя терять ни минуты; придется действовать одному: подключать своих боевиков было поздно. К тому же никто из них не знал Маханова в лицо.

Когда со станции Курени Марковцев выехал на южное шоссе, такси, в котором расположился Маханов, уже выехало за пределы города.

Сейчас две машины неслись навстречу друг другу. Вскоре одна из них, «Волга», имеющая фору в десять-двенадцать километров, свернет к аэропорту, чтобы на последнем прямом участке преодолеть последние двадцать пять километров пути. Другая машина, джип, будет ехать на пределе, постепенно сокращая дистанцию. И к зданию аэровокзала они должны прибыть вместе. Может быть, Сергей чуть-чуть опоздает.

В его машине не было оружия, только крестовая отвертка с остро заточенным концом. Сейчас она лежала в «бардачке». Вряд ли она сколько-нибудь поможет, но на всякий случай Марк переложил ее в карман, предварительно наколов на нее спичечный коробок, чтобы случайно не пораниться.

* * *

Маханов расплатился с таксистом и быстрым шагом направился к аэровокзалу. Открываясь, двойные застекленные двери на несколько мгновений размножили отражение майора милиции.

Но вот он шагнул в зал, привычно ориентируясь. Скорее всего, думал он, направляясь к справочному бюро, регистрацию билетов на рейс самолета Новоград — Сочи уже объявили. Его догадку подтвердила девушка, неестественно радостно улыбаясь из окошка справочного бюро моложавому чернобровому майору.

— Ваша секция номер четыре.

Маханов не любил опаздывать и торопиться. «Все нужно делать вовремя», — справедливо размышлял он, шагая к секции для регистрации.

Возле четвертой секции народу было мало. Поставив сумку на пол, Маханов вынул из кармана пуховика билет. На всякий случай осведомился у женщины, стоящей впереди:

— Здесь регистрация рейса на Сочи?

Не оборачиваясь, она кивнула. Чуть промешкав, недовольно бросила:

— Рейс откладывается на час.

Маханов посмотрел на огромное табло, где отыскал информацию о рейсе номер 451: задерживается до 12.45.

Теперь спешить было некуда. С облегчением вздохнув, Маханов отправился в буфет, расположенный на втором этаже аэровокзала. Буфет был и на первом, но там не так чисто, столики редко убирают, на них всегда можно было увидеть использованные картонные тарелки со следами томатного соуса, пустые стаканчики. На втором этаже дела обстояли лучше: приличный бар, богатый выбор спиртных напитков — вплоть до молочной водки, крепкого напитка с соответствующим цветом. Маханов решил выпить рюмку коньяка.

У лестницы его кто-то тронул за руку.

Он недовольно обернулся.

Недовольство удвоилось, когда он увидел перед собой Сергея Марковцева.

— Еще раз здравствуй, Слава, — поздоровался Сергей, протягивая руку. — Едва не опоздал.

Маханов, едва скрывая раздражение, ответил на приветствие.

— Ты тоже куда-то летишь?

— Да нет, — улыбнулся Марк. — Ты ведь в Сочи, на отдых?

— Кажется, я уже говорил тебе об этом.

— У меня к тебе просьба: передай кое-что моему приятелю. Он сейчас отдыхает в «Редиссон Славянская».

Сергей не дал собеседнику ответить. Как-то незаметно он увлек его за собой, направляясь к выходу, слева от которого протянулся полутемный коридор, ведущий к туалетам и камере хранения.

— Что передать? — недовольство с новой силой накатило на майора милиции. Он сам в течение десяти дней будет проживать в «Славянской», но вот желание встречаться с кем-то и что-то передавать у него отсутствовало напрочь.

— Деньги, — ответил Сергей, останавливаясь. — Валюта. И полез в карман.

Также с удовлетворением отметил, как внезапно изменилось лицо собеседника.

Майор милиции, оглянувшись, зло произнес:

— Ты еще пересчитай валюту при всех! — Он кивнул в сторону туалета. — Пошли.

То же самое ему хотел предложить и Марк, но Маханов сам проявил инициативу, разумно предположив, что настоятеля монастыря, одетого сейчас в цивильную куртку и вязаную шапку, никто в зале аэровокзала не знает, а у майора милиции в числе пассажиров, встречающих и провожающих могли оказаться знакомые. В наше время глупо иметь врагов, достаточно одного хорошего друга, в крайнем случае сойдет знакомый, который с гигиенической улыбкой подметит, как из рук в руки майору Маханову передаются деньги.

В запасе у Марка был еще один вариант, такой же рискованный, но действенный: под предлогом передать что-то или просто поговорить укрыться с Махановым за непроницаемыми стеклами джипа. Дальше — побыстрее убраться из аэропорта, чтобы сбросить труп. Причем не по трассе, а по объездной дороге мимо пятиэтажек поселка авиаторов, минуя пост ДПС.

Оба варианта были на пределе риска, но выбирать не приходилось.

Проклиная монаха и того, кто в свое время порекомендовал его, Маханов открыл дверь туалета. В короткий миг понял, что брать деньги в туалете еще опаснее. Если в зале это выглядело вполне естественно, то в провонявшем отхожем месте откровенно подозрительно. В противоположном крыле здания находились довольно чистые платные туалеты. «Нужно было идти туда».

Он покосился на мужчину, справляющего малую нужду, и подошел к писсуару. Марковцев встал рядом. Долго в невыносимой атмосфере находиться было невозможно; на ходу поправляя брюки, мужчина быстро покинул туалет.

— Давай, — Маханов протянул руку. Сейчас его не волновали те, кто, возможно, находился в кабинках. Сергея — напротив.

Его левая рука стремительно рванулась к горлу майора, пальцы, обхватывая мышечные ткани вокруг кадыка, сильно надавили.

В голове Маханова померкло в одно мгновение, он даже не понял, что произошло. И боли в ломающихся хрящах не почувствовал, боль отчего-то возникла в затылке.

Другой рукой Марк уже рвал на себя полуоткрытую дверь кабины, одновременно разворачивая послушное тело майора. Отпустив дверь, втолкнул Маханова внутрь. Закрылся, инстинктивно нащупав задвижку.

Сергей делал все абсолютно бесшумно, будто возился с тряпичной куклой; и сам Маханов только в последние мгновения, движимый инстинктом, вцепился в руку Марка, отчаянным движением подобрал под себя ноги, снова опустил их, попадая ботинком в унитаз. Другая рука намертво держала ремешки сумки, вцепившись в них так же сильно, как пальцы Марка в его шею.

Где-то позади кадыка пальцы Сергея сомкнулись. Он чувствовал большой и указательные пальцы через слой кожи; даже чуть поиграл ими; и не спускал с майора глаз.

В середине груди Маханова раздался довольно громкий булькающий звук. Сергей надавил на горло еще сильнее, костяшками пальцев приподнимая тому подбородок. Пальцы правой руки освободили отвертку от предохранительного коробка и плотно обхватили короткую ручку. Коротко размахнувшись, Сергей всадил острую сталь в сердце своей жертве. Затем резко вытащил, спрятал отвертку в карман. И все время смотрел в лицо своей жертвы.

Снова в груди что-то булькнуло. На этот раз громче. Марк вплотную приблизил свое лицо:

— Тсс... — еле слышно прошептал он. — Тихо, тихо... Потерпи чуть-чуть... Вот так...

Он разжал занемевшие пальцы, и тело Маханова опустилось вдоль мокрой от конденсата трубы.

Сергей носовым платком вытер головку задвижки. Прислушался. Дождавшись, когда из туалета выйдет парень в ярко-синей куртке, которого он хорошо видел через щель, Сергей, едва касаясь верхней части двери, перемахнул через нее. И еще одно движение: носовой платок скользнул по поверхности хромированной ручки двери.

«Вовремя», — подумал Сергей, садясь за руль «Лендровера».

Все сделано вовремя. Позвони он Маханову пятью минутами позже, не был бы уверен в игре Кавлиса против него. Промедли немного после звонка — и ничего бы не успел сделать. Когда он покидал здание аэровокзала, то заметил, как возле таможенного терминала сконцентрировалась группа людей в военной форме. И мысленно одобрил оперативность следователей.

43

Прокопец, дав возможность эксперту из следственной группы сделать снимки, наклонился над трупом и извлек из кармана куртки документы и билет на имя Маханова Вячеслава Юрьевича.

В отличие от Сергея Марковцева Аксенов не мог порадоваться оперативности группы особого резерва. Если раньше эта оперативность удручала его, то сейчас начала раздражать. В голове нескончаемой лентой крутилась фраза милиционера, на долю которого выпало проверить ватерклозеты аэропорта: «Труп в туалете... Труп в туалете».

«А где же еще ему быть! — зло ответил он собственным мыслям. — Не в центре же зала!»

И подумал о Кавлисе: где он и есть ли у него алиби на этот час. Подумал не за себя, а за полковника Баженова.

— Петро, — спросил он помощника, — так ты говоришь, сегодня закусывал сосисками?

— Да, с кетчупом, — как ни в чем не бывало отозвался Прокопец, продолжая осмотр трупа. — А вы, насколько я правильно понял, не завтракали.

— Слава богу, нет, — закончил Аксенов.

И вышел из туалета.

Глава 13

44

— Шура, — сказал Евсей Кришталь своему водителю, открывая дверь машины, — сегодня мне ваши услуги больше не понадобятся. Поставьте машину в гараж.

— Да? — спросил водитель, не снимая рук с роскошной баранки «Даймлера». — А я, Евсей Михайлович, хотел было заняться частным извозом.

В голосе Шуры просквозил намек на удачную шутку. Евсей покосился на водителя.

— А вы, извините за бестактность, чем занимаетесь на протяжении вот уже двух с лишним месяцев? Вы же не госчиновника возите, в конце концов! Я, Шура, позволю себе напомнить вам, что являюсь лицом сугубо частным. — Евсей послал задумчивый взгляд вдаль, на «замороженную» новостройку микрорайона. Подумал: хорошо, что «заморозили». Иначе в скором будущем город вплотную подойдет к его дому. И он больше не будет называться загородным. Шум, гам, ученики с портфелями, мамы с плачущими детьми, которые ни в какую не хотят идти в детский сад; лай собак, пьяные выкрики по вечерам, милицейские сирены; а только стемнеет — стайки любопытных подростков возле забора его, мягко говоря, коттеджа. Прощай, покой, уединение. А скорее всего — Евсей переключился на соседний особняк, который принадлежал заместителю главы администрации города, — морозильный агрегат находился именно там, за высоким каменным забором зама.

Дверь машины осталась открытой, казалось, старый еврей либо передумал выходить, либо забыл.

По ногам дуло. Евсей не замечал сквозняка, водитель — напротив.

— Дует, Евсей Михайлович, — прозрачно намекнул он.

— Да, дует, — машинально ответил Кришталь, сосредоточившись на своих мыслях.

Шура снова бестактно намекнул:

— Евсей Михайлович, сегодня по расписанию расчет.

— Какой расчет? — не понял Кришталь.

— Ну, аванс или получка, — по-совдеповски пояснил Шура.

— Именно поэтому вы завели разговор о частном извозе? Намекнуть изволили?

— Да что вы! — горячо запротестовал водитель.

— Не отпирайтесь, у вас все написано на лице. — Евсей достал из кармана толстую пачку денег, дебелыми пальцами отсчитал несколько крупных купюр. Водитель, указывая глазами на большую часть, снова пошутил:

— Это мое?

— Шура, хотите, я расскажу вам одну историю? — вместо ответа спросил Кришталь.

— Сначала закройте дверь.

— Хорошо. — Еврей исполнил просьбу своего личного водителя. — Так вот, Шура. Однажды на борт красавца сухогруза для досмотра поднялся таможенник и так же, как вы, откровенно, но глупо спросил у капитана: «Наркотики есть?» Зачем капитану отпираться, правда? Он правдиво отвечает: «Конечно, есть!» И — достает «дипломат», до отказа набитый героином. Таможенник обмер. Однако, как и полагается, продолжил опрос: «А валюта есть?» — «Конечно, есть!» — отвечает честный капитан и достает из-под стола каюты еще один тяжелый «дипломат». Таможенник боязливо открывает его, и у него зеленеет в глазах. «Это что, все ваше?!!» — спрашивает он, еще не веря в удачу. «Нет, — снова откровенничает капитан, — это ваше. Мое в трюме». Так вот, Шура, это ваше. — Евсей протянул водителю несколько купюр. — А это мое. — И спрятал большую часть денег в карман.

— Я надеялся на премиальные, — вздохнул водитель, принимая деньги.

— Кстати, о надежде... Слышали притчу о ее внезапной кончине?

— Ну вот, вы опять шутите, — проговорил Шура. — А я говорю вполне серьезно.

— Знаю, знаю, сейчас вы снова поведете разговор о своей жене, о том, что она на сносях.

— А что, мне надо было посоветоваться с вами? — немного обиделся водитель.

— В вашем голосе я уловил алчность, — констатировал еврей, — но отнюдь не обиду, которую вы напустили в голос. Посему, думаю, не обидитесь и дальше. Влюбленные глупеют, Шура, это доказано математически. Однако умнеют довольно быстро, обычно через девять месяцев. И эти цифры также неотвратимо являются чистой математикой.

Внезапно Шура бесцеремонно толкнул шефа локтем в бок.

— Смотрите, Евсей Михайлович...

Еврей проследил за его взглядом. Его глаза остановились на высоком человеке в кожаной куртке. Несмотря на мороз, человек был без головного убора. Он стоял у забора и улыбался. Вот в дружеском приветствии его рука взметнулась над головой.

— Шура, — голос еврея внезапно сел, — если это сон, то очень красивый.

— Вы тоже узнали его?

— Если не разглашать имен, то этот человек носит почетный номер один.

Евсей торопливо вышел из машины, поправляя на ходу элегантное атласное кашне.

Кавлис шагнул навстречу.

— Здравствуйте, Евсей Михайлович! — приветствовал он еврея. — Узнали меня?

— Боже правый... — Евсей на секунду прикрыл глаза. — Все не так... Нет, все не так. Вы все испортили, Коля, я представлял нашу встречу совсем иначе. Я должен был спокойно идти по тротуару, а вы — окликнуть меня, пригвоздить к месту приветствием. А сейчас я даже не вздрогнул. Здравствуйте, Коля!

Нисколько не рисуясь, Кришталь приблизился к Кавлису и тепло обнял его.

— Рад, рад вас видеть, молодой человек. — Он отстранился, покачивая седой головой и продолжая сжимать руку Кавлиса. — Но что же вы один? А где ваши друзья? Где тот симпатичный голубоглазый парень, которого однажды вы рискнули назвать моим другом?

Николай выдержал короткую паузу.

— Он погиб, Евсей Михайлович.

Плечи Евсея опустились. Он с минуту молчал, глядя себе под ноги. Наконец поднял глаза на собеседника.

— Там? — спросил он, кивнув головой в сторону.

— Да, — ответил Кавлис.

— А остальные ребята?

— Вернулись только четверо.

— Да, — еще раз вздохнул Евсей. — Я предчувствовал это. Вы даже не представляете себе, Коля, с каким тяжелым сердцем я возвращался из Таджикистана. Мне справедливо казалось, что я бросаю вас. Но помочь я уже ничем не мог.

— Вы очень много сделали для нас, мы всегда помним об этом.

— Да, да. — Евсей встрепенулся. — Ну что же мы стоим на улице?.. Ну-ка, молодой человек, пойдемте со мной, посмотрите, как влачит свое жалкое существование заслуженный пенсионер Кришталь. Кивните вон тому влюбленному математику, что сидит в машине, — и пойдем. Если мне не изменяет память, он имел удовольствие видеть вас в горах Таджикистана.

— Одну минуту. — Кавлис оставил Евсея и подошел к машине. Шура к этому времени выпустил баранку из рук и вышел навстречу.

Они поздоровались. Кавлис стоял к Евсею боком, старый еврей смотрел на него, то и дело качая головой. Он не спросил Николая, освободили ли они своего командира из плена, — зачем это? — и так ясно, что да. Иначе остались бы все там, на чужой земле, под чужим небом, неродными звездами, бледной луной; в тот раз, словно предчувствуя беду, луна исходила мертвенным светом, открыто освещая губительную для русских парней землю.

Евсей не лицемерил, на душе у него действительно было скверно. И потом несвойственно для себя он долго переживал за ребят. Но больше от неизвестности: живы ли они? все ли?

Сейчас ему тоже нелегко, но все же чуть полегче; он увидел Николая, узнал, что не все сгинули в проклятых горах... Но того парня жаль. Еще тогда Евсею показалось, что смотрит он в глаза покойника, живого покойника, видит его улыбку, слышит беззаботный голос. Но внутри уже было все напряжено. Жутко, несправедливо. Ох, как несправедливо.

Подошел Кавлис, в его голосе Евсей уловил извиняющиеся ноты. Да и в глазах застыло то же выражение.

— Евсей Михайлович, вы уж извините меня, но я к вам по делу.

— Это все дома, дома, — торопливо ответил Кришталь. — Ступайте за мной.

Обстановка в доме Кришталя оказалась роскошной, как и представлял себе Кавлис. Гостиная бывшего торговца оружием была обставлена модерновой светлой импортной мебелью, пара кожаных кресел необычного оливкового цвета, диван; драпировка стен выглядела несколько темнее мебели. Воздух казался стерильным, пройдя через кондиционированную сплит-систему, которая поглощала табачный дым и убивала микробы. Николай довольно долго и с некоторым недоумением рассматривал старомодную рукодельную «дорожку», протянувшуюся вдоль дивана. Он не очень хорошо знал Евсея, но предположил, что, возможно, «дорожка» была дорога ему как память о маме или бабушке.

Несвойственно для себя Кришталь суетился, торопливо заварил крепкий чай, нарезал лимон, поставил на стол конфеты, забыл бросить гостю обычное: «Вы уже кушали?»

— Вы не женаты? — спросил Николай. — Один живете?

— Один, — несколько недовольно ответил Кришталь на прямолинейный вопрос гостя. — Посмотрите на меня, на то, что вас окружает, и представьте какую-нибудь Цилю. Или тетю Цилю — как вам удобнее. Потом представьте меня в спальне. Я хочу кофе или чего-то другого. Я кричу с кровати: «Циля! Циля!» Входит Циля с заспанным дородным лицом и веником в руке. Под цветастым халатом Цили красиво колышется загадочный живот с выпуклым пупком, на него легко ниспадают две такие же таинственные груди. В сонных глазах Цили восторг, в открытое окно врывается бытовой шум. Я снова взываю к ней: «Циля! Циля!» Она стоит, как дура, и не понимает, чего я хочу от нее, открывает рот. Я хочу жить, поэтому стараюсь не дышать. Глядя на нее больше двух секунд, я теряю терпение и дар речи, закатываю глаза, заламываю руки. Циле больно, она кричит. Я вторю ей. Наш вой подхватывает домашняя собака, домашняя кошка в ужасе бросается в открытое окно. И весь этот кошмар называется семейной жизнью. Знаете, Коля, это раньше я был романтиком, мог ночами сидеть с девушкой на берегу реки, читая ей стихи. Я еще не старый, иногда меня тянет с девушкой на берег, но стихов я ей, поверьте, не читаю. И что я могу прочесть? Разве что собственного сочинения: «Луна такая круглая, как дура. А ты такая умная, как утка». Это мое последнее произведение: «Внезапная догадка Кришталя». Запишите.

Евсей пододвинул гостю чашку с чаем, ответил на его благодарный кивок и перешел на деловой тон:

— Как и любой еврей, я не люблю давать — в основном я предпочитаю брать. Посему, не отступая от физиолого-национального кредо, спрошу у вас так: «Что там у вас, Коля? Давайте».

Кавлис рассмеялся.

— Я знаю и другое, — сказал он. — У вас есть еще одно правило: не оказывать помощи.

— Это одно и то же. Однако, мне помнится, вы разбили мое правило. Так что не будем дуть на пропеллеры, все равно не взлетим. Я вижу, — сообщил Евсей, бросив на собеседника проницательный взгляд, — вы несколько стеснены. Расслабьтесь, со мной можно говорить открыто, как в землях Палестины. Итак, вам снова понадобилась помощь старого человека. Принимая во внимание ваш визит, открытые намеки, нетрудно догадаться, что вы опять заинтересовались оружием. Кстати, вы в каком звании?

— Майор.

— Я — ефрейтор. Так вот, я спрошу у вас, как старший по возрасту: на кой черт вы снова лезете в драку? Вам мало пятерых ребят, которых вы потеряли?

— Евсей Михайлович...

Прерывая гостя на полуслове, хозяин поднял руку и наставительно произнес:

— Когда вы уйдете от меня, посмотрите на номер дома и хорошенько запомните его: на сей раз вы обратились не по адресу. Но не потому, что я не хочу вам помогать, а потому, что мне больше по нраву была майка с номером десять на спине — вы сами определили меня десятым номером отряда. А сейчас, я уверен, вы скажете мне, что я — номер пять. Я не хочу понижения, Коля, мне гораздо приятнее видеть вас в вертикальном положении. А я буду мучиться потому, что, окажи я вам очередную услугу, останусь один. И что тогда? Да, у меня есть оружие — на всякий случай, но я не умею стрелять, не умею командовать. Допустим, я помогу вам, потом буду ждать от вас вестей. И вы обязательно явитесь. Обратите внимание на последнее слово. Вы не придете, как сейчас, а именно явитесь, спуститесь с небес и скажете: «Здравствуйте, Евсей Михайлович! Узнаете меня?» — «Господи!» — скажу я. И потеряю дар речи. А вы добавите: «Нам нужна ваша помощь». И заберете меня с собой. Именно так оно и случится, поверьте мне. Одним словом, я больше не хочу вам помогать только по одной причине: я хочу и всегда рад видеть вас живым, так вы мне больше симпатичны. И последнее. Хотите — верьте мне, Коля, хотите — нет, но вместе с вами я прожил лучший кусок своей жизни.

Евсей замолчал, сердито насупив брови.

— Вы курите? — спросил он.

Николай молча выложил на стол пачку «Явы». Еврей поморщился.

— Чтобы раскурить их, нужен компрессор. А у меня в груди только пламенный мотор и слабые легкие, — сообщил он и предложил гостю «Кэмел».

Прикурив сигарету, Евсей еще раз бросил недовольный взгляд на собеседника и протянул руку:

— Давайте список. Я помогу вам и на этот раз — но не от избытка оптимизма, уж поверьте мне. Но сразу скажу, что гранатометов у меня нет. Я вынужден был отказаться от поставок тяжелого артвооружения. И последнее — чтоб вы знали: я завязал торговать оружием. Закодировался или зашился — как угодно. У меня остался энный запас стволов, который, в силу моей наступившей честной жизни, я не знаю, куда сплавить. Но, может быть, вы сумеете развязать мне руки. В конце концов, нет худа без добра. Всю свою жизнь я шел рука об руку с весьма невесомым понятием — лучше плохо стоять, чем хорошо «сидеть». Последний раз я сидел довольно прилично, несколько лет любуясь закатами и рассветами Мангышлака. Не хочется на старости лет морозить свои слабые легкие. Так что повторюсь: вы можете раз и навсегда развязать мне руки. И еще: лично вам я верю. По возвращении вы не сдали меня. Хотя тут был обоюдный интерес. Но все же.

— Списка у меня нет, — ответил Николай, — но вы и так все запомните. Четыре пистолета...

Евсей снова перебил его взмахом руки.

— Четыре! Видите, насколько я оказался прав? — Кришталь покачал головой. — Четыре... Ну, давайте дальше. Только сначала уточните, куда мне нужно будет доставить оружие. Фолклендские острова?

— Нет. Думаю, за пределы Новоградской области наши действия не выйдут.

— Вы меня не успокоили. Мне было бы безопаснее вывезти оружие на вышеназванные земли. Позвольте узнать, кто на сей раз попал в плен? — насмешливо произнес Кришталь. — Снова ваш командир?

— Нет. Похитили мальчика. Беспризорника.

Евсей боязливо покосился на собеседника.

— Час от часу не легче... Я боюсь вас обидеть, Коля, но мне показалось это смешным: кому пришло в голову красть бродягу? Просветите старика, а то я, чего недоброго, рассмеюсь.

— Смеяться вы вряд ли станете.

— Ну-ну, я весь внимание. Кстати, запомните одно очень хорошее правило: беззвучное внимание — и ничего больше. Прислушайтесь к этой фразе, молодой человек, постарайтесь понять ее. Но не коверкайте, просто примите.

Глава 14

45

Санька не любил сидеть сложа руки. К тому же неплохой пример ему подавали трудолюбивые крысы. Они постоянно шастали по камере, принюхиваясь; деловая возня крыс справедливо казалась мальчику мышиной, какой-то бестолковой. В основном толстозадые грызуны проникали в камеру через довольно широкую щель между дверью и полом. При сумеречном свете пленник основательно изучил крепкую с виду дверь. Но от постоянной сырости нижняя ее часть здорово прогнила. Если бы на мальчике были обычные ботинки, он бы сумел воспользоваться супинатором, металлической частью подошвы, вмонтированной внутри и внешне похожей на лезвие ножа, — разодрать ботинок он бы сумел. Санька прошел неплохую школу, когда более старшие товарищи, поднаторевшие в отсидках спецприемников, обязательно и по-честному делились опытом. Теперь и Санька мог поучить какого-нибудь салажонка.

И вот, словно передавая опыт невидимому товарищу по несчастью, вспоминая свои прежние побеги из приемников-распределителей и интернатов, мальчик решительно ухватился за нижнюю часть прогнившей доски и, упираясь ногами в дверь чуть повыше, с натугой потянул ее на себя. И тут же оказался на спине с обломком доски в руках. Крысы шарахнулись от него.

Монастырь в свою постреволюционную бытность помнил множество побегов малолетних заключенных, и его стены несли на себе отпечаток безразличия к действиям мальчика.

«Хороший кусок», — сказал себе Санька, рассматривая в руках коричневатый обломок со следами плесени. Посмотрев на образовавшееся отверстие, мальчик покачал головой: «Даже она не пролезет». Пролом оказался длинным, но узким. Подкоп тоже ничего не давал, пол был каменным, похожим на мостовую. А без подручных средств выковырять хотя бы один камень не представлялось возможным.

Пленник опустился на четвереньки, ломая ногти, начал отдирать от двери маленькие куски. Скоро под его ногами образовалась целая куча трухи. Мальчик лег на пол, сумел просунуть голову. Если голова пролезла, заключил он, значит, и остальное проскочит. На всякий случай поработал над дверью еще немного.

По его подсчетам, на дворе сейчас полночь, в отдушину под потолком слабо пробивается сумеречный свет, может быть, он ошибся в ту или иную сторону на час, но это не имело существенного значения. Ведь ночь — самое удобное время для побега. О том, что там дальше, за дверью, Санька старался не думать — хоть морская гладь с островом Буяном, — он разбил план побега на этапы, иначе так и будешь сидеть взаперти всю жизнь. Сейчас главное — выбраться хотя бы из камеры. Если не убежать совсем — то хоть осмотреть здание. После рейда вернуться назад, как-нибудь приспособить обломок доски на место, чтобы безобразный с виду пролом не бросался в глаза. А дальше, имея более четкие представления о месте своего заключения, уже на следующую ночь постараться сбежать окончательно.

Санька снял с себя куртку, брюки, кроссовки; оставшись в одних трусах, положил одежду рядом с проломом. Зябко поежился, в камере было холодно.

«Ну, господи, помоги», — прошептал он в отверстие и сунул руки в густую черноту.

Извиваясь ужом, помогая себе ногами, успешно протолкнул вперед плечи. Опасаясь, что может не пролезть задница, сделал непонятное движение, словно втягивал в себя воздух. Но не ртом. Помогло здорово. Секунды спустя Санька стоял переддверью, только уже с обратной стороны. Трусы сползли и болтались на коленях. Мальчик подтянул их и щелкнул резинкой. Звук получился довольно громкий, Санька обругал себя матом и прислушался. Похоже, резковатый звук, прозвучавший в могильной тишине, никого из обитателей монастыря не потревожил.

Мальчик выговорил себе более мягко: «Нужно быть аккуратнее», и снова лег на пол. Первым делом вытащил брюки. Дрожа от холода и возбуждения, надел их. Потом стряхнул с плеч и спины прилипший мусор и достал майку. Заправляя ее в брюки, руками ощутил швы. «Наизнанку надел, — шмыгнув носом, определил пленник. — Не иначе побьют».

С курткой было хуже, ткань при ходьбе довольно громко шуршала. Мальчику помогла надетая наизнанку майка. Он осторожно вывернул куртку, долго возился с «молнией», застегивать изнутри было неудобно. Наконец справился и с этой задачей.

Когда Саньку вели в эту камеру, он благоразумно запоминал маршрут, но на пути не попалось ни одной двери, кроме той, за которой он просидел столько времени. Но хотя бы входная-то дверь должна быть, справедливо решил он. Чтобы не заблудиться, ему придется пройти аж до комнаты самого главного бандита и уже от нее искать выход.

Рискованно.

Но сидеть в камере еще хуже. Коля-то молодец, работает по-своему, а Санька будет помогать ему как бы изнутри, подрывая спокойную жизнь бандитов. Санька почувствовал себя маленьким диверсантом в тылу врага, главная его задача — отравить жизнь тыловых крыс, найти их главную бочку с медом и, за неимением под рукой дегтя, нагадить туда.

Саньку слегка лихорадило, раньше он частенько покуривал, а сейчас, как заядлый курильщик, просто неимоверно хотел затянуться, «выкурить последнюю сигарету». И — вперед, гадить бандитам налево и направо.

Сейчас он стоял, прижавшись спиной к глухой стене. Впереди — тьма, хоть глаз коли. Только бы на крысу не наступить...

Мальчик сделал первый шаг.

Второй.

Третий.

Потом осадил себя: «Ну куда ты гонишь!» — и пошел медленнее.

По его расчетам, вот сейчас должен открыться проход слева, небольшая замусоренная площадка, от нее вверх идут ступени. Потом точно такая же площадка — и снова лестница. Дальше — направо, пока не упрешься в дверь главного. А если идти назад, то можно притопать в свою первую камеру с выкрашенной в коричневый цвет лавкой.

Хорошо, что Саньку перевели оттуда, из нее он никогда бы не выбрался. Хотя... Уж очень его манила отдушина вверху камеры, только бы добраться до нее, еще в первый день заключения думал пленник. Прикидывая, он сообразил, что сможет пролезть через узкий лаз. Лестницей ему могла послужить та же лавка. Не достал бы — подставил под ноги ведро.

А вообще бандиты несерьезно отнеслись к маленькому узнику, меры предосторожности никакие, думал он. Но они просто понятия не имели, с кем имеют дело. Послужной список Александра Шепелева впечатлял побегами из мест временного содержания под стражей. Сам Котовский мог бы позавидовать мальчику. Санька не знал, кто такой Котовский, но вел себя как истинный бессарабец. Он уже миновал второй пролет и подходил к двери Сергея Марковцева.

Один пацан рассказывал в приемнике, как однажды свел какого-то мужика с ума. Дело было на природе, мужик спал около костра, а этот пацан чего-то невзлюбил этого мужика. Дождавшись, когда сон мужика станет более глубоким и безмятежным, пацан занес над головой жертвы ржавое гремучее ведро и грохнул им по башке спящего. Мужик тотчас проснулся идиотом. Наверное, вдобавок ко всему ему снился страшный кровавый сон, и трагический финал сновидения совпал с реальным ударом по голове.

Санька вначале не поверил пацану, но тот клятвенно заверил, что рассказал чистую правду. Пообещал Саньке как-нибудь показать этого мужика. «Умрешь со смеху!» — заверял он. Санька поверил.

И вот сейчас жалел, что под рукой у него нет ржавого гремучего ведра. Нет, в камере ведро было, но как его протащишь через пролом? У него же горловина широкая. А неплохо было бы съездить ведром по балде главаря и свести его с ума. Впрочем, если побег удастся, у главного запросто может лопнуть балка в голове, и крыша рухнет.

И Санька представил себе. Вот он тихонько входит в комнату главаря. Темно, только свечка горит в изголовье бандита. Он закрывает за собой дверь, она зловеще исходит скрипом. Главарь неспокойно возится на кровати, причмокивает губами, подтягивая белую простыню, которой укрыт, к самому подбородку. А Санька уже рядом со свечкой, в изголовье, лицо мальчика окрашивается в нехороший цвет. Он протягивает к главарю руку с растопыренными пальцами и также зловеще шепчет:

«Отдай мой значок!»

Только от этого можно не проснуться.

«Ладно, хер с ним», — подумал Санька.

И стал решать, куда идти дальше. На ощупь продвинулся на десяток метров. Рука, ощупывающая стену, внезапно скользнула в пустоту. Мальчик вмиг покрылся холодным потом, ему показалось, что вслед за рукой и он сгинет в бездну. Однако пустота оказалась всего лишь очередным проемом возле какой-то двери. И вдруг явственно различил коридор. Из-за приоткрытой двери — в шести метрах слева от себя — струился голубоватый свет.

46

Андрей Авдонин посмотрел на часы: начало второго ночи — и развернул машину на пустынном шоссе. Бросив взгляд в панорамное зеркало, невольно задержался на сувенирном освежителе воздуха. Он висел на зеркале, иногда отвлекая внимание от дороги своим постоянным раскачиванием. Авдонин мог бы и снять его, но это был подарок врача больницы, где он провел довольно длительное время. Врача психоневрологического отделения звали Марат Ягдташев. Андрей обязан ему и своим выздоровлением, и тем, что врач помог ему снова получить водительские права.

Впервые он увидел Марата в больнице, когда отходил от транквилизатора, боязливо моргал, словно опасаясь, что ресницы его вдруг сцепятся и он не сможет открыть глаза.

— Вы можете рассказать, что вам снилось? — спросил Марат, щупая пульс на тонкой руке пациента и заглядывая ему в глаза.

Андрей задумался. Уголки его губ слегка опустились, но брови оставались нахмуренными.

Марат не торопил его; он ждал ответа и внимательно разглядывал тонкие черты лица больного, его слабые руки и почти прозрачную кожу на шее. Прожилки были на ней не голубоватого, как обычно, цвета, а розового, ресницы густыми, пожалуй, даже чересчур изогнутыми.

— Мне приснился деревянный брус, — неожиданно сообщил пациент мягким голосом. И поднял глаза на доктора. Марат подбодрил его кивком головы. — Похожие брусья есть в гимнастических залах. Но только тот был слегка изогнут. — Он показал руками.

— Очень хорошо, — похвалил его доктор, заметив, однако, беспокойство больного. — Андрей, давайте поговорим о ваших глазах. Я заметил, что во время отдыха вы очень редко, но резко делаете ресницами вот такие движения. — Марат несколько раз мигнул, подражая пациенту, когда тот был под действием транквилизатора. — Почему вы так делаете? Вы боитесь, что не сумеете открыть глаз после сна?

— Не знаю. Может быть, страх и есть, нужно подумать об этом.

Марат неотрывно смотрел на пациента, нервная система которого была полностью расшатана. Он был очень образован, воспитан, но душевная травма сделала из него инвалида. Он боялся всего: внезапно остановившейся рядом машины, безопасной бритвы в собственных руках, излишне горячей пищи; боялся оставаться один и не мог заснуть в одиночестве. Его терзал страх. Он винил во всем себя. Если ему случалось нечаянно порезаться бритвой, он тут же находил этому объяснение в том, что накануне не очень аккуратно положил бритву или вовсе не убрал ее. Бритве было неудобно, и она отомстила ему. Входя в подъезд своего дома, он подолгу счищал грязь с ботинок, потому что из-за него уборщица будет убираться дольше обычного; и за это она натянет у входа в подъезд тонкую проволоку, и он упадет.

В его квартире царил идеальный порядок, шторы своим расположением на окнах поражали симметричностью: их нельзя было просто задергивать, иначе в следующий раз может сорваться металлическая перекладина гардины и разбить ему голову. Он боялся снов, которые сжигали его, и призывал остатки воли, которые еще теплились в нем, чтобы хоть в чем-то не винить себя.

В больнице ему было хорошо, намного лучше, чем дома, в котором больше никогда никого не будет.

Одному в палате было страшно. Андрей даже различал скудные цвета страха — от свинцового до грязно-белесого. Иногда он сильно смыкал веки, прячась от тошнотворного цвета, но страх начинал давить на него с новой силой, и он, торопясь, открывал глаза.

В эти мгновения страх как бы отступал от него, может быть, терял силу, и ему становилось тоскливо; оттого, что кто-то сейчас спокоен и весел, уверен и раскован; кто-то может повернуться на бок или даже на живот, подтянуть под себя затекшую ногу, вытянуть руку... Это были короткие мгновения, и тоска снова сменялась безотчетным страхом.

Он отчетливо видел, как с трех сторон рваными лоскутами его накрывает туман: сверху и с боков. Снизу было что-то жесткое, неудобное, не поддающееся определению. Он не знал, что под ним, это что-то было несомненно материальным, но... не органическим. А он мог чувствовать и составлять определения только чему-то живому. Его страх, например, был животным, и он принимал его. А вот что внизу...

Авдонин делал невероятные усилия, чтобы представить себе это, но напрасно. То, что было снизу, не поддавалось определению. Но ему было неудобно, и он явственно представил себе, что так может чувствовать себя крыса, перевернутая на спину. Он вдруг четко ощутил свой толстый зад и крупный длинный хвост. Хвост мешал ему своим основанием, и он уже долгие часы балансировал на нем, неимоверно страдая оттого, что не может повернуться на бок.

Хотелось закричать... Но страх был наготове; он только и ждал, чтобы через открытый рот, встречая сопротивление, влезть внутрь. И тогда человек будет весь в его власти... Кричать нельзя, потому что это будет последний крик. А ему этого не хотелось. Потому что через какое-то время — по его представлениям, это чудовищный отрезок времени — он снова обретет способность видеть и понимать неорганические...

Тут был тупик. Андрей во время видений забывал слова, определяющие предметы. Даже самого слова «предмет» для него в это время не существовало. Он был один, и ему было страшно.

Скорее бы уснуть по-настоящему. Андрей так захотел этого, что стремительно погрузился в знакомый сон.

* * *

Он потянул носом воздух и громко чихнул. Помещение было на редкость пыльным. Знакомым. Он посмотрел себе под ноги. Темно-желтый, потрескавшийся от времени брус сантиметров пятнадцати в ширину чуть покачивался и прогибался под весом его тела. Но Андрей вскоре понял, что это он сам, балансируя руками, слегка пригибает колени и раскачивается.

Брус уходил в темноту. Но пропадал он из виду небольшим овалом, делая плавный поворот.

Авдонин сделал осторожный шаг, держа руки в стороны. Ноги мелко задрожали. Он остановился и рискнул присесть на корточки. В таком положении держать равновесие было труднее, чем стоя, но он хотел разглядеть, что там внизу.

А внизу был пыльный пол. Авдонин даже не определил — дощатый ли он или внизу просто земля. Но, что бы там ни было, расстояние было невелико, около метра.

И в это время он почувствовал что-то давно забытое. И он понял что. Даже улыбнулся. Впервые, наверное, он сумел полностью побороть страх, пусть даже во сне, и вот уже уверенно сделал несколько мелких шагов. Еще... После он опустил руки, так как балансировать было незачем.

Страх отступил. Теперь такая высота не представляла для него опасности.

До плавного поворота было недалеко, Авдонин быстро преодолел это расстояние; но дальше было темно, и он остановился, прислушиваясь к ударам своего сердца. Тук-тук... Тут-тук... Сердце билось ровно, а он по-прежнему ничего не боится.

Вперед. Он смело повернул и оказался в полной темноте.

И тут же проснулся.

Машинально прислушался к реальным ударам сердца: тук-тук... тук-тук... Ровно, безбоязненно.

Жаль, что он так рано проснулся, иначе бы он увидел, что там, за поворотом.

И вдруг его резануло явью. Ему даже не пришлось закрывать глаза, чтобы представить себе плавный поворот, обрызганную коротким дождем дорогу, острый, пока невидимый камень с правой стороны. Не сбавляя скорости, он плавно поворачивает руль. Машина, чуть накренившись, красиво вписывается в поворот. Камня он еще не видит.

— Ух ты, здорово! — восторженно с заднего сиденья кричит дочь и наклоняется к его плечу. — Здорово, папа!

Он бросает взгляд в панорамное зеркало, снова сосредоточившись на дороге, краем глаза замечает камень у правой обочины. Чтобы собраться и правильно вывернуть руль, не хватает мгновения. Да и резко крутить баранку нельзя: на скользком от дождя асфальте это равносильно самоубийству.

Вначале легкий удар и сильный хлопок, похожий на выстрел, потом частые шлепки порванной покрышки и резкий разворот машины. Затем автомобиль словно подбросило, и он уже задним бампером задел левую обочину. Потом — миг, в котором каруселью несколько раз перед глазами мелькнуло пасмурное небо.

Он держит хрупкое тело дочери на коленях и бессмысленно поправляет окровавленный бант на ее голове. Рядом незнакомые люди, вверху, на дороге, десяток остановившихся машин. Какая-то женщина не выдерживает и громко, истерично выкрикивает:

— Господи!!

И еще раз:

— Господи!!

Никто не решается подойти к нему. Трое человек склонились над телом его жены. Та же женщина подходит совсем близко к нему:

— Она жива.

И указывает на его жену.

Но он не видит этого жеста. Он качает головой и расправляет, расправляет окровавленный бант...

Слез нет, только губы дрожат да дергается горло.

Кто-то в белом пытается отнять у него дочь. Он прижимает ее к груди еще сильнее... но неожиданно разрешает чужим рукам унести ее. Она больше не его.

Жесткими шлепанцами он шаркает по длинному коридору. Навстречу седой старик.

— Ее больше нет, — говорит он.

Андрей знает, о ком говорит старик: о своей дочери, она скончалась в больнице, не приходя в сознание. Он разворачивается и идет обратно. Сзади чуть ли не крик:

— Андрюша!

Уж лучше бы кирпичом по голове.

— Андрюша, постой!

Он сжимает голову руками и медленно садится на пол. Старик тут же оказывается рядом. Он плачет. А Андрей уже не принадлежит себе.

Что-то противоестественное было в желании Авдонина — его непреодолимо тянуло к машине. Когда он выписался из больницы, купил подержанные «Жигули» пятой модели. Вначале просто сидел за рулем, старался преодолеть тошнотворный страх, но именно посредством страха вылечиться. Он считал, что путь к выздоровлению лежит через преодоление. Он сможет вернуться к полноценной жизни, чтобы нести до конца дней своих вину за гибель близких.

И однажды он тронулся с места. Но на первом же перекрестке при повороте налево испугался, и автомобиль остался стоять с работающим двигателем. Он не помнил, кто помог увезти машину с перекрестка, кажется, это был работник ГАИ. Вскоре Авдонин нашел, казалось, выход из положения, он стал выезжать на машине по ночам. Уезжая далеко за пределы города, останавливался только в одном месте, где неподалеку от обочины стоял памятник; два улыбающихся лица смотрят на него, говоря: «Все правильно, ты сможешь».

Который уже раз он проезжает этот роковой поворот, и до сих пор в ушах звучит голос дочери: «Ух ты, здорово! Здорово, папа!» — И она наклоняется к его плечу.

...Начало второго ночи. Пора возвращаться. Андрей развернул машину на пустом шоссе и поехал в сторону города. Освежитель воздуха — подарок Марата Ягдташева — маячит перед глазами.

47

«Кто это там не спит?» — с тревогой, но в то же время недовольно подумал мальчик. Но свет помог ему разобраться хотя бы с отдельным участком незнакомого места в здании. Там, где сейчас стоял Санька, похоже, не было входной двери. Определить именно входную дверь он бы сумел с полувзгляда.

Глаза его округлились. Для него эта светящаяся щель была окном если не в другое измерение или иной мир, но в другую страну. Восточную. В голову тут же влезло малознакомое слово «чио-чио-сан». По-японски оно означает «бабочка», и Санька видел перед собой японскую комнату, разделенную пополам ширмой, раскрашенной в крупные яркие цветы; низкие темные скамьи; такой же низенький, почти квадратный стол. На стенах висели... три самурайских меча! — один другого больше. Рядом с ними плакат, испещренный иероглифами, какими-то схемами или диаграммами, стрелочками, точками. Знак, заключенный в круг, который Санька где-то, несомненно, видел.

Боком к нему сидел на пятках человек, одетый в белое кимоно с черным поясом. Глаза закрыты, рука с открытой ладонью посередине груди, вторая лежит на животе, но точно под другой ладонью, словно в нее что-то должно капать сверху. Человек недвижим, только ноздри его подрагивают, втягивая аромат курившихся на столике пахучих трав.

«Куда это я попал?» — с тревогой и недоумением подумал Санька. Он узнал этого человека, заикаясь, тот однажды сказал: «Этот пацан что-то знает. П-придется захватить его с собой». Эти слова прозвучали, когда Витя лежал у ног бандитов, а из его горла торчала лыжная палка.

«Каратист, что ли? — Санька не смел шелохнуться, стоя у двери, словно загипнотизированный. — Если и каратист, то ярый. Интересно, Коля справится с ним? Должен: ногой по голове, подпрыгнуть — и еще раз!»

Тут Санька увидел на стене нунчаки — штук пять, одни были трехколенные, совершенно необычные. Рядом с ними на гвоздиках пристроились сюрикены — штук пятнадцать.

Пожалуй, хватит, решил мальчик, он что-то надолго задержался у окна в мир самураев. Заика в любой момент мог спуститься с Фудзиямы и затолкать пленника на место.

Стараясь не дышать — даже чтоб не скрипнул каменный пол под ногами, мальчик двинулся дальше. Неожиданно ощутил плавный спуск, пол шел под небольшой уклон. Еще несколько мгновений, и рука Саньки ткнулась как раз в металлический засов.

Слава богу, он у цели, у выхода.

Теперь, пожалуй, самая трудная задача: открыть засов тихо, чтобы не услышал заика.

Мальчик надавил на дверь головой, прижимая ее, даже через шапку стало больно, и начал очень медленно тянуть засов в сторону. Тот не хотел поддаваться. Санька надавил головой еще сильнее, так, что на глазах проступили слезы. Помогая еще и коленом, рискуя потерять равновесие и упасть, узник наконец-то смог сдвинуть засов на пару сантиметров. Чуть отдохнул, тряхнув головой, на ощупь, пальцами определил, что засов торчит в проушине не больше чем на пять сантиметров. В два приема можно будет открыть его совсем.

И снова Санька уперся головой в дверь, опять помогает коленом. Одна рука тянет засов, другая фиксирует, чтобы не выстрелил засов, неожиданно поддавшись.

К концу мальчик изменил тактику и стал тянуть засов враскачку...

Хорошо он работал, тихо, только скрипели волосы под шапкой; из-под нее струился горячий пот, заливая глаза.

И вот Санька облегченно выдохнул. Осторожно отнял руки от двери, словно боялся, что пудовый засов может оторваться. Еще несколько раз выдохнул, приводя дыхание в норму.

Что ни задача у Саньки — то обязательно главная. Сначала — разведка. Потом поиски выхода. Затем трудная работа с засовом. Сейчас же снова главная задача: без скрипа отворить дверь. Дальше еще куча таких же значимых задач: миновать двор (или что там?), избежать столкновения с собаками, если таковые имеются, хотя бы приблизительно определиться, где он находится, найти любую дорогу или тропу и что есть силы, задыхаясь, бежать. Если он далеко от города, искать шоссе, остановить любую машину — лучше милицейскую, родную. А там... уже можно будет более-менее вздохнуть с облегчением.

Санька обманывал сам себя, когда открывал дверь. Вместе с дверью он широко открыл рот, где-то за ушами возник шум, который, в случае если дверь все же скрипнет, им услышан не будет. Лишь бы самому не услышать...

И он открыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть в нее.

Очутившись на свежем воздухе и глотнув морозного дурмана, Санька, все еще ощущая пощелкивания за ушами, прикрыл за собой дверь. Но еще не почувствовал себя на свободе. На относительном просторе — да, но простор был зловеще безмолвен, напряжен, мог в любой момент взорваться неистовыми звуками погони. Нет, пока он не заглянет под козырек первому попавшемуся милиционеру, так и будет лихорадочно переживать. А сможет ли ему помочь милиционер, тем более первый встречный? Да просто обязан! — отвечал себе Санька, решительным шагом, стараясь не оглядываться, удаляясь от места заключения. Но обернулся у высокого забора. Прежде чем перелезть через него, увидел купол обители. Однако никаких выводов делать не стал.

Луна помогла ему найти дорогу: грунтовка, уходя чуть под уклон, а потом резко поднимаясь, несла на себе маленького беглеца.

* * *

В монастыре, кроме пленника, не спал только Вадим Ещеркин. Он сидел на полу, прикрыв глаза и отдавшись во власть медитации. Только он в отряде Марковцева был настоящим специалистом по рукопашному бою. Может быть, завидуя, а скорее из-за избыточной желчи в печени, остальные считали Вадима шизанутым по восточной линии — косит под Сигала. Но вслух своих мыслей не высказывали. У Ещеркина рукопашный бой — хобби, мировоззрение, а у других? По-настоящему ничего особенного, чтобы об этом можно было говорить. А без непоколебимого мировоззрения в мрачных стенах обители, где отряд Марковцева обосновался лишь по суровой необходимости, можно в скором времени тронуться умом.

Сегодня Вадиму не удавалось сосредоточиться, уйти в мир без звуков, суеты, остаться один на один со вселенской пустотой. Память возвращала его в спортзал, невысокого роста крепыш с ранней лысиной обращается к ученикам, показывая очередной прием:

— Атакующий в передней левосторонней стойке. Партнер напротив в узкой фронтальной стойке. Атакующий правой ногой наносит удар в промежность партнера. Партнер сгибает левую ногу в колене, атакующую ногу партнера отводит голенью в сторону, перенося вес тела на левую ногу, захватывает на спине и груди одежду атакующего и имитирует удар головой в висок.

Свою промежность Ещеркину было жаль, но он всегда хотел быть атакующим. Поначалу этот прием ему не понравился, но вскоре он овладел им в совершенстве; хотя не было в нем изящества, присущего, например, «вертушке» — ура-маваши с разворота.

Сегодня на душе Вадима было неспокойно. Если честно, с предательством Виктора Толкушкина спокойствие покинуло каждого в отряде. С Витюшей разобрались, но он оставил после своей смерти кучу проблем. Одна из них сидела сейчас в камере подвального помещения, другая неизвестно что делала, но, оказывается, была специалистом экстракласса. И еще куча проблем, которые нельзя было рассортировать: эта серьезная, а вот эта не очень. Все они были на одно лицо.

Ещеркин вспомнил еще одно лицо — суровое лицо своего отца, бывшего военного, который ушел в отставку в звании подполковника. Сейчас трудно вспомнить все детали того неприятного разговора, когда Вадим сообщил родителям, что уходит в монастырь. Даже не сообщил, просто к слову пришлось. Отец долго смотрел на него. Единственным монастырем, куда еще мог отправиться его сын, был шаолиньский, где послушникам бреют головы. А Вадим как раз и не собирался совсем портить прическу, просто-напросто постричься. «Ты что, Вадик?! — спросил отец. — Грохнулся с высоты?»

Ещеркин-младший с высоты грохался не единожды, но всегда над ним весело трепетал купол парашюта. После этого вопроса получить благословение от отца Вадим справедливо не рассчитывал. Но получил его в виде откровенного богохульства отца-атеиста, прозвучавшего с откровенностью военного: «Вон из дома, монах хренов! Не забудь фотографию своей подружки, ту, где она в купальнике, — повесишь ее в туалете».

Почти год прошел с тех пор. Да нет, пошел уже второй. Можно было потихоньку собирать вещички, возвращаясь в мирскую жизнь... Но Марк говорил: «Рано. Пока еще не все страсти улеглись».

И как в воду глядел. Сначала один не выдержал, а теперь, гляди, в стане монахов может произойти раскол. Но поодиночке спасать свою шкуру трудно. Быть может, все еще утрясется. И самому Ещеркину было бы гораздо спокойнее, если бы сейчас в подвале сидел майор-"беркут", а не этот пацан. Именно невзрачная, незначительная фигура маленького пленника вселяла беспокойство. Сам узник не представлял опасности, но, говоря языком политиков и криминала, за ним стояли большие люди.

Совершенно непонятная ситуация, все запутано, или, наоборот, все рассчитано. Сидит себе пленник спокойно в подвале, крысы, судя по всему, его мало трогают, словно он был дрессировщиком грызунов, убегать не собирается. И как он может убежать? Правда, дверь в подвал почти прогнила снизу. Если...

Да нет, не может быть. Сам бы Ещеркин, окажись на месте мальчика, ни за что не рискнул бы тягаться с людьми, которые на его глазах убили двух человек. Он должен жить одним страхом; в какой-то степени в камере ему спокойней, но звук открывающейся двери должен внушать ему ужас. Но очевидного страха на лице пленника Ещеркин еще ни разу не видел. Маленький дьяволенок. Даже укусил, когда Вадим отбирал у него значок. Кто из него вырастет (если вырастет)? Это смотря кто будет воспитывать. А форма у пацана почти готова, только подработать ее. Вот он, Вадим, мог бы сделать из него настоящего бойца.

Внезапно Ещеркин открыл глаза. Ему показалось, что он слышит какой-то шум в коридоре.

Прислушался...

Но нет, все тихо. Правда, дымок от пахучих трав едва заметно поколебался в воздухе, словно по комнате пробежал легкий сквозняк.

Резким движением Ещеркин встал на ноги, посмотрев на будильник. Его обычное время для медитаций закончилось. Он намеренно выбрал именно эти часы, когда посторонний шум не проникает в келью. Однако самым хорошим временем для подобных упражнений были часы рассвета. Но все портят крики петухов, которых развели на подворье трудники. Они даже не поют зарю, а каркают противными голосами. Какая тут, к черту, медитация! Хочется выскочить на подворье со средним самурайским мечом и посносить все петушиные головы. Заодно куриные: ко-ко-ко... Живешь как в избе на куриных ногах, где все самое хорошее время разобрано. Взять тот же хлеб насущный, ведь питаться нужно вместе с восходом солнца, вбирая двойную энергию. Но кусок в горло не полезет от противного кудахтанья, которое все больше и больше доставало Вадима. Это о куске хлеба, не говоря уже о яйце.

Инфраструктура Свято-Петровой обители страдала двумя вещами: курятником и стационарным нужником на свежем воздухе. Обувшись, Вадим вышел из кельи, притворив за собой дверь. В который раз бросил недовольный взгляд на щеколду, зафиксированную в верхнем положении. Нет, самостоятельно она не могла сорваться, но один раз над Ещеркиным подшутил Виктор Толкушкин, сбросив щеколду: Вадим оказался надежно запертым в родной келье. Он молотил в толстенную дверь ногами, но все без толку: обитель строили на века. Когда шутник выпустил пленника, Ещеркин схватился за меч, чтобы, как курице, снести Толкушкину голову. Виктор смотрел на него насмешливо.

С той поры прошло много времени, но Вадим так и не собрался обезопасить себя от очередной шутки, выломав с корнем злосчастную щеколду. Впрочем, шутников, кроме Толкушкина, в отряде не было. К тому же, время от времени оставляя монастырь, приходилось закрывать келью на замок.

Вадим направился на подворье. Дверь оказалась открытой. Видимо, кто-то вышел в туалет. Но деревянное помещение отхожего места не светилось изнутри включенной лампой. Выключатель находился на столбе, прикрытый откидной резинкой на случай дождя. Вадим шагнул обратно за порог и включил во дворе свет.

Сегодняшняя ночь была ветреной, чем-то напоминала февральскую, когда все дорожки заносит снегом. Возле крыльца намело порядочный сугроб, на нем не совсем четко, но все же обозначились маленькие следы. Дальше они терялись, но Вадим был уверен, что их можно будет увидеть там, где начиналась грунтовая дорога.

48

Санька только один раз сделал остановку, чтобы отдышаться. Заодно снял куртку и вывернул ее. От разгоряченного бегом тела валил пар, мальчик решил не застегивать куртку, бежать так, но, в очередной раз закашлявшись, все же благоразумно застегнул «молнию». Вдруг вспомнил, что забыл в камере шарф. Возбужденно и шутливо подумал, что не мешало бы вернуться за ним. Культурно постучать в дверь и сказать самураю:

— Извините, я шарф за-забыл.

Санька не успел как следует отдышаться, как начал замерзать. Пора.

Он бежал против ветра, щеки жгло огнем, руки почти ничего не чувствовали. Мальчик был вынужден снизить темп, поочередно отогревая руки в карманах; попробовал бежать совсем «без рук», от этого тело сверх меры раскачивалось, и он стал уставать. Методично подносил к лицу ладонь, отогревая щеки и нос. И думал, приветствуя и проклиная грунтовку: скоро она закончится или нет. Скорее бы увидеть впереди трассу с огнями машин! Неплохо бы остановить «КамАЗ», влезть в высокую кабину, попросить водителя (обязательно толстого и с усами), чтобы тот на всю раскочегарил печку. И слушать весельчака-шофера, кивать ему в ответ, наблюдая, как он часто-часто переключает скорости, широко при обгонах крутит баранку. Потом проснется его напарник, сдвинет в сторону занавеску спального отсека, задымит сигаретой, попросит открыть окно. И Санька, уже согревшись окончательно, лично опустит стекло, глотая смесь из свежего воздуха и дыма сигарет, жара печки и тепла только что проснувшегося человека. Ни с чем не сравнимый запах, запах воли и трудной дороги. И еще радио — не кассета с записью, а именно радио.

Справа от мальчика обозначилась лесопосадка. Беглец уже знал, что еще чуть-чуть, и он выйдет на шоссе. По идее, он мог сократить путь, устремившись прямиком через лесопосадку, ибо до его ушей уже донесся отдаленный рокот двигателя какого-то автомобиля, но в темноте боялся наткнуться на острый сук или упасть, что тоже не сулило ему ничего хорошего. Вот он ясно различил через редкую поросль сосен блеснувшие совсем рядом огни машины. И грунтовка, резко сворачивая, вывела его прямиком на шоссе.

Чуть-чуть Санька не успел. В нескольких десятках метров впереди он увидел огни удаляющегося от него грузовика. В какую сторону ему ехать, Санька не знал, но это было не столь важно, у него был только один путь: подальше отсюда. Пусть он будет удаляться от города, но все ближе будет к Тане и Николаю.

Стоять на месте нельзя, мальчик решил идти в том направлении, куда уехала грузовая машина. Если какой-нибудь автомобиль покажется навстречу, Санька просто перейдет на другую сторону. Но вот вопрос: остановит ли водитель машину, увидев на дороге голосующего мальчика? Сложный вопрос, могут и не остановить, тем более ночью. Но это смотря какой водитель. Хорошо бы, повторился в мыслях беглец, чтобы попался толстый и с усами. Обычно такие шоферы добряки и балагуры.

* * *

Вадим, резко распахнув дверь в комнату Марковцева, нащупал рукой выключатель. В течение нескольких секунд, пока дергался ярко-фиолетовым, как в конвульсии, газ в лампах дневного света, костерил Сергея за его нелюбовь к обычным лампам.

Щурясь от яркого света, Марк вскочил на ноги. На заспанном лице тревога.

— Что случилось? — Рука уже нащупала рубашку, перекинутую через спинку стула.

Шея Вадима от натуги побагровела.

— П-пацан сбежал.

— Вот гад! — скрипнул зубами Сергей. В голове пронеслось серьезно-комичное: «Застава, в ружье!» — Как же он сумел убежать?

— С-сломал дверь, гаденыш! — Вадим оперся плечом о косяк и пару раз приложился кулаком к стене.

Брови Марковцева приподнялись.

— Сломал дверь?!

— Ну не в прямом же смысле слова! Оторвал доску снизу.

— Давно он ушел?

— Отк-куда я знаю, Сергей! В подвале его нет, во дворе следы — немного запорошенные.

— Значит, недавно. Нужно догнать его, Вадим. Заводи машину, бери с собой Олега Качуру — и в погоню. Что бы ни случилось, но его нужно догнать. Живым, понял?

— Понял. — Ещеркин быстро растворился в полумраке коридора.

«Вот это номер! — подумал Марковцев, застегивая на груди рубашку. — Сосед мой бросил пить. Но только потому, что помер. Ай да пацан! Ну ничего, плохиш, скоро тебя достанут. Будет тебе и банка варенья, и пачка печенья».

Главный буржуин сунул ноги в тапочки и выскочил в коридор.

Джип завелся с полпинка. Услужливый трудник, поднятый на ноги, споро работал лопатой, освобождая проезд от сугроба. Качура влез на заднее сиденье, и Ещеркин, едва не задавив трудника, дал газ.

— Будет ловить машину, — имея в виду Саньку, сказал Вадим.

— Если уже не поймал, — пессимистично отозвался Качура.

— Я задавлю его! — Ещеркин выехал на грунтовку и включил дальний свет. — С-смотри по сторонам, Олег, пацан может спрятаться. Вон его следы на перемете, видишь?

Качура кивнул головой и сосредоточил взгляд на движущихся тенях кустарника. На какой-то миг ему показалось, что Санька просто низкорослый, умело загримированный агент спецслужб. Внедрился в монастырь, все разведал и ушел. И запросто мог пропустить машину, спрятавшись в кустах, а потом спокойно идти следом.

— Нужно было посадить его в камеру с надежной дверью, — пробурчал Качура.

— Нужно было сразу убить его! Еще в котельной, — процедил сквозь зубы Ещеркин. — Как Витюшу.

— Он много знает.

— Он все знает! Если он доберется до милиции, всем нам хана! Год с лишним, блин, удачно прятались, спецы из управления по борьбе с организованной п-преступностью с ног сбились, а нашел нас сопливый пацан. Чудовище, ети его мать! Я задавлю его!

— Если только мы не опрокинемся, — заметил Качура. — Осторожнее на поворотах, Вадим.

Ещеркин ожег приятеля взглядом.

— Олег, не нервируй меня! Я и так на взводе. Ведь пошел в туалет и совсем забыл. — Вадим остановил машину и выскочил. Встал по ветру, морщась, выдавливая из себя, помочился. В свете фар, на очередном перемете, были заметны маленькие следы. Но уже более отчетливо. Стало быть, беглец совсем рядом.

Вадим прыгнул в джип и возобновил движение. С ненавистью наехал колесами на Санькины следы. Еще немного, и впереди покажется поворот на шоссе.

49

Пройдя вдоль шоссе метров двести, Санька понял, что смертельно устал. Руки предательски задрожали, в коленях появилась противная слабость, неожиданно к горлу подступила тошнота. Мальчик почувствовал каждую кость в теле, каким-то чутьем понял, что простыл окончательно, скорее всего у него поднималась температура.

Все, мальчик больше не мог идти. Он присел на корточки, посылая вдаль жалобный взгляд: не окрасится ли в желтоватый цвет горизонт.

Окрасился, и довольно скоро. Силы, покинувшие было Саньку, подняли его на ноги. Он заступил на край шоссе, поднимая руку. Немного постоял с открытой ладонью, потом сжал пальцы в кулак, отставляя и направляя книзу большой палец: так выглядело солиднее. Для убедительности пятился назад, показывая водителю, что торопится, появился не из кустов, а уже давно идет и, несмотря на нежелание водителя остановиться, все равно продолжит путь.

— Ну, давай, останавливайся!

По огням Санька определил легковушку — свет фар струился над самой дорогой и бил в глаза. Машина шла на приличной скорости. От нетерпения мальчик затряс вытянутой рукой:

— Останови, брат! — занемевшими губами прошептал он. Не снижая скорости, машина пронеслась мимо. В нос ударил едкий запах выхлопных газов.

— Спасибо тебе, — пробурчал Санька.

Он снова остановился, присев на корточки, дотронулся до горячего лба рукой. Тошнота не хотела отпускать его, слабость не давала возможности приподнять голову. Появилось необоримое желание лечь на обочине и закрыть глаза, не видеть проезжающих мимо машин, не слышать рокота моторов. Уснуть, подложив под голову кулак, а перед тем, как провалиться в сон, представить на миг ослепительное солнце.

Даже на корточках сидеть было в тягость. Санька понимал, что сдается, причем довольно легко. Но внутренний голос отчего-то не шептал ему: «Вставай, иначе погибнешь». Наоборот, ему словно кто-то нашептывал: «Отдохни, Саша. Приляг — и отдохни. Баю-бай... Спи...»

Санька, присев на мерзлую землю, оперся о нее рукой, не чувствуя холода, и уже не обратил никакого внимания на очередную машину, которая пронеслась мимо.

Как сквозь густой туман, мальчик увидел слабые огоньки: красные и белые — они медленно приближались, сопровождаемые натужным ревом. Но все же сообразил: машина дала задний ход, приближаясь к нему. «Молодец, — похвалил Санька водителя. — Остановился». Потом почувствовал, как его поднимают чьи-то руки. Он покачивается в такт шагам взрослого человека.

* * *

Марковцев не находил себе места. Одевшись, вышел на подворье. Рабочий продолжал чистить возле гаража снег.

— Ну чего ты всполошился?! — прикрикнул на него Сергей. — Иди спать!

Тот, послушно кивнув, поставил лопату в гараж и прикрыл дверь.

— Кстати, ты никого тут не видел? — Сергей простер руки кругом. — Следы какие-то...

— Нет, батюшка, никого.

«Пошел ты в задницу, скотина!»

Если пацана не удастся перехватить, слово «батюшка» можно похоронить на том же монастырском кладбище. Причем не по православным обычаям — на третий день, а ближе к мусульманским — до наступления темноты. А если уж совсем быть точным, то до рассвета.

С Толкушкиным была проблема, но особого рода: тот просто не мог сдать своих товарищей. Но поступил глупо. И охота на него была скорее азартной, обеспокоенность была только денежными делами. В остальном было спокойствие. И проснулся в охоте на Толкушкина забытый было за год настоящий кураж, когда за деньги вылетали мозги предпринимателей, несговорчивых депутатов, строптивых политиков и воров в законе. Была работа, к которой Марк привык.

Он никого не тянул за собой в монастырь, просто чувствовал, что в корне необходимо поменять стиль жизни, переждать трудное время — и снова показаться в том же качестве. Его боевики — группа особого резерва, последовали за ним, все восемь человек. С одной стороны — подозрительно, но с другой — еще нужно заподозрить самого Марковцева в причастности к "Группе «Щит». А знали об этом только три человека. Два из них покойники.

Марк работал в ГРУ, «резервисты» — нет. Из них только четыре человека прошли школу в спецподразделениях. Остальные — самородки. Но не менее профессиональные. Слава Игнатьев, к примеру, подрывник, каких еще поискать, — еще ни разу не воспользовался фирменным взрывным устройством.

Возвращаясь к беглецу, Марк подумал, что если пацан доберется до милиции, то срочно придется собирать манатки. Причем без денег Вахи Бараева. Единственная надежда получить их удирала по грунтовой дороге. И впервые, наверное, за этот год Сергей обратился к богу за помощью:

— Помоги, господи!

* * *

В машине было тепло, но мальчик не ощутил его, тело и так горело. Он открыл глаза, увидел обеспокоенное лицо незнакомого человека. Потом прикосновение его ледяной ладони ко лбу.

— Эй, паренек, ты слышишь?

Незнакомый, но участливый голос вернул Саньку к жизни. Он предпринял попытку улыбнуться, глазами сказал: да. Потом все-таки прошептал:

— Слышу.

Лицо Андрея Авдонина выразило явное облегчение.

— Ты один тут? — спросил он. — Взрослых рядом нет?

— Не-а.

— А как оказался здесь? Заблудился?

— Я сбежал из церкви, — еле выговорил Санька и приподнял руку. — Там церковь Меня держали в подвале. Главный у них — с бородой.

Вот сейчас он подумал, что незнакомец задает слишком много вопросов, а он очень подробно отвечает. А нужно срочно уезжать отсюда. Срочно. Бодрствующий заика мог в любое время найти входную дверь открытой, а дверь камеры — видоизмененной. И за ним пустятся в погоню.

И Санька сказал фразу, которая могла убить его еще три дня назад:

— Отвезите меня в милицию. Пожалуйста. Не надо в больницу.

Андрей покачал головой. Захлопнув заднюю дверку «Жигулей», он пересел на место водителя. Обернувшись, сказал:

— Ты держись, мальчик, я мигом отвезу тебя в больницу. А уже оттуда позвоню в милицию. Хорошо?

— В милицию... Я был в плену.

Санька подтянул под себя одеревеневшие ноги и стал падать в сон.

50

Иван Бузов неодобрительно покачал головой, когда на огромной скорости его «КамАЗ» обогнала бежевая «пятерка». Лихач парень, подумал он, посигналив вслед «Жигулям» дальним светом: «Куда ты прешь на такой скорости, дурень!»

Иван и сам был любителем быстрой езды, но, глядя вслед удаляющейся машине, смог только посочувствовать ее водителю. Дорога вроде бы не скользкая, чистая, но именно в такое время года жди от нее сплошных неприятностей.

Бузов вез в Новоград партию отечественных телевизоров. Груз хрупкий, и он ехал не спеша. «КамАЗ» был его собственностью, он относился к машине, как к любимой женщине. В салоне уютно, чисто, нигде ни пылинки, стекла блистают идеальной чистотой. Поверх верхней кромки лобового стекла проходит бордовая бахрома. Автомагнитола «Пионер» настроена на «Русское радио», Иван Бузов ждет, когда в эфире прозвучит песня про дальнобойщиков. И будет, улыбаясь, подпевать: «В пути шофер-дальнобойщи-и-и-к. Вся наша жизнь шоссе, шоссе длиною в жизнь».

Правильные слова, несмотря на лиричность — бодрящие. Наверное, думал Иван, писал их человек, который не один год просидел за рулем грузовика. Надо прочувствовать непослушную порой ленту дороги, чтобы написать такие слова, любить работу водителя большегрузных машин. Иначе не напишешь. Точно водитель написал, ни одного слова фальши.

Приоткрыв окно, шофер закурил. Пепел стряхивал в пепельницу, не через стекло, чтобы не сорить в машине.

Иван всегда рассчитывал маршрут так, чтобы не терять в конечном пункте время. Однако в этот рейс он прибудет в Новоград ночью, придется покемарить в машине, пока на склад не придут рабочие и не выгрузят телевизоры; уйдет время на оформление товарно-транспортных документов. Всему виной полуось, мать ее! Даже две полуоси: которая полетела и запасная, которая по чистой случайности осталась в гараже. Но ребята-шоферы выручили. На дороге без взаимовыручки никак не обойтись. Потом, чувствуя, что время потеряно, задержался в придорожной харчевне, сытно поел. А после хорошей еды сразу за руль лучше не садиться: в сон клонит. Какой-то умный профессор сказал, что перед дальней дорогой необходимо выспаться. Если нет такой возможности, то поспать хотя бы немного. А еще более умный журналист заметил, что, конечно, когда выспишься, в сон тянуть не будет; это ли не решение проблемы сна за рулем! Прочитав эту статью, Иван рассмеялся: пожалуй, он такой же умный, как профессор.

Настроение у Ивана было хорошее, после того как его разгрузят, он практически без задержки возьмет новую партию товара. И — снова в путь.

Коллеги считали Ивана немного странным парнем. Вот уже на протяжении пяти лет он вел записи, на каждый маршрут составлял графики, где точно указывал груженый пробег своей машины, пробег без груза и нулевой пробег. «Зачем тебе это?» — недоумевали коллеги. И он с восточной хитринкой односложно отвечал: «Надо».

Часто во время рейса Иван вспоминал свой первый маршрут по Военно-Грузинской дороге: от Орджоникидзе до Тбилиси, всего около двухсот километров. Зато каких! Крестовый перевал, пещерный город Уплесцихе... Жальтолько, что сейчас нельзя сесть за руль старенького «жигуленка» и, начиная от Ростова-на-Дону, наматывать на колеса горную трассу: Тихорецк, Ставрополь, Пятигорск, Нальчик, Орджоникидзе (оставляя слева Грозный), Тбилиси... Но там даже бронетранспортеры обстреливают, не то что «Жигули».

А вот и долгожданная песня. Рука Ивана потянулась к приемнику, чтобы прибавить громкость. Но остановилась на полпути: он увидел бежевую «пятерку».

* * *

Андрей гнал машину с огромной скоростью. Дорога была свободна от снега, но обочины топорщились ледяными корками и навалами от работы грейдера. «Жигули» «обуты» в шипованную резину; сосед сказал: «Рано, Андрей, „снежинку“ вешаешь». — «Как раз вовремя», — ответил Авдонин.

На поворотах машина рыскала, Андрей вовремя сбрасывал обороты, гул от шипованной резины на некоторое время стихал, но вновь нарастал с металлическим звуком, едва двигатель набирал обороты.

Все это время Авдонин ездил один, никогда не брал пассажиров. Сердце бешено стучало в груди, когда он проходил «свой» поворот. Нет, все же он был болен; он просто издевался над собой. Если он когда-нибудь разобьется, виноваты в этом будут оба: и врач, и его бывший пациент. Но один экспериментировал над собой, а второй пытался помочь нетрадиционным методом.

В общем, самочувствие Авдонина заметно улучшилось, однако непреодолимая тяга к рулю жила в нем постоянно. Из общего, вроде бы нормального состояния выбивалась одна скоростная колея, и «сдвиг» у Авдонина был только по ней. Он представлял угрозу — говоря языком работников ГАИ — для других участников дорожного движения, но мог оправдаться перед собой только тем, что управляет машиной только в темное время суток, когда, по большому счету, от его езды может пострадать только он сам.

Это раньше он оправдывался, теперь бросил; привык, что управляет, как и прежде, боится только одного места на дороге. И вот сейчас на огромной скорости неумолимо приближался к нему.

Однако теперь он не один, на заднем сиденье незнакомый мальчик, едва не замерзший на дороге, и его срочно нужно доставить в больницу.

Машина, вписываясь в поворот, накренилась. На какой-то миг Андрею показалось, что он потерял управление, но стоило только отпустить ногу с газа, как это ощущение пропало. Он уже вышел из поворота, но рано дал газ. И скорость все еще была приличная. «Жигули» задним правым колесом ударились о ледяную корку обочины и, перевернувшись, застыли в десятке метров от дороги. И в полусотне от того места, где всегда улыбались Андрею две пары глаз: жены и дочери.

«Ухты, здорово! Здорово, папа!»

51

Джип выскочил на шоссе и тут же затормозил. Качура вышел из машины, внимательно оглядев обочину.

— Он пошел в обратную от города сторону, — передал он Ещеркину.

Вадим опустил стекло и тоже рассматривал следы на снегу. Затем, развернув машину, посмотрел на дорогу: в свете фар никого не было видно.

— Иди по следам, — отдал он распоряжение и потихоньку тронул джип.

Качура дошел до того места, где мальчика подобрал водитель «Жигулей».

— Смотри, Вадим. Тут останавливалась машина. Полно следов... Кто-то, видимо, выходил. Пацана забрали.

— Куда они могли поехать?

— Судя по отпечаткам шин, в сторону города.

— Садись, поехали. До города далеко, будем всматриваться в салон каждой попутной машины.

Ещеркин снова резко газанул. Иномарка дернулась. С полки упал сотовый телефон. Тихо матерясь, Качура поднял его и положил в карман. Сейчас он сидел на переднем кресле.

* * *

Иван остановил «КамАЗ» в десятке шагов от перевернутой машины и соскочил на обочину. «Глазастый» большегруз хорошо освещал место происшествия. В руках Ивана — монтировка. Он подсознательно прихватил ее. И вот сейчас, оказавшись возле «пятерки», понял, что без монтировки извлечь пострадавших из салона невозможно: крыша просела, заклинив двери, проемы дверей с разбитыми стеклами оказались слишком малы, чтобы достать оттуда хотя бы мальчика.

Мальчик лежал между передними и задними сиденьями, он был без сознания. Но следов крови Иван на нем не обнаружил. Он стал орудовать монтировкой, но металл до того покорежился, что водитель быстро бросил это занятие. Одним плечом он втиснулся в салон и, придерживая голову мальчика, вытащил наружу. Тут же положил на землю, расстегнув куртку, приложил ухо к груди... Жив. Пробежался рукой по телу. Вроде бы переломов нет. Повезло пацану. А вот его папаша, похоже, пострадал больше.

— Эх, дурень ты, дурень... — Иван снова взялся за монтировку, с ее помощью вынул треснувшее лобовое стекло. Похлопал себя по карману: перочинный ножик всегда с собой — и перерезал ремень безопасности, которым был пристегнут водитель. Затем вытащил и его. Тоже жив, но на лбу кровоточащая рана. Однако ничего серьезного.

К свету фар «КамАЗа» прибавилось еще. К месту происшествия, мигая правым поворотом, подъезжала легковая машина. Иван прищурился, определив в ней иномарку.

«Вот и хорошо, — подумал он. — Увезут пострадавших в больницу».

Он махнул рукой парню, который быстро приближался:

— Давай-давай, браток, помощь нужна.

— Жив? — спросил парень, указывая глазами на тело мальчика и присаживаясь возле него на корточки.

— Живой малец, — подрагивающими губами улыбнулся Иван. Он бегло осмотрел крепкого парня, его бритый затылок, золотую цепь на шее. — В больницу бы надо отвезти. Хотя бы мальчика. У тебя есть место в машине?

— Да, со мной только один человек. Мог бы обоих взять, но, возможно, у кого-то из них травма шеи. Так что везти лучше лежа. Возьму одного мальчика. Давай, помоги мне.

Иван приподнял мальчика за плечи. Парень подсунул под него руки и поднял. Задняя дверь иномарки уже была открыта.

— Гаишников бы вызвать, — попросил дальнобойщик, пытаясь разглядеть в салоне пассажира.

— Не беспокойся, приятель, все сделаю. У меня сотовый телефон с собой.

* * *

Джип «Паджеро» исправно наматывал на колеса мерзлую дорогу. Навстречу попалось только две машины, на них Ещеркин с приятелем не обратили никакого внимания. Их интересовали только легковые автомобили, направляющиеся в сторону города. Судя по всему, вскоре они должны были нагнать один из них.

Качура с неудовольствием посматривал то на спидометр, то на профиль приятеля. Ему показалось, что нос Вадима заострился, стал больше походить на клюв.

— Не гони так, Вадик! Перевернемся на хрен! — не выдержал Качура.

— Тогда сам садись за руль, — огрызнулся Ещеркин. Но скорость не сбросил. Вадим, не отрывая взгляда от дороги, бросил: — Когда сядешь на мое место, погонишь еще быстрее.

Качура промолчал и пристегнулся ремнем. Вскоре дорога должна сделать неприятный поворот, где на виду, как в знак назидания, стоял памятник. Как-то ради интереса Олег остановился в том месте. Натолкнулся на взгляд симпатичной женщины и улыбчивой девочки.

Ещеркин сбросил газ. На обочине стоял «КамАЗ», чуть впереди него — покореженные «Жигули». Приятели переглянулись.

— Остановимся? — спросил Качура.

— Конечно. А что нам остается делать? Ты сиди, я узнаю у водилы, что случилось.

Вадим вышел из машины. Мужчина средних лет, склонившись над телом пострадавшего, махнул ему рукой. Ещеркин ускорил шаг.

52

С пассажирского кресла «Мерседеса Бенц» Е-класса на мальчика посмотрела миловидная девушка.

— Бедненький, — сочувственно протянула она, разглядывая пострадавшего. Потом устремила на своего спутника откровенно любящий взгляд: — Игорек, какой ты хороший!

— О чем ты? — спросил парень, уверенно, одной рукой управляя автомобилем, а другой нажимая на клавиши телефона.

— Ну как о чем! Ты остановился, оказал помощь.

— А что я, по-твоему, должен был сделать? Проехать мимо?

— Это так принято на дороге?

— Так принято у людей. Алло? Джек, это ты? Игорь Марычев беспокоит... Да погоди ты о делах, у меня проблема. На тридцать пятом километре южного шоссе авария, двое пострадавших. Одного сейчас везу в больницу. Давай, связывайся со своими, пусть высылают туда бригаду «Скорой помощи». И гаишников, естественно... Нет, не я. Я ехал мимо. О делах потом поговорим. Все.

Игорь положил телефон на специальную полочку между сидений.

— Кому ты звонил? — поинтересовалась девушка.

— Начальнику городского ГАИ. По «02» позвонишь, сутки будешь ждать и «Скорой» и патрульных. А так через шесть секунд все будут на месте.

— А почему ты назвал его Джеком?

— Потому что он Женя.

— Он не обижается?

— Начальник ГАИ?

— Да.

— Нет, не обижается. Как там паренек?

— Горит весь, — покачала головой девушка, сумев дотянуться до Саньки и дотронуться до его руки. — Градусов сорок, не меньше.

Парень утопил педаль газа, и «Мерседес», вжимаясь в дорогу, как танк, попер вперед.

— А куда мы его отвезем, Игорь?

— В ближайшую больницу. Клиническая как раз на пути.

* * *

Ещеркин подошел к перевернутой машине, бросив быстрый взгляд на пострадавшего.

— Что случилось? — спросил он.

— Да вот, бешеный один доездился, — сказал Бузов. — Себя чуть не погубил и сына.

— Мальчика? — насторожился Вадим.

Иван удивленно приподнял бровь.

— Ясно, что не девочку.

— А где мальчик-то?

— В больницу повезли, — ответил Бузов.

— А-а, — протянул Ещеркин, нарочито внимательно разглядывая пострадавшего. — Наверное, это тот самый лихач, что обогнал нас минут десять-пятнадцать назад. Я еще заметил, что в машине сидел мальчик в куртке с красными полосками. Лет девять пацану, так?

— Точно, он. Светловолосый симпатичный мальчишка.

— Серьезно пострадал?

— Видимых травм нет, но был без сознания, когда я его из машины вытащил. Ударился, видно, сильно. Да и немудрено — на таком повороте и на такой скорости! Отвезешь мужика в больницу?

— Придется отвезти. Хотя мы с приятелем торопимся. Значит, говоришь, в больницу повезли пацана... А на чем?

— Шикарный такой «мерс» с четырьмя круглыми фарами. Ну, не будем тянуть время. Взяли?

Вадим кивнул и взял пострадавшего под мышки. К этому времени к ним подоспел Качура, поддерживая Авдонина под спину.

— Не везет мне сегодня, — кряхтя, проговорил водитель «КамАЗа», спиной влезая в джип. — То полуось, едри ее, то вот теперь авария... Придется ждать гаишников. Да все равно успею. Давай-ка еще чуток на меня... Вот так. — Иван подогнул колени пострадавшему и вылез из машины через другую дверь. — Давайте, парни, быстрее.

Бузов проводил джип взглядом и вернулся к перевернутой машине. Он правильно распорядился: пока дождешься «Скорую» — здоровый околеет, не то что раненый.

* * *

— На кой хрен ты его взял?! — прошипел Качура, глядя на приятеля.

— На тот самый. П-пацан мог ему многое рассказать. Понял?

Качура начал соображать. У них был неплохой шанс избавиться от человека, которому беглец мог поведать хоть часть своих злоключений. Но, видимо, бог все же есть на свете, подумал Качура. Его не волновал сейчас очень хороший свидетель — водитель «КамАЗа». Убирать его не было никакого смысла. Они с Вадимом действительно оказали помощь пострадавшему, но тот скончался по пути в больницу. Олег удовлетворенно осмотрел рану на голове мужчины, которую видел, естественно, и водитель «КамАЗа». И ничего страшного, если эта рана будет чуть-чуть серьезнее. Хороший удар металлическим предметом по голове, и этот человек уже ничего не скажет.

— Вадим, прижимайся, хватит. Пора кончать его.

— Отъедем еще немного. — Ещеркин покачал головой: — Феноменально нам везет сегодня.

— Ты про пацана не забывай.

— Считай, он уже наш. Наверняка его отвезут в клиническую больницу, она единственная на окраине города, как раз по пути. Не удастся забрать его живым, п-прихлопнем там же.

До города оставалось чуть более десяти километров. Ещеркин выключил фары, съехал на обочину и заглушил двигатель. Качура открыл багажник и вытащил хромированный ключ с массивной телескопической рукояткой.

— Д-долбани его прямо в машине, — посоветовал Вадим. — Все равно сиденье в крови.

Качура кивнул и открыл заднюю дверь. Бить было неудобно — не получалось хорошего замаха. Поэтому первый удар Олег нанес неуверенно. Да еще скользнула в сторону подвижная часть ключа. Качуре показалось, что человек что-то промычал.

— Чего ты там ковыряешься? Д-даже добить не можешь.

— Да неудобно...

Качура замахнулся для очередного удара, но в это время в салон машины проник свет. Олег поднял глаза: прямо на них на порядочной скорости ехала патрульная машина. Проблесковые маячки на крыше сказали приятелям, что они не успели. Об этом говорили огни и второй патрульной машины, следовавшей чуть сзади.

Капитан милиции Корнилов, видя стоящую на обочине иномарку без включенных габаритных огней, лихо поставил машину впритирку к переднему бамперу «Паджеро». Его напарник оперативно вылез наружу и скороговоркой представился Ещеркину:

— Старший лейтенант патрульно-постовой службы Неверов. Ваши документы, пожалуйста.

А Корнилов уже заглядывал в окна джипа. К этому времени Качура успел закрыть дверь и бросить ключ под сиденье. Сейчас он смотрел на Корнилова, заботливо придерживая голову пострадавшего. Пока еще ничего страшного не случилось. После проверки документов, узнав, что приятели везут пострадавшего в больницу, их отпустят. А до клиники еще десяток километров, можно будет еще раз десять приложиться к голове ключом.

Вторая патрульная машина, коротко икнув сиреной, остановилась по левую сторону джипа.

Ещеркин довольно твердой рукой передал водительские права и техпаспорт Неверову. Корнилов, открывая дверь, осведомился:

— Что случилось? Почему стоим? — «Машина должна ездить», — говорили его сурово-добродушные глаза.

«И нарушать правила дорожного движения», — вторили ему мысли Неверова.

— Оружие, наркотики есть в машине? — Если бы он знал, что перед ним один из послушников Свято-Петрова, Неверов клятвенно заверил бы святого отца, что регулярно постится. Его любимый пост на выезде из города: недурная дорога, хороший предупреждающий знак, его неплохая машина с радаром на капоте в кустах, в руках старый добрый жезл.

Ещеркин натянуто улыбнулся и покачал головой.

— У нас раненый, с дорожно-транспортного, — сказал он, порадовавшись, что ни разу не заикнулся. И смиренно добавил: — Везем в больницу. На месте происшествия остался водитель «КамАЗа».

— Ага... А почему остановились?

— Друга з-затошнило. Вида крови не переносит.

— Вы очевидцы ДТП?

— Нет, все произошло до нас. Шофер с «КамАЗа» все видел. Был еще один пострадавший, мальчик. Но его перед нами забрали. Водитель «КамАЗа» сказал, что его увезли на «Мерседесе».

— Очень хорошо, — одобрил Корнилов. — За нами едет бригада «Скорой помощи», передадите пострадавшего врачам. Володя, — кивнул он милиционеру из второй патрульной машины, — мы поехали потихоньку, а ты помоги ребятам погрузить раненого. А вам выражаю благодарность. — Он небрежно козырнул и сел за руль. Старший лейтенант Неверов — рядом.

Не теряя времени, патрульный попросил Ещеркина открыть капот машины, списал номера двигателя и кузова, связался по радио с отделом. Ответ пришел быстро, еще до приезда бригады врачей: джип «Паджеро» за номером Н348УК в угоне не числится.

53

— Как они так быстро могли приехать? — недоумевал Ещеркин, обгоняя «Скорую помощь», которая, как и полагается с больным, ехала на небольшой скорости. — Как на крыльях!

— Феноменальное везение, — насмешливо бросил Качура. — С утра подамся в расстриги.

— А т-ты не дрейфь. Еще не все потеряно. Пока «Скорая» не приехала, мы должны успеть взять пацана.

И Ещеркин вновь рванул на предельной скорости.

54

В смотровой приемного покоя клинической больницы Саньку раздели и положили на холодную кушетку. Тяжело сопя носом, врач-травматолог Шугуров, от которого невыносимо пахло потом, осмотрел пострадавшего. Выпрямившись, он пересел за стол и нацарапал несколько слов на чистом листе больничной карты.

В смотровую вошла медсестра.

— Оленька, — не глядя на сестру, проговорил врач, — отправь мальчика на рентген. Припухшая лодыжка, возможно, трещина.

— Хорошо, Владимир Сергеевич.

— И поторопи нейра. Где у нас нейрохирург?

— Его вызвали, он на своем этаже.

— Хо-ро-шо! — Врач потянулся и подмигнул медсестре. — Хороший день сегодня, мало пациентов.

— Зато зубники жалуются. Костя сегодня целую урну зубов навыдергивал.

— Ему нужно было учиться на травматолога, Олечка. Самая гуманная специальность, ничего выдирать не надо, только вправлять, сращивать. Наращивать, — он недвусмысленно округлил глаза. — Ты как считаешь?

— Полностью согласна с вами, Владимир Сергеевич, — улыбнулась девушка.

Дверь в смотровую неожиданно открылась. Сестра обернулась. На пороге стоял парень, его глаза, только на мгновение задержавшись на враче, неотрывно смотрели на мальчика.

— Вот он, — вздохнул Ещеркин. — Слава богу.

— Молодой человек, — врач поднялся с места, — тут смотровая, посторонним сюда нельзя.

— А кто вам сказал, что я посторонний? — Вадим прищурился на белый халат врача. — Этот мальчик — мой племянник.

— Да хоть сын! Выйдите, пожалуйста, из кабинета.

— Обязательно, доктор. Как только заберу мальчика.

— То есть?! — Шугуров гневно сдвинул брови.

— Неужели непонятно? — Ещеркин заранее знал, что ни просьбы, ни угрозы на врачей приемного покоя не подействуют. Поэтому не стал кривить душой, а остался самим собой. — Я забираю мальчика.

— Оленька, — попросил врач, — позвони дежурному милиционеру.

— Тронешься с места, — предупредил Вадим медсестру, — сломаю шею. Поняла?

Она поняла, что перед ней человек, который может сломать ей шею. Больше ничего. И осталась стоять на месте.

— А вы, доктор, тоже не д-дергайтесь. Это действительно мой племянник, сейчас гостит у меня. А я, поверьте, знаю очень хорошего врача. Вам никогда не стать таким специалистом, как он. Я внятно г-говорю? А сейчас мне нужна одежда мальчика. Куртка с красными полосками, кроссовки на меху.

Медсестра кивнула на стул, где в холщовом мешке, который еще не успели унести нянечки, лежала одежда.

— Зря вы так поступаете, — наконец сказал врач. Ему не резон было связываться с братвой. А Ещеркин по виду и по тону, с каким говорил, представлял именно это социальное сословие. — У мальчика, возможно, перелом лодыжки. Не исключаю и сотрясения мозга.

— А я вам еще раз повторяю: у меня есть классный специалист. Он за пару часов поставит моего племянника на ноги. И, поверьте, мальчик не будет жаловаться на лодыжку.

Ещеркин приподнял бесчувственное тело, кое-как запахнул на нем куртку; кроссовки и остальные вещи сгреб в охапку и зажал под мышкой.

— Всего хорошего. — Он толкнул дверь и вышел из смотровой.

— Психи, — резюмировал врач, с ненавистью глядя на дверь. — Оля, а ты все же позвони в милицию. Не понравилось мне это представление.

Звонить было необязательно, дежурный милиционер сидел в каморке на первом этаже клиники, где приемный покой сообщался с основным зданием. Едва медсестра вернулась, как приехала бригада «Скорой помощи» и привезла еще одного пострадавшего с ДТП.

— Надеюсь, у этого нет бритоголового дяди, — нервно проговорил Шугуров, конечно же, ошибаясь. — Оля, где нейрохирург?! Тут черепно-мозговая!

Вскоре после «черепно-мозговой» дал знать о себе дежурный милиционер. Скрывая раздражение, Шугуров прищурился на подозрительно высокий лоб стража порядка, про мозги которых в народе говорят: «Одна извилина. И та при вскрытии оказалась вмятиной от фуражки».

К Андрею Авдонину в это время вернулось сознание. В его уши словно натолкали вату, он слышал обрывки фраз.

— Пришел какой-то агрессивный тип с неприятной внешностью, назвался дядей пострадавшего, сказал, во что был одет его племянник: в красную куртку, теплые кроссовки... Забрал мальчика.

— И вы не воспрепятствовали?

— Воспрепятствовали, — с выражением прозвучал голос врача. — Но «дядя» пообещал сломать шею моей медицинской сестре. Потом очередь дошла бы и до меня. Я не трус, но боевые поединки с психами не входят в мои прямые обязанности.

Андрей чувствовал, что сознание снова покидает его, и он не сказал того, что хотел сообщить. Помутневшими глазами он видел перед собой милиционера, именно в милицию в первую очередь просил отвезти его маленький пассажир. Его держали в плену. В церкви? Вряд ли, мальчик наверняка что-то напутал, был во власти горячки, дышал в лицо Андрея жаром. Последнее, что услышал Авдонин, снова были слова доктора:

— Я заявляю, что мальчика увезли насильно. Лично я снимаю с себя всю ответственность за случившееся. Превратили клинику черт знает во что: прямые угрозы, бандитские рожи...

* * *

— Как он там? — спросил Ещеркин, следуя по объездной дороге. Возвращаться в монастырь тем же путем, где гаишники ползают по дороге с рулеткой, было опасно. Поэтому Вадим поехал в объезд, что удлиняло путь на добрых двадцать километров. — Олег, тебя спрашиваю!

— Я не расслышал.

— Как он там? — нетерпеливо переспросил Вадим.

— Вроде пришел в себя. — Качура потянулся к плафону и включил в салоне свет. — Ага, смотрит.

Санька только на короткие мгновения смог открыть глаза. Видно, ему снится плохой сон. Только что он ехал в машине с внимательным незнакомым человеком, который обещал отвезти его в больницу, а потом позвонить в милицию, и вот теперь в салоне эти ужасные знакомые люди.

Мальчик закрыл глаза, губы еле слышно прошептали: — В милицию... Сначала в милицию... Там церковь...

Вадим бросил в зеркало тревожный взгляд, который поймал Качура.

— Он все-таки рассказал водителю про монастырь. Придется завтра же заняться тем парнем вплотную. Лично я в отличие от тебя, Олег, не хочу так скоро подаваться в расстриги.

* * *

Сергей Марковцев только что не перекрестился, когда увидел беглеца на руках Качуры. Он молча кивнул и посторонился, пропуская их внутрь здания. Ещеркин, громко хлопнув дверью джипа, пару секунд смотрел на Сергея — как показалось настоятелю, с чувством превосходства и выполненного долга. Что ж, сейчас он простил Вадиму этот взгляд.

— Почему так долго? — спросил он, когда Вадим опустился на стул в его комнате. — Выпьешь?

Ещеркин отрицательно покачал головой.

— Долго, г-говоришь? — переспросил он. — Занятная история. Веселая.

— Так поделись своей радостью. — Тут Сергей понял, что возвращение беглеца праздновать не придется. Он повысил голос: — Мне что, Олега позвать, или ты все-таки соизволишь заговорить?

— Короче, Сергей, влипли мы по-крупному. Сейчас в клинической больнице находится человек, который знает про церковь.

— Про какую церковь? Ты чего дуру гонишь?!

— Церковью пацан называет нашу обитель. Один сердобольный мужик подсадил нашего беглеца, и пацан все ему рассказал. Тот, видимо, до того расстроился, что перевернулся... Ей-богу, я проклинаю тот день, когда впервые увидел этого пацана.

— Так... Кроме проклятий, я ничего не понял. Давай все с самого начала.

Глава 15

55

Аксенов внимательно прочел рапорт дежурного по городу о происшествии в клинике и запросил протоколы с ДТП на тридцать пятом километре. По распоряжению прокурора города, сообщения о приводе подростков в милицию ложились вначале на стол дежурному, потом старшему следователю по особо важным делам.

Уже вторую ночь следователь явно недосыпал, был хмур, раздражителен. Он недовольно бросил взгляд на стол Прокопца. Знаменитое место, кто только последнее время не сидел за письменным столом помощника следователя. Во-первых, сам молодой сыщик. Во-вторых, майор Кавлис. В-третьих — полковник Баженов. «Может, и мне посидеть? — подумал „важняк“. — Поумнею». Все, кому хоть однажды довелось опустить свой зад на стул Прокопца, спали сейчас и видели сны, а Аксенов смотрел в окно кабинета и видел беспроглядную тьму. И займи он сейчас знаменитое место, уснул бы мгновенно.

В предутренний час к нему в кабинет привели Ивана Бузова. Слушая показания шофера, Аксенов хмурился все больше. Теперь не приходилось сомневаться, что в бежевых «Жигулях» пятой модели, потерпевших аварию на тридцать пятом километре южного шоссе, находился именно Санька. Дело обрастало все новыми подробностями. «Один из парней, — говорил Бузов, — назвал приметы мальчика». Прочитав объяснения капитана Корнилова и его напарника, старшего лейтенанта Неверова (почему не генерала Деникина?), Аксенов твердо уверился, что джип с пострадавшим остановился на обочине только по одной причине: чтобы убрать свидетеля. Но тут подъехали патрульные, помешали. Затем из клиники похищают мальчика. Сейчас необходимо составить описание джипарей, привлекая к этому Бузова и обоих гаишников. Потом осведомиться у медсестры, которой пообещали сломать шею, и у дежурного врача из приемного покоя, не похож ли один из них на лицо, черт бы его побрал, которое увело мальчика из больницы. Если это оно, лицо, то...

Аксенов чувствовал на плечах не голову, а башку, которая в любой момент могла лопнуть.

Санька, сукин сын! Ну и нагрузил ты меня работой. С кем же ты ехал, парень? Откуда? Сбежал или помогли? Если помогли, то хозяин «Жигулей», который, судя по всему, еще не приходил в сознание, твой помощник. Твой, Санька, взрослый помощник. Ты навербовал в стане врагов помощников, нашел единомышленников с личным транспортом, лихо обогнал «КамАЗ», но не справился с управлением. Вполне вероятно, что водитель «Жигулей» и не твой сообщник. Но тогда, Санька, ты никого не вербовал в стане, ты единолично совершил подвиг. И что-то должен был сказать владетелю «пятерки». Почему он гнал так, что даже водитель «КамАЗа» сердито сверкал вам вдогонку дальним светом? Значит, как бы то ни было, водитель «Жигулей» что-то знает. Он не сидел за письменным столом Прокопца, но тоже видит сейчас сны; от действия обезболивающего они более радужные.

«Господи, — простонал Аксенов, — как мне плохо».

И включил кипятильник в розетку. Щедрой рукой он отмерил две ложки молотого кофе и ни капли сахара. Подумав секунду-другую, отверг зарубежный совет принимать от усталости аспирин, уподобившись свояку, который верит в будущее РФ, разрабатывая новые модели обуви именно для русской, «пензенской» пятки. И чтобы стельки обязательно вынимались: пропахли одни за пять лет непрерывной носки, выкинул, вставил другие.

Боже, что за чушь... Что за помойка в голове... Не знаешь, Санька?

Теперь вопрос на засыпку: кого первого будить — Николая Николаевича или Николая Александровича? Аксенов нашел компромисс и позвонил вначале сыщику Прокопцу. Потом сыщику Баженову. Вздохнув, набрал номер частного сыщика Кавлиса.

Тридцать пятый километр... Примерно на сороковом «Жигули» обогнали «КамАЗ». Для облегчения ситуации можно отбросить пару километров, взяв за отправную точку отсчета оперативно-розыскных мероприятий 42-й километр. И дальше, насколько позволял проницательный взгляд. По обе стороны южного шоссе — поселки, деревни, фермерские хозяйства. Многие десятки населенных пунктов, тысячи домов, десятки тысяч жителей.

Но и самого Авдонина нельзя сбрасывать со счетов. Необходимо узнать об этом человеке все: родственники, знакомые, сослуживцы, связи. И как можно быстрее привести его в чувство. Любыми способами, вплоть до газовой камеры с парами нашатыря.

Заливая кофе кипятком, Аксенов подумал, что, возможно, не только он один заинтересовался Авдониным. Если он прав и двое из джипа хотели прикончить Авдонина, то обязательно доведут свое дело до конца.

Но где же данные по джипу? Аксенов поторопил дежурного по городу. Номера, слава богу, гаишники запомнили, да и информация осталась в отделе, где машину «пробивали» на числившуюся в розыске. Даже фамилию владельца запомнили. Однако вскоре пришел ответ, что джип зарегистрирован на лицо, уже выписавшееся со своего места жительства, этого человека также включили в список розыскных мероприятий. Аксенов заранее махнул рукой на это сомнительное мероприятие: не найдут. Скорее всего липовый владелец джипа либо отдал богу душу, либо собирается сделать это в самом ближайшем будущем, облакавшись армянской водкой такого же сомнительного качества. Человек, предъявивший документы на имя Глухова Виталия Ивановича, носит и другое имя, и другую фамилию. А джип «Паджеро» за госномером Н348УК не увидит больше ни один работник ДПС.

Но это очень серьезная зацепка. Начиная с 42-го километра в населенных пунктах нужно искать обладателя внедорожника. Задачу до некоторой степени облегчат местные участковые милиционеры.

В гараже настоятеля Свято-Петрова монастыря стояло два джипа и «Форд»-купе. Участковый населенного пункта Курени, от которого до монастыря было около десяти километров, знал только об одном внедорожнике, принадлежащем настоятелю тихой обители. Но он исправно доложит, что в монастырской конюшне есть личный джип отца Сергея. Это сообщение только краешком коснется следователя, оно утонет в других сообщениях. Вплоть до сто первого километра джипы имеют три десятка человек — предприниматели средней руки, фермеры, у двух из них — именно «Паджеро». А за настоятеля Свято-Петрова монастыря Аксенов только кисло порадуется. Многие священники имеют хороший, если не сказать большего, доход; и как можно представить, что святой отец станет заниматься киднеппингом?

Нет, скорее всего боевики "Группы «Щит» обосновались в округе (если, конечно, брать в расчет их оседлую последние полтора года жизнь) под видом фермеров. В первую очередь проверить все пять фермерских хозяйств. Но очень аккуратно, под каким-нибудь благовидным предлогом.

И еще один положительный момент в этом трудном деле: собственно внешность подозреваемых. Со слов патрульных и водителя «КамАЗа» будут составлены фотороботы. Полковник Баженов найдет способы показать их в спецподразделениях. Тем более один из подозреваемых заикался. Не сильно, всего один или два раза за время разговора с патрульными, — вполне возможно, от волнения. Только профи класса агентов "Группы «Щит» от волнения не заикаются.

А хорошо бы выявить этого заику, размечтался Аксенов. Считай, прямиком выходишь на преступников. И снова вернулся к Саньке.

Мальчик действительно знает что-то важное, и пошло это от Виктора, с которым он делил угол в подвале котельной, но пока молчит, держится, даже проявляет боевую инициативу. Знает такое, что даже спецы пренебрегают элементарными мерами предосторожности. Возможно, это деньги, огромная сумма денег.

«Ах ты, алчный беглец, — пошутил Аксенов, глотая вторую или третью порцию кофе. — Но ты держись, малец, скоро мы возьмем негодяев за задницу — подавиться мне кофе». И неожиданно закашлялся. Нечаянно, открестился Аксенов. Был старший следователь городской прокуратуры слегка неверующим. А там, где кончается вера, начинается суеверие. Покосившись на свой «невезучий» стол, Аксенов постучал костяшками пальцев по полировке стола Петра Прокопца.

56

Когда Аксенов в своем кабинете сетовал на неспокойную жизнь, то и дело обращаясь к столу помощника, предполагая, что все, кто сидел за ним, сейчас спят, в номере гостиницы бодрствовал майор Седов. Как и полковника Баженова, его интересовала личность Николая Кавлиса. Он продолжил начатые в кабинете следователя прокуратуры измышления насчет бывшего майора спецназа. Когда они беседовали в кабинете Аксенова, Кавлис, оказывается, также сидел в кабинете, только коммерческого директора обувной фабрики. А следователь даже ни словом не обмолвился об этом, выжидая, молчал. А молчание — вещь, всегда внушающая либо уважение, либо подозрение. Аксенова майору Седову уважать пока было не за что, поэтому он подозревал — вот так, сердито и прямолинейно. Как и его двоюродного брата. Дошел даже до того, что вся эта комбинация, в которой Кавлис стал как бы отцом мальчика, — изощренный вариант с целью получения денег самим Кавлисом. Но вот от кого?

Седов задумался. Деньги, которые намеревался (если только намеревался) получить Кавлис, должны быть подготовлены настоящие, не грубая «кукла», вполне возможно, что вначале планировался полуконтакт, так сказать, визуальная проверка денег. И если Кавлис является «темной лошадкой», очень умным, коцаные деньги не сгодятся. Помечать будут не все, но часть из них. Тут был если не тупик, то высокий забор на пути Кавлиса, если только он не играет в тандеме вместе с братом-следователем. И Седов даже на какое-то время представил себе: вот Аксенов, сидя в своем кабинете, отстукивает на машинке очередной протокол:

"...с требованием со стороны неустановленных лиц, незаконно удерживающих проходящего по делу №... Александра Шепелева (приблизительно 1989 года рождения), выкупа в размере... долларов за его освобождение, в присутствии граждан... провел обработку специальным химическим веществом, дающим ярко-голубую люминесценцию (образец СХВ №2), ручки «дипломата» черного цвета с золотистыми замками и самого «дипломата», куда были положены упаковки с денежными билетами на сумму... долларов...

Прочитан вслух... замечаний не поступило... по особо важным делам майор юстиции Аксенов".

И таким грубым повеяло от всей этой картины, что на какое-то время Седов выкинул из головы причастность майора спецвойск и майора юстиции к этому делу. Иначе ему пришлось бы вскоре включить в эту криминальную компанию еще одного майора — себя.

Однако грубо или нет, но подумать об этом майор Седов был обязан. Порой выстраивались и не такие немыслимые версии, которые в конце концов оказывались единственно верными.

Отвлекаясь от майоров, Седов стал размышлять собственно об отряде особого резерва "Группы «Щит». Они успели много сделать — шесть или семь заказных убийств, но главное, они, по некоторым обрывочным, пока никак не подтвержденным данным, пытались наладить конвейер по похищению людей — естественно, с целью получения выкупа. Наладили или нет, доказательств пока не было, как и доказательств существования самой группы. Она могла рассеяться, но вновь, спустя какое-то время, объединиться. Коли объединилась, то сейчас, когда дело вернулось на доследование, снова могла уйти в тень. Но прокололась на Викторе, на Елене Окладниковой, на мальчике по имени Санька. А натворить ребята могут многое. Беря в расчет тот факт, что название этой преступной группировки пошло от названия отдельной боевой единицы, к делу подключили специалистов для определения психологического портрета руководителя группы особого резерва. В нем, утверждают психологи, присутствуют черты мании величия. Он хоть и в тени сейчас, но вот из полумрака как раз и наслаждается своим величием.

И этому человеку снова выпадал шанс уйти от правосудия. Как знать, не выберет ли он снова провокационный путь, как и в случае с группой Усманова. Тут нужно основательно подумать. Собственно, и времени-то на раздумья нет, как ни крути, а сниматься с якоря «групповцам» все равно придется. Но одно дело уходить и чувствовать за спиной горячее дыхание преследователей, другое — имея солидный запас времени. Вот в этом месте следовало пересмотреть свою позицию по отношению к Кавлису, взглянуть на него через очки для дальнозорких. В этом случае передышку преступникам давал, как ни странно, тот самый майор-"беркут". Что ж, он кстати и в то же время некстати встал на их пути, убийцам снова выпадает шанс уступить свое место Кавлису. Пока разберутся, что и как, руководитель будет уже далеко. «Смело? — спросил у себя Седов. И сам же ответил: — Естественно. Иначе бы я не был следователем».

Конечно, всплывет вскоре, что Кавлис не имел к "Группе «Щит» никакого отношения, но разве не так случилось с Усмановым и его бойцами? Именно они дали год с лишним довольно спокойной жизни самому руководителю и его боевому окружению. Хотя те и были уверены, что на их след вряд ли смогут выйти. Кого винить главе преступной банды? Только себя. Виктора — в последнюю очередь. Придется куда-нибудь втиснуть и беспризорника, место среди виновников вполне осязаемого поражения ему давно уже забронировано.

Итак, что имеет командир боевиков «Щита» на этот раз? Меню все то же: подставной руководитель группировки Кавлис, его боевые товарищи, спешно откликнувшиеся на его просьбу о помощи, а также погибший во время операции боец бригады «Черные беркуты» Алексей Ремез. Этот пришелся как нельзя кстати. Во-первых, уже давно уволился из подразделения, год с лишним проживал в Новограде, чем занимался — неизвестно, во всяком случае, официально не числился ни в одной организации города. Одним словом, темная личность. И вот к нему, как в штаб-квартиру, летом этого года заявляется группа «беркутов» с благой на первый взгляд целью: освободить из плена своего командира.

Все это понятно, кроме одного: как смогли «беркуты» в столь короткий срок вооружиться? Причем очень серьезно. В Таджикистане их ждали гранатометы, пехотный огнемет, десятки стволов «бизона», пистолеты, ручные гранаты. Как смог объяснить Кавлис наличие столь мощного вооружения? Никак не объяснил. Беря в расчет вполне благополучный исход операции майора спецназа, руководство департамента "А" просто закрыло глаза на этот факт, не захотело афишировать или выносить сор из избы. Бог с ними, это их дело, но наказание Кавлис и его товарищи все же понесли: их выкинули из бригады. Но рано или поздно, думал Седов, Кавлиса все же восстановили бы в должности. Другой разговор, принял бы он предложение руководства или нет. Мысленно перелистывая боевую жизнь майора спецназа, Седов твердо решил: принял бы. Иного пути у него нет.

Теперь о себе, то бишь о следствии, как глубоко оно заглотит повторный маневр самого теневого руководителя. Естественно, выдвинут несколько версий, но последуют той, у которой путь короче и легче, это собственно трупы боевиков «Щита» и его руководителя. Как никто другой, Седов знал, что следователям, а значит, и ему самое главное на первых порах отбрехаться перед начальством, а новые факты в уголовном деле вещь такая обычная, что винить следователей никто и не подумает.

Итак, есть трупы боевиков «Щита», среди них найдется место и руководителю. Если в случае с Усмановым он не был известен следствию, то сейчас просто необходимо, да иначе и быть не должно, обозначить, наконец, его грозную фигуру. Но не как руководителя, а одного из помощников Кавлиса. Если его труп в силу определенных причин невозможно будет опознать, то Кавлиса и его друзей «родина должна знать в лицо».

Будут справедливые сомнения: опять «подстава». Не много ли для одной группы профессионалов, которые дважды никогда не ошибаются, а значит, и не повторяются? И да, и нет. Тут масса времени для пустых и полупустых дискуссий. Естественно, будет потом и досуг где-нибудь на даче, например, у самого Седова, под водочку и шашлык. Пока идет беседа, споры, лязг зубов о шампуры, руководитель «Щита» со своей командой будет уже в безопасном месте. Ему можно и сейчас уходить, но не все еще подготовлено, не готов еще главный покойник, которого необходимо должным образом одеть перед дальней дорогой и дать в путь необходимые вещи.

Просто так уносить ноги — беря в расчет вполне реальный психологический портрет руководителя, составленный специалистами, — не в его привычках, да и за собой он оставит целую свору гончих и легавых псов и ловчих хищных птиц. А это очень серьезно. Они могут нагнать его. Если первые просто наденут на него наручники, последние разорвут когтями. Пока не активизировались ни те, ни другие, ему просто необходимо поодиночке разбросать их.

Вот такой вариант живописал себе Седов. Что-то было в нем, несомненно, преувеличено, чего-то недоставало, но такого исхода событий майор не отрицал. Он не заклинился на нем, но вариант показался ему интересным, виделся живым, динамичным; руководитель группы особого резерва со своей артистичностью запросто мог подготовить такую комбинацию.

Дальше мысли Седова охватили чуть ли не весь призрачный горизонт. В частности, это касалось парадоксов. Главный из них: фиктивный указ президента и пусть даже настоящий указ о создании секретного подразделения «Щит» — кто бы их ни подписывал, они являлись прямым распоряжением намазать лоб зеленкой как самому инициатору, так и его окружению. И тот не мог не догадываться об этом. Ну ладно, сам он шел на риск, это можно списать на его авантюрную натуру, какую-то болезнь под названием «игра со смертью», ненормальность. А как быть с другими, кто принимал удостоверения «Щита», — высокопоставленными чиновниками, работниками правоохранительных органов, — с ними как быть? Все это выглядит ни много ни мало откровенным групповым умопомешательством. Сидят люди на своих дорогих местах, зарабатывают деньги — честным или нечестным путем — неважно, пока неважно, но вот что мешает им жить спокойно? Что, уверенней себя стали чувствовать, когда в кармане приятно зашелестело разрешение на ношение огнестрельного оружия?

Все преступления рано или поздно раскрываются, виновные несут наказание и так далее — это правило. Тогда зачем вообще нарушать закон? На что надеяться? Есть закоренелые преступники, им все нипочем, они привыкли. А как же другие, кто впервые идет на совершение преступления? Это огромная тема. Но вот в случае с "Группой «Щит»... Удостоверения имели в свое время уже надоевшие госчиновники, те же правоохранители, кое-кто из лидеров преступных группировок. И вот тут совершенное ха-ха: в уставе агентства черным по белому написано, что одной из его функций является устранение лидеров преступных группировок, чуть выше — внедрение своих агентов в различные государственные ведомства, получение информации от силовых структур. Так и вышло: лидеры грызлись насмерть с лидерами, ведомства с ведомствами; лидеры заказывали друг друга, ведомства не отставали от них ни на шаг. Причем некоторые из них входили в пресловутую организацию.

«Вот дурдом!» — качнул головой Седов, вставая и прохаживаясь по комнате. Бессонная ночь, несколько чашек крепкого чая слегка кружили майору голову, сложилось такое чувство, что он с утра похмелился — сразу, как только открыл глаза, проглотил полный стакан водки. Оттого и такие мысли.

Мысль о дурдоме ему понравилась, и он вернулся к ней. Это не смех, не похмельное настроение, вполне серьезно. «Щит» аккуратно исполнял свои функции. Приходит теневой лидер, делает заказ, платит. Приходит другой лидер — тоже самое. Третий... Из трех — два отправляются в невозвратное путешествие. Арифметически грамотно поставленная задача? Тогда руководителю самое место во главе государства, задача — борьба с коррупцией и преступными элементами — удачно решается; и близок тот час, когда нечистых на руку останется только треть. Потом и эта треть будет потихоньку таять. А если создать пару, тройку «Щитов»? У-у!..

Но что-то они не тают. Вместо двух встают четыре. И чем меньше становится населения, тем больше преступников. Наступит тот великий час...

Как тут разобраться? Какую голову надо иметь? Размером с небольшой стадион? А может, и не надо разбираться, просто принять "Группу «Щит» такой, какая она есть, и не лезть в дебри. Ни к чему обвинять целую страну в умопомешательстве, а взять только отдельный случай. Пусть даже с такими опасными симптомами. Это как сама жизнь — нельзя повернуть назад, дни идут только вперед, — вот этим правилом, наверное, и живут многие, идут, так сказать, в ногу с жизнью.

«Грустно? — осведомился у себя Седов, опуская кипятильник в стакан. — Нет, просто невесело».

Вода в стакане закипела. Седов выключил кипятильник, на глаз высыпал из пачки примерно чайную ложку чая. Глядя, как оседают чаинки, рассеянно взглянул на название: чай «Восточный».

Да, главная ошибка руководителя группы особого резерва «Щита» носила восточную фамилию Усманов. Хрен с ними — с лидерами, чиновниками, бизнесменами, — зачем же с товарищами по оружию так? Всему можно найти объяснение, но этому — нет. Видно, действительно что-то не в порядке с мозгами у вооруженного идеолога, крестного отца "Группы «Щит». И с сердцем. И с руками. А может, наоборот, все у него подходит под определение «железного» Феликса?

Глава 16

57

Клиника, где лежал Андрей Авдонин, находилась на пересечении улиц Комарова и Новоградского шоссе. Без лишней волокиты, как того требовало удостоверение, Аксенова проводили к лечащему врачу Авдонина Марату Ягдташеву. Из предварительного разговора по телефону следователь выяснил, что самочувствие Авдонина не вызывает опасений.

— Я бы хотел поговорить с вашим подопечным, Андреем Авдониным, — сообщил следователь, не принимая приглашения присесть. Он намеревался закончить это дело быстро.

— Пожалуйста. — Марат по-деловому устроился за столом своего кабинета. — Но прежде я хочу узнать тему предстоящего разговора.

Аксенов хмыкнул.

— Тема, как вы понимаете, сугубо конфиденциальная. В интересах следствия...

Врач перебил его:

— Тогда ничем вам помочь не могу. Извините.

— Может, вы не разглядели мое удостоверение? — любезно осведомился Аксенов.

— Почему же, зрение у меня хорошее.

— Тогда в чем дело? Что, Авдонин в коме? Он не реагирует на внешние раздражители? Находится в реанимации?

Марата не смутили вкрадчивые интонации следователя, и он настоял на своем:

— Пока я не буду знать темы разговора с больным, вы его не увидите.

Несколько секунд в кабинете висела абсолютная тишина. Казалось, невыспавшийся Аксенов даже не дышит; только где-то в глубине ушных раковин следователя слышались какие-то щелчки и шуршание, словно кто-то водил шариковой ручкой по барабанным перепонкам.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я хочу поговорить с Авдониным о его попутчике.

— Конкретнее, пожалуйста.

— О девятилетнем мальчике. — Аксенов удивлялся дерзости врача и своему терпению. Незаметно для себя он опустился на стул.

— Все равно для меня это ничего не значит. Пожалуйста, назовите несколько начальных вопросов. Если я сочту их неприемлемыми — прошу меня извинить.

— А если они окажутся приемлемыми?

— Тогда я дам вам знать, что вы можете задать следующий вопрос.

— Вы хотите сказать, что будете присутствовать на допросе?

— На допросе — нет. Во время беседы — да.

— Хорошо. Во-первых, я хотел бы спросить у... больного, разговаривал ли он с мальчиком или нет. Если да, то на какую тему.

— Чем вызваны эти вопросы?

— Интересами следствия. Во многом или нет, не знаю, но часть вины за дорожно-транспортное происшествие лежит на вашем пациенте. Если не вся вина целиком.

— Вы знаете, что ДТП произошло как раз в том месте, где погибли жена и дочь Авдонина?

Аксенову захотелось подарить свое удостоверение Марату.

— Вы хотите сказать, что он теперь намеренно сажает детей, чтобы их убилось как можно больше? Он что, ваш пациент, действительно до такой степени ненормальный?

— Вы не похожи на следователя.

— А вы на врача, — парировал Аксенов. — Так когда я смогу поговорить с Авдониным?

— Разрешите узнать, как самочувствие мальчика.

— Отвратительное. Вы даже не можете себе представить, до чего ему сейчас плохо. Жаль, не могу рассказать все в деталях.

— Понимаю, интересы следствия принуждают вас к этому.

— Именно так: принуждают.

— Знаете, мне бы не хотелось, чтобы мой пациент узнал о том, что состояние его пассажира, с ваших слов, так ужасно. Во всяком случае, в ближайшие дни. Авдонин получил сотрясение мозга средней тяжести, его состояние внушает мне опасения. Я знаю его довольно давно, он мой бывший пациент. — Марат помолчал, глядя на нервничающего следователя. — Но, видимо, принимая во внимание интересы следствия, все-таки придется сообщить ему об этом. Я сам сформулирую сообщение, и вы заучите его.

— Я его заучу?!

— Дословно. От себя — ни одного лишнего знака препинания. Дальше — посмотрим. Вы упомянули о части вины Авдонина.

Аксенов насильно улыбнулся и промолчал.

— Понимаю — несколько версий.

— Вы такой умный, доктор!

— Спасибо.

— Для начала расскажите мне о болезни Авдонина? — спросил Аксенов. — Как она называется, как давно это с ним?

Марат с готовностью откликнулся.

— Начну по порядку. Болезнь, которой страдает Авдонин, называется обсессивно-компульсивным расстройством. У моего пациента тяжелая форма навязчивых состояний. Начало его болезни лежит в гибели его семьи. Он был за рулем, когда его машина полетела под откос. Естественно, в смерти жены и дочери он винит себя. Усугубилось это травмой головы во время аварии. Теперь ситуация повторилась почти в точности. И снова он стал виновником если не гибели ребенка, то, во всяком случае, способствовал его теперешнему состоянию. Вам так необходимо задать свои вопросы больному?

— А вы как думаете?

— Давайте сделаем вот что... — Марат задумался. — Я сам сообщу ему о самочувствии мальчика. Просто я знаю, как и что нужно говорить. А потом я вас позову. Если можно будет. Пока я еще не знаю, в каком он сейчас состоянии. Договорились?

— Его состояние так быстро меняется, или вы пренебрегаете работой и не заглядываете к больным?

— Быстро меняется, — спокойно ответил врач. — Так мы договорились?

Куда деваться? — пожал плечами Аксенов. И спросил:

— Все-таки я ничего не понял — что это за болезнь? Такое чувство, что она заразная. Это судя по вашему поведению. Он что, этот Авдонин, может наброситься на меня?

— Да нет, — улыбнулся Марат. — Скорее всего наоборот. В той или иной мере этой болезнью страдают большинство — если не все — людей. У Андрея это выражено очень ярко, тяжелая форма. Хотите знать, подвержены ли вы этому заболеванию? — неожиданно спросил врач.

— Я?! — изумился вопросу Аксенов.

— Да, вы. Небольшой эксперимент, я проведу тест и, исходя из ответов, поставлю вам диагноз.

— Давайте попробуем. Если это не займет много времени.

— Совсем немного. На вопросы отвечайте односложно.

— Хорошо.

— Итак, вопрос первый: прежде чем выйти из дома, вы несколько раз проверяете, выключен ли газ, потушен ли свет?

— Да.

— Возвращаетесь домой, чтобы проверить, закрыта ли дверь?

— Ну... иногда.

— Вам порой приходят в голову непристойные или нецензурные слова, от которых вы подолгу не можете отделаться?

— О, да! — откровенно поведал следователь. И хотел добавить: «Особенно сегодня». Но отвечать врачу предписывалось односложно.

— Когда вы смотрите с высоты, вам хочется броситься вниз?

— Никогда.

— Вас возбуждает вид оружия и приходят мысли о насилии?

— Не возбуждает, но мысли о насилии приходят.

— Наверное, хватит. Что ж, поздравляю вас, скоро вы станете моим пациентом.

— И что для этого нужно? — спросил Аксенов. — Разбить собственную голову? Или угробить свою семью?

Марат ухмыльнулся.

— Посидите здесь, я скоро вернусь.

Наверное, следователь предвидел, что врач не позволит ему сегодня пообщаться с Авдониным. Когда Марат вошел в свой кабинет, Аксенов встал и протянул ему руку:

— До свидания, Марат Киримович.

— Всего хорошего, — врач, несколько удивленный, пожал следователю руку. — Извините, Дмитрий Иванович, но Авдонин не сумел ответить ни на один мой вопрос. Вы очень точно выразились: не реагирует на внешние раздражители.

— Я попрошу вас: немедленно дайте мне знать, когда Авдонин хотя бы в течение одной минуты сможет отвечать на вопросы. Поймите, Марат Киримович, это очень важно. Я — старший следователь по особо важным делам, и дорожно-транспортное происшествие касается меня только своим определением. То же самое я с уверенностью могу отнести к вашему пациенту: он или его личность интересует меня меньше всего. Мне важно узнать каждое слово, произнесенное его пассажиром.

— На какие вопросы вы бы хотели получить ответы? Напишите на бумаге.

— Записывать я ничего не буду. Когда Авдонин придет в себя, спросите его, как мальчик оказался в его машине, что говорил, для следствия важно каждое слово их беседы. Так что записывать будете вы, дословно. У вас нет магнитофона, чтобы записать разговор на пленку?

— Нет, я не следователь. А музыку слушаю только дома.

— Я оставлю вам свой диктофон. Иногда на допросах следователи применяют звукозапись. Очень часто — особенно в последнее время, — по просьбе самих допрашиваемых.

* * *

Из материалов дела №...

Протокол о невозможности проведения

следственных действий.

г. Новоград, ...ноября 1998 года.

Старший следователь городской прокуратуры г. Новограда майор юстиции Аксенов Д. И., приняв ...11.98 г. к своему производству уголовное дело №..., в кабинете № 16 помещения городской прокуратуры, руководствуясь ч. 2 ст. 404 УПК, составил настоящий протокол о том, что в связи с психическим заболеванием Авдонина Ю. М. по рекомендации врача Ягдташева М. К. производить следственные действия с участием Авдонина Ю. М. нельзя.

Старший следователь

городской прокуратуры Новограда

майор юстиции АКСЕНОВ

58

Татьяна отправилась к отцу, не имея никаких причин для предстоящего разговора. Ею руководили скорее эмоции, которые необходимо было выплеснуть. И неважно, дома ли его нынешняя жена или нет, она скажет все, что думает об отце, при ней. Одним словом, Татьяна ехала к отцу, чтобы разладить их и так почти невидимые отношения.

Георгий Васильевич никак не ожидал увидеть дочь; когда открыл дверь, глаза отказывались верить. Но это она, повзрослевшая, похожая на мать.

— Здравствуй, Таня, — севшим голосом произнес отец и посторонился, приглашая дочь войти. И сомневался, что она примет приглашение. Ее возбужденный вид говорил Георгию Васильевичу, что она нагрубит ему у порога квартиры, развернется и уйдет. Теперь уже навсегда.

Но она прошла — не разуваясь, поискала глазами, куда сесть, выбрала жесткий стул. Нервные руки мнут ремешки кожаной сумки, она не знает, с чего начать разговор. Однако выплеснет все в лицо отцу при звуке его голоса. Правда, она уже услышала его приветствие и не посчитала эту казенную фразу за отправную точку. И не смела поднять глаза на отца, боковым зрением видела, как тот подвигает стул к старомодному круглому столу, садится, по-старчески разглаживая морщинистой рукой несуществующие складки на матерчатой скатерти. В этой чужой для нее квартире отец показался Татьяне подавленным, не хозяином, его сгорбленная фигура выражала раболепие. Все это, наверно, ее собственные фантазии, но ей хотелось, чтобы это было именно так.

И она подняла на него глаза. Встретилась с его взглядом, уловила в его глазах старые, родные, давно забытые теплые искры. Она ждала, когда он заговорит с ней первым.

Его голос прозвучал мягко:

— Как живешь, дочь?

Нет, он сказал что-то не то, его вопрос снова не послужил для Татьяны отправной точкой для гневной отповеди.

Она была вынуждена ответить:

— Хорошо живу.

Он покивал головой. Снова провел ладонью по скатерти. Что за дурацкая привычка, подумала женщина. И неожиданно спросила:

— Ты один?

— Да. Хочешь чаю?

Вот сейчас взорваться? Но он просто предложил ей чаю. Татьяна внезапно почувствовала себя неловко.

— Да, хочу.

Отец кивнул и встал из-за стола. Он был всего в полушаге от дочери. Она опять избегала его взгляда, но чувствовала, что в его глазах стоят слезы. И подними она на него глаза, не сдержится, заревет, бросится к нему на шею. И твердо решила: не смотреть. Отец постоял в нерешительности и отправился на кухню. Она слышала, как бьет в дно чайника струя воды, зажигается спичка, пыхает и шипит газ в конфорке. Несколько секунд тишины, потом скрип открываемой дверки шкафа, позвякивание посуды.

Татьяна пересела за стол, на то место, за которым только что сидел отец, повторила его жест, проведя рукой по скатерти. Ей показалось, что рука почувствовала его тепло. Только показалось.

Что он там делает? Она прислушалась... Так, кажется, накладывает варенье из банки. Тянет время, не знает, что сказать, как посмотреть в глаза. Неловко? А ты как хотел? Внезапно Татьяна решилась. Повысив голос, чтобы отец услышал, она сказала:

— Десять лет назад ты впервые ушел от нас. Потом вернулся. Я хочу спросить тебя, после смерти матери ты возвратился к прежней женщине или к новой?

В квартире повисла тишина, только чайник ворчал на плите. Затем тяжелые шаги отца. Он появился на пороге кухни, в руках — как правильно угадала Татьяна — пол-литровая банка с вареньем. Выражение его лица не изменилось, только глаза стали настороженными.

— Ты о чем, дочь?

— Ты все прекрасно слышал. Я хочу знать, была ли у тебя, кроме этой, — Татьяна кивнула головой в сторону спальни, — другая женщина, с которой ты расписался, но прожил совсем недолго. — И хотела добавить: «А если была, я хочу знать, нет ли у нее от тебя ребенка? А если такой есть, не зовут ли его Сашей?» Господи, какая я дура! Ненормальная! Что я вообще здесь делаю?

Георгий Васильевич часто заморгал глазами. Он не понимал, о чем говорит его дочь.

Татьяна, завидев его замешательство, продолжила натиск:

— Значит, была. Я так и думала.

— Таня, постой, — отец опустился на стул напротив. — Ведь ты пришла ко мне с определенной целью, давай поговорим начистоту.

Сейчас Татьяна ненавидела себя. Цель у нее была — сумасшедшая цель, бредовая. Она должна была сказать: «Недавно я встретила бездомного девятилетнего мальчика, его зовут Сашей, фамилия — Шепелев, Его мать умерла, отца он не знает». Интересно, а что бы ответил отец? Судя по ее сюжету, следующее: «И только поэтому ты пришла ко мне?» А дальше импровизация Татьяны: «Нет, я пришла попить чаю. С вареньем». Она так и сказала:

— Я пришла к тебе попить чаю с вареньем.

— Чай сейчас будет готов. — Отец помолчал. — Я хочу ответить на все твои вопросы, дочь. Я вернулся к прежней женщине, с которой и живу до сих пор. — Георгий Васильевич пребывал в полной растерянности. Он нашел в себе силы надолго задержать взгляд на дочери, она также смотрела ему в глаза. — Таня, я по твоим глазам вижу, что у тебя неприятности и ты хочешь в чем-то обвинить меня. Но, видит бог, я ничего не знаю... ни при чем. Расскажи мне, что случилось?

Татьяна внезапно обмякла. Она вяло махнула рукой.

— Зачем тебе это? — И добавила, вставая из-за стола: — Я пойду. И... извини, что так получилось.

— Нет-нет, просто так я тебя не отпущу. — Отец преградил ей путь. В руках — банка с вареньем. И только сейчас дочь заметила в уголке его губ красноватый след: отец, накладывая варенье, пробовал его. Скорее всего машинально, окончательно растерявшись.

Татьяна указала на свои губы.

— Вытри. Нет, с другой стороны... — и шагнула мимо него.

Свободной рукой он задержал дочь и привлек к себе. Нет, думала Татьяна, не зря я пришла к отцу. Нет, не зря.

Раньше она всегда считала отца высоким, сейчас Татьяна обнимала за плечи человека ее роста. Видимо, не очень сладко ему живется. А может, главная причина в ней, единственной дочери, которая не захотела в свое время понять его? А он сам что сделал для того, чтобы быть понятым? Замкнулся в собственном мире, который сам и придумал. Сбежал, нырнул в него, но память-то никуда не выкинешь. Боль как продолжала жить в нем, так и живет.

Вот сейчас Татьяна наконец-то поняла отца... Она семь с половиной лет не видела его, эти годы говорили сами за себя, она просто истосковалась по нему. Сама себя обманывала. И шла сюда, чтобы не окончательно порвать отношения, а наладить их.

— Чайник кипит, — тихо сказала она.

Он быстро закивал. Пряча глаза, скрылся на кухне. Скорее всего они снова расстанутся надолго, может быть, на месяц, обоим нужно привыкнуть к новому состоянию, прочувствовать его. А скорые свидания сведут вновь возрожденные чувства на нет.

Отец не изменил своей привычке, пил чай без сахара, изредка черпая ложкой варенье.

— Таня, так что у тебя случилось? — спросил он, отставляя пустую чашку.

— Долгая история, па, — ответила она. — Ты еще долго будешь один? — спросила, снова кивнув в сторону спальни.

— Не очень. А что?

— Не хочу показываться ей на глаза.

— А зря. Она всегда была о тебе хорошего мнения. Познакомитесь.

— Не все сразу, папа.

— Как хочешь. — Отец помолчал. — Ты не замужем?

— Пока нет. Но недавно познакомилась с одним очень хорошим человеком. Даже с двумя. — Видя недоуменный взгляд отца, Татьяна пояснила; — Я говорю о бездомном мальчике, Саше, ему девять лет. Как ни странно, но его фамилия тоже Шепелев. Как я уже говорила, родителей у него нет. Мы с Николаем решили взять его к себе.

Отец едва заметно покачал головой. Дочь уже взрослая, он уже давно не имел права давать ей советы. Но эта новость показалась ему неправдоподобной. Просто не верилось, что его Татьяна может пойти на такой шаг, как усыновление чужого ребенка. И не малыша, а ребенка с вполне сложившимся характером. Если все это не розыгрыш, подумал Георгий Васильевич, то тяжело придется Татьяне. Но нет, шутить, судя по ее виду, она не собирается.

— А я смогу познакомиться с твоим... Как же его назвать-то, Таня?

— Кого ты имеешь в виду? — улыбнулась она.

— Сашу.

— Вот так и зови его. Сам он предпочитает называть себя Санькой. Боевой мальчишка.

— Учится?

— Да, оформляем его в школу. Он сейчас проходит медкомиссию, Николай с утра повел его в поликлинику.

— А Николай кем работает?

— Он безработный, — ответила дочь, следя за реакцией отца: его дочь в окружении бездомных и безработных.

Он улыбнулся в ответ.

— Не хочешь говорить?

— Он состоит на военной службе. Больше ничего о нем сказать не могу. Ты уж извини.

— Понимаю. — Отец встал вслед за дочерью. — Может, все-таки задержишься еще на полчасика?

— Нет, папа, не могу. Скоро Николай с Санькой должны из поликлиники прийти, а у меня еще обед не готов. В следующий раз, хорошо?

— Взрослая уже ты. Не узнаю тебя.

Татьяна поцеловала отца в щеку и быстро вышла из квартиры. Грустно улыбнулась; нужно было сказать отцу правду: сейчас в ее квартире находились сразу трое безработных, на которых можно было пахать. Правда, один коник подхрамывал.

И снова мысли о Саньке, который так или иначе позволил ей снова повидаться с отцом, сделать шаг к примирению. И ей захотелось, чтобы Санька и Николай, взявшись за руки, шли из поликлиники, обсуждали предстоящую учебу в школе... На глаза снова навернулись слезы. Ею овладела непонятная тоска, и женщина обреченно подумала, что такого не случится никогда, что из ее жизни так же внезапно уйдут, как и появились, эти два человека. И самой не хотелось больше жить.

59

На душе у Евсея Кришталя было неспокойно. Пожалуй, впервые к нему обратились вот так: Евсей Михайлович, нам нужны стволы, но у нас нет денег. Да начхать на деньги! На стволы тоже. Евсей уже давно хотел съездить на озеро за городом и утопить остатки стволов: так, по мелочи — несколько автоматов и пистолетов, энное количество боеприпасов к ним. Утопить бесплатно. Даже выписать Шуре премиальные.

И полгода не прошло, а где, спрашивается, пара могучих телохранителей, которые неотступно следовали за ним? Где эти два смурных типа? Евсей даже не был уверен, умеют ли они стрелять. Ездить на машине в качестве пассажиров — да, очень умеют. Один из них каким-то образом сумел однажды разлепить рот и поведать Евсею, что они с напарником целые сутки могут не ходить в туалет — то есть двадцать четыре часа пасти своего шефа. Ну не идиоты ли? Лучше в спросил, коли раскрыл пасть, сможет ли сам шеф вытерпеть такое время без самопроизвольного мочеиспускания или каловыделения.

Слава богу, нет их теперь, ни к чему ему экспериментаторы-мазохисты, все кануло в прошлое. Остался верный помощник и шофер Шура, который частенько бегает в туалет и от этого тепло становится в груди старого еврея. «Ну как Шура?» — «Полегчало, Евсей Михайлович». — «И мне тоже Спасибо вам, Шура, за ваше откровенное естество».

Евсей снова помянул бога. Что, ему на роду написано заниматься криминалом? В частности, поставкой оружия? Нет. Некоторые с детства сами себе пророчат будущее. Вот один знаменитый пианист и музыкант, сидя в младенчестве на горшке, вдруг ударил по горшку и сказал: «Ля!» Родители вначале подумали, что он ругнулся. А тот снова — бац по горшку: «Ля!» Родители к пианино, нажали клавишу «ля» — точно, звук от горшка совпал в унисон: надо же, какой удивительный слух! И определили его в музыкальную школу.

Евсей в свое время тоже сиживал на горшке (и не только на горшке), но ладонью по нему не бацал, если говорил «ля», то прибавлял к нему букву "б"; а может, звук металла сыграл все же свою роль? И вот, когда мальчик Евсей вырос, стал он изучать проблему метизов. Сейчас хоть докторскую диссертацию пиши на эту тему: «Оружейный криминал как он есть и проблемы его неразрешения».

Ах, Коля, Коля, неспокойный ты человек...

Евсей налил немного виски. Ему всегда в диковинку был местный патриотизм, он всегда довольствовался тем, что было лучше. Вот, например, жить в этой стране хорошо, но пить лучше виски, чем водку, и курить хорошие сигареты забугорного производства; а как хорошо ощущать под импортной резиной неровности российских дорог — блаженство!

Несмотря на запрет врача, Евсей закурил. Последнее время стало что-то пошаливать сердце, «брось курить», сказал врач. Но сейчас в груди было неспокойно по другому поводу. Для Евсея было совершенно дико, и он до сих пор не мог совладать с этим чувством, что вот десяток молодых людей, как на обычную прогулку, собираются в одну из жарких стран, чтобы оставить там часть самих себя. Они бы виделись ему кровожадными, будь их в десять раз больше. Но не тут-то было. Самоубийцами их тоже не назовешь... С присущей Евсею широтой мышления он вывел, что было в них что-то великое — никак не меньше. Такое большое, что он совершенно потерялся в нем. Он продал им оружие, заработал на этом хорошие деньги, но вот удовлетворения деньги не принесли. С его помощью остались в далеких горах пять человек. А если бы он не помог им? Отказался от этой сделки? Сгинули бы все. Так помог ли он им?

Не имел права терзаться Кришталь, но не мог противиться внутренней неустроенности. Раньше ему до лампочки было, кто и зачем покупает у него оружие, потому что он приблизительно знал и тех, кому продает, и их цели. Все это даже не вызывало в нем отвращения, он просто делает свою работу, они — свою, они нужны ему, он — им. И никогда не терзался. Пока не появилась на горизонте обработанная северным климатом физиономия Николая. И удивила. Даже больше — потрясла. А сейчас просто огорошила. И Евсей даже не посмел спросить его: «На кой черт, Коля, вы снова лезете на рожон? Теперь уже из-за бродяги? Вам нужны беспризорники? Это выгодный бизнес? Сколько вам поставить в первый же день? Вы сумеете подогнать железнодорожный состав к моему дому?» Не спросил, конечно. Ему не понять Николая, а тот не в силах будет справиться с некоторой долей цинизма вопросов самого Евсея.

Не сам беспризорник тронул душу Евсея, а, собственно, сам сюжет драмы, который и стал отправной точкой в его дальнейших действиях.

Как и в прошлый раз, Николай пришел на встречу с Евсеем пешком, так же на своих двоих собирался и уйти. Однако Евсей не позволил. «Шура, — сказал он своему водителю, — вы хотели заняться частным извозом. Этот человек скажет вам, куда нужно будет отвезти его».

Не сама мысль понравилась в тот момент Евсею и даже не сам факт широкого жеста, а бедственное положение Николая. Предложить ему денег на машину, пусть даже подержанную, рука не поднималась, отдать стволы и распрощаться — одолеет впоследствии чувство, каким страдали его телохранители: будешь постоянно испытывать тяжесть в низу живота. Теперь Евсей чувствовал, что просто обязан помочь Николаю. Взяв лист бумаги с номером телефона Кавлиса, Евсей набрал шесть цифр.

Трубку сняла Татьяна.

— Могу я услышать голос Николая? — спросил Евсей. — Передайте ему, что с ним хочет поговорить Кришталь. Да-да, вы правильно назвали. Коля? Не отвлек? Не побеспокоил? Не разбудил?

— Честно говоря, не ожидал вашего звонка, Евсей Михайлович. Что-нибудь случилось?

— Да, я на пару дней улетаю и не хочу баловать своего водителя. Он постоянно должен находиться за рулем, иначе разучится ездить. В этом случае мне придется вышвырнуть его на улицу. Понимаете, о чем я говорю?

— Евсей Михайлович, даже не знаю, как я смогу рассчитаться с вами.

— Я боюсь этого слова, Коля. Тем более когда оно звучит из уст профессионала. Не надо со мной рассчитываться, просто я избавляюсь от того, что в данное время не нужно. Считайте, что это не я выручаю вас, а вы меня.

— Каким образом?

— Не забывайте о квалификации моего водителя и что я не хочу, чтобы он лишился ее. Однако мне некогда, назовите адрес, и я велю Шуре тотчас выехать к вам. Прошу запомнить одну вещь: он довольно часто бегает в туалет.

— Так я могу заменить его за рулем.

— Ни в коем случае! — запретил Евсей. — Не забывайте, на какой машине вас будет катать мой водитель. Итак, давайте ваш адрес.

— Большая Песчаная...

— Боже... Вы не в карьере живете? «Мерседес» там не застрянет?

— Нет, дорога асфальтированная.

— Ну-ну, а то я могу подсуетиться насчет «БелАЗа» Кстати, у вас не сотовый телефон?

— Нет, обычный.

— Хорошо, тогда я выражу свою просьбу. Не продырявьте, пожалуйста, мою машину, ставьте от места перестрелки подальше. Я догадываюсь, что вы хорошо стреляете, но, знаете, рикошет, шальная пуля...

Кавлис на том конце провода рассмеялся.

Евсей откомандировал Шуру к Николаю, а сам устроился в кресле напротив телевизора. Художественные фильмы он не любил, предпочитая им мультики, однако в этот раз вставил в деку видеомагнитофона какой-то боевик.

— Ну-ка, посмотрим, — сказал он, вооружаясь пультом.

И вскоре пожалел об этом. Буквально через пять минут он насчитал по ходу сюжета с десяток простреленных автомобилей. «Мерседесов» — в частности. Они некрасиво горели, выбрасывая в небо столбы пламени.

60

Марат уже вышел из кабинета, но вспомнил о диктофоне, который оставил ему следователь. Не надеясь на то, что Авдонин мог прийти в себя, врач все же вернулся и положил диктофон в карман халата.

Он понимал, что просто так следователь прокуратуры не стал бы докучать ему, дело серьезное, от Авдонина ждут показаний. Но Марат по своему опыту знал, что если даже его пациент и придет на какое-то время в себя, то вряд ли сможет ответить хоть на один вопрос. А врач мог помочь следствию. Марат не был сильным гипнотизером, но мог заставить пациента погрузиться в гипнотический сон. В случае с Авдониным, с его болезнью, плюс травма головы, все эти факторы могли отрицательно повлиять на состояние больного. Однако врач, направляясь в двести первую палату, решил, что задаст Авдонину для начала только один вопрос. Затем, исходя из его состояния, будет видно, сможет ли он продолжить. Но для этого Авдонин должен выйти из бессознательного состояния.

Охраннику порога палаты едва заметно кивнул Марату. Этого врача он видел уже несколько раз; однажды с ним приходили специалисты из отделения терапии. По голосам, раздававшимся изнутри, охранник понял, что врачи опасаются возникновения у больного пневмонии: повышенная температура, хрипы, что-то еще. Еще в палату заходили медсестры, чтобы взять кровь и мочу на анализ. Одна из сестер, по-видимому, была практиканткой, старшая подруга довольно громко давала ей советы, как правильно вводить катетер. Охранник тогда непроизвольно поежился, невольно представляя себя на месте больного. Нет, конечно, хорошо, когда две девушки берут твой член в руки, но дальше шел сплошной садизм. Развлекаясь на посту по-своему, охранник подогнал воображение и тут же обнаружил под халатами девиц цепи, кожаные корсеты и прочие причиндалы для подобных мероприятий.

Когда девушки вышли, охранник проводил их долгим томным взглядом и решил зайти в палату проверить — жив ли его подопечный.

Жив. Похоже, так и не приходил в себя. А зря.

Марат несколько секунд смотрел в открытые глаза Авдонина. Он многое прочел в них, в частности, что его пациент не реагирует на «внешние раздражители», как правильно в свое время истолковал следователь. Однако стоит попытаться хоть на некоторое время вернуть его к жизни.

Все еще сомневаясь, теперь уже и в собственных силах, что было несвойственно Марату, он вынул из кармана диктофон, включил его и поставил на тумбочку. Вглядевшись в глаза пациента, врач увидел там крошечную искру осмысленности. Сосредоточиться мешал едва различимый шорох пленки в диктофоне.

— Андрей, — позвал он. — Все хорошо, Я снова рядом с тобой.

Ресницы больного несколько раз дернулись. Марат был уверен, что Авдонин слышит его. Но вот сможет ли ответить...

— Андрей, ты должен ответить мне на один вопрос: что говорил тебе мальчик, которого ты вез в машине? Нет, с ним ничего не случилось, он даже не пострадал. Всего несколько слов, Андрей.

Тихо. Теперь к шуму пленки добавились шаги в коридоре. Нужно было попросить охранника, чтобы тот на время перестал маячить перед дверью, подумал Марат. Но вскоре понял, что шаги принадлежат не мужчине. Теперь он уже потерял связь с больным, ставшая тяжелой голова болезненно воспринимала приближающиеся шаги. Женские, на каблуках. «Сколько раз ей говорить, чтобы она надевала тапочки», — с раздражением подумал Марат, представляя себе высокую, ладную фигуру дежурной медсестры.

Шаги на мгновение смолкли за дверью. Затем легкий сквозняк и голос сестры:

— Марат Киримович, вас к телефону.

Не оборачиваясь, врач наклонил голову. Посидел так еще несколько секунд, затем резко поднялся на ноги. Еще какое-то время провел в раздумье. Нет, он больше не будет нагружать и себя, и больного. Следствие — следствием, но здоровье — прежде всего. И зря он проявил инициативу, решив помочь следователю. Однако даже не предполагал, что пройдет совсем немного времени, и он снова пойдет на поводу у Аксенова. То ли следователь такой напористый, то ли сам Марат стал слишком податливым.

Недовольный собой, он вышел из палаты.

Переговорив по телефону со своим коллегой, Марат вернулся, чтобы забрать диктофон. Глаза Авдонина были закрыты.

Глава 17

61

— О черт... — простонал Аксенов, когда увидел входящего в кабинет Николая. — Последнее время мы так часто видимся, что я... Даже не знаю...

— Плохо себя чувствуешь? — посочувствовал Кавлис, здороваясь с Прокопцом.

— Петя, — попросил следователь своего помощника, — будь любезен, скажи дежурному, чтобы Николая Александровича Кавлиса больше не пропускали без моего на то разрешения.

— Разрешите выполнять? — спросил Прокопец, не сдвинувшись с места.

— А ты хочешь, чтобы я сбегал к шефу и вытребовал у него санкцию? Сиди на своем месте! — неожиданно вскрикнул следователь, видя, что Прокопец встает. — Как вы надоели мне за последнее время, кто бы только знал! Оба. — Он шумно выдохнул и устало оглядел брата. — Ну, что там опять стряслось? Мы же договорились, что всю информацию ты будешь получать по телефону. Не выходя из дома.

Чего тебе еще нужно? Вот если б мне предложили такую работу...

— Я не работаю, Дима.

— Скажи об этом Пете, он, наверное, еще не в курсе. Петя, ты в курсе, что Николай Александрович еще не устроился на работу? Так, может, привлечь его за это к уголовной ответственности, арестовать на пару-тройку суток? Чтобы не мешал. Все, Коля, кончилась твоя инициатива, мало того, что все новоградские оперативники заняты одним только делом, так еще и московские сыскари житья не дают. Держись от меня подальше, Коля, заодно избежишь крупных неприятностей. Ты у них на крючке.

— Это дело пятое. Я пришел к тебе с конкретным предложением. Сесть можно?

— В любой момент. — Аксенов кивнул на стул. — Пете выйти, или ты при нем изложишь свои соображения?

— У меня нет тайн от следствия. Я хочу спросить тебя, Дима, какую охрану ты выставил у палаты Авдонина?

— Я никого не выставлял, это не в моей компетенции. Но, насколько я знаю, один милиционер.

— Одного мало.

— Он вооружен.

— Ты забыл, с кем имеешь дело?

— Да нет, я помню об этом всегда, я имею дело с тобой. Как было хорошо, когда ты служил в Полярном!

— Ты устал.

— Да, я устал. От тебя. От Пети. От Баженова и Седова.

— Потом отдохнешь, доведем это дело до конца, и отдохнешь.

— Какой ты добрый!

— Одним словом, нужно увеличить охрану в клинике. Есть предложение поместить в палату к Авдонину Женю Ловчака. Тебе только остается договориться с врачом. Я хотел было поставить туда Зенина Михаила, но он может понадобиться в любой момент. А у Жени больная нога, с ролью дополнительного охранника он справится как никто другой.

— Неплохая идея, — после некоторого раздумья проговорил следователь. — Только у меня нет времени, чтобы снова ехать в больницу.

— Буквально несколько минут. Всем будет спокойнее. Лицо Аксенова вдруг просветлело.

— Слушай, Коля, а давай тебя поместим в больницу к Авдонину? Вот на это предложение я откликнусь моментально.

— Так мы договорились?

— Ладно, — махнул рукой следователь, — иди, я все сделаю. Ловчак пусть ждет моего звонка.

— Точно? — подозрительно глядя на брата, спросил Кавлис. — Ты не подведешь?

— Нет, — коротко ответил следователь. — Честно говоря, не хочется мне встречаться с врачом, прозорливый тип, нахальный. И еще одна причина: Баженов. Другая: мой шеф. Я нарушаю все и вся, идя у тебя на поводу.

— Да, Дмитрий Иванович, — подал голос Прокопец, — с вас потом взыщется.

— Постучи по крышке, — недовольно пробормотал следователь и, вот только сейчас заметив в руках брата сотовый телефон, удивился: — Откуда? Логинов, что ли, раздобрился?

Кавлис покачал головой.

— Друг выручил. На пару дней дал мне автомобиль с личным водителем. Дима, значит, насчет Жени мы с тобой договорились, не подведи.

Николай вышел из прокуратуры и сел на переднее кресло «Мерседеса».

— Куда едем, Николай Александрович? — спросил Шура.

— Домой, — коротко ответил Кавлис.

* * *

— Нет, ты только посмотри! — Аксенов прилип лбом к стеклу, провожая глазами роскошную иномарку. — Посмотри, Петя, на чем только уехал сейчас безработный Кавлис. Интересно, где он нашел друга с такой тачкой?.. Наверняка тот тоже безработный. Не гулять мне у Надьки на юбилее — безработный.

Прокопец подошел к окну и проводил взглядом шикарную машину. Вот так же он провожал глазами вчерашнего посетителя.

62

Когда Зубков появился в Октябрьском отделении милиции, заместитель начальника РОВД приветливо поздоровался с подчиненным за руку. Кивнув на «дипломат» в руках сержанта, спросил:

— Учишься?

Нет, еще рано признаваться во всем.

— Да, — кивнул Зубков, — готовлюсь к экзаменам.

Послонявшись по этажам, он понял, что в родных стенах признаваться хуже, и отправился в городское управление внутренних дел. Там ему сказали, что дело передали в прокуратуру.

В кабинете № 16 его встретил помощник следователя по особо важным делам Прокопец. Зубков, глядя на своего ровесника, засомневался; ему было бы легче вести разговор с самим следователем, который был старше, повидал на своем веку не такое, о чем собирался поведать сержант милиции. Оттягивая время, надеясь, что вскоре появится следователь, Зубков начал издалека.

— Мне кажется, я видел парня, чью фотографию показали по телевидению.

— Да? — оживился Прокопец. — Знаете его фамилию, местожительство?

— Нет, — покачал головой сержант. Он пристроил «дипломат» на коленях.

— Тяжелый, — заметил Прокопец. — Что там у вас?

— Учебники, — отозвался сержант.

— Учитесь?

— Да, в университете, на юридическом.

— Я тоже юрфак заканчивал, — обрадовался следователь, — тоже заочно.

— Я на вечернем, — поправил его Зубков.

— После окончания где хотите работать?

— Не знаю, куда пошлют. Хотелось бы в прокуратуре.

Прокопец с гордостью откинулся на спинку стула, поправил галстук на белоснежной рубашке, недвусмысленным взглядом окидывая кабинет: «Смотри, салага, как и где работают настоящие сыщики».

— Какую тему сейчас проходите? — осведомился он.

— "Основные технические приемы допроса", — ответил сержант.

Он взмок. Доставая носовой платок, жалобно взглянул на молодого следователя.

Прокопец истолковал его взгляд по-своему. Загибая пальцы на руке, он наставительно произнес:

— В криминалистике выделяют три типичные ситуации, возникающие при допросе: бесконфликтная и две конфликтные — с нестрогим соперничеством и со строгим соперничеством. Главное — установление психологического контакта. Лично я использую приемы эмоционального воздействия. Как-то: вовлечение в беседу по теме, представляющей взаимный интерес. Вот, к примеру, вы — допрашиваемый, я ищу с вами контакта, спрашиваю, чем вы увлекаетесь. Ну, отвечайте.

Зубков пожал плечами.

— Ну, не знаю... я люблю музыку, детективы.

— Вот! — воскликнул Прокопец. — И я просто обожаю детективы, читаю их под музыку... Какую вы предпочитаете?

— Рок, — выдавил Зубков.

— Господи, да мы просто похожи друг на друга! Видите, я нашел общий язык с вами, расположил. Если нет, то существует следующий прием, который называется снятием психологической напряженности допрашиваемого. Вот вы, я вижу, напряжены...

«Ты даже не представляешь, до какой степени. Еще немного, и ты действительно будешь искать со мной общий язык».

В кабинете сидели два человека, один хотел стать следователем, но, наверное, его мечтам не суждено было сбыться, и другой, который теоретически был грамотным сыщиком. В своем юридическом повествовании он добрался до «выжидания».

— Человек, дающий ложные показания, должен понимать, что поступает противоправно, факт его непокаяния может повлечь за собой ужесточение наказания.

Помощник следователя казался сейчас Зубкову судьей. Как следователь он чем-то отталкивал от себя сержанта, не казался тем человеком, которому можно было бы рассказать правду, надеясь на понимание. Слишком сухо он вел разговор, официально. Но это потому, что видел сейчас перед собой не допрашиваемого, а будущего коллегу; использовал не один-два приема тактики допроса, а сразу все.

— И наконец, последнее, — прозвучал заключительный аккорд. — Создание преувеличенного представления об осведомленности следователя. У допрашиваемого должно сложиться впечатление, что следователь знает все события и сопротивление бесполезно. Пример. Вы утверждаете, что у вас в «дипломате» учебники, а я утверждаю, что нет. Я не знаю, что там, но даю вам понять, что прекрасно осведомлен об этом. Я не говорю ничего конкретного, но веду себя так, что вы в конце концов сдаетесь, открываете «дипломат» и... Этот прием очень сложен, на его отработку уходят годы.

Прокопец некоторое время молчал. Зря он заговорил про годы; год — другое дел о. Именно столько он проработал бок о бок с Аксеновым в качестве помощника следователя. Постучав по столу карандашом, Прокопец произнес:

— Итак, вы хотели что-то сообщить следствию.

Сейчас Зубков не был уверен в этом. На нем испробовали все приемы тактики допроса, исключая разве что физический. Следователь просто делился с ним опытом, а он чувствовал непосильное давление на себя.

— Да, я по поводу показа по...

— Я помню. Так вы не знаете, кто он, где живет?

— Нет.

— Вы встречались с ним? Если да, то при каких обстоятельствах?

Зубкову хотелось спросить, когда можно будет поговорить со старшим следователем, но у него не хватило духу.

— Я не берусь утверждать, что это был именно он...

— Хорошо, когда вы его видели? Назовите число?

— Точно не могу назвать, где-то в двадцатых числах октября.

— Место встречи?

Ну, давай, подбодрил себя сержант.

— Около лицея компьютерных технологий.

— Это становится интересным, — проговорил Прокопец. — Значит, вы незнакомы с ним. А почему же в таком случае вы обратили на него внимание?

— Как вам сказать? Он зашел за гаражи... — Зубков сделал паузу. Как наяву, увидел перед собой фигуру незнакомого парня, услышал свой пьяный голос: «А ну не двигайся! Я из милиции. Сержант Зубков». В руках пистолет. Два разных человека: пьяный и трезвый. Да разве в трезвом состоянии он выкинул бы такое? Ну приспичило человеку, можно его понять, зачем же сразу хвататься за пистолет? Но рядом была Даша, слегка хмельная, красивая. И с ее подачи представился случай показать себя. Мозги-то совсем не соображали.

— Итак, он зашел за гаражи...

— Да... Я сказал ему, что здесь не общественный туалет.

— Ага... Я понял. Что он ответил?

— Он?.. — Зубков тяжело сглотнул. Невольно посмотрел на дверь. Теперь он боялся, что в кабинет может войти старший следователь. Запинаясь, сержант продолжил: — Он... извинился. Потом ушел.

Все, и время потеряно, и смелости не хватило.

— А вы в это время несли службу? Или живете рядом?

— Нет, я возвращался от одной знакомой.

— В котором часу это было?

— Что-то около семи вечера.

— Было темно?

— Да, уже начинало смеркаться.

— У вас хорошая зрительная память, — одобрительно кивнул Прокопец. — Я вот на свою нередко жалуюсь. А вы, Вячеслав, ни о чем больше не говорили с этим парнем? Все-таки мне трудно поверить, что этот малозначительный эпизод не только запомнился вам, но и отчетливо позволил спустя довольно продолжительное время опознать парня по фотографии. Причем, заметьте, фотографии струпа.

Зубков снова сглотнул. Молодой следователь мог все вытащить из него. Оставалось только уповать на свою фантазию, все пути назад отрезаны.

— Парень спросил, как пройти на Ленинградское шоссе, я ответил. Мы вместе прошли до перекрестка.

— Сколько времени это заняло?

— Около пяти минут. Потом я показал ему платный туалет — на пересечении с Пушкинской, знаете? — Сержант облегченно выдохнул: как хорошо, что он вспомнил про платный туалет. Таковой действительно находился в названном им месте.

— Не знаю, — ответил Прокопец, — но, наверное, так оно и есть. Это многое объясняет. Во время пути вы о чем-нибудь говорили или шли молча?

— Молча.

— Хорошо, я составлю протокол, и вы подпишете. И еще. — Прокопец встал, бросив взгляд на стол, достал из сейфа бумажный пакет. Перед Зубковым легла фотография парня, в которого он стрелял.

— Да, это он.

— Во что был одет, не помните?

— Помню, что на нем была коричневая куртка, шерстяная шапка синего цвета, серые брюки. На обувь внимания не обратил.

— У него ничего не было в руках?

— В руках? — Потом можно будет сказать, что он все же пытался сказать правду, но не хватило воли. — В руках у него был «дипломат».

— Какого цвета?

— Черного.

— Как у вас? — спросил следователь.

— Да.

Прокопец быстро отпечатал на машинке протокол допроса. Время от времени он уточнял некоторые вопросы, в частности, просил сержанта припомнить более точное время, уточнить, у какого именно гаража останавливался неизвестный, не запомнил ли сержант порядкового номера гаража и так далее.

Зубков прочел и подписал протокол.

— Спасибо, Вячеслав Иванович, — поблагодарил его следователь.

Зубков кивнул и направился к двери.

Прокопец окликнул его:

— Вячеслав Иванович, одну секунду. Можно мне посмотреть, какими учебниками пользуются сейчас студенты? Когда я учился, помню, был постоянный дефицит подобной литературы.

Зубков вернулся к столу и открыл «дипломат».

Прокопец взял в руки брошюру, которая лежала сверху: «Правоохранительные органы. Вопросы и ответы».

63

«Судя по словам Зубкова, это должно было произойти здесь».

Лейтенант юстиции Прокопец остановился у одного из гаражей, протянувшихся на некотором расстоянии от лицея.

Да, точно здесь. В первую очередь помощник Аксенова обратил внимание на характерный след, оставленный на стене гаража. Пока рано было судить, след ли это от пули или просто вмятина от удара металлическим предметом. Но след явно свежий, гараж не так давно покрасили, и дефект бросался в глаза.

На бетонном заборе Прокопец обнаружил две выбоины, это уже более отчетливо напоминало следы от пуль.

Прежде чем отправиться на осмотр, Прокопец запросил в РОВД характеристику на сержанта милиции Зубкова. Отличная характеристика. Портил ее лишь один момент: 27 октября 1998 года сержант Зубков не сдал на хранение табельное оружие, пистолет «Макаров». Судя по его же показаниям, именно в это время он повстречался с незнакомцем, впоследствии опознанным по фотографии. Как-то уверенно опознанным. Смеркается, незнакомый человек, незначительный проступок с его стороны, молчаливая пятиминутная прогулка в сумерках. Нужно быть незаурядным человеком, чтобы запомнить облик встречного.

Когда в кабинете Зубков рассказывал о своей наблюдательности, помощник следователя не поверил ему. Он не считал, что суть профессии сыщика в том, чтобы подозревать всех и вся, однако поведение Зубкова показалось ему подозрительным. Когда он разглагольствовал о «конфликтных ситуациях со строгим соперничеством», то наблюдал за собеседником, работал. Собеседник нервничал, это было видно невооруженным взглядом. И Прокопец поставил перед собой задачу: найти причины его волнения. Вполне возможно, что милиционер стал свидетелем или участником (это определение пришло позже) событий, которые интересовали не только прокуратуру Новограда, но и московских сыщиков, однако в силу каких-то причин скрывает это. Скрывает и все же делает шаг навстречу.

Можно предположить, что пришел он в прокуратуру, чтобы рассказать о чем-то, но не решился. Коли есть что скрывать работнику милиции, значит — дело серьезное. Представить себе это несложно, так как предположительно именно в тот вечер Виктор получил ранение. Стало быть, сержант является либо свидетелем, либо участником перестрелки.

Допустим, в Виктора стреляли свои — тогда сержант свидетель. Но есть причина скрывать этот факт — например, его просто запугали. Но не станут агенты «Щита» запугивать, положили бы Зубкова рядом с Виктором. Однако того не убили, ранили, профи так не поступают, обычно производится контрольный выстрел в голову. Можно предположить, что Зубков как-то связан с "Группой «Щит», однако об этом потом. Что-то недоделанное, непрофессиональное чудилось Прокопцу в истории с ранением Виктора. Сержант Зубков мог поставить все на свои места.

Вот сейчас помощник следователя приблизительно представлял себе картину происшедшего. Уже не сомневаясь, что в Виктора стрелял именно сержант, молодой следователь пытался найти причину его агрессивности. А причину стоило искать в недомолвках самого сержанта. Что он там говорил о своей подруге? «Возвращался от одной знакомой». Не в ней ли кроется ответ на вопрос? Может быть, но зацепиться больше не за что.

Теперь о Саньке. Его не убивают на месте как свидетеля, а увозят с собой, он о чем-то должен знать. Вполне вероятно, что этими же сведениями обладает и Зубков.

Нет, не зря Прокопец задал сержанту вопрос о том, не было ли у человека, которого он задержал, в руках «дипломата». Нет, так вопрос не стоял, Прокопец спросил иначе: «У него ничего не было в руках?» И получил ответ: "Черный «дипломат». Такой же, как у него, у Зубкова. Снова недомолвка? И хочется, и колется? Возможно. Теперь становится очевидным, что у Виктора был «дипломат»; опять же цепляясь за недомолвки сержанта, можно предположить, что «дипломат» сейчас у него. Он и пришел все рассказать, но не решился; был взволнован, постоянно отирал пот со лба, оглядывался на дверь.

Значит, стрелял все-таки он. Из табельного оружия, которое в этот вечер не сдал на хранение. Что, знал о том, что в определенном месте встретит Виктора? Неплохой вопрос. Хотя сюда больше напрашивается вывод, что все произошло все-таки случайно. Тогда почему, поднимая данные по контрольным отстрелам, пришел отрицательный ответ? Опять же возможно, что в этом случае работники милиции проявили халатность. Как бы то ни было, необходимо повторно сделать запрос и только после окончательного ответа вызвать на допрос уже в качестве обвиняемого самого Зубкова.

Тут еще был вариант, несколько изощренный, не в пользу самого сержанта; он намеренно не сдал оружие на хранение, воспользовавшись другим пистолетом. Смысл? Смысл тут был двоякий: запутать себя и следствие. Потом прийти к следователю и запутать все еще больше.

Скоро на место предполагаемого преступления приедет оперативная группа. Времени прошло не так уж и много, не составит большого труда найти в снегу еще две пули. Потом, собственно, начнется откровенный разговор с Зубковым. Еще немного поразмыслив, следователь решил, что до этого ему необходимо узнать адрес подруги Зубкова и поговорить с ней. Живет она где-то поблизости.

Предстоящий разговор с сержантом должен быть проведен на высшем профессиональном уровне. Адрес подруги можно узнать только у самого Зубкова. Если вызвать и спросить его об этом, он начнет давать правдивые показания. Но не этого ли в конечном счете добивался следователь? Да, но не таким путем. Спросить про подругу придется, но только по телефону, прервав разговор в нужном месте.

Зубков оказался дома. Прокопец представился:

— Вячеслав Иванович, мне от вас нужна дополнительная информация. Мелочь, но начальство придирается. Вы показали, что встретили опознанного вами человека, возвращаясь от знакомой, — вот тут пробел. Старший следователь велел мне составить к протоколу справку с указанием адреса вашей знакомой. Позже — через день-два, когда вам будет удобно, зайдете, чтобы подписать документ. Итак, где она живет?

— Может, мне самому прийти? Я могу прямо сейчас.

«Ну нет, друг, теперь ты придешь только тогда, когда я попрошу тебя об этом».

— Дело в том, что я с минуты на минуту уезжаю — командировка, вернусь только завтра к вечеру. А следователь торопит. Так что продиктуйте адресок.

Может, Зубков и подумал, что молодой следователь переиграл его вчистую, не давая никаких шансов, но адрес все же дал. Мог и не давать, а положить трубку и лично явиться в прокуратуру, прихватив с собой «дипломат» с деньгами.

64

Аксенов только успел поздороваться с лечащим врачом и опуститься на стул. Марат Ягдташев недвусмысленно посмотрел на часы и застегнул «молнию» спортивной сумки.

— Извините, я ухожу. Не составите мне компанию?

— Ненавязчиво, надо заметить, вы предлагаете мне убраться из вашего кабинета.

Марат рассмеялся.

— Я не это имел в виду. У меня сейчас занятия по групповой психотерапии. Несколько пациентов ждут. Занятия совпали с моим дежурством, так что я буквально разрываюсь на части. Еще раз прошу простить меня.

Аксенов великодушно извинил врача.

— Первый раз слышу о групповой психотерапии.

— Метод довольно старый, более точный вариант названия — психокоррекционные группы, или группы опыта. — Марат закрыл дверь кабинета, и они пошли по коридору. — Я уже давно переквалифицировался на психолога-практика. У меня есть информированность, эрудиция в этих вопросах, а сейчас появилась возможность приобрести профессиональный практический опыт. А у вас — немного побыть в роли наблюдателя.

— Именно немного, — намекнул следователь. — Как вы, наверное, догадываетесь, человек я весьма занятой. Но на ходу разговаривать неудобно, так что вольно или невольно, но придется понаблюдать. — Вот именно сейчас, приноравливаясь к быстрому шагу Марата, Аксенов вспомнил про свои лишние килограммы. Ради любопытства спросил: — На чем основывается ваш метод?

— На психологическом воздействии, — охотно отозвался врач. — Многое в моей работе определяется моим же потенциалом, моей собственной зоной развития.

Следователь удрученно выделил два слова, произнесенные Маратом, — «групповая» и «зона» — и поневоле связал их вместе. Потом между ними вставлял другие слова, начинающиеся с «психо», рисуя в голове совершенно необузданные картины способов психологического воздействия. И спросил у Марата:

— Каков диагноз ваших подопечных? Как у Авдонина? Я так и не запомнил, как называется его болезнь.

— В моей группе есть действительно больные, но в основном группы чисто профилактического направления. Хотя их участников нельзя назвать здоровыми с психической точки зрения: те же невротики. Я провожу сеансы в группе с социально-бытовым помешательством. У нас пациенты доказывают свою состоятельность, нормальность, если хотите. После успешного выполнения того или иного задания они чувствуют свою значимость, им становится легче. Они принимают от меня определенное задание, кто-то из них учится, подражая соседу. И все это цель, заданная извне, образующая их собственные цели. В конце занятия я выставляю им оценки. Большинство моих пациентов — люди из низшего социального слоя; чтобы выжить материально, они ставили себя в «центр собственных жизненных планов». И как следствие — общественные ломки, проявившиеся в индивидуальных кризисах. Социальные проблемы оборачиваются психическими нарушениями: чувство неполноценности, ненужности, неспособности, вины, страха, всевозможные конфликты и неврозы. Нам налево и вниз.

«Как по бумажке читает», — с уважением подумал о Марате Аксенов. Он терял время, но его успокоило то, что они направляются ближе к выходу из клиники.

— При таких нарушениях, — продолжил Марат, — идет постоянная борьба в поисках рецепта жизненного успеха. Параллельно этому присутствует мщение.

— Кому?

— Всем, обществу, отдельным личностям. Потом резкий срыв. Скоро в нашей стране каждого второго можно будет считать шизофреником.

— Я так полагаю, что вы не исключаете направленной политики массового психологического воздействия, — изрек Аксенов, предчувствуя избитое определение типа «зомбирование». Но, видимо, Марат не употреблял таких терминов.

— Да нет, — ответил он. — Воздействие уже давно переросло в практику. От слов к делу.

— У вас только одна группа?

— Да. Мог бы еще взять две-три — материальный стимул, что ни говори, но времени не хватает. Нам сюда, — Марат открыл дверь помещения, чем-то схожего с конференц-залом.

В первом ряду сидело двенадцать человек. Они выжидающе смотрели на кафедру. Марат пригласил Аксенова присесть рядом с ним за длинным столом.

— Я буду слушать вас и заниматься своим делом. Итак? — Раскрыв общую тетрадь, он написал число и ниже:

«Ролевая игра. Цель: отработка умений ролевой игры. Необходимое время: 30 минут. Материалы: нет. Подготовка... Процедура...»

— Я хочу вас попросить об одолжении, Марат, — начал Аксенов. — Вы можете поместить вместе с Авдониным моего человека?

— Насколько я знаю, охрана возле палаты уже выставлена. — Марат отложил ручку в строну и несколько раз хлопнул в ладоши. — Внимание! — И послал короткий взгляд на следователя. — Сегодня мы попробуем представить себя в роли правонарушителей и защитников правопорядка.

Пациенты, не сговариваясь, образовали два круга один внутри другого и стали равномерно двигаться в разных направлениях: внутренний круг против часовой стрелки. Внешний круг — работники патрульно-постовой службы, внутренний — водители. Пациенты во внешнем круге тут же начали давать указания «водителям», как нужно ехать и с какой скоростью. Последние, выслушав предписания, «поехали».

— Кто этот человек, за которого вы хлопочете, и чем вызвана ваша просьба? — спросил Марат. — Но вначале хочу напомнить вам, что я перевел Авдонина в отдельную палату именно по вашей рекомендации.

— Да, я помню об этом. И вот теперь хочу попросить вас об обратном. У вас есть хотя бы двухместная палата?

— Есть. Рядом стой, где лежит Авдонин. Я понял, что вы, Дмитрий Иванович, опасаетесь, что охраны маловато. Тогда удвойте или утройте число охранников. К чему утруждать и себя, и меня. Одного поместите прямо в палате.

— У нас нет лишних людей. Но кто-то постоянно должен находиться рядом с Авдониным. Таким человеком не может быть рядовой милиционер. Человек, за которого я прошу, ни на минуту не оставит Авдонина без присмотра. Он не состоит на службе в правоохранительных органах, ноте же органы были бы рады заполучить такого человека в свои ряды. Видите, Марат, я откровенен с вами.

Врач дал команду остановиться, и все участники игры, стоя друг против друга, начали делиться своими соображениями с партнерами.

— Значит, человек со стороны... Удивляюсь, что слышу это от следователя прокуратуры.

— А вы не удивляйтесь, — попросил Аксенов.

— Хорошо. Пожалуй, я пойду вам навстречу. Оформим вашего человека как моего пациента и поместим в палату к Авдонину. Как раз сегодня из двести первой выписался пациент, палата на двоих. Или, как вы выразились, двухместная. Стоп! — врач хлопнул в ладоши. От неожиданности Аксенов вздрогнул. — Теперь вы родственники, которые давно не видели друг друга. Быстренько разбились на пары.

Следователь почувствовал, как зашевелились на его голове волосы, когда ближайшая к нему пара — мужчина и женщина, стали монотонно обмениваться информацией:

— У меня погибла дочь, пока мы с тобой не виделись.

— А у меня сын.

— И мама умерла.

— У меня тоже. И папа.

— Да, мой папа тоже умер.

Другая пара, молодые люди:

— Мы давно не виделись. Несколько лет. Мне перестали нравиться женщины. Я стал гомосексуалистом.

— Меня женщины тоже не интересуют.

— Ты тоже гомосексуалист? А твои родители знают об этом?

— Да, я все рассказал им.

Третья пара, две женщины. Вначале заплакала одна, потом другая:

— У меня больше никого нет. Сына убили, муж повесился.

Марат в очередной раз хлопнул в ладоши. Пока все рассаживались по своим местам, он снова сделал запись в тетради.

— Хотите посмотреть небольшую сценку? — спросил Марат следователя.

— Пожалуй, я откажусь. — Аксенов все еще находился под впечатлением истеричного крика одной из женщин. Он не понимал методики группового лечения, но подумал, что это «не для средних умов». Но перед собой следователь видел людей явно со сдвигом; бесспорно, что таким являлся и Андрей Авдонин.

— Как зовут вашего человека?

— Евгений. Естественно, он скажет, что пришел от меня.

Марат кивнул.

Женщина с короткой стрижкой начала создавать сцену, изображающую фрагмент взаимоотношений в ее собственной семье. По-видимому, семья находилась на отдыхе на природе, потому что женщина заставила всех сесть кружком на полу. Наблюдая за ней, Марат записывал в тетрадь: «...правильно использует дистанцию, отражая взаимоотношения членов семьи друг с другом. Сама встала в отдалении, подчеркивая свое малозначимое положение в семье...»

Самая короткая дистанция была между ее «мужем» и «сыном». Она подозвала свободного участника группы и попросила его занять свое место. Сама же приблизилась к «мужу».

— Пей... Пей, пей. Падай... Падай-падай.

«Глава семьи» повалился на спину.

Женщина повернулась к врачу.

Марат улыбнулся ей и поблагодарил взглядом.

Аксенов больше не мог смотреть на работу врача. Его «средний ум» так и не сдвинулся с зафиксированной отметки. Ему казалось, что доктор усугубляет положение больных, заставляя их еще и еще раз проходить и вспоминать те моменты, когда, по словам Марата, чувства неполноценности, ненужности, страха, всевозможные конфликты и неврозы забросили их за ту черту, которая называется социально-бытовым помешательством. Стараясь не смотреть на пациентов, следователь покинул помещение. Он не завидовал Жене Ловчаку, которому вскоре предстояло провести здесь какое-то время.

65

— Помощник следователя по особо важным делам городской прокуратуры Прокопец, — звучно представился лейтенант, глядя на симпатичную брюнетку лет двадцати. — Если не ошибаюсь, вы Дарья Алексеевна Котлярова?

Девушка не любила, когда ее называли полным именем, веяло чем-то колхозным от строгого «Дарья», словно она была передовой дояркой в колхозе-миллионере. За Дашу она благодарила родителей, но обижалась за Дарью. Сейчас к ненавистному имени незнакомый молодой человек прибавил еще и отчество. Она испугалась, но ненадолго, быстро взяв себя в руки.

— Проходите, — совершенно спокойным голосом произнесла девушка, пропуская гостя в квартиру. — Вообще-то я ждала вас.

— Вот как? — «В этом месте необходимо удивиться», — подумал следователь. — И давно ждете?

Девушка назвала дату не задумываясь.

— Садитесь. — Прокопец принял предложение, опускаясь в кресло. — А точнее, с восемнадцати часов сорока минут. Его уже арестовали?

— Кого вы имеете в виду? — С лица Прокопца не сходило умело разыгранное удивление.

— Ну как же? Я говорю о Славе Зубкове. — Внезапно девушка изменилась в лице, которое приобрело пепельный оттенок. — Если б вы знали, как я испугалась, когда он начал стрелять в того парня... — почти шепотом произнесла она.

— И где это произошло? — Нечто подобное следователь предчувствовал.

— Недалеко от моего дома, напротив лицея, там есть еще гаражи.

— Расскажите подробнее.

Девушка присела за стол. Как прилежная ученица, сложила руки и во время повествования не сводила с них тревожных глаз.

— В тот вечер Слава пришел познакомиться с моими родителями. Честно говоря, я сама его мало знаю, всего полтора-два месяца. Он много пил в тот вечер, хвастался оружием. Я не скажу, что он произвел плохое впечатление на моих родителей, но маме он не понравился. В половине седьмого Слава шепнул мне, что у него назначена встреча с одним человеком, не хочу ли я составить ему компанию. Я согласилась. Когда мы подошли к гаражам, нас поджидал какой-то человек: в кожаной куртке, с «дипломатом» в руке. Слава попросил меня отойти, что я и сделала. Мне плохо было слышно, о чем они говорят, по резким жестам я поняла, что они ссорятся. Отчетливо помню, что Слава в чем-то не соглашался с собеседником, громко сказал что-то о деньгах, что не согласен на такую сумму. Тогда парень повернулся и пошел. Слава схватил его за куртку и толкнул к гаражам, в проем между ними. Потом я с ужасом увидела в его руках пистолет. Я кинулась к нему: «Слава, что ты делаешь?!» Он оттолкнул меня. Я снова попыталась помешать ему — и очень удачно: с первого выстрела он не попал в парня. Слава вновь толкнул меня и выстрелил в проход еще два раза. Потом забрал из рук мертвого «дипломат» и подошел ко мне. Он предупредил меня, что если я открою рот, то он убьет меня. Вот, собственно, и вся история.

Складно, подумал Прокопец.

— Он запугал вас до такой степени, что вы не смогли прийти в милицию?

— Наше знакомство с ним, как я уже сказала, не было продолжительным, однако даже за этот короткий срок я достаточно хорошо узнала его. Открыто он не говорил ни о чем, но я с уверенностью могу предположить, что он каким-то образом связан с преступниками. Я не раз видела его в компании бритоголовых парней. И он всегда отсылал меня, чтобы поговорить с ними наедине.

Прокопец долго сидел молча. Если бы Зубков действительно был связан с преступниками, то не потел бы в его кабинете. И вообще бы не пришел. Его бы отнесли. На кладбище.

— Вам придется проехать со мной, чтобы дать официальные показания, — наконец сказал он.

Девушка спокойно кивнула.

— Хорошо, я готова.

Направляясь в прокуратуру, Прокопец размышлял о рассказе Дарьи Алексеевны Котляровой. Обвинить ее в лжесвидетельстве не удастся. Она даже на суде не откажется от своих слов. Поверят ей или нет, это вопрос второй, — не поверят Зубкову, если тот соизволит говорить правду. Теперь все улики против него: пуля, извлеченная из ноги Виктора, была выпущена из табельного пистолета, закрепленного за Зубковым. Следователь содрогнулся бы, узнав, что вытащить из тела эту пулю три недели назад согласна была молодая красивая девушка, сидевшая в кресле пассажира его вишневой «восьмерки». Причем готова была проделать эту сложную операцию при помощи обычного слесарного инструмента.

Петру была интересна реакция Зубкова на показания его подруги. Именно ими начнет первый допрос следователь; что примет из показаний сержант милиции, а что оставит — вот это интересовало Прокопца. В первую очередь — как человека.

66

Прокопец довольно долго смотрел на Зубкова, который под взглядом следователя опустил голову. Взяв в руки протокол, Прокопец произнес:

— Вячеслав Иванович, разъясняю вам ваши права. Вы имеете право знать, в чем вы подозреваетесь; иметь защитника с момента задержания; иметь свидание с защитником; требовать проверки прокурором правомерности задержания... — Прежде чем дать Зубкову возможность расписаться в протоколе, следователь спросил: — Надеюсь, вы уже проходили этот материал, не так ли?

Когда вместе с Котляровой Прокопец вернулся в прокуратуру, Зубков уже сидел возле кабинета №16. Следователь взял девушку под руку и быстро, не давая ей повернуть в сторону Зубкова голову, провел в кабинет. Потом вернулся в коридор.

— Вы будете писать явку с повинной, Вячеслав Иванович?

Зубков отрицательно покачал головой.

— Как хотите. В таком случае мне придется оформить протокол о задержании. — И вызвал дежурного: — Поместите гражданина в свободную комнату на первом этаже. Ему разрешается курить, «дипломат» оставьте при нем.

После опроса Котляровой Прокопец составил протокол задержания и вызвал в кабинет Зубкова. Помощник следователя поторопился, составив протокол, у него не было на это санкции прокурора, но показания Котляровой являлись поводом к аресту Зубкова. К тому же в протокол необходимо было включить пояснения подозреваемого и дать ему расписаться. Одним словом, протокол выглядел полуфабрикатом, с помощью которого Прокопец все-таки хотел заставить Зубкова написать явку с повинной. Ему жаль было этого парня. Поэтому он еще раз спросил:

— Вы не желаете написать явку с повинной?

Сержант покачал головой.

Прокопец сделал последнюю попытку:

— Вам прочитать показания очевидца... — он нарочито сморщил лоб, вынимая из ящика стола бумагу, — Котляровой Дарьи Алексеевны?

— Нет, не нужно.

Прокопец снова вызвал дежурного, и Зубкова отвели на прежнее место.

Встреча с прокурором не заняла много времени. Ознакомившись с показаниями свидетеля, он выписал ордер на арест Зубкова. Снова звонок дежурному, и сержант вновь появился в кабинете. Следом за ним вошел чуть полноватый человек и устроился за столом старшего следователя, — именно тот, которого так хотел увидеть Зубков в свой первый визит сюда.

— Начинайте, — распорядился Аксенов, кивнув помощнику.

— Откройте «дипломат», — попросил Прокопец сержанта.

Зубков выполнил просьбу.

— Понятые, подойдите ближе.

Молодая пара, согласившаяся на роль понятых, ахнула, увидев содержимое.

Глава 18

67

Дежурная медсестра приветливо улыбнулась незнакомому молодому врачу. У него на шее висел стетоскоп, в руках были какие-то бумаги. Рукава белого халата закатаны почти до локтей, колпак надвинут до самых бровей.

— Здравствуйте, — поздоровался он с девушкой. — Я из отделения терапии. Авдонин у нас в двести второй? — немного нараспев произнес он, заглядывая в бумаги.

— Да, в двести второй, — кивнула сестра.

— Спасибо.

Качура уверенно прошел коридором и завернул за угол. А несколькими часами раньше он прошел через вестибюль клиники, не вызвав у вахтерши никакого подозрения. Клиника была большая, в шесть этажей, множество отделений, сотни врачей, медсестер; даже в лицо здесь, наверное, не все знали друг друга. Однако, поднимаясь по лестнице, Качура пару раз кивнул девушкам в белых халатах.

Марковцев не собирался действовать нахрапом, в задачи Качуры пока входила только разведка этажа, где лежал Авдонин, его палаты. Как правило, одиночных палат было мало, в основном лежали по пять-шесть человек. Не исключал Марк и того, что возле палаты выставлена охрана. Когда Ещеркин забирал беглеца из приемного покоя, врач наверняка отдал распоряжение медсестре или сам уведомил дежурного милиционера о происшествии в клинике. А любое происшествие в виде рапорта ложится на стол дежурному по городу. В рапорте фигурирует мальчик лет девяти, описывается, как он выглядит, во что одет. Идет обычное сопоставление, и дежурному становится ясно, что происшествие в клинической больнице может быть тесно связано с похищением накануне. Связь с водителем, с которым этот самый мальчик попал в ДТП. И водитель становится одним из фигурантов в деле о похищении. Он в бессознательном состоянии, его показания могут быть очень ценными для следствия. Сам факт вторичного похищения мальчика из клиники говорит о серьезности намерений преступников. Свидетеля Авдонина могут и должны убрать. Поэтому выставят охрану. Все как дважды два.

По идее, одного Качуры мало. Но как только он сообщил Марку о результатах разведывательных действий, Марковцев понял, что хватит и одного Качуры, — два незнакомых врача в вечернее время в клинике — уже подозрительно.

Просто везенье, что Авдонин лежит в одиночной палате; что сама палата не просматривается из основного коридора, все кабинеты врачей и ординаторская находятся в другой стороне. В том крыле, очень коротком, кончающемся оконной рамой, всего две палаты: 201 и 202, их окна изнутри забраны решетками. Возле последней на стуле сидит охранник в камуфлированной форме.

Тут скорее даже не дело техники, а быстрота действий со стороны Качуры. Лучший боец после Толкушкина в отряде — Ещеркин, но он засветился, когда забирал мальчика из приемного покоя, его могут опознать, надень он хоть два белых халата и весь обвешайся стетоскопами. Но Качура в профессионализме не уступит Вадиму; Ещеркин — тот жестокий человек, любит поизмываться над жертвой.

С собой Качура прихватил девятимиллиметровый «CZ-79» с глушителем. Сейчас чешский «миротворец» спокойно торчал за поясным ремнем Олега. Копаться он не будет, это охраннику понадобится время, чтобы обнажить ствол.

Качура так же, как и в свой дневной визит, спокойно вошел в клинику. Но на этот раз через приемный покой. Пожилая нянечка, тащившая тяжелый баул с одеждой, поздоровалась с ним. Олег приветливо отозвался. Миновав смотровую, из которой в коридор выходило небольшое окно, он направился к основному корпусу. Дежурный милиционер в своей каморке, естественно, проигнорировал появление врача. Даже не посмотрев в его сторону, Качура ступил на лестничный марш.

68

После аварии Авдонин приходил в себя несколько раз, но только на короткие секунды, и снова погружался в привычный уже мир снов. Ему снился неопрятного вида мужчина с недельной щетиной на подбородке, он протягивает руку, его потрескавшиеся губы, покрытые соляным налетом, шепчут: «Подай Христа ради!» Нищий был очень маленького роста; лишь оглядевшись, Андрей понял, что сам он стоит на возвышении. Он бросил настороженный взгляд себе под ноги. И — чуть не упал. Он стоял на желтоватом бруске, уходящем в темноту. Но прежде чем сгинуть во мраке, брус плавно изгибался.

«Подай Христа ради!» — к неопрятному мужику присоединилась старая нищенка. Скоро десятки рук протянулись к Авдонину. Раньше в его снах, вызванных неизлечимой болезнью, такого скопища народа не было. Андрей снова огляделся.

Под ним была паперть. Через широкий портал виднелся иконостас, алтарь просматривался очень хорошо. Неожиданно где-то над головой разразилась медным неприятным звуком звонница, от перезвона колоколов заложило уши. Андрей невольно поднял голову, но то, что он увидел секундами раньше, снова приковало его взгляд к алтарю. В середине алтаря стоял хорошо знакомый Андрею памятник, с черно-белых фотографий смотрят на него три пары глаз.

Три.

Авдонин забеспокоился: «Почему три?» Тут же приметил возле алтаря гроб, при виде которого нашлось определение: «Почему три, когда я угробил только двоих?»

Снова стало страшно.

— В милицию... Меня держали в подвале. Я сбежал.

«А-а... Мальчик. Из церкви».

«Из плена?»

— В больницу потом...

Об этом нужно рассказать. И Марат просил об этом.

Задумавшись, Андрей едва не упал, потеряв равновесие. Изогнувшись, отчаянно помогая себе руками, сумел выровняться на бруске. Кто-то из нищих настойчиво тянул его за штанину: «Подай Христа ради!» Андрей отпихнул грязные руки ногой.

Интересно, а он ответил Марату? Кажется, да. Хотя... Нет, ничего нельзя вспомнить. Значит, нужно повторить еще раз, это очень важно.

Сон не ушел. Как-то странно сдвинулась в сторону панорама с церковью, обнажая часть полупустого помещения. Напротив на казенной койке сидит незнакомый человек, его глаза неотрывно смотрят на Андрея. Кто бы это мог быть?

В мозгу Авдонина происходили необратимые процессы. Он не понимал их сущности, но чувствовал, что теряет что-то жизненно важное, приобретая взамен что-то большое, безграничное, сладко манящее к себе мягким светом. И вдруг неожиданно для самого себя твердо произнес:

— Мне нужен врач.

Ловчак тут же оказался рядом. Совсем близко Авдонин увидел его тревожные глаза и губы, которые быстро произнесли:

— Вам плохо?

— Нет, — словно раздумывая, ответил Андрей. — Мне хорошо. Мне нужен врач, я хочу рассказать ему про мальчика, моего пассажира.

И увидел, как изменилось лицо человека. Андрею показалось, что его глаза стали требовательными, нетерпеливыми. Даже голос стал жестче:

— Говорите. Говорите мне.

— Нет, я скажу только врачу.

— Я друг этого мальчика. Поверьте. Его зовут Саша. Ну как вам объяснить... — Женя на секунду замешкался. — Он был одет в куртку с красными полосками, верно?

«Верно», — хотел ответить Андрей. Но ему показалось, что все это он уже слышал раньше, совсем недавно. Где?

Панорама церкви сменилась сероватой обстановкой смотрового кабинета приемного покоя. Врач. Медсестра. Милиционер. Недовольный голос врача: «Сказал, во что был одет мальчик: куртка с полосками, кроссовки — и забрал его. Я заявляю, что мальчика увезли насильно...» Потом врач сказал, что больницу во что-то превратили. Во что?.. Нет, не вспомнить. Потом он упомянул про «бандитские рожи».

— Нет, — Андрей покачал головой. — Вам я ничего не скажу. Только врачу.

— Я его друг.

— Нет.

— Я ищу его. Его зовут Саша. Это очень важно.

— Нет.

Ловчак понял, что теряет время. Он поднялся на ноги, махнув рукой на палку, и быстро вышел из палаты. Хорошо, что Марат сегодня дежурит. Может быть, он сейчас на этаже.

Охранник, читавший журнал, вскинул на Ловчака голову:

— Что случилось?

— Сосед пришел в себя. Просит врача. — Хорошо бы попросить охранника позвать доктора, подумал Женя, но тот не двинется с места.

Охранник кивнул и, зевнув, снова углубился в чтение.

Женя, завернув за угол, чуть не столкнулся с высоким врачом, который держал в руках какие-то бумаги. Ловчак извинился на ходу:

— Извините, доктор.

Тот улыбнулся: «Ничего».

Скорее всего машинально Ловчак обернулся на него. Доктор миновал охранника и прошел к двести второй палате, открыл дверь и скрылся за ней.

* * *

Что за черт. Качура с недоумением смотрел на человека лет шестидесяти, с абсолютно седой шевелюрой. Человек спал. На тумбочке полиэтиленовый пакет с яблоками, початая бутылка сока. Качура шагнул к тумбочке, стволом пистолета тронул пакет. Приписка, которую он прочел, сказала ему, что он допустил первую ошибку: «Смирнову, в 202-ю палату». Ему нужен был Авдонин.

С самого начала что-то пошло не так. Во-первых, сразу же разобраться с охранником помешал больной, выскочивший из соседней палаты. Качуре ничего другого не оставалось, как войти в палату. Дальше — просто: переждать пару секунд, вернуться, убрать охранника, а уж потом Авдонина.

Сделай он наоборот, охранник, заслышав глухие звуки выстрелов, на выходе встретил бы Качуру с пистолетом в руке.

Во-вторых, медсестра. Стерва. Сказала, что он не ошибся, Авдонин лежит именно в двести второй. А где на самом деле? По идее, она могла ошибиться, если заступила на дежурство до того, как Авдонина перевели в другую палату. В какую — Качура не сомневался, что в соседнюю, иначе охранника не было бы рядом. Последний указывал на нее как пальцем. Но вот сидит, сволочь, как раз посередине, иначе можно было бы разобраться по ходу.

Но вот почему Авдонина перевели из одноместной? Решать этот вопрос было некогда. Качура проворно вышел из палаты, выхватывая пистолет. Круговым движением вскинул руку, мгновенно прицелился и произвел точный выстрел. Сближаясь с охранником, выстрелил еще раз. Не глядя на ткнувшегося в собственные колени милиционера, Олег отворил дверь в двести первую палату, с порога внимательно оглядывая больного. Андрей лежал на кровати, глаза полуоткрыты, ресницы часто подергиваются. Качура подошел к больному вплотную и снова вскинул руку с пистолетом.

* * *

На вопрос Ловчака: «Где Марат Ягдташев?» — медсестра ответила, что доктор сейчас в приемном покое. Кивнула белым колпаком на телефон внутренней связи клиники, продиктовала номер.

Услышав длинный гудок, Ловчак опустил руку с трубкой и, придерживая телефонный аппарат, набрал номер.

— Этот доктор к Смирнову? — спросил он, поймав на себе взгляд медсестры.

— Как к Смирнову? — Девушка только сейчас вспомнила, что Авдонина перевели в соседнюю палату, а на его место положили Смирнова; его родственники очень обрадовались одноместной палате. Вечером к больному приходили знакомые, но их не пропустили, через нянечку они отослали передачу, девушка как сейчас помнила: прозрачный полиэтиленовый пакет с фруктами. В голосе медсестры прозвучала обеспокоенность: — Нет, он пошел к Авдонину.

Ловчак бросил трубку. Полуобернувшись на ходу, бросил:

— Ты знаешь этого доктора?

— Нет. Но он сказал, что работает в терапии. — Девушка поняла, что вскоре произойдет что-то непоправимое. Что — даже не представляла. Но страх заставил ее заранее сжаться.

Женино ухо уже уловило вдали два характерных, едва различимых глухих хлопка. «В охранника», — тактически грамотно определился он. Через пару секунд смог убедиться в этом, когда завернул за угол. Следующими выстрелами будет убит Авдонин.

Проклиная свою ногу, Ловчак длинными несуразными скачками стремительно приближался к палате. С замиранием сердца девушка проследила, как он скрылся за поворотом коридора.

Женя только мельком взглянул на мертвого охранника, сложившегося в нелепой позе. До открытой двери палаты оставалась пара шагов.

* * *

Качура все еще держал в руках пистолет, когда почувствовал жесткую хватку у себя на талии.

Евгений Ловчак в свои двадцать шесть весил под девяносто килограммов. Избыточный вес, предусмотренный конституцией его тела, помешал ему в юности добиться больших высот в гимнастике, но на мастера спорта он сдал. Его любимым снарядом были кольца, и он без особых усилий оторвал Качуру от пола. Прежде чем швырнуть противника к двери, «беркут», высвобождая одну руку, эффектным приемом выбил из рук Качуры пистолет. Олег полетел в противоположную сторону. Он сильно ударился спиной о стену, но тут же оказался на ногах.

Прижав подбородок к груди, с широко расставленными в стороны руками на него стремительно надвигался не очень высокий крепыш. Так стремительно, что Олег только в последнее мгновение понял, что очень близко подпускать к себе его не стоит. Он только успел поднять руки.

Ловчак перехватил их и припечатал к стене. Тут же провел удар головой в переносицу и коленом в пах.

Другому в подобной ситуации можно было бы открыть счет, но Качура только на короткое мгновение поймал мутную пелену перед глазами. Весил он чуть меньше противника и на спор с Ещеркиным мог расколоть кулаком силикатный кирпич. НО для этого нужно сосредоточиться, размахнуться... А этот парень держал его руки словно клещами.

Не дожидаясь повторного удара головой, Качура резко выдохнул и подогнул колени, чтобы всей тяжестью уйти вниз и освободить руки. Но так и остался висеть: Женя намертво пригвоздил руки к стене. И вдобавок нанес так ожидаемый противником удар в лицо. Однако положение Качуры стало более выгодным, он лишил соперника возможности действовать ногами и еще больше подогнул свои, чтобы оттолкнуть Ловчака. Но тот неожиданно отпустил хватку, и Олег скользнул по стене, поймав на полпути еще один удар ногой в голову.

В партере Женя отработал не хуже Набухико Токады. Качура получил не менее десятка сильных ударов в грудь и голову, необъяснимым образом ушел от болевого приема; единственной его мыслью теперь было поскорее унести отсюда ноги. Забывая технику рукопашного боя, он нелепо прикрывался руками и старался толкнуть ногой в грудь противника. Наконец ему это удалось.

С непостижимой скоростью, почти ничего не видя заплывшими глазами, он оказался у двери. Пробежав мимо онемевшей медсестры, Качура устремился вниз по лестничному маршу.

Вслед за ним из палаты показался Ловчак. Ему не хватило скорости: когда он выбежал в основной коридор, Качура уже подбегал к выходу из клиники.

На всякий случай прикоснувшись к шее охранника, Ловчак снова вошел в палату, приблизился к койке, на которой лежал Авдонин.

На лбу пациента Марата Ягдташева кровоточили две ровные круглые раны. Единственный человек, который мог пролить свет на судьбу Саньки, был мертв.

Глава 19

69

Сегодня исполнилось бы двадцать шесть лет бывшему бойцу бригады «Черные беркуты» Алексею Ремезу. Квартира на Большой Песчаной до сих пор хранит невидимое присутствие хозяина. В середине стола, сервированного по-полевому, стакан с водкой, накрытый кусочком хлеба. Ему, Алексею, — и водка, и хлеб. Но в этот вечер помянули и Сашу Сапрыкина, Сашу Гвоздева, Славу Михайлина, Гришу Касарина. Всех не стало в один день. Прикрывая глаза, Кавлис отчетливо слышал перестрелку, сквозь помехи до него доносится голос Ремеза, какой-то отчаянный, бесшабашный, обреченный звучит он в рации. Отстреливаясь от десятков боевиков банды полевого командира Расмона, Алексей бросает в ночь: «Коля, жми, а я накрою. Ваня, бей, а я прикрою...»

Всех прикрыл. А сам не дотянул какие-то минуты. И слышал, наверное, что к основной группе россиян на помощь уже пришли Женя Ловчак и Мишка Зенин. Наверняка слышал.

Кавлис изредка бросает взгляды на фотографию Алексея. Просто не верится, что Лешки нет в живых. Обманывая себя, бога, черта, ждал с какой-то невыразимой тоской: вот сейчас откроется дверь, и беззаботное с виду лицо Ремеза улыбнется с порога: «А почему без меня?»

Тихо за столом. Каждый думает о своих товарищах; иногда мысли сбиваются, растворяясь в пустоте, но все это боевые друзья: Ремез, Гвоздев, Сапрыкин... О «черных беркутах» на Кавказе говорили: «И пули их не берут». Неправда. Брали. Они такие же люди. И горячему свинцу без разницы, кто перед тобой. Другое дело — как.

В тишине квартиры звонок прозвучал неестественно громко, неожиданно. Татьяна, на ходу касаясь руки Николая, сказала:

— Я открою.

Так же неожиданно в комнату вошли Аксенов и Логинов. Секундами раньше Кавлис услышал голос брата, отвечающий на вопрос Татьяны: «Нет, ничего нового».

— Ничего, что мы без приглашения? — спросил Дмитрий. Пока Логинов знакомился с Ловчаком и Костей Печини-ным, Аксенов объяснял свой неожиданный визит: — Редко общаемся, Коля. А Юра тебя практически не знает. Да и пауза в работе сейчас просто необходима. Голова кругом идет, гудит, как улей.

Первое время в компании «беркутов» Логинов чувствовал себя скованно, поначалу даже пожалел, что согласился на предложение свояка. А Аксенов «отыгрывался» — не перед Логиновым, а мысленно перед его женой, Надеждой. Вот именно этих ребят, думал он, я по праву могу считать своими друзьями. А у Надьки друзей нет, только подруга, домашняя, по кличке «Жужа», порода — шпиц. Недавно Логиновы купили домик в деревне, и Надька первым делом показала себя односельчанам. Нацепила обтягивающее трико, расчесала ярко накрашенные волосы — и пошла по единственной центральной улице, ловко обходя кучи навоза. Деревенские бабки смотрят на нее во все глаза, а городская красавица гордо продолжает дефилировать. И то и дело кричит отстающей собаке, которой в диковину деревенские запахи: «Жужа, за мной!»

Но вскоре бравада сошла с Аксенова. И чего он только взъелся на Надьку: баба как баба. Может, у него у самого странностей хватает, вот только не замечает он их. Пора успокоиться, справедливо решил он. Бросил бдительный взгляд на Кавлиса, словно тот мог прочесть его мысли. Но тот отвечал на вопрос Логинова, справедливо или нет их выгнали из подразделения, пригодятся ли им когда-нибудь навыки, полученные в бригаде. Нашел тему для разговора — тут бы отвлечься.

Кавлис пожал плечами.

— Честно говоря, не знаю. Ситуация очень тяжелая.

— А вообще, — продолжал допытываться директор обувной фабрики, — тянет на службу?

«Да чего ты пристал?! — мысленно возмутился Аксенов. — Загляни ему в глаза, там же написана тоска по черному берету».

— А ты как думаешь? — задал встречный вопрос Николай и положил руку на плечо Зенина. — В один прекрасный момент в квартире Михаила раздастся очередной звонок и его пригласят назад в бригаду.

— Точно, — подтвердил Зенин. — И скажу я матери: «Все, мама, пеки пирожки, уезжаю в Полярный».

— А в бригаде уже полно новичков, — неожиданно добавил Ловчак.

Аксенов внимательно посмотрел на него, пытаясь разобраться в этом, казалось, простом замечании. Да нет, не простое оно, с глубоким подтекстом. В бригаде сейчас полно новичков, а опытные «старики» сидят и тоскуют по отряду. Но и салаги вскоре станут настоящими профи, однако не будет в них того, что уже сейчас заложено в Ловчаке, Зенине. Просто не будет таких людей, а это уже потеря. И сколько таких. А если собрать всех? Сила! Так зачем разгонять-то!

Аксенов выпил водки. Пережевывая маринованный огурец, потянул Логинова за рукав.

— Ты меня послушай, Юра, не приставай к пацанам. А вы, мужики, должны знать, что согласно статье 51 Конституции РФ никто не обязан свидетельствовать против себя.

Логинов уже начал осваиваться в компании и махнул на тяжелую шутку свояка рукой:

— С тобой мне неинтересно разговаривать, ты мыслишь либо уголовными штампами, либо процессуальными.

— Вот и послушай штампованные речи. В чем-то я согласен с тобой, действительно кто-то может сказать: «Да что же вы, ети вашу мать, с такой силой все войны и конфликты проигрываете?!» Справедливо заметит, надо сказать. А как ответить? Мол, не дают приказа? А кулаки чешутся. Ведь чешутся, Коля?

Кавлис пожал плечами.

— Иногда. Только без геморройного зуда.

— Во! Правильный ответ. Только не профессионалы вы в глазах своего народа. Вот американцы — да. Показывают их по телевизору: в камуфляже, в «сферах», с карабинами в руках, девять человек контролируют гаитянский взбунтовавшийся город. Да на них просто боязно взглянуть! А мы кого боимся? А надо ли вообще бояться? Надо, факт. Но не за себя, за других. Да отдайте ребятам любой российский город, стыдно просто так отдавать, скройте стыд под громкой фразой «русского гвоздя» Фоменко: «Не ту страну назвали Гондурасом». Вот вам, ребята, не стыдно было называться профессионалами?

На этот вопрос Аксенову никто не ответил. Он продолжил:

— Десяток лет назад черный берет морпеха вызывал у сверстников зависть. Сейчас многие и не посмотрят в сторону его обладателя. А если кто и скажет что-то, то: «Вырядился». Никак не иначе. Ну, есть у ребят удачные операции, о которых нельзя говорить — секрет. Самим стыдно и за ребят обидно. Звучит ультиматум: «Если через двадцать четыре часа...» Тут же поднимается суета, шепот магического числа: «двадцать четыре!» И ни одного твердого в ответ: «Если вы, падлы, через двадцать четыре секунды!..» Ну селу тебя голос, отдай мегафон рядовому спецу, тот и рявкнет как надо. Боишься ответственности — уйди.

— Не уходят, — вставил наконец-то слово Логинов.

— Уходят, — заверил его Аксенов. — Но только вместе с вверенным подразделением, под дружный скрип зубов профессионалов. Что, не так, Коля?

— Бывает и так.

— Во-от. Обидно ребятам. Все могут — но не дают. В каждом городе ОМОН, СОБР, другие подразделения быстрого реагирования. «А на хрен вы нужны!» — кричат люди. И несмело попискивают в кулак: «Кормить вас... Толку-то... Видим иногда: хорошо положил в грязь мордой десяток джигитов на рынке, отобрали десяток ящиков подпольной водки, лишили граждан конспиративного курева с поддельным акцизом, — хорошо: меньше пьяных, меньше обкурившихся. А отняли нелегальную колбасу — больше проголодавшихся».

Аксенов спросил у Татьяны разрешения и закурил.

— Полно профессионалов, также квалифицированно невостребованных. Нет, не умеем воевать «посуху», вот в воздухе и на море — нет равных. Но вот «посуху»... Как посмотреть в глаза живому противнику?.. Не обучены? Погоди, Коля, это не к тебе вопрос. Я сам задал его, сам и отвечу. Обучены, да еще как. Только вот не тех посылают «смотреть». Хочешь посмотреть качественное кино — иди в кинотеатр со звуковыми и визуальными спецэффектами. Если комедия — обхохочешься по-настоящему. Если драма — обревешься от души. Но сука-техника приковала к дому. И не хочется ругаться, но выматеришься невольно.

— В чем-то с тобой можно согласиться...

— Да во всем я прав! — Аксенов оборвал Логинова на полуслове. В отличие от «беркутов» он налег на водку, забывая закусывать. — Забыл, что ли, где и кем я работаю? Давай возьмем заложников.

— В каком смысле? — насторожился директор фабрики.

— В переносном, конечно. Итак, пошло время. «Готовы, ребята?» В ответ утвердительное молчание спецназовцев. А что отвечать, коли свое дело знают. Зачем снайперу говорить под руку? На фига ему нужны советы?! Костя, ты снайпер, руководишь спортивно-стрелковым клубом, тебе нужны советы?

Печинин покачал головой. Аксенов одобрил его жест.

— Но ведь всегда подталкивают: «Целься выше». Причем иногда из Кремлевского концертного зала по сотовому телефону во время выступления пианиста с мировым именем. А пианист наяривает!.. Пальцы мелькают, голова дергается, фалды взметаются — как крылья. Но у него нет такой качественной связи, как у большинства зрителей (может, дома забыл?), и его импресарио не дурак, не будет сбрасывать пианисту на пейджер: «Играй ре бемоль, потом до диез». Отыграл, получил заслуженные аплодисменты и заработанные деньги. В это время ребята в камуфляже тоже отыграли: «Готовы?» — «Да». — «Тогда уходим». И тяжело уходят. Некоторые совсем: в криминальные структуры, в полулегальный бизнес. Их там ждут, потому что знают, что они — профи.

Кавлис перевел взгляд на Ловчака. Тот тоже замкнулся в себе, не слушает собеседников, наверное, до сих пор допытывается у себя: «Как же так получилось, Женя?» И отвечает: «Не знаю. Не справился». Не в привычках у «беркутов» сваливать вину на других, пусть даже есть такая веская причина, как больная нога. Не успел. Вот и Лешка тоже не успел, считанные секунды не продержался. «Коля, жми, а я накрою. Ваня, бей, а я прикрою...»

И еще одно: вместе с Санькой в чужих руках знак Алексея Ремеза. Это плохо, очень плохо...

— Ну что, поплакались? — Аксенов встал из-за стола. — Еще раз извините, мужики, но иной раз сил нет молчать. А поговорить не с кем. — Он потянул за рукав свояка. — Пойдем, Юра. Сейчас твой личный водитель развезет нас по домам. Хорошая машина «Вольво». Недавно я столько денег видел!.. Интересно, сколько таких машин можно купить на них?

Провожая свояков взглядом, Ловчак думал о том, что хотел что-то сообщить Аксенову. Но что, так и не вспомнил. Может быть, потому, что это не было важным. Может быть.

70

Санька долго не мог понять, где находится. Довольно продолжительное время смотрел на серые стены, крашеную дверь, ведро в углу помещения. А когда понял, что снова в плену, неожиданно изрек:

— Проклятые бандерлоги снова обманули меня.

Он встал, покачиваясь, сделал несколько шагов по камере. Остановился возле отдушины, до которой не смог бы дотянуться и взрослый человек. Хотя нет, взрослый, наверное, дотянется. Но не пролезет. А Санька запросто. Только вот придется снять с себя всю одежду. А на улице холодно. Даже здесь, в камере, трясет.

Санька приложил ко лбу ладонь, но ни жара, ни холода не ощутил. Болело все тело, ныли кости, в груди жгло огнем.

Болею, со вздохом подумал он. Но не подумал о лекарствах. Когда ему приходилось простывать, он просто старался не замечать этого. Плохо, конечно, чувствовал себя, но куда денешься? Таблетки дорогие, тут бы на харчи заработать.

Однажды Санька крепко простыл, кашлял, качало его, как и сейчас, во все стороны, но на «работу» пошел, пробовал он тогда подрабатывать на бензозаправке. А там два пацана. Сначала они, естественно, серьезно поговорили с ним, потом отошли, о чем-то пошептались. Один из них говорит Саньке:

— Ладно, будешь работать здесь. Но есть условие.

— Какое? — спросил Санька.

— Ну, взнос вступительный внесешь — сто рублей.

Санька присвистнул: откуда взять такие деньги?

— А сколько у тебя есть? — спросил пацан.

У мальчика в кармане было рублей шесть.

— Этого мало, — покачал головой паренек. — Слушай, а давай с тобой поспорим на эти деньги? Выиграешь, и деньги себе оставишь, и работать здесь разрешим.

Санька усмехнулся: нашел дурака спорить. Однако спросил:

— На что спорим?

— Да так, ерунда. Перепрыгнешь через две копейки — ты выиграл.

Вот улет! — Санька знал эту примочку. Только не с двумя копейками, а со спичечным коробком. Поспоришь, а коробок поставят вплотную к стенке и скажут: прыгай! Все, проиграл.

— Не получится, — ответил он. — Вы монетку к стенке положите.

— Да ты что! — пацан даже покачал головой. — Вот здесь, на асфальте, положим, прямо на дорожке.

Санька оглядел дорогу: широкая, ни одной стенки рядом. Но все равно подвох тут был.

— А вы две копейки на возвышение положите, — попробовал угадать он.

— Я тебе клянусь: на асфальт.

— И вас рядом не будет? — Санька подумал, что кто-то из них мог встать вплотную к монетке, тогда, конечно, не перепрыгнешь.

— Никого рядом не будет, мы отойдем на несколько метров.

Вот черт... Саньке очень хотелось работать на заправке. Правда, часть заработанных денег нужно отдавать в кассу, но это ерунда, пацаны тут зарабатывали неплохо. Несомненно, подвох был, но сколько Санька ни ломал голову, ответа не нашел. Ну отойдут они от него, две копейки положат на асфальт, он прыгнет. И он еще раз переспросил:

— Никого рядом не будет?

— Никого.

— Честно?

Его снова заверили.

Делать нечего, Санька полез в карман, попадаясь на старый, многим известный трюк, и поставил свои шесть рублей на кон. Один пацан достал из кармана мелочь, выбрал две монетки по одной копейке. Одну копейку положил у Саньки под ногами, другую отнес метров за десять. Улыбаясь, сказал:

— Прыгай.

И Санька лишился и своих денег, и рабочего места. Ладно, хоть по шее не надавали.

...Пол вдруг качнулся под мальчиком, на мгновение он увидел перед глазами мечущийся свет фар автомобиля, услышал туповатый звук металла о дорогу и... все, больше ничего.

Головокружение прошло так же быстро, как и накрыло его. Но вот слабость в ногах осталась. Санька присел на лавку, с помощью которой намеревался повторить попытку побега.

Значит, подумал он, мы попали в аварию. А тот дядька жив, интересно, или нет? Плохо, если умер, считай, скончался из-за меня. А вдруг его эти убили? О, эти ни перед чем не остановятся. Перед глазами снова возник труп Витьки и страшная кукла в углу подвала.

Теперь Саньке самое время подумать, где же он на самом деле находится. Раньше он слышал колокольный звон, когда убегал — видел церковный купол. В голову влезло полузнакомое слово «секта». «Наверное, я в руках секты», — решил он. Жесткая секта. А кем же тогда был Витька? Тоже членом секты? Хорошо, что он вовремя одумался, сбежал. Однако выследили его. Но Витька молодец, наверное, он все-таки стащил из секты деньги и спрятал. И сгинул парень за монеты. «Да, за деньги сейчас запросто могут убить, даже за кусок хлеба, стакан водки».

Вздохнув, Санька в очередной раз огляделся, на конце лавки увидел какую-то одежду, очень знакомую. Тряхнув головой, посмотрел себе под ноги. Так и есть... «А я думаю, чего это мне так холодно?»

Санька был одет только в куртку — ни рубашки, ни штанов, ни трусов, все лежало на лавке.

«За фиг они меня раздевали? Может, изнасиловать хотели? Вот козлы!» Невольно схватился рукой за задницу. Да нет, с ней вроде бы все в порядке.

Мальчик торопливо одевался, прикидывая, сколько сейчас может быть времени, сумеет ли он выбраться через отдушину, сможет ли добраться до шоссе.

Неожиданно его осенила дикая догадка: его специально раздевали, примеряя к отдушине — пролезет или нет. «Видно, не пролезло мое тело. Иначе отдушину законопатили бы».

Куртку мальчик оставил в покое. Прислушиваясь, он с большим трудом и величайшей предосторожностью подтащил лавку к стене. Поставив ее как надо, он довольно легко поднялся до отверстия, сунул туда обе руки. На его лице промелькнула довольная улыбка: пролезу.

Только вот сил маловато; когда он поставил лавку на место, его крупно трясло, и мальчик вынужден был лечь. Вряд ли ему дадут лекарства, но накормить просто обязаны. Санька подумал, что если через минуту не съест хотя бы корочку хлеба — помрет.

Он встал и доковылял до двери. Маленькие кулаки забарабанили по ней.

— Ну вы будете кормить или нет?! Эй!..

71

Марковцев недовольно сморщился и вышел из кельи.

— Что за шум? — спросил он Чувилева, который шел навстречу.

— Пацан есть просит, — ответил монах. — Молотит в дверь.

— Очухался, значит... А ну, веди его ко мне.

Санька наотрез отказался отвечать на вопросы, пока его не накормят. Глядя на маленького партизана, Марк покачал головой. Достав из холодильника банку «Фанты», бросил ее на колени пленнику, потом извлек палку копченой колбасы. От ее вида желудок Саньки как-то неестественно сжался, потом расширился во весь живот. Он вспомнил девчонку-воображалу, у которой дядя работает директором на обувной фабрике, — лихо она справлялась с копченой колбаской!

Нарочито медленно Марк нарезал колбасу, положил на тонкий ломтик хлеба, сверху прикрыл другим. Санька проглотил тягучую слюну и в нетерпении протянул руку. Сергей широко улыбнулся и... откусил от бутерброда. Санька опешил. Он во все глаза смотрел на косматого сектанта, который медленно пережевывал колбасу с хлебом.

— Значит, — проглатывая пищу, спросил настоятель, — ты не станешь говорить, пока тебя не накормят? Ну-ну.

Превозмогая лютую ненависть к главарю, мальчик тут же продемонстрировал свое решение: он крепко сжал губы и, не глядя, подтолкнул с колен банку «Фанты»; она упала, покатившись прямо к ногам Марковцева. Тот немедленно поднял ее, отер полотенцем и открыл.

Пил он медленно. Напившись, Сергей еще раз рокочуще рыгнул и ловко попал банкой в пластмассовое ведро в углу комнаты.

— Я не привык, чтобы мне ставили условия, — сказал он, пряча колбасу в холодильник. — Обычно я сам диктую их. Вот так, мой маленький враг. Потому прошу тебя, прислушайся к советам взрослого дяди: ответь на несколько вопросов, и я тебя накормлю. Я даже забуду о том, что ты, маленький негодяй, доставил мне столько неприятностей. Поговорим о твоем любящем отце, Николае Шепелеве. Скажи мне, где он работает?

На вопрос «где?» Санька мысленно послал очень и очень грубый ответ. Наверное, тот дошел, потому что волосатый бандит снова покачал головой. Он снял с бутерброда надкусанный ломтик хлеба и внимательно осмотрел колбасу. Снова накрыл, аккуратно подогнав надкусанные края, громко зачавкал.

Садист!

«Давай, давай, лопай».

— Будешь говорить? — с набитым ртом поинтересовался Марк. — Мне интересно знать, где работает твой отец. Хорошо, — после недолгого молчания продолжил он, — я помогу тебе. Он работает на обувной фабрике коммерческим директором, да? Но тебе, как я вижу, ничего об этом не известно.

— Я не знаю, где работает мой папа.

— Не знаешь? — делано удивился Марк. — Ну и бог с тобой, сейчас это не так важно. А вот фамилия Кавлис тебе ничего не говорит?

Санька напрягся. Тут же расслабился. Эх, ничего не получилось, все раскрыли, все Колины старания пошли насмарку. Зато теперь он стал самим собой — без отца, без матери, без одноклассницы, без крыши над головой — беспризорником.

— Ага, — сказал Санька. — Эта фамилия мне много говорит. Вы поесть-то мне дайте. Я уже третьи сутки без копченой колбасы. Сами понимаете, тяжело мне без копченостей.

— Ну вот и хорошо, все и выяснили. А я-то думаю, что за птица ко мне прилетела. Теперь-то я знаю, кто ты на самом деле.

Санька мастерски сделал испуганные глаза.

— И кто же я такой?

— Ты? — Марк, облизывая жирные губы, пожал плечами. — Ты — никто. — И брезгливо поморщился. — Ты беспризорник, бездомный, нищий. Твой отец захлебнулся водкой, мать спилась. Ты не нужен ни мне, ни Кавлису, ни кому-либо другому. Ты был нужен только Виктору. И то только на определенное время. Когда это время прошло, он тебя бросил. Но он всегда был человеком сентиментальным, мне говорили, что даже с жизнью он расстался с какой-то плаксивой миной на лице. Так вот, из-за своей слезливости он и оставил тебе записку. Он тебя обманул. Почему? Потому что ты — никто. Когда ты вырастешь, ты будешь большое Никто. Когда умрешь — о тебе никто не вспомнит. За монастырем есть старое кладбище, твой путь будет недолог. Так зачем тебе кушать, сам рассуди?

То ли Марк расчувствовался, то ли что-то еще, но настоятель снова полез в холодильник и приготовил для Саньки бутерброд.

— Поешь.

— Подавись ты своей колбасой, — отрезал мальчик. Губы его тряслись, глаза покраснели. Он вдвойне ненавидел Марка, потому что тот угадал: мать Саньки действительно спилась и умерла у него на руках.

Марковцев равнодушно пожал плечами и приказал увести Саньку в камеру. На прощание посоветовал:

— Если что вспомнишь о деньгах или захочешь поесть — стучи, тебя услышат.

И Санька не остался в долгу. Смело посмотрев в глаза Марка, он сказал:

— Сволочь ты. Таких еще поискать. — Отбиваясь от монаха, крикнул: — И Коля ищет тебя, запомни!

* * *

Спустя час перед Марковцевым стоял Ещеркин.

— Нужно выводить Кавлиса из игры, — сообщил Сергей. — Хватит, наигрались.

— А деньги?

— Знаешь, Вадим, теперь я окончательно убедился, что мальчишка о деньгах ничего не знает. Если Толкушкин и вел с ним какие-то разговоры, то чисто поверхностно. В конце концов, Виктор не был абсолютным дураком. Не резон ему открываться перед первым встречным. Пусть даже тот выручил его. Как ни печально, но все говорит за то, что денег нам не вернуть. Будем уходить. Но прежде необходимо нейтрализовать хотя бы «беркута». Я не люблю, когда за мной охотятся профессионалы.

— С твоих слов выходит, что в новоградской прокуратуре и московском РУОПе сидят дилетанты.

— Они — сыскари. Прежде чем приступить к активным действиям, должны получить санкцию. А Кавлис, узнай, где мы, будет руководствоваться только собственными силами. Вот в этом его преимущество. Уже сейчас он мог собрать подходящую команду, чтобы приступить к действиям. Тормозит его, по всей видимости, недостаток информации. Равно как и нас. Сидим тут как в берлоге... Одним словом, «беркута» необходимо нейтрализовать.

— Я лично убью его, — сверкнул глазами Ещеркин.

— Не будь героем, Вадим.

Качая головой, Марк улыбнулся. «Герои не умирают — герои возвращаются» — эта крылатая фраза в равной степени не относилась к обоим.

— Мы сделаем по-другому, — продолжил Сергей. — Следственную группу возглавляет полковник Баженов, все тот же Баженов, который расследовал дело о "Группе «Щит». Он прибыл в Новоград по сигналу следователя городской прокуратуры, стало быть, и обосновался там. Баженов не любит самодеятельности. Однако если Кавлис выступил в роли отца мальчика, а произошло это еще до приезда Баженова, полковник, как мне кажется, не пошел бы на такой шаг. Так, прикинем по времени, когда приехал Баженов и когда в «Новостях» прошла информация про мальчика... По идее, все сходится. Не ошибусь, если предположу, что следователь прокуратуры на себе испытал недовольство опытного московского сыщика. Только вот не возьму в толк, почему существует такой слаженный тандем: кто-то из прокуратуры, скорее всего старший следователь, и Николай Кавлис. Что-то должно связывать их: или дружба, или родство. Ладно, пока оставим это. Главное, это недовольство Баженова.

— Откуда ты можешь знать, что он недоволен?

— А что, по-твоему, следователь должен прыгать от счастья, узнав, что к делу, которое он ведет, привлечен человек с улицы? Вот этот факт нам на руку. Поможет нам все тот же пацан, наш маленький врун.

— Каким образом?

У Марка был план. Кавлис и маленький беспризорник, вставшие на его пути, порой доводили настоятеля до бешенства, однако внешне он ничем не выдавал свое состояние. Если он не в силах рассчитаться с майором спецназа, то беспризорник полностью в его власти. Прежде чем отдать его чеченцам, он отыграется на нем. Заодно и на Кавлисе. И на Вахе, который в подарок от Марка получит беспризорника; он может возить его по ярмаркам, предлагая купить. А Кавлис, когда получит сообщение о том, что...

Марк внимательно посмотрел на Ещеркина.

— Пока за пацаном не приехали люди Бараева, заставь его покричать, Вадим. Чтоб он скулил, как собака. В камеру прихвати магнитофон, запиши, как он орет, просит о помощи. Кассету переправим Кавлису. На пленку нужно наговорить, что завтра ровно в 16.00 мальчик будет покойником. И все — никаких предложений о выкупе и так далее, понял? И пусть Кавлис страдает ровно настолько, насколько дорог ему этот беспризорник. Все, точка. — Марк недовольно покачал головой. — Если бы не деньги Вахи, которые мы ждем, не сидели бы и не разрабатывали планы относительно Кавлиса. Жалею об этом, но ничего не поделаешь.

— А что, если люди Бараева не привезут деньги?

Сергей заиграл желваками. Это был прямой ответ на вопрос Ещеркина. И Вадим задал еще один:

— А что с пацаном?

— Если Ваха не сдержит слова, с пацаном, естественно, будем кончать — зачем он нам? Отпускать его нельзя. Если сдержит — уедет с ними.

Вставая, Ещеркин спросил:

— Какое время указать на пленке?

— Я же сказал: четыре часа дня. Чеченцы приезжали к нам четыре раза и всегда в одно и то же время. Думаю, и в этот раз не поступятся своей пунктуальностью. Хотя смешно, ей-богу.

— Ладно, Сергей, пойду пообщаюсь с пацаном. Придется напомнить ему, что однажды он укусил меня.

* * *

Санька пришел в себя, когда на дворе была уже ночь. Узкое оконце было абсолютно непроницаемым. Через открытую «кормушку» падал желтоватый свет от лампы.

Санька хотел было встать с лавки, но острая боль резанула живот, и он замер, сдерживая даже дыхание. Неподвижно полежав минуту или две, рискнул приподнять майку. Живот пугал своей фиолетовой чернотой; его буквально зажгло при одном только воспоминании о заике.

— Садист... — простонал Санька, делая неимоверные усилия сесть на лавке. Превозмогая боль, с большим трудом ему удалось приподняться на локтях и свесить одну ногу. Потом он сел, глядя с тоской на темнеющее окно. Теперь не было и речи, чтобы предпринять очередную попытку к бегству.

Но Санька никогда не сдавался. Он не мог видеть своего лица, но отчетливо представил его: бледное, с покрасневшими глазами и искусанными в кровь губами. Вчера он невольно помогал Ещеркину, кусая от боли свои губы. А тот методично наносил ему удары в живот. Бил пальцами, с оттяжкой, с ума можно было сойти от боли. И мальчик каждую секунду думал: вот она, последняя секунда, или я умру, или, наконец, меня перестанут избивать.

И он, срывая голос, кричал, просил не бить его, спрашивал, за что, звал Николая, мать, отца, которого не помнил... А его продолжали избивать.

Это он уже потом понял, зачем заика принес с собой магнитофон, а вначале с недоумением смотрел, как тот, демонстративно вставив кассету, нажал сразу две клавиши. И с хищной улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, медленно приблизился. Так же неторопливо вынул из кармана две шелковые ленты, какими обычно наряжают свадебные машины, и, неожиданно ударив мальчика в грудь, повалил на лавку.

У пленника перехватило дыхание, он не мог даже дышать, не то что сопротивляться; а когда наконец отдышался, был уже связан.

И вот тут началось.

Заика долго тряс пальцами, словно чего-то выжидал, потом кистевым ударом в живот заставил мальчика закричать. Удовлетворенно улыбнувшись, ударил еще раз.

«Сволочь!» — вспоминал Санька. Сначала бил в одно место, потом стал охаживать по всему животу. И мальчик против воли, приподнимая голову, смотрел на руку, которая била его, на свой живот, который вначале покраснел, вздуваясь пузырем, потом стал синеть на глазах. Не мог не смотреть, практически видел, как умирает, вернее, как его убивают. И ничего не мог поделать, только просил о помощи и выкрикивал: «За что!!»

Потом заика подскочил к магнитофону и выкрикнул:

— Слышишь ты, «беркут»! Герой, мать твою! Слышишь, как подыхает твой выродок?! Я буду бить его до четырех часов завтрашнего дня. Ровно в четыре я прикончу эту бродячую собаку.

И снова оказался рядом. Опять помахал пальцами и продолжил избивать.

Санька смутно припомнил, что просил заику не бить его в живот, а порогам или в грудь, что он больше не может терпеть, но только подлил масла в огонь. Удары посыпались на него с удвоенной силой, видимо, до тех самых пор, пока сознание не покинуло мальчика. Но он был уверен, что заика продолжал издеваться над ним, когда Санька уже ничего не чувствовал.

Пленник кое-как добрался до ведра в углу комнаты и, боясь увидеть кровь, помочился.

Слава богу, нет.

Мальчику немного полегчало.

Он вернулся к лавке, но так и не решился прилечь, хотя ноги еле держали его, а в голове постоянно меркло. Чувствовал, если ляжет, то вставать будет еще тяжелее, чем в первый раз.

Пленник прошелся по камере раз, другой. Потом намеренно ускорил шаг. Вначале острая, боль стала потихоньку отступать. И чем больше он ходил, тем меньше болел живот.

Захотелось пить. На привычном месте увидел алюминиевую кружку. Вода оказалась прохладной, видимо, недавно принесли. Смекнув, мальчик приложил ее к животу. И словно попал под ледяной душ; даже сердце на миг зашлось, так стало ему легко.

Он тут же отвернулся от двери: вдруг заика стоит сейчас и наблюдает за ним, а у него на лице написано блаженство. Еще подумает, что Саньке хорошо, приятно после побоев.

«Сволочь!» — снова обругал он заику. На магнитофон записал. Видно, Коля встал им поперек горла. Ох и взбесится Колян, когда послушает запись!..

Нет, зря главарь со своим заикой вздумали шутить с Николаем.

— Зря, — неожиданно для самого себя вслух произнес Санька и опасливо покосился на дверь. Потом подумал, что мог вчера под шумок, когда заика бил его, назвать адрес, ну, где он находится: монастырь, мол, о котором упомянул главарь, секта, монахи. И даже представил, как все это могло выглядеть.

Вот заика стукнул его в живот, а Санька, косясь на магнитофон, кричит: «Уйди, сволочь сектантская! Плевал я на тебя с твоей монастырской колокольни, монах нехороший!»

А что, Колян мог сообразить. Быстренько проверил бы все монастыри в округе, отыскал заику и бородатого главаря.

Он поднял кружку от живота и отхлебнул воды. И снова повторился, прищурившись на дверь:

— Ох, зря...

* * *

И снова Марк в раздумье, опять борются в нем два человека: осторожный и мстительный.

На столе, готовая к отправке, лежит кассета с записью. Марк прослушал пятиминутный отрезок, и мстительный человек в нем остался доволен работой Ещеркина: пленник орал как резаный, как раз то, что нужно; Кавлис придет в восторг от прослушивания.

Осторожный человек, живший в Сергее Марковцеве, все время с сомнением качал головой, спрашивая: «А надо ли?» На такой простой, а самое главное, не совсем уместной операции можно крупно погореть, причем совершенно случайно. А Ещеркин, мать его, готов вручить кассету лично в руки Кавлиса. Глупый... Да, майор не знает, что Вадим поднаторел в рукопашном бою, но ему необязательно опускаться до таких мелочей. Он не будет прыгать и кричать, вставать в стойку, просто с места возьмет Ещеркина, камнем свалится ему на голову и вырвет глаза. Тем более есть за что.

Когда в комнату к нему вошел Ещеркин, перед настоятелем образовалась коричневатая, поблескивающая на свету груда ленты.

Вадим ухмыльнулся и вышел.

Глава 20

72

Баженов и Седов все утро провели над решением непростой задачи. В этом деле были, несомненно, положительные стороны, в частности, наружу всплыли деньги, доподлинно установлена личность человека, стрелявшего в члена "Группы «Щит». Но сержант милиции Зубков был то ли ненормальным, то ли близок к помешательству. Свидетель, в чьи показания ни Баженов, ни Седов не поверили, говорил одно, подозреваемый же молчал до тех пор, пока что-то из показаний свидетеля не доходило до него. Делалось это намеренно, так как его поведение говорило о том, что сержант Зубков выгораживает свою подругу Дарью Котлярову. Складывалось впечатление, что стреляла из пистолета она, а Зубков был только очевидцем.

В качестве свидетелей были допрошены родители Котляровой. Мать девушки закатила в кабинете следователя истерику, крича, что знала, чем закончится знакомство ее дочери с этим убийцей; что у него на лице написано, кто он такой. Больше ничего вразумительного она не сообщила.

Ее супруг, по выражению Седова, оказался «вареным». Ну выпили, ну видел у него пистолет, ну потом они ушли, дочь ничего не сказала. Подавленная ли была в последние дни? Наверное, подавленная. Да нет, стопроцентно подавленная. «А может, показалось?» Ну, может быть, показалось...

Потом вдруг в аэропорту обнаружили труп майора милиции Маханова, по его просьбе капитан Прытков наводил справки о гражданине Шепелеве (он же Кавлис, он же бывший и так далее). Маханов был почти в руках следствия, но удивительным образом превратился в труп со сломанными хрящами горла и аккуратной дыркой в области сердца.

На телефонной станции, где пытались выяснить номер абонента, связавшегося в определенное время с Махановым, толком ничего не узнали. Мало того, что после звонка прошло около часа — это с момента запроса на АТС, так еще внесло путаницу то обстоятельство, что звонок прошел через коммутатор. Казалось, обнадеживающий факт, но и он растаял как дым. Вот если бы можно было заранее подготовиться к звонку...

Надо отдать должное Аксенову и его помощнику, сработали они оперативно, но опоздали минут на пять-десять. Опять же они не могли знать, что Прытков проявляет не личную инициативу, интересуясь адресом Шепелева, а действует по личной просьбе начальника, который, испытывая дефицит времени, срочно отправился на отдых.

Да, приходилось признавать, что пока еще ничего толкового сделано не было, но в запасе у москвичей был неплохой вариант с Кавлисом. Именно на эту тему, уединившись, и беседовали сегодня Баженов и Седов.

После был напряженный разговор с начальником РУОПа, который в заключение ехидно заметил: «Наконец-то, Николай Николаевич, до вас дошло, что инициатива следствия в ваших руках». После определенных действий полковник и его коллега вошли в кабинет Аксенова.

73

Полковник Баженов и майор Седов появились в кабинете Аксенова, как показалось следователю, чересчур торжественно.

Седов остался стоять у двери, Баженов подошел к столу Аксенова.

— Дмитрий Иванович, срочно вызовите сюда Николая Кавлиса и его бывших сослуживцев — для них есть хорошие новости. Пусть приезжают всем составом.

От такого неожиданного предложения Аксенов на секунду замешкался. Прежде чем потянуться к телефонной трубке, он спросил:

— Вот как?.. А мне вы не расскажете о хороших новостях?

— Сразу же, как только вы вызовете сюда Кавлиса.

— Действительно что-то случилось? — спросил следователь, набирая номер брата.

— А вы как думаете?

— Алло, Николай? Срочно приезжайте в прокуратуру. Да, все... Да, есть... Остальное при встрече.

* * *

— Поехали, — отрывисто бросил Кавлис, положив трубку. — Звонил Аксенов, вызывает нас всем составом.

— Шпалеры брать? — спросил Зенин.

Николай на секунду задумался.

— Бери. — И бросил взгляд на Ловчака. — Женя, чего ты возишься?

— Хочу захватить диктофон Аксенова, врач просил передать ему...

Вот сейчас он вспомнил, что хотел сказать Аксенову, когда они с Логиновым неожиданно пришли к ним в гости. Даже не сказать, а просто передать вещь, которая принадлежала следователю.

— Ладно, захвати. — Кавлис подошел к Татьяне. Она побледнела после слов Николая, когда тот распорядился насчет оружия. И сейчас во все глаза смотрела на Зенина: тот спокойно приспосабливал пистолет за пояс брюк; за кожаный ремешок часов заткнул запасную обойму.

— Коля, я боюсь за тебя. — В ее глазах стоял откровенный страх.

— Ничего, все будет нормально. Прощаться не будем. — Он поцеловал ее в щеку и шагнул вслед за товарищами. От порога обернулся, обнадеживающе улыбнувшись: — Сегодня все закончится.

* * *

Аксенов положил трубку.

— Так что же все-таки случилось, Николай Николаевич?

— Ничего особенного, — пожал плечами Баженов, — обычное задержание силами спецназа РУОПа.

— Так... — нахмурился Аксенов. — Я ничего не понял. Задержание кого?

Баженов чуть помедлил, решая, ухмыльнуться или нет. Сообразив, что лишние гримасы ни к чему, ответил:

— Николая Александровича Кавлиса и его сослуживцев. В здании прокуратуры или возле него они не станут оказывать сопротивления. Брать бывших спецназовцев в жилом доме, честно говоря, не хочется. Они сдадутся, никуда не денутся, но вот лишний шум, риск, что могут пострадать соседи, все же присутствует.

Аксенов побледнел. Вступать в полемику с полковником управления по борьбе с организованной преступностью нет никакого смысла, тем более что у того практически неограниченные полномочия по этому делу. Другой вопрос: обоснованно или нет действуют московские сыщики. Скорее всего — да. Наверняка у них есть и санкция на арест Кавлиса, которую выдал генпрокурор, — новоградский законник скорее всего оставался в неведении.

— У вас есть повод для задержания Кавлиса? — спросил Аксенов, справившись с волнением.

— Дмитрий Иванович, — Баженов улыбнулся явно через силу, — а вы сами как думаете?

— Думаем мы все примерно одинаково — механизм головы, насколько мне известно, у всех людей работает по одному и тому же принципу. Только вот мысли порой идут в разных направлениях.

Баженов развел руки в стороны.

— Мне больше нечего добавить к сказанному.

Аксенов на всякий случай спросил:

— Вы поставили в известность прокурора города?

— Это не в моей компетенции. Скорее всего его предупредили телефонным звонком из Москвы. Кстати, хорошо, что вы напомнили об этом, мне нужно переброситься с прокурором парой слов.

Баженов вышел.

Седов остался стоять на месте: руки сложены на груди, взгляд холоден.

Аксенов подумал, что Николай никогда не простит ему предательства. Сам, своим голосом вызвал, чтобы надеть наручники.

Буквально через пять секунд после ухода Баженова в стане предателей прибыло. Измены от своего помощника, с которым проработал долгое время и даже сдружился, Аксенов никак не ожидал.

С неприличным хохотом Прокопец ударил ладонью по крышке стола.

— Нет, ну надо же, насколько я оказался прав! — Глаза блестят, нахальный взгляд неприкрыто обращен к начальнику. Потом как-то заискивающе скользнул на Седова. — Я давно подозревал Кавлиса, нутром чуял, что он замешан в этом деле. Если бы вы, Дмитрий Иванович, не давили на меня в качестве родственника Кавлиса, я бы давно вывел его на чистую воду.

Аксенов сжал кулаки.

— Когда я на тебя давил? Отвечай! — Не сдержавшись, грохнул кулаком по столу.

Прокопец послал взгляд на Седова, потом указал глазами на начальника: «Вот видите?..»

— Постоянно, — отрезал он. — Просто у меня руки были связаны. У меня давно лежит интересный материал на Кавлиса, но я боялся держать его в кабинете; и сейф у нас с вами один на двоих. — Прокопец послал заискивающий взгляд на майора и пояснил: — Аксенов мог увидеть нежелательные материалы на Кавлиса, которые я собирал по личной инициативе, и уничтожить их. Потом меня самого — руками брата. Я боялся — да, но сейчас нет никакого смысла скрывать. Московским сыщикам интересно будет посмотреть на компромат.

«Вот гнида! — обругал Аксенов помощника про себя, в бессильной злобе качая головой. — Пригрел змею на груди».

— У тебя ничего не может быть против Кавлиса, — сквозь зубы произнес он.

Прокопец недобро усмехнулся. Потом с ленцой, даже несколько устало произнес:

— Вы так думаете? Я могу также доказать, что лично вы, Дмитрий Иванович, старший следователь по особо важным делам горпрокуратуры, сами причастны к этому делу. Жаль, что материала у меня маловато для того, чтобы и вас привлечь к уголовной ответственности.

— Метишь на мое место? — нервно хохотнул Аксенов. — Молод ты еще. Только знай, сопляк, и вот майор Седов пусть послушает: нет у тебя никакого материала ни на меня, ни на Кавлиса.

Прокопец погрозил ему пальцем.

— Это вы так думаете, Дмитрий Иванович. Ровно через минуту я предоставлю материалы против вас московским сыщикам.

Прокопец резко встал из-за стола. Погромыхав ключами в кармане, он плечом отодвинул онемевшего Седова от двери.

— Они у меня в машине. Ровно через минуту, — он вздернул рукав пиджака, — они будут здесь. — И вышел из кабинета.

Взгляд Седова, устремленный на старшего следователя, говорил: «Не завидую я тебе».

«Я сам себе не завидую», — ответил он взглядом. Потянувшись к трубке телефона, услышал предупредительный окрик:

— Нельзя! Не трогайте телефон.

74

Прокопец быстрым шагом прошел коридор. На выходе из прокуратуры дорогу ему преградил здоровенный детина в штатском. Петя резко осадил его попытку заговорить:

— Отвали. Прокуратура. — И раскрыл перед ним удостоверение.

Первое, что бросилось помощнику в глаза, — два микроавтобуса с затемненными стеклами. Они стояли по обе стороны от главного входа в прокуратуру. Кто там, за тонированными стеклами, — можно было угадать с первого раза.

Вишневая «восьмерка» Прокопца стояла на площадке в двадцати метрах от здания прокуратуры, но помощник даже не посмотрел на нее, таким же быстрым шагом он прошел до угла здания. Перед ним открылся прямой участок дороги в пятьдесят метров, заканчивающийся дорожными знаками «пересечение с главной дорогой» и «уступи дорогу». На главной дороге, в пятнадцати метрах от перекрестка, стояла будка дорожно-патрульной службы. Еще издали Прокопец узнал знакомого сержанта Бычкова.

— Привет, Женя, — поздоровался Прокопец, издали протягивая руку. — Как дела?

— Дела у прокурора, — удачно пошутил Бычков.

— У меня к тебе дело, — начал следователь. — Перегороди въезд к прокуратуре.

— В смысле? — не понял сержант.

— Ну, поставь свою машину на пересечении с главной дорогой и никого не пускай туда, — пояснил Прокопец.

— А основание есть? — полюбопытствовал Бычков. — Придет указание — сделаю.

— А по дружбе? Всего на десять-пятнадцать минут.

Бычков приосанился.

— Мне семью надо кормить, Петро. По этой дороге не только граждане ездят, но и высокие чины. Их тоже не пропускать? Или сортировкой заниматься?

— Сортировкой. Остановишь «Мерседес» — черный, последней серии...

Лицо у сержанта вытянулось. Не дослушав работника прокуратуры, он насмешливо произнес:

— Нет, брат, лучше я своего шефа, начальника ГАИ, тормозну. А ты чего в такой мороз в одном пиджаке?

Прокопец понял, что теряет время. Чуть подумав, он сказал:

— Я сейчас.

«Восьмерка» завелась с полоборота. Молодой следователь подъехал к знакам у дороги и, развернув машину, перегородил узкий проезд.

За его действиями с тревогой наблюдал сержант Бычков. Когда двигатель «Жигулей» заглох, сержант, тихо матерясь, чуть ли не строевым шагом направился к Прокопцу.

— В чем дело, гражданин?! — официально обратился он, играя желваками.

— Да вот, машина заглохла, — сокрушенно качая головой, ответил следователь и открыл капот. Покачав головой, вытащил загодя припасенный молоток. — Пожалуй, тут без серьезного инструмента не обойтись. — Не глядя на изумленного сержанта, Прокопец снял крышку трамблера и грохнул молотком по бегунку. — Ё-моё... — подражая персонажу из телерекламы, проговорил он. — Что ж я наделал-то?..

— Да я на тебя протокол составлю, — прошипел Бычков. — Фамилия!

— Лотерейкин, — отозвался Прокопец.

Оставив сержанта и машину, которую поставил на ручной тормоз, следователь бегом направился ко второму въезду к прокуратуре, находившемуся за сто пятьдесят метров от этого места. Он подумал о том, что можно было бы и не курочить трамблер, но в этом случае исчезла бы театрализация его действа. А так все получилось очень эффектно, довольно улыбался следователь.

«Успею, — думал Прокопец, то и дело оглядываясь. — Должен успеть». Он не знал, по какой дороге поедет Кавлис, но одну из них он надежно перекрыл. Ненадолго, но времени хватит. По звонку Аксенова Кавлис мешкать не будет, поспешит за «хорошими новостями». Только бы Седов с Баженовым не хватились помощника следователя, в этом случае они сами перекроют обе дороги, поджидая Николая.

«Нет, все равно успею».

Прокопец улыбнулся, представив себя на месте Аксенова: вот это он обрадовал парня!

* * *

Шура хотел повернуть направо, но проезд оказался закрыт. Водителю показалось, что сержант, машущий жезлом, как-то особенно зло посмотрел в сторону роскошной машины Евсея Кришталя.

— К прокуратуре можно подъехать с другой стороны, — посоветовал Кавлис.

— Я знаю, — отозвался Шура, пропуская легковушку, чтобы снова влиться в поток. — Столько профессионалов развелось, — пробурчал он, покосившись на вишневую «восьмерку».

На пересечении с Юбилейной улицей на дорогу неожиданно и смело шагнул худощавый человек, несмотря на мороз — в одном костюме. Привлекая к себе внимание пассажиров «Мерседеса», он посылал им недвусмысленные жесты.

— Останови, — приказал Кавлис водителю и обернулся к приятелям. — Это Прокопец, помощник Аксенова. Похоже, поджидает именно нас.

— Не нравится мне это, — качая головой, произнес Зенин. Открывая дверь со своей стороны, он подвинулся, давая место следователю.

Прокопец с ходу отдал приказание водителю:

— Давай прямо, не сворачивай.

Шура вопрошающе взглянул на Кавлиса: «Кого из вас теперь слушать?»

— Давай, давай, — поторопил его Прокопец. — Прокуратура. Тебе тоже «корочки» показать?

— Мне не надо, — ответил водитель, выруливая на дорогу. — Покажешь моему хозяину, типун мне на язык.

— Что случилось, Петро? — спросил Кавлис, глядя на возбужденное лицо следователя. — Тебя Дима послал?

— Думаю, еще как послал, — согласился Прокопец. — Только вслух не решился — руоповец рядом стоял.

— Куда ехать-то? — грубо осведомился Шура.

— Подальше отсюда, — пояснил Прокопец. — Как можно дальше. Короче, Николай, тебе и твоим приятелям московский РУОП плетет лапти. И связано это с делом по "Группе «Щит».

— А при чем тут мы?

— Хотят выехать на вас. Прямых доказательств у них нет, нет и косвенных, но нервы попортят. Возле прокуратуры вас ждут бойцы СОБРа — вот такие дела.

Соображая, Кавлис наморщил лоб.

— Димка в курсе?

— Сейчас да. А вот когда звонил тебе, ни о чем не догадывался. Баженов и Седов — еще те провокаторы. Им не то что дело выгодно потянуть, а проявить инициативу. Детали додумывай сам.

Кавлис кивнул. Пристально вглядевшись в следователя, спросил:

— У тебя какая машина, Петро?

Прокопец понимающе ухмыльнулся:

— Вишневая.

— Попадет тебе.

— Наверное... — Он согласно кивнул, но так и не смог согнать с губ самодовольной улыбки. — Короче, мужики, мне с вами не резон надолго оставаться. Недавно я одному предлагал явиться с повинной — он не захотел. А мне придется. Чем быстрее, тем лучше. Шефу там одному нелегко. Давай, друг, — обратился он к водителю, — прижимайся, высадишь меня.

Ловчак, сидевший у левой двери, протянул Прокопцу диктофон Аксенова.

— Передай следователю, — попросил он.

— Откуда он у тебя? — Прокопец узнал диктофон начальника: крышка кассетоприемника была изрядно поцарапана, дочь следователя, Ольга, прилепила на нее наклейку от жвачки, Аксенов долго потом счищал ее.

— Врач отдал. По просьбе Аксенова он хотел задать Авдонину несколько вопросов о мальчике.

— Задал? — машинально спросил Прокопец, всматриваясь в полупрозрачную крышку: на приемной катушке было приблизительно около десяти минут записи, так на взгляд определил следователь.

На этот вопрос Ловчак пожал плечами:

— Если и задал, то Авдонин ему ничего не ответил. Иначе Аксенов был бы в курсе их разговора.

Прокопец вынул из диктофона кассету и протянул Кавлису.

— Ну-ка, Николай, включи магнитолу. Послушаем, что там говорил врач Авдонину.

Кавлис перемотал пленку на начало и включил воспроизведение.

Вначале слышалось лишь шипение пленки, затем четкий и громкий голос Марата:

«Андрей... Все хорошо. Я снова рядом с тобой».

— Это голос Марата, — пояснил Ловчак.

Прокопец приложил палец к губам: «Тише».

«Андрей, ты должен ответить мне на один вопрос: что говорил тебе мальчик, которого ты вез в машине? Нет, с ним ничего не случилось, он даже не пострадал. Всего несколько слов, Андрей».

Магнитофон около двух минут воспроизводил только тишину. Потом до приятелей донеслись какие-то ритмичные щелчки, которые вскоре были опознаны, как шаги. Затем приятный женский голос:

«Марат Киримович, вас к телефону».

— Это Катя, — узнал по голосу медсестру Ловчак. — Как раз она дежурила в тот день.

Динамики исправно передали, как вышел из палаты врач.

— Он не выключил диктофон, — начал было Зенин, но Прокопец вскинул руку:

— Тихо! Слушайте.

«Я вез мальчика», — прозвучал слабый, едва различимый голос.

Кавлис тут же прибавил громкость.

«Ему угрожали... Держали в плену... В церкви... Он сбежал... Он просил отвезти его в больницу... Нет, сначала в милицию... Потом в больницу...»

Зенин резко повернулся к Ловчаку.

— Что ж ты, хохлятская твоя рожа, молчал все это время?!

— Откуда я знал?

— Эх ты, коник, в бога матерь! Где тут в вашем Новограде церковь? — спросил Зенин следователя.

— Стоп! — Прокопец попросил тишины. — Недалеко от места ДТП, в котором пострадали Авдонин и мальчик, есть монастырь. Я с картами работал, знаю точно. Настоятель там — кажется, отец Сергей, тоже имеет джип. Эту информацию сообщил поселковый участковый инспектор. Так, о чем еще он рапортовал?.. — следователь потер лоб. — А, фамилию настоятеля монастыря назвал. В миру тот — Марковцев.

— Вы проверяли его? — спросил Кавлис. Эта фамилия говорила ему о многом. Подполковник ГРУ Сергей Марковцев запросто мог быть тем человеком, которого ищут правоохранительные органы. Так же, как и Марк о нем, он слышал о Марковцеве. И Кавлис, как Баженов с помощником, тут же отбросил вероятность совпадения имени и фамилии настоятеля монастыря с бывшим офицером спецназа. — Вы проверяли настоятеля? — повторил он вопрос.

Прокопец покачал головой.

— Побоялись.

— А сейчас не боишься? — спросил Зенин.

— В каком смысле?

— В прямом, — объяснил Михаил. — Если даже ты доложишь, как полагается, на твою информацию положат большую корягу. А перед этим посадят в камеру — за соучастие. Понял? Потом — как в кино: все, что ты скажешь, будет обращено против тебя. А если начнешь разговор про монастырь, тебе тотчас вызовут священника — для причастия.

— Я могу прояснить картину, — добавил Кавлис. — Сергей Максимович Марковцев — подполковник ГРУ в отставке. Сейчас я уверен, что именно он возглавляет отряд боевиков «Щита».

— Черт бы побрал Баженова!.. — простонал Прокопец. — Теперь дело полностью под его контролем, у него санкция генпрокурора. Что будем делать, мужики?

— Молиться, — отрезал Зенин. — Место я знаю. — «Беркут», не мигая, уставился на следователя. — Ты с нами или против нас?

Прокопец кивнул: то ли с вами, то ли против.

Зенин повторил его жест и полез в карман.

— Один лишний, — сказал он, вкладывая в руку следователя «ТТ». — Стрелять умеешь?

— Я работаю в прокуратуре, — безжизненным голосом проговорил Прокопец. — Кто из вас не знает этого?

Теперь об этом знал даже водитель Кришталя — Шура. Он беспрепятственно развернулся, привычно наблюдая, как грузному «Мерседесу» уступают дорогу, взяв направление на южное шоссе. К монахам-спецам и следователю прокуратуры добавилось еще и оружие. Но Шура за свою совместную работу с Евсеем Кришталем повидал столько стволов, что на пистолет вообще не среагировал. Одним словом, непрофессионал. Так же непрофессионально он игнорировал красный свет светофоров. «Гони!» — приказал ему следователь прокуратуры, держа наготове удостоверение. В городе их вряд ли остановят, но вот на загородном кольце работниками ДПС досматриваются почти все машины, включая и «Мерседесы».

75

За пять минут майор Седов раз десять бросал взгляд на часы: «Куда же подевался помощник следователя?» Потихоньку в нем нарастала обеспокоенность. И чем больше он мрачнел, тем светлее становилось лицо Аксенова. «Петя, предатель, посадят тебя. Вместе со мной, в одну камеру».

В кабинет вошел Баженов, бросил вопросительный взгляд на помощника. Тот так же молча кивнул на пустующее место другого помощника: оба оказались не на высоте.

— Где Прокопец? — спросил москвич.

— Спросите об этом у майора Седова, — ответил Аксенов. — По-моему, майор послал его за какими-то материалами против меня.

— Вы отстранены от ведения дела, — как бы между прочим заметил Баженов. — Так где Прокопец?

— Поскольку я отстранен, то на вопросы отвечать не намерен. Однако следует заметить, что, кроме этого, у меня есть еще несколько дел, так что не будем мешать друг другу. А все вопросы — к майору Седову. Ваш помощник в сговоре с моим.

Аксенов вынул из сейфа папку и демонстративно углубился в чтение.

Баженов смерил Седова тяжелым взглядом и стремительно покинул кабинет.

Внизу его ожидал заместитель Новоградского РУОПа майор Кабанов.

Полковник задал ему глупый вопрос:

— Не подъезжал?

Кабанов на всякий случай посмотрел на фотографии Кавлиса, Ловчака и Зенина.

— Не было, — ответил он. Как ему показалось, во множественном числе.

«И не будет, — сверкнул глазами Баженов. — Надо было брать Кавлиса и его команду в квартире».

— Распределите людей на выездах, — распорядился он. — Будьте начеку, помните, кого будут брать ваши люди.

Он проводил глазами микроавтобусы, разъехавшиеся в разные стороны. Справа от прокуратуры наблюдалась сутолока: кажется, с дороги убирали какую-то машину. Баженов поспешил в ту сторону. В отличие от Аксенова и его помощника полковник не знал, на какой машине приедет Кавлис. Скорее на попутной, думал он, принимая во внимание сведения о том, что Николай Кавлис не имеет машины; Зенин прибыл в Новоград на самолете, Ловчак — на поезде. «Кажется, — нахмурился он, — Татьяна Шепелева тоже не имеет личного транспорта».

На вопрос: «Что тут происходит?» — сержант Бычков, всмотревшись в удостоверение полковника милиции, отрапортовал:

— Петр Прокопец из прокуратуры поставил машину поперек дороги, с помощью молотка вывел из строя зажигание, поставил автомобиль на ручной тормоз, закрыл двери...

Баженов не дослушал его. А зря: многословный Бычков намеревался далее сообщить, что следователь прокуратуры интересовался черным «Мерседесом» последней серии. Откровенное пренебрежение полковника задело сержанта, он долгим ненавидящим взглядом провожал московского сыщика.

«Сработал на два с минусом», — думал Баженов. Практически он учел все, включая явную заинтересованность Кавлиса к делу, его оперативность, даже его профессионализм: поджидали майора-"беркута" и его крылатых товарищей опытные бойцы отряда быстрого реагирования. Сама операция носила спешный характер, но именно быстрота позволяла надеяться на благополучный исход. Потяни Баженов время, до Кавлиса могла дойти информация о планах Баженова. Об этом майору мог сообщить Аксенов. А сейчас выясняется, что и его помощник тоже. Однако с этого времени лейтенант юстиции Прокопец перешел в иное качество: сообщник.

Верил ли он в то, что задумал, Баженов не знал. Однако, как правильно заметил Прокопец, сейчас в актив себе полковник мог занести только инициативу. Получая инерцию собственно от действия, следствие могло выйти на окончательную прямую. К одному прилипнет другое, кто-то успокоится, кто-то засуетится, но так или иначе обозначит себя.

Когда следственные действия заходят в тупик и в работе наступает нежелательная для руководства пауза, расцениваемая как некомпетентность детектива или его халатное отношение к работе, обычно применяется прием, называемый инициативой. Его и применил Баженов по отношению к Кавлису. Он рассчитывал взять Николая под стражу, отрапортовав в Москву, что им арестован предполагаемый руководитель треклятой группировки. Основания — десятки совпадений, из которых даже неопытный следователь сделает соответствующие выводы: Кавлис нашел труп члена «Щита», обратил внимание на удостоверение на фотографии, предложил свою помощь, активно включился в работу и так далее. (Единственное, что обошлось в этом трудном деле без Кавлиса, — это в какой-то мере счастливое задержание сержанта Зубкова.) Но, заведомо зная, что Кавлис никак не мог быть причастен к "Группе «Щит», выгодно ли это следствию? Вот эта, казалось бы, ненужная инициатива выгодна? Вместо одного реального тома двадцать — это нормально? К чему такие перегрузки следователю, когда есть множество приемов обойти стороной ненужную волокиту? Что, следователь поставил перед собой задачу собрать в одном деле все преступления за последнее десятилетие? И раскрыть?

Ответ тот же, что и сама задача: инициатива.

Своеобразная тактика, она не раз приводила к успеху полковника Баженова, почти никогда не давая сбоев. Позже, возвращаясь к раскрытому таким образом делу, сыщик удовлетворенно замечал, что выбранная им тактика являлась оптимальным вариантом как по качеству, так и по времени. До тех, кто невольно играл роль серых лошадей, ему не было никакого дела. Перед кем-то просто извинялись, кто-то продолжал мерить шагами камеру следственного изолятора, по чистой случайности оказавшись замешанным в другом деле. Так же или почти так обстояло дело и с Кавлисом.

Поразмыслив, Николай Николаевич прибавил к выставленной оценке полтора балла — на сегодняшний день его работа оценивалась на тройку. Во-первых, он заставил отставного майора действовать — или бездействовать, что именно, покажет время. Во-вторых, выявил круговую поруку в местной прокуратуре, явную утечку информации, людей, которые занимались этим. Его это дело или нет, опять же покажет время. И снова на первый план выходит инициатива; следствие обрастает все новыми черно-белыми фактами, приобретает все больший размах: новые фигуранты, показания, отказ от дачи показаний, лжесвидетельствование и прочее, прочее.

Сейчас Баженову ничего другого не оставалось, как ждать. Полковник чувствовал, что события вскоре развернутся полным ходом и приведут к нужному результату. Приказом генпрокурора, отстранившего Аксенова от ведения этого дела, ответственность целиком легла на плечи Баженова. Отступать некуда.

Позже, подумал Баженов, придется сказать Кавлису, что он шел на эти вынужденные меры ради самого Николая, пресекая вероятную возможность его личной боевой инициативы. А может, ничего не придется говорить...

76

Постовой красиво указал жезлом на место возле себя. «Мерседес» остановился точно в указанном месте. Ознакомившись с удостоверением Прокопца, постовой разрешил следовать дальше.

Все, теперь вплоть до пятидесятого километра на пути не будет ни одного поста.

Прокопец мысленно вспоминал карту: населенный пункт Курени, по другую сторону, почти напротив, съезд на грунтовку, петляющую вплоть до Свято-Петрова монастыря. Когда был мальчишкой, родители как-то заезжали в заброшенную обитель, но в воспоминаниях почти ничего не осталось. Помнил только, что шел дождь, заросшие кустарником окрестности выглядели так же мрачно, как и сам монастырь, который казался мальчику тяжелым: вот-вот надломятся красные камни у основания. Да еще монастырское кладбище. Близко он не подходил, но металлические кресты с затейливыми перекладинами подействовали на него угнетающе.

Впереди показался знак, означающий населенный пункт. «Курени», — прочел Прокопец. Машинально отметил, что скорость движения не должна превышать шестидесяти километров в час. Так же непроизвольно бросил взгляд на панель приборов. Незнакомый Шура пер со скоростью, в три раза превышающей норму. Странно, но скорости в салоне не ощущалось. Вообще Петру казалось, что они едут не слишком быстро.

— Сбавляй обороты, — попросил он водителя.

У-ух — отозвалось тут же под днищем, и «Мерседес» на выключенном сцеплении потихоньку стал замедлять скорость.

— Так, вот этот поворот, — следователь подался вперед, показывая рукой. — Сворачивай.

— Сколько до монастыря? — спросил Кавлис. Он смотрел на заснеженную дорогу, совсем недавно по ней, задыхаясь, спешил маленький беглец. За ним, надрывно вспарывая ночную тишину, следовал джип.

— Около пяти километров, — ответил Прокопец.

Кавлис кивнул:

— Скоро будем на месте.

Со своего места подал голос водитель:

— Совсем недавно тут проезжала какая-то машина.

Николай уже обратил внимание на следы от протекторов, оставленные на запорошенной снегом дороге, но пока не мог определиться, ведут они в монастырь или в обратную сторону. Однако очередная неровность, на которой слегка скользнул неизвестный автомобиль, сказала ему, что двигался он по направлению к монастырю.

Зенин тронул Петра за плечо.

Лейтенант обернулся.

Михаил передернул затвор пистолета и снял его с предохранителя.

— Делай, как я, — посоветовал «беркут».

— Мужики, — спросил Прокопец, последовав его примеру, — а мы уверены в своих силах?

Зенин беззвучно рассмеялся.

— Двум смертям не бывать, — успокоил он Петра.

— Ну хоть какой-нибудь план у нас есть?

— Лично у меня, — подал голос водитель, — все запланировано заранее. У меня есть жесткая инструкция от шефа: ставить машину как можно дальше от места перестрелки. Он и его машина боятся шальных пуль. Равно как и шальных людей. — Он покосился на Николая. — У нас же не «Питер-билт», в конце концов!

— Все, — резко оборвал его Кавлис, — сосредоточились. Женя и Михаил действуют самостоятельно. Петро идет в паре со мной. Обращаюсь лично к нему: работаем против профессионалов. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — ответил Прокопец.

— Сколько осталось?

— Три километра.

— Так, пора звонить Баженову, теперь ни ему, ни нам отступать некуда. — Кавлис набрал на сотовом телефоне номер Аксенова. — Дима, это Николай. Дай мне Баженова... Николай Николаевич, добрый день. Кавлис. Слушайте и не перебивайте. Я в курсе насчет отряда быстрого реагирования, который вы хотели задействовать против меня и моих людей. Срочно направляйте бригаду в район поселка Курени, это примерно 50-й километр южного шоссе. В пяти километрах слева от поселка находится монастырь, его настоятелем является бывший руководитель спецподразделения ГРУ «Ариадна» Сергей Марковцев. Думаю, это имя скажет вам все. — Кавлис посмотрел на часы: — Ровно в 15.22 силами своего отряда я приступаю к операции по освобождению заложника. Присоединяйтесь, — Николай отключил связь. — Сколько осталось?

— Полтора километра. Может, теперь есть смысл подождать спецназ? — нерешительно спросил Прокопец.

— Порой не хватает каких-то секунд. К сожалению, такое случается. Так что никого ждать не будем. Все, Шура, останавливай машину. Если услышишь выстрелы, дави на газ, остановишься метрах в ста от монастыря.

Водитель скривился, но послушно кивнул.

Кавлис ждал от него именно этого жеста.

— Выходим.

Три открытые двери выпустили «беркутов», последним на мороз вышел Прокопец. Водитель торопливо снимал с себя куртку.

— Эй, прокуратура! Надень, замерзнешь. — И бросил куртку на снег.

Прокопец кивком головы поблагодарил его и поспешил вслед за напарником.

* * *

Баженов посмотрел на часы: ровно 15.22. Кавлис буквально припер его к стене, нет ни одной минуты для обсуждений, докладывать в Москву придется из машины.

— Мне нужна карта местности, — сказал он Аксенову, — района Курени. Есть у вас такая?

Следователь покачал головой.

— Сделаем проще. Я тотчас свяжусь с поселковым участковым, он выедет вам навстречу или будет ждать на развилке южного шоссе и дороги, ведущей в Курени.

— Пусть ждет. — Баженов кивнул Седову: — Пошли, Олег, на званый обед. Правда, угощать нас собираются крутой кашей.

«А ты как думал? — усмехнулся Аксенов, провожая полковника взглядом. — Сам же и заварил ее».

Участковый оказался на месте. Выслушав Аксенова, он поспешил на встречу с отрядом быстрого реагирования.

Следователь подошел к окну, нервно хрустнул пальцами. Подышал на окно, смахнул влагу ладонью. Видел, как внизу, уступая место Баженову, из машины вышел майор Кабанов. Седов разместился в другой машине. Оперативная легковушка местного РУОПа — шестая модель «Жигулей», загодя включив проблесковые маячки и подвывая сиреной, первой выехала со двора. Следом за ней — два микроавтобуса с бригадой спецназа.

Глава 21

77

Прокопец еле успевал за «беркутами». Даже Ловчак с больной ногой был впереди него. Лейтенант хотел спросить Николая, не рано ли они вышли из машины, но предвидел ответ; «Шум двигателя может насторожить обитателей монастыря».

Следователь, сжимая рукоятку пистолета, просто не мог понять, что они будут делать дальше. Ну появятся, как ком с горы, перед монахами, крикнут: «Ложись!» или «Падай! Руки за голову!» Но там, если Николай оказался прав, профи, если и поднимут руки — чтобы произвести выстрел. А если заложник находится в самом монастыре, то успеют ли они?

Слова Кавлиса: «Действовать, исходя из сложившейся обстановки» — были понятны только «беркутам», для Прокопца они являлись туманом. Однако что-то просматривалось за ним. Обстоятельства могли сложиться таким образом, что вначале небольшому отряду придется вести разведку. А там, глядишь, и Баженов с СОБРом подоспеет.

Такой вариант устраивал следователя. Не мог он не устраивать и майора Кавлиса: тот не герой-одиночка, а профи, всегда выбирает оптимальный вариант. Если решит, что нужно дождаться основных сил, тем больше Петр будет уважать его.

Однако лейтенанту хотелось пострелять. Хотя бы для устрашения, в воздух. И его прельщала та мысль, что он будет брать агентов мощной криминальной структуры "Группа «Щит» — не провожать их, конвоируемых спецназом, глазами, а брать: с пистолетом в руке, под громкие хлопки выстрелов. Потом, раненный (а почему бы и нет?), он собственноручно щелкнет наручниками, грубо толкая в спину самого Марковцева: «А ну, пошел в машину!» За такое можно лет десять-пятнадцать в помощниках походить. Зато за спиной слышать: «Это тот самый Прокопец? Который Марковцева?.. А по виду не скажешь. Молодец парень!»

Невольно губы молодого следователя расплылись в улыбке. Нет, желательно взять бывшего подполковника ГРУ до прибытия основных сил. А когда силы прибудут, посмотреть на Баженова очень недвусмысленным взглядом.

Включая второе дыхание, Прокопец достал вначале Ловчака, потом побежал вровень с Кавлисом.

Николай бросил взгляд на часы: четыре без четверти. В свое время, когда группе Кавлиса предлагали специалиста по переговорам с террористами, майор всегда отказывался, он сам вел переговоры. Хорошо ли, плохо ли, заканчивалось все мирно или штурмом, но террористы видели, иные по достоинству оценивали, что говорит с ними человек в черной маске и с оружием в руках. И некоторых это впечатляло настолько, что штурм начинался, собственно, с голоса руководителя группы. Порой специалист по переговорам выглядит обычным конферансье, заучившим текст назубок, имеющим в своем словесном арсенале несколько удачных заготовок, способным ответить на любой вопрос террористов. Но все же именно «человек с ружьем», чьего лица террористы не видят, даже не могут представить его себе, говорит так, что к его словам следует прислушаться. И сделать выводы.

Сейчас Кавлис надеялся именно на переговоры, он ступит на территорию монастыря один, вызовет Марка. Они встанут на некотором отдалении друг от друга; но Кавлис не будет грамотно тянуть время, Марковцев не дурак, он, если захочет, постарается узнать от майора необходимую ему информацию. А Кавлис найдет, что сказать коллеге. Они будут объясняться на своем языке. А «беркуты» и Прокопец прикроют его.

Впереди, отсвечивая золотом, показался купол монастыря. До него было не больше двухсот метров. Всматриваясь, Кавлис продолжил бег, но каждую секунду готов был отдать приказ «рассыпаться», уйти с дороги, чтобы их не заметили.

Расстояние все сокращалось, а Николай пока не отдавал команды остановиться. Наконец, когда, по его мнению, их могли обнаружить, но еще не видя, что происходит на подворье, Кавлис поднял руку. И словно в ответ на его жест — с территории монастыря прозвучали несколько быстрых выстрелов, почти слившихся воедино.

Большая часть двора скрывалась за длинным сараем. Отрывисто и негромко Кавлис отдал приказ:

— Миша, Женя — в обход слева. Петро за мной.

Кавлис метнулся вперед, намереваясь обойти сарай с правой стороны. Он заслал патрон в патронник и снял пистолет с предохранителя. Ствол на уровне глаз, смотрит чуть вправо и вверх, глаза обшаривают окрестность.

Прокопец, хоть и времени было мало, попробовал держать оружие, как его старший товарищ. Но быстро понял, что ему так неудобно. Гораздо привычнее, что ли, для Петра было держать пистолет так же на уровне глаз, но ближе к плечу.

Маленькая группа уже сошла с дороги, таиться было бессмысленно, снег, скрипевший под их ногами, уже мог выдать их присутствие. Еще три шага. Перемахнув через низкий забор и едва показываясь из-за угла сарая, Николай выкрикнет: «Стоять! Вы окружены!» — и, еще не зная, слышит ли его Марковцев: «Сергей! Сопротивление бесполезно!» — именно так, по имени. А с другой стороны пистолетными выстрелами дадут о себе знать Михаил и Женя.

«Черт возьми... — Кавлис одним прыжком перемахнул через невысокий сугроб. — Совершенно неожиданная ситуация. А как было бы здорово вначале переговорить с Марком. И кто стрелял? Кто-то один. Очень быстро: выстрел — едва заметная пауза; два выстрела — еще одна пауза. И все повторилось».

Николай набрал в легкие воздух, чтобы выкрикнуть первое предупреждение, но со двора, теперь уже очень близко, снова прозвучали два выстрела — «ТТ», определился он, скорее всего кто-то из своих. Раздался короткий вскрик. Это, открывая огонь и по привычке матерясь, обнаружил себя Зенин. И вслед за ним выстрелил Женя Ловчак.

«Судя по всему, исходя из ситуации», — этот быстрый вывод сделал Прокопец.

И вот только сейчас, охватывая всю картину целиком, на подворье выскочил Николай. Мгновение спустя — следователь прокуратуры, готовый к ведению огня.

78

Помимо документа, удостоверяющего личность Хамида Биджиева как депутата Народного собрания Дагестана, что гарантировало ему беспрепятственное передвижение по дорогам России, кавказец имел постановление, в котором правоохранительным органам предписывалось опускать такое неприятное и нежелательное для Хамида действие, как личный досмотр, так и досмотр транспорта, на котором он в данный момент передвигался.

Все эти документы были искусной подделкой, включая и водительское удостоверение. Однажды в Ростовской области постовой дорожно-патрульной службы, извинившись, решил проверить водительские права Хамида Биджиева на подлинность. Постового насторожило, что у депутата Народного собрания Дагестана в удостоверении открыты все категории. Однако, как ни всматривался лейтенант, подсиним светом кварца не нашел ничего подозрительного. Пришлось снова извиниться, возвращая документ.

Единственной неподдельной бумагой, удостоверяющей личность Хамида, была справка об освобождении из учреждения усиленного режима 65/5, но ее кавказец благоразумно держал дома.

Как и в прошлый раз, Хамид приехал в сопровождении двух человек на серой «Ауди-А8»-седан представительского класса, ставшей неким символом власти в Москве и других крупных городах России, что соответствовало положению, обозначенному в депутатских корочках Биджиева.

Хамид не любил терять время, он поджидал Марка возле автомобиля, равнодушно оглядывая хозяйственные постройки.

Сергею Марковцеву, идущему навстречу кавказскому гостю, было глубоко плевать, как он и Ваха Бараев воспримут известие о том, что маленький заложник в их руках — беспризорник, за которого не дадут и рубля. Также его не трогала судьба и самого заложника. «Скорее всего, — равнодушно подумал он, — когда все выяснится, пацана просто разорвут, вымещая на нем злобу». Так как возместить ее на Марке им не удастся. И это очень сочный и торжественный аккорд, которым Сергей заканчивал свое выступление в качестве активного участника неоднократных похищений людей с последующей их отправкой на территорию маленькой кавказской республики.

«Отличный заложник, — продолжил он размышления, искренне улыбаясь чеченцу. — Отличная шутка: заложник-беспризорник, за которого Ваха надеется получить выкуп».

— Привет, Хамид! — приветствовал он гостя, бросив беглый взгляд на его спутников. И скороговоркой осведомился: — Как жена, как дети?

— Как сам? — вместо ответа спросил кавказец.

Ответом послужил широкий жест руками, указующий на подворье: свобода и независимость в маленьком государстве.

— Товар готов?

— Ты всегда торопишься, Хамид, — качнул головой хозяин. — Разве тебе не интересно взглянуть, как живет отшельник? Посидим, выпьем чаю, ну?

Отказываясь, гость покачал непокрытой головой.

Его спутники стояли молча, на лицах безразличие к окружающему и беседе. Однако на глаза умело наброшена тягучая поволока, означавшая превосходство горячей кавказской крови над тепленькой розовой жижей, струившейся в венах русского настоятеля. Такие взгляды для Марковцева были не в новинку, и он быстро разобрался в них.

— Вадим! — крикнул он не оборачиваясь. — Тащи сюда пацана.

— Ваха сказал, что ты должен передать информацию о родителях мальчика.

— Конечно! Я все подготовил. — Марк вынул из кармана сложенный вчетверо листок. — Мальчик из богатой семьи, его отец коммерческий директор совместного предприятия. Тут записаны все координаты. Только... — Сергей проигнорировал движение гостя, протянувшего руку. — Только, как и договаривались, я хочу получить деньги за мальчика.

— Ваха велел передать, — сказал гость, — что с деньгами заминка. Получишь, как всегда, после внесения выкупа.

Сергей побледнел. В какой-то степени он был готов к такому повороту событий, но все же верил или хотел верить, что слово свое Ваха сдержит. Едва владея собой, он произнес:

— Хорошие у меня компаньоны — дают слово и тут же забирают его обратно. — Он смотрел на чеченца с неприкрытой ненавистью.

— Мне велено передать, что это последняя сделка с тобой.

— Вот как? — придав лицу глубокомысленное выражение, Сергей покивал головой. — В таком случае Ваха просто обязан был прислать с тобой деньги. Ты заберешь мальчика, и где я вас потом буду искать?

— Нас не надо искать, мы сами тебя найдем. — Не обращая внимания на недобрую ухмылку собеседника, Хамид продолжил: — К тому же ты договорился с Вахой об одном, а потом переиграл, послав своих людей. Так положено, да?

— Значит, Ваха вздумал меня проучить... Ну ладно. — Сейчас Марк жалел не о деньгах, а о потерянном времени, думая о том, что действительно стареет, совершив элементарную ошибку, забыв про национальные особенности своих компаньонов. Сейчас он эти особенности приписал себе в актив. Перед ним стоял человек, по виду которого никак не скажешь, что в своей жизни тот хоть чего-нибудь боялся. Приехал сюда не как гость, а как хозяин, и чувствовал себя таковым в любом месте некогда нерушимого и могучего государства.

В памяти всплыл недавний разговор с Вахой о чеченских и русских мальчиках, припомнились свои думы о соседе-туберкулезнике. Краем глаза поймал фигуру Вадима Ещеркина, который вел мальчика за руку.

Сверху падали мелкие редкие снежинки; мороз заметно спал, но Марка знобило, как от лютой стужи. Чувствовал — если откроет рот, его собеседник услышит дробный стук зубов.

Но Сергей умел быстро успокаиваться. В очередной раз встретившись с бесстрашным взглядом Хамида, он уже улыбался. Не меняя выражения лица, сделал быстрое движение рукой.

Стрелял Марк из пистолета своеобразно. Рука с оружием взметнулась на уровень глаз, голова с прищуренным глазом глубоко ушла влево и вниз так, что во время выстрела пистолет оказался чуть выше глаз. Но мысленно цель была зафиксирована, и пуля попала точно в переносицу Хамида.

Еще одно молниеносное движение головой, словно стрелок уворачивался от ответного выстрела, и так же быстро сместилась его рука: в этот раз Марк нажал на спусковой крючок дважды. Еще один выстрел в голову Хамида, и Марк «достал» третьего чеченца, запоздало подогнувшего колени.

В течение трех коротеньких секунд Марк произвел шесть точных выстрелов.

И снова почувствовал озноб. Возбужденно пройдясь мимо тел, два из которых еще дергались в предсмертных судорогах, Марк обернулся на пленника.

За пять дней на глазах у Саньки были убиты пять человек. Каждый день по одному. С открытым ртом и округлившимися глазами наблюдал он агонию черноволосых людей, не в силах оторвать от них взгляда.

Если бы он не видел смерти Виктора и страшной куклой в его памяти не сидел задушенный кочегар, может быть, он усомнился бы в реальности происходящего. «Главарь все сделал очень быстро, наверное, он лучший среди своих подопечных», — такие мысли не родились в Санькином мозгу, но что-то похожее вместе с огромным пластом страха окончательно сковало его. Мальчик находился в шоковом состоянии, глаза все так же неотрывно смотрели на тела, корчившиеся в снегу.

Марковцев подошел к мальчику вплотную и стволом пистолета приподнял тому подбородок.

— Все из-за тебя, маленький волчонок! И откуда ты только взялся!

Марк перевел взгляд на Ещеркина, который — вот именно теперь — ощутил страх перед командиром; теперь он сомневался, сумеют ли они с Качурой выполнить то, что задумали. Даже вдвоем.

Плюнув себе под ноги, Сергей бросил:

— Все, Вадим, уходим.

Рядом с собой он увидел Качуру. Олег намеренно отошел от своих товарищей, держался на некотором удалении. Марк отрицательно покачал головой.

Оба боевика поняли своего командира: к чему теперь, когда Ваха не сдержал своего слова и не прислал обещанных денег, убивать своих товарищей? Нечего делить, только что обменяться на прощание парой резких фраз.

И на душе у Ещеркина стало спокойней. Страх перед командиром пропал.

— Уходим, — повторил Марк.

Вадим кивнул на трупы чеченцев.

— Н-надо бы убрать их.

— Вот и займись, — резко отозвался Сергей.

Трудников отпустили в город до вечера. Когда они придут и обнаружат на двери монастыря амбарный замок, не удивятся. Монахи несколько раз, печатая шаг, всем составом исчезали на два-три дня.

Четыре человека уже поднимались по широким ступеням монастыря, Марк равнодушно смотрел на их спортивные затылки. Так же индифферентно он одобрил кандидатуру капитана Усманова, на какое-то время занявшего его место; безразличны были ему дети капитана, оставшиеся сиротами, вдова. Если бы люди Бараева привезли деньги, этим бы четверым не жить, а сейчас Сергей окликнул их:

— Эй! Куда вы поперлись?! Уберите трупы. Машину — в гараж.

Ещеркин к этому времени выпустил руку Саньки, доставая оружие: если и убирать трупы, то все сразу. Марк подтолкнул мальчика в спину:

— А ну пошел!

Его рука с девятимиллиметровым «вальтером» взметнулась вверх. Привычно дернулась вниз и влево голова Сергея. Этого гаденыша он шлепнет безо всякой жалости.

79

Баженов, сосредоточив взгляд на заднем стекле оперативных «Жигулей», думал о том, откуда Кавлису так внезапно стало известно о местонахождении преступной группы во главе со своим руководителем.

Имя Сергея Марковцева полковнику РУОПа говорило о многом. Но, как и многие, на кого падало подозрение в организации преступной группировки, подполковник ГРУ, не без помощи следователей, от подозрения ушел. Вернее, оно было снято с него. Человеком он был странным, еще в начале следствия ходили слухи, что Марковцев собирается выйти не только в отставку, но и уйти от мирской жизни, что в скором времени он и сделал.

Сейчас Баженов уже не мог вспомнить, владел ли он информацией о том, что Сергей Максимович Марковцев выбрал местом отшельничества обитель в Новоградской области. Если да, то как следователю ему грош цена. При одном упоминании этой области он обязан был вспомнить хмурого подполковника ГРУ.

Скорее всего нет, успокаивал свою непогрешимую память Николай Николаевич. Просто его коснулась информация о странностях Марковцева, они не могли повлиять на ход следствия и ход его мыслей, потому что были именно странными: они не кричали и не прятались. Глубоко проанализировать положение дел с Марковцевым ему помешали десятки других кандидатов, заслуживающих, на взгляд следователя, более пристального внимания.

И еще само слово «монастырь» — оно как бы успокаивало, за ним виделась тихая обитель, слышался медный звук колокола и шелест мрачных монашеских одежд.

«Но откуда о подполковнике ГРУ знает Кавлис?» — Баженов возвратился к первоначальному ходу мыслей. Этот вопрос нужно задать отставному майору в первую очередь. Наверняка об этом знает и Прокопец. И если они не ответят вразумительно, придется им отвечать за свои, мягко говоря, неординарные поступки.

«Если это только не западня», — неожиданно решил Баженов.

Дерзкая мысль, свежая.

Под знаком «Курени» полковник увидел раздолбанный «Москвич» синего цвета. Рядом с ним стоял милиционер средних лет в звании старшего лейтенанта. «Шестерка» мигнула правым поворотом и прижалась к заснеженной обочине. Баженов попросил водителя микроавтобуса посигналить и, опустив стекло со своей стороны, махнул участковому рукой.

Бойцы СОБРа потеснились. Участковый, боязливо оглядывая суровые лица спецназа, поздоровался и представился:

— Старший лейтенант Куницын Василий Яковлевич.

— Вы знаете местного настоятеля? — спросил Баженов, поздоровавшись с участковым кивком головы.

— Да... — Куницын замялся. — Извините, не знаю вашего имени-отчества.

— Николай Николаевич, — представился сыщик. — Его фамилия Марковцев?

— Так точно.

— А отчество?

— Максимович. Бывший военный.

«Ну точно он», — подумал Баженов.

— Знаете расположение монастыря, двора?

— Называется подворье, — уточнил Куницын. — Знаю.

— Рассказывайте, — потребовал Баженов. — Громко — чтобы вас слышал каждый в машине. Кстати, сколько монахов в монастыре?

— На удивление мало: восемь человек. Да еще четверо граждан без определенного места жительства. Отец Сергей — добрый человек, не знаю, платит он им деньги или нет, но харчи и крыша над головой у них есть.

— Давайте по существу, Василий Яковлевич.

— Значит, так. Сейчас нужно свернуть на эту дорогу, она приведет вас прямо к монастырю. Вначале перед вами откроется купол, затем высокая колоколенка.

Баженов, послав недовольный взгляд на участкового, бросил себе под нос:

— Гид.

— Что вы говорите?

— Я говорю: продолжайте в том же духе.

80

Выстрелы, которые услышал Николай, произвел Михаил Зенин. И сразу же в высоком прыжке отскочил в сторону, поджимая под себя ноги. Приземлившись, выстрелил еще раз и тут же перекатился через себя, не теряя из виду мальчика и ствола пистолета, направленного в его сторону; Ещеркин стрелял в Михаила дважды, но оба раза мимо. Сейчас заика, который ближе всех был к Саньке, снова целился в Зенина.

Стреляя, Михаил снова перекатился через себя, вскочив на ноги, отпрыгнул. И все ближе сходился с противником. Его цель — мальчик, неподвижно застывший посреди двора.

— Ложись, Санька! Падай, мать твою в душу!

И снова громадный скачок. Сам на мгновение попробовал вкус снега.

— Перестреляю! Мордами в снег!

На секунду отвлекшись от основных действий, когда рядом просвистели очередные пули, он выбросил руку в сторону собора, от ступеней которого к нему навстречу приближались два человека.

«Влево, вправо?» — Зенин пару раз резко дернул руку и выстрелил.

Не угадал. Мимо.

А вот сейчас точно в цель.

Один из нападавших рухнул на колени.

— Санька, ложись!

Впритирку с ухом просвистела пуля.

Зенин снова выстрелил в Ещеркина.

«Ты смотри, какой верткий!»

Вадим умело «финтил», открывая ответный огонь.

Теперь Зенин, кувыркаясь в снегу, намеренно перестал обращать внимание на другого противника, который, судя по всему, был без оружия. Остальные оперативно вбегали в здание. Вполне возможно, за оружием.

С расстояния в пятнадцать метров он обменялся с Ещеркиным еще парой выстрелов, прикинув, что в стволе остался только один патрон.

— Хохол!

Зенин перевернулся через себя, освобождая пистолет от отработанного магазина и вставляя новый, мгновенно схваченный из-за кожаного ремешка часов. И также делал вид, что не замечает невооруженного противника, надвигавшегося на него сбоку и чуть сзади. «Сложно попасть. Но на расстоянии трех-четырех метров я тебя скошу», — подумал Зенин.

Не успел.

Парень рухнул в нескольких шагах от него.

«Хохол», — определил Зенин. Но тотчас поменял решение. Парня точным выстрелом скосил Кавлис. Издалека стрелял майор, из трудного положения: держа под огнем Марковцева, стараясь не зацепить Саньку, застывшего на линии огня, и ловя противника на противоходе. Стрелял почти не целясь, по наитию, но попал точно.

Лишенный из-за больной ноги маневра, Ловчак выбрал для себя единственно верную тактику, он стрелял, периодически прячась за угол сарая. Сориентировавшись, вызвал на себя огонь Качуры. И уже со второго выстрела попал тому в бедро. Третью и четвертую пули засадил ему в голову.

Ещеркин оказался в очень невыгодной позиции. По идее, оказавшись один на один с Зениным и невидимым ему Ловчаком, стреляющим из-за укрытия, ему необходимо было поменять тактику: упасть в снег, укрыться за телом Качуры, наконец воспользоваться заложником в качестве прикрытия. Но к мальчику, как он правильно подумал, его не подпустят: из-за сарая пространство между Вадимом и заложником, составляющее около пяти шагов, хорошо простреливалось. А было бы неплохо, резко сместившись к заложнику, схватить его на руки, тут же разворачиваясь и прикрываясь им. Затем отступать.

Вадим чуть замешкался, и пуля, посланная Ловчаком, попала ему в плечо. По тому, как руку ожгло, а не заломило, боевик понял, что ранение касательное. Хотя могло быть и по-другому — в пылу схватки иной раз не чувствуешь боли, полученные раны кажутся несерьезными. Петляя, чтобы не получить пулю в спину, Ещеркин бросился к монастырю.

Зенин не попал в него. Ловчак в это время перезаряжал оружие. Прокопецеще не определился, куда стрелять.

Поначалу молодой следователь вообще не понял, куда стреляют «беркуты», — когда вслед за Кавлисом он выскочил во двор, его новые товарищи уже выпустили с десяток пуль. Что удивительно, по ним тоже открыли ответный огонь.

В голове крутится фраза, брошенная Зениным в машине: «Стреляй первым, Петро, или умрешь».

Сейчас Прокопец верил в это. Он интуитивно, невольно подражая Зенину, нелепо подпрыгнул на одном месте, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Как и положено, зафиксировал ствол пистолета...

Сзади никого не было.

Он снова крутнулся в воздухе. Его новые товарищи, казалось, заткнули все видимые и невидимые места, куда можно было хоть один раз выстрелить. Даже Кавлис, переваливаясь через капот «Ауди», «гасил» кого-то. А может, никого, просто так.

Наконец Петро нашел цель: Ещеркин, подбегающий к ступеням монастыря. Прищурив глаз, Прокопец нажал на спусковой крючок.

Его противник стрелял, по-видимому, на слух, не оглядываясь. В полуметре от неподвижного следователя просвистела пуля. Он машинально сдвинулся в сторону. И если бы Ещеркин стоял к нему лицом, то без особого труда снял бы лейтенанта.

К свисту пуль добавился оглушительный мат Зенина, «беркут» за короткие секунды успел помянуть и бога, и его мать.

«Чего он ругается?» — недоумевал следователь, посылая очередную пулю в проем двери. И снова подпрыгнул.

К этому времени Зенин уже держал заложника на руках, резко повернувшись спиной к открытой двери. Пулю за пулей, прикрывая товарища, в темный проем посылал Ловчак. И довольно удачно: было видно, как кто-то рухнул на пол.

Прокопец присоединился к Ловчаку, краем глаза наблюдая, как Зенин, теперь уже не прыгая, но продолжая петлять, прижимая к себе мальчика, открыто бежит к углу сарая. Ему оставалось пробежать всего несколько метров, как вдруг Прокопцу показалось, что ноги Михаила стали заплетаться, а до этого «беркут» дернулся, подавая корпус вперед. И чуть было не упал.

Скрываясь за дверью, Ещеркин переступил через тело убитого товарища и, развернувшись, выпустил в широкую спину Зенина две пули. Хотя первоначально они предназначались заложнику.

* * *

Ловчак сразу определил: зацепило Михаила. Причем серьезно. Едва поравнявшись с углом сарая, Михаил отпустил мальчика и толкнул его в руки товарища.

— Пришили меня, Женька... — прохрипел Зенин, бросаясь спиной на снег. Из приоткрытого рта показалась струйка крови. — Под лопатку, падла... Уноси пацана...

Веки Михаила сомкнулись — медленно, показывая напоследок белок с красными прожилками.

Да, Санька был и оставался конечной целью их операции. Глядя на товарища, Ловчак раздул ноздри. Бросив короткий взгляд на монастырь, подхватил мальчика на руки и по своим следам поспешил в обратном направлении.

— Держись за шею, — приказал он Саньке, преодолевая забор, и, отпустив мальчика, быстро сменил обойму. Потом снова подхватил его левой рукой.

Санька только сейчас начал приходить в себя. Он вцепился в шею Ловчака и заплакал. Наконец-то заплакал.

Уходя с заложником, Ловчак прикидывал: по его подсчетам, получалось, что в здании монастыря укрылось два боевика. Вполне возможно, что их больше, и совсем скоро они основательно подготовятся к обороне. А скорее всего, вооружившись чем-то более серьезным, например, автоматами, перейдут в атаку. Трудно придется Николаю и его напарнику. Когда Женя уходил, оставляя раненого товарища, то бросил быстрый взгляд на Кавлиса и ходячую мишень — Прокопца. Петро обходил машину справа. Майор лежал у передней левой двери.

81

Татьяна не находила себе места. Она шагала по комнате, бросая взгляды на телефон. Она почему-то была уверена, что скоро, очень скоро в квартире раздастся телефонный звонок, она снимет трубку, услышит голос Николая: «Все хорошо, Таня, встречай нас», и она бросится на улицу, будет дрожать от холода и волнения, поджидая у подъезда Саньку и Николая; кинется им навстречу, примет Саньку в свои объятия, разрыдается на плече Николая.

Несколько раз она порывалась позвонить Аксенову, но на полпути к аппарату рука останавливалась. Нет, сейчас нельзя мешать следователю, отвлекая его разговорами. Да и нет, наверное, его сейчас на месте, скорее всего он рядом с Николаем.

«Есть хорошие новости, — сказал он Кавлису. — Срочно приезжайте всем составом».

Очень короткий разговор. Он вселял надежду.

Татьяна снова остановилась у телефона. Шнур скрутился в замысловатую петлю. Снимая трубку, Татьяна нажала на клавишу отбоя, несколько раз перевернула трубку, расправляя шнур. Поправила под аппаратом льняную салфетку. Поставила его точно в центре стола. Села, неотрывно глядя на телефон. Рука готова в любую секунду сорваться с места и рывком снять трубку, не дожидаясь окончания первого звонка. Неожиданно вспомнила, как им впервые поставили телефон. Она была в школе, когда пришел мастер, его встречала бабушка. А когда она вернулась из школы, бабушка строго предупредила, что телефон неисправный: постоянно гудит. Но это только для того, чтобы внучка в первый же день не сломала его, названивая подругам. И еще передала предупреждение мастера: снимать трубку только в паузах между звонками, иначе какой-то порошок в трубке аппарата может сгореть. Не сразу, конечно, но со временем.

Со временем порошок может сгореть...

Сейчас Татьяна смотрела на телефон, под ее взглядом он действительно мог вспыхнуть.

Сколько еще ждать?

Она посмотрела на часы: без десяти минут четыре.

А когда уехали ребята?..

Прошла, наверное, целая вечность.

Появилось необоримое желание позвонить отцу, услышать его голос, пообещать ему прийти в гости всей семьей.

Семьей... Всей семьей...

Чем-то несбыточным повеяло от этих слов. Ожидание было мучительным, тоскливым.

Женщина метнулась в коридор. Ей снова показалось, что на лестничной клетке раздались голоса: мужской и детский. Припала к «глазку»... Так и есть. Какой-то мужчина поднимался по лестнице, ведя за руку девочку. Прошли мимо, поднимаясь на верхний этаж.

Мимо прошли.

Татьяна вернулась к столу. Посидев немного, снова подошла к окну.

Снег... Легковушки... Соседи...

Взгляд на часы: без пяти четыре.

Наверное, звонок раздастся ровно в четыре. В четыре — ни минутой раньше или позже. Осталось ровно пять минут; много. Триста секунд — мало.

Двести девяносто девять, двести девяносто восемь...

Нет, много.

Как привязанная, минутная стрелка замерла на месте. Татьяне показалось, что часы встали. Она прислушалась: нет, идут, работают. «...Постоянно гудит». Значит, работает... Снимать трубку только в паузах между звонками. Иначе сгорит порошок в трубке. Не может сгореть, это бабушка придумала.

«Николай?.. Всем составом... Хорошие новости...»

Сегодня все закончится.

Именно сегодня. Закончится все. Коля обернулся от порога, это плохая примета или нет? Он не вернулся, просто бросил взгляд через плечо.

«Женщина! Эй, женщина! Ну и походочка у вас! Несетесь как на пожар! Это вы уронили, я видел».

И пошел прочь. Скомканная десятка осталась на грязном снегу. Но не обернулся, молодец, Саша!

Татьяна встала, взяла с подоконника пачку сигарет, нервными пальцами распечатала, неумело прикурила. Вернулась к столу за пепельницей, в зеркале увидела свое отражение, впервые, наверное, не заметив на щеке родинки.

Пепельница рядом, на подоконнике, но Татьяна рассеянно стряхивает пепел в цветочный горшок.

82

Кавлис мгновенно оценил ситуацию. В двадцати шагах от него, наполовину скрытый иномаркой, стоял человек средних лет, с бородой и длинными волосами, схваченными сзади в пучок. Справа от машины — тела двух человек, по другую сторону виднеются ноги третьего. Николай именно так представлял себе картину, открывшуюся перед ним: этих людей убили из одного пистолета. «Вальтер»?" — не совсем уверенно определился он. Стрелок, вероятно, использовал фактор неожиданности, выстрелив в одного, потом дважды в другого.

Похоже, Зенин своевременно обнаружил себя. К нему присоединился Женька, ведут активный огонь с двух точек, привлекая к себе внимание. Но человек с бородой только на короткие мгновения сосредоточился на них. Также грамотно оценивая ситуацию, он, неожиданно припадая на ноги, скрылся за машиной. Тотчас из-под колес иномарки в сторону Кавлиса прозвучало два выстрела. Марк стрелял, еще не видя противника, но угадав его за своей спиной. Через секунду-две, сориентировавшись, он увидит его.

Ах, какое скверное положение у Саньки, думал Николай. Заложник полностью открыт перед Марковцевым, а Кавлису бывший подполковник ГРУ не виден, даже нет возможности выстрелами заставить его вжаться в снег, хоть на какое-то время лишить возможности вести огонь.

С одной стороны, Зенин правильно выкрикивал, чтобы Санька падал на землю, а с другой — давал противнику прийти в себя после дерзкого нападения, напомнить, что мальчик — заложник; и теперь уже два человека — Ещеркин и Качура — могут и должны прикрыться им. Или, почувствовав, что проигрывают, убить заложника.

Четыре боевика у дверей монастыря разделились на две группы, причем интуитивно, не сговариваясь, подчиняясь каждый своей логике. Те, кто мыслил более трезво, бросились в здание, остальные устремились к Зенину, прыгающему по снегу, как гигантский мяч. Одного из них Михаил положил довольно быстро, второй продолжал «финтить», сокращая дистанцию. Но ствола пока не обнажает. Не вооружен? Может быть. Но Зенин рискует, подпуская его к себе так близко, — ему еще пистолет перезаряжать. Мысленно Кавлис уже прикинул, что Зенин опустошил почти всю обойму, но один патрон обязательно останется в стволе — это правило. И ножа у Мишки нет. Ах, как плохо, что у него нет ножа!.. Мишка и не с такого расстояния поражал противника.

— Сергей! Сопротивление бесполезно! — выкрикнул Николай.

Оценивая ситуацию и наблюдая за ее развитием, Кавлис стремительно смещался к машине. Сейчас от «Ауди», за которой укрылся Марковцев, его отделяло всего пять-шесть метров, ствол пистолета майора смотрит также чуть вверх и вправо. Боковым зрением Николай увидел, что Зенин меняет магазин. И понял, увидев его невооруженного противника, что тот готов к броску. Мысленно поймав его глазами на противоходе, Кавлис, практически не целясь, сместил ствол в сторону и выстрелил. Фактически боевик Марковцева сам нашел пулю, дернувшись в очередной раз телом.

Только бы Марк не выстрелил в заложника.

— Сергей! Вы окружены!

Николай не мог видеть, что Сергей поджидал его, резко поводя головой и пистолетом. И что бы он ни делал, для него не составит труда отвлечься на мгновение, чтобы произвести точный выстрел. Он может сделать это подсознательно.

— Сдавайтесь, Сергей!

Однако Михаил уже близко подобрался к Саньке. Похоже, своим бешеным напором он задавил вооруженного противника, — тот, отступая к монастырю, стрелял через плечо. Почему он отступает, Кавлис понял правильно: Ловчак отсекает его от заложника. Также у него могло не оказаться запасной обоймы, а он не мог не видеть, как неуязвимый для пуль Зенин менял магазин. А в самом монастыре оружие должно быть, просто не верится, что только часть боевиков была вооружена... Не исключено, что они могут воспользоваться автоматами. Двое уже скрылись за массивными дверями; на пути туда и противник Зенина.

И Женька молодец, не высовывается, точными выстрелами положил одного боевика. Кажется, это его пули визжат вслед людям Марковцева... Молодец, Женя, свалил еще одного.

Все, Санька у Михаила. Зенин быстро развернулся, подставляя спину. Рискованно, но другого выхода у него нет. Давай, Мишка, жми! Быстрее!..

Прыгая боком на капот машины, Кавлис перебросил пистолет в левую руку, правая во время прыжка оказалась прижатой к капоту, и стрелять было неудобно. Но майор одинаково хорошо стрелял с обеих рук. Еще не видя противника, как сделал это секундами раньше Марк, Николай три раза выстрелил.

83

При выключенном двигателе Шура довольно быстро продрог. К тому же он открыл дверь, напряженно вслушиваясь в тишину. Услышишь, мол, выстрелы, подъезжай. Нормально. Отличное приглашение!

Он вспомнил, как впервые встретил «беркутов» в Таджикистане. Они вышли из темноты на дорогу: обвешанные оружием, из разгрузок торчат мускулистые руки; у самого здорового из них в руках пехотный огнемет; при ходьбе бряцают друг о друга подвешенные к разгрузочным жилетам гранаты и ножи. Ужас!

Но сейчас они ни капельки не похожи на профи, только уверенные взгляды да твердые голоса. И что, разве у шефа не нашлось хотя бы одного огнемета? Ну уважил бы старик хотя бы гранатометом — но нет, дал в дорогу обыкновенные пистолеты «ТТ».

«Справятся», — уверенно подумал Шура. Перестреляют монахов, сбросят колокол, взорвут монастырь. Все это уже было, ничего нового. Только потом их могут заставить отстроить монастырь заново.

Его взгляд привлек сотовый телефон шефа, который Кавлис оставил в машине. Неплохо бы предупредить старика, хотя бы сказать, что пока все нормально.

Водитель набрал номер телефона Кришталя.

— Евсей Михайлович, это Шура.

— Узнал, — коротко ответил еврей. — Только не говорите, что вам дали право на один телефонный звонок. Надеюсь, вы не оттуда.

— Нет, я отсюда, из машины. Как вы и велели, поставил ее в стороне. Угроза от шальных пуль реально существует. Повторяю: «Угроза существует». Но пока все нормально.

— Что значит «пока»?

— Как в том анекдоте, Евсей Михайлович: «Пролетел девять этажей. Отчетливо вижу землю. Пока все нормально».

— Ага... — Евсей на секунду умолк. — Вам даны какие-нибудь предписания?

— Естественно. При звуках канонады пришпорить лошадь. — Шура тоже умолк, отстранившись от телефона. — Елки... Все, Евсей Михайлович, труба зовет.

Водитель захлопнул дверь, ткнул в клавишу отбоя, прерывая еврея на полуслове, и включил зажигание.

«Мерседес» грузно попер по заснеженному тракту.

Напряженно вглядываясь вперед, Шура нервным «фанерным» фальцетом пел:

— Я залез на дерево, потом обратно слез: я увидел девушку по кличке Энурез.

* * *

Аксенов долго не мог понять, что за документ он сейчас читает. Тряхнув головой, сосредоточился на строках: «...судебная коллегия посчитала, что имущество находилось не в собственности Маянца, а являлось общей долевой собственностью всех учредителей, и действие его расценила как хищение».

Дурацкое дело, возвращенное Аксенову на доследование.

Следователь захлопнул папку и бросил ее в сейф, чуть не сбив початую бутылку водки. Поколебавшись секунду-другую, налил стопку и выпил. Представил себе прокурора города: «старик», наверное, вне себя от гнева. Отвечая на телефонный звонок, бросил взгляд на часы.

— Аксенов.

Звонила начальник следственного отдела прокуратуры Екатерина Ильина.

— Дмитрий Иванович, ты занят? Зайди ко мне.

— Я занят, поэтому не зайду, — в тон начальнику ответил следователь.

— Когда освободишься, я жду тебя.

Аксенов положил трубку. "Когда я освобожусь, — подумал он, — первым делом поеду домой. Брякнусь на диван, зароюсь с головой в подушку, сверху прикроюсь другой и буду долго спать. И приснится мне далекий Север, брат Николай в своей родной бригаде, услышу его категоричный ответ на свою стыдливую просьбу: «В гости?! Ты что, Дима! Да я с Севера ни на шаг!»

Хороший сон, спокойный, радужный. Но, проснувшись, ощутишь в груди тоску зеленую.

Аксенов неожиданно рассмеялся. Сняв трубку, набрал номер Ильиной.

— Екатерина Михайловна? Аксенов. Ты все еще ждешь меня?

Отвлечься, думал следователь, идя по коридору в кабинет начальника следственного отдела. Подставить свою голову Ильиной, чтобы она совсем задурила ее.

84

Стреляя, Кавлис сильно оттолкнулся свободной рукой от капота машины, выбрасывая тело вверх и в сторону. На бесконечных тренировках он не раз отрабатывал этот прием, и пуля, предназначенная ему, лишь пробила куртку в районе плеча, другая ушла чуть левее головы. Приземление было не столь удачным, Николай ударился коленом, но удар смягчил слой снега. От Марковцева его отделяла пара шагов, и с такого близкого расстояния он просто не мог промахнуться. Приподнимая ствол, Николай произвел три точных выстрела. Пули из «ТТ» пробили кисть и предплечье Марка. В ту же секунду Кавлис, оттолкнувшись, не давая противнику перехватить оружие другой рукой, распластался на нем.

— Не дергайся, Сергей, — прохрипел он ему в ухо. И, резко выдохнув, приподнимаясь на колени, перевернул Марковцева лицом вниз. «Вальтер» отлетел к ногам. «Все-таки „вальтер“...»

Вывернув Марку руку и бросая взгляды на открытую дверь монастыря, Николай снова приподнял противника, скрываясь за ним. И в несколько коротких шагов, намеренно сдавливая простреленную руку, чтобы Марк был послушным, оказался по другую сторону «Ауди».

Как из-под земли перед ним вырос Прокопец.

— Когда-нибудь тебя убьют, Петро, — тяжело дыша, выговорил Кавлис. И уже строже: — Пригнись!

Следователь послушно опустился на колени. С удивлением увидел в руках Николая поясной ремень: когда же он успел выдернуть его?

Марка снова припечатали лицом в снег. Когда-то ради спортивного интереса он хотел встретиться с майором Кавлисом, теперь же проклинал его, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от невыносимой боли. Обе руки ему вывернули назад и крепко стянули.

— Вот что, Петя, — Николай продолжал всматриваться через стекла автомобиля, — теперь ты сиди здесь. Тут пост номер один. Если Сергей Максимович надумает убить тебя, опереди его. Прошу как друга. И перетяни ему руку.

Хлопнув Прокопца по плечу, Николай зигзагами устремился к монастырю.

* * *

Шура на огромной скорости проходил довольно сложные повороты заснеженной грунтовки. Он то и дело провоцировал «Мерседес» поворотом руля и резким сбросом газа, затем, когда машину бросало в занос, выравнивал ее нажатием на педаль акселератора.

«Жаль, что Евсей Михайлович не видит, как его машина веером проходит повороты, — думал Шура. — Незабываемое зрелище. Искусство! Он просто обязан повысить мне зарплату... Или вовсе выгнать».

Личный водитель Евсея Кришталя оказался в своей стихии, где нет светофоров и дорожных знаков, а есть только извилистый участок дороги.

После очередного поворота перед водителем показался тусклый купол обители. Но Шура увидел его боковым зрением, все внимание он сосредоточил даже не на дороге, а на человеке, спешащем навстречу. Он резко затормозил, правильно оценивая ситуацию, и стал разворачиваться на узкой дороге. Когда автомобиль выровнялся, Женя Ловчак был уже рядом.

Шура открыл заднюю дверь. Ловчак посадил мальчика на сиденье. Делая шаг от машины, не сдержавшись, сморщился: ногу словно разрывали на части.

— Куда ты? — крикнул Шура вслед.

Женя махнул рукой с пистолетом.

— Увози пацана!

— Увози пацана, — задумчиво повторил Шура. — Отличная идея!

«Только бы не напороться по дороге на спецназ, — подумал он, бросая взгляды в панорамное зеркало. — Руки на капот „мерса“, пара ударов прикладом автомата по печени. Попробуй докажи, что ты не соучастник или не верблюд. Главное — выбраться с грунтовки на шоссе».

— Как ты там, парень? — спросил водитель, улучив момент, оборачиваясь назад.

Санька только-только начал приходить в себя. Но еще не знал, по-прежнему умеет ли он говорить. Поэтому только показал водителю большой палец.

— Как тебя кличут? — поинтересовался Шура, закладывая очередной вираж. — Санькой? — И, не дожидаясь ответа, воскликнул: — Да мы с тобой, брат, тезки! Держись, Санек! Нам бы только бы не напороться на спецназ! А «беркуты» тут разберутся по-своему.

Санька вдруг отчетливо представил себе парня, который вынес его на руках, услышал его хриплый надтреснутый голос: «Пришили меня, Женька... Под лопатку... Уноси пацана».

И этот Женя, похоже, тоже был ранен, Санька слышал, как он даже не стонал во время бега, а надрывно ухал, глубоко припадая на одну ногу. А этот человек за рулем сказал, что «беркуты» разберутся. Значит, это были Колины товарищи.

Мальчик привстал с места и тронул водителя за плечо.

— Там раненый. В спину. — И уже требовательно: — Поехали назад.

— Брат, у меня два приказа. Один от себя: не напороться на спецназ. — Плюнув в сердцах, неожиданно для самого себя Шура затормозил и развернул машину. — Нет, лучше я подожду спецназ под пулями. Две-три дырки Евсей даже и не заметит.

Иной раз у мальчика перехватывало дыхание, когда водитель ловко закладывал виражи, и он вынужден был крепко цепляться за спинку кресла. Он смотрел вперед, где были Коля и его товарищи. Но почему он не видел Колю? Может, его тоже ранили?

С содроганием он увидел перед собой очертания монастыря и надворные постройки. Довольно уверенно указал рукой влево:

— Он там, за сараем. — Санька зашарил рукой по двери, отыскивая ручку для открывания.

— Ну нет, друг, — запретил Шура. — Ты сиди в машине. Я сам справлюсь.

Зенина он нашел сразу. Склонившись над его телом, Шура вздохнул и покачал головой. Он даже не обратил внимания на выстрелы, доносившиеся из монастыря, — ухватив Зенина под мышки, водитель волоком потащил его к машине, думая, что Михаилу теперь уже не больно.

Потянувшись к двери «Мерседеса», Шура напрягся: Саньки в салоне не было. Водитель метнулся за угол сарая и увидел мальчика, который был уже на полпути к зданию монастыря.

85

Прокопцу хотелось бросить раненого Марковцева и устремиться на помощь Николаю. Насколько правильно он определил, сейчас в монастыре находились два бандита. И оттуда уже прозвучало около десятка выстрелов. И вот уже в течение нескольких минут не слышно ни звука.

Лейтенант прислушался. Ему показалось, что сюда приближается машина. Ну да, вот уже отчетливо слышен ровный гул мотора. Скорее всего, решил следователь, это Шура на лихом «Мерседесе».

Тут же в подтверждение его мыслей впереди четко обозначился красивый контур иномарки. А вот и сам легендарный водитель. Куда это он?

Внезапно Прокопец увидел еще одного человека, который не совсем уверенно приближался к монастырю.

Женя. Ловчак. Наконец-то Николаю пришла подмога.

Вскинув пистолет, Женя секунду-другую постоял, вжимаясь в стену, потом, припадая на колено, резко развернулся и наполовину скрыл проход в здание. Короткая пауза, и он исчез внутри.

«Двое против двух — ерунда», — подумал Прокопец. Но эти мысли не принесли ему облегчения. Что-то уж очень долго не дает знать о себе Николай. Очень долго.

И тут неожиданно следователь увидел еще одного человека. Маленькая фигурка, неожиданно возникшая слева от Прокопца, стремительно пересекала двор. Санька, сукин сын!

— Куда! — крикнул Прокопец. — Санька! Куда, дурья твоя башка! — И бросился было за ним. Но остановился. Догонять безрассудного смельчака уже было поздно. Только на мгновенье застыла маленькая фигурка в проеме двери и исчезла из виду.

Следователь бессильно выругался и зло сплюнул под ноги. Плевок пришелся на мертвого кавказца.

Марк хрипло рассмеялся, с трудом поворачивая голову. Резинка, державшая его волосы, лопнула, сейчас настоятель монастыря был похож на Григория Распутина. Закашлявшись, он, бросив на следователя пренебрежительный взгляд, безучастно спросил:

— Ну, а ты кто?

Петро вяло махнул рукой.

— Заткнись. Прокуратура. — И неожиданно вскипел: — Тебе тоже корочки показать?! А ну лежи — не двигайся!

Марк снова рассмеялся. Но скоро его лицо поблекло. Бесславно заканчивает он свой путь. Собственно, предугадывал его заранее, но гнал эти мысли прочь. И сгубили его не два человека, жившие в нем, а третий, в ком преобладала только жадность. Только из-за жадности и погорел. И надо было сразу линять из монастыря, как только оттуда подорвал Витя Толкушкин. Даже не дожидаясь предупредительного звонка сопливого пацана. Уже не говоря о том времени, когда на горизонте появилась стая хищных птиц.

И также, как Виктор однажды, стоя у котельной и катая во рту ледяной шарик, Сергей непослушными губами коснулся снега. Только Виктор в то время думал о свободе, а Сергей, глотая подтаявший снег, прощался с ней.

* * *

Чувилев никак не ожидал увидеть перед собой противника. Когда он вбежал в здание, первым делом кинулся в свою комнату. Пробегая мимо кельи Марковцева, со злостью пнул в нее ногой.

Передернув затвор «АКМ», он выскочил в коридор. Справа от себя увидел неясную тень Ещеркина. Вадим стоял на пороге своей комнаты, снимая «Калашников» с предохранителя. Выглядел он абсолютно спокойным, словно не было короткой, но интенсивной перестрелки, где были убиты их товарищи. Да и Сергея, похоже, уложили. Вадим кивнул на выход:

— П-пошли, успокоим их. Там два или три человека.

Одного я уложил.

И тут Чувилев увидел, как резко подался назад Ещеркин, вскидывая автомат. Стреляя, он буквально ввалился в свою комнату, уходя тем самым с линии огня. А Чувилев успел только повернуть голову, но его рука с оружием запоздала. Кавлис, неожиданно появляясь из-за угла, с расстояния в восемь метров всадил четыре пули в грудь боевика. Быстро сближаясь, выстрелил в голову и поднял пистолет над головой. Палец надавил на кнопку, и отработанный магазин упал к ногам. Он на ходу вставлял новую обойму, не теряя хорошего момента блокировать второго боевика, укрывшегося в комнате. Перекатившись через себя, он выстрелил и толкнул дверь ногой. Мгновенно ориентируясь, произвел еще, один выстрел, но чуть выше, в щеколду. Лязгнув, массивная щеколда встала на место. Все, теперь последний боевик Марковцева попал в капкан, пружину которого он взвел лично, и выбраться из-за крепких дверей можно только с помощью гранатомета.

По идее, боевиков могло быть и больше, но вряд ли кто-то остался в здании, когда во дворе, грубо говоря, шел расстрел. Кто эти люди, неподвижно лежащие возле «Ауди-А8» стоимостью за сто тысяч долларов, сейчас Кавлиса совершенно не интересовало.

Николай попытался сориентироваться, оглядывая коридор в оба конца. После короткого анализа пришел к выводу, что, если в здании все же кто-то есть, ждать его нужно с противоположной от центрального выхода стороны.

Вооружившись «Калашниковым», Кавлис осторожно прошел коридором, фиксируя ствол у каждой двери, и остановился у каменных ступеней, ведущих в подвал. Оглянувшись, бесшумно спустился. При слабом свете висевшей над головой лампы различил две двери. Поочередно открыл их... Никого. Правое крыло подвала было наглухо заложено бревнами, нижнее почти совсем прогнило.

Все, тут больше делать нечего.

Николай выбрался наверх. Немного постоял у запертой кельи, прислушиваясь. Боевик Сергея Марковцева хранил безмолвие. А вообще смелый парень, не мог не одобрить Кавлис. Он слышал, как Ещеркин бросал торопливые фразы приятелю: «П-пошли, успокоим их. Там два или три человека».

Значит, это и есть тот самый заика, забравший Саньку из приемного покоя клинической больницы. Ничего, друг, посиди, скоро тебя выпустят.

Кавлис подошел к другой двери, из-под которой струился голубоватый свет. Убранство комнаты оказалось мрачным, отчасти потому, что на спинке кровати и на вешалке в углу висела черная одежда настоятеля монастыря.

Келья освещалась довольно ярко, и Николай, сделав шаг, отчетливо различил на столе знак «беркутов». Он взял в руки эмблему и перевернул: «Алексей Ремез. 1995». Ну вот, теперь можно спать спокойно.

Николай вдруг нахмурил брови: ему показалось, что на подворье кто-то кричит. Но что, разобрать за толстыми стенами монастыря было невозможно. Он быстро шагнул за порог и услышал звонкий мальчишеский голос:

— Коля!

Затем возня и нечленораздельное мычание.

* * *

Женя с пистолетом на изготовку стоял на широкой площадке и прислушивался. Пока его ухо не уловило ничего подозрительного. Он бросил взгляд на труп боевика, которого несколькими минутами раньше достал из-за укрытия, и, осторожно ступая, отошел от входной двери. Но крик Прокопца вернул его на место:

— Санька! Куда, дурья твоя башка!

«Вот маленький бесенок». — Ловчак, поджидая Саньку, покачал головой.

Мальчик, не таясь, влетел в дверь и, сложив руки рупором, крикнул:

— Коля!

Тут же почувствовал, что его крепко хватают за руки и зажимают ладонью рот.

Ловчак приложил ствол пистолета к губам и прошептал:

— Тихо!

Санька узнал его и кивнул головой.

Женя отпустил руку, увидев в коридоре Николая, и поспешил его успокоить, подняв большой палец и вопрошая кивком головы.

Кавлис повторил его жест: «У меня тоже все нормально».

И только сейчас встретился глазами с Санькой.

Мальчишка бросился Николаю на шею. Он знал, что Коля найдет его, ни секунды не сомневался. Поверил в этого человека еще у Тани в кабинете, когда Николай, сорвавшись с места, крепко обхватил его и прошептал: «Дошутился... Прости, Саня...» А Санька, задыхаясь от слез, думал: «Да за такое тысячу раз простить можно...»

И мальчик еще сильнее прижался к Николаю, чувствуя щекой его жесткую щетину.

Кавлис поднял мальчика на руки, отстранив от себя.

— Жив, чертенок?

Куртка на Саньке была распахнута, майка задралась, когда Николай взял его на руки, и сейчас майор буквально с ужасом смотрел на почерневший живот мальчика. Он видел сотни ран, но ни одна из них не произвела на него такого сильного впечатления.

Он осторожно опустил мальчика на пол, присел на колени и тихо, поглядывая через дверной проем в сторону «Ауди», за которой лежал Сергей Марковцев, спросил:

— Кто тебя так?

Санька опустил глаза и качнул головой.

— Ну, не молчи, — Николай пригладил его волосы и провел рукой по щеке. — Кто это сделал, Саша? — Он вглядывался в его лицо, все больше замечая в нем сходство с Алексеем Ремезом, и мягко просил: — Кто это сделал? Не молчи, слышишь. Кто?

Мальчик несмело поднял глаза.

— Ну... — ему казалось, что он продает кого-то. — Заика один.

Кавлис кивнул головой и встал. Прищурившись, снова вспомнил смелый голос: «П-пошли, успокоим их. Там два или три человека».

— Женя, идите, мне нужно пообщаться кое с кем. — Николай передал товарищу автомат, из которого не произвел ни одного выстрела, и потянул из-за пояса брюк пистолет. Ладонь привычно сжала удобную рукоятку «ТТ», оружия, которому майор отдавал предпочтение. Можно было не сомневаться, что «Калашников» находился в рабочем состоянии, был лично пристрелян боевиками отряда особого резерва, но в узком коридоре до некоторой степени он будет стеснять движения; да и выстрелы из пистолета будут более прицельными.

— Может, помочь? — спросил Ловчак.

— Не надо, я сам.

Выходя из монастыря, Санька, оглядываясь, тронул «беркута» за плечо.

— Женя, этот заика каратист.

Ловчак улыбнулся:

— Это временно. Такое иногда случается. Никола разберется с ним.

* * *

Ещеркин только сейчас понял, какая же все это глупость. Он с презрением смотрел на схемы, которые однажды видел маленький пленник, но так и не смог в них разобраться, — там были изображены движения ножа для харакири. Причем в нескольких вариациях. Вадим помнил их наизусть с какой-то доисторической глупой верой и надеждой. Так же презрительно посмотрел на три самурайских меча, сюрикены, нунчаки, перевел взгляд на «АКМ». Взгляд сразу потеплел.

Нет, он ни за что не вскроет себе живот и не пустит пулю в лоб. Тюрьма? Зона? Но он знает, как нужно ставить на место особо докучливых и борзых. Нет, пока еще жизнь не потеряна. Если к нему сунется кто-то из «беркутов», он всадит в него пулю. Если услышит за дверью предупредительные выкрики спецназа, разумно сдастся.

В его решении отсутствовала логика, но он уже запрограммировал себя.

Вадим присел на колени прямо напротив двери. Глаза бесстрашно ждут, когда она откроется, палец на спусковом крючке холоден, как металл. И Ещеркин не задался мыслью: почему только недавно он ощутил страх перед командиром, но совершенно не боялся реального противника. Не оттого ли, что Марк всегда выглядел как-то зловеще, на протяжении нескольких лет незримо давя на психику боевиков своего отряда, заставляя бояться даже не себя, а своего коварного образа.

В последние минуты Вадим не вспоминал родителей или знакомых, перед глазами почти все время стояло волевое лицо Марка (жив ли?) и ненавистное, кричащее от боли — пленника. Вот кого бы к нему в келью! Пожалуй, если б выпал такой шанс, можно было бы и сделать харакири. Но маленький ублюдок непостижимым образом остался жив. Но и тут Ещеркин не мог не похвастаться: парня, который спас заложника, он убил. Или тяжело ранил.

Вадим почему-то был уверен, что Кавлис вскоре предпримет попытку ворваться к нему в келью. Просто не верилось, что «беркут» оставит его в живых, — Вадим не оставил бы. И он мысленно представил себе действия отставного майора, заодно прикидывая, как поступил бы сам в таком случае: рванул бы дверь на себя, дождался выстрелов и в перекате открыл бы ответный огонь.

Ствол автомата машинально опустился.

Он подумал и о том, что его комнату штурмом могут взять два или три человека.

И снова на его лице ничего не отразилось.

Может быть, все-таки помогала ему медитация, во время которой он порой не чувствовал плоти, на время прощался с разумом, находясь в прострации? Приучил себя не бояться смерти? Возможно. Потому что он действительно не боялся. Даже не напрягся, когда в коридоре раздались громкие шаги и лязгнул металл.

* * *

Николай, не теряя ни секунды, подошел к келье и откинул щеколду. Распахивая дверь на всю ширину, скрылся за ней. Когда изнутри прозвучала очередь, Кавлис сместился, показываясь во весь рост в проеме.

Ещеркин едва успел поднять ствол. Николай, быстро нажимая на спусковой крючок, выпустил всю обойму в грудь и голову боевика, инстинктивно оставляя один патрон. Бросив последний взгляд на Ещеркина, Кавлис вышел, захлопнув дверь. Но тут же вернулся. Впервые не контролируя себя, всадил в мертвое уже тело последнюю пулю. Пистолет бросил к ногам трупа.

Снова хлопнула дверь, теперь уже в последний раз.

86

Отряд быстрого реагирования прибыл оперативно. Спецназовцы блокировали все подступы к монастырю, беря под прицел и Прокопца, и Кавлиса с товарищами. И Шура дождался того самого мгновения, когда его распластали на холодном капоте «Мерседеса». Только после этого из машины на подворье вышел полковник Баженов. Увидев Марковцева, он отдал распоряжение собровцам усадить его в машину. На Кавлиса и маленького заложника он даже не посмотрел.

Прокопец шагнул к полковнику. Куртка на молодом следователе была расстегнута, за поясом брюк — пистолет, глаза смотрят решительно. Баженов правильно угадал мысль, бившуюся в них, и нехотя пожал плечами.

Прокопец приблизился к Марковцеву и подождал, когда спецназовцы поставят того на ноги. Не мигая, четко выговаривая каждое слово, следователь произнес:

— Вы арестованы, Сергей Максимович, по подозрению в организации преступного сообщества и захвате заложника. Вы имеете право на адвоката, на личную безопасность в местах содержания под стражей, получать бесплатное питание. Вы имеете право на восьмичасовой сон в ночное время, проводить уборку камер в порядке очередности. — Покосившись на монастырь, Петр закончил: — Также вы имеете право отправлять религиозные обряды в помещениях содержания под стражей. Вам понятны ваши права, Сергей Максимович?

Марковцев опустил голову, не отвечая на вопрос. Следователь повысил голос:

— Ты понял, Сергей Максимович?

— Да, — выговорил наконец бывший настоятель.

— Вот и хорошо. В машину его, — приказал Прокопец, кивая спецназовцам.

Сзади кто-то тихонько свистнул.

Следователь обернулся.

Усталыми глазами на него смотрел Кавлис, показывая большой палец.

«А то я не знаю!» — улыбнулся в ответ Прокопец. Он не только самолично арестовал опасного преступника, за которым правоохранительные органы охотились не один год, но и участвовал в его задержании. И Петр уже слышал за спиной завистливые голоса: «Вот этот молодой парень тот самый Прокопец? Который обезвредил банду Марковцева?..» Уже возле машины, когда арестованному наклонили голову, Марковцев резким движением сумел обернуться. Его глаза смотрели то на Кавлиса, то на Саньку. И он с отчаяньем и недоумением выкрикнул:

— Зачем?! Ну зачем, ответь мне бога ради, Коля!

Кавлис покачал головой и переспросил:

— Зачем?.. Не знаю, Сергей. Но если бы я знал ответ на этот вопрос, то мы с тобой никогда бы не встретились. Этого нельзя знать.

И поспешно отошел к другой машине, куда спецы осторожно грузили окровавленное тело Зенина.

К нему присоединились Ловчак и Прокопец. Лейтенант, глядя на Зенина, вспоминал слова Михаила: «Двум смертям не бывать».

87

Шесть часов вечера... Пошел седьмой...

Как быстро темнеет. Татьяна, осунувшаяся, с болезненными кругами вокруг глаз, смотрела в окно. Соседки дружно, но несколько устало поднялись со скамейки. Одна из них подхватила мягкую подстилку и, стряхнув, вошла в подъезд последней. На лестничной клетке раздался топот, громким лаем возвестила о себе собака с пятого этажа; вот она уже на улице, играя, смешно взбрыкивает ногами; завидев появившегося вслед за ней хозяина, устремляется ему навстречу; не добегая до него, несется назад.

Мимо подъезда прошла молодая пара, женщина держит за руку малыша лет шести; тот занят, на ходу пытается подхватить деревянной лопаткой снег.

Легковушки от подъезда разъехались, только «Жигули» четвертой модели все еще стоят. Где-то в середине дня пошел снег, крупными хлопьями падая на землю; запорошил машины внизу. Но маленькая туча быстро иссякла. На лобовом стекле «Жигулей» какой-то озорник крупными буквами вывел: ГАИ.

Напряженное ожидание Татьяны сменилось смертельной усталостью. Какое-то время она даже не могла понять, зачем стоит у окна.

Она прошла к столу, тронула рукой телефон.

Никто не позвонил за это время. Звонок Аксенова, которым следователь вызвал Николая, был последним.

За дверью снова раздались чьи-то шаги, кто-то, беззаботно насвистывая, спускался по лестнице.

Органы слуха женщины обострились до предела, она услышала, как во дворе заработал двигатель, хлопнула дверь машины. Еще раз. Татьяна сорвалась с места, с сильно бьющимся сердцем тронула занавеску — как тогда, когда смотрела вслед Николаю; и он, прощаясь, махнул ей рукой. Сейчас она видела внизу незнакомого мужчину, закрывающего дверь автомобиля. Он взмахом руки приветствовал приятеля, сидевшего за рулем «четверки»; работали «дворники», три большие буквы, выведенные на стекле «Жигулей», бесследно пропали. Из-за угла дома показалась красивая черная машина. Остановилась у подъезда. Из машины вышел Санька, вслед за ним Николай. Оба смотрят на окна. Николай махнул рукой. Сашка повторил его жест.

Татьяна тряхнула головой и приникла к окну. Еще не веря, несмело приподняла руку и чуть качнула ей. Так же неосознанно провожала взглядом двух родных ей людей, входивших в подъезд. Когда их шаги замерли у двери, Татьяна, не в силах сдерживаться, заплакала.

88

Волосы Лидии Сергеевны Зениной были скрыты под черным платком. Она сидела в изголовье сына, неотрывно глядя на его заострившийся нос, восковое лицо, руки, покоившиеся на груди. Женщина предчувствовала, что с сыном случится беда.

Вспомнила его десятилетним мальчишкой. Мишка прибежал из школы, перехватил бутерброд:

«Мам, где мои метрики?»

«Зачем тебе, сынок?»

«В секцию пойду записываться».

«В какую?»

«Бокс». — Мишка поднес кулаки к лицу. Уворачиваясь от воображаемого противника, мотнул головой.

«И охота тебе?»

«А что, мам? Буду сильным, как папа».

Мишкин отец был военным и погиб, когда сыну исполнилось восемь лет. Поменьше на год, чем этому светловолосому пареньку, который притих возле женщины и неотрывно смотрит на человека, спасшего его — беспризорника. Кто бы мог подумать?..

Нет, Мишка у нее всегда был сильным, главное, она научилась понимать сына. И снова представила его мальчишкой.

«Мам, есть хочу!»

Перекусит на скорую руку — и на улицу.

«Мам, пить хочу! Вынеси в коридор, разуваться неохота».

Она выносит в коридор банку воды. С Мишкой ватага пацанов, напьются — и снова во двор, играть в войну. Пить всегда приходили к Мишке — сам предлагал, жили Зенины на первом этаже.

— Мам... Дай воды.

— Сейчас, сынок. Может, соку выпьешь?

— Не хочу. Сок пусть Санька пьет. Я долго спал?

— Десять минут.

— Эх... Потянуться охота. — Михаил сморщился от боли. — Сил нет как потянуться охота. Санек, а ты чего такой грустный? Выше нос, дружище! Мы еще повоюем. Я тебя научу ножи метать. Ты не видел, как я ножи метаю?

Санька через силу улыбнулся и покачал головой.

— Э-э, — протянул Михаил, — много потерял. Я не хвалюсь, но многие говорят, что довольно прилично.

Зенин, бывший лейтенант особой бригады «Черные беркуты», не хвалился, он прилично метал все острое, вплоть до сапожных гвоздей.

— Ты как хочешь, сынок, — строго проговорила женщина, — но в следующий раз я скажу Николаю Александровичу, что тебя нет дома. Не отпущу никуда!

Уголки губ Михаила дернулись. Он с укоризной посмотрел на мать.

— Мам, мне ведь не только потянуться охота.

— А что еще?

— Засмеяться. Не смеши меня, мать, у меня ж спина болит. Два укола под лопатку засандалили.

Месяц спустя

Кавлис и Зенин стояли на некотором отдалении от плаца, где проходила строевая подготовка. Михаил с какой-то жадностью впитывал в себя атмосферу воинской части, не обращая внимания на кучку старослужащих, бросавших на него заинтересованные взгляды. Лишь раз, когда до его ушей донеслось слово «беркут» и собственная фамилия, не смог сдержать самодовольной улыбки.

Толкнув в бок Николая и кивнув на «дедов», тихо сказал:

— Однако знают нас. Лично мне приятно.

Кавлис улыбнулся. Он смотрел на маленький отряд, бодро марширующий по плацу, и невольно морщился, видя, как пара «салаг» идут не в ногу. Хотя старшина громко и четко отсчитывал:

— Раз... Раз... Левой... Левой... Отря-а-ад, стой!

Бум-бум! — грохнули, останавливаясь, сапоги.

И еще раз кто-то топнул.

Теперь поморщился и Зенин, и старшина.

Прапорщик Еремеев скомандовал: «Направо!» — и грозно оглядел шеренгу. Если бы не мороз, можно было подумать, что из ноздрей старшины, демонстрирующего выучку своих подопечных, вырывается дым.

— Та-ак, едри ее... — еле слышно прошептал он, поглядывая на гостей. Глаза старшины сердито смотрели на последнего в шеренге воспитанника. — Курсант Ремез!

— Я! — выкрикнул Санька, застыв под грозным взглядом, но кося глазом на Кавлиса и Зенина. На его груди не по уставу красовался знак «Черных беркутов».

— Выйти из строя!

И Санька, не посрамив гостей и капитана Танеева, шагнул правильно: с левой ноги.

Николай и Михаил переглянулись. Все повторяется в этой жизни. Вот и Ремез вернулся в строй.

Content

Михаил Нестеров
Группа особого назначения

Пролог

Глава 1

1

2

3

Глава 2

4

5

6

7

Глава 3

8

9

10

Глава 4

11

12

Глава 5

13

14

15

16

17

Глава 6

18

19

20

21

Глава 7

22

23

Глава 8

24

25

26

27

Глава 9

28

29

30

31

Глава 10

32

33

34

35

36

Глава 11

37

38

39

40

Глава 12

41

42

43

Глава 13

44

Глава 14

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Глава 15

55

56

Глава 16

57

58

59

60

Глава 17

61

62

63

64

65

66

Глава 18

67

68

Глава 19

69

70

71

Глава 20

72

73

74

75

76

Глава 21

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

Месяц спустя