Михаил Нестеров

Черный Беркут

Великие дела надо совершать не раздумывая, чтобы мысль об опасности не ослабляла отвагу и быстроту.

Юлий Цезарь

Все события и персонажи — плод авторского воображения. Высказанные в книге взгляды не следует рассматривать как враждебное отношение автора к религии, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные и общественные.

Часть I

Глава 1

1

Горно-Алтайская область, сентябрь 1998 г.

Два больших кудлатых пса хрипло надрывались во дворе егерского дома. Было раннее утро, в окнах еще горел свет.

Вскоре хозяин вышел на крыльцо и прикрикнул на собак. Егерю было за пятьдесят, коренастый, с окладистой бородой, пожелтевшей от курева вокруг рта.

— Заходите. — Он махнул рукой двум незнакомым гостям. — Да не бойтесь, — уже с улыбкой произнес егерь, видя их замешательство. На всякий случай он прошел к калитке и сам распахнул ее.

— Не тронут. — Хозяин показал собакам крепкий волосатый кулак. У крыльца он обогнал гостей, открывая дверь в избу.

Незнакомцы войти в дом отказались. Тот, что постарше, лет тридцати, назвал егеря по имени-отчеству:

— Алексей Данилович, мы к вам по рекомендации Ковригина. Знаете такого?

— Как не знать... — Ковригин был участковым милиционером. Частенько заглядывал в заказник. — Значит, по его рекомендации?

— Да. Не проводите нас на зимовье?

— На зимовье? — Хозяин почесал неприкрытую голову. — Зимовий-то много. — Он снова задумался. — Отчего не проводить. Только вот охота еще не разрешена. Не к сроку вы.

— Да мы не охотники, — улыбнулся второй, лет на пять младше своего спутника. — Просто посидим, на природу полюбуемся. Места у вас красивые.

— Так вы нездешние? — Егерь спросил просто так, потому что выговор гостей был неместным.

— Приезжие, — ответил старший. — Мы вам, Алексей Данилович, денег заплатим.

Хозяин нахмурился:

— А вот этого как раз не надо. Не принято у нас денег брать за услугу.

Гость извинился и полез в сумку. Достал бутылку водки.

— От этого, надеюсь, не откажетесь.

Егерь замахал руками:

— Ну что вы за люди, ей-богу! Чувствую, нужно поторопиться, а то вы еще что-нибудь предложите. В дом не зайдете?

Гости отказались. Пока хозяин собирался, они осматривали двор, но с крыльца не уходили: кудлатые псы, высунув языки, сидели неподалеку, между домом и лабазом, вдоль которого на медных крючках вялилась рыба.

— На лодке пойдем, — появился в дверях хозяин, первым направившийся к калитке.

Они спустились к реке. Егерь отомкнул замок на высоком металлическом ящике, освободил от цепи дюралевые весла и передал их молодому.

Тот протянул сумку товарищу и принял весла одной рукой.

«Видно, левая рука у парня болит», — отметил егерь.

Открыв ящик, хозяин заказника без особых усилий вынул подвесной мотор и потащил его к лодке, старой, давно не крашенной «казанке» с булями. Гости последовали за ним.

— У нас вроде не безобразничают, — пояснил егерь, ставя мотор на место, — но на всякий случай мотор на ночь снимаю. Клади весла-то, — велел он парню. — Из ящика принеси бензобак. Дверку прикрой, камушком привали! — крикнул он вслед.

Когда тот вернулся, егерь спросил:

— Потянул руку-то? Вижу, висит.

— Ага, вывихнул, — подтвердил парень.

Хозяин заказника оглядел его крепкую фигуру, коротко остриженные волосы, маленький, крепко сжатый рот, сплошь в белесых шрамах и потому казавшийся обескровленным.

Егерь втащил бак в лодку, пальцами зажал конец шланга и подкачал бензин «грушей». Потом закрепил шланг на штуцере карбюратора. Нажал на иглу поплавка и снова подкачал горючее. Затем ухватился рукой за рукоятку стартера и дернул. Двигатель тут же завелся.

Самодовольно оглядев гостей, егерь дал команду занимать места.

Старший оттолкнул лодку от берега и прыгнул следом.

«Ловко, — сощурился егерь, одобрительно качая головой. — Сильный парень».

— На зимовье, говорите, отвезти? — еще раз переспросил он. — Это можно. Места у нас действительно красивые.

Он развернул «казанку» против течения и повернул рукоятку румпеля, давая газ. Нос лодки приподнялся, но, набирая обороты, катер вскоре выровнялся.

Старший сидел впереди. Позади тот, что помоложе.

«Казанка» стремительно неслась по реке. Легкий боковой ветерок сносил брызги на пассажиров. Те не обращали на это внимания.

Егерь вывел лодку со стремнины и направил ее ближе к берегу.

И слева, и справа земля утопала в зелени. Вековые ели, как по ступеням, уходили вверх по крутым берегам.

Парень неожиданно обернулся на егеря и попросил его сбавить обороты. Когда лодка уменьшила ход, он зачерпнул пригоршней воды, намочив рукав рубашки, и выпил.

— Амброзия, — улыбнулся он. — Правда вкусная вода. Давай, отец, поехали.

«Странные люди», — подумал хозяин, прибавляя газу. Он приметил, что улыбка у парня была не очень-то радостной.

Глава 2

2

Таджикистан, район Нижнего Пянджа, июль 1998 г.

В третьем или четвертом по счету селе женщина и мальчик сумели наконец отдохнуть в нормальных условиях. Обычно под ночлег им отводили небольшие глинобитные помещения рядом с отхожими местами и кормили похлебкой из раздробленных зерен пшеницы и кукурузы, которую таджики называют кашаком. Сегодня к вечеру их угостили настоящими лепешками, дали немного сушеных шариков из соленого творога и поместили в мехманхану, комнату для гостей, заполненную людьми. Им отвели угол, бросив к ногам кучу старого тряпья, пропахшего овечьей шерстью.

Анна буквально валилась с ног и не обращала внимания на прикованные к ней и маленькому сыну любопытные взгляды. Она расстелила тряпье в углу и легла спиной к людям, прикрыв собой отощавшего за несколько дней изнурительного перехода Володьку. Он уже не плакал, как первое время, только тяжело сопел носом и сурово сдвигал к переносице брови, чем напоминал Анне мужа. Сейчас сын, обняв мать, почти мгновенно уснул.

Женщина спиной почувствовала, что вскоре люди перестали обращать на них внимание и снова повернулись к почетному гостю.

Анна засыпала. Сквозь сон слышала обрывки речи. Вот кто-то довольно громко произнес: «Договорились!» Его поддержали гортанные одобрительные возгласы. Женщина, неплохо знавшая один из иранских языков, поняла, что в комнате для гостей находятся люди казилкана — судьи шариата.

Безари Расмон и еще несколько человек, сопровождавшие пленников — русскую женщину с сыном, оказались почетными гостями в этом богатом доме. Расмон в России считался бы пожилым человеком, но не здесь, почти в центре Востока, — ему едва перевалило за шестьдесят. Военная форма была к лицу этому крепкому мужчине, густая борода делала его облик почти устрашающим. В основном сегодня вечером говорил он. Изредка воин делал паузы, и тогда слышались такие же возгласы, неприятные для уха женщины, казавшиеся ей не одобрением, а ропотом.

— Прекрасная мысль. Да примет ее Господь!

— Да сохранит Аллах все наши тайны.

— Только трусливые просят Аллаха сохранить тайну! У нас нет тайн от Господа.

— Правильно, говори, таксир![1]

Несмотря на духоту, Анне было прохладно в углу жилища. Появилось обычное желание накрыться... одеялом. В своей квартире, даже когда было довольно тепло или жарко, Анна всегда укрывалась одеялом, это вошло в привычку, и она не могла отделаться от нее. Она завозилась на своем месте, крепче прижимая сына к груди.

Кто-то заметил ее жест и велел принести банарас. Чьи-то руки, кажется, пожилой женщины, накрыли гостью полосатой шелковой тканью, предназначавшейся для шитья верхних халатов.

Гостье даже не пришла в голову мысль сказать спасибо благодетельнице. Она быстро согрелась и снова стала погружаться в сон.

— А если казилкан не пожелает сделать этого? — спросил кто-то.

— А захочет ли он ссориться с нами? — раздался твердый голос полевого командира Безари Расмона. — Я ответил тебе только потому, что в тебе сейчас говорит не разум, а гашиш. Если бы твои мозги не были напрочь прокурены, ты бы не забывал своего брата, которого застрелил враг наш — Черный Назир[2]. А твоего брата, Кадыр? А твоего?.. Мы уже давно вынесли ему смертный приговор...

Когда в комнату вошел казий, стало чуть потише. Говорил Безари Расмон, ему вторили друзья по оружию; несколько слов, встреченных с явным одобрением, произнес и Кадыр. Все ждали слова казия.

Кори-Исмат, не вставая с места и не глядя в десятки глаз, устремленных на него, коротко спросил у Расмона:

— Безари, зачем ты позвал меня? Разве не было у нас предварительного разговора? Я же говорил, что всегда поддержу тебя. Где тот человек, которого ты хотел вывести на суд шариата? Где он, принесший слезы и горе в наши дома? Сколько бы я ни смотрел вокруг, я не вижу его, да простит мне Аллах слова мои.

— Ты прав, Кори, я тоже его здесь не вижу. А вот если вглядеться внимательнее, можно заметить вон в том углу жену и сына Черного Назира, — вкрадчиво проговорил Расмон.

Судья нехотя повернул голову в сторону спящих.

— Я хочу напомнить тебе несколько строк из одной умной книги, Безари, — заметил казий. — Я буду называть человека, о котором идет там речь, именем Назир. Итак:

«Кто это?» — спросил один любопытный.

«Да разве ты не видишь?!» — возмутился Вечно Возмущающийся и указал на связанного человека.

«А он кто — родственник, батрак Назира или его знакомый?»

«Да, да, да, он его родственник!»

«Назир богат?»

«Вовсе нет».

«Тогда посмотри в сад, и, может, ты увидишь, что в степи, как раз напротив сада, находится сейчас Назир. Он солдат, служит в эмирском войске, он не допустит, чтобы похищали его родственников или даже батраков».

Судья замолчал, перебирая в руках четки.

— А ты, Безари, не выглядывал в свой сад? — спросил он полевого командира. — Нет ли там сейчас Черного Назира в военной форме?.. — Кори резко сменил тон: — Мне не нравится, когда я вижу в комнате пленников. Если ты, Безари, сможешь избавиться от них в короткий срок — хорошо. Если я увижу перед собой Назира, еще лучше, я попрошу Аллаха, чтобы он прикрыл мои глаза завесой, чтобы впредь я не смог различить через нее пленников. Они, как ты знаешь, называются заложниками. Впредь я не буду спрашивать тебя о твоих методах борьбы, но запомни: меня не интересует, как заносит палач саблю над головой жертвы. Мне нужна только жертва, я укажу на нее и скажу: «Заслуживает кары!»

Казий встал и еще раз посмотрел на Анну Орешину, чьего мужа в этих краях окрестили Черным Назиром. Судья шариата не считал Игоря Орешина настоящим преступником — ему отдавали приказы, он их выполнял; ему предписывалось уничтожить группу людей, именующих себя либо повстанцами, либо непримиримыми, которые были поперек горла правительству, и он это делал. Он был солдатом, тем не менее именно на его руках кровь нескольких десятков сильных мужчин-воинов. У тех, кто его послал, руки не в крови, кровь у них капает со лба, глаза смотрят через кровавую пелену... И все же Орешин виновен. И если бы сейчас Кори-Исмат видел перед собой не жену и сына Орешина, а его самого, он, не колеблясь, приговорил бы его самым справедливым судом на свете к смерти. Не колеблясь. А до этого подержал бы две недели в отхожем месте, чтобы пропах солдат дерьмом родственников тех, кого уже больше года оплакивают родные.

Да, существуют различные способы борьбы, вплоть до захвата заложников, однако этого метода казий не принимал. Сейчас идет война, если ты попал в плен, поплатишься за все сполна. Если убит в бою, на то и есть Аллах, справедливый и могущественный.

Взгляды свои судья не менял.

— Мое последнее слово ты слышал, Безари, — жестко изрек он. — В этот раз я закрою глаза, но в следующий я прикажу тебе освободить любого пленника, взятого тобой в качестве заложника. Я не буду устанавливать тебе сроков, но через три дня эта женщина и ее сын останутся в этом доме почетными гостями. А когда отдохнут, мы проводим их домой.

Безари Расмон подошел к казилкану вплотную.

— А не поступаешься ли ты своей совестью? — вкрадчиво спросил он. — Не играешь ли ты? Может, в голове твоей рождаются строки новой книги? — Безари жестом указал казию на дверь. — Пойдем, выйдем вместе и посмотрим на степь за садом. Вдруг Назир уже там, в форме армии эмира?

Расмон оглядел присутствующих в комнате, чтобы узнать, какое впечатление на них произвела его дерзкая речь. Большинство не одобряли его.

— Не забывай, Кори, — продолжил Безари, — я могу обратиться в шариат и по другую сторону границы.

— Это твое право, — ответил судья. — Никто из них не доверяет тебе так, как я. Ты можешь положить руку на Коран и поклясться на нем, но поверит ли в твою искренность тот же Орешин?

Безари раздул ноздри и недобро сощурился:

— Я плохо расслышал твои слова, Кори. Не повторишь ли ты их? Боюсь, наши соратники тоже...

Судья перебил его:

— Я не хотел обидеть тебя, Безари, успокойся. Я дал тебе срок. И мне единственному поверит Орешин, когда я произнесу клятву на Коране и скажу ему, что с головы его жены и сына не упадет ни один волос, пока я не увижу его самого.

— Одного, — добавил полевой командир.

Казий согласно наклонил голову:

— Конечно, одного. На Священной Книге поклянусь ему, что заложники будут переданы его людям и с ними также ничего не случится. Ты это хотел мне сказать?

Расмон приложил руку к груди.

— У тебя мало времени, Безари, — продолжил судья. — Торопись. Хочу тебе напомнить еще одну вещь: когда ты впервые говорил с Орешиным о его семье, ты ссылался на меня. Я простил тебе твою ложь.

Казилкан слегка склонил голову и вышел из дома.

Безари облегченно вздохнул. Он почти добился цели. Однако ему пришлось выслушать от казия неприятные и даже оскорбительные для себя слова. Ему хотелось подойти к пленникам и долго пинать их ногами, чувствуя через ичиги их податливые тела.

Анна все слышала, сон моментально пропал, остались непомерная тяжесть и боль за сына, за Игоря, самую малость — за себя. О себе было просто горько думать.

Ей показалось, что живет она не в конце двадцатого столетия, а на рубеже девятнадцатого: халаты, у кого новые и богатые, а у кого старые, засаленные, вперемежку с камуфляжем смотрелись болезненно ненормально. У всех чалмы, овечьи шапки, кое-кто носил на голове солдатские панамы, смесь запахов дешевого чая и бараньего сала непривычна и тошнотворна; к ней примешивается вонь машинного масла для смазки огнестрельного оружия, которое, как на стенде, висит на стенах дома, торчит из-под халатов, надежно крепится в кожаных кобурах поверх камуфляжа и бронежилетов. Сумасшествие видеть себя на полу, накрытой куском полосатой ткани, откуда украдкой можно бросить взгляд на прислоненные к стене карабины, пулеметы, топорщившиеся объемными телескопическими сошками, коробки с выползающими из них, словно миниатюрные шпалы на рельсах, патронными лентами. Совсем безумно ощущать рядом горячее тело сына, который даже во сне не изменил суровое выражение лица; ужасно, что она не в силах помочь ни ему, ни себе.

Анна заплакала. Вначале беззвучно, потом чуть ли не в голос; плач едва не перешел в истерику. Она вдруг явственно представила себе казилкана, человека авторитетного не только в этих краях, где его слово было законом. Об этом знали даже там, и не раз через него велись переговоры. И вот казий в чалме, полосатом халате, отвергающий на заре двадцать первого века радио и телевидение, берет в руки сотовый телефон и говорит в хрупкую трубку: «Да, я клянусь на Коране, что с твоей женой и ребенком все будет в порядке. Клянусь на Священной Книге, что обмен будет равный и без посредников: два человека с нашей стороны, два — с твоей. Ты остаешься у нас, твоя жена и сын беспрепятственно покидают наши земли, их проводят до самолета. Клянусь. У тебя всего три дня. Говорю это без принуждения и добровольно, чему свидетель Аллах. Дальнейшие переговоры с тобой будет вести Безари Расмон». И голос полевого командира: «Надеюсь, ты уже получил мое послание?..» Голос ровный, беззлобный, деловой.

Странно, но Анна не чувствовала особой ненависти к своему пленителю. За эти дни она пыталась понять Безари, но, похоже, повстанцы и сами не хотят понимать друг друга.

Они воюют уже семь лет, у них своя жизнь, устои, политика, а тут в их дела вмешивается некая сила, которая, согласовав, взвесив, получив приказ, отдает еще один. И все: «группа зачистки № 2», не имея права спрашивать: зачем? почему? а если? — срывается с места. Они вне политики, они ее оружие.

Игорь никогда не скрывал от жены, где он работает и кем. Анна мирилась с его частыми и длительными командировками. Она понимала его, словно была членом отряда, который прошел весь Северный Кавказ, Приднестровье, Таджикистан, Грузию... Понимала и вместе с тем ненавидела и... любила.

Как-то по телевизору показывали работу спецподразделения десантных войск. Смотрели всей семьей, кисло улыбаясь, понимающе глядя на показуху коллег. Потом корреспондент задал жутко провокационный вопрос, начав, впрочем, издалека:

— Хорошо отработали, ребята. Смотрится. Недавно проходили учения спецподразделений США. Американские бойцы сумели, в частности, пробраться на аэродром и заминировать самолет президента. А вы сумеете?

Пара спецов, которым едва перевалило за двадцать, хмыкнули:

— Влет!

Анна тогда спросила Игоря:

— А что, действительно смогут?

Муж пожал плечами:

— Не влет, конечно, но смогут. При условии, что навсегда забудут это слово.

Игорь надолго привлек внимание жены к этому слову. Оно порождает самоуверенность, говорил он, а нужно расчетливо верить в свои силы. Это совершенно разные вещи. И больше верить не только в себя, а в своего товарища; надо остаться в этой жизни, ради которой ты в молодости захлебывался дерьмом на марш-броске. Командир никогда не спросит тебя: «Сможешь сделать то-то и то-то?» — а если даже спросит и ты ответишь: «Влет!» — никогда больше не пойдешь на задание.

Анна призадумалась. Бойцы «групп зачистки» умели практически все, однако сами никогда не рвались в бой; как овчарки, ждали приказа: «Фас!» — и все сметут, разорвут. Она в упор спросила:

— Унизительно?

Игорь ответил в своей манере:

— Нет — так велит время.

Анна возразила, невольно подражая ему:

— Все-таки странно: лучшие из лучших выполняют самую грязную и тяжелую работу.

Он ничего не ответил, только поцеловал в висок.

Не было, наверное, ни одной «горячей точки», куда бы не посылали в командировку Игоря Орешина. Три года назад ему присвоили звание полковника и перевели, казалось, в самое глухое и холодное место — Полярный, Мурманская область. Главная причина состояла в том, что многие из руководителей бандитских формирований хотели видеть Игоря Орешина трупом. Его просто спрятали, переведя на Север. С другой стороны, дали новое подразделение, которому Игорь сам придумал название: «Черные беркуты». Его детище. Тоже элита, тоже профессионалы высшего класса. Только теперь, выражаясь языком КГБ, Игорь Орешин стал «невыездным». Не сразу, еще полтора года он возглавлял бригаду, выезжая в места локальных конфликтов.

И вот закончились его командировки; теперь по вечерам он был дома. Больше года. И седел на глазах. Буквально за месяц его коротко стриженная голова стала похожа на ежика-альбиноса. Анна так смеялась над своим сравнением... Боже, как же стало легче жить! Пока он седел, она сумела пару раз съездить в Питер к сестре. И отдыхала! Она ОТДЫХАЛА! Какое счастье не думать о смерти!

Однако в третий раз назад она не вернулась. Все произошло на подступах к аэропорту, как-то очень быстро, сумбурно, больно. Потом резкая нехватка воздуха, удушье, близость конца. В короткие моменты прояснения сознания Анна видела перед собой бородатые лица, спокойные, сосредоточенные, даже умиротворенные, хотя она знала, что это маски, под ними скрываются злобные, хищные звери, жаждущие крови, много крови. Пока ей делали уколы наркотика, она, что удивительно, ни разу не вспомнила о Володьке, сыне. Впрочем, один раз это случилось, и она тогда улыбнулась, проваливаясь в бездну очередных галлюцинаций.

«О, раз его нет рядом, наверное, с ним все хорошо. Он сейчас с папой, с Игорем».

«Игорь» — вдруг растянулось слово, превращаясь в целую фразу. И еще раз протянулось имя мужа, как будто через горло вытягивали ее собственный кишечник.

Потом приступ прошел. А дальше — волны свежего воздуха, валы пьянящего кислорода. В голове от этого кружение. Она чуть не упала, но ее поддержали чьи-то маленькие, но сильные руки. Она, еще не зная, кого благодарить, приоткрыла рот и повернула голову. И тут же из нее со страшным воплем выплеснулся весь кислород:

— ВОЛОДЯ!!

Ее поддерживал собственный шестилетний сын...

«Почему он такой маленький?! — метались в голове отравленные наркотиком мысли. — Он должен быть большим». Анна подняла голову, увидела громадные, величественные горы с подножиями глинистого цвета, облака, окружающие их, и рябь, странно похожую на марево после дождя. Рябь стала крупнее, превращаясь в волны, и Анна потеряла сознание...

...Безари Расмон, подойдя ближе к спящим, несколько секунд вслушивался в их неспокойное дыхание. Потом, обращаясь к товарищу, приказал:

— Кадыр! Буди их завтра пораньше и хорошенько накорми. Путь нелегкий, за день мы должны добраться до места.

3

Москва, Ленинградский вокзал

Скорый поезд № 15 Мурманск — Москва прибыл на Ленинградский вокзал столицы точно по расписанию. Игорь Орешин посмотрел на часы и сверился с расписанием. Следующий поезд на Мурманск будет только в ноль часов тридцать пять минут. Причем этот же, на котором они прибыли в Москву, только с другим номером — 16с. Проводница вагона, в котором они проделали долгий путь, улыбалась молодым людям с подножки, приветственно помахивая свернутыми сигнальными флажками желтого цвета.

— Назад поедете на фирменном, — грустно улыбнулся Орешин.

— Почему на фирменном? — удивился майор Кавлис.

Игорь пожал плечами:

— Не знаю, Коля... Мне так кажется... Уже представляю себе, как вы с Аней и Володькой садитесь на фирменный поезд. В вагонах занавески красивые, чистота, минимум остановок. Володька любит, когда поезда идут без остановок... Одним словом, это мое желание, понимай как хочешь. Но чтобы назад, — полковник Орешин погрозил ему пальцем, — именно на фирменном. Во-вторых, Коля, тебе нужно будет кое-что сделать в Питере, не забыл?

— Нет, конечно, у нас хватит времени обсудить это в самолете. К чему ты завел этот разговор?

— Чтобы не молчать.

Орешин подхватил спортивную сумку и быстрым шагом направился к выходу из Ленинградского вокзала.

Станислав Фиш и Кавлис, переглянувшись, поспешили за командиром. Они не озирались, зная, что за ними сейчас наблюдают. Военные следовали полученным инструкциям, иначе не стали бы трястись в вагоне скорого поезда, а вылетели в Ташкент или Самарканд прямым рейсом из Питера. Однако им передали, что из Полярного они должны прибыть в Мурманск, оттуда в Питер. Здесь им надлежало сесть в скорый № 15, следовавший до Москвы. И уже из столицы России вылететь в республику Узбекистан. Дальнейший маршрут также был четко расписан: из Ташкента на автобусах прибыть в Сурхандарьинскую область, где их будут встречать.

Глупо, конечно, какая-то мышиная возня, неприкрытая и непрофессиональная. Однако жену и сына Орешина они взяли профессионально. И, если не брать в расчет график и средства передвижения, похитители в основном работали, опираясь на опыт и психологию одного из самых известных командиров войск специального назначения — Игоря Орешина.

Станислав Фиш вошел в состав спецподразделения в 1992 году, когда оно именовалось просто: «Группа зачистки № 2». Как раз в тот период ингушские бандитские группы, пришедшие из Назрани, рванулись во Владикавказ, но не дошли до него. Уничтожили бандитов уже за селом Тарским. Отряд Игоря Орешина был срочно переброшен в район, указанный разведчиками ГРУ. Однако переброска шла чрезвычайно медленно, чем нервировала командира отряда быстрого реагирования.

В Тарском после пребывания банды творился полнейший кошмар. Бандиты в первый же день расстреляли в осетинском селе около сорока человек. Самым ужасным было то, что в расправе над мирными жителями принимали участие дряхлые старухи и совсем юные ингуши. Доходило до изуверств: отцов и матерей осетин истязали, а потом добивали колющими предметами на глазах их детей; а других родителей заставляли смотреть на мучения собственных детей.

Банда ингушей, передвигавшаяся на БТРах и грузовиках, была взята «группой зачистки № 2» в кольцо в небольшом поселке, в тридцати километрах от Тарского. Отряд Орешина насчитывал двадцать шесть человек, кольцо оказалось редким, но ни один бандит живым не ушел.

Первое, что увидел Станислав Фиш, — это БТР, к которому за ноги был привязан начальник поселковой милиции. Майор был еще жив; бронемашина тащила его по земле со скоростью сорок километров в час. Он извивался на веревке, стараясь поднять голову, но его постоянно переворачивало при движении машины, и он на полном ходу ударялся о землю то лицом, то затылком... Руки были крепко связаны за спиной.

Рядом со Стасом на позиции находился командир Игорь Орешин и Олег Аносов, снайпер, каких поискать. Расстояние до БТРа около ста метров, но Олег не колебался ни секунды. В горах чаще всего возникает ошибка в определении расстояния — цель кажется ближе. Аносов, сделав соответствующие поправки, выстрелил.

И в жизни такое бывает, не только в крутых боевиках: снайпер с первого же выстрела перебил веревку, и майор замер на месте; только освободившаяся веревка метнулась к нему, утопая в клубах желтоватой дорожной пыли.

— Получи! — Станислав услышал характерный звук выстрела из подствольного гранатомета «ГП-25» и бросил на плечо пехотную «муху».

БТР с трех сторон в одну секунду был обстрелян гранатами и зашелся черным дымом.

Из раскаленной, изувеченной машины, каждый бронированный сантиметр которой кричал о неотвратимой смерти, с руганью и кашлем стали выбираться чудом уцелевшие бандиты. Орешин с бойцами уже бежал в их сторону, с тем расчетом, чтобы под прикрытием временной дымовой завесы выйти к двум грузовым «Уралам». Стрелять приходилось наверняка, чтобы в дыму не попасть в своих. Уже на расстоянии шестидесяти-семидесяти метров бойцы начали громко перекликаться, используя свои номера и клички. Они не могли терять время: одна из заповедей спецназовца «стреляй первым, или умрешь» жила у каждого в крови.

Раненые и контуженные взрывами бандиты, едва успевшие сориентироваться в дыму, тут же были прошиты очередями из автоматов.

Со стороны поселка слышались трескотня, гортанные выкрики. Фиш и Аносов остановились возле раненого майора милиции. Работали всегда парами, одиночек в отряде не любили, да их практически и не было, хотя каждый мог сделать свое дело и за себя, и за товарища.

— Ты как, браток? — Орешин опустился перед майором-осетином на колено, сдергивая с полупетли «разгрузки» маленький, необычной формы нож, прозванный спецназовцами «робинзоном». Станислав стоял рядом в таком же положении, коротко поводя стволом и головой в «сфере». Освободив руки и ноги начальника милиции, Орешин еще раз спросил: — Как ты?

— Нормально, — прохрипел разбитыми губами майор. Руки и ноги его затекли: видимо, начальника милиции долгое время держали связанным. Он сделал знак головой: можете оставить меня.

Фиш дал ему глотнуть из фляги, положил ее на грудь майору и двинул с товарищами дальше.

Впереди и справа от них раздался характерный вой, оба спецназовца и командир подсознательно определили: гранаты кумулятивного действия «ПГ-7 ВР» — и тут же взрыв. Едва смолк его отголосок, еще один: оба «Урала» выбросили в небо мощные столбы пламени.

И снова дым. Под его прикрытием отряд устремился в поселок. Теперь задача быстро, не давая бандитам взять заложников, не попадаясь на их провокацию, распознать в продымленной мешанине тел оставшихся в живых коренных жителей. На первых порах бандиты будут яростно сопротивляться, но в какие-то мгновения могут и должны пойти на провокацию. А пока всех — и ингушей, и осетин — лицом к земле.

За углом дома, сидя на коленях, сгорбилась маленькая почерневшая старушка; сидит и покачивается, глядя безучастно вдаль. Фиш невольно остановился перед ней. Шок. Не скоро еще пройдет. Это сразу бросается в глаза. «Оса», в последний момент брошенная натренированной рукой Игоря Орешина, спасла ему жизнь. Фиша передернуло, на короткое время он потерял контроль над собой, глядя на торчащий в носу старухи нож для метания и пистолет в ее костлявых руках.

У вооруженной старухи, наверное, есть дети и внуки, потому рука товарища не смогла нажать на спусковой крючок, но та же рука сильно и метко, не колеблясь, швырнула кусок смертоносной стали.

Старуха-убийца... дети-внуки... рука не в состоянии произвести выстрел... нож... работа... Поди разберись с этим. Фиш до сих пор помнит ту старуху, которая готова была убить и убивала до этого, пытала на глазах у матерей их детей. Страшная картина то ли возмездия, то ли чего-то демонического: старческое, одетое в черное тело и жуткие ненавидящие глаза; старуха похожа на смерть, какой ее обычно изображают, — голый череп с седой прядью, проваленные глазницы, а чернеющая пустота вместо носа чудовищно таращится зеленоватой рукояткой «осы».

Фиш получил звонкий удар по щеке.

— А... Товарищ майор... — И получил от командира еще одну оплеуху. Орешин, идя на задание, всегда вставал в пару вместе с «первоходами». В это время и происходили настоящие занятия, обучение навыкам, которые нельзя привить бойцу ни на каких тренировках.

— Очухался, Стас?

— Да, товарищ майор.

— Молодца! Вперед! Теперь смотри в оба, особое внимание обращай на юнцов. Те хоть и хилые, а запросто управляются с ручными противотанковыми гранатометами. Смотри, сколько они народу положили... Знаешь, что такое подранок?

— Знаю, товарищ майор.

— Без прямой необходимости не убивай. Сам видишь, какой контингент нам достался.

4

Москва, Управление по борьбе с терроризмом

Директор Департамента "А" читал сейчас лекцию в Академии ФСБ. Александр Ильич Головачев, командир части, к которой была приписана бригада «Черные беркуты», знал об этом. Секретарь директора сообщила ему, что Вадим Романович будет в течение часа-двух, у него есть неотложные дела в Департаменте.

— Но если у вас что-то срочное, Александр Ильич, — добавила секретарша, — я могу связаться с шефом по мобильному телефону.

— Час-два, говорите? Нет, не нужно. Я подожду.

Генерал-майор несколько раз отмерил длинный коридор, заглянул в кафетерий, выпил кофе из «пакетика» — мерзкое пойло с сухим молоком и заграничным названием «Иглз».

Из головы не выходил Игорь Орешин: не посоветовался, опрометью бросился спасать жену и ребенка.

А куда, собственно, ему было деваться и что делать?

Около недели назад Головачев удивился нездоровому виду полковника, когда тот пришел на оперативное совещание к нему в кабинет, хотя особого внимания не придал: мало ли что бывает? Прихворнул, с женой накануне поцапался или, наоборот, уснул поздно. Но глазами спросил вожака «беркутов»: что случилось? Орешин отделался мефистофельской гримасой, от которой за версту тянуло прокисшей капустой. Ну и ладно. Головачев продолжил совещание, позабыв о том, что, пожалуй, впервые видел на лице Орешина болезненное выражение.

— Вам еще кофе?

Головачев с удивлением посмотрел на немолодую официантку, державшую в руке белый электрочайник с чуть горячей водичкой.

— Нет, спасибо.

Он быстро вышел из кафетерия и нос к носу столкнулся с директором Департамента.

— А-а, — вместо приветствия протянул Осоргин, пожимая руку Головачеву. — Александр Ильич собственной персоной. Ко мне? — Он сделал приглашающий жест и направился к своему кабинету.

— К тебе, к тебе. — Головачев долго пристраивал в кресле свое массивное тело. — Я насчет Орешина, Вадим Романович.

— А что случилось? Одну минуту. — Осоргин быстро поговорил по телефону. Потом еще один звонок, сделанный уже им самим. — Так что там с Орешиным?

Осоргин был чуть выше среднего роста, грузный, с мощной короткой шеей. Он не имел обыкновения подолгу смотреть в глаза собеседнику, ограничиваясь короткими цепкими взглядами.

— Неприятности у него, Вадим Романович, — тихо проговорил Головачев. — Жену и сына взяли в заложники.

— Та-ак... — Осоргин обеими руками пригладил волосы. — Ну-ка, рассказывай. — И снова потянулся к трубке.

Генерал остановил его:

— Погоди, Вадим.

— Да нет, я по другому вопросу. — И покивал: «Я слушаю, слушаю».

Головачеву неловко было вести разговор в такой манере, когда тебя либо отвлекают от разговора, либо не совсем внимательно слушают, показывая свою незаинтересованность. Осоргин не относился к последним, поэтому Головачев, сохраняя на лице выражение легкого недовольства, начал.

Он был прав: кто-кто, а уж Осоргин-то в первую очередь должен был заинтересоваться разговором, поскольку бригада «Черные беркуты» входила в его ведомство, так же как «Альфа» и «Бета». Правда, «Беркуты» не так давно появились на свет, но были созданы из грозной «группы зачистки № 2», коя неофициально входила в состав «Альфы», но была совершенно независима от ее командования. Сейчас «беркуты» состояли в основном из спецназа морской пехоты, но костяк составляли «старики» из «группы зачистки». А командир «беркутов» заочно был приговорен к смерти несколькими бандформированиями, и за его голову предлагались немалые суммы.

Осоргин слушал, вертя в руках записку от Орешина, которую нашли в его пустой квартире.

— Кто еще в курсе похищения? — спросил директор.

— Лучше спроси, кто в курсе насчет исчезновения, — съязвил Головачев. — Несколько человек.

— Назови их. — Осоргин взял в руки остро отточенный карандаш.

— Заместитель командира бригады майор Кавлис и командир взвода Станислав Фиш, — перечислил Головачев.

— Расскажи подробней. — Осоргин занес фамилии на чистый лист бумаги.

— Одним словом, Орешин позвонил Кавлису и сказал, чтобы тот взял кого-нибудь из сослуживцев, назвав при этом Фиша, и срочно прибыл в Мурманск. Там, мол, все и выяснится.

— Откуда был звонок? — поинтересовался директор.

Головачев пожал плечами:

— Черт его знает... Междугородный.

Осоргин вгляделся в собеседника и отложил карандаш в сторону:

— Вот что, Александр Ильич, давай начистоту. Где сейчас Кавлис и Фиш?

Командир части вобрал в себя побольше воздуха и выпалил:

— На пути в Самарканд. Два часа назад они связались со мной. Жена и сын Орешина с ними.

Несколько секунд в кабинете висела тишина.

— Так, — протянул Осоргин. — Понятно. Обмен, значит, произошел? Где?

— Неподалеку от Турсунзаде. Кавлис не рискнул воспользоваться автобусом, который им предложили бандиты, и посадил семью Орешина в рейсовый. Они сделали пересадку в Шаргуне, когда проехали перевал и миновали границу с Таджикистаном. Как я говорил, скоро они будут в Самарканде.

— И сколько времени ты молчал?

Генерал-майор ответил коротко:

— Недолго.

Отвечая на вопросы директора, Головачев смотрел на него неотрывно, в то время как сам директор, по обыкновению, ограничивался короткими взглядами. Такой визуальный контакт собеседников вносил дискомфорт в разговор в целом. Во всяком случае, для Головачева. По идее, на вопросы должен был отвечать Осоргин, который, казалось, намеренно прячет глаза.

— У кого Орешин? — спросил директор.

— Безари Расмон, ишан, глава нижнепянджского мистического братства. Непримиримые.

— Слышал о таком, — кивнул Осоргин. — Значит, проводил друга с почестями, а, Александр Ильич? И цветы, наверное, на пороге его квартиры положил?

Головачев не принял мрачной шутки директора. Он покачал головой, в голосе прозвучал укор:

— Зачем ты так? Если честно, это было личное дело Орешина, я ни в чем его не виню. И также не могу винить Кавлиса и Фиша. Игорю помощь была нужна, понимаешь?

Осоргин демонстративно развел руками: как не понять! Головачев продолжил, оставляя без внимания жест директора:

— А что мы официально смогли бы сделать для своего офицера, попади он в такую ситуацию? Да ничего! Сказали бы, что, дескать, не только твои родственники в плену, не только русские, а иностранцы, из правительства люди. Вот что мы ему сказали бы. И сиди, мол, друг, не рыпайся, а с Безари Расмоном твоим будем вести переговоры на официальном уровне. Свяжемся с друзьями в Таджикистане, с миротворцами и крючкотворами... Потерпи, вызволим. Да не такой человек Орешин, и не такой Безари. Оба знают, что в таких делах промедления быть не должно. Если бы Орешин не прибыл в Турсунзаде вовремя, Безари казнил бы его семью, и сделал бы это очень жестоко. — Головачев помолчал. — Конечно, я отвечу за все, меня и наказывай.

Осоргин наморщил лоб, хмурым взглядом окидывая собеседника.

— Ладно, давай середину разговора пропустим и начнем с конца. Сделаем вид, что ты не говорил, а я, само собой, ничего не слышал о своем офицере, чтобы он сидел и не рыпался, терпел и так далее. Итак, ты ведь не только за этим пришел?

— И сам бы пришел, но попозже, да ребята поторопили. — Головачев завозился в кресле, принимая более удобное положение. — Сидят, понимаешь, «беркуты» и глохнут от злобы. У тебя ничего не намечается в горах Таджикистана? Никакой диверсии? — Генерал постарался изобразить на своем лице наивность.

— Ты это брось! — Осоргин встал с кресла и заходил по кабинету. — Там миротворцы работают, пограничники гибнут, а он — диверсия! Сложа руки сидеть не будем, это естественно, будем и операцию по освобождению Орешина разрабатывать. Хотя давай смотреть правде в глаза: Орешин, если Безари отпустил его семью, уже покойник. Ты это понимаешь? Игорь со своей бригадой уничтожил целую банду в составе ста семидесяти человек! Ему там давно смертный приговор подписали. Шариатское правосудие не наше. Там увидели человека, нацелились на него пальцем, а потом повели стволом автомата. Сейчас Безари «подлечился», я могу поднять на его группировку данные и уверен, что у него в отряде не меньше ста пятидесяти боевиков. Ты детали, детали давай. Кто вел переговоры с Орешиным, коль он так смело отправился в путь?

— Он никогда не был трусом, ты знаешь.

— Не цепляйся к словам. Так кто?

— Казий Кори-Исмат.

— А-а... Судья. Поклялся на Коране, значит...

— Насколько я знаю, он еще ни разу не нарушал своего слова. Я бы тоже согласился на обмен.

Осоргин махнул рукой на замечание Головачева и полез в холодильник. Директор Департамента "А" и командир части были почти одинаковой комплекции, Осоргин долго копался в чреве агрегата, закрывая освещенное пространство холодильника грузным телом. Ничего полезного или нужного он там не нашел. Вытащил помятую банку пива. Ничего себе допинг! Забросил ее обратно и ногой прикрыл дверцу.

— А где Безари «взял» семью Орешина? Не мог же он в Полярном! — И отстранился рукой, включая селекторную связь. — Оля, принеси из буфета водки, колбаски копченой, пусть запишут на мой счет.

— Анна и Володька были в Питере, у сестры Ани. Помню, за несколько дней до этого Игорь рассказывал, что Анна последнее время была какая-то... он в этом месте замялся, понимаешь? Раскрепощенная, что ли. Я, говорит, теперь почти всегда дома, работа чуть ли не под окном. Одним словом, она раскрепостилась, а я расслабился в доску, твою мать! Я еще спросил его: «Что случилось, Игорь?» Он промолчал. Ну, думаю, дела семейные, улягутся потихоньку. Это мы у меня дома сидели, за рюмкой чая.

Головачев только сейчас вспомнил, что Игорь в тот вечер говорил эмоционально, грубо, помогая себе жестами, но сидел на диване прямо, не меняя позы, словно повторял чьи-то слова.

— Сейчас Оля водочки принесет, и мы с тобой тоже почаевничаем. Потом буду докладывать, — пообещал Осоргин.

— Это понятно... Слушай, Вадим Романович, ведь ты можешь подключить к работе своих «дипломатов», пусть в свою очередь потолкуют с оппозицией Безари, потянут время.

— Я понимаю тебя, Саша, но... — Взгляд Осоргина был совсем иным, чем несколько минут назад. — Никто время тянуть не будет. По факту заведут уголовное дело, дождутся Анну Орешину, возьмут и с нее показания, и с тебя. Интересное будет дело, поучительное, и не более того.

— Шутка, — вздохнул Головачев. — Я скажу более конкретно: милиционер ответил тете: когда убьют, тогда придете.

Осоргин хмыкнул и громко позвал:

— Оля!.. Вот черт! Видел, ноги какие длинные? — Он поднял руку над головой. — А ходит как на коротеньких, не дождешься. Вот так придешь с похмелья, попросишь Олю сходить в буфет и околеешь, честное слово. Ну, наконец-то! Ты даже открыть успела? И колбаску порезать? А мы тебя ругаем!

Секретарша покраснела и вышла из кабинета.

— Без тоста. — Осоргин одним залпом осушил полстакана «Столичной».

Головачев тут же «догнал» директора. Осоргин вернулся к начатой теме:

— Повторяю тебе, Саша, дело будет поучительное. Запомни мои слова. А еще мы через пресс-службу просто обязаны оповестить СМИ... А Орешина жаль, мучиться будет бедняга. Безари над ним усердно поработает.

Командир части потянулся к тонко нарезанной колбасе.

— Многие уверены в том, что Безари продлит «удовольствие», — произнес он, жуя. — Когда два года назад Орешин брал его банду, у Безари были два пленных узбека. Он держал их в тесных клетках, жарил на солнце, не давал воды. Потом ненадолго выводил из клетки, поил — и снова за решетку. И все это время на глазах пленников истязал их родных. И те и другие сходили с ума. Дней десять-пятнадцать продолжаются такие пытки, больше никто не выдержит. Я это к тому, что Безари не страдает изобретательностью. Понял?

— Кажется, понял.

— Ну вот и хорошо, — обрадовался генерал. — У меня ребят набралось человек пятнадцать, давно в отпуске не были. Сегодня пристали с утра: Александр Ильич, дай нам отпуск.

Осоргин внимательно посмотрел на Головачева, снял трубку, сверился с номером и долго жал на клавиши телефона.

— Начальника штаба, — распорядился директор, даже не поздоровавшись с дежурным. — Осоргин... Евгений Осипович? Осоргин беспокоит. Я слышал, у вас в части несколько человек просятся в отпуск... Да, из «беркутов». Так вот, чтобы ни один из них часть не покинул. Объявите среди состава повышенную боевую готовность. Это приказ. Отпустишь — ответишь. Кавлис и Фиш? Ну эти пусть гуляют, можешь отпуск им продлить. Будь здоров. — Директор положил трубку и посмотрел на Головачева: — Вот так, Александр Ильич, никакой самодеятельности.

— Ну что ж, спасибо. Я пойду, наверное.

— Давай. Только из Москвы пока не уезжай. Мне твоя задница понадобится. Моей одной, сам понимаешь, мало будет.

5

Узбекистан, Сурхандарьинский район

Старенький автобус Львовского автозавода натужно ревел на подъемах горной дороги. Пассажирам казалось, что грузная машина вот-вот развалится; не опасались они только одного — что водитель заснет за рулем. Под такой рев заснуть было невозможно.

Однако Володька мирно дремал, положив голову на колени дяди Коли. Кавлис время от времени обмахивал голову мальчика сложенной вчетверо газетой: атмосфера в салоне накалилась до предела, жара в горах стояла страшная. Страдали от зноя почти все, за исключением привыкшего к ежедневным рейсам водителя и Анны Орешиной.

Она безучастно смотрела в окно, и Кавлис ежеминутно ловил сочувствующие взгляды Станислава Фиша, сидевшего рядом с женой командира. Стас и не пытался заговорить с женщиной, все, что необходимо было, сказал еще в начале пути Кавлис. «Мы обязательно вернемся сюда. Вот только доставим тебя и Володьку домой. Мы сделаем свое дело, обещаю тебе». Анна благодарно кивнула, несколько раз сказала «да-да, конечно» и замкнулась в себе. И только один раз взглянула на сына: теперь он был в надежных руках. А она, словно в те, первые дни, когда ей вводили наркотик, забыла, казалось, обо всем на свете. И не помнила, наверное, того жуткого для нее момента обмена заложниками.

Игоря провели в двадцати шагах от нее. Командир «Черных беркутов» о чем-то попросил сопровождавших, но один из них покачал головой. Орешин только помахал жене рукой и крепко сцепил руки, посылая этот обнадеживающий жест сыну.

Ах как хотелось Вовке броситься к отцу, но его удерживали крепкие руки Стаса. Фиш был начеку, видя нешуточное вооружение бандитов, приехавших к месту обмена на трех автомобилях «Нива».

Орешин в последний раз обернулся на жену, сына, товарищей. Последний взгляд его был адресован Кавлису; командир словно просил его ничего не предпринимать, хотя и так знал, что обречен.

— Мы обязательно вернемся сюда, — шепнул Кавлис на ухо Анне, принимая ее от бородатого бандита. И только после этого поздоровался: — Здравствуй, Аня.

— Да-да, конечно... — Она смотрела на мужа. Он шел левее, почти параллельно ей. На него смотрели десяток автоматных стволов.

Почти разом хлопнули дверцы легковушек; поднимая бурую пыль, машины развернулись и взяли направление на восток.

На первой же автостанции Кавлис решил сменить автобус. Вышли только они четверо, женщина с бидоном и молодой человек. Не оборачиваясь, пошли в сторону городка. Николаю и его спутникам пришлось долго ждать следующего рейса, скрываясь от солнечных лучей в провонявшем фекалиями зале автобусной станции. Спустя три часа подошел точно такой же автобус рейсом Шаргунь — Шахрисабз с разговорчивым водителем.

Едва тронулись с места, шофер, увидев в салоне русских, взял на себя роль гида и указал рукой вправо:

— Сейчас повернем и проедем мимо кишлака, где я родился. Мой отец был купец, его звали Юлдаш-бай. Настоящий купец был! Когда в наших краях свирепствовала эпидемия холеры, он вовсю торговал саванами. Настоящий был купец. Вон-вон, видите просторный двор? Это мой дом. Богатый дом, восемь детей...

Через двадцать минут нескончаемой болтовни водитель подсадил попутчика, о чем-то быстро поговорил с ним по-узбекски и принял от него деньги. Потом встретилось еще несколько селений, где подсаживались узбеки, с удивлением рассматривавшие русских пассажиров.

Примерно на границе Сурхандарьинского и Кашкадарьинского районов один из пассажиров вышел. До этого момента он сидел позади всех, где жар от работающего мотора был почти невыносимым. Кавлис проводил его взглядом, припоминая, когда садился этот парень.

* * *

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Дом судьи Кори-Исмата был большим, просторным, рядом с ним находился еще один маленький, на семи балках, в котором жили охранники судьи. Сейчас все были во дворе. Сам Кори возлежал на глинобитном возвышении у восточной стены дома, пил чай и читал бейты из книги Исо-Махмуда:

Доколе от безделья мы будем, увядая, умирать? В твоих руках листы моей тетради: так собери их и используй!

Казий, отрываясь от книги, подумал, что писал это двустишие мудрый человек. «Мы будем, увядая, умирать...» — еще раз повторил судья, недовольно покосившись на откормленного волкодава, бесновавшегося у калитки.

«Кого там принесло?»

Ожидая доклада, судья посмотрел в чистое небо, где едва уловимые глазу зеленоватые оттенки постепенно переходили в ярко-желтые тона — это уже перед тем, как пронзительно ярким пятном ухнуть в бездну солнца.

Эта мысль показалась судье неестественной. Получалось, что не солнце плывет по небу, а небо вращается вокруг светила, с податливостью жертвы отдавая себя пожирать вечному огню.

Слегка запутавшись в собственных умозаключениях, судья отвел заслезившиеся глаза и стал поджидать охранника.

Ибрахим торопливо подошел к суфе и почтительно склонился перед Кори-Исматом:

— К вам Безари Расмон.

Судья поморщился: вот кого он не хотел бы видеть в первую очередь. Когда люди Черного Назира уничтожили банду Расмона, тот набрал себе в отряд берберийцев, или, как их еще называли в этих краях, бербер-хезаре — монголов, живущих в Афганистане, но говорящих на таджикском языке. Людей, которые умели воевать, и в жестокости им не было равных. У Расмона были деньги, он сумел завербовать в свой отряд берберийцев и до сих пор содержал их.

Отложив книгу, он сделал знак, чтобы Безари впустили.

Глава нижнепянджского братства приблизился и принял приглашение присесть на суфу. Ему подали зеленый чай с бараньим жиром. Безари сделал несколько мелких глотков.

— Я бы хотел поговорить с тобой с глазу на глаз. — Гость недвусмысленно покосился на айван, за которым скрывался вход во внутреннее помещение главного дома.

Судья тоже посмотрел на террасу с высокой аркой, однако остался на месте.

— Поговорим здесь, Безари. Так что ты хотел мне сообщить? Надеюсь, новость окажется для меня хорошей.

— О да, конечно! — воскликнул полевой командир. — Только благодаря тебе Черный Назир сейчас в моих руках. Я посадил его в старый абхан[3], пусть привыкает.

— Видит Аллах, это хорошая новость для всех нас.

К суфе подбежал племянник судьи, мальчик лет восьми, и попросил разрешения взять лепешку.

— Возьми и не мешай нам, Рузи, — велел судья.

— Спасибо, Кори-амак.

В это время во двор быстрой походкой вошел человек в запыленном халате и прошептал несколько слов на ухо Кори-Исмату. Судья несколько раз кивнул, лицо его выразило удовлетворение. Он отпустил посыльного и снова обратился к гостю:

Один из моих людей, Безари, случайно стал свидетелем обмена. Он проводил семью и людей Орешина до самой Шаргуни. С ними все в порядке.

Безари приподнял брови:

— А вы сомневались, уважаемый?

— Видит Аллах, нет, — ответил судья, не замечая, что гость обращается к нему на «вы».

— А другой ваш человек не проследил случайно за моими людьми, которые отвезли Орешина в мой дом?

— Я его еще не видел. Жду с минуты на минуту. — Кори неожиданно улыбнулся гостю: — Хочешь, Безари, я прочту тебе удивительный стих?

И, не дожидаясь согласия гостя, судья по памяти прочел несколько строк:

Ее шаловливый взгляд — сама прелесть!

Ее мускусная бровь — несказанная прелесть!

Что за беда, создатель:

Прелесть, умноженная на прелесть!

Кори-Исмат, смеясь, несколько раз хлопнул в ладоши, выражая восторг по поводу стихов. Ему пришла в голову мысль сыграть с Безари в бейтбарак[4].

Гость оставался совершенно непроницаем. Его глаза строго и холодно смотрели прямо на хозяина богатого дома.

* * *

Узбекистан, Сурхандарьинский район

Кавлис отмечал каждого, кто садился в автобус и кто покидал его; если раньше он делал это машинально, то сейчас следил за всеми пассажирами с удвоенным вниманием. Они были одни в этой необъятной пустынной местности, нельзя было довериться даже местной милиции и пограничникам. А 201-я дивизия Минобороны, дислоцированная в Душанбе, — считай, ее тоже нет.

Парень, который готовился сейчас выйти из автобуса, держал в руках сумку: черная, хозяйственная, из дерматина, несомненно, та же сумка, с которой он садился.

Кавлис глядел на друга. Фиш смотрел в ту же сторону. Николай чуть успокоился и расслабился. Но тут же взял себя в руки.

Зашипел воздух в пневматических дверях, и парень, легко спрыгнув с подножки, проворно пошел в противоположную по ходу движения автобуса сторону. Похоже, он что-то насвистывал. Кавлис чуть наклонился и повернул голову, провожая его глазами. В последний момент он увидел, что тот закинул сумку за плечо. Сумка казалась почти или совершенно пустой. А когда он садился?.. Николай напряженно вспоминал тот момент.

Да, точно, болтливый водитель, увидев впереди голосующего парня, притормозил. В своем нескончаемом рассказе он как раз дошел до разбойника по имени Файзи-Авлиё, который некогда орудовал в этих местах, и нескромно приравнял себя по храбрости к именитому разбойнику.

— Что там бандиты! Я знаю, как давать отпор самым заклятым негодяям, пусть даже они вооружены. Я бы не растерялся, если бы воскрес сам Файзи-Авлиё и встал на моем пути...

Он открыл дверь, приглашая войти нового пассажира, и, как у него всегда было заведено, сразу взял с него плату. Пассажир, ни на кого не глядя, прошел в конец салона.

Может быть, Николаю показалось, что парень бросил взгляд на мальчика, идя по проходу? Нет, этого Кавлис вспомнить не мог. Володька во сне совсем взмок, лоб его покрылся испариной, и Николай снова стал обмахивать его газетой.

Парень прошел рядом, проход был узкий, и он, чтобы не задеть сумкой сиденья, нес ее впереди себя. Нес неудобно. В сумке было что-то тяжелое. Если бы она была пустая, он просто закинул бы ее за плечо, как сделал это сейчас.

Водитель включил первую передачу, что с хрустом отозвалось в коробке передач, и автобус медленно съехал с обочины.

Кавлис слегка приподнялся, пытаясь повнимательнее разглядеть парня через заднее стекло и заодно приподнимал голову мальчика со своего колена. Он уже не сомневался, что пассажир что-то оставил в салоне автобуса, что-то несомненно тяжелое. Сидел он особняком от всех, значит, передать содержимое сумки никому не мог.

Николай уже направлялся к тому месту, где сидел парень, и увидел его в заднее окно: тот, оглядываясь, уже не просто шел быстрым шагом, а бежал в противоположную сторону. Нервы у него не выдержали.

Станислав понял партнера. Он рванул к водителю, напугав двух молодых узбечек, которые всю дорогу от Шаргуни бросали на него заинтересованные взгляды и о чем-то шептались.

— Останови автобус!

— Что говоришь, дорогой? — Водитель, словно ведя трамвай, а не автобус, оторвал взгляд от дороги и во все глаза смотрел на русского пассажира.

* * *

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Судья почувствовал перемену в настроении Расмона и спросил его об этом. Безари ответил незамедлительно:

— Дело в том, уважаемый, что вы нарушили клятву, которую дали на Коране.

— Что?! Что такое?! — Кори-Исмат отказывался верить своим ушам. — Повтори, Безари, что ты сказал!

Вместо ответа Расмон посмотрел на наручные часы и покачал головой:

— Они не доехали даже до Кеша[5].

— Кто? — По лицу судьи текли крупные капли пота.

— Я не хочу говорить о людях Орешина, которые только что взлетели на воздух, я говорю о жене моего пленника и его сыне.

— Нет... — прохрипел судья. — Не может быть. Зловещая улыбка на лице полевого командира подтвердила опасения судьи.

— Может, — кивнул Безари. — И очевидцы могут подтвердить ваши слова о том, что ваш человек проводил автобус с русскими до Шаргуни. Его тоже видели несколько человек.

Судья начал приходить в себя. Он знаком подозвал охранников. Безари не двинулся с места. Он краем глаза наблюдал, как через забор энергично перелезают вооруженные люди.

...Когда телохранители Кори-Исмата упали возле ног своего хозяина, из дома раздался долгий многоголосый женский плач и причитания.

— Эй! — крикнул Безари. — Успокойте их там!

К дому спешили коренастые широкоскулые люди, одетые в халаты и меховые шапки. В руках они держали длинноствольные израильские карабины «узи».

* * *

Узбекистан, Сурхандарьинский район

— Останови! Автобус заминирован! — Наверное, это было единственное, что могло встряхнуть водителя и оторвать его от своих воспоминаний о бурной молодости и кипучей зрелости. Стас сам стал выкручивать руль вправо.

Пассажиры вскочили со своих мест.

Кавлис уже добрался до кресла, где сидел странный пассажир, и увидел самодельное взрывное устройство на тротиловых шашках. Они наглухо были прикручены стальной проволокой к металлическому каркасу сиденья. Сверху прикреплялись изоляционной лентой, прятавшей провода. Подобие таймера было повернуто экраном в сторону сиденья, разобрать, на какое время поставлена мина, оказалось невозможно. Она могла рвануть в любую секунду.

— Стас! Мина! Тротил.

Николай бросился к Володьке. Мальчик уже проснулся от громких криков и искал глазами дядю Колю.

Кавлис схватил его на руки, ногой ударил в стекло. Автобус все еще продолжал движение. Недоумок водитель отказывался верить, что его автобус заминирован.

— Стас! — Николай еще раз ударил ботинком в окно. Бил из неудобного положения, через два сиденья. Нога только скользнула по стеклу. Да еще автобус мотало, и Николай едва удерживал равновесие, одной рукой держа ребенка, другой ухватившись за поручень. — Бери Аню, Стас!

В салоне от полутора десятков голосов стоял такой гвалт, что перекричать его было сложно. Кричали мужчины, истерично вопили женщины, лишь водитель продолжал упорствовать. Наконец и он поддался всеобщему волнению и резко прижался к обочине.

Стаса кинуло на лобовое стекло и к двери, на него обрушилось не менее десяти пассажиров. Он сумел оттолкнуть от себя двух человек и через сиденья устремился к Анне.

Женщина все еще пребывала в шоковом состоянии, ища глазами сына. И увидела его на руках Николая. Майор, с третьего раза разбив толстое каленое стекло и прижимая мальчика к груди, покидал автобус не совсем обычным способом: отталкиваясь и переворачиваясь, будто намеревался разбиться затылком об асфальт.

Николай сгруппировался и, крепко держа мальчика на груди, приземлился на затылок и на спину; но основной удар пришелся на плечи. Затем, стараясь не нанести малышу травму, резко подогнул ноги и выбросил их вперед. Через секунду он стоял на коленях. Вскочив, он помчался от автобуса, оглядываясь и торопя товарища:

— Ну, давай, Стас! Давай! Вытащи ее...

* * *

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Раненный в плечо, судья пытался остановить одного из бежавших, и ему это почти удалось: он ухватил берберийца за длинный подол его халата, но тот на ходу выстрелил в судью еще раз. Пуля пробила казилкану вторую руку.

Кори-Исмат терял сознание, но оно цеплялось за крики в доме, вскоре переросшие в один долгий, нескончаемый вопль. Шесть дочерей! Боже милостивый, что они сейчас творят с ними!.. Угасающими глазами судья попросил гостя: нет, Безари, пожалуйста, не надо!

Расмон не ответил — было поздно. Монголы с присущей им жестокостью насиловали сейчас в доме дочерей и жену Кори-Исмата. А когда все закончится, всем до одной перережут горло, и богатый дом судьи вспыхнет, как факел. Судья Расмону больше не нужен — Кори сделал свое дело.

Безари с некоторым сожалением нажал на спусковой крючок пистолета.

* * *

Узбекистан, Сурхандарьинский район

Стас подхватил Анну под руки и, напирая на толпу пассажиров спиной, поволок ее к выходу. Ему казалось, что таким образом он сумеет покинуть автобус быстрее, нежели через окно. К тому же своими активными действиями он помогал пассажирам быстрее оставить опасное место; и в окно сейчас вылезал не очень расторопный узбек. Своим заплывшим телом он загородил весь оконный проем. Долго будет возиться.

Стас, прижимая женщину к себе, тащил ее к дверям. Краем глаза отмечал: пять человек осталось...

Четыре...

Три...

Два...

«Скоро наша очередь».

Узбек в окне решился и наконец выпрыгнул из автобуса.

По правую руку от Стаса, матерясь по-русски, открывал свою дверь водитель, но ручка замка не хотела поворачиваться. Водитель переключился на стеклоподъемник.

Молодая девушка, покидавшая салон перед Стасом, споткнулась и упала на нижнюю ступеньку. Фиш наступил на нее, но от ее громкого крика тут же поднял ногу.

— Давай быстрее!! — Он поймал на себе отчаянный взгляд Анны. — Все будет хорошо, — прохрипел он ей в лицо и чуть отстранился. — Быстрее!!

Девушка-узбечка отталкивалась ногами от ступеньки, уже лежа спиной на асфальте. Затем кубарем скатилась под откос.

Ну слава богу!..

«Теперь мы».

Стас сделал шаг назад.

Анна повторила его движение в точности, словно они танцевали танго в просторном зале, а не спешно покидали заминированный автобус.

И последний шажок.

Стас уже стоял на земле. Чтобы Анне удобнее было спуститься вслед за ним, он чуть отпустил ее и держал горячие ладони женщины в своих вытянутых руках. Ей нужно было сделать только одно движение — слегка оттолкнуться или просто прыгнуть со ступеньки. Грубо дернуть женщину на себя и скатиться вместе с ней на обочину Стас не решился. Пришедшая в негодность пневматика подвела в самый неподходящий момент: скрипя, двери начали закрываться; рвани сейчас Стас женщину, ее нога могла застрять между створками дверей.

Стас, одной ногой удерживая правую створку, смотрел на Анну. И она во все глаза смотрела на него. И словно не стало вокруг воздуха, все звуки утонули в вакууме. Это походило на конец самой жизни.

«Давай, Аня!»

Она оттолкнулась.

Сильнейший взрыв приподнял автобус от земли, и он стал медленно заваливаться на правый бок. Во все стороны брызнули осколки стекол. Автобус еще раз дернуло, когда сзади рванул бензобак, отфыркиваясь горящим маслом.

Взрывная волна дошла и до Кавлиса, он машинально прыгнул на землю правым плечом вперед, ногами в направлении взрыва. Мальчик по-прежнему крепко прижат к груди. Николай приподнял голову и посмотрел назад, но в бешеном вихре пламени и дыма ни Анны, ни Стаса разглядеть не смог.

Анна была уже мертва, и руки Стаса не смогли принять ее. Его отбросило от автобуса, схватившись за шею, он корчился на земле, поливая ее кровью. Острый осколок незакаленного стекла резанул его по шее, перерубив горло почти пополам.

Агония длилась недолго. Кровь сильными фонтанами била в землю, в небо; руки скользили по горлу, пальцы попадали во что-то невообразимо глубокое, огненное; перерезанное горло не смогло больше втянуть в себя ни одного глотка воздуха. Еще раз перевернувшись, Стас затих навсегда.

* * *

— Дядя Коля, пойдем к маме, — канючил Володька, теребя Кавлиса за штанину. — Ну пойдем.

Майор стоял возле тела товарища, но смотрел на женщину, которая безмятежно уснула среди дымящихся обломков автобуса. Только лицо в копоти и платье прожжено. Ее глаза были открыты, руки раскинуты, ноги прижаты многотонной массой машины.

— Нельзя нам туда, малыш. — Кавлис поднял мальчика на руки, пряча горящее лицо и слезы у него на груди.

Возле автобуса стали останавливаться проезжавшие мимо машины. Николай бросился к «Волге» «ГАЗ-24»:

— Друг, срочно вези в Шахрисабз. Мальчик ранен.

— Не могу, дорогой, в другую сторону еду. Ай-ай-ай!

— Я тебе денег дам, рублей, много дам, давай, друг, выручай, неужели не жалко?

— Э! Садись!

Водитель «Волги» развернулся, и Кавлис в последний раз взглянул на своего товарища.

* * *

В Шахрисабзе Николай пересел в другую машину и через полтора часа был уже в Самарканде. Оттуда самолетом в Москву. Все это время он твердил одни и те же слова: «Я вернусь, Безари! Я обязательно вернусь».

Глава 3

6

Москва

Михаил Зенин спал, когда мать присела на край кровати и тронула его за плечо.

— Миша!.. Миша, проснись.

Зенин вскочил в постели и потянулся к стулу. Долго шарил рукой, ничего не понимая: где же стул, елки-палки?! Должен быть стул, на нем форма. Потом в глубоком недоумении посмотрел на мать.

— Фу-ты! — И длинно выругался матом. Затем притянул к себе мать за шею и поцеловал. — Извини, мам! Никак не привыкну. Две недели дома, а все как в казарме. — И снова выругался.

— Тебе звонят.

— Да? Дай-ка трубочку. — Михаил проснулся окончательно. — Алло, кто это?

— Николай Кавлис.

— Здравия желаю, товарищ майор!

— Здравствуй. Не очень тебя отвлек?

— Да нет. Спал просто.

— Встретиться надо. Я здесь, в Москве. Зайти к тебе можно?

— Об чем речь, товарищ майор! Вы скоро?

— Минут через двадцать буду у тебя.

— Все, жду. — Михаил положил трубку. — Готовь на стол, мам, заместитель комбрига в гости надумал.

Зенин надел белую рубашку, примерил галстук, зашвырнул его в шифоньер. Посмотрел, как сидит на нем пиджак. Не понравилось. Остановил свой выбор на рубашке, отутюженных брюках, белых носках и шлепанцах.

Что и говорить, за несколько лет службы отвык от гражданской одежды, хотя втайне хотелось нарядиться. Звучит, конечно, по-деревенски, и тем не менее. Нарядиться, сходить в бар, поглазеть на девчонок красивых, познакомиться: «А вас как зовут, девушка? Меня... ну, конечно, Федя!» С перебитым носом, бычьей шеей и ручищами-лопатами — Федя. А вот если надеть маечку спортивную, тренировочные брюки, кроссовки и снова с теми же габаритами-приметами и подобным вопросом, тогда получится Вован. Или Колян. Ну никак не Миша.

Что бы такое надеть, Миша, чтобы ты не был ни Федей, ни Вованом? Как ни огорчительно, но, кроме черной маски и камуфлированного костюма, Михаил Зенин для себя придумать ничего не мог. Только эта форма делала его Мишей, таким, каким мать родила.

Михаил быстро снял с себя рубашку, брюки, надел спортивные штаны и майку. «Встречу майора Вованом. Интересно, что он делает в Москве и для чего я ему понадобился?»

Кавлис поздоровался сдержанно, что для Михаила было неудивительно. В бригаде телячьи нежности не были приняты. Там разговаривали только на «ты». На «вы» значило вы...у, высушу и выкину. Все же были два человека, к которым обращались только на «вы», — командир бригады «Черных беркутов» Игорь Орешин и заместитель комбрига Николай Кавлис, которого за глаза называли Николо.

— Пройдем на кухню, — предложил майор.

Зенин толкнул дверь, пропуская начальника вперед, и шагнул следом.

— Ты в курсе насчет Орешина? — спросил он.

— В каком смысле? — удивился Зенин.

— Значит, ничего не слышал... А сколько тебе догуливать отпуск?

Михаил заворочал неповоротливыми пальцами.

— Семнадцать дней.

— Так, с этим нормально. — Кавлис опустил глаза и тут же поднял их. — А вообще, Михаил, я к тебе за помощью пришел.

— Да говорите вы прямо, товарищ майор! — не сдержался Зенин.

— Стаса Фиша убили, — тихо произнес Николай, глядя на бойца.

— Ё... — Зенин привстал со стула и сжал кулаки. — На задание ходили?

Майор покачал головой:

— Нет. Это еще не все. Убита Аня Орешина, а сам командир у Безари Расмона. Помнишь такого?

— Еще бы не помнить! Вместе его по кишлакам гоняли. Как же так... — Зенин побледнел, пытаясь осмыслить ужасные новости. — Вы говорите... Аню Орешину? Как же это случилось? Расмон?

Кавлис кивнул:

— Именно поэтому я и пришел к тебе. Ты с нами ходил в тот рейд, многое помнишь. Одним словом, я собираю отряд.

— Записывайте меня, товарищ майор! — выпалил боец.

Тот остановил его жестом руки:

— Погоди, Миша, не горячись. Времени мало, за три-четыре дня нам с тобой нужно набрать максимум бойцов. Насколько я знаю, из «беркутов» сейчас в официальном отпуске только пять человек: Ловчак, как и ты, живет в Москве, Гвоздев в Александрове, Касарин в Саратове, Михайлин в Питере.

— А что, из бригады никого нельзя откомандировать?

— В том-то и дело, что нет. Директор нашего Департамента дал начальнику штаба приказ отпусков никому не давать, держать бригаду в состоянии повышенной боевой готовности.

Зенин выпятил нижнюю губу:

— А мы в пониженной когда-нибудь были?

— Ладно, об этом потом. — Майор выдержал паузу. — Ты, Михаил, не обижайся, но предупредить тебя обязан: уговаривать тебя, просить и приказывать не имею права. Могу только все рассказать и дать тебе самому выбрать правильное решение. Что бы ты ни выбрал — в обиде не буду и по-человечески пойму.

В глазах бойца спецназа застыло порицание: «Зачем ты так, майор, а? Со мной зачем?»

Он привстал со стула, неотрывно глядя на командира.

— Я назову вам три... нет, четыре причины: Орешин, Аня, Стас и... Безари Расмон. Достаточно для ответа?

Зенин смотрел на Кавлиса, а видел перед собой другого майора, Орешина.

Был январь 1995-го, первое число, начало пятого по местному времени. Какой-то идиот командир ввозил своих солдат в Грозный на «ГАЗ-66». Сам, разумеется, в кабине.

— Парад устроил, кретин! — выругался Орешин, глядя в бинокль на чинно двигавшиеся по улице Грозного машины.

Орешин с группой бойцов находился сейчас почти в центре столицы Чечни. В большинстве случаев укрытием спецназовцам служили полуобгоревшие машины, бетонные блоки, а то и просто тела русских парней-мотострелков — кто-то сгоревший, кто-то в лоскуты разорванный снарядом, кто-то изуверски исколотый чеченскими кинжалами.

Вот и сейчас сюда направлялся очередной «герой».

Прочитав в бинокль номера машины, Орешин открытым текстом передал по рации:

— Эй, мудила под номером 4112! У тебя же под колесами трещат кости трупов! А ну, убирай к чертовой матери солдат из кузова!

— А ты что за хер с горы?! — осведомился командир мотопехоты.

— Родной, не въезжай в город на белом коне, ладно? — мягко попросил Орешин. — Разведка с тобой говорит. Майор Орешин. Считай, что это приказ.

Орешин лежал, опираясь локтями на мертвое тело русского солдата, гимнастерка которого все еще дымилась. Рядом с ним, как всегда, «необкатанный» боец Михаил Зенин.

— Миша, долбани этому мудаку под колеса гранатой, меньше людей погибнет.

Зенин принял положение поудобнее и грохнул перед колесами «газона» из «РПГ-7».

Орешин видел в бинокль перекосившееся от ужаса лицо командира мотострелков. Он что-то кричал, противно кривя губами, но солдаты, не слыша его, самостоятельно начали покидать кузов машины и в считанные секунды распластались под стенами здания. Но все же их действиям, с точки зрения майора Орешина, не хватало темпа. Он как в воду глядел, мысленно поторапливая солдат. Вторая кумулятивная граната, пущенная уже чеченским гранатометчиком, в щепки разнесла кузов и покорежила кабину «газона». Внутри остались командир мотострелков и водитель, они отчаянно пытались выбраться через окна.

Командир «группы зачистки» уже давно перешел на открытый режим обмена данными, поэтому его слышали не только его боевые товарищи. Но именно его бойцы, Валерий Степин и Владимир Вдовин, из подстволок забросали проем окна гранатами, где укрывался гранатометчик. Третьего залпа не последовало. Начальник моторизованной роты и его водитель благополучно выбрались из машины и присоединились к своим бойцам у стен здания.

— С Новым годом тебя, приятель! — поздравил его Орешин и переключился на закрытый диапазон. — Зачистим, ребята, этот дом, что-то там неспокойно.

Около тридцати человек, словно восставая из мертвых, не замеченные чеченскими боевиками среди трупов россиян, рванулись к двери и окнам на первом этаже.

Сверху — шквал огня. Бетон вторил свисту пуль, дикий свинцовый присвист тут же был подхвачен эхом коридоров полуразрушенного жилого дома. По команде отряд надел противогазы, вверх полетели гранаты с «черемухой». Взяли два этажа и квартиры на них, обезвредили четырех боевиков.

Следующий этаж...

И последний, с которого стрелял в мотострелков гранатометчик. Тут было чисто, две квартиры, окнами выходившие на улицу, были буквально развалены шквалом огня из «ГП-25» Степина и Вдовина.

Орешин глянул вниз. Пехотинцы вместе с командиром, получившие, видимо, приказ, спешно покидали поле боя. Майор улыбнулся, он слышал, что передал по рации майор-пехотинец Гордеев: «...были обстреляны из гранатометов. В доме напротив — боевая и деловая активность. Своими силами не справимся». Орешин похвалил майора — хоть так он мог увести людей подальше от «деловой активности», от ненужного героизма, даст бог, пацаны живы останутся.

Вначале он хотел выйти на связь со штабом и подкорректировать доклад майора Гордеева, что, мол, боевая и деловая активность — это его, Орешина и бригады, зачистка дома, но передумал. Там, куда докладывал майор Гордеев, ни черта не поняли из его панического выступления, однако команду отвести людей из «места сосредоточия основных чеченских сил» все же дали. А тут он со своим докладом! Майора и этих пацанов с погонами российской армии могут и даже обязательно вернут на место и погонят еще дальше, «умирать с улыбкой на губах». А дальше вообще ад, Орешин со своей бригадой только что оттуда. Нет, делать им там нечего. С другой стороны, по докладу Гордеева сюда могут грохнуть артиллерийские залпы. И так опасно, да еще свои сделают тебя же мишенью.

— Уходим отсюда. — Орешин указал Зенину из окна направо. — Почистим еще один дом, и пора ужинать.

Но вместо ужина было совсем другое, отчего при воспоминании об этом у Михаила Зенина желудок выворачивался наизнанку.

Орешин уже дал было команду уходить из очередного «зачищенного» здания, как вдруг его взгляд застыл на окне дома напротив. Он взял бинокль и, глотая ком, подступивший к горлу, громко крикнул:

— Снайпера ко мне! Олег! Аносов!

— Здесь я, товарищ майор. — Аносов стоял рядом и уже засылал патрон в свою «старушку» «СВД». К стрельбе он был готов.

— Второй справа дом на той стороне. Седьмое окно пятого этажа.

— Второй... Пятый... — Олег вначале отыскал нужный объект глазами, потом посмотрел на него в оптику. — Вот сука! — Он коротко выдохнул, готовясь произвести выстрел, но Орешин неожиданно остановил его.

— Бесполезно, Олег... Парня все равно не спасем.

«Парня не спасем...» — машинально повторил про себя помертвевшими губами Зенин. Он также смотрел в бинокль, слыша взволнованный голос командира: «Второй справа дом... седьмое окно пятого...» — но увидел больше, чем подоспевший Олег Аносов.

В проеме окна был распят голый человек, совсем еще юноша, по-видимому, наш, русский солдат. Кто-то оттянул его ноги глубоко в комнату, а человек с зеленой повязкой на лбу быстрыми движениями широкого длинного ножа отсек ему оба уха, нос; резко опустил клинок книзу, отрезая гениталии... Потом так же натренированно снизу вверх вспорол солдату живот. Возле грудной клетки его кинжал остановился, проделывая странные движения по горизонтали... После этого внутренности солдата упали к его ногам, на подоконник, но что-то еще удерживало их у низа живота. Чеченец снова воткнул кинжал в свою жертву... На этот раз, цепляясь за подоконники следующих этажей и оставляя на них кроваво-желтую массу, внутренности солдата упали на залитый кровью асфальт.

В это время Орешин отдал команду Аносову:

«Бесполезно, Олег... Парня все равно не спасем».

Не спасем...

Дьявольское действо продолжалось.

Чеченец с брезгливой и в то же время глумливой улыбкой отрезал парню голову. Он пилил его шейные позвонки, то запрокидывая голову жертве, то опуская ее.

Не спасем парня...

Что же Олег со своей снайперской винтовкой — вот он, рядом, только протяни руку, отдай приказ. И разве сам Аносов не видит этого зверства?

Михаил с трудом оторвал бинокль от глаз.

Нет, видит. Смотрит в оптический прицел. Но спокоен. Словно так и надо. Ни один мускул не дергается на лице. Как будто у человека напрочь отсутствуют желваки. Вот у Орешина они большие, просто огромные, он катает их по щекам, как теннисные мячи. Как же так, командир?

А тот продолжает наблюдать, как чеченец, вложив голову парня в его же собственный живот, чем-то пытается скрепить его.

Орешин и Аносов перебрасываются странными словами:

— Проволока.

— Вижу, проволока.

Какая проволока? О чем они?

Михаил Зенин почувствовал свои внутренности у носоглотки, его дико вывернуло, казалось, рвота подняла продукты прямой кишки — так отвратителен был ее запах.

Какая проволока?

Михаил задыхался. Какая, к черту, проволока?!

Новый приступ рвоты донес до него смысл разговора: живот парню зашивали проволокой.

С трудом разгибаясь, Михаил поймал на себе суровый взгляд командира.

— Ты закончил, Миша? — Орешин протянул ему флягу с водой. И к Аносову: — Олег, ты хорошо запомнил этого зверя?

— Да, товарищ майор.

— Возьми его. Только приведи живым. Сюда. Возьми с собой четырех человек и... вот Зенина. Пойдешь, Миша?

Губы Зенина плясали, горло заклинило ненавистью к себе и той мрази. Он только кивнул.

Командир ждал ровно час. Второпях никто не собирался действовать, работали правильно и без эмоций.

Орешин долго, больше двух минут, смотрел в глаза чеченца и не проронил ни слова. Молчал и тот. На лице «нулевое» выражение: «Ты можешь застрелить меня, но я вас, русских свиней... а если не я, то мои братья». Его бесполезно было запугивать, таких не запугаешь, хотя Орешин мог сделать это без особых усилий. Про него ходили легенды в спецназе. Однажды в батальон пришел высокий столичный чин с проверкой. Он совал свою генеральскую кокарду куда только мог. Даже в летний умывальник, расположенный на улице. Простоял около него несколько секунд. Оказалось, из крана незаметно капала вода. Зоркий генеральский глаз заметил это, и высокий чин приказал дежурному из сопровождения, чтобы кран немедленно починили. Тот возьми и ляпни:

«Бесполезно, товарищ генерал-полковник! Что только не делали!»

Столичный не поверил своим ушам.

«То есть как это бесполезно?! — рявкнул он. — Эта чья рота? К чьей роте приписан кран?»

«К моей. — Навстречу генералу шагнул невысокий человек. — Капитан Орешин».

Генерал малость пообмяк, услышав боевую фамилию.

А кран по-прежнему — кап-кап, кап-кап.

Генерал, однако, не успокоился, но уже мягче попросил Орешина:

«Вы все-таки исправьте, капитан».

«Разрешите прямо сейчас, товарищ генерал-полковник? — И, неожиданно шагнув к умывальнику, заорал на кран: — А ну, перестань капать! У тебя что, триппер?!»

И кран вдруг перестал течь.

В чем-то была правдива эта сочиненная кем-то история. Давно сочиненная. А вот сейчас Орешин, глядя на чеченского изверга, не крикнул, не приказал, а только повернулся к своим бойцам и тихо произнес:

— Он ваш.

И отошел к окну.

А для чеченца это был крик из камеры пыток преисподней. Он издал дикий вопль и еще долго вопил, пока бойцы тащили его на второй этаж.

Потом Орешин даже не поинтересовался, как закончилась жизнь этого живодера, он смотрел на противоположную сторону улицы. На седьмое окно пятого этажа. Там были только следы крови. Его бойцы сняли изувеченное тело русского парня, нашли его гимнастерку с документами и, сложив все это в брезент, оставили возле дома. Будут возвращаться назад, захватят с собой. Всех невозможно, все дороги устланы трупами, но этого парня взять обязаны.

Зенин вернул командира в реальность только через полчаса. Он смотрел на него совсем по-иному. Михаил так и не нашел этому определения: по-братски, по-отцовски или еще как-то. Одним словом, по-особому.

— Можно идти, товарищ майор.

— Да, пора двигать, Миша... Невесело встречаем Новый год, правда? — И посмотрел на бойца грустными глазами.

И Зенин, еще вчера — нет, год назад — "необкатанный" двадцатитрехлетний пацан, а сегодня уже настоящий боец спецгруппы, «чистильщик», в один миг понявший все «прелести» работы элитного подразделения, маскировавшегося среди остывающих тел своих сверстников, ответил командиру:

— Работа такая.

И неожиданно услышал тихое проклятие, слетевшее с уст «железного» майора:

— Будь она проклята!.. Будь все трижды проклято...

Как же так, майор, а? Как же так? А слезы и кровь, которыми ты умывался? А отпечаток губ, который ты навсегда оставил на дорогом тебе берете?

С возгласом майора Орешина Михаил тогда не разобрался. Однако он видел казнь своего сверстника, невообразимо жестокую, и сам наказал палача. Было в этом что-то противоречивое, но так диктовала логика событий.

Командир Игорь Орешин...

«Будь она проклята!.. Будь все проклято...»

И неожиданно повторил вслед за майором:

— Будь она проклята!

* * *

Зенин, продолжая смотреть на Кавлиса, повторил:

— Достаточно для ответа?

Майор протянул Михаилу руку, и тот крепко пожал ее.

— Вполне. Другого от тебя и не ожидал. Я сейчас тебя вот о чем хочу спросить, Михаил: ты понимаешь, на какой риск мы идем, если даже сумеем собрать отряд в десять человек?

— Понимаю.

— На что идем, понимаешь?

Зенин недовольно покачал головой:

— Не надо, товарищ майор, сватать меня. На работу идем. Все, точка.

— Хорошо. Я тебе все расскажу, но ты готовься съездить в Александров. Женю Ловчака тут, в Москве, найдешь. А я съезжу в Питер и Саратов. Как у тебя с деньгами?

— Наскребу. — Зенин почесал в затылке и в упор посмотрел на майора. — Эх, зря Пичуга из подразделения ушел! Вот бы кто нам пригодился. Лучший разведчик был и горы хорошо знает. Тем более он больше не на службе, птица вольная.

Несколько секунд Кавлис пребывал в раздумье. Подумать ему было над чем.

— А ты не знаешь, где он? — наконец спросил майор.

— В Новограде. У него мать год назад умерла, он туда и перебрался. Адреса, к сожалению, не знаю.

— Ничего. Буду в Саратове, заеду в Новоград, у меня там брат работает, с адресом поможет. Пичуга нам бы не помешал.

Они говорили о бывшем бойце спецназа Алексее Ремезе.

Глава 4

7

Новоград

Темно-синяя «Газель»-фургон остановилась у бордюрного камня. Открылась дверь, выпуская наружу десять вооруженных человек в камуфлированной форме. Тяжелые ботинки быстро отмерили тротуар и небольшую лестницу. Впереди стеклянные двери трехэтажного универмага «Радуга».

Группа устремилась между колоннами, а всего их вдоль почти стометрового фасада универмага было ровно двенадцать. Два человека придержали двери, пропуская товарищей в застекленный коридор.

Ранние посетители универмага поспешили уступить военным дорогу, с интересом и безбоязненно проводив их глазами. Кто-то довольно громко заметил: «Налоговая». Потому что именно в таком духе проходят сюжеты по телевидению о работе боевиков налоговой полиции. Глядя через прорези вязаных шапок-масок, они врываются в офис какой-нибудь фирмы, профессионально выкручивая руки сотрудникам, блокируя связь, потроша сейфы и складывая папки с документами и гроссбухами в объемистые пакеты.

Эти нисколько не отличались от тех, «киношных». Они уже стремительно проходили второй застекленный коридор.

Слово «налоговая» еще несколько раз прозвучало за эти короткие секунды. Его произнесла продавец попкорна, испуганно вздрогнув при виде головной пары боевиков, блокировавших двойную дверь с надписью «выход»; с ней молча согласилась пожилая дама, покупавшая воздушную кукурузу. Позже это слово, сопровождавшее столь необычную операцию, пронесется в голове охранников на втором этаже. И еще позже оно коснется многих умов.

Пока среди военных нельзя было определить старшего, казалось, что они получают команды по рации. Три человека, проигнорировав эскалатор, устремились к лестнице. Остальные остались на месте. На них неотрывно смотрели десятки глаз продавцов и покупателей. Во взглядах сквозило уважение — не к самим боевикам, а к их оружию, форме, просто к образу. У молодых людей вызывали зависть открытые до локтей мускулистые руки, державшие короткие автоматы; девушек сразило спокойствие и уверенность высоких, сильных парней, маски, скрывавшие лица, были привлекательнее любого слащавого или, наоборот, мужественного лица; фантазия слабого пола отвергла облики Антонио Бандераса или Ди Каприо: под масками должны быть наши, русские лица, простые, однако не те, что спереди, сзади и с боков видятся всегда одинаково — бритым затылком. Все это порождало некий кратковременный, почти неуловимый экстаз. Потому что наши ребята работали вживую, а не под «фанеру» телевизионных боевиков.

«Сейчас начнется», — прошептал кто-то. Что начнется, неважно. И плевать на растерянных, униженных в глазах покупателей представителей многочисленных фирм, которые арендовали торговые площади универмага; плевать на их левые бухгалтерии, несогласованные цены и прочие нарушения, главное — увидеть, потом рассказать другу или подруге и еще раз представить слаженную работу боевиков. Даже не работу, а просто эпизод, маленький и несвязный, — появление в дверях мощных фигур и стремительное вторжение в торговый зал.

Боевики, преодолевая по две ступени зараз, ступили на второй пролет.

Ровно через десять секунд пошла другая группа из четырех человек. Они проделали то же самое, что их товарищи, но те были уже на третьем этаже здания, а четверка, разбившись на два маленьких отряда, работала на втором.

Первая пара с ходу устремилась к отделу «Русское золото», вторая, оставляя справа отдел сувениров, достигла лифта, возле которого на стуле сидел бледный охранник. У него на поясе в кобуре бестолково устроился пистолет «Макаров», и он не знал, как распорядиться им: то ли оставить на месте, то ли проявить бдительность и решимость, чтобы потом получить благодарность от начальства. Но до этого он мог получить тяжелым ботинком по голове или, на худой конец, пулю.

В эти короткие мгновения в нем зародилось сомнение: кто эти ребята, которые, отпугивая своей стремительностью и грозным видом немногочисленных посетителей универмага, несутся с автоматами прямо на него? В просматриваемом им коридоре еще два боевика пробежали мимо отдела парфюмерии в направлении секции ювелирных изделий. У этих были точно такие же намерения, он не сомневался в этом.

По правую руку от охранника шла торговля пиратскими компакт-дисками, чуть дальше стеклянные полки с китайскими часами и барахлом в виде дешевой бижутерии. Затем две секции — одна напротив другой, где под стеклом, матово отсвечивая благородным металлом, были выставлены украшения в виде цепочек, колец, богатых сережек и перстней с драгоценными камнями. Там находились еще два охранника: его напарник, вооруженный пистолетом, и здоровый парень, представитель местной спортивной братвы.

Дистанция между охранником и парой в камуфляже сократилась до минимума. На всякий случай он решил встать и потянулся к кобуре. Если эти ребята из налоговой полиции, что было ближе к истине, его быстро успокоят, скорее всего, первым способом, чтобы не дергался, но в этом случае он мог получить поощрение и ему не придется оправдываться перед начальством. Если же это грабители (что было совсем невероятно), всем распорядится судьба. Как бы то ни было, но он решился.

И тут же понял, что ребята наверняка работают в налоговой.

Ближайший к нему боевик проигнорировал его вялый жест и круто свернул влево. Второй, легко отрываясь от пола и поджимая опорную ногу, другой ногой нанес ему сокрушительный удар в челюсть. Пока охранник летел к дверям лифта, боевик присоединился к своему товарищу.

Два мощных удара — в пах и височную область, — и второй охранник, не успев воспользоваться своим оружием, упал на пол. Могучий на вид представитель братвы явно растерялся и замер, однако он представлял для боевиков некоторую опасность. Номер второй ударил его ногой в подколенную чашечку и тут же вынес ногу высоко вверх. Голова парня дернулась, и он завалился на бок.

Двое на третьем этаже тоже достигли небольшого отдела, где в витрине были разложены золотые украшения. Третий двигался навстречу охраннику третьего этажа. Когда они сблизились, двое неожиданно отвернули от витрин с золотом, устремившись в служебные помещения рядом с лифтом.

* * *

Бригадир местных спортивных братков Юрий Блинов томился от безделья в своем офисе на втором этаже универмага. Он уже по сто раз испробовал все возможные средства развлечься, вплоть до последнего: выкурил папироску хорошей травки. Затем, гоняя в голове анекдоты про себя, про «нового русского», он дико ржал до слез, удивляясь тупости обладателей последних моделей «БМВ» и шестисотых «мерсов».

Вторая папироса снова вогнала его в скуку и настроила на минорный лад.

Телки надоели, философствовал он. Одно и то же — все вдоль, ни одной поперечной не попалось. Мальчики — и это было. Фу, грязь, отвратно! Острова на Тихом и Атлантике были. Лететь только долго, неохота. Да еще ямы воздушные, своими глазами видишь собственный желудок, вылезающий изо рта. Это еще противней, чем мальчики. Морду кому набить — статус уже не тот. Только свистни, нет, только сложи губы дудочкой — и бригада быстрее «Скорой помощи» прибудет на место и набьет. Хотя даже бить не будут: кому надо, сам разобьет свою башку о стену, об асфальт, обо что прикажут, о то и разобьет. Жратва — все уже перепробовал, перепил, перекурил... Здесь, в «Радуге», в этом офисе самое клевое место, чувствуешь свою значимость: внизу этаж с твоими товарами, вверху и по обе стороны ушей. Директор магазина дерьмо, еще ничего толкового не сделал. Чуть что, бежит: «Юрий Иванович!..» Своя братва тоже начинает по имени-отчеству. Новая жена, под потолок ростом, та строго, медленно выворачивая губы, скажет: «Ю-урий». Сорок лет, а, сорок лет! Сам себя только иногда Юрком обзовешь.

Облака приторно-сладкого дыма возвратили его в прошлое: времена были лучше, радовался первому видику, как первому ребенку, замирал и сжимал кулаки, когда на экране мелькали черные пояса ниндзя, прости господи... И с затаенным страхом ждал милиции, с трепетом ждал; потом пообтерся на нарах в следственном изоляторе... Сейчас страха нет, не ждешь милицию. А если та придет, то просто в гости.

«Чё будешь? Какой? Столетней давности не пробовал? А закусывать чем? Обезьяньи яйца подойдут? Ну чё косеешь, жри!»

Вот эта официальность, она режет, убивает, в натуре! Все распределили, на ломти поломали. А ведь хочется сесть в нашу «шестерку», бережно взять в руки руль — и вперед! Ведь никто не поверит, никто. Ни старая, ни новая жена, ни дети, на которых жалуются телохранители: обзывают-де педерастами. А кто ты есть-то?! Жлоб поганый! Не нравится хватать «зелень» ручищами, иди хватай пастью на лужайке и перхай, падла, перхай!

Уже давно откатила куда-то волна адреналина и застыла вдалеке подобно цунами. Разбежаться бы, нырнуть и долго не выныривать; глотать вязкую жидкость ртом, жадно, с присвистом, всасывать носом. Захмелеть — утонуть — воскреснуть. Появиться в рубище, начать все сначала: купить видик, сжимать кулаки: ха! хо! йя! — и потаенное: ждать и бояться... глотать... умереть... воскреснуть...

Безумство...

Анаша...

Хорошая травка, забористая, заставляет думать. Буквально на днях он угостил косяком знакомого мента, тот вмиг распоясался, осмелел донельзя, с ходу подхватил мысль о дележе, которая не покидала бригадира ни на минуту.

— Все поделено, наломано, согласен. На чужой каравай не разевай. Видишь, твоя полка — лежи. И лежат дела на твоих братков и на тебя на своих полках, а в папках тех все; что, где, когда. Только ведь вас с поличным не возьмешь — вот проблема века. Знаем, а не можем. Да, лежит дерьмо, знаем, кто навалил, знаем когда, но улику — поганую бумажку — ты унес с собой. И спроси теперь меня, что делать с кучей дерьма?

— Ну и что с ней делать?

Они смотрели друг на друга обкуренными глазами. Один — авторитет в криминальном мире, второй вообще никто, нахватавшийся слов о полках, делах и, главное, сам весь в дерьме по уши.

— Отвечаю: полежит, заветрит, вонять перестанет. Или грузовик колесом наедет! И размажет! Ну это же мелочь — одна куча, чего из-за нее расстраиваться, вон их сколько! Стоят за твоей дверью; одни и те же разговоры: про джипы, сауны, телок, разбитые морды, отнятые квартиры. Избито? Нет, скажи, избито?

— Пошло.

Шиза...

* * *

Крутоплечий охранник, услышав грохот на лестнице, поднес ко рту рацию. Алексей Ремез, неожиданно появившись перед ним, мощным ударом ноги вколотил охранника в помещение напротив и двинул дальше. Кульков и Стаценко приближались по коридору с другой стороны. Костя Печинин и Сергей Шевцов разобрались с охранниками в служебном коридоре на третьем этаже.

Братва знала: если тебя арестовывают, лучше вести себя смирно. Однако телохранители Юрия Блинова не дрогнули. Набычившись, они решительно загородили единственный проход, ведущий в святая святых бригадира. Это был его магазин, он «держал» его так крепко, что к нему в офис заходили, вытирая ноги еще на первом этаже.

Один из боевиков остановился перед телохранителями, перекидывая автомат за спину. Сложив руки вместе и отведя их в сторону, он изо всей силы ударил охранника в грудь. Почти одновременно второй сложился пополам от сильного удара ногой в солнечное сплетение. Ремез хорошо работал ногами, часами мог сидеть на шпагате с провисом, клал на подъем ноги пудовую гирю и поднимал ее выше груди.

Рядом с телохранителями остался один боевик, а Ремез и присоединившийся к ним Шевцов с Костей Печининым бежали к офису Блинова.

* * *

Что там за шум? Бригадир затушил косяк в пепельнице и недовольно покосился на дверь: такое чувство, что бежит стадо жирафов. Интересно, они шеи подогнули?

Топот приблизился, и Юра вздрогнул от неожиданности. Так к нему еще никто не входил: дверь открылась хорошим пинком, как к руководителю местной администрации. Однако он не потерял самообладания.

— Вам кого, братва? Может, дверью ошиблись?

И посмотрел на дверь, валявшуюся возле стола.

— Открой! — Голова в черной маске кивнула на сейф, забетонированный в стену.

— Может, присядете сначала? Посидим...

Последний раз Юру Блинова бил отец. Ремнем по заднице. Это было тридцать лет назад... Сейчас его ударили ногой.

Алексей Ремез сдернул бригадира с кожаного дивана, вывернул ему руку и распластал на столе. Грубо ударил по ногам, расставляя их на ширину стола. Коротко и сильно приложился кулаком по почкам. Вдвоем с Костей Печининым они ткнули Блинова лицом в сейф.

— Открой! — повторил Ремез.

Бригадир, морщась от боли, потянулся к кнопкам сейфа.

— Ох, зря, мужики!.. Я же вас каждого зубами порву...

Никто не обратил на его слова внимания. Когда тяжелая дверь распахнулась, Шевцов и Ремез переглянулись: сейф был пуст. Блинов нервно засмеялся.

Костя уложил его на пол лицом вверх, сдернул чеку с гранаты и подложил ее под спину грузного бригадира — в самое неудобное место, когда ни снизу, ни сверху достать ее невозможно.

* * *

Уходили боевики так же, как и вошли, но не столь быстро, они двигались спина к спине: один, ловко ступая, прикрывал тыл, другой — фронт. На лестнице второго этажа они «оторвались» друг от друга и встретились с товарищами: от секции «Русское золото» по направлению к ним двигалась последняя пара.

— Освободите проход!

Эти слова были адресованы покупателям, столпившимся между лестничным маршем и отделом с прохладительными напитками. Те моментально вжались в прилавок, пропуская команду в камуфляже. Боевики парами, через две двери покинули торговый зал. Последними вышла головная пара, которая за две минуты пятьдесят секунд так и не сдвинулась с места.

Продавцы и посетители, как по команде, бросились к застекленным дверям, провожая глазами... Кого? Хоть кого! Главное, это было дерзко, красиво и быстро.

Водитель, минуя светофор, провел машину через площадку пригородного автовокзала и свернул на дорогу с односторонним движением.

В это время дежурному по городу майору Безгину докладывали, что в универмаге «Радуга» произошло вооруженное ограбление. Майор некоторое время пребывал в растерянности: звонок мог оказаться очередной шуткой. Хотя шутники обычно сообщали о заложенном взрывном устройстве. В «Радуге», пожалуй, самом большом универмаге города, за исключением «Колизея», всегда масса народу, целые толпы, возле ювелирных отделов постоянно находятся опытные вооруженные охранники. На случай непредвиденных обстоятельств, в частности ограбления, у тех имеются инструкции: действовать, например, объединившись вместе. У них есть рации, по которым они должны немедленно докладывать о любой чрезвычайной ситуации или о подозрительных действиях того или иного лица, будь то покупатель или кто-то из персонала магазина. Громадного магазина, из которого практически отрезаны все пути к отступлению.

А тут сообщают о групповом вооруженном ограблении. А где были охранники, почему молчали их рации? Тут что-то не так. На всякий случай Безгин исполнил свой долг и распорядился выслать к универмагу оперативную группу.

Оперативники прибыли на место, когда другая группа бросила «Газель» в проходном дворе нежилого дома по улице Красноармейской. Они успели переодеться в машине, Сергей Учайкин, сидевший за рулем, вообще не надевал униформу. Расходились по одному, по два человека, в скверном настроении: денег в кассе не оказалось.

* * *

Блинов задыхался от злобы и страха. Он боялся пошевелиться, граната нещадно давила на позвоночник, понятия о времени для него больше не существовало. Ну чего там возятся эти идиоты!

— Эй!.. Скоро?

Два человека, одетые в бесформенные взрывозащитные костюмы производства Канады, о чем-то тихо шептались. Один из них повернул к бригадиру голову:

— Одну минутку.

Блинов вскипел:

— Да я не в магазин пришел! Сука! Я больше не могу. Давай что-то делать. Или взрывай меня, или выпиливай вместе с полом. Ну чего ты смеешься! В таком прикиде и я бы посмеялся.

Костюмы саперов походили больше на скафандры для работы в открытом космосе. Высокие защитные воротники переходили в тяжелые шлемы с подсветкой типа фонарика. Открытыми оставались только кисти рук. Костюмы предохраняли от ударной волны, избыточного давления и осколков.

А на Юре был только модный, «под горлышко», джемпер, брюки и туфли.

Когда саперы появились на пороге, первое, что они сделали, — это попытались просунуть руки под спину пострадавшего, чтобы определить тип взрывного устройства. Однако заплывшая жиром спина бывшего штангиста не позволила сделать этого. К тому же Блинов намеренно давил телом на гранату, чтобы не сработал запал.

Сапер успокоил его:

— Юрий Иванович, значит, сделаем так. Мы уберем стол с пути, освободим проход, потом возьмем вас за руки и по команде...

Блинов округлил глаза:

— Ты чего, братан?! Я до двери буду бежать минут пять! А эта штука через четыре секунды взрывается.

Специалист-пиротехник настаивал на своем:

— Мы предлагаем самый оптимальный вариант. Смотрите, я сейчас продемонстрирую. В этом костюме мои движения скованы, что будет чем-то напоминать вашу комплекцию.

Блинов выругался.

— Ты кто: сапер или комик?

— Я все равно покажу.

— Давай, давай... — Блинов посмотрел на лицедейство сапера. — Короче, мужики, я, в натуре, больше не могу. Давай дергай. — Он поднял руки.

— Я буду громко давать отсчет, — предупредил сапер. — На счет «три», где бы вы ни находились в этот момент — в этой ли комнате или в коридоре, падайте на пол. С ваших слов мы поняли, что взрывное устройство представляет собой гранату «РГД-5». Хочу напомнить вам, что радиус поражения «эргэдэшки» составляет двадцать пять метров.

В универмаге царила тишина, магазин временно закрыли, попросив остаться только свидетелей. Все проходы и коридоры, включая служебные, были блокированы нарядами милиции.

Саперы сдвинули стол в сторону.

— Готовы, Юрий Иванович?

Руки Блинова успели затечь.

— Давай, — разрешил он, мысленно перекрестясь.

Подрывники крепко ухватились за руки бригадира. Переглянувшись, они сильно дернули его за руки, направляя в сторону прохода.

— Раз!

Блинов ударился о стену и чуть было не влетел обратно в комнату. На мгновение он потерял ориентацию. Нет, не сюда, направо. От долгого пребывания в неудобной позе затекли ноги, в районе поясницы Блинов ничего не чувствовал, словно нижняя часть спины отсутствовала и его ногами управлял кто-то другой. Он был готов упасть тут же, но его подстегнул громкий крик:

— Два!

Толкая друг друга, саперы поспешили вслед за бригадиром. Блинов слышал у себя за спиной их горячее дыхание и неприятное шуршание защитных костюмов. Он успел сделать только один шаг, нерасчетливо длинный, отчего стал заваливаться назад. Пытаясь исправить положение, Блинов начал разворачиваться, чтобы упасть на пол хотя бы боком, а не спиной. И понял, что это ему не удастся.

— Три!

Подрывники дружно бросились на местного авторитета и накрыли его своими телами, ожидая взрыва. Блинов оказался точно в таком же положении, в каком пребывал больше часа.

— Мужики! — прохрипел он. — Мне кажется... она у меня на спине.

— Вам только кажется, Юрий... О черт!

Сапер с трудом просунул руку под спину Блинова и нащупал гранату, которая зацепилась за ворсистый джемпер. Не теряя времени, сапер схватил ее и отбросил в конец коридора. И снова накрыл собой тело бригадира.

Они лежали долго, около двух минут.

Первым подал голос Блинов:

— Братва, может, я пойду посмотрю, что там с гранатой?

Старший слез с бригадира и подполз к гранате. Рассмотрев ее более внимательно, взял в руки.

— Учебная, — с облегчением сообщил он.

— Ну падлы!.. — Блинов не сказал больше ничего, словно позабыл все слова. Теперь осталась самая малость — найти этих тварей. Желательно быстрее милиции.

Глава 5

8

Старший следователь по особо важным делам прокуратуры города Новограда Аксенов Дмитрий Иванович лишь к вечеру получил полный список похищенного, составленный представителем фирмы «Русское золото», арендующей торговые площади в ОАО "Торговый дом «Радуга», улица Комарова, 38. Список потряс следователя, он на сто процентов был уверен, что его можно смело урезать наполовину. Ювелирная фирма поступила так, как это обычно бывает при хищениях: изъяла часть «уцелевшего» товара, хранившегося где-нибудь на складе, списав его на ЧП. Притом, что в секциях преступники ничего не тронули, только унесли содержимое сейфа в офисе Юрия Блинова. Это вопрос второй, им следователь намеревался заняться позже, когда преступники будут пойманы. Вывести на чистую воду ушлых менеджеров и бухгалтеров представлялось делом весьма сомнительным. От следствия те потребуют справку об уголовном деле и спишут заныканное золото. Работа предстояла большая, что и говорить, а сейчас Аксенов почти отсутствующим взглядом смотрел на огромную сумму.

В ассортименте «Русского золота» были цепочки производства Турции. Похищенными оказались ровно четыреста штук цепочек на сумму девятьсот пятьдесят тысяч рублей, хранящихся в сейфе одного из офисов. Цепочки были разные, вес их колебался от пяти до шестидесяти граммов. Всего похищено было пять с половиной килограмм золота. Беря в расчет нечистоплотность или, лучше сказать, изворотливость руководителей фирмы, Аксенов урезал этот вес до трех килограммов, однако с уверенностью мог сбросить еще кило. Если цены на ювелирные изделия на момент совершения преступления колебались от ста пятидесяти до ста восьмидесяти рублей за грамм, то на черном рынке изделия из золота назывались просто ломом и стоили в три раза дешевле.

Итак, что поимели преступники только с одних цепочек? Сто пятьдесят тысяч рублей. Неплохо. Если добавить к этому остальную, более весомую часть из колец, кулонов, сережек и перстней с драгоценными камнями, сумма, которую можно получить за лом, составит миллион двести тысяч. Новыми. А сумма, представленная ювелирной фирмой, значилась в четыре миллиона.

«Да, загнули ребята», — подумал Аксенов.

Реально было начинать следствие, выходя на скупщиков золота на рынках и в ювелирных мастерских. Рано или поздно драгоценные украшения должны всплыть на поверхность. Однако пройдет время. А сейчас следователя торопят, понукают все, кому не лень: и прокурор, которому лично позвонил мэр города, и начальник городской налоговой полиции Абрамкин. На последнего Аксенову было глубоко плевать, «но его ребята рвутся в бой».

— С какой стати, Владимир Васильевич? — спросил следователь, принимая Абрамкина у себя в кабинете на Чехова, 39. «Ишь ты, снизошел», — думал Аксенов, с некоторой долей неприязни глядя на упитанное, лоснящееся лицо главного налоговика Новограда.

— То есть? — Абрамкин выгнул бровь. — Работали явно под налоговую полицию.

Следователь моментально согласился с ним:

— Конечно, работа идентичная. Один и тот же почерк.

— Ты не хами! — Абрамкин даже привстал со стула.

Аксенов проигнорировал движения задницы начальника налоговой полиции.

— А ты, Владимир Васильевич, успокойся, — мягко попросил он. — Я тебя еще не вызывал. Ты приехал заступаться за своих ребят — я тебя выслушаю и сделаю определенные выводы. Когда ты или кто-то из вашей команды понадобится мне, я вас вызову повесткой. Или по телефону.

Аксенов говорил вежливо, даже кротко, зная, что именно такой тон мог взорвать агрессивного, нетерпеливого шефа налоговой полиции и в то же время поставить его на место.

— И еще, дорогой Владимир Васильевич, — продолжал следователь, — не нравятся мне эти пустые хлопоты. За ними мне всегда кажется что-то обманчивое.

— На что ты намекаешь? — грозно спросил Абрамкин.

— На твой визит, — пояснил Аксенов. — Добровольный и совершенно ненужный визит. Я могу истолковать его по-своему: ты вне себя от гнева, когда кто-то там сработал под ваших богатырей. Ведь никто на свете больше так не может! Ан нет, превзошли вас — в большей степени это относится к конечному результату. Кто-то не только толково осуществил, скажем, силовую акцию, но еще и с выгодой. От ваших же акций только шум. И после твоего визита мне больше всего не хотелось бы, чтобы эти ребята, которые штурмом взяли «Радугу», оказались не из числа твоих боевиков. Ну никак не хочется, ты уж прости меня.

— Ну... — Абрамкин позеленел от злости. — Ну, спасибо за комплимент, Дмитрий Иванович. — Он понял, что совершил ошибку, приехав к следователю по особо важным делам городской прокуратуры. Теперь пойдут разговоры. Хотя разве не те же пересуды привели его к Аксенову? Ну не обидно ли слышать, как весь город уже болтает о нападении на универмаг банды, действия которой не то что напоминали работу боевиков налоговой полиции, а были совершенно тождественны им. Или идентичны, как сказал следователь. Так говорят сегодня, а завтра можно будет услышать, что это действительно совершили бойцы налоговой полиции. До чего дошли, бандиты!

Именно эти рассуждения привели Абрамкина к следователю, а тот сразу: почерк один и тот же. Это ли не подтверждение его опасений насчет слухов? Да следователь сам передаст их разговор своей жене, та — соседке: «узнали от источника, пользующегося доверием». Ну разве он не прав?

Хотя... Поступок, конечно, жлобоватый, что и говорить: не по статусу, положению, времени... По всем параметрам жлобский. Абрамкин поправился на «мещанский» и быстро скис.

— Извини, Дмитрий Иванович. — Однако тут же повысил голос: — И все же понять ты меня обязан! И вообще, мне не понравилась твоя фраза о том, что тебе не хочется, чтобы преступники оказались не из числа моих ребят!

— Я понимаю твое недовольство, но против совести пойти не могу. Впрочем... попробую: я был бы рад, Владимир Васильевич, если бы преступники оказались из налоговой полиции. Не из ОМОНа, руководитель которого даже не подумал связать это ограбление со своим отрядом, а именно из твоего ведомства.

Абрамкин, не попрощавшись, вышел из кабинета следователя, хлопнув дверью.

В голове Аксенова пронеслась фраза из какого-то американского фильма: «Кажется, я нажил себе друга».

Помощник следователя Петр Прокопец только покачал головой: «Здорово вы его!» И подумал: «Вот у кого надо учиться хладнокровию». Затем переключился на работу, от которой его отвлек визит Абрамкина, стал думать о том, откуда у преступников (если предположить, что преступление совершили не бойцы спецотряда) столько огнестрельного оружия. Судя по заявлениям многочисленных свидетелей, нападавшие были вооружены автоматами Калашникова. Один парень сообщил, что узнал в автоматах десантный вариант с откидным прикладом. Целых десять десантных автоматов.

Естественно, предположений у Петра было множество — купили, например. Ему ли не знать, что сейчас на черном рынке можно купить все, вплоть до гранатомета. На автоматы Калашникова цена недавно была совсем смешная: полторы тысячи долларов за единицу. Сейчас, правда, произошло некоторое подорожание. Почему же не допустить, что преступная группа приобрела оружие на рынке?

Нет, это было бы слишком просто. У Аксенова есть совсем другая версия относительно происхождения автоматов, иначе он не стал бы загружать мозги помощника. Впрочем, он и так загружает: следователь мог бы просто высказать свою версию и дать задание, но он тренирует помощника, в первую очередь заставляет думать, а не сопоставлять, «искать изнанку».

Петр Прокопец совсем недавно начал работать с Аксеновым, до этого он стажировался в прокуратуре Ленинского района города. Во время стажировки путь будущего следователя лежал через площадь Октября — небольшой сквер, окруженный автодорогой. В центре сквера — скульптура Ленина; Владимир Ильич простертой вперед рукой указывает путь. И был он похож на камень у дороги: налево пойдешь... и так далее. После Прокопец понял, что не зря кощунственно сравнил памятник Ленину с камнем при дороге. Направо от Ленина — медвытрезвитель, налево — областной венерологический диспансер, прямо позади вождя мирового пролетариата областное УВД. Стажировку Прокопец проходил напротив вендиспансера.

За время работы с Аксеновым Петру еще ни разу не приходилось «искать изнанку», все дела были скучно прямолинейными, будь то убийства, взятки в особо крупных размерах и прочее. Но всякий раз начальник предлагал «вывернуть дело наизнанку».

«Зачем?» — спрашивал помощник. И получал ответ: «Может, пригодится».

И вот сейчас то же самое.

Петр сдался.

— Я ведь все равно не угадаю, Дмитрий Иванович. Скажите.

— Мало думал или не с того начал, — заметил Аксенов, не отрываясь от бумаг на столе.

— А вы-то сами знаете? — упорствовал помощник.

Начальник поднял на него глаза и долго рассматривал, будто впервые.

— Пока нет, — ответил он. — Хотя уверен в одном: ограбления банка «Бизнес-Союз», фирмы «Новоградская» и универмага «Радуга» совершены одной группой. Хотя почерки разные.

— А что одинаково? Маски? — Петр рискнул перечить шефу надменным голосом. — Если предположить, что действовала одна и та же группа, камуфлированной одеждой она воспользовалась впервые. И вооружение: опять же впервые были использованы автоматы. В других случаях — пистолеты. Что действительно схоже, так это дерзость. Однако ни одно ограбление еще не произошло робко. — Прокопец наивно, но в то же время с превосходством посмотрел на следователя.

— Ладно, Петя, над этим стоит подумать. Утро вечера мудренее. Давай разрядим обстановку и займемся старыми делами. А это отложим до утра, голова гудит.

9

Майор Владимир Кабанов, работавший в региональном Управлении по борьбе с организованной преступностью, ворвался в квартиру на Большой Песчаной и, не говоря ни слова, указал Сергею Шевцову на кухню. Громко захлопнув за ним дверь, он сразу обрушился на него:

— Вы зачем взяли золото из сейфа?!

— Может, ты сначала успокоишься?

— Пошел к чертовой матери! Отвечай на вопрос! Хотите сами засыпаться и меня завалить?

— Я не знаю, о каком золоте ты говоришь.

— Из сейфа, мать твою в душеньку!

— Мы ничего не взяли, сейф был пустой.

— Ушли с пустыми руками, да?

— Да.

Шевцов был на полголовы выше майора, рост — метр восемьдесят семь, вес под сто, внешне он напоминал хоккеиста Владимира Крутова.

Кабанов пощелкал пальцами:

— Дай закурить.

Шевцов приоткрыл дверь:

— Леша, принеси сигаретку.

На пороге выросла фигура Ремеза. Кабанов, недовольно скосив на него глаза, взял предложенную сигарету.

— А, Пичуга! — приветствовал майор. — Ты поставил фингал моему другу Блинову?

Алексей пожал плечами:

— Я не видел.

— Молодцы! А кто гранату ему под хребет подложил, тоже не видел?

— Почему не видел? Костя подложил. Позвать?

Майор долго смотрел в улыбающиеся глаза Ремеза.

— Мужики, ну вы меня убиваете своим спокойствием. Я, конечно, представлял себе, что вы можете натворить, но такого... В общем, так, бродяги, срочно уматывайте из города, пропадайте без вести. Или вам перекроют все пути-выезды. Блинов тоже сидеть сложа руки не будет, он найдет вас быстрее, чем вы думаете. Он мог бы с понятием отнестись к ограблению, но, когда бьют таких людей, как он, и даже издеваются, тут же следует наказание. И помочь я вам ничем не смогу. Короче, реализовывайте золото где хотите, только не здесь. Мою долю можете забрать себе. Мне она...

Шевцов перебил Кабанова:

— Володь, я тебе еще раз говорю: не было в сейфе золота.

— Ладно, не было. Значит, Блинов оказался умнее, чем я думал, и расторопнее, несмотря на свои сто тридцать килограммов. Ну, что молчишь, Птаха?

Ремез пожал плечами и выразительно поиграл глазами.

Майор встал и, не глядя на Шевцова, протянул ему руку.

— Будь здоров, Серега.

— Один вопрос можно задать?

— Ну?

— Где еще Блинов может хранить деньги?

Кабанов беспомощно опустился на стул, перевел взгляд на Ремеза, потом дальше, за приоткрытую дверь, где видел сидящих на диване людей: все, как один, с короткими волосами и уверенными взглядами. Они смотрели в никуда, будто роботы. В квартире стоял специфический запах перенаселения, как в камере, пахло куревом, потом.

«И что за жизнь у людей?» — в очередной раз подумал майор.

— Дай-ка еще сигаретку, чижик.

Ремез дал прикурить майору и сел напротив него. Подмигнул. Кабанов усмехнулся:

— Жалко мне вас, мужики, вы всю жизнь со смертью играете, подмигиваете ей, жмете ей руку, называете ее на «ты». Вот ты, Леха, самый молодой, наверное, а ведь убивал, правда?

— Было, — подтвердил Ремез.

— Видишь, как просто: было. — Майор надолго замолчал. — Я не могу долго находиться с вами. Деньги деньгами, но всему есть предел. Я больше ни за какие «бабки» не дам вам информацию на братву. Никакую! Они мне — гвоздь в заднице, официально сделать ничего не могу, даже арестовать на три часа...

Кабанов разошелся, в его речи слышались патриотизм и беспомощность, злоба и неверие. Корысть ушла, унося с собой обидное прозвище «наводчик». Однако у него была сотня причин оправдаться — правда, только перед собой, больше не перед кем. Не брал бы он денег от Шевцова — другое дело, а выходило, что выкладывал всю имеющуюся у него на руках информацию о преступных группировках за «свои кровные». И когда получал от Шевцова деньги, стыдливо бормотал: «Ты же знаешь, мы работаем по преступным группировкам, всегда начеку, знаем где и что: с кем вчера пил, кого в баню водил. И они знают об этом, играем в открытую. У нас свои люди в их кругу, а на них работают наши — чего уж тут скрывать... Только вот команду сверху никто не дает. Бандиты спокойно относятся к этому, потому что в случае напряга с нашей стороны они узнают об этом загодя. А так все готово. Я ж группу оперативного отдела возглавляю».

А Шевцов, как всегда, ответит:

«Да ты не оправдывайся, бери деньги. Считай, что они хоть как-то наказаны».

Глупейшие слова, это майор понимал. Но не доходил до сути. Это была просто отговорка для того, чтобы он взял свою долю, убрался и желательно очень долго не приставал с расспросами. Кабанов знал, на что, к примеру, он тратит свои деньги, а вот Шевцов со своей бригадой куда? У них скопилась уже внушительная сумма, весьма внушительная. А по виду их никак не скажешь, что ребята богаты: не ездят на джипах, не гуляют в ресторанах, золотых якорных цепей на шеях не носят. Интересы? Черт их знает... Сидят в основном в одной квартире, хотя у каждого есть своя собственная. О чем говорят, послушать бы.

Ремез положил тяжелую руку на плечо Кабанова.

— Слушай, майор, помоги в последний раз, а?

— Ладно, черти.

Майор знал меру. И психанул он сейчас, ворвавшись в квартиру Алексея, манерно. А ему хотелось вместе со всеми посмеяться, вспомнить Блинова, гранату, его полные страха глаза и штаны, такие же полные. Хорошо они обработали этого борова!

— Ладно, — повторил майор, не забывая оправдываться. — Тут есть и моя вина. Однако, по информации моего человека, Блинов держал порядочную сумму у себя в офисе. Это точно, я же группу оперотдела возглавляю.

— Да ты не оправдывайся, Володь, мы не хуже тебя об этом знаем.

— Сами в постоянном напряге живем, — пожаловался Ремез, — только слов таких не употребляем. Так где Блин деньги зарыл?

— Если у него не будет денег дома, по его звонку их доставят ему в течение десяти минут. Десять минут продержитесь?

— Обязаны.

На прощанье Кабанов пожал руку Шевцову и Ремезу.

— Не дай убить себя, Пичуга, симпатичный ты парень.

10

Открыв дверь своей квартиры, Аксенов в первую очередь встретился с хитрыми глазами своей жены. По идее, их можно было назвать просто улыбающимися или искристыми, но у следователя прокуратуры была своя терминология, и он сразу определил, что глаза у Наташки хитрые. А с чего им быть, к примеру, искристыми? Новый год, что ли, или еще какой праздник? Было бы торжество вроде дня рождения, и то лишь с натугой подошло бы одно из лучезарных определений. И он в лоб спросил:

— Ты чего такая хитрая?

— Что, уже знаешь? — Глаза жены вдруг потухли, стали обыденными, привычными.

Аксенов понял, что обидел жену. Осталось выяснить только причину.

— Нет, я только что родился на свет.

— Никакой интриги в жизни, — вздохнула Наталья и, повернувшись, сухо бросила через плечо: — К нам Николай приехал.

— Какой Николай? — Не снимая ботинок, Аксенов шагнул в комнату.

За столом, накрытым, как на праздник, сидел его двоюродный брат Колька Кавлис. Это была не новость, это землетрясение: Николай всего пять раз, если Аксенову не изменила память, приезжал к ним в гости. И то на несколько часов: здорово — здорово, молчание, облака дыма, до свидания — до свидания.

— Николай! — Аксенов долго, как на официальной церемонии, жал руку брата. — Вот это неожиданность!

— Здравствуй, Дима.

И все. Дмитрий, если честно, был бы рад услышать от брата даже «Как ты постарел!» или более поэтичное: «Да... годы...» Нет, стоит, улыбается, молчит.

А может, он всегда был такой? Рос тихоней, молчуном; вырос — тоже слова не вытянешь. Окончил военное училище, его дома ждут, а он пропал, потом письмо из трех предложений: не ждите, я там-то. Тетя Зина поехала к нему: «Сынок, как же так?..» Он в ответ два слова: «Все нормально, мать». И чем дальше, тем хуже. Мать трясется за него, едет за тысячу километров к племяннику: "Дим, может, поговоришь, сюда его переведут, в нормальную часть?" — «Да бесполезно, теть Зин! Даже заикаться не буду». Наконец три года назад, за которые тетка иссохла вся, переживая за взрослого уже сына, очередная «весточка от сыночка»: «Мам, пап, знаете, где Северный полярный круг? Я там, в Заполярье!» Слава богу...

Дмитрий посмотрел на коротко остриженную голову брата, обветренные губы, огрубевшие за три года на Севере руки.

— По делам или в гости? — спросил он, присаживаясь за стол.

— Скорее по делам.

— Ну да, просто так приехать не можешь.

— Знаешь же, где работаю.

— По делам мог зайти ко мне на работу. — Дмитрий испытал брата суровым взглядом, заодно прикидывая, обидится он или нет.

Не обиделся. Сразу приступил к делу:

— Поможешь одного человека найти?

— Только одного? Это для меня тьфу! Я сейчас целую группу разыскиваю. Фамилия есть у человека?

— Ремез Алексей Алексеевич.

— Тебе прямо сейчас?

— А можешь?

— Ха! — Аксенов принялся крутить диск. Наталья за его спиной делала точно такие же движения, показывая Николаю на своего мужа: совсем, мол, свихнулся со своей работой, не обращай внимания. Кавлис подмигнул ей: все нормально, я не обижаюсь.

Пока они семафорили друг другу, Аксенов уже заносил на чистый лист бумаги данные на Алексея Алексеевича Ремеза.

— Держи, братан. Живет твой приятель на Большой Песчаной. Тут дом, квартира, номер телефона. Незнание хотя бы одной цифры не освобождает тебя от ответственности... Понял? Можешь сразу и позвонить. Он кто, твой сослуживец?

Николай кивнул, набирая номер телефона Ремеза.

Трубку никто не брал.

* * *

Братья в этот вечер как следует приложились к бутылке. Николай, сам того не замечая, разоткровенничался, рассказал про Орешина. А Дмитрий после этого разговора долго не мог заснуть. Вместе с буйным хмелем в голове бродили удручающие мысли; иногда они где-то застревали, и тогда Аксенов по-молодецки зазывал их: «Эй вы, мысли мои, скакуны!» А когда они не хотели отзываться на голос хозяина, он пьяно дразнил их: «Эх вы, мысли, как хрен повисли!»

А вообще Дмитрия задели откровения Николая: друг значил для него больше, чем брат. Что ж, для Кольки это именно так. Он сам выбрал себе даже не дорогу, а тропу, которая последние годы называлась медвежьей, вот пусть и топает по ней. Топает, зная, что впереди зыбкое болото; сам утонет и других за собой потянет. Того же ремеза-птаху, которого Аксенов в глаза не видел, но ему уже было жаль его. Нет, это не пьяные мысли, совсем не пьяные. А Колька — он... отрезанный ломоть, вот он кто. Никому не нужен, даже самому себе: ни жены, ни детей, ни плетей. Или еще складнее: Николай — ни кола и ни двора. Бирюк бирюком.

А если кто спросит: «Кто твой брат, расскажи о нем?» — что ответить? В голове только анкетные данные:

Кавлис Николай Александрович родился в 1968 году в городе Великие Луки, майор войск специального назначения, награжден орденом «За заслуги перед Отечеством 2-й степени», медалями. Окончил Рязанское воздушно-десантное командное училище. В 1990 году вошел в состав спецгруппы при Министерстве безопасности. Владеет всеми видами стрелкового оружия, специалист по холодному оружию, владеет приемами рукопашного боя. Холост.

Дмитрий нетрезво хохотнул: конечно, холост. В связях, срамящих репутацию холостяка, замечен не был. И характер. О! — северо-нордический. Заполярный. Тайно посещает любовницу, Снежную Королеву, обливается студеной водой из ковша Большой Медведицы. Что еще?.. Ах да: звезд с неба не хватает, довольствуется своим микросозвездием на погонах.

Аксенов встал, шатаясь доплелся до кухни, напился воды из-под крана и снова лег в постель. Глаза в потолок. А там написано: ДРУГ — БОЛЬШЕ ЧЕМ БРАТ.

«Нет, Колян, ты задел меня. Он, зараза, словно на что-то намекает. Нечего намекать, скажи прямо — и весь разговор. Боишься, что не пойму? Могу и не понять, раз никогда не было настоящего друга».

Аксенов растолкал жену и пьяно зашептал ей на ухо:

— Наташ, а может, переизбрать Кольку?

Она недовольно повернула к нему голову:

— Ты чего городишь? Куда переизбрать?

— Не куда, а в кого. В друга. Из брата в друга.

— Спи.

— Я серьезно. Взять и переизбрать. — Дмитрий обнял жену под одеялом и задышал на нее водочным перегаром. — Эх, Наташка... Вот сейчас Колька приехал, а у меня нет к нему братских чувств. А поговорил с ним, появились другие. Я его потерял как брата, но нашел...

Наталья двинула его локтем.

— Ты будешь спать или нет? Никому покоя не даешь!

— Принеси водички, а?

— О господи... — Жена отбросила одеяло и пошла на кухню.

— Наташ!

— Да не кричи ты! Иду. — Она подошла к кровати и протянула мужу стакан с водой. — На, пей.

Аксенов в два глотка осушил стакан. Облизывая губы, продолжил:

— Я у него спрашиваю: «И что за жизнь у вас такая?» Он отвечает: «Жизнь нормальная: год за два, харчи казенные». И вдруг я понял, почему год за два.

— Понял, да? — Жена зло зыркнула на него. — Молодец, завтра расскажешь. А сейчас спи.

Но Дмитрий никак не унимался:

— А помнишь, мы дочке рассказывали, что ее дядя геологом работает? Приехал геолог!

11

Костя Печинин стоял в начале улицы Чкалова и останавливал машину. У его ног находилась огромная коробка из-под телевизора «SONY». «HiBlack Trinitron 29» было написано на ней. Вместо телевизора внутри лежали камуфлированные костюмы, жилеты и автоматы «клин-2».

Повернувшая с Краснодарского проспекта «Волга» прижалась к обочине. Водитель сам проявил инициативу:

— Тебе куда, парень?

— Извини, мужик, мне грузовая нужна.

— Да уместим, не бойся.

— У меня еще есть груз, так что извини.

«Волга» отъехала. Почти тут же, освещая ближним светом пространство, рядом притормозила долгожданная «Газель», удобная машина для отряда в десять человек.

— Куда?

— Недалеко, вниз по Чкалова. Поможешь?

Водитель откинул край тента, взялся за коробку и вдвоем с Печининым поднял ее в кузов.

В салоне водитель потянулся к ключу зажигания. Костя остановил его:

— Погоди.

С двух сторон улицы к машине устремились несколько человек. В кузове раздался шум, машину несколько раз качнуло.

Водитель перевел взгляд на пассажира. Тот уже достал из-под куртки короткий автомат.

— Понял. — Хозяин «Газели» тяжело сглотнул.

— Слушай меня внимательно, мужик, так же внимательно ты выслушаешь того, кто займет мое место.

Появился Сергей Шевцов, переодетый в камуфляж. Водитель не успел разглядеть его лица, поскольку тот коротко приказал:

— Смотреть только вперед! Поехали.

* * *

Огромный дом Юрия Блинова светился в ночи всеми окнами. Над одной из каминных труб, несмотря на теплую погоду, вился дымок. На припозднившихся прохожих лаяли две огромные овчарки, свободно бегавшие по просторному двору и время от времени поднимавшие лапы на колеса крутых иномарок. Возле двери, над которой в два света высились арочные окна, стояли два охранника.

Блинов уже выпил бутылку «Финской», однако не захмелел. Не смея поднять на него глаза, в громадном зале сидела почти вся бригада, был здесь и самый близкий приятель и помощник Сеня Монах. Он сочувствовал другу, тем не менее с советами не лез — не время.

«Залетных» искали весь день, обшарили каждую гостиницу, каждый дом, где сдавались комнаты. Коллеги-бригадиры сочувствовали и все же в упор не хотели принимать на себя кручину Блинова; идеальный вариант для них — чтобы Блин подорвался на гранате. Тогда можно было бы поспорить за шикарные площади универмага, по-деловому потолковать с Монахом, преемником Блинова. За него не было бы базара, собрали бы жуликов, почирикали, развели концы. Граната оказалась учебной, а «залетных» после неудачной попытки ограбления, наверное, уже и след простыл. Работали дерзко, умно, значит, и меру должны знать.

Этого мнения, высказанного на сходке, придерживался и сам Блинов, хотя злость душила, как жаба, и именно потому, что они ушли. От ментов прыти не дождешься, землю рыть будут в одном месте, огромную яму выкопают. Затем заведут будильник и по звонку закопают ее. Потому как по большому счету дело связано с криминальной структурой. Они уже там зубоскалят. И даже свои братки втихую посмеиваются — не видел, но чувствовал Блинов. А на нем позор, из слова «авторитет» выбили, как передний зуб во рту, одну букву, самую рокочущую, теперь грозный ранг стал картавым.

Вот твари! Скорее всего это ментовские гнилые прокладки, их почерк.

Блинов проглотил еще полстакана водки и свирепо оглянулся на открытое окно.

— Чего они там разлаялись?! Вован, иди крикни на них.

— А толку-то? — Блиновский боевик нехотя поднялся с удобного кресла, пряча злобный взгляд: его при всей братве послали кричать на собак! Он что, крайний, чтобы на нем злость срывать? — Там прохожие ходят, собаки так и будут лаять.

— Ну встань на дороге и гони прохожих, в натуре! Колян, идите вдвоем. Ну что, сука, за день сегодня! С утра маскарад устроили, к вечеру концерт. Только карнавала на ночь не хватает.

Блинов снова повернулся к окну. Собаки во дворе замолкли.

* * *

Печинин и Ремез обошли особняк бригадира слева, Стоценко и Кульков — справа, остальные пять человек, за исключением Сергея Учайкина, который остался с водителем в машине, расположились позади дома. У них было два-три часа, чтобы еще засветло познакомиться с местностью и соответственно подготовиться.

В руках Костя держал «пугало» — фермерский пистолет «тузик» с длинным гладким стволом, заряженный шприцевым зарядом с подпружинным поршнем, который срабатывал при попадании и вводил усыпительную смесь. Дальность стрельбы шприцем составляла сорок пять метров. Вместо глушителя Костя приспособил на ствол полутора-литровую бутылку из-под воды. В карманах — сигнальные и фермерские оборонительные патроны с резиновыми пулями, входящими в комплект.

— Шумни, Птаха. — Костя просунул громоздкое сооружение между металлическим штакетником.

Ремез поднял с земли камень и швырнул его во двор. Собачий лай, доносившийся с другой стороны дома, стал приближаться. А вот и они — два красивых пса, огибавших угол дома. Пробежав десяток метров, овчарки остановились, прислушиваясь.

Костя придавил спусковой крючок. Пистолет глухо отозвался коротким ворчливым звуком с небольшим эффектом эха. И сразу вслед за ним раздалось непродолжительное жалобное подвывание пса. Стрелок откинул ствол вперед и вниз, вложив в патронник очередной заряд. Еще один выстрел. Вторая собака, качнувшись сначала в одну сторону, потом в другую, опустилась на землю.

— Пошли.

Они перемахнули через забор и прижались к стене. Две секунды паузы, и оба переместились ближе к углу здания.

Костя предостерегающе поднял руку и прислушался, показал два пальца. Ремез приготовился.

Шаги двух человек приближались, слышалось невнятное бормотание одного, затем так же тихо отозвался другой. Оба плавно завернули за угол.

Почти синхронно Печинин и Ремез проделали один и тот же прием: захват руками под затылок и по два тяжелых удара коленом в солнечное сплетение. Боевики Блинова с натугой хватанули воздух. Теперь отключить на двадцать-тридцать минут. Аккуратно прицелившись, Костя тыльной стороной кулака ударил боевика под ухо. У Алексея был другой способ: он еще пару раз приложился коленом к своему сопернику, который, вдохнув, так и не смог выдохнуть.

Они снова заняли свое место и стали вслушиваться. Через пять-шесть секунд Костя выглянул за угол. Охранники стояли почти вплотную к двери, их тела наполовину скрывали кирпичные выступы парадного. Он кивнул Ремезу: пошли.

Они смело вышли из-за угла и тихо повели беседу. Их ровные невнятные голоса долетели до ушей охранников, те даже не шелохнулись. Когда рядом с ними неожиданно выросли две высокие фигуры в масках, предпринять что-либо было уже поздно.

Ремез был намного здоровее любого из блиновской охраны, поэтому он смело пошел на сближение, ударив охранника ногой в пах. Когда тот согнулся, Алексей захватил его затылок руками и сильно ударил коленом в лицо. Потом еще раз, отпуская руки. Охранник, ударившись головой о кирпичную кладку, медленно сполз на землю.

Костя работал с большим шумом, долбя соперника кулаками. Хотя так же сильно.

С левой и правой стороны дома подтягивались остальные.

Шевцов, взяв автомат на изготовку, приготовился. Дав отсчет, он первым ворвался в особняк Блинова.

* * *

За дверью снова раздался грохот, как утром в офисе. «Ну что за...» Блинов даже не успел выругаться, как в просторную комнату ворвались вооруженные люди. Точь-в-точь утренние гости.

Из всей бригады только Рябушкин проявил инициативу, пытаясь вытащить из наплечной кобуры короткий двухзарядный «дерринджер», но тут же получил в лоб резиновой пулей из «тузика». В голове померкло, однако Рябушкин все же сообразил, что следующий выстрел будет произведен настоящей пулей из «клина». Он расслабился.

— Всем на пол! Руки за голову! Быстро! — Шевцов поторопил одного из боевиков ударом ноги.

Остальные рассредоточились по комнате, стараясь держаться подальше от окон, беря братву на прицел.

Ремез подошел к неподвижно сидевшему Блинову, единственному, кто не выполнил приказа Шевцова, и передал ему телефон со столика. Рядом оказался Костя. Он снова переломил «тузик» и на глазах у бригадира зарядил его шприцем.

Слово взял Ремез:

— Пугать тебя никто не собирается. — Он кивнул на Костю, — но ты должен запомнить, что эта штука заряжена ядом типа кураре. Таким составом усыпляют собак на живодерне. Я могу притащить сюда твоих псов, чтобы ты своими глазами увидел действие яда. Смерть тяжелая, через столбняк, противоядия не существует.

— Чего вы хотите, мужики? — прохрипел Блинов. Он явно недооценил утренних посетителей. Нет, ему в голову не могло прийти, что они снова могут наехать. Тем более в его собственном доме. Кто же они такие? Кто бы ни были, однако настроены решительно. Причем круглосуточно. Они запросто могут всадить в него дозу яда.

— Чего вы хотите, а? — повторил он уже с дрожью в голосе.

— Звони своему казначею, — потребовал Ремез. — Скажешь, что тебе в течение десяти-пятнадцати минут понадобятся деньги. Все. Одно лишнее слово — и тебя усыпят навсегда. Только не вздумай шутить, набери номер Яши. Если я увижу, что ты набираешь другие цифры, для начала я ударю тебя. Потом тебе сделают укол. Как ты понимаешь, терять нам нечего.

— Мужики...

— Мне ударить тебя?! — Над бригадиром нависла тяжелая фигура Ремеза.

Блинов скрипнул зубами и взял трубку. Набирая номер телефона своего казначея, он бросал короткие взгляды на внушительный ствол «пугала».

— Яша? Мне нужны бабки. Да, как можно быстрее. — Блинов повесил трубку.

Яков никогда не задавал лишних вопросов, нужно — значит, нужно. Он сказал «о'кей» и нажал на клавишу отбоя, услышав короткие гудки.

Охранников у парадного убрали, за дверями по-прежнему стояли Кульков и Стоценко. Боевиков обыскали и, отобрав у них сотовые телефоны, согнали в большой подвал дома с солидной металлической дверью.

Якова встретили Костя Печинин и Ремез.

Казначей, отдавая спортивную сумку с деньгами, горько произнес:

— Я знал, что здесь что-то нечисто. Мне куда?

— В подвал.

Шевцов несколько секунд пристально смотрел на бригадира, затем кивнул Печинину: «Давай».

— Э, э, мужики! — Блинов закрылся руками, и шприц угодил бригадиру в живот. Посмотрев на него, он перевел мутнеющий взгляд на Шевцова и уронил голову на грудь.

— Спокойной ночи. Уходим.

12

Ровно в одиннадцать часов вечера майор Кабанов, не выдержав томительного ожидания, отправился на Большую Песчаную. Своим ключом открыл дверь и осмотрелся. Форточки открыты, но в комнате еще витает специфический дух то ли одиночества, то ли, наоборот, скученности, кто его разберет. В квартире чисто, полы вымыты, ни одного намека на то, что недавно здесь находились одиннадцать человек. Ощущение такое, будто они навсегда покинули этот дом. Взгляд майора скользнул по поверхности стола, словно ища прощальную записку.

Никакой записки, конечно, они не оставят и придут обязательно.

Бог мой, что они сейчас творят у Блинова!..

Кабанова передернуло. Он представил себе позеленевшее лицо бригадира, его глаза, полные страха, губы, которым приказано не дрожать и говорить четко: «Яков, мне срочно нужны деньги. Все. Жду». И снова глаза, спрашивающие: «Ну как?» — и лютая злоба, притаившаяся в них.

А ты как хотел? Дошла и до тебя очередь.

«Нет, — думал майор, — я поступил правильно». И вот «псы» сорвались с цепей, и их уже ничто не остановит. А при случае можно напомнить: «Ты еще не забыл тех ребят, которые били твою поганую морду?» И при этом забыть о деньгах, не вспоминать про них никогда, потому что это особый случай.

В прихожей мягко щелкнул дверной замок.

Ну, слава богу, пришли.

Костя Печинин заглянул в комнату.

— Здесь майор, — сообщил он.

Вслед за ним вошел Шевцов.

Кабанову хотелось спросить: «Ну, как дела?» — потому что на бесстрастных лицах невозможно было прочитать ничего; точно такими же он видел их днем, после крупной неудачи. А Птаха-Ремез тогда вообще улыбался.

А вот и он. Майор, дивясь на себя, встретил Ремеза теплее, чем, к примеру, брата.

— Привет, Пичуга. Как дела?

Неожиданно Алексей взял майора за плечи и, глядя ему в глаза, тихо, по слогам, пропел:

— Шу-мел ка-мыш, де-ревь-я-а гну-у-лись, а но-о-чка тё-ом-на-я-а бы-ла. Нормально, майор. Выражаем тебе благодарность.

— А как насчет поделиться?

— Все отобрали пацаны, которые курят в открытую. — Ремез раскрыл спортивную сумку и вывалил на стол килограммы долларов. — Давай адрес, где зараз можно потратить все деньги.

Глава 6

13

Утром следующего дня дежурный сообщил Аксенову, что его дожидается гражданка Хмелева. В коридоре возле своего кабинета следователь увидел миниатюрную девушку. Вначале он определил ее возраст в четырнадцать-пятнадцать лет, но, вглядевшись внимательней, понял, что ошибся лет на пять-шесть. Когда она поздоровалась с ним щемящим тонким голоском, следователь не сумел сдержать улыбки.

— Сколько вам лет? — Он подумал, что мог задать этот вопрос в иной форме: «Который вам годик?»

— Меня всегда об этом спрашивают, — пропищала девушка. — Я привыкла. А в одной фирме даже не приняли на работу, несмотря на то что мне девятнадцать. Вот паспорт.

Аксенов предложил ей сесть и раскрыл документ. Хмелева Людмила Ивановна, 1979 года рождения. Жаль, подумал он, что в паспорте не отмечают рост. Определенно, она не выше Пахмутовой.

— Слушаю вас, Людмила Ивановна.

— Вы нарочно назвали меня по отчеству? — вздохнула она. — Ну ладно, называйте. Вчера я была в универмаге «Радуга». Ну не в самом магазине, а в вестибюле, там проявляют пленки фирмы «Кодак», печатают фотографии, продают всякую фотопродукцию. Я только недавно начала снимать, заряжать пленку всегда отдаю в «Кодак», боюсь засветить. За это денег с меня не берут. Только улыбаются, как вы. В общем, когда все это началось вчера утром, пленку мне успели зарядить, и я сделала три снимка.

— Вы очень поможете следствию, если передадите их нам. — Аксенов изобразил на лице благодарность. Вряд ли он увидит на снимках что-то существенное, преступники были в масках, в одинаковой одежде, и все же.

— Я помогу следствию, — деловито подхватила гражданка Хмелева и полезла в сумочку. — Вот, пожалуйста... Ой, это не то. Это мои кошки, у меня их три. Они все понимают. Вчера, например, я говорю им: «Ну вот, кажется, обед готов», — и они тут же подбежали ко мне.

Аксенов едва не рассмеялся, слушая болтовню девушки, и все больше не верил, что ей девятнадцать: может, паспорт выдали ей по ошибке?

Наконец она протянула ему три фотографии.

— Вот здесь сразу четыре человека, видите? — Хмелева перегнулась через стол, показывая пальцем. — А на этой только два. Один, как мне показалось, смотрит на меня. Я чуть не села! А здесь я снимала через уличное стекло, видите lens flare?

— Что? — Аксенов внимательно рассматривал фотографию, на которой была запечатлена темно-синяя «Газель» и три человека у раскрытой задней дверцы. — Что вы сказали?

— Lens flare — блики на стекле от солнца.

— Это по-английски?

— Да.

— Лэнз флейр, — протянул Аксенов. — Ну что ж, Людмила Ивановна, большое вам спасибо. Вы нам помогли.

— Не знаю. — Хмелева пожала острыми плечиками. — Вам виднее. Жаль, конечно, что лиц на фотографии не видно. Самая ценная деталь, на мой взгляд, это машина. А боевики все одинаковые, как роботы: рост, комплекция.

— Комментарии к фотографиям?

— No comments. Так я пошла? Пропуск нигде не надо подписывать?

От двери она улыбнулась Аксенову и вышла из кабинета. Через пару секунд дверь снова открылась, пропуская Прокопца.

— Кто эта девочка? — спросил помощник.

— О черт! Петро, догони ее, отдай паспорт.

Прокопец отсутствовал минут пять.

— Где тебя носит? — недовольно спросил Аксенов и перенес гнев на вчерашнего свидетеля. — Хотел бы я посмотреть на того знатока стрелкового оружия, который опознал в руках преступников вариант десантного автомата Калашникова. На, смотри, где ты видишь такой? — Аксенов разложил перед помощником фотографии. — Больше смахивает на израильский «узи».

Прокопец с шумом подвинул стул.

— Да, действительно. Мне проконсультироваться насчет этого вида оружия или вы сами?

— Давай ты. Я прогуляюсь по «Радуге».

14

В десять утра Аксенов входил в универмаг. Когда беседуешь с людьми во второй, третий раз, всегда узнаешь что-то новое, порой весьма ценное. Следователь остановился. Вот здесь, слева и справа от него, вчера стояли два человека. Расследование продолжалось уже второй день, а Аксенов так и не знал, как называть преступников. В разговорах с помощником и оперативниками из милиции, которые вошли в состав следственной группы, он ни разу не назвал их бандитами. «Язык не поворачивается», — признавался себе советник юстиции. То же самое, наверное, происходило и с Прокопцом. Во всяком случае, Аксенов не слышал от помощника слова «бандиты». «А может, он прислушивается ко мне и как бы контролирует себя?» Вряд ли; значит, над ним тоже что-то незримо довлеет. Некое уважение к преступникам, что ли? Маловероятно.

Понять бы почему, рассуждал следователь. Он с удовольствием выпил стакан ледяной кока-колы. Голова после вчерашнего вечера болела и отзывалась медной пустотой. Он посмотрел на лестницу. «Освободите проход!» Аксенов вплотную приблизился к прилавку. Примерно так повели себя посетители универмага, стоя возле отдела с прохладительными напитками. Он мысленно проводил взглядом боевую группу.

«Что это мне дало?» — спросил он себя. Пока ничего.

Следователь бросил пустой стаканчик в контейнер и ступенька за ступенькой стал преодолевать лестничный марш: четыре... десять... шестнадцать — один пролет; шесть... восемь... двенадцать — второй. Понять и, может быть, приблизиться к истине, продолжил он размышления. Нет, «истина» — звучит напыщенно и в то же время как-то дешево, в данном случае ценности в ней маловато, как в простенькой бижутерии. Хотя смотрится, что и говорить. Издалека смотрится.

Остановившись у прилавка с бижутерией, Аксенов поздоровался с продавщицей. Она ответила на приветствие и на всякий случай улыбнулась. "Сейчас будет думать, откуда она меня знает. Не вспомнит, конечно, и решит, что я «гнилой интеллигент».

Вспоминая разговор с Людмилой Хмелевой, следователь отметил, что девушка предпочла говорить о преступниках как о боевиках: «Все одинаковые: рост, комплекция». Скорее всего они произвели впечатление на окружающих, действуя не так, как бандиты в общепринятом понимании этого слова. Лишь после того как по магазину пронеслась весть о вооруженном ограблении, открылась их сущность. Но хорошее впечатление осталось в подсознании окружающих. И уходили они, по рассказам очевидцев, красиво: спина к спине, один пятится, прикрывая тыл, другой... И для многих стали более симпатичны. Явно профи. Прошли или проходят «обкатку». Где?

Аксенов остановился у секции с сувенирами. Вот здесь они бежали, два человека, два боевика. Охранник рассказывал, как ближний к нему боевик не обратил на него никакого внимания. «Хотя позиция для удара у него была выгодной. А я уже пистолет наполовину вытащил!» Рембо. А вот второй отключил его одним ударом минут на десять. При этом боевики не перекинулись ни словом, значит, все действия были строго расписаны, тщательно изучены малейшие детали операции, где каждый делал только свое дело и был уверен в товарище.

К следователю подошла продавщица. Аксенов предположил, что сейчас она произнесет сакраментальное: «Я могу вам помочь?» Когда ему задавали подобные вопросы, он отчего-то смущался и старался поскорее покинуть торговую точку, если даже ему необходимо было сделать покупку. Вежливо прогоняли одной фразой. Дико, что кто-то чувствует себя ущербным, когда ему предлагают профессиональную помощь в выборе того или иного товара; стыдно за свое смущение, а иногда за свой нарочито сосредоточенный взгляд поверх головы продавца и излишне уверенный собственный голос: «Нет, не нужно, я сам». Конечно, сам. Интересно, а сами продавцы смущаются в подобных ситуациях?

Аксенов опередил девушку:

— Извините, вы можете мне помочь?

— Я?.. — На ее лице появилась улыбка, девушка искренне удивилась. — Да... А что вас интересует?

Точно смутилась. Одна кровь. Два сапога...

— Вот эти игральные карты — они пластиковые?

— Нет, обычные.

— Я возьму их. Платить в кассу?

— Да, пожалуйста.

«Зачем мне карты?» — думал Аксенов, выбивая в кассу пять рублей пятьдесят копеек. Поэкспериментировал на пять с полтиной. Хотя он знал, что, если бы попросил помощи и ничего не купил, обидел бы. Букет комплексов.

Он достал удостоверение.

— Девушка, вы работали в день ограбления магазина?

— Да, но во вторую смену. Так что помочь вам ничем не смогу.

Аксенов поблагодарил ее и пошел дальше.

Вот лифт, тут один из боевиков долбанул охранника. Бедняга летел, наверное, метра четыре. Фраза получилась ироничной, комично-сочувствующей, следователь снова невольно симпатизировал преступникам, хотя не имел на это права.

Он подошел к секции с китайско-турецкими безделушками и покосился на двух молоденьких продавщиц. «Подойдут — опережу».

Наверное, у него все было написано на лице. Одна девушка чуть склонила голову:

— Я могу вам помочь?

Аксенов улыбнулся:

— Можете. Вчера вы работали в первую смену?

Приветливое выражение с лица продавщицы исчезло. Она переглянулась с подругой.

Следователь показал ей удостоверение.

— Да, работала. Но я уже давала показания.

Судя по ответу, оперы беседовали с ней сухо.

— Вас зовут Светлана?

— Да. — Девушка машинально поправила на груди фирменную пластиковую карточку торгового дома «Радуга», на которой были ее фотография, фамилия, имя, отчество и номер отдела, в котором она работала.

— Скажите, Света, вы ничего необычного не заметили в действиях преступников?

Она ответила не задумываясь:

— Нет. Они очень быстро работали.

«Работали... Не грабили. Не чистили. Не „ставили“. А работали. Еще одно частное мнение — гладкое и симпатичное. Стена из облицовочного кирпича».

— Что вы подразумеваете под словом «работа»? Ограбление?

— Извините, я не так выразилась.

«Да нет, именно так».

— А до ограбления ничего подозрительного не замечали? Ваш отдел почти вплотную примыкает к служебному помещению. Понимаете? Отсюда, с этого места, где я стою, очень удобно наблюдать. Может, кто-то вам запомнился? Покупал что-то незначительное несколько раз, заговаривал с вами, пытался познакомиться? Вспомните, Света.

Девушка снова переглянулась с подругой.

«А вот тут я оказался прав, — подумал Аксенов. — Девочка наверняка что-то знает».

— Это был молодой человек? — Он отметил явную растерянность на лице девушки.

Ответила она не сразу:

— Может, это совсем не он. Просто подходил несколько раз.

— А как его зовут?

— Он не представился.

— Ну хорошо. А внешность его запомнили?

— Даже не знаю... Нет, я просто уверена, что он тут ни при чем. — В ее голосе прозвучала горячность. — Почему я должна подставлять порядочного человека?

Слава богу, первое «порядочное» слово: «подставить».

Рядом остановилась молодая пара и стала прислушиваться к разговору.

— Светлана, уделите мне десять-пятнадцать минут, поговорим на свежем воздухе.

Она обернулась к подруге:

— Люд, посмотришь? — И первой пошла по проходу.

Аксенов шел рядом, но чуть сзади, оценивая про себя стройную фигуру девушки, короткую стильную прическу; до этого он отметил ее глубоко посаженные серые глаза, слегка вздернутый нос и пухлые губы.

Они встали за стеклянным фотосалоном «Кодак», и Аксенов отчетливо представил себе гражданку Хмелеву, которая «чуть не села!», когда делала второй снимок. Следователь кинул взгляд на дорогу: так же как и на фотографии Хмелевой, сейчас у здания автовокзала стояло несколько такси.

Снимки Хмелевой могли оказаться ценными для следствия. По двум из них можно было с точностью до сантиметра определить рост нескольких преступников, опять же обмундирование, оружие. Последний снимок мог вывести на новых свидетелей, водителей такси, ставивших свои машины на площадке возле вокзала и пожелавших остаться в стороне. Узнав себя и свои машины на фотографии, обязаны будут разговориться.

Светлана, видимо, уже наметила для себя линию поведения со следователем и начала первая:

— Я ведь не обязана отвечать на ваши вопросы, так? И гражданский долг меня как-то не интересует.

Аксенов нисколько не удивился ее словам.

— Все верно. Я не задам вам больше ни одного вопроса, если вы правдиво ответите мне только на один: почему?

— Что — почему? — переспросила Светлана.

Следователь охотно пояснил:

— Я указываю на ваше нежелание отвечать на вопросы. Я не говорю «помочь следствию», потому что вы только что откровенно и честно сказали о гражданском долге. Итак, почему? Что, трудный вопрос? — Аксенов снова окинул девушку долгим взглядом, остановившись на ее выразительных глазах. — Давайте я вам помогу, а вы только подтвердите, прав я или нет.

Светлана, скрестив на груди руки и повернув голову, разглядывала витрину фотосалона. Голос следователя прокуратуры звучал четко, но смысл слов не всегда доходил до нее. Девушку отвлекали собственные мысли.

— Причин что-то скрывать у вас, по-видимому, нет, — говорил между тем Аксенов. — Однако в вас живут предрассудки. Во-первых, те ребята произвели на вас впечатление. Во-вторых, они не сделали ни одного выстрела, не произнесли грубого слова, вели себя, можно сказать, по-джентльменски. Скажите, Света, они оставили о себе впечатление как герои нашего времени? Мне интересно ваше личное мнение. Бритоголовые бандиты перестали быть таковыми, хотя некий статус героев у них еще есть. По крайней мере, они стараются изо всех сил поддержать эту марку. О них уже перестали говорить, эти ребята смотрятся обычным делом, как, например, урны для мусора на тротуарах. Они есть, но мы плюем в них. А тут совсем другое дело. Новая волна, свежее веяние, так сказать. Остановимся на этом. Итак, ваше мнение, Света, о том, что я тут вам порассказал.

— Не знаю... — Девушка задумалась. — В чем-то вы правы. Могу сказать одно: если бы кто-то из них наорал матом, ударил, застрелил, я бы помогла вам.

— Ловлю вас на слове: на ваших глазах были избиты три охранника.

— Это была часть их работы. Они не сделали ничего лишнего: не пинали, не добивали со злобными криками. Я много раз видела, как дерутся парни, из-за меня тоже дрались.

— Ничего похожего, да?

— Да просто нельзя сравнивать. Во-первых, ситуация совсем другая. Во-вторых, те, кого я знаю, не способны на такое. Я видела спины, руки этих людей — ни дрожи, ни суеты, ни одного неверного или нервного движения.

— Работали, — подсказал Аксенов.

— Именно работали.

— У вас не сложилось впечатления, что это был спецотряд вроде ОМОНа?

— Нет.

— Как же так? — улыбнулся следователь. — А многие служащие универмага утверждают, что их действия были сходны с работой налоговой полиции.

— Это говорили те, кто не видел их лиц.

Аксенов нахмурился:

— Погодите...

Девушка быстро перебила его:

— Нет, я тоже не видела, но представила себе: ничего надменного в их лицах, как у боевиков ОМОНа, быть не должно.

— Да, нафантазировали мы тут с вами... — Следователь покачал головой.

— Вы спросили, я ответила. Извините, мне нужно идти.

Светлана кивнула Аксенову и отошла на несколько шагов. Следователь окликнул ее:

— Секунду. Почему вы умолчали о том, что один из боевиков во время «работы» оглянулся на вас?

Девушка медленно повернулась к нему:

— Откуда вы знаете?

— Какие были у него глаза — голубые, карие? — Аксенов неторопливо приближался к ней. — Как у того парня, который вам не представился? Именно поэтому в их лицах не должно было быть надменности?

— Вы... — Девушка побледнела. — Это нечестно! Это... провокация! — Светлана развернулась и почти бегом добралась до дверей универмага.

15

Когда следователь возвратился в прокуратуру, его ждал помощник.

— Короче, Дмитрий Иванович, эти штуки, что были в руках боевиков, называются «клин-2», созданы творческим коллективом конструкторов на «Ижмаше».

— Можно не так сухо? — попросил Аксенов. — Кстати, где ты почерпнул эти сведения?

— В областном стрелково-спортивном клубе. Недалеко от «Радуги», знаете?

— Знаю, знаю, пионером ходил туда стрелять. Это что у тебя? — Следователь кивнул на исписанный мелким почерком лист бумаги.

Помощник взял его в руки.

— Зачитываю: «Тактико-технические характеристики пистолета-пулемета „клин-2“. Калибр 7,62 миллиметра. Длина со сложенным прикладом 303 миллиметра. Начальная скорость пули без глушителя 310 метров в секунду, с глушителем — 290. Темп стрельбы 900 выстрелов в минуту». Маленький, зараза, но злой.

— Они точно определили, что это тот самый автомат?

— Точнее не бывает — с полувзгляда, Дмитрий Иванович. Там спецы высшего класса. А еще я проехал в «Выстрел», спецмагазин агентства «Аникс».

— Значит, все-таки сомневался?

— Нет, но фотографии тоже показал. Ответ один и тот же: «клин-2». В «Выстреле» мне показали точно такой же жилет, что на боевиках. Я глазам не поверил: смотрю — висит на стенде. Не наш жилетик, импортный, фирмы «Блэк Хок», называется «TAC-V1». Как самолет или танк, ей-богу. Отличный жилет, сказали мне. Эти ребята, что на снимках, знали, что брали. «Блэк Хок» — узкоспециализированная фирма, ее продукцией пользуются многие спецподразделения США.

— Ну и...

— Ни одного жилета еще не продали — дорого. Хотя иногда приходят бойцы, облизываются.

— А другие магазины торгуют подобной продукцией?

Голос Прокопца прозвучал с сожалением, даже с некоторой обидой за собственный город:

— Да у нас магазинов-то — «Безопасность» да «Стрелец». У них нет такого обмундирования. А у «Аникса» — и только у них — контракт на поставку с санкт-петербургским магазином «Солдат удачи». Там продают все: армейскую и спецодежду, экипировку, всевозможную военную атрибутику, аксессуары. Я адресок записал и телефон.

— Надеешься на командировку в Питер? — усмехнулся Аксенов.

— Ну город же на Неве все-таки! Моим именем назван. Дмитрий Иванович, я ни разу в Питере не был. — Прокопец заискивающим взглядом смотрел на шефа. — Самолетом, а, Дмитрий Иванович?

Аксенов махнул рукой:

— Ну ладно, черт с тобой. Только не радуйся и плечами не двигай, как невская чайка. Этот вопрос нужно согласовать с прокурором. Что там насчет обмундирования?

Помощник с готовностью ответил:

— Камуфляжа полно в каждом магазине. Берут пачками и по одному. По фамилиям, естественно, покупателей не записывают. Спросил, конечно: по десять брали? И по двадцать брали, говорят. Сейчас каждый дачник старается в камуфляж залезть — практично и черт его знает, кто это в пятнистом костюме: то ли отставной спецназовец, то ли бывший «афганец». Ну что, я заказываю билет?

— Ты работаешь в прокуратуре, Петя. Этот вопрос нужно согласовать с прокурором.

Глава 7

16

Десятилетняя Маринка Евсеева за полтора часа успела съесть три пакета воздушной кукурузы — два сладких, один соленый и запить их бутылкой «Миринды». Все это время она не спускала глаз с дверей универмага. В кармане ее платья лежала записка, которую ей передала сестра. Эту записку девочка, в свою очередь, должна передать одному парню. «Ну помнишь, я тебе еще говорила: издалека подъезжает, по-тихому. Я чувствую, он снова придет». Маринка никак не могла вспомнить. Светке во время работы сотни раз приходилось разговаривать с парнями. Некоторые откровенно «клеились». Девочка во время школьных каникул часто бывала у сестры на работе, она лучше Светки знала, что и почем на витрине. Но вот вспомнить «одного парня»...

— Маринка, ну вспомни, пожалуйста! Это очень важно. Он такой высокий, блондин, широкоплечий.

— Не помню. А он что-нибудь покупал у нас?

— Покупал?.. Не знаю... Не помню.

Маринка пожала плечами: тогда извини, ничем не могу помочь. Она и так примчалась по Светкиному звонку как угорелая: «Срочно!» Что-то «жизненно важное!». А вспомнить не может.

— Ну, Мариночка, пожалуйста, вспомни. Он скромный такой, сначала все стоял возле секции с компьютерными дисками, смотрел в мою сторону. Я тебе показывала на него.

— Скромный широкоплечий блондин?! Где это ты такую породу видела?!

— Марина! — Светлана топнула ногой в тапочке. — Давай вспоминай.

— Погоди, я у Кольки спрошу.

— У какого Кольки?

— Который дисками торгует.

— Никаких Колек, поняла?! Чтоб никто не узнал, ни одна живая душа! Ну давай, времени нет. Ему лет двадцать пять на вид.

— Да! — Маринка вдруг вспомнила на свою голову этого «скромного широкоплечего». И вот почти два часа стоит на выходе, питается кукурузой.

«Вот так втюрилась сеструха! Вот это страсть! Это я понимаю. И еще в туалет хочется».

Маринка в очередной раз вынула из кармана записку и пробежала ее глазами: «Ко мне не заходи, за мной следят. Попробую прийти сегодня вечером в городской парк культуры. На всякий случай жди меня у центрального входа сегодня и завтра с восьми до десяти вечера. Остальное при встрече. Будь осторожен».

«Кто за ней следит?» — думала Маринка, складывая послание. Другие парни, что ли? А что, запросто могут надавать и широкоплечему. У Светки бывший поклонник, как называла его бабушка, штангист. В ширину больше, чем в высоту. Морда как блин от штанги. После какой-то бодибилдер был. Потом не очень здоровый, потом... Одним словом, если все соберутся...

Ой! Маринка чуть не упустила новый сеструхин объект воздыхания.

Девочка шагнула следом и потянула парня за рукав.

— Привет. — Ну точно он. Про него она говорила Светке: «Глухонемой. Нет неба без земли — глухонемой». И что-то показала ему издали на пальцах.

Парень удивленно посмотрел на девочку, потом, узнав, улыбнулся:

— Здравствуй.

— А мы, оказывается, разговаривать умеем. К Светке идешь?

Он, неопределенно пожав плечами, промолчал.

— Ну вот, это уже что-то знакомое. Короче, не ходи к ней.

— Почему?

— Не знаю, по-моему, тебе хотят накостылять по шее. На вот, читай. А я побежала.

Маринка, не в силах терпеть, помчалась к автовокзалу, сжимая в руке рубль на платный туалет.

Алексей Ремез, внимательно прочитав записку, покинул универмаг.

* * *

— Ну что, приходил? Отдала записку?

— Ага. Еле удержала его. Кто, говорит, хочет мне накостылять по шее?!

— По какой шее? Ты что сказала ему?!

— Да так... Говорю: будь осторожен. Строго по записке. — Маринка понизила голос, стараясь разговаривать басом: — Ладно, говорит, приду в парк и буду там ждать Свету. Если завтра не придет, послезавтра буду ждать. С восьми до девяти. — Она перевела дух. — Разговорчивый такой.

— Кто тебя просил, а? — Светлана покосилась на чернявого молодого человека, который уже минут пятнадцать слонялся от отдела к отделу. — Ну ничего доверить нельзя!

— Хочешь, я вместо тебя в парк пойду?

— Перебьешься. Ладно, иди домой. И сделай вот что: заранее приготовь ключи от подвала, чтобы не греметь ими. А то родители начнут задавать вопросы: зачем тебе в подвал?

— А зачем тебе в подвал?

— Чтобы улизнуть из другого подъезда.

17

— Юрий Иванович, это Рябушкин. В универмаг приходил следователь, о чем-то долго беседовал с одной телкой, продавщицей со второго этажа. По-моему, она о чем-то знает.

После дозы снотворного Блинов чувствовал себя отвратительно. Заявлять о вторичном нападении он, конечно, не собирался — двойной позор. Он бы и о первом не сообщил, но граната сильно давила между лопаток. Пришлось. Он, как опытный следователь, искал любую самую маленькую зацепку, чтобы выйти на банду грабителей. Однако понимал: у них есть преимущество — они «работают» организованно и нелегально, он же у всех на виду.

Вчера поздно вечером ему ничего не сказали, но предупреждение застыло в каждой паре глаз, обрамленных черными масками: если что, сам понимаешь. Они были больше похожи на банду наемных убийц. Сделай им заказ — они не то что одного замочат, целую группу порешат. Явно профессионалы. И связываться с ними опасно. За ними мог стоять какой-то высокий человек, а могли действовать и самостоятельно. Однако суть в том, что они внушали страх, давно неведомый бригадиру братков. Он сейчас словно под прицелом. По идее, с ними нужно бы дружить, что в первую очередь означало пассивное поведение.

«Вот это рэкет! — возмущался Блинов. — Вот это наехали! Такие бабки взяли!»

И снова удручающие мысли. Ну выследит он одного-двух человек, замочат их, останутся еще человек восемь. А если заглушить всю банду? Во-первых, как это сделать? Во-вторых, втихаря не получится, шум будет, следы приведут прямо к нему.

Можно было бы объединиться с другой братвой, сообща решить назойливую проблему, которую следует назвать болезнью. Причем заразной. Однако глобальности ее никто не поймет, она пока не коснулась других, а ему, Юре Блинову, опозоренному дважды, посоветуют лечиться: не поможет медицина, иди к знахарю или езжай в деревню к бабке, заговорит. Не поможет и это, копай потихоньку могилку на забронированном месте, а мы тут пока поделим твою оперативную область.

Да, нелегалы в этой ситуации были на коне. Хотя бросить это дело тоже не к лицу.

Голова пошла кругом. Но жить хотелось. Как прежде, пусть скучно порой, зато спокойно, чувствуя под задницей хорошие деньги. Всех денег они, конечно, не взяли, ума не хватит все забрать, но унесли с собой спокойствие и уверенность.

Что ждать от них сегодня? А завтра?

В конце концов, это один из вариантов. И Блинов приказал Рябушкину:

— С телки глаз не спускать. Держи с собой трех-четырех человек. Понапрасну в драку не лезь, два дня уже деремся. Твое дело проследить. Если она с кем встречается, привезешь его ко мне. Понял?

— Понял, Юрий Иванович.

Блинов положил трубку, чувствуя, что совершает ошибку.

Господи, как неспокойно на душе!

Вот это попал! Ужасно быть заказанным — именно это чувство крепко сидело сейчас в бригадире. Его заказали, а вначале приказали раздеть. Сделай неверный шаг — и точно получишь дозу кураре.

А если этот дурень Рябушкин возьмет кого-нибудь и привезет на дом, а остальные вслед за ним? Что тогда, выставлять заложника в окно и кричать: «Снимите заказ!»? Или нервно выходить на стрелку и вести каляк? Все стрелки кончаются либо мирно, либо перестрелкой. Кто кого перестреляет в этом случае, было ясно как день.

18

Алексей Ремез пришел в парк, когда часы показывали половину восьмого. Он занял вторую от входа скамейку и закурил. Мимо него пробежал молодой человек в спортивных трусах и майке. Его кроссовки быстро прошлепали по огромной луже. Алексей наблюдал за ним с одобрением.

В тот день, три года назад, только двадцать человек из ста выдержали экзамен на зачисление в отряд специального назначения «Черные беркуты». Алексей оказался в их числе. Сильные, опытные офицеры и сержанты из спецназа морской пехоты, претендующие на самый почетный для них берет с символикой «Черных беркутов», сходили с дистанции, а Алексей Ремез, работая на одном инстинкте, полз по вонючей грязи, припорошенной снегом, когда звучала резкая команда: «Ползти!», и лежал, задыхаясь от тошнотворного запаха гнили, столько, сколько того требовал инструктор.

— Встать!

Колонна в рваной униформе, бронежилетах и бронированных касках выполнила приказ.

— Направо бежать!

И снова непролазная грязь, двести метров по ней — это как десяток километров посуху. Отяжелевшие мокрые ботинки с налипшей на них грязью казались пудовыми.

Сколько еще? Кто-то говорил, что марш-бросок длиной в двадцать пять километров. Хотя бы пять-то прошли?

— Леха!

Сзади упал товарищ по роте Сашка Сапрыкин.

Алексей с хлюпаньем оторвал одну ногу. Обернулся на него. Протянул руку.

— Держись, Санек! — И почти выдернул его из зловонной жижи.

Голос инструктора:

— Эй, там, парочка! А ну, упали! Встать! Лежать! Встать! Бежать!

— Не могу, Леха... Все, бросай меня.

— Давай, Санек, сейчас речка будет...

Через речку переправлялись на подвесном канате. Инструктор сознательно пустил Алексея первым.

Руки соскользнули с каната в самом конце пути. Боец грузно упал в полусгнившую прибрежную траву, поранив руки о закрайки льда. Тут же поднялся. Стиснув зубы, он подбадривал товарища глазами: «Давай, Санек... Молодец...»

Сапрыкин не дотянул до берега метров десять. Алексей рванул на помощь. Ледяная вода доходила почти до горла, когда он добрался до приятеля.

— Держись!

Разбитые пальцы Сапрыкина, как клещами, обхватили Алексея за шею. Он тащил друга, уйдя чуть в сторону от каната. Мимо, перебирая ослабевшими руками и почти касаясь головой воды, проходил дистанцию старший лейтенант Равиль Яруллин. Рот широко открыт, дыхание вырывается с хрипом. Требования к офицерам и срочникам на экзамене одинаковы, тут нет лычек и звезд на погонах, есть только конечная цель — получить пропуск в элитное подразделение.

Подготовка кандидатов в отряд «Черные беркуты» проходила на месте базирования подразделения. Это десятинедельный интенсивный курс физических и морально-психологических нагрузок. Курсанты готовят свое тело к физическим нагрузкам, чередуя их с тактико-техническими занятиями по специальной программе и парашютной подготовкой. Они приучают свой организм к переохлаждению, а в специальных помещениях, «парниках», — к повышенной влажности, жаре. К тому же каждый курсант — индивидуальность, кто-то лучше владеет холодным оружием, кто-то стрелковым, приемами рукопашного боя, но ниже установленного стандарта никого нет.

За десять дней до экзамена курсантов, выдержавших основной этап подготовки, переводят на «строгий режим»: те же адские физические нагрузки при минимальном отдыхе — не более четырех часов сна в сутки. И наконец двое суток без сна перед экзаменом.

Врачи, контролирующие состояние курсантов, вносят свою лепту, периодически отсеивая кандидатов, заметив малейшее отклонение от нормы. Инструкторы в эти дни работают в четыре смены, по шесть часов, курсанты — все двадцать четыре часа в сутки.

Основная задача физических нагрузок — выработка воли. Цель — постижение глубины своего сознания, полнейшее абстрагирование от ощущений своего тела.

Курс подготовки курсантов в отряд особого назначения чем-то напоминал пропуск в элиту американских «тюленей», которые считаются лучшими бойцами среди войск специального назначения США. Русский вариант был более сжатым, но в несколько раз интенсивней. И еще: американские курсанты не попадают под «мясорубку», у русских же это заключительный этап экзамена.

...Едва Ремез с Сапрыкиным достигли берега, инструктор, одетый в высокие теплые ботинки, дал о себе знать очередной командой:

— Встать! Сапрыкин, твою мать! Встать, я сказал! Лечь! Встать! Бежать!

Из последних сил дотянули до полигона, потом еще раз пришлось проползти по-пластунски через огромную грязную лужу; под руками трещал первый осенний лед, полуденное солнце едва прогревало землю, но этого было достаточно, чтобы слегка подтаявший лед стал острым как бритва.

— Как с оружием? — Инструктор, старший прапорщик, грозно прошел вдоль шеренги, оглядывая курсантов. — Сапрыкин!

— Я! — Боец поднял автомат и выстрелил в воздух.

— Ремез!

— Я! — Выстрел.

— Яруллин!

— Я! — Старлей напрасно пытался «оживить» свой автомат, прочно забитый грязью. — Сейчас, сейчас... — На глазах старшего лейтенанта морпеха слезы. — Сейчас...

— Свободен, Яруллин, на год.

Вот и еще один сошел с дистанции. Обидно сошел, хотя еще в начале курса говорилось о том, что оружие надо беречь.

— Сапрыкин, Ремез, Гулевич, на огневой рубеж марш!

Сухие звуки выстрелов, уши уже ничего не слышат, в руках противная слабость. Кто-то недостаточно метко отстрелял — и тоже сошел.

Совсем рядом, в нескольких десятках метров, из укрепительных сооружений раздались выстрелы: сухие, тявкающие, глухие, пронзительно воющие.

— Ремез!

— Автомат «Калашников» из двух точек... Двуствольная пушка «ГШ-30», осколочно-фугасные снаряды, одна единица... Австралийский «аустэн», одна единица... «Узи», из двух точек... Пистолет «Макаров», одна единица.

— Плохо со слухом, Ремез? Поправься.

— "Вальтер" 9 миллиметров.

— Молодец, Ремез. Следующий. Ко мне, Сапрыкин. Слушай.

— "Макаров"... Автомат Драгунова... Кумулятивный из «РПГ»...

— На штурмовую полосу марш!

Сколько еще? Когда конец? Грязь манит к себе, как пуховая перина, упасть и заснуть на неделю.

Удивительно, но Сашка Сапрыкин даже посвежел. Избитые в кровь колени, лицо в грязи, а на губах улыбка: прошел штурмовую полосу!

Рано, Санек, ох рано! Впереди «мясорубка», взвод свежих, полных сил «Черных беркутов».

— Ко мне, воин!

Лопаются губы от сильных ударов, шумит и меркнет в голове, но опустить руки означает сдаться на последнем рубеже.

Держись, Санек! Вот так его, подлюгу! Дай этой сволочи! Молодец!

— Ремез! Иди, иди ко мне!

Разбитые губы уже не различают вкуса крови, один глаз заплыл, невыносимая боль в порезанных кровоточащих ногах, время остановилось. Удар — куда-то в пустоту. И тут же получил в ответ. Собраться, озвереть, зарычать, но... не завыть.

— Ах ты!..

И откуда силы берутся?

Кровь, стоны, нечленораздельные выкрики, мат; дави своего же приятеля, бей его, добивай, смотри, как мутнеют его глаза; закаляйся, воин, тебя уже никогда не коснется жалость к противнику, ты теперь лучший из лучших.

...На колени Алексей опустился сам. И, принимая от командира заветный берет, с дрожью в голосе и со слезами на глазах произнес:

— Служу Отечеству и спецназу!

И все. Больше ничего Алексей не помнил: день для него, как и для двадцати обладателей беретов — теперь уже настоящих «беркутов», — закончился; но долго звучали в ушах обрывки речи командира Орешина Игоря Владимировича:

— ...Вы — не для регулярных войн. Вы — для грязной работы... карательных функций... антитеррора... Нет грамотнее солдата, чем каждый из вас... готовы в любую минуту, чтобы вас использовали...

Разве мог тогда подумать Алексей, что вскоре он добровольно уйдет из «элиты» и причиной будет служить... Нет, лучше не думать об этом, потому что в какой-то степени причина была в самом Орешине.

* * *

Рядом кто-то остановился. Алексей поднял голову и тут же встал.

— Здравствуйте, Света. — Он замолчал; тогда, в универмаге, он в течение трех дней не решался с ней заговорить. У него была причина: вскоре он должен был посетить торговый дом уже в другом качестве; будет ли пятый раз, он не знал. Однако главная причина — ее глаза, они как две капли походили на другие, такие родные и далекие, близкие и недоступные. Когда он впервые увидел Светлану, его пробрал мороз: почти то же лицо, те же губы, глаза... И снова он в нерешительности. Разумеется, это не она, но, глядя на девушку, его воспоминания становились почти реальностью. А он уже думал, что все забылось. Оказывается, он помнил все, чувства не притупились.

Алексей запоздало представился. Девушка, поколебавшись секунду, протянула руку:

— Светлана.

Его рука оказалась жесткой, грубой, с характерно сбитыми костяшками на суставах.

— Я получил вашу записку, спасибо. А та девочка, это ваша сестра?

— Вообще-то это не имеет значения. Просто я хотела передать вам, что сегодня со мной говорил следователь. Не знаю, как получилось, но он сумел вытянуть из меня... Одним словом, он знает, что я узнала вас.

— Мне не стоило оборачиваться.

— Наверное... Я узнала вас по глазам.

Алексей хотел сказать, что ее глаза также стали причиной его появления здесь.

Наступила неловкая пауза, во время которой девушка продолжала держать левую руку у груди, прикрывая порванную блузку. Но он заметил это. Светлана вынуждена была оправдаться.

— За домом следят, пришлось выбираться через окно в сарае.

— Вы живете в частном доме? — осведомился Ремез.

— В подвале.

— Где?! — Алексей от удивления открыл рот.

Светлана, рассмеявшись, дотронулась до его руки.

— Я хотела сказать, что окно было в подвале. — Девушка чуть замешкалась. — Слушайте, Алексей, давайте на «ты», А то у нас слишком официально получается, я так не привыкла. Между прочим, все девчонки на этаже без ума от вас.

— Мы обязательно придем еще раз, — пообещал Ремез.

— Ненормальные! Надеюсь, это шутка?

Алексей пожал плечами.

19

Джип «Ниссан-Террано» медленно проехал мимо центральных ворот парка культуры. Рябушкин взялся за сотовый телефон:

— Юрий Иванович, она в парке. С ней парень. Один.

— Вова, если ты его упустишь... — Рябушкин услышал в трубке не совсем уверенный скрип зубов бригадира.

— Возьмем, Юрий Иванович.

Джип развернулся и наехал колесами на бордюр. Двери открылись, четверо боевиков Блинова, расправляя плечи, уверенно прошли на территорию парка.

Светлана сразу узнала Рябушкина. Тот часто проходил мимо ее отдела и скрывался в служебном помещении. Она инстинктивно вцепилась в руку Алексея.

Ремез мог бы дождаться гостей и начать разговор, сидя на лавочке. Однако он был профессионалом, а не пижоном, поэтому быстро встал и отошел от лавки. Светлана продолжала держать его за руку.

— Отпусти руку и отойди, — раздельно произнес он.

Парни уже начали окружать их, у двоих в руках дубинки. Настроены они были решительно. Отходить девушке было поздно.

— Ты сам пойдешь, — спросил Рябушкин, — или тебя попросить? Коля, попроси его.

Николай Игонин красиво покрутил дубинкой перед собой и над головой. Алексей шагнул навстречу, отвлекая Рябушкина, который намеревался подобраться к девушке со спины.

Игонин умел обращаться с дубинкой, он молниеносно сориентировался и нанес сильный удар в плечо Алексея. Ремез даже не поморщился. Он стоял, собирая боевиков в кучу, и получил второй удар по спине, потом еще один. Теперь все четверо насели на него, видя его пассивное поведение. Осталось только свалить этого здоровяка и, как обычно, пустить в пинки.

Ну все, теперь пора.

«Беркут» одним ударом выбил одного боевика из плотного окружения. Захватил чью-то руку и, выкручивая ее с хрустом, развернулся лицом к нападавшим.

В свете фонарей Светлана видела лицо Алексея, спокойное и суровое, с прищуренным левым глазом, словно он прицеливался. Он методично и хладнокровно наносил удары, девушка про себя считала их: один... три... пять... семь...

Последний, девятый удар достался Рябушкину. Ремез в своем стиле, слегка подпрыгнув, резко выбросил ногу вперед.

Все.

Алексей быстро осмотрелся и протянул девушке руку.

— Нужно уходить отсюда. У меня машина неподалеку.

Она дотронулась до его плеча. Через разорванный рукав рубашки был виден длинный багровый кровоподтек — след от удара дубинкой.

— Больно, Леша?

— Заживет.

Глава 8

20

Только в половине одиннадцатого утра в квартире на Большой Песчаной улице взяли трубку. Сонный голос спросил:

— Алло?

Кавлис улыбнулся: Ремез. Пичуга. Он узнал его голос по одному только слову. Любой из бригады узнал бы его. Ремез слыл самым жизнерадостным «беркутом» среди них. Несмотря на внушительные габариты, Птаха был добрым парнем.

— Леша?

— Допустим. А там кто?

— Николай Кавлис.

В трубке повисла тишина. Майор едва различил, как Ремез шепотом, по слогам произнес:

— Кавлис... — И уже громко: — Майор! Ты?

— Я, Леша.

— Ты откуда, Николай? Из города? Проездом? Ты на вокзале? Я сейчас подскочу. Жди меня.

Кавлис улыбнулся. Все-таки Птаха скучает по бригаде. И был уверен: спроси сейчас Ремеза: «Вернешься в часть?» — тот, не колеблясь, ответил бы: «Ждите. Я сейчас».

— Не торопись, Леша. Я хотел зайти к тебе, поговорить.

— Поговорить? Давай быстрее, майор! Ты даже не представляешь, как я хочу поговорить с тобой. Да мы с тобой заговорим друг друга! Может, мне выйти тебе навстречу?

— Не надо, через пять минут я буду у тебя.

Алексей встречал гостя на площадке, Кавлис, едва поднявшись на второй этаж, сразу попал в медвежьи объятия хозяина.

— Чувствую, неспроста явилось ко мне начальство. Ничего, что я на «ты»? Я вроде бы и не в подчинении теперь.

— А хотел бы? — Кавлис прошел в комнату, оглядывая прокуренные потолки и пожелтевшие обои.

— Хотел бы, но, как говорят, поезд ушел, пристяжные разбежались. Водочки?

Николай согласился. Ремез ловко разлил водку по рюмкам и подмигнул гостю:

— За встречу?

Майор выдержал паузу, в упор глядя на хозяина.

— За Станислава Фиша. За Аню Орешину. — И опрокинул рюмку в рот.

Он видел, как задрожала рука Алексея, расплескивая водку. Ремез долго смотрел на гостя, боясь задать вопрос.

— Ты что говоришь, майор?! — Алексей придвинулся к нему. Кавлис почувствовал, что еще чуть-чуть, и Ремез схватит его за грудки.

— Так вышло, Леша, — тихо ответил он, глядя на посеревшее лицо боевого товарища.

— Почему Аня? А, майор? Почему Аня?

* * *

В тот день они встретились случайно. Алексей с Сашкой Сапрыкиным ходили по магазинам, подбирая родителям подарки к Новому году. Стоял страшный мороз, кондиционеры у дверей не успевали сгонять холодный воздух с посетителей, входивших в центральный универсам города. Возле дверей висело полупрозрачное облако пара, цеплявшееся за каждого входящего и какое-то время следовавшее за ним. Хуже всего было очкарикам; сделав несколько шагов, они останавливались и либо снимали запотевшие очки, либо, сдергивая перчатки, совали занемевшие пальцы к линзам и отчаянно протирали их. Потом проверяли, видно что или нет, смешно задирая подбородки и оглядываясь.

Приятели стояли в отделе, где шла торговля вязаными свитерами. Сашка уже выбрал и, отставив руки, проверял на качество теплый свитер с вышитым на левой стороне белым медведем; лейбл явно говорил за то, что в этом свитере не страшны никакие морозы. К тому же этот подарок отцу будет иметь особое значение.

— Давай себе такие купим? — Сапрыкин перевернул свитер и стал изучать его сзади. — Норвегия, высший класс.

— Да я вроде не мерзну.

Сапрыкин покосился на друга, который в самый лютый мороз ходил с открытой шеей. Однако сегодня на нем был плотно повязан толстый шарф.

— Так берем?

— Давай, — согласился Ремез.

— Девушка, нам два свитера пятьдесят вторых и один... ты какой носишь?.. и один пятьдесят шестой. Леха, купи матери кофту. Я куплю. — Сапрыкин взял над приятелем шефство, находясь в некой эйфории после удачной покупки. — Девушка, нам еще пару сорок восьмых женских, вон тех. — Он указывал продавщице на кофту, а Ремез смотрел в другую сторону: в универсам, таща за собой клубы морозного воздуха, входили командир бригады Игорь Орешин и Анна.

Алексей напрягся и непроизвольно вытянулся, но не перед командиром, а перед его женой. И не мог отвести взгляда от ее глубоко посаженных серых глаз и румяных щек.

Орешин, увидев своих бойцов, направился к ним. Разматывая шарф, Аня шла позади мужа. Она тихо улыбалась, слегка приподняв уголки губ, улыбалось все ее лицо, глаза, щеки с обозначившимися симпатичными ямочками.

Так уж повелось: самая красивая для солдата женщина в военном городке — жена командира. Сколько разговоров было по этому поводу! Говорили в основном коротко и уважительно, с долей шутки и только тогда, когда Анна приходила в часть: «Мне в такую!» Хотя молодые бойцы понимали, что «такую» мог иметь только Игорь Орешин.

Ее красота была не кричащая, библиотекарша в части по внешним данным могла дать Анне несколько очков, но она стала единственной для Алексея, пацана, который в восемнадцать лет надел форму морского пехотинца, потом, прослужив полтора года, вступил в элитное подразделение, относящееся к Департаменту по борьбе с терроризмом, через шесть месяцев подписал контракт, прошел короткий курс, получил звание прапорщика и еще два года либо находился в части, либо выполнял боевые задания. И все это без перерыва, если не считать двух коротких отпусков, которые он прожигал дома: скорее бы в часть, к друзьям и чувствовать, что где-то рядом находится любимый человек.

Впервые Алексей увидел Анну три года назад.

— Кто это? — спросил он у сослуживца.

— Да ты что! Анна, жена Орешина.

Они стояли возле КПП, Алексей заметил, что Анна чуть дольше положенного при встрече с незнакомцем задержала на нем взгляд. Это и понятно: рост сто девяносто два, вес сто десять, плечи в два обхвата. Одним словом, она смотрела на необычный экземпляр, не более того. Орешин возьми и подойди к ним.

— Познакомься, Аня, с моими бойцами. Вот этого парня называют Зябликом, — полушутливо представил он Алексея.

— Почему Зябликом? — Она улыбнулась и протянула узкую ладошку, которая целиком скрылась в ладони «беркута».

Его называли по-разному: Птаха, Зяблик. Щегол, но в основном Пичугой, а когда брали банду Безари Расмона, таджики, помогавшие в проведении операции, прозвали его Чалыкушу — маленькой кустарниковой птицей.

— Вообще-то я Ремез, — сообщил Алексей, сраженный наповал серыми глазами женщины. Неожиданно для самого себя он пустился в пространный рассказ, лишь бы подольше находиться рядом с Анной. И совершенно забыл, что продолжает держать ее руку в своей. Вернее, в тот момент для него это было вполне естественно.

— Ремез — это такая птичка, маленькая пичуга. Коричневато-серого цвета. Вот... Да, у нее еще есть широкая черная маска. Они, значит, вьют гнезда-рукавички. Сначала делают такой вот гамачок и окружают его камышовым пухом. Две недели строят, представляете? Вернее, самец строит, а самка откладывает яйца еще во время строительства. Потом она садится на кладку.

Женщина, не сдержавшись, рассмеялась. Ремез по-прежнему продолжал держать ее руку.

— А самец? — спросила она. — Что делает потом самец?

— Свистит.

Она снова засмеялась и слегка потянула свою руку.

Алексей еле слышно сказал «ой» и разжал ладонь.

— Просто удивительно, что вы все знаете о своей фамилии. Специально изучали?

— Пришлось. Еще в школе начали приставать: ты эстонец? Латыш?

— Да, к вам пристанешь! — Она в очередной раз оглядела могучую фигуру «беркута».

— Я русский, честное слово!

Орешин наблюдал за этой сценой с полуулыбкой на лице. Он видел растерянность на лице своего бойца и некоторую заинтересованность жены. Он, в прошлом сам «зеленый» солдат, все понимал и знал, что это мимолетно, пройдет и забудется. Однако в отношении Алексея он ошибся.

— Как же все-таки вас зовут? — спросила Анна.

— Алексей.

— Рада была познакомиться. — И она, кивнув на прощанье, взяла мужа под руку. Супруги направились к штабу части.

Сапрыкин стоял как оплеванный, на него жена командира даже не взглянула, не поздоровалась, хотя он рвался представиться ей первым.

Провожая командира и его жену глазами, Сапрыкин положил руку на плечо друга и многозначительно присвистнул:

— Так свистят самцы-ремезы?

Алексей ответил, только когда Орешины скрылись в дверях штаба. Он грозно сдвинул брови и шмыгнул носом.

— Когда-нибудь я тебе засвищу, Саня. В глаз.

* * *

Орешин за руку поздоровался с бойцами, хотя видел их сегодня на разводе и в казарме. Продавщица в это время выложила перед ними свитера и, ожидая окончательного решения, разглаживала их ладонью.

— Здравствуй, Леша. — Анна, как всегда, протянула ему руку. Потом поздоровалась с Сапрыкиным. — Красивые свитера... Это маме?

Сапрыкин объяснил по-деловому, тыча в каждый свитер пальцем:

— Вот этот моей маме. Это Лехиной. Эти мне и моему отцу. А вот эта кольчуга для Пичуги.

— Красивые. С символикой. Только вот для женщин я бы посоветовала взять другие. Хотите, я помогу вам? — Она смотрела на Сапрыкина.

Вначале Алексей нахмурился от такого невнимания к собственной персоне. За три года они виделись десятки раз. Один раз он даже побывал в гостях у Орешиных: из однокомнатной квартиры они переезжали в двухкомнатную, и, конечно, без такого «шкафа», как Ремез, тут не обошлось. Он ворочал мебель, как настоящий медведь, умудрился в одиночку подтащить пианино к двери, правда, при этом исцарапал пол. И махнул рукой на замечание командира: «Вы же уезжаете отсюда». Потом на новоселье «раздавили» пару бутылок. Алексей, слегка захмелев, подумывал, что вот-вот должны включить музыку и он пригласит Аню на танец. Обнимет ее, вдохнет аромат ее волос... И тут же дал себе приказ: чтобы на его лице ничего не отразилось. Ничего! Он будет нежно держать Аню, его руки будут слегка подрагивать на ее талии, но на лице не дрогнет ни один мускул... Музыку так и не включили. Наоборот: какая-то сволочь на станции вообще отключила электричество. Алексей хотел потом пойти к дежурному электрику на подстанции и набить ему морду. Вечер был испорчен.

Сейчас Анна, словно демонстративно не замечая Алексея, обращалась к Сапрыкину. «Может, заметила, — думал Алексей, — и решила таким образом поставить точку?» От этого страшного предположения разыгралась фантазия, вспомнил то ли услышанную, то ли прочитанную фразу: «Если на вас не обращают внимания, значит, вами всерьез заинтересовались». Он приободрился и вступил в разговор. Но помнилось другое: две недели назад он приперся в гости к Орешиным. Командира дома не было, и он с полчаса провел с Анной. Болтал всякие глупости, музицировал на пианино, хотя с трудом мог наиграть собачий вальс. И не смог объяснить вошедшему в квартиру командиру, что он делает здесь в его отсутствие. Впрочем, командир не без глаз, однако выслушал объяснения своего бойца. А сам Ремез оказался без мозгов. Ему бы сразу раствориться на пару недель, уехать в отпуск, который он «выбил» у Орешина, но он остался в подразделении.

Магазин закрывался на обед, служащие предупреждали покупателей, чтобы те побыстрее делали покупки. Орешина заметил замдиректора универсама, с которым командир был в приятельских отношениях, и утянул его с Анной к себе в кабинет.

— Пошли. — Сапрыкин протянул Алексею сверток с покупками.

— Подожди. — Ремез отошел от прилавка.

Приятель неодобрительно покачал головой.

К ним подошла продавщица соседнего отдела:

— Молодые люди, мы закрываемся.

Сапрыкин промолчал.

— Мы пришли вчетвером, — объяснил Алексей. — Наши друзья сейчас у вашего зама в кабинете.

— У Александра Петровича? Тогда другое дело. Подождите здесь. Только не ходите по залу.

Она отошла.

— Леха, перестань дурить. — Сапрыкин покачал головой. — Заметно, честное слово. И Орешин не слепой. Хочешь, чтобы до разговора с комбригом дошло? А дальше? Не те уже отношения будут. Пойдем отсюда.

Алексей молчал. Служащая, еще раз окинув их взглядом, закрыла двери и повернула в замке ключ.

— Александр Петрович проводит вас через задний ход, — пояснила она и ушла.

Они простояли еще десять минут. Сапрыкин начал терять терпение. Наконец в конце зала появились Орешины. Они направились к дверям.

— Закрыто, Игорь Владимирович. — Сапрыкин указал рукой в сторону. — Сказали, что нас выпустят через задний ход.

Орешин на секунду остановился, потом развернулся, позвав приятелей.

Анна чуть отстала от него.

— Вы нас ждали?

— Ага. Думали, может, что тяжелое купите, помогли бы до дома донести.

— Вот, — женщина протянула Сапрыкину полиэтиленовый пакет, — возьмите.

Он нескромно заглянул в него: шампанское, конфеты, шоколад, еще что-то.

Александр Петрович поманил их за собой в полумрак складских помещений. Он шел рядом с Орешиным и, улыбаясь, что-то говорил ему. Они были в десятке метров впереди. Сапрыкин ускорил шаг, скрываясь за поворотом. Алексей и Анна остались вдвоем. С часто бьющимся сердцем он неожиданно остановил женщину, взяв за рукав шубы, и притянул к себе. Нашел ее губы. Горячие, влажные, слегка приоткрытые. Она не сопротивлялась, но и не ответила на поцелуй.

— Не надо, Леша... Прошу тебя...

А он не слушал ее, целовал ее щеки, губы, глаза. Теперь ему было все равно, даже если бы сейчас вернулся Орешин и увидел их. Он не считал секунды, не прикидывал, сколько понадобится командиру, чтобы заметить отсутствие жены и своего боевого товарища. Алексей окончательно потерял голову и только шептал ее имя.

Наконец Аня легонько оттолкнула его и отступила на несколько шагов. «Не надо, Леша... Не надо...» — качала она головой. Потом повернулась и скрылась за углом.

Алексей, проклиная себя, сгорая со стыда, пошел в обратную сторону. Он остановился у входной двери и громко постучал. Затем еще раз. Глядя в зеркальные двери, он видел свое горящее лицо и стучал по нему кулаком.

Возле него остановилась служащая и с недовольным видом повернула ключ в замке.

Алексей вышел на морозный воздух, закурил. Глубоко затягиваясь, он принял решение. На следующий день он написал рапорт об отставке и, не ожидая рассмотрения дела и вынесения решения, уехал домой. Его еще долго «таскали» в региональное управление ФСБ, но он только отмахивался на угрозы, что, дескать, посвящен, владеет, имеет и так далее. В конце концов он подписал несколько бумаг «о неразглашении», и его оставили в покое. Однако попросили доложить, когда он устроится на работу. На работу он так и не устроился. Часто вспоминал Аню: она качает головой и отступает от него: «Не надо, Леша...»

* * *

И вот теперь ее нет.

Алексей в одиночку выпил бутылку водки, глотая вместо закуски горький дым сигарет, и слушал Николая. Потом заставил повторить еще раз.

Кавлис остался у него на ночь. Среди ночи Алексей разбудил его, включил свет и присел на кровать. В руках лист бумаги, на нем нарисована какая-то схема, стрелки, кружочки, крестики, цифры.

— Смотри, Коля. — Алексей положил перед майором бумагу. — Я все по секундам рассчитал, и выходит, что Стас все-таки мог спасти Аню. Он стоял спиной по ходу движения, так, да? Справа от него окно с разбитым стеклом. Ну зачем ему надо было выходить в дверь, когда там выстроилась целая очередь! Он мог бы вытащить ее через окно: что ему стоило хорошим ударом выбить узбека, который застрял в окне. В крайнем случае разбить стекло со своей стороны.

Кавлис даже не взглянул на схему.

— Леша, он не только Анну спасал. Он спиной остальных выталкивал. И погибли только два человека — Стас и Аня. А могло быть больше.

— Да, ты прав... Прав... — Алексей выругался — длинно, бессвязно, отчаянно.

— Леш, ты так и не ответил мне: ты идешь с нами?

— Я?! — Ремез склонился над майором. — Я с вами?! — И покачал головой. — Нет, Коля. Нет. Это вы идете со мной. Сдергивай на время свои майорские погоны...

Алексей нервно зашагал по комнате. Половицы под его тяжелыми шагами застонали. На что-то решившись, он остановился возле майора.

— Вот что, Коля, сейчас мне нужно встретиться с одним нехорошим человеком. То, что вы задумали: достать оружие на месте — отпадает. Во-первых, таджики, которые два года назад помогали нам, завтра могут вообще не узнать нас. Во-вторых, у них самих туговато с оружием. Ну дадут они нам десяток автоматов с гнутыми стволами, и что дальше? Нет, Коля, нам необходимо хорошее оружие. И покупать его будешь ты. Что и как — это после моей встречи с одним типом и серьезного разговора с тобой. Теперь я просто обязан сказать тебе, чем я занимаюсь последнее время. Если не все, то хотя бы часть. Не обижайся, Николай, но ты с самого начала шел на авантюру — без денег, без оружия. На одной воле и смелости Безари не возьмешь. Эх! — Алексей сжал кулаки. — Я еще тогда говорил, что нельзя оставлять Безари живым.

— Он тогда далеко ушел. А у нас был приказ уходить, ты же знаешь.

Ремез сверкнул на Николая глазами:

— Ушли?! Ушли, я тебя спрашиваю?! Я бы достал его, клянусь! В одиночку. За сутки бы достал...

21

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

«Тогда посмотри в сад, и, может, ты увидишь, что в степи, как раз напротив сада, находится сейчас Назир. Он солдат, служит в эмирском войске, он не допустит, чтобы похищали его родственников или даже батраков».

Безари проснулся среди ночи и беспокойно огляделся. Он спал в балахане[6], ночной ветер приятно освежал обнаженное тело, спалось безмятежно, сладко. Отчего же он проснулся? А-а... Во сне он услышал слова Кори-Исмата. Нелепая старая история, притча. Почему же тогда она так взволновала его?

Безари снова нахмурился. Он сел и пальцами стал разминать ноги. Шишки на суставах больших пальцев сильно болели, в тягость была самая свободная обувь.

«...он не допустит, чтобы похищали его родственников...»

Однако он уже допустил. И сам сидит сейчас в ящике. Очень неудобном ящике, где поменять положение тела невозможно. Затекают все мышцы, ноют так, что нет сил жить, и приходят мысли сдержать дыхание и умереть, иначе поквитаться с жизнью нет никакой возможности. Правда, во время солнцепека, когда ящик ставят посреди двора, есть возможность умереть. Потому что неизвестно, что хуже — жариться без глотка воды на солнце или страдать от пронизывающей, ноющей боли, от неудобного положения тела. Пожалуй, и то и то хорошо.

Иногда во время таких пыток приходит смирение, боль сама собой притупляется, и тогда нужно дать пленнику возможность ожить, снова почувствовать влагу во рту, позволить распрямиться изнемогающей спине. Как только прозвучит вздох облегчения, снова согнуть его и калить на солнце. Потом небольшой отдых... облегченный вздох... и снова в дугу... И так до бесконечности, пока вместо стонов изо рта не станет вырываться собачий лай, вой. Вот тогда собаке собачья смерть!

Вообще Безари знал бесчисленное количество пыток. С момента появления магнитофона на Востоке прижилась пытка, названная «фалангой», когда жертву подвешивают за ноги и бьют по ступням. Безумные крики записывают на пленку и дают прослушать родственнику. И надо видеть, как тот мучается, слыша душераздирающие мученические крики родного человека. Нередко бывает, что такой слушатель кончает жизнь самоубийством. В Ираке во дворце Каср аль Нихайя в бассейн с соляной кислотой погружают вначале руки и ноги жертвы, затем опускают ее туда целиком.

Безари прислушался, перестав массировать ноги... Только ветер шуршит по песку, больше никаких звуков. Хотя... Таджик напряг слух. Да, вот он, стон Черного Назира! Эта собака скулит сейчас в своем ящике. Поганому псу плохо, очень плохо, а еще хуже ему оттого, что сучка его сдохла.

Губы Безари дрогнули с довольной усмешке. Однако он тут же согнал ее с лица: ребенок Назира остался жив. Человек Расмона не сумел должным образом выполнить данного ему поручения, за что и поплатился. Что толку от этого? Ну посмотрел Безари, как вывернули в суставах руки и ноги этому недоумку, несколько раз ударили его задом о землю и вышвырнули за двор. Через час Безари вышел посмотреть, что с этим недоноском. Ничего, лежит пока, хищные птицы уже выклевали ему глаза и содрали кожу с лица. Часок пусть полежит.

Беспокойство все еще жило в Безари, хотя он не представлял, что русские предпримут попытку освободить Назира силовым путем. На официальном уровне шумиха поднимется, тут сомнений нет. Он приказал своим людям докладывать ему о всех новостях, касающихся заложников в Таджикистане. Что до судьи Кори-Исмата, туту Безари была богатая возможность выбора. Во-первых, он подкупил людей казилкана, и те покажут, что судья заведомо шел на обман, состоя в сговоре с полевым командиром Юсупом. А Безари? Разве он не сделал благого для людей своего края? Не у него ли сейчас на цепи сидит эта собака Назир? А еще Безари справедлив: он покарал человека, солгавшего на Коране. Вначале Безари хотел подбросить труп одного из боевиков Юсупа во двор судьи, что указывало бы на то, что Кори-Исмата и его семью убили люди полевого командира. Однако тогда пришлось бы разговаривать с Юсупом при помощи автоматов. А так, как сделал Безари, частично подставляя себя самого под удар, выглядело естественно, справедливо, как подобает настоящему воину. Правда, бродили еще пущенные им слухи о сговоре Юсупа с Кори-Исматом; но слухи сами собой прекратятся, когда навсегда замолчат купленные свидетели. Прекратятся и распри с Юсупом. Останется Черный Назир, клетка, солнце и... всепоглощающие мысли о глотке воды вперемежку с думами о смерти жены.

Безари намеренно сообщил пленнику, что сына его пощадили, а вот гибель жены он приукрасил мастерски. Теперь собственная смерть кажется Орешину свежим дуновением ветра.

— Твой мерзкий выродок видел, как насилуют его мать. Его подвели совсем близко. И он, если умел считать, сбился со счета: мои люди становились в очередь за таким лакомым куском. Сказать тебе, что стало с ней потом?

Безари не договорил: пленник плюнул ему в лицо.

Таджик утерся и неожиданно рассмеялся, показывая два ряда золотых зубов. Он даже не ударил пленника. Зачем?

Безари устал за последнее время. Усталость давала о себе знать и тогда, два года назад, когда вырезал он людей кишлаками, поставлял оружие через Афганистан, снимал каски вместе с головами миротворцев. И от отряда Черного Назира уходил усталый, чувствовал: еще чуть-чуть — и сдастся он, не дотянет до спасительного перевала. Аллах дал ему силы, он выжил, отомстил за своих братьев. Эта собака будет мучиться за всех убитых сразу.

Безари устремил взгляд в темноту. «Тогда посмотри в сад, и, может, ты увидишь, что в степи, как раз напротив сада, находится сейчас Назир». Нет, он ближе, во дворе его дома, а в степи никого не может быть. А если и появится, у него есть надежное войско, чтобы защитить его, и несколько кишлаков, которые готовят еду для его людей. Сейчас отряд Безари насчитывал сто сорок человек. Даже не человек, а берберийцев, монголов, живущих в Афганистане, но разговаривающих по-таджикски. Кто еще сможет похвастаться таким войском, как у него?

Безари тихо рассмеялся, лег и мгновенно уснул.

22

Новоград

Руководитель группы оперативного отдела по борьбе с организованной преступностью Владимир Кабанов в начале разговора с Ремезом подумал, что тот пьян, тем более что от Пичуги несло перегаром, но потом убедился, что тот свихнулся. Причем окончательно. Он просит от него ни много ни мало...

— Леш, может, ты проспишься сначала? — мягко посоветовал Кабанов.

Ремез поторопил его:

— Давай, майор, колись, не за себя прошу. Я сам поговорю с ним — имел дело, но заказ солидный, он может заартачиться. Давай человека, от которого я подъеду к нему. Сколько ты хочешь? Я тебе клянусь: все, что останется, твое. Солидные «бабки».

Кабанов покачал головой:

— Леша, ты просишь невозможного. Я так совсем без работы останусь. Этот человек практически наш, нам стоит только подсунуть ему клиента и взять с поличным. Реальный шанс засадить за решетку и прекратить его безобразия. Мы планировали взять его через неделю-две.

— Потом засадишь. Я уеду дня через два — и засадишь.

Майор нервничал, в нем шла внутренняя борьба, причем тройная — между чувством долга, страстью к деньгам и желанием помочь. Однако оставался шанс взять Евсея Кришталя и чуть позже. Это даже лучше, тот войдет во вкус больших денег; хотя может получиться и наоборот: после удачной сделки он уйдет на дно, и тогда не помогут рекомендации даже весьма надежных людей. В том числе и Натана Фейнмана, который крупно погорел на одной сделке с Евсеем, после чего и сдал его органам. Евсей пока не знает о предательстве Фейнмана и будет продолжать работать на клиентов по его рекомендации.

У Кабанова была еще пара вариантов, но там по-крупному не работали, а Евсей работал по всему СНГ, включая Прибалтику.

Майор долго думал, бросая взгляды на Ремеза. Алексей уже не торопил его, куря сигарету за сигаретой; глаза его блестели, но не от водки, Кабанов чувствовал это. Последнее сыграло решающую роль.

— Ладно, — майор поколебался еще секунду, — дам. Даже не так: дарю. Подъедешь к Евсею от Натана Фейнмана. Теперь слушай, где торчит сейчас Натан.

23

Ремез пришел под утро, усталый, глаза ввалились, под ними синие круги.

— Порядок, Николай. Завтра... хотя нет, уже сегодня у нас встреча с одним человеком, потолкуем насчет оружия. А сейчас надо немного поспать, хотя бы два-три часа.

Алексей, не раздеваясь, лег на диван. Несколько минут было слышно его ровное дыхание, потом он завозился, чиркнул спичкой и закурил. Язычок пламени на секунду осветил его осунувшееся лицо.

— Не спится? — Кавлис тоже потянулся к пачке сигарет.

— Не спится... Анна из головы не выходит. Не могу поверить.

В молчании они выкурили свои сигареты. Чтобы отвлечь Ремеза от печальных мыслей, Николай задал ему вопрос, ответа на который сам найти не мог:

— Леша, ты так и не расскажешь, как тебя угораздило попасть в банду?

Эта тема была для Ремеза больной и неприятной.

— Зачем тебе? Попал и попал. — Его голос прозвучал утомленно, с какими-то безысходными интонациями. Он лежал на диване, заложив руки за голову. — Неинтересно, во всяком случае для меня. Втянули — не поверишь. Сам пришел — бред сивой кобылы. Одним словом, встретил знакомого парня. Все еще только начиналось. Нас было пять человек: два десантника, один из «витязей», другой приятель мой, морпех. Взяли коммерческий банк. Я пару минут по залу погулял и сразу понял, что банк охраняется из рук вон плохо. Вот если бы мне поручили наладить охрану банка, я бы сделал это на высшем уровне, ни один грабитель не сунулся бы. А тут... Одним словом, зашли мы, на ходу маски нацепили. Охранники сидят за прозрачными бронированными барьерами друг против друга, у каждого перед носом бойница размером с пятак, чтобы стрелять в грабителей. Ну мы в эти бойницы и шарахнули из газовых пистолетов жидкостной композицией с перчиком, словно они для нас и были приготовлены. Охранники сразу в аут. Мы в зал: все на пол! Бросили девчатам на выдаче наличных мешки, те быстро их наполнили, заодно охранную сигнализацию включили. Мы деньги забрали — и назад. По ходу еще раз охранников наперчили. И все.

Ремез повернулся на бок, чтобы видеть глаза майора. Светало; через небрежно задернутые шторы в комнату просачивался новый день. Тоже тяжелый, с болью и неосмысленностью.

— Понимаешь, Николай, что-то знакомое во всем этом: кровь играет, мощь наружу прет. Хотя сделать первый шаг было трудно. А вообще, черт его знает... Я, может, нескромно о себе скажу, тем не менее я сильный человек, морально и так. А вот в какой-то момент надломился, сыграла протестная психология, захотелось совершить что-то наоборот, но по мощности такое же, что делал раньше. Я, конечно, нескладно говорю, но ты, если захочешь, подумай над моими словами, может, лучше меня разберешься. Разберешься — скажешь. Ладно?

— Обещаю.

— Потом один офис взяли. Там явный беспредел был, деньги на столе постоянно, выручка шла со стадиона, где шмотками торговали. В основном это была мзда с торгашей, плата за вход, за туалет и так далее. Ребята борзые попались, деньги никак не хотели отдавать, полезли под пиджаки.

Кавлис крякнул. О том, что было дальше, Пичуга мог не распространяться. И все равно майор не верил, что все это рассказывает его бывший сослуживец, заслуженный «беркут», имеющий за плечами не одно боевое задание, награжденный медалями.

Уход Ремеза из части был почти скандальным, кто-то в бригаде связал его с женой Орешина, но догадливому быстро указали его место, и дальше подразделения эта версия не ушла. А может, что и просочилось, во всяком случае, Орешин ничем не выдал своего настроения, просто он долго ходил мрачный — жаль было потерять такого бойца, как Ремез. Правда, Николай несколько раз замечал грустные, чуть виноватые глаза Ани. Вполне вероятно, это могло ему показаться.

А Ремеза в части помнят и поныне.

И все же не верится. Нет, не верится, что Ремез стал бандитом, налетчиком. В принципе ему многое можно предъявить: использовал полученные знания во вред государству, нанес моральный и материальный ущерб частным лицам, опять же государственным, и много чего еще. И на это нет никаких оправданий. Надломился, протестная психология — это все не то, это не причина. А надо ли ее искать? Пока нет. Пока не попался, не надо. А это правильно? Пока не попался, правильно. Замкнутый круг. Следователю нужно все-таки искать причину. Сейчас некогда. Нет ни одной лишней минуты. Место сбора здесь, в Новограде, на пути сюда пять человек: Мишка Зенин, Гриша Касарин, Слава Михайлин, Женя Ловчак и Саша Гвоздев. Никто не отказался, хотя Гвоздеву осталось догуливать отпуск меньше всех — всего три дня.

24

«Зеленая зона», пригород Новограда

Респектабельного вида пузатый человек лет пятидесяти пяти приветливо улыбнулся Николаю. Его зубы сверкнули безукоризненной керамикой.

— Давайте прогуляемся, молодой человек.

Заложив руки за спину, он пошел вдоль реки. Солнце довольно высоко поднялось над горизонтом, но трава была все еще мокрой от росы. Замшевые туфли Кришталя быстро намокли и потемнели. Не обращая на это внимания, он продолжал шагать по траве.

Кавлис кивнул Ремезу: «Оставайся на месте» — и догнал Евсея.

— Меня насторожил тот факт, что вы пришли пешком, а не приехали на машине, как я. — Мужчина, не оборачиваясь, указал за спину, где у открытых дверей «Даймлер-Бенца» последней серии стояли смуглолицые телохранители.

— Мы приехали на автобусе, — пояснил Кавлис.

Кришталь поднял густую бровь, соображая.

— Ну, хорошо, тут фраеров нет. Разрешите узнать, по чьей рекомендации вы пришли.

— От Натана Фейнмана.

— Неправда, Натан сейчас на Ямале.

— А я откуда, по-вашему?

Евсей более внимательно вгляделся в обветренное лицо собеседника, отметил усталость в его карих глазах, особым чутьем бывшего зэка понял, что этот человек довольно продолжительное время провел в компании себе подобных, поскольку на его челе лежал отпечаток какой-то коммунальности. Видимо, непродолжительный осмотр удовлетворил Евсея.

— Поговорим за Натана, — предложил он, возобновляя прогулку по росистой траве. — В свое время он сдал мне приличный экзамен, и я располагаю полным представлением, что имеет Натан под головным убором. Он сказал вам, что у меня нет привычки заниматься мелкими поставками?

— Естественно, раз я здесь.

— В таком случае вы должны знать непременное условие: половина денег сразу, половина при получении товара. Я хотел бы посмотреть на деньги. Когда это можно сделать?

— Сейчас. — Николай позвал Ремеза.

Телохранители у «Даймлера» преградили тому путь.

Хозяин жестом руки остановил их.

Подошедший Алексей открыл спортивную сумку.

Собеседник Кавлиса многозначительно вытянул губы, прикрыл глаза и помотал головой:

— Отпустите вашего человека. Кстати, я имел удовольствие видеть этого симпатичного парня в деловой обстановке. Только вот не помню, от кого он подходил. Вы давно его знаете?

— Вместе шили тапочки.

— Да, мир тесен...

Ремез вернулся на свое место.

— Так что вас интересует? — спросил Евсей. — Записывать ничего не надо, я запомню.

— Я не собирался писать. Слушайте. — Кавлис пристально смотрел на торговца оружием. — Десять стволов «АКМ» или "ПП «бизон-2» и по десятку шнеков к каждому. Две классические снайперские винтовки с оптикой, желательно тульского производства. Двадцать пистолетов «гюрза» с запасными магазинами. Пару реактивных пехотных огнеметов «шмель», если нет — сойдет и «рысь». Дальше: два гранатомета «РПГ-7 В-1», два комплекта гранат кумулятивного действия «ПГ-7ВР»...

Евсей слушал, и постепенно брови его залезли почти под волосы. Сделка выгодная, слов нет, однако что у них на уме?

С таким вооружением впору Кремль брать. И он поставил жесткое обязательное условие:

— Натан объяснил вам, что я поставляю оружие в любую точку СНГ, кроме Московской области?

— Мне известно об этом.

— Я должен заранее знать место.

— Узбекистан, Сурхандарьинская область, город Ляльмикар.

Евсей выказал знание географии:

— Я могу доставить товар в любую область даже Таджикистана.

— Это лишнее. Теперь о скорости. Оружие должно быть в Ляльмикаре не позже чем через неделю.

— Совершенно нереальный срок.

— Удвойте сумму.

Кришталь снова покачал головой.

Кавлис увеличил ставку:

— В три раза.

Евсей решил остановиться:

— Если вы хотели вывернуть меня наизнанку, знайте: вы сделали это сразу и безболезненно. Оставьте мне свои координаты в Ляльмикаре. Через неделю получите товар.

— Вы запомнили, что меня интересует?

— Не беспокойтесь, я даже посчитал, сколько это будет стоить. Кстати, могу предложить приличные шпалеры с оптическим прицелом одесского производства, Вторая Заливная, дом 8. Тульские берданки по сравнению с ними обычные шомпольные ружья, которые заряжаются с дула.

Улыбнувшись. Николай отказался:

— Нет, спасибо. В таких делах я поступаю как на рынке: всегда беру из середины, потому что все, что сверху, положено для покупателя.

И снова Кавлис почувствовал на себе острый взгляд коммерсанта.

— Да, — произнес он, — несомненно, вы хорошо знаете Натана.

— Деньги возьмете сейчас?

— Естественно, нет. Договоримся о встрече, где мой человек будет ждать вашего. Я работаю по принципу: вы не знаете, где искать меня, а я — вас. И если вы, молодой человек, хорошо знали Натана Фейнмана, вы должны были усвоить одну истину: когда я сажусь за ваш столик в какой-нибудь халабуде вроде ресторана и кладу на край стола пистолет, это означает, что вначале я буду говорить. Стрелять потом. Вы делаете то же самое. Считайте, что разговоры окончены. — Евсей рассмеялся. — Надо ли вам говорить, что это была старая притча о покойном Остапе Шоре. Пойдемте, я расскажу эту историю. Представляете, вместо Остапа Шора кто-то застрелил его брата, Натана Фиолетова, поэта и друга Багрицкого. Это случилось в мебельной мастерской на Дерибасовской, угол Екатерининской. Поднялся страшный крик...

Глава 9

25

Новоград

Кавлис пил чай, ел какой-то очень вкусный рулет. Ремеза дома не было. Он пошел улаживать дела со своими.

— Может, уговорю кого-нибудь, — говорил он, уходя. — Хотя вряд ли. Не обещаю.

Времени уже половина одиннадцатого вечера, а его все нет.

И еще одно беспокоило Кавлиса.

«Нет, надо же, додумались! — удивлялся майор Ремезу и его бригаде. — Сделать налет на налоговую полицию!»

Вначале он не поверил и переспросил насчет ближайших планов Алексея. О налете на универмаг «Радуга» и на одного из авторитетов города Николаю уже было известно, брат рассказывал, не подозревая, что гость знает одного из главных действующих лиц.

— Кого вы хотите ограбить?! — переспросил Кавлис.

— Налоговую полицию, — спокойно ответил Ремез. — От нечего делать. Я прогулялся возле здания, из окошка напротив понаблюдал. Понимаешь, налоговики делают рейд, забирают огромные деньги и привозят все это к себе в офис. Офис, правда, большой, в два этажа, но блокировать второй этаж — раз плюнуть. А деньги на первом, в комнате заместителя начальника налоговой полиции. На входе два кукольных жлоба, внутри столько же. Остальные по кабинетам. А боевики в основном на втором этаже. У них там небольшой спортзал, комнаты отдыха. На окнах решетки. План такой. Мы оперативно подъезжаем, берем охрану, потом стреляем на второй этаж из 4-6-4-5,45. Знаешь, что это такое? Наствольная насадка для залповой стрельбы. В каждый из четырех стволов закладывается по одной гранате с «черемухой» и нажимается на спусковой крючок. Обычно это средство используется против двигающегося объекта. Вот и все. А дальше дело техники. Несколько человек контролируют коридор, остальные принуждают начальство открыть сейф. Перед уходом еще раз используется наствольная насадка. По времени укладываемся, получится. Шанс стопроцентный, магазин и то опаснее грабить. Знаешь почему?

— Я-то знаю.

— А-а! — улыбнулся Алексей. — Тогда наводящий вопрос: скажи мне, Николай, только честно: какой дурак додумается грабить налоговую полицию?

Теперь уже Кавлис ответил товарищу улыбкой:

— Одного такого я знаю.

Пичуга одобрил:

— Правильный ответ. Нас там не ждут. Никого там не ждут. А где никого не ждут, там легко работать. Главное — неожиданность, дерзость и стремительность. В «Радуге», например, нас не ждали, и Блин не ждал, поэтому все получилось. Да что я тебе рассказываю, ты сам все прекрасно знаешь.

— А дальше что вы надумали ограбить?

— Ты не поверишь!..

* * *

Кавлис доел рулет и пожалел, что его оказалось так мало. «Шикует Пичуга», — подумал он. Однако обстановка в квартире была скромная. Вот только теле— и аудиоаппаратура японского производства.

Николай перебрал несколько компакт-дисков: «Shura», «ДДТ», «Старые приятели», Николай Носков. Из зарубежного — «Aerosmith»," U-2", Селин Дион. На полке лежали конверты с изображением какой-то птицы в левом нижнем углу, рисунок сделан шариковой ручкой; общая тетрадь. Кавлис открыл наугад и прочел:

Найти край Света — и упасть...

Упасть на краешек судьбы,

Чтоб подползти и все узнать,

Взглянув с огромной высоты.

И отогнать реальность прочь,

Взрезая лезвием тупым

Ту оболочку, что невмочь

Носить под именем своим.

Все изменить, перечеркнуть

И влезть в изнанку, как в мешок.

И изнутри себя зашить

Суровой ниткой, выдрав клок

Вконец измученной души.

Она не вздрогнет, не вздохнет

И не посмотрит на часы:

Убито время — точно, влет!

А труп терзают злые псы.

И нет ни верха, и нет дна,

И не топоры под собой,

Лишь черной ниткой ночь видна

Сквозь край, заделанный тобой.

Ты это видел, это знал,

И вот... опять у той черты.

Зачем себя ты зашивал,

Вися над бездной пустоты?

Не убежать и не уплыть:

У той дерюги нет лица —

Одна изнанка. Может быть,

Увы, до самого конца...

Николай знал, что Алексей пишет стихи, только тот никому их не показывал. Стеснялся? Отказывал он приятелям в одной и той же категоричной форме: «Не дам, и все». Эти стихи были написаны полгода, от силы год назад, когда он уже ушел из подразделения. Майор решил прочитать еще одно, последнее.

На дворе весна, а у меня слезы из глаз.

Кому-то солнце, мне опять луна.

Кому-то просьбы — ну а мне наказ.

Кому-то мало — ну а мне сполна.

Где-то жарко — у меня зима.

Где-то грохот — у меня тишина.

Кто-то трезвый — у меня корчма.

У кого-то штиль, а у меня волна.

Что-то все наоборот кажется,

Может, это все мне мерещится?..

Сажу трону я рукой — мажется.

Подниму ее к груди — крестится.

Если все наоборот кажется,

То тогда луна — солнце мне?

Не открою рта — что тогда скажется?

Значит, воля-то моя — тяжкий плен.

Если все вокруг живут, значит, умер я?

Но ведь сердце-то в груди стукает!

Пораженья и победы нет — лишь ничья,

Ну а вместо соловья филин ухает...

Кавлис закрыл тетрадь и надолго задумался. Что-то действительно пошло вспять в судьбе этого парня, и в чем-то он был прав: надломился. «Подумай над моими словами, может, лучше меня разберешься».

«Разберись тут», — вздохнул Николай.

Он положил тетрадь на место и заходил по комнате.

«Жаль Пичугу, с огнем играет, сгорит до срока. И сейчас со мной в самое пекло лезет. А сам-то я правильно поступаю, вовлекая молодых ребят в это дело?»

До сегодняшнего вечера таких мыслей у Николая не было. Пришли они после того, как прошло время. Совсем немного времени, а мысли и настроение — другие. И приходят в голову вопросы: «Стоит ли из-за одного человека рисковать многими? Нужно ли мстить или отвечать местью на месть?»

Скоро здесь соберутся семь человек, и каждый, наверное, будет задавать себе подобные вопросы и глазами будет спрашивать у него. Такое ждет всех не только завтра, но и послезавтра, через неделю, когда прибудут на место, и потом, когда отступать будет некуда.

Да, время проходит и возникают вопросы, сникают красивые порывы и благородные побуждения. Наступает расплата. И нельзя это предугадать заранее. Может, остановиться хотя бы в середине пути? Когда еще можно повернуть назад?

Кавлис твердо решил, что, как только придет Алексей, он расскажет ему о своих сомнениях и предложит взвесить все за и против: «Леша, для тебя тоже прошло время. Давай еще раз подумаем». А Пичуга ответит: «О ком думать — о тебе или о себе? Если о тебе, давай посидим подумаем. Лично для себя я все решил». Да, Ремез скажет именно так. И добавит: «Видишь, майор, прав я был, когда говорил, что это не я с вами пойду, а вы со мной. Ты забыл сдернуть свои погоны».

А может, и вправду забыл?

Звонок прервал размышления майора. Направляясь в прихожую, он подумал, кто бы это мог быть? Ремез открыл бы дверь своим ключом, для «беркутов» рановато, по телефону встречу назначили на завтра. Они приедут все вместе. Причем Слава Михайлин обещал привезти из Питера десять бронежилетов. «Денег достану», — пообещал он.

Кавлис открыл дверь.

— Здравия желаю, товарищ майор. Разрешите войти?

Николай посторонился, пропуская Сашку Сапрыкина. А в голове пронеслось: «Вот тебе и ответы на все вопросы».

— Рапорт написал? — спросил Кавлис.

— Ну да. — Сапрыкин опустил сумку на пол. — Лехи нет дома?

— Скоро будет.

— А остальные завтра?

Кавлису хотелось обнять этого парня и сто раз сказать спасибо. За все. Самое главное зато, что он вовремя рассеял его сомнения, пришел раньше Ремеза. Да, вот он, ответ. Николай смотрел в глаза Сапрыкину, чувствуя, что его ресницы слегка подрагивают.

26

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Орешин знал, как на Востоке учат орла быть послушным воле человека. На голову птенца надевают кожаный мешочек и сажают на тонкий канат. Орленок цепляется за него лапками. Канат раскачивают, птица, ничего не видя и не понимая, ждет хотя бы минутной передышки. И дожидается ее, когда с головы убирают колпачок и подставляют орленку руку, на которой птица чувствует себя уверенно, спокойно. Потом начинают все сначала до тех пор, пока гордая птица не сделается покорной, забудет о воле, свободном полете, начнет охотиться для человека.

Игорь уже сходил с ума, однако угасающее сознание твердило: «Я не орленок. Я знаю, что все это временно, меня не сломить... не сломить... Лишь бы слова Безари оказались правдой, лишь бы Вовка был сейчас на свободе, но не здесь, где-то рядом. А вдруг Безари обманывает? Может, Вовка тоже у них? Нет! Нет! Только не это...»

Анны больше нет... Безари мог не сообщать ему об этом ежедневно. Орешин душой, сердцем чувствовал, что больше никогда не увидит ее. А вот Вовка... Он жив.

Основной пыткой для Орешина была надежда. Хотя он знал, что надежда нечто бесплотное, что живет в душе. Он все время повторял себе: «Стоп! Полного поражения еще нет». И, как орленок, с надеждой смотрел вдаль.

Но главная пытка — страх перед своей памятью. Она не давала ему ни секунды передышки. Безари знал, что делал.

Сегодня Игорь терял сознание несколько раз, и, когда медленно возвращался из небытия, перед его глазами всегда торчали прутья клетки, кругом раскаленный песок: жар над головой такой, что провалы в сознании слились в нечто целое, гудящее, мутное с невыносимо ноющей болью во всем теле. Иногда он чувствовал жар внизу живота, когда мочился под себя.

Безари присел возле клетки и долго смотрел на пленника. Несмотря на жару, куртка его униформы была застегнута на все пуговицы. Защитного цвета панама бросала тень на глаза.

— Знаешь, что общего между пением соловья и собакой, задирающей лапу на куст? — Полевой командир засмеялся. — Не знаешь? Оба помечают свою территорию. Ты, собака, метишь сейчас свою. Это твоя территория. Я готов прекратить твои страдания, ибо ты уже наполовину стал собакой: завой, Назир! Залай! И я тут же пристрелю тебя. Клянусь! — Безари приложил руку к груди. — И ты навсегда избавишься от образа твоей жены. Ведь ты все время вспоминаешь ее? И сейчас ты думаешь о ней. О, она была красива! Мои люди оценили это. И твой сын, Назир, быстрее станет мужчиной, ведь он видел, как это делается. А хочешь воды? Я велю принести тебе много воды. Эй! — Безари окликнул своего воина. — Вытащите его из клетки и дайте воды.

Орешин долго не мог выпрямиться. Каждое движение с хрустом отдавалось в голове. Назойливый рассудок просил его не брать воду, но надежда говорила ему:

«Пей! Пей, тебе нужно выжить».

И милосердно показывала перед его меркнущим взором две ямы: для него и Безари. Одну из них уже засыпали песком.

«Нет, шакал, я увлеку тебя вслед за собой. Пусть мы будем в одной яме, но я буду душить тебя так же, как ты сейчас не даешь дышать мне».

И он пил, чувствуя наждачным кровоточащим горлом, как с каждой каплей силы питают его тело и душу. Только бы не потерять рассудок, выдержать отрезок времени длиною в бесконечность...

Игорь закашлялся, но, боясь, что драгоценная влага выплеснется через рот, плотно сжал губы; вода устремилась через нос.

Безари снова рассмеялся:

— Теперь ты понимаешь, что кудахтать важнее, чем нести яйца? Облейте его водой — и в клетку!

На Орешина обрушился целый ушат воды. У пленника на миг перехватило дыхание, как после контрастного душа. Его снова согнули и втиснули в тесную клетку. Тело приняло уже привычное положение, на глазах русского полковника выступили слезы отчаяния. Он готов был уже завыть, сломаться, чтобы получить свинцовую пулю в голову, которая с каждой минутой мучений приобретала благородный окрас золота.

Сколько он еще сможет продержаться? Сердце натужно скрипело: недолго. Оно давало знать, что хозяин все же вскоре завоет. Случится это в тот миг, когда он сойдет с ума. Он не оценит облегчения от «золотой пули», ибо уже не будет чувствовать ни физической боли, ни отчаяния. От этого утрата сознания стала совсем близка.

Он казался себе жалким существом, потому что пытки превращали его в безумное животное; а еще несколько дней назад он и представить себе не мог, что в столь короткий срок можно сломить человека, даже такого сильного, как он. Оказывается, можно. Для этого нужны двое — сильный человек и искусный палач. И еще чуточку материала. У Безари материала было достаточно.

Орешин проклинал себя за собственную слабость и поминутно менял решения: то он хотел, чтобы к нему пришла помощь, то гнал ее от себя. Если будут предприняты шаги к его спасению, то освободят не полковника Орешина, а жалкое, сломленное существо с трясущимися руками и полу сумасшедшими глазами на старом больном лице.

«Анна...»

Они истязали ее, измывались над ней.

"Вовка, мальчик, неужели ты видел все это?..

Безари, сволочь! Я убью тебя! Боже, дай мне силы..."

И снова обморок. Падая в пугающую черную бездну, Орешин увидел бойцов своего отряда. Их было много, они шли по горячему песку с тяжелыми «эрдэшками» за плечами. Разгрузки надеты на голое тело. В обгоревших на солнце руках автоматы. Они идут, с трудом преодолевая подъемы, и лишь на спусках ускоряют шаг. Во главе отряда два человека, которые погибли из-за него: Стас и Николай.

«Я здесь... Быстрее, ребята...»

Внезапно накатившая ночь скрыла отряд, но в ушах Игоря еще долго стоял скрип песка под кроссовками бойцов. Они идут.

Так же внезапно наступил день, отбрасывая прохладное утро в сторону.

Жар, горящее горло, высохший желудок, память, которая продолжает истязать его.

"Анна...

Вовка, мальчик..."

Проклятия в свой адрес: вода, которую он выпил, горячей волной стекает по ногам на пол клетки.

«Ты, собака, метишь сейчас свою территорию».

Где-то в отдалении заиграл тамбур[7]. Восточная мелодия бьет камнем по голове. Чей-то заунывный голос режет душу:

Словно воры, разденут тебя они,

И в пустой гроб положат тебя они.

И от смерти жестокой пощады не жди...

Губы непроизвольно вытягиваются, чтобы жалобным воем подхватить песню: «...и от смерти жестокой пощады не жди».

«Безари, сволочь!..»

27

Новоград

По виду Ремеза нельзя было сказать, что он сильно удивился, увидев перед собой Сашку Сапрыкина, хотя глаза заблестели.

Они обнялись, охаживая друг друга по спинам.

Кавлис улыбался, глядя на приятелей. Снова вместе, как всегда будут беззлобно отпускать шутки, причем больше всего достанется Сапрыкину, Алексей просто «задавит» его — словом, взглядом, раскованностью, закроет его своей громадной тенью и не даст выглянуть. Но в глазах будет стоять улыбка.

Потом достанется и Женьке Ловчаку, Саше Гвоздеву, Зенину...

Сапрыкин долго подыскивал слова, которые он хотел сказать при встрече с приятелем, но, кроме сухой фразы: «Мне жаль, Леша, что так получилось с Анной», придумать ничего не мог. Поэтому промолчал, красноречиво задержав взгляд на Алексее.

Ремез скрыл свои чувства за грубыми словами:

— Выходит, нас девять рыл набирается. Еще бы одного для ровного счета найти.

— Почему девять? — спросил Кавлис. — Если я не ошибаюсь, нас теперь восемь.

Алексей фамильярно похлопал его по плечу.

— Девять, майор, девять. С нами друг мой идет, Костя Печинин, служил в спецназе МВД, бригада «Витязь». По специальности сапер, стреляет не хуже Олега Аносова, нам такой человек как раз кстати. Больше никто не согласился. Завтра познакомитесь.

— Тебя-то легко отпустили?

— У нас не воровские законы, — отрезал Ремез, уходя от ответа.

— Вы о чем? — Сапрыкин переводил взгляд с майора на Алексея: «Как отпустили? Какие законы?»

Пичуга криво усмехнулся:

— Подрастешь, узнаешь.

28

Москва

За Володей Орешиным в Москву приехала сестра Анны Ольга Дьяконова. Мальчик находился в психоневрологической детской больнице № 18, Мичуринский проспект, 6, бывшая улица Пельше. Ольге ни за что бы не отдали ребенка, не вмешайся в это дело генерал-майор Головачев. Поначалу он уговаривал женщину оставить мальчика в больнице хотя бы на неделю.

— Ольга Васильевна, мальчик все еще в стрессовом состоянии, ему просто необходима медицинская помощь. Ну не верите мне, послушайте совета доктора.

Главный врач отделения Надежда Осиповна Ильинская, маленькая пожилая женщина с цепким взглядом, категорически отказывалась выписывать пациента.

— Нет и нет. — Она сурово посмотрела на Ольгу из-под очков. — И хотела бы вас понять чисто по-человечески, но не могу. Не хочу сочувствовать, потому что я врач. Если я начну всем сочувствовать, больница превратится в благотворительный дом инвалидов. Инвалидов, вы слышите?

Ольга стояла на своем:

— Мальчик не привык находиться вне дома. Он вообще впервые попал в больницу.

— Вы думаете, я привыкла? — Ильинская, смеясь, закашлялась и потянулась к пачке «Беломорканала». — Однако представления у вас... Это не дом родной, моя милочка. И не верьте тому, кто скажет, будто на работе чувствует себя как дома. Абсолютное вранье!

— Он сразу почувствует себя лучше, когда окажется среди родных. Разве это не так?

— Не буду спорить. Но это проявится только внешне и на короткий промежуток времени. Потом мальчику снова понадобится медицинская помощь. А положение между тем усугубится.

— Я все-таки настаиваю на том, чтобы забрать Володю. В конце концов, у меня есть на это право. У меня есть такое право, Александр Ильич? — Ольга посмотрела на Головачева.

С первой минуты их знакомства генерал не спускал глаз с этой женщины. Он не заметил большого сходства Ольги с Анной. Старшая сестра была выше, глаза черные, требовательные. При других обстоятельствах он бы не преминул поухаживать за ней. И все же, как ни старался, не смог согнать с лица явной заинтересованности, отчего злился на себя.

Ильинская не дала ответить генералу. Она всплеснула руками:

— Ну вот, опять вы за свое! — Главврач аккуратно потушила папиросу в пепельнице. Затянула паузу, убирая курево в ящик стола. — Хорошо, давайте сделаем так. Я вам дам адрес больницы в Петербурге, куда вы ежедневно будете ходить на прием. Там понаблюдают за состоянием мальчика. Но! Если там скажут, что ему необходимо стационарное лечение, — никаких разговоров! Вы поняли меня?

Растроганная Ольга поблагодарила Ильинскую.

— Я бы приняла благодарность, если бы вы послушались моего настоятельного совета и оставили мальчика в больнице еще на неделю. А так не стоит благодарить меня, надо только ругать. Идите. — Ильинская, не глядя на женщину, махнула рукой.

— Спасибо, Александр Ильич! — Ольга двумя руками пожала ладонь Головачева, когда они вышли из кабинета врача, — Я вас уверяю, что Володя быстрее поправится у меня дома.

Генерал, в отличие от Ильинской, благодарность принял, но при этом слегка стушевался.

— Всегда рад помочь вам, Ольга Васильевна. Я провожу вас до палаты.

Мальчик, завидев тетку, соскочил с кровати и бросился ей навстречу:

— Тетя Оля! Ты за мной приехала?

— За тобой, мой маленький. — Ольга приняла малыша в свои объятия, не скрывая слез.

— А где дядя Коля?

— Какой дядя Коля?

— С которым мы в окно прыгали. Он не приехал с тобой?

— Нет, малыш. Но он обязательно приедет.

— Он обещал?

— Конечно, обещал.

— Он с папой приедет?

— С папой.

— Они с ним друзья. А мама правда умерла?

Ольга на секунду застыла, потом быстро взяла себя в руки:

— Давай собираться. Я тебе тут одежду привезла.

— А мы на поезде поедем?

— Нет, на машине. Дядя Саша довезет нас до дома быстрее поезда.

— А я хочу на поезде. Чтоб без остановок.

— В следующий раз, малыш, хорошо?

— Ну ладно.

— Давай попрощайся с ребятами, и пойдем.

В коридоре их ожидал Головачев.

— А вот и наш герой! Помнишь меня?

— Помню.

— Ну молодец. Беги вперед, мне с твоей тетей нужно поговорить.

Мальчик ускорил шаг, оглядываясь на взрослых.

— Ольга Васильевна, я вас очень прошу: если вдруг заметите что-то подозрительное или необычное, немедленно связывайтесь со мной или по этому номеру. Там все сразу поймут. Берегите мальчика и себя.

— Спасибо... — Ольга приняла от генерала лист бумаги с номерами телефонов. — Скажите честно, Александр Ильич, судьба Игоря решена?

— Не могу ответить ни «да», ни «нет». Она решается.

Ольга медленно качнула головой:

— Я все понимаю.

— Простите меня, Ольга Васильевна, вряд ли вы понимаете, о чем я говорю. Вы должны знать, что судьба Игоря находится в руках нескольких человек, и нам с вами нужно пожелать им удачи, ибо она им просто необходима.

— Еще раз спасибо вам, Александр Ильич.

Глава 10

29

Новоград

Алексей ждал Блинова возле решетчатых ворот складских помещений позади универмага. Бригадир редко покидал свой офис через центральный вход, зато на работу шел, как на праздник, через многочисленные отделы «Радуги», глядя перед собой, но боковым зрением улавливал приветствия обслуживающего персонала универмага, слышал уважительное «здравствуйте». И отвечал коротким кивком головы. Он здоровался со всеми, как начальник цеха, который не пройдет утром мимо рабочего, чтобы не ответить на приветствие.

Элегантный «Астон-Мартин» серебристого цвета стоимостью сто тридцать тысяч долларов дожидался своего хозяина. Крупные дождевые капли стекали по пленительным обводам мощной машины, в них отражались огни двух прожекторов, загодя включенных электриками магазина.

Блинов появился в сопровождении двух телохранителей. Водитель, завидев шефа, включил зажигание, и вслед за коротким ворчливым звуком раздался мерный, чуть глуховатый рокот мотора.

Алексей привлек внимание Блинова своим видом. Вернее, не Блинова, а его телохранителей. Они увидели одинокую фигуру под зонтом, стоящую по центру закрытых ворот, и тут же заслонили собой тело бригадира. Руки машинально нырнули под пиджаки.

В ответ Алексей показал свои пустые руки.

— Мне нужно поговорить с вами, Юрий Иванович. Дело касается ограбления.

— Впустите его. — Из-за спин охранников произнес бригадир.

Когда Алексей ступил на территорию универмага, Блинов уже сидел в машине. Дверца была открыта.

— Юрий Иванович, — начал разговор Ремез, — завтра на работу выйдет девушка, которой вы всерьез заинтересовались, и я хочу предупредить вас: не дай бог, если с ней что-то случится.

Блинов невольно подался вперед. Он отказывался верить своим органам слуха и зрения: неужели передним... Но сомнения исчезли. Он даже не успел удивиться или взорваться от такой дерзости.

Незнакомец продолжал:

— Позавчера ваши ребята сделали неверный шаг. Я думаю, что это в результате неверного распоряжения. Я не намерен долго разговаривать с вами, надеюсь, вы все поймете. И не сделайте еще одной ошибки, когда я буду выходить через ворота. До свидания.

Он пошел к выходу, а Блинов все еще находился в трансе. Он уже все передумал, сто раз отмерил, сейчас мысли заклинило. Он боялся этих людей, но они принесли ему столько неприятностей, что он пренебрег последним советом нахала.

Оба телохранителя бросились вдогонку за Алексеем.

Он уже выходил за ворота, толкнув решетчатую створку. И вдруг круто обернулся, резко захлопывая ее. Один телохранитель всей массой обрушился на нее, второй, обнажив ствол разрешенного на ношение «дерринджера», наткнулся на самого Алексея.

Блинов поморщился, он действительно сделал ошибку, видя, как лихо расправляются с его охранниками. И долго не мог прийти в себя. Он проследил глазами за незнакомцем, который, сев в вишневую «семерку», неторопливо выехал на дорогу.

Блинов потерял голову.

— За ним! — крикнул он водителю и захлопнул дверцу. Он смотрел на своего шофера так, будто это он только что пустил в пинки его телохранителей. Водитель был опытным, все категории в правах открыты, мог управлять троллейбусом с прицепом и автогрейдером.

Он ловко объехал неподвижных телохранителей, бросая озабоченные взгляды на шефа. Наверное, он тоже подумал, что хозяин совершает ошибку. И он вместе с ним.

«Жигули» выехали на дорогу с односторонним движением, миновали кольцевую развязку и, набирая скорость, влились в жидкий поток машин на объездной дороге.

«Астон-Мартин» легко и непринужденно догнал «семерку». Если под капотом английской машины был спрятан " целый табун породистых скаковых лошадей, то русскую легковушку нес на себе гурт неизвестной породы. «Англичанин» секунду подержался в хвосте и пошел на обгон. Ремез не дал ему даже поравняться с собой. Скорость была приличная, на скользкой от дождя дороге он кинул машину в занос, заставляя «Мартина» резко уйти в сторону, и на второй передаче с пробуксовкой устремился в обратную сторону.

Двигатель ревел, на скорости восемьдесят километров в час «просилась» даже не третья, а четвертая передача. Но Алексей переключился на максимальных оборотах, в спортивном стиле, словно управлял «Ягуаром»; и зверь послушно рычал под ним. Набрав сто десять километров на третьей, он наконец включил четвертую. В панорамном зеркале вдалеке виднелся красивый силуэт «Мартина», ставший поперек дороги. Но вот он ожил, Алексей поймал в зеркале отблеск включенных фар.

И снова иномарка легко догнала «Жигули». На этот раз Ремез дал ей поравняться с собой и всем видом показывал, что собирается повторить прежний маневр. «Мартин» благоразумно притормозил, а Алексей продолжил движение.

На этом маневре он выиграл лишь несколько секунд — «Астон» снова был рядом. И опять, бросая вызывающие взгляды в окно и умышленно откидываясь на спинку кресла, Ремез давал понять, что намерен бросить машину в занос. На этот раз иномарка отстала только на полкорпуса и, чуть наддав, стала прижимать «семерку» к обочине.

— Дави его! — кричал Блинов водителю. — Сбрось эту падлу!

Для «сбрасывания» «Астон-Мартин» не годился — эстетически. Баранка поворачивалась легко, одним пальцем, но трудно заставить себя бросить такую машину на абордаж. Для этого, с точки зрения водителя, который относился к «Мартину» как к своей личной машине, любил ее, нужно держать в руках тяжелый, непослушный руль хотя бы полуприцепа Красноярского автозавода, смотреть с порядочной высоты и не видеть перед собой серой дорогой обивки, отделанной дорогим деревом передней панели. Но приказ есть приказ, и он довернул руль, продолжая дожимать «семерку».

Алексей резко нажал на тормоз, отпустил его и вывернул руль. «Мартина» бросило от него в противоположную сторону, он стал на обочине. Однако, сделав задний разворот, ринулся в атаку.

Казалось, Алексей владеет только одним приемом вождения в экстремальных ситуациях. Во всяком случае, водитель «Мартина» видел прежнее выражение его лица и знакомые уже жесты. Однако в этот раз Алексей затормозил по-настоящему и включил заднюю передачу.

Мотор работал на износ, стрелка тахометра давно залезла в красную зону и замерла у ограничителя. «Мартин» быстро догнал «Жигули» и почти касался переднего бампера. Водитель непрерывно сигналил, включив дальний свет.

Неожиданно резким торможением Алексей развернул машину на сто восемьдесят градусов и по встречной полосе рванул вперед. Потом резво перестроился, уходя в легкий занос на мокрой дороге. Чтобы выровнять машину, ему пришлось сбросить обороты. Более тяжелый «Мартин» даже не шелохнулся, он, как на гусеницах, намертво держал сцепление с дорогой.

Впереди на шоссе показалась лужа метров сто длиной, протянувшаяся вдоль осевой. Скорость сто шестьдесят в час, для «Жигулей» это много, машину начало трясти, как в турбулентном потоке. Справа от лужи металлический черно-белый отбойник. «Мартин» держался в десятке метров позади, ни на сантиметр не отставая от курса преследуемой машины.

Теперь главный маневр.

Алексей, влетая в лужу, оторвал ногу от газа и чуть прито-пил педаль тормоза. Эффект получился как при гололеде. Машину резко понесло, разворачивая на сто восемьдесят градусов. Полосатый отбойник стремительно приближался. Ремез ждал того момента, когда машина скользнет из воды, а колеса вновь войдут в сцепление с дорогой. Этот отрезок времени ничтожен. Нужно будет уложиться в него, чтобы выполнить последний прием.

Автомобиль дернуло. Алексей докрутил руль и потянул «ручник». Гася инерцию, «Жигули» как по струнке выровнялись вдоль парапета, продолжая нестись с огромной скоростью, но совершив при этом разворот на полный круг. И снова Алексей прибавил газу.

Водитель «Мартина», двигавшийся на рискованно близком расстоянии от «Жигулей», вынужден был резко затормозить в потоке воды, но повторить маневр Ремеза не смог. Серебристая иномарка на скорости сто пятьдесят километров в час, войдя в аквапланирование, всей массой обрушилась на бетонное ограждение.

Удар был страшным. Мотор «Мартина» на четверть ушел в салон, машину отбросило от ограждения, и она перевернулась.

Блинов остался жив. Он не получил даже незначительных повреждений. Ремни безопасности и воздушная подушка спасли ему жизнь. Чьи-то сильные руки вытащили его из машины. Он поднял глаза и встретился с жестким взглядом. На этот раз Алексей попросил его более мягко:

— Не надо, Юрий Иванович. Поймите, это будет продолжаться вечно.

Он прислонил Блинова к перевернутому «Мартину» и сел в свою машину.

Глава 11

30

Новоград

В шесть часов утра медперсонал городской психиатрической клиники пребывал в сонном состоянии. В палате № 12 не спали четыре человека. Один из них лежал под койкой и через панцирную сетку щипал вату из прохудившегося матраса. Он любил это занятие. Плохо только, что руки быстро затекали от неудобного положения. Но больной нашел выход и изредка привязывал кисти рук к сетке. Движения становились более скованными, но зато не ныли плечи. Он уже использовал эту уловку, работая автомехаником в АТП-1. Будучи в сильном подпитии, когда уже не было сил работать, он залезал под машину, привязывал руки к кардану и засыпал. Начальник участка иногда бросал взгляды под машину, но видел своего рабочего, который, подняв руки, возился с мотором. Однажды местного Кулибина выдал собственный храп.

Сейчас он уже успел надергать порядочную кучу ваты, она скопилась у него на груди, плечах, подбородке. Матрасы ему меняли каждую неделю.

Другой сегодня утром сумел утащить половую тряпку уборщицы и спрятал ее. Тряпка была длинная, порядком истершаяся. Больной, несмотря на активное сопротивление соседа по койке, пытался обмотать тряпку у него на шее. Противник молча и яростно защищался, хрипел.

Четвертый успешно отрывал штапики от смотрового окошка. Он не обращал внимания на беспокойных соседей, его голова была занята совсем другим: он готовил себе побег. Фамилия его была Спорышев, звали Валентином Михайловичем.

Справившись со штапиками, он вынул толстое плексигласовое стекло и просунул в окошко руку. Пальцы нащупали задвижку.

Открыв дверь, больной оглядел коридор. Никого. Он быстро прошел в конец коридора, спустился по ступеням. Справа от него находилось отделение приемного покоя. Именно туда его доставила три месяца назад машина неотложной психиатрической помощи. Он тут же вспомнил жену, которая вызвала неотложку, сына, избитого им. Больной нахмурился, он не помнил, как бил мальчика, память выдавала только непродолжительный по времени отрезок: сын стоит, вцепившись в мать, лицо опухшее, посиневшее от побоев. У жены тоже. Курва, она и избила малыша. А потом вызвала бригаду. Ну, ничего, скоро она пожалеет об этом.

Спорышев сжал кулаки и устремил беспокойный взгляд в другую сторону. Только бы дверь оказалась открытой.

Он осторожно приблизился к двери, за которой сидел вооруженный охранник. Изнутри дверь не закрывалась, только со стороны стража. Дверь двойная, но сделана неумно, на нее всего-навсего навесили решетку, точно такую же по размерам, и зафиксировали с помощью гвоздей.

Затаив дыхание, Спорышев осторожно потянул дверь на себя.

Она открылась тихо, без скрипа.

Он увидел охранника. Тот сидел за столом и дремал, уронив голову на грудь.

Помещение, в котором находился охранник, было зарешечено. Он общался с внешним миром через прутья решетки, посредством небольшого овального окошка и двери. За его спиной находился пульт, с помощью которого срабатывали электрические замки входной металлической двери. Она вела не во двор больницы, а в небольшой холл для посетителей, где стоял стол медицинской сестры, которая ведала информацией по клинике.

Больной на цыпочках приблизился к решетке, просунул сквозь прутья руки и, быстро схватив охранника за воротник куртки, рванул его на себя.

Острая боль вывела сторожа из состояния полудремы. И все же инстинкт самосохранения сработал. Руки, вместо того чтобы потянуться к пистолету, висевшему у пояса, поднялись к лицу.

Спорышев отпустил ворот его куртки и ловко перехватил руки, сцепив их на затылке сторожа. Упираясь ногами в пол, он изо всех сил тянул на себя голову охранника до тех пор, пока тот не захрипел. Когда его руки безжизненно упали, ударившись о крышку стола, больной отпустил его. И тут же метнулся к двери. Она оказалась закрыта. Напрасно он, сбивая в кровь пальцы, пытался открыть замок, он был заблокирован посредством электричества.

Тогда он попытался дотянуться до пульта, просунув руку между прутьями, но не хватало сантиметров сорок.

Его трясло, безумные глаза обшаривали каждый закуток помещения в поисках какой-нибудь палки, швабры, но ничего не было. Внезапно он развернулся и покинул комнату. Теперь приемный покой был от него слева, но он поднялся на второй этаж, дошел до своей палаты.

Борьба двоих больных продолжалась. Более агрессивный владелец половой тряпки понемногу одерживал верх, он уже сделал один оборот тряпки вокруг шеи соседа и тянул ее концы в разные стороны. Тряпка трещала. Жертва по-прежнему хрипела.

Другой почти полностью выпотрошил матрас. Из-под койки раздавалось сосредоточенное сопение.

Спорышев подхватил с пола штапики и, недолго думая, оторвал от простыни полоску. Скрепляя между собой штапики тканью, он нервно поглядывал на дверь. Когда справился с последним, оказалось, что общая длина штапиков удовлетворяет его требованиям. Он оставил своих соседей и устремился к выходу. Возле комнаты санитаров Спорышев прислушался: оттуда доносился храп.

Приспособление было ненадежным, оно провисло, когда Спорышев просунул его между прутьями решетки, и, казалось, не выдержит усилия, которое необходимо для нажатия на кнопку. Кнопок было несколько, предстояло нажимать все по очереди, пока не откроется входная дверь.

Вначале он нажал на верхнюю — и сразу щелкнул замок входной двери. Угадал с первого раза. После этого отвалилось первое звено его приспособления.

Охранник находился в той же позе, в которой оставил его больной: грудью лежа на столе. «Хорошо, что не свалился», — подумал Спорышев и подтянул сторожа к себе. Потом перехватился, взявшись за ремень его брюк. Тут же нащупал кобуру. Перевернув сторожа на столе, он отсоединил кобуру, вынул револьвер и запасной барабан к нему. Чтобы охранник находился в обморочном состоянии подольше, больной ударил его рукояткой револьвера в висок.

С входной дверью в холле он справился довольно быстро, надавив на нее плечом.

Теперь домой. Подозрения у прохожих он не вызовет: серая майка, тренировочные брюки, только кожаные казенные тапочки не совсем соответствовали утренней прогулке. А почему бы и нет?..

У главных ворот находился еще один охранник, но Спорышев воспользовался забором. Подтянувшись, он протиснул свое худое тело между кромкой забора и карнизом из колючей проволоки и спрыгнул уже по ту сторону психиатрической клиники. Придерживая пистолет, спрятанный под майкой, он поспешил отойти от забора.

Придется идти пешком. Трамваи уже час назад возобновили движение, однако Спорышев не рискнул воспользоваться транспортом. Двадцать минут ходу — и он дома. Только бы эта курва не успела отвести сына в садик. Ключи от машины дома, где им еще быть? Права и техпаспорт в ящике секретера, сама машина в гараже. Куда и зачем он поедет, больной не знал, но просто обязан был забрать сына. По дороге домой его мозг несколько раз окутывала гнетущая пелена: куда он идет? — а мозг только спустя секунды подсказывал ответ.

Слово «дом» заводило его, порождая буйную злость, почти бешенство.

Врачи давно говорили, что его мозг предрасположен к серьезному, даже неизлечимому психическому заболеванию. Они уговаривали его бросить пить, жена настаивала. Потом уже врачи стали настаивать, а она начала требовать. Когда требования стали раздаваться из уст врачей, жена принялась выставлять условия. Часто, когда он приходил домой пьяным, сына дома не было. «Где он?» — грозно спрашивал Спорышев у жены. «У мамы, — отвечала она. — Он боится тебя». — «Меня?! Родного отца?! Ах ты, сволочь! Получи!»

Его сознание меркло. Спорышев ничего не соображал, когда, избив до полусмерти жену, устраивал дома погромы.

Один раз соседи вызвали милицию, его забрали. Однако жена не написала заявления. Его отпустили через трое суток. И еще столько же он не пил, убеждая жену, что завязал, готов закодироваться, зашиться, только бы они снова были вместе.

Внезапно Спорышев вспомнил все: сын стоит перед ним, а он, крепко взяв его за руку, заплетающимся языком спрашивает: «Ты боишься меня?» — а тот отвечает: «Да». Даже секунды не подумал. Это жена науськала его, он еще маленький, чтобы разбираться в жизни. И отец ударил его.

«Боишься?!»

Снова провал, и только посиневшие от побоев, безмолвные лица перед глазами. Наверное, он отключился, раз не помнит, как она вызвала бригаду с санитарами. Пришел он в себя, когда ему вкатили блокаду сульфазина — оливковое масло с горючей серой: в руки, ляжки, ягодицы. Через несколько часов он не мог пошевелить пальцем, чтобы не закричать от нестерпимой боли. И каждый день сульфазин, до сих пор; «заменитель печали».

«Сука! Тварь безмозглая! Ну ничего, скоро я вышибу твои мозги!»

* * *

Нина Спорышева отвела сына в детсад и направилась к автобусной остановке. Она работала на хлебобулочном комбинате, начинала работу рано. Мальчик в это утро, как всегда, оказался первым в группе, не было и воспитателей, его встретила нянечка. Он вежливо поздоровался с няней, прошел к своему шкафчику, на котором был наклеен смешной кролик, и, обернувшись, помахал матери.

Она ответила ему от порога, дольше обычного задержав на нем свой взгляд. Развернулась и вышла, почувствовав, как на глаза набегают слезы. На лестнице столкнулась с мужчиной. Тот поднимался по ступенькам, держа за руку сына. Он что-то говорил отцу:

— Папа...

Нина ускорила шаг.

Когда к остановке подъехал девятый номер автобуса, она вдруг спохватилась: забыла дома продукты, которые в обед собиралась отнести мужу в больницу. Посмотрев на часы, она секунду поколебалась. Можно было купить что-то и по дороге, но сверток она оставила на столе, а там колбаса, вареные яйца. На дворе жара, пропадет до вечера.

«Пять минут до дома, пять обратно», — подумала Нина и, махнув рукой водителю автобуса, который, видно, ждал ее и не закрывал двери, поспешила к дому.

* * *

Входя в подъезд, Спорышев еле сдерживался. Слишком долго подниматься на третий этаж.

На пороге своей квартиры он встретил ее. Нина, стоя у двери, закрывала замок.

Спорышев поднимался очень осторожно, но она почувствовала чье-то присутствие и повернула голову. И тут же изменилась в лице. Приоткрыв рот, она смотрела в безумные глаза мужа. Брызжа слюной, он прошипел ей в лицо бранное слово и достал из-под майки пистолет.

31

К утру все были в сборе. Снова квартира на Большой Песчаной оказалось густо заселена: включая Кавлиса, девять человек.

— Только бы Евсей не подвел. — Майора не оставляли сомнения относительно сделки.

— Не подведет, — успокоил Ремез. — Ему выгодно сбагрить крупную партию оружия.

— Будем надеяться... — Николай задумчиво нахмурил брови. — Вот что, хлопцы. Готовьтесь в дорогу, а я схожу в прокуратуру попрощаться с братом.

Аксенов был у себя в кабинете.

— Я думал, ты уже уехал, — несколько суховато произнес он. — У сослуживца живешь?

Николай кивнул:

— Пришел попрощаться, в обед уезжаем. А ты чего не в настроении?

— Да так... — отговорился Аксенов. — Дела неважные. Слышал, наверное, у нас маньяк объявился?

— Ты говорил, у вас их целая группа. Что, опять ограбление?

— Нет, в этот раз заложники. Из психушки сбежал один ненормальный, некто Спорышев Валентин Михайлович. Он завалил охранника, отобрал служебный револьвер и сменный барабан к нему, отправился домой и убил свою жену. Хорошо еще, что она успела ребенка в детсад отвести. И вот парадокс, Николай: обычно люди, когда слышат выстрелы, стараются инициативу не проявлять, из квартир не высовываются, а тут соседи выходят на площадку. Может, это и правильно, с одной стороны, но с другой...

Аксенову показалось, что брат не слушает его. Но Николай поймал его взгляд и кивнул: продолжай.

— Короче, этот псих застрелил своего соседа, ворвался в их квартиру и сейчас удерживает в заложниках женщину и двоих малолетних детей.

— Это дело передали тебе?

— Слава богу, нет. У меня их предостаточно. С бандой никак не разберусь. Чувствуется, профессионалы, но вот кто и откуда... Сейчас работаю в этом направлении, выясняю, кто из бывших бойцов войск специального назначения проживает в городе. Хотя тут сплошные «но». Они и сейчас могут проходить службу, а может, это гастролеры...

— Зацепки есть? — Николай постарался казаться безучастным.

— Так, по мелочам... — Аксенов ответил на телефонный звонок и неожиданно обратился к брату: — Слушай, Коля, ты же профессионал, спецназовец!

Кавлис рассмеялся:

— Никак меня подозреваешь?

— Да я не о том. Ты заложников освобождал?

— Это моя профессия.

Следователь подобрался и в упор посмотрел на брата:

— Может, поможешь? ОМОН сейчас толпится возле дома с заложниками, пока на решительные действия не идут: ведут переговоры с этим психом.

Николай на секунду-другую задумался.

— Он выдвинул требования? — спросил он.

— Только одно: просит, чтобы ему привели сына. Кричит, что убьет всех, периодически показывается в окне с ребенком. Больше ничего. Вскоре может попросить вертолет.

Кавлис пропустил шутку мимо ушей и снова задумался.

— Какой у него пистолет?

Аксенов сделал неопределенный жест руками.

— Какой-то «ДОГ», по-моему, «один» — я в оружии не очень хорошо разбираюсь. Знаю только, что он разработан для охранных структур. Знаешь такое оружие?

Брат кивнул:

— Я знаю все виды оружия. «ДОГ-1» — специальный пятизарядный гладкоствольный револьвер с тремя нарезами в дульной части для стабилизации пули. Калибр крупный, как у охотничьего ружья, — 12,5 миллиметра.

— Ого! — воскликнул Аксенов. — Немудрено, что Спорышев с одного выстрела уложил своего соседа. Так поможешь? Я созвонюсь сейчас с ответственным за операцию по освобождению.

— Времени у нас мало, но посмотреть обязан.

— Точно? — Аксенов уже снимал трубку. — Я с тобой.

32

Дом номер 36 по улице Суворова был оцеплен нарядами милиции. С торца дома, привлекая всеобщее внимание, стояла бригада ОМОНа; несколько бойцов разместились под окнами квартиры, где были взяты заложники.

Показав милиционеру в оцеплении удостоверение советника юстиции, Аксенов кивнул на Николая:

— Он со мной.

Они прошли к многочисленной группе людей, среди которых следователь без труда узнал начальника УФСБ по Новоградской области подполковника Куренкова, приземистого, с лохматыми бровями, чем-то похожего на молодого Брежнева.

— Приветствую, Евгений Петрович. — Аксенов пожал подполковнику руку. — Познакомься с моим братом.

Куренков недовольно кивнул Кавлису, буркнув, не скрывая раздражения:

— Не очень удачное время для знакомства. — Он указал глазами на раскрытое окно третьего этажа.

— Как раз наоборот, Евгений Петрович, — возразил следователь. — Николай — заместитель командира бригады особого назначения, человек опытный.

— Ну и что? — Куренков пренебрежительно посмотрел на майора. — Справимся своими силами, без советчиков.

— Раз уж разговор зашел, может, спросишь, в каких войсках он служит? — Аксенов не сдержался и выпалил: — Департамент "А", между прочим. Управление по борьбе с терроризмом.

После секундного раздумья подполковник протянул руку:

— Ваши документы.

Принимая от Кавлиса удостоверение, Куренков, нарочито затягивая процедуру ознакомления с документом, отдал какие-то несущественные распоряжения и только после этого раскрыл красные корочки. Возвращая их хозяину, он немного смягчился:

— Извините, майор, за резкий тон. Сами понимаете...

Кавлис понимающе улыбнулся.

— Вот мерзавец! — Куренков уставился на окно третьего этажа. Там появилась фигура мужчины, держащего впереди себя плачущую девочку лет шести. В руке убийцы был пистолет.

— Я всех перестреляю!! — раздался его срывающийся на визг голос. — Приведите сюда моего сына!

Куренков отошел от братьев и жестом попросил мегафон.

— Валентин Михайлович! — прозвучал его голос, усиленный динамиком. — Пожалуйста, успокойтесь. За вашим сыном уже послали людей.

— Почему так долго ходят?! Вы уже который раз говорите одно и то же. Если через десять минут его не приведут, я застрелю девчонку!

— Прошу вас, успокойтесь. Детсадовская группа, где находится ваш сын, утром отправилась на прогулку на речном трамвайчике. В данный момент навигационная инспекция делает все возможное, чтобы как можно быстрее доставить вашего сына на берег. Потерпите немного.

Мужчина несколько секунд постоял у окна, после чего скрылся в комнате.

Кавлис одобрительно кивнул: затяжка времени проводилась вполне грамотно.

Куренков краем глаза поймал его жест.

— Не идет на контакт, подлец, пока не выполнят его требование. Время потянуть можно максимум час-полтора. Единственный вариант — брать квартиру штурмом.

Майор поддержал мнение подполковника:

— Я тоже так считаю. Террорист, насколько я знаю, не просто неуравновешенный человек, а психически больной. В любую минуту может наступить критический момент, и он убьет одного из заложников. К тому же он уже убил, а это очень весомый фактор: «мне терять больше нечего».

Куренков покачал головой и цокнул языком:

— Черт! Почему он вооружен не обычным ножом! Я бы, не колеблясь, отдал приказ на штурм. Но у него «ДОГ» со свинцовыми пулями. Для ребенка даже касательное ранение может стать фатальным. Какой дурак разрешил охранным структурам использовать такое оружие! Двенадцатый калибр! В вашей практике, майор, были подобные ситуации?

Подполковник чуть прищурился на Кавлиса, словно собирался запомнить каждую черточку его слегка продолговатого лица, а потом написать портрет по памяти.

— Стандартная ситуация, — ответил майор спецназа.

Куренков невесело усмехнулся:

— Вам легко говорить. А в нашем городе это вообще первый случай захвата заложников. Ну ладно бы там с целью выкупа, можно было бы как-то варьировать, собрать деньги, потянуть время и так далее.

— Это называется контактом. Здесь контакт практически отсутствует. Поэтому единственный вариант — штурм.

— Нет опытных людей с практикой за плечами, а вызывать спецбригаду из Москвы или из другого города поздно. Надо было с самого начала так поступить.

Кавлис понял подтекст фразы: «...и снять с себя ответственность». Однако положение у подполковника ФСБ было тяжелое. И вообще тяжелое. Был еще вариант: привести сына Спорышева. В этом случае отец сам открыл бы дверь квартиры и оказался на достаточном расстоянии, чтобы произвести точный выстрел. Однако после неудачного выстрела последует другой — в заложника. Поэтому обычный штурм имеет некоторое преимущество перед штурмом при комбинации с ребенком, поскольку террорист будет держать заложника под прицелом, а палец — на спусковом крючке. Если на обычный штурм требовалось несколько секунд, включая фактор неожиданности и некоторую растерянность террориста, то второй вариант предполагал лишь короткое мгновение. Спорышев, несмотря на психические отклонения, должен понимать, что при передаче ему ребенка у силовых структур появляется реальный шанс взять его.

— Вы говорите об ответственности? — прямо спросил Куренкова майор. — Или в бригаде ОМОНа действительно нет опытных людей?

— И то и другое, — не скрывал подполковник. — Тренировки чуть ли не каждый день, отрабатываются различные ситуации, как вы сказали, стандартные. Лично я в этом случае доверил бы дело людям с практикой за плечами. Вас попросил бы.

Последняя фраза ничего не значила для обоих. Во всяком случае, для Куренкова. Потому что он был ее автором и вложил в нее столько значения, сколько пожелал сам. Ею он завершал неприятный разговор об ответственности, отсутствии практики. Может, извинялся перед майором спецназа за откровенно пренебрежительный тон во время знакомства или прикрылся ею, поскольку произнес ее безучастным голосом, хотя был страшно возбужден.

Кавлис на несколько секунд задумался.

— Это действительно стандартная ситуация, я работал и в худших условиях.

Он снова замялся. По его лицу было видно, что в нем происходит внутренняя борьба. Разобраться в ней мог, пожалуй, только брат Николая, следователь Аксенов. Николай поймал его взгляд и покачал головой.

А секунды шли: и здесь, в Новограде, и в Таджикистане.

— Вот что, — обратился наконец Кавлис к Куренкову. — Вам нужно связаться с Управлением по борьбе с терроризмом и получить от директора приказ на освобождение заложников силами моего подразделения.

— Вы здесь с бригадой? — удивленно спросил Куренков.

— Будем говорить, с отрядом. Вместе со мной восемь человек, в данной ситуации больше и не требуется.

Подполковник засомневался. Кавлис поторопил его:

— Я назову вам прямой телефон директора Департамента "А". Все равно он в курсе сегодняшних событий. Вы ведь докладывали в Управление о случившемся?

— Каждые полчаса докладываю. И все же у меня сомнения насчет вас.

— Позвоните директору, и ваши сомнения исчезнут.

— Вы часто себя хвалите?

— При каждом удобном случае. — Кавлис посмотрел на Аксенова. — А тебе, Дима, придется заняться нашей отправкой. Сами, как ты понимаешь, мы уже не успеем. Заказывай девять билетов на самолет.

Директор Департамента "А" оказался на месте. Он внимательно выслушал Куренкова.

— Дайте мне Кавлиса.

Подполковник протянул Николаю телефон.

— Здравствуйте, Вадим Романович.

— Здравствуй, дорогой! — Голос Осоргина прозвучал любезно. — Развлекаешься? Сапрыкин — твоя инициатива? Мне уже доложили, а сам Сапрыкин объявлен в розыск. И ты тоже. Ну нигде их нет! А они оказываются вон где. — Директор говорил без пауз. Неожиданно он повысил голос: — Кончай самодеятельность, майор! Сколько человек ты набрал? Семь?

— Да, — ответил Кавлис. «Оперативно работает Осоргин, — подумал он, — хотя про Ремеза и Печинина, конечно, не догадывается».

— Вот возглавляй их — и марш на базу!

— Слушаюсь, товарищ генерал-майор!

— Ты не шути, твою мать!

— Я вполне серьезно. Мы все обдумали, даже в прокуратуре Новограда знают о наших планах. Старший следователь прокуратуры Аксенов уже заказал билеты на самолет.

— Дай мне этого Аксенова. — Генерал не сомневался, что любой нужный ему человек должен немедленно отозваться.

— Вадим Романович, — тихо подсказал Николай брату. И многозначительно добавил: — Не подведи меня, Дима.

Аксенов с явным неудовольствием принял из рук брата телефон.

— Здравствуйте, Вадим Романович. Это Аксенов, старший следователь прокуратуры.

— Вы действительно заказали билеты на самолет для майора Кавлиса?

— Да.

— До Мурманска?

Аксенов, глядя на брата, покачал головой. Николай неотрывно смотрел на него, в темно-карих глазах мольба. Дмитрий, мысленно выматерив брата, решился.

— Так точно, — отчеканил он в трубку.

— М-м... — В трубке повисла недолгая пауза. Затем снова жесткий голос Осоргина: — Дайте мне Куренкова... Евгений Петрович, разрешаю вам провести операцию по освобождению заложников силами отряда майора Кавлиса. Люди опытные, все отмечены правительственными наградами.

Подполковник молчал. Правительственные награды для него ничего не значили. В данной ситуации — орден Сутулова, лучше не скажешь.

Осоргин, чувствуя настроение подчиненного, добавил:

— Майору Кавлису достаточно собственной самооценки и оценки своих товарищей. Ясно?

Вот это уже что-то конкретное.

— Понял вас, Вадим Романович.

— Очень хорошо. После проведения операции вы лично должны посадить Кавлиса и его группу на самолет и доложить мне.

— Слушаюсь.

— Удачи. — Директор положил трубку.

Кавлис попросил телефон и набрал номер.

— Алексей? Это я, Николай. Оставляй Костю заниматься бытовыми проблемами, сам бери остальных и срочно приезжай по адресу: Суворова, 36. Есть работа, заложники, приказ директора Департамента. Потом нас лично начальник регионального управления ФСБ доставит на борт самолета.

— Понял, — ответил Ремез после секундной паузы.

— Леша, не рисуйтесь, поймайте какой-нибудь фургон, «уазик» или... — Николай покосился на брата, — «Газель». Подъедете, из машины не выходите. Я сам подойду. Все, жду. — Он передал телефон Куренкову. — Евгений Петрович, мне необходим план квартиры. Входная дверь металлическая или обычная?

* * *

Куренков подозвал к себе начальника ОМОНа майора Сунгурова.

— Ну что, Игорь Васильевич, как и договорились, снабди майора всем необходимым. Его люди прибыли.

— Пойдемте. — Сунгуров пошел впереди Кавлиса. Черный берет эффектно заломлен на правую сторону, символика с российским флагом смотрит за спину, где на униформе в желтом обрамлении красуются четыре буквы — ОМОН. Он слегка повернул голову. — Так что, вы говорите, вам необходимо?

На этот вопрос Кавлис уже отвечал и Куренкову, и Сунгурову, однако спокойно повторил:

— Три наименования: бронежилеты, маски и пистолеты.

— Ах, бронежилеты!.. — насмешливо воскликнул Сунгуров.

Кавлис не обратил внимания на реплику майора, однако помимо ноток уязвленного самолюбия, которое вполне закономерно владело сейчас командиром ОМОНа, в его голосе Николай различил некоторое облегчение. Это удивило Кавлиса.

— Да, бронежилеты, — подтвердил он. — Если меня убьют, некому будет спасать заложников. Это касается каждого, кто будет выполнять операцию по освобождению. В другой ситуации я попросил бы у вас бронированные щиты. Я слышал, у вас не так давно ограбили банк. Так вот, если бы охранники были надежно защищены, грабители никогда не пошли бы на ограбление. В этом весь смысл: в первую очередь надежно должен быть защищен охранник, а не кассир, к примеру.

— Читаете мораль или учите? — любезно осведомился Сунгуров.

— Отвечаю на собственные мысли. Теперь о масках. Здесь полно корреспондентов и тележурналистов, мне не хочется, чтобы лица моих бойцов были запечатлены видео— или фотокамерой. Если вы заметили, они находятся в машине и выйдут оттуда только в масках. У каждого из них есть семьи, родственники, близкие. Немного добавлю о себе. Сейчас за нами следуют объективы видеокамер, подполковник Куренков обяжет журналистов скрыть мое лицо на пленке ретушью. Кассеты из любительских камер будут изъяты. И последнее — пистолеты...

— Думаю, мы с вами подружимся, — перебил его Сунгуров. — В каком подразделении вы работаете, тоже секрет?

— Разумеется.

— А рации вам не нужны?

— Нет, обычно мы громко разговариваем и всегда слышим друг друга. Иногда кричим. Когда и это не помогает, кричим очень громко.

Кавлис не стал требовать от Куренкова удалить с места происшествия прессу, было уже поздно — как правило, от присутствия журналистов, включая телерепортеров с видеокамерами, террористы начинают работать на публику. При определенном стечении обстоятельств Кавлис мог посоветовать даже самому Осоргину не мешать им заниматься делом; впрочем, директор Управления по борьбе с терроризмом в подобных ситуациях разбирался хорошо и с советами не лез бы. Командиру отряда специального назначения на время подготовки и проведения операции даются властные полномочия. И как только их принял, он не подчиняется никому.

Майор ОМОНа подозвал к себе заместителя.

— Олег, сними с бойцов восемь бронежилетов, столько же масок и пистолетов.

— И отнесите, если это возможно, вон в ту машину, — добавил Николай, указывая рукой на микроавтобус. — Там вас правильно поймут. А мне нужно отдать последнее распоряжение.

— Не нравится он мне, — заметил заместитель, провожая глазами Кавлиса, и покачал головой. — Слишком самоуверенный.

— Черт его знает... — Себе Сунгуров врать не мог: майор спецназа внушал ему уважение.

* * *

Куренков нервничал. Некоторое беспокойство ощущалось и по ту сторону оцепления. Толпы людей, среди которых было немало журналистов, с беспокойством и нетерпением ожидали развязки. А она, судя по всему, должна была произойти скоро, очень скоро, об этом свидетельствовали частые передвижения высокого человека лет тридцати, который, по всей видимости, возглавил операцию по освобождению заложников. И еще микроавтобус, примостившийся у торца дома и окруженный нарядом милиции, куда трое боевиков ОМОНа отнесли кипу бронежилетов и баул. Что происходило внутри машины, никто из посторонних не видел: слишком плотно обступили ее милиционеры; зато сами работники милиции с нескрываемым любопытством смотрели, как облачаются в жилеты крепкие парни, тщательно проверяют оружие, освободив магазины от патронов, а затем собственноручно заряжая их. И ноль эмоций на лицах, которые вскоре скрылись под черными масками.

— Начнете, когда террорист подойдет к окну? — спросил Куренков у майора.

Николай отметил, что губы подполковника слегка «подморозило». Язык поворачивался быстрее, чем открывались губы. Нервничает.

— Ни в коем случае, — ответил Николай. — У окна террорист напряжен. В это время он угрожает заложнику, имитирует агрессию. То есть он готов к выстрелу. И любой шум — а мы будем шуметь — тотчас спровоцирует его. Поэтому я хочу скоординировать наши с вами действия. После того как отряд займет свои места в подъезде на втором и четвертом этажах, я дам вам команду, и вы в мегафон вызовите Спорышева на контакт. Скажете ему, что сын уже на пути сюда, скажем, через пять-семь минут он сможет увидеть его. Это обнадежит террориста, отвлечет, вызовет некую лихорадочность действий, что нам, собственно, и нужно. Когда он отойдет от окна, вы просто кивнете мне. Я буду наблюдать за вами из окна на втором этаже. Это и будет сигналом к началу штурма. Через пять минут мы займем свои места. Да, вот еще что. Вызовите «Скорую» и пожарных, пусть встанут в отдалении, чтобы не привлекать внимания Спорышева. Подъедут тихо, без «мигалок» и сирен. Лишние перемещения по двору запрещаю, все остаются на своих местах.

Подполковник с завистью смотрел на майора, удивляясь его хладнокровию. Самого Куренкова лихорадило от слов Кавлиса: «Я дам команду... через пять минут... кивнете... сигнал...»

Куренков вдруг поймал себя на мысли, что майор оттого так спокоен и уверен, что здесь не его родной город, в котором он работает и живет. Для него это отвлеченная материя; так же хирург смело режет плоть больного, потому что ему самому не больно, но тем самым он спасает человеку жизнь. А если бы майор жил и работал тут, смог бы он столь же хладнокровно действовать? Приближалось время штурма, однако скорость пугала: пять минут. Если бы что-то зависело от переговоров, подполковник вел бы их до изнеможения, оттягивая ту минуту, когда все средства, кроме силового акта, исчерпаны.

* * *

Журналист вдруг подался вперед и, рискуя выдавить глаз видоискателем, направил камеру в сторону микроавтобуса, окруженного милицией. Открытая дверца машины выпустила восемь рослых фигур в масках. По ходу выстраиваясь в цепочку, они быстро скрылись за углом здания.

— Пошли! — раздался чей-то голос в толпе. — Вон они!

Девушка из квартиры номер 19 на первом этаже, выходившей окнами на противоположную сторону, была предупреждена и держала окно открытым. Ремез стоял, прислонившись к стене и подставляя сцепленные руки товарищам. «Беркуты», опираясь на них, проворно проникали в квартиру. Девушка едва различимым шепотом здоровалась с каждым:

— Здравствуйте... здравствуйте... здравствуйте...

Ремез поднял руки, и его рывком втянули в комнату.

Все были обуты в кроссовки. Бесшумно, отмеряя по две ступеньки, бойцы достигли пролета между вторым и третьим этажом.

* * *

Спорышев уже ни в чем не отдавал себе отчета, ничего не боялся. Вернее, это слово не коснулось его воспаленного мозга. Им владело беспокойство: его требования не выполнят, сына не приведут.

А что дальше?

Он не знал и такой вопрос себе не задавал. Его состояние было схоже с прогулкой подлинной мрачной анфиладе: он открывал дверь за дверью и, пока не откроет следующую, не узнает, что там. Может, в его представлении коридор был бесконечным, с бесчисленными дверьми. И он открывает их, открывает... За одной дверью идет борьба двух человек — кажется, они душат друг друга, из-под койки торчат чьи-то ноги, слегка подрагивают; если нагнуться, можно увидеть человека, который своей позой напоминает автомеханика... нет, скорее всего, дояра... Его пальцы сжимают невидимые соски, тянут их, и ему на грудь и лицо падает молоко-вата. За другой дверью дремлющий охранник, еще одна дверь — и появляется огромная комната с декорациями улицы, забора, колючей проволоки.

Но вот странно... Двери в анфиладе были полупрозрачными; совсем непроницаемой оказалась дверь собственной квартиры, еще более беспросветной — дверь соседней квартиры. А когда он вошел в нее, оказалось, что внутри она выглядела абсолютно черной, наглухо закрытой. Но она открывается, он точно знал это. А вслед за ней еще и еще... Придется пройти через них.

Спорышев подвинул в центр комнаты стул и поставил на него девочку. Велел смотреть на него и не спускать глаз. Женщине, наоборот, запретил поднимать глаза. На мальчика, после того как связал его, не взглянул ни разу.

Он несколько раз подбегал к входной двери, в течение секунды-двух наблюдал за площадкой в дверной «глазок». Все было тихо. Его потревожили только один раз, когда убирали трупы с площадки. Он выстрелил в дверь и убежал в комнату, вернулся к окну с девочкой на руках. Делая ей больно, он закричал:

— Убирайтесь отсюда! Если еще раз услышу шум в коридоре... Слышите?! Я застрелю ребенка!

Девочка плакала. Ее плач услышали в подъезде.

Вернувшись в комнату, Спорышев снова поставил ее на стул и всякий раз, подходя к окну, брал ее на руки, прикрываясь.

Через открытое окно он услышал, как к нему по имени-отчеству обращается человек, который вел переговоры.

* * *

Куренков увидел в окне подъезда условный знак: Кавлис махнул ему рукой. А может, это был кто-то другой, поди узнай их: все почти одинакового роста, в масках. Он промочил горло минеральной водой и поднес мегафон ко рту:

— Валентин Михайлович! Это подполковник Куренков. Мне нужно поговорить с вами.

Через несколько секунд в окне показалась фигура Спорышева. Как и прежде, он стоял, прикрываясь девочкой.

— Вы привели моего сына? Я спрашиваю, вы привели моего сына?

— Как раз по этому поводу я и хотел поговорить с вами.

«Беркуты» в это время разделились на две группы: Кавлис, Михайлин, Зенин и Сапрыкин остались на месте, остальные уже смело, не боясь того, что террорист может наблюдать через дверной «глазок», поднялись пролетом выше. Ремез занял передовую позицию, держа пистолет у правого плеча стволом вверх. От дыхания маска у рта и носа покрылась мелкими каплями влаги.

— Валентин Михайлович, как я и обещал, инспекторы навигационной службы доставили вашего сына на берег. Сейчас он на пути сюда. Через пять-семь минут вы увидите его. Вы поняли?

Спорышев достаточно рискованно подставился, глядя вниз. Девочка на несколько мгновений перестала служить ему прикрытием, и, если бы в здании напротив сейчас находился опытный снайпер, он без труда мог бы снять Спорышева.

— Да-да, — торопливо проговорил он и занял прежнее положение. — Но я буду ждать ровно семь минут, не больше. Потом, — он демонстративно прижал к виску девочки ствол пистолета, — потом, если его не будет через семь минут, я застрелю ее.

— Пожалуйста, успокойтесь. Времени осталось уже меньше. У меня все.

Может, Куренкову показалось, но он заметил, как дрожит голова Спорышева. Да, несомненно, тот предвкушал встречу с сыном и должен был на некоторое время расслабиться. Пожалуй, Кавлис был прав: нельзя было начинать штурм, когда якобы отвлеченный переговорами террорист мог в любой миг убить заложника, тем паче что он демонстрировал свою готовность.

Куренков несколько отвлекся и даже пропустил тот момент, когда Спорышев скрылся из виду.

«Ну вот и все...» — подумал он, закрывая глаза и подавая условный знак.

Кавлис поймал движение головы подполковника, и в звенящей пустоте подъезда раздался его тихий голос:

— Давай, Леша.

Кое-кто из зевак, стоявших за оцеплением, уже некоторое время наблюдал за передвижениями в подъезде. В полутьме через немытые стекла мелькали смутные тени, а одна отчетливо обозначилась в середине окна. После коротких переговоров подполковника с террористом она исчезла. Самый наблюдательный мог заметить, что предшествовал этому знак подполковника. Но таких было мало, разве что пара-тройка журналистов связали между собой эти два момента. Тем не менее над толпой повисла напряженная тишина. Всех охватила смутная тревога в ожидании скорой развязки. Первым это почувствовал Куренков, который с бьющимся сердцем ожидал выстрела.

Ремез занял место на верхнем пролете: если бы он стоял снизу, ему пришлось бы разбегаться для удара и тратить драгоценные мгновения. А так он просто сбежал по ступеням и с ходу сильно ударил ногой чуть пониже замка. И сразу же отступил в сторону, давая возможность Михаилу Зенину первым ворваться в квартиру. Вслед за ним, держа пистолет на уровне глаз, последовал Кавлис. За ними — пара с верхнего пролета.

Едва ступив за порог, Зенин разрядил половину обоймы, стреляя в пол и громко крича:

— Бросай оружие! На пол!

Ремез добавил шума в коридоре, быстро нажимая на курок. Пару выстрелов сделал Кавлис.

Зенин, уступая ему дорогу, продолжал выкрикивать команды и еще дважды выстрелил. Михайлин с Сапрыкиным вплотную двигались за командиром, но не стесняли его движений. Однако все вместе они выглядели единой устрашающей массой, парализующей сопротивление террориста.

Николай уже миновал прихожую и находился сейчас как раз под аркой большой комнаты. Натренированный взгляд вобрал картину целиком, он уже видел главное действующее лицо этой драмы, видел пистолет в его руке и женщину со связанными руками за спиной. Она сидела в центре дивана с широко раскрытыми глазами. Чуть поодаль — мальчик лет восьми. Его рот, так же как и у женщины, был заклеен полоской лейкопластыря. А вот и девочка, которой во время переговоров прикрывался псих.

* * *

Куренков оцепенел, когда услышал вместе с предостерегающими криками, доносившимися через открытую дверь подъезда и окно на третьем этаже, громкие хлопки выстрелов. Это вызвало у него своеобразную реакцию: подполковник невольно склонил голову к плечу, будто так слушать было удобнее.

Выстрелы и громкие команды вперемежку с грязной бранью слились воедино. Куренков ожидал услышать два, максимум три выстрела, а тут разворачивались крупномасштабные боевые действия, словно террористов было по меньшей мере десяток. И сердце, вдруг замершее в груди, подсказало, что зря он согласился на проведение операции отрядом майора Кавлиса. Прошло всего две-три секунды с начала штурма, а пуль было выпущено столько, что ими можно было изрешетить и террориста, и заложников, и всех омоновцев, которые тоже застыли, не смея шелохнуться. Куда, вернее, во что они там стреляют?! Куренков невольно шагнул к подъезду, бросив взгляд на «Скорую», стоявшую на углу.

* * *

Девочка находилась почти рядом с террористом, она стояла на стуле в шаге от него, причем на линии огня. А псих от грохота выстрелов присел и снова невольно прикрылся девочкой. Руки его находились на уровне висков, в сумасшедших глазах нездоровый блеск, отчаяние, испуг. Пистолет в его руке перемещался вперед и влево, к голове девочки.

Из-за спины Кавлиса к женщине метнулся Михайлин, Сапрыкин — к мальчику. Зенин выстрелил еще два раза. Но командир не стоял на месте — это время замерло. Поднимая пистолет высоко над головой, Кавлис сверху вниз произвел четыре быстрых выстрела. И, перемещая девочку за свою фигуру в руки Зенина, нажал на спусковой крючок еще раз. Затем быстро перехватил руку террориста, отводя пистолет в сторону и вверх.

Но Спорышев был уже мертв. Из пяти пуль, выпущенных из «ТТ», все попали в цель. Две в лицо — в область правого глаза и подбородка, остальные в шею и в верхнюю часть груди. Кровь, уже начавшая заливать его лицо, внезапно прекратила пульсировать в ранах и застыла темно-красными, почти черными буграми.

Кавлис взял из мертвых рук Спорышева крупнокалиберный «ДОГ». Да, натворил дел псих.

Михайлин и Сапрыкин, прикрывая своими телами заложников, повернули головы в сторону командира. Кавлис молча подал им знак и подошел к открытому окну.

Во дворе стояла гробовая тишина. Николай отыскал глазами Куренкова и показал ему большой палец.

Подполковник обмяк, потом удивленно обернулся: кто-то из толпы захлопал в ладоши. Его поддержал еще кто-то, еще... «Господи, — подумал Куренков, — неужели начали приобщаться к цивилизованному миру?..»

А толпа ждала парней в масках. Сотни глаз смотрели на дверь подъезда. Милиция в оцеплении едва сдерживала напор. Однако «беркуты» вышли также, как и вошли, через окно квартиры номер 19 на первом этаже. И каждый слышал трепещущий голос девушки:

— До свидания... до свидания...

Ей казалось, что все это происходит не с ней, что ее квартирой, как проходным двором, воспользовались привидения: никто не ответил на приветствия, никто и не попрощался. Но говорить они умели, и еще как! Ее уши до сих пор полыхали огнем, а зарделись они, как только на весь подъезд раздался трехэтажный мат «привидений».

Кавлис стащил с себя маску и бронежилет, бросил на сиденье пистолет.

— Пойду договорюсь насчет самолета. А вы, братцы, езжайте за вещами.

Водитель микроавтобуса, которого Ремез с большим трудом «зафрахтовал» на час-полтора, словно воды в рот набрал. Он не проронил ни слова до самого дома Алексея. Лишь когда они выходили, он протянул Ремезу деньги.

— Я не возьму. Я же не знал...

— Бери, бери, отец, ты же время потратил.

33

Рейс самолета Новоград — Самарканд задерживался на сорок минут. «Беркуты» уже прошли таможенный терминал и терпеливо смотрели, как заправляют «Ту-154». Кавлис воспользовался своим удостоверением и вышел в зал. Аксенов махнул ему рукой: я здесь. Рядом с ним стоял подполковник Куренков.

— Договорились, Евгений Петрович? Осоргину вы позвоните через три часа. У вас есть причина: рейс в самом деле задержали.

— Не беспокойтесь, все сделаю. Значит, ваша база находится в Самарканде? Рядом с «горячими точками»? Ну, — подполковник протянул Николаю руку, — еще раз спасибо, приятного полета и... что еще? Вроде все. Дима, тебя я подожду в машине.

Куренков зашагал к выходу из аэровокзала. Аксенов молчал. Кавлис смотрел на него с грустной улыбкой.

— О чем задумался, Дима?

— А не обидишься?

— Времени нет обижаться. Говори.

— Как ни странно, думаю о налетчиках, которые посетили нашу «Радугу». Если бы я тебя не знал, заподозрил бы твою бригаду стопроцентно.

— Действительно похоже?

— За исключением одного.

— Это которого же, меня? — Николай продолжал улыбаться.

— Я не личность имею в виду. «Мои» не произвели ни одного выстрела, когда «работали», — так сказала мне одна симпатичная девочка; вы же, наоборот, наделали столько шума, что весь город на уши поставили. И не только. Теперь поползут слухи-вопросы: кто такие? откуда? что за таинственное подразделение? Наш город не очень большой, не «миллионник», конечно, но разговоров будет предостаточно.

— Тебя это не устраивает? — спросил Николай.

— Коль, ну распирает ведь рассказать, что это сделал мой братан, понимаешь? А я даже своей Наташке открыться не могу: через день все будут знать. Тебе самому-то не тяжело от этого?

Кавлис рассмеялся. Аксенов не поддержал его.

— А про меня никто никогда никаких слухов не распустит... — вздохнул он. — Понимаешь, тут есть какая-то несправедливость. Закрытое слушание дела «Народ против Аксенова».

С таможенного терминала, привлекая внимание Кавлиса, махал рукой офицер.

— Ладно, Николай, иди. Хотя постой... — Аксенов опустил глаза, но тут же снова поднял их. — Хочу тебя спросить вот о чем: не жалко было убивать того парня, Спорышева? Я понимаю, вопрос провокационный, но уж очень хочется получить и на него ответ.

— А ты как думаешь?

Аксенов пожал плечами:

— Не знаю... На твоем месте я бы ответил, что привык.

Николай покачал головой:

— К этому нельзя привыкнуть. Хотя на твой вопрос отвечу, потому что задаю его всякий раз, когда... Одним словом, не жалко, но больно. Прибавь к этому чуточку тоски, усталости — и ты поймешь мое состояние.

Аксенов несколько секунд молчал. Когда он поднял глаза, в них было все перечисленное Николаем — боль, тоска, усталость: так он переживал за брата. И страшно то, что связаны эти чувства были со словом «смерть». Лучше бы он не спрашивал его ни о чем.

Аксенов протянул Николаю руку:

— Удачи тебе и... я всегда рад тебя видеть, честное слово.

Братья обнялись. Следователь, пряча глаза, отчаянно ругал себя за излишнюю сентиментальность.

Он еще долго стоял в здании выдачи багажа, откуда хорошо просматривалось летное поле. Лишь когда лайнер оторвал шасси от бетона, Аксенов вышел на привокзальную площадь. И снова посмотрел вслед набирающему высоту самолету.

«Удачи... И — возвращайся. Все возвращайтесь».

* * *

Куренков педантично выдержал намеченный срок и набрал номер Осоргина.

— Вадим Романович? Снова Куренков беспокоит. Как вы просили, докладываю: майор Кавлис и с ним восемь человек лично мною посажены на борт самолета. Докладываю с опозданием, так как рейс задержали по техническим причинам.

Наступила непродолжительная пауза.

— Сколько человек сели на борт, вы говорите? — спросил Осоргин.

— Вместе с Кавлисом девять.

— Так-так... А каким рейсом они полетели?

— Новоград — Самарканд, — немного удивленно ответил Куренков. — Что-нибудь не так, Вадим Романович?

— Да нет, все просто чудесно. Спасибо вам большое. И следователю прокуратуры передайте мою благодарность. Кстати, они с Кавлисом в дружеских отношениях?

— Двоюродные братья.

— Н-да... Еще раз спасибо.

«Чудак-человек, — подумал Куренков, вешая трубку. — Так благодарить за какой-то пустяк».

Часть II

Глава 1

34

Узбекистан, Сурхандарьинский район

Кавлис не сразу узнал Евсея Кришталя. Вернее, не узнал его совсем. У тучного человека, который смотрел на него через темные стекла очков, не было ничего схожего с респектабельным евреем, который рассказал Николаю удивительную историю о том, как Остап Шор отомстил за своего брата Натана Фиолетова. Перед Кавлисом стоял скорее араб, чем еврей. В пробковом шлеме, шортах цвета хаки, рубашке с коротким рукавом и цветастым шейным платком. — Здравствуйте, молодой человек! — Евсей протянул загорелую волосатую руку. — Если честно, рад вас видеть. Вы своим заказом, в котором я вынужден был принять личное участие, вытащили меня в прекрасные места. Не знал, что Узбекистан так красив. А как дышится! Легко, без присвиста. Не то что на острове Малый Таймыр. Смотрите, какое чистое небо! На солнце ни одного пятна. Вы заметили, что я даже не спросил вас, привезли вы оставшуюся часть денег или нет? Напрасно. Я был готов простить вам ту сумму, но вдруг вспомнил, что я махровый жид. Хотите посмотреть на товар?

Жизнерадостный Кришталь не дал Кавлису сказать ни слова и потащил его к открытому джипу.

— Здесь, друг мой, можно открыто кричать на любую тему. Смотрите. — Евсей отбросил парусиновую накидку. На сиденье и между задними и передними креслами вповалку лежало оружие: пистолеты-пулеметы «бизон», снайперские винтовки, реактивный пехотный огнемет «шмель», гранатометы, пистолеты, в которых Кавлис без труда узнал грозную «гюрзу» и совершенно новые автоматические писгалеты «чи-зет 97 В» довольно крупного калибра — 11,4 миллиметра.

— Ну разве я был не прав, когда говорил вам, что любое затеянное дело может осуществиться всерьез только тогда, когда в составе исполнителей есть хоть один еврей! — Евсей поманил Николая пальцем.

Патроны и гранаты были упакованы в стандартные зеленые ящики. Евсей открыл один из них и вынул довольно странное приспособление.

— Это от меня лично, причем бесплатно. Четырехзарядная наствольная насадка для залповой стрельбы. — Евсей поднял указательный палец и многозначительно добавил: — Новинка. Объясняю. Наворачиваете насадку на ствол автомата, в каждый из четырех стволов закладываете по маленькой гранате со слезоточивым газом и стреляете холостым патроном. Гранаты вылетают и срабатывают на расстоянии тридцать метров — это учтите.

— Спасибо, хотя вряд ли она нам пригодится. — Кавлис улыбнулся. — Совсем недавно я слышал об этой насадке. С ее помощью один ваш друг хотел ограбить налоговую полицию.

— Запомните, молодой человек, — нравоучительно произнес еврей, — у Евсея Кришталя никогда не было и не будет друзей, только знакомые, хорошие знакомые и не очень хорошие знакомые. Так вот, все три эти категории никогда не станут грабить налоговую полицию; и в налоговой полиции у меня никогда не будет хороших знакомых. Вы думаете, я настолько богат, чтобы мной заинтересовался налоговый полисмен? Фи! Это сегодня я богат, а завтра, если я заплачу налоги от продажи оружия, буду беднее дехканина. На мне останутся только лапти из высокопрочной непромокаемой лозы, которые мне уже давно плетут «органы». И вот тут-то все мои знакомые и не устроят мне бурную овацию. Это я в приличном костюме от Зямы Аграновича фигура, а если меня раздеть, я дерьмо. Помните старый одесский анекдот, который кончается красивой фразой: «Кепку будете мерить?» Так вот я вас спрошу: «Вы довольны заказом?»

— Вполне. Помнится, в Новограде вы упомянули, что можете доставить товар в любую точку даже Таджикистана.

— И я не отказываюсь от своих слов. Могу добавить и другое слово, хотя страшно ненавижу его: схвачено. У меня все схвачено.

— А дважды сумеете?

На лице Евсея проскользнуло удивление.

— Не понял... Что — дважды доставить в Таджикистан?

— Да, сначала в одно место, потом в другое.

— Вы разоритесь на моих счетах, молодой человек. Однако мне стало любопытно, поговорим на эту тему. Итак?..

35

Таджикистан, юго-западный приграничный район — Облейте его водой... А теперь в клетку его! И снова удары струн тамбура, бьющие, как плеть, по кровоточащей душе; снова нескончаемый заунывный голос, терзающий сердце:

Умирая, не жалею об ушедшей жизни,

Жаль, что рука моя не удержит подол твой...

«Безари, сволочь...»

Отряд Расмона в течение двух дней проделал большой путь, удаляясь от места прежнего базирования на юго-запад. Они не торопились, подолгу останавливаясь в кишлаках, пока не добрались до конечной цели — брошенного кишлака Умуджкант в нескольких километрах от границы с Афганистаном.

Этот поселок с полуразрушенной крепостью на окраине в свое время был базовым лагерем Безари, именно здесь настигли его воины Черного Назира. Сам Расмон с тяжелым сердцем выбрал это место для временного бивака, поскольку здесь была налажена надежная тропа в Афганистан и тут же предстояло провести выгодную сделку — получить из-за границы оружие и взять большой груз опия. Потом, оставляя по правую руку Шаартуз, через Термез переправить опий в Туркмению, оттуда в ставший ненавистным Казахстан, отделивший плотным кольцом несколько бывших союзных республик от России.

Последний раз Безари получил крупную партию автоматических карабинов «узи», стреляющих девятимиллиметровыми пистолетными пулями. Несмотря на увеличенные размеры — длина карабина составляет восемьдесят сантиметров, а вес около четырех килограммов, — они пользовались большим успехом в криминальных структурах. И Безари получил выгодный заказ. Тем же структурам предназначался и опий. Почти все бойцы его отряда были вооружены израильскими «узи».

Пожалуй, он появился в Умуджканте слишком рано, товар придет только через десять дней, но Безари решил сменить место базирования по причине недовольства Юсупа и других полевых командиров. Прямых угроз в свой адрес он пока не получал. Через месяц-два никто не вспомнит убитого судью, так или иначе замешанного в деле Черного Назира и взявшего на себя ответственность судить его. Нет, родственники Кори-Исмата не погибли от руки Орешина, однако факт то, что от рук пришлых погибли таджики. Были и другие судьи, так же ревностно относящиеся к шариатскому правосудию, и все же Безари выбрал именно его. Выбрал давно, спустя год после того, как залечил раны и отлежался, собрал новый отряд уже не из таджиков, а из пришлых; за таджиков-воинов приходилось платить слишком высокую цену, идти на конфликт с другими полевыми командирами. В его отряде было только двенадцать коренных таджиков. Если раньше Безари был непримиримым по идейным соображениям, то сейчас стал обыкновенным разбойником, возглавив банду головорезов из-за границы. Приблизительно так убежденный вор становится коммерсантом.

Однако идеологическая непримиримость все еще крепко сидела в Безари. Он также отвергал телевидение, прессу, телефон, радиосвязь, хотя последняя все же бередила голову полевого командира, склоняя к нарушению устоев некоего духовного анахронизма. Внутренняя борьба шла с переменным успехом, радиостанциями он пока так и не обзавелся. А вот его полевой собрат Юсуп уже нарушает тишину эфира гортанным голосом.

В кишлаке давно никто не жил, кроме глубокого старика табиба, лечившего раньше душевнобольных, и его уже престарелой дочери Рахимы; младшая дочь Айша умерла в девятый месяц солнечного календаря в прошлом году. Они были отрезаны от мира — ни телевизора, ни приемника, ни газет. Варили маш и джугару, жили в своем прежнем доме, хотя самый большой и богатый дом в кишлаке, как и все остальные, был свободен. В основном постройки были сделаны из глины с примесью алебастра. Месяц назад сильным ветром порвало провода, соединяющие линию высокого напряжения с поселковой подстанцией. Табиб смотал оборванные провода и сложил их возле подстанции.

— Здравствуй, старик! — Безари остановился в середине единственной улицы поселка, поджидая спешившего к нему навстречу табиба. — Я привез тебе последнего пациента. Вечером придешь, взглянешь на него. Мне интересно знать, что ты скажешь.

Аксакал был туговат на ухо и ничего не понял из слов гостя, однако надеялся, что несколько дней его желудок порадуется мясной пище, нёбо вспомнит давно забытый вкус сахара.

Он закивал, а Безари подумал, как можно выжить, будучи отрезанным от мира сего, имея только мотыги и неприкосновенный запас семян. Изредка в село заглядывали пограничники, угощая старика сигаретами. Тот не отказывался, складывая их в коробку. Лучше бы принесли консервы или сахара.

— Заодно накормим тебя, — уже громче возвестил Расмон.

На этот раз аксакал понял его. Он улыбнулся, выставив единственный зуб:

— Да возблагодарит тебя Аллах за доброту твою.

Пленнику дали размять ноги и спину, позволили сделать глоток воды, проглотить кусок лепешки.

— В клетку!

Вскоре оказалось, что клетку поставили слишком близко к дому, благодатная тень постепенно накрыла пленника, давая ему временную передышку. Безари, исправив ошибку, решил поговорить с пленником.

— За все время я не услышал от тебя ни слова. Может, ты разучился разговаривать? Так залай!

Он засмеялся. Такие разговоры приносили ему удовлетворение. Ему нравилось повторять одни и те же фразы, они добавляли изрядную порцию соли к исступленному состоянию пленника.

— Твой самый молодой товарищ погиб в невероятных мучениях, Назир. Я говорил тебе, что ему перерезали горло? А вот про свою жену ты так и не узнал до конца. И я не скажу тебе, как она умерла. Попробуй сам догадаться, что сделали с ней мои люди, когда она приласкала каждого. Не забывай ее ни на минуту, Назир, ведь она постоянно повторяла твое имя.

Орешин снова плюнул в Безари сквозь прутья решетки.

— Ты еще можешь плеваться? Хорошо, я прикажу, чтобы тебе сегодня больше не давали воды.

И снова солнце. Оно сжигает незащищенное тело, покрывая его гноящимися пузырями. Мухи тучами садятся на раны и причиняют невыносимые страдания. Они откладывают яйца, и вскоре в гноящейся слизи начали копошиться черви.

Орешин, делая невероятные усилия, терся спиной о прутья решетки, счищая с себя мерзкие кучи червей, и ждал вечера, прохладной ночи, с приходом которой начнут зарубцовываться раны, покрываясь ломкой коркой. А когда в полдень его выведут из клетки и он наконец-то распрямит спину, тонкая корка, сквозь которую сочится сукровица, снова лопнет. И вновь полчища мух облепят его...

«И я не скажу тебе, как она умерла».

«Аня, что же они сделали с тобой?..»

Пленник часто напрягал слух: слышался детский голос, который звал его.

«Вовка?..»

Он хочет позвать его, но боится. Губы вытягиваются, кажется, что тут же удлиняется и лицо, превращаясь в собачью морду.

Два человека. Один — жертва, второй — умелый палач. Пытка, которую не в силах выдержать ни один человек. Не очень долгое истязание так или иначе приведет к сумасшествию.

«Папа!»

«Безари, сволочь...»

* * *

Ночь. Тишина. Игорь Орешин делает то, в чем был уверен Безари Расмон с самого начала: он сдерживает дыхание, чтобы умереть. Сдерживает до тех пор, пока глаза не начинают кровоточить. Но в конце концов из глаз льются слезы, а горло с жадностью хватает прохладный ночной воздух. Человеческое существо не в силах проститься с душой без подручных средств.

Игорь напирает головой на прутья решетки, желание одно — сломать себе шею или протиснуть сквозь прутья голову и прекратить доступ кислорода к легким.

А если бы руки не были связаны за спиной? Смог бы он задушить себя?

Представил и это. Руки плотно обхватывают горло, давят на него... Результат тот же: глаза начинают кровоточить и вскоре из них текут слезы.

Орешин здесь для того, чтобы умереть, чтобы спасти семью. Последнего он не сделал, первое зависит не от него. Он не рассчитывал на быструю смерть, шел на нее без страха и колебания. Но попал в ад. Его страдания кажутся нескончаемыми, Безари видится самим дьяволом. Он открывает уста пленника и заставляет признаться в слабости. Нет больше человека по имени Игорь Орешин и никогда не было. Даже представить трудно себя среди товарищей по оружию, которые всего десять дней назад почитали тебя. И не приносит облегчения мысль, что любой на его месте сломался бы, каким бы сильным характером ни обладал. А как же другие, кто годами находится в плену? «Не знаю... Может, я давно надломлен, с тех самых пор, как стал проклинать свою работу...»

Он проиграл. И неважно, давно ли, недавно, поражение с измученным ликом жены укоризненно смотрит на него из темноты, повторяя его имя детским голосом:

«Игорь... Игорь...»

И насмешливым голосом Расмона:

«Папа! Папа!»

«Безари, сволочь...»

Вдруг на него накатила волна энергии, ненависть зашипела в приоткрытых губах:

— Безари! Я не умру! Я буду жить! Я...

В ответ ненавистный хохот, издевательства, звук тамбура, заунывный голос:

Моя светлая любовь, не открывай мне уста, не надо! Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.

«Безари, сволочь!..»

Глава 2

36

В гостиной довольно большого дома Мирзы Назруллы был накрыт дастархан. Хозяин с двояким чувством приветствовал нежданных гостей. Пока он не спрашивал о цели их визита — вначале угощение, хотя догадывался, зачем пожаловали русские братья. Поэтому в общих разговорах о здоровье родственников он с мудростью восточного человека не спросил об Орешине.

Хозяин с благодарностью принял подарки, одобрительно поцокал языком, увидев банку с цейлонским чаем.

— Угощайтесь, угощайтесь, гости дорогие, — то и дело повторял Мирза. — Скоро подадут плов.

На мужской половине двора разделывали барана, в большом котле закипала вода. Мирза не мог, как в старые времена, встретить гостей богатым столом, выбрать лучшего барана: сейчас любой баран был лучшим, каждый кусок мяса — желанным.

Кавлис надолго задержал взгляд на потускневших глазах хозяина. Последний раз он видел Мирзу два года назад. Сейчас семья Назруллы так же бедствовала, похоже, ничего не изменилось ни в лучшую, ни в худшую сторону, только взгляд хозяина стал более унылым.

После обеда Николай и Мирза уединились на террасе. Гость, не прибегая к дипломатии, в упор спросил:

— Поможешь, Мирза?

Взгляд Назруллы стал совсем безрадостным.

— Коля... Как хозяин я не имею права говорить тебе этих слов, но как глава семьи, в которой семеро детей, обязан. Не обижайся, но, принимая тебя и твоих друзей в своем доме, я рискую быть изгнанным из страны. И согласно нашим законам лишаюсь права убежища в другой мусульманской стране. Самое легкое наказание. Значит, искать прибежища в России. У меня родственники стали беженцами, о трех из них я не получал известий больше года. Может, их уже нет в живых. Здесь полно таджиков, которые скажут: «Мертвец не стоит того, чтобы над ним рыдали», но я не из таких.

Мирза немного помолчал.

— Раньше, Коля, я помог бы тебе по идейным соображениям, сейчас откажусь даже за деньги. Вот тебе результат двух лет: я опустился. Меня, как многих бедствующих таджиков, тянет сесть в поезд, где каждый вагон вмещает пассажиров в пять-шесть раз больше положенного, припрятать лепешки гашиша, трястись от страха при таможенном досмотре, провезти наркотик в Россию, вернуться домой с деньгами. И стараться не думать, что в чью-то семью с приторным запахом гашиша вползает беда, не оправдываться перед самим собой, что твои дети и старые родители некоторое время будут нормально питаться.

Кавлис понял, что основная мысль Мирзы держится на слове «совесть». Поспорить с совестью, сделать шаг и перейти грань. Потом еще один шаг, еще, и совесть надолго затихнет.

Между тем Назрулла продолжал:

— Меня часто посещают подобные мысли. Иногда я смотрю на своих детей и вижу в них как бы прикрытие: едет в поезде, где каждый второй везет наркотик, большая семья; смрад немытых тел заставляет натренированных на наркотик собак воротить нос, баулы с грязным тряпьем кишат паразитами. Одна собака в такой обстановке в силах обработать только десятую часть пассажиров, она устает, путается, повизгивая, поворачивается в сторону выхода. Один шанс из десяти... Понимаешь, Коля, я уже разрабатываю план. В жизни моей семьи не видно просвета. И никто не сможет помочь: ни ты, ни Безари, ни Юсуп, ни кто-либо другой. И я сам. Где-то слышал, что несколько семей собрались вместе на просторном дворе и выпили яд, все — женщины, старики, дети. Я не вправе осуждать их, может, они приняли верное решение.

— Почему ты так считаешь? — спросил Николай.

— Потому что из жизни ушли все. Никто не отказался принять яд. — Мирза внезапно переменил тему: — Я знаю, ты ищешь Безари.

— Да.

Назрулла, невесело усмехнувшись, покачал головой:

— В его отряде полторы сотни человек. А сколько у тебя? Все, кого я вижу? Ты отменный воин, Коля, но гоняться за Безари по горам с отрядом в десять человек неразумно.

— Ты знаешь, где он?

Мирза, наклонив голову, раздельно произнес:

— Знаю. Там, где вы его упустили. Там, где вы сложите головы.

— Значит, он в Умуджканте?

— Да. Одной ногой он уже в Афганистане. Безари не станет связываться с вами, он умный воин. И если он ушел от вас один раз, уйдет и второй. Но сейчас с Орешиным: по большому счету Безари получил, что хотел. Он посмотрит, как вы гоняетесь за собственным хвостом, посмеется и отдаст вам то, за чем вы пришли: труп Орешина. Он подбросит его вам, и для Безари это будет сладкое возмездие. Он разобьет вас, не вступая в бой. А когда вы уйдете, он снова займется своим промыслом. Вы уничтожили тогда его банду, дело Безари рассматривал судья Кори-Исмат. Безари — глава братства, его окружение в суде называлось Обществом. Кори-Исмат постановил: Общество не распускать, а лишь временно прекратить его действия; Общество возвращается к своей деятельности в зависимости от обстоятельств, имеет право привлекать в свой состав кого сочтет нужным.

Из сказанного Мирзой Николай многого не понял.

— К чему ты это сказал? — спросил он.

— К тому, что судья, пока Безари залечивал раны, спас его организацию. А сам Безари несколько дней назад «отблагодарил» судью. Кори мертв, так же как и его жена, шестеро дочерей, племянник. Большой дом Кори сгорел дотла. Похоже, судья вместо постановления когда-то подписал свой смертный приговор. Во времена правления эмира тех, кто требовал реформ, называли кафирами, неверными, сейчас это слово не в ходу, чаще приходится слышать: реформисты, реакционеры, непримиримые... Даже из этих слов можно проследить направление некоторых умов на запад и северо-запад, а это противоречит нашей религии и законам.

— И все же я никак не пойму, что ты хочешь сказать, Мирза.

Хозяин дома развел руками и поднял глаза к небу, сетуя на недотепу-слушателя или на свое мастерство рассказчика.

— Ты плохо слушал. Мысли твои заняты совсем другим, — изрек он. — После убийства судьи Безари перестал считаться главой братства, его организация прекратила свою деятельность. Он стал более свободным и намного опаснее, чем прежде; и его не станут преследовать за убийство судьи. А когда он разделается с вами, пришлыми, тем более. Про меня и говорить нечего. В случае удачи Безари, в которой я не сомневаюсь, он станет настоящим героем в нашем краю.

— Однако мы уже здесь, Мирза.

Хозяин долго смотрел на гостя.

— Вот это меня и беспокоит.

— Скажи, где нам найти проводника? — настаивал майор спецназа.

— Скажу. Но проводнику жить здесь. Безари узнает о вашем прибытии быстрее, чем вы доберетесь до места. Или Юсуп. Ты ведь не рассчитываешь на помощь русских военных в Таджикистане?

Кавлис покачал головой. Да и контингент далеко, на севере республики и на границах с Узбекистаном. На юге обстановка была более-менее благополучной.

— Я рассчитывал на тебя, Мирза.

Назрулла повторил жест гостя.

— Ты поступил опрометчиво.

— Может быть...

И до сегодняшнего дня связь между некоторыми высокогорными районами Таджикистана, кишлаками часто поддерживается только по вьючным или пешеходным тропам. Были случаи, когда по таким дорогам уходили люди и назад не возвращались, причем местные: таджики, узбеки, горные иранцы, туркмены, арабы... А вот Ремез, выросший в Алтае, два года назад прошел с небольшим отрядом короткой дорогой, а возвратился длинной. Мирза не знал этого. И никто в кишлаке не знал. К руслу высохшей реки, которое уже много веков называется ущельем, отряд прибыл на вертолете, и два дня спустя та же крылатая машина встретила их на выходе у перевала. Ремез сообщил тогда, что по-настоящему опасных мест на пути всего четыре. Он справился со своей задачей, и сейчас вся надежда на него.

Собственно, разведка пешеходных троп была инициативой Орешина. Он не любил сидеть сложа руки и не давал бездействовать бойцам. Из стратегических соображений по приказу командования операция откладывалась на пять суток, чем Орешин и воспользовался.

* * *

...Николай неторопливо закурил сигарету, обгоревшую спичку положил в коробок.

— Скажи мне, Мирза, если Юсуп Худойкулов узнает о нашем прибытии, он будет действовать самостоятельно? Или известит об этом Безари?

— Только самостоятельно. По численности его отряд не уступает отряду Безари.

— Это я и хотел услышать. Как можно добраться отсюда до Умуджканта? Насколько я знаю, существуют только две дороги — через ущелье и перевал.

— Да, это самые короткие пути. Можно еще вкруговую, на машинах, но это опасно, весь транспорт досматривается на блокпостах. Если не наткнешься на наши посты, то на свои, российские, которых в приграничных зонах множество, нарвешься точно. И еще неизвестно, что хуже. Ваше мероприятие закончится в самом начале.

— Хорошо, третий вариант отбрасываем. Теперь допустим, что ты знаешь, какой дорогой поведет нас проводник, и сообщишь об этом Юсупу. Что сделает полевой командир Худойкулов?

— Естественно, он настигнет вас. Во что бы то ни стало он постарается опередить Безари, зная малочисленность твоей команды и нелегальность действий.

— Сколько времени потребуется Юсупу, чтобы догнать нас?

— Он не будет мешкать. Хотя... — Мирза запнулся на полуслове. — Кажется, я начинаю понимать тебя, Коля. Мне, чтобы добраться до Юсупа, потребуется время, как минимум сутки. А вы...

— А мы пойдем другой дорогой, более длинной. Заставить проводника изменить маршрут нетрудно. И в этом случае тебе и твоей семье ничто не грозит: ты своевременно оповестил Юсупа о нашем появлении. На его месте я бы разбил отряд на две части и зажал нас в тиски, не давая возможности уйти ни назад ни вперед. Пока один отряд выходит на нас спереди, второй придерживается определенного графика, то есть до поры до времени бездействует. Это наш выигрыш во времени. Мы будем продолжать движение. А когда оба отряда встретятся и станут соображать, что же произошло, мы к тому моменту многое сумеем сделать. Юсуп поймет, что мы изменили маршрут, бросится вдогонку по другой дороге, а мы будем отступать по той, что к тому времени покинет Юсуп.

Назрулла одобрительно поцокал языком.

— Толково. Значит, на самом деле вы пойдете длинной дорогой? — Он задумался. — А что, если сказать Юсупу, что вы пошли коротким путем?

— Он может не поверить тебе, заподозрить измену, блокирует оба пути, и мы окажемся в ловушке.

— Погоди, погоди... — Мирза задумался. — Ты хочешь сказать...

— Да, Мирза, ты прав. Юсуп не дурак, он перекроет дорогу, которую называют длинной, а мы пойдем коротким путем. В этом случае мы выиграем двое суток. От тебя, Мирза, нам потребуется человек, который хотя бы в начале ложного пути оставит следы, указывающие на присутствие нашего отряда. Тогда сомнения Юсупа, если они у него возникнут, исчезнут.

— Почему только в самом начале? — удивился таджик.

— Чтобы позднее тебя не заподозрили в измене. Впоследствии для Юсупа станет очевидным, что мы действительно некоторое время шли той дорогой, но потом вернулись, изменив маршрут.

Мирза в очередной раз одобрил план гостя.

— Что ж, неплохо, — произнес он. — В таком случае я охотно помогу тебе. Вторым человеком я поставлю своего старшего сына. Он оставит следы от костра, остатки еды и прочее.

Николай, поблагодарив хозяина, добавил:

— Не забудь, Мирза, он должен вернуться до того, как на дорогу ступит один из отрядов Юсупа.

— Да, да, это я понимаю.

* * *

Коренастого таджика лет сорока Мирза представил как Донабая Туробова.

— Отлично знает горы. — Мирза повеселел. Главный подарок русских — тульскую винтовку с оптикой — он держал как бы заслуженно, безбоязненно, и мог прямо сказать о подношении Юсупу. До Безари далеко, а оповестить о появлении русских, обязан был без промедления. И деньги принял от Николая, как не принять? Во время разговора постоянно проскальзывало слово «время» — опередить, успеть, вернуться. Иначе он не стал бы строить планов с провозом гашиша на территорию России и на детей не опустилась бы тень мрачного слова «прикрытие».

Донабай оказался угрюмым, молчаливым человеком. На все вопросы Кавлиса отвечал коротко, иногда не открывая рта — кивок или мотание головой. Однако в конце разговора проговорил:

— В наших краях лучше брать в дорогу побольше воды, чем оружия.

Действительно, лето в этом году выдалось необычно жарким и засушливым даже для Таджикистана. Остро чувствовалась нехватка воды, население вспоминало старые поговорки: «Если землю напоить водой, на ней из дышла вырастет арба», «Не спрашивай, сколько у меня земли, спроси, сколько у меня воды». Без воды в Средней Азии растет лишь верблюжья колючка. Сейчас сады и виноградники этого края представляли собой печальное зрелище. Даже на реке Пяндж, которая разделяет Таджикистан и Афганистан, табак и лимонные деревья сохли от невыносимо жаркого солнца.

Николай протянул Донабаю несколько крупных купюр. Таджик пересчитал деньги, не выказав при этом никаких эмоций, положил в карман.

— У тебя есть полчаса, чтобы собраться в дорогу, — сказал Николай.

Проводник молча наклонил голову. Мирза был несколько удивлен.

— Вы решили идти ночью?

Кавлис подтвердил:

— У нас нет времени. Мы будем идти на пределе сил в любое время суток. А ты, Мирза, с утра отправляйся к Юсупу. Скажешь ему: «Встал пораньше, чтобы предупредить тебя загодя, однако они уже ушли. Но и раньше не мог, чтобы не вызвать подозрений». Для Юсупа такое объяснение будет более чем убедительным. Напомнишь ему, что два года назад наш отряд дважды перебрасывался на вертолетах — сюда и в район Умуджканта. Чтобы он знал, что местность до самой границы нам неизвестна. И потому мы вынуждены были взять проводника.

— Что соответствует действительности, — докончил Мирза.

— Правильно. У нас в отряде только два человека более-менее знают горы: я и Ремез.

Мирза улыбнулся:

— Чалыкушу?

— Он самый.

Назрулла отыскал глазами Алексея. Тот спал под навесом. Кроме него и Михаила Зенина, Мирза никого не знал. Он вспомнил Станислава Фиша, светловолосого парня, которого не надеялся увидеть и вот теперь не увидит уже никогда... Перед глазами всплыли резкие черты лица Игоря Орешина, застывшие, как у покойника. Сильный человек, должен бы еще продержаться. И Безари — о, тот так просто не отдаст русского в руки смерти, но костлявая будет дышать в лицо, только без обязательного атрибута — косы: смерть на все это время передала свое оружие Безари.

Мирза снова окинул взглядом маленький отряд Кавлиса, лица, как маски, неподвижные, застывшие... жутко одинаковые. И он смотрит на них в последний раз. Через полчаса он увидит, как, миновав ущелье, уходит в горы цепочка людей; никто из них не обернется, чтобы взмахнуть на прощанье рукой, — плохая примета, обычно в таких случаях говорят: прощаться не будем. Но Мирза мысленно попрощается со всеми: с Николаем, Чалыкушу, Зениным и другими. Вот подтверждение тому, что смерть сейчас рядом с Орешиным, — она зовет их, и они с покорностью баранов идут на ее зов.

37

Таджикистан, Яванский район

Полевой командир Юсуп Худойкулов готовился отойти ко сну, когда ему доложили, что его хочет видеть Мирза Назрулла. «Кто такой Назрулла, — думал Юсуп, — и чего он хочет?» После долгих колебаний он велел привести позднего гостя.

— Мир твоему дому, — поздоровался вошедший.

«Моему дому... Где он, мой дом?»

Юсуп, указав гостю на стул, насупил брови:

— Что у тебя?

Мирза за долгую дорогу успел подготовиться к разговору, тем более что зрел он с приходом в его дом русских гостей.

— Юсуп, в наших краях появились люди, которые намерены освободить из плена Орешина. Сейчас они на пути в Умуджкант. Я дал им проводника.

— Что за люди? — Командир, вставая, отослал глазами своего воина. — Русские?

— Да.

— А почему ты пришел с этим ко мне? Орешин и все, что с ним связано, — дело Безари. Тебе следовало предупредить его, а не меня.

Мирза ответил заготовленной фразой, подкинутой ему Кавлисом, хотя и несколько измененной:

— Они ушли поздно вечером, однако я не мог сразу отправиться в путь. Мне казалось, они вернутся. Чтобы не вызвать подозрений внезапным...

— Это не ответ на мой вопрос, — перебил его полевой командир. — Я спросил тебя; почему ты пришел ко мне?

Юсупу не нужен был ответ. Его глаза загорелись: пришлые уже топчут его землю!

Назрулла молчал, он почти угадывал мысли и настроение полевого командира. Он ждал следующего вопроса.

Командир Худойкулов несколько раз прошелся по комнате.

— Сколько их? — спросил он.

— Девять человек. Действуют нелегально. Из разговора с их командиром я понял, что они объявлены в розыск: некоторые самовольно оставили воинскую часть, другие находятся в отпусках. Только один человек в отряде гражданское лицо. Однако он принимал участие в ликвидации отряда Безари. Это было два года назад.

— Я еще не разучился считать, — резко перебил командир. — Дальше?

Следующая фраза Мирзы могла вызвать гнев полевого командира ссылкой на его память, однако, если говорить быстро, без пауз, это может проскочить.

— Если ты помнишь, Юсуп, отряд Орешина дважды перебрасывался с помощью военной техники: в наше село и в район Умуджканта. — Мирза почти дословно повторил слова Кавлиса. — Они почти незнакомы с местностью, а если и видели ее, то лишь с борта вертолета. Поэтому они взяли проводника.

— Ты уверен, что это не спланированная акция силовых структур России? Хотя... — Юсуп в задумчивости поскреб бороду, — нет, конечно. Значит, ты дал им проводника?

— Да.

— Я начинаю вспоминать тебя. В твое село была заброшена группа Орешина. И ты помогал им.

— А что я мог сделать? Когда несколько вертолетов... Юсуп остановил гостя нетерпеливым жестом:

— Хорошо, не оправдывайся, на тебе нет вины. Сколько они стояли тогда?

— Пять дней.

— А в этот раз?

— Появились вчера, ближе к обеду. А к вечеру уже ушли.

— Торопятся. Какой дорогой они пошли? Короткой или длинной, через ущелье?

Мирза всем видом показывал, что подбирает слова.

— Видишь ли, Юсуп, мне поручено передать, что они идут длинной дорогой, но на самом деле они оставили ущелье в стороне, пошли перевалом.

— Что означает «поручено»? Ты вошел к ним в доверие?

Таджик гордо поднял голову:

— Они верят мне.

Худойкулов усмехнулся:

— Если русские верят тебе, с какой стати я должен доверять тебе? Не находишь ли ты это странным, Мирза?

Гость покачал головой:

— Нет, Юсуп. Странным могло показаться, если бы я сообщил, что они выбрали более длинный путь. Есть и еще одна причина. Мой старший сын в самом начале ложного пути будет оставлять следы, указывающие на присутствие отряда русских. Он будет оставлять их только вначале, а дальше следов не будет. Это доказательство того, что я говорю тебе правду.

— Однако ты преждевременно завел разговор о доказательствах. Хотя, похоже, ты прав. Они не пойдут длинной дорогой, у них мало времени. Что еще тебе «велено» передать?

— Николай Кавлис, командир отряда, сказал, что на твоем, Юсуп, месте он бы разбил свой отряд на две группы и зажал их в тиски. Пока одна группа выходит спереди, вторая будет придерживаться определенного графика. А когда оба отряда встретятся, они к тому времени предпримут попытку освободить своего командира. Ты поймешь, что они изменили маршрут, и бросишься вдогонку по другой дороге, а они будут отступать по той, где тебя уже не будет. Я передал слова Кавлиса слово в слово.

— Расскажи об этом человеке подробно, — потребовал хозяин.

— Он заместитель командира бригады специального назначения, в спецназе девятый год.

— Девятый год... — задумчиво протянул Юсуп. — Девятый год, и слепо доверяет почти незнакомому человеку.

— У него не было другого выхода. Ему показалось, два года назад мы как бы прониклись симпатией друг к другу.

Юсуп подошел к гостю совсем близко. Назрулла уловил в его глазах насмешку.

— А теперь послушай меня, Мирза. Профессионал такого класса, как этот Кавлис, никогда и никому не откроет истинного положения дел. Ты — орудие в его руках. Он заранее знал, чем закончится наш разговор. Только он не учел, что я далеко не дурак. Он сказал, что пойдет коротким путем?

— Да.

— И он рассчитывал, что мы перекроем ему другую дорогу, так?

— Да, — снова кивнул Мирза.

— Что ж, подыграем русскому командиру. Я перекрою ему путь, по которому он сейчас направляется.

— Ты думаешь...

— Я всегда думаю, — отрубил Юсуп. — Я перекрою ему... длинный путь через ущелье. Как они вооружены?

— О, очень мощно! Гранатометы, автоматы, большое количество боеприпасов. С таким снаряжением они не смогут быстро передвигаться. — Мирза бросил быстрый взгляд на командира. — Да, еще снайперские винтовки. Одну такую я получил в качестве подарка.

Юсуп рассмеялся:

— Все-таки я оказался прав. Ты говорил о своем сыне. Он сейчас оставляет следы, да? Работает под русских?

— Таково было мое распоряжение.

— А профессионалы оставляют после себя следы?

— Думаю, что нет.

— Твой сын тоже так думает. Он и не подозревает, что идет вслед за отрядом, только в некотором отдалении от него. Когда ты послал сына?

— С рассветом. Мы оба отправились в путь: я к тебе, а он на перевал.

— Вот тебе еще одно доказательство, что Кавлис использует тебя.

— Если ты говоришь о моем сыне, я ни за что не отпустил бы его одного в ночь. — Видя раздумье на лице хозяина, Мирза осторожно спросил: — Юсуп, а верно ли ты оценил Кавлиса?

Командир, не спуская глаз с собеседника, задумчиво проговорил:

— При любой оценке русские пойдут только через ущелье. Но ты прав, мы сделаем больше, чтобы не принижать в собственных глазах опыт русского командира. Надо отдать ему должное, он предугадал мои действия. Я разобью отряд на две группы, но ни одна из них не будет догонять русских, обе пойдут навстречу им — по двум дорогам. Ибо третьей не существует.

38

Таджикистан, район Нижнего Пянджа

Кадыр Ахмад никогда не состоял в отряде Безари или в другом вооруженном формировании. Когда Безари Расмон взял в заложники семью Орешина, полевой командир через своего человека пригласил Кадыра на оперативное совещание, которое вылилось в объяснения с казилканом. Безари в те дни ходил в приподнятом настроении, но его подпортил судья, а до этого сам Кадыр, в какой-то степени усомнившийся в правильности действий Расмона. Он и в мыслях не мог себе представить, что Безари может поднять на казилкана руку, но тот совершил большее: жестоко расправился с самим судьей и казнил его семью.

И вот спустя десять дней после расправы над казилканом люди Расмона снова стоят во дворе дома Кадыра.

— Что хочет от меня Безари? — Мозг Кадыра, по обыкновению, был затуманен гашишем.

— Чтобы ты вместе с нами прибыл в Умуджкант, — последовал ответ.

У Кадыра отсутствовало желание тащиться в такую даль. Он даже по собственному двору передвигался неохотно. Настроение хозяина было написано на его лице.

— И что я там забыл? — спросил он.

— Безари хочет, чтобы ты посмотрел на казнь Назира. Он велел напомнить тебе, что именно Назир убил твоего брата. После казни мы отвезем тебя домой.

Как же не хотелось Кадыру ехать к Расмону!.. Но что-то священное звучало в словах посланников командира. Удовольствия от казни он не получит, но, может, брату на небесах будет спокойнее.

Проклиная беспокойного Безари, Кадыр собрался в дорогу.

* * *

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Кроме боевиков Безари, из района Нижнего Пянджа приехали шесть человек, включая Кадыра. Они стояли отдельной группой неподалеку от клетки с пленником, равнодушно поглядывая в его сторону. Из своей резиденции появился Расмон.

Он доброжелательно улыбнулся гостям, приветствуя их по местному обычаю.

— Я собрал вас, чтобы вы приняли непосредственное участие в казни.

От этих слов Кадыр недовольно скривился. Ему совсем не хотелось пачкать руки даже о человека, унесшего жизнь его брата. Нажать на спусковой крючок пистолета или автомата — еще куда ни шло, но Безари наверняка приготовил что-то оригинальное, отчего внутренности Кадыра долгое время будут дергаться и проситься наружу. Рядом с ним стояли люди, которые также пострадали от рук Орешина. Кадыр не мог поручиться, что они испытывают нечто подобное: отвращение, нежелание. Однако они все принимали участие в переговорах с судьей, изредка бросая взгляды на исхудавшую женщину с запавшими щеками и такого же слабого, беззащитного мальчика. Без них шестерых, которых казилкан в начале беседы назвал незнакомым словом «пацифисты», разговора с судьей не получилось бы. Он бы просто не пришел к Безари.

Кадыр бросил взгляд исподтишка, пытаясь по лицам земляков определить их настроение. Похоже, все они были не в восторге от затеи Безари. Он втянул их в мрачную и кровавую историю с судьей, теперь решил привлечь к казни русского командира. И отказаться они не могли — повязаны одной веревочкой.

Безари внимательно оглядел гостей, не пытаясь скрыть усмешки.

— Я так и думал, что никто из вас не откажется принять участие в казни. И все же я спрашиваю: вы согласны?

Шесть человек послушно наклонили головы.

Расмон подошел к клетке и опустился на корточки. Довольно долго и терпеливо ждал, когда пленник поднимет на него глаза. Встретившись с ним взглядом, Безари тихо, но внятно сказал:

— Для тебя это будет незабываемое зрелище. Ты и так близок к вратам вечности, но эти люди, — он указал рукой назад, — помогут тебе сделать несколько трудных шагов, которые ты сам будешь сделать не в состоянии. Я видел, как ты пытался уйти из жизни, но прутья решетки слишком часты, чтобы сквозь них могла протиснуться твоя голова. Ты сильный человек, Назир, и, я думаю, не будешь сильно кричать. Хотя это твое право: кричи! Вопи! Подними своим воплем стервятников в горах. И они тут же откликнутся, ибо на сегодня им еды хватит.

Безари поднялся и отдал распоряжение своему воину, неопрятному, смуглолицему человеку с гноем в уголках глаз:

— Принеси все необходимое для казни. — Когда боевик ушел, командир снова обратился к гостям, переводя взгляд с одного на другого: — Пленнику я обещал незабываемое зрелище, то же самое говорю и вам. После казни вас ждет обильная трапеза.

Гости молчали. Кадыр уже чувствовал дрожь в коленях, во рту появился неприятный привкус меди. Таджик просто дивился хладнокровию полевого командира, на лице которого продолжала играть самодовольная улыбка.

В кармане Кадыр нащупал лепешку гашиша, отщипнул кусочек, но в рот отправить не успел. К ним направлялся монгол с металлическим крюком для подвешивания туш. Длинная веревка, привязанная к крюку, волочилась по песку.

Желудок Кадыра дернулся, он поднял глаза, посылая отчаянный взгляд на небо, и вдруг увидел то, чего раньше не заметил или просто не обратил внимания: столб позади клетки. Потрескавшаяся древесина лоснилась от нанесенного на нее толстого слоя жира. Вверху столба — сохранившиеся до сих пор электрические изоляторы.

Монгол, не говоря ни слова, подошел к столбу, размотал веревку и ловко накинул ее на изолятор. Отпуская веревку, он подхватил острый крюк, другой конец веревки он продолжал держать в руке.

Кадыр знал, что будет дальше. Пленника проткнут крюком и вздернут на столб. И бесполезными будут попытки жертвы ослабить давление крюка, руки-ноги будут скользить по скользкой поверхности столба. Жертва будет довольно долго умирать, истекая кровью. Тучи мух облепят несчастного, безбоязненно копошась в широко открытом рту и на слизистой глаз.

Ужасная казнь.

А в горах действительно поднимутся стаи стервятников и с резким клекотом устремятся к кишлаку. Завоевывая лидерство, с противным клекотом станут наносить друг другу удары крепкими клювами, помогая себе крыльями.

— Кадыр! — Безари повелительным жестом подозвал к себе бледного гостя. Сам он уже стоял у клетки. Монгол рядом, в руках острый крюк.

— Нет, нет, я не могу! — торопливо проговорил Кадыр хриплым голосом.

Улыбка на мгновение исчезла с лица Безари. Он постарался успокоить гостя:

— Тебя никто не заставляет. Во-первых, тут нужна натренированная рука, а ты по неопытности можешь сразу прикончить жертву. Подойди и скажи несколько слов пленнику. — Полевой командир поторопил гостя: — Быстрее, Кадыр! Видишь, Назир в нетерпении. Смотри, какие у него глаза! Таким же взглядом он смотрел на твоего брата, когда убивал его.

Кадыр послушно посмотрел на пленника.

Голова у Орешина мелко подергивалась, глаза затуманены. Но все же таджик смог уловить в них мольбу: не надо, не подходи ко мне. Взор пленника тут же потух.

«Хорошо, что так», — подумал Кадыр, неуверенной походкой приближаясь к пленнику.

— Я думаю, не стоит выводить его из клетки, — заметил Безари. — Он все прочувствует через решетку.

Кадыр, недоуменно посмотрев на столб, хотел спросить, зачем тогда на нем слой жира? Но не успел.

Монгол натренированной рукой вонзил под ребра Кадыру крюк и, упираясь ногами в землю, быстрыми и сильными движениями стал тянуть веревку.

Ноги жертвы стукнулись о прутья клетки, затем Кадыр всем телом ударился о столб, отскочил от него, описав в воздухе полукруг. Снова небольшой толчок... еще... и вот он уже хватается руками за скользкую поверхность столба, отчаянно перебирает ногами, словно хочет взбежать на самый верх, ухватиться там за изоляторы и вытащить из груди острый крюк. При каждом вздохе крюк причинял невыносимую боль, легкое двигалось в нанизанном на него металле, отдаваясь в голове, в кончиках пальцев. А Кадыр продолжал «бежать». Ноги скользили, иногда он ударялся о столб пахом, но разве это боль по сравнению с той, что гнездилась у него в правой стороне груди и неотвратимо расползалась по всему телу...

Гости стояли не шелохнувшись. Они ничего не понимали. Даже не заметили, как вооруженные монголы взяли их в кольцо. Они смотрели на мучения своего земляка, как тот, разбрызгивая во все стороны кровь, делает одну бесплодную попытку за другой. Вот он на какое-то время затих, обняв столб левой рукой, а правой, вцепившись в крюк, рвет его из груди. Словно сейчас вспомнив, что горло его не пробито, Кадыр закричал. Жуткий вопль прервался на пронзительно высокой ноте, эхо в горах повторило крик жертвы.

Несчастный извивался всем телом, острие крюка несколько раз коснулось желудка. Кадыр больше не мог терпеть. Сознание милосердно покинуло его.

Безари сделал знак монголу, и тот отпустил веревку. Тело мягко упало на песок. Безари взвел курок пистолета.

— Передай привет судье Кори. — Глядя на Кадыра, он выстрелил ему в голову. — Мне свидетели не нужны. — Он резко повернулся к остальным: — Однажды я подкупил вас, вы показали, что судья заведомо шел на обман, состоя в сговоре с кем-то из полевых командиров. Не уверен, что вы не продадитесь во второй раз. Убейте их! — приказал он своим воинам и склонился над клеткой с пленником.

Седые волосы русского командира, плечи, руки были густо забрызганы кровью казненного.

— Как много хлопот ты доставляешь, — с деланным сожалением проговорил Безари. — Даже когда сидишь в клетке. Видишь, на тебе снова невинная кровь, ты с ног до головы перепачкался ею. Смертей я, как и ты, Назир, видел предостаточно, поэтому мне неинтересно знать, как умрут «пацифисты», однажды солгавшие: от пули в голову или в сердце. Зато мучаться, как только что казненный, не будут. Кадыр был показательным примером скорее для тебя, чем для них. Ты немного завидуешь Кадыру, правда? — Безари внимательно вгляделся в глаза пленника и покачал головой: — Ай-ай-ай, Назир... Тебя не проведешь. Ты совершенно прав: остальные будут молчать до конца своей жизни. Вернее, до конца моей жизни.

Безари рассмеялся и неожиданно для своего возраста легко вскочил на ноги.

Пятерых таджиков отвели уже на почтительное расстояние от главного дома. Полтора десятка монголов изготовили карабины.

— Эй! — крикнул Безари, неторопливо приближаясь. — Достаточно. По вашим лицам я понял, что во второй раз вы продадитесь только мне. И впредь будете делать то же самое. У меня накрыт дастархан, я голоден, и вы испортите мне аппетит. Вас отвезут домой, дорогой вы все хорошенько обдумаете.

Безари круто развернулся на каблуках и зашагал к дому.

Двое берберийцев протащили мимо него труп Кадыра. Ветра не было. Пыль от волочившегося по земле тела еще долго висела в воздухе. Монголы бросили его у песчаного холма, который вдавался в маленькую долину Умуджканта. К нему тотчас устремилась стая хищных птиц.

39

Огромный семисотсильный американский грузовик «Питербилт»-рефрижератор на приличной скорости взбирался по горной дороге. Полночь. Днем машины редкость в этих местах, а ночью и подавно. Водитель включил дальний свет и тихо матерился на 13-ступенчатую коробку передач, в которых постоянно путался.

— Ё-моё! Я еду на двенадцатой передаче! — С коробки он переключился на пассажира: — Евсей Михайлович, где вы откопали этого динозавра?!

Кришталь, в отличие от водителя, смотрел на дорогу и мелкими глотками пил горячий кофе. Термос из нержавеющей стали зажат между коленями. Приемник настроен на «Радио-1». Красивый женский голос читает стихи Зинаиды Шишовой:

Радикальное средство от скуки — ваш шикарный

мотор-лендоле.

Я люблю ваши смуглые руки на эмалевом белом

руле.

Евсей указал вперед:

— Шура, дорога пустынная, впереди нет ни одной машины, за которую мог бы зацепиться радар круиз-контроля.

— Чего? — Водитель уже откровенно отвернулся от дороги.

Евсей налил еще кофе.

— Шура, раз уж вы повернулись ко мне, будьте любезны, включите тринадцатую передачу, подогните ноги и отпустите руль к чертовой бабушке! Потом поищите на панели приборов круиз-контроль, который может автоматически поддерживать дистанцию до впереди идущего автомобиля. Но в первую очередь отыщите своими мигалками этот треклятый автомобиль на дороге!

Водитель на некоторое время замолчал, сосредоточившись на горном серпантине. Однако через некоторое время снова подал голос:

— Будь я проклят, если понял, о чем вы тут сказали!

Кришталь охотно пояснил:

— Я говорил о своем «Даймлере», напичканном электроникой. Например, двигаясь с постоянной скоростью, можно отключить четыре из восьми цилиндров, наговорить номер на мобильный телефон, не отрывая рук от баранки, пообщаться. Или поякшаться, раз уж мы так высоко в горах.

Шура авторитетно возразил:

— Наш «динозавр» не похож на «Даймлер». Даже если я закричу, со мной никто не захочет якшаться.

— В это я охотно верю. Но хоть число передач уменьшится вдвое? Вижу, соблазн велик. Не хотите кофе? Все равно у вас руки не заняты.

— Смеетесь, Евсей Михайлович?

— Упаси меня бог! — открестился Евсей. — Часто насмешка болезненно ранит человека, и ее нельзя простить. Я, например, могу простить шпильку, но никогда насмешку, если даже она прозвучала на фарси[8]. Да это и не обязательно. Я пойму по глазам, по тону.

— И не простите? — поинтересовался водитель.

— Никогда! — горячо отозвался Евсей. — Клянусь мамой.

Он закурил. В день он позволял себе не больше двух сигарет. Однако сегодня это была шестая.

— Знаете, Шура, — задумчиво произнес Евсей, наслаждаясь ароматным запахом дорогого табака, — глобус моих странствий очень велик, я бывал в таких местах, которые могут только присниться, будь то с перепоя или после удачной сделки. И я всегда старался узнать как можно больше о той стране или местности, где в данный момент находился. На острове Малый Таймыр, где прошли мои юные годы, по отношению к мерзлой земле я чувствовал себя альтруистом, даже захотел взять это слово себе в псевдонимы. Я был мечтателем, хотелось еще крепче держать в мозолистых руках кайло и счищать с земли, как скверну, толщу льда. И я долбил. Однажды выдолбил бивень мамонта. В силу юношеского максимализма я не переставал удивляться, мне тут же захотелось стать резчиком по кости, но начальник отряда, паскуда, отобрал бивень. Мои коллеги по отряду не очень обрадовались, когда на поиски бивней бросили всех колонистов. Я был мечтателем и уже не хотел стать резчиком, в моих глазах колонисты делали благое дело — освобождали землю от льда. Знаете, Шура, если копнуть поглубже, земля там теплая, как материнская грудь. Но я не учел, что солнце на Малом Таймыре светит как из-под козырька милицейской фуражки — тускло, холодно.

Евсей простер руки вперед.

— А тут, в Средней Азии, все наоборот. Но так же красиво. И люди такие же трудолюбивые. Несмотря ни на что, они увеличивают и увеличивают поголовье самой лучшей в мире гиссарской мясосальной породы овец. Меня так и подмывает встать в ряды селекционеров и под псевдонимом Евсей Альтруист еще больше увеличивать, превратить мясосальную овцу в каракулевого яка, яка — в тонкорунного мамонта, отпилить у него бивень и заняться резьбой по кости. Только осторожно, начальников отрядов хватает везде. Понимаете мою мысль?

— Честно?

— Откровенно, если можно.

— Не совсем, Евсей Михайлович.

— Это возрастное... Видели впереди знак?

— Уловил что-то красное боковым зрением.

Евсей, многозначительно кивнув, сделал собеседнику предложение:

— Шура, хотите быть моим личным водителем?

— Хочу, Евсей Михайлович! — обрадовался Шура.

— А я нет. В вас напрочь отсутствует понятие о сущности предметов. Но мы, кажется, приехали. Остановите машину возле той колоритной фигуры.

Кришталь вылез из машины, потянулся, распрямляя затекшую спину. Ремез не спеша приблизился:

— Как дела, Евсей Михайлович?

Тот скривился:

— Не люблю этого слова. Оно в прошлом, а я живу настоящим и нисколько — будущим. Чего и вам желаю. — Он постучал ладонью о борт рефрижератора. — Приемный пункт. Товар рядом?

— В нескольких шагах от нас.

— Не будем тянуть резину.

Ремез скрылся в темноте.

Кришталь тихо присвистнул, привлекая внимание водителя.

— Шура, открывайте холодильник.

Едва водитель справился с замками, как из темноты одна за другой возникли девять фигур. Шура обомлел. Такого он не видел даже в кино. Все парни обвешаны оружием, поверх маек с короткими рукавами бронежилеты и «разгрузки», на которых болтались гранаты, ножи, из карманов торчали шнеки к автоматам. И все здоровые, как гориллы. Не говоря ни слова, они быстро погрузились в рефрижератор.

Кришталь вытянул руки.

— Помогите мне взобраться. — Его втянули внутрь. Сверху он отдал распоряжение водителю: — Шура, включите освещение. Здесь ни черта не видно!

Зажегся свет, Евсей отодвинул картонные коробки, освобождая проход к передней стенке, потом довольно долго возился с перегородкой. Наконец, когда обнаружился пустой отсек в сорок сантиметров шириной, Кришталь выбрался назад. Он оглядел всю команду и, качая головой, остановил свой выбор на Кавлисе:

— Придется вам, молодой человек, потрудиться. Кроме вас, там никто не поместится.

Николай с фонариком осмотрел потайное отделение рефрижератора.

— Леша, все в порядке. Давайте оружие.

«Беркуты» встали в цепочку и оперативно начали разгружаться. При себе оставили по одному автомату и минимум боеприпасов. Кришталь снова долго возился с перегородкой, и, когда она встала на место, невозможно было отличить узкий лаз в задней стенке.

В душу Кавлиса вкралось сомнение. Если бы ему было поручено обыскать машину на предмет тайника, он сделал бы это «в шесть секунд». Даже удивительно, что Евсей спокойно пересек несколько границ и десятки постов. Символ Красного Креста на борту машины и соответствующие документы еще ни о чем не говорят. Иногда, наоборот, это серьезный повод к досмотру машины, ибо случались прецеденты, когда под прикрытием международной организации Красный Крест провозили оружие и наркотики.

Таким же ненадежным казалось выражение Евсея: «У меня все схвачено».

Кавлис спрыгнул на землю и отряхнул руки.

— Евсей Михайлович, не рискованно возить товар в таком убежище?

Кришталь без посторонней помощи последовал за Кавлисом.

— А чем вам оно не понравилось? Шура, закрывайте двери! — крикнул он водителю, вытирая руки носовым платком. — А? Чем вам не понравился мой тайник?

— А тем, что на любом посту его могут обнаружить.

Евсей удивленно вскинул брови:

— Это как, интересно?

— Простым замером, — пояснил Николай, — сначала измеряют длину кузова снаружи, затем изнутри. Недостающие сантиметры показывают наличие в машине тайника. Это же так просто.

— А почему до сих пор меня никто не поймал? Николай недоуменно пожал плечами:

— Сам удивляюсь. Напрашивается единственный ответ: машину вообще не досматривали.

— Это же грубый набор слов! Такого не может быть! Иногда на дню по два-три раза обыскивают: мерят, простукивают, взвешивают. Иногда нет, я примелькался — безобидный милосердный еврей. Я симпатичен таджикам, одиночек-гуманитариев они не трогают. — Евсей неожиданно улыбнулся. — Я задержу вас всего на пару минут. — Он залез в кабину и вышел, держа в руке рулетку. — Пожалуйста, с помощью этой рулетки вы должны обнаружить тайник. Скажу сразу, что рулетка обыкновенная, никакого секрета в ней нет. Тем более что на каждом посту у проверяющих есть своя мерка и отделы технического контроля.

Николай усмехнулся:

— Леша, помоги.

Они вдвоем с Ремезом растянули рулетку, Кавлис отметил расстояние. Затем то же самое они проделали внутри рефрижератора, беря за точку отсчета перегородку. Николай взглянул на отметку и тряхнул головой: результат с точностью до сантиметра совпадал с наружным замером.

Кришталь рассмеялся над его обескураженным видом:

— Помните, я рассказывал вам анекдот, который кончается словами: «Кепку будете мерить?»

Кавлис потянул ленту, ему показалось, что она эластичная, иначе как объяснить такой ошеломляющий результат: сорок сантиметров исчезло! Нет, лента была нормальной.

— Секрет, конечно, вы не откроете? — то ли спросил, то ли констатировал майор.

— Почему нет? Для себя я решил, что это моя последняя сделка. А преемников у меня нет и не будет. Если вы знаете, кто такой Эмиль Кио, забудьте о нем немедля. Вот молодой человек по имени Дэвид Копперфилд чем-то похож на моего деда. Я потомственный иллюзионист, мой папа и сейчас, наверное, удивляет Вельзевула, лежа на горящих углях и посмеиваясь. А тот аплодирует ему. Этот ящик, — Евсей похлопал по борту рефрижератора, — не что иное, как мой реквизит. Я лично подготовил его.

Евсей немного помолчал.

— Однако в Ляльмикаре я слукавил, сказав, что лично принял участие в вашем заказе. Дело в том, Коля, что я — и только я! — доставляю товар по назначению. Я един в нескольких лицах. Я менеджер — неутомимый энтузиаст. Я конферансье: «Ваши аплодисменты нам очень дороги. Впрочем, и мы вам недешево стоили, правда?..» Я артист оригинального жанра: горд тем, что знаю больше других — вас, в частности. И только вместе с Шурой мы — балетная пара. Мы чувствуем, наша пластика далека от совершенства, и с лихвой компенсируем это соответствующими репликами, что скрашивает совместное турне и не дает нам вцепиться друг другу в глотку, как сказал великий сатирик Иванов. Я никому не передоверяю такое ответственное дело, как доставка оружия, поэтому столь хорошо сохранился. У меня есть еще несколько способов спокойной перевозки товара, я о них умолчу. А этот грузовик мне больше не понадобится. Я никогда не использую средства и способы перевозки дважды. А еще вы должны были заметить, что меня, кроме шофера, никто не сопровождает. А зачем? К чему мне здесь телохранители? Вообще, у меня их два, но это там, в России. Здесь же двух много, трех мало.

Кавлис стоял, задумавшись. Он прикидывал, сколько человек могут уместиться в тайнике. Майор поймал взгляд Ремеза. Похоже, эта идея пришла в голову не только ему.

— Евсей Михайлович, а может, и нас захватите?

— Вы имеете в виду тайник? Да вы с ума сошли! — воскликнул Кришталь. — Там и одному тесно будет.

— А все-таки? Рискнете?

— Знаете, Коля, мне кажется, наши отношения заходят дальше деловых.

— Разве это плохо?

Евсей почесал в затылке:

— Не знаю. Просто мне это не нравится. И вообще, мне ничего не известно о ваших планах.

— А если я вам скажу?

— Я не любопытный. — Евсей сердито взглянул на Николая, потом на Ремеза. — Вы никогда не шили тапочки и в упор не знаете Натана Фейнмана. И как я попался на эту глупость?..

Николай улыбнулся:

— Как давно вы догадались?

— Не спрашивайте меня, — скривился Евсей. — Если я скажу, что с самого начала, вы мне не поверите. Подсадите меня, я должен открыть убежище. Но учтите: при досмотре на постах ни одного шороха! Иначе труба всем! Я так легко согласился лишь потому, что на одном из блокпостов, который нам предстоит проехать, меня уже мерили вдоль и поперек. Второй раз им не захочется бегать с рулеткой, так, чисто визуальный досмотр. Такая же ситуация на другом посту. Сколько их будет на нашем пути — три, пять, я не знаю. И не курите там, пожалуйста.

Ремез не выдержал и рассмеялся. Евсей посмотрел на него строго. Потом окинул взглядом остальных бойцов.

— Я пойду против правил и спрошу: чего ради вы затеяли это опасное мероприятие? Если не хотите отвечать — бога ради!

— Боюсь, вы нас не поймете.

— Это почему же? Что я, похож на депутата Государственной думы последнего созыва?

— Нет. Но вы говорили мне, что у вас не было и не будет друзей, только несколько категорий знакомых, — напомнил майор. — У нас до некоторой степени все наоборот. Наш друг попал в плен. Убита его жена. Чудом уцелел ребенок. Счет идет уже не на часы, а на минуты.

Кришталь закурил очередную сигарету.

— Может, вы правы, — тихо проговорил он, — до конца я вас понять не смогу. Однако вы нарушили мое кредо: не оказывать услуг.

— Вы делаете больше — вы помогаете нам.

— Да, черт возьми, вероятно, вы правы, я помогаю... — Евсей пристально посмотрел на Николая. — А вам не претит получать помощь от меня? Если я правильно понял, вы представляете силовую структуру, вполне возможно, что относитесь к категории Моих Единственных Надежных Товарищей, что в аббревиатуре звучит довольно погано, и мы находимся по разные стороны баррикады. — Евсей протестующим жестом остановил Кавлиса: — Не отвечайте, все равно солжете. Ответ вы уже дали: счет пошел на минуты. Сколько человек охраняют вашего друга? — деловито осведомился Кришталь.

— По некоторым данным, сто пятьдесят.

Брови Кришталя снова заползли за волосы, рот приоткрылся.

— Вы заметили, что я нисколько не удивился? — Отвечая на улыбку Кавлиса, Евсей пояснил: — Это потому, что я всю жизнь воюю.

— Скорее всего играете.

— А вы замечаете в этих понятиях разницу? Лично я нет.

— Вряд ли вы выиграли в жизни что-то существенное.

— Почему это? — возразил Евсей. — Я выиграл позитивное отношение к жизни. Вам кажется, этого мало? Можете не отвечать. Я спрошу совсем о другом: если бы не моя любезность, как вы собирались добраться до места? На перекладных?

— Короткой дорогой, через перевал. Без оружия, налегке, мы быстро добрались бы до места.

— А тут я навязался к вам в помощники. Надеюсь, я хорошо помогаю?

— Да, Евсей Михайлович. Вы — десятый член нашего отряда.

— Всю жизнь мечтал иметь номер на спине... — проворчал Евсей. — Следующий этап — грубо намалеванная однодольная мишень на полосатой телогрейке. Надеюсь, присягу принимать мне не придется... Ну все, в машину. Время не ждет.

40

Донабай в кровь сбил руки, пытаясь подкопаться под огромный камень, который плотно закрыл вход в пещеру. Иногда таджик кричал, призывая на помощь, однако спасения придется ждать дня два, не меньше, когда появится у перевала отряд Юсупа.

Два дня...

Срок небольшой, потерпеть можно; воды вдоволь, еда — такой он давно не пробовал. Русские оставили ему половину своих запасов. Если бы он знал, чем все это закончится, согласился бы он пойти проводником? С одной стороны — деньги, в которых он нуждался, относительно не пыльная работа — лежи в пещере, жди, когда тебя освободят. С другой, самое неприятное: люди Юсупа могут и не внять его мольбам, оставят в пещере. Тогда помощи ждать придется дольше, покуда обеспокоенные родственники не отправятся на его поиски.

Донабай еще раз прикинул запасы воды и с уверенностью заключил, что на неделю хватит.

А почему, собственно, воины Юсупа не захотят освободить его? Полевой командир наверняка переговорил с Мирзой, знает, что проводником Донабай пошел лишь по одной причине: Мирза предупреждает Юсупа о русских гостях, о своем маленьком хитром плане, который приведет русских в западню. Кто знал, что в хитрости они превзошли таджика? Но не от Мирзы зависит окончательное решение. Есть полевой командир Худойкулов — храбрый, талантливый воин, он и решит, что делать.

Проводник присел, заглядывая в щель, и по положению солнца на небе определил время. Наверное, около десяти. Русские уже не придут, это точно. Без проводника в горах делать нечего. Выходит, они воспользовались третьим вариантом и у них есть поддержка, транспорт. Сможет ли Юсуп просчитать столь необычный ход?

— Если не вернемся до рассвета, — сказал ему главный у русских, — значит, не придем вообще. Тебя освободят люди Худойкулова.

Донабая втолкнули в пещеру, оставили провиант и подкатили к входу громадный камень.

Таджик забеспокоился: а что, если воины Юсупа не захотят возиться с камнем, а воспользуются взрывчаткой?

Он быстро прошел в конец пещеры. Четырнадцать шагов. Да они похоронят его, если взорвут камень!

Донабай кинулся к выходу. Делая подкоп, он снова начал звать на помощь.

* * *

Пятнадцатилетний Сафи не торопился. По горной дороге он прошел около трех километров; отец сказал: «Далеко не уходи. Разожжешь костер выше колодцев, за горой».

Сафи поправил за спиной видавший виды хурджин, с которым его прадед ходил по рынкам Бухары. Сейчас в нем бряцало несколько пустых банок из-под тушенки.

Мальчик хорошо знал эту дорогу. Она была знаменита тем, что в двадцатых годах за перевалом скрывалась банда басмачей во главе с Джабаром-хаджи. Делая набеги на поселения, он вырезал семьи, которые дерзнули якшаться с коммунистами. Таджикам отрубали головы и сбрасывали в ямы. Комиссаров вздергивали на виселицы, ждали две-три минуты, когда из ушей и носа пойдет кровь, отпускали веревку, перекинутую через блок, давали жертве дышать. Затем повторяли сначала. И так десять-пятнадцать раз, пока несчастный не затихал навсегда.

На склоне горы Сафи набрал воды из колодцев, соединенных между собой. Вода была прохладная, вкусная. Здесь нужно оставить первый след, или улику, как сказал отец. Паренек развязал хурджин, вынул бумажный пакет и побросал на землю окурки.

Русские гости много курили, но окурки не выбрасывали, складывали отдельно. Отец одобрил: толково.

Дальше Сафи предстояло преодолеть довольно крутой подъем, потом немного спуститься и разжечь костер. Ниже, к руслу высохшей речки, он не пойдет.

Мальчик замешкался. Воровато озираясь, словно находясь во дворе своего дома, он вынул из кармана сигарету, которую вчера вечером стянул у гостей, и закурил.

Он наслаждался табачным дымом, выпуская его изо рта тонкой струйкой. После нескольких затяжек голова слегка закружилась. Мальчик повеселел. Докурив до фильтра, он бросил окурок рядом с остальными и начал быстро подниматься по тропе, еле заметной среди скал.

Подъем занял у него больше часа. Отдышавшись, он спустился на тридцать-сорок метров, нашел более-менее ровную площадку и стал готовить костер.

В объемистом хурджине лежало несколько сухих веток. Он сложил их особым способом, чтобы на розжиг потратить не больше одной спички.

Ветки вспыхнули. Чтобы они не превратились в золу, которую ветром развеет в разные стороны, мальчик потушил костер загодя, приспустив штаны и сделав два дела сразу. Рядом с дымящимися головешками он побросал консервные банки, опустошил пакетик с окурками. С сожалением подержав на ладони пистолетный патрон, уронил его.

Пожалуй, все. Можно возвращаться. Прежде чем сделать шаг в обратном направлении, Сафи выбрал окурок побольше и выкурил его.

Глава 3

41

Новоград

Аксенов последние два дня пребывал в скверном настроении: дело с грабителями не трогалось с места, да и переживал за брата.

Помощник следователя понимал хмурый вид шефа по-своему, с вопросами не лез, держался на положенном расстоянии.

С командировкой в Питер Прокопец «пролетел»; прокурор не дал «добро» на более чем сомнительное мероприятие. Магазинов, подобных питерскому «Солдату удачи», по городам России множество. А тот факт, что местный магазин «Анике» имеет контракт с санкт-петербургским, ничего не значит: «Анике» не продал ни одного интересующего следствие жилета. Хотя этот факт относился к разряду мелких зацепок.

— Подключайте к работе оперативников в Питере, — отрезал прокурор. — У меня денег нет на командировки.

Мелкие зацепки... А если быть точным, то на вопрос Кавлиса: «Зацепки есть?» — Аксенов ответил: «Так, по мелочам...» Этот разговор произошел накануне отъезда Николая. Сам следователь в то время уже начал выявлять бывших бойцов войск специального назначения и тех, кто проходит службу в настоящее время.

Аксенов думал о брате и налетчиках. Эти мысли невольно сплелись воедино. А может, раньше, когда он увидел, как работает отряд под командованием Николая?

Работали... Да, и те и другие работали.

Следователь прошелся по кабинету, заложив руки в карманы брюк.

«Вот если бы я тебя не знал, заподозрил бы твою бригаду стопроцентно».

«Действительно похоже?»

«За исключением одного»...

За исключением...

Колька останавливался у своего бывшего сослуживца.

Как его... Ремез Алексей Алексеевич. Бывший спецназовец. Тоже зацепка. И с теми же яркими признаками. Но не без помощи Николая.

"Леша, не рисуйтесь, поймайте какой-нибудь фургон, «уазик» или «Газель».

«Газель»... Алексей Ремез... Бывший...

Аксенов резко повернулся к Прокопцу:

— Петя, в твоих списках значится Ремез Алексей Алексеевич?

— Не заглядывая, скажу «да», — откликнулся Прокопец. — А что? — Помощник вопросительно посмотрел на шефа.

— Да так... Есть одна мысль. Фотографии Ремеза у нас нет?

— Увы.

— Вот что, Петро, я дам тебе некоторые данные, с их помощью раздобудь мне фото Алексея Алексеевича. Вполне возможно, что это незаурядная личность.

42

В половине третьего Аксенов вышел из машины, поправил пиджак и неторопливо направился к универмагу «Радуга». Там он машинально отмечал про себя: «Вот здесь стояли два человека в масках... шестнадцать ступеней — один пролет, двенадцать — второй... лифт, тут один из боевиков долбанул охранника... Не ты ли, Алексей Алексеевич? Скоро мы это узнаем».

А вот и секция с китайско-турецкими безделушками. Вот и знакомое лицо. Красивые глаза уже меняют цвет, становятся холодными.

— Здравствуйте, Света.

— Здравствуйте.

Девушка наигранно вздохнула: «Как ты мне надоел». Впрочем, элемент игры здесь отсутствовал, следователь мог надоесть ей во время первого визита. Да, наверняка это так. Молодчина девочка, чувств своих не скрывает, что в душе, то и на лице. То, что нужно.

Аксенов, не мешкая, вынул из кармана фотографию и положил на прилавок.

Вот оно!..

Следователю показалось, что он услышал участившиеся удары сердца девушки. Она внезапно побледнела, широко открытыми глазами глядя на снимок.

Забирая фотографию, Аксенов проверил на Светлане еще одну домашнюю заготовку: покачав головой, с сожалением проговорил:

— Ах, Коля, Коля...

Девушка с облегчением подняла глаза, Аксенов читал по слогам: «Они не знают его имени, не знают». Ее губы тронула легкая улыбка. «Что и требовалось доказать», — подумал следователь.

Он снова положил фото перед Светланой.

— Нет, Света, его зовут Алексей. А Николай, которого я упомянул с некоторым сожалением, мой брат. Я мог бы назвать любое другое имя, но оно логически подходит к данной ситуации. Вынужден попросить вас оставить отдел на попечение подруги. Нам нужно поговорить.

— Я не знаю, чем еще могу вам помочь, — дрогнувшим голосом ответила Светлана. — Мне незнаком этот человек.

— Да мне в общем-то все равно. Я хотел поговорить об Алексее без протокола, по-человечески.

— Вряд ли у вас получится по-человечески, — тихо проговорила девушка, глядя на фотографию Алексея: снят в три четверти, глаза улыбаются, распахнутый бушлат красиво гармонирует с тельняшкой. И вообще с обликом Алексея. Форма морского пехотинца была ему к лицу.

— Зря вы так, Света, — с некоторым сожалением произнес Аксенов. — Вы многого не знаете. Хотя в чем-то мы с вами близки, что ли. И вы и я видели, как работает Алексей. А чему вы удивляетесь? — спросил он, поймав на себе изумленный взгляд девушки. — Я тоже видел. На вашем месте я бы из чистого любопытства послушал.

— Вам нельзя верить. Вы... — Светлана смело посмотрела в глаза следователю. — Вы провокатор.

Аксенов рассмеялся:

— Пойдемте поговорим. Обещаю, что провокационных вопросов задавать не стану. Для начала скажу, что Алексею сейчас тяжело. Я знаю, где он, с кем и что делает. Можете мне не верить, но я немного завидую ему.

Чем убедительней звучал голос следователя, тем больше Светлана не доверяла ему. Провокатор — лучше не скажешь. Однако что-то во взгляде Аксенова заставило Светлану подчиниться ему.

* * *

Они устроились за столиком открытого кафе. Со своего места Аксенов видел служебную «Волгу», водителя, изредка бросавшего в сторону начальника завистливые взгляды. «Хорошая работа», — думал он, глядя на девушку.

Аксенов без труда разобрался в его взглядах, размышлял о том, что вот он, следователь, завидует преступнику, которому это определение никак не подходило, водитель — ему.

Пауза затянулась. Светлана смотрела мимо Аксенова. А тот вспоминал, за кем осталось последнее слово в беседе, начатой у прилавка. Он испытывал некий дискомфорт, предстоящий разговор обычным не назовешь. Значит, последнее слово осталось за Светланой.

Он неожиданно рассердился на себя. Вернее, на помощника, Петю Прокопца. Тот постоянно отрабатывал приемы по овладению инициативой в разговоре или в той же паузе. Он даже изучил язык жестов актера Сергея Юрского, знал, какую позу принять, чтобы подавить собеседника.

Обычно Прокопец сидел заложив ногу за ногу, одна рука на крышке стола, в другой руке карандаш, которым он постукивал по подлокотнику стула с высокой спинкой. Аксенов языка жестов не знал и сидел как все нормальные люди. Он просто умел говорить, а инициатива — вещь переходящая, как вымпел или красное знамя.

— Света, вы знаете, где сейчас Алексей?

Ее многозначительный взгляд и усмешка послужили Аксенову ответом.

— Скорее всего, — продолжил он, — этот вопрос для меня.

— Ну так ответьте.

В голосе сарказм, легкое разочарование, капелька усталости. Не девушка, а зрелая женщина.

— Я уже ответил. Но хочу спросить о другом. Вы слышали об освобождении заложников на Суворова, 36?

— Слышала, ну и что?

— Подробности не интересуют?

— Газеты обрисовали все очень детально, по телевизору показывали...

Не зря следователь завел разговор о заложниках. По местному каналу в программе происшествий показали пятиминутный ролик, где несколько секунд по-настоящему взволновали девушку. Она напряглась, когда камера выхватила группу в черных масках. Они довольно быстро скрылись за углом здания, но как все было знакомо! И комментатору не следовало сопровождать эти кадры сухими, непрофессиональными словами — «уверенные в себе и в исходе дела». Это и так было видно по тому, как они держат оружие, как идут им бронежилеты и, что уж совсем странно, маски. Светлана могла поклясться, что вторым в группе был Алексей: выше остальных, слегка склоненная клевому плечу голова... Хотя... нет, она не смогла разглядеть этого. Воображение приписало высокому парню характерные черты Алексея.

Светлана долгое время находилась под впечатлением передачи, снова и снова клялась себе, что узнала Алексея, доказывала себе самой, что в первый раз она узнала его только по глазам. И вздыхала: нет, Алексея там не могло быть по одной простой причине — он... Девушка впервые назвала его грабителем. Но только для того, чтобы больше не клясться и не доказывать.

Подействовало.

Была еще одна причина. Алексей сам сказал ей, что утром уезжает, может быть, надолго.

Светлана вдруг услышала голос следователя. Похоже, он уже давно говорит.

— ... да-да, вот именно тогда в мою душу вкралось сомнение, и только сегодня я пришел к выводу, что Алексей, освобождавший заложников, непосредственно связан...

Что? Что он сказал? Светлана придвинулась к Аксенову:

— Извините, я не расслышала, что вы сказали?

Аксенов повысил голос:

— Я говорю, не один Алексей, конечно, но он был в составе отряда.

Девушка чуть прищурила глаза, изучая лицо следователя. Один раз он поймал ее на незначительной фразе, вопросе, вполне возможно, что и сейчас продолжает в том же духе.

Следователь быстро и умело разобрался в ее взглядах.

— Не бойтесь, Света, вы можете задавать вопросы. Обратите внимание на следующее. Как свидетель вы мне не подходите: неожиданно побледневшее лицо, нервные жесты, испуганные глаза, чувство облегчения — на бумагу этого не перенесешь. Я и без вас владею полной информацией на Алексея Ремеза. Вы просто подтвердили мою догадку.

— Я знаю, чего вы хотите, — вдруг перебила Светлана. — Через меня выйти на остальных.

Аксенов облегченно вздохнул:

— Ну вот и хорошо. Разговор получится. Я не собираюсь использовать вас в своей работе. Более того, если с Алексеем ничего не случится, я посоветую ему уехать из нашего города.

Девушка насторожилась:

— Вы сказали: «если ничего не случится»?

— Хочу вам напомнить, что он освобождал заложников. Сейчас он занимается тем же, но риск многократно увеличился.

— Но... кто же он?

— Вы недостаточно хорошо знаете Алексея. Я тоже. Вот над этим мне и предстоит поработать. По-человечески, — добавил он, пытаясь вспомнить, кто у прилавка первым сделал предложение «поговорить по-человечески» — он сам или Светлана. Не вспомнил. Вот чертов Прокопец! То в паузах некстати начинаешь путаться, то тянуть душевные нити разговора и разбирать их по цветам. Все это от него, от помощника. И еще от Николая.

По-человечески...

Аксенов напрочь забыл, на чем он остановился. Снова начал вспоминать. Далось ему это с трудом. Кажется, он даже покраснел от натуги.

— Да, — произнес он. — Над этим мне и предстоит поработать. А дальше меня ожидает нелегкий выбор, который я вроде уже сделал. О нашем разговоре никому не говорите. Вижу, хотите спросить еще о чем-то — давайте отложим это до следующего раза. Номер моего телефона у вас есть, звоните. Всего доброго.

Аксенов встал и неторопливо направился к служебному автомобилю.

Убедился. Выговорился. Обнадежил. Прав или не прав — отвечать на эти вопросы не имело смысла.

Ах, Колька, Колька...

* * *

Когда Аксенов вошел в кабинет, Прокопец уже сидел в «позе Юрского». Действительно, подумал следователь, такой инициативы не упустит.

— Петя, — проникновенно начал следователь, — я все хочу тебя спросить: помнишь гражданку Хмелеву? Ну, которая нам фотографии принесла, маленькая такая, она еще паспорт свой забыла у меня на столе.

— Помню, а что?

— Я тебе велел только паспорт отдать, а тебя не было десять минут. О чем ты с ней разговаривал?

— Ну... если честно... знакомился.

Аксенов с удовлетворением заметил, что Петя невольно изменил «инициативную» позу, смутился, опустил глаза долу.

«Отомстил, — злорадно подумал следователь. — За инициативные паузы и прочую дребедень».

Однако помощник быстро восстановился. Постукивая карандашом по подлокотнику, он осведомился:

— Ну что, Дмитрий Иванович, опознала она Ремеза по фотографии?

Аксенов покачал головой:

— Ноль эмоций. Даже не моргнула.

— Не везет, — вздохнул Прокопец. — А я, глядя на вас, подумал: подсек Дмитрий Иванович рыбину!

43

Санкт-Петербург

Ольга набрала номер телефона генерал-майора Головачева и долго слушала длинные гудки. Она уже собралась повесить трубку, как услышала мужской голос:

— Алло? Головачев.

— Здравствуйте, Александр Ильич. Это Дьяконова Ольга. Не побеспокоила?

— Нет, нет, я только что вошел. Что случилось? — В голосе генерала прозвучало беспокойство.

— Ничего. Я хотела узнать, есть ли какая-нибудь информация об Игоре?

— Конкретно — никакой. Идет работа, вчера в «Новостях» прошло сообщение по Орешину.

Генерал отрапортовал чисто по-военному: сухо, коротко, без эмоций — так послышалось Ольге.

— Да, я смотрела. Однако мне показалось, что корреспондент выглядел на экране чересчур пессимистичным.

— Скорее всего бесстрастным. Может быть, усталым. Прессе в «горячих точках» тоже несладко приходится... Ольга, вы слушаете меня?

— Да.

Теперь интонации Головачева совпадали с определениями, только что данными им самим: голос звучал бесстрастно и устало. Ольге стало немного жаль генерала.

— Все сводится к одному человеку, Безари Расмону, — продолжал он. — Остальные полевые командиры публично заявили о своей непричастности к акту похищения. Убийство судьи тоже его рук дело. Последнее и мешает продуктивным переговорам. В своих мнениях полевые командиры разделились на две группы: одна поддерживает Расмона, другая настроена прямо противоположно. Было вынесено предложение о ликвидации групп, занимающихся похищениями людей. Хотя в Таджикистане таких групп единицы. Там сейчас находятся наш представитель, сотрудники МИДа, пресса. Работа идет, Ольга, что я еще могу сказать?

— В прошлый раз вы об этих людях говорили мне?

— Нет, о других. — Генерал замолчал.

— И это все, что вы делаете для освобождения Игоря?

— Я понимаю вас, процесс идет медленно, но в работу запущены другие механизмы, о которых я не уполномочен распространяться.

Может, Ольга была несправедлива к Головачеву, но она заметила, что слова генерал-майора ничем не отличаются от официальных речей. Одно и то же: продуктивные переговоры, мнения разделились, запущены механизмы, представители. Но работа идет. Причем полным ходом. А ей хотелось услышать другие слова, простые, складывающиеся в бесхитростные предложения. Только тогда можно понять смысл сказанного и проникнуться доверием к тому, кто их произнес.

Поскольку генерал говорил принятым в «верхах» сухим языком, Ольга поняла, что положение Игоря безнадежное. Нужно еще раз напомнить Головачеву о разговоре в больнице. Тогда его речь была немного таинственной, и это вселяло надежду. Он говорил о каких-то людях, что нужно пожелать им удачи, она им необходима... Сегодня эти люди уместились в коротенькую фразу, оброненную генералом: «Не о них».

— Александр Ильич, тем людям по-прежнему необходима удача?

— Удача необходима всем, без нее никуда. Даже нашему маленькому герою. Как чувствует себя Володя?

Ушел от ответа? Или по телефону нельзя?

— Спасибо, хорошо. Ждет вас в гости, мечтает поговорить с вами.

— Обязательно приеду. Вот тогда мы с вами пооткровенничаем.

Кажется, она поняла генерала. Теперь убедиться и задать наводящий вопрос. Может быть, Головачев ответит на него — правильно.

— Я передам Володе от вас привет. Он все спрашивает про дядю Колю. Вы давно его не видели?

— О! Дядя Коля сейчас в отпуске, — бодрым голосом сообщил генерал. — Отдыхает в одной жаркой стране. Везет людям. — Головачев сделал ударение на последнем слове. — Ну, всего хорошего, Ольга Васильевна. Звоните, буду рад слышать ваш голос. Да, вероятно, я скоро уеду из Москвы, запишите мой номер телефона в Полярном.

Ольга набросала в записной книжке услышанные цифры.

— Спасибо вам большое, Александр Ильич. До свидания.

Она положила трубку и в задумчивости подошла к окну. Невский проспект медленно окунался в сумерки. Пока Ольга разговаривала по телефону, начался дождь — несильный, моросящий; над горячим асфальтом поднялся едва заметный пар.

«Дядя Коля сейчас в жаркой стране...»

Вникнуть в смысл этой фразы было и сложно и легко. Но она прозвучала успокаивающе, даже обнадеживающе. Да, Ольга поняла генерала. Трудно допустить, что у командира части есть что скрывать от вышестоящего командования, и тем не менее скрывают все, везде есть что утаить — дело не в этом.

Ольга приоткрыла окно, взяла из пачки сигарету и украдкой закурила. Володька спит, она не увидит его округлившиеся глаза: «Тетя Оля, ты что, куришь?!»

Да, дело совсем в другом — Ольга вернулась к разговору с Головачевым. Дядя Коля в отпуске, вот все, что ей положено знать. И то, что человек отдыхает, перечеркнуло все труды сотрудников МИДа, прессы, других официальных лиц.

Трудно понять? — спросила себя Ольга. Да, очень, почти невозможно. Однако на сердце стало легче. Недомолвки генерала довели женщину до слез.

Она выбросила окурок за окно и прошла в комнату, где на кровати спал Вовка.

Маленький мужичок. Копия Игоря. А глаза матери. Серые, глубоко посаженные глаза Анны...

44

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Старый табиб был доволен. Уже два дня он ест наваристую шурпу, изжеванными деснами переминает во рту мясо. Безари предупредил его:

— Не ешь много мяса, Хаджи-амак. Скрутит живот.

Табиб позволил себе неприлично рассмеяться.

— И это ты говоришь мне, лекарю, который сам может дать тысячу и один совет? Ай-ай-ай, Безари... — И снова принялся за мясо.

Рядом со стариком сидела его дочь. В исхудавших руках Рахимы — глубокая пиала с бульоном. Она не торопится есть, ждет, когда набухнут в бульоне зерна джугары. Изредка бросает застенчивые взгляды на высокого гостя.

Безари в первый же вечер привел старика во двор своего дома.

— Вот, Хаджи-амак, твой последний пациент. — Безари носком сапога ударил по клетке. — Выпустить его или ты так посмотришь?

Табиб махнул рукой и присел на колени. Он долго созерцал пленника, пытаясь заглянуть ему в глаза. Но Орешин, упираясь подбородком в собственные колени, не поднял глаз.

Старик велел Безари выпустить пленника, внимательно осмотрел его со всех сторон и все-таки поймал его взгляд. Довольный осмотром, он прошамкал:

— Загоняй обратно.

Сказал по-русски для того, чтобы пленник понял его.

Когда Игоря втискивали в клетку, он застонал, затем из его горла вырвался жуткий хрип.

Безари рассмеялся:

— Голос! Он уже подает голос. Если б ты знал, Хаджи-амак, как я хочу услышать вой этой собаки! Чтобы разбудил он меня среди ночи. Ну, что скажешь, старик? Сколько эта собака протянет?

— Долго, — последовал ответ.

— Долго?! — удивился Безари. Неужели он делает что-то не так? — Почему долго?

— Крепкий. Но уже бесноватый. Через три дня сойдет с ума. Я всю жизнь лечил душевнобольных, повидал всякого.

Безари отпустило. Он сам неправильно поставил вопрос. А наивный старик ответил в лоб! Но ему нужно именно это! Три дня... Значит, еще три дня осталось до превращения человека в животное. Интересно, какими будут глаза у этой собаки? Преданные или с синим отливом бешеного пса?

Безари опустился на корточки. Поднял с земли палку и приподнял ею голову пленника.

— Слышишь? Три дня. Но я не застрелю тебя, я передумал. Тебя насмерть забьют ногами мои люди. А чтобы ты не кусался, тебе вырвут зубы.

Расмон не сдержался и сильно ткнул палкой в лицо пленника. Удар пришелся в щеку, кожа лопнула, кровь медленно потекла по густой щетине.

Губы Орешина дрогнули, он с трудом приоткрыл рот и засмеялся.

Другой бы не разобрал в этом булькающем хрипе смех, но Безари слышал его отчетливо. И ему захотелось тут же, сию минуту, вытащить эту мразь из клетки и придушить собственными руками.

Усилием воли он сдержался. Некоторое время сидел с закрытыми глазами.

Старик Хаджи качал головой. Он не решился сказать Безари правду: похоже, он ошибся и этот человек еще не скоро сойдет с ума. Что-то питало его душу так же сильно, как солнечные лучи нещадно сжигали его тело. И пленник еще раз удивил Безари. От звука его голоса таджик вздрогнул.

Орешин говорил невнятно, иссохшие губы едва повиновались, язык царапал шершавое нёбо.

— Теперь слушай меня... Ты так упорно внушал мне, что моя жена перед смертью подверглась издевательствам, что я наконец понял: ты лжешь. Ты не сказал и слова правды. Она жива. Слышишь, ты, трусливый шакал!.. Ты боишься — и правильно делаешь. Ты не знаешь то, что знаю я. Ну, спроси меня.

Безари долго, очень долго сидел с закрытыми глазами. Когда он открыл их, встретил насмешливый взгляд пленника, услышал дерзкую речь:

— Тебе не удастся во второй раз уйти. Нет... Тебя возьмут, Безари. До недавних пор я считал тебя воином. Ошибся...

Орешин истратил последние силы, голова его тяжело опустилась на колени.

Безари встал, отбросил палку.

— Ты оскорблял меня потому, что слаб. Ты один. Ты думал, что я приду в ярость от твоих слов, достану пистолет и пристрелю тебя на месте? — Расмон покачал головой. — Нет, ты действительно ошибся. Ты сгниешь в этой клетке. В рассудке или в безумии, но сгниешь. Тебя уже жрут черви.

Орешин нашел в себе силы снова поднять голову:

— Безари... Ты забыл сказать о моей жене. Ну, давай!

Расмон, отвернувшись от пленника, положил руку на плечо Хаджи.

— Ты стал совсем старым, табиб... Только желудок как у молодого.

Он резко развернулся и пошел прочь.

В этот вечер молчал тамбур, не слышно было заунывного голоса...

Глава 4

45

Две высокие скалы в трехстах метрах от автомобильной дороги и небольшая ложбина с выходом на горную тропу служили хорошим укрытием для отряда Кавлиса. Сюда они добрались на рассвете. Молча, сосредоточенно стали готовить оружие.

Михаил Зенин выпотрошил шнек «бизона» и начал закладку патронов. Вначале он заложил четыре трассера, остальные шестьдесят два патрона — обычные. В бою при интенсивном огне в голову не придет считать выпущенные из автомата пули и ждать, когда вслед за последней отработанной гильзой щелкнет затвор. А вот когда из ствола, оставляя за собой яркий след, полетят трассеры, тут пора менять магазин. И патрон остается в патроннике, передергивать затвор не нужно.

«Штатный» разведчик Ремез пару шнеков зарядил только патронами с трассирующими пулями и между отметками 24 и 44 на шнеках пометил их, обмотав изолентой. Трассеры были необходимы ему, чтобы точными выстрелами указать товарищам обнаруженную цель, а те уже начнут массированный огонь.

Алексея тихо окликнул Ловчак:

— Пичуга, ты заметил, на автоматах нет серийных номеров?

— Безобразие, — отозвался Ремез. — Ни в грош не ставят.

— Я не о том. Похоже, оружие вышло с подпольного заводика.

— Безобразие.

— Помнится, Евсей говорил о каком-то одесском предприятии — Вторая Заливная, 8.

— Скорее Первая Встречная. — Алексей вогнал в «чи-зет» магазин и оттянул затвор. — А на пистолетах маркировка присутствует. — Старательно выговаривая, он прочел: — Маде ин Чеш Републик. Не хрен собачий.

Такое же клеймо, «Made in Czech Republic», стояло на пианино Анны. Она была учительницей в музыкальной школе, преподавала сольфеджио. Серьезно занималась изучением народной музыки Ирана, прилично выучила одно из иранских наречий.

Анна смеялась, когда Алексей садился за инструмент и начинал бацать по клавишам, словно по струнам гитары. Он знал, как нужно брать три аккорда, под них мог спеть любую песню. Пел он, как и играл. Зато свистел классно, трели выдавал не хуже соловья.

— Леш, где ты так научился свистеть?

— Дома... Еще пацаном с птицами вставал. Они рано начинают петь.

Анне казалось, что Алексей действительно не свистел, а пел. Он приподнимал верхнюю губу, отчего нос его заострялся, и производил нежные, мелодичные звуки.

— Красиво... — Анна задумчиво смотрела на него. — Какая птица так поет? Соловей?

Алексей покачал головой:

— Пестрогрудка. В наших краях ее называют... — он сделал паузу и задержал свой взгляд на Анне, — подорешник. Я больше всего люблю эту птицу.

Он опустил глаза. Потом, чувствуя, что сказал слишком много, начал беспечно болтать:

— А я тоже в музыкальной школе учился. Дня три. Я совсем маленький был. Учителя говорят: «Рано. Через год приходите». Мать ни в какую. Наверное, хотела из меня Стравинского сделать. Ну вот... Учительница нажимает на клавиши и заставляет меня повторять: до, ре, ми, фа, соль... Повтори, говорит, Леша. Я повторяю, а сам на пианино смотрю — так хочется поиграть! «До, ре, ми, па, соль...», — жалобно тяну я. Учительница меня прерывает. «Не па, а фа. Повтори». Я щеки раздул и выдал: фф-фа! Она меня похвалила. Давай, говорит, сначала. Я начал: «До, ре, ми, па...» — «Фа, Леша! Фа!» И вот так целый час она заставляла меня ноту фа выдувать, как будто я на тромбоне пришел учиться играть. Но с тех пор букву "ф" выговариваю безукоризненно. Все-таки музыка — великая вещь.

Анна неожиданно спросила:

— А подорешник красивая птица?

Алексей растерялся только на мгновение. И выдал:

— Отлично летает! Но по земле передвигается несуразно. — Он видел, как задрожали губы Анны, еще чуть-чуть — и она рассмеется. Алексей тут же перешел к более конкретному описанию: — Она оливкового цвета, сероватая. А брюшко белое. Я никогда птиц не ловил, это не по мне, я не рыбак и не охотник. А вот пацаны ловили, знали, что она к неволе привыкает легко.

— Кто легко привыкает к неволе?

Алексей быстро встал, повернувшись на голос. На пороге стоял Игорь Орешин.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— Виделись уже. — Орешин подошел и поцеловал жену. — Уроки даешь?

— Перенимаем друг у друга опыт. Алексей здорово подражает подорешнику.

— Кому? — Командир бригады перевел взгляд на прапорщика.

— Птица такая есть, — ответил Ремез. — Вообще-то правильно она называется пестрогрудка.

— Это она быстро привыкает к неволе?

— Так точно.

— А ну-ка... — Орешин опустился на стул и подмигнул жене, — напомни.

— Неудобно, товарищ полковник.

— Давай, давай, Ремез. Не тяни.

Алексей на всякий случай предупредил:

— В природе она поет мелодично, но на слух человека не совсем приятно. — Смущаясь, он провел языком по зубам, повернул голову так, что Орешины видели его в профиль.

Он выдал несколько колен и решительно поднялся. Ему необходимо было покинуть квартиру Орешиных. А перед этим объяснить комбригу, почему он оказался тут. Впрочем, командир не такой человек, которому нужно долго объяснять очевидные вещи. Все написано на лице Алексея.

У него не было предлога посетить их квартиру, и задержался он ненадолго, показал свой певческий талант. Идиот... Все равно сказать что-то нужно. Пусть это прозвучит глупо, фальшиво, теперь это не имеет значения.

— Извините, товарищ полковник. Вообще-то я к вам пришел. Хотел в части обратиться, но мне сказали, что вы уже ушли.

Полковник поднял бровь, не глядя на Алексея, спросил:

— Поужинаешь с нами?

— Нет, спасибо. — Он замолчал, ожидая последнего вопроса Орешина.

— Чем могу помочь, Алексей?

— Домой хочу съездить. В отпуск отпустите?

Орешин некоторое время стоял в задумчивости.

— Ладно, пиши рапорт. — Проводив гостя, Игорь покачал головой. — Есть что-то неприятное в свисте... как он его назвал?

— Подорешник, — подсказала жена. — Почему неприятное?

— Пожалуй, я неточно выразился. Скорее всего что-то хищное.

— Игорь, я не понимаю тебя. Ведь ты сейчас говоришь об Алексее, так?

— У тебя богатое воображение, Аня. Я говорил всего-навсего о свисте. Алексей не сказал, чем питается эта птица?

Орешин сложил на груди руки, пристально глядя на жену.

— Игорь, — мягко сказала Анна, — мы давно не ссорились. Я имею в виду беспричинно. Ты что, ревнуешь меня? — На ее лице проступил румянец.

Орешин покачал головой, неопределенно пожав плечами.

На следующий день он попытался загладить вину. Раскопав в библиотеке книгу о пернатых, принес ее домой. Посадил рядом Анну и показал на черно-белый рисунок с изображением птицы.

Анна прочла: «Пестрогрудка, подорешник, пересмешник, ястребиная славка» — и вопросительно глянула на мужа.

— Ястребиная, понимаешь? Хотя успел прочесть, что на ястреба она похожа только оперением. Атак — неприметная маленькая птичка. Может, поэтому мне показалось в ее пении что-то хищное?

Анна промолчала, пожимая плечами.

Подбежал Вовка, забрался отцу на колени и показал на рисунок:

— Это кто?

Игорь скосил глаза на жену:

— Наш однофамилец.

Вовка округлил глаза и с детской наивностью спросил:

— Родственник, значит?

Анна не выдержала и рассмеялась.

Это было за две недели до того, как Алексей написал рапорт, но совсем иного содержания, и навсегда покинул Полярный.

* * *

Кавлис бросил на пыльную землю разгрузочный жилет, туда же полетели камуфлированные под горную местность брюки, майка песочного цвета с короткими рукавами. Как следует обваляв все это в пыли и потоптавшись на обмундировании, командир стал одеваться.

— Эх, пропади все пропадом! — Ремез скинул с себя одежду, беря пример с командира. Он уже успел приторочить к спинной панели жилета верхний клапан от рюкзака, который должен выполнять роль патрульного ранца, — легко и необременительно. В данном случае не имело смысла тащить за спиной «РД» целиком, все необходимое уместится в ранце, дополнительных подсумках и карманах «разгрузки», вмещающих в себя 16 автоматных магазинов.

Алексей остался в одних трусах и противоосколочном бронежилете. Поиграл бицепсами. Вытатуированные на плече знаки группы крови пришли в движение. Прищурившись на горы, он спросил:

— Сколько нам плюхать? Километров десять-двенадцать?

— Не больше, — отозвался Кавлис. — По тропе на гору. Основной путь хребтом, а там сразу спуск в долину. Темноты ждать не будем. Одевайся, Леша, бери Михаила — и на разведку.

Ремез надел только брюки и кроссовки. «Разгрузка» — поверх бронежилета. Зачерпнув пригоршню пыли, Алексей высыпал ее на голову, «умылся», прошелся пылью по мускулистым рукам. Посмотрел на Зенина, которого звал Зеноном, и повернулся к Кавлису:

— Готовы.

— Давайте. Алексей — старший.

Ремез подмигнул Сапрыкину: «До встречи» — и, придерживая автомат, раскачиваясь корпусом, легко и быстро побежал вверх по тропе. В двух шагах позади него Зенин.

* * *

Разведчики быстро преодолели около семи километров по высохшей почве и еще с полкилометра вдоль быстрого ручья. Местами он суживался, исчезал из виду под каменными выступами. Вода была прозрачна, просматривался каждый камушек на дне, виднелась каждая песчинка. Солнце поднималось все выше, его лучи пронизывали воду, тем не менее она оставалась прохладной.

Ремез припал губами к воде и долго пил.

— Нет, — он поднялся на ноги, — в Катуни вода вкуснее, амброзия. Как-нибудь я вытащу тебя в свои родные места, сходим на зимовье, картошечки испечем, пузырек раздавим. Посидим, березы послушаем, захмелеем. Потом — с головой в ледяную воду! И — раствориться в ней. Я тебе клянусь, Зенон, ты еще увидишь Катунь. Я не я буду.

Зенин промолчал, завидуя товарищу, который вырос в дремучей тайге, на реке Катунь. А он — коренной москвич, «нетронутая природа» до недавнего времени ассоциировалась у него с зелеными пригородами столицы, прудами и мелкими речками.

Михаил напился в два приема, вылил из фляжки теплую воду и набрал свежей, почти ледяной.

— Да чего там Катунь, — пренебрежительно заявил он. — Ты из речки Сходни водичку не пробовал? С приправой водичка: ни солить, ни перчить не надо. И жиру добавлять. Набрал в котелок, поставил на костер. Тут один важный момент. — Зенин поднял указательный палец. — До кипения нельзя доводить, максимум семьдесят градусов, иначе вкусовые качества потеряются, дафнии и циклопы разварятся.

— Планктон, — сказал Алексей.

— Чего?

— Я говорю: тебе можно планктоном питаться, у тебя морда широкая. Вот попрут тебя из бригады вместе с Николо, я вас под мышку — и на Катунь. Гвоздика захватим, хохла, Гриню.

— Думаешь, выгонят?

— Ха!

— Связь проверим? — Зенин взялся за портативную станцию.

— Не будем выходить в эфир. Чувствую, радио вообще нам не понадобится.

Разведчики возобновили движение, осторожно спустились по каменистому склону, кое-где поросшему кустарником, и остановились, почувствовав запах дыма.

— Из Умуджканта тянет, — тихо заметил Ремез.

46

Москва, Управление по борьбе с терроризмом

На юге Таджикистана было относительно спокойно. Основные силы президентской гвардии республики были сосредоточены на севере, вокруг Ленинабада, Кайраккумского водохранилища и вдоль границы с Узбекистаном, где велись бои с мятежниками, озабоченными в основном клановыми интересами. Мятежники передвигались на бронетехнике, «КамАЗах», местные жители встречали их радостными приветствиями, однако близко не подходили. Настроение у аборигенов было незавидное: шла война, известная фраза «власть сменилась» действительно стала крылатой.

Боевики действовали быстро, решительно. Сегодня их могли потеснить части спецназа МВД Таджикистана, завтра они могли отвоевать оставленные рубежи. Все ждали более крупномасштабных действий со стороны руководства республики. Но и в случае разгрома крупных соединений мятежников опасность оставалась. Озлобленные, порядком выбитые боевики станут действовать более мелкими группами, а значит, будут неуловимыми, дерзкими и во столько же крат непримиримыми.

Горы... В горах, где даже в крупнейший метеорологический центр можно попасть либо на вертолетах, либо обычными караванными тропами, боевики чувствовали себя увереннее, чем в долинах. В корне менялась их тактика. Что может быть коварнее засад и ловушек в горах? Даже небольшими силами можно противостоять довольно крупным соединениям. Остается позади Памир, начинается Гиндукуш; Афганистан показал, насколько тяжело вести бои в горах, где каждая группка душманов представляла серьезную угрозу, действуя порой более эффективно, чем многочисленный отряд советского контингента. Таким же неуловимым и быстрым был, наверное, отряд гусаров под командованием Дениса Давыдова.

Движения местных жителей через границу с Узбекистаном практически прекратились. Сейчас пограничники требовали паспорта; узбеков не пускали в Таджикистан, таджиков в соседнюю республику, где у большинства жили родственники. Однако сплошной охраняемой границы, особенно по пересеченной местности, не было.

Положение шефа Департамента "А" было сложным. Он ничего не скрывал, директор ФСБ был в курсе намечающейся в горах Таджикистана нелегальной акции бойцов спецподразделения его ведомства. Однако пресечь попытку «беркутов» освободить из плена своего командира было уже невозможно. Осоргин вдруг попался на заверения самого Кавлиса и старшего следователя прокуратуры Аксенова, что группа из спецбригады возвращается на место базирования отряда, в Полярный. Осоргин такого решения от заместителя командира бригады не ожидал, он даже помыслить не мог, что Кавлис может так быстро сдаться, отступить от намеченного плана, когда часть предварительной работы была им успешно проделана: он сумел собрать небольшой, но грозный отряд. Однако потом Осоргин отбросил сомнения, ибо планы заместителя комбрига вели в никуда: осуществить подобную операцию даже большими силами можно, только используя хорошее оснащение оружием и сопутствующими спецсредствами. Надеяться на помощь симпатизирующих таджиков нереально, даже бесполезно. Брать голыми руками вооруженную банду смешно. Пытаться воздействовать на боевиков с целью привлечения на свою сторону — то же самое. Вдобавок ко всему — время.

Именно поэтому Осоргин поверил Кавлису, а потом Аксенову; он не сразу просчитал действия майора, изучал их долго, когда ему доложили о том, что воинскую часть самовольно покинул старший прапорщик Александр Сапрыкин. Дальнейшие действия Кавлиса просматривались более-менее четко. По запросу были проверены отпускники: все, не догуляв положенного, бесследно исчезли. Причем у Зенина, Михайлина и Касарина майор побывал лично.

Итак, Кавлис набирал команду, готовую лишь для рукопашного боя. Может, что-то из оружия они сумеют достать. Вот именно — что-то. Хотя для профессионалов такого класса даже «что-то» являлось весьма существенным. Все они — думающие профессионалы, их готовили не к тому, чтобы научиться жрать лягушек и змей в экстремальных ситуациях, а к тому, чтобы не допускать подобных ситуаций. Каждый мог использовать толстую ветку или камень как оружие, но в первую очередь обязан сохранить боевое оружие. На марш-бросках многие сходили с дистанции именно из-за того, что не сумели сберечь автомат или пистолет. В большинстве своем спецподразделения вроде «групп зачистки» противостояли более многочисленному противнику, вооруженному по последнему слову техники, и подыскивать подходящий камень для атаки или обороны было так же глупо, как воздействовать на таджиков, привлекая их на свою сторону.

Однако при случае «беркуты» могли использовать в качестве оружия любые подручные средства, питаться подножным кормом. Мыши, разумеется, крайний вариант, хотя в норках маленьких грызунов почти всегда можно найти запас зерен и съедобных кореньев. Но в первую очередь они — боевая единица, а не отряд Рембо.

В голосе Кавлиса по телефону не прозвучали нотки раскаяния, но все слова майора сложились для начальника Управления по борьбе с терроризмом в картину, говорящую если не о безвыходном положении, то о чем-то нереальном. В принципе так и должно было быть, Кавлис сдавал оружие, которого у него не было. Осоргин только успел подумать — сдался майор. Быстро сдался. И хвалить, и наказывать не за что. И все же, если бы рядом с Кавлисом не стоял в то время подполковник Куренков, Осоргин ни за что бы не поверил Кавлису. Никогда бы не поверил. Но мало того: Осоргин беседовал не только с начальником регионального управления ФСБ, но и со следователем прокуратуры; требовать от последнего доказательств, что тот действительно работает в прокуратуре, было бы глупо, поскольку все они стоят рядом по одному и тому же делу — захват заложников. Заподозрить, что Кавлис каким-то образом сумел воздействовать на подполковника Куренкова, привлекая его в свои ряды, было также абсурдно. Следователь Аксенов еще туда-сюда, нужно было с самого начала спросить, в каких он отношениях с Кавлисом, как вообще он узнал о заложниках, от кого. И сделать соответствующие выводы? Вдвойне глупо. Волокита, причем неумная. Осоргин должен был задать всего-навсего один вопрос Куренкову, и группа Кавлиса осталась бы на месте. До соответствующего распоряжения Осоргина. Однако он не задал, потому что существовал третий пункт: заложники. Два ребенка и женщина. Кавлис «разбрасывался», у него не было ни минуты свободного времени, чтобы задерживаться даже по такой серьезной причине, как захват заложников. Сработало тут и то обстоятельство, что майор спецназа занимался не своим прямым делом; это лишний раз уверило Осоргина в искренности слов Кавлиса. Тот «разбрасывался», терял время, засветился, наконец, предложив Куренкову связаться с Департаментом "А", чтобы освобождение заложников было проведено силами его отряда. Каждым из группы двигали чувства, коих нет ни в одном уставе любой службы.

Однако на деле оказалось по-другому.

Майор спецназа повел себя так, будто за его спиной находилась вся бригада «беркутов» целиком. Не в шкурах, с оскаленными клыками, а в униформе и при полной боевой выкладке. Очевидно, кто-то на трудном для маленького отряда этапе помог ему. Оружием. Легально или нелегально — ответить сложно, оба пути были малореализуемыми. Несомненно одно: Кавлис с отрядом вышли на последнюю прямую. Учитывая, что майор прежде всего профессионал, при вскрытии его в желудке не обнаружат останков мышей и ползучих гадов.

Осоргин невесело усмехнулся собственной шутке. А положение было серьезным.

По последним данным, банда Безари Расмона совсем недавно покинула район Нижнего Пянджа, продвигаясь на юго-запад. Если учитывать оперативную информацию о незаконной деятельности полевого командира Расмона, можно сделать вывод, что он направляется в сторону Умуджканта, места, где два года назад его отряд почти полностью был уничтожен бригадой Орешина. Сейчас Игорь в его руках. Учитывая неспокойную обстановку в Таджикистане, активность полевых командиров мятежников на севере республики, Безари был спокоен за себя. Взять его можно только с воздуха, задействовав вертолеты. Это весьма солидная силовая акция, на проведение которой власти республики согласия не дадут, поскольку на территории Таджикистана действовали российские миротворческие бригады. Освобождать Орешина силами МВД республики и отрядами президентской гвардии также никто не станет. А если этот вопрос будет все же решен положительно, то не скоро. К этому времени Орешина уже давно не будет в живых. Тут все дело в мятежниках и в то же время не в них. Пока существует угроза со стороны вооруженных отрядов оппозиции существующей власти, никто не будет разбрасываться на мелкие группы, представляющие чисто хищнические или клановые интересы, что характерно в странах Востока всегда. Стало быть, с этим можно не торопиться.

И все же помочь Орешину необходимо. Диверсионный рейд на юг страны? Почему бы и нет? Под Термезом (Узбекистан), в семидесяти пяти километрах от границы с Таджикистаном, базируется бригада специального назначения ВДВ России. До Умуджканта, если Безари там, такое же расстояние. Все вроде бы «склеивается». Но... Нашумят десантники при «некачественной» операции, а Орешина уже нет в живых, или его убьют во время диверсионного акта. В этом случае акция приобретет нелицеприятный цвет мщения. А ликвидация банды Безари Расмона как таковой — это уже внутреннее дело Таджикистана. Два года назад можно было еще «договориться» о подобном акте. Хотя и не совсем «внутреннее», в какой-то степени двухстороннее: именно Расмон занимается поставкой оружия и наркотиков в Россию. Это первое, что может помочь Орешину. Второе — это собственно отряд Кавлиса, который, судя по всему, уже начал активные действия или близок к ним. Последнее подталкивает пойти с предложением об освобождении Орешина силами спецбригады ВДВ. Включая «беркутов» Кавлиса. В принципе при таком положении дел отказать «наверху» не смогут, там сделают только один вывод: надо спасать не Орешина, а положение. «Наверху» знают, что подобные силовые акты, планы которых вынашиваются не долгими месяцами в штабах, имеют больший успех.

* * *

Осоргин пригласил к себе Головачева. Генерал-майор пока еще находился в столице.

— Присаживайся, Александр Ильич. — Директор подождал, пока Головачев устроится в кресле. — Привлекать тебя к предстоящей работе не стану. Но предупредить должен. Вопрос об освобождении Орешина решился положительно. Благодари своих «беркутов». Вернее, орлов. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что все они предстанут перед судом? Другой вопрос, какое наказание вынесут судьи. Хотя это преждевременный разговор, сперва им нужно вернуться.

— Кто будет осуществлять операцию?

— Что, руки зачесались? — ухмыльнулся Осоргин. — Поручено лично мне. Подчеркиваю — лично. На меня возложена вся ответственность. Решено подключить к этому бригаду ВДВ.

— Под Термезом?

Директор хмыкнул и покачал головой:

— Я вижу, ты тоже без дела не сидел. Сейчас мне нужно связаться с Аксеновым, двоюродным братом Кавлиса. Может, он прояснит ситуацию до конца. Один вопрос в этом деле мне неясен. Я читал письменные объяснения Аксенова и Куренкова — ничего конкретного. Следователь прокуратуры написал, что Кавлис приехал к нему в гости, попутно решал личные проблемы, встретился с сослуживцами и так далее.

— Он был в курсе личных проблем брата?

— Разумеется. Они с Кавлисом и купили меня на этом. Но, повторяю, ничего конкретного, все поверхностно, вода.

— А Куренков?

— Тут вообще как в сказке. Кавлис насадил червяка и забросил удочку. Аксенов заглотил наживку. Тут подплыл Куренков, слопал Аксенова и попался на крючок. Однако не извивался, вел себя тихо. Кавлис подергал приманку — я раскрыл рот и проглотил всех разом. Они до сих пор у меня в горле. Вот такая рыбалка... — Осоргин недовольно осмотрел улыбающегося собеседника и по селектору связался с приемной. — Денис, что там насчет Аксенова? Узнали его координаты?

— Да, Вадим Романович, — ответил офицер. — Как вы и просили, через Куренкова Евгения Петровича. Соединить?

— Да.

Через минуту Осоргин услышал в трубке мужской голос:

— Аксенов слушает.

— Дмитрий Иванович, здравствуйте. Осоргин беспокоит.

— Да, мне сказали.

— Разговор, конечно, не телефонный, однако дефицит времени поджимает. Речь пойдет, как вы догадываетесь, о Николае Кавлисе. Требую, чтобы на все вопросы вы отвечали правдиво. От этого зависит не только его жизнь, но и многих других. Сведения нужны для меня лично и для группы поддержки, которую мы направляем в помощь Николаю. Надеюсь, вы понимаете меня?

— Понимаю, Вадим Романович.

— Письменно вы очень хорошо излагаете. Однако ваше сочинение показалось мне чересчур сжатым, а мне нужны подробности. Итак, вы знаете что-нибудь о техническом оснащении отряда Николая? Чтобы вам было легче, я не буду спрашивать, где он достал оружие, у кого. Пока меня это не интересует. Вполне вероятно, что вообще не заинтересует. Второе: я ограничусь только телефонным разговором с вами, запись которого не производится; дополнительных письменных объяснений с вас требовать не буду. Слово офицера. Мне кажется, этого достаточно, чтобы вы поняли, что скрывать что-то от меня нет смысла. Вы помогли брату один раз, помогите и во второй. Итак?

— Во-первых, я не знаю, у кого и где он достал оружие.

— Но таковое имело место, да?

— Николай особо не распространялся на этот счет, сказал, что по прибытии в Узбекистан оружие у него будет. Я скептически отнесся к его заявлению, однако он сообщил, что его отряд будет вооружен по последнему слову. В частности, он упомянул о гранатометах. Потом автоматы... не помню точно названия... «клин», по-моему. Нет, вспомнил: «бизон». Николай говорил, что он необычно устроен, магазин наподобие мясорубки или что-то в этом роде. Поэтому я запомнил.

— Не мясорубка, а шнек.

— Да-да, правильно.

— Еще что-нибудь вспомните?

— По личной инициативе я установил, что в специализированном магазине «Стрелец» Николаем были приобретены десять комплектов камуфлированной одежды и приборы ночного видения.

— Что конкретно?

— Одну минуту, я должен посмотреть... Вот, бинокли и ночные прицелы московской фирмы «Дедал-НВ».

— Чем вызвана ваша личная инициатива?

— Разрешите умолчать об этом.

— Не разрешаю.

— Это личное, оно никак не относится к Николаю и... его подчиненным.

— Больше ничего не вспомните? Например, про двух человек в отряде, о которых мне ничего не известно. Думаю, ваша личная инициатива дошла и до этого.

— О двух не знаю, а об одном скажу: Ремез Алексей, бывший сослуживец Николая. Николай в первую очередь поинтересовался адресом Ремеза. Эти данные я ему вручил в первый же вечер.

— Секунду. — Осоргин прикрыл трубку, обращаясь к Головачеву: — Алексея Ремеза знаешь?

Генерал показал большой палец.

— Понятно. — Он записал фамилию на листе бумаги. И снова к Аксенову: — Дмитрий Иванович, секретарь продиктует вам мой номер телефона. Если вспомните еще что-нибудь, немедленно звоните. С пометкой «от Аксенова» ваше сообщение сразу будет у меня. По ходу операции будем корректировать группу поддержки. Всего доброго.

— Спасибо, Вадим Романович.

Осоргин бросил «угу» и положил трубку.

— Что-то недоговаривает этот Аксенов, темнит. — Он посмотрел на Головачева, словно у того был ответ. Генерал молчал. — Вот так, Александр Ильич. Оказывается, Кавлис неплохо вооружен. Скорее всего владеет и информацией о дислокации отряда Безари. Связи с ним нет. Тут нужно подумать. Крепко подумать. В первую очередь о том, как скоро и каким образом Кавлис начнет операцию. Разумнее всего в этой ситуации работать ночью, грубо говоря — выкрасть Орешина и отходить. Если сразу начать пальбу, Орешину несдобровать: погибнет от рук боевиков или от своих. Как считаешь?

— Ему на месте виднее. Опыта у Кавлиса не отнять. Вот эту тему давай и продолжим.

Осоргин настороженно взглянул на собеседника:

— Ты о чем?

— Не надо, Вадим, держать меня за идиота. Думаешь, я не понимаю, что основная цель силовой акции — спасти положение, в которое поставил Департамент "А" и вышестоящее руководство майор Кавлис?

— Ну-ну, выскажись до конца. — Осоргин принял позу внимательного слушателя.

— И выскажусь. На оперативном совещании, где дали «добро» на привлечение к этому делу группы поддержки, задачи по уничтожению банды Безари Расмона как таковой не стояло. Отсюда даже не следствие, а непреложная истина: Игорь Орешин остается в руках Безари. А тот, если командир «беркутов» еще жив, избавится от него, едва завидев в небе вертолеты с десантом. Главная задача, которую поставили перед тобой, — обнаружить и подобрать группу Кавлиса. То бишь спасти положение. Об Орешине там вспомнили раз или два. Что, не так?

— Помнится мне, тебя на совещании не было.

— Я тебе еще раз повторяю: не держи меня за идиота. Не знаю, как тебе, а мне Орешин дорог и как человек, и как офицер, командир. Это уникальный человек. Я не знаю другого военного, в ком бы сочетались такие качества, как человечность, ум, совесть. С другой стороны, беспощадность — разумная, заметь. Ты можешь представить себе разумную беспощадность? Все операции, которые провел Игорь, прошли именно под этим девизом. А каких бойцов он воспитал... В каждом живет немного самого Орешина.

— Удивляюсь, почему я не вижу слез на твоих глазах.

— Не иронизируй. Давай-ка вместе подумаем, как спасать ситуацию.

— Что конкретно ты предлагаешь?

— Если группа поддержки будет оправдывать свое назначение, а не отрабатывать ваше решение на оперативном совещании, ей надлежит вылететь в район Умуджканта с таким расчетом, чтобы отряд Кавлиса часть своей миссии уже выполнил: отходил вместе с Орешиным. Вопрос, когда Кавлис начнет операцию?..

— Да, тут приходится гадать. Может, и сегодня. Хотя я могу ошибиться на сутки-двое. К тому же Кавлис может избрать для освобождения Орешина другой путь. Ты, Александр Ильич, сам сказал: ему на месте виднее. Все же наиболее приемлемый вариант, беря в расчет малочисленность отряда Кавлиса, — это проведение операции под покровом ночи: тихо взять Орешина и отходить. Опять же куда?.. На юг, к границе с Афганистаном — нет. Углубляться на восток тоже бессмысленно.

— Единственный вариант — на запад.

— Я тоже пришел к такому заключению. В состав оперативной группы, которая была создана по факту этого дела, привлекли специалиста-топографа, подняли данные разведки. Получается, что из Умуджканта лежат только два пути — через ущелье и перевал. Расстояние до границы с Узбекистаном невелико — около пятидесяти километров.

Правда, путь лежит через горы, черт бы их побрал. — Осоргин позвонил и попросил карту местности, над которой работала оперативная группа. — Что ж, посмотрим немного, просто так тебя не выгонишь. Ты действительно без дела не сидел.

— Это ты правильно заметил, Вадим. Если Кавлис со своими бойцами аккуратно проведут операцию, два-три часа для отхода у них будут, не больше.

— Если не меньше. Тут нужно учитывать все: и смену постов боевиков Расмона, и посторонние факторы.

— Снять часового не проблема для специалиста, — заметил Головачев. — Даже если для охраны выставлены несколько человек, работать с ними будут не дилетанты, а профи, часовых снимут бесшумно, мухи не потревожат.

— Согласен. А вот следующая смена часовых и поднимет на ноги весь гарнизон Безари.

— Хорошо, если часовые не меняются за всю ночь, хотя это маловероятно. Я задался вопросом: как происходит смена караула в сравнительно небольшом отряде Безари? Наверное, караульные, отстоявшие свое время, сами будят товарищей, которым надо заступать на пост. Вряд ли у них есть начальник караула, разводящий. Стоят по очереди, договариваются, кто в какое время должен заступить на дежурство. Могут, правда, вставать по будильнику, но это сомнительно. Так что время для отхода у Николая будет.

Осоргин, выслушав Головачева, согласился с ним:

— Пожалуй, ты прав. И Кавлис не может об этом не догадываться.

— Он в первую очередь.

Вошедший в кабинет офицер Управления передал Осоргину карту.

— Что мы имеем с тобой, Саша... — Директор отметил на карте место. — Итак, у Кавлиса (возьмем по минимуму) два часа... Вот сюда за это время должны добраться «беркуты». Место приблизительно соответствует перекрестку дорог — через ущелье и перевал. Рядом проходит шоссе, по которому практически никто не ездит. Да и Кавлис вряд ли располагает транспортом.

— При всем желании Николай не воспользуется машиной. Транспорт тщательно досматривается на блокпостах.

Он может проскочить один, но на другом его встретят и откроют огонь на поражение.

— Ладно, об автодороге забудем. Вполне допустимо, что за два часа «беркуты» доберутся сюда и ступят на одну из троп. Какую — неважно. Вертолеты быстро обнаружат их на узкой дороге. Мы не знаем дня и часа, когда начнется операция по освобождению Орешина, однако я на сто процентов уверен, что ночью.

Губы Осоргина тронула улыбка. «Здорово, — подумал он. — Не знаю, в каком году, но обязательно ночью». Он посмотрел на Головачева, как тот воспринял его глубокое умозаключение. Тот склонился над картой.

— Давай все же попробуем определить час, — предложил директор, — и подойдем к этому обобщенно. Самый глубокий сон у человека с трех до пяти утра. От ноля часов до трех более чуткий...

Кавлис просто обязан был это знать. Таковы физиологические особенности человека, которые разведчик должен усвоить на первых порах. Однако среди людей Расмона есть «совы» и «жаворонки», кого-то мучает бессонница, кто-то засиделся за игрой в нарды и так далее. Подобное надо учитывать. Все это входило в работу разведчика.

Длинная ночь в представлении Осоргина сократилась до одного часа. Он определил начало операции Кавлиса между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи: час пик — с трех до пяти — он отбросил, поскольку, учитывая те же физиологические особенности, многие прерывают свой сон под утро. Стало быть, около двух часов ночи разведчики должны выйти на одну из горных троп. К этому же времени в стане Безари Расмона начнется переполох. И тут необходимо, чтобы он усилился ревом турбин вертолетов. Десантники наделают шуму, дадут понять Безари, что погоня за похитителями Орешина бессмысленна, даже губительна. Впрочем, о погоне он тут же забудет, если такая мысль придет ему в голову.

Даже при таком раскладе — благополучном для Орешина — ликвидация банды Расмона не входила в планы группы поддержки. Дело в том, что Осоргин не располагал точными сведениями о населении кишлака. Данные были противоречивыми: по одним выходило, что в поселке из мирных жителей никого не осталось, по другим — что несколько семей вернулись в село, И это сковывало руки спецназовцам, поскольку при интенсивном огне могли пострадать мирные жители. Усугубляла положение ночь, ограниченная видимость.

И еще одно. Вертолеты с десантом могли появиться над Умуджкантом до объявления тревоги. И это было не страшно: проснутся.

Главное — это день начала операции. Интуиция подсказывала Осоргину, что он не ошибся. Во всяком случае, не должен.

Головачев выпрямился, повел затекшей шеей.

— Все стройно получается у тебя, Вадим, за исключением одного. Поиски группы Кавлиса нужно начинать не с поселка Умуджкант, а собственно с горных троп, единственного пути при отступлении отряда. Вертолеты, снабженные приборами ночного видения и мощными прожекторами, низко пройдут этими маршрутами и обязательно обнаружат группу Кавлиса. Таким образом можно будет избежать перестрелки в непосредственной близости к кишлаку или в самом населенном пункте. Безари к этому времени поднимет людей и начнет преследование; он не пойдет на юг или север, он, так же как и мы, будет уверен, что Орешина уводят от него в западном направлении.

— Что ж, неплохо.

— Это очень хорошо. Вот тогда он точно нарвется на справедливый гнев «беркутов», которые тотчас продемонстрируют ему свои клыки. При поддержке вертолетов четыре десятка бойцов спецназа быстренько разберутся с боевиками Безари. Их не будут сдерживать мысли о мирных жителях. Огонь на поражение будет шквальным.

Осоргин нахмурился:

— Погоди, ты о чем говоришь, Александр Ильич? Какие клыки?

— Я говорю о взаимопонимании. Но вначале выскажу тебе несколько тезисов или положений. Применение воздушного десанта, равно как и спецподразделений, представляет собой сложный комплекс боевой деятельности. Подобная операция должна быть основана на четком управлении и взаимодействии между десантом, военно-транспортной и боевой авиацией и сухопутными войсками.

— Ты мне лекцию не читай, говори по существу. Я и без тебя это знаю. Сухопутные войска — это отряд Кавлиса, так?

— Совершенно верно.

— А боевая авиация — это гранатометы, которые, возможно, имеются у твоего майора. Не дури мне голову. Я еще раз тебе говорю: давай по существу.

— А я еще раз тебе напомню, Вадим: я сложа руки не сидел. Нельзя использовать в сложившихся обстоятельствах части ВДВ, а только их технику, если на то пошло, вертолеты. Или ты забыл, кто такой майор Кавлис? Он — заместитель командира бригады. Сейчас у него восемь человек, и мы просто обязаны скомплектовать группу поддержки «беркутами», его подчиненными, которые понимают друг друга с полувзгляда. Поэтому я и завел разговор о четком управлении и взаимодействии между десантом и сухопутными войсками.

— Сухопутным отрядом, — поправил его Осоргин. — Расписал ты все, как художник, так и вижу перед собой картину «Мишки на Юге». Кстати, предстоящая операция получила название «Юго-запад».

Головачев пожал плечами: не в названии дело.

Осоргин некоторое время молчал, уставив задумчивый взгляд на чернильный прибор, который ему подарили ко Дню чекиста.

— Допустим, я соглашусь, — наконец сказал он. — Но меня уже торопят, и сам я тороплюсь. Пока мы будем комплектовать... — Осоргин поймал насмешливый взгляд Головачева. — А ну, Александр Ильич, что там у тебя? — строго спросил он.

— Это не у меня. Ты сам приказал начальнику штаба держать «беркутов» в полной боевой готовности. Вот они и млеют в своих шкурах. Ждут приказа. Не сомневайся, боевую задачу выполнят. И еще как. Ведь это их комбриг сейчас в плену у Безари. Ох и злые «беркуты»...

— Ладно, ладно, не расходись. Я еще ничего не решил.

— Мое предложение тебе понравилось?

— Допустим.

— Тебе ведь не нужно согласовывать с начальством состав группы поддержки? Не нужно, по глазам вижу. А шанс спасти Орешина многократно возрастает. Ну, ты же ничего не теряешь.

— Повторяю: я еще ничего не решил.

— Ну так решай!.. Времени-то нет. Такую группу скомплектуем! В старом составе, матерые «чистильщики», прошли весь Северный Кавказ. Лучшие из лучших. Подразделение твоего ведомства. Чего тебе еще надо?

Осоргин покачал головой, пристально глядя на генерала.

На столе зазвонил телефон.

— Слушаю... Да, соедините. Аксенов на проводе, — сообщил он Головачеву. — Сам проявил инициативу. Беспокоится за родственника. Да, это Осоргин.

— Вадим Романович, — начал Аксенов, — у меня есть одно соображение. Только не знаю, понравится оно вам или нет. Однако вы сами сказали, что любой минимум информации по Николаю и его...

— Постарайтесь изъясняться покороче.

— Хорошо.

В течение полуминуты директор слушал следователя прокуратуры, записал что-то на листе бумаге.

— Согласен. Действуйте. Я позвоню ему. У нас с вами час разница во времени?

— Да, Вадим Романович.

— Значит, ровно в час Москвы пусть будет на месте.

— Спасибо. Всего доброго.

Осоргин положил трубку.

— Ничего определенного, Аксенов постарается выжать еще что-то, может быть, полезное для нас. Не без моей помощи, конечно. — Директор вызвал секретаря и вручил ему лист бумаги. — Ровно в час соедините меня по этому номеру.

— Все это хорошо, — заметил генерал, — но я вынужден вернуть тебя к прерванному разговору, который напрямую касался подразделения твоего ведомства. Что ты решил, Вадим?

Не говоря ни слова, Осоргин протянул Головачеву руку.

Генерал крепко пожал ее.

— Вот это другой разговор, Вадим. Сумеешь организовать спецрейс до Термеза?

— Ты меня спрашиваешь?

— Тогда организовывай.

— Слушаюсь, товарищ генерал-майор! — Осоргин скривил губы и отдал честь.

— Вольно. И свяжись с десантниками в Термезе, пусть оказывают полное содействие. Нам от них только вертолеты потребуются.

Директор тыльной стороной ладони потер подбородок.

— Три-четыре часа потеряем.

— Наоборот, выигрываем, Вадим, уверяю.

— Тебе легко рассуждать, с тебя не спросят. Кого ты рекомендуешь поставить во главе отряда?

— Старшего лейтенанта Аносова. Его заместителем — Равиля Яруллина. Я тотчас отдам им приказ по телефону.

— Я сам распоряжусь. Мне еще оперативную группу в Термез отправлять. Внесу кое-какие коррективы — не без твоей подачи — и в путь. Кстати, ты, Александр Ильич, можешь отправляться в Полярный, здесь тебе делать уже нечего. Все, что смог, ты уже сделал. — Осоргин посмотрел на лист бумаги перед собой, на котором было написано: «Алексей Ремез». — А кто этот Ремез? «Беркут»?

— Бывший. Два года назад или около того ушел со службы. Длинная история.

— Какая у него специальность?

Головачев пожал плечами:

— Не помню, что написано в документах, а так — разведчик.

47

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Последние сутки прошли для Орешина не так мучительное. Хотя с новой силой нещадно ломило все тело и огнем жгло раны на спине, но вернулась уверенность, что с Анной и Вовкой ничего не случилось: они живы. Израненный мозг, уставший от страшных картин, начал исцеляться, когда Игорь внушил себе, что Безари лжет. И принял внушение на веру.

Нет, все живы. И Стас, и Николай.

Как договаривались, поехали скорым. Вовка любит без остановок. Выходит из купе, становится на откидное сиденье коленями и смотрит на пробегающие за окном деревья, дома. Дышит на стекло, рисует на нем замысловатые узоры, понятные только одному ему, глядит сквозь них, шарахается, когда мимо с огромной скоростью проносится товарный состав. И пытается сосчитать вагоны. Потом вбегает в купе.

— Папа! Семьдесят вагонов!

Невозможно на такой скорости посчитать вагоны, но маленький хитрец постоянно менял цифры: то у него шестьдесят восемь, то на два-три меньше.

— Вовка, а ты не врешь?

— Не, пап! Семьдесят раз в глазах мелькнуло!

Берет очередной бутерброд с колбасой и снова уходит на свой пост. Из купе он не воспринимал панораму за окнами. Да, все уехали скорым...

* * *

Совсем близко от Игоря прошел Безари. Шаг быстрый, уверенный, деловой. На пленника даже не взглянул. А еще вчера не преминул бы присесть и с издевкой продолжить нескончаемый разговор:

— Ведь ты не забываешь ее ни на минуту, да? Помни ее, она постоянно повторяла твое имя.

Эти слова в последний раз прозвучали вчера утром. В полдень пришел дряхлый старик, шамкая беззубым ртом, произнес:

— Уже бесноватый. Через три дня сойдет с ума... Загоняй обратно.

Загоняй. По-русски. Чтобы понял. Ах ты, мать твою в душу!

И подхлестнула несдержанность Безари: он все-таки ударил пленника. Злость, которую, как ни странно, Игорь ни разу не видел на лице полевого командира, исказила лицо таджика. Именно злость, острая неудовлетворенность. Собственная кровь смыла сомнения Орешина, внушение вмиг переросло в уверенность. Короткий разговор, который дался ему с кровью в горле, показал Безари, кто сильнее. Игорь постарался забыть, что несколько минут назад находился на грани безумия, что старик был недалек от истины: до потери рассудка оставались не дни, а часы. Ошиблись оба: и немощный старик, и Безари. Глубоко ошиблись. Пленник встретит свою смерть в полном сознании.

Перелом наступил вчера, ровно в полдень. Миновали сутки. Мимо нарочито деловой, уверенной походкой прошел Безари. Орешин, повернув голову, видел, как бандит, дойдя до полуразрушенного глиняного сарая, повернул, исчезая из поля зрения. Но через полминуты показался у порога своего дома.

И солнце показалось пленнику не таким жарким, однообразный, унылый пейзаж стал приобретать цвета. Угасшие было глаза жадно выхватывали тона коричневато-желтых гор, ухо уловило далекое пение птицы. Вмиг подступила жажда, к которой невозможно было привыкнуть, но он тем не менее стал привыкать. Огнем опалило желудок; если бы Игорь сейчас стоял, он бы согнулся, упал на колени от нестерпимых болей в желудке.

Голова закружилась, рот непроизвольно открылся, готовый выкрикнуть: «Пить!!» Солнце вновь стало огненным, горы однотонными, мутными; еле слышный, неприятный свист птицы эхом отдался в ушах. Отчего-то именно он заставлял тускнеть сознание, выколачивал из глаз слезу, напоминая заунывное, погребальное звучание тамбура.

"Неужели снова?

Нет! Нет...

Пить..."

— Юуау-вью-юу-ух, — слышится где-то в горах птичий крик. Он больно отдается в голове, кромсает душу, причиняет невероятные мучения. Но почему? Почему?.. Почему его, пленника, так донимает птичье пение? Наверное, потому, что он сам похож на птицу в клетке. Орленок... Нет, не орленок, какая-то другая...

Игорь пришел в себя от пронизывающего холода. Как будто тело его внезапно покрылось инеем. Однако ощущение прохлады быстро прошло, ему показалось, что влага на спине закипает. Он поднял глаза.

Рядом с клеткой стоял воин Расмона Саид Файаз. В руках ведро. Саид поймал взгляд пленника и вылил на него остатки воды.

Игорь языком стал слизывать с губ крупные капли. Саид, покачав головой, удалился.

Сколько времени он был без сознания? Час? Минуту? Несколько мгновений? Наверное, мало, потому что неприятный клекот птицы снова коснулся его слуха: юуау-вью-юу-ух... Пауза. Затем ее голос прошелестел, словно удаляясь. Эхо размножило и исказило птичий свист. Игорю подумалось, что в горах собираются хищные птицы, предчувствуя скорую поживу. В Монголии и сейчас иногда так хоронят: оставляют труп в степи, чтобы стервятники по кускам раскромсали его. И его, Орешина, наверняка ждет такая участь.

Впрочем, это не стервятник, какая-то маленькая птица, хотя в голосе ее слышны хищные, неприятные человеческому уху нотки.

Неприятные... Хищные...

«Игорь, я не понимаю тебя. Ведь ты сейчас говоришь об Алексее, так?»

Что?..

Ремез сидит к ним боком и, явно смущаясь, громко подражает подорешнику.

Алексей?!

От этой мысли Орешина бросило в дрожь. Пожалуй, старый табиб не так далек был от истины, когда говорил о скорой потере разума у пленника. Подобные мысли здоровыми не назовешь. Они вдвойне сумасшедшие, потому что Алексей уже полтора года как ушел из спецназа. Игорь знал причину его ухода, но кого в этом винить? Себя? Его? Анну? А может, он правильно поступил?

Поступок Ремеза граничил со слабоволием и в то же время показывал сильный характер. Он бросил даже не службу — работу, которой трудно найти определение; ее нельзя назвать любимой, увлекательной и уж тем более скучной, обузой. Такая работа только для сильных духом, слабый в конце концов сдается, уходит. Ремез был сильным человеком, одним из лучших бойцов, однако ушел. Как сложилась его судьба, где он? На запросы Орешина приходили сухие ответы: живет с матерью, содержит ее и себя случайными заработками. После смерти матери Алексея командир перестал получать вести о своем бывшем бойце. Пропал без вести. Наверняка о нем знал Сапрыкин, можно было расспросить его, но Орешин посчитал, что в подобной ситуации будет выглядеть навязчивым.

Если считать поступок Ремеза проявлением слабоволия, то как назвать собственные действия, когда три дня назад он пытался сдержать дыхание, уйти из жизни? Трудно ответить на этот вопрос. Особенно самому. Кто-то со стороны должен сделать выводы, осудить или одобрить.

Как же быть с Алексеем — правильно он поступил или нет?

Мысли об Алексее отвлекло ощущение жажды, иссохший желудок требовал глотка воды. Во рту уже несколько дней стоит мерзкий привкус ацетона — организм начал пожирать сам себя. И мозг делал то же самое: Игорь не мог вспомнить, водятся ли в этих краях подорешники, или, как их еще называют, ястребиные славки. Сумасшествие стучало в висках призывным стуком — тук-тук... тук-тук... Пленник долго, больно вывернув голову, смотрел в сторону гор — не сверкнет ли блик Алешиного бинокля... То ли от ослепительного солнца, то ли от нахлынувших чувств на глаза Игоря набежали слезы...

Потом он наблюдал за боевиками Расмона — как они реагируют на слабое пение птицы в горах.

Воображение было уже невозможно унять, он дословно вспомнил разговор в тот вечер, своеобразное признание Алексея в любви; свои слова: «Кто легко привыкает к неволе?.. А ну-ка, Ремез, не тяни» — Игорь связал с нынешней ситуацией: он в неволе слушает свист в горах.

Нет, как ни смотри, блика не увидишь, Лешка профессионал, знает, как нужно вести разведку.

Эта мысль также была безумной, но в какой-то степени подкрепляла надежду, зародившуюся у командира «беркутов». Он вновь призвал на помощь внушение, которое сутками раньше помогло ему: «Анна жива. Лешка рядом. Анна... Лешка...» Нет, эти два имени не должны стоять рядом, звучит как-то зловеще. По отношению к кому — Анне или Алексею? Алексею... О нет, господи!.. Уходи отсюда, Ремез! Пошел прочь! Это приказ!

Однако тот уже давно ему не подчиняется. Была только одна причина, по которой Ремез мог оказаться здесь, и эта причина называлась строгим женским именем — Анна... Называлась. В прошлом. В мире живых ее уже не было.

Боевики вели себя спокойно, пение птицы было для их слуха скорее всего привычным. Следовательно... Орешин вдруг успокоился, отогнал навязчивые мысли, прогнал Ремеза. Его не должно быть рядом, не должно.

Юуау-вью-юу-ух...

Господи!.. Проклятая птица сводила его с ума. Теперь мысли командира «беркутов» зашли так далеко, что он вывернутыми глазами увидел собственные мозги. Он решил, что это старый табиб реабилитируется перед Безари и заливается свистом в горах.

Окаянная птица повергала его в прежнее состояние, и будто не было этих суток, которые он выиграл, отвоевал у Безари.

«Безари, сволочь!»

48

Зенин тронул Ремеза за руку.

— Леха, Леха, он смотрит в нашу сторону.

— А ну-ка, дай сюда, — проговорил Алексей занемевшими от длительного свиста губами. Вокруг его глаз и рта залегли глубокие тени. «Я скоро разучусь говорить», — подумал он.

Ремез взял бинокль и долго вглядывался.

— Ага... Смотрит. А я что говорил? Давай, командир, цепляйся за мой взгляд. Читай: мы здесь, здесь. Держи, Зенон, я еще спою.

— Не переборщи, Леха.

— Не боись. Я — птица, знаю, когда свистеть положено.

— А боевики?

— Зенон, не нервируй меня, а то сложу губы не в ту дудочку и каркну.

Алексей с серьезным видом помассировал губы, привел язык в рабочее положение. А полковник Орешин в это время гнал и проклинал своего бывшего бойца.

— Ничего. — Алексей сунул в рот щепотку табаку. Предложил Зенину: — На, курни, Зенон.

— Не хочу.

— Главное — жив командир, остальное мелочи. Жаль, у них развода нет, а то бы с точностью до головы личный состав посчитали. Вот смотри, Зенон, сразу за крепостью открывается перевал. Туда и ушел в прошлый раз Безари.

— А то я не знаю.

— Ты тоже с нами был? А почему я тебя не запомнил?

Михаил промолчал, бросив быстрый взгляд на товарища. Повернул голову, оглядывая красноватый глинистый холм, тянувшийся вдоль долины. По растрескавшейся земле можно было судить, что последний дождь прошел здесь давно и был он сильным.

Разведчики расположились в трехстах метрах от главного дома кишлака. Алексей в мощный бинокль дважды наблюдал Безари Расмона. Рука сама тянулась к автомату, а когда натыкалась на него, глаза искали за спиной пехотный огнемет. Однако «шмель» находился в лагере. Ремез, раздувая ноздри, тяжело дышал: «Я спалю тебя, мразь!» Но быстро брал себя в руки и дурашливо шутил. И все же мысль о реактивном огнемете засела в нем прочно.

Так же хорошо Алексей разглядел берберийцев, которые в большинстве своем составляли отряд Безари, видел их сальные волосы, неопрятными космами выбивавшиеся из-под головных уборов, длинные редкие бороды, широкие и короткие носы, раскосые, будто распухшие, глаза.

— Почему же я тебя не запомнил, а, Зенон? — повторил свой вопрос Ремез.

Михаил видел, что Алексей нервничает, излишне возбужден, жевал табак так, будто переминал во рту гвозди. Бесполезно успокаивать его, это состояние пройдет, когда начнется боевая операция. Поэтому он ответил приятелю, подражая его шутливому тону:

— Потому что ты молодой был, неопытный.

Ремез отозвался не сразу.

— Извините, поручик, запамятовал-с... Именно по молодости я его и упустил. Зато в этот раз он не уйдет. — Ремез хищно прищурился. — Я его и в Гиндукуше достану.

Порой Алексей забывал, что полтора года не видел товарищей. Причина тому простая: мысленно он жил с ними каждый день и час, набирался опыта, становился взрослее.

И вот он снова в своей стихии: в пропыленном камуфляже, с лицом под коричневатой соляной коркой от пыли и пота; в изодранных о камни руках автомат.

— Пора возвращаться, Леха.

Ремез поднял указательный палец:

— Смотри, Зенон, похоже, Безари куда-то намылился. Точно, садится в джип. Не разберу, что за марка. Что-то знакомое.

— Да «Нива», только без крыши.

— Точно. Надо же так изуродовать машину...

В «Ниву», кроме Безари, сели три человека. Еще два таких же модифицированных внедорожника с вооруженными боевиками уже выезжали из кишлака, беря направление на юг.

— К границе подался, — процедил Алексей, — наверняка на встречу с афганцами.

— Не с пограничниками же, — заметил Зенин.

— Интересно, — продолжил Алексей, — вернется он к вечеру?

— Черт его знает... До границы недалеко, но дорога поганая. И какие у него там дела, прежние?

— Как обычно: наркотики, оружие. Кроме «Нив», легковушек у них нет. Так что мы узнаем, вернулся Безари или нет. С одной стороны, это хорошо, с другой — погано.

Михаил промолчал, продолжая следить взглядом за «Нивами».

Алексей оторвался от бинокля:

— Все, Зенон, возвращаемся.

Они проползли через нагромождение камней около двухсот метров и только после этого, обозрев окрестности в бинокли, поднялись и перешли на спокойный бег.

49

Игорь страдал с новой силой. Одни и те же вопросы и ответы.

А как же другие, кто годами находится в плену?

«Не знаю... Может быть, я уже давно надломлен, с тех самых пор, когда стал проклинать свою работу...»

Игорь десятки раз повторял эти слова. Поймал себя на мысли, что не меняет даже их порядок, словно заучив наизусть чей-то текст.

Порой он завидовал подполковнику Евдокимову из отдельной дивизии оперативного назначения внутренних войск России. Евдокимов провел в чеченском плену семь месяцев — в сарае, прикованный наручниками к железной балке.

Судьба подполковника решалась долго. Вначале ничего не было известно о месте содержания пленника, его около трех месяцев перевозили с одной чеченской базы на другую. Потом разведка получила более-менее конкретные данные: Евдокимова держат в тридцати километрах южнее Шали.

Началась работа по уточнению данных, перепроверка. Потом пришло требование от боевиков, они настаивали на том, чтобы обменять русского офицера на танк или БМП: «В придачу к бронемашине требуем присоединить двадцать стволов „АКМ“ и боеприпасы к ним». Судя по заявлению, группа боевиков насчитывала не больше двадцати человек. Банды покрупнее предлагали обычно «живой» обмен.

Операция по освобождению Евдокимова стала последней боевой для Орешина. Он видел недовольные лица начальства, когда старшим группы поставил самого себя. В их глазах он невыгодно отличался от своих подопечных, «Черных беркутов»: если раньше он был чуть ниже среднего роста, то сейчас казался маленьким, полковничьи погоны делали его сухим, нервным, истощенным — это не его определения, а начальства. Однако он настоял на своем, получил приказ, данные разведки и вылетел с группой бойцов в Дагестан. В населенном пункте Ботлих их поджидал транспорт — многоцелевой всепогодный вертолет «Ка-32», почти гражданская машина; но от транспорта требовалось только забросить спецгруппу, а затем подобрать. Однако она была прилично нашпигована тепловыми ловушками на случай угрозы тепловых снарядов.

В 2.30 по местному времени пилот вертолета поднял машину и вылетел курсом северо-запад. На высоте две тысячи, когда машина достигла отметки 43 точно северной широты и 45' 44" к востоку от Гринвича, десять десантников покинули свои места. Предпоследним прыгнул Орешин, за ним Саша Гвоздев.

— Точно попали. — Орешин отметил время сбора отряда. — Пролетели бы еще метров пятьсот, и Сашку пришлось бы снимать с горы.

— Водила хороший попался, — констатировал Ремез.

Вертолет прошел над базой чеченских боевиков, не снижая скорости, на приличной высоте. Над базой он не кружил. Если боевики и засуетились сейчас, поднятые на ноги ночным секретом, вскоре успокоятся. Заснут не сразу, некоторые только к утру, значит, спать будут дольше.

До рассвета оставалось около часа. В темноте можно было наткнуться на «растяжку»[9], однако продвигаться, освещая себе путь фонариками, глупо, не за тем прибыли сюда.

Судя по карте, расстояние до базы боевиков составляло около семи километров. Если двинуться в путь с восходом солнца, через час можно занять места в соответствии с планом разработанной операции. Вряд ли малочисленный отряд чеченских боевиков выставляет посты вдалеке от лагеря. В двенадцати километрах к востоку, у безымянной горной речки находится еще один лагерь боевиков. «Почистить» бы и его — наверняка там пленные, наши солдаты, но не хватит времени, отход расписан по минутам.

«Ладно, в следующий раз», — думал Орешин. Хотя такая близость чеченской базы подмывала совершить решительные действия.

«Так, — снова продолжил размышления командир, — по плану нам надлежит двигаться по пересеченной местности. В темноте опасно, можно налететь на „растяжку“, поэтому начало продвижения приурочено к рассвету. А что, если...»

Орешин четко представил себе карту местности. К Шали сходятся два хребта — Скалистый и Сунженский. На севере Шали соединен с Аргуном обычной автомобильной дорогой, в обратном направлении она ведет к чечено-дагестанской границе. Строго на юг, вдоль реки, также проходила дорога, она соединяла Шали с Советским и далее с Хал-Килой. До базы боевиков, где прятали Евдокимова, дорога не доходила примерно с километр, оставляя ее в стороне. Если более точно, то восемьсот метров. Это расстояние отмечено на карте даже не как грунтовая дорога, а как тропа. Притом по ней можно проехать на машине. Что, собственно, боевики и делали, выезжая на основную трассу.

Если тронуться в путь сейчас, но не по пересеченной местности, а выйдя на автодорогу, то можно добраться до чеченского лагеря к рассвету и взять боевиков на заре. Сэкономить час. А дальше...

Мысль о соседнем лагере боевиков не давала Орешину покоя. Каких-то двенадцать километров. И столько же чеченцев. Ну пусть их будет пятнадцать, двадцать.

Мысленно он уже нарушил приказ командования, хотя пока не решился довериться своим бойцам — только слово скажи, сразу одобрят.

Орешин не знал, как ему поступить. «Другой раз», о котором он думал, может затянуться на месяцы, годы. К тому времени большинство пленников будут мертвы. К тому же еще одна вещь не давала покоя командиру «беркутов». Ясно, что Евдокимов был не единственным русским в лагере, обычно на базах держат до пяти-шести пленников, они готовят, стирают, служат развлечением для боевиков. И вот пленники исчезли, а остались трупы чеченцев, которых вскоре обнаружат в лагере их товарищи по оружию. Налицо силовая акция российских спецслужб. Ближайшая база в двенадцати километрах, на русских пацанах тотчас отыграются. На других базах вряд ли, а вот на ближайшей... Могут изобрести что-нибудь показательное, изуверское, которое не раз видели командир и его бойцы во время боевых операций на Северном Кавказе.

Время шло, Орешин, проклиная себя за слабость, в кровь кусал губы. Помогло слово «карьера», которое он не любил, а именно: крест на собственной карьере, если он решит действовать по совести, а не по приказу. Даже совесть тут ни при чем, он будет работать в соответствии со сложившейся ситуацией. А она позволяла ему «почистить» еще одну базу.

«Да, совесть тут совсем ни при чем», — усмехнулся командир.

— Вот что, ребята, — тихо обратился он к бойцам. — Предлагаю выйти к лагерю боевиков с востока, а не с юга, как нам предписывалось. Не боясь «растяжек», открыто пройдем автодорогой, при появлении транспорта будем сходить с нее. Не дает мне покоя соседняя база.

* * *

В 4.10 были уже на месте. Северо-восток светлел на глазах, горизонт широкой полосой окрашивался в розовый цвет.

В лагере было только одно строение — грубо сколоченный сарай, боевики жили в пяти военных палатках. Посередине базы — два врытых в землю столба, поверх них приделана металлическая труба — турник. Под ним пудовая гиря. В шести метрах от «турника» — яма, забранная деревянной решеткой, поверх нее также отрезок длинной трубы, оба конца вставлены в проушины, торчащие из земли.

Запор так себе, подумал Орешин. Из ямы можно ухватиться за трубу и толкать ее, пока она не выйдет из проушин. Только вот потом что делать?.. Далеко не уйдешь. Обидно, конечно, тому, кто находится в яме.

Помимо всего прочего неподалеку от первой палатки стояли две порядком раздолбанные «четверки».

Ночной дозор состоял всего из двух человек. Один из них, аккуратно подстриженный чеченец, расположился на стандартном поддоне для транспортировки грузов, который был укреплен между двумя деревьями на высоте трех метров. Одной рукой часовой придерживал «РПК», другой массировал подбородок, заросший бородой. Сооружение находилось в пятидесяти метрах от лагеря и в четырех шагах от Михаила Зенина, который в совершенстве владел холодным оружием. Миша уже держал нож-"разведчик" в крепкой ладони, продолжая бесшумно сокращать дистанцию.

Для удобства к дереву была приставлена короткая лестница. Зенин не обратил на нее никакого внимания. Он прошел под поддоном, на котором валялось какое-то барахло, возникая перед боевиком спереди. Снимать его со спины Михаил не рискнул, мешали ветки, о которые мог задеть нож и изменить направление. У самой «караульной вышки» разведчик остановился. Плавно выдохнув, он перенес руку с ножом за голову, развернулся и быстро отступил на три шага.

Часовой на мгновение застыл. Он видел перед собой только могучую фигуру и незнакомое лицо, испещренное полосами масккарандаша, но не заметил ножа, который со скоростью артиллерийского снаряда летел ему в физиономию.

"Точно в «яблочко», — похвалил себя Зенин, видя только рукоятку метательного оружия, которое пробило глазное дно чеченцу, поражая мозг.

Второй часовой нес службу возле догорающего костра. На нем были наушники, надетые только наполовину — эту деталь очень хорошо видел Олег Аносов через оптику снайперской винтовки. Как только Зенин метнул нож, Орешин тихо скомандовал снайперу:

— Давай, Олег.

Аносов почти всегда находился рядом с командиром, порой действуя как наблюдатель. Он положил пулю точно в висок бандиту — между его ухом и глазом. Тот мешком повалился на горящие угли.

Первым у ямы с пленными оказался Саша Гвоздев. Его прикрывали восемь стволов «АКМ» и один «СВД» Аносова. Саша вгляделся и увидел несколько пар глаз, смотрящих на него из темноты. Он подмигнул и склонился над решеткой:

— Отвечать только шепотом, ясно?

Глаза пришли в движение.

— Кроме вас, в лагере есть пленные?

— Да, — ответил молодой голос. — В сарае. Наш, русский, подполковник.

— А в палатках?

— Только боевики.

— Сколько их?

— Четырнадцать... — Голос парня дрогнул. — Вы за нами?

— Ага. Посидите чуток.

— Мы слышали вертолет, уже давно не спим.

— Ладно, ладно, пацаны.

Гвоздев выпрямился. Показал на пальцах: пять. Потом в сторону сарая: один.

«Беркуты» с трех сторон вошли на территорию лагеря, разбились на пары, взяв по палатке.

Орешин подал знак: давай.

Огонь из десяти автоматов прошил брезент. Поменяли магазины и снова разрядили их. Ножами вспороли палатки. Похоже, боевики даже не все успели проснуться.

Командир вошел в сарай. Перед ним, прикованный наручниками к высокой железной балке, сидел человек. Он весь высох, на исхудавшем лице жили только глаза. Сейчас они стремительно наполнялись влагой; подполковник Евдокимов не мог четко рассмотреть человека, который пришел ему на помощь.

Пленных солдат уже вытащили из ямы. Позже они расскажут, как попали в плен, как работали на чеченцев, терпели унижения... А сейчас они отвечали на вопросы командира спецназа о соседней базе.

Орешин снова сверился с часами: 4.28. Восход солнца через двадцать три минуты. По идее, его отряд должен был выступить только через полчаса. Еще час на то, чтобы добраться до лагеря, провести рекогносцировку, саму операцию. Потом отходить строго на юго-восток, где в квадрате выброски их должен подобрать транспорт.

— Должны успеть, — проговорил Орешин. — Можно воспользоваться машинами.

— Годится. — Ремез первым занял место водителя в «четверке», боясь, что его опередит кто-то из бойцов, и слушал командира через опущенное стекло дверцы. Первым делом он включил зажигание и посмотрел на показания приборов: бензина было больше полбака.

— Здесь остаются Гвоздев и Степин, — распорядился Орешин. — На всякий случай возьмите оборону. Оружия достаточно. Приказ понятен? — Эти слова он адресовал освобожденным солдатам, которые стояли перед ним навытяжку. А глаза горели! Давно, видно, хотели они подержать в руках оружие.

— Так точно, — ответили они хором, — товарищ...

— ...Капитан, — вдруг докончил один из них.

— Почему капитан? — удивился полковник.

Тот пожал плечами: не знаю. И неожиданно добавил:

— Там, в палатке, должна быть видеокамера с кассетами.

Чеченцы снимали нас, других пацанов. Двоих уже нет. Насмерть забили, отрабатывали удары, как на «грушах».

— Ладно, — протянул Орешин. И к Гвоздеву: — Саша, посмотришь в палатках.

* * *

На соседней базе они взяли еще четырех пленных: трех рядовых 81-го самарского полка и лейтенанта из 131-й майкопской бригады.

В этот раз второго часового снимал Ремез. У него были далеко идущие планы, поэтому он только придушил его и оставил лежать под деревом рядом с плитой и двуногой от миномета. Когда с боевиками было покончено, Ремез привел дозорного в чувство и поставил его на ноги. Глаза Пичуги больше походили на ястребиные.

— Хау, Муслим! — приветствовал он чеченца, приложив руку к груди. — Я твоя новая «груша».

— Леша! — строго окликнул его командир. — Уходим.

— Я догоню, — не оборачиваясь, отозвался Алексей. И снова обратился к чеченцу: — Меня специально для тебя выписали. Из России. С любовью. И вот я здесь. Ну что, начнешь?

Чеченец с ненавистью посмотрел на Алексея, во взгляде было больше звериного, чем человеческого.

— Ишак! — выкрикнул он и поднес кулаки к глазам.

— А вот здесь ты ошибся. В племени «Черных беркутов» ишаков нет. — Ремез отвернулся от чеченца и, разворачиваясь по ходу движения туловища, ударил его. Боевик отлетел на несколько метров. Алексей подошел к нему, быстрым движением достал пистолет и три раза выстрелил в грудь.

Сморкнувшись в сторону, он вытер нос кулаком и убрал пистолет на место.

— Леша! — снова позвал его командир.

— Иду! — Боец поспешил за отрядом.

* * *

Им даже пришлось немного подождать транспорт. Когда вертолет приземлился на небольшой поляне, пилот покачал головой: двадцать душ, включая бригаду спецназа, а в салоне умещалось от силы шестнадцать человек.

Орешин, пригибаясь под тугим напором воздуха, махнул рукой: уместимся.

Пилот поднял вертолет и, набирая скорость, ушел на три тысячи вверх. Семьдесят километров до границы с Дагестаном машина прошла за четверть часа.

Глава 5

50

Новоград

Сергей Шевцов и Игорь Стаценко задержались у столика дежурной медсестры. Девушка откровенно напрашивалась на комплимент. Она слегка кокетничала, беспрестанно поправляя на груди белоснежный халат, отчего тот распахивался больше положенного.

— Ребята, как вы рано, — вздыхала Ира приятным грудным голосом. — Я только в шесть часов заканчиваю дежурство.

Однако ребята пришли не к ней. На Ирину, как всегда, только посмотрят, послушают и оставят без должного внимания. Что и говорить, видные парни, уверенные в себе, но и она не руками сделана. Все, что положено, при ней. Другие на их месте не упустили бы случая пригласить в ресторан или сразу домой. На ее лице типографским шрифтом набрано: «Хочу поразвлечься».

Нет, стоят, кивают. Послали бы сразу куда подальше! После чего стали бы грубыми, неприятными. А у этих лица доброжелательные, в глазах застыла утомленность, может, грусть. Отчего бы им грустить? Денег много, постоянно помогают солдатам-инвалидам. Все кресла-каталки немецкого производства в госпитале куплены на их деньги, а стоят они немало. Дорогостоящие протезы тоже.

Странные парни, непонятные. И еще обижало то, что солдатам приносили все, вплоть до шоколадных конфет и шампанского на праздники, а медперсоналу даже издали обертку от конфеты не показали.

Среди них самым разговорчивым был Алексей, громадный парень с красивыми глазами. Тот был без комплексов, улыбался широко, показывая пробел в два недостающих зуба с правой стороны. Веселый парень, шутник. Однажды дошутился до того, что подошел к медсестре, ласково заглянул в глаза, осторожно взял ее за отвороты халата. Девушка вся вспыхнула, но руки его не убрала. А он аккуратно запахнул ее халат чуть ли не до горла, достал булавку и заколол. Потом дружелюбно произнес:

Пацаны голодные ходят, многие не могут, а ты их дразнишь.

Ирина вообще перестала с ним здороваться. Целый месяц только кивала в ответ. Потом «отогрелась», простила, в чем-то Алексей был прав, но до конца не вник в ситуацию. И сразу булавка.

Шевцов с товарищем прошли длинным коридором госпиталя, поднялись на второй этаж.

У открытого окна курил парень. Он опирался на костыли. Правая штанина тренировочных брюк подшита выше колена. Увидев гостей, он выбросил недокуренную сигарету и, ловко работая костылями, поспешил навстречу.

— Ты почему на костылях, Олег? — после приветствий спросил Шевцов.

— Вчера весь день на протезе проходил, культю натер, — ответил парень.

— Может, другой заказать?

— Не, тот нормальный. Почти не хромаю. Пойдем в палату, там пацаны кино смотрят.

В палате было десять коек. Две из них занимали тяжелобольные. У Лени Чудинова травма позвоночника — осколочное ранение, паралич обеих ног. Он уже два года не встает, перенес несколько операций. И только сейчас ноги стали «отходить», он может уже напрячь мышцы, с посторонней помощью поднять правую ногу. Над кроватью нависла целая система противовесов для упражнений, Леня постоянно в работе. Главное, он верит, что когда-нибудь встанет на ноги.

Через койку от него Володя Терехов, тоже позвоночник. Попал под обстрел, укрылся у стены полуразрушенного дома. А стена рухнула. Долго пролежал, заваленный обломками. Когда доставили в полевой госпиталь, правую руку врачам спасти не удалось. От нее осталась короткая культя. Пацаны привязывают к ней гантель, и Володя качается, приводя в порядок почти атрофированные мышцы плеча. Левая рука у него сильная, он научился писать ею, рисует. И тоже верит, что постель и инвалидная коляска — это временно.

Половина пациентов в госпитале потому, что за ними нужен постоянный уход, а дома нет такой возможности. Родители стараются не потерять работу, чтобы хоть как-то обеспечить семью, сына-инвалида. Некоторые проходят реабилитацию, кто-то повторно лег на операцию. Здесь всем нравится. Особенно последние полгода. В палатах появились телевизоры, видеомагнитофоны, игровые приставки.

Шевцов присел на кровать Терехова, поздоровался с его матерью, которая в дневное время была рядом с сыном.

— Ну что, Володь, дошла и до тебя очередь. Деньги нашли, полетишь в Мюнхен на операцию.

Мать прижала руки к груди: господи! Операция и трехмесячный реабилитационный период в мюнхенской клинике стоят шестьдесят тысяч долларов. Не считая дороги.

— Сынок, — она взяла Шевцова за руку, — как же мы расплатимся?..

— А никак. Это деньги нашего фонда. Только оплату за операцию придется провести через вашу работу. Мы внесем деньги, администрация оформит их как на благотворительные фонды. Они ничего не потеряют, наоборот, у них останется приличная сумма, которая налогом не облагается. Впрочем, мы сами уладим это дело.

Шевцов взглядом остановил женщину, в глазах которой стояли слезы.

— Не надо благодарить нас, Зинаида Александровна. Мы обещали — сделали. Сейчас нам нужны координаты вашего предприятия. Заодно отпуск вам выхлопочем хотя бы на месяц, с Володей поедете.

— Нельзя мне в отпуск, уволят. Только попроси, скажут, работать не хочешь. Я и так с большим трудом упросила начальство, чтобы работать во вторую смену. Разрешили только потому, что сын инвалид.

— Не переживайте на этот счет. Мы умеем договариваться.

Матери казалось, что она спит и видит все это во сне. Но был Витя Казовский, которому два месяца назад сделали операцию в той же мюнхенской клинике. И деньги дали эти же парни.

Откуда у них такие средства? Ясно, что добыты нечестным путем. Ворованные? Теперь каждый считает копейку, а бизнесмены особо тщательно. Их на милосердие не возьмешь. Государство, которое обязано поставить на ноги ее сына, будет цинично решать эту проблему вечно. Оно забрало его у матери, искалечило и вернуло, чувствуя себя, наверное, великим творцом: мы взяли, мы и отдали. Ну недодали несколько килограмм, что из этого?

Кто же эти парни? На чьи деньги они предлагают операцию ее сыну? Что — понемногу возвращают? Поэтому такие немногословные? А вдруг придут потом и скажут: «Давали вам денег? Вот теперь возвращайте». Отнимут квартиру, заставят отрабатывать.

Сумма уж больно велика. На нее две или три такие квартиры можно купить. Хотя... Он что-то сказал о предприятии. Вот оно! Они деньги с предприятия обратно потребуют, потом выгонят из квартиры.

Эти мысли пришли только сейчас, их не было, когда Витю Казовского отправляли на лечение в Германию. Думала ли его мать о том, что нынче пришло в голову Зинаиде Александровне? Наверное, нет, если согласилась принять деньги. Легкомысленный поступок.

Зинаида Александровна иначе посмотрела на Шевцова.

— Знаешь, сынок, наверное, мы откажемся. Не потянем мы...

Сергей долго молчал. Молчала вся палата.

— Я понимаю, о чем вы думаете, — тихо произнес он. — Поговорим с вами через неделю, хорошо?

Приятели попрощались и вышли из палаты.

До медсестры долетели обрывки фраз, произнесенных Шевцовым:

— Надоело... Недоверие... Все неправильно... К черту...

51

— Сергей, одному рискованно идти.

— Зато спокойнее, дергаться не буду. — Шевцов взял в руки спортивную сумку, сунул в карман сигареты. — Ладно, до встречи.

За ним захлопнулась дверь квартиры на Большой Песчаной, где они по-прежнему собирались, где на полке лежали почтовые конверты с изображением какой-то птицы в левом нижнем углу. Квартира Алексея Ремеза.

* * *

После телефонного звонка, который с некоторых пор не казался Юрию Блинову неожиданным, бригадир вызвал к себе Рябушкина. Тот появился только через пять минут.

— Вова, — проникновенно начал Блинов, — я говорил тебе, чтобы ты не трогал ту телку? Я тебе ее по имени назвал. Как швейцар, показал тебе, где она работает.

— Говорили, Юрий Иванович.

— А ты?

— Близко не подходил. Зачем она мне? Ни письки, ни сиськи.

— Тогда почему же мне...

Бригадир осекся. Он хотел сказать: почему же тогда мне звонят с одним и тем же предисловием — «я насчет ограбления»? Один вот недавно тоже заявил: «Я насчет ограбления, Юрий Иванович» — и такую тачку угрохал, за сто тридцать штук! Да черт с ней, с тачкой, сам Блинов чуть было жизни не лишился! Чего же они еще хотят от него?..

Блинов на секунду замешкался.

— Вот что, Вова... Сейчас ко мне придет один человек. Разговор серьезный, пропустите его ко мне, но будьте рядом.

— Обыскать?

Блинов вспомнил почти двухметровую фигуру Ремеза, своих телохранителей, которых тот топтал ногами, и сказал: «Не надо».

Он ждал Ремеза, «гонщика», который показал его водителю, как нужно управляться с автомобилем. Да, высококлассный профи. «Универсальный солдат». Даже чем-то похож на здорового верзилу-сержанта из американского кинофильма.

Блинов неожиданно почувствовал, что его состояние схоже с легким наркотическим опьянением, будто выкурил веселенькой травки в период буйства под запрещающим знаком: ПАЛИТЬ ДУРЬ КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ! И вот он готов рассмеяться. Абсолютный покой вибрирует в руках, странно дерет горло.

Нет, сегодня он вроде не курил. Откуда тогда этот бред?

В дверях показался Рябушкин:

— Юрий Иванович, к вам пришли.

Блинов устремил взгляд поверх головы своего боевика.

В кабинет вошел человек чуть ниже того, чью фигуру надеялся увидеть бригадир.

— Это вы мне звонили? — спросил Блинов.

Незнакомец ответил утвердительно.

Бригадир отослал Рябушкина. Теперь он не знал, кто перед ним. Вполне возможно, этот человек не имеет прямого отношения к трехсерийному делу под названием «ограбление». Скорее всего четвертой серии не будет. Однако по всем параметрам гость подходил на одну из главных ролей. А если нет, что он сможет предложить или сообщить Блинову такое, отчего бригадир вынужден будет простить ему потраченное на него время? Так... Что он сказал в телефонном разговоре? Я, говорит, насчет ограбления. Разговор серьезный. Когда можно встретиться?

— Садитесь. — Блинов указал на удобное офисное кресло. — Что вы хотели сообщить мне?

Шевцов принял приглашение.

— Начну с того, что это третья наша с вами встреча. Первый раз мы встретились здесь, второй раз — у вас дома.

Блинов не ошибся...

Вот уже второй человек из банды открывает свое лицо. Хорошо это или плохо? Неужели может быть хуже, чем сейчас? Блинов внезапно успокоился, стал самим собой.

— Мне кажется, вы доигрались. — Голос бригадира прозвучал ровно, монотонно.

Сергей пожал плечами. На нем была рубашка с коротким рукавом, легкие светлые брюки, кожаные туфли. Он расстегнул сумку и подвинул ее Блинову.

— Здесь немногим более половины. Остальное мы потратили.

— Угу... — протянул хозяин кабинета. Сейчас он просто не знал, как себя вести. Всю жизнь он прожил как бы экспромтом, зато последние дни бессчетно проигрывал предстоящие действия, возвращался назад. Эх, надо было вот так!.. А если бы они вот этак?.. Тогда я вот так!.. А что, если?..

Блинов не хотел быть проигравшим, он должен оставаться героем! С неимоверным упорством он жил прошлым, ломал его, перестраивал по-своему, как джинн, строил и рушил замки.

Давление на него оказывалось страшное, не дай бог кому-нибудь такое испытать!.. Три раза был на краю гибели: лежа спиной на гранате; после укола шприца, якобы начиненного страшным ядом, и в автокатастрофе, когда его машина врезалась в бетонное ограждение; вздувшаяся подушка безопасности, спасшая его от смерти, почудилась ему тогда воздушным шаром прямого сообщения с небесами... Долго еще он чувствовал холодную пропасть под ногами, а сверху долбило слово «заказали». Оно было то расплывчатым, то отчетливым. Главное, не стало покоя.

Сколько унижений вытерпел он... Передумал столько, сколько ни один шахматист за всю карьеру не передумал, ни один философ.

К визиту Шевцова готовился, как журналист, набрасывая в уме список вопросов, пытался ответить на них. И сейчас предавался размышлениям.

А несколькими днями раньше и разговаривать бы не стал. Показал бы на дверной косяк и приказал разбить об него голову.

Научили? А какой смысл?

Вот и деньги вернули. Не все, правда. А кто вернет остальное? Не деньги, а прежнее состояние?

Наверняка не просто так пожаловал визитер. Верно, есть что предложить.

Блинов прервал затянувшуюся паузу. На деньги бывший штангист даже не взглянул.

— Я слушаю, слушаю вас.

— У нас к вам просьба, Юрий Иванович. Помогите одному парню. Он инвалид войны. Потерял руку, паралич обеих ног. Нужна операция на позвоночнике. В Мюнхене успешно делают такие операции, но нужны деньги — шестьдесят тысяч долларов.

Блинов решил не торопить события.

— При чем тут я? Или вы не считали деньги? За такие «бабки» всю российскую армию оздоровить можно. Вместе с Верховным главнокомандующим. Давайте закончим эту тему, и я спрошу вас за другое. За что вам придется отвечать сполна. — Последние слова Блинов произнес более чем выразительно.

— Хорошо. Мы предлагали деньги матери солдата. Она отказалась. Боится, что потом к ней придут и потребуют деньги назад.

— Не так предлагали.

— Предлагали как обычно. В этот раз не получилось. Однако парнишка воспрянул духом, а сейчас обратная реакция.

— Ну, дальше. Я что-то не вломлюсь. — Блинов изобразил на сдобном лице искреннее удивление. — Ты хочешь, чтобы я деньги отнес? А заодно уговорил взять? Вы меня готовили, как разведчика: на гранате держали, сном морили... Вы кто, в натуре? Нет, я по-другому спрошу: я кто? Профессиональный взяткодатель? Я могу, конечно, дать. Лично. От меня не только деньги примут. Кстати, где остальные «бабки»?

— Потратили. Разговор откровенный, скажу: один человек попал в плен. Сразу после этого убили его жену, еще одного человека. Деньги ушли на покупку оружия.

Блинов коротко рассмеялся:

— Братан, да на эти деньги можно Таманскую дивизию завербовать! Какое оружие?! И кто попал в плен — лидер компартии?

— Командир спецназа.

— А-а... — Блинов долго качал головой, прикрыл глаза. — Вот теперь мне все понятно. Спецназ. Революционный спецназ. Вы, значит, отнимаете деньги, освобождаете пленников, помогаете инвалидам. Себе берете только на бензин. Ну прямо «Берегись автомобиля»! Мне глубоко плевать, из спецназа ты или нет. У меня два пути, один из которых мне в лом. Хотя, наверное, я им и воспользуюсь. Сейчас приглашу своего адвоката, после беседы с тобой он вызовет, кого сочтет нужным. И ты со своими дружками уедешь очень далеко. За групповое вооруженное ограбление пятнашка корячится.

— Так поможете парню?

Бригадир сморщился и повысил голос:

— Разговаривай нормально, а? Вы меня мордой в сейф не выкали, а тыкали. Будь пацаном, в натуре, коль ты такими делами занялся. Не считай себя выше меня. — Блинов поднял свое грузное тело, облокотился руками о стол. Его глаза полыхали злобой. — Помочь пацану, говоришь? Шестьдесят штук? Где он лежит, говори адрес.

Шевцов не поменял позы. На него не подействовала внезапная агрессивность бригадира.

— Та же ситуация, — заметил он. — Его мать не возьмет денег. Она еще не потеряла надежды получить денежное содержание на сына как на инвалида первой группы. По новому закону государство должно выплатить ему минимум сорок шесть тысяч рублей. Максимум около восьмидесяти тысяч. Когда он их получит, долго думать не надо. Скорее всего никогда. А время не стоит на месте. Паренек очень тяжелый, поэтому я и пришел к тебе. Деньги нужно предложить официально.

— Чего?

— Официально. Например, от имени спортивного общества «Маяк», членом правления которого ты являешься.

— Ага, и привлечь к этому событию прессу или репортеров местного телеканала.

— Это мысль.

— Глубокая... — Бригадир стал медленно опускаться в кресло.

Как ни странно, но злость перестала переполнять Блинова. Он никогда не знал середины: если озлобленность, то лютая. А сейчас он вдруг понял, что в состоянии остановиться и контролировать себя. Наверное, ему это было нетрудно сделать и год назад, и вообще всегда. Другое дело, что необязательно. И перед кем себя сдерживать?

А сейчас есть перед кем?

Блинов еще раз внимательно оглядел собеседника: совсем непримечательная личность. Здоровый — да. Хотя у него в бригаде есть и покруче. Странное дело, но самого бригадира оставила тревога, сейчас его состояние можно было назвать ништяк. Никто его не «заказывал», не будет никаких разборок, напрягов. На плечи легла усталость. Сознание рисовало какие-то непривычные картины. Он безуспешно пытался представить себе безрукого парализованного паренька в больничной палате. Зато видел своих коллег-бригадиров, даже слышал их голоса: «Надавали Блину по репе, у него мозги съехали. Занялся благотворительностью».

Блинов хмыкнул: «Я еще не занялся». И скрипнул зубами. «Вас бы, суки, на мое место. Нашли о чем трезвонить». Полгода назад он видел по телевизору репортаж из центра по лечению наркомании. Врач, замазанный «зеленью» настолько, что даже через халат видно, уважительно так говорит: «Лидеры преступных группировок серьезно относятся к проблеме наркомании в своих рядах. Они приводят своих людей в наш центр. И сами пациенты — очень прилежные в отношении лечения. Пожалуй, самые прилежные».

Юра знал, сколько огребает врач за одного такого прилежного. Намного больше, чем требуется тому парализованному пацану. У Блинова в бригаде наркоманов не было, сам только иногда папиросу выкурит. Не дай бог кто из бригады не то что уколется, а сделает хоть затяжку — ни один врач-травматолог не возьмется восстанавливать.

Пускай братки позубоскалят в тесном кругу, выдвинут пару-тройку версий о чистоте своей крови, о прозрачности мочи, в которой нет места гонококкам, о здоровой печени — если в ней и есть камни, то только драгоценные, а песок золотой.

Блинов в очередной раз глянул на гостя.

— Ты пьешь, спец? Или тебе понятия запрещают пить со мной? Давай вмажем и поговорим конструктивно. Желательно с самого начала.

52

Репортер местного телевизионного канала оживленно беседовал с оператором. Режиссер программы Валентина Скороходова переходила от одной койки к другой.

— Побольше жизни на лицах, ребята, — подбадривала она больных, хотя те не нуждались в ее совете. Никто не пожаловался на свою судьбу, а слезы проступали только на глазах матерей. И то не в палате. — Возможно, небольшой фрагмент пройдет по центральному телевидению. Во всяком случае, заявку мы сделали.

Она немного нервничала. Съемку назначили на одиннадцать часов. Сейчас четверть двенадцатого, а представителя спортобщества «Маяк» все еще нет.

Валентина посмотрела на мать Владимира Терехова. Женщина волновалась, комкала в руках носовой платок, изредка проводила им по лицу. Режиссер приблизилась к ней:

— Зинаида Александровна, мы же договаривались. Смотрите, вся пудра осталась у вас на платке. Лицо ваше на пленке получится лоснящимся, блестящим. Неестественно будет выглядеть, понимаете? Лучше я заберу у вас платок.

— Может, не стоит снимать меня? К чему это? Вы же про мальчишек передачу делаете.

— Ни в коем случае! — строго проговорила режиссер. — Насчет вас у меня определенные указания. — Она подозвала ассистентку. — Лена, займись.

По лицу Тереховой забегала мягкая кисточка.

— Прикройте глаза, — щебетала девушка. — Ага, вот так. Отличненько. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

В палату заглянул еще один помощник и коротко сообщил:

— Прибыли.

Скороходова метнулась в коридор.

Начало передачи уже отсняли. Репортер на фоне больничных коек сказал в камеру несколько стандартных фраз, обратился к полуоткрытой двери, пообещав, что сейчас в кадре появится член правления спортивного общества «Маяк». Режиссеру не понравилось выражение лица репортера, и она велела сделать еще пару дублей. Потом при монтаже выберут наиболее удачный. Чего нельзя будет проделать с членом правления общества «Маяк». Вряд ли тот соизволит хотя бы дважды переступить порог палаты. Дважды в одну реку не входят, вспомнила Скороходова. Хотя... как знать.

Была также отснята беседа корреспондента с главврачом клиники.

Скороходова шагнула навстречу полному, солидному мужчине и представилась:

— Валентина Скороходова, режиссер.

— Блинов Юрий Иванович, — пробасил тот.

— Очень приятно, Юрий Иванович. Начало передачи мы уже сняли. Вот несколько вопросов, которые в ходе беседы вам задаст корреспондент. — Режиссер протянула Блинову лист бумаги, поправив высокую прическу. — Ознакомьтесь, чтобы какой-либо вопрос не застал вас врасплох. Основную часть мы решили провести непрерывной съемкой, минимум монтажа, что в целом выгодно скажется на всей передаче. Как вы считаете?

Блинов одобрительно кивнул, погрузившись в чтение. Скороходова продолжила:

— Мать Володи Терехова, о которой со мной говорил ваш помощник, — единственная женщина в палате. Вторая койка слева. Зинаида Александровна. Вопросы вам понятны, Юрий Иванович?

— Да.

— Отлично. Сейчас мы нанесем немного грима на ваше лицо, подкрасим губы и...

Бригадир нахмурился:

— Это еще зачем? Я поводов не давал.

— Так нужно, совсем немного пудры. Чтобы лицо не выглядело жирным.

Скороходова прикусила язык, снизу вверх глядя на раскормленную физиономию Блинова. И быстро поправилась:

— Кожа лица. Жирной.

— Хорошо, давайте.

Елена попросила Блинова присесть. Он опустился на стул. Снова замелькала кисточка в руках девушки. Подкрашивать губы он категорически запретил.

— Тогда покусайте их, — предложила девушка, — вот так. Иначе губы не будут выделяться, сольются с кожей лица. Оно будет похоже на маску.

"Уже вторую неделю кусаю, — подумал Блинов. — Докусался. В кино снимаюсь — название «Маска», пудрюсь.

Надо было начало заснять, когда я на гранате лежал: спасал, мол, наш герой универмаг от взрыва. И ни в какую не хотел вставать! Еле-еле оторвали от пола и насильно выбросили в коридор. Но наш герой изловчился, подцепил гранату ворсистым джемпером и уже в коридоре вторично бросился на нее своей широкой спиной. Он не был уверен в надежности канадских взрывозащитных костюмов саперов — наши, российские (несуществующие), куда лучше".

В захватывающий сюжет вклинился чей-то голос:

— Юрий Иванович... Алло, Юрий Иванович. С вами все в порядке?

— А?.. Да, пять минут, полет нормальный.

Валентина улыбнулась шутке местного авторитета:

— Если вы готовы, начнем. Заходите в палату, не очень продолжительный взгляд на больных, общее приветствие. Затем инициатива переходит к репортеру. Я буду стоять за камерой и дам вам знать, когда нужно смотреть на репортера, когда в объектив камеры. Я пошла. Ассистент подскажет, когда вам войти.

Прошла минута, не больше, и Блинов шагнул в палату.

Непродолжительного взгляда не получилось. Бригадир прирос к полу. Он увидел то, что не смог представить себе во время разговора с Шевцовым. Глаза подолгу задерживались на каждом искалеченном. И его, Блинова, в эту палату тоже бросило взрывной волной от учебной гранаты. И контузило. Факт, что контузило.

Тяжело шагнув, он протянул руку парню без ноги:

— Юра.

— Олег. Очень приятно.

Снова шаг.

— Юра.

— Тезки. Тоже Юра.

— Слава. Очень приятно...

Режиссер морщилась за спиной оператора, который неотступно следовал с камерой за Блиновым. Что он делает?! И вдруг поняла, что так даже лучше. Да, бесспорно, это здорово. Если камера передаст выражение лица Блинова, чувства, которые, несомненно, захватили его, — передача будет обречена на успех.

Володе Терехову бригадир протянул левую руку, чтобы парню было удобнее, — правой у того не было. Рукопожатие получилось крепким. Он присел на кровать, вплотную к парализованным ногам. Кашлянув в кулак, Блинов посмотрел на мать Терехова. Она была старше Юры всего на два-три года.

— Зинаида Александровна, у нас все готово к отправке Володи в мюнхенскую клинику? Спортивное общество «Маяк» выделило необходимую для операции сумму. Вы также можете поехать с сыном, все расходы мы берем на себя.

Женщина качала головой и плакала. Если она сомневалась в честности тех двух парней, то Блинову поверила сразу...

Наступила нежелательная пауза. На помощь Блинову подоспел репортер, впервые с появления бригадира в палате открывший рот.

— Юрий Иванович, я знаю, что вы давно занимаетесь благотворительностью. На ваши деньги куплена видеоаппаратура, которую мы здесь видим, протезирование происходит при непосредственном участии западных фирм и вашей материальной поддержке.

Блинов неожиданно остановил репортера и посмотрел прямо в объектив камеры, обращаясь к оператору:

— Ты лучше их снимай. — Он указал на притихших парней и вышел из палаты.

Валентина Скороходова тихонько похлопала оператора по плечу: снимай, снимай. Передача получилась короткой, но емкой.

* * *

В машине Блинов набрал номер телефона Шевцова.

— Серега? Привет. Блинов. У меня к тебе есть предложение. Когда мы сможем встретиться?

— В любое время. А ты где сейчас?

— Я? — Перед глазами Блинова вновь встали искалеченные пацаны. — Не знаю, братан... Пропал без вести.

Глава 6

53

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Боевики полевого командира Худойкулова прибыли на «КамАЗах». Их было восемьдесят человек. Достаточное количество, чтобы разбиться на два отряда и блокировать обе тропы, которые потом сходились.

Женя Ловчак и Слава Михайлин наблюдали за действиями боевиков, укрывшись в скалах. Расстояние — двести метров.

У «КамАЗов» остались десять человек, остальные длинными вереницами неспешно направлялись в горы.

Вооружены они были не хуже «беркутов»: гранатометы, автоматы с подстволками, портативные рации.

Ловчак оставил Михайлина одного и поспешил с докладом к командиру.

На подступах к лагерю его тихим свистом встретил Ремез.

— Приехали?

— Восемьдесят душ, включая водителей. Разделились на два отряда по тридцать пять человек в каждом и двинули в горы.

— Недооценивает нас Юсуп. Трое на одного — и не боятся.

Ремез бросил взгляд на часы. По времени выходило, что они успевали спуститься в долину до прихода боевиков Юсупа — если бы пошли перевалом — и укрыться. Времени хватало даже с запасом. Евсей здорово помог, они сумели провести рекогносцировку, видели, где содержат Орешина. Фактически Кришталь подарил им сутки.

Оба отряда Юсупа будут продвигаться осторожно, медленно. Их не так много, однако на стиснутой горами тропе, где двоим не разойтись, они будут иметь преимущество, поскольку противник продвигается в полном неведении о засаде. С высокой точки группу из девяти человек можно просто забросать гранатами. Но они знают, что отряд состоит из высококлассных профессионалов, в одиночку способных на многое.

В какой-то степени Юсуп рассчитал правильно: что сорок человек, что полторы сотни — практически одно и то же, количество боевиков в данных условиях роли не играет.

— Возвращайся к Михайлину, Женя, — распорядился Ремез, — а я доложу командиру.

Кавлис выслушал Алексея, уверенный теперь, что не ошибся в Мирзе. Таджик так или иначе «вгрохал» бы их либо Юсупу, либо самому Безари, послав к нему нарочного. За посыльным невозможно было бы проследить: он мог воспользоваться любой из трех дорог, ведущих к крепости, а отряд у Кавлиса и без того маленький, чтобы выставлять посты для перехвата. Николай, заведя более чем откровенный разговор с таджиком, умело навел собеседника на мысль о полевом командире Юсупе. Его откровения плюс план, который также был раскрыт в доверительном тоне, напрочь отвел мысли Мирзы от Безари Расмона.

— Жаль, мы не знаем, сколько охраны на ночь выставляет Расмон, — заметил Кавлис. — Леша, ты уверен, что в поселке нет электричества?

— Точно нет. На столбе болтаются обрывки проводов в метр-два длиной. Возле понижающей подстанции лежит целая бухта провода. Подвести ток можно, только кто будет этим заниматься? Не уверен, что в основной линии есть напряжение. Я обратил внимание, что «КамАЗы» поставлены кабинами к дому, где расположился Безари. Не исключено, что на ночь двигатели машин заводят, освещается двор и дом через окна. В комнатах должно быть относительно светло.

— Может, ты и прав. Хотя не думаю, что они всю ночь будут жечь горючее. — Кавлис посмотрел в чистое, безоблачное небо, потом на Касарина. — Гриша, проверь, во сколько сегодня восход луны?

Касарин повернул диск наручных часов, совмещая метку фаз луны с сегодняшним числом.

— В 23.26. — Он продолжал манипулировать с именными часами. — Еще четыре дня полнолуния, потом луна свалится в последнюю четверть.

— Ну, столько ждать мы не будем. Я на сто процентов уверен, что после восхода луны искусственное освещение в лагере Расмона прекращается. А до этого... — Кавлис внимательно посмотрел на Ремеза.

Алексей чертыхнулся. Пожалуй, командир был прав. До этого с наступлением темноты боевики должны освещать не сам поселок и, в частности, резиденцию Безари, а подступы к ним. Сам Алексей разве не сделал бы то же самое, окажись он на месте полевого командира Расмона? Уж он бы расположил «КамАЗы» так, чтобы свет фар освещал пространство по периметру базы, а не сам лагерь, где в этом случае боевики были бы как шахтеры с включенными фонариками на касках: не промахнитесь, пожалуйста.

Да, Ремез упустил из виду такой простой расклад. Он не подумал о том, что ночью Безари положено спать, свет не будет благоприятствовать его покою.

Алексей ругал себя. Полтора года на гражданке все же сделали свое дело, он ошибся; хорошо, что в отряде есть опытные Николо, Сапрыкин, Мишка Зенин... Спровоцировали его «КамАЗы», стоявшие так, будто их не трогали с места с самой ночи. Если это тактическая уловка Расмона, то некогда опытный разведчик Ремез попался на нее. Он в первую очередь должен был подумать об элементарных мерах предосторожности бандитов, поставить себя на их место.

И время размыслить было: во-первых, в ходе наблюдения за станом Безари, а во-вторых, в течение двух часов бега легкой трусцой до своего лагеря. Нет, он заливался подорешником и был настоящей пичугой: маленькой и безмозглой. Он приметил все мельчайшие подробности, которые для другого остались бы незамеченными, но при этом не думал.

И он снова обругал себя: «Пичуга ты и есть пичуга».

Кавлис по виду Ремеза понял его внутреннее состояние.

— Ну что, Леша, попадает свет фар на Игоря?

Алексей ответил как ни в чем не бывало:

— Если клетка, в которой его держат, постоянно находится на одном месте, то да. Но только краем. К тому же я не думаю, что машины будут светить в окна Безари. Это беспросветная глупость. Они должны освещать пространство по периметру кишлака. Боевики специально повернули «КамАЗы» мордами к поселку. — Алексей сделал вид, что сильно сомневается в умственных способностях Кавлиса. — Понял, да?

И оглядел остальных «умственно отсталых».

«Беркуты» глазами подыграли Ремезу: «Какой ты умный, Леша!»

Николай, улыбнувшись, покачал головой:

— Выходит, они в какой-то степени обеспокоены. Ждут нас?

— Вряд ли. Один шанс из ста. Обычная мера предосторожности. Хитромудрые восточные люди. У нас был один чучмек в части, когда я срочную проходил. Поставили его объект охранять. Ночь. Фонарь над складом. Вдруг в темноте шаги. Этот чурбан, как и положено, взывает: «Стой, кто идет!» А это начальник караула вышел ночным дозором проверить посты. И отвечает: «Начальник караула такой-то». А по уставу караульной службы, если часовой сомневается, да к тому же еще и ночь, он может попросить идентифицировать личность. То есть попросить осветить лицо. Что он и сделал. Осветить, кричит, лицо! Начальник караула без задней мысли достает фонарик и снизу вверх подсвечивает — фонарик у самого подбородка. Часовой видит в темноте жуткую светящуюся рожу, вскидывает «СКС», благо патрон был уже дослан в патронник, снимает с предохранителя и кладет пять пуль точно между рогов начальника караула. Я в тоже попал — с подсветкой-то. Потом жмет клавишу тревоги и ждет конвойных. И собак в кишлаке нет, — неожиданно добавил Ремез. — Это здорово. Иначе бы доставили нам хлопот.

«Беркуты» беззвучно заржали, а командир улыбнулся:

— Да, это хорошо. В таком случае нам нужно разработать пару вариантов. На большее у нас не хватит времени. Из твоего доклада я понял, что лучше всего начинать с запада.

— Лучше-то оно лучше, а если «КамАЗы» развернутся и врубят дальний свет, то из-за укрытия и головы не высунешь. Ждать, когда взойдет луна и боевики вырубят свет, тоже не резон. Луна сейчас светит в полную силу, как лампочка.

— Все же предлагаю западную сторону как один из вариантов. Насколько я помню, северная сторона отпадает.

— Да, и с востока тоже: осыпь, шуму наделаем. Остается только юг.

— Согласен. Выбирать нам практически не из чего, вариантов два, время — одно: операцию начнем в 23.10, до восхода луны. Тихо и аккуратно возьмем Игоря и будем отходить. В дальнейшем лунный свет окажет нам службу.

— А Безари? — Ремез сдвинул брови. — Без него я не уйду.

Кавлис покачал головой. Он боялся этого разговора, знал, что его не избежать.

— Леша, я понимаю тебя. И все же ты пришел сюда не один. Главная задача — спасти Игоря.

Николаю показалось, что он быстро достиг цели. Алексей опустил глаза и, соглашаясь с ним, кивал. Однако майор ошибся.

— Ладно, командир, я спорить не буду, — спокойно произнес Ремез. — Но если нейтрализовать Безари, его команда останется без командира. Улавливаешь мысль? Теперь поспорь со мной.

Видя некоторое замешательство майора, Алексей продолжил натиск:

— Когда мы вытащим Игоря, предлагаю разбиться на два отряда. Один отряд буду возглавлять я. И в нем будет только один боец — Алексей Ремез. Вы отойдете на достаточное расстояние, а я ахну в дом Безари из огнемета. Я спалю этого шакала! Для этого и пришел сюда.

— Я думал, ты пришел спасать командира.

— И для этого тоже. — Ремез не ответил, а скорее огрызнулся.

— Тогда представь себе следующую ситуацию. Допустим, ты нейтрализуешь Безари...

— Ты сомневаешься?

Кавлис строго взглянул на бойца и повысил голос:

— Дай мне высказаться до конца. Итак, допустим... А что, если в его команде есть человек, способный возглавить отряд? Даже наверняка есть, кто-то же отвечает за порядок в отсутствие командира... Что дальше? Мы не успеем отойти на приличное расстояние, по горячим следам нас быстро достанут. Мы потеряем фору, к которой ты относишься несерьезно. Разумеется, ты можешь сказать, что «ахнешь» из огнемета в последний момент, который, кстати, может совпасть с пробуждением боевиков. И не забывай о Юсупе. Что, если мы наткнемся на его отряд, который к тому времени будет спускаться в долину?

Николай помолчал. Возобновил он разговор с более мягкими интонациями, в то время как Ремез ожесточенно грыз ногти.

— Нас и так мало, Леша, а ты лишаешь нас бойца. Есть еще несколько причин, по которым ты не вправе так поступать. Помнишь, ты сказал мне: «Это не я с вами пойду, а вы пойдете со мной»? Хорошо, мы пришли, что дальше? Командуй. Я сдернул свои майорские погоны, как ты советовал. Ты командир. Отдавай приказы. Ну, что молчишь?

Кавлис вплотную подошел к бойцу, заставив того поднять на него глаза.

— Мы пришли одной командой, одним составом. Поменять его может только пуля, но не прихоть. — Командир повысил голос: — Ты входишь в состав команды, будь любезен, выполняй приказы. Без соплей, которых я не люблю, ты нахватался их на гражданке. Понял, боец Ремез?

— Так точно! — Алексей вытянул перепачканные глиной руки вдоль туловища.

— Вот так. Мы не в крутом боевике снимаемся, а выполняем боевую задачу. Соберись, Леша, и готовься к операции. Все, иди.

Кавлис облегченно вздохнул, глядя вслед Алексею. Он сам заплатил бы немалую цену, чтобы пообщаться с Безари с глазу на глаз. И каждый из отряда. У Лешки была особая причина, как не понять его? Тем не менее в отряде должна быть дисциплина.

54

Санкт-Петербург

Звонок от Головачева не стал неожиданностью для Ольги, но вот его просьба показалась необычной. Генерал поздоровался и спросил, сможет ли она встретиться с ним в аэропорту Пулково.

— Я направляюсь в Полярный, — сообщил он, — и хотел поговорить с вами. Собирался заехать к вам, да побоялся, что не успею на рейс.

— Конечно, Александр Ильич. Я тотчас выезжаю. Только попрошу соседку, чтобы она посидела с мальчиком.

— Я встречу вас.

Дом Ольги Дьяконовой находился рядом с Бюро заказов авиабилетов Аэрофлота, Невский проспект, 7/9, напротив Дворцового моста. Она быстро поймала такси.

Видимо, у Головачева есть хорошие вести, думала Ольга. О плохом лучше всего сообщать по телефону. Он бы так и сделал, чтобы избежать ее взгляда, справедливых укоров. Хотя лично Головачева она ни в чем не упрекала. Наоборот, он проявлял заботу о ней, Володьке, тактично поговорил по телефону, сообщив, что дядя Коля в отпуске... Отзывчивый, порядочный человек, стереотипно думала о генерале Ольга.

Вовка чувствовал себя неплохо. Тетка ежедневно ходила с ним на прием к специалисту в Институт психотерапии. Врач принял их хорошо, узнав, что они пришли по рекомендации Ильинской. Буквально вчера он сообщил, что мальчику достаточно показываться у него раз в неделю.

Действительно, внешне Володя не был похож на ребенка, который перенес сильнейший шок. Ольга не знала, что он почти не отреагировал на смерть матери. Несколько дней, проведенных в плену, на протяжении которых Анна постоянно твердила ему, что с ними все будет хорошо, что папа спасет их, мысли мальчика были заняты только отцом. Он ждал его каждую минуту. А когда увидел, отец удалился от него. И для него это стало страшнее, чем смерть матери.

Днем он выглядел нормальным ребенком, но сон преображал его. Особенно под утро. Ольга вскакивала с постели, когда мальчик кричал. Она будила его, как просил доктор, «разгуливала», давала сладкого чаю. И только спустя двадцать-тридцать минут снова укладывала в постель. Утром спрашивала его: «Володя, что тебе снилось?» Он подолгу не мог вспомнить. Но все же вспоминал: "Приснилось, что мы с дядей Колей прыгаем из автобуса. Потом все взорвалось. Маму убили. Потом мы с дядей Колей ехали в машине. Там дядька такой был смешной. Все время говорил: «Ай-ай-ай. Ай-ай-ай».

По совету врача Ольга просила мальчика рисовать свои сны, и он, вооружась фломастерами, усердно черкал. Если она не вникала в смысл рисунков, то просила его объяснить. Например, почему солнце на рисунках у него черное, почему себя он изобразил с автоматом, из которого по крутой дуге летит огромная пуля в виде авиационного снаряда... Потом они сжигали очередной рисунок, чтобы вместе с ним сгорали кошмарные сны.

Это было похоже на шаманство, однако своеобразная методика врача постепенно делала свое дело: мало-помалу мальчик приходил в норму. И все же каждое утро он встречал одним и тем же вопросом:

«Папа не приехал?.. А дядя Коля?»

Анна всегда понимала мужа, несмотря на то что порой ненавидела его профессию. Ольга разделяла ее чувства, однако постоянное напряжение сестры говорило о том, что беда ходит рядом. В какие страшные, непредсказуемые обстоятельства попадут Орешины, предположить не мог, конечно, никто.

Поначалу весь свой гнев Ольга вылила на Игоря. С ее губ срывались проклятия, она непременно хотела, чтобы он услышал ее; если он мучался в плену, пусть его страдания будут невыносимыми. Потом Ольга стала думать, что Анна приехала в Петербург по ее просьбе. И в Полярный не вернулась. Часть вины за случившееся лежала на Ольге, она не могла отделаться от этого чувства, хотя понимала, что глупо винить себя за это.

А Игоря?..

Нет, это был первый порыв, необузданный и неоправданный. Игорю так плохо, что трудно себе представить. Ольга поняла, что человек, которого всю жизнь любила Анна, необходим ей, Володьке. И она нужна Орешину, чтобы поддержать хотя бы первое время.

Ольге пошел тридцать седьмой год. Она уже привыкла жить одна и в дальнейшем не собиралась связывать себя семейными узами. С Игорем — даже ради мальчика, который любил ее как вторую мать, — тем более. Даже думать об этом непристойно.

Только бы с Игорем все обошлось.

Водитель такси уже проехал платформу «Аэропорт» и сворачивал с Пулковского шоссе на Штурманскую улицу.

Головачев встречал Ольгу на автостоянке. Одет он был в военную форму, в руках дорожная сумка.

— Ольга Васильевна, — начал генерал, беря женщину под руку, — мне очень неудобно, что я заставил вас приехать. Надо было самому навестить вас, но у меня в запасе всего двадцать минут.

— Да, да, вы уже говорили об этом по телефону. Давайте пройдем к терминалу, а то вы действительно опоздаете.

— Я пройду на поле в другом месте. Вылетаю спецрейсом до Полярного. Такой день, сплошь специальные рейсы.

— Александр Ильич, — Ольга взяла его за руку, — по вашим глазам я вижу, что у вас есть хорошие новости.

— Не скажу, что хорошие, но обнадеживающие. Мы с вами несколько раз говорили о людях, которым необходима удача. Сегодня решился вопрос о группе поддержки, которая, если успеет, обеспечит им надежный отход. Вместе с Игорем.

О господи!.. С Игорем... Отход... Какой отход? Спросить? Не ответит. Силовая операция, секреты и все прочее.

— Если успеет, вы сказали?

— Да. Дядя Коля, о котором все время вспоминает мальчик, человек решительный. Думаю, судьба Игоря решится в последние двенадцать часов.

Ольга внезапно побледнела:

— Боже, как мало... Двенадцать часов — и мы будем знать ответ, да?

— Скорее всего так. Сейчас половина десятого, в Таджикистане почти полночь. Часа через два группа поддержки вылетит из Термеза в район дислокации банды Безари Расмона.

— Я все еще не совсем понимаю вас, Александр Ильич.

Расскажите мне об этих людях, кто они, почему только сейчас их могут поддержать, но не поддержали вчера, позавчера?..

— Если говорить коротко, они составляют костяк спецподразделения, которым командовал Игорь. Их мало, девять человек, один из них ушел со службы полтора года назад. Остальные находятся в очередных отпусках. Все они добровольно отправились в Таджикистан.

— Девять человек?

— Да, только девять. И им сейчас очень трудно. Именно сейчас. — Головачев снова взглянул на часы. — Я думаю, они уже начали активные действия. Не хочу вас пугать, но им будут противостоять сто пятьдесят опытных боевиков.

— О боже!.. Вы уже напугали меня. Зачем? Неужели не могли сказать, что их тоже девять?

Ольгу лихорадило. Щеки зажгло, на лице появилась улыбка, слова поневоле сложились в полушутливую фразу, непозволительную в данной ситуации.

Генерал почувствовал, что руки у женщины мелко подрагивают.

— Извините, Оля. — Головачев впервые назвал ее по имени. — Наверное, мне не стоило пугать вас.

— Ну да. Теперь вы захотите успокоить меня.

— Хотел бы, но не успею, времени совсем мало. Может, немного позднее, когда все закончится? У меня будет несколько свободных дней. — Головачев пристально посмотрел на женщину. И добавил уже другим тоном: — Да и в Питере у меня есть неотложные дела.

Ольга так же внимательно взглянула на генерала: сравнительно молодой, немного за сорок, видный, чуточку старомодный, оригинальный — вызвал телефонным звонком на свидание, по-военному. Хотя не гусар. Она долго молчала, глядя в глаза генералу. И ответила, подражая его тону:

— Ну, если есть дела, приезжайте. Успокоите.

— Что?

— Вы же сами сказали, что хотели успокоить меня, но у вас нет времени, что вскоре у вас появится несколько свободных дней.

— Действительно, как-то нескладно вышло...

Ольге показалось, что Головачев даже попытался освободиться от ее руки, которую продолжал держать. Она помогла ему. Грустно улыбнувшись, попрощалась:

— До свидания, Александр Ильич. Вижу, вы нервничаете, у вас действительно нет времени. Удачи вам и вашим ребятам. — Она повернулась и пошла к стоянке такси.

— Оля, а как насчет моей просьбы? — Головачев шагнул следом.

— Позвоните мне. — Женщина открыла дверцу такси и назвала водителю адрес.

Из окна отъезжающей машины она помахала генералу рукой и снова сосредоточилась на своих мыслях, вспомнив слова Головачева: «Я думаю, они уже начали активные действия». Бог вам в помощь, ребята.

По щеке скатилась слеза. Скорее домой, обнять Вовку, растягивать и сжимать ничтожный отрезок времени в двенадцать часов.

55

Таджикистан, юго-западный приграничный район Ремез довольно успешно решал задачу транспортировки Орешина. Разгрузочных жилетов, равно как и бронежилетов, было ровно десять. Слава Михайлин сдержал слово и привез из Питера десять комплектов. Сейчас к задней части своей «разгрузки» Алексей приторачивал десятую.

— Евсею она не понадобится. — Ремез по обыкновению балагурил. После серьезного разговора с Кавлисом он довольно быстро пришел в свое обычное состояние. Повернувшись к бойцам, указал на себя: «Вздрючил меня Николо». Потом, демонстративно вздыхая, указал печальными глазами на пехотный огнемет:

— Без шашлыка это не пикник. А так хотелось попробовать жареного мясца...

...Кавлис подошел ближе. Он понял, что задумал Алексей.

— А выдержит? — спросил он.

— Сейчас проверим.

Алексей скрепил последние ремешки жилетов, основа которых была сделана из прочной нейлоновой сетки, что создавало дополнительную вентиляцию в жарких климатических условиях. Он надел жилет, туго затянул его, повернулся спиной к Кавлису и присел, чтобы тому было удобнее.

— Одевайся, Николай.

Кавлис встал к Ремезу спиной, продел руки в другой жилет и так же крепко затянул его на себе.

Алексей встал, поднимая майора, потоптался на месте, изображая бег. Ноги Николая висели в нескольких сантиметрах от земли.

— Грудь режет, — заметил Кавлис.

— Левую, правую?

— Леха, ты правильно придумал, — сказал Костя Печинин, — только не спиной нужно прицепляться...

— А передом, — перебил его Ремез. — Это замечание не ко мне, а к седоку. — Он тряхнул Кавлиса. — Передом надо было влезать, пе-ре-дом.

— Вывернулся? — спросил Кавлис, отстегивая на груди ленты с замками «Фастекс».

Действительно, Ремез мог выкрутиться из любой ситуации. Однажды к Игорю Орешину обратилась с просьбой парикмахерша части. «Игорь Владимирович, попросите кого-нибудь из ваших ребят нарисовать табличку: на одной стороне „ЗАКРЫТО“, на другой „ОТКРЫТО“. Я вот тут даже фанерку принесла». Фанерка была закрашена коричневой краской. Орешин пообещал, попросив заняться этим Ремеза: Алексей неплохо рисовал. «Леша, нужно сделать. Только краску удали. Можно пройтись паяльной лампой, потом поддеть шпателем». Тот согласился, но, глядя вслед командиру, недовольно пробурчал: «Помоложе никого не могли найти?» И быстро выполнил заказ.

Парикмахерша с удивлением рассматривала произведение Ремеза, когда тот самолично принес ей заказ. Ему лень было возиться с краской, поэтому надпись была сделана только на одной стороне: «ЗАКРЫТО». И все. Она вопросительно поглядела на бойца. Алексей объяснил: "Когда у вас закрыто — это понятно. Надпись я сделал. А когда открыто, кусочком бумаги закройте букву "3". Получится «АКРЫТО». Тупорылых у нас в части нет. Даже мне понятно".

* * *

Кавлис отстегнул замки на жилете.

— Нужно шнуровку подогнать, даже для меня слишком свободно.

— Подгоним, — успокоил Ремез. — Переворачивайся.

Когда Кавлис влез в жилет по-новому, ему стало намного удобнее. Он мог держаться руками за шею Алексея. Теперь ленты с замками находились у него на спине. Ловчак замкнул их, и Алексей пробежался по лагерю. Он еще несколько раз тряхнул майора, осведомился, удобно ли тому.

— Теперь отрепетируем несколько раз, чтобы не возиться на месте. — Ремез указал пальцем на Женю Ловчака: — Хохол, ты надеваешь на командира бронежилет, помогаешь ему влезть в «разгрузку» и застегиваешь ее. Поехали.

Кавлис опустился на колени. Хохол быстро надел на него бронежилет, застегнул. Ремез присел, весьма натурально оглядываясь и поводя стволом автомата. Ловчак помог майору продеть руки в проймы «разгрузки», застегнул замки и хлопнул Алексея по плечу. Ремез поднялся и побежал. За ним, прикрывая командира, устремились Ловчак и Михайлин. Сапрыкин и Гриша Касарин замыкали шествие, передвигаясь боком, контролируя ситуацию; стволы автоматов беспокойно отмечали невидимые цели.

— Стоп! — отдал команду Ремез. — Еще раз.

— Не тяжело? — спросил Кавлис, освобождаясь от жилета.

— Тяжело было бы с огнеметом, — не мог успокоиться Алексей. — А Игорь весит сейчас меньше «шмеля». Спроси у Саньки, как я его на марш-броске из болота тянул. Смотрю — нет моего друга-чувашина, одна башка торчит над водой, и та захлебывается. Ну, я ему ручкой сделал: чипер кай, ача[10], буль-буль. Потом жалко стало, тонет малой, дал утопленнику зацепиться за свою шею и попер. Скажи, Санек?

— Пер, как водолаз. Пузыри и спереди и сзади, — вспоминал Сапрыкин.

— Нет, как я его тянул!.. Ну что, готовы?

— Погоди, Леша. — Кавлис на секунду задумался. — Работать будем ночью, вполне возможно, в полной темноте, практически на ощупь. Женя, потренируйся на замках с закрытыми глазами.

Отрепетировали еще два раза. Кавлис внес очередную поправку:

— Неплохо бы под ягодицами Игоря проложить ремень и закрепить его на поясе Алексея. Тогда бы ему удобнее было передвигаться. А то мне приходится поджимать ноги, напрягаться. У Игоря сил очень мало, он не сможет долго пробыть в таком положении, что затруднит движения Алексея.

— Тогда лучше под коленями. Как это будет выглядеть?.. — Ремез нахмурил брови. — Игорь обхватывает меня ногами, под колени проводим ремень и закрепляем его... Нет, на спине не получится, понта нет. А ну, Николай, садись на меня и обхватывай ногами. Только не делай резких движений.

Кавлис выполнил просьбу.

— Смотрите, где лучше ремень закрепить?

Ловчак обошел их кругом.

— На шее. Сделаем кольцо из лямок рюкзака, подведем его под колени командиру и за твою шею.

— Ну ты, хохол, и придумал! Ты лучше предложи мне закусить лямки зубами, как удила. Нет, это не выход. Тереть будет шею, и я быстро устану.

— Да чего тут думать! — Сапрыкин подошел к Алексею спереди и связал ноги Кавлиса. — А ну, давай пробуй.

Алексей пробежался по лагерю.

— Ну вот, совсем другое дело, — одобрил он. — Какие ощущения, командир?

— Сейчас вроде бы неплохо. Игорь пониже меня ростом, так что тебе будет удобно.

— Слезай. Прогоним все по-новому. В одиночку хохол долго будет возиться. Слава, ты будешь вязать ноги командиру. Готовы? Поехали...

Глава 7

56

Новоград

Сегодня Аксенов намеренно задержался на работе. Прокопец тоже выразил желание повечерять, однако следователь бесцеремонно отослал его.

В ходе следствия выявилось множество фактов, которые так или иначе выводили Аксенова на Алексея Ремеза. Выводили. Но никогда не выведут. Если бы не Николай, Ремез уже сидел бы перед следователем и отвечал на вопросы. И самый первый из них касался бы красивого названия спецподразделения «Черные беркуты», поскольку оно было напрямую связано с Николаем.

Он бы не стал спрашивать Ремеза: «Николая Кавлиса знаешь?» — а позвонил бы брату и спросил про бывшего бойца его подразделения. Это не его обязанность — собирать характеристики на обвиняемых или подозреваемых, но дело необычное: преступники с самого начала стали в какой-то степени симпатичны следователю.

Ребята приняли непосредственное участие в освобождении заложников. И эта девочка, Света, спросила об Алексее: «Кто он?» — а следователь не мог ответить на этот простой, казалось бы, вопрос.

Из-за Николая дело повисло. Старший следователь прокуратуры был вынужден возобновить разговор со своим помощником, предложив версию о причастности вооруженной преступной группы к нескольким ограблениям.

— Знаешь, Петро, — обратился Аксенов к помощнику, — с каждым днем я убеждаюсь, что ты прав: все ограбления сделаны разными людьми. Действительно, ничего похожего, кроме одного: маски. При таком подходе к делу можно заподозрить и тех ребят, что освобождали заложников.

— Кстати, вы не знаете, из какого отряда были эти парни? — спросил Прокопец.

— Знаю.

— И не скажете?!

— Не скажу.

— Дмитрий Иванович!.. Они хоть местные? Новоградские?

— Нет, специально вызваны по приказу Управления по борьбе с терроризмом.

— Жалко, — протянул помощник. — А я, Дмитрий Иванович, в прошлый раз подхватил вашу мысль и сейчас, в отличие от вас, все больше убеждаюсь, что банк «Бизнес-Союз», фирму «Новоградскую» и универмаг «Радугу» пощипали одни и те же люди. Постойте, постойте, Дмитрий Иванович, я выскажусь до конца. Я пошел от обратного, как вы меня и учили, взяв за отправную точку такую черту, как дерзость. Ее и фактом-то не назовешь. Но я зацепился за автоматы...

Аксенов, в течение пятнадцати минут слушая помощника, убедился, что Петя не пришел ни к какому выводу. И он посоветовал ему больше внимания уделить версии с гастролерами.

День вчерашний начался не совсем обычно — телефонным звонком адвоката потерпевшей материальный ущерб фирмы «Русское золото», он настаивал на встрече. Когда пришел, заявил, что у его клиента в лице ювелирной фирмы нет материальных претензий к преступникам, которые совершили налет на «Радугу».

— Как же так? — Аксенов открыл дело и нашел в нем список похищенного.

— Недоразумение, — коротко сообщил известный всему городу адвокат. — Все золотые изделия оказались в другом месте. В неразберихе совсем забыли о том, что золото переложили в другой сейф. Виновные наказаны в административном порядке.

— А кто эти виновные, можно узнать?

— Мне кажется, это внутреннее дело ювелирной фирмы «Русское золото». Вам же, если я правильно толкую букву закона, надлежит принять заявление к производству. Даже не придется вызывать свидетелей. Как я уже сказал, внутренние дела фирмы улажены в соответствии с ее уставом. Я понимаю, поиски якобы пропавшего золота отняли ваше время, были проведены оперативно-розыскные мероприятия и так далее. Если у вас появятся вопросы, звоните мне по этому телефону.

Адвокат оставил свою визитную карточку, тисненную золотом, и удалился.

Тут что-то не так. Аксенов попробовал связать визит адвоката с аварией на объездной дороге, в которой чуть было не погиб Юрий Блинов. Тот самый, которого таким образом предупредили. Возможно. Хотя доподлинно установлено, что водитель не сумел справиться с управлением на скользкой дороге. И Блинов внял совету. Если исходить из понятия «возможно», предупреждали бригадира все те же ремезы. Правда, в таком случае адвокат должен был явиться сразу же — на следующий день или чуть позже.

Однако пауза затянулась. И вот он приходит, когда Алексея уже который день нет в городе. Правда, кроме него, есть еще около десяти человек, способных серьезно поговорить с Блиновым. Могли и пообщаться — до и после аварии. Блинов не дурак, не захочет афишировать целую вереницу наездов на собственную персону. Выходит, наезжали на него до тех пор, пока не испекли.

Следователь вдруг хлопнул себя по лбу, наткнувшись на фантастическую мысль, которая впоследствии совсем потеряла феерические очертания. Аксенов предположил, что золота и не было в сейфе, а налет на «Радугу» был чисто показательным, как бы предупреждение для Блинова. Тем не менее Блинов не внял. И тут же попадает в автокатастрофу. Потом...

Аксенов запутался в умозаключениях, и тут черт его дернул включить телевизор в кабинете! Он услышал о том, о ком думал последние полчаса. Репортер обратился к зрителям:

«А сейчас, как мы и обещали в начале нашей передачи, встреча в госпитале с членом правления спортобщества „Маяк“ Блиновым Юрием Ивановичем».

Следователь с удивлением рассматривал полное лицо бригадира, его усталые глаза, тяжелую походку, рукопожатия, услышал обещание дать денег на лечение и последнюю фразу, после которой он покинул больничную палату:

— Ты лучше их снимай.

Аксенов мог поклясться, что уловил вдруг связь между посещением адвоката, появлением Блинова в госпитале и теми же ремезами. Но мысль мелькнула и исчезла. Истина была близко, в ее отсвете следователю привиделась какая-то комната, набитая совсем молодыми парнями. Что-то неестественное было в их облике, словно чего-то недоставало... Еще чуть-чуть, и он понял бы все, но...

Он устало провел рукой по лицу: хватит. Пора домой. Дома додумает. Не мешало бы посетить квартиру Ремеза, по словам Николая, тот жил один. Может, там он наткнется на что-то.

Дверь открыла жена. Взгляд у нее будничный, не веселый или хитрый. А хотелось, чтобы ее глаза были именно такими. Притвориться, что не заметил, дождаться, когда сама скажет: «К нам Николай приехал». И в этот раз не переспросить: «Какой Николай?», — а шагнуть в комнату и протянуть навстречу брату руки.

Такой случай представится не скоро. Если вообще представится.

Аксенов плюнул три раза через левое плечо. Как ты там, Николай? Здесь творится что-то необъяснимое.

Взгляд жены стал более серьезным, даже злым.

— Ты чего плюешься, словно ведьму увидел?

— Ты и есть ведьма. — Аксенов притянул жену и поцеловал. — Гарпия.

— Ничего не понимаю... А ну, посмотри мне в глаза... Не нравится мне твой взгляд, какой-то он плутоватый...

57

Утром Аксенов позвонил Прокопцу и предупредил, что будет, наверное, только к обеду. Он пока не разобрался с тем нагромождением информации относительно адвоката, Блинова, его посещения госпиталя и самого Ремеза. Еще вчера он подумал о том, что посещение квартиры спецназовца прояснит ситуацию. Официально действовать было рискованно, поэтому Аксенов прямо с утра направился в 32-й участок милиции. Ему казалось, что он нашел выход, предстоящие действия можно было бы назвать полулегальными.

Участкового, который курировал дом на Большой Песчаной, 57, звали Егоровым. Капитан Егоров долгое время работал в пожарной части. За четыре года до пенсии ему предложили место участкового. Оформление на другую работу прошло быстро, пожарники и милиция принадлежат к одному ведомству.

Однако Егорова на месте не оказалось. В паспортном столе, который вместе с кабинетом участкового находился в одном крыле здания, следователю сказали, что Егоров только что уехал и будет только к обеду. Аксенову ничего не оставалось, как отправиться на работу.

До двенадцати часов дня он просидел над муторным делом о нарушении избирательного права. Голова пошла кругом. Захлопнув толстенную папку, он бросил ее в сейф.

Помощник начал было выражать начальнику свои соболезнования по поводу «интересного» дела, но его излияния прервал телефонный звонок.

— Да, Аксенов слушает... Да, конечно. — Он прикрыл трубку ладонью. — Петя, без обиды, погуляй минут несколько, хорошо?

Прокопец послушно вышел.

Звонок был из Управления по борьбе с терроризмом.

— Дмитрий Иванович, здравствуйте, Осоргин беспокоит. Разговор, конечно, не телефонный...

Аксенов, почувствовав, что может помочь Николаю, рассказал все, что знал: о гранатометах, шнеках... После разговора с Осоргиным следователь надолго задумался. Сейчас он понял, как можно беспрепятственно, причем легально проникнуть в квартиру Ремеза. И его инициативой этот шаг можно назвать с большим натягом. А у Ремеза ему побывать просто необходимо.

«Если Осоргин откажется, воспользуюсь полулегальным методом», — подумал Аксенов и набрал номер директора Департамента "А".

— Вадим Романович, — начал Аксенов, — у меня есть одно соображение. Не знаю, понравится оно вам или нет. Однако вы сами сказали, что любой минимум информации по Николаю и его...

— Постарайтесь изъясниться короче.

— Хорошо. Мне нужно побывать в квартире Алексея Ремеза. Не исключено, что наткнусь на нечто интересное, поскольку последние дни мой брат жил у Алексея и его квартира была местом сбора отряда. Я вынужден просить вашего содействия — даже не через Куренкова. На то две причины: чтобы не бросить тень на порядочного человека, хозяина квартиры, — это раз, а кроме того, не хочу иметь неприятности от своего начальства. У меня есть некоторые соображения...

Егоров удивился, когда незнакомец, прикрыв за собой дверь, представился старшим следователем городской прокуратуры, показал удостоверение советника юстиции.

— Я знаю, дом номер 57 по Большой Песчаной улице находится в вашем ведении.

Егоров кивнул, бросив взгляд на карту своего участка. Он даже решил встать и показал на карте, где расположен искомый дом.

— Я вижу, спасибо, — поблагодарил его Аксенов. — Ваши часы не отстают? Мне кажется, мои немного спешат.

— Нет, сейчас точно без двух минут два.

— Подождем еще две минуты.

И снова на лице участкового промелькнуло удивление. Он молча пожал плечами.

— Вы позволите? — Следователь открыл папку и занялся бумагами. Егоров кивнул и потянулся к телефону. Гость остановил его: — Не занимайте линию, сейчас сюда должен позвонить директор Управления по борьбе с терроризмом.

— Кто?! — Участковому снова захотелось взглянуть на удостоверение нежданного гостя. — Кто должен позвонить?

Аксенов указал рукой на телефон, который в это время дал о себе знать переливчатой трелью.

— Директора зовут Вадим Романович, — сообщил он. — Поднимите трубку.

Егоров опасливо выполнил просьбу.

— Да... Егоров слушает... Вы уверены?.. Хорошо, соедините. — Он не спускал глаз со следователя из прокуратуры. — Да, Вадим Романович, Егоров слушает... Да, все понял... Обязательно... Он у меня. Дать ему трубочку?.. До свидания. — Участковый окончил разговор и промокнул вспотевшую лысину платком. — Нам с вами велено проникнуть в квартиру № 17 в названном вами доме, — заговорщически сообщил он.

— Как вы поняли, — строго проговорил Аксенов, — это весьма деликатная просьба. Директор попросил вас не распространяться на этот счет?

— Да.

— Дело в том, — пояснил следователь, — что хозяин квартиры сейчас отсутствует. Его фамилия Ремез, зовут Алексей Алексеевич. Можете не сверяться, я знаю это наверно.

— А что он натворил? До меня пока не доходили жалобы из этой квартиры.

— В том-то и дело, что ничего. Он состоит на службе в отряде спецназначения ФСБ. Сейчас он в командировке. Понимаете?

— Да, — кивнул Егоров.

— В отсутствие хозяина мне надлежит забрать кое-что из его квартиры. Это очень важно. Только не подумайте, что хозяин замешан в чем-нибудь. Так сложились обстоятельства: срочность одного важного вопроса плюс еще несколько сопутствующих факторов.

— Да, я понимаю.

— Вам необходимо взять с собой слесаря, чтобы тот открыл квартиру. У вас есть опытный человек?

— Да, трижды судимый за кражи с проникновением в жилища, — сообщил участковый. — Статья 144. Работает в нашем жэке.

— Статьи я хорошо знаю. По новому уголовному кодексу она проходит под другим номером. Ну что, пойдем?

* * *

Слесарь, тщедушный человечек лет сорока с небольшим, с голубыми глазами, обрамленными черными ресницами, осмотрел замки и открыл компактный металлический ящик со слесарными инструментами. Со дна ящика он достал тугой сверток из кожзаменителя, выбрал нужный инструмент и приступил к делу. Через полминуты слесарь, выпрямившись, толкнул дверь рукой.

— Будьте поблизости, — попросил его Аксенов. — Потом нужно будет закрыть замки.

— Посиди во дворе, — посоветовал ему участковый, — я позову тебя. — Он выжидающе посмотрел на следователя.

— Вы можете пройти со мной, — разрешил Аксенов и шагнул в квартиру. — Часто вы прибегаете к помощи этого специалиста? — спросил он Егорова, осматривая прихожую.

— Иногда приходится, — сознался участковый. — Что делать, когда кто-то из жильцов потерял ключи от квартиры, нечаянно захлопнул дверь, а на плите чайник? Все лучше, чем молотить кувалдой в дверь, ломать замки. А если дверь металлическая? В этом случае сварщика с автогеном приходится вызывать. Но он у меня под контролем, — успокоил участковый, не называя взломщика по имени. — Заявлений и жалоб на него не поступало.

— Хорошо. Постарайтесь ничего руками не трогать.

— А хозяин квартиры давно в командировке? — поинтересовался бывший пожарник.

— А что?

— Да вот я тут вижу газету за позавчерашнее число.

Аксенов взял в руки «Комсомольскую правду». Действительно, газета была двухдневной давности. Ремез уехал на два дня раньше. Следователь не нашел на газете номера квартиры, который обычно пишут почтальоны, то есть она куплена в киоске.

— Как раз в тот день он и уехал, — заметил Аксенов. — Ближе к вечеру.

Выходит, в отсутствие Алексея кто-то приходит сюда. Однако следователь не слышал от Николая, что с Ремезом кто-то живет. Не исключалась, конечно, и подруга. Или, как сказал бы участковый, сожительница. Это интересно.

— Прокурено-то как! — Егоров повел носом и шагнул к окну. — Может, форточку открыть?

— Не нужно, — остановил его следователь, — пусть все остается как есть.

— Ба! — Егоров снова обратил на себя внимание работника прокуратуры. — Знакомые конверты. А я давно ищу автора этих произведений. — И он указал на рисунок в углу конверта.

Аксенов хотел было сделать участковому замечание, но, подумав, спросил, стараясь не выказывать своей заинтересованности:

— А что с ними связано? Я повторяю вам, что хозяин квартиры работает в отряде особого назначения.

— Даже не знаю... — замялся Егоров. — Может, совпадение.

— И все же.

— С некоторых пор некоторые жильцы на моем участке стали получать по почте вот такие письма. Вернее, конверты с чистым листом бумаги, сложенным вчетверо, а внутри... деньги.

— Что вы говорите?.. — Аксенов некоторое время стоял в задумчивости. В голове снова возникли Блинов, налет на «Радугу», незнакомые лица, «в которых нет надменности», больничная палата, искалеченные на войне парни, благотворительная помощь, «протезирование происходит при непосредственном участии... и вашей материальной поддержке», теперь вот конверты. Аксенов решил задать Егорову вопрос. Он теперь почти на сто процентов был уверен, что не вшибается.

— Такие конверты получали малообеспеченные семьи, да? И среди них есть те, у кого на войне погибли сыновья, так?

— Абсолютно точно. Но...

— Постарайтесь забыть о том, что вы видели здесь. Если вы помните, с кем говорили по телефону полчаса назад, не станете задавать никаких вопросов. Вы можете думать что угодно, но ваши домыслы должны остаться у вас в голове. Понятно?

Аксенов под конец говорил резко, даже грубовато, однако не мог сдержаться. Повышенным тоном он гасил свои чувства, которые внезапно овладели им. Сопляки! Додумались. Ни ума, ни фантазии. Но каков Колька!.. Наверняка знал обо всем. И оружие — ясно, на какие деньги оно куплено. Или запас держат, или... Черт... они действительно могли дожать Блинова: выступает по телевидению. Видать, весомые аргументы предъявили бригадиру, если тот пошел против собственных правил, изменил воровским понятиям. И вид у него на экране телевизора был не из лучших: будто он действительно потрясен увиденным. А может, это так и было?

«Вот чертовы ремезы! Навязались на мою голову! Упечь бы их за решетку за такие дела. На годик».

Аксенов уже довольно продолжительное время смотрел на участкового, и на его лице отражались все чувства, обуревавшие его. Спохватившись, следователь отвел глаза.

— Вот что, Андрей Петрович, — попросил он более сдержанно. — Возможно, сегодня мне снова потребуется помощь вашего специалиста. Я заеду к вам часиков в пять-шесть вечера. Вы в это время еще бываете на работе?

— Иногда и допоздна засиживаюсь.

— Договорились. Он снова откроет мне квартиру, и я подожду здесь одного человека. А может, и не одного, — высказал вслух свои мысли Аксенов. — А сейчас зовите его, пусть закрывает дверь. Еще раз напоминаю: никому ни слова, помните о телефонном разговоре с руководителем отдела ФСБ.

Как хорошо, подумал он, что ему пришла идея привлечь к этому Осоргина. Без его участия следователю пришлось бы туго. В глазах участкового он выглядел бы нелегальщиком, не смел бы просить участкового держать язык за зубами. В принципе мог, но вот внял бы его совету Егоров?

58

Людмила Николаевна Чернышева расписалась в квитанции; на конверте заказного письма в нижнем правом углу была знакомая маленькая птичка и приписка под ней: «Голубиная почта». Все это походило на оттиск искусно изготовленного экслибриса, а при ближайшем рассмотрении оказывалось ручной графикой.

Такие письма Людмила Николаевна получала регулярно вот уже семь месяцев подряд. Это было как раз седьмое. С первым она хотела идти в милицию, да отговорили соседки. Женщина долго не решалась воспользоваться содержимым письма. И даже второй конверт вызвал в ней сомнения. В третьем, кроме денег, оказалась короткая приписка: «Людмила Николаевна! Знаю, что вы боитесь потратить деньги, которые я вам посылаю, но я уверяю, что это от чистого сердца».

Наконец женщина решилась и впервые за последние год-два купила качественные продукты, лекарства и... кофточку, которую уже давно присмотрела в магазине.

Одна бойкая пожилая соседка как-то подала совершенно невероятную мысль:

— А может, это твой сын посылает деньги? И не погиб он вовсе. А может, в плену? Сходила бы ты, Николаевна, в церковь.

Мать солдата в церковь сходила, но облегчения это не принесло. Сын погиб, она сама видела его в гробу, хоронила. И узнала бы его из тысячи, хотя смотрела на него через маленькое окошко в цинковом гробу.

Может, кто из сослуживцев? Хотя у кого из военных есть сейчас деньги? И кто будет помогать другим, когда у самих почти ничего нет? У некоторых даже крыши над головой.

«Кто же ты, пташка? — спрашивала она, рассматривая крохотный рисунок на конверте. — Хотя бы показался, посмотрела бы на тебя». И по щекам женщины текли слезы.

Иногда она подолгу сидела у подъезда, якобы поддерживая разговор с соседками, а сама всматривалась в лица прохожих, выделяя из них молодых, ровесников ее сына. Может, ей показалось, но она два или три раза видела улыбку на лице крепкого парня, который часто проходил их двором. Ей хотелось кинуться за ним вдогонку и тихо, чтобы не слышали соседи, спросить: «Это ты?» И обязательно услышать подтверждение. «А почему не заходишь?»

Почтальон удивленно смотрела в лицо женщины, трогательно рассматривавшей маленький рисунок на конверте.

— Вам плохо?

— Что?.. Нет-нет, не беспокойтесь. Извините, забыла — я расписалась?

Почтальон спускалась по лестнице, оборачиваясь на седовласую женщину. Та все еще стояла в дверях с письмом в руке.

А Людмила Николаевна думала, что деньги сейчас кстати: у соседки умер муж, а хоронить не на что. Нужно помочь.

59

Аксенов, позвонив Осоргину, снова отослал Прокопца проветриться.

— Вадим Романович, Аксенов беспокоит. Был я на квартире Ремеза. Подтверждается, что именно там проводились сборы отряда. Прокурено все, раскладушки в комнате. Но ничего существенного, что бы могло помочь Николаю, не обнаружил. Извините за беспокойство.

Осоргин, как обычно, бросил ворчливое «угу» и спросил:

— Все у вас?

— Да.

— Всего хорошего.

Аксенов махнул рукой на недовольный голос Осоргина и положил трубку.

Точно такой же недовольный голос он слышал пять минут назад в кабинете прокурора. «Не затягивай дело», — требовал шеф. Затянешь тут... Песню затянешь: «Шел крупный снег и падал на ресницы вам. Вы северным сияньем увлеклись...» Проклятые «беркуты»... До чего додумались. Ведь осудят дураков, несколько лет будут увлекаться только северным сиянием. "Кто у них главный, интересно? Генератор идей? Наверняка Леша. А братан геолог. Два друга на букву "г". Только попадитесь мне на глаза, ну я не знаю, что будет!.."

60

Аксенов уже два часа находился в квартире Ремеза. По большей части кумекал, чем ждал. На встречу с дружками Алексея он больших надежд не возлагал, питала сама атмосфера «берлоги»; следователь так и представлял себе десяток парней, которые тесным кружком расположились за столом, играет музыка... что там предпочитает Алексей Алексеевич?.. Ага, «Aerosmith» или «U-2» — подходящая музыка... она заглушает заговорщические голоса, Ремез штампует конверты...

Нет, конечно, это не так. А как? Осоргин говорил о двух бойцах из отряда, о которых ему ничего не известно. Один из них Ремез, это точно, кто же второй? Кто отважился пойти вместе с Колькой? В городе, кроме Ремеза, из «беркутов» никого нет — ни бывших, ни действующих, только двоюродный брат Аксенова. Остальные или бывшие спецы, или до настоящего времени проходят службу. Где? Могут в ОМОНе, в налоговой. Не хочется, чтобы из налоговой. Бойцы тут ни при чем, но вот начальник у них больно спесивый — адреналин с молоком, того гляди сосуды лопнут от натуги.

Петя Прокопец «набрал» из бывших неплохой отряд в тридцать человек, в списке помощника следователя и морпехи, пара «витязей», те же омоновцы, десантники. С каждым днем фамилий в списке будет все меньше, их останется с десяток. Все. Потом даже не суд, а процесс. Большинство увидят в них героев, меньшинство пожелают отправки на лесоповал.

Размышления Аксенова прервал телефонный звонок. Он, почти не колеблясь, снял трубку. Если звонят из компании Ремеза, значит, здесь кто-то должен быть. Разговора не получится, но Аксенов через АТС узнает, кто звонил. Если звонок не из телефона-автомата.

— Да?

— Сергей, ты? А я домой тебе звоню... Чего молчишь, не в настроении, что ли? Встретиться надо, есть идея. Я сейчас подскачу.

— Угу... — промычал следователь. Потом соединился с АТС. Назвал свою фамилию, номер служебного удостоверения. — Мне нужен номер абонента, который только что звонил на телефон 66-12-83.

Оператор несколько секунд молчала.

— Я не могу дать вам такую информацию. Номер этого телефона стоит на специальном обслуживании.

— Я следователь прокуратуры.

— Вы сказали об этом. Но у меня целый список телефонов на спецобслуживании. Ничем помочь не могу.

— Зафиксируйте мой запрос.

— Да, конечно.

«Кто бы это мог быть? — подумал Аксенов и положил трубку. — Интересно. Ну ладно, подождем. Если даже таинственный абонент и не появится, у меня на руках есть имя — Сергей, оно немного сократит сроки поисков».

Аксенов открыл замки на входной двери и устроился в кресле в углу комнаты. Ждать пришлось недолго, ровно через пятнадцать минут раздался звонок в дверь. Несколько секунд тишины, и дверь открылась. Кто-то вошел в прихожую, затем в комнату.

Аксенов покачал головой при виде этого человека с ранними, не по возрасту, залысинами, вечно прищуренными глазами. Вот, оказывается, чей номер телефона находится на специальном обслуживании.

Следователь прокуратуры чересчур горячо приветствовал гостя:

— Привет, Володя! Давно не виделись. Сереги нет, возможно, скоро будет. А разве Алексей сказал тебе, что он уезжает?.. Не ожидал от него.

Майор Кабанов застыл на пороге комнаты, боясь пошевелиться. Он ничего не понимал. Откуда здесь следователь прокуратуры Аксенов? Он даже не пытался скрыть на лице изумления, оправдать свое появление здесь. Он был буквально ошеломлен.

Аксенов не дал руководителю регионального Управления по борьбе с организованной преступностью и секунды передышки.

— Вот, значит, кто у нас генератор идей, — продолжал он в том же духе. — Да ты присаживайся, не стесняйся. Что там у тебя за идея? Опять на Блинова хотите наехать? А он, между прочим, инвалидам помогает. Не слышал, Владимир Васильевич? Садись, садись, заодно про оружие поговорим: мясорубки, шнеки, гранатометы.

Кабанов наконец пришел в себя. Единственный вариант — разговор по душам. Дотошный следователь не в меру осведомлен. Поговорку, переделанную кем-то умным — «чистосердечное признание отягчает вашу участь», — придется забыть. Действительно, пока ты не признался, существуют пути к спасению. И наоборот — признался, и начинаешь мучиться, но поезд уже ушел. Поэтому адвокаты и предупреждают своих клиентов: ни слова без своих юристов-защитников.

Кто проболтался? Где прокол? Вполне возможно, что следователь вышел на Ремеза случайно или в ходе оперативно-розыскных работ. Главное — узнать, какими фактами располагает следователь и в курсе ли прокурор города. Последнее было более чем очевидно. Но поговорить стоит.

— Как ты узнал? — Кабанов присел на стул.

— Может, Серегу подождем? — предложил Аксенов. — Вместе поговорим о том, как вы решаете государственные проблемы на местах.

Майор не понял последнюю фразу.

— Давай пока без него.

— Если ты настаиваешь. — Аксенов словно прочитал недавние мысли майора. — Кстати, могу обрадовать: фирма «Русское золото» сняла иск. До некоторой степени это смягчает вашу вину. Но от разбойного нападения никак не уйдешь. Вот если бы банда, в которой ты генерируешь свои идеи, была официально зарегистрирована, можно было бы назвать налет на «Радугу» тренировкой. На то указывает тот факт, что Блинову за шиворот положили учебную гранату.

— А если серьезно?

— А серьезней некуда. Что делать, Владимир Васильевич, я вынужден пригласить тебя в свой кабинет повесткой. Сначала хотел так попросить, но передумал. Торопит меня прокурор, не в настроении, злость на мне срывает. Мне это надо?.. Так вот, повесткой я и подниму настроение своему шефу. Обрадуется старик, захочет с тобой пообщаться.

— У тебя на меня ничего нет и быть не может. — Кабанов выдавил на своем лице улыбку.

— Как это нет? — Мимика Аксенова, в отличие от гримас Кабанова, была искренней. Сейчас на его лице было написано удивление. — Как это нет? — повторил он. — А телефонный звонок на квартиру подозреваемому? Твой телефон стоит на спецобслуживании, но завтра прокурор даст санкцию, и я смогу доказать, что звонок был из твоей квартиры или кабинета. И еще не забывай о том, что я следователь. — Аксенов снял газету с журнального столика, на котором Кабанов увидел диктофон.

Работник прокуратуры развел руками: вот так... а что делать?

— Вас спасет только то, — продолжил он, — что награбленные деньги шли на лечение инвалидов войны. На суде прокурор запросит трешку, судьи дадут год-два условно. Побоятся дать больше. Пацаны — ладно, у них по большому счету жизнь только начинается, а вот ты на своей карьере можешь поставить крест или обвести жирным кругом. Прямо сейчас.

Кабанов слушал следователя и не понимал, о чем идет речь. Какие инвалиды?.. Ему давно не давала покоя мысль, куда Шевцов с бригадой тратят деньги: не ездят на джипах, не гуляют в ресторанах, золотых якорных цепей на шеях не носят. Интересы их тоже были для майора в тумане.

Кабанов долго сидел молча. Потом поднял голову и посмотрел на следователя:

— Дима, давай поговорим по-человечески.

К Аксенову с такой просьбой за последнее время обращались дважды. Причем один и тот же человек: Светлана, продавщица из универмага. С ней-то он мог поговорить по душам, а стоит ли с Кабановым?

— Давай поговорим, — после непродолжительной паузы согласился он.

— Я ничего не знал об инвалидах.

— Как так? — Следователь подался вперед.

— Да вот так. Понимай как хочешь.

Аксенов ничего не понимал. Кабанову бы уцепиться за этот шанс, а он усугубляет свое положение.

— Ты только на следствии такого не говори. — Аксенов помолчал. — Давай-ка я выключу диктофон и послушаю тебя. Мне нравится, что ты не цепляешься за соломинку. В зависимости от того, что ты мне сообщишь, у тебя появится шанс. Может — я ничего не обещаю.

«Гнилые „заезды“, — подумал Кабанов, — но деваться некуда».

Глава 8

61

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Двигатели двух «КамАЗов» работали на холостых оборотах, фары включены. Главный дом выглядел празднично, равно как и улица, в конце которой свет терялся. После десяти часов вечера боевики развернули машины, и сейчас свет фар освещал подступы к поселку с западной и северной стороны. Одна машина светила как раз в то место, откуда группа Кавлиса намеревалась подойти к поселку.

Ремез толкнул локтем Кавлиса: «Ну, что я говорил?»

Кавлис показал два пальца: работаем второй вариант.

Он был немного сложнее. Подходить придется с юга, а не с востока, как в первом варианте. Затем, минуя освещаемую зону, резко менять маршрут — самим гасить огни машин рискованно; впрочем, на месте будет видно. С южной стороной поселка у Ремеза не было возможности познакомиться, тому несколько причин, включая и ту, что юг открыт, не было даже малейшего укрытия, чтобы исследовать его. В принципе он знал, но не детально. Восточную же сторону Алексей тщательно изучил, наблюдая за поселком в бинокль. Он мысленно проложил путь отхода, запомнил каждый камень, все неровности почвы, чтобы впотьмах не оступиться.

Все же вариант операции, начинавшейся с южной стороны кишлака, основательно проработали. «Хорошо, что Николо в свое время не сбежал из части, — острил про себя Ремез, наблюдая за лагерем в бинокль, — и его мозги не размякли. Безари, Безари, — продолжал он, — ну почему ты уехал? Не мог перенести встречу на завтра?»

Как ни всматривались разведчики, легковых автомобилей в лагере они не обнаружили.

Свет «камазовских» фар бил прямо в глаза, и все же клетка с пленником различалась. Она стояла метрах в тридцати позади и немного левее грузовика. Ее касался слабый свет габаритных огней машины. Спит ли Орешин, в беспамятстве или бодрствует, определить было невозможно.

Ремез предложил предупредить его свистом. Кавлис поначалу не согласился. Касаясь губами уха бойца, он прошептал:

— Вспугнем охранников, Леша.

Ремез покачал головой:

— По ночам птицы часто дают о себе знать. Я знаю, командир.

Словно в подтверждение позади них свистнула завирушка. Алексей тут же отозвался. Это было так естественно, словно он и в самом деле был крохотной пичугой.

Ремез припал к окулярам бинокля, на миг ему показалось какое-то движение в клетке. Но нет, только показалось, режущий глаза свет не давал рассмотреть все в деталях. Такая возможность представится по ходу продвижения отряда на юг, а сейчас бойцы сосредоточились в той точке, откуда планировалось начать операцию. Однако одна из машин, развернувшись в их сторону, принудила «беркутов» ко второму варианту.

Николай коснулся руки Ремеза: пошли.

Отряд бесшумно снялся с места.

Спецназовцы сделали порядочный крюк, выходя к поселку с южной стороны. Теперь единственным источником света им служили яркие звезды. Небо на северо-востоке начало понемногу светлеть, скоро появится луна. Через полчаса она зависнет над старой крепостью, будет помогать отряду и мешать одновременно.

Тишину ночи нарушало ворчливое урчание грузовиков; и теперь уже с южной стороны раздался одинокий свист пересмешника. А до этого в горах раздался протяжный вой: оскалившись, появление луны встречал шакал. Его тоскливую песню подхватили еще несколько глоток. И затихли.

Все было расписано по секундам, каждый выполнял свою функцию. Дав остыть бойцам после сорокаминутного марш-броска, Кавлис, отмечая время на светящемся циферблате «командирских» часов, жестом отдал распоряжение Зенину, Сапрыкину, Касарину и Ремезу. А сам с остальными бойцами поспешил на возвышенность как раз напротив дома Безари, но несколько правее от него. Расстояние до дома — чуть больше ста метров.

Разведчики не сделали и двух шагов в сторону кишлака, как вдруг один за другим заглохли двигатели «КамАЗов». Пару секунд спустя выключилось зажигание, погасли фары. Одновременно с этим показалась луна. Она устремилась вверх, звезды вокруг стали меркнуть. Если бы Ремез стоял в это время на возвышении, он бы увидел, что путь, мысленно проделанный им во время разведки, довольно ярко освещается луной.

Разведчики опаздывали на пятнадцать-двадцать минут.

Ремез беззвучно выругался. Он достиг третьего по счету от резиденции Безари дома и прижался к стене. Рядом с ним остановился Сапрыкин. Зенин и Касарин — напротив, у сарая. Пригибаясь под распахнутым настежь окном, Алексей вспугнул пару летучих мышей. Прошелестев крыльями, они едва не коснулись его лица. Ремез недовольно поморщился и двинулся к углу дома.

В нем никто не обитал. Летучие мыши послужили своеобразным подтверждением этого.

Алексей осмотрел улицу, бросил взгляд на восточную высотку, откуда они с Зениным вели утреннее наблюдение за поселком.

Глаза привыкли к сумеречному свету, экстремальная ситуация, как часто бывает, обострила зрение, сейчас «беркуты» видели так же хорошо, как днем. Через две-три минуты они заметят часовых, снимут их, «мухи не потревожив», но...

Ремез предостерегающе поднял руку. Со стороны крепости к дому Безари спешил человек. Алексей обнажил нож и приготовился.

* * *

Рахима не спала. Мочевой пузырь старшей дочери табиба давно стал слабым, ночью она часто прерывала свой сон. Около полуночи она проснулась в очередной раз и вышла во двор. Их дом стоял неподалеку от крепости; из-за мрачной башни выглядывала луна. Где-то вдалеке раздался жалобный вой шакала. Очень далеко. По-видимому, он спугнул птицу. Она тревожно пропела короткую песню и смолкла. Рахима распознала по голосу пересмешника, редкого гостя в этих краях. Старая таджичка уже давно не слышала пения этих птиц, но вот вчера она дала о себе знать.

Рахима, вглядываясь, заслонила глаза ладонью от солнечного света, позвала отца. Последнее время он стал забывчивым, часто называл ее именем младшей дочери, которая умерла в прошлом году.

— Отец, погляди, кто прилетел к нам в гости.

Старик не ответил, даже не вышел из дома.

Она позвала вторично:

— Папа!

— Отстань от меня, Айша!

Рахима обиделась: опять назвал именем сестры.

Сейчас отец был не в духе. Настроение его испортилось после возвращения от Безари.

При воспоминании о красивом благородном воине Рахима приходила в смятение. В этом году ей исполнится шестьдесят два года. В молодости она была замужем, но Аллах забрал мужа, не дав ей детей. Айша рожала дважды, оба ребенка умерли еще грудными.

— Проклятие на моем роду! — неистовствовал отец, награждая оплеухами своих дочерей. — Ни замуж выйти, ни родить! Выгоню из дома!

Рахима несколько раз видела Безари, когда приезжала в Нижний Пяндж. Это сейчас ему шестьдесят лет, а тогда он был молодым тридцатилетним мужчиной с иссиня-черной бородой, по которому сходили с ума местные красавицы. В ту пору он встал во главе тайной мистической организации.

Прошли годы. Вначале Рахима сохла по Безари, потом начала желать любого мужчину, пускай даже пожилого, потом высохла сама, разменяв шестой десяток.

А Безари все такой же красивый, ничуть не изменился, стал, правда, дородней, лицо сытое, борода на две трети седая. Когда она увидела Безари в родном кишлаке, ей захотелось приласкать его как сына, ибо чувствовала себя рядом с ним древней неопрятной старухой.

В тот вечер она привела себя в порядок и пила шурпу, имея более-менее благообразный вид.

Табиб все замечал, он посмеивался над дочерью, всерьез думая, что та сошла с ума и ему вскоре придется лечить и ее.

— Ты дура, Айша, — сказал он дочери.

...Она лежала, вслушиваясь в тишину. Вой шакалов больше не повторился. Птица пропела еще два раза и успокоилась. Однако на душе было неспокойно.

Вместе с отцом они прожили в этих краях долгие годы, и только однажды она слышала подобное сочетание — вой шакала и пение дневной птицы глубокой ночью: тогда умерла Айша.

О, тогда шакал выл долго, тоскливо, леденя душу, а птица веселым свистом добавляла жути в сердце Рахимы. Она сразу почувствовала недоброе. Зажгла лампу, подошла к куче тряпья, на котором лежала сестра. Айша была мертва. Смерть исказила ее лицо: рот широко открыт, желтушные глаза смотрят на кончик носа, из которого вытекла вязкая розоватая жидкость и застыла в густой поросли на верхней губе.

А сейчас повторилось то, что так напугало таджичку год назад.

Рахима прислушалась... Ей показалось, что отец не дышит. И снова жуткие совпадения: она разжигает лампу, крадучись подходит к отцу, освещает его продолговатое лицо землистого цвета, заострившийся нос, сгусток жидкости, скопившийся под ним...

Так и есть, не дышит. Рахима приложила ладонь ко рту и приготовилась громко завыть, чтобы по силе и жути ее вой не уступал волчьему. Она теперь одна. Старик-отец, которого она частенько называла деспотом, умер. Ей оставалось только одно — скорее последовать за отцом.

Вначале негромко, затем добавляя в голос силы, Рахима застонала, раскачиваясь из стороны в сторону. Похолодевшими пальцами прикоснулась к отцовскому лицу.

— Чего тебе нужно, Айша?! — закричал вдруг старик, вскакивая с подстилки. — Зачем ты сидишь рядом со мной и стонешь? Или ты перепутала меня с Безари, старая распутница?! — Табиб схватил грязное полотенце и вытер им лицо. — Зачем ты трогала меня?! Совсем рехнулась, дура?! Тогда иди в клетку и вой там. Может, Безари, такой же ненормальный, как и ты, скорее успокоится и перестанет досаждать мне вопросами, когда же наконец его уши услышат вой! Ну что ты сидишь, Айша?! Уйди от меня подальше!

Рахима возблагодарила небеса за счастье, подаренное ей: старый деспот еще жив!

Она отошла на почтительное расстояние.

— Отец, я слышала вой шакала и пение пересмешника.

— Думаешь, я без ушей? Только твой голос больше похож на клекот орла.

— Шакал выл в той стороне. — Она указала рукой.

Старик снова хотел обрушить свой гнев на дочь, но ограничился суровым взглядом. Что там бормочет эта ненормальная Айша?! А может, она и вправду слышала что-то?

— Подойди ближе и объясни толком, — велел он. — От твоего визга у меня заложило уши.

Рахима несмело приблизилась и снова указала рукой на дом Безари:

— Там выли шакалы. И пела дневная птица. Совсем как в день смерти Айши. Я подумала, что ты умер. Мне стало страшно.

— Ты не ошиблась, Айша? Ты правда слышала в той стороне вой?

— Это был шакал, отец.

— Слава Аллаху, он завыл!

Теперь Рахима странно смотрела на отца. Спятил. Лучше бы он умер.

— Ты что говоришь, отец!

— Молчи, бездельница, тебя не спрашивают. А ты не слышала, смеялся ли кто-нибудь после этого?

Лицо женщины выразило глубокую обиду.

— Кроме твоих насмешек, отец, я не слышала ничего.

— Значит, он спит и ничего не слышит.

— Кто?

— Твой возлюбленный. Наверное, собственный храп забил Безари уши. Неужели некому посвистеть рядом с его озабоченной головой! Пойду разбужу его и скажу, что Хаджи-амак — великий лекарь и предсказатель. Двух суток не прошло, а он уже завыл!

Рахима отпрянула от кошмы, когда отец проворно вскочил на ноги и стал одеваться.

От двери он обернулся на нее:

— Смотри, если ты обманула меня, Айша!.. — Старик потряс кулаком и вышел из дома.

* * *

Дед Азамджона Нади по матери был персом. Отец Азамджона умер рано, мальчик остался на попечении деда. Старый Абрахам почти все время общался с ним на персидском языке, рассказывая о своей родине. И сейчас в голосе Нади чувствовался сильный акцент. Даже слово «шакал» он произносил по-персидски: «сигал».

Уже вторую ночь нахальные сигалы кружат вокруг кишлака. Одно время их не было, они ушли, предварительно совершив дерзкий набег: поели весь виноград, за которым ухаживал старый табиб, утащили глиняные чашки, нагадили в хирман — Хаджи-амаку пришлось промывать зерно, снова просушивать и использовать обгаженный шакалами злак в первую очередь.

И сегодня, лишь только село солнце, в горах раздался голос шакала. Выходя на охоту, ему вторили его товарищи, отоспавшиеся днем в укромных местах.

Азамджон поправил на плече карабин, невольно вспоминая казия Кори-Исмата. Вот так же, как шакалы, выли в доме судьи его дочери; так же трусливо прятался его племянник. Рузи залез в сандал, думая, что его не найдут под низким столиком. Но Азамджон вытащил мальчика, ухватив его за ноги. А тот, превращаясь из шакала в тигренка, умудрился укусить воина за руку. Азамджон отшвырнул от себя Рузи, и тот, ударившись головой о стену, сполз на пол. Из приоткрытого рта побежал ручеек крови и вывалился кусок непрожеванной лепешки, которую с разрешения дяди он взял с дастархана. И так это было омерзительно, что воин откинул со столика ватное одеяло и накрыл им тело мальчика. Потом долго бил ногами, попадая то во что-то мягкое, то в твердое, которое в конце концов стало податливым. Зато сапог он не испачкал, даже одеяло пропиталось кровью только местами.

Азамджон откинул одеяло и плюнул в изувеченное лицо Рузи. Брезгливо взявшись за ноги, он оттащил труп к сандалу, который разжигали в холодное время года. Уложив тело на место дров, Азамджон потянул из-за спины мешок, достал пятилитровую канистру с соляром и облил мальчика.

Соляр горел неохотно, бензин — тот бы сразу вспыхнул. Воин водрузил стол на место, сверху положил одеяло и, задерживая дыхание, торопливо покинул задымленное помещение.

Вой и причитания из женской половины прекратились, сейчас оттуда доносились иные звуки: натужные, хриплые, с придыханием — мужские. Дочери Кори и его жена сносили издевательства над собой молча, но они успели пролить слезы по отцу и мужу, чтобы на том свете его грехи были прощены Аллахом. Им же прощения не будет. Жене — потому, что она пережила мужа и видела надругательства над своими дочерьми. Дочерям — потому, что они видели позор своей матери.

Безари Расмон сидел на суфе, рядом в нелепой позе остывало тело судьи. Бандит допивал чай, равнодушно глядя на покойника.

* * *

...Азамджон поежился: под униформу он поддел теплую майку, но все равно мерз. И ночь вроде бы не холодная, и ветра нет.

С западной стороны кишлака снова послышался вой шакала, но на этот раз он прозвучал по-особому. Азамджону показалось, что теперь он не различает дерзости. Боевик покачал головой: слишком смелая мысль посетила его. Ему почудилось, что в голосе шакала прозвучали угодливость, раболепие, словно хищник раскланивался перед более сильным зверем, уступая ему дорогу.

Потом Азамджон понял, что это не его фантазия. От деда он знал, что иной раз сигалы возвещают необычными криками о появлении тигра, которого они поведут к добыче.

Старый Абрахам не раз видел тигров, когда жил в Мезандеране. Но здесь Таджикистан, и старик Абрахам уже четверть века покоится в земле. В этих местах не должно быть полосатых зверей, откуда им взяться? Тут самый крупный хищник волк, чуть поменьше — шакал, хитрое, изворотливое животное.

Азамджон на всякий случай посмотрел, снят ли карабин с предохранителя, и бросил взгляд на айван главного дома, где на посту стоял его товарищ Хамид. Когда он заглушил двигатель «КамАЗа», Хамид почти растворился во тьме. Однако глаза быстро привыкли, и через минуту Азамджон Нади отчетливо разглядел напарника.

Взглядом он нашел еще одного часового, который, выключив зажигание второй машины, остался нести караульную службу в кабине.

Нади переключился на часы. Светящийся циферблат подсказал ему, что через двадцать минут дежурство заканчивается. Он разбудит своего товарища и сможет наконец-то расслабиться; Азамджона знобило, и он не мог найти этому причину.

Может, простудился и повышается температура? Первые признаки простуды проявлялись у Нади насморком и резью в глазах. Он шумно втянул носом воздух, повращал глазами. Нет, не простыл.

Он бросил взгляд на Хамида и прошелся вдоль правого борта «КамАЗа». Наткнулся на клетку с пленником. Как он еще не загнулся там — со связанными руками, в одном положении скрюченного тела, почти без воды, не говоря о еде. Одиннадцатый день так — и все еще жив. Удивительно. Другой бы уже давно подох от отчаяния, боли и жары.

Интересно, спит или нет?

Когда Азамджон заступил на пост, пленник не спал, он, насколько позволяла клетка, разминал шею, то поднимая, то опуская голову. Как раз в это время раздался откровенно холуйский вой шакала. Вслед за ним послышалась короткая песнь завирушки, или, как ее называют в этих местах, хвостатого кузнечика. Ее тут же поддразнил пересмешник. Несомненно, кто-то вспугнул птиц. Может, волк? Нет, сигал не будет гнуть спину перед волком, хоть и намного слабее его.

Азамджон сделал несколько шагов к клетке. Прислушиваясь и озираясь, присел на корточки.

Не спит.

Хотя какой тут сон... Надо или совсем не спать, или побыстрее призвать вечный покой.

Это так только говорится, на самом деле пленник попадет в еще более ужасные оковы преисподней. Но и здесь можно было поспорить: что там уготовано грешнику, неизвестно, а тут, на земле, прописаны такие страдания, что впору темным силам перенимать у Безари опыт.

— Эй ты! — негромко, но внятно позвал пленника караульный, ткнув ему в плечо холодным стволом «узи». — Не подох еще?

Ему нравилось, как Безари обрабатывает пленника, напоминая ему о семье, режет сердце короткими фразами. Улучив момент в отсутствие командира, Нади тоже решил попробовать.

— Слышишь, ты, русская собака? Я лично занимался твоей женой.

Пленник не реагировал.

Может, он не совсем убедительно произнес эти слова?

Конечно, Безари легче, он видел жену Назира, несколько дней она была его пленницей. А Азамджон с пятью товарищами в это время находился в Афганистане. По возвращении он застал уже самого Орешина, который первые сутки плена провел в абхане и до того провонял дерьмом, что одежду с него пришлось снять. Но не только поэтому: для него была готова клетка, а солнце надрывалось от нетерпения вонзить в неприкрытое тело свои огненные лучи.

— Ты оглох, собака? — Оглянувшись на дом, Азамджон снова ткнул Орешина стволом карабина. Включив фонарик, осветил его лицо. Он старался подражать интонациям командира. Жаль, нельзя громко говорить, от этого его голос был не столь убедительным.

Исправляя положение, Азамджон перешел к описанию Анны, которую в глаза не видел, но осязаемо представил: блондинка с пышными формами, маленького роста. Если бы он догадывался о том, что пристрастия его в корне отличны от вкусов русского полковника, он бы открыл клетку, выволок его и, несмотря на строжайший запрет Безари, забил бы до смерти.

— Ведь ты всегда помнишь о ней, правда? — Азамджон низко склонился и слегка повернул голову, пытаясь заглянуть пленнику в глаза. По-русски он говорил с сильным акцентом. — О, какие у нее были красивые волосы!.. Белые, как хлопок, нежные... как хлопок. И вся она пухлая, как хлопок...

Нади сделал паузу и в ночной тишине различил мягкий шелест крыльев потревоженной птицы или летучей мыши. Он обернулся на звук. И тут же встал, вскидывая автомат. В лунном свете он различил четкую фигуру человека.

Орешин тоже повернул голову. Сердце его замерло в груди.

62

Игорь едва дождался вечера. Кроме тех жалких капель воды, которые перепали ему во время неожиданного благородного поступка Саида Файаза, пить в этот день ему не дали. Прохладные прутья клетки напомнили ему о воде. Даже не о воде, а о сырости. Ему казалось, что прутья должны быть сырыми. Он коснулся их губами и долго прижимал уста к холодному металлу. Эфемерная влага на какое-то время облегчила его страдания. Но нужно продержаться до ночи, когда взойдет луна и погаснут огни машин. Потом еще немного, десять минут, не больше. По истечении этого срока он узнает о своей дальнейшей судьбе. И не только своей. Когда взойдет луна, он узнает о судьбе Анны...

Орешин не раз возвращался к утренним событиям, вил спасительную нить размышлений.

«Прочь отсюда, Ремез! Уходи, это приказ!»

Недолго осталось ждать, огни машин уже погасли, луна проворно ползет вверх.

Еще немного. Нужно только вытерпеть этого человека, который, опустившись на корточки, несет вздор.

Имитатор. Подражает Безари, даже слов своих у него не находится.

— Ты ведь всегда помнишь о ней, правда?

Правда. Хочется даже не крикнуть ему в лицо это слово, а прошептать: «Правда... И никогда не забуду. Что бы ты ни говорил о ее светлых, как хлопок, волосах».

Орешин замер. Что сказал этот караульный? Про кого он говорит? У Анны темно-каштановые волосы. А-а...

Игорь с усилием поднял голову, чтобы собрать последние силы и засмеяться в глаза еще одному лжецу, который даже не знает, как выглядит жена пленника. Теперь Игорь был уверен, что Анна жива. Это подтвердилось окончательно только сейчас: врал караульный, а до этого во лжи упражнялся сам Безари. Наверняка в свое отсутствие он отдал приказ охраннику продолжить моральный прессинг, поскольку сам исчерпал свои возможности.

И нет близко Алексея, никого из «беркутов». Есть Анна — живая, и ради этого можно терпеть любые муки. Пытки кончились. Да здравствуют пытки!

Он здесь для того, чтобы умереть, для того, чтобы спасти семью. И если три дня назад он говорил себе, что последнего не сделал, а первое зависит не от него, то теперь может с уверенностью сказать, что выполнил свою миссию.

Игорь надеялся узнать свою судьбу через несколько минут, но охранник сократил сроки. Теперь можно выпустить из рук невидимую нить, расслабить челюсти. И рассмеяться в лицо караульному.

Похоже, тот подбирает слова... замолчал... прислушался...

Сердце Игоря замерло, когда охранник вскочил на ноги и вскинул автомат.

"Да здравствуют пытки, которым не видно конца...

Анна..."

Он думал только о ней, но воспаленное сознание говорило о конце. Это был последний приступ. Игорь знал, что если сейчас не увидит Алексея, то сойдет с ума. Более всего он был близок к помешательству в тот момент, когда подумал о реабилитации старика-табиба. Ему казалось, что вчера утром беззубый лекарь укрылся в горах и заливается свистом...

Около двух часов назад, когда его сознание медленно выбралось из полуобморочного состояния, Игорь вдруг поймал обрывок собственных мыслей: «...начинать нужно с южной стороны, самая благоприятная — восточная — в это время хорошо просматривается. Вот если бы на ночь они не включали освещения...»

Все же надежда не покидала его ни на секунду...

Игорь повернул голову. Он смотрел в ту же сторону, куда был направлен карабин стражника. По освещенной луной улице в их сторону торопливо двигался человек. Это не Алексей или кто-то из «беркутов». Во-первых, его видно, а во-вторых, охранник не стрелял.

* * *

Азамджон готов был уже поднять тревогу, но узнал в спешившем к нему человеке старого табиба. Он опустил карабин.

«Интересно, что ему нужно?» — думал часовой, кидая взгляд на главный дом, фасадом обращенный на восток. Хамида с этого места не было видно. Боевик снова сосредоточился на старом лекаре.

Аксакал двигался по левой стороне улицы. Ему оставалось пройти всего три или четыре дома.

* * *

Алексей оглянулся. Ему были видны часть дома Безари, грузовик и клетка с пленником. Рядом с ней стоял часовой. Пару секунд назад он сидел. Потом его, видимо, насторожило появление на улице человека. Часовой взял оружие на изготовку.

Теперь торопливые шаги почти поравнялись с домом, у стен которого укрывались разведчики. Ремез проворно отступил за открытую ставню и прижался к стене рядом с Сапрыкиным. Зенин и Гриша Касарин положения не изменили, они стояли напротив, у сарая, и человек, который спешил к главному дому, мог обнаружить их, лишь обернувшись.

Часовой некстати обозначился в просматриваемой зоне, он изменил намерение Ремеза убрать с дороги внезапно появившийся объект. Настораживала его поспешность. Вряд ли он заметил передвижение отряда, хотя и этого нельзя сбрасывать со счетов.

Ремез приподнялся на цыпочках, выглядывая из-за ставни. Человек поравнялся с домом.

Старик. Довольно древний. Босой, штаны закатаны до колена, светлая рубаха, поверх нее одета безрукавка, волосы прикрывает национальный головной убор. Явно спешит.

Старик скрылся из поля зрения разведчика. Алексей осторожно тронул за руку Сапрыкина, зашептав ему в ухо:

— Саша, срочно выходим на объект. Чую что-то неладное. Обходим задами первый дом. Часовой в «КамАЗе» твой. Но без команды не приступай. Вначале нужно убрать часового на террасе. Высоко сидит, сука, далеко глядит. Как только Зенон свалит его, бери своего. А я возьму тех чуваков, что стоят возле командира.

Сапрыкин скрылся за углом.

Ремез переметнулся к Михаилу:

— Улучи момент, Зенон, и вали на ту сторону. Снимай часового на террасе. Без тебя не начинаем.

Алексей переключился на Гришу Касарина:

— А ты, Гриня, занимай позицию у следующего дома. Контролируй нас. И самое главное — слушай: и нас, и тех двоих. В случае чего вали к Николо с докладом. Понял?

Когда Ремез смотрел на тевтонский профиль Касарина, ему хотелось заговорить с ним по-немецки.

— Все, я пошел. — Ремез, выходя задами, бесшумно устремился к первому дому. Начинать операцию оттуда было рискованно, у часового на террасе был хороший обзор, и, в отличие от своего товарища, занявшего пост в кабине машины, службу он нес усердно. Еще пять-десять минут, и наверняка произойдет смена часовых. Еще одна затяжка по времени.

Алексей торопил Михаила: «Давай, Зенон, вали его. Скорее».

* * *

Азамджон беспрепятственно подпустил к себе табиба. Понизив голос почти до шепота, он спросил:

— Что случилось, Хаджи-амак?

Аксакал, махнув рукой, присел возле клетки. Поймав безумный взгляд пленника, в глазах которого застыли отблески луны, он тихонько рассмеялся.

— Что с вами, Хаджи-амак? — вновь спросил часовой.

Старик выпрямился:

— А я думал, наврала мне моя ненормальная дочь. Ты тоже слышал, как он выл? — Табиб коснулся клетки лишь кончиками узловатых пальцев, словно боялся, что пленник может отхватить его руку зубами.

Воин недоуменно смотрел то на старика, то на южную часть главного дома. Он уже довольно давно не видит Хамида. Тому строго-настрого запрещалось покидать террасу, а остальным стражам надлежало периодически входить в визуальный контакт с Хамидом, который в этой смене был начальником караула.

Азамджон недолюбливал Хамида: было что-то высокомерное в его взгляде, позе. С тех пор как Безари назначил его начальником, караулбеги, он совсем загордился. И запросто может пожаловаться командиру, что Азамджон надолго покидал свой пост. Но он не покидал его, просто решил посмотреть на пленника, заподозрив, что тот умер. А тут как раз появился Хаджи-амак, к которому благоволил Безари. Тот шибко спешил, поэтому Азамджон вынужден был оставаться в компании белобородого табиба.

Пост рядом, всего в тридцати метрах от клетки. И разве он не видит свой объект, «КамАЗ»?

До объяснений с Безари дело вряд ли дойдет, но Азамджон с детства привык разбирать свои поступки, объясняться, оправдываться. Вот и сейчас, задавая вопрос табибу, он ни на секунду не прерывал привычную работу мозгов.

— Что вы сказали, Хаджи-амак? Кто-то выл?

— Не кто-то, а он. — Старик все еще держал пальцы на прутьях клетки. — Ведь ты тоже слышал? Иначе зачем ты сидел возле него? Нужно разбудить Безари.

Старик решительно убрал руку и шагнул к дому. Азамджон пресек попытку табиба, встав на его пути. Он покачал головой:

— Я не знаю, Хаджи-амак, о чем вы говорите. И я не разрешу вам будить Шарифджона по пустякам.

Аксакал напрягся, весь превращаясь в слух. Он и так плохо слышал, а этот строптивый страж еле шепчет.

— Какой еще Шарифджон? Мне нужен Безари.

— Командира сейчас нет, он будет только утром.

— Где он?

Часовой указал рукой в сторону границы.

Вот невезение... Старик так хотел обрадовать Безари.

Азамджон нахмурился, услышав тихий голос караулбеги:

— Азамджон, что случилось? Кто это рядом с тобой? Хамид перегнулся через перила. Караульный и табиб видели только его голову.

— Ничего не случилось, — так же тихо ответил часовой. — Пришел Хаджи-амак, ему нужен Безари.

Караулбеги тихо рассмеялся. Его голова тут же скрылась из виду.

Азамджон, посмотрев на старика с укоризной, продолжил разговор:

— Кроме сигалов в горах, никто не выл.

Вот теперь старик понял его. Оказывается, Айша слышала голос шакала, а не этого...

Табиб приблизился к клетке. Он заговорил достаточно громко, чтобы его услышал и Гриша Касарин, сместившийся на один дом ближе, и Ремез, находившийся по другую сторону этого же дома. Они ничего не поняли, только отметили зловещие, угрожающие ноты в голосе старика.

— Собака! Все равно ты скоро сдохнешь, собака!

И пошел прочь.

63

Костя уже давно включил ночной прицел, давая ему прогреться. Сейчас он припал к глазку окуляра «НСПУ» и держал в перекрестье прицела часового на террасе, ожидая команды Кавлиса, который наблюдал за часовыми в бинокль. Не отрывая глаз от окуляров, чтобы не выдать себя зеленоватым отблеском прибора ночного видения, он тихо бросал короткие фразы:

— Успели вовремя. Лешка занял свое место. Костя, ты хорошо видишь часового?

Николай умолк. У него не было времени убедиться в снайперских способностях Кости. Винтовки были новые, непристрелянные. Правда, в середине пути отряд сделал короткий привал, и Костя, навернув на ствол винтовки глушитель, сделал несколько выстрелов. Его стрельба впечатляла. Костя сделал соответствующие поправки, настроил прицел, произвел еще четыре выстрела.

Подобного рода операция была первой на счету Печинина. Отряд МВД «Витязь» в основном выполнял функции охраны правопорядка. В октябре 1993 года Костя, проходивший службу в войсковой части 3485 (отряд специального назначения «Витязь»), был в числе оборонявших телецентр Останкино. Он не любил вспоминать октябрьские события, тем более что тогда погиб его друг. Через полгода он уволился из армии. На гражданке работал инструктором в спортивно-стрелковом клубе.

Но все же Николаю было бы спокойней, если бы рядом с ним сейчас находился Олег Аносов, снайпер от бога, которого не смущали ни ночные условия, ни дождь, ни ветер. Скажешь ему: «Видишь, Олег?» — он ответит: «Вижу» — и положит пулю точно в цель. В военном городке в Полярном у него была целая коллекция оптических прицелов и прицельных комплексов вплоть до лазерных целеуказателей, снайперских панкратических прицелов для «СВД» и коллиматорных прицелов с улучшенным механизмом ввода поправок.

Олег часто менял прицелы, но никогда винтовки. Снайперская «СВД» была его частью.

Может, Косте и не придется стрелять, подумал Кавлис. Однако у Зенина, за которым был закреплен часовой на террасе, не совсем выгодная позиция. Приступая к работе, он выдаст себя двум другим часовым, а если снять их вначале, у третьего появится возможность поднять тревогу. Снять трех одновременно не представлялось возможным, получится задержка в две-три секунды с часовым на террасе.

Кроме этих троих, караульных больше не было. Возможно, один-два человека находились у старой крепости, но маловероятно. Сразу от стен начинался овраг, а выше его на всем протяжении гористая возвышенность с осыпью. Ступишь на нее — камни поползут вниз, шум поднимется на весь кишлак.

Нет, Безари там пост выставлять не станет.

Для разведки условия были неблагоприятные. Засветло на посту находился только один человек, на той самой треклятой террасе главного дома. Когда стемнело и появилась возможность понаблюдать за кишлаком в «БН-2», в глаза ударил свет «КамАЗов». Кавлис вынужден был сместиться, но все равно экраны бинокля засвечивались, хорошо видны были только машины и дом Безари.

Сейчас положение изменилось, экраны подробно схватывали открывшуюся панораму поселка, хотя было потеряно время и оно продолжало таять на глазах.

Свет луны, беспрепятственно проникая сквозь редкий кустарник, падал на спину Кавлиса.

— Внимание! — Николай приподнял руку. — Вижу... по-моему, Сапрыкина. Точно, он... Покидает свое место... Зенина не вижу... Появился Ремез... Направляется в обход дома... Гришу не вижу... Ага, вот Зенин... Так, а это кто?.. Внимание! Приготовились.

Николай увидел спешившего к машинам человека. Ремез там правильно оценил ситуацию. Перехватить они его не смогут, но сместились ближе к объекту. Ремез и Сапрыкин. Скорее всего Михаил постарается перейти на другую сторону улицы, чтобы обойти главный дом и занять позицию слева от него. Нет, позицию занимать он не будет, сразу приступит к ликвидации часового. Что-что, а метать ножи Зенин умел. Не каждый пулю так точно положит в цель, как Михаил нож.

Так, появился Касарин... Занял место между первым и вторым домом. Зря. Нужно было идти с Ремезом и брать тех двоих. Наверняка Леха решил в одиночку снять обоих.

Вот он, уже возле «КамАЗа». Сапрыкин рядом.

Кавлис с замиранием сердца проследил, как почти по открытой местности от одной машины к другой метался Ремез. Николай перевел взгляд на террасу:

— Готов, Костя?

— Готов. Не напрягай меня, Николай. Скажешь, когда нужно стрелять. — Не отрывая взгляда от прицела, Костя выплюнул табачную жвачку. Многие в отряде курили, а чтобы не закашляться в ответственный момент, жевали табак.

Часовой медленно прохаживался по террасе, ствол снайперской винтовки неотступно следовал за ним.

— Женя, Саша — на позицию к Касарину.

Ловчак и Гвоздев, пригибаясь, обогнули с двух сторон огромный валун и поспешили к Касарину.

— Не вижу Зенина... — Кавлис напряженно всматривался в северное крыло дома. Оттуда должен был показаться Михаил. Он отметил, что Алексей своевременно занял позицию за «КамАЗом». Часовой и неожиданно появившийся человек стоят возле клетки с пленником. Разговаривают. Один наклоняется... Что-то говорит Игорю... Встает... Направляется к дому.

— Внимание!

Где же Зенин?.. Ах какая неудобная позиция у него будет! Единственный вариант у Михаила — подтянуться на перилах террасы, найти опору для ног и метнуть нож. Причем попасть точно в горло часовому, в то место, которое не защищено жилетом. Попадет. Затем скользнуть на террасу и подхватить часового, чтобы тот, падая, не наделал шуму.

Зенину придется работать пригнувшись, чтобы его голова не засветилась в проемах окон. Иначе, как сказал Евсей, трубаба.

...Часовой не пускает его. Старик, что ли?.. Снова склоняется над клеткой. Уходит.

Николай вел его две-три секунды, потом снова переключился на часового. Стоит, смотрит вслед старику.

«Ну, давай, топай на место», — торопил его Николай. Он видел широкую спину Ремеза, Алексей прилип к заднему скату автомобиля. Он своеобразно держал нож: левой рукой, поднятой к подбородку, почти как скрипач со скрипкой. Готов к работе.

Где же Зенин?.. По времени должен быть на месте. Как там Саша? Хорошо устроился Сапрыкин, одна рука на ручке двери, голова повернута в сторону дома. Часовой его не видит, для этого ему пришлось бы пройти до края террасы.

да еще отклониться на полметра в сторону. Сапрыкина скрывал «КамАЗ», за которым притаился Алексей.

Часовой дошел до «КамАЗа», осталось несколько шагов. Самое время появиться Зенину. Миша, где же ты?..

Боевики Расмона расквартировались в общем-то грамотно. Из доклада Ремеза выходило, что они заняли около двух десятков домов. Выходит, в каждом доме обитало по пять-шесть человек. Правильное решение, «больше двух не собираться» — истина. Исключением был главный дом, где, судя по всему, находилось до десяти-пятнадцати боевиков во главе с самим Безари.

Предложение Ремеза «ахнуть по нему из огнемета» было заманчивым. Если все закончится благополучно, останется какая-то неудовлетворенность. Эта операция в корне отличалась от остальных, проведенных Николаем по приказу командования. Здесь приказы никто не отдавал, был только короткий вопрос, когда он набирал команду: «Знаешь, на что идем, на какой риск?» И заключительные слова: «Выбери правильное решение».

Все сделали свой выбор, и каждый, чтобы впоследствии избежать грызущего чувства неудовлетворенности, не колеблясь, согласился бы «ахнуть» капсулой с воспламеняющей смесью.

Где же Зенин?..

От напряжения у Кавлиса заломило в висках.

Легкий горячий ветерок играл с травинками, ветками кустов, которые образовали островки среди высокой пожухлой травы и обширных песчаных участков.

«Миша, Миша, где ты?.. А, вот и ты, рад тебя видеть. Только не обломай перила, здоровяк».

* * *

Орешин не видел никого, кроме часового-имитатора, но почувствовал своих бойцов. Они здесь, рядом. Атмосфера колыхалась от их неслышного дыхания, мягко обволакивая командира и грозно сгущаясь над часовыми.

Ноздри Игоря затрепетали. Он послал на Азамджона взгляд, полный ненависти. «Сейчас ты познакомишься кое с кем. Считай в обратную сторону: десять... девять... восемь...»

* * *

Аксакал возвращался по левой стороне улицы, понуро опустив голову. Он прошел уже два двора, поравнялся с домом.

Азамджон находился в двух шагах от клетки. Боковым зрением уловил движение в ней.

Пленник сидел подняв голову. Его глаза блестели в свете луны. Караульному показалось, что они светятся торжеством.

Забыв о старике, боевик неспешно направился к машине.

Напарник Азамджона, несший службу в кабине «КамАЗа», решил, видимо, проветриться: тихонько скрипнула дверь машины, послышались шаги. Азамджон повернул голову.

На душе было неспокойно, вспомнился необычный вопль шакала. Перед кем мог заискивать длинноногий хищник, если он не боится никого, кроме тигра? И еще этот взгляд пленника, словно он сам был тигром, здоровым, полным сил, а клетка — открытой.

Вдруг Азамджон увидел того, чей вид будоражил его воображение. Но огромная тень, которая неотвратимо надвигалась на него, не была тигром.

* * *

Алексей видел, как над террасой появилась голова Зенона. Михаил ухватился за перила и далеко откинул корпус, переведя руку с ножом для метания за голову. Часовой в это время дошел до края террасы и разворачивался. Вот он повернул корпус, затем, задержав взгляд на часовом у «КамАЗа», голову. Зенин сделал два коротких, быстрых прицельных движения рукой и выбросил ее вперед, расслабляя пальцы и отпуская рукоятку ножа. «Оса» еле слышно пропела короткую песню, входя часовому под подбородок. А Михаил уже перекидывал свое большое тело через перила.

«Пора и нам, — решил Ремез. — Сашка уже начал швыряться со своим».

Не меняя положения руки с ножом, Ремез поднялся во весь рост, сделал навстречу Азамджону три быстрых шага и, на мгновение, заметив ужас в глазах караульного, резко выбросил вперед левую руку. Широкое лезвие ушло в горло таджику по самую рукоятку. Не вынимая ножа, Ремез подхватил труп часового под мышки, легко оторвал его от земли и перевалил за борт машины.

* * *

Зенин распластался на полу террасы, подныривая под часового и принимая его на спину. Он не дал ему завалиться на бок и, широко замахнувшись, всадил штык-нож в сердце караульному.

Руки караулбеги были сомкнуты на горле, между пальцами торчала короткая рукоятка ножа для метания. Придерживая карабин часового, Михаил высвободился из-под тела и припал к стене между окнами. Прислушался... Уловил тяжелое дыхание спящих людей; наверху, в абхане, кто-то храпел.

Зенин посмотрел во двор, где возле клетки с командиром находились уже несколько человек.

* * *

— Все, Костя, снимаемся. — Кавлис накрыл окуляры чехлом и подмигнул бойцу. — Командир должен быть впереди отряда. Свое дело мы сделали.

Печинин только сейчас смог расслабиться. Он облегченно выдохнул, выключая прицел и закрывая его предохранительными крышками.

* * *

Ремез присел на корточки. Короткий взгляд на командира, в котором не отразилось никаких чувств, на лице никаких обнадеживающих выражений, успокаивающих улыбок, подбадривающих кивков. Он работал. Правда, во время налета на офис Блинова Алексей все же оглянулся на Светлану. Что это — «гражданские» сопли, как сказал Кавлис? Наверное. Вроде бы пустяк, но он вскоре приобрел иное качество, став серьезной ошибкой. Этот пустяк назывался ответственностью. По силе — да, налет на «Радугу» можно было сравнить с настоящей боевой операцией, но терялось качество, без которого любая силовая акция автоматически превращалась в обычный налет. Эмоции если и не лезли наружу, то просто давали о себе знать.

Песок чуть слышно скрипнул под ногами Алексея, когда он, не вставая и не меняя положения тела, легко развернулся спиной к клетке. Глаза напряженно фиксировали каждое окно дома Безари. Ствол «бизона» неотрывно следовал за взглядом.

Сапрыкин осторожно вытянул длинный восьмимиллиметровый болт, служивший стопором, и открыл дверь клетки. Женя Ловчак, стоя позади, просунул через прутья нож и перерезал веревку на руках командира.

Михайлин пригнул голову Орешина. Клетка была настолько тесной, что Игоря пришлось буквально выкатить из нее. Он был абсолютно голый.

Женя был уже рядом. Он с трудом приподнял затекшие руки командира, надевая на него бронежилет. Михайлин расправил притороченный к спине Ремеза разгрузочный жилет, и руки Орешина продели в проймы «разгрузки». Застегнули замки. Ловчак хлопнул Алексея по плечу.

Ремез поднялся. Михайлин приподнял ноги командира. В районе живота Ремеза Ловчак связал Орешину ноги. И отошел в сторону, давая Алексею дорогу.

Ночь была так же тиха, ее покой нарушало только едва различимое шуршание ткани жилетов. И не было слышно дыхания «беркутов», казалось, их легкие замерли.

Ремез побежал. Он не смотрел себе под ноги, его взгляд фиксировал лишь пять-шесть метров впереди себя, матовую поверхность песка, который под лунным светом приобрел синюшный оттенок.

Затекшие руки Орешина безжизненно висели вдоль туловища. Он не мог пошевелить даже пальцем. Голова покоилась на плече Алексея. Ухо касалось жесткой щетины бойца, и Игорь сильнее прижался к нему. Из глаз катились слезы. Опухшее горло сумело выдавить только одно слово, которое Ремез едва расслышал:

— Леша...

Видно, крепко засели «гражданские» сопли в Алексее, ибо он, слегка поворачивая голову, но не отрывая взгляда от дороги, прошептал в ответ:

— Я, командир...

64

Ловчак и Михайлин, прикрывая командира, бежали почти вплотную. Позади них — в двух шагах — Сапрыкин и Гвоздев. У Кости Печинина были еще дела в кишлаке, он задержался вместе с Кавлисом и Касариным. Они разделились, взяв по участку.

Костя возился в салоне «КамАЗа», ставя «растяжки». Он прикрепил гранату к педали газа, привязал к кольцу взрывателя леску, другой ее конец закрепил на ручке дверцы. Затем осторожно отогнул усики кольца. Чтобы кабину разворотило взрывом, достаточно на пару сантиметров приоткрыть ее дверцу.

Однако этим он не ограничился. Выдернув чеку из другой гранаты, он с большими предосторожностями поместил ее между лобовым стеклом, поверх которого шла полоска прозрачной зеленой пленки, и прижатым к стеклу солнцезащитным козырьком. Граната упадет в салон, если машину хотя бы раз тряхнет на кочке. А неровности здесь на каждом шагу. Солнцезащитных козырьков было два, и Костя чуть усложнил свою задачу.

Он вышел из машины через дверцу пассажира и осмотрел салон через лобовое стекло. Гранаты надежно скрывались за пленкой.

Костя поспешил к другому автомобилю, где такую же работу выполнял Касарин.

Гриша обнаружил в бардачке кружку, снял чеку с гранаты и вложил ее в кружку — как раз уместилась. Он перевернул ее вверх дном и положил на сиденье водителя. Что сделает с кружкой водитель — его дело, может в спешке спихнуть ее на пол или просто поднять, но результат будет один и тот же. Правда, если человек попадется опытный, он вначале подсунет под кружку руку и, придерживая, перевернет. Хотя ловушек было достаточно, чтобы в кабине взорвалась хотя бы одна граната.

Кавлис устроил пару «растяжек» на крыльце дома Безари, протянув леску на высоте тридцати сантиметров от ступеней. Неплохо, если бы первым или хотя бы вторым из дома вышел сам главарь, подумал он. Но полевого командира в лагере не было. Когда он вернется? Если сегодня, то ближе к утру: дорога до границы одна, да и то с большим натягом могла именоваться так. Есть еще тропа, по которой два года назад ушел Безари. По ней без опаски ходили только горные козлы.

Отступая с бойцами, Николай оглянулся. Вроде все сделали правильно. Теперь быстрее на север, где почти сходятся две дороги, ведущие через ущелье и перевал, единственный путь для отступления. С воинами Юсупа, которые остались охранять машины, придется договориться. По-своему. А дальше строго по разработанному плану. Юсуп попался один раз, попадется и во второй.

* * *

Кавлису с бойцами пришлось довольно долго догонять основную группу: Ремез взял приличный темп.

Сапрыкин и Гвоздев наконец-то разглядели в лунном свете своих товарищей и бежали теперь не оборачиваясь.

— Вижу майора. — Сапрыкин уже не боялся разговаривать в полный голос.

— Понял. — Ремез ускорил темп. Алексей чувствовал на шее огненное дыхание командира, но только сейчас, когда Сашка сообщил о появлении Кавлиса, распорядился: — Воды командиру.

Ловчак, следовавший позади Ремеза, отстегнул от «разгрузки» фляжку и забежал чуть вперед. Он зафиксировал ее на плече Алексея, придерживая рукой, и Орешин сделал несколько глотков.

— Хорэ! — предупредил Ремез. — Много не давай.

Ловчак поймал взгляд командира и улыбнулся. Приподнял его руку и пожал.

— Женька, — прошептал Орешин.

— Все нормально, командир.

«Беркуты» здоровались с ним по очереди. Прежде чем настала очередь Кавлиса, Орешин увидел незнакомого ему человека.

— Костя Печинин, — представился он. — Отряд «Витязь».

— Стреляет лучше Аносова, — сообщил Ремез. Он ждал вопроса Игоря. Боялся, что отвечать на него придется ему. Чего там медлит Николо?.. Упредив Орешина, Алексей понес всякую ахинею: — А я снова в бригаде. Микола уговорил. Санька-то Сапрыкин свалил, рапорт написал. Матерых «беркутов» не остается, вот я и поддался соблазну. Головачев, конечно, поначалу ни в какую. Подлец, кричит, ты, Леша! Я стою, прячу свои коптилки, стыдно на генерала взглянуть. А возле штаба пацаны собрались, в окна заглядывают. А генерал с понтом не видит их, продолжает воспитательную работу. В тебя, говорит, Орешин душу вложил, а ты ее выплюнул и...

— Вовка жив? — неожиданно услышал он. И сразу же ответил. Ответил хорошо:

— Жив Вовка, командир. Вовка жив. — И замолчал. Потом неожиданно остановился. Глядя себе под ноги, произнес: — Товарищи офицеры!

Бойцы, тяжело дыша, несколько секунд стояли молча. Тишину нарушил Ремез. Чуть повернув голову в сторону Орешина, он тихо сказал:

— Прости меня, командир... И не держи на меня зла.

Кавлис разрядил напряженную обстановку, резко скомандовав:

— Леша, вперед!

Ремез бежал не оглядываясь, чувствуя, однако, что его место сейчас не здесь, а там, позади, откуда они ушли, где должен находиться отряд под его командованием, в состав которого входил только один боец — Алексей Ремез. Мысленно он вопил, желая, чтобы его крик долетел до ушей Безари: «Давай, сука, почувствуй меня — и в погоню! Пока мы не ушли слишком далеко».

Ремез знал, что будет делать, когда Безари (если успеет прибыть в лагерь вовремя) начнет преследование: Алексей передаст командира Зенону и останется прикрывать отряд. Он не хотел думать, что Безари останется безнаказанным. Ремез положит ровно столько боевиков Расмона, сколько потребуется для решающего выстрела. Он распознает его глазами из десятков боевиков, но сделает то, для чего прибыл сюда. И в этом случае он не лишит малочисленный отряд бойца.

Давай! Срочно в кишлак. Посмотри на пустую клетку — птичка улетела. С тобой хочет поговорить другая птаха.

Глава 9

65

Шарифджон проснулся, чувствуя сухость во рту. Накануне вечером он переел сыроватой, как ему показалось, печенки. Хотелось пить, но не было желания вставать. Сверху, методично вспарывая ночную тишину, кто-то надсадно храпел. Так мог только Алимхан, черт бы его побрал. Тот раздирал свою носоглотку в любом положении: лежа, сидя, стоя.

Голова у Шарифджона раскалывалась, появилось необоримое желание дать длинную очередь в потолок и прошить ненавистного Алимхана. Неужели никого нет рядом, кто бы мог толкнуть его? Хотя что толку? Выпучит глаза, зевнет и снова продолжит душераздирающий концерт. И как только Безари терпит это безобразие... Шарифджон на месте командира не позволил бы Алимхану находиться с ним в одном доме. Угнал бы его в самый конец кишлака, к табибу, тот все равно почти ничего не слышит.

Тяжело вздохнув, Шарифджон, правая рука Безари, свесил ноги с кровати, несколько секунд посидел и протопал босыми ногами к баку с водой. Напившись, он подошел к окну, выходившему на террасу. Немного постоял. Вечером, когда он ложился спать, Алимхан, слава Аллаху, еще бодрствовал, и Шарифджон довольно скоро окунулся в дрему. Мерные шаги часового на террасе помогли ему быстрее уснуть. Сейчас шагов не было слышно, зато Алимхан надрывается, как ишак.

Широко зевая, Шарифджон подошел к двери и вышел на террасу. Увидел часового. Тот лежал в самом углу, свернувшись калачиком. Вот сволочь, спит. Боевик грубо толкнул его ногой. Что за черт... Шарифджон склонился над караул-беги и несколько секунд рассматривал торчавшую у того из горла рукоятку ножа. Нащупав за спиной дверь, он толкнул ее. Схватил висевший на спинке кровати автомат и дал длинную очередь в окно.

Сейчас он молил Аллаха только об одном: чтобы пленник оказался на месте.

Боевики вскакивали со своих мест, хватались за оружие. Открылась дверь, кто-то выбежал на улицу. Спустя три-четыре секунды раздался двойной взрыв. Троих боевиков прошило осколками, остальные стали занимать оборону. Сверху кто-то стрелял. Насколько мог оценить ситуацию Шарифджон, в течение пяти минут противником не было сделано ни одного выстрела.

Он отдал приказ прекратить стрельбу и осторожно выглянул. Левая часть террасы была разворочена взрывом, над дымящейся лестницей торчат остатки перил. «Растяжка», быстро определил Шарифджон. Однако еще с минуту неподвижно лежал, вслушиваясь в ночь. За это время он успел посмотреть на часы (00.05) и разработать план дальнейших действий. Ну почему Безари уехал именно вчера!.. Теперь во всем виноват будет он, помощник.

К главному дому с двух сторон подтягивались остальные боевики. Они также заняли оборону, взяв дом в полукольцо.

Шарифджон уже смело вышел во двор, бросил тяжелый взгляд на пустую клетку, потом устремил взор на север. Они могли уйти только туда. Как давно? Помощник командира определял время. Лег он, когда еще не было одиннадцати, смело можно прибавить еще полчаса. Значит, приблизительно минут тридцать они находятся в пути.

Шарифджон не слышал от командира слов, которые выдали бы его обеспокоенность по поводу силовой акции русских; не слышал и о другом варианте — личной инициативе со стороны близких Орешину людей. Он не исключал подобного варианта, потому как сам пошел бы именно на такой шаг. Ничем не выдавал своего беспокойства Безари, однако Шарифджон по ночам часто слышал шаги Безари в балахане. Тяжелая поступь, обеспокоенная; воображение подсказывало боевику, что командир словно чего-то ждал. Ждал — и не предпринимал мер, ждал — и словно берег пленника, держал его, как приманку. Решил поиграть с судьбой на старости лет? Непохоже. А вдруг он не вернется из Афганистана? Почувствовал опасность и ушел? Нет, Безари не может так поступить. Какая из двух версий окажется истинной, ответит время.

А сейчас нужно действовать. Чтобы наверстать упущенное, необходимо сократить дистанцию, воспользовавшись машинами. Одной машиной. А вторую послать в объезд. Стоит ли? Своим ходом на полчаса быстрее можно добраться до тропы, ведущей через перевал. Вообще-то те, кто сейчас отходил с пленником, могли воспользоваться одной из машин, выведя из строя вторую, однако не сделали этого, поскольку вскоре попадут в лапы Безари. Просчитали все и идут сейчас горным хребтом на предельной скорости. Через два часа они ступят на одну из троп — скорее всего короткую — и снова будут идти на пределе: двадцать километров трудной тропой, крайне осторожно, считай, гусиным шагом, и еще приблизительно столько же по открытой местности, но уже в полную силу, минуя три или четыре кишлака, пока не доберутся до границы с Узбекистаном. Это солидный промежуток времени, если немедленно воспользоваться машинами, можно с запада опередить их, встретить на выходе у перевала. Это вариант. Неужели они не просчитали его? Не может быть.

Внезапно догадка осенила Шарифджона: «Машины. Они заминировали машины».

Он кивнул лежащему рядом с ним воину, и они осторожно приблизились к одному из «КамАЗов». Шарифджон заглянул в салон через опущенное стекло и посветил фонариком. Так и есть. Он сразу увидел «растяжку». Его губы тронула самодовольная улыбка. Он указал товарищу на ловушку и коротко приказал:

— Займись.

В другом грузовике он обнаружил точно такую же ловушку. Его обеспокоила кружка, перевернутая вверх дном в середине кресла водителя. Он просунул под нее ладонь, ощутив пальцами холодную поверхность гранаты.

После этого обследовали кузова машин, особо тщательно бензобаки.

Вот теперь можно смело воспользоваться машинами. Одна сократит дистанцию, другая доставит людей к перевалу; они перекроют выход дерзким русским воинам.

— По машинам!

Шарифджон равнодушным взглядом окинул тело Азамджона, которое выбросили из кузова, и ждал, когда боевики усядутся.

Теперь ему предстояло решить, кого назначить старшим второй группы и куда направляться ему самому: ехать на перехват или возглавить группу преследования. Решил все же ехать на перехват. Старшим второй группы назначил Якуба Абдусаттара.

Когда Абдусаттар занял место в кабине, Шарифджон сел в свою машину.

Грузовик тронулся с места, почти одновременно с ним второй.

Водитель включил дальний свет и потянулся к солнцезащитному козырьку. Сейчас, ночью, он мешал обзору. Шарифджон краем глаза поймал знакомый предмет, который стукнулся о панель, потом о колено водителя и скатился на пол.

Шарифджон действовал стремительно. Рванув ручку и распахнув дверь, он сильно оттолкнулся от подножки и прыгнул на землю. Едва его локти коснулись песка, раздался взрыв. Таджик сгруппировался и прокатился по песку. Поднял голову. Что-то горячее и липкое залепило его щеку и шею. Он с отвращением отбросил от себя кровавую смесь. И тут же повернулся назад, услышав скрип тормозных колодок следовавшего за ним «КамАЗа». Он догадался, что сейчас произойдет, и закрыл глаза. Однако вначале рванула еще одна граната в искореженном салоне машины, которую пятью секундами раньше он покинул. Затем двойным взрывом разворотило кабину второго «КамАЗа». Фрагменты тел кровавыми кусками вылетели из кабины.

Шарифджон понял, что те люди просчитали все. Теперь ему не суждено ехать в машине, догонять придется на пределе собственных сил.

В кузове почти никто не пострадал. Только Алимхан, слегка контуженный взрывом, беззвучно открывал рот. Шарифджон посмотрел на него с удвоенной злобой.

66

Отряд успел пройти около полутора километров. Бойцы подобрали «тяжелое» оружие — гранатометы, реактивный огнемет, подсумки с боеприпасами, — которое оставили на пути следования, чтобы оно не мешало проведению операции. Гранатометы понадобятся позже — на перевале, а может, и раньше, когда завяжется бой с боевиками Юсупа. Хотя машины охраняет только десяток человек, вполне вероятно, что до гранатометов дело не дойдет. В районе кишлака довольно громко прозвучал взрыв. Костя и Касарин переглянулись. Они без труда определили звуки двух разорвавшихся гранат, хотя те слились воедино. Обоих посетила одна и та же мысль: не удержалась граната под козырьком; взрыв — и тут же разорвалась другая. Машинально отметили время: 00.03.

Как все хорошо начиналось, подумал Кавлис, и какое неудачное продолжение. Он прикинул, что боевики Расмона могут настичь их еще до выхода на тропу. Теперь придется увеличить темп до предела и даже пойти на крайние меры: разбить отряд, чтобы вторая группа прикрывала основную, которой в дальнейшем предстоит сразиться с десятком боевиков Юсупа Худойкулова. В непосредственной близости от его бивака разбивать отряд не имело смысла. Боевики загодя подготовятся к встрече, услышав выстрелы. Тянуть не стоит. Необходимо задержать людей Безари в самом начале.

Если граната взорвалась случайно, скорее всего другие взрывы не прозвучат: в уцелевшей машине обыщут каждый сантиметр. А если кто-то подорвался на «растяжке» на пороге дома, то, вероятно, остальные ловушки также сработают. Не могут не сработать. Иначе на выходе с перевала их будут поджидать.

Ремез к этому времени увеличил темп. Кавлис, догнав его, бежал теперь рядом.

— Как ты, Леша?

— Как на марш-броске... — Алексей дышал тяжело, вбирая в себя воздух носом и шумно выталкивая ртом. — Только не дайте Сапрыкину угодить в болото... Конец связи.

Николай понял его. Разговаривать на ходу было тяжело, Ремез берег силы. Он будет нести на себе командира в течение двух часов по горному хребту, и, только благополучно ступив на перевал, можно будет сменить его.

Майор чуть поотстал.

Орешин теперь смог поднять руки и держался за Алексея, обняв его за плечи. Ремезу стало немного легче.

Еще пара минут, думал Кавлис, и станет ясно, какая из гранат взорвалась: у дома или в одной из машин.

Прошло семь минут с момента первого взрыва, и с интервалом в пять секунд до отряда долетели отзвуки еще двух разорвавшихся гранат. Потом еще пары. От сердца немного отлегло. Первой все-таки сработала ловушка Кавлиса. Но как рано... Теперь форы не было.

Сейчас предстояло отдать трудный приказ, выбрать двух человек из отряда и отправить их на верную смерть. Кавлис нашел приемлемое решение. Оставлять Ремеза за старшего нельзя, он сосредоточен на дороге, ему тяжело, тяжелее всех, выбор пал на Михаила Зенина.

— Миша — старший в группе. Я прикрою. Темп не снижать, я догоню вас.

Никто не сказал: «Тебе нельзя, командир, ты не должен, давай лучше я...» В отряде умели понимать. К поступку майора отнеслись с уважением. Но одному нельзя. Первым успел Касарин.

— Я с тобой. — Гриша поравнялся с Кавлисом.

— Добро. — И остальным: — Встретимся еще. Прощаться не будем. — А про себя подумал, что следующим останется Мишка Зенин. А за ним тот, кому он передаст командование отрядом.

Саша Гвоздев снял с плеча гранатомет и подсумок с кумулятивными гранатами и передал майору. На Касарине уже висел гранатомет. Не сговариваясь, Кавлис и Касарин остановились.

Луна довольно высоко поднялась над горизонтом. Уходящая вниз тропа просматривалась прекрасно.

— Ты за тот камень, я за этот, — распорядился майор, указывая на два валуна по обе стороны тропы. — Дадим им подойти.

67

С одной стороны, Евсей рисковал, разъезжая в одиночку по южным районам Таджикистана. С другой — нет. И именно потому, что он, не считая водителя, был один. Обычно в других районах, в частности в Ставрополье или Дагестане, транспорт различных благотворительных фондов, включая ООН и Красный Крест, сопровождается конвоем. Так или примерно так обстояли дела в северных районах Таджикистана. Хотя были случаи, когда мелкие группы боевиков обстреливали рейсовые автобусы. Почти весь пассажирский транспорт не имел стекол, вместо них окна были забраны листовым железом, и только водители смотрели через стекло. Нередко можно было увидеть машины с опознавательными знаками ООН или того же Красного Креста в сопровождении одной-двух легковых машин, а то и вовсе без охраны.

С начала года комиссия по вопросам гуманитарной помощи при правительстве Таджикистана дала согласие на десятки предложений из Германии, Австрии и других европейских государств об оказании помощи школам и больницам, включая южные районы — Шаартуз, Нижний Пяндж и другие. В Таджикистане и за большими грузами не следят, а на маленькие, стоимостью менее двадцати тысяч экю, обращают внимание только на блокпостах, сведения о них ни в комиссию, ни в налоговую инспекцию не направляются.

Евсей уже давно купил пару выгодных контрактов на поставку грузов с гуманитарной помощью, оформил бумаги и ждал своего часа. Чтобы не прогореть на этой сделке, груз в машине стоил намного меньше двадцати тысяч экю. Это была не первая операция торговца оружием в Таджикистане, пока в странах бывшего Союза идут войны, его помощь будет необходима.

На блокпостах Кришталь щедро делился медикаментами, дешевыми продуктами, ему указывали самые бедные кишлаки. К международной организации Красный Крест таджики относились с уважением. Они удивленно рассматривали американского монстра — «Питербилт», красивую и мощную машину, с мотором, который пробежал уже семьсот тысяч километров и пробежит еще столько же.

На посту под Шаартузом, неподалеку от железной дороги, Кришталь остался на ночь. В кузове, кроме пустых коробок, по чистой случайности не разобранных жителями кишлаков, было пусто. Таджики, чей язык ближе к персидскому, называли еврея на свой лад — Евзэй, они предоставили полномочным представителям Красного Креста для ночлега комнату, но Кришталь отказался, решив провести ночь в спальном отсеке машины. Шура устроился на передних сиденьях.

— Когда домой-то, Евсей Михайлович? — спросил он. — Могли бы и ночью ехать, я не устал.

— Шура, мало того, что вы дальтоник, вы еще страдаете куриной слепотой. Что бы мне вас проверить перед рейсом?..

— Опять смеетесь?

— Вы не поверите, Шура, но таки да. Хотя еще вчера мне было не до смеха. Все прошло очень торжественно, мне вручили майку с десятым номером, а вам с одиннадцатым. Нас включили в состав команды нижнепянджского «Черногорца». И я хочу вас спросить: вы горды?

— Честно?

— Желательно.

— Нисколько. Мне хватает номеров на машине, в удостоверении. Не хватало только, чтобы меня самого пронумеровали.

Евсей нерадостно вздохнул:

— Я чувствую в вашем голосе свое влияние. Очень пагубное.

— На вас тоже повлияли. Губительно.

— Может быть. Во всяком случае, это не заразно. На вас-то это не распространилось. Так что я не являюсь переносчиком болезнетворных микроорганизмов. Свои, личные бациллы я имею право разбрасывать налево и направо.

— Не пойму, о чем мы с вами говорим. Расскажите лучше какую-нибудь историю. У вас это лучше получается. Вот про вечную мерзлоту, к примеру, мне очень понравилось.

— Я не люблю повторяться. Кажется, это называется тавтологией. Завтра мы с вами будем уже в Узбекистане, продадим к чертовой бабушке этот грузовик, сядем в самолет и взмоем в облака. И вы думаете, что я буду отдыхать во время полета? Ничуть не бывало. Я, Шура, буду думать, как использовать самолет в качестве транспортного средства для перевозки контрабанды. Разработаю план, потом плюну на него. И знаете почему? Потому что вы не умеете водить самолеты. Вы пропустите какой-нибудь знак в небе, мы врежемся, и где-нибудь под Барнаулом спасатели Шойгу найдут наши дымящиеся останки.

— Какой-то вы мрачный сегодня, Евсей Михайлович.

— Что поделаешь... Вы не поверите, Шура, но я переживаю. За тех симпатичных парней переживаю. Может, в это самое время они начали дикую пальбу. Мне не хочется, чтобы кто-нибудь из них сложил голову на этой выжженной солнцем земле. Если бы еще вчера меня спросили: «Евсей Михайлович! Вы переживаете за нас?» — я бы ответил: «Разоритесь, увидите». Сейчас нет. Для некоторых людей слово «разорение» стоит выше слова «смерть», во всяком случае, имеет одно и то же значение. Те парни совершенно уникальные люди, и знаете, Шура, я был бы рад встрече с ними. Но не здесь, а в Новограде, к примеру. Случайная встреча, понимаете? Я иду по улице, и вдруг меня кто-то окликает: «Здравствуйте, Евсей Михайлович!» В голосе радость встречи. Я поворачиваю голову и расплываюсь в улыбке. «Помните нас?» — «Как не помнить! Я, грешным делом, заказал заупокойную мессу по вас». Если честно, Шура, меня еще ни разу в жизни не окликали радостно.

Водитель долгое время не нарушал воцарившегося в салоне машины молчания. Он думал о том, что старый еврей изменился на глазах. Почему? Не мешало бы спросить у него об этом. Шура работает с ним без малого год, казалось, изучил его: в Евсее ничего не менялось — ни манера разговора, ни полуофициальное обращение к своему водителю, а вот поди ж ты...

Кришталь заворочался на своем месте и ворчливо продолжил тему:

— Впору бросать этот бизнес или заняться строгим анкетированием клиентов: зачем вам оружие? Какие цели вы преследуете? А есть ли у вас разрешение на приобретение? Нет? — сходите к участковому, пусть он выпишет вам соответствующую ксиву на хранение и использование гранатомета. Раньше я не задавался подобными вопросами, но в этот раз меня угораздило спросить. Спросил... А может, мне стоило раньше это сделать?

— Не знаю, по-моему, вы хотите спать.

— Наверное... В голове все перепуталось, как у того парня, который не знал, что делать с женщиной. Ему дали совет: заведи свою любимую в лес, положи под березой и взбирайся на нее. Что он и сделал, отбросив красивое выражение: «Самая трепетная близость — духовная», — прислонил девушку к березе и взобрался на нее. Одна из веток не выдержала его веса, и он грохнулся прямо на голову девушки. Вот так и я. Все это забудется. Однако в душе я буду ждать радостного приветствия: «Здравствуйте, Евсей Михайлович! Помните нас?»

— А вдруг такое случится? — Водитель отогнул занавеску спального отсека и посмотрел в глаза Евсею.

— Нет, Шура. Нельзя налить в трехлитровую банку пять литров воды. Я как-то говорил Коле, что только в костюме от Зямы Аграновича я — фигура, а если меня раздеть, я дерьмо. Сейчас я не первое и не второе. На мне нет строгого костюма, и я не голый. Наготу относительно скрывают шорты, лысину — пробковый шлем. Остальное буйно поросло волосами. И я спрошу вас, Шура: кто я сейчас?

Евсей зевнул и чмокнул губами.

— Давайте спать, Шура, поутру тронемся, продадим к чертовой матери грузовик, поделим деньги...

Водитель встрепенулся:

— Поделим? Вы сказали — поделим? Поровну? Евсей Михайлович! Вы что, спите уже?..

68

Новоград

Аксенов посмотрел на часы: половина двенадцатого ночи. И машинально отметил, что в Таджикистане сейчас на час больше. Он уже давно беседует с майором Кабановым и Сергеем Шевцовым. Следователь все-таки настоял на своем, и после получаса бесплодных попыток Кабанова дозвониться до Сергея он его нашел.

И вот он сидит перед ним. Действительно, ничего надменного в его взгляде нет, хотя глаза смотрят уверенно, почти не мигая.

Следователь прокуратуры задал Шевцову вопрос, на который Кабанов из-за своей неосведомленности ответить не смог:

— Решаете государственные проблемы на местах?

Сергей пожал плечами:

— Надо ведь что-то делать.

— Почему именно таким способом?

— Назовите мне другой. Сейчас вы скажете, что нас не услышат, а если такое вдруг произойдет, голоса наши будут звучать со скамьи подсудимых. С последним я не спорю, Однако мы пока не за решеткой, а нас все же услышали.

— Блинова имеете в виду?

— Да. Хотя первоначально такой задачи перед собой не ставили. Просто стечение обстоятельств. Случайность.

— Я думал об этом. Вы просто дожали Блинова. Его испуг пройдет, а вы к тому времени будете в местах не столь отдаленных. Вы не боитесь, что он отыграется?

— Не боюсь. Он помог искренне.

Аксенов изобразил на лице улыбку:

— Был бы сейчас на моем месте Блинов, он назвал бы вас комиком. Ему неинтересны будни, он всю жизнь прожил в стремлении к празднику. Я довольно точно могу определить его состояние за последние несколько лет. Если сравнить с днями недели, то этот отрезок жизни для Блинова прошел с шести вечера пятницы до полуночи. Но уже субботы. Кстати, я тоже люблю этот отрезок времени. Ничего нет лучше ощущения предстоящего отдыха после трудной рабочей недели. Хуже всего — воскресенье, вновь одолевают мысли о работе. Вот воскресенья-то у Блинова никогда и не было. Он не знает этого слова. Вернее, в его представлении оно звучит несколько иначе: Воскресение. С большой буквы.

— Наверное, в чем-то вы правы.

Снова вопросы, невразумительные, на взгляд Аксенова, ответы. У него заболела голова. К беседе подключился майор Кабанов, разговор сам собой перешел в словесную перепалку. Следователь чувствовал давление со стороны этих двух... как бы их лучше назвать?.. Он буксовал на месте, злился на себя, в конце концов взял тайм-аут и нервно схватил со стола журнал. Как назло, наткнулся на реплику одного знаменитого писателя: «Мы не „потерянное поколение“. Мы — поколение, всю жизнь ищущее потерянный праздник. И, ей-богу, умеющее его находить».

Аксенов отложил журнал. Элита. Бомонд. Тусовки, сытые рожи — и все это в поисках праздника.

Он в очередной раз бросил взгляд на Шевцова: «Парни, ну почему вы-то не ищете праздника? Не сидел бы я сейчас с вами, не ломал голову».

Не то поколение? Или новое поколение? Скорее всего ответвление от основного. В этой массе можно различить молодых искалеченных парней. Под ними ничего нет, костыли вязнут в пустоте. За ними огромный японский телевизор, идет трансляция какого-то торжества или презентации, на переднем плане русская звезда народной эстрады, по обе стороны холеных, тяжелых рук — поэты-песенники, поэты-композиторы, перед носом шикарное угощение и коронное блюдо вечера: салат с огромным огурцом в центре, который, побывав в руках шеф-повара ресторана, принял вид фаллоса. На лицах глумливые улыбки: кто первый возьмет его в рот? Нет проблем! — только вот камеры отъедут да вышвырнут из зала прессу. Зачем вышвыривать? Можно и при них.

Элита... Бомонд... Найденный «потерянный праздник»... Отрыв по полной... И удиви их сейчас, скажи, что кто-то в этот самый момент голодает, только тяжело вздохнут.

Уже третий час идет беседа, а сдвигов нет.

И опять взгляд на Шевцова. И снова ничего надменного в нем Аксенов не обнаружил, будто во время короткой паузы тот мог переродиться. Ничего от слащавого Ди Каприо, ничего от интригующего Антонио Бандераса, который снимает с подружки чулки.

Фоторобот.

Кому он теперь нужен? Если только самому попробовать угадать Шевцова на фотографиях гражданки Хмелевой. Угадает. Дальше что?

Аксенов закурил очередную сигарету и с неудовольствием затянулся.

— Для начала сделаем так, Сергей. Подготовьте к завтрашнему дню все оружие, какое у вас имеется. Я знаю только об ижевских автоматах «клин-2», минимум десять единиц, если есть другое, присовокупите и его. На всякий случай почистите отпечатки пальцев. Оставьте его где-нибудь и инкогнито позвоните в милицию о находке. Что дальше, не знаю. Хоть убейте. Сейчас я хочу лечь в постель и подняться с головной болью. Буду думать.

Кабанов под столом наступил на ногу Шевцову. Сергей посмотрел на майора. Тот незаметно подмигнул ему: «Все нормально».

Следователь поднялся с кресла и, чуть усмехнувшись, протянул руку Шевцову. Потом кивнул майору Кабанову:

— Проводи меня, Володя. — В прихожей они остановились. Аксенов строго взглянул на майора. — Ты не очень обольщайся. В первую очередь я — следователь, лицо казенное, как говорится. Человек — потом. Понял?

— Конечно, Дима, — горячо отозвался майор.

— Я ничего никому не обещаю, — тем же тоном продолжал следователь. — Тебе особенно. Посмотрим, что я завтра смогу сделать. Во-первых, все оружие подвергнется баллистической экспертизе. И не дай бог, если оно коцаное, фигурируете каком-нибудь деле. Тогда все, считай, никакого разговора не было. Другим участникам твоей преступной группы мое имя упоминать запрещаю. Ты и Шевцов, понял?

— Да.

— Сдать оружие — твоя идея, не моя.

— Это я тоже понял.

Аксенов хмыкнул и покачал головой:

— Завтра зайди ко мне после обеда. Скажем, в 15.30.

Глава 10

69

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Прошло всего десять минут, и Кавлис увидел, как, огибая песчаный холм с двух сторон, появились боевики Безари. Эти десять минут не прошли впустую для маленького отряда. Перед валунами, где был наиболее удобный путь, Николай с Гришей поставили «растяжки», еще пару приготовили в обход преграды.

Бандиты быстро сокращали дистанцию. От засады их отделяло полторы сотни метров. Песчаный холм словно извергал из себя боевиков. И Кавлис считал их: пятьдесят... семьдесят, девяносто... сто двадцать...

Все, остальные пятнадцать-двадцать человек остались в кишлаке. А эти будут преследовать отряд до последнего. Боевики сделали бы это по приказу Безари, а без своего командира они еще больше ожесточатся, их действия станут более хаотичными, что не умерит их воинственный пыл. С них взыщется сполна, если они упустят пленника. Безари поснимает со своих людей головы, и каждый будет помогать ему, пока не останется две-три головы, одна из которых будет принадлежать самому полевому командиру.

— Гриша! — окликнул Кавлис. — Всади снаряд в конец колонны, а я утихомирю головных. Похоже, они не ко времени потеряли головы.

Боевики сократили дистанцию до ста метров.

— Готов? — спросил майор. — Огонь!

Два гранатомета ухнули разом, поднимая пыль позади бойцов. Снаряды попали в плотные ряды монголов, разметав на десятки метров кровавое месиво.

Колонна боевиков замерла, но тут же повалилась на песок.

Кавлис с Касариным приготовили еще два залпа тандемными гранатами. Боевики не двигались. Кое-кого заставили подняться на ноги длинные очереди из «бизонов». Монголы начали перестраиваться, лежа на животе.

С коротким интервалом прогремели еще два выстрела из «РПГ-7». И снова очереди из автоматов. Из касаринского «бизона» в боевиков полетели трассеры. Гриша быстро сменил шнек. Кавлис тоже перезарядил оружие.

— Уйдем немного вперед! — крикнул Николай. От стрельбы кумулятивными гранатами у него слегка заложило уши. — Встретим их за тем пригорком.

Касарин подхватил сумку и, пригибаясь, поспешил за командиром, но чуть в стороне. Они отступали, давая за спину очереди из автоматов.

* * *

— Чувствую, они хорошо встречают боевиков Безари, — прерывисто проговорил Ремез.

Гранатометы рявкнули по два раза, сейчас их слышно не было, позади раздавались только автоматные очереди. Казалось, что Кавлис с Касариным стреляют по мишеням. Наконец раздались стрекочущие, более глуховатые выстрелы. «Узи», — определил Ремез. Пистолетный патрон 9 миллиметров «Para». Через несколько секунд несмелые выстрелы из израильского оружия переросли в шквал.

«Туго придется Николо с Гришкой, — подумал Ремез. — Им бы еще пару человек».

Орешин привлек к себе внимание Алексея, сжав тому плечо.

— Леша, мы будем уходить ущельем?

— Посмотрим, командир. У тропы стоят «КамАЗы» Юсупа и десять боевиков с радиостанциями. Около восьмидесяти человек идут якобы нам наперехват. Но Юсуп мог пустить своих людей навстречу друг другу по двум тропам. Может, и подстрелят кого. В этом случае нам придется уносить ноги на машине.

— Так, понял... — Орешин некоторое время молчал, оценивая ситуацию. Он снова был командиром подразделения, пусть слабым, истощенным и нервным.

Он сообразил, что нельзя было брать людей Юсупа, снабженных радиосвязью, до его освобождения. Если они не ответят на вызов, сюда устремятся остальные боевики командира Худойкулова. Юсуп может сделать и по-другому: перекроет все выходы из этого района, предупредит блокпосты.

Кавлис правильно оценил ситуацию: снимать боевиков у машин придется, от этого не уйти, но лишь в последний момент, при отходе, ночью, когда Юсуп заснет и не будет выходить на связь со своими людьми. По большому счету он спокоен, уверен, что русские все еще на горной тропе.

За считанные секунды Орешин проанализировал ситуацию и принял решение.

Он снова привлек внимание Ремеза.

— Леша, нельзя Николая и Гришу бросать. — И тут же подозвал Зенина.

Михаил появился справа от Орешина:

— Я, командир.

— Бери двух человек — и вперед, — распорядился полковник. — Вы будете на месте быстрее нас. С десятком боевиков Юсупа, думаю, сумеете разобраться. А мы отстанем. Будем отходить вместе, нельзя порознь. Радиостанции поставьте на прием, будете слушать нас. Все, Миша.

— Понял, товарищ полковник. — Зенин обернулся: — Костя, Женя, со мной.

— Погоди, — остановил его Орешин. — Ты забыл оставить старшего в группе.

Зенин на ходу обернулся:

— Старший — полковник Орешин.

— На лихом гнедом жеребце, — добавил Ремез. — «Настоящий солдат должен стрелять, как ковбой, и бегать, как его лошадь». Не трясет, товарищ полковник?

— Спасибо тебе, Леша.

— Сочтемся... когда выберемся. Назад в подразделение возьмете? — напросился Алексей.

— Я уже не помню, что ты уходил.

В шквал огня из «узи» периодически вклинивались очереди из «бизонов». Где-то вдалеке издал протяжный стон гранатомет, спустя несколько мгновений — взрыв, совсем рядом, в полукилометре, не больше. Следом за ним еще один. И еще.

— Гранатами бросаться начали... А Николай почему молчит? — разговаривал Ремез с собой. — А вот и он.

В ответ на четыре выстрела из «РПГ» боевиков Расмона майор с Касариным ответили двумя.

— Все, тянуть больше нельзя. — Орешин подозвал к себе Гвоздева, Сапрыкина и Михайлина. — К Кавлису, — коротко приказал он. — Накройте боевиков покрепче и отходите всем составом.

Когда бойцы скрылись, Орешин снова сжал плечо Ремеза.

— Остановись ненадолго, подождем.

— Только недолго. Нам нужно в темпе пройти открытый участок. Там, — Алексей махнул рукой, — сразу за подъемом спуск. А за ним низина, перестреляют как куропаток.

Ремез постепенно сбавил темп бега и встал, тяжело дыша. Они были одни. Он знал, зачем остановил его командир.

— Леша, как погибла Анна?

«Ну вот... Ты думаешь, мне легко говорить об этом?»

— Во время взрыва, — неохотно сообщил Алексей. Пользуясь паузой, он жадно затянулся сигаретой. — Недалеко от Шаргуни. Автобус был заминирован. Николай сумел с Вовкой выбраться из автобуса, а Стасу не хватило каких-то мгновений, чтобы вытащить Анну.

— Стас тоже погиб? — тихо спросил Орешин, чувствуя на себе неподъемный груз за гибель боевого товарища.

— Да. Ему стеклом перебило сонную артерию. Мучился.

А Анна... она умерла сразу. — Ремез неожиданно перешел на «ты». — А ты слышал, как я чирикал в горах? Узнал?

Орешин кивнул. Он не мог ответить. Слезы душили его.

— На, попей, командир. — Алексей протянул Орешину фляжку.

Зубы Орешина дробно ударили в горлышко фляги. Ему хотелось раскромсать зубами металл, чтобы из него брызнула кровь Расмона.

— Безари, сволочь! — прошипел он.

— И еще какая! — с интонациями Брюса Уиллиса подхватил Ремез. Он думал о том, как бы побыстрее добраться до границы с Узбекистаном, «спихнуть» Орешина и возвратиться сюда.

Но сначала нужно остаться в живых. Для этого все делали подоспевшие на помощь Кавлису три бойца. На какое-то время Ремезу показалось, что огонь из пяти «бизонов» перекрыл мощный присвист пуль из «узи». Потом машинально отметил: «бизон-2» патронами «парабеллум» 9x19 из четырех точек. Первые «бизоны» были сделаны под патрон «ПМ», в подствольный магазин их умещалось 64, они были недостаточно мощными. Модификация «бизон-2» вмещала в магазин на два патрона больше, зато каких — 9x19 «парабеллум»...

Алексей напрягся: из четырех точек...

Из четырех... Почему из четырех, когда бойцов пять?..

— Что случилось, Леша? — Командир в который раз тронул его за плечо. Он чувствовал обеспокоенность бойца.

— Один ствол замолчал... Не слышу пятого.

70

Москва, Управление по борьбе с терроризмом

В беседе с генералом Головачевым Осоргин понял, что основная цель силовой акции — спасти положение, в которое поставил Департамент "А" и вышестоящее руководство майор Кавлис, — может быть провалена. Виной тому станут все те же «беркуты». Кто-кто, а они не ограничатся тем, что выявят и подберут группу Кавлиса. Они сделают все, чтобы освободить своего командира из плена (если Кавлис не успел), пойдут даже на неисполнение приказа. Головачев во время своего первого визита в Управление, докладывая о похищении жены и сына Орешина, недвусмысленно намекнул, что у него набралось человек пятнадцать-двадцать, все они рвутся в отпуск. Осоргин сделал хороший ход: запретил начальнику штаба отпускать «беркутов» в очередные отпуска, объявив в подразделении повышенную боевую готовность.

И вот, спустя несколько дней, его снова хотят поймать на грубом просчете, заставить совершить ошибку, уже вторую — первый раз его натянул Кавлис не без помощи Аксенова и Куренкова. Теперь Головачев попытался «объехать» директора Департамента, говоря о взаимопонимании, пудря мозги «четким управлением и взаимодействием», настаивая на том, что освобождать Орешина нужно силами спецподразделения «Черные беркуты». Осоргину было от чего насторожиться, что он и сделал. Чертов Головачев прямо пыжился, но в разговоре с директором тоже допустил ошибку, заявив: «Ох и злые „беркуты“!» — откровенно высказался относительно шкур и клыков.

Генерал подбивал Осоргина на то, чтобы тот подключил к этому делу спецбригаду, которая может грубо наплевать на основную задачу — спасти положение. Что потом, посылать еще одну, чтобы та спасла другую, которая не захотела спасать? И сколько это будет продолжаться? Совсем недолго, пока добрым пинком Осоргина не вышибут из кресла директора Департамента. Согласись он на предложение генерала и не подумай вовремя, отзывать «беркутов» было бы уже поздно.

Осоргин снова недобрым словом помянул Головачева и Кавлиса.

Директору Управления вменялось подобрать малоподготовленный отряд Кавлиса потому, что чем дальше, тем хуже, не исключалось, что «беглый майор» мог наткнуться на отряд боевиков Юсупа Худойкулова, который дислоцирован неподалеку от тех мест. Появление русских не могло пройти незамеченным, они так или иначе должны были собрать информацию о расположении отряда Безари Расмона. Вести в тех местах распространяются со скоростью звука. Худойкулов опытный командир и без труда вычислит обратный путь русских и перекроет им дорогу. Он сделает все возможное, чтобы доказать, что на территории Таджикистана действовала диверсионная группа силовых структур России — какие бы благие цели она ни преследовала, докажет легко, предоставив либо мертвых бойцов спецназа, либо пленных.

Обо всем этом говорилось на оперативном совещании, занимавшемся обоснованием заброски в Таджикистан группы поддержки. Конечно, шум будет, без стрельбы не обойтись, но доказать, что в районе Умуджканта действовал отряд специального назначения России, будет нелегко. Контраргументами послужат близкая граница с Афганистаном и преступная деятельность Расмона, которую он осуществлял в том районе. Конкретно — разногласия с афганскими партнерами, такими же бандитами, как и он. Тем паче что занимались они поставкой оружия, наркотиков. Тут такую бодягу можно развести...

А если Орешин благополучно вернется на родину, придется поработать над версией его освобождения из плена. Заявить об этом не сразу, минимальный срок — полгода, когда улягутся не слишком накаленные страсти вокруг Расмона. А СМИ заявить, что освобождение полковника произошло накануне заявления прессе, произведено оно определенными структурами ФСБ, специфика которого огласке не подлежит. И добавить, что операция прошла без выкупа и жертв со стороны таджиков, но не без помощи некоторых полевых командиров. Пускай они там поломают головы, кто помог и почему. Заодно показать, что силовые структуры России полны решимости, они не дремлют. И глаза у них не закрыты — кто сказал такую глупость?! Это просто прищур такой.

Но каков Головачев!

Тут Осоргин похвалил себя. Он в течение нескольких секунд, пока якобы обдумывал предложение собеседника о привлечении к операции «Юго-запад» спецподразделения «Черные беркуты», проиграл в голове последствия этого шага. И пришел к выводу, что привлечь «беркутов» в некоторой степени даже полезно. И показательно. Если они выкажут свой строптивый характер, он своим неординарным ходом продемонстрирует им, что контролировал ситуацию на всем протяжении подготовки к операции. Он всегда выполнял приказы вышестоящего начальства и покажет еще, что его распоряжения должны так же неукоснительно выполняться.

Однако директор не мог припомнить ни одного случая непослушания со стороны своих подчиненных; на него не строчили жалобы, искоса не смотрели. Поступок майора Кавлиса — первый в его практике.

Осоргину хотелось только одного: чтобы Кавлис силами своего отряда освободил Орешина. Сегодня ночью. Но никак не завтра. Он не хотел жертв.

Также его не устраивал разрыв приятельских отношений с Головачевым. Он мог с ним поиграть в предложенную им игру, согласиться на его предложение. Почему бы и нет? Однако истинное положение дел так или иначе раскроется, станет достоянием гласности — для Головачева, в частности. Оправдаться перед ним проще простого — в конце концов, он пошел ему навстречу: для объяснений с генералом этой формулировки будет достаточно. И добавить ранее сказанную им фразу: «На оперативном совещании тебя не было». И еще: «Не пригласили — так что не обессудь. Я был бы рад, если бы меня самого там не было. Честно». Последние слова Осоргин мог произнести положа руку на сердце, искренне, потому что ему жаль было терять полковника Орешина.

И Осоргин протянул генералу Головачеву руку, давая согласие на участие в операции «Юго-запад» спецподразделения «Черные беркуты».

Когда успокоенный Головачев ушел, директор вызвал к себе старшего опергруппы подполковника Кулеева, отдал ему соответствующее распоряжение и доверительно поговорил по телефону с руководителем летного состава при десантном подразделении под Термезом.

«Зря Головачев затеял со мной игру, — подумал Осоргин. — В третий раз я не дам себя обмануть».

В считанные минуты была скомплектована еще одна группа, но в ее состав входили только пилоты вертолетов из ведомства Осоргина. Восемь человек, все офицеры ФСБ, прошедшие отличную летную практику, безоговорочно подчиняющиеся приказам. Они вылетели вместе с опергруппой. Вылет «беркутов» состоялся в намеченное время.

Спецгруппа из Полярного под командованием старшего лейтенанта Аносова будет абсолютно уверена, что десантные вертолеты и вертолеты сопровождения пилотируются летчиками десантной бригады. На самом же деле в машинах будут находиться офицеры службы безопасности.

Теперь все они там, под Термезом, — и «беркуты», и люди Осоргина.

Директор посмотрел на часы: сейчас в Таджикистане было двадцать минут первого ночи.

71

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Зенин с товарищами бежал на пределе сил. Все дальше от них раздавались автоматные очереди, редкие взрывы гранат. Скорее бы добраться до бивака Юсупа, думал Михаил. А там оставить Костю — и снова назад. Слишком велика численность противника. На месте оставаться нельзя, боевики Безари массой задавят небольшой отряд. Сейчас они рассредоточились, задача у них простая: постараться обойти группу, зажать в тиски, подавить массированным огнем.

Нет, на месте оставаться никак нельзя. А вскоре при отходе «беркуты» окажутся в очень невыгодном положении, они выйдут на открытую местность. Пичуга вместе с командиром пройдет ее легко, а вот Николо с бойцами придется туго, за ними по пятам следуют боевики. Разведчикам придется стрелять наугад, вслепую, иногда просто для того, чтобы дать знать о себе, о наличии боевой мощи — чисто психологический момент, но в данной ситуации он стоил дорого: боеприпасов. Плюс еще один неблагоприятный фактор: ночь. Патронов расходуется намного больше, чем в светлое время суток.

Зенин неожиданно выругался. Вот уже около десяти минут они идут в приличном темпе, и он не замечал усталости ни в Ловчаке, ни в Печинине. И вот Костя стал уставать, это очевидно, дышал ртом, тяжело, сбивчиво. И только сейчас Зенин, бежавший во главе отряда, обнаружил, что Костя тащит с собой огнемет.

Твою мать!.. Спросить, почему он не передал «шмеля» тому же Пичуге, который с некоторых пор влюбился в огнемет и тащил бы его, чувствуя прилив сил от соприкосновения с камуфлированным покрытием грозного оружия, глупо, сам виноват, не доглядел. А сейчас «шмель» просто выматывал Костю. Нести по очереди? Сейчас каждая секунда дорога. Но какое-то время потратить придется, чтобы сбросить огнемет.

Зенин резко остановился. Печинин от неожиданности наскочил на него. Михаил не шелохнулся.

— Сбрасывай эту «дуру». На кой хрен ты взял ее?! — Михаил покачал головой. — Костя, Костя... Тебе скоро из винтовки стрелять, а ты мышцы качаешь! Давай сюда.

Зенин снял с плеча Печинина огнемет, отбежал на несколько шагов и спрятал его в небольшой расщелине, как раз в том месте, где вчера они с Ремезом сделали короткий привал, чтобы напиться. Сзади раздались шаги. Михаил обернулся. Костя протягивал ему сумку с капсулами огне-смеси.

— Ну что, полегче? — спросил Зенин, когда они возобновили движение.

— Ага.

— Только без обиды. У нас телячьи нежности не приняты. Все эмоции — в глаза.

— Я сам такой, — отозвался Костя.

— Наш человек. — Михаил взвинтил темп до предела. Звуки перестрелки стали едва различимыми.

«Успеем, — подумал Зенин. — Мы успеем».

Радиостанция на груди шипела и стрекотала автоматным огнем.

* * *

Кавлис, поддерживая Гвоздева за шею, перевязывал ему голову. Саша получил серьезное осколочно-проникающее ранение головы. Кожа на левом виске почти отсутствовала.

Он держался из последних сил и, пока Николай делал перевязку, продолжал отстреливаться.

Боевики Расмона обложили отряд «беркутов». В быстром темпе не удалось пройти открытый и хорошо простреливаемый участок пути. Огонь из «узи» был настолько плотным, что Сапрыкину буквально изрешетили ноги и голову. Сейчас мертвое тело товарища тащил на себе Касарин.

Они уже выбрались из проклятой долины. Ряды берберийцев заметно поредели, их осталось не больше пятидесяти человек, но они, похоже, не знали страха.

Кавлиса тоже зацепило, ранение оказалось легким, пуля навылет пробила левую руку, не задев кости, однако горящая огнем рана давала о себе знать, Николай почти не чувствовал руку.

Когда граната рванула рядом с Гвоздевым, Сапрыкин сделал все, чтобы Николай смог оттащить раненого в укрытие. Он поменял шнек с обычными патронами, поставив на его место магазин с трассерами. И длинными очередями вызвал огонь на себя. Около пятидесяти стволов были направлены в его сторону, Сапрыкин был обречен.

А до выхода из долины оставалось так мало... Рискуя жизнью, Касарин добрался до своего товарища и вытащил его. Но уже мертвого. И сейчас продолжает нести его на себе.

Кавлис помог Гвоздеву подняться. Посмотрел вперед — как много еще предстоит пройти... Теперь их прикрывал только один человек: Слава Михайлин. Он отстрелял уже семь магазинов, подходил к концу восьмой. Сколько они еще смогут продержаться? Полчаса, час? Потом последний резерв — Алексей Ремез. Может, Зенин с Ловчаком подоспеют к этому времени. На этот счет у них указаний не было, но они должны прочувствовать ситуацию. Вот тогда... Тогда все будет нормально.

* * *

Зенин напряженно всматривался в экраны бинокля. Портативная радиостанция молчала, Михаил выключил ее загодя. Чем больше он смотрел, тем сильнее его разбирала злость: они теряли время. Но и одним бесшабашным набегом на временный пост Юсупа погоды не сделаешь. Сначала разведка.

Боевиков он посчитал по головам и довольно долго всматривался в тропу, уходящую в скалы. Нет, они все ушли, через час-два должна произойти торжественная встреча в горах: здрасте — здрасте, никого по пути не встретили? И по рации свяжутся с Юсупом. Хорошо, если тот находится в «КамАЗе». Если нет, тоже не беда. Успеем. Впритык. Хотя немного опаздываем. Намного опаздываем.

— Ну все. — Михаил оставил рядом с Костей бинокль и снял пистолет с предохранителя. — Ты, Костя, не тяни. Будем тебя ждать. Твой первый выстрел — сигнальный. Только дай нам подойти к машинам. Очень прошу: хохла не подстрели.

— Да, — шепнул Ловчак, — а ты смотри не подстрели меня, «витязь». Убедительно прошу.

У Жени было круглое лицо, нос седлом. Глядя на него, действительно подумаешь, что он был вскормлен не материнским молоком, а на куриных яйцах и свином сале с чесноком.

«Беркуты» и вдвоем могли грамотно разобраться с боевиками, но дали Косте приобщиться к делу и свести риск внезапного нападения до минимума. В определенный момент он будет прикрывать их, а чувствовать за спиной товарища — ни с чем не сравнимое чувство.

Костя остался на возвышенности. Он проводил через свою оптику товарищей и, когда они заняли свои места у машин, повел стволом в сторону костра.

Двое часовых смотрели на огонь и, судя по жестам, вели беседу. «Беркутов», которые обошли бивак с двух сторон, они не заметили. Даже Костя на какое-то время потерял Зенина из вида, но вскоре нашел: зеленоватая тень в оптическом прицеле прильнула к борту грузовика. У крайней машины справа застыла фигура хохла.

Последнее время Костя работал инструктором в спортивно-стрелковом клубе, с оружием почти не расставался. Зимой баловался на городских соревнованиях по биатлону. Когда подходил к очередному огневому рубежу, слегка подрагивали руки, сердце ускоряло свой бег. Не совсем удачный момент для стрельбы. После полного выдоха тело немного успокаивалось, мишень в оптическом прицеле слабо пульсировала только от ударов сердца. Прицелившись, нужно было поймать момент между двумя ударами сердца и нажать на спусковой крючок. Это важный момент. Не выполнишь последнее правило — промажешь.

Сейчас Костя волновался. Голова боевика мягкими, почти неуловимыми толчками колебалась в оптике. Теперь поймать момент между двумя ударами сердца. А лучше не думать об этом. Это просто мишень, а позади несколько километров снежной трассы. Нужно положить пулю точно в черный кружок мишени и переместить ствол в сторону. И еще раз выстрелить.

Зенин, наверное, нервничает. Ну, давай: раз, два...

Боевик неожиданно опустил голову и бросил в костер палку. Выпрямился.

Костя глубоко выдохнул, сердце работало быстро, намного быстрее, чем на марафоне биатлона. Сейчас он должен будет убить человека. Впервые в жизни. Но позади Кости семь человек, в них стреляют, может, кого-то уже нет в живых.

Сердце не слушало своего хозяина, разве вклинишься в его удары? Оно не делает пауз.

Еще один выдох. Перекрестье прицела, согласно соответствующим поправкам, находилось в верхней трети головы боевика и чуть левее. Не было времени, чтобы проделать более точную корректировку, однако Костя запомнил, что кучность у него получается хорошая, но смещенная вправо на «полтретьего». Сейчас он учел эту поправку, которую необходимо было выполнить вручную, чисто визуально. Да еще глушитель. Во-первых, он снижает начальную скорость пули. Во-вторых, нередко уводит пулю в сторону, незначительно, но все же.

Снайпер снова выдохнул. Уши слегка зажгло. «Наверное, Михаил кроет меня на чем свет стоит».

Полтора часа назад Печинину было спокойнее, когда он держал на прицеле часового на террасе. Возможно, оттого, что рядом находился майор Кавлис, а не Зенин с Ловчаком. Эти парни были его ровесниками. Что касается Михаила, тот имел вполне криминальную внешность: сломанный нос, открытый бесцеремонный взгляд, квадратный подбородок и могучую шею. Он больше походил на боевика преступной группировки, чем на бойца спецназа. Стереотипы, что поделаешь...

По его губам пробежала улыбка. Он внезапно успокоился. Снайперская винтовка уже не походила на жерло пушки крейсера «Аврора». Парни быстро сделают свою работу. Правда, почти все боевики спят, но им же легче.

Костя подстегнул себя. Зеленоватая голова боевика на экране в его воображении стала только мишенью. Он плавно потянул спусковой крючок, помня, что ему нужно быстро сместить ствол и сделать еще один выстрел.

Приклад ткнулся в плечо. Не успела упасть отработанная гильза, как Костя произвел еще один выстрел. И еще один — на всякий случай. Снова повел стволом, отыскивая в прицеле первого боевика... Вот он, неподвижной массой лежит у костра.

Теперь сосредоточиться на окне второго справа «КамАЗа». Внутри возникло движение. Свет от костра слегка засвечивал ночную оптику, но снайпер сумел разобраться и послал еще одну пулю в цель.

* * *

— Наконец-то, — прошептал Зенин, приступая к активным действиям. Стрельба Кости ему понравилась. Особенно третий выстрел, который выбил пыль из грязного камуфляжа боевика Юсупа.

Шуметь Михаил пока не собирался. Чем больше они уложат боевиков втихую, тем лучше. К тому же им надлежало оставить в целости хотя бы один грузовик. Боевиков можно было бы забросать гранатами, добить из автоматов, но в сутолоке можно подорвать машины, нечаянно прострелить радиатор. Одним словом, загубить преподнесенный полевым командиром Худойкуловым подарок в виде грузовика, а это один из вариантов отхода.

Рука Зенина привычно сжимает нож, но не сильно, с побелевшими костяшками (это привычка дилетантов), а как бы расслабленно, лезвием к себе. Так же привычно зубы прикусили нижнюю губу. Сколько раз ему рвали ее в рукопашном бою ударом в челюсть, сам рвал, лязгая зубами, но дурацкая манера прикусывать губу осталась до сих пор.

Зенин осторожно открыл дверь грузовика и потряс спящего за плечо:

— Эй!

Человек в кабине приподнялся. Круговым движением Михаил распорол ему горло и тут же закрыл дверь. Кровь фонтаном ударила в стекло.

Одновременно с этим осыпалось стекло в следующей машине.

«Работа Кости, — определил Зенин, пряча нож и подтягивая из-за спины автомат. — Ну теперь поехали, работаем в открытую».

Он сместился от «КамАЗов» в сторону, чтобы не попасть под огонь Ловчака, и прошил борт грузовика длинной очередью. Не снимая пальца со спускового крючка, повел стволом, доставая соседнюю машину. Боковым зрением увидел, что хохол сместился и ведет прицельный огонь по грузовикам. Михаил одобрил его действия, теперь он не был на линии огня товарища. Он метнулся к грузовику и вскочил на подножку. Сверху вниз отстрелял последние патроны. Ствол автомата уже выпускал трассеры, но Зенин видел перед собой двух боевиков. Один, по-видимому, серьезно ранен, второго или совсем не задело, или же он получил легкое ранение. Ему и достались последние пули из «бизона». Теперь при смене шнека придется передергивать затвор.

Левой рукой Михаил выхватил «гюрзу» и произвел несколько выстрелов во второго боевика, одетого в бронежилет, девятимиллиметровый патрон пистолета «гюрза» спокойно пробивает бронежилет с титановыми пластинами или тридцать слоев кевлара, из которого сделан шлем пилота «Формулы-1» Михаэля Шумахера.

Спецназовцы познакомились с этим оружием под прежним его названием — самозарядный армейский пистолет «гюрза»; сейчас он носит постное название «вектор». Но это не умаляет его достоинств, все так же с расстояния ста метров его пуля пробивает железо толщиной в пять миллиметров.

...Боевик ткнулся головой в задний борт машины, а Михаил, на ходу перезаряжая автомат, переключился на следующую машину.

Нападение носило дерзкий характер. Прогремел даже взрыв. Женя вначале увидел трассеры из автомата Зенина, затем услышал пистолетные выстрелы. Первая мысль — не успел или не сумел поменять магазин, заклинило или шнек не хотел вставать на место, посему Ловчак, ведя огонь одной рукой, второй сдернул с «разгрузки» гранату, зубами сорвал чеку и бросил «эргэдэшку» в кузов следующей машины.

Но спустя мгновение он услышал автоматную очередь.

Встретились они между второй и третьей машинами, перед ними догорал костер.

— А Костя ничего, мне понравилось, — заметил Зенин, шумно втягивая воздух носом. — Как он тебе, хохол?

— Мне показалось, он чуть задержался. Наверное, из-за тебя.

— А-а... — протянул Михаил. — Наверно. Ну что, пошли? Надо встречать отряд. Костю здесь оставим.

Зенин снова бежал на пределе сил. Сердце ухало в груди, поднялось куда-то в район ключицы, но он бежал, чувствуя, как обжигает гортань прохладный воздух.

Радио снова было включено, и через равные промежутки времени бойцы слышали голос Алексея:

— Давай, Зенон! Прохавай ситуацию...

Глава 11

72

Узбекистан, Сурхандарьинская область

Пара десантных вертолетов «Ка-29ТВ» «хеликс» стояла на пыльной площадке в ста метрах от базового лагеря воздушно-десантного подразделения. Словно возглавляя мощные машины, впереди них, на почетном месте, устроилась еще одна пара — «Ка-136», внешне похожие на «Апачи».

«Хеликсы» выглядели несколько кургузо, тогда как «Ка-136» поражали стремительностью фюзеляжа, были юны и элегантны. На пилонах под короткими крылышками расположились контейнеры с неуправляемыми ракетами и ракетой класса «воздух — воздух». В нижней части носа фюзеляжа — скорострельная пушка. Эти атакующие вертолеты предназначены для действий на низких высотах при неблагоприятных погодных условиях, а также для сопровождения десантных вертолетов. «Хеликсов», в частности.

Но и «хеликсы» имели на борту неплохое вооружение. Кроме скорострельных четырехствольных пулеметов, детища конструктора Камова несли на пилонах по четыре ракеты «АТ-6» «спираль» класса «воздух — поверхность» и контейнеры с пятьюдесятью семью «НУРС» калибра 80 миллиметров. Плюс живая сила — вооруженные до зубов десантники.

Почти одновременно взревели в ночи двигатели четырех машин, словно нехотя начали вращаться трехлопастные винты, постепенно набирая обороты.

Широкие грузовые двери по левому борту «хеликсов» были сняты. «Беркуты», пользуясь металлической лестницей в две ступени, у основания которой высилась турель с пулеметом, поднимались на борт. Они занимали места на откидных сиденьях, их было ровно шестнадцать в каждой машине. Последним, пропуская Сергея Гулевича, на борт ступил командир группы старший лейтенант Аносов.

В салоне, в середине которого находился редуктор, было тесно. При полной выкладке бойцы заняли почти все пространство. Лишь проход оставался более-менее свободным.

По рации Аносов связался со старшим второй группы капитаном Яруллиным.

— "Альфа" на месте.

— "Бета" на месте, — отозвался Яруллин.

— Экипажам доложить готовность.

— "Ястреб-1" к вылету готов, — отозвался летчик вертолета сопровождения, который вместе со вторым пилотом составлял экипаж боевой машины. Они сидели друг за другом, тандемом.

— "Ястреб-2" к вылету готов.

Следом о готовности доложили пилоты «хеликсов».

— Экипажам вылететь установленным курсом, — распорядился Аносов.

Когда «Черные беркуты» только-только «появились на свет», на боевых учениях они, работая многочисленными группами, решили за каждой закрепить собственное название. Недолго думая, решили взять имена звезд Большой Медведицы, данные арабскими астрономами, ибо древние греки не удосужились назвать звезды большого ковша. Однако арабские названия звучали диссонансом: Дубге, Фегда, Мегрец, Мицар, Бенетнаш... Поэтому решение оказалось стандартным, группы назвали буквами греческого алфавита: Альфа, Бета, Дельта, Омега...

Аносов освободил свое место Гулевичу и устроился у чернеющего прохода. Он взялся за четырехствольный пулемет калибра 7,62, проверяя работоспособность турели. Орудие хорошо поворачивалось на шарнирах, при необходимости можно было вести огонь, опуская пулемет почти в вертикальное положение.

За спиной Аносова пристрелянная «СВД» с массивным оптическим прицелом для стрельбы в ночных условиях.

Два турбовальных двигателя мощностью 2225 лошадиных сил легко оторвали «хеликс» от земли. При развороте Аносов увидел бортовые огни вертолетов сопровождения и смутные очертания палаток военного городка, в одной из которых прошло совещание с оперативной группой Управления по борьбе с терроризмом.

«Ка-136» «клевали» носом, находясь по отношению к горизонту под углом. Набирая скорость, они выпрямились. Вслед за ними устремились «хеликсы». Через небольшой отрезок времени звено вертолетов летело уже с крейсерской скоростью двести тридцать километров в час. Через двадцать минут они должны достигнуть границы с Таджикистаном; еще столько же — и они разделятся: пара вертолетов пойдет над перевалом, другая над ущельем.

73

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Мирза проснулся от странного шума. Сбрасывая с себя остатки сна, он выбежал во двор и повернул голову на звук. Нет, ошибиться он не мог: с запада нарастал шум вертолетов. Таджиком овладело беспокойство. Свои, чужие? Ясно, что чужие, с запада. Он вспомнил слова полевого командира Юсупа Худойкулова: «Профессионал такого класса, как этот Кавлис, никогда и ни перед кем не откроет истинного положения дел. Ты — орудие в его руках. Он заранее знал, чем закончится наш разговор. Только он не учел того, что я далеко не дурак».

Похоже, Юсуп оказался прав и не прав одновременно. Николай действительно никому не открыл истинного положения дел. Сейчас на помощь маленькому отряду спешила мощная авиация. Об этом не мог догадываться даже умный Юсуп.

Выходит, Николай не доверял Мирзе. В груди таджика зародилась обида. В этот момент он не подумал о том, что двумя днями раньше он элементарно предал Николая и его бойцов, предал Орешина. А два года назад заискивающе смотрел в глаза самому Орешину и остальным бойцам российского спецподразделения. Тогда это было в порядке вещей. А как же насчет предательства? И его не было. Прошло время, но не закончилась война, она еще более ужесточилась, заставив поменять взгляды на многие вещи в своей стране, где русских почти не осталось; таджики и те бегут, разбредаются голодными толпами по бывшему социалистическому лагерю.

Шум двигателей вертолетов нарастал. На некоторое время он остановился на протяжной рокочущей ноте, словно вертолеты застыли в небе, но постепенно гул стал удаляться на восток, к подножию гор.

В том месте, где находились старые колодцы, Мирза увидел слабый свет, даже различил красноватое предгорье, освещенное мощными прожекторами вертолетов. Затем свет слегка померк... разделился и двумя светлыми пятнами пополз вверх. И вдруг размножился, как множатся звуки в горах: Мирза насчитал четыре источника неясных мерцающих всполохов. Два из них резко изменили маршрут, отвернув на юго-восток, другие продолжили путь в восточном направлении. Мирза тут же определил, что две машины пойдут над перевалом, другие — ущельем. По обеим тропам, сближаясь, шли боевики Юсупа Худойкулова. На узкой дороге они будут представлять отличную мишень. Хорошая практика для новичков. Хотя вряд ли в вертолетах находятся новички, там, по убеждению Мирзы, опытные десантники.

Какой же смысл Николаю идти горной тропой, когда к нему через сутки с небольшим придет подкрепление? Непонятно.

А вдруг Юсуп дважды «умный» и Николай все-таки воспользовался третьим путем, который решительно отверг полевой командир Худойкулов? Если так, сегодня утром Кавлис должен был быть в районе Умуджканта, а к ночи...

Мирза почувствовал, что становится настоящим стратегом, перед ним не отроги Памира и Гиндукуша, а Альпы; волосы на макушке пришли в движение, скручиваясь в смешной завиток. Сейчас он был уверен, что Кавлис воспользовался именно третьим вариантом. Однако предупредить Юсупа уже не было возможности. Безари тем более.

74

Словно скользнув с вершины горы, «хеликс» сделал крутой разворот, стелясь над ущельем. Мощный свет машины ощупывал крутые откосы в поисках тропы. Вот он задержался на едва заметном изломе, теряющемся за крутыми валунами. Взял выше — и перед пилотом открылась тропа, круто уходящая на самое дно ущелья.

— Вышел на «кривую», — передал он по рации летчику «Ка-136». — Уперся в нее глазами. Видишь?

— Понял тебя. Вижу.

Место, куда бил свет «хеликса», тотчас осветилось еще ярче.

«Хеликс» уступил дорогу «ястребу», и более маневренная машина с компактными винтами, набирая скорость, юркнула в ущелье.

— Лейтенант! Олег! Держитесь, дорога неровная, — предупредил пилот, устремившись вслед за товарищем.

— "Ястреб-1", смотри в оба, без команды не стреляй, — передал Аносов.

— Есть без команды не стрелять.

Олег вызвал на связь Яруллина.

— Равиль, как вы там?

— Только что вышли на тропу. Слышу тебя и пилотов по интеркому. Связь постоянная.

«Хеликс» в это время заложил крутой вираж. Аносов не удержался на ногах, и его бросило на турель. Олег выругался.

— Вас же предупредили, что впереди болтанка, — заметил второй пилот, полуобернувшись в кресле. Ему было удобно в пилотской кабине. В его распоряжении новейшее пилотажно-навигационное оборудование вплоть до бортовой ЭВМ.

Олег, держась за пулемет, сел на свое место.

Приказы начальства не обсуждаются, но что-то подсказывало Олегу, что один отряд нужно было задействовать непосредственно в Умуджканте, зайдя в поселок со стороны старой крепости. И немного пораньше, хотя бы минут на сорок.

Командир подразделения ничем не мог подкрепить свои соображения, они были рождены инстинктом бойца спецназа без согласования с логикой. К тому же он был снайпером, а это особая порода людей. Он знал, когда можно поразить цель, когда — нет, что через водную преграду нужно целиться выше, что при наблюдении, глядя вверх или вниз, расстояния кажутся короче, как и в горах, и многое другое.

Эти правила Олег усвоил для себя раз и навсегда, они вросли в него, составляя с ним одно целое.

«Нужно было вылететь пораньше, хотя бы минут на сорок...»

Олег мысленно торопил пилота «Ка-136»: «Давай, браток, быстрее».

И обращался к своим: «Держитесь, мы уже рядом».

Однако вертолеты летели на малой скорости, что-то около шестидесяти километров в час, а «свои» никак не могли его услышать.

Олег представил себе встречу с командиром, с Николаем Кавлисом, с Лехой Ремезом. Вот кого он давно не видел и обнимет, наверное, не слабее, чем Орешина.

Ремез родился на Алтае, в маленьком городке Усть-Кокса Иня. Оттуда ушел в армию. Однажды Аносов спросил его, что означает название этого города. Алексей с мечтательной улыбкой посмотрел вдаль и переспросил:

— Что означает?.. Это надо видеть, Олег. Попробовать вкус воды Катуни, прыгнуть в моторку, завести двигатель и долго мчать по свинцовой воде. Слева горы. Справа горы. Пристанешь к берегу, заглушишь мотор — и тишина, уши режет. А зимой!.. Нацепишь лыжи — и на зимовье! Нары, лавка, стол, печурка, и больше ничего не надо. Сваришь картошечки, да на морозе с лучком! А за избушкой солнце, яркое, глаза слепит. В снегу куропатки. Лапки толстые, как унты, белые. Посмотрят-посмотрят на тебя и взмоют над сугробом. Потом чайку горячего снова на морозе; и жалеешь, что день так быстро закончился. Вот что такое Усть-Кокса Иня, Олег.

Мечтательный парень Ремез. Когда на оперативке был назван состав отряда Кавлиса, Аносов чуть не задохнулся от нахлынувших на него чувств: «Пичуга! Снова с нами!»

По губам Олега пробежала улыбка.

Его размышления прервал голос пилота «Ка-136», прозвучавший по интеркому:

— Я «Ястреб-1». Вижу на тропе группу вооруженных людей. Приблизительно человек тридцать. Направление на запад.

75

Выстрелов для «РПГ» осталось только три. От бесполезных гранатометов избавились, оставили только один. Он висел за спиной Михайлина; сам Слава волочил правую ногу, оставляя на песке кровавые следы. Орешин передвигался самостоятельно: медленно, подсознательно ища опору руками и шатаясь.

Теперь отряд прикрывал Ремез, позади него — Михайлин. Отступали медленно, бандиты обходили их справа под прикрытием скал. Через несколько минут они выйдут им навстречу.

— Ну где ты, Зенон? — Ремез скрежетал зубами, посылая короткие очереди в неясные тени, обложившие отряд с двух сторон. — Давай, Мишель! Прохавай ситуацию!

Злоба переполняла Алексея, слезы бессилия катились по щекам, смывая с лица глину. Чувствовал, что не сумеет выполнить свою миссию — разобраться с Безари. Если Зенин с Ловчаком не подоспеют вовремя, они вообще не выберутся отсюда, из этих проклятых гор.

— Где ты, Зенон?..

Короткая очередь.

Теперь залечь и послушать свист пуль над головой.

— Капризный Зенон...

Еще очередь.

И снова мордой в песок.

— Немыслимый Зенон... Явись передо мной...

Ремез рванул с «разгрузки» гранату и бросил ее в наступавших. Укрылся за камнем.

Грохнул взрыв. Боец подождал несколько секунд и, привстав на колено, скосил поднявшихся трех боевиков.

— Это вам за Саньку, паскуды!

Алексей снова припал к земле, оборачиваясь назад. Вот-вот оттуда появятся боевики и отрежут им путь к отступлению. Николо уже готов их встретить. И Гриша рядом. В тонких руках Орешина автомат.

— Молодца, командир!

Ремез швырнул еще одну гранату.

Пауза.

Еще одну, последнюю. Снова короткий интервал — и очередь из автомата.

Двое берберийцев ткнулись головами в песок.

* * *

Прожектора вертолетов высветили внизу на тропе вереницу вооруженных людей. Сколько ни всматривался Аносов, видел только бородатых таджиков. Они пребывали в некоторой растерянности, нерешительности, однако стволы их автоматов были направлены на вертолеты.

— Передай им, — попросил Олег пилота, — чтобы они не делали глупостей. Я вижу, у них есть подствольные гранатометы.

Летчик с готовностью откликнулся на просьбу лейтенанта. Усиленный мощным динамиком, его голос грозно прозвучал в горах:

— Если хоть одна падла выстрелит в вертолет, вниз полетит ракета класса «воздух — поверхность».

Для убедительности пилот развернул машину, освещая пилоны «Ка-136», на которых крепились ракеты. «Ястреб-1» качнулся в воздухе, словно действительно намеревался сбросить ракету.

«Хеликс» принял прежнее положение.

— Я «Ястреб-1», — раздался в эфире голос летчика. — Прочистить им уши, лейтенант? Боюсь, они плохо слышат нас.

— Давай, — ответил Аносов. — И быстро уходим. Времени нет.

Пилот взялся за гашетку скорострельной пушки, снаряды калибра 30 миллиметров вздыбили красноватую породу пониже горной тропы. Боевики Юсупа мешками повалились на землю.

Вертолеты едва набрали скорость, как на связь с Аносовым вышел капитан Яруллин.

— Олег, подо мной вооруженная группа таджиков. Направление на запад. Наших среди них нет. Что нам делать?

— В бой не вступай.

— Понял.

— Пугни их для острастки.

— Ясно.

— Равиль, я тебя ждать не буду. На выходе с тропы пойду прямиком на Умуджкант. А ты догоняй. Не нравятся мне эти маневры таджиков.

— Понял, Олег.

Еще десять минут полета, и «хеликс» наконец-то окончил свое продвижение вдоль ущелья. За это время Аносов чего только не передумал. Бойцы молчали, сосредоточенно глядя перед собой.

— Вижу машины, — сообщил пилот. — Четыре «КамАЗа». В пятнадцати метрах от автодороги. Держитесь, ребята, я пройду над ними с ускорением.

Двигатели вертолета взревели. «Хеликс» чуть опустился и пронесся в нескольких метрах от грузовиков. Сразу же вслед за ним, но чуть выше, прошел вертолет сопровождения. Пилот заложил крутой вираж и развернулся.

— Видел одного человека, — доложил он. — Машет руками. Кажется, я разглядел еще кого-то рядом с ним. Трупы, что ли...

Аносов тотчас отдал команду десантникам:

— Приготовились!.. Выходим!

Вертолет завис над землей, и «беркуты» один за другим покинули борт. «Ка-136» сверху освещал панораму.

Навстречу спецназовцам бежал незнакомый человек.

— Стой! — скомандовал Аносов. — Руки!

Костя поспешно выполнил приказ. Напор ветра от винтов гнал на него тучу желтоватой пыли. Глаза слепили прожектора вертолетов.

— Печинин Константин, — торопливо представился он. — Отряд «Витязь». Вы за Орешиным?

Аносов наклонил голову.

— Кто там с тобой? — Он указал Косте за спину.

— Трупы. Боевики Юсупа. Так вы за Орешиным?

— Да. Где он?

— Не здесь. Не теряйте времени, — поторопил его Костя. — Зенин и Ловчак на пути...

Аносов махнул ему рукой:

— В машину, быстро. Дорогой все расскажешь.

Костя увидел за плечом командира спецназа снайперскую винтовку с оптическим прицелом. Его осенила догадка.

— Вы Аносов? — спросил он. — Олег?

— Да. — Лейтенант пропустил Печинина впереди себя и последовал за ним. — Откуда меня знаешь?

— Алексей Ремез рассказывал, Николай Кавлис.

— Ладно, парень, давай ближе к делу. Где сейчас Орешин? Куда отправились Зенин с Ловчаком?

* * *

Сердце Зенина готово было выпрыгнуть из груди. Никогда он еще так быстро не бегал, ни на марш-бросках, ни на соревнованиях. Он постоянно слышал голос Алексея, который во время интенсивного огня имел привычку разговаривать сам с собой. Сейчас у них там секунды для передышки нет.

И Зенин бежал.

Сзади Ловчак, который никогда не отличался особо быстрым бегом, но сейчас бил все собственные и мировые рекорды. Ему чуть полегче, перед ним спина товарища, под ноги он почти не глядит. А Михаилу приходилось следить за дорогой.

Подъемы, спуски, резкие повороты узкой тропы. Где возможно, бойцы сокращали дистанцию, срезая углы. И все же не глаза следили за дорогой, вел инстинкт.

Луна «работала» на полную мощность, помогая бойцам.

Еще немного... Ухо уже различает звуки перестрелки. Судя по расстоянию, отряд выбрался из низины, сейчас им немного легче, но у бандитов появился шанс обойти отряд. Зенин определил, что сейчас его товарищи заняли оборону там, где он сбросил огнемет, где они останавливались с Ремезом, чтобы набрать воды из ручья.

«Я тебе клянусь, Зенон, ты еще увидишь Катунь. Я не я буду».

Держись, Леха, мы уже рядом.

Скорее всего, думал Зенин, Ремез сейчас прикрывает отряд. Они уже не отходят, а держат плотную оборону.

Ах как рано боевики начали преследование... Ну хоть бы на полчасика позже.

«Ну где ты, Зенон?.. — шипела радиостанция под аккомпанемент автоматных очередей. — Капризный Зенон...»

Уже близко. Всего несколько сотен метров.

«Явись передо мной...»

На ходу Зенин изготовил автомат. Ловчак повторил его движения.

Уже не сотни, а десятки метров отделяли их от места боя. Бойцы увидели, как лунный свет прорезали светящиеся дорожки трассирующих пуль.

* * *

Ремез вставлял на место последний подствольный магазин, заряженный трассерами. Помедлив секунду, взялся за рукоятку пистолета с маркировкой «Made in Czech Republic», как на пианино Анны. Он вдруг вспомнил, как почти признался ей в любви: «Я очень люблю эту птицу». — «А она красивая?» — «Да, очень».

Нет, этих слов он не сказал Анне. Как всегда, сморозил какую-то глупость. А дальше... целая вечность из двух недель. Норвежские свитера с белым медведем, сумрак складских помещений универсама, горячие губы Анны. Он целовал ее, забыв обо всем на свете.

«Не надо, Леша...»

Он всегда вспоминал Анну такой: она смотрит на него, ее губы шепчут: «Прошу тебя, Леша...»

Больше он ее никогда не видел.

Алексей вогнал в рукоятку пистолета новый магазин, несколько раз выстрелил наугад и затаился.

Справа от него, сдерживая натиск боевиков, отстреливались Кавлис и Орешин. Вот уже несколько минут Алексей не слышит автоматов Славы Михайлина и Касарина. Гриша, может быть, жив, а вот Славка... Если у него кончились патроны, он бы вел огонь из пистолета. Значит... Слава тоже убит.

Боевики, заслышав пистолетные выстрелы, уже не таясь, лишь слегка пригибаясь, двинулись к Ремезу.

— А вот тут вы не угадали. — Алексей вскинул автомат, и девятимиллиметровые трассирующие пули вспороли несколько тел.

Атака захлебнулась, боевики снова залегли. Они были в десятке метров от Алексея. Он прикинул: их осталось не больше пятнадцати.

Ремез перевернулся на спину, несколько секунд смотрел в звездное небо; дыхание частое, тяжелое, глаза влажные. Потом снова принял положение для стрельбы лежа. Внезапно насторожился. Чуткое ухо отметило: «бизон» из четырех точек. Причем два автомата стрекотали без передышки.

Алексей улыбнулся: вот и подмога пришла. «Ах, молодец! Да я тебя расцелую, Мишель! Дай только выбраться. На Катунь тебя свожу: обещал — сделаю».

Ремез снова поднял пистолет. Стреляя, он воодушевленно, но нервно бросал в ночь слова:

— "Коля, жми, а я накрою. Ваня, бей, а я прикрою". Нет, сволочи, я вас не пущу.

Вдруг слева от себя Алексей уловил движение. Выбросив руку с пистолетом, выстрелил.

И тут же почувствовал острую боль в шее. Машинально схватился рукой за простреленное горло. Несколько пуль впились ему в руку, в лицо. Ремез закричал — страшно, пронзительно. Его предсмертный крик услышали товарищи. А горячие пули, словно осы, продолжали жалить его. Последней мыслью, которая коснулась его угасающего сознания, была: «Не успели...»

Он не слышал мерного звука приближающихся вертолетов. Мертвые глаза Алексея смотрели в чужое небо.

76

«Хеликс» прошел над местом боя на высоте двух метров. Сделав заход, он повис над землей, далеко освещая впереди себя пространство. Вертолет прикрытия завис чуть в стороне, поводя грозной мордой. Спрыгивая на песок, «беркуты» сразу включились в работу.

Но им мало что осталось. Спустя три минуты с бандой Безари Расмона было покончено.

Из девяти бойцов отряда Кавлиса в живых остались только четверо: он, Зенин, Костя Печинин и Женя Ловчак. Саша Гвоздев умер за пять минут до прибытия помощи, так и не дождавшись товарищей.

Обессиленный Орешин смотрел в землю и плакал. Пять лучших бойцов отдали за него свои жизни. Лучшие из лучших...

Аносов накинул на голые плечи командира куртку, но тот даже не поднял глаз.

Рядом с ним сидел Зенин. На его развороченное пулями плечо накладывали повязку. Ловчак тоже получил ранение в ногу. Они с Зениным в открытую появились перед боевиками Безари, отвлекая внимание на себя.

На северо-западе показалась вторая пара вертолетов.

Кавлис бросил на них короткий взгляд и перевел его на Зенина.

— С Костей все в порядке?

Михаил мотнул головой направо. Костя стоял рядом с Аносовым.

— Вижу... — Кавлис помолчал. Из «разгрузки» Гвоздева он вынул три шнека и вложил в карманы своего жилета. — Олег, начинайте загрузку. Оружие тоже соберите.

Кавлис подошел к телу Ремеза и долго стоял над ним. Потом присел и ладонью закрыл его глаза; как молитва, в памяти всплыло стихотворение Алексея:

Запоздалая тень от сомкнутых ресниц

Повторила простое движенье.

Я из стаи людей ухожу в стаю птиц,

Наплевав на закон притяженья.

Сердце в клетке осталось,

А дух — в облака, ближе к силам, меня породившим.

Мне глаза закрывает родная рука,

Отпуская на встречу с Всевышним.

Я в дорогу с собой не возьму ничего -

Только память о людях, мне близких;

Груз тяжелый, поверьте, лететь нелегко,

И теряю я «ныне и присно».

И не сдам я в «привратной» багаж свой,

Утаю там, где сердце стучало,

Отпрошусь на три дня, чтоб вернуться домой

И себя проводить до причала.

Я в конвейер эпох просочусь, как вода,

И по сломанной временем ленте

Шаг за шагом пойду из себя в никуда,

Обходя коридоры столетий...

Я сто раз к вам приду, стукну птицей в окно,

Тонко пискну котенком у двери;

Не гоните его, дайте хлеб с молоком,

Пусть он с вами уснет на постели.

Эпитафия.

На бойца спецназа Алексея Ремеза. На Сашу Сапрыкина, Сашу Гвоздева, Славу Михайлина, Гришу Касарина.

Кавлис разжал пальцы Алексея, освободив пистолет.

К ним подошли остальные бойцы, плотным кольцом встав у тела погибшего товарища. И — тишина. Ни звука. Даже шум работающих двигателей вертолетов перестал существовать для спецназовцев.

Николай положил руку на плечо Гулевича:

— Несите его, Сергей. Все.

Майор отошел от них, на ходу поздоровался с Яруллиным. Рассеянно выслушал Аносова.

Игорь Орешин не изменил позы. Кавлис присел возле командира.

Как же так, думал он, все девять человек, включая и его, шли на риск, на верную смерть. Но отчего-то именно сейчас, когда их командир в безопасности, вызволен из плена, избежал смерти, в душе растет осуждение. Сердце по-своему, в какой-то степени справедливо, расставляет все по своим местам, каждого по ранжиру. На первом месте — бойцы, павшие. На одной ступени с ними — Мишка Зенин, Женя Ловчак, Костя... Остальные места заняли Аносов, Яруллин, сам Кавлис. А вот Игорь Орешин оказался на последнем месте. Кощунственной воспринималась нагота его изувеченного тела. Было жаль командира. Душа в высохшей плоти Игоря устала от мук и уже поглядывала в небеса.

Цель достигнута. Измученная радость; оказывается, бывает и такая. В улыбке — боль, в смехе — рыдания, ее веселье — вечные муки.

Цена, заплаченная за достижение цели, сейчас заслонила небо крепкой фигурой Алексея Ремеза, невысоким, но коренастым телом Саши Гвоздева.

Почему такая резкая перемена во взглядах? Почему еще вчера муки Орешина казались невообразимыми, они не отпускали ни на минуту. Сопереживание... Теперь оно куда-то исчезло, и совпало это со спасением командира. Вот он, живой, хотя и измученный.

Почему, черт возьми, в душе возникают сомнения? Стоило ли спасение одного гибели стольких людей?

Зенин: «Я назову вам три... нет, четыре причины: Орешин, Аня, Стас и... Безари Расмон. Достаточно для ответа?» В тот момент Михаил смотрел на Кавлиса, а видел перед собой другого майора, Орешина. А тот, в свою очередь, смотрел на изверга-чеченца, который глумился над телом русского солдата. И его короткое: «Он ваш».

Ремез... Причин столько же, но они более глубокие и расставлены в ином порядке. «Я без Безари не уйду».

Однако в конце его повести стоит многоточие, раны на теле Ремеза никогда не затянутся.

Нет, нельзя допустить, чтобы они продолжали кровоточить.

Николай положил руку на плечо командира и тихо заговорил с ним.

Орешин не отвечал. Он всегда ставил рядовых бойцов выше себя, иначе не был бы командиром. Именно таким, о котором в спецназе слагали легенды.

Что он мог ответить своему боевому товарищу? Протянул ему руку и крепко пожал.

77

К отлету все было готово. Олег отдал распоряжение, и «хеликс» с командой Яруллина поднялся над землей. На его борту находился полковник Орешин. Вслед за «хеликсом» взлетела пара «Ка-136».

Аносов предпоследним взошел на борт и протянул руку Кавлису, стоявшему на земле.

— Давай, командир!

Винты машины поднимали тучи пыли, Николай, заслоняясь ладонью, сделал шаг назад.

Лейтенант, держась одной рукой за турель, другую протягивал майору.

— Нельзя, Коля! Ты с ума сошел! — Аносов, спрыгнув на землю, подошел к Николаю.

— Поднимай машины, Олег, это приказ.

— У меня другой приказ. От Осоргина.

Шум двигателей не давал разговаривать. Они кричали друг другу в лицо.

— Скажешь, что не нашел меня. Поднял только живых и трупы. Анну не воскресишь, но я дал ей слово, пойми. И Стас рядом был. Его тоже нет. И Лешка убит. А он пришел сюда, чтобы поговорить с Безари. Кто теперь с ним поговорит?

— Коля, не дури! Ты ничего никому не докажешь. Даже самому себе.

Кавлис взял Аносова за плечи и заглянул ему в глаза:

— Слова, Олег, слова. Ты так не думаешь.

Лейтенант в бессилии промычал что-то нечленораздельное. Николай обхватил его за плечи. Аносов едва выдерживал взгляд майора.

— Мы не имеем права бросить тебя, Коля. Ты выполнил задание, командир на борту, чего тебе еще надо?

— Это мое личное дело и Алексея. Выполняй приказ директора, Олег, но выполни также и мою просьбу. Я прошу тебя как друга. — Кавлис придвинул свое запыленное лицо к Аносову. — Ну, Олег? Даже не за себя, за Лешку прошу. Я бы для тебя сделал то же самое, окажись ты на моем месте.

Николай отпустил руки и слегка оттолкнул от себя лейтенанта.

— У тебя нет времени, Олег.

— Коля, подумай!

— Я должен рассчитаться с Безари. Уходи, Олег. У тебя раненые на борту.

Кавлис схватил Аносова за рукав и почти насильно втолкнул в салон. От бессилия лейтенант скрежетал зубами.

— Я с тобой.

— Назад! — Кавлис глазами пригвоздил Аносова к месту. Махнул рукой и отбежал на несколько шагов. Обернувшись, крикнул: — Удачи вам!

Олег закрыл глаза. Он не вправе так поступать, чувствовал себя предателем, но рядом, истекая кровью, сидел Мишка Зенин, морщился от боли Женя Ловчак. Как поступить? Как, черт побери? Тут даже на час нельзя задерживаться, а Безари появится неизвестно когда. Не подчиниться? Расформируют бригаду к чертовой матери.

— Тьфу! — Аносов выругался. Майора уже не было видно. Никогда он себе этого не простит, до гробовой доски будет мучиться. «Слова, слова...» Ну почему не он сейчас на месте майора! Почему?! Тогда все было бы... правильно. Поставить себя на место Николая? Попробуй поставь.

У Аносова был единственный вариант решить сложнейшую задачу.

Он отдал распоряжение командиру экипажа:

— Значит, так: дуй в Умуджкант. Может, Безари уже объявился там. А вторая пара вертолетов останется здесь. Потеряем полчаса, не больше.

Пилот полуобернулся в кресле. Взгляд его стал жестким.

— Теперь, лейтенант, ты будешь слушать только меня. Это приказ Осоргина, понял? Теперь ты можешь выстрелить мне в затылок, потом — второму пилоту. Затем взять управление машиной на себя. Но не забывай о вертолетах сопровождения. У летчиков определенные инструкции на этот счет.

Аносов закрыл глаза. Теперь он понял все.

Впрочем, нетрудно было догадаться. Если бы «беркуты» подобрали группу Кавлиса, а Орешин находился еще в плену, ничего бы не изменилось. Их под конвоем вертолетов сопровождения доставили бы на базу под Термезом. И можно было бы воспользоваться советом летчика — продырявить пилотам головы. Но воспользовались бы особой инструкцией Осоргина летчики вертолетов сопровождения? Вряд ли. Скорее всего у них был единственный вариант в этой ситуации: ракеты класса «воздух — поверхность». Пара выстрелов в сторону Умуджканта решила бы все проблемы. Расстояние в десять километров ракеты пройдут за считанные секунды. Летчики, конечно же, люди Осоргина, они профи и ракету пустят точно в цель. Вертолеты напичканы электроникой, навигационной системой наведения, для них не требуется ни прицельных вех, ни таблиц огня. Безари расценил бы это как ответный удар со стороны силовых структур России на его террористический акт. В его положении второго залпа ждать было бессмысленно, и первое, что бы он сделал, — это расстрелял бы своего пленника, не догадываясь, что силовая акция закончилась, едва начавшись.

А «Черные беркуты» должны были понять это сразу, увидев яркие вспышки из-под пилонов вертолетов. Эти вспышки стали бы их поражением. Тогда оставалось лишь вымещать злобу. На пилотах? Они выполняли приказ. На Осоргине?..

Вот именно.

Олег ничего не ответил пилоту. Чуть помедлив, он снял с плеча снайперскую винтовку. Прикладом вниз бросил ее на землю.

Теперь старшим группы поддержки стал (да и всегда был) летчик, пилотирующий «хеликс». Он отдал короткий приказ и взялся за штурвал. Вертолет поднялся и, задевая правым колесом землю, резко сделал разворот. Вслед за ним устремились остальные машины.

Пилот снял наушники. Теперь его голоса в эфире никто не слышал.

— Эй, лейтенант! — крикнул он. — Без обиды, ага? Я вижу, ты человек с понятием. Я тоже. И напарник мой. Мы не видели твоего человека, которому ты бросил винтовку. В рапорте напишем, что подобрали всех. А «наверху» пусть решают: погиб ли он, пропал без вести. Лады?

«Что ж, и на том спасибо».

Пилот продолжил:

— У меня нет полномочий обшаривать местность в поисках трупов и раненых, но, если твоего дружка поймают таджики, его представят российской стороне в качестве вещдока. Вполне вероятно, что мертвого. Но ты не дрейфь, лейтенант. Может, вернется твой дружок.

* * *

Николай остановился и посмотрел им вслед. Четверка вертолетов уходила на минимальной высоте. Он вернулся и поднял винтовку Олега, с которой тот не расставался долгие годы.

Кавлис все еще чувствовал рукопожатие Игоря Орешина. Командир даже не поощрял поступок майора, а напутствовал его, наверное, просил прощения, одобрял. «Давай, солдат. Ты поступаешь правильно, это я тебя воспитал таким и сам поступил бы так же».

Глава 12

78

Николай шел в сторону Умуджканта, его путь был устлан трупами берберийцев. Он торопился: к поселку он должен подойти раньше Юсупа. Полевой командир Худойкулов мог наведаться в кишлак. Юсуп по сути хищник, но не стервятник, как Безари. Однако, идя по трупам боевиков своего собрата, мог запросто перевоплотиться и поквитаться с Безари, который до того ослаб, что его можно взять силами десяти человек.

Да, Юсуп никогда не простит Безари его участия в грязном деле с судьей Кори и обязательно придет к старой крепости, чтобы свести личные счеты с Расмоном.

Надо опередить полевого командира. Вряд ли он в курсе отъезда Безари. С рассветом его люди начнут переворачивать каждый труп, покуда не доберутся до кишлака, где для Юсупа все встанет на свои места. Если в Умуджканте остались люди Безари, Худойкулов развяжет им языки и устроит на их командира засаду.

Придется Николаю сместиться дальше к границе и выбрать подходящее место для встречи с Безари. Потом... можно будет отойти на юг, к пограничникам. Как они его встретят и встретят ли вообще, приходилось только гадать.

Николай остановился у ручья. Напился, поменял воду во фляжке.

Его мутило, голова слегка кружилась, рана горела огнем. Винтовка Аносова на плече казалась пудовой.

«Отдохну минут пять», — решил Николай, закуривая.

Слева от него кто-то застонал. С трудом поднявшись, майор приблизился.

На него смотрела перекошенная злобой физиономия монгола. Истекая кровью, он пытался поднять автомат. Николай взвел курок пистолета и выстрелил боевику в голову.

Наверняка были и еще раненые, но Николай не собирался выискивать среди тел подающих признаки жизни и добивать их — это дело Юсупа. А прямой угрозы со стороны раненых пока не было.

Он вернулся на место. Возле груды камней нога зацепилась за что-то. Николай нагнулся: сумка с двумя капсулами для огнемета. А вот и он сам. Кто его оставил здесь? Николай напряг память. Когда они подбирали «тяжелое вооружение», кажется, огнемет взял Костя. Точно. А потом Игорь отослал его вместе с Зениным и Ловчаком вперед.

Решение командира было правильным. Боевики Юсупа, едва заслышав перестрелку, могли отвести грузовики подальше от опасного места, могли встретить русских огнем — последнее вряд ли, они постарались бы заблаговременно обезопасить и себя, и машины. Но главное, что они сделали бы, — послали бы по радио сообщение своему командиру. Все было тщательно продумано и взвешено. Можно было бы найти и другой вариант для решения этой проблемы, разработать иной план действий, но «беркутов» поджимало время; им ничего другого не оставалось, как «питаться подножным кормом», брать то, что сверху, а не выбирать из середины, как однажды сказал Николай Евсею Кришталю.

В сложившейся обстановке, притом, что погоня началась так рано, машины были нужны Кавлису, чтобы проскочить один-два поста, а дальше действовать по обстоятельствам — граница с Узбекистаном была бы в непосредственной близи.

В мыслях Николай снова вернулся к Печинину. Выходит, Костя рванул вперед, таща на плече обременительный для себя и небольшого отряда «шмель». Но скоро выдохся. Огнемет сбросил. К нему еще должны быть боеприпасы. Майор внимательно обследовал местность, но больше ничего не нашел. Вернувшись, провел рукой по корпусу грозного оружия.

«Эх, был бы сейчас Лешка на моем месте, — подумал Кавлис, — обрадовался бы парень».

Пичуга, Пичуга... Считанные минуты не продержался.

У Николая до сих пор стоял в ушах предсмертный крик Ремеза; в нем было все: боль, отчаяние, слезы...

Лешка перед смертью плакал... Николай смотрел в его мертвое лицо с бурыми подтеками от слез, уходящими к шее, прошитой пулями. Трудно представить себе, что должен был чувствовать Ремез, уходя из жизни. Николай, глядя в его мертвые глаза, видел целый отряд; командир в том отряде — Алексей Ремез, он же единственный боец.

«Это не я с вами пойду, вы пойдете со мной».

«Я спалю этого шакала!»

«Смотри, Коля. Я все по секундам рассчитал, и выходит, что Стас все-таки мог спасти Аню...»

«Пикник без шашлыка — это не пикник».

«И сдергивай-ка ты свои майорские погоны».

Николай выбросил окурок и решительно поднялся. Через плечо перекинул огнемет.

Погоны он сдернул. Что дальше?.. Да, сейчас он чувствовал себя не майором Кавлисом, а бойцом Ремезом.

«Да, Леша, все правильно. Пули поменяли состав команды, но не поменяли тебя. А я изменился».

Чувствуя прилив сил, Николай быстро зашагал к поселку.

Вскоре он выяснит, вернулся Безари в Умуджкант или нет. Если в поселке его не будет, Николай отойдет на километр-два к югу и приготовится к встрече с Безари.

К последней встрече.

79

Санкт-Петербург

Ольга Дьяконова уходила на работу и уже закрывала дверь своей квартиры, когда услышала телефонный звонок в прихожей. Торопливо открыв замок, она снова вошла в дом и сняла трубку.

— Алло?

Разговор с Головачевым должен был состояться в десять часов. Она хотела позвонить ему с работы. Сейчас часы показывали половину девятого, и Ольга не знала, как она сможет прожить эти полтора часа.

Ночью она не сомкнула глаз. Лишь когда забрезжил рассвет, женщина забылась в коротком сне.

Сегодня она дольше обычного приводила в порядок осунувшееся лицо. Не смогла только убрать ранние морщины под глазами и в уголках губ, да покрасневшие глаза с припухшими веками выдавали усталость, скопившуюся в ней, постоянное ожидание известий — плохих ли, хороших, они чередовались с непостижимой быстротой.

— Алло?

Трубка молчала.

Абонент находился в другом городе. Наверняка Головачев. Плохая связь?

— Алло?

— Оля?

— Да. Кто это?

— Это я, Игорь. Здравствуй, Оля.

80

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Юсуп Худойкулов узнал о диверсионном акте русских поздно ночью. Его разбудил караульный, получивший по радио тревожное сообщение.

Вначале полевой командир ничего не понял: какие вертолеты? Кого обстреляли? Но десятиминутные глубокие размышления расставили все по своим местам. Его переиграли. Майор спецназа переиграл. Его люди на горных тропах охотились только за его тенью. А сам он воспользовался третьим вариантом. Как же он прошел два блокпоста? И на чем? Кроме американского грузовика с гуманитарной помощью, насколько был осведомлен полевой командир, никакого чужого транспорта на автодорогах замечено не было. Не могли же девять человек раствориться в грузовике! И можно ли считать совпадением появление в приграничном районе отряда спецназначения и фургона с гуманитарной помощью? Нет, теперь нельзя.

Как же они могли спрятаться в машине?

На этот вопрос Юсупу мог ответить только Евсей Кришталь, который к этому времени был уже на пути к границе с Узбекистаном. Евсей показал бы Юсупу на сорокасантиметровый откидной порог фуры, который вместе с открытыми дверьми, изготовленными на манер ширмы, изнутри фургона сливался с полом и представлял с ним единое целое. Одна из секций двери также имела сорок сантиметров в ширину и при открывании фиксировалась. Если бы на постах додумались померить и сами двери, находясь внутри фуры, с удивлением отметили бы, что при закрытии дверей образовывается широкая, чуть ли не метровая щель. Но никто и никогда не мерит двери. Проверяющих интересовала только длина кузова. Они наступали на откидной порог, будучи уверены, что стоят в это время на полу. Иллюзия целостности полнейшая. Фургон действительно был реквизитом Евсея, который ни в грош не ставил Эмиля Кио, его сына Игоря, но уважал молодого человека по имени Дэвид Копперфилд, чьи родовые корни проникают в самое сердце Одессы. И это неудивительно.

Юсуп не стал ломать голову, как сумел Кавлис с бойцами раствориться в машине (а может, он воспользовался другим транспортом, о котором полевой командир не знал), сейчас необходимо отдать распоряжения. Таджик без труда представил себе, что стало с боевиками его собрата после того, как четыре боевых вертолета покружились над Умуджкантом. А до этого они ненадолго зависли над его «КамАЗами», потому что группа, которой надлежало охранять машины, на связь не выходила.

Было в этом что-то странное. Пилоты вертолетов только предупредили его людей на тропе, но скорее всего уничтожили охранников. Логика отсутствовала напрочь.

Юсуп решил разобраться со всем на месте, а сам с пятьюдесятью боевиками на двух грузовых машинах поспешил в Умуджкант.

* * *

В кишлак полевой командир прибыл в девятом часу утра. Из боевиков Безари там находились только восемь человек. Их построили, и Юсуп приблизился к одному из них:

— Ты можешь рассказать, что здесь произошло? Где Безари?

Монгол молчал, словно не понимал языка, на котором к нему обращались.

Юсуп выстрелил ему в живот и шагнул к следующему. Повторил свой вопрос. Сделал еще один выстрел. Шагнул к следующему.

Берберийцы умирали мучительно. Семь человек крутились на пыльной земле, издавая мученические крики.

— Где Безари?

Молчание. Неумытые глаза грязного, неопрятного монгола были отвратительны. Юсуп нажал на спусковой крючок.

Последний, восьмой боевик Расмона свалился к его ногам.

Двое его людей подвели к нему старого табиба и его дочь. Полевой командир терпеливо повторил вопрос.

Аксакал приставил ладонь к уху. Юсуп, не сводя глаз с лекаря, поменял магазин и взвел курок пистолета.

Рахима успела опередить его:

— Он совсем глухой, не слышит. — Она повысила голос и крепко ухватила отца за локоть. — Тебя спрашивают, что произошло и где Безари?

Аксакал указал в сторону границы.

— Скоро должен вернуться. Остальные отправились в погоню за русскими. Они украли пленника. — Табиб махнул рукой на север.

В это время со стороны границы с Афганистаном до ушей Юсупа долетели звуки перестрелки.

Прежде чем отдать команду «По машинам!», Юсуп устремил неподвижные глаза на табиба:

— Старик, ты похож на гонца, который принес плохую весть. Но не в моих правилах убивать таких гонцов.

Полевой командир резко развернулся и поспешил к машине.

81

Новоград

Аксенов довольно смело нажимал на кнопки телефона, набирая номер Осоргина. «Директор должен быть на месте», — думал следователь, забыв о том, что для руководителя Управления по борьбе с терроризмом он перестал существовать как следователь, брат майора Кавлиса и просто как человек.

Сейчас голос Аксенова должен зазвучать с интонациями брата, однако следует добавить нотки какого-никакого государственного человека, ратующего за благополучие своего же отечества и родного города.

— Старший следователь прокуратуры Аксенов, — представился он секретарю. — Мне нужно поговорить с Вадимом Романовичем.

— Одну минуту, — отозвался секретарь. Он соединился с Осоргиным по селектору. — Вадим Романович, Аксенов на проводе.

— Кто? — Голос директора Департамента "А" прозвучал недовольно. — Аксенов? Чего ему надо?

— Не знаю. Он настаивает на разговоре с вами, — выкрутился секретарь, в обязанности которого входило узнавать у абонентов и посетителей содержание предстоящей беседы с шефом. Выкрутиться ему было легко, поскольку шеф не отменил своего распоряжения: сообщения от Аксенова должны поступать к нему немедленно.

Настроение у Осоргина было скверное. Группа поддержки сработала хорошо, за исключением одного: пропал майор Кавлис. Из доклада офицеров оперативной группы следовало, что майор скорее всего погиб, его не сумели найти. Какова была вероятность, что это правда?

Осоргин потребовал доклада со всеми подробностями. Бестия-майор мог притвориться мертвым. Вариант «пропавший без вести» совсем не удовлетворял генерала.

Он до сих пор не находил себе места. Один человек мог подмочить репутацию генерала и однажды уже сделал это.

Теперь звонит его брат, сердобольный следователь, который, воспользовавшись сложным положением директора Департамента, прямо-таки вынудил его пообщаться с участковым милиционером в Новограде.

Результат его стараний и бестолкового участия Осоргина — ноль.

— Выслушайте этого Аксенова, — недовольно сказал генерал секретарю, — и передайте ему в любой форме, чтобы впредь не беспокоил меня. Это в равной степени касается и вас.

Секретарь беззвучно послал шефа на три буквы. Голос Осоргина звучал в приемной по внешнему динамику, и следователь все слышал.

«Что же случилось?» — думал Аксенов. Сердце подсказывало ему, что ничего хорошего.

Последние дни работа советника юстиции шла из рук вон плохо. Прокурор сделал ему столько замечаний, сколько он не получил за всю долгую работу следователем. И каждый раз отвечал начальнику: «Устал. Двенадцать дел на мне висят». — «Двенадцать? — Лысина прокурора багровела. — На вот тринадцатое».

"Дело номер 13, — невесело острил про себя Аксенов, — должно было быть посвящено ограблению универмага «Радуга», и в нем, как и положено в мистификации, все выглядело нечисто. Фотографию Владимира Кабанова с его мефистофельской улыбкой можно вклеить на первый лист.

Или на обложку. А сверху поставить гриф: «СОВЕРШЕННО НЕПОНЯТНО». И добавить, как у братьев Стругацких: «ПЕРЕД ПРОЧТЕНИЕМ СЖЕЧЬ».

С последней частью грифа Аксенов был полностью согласен: сжечь. Не читая. В душе он давно подпалил это дело; сгорая, оно оставило после себя запах — почему-то, можжевеловых веток.

«Почему можжевеловых?» — удивлялся Аксенов. И не находил ответа.

Сегодня он поговорит с Кабановым. Когда вернется брат Колька, побеседует с ним. В конце концов, он тоже причастен к этому делу.

Только бы он вернулся. И этот Ремез Алексей Алексеевич. Странно, Аксенов питал к нему большую симпатию, хотя видел только один раз, в аэропорту, когда провожал отряд Николая и желал им удачи:

«Все возвращайтесь».

А сейчас хотелось только одного: прийти домой, встретиться с плутоватыми глазами жены, удивиться: «Колька приехал?!» — и быстро шагнуть в комнату. А там накрыт праздничный стол. И расспросить брата: «Ну, как вы там действовали? Я ж ни черта не знаю, как вообще проводятся боевые операции. Мне интересно, как работает мой брат». А Колька скажет: «Ничего интересного, брат. Горько, обидно и так далее». И вспомнить: «Ах да, мы же говорили с тобой на эту тему — в тот день, когда ты со своими ребятами освобождал заложников».

Впрочем, все это уже было — в мыслях следователя Аксенова. А ему действительно хотелось знать, как работает его брат. Какие чувства отражаются на его немного продолговатом лице, как смотрят его широко расставленные карие глаза.

82

Таджикистан, юго-западный приграничный район

Три «Нивы» появились на дороге только к девяти утра. Они преодолевали неровности дороги, едва не опрокидываясь. Ехали медленно. В бинокль Кавлис определил, в какой машине находится Безари: в средней. Дистанция между автомобилями с открытым верхом около сорока метров.

Николай отложил бинокль, он ему больше не понадобится. «Шмель» был готов выстрелить. Через прицел Николай вел последнюю машину; она медленно приближалась.

Отрываясь от прицела, Николай бросал короткие взгляды на среднюю машину, на Безари, на его лицо, заросшее густой бородой.

Передняя «Нива» почти поравнялась с возвышенностью, на которой расположился майор спецназа. «Пора», — скомандовал он себе.

Николай нажал на спуск, и капсула рванула из широкого ствола навстречу машине.

«Молодец, Коля», — похвалил себя Кавлис, видя, как заряд угодил точно между передними и задними сиденьями автомобиля.

Майор перевернулся на спину, готовя оружие к следующему залпу. Его надежно укрывал за собой большой камень. До ушей Кавлиса долетели душераздирающие вопли объятых пламенем боевиков. Столб огня взметнулся вверх на несколько метров. Машины, как по команде, остановились.

Николаю некогда было рассматривать, что делают боевики в средней «Ниве», как пылают тела еще четырех человек, — он сосредоточился на головной легковушке и послал в нее вторую и последнюю капсулу с огнесмесью.

Огнемет в сторону. Теперь он бесполезен, без капсул «шмель» смотрится коротким отрезком водосточной трубы.

Николай вскинул автомат и на несколько мгновений показался из-за своего укрытия, расстреливая боевиков, успевших отбежать от вспыхнувшей машины. И тут же услышал, как застрекотали ответным огнем израильские карабины. Выдержав паузу, он послал в их сторону еще одну очередь. Майор стрелял аккуратно, стараясь не задеть Безари.

Оставшиеся в живых боевики покинули уцелевшую машину, ожидая третьего залпа из огнемета. Николай отметил, что они грамотно сместились ближе к нему, уменьшая тем самым угол обстрела и принуждая майора к неэффективному ведению огня. Однако выстрелы из их автоматов также будут впустую, но у противника появится время оценить ситуацию. Похоже, боевики быстро пришли в себя. В короткие секунды должны определить, что против них выступает одиночка.

Николай проворно отполз в сторону. Его движения не стеснял патрульный ранец, подсумки — все лишнее, кроме бронежилета и «разгрузки», он с себя снял. Порванные брюки открывали разодранные колени, локти разбиты в кровь, на левой руке сползшая к локтю повязка. В двух кобурах покоились два пистолета «чи-зет», один из них принадлежал Ремезу.

Зашли, говорит, в банк, через бойницы наперчили охранников. Молодцы!.. Николай невольно подмигнул.

Кавлис продвинулся к огромной потрескавшейся гряде горной породы и скользнул за нее. Она была невысокой, но длинной, уходящей почти к самой дороге. Николай прополз под ее прикрытием. Он заранее продумал свои действия, тщательно обследовал район предстоящей акции, прежде чем выбрал подходящее место.

Сейчас боевики находились по правую руку от него, ведя беспорядочный огонь в точку, которую майор только что покинул. Если выглянуть за край красновато-коричневой гряды, можно увидеть их.

Вот они. Пять человек. Включая самого Безари. Остальные шипят и потрескивают своими телами в огне.

Безари нашел хорошее укрытие в виде каменистой террасы в двух метрах от подножия холма. Он прижался к горячему камню. Мелкие камешки сыпались сверху, попадая ему в лицо, за шиворот. Густая борода скрывала накатившую на него бледность, его состояние выдавали глаза, беспокойные, затаившие страх. Полевой командир, подняв над головой автомат, стрелял в неизвестного противника короткими очередями. Кто сейчас противостоял ему, догадаться было несложно, желательно посмотреть на него, увидеть глаза, чтобы поединок стал более осмысленным.

Безари всегда смотрел в глаза своим жертвам. На лицо можно набросить любую маску, на глаза — никогда. Они всегда говорят правду. Чего стоят только расширенные зрачки, вопящие от боли. И как приятно увидеть вначале непримиримые щелки, а затем громадные черные овалы, полные покорности и боли. Боль проникает в сознание, в мозг, эхо беспрестанно повторяет мученические крики.

Ну, кто там?

Безари произвел еще несколько выстрелов, однако не совсем удачно. Пули обрушили груду мелких камней. Полевой командир теснее прильнул к скале.

Под ногами была приличная площадка, и Безари держался на ней уверенно. Его боевики находились на каменистой осыпи, чтобы удержаться, им приходилось перебирать ногами. Бросая вопросительные и тревожные взгляды на командира, они продолжали обстреливать точку, откуда были произведены два выстрела из огнемета и пара автоматных очередей.

Николай сменил шнек, хотя отстрелял из него, по его подсчетам, примерно сорок патронов. Он спокойно прицелился. Два боевика находились на одной линии, они постоянно сучили ногами. Майор дал по ним длинную очередь, опуская ствол «бизона».

Расстояние до цели — семнадцать метров, и Николай удовлетворенно отметил, что вывел из строя обоих боевиков. Один из них упал сразу, словно его сбили с ног мощным ударом. Второго отбросило к ноздрястой скале, он все еще сжимал в руках автомат, хотя его безвольное тело начало скользить вниз.

Кавлис дал по нему еще одну очередь и спустился ниже.

Он не давал боевикам возможности сориентироваться и вести прицельный огонь. Сейчас они в четыре ствола дробили пласт горной породы.

А вот теперь хорошо.

Стреляя как бы снизу вверх, майор прострелил спины двум боевикам и ринулся за прежнее укрытие. Пули тотчас просвистели над его головой. Стреляли двое. Один из них — Безари.

Расмон резко обернулся на звук выстрелов. Несколько пуль просвистело в непосредственной близости от его лица. Они прошили двоих его людей. Один затих сразу, другой, падая, нажимал на спусковой крючок «узи». И снова пули пропели возле лица, только теперь Безари угрожал свой же воин. Он, почти не целясь, выстрелил в его сторону. В живых остался только один боевик. Боковым зрением Безари поймал перемещение противника.

Николай пригнулся и почти в открытую, показывая свою спину, побежал вдоль укрытия. Упал и тут же развернулся на животе, сползая вниз.

Безари с товарищем непрерывными очередями крошили камни, провожая Николая, но тот уже двигался в обратном направлении, на прежнее место, откуда так удачно сбил двух боевиков. И с той же точки прицельными выстрелами успокоил последнего боевика Безари.

Вот теперь они остались вдвоем.

Николай проделал прежний маневр, направляя Безари по ложному пути, а когда скрылся за пластом, продолжил подниматься.

Безари ждал его внизу и ничего не понял, когда сверху на него обрушилось крепкое тело. Живой клубок прокатился по каменистому откосу.

Сильный Безари сумел оттолкнуть нападавшего и встать. Но автомата не было. Он лежал в нескольких шагах от него.

Сейчас бандит видел глаза противника — карие, почти черные. Переносица и щеки, посеченные острыми осколками камней, кровоточили; кожа на руках не пузырилась буграми мышц.

Бесстрашно сближаясь с коренастым таджиком, Кавлис нанес ему сильный удар в переносицу. Шагнув вперед, отклоняя тело назад, послал мощный удар ногой в грудь.

Николай «пробил» Безари. Натренированный взгляд майора никогда не смотрел в точку удара, он проникал дальше; в данном случае он как бы смотрел за спину противника, и нога послушно и глубоко ушла в нужную точку.

Безари, тяжело охнув, согнулся пополам и по инерции отступил на пару шагов. Кавлис снова оказался рядом. Удар рукой в левый висок, в то время как глаза смотрят на правый. Голова Безари дернулась, и он грузно опустился на колени. Рука наконец-то добралась до кобуры. Вставая, он потянул клапан.

— Отстрелю руку, — пообещал Кавлис, стоя от Безари в двух шагах и отступая еще на один. Теперь его ладонь сжимала рукоятку пистолета. Ствол на уровне глаз.

Таджик отдернул руку от кобуры.

— К машине! — приказал майор.

Безари не тронулся с места.

Николай, не колеблясь, прострелил ему плечо.

— К машине!

Таджик схватился за руку и стал медленно опускаться.

Кавлис поднял его на ноги, прострелив вторую руку.

— К машине!

Безари попятился.

— Бегом, сука!

Николай гнал полевого командира, стреляя тому под ноги. Безари кинулся было к уцелевшей «Ниве», но его, словно вожжами, подхлестнула очередная пуля, пробившая левую руку.

Он остановился в двух шагах от горящей машины, когда позади раздалась команда «Стой!», и повернулся к Кавлису. Глаза бандита источали страх. Человек, который стоял перед ним, оказался невероятно сильным. И сила была в его смелости.

Безари предчувствовал свой конец, но у него не хватило решимости уйти из жизни достойно. Кровь сильными толчками уходила из ран, ее потеря лишала его последних сил — физических и моральных. Он боялся потерять сознание, ибо знал, что это навсегда.

Кавлис не мешкал, Сейчас он поставит заключительную точку — без дешевого финала, без пустой обвинительной речи.

Майор стремительно шагнул к Безари, отрывая от земли опорную ногу. Другой ногой, в стиле Ремеза, ударил полевого командира в грудь.

Тело Безари ударилось о дверцу переделанной под открытый джип «Нивы». Какой-то миг он балансировал на спине. Раскаленный металл жег поясницу. Безари невольно дернулся и повалился в салон, в самое пекло.

Ноздри Кавлиса затрепетали, лицо сотрясалось в нервных гримасах.

Безари отчаянно пытался выбраться из горящей машины. Горела его борода, головной убор. Простреленные руки отказывались служить. Свинец в них жег его больнее, чем огонь, который пузырями вздымал кожу на его лице, сушил глаза.

Издав предсмертный рык, Безари уронил голову на грудь.

Николай, продолжая смотреть на горящее тело, вложил пистолет Ремеза в кобуру.

«Пикник без шашлыка — это не пикник».

Кавлис, как бы соглашаясь с Алексеем, тихо произнес:

— Пусть птицы порадуются жареному мясу.

Он отошел на несколько шагов и устало опустился на землю.

Со смертью Безари душа майора спецназа освободилась от чувства неудовлетворенности, мучившего его. На прощанье оно улыбнулось глазами Алексея Ремеза.

«Все правильно, — размышлял он. — Все сделано правильно».

Николай просидел довольно долго. Печальный взгляд зацепился за трещину в скале и, кроме этой чернеющей щели, не видел ничего вокруг. Лишь когда до него долетел звук работающего двигателя, он перевел взгляд на дорогу.

* * *

Юсуп Худойкулов предостерегающим жестом остановил своих людей и не спеша приблизился к майору. Они с минуту смотрели друг на друга, не проронив ни слова.

Юсуп не знал, как выглядит майор Кавлис, о котором ему рассказывал Мирза Назрулла, но, наверное, это он. «Девятый год в спецназе», — сказал ему Мирза. Об этом нетрудно было догадаться, достаточно только посмотреть на трупы боевиков Безари, половина из которых продолжала тлеть, распространяя тошнотворный запах.

Полевой командир подошел к «Ниве», внимательно всмотрелся, щуря глаза от едкого дыма, и подозвал двух человек. Обмотав руки тряпками, с отвращением они вытащили тело Безари из машины.

Одежда на нем полностью сгорела, тело покрылось темно-коричневой, почти черной коркой. Выгоревшие губы открывали два ряда золотых зубов. Сквозь них, как начинка из пирога, выкатывалась горячая белесая жидкость, словно сердце Безари выталкивало наружу обесцветившуюся кровь.

Худойкулов недолго созерцал останки своего собрата, однажды предавшего его, и снова подошел к Кавлису.

— Освободи себя от оружия, — на восточный манер приказал он.

Кавлис расстегнул замки разгрузочного жилета и бросил его на дорогу.

Один из боевиков вытащил пистолеты и запасные магазины к «бизону».

Юсуп указал на один из «КамАЗов».

— Садись в машину, — велел он майору.

Николай, вяло глянув на полевого командира, подошел к борту грузовика.

— Нет, — остановил его Юсуп. — Садись в кабину.

Глава 13

83

Месяц спустя

Лодка с подвесным мотором мягко ткнулась в траву. Два человека, не замочив ног, спрыгнули на берег и огляделись. Красиво... Могучие ели уходили вверх, к самой горе; на небольших свободных участках, цепляясь крепкими корнями за камни, изогнутыми стволами устремлялись к небу березы.

Хозяин заказника махнул рукой:

— Вон там зимовье. Только осторожно поднимайтесь, камни ногами щупайте. Поползет камень — и вы вместе с ним.

— Ладно, отец. К вечеру приедешь за нами.

Егерь оттолкнулся веслом от берега. Быстрое течение подхватило лодку. Но он еще долго не заводил мотор, глядя из-под ладони на незнакомых ему людей. Вот они ловко поднялись каменистой тропой и скрылись в зарослях. Лодку отнесло на порядочное расстояние, и он не мог видеть, как двое мужчин вошли в избушку.

Деревянная кровать, больше похожая на нары, длинная лавка, массивный стол, маленькая печка из толстого листового железа.

В печке кем-то заботливо уложены дрова, под ними береста — только поднеси спичку, и дрова вспыхнут, наполняя зимовье теплом.

Они разожгли костер на небольшой прогалине; когда языки пламени поутихли, положили в угли картошку. В пластмассовые стаканы налили водки.

— В красивых местах жил Леха, — вздохнул Зенин, снова и снова оглядывая окрестности. — Сдержал слово, вытащил нас на Катунь.

Он палкой выкатил из углей две картошины, одну, обжигая пальцы, протянул Кавлису.

— Выпьем?

Николай кивнул:

— Помянем Пичугу.

Они спустились к реке, Николай достал из сумки полотняный мешок. Из него извлек серебристую урну. Посмотрел на Зенина.

— Давай ты. — Михаил не пытался скрыть набежавшие слезы.

Николай высыпал в воду прах Алексея Ремеза, и его подхватило быстрое течение Катуни. Лешка снова вернулся в свои родные места. И его душе, наверное, стало спокойнее.

Кроны берез зашумели листвой и затихли. Только прозрачные воды Катуни продолжали свою бесконечную игру с прибрежными камнями.

Примечания

1

Таксир (таджик.) — уважаемый.

2

Назирами называли народных комиссаров Бухарской Народной Республики (1920 — 1924).

3

Абхан (таджик.) — нужник, отхожее место.

4

Бейтбарак — игра, схожая с игрой в города. Один из участников называет бейт — двустишие, второй должен начать свой бейт с буквы, на которую закончился предыдущий бейт, и так далее.

5

Кеш — старинное название Шахрисабза.

6

Балахана (таджик.) — мансарда.

7

Тамбур — таджикский струнный инструмент.

8

Фарси — литературный таджикский язык.

9

«Растяжка» — мина, состоящая из гранаты с растянутой над землей проволокой от кольца взрывателя до вспомогательного предмета — дерева, столба; срабатывает при натяжении проволоки. Одна из форм ведения партизанской, диверсионной борьбы.

10

Счастливого пути, малыш (чуваш.).

Content

Михаил Нестеров
Черный Беркут

Часть I

Глава 1

1

Глава 2

2

3

4

5

Глава 3

6

Глава 4

7

Глава 5

8

9

10

11

12

Глава 6

13

14

15

Глава 7

16

17

18

19

Глава 8

20

21

22

23

24

Глава 9

25

26

27

28

Глава 10

29

Глава 11

30

31

32

33

Часть II

Глава 1

34

35

Глава 2

36

37

38

39

40

Глава 3

41

42

43

44

Глава 4

45

46

47

48

49

Глава 5

50

51

52

Глава 6

53

54

55

Глава 7

56

57

58

59

60

Глава 8

61

62

63

64

Глава 9

65

66

67

68

Глава 10

69

70

71

Глава 11

72

73

74

75

76

77

Глава 12

78

79

80

81

82

Глава 13

83

Примечания