Алексей Оверчук

ТЕНИ ВОЙНЫ

В те дни, когда я писал эту книгу, трагически погиб мой самый лучший друг, военный корреспондент Александр Котыга. Эту книгу я посвящаю ему.

Мне так жаль, Сашка…

Но мы еще обязательно встретимся.

1

Теплым вечером, когда изнуряющее жаркое солнце скрывается за горами, хорошо сидеть на природе в палатке и пить водку с газировкой. Ароматы диких садов приятно щекочут ноздри. Вдали высокомерные горы со снежными шапками набекрень. Они похожи… на расстрельную команду.

Неспешны в вечернем сумраке звуки природы, и даже эхо автоматной стрельбы в нагорных лесах перекатывается с некоторой ленцой.

Люди отдыхают.

Романтику вечера портит только одно обстоятельство: мне в голову уперт ствол пистолета системы Макарова. Офицер-десантник говорит:

— Молись, епона мать, по-своему, по-бусурмански. Мы тебя, шпиона, сейчас кончать будем.

— Я не шпион.

Молиться не собираюсь, потому как ни одной молитве не обучен. Зря, наверное. Но и времени, чтобы выучить хоть одну молитву, у меня все равно уже нет. Такая вот несправедливость жизни. Только хочешь чего-нибудь выучить — а уже поздно.

О чем я думаю? О чепухе. О том, что начальная скорость пули около 900 метров в секунду. Скорость звука 330 метров в секунду. Сначала я дернусь и свалюсь с простреленной головой и только потом услышу звук выстрела. Странно, да? Сначала пуля, потом — звук. Впрочем, неизвестно, смогу ли я что-либо услышать на ТОМ свете.

— Ну?! Чего молчишь?

— А что говорить?

— Ты шпион?!

— Нет.

Сухой щелчок.

Я даже не вздрагиваю.

Вокруг возмущенно орут офицеры:

— Какого хера! Ты его мозгами сейчас всю палатку забрызгаешь!

Я понимаю, что эта скотина все-таки нажала на спусковой крючок.

— Бля! — восклицает в сердцах мой расстрельщик. — Когда надо, ни хера не работает!

Он раздраженно передергивает затвор и спрашивает меня:

— Вот как, бля, с таким оружием воевать? А? Тебя даже шлепнуть по-человечески не можем.

Сочувствую тебе, товарищ офицер. Но что делать? Сказывается развал СССР, оборонной промышленности, армии. Нигде нет порядка и должного качества. А молодая демократическая Россия только-только становится на ноги… Озвучивать это все я, разумеется, не стал.

— Ладно, — говорит кто-то из десантников, — раз уж такое дело, предлагаю выпить. Потом решим, что с ним делать.

Одобрительные кивки. Бульканье в железные кружки.

— Шпиону тоже налейте. Небось на трезвую голову помирать-то неохота.

Мне наливают. Выпиваю — как воду. Бешено колотится мысль: что дальше? Бежать некуда. Ночь на дворе. И куда убежишь с позиций? К боевикам в лес? Так они тебя и ждали! Пристрелят, как только увидят. Орать и звать на помощь? Только насмешишь всех. Ситуация дурацкая.

Смертельно дурацкая ситуация. Выход из нее не проглядывается. Значит, кранты?

— Чего не закусываешь? Давай ешь! — К моему лицу тянется офигенных размеров нож с наколотым куском мяса.

Я откусываю. Нож передается по кругу, и все тоже рвут мясо зубами.

Нет, я и раньше подозревал, что люди — существа хрупкие и вечно не живут. Более того, люди настолько беспомощны, что не могут даже приблизительно сказать, когда и как помрут. Этим активно пользуются страховые компании. Но в том-то и дело, что я даже не застрахован. Приходил как-то к нам в редакцию страховой агент, анкетки раздавал. Как узнал, что я езжу в Чечню, так у него интерес ко мне сразу пропал. Я его даже найти потом не смог, чтобы анкеты вернуть.

А умирать вот так вот совершенно не хочется. Не готов я. Все по-идиотски получается. Достоевщина какая-то вперемешку с толстовщиной. Будь он неладен со своими кавказскими рассказами.

— А что у него в рюкзаке-то? — как бы спохватывается молоденький офицер из военной контрразведки.

Мой рюкзак переворачивают и вытряхивают все содержимое на пол.

— Ага! Диктофон! Что на кассетах?

— Интервью с начальником штаба вашего батальона.

— На хрена оно тебе?

— Я журналист.

— Ты шпион, а не журналист!.. Ага! Еще и фотоаппарат! — Контрразведчик откидывает крышку и засвечивает пленку. — Не надо нам фотографий.

Та же участь постигает и все остальные катушки с пленками. Идиоты! Это же месяц работы! Месяц съемок в местах, куда я больше не попаду, и в обстоятельствах, какие вряд ли еще сложатся таким образом.

— До хрена наснимал!

Пленка рыжим серпантином покрывает пол. Ее комкают и выкидывают из палатки.

— Так, дальше, — продолжает осмотр контрразведчик. — Штаны, рубахи, майки — на фуй. — Все летит в сторону. — Во, бля! Деньги! И много. Откуда у тебя столько денег, козел?

— Это командировочные.

— Что? Столько?

— Я здесь обычно надолго задерживаюсь. Приходится платить буквально за все: за жилье, транспорт, жратву.

Но контрразведчик меня не слышит:

— Я и то получаю меньше! — Он трясет деньгами перед моим носом. — Ты шпион, а не журналист! Эти «бабки»—твой приговор!.. Нет, мы тебя все же расстреляем! — Он кричит из палатки: — Иванов! Автомат сюда, быстро!

Появляется рядовой, протягивает контрразведчику оружие. Мы на мгновение встречаемся с рядовым взглядами. Мне кажется, что затея с моим расстрелом ему не нравится. Или мне просто кажется?

Контрразведчик передергивает затвор:

— Пошли, бля! Щас кончу тебя, и дело с концом!

— А что с телом делать? — спрашивает кто-то из офицеров.

— В арык! Хрен найдут. Документы его где?

Контрразведчику протягивают пачку моих официальных бумажек: паспорт, удостоверение, командировочное предписание, разрешение на работу в зоне боевых действий. Он прячет бумаги в карман:

— Пошли, ну! — Он решителен и зол.

— Не подадите ли мне мою куртку? — говорю я капитану ВДВ.

Тот с ухмылкой протягивает камуфляжную куртку:

— Что, холодно стало?

— Нет. Просто хочу умереть, как офицер, при погонах.

Я надеваю новенький камуфляж, выданный мне накануне в штабе группировки ВДВ. В голове гулкая пустота. Хочется, чтобы все поскорее закончилось. Страха как не бывало. Только тихая злость.

После моих слов повисает молчание.

— А ну-ка садись, — говорит мне капитан ВДВ. — Контрик, отдай автомат солдату.

Нехотя контрразведчик возвращает оружие. Мой расстрел снова откладывается. До новой вспышки гнева.

— Этот человек — офицер, — продолжает капитан ВДВ. — Пусть и вражеский. Но его звание надо уважать.

Я не верю своим ушам: шутит он или всерьез несет эту чушь? Я не офицер, никогда им не был. Хотя и страстно мечтал по молодости о военной карьере. Но не сложилось. Самое высокое звание, до которого удалось дослужиться на срочной службе, — матрос военно-морского флота.

На полном серьезе они разливают по кружкам спирт. Мне снова перепадает щедрая порция.

— Пей! За твое офицерское звание надо выпить.

Я опрокидываю порцию спирта внутрь. Мне уже все по фигу.

— Не боись, теперь мы тебя до утра не расстреляем, — говорит капитан. — Поскольку ты не просто шпион, а еще и офицер, то дело, надо полагать, серьезное.

Мне снова кажется, что мои мучители просто повредились рассудком. Бывает ведь и такое. Был же случай в мотострелковом полку в Таджикистане, когда один прапорщик неожиданно решил, что под штабом лежит офигенная бомба. Приказал саперам срочно все проверить. Они ничего не нашли. Прапорщик побежал к командиру полка, потом к замполиту, потом еще к кому-то. Показывал всем какие-то цветные провода. Разубедить его смогли только санитары из психиатрической лечебницы.

В моем случае все намного сложнее. Во-первых, я не психиатр. Во-вторых — меня банально лишают жизни.

Молодой контрразведчик явно недоволен, что расправа откладывается до утра. Самое смешное, именно он вызвался подбросить меня этим утром к десантникам из штаба группировки ВДВ на боевые позиции под Рошни-Чу. Он твердо знает, кто я, видел, как я общался с офицерами из штаба группировки. Они же его и просили взять меня в батальон.

Но этот довод на него не действует. Впрочем, действует ли на него вообще хоть что-то? Снова разлили по кругу спирт.

— У меня дядя в ГРУ служит, — говорит какой-то младший офицер. — Он говорит, что у боевиков есть славянского вида офицеры-инструкторы из иностранных армий. Может, ты, сволочь, один из них? А?!

— Я не могу им быть.

— Это почему?

— Я русский язык знаю хуже, чем они.

Шутка нравится. Десантники ржут и разливают по кружкам еще спирта.

Дальше обсуждают продажных журналистов, подставы из Москвы, треклятых боевиков и шпионов. Все заметнее — разговор к завершению. Люди помаленьку из палатки расходятся. Одному мне идти некуда, поскольку еще днем батальонное начальство определило ее как мое место ночлега.

Нас остается трое. Военный врач со шкодливой улыбкой, «контрик» и я.

Врач достает тюбик-шприц. Такие используют как обезболивающее при ранении.

— Знаешь, что это?

Я киваю.

Он жалит меня шприцем в ногу, и я моментально проваливаюсь в небытие.

2

До сих пор благодарю Бога за то, что он дал мне сил в тот гнусный летний вечер. За то, что дал мне решимости и твердости. За то, что я не ползал у них в ногах, не молил о пощаде, не унижался и не пресмыкался. В противном случае меня бы точно шлепнули. Просто из брезгливости.

Утром я до сверкающего откровения понимаю, как несовершенен человек. Еще вчера мне совершенно не хотелось умирать, а уже сегодня хочется, чтоб пристрелили. Смятение и поиск, сомнения и тоска всегда сопровождают человека по жизни, особенно корреспондента с похмелья.

Я выхожу из палатки и делаю легкий променад по лагерю. Замечаю, что вчерашние мои знакомцы старательно меня избегают. Конечно, я могу теперь пожаловаться командирам на них. И они получат за свои «расстрельные» фокусы по полной программе. Но есть одна закавыка. Как отнесутся к моим рассказам сами командиры? Есть ведь еще и такое понятие — «честь мундира». Какое решение примут отцы-командиры, когда услышат мой рассказ? Если все всплывет, по шапке им обеспечено. Ежели я начну настаивать на возмездии, в подразделение может приехать прокурорская проверка. И «счастливое» время растянется для них на долгие месяцы. Покумекав, отцы-командиры могут просто принять решение избавиться от потенциального источника неприятностей.

На войне люди часто погибают. Можно схлопотать случайную пулю. Мало ли боевиков шляется по горам? Можно нарваться на «растяжку». Мало ли мин понатыкано кругом? В общем, всегда можно списать на несчастный случай, на неких прорвавшихся в расположение боевиков.

Военные прокуроры могут мне возразить: есть, мол, баллистическая экспертиза и все такое. У каждого солдата и офицера — свой автомат. Виновников можно отыскать. Но дело в том, что в подразделениях полно трофейного оружия. Его не все сдают по назначению. И происходит это потому что боевики чаще используют старые автоматы калибра 7,62. Наши военные вооружены Калашниковым 5,45. И солдатики, и офицеры стараются брать именно 7,62. Пуля тяжелее. То есть устойчивее в полете. Да и убойной силой Бог не обидел. В отличие от калибра 5,45.

Раскидав эти мысли по полочкам, я принимаю решение помалкивать.

Неожиданно появляется «контрик». Протягивает мне кепи:

— Ты искал вчера, вот возьми.

Смотрю на злосчастный головной убор. Вчера вечером он пропал у меня из палатки. Когда я начал искать его среди разбросанных вещей и рюкзаков, меня объявили шпионом. Возникла догадка: «контрик» просто-напросто спер у меня кепи. После чего хотел расстрелять меня как шпиона.

Я прокрутил события и только утвердился в этой мысли. Поначалу в палатке нас было двое.

Сидел он рядом. Я вроде положил кепи между нами. Потом оно исчезло. Сейчас его, видимо, прошибло раскаяние или не знаю что. Господи! Я мог подохнуть за какое-то сраное кепи! Денег не взяли, вещи оставили в целости, за кепи хотели убить. Ну, как назвать все это?

Новенькую форму мне выдали в штабе перед поездкой на позиции. Я полагал, что должен буду вернуть ее по приезде. Только поэтому хотел найти поганую кепчонку. И чуть не нарвался на пулю. Бред.

М-да, не всех еще дураков война поубивала. Думается, пора отсюда сматываться. И чем скорее, тем лучше. Интервью у кого надо взял. Материал собрал весьма богатый…

Кто-то внутри меня глумливо хихикнул.

* * *

Да нет, описывать военные события мне отнюдь не доставляет удовольствия. Все эти годы я старался как можно прочнее позабыть… Чтобы не снилось ничего, не тревожило всполохами бойкой памяти.

Теперь вот скребу поросшие забытьём давние воспоминания. Иногда удивляюсь сам себе. Многие свои финты уже вряд ли когда повторю. Духу не хватит. Интересно, какой бес подталкивал меня под задницу тогда?

В те дни в Грозном шли переговоры между боевиками и генералами о прекращении военных действий. Все проходило под эгидой ОБСЕ, разместившегося в частном доме с тенистым садом.

Стороны выпустили обращение о прекращении огня по всем линиям противостояния. Вот я и ездил в войска, чтобы узнать, как эти благие намерения претворяются в жизнь. Оказалось никак. Бои шли повсюду. Единственное что — линия противостояния замерла там, где застало соглашение. Во всем остальном стороны начхали на желания политиков и постреливали друг друга довольно активно. Десантники рассказывали, как на какой-то горной поляне их атаковали боевики верхом на лошадях. Только вместо шашек они вооружились автоматами и стреляли по десантникам, катясь конной лавиной. Лошадям не повезло. О боевиках и говорить нечего.

Еще одна странность той войны касается снабжения войск. Его, как известно, почти не было. И каждое подразделение, что стояло в горах, помимо «выполнения боевых задач» обязательно отряжало группу охотников. Одни воюют, другие на дичь охотятся, добывают пропитание. Боевики оказались точно в таком же положении. По негласному соглашению, если две группы охотников неожиданно сталкивались в лесу, то просто расходились в стороны. Без всякой пальбы и даже словесных оскорблений. Как они там друг друга различали в нагорных лесах: кто охотник, а кто теперь десантник? Но факт есть факт. Война войной, а поохотиться и пожрать — это святое.

Разговаривая с начальником штаба, я спросил:

— Боевики в горах разве не знают о перемирии?

На что получил лукавую усмешку:

— А кто ж за ними по горам бегать будет, объяснять про перемирие? Они ж дикие!

— Ну, связь с ними есть?

— Смотря у кого! — Та же лукавая усмешка.

— У вас.

— А нам она на хрена? Я боевиками не командую.

— Ну, сообщить им хотя бы, что войне конец. — Я решил доиграть роль наивного дурачка до конца.

— Я ж объясняю, я не командир этим горцам. Пусть их начальники заботятся о них.

На том и расстались. Я ушел в палатку. Ну, а дальше — мой «расстрел» и все такое…

* * *

Попутный военный «Урал» домчал меня до штаба группировки ВДВ на Ханкале где-то в полдень. Знакомых офицеров нигде не было. Я сложил форму на койке и пошел в Грозный. Ждать офицеров, чтобы сказать им спасибо, не имело смысла. Они могли вообще не приехать на ночевку. Такое со штабными офицерами бывало не раз. Мало ли какие военные дела!

Я и мой коллега, Саша Колчин, жили на так называемой площади «Трех дураков». Там стоит памятник русскому, ингушу и чеченцу. Местные жители давали ему самые разные названия. Но абсолютно все — с издевкой. Например: «Два вайнаха русского ведут».

Мы снимали квартиру у русской бабушки, которая пережила штурм Грозного и теперь вместе со своим уже взрослым внуком размышляла, куда бы уехать, чтобы слово «Чечня» никогда больше не слышать до конца дней своих. Сегодня в России таких мест не осталось. Довольно долго мы к ней приезжали на гостевку. Привозили с собой лекарства, что-нибудь из еды. Потом как-то так случилось, что мы с бабушкой и ее внуком (он уже служил в местной милиции) расстались навсегда.

Наша угловая квартира находилась на втором этаже. Как заходишь в прихожую — налево кухня, через стенку — маленькая комната. Окна выходят во двор. Прямо — большая комната с окнами на пустырь. На другом конце пустыря, под стеной разрушенного дома (а какой дом тогда был не разрушен!), — блокпост милиционеров. Хаотичное нагромождение бетонных блоков, плит, насыпей щебенки и стальных балок.

Несмотря на переговоры и всякое ОБСЕ, блокпост обстреливали каждую ночь. Причем боевики, по непонятной причине, всегда выбирали одну и ту же позицию: во дворе под нашими окнами. Из кухни или из маленькой комнаты можно было наблюдать, как мутные тени скользят по земле, завывают по-волчьи и палят в блокпост. Потом можно перейти в большую комнату и полюбоваться, как отстреливаются наши милиционеры. К счастью, ни те ни другие меткостью не отличались и ночные перестрелки обходились без жертв для обеих сторон.

Мы как-то зашли с другом на тот злополучный блокпост и пообщались с милиционерами. Убитых и раненых не было. Единственное, от чего страдали, — от бессонницы. Поскольку дневное дежурство «тоже никто, бля, не отменял».

Каждый раз мы ждали какой-нибудь шальной пули в окно или выстрела из гранатомета. Мы показали ребятам с блокпоста наши окна, попросили их, по возможности, не шмалять туда. Они клятвенно пообещали. Предложили нам переговорить с «духами», чтобы те угомонились. Тут уж мы заявили, что кого не знаем, того не знаем…

* * *

Так вот, доехав до площади «Трех дураков», я поплелся под палящим солнцем к единственной палатке с пивом, что торчала у края, под раскидистой листвой. Кстати, и пиво здесь продавалось только одного сорта под названием «всегда теплое».

— Дайте пять бутылочек. — Голос мой был сух с похмелья. Как шуршание пыли под ногами.

— Да берите уж десять. — Продавщица одарила меня уличающим взглядом. Тут война, жара, а этому алкашу лишь бы похмелиться!

Но вместе с тем какая, однако, она заботливая! Сразу определила, что пять бутылочек меня не спасут!

— У меня все равно больше нет, а я тогда домой спокойно пойду, — пояснила продавщица.

Как пишут маститые литераторы: зоркий наблюдатель заметил бы, что у него было всего лишь две руки и нести сразу десять бутылок пива не было никакой возможности. Но поскольку все зоркие наблюдатели куда-то попрятались от жары, то и заметить мои затруднения никто из них не мог. Кроме продавщицы. Я одолжил у нее ведро. Клятвенно пообещал завтра утром вернуть. Нет-нет, пиво в ведро я не слил. Оно ж тогда моментально выдохнется. Под пиво взял у продавщицы еще пластиковый пакет с ручками. Выдержит? Должен.

Воды в квартирах, понятно, не было. Как и электричества. Все окрестные жители ходили на водопой к порванной точным артиллерийским залпом водопроводной трубе, торчащей во дворе из глубокой воронки.

Где-то работал «недобитый» артиллеристами насос, и вода хлестала из трубы непрерывным фонтаном. Поблизости всегда играли дети. Мамаши стирали белье. Набирали полные ведра и тащили по квартирам.

Мне пришлось отстоять небольшую очередь. Люди готовились к обеду.

Набрав ведро холодной воды, чтобы остудить пиво, я на глазок прикинул, что ее хватит и на смыв в унитазе. Второй раз тащиться во двор было невмоготу.

Колчин еще торчал на переговорах. Его я ожидал только к вечеру.

3

Дома я почувствовал себя как подопытный кролик с электродом в заднице, только что сбежавший из лаборатории. Решил прилечь и помереть как можно тише и быстрее. Все-таки вчерашний спирт вкупе с тюбиком обезболивающего вызывает самое омерзительное послевкусие. Язык мой ползал шершавым полудохлым червяком по гортани. Зубы отчетливо стояли сухим частоколом. Глаза различали в пространстве какие-то желтые, зеленые, синие круги. Словно я всю ночь пристально разглядывал светофор.

Но прежде чем помереть, я предусмотрительно забился в единственный угол прихожей, который не простреливался с улицы, поставил рядом ведро с пивом, откупорил бутылку. Мысли медленно ворочались с боку на бок. Вязко текли воспоминания последних дней. Прыгал где-то мячиком вопросик: на фига? На фига тебе все это надо, придурок?

Доводилось мне читать умные книжки, выпущенные святыми людьми из различных благотворительных организаций, под названиями типа: «Как улыбаться журналистам на войне», «На какое место напяливать каску при пролете над вражеской территорией», «Можно ли показывать пальцем на военных во время боя или безопасней ковыряться им в носу». Пишут их явно люди с фантазией. Причем опираются исключительно на нее, а не на реальные факты. И хотя их благородные труды рассчитаны на журналистов, которые готовятся съездить в район боевых действий, но не знают, как себя там вести, толку от них — НИКАКОГО. Можете с пеной у рта доказывать обратное, мне по фигу.

В наши дни, в начале третьего тысячелетия, некие военные журналисты вместе с офицерами Министерства обороны даже организовывают для новичков-репортеров специальные выезды на полигон, где посвящают молодых в таинства боевых действий. Но все это тоже ФИГНЯ!

После десяти лет всей этой катавасии на Северном «Кауказе» я немного понимаю, что к чему. Могу рассказать, как уберечь себя в зоне боев, где «скорая» не ездит, телефон 02 не работает, московские менты срут со страху и мамам туда вход воспрещен.

Самое первое правило, оно же и последнее, — вообще не ездить на войну. Не фиг там делать. Если бы я знал раньше, что там творится, хрен бы поехал!

* * *

Господь сделал меня военным репортером случайно для меня самого. Причем моя боевая практика началась дома, в Москве. Еще точнее — в октябре 1993 года.

Во время штурма Останкино коммунистами я с коллегой, французским фотографом, оказался у стен здания под перекрестным огнем враждующих сторон, так сказать. Как мы там оказались? А хрен его знает! Бывает такое иногда. Ползешь, ползешь… Потом глядь, — ё! Не туда приполз. Надо было в другую сторону! В компании коммунистов мы лежали в грязи, ползали по лужам. Поверху шелестели ниточки трассеров, временами выбивая крошку из стены Телецентра. Никто ни фига не понимал, что происходит. На наших глазах подстрелили молодого коммуняку, который решил перебежать к нашей компании. Пуля клюнула его в голень. Сразу скажу, падал он с криком: «Бля! В меня попали!», а не: «Да здравствует Ленин!».

Товарищи подхватили его под мышки и потащили к деревьям. Мой французский коллега решил снять этот героический момент. Вспышки фотокамеры привлекли внимание блуждающего поблизости БТРа Внутренних войск. Он пытался определить, сколько нас тут. Где мы прячемся? И не сможет ли он перестрелять нас из своего большого пулемета? Представляю, как обрадовала его фотовспышка моего коллеги, осветив наши фигуры, как цели на ночном полигоне. БТР развернул башню и выдал смачную очередь.

Мы вовремя свалились в лужу, и трассеры с ревом прошли над нами в пустоту. При падении фотокамера коллеги так засветила мне в глаз, что ночное небо пошло фотовспышками.

Работая локтями в осенней грязи, мы паровозиком переползли дорожку, надеясь уползти за деревья. Коммунисты тащили своего раненого аккурат за нами. Фотограф снова изловчился и послал им серию фотовспышек.

БТР только и ждал этой подсказки! Мгновенно сориентировался и вдарил новую очередь. Кроме того, с бортов через бойницы затрещали автоматы.

Коммунисты матерились на чем свет стоит. Я взял коллегу за воротник куртки и сквозь грохот стрельбы проорал, что если еще раз он пыхнет своим фотоаппаратом, то я лично кину его на амбразуры бронетранспортера.

БТР попался дотошный. Он, видимо, понял, что у нас нет ни фига, чем ему ответить, и решил добить нас. Мы ползли среди деревьев, стараясь держаться в тени от света уличных фонарей. Компания коммунистов где-то потерялась в дороге. Через какое-то время решили, что отползли достаточно. Встали и пригибаясь выскочили на улицу Королева.

Здесь уже шастал любопытный народ. Летали в воздухе вопли. Кого-то куда-то тащили. В общем, суматоха изрядная. Тут-то нас и подстерег тот БТР. Просто мистика! Но именно так и случилось. Мы шли по улице, полагая, что самое страшное осталось под стенами Останкино. И тут спинным мозгом и я, и фотограф почувствовали неладное. Не сговариваясь, плюхнулись на асфальт. В ту же секунду над нами прошла долгая очередь из БТРа. Я оглянулся. Эта сволочь выползла из-за деревьев, откуда минутами раньше выскочили и мы. Просто не верилось, что эта сволочь тихонько тащилась за нами впотьмах, ожидая, пока мы себя обнаружим.

Так быстро я еще никогда не бегал! В секунды мы покрыли немаленькое расстояние до железо-бетонной тумбы, на которой крепятся рекламные щиты. Новая очередь уже летела за нами. Но прошла поверх бетонного блока.

Здесь, за спасительной преградой, лежали, прислонившись к бетону, двое горожан.

— Это он за вами гоняется, что ли? — уважительно спросил первый.

— Водку будете? — предложил второй. Высунув языки, мы дышали, как борзые после долгой охоты. Водку? А то!

* * *

Так вот, к чему я это? Ах, да. Про войну. В общем, я еще тогда понял, что война — дело хреновое. Интересного там мало. Все дело сводится к одному: либо ты стреляешь, либо в тебя. Кто не хочет ни в кого стрелять, пусть приготовится к тому, что игра пойдет в одни ворота.

Журналистов на войне никто терпеть не может. Даже собственная редакция воспринимает их как отвратительную неизбежность и старается поскорее забыть, чем там эти идиоты корреспонденты занимаются. У меня не было ни одной командировки, чтобы мне не позвонили из Группы городов и не попросили, например, съездить из Грозного в какой-нибудь Итум-Кале. Там, мол, кто-то в кого-то стрелял и все-таки застрелил. Объяснять, что дорога в горный Итум-Кале на машине только в один конец займет минимум три-четыре часа, — бесполезно. То, что по дороге тебя могут шлепнуть как свои, так и чужие, — тоже никакого впечатления не производит. Ну, не понимают люди, что это не в Москве на метро ездить. Каждый выезд без охраны чреват самыми хреновыми последствиями. У тебя ведь даже рации нет, чтобы напоследок матернуться в эфир, когда тебя за задницу возьмут.

Я уж молчу о редакционных бухгалтерах. Те вообще искренне недоумевают, зачем вообще корреспонденту платить какие-то деньги, если его со дня на день убьют? А если вы все же возвращаетесь в Москву, то начинают придираться к каждой бумажке. Почему печати нет? Почему написано неразборчиво? Почему не по форме такой-то написано? Бланк какой-то подозрительный!.. А где ты на войне возьмешь бухгалтерскую бумажку? В окопах их не раздают. Гостиницы, магазины там не работают. А если и работают, то какие, на хрен, чеки?

Во время самых тяжелых боев один мой кореш разыскал среди развалин штаба боевиков печать с волком и кучу бланков. Так мы после каждой командировки собственноручно заполняли эти бланки и ставили на них красивую и ни хрена непонятную русскому человеку печать республики Ичкерия. Бухгалтеров это устроило. А если у налоговых органов возникнут претензии, так пусть поедут, проверят достоверность бумаг на месте.

Есть еще одна особенность войны, чисто морального плана. Ежели ты вооружен и можешь ответить обидчикам — это всем нравится. Тебя будут уважать. А если ты безоружен, не принадлежишь ни к какой группировке и шастаешь под ногами, то обидеть тебя — долг чуть ли не каждого встречного идиота. А идиотов на войне всегда в избытке.

Далее. На войне нет никаких правил, и они все же каждый раз меняются. Например, во время первой чеченской кампании Дудаев строго-настрого запретил боевикам обижать, а тем паче убивать журналистов. В целом этот приказ старались не нарушать. Во вторую же кампанию боевикам все уже по фигу. Журналисты объявлены врагами наравне с солдатами федеральных сил. Если не хуже. Боевики стреляют репортеров при каждом удобном случае. Берут журналистов в заложники. А особо ретивые вовсе полагают, что журналисты — это спецагенты Кремля. Делайте выводы сами.

Но раз вы оказались дураком и вам не удалось отвертеться от фронта, то сначала надо определиться, куда ехать. То есть к боевикам или к федералам? Имейте в виду, что обе стороны искренне считают друг друга бандитами и террористами. Поэтому ВАМ ЛИЧНО разбрасываться столь экспрессивными словами не советую. Могут неправильно понять. Приведу пример. Один журналист поймал частника и со своей телевизионной группой поехал искать линию фронта. Ее нигде не было. Такое на войне случается. Вопреки всем канонам военного искусства и учебникам по тактике. Ну и вот, залетают они на своей машине в какое-то село. Выезжают на главную площадь и видят группу вооруженных товарищей. То, что надо! Вот у кого можно спросить. Журналист поспешил к вооруженным людям, остальные остались в машине. Пока шел, в спешке не определил, кто именно перед ним. С ходу спросил наивно:

— Скажите, пожалуйста, а где здесь бандиты?

Телевизионщики, что сидели в машине, слышали этот вопрос. Холодные мурашки запрыгали по спинам. Мысленно они уже отстучали домой прощальные телеграммы и собрали полевые цветы себе на могилу. И оператор, и звукоинженер, и водитель разглядели из машины зеленые повязки с арабской вязью, эмблемы с волком на камуфляже.

Боевики внимательно посмотрели в лицо журналисту. В глазах его увидели бездонную безмятежность, непосредственность природы на грани чистого идиотизма. Они увидели человека не от мира сего. Наверное поэтому не стали убивать. Что толку воевать с природой? Они ж не эмчеэсовцы.

Один из боевиков мягко развернул журналиста в ту сторону, откуда он только что приехал, и показал рукой на черные клубы дыма, идущие эшелоном в небо откуда-то из-за леса:

— Бандиты и террористы вон там!

— Спасибо, — как ни в чем не бывало ответил журналист и пошел к машине.

Частник рванул с места, не дожидаясь, пока журналист закроет дверь. Всю дорогу автомобиль сотрясала матерная буря. Ругался последними словами даже местный водила-частник. Чего обычно за ними не наблюдается. Они добрались все же до федеральных войск, и жизнь потекла у них более-менее гладко. Насколько это возможно на фронте.

С боевиками разобрались. К ним лучше не соваться.

Теперь о федералах. У них журналист может делать все что угодно. Пить водку, травить анекдоты, ругаться матом, стрелять из автомата и гранатомета, петь песни в деревянном сортире, лежать под капельницей вне очереди и многое другое. Но! Только по приказу и с одобрения вышестоящего командования. Если такового нет, вам не то что дышать, а и жить не позволят.

Многие журналисты до хрипоты спорят: можно ли надевать военную форму, находясь в подразделении? Особенно если она есть в наличии на военном складе и вам ее настойчиво суют. Если вы оказались на передовой в войсках, то я бы присоветовал ее надеть. И чем зачуханней она будет, тем лучше. И как только наденете форму, сразу начинайте корчить гримасы, прихрамывать, всячески показывать, что смерть вас только посрать отпустила на пять минут. Да! Старайтесь никогда не надевать новенький камуфляж. В моем случае это чуть не привело к расстрелу. Но бывают и другие хреновые варианты. Объясняю какие.

Есть такая профессия — снайпер. Это, как правило, очень терпеливый, циничный, уравновешенный и расчетливый человек. Снайпер всегда лежит где-нибудь в укромном месте, обложившись какашками, или изображает из себя разорванный снарядом памятник Ленину и много-много часов смотрит в оптический прицел.

Попробуйте сами поваляться неподвижно двенадцать часов подряд под открытым небом, глядя в бабушкин театральный бинокль на табун муравьев. Уверен — вы спалите муравейник на фиг уже через пять минут.

В первую очередь снайпер приглядывает за жизнью солдат и офицеров противника. Но какая, на хрен, это жизнь? Все они на одно лицо. Знаков различия на них нет. Кто где — не поймешь. Снайперу скучно, он смотрит с тоской, как фигурки бродят туда-сюда, занимаются всякими никчемными делами, таскают ящики, прыгают по окопам, чего-то беспрестанно копают и вообще ведут жизнь скучную и однообразную. Лишенную всякой гармонии с окружающей средой. Но тут снайпер видит вдруг яркое пятно в гражданской одежде. Начинает думать: «Хто енто? Хрен ли он приперся? Почему одет не по уставу? Раз в гражданке, значит, ему все можно? Раз все можно — значит, какая-то важная птица?» И вот он уже берет вас в перекрестье, дабы выяснить, кто вы такой на самом деле, из последних выпусков новостей. Например, каким хорошим, талантливым и отважным вы были. Сколько водки могли выжрать за раз и сколько материалов после этого написать. «Вот дурак, бля!» — скажет снайпер и пойдет отсыпаться.

Так что не терзайте снайпера мучительными раздумьями и не выпендривайтесь. То же самое касается нового камуфляжа. Снайпера очень раздражает, когда кто-то одет лучше, чем он.

Теперь о средствах защиты. Почти все виденные мной журналисты привыкли надевать бронежилет поверх одежды. Это такой шик. Стоять в кадре и чеканить что-то героическое в микрофон. Мол, посмотрите, как тут опасно и как я круто выгляжу в бронежилетке. Есть у журналистов даже броники белого цвета с надписью «пресса». Если понты вам дороже жизни, то спорить не стану.

Однако рассмотрим ситуацию опять же с точки зрения снайпера. Если он даже прочитает надпись «пресса» у вас на спине, то это отнюдь не значит, что он будет стрелять в вас и плакать от жалости. Скорее наоборот (см. объяснения выше). Журналист для любой из воюющих сторон пишет и передает всегда НЕ ТАК и НЕ ТО. То есть он вредитель в чистом виде. Теперь собственно о бронежилете. Обычно стрелок целится вам в тело. Не из любви к искусству, а потому что оно больше, чем голова, — попасть легче. Но если снайпер видит поверх тела бронежилет, то он скорее всего не станет испытывать его на прочность (вдруг и вправду выдержит?) — а пальнет в голову. Как показывает практика, голова не мощнее даже самого плохонького броника. Поэтому старайтесь носить броник под одеждой.

То же самое про каски с надписью «пресса». Может, где-нибудь в Израиле, Ираке, Афганистане придерживаются каких-то правил и не стреляют в журналистов, но в Чечне не дождетесь. Скорее, наоборот, спровоцируете обстрел.

Если довелось передвигаться с военной колонной, то старайтесь занять место на БТРе. По возможности, никаких танков и БМП. Посадка у бронетранспортеров высокая. При подрыве на фугасе значительно больше шансов уцелеть. Если мощность фугаса не совсем уж запредельная, то у БТРа просто отлетают колеса, а вы летите себе, как на американских горках, и визжите. Хотя можете не визжать, а подумать, куда приземляться.

Если же двигаетесь на обычной гражданской машине, то старайтесь идти на максимальной скорости. При подрыве фугаса есть шанс, что он либо оторвет задние колеса, либо взорвется позади машины, причинив минимум вреда. Чем выше скорость, тем больше у вас шансов на жизнь. Желательно, чтобы окна автомобиля были открыты. При подрыве высокое давление сразу же уйдет в пространство, не успев как следует расплющить вас по стенкам кузова. И еще. Старайтесь всегда ездить посередине дороги. Незаметно заложить фугас в асфальт невозможно. Поэтому боевики часто закапывают его у обочины или вешают на столбы и деревья. Сами понимаете, чем дальше вы окажетесь от места подрыва, тем больше у вас шансов. И ВСЕГДА объезжайте лужи…

Помните также, что друзьями вам могут быть только те, кто приехал с вами в зону боев. То есть ваши коллеги. Остальным не слишком доверяйте. Поменьше болтайте о своей жизни, политических взглядах. И Боже упаси рассуждать о местных обычаях. Лучше вообще держать язык за зубами. Пейте водку и молчите. Окружающие будут вами довольны. По стойкому убеждению враждующих сторон, все журналисты — алкоголики и тунеядцы. Единственное достоинство: иногда способны складывать слова во вполне разумные предложения. Глядя на то, как вы низко пали в этом прекрасном мире, окружающие вас люди с автоматами испытывают чувство собственной значимости. И снисходительно оставят вас в живых, чтобы вы и дальше тешили их самолюбие.

Еще одно немаловажное правило: НИКОГДА во время гражданских беспорядков и стихийных выступлений местных жителей не лезьте в толпу. Может плохо закончиться. Один мой приятель решил снять стихийный митинг местных жителей, которые нашли трупы односельчан на дороге. Мой приятель с оператором — оба типично славянской внешности. Прошли в толпу, стали снимать убитых. Толпа плотно обступила, начала толкать, дергать за руки. В общем, назревало нечто… От трупов шел сильный запах разложения. У журналистов градом потекли слезы. Местные зашептались: «Русские плачут! Русские плачут!»

Только это и спасло от скорой расправы… Если бы они неожиданно не «зарыдали», к уже имеющимся трупам прибавилось бы еще два.

Ну и, пожалуй, пока все. Если что — обращайтесь.

4

Проснулся я к вечеру. Точнее, меня разбудил Саша Колчин, загремев бутылками пива в ведре.

— На тебе лица нет, — отметил он, вскрывая изумрудный бутылек.

— Смотри тогда на то, что есть, — ответил я. Колчин сказал, что начал уже беспокоиться.

Меня не было три дня. А договаривались на один-два дня. Мы поделились новостями. Я рассказал о моем расстреле. Сашка посочувствовал и предложил чего-нибудь немедленно сожрать.

Тело мое ломало и плющило. Так не хотелось никуда вставать из уютного угла в прихожей. Но жизнь есть борьба…

А как бы масштабно и неузнаваемо изменилась наша цивилизация, если бы человеку и животным не надо было никого сжирать. Скольких ценных особей мы спасли бы! Сколько бы людей и животных избежали страданий! Взять хотя бы Красную шапочку, волка, бабушку, колобка, трех поросят, семерых козлят. Драконы бы не заглатывали визгливых принцесс, а потом не страдали бы мучительным запором, выкакивая фамильные драгоценности. Немудрено, что драконы стали такими злыми…

Тут же по журналистской привычке я подверг драконов жесткому анализу. Это сколько же при драконьем весе и размере надо было сожрать принцесс, чтобы не околеть с голоду? Десяток в день как минимум. К тому же он вроде бы еще и девственницами питался? А сколько рыцарей воевало с драконами, чтобы отбить какую-нибудь смазливую принцессу или костляво-стройную девственницу? Единицы… Напрашивается вывод: драконов подкармливали сами люди. Кто жену принесет, кто тещу… Вот она, жестокая разгадка тайны человеков и драконов. Но в семье не без урода. Романтичные придурки в доспехах изгадили и уничтожили этот прекрасный симбиоз. А все человечество теперь мучается. Не секрет, что в России женщин намного больше, чем мужчин. Куда, спрашивается, теперь девать этот излишек?

— Надо быстрее пожрать. Скоро стемнеет, — говорил Колчин из кухни.

Я слышал, как елозили по столу консервные банки. И острые удары ножа по жести отзывались у меня в мозгу.

Наконец я собрал в комок жалкие остатки сил. И отдал им приказ. Они бережно перенесли мое тело на кухню и усадили на табурет.

Колчин посмотрел на меня, как ботаник на цветочную козявку, и достал откуда-то бутылку водки.

После первой порции тепловатой водки я почувствовал, что летний жар никуда не исчез. Невидимой волной он плавно затекал все это время на кухню и теперь вдруг навалился на меня, выдавливая из тела обильные капли пота.

Пока мы опустошали консервы, запивая их водкой, за окном стемнело-таки. Убрав со стола и закурив по вечерней сигарете, мы условились за ночь написать по репортажу. Я прилег в соседней комнате на матрас и тут же провалился в небытие. Колчин принялся за работу на кухне.

Глубокой ночью Сашка меня разбудил. За окном вовсю веселились боевики. Они выли, стреляли, кричали «Аллаху акбар». С блокпоста шмаляли в ответ и посылали их на… В общем, каждый был занят своим любимым делом и отдавался ему всей душой.

Стоя на четвереньках в прихожей, мы снова обсудили план работы, и я поковылял на кухню. Колчин ушел в комнату. Ночь за окном содрогалась от выстрелов. Гуляли туда-сюда ниточки трассеров.

Я поднял голову так, чтобы видеть по-над крышкой стола, чтобы моя макушка не маячила из-за подоконника, и принялся марать тетрадные страницы. Репортаж, блин! К рассвету закончил — начерно. С первыми лучами солнца успокоились и боевики.

Все так же на четвереньках я вернулся в комнату и завалился спать. В восемь утра открывался следующий раунд переговоров.

* * *

Мы успели заскочить в Территориальное управление и начитать по телефону свои тексты. Кстати, местные работники всегда очень зорко следили за тем, кто и что передает. И во избежание конфликтов самые жареные или противоречивые факты журналисты приберегали для дома, где тебя не станут хватать за майку с криками: «Что ты там, бля, передаешь о нашей доблестной работе?!» Или: «Ты что же это, говнюк?! Не веришь в наши мирные порывы, сука?»

Толпа горожан, боевиков, федералов, журналистов собиралась перед домом ОБСЕ раньше, чем прибывали участники переговоров.

Сначала приезжали военные, переговорщики. За ними под охраной боевиков и двух БМП федеральных сил появлялись Масхадов, Удугов, Яндарбиев.

Бывал неофициально брат Шамиля Басаева, Ширвани. Мы частенько видели его в толпе боевиков. Как-то подошли к нему и попросили посодействовать в интервью с его братом. Что тот думает о переговорах? Ширвани посмотрел на нас и сказал:

— А может быть, вы агенты ФСБ?

Мы только руками развели. Оправдываться? Так он нам все равно не поверит. Решили не приставать к нему и заняться тем же, что и все, — ожиданием результата.

Под палящим солнцем, на свободном пространстве между толпой и двором, где сидели переговорщики, мы общались с коллегами журналистами, делились новостями и просто болтали на всякие житейские темы.

Какой-то боевик привез из своего сада огромный пакет спелых персиков, угощал всех встречных.

У забора сидели солдаты. Один из них кемарил с пулеметом в руках. К нему подсел общительный местный, начал что-то втирать про свою тяжелую жизнь: как он сидел в тюрьме, как он вернулся в республику, потом сидел при Дудаеве, но тот всех зэков выпустил…

Солдатик спал-спал, потом приподнял голову и заявил измученным голосом:

— Да вас вообще всех перестрелять давно надо… — и снова погрузился в знойный сон.

Общительный местный мгновенно исчез.

В полдень во дворе дома переговоров все зашевелилось. Движение передалось всем, кто ожидал снаружи. Появились какие-то уполномоченные с заявлением: стороны собираются отобедать… прямо здесь во дворе, под тенистым навесом.

Новость рукоплесканий среди журналистов не вызвала. Мы тоже не прочь бы отобедать. Да хрен где найдешь! Отлучаться нельзя. Вдруг чего произойдет в это время?

К толпе вышел некто из чеченской делегации. Толпа подалась вперед. Цепочка боевиков еле держала натиск. Переговорщик что-то сказал по-чеченски. Видимо, важное — толпа ринулась к нему послушать поближе. Оцепление не выдержало напора. Чтобы угомонить сограждан, один из боевиков выдал поверх голов длинную очередь из пулемета. Толпа отхлынула назад.

Оратор взобрался на грузовик и стал говорить на чеченском. Знакомые журналисты перевели. То, что мы услышали, не обрадовало. Оратор утверждал, что русские скоро уйдут. Земля будет гореть у них под ногами. И вообще всем им скоро кранты, кабздец и секир башка в придачу. Так что смелее в бой, товарищи «аллахакбаровцы».

Толпа возликовала. Мужчины составили круг и неистово затанцевали зикр. Поодаль монотонно били в барабаны товарищи из «Хари Кришна». Все это сливалось в один невероятный гул.

А мне представилось, как хорошо сейчас переговорщикам. Сидят в тени. По столу с белой скатертью пляшут солнечные зайчики. А они пьют прохладный шипучий нарзан и ведут неспешные беседы о мире, о прекращении огня и прочих радостях окончания войны.

5

Вечером мы решили устроить себе богатый ужин. Купили по две палки шашлыка из баранины с щедрой горкой кисловатого лука. Уличные торговцы отоварили нас краснодарским кетчупом, бычками в томатном соусе, огурцами и помидорами. Из-под полы продали два пузырика водки. Причем нам достался какой-то редкий сорт. В том смысле, что о такой марке мы никогда и не слышали. Но в нашем ли положении морщиться и выбирать? Не в супермаркете!

Раскидав на столе припасы, мы уже потянули руки за шашлыком. Да так и застыли. Кто-то постучался в дверь. Тихонько так, типа шебуршания… Гостей мы никогда не принимали. За окном уже густели сумерки. Это значит, что город плавно уходит под власть боевиков. Всякое движение по улицам прекращается. Все БТРы, БМП давно уже в укрытии. Блокпосты, комендатуры, воинские части и временные отделы внутренних дел занимают круговую оборону. Кто не успел вернуться в свое подразделение, остается в гостях на ночь. А тут — стук в дверь.

Я на цыпочках, всячески соблюдая шумомаскировку, подкрался к двери. Мы с Колчиным переглянулись. Кто бы это мог быть? Боевики? Те не стали бы стучаться, а просто выбили бы дверь и повязали нас. Мы ощутили полную беспомощность. Оружия у нас нет. Даже приличного ножа и того нет. Звать на помощь бесполезно. Никто и не пошевелится, даже если услышит наши предсмертные вопли.

Глазка на двери, конечно же, не было. Да и на кой он нужен, если электричества нигде нет и лестничная площадка утопает в темноте!

— Кто там? — спросил я и на всякий случай сразу сдвинулся за стену, возле двери. Если начнут стрелять, то не попадут.

— Вяземский! Григорий Алексеевич! — Бодрый голос, выговор явно московский. — Хотел бы с вами поговорить.

— Не самое лучшее время, господин Вяземский.

— Вы журналисты? — уточнил голос.

— Да.

— Тогда чего бояться? Я тоже! Ну где-то… Ваш земляк, так сказать. Полагаете, москвичи страшнее боевиков?

Боевики и грабители не столь витиеваты. Я открыл дверь.

— Григорий Алексеевич Вяземский, — еще раз представился гость. — Профессор.

Пожал мне и Колчину руки и вручил по визитке. Мы остолбенели.

Он заглянул на кухню, потер руки:

— Ага! К ужину поспел!

Уселся за стол. Налил себе водочки, взял палочку шашлыка и посмотрел на нас:

— Так и будете стоять в прихожей у двери?

Он вел себя так, словно ему давно знакома наша квартира и он вернулся к себе домой.

Мы с Колчиным сели за стол. Грозный уже замер на комендантский час. То тут, то там на улицах постреливали по подозрительным теням. Но мы из опыта знали, что боевики начнут свои атаки на блокпосты после полуночи, когда ночь станет совершенно чернильной.

Мы с Колчиным разлили водку по чайным чашкам.

Григорий Алексеевич терпеливо нас ждал, держа свою порцию на весу:

— За знакомство?

Мы выпили, и наши руки забегали по столу, как по роялю. Закуска быстро таяла.

— Чего поделываете в Грозном? — спросил я.

— Изучаю народы Кавказа. Я, вообще-то, ученый. Приехал сюда консультировать наших военных переговорщиков. Генералы ведь толком не знают, с кем имеют дело. Полная безграмотность в местных обычаях!

— Ну, не скажите. Кое-чего они все-таки понимают.

Профессор хмыкнул:

— Это в чем же они понимают? Как деньги делать? Или как общаться с чеченскими полевыми командирами?.. Наши генералы не доверяют аборигенам. И этим все сказано. Кроме того, они не доверяют и нашим ученым! Вот таким, как я… Ну как можно о чем-то договариваться, если не веришь ни противной стороне, ни своим консультантам?

— А ОБСЕ?

— ОБСЕ они тоже не доверяют.

— Тогда к чему все эти переговоры?

— Военным приказывают сверху, — Григорий Алексеевич ткнул вилкой в потолок, — они эти приказы выполняют — в силу своих возможностей. Ну, а боевики… живут по своим законам.

Будто в подтверждение, звонко стукнуло за окном. Граната из РПГ-7, шипя, пролетела где-то рядом. Повинуясь дурному любопытству, мы выглянули из окна. Граната ударилась со всей дури в бетонную плиту блокпоста. Воздух вокруг мгновенно выгорел ярким шаром. Еще через мгновение ударил по окнам звук разрыва.

— Ну, за мир во всем мире? — предложил профессор.

Мы поддержали тост. Колчин затушил свечу на столе. Теперь только луна освещала кухню. Впрочем, справлялась с этим неплохо.

Профиль профессора то проступал бледным пятном в лунном свете, то прятался в тени. Чего пришел? Звали мы тебя?

Григорий Алексеевич безошибочно отыскал в нестойком свете луны наши чашки и, как опытный выпивоха, разлил на слух, по булькам.

— Странноватая война, — продолжил. — Все друг друга мочат нещадно, а бензовозы с нефтью так шныряют в Дагестан и Ингушетию, словно и боевых действий никаких нет. Еще ни один бензовоз не подорвался на фугасе, а военная техника подрывается постоянно.

— Аллаху акбар! — неожиданно заорали под самыми окнами, и черное брюхо ночи распороли автоматные очереди.

— Весело у вас тут, — прокомментировал профессор обыденным тоном. — И что, так каждую ночь?

— Ага. Каждую ночь.

— Рисковые вы ребята.

— Ага. Вот дверь зачем-то вам открыли.

— Ну-ну, — снисходительно простил недвусмысленный намек профессор. — Ну-ну.

— А вы где, собственно, живете, профессор? — снова не без подтекста спросил Сашка.

— У военных. В комендатуре.

— Неплохо… А вот нас туда не пускают… Можно, правда, ночевать в Территориальном управлении. Под охраной и обороной. Но там столько журналистов сейчас! Все друг у друга на головах спят, сидят и едят… В комендатуре небось просторней? А, профессор?

Нет, профессор напрочь отказывался понимать намеки:

— Просторней, просторней. Да скучно, знаете ли, стало. Вот приметил вас возле дома переговоров, решил познакомиться поближе. Это, кстати, не вы ли сделали интервью с командующим группировки?

— Мы. А что? Неужто читали?

— Конечно! В комендатуру поставляют свежие газеты. Ну, относительно свежие, конечно. С задержкой в неделю… Вот тут племянник еще мой, Василий, — сменил тему Вяземский, — тоже в командировке.

— Тоже профессор? — подначил Сашка.

— Нет, скрипач. Дает концерты местному населению. Ну, и вообще хороший человек…

Похоже, подначка за подначку! Профессор и скрипач — вот, оказывается, чего не хватает в нынешней Чечне!

Я демонстративно повернулся к Сашке, игнорируя профессора. Каждому — свое!

— Саш, завтра улетаю поближе к горам. Офицеры из штаба группировки разрешили смотаться туда, где работают мотострелковые подразделения. Обещали показать, как там у них соблюдается перемирие… А к десантникам, понятно, я больше ни ногой!

— Еще бы! — поддержал Колчин. — К десантникам — ни-ни!

Профессор снова встрял: дескать, чем нам вдруг десантники не угодили?!

А тем и не угодили! Я в сердцах экспрессивно пересказал ему историю с «расстрелом». Ну что, профессор, этим военным тоже приказали сверху?!

Вяземский наконец-то хоть чуть-чуть стушевался.

Под нашими окнами боевики в бессчетный раз пели свою излюбленную песню «Аллаху акбар!» и аккомпанировали себе автоматными очередями.

6

Вертолет все-таки домахался своими лопастями, и его утащило в небо. Дверь не закрывали. Боец выставил в проем пулемет на откидной раме, дернул затвор и приготовился к стрельбе. Все, кто сидел в салоне, без команды передернули затворы автоматов, распихали в подствольники гранаты, откинули иллюминаторы, и вертолет со всех сторон ощерился стволами. Даже под хвостом машины была снята половина рампы, и теперь там сидел пулеметчик, обложенный со всех сторон бронежилетами.

Вертушка все выше и выше уходила в небо. Потянулись внизу ниточки дорог и серебряные ленточки рек. Пузырчатые лоскуты «зеленки» перемежались пустыми полями, которые уже который год никто не вспахивал, кроме снарядов и мин. Впереди наплывали горы.

Вертолет вдруг приостановился, подозрительно стукнул винтами и устремился в поросшее лесами ущелье. Мы падали несколько секунд. Когда земля оказалась уже пугающе близко, машина стремительно ушла вбок.

Тут что-то грохнуло за бортом и вспыхнуло до того ярко, что перебило своим светом солнце. Сердце у меня зашлось и упало куда-то в желудок. В нас попали?!

Военный поймал мой взгляд, улыбнулся:

— Не дрейфь! Это отстрелы.

Вертолет через равные интервалы отстреливал по обоим бортам горящие шашки, чтобы уйти от ракет теплового наведения.

Замелькали зеленые верхушки деревьев. Внизу распласталась широкая река с полосами отмелей. Вертолет снижался. Уже различалась щебенка в русле реки. Видны были волны проворной речки, которые прыгали через валуны и, толкаясь, летели дальше. Казалось, мы не летим, а несемся на воздушной подушке.

Машина встала на дыбы, несколько секунд шла стремительно вверх, потом зависла на вершине невидимой горки и снова повалилась на бок.

Мне представилось, как рядом, посвистывая крыльями на виражах, летят наши ангелы-хранители.

— Опять приключений ищешь? — спрашивают они меня, ернически хихикая.

— Это моя работа, — отвечаю угрюмо. — Я должен все видеть своими глазами.

— А ты никогда не задумывался, — язвят они, — что увиденное тобою на фиг никому не нужно?

— Чушь! Мои статьи расскажут людям, что здесь происходит на самом деле. И они поймут…

— Да? Ты сам-то веришь в эту чушь? Ну, представь, открывает человек за утренним кофе газету, читает твою статью и узнает, что — ПОЛНАЯ ЖОПА ТВОРИТСЯ, ТОВАРИЩИ! Настроение испорчено на весь день. Ему страшно. С досады он плюет прямо в газету!

— А мне что, не страшно, по-вашему?! Вот здесь и сейчас!

Ангелы начинают хохотать с каким-то металлическим лязгом. И в следующее мгновение я понимаю, что это лупит наш пулемет.

— Блядь! — орут в салоне. — По нам работают!

Машина заваливается куда-то вниз и выписывает новый вираж. Все начинают бешено лупить в «зеленку».

— Прекратить огонь! — орет старший. — Мы уже проскочили!.. Никого не задело?

Все переглядываются. Да вроде все на месте и даже кто-то улыбается. Но мне не смешно. Ведь еще обратно лететь на той же вертушке. А вдруг у боевиков нет обеденного перерыва, выходных? Вдруг они будут снова караулить нас там? Я сам напросился слетать в горы на передовую и посмотреть, что происходит. Эх! Лучше посмотрел бы телевизор и добросовестно все оттуда перекатал. Как делает большинство моих коллег по цеху. Чем плохо?! Сидишь себе в Москве, смотришь телевизор и фигачишь на бумагу свои впечатления от репортажей. Ну, на худой конец можно и в Грозном перетусоваться… Я ругаю себя на чем свет. Говорю себе, что больше дружить с собой не буду. И слушать твоих дурацких советов, Леша, тоже не стану.

— Ты засек, откуда стреляли? — спрашивает офицер у пулеметчика.

— Да.

В салон вваливается штурман с картой:

— Блядь, уроды! Покажи, откуда долбили?

Пулеметчик тычет пальцем в зеленые разводы карты.

Штурман хмыкает и скрывается в кабине.

Через несколько минут вертушка выходит на бреющий полет. На огромной скорости мы летим у подошвы какой-то горы. Сквозь верхушки зелени хорошо видно, как бегут муравьями между деревьями человеческие фигурки. Рассыпаются веером. Некоторые припадают на одно колено и снова бегут. Непонятно, кто это. Наши? Боевики?

Вертолет уже заходит на посадку в ста метрах от кромки леса.

Старший группы мгновенно просекает обстановку:

— Всем приготовиться! Как сядем, хлебалом не щелкать! Рысью от вертолета!.. Эй, гражданский, — в мою сторону, — тебя это особенно касается. Усвистывай от вертолета как можно дальше! На какой хрен тебя вообще сюда взяли!..

Я киваю. Я с ним совершенно согласен. Я тоже не понимаю, на что здесь смотреть. Но события уже захватили меня, как зубчатые колеса за рукав, и неумолимо тащат на убой.

Машина садится. Не дожидаясь, пока она твердо встанет на ноги, выпрыгивает пулеметчик и залегает, держа ствол в сторону леса. С дробным грохотом высыпают остальные. Бегом, бегом, бегом. Пробежка — залегли. Пробежка — залегли.

Лес позади трещит от выстрелов и заходится от разрывов гранат.

Мной никто не командует, но я понимаю, что лучше делать так, как все.

В лесу отчаянный треск автоматных очередей. Сухо ухают подствольники.

Из вертолета стремглав вылетает экипаж и припускает за нами. В ста метрах от вертолета чернеет насыпь. За ней укрылось управление этим военным водоворотом.

— Ну, вы совсем охренели, военные!!! — встречают нас радушным криком. — В лесу бой идет, а вы над ним заходите!

— Кто ж знал?! — оправдывается старший. — Нам сказали забросить сюда группу и взять раненых.

Группа управления принимается что-то говорить в многочисленные рации на все голоса. Летят малопонятные позывные. Каких-то «факелов», «лютеров», «салютов» оповещают об эвакуации. Я понимаю, что сейчас начнут в темпе грузить раненых. Стараюсь не терять времени даром и начинаю приставать с вопросами.

На меня смотрят как на идиота.

— Какое перемирие, на хрен?! Ты слепой?! Вокруг видишь что творится?!

Я говорю:

— Ну, как же… А это… Э-э-э… А ОБСЕ… Э-э-э…

Тут отстраняется от рации офицер и кратко-емко объясняет мне, что на самом деле означают слова «переговоры», «ОБСЕ», «перемирие» и прочее. Потом достается московским политикам. Отдельно Москве и Верховному Алкоголику.

— Ты из Москвы?

Киваю. Хотя не уверен, стоит ли сейчас в том признаваться.

— Скажи, когда там у вас эти бляди в Кремле поумнеют?!

Я пожимаю плечами. Он отворачивается и снова отдает приказы по рации.

Вот как мне отразить все это в репортаже? Не дашь же все прямым текстом! А жаль, однако… Дяди в Кремле просто офигели бы!

Кстати, я заметил: когда человек попадает на должность в Кремль, ему начинает казаться, что его слова приобретают страшную магическую силу. Приказами он может двигать горы, останавливать поезда и рассветы с закатами, унимать инфляцию или, на худой конец, расстегивать ширинку на собственных штанах. Беда в том, что это не так. Другая беда в том, что они об этом не знают. Люди же, которые работают с ними рядом — ну, хотя бы уборщицы или помощники, — тоже не хотят их разубеждать. Теперь ответьте себе на вопрос: ну и как этой дурной страной управлять?

* * *

Подкатил БТР с солдатами на броне.

— Сейчас увидишь какое тут перемирие, — бросил мне офицер. — Вы куда? — повернулся он к БТРу.

— Надо раненых забрать. На хутор.

— Возьмите журналиста. Лишние руки вам не помешают, а он заодно посмотрит, как мы тут мирно сосуществуем с боевиками.

Военные на броне гоготнули. Мне освободили место. Я залез на машину, и БТР рванул по полю.

— На вертолет успею? — спросил я у офицера. Его погоны еще носили темные следы от снятых звездочек.

— Не ссы! Без нас не улетят. Мы же им еще раненых должны привезти.

Защелкали знакомой чечеткой автоматные затворы. Клямснуло в башне БТРа, и она поползла чуть вбок, в сторону «зеленки».

Замелькали какие-то покосившиеся постройки. Два коровника с обрушенной крышей, прошитые крупнокалиберным пулеметом белые стены. Потом потянулись сады, огородики. Деревья расступились — мы оказались на окраине населенного пункта. БТР притормозил.

— Бегом! — крикнул офицер и рванул вниз. Вслед за ним посыпалась пехота и стала разворачиваться в цепь.

БТР развернулся на сто восемьдесят градусов и снова оказался позади нас. Пехота, припадая к земле, перебежками бросилась к домам. Я бежал возле офицера.

— Вас как зовут? — спросил на бегу.

— Валера. — Он быстро протянул мне руку и снова побежал, виляя между кустами. На поле боя мне еще никогда не приходилось знакомиться. — Ты осторожнее тут, — бросил он мне, когда я догнал его и присел рядом.

— А в чем смысл этих операций? — спросил я. — Ну, тот бой в лесу… Или вот маневры сейчас…

— Они после перемирия стали просачиваться через нашу линию. Попытались несколько подразделений взять в кольцо. Мы их сейчас и вышибаем обратно… Только-только выкурили их отсюда, — Валера указал автоматом на дома, — но отдельные сволочи еще могут шляться. Понастроили, понимаешь, схронов, подземных тоннелей, переходов из дома в дом! Так что поосторожней. Могут появиться откуда угодно.

— Тащ капитан! — вынырнул из кустов чумазый боец.

— Чего?

— Там нора! — Солдат указал себе за спину.

— Бегом!

Мы кинулись вместе с солдатом за кусты. На огороде, неподалеку от заброшенного теперь дома, присели на корточки бойцы. Одни водили стволами по мертвым окнам. Другие держали под прицелом зев подземного лаза.

— Рассредоточиться! — приказал Валера. Все кинулись врассыпную.

— Граната! — еле слышно сказал он, и швырнул ребристый комок в подземелье.

Все залегли. Кто-то вдарил мне по ногам, и я упал.

— Не хрен пялиться! — прошипел чей-то голос. — Хочешь осколком по тыкве получить?

Под грядками ухнуло.

Валера привстал и хлестнул по темноте очередью из автомата.

— Рябов! Скрыльник! Проверить! Остальные к дому!

Все тотчас бросились выполнять приказ. Капитан поднес рацию к губам:

— Остановить продвижение. Всем оставаться на одной линии. Ориентир — красная крыша. Нашли лаз. Каждому проверить свою позицию.

Где-то затарахтел двигатель БТРа.

— Не маловато нас? — усомнился я.

— Нормально. — Валера внимательно глядел, как его бойцы проникают в дом через окна. — С другой стороны еще ребята подходят. Так что не дрейфь, — хлопнул меня по плечу и побежал к дому.

Я припустил за ним. Пока все было спокойно. Судя по мертвой тишине, боевики либо давно оставили свои позиции, либо готовят удар и ждут, когда мы поглубже втянемся в село.

Мы не стали заходить в дом. Валера обежал его и вышел к крыльцу. Из дома вышел солдат:

— Все чисто, тащ капитан.

— Где Рябов и Скрыльник?

— Вылезли из погреба. Сейчас чердак осматривают. — Боец задрал голову к чердачному окну: — Ну, че там?!

— Чисто! — помахали оттуда рукой, Валера снова припал к рации:

— Доложить обстановку,

И тут же откликнулось многоголосье:

— Четвертый — нормально.

— Третий — не нашел.

— Два — спокойствие.

— Вперед, — скомандовал Валера.

Я представил себе, как наша маленькая боевая линия двинулась по огородам между домами и деревьями.

— А они могут нас слышать? — поинтересовался я.

— Еще как! Уверен, они даже сейчас очень внимательно нас слушают.

— А сменить частоту?

— Ну, ты типа самый умный, да? Мы, по-твоему, этого не делаем?

— Пардон. Это я от волнения. Тишина какая-то подозрительная. Вот и нервничаю.

— Ладно, не ссы. Прорвемся, — по-душевному откликнулся капитан.

Впереди мелькали между кустов фигурки солдат.

Постепенно подразделение втянулось в село. Солдаты шли цепью, захватывая улицу и прилегающие дворы. БТР медленно полз позади, водя пулеметом по сторонам. Гнетущая, настороженная тишина изредка ломалась одиночными очередями. Но продолжений не следовало.

Чуть позже нас нагнали два военных «Урала» с открытыми бортами. Оттуда попрыгала пехота и присоединилась к подразделению капитана Валеры. Грузовики, в свою очередь, встали позади БТРа.

Наконец наткнулись на первых убитых. Оружия и амуниции при них не оказалось. Скорее всего, забрали боевики.

Солдаты внимательно осматривали тела: не заминированы ли? И потом относили к машинам. Я не стану описывать убитых. Все смотрят кино про войну, читатель сам себе может представить. Смерть в бою выглядит всегда одинаково.

Так мы продвигались около получаса. Убитых сносили к машинам из дворов и садов, находили внутри заброшенных домов и тоже несли к «Уралам». Молча и сосредоточенно. Команды друг другу подавались тяжелыми взглядами и короткими жестами. Слышно было только тарахтение моторов.

Все по пословице: не буди лихо, пока оно тихо. Это «лихо» в любую секунду могло взорваться пулеметной очередью и веерами автоматной стрельбы.

Я нагнал Валеру, когда он перескочил на улицу через забор какого-то двора:

— Что слышно? Где раненые?

— Наверняка уже забрали наши. Когда отходили отсюда.

На одном из перекрестков вдруг вспыхнула и зашлась тяжелым кашлем пулеметная очередь.

— Нашли-таки! — Валера удовлетворенно сплюнул.

Солдаты кинулись с дороги и прилипли к заборам. Сзади нас нагнал БТР. Сбавил скорость и, осторожно газуя, начал красться к перекрестку.

Валера показал пальцами на двоих солдат и потом перевел их в сторону угла. Бойцы побежали, тяжело выбрасывая вперед ноги в кирзовых сапогах. На каждом из них помимо бронежилета, разгрузки и рюкзака было навьючено еще по два одноразовых гранатомета «Муха».

На груди капитана хрипнула рация:

— Обстрел из стрелкового оружия. Пулеметы, автоматы. Красный кирпичный дом. Двухэтажный. Справа от перекрестка.

— Понял.

Валера бросился на угол. Я, пригибаясь, побежал за ним. Мы выглянули из-за угла.

Дом красного кирпича огрызался огнем из каждого окна. Солдаты отвечали ему из-за заборов и домов.

— Ни фига себе! — вырвалось у меня.

— Вернулись, что ли? — сказал сам себе Валера и добавил в рацию: — Блокировать! Будем давить!

Автоматная пальба разошлась пуще прежнего. Сзади подкрался БТР. Откинулся люк, появилась чумазая морда солдата:

— Тащ капитан, чего делать?

— Можешь слегка высунуться и долбануть ему? Второй этаж, работает пулемет.

— Попробую. — Люк закрылся.

— Не хрен пробовать, делать надо, — крикнул вдогонку Валера.

БТР газанул, чуть подался вперед. Пристроился поудобнее и выдал из-за поворота длинную очередь по второму этажу.

На секунду стрельба из дома смолкла. Словно там были потрясены неожиданным появлением у нас чего-то более крупнокалиберного. Потом — стрельба с новой силой.

БТР снова ударил по окнам длинными очередями.

— Пулемет, пулемет, подавлен, подавлен, — захрипела рация.

Тут же, чуть-чуть не долетая до перекрестка, долбанул гранатометный выстрел.

Вот те и подавлен! Теперь настала наша очередь удивляться. Шандарахнуло так, что заложило уши. Мы попадали на землю. БТР дал задний ход и укрылся за углом дома.

— Граники, значит, припасли! — вскипел Валера.

— А где у нас танки?! Минометы?! Артиллерия!? — закричал я сквозь грохот стрельбы.

— Ты что, забыл?! У нас же перемирие! — Капитан сделал круглые глаза и засмеялся.

Обычно я веселый парень. Но в данной обстановке все мои «смешки» забились куда-то в угол и не высовывались.

БТР снова выполз из-за угла и долбанул по окнам, потом быстро спрятался.

— Надо перебежать, — сказал Валера. Стукнул по броне машины, вызывая солдата. Люк откинулся:

— Че?

— Ниче! Ёптать, совсем устав забыл?! — заорал на солдата офицер. — На другую сторону перекрестка давай! Быстрее! И люки открой!

Машина взревела, люки на броне приоткрылись, и она борзо рванула через перекресток, долбя по окнам из главного калибра.

Валера припал на колено, застрочил короткими очередями. Гильзы выскакивали щедрыми горстями и с щелчками отскакивали от забора. Одна из них попала своим ободком прямо в сустав моего большого пальца на руке. Очень больно! Я запрыгал, как сумасшедший.

— Зацепили? — Валера уловил мои трепыхания.

— Нет, нормально. — Я встряхнул руками.

— Танцор, блин! Ты бы еще спел! — Растратив еще один магазин, Валера сменил рожок, демонстративно оглядел меня с ног до головы: — Впервые такое вижу: бой фигарит вовсю, а ему скучно стало, затанцевал! Ха!

Стрельба из красного дома малость поутихла. БТР изловчился, нашел какую-то брешь в заборе и стал лупить прямо в окна, устраивая там кромешный ад.

Стоило нам высунуться из-за угла, как перед нашими носами бойкая очередь вышибла фонтаны песка. Мы юркнули обратно. Новая попытка сорвалась из-за нового обстрела. На сей раз пули попали в угол забора.

— Твою мать! — вскипел Валера. — Эта сука где-то сидит и нас видит!

— Какого хрена мы тогда рыпаемся? — заорал я, вращая головой на триста шестьдесят градусов. На крыше дома, что на другой стороне улицы, бликнуло стекло.

— Снайпер! — завопил я в ужасе, падая на землю.

Валера проследил за моим взглядом и поднял бинокль:

— Какого хрена он нас еще не убил? Значит, это наш снайпер.

— Вы его видели? — спросил я с земли.

— Ага. — Валера сидел на корточках и смотрел на меня сверху вниз. — Мельком. Разглядеть не успел. Только это все равно не мой боец.

— Чего?

— У меня нет снайперов! Вот чего! — заорал капитан, перекрывая новую волну стрельбы.

БТР увлеченно крушил стены красного дома, где засели боевики. Но ведь и его боекомплект не вечен, а?

И тут мир содрогнулся и запрыгал маленьким мячиком в пыли. Облако обломков и кирпичного крошева вылетело из-за угла. Я уже и так лежал, а вот Валеру взрывная волна шмякнула об забор, как пьяная тетка привокзального песика.

Капитан ругнулся и пополз к перекрестку.

Земля скрипнула у меня на зубах. Я отплевывался и смотрел, как Валера по-военному бодро елозит в пыли. Он выглянул за угол, потом поманил меня.

— Дома нет! — шепнул капитан, когда я прилег рядом.

Я тоже выглянул за угол.

Злополучный дом, где засели боевики, превратился в кучу щебня. Клубились уже умирающие облака пыли. Взрывная волна повалила бетонный забор по всему периметру двора. Повырывала с мясом черепицу с соседних зданий и размолотила там все стекла. Многотонный БТР отбросило взрывной волной на несколько метров и развернуло к нам боком. С минуту все молча разглядывали место сражения. Потом на улице задвигались перебежками солдаты. С другой стороны поселка нам навстречу выскочили несколько БТРов с пехотой. Под крики старшего пехота бодренько скатилась на землю и рассредоточилась вокруг.

— Во! Подмога! — прокомментировал капитан. — Как всегда, вовремя. Когда бой уже закончен.

— Валера! Вся наша жизнь — один сплошной бой. Так что военные всегда и всюду приезжают вовремя. — Быстрым шагом к нам приближался незнакомый мне офицер. — Это ты тут шалишь?

— Вроде того.

— Где враг? Где дом? — Офицер оглянулся.

— В космос улетел дом! Вместе с врагом! — хихикнул Валера. — Наверное, из БТРа попали в склад взрывчатки. Больше никаких объяснений не вижу.

Люк оглушенного взрывом БТРа откинулся, и оттуда выполз экипаж. Встали, покачиваясь, возле машины и глупо улыбались, точно закоренелые анашисты под кайфом.

— Разрешите обратиться? — Один из солдат попытался козырнуть.

— Валяй!

— Есть ли жизнь на Марсе?

— А тебе-то она на хрена!?

— На всякий случай. Я тут подумал: мы только что чуть не улетели туда на нашем БТРе. Вот и хотелось бы, так сказать, знать на будущее. Что на этот счет думает наша передовая военная мысль?

— Фролов! Предупреждаю именно на будущее, — построжел капитан Валера, — если ты там случайно окажешься, не вздумай без моей команды наводить конституционный порядок. Понял? Не хватало еще, чтобы из-за тебя наша страна воевала с целой планетой. Никаких призывников не хватит.

Все рассмеялись.

— «Двухсотых» нет? Раненых нет?

— Так точно! Никак нет!

— Теперь улепетываем, — распорядился Валера.

— На вертолет? — уточнил я.

— Да. Здесь нам больше нечего делать. — Валера оглядел на прощание кучу кирпича. — Мы работать закончили. Теперь пусть ребята Шойгу тут ковыряются. По машинам! — помахал он рукой.

Все кинулись врассыпную занимать места. Мы залезли на БТР. Как ни странно, он завелся и даже смог самостоятельно ехать.

* * *

На обратном пути там, где дорога поворачивала вслед за стеной лесопосадки, позади нашего БТРа прогремел мощный взрыв. Ударная волна сбросила нас в одну секунду.

Я упал головой в грязь. Поднялся на колени. Перед глазами летали и мерцали разноцветные мошки. Пылали синие разводы. Я посмотрел на руки. С них обильно стекала черная жижа. В голове стучало: кровь-кровь-кровь.

Кто-то тронул меня за плечо:

— Жив? Не ранен?

Я что-то промычал.

— Что?!

— Кровь…

— Где?

Я показал руки.

— Грязь обыкновенная, дорожная, — поставили мне диагноз. — Будешь чаще мыться, и все быстро пройдет.

Меня подхватили под мышки и потащили куда-то. Я засучил ногами по земле, помогая в транспортировке.

В ушах что-то щелкнуло. И ворвалась обжигающей волной трескотня автоматной стрельбы. Перед глазами возникло лицо Валеры.

— Приляг! Сиди тихо, как говно в траве! У тебя контузия! Сейчас оклемаешься! А мы пока тут поразговариваем! — орал он.

Чего орет? Прекрасно слышу! Ась?!

Правда, на душе у меня было неважно. Душу тошнило.

Вдоль кромки леса лежали солдаты и со всей дури палили в чащу. Я мигнул и посмотрел в другую сторону. Оказалось, что подорвался на фугасе один из «Уралов», везший погибших. Их тела разбросало по всему полю. Машина пылала. Так наши ребята погибли во второй раз.

Водитель лежал окровавленный возле обочины и тихонько постанывал.

— Прекратите стрельбу! — заорал Валера. — Вы же не видите, откуда стреляют.

Все замерли.

И тут автоматная стрельба донеслась справа. Пока пехота палила прямо перед собой, боевики попытались зайти ей в правый фланг. Бой возобновился. Взвинтились свежей россыпью матюки над лесом.

Погибших стали собирать под пулями и сносить в уцелевший «Урал». Остальные прикрывали похоронную команду.

Воевали так примерно с час. Потом боевики решили, видимо, что нас все же не достать, и неожиданно отступили.

Колонна быстро сжалась. Машины встали плотнее друг к другу, и несколько сот метров мы бежали по дороге под их прикрытием. Я старался держаться поближе к БТРу. Хотя… Броня транспортера, конечно, надежнее бортов «Урала», но именно по БТРу боевики и станут лупить в первую очередь. Он же сейчас самое «тяжелое» оружие в подразделении.

Потом все снова расселись по машинам и покатили что есть мочи к взлетному полю.

…Гул с неба накатил на землю. Тысячи лопастей рассекли воздух на маленькие кусочки. Так и ждешь, что крошево от облаков падет на землю.

Столько вертолетов на таком маленьком клочке неба! Ми-24, Ми-8 стальным роем пронеслись над нами в сторону леса. Ударные «Крокодилы» с фырканьем пустили по нагорным лесам ракеты. Оставляя белые хвосты, ударили жалом по гуще деревьев. Загрохотала в лесу ударная волна, выбрасывая в воздух ошметки земли. Ми-8 приземлялись возле кромки леса. Десятки свежих тактических групп выкатывались на землю и бежали в лес. Пустобрюхие вертушки возвращались в небо и выписывали круги над лесом.

Снова зашли «Крокодилы» и повторили залп. Ми-8 старательно пропахивали лес пулеметами.

Неожиданно одна из вертушек покачнулась в воздухе, словно елочная игрушка от щелчка, качаясь по сторонам, стала стремительно снижаться.

— Черт! Попали!

Подраненный Ми-8 кое-как сел.

Мы подкатили на БТРе и видели все своими глазами.

Откуда-то из-за наших спин выскочила «таблетка» и ушла к вертолету. Переговоры по рации вспыхнули с новой силой.

— Летчика ранили, — сказал кто-то из офицеров. — Из пулемета долбили.

«Крокодилы», шваркая ракетами, обработали район, откуда стреляли.

В наш вертолет стали грузить раненых. Вертушка уже бешено крутила лопастями, желая поскорее убежать в небо.

— Давай, журналист! Тебе тоже пора! — хлопнул меня по плечу Валера. — И передай этим пидорам в Москве, что никакого мира нет!

Меня втащили за руки в салон. Вертушка тут же оторвалась от земли. Лязгнула настенная рама для пулемета. Как в голливудских фильмах про вьетнамскую войну, пулеметчик лупил в стену леса. Вертушка уходила все выше, а он, корректируя огонь, бешено стрелял по «зеленке».

Выскочил штурман и что-то заорал ему на ухо, показывая куда-то в сторону горных пиков. Пулемет переместился туда и стал бить по гребню. Наконец, вертушка отвалила в сторону и ухнула в тартарары глубокого ущелья. Потом очухалась, пришла в себя и, виляя, устремилась на Ханкалу. Раненые солдаты в мокрых разводах грязи и крови молча смотрели вниз, на ту смертельную круговерть, откуда их только что вытащили.

* * *

На Ханкале уже садились одна за другой вертушки. Мельтешили носилки. «Таблетки» принимали раненых и откатывали по госпиталям.

Доставали убитых, завернутых в черную пленку. Прапорщик медслужбы монотонно читает по списку:

— Рядовой Самойлов, сержант Копылов, сержант Рябов, рядовой Эсенбаев, прапорщик Мятов.

— Стой, — приказывает стоящий поодаль полковник. Его глаза впиваются в черный мешок. Полковник открывает лицо покойного и вдруг как-то беспомощно произносит: — Уй, бля! Ваня! Ваня!..

Мне становится жутко и неловко одновременно. Будто я случайно оказался на чужих похоронах. Я иду к выезду с Ханкалы. Надо ловить машину до Грозного.

В голове у меня стучит голос полковника: «Ваня! Ваня! Ваня!»

* * *

У нужного мне дома на площади «Трех дураков» жизнь кипит с новой силой. Со стороны дома переговоров миссии ОБСЕ несутся машины с боевиками. Автомобили непрерывно гудят. Трещат на ветру зеленые флаги с волком. Выставив радостные лица из окон, боевики шквальным огнем расстреливают небо. Процессия уносится в лабиринт разбитых улиц. Эхо «праздничных» выстрелов еще долго шарахается по развалинам домов и прыгает по дорожным ухабам.

— Выиграли, значит, — говорит таксист. — Победу празднуют.

По его тону я так и не понял, доволен он этим или не очень.

7

Мы с Колчиным вернулись в Москву, отписались и сели в редакционном баре покалякать за жисть. Барменша с волосами, крашенными под платину, налила нам почтительно коньяку. Слушала исподтишка, как мы с Сашкой делились впечатлениями о поездке и комментировали новости, которые показывал телевизор над стойкой.

Не каждый день ведь встретишь идиотов, которым не сидится в мирной жизни. Их обычно показывают только по «Новостям».

Мимо бара прошествовал главный редактор. Глазки шарили по встречным сотрудникам редакции. Главный изредка здоровался с кем-нибудь, достойным его ранга. Но явно искал, к кому бы придраться. За ним семенила на звонких каблучках секретарша Юля. Завидел нас с Колчиным, таких загорелых, расслабленных, жмурящихся от хорошего коньяка с лимоном.

— Это что же такое! Отдыхают тут, на югах загорают, веселятся, в баре сидят! А работать кто будет? А? Где ваши статьи, бездельники? Минус пятьдесят процентов зарплаты обоим!

Вынеся приговор, размашисто зашагал к себе в кабинет.

Секретарша Юля раскрыла уже приготовленный журнал для распоряжений, кондуит этакий. Бойко записала. Лицо — железная маска безучастности: «Ничего личного! Я только выполняю приказы!»

Мы с Колчиным в полном недоумении уставились друг на друга. Потом на барменшу, приглашая ее в свидетели приключившейся несправедливости. Но та демонстративно уставилась в телевизор.

Мы уже знали, что главный редактор днем ранее вернулся из Африки, где с дробовиком браво охотился на безоружных слонов. Ему, наверное, претила сама мысль о том, что кто-то в его газете может отдыхать, кроме него самого. Или охота не задалась? Дробовик осечку дал?

— Ну-ка, погоди пока тут! — Колчин бросил остатки коньяка в горло и побежал догонять главного.

Я заказал еще две порции и уставился в телевизор. Там бойко рассказывали о конце войны в Чечне. О перемирии, о выводе войск и прочей чепухе.

Рядом возникла Вика Лихолит, кивнула на рюмки:

— Все пьете?

— Ага. Дать бы нам по губам, чтобы руки отсохли, — сымпровизировал я.

— Куда теперь будешь ездить, адреналинщик? Война-то кончилась.

После истории с исмаилитами Вика меня почему-то жутко невзлюбила. Причем невзлюбила сразу же по приезде в Москву. Ей втемяшилось в голову, что наши отношения надо срочно порвать, поскольку я всегда попадаю в жуткие переделки. Но главное, из-за этих моих приключений страдают все, кто находится рядом со мной. В чем-то она была права.

— Настоящим ковбоям работа всегда найдется, — ответил я.

— С тобой все ясно. — Вика тряхнула роскошными волосами, как это делают все женщины, когда злятся. — Ты живешь один. Материально не обременен. Но ты бы Колчина хоть пожалел. У него, между прочим, двое детей.

Я тоже хотел тряхнуть волосами в ответ, но у меня короткая стрижка. Или тряхнуть чем-нибудь более существенным? Ладно, обойдемся нарочитым игнорированием.

Я пригубил коньяк и зажмурился, смакуя жгучие ароматные капли.

— Алкоголик, я с тобой разговариваю! Оставь Колчина в покое!

— У вас не будет гроздочки винограда? — обратился я к барменше. — А то все лимон, лимон…

— Только лимон! — обиделась барменша. Я обернулся к Вике. Но она уже исчезла.

Вот так всегда. Только разговоришься с человеком, а его будто ветром сдувает.

Ладно, хоть телевизор посмотреть… По телевизору клеймили военных. Доставалось им в хвост и в гриву.

И свою разгромную публикацию о «расстреле» я счел излишеством. Не хотелось участвовать в общем хоре обличителей. Это был МОЙ расстрел, я сам волен распоряжаться им! Понятно, нет?.. В общем-то, да, понять меня можно с трудом. Для любого журналиста такое приключение — слава в чистом виде! Можно на всю страну рассказать, как тебя чуть не шлепнули. Заклеймить позором военных уродов. Воспылать праведным гневом и потребовать возмездия. Только мне уже ничего этого было не надо. Есть армия, где за кепи могут пристрелить. И есть АРМИЯ того седовласого полковника, чьи друзья и подчиненные погибают в Богом забытом ущелье, чьи вертолетчики кладут с прибором на смерть и летают по этому ущелью, вывозя раненых солдат. И бойцы той АРМИИ тоже воспримут мою статью на свой счет.

Вернулся Сашка Колчин. Был взбудоражен:

— Нет, ты представляешь, а?! Нет, ты не представляешь!

Он поймал-таки главного в коридорах. Объяснил, что мы загорели в Чечне, что только-только вернулись и уже сдали очередные наши репортажи в газету. Главный редактор хмыкнул. Оказывается, и собственную газету читал от случая к случаю. В общем, помиловал. Секретарша Юля вычеркнула нас из кондуита. «Ничего личного! Я только выполняю приказы!»

Больше всего меня поразило то, что даже наш главный не читает собственную газету! Иначе как понять, что мы уже месяц, как шлем репортажи из Чечни, а он о нашем местоположении даже не подозревает?! Хотя, конечно, в Африке его газету не купишь.

— Мой коньяк еще цел? — спросил Сашка.

— Извини… — потупился я. — Еще заказать? Или пошли лучше на свежий воздух, на наше коронное место! Там и продолжим, а?

* * *

На улице 1905 года, между входом в метро и памятником революционным оптимистам, каждый теплый вечер собирается толпа. Люди стоят группками, о чем-то оживленно беседуют, иногда переходят из одной компании в другую. Сходятся, расходятся. Кто-то может затянуть инвалидным голосом протяжную песню. Или сбацать чего-нибудь шустрое на старинном баяне. Непосвященным горожанам или гостям столицы могло показаться, что собрались члены какого-то фан-клуба. Или, например, что люди сошлись не на хухры-мухры, а на САМУ революцию!

Надо сказать, первое время стражи порядка так и думали. Не раз в толпе можно было увидеть патруль милицейских. Помахивая дубинками, они прохаживались, ловили обрывки разговоров. Но оказалось, что люди обсуждают самые невинные темы: долдонов начальников, растущие цены, стервозных жен. И — пиво, пиво, пиво.

Если перейти через дорожку от памятника прямиком в сквер, то пивной человек попадал в прохладу деревьев, к длинным рядам деревянных скамеек. Тут, как курицы на насесте, гнездились молоденькие барышни с ухажерами. А кому не хватило места, тот располагался на травке возле деревьев.

Ах, как хорошо здесь тянулось пивко из горла! Какой небесной высоты текли тут беседы между друзьями, влюбленными и даже между не очень друзьями и не очень влюбленными. Романтика с лирикой под ручкой валяются здесь под каждым кустом. Люди самых разных профессий и сословий. Тут и банкиры невысокого полета, и коммерсанты средней руки, продавцы, туроператоры, менеджеры и журналисты различных изданий.

Мы с Колчиным не стали ломать традиций, взяли по паре пива и пристроились у ног чугунных революционеров, на каменной приступочке.

Толпа буднично бурлит вокруг. Разлапистые деревья машут приветливо ветками. И воробей на торговой палатке, точно солдат, гордо держит голову, разглядывая прохожих.

Чудесные городские виды!

— А знаешь, — говорит Сашка, — я тут думал… Наши фронтовые поездки, в принципе, на фиг никому не нужны. По трем причинам.

— Ну? — подбадриваю я.

— Причина первая: потому что это НА ХРЕН никому не нужно. Причина вторая: потому что это на хрен НИКОМУ не нужно. Причина третья: потому что это на хрен никому не нужно ВООБЩЕ.

Тоже мне, бином Ньютона! Это-то я и без него знаю. Теперь знаю.

8

Профессор Григорий Алексеевич Вяземский позвонил очень вовремя. Я как раз придумывал повод, чтобы смыться из редакции. Терпеть не могу сидеть в кабинете и пялиться в компьютер. Интернет-новости уже изучены. Газеты конкурентов прочитаны. Нигде ничего занятного.

— Не хотите, Алексей, посмотреть на кое-что занятное?

Оп! На ловца и профессор бежит!

— Занятное? Это какое такое? — с напускным равнодушием отзываюсь.

— Ну, такое, что люди видят каждый день, но не придают никакого значения, пока их не ткнешь носом. — Например? — Например, почему длинные мужские трусы всегда норовят залезть в задницу своему хозяину? Или почему к тефлоновой сковородке ничего не прилипает, а вот сам тефлон к ней прилип?

Издеваешься, профессор?!

— Какие-то ненаучные у вас примеры.

— А если б я начал рассказывать про изменение геометрической прогрессии при искривлении пространства?..

Убедил, профессор! Мне все равно не терпится слинять из редакции. Предложение Вяземского — повод не хуже любого другого.

* * *

В просторном кабинете, в доме по улице Красный Казанец, рядом с метро Выхино, Григорий Алексеевич проводил экскурсию. Туристом был я.

На стеллажах в тесноте — великое множество старинных книг. Тяжелые и плотные занавеси на окнах скрывали дневной свет. Книгам вредно солнце. Зато светился в углу рослый торшер. Отчего золотое тиснение на корешках книг смотрелось тускло и загадочно.

Книг было так много, что казалось, эту библиотеку семья Вяземских собирала на протяжении столетий. Я крутил головой, пытаясь ухватить все разом. Тут были раритетные «Исследования о народах планеты» издания Оксфордского университета 1887 года, книги о происхождении языков мира, литературные исследования творчества писателей и поэтов разных стран и эпох. В общем, все, все, все на свете. И даже немного больше. Я зачарованно ходил между полками и водил пальцем по книжным корешкам.

Наверное, прочитав всю библиотеку, можно и помереть с чистой совестью. Больше все равно не узнаешь.

Тут меня осенило, я щелкнул пальцами:

— Я знаю, чего тут не хватает, Григорий Алексеевич!

— М-да? Впервые вижу человека, который вот так с ходу говорит о пробелах в моей библиотеке.

— И все же одной книги тут явно нет.

— Погодите, — вскинул палец профессор, — попробую угадать! Наверное, трудов…

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда может быть…

Я состроил мину.

— Сдаюсь… Итак, молодой человек?

— Тут не хватает одной существенной книжки. Фундаментальной! С такой книжки начинается всякое образование.

— Ну-ну?

— Книжка называется «Раскрась сам».

Профессор откинулся на стуле и захохотал:

— Здорово! Об этом я действительно не подумал. Неужели так бросается в глаза?

— Да, ущербность библиотеки сразу становится очевидной… А вообще все здорово, — продолжил я уже на полном серьезе. — Библиотека шикарная!.. Вы и вправду ученый?

— А что? Показать удостоверение?

— Нет, спасибо. Верю.

— Кстати, могу удивить еще кое-чем. — Профессор пошарил под столом, и картина над его головой уехала вбок.

В потайной нише, за стеклом, висел на красном бархате старинный кольт. Я не знаток оружия, но вроде именно из таких стволов дырявили друг друга ковбои Дикого Запада. Стеклянная дверца была заперта на миниатюрный замочек.

Григорий Алексеевич достал из кармана жилетки ключик. Замочек щелкнул, профессор извлек пистолет и протянул мне рукоятью вперед.

Я осторожно принял оружие. Кольт удобно лег в руку.

— Интересно, сколько народу из него положили? — задумчиво произнес я, пробуя оружие на вес. — Он правда настоящий?

Профессор улыбнулся:

— Еще какой настоящий! Сколько народу поубивали из него, не знаю, но что в людей из него стреляли — точно. Вещь старинная. Знаете, Алексей, чем хорош кольт? Скорость пули довольно маленькая по сравнению с современным оружием. И когда такая пулька попадает в человека, это сравнимо с ударом локомотива на полном ходу. В то время как современная пуля просто прошивает человека насквозь. Улавливаете разницу?

— Да уж! — поежился я, представив несущийся локомотив.

Григорий Алексеевич открыл дверцу стола, вытащил миниатюрные весы. Потом гильзы, пули и коробку пороха.

— Вот! Даже порох старинный. Не говоря уж про старинность всего остального.

— А это для чего? — кивнул я на весы. Профессор округлил глаза:

— А еще военный журналист. Как же закатывать патроны, не зная меры пороха? Пересыплешь — и рванет так, что без руки останешься.

— Так вы еще и стреляете из него?

— А как же! Смак! Лучше всякого секса.

Если бы мне сказали тогда, чем обернется наше знакомство с профессором, я бы пристрелил его на месте. Из этого же пистолета. Благо тот был под рукой.

— Ну, ладно! — Григорий Алексеевич убрал раритетные игрушки. — Вообще-то я позвал вас, Леша, не за тем. Это все, так сказать, в порядке наведения мостов дружбы. Но главное вот в чем! — Профессор снова вздернул палец. — Мне очень хочется показать кое-что совсем уж необычное.

— Так показывайте!

— Это не здесь.

* * *

Мы приехали к станции метро «Орехово-Борисово» на такси. Причем платил Григорий Алексеевич. Я не возражал. Спустились в переход. Плотная толпа извергалась из подземки равномерными потоками. Из торговых палаток вдоль стены подземного перехода неслась музыка — бойкий стук ударника и виртуозная перебежка пальцев по гитарным струнам. Посреди людского потока плясала старая бомжиха. Покачивая бедрами под халявное музыкальное сопровождение, она то поднимала, то опускала руки, словно русалка из болота, куда заводы сливают химические удобрения. Люди огибали ее со всех сторон.

…Мимо нас в сторону центра пробегал уже третий поезд. Григория Алексеевича интересовал почему-то первый вагон приходящих составов. Он внимательно осматривал их борта, меленько вздыхал, что-то шептал под нос, сверял свои часы с табло над тоннелем. Со стороны выглядело, будто профессор назначил свидание с электричкой.

— Уа! — вдруг завопил он. — Вагон номер 57983456! Видите, Алексей, характерная ссадина на борту. Я запомнил! Молодцы ребята!

— Мы садимся или как? — раздраженно спросил я.

— Дада! — в одно слово проорал профессор, и мы влетели в вагон.

Мы уселись на свободное место возле второй двери от головы вагона. Судя по лицу Григория Алексеевича, эту позицию он тоже выбрал неспроста.

— Объясняю в чем дело, — с усилием говорил Григорий Алексеевич, перекрывая тоннельный шум, — нам нужен вагон под номером 57983456, поскольку тут происходит аномалия.

Сдается мне, самая большая аномалия — сам профессор!

Григорий Алексеевич взял меня за рукав:

— Я не сбрендил! Вагон действительно необычен. Просто я звонил знакомым из метрополитена, и они мне сказали, что примерно в это время вагон под таким номером выйдет на линию. Я боялся пропустить его… Теперь сама интрига. Этот вагон, особенно это место, — он указал на двери напротив, — имеет притягательную силу… И не надо, вот не надо ковырять меня выразительными взглядами! Сейчас сами увидите, Алексей!

Состав шел к центру. Вагон постепенно наполнялся пассажирами. Люди рассаживались по свободным местам, становились у дверей. Но ни один из них не занимал места напротив нас.

На следующей станции вошел человек огромного роста, за два метра. Головой он скреб потолок и старался избежать встречи с плафоном.

Профессор указал на него взглядом. Высокий пассажир встал ровно у той двери, напротив которой мы сидели. Прорвав тем самым колдовскую блокаду. Свободное место с краю тут же заняла толстая тетка. Словно увидела его только что.

— Сейчас будет продолжение, — шепнул Вяземский. — А чтобы вы, Леша, не подумали, будто я сочиняю на ходу… Вот что произойдет дальше… Сейчас тетка выйдет из вагона. «Гулливер» сядет на ее место. Его место у двери займет еще одна каланча. Потом, на следующей станции, первый «гулливер» покинет вагон, второй сядет на его место, а возле двери встанет третий. И они так будут меняться раз пять.

Поезд влетел на станцию и затормозил. Часть пассажиров вышла, а вместе с ними и толстая тетка. «Гулливер» сел на ее место. И тут же в вагон зашел еще один пассажир неимоверного роста. Он встал, как и предсказывал профессор, возле двери. На следующей станции первый вышел, второй занял его место, и зашел третий, который также встал у двери.

У меня голова пошла кругом. Эти высоченные люди явно не знали друг друга. Тогда что? Розыгрыш профессора? Но зачем? Какой смысл устраивать сложный спектакль?

До «Тверской» в вагоне возле заветной двери побывало семь высоких пассажиров. Мы вышли ва «Тверской», в переход на «Пушкинскую».

— Сегодня они даже перевыполнили план! — отметил Вяземский.

— Что это было, профессор?

— Самый настоящий феномен. Загадка! Именно в этом вагоне, именно у этой двери, всегда, ну или почти всегда, — он произвел в уме какие-то расчеты, — примерно после шести часов вечера происходит круговорот «Гулливеров». Пассажиры эти всегда разные. Иногда, но очень редко, попадаются одни и те же. Но все они опять же неизменно становятся именно в этом вагоне, именно возле этой двери.

— Может, у них игра такая?

— Какая игра?! Я заметил это явление совершенно случайно. Пару месяцев назад.

— Около месяца назад вы были в Чечне, — напомнил я.

— В Чечне я пробыл всего пять дней. На результат наблюдений никак не влияет. Так вот, я выяснил, что эти люди друг друга не знают. Не состоят ни в каком клубе типа: «Гулливеров должно быть много».

— Тогда в чем же тут дело?

— Вот и я думаю — в чем? Но пока никаких логичных объяснений не нахожу.

— А почему бы вам самому не поинтересоваться у них, зачем они становятся именно возле этой двери?

— Спрашивал-спрашивал. Одного, другого, третьего. Они на меня как на идиота смотрели.

Профессор потянул меня в сторону подошедшего поезда:

— Едем до «Пролетарской». Там выходим, смотрим и действуем по обстановке.

— Что, опять «Гулливеры»?? Или теперь карлики?

— Ни то ни другое. Но не менее интересно.

Я вообще-то ненавижу загадки. Наверное, поэтому всегда стараюсь их разгадать.

* * *

На «Пролетарской» Вяземский стал шнырять по платформе. Потом потащил меня на улицу.

Возле выхода из метро — стена торговых палаток. В расщелинах между ними торговали с рук зеленью, фруктами, а кое-где и мясом. Уж не знаю, что за самоубийцы покупают летом мясо на улице, но Григорий Алексеевич безмерно обрадовался и устремился к торговцам. Увлекая меня за собой. Он протиснулся между палаткой и ящиком, изображающим прилавок, и заглянул за угол.

— Ага! — сказал профессор уличающим тоном. — Собаки!

Ну да, собаки. Стая бродячих собак отдыхает на лужайке. И что?

— Хотите сказать, тут торгуют собачьим мясом? — спросил я.

Продавец мясом недобро засопел:

— Не уйдешь сейчас, мне придется торговать человечьим мясом. И вы оба станете поставщиками!

Весельчак!

— Человечина слишком соленая, — обронил профессор. — Уходим, уходим. Уже идем. Идемте, Алексей!

— Ку… Куда?

— За ними! Разве не видите?!

Вижу. Собаки дружно, как по команде, встали и засеменили по ступенькам в метро. Я насчитал их пять. Они прошли по одной через турникет, избегая взгляда дежурной. Потом сгруппировались на платформе. Обнюхались, словно провели краткое совещание, и разбрелись по перрону.

— Стоим, наблюдаем, — уголком губ проговорил Вяземский.

Прибыл состав. Из вагонов повалил народ. Пес, что был к нам ближе всех, дождался, пока выйдут пассажиры. Шмыгнул в вагон и встал сбоку от дверей, дабы не мешать пассажирам совершать посадку-высадку на последующих станциях.

Мы зашли.

Никто из пассажиров на одинокого пса не обратил внимания. Он тоже не интересовался попутчиками. Уткнулся в стенку вагона и время от времени возюкал по морде розовым языком.

На следующей станции — «Волгоградский проспект» — пес посторонился и выпустил редких пассажиров. Вокруг этой станции жилых домов мало, больше предприятий.

На станции «Текстильщики» он неожиданно выскочил. Стая снова собралась на платформе и припустила рысцой наверх.

Мы двинулись за собаками.

На ступеньках стая побежала еще пуще. Словно заметила за собой слежку. На улице собаки рванули врассыпную и скрылись за домами.

— Ну как?! — горделиво спросил профессор. — Жаль, они нас заметили и решили оторваться. Так бы мы узнали, по каким таким делам эти псы намылились.

— Интересно, — согласился я. — Собаки бесплатно разъезжают организованной группой на метро. Есть над чем поразмыслить налоговым органам.

— При чем тут!.. — В голосе профессора завибрировала укоризна. — Ирония не к месту! На наших глазах случился еще один настоящий феномен! Уличные псы освоили городской транспорт! И не просто катаются в метро. Они точно знают, на какой станции выходить и в какую сторону идти из самого метро!

— Совсем как люди, — хмыкнул я. — Которые «зайцы».

— Да-да! Вы обратили внимание, Леша, как они заходят в метро? По одному! Чтобы дежурная на турникете не подняла шум. Шмыгают мимо и потом на станции собираются снова в стаю. А как они садятся в поезд? Расходятся по всей платформе и едут по одной на вагон! Соображают, что, если всей стаей ворвутся в один вагон, у людей будет паника… И потом! Откуда они знают, какая станция метро им нужна? И почему именно эта?

— Вообще-то между станциями «Волгоградский проспект» и «Текстильщики», насколько я помню, расположен мясокомбинат. Может, туда они и ездят?

— Может! — легко согласился профессор. — Только вот что я еще скажу, Алексей… Это не единственная стая собак, которая пользуется городским транспортом. Они уже освоили автобусы, троллейбусы, трамваи. И каждая собачья стая контролирует свой район. Вся Москва поделена у них на делянки, совсем как у рэкетиров. Интересно, да?

— Да уж.

— Вот такие дела. Я еще многое могу порассказать. Например, про ос…

— Только не говорите мне, что у них тоже делянки по всей Москве и они контролируют каждую бочку с квасом или пивом!

— Еще как скажу! Так и есть! И транспортом тоже пользуются!

— Н-необычный поворот…

— А я вам о чем?! Горожане вообще мало задумываются, где и с кем они живут. А между тем в городе уже возникла параллельная цивилизация! Разве не интересно?

Профессор Вяземский явно нарывался на публикацию о своих опытах. Что ж, дело понятное. В редакцию постоянно приходят люди, чтобы поделиться своими открытиями или изобретениями на благо человечества. Не всегда адекватные люди. Но о профессоре Вяземском этого вроде не скажешь.

— Интересно, интересно, — согласился я. — Неплохо бы еще фотографии какие-нибудь…

— Есть фотографии! — заверил профессор. — И «Гулливеров», и собак, и… У меня много чего есть!

— Что ж. У нас в газете есть специальная рубрика, где пишут о разных необычных вещах…

— Значит, лады! — Профессор на прощание протянул руку. — Завтра во второй половине дня позвоните. Передам и фотоматериалы, и… кое-какие наброски с размышлениями. Могут пригодиться.

Я придержал его ладонь в своей:

— Еще минутку, Григорий Алексеевич… Одного не пойму… Ваши исследования и Чечня совсем не вяжутся.

— Почему же?! Я ведь говорил, что являюсь специалистом по поведенческой психологии. Сюда включается изучение и отдельных людей, и цивилизации в целом, и… братьев наших меньших, так сказать. О! Извините, машина!

Он тормознул частника на потрепанной «шестерке». Сел, уехал.

9

Утром никаких срочных дел у меня не оказалось. Сидел в редакции за компьютером и делал наброски будущей статьи. Мои коллеги разъехались по пресс-конференциям и «круглым столам».

Заглянул мой редактор, Иван Тимофеевич Павлов. То ли он проверял, все ли разъехались по его заданиям, то ли специально зашел со мной поговорить.

Я уткнулся в монитор, а Павлов послонялся по обширному кабинету, поворошил старые номера газет на столах, кому-то позвонил. Затем встал у меня за спиной:

— Чем занят?

— Да вот интересного человека повстречал. Профессор. Занимается изучением народов. И не только…

Я вкратце рассказал о вчерашних экспериментах в метро.

— Любопытно… — почесал нос Павлов. — Но вообще-то ты работаешь в отделе политики… Главный просил тебе напомнить, что ты так и не сдал ничего про твой, гм, «расстрел».

— Не сдал. И не сдам. Уж извините, Иван Тимофеевич.

— Почему?

— Долго объяснять.

— Объясни короче.

Я объяснил короче. Про армию и про АРМИЮ. Павлов не дундук, Павлов способен не только понять, но и принять.

Он, в общем-то, и понял и принял. Но — не он у нас главный…

— Леша, — Павлов вдруг перешел на доверительный шепот, — главный сказал мне: если ты откажешься, он тебя уволит. Под любым благовидным предлогом уволит.

— Так и сказал?

— Так и сказал… Ты доставил немало хлопот в последнее время. Вспомни своих этих исмаилитов, нападение на редакцию со стрельбой и трупами. Считаешь, у всех у нас, — Павлов обвел рукой пустой кабинет, — терпение беспредельно?

— Значит, если я не сдам завтра статью, меня уволят? — агрессивно переспросил я.

— Ну, не завтра. Но на следующей неделе. Сегодня пятница, — напомнил Павлов, — так что у тебя еще, как минимум, целый день и вся ночь впереди. Поставим твою статью в субботний номер. Мой тебе совет, отложи ты всю эту аномальную чепуху про великанов и собак на потом, займись первостепенным. Давай-давай! За работу, товарищи!

Павлов сделал свое дело, Павлов может уходить. Так он и поступил.

А я отложил аномальную чушь на потом, но первостепенным не занялся. Сам как-нибудь решу, что есть первостепенное, а что второстепенное! Или… или за меня кто-нибудь решит. Но всяко не Иван Тимофеевич Павлов! А хотя бы…

…Серега Лучков, давний знакомец! Из, так сказать, компетентных органов. Позвонил. Впоследствии оказалось, что позвонил по поручению самой Судьбы.

— Леха? Привет! Хочешь поучаствовать в грандиозном мероприятии?

У них там, на Лубянке, все оперативные дела называются «мероприятием». Даже совместную пьянку именуют не иначе как «оперативно-следственные действия».

Я встрепенулся:

— Естественно, ХОЧУ! И мне налейте!

— Ты не понял. Это настоящая боевая операция. Будешь единственным представителем СМИ. Полный эксклюзив.

Что означает для журналиста слово «эксклюзив», пояснять не надо. Это как морковка для осла. Заодно — первостатейная отмазка от вышеупомянутой первостатейности!

* * *

Боевая группа собралась на Рублево-Успенском шоссе, которое ведет в сторону правительственных дач, резиденций богатеев и прочего важного люда. Колонна участников операции насчитывала три «мерседесовских» микроавтобуса с затемненными стеклами (в таких разъезжают обычно спецназовцы «Альфы»), десяток легковых машин оперативного состава ФСБ, еще пяток иномарок с каким-то важным начальством в дорогих костюмах. Уже одно направление главного удара операции и состав «армии» говорили о важности предстоящего. Такими силами берут в плен только президентов или главу кабинета министров, пожалуй.

Машины сгруппировались на пятачке возле трассы. Начальники подразделений вышли на улицу посовещаться. Из микроавтобуса выпрыгнул спецназовец. В открытую дверь я заметил, что салон забит бойцами. Ага! Значит, три микроавтобуса — это примерно тридцать человек. Так, Серега?

— Плюс еще десятка два оперативников, — подсказал Лучков. Он не стал выходить из машины. Чтобы не мозолить глаза начальству, пояснил. И вместо него на совещание отправился я.

Чем хороши такие операции для журналистов?

Во-первых, на них всегда собирается тьма народа. Оперативники из разных управлений, отделов, главков, а то и министерств. Все люди жутко секретные и в лицо друг друга, понятно, знать не могут. Значит, если у журналиста подходящая внешность (а она у меня подходящая) — тебя примут за своего и лишних вопросов не зададут.

Во-вторых, на таких мероприятиях журналист с подходящей внешностью может спокойно расспрашивать кого угодно о деле, и все ему будут отвечать как на духу: и потерпевшие, и задержанные, и сами опера. Потому как все полагают, будто ты при деле, ты свой.

* * *

— Внимание! — сказал лощеный человек в дорогом костюме. — Очень ответственное задание, парни. Сейчас будем брать особо опасного преступника. У него могут быть сообщники, поэтому прошу всех быть начеку.

Вокруг начальника молча сгрудились коротко стриженные оперативники в кожаных куртках. Со стороны они сами походили на банду рецидивистов. Мелькали на пальцах золотые печатки.

— Кроме того, действовать придется среди дач высокопоставленных чиновников. Так что попрошу без шума и стрельбы. Тихо и незаметно. Вопросы?

Нет вопросов.

Колонна въехала на территорию правительственных дач.

— Чего начальник говорил? — поинтересовался Лучков.

— Какого-то преступника брать будут. Среди правительственных дач живет.

— Угу. Я так и понял… Только вот которого из них? Преступников тут полным-полно.

В лесу, возле поворота, машины притормозили и ушли в чащу по едва заметной лесной дороге. Как только колонна скрылась в лесу, из автомобилей выскочили спецназовцы и рассредоточились вдоль трассы.

Лучков разрешил мне посмотреть, что там произойдет.

— Ежели чего, говори, что со мной приехал. И побольше загадочности на морде изображай.

* * *

Я встал за деревом позади спецназовцев. Они оглянулись на меня, но ничего не сказали. Наверное, приняли за проверяющего или оперативника.

Засаду возле поворота устроили неспроста. Все машины снижают здесь скорость, а значит, перехватить нужный транспорт значительно легче.

— Приготовиться!

Спецназовцы напряглись.

— Темно-синий «мерседес» — наш!

В просветы деревьев я заметил, как темно-синий «мерседес» с мигалками и правительственными номерами подъехал к повороту. Сбавил скорость. Водитель начал закладывать руль.

И тут выскочил из кустов специально обученный боец спецназа. Он мигом очутился на капоте, разбил лобовое стекло и, гм, обездвижил водителя. Ну и машину, соответственно.

С автоматами на изготовку спецназовцы молниеносно окружили машину. Остановка и блокировка «мерседеса» заняли не более десяти секунд. Из леса повалили оперативники. Водитель, прижатый коленом спецназовца к асфальту, что-то мычал, порывался сунуть руку в карман пиджака, но получал по пальцам рифленой подошвой ботинка.

Водителя перевернули на спину. Распластали, как жабу под микроскопом, проверили карманы и стали проводить экспресс-опрос: «Куда едешь? Откуда едешь? К кому едешь? Кто сам таков?»

Водитель поводил вокруг вытаращенными глазами. Неужели раздолбали его машину и самого чуть не покалечили только для того, чтобы поинтересоваться, куда он ехал?

Тут засуетился один оперативник. Окружающие называли его Толик. Для себя я определил его как главного наводчика. Именно Толик давал информацию: кого брать, где брать… и так далее.

Откуда сам Толик черпал эти данные, неизвестно. Но дело явно пошло наперекосяк.

Водитель мало-мальски пришел в себя и признал представителей правоохранительных органов. Блаженная улыбка растянула пухлые щечки, вырвался наружу вздох облегчения.

Надо думать! Одно дело — бандиты повязали. И совсем другое — родная милиция. Водила никак не походил на коррупционера. Пролетарским происхождением несло за версту.

Толик метался и объяснял встречным-поперечным:

— Я не знаю такого! Похож! Машина вроде та! Но не он это!

— Не я, — скулил распластанный водила.

— Молчи, бля! Пока я тебя не препарировал. — Спецназовец ткнул ботинком.

Оперативник принес из машины пачку документов:

— Мужики, кажись, мы обознались! Это, кажись, личный водитель мэра Москвы.

— Да ладно! — громогласно не поверил спецназовец. — У этих козлов всегда какие-нибудь ксивы! Как возьмешь урода за жопу, так он сразу оказывается советником министра, правительства и самого президента. В Чечне на такое насмотрелся до рези в глазах! Нам теперь верить каждому пидору, что ли?!

— Поднимите его, — сказал старший опер. Спецназовцы подхватили пухлого водилу под руки и поставили на трясущиеся ноги.

Инициативный Толик моментально куда-то исчез.

— Вы точно водитель мэра? — спросил старший опер примирительным тоном.

— Да! У меня в бумажнике даже есть наша фотография! Совместная!

Достали фото. На ней водитель и мэр стояли в плавках на берегу озера, держа в руках здоровенную рыбу. Все поочередно рассмотрели фотографию, словно собрались на семейном пикнике.

— Можете позвонить в правительство Москвы, в мэрию, — там подтвердят…

— Угу-угу, — кивал задумчиво старший. Он мучительно искал выход из непростой ситуации. Опер бросал взгляды то на автоматы спецназа, то на водителя. В какой-то момент я даже испугался. Уж не собирается ли он пришить по-тихому этого бедолагу, чтобы уберечь себя от дальнейших разборок с мэром Москвы?

Но здравый смысл возобладал.

— Вы понимаете, у нас такая трудная работа, — сказал водиле старший, — сутками напролет не спим. За бандюгами гоняемся. Случаются иногда накладки. Дело-то житейское. С кем не бывает? А?

— Да-да! Всякий может ошибиться! — с готовностью закивал водила.

Двое спецназовцев по-прежнему держали его под руки.

— Вот и чудненько! — повеселел оперативник. — Значит, вы на нас зла не держите?

— Конечно, нет!

— Тогда держите ваши бумаги. Всего хорошего.

Спецназовцы отпустили водилу, и он чуть не упал, лишившись опоры. Но быстро с собой совладал, засеменил к машине.

Оперативная группа молча проводила его взглядом.

— О'кей! — снова возник тот самый Толик, когда мэрская машина исчезла за деревьями. — Перехватить по дороге не удалось, но у нас есть адрес!

Спецназовцы презрительно на него посмотрели и пошли к машинам. За ними потянулись и остальные.

— Не разбредаться! — крикнул старший неизвестно кому. — Едем одной колонной за нашей машиной!

* * *

Колонна выбралась из леса на дорогу.

— Ну, остолопы! Ну, идиоты! — стучал по рулевому колесу Серега Лучков. Он то матерился, то ржал во все горло. — Ты смотри, Леха, только не вздумай писать об этом. Меня потом уволят к чертовой матери, если я ребят так подставлю.

— На фиг, на фиг! — махал я руками. — Наш главный ходит в дружбанах у мэра. Меня самого порешат, если узнают, что я тут был.

— Сворачиваем в лесок, — прохрипела рация.

Мы послушно последовали за передней машиной на лесную дорогу. Вернее, лесная она была по названию. Вокруг глухая стена леса, но под колесами — хороший асфальт.

Через минуту в просветах между деревьями замелькали заборы дач, двухэтажные особняки и крыши медного покрытия.

Нужный домина стоял на отшибе и оградой уходил в лес. Улица Лесная, дом 5.

Группа спецназа тотчас начала окружать дом. Оперативники рассыпались вдоль глухого деревянного забора. Потом по сигналу старшего все ломанулись через забор. Побежали под стены. В руках оперов появилось оружие. Под окнами дома засели спецназовцы. Один из них быстро заглянул в окно и показал ладонью: никого.

Штурм! Со звоном разлетелись стекла, в проемы нырнул спецназ. Оперативники предпочли воспользоваться дверями.

Я бежал вместе со всеми. Держась позади Сереги Лучкова. Единственным моим оружием был фотоаппарат. Мы забежали на веранду. Потом заскочили внутрь дома, в прихожую. Из соседней двери вылетело двое спецназовцев.

— Там чисто, — бросили они.

В ту же секунду из двери напротив выскочил прямо на меня бритоголовый мужик. Спецназовец поставил ему подножку. Бритоголовый взмахнул руками и полетел прямо на меня. Я постарался увернуться, но не успел. Чтобы не упасть, я схватил мужика за руку. Серега Лучков подхватил бритоголового под другую руку. И мы все трое ввалились в дверь, откуда выбежал подозреваемый.

Мужик упал на колени. Подоспели спецназовцы. На бритоголового обрушилась серия ударов. Щелкнули наручники.

Я вытер пот рукавом. И тут услышал голос из глубины комнаты:

— Леша!

Спецназовцы вскинули автоматы на звук.

На широченном диване сидела с книжкой в руках супруга нашего главного редактора, Татьяна Борисовна. Одетая в роскошный белый брючный костюм, она хорошо смотрелась на диване голубых тонов. Вот уж никак не ожидал увидеть ее в таком месте.

— Что вы делаете в бандитском притоне, Татьяна Борисовна? — спросил я потрясенно. — А где главный?

— Где-где я делаю?

Тут я сообразил, что происходит нечто из ряда вон…

— Зачем ты… — Татьяна Борисовна оглядела оперов, спецназовцев. — Зачем вы избиваете моего водителя?!

Видимо, этот день оказался несчастливым для всех персональных водителей.

— Закрой свою дырку для минета! — рявкнул спецназовец.

Татьяна Борисовна пошла красными пятнами. И несомненно, тут же причислила этого спецназовца к моим лучшим друзьям.

— А вы что здесь делаете? — переспросил я, все еще надеясь на чудо, которое поможет избежать грядущей катастрофы.

— Я тут живу! Мы с мужем здесь живем!

— Вот не знал!

— Да? А как же тогда эти люди и ты сам оказались здесь?

Ход мыслей Татьяны Борисовны мне явно не нравился.

— Нам нужен рецидивист, бандитский «авторитет», — вступил в разговор Серега Лучков. Опер Толик опять напутал. Только на сей раз «ошибочка» может угробить не одну только мою карьеру. Наш главный ходит в друзьях у самого мэра.

— Здесь?! У меня?!

— М-м… Это ведь Лесная, пять?

— Да. Но почему здесь должен быть ваш… «авторитет»?!

— М-м…

Вбежал всклокоченный опер Толик:

— Чего вы тут?!. Это Лесная УЛИЦА пять, а нам нужен Лесной ТУПИК, пять!

Вот скотина! Что теперь будет с моей работой в газете? Ну, прямо одно к одному!

* * *

Теперь-то ТУПИК? Теперь ТУПИК. Во всех смыслах, блин!

Спецназовцы окружили двухэтажный дом. Все окна закрыты ажурными решетками. Нет таких решеток, которые нельзя выломать! Но клиента надо взять без лишнего шума. И так-то уже дел наворотили.

Оперативники с оружием наголо распластались у стены.

Злополучный Толик утопил пуговку входного звонка.

— Кто там? — поинтересовался мужской голос за дверью.

— Почтальон. Срочная телеграмма.

— Я круглый сирота. Мне некому телеграммы слать.

Кто-то из оперов шепотом чертыхнулся. Толик спустя пятиминутную паузу снова позвонил в дверь.

— Кто там? — повторил тот же голос.

— Участковый.

— А как фамилия, участковый?

Да кто ж его знает!

— Загребайло моя фамилия! Открывай!

— А из какого вы отделения милиции, товарищ Загребайло?

Да кто ж его знает!

— Из двадцать восьмого! — наобум ляпнул То-лик.

— Хм! Вообще странно. У нас другое отделение милиции. И фамилия участкового другая. Но я сейчас позвоню в двадцать восьмое, поинтересуюсь.

Послышались удаляющиеся шаги за дверью. Старший опергруппы не выдержал и рявкнул:

— Хорош придуриваться, Григорьев! Это РУБОП и ФСБ. Открывай, пока мы тут не разнесли все к едреной матери!

— У меня просьба, — подал голос «авторитет».

— Давай.

— Тут дети маленькие…

— Откуда у тебя дети, Григорьев?! Тем более маленькие! Не грузи нас!

— Две собачки. Они для меня — как дети. Нервные, ранимые. Так вы обещайте, чтобы без грохота, без стрельбы. Я вам открою, а вы спокойно зайдете.

— Хорошо.

Дверь щелкнула. Оперативники вошли. Без грохота, без стрельбы. Ну, и я с ними под шумок. То есть как раз бесшумно.

Первое, что увидели, — мониторы, множество мониторов в прихожей. Скрытыми видеокамерами просматривался весь периметр дома. И входная лестница в том числе. Так что, когда Толик придуривался, называя себя то почтальоном, то участковым, этот Григорьев наблюдал по мониторам, как спецназовцы окружили дом, как распластались по стене оперативники с пистолетами.

— Итак? В чем дело? — спокойно спросил «авторитет».

— Хватит придуриваться, Григорьев, — поморщился старший. — Оружие, наркотики, прочие запрещенные предметы в доме есть?

— По-моему, это вы придуриваетесь. У меня дети малые в доме. Стал бы я тут держать оружие, наркотики!

— Я задал вопрос, — настаивал старший.

— Если вы их не принесли с собой, тогда — нет.

Оперативники рассредоточились по дому. Нет, вещи на пол не бросали, матрасы не вспарывали, книжки не рвали. Но дотошно все кругом прощупывали, простукивали.

— Это обыск? — нарочито удивился «авторитет».

Старший неопределенно мотнул головой. Ни да, ни нет.

Судя по совсем не нарочитому спокойствию Григорьева, в его роскошных покоях ничегошеньки предосудительного нету.

— Надо бы тогда понятых, что ли, — подсказал «авторитет» с еле заметной усмешкой. — Чтобы все как бы по закону… Распорядись, начальник?

Старший распорядился. Он явно не знал, чем еще занять личный состав. Спецназу понагнали, оперов из разных управлений, а на выходе — круглый ноль.

Опера выскочили на улицу — искать понятых. Я вышел на крыльцо и закурил. Стеменело. Окрестности правительственных дач и так не кишат народом, а тут вообще всех посдувало. Округа словно вымерла. Даже собаки помалкивали. Ну, кроме парочки мопсов в доме «авторитета», испуганно тявкающих на внезапных посторонних. Горели одинокие фонари вдоль дороги. Слонялись под окнами безмолвные спецназовцы.

Опера вернулись ни с чем, отрапортовали:

— Ни одного человека в округе!

— Помочь? — «Авторитет» Григорьев достал мобильный телефон.

— Куда звонишь? — напрягся оперативник.

— Понятым.

— Каким таким понятым?!

— Вам понятые нужны или нет? Вот им и звоню. А то до утра здесь их будете искать. И не найдете. А мне скоро спать пора. У меня режим.

— Ладно, звони, — махнул рукой старший.

— Гера? Ты? — властно сказал Григорьев в трубку. — Слушай, братан, захвати Макса и Давида и дуй ко мне на дачу. Надо понятыми поработать. Да побыстрее! Ночь уже на дворе. Мне спать охота.

— Что за Гера? — вскинулся оперативник. — Что за Макс? А Давид?

— Очень достойные люди. И непредвзятые, между прочим.

— Ну-ну…

Через двадцать минут запищала рация на поясе старшего.

— В сторону дома едет джип. Явно с бандюгами, — сказал спецназовец. — Будем валить?

— Вы что! — напоказ возмутился «авторитет». — Это мои понятые!

Старший скомандовал в рацию обреченным тоном:

— Никого не трогать!.. Это понятые…

— Ни хрена себе! — хрюкнула рация и отключилась.

* * *

— Макс.

— Давид… — представились по-простому двое громил.

Мелкие шрамы на лицах, сломанные носы, закрученные уши. Понятые, блин! Они оглядели собрание, не подали виду, что удивлены или испуганы. Скорее всего, им вообще по фигу.

Ну вот, теперь все как бы по закону.

Начался долгий рутинный обыск. С Григорьева сняли смывы с рук — на тот случай, если он держал в руках оружие или взрывчатку.

Взрывчатка очень токсичный продукт, сохраняет следы микрочастиц на протяжении пяти-десяти дней.

Ничего запрещенного и на сей раз не нашли. И экспресс-анализ показал, что Григорьев ничего стреляющего и взрывоопасного в руках не держал.

— Ну что ж, сегодня тебе крупно повезло, Григорьев, — буркнул старший опер.

— Угу, — с достоинством кивнул «авторитет». — А вот вам — нет.

— То есть? — встрепенулся старший. Или недоглядели чего? — В смысле?

— В смысле, я этого так не оставлю, разумеется. Ввалились, перевернули все вверх дном, время у меня отняли. В общем, ждите нагоняя!

Да-а, уж чего-чего, а нагоняй грядет. И не только и не столько из-за «авторитета» Григорьева.

Понятые поставили подписи под протоколами. И уехали. Опера тоже засобирались. Всем уже все надоело.

* * *

Мы возвращались в Москву. Порядок в колонне уже никто не соблюдал. Серега Лучков помалкивал.

— И это эксклюзив? — спросил я с упреком.

— Понимаешь, Леха… У нас была верная информация, что Григорьев на даче устроил настоящий оружейный склад. Стволов, патронов, взрывчатки — до черта! — Серега хлопнул с досады ладонью по рулевой баранке. — Но, видимо, он нас опередил, сука. Скорее всего, опять утечка была. И они склад перепрятали.

— А смывы с рук?

— Толку-то! Это для проформы. Он же «авторитет»! Ему на фига хватать взрывчатку или оружие? За него эти п-п… понятые, Давид с Максом, все перетаскают. Эх!.. Поехали к нам, по рюмахе долбанем, что ли?

Я согласился. А чего еще делать?

* * *

В отделе Серега достал из сейфа бутылку коньяка, уже нарезанный лимон на блюдечке. Взамен бросил в нутро сейфа свой служебный пистолет.

Следователи разложили на столах свежие протоколы. Принесли видеопленку с обыском. Лучков предложил следакам коньяку. Они вежливо отказались. Включили видеомагнитофон и стали отсматривать материал.

В телевизоре мелькали кадры прошедшего обыска.

— Вы с таким увлечением смотрите, точно вас там не было, — осторожно поддел я.

Они даже ухом не повели в мою сторону.

— Ну-ка, ну-ка… Как зовут вот этого черненького? — спросил следователь напарника.

Тот заглянул в протокол:

— Греков. Давид Анзорович.

— Н-нет, не знаю… А вот лицо… где-то я его видел. Где? Где? Где?

Лучков мне подмигнул, и мы разлили еще по одной.

— Да мало ли! — сказал второй следак. — Сколько рож приходится видеть по работе!

— Не-ет, — завелся первый, — этого определенно надо разъяснить!

Он стремительно вышел из кабинета. Вернулся через четверть часа. Мы с Серегой еще по одной опрокинули. Вернулся с пухлым томом уголовного дела.

— Ребята! Просто паскудство какое-то сегодня! — В глазах блуждала тоска. — То адреса путаем, то не находим ничего у бандита! То… Вот смотрите!

Сразу за титульным листом уголовного дела, на первой странице была подшита фотография понятого Давида. Только звали его здесь — Анатолий Владимирович Черепанов.

— Этот Черепанов находится в федеральном розыске! По обвинению в торговле оружием и взрывчаткой! Ё-мое! Он был у нас в руках! С фальшивыми документами! Да еще стал понятым по этим фальшивкам! Ну, ё-мое! Ну, ё-мое!..

Лучков налил в граненый стакан щедрые остатки коньяка, протянул следователю. Тот махнул залпом и закурил, тупо уставившись перед собой.

Я счел за лучшее потихоньку слинять. У каждого, в конце концов, свои проблемы. И у меня, кстати, свои. Еще какие!

Следом в коридор выскользнул Серега:

— Извини… Думал, классный материал дадим тебе.

— Да уж, дали! Классный… Особенно про жену нашего главного… Если бы этого «авторитета» с оружием задержали, то еще можно было бы как-то оправдаться.

— Да плюнь ты! Расскажешь ему, как было! Пусть нам позвонит, если не поверит. Мы подтвердим.

* * *

Утром местная редакционная охрана чуть ли не под конвоем доставила меня в кабинет главного. Охранниками газета обзавелась сразу же после нападения на редакцию.

В кабинете главного уже сидел Иван Тимофеевич Павлов. Его била мелкая дрожь.

— Доброе утро! — сказал я как ни в чем не бывало.

Главный указал мне на стул. Я сел, изобразил внимание.

Главный катал меж ладоней средних размеров бумажный шарик:

— За годы твоей работы в газете я пережил много неприятностей. Из-за твоих выходок на редакцию нападали, нас всех чуть не убили, газету вообще хотели закрыть. Но видит Бог, я терпел…

Плохи мои дела. Когда главный редактор начинает строить из себя благодетеля, жди беды. По опыту, наш главный, он же Великий Охотник, перед тем как уволить сотрудника, всегда разыгрывает один и тот же спектакль. И репортеру отведена роль неблагодарной скотины. Главный же, само собой, — благодетель, у которого просто кончилось терпение… Вот интересно, перед животным на охоте он тоже разыгрывает подобные спектакли? Я представил, как он убеждает слона в никчемности, подлости и злодействе. Пристыженный слон хоботом выхватывает из рук главного ружье и стреляется.

— …но ты идешь все дальше и дальше! И отнюдь не в лучшую для всех нас сторону. Вчерашнее твое нападение на мой дом — это… это… — Он картинно задохнулся. Мол, нет слов!

— Я не специально! Просто ошибка! Хотите — позвоните! Вам скажут!

Мои слова прошли мимо, не задев разума главного редактора. Словно я оправдывался перед портретом президента за его спиной. Мои слова не предусмотрены сценарием.

— Теперь ты представляешь угрозу не только для газеты, но и для всех ее сотрудников вместе взятых! А как твои дружки обошлись с моей женой?! Почему они избили моего водителя? Это что, месть мне?!

Редактор развернул бумажный шарик и перебросил мне мятый листок:

— Это приказ о твоем увольнении.

Я взял жеваный лист:

— Вы все не так интерпретируете. Я случайно оказался у вас дома. Там ФСБ гонялась за опасным преступником.

— У меня дома? Гонялись за преступником?! ФСБ?!! Бред!.. Не-ет, все не так было! А было вот что! Я сказал Павлову: если ты не напишешь материал о «расстреле», будешь уволен…

Иван Тимофеевич услужливо кивнул, подтверждая, что передавал мне предупреждение главного.

— Но ты не занялся делом! Нет! Вместо этого ты напал со спецназом на мой дом!.. А скажи мне, что бы случилось, если бы ты застал меня дома? — Главный перегнулся через стол и вперился в меня взглядом.

— Ничего… Повторяю, это была ошибка, роковая случайность.

Но главный меня не слышал. Да и не хотел слышать.

— Твои друзья пристрелили бы меня за сопротивление властям? Ты бы сел на мое место? Так?!

Ну, вообще!

— Кажется, у кого-то из нас мания преследования, — сказал я в потолок.

— Вон! — заорал главный — И скажи своим дружкам, что меня так просто не взять! Я позвоню мэру! В правительство! Разгонят вашу шарашкину контору ко всем чертям!

Забегая вперед, скажу, что не знаю, звонил ли главный мэру или в правительство, но после моего увольнения действительно началась очередная реорганизация в ФСБ. А может, это просто совпадение…

* * *

Внизу, у выхода из издательского комплекса, меня поджидал Колчин.

— Что стряслось? — Сашка был ошарашен не меньше моего.

Я пересказал ему разговор с главным.

— Да, роковая случайность. Ничего не поделаешь. Но ему ведь теперь ни фига не докажешь. После наших поездок в Чечню и Таджикистан главный вбил себе в голову, что мы отморозки. А тут ты со своим спецназом! — Колчин расхохотался и тут же осекся: — Извини…

Да уж, мне было не до веселья. Главный — весьма влиятельное лицо в мире московской прессы. Удастся ли мне теперь устроиться хоть в какую-нибудь газету?

Мы условились с Колчиным встретиться в воскресенье у меня на квартире и подумать, как мне жить дальше. Сашка пообещал прозвониться пока по своим друзьям, подыскать для меня что-либо…

* * *

Уже у подъезда своего дома я увидел необычную картину. Мне она показалась даже пророческой. Словно Судьба специально проиграла ее перед моими глазами, давая понять, что меня ожидает в скором будущем. На подъездной асфальтовой дорожке две здоровенные вороны с наслаждением молотили клювами крысу. Кстати, по гороскопу я — «крыса».

Полукругом, как в театре, сидели голуби и наслаждалась представлением.

Крыса шипела, скалила резцы, кидалась влево-вправо, реагируя на удары клюва. Но вороны, со знанием всех тонкостей садистского дела, ловко уворачивались и наносили удар за ударом. Одна отвлекала крысу ложным маневром, другая подскакивала сзади, клевала ее в затылок и тут же стремительно отступала. Крыса кидалась на удар, но в ту же секунду получала новый клевок от другой вороны.

Голуби разве что не аплодировали.

Как это все по-человечески!

Занавес…

10

После истории с исмаилитами я снял квартиру на окраине Москвы. Где — не скажу. Не хочется давать кое-кому наводку. Ни ребятам по делу о «Блуждающих огнях», ни тем ребятам, что могут поквитаться со мной за «Ликвидацию шпионской неграмотности».

Окна моей новой квартиры выходят на депо метрополитена. День-деньской и ночи напролет поезда носятся по рельсам туда-сюда, свистят друг другу, зубодробительно стучат колесами. А глубокими вечерами поезда-колбаски возвращаются домой и сексуально заскакивают в темные тоннели.

За окном мерцало воскресное утро. Я сидел на кухне. Пил чай. Мысленно пересчитал деньги, полученные при расчете. Да, на работу надо устраиваться как можно быстрее. Иначе меня ждет личный финансовый крах. А пока надо подумать, от чего бы такого отказаться, чтобы сэкономить. Я и так уже отказался от много. Ем макароны, супчики из пакетов. В рестораны, кино и театры не хожу. Книги читаю в электронном виде. Девушки тоже нет…

Или курить бросить? Ну не-е-ет! Я прошел в комнату и завалился на диван. В воскресенье искать работу бессмысленно. Кроме того, должен позвонить и подъехать Колчин. Если, конечно, его семейные дела отпустят.

Я уже говорил как-то где-то, что Судьба всегда предпочитает звонить мне по телефону. Она представляется по-разному. То моим редактором, то знакомым из ФСБ, то еще кем-нибудь. Наверняка они думают, будто сами проявляют инициативу. Но действуют по прямому указанию Судьбы. Телефон на тумбочке у дивана пробрало мелкой дрожью, и он противно заверещал. Ага!

— Але?! — сказал я трубке, думая о Колчине.

— Вот те и але! — ответила трубка. — Поздно, нах, алекать!

— Не понял, — приподнялся я на локте.

— Хрен ли понимать, Леха! — Тут я узнал голос Лучкова из ФСБ. — Собирайся! Тут у нас новое грандиозное мероприятие!

— Не могу.

— Почему?!

— Уволили меня, на фиг!

Серега присвистнул:

— М-да… Может, тебе помочь как?

— А как? Пристрелить главного, что ли? Он и так уверен, что я специально натравил вас на него, чтобы потом занять его место.

— Вот как?! — хрюкнула смешком трубка. — А это мысль!

— Хреновая мысль! — в сердцах гаркнул я.

— Ладно-ладно. Вижу, ты не в духе. Давай, как все наладится у тебя, сам позвони мне.

Не дождешься! Я дал отбой. Вот тебе и Судьба. Не судьба… Я включил телевизор и попал на новости. Ведущий рассказывал о всякой ерунде, которую обычно ставят в программу, чтобы как-то забить время. Лето на дворе. Политических событий — ноль.

Снова заверещал телефон. Я усмехнулся. Нелегкая у тебя, телефон, работа! Кому понравится, когда тебе в задницу электрическим током тычут по нескольку раз на дню? А все для чего? А чтобы кто-то другой по тебе ушами поелозил.

— Привет, Саш! — бодро сказал я, надеясь, что теперь-то это Колчин.

— Это Григорий Алексеевич.

Я нахмурился. Вот уж не помню: давал я ему свой домашний телефон?

— Чего поделываешь? — спросил профессор. — Как статья?

Вот как? Разве мы перешли на «ты»?

— Сижу на животе и слушаю, как волосы на спине растут. Статья накрылась. Меня уволили.

— Оригинально! И в знак протеста ты решил отрастить волосы на спине?

— Вроде того.

— А я хочу предложить тебе познавательный вечерний променад по Москве. Покажу еще кое-что интересное.

— Я ж говорю, уволен я! Все дела пока приостанавливаются. Мне работу искать надо.

— Ха! На ловца и зверь брюзжит, не только жена! Мне позарез нужен толковый журналист. А ты как раз свободен! В общем, подтягивайся ко мне… Нет, не так. Буду ждать возле рынка у метро «Выхино». Скажем, через два часа. На месте все расскажу, познакомлю с очаровательной старушкой-разведчицей. Надень костюм. Все-таки дама…

Да ну вас всех! Я положил трубку. Ну вас всех! Я открыл шкаф и осмотрел свой гардероб. Ну вас всех!

Гм, с костюмом некоторая проблема. Деловой стиль — что-то вроде плохой приметы для меня. Стоит надеть костюм, как я обязательно через пару часов напьюсь вдрабадан. И ничего поделать с этим нельзя. Так уж сложилось по жизни. Причем я ведь не стремлюсь напиться именно в костюме, не бегу покупать спиртное, не ищу встреч с собутыльниками. Даже если надену костюм и специально не возьму с собой ни копейки, все равно обстоятельства сложатся так, что к вечеру буду пьян в стельку.

Ну вас всех! Я решил побороться с роковой для меня приметой.

Во-первых, отправляюсь-то я к старушке. А я уже отправляюсь? Гм, да… Она ж не алкоголичка, все-таки ветеранша разведки!

Во-вторых, профессор Вяземский пьет мало, сам видел.

В-третьих, речь идет о моей работе. Негоже напиваться с работодателем в первый же день!

Так что есть шанс выиграть бой с роковой приметой.

* * *

За десять минут до встречи с профессором я уже стоял на пятачке между рынком и входом в метро. Бабушки с колесными авоськами штурмовали станцию «Выхино». Куда они ехали, не знаю. Где та конечная станция, где собираются эти бабушки, — тоже тайна. В какой район Москвы я ни попадал, возле каждой станции всегда толпы этих старушек. Каждое утро, словно по чьей-то незримой команде, они хватают наполненные чем-то авоськи и со всех концов Москвы несутся куда-то.

— Алексей?

Я обернулся:

— Григорий Алексеевич?

— Нам крупно повезло! — с ходу обрадовал Вяземский и потащил меня в метро. — Она согласилась с нами встретиться! Что бывает с ней крайне редко!

— А зачем она вам понадобилась?

— Не мне, а нам!..

* * *

Старушка жила на улице Грайвороновская, дом 5. Это в Текстильщиках. Мы поплутали немного в глухих дворах рабочего квартала.

В России всегда строят так, что сами жильцы зачастую ни за что не найдут собственного дома. Остается только удивляться каждодневному героизму почтальонов.

По пути Григорий Алексеевич рассказал, что ветераншу зовут Мещерякова Татьяна Борисовна. Живет одна. Вернулась из-за границы несколько лет назад. Муж-разведчик умер еще за границей. Ей пришлось свернуть свою миссию, продать двухэтажный особняк с садом и переправиться тайком на долгожданную родину.

Никогда бы не подумал, что в таких «хрущобах» живут ветераны нашей разведки…

В обшарпанном подъезде по ноздрям шибанул запах мочи. Под ногами хрустнули осколки лампочки. Может, ее разорвало со стыда, когда она высветила тусклые треснувшие стены и заплеванный потолок? Именно потолок, именно заплеванный! Это ж умудриться надо!

— Ну, вот! — Профессор остановился возле голой деревянной двери, без номера и ручки.

— Вы уверены? — переспросил я с сомнением.

— Никаких сомнений! — Профессор надавил на пимпочку звонка.

Самого звонка не последовало. Профессор постучал кулаком.

Дверь приоткрылась и тут же дернулась, как собака на поводке. Поверх цепочки появились бойкие черные глаза и седая прядь кокетливым винтом.

— Григорий Алексеевич! — узнавающе пропела старушка.

Дверь захлопнулась. Проскрежетала цепочка. Дверь распахнулась.

Я шагнул в прихожую вслед за профессором.

Старушка оказалась очень бойкой. Такой живчик на резиновом взводе.

— Григорий Алексеевич! — замурлыкала напевно. — Какая встреча! Проходите, проходите!

— Это Алексей, — представил меня Вяземский. — Очень хороший журналист! Военный репортер! Познакомился с ним в Чечне.

— Ага, — многозначительно произнесла старушка. — Вы нетривиально одеты для своей профессии, Алексей.

Блин! Надо было все-таки в джинсах!

Мы перешли в комнату. Квартира однокомнатная. Меблировку изо всех сил изображали когда-то лакированный стол и три скрипучих стула. Ну, и маленький диван. На фоне серых обоев мутного рисунка висело на вешалке черное платье с белым воротником, украшенное гроздьями орденов и медалей. Вешалка цеплялась за банальный гвоздь. Я представил себе, как она всю свою жизнь прожила в особняке, а потом переехала сюда, на родину…

— Вы здесь живете? — спросил.

— Да. А что?

— Никогда не думал, что разведчики ТАК живут…

Татьяна Борисовна улыбнулась:

— Бывает и хуже. Главное — тут родина.

Я чуть не поперхнулся.

— Вот Алексей решил книгу о разведчиках написать, — сказал Вяземский. — Что-нибудь о современности. О последних днях, так сказать, СССР. Я ему говорю: зачем? А он мне: хочу понять, как такая великая держава могла распасться!

Я снова чуть не поперхнулся. Без меня меня женили.

— И какой же вы видите эту книгу? — спросила меня старушка.

Я посмотрел на профессора, ища поддержки. Но тот углубился взглядом куда-то внутрь себя. В поисках геморроя, не иначе! Ну а мне-то! Мне-то зачем чужой геморрой! Но если сказано «а», надо говорить «б». Даже если «а» сказано не тобой, а от твоего имени.

— Мне интересно, прежде всего, как проводились спецоперации нашей разведки и иностранной. Насколько мы были сильны в этом деле? И насколько коварен противник? Как вообще живется разведчикам?

— Интересный у вас труд, — сказала старушка.

— Да, объемный такой…

— Нет, я о профессии говорю. И много вы зарабатываете?

— Хватает, чтобы не только намазать красную икру на булку, но и выбросить ее в мусорное ведро. И махнуть водочки с огурчиком.

— Забавные представления у современной молодежи о еде, — скупо улыбнулась старушка. — Ну что ж. Попробую вам помочь… Если бы не Григорий Алексеевич, я бы вам, конечно, ничего не сказала.

Если бы не Григорий Алексеевич, я бы сюда и не приперся! Тем более в костюме!

Она поправила седую прядь. Глаза цвета прощальной ночи устремились в окно. Она начала рассказывать…

Молоденькой звонкой девчонкой попала в разведку. Предложили в институте связи. Пригласили. Она согласилась. Потому что глупой была, романтичной. Работать надо было на так называемом долгом оседании. Под чужим именем, с чужой биографией. Без родных и близких. В постоянном страхе ареста.

Как только согласилась, тут же добавилась маленькая подробность. Ехать одной — нельзя. Нужна супружеская пара. Разведка нашла ей супруга. На пару лет старше. Покладистый характер. Добрый. Такой привлекательный. Но не более. Она его не любила. Но возражать не стала. Стерпится-слюбится. Выдали им поддельные паспорта. Они выехали из Советского Союза через Азербайджан в Турцию. Там снова поменяли паспорта. Стали они болгарскими подданными, возвращающимися из Турции в Европу. Точнее, в Испанию. Ехали через всю Европу. Опять меняли паспорта. Долго путали следы. Прибыли, наконец, в Брюссель. Где и осели.

Татьяна Борисовна прожила там всю свою активную жизнь. И вот под старость, когда уже развалился Советский Союз, умер муж, приехала в Россию. Пока жила за границей на долгом оседании, умерли в России ее родители. Ни знакомых, ни друзей. Ни детей… Мужа ведь так и не полюбила. Хотя и прожила с ним всю жизнь. Они были просто друзьями…

По праздникам ее изредка навещают ветераны из СВР. Поздравляют.

— Посидим-покалякаем. О политике, конечно, — подперла она сухонькой ладошкой щеку. — О чем еще русскому человеку говорить?

Да-а… Это ж кем надо быть, чтобы так вот загубить свою молодость, а потом еще под старость вернуться на помойку?!

— Скажите, Татьяна Борисовна… А вот начать бы все сначала — пошли бы снова в разведку?

— Честно сказать, ни за что.

— Почему?

— Романтика по молодости была. А на самом деле — это тяжелый труд. И за весь этот труд — вот это… — Она обвела взглядом убогую комнатку. — Ни за что не согласилась бы… Вот так. — Она вздохнула. — Ну, что еще вы хотели бы узнать, молодой человек?

— А как вообще попадают в разведку? Вы сказали: пригласили. А что потом?

Татьяна Борисовна достала из ящичка в столе несколько листков бумаги:

— Вот на такие анкеты, например, отвечать надо. Претендент должен соответствовать…

Я взял первый листок и вчитался. С виду обычная анкета. Но если вчитаться!..

* * *

Не поручусь за достоверность буква в букву, но смысл вопросов и возможных ответов запомнил. Такое разве позабудешь!

ВОПРОС: Если вам приставят пистолет к виску, то вы:

a) Живо поинтересуетесь маркой и калибром пистолета.

b) Громко рассмеетесь.

c) Готовы поседеть и состариться, ожидая помощи правоохранительных органов.

Ремарка: Если выбран ответ «с» —вы в высшей степени наивный человек. И делать вам в разведке нечего.

ВОПРОС: Что вы знаете о разведке?

а) Ничего не знаю.

b) Немного знаю, но хотелось бы побольше.

с) Не интересуюсь вообще.

Ремарка: Если выбран ответ «а» — вы что, не смотрели про Штирлица? И не умеете читать? Если выбран ответ «b» — как долго вы работаете на ЦРУ? Если выбран ответ «с» — тогда какого хрена вы сюда приперлись?

ВОПРОС: Что вы знаете о секретной методике «имбаршанской борьбы»?

Ремарка: Если ничего не знаете, то почему? Если знаете, то вам надо не в разведку, а к психиатру.

ВОПРОС: Всегда ли вы уверены, что знаете, где у вас правая и левая рука?

Ремарка: Если всегда, то вы что, самый умный? Если не всегда, то вы неуверенный в себе и мнительный тип.

ВОПРОС: Что вы делали в октябре 1917 года?

a) Колебался.

b) Не успел родиться.

Ремарка: Если выбран ответ «а» — обратитесь в ближайшее следственное управление КГБ за получением наказания.

Если выбран ответ «b» — не слишком-то вы спешили на помощь революционному пролетариату!

ВОПРОС: Солнце, на ваш взгляд:

a) Играет роль торшера.

b) Не играет.

c) Забыл.

Ремарка: Если выбран ответ «с» — откуда у вас эти секретные данные?

* * *

Я вернул листок Татьяне Борисовне. Пока я читал вопросы, они вместе с профессором внимательно наблюдали за моей реакцией. Они меня разыгрывают, что ли? Или издеваются, как пионер над котенком?

— И… как надо отвечать на все эти вопросы?

— Честно надо отвечать, — поджала губы старушка. — В разведке лукавства не любят.

— Но на эти вопросы ответить невозможно! При любом ответе человек окажется в дураках!

— Ага! Так с юмором надо отвечать. Импровизировать. Излишне серьезные люди разведке тоже не нужны.

Старушка глянула на профессора, и они оба расхохотались.

Я вертел головой, ожидая пояснений. Старушка и пояснила:

— Каждый кандидат в разведчики должен обладать чувством игры. Разведка — она ведь как театр. Только люди в нем — артисты и контрразведка. Артисты кривляются на сцене, контрразведка страны пребывания внимательно следит за игрой. Стоит сфальшивить — и ты уже в наручниках. Иначе на нашей работе никак. Подохнуть можно с тоски.

— Еще такой вопрос. Как много работало или работает наших разведчиков? В Европе, например? Ну, таких, как вы?

— А кто ж знает!

— Ну, десятки?

— Пожалуй, десятка два — это точно. Может, и больше.

— Немало!

— Так ведь и интерес к Европе большой. Я вам вот как скажу, Алексей. У нас в Германии была специальная база, куда без специального разрешения из Москвы не могло попасть даже командование базы. А на территории самой базы находился учебный центр под названием «Объект 31». Туда не только начальство базы, но и сами спецы не имели права заходить без разрешения все той же Москвы.

— А на территории «Объекта 31»… — подхватил я.

— Больше ничего не было. На точке 31, как ее еще называли, учились девушки и парни. Ликвидаторы. За каждым генералом НАТО, за каждым политическим деятелем было закреплено по два человека из точки 31. Как правило, парень и девушка. Иногда две девушки. Они изучали свои объекты. С помощью психологов, разведчиков добывания, нелегалов, дипломатов и прочая ликвидаторы составляли психологический портрет своих жертв, изучали их привычки, наклонности… Где они отдыхают, где бывают. Что любят, какие рестораны посещают, какие фильмы смотрят. Есть ли любовницы… В результате знали о них больше, чем о самих себе и о своих родителях. На случай войны…

— Войны? К-какой войны?

— А вот представьте: началась война СССР с Западом, и в один момент ликвидируется вся генеральская верхушка НАТО. Все авторитетные политики, президенты, депутаты. Кто возьмет на себя командование в такой критический момент, когда все мало-мальски авторитетные военные и политики ушли в мир иной? Никто. Запад погружается в хаос. Неизвестно, кто командует, кто еще жив, а кого уже убили. Вы представляете, если, к примеру, в России уничтожить разом всю военную, полицейскую и политическую элиту?

— Ну, это в нашей истории бывало! — хмыкнул я. — Сталин…

— Верховного не трожь! — неожиданно каркнула старушка, и взгляд мгновенно стал льдистым.

— Да никого я не трогаю, — пошел я на попятную.

— И к чему мы пришли после того, как в России в тридцатые уничтожили всю военную, полицейскую и политическую элиту? — как ни в чем не бывало продолжила Татьяна Борисовна. — До сих пор пожинаем… — снова обвела взглядом комнату. — М-да-а… Так вот! На это и был расчет. А чтобы максимально гарантировать результат, под каждый объект готовилось по два человека. Причем ликвидаторы не знали, кто еще готовится на его объект. Чтобы в случае провала не сдать напарника. — Чудовищно! — Нормально. Разведка… — А что же теперь? Где те люди?

Черные глаза Татьяны Борисовны блеснули:

— Один из них перед вами. Ну, у меня возраст и вообще… А остальные… После вывода советских войск из Германии они просто залегли на дно. В Европе живут. «Спящая агентура».

— И что, в любой момент, по единому сигналу, могут выполнить свое главное задание?!

Старушка глянула на Вяземского. Тот кивнул.

— Да. Они могут в любой момент выполнить свое задание, — подтвердила она. — Нужен только кодовый сигнал. Достоверный сигнал. Известный только им одним и их куратору. У каждого ликвидатора свой сигнал. У каждого свой связной.

— Вы, Татьяна Борисовна, ужастики, случайно, не пишете на досуге? — попытался пошутить я.

— Ужастики будешь писать теперь ты, Леша. — Однако голос у профессора затвердел. — У тебя бойкое перо, прыткая мысль, быстрая соображалка.

— Но у меня не титановая голова. Как только сунусь в такие дела, мне ее тут же проломят ломиком в подъезде.

— Дай Татьяне Борисовне договорить, — оборвал профессор.

— Один из кураторов ликвидаторской группы, — продолжила старушка, — до сих пор шатается по Москве. Занялся разными паскудными делами. Такое иногда случается с людьми. Григорий Алексеевич видел его недавно в Москве.

Профессор многозначительно кивнул.

— Вы хотите сказать, что кто-то из людей, которые могут отдать сигнал на уничтожение, больше не находятся под контролем разведки? В смысле, под контролем государства?

Молчание. Знак согласия. СТОП!

— Позвольте! Но ведь и генералы НАТО, и политики со времен СССР и его развала уже несколько раз поменялись.

— А кто тебе сказал, что все это время ликвидаторы сидели без дела? — спросил Григорий Алексеевич. — Ты правильно заметил: люди уходят. Но должности-то остаются. На нового человека собираются новые сведения. Этому ремеслу наши агенты обучены с самого начала. Психологи, дипломаты и прочее — это все было только на стадии обучения. Не забывай, все они были сначала на «Объекте 31». Но потом разъехались по местам дислокации, так сказать.

— Логично… — Я снова повернулся к Татьяне Борисовне: — А вот скажите…

Не тут-то было!

— Больше я вам сказать ничего не могу. Это все, что я знаю. По крайней мере, пока… — добавила многозначительно.

— А вы, Григорий Алексеевич? Знаете, за какую ниточку можно ухватить? — спросил я.

— Стал бы я вам помогать с вашей книгой, если бы не знал, — фыркнул профессор. — Конечно! Но сначала давай, Леша, распрощаемся с Татьяной Борисовной. Мы и так отняли у нее много времени. А потом посетим еще одного человека.

Я засобирался.

В прихожей профессор приостановился:

— Подожди меня пока в подъезде, Леша. Мне еще надо парой слов перекинуться с моей подругой.

Я как можно интеллигентнее, с европейской учтивостью распрощался с Татьяной Борисовной.

Вышел на улицу. Стоять в подъезде было невыносимо. Однако! Каков профессор! Прыткий! И профессор ли? Только ли профессор?

Природа уже подмешала в воздух сумерки. Солнце уехало куда-то в сторону метро. Дрянной и грязный двор приобрел черты таинственности. Бесшумно шныряли по подъездам коты. Ночью все кошки серут…

Я погладил борт своего костюма. Кажется, хоть тут переиграл обстоятельства и победил. До сих пор трезв! Роковая примета разгромлена подчистую. Теперь о ней можно забыть. Нет, я все-таки крепкий парень! Правда, летние вечера очень длинные…

* * *

— Ну, как впечатления? — спросил меня Вяземский по пути к метро.

— М-м… Я разведку немного не так себе представлял.

— Так что? Будешь книгу писать?

— Книгу?

— Ну, о разведчиках! Разве еще не понял?! Мы ее продадим… одному крупному издательству. Там такой материал с руками оторвут!

— Ага! Вместе с головой и руками-ногами! Еще на стадии написания!

— Знаешь, Леша, где-то ты смекалистый, а где-то непроходимый дурак! Зачем нам объявлять издательству о книге раньше времени? Тема жареная. Может произойти утечка, могут воспротивиться люди из компетентных органов… Так что нам сначала надо написать все как есть.

— А что есть-то? Постаревшая Шахерезада с ее рассказами на ночь?

— Ей-богу, ты какой-то странный!.. Татьяна Борисовна ввела тебя в курс дела. Тебе теперь с моей помощью надо собрать подробности, фактуру… Вот работа!

Работа не хуже любой другой. Осталось обсудить с профессором некоторые детали нашей совместной деятельности. Меня жутко интересовал один важный вопрос: сколько времени займет написание книги? По примерным подсчетам, моих наличных денег хватит, максимум, на месяц. Это если не учитывать предполагаемые поездки. Но накарябать статью и написать книгу — две большие разницы, которые в одном месте не помещаются. Даже в том, куда обычно посылают. Чтобы собрать фактуру на добротную книгу, понадобится не меньше месяца. В лучшем случае. Примерно столько же времени займет само написание. Потом мои труды читает редактор. А то и не один. Это еще месяц. Потом правка и типография… Итого, три месяца, в лучшем случае, мне придется ждать гонорара. Из них два месяца — голодать, жить на улице и попрошайничать.

По своему опыту я знаю: любое время, которое ты предполагаешь затратить на работу, надо всегда умножать на два. Еще начальник германского Генерального штаба Мольтке говаривал: ни один план не переживает встречи с противником.

Ради великой идеи можно, конечно, понищенствовать. Но опять же где гарантия, что сей труд будет опубликован? Или хотя бы что за него заплатят достойные деньги.

…Стоило нам почти дойти до станции метро «Выхино», как небо загрохотало с качеством «долби стерео». Заклубились облака, точно капли краски в стакане воды. Дождик чуть всхлипнул и — заплакал навзрыд, словно прорвало его от невыносимой грусти. Небо потемнело. Прохожие заспешили, а колкие капли дождя, выбивая бусинки воды из луж, прыгали у них под ногами.

Ну что? В метро? Э, нет! Мы заскочили в ближайшую забегаловку.

Расхлябанной походкой к нашему столику подошел халдей в замызганном халате, но со свежей алой гвоздикой в петлице.

— Это что? — неодобрительно кивнул в сторону алого пятна Григорий Алексеевич. Он чудесным образом преобразился. Гордая осанка, вздернутый подбородок, властный взгляд.

Халдеи одни из самых сметливых людей на планете. Именно поэтому им удается так долго сохранять свою популяцию.

— Украшательство, сэр! Должно радовать глаз клиента. — Халдей по-военному прищелкнул каблуками.

— Ты бы лучше халат постирал.

— Халат не украшательство, а элемент рабочей одежды!

— Ладно! — махнул рукой Григорий Алексеевич. — Сделай-ка нам, любезный, чего-нибудь… Сообрази сам.

Через минуту халдей вернулся с подносом. Два жбана разливного пива, салаты, чекушка водки в запотелом графине, тарелочки с маслом, говяжьим языком и ветчиной. Так-то…

Вяземский плеснул водку по рюмкам:

— Будем здравы!

— Сдаюсь. Ну, не получилось… — признал я.

— Ты о чем?

Я рассказал ему о роковой примете с костюмом.

— Вон оно как! Что ж, у меня тоже есть свои приметы. Я, например, не могу ходить в Пушкинский музей.

— Вот оно как? — невольно передразнил я его.

— Да. Посмотрю на тамошние картины и до того растрогаюсь, аж поджилки вибрируют. А потом — тройки с бубенцами, цыгане с гитарой, нумера, преферанс. В общем, сплошная бунинщина.

— С чего это вас так развозит?

— Ну, вот тебе парочка примеров, — оживился Григорий Алексеевич. — Есть в Пушкинском старинная картина. Называется она «Праздник в деревне». Представь себе: огромный дом, поляна на переднем плане. Огромный, длиннющий стол. Сидят гурьбой крестьяне. Чокаются, пьют, жрут. В общем, праздник. Эта сцена занимает центральное место в картине. Но вот в правом углу — спиной к зрителю — одинокий крестьянин, опершись рукой на забор. По его позе я безошибочно определил: персонаж блюет.

— Суровый реализм! — хмыкнул я.

— Он и есть!.. Я как ученый решил перепроверить свои впечатления на других. Из десяти опрощенных мной посетителей Пушкинского музея девять человек также пришли к выводу, что крестьянин блюет. Вывод?

— Вывод?

— А вывод таков: блюющий на картине крестьянин — это искусство. Попробуй нажраться и блевануть под стенами Пушкинского музея. Живо в милицию загремишь — за оскорбление национального достояния… Понимаешь, о чем я?

— Н-н… Д-д…

— Искусство так же далеко от народа, как в свое время декабристы. Люди не улавливают никакой связи между искусством и жизнью. Хотя одно не может существовать без другого.

Помолчали. Разлили. Выпили. Закусили.

Я решил сменить тему, спросил о сроках написания книги. Намекнув, что денег у меня — всего на месяц.

Профессор улыбнулся и заявил, что не видит здесь никаких препятствий. Он сам станет снабжать меня деньгами. Потом, по выходе книги, я с ним расплачусь.

Вот тут-то мне и надо было насторожиться. Бесплатный сыр, как известно, есть только у МЧС и гуманитарных организаций. Но водка, сволочь, водка!

— Поскольку с деньгами насущными вопрос решили, перейдем к рабочей теме. — Вяземский со смаком отхлебнул пивка. — Кстати, тебе неплохо бы купить ежедневник, чтобы записывать туда материал. Книгу пора собирать. У тебя должен получиться самый обширный труд по разведке постсоветского периода.

Я согласно кивнул.

— Так вот представь себе такое дело. В России есть военные округа. Каждый округ имеет свой штат военной разведки, который замыкается на ГРУ Генерального штаба. Разведка округа работает и имеет свою агентуру в определенных странах. По старой традиции, в тех государствах, с которыми мы готовились воевать. А воевать мы собирались со всеми… Киевский военный округ, Одесский, Белорусский работали против стран Европы. Дальневосточный, Сибирский вели разведку против Японии и Китая.

— О'кей, это я усвоил.

— Так вот, после развала СССР часть военных округов мы откровенно потеряли вместе с территорией. В оставшихся военных округах большая часть офицеров подверглась сокращению и всяким разным перетасовкам. И вот, например, послали человека на оседание в Афганистан, Иран или в Китай. Они там обжились. Внедрились. Выполняют задачи, шлют разведданные. А тут СССР — хрясь, и больше нет. Исчез. Что делать? Возвращаться? Куда и как? Разведчик-нелегал — гражданин другой страны. Российских или советских документов у него нет. Единственный офицер, который знает о его существовании и курировал его на протяжении многих лет, исчез вместе с Советским Союзом. Что делать? Задачи, которые перед ним ставили, потеряли смысл вместе с исчезновением страны. Да и куда пересылать разведданные, если потеряна связь с Москвой? А разведчик без связи, что шлюха на привязи. Все тебя имеют, а пожаловаться некому… Нелегал принимает решение возвращаться. Но ему нужна легенда для друзей и знакомых: с чего он вдруг решил поехать в Россию, с которой отродясь никаких контактов не имел! Надо получить визу в российском посольстве и так далее. В общем, геморроя не на одну, а на целых три задницы!

— У человека только одна задница! — глубокомысленно изрек я.

— Тем ему больней, если боли в ней — на все три! Не умничай, Алексей! Так вот… Была, допустим, у нас военная база в Германии, в Чехословакии — там ведь тоже готовили нелегалов, засылали на Запад. А когда группировку войск вывели в Россию, офицеров посокращали — агенты также потеряли всякую связь.

— И что, таких забытых разведчиков много?

— Полным-полно! Государство у нас большое. Стольких наготовили! Стольких наслали! Хорошо еще, если человек работал в Европе. А если в Афганистане, Пакистане, Иране?

— Позвольте, Григорий Алексеевич, — опомнился я на минуточку. — Вы-то все это откуда знаете?

— Снова здорово!.. Я же говорил, что занимаюсь поведенческой психологией. Преподаю в академии. Уточню теперь: в Академии разведки. Работал на это ведомство долгое время. Сейчас на пенсии. Вот и хочу вместе с тобой книгу написать. Ведь это несправедливо! Столько людей в одночасье потеряла наша страна, и каких людей! Отборный материал!

Бесплатный сыр, бесплатный сыр…

— Пиши, Леша, пиши! То есть запоминай, потом запишешь! Итак, разведчики — это непоколебимая сила. Основа и оплот государства. Что может, например, мотострелковая дивизия на войне? Уничтожить другую дивизию? Армию? Но это все ерунда, хотя и героизм, конечно. Зато благодаря верной информации разведчика гибнут целые армии противника, крупнейшие флоты идут ко дну. Разведчики это гении! И одновременно воины! Их ничем не запугать! Они как древние викинги! Чем можно запугать тех, кто хочет умереть в бою?! Тех, кто не желает дожить до старости и шкрябать палочкой по тротуару?

Пузырьки пива неслись по моим артериям к голове, точно по скоростной магистрали, и везли с собой груз чистой водки. Очертания профессорской головы перед лицом стали мутными. Да и он сам вроде поплыл. Или отменно изображал, что поплыл.

— Думаешь, наших нелегалов никогда не разоблачали, Леша? Еще как разоблачали! Но ты хоть что-нибудь слышал о пленных нелегалах? Ну, разве что Абель… Но в общем и целом, наши нелегалы — древние викинги! Заявляю авторитетно, как ученый! — Вяземский рубанул рукой воздух. — Ни в летописях, ни в хрониках — нигде нет ни одного упоминания о том, что какого-то викинга взяли в плен или обратили в рабство. На невольничьи рынки попадали многие — от славян до кельтов. Но! Но не скандинавы. Они умирали с мечом в руках и с улыбкой на лице… Так и наши разведчики-нелегалы. Попадались, но умирали достойно. В плен не сдавались. В Афганистане, например, наших нелегалов подвешивали за ключицы на крюки и живьем сдирали кожу. Но они не выдавали своих тайн… Короче!

— Короче?

— Слава разведке! — провозгласил профессор в полный голос. — Нашей разведке!

— Сла-ава! — вдруг взревели голоса. И — аплодисменты!

Я огляделся по сторонам. Все посетители кафе довернулись в нашу сторону и стоя аплодировали. Халдеи с алыми гвоздиками. Грязно-мокрые бомжи. Типы в кожанках и тренировочных брюках.

Ну, блин! Патриотизм! Последнее прибежище…

* * *

Напились мы изрядно. После «тошниловки» в памяти осела только пустынная улица с желтыми пятнами света от фонарей. Мозаика окон в пятиэтажках. Шелест одиноких таксомоторов по асфальту.

Вяземский что-то еще говорил про своего друга, который может рассказать о разведке еще больше и интереснее, чем ветеранша-старушка. Говорил о необычайной важности нашей будущей книги. О российском народе-лишенце. Почему «лишенце»?

Потом — такси. Я плюхнулся на заднее сиденье и погрузился в дрему. И случилось мне видение. Настолько явное, что я чуть не выпрыгнул из дремы. Почудилось вдруг, что под кожаным сиденьем разверзлась пропасть. И я на нем, точно на санках, ухнул вниз. Мимо замелькали валуны с наклеенными на них газетными вырезками. Какие-то кричащие аршинные заголовки над статьями. И все это написано обо мне. И ругают там меня распоследними словами. Но сколько я ни силился разобрать текст, ничего не получалось. Свистело в ушах — приближалось каменистое дно пропасти. Я зажмурился и… открыл глаза.

Я по-прежнему в такси. В окно я признал дома Рублевского шоссе. О, Рублевка, о!

Такси тормознуло возле какого-то дома. Видать, и вправду к серьезному человеку едем!

Вяземский расплатился, таксомотор укатил в тихую ночь рублево-успенских далей.

Я посмотрел на часы. Часов на руке не оказалось. Как?! Ах, да! Я ж давно их не ношу. А то бы решил, что меня обобрали.

— Выспался? Пошли. — Профессор легонько подтолкнул меня в спину.

Не помню, была ли в подъезде консьержка или охрана. Скорее всего, нет. К памяти прилипли намертво только горшки с цветами, расставленные по подъезду, как на выставке. Художественно расписанные стены и запах одеколона. Да, тут в подъездах не мочатся и в потолок не плюют. Кто ж тут живет?

— Кто ж тут живет? — озвучил я мысль.

— Генерал, — небрежно бросил Вяземский. — Кто ж еще!

* * *

Генерал оказался низкорослым мужичком лет пятидесяти в спортивном костюме. Округлый животик. Очки серебряной оправы. Лицо банальное и невыразительное. Впрочем, как у всех разведчиков. Такой человек никогда не привлечет к себе внимания на улице. Даже если наступит вам на ногу.

— Леонид Александрович, — представился генерал.

Я пожал пухлую ладошку. Нет, ну типичный такой завскладом или вахтер из проходной завода.

На просторной кухне по стенам мягко светились бра. По радио томный голос пел ночную чепуху: «Посреди бессонных полей мы с тобою во ржи присядем».

Посреди кухни играл хрустальными бликами накрытый стол. Рюмки и фужеры перемежались бутылками нарзана и водки. Дымилась на тарелках горячая закуска и зябла закуска холодная.

Леонид Александрович самолично разлил водочку.

Эх, костюм!..

— Вот, Леша у нас журналист, — показал на меня профессор серебряной вилкой. — Будет книжку писать о разведке. Толковый малый. Ему можно доверять. Я с ним в Чечне познакомился. Лихой парень.

Я никогда не пил еще с генералами из разведки. И потому несколько терялся, не знал, как себя вести. Вдруг еще вербовать начнет? А после посещения убогой квартирки Татьяны Борисовны мне совсем не хотелось работать в разведке. Но и обижать этого симпатягу тоже не хотелось.

Генерал поднял рюмку:

— Предлагаю выпить за содружество родов войск!

— Хорошо пошла! Добралась до мозгов и открыла там потайной вентиль, отвечающий за второе дыхание. — Лимончик и рыбки красной! — посоветовал мне профессор.

Леонид Александрович снова разлил по рюмкам:

— За солдатский хлеб! Солдат без нужды, что баба без манды! — неожиданно добавил этот интеллигентный с виду человек.

Вторая рюмка окончательно восстановила мою боеспособность. Мысли весело заскакали лошадками. Покачивался перед глазами стол. Я посмотрел в ночное окно. В кромешной темноте неба горели неисчислимыми огнями дома Рублевского шоссе. Точно эскадра кораблей в темном море.

Ну? Мы ж сюда не природой в окне любоваться приехали!

Не природой, да. А зачем? Смутно… Вроде накапливать материал? Вроде. Ну, и?

А вот… Генерал сразу после второй рюмки стал рассказывать какую-то байку. Профессор сделал круглые глаза, адресуя мне: «Ты слушай, слушай! И запоминай! Нигде и никогда больше такого не услышишь!»

Насчет слушать — слушал. А насчет запомнить… Вот что запомнил, то запомнил…

* * *

Было это в один из тех дней, когда Советский Союз уже рухнул и все, что когда-то трещало по швам, окончательно разорвалось и устаканилось в новом виде.

Поутру начальник разведки, генерал, пришел на службу, как всегда, налил себе крепкого чаю с лимоном. Отпил, поморщился, достал лимон. Выплеснул чай. Набуровил себе коньяку, сжевал лимон. Блаженно улыбнулся.

В дверь заглянул порученец, майор:

— Тут к вам это… Шпион наш потерянный. Прибыл из Китая. Так представляется.

— И ты ему поверил?

— А как же-с! Матом ругается отменно! По всем правилам военного искусства.

Веское доказательство. В организме любого военного приборчик, отвечающий за «удивление», выходит из строя уже на первых годах ратной лужбы и больше никогда не восстанавливается, то тут у начальника разведки отвисла челюсть, потерянный шпион — все равно что бесхозная боеголовка. Сначала — скандал, потом — трибунал. Главное правило армейской жизни — «разобраться как следует и наказать кого попало».

— И где этот… найденыш?

— Рядом. На улице.

— Ты документы его смотрел?

— Нет. Но охрана смотрела. Настоящие китайские документы у него. Ни пса не понятно. Но вроде все как по-взрослому.

Что это? Провокация китайских наймитов? Но зачем ее устраивать прямо под окнами «Аквариума»? Сумасшедший? Но у него настоящий паспорт гражданина Китая! Китайский сумасшедший возле «Аквариума» — уже не шутки. Ежели каждый сумасшедший в Китае знает, где находится главный офис агентурной военной разведки, то что можно ожидать от адекватных, нормальных китайцев?

Начальник разведки принял решение: принять решение.

— Выпроводи его!

Порученец исчез. Но через полчаса вернулся с бумагами:

— Он не уходит. Говорит, не может вернуться в Китай. Говорит, потерял связь с нашими кураторами. Вот передал ксерокопию своего паспорта и отпечатков пальцев. Просит посмотреть в картотеках и свериться там с его фотографией из личного дела.

Начальник разведки повертел бумаги. Снова налил себе и задумался.

Чем хреново работать в разведке? Всего боишься и не можешь воспринимать события как нормальный человек. Везде чувствуется подвох ила засада. Везде мерещится агентурная операция против тебя лично или против всей военной службы в целом. Что, в конечном итоге, одно и то же.

Допустим, примем бумаги и определим, что это действительно наш разведчик. Но как знать, кто китаец на самом деле? Вдруг они разоблачили нашего шпиона, а теперь послали своего агента, чтобы удостовериться: правду говорит арестованный или нет? Если мы признаем его за своего, может выйти дипломатический скандал.

Начальник разведки послал порученца — свериться с картотекой. А сам начал названивать людям из отдела агентурных операций по Китаю. Выяснилось, что никто из молодых офицеров не помнит такого человека. Старые разведчики-агентурщики, которые курировали шпионов-нелегалов в Китае, давно уже уволились. Личные дела разведчиков-нелегалов тоже куда-то пропали. Нет, их не украли. Просто валяются сейчас где-нибудь в подвале, в терриконах бумаги советских времен.

За час разговоров-переговоров начальник разведки ничего не выяснил, кроме того, что у него кончился коньяк. Кряхтя, поднялся, полез в сейф за новой бутылкой и нашел свою старую записную книжку. Глядя на нее, вспомнил Григория Алексеевича и позвонил ему.

Последняя надежда! Григорий Алексеевич в свое время готовил разведчиков-нелегалов на оседание. Преподавал им поведенческую психологию. Некоторых «студентов» знал в лицо. Поскольку сам привел их в школу разведки.

Профессор подъехал и действительно признал в этом потерянном китайце нашего разведчика. Вернее, сначала признал в нем своего племянника, а потом подтвердил, что сам завербовал его в разведку и тот уехал после подготовки на оседание в Китай.

— Бедный племянник чуть было уже не сделал нам под козырек, — вздохнул Леонид Александрович.

— В смысле? — не понял я. — Чуть не уехал обратно в Китай?

— В смысле, чуть не насрал от обиды под козырьком нашего парадного подъезда, — уточнил профессор.

— Оказалось, его заслали в страну, он сделал там неплохую карьеру. Стал председателем колхоза, уважаемым человеком в партии. И пока всячески крепил свой имидж, параллельно закладывал вдоль границы с Советским Союзом тайники с оружием на случай диверсионной или партизанской войны против Китая. Тут-то государство наше и развалилось! — Леонид Александрович снова поднял рюмку: — Предлагаю выпить за китайскую народную мудрость, которая гласит: что нельзя склеить, то можно сложить в кучку, до лучших времен.

За мудрость почему не выпить! Тем более китайскую!

…В общем, тот племянник наготовил в Китае просто уйму тайников с оружием. Уже дырку в пиджаке просверлил для ордена. А тут СССР — вдребезги. Как он переживал и горевал на чужбине! Раньше-то жил одной мыслью: когда-нибудь его отзовут на родину и доверят более высокий пост. А теперь? Кому нужны эти тайники с оружием? Кому нужна его работа, когда и страны-то такой больше нет?.. И вот стал он настоящим китайцем. Уважаемым человеком. Но жутко хотелось на родину. Окольными путями заготовил себе загранпаспорт, купил туристическую визу, перебрался в Сибирь. А оттуда рванул в Москву. В «Аквариум». Теперь вот мается без дела несколько лет.

— Ну, раз все выяснилось, он может и заново все начать, — предположил я.

— Да? — саркастически хмыкнул профессор. — И как он объяснит своим китайским начальникам многолетний прогул? Его ж обязательно спросят: где был и что делал? А как узнают о России, так сразу шлепнут, как врага народа. Если наши долго не признавали в нем своего разведчика, то китайская контрразведка поверит в это с удовольствием. И быстренько расстреляет.

Дальше разговор свернул на личные темы профессора и генерала, в которых я ни черта не понимал. Они увлеклись беседой. А я незаметно для себя уснул. Прямо за столом. Голова сама отыскала между тарелками свободное пространство.

* * *

Меня растолкал профессор:

— Ну, ты и дрыхнешь! Молодежь, молодежь! Мы, старики, уже успели выпить все, что горит в этом доме, а ты до сих пор от вчерашнего не оклемался!

— У меня сбой во времени и пространстве. О каком вчерашнем речь?

И тут я с ужасом заметил, что по-прежнему одет в треклятый костюм. Это означает, что мои неприятности не закончились.

— Лечить, срочно лечить! — запричитал профессор и потащил меня на улицу. По пути я заметил, что любезно избавлен от прощаний. Генерал в квартире отсутствовал.

На Рублевском шоссе профессор забежал в магазинчик и принес пару холодного пива. Я же, покачиваясь, тупо смотрел на проезжающие машины. Стекла автомобилей нестерпимо бликовали на солнце и мучили глаза.

Григорий Алексеевич вручил мне банку и заставил сделать несколько глотков. Взмахнул рукой, тормознул частника:

— На улицу Красный Казанец, Выхино!

В машине я снова уснул. Пивко легло на все вчерашнее.

* * *

И привиделась огромная земляная пещера. Отовсюду, словно шерсть животного, торчали корни растений. Посреди пещеры находилась неглубокая яма, наполненная какой-то вязкой субстанцией, похожей на разведенную водой глину.

Утопая ножками в этой глиняной «луже», стоял длинный деревянный помост. На нем спали люди, укутанные во вполне домашние одеяла. Головы их покоились на таких же обычных постельных подушках.

Женщина с черными и кудрявыми волосами, со смоляными глазами шла рядом со мной и что-то рассказывала. Но я не слушал ее и с интересом разглядывал пещеру. Когда мы подошли поближе к помосту, я увидел спящую… нет, не красавицу, а обычную девушку. Голова ее была покрыта резиновой купальной шапочкой.

Что-то вдруг зашевелилось под одеялом рядом с ней.

Я отпрянул от неожиданности.

Женщина-провожатая откинула край одеяла. Там спал грудной младенец. Он ворочался во сне. На голове такая же резиновая шапочка. В мое сознание ворвался голос женщины-провожатой:

— Они спят до поры. Как и все эти люди на помосте.

Я оглянулся на женщину. Она держала в руках купальную шапочку, измазанную изнутри «глиняным раствором» из ямы:

— Если наденешь шапочку, то уснешь. И будешь спать долго. Пока с тебя шапочку не снимут и не смоют раствор.

Я снова посмотрел на девушку. Шапочку с нее уже сняли. Русые ее волосы, уже омытые и чистые, веером покрывали подушку. Ресницы чуть подрагивали. Губы приоткрылись.

— Она просыпается, — пояснила провожатая. — Хочешь, я надену тебе такую же шапочку?

— Нет!

— Вам все равно нельзя встречаться. Это приведет к большому несчастью.

Я отпрянул и посмотрел женщине в глаза. Они были черны, как мрачная ночь.

11

Профессор вышел из ванной:

— Не умеешь ты пить, Леша! Закалки нет… Хоть помнишь, что вчера тебе генерал впаривал?

— А что он мне… впаривал?

— О потерянных агентах.

— Да, что-то такое.

— Про Китай.

— И китайцев, — добавил я.

— Вполне понятно, что про китайцев, раз речь шла о Китае. Иди умойся, я пока кофе приготовлю.

Мой костюм, ничуть не помятый, словно пошит из волшебной ткани, висел на вешалке. Я посмотрел на него с содроганием и ушел в ванную комнату. Больше мне надеть нечего. Значит, неприятности и сегодня меня не оставят? Интересно, Григорий Алексеевич когда-нибудь отдыхает? Надо бы смотаться домой, переодеться. Да и поспать не мешает по-человечески.

Кофе облегчения не принес. Не надо смешивать не только понятия, но и коктейли, говаривал мой друг и собутыльник талантливый журналистище Сашка Митрофанов. Это всегда хорошо начинается, но плохо заканчивается. И еще одно непреложное правило: насколько хорошо тебе было вчера, настолько хреново будет сегодня. Я вздохнул.

— Мне бы домой, переодеться… А, Григорий Алексеевич? Надо еще еженедельник купить, чтобы наброски для книги делать.

— Успеется! Сейчас мы с тобой поедем еще в одно место…

Я нервно сглотнул.

— Место шикарное! Лечебное и познавательное одновременно. Называется «Пятница 32-е». Такое кафе у метро «Парк культуры». Знаешь о нем?

Я не знал.

— Ну, еще бы! Вам, журналистам, знать этого не дано, вы все по вершкам хватаете. Держись меня, Алексей! Я тебя еще по таким местам проведу — закачаешься! В этом кафе собирается практически все разведсообщество России. Улавливаешь, какое лакомое местечко? Кафе организовали два действующих сотрудника разведки. Начальство делает вид, что они служат и получают ежемесячный дивиденд в виде зарплаты, а сотрудники делают вид, что занимаются тут разведкой. Обе стороны такой вариант устраивает… В кафе приходят действующие и бывшие разведчики всех категорий и министерств. Тут они узнают новости от коллег по цеху. Бывшие разведчики подыскивают себе гражданскую работу. В общем, такой негласный профсоюз и форум.

* * *

«Пятница 32-е» оказалось и впрямь местом приличным и даже чопорным. Барная стойка сверкала начищенными бокалами. Маленькие столики покрывали скатерти в красно-желтую клетку. По углам развешены телевизоры. (Как известно, телеящик — главный враг любой дружеской беседы.) Тихо играла музыка, воспаряя к потолку с хрустальными люстрами.

Да, посетители тут никогда не били друг друга в лицо, не швырялись сервизами в официантов, не душили подтяжками бармена, не блевали в «оливье».

Белой лебедью подплыла к столику официантка в накрахмаленном переднике. Обтянутые кожей книги-меню.

— Нам куриный бульон, пожалуйста, — не глядя в меню, заказал профессор. — И…

Ну да! Да! Мы взяли графинчик водочки! К водочке полагались салатики, немного красной икорки, черные хлебцы с чесноком, грибочки, ломтики сладкого красного перца.

После рюмашки волна облегчения прокатилась по организму. Мир показался дружелюбным щенком, и агрессивная среда московского климата вновь стала миролюбивой и ласковой. Уже не так громыхали звуки в голове, и краски внутреннего убранства кафе ласкали глаз.

Людей в заведении было немного. Все-таки понедельник. Люди шпионят сейчас на благо Родины во всю дурь.

В зал вошел человек в довольно поношенном костюме и уселся за соседний столик. Григорий Алексеевич указал мне на него глазами и подмигнул. Я не понял.

Человек заказал салатики, водочку. Смотрел прямо перед собой, как умирающий кабан на жизнерадостную елку.

— Не узнает, — констатировал профессор. — Пусть хлебнет нектара и придет в себя. Нельзя человека отрывать в процессе лечения.

Человек налил стопарик, отставил локоток на офицерский манер, опрокинул в глотку. На щеках сразу расцвел детский румянец. Дыхание стало спокойнее. Глазки обрели живость, а руки пластичность и точность. Человек накинулся на салаты.

Вяземский пересел к нему. Они сдержанно поздоровались, и между ними завязался тихий разговор. Настолько тихий, что я, держа ухо востро, ни черта не расслышал.

Человек протянул профессору тетрадный листок. Профессор пробежал его глазами и быстро спрятал в карман.

— И за стол заплатишь! — добавил человек уже погромче.

— Разумеется! — согласился Вяземский. Снова пересел ко мне:

— Ну вот, Алексей, дела идут!

— Что он вам передал? — спросил я.

— Материалы для наших дальнейших исследований. Купил я, Леша, список людей, с которыми мы можем пообщаться, чтобы потом написать потрясающую книгу. — Он разлил по рюмкам водку.

Хлопнули.

— Трудный тип, — проговорил Вяземский, закусывая. — Много денег запросил. Ох уж мне эти агенты. Они столько собак съели в своей разведке, что съели бы и саму разведку, если бы она имела приемлемые материальные формы.

Я встал и вышел в туалет. Над писсуарами во всю стену красовалась надпись: «Как бы ты ни старался, ничего хорошего из тебя все равно не выйдет». И подпись: «Администрация».

Хочешь не хочешь, но — неконтролируемые ассоциации. Пора бы уж браться за рукопись. И пора заканчивать с попойками. Агентов много, а мне столько не выпить.

Я посмотрелся в зеркало. Мне ответил взглядом коротко стриженный человек в костюме. Костюм! Пока я его не сниму, буду напиваться каждый вечер до потери пульса. Надо бы съездить домой и переодеться во что-нибудь более безопасное. Настроив себя на рабочий лад, я вернулся в зал. Между незнакомцем и профессором явно что-то произошло. Они с мрачными рожами сидели каждый за своим столиком и старательно не смотрели друг на друга.

В зал вошел молодой человек. Худой, в костюме, в очках серебряной оправы и со скрипичным футляром в руках. На голове берет, какие сегодня любят носить художники и граждане с переизбытком интеллекта. Типичный ботаник, смертельно раненный высшим образованием.

Молодой человек уверенно прошел к столику недавнего собеседника Вяземского. На ходу открыл футляр и достал оттуда пистолет с глушителем.

Я уронил челюсть. Профессор остекленел.

Молодой человек сделал два выстрела в голову недавнему собеседнику Вяземского. Тело снопом повалилось на пол.

Киллер обернулся к нам, вежливо спросил:

— Я вам не очень помешал?

— Не-е-ет, — проблеял я в тихом ужасе. Киллер ведь не просто обернулся, но и пистолет на нас направил.

— И отлично! Честь имею!

Он спрятал пистолет в скрипичный футляр и под гробовое молчание покинул кафе. А что, киллеры тоже имеют честь? Бармен подскочил к телу, пощупал пульс. Какой уж там пульс! Бармен выхватил из внутреннего кармана пиджака… мобильник. Вызвал милицию, не сводя настороженного взгляда с нас.

— Пойдем-ка, — беззвучно, одними губами сказал мне Вяземский. — Без паники, спокойно, не торопясь.

Мы встали. Пошли к выходу.

— Не дайте им уйти! — ударил в спину истеричный женский вопль.

Официантка-лебедь? Ах, ну да. Мы ж по счету не заплатили!.. Но нет, счет к нам более крупный.

— Они с убийцей заодно! Он с ними говорил! Милиция!!!

— Бегом! — скомандовал профессор.

И мы рванули.

* * *

Мы не пробежали и сотни метров, как улица грохнула грозными голосами:

— Милиция! Стоять! Защелкали затворы пистолетов. Все словно в хреновом кино!

Мы и не подумали останавливаться. Хотя профессор и был вдвое старше меня, я еле поспевал за ним. Мы свернули во дворы. Я оглянулся. За нами пыхтя неслись вперевалку грузные фигуры в штатском. Пистолеты в руках.

— Разделяемся! Я тебя потом догоню! — бросил профессор.

Мы бросились в разные стороны.

Погоня устремилась почему-то за мной. На какое-то мгновение стало обидно.

Я бежал и лихорадочно соображал, куда податься и хватит ли у меня сил?

Позади раздалось бибиканье автомобиля. Я обернулся. Мои преследователи — тоже. Машина! А за рулем… Вяземский! Профессор лихо разогнал машиной погоню по кустам, подлетел ко мне и открыл дверцу:

— Со мной поедешь? Или снова разделимся?

Я запрыгнул на сиденье.

По багажнику зашлепали пули. Словно неведомая сила вышибала из стального листа заклепки. Заветвились по заднему стеклу густые трещины.

— Вы передавили милицию! — крикнул я.

— Милицию? — хмыкнул Григорий Алексеевич, неистово крутя баранку. Машина петляла по дворам. — Милицию, да?! Но скажи мне, как они так быстро поспели на место преступления?!

— Ну… Киллера караулили. Операцию проводили.

— Тебе не кажется странным, что они сначала дождались, пока киллер замочит человека, а потом погнались не за киллером, а за нами?

— Ну…

— И где ты видел ментов, вооруженных пистолетами с глушителями?

— А… у них они были с глушителями? — Чего не рассмотрел, того не рассмотрел.

— Х-ха! — издал Вяземский и полностью меня убедил.

— Машина у вас откуда вдруг взялась? — спросил я.

— Взял… — неопределенно пожал плечами профессор. — Их столь вокруг припарковано!

— Угнали?!

— А ты предпочел бы сейчас не сидеть в машине, пусть угнанной, а лежать на мостовой с простреленной башкой?

Тоже верно… Значит, нас собирались «шлепнуть». Как свидетелей преступления? Но это мог сделать и киллер! Тогда выходит, что киллер и наши преследователи не работают сообща? Кто же они? И зачем одному понадобилось «шлепнуть» разведчика, после того как тот передал бумагу профессору, и зачем какие-то другие решили пристрелить нас?

Мы выскочили из дворов на какую-то улицу и чуть не врезались в патрульную милицейскую машину. Постовой махнул полосатой палкой.

Вяземский мигом тормознул.

— Вы что делаете?! — зашипел я.

— Спокойно.

Я представил себе, как мы сейчас выглядим со стороны. Заднее стекло украшают дырочки от пуль. С червячными трещинами. От нас обоих несет перегаром.

Постовой подошел, нагнулся к окошку водителя, козырнул:

— Документы и права!

— Сто баксов, — Вяземский протянул зеленую купюру.

Постовой не хапнул бумажку, испуганно отпрянул, оглядел машину. Потом всмотрелся в наши лица. И тут случилось нечто неожиданное. Он приложил руку к козырьку и со всей серьезностью сказал:

— Можете следовать заданным маршрутом!

Я ожидал чего угодно: что профессор расплатится фальшивыми баксами, набьет постовому морду или пристрелит его, пытаясь убежать во дворы. Но никак не того, что нас отпустят.

Григорий Алексеевич вдавил педаль газа, машина вырвалась на середину дороги, мы помчались дальше.

Я глянул назад. Постовой не отнимал руку от козырька и пожирал нас глазами.

— В чем дело? — повернулся я к профессору.

— Газеты читать надо.

— В каком смысле? — не понял я.

— В самом прямом. Была заметка о том, что Управление собственной безопасности ГУВД Москвы проводит всякие провокации против дорожных ментов. Берется машина неопрятного вида. Водитель и пассажиры в машине дышат настоящим перегаром. Едут с превышением скорости. Останавливает их постовой — они ему сотню баксов протягивают. Мент ее хватает, машина едет дальше. До следующего постового на трассе. История опять повторяется. Сотрудники Управления собственной безопасности откупаются и от него. И так пока до конца не доедут и все баксы не раздадут.

— И в чем прикол?

— А в том, что следом за провокаторами едет другая машина Управления, которая вяжет всех постовых за взятку. На тех ста баксах в ультрафиолете — слово «ВЗЯТКА». А машина у «провокаторов» из УСБ точно такая же, как у нас, «Жигули» седьмой модели.

— Значит, постовой нас принял за провокаторов из Управления собственной безопасности ГУВД?

— Именно! Это даже хорошо, что мы попались тому постовому на глаза. Он теперь наши приметы передаст по всем постам.

Наша машина просвистела мимо очередной патрульной машины с радаром. Менты сделали вид, что не видели нас.

— Нас теперь вообще никто не будет замечать, — прокомментировал Григорий Алексеевич. — И другим ментам, из УСБ или МУРа, никогда не скажет, что видел нас. Среди ментов тоже своя тонкая игра идет. Уж ты мне поверь.

В одном из дворов мы бросили машину. Береженого бог бережет.

— Такси!.. Улица Красный Казанец, шеф.

* * *

В квартире профессора еще не побывали. Я помог Вяземскому собрать кое-какие вещи. Он непрестанно бегал к телефону, с кем-то договаривался о встрече.

Я предложил съездить ко мне домой.

— Никаких домой, Алексей! Паспорт при тебе?

— Всегда!

— Загранпаспорт?

— Д-да нет…

— Ладно, решим. Теперь вперед.

— Да что происходит?! Кто те люди?! Может, лучше в милицию обратиться?!

— Спятил? Только что нам показали картину «Жопа, вид спереди»! — повысил голос профессор. — Мы с тобой ищем потерянных агентов, а кто-то не хочет, чтобы мы их нашли. Теперь пораскинь мозгами, кто это может быть?

— Разведка?

— Что-то вроде. И никакая милиция тебя от них не спасет. Нам надо сматываться. И чем дальше, тем лучше.

Мы вышли из квартиры. Вяземский сел в машину, поманил меня.

— Надеюсь, эта-то машина ваша?

— Моя, моя! Садись!

— А мы куда?

— На Кудыкину гору!

Кудыкина гора, надо понимать, где-то в районе Шереметьево-2, судя по маршруту. Но, не доезжая нескольких километров до аэропорта, профессор свернул в лес. По заросшей травой дороге мы углубились в чащу и остановились.

Из кустов вышел человек в комбинезоне, махнул нам рукой.

— Кто это, Григорий Алксеевич?

— Мой приятель.

— Ему, наверное, немного осталось?

— С чего ты взял?

— Всех ваших приятелей убивают.

— Ну, вот ты мой приятель. И ты ведь еще жив.

«Еще» — это сильно сказано, утешает.

Профессор вылез из машины, о чем-то посовещался с незнакомцем. Человек в комбинезоне достал из-за пазухи белый сверток. Развернул. Простыня? Что-то в этом роде. Он развесил ее на ветках так, что получился белый экран.

— Становись на этом фоне, — скомандовал профессор.

— Меня расстреляют, — жалко пошутил я.

— Тебя сфотографируют. На паспорт. И меня тоже.

Человек в комбинезоне уже держал в руках фотоаппарат.

Внимание, сейчас вылетит птичка! Птичка вылетела. И еще раз вылетела. Все, мы увековечены!

Наша троица двинулась в чащу леса. Через пять минут мы вышли к грузовику с ребристым контейнером. Во всю ширь этой стальной коробки красовалась надпись всемирно известной почтовой фирмы. Человек в комбинезоне распахнул дверцы, мы с профессором залезли внутрь. Здесь было три кресла, привинченных к полу и с ремнями безопасности, как у летчиков.

Вяземский сел в одно из них и пристегнулся. Я последовал его примеру.

— Теперь не болтать, вести себя тихо. — Профессор закрыл глаза, словно собирался прикорнуть во время путешествия.

Машина дернулась и понеслась по ухабам. Тут-то я и оценил ремни безопасности. Нас болтало, как двух раздолбаев в стратосфере. Потом грузовик выехал на хорошую дорогу, и дорога стала мягче.

Интересно куда мы едем? Наверное, в другой город. В какое-нибудь тайное убежище разведчиков. Загородный дом. Дивный сад… Пока же — кромешная тьма.

Я почувствовал, что мы болтаемся в воздухе. Потом контейнер пошел вниз. Снова куда-то поехал. Опять повис, прокатился по роликам. Aгa! Нас куда-то грузят…

Заревели за стальными стенами турбины самолета. Где-то через полчаса контейнер снова разогнался с неимоверной скоростью и оторвался от земли. Летать в кромешной темноте, доложу я вам, занятие не из приятных. Особенно когда тебе не объясняют, что происходит. И ты не знаешь правил игры.

Зажегся фонарик и высветил лицо профессора:

— Ты живой? — Луч фонарика ударил в глаза. Я зажмурился. — Ага! Живой! — удовлетворился профессор. — Теперь посмотрим, что тут есть.

Он осветил дальний конец контейнера. Я проследил за лучом взглядом. На стене — две сумки защитного цвета. Они были намертво прихвачены к стенке кожаными ремнями. Вяземский ткнул пальцем в замок, ремни безопасности распались, и он устремился к сумкам.

— Валидол, валокардин, йод, промедол, бинты, — бурчал профессор, копаясь в одной из сумок. — Ну, наконец-то!

Он повернулся ко мне и осветил фонариком бутылку ирландского виски:

— Теперь заживем! — Извлек оттуда же два стакана, пакет апельсинового сока и пару пачек орешков. Вернулся к креслу. Потянул какой-то шнурок в полу и вытащил раскладной столик.

— Ненавязчивый советский сервис, — угрюмо пошутил я.

— Ты, Леша, все-таки балбес. Сиди и радуйся. Это контейнер эвакуации. Такими пользуется наша разведка, чтобы спасти своих агентов от преследования.

— Большая честь!

— А то небольшая!.. И то ли еще будет.

Вяземский разлил по стаканам. Мы выпили за наше чудесное спасение и за службу эвакуации.

— А что там в сумках? — спросил я. — Они всегда там висят?

— Стандартный контейнер для эвакуации всегда снабжен креслами, столиком и двумя баулами, где лежат лекарства, бинты, обезболивающее и… расслабляющее.

Мы снова выпили — расслабляющего.

12

Нас выпустили из контейнера часа через три. Мы оказались в огромном ангаре, заставленном под потолок такими же стальными коробками. Очередной незнакомец в комбинезоне почтовой службы протянул профессору паспорт. Вяземский передал потрепанную синюю книжицу мне, сам отошел переговорить со служащим.

Я раскрыл паспорт — с фотографии на меня тупо смотрел мой двойник. В графе о владельце паспорта стояло два слова: Alex D. Vaismann, гражданство — Великобритания.

Сказать, что у меня глаза вылезли на лоб, значит ничего не сказать. Поддельный паспорт на собственную фамилию. Мало того, что он поддельный, его сделали великие кустари из военной разведки. Книжица имела такой вид, словно путешествовала со мной по всему миру не один год. Судя по захватанности и потертости, ее лапали все таможенники и пограничники на свете. Я пролистал паспорт до страницы с отметками о въезде-выезде. Немыслимое количество штампов: Бирма, Кувейт, Никарагуа, Британия (само собой), Франция, Испания, Бельгия, Таиланд, Эквадор, Соединенные Штаты.

Отметки о въезде в Россию я так и не нашел. Надо же! Этот парень по имени Алекс Д. Вайсманн никогда не бывал в России! Столько лет живет на свете, столько путешествует, не одну задницу, наверное, истер о кресло в самолетах, а в Россию ни разу не наведался! Вы, товарищ Д. Вайсманн, небось и по-русски ни бельмеса! А как насчет родного английского? Тоже ни гу-гу? Где ж вы выросли, товарищ, а?

Английского я действительно толком не знал. Интересно, в какой мы сейчас стране? Вдруг кто-нибудь обратится ко мне на английском, а я? Придется косить под глухонемого. С другой стороны, что это за глухонемой такой важный, который раскатывает по всему миру?

Паспорт, конечно, всамделишный. Только вот хозяина ему надо подыскать совсем другого. Единственный язык, на котором я изъясняюсь, французский. Для гражданина Британии это странновато.

Имя мне тоже стало казаться несколько несвойственным моей внешности. Почему именно Вайсманн? И что означает эта буковка «D» перед фамилией? Дурак, что ли? Любой полицейский, который посмотрит на мою рожу, сразу сообразит, что никакой я не Вайсманн. А хреновый русский шпион по фамилии Сидоров из Рязанской губернии.

Я несколько сник.

Подошел профессор:

— Рядом с ангаром — черная машина, «вольво». Прыгаем туда и пригибаемся, чтобы нас не видели с улицы. Понял?

* * *

Мы благополучно проехали служебное КПП аэропорта, и уже на шоссе водитель разрешил нам сесть нормально. Я глазел в окно и узнавал заграницу. По первым же придорожным вывескам и знакам определил, что мы во Франции. Хоть что-то прояснилось. И стало немного веселее. Все-таки тут я калякать могу запросто. Английский мне и на фиг здесь не нужен. Поскольку сами французы чаще всего обращенные к ним вопросы на английском попросту игнорируют. Как это делают в странах Балтии, когда к ним обращаются на русском.

Через несколько километров водитель остановился у обочины шоссе, молча вышел, пересел в другую машину и укатил. Вяземский занял его место. Я тоже перебрался на переднее сиденье. Профессор увел автомобиль под знак, указывающий направление на Париж.

— Паспортом доволен? — спросил он.

— Еще как! Только почему я вдруг стал англичанином Вайсманном?

— А тебе какая разница? Британское гражданство не самое плохое в этом мире. Вот увидишь.

— Но я по-английски совсем не понимаю!

— Ну, всего мы предусмотреть не могли. Да и зачем тебе английский? С кем ты собрался на нем разговаривать?

— Но ведь легенда у меня какая?

— Плюнь ты на свою легенду. Думаешь, тутошняя полиция как московские менты? Забудь. В Европе не станут спрашивать у тебя на каждом шагу прописку, придирчиво изучать документ. Кому ты нужен, если ведешь себя прилично?

— А куда мы едем?

— В один хороший парижский отельчик. Там обоснуемся и начнем поиски. У нас же список агентов! Тот, что передал мне мой приятель… покойный…

— Кстати, у меня к вам куча вопросов.

— Весь внимание.

— Кем все-таки был тот убитый в кафе разведчик?

— Объясняю. Он — бывший связной одного из ликвидаторов в Европе. Каким-то образом ему удалось раздобыть адреса самих ликвидаторов. Этот список я у него купил.

— А почему его убили, а нас оставили в живых?

— Две версии. Либо киллер не знал, кому именно должен был передать секретные материалы этот несчастный. Либо киллер пришел за ним по каким-то еще стародавним делам.

— Ну, а те, что пытались нас взять у кафе?

— Вот они, кстати, могут быть конкурирующей структурой.

— Какой-какой?

— Леша, в деле разведки иногда не знаешь, кто именно тебе противостоит. Это как раз и есть такой случай. Наверное, кто-то решил убрать всех связных и устранить тем самым угрозу для лидеров НАТО. Киллер вполне может принадлежать к какой-нибудь иностранной разведке. А вообще, давай оставим разговоры на потом.

Мы въехали в Париж.

* * *

Небольшой отельчик «Блэк стоун», где мы остановились, находится на рю Амстердам. Или, проще сказать, на улице Амстердамской, в центральном округе столицы. У парижского отеля было почему-то английское название. «Черный камень».

Его хозяйка, бойкая дама мадам Риволье, всегда была ярко, но со вкусом накрашена, ходила в короткой юбке, черных колготках, в туфлях на высоком каблуке и белой блузке. Судя по лицу и рукам, эта мадам выглядела где-то на тридцать пять, максимум сорок годков. Она всегда была очень приветлива, балагурила с постояльцами отеля. Ни один гость не оставался у нее без внимания. И стоило только к ней обратиться, как она хваталась за решение любого вопроса и доводила его до конца.

Не погрешу, если скажу, что мадам Риволье произвела на меня огромное впечатление. Особенно когда профессор раскрыл мне ее маленькую тайну:

— Как ты думаешь, сколько лет этой тете?

— Лет тридцать—тридцать пять, — пощадил я даму.

— Шестьдесят один год!

— Не может быть!

— Может. Вот что делают с женщиной необременительный труд, хорошая жизнь и великолепная косметика. Хотел бы ты, чтобы и твоя жена выглядела так же в шестьдесят лет?

— Еще как хотел бы!

— Тогда вези свою супругу в Париж. Это место, где должны жить все хорошенькие девушки на свете.

* * *

Весь день я отсыпался. Уютная кровать и мягкая постель…

Проснувшись к вечеру, первым делом взял с тумбочки пульт и послал сигнал телевизору. По «ящику» — выпуск новостей. Ведущая лопотала так быстро, что я понял от силы две-три фразы. Несколько лет назад я довольно свободно говорил по-французски, но служба в Вооруженных силах и последующие события вымели из моей памяти большую часть словарного запаса. Я вздохнул: придется восстанавливать навыки.

После новостей начался фильм «Папаши», с Депардье и Ришаром. Ну кто не смотрел эту картину! Тут даже перевод не требовался.

В номер заглянул Григорий Алексеевич. Я мельком пожалел, что забыл закрыть дверь. Профессор осмотрелся, крякнул с довольным видом и присел на край постели:

— Киношкой балуешься? Пора собираться.

— У меня всего один треклятый костюм! — пожаловался я. — Мне надо срочно переодеться. Иначе неприятности нас не оставят. По крайней мере меня. Я опять напьюсь вдрабадан!

— Именно этим мы и собираемся заняться! Мы идем в «Мулен Руж», Леша!

— Красная мельница, — автоматически перевел я. Эка! Жив словарный запас, жив!

— О, вы знаете французский! — сыронизировал профессор.

— Я даже знаю, что в этом «Мулен Руже» показывают. М-м, понаслышке, разумеется.

— Ну вот, теперь получишь возможность знать не понаслышке.

* * *

Не стану описывать «Мулен Руж». Каждый сам может взять открытку и посмотреть, как выглядит это кабаре, где танцуют шикарные длинноногие девицы в роскошных, но весьма скудных нарядах. Гарцуют по залу официанты с подносами. Негоцианты, меценаты, богачи, заблудшие туристы…

Мы с профессором примостились у барной стойки. Взяли по стакану виски со льдом и принялись изучать публику. Публика еще та! В смысле, девицы. Такое впечатление, что они все в перьях и… больше ни в чем.

— Вот нужный человек! — Профессор отставленным мизинцем указал на незнакомца в смокинге.

Кому, блин, нужный?! Я-то решил, что Вяземский меня развлечься вытащил!

— Зовут его Карл Риддел. Тебе, Леша, надо с ним познакомиться. Скажи ему, что ты журналист, что пишешь книгу.

— Он… с дамой.

— Эх! Вечно тебя учить надо! Погоди, я сейчас.

Вяземский пропал в холле «Мулен Ружа». Через минуту появился снова, но уже с роскошным букетом алых роз в блестящей обертке с ленточками.

— Держи. Подаришь даме. Здесь так принято… Да, и не забудь кое-что еще. — Профессор раздвинул у основания букета стебли цветов. Там тускло сверкнул пузырек с маслянистой желтоватой жидкостью.

— Это еще что?!

— Ароматизатор обыкновенный, — успокоил Вяземский. — Пойдешь к столику, надави на резиновую крышечку. Запах роз станет значительно ярче. Потом подаришь даме цветы. Она будет в восторге. Вот увидишь.

Я отпил из стакана, для храбрости, и запетлял среди столиков к связному. Подходя к столику, надавил на крышечку пузырька. И почувствовал, как под пальцем будто сломалась тонкая мембрана. Розы пахли просто чудесно.

— Мадам, месье, добрый вечер… Месье, простите, вы Карл Риддел? — спросил я как можно галантнее.

Мадам и месье насторожились. Дама стрельнула глазами по периметру зала и даже заглянула мне за спину: не скрывается ли там еще кто-то?

— В чем дело? — спросила она неприязненно. Эта фифа уже не казалась такой роскошной и женственной, как поначалу. От нее повеяло жестокостью и грубой мужской силой. Точно такие же волны исходят от всех женщин, которые работают в ФСБ или МВД.

— Я журналист. Это вам. — Я протянул букет и постарался выдавить на лице улыбку.

Дама взяла цветы. Придирчиво их осмотрела. Проверила чуть ли не каждый бутон цветов. Но вот основание стеблей не проверила. Это я отметил краешком сознания. Даже не представляю, что бы она сделала, обнаружив тот пузырек.

Дама уложила букет рядом с собой. И вцепилась в меня глазами.

— Сядьте, — сказала она с нажимом. — Что вам надо?

Я изложил заготовленную историю про написание книги о разведчиках.

— Так вы Карл Риддел? — Я перевел взгляд на месье.

— Месье Риддел уже десять лет как умер, — напряженно сказала дама.

— О, простите! — потупился я. Черт! Или Вяземский меня подставил? Или просто обознался?

— А что вы от него хотели? — спросил месье.

— Я журналист. Из Москвы. Пишу книгу о разведке. Мне очень нужен Риддел. С некоторыми разведчиками я уже встречался в Москве. Теперь вот собираю информацию в Париже.

— И откуда же вам известно, что некий Риддел, мир его праху, имел отношение к разведке? — просверлила меня взглядом дама.

— Я ведь журналист. Из Москвы. Пишу книгу о разведке…

— Как интересно! Вы все время говорите одно и то же или у вас сбой в программе? — с сарказмом спросила она.

— Ну… Я ведь…

Тьфу! Зациклился! Мне до смерти захотелось послать их к одной матери и просто уйти. Но вместо этого я вдарился в объяснения:

— Дело в том, что после вывода Западной группы войск из Германии в Европе осталось много бесхозных агентов. Я как раз пытаюсь написать об этом книгу. Карл Риддел, как мне сказали в Москве, может мне кое-что об этом…

Зал окатило огнем музыки. Здешний коронный номер — канкан! Барышни забрасывают ножки выше пупка. А там, вопреки всяким ожиданиям, нижнее белье.

— Пойдемте-ка в туалет, — предложил месье. — Мне… надо. Заодно там и поговорим. Там потише.

Я кивнул. Дама проводила меня все тем же цепким взглядом.

Месье успокаивающе кивнул ей:

— Мне просто надо.

Пока мы пробирались между столиками, я поискал глазами профессора, но тот куда-то пропал. Дурацкая история! Эти двое чего-то здорово испугались, стоило мне произнести имя Риддел.

* * *

В туалете месье сразу же направился к писсуару и выдал струю. Я встал рядом и последовал его примеру. Как принято в мужских туалетах, мой взгляд уперся в плитки на стене.

— Так что там с разведкой у вас? — спросил месье.

Я скосил глаза.

На меня уставился ствол пистолета с глушителем.

Черт! И руки-то заняты, не поднять.

— Можно я уберу свое хозяйство?

— Нет уж, подержитесь еще за него. И мне так спокойнее будет. — Месье взвел курок. — Надеюсь, вы еще помните мой вопрос?

— После распада СССР много советских агентов остались не при делах, — затянул я старую песню.

— Это я уже слышал. Меня интересует, как именно вы меня нашли? Кто вам сказал, где я бываю и как меня узнать?

— Можно я все-таки заправлюсь? Неудобно в таком положении говорить. А кроме того, со стороны вы напоминаете приревновавшего педика.

— Мне все равно, как я выгляжу со стороны… Вы так и не ответили на мой вопрос.

— Профессор мне вас показал.

— Профессор?.. Впрочем, потом… Что вам надо от Риддела?

— Я хотел расспросить Риддела о пропавших агентах российской разведки.

— Тебе придется поторопиться, сынок, с расспросами! — раздался голос от дверей.

Четверо незнакомцев стояли рядком и перекрывали выход из туалета. Каждый держал в руке по пистолету. Стоит ли говорить, что каждый ствол был снабжен глушителем?

— У Риддела осталось чертовски мало времени…

А, так месье и есть Риддел? Впрочем, вопрос риторический.

Лоб Риддела сложился гармошкой и покрылся бисером испарины. Он соображал, как поступить. Сейчас он держит на прицеле мою голову. Но я для него не опасен. Поскольку в данный момент вооружен только своим мужским достоинством. Сам же Риддел — под прицелом четырех пистолетов.

Четверка стала медленно приближаться, беря нас в полукруг.

— Брось пистолет, Риддел!

— У меня заложник, — неожиданно гаркнул месье и пребольно ткнул мне глушителем в голову.

— А нам плевать на этого парня!

М-да, мою жизнь здесь никто всерьез не заценил.

Дальше произошло вот что.

Риддел быстро перевел оружие на четверку. И тут же раздались негромкие хлопки. Пули опрокинули месье на спину. Он взмахнул руками, словно пытался поймать равновесие.

Я решился на подвиг и рванул в сторону, не застегнув ширинку. За стеной с писсуарами находилась комнатка с туалетными кабинками. Вот там я и попытался скрыться. Хотя это всего лишь отсрочка на несколько мгновений.

Пули защелкали по кафелю. Плитка разлетелась вдребезги на тысячи мелких осколков у меня над головой и где-то сбоку.

Я заложил крутой вираж, и вдруг что-то тяжелое метнулось по гладкому полу мне под ноги. Ударило по ботинкам, я крутанулся, тело ушло вперед, ноги заплелись, я заскользил подошвами по скользкой плитке и упал.

Живучий Риддел вскрикнул. Раздалась новая серия выстрелов.

Я сел и увидел рядом с собой пистолет убитого агента. Это он сбил меня с ног. Я схватил оружие, придвинулся спиной к стене и осторожно выглянул из-за угла.

Компания уже двинулась в мою сторону. Я направил на них пистолет и раза три выстрелил. Конечно же промазал.

— Бросай оружие, русский козел! — рявкнули от писсуаров.

Меня задело не слово «козел», а тон, с которым они произнесли слово «русский». Сами-то вы кто?!

Я чуть-чуть продвинулся вбок, стараясь хоть немного высунуться из-за стенки. Мой маневр вызвал новую серию шлепков из пистолетов. Я отпрянул, ответил парой выстрелов, заглядывая пистолетом за угол стенки, и замер на прежней позиции.

А сколько ж у меня осталось патронов в обойме? Стал считать. Три раза пальнул по первой, два раза сейчас для острастки. Итого пять. Я посмотрел на пистолет, прочел на затворной раме: «Рагаbellum 9 mm». Мать честная! Сколько же у него в обойме? Семь? Или девять?

Застрелиться хватит…

С момента, как я зашел в туалет, прошло не более трех минут. Вечность! Интересно, когда профессор хватится меня? А может, еще раньше кто-нибудь зайдет в туалет? В зале куча народу. Жрут, пьют! Что, никто из них до сих пор погадить не захотел?

От дверей хлынула оглушительная волна музыки. Потом стихла. Раздался щелчок закрываемой двери. Кто-то вошел! Наконец-то!

Осторожно съелозив по полу, я высунулся из-за угла и обомлел. Новоприбывший — тот самый уже знакомый мне очкарик со скрипичным футляром в руках и в дурацком берете! Тот самый, что убил агента в Москве! Он переминался с ноги на ногу, жевал по-детски губами:

— Простите, господа! Вижу, у вас тут дело… Но мне надо… Я по-быстрому!

Что по-быстрому, то по-быстрому. Очкарик крутанул футляр, и в ту же секунду из его руки полыхнуло огнем.

Четверка душегубов повалилась, как кегли.

Я содрогнулся.

Очкарик отыскал глазами тело Риддела. Спокойно обыскал его. Сорвал с шеи цепочку с каким-то кулоном, бегло просмотрел бумажник и переложил себе в карман. Потом раскинул руки и сказал нараспев, словно читал стихи Пушкина:

— Спасибо вам, что посетили этот мир! В его минуты роковые!

Вот теперь мне точно кранты! Чертов профессор, будь ты неладен со своей книгой.

Очкарик подошел ко мне и мягко вынул пистолет из моих рук. Да я, собственно, и не сопротивлялся.

Он повертел оружие, понюхал ствол, достал из кармана носовой платок, тщательно вытер им спусковой крючок, затворную раму, рукоять и отбросил пистолет в сторону.

— Всегда нужно целиться, прежде чем стрелять, — наставительно сказал он.

Я перевел взгляд на его пистолет. Здоровенный кольт. Старинный. Где-то я его уже видел. Где-где!..

Я ждал, когда ствол поднимется на уровень моих глаз. Но пистолет исчез у очкарика в футляре.

— Жизнь так коротка! Потерпи чуть-чуть, — сказал он и скорым шагом вышел из туалетной комнаты.

Я бросился следом.

* * *

В зале гремела музыка. Танцовщицы в перьях отплясывали свое, эротическое. Публика наслаждалась зрелищем.

Ты хоть гранату взорви в туалете — они ухом не поведут!

Я быстро зашагал к выходу.

Из-за столика резко вскочила дама.

Вот блин! Совсем про нее забыл! Что теперь будет? Я сделал вид, что не вижу ее.

Дама ринулась мне наперерез, схватив со столика букет роз. Тотчас вырос огромных размеров огненный шар и сожрал ее без остатка. Ударила по залу взрывная волна, сбила на пол и опрокинула на меня чей-то столик. Я откинул его в сторону, вскочил и побежал к выходу.

Зал заверещал от ужаса. Стонали раненые. Танцовщицы бросились врассыпную. Валились на сцену декорации.

У меня под ногами хрустели осколки стекла. Нос забился от пыли. Не помня себя, я толкнул двери с надписью «SORTIE» и вывалился наружу.

На улице меня поймал за рукав профессор:

— Что случилось?!

— Там всех перебили! — крикнул я в ужасе и попытался снова развить скорость.

Но Вяземский вцепился намертво:

— Нам не туда!

Он развернул меня в обратную сторону. И мы припустили по улице. Профессор достал на ходу шарики на цепочке. Неожиданно забежал со стороны водителя к припаркованному автомобилю. Оттуда высунулся некто в штатском. Маленькой молнией сверкнула быстрая сталь, водитель с окровавленным лицом повалился на мостовую. Профессор кинул в машину какую-то баночку, похожую на крем для обуви.

— Кто это?! Что вы делаете?! — вскричал я.

— Бежим, бежим! — деловито погонял меня Вяземский.

Навстречу пронеслись полицейские машины с душераздирающими сиренами.

Мы кинулись в темные дворы. Профессор сел в машину.

— Это наша, я ее приготовил. Советую пристегнуться.

Он подал машину задом, выскочил на перекресток, на ходу развернулся и рванул по улице.

— Что удалось узнать? — спросил спокойно, словно мы прогуливались.

— Ничего, — сказал я зло и закурил.

В сторону «Мулен Ружа» пронеслась колонна из карет «скорой помощи» и полицейских машин.

Профессор сбавил скорость, и мы влились в общий поток автомобилей на просторной магистрали.

— Что вы за цветы мне подсунули, — спросил я.

— Ну, если бы я ТЕБЕ их подсунул, ты бы сейчас выглядел как набор из клеток ДНК, хромосом и молекул.

— Короче! Давайте без словесных вывертов!

— О'кей! Там была взрывчатка. Будто ты сам это не понял, когда рвануло!

— Значит, тот пузырек с жидкостью…

— Ну да, взрыватель! Работает как измеритель уровня горизонта. Когда ты его положил, жидкость приняла линию горизонта, взрыватель включился. Когда эта дамочка схватила цветы, уровень жидкости изменился, и заряд сдетонировал. Очень просто!

— О-очень просто! — разъярился я. — Между прочим, вы человека убили.

— Между прочим, не я, — хмыкнул Вяземский. — Это же ты ей букет подарил!

Я задохнулся от возмущения.

— Ну-ну, — утихомирил тоном профессор. Мол, пошутил… — Все к лучшему. Иначе эта стерва прикончила бы тебя еще до того, как ты подошел к дверям. Теперь давай рассказывай, сколько там трупов в сортире.

Я снова задохнулся от возмущения:

— Вы знали, что так кончится?!

— Ну, предполагал. В общих чертах. Давай подробности!

Я «дал» подробности.

— Кстати, Григорий Алексеевич! У киллера в очках был кольт. Точно такой же, какой и у вас… Ну, в квартире.

— Вот как? — Лицо профессора стало серьезным.

И тут… Да-да. И тут по нашей машине защелкали пули. Вяземский крутанул баранку, автомобиль вильнул влево. Мы обошли помойный грузовик, свернули вправо. Но там нас уже поджидала машина нападавших. Из ее бокового окна в нас целил человек с автоматом «Узи».

— Пригнись! — заорал профессор.

Я пригнулся. Профессор лихо протаранил автомобиль нападавших. Автоматная очередь царапнула крышу и ушла в небо.

Профессор чудом вывернул руль, избегая столкновения с помойным грузовиком, ушел в сторону, пересек две сплошных линии, затем ловко встроился во встречный поток автомобилей. Машины за нами надсадно взвыли. Кто-то в кого-то врезался.

Я оглянулся. Автомобиль преследователей крепко держался сзади. Если они нас догонят, полиция замается считать количество дырок в наших задницах.

Профессор, в отличие от меня, выглядел совершенно спокойным. Щурил глаза, рассчитывая что-то в уме, уверенно правил автомобилем, изредка поглядывая в зеркало заднего вида.

Погоня стремительно приближалась. Из глубины переулка сначала проступила морда автомобиля, потом он показался весь, и расстояние с каждой секундой стало сокращаться. Не уйти! Нам не уйти!

— Держи! — Профессор протянул мне брелок-сигнализацию. — Осторожнее, очень опасная штука!

— Думаете, этими уродами можно управлять дистанционно?! — завопил я в отчаянии.

Автомобиль погони вырастал на глазах.

— Еще как можно!.. И успокойся! Зеленую кнопку видишь?

— Вижу.

— По моей команде жми пальцем!

Ну же! Команду, профессор, команду! Эти уроды снова стали в нас целиться. Вот наши машины почти поравнялись.

Профессор вывернул руль, и мы влетели в какую-то нишу из кустов. Погоня проскочила дальше.

— Жми!

Я ткнул в зеленую кнопку — и раздался взрыв.

За ним второй.

— Это уже бензобак, — прокомментировал Вяземский и снова выехал на дорогу.

Автомобиль наших преследователей занялся пламенем как-то всеохватно и мощно. Огонь гулял с таким треском, точно клацал зубами, пожирая металл и человеческое мясо.

А мы тронулись в обратный путь. Окончательно стемнело. Фары на поворотах выхватывали из темноты стенки гаражей, кусты, железные балки.

— Где это мы, Григорий Алексеевич?

— В пригороде. Париж, Леша, по размерам полностью умещается в Садовое кольцо Москвы. Чего ж тут удивительного, что после таких гонок мы оказались за городом?

Я уставился на свое мутное отражение в окне. Невеселым хороводом крутились мысли: за сегодня я стал причиной смерти агента Риддела, его спутницы и еще каких-то киллеров. В «Мулен Руже» наверняка установлено видеонаблюдение. Полиции будет несложно просмотреть архив и увидеть раздолбая Лешу с букетом цветов в руках. Потом наше совместное с Ридделом путешествие в туалет. Далее взрыв и мое исчезновение.

— Кстати, там видеокамеры стоят? — спросил я. — В «Мулен Руже». Я мог там засветиться.

— Нет там камер.

— Не может быть.

— Может. Я проверял.

— Кстати, меня спас киллер, что застрелил вашего знакомого в Москве.

— Значит, жисть так складывается, — двусмысленно отреагировал Вяземский.

Он загнал машину в кусты. Попросил меня на выход. Дальше мы топали по дороге километров пять, пока не вышли к перекрестку. Я так устал, что меня совершенно не тянуло на разговоры. Глаза слипались, ноги то и дело спотыкались на ровном асфальте.

Профессор, напротив, был бодр и целеустремлен. Точно неделю отдыхал и отсыпался. Вдруг снова свернул в кусты. И… выехал оттуда на новеньком БМВ!

Я уже ничему не удивлялся. Просто сел на переднее сиденье и спал до самого отеля.

В холле гостиницы мы прошли мимо мадам Риволье, обменялись улыбками. Профессор, держа у сердца бутыль красного вина, прочувственным голосом заметил, как хороша была нынче погода в Лувре и его окрестностях.

13

Я неожиданно проснулся среди ночи. Словно меня толкнули изнутри. Разбудить разбудили, а сказать зачем — забыли.

За окном шелестели машины. По стене соседнего дома прыгали красные пятна уличной рекламы. Сначала прилипало одно пятно, потом справа появлялись еще три. Световые пятна пульсировали, наливались соком и, когда достигали зрелости, тут уж прорывали окончательно, и вся стена начинала дико вращаться и пульсировать несметными полчищами световых зайчиков.

Я принялся вспоминать события последних дней. Итак, после убийства агента разведки в Москве я оказался в Париже с британским паспортом. Если меня поймают, то уже только за это я получу не меньше пяти лет. Да. По российским законам дадут примерно столько. А сколько по французским законам полагается? Наверное, столько же. Хотя как сказать. У меня ведь британский паспорт поддельный, а не французский. Значит, французских законов о подделке документов я формально не нарушал. А незаконное пересечение границы — забыл? М-да. Это еще пять лет как минимум. Итого получается около десяти лет. Если французская полиция вычислит меня, расследуя взрыв в «Мулен Руже», то за все это… О-о! Или сбежать в посольство? И что я там скажу?! Мол, вот у меня тут поддельный британский паспорт, а сам я случайно оказался в секретной операции российской разведки и теперь хочу к маме?.. Да как только я заявлюсь в посольство, мною тут же займутся люди из ФСБ и ГРУ. А если все, что здесь происходит, на самом деле их операция? Вяземский — единственный, кого знаю. И знаю ли?.. В операции могут быть задействованы десятки людей. В том числе и люди из посольства. Как только они поймут, что я решил их сдать, шлепнут меня по-тихому, и дело с концом.

Я вздохнул. Что остается? Быть рядом с Вяземским. По крайней мере пока.

Теперь о Ридделе… Профессор указал мне на него и дал заминированный букет неспроста. Он уже знал, чем все закончится, и просто подстраховался. Риддел и его дама по-любому должны были погибнуть. Моя миссия заключалась в том, чтобы выманить агента и передать даме заминированный букет с розами. Я засветился везде, профессор остался в тени. Классическая подстава.

Хорошо. С этим разобрались. А кем были парни в туалете и в машине? Они ведь и меня убили бы, если бы не киллер-очкарик. Может, головорезы с профессором заодно?

Нет. Судя по погоне на парижских улицах, нет. Они собирались убить и профессора тоже. Вот зараза! Совсем запутался! И еще этот киллер-очкарик со скрипичным футляром… Пистолет, похожий на коллекционный кольт профессора… Стоп! А что он там сорвал с шеи Риддела? Какая-то цепочка и на ней… Нательный крестик? Зачем ему понадобился крестик? Может, он собирает крестики своих жертв? С другой стороны, он ничего не взял у того агента в Москве. Да и Риддела прикончил совсем не он. Но вот агента он обыскал, а к тем подонкам даже не притронулся. Почему?

За окном уже светало. Закрапал дождик. Мелкие капли покрыли окно и стали играть в догонялки.

Я принял душ, надел свой несчастный костюм и пошел в номер профессора.

Вяземский не спал. Ходил по комнате и разговаривал с кем-то по мобильному телефону. Говорил… на китайском языке.

Увидев меня, он кивнул на кресло, предлагая устраиваться, и продолжил гнусавить в трубку.

Трехлитровая бутыль вина, которую профессор притащил с собой вчера ночью, была пуста наполовину. Я налил себе стаканчик.

— Не надо, — остановил меня профессор. Он уже закончил говорить по телефону. — Вино с утра расслабляет. Возьми лучше виски в барной тумбочке под телевизором.

Он вынул из телефона сим-карту и спустил ее в унитаз. Вставил новую карту в трубку и включил телефон.

— Думаете, они не знают китайского? — спросил я с сарказмом.

Кого бы это я имел в виду, говоря «они»? Кто это должен слушать разговоры профессора на китайском?

Но профессор отлично меня понял.

— Китайский язык — еще полдела. Чтобы правильно разобраться в сути разговора, надо знать и особый код, состоящий из цитат Конфуция.

Он смотрел на меня с доброжелательством врача в доме для умалишенных.

— Вам не кажется, что мы должны объясниться, профессор?

— Потом, потом, — отмахнулся он.

— Когда потом?

— Потом… Как твоя книга?

— Благодаря вам не написано ни строчки. И вообще неизвестно, будет ли она когда-нибудь написана. Благодаря вам до написания романа я попросту не доживу.

— Зато благодаря мне ты еще жив!

— Да, но благодаря кому я оказался в ситуации, при которой должен радоваться, что еще жив, что меня надо спасать?!

Я разлил виски по стаканам, мы выпили.

Вяземский излучал оптимизм и благодушие. И это меня злило. Тут такое происходит, а ему хоть бы хны!

Профессор еще разлил по стаканам, добавил льда, порезал лимон.

— Пока, на первое время, Леша, я скажу тебе, что происходит. — Долька лимона скривила ему лицо. — Мы участвуем в одной секретной операции российской разведки. Откуда, думаешь, взялся твой британский паспорт? Кто нас так легко переправил через границу? Откуда деньги, в конце концов, на отель, питание, на машины и прочее? Неужели ты полагаешь, будто все это можно организовать без государственной поддержки?

— Тут я с вами согласен.

— Вот и чудно! У тебя есть отличный шанс, Леша, не служа в разведке, будучи гражданским лицом, журналистом, — указательный палец Вяземского устремился вверх, показывая всю значимость момента, — понаблюдать за тайными операциями изнутри. Даже поучаствовать в них лично!.. Вот ты вскорости посетишь еще одного агента…

— Ну уж не-ет! — Я стукнул стаканом о столик. — Чтобы меня опять попытались убить?

— Это очень важная встреча, Леша. Один из ключевых эпизодов твоей будущей книги! — Профессор пересел ко мне поближе, заговорил влажным шепотом. — Агент Симон Райнис. Один из тех, кого готовили для уничтожения лидеров стран НАТО. Важная фигура!

— Почему бы вам самому с ним не встретиться?

— Но журналист-то ты! Объяснишь ему, что к чему. Уверен, он тебе не откажет.

— Помнится, Риддел тоже не отказал мне. А потом чуть не грохнул! И грохнул бы, если б его не грохнули!

— То есть ты отказываешься? — провоцировал Вяземский. — Идешь на попятную? Шмыгаешь в кусты?

Я насупленно молчал. Ни да, ни нет. Но ясно, что — согласен.

— Ты, кстати, удостоверение журналистское Ридделу показывал?

— Откуда оно у меня? Меня ж уволили.

Григорий Алексеевич замолчал, о чем-то размышляя.

— Сделать тебе удостоверение я пока не могу. Времени нет. Но ты потом мне напомни. Ладно?

Я кивнул. Ладно.

— Теперь о другом, не менее важном… — Профессор подошел к настенному шкафу, открыл дверцы. На вешалках висели джинсовые куртки и штаны, рубашки в клетку разных цветов с коротким рукавом. Внизу — кроссовки и мужские сапоги из крокодиловой кожи. — Твой новый гардероб… Снимай свой заколдованный костюм.

Одежда и кроссовки пришлись впору. Я посмотрелся в зеркало. Другое дело! Не охранник с тупой мордой, а вполне модный парень!

Профессор тем временем вынул из карманов костюма мой бумажник и документы. Протянул мне. Костюм смял в комок и сунул в пакет:

— На улице выбросим в какую-нибудь мусорку.

* * *

Я должен был позвонить Райнису и договориться о встрече — желательно в каком-нибудь публичном месте. Профессор обязательно будет там где-то поблизости. Только не надо искать его глазами.

Мы выбрали таксофон за несколько кварталов от нашего отеля. Профессор протянул мне бумажку с номером.

— Я тут подумал, — сказал я в нерешительности, — может, не стоит говорить с ним на русском, как с Ридделом? Может, они именно этого пугаются?

— Ты же российский корреспондент! На каком еще языке тебе с ними говорить? Один твой московский выговор вызовет к тебе больше доверия, чем любое удостоверение мира.

Я набрал номер отеля «Риц». Для тех, кто не в курсе, — один из самых дорогих отелей Парижа. После первого же гудка ответил приятный женский голос. Коммутатор.

Я назвал номер апартаментов. Раздался щелчок, и послышались густые гудки нового соединения.

— Да? — по-французски, голос мужской.

— Симон Райнис? — заговорил я на русском. — Это вас беспокоит московский корреспондент… — Я представился.

Пауза.

— Але!? — забеспокоился я, что нас разъединили.

— Да, это я, — подтвердил неохотно голос. Мужчина говорил на русском.

— Я журналист. Пишу книгу о разведке. Работаю в Москве. Там от своих знакомых узнал, что Западная группа войск усиленно занималась разведкой и подготовкой диверсионных подразделений. Мне дали имена офицеров, кто этим занимался. Так я и вышел на вас.

Райнис опять долго молчал. Я снова заалекал. Наконец, он произнес со вздохом:

— Откуда вы узнали номер этого телефона?

— От моих друзей. Скорее всего, от наших общих друзей, я так понимаю.

Профессор делал страшные глаза, давая понять, чтобы я не слишком увлекался враньем.

— Хорошо… Кто с вами еще?

— Я вообще-то один, — соврал я. Райнис, похоже, не поверил:

— Мы можем встретиться в отеле «Пийон». Знаете, где это?

— Впервые слышу.

Райнис объяснил, как проехать. Я записал: Монмартр, 32.

— Приходите сегодня в два часа дня. Надеюсь, вы сегодня свободны?

— Конечно! Моя главная задача — собрать материал для книги. Чем еще я могу заниматься в такой ответственной командировке?

— Мало ли, — хмыкнул Райнис. — Может, у вас назначены другие деловые встречи. Вы уже виделись с другими… моими коллегами?

Вяземский, внимательно слушавший наш разговор, тут же отчаянно замахал головой.

— Нет. Я вчера только прилетел.

Вяземский состроил болезненную гримасу. Ну да, я ответил с лишними подробностями. Райнису ничего не стоит после нашего разговора связаться с аэропортом и выяснить, прилетал ли такой-то вчера в Париж?

— Офис 342, — продолжал диктовать Райнис. — Там располагается моя контора.

— Большое спасибо! Вы очень меня обяжете этой встречей.

— Надеюсь… — Райнис положил трубку.

Мы сели с профессором за столик уличного кафе и заказали по кофе с коньяком. Вяземский опять принялся меня наставлять: что говорить Райнису, как себя вести, как сидеть, куда смотреть, какую морду лица состроить, чтобы агент не принял меня за провокатора.

Потом мы на такси доехали до Монмартра и здесь уже разделились.

Мощеный Монмартр собирает каждодневно сотни любопытных из разных стран. Это самое бойкое и оживленное место в Париже, если не считать башню Эйфеля и Елисейские поля. Десятки художников пасут глазами стада туристов, и стоит встретиться с ними взглядом, как они тотчас несутся к тебе с листом ватмана и уже на ходу начинают рисовать твою физиономию карандашом. Стоит немалого труда и душевной стойкости, чтобы послать их куда подальше. Многие слабовольные туристы соглашаются купить свой портрет. Человек все же старался!

Получив свой портрет, турист сразу же попадает в руки других уличных торговцев искусством.

Ему предлагают мячики на жгуте и птички на заводных резинках, полудрагоценные камни, украшения дешевого металла и еще кучу всякой фигни.

Я шел один, довольно скорым шагом и потому никакого интереса у торговцев не вызывал.

* * *

Ровно в 13.55 я переступил порог отеля «Пийон». Меня встретил пустой холл. За стойкой «ресепшн» тоже ни души. Меня нагнал Вяземский.

— Что случилось? — напрягся я.

— Ничего, — пожал он плечами. — Я обещал быть поблизости.

Мы поднялись на третий этаж. Профессор достал из жилетки часы и откинул крышку. Старинный репетитор сыграл два часа пополудни. Я отыскал нужную дверь и постучал.

За дверью притаилась тишина. Я посмотрел на профессора. Он изобразил руками открытие двери. Я пожал плечами и надавил на ручку. Дверь с легкостью распахнулась. И я шагнул в номер.

Пройдя по коридорчику мимо туалета и ванной, я очутился в комнате. Райнис сидел в кресле. По правую руку — журнальный столик со стеклянной крышкой. По левую — диван вдоль стены. Обстановка гостиничного номера. Никакой не офис.

Райнис молча меня разглядывал. Любопытство в его глазах перемежалось с тревогой. Райнис чего-то ждал.

Я несколько опешил и сказал что-то вроде «А-э-а?!», показывая на входную дверь. Райнис кивнул, чтобы я продолжал. — Я тот самый журналист Алексей. А вы, надо полагать, Симон Райнис?

Я протянул ему руку для пожатия, но он даже не пошевелился. Моя ладонь повисла в воздухе. Я еще больше сконфузился и присел в кресло напротив агента. Он неодобрительно проследил за моим маневром.

— Итак, вы журналист? — проговорил.

— А что вас смущает?

— Меня смущает резко возросший профессионализм репортеров. Особенно московских. Я работаю в Париже, но московские репортеры без труда узнают обо мне и о моей работе. Вот что меня смущает. А вас?

Я скривил гримасу: мол, а фигли ты хотел?

— Откуда у вас мои координаты? Судя по вашему лицу, манерам и возрасту, вы не принадлежите к миру разведки. Тогда откуда вы?

Я вздохнул. Все эти разговоры уже начинали надоедать. Удивительно! Если бы я позвонил какому-нибудь чиновнику или простому человеку, а тот не захотел бы со мной встречаться, меня бы послали вежливо, и на том знакомство оборвалось бы. Но вот передо мной уже второй агент разведки, который явно не хочет не то что видеть меня, но даже разговаривать и все равно назначает встречу, начинает выспрашивать. Смылся бы, и всего делов-то!

— Я принадлежу к миру журналистики, — задолдонил я, — пишу книгу о нелегальной разведке, о пропавших агентах. Сейчас вот хотел бы услышать вашу историю…

— Так от кого вы, говорите, узнали мои имя и адрес?

— Я вам еще ничего не говорил, никаких имен не называл.

— Ах, да! Извините мою рассеянность. Мне показалось, вы назвали фамилию вашего информатора.

— Пожалуйста. Мой информатор, как вы выразились, — профессор Григорий Алексеевич Вяземский. Вместе с ним мы пишем книгу о разведчиках.

— Имя профессора мне ничего не говорит… Впрочем, это может быть не настоящее его имя.

— Уверен, что и Симон Райнис — тоже не всамделишное! — Он меня, честно сказать, разозлил. Я состроил киношную рожу следователя и ляпнул: — Лубянка-то зна-ает!

Ох, эти агенты такие мнительные, такие нервные!

Райнис одним прыжком выскочил из кресла и повалили меня на пол. Ногами я задел стеклянный столик, и тот со звоном опрокинулся.

— Я знал, что вы за мной еще придете, твари!!! — Голос агента сипел от гнева.

Моя рука нашарила на полу пепельницу. И в тот же миг Райнис со всего маху проткнул мне ладонь шариковой ручкой со стальным наконечником.

Я заорал благим матом. Кое-как извернулся на живот и попытался встать. Райнис проткнул самопишущим пером мою вторую ладонь. Я опрокинулся на спину. Острие пера нависло над глазом. Я еле успел перехватить его руку. В голове бешено стучала кровь. Перед глазами волнообразно ходило стальное перо авторучки.

— Кто тебя послал?! Кто убивает наших?! — сипел Райнис.

— Я журналист!

— Кто у кого берет автограф?! — раздался над нами спокойный голос.

И вслед за этим знакомый звук свистящего плевка сшиб Райниса с меня. Агент обмяк.

Я сел на полу. Острая боль ледяным ершом сквозила по венам, поднималась к голове и расходилась перед глазами синими кругами. Я навел резкость и оторвал взгляд от разводов собственной крови на полу. Предо мной стоял киллер в очках со скрипичным футляром в руках.

— Еще немного, и он разрисовал бы тебя, как индейца. — Киллер глянул на мои раны. — Ничего. Как говорится, обделался легким испугом.

Я тихонько застонал и повалился на пол.

В номер влетел Вяземский. Этому я даже не удивился. Как и тому, что очкарик-киллер тут же не пальнул в него. Больше всего меня волновало, что Райнис пробил мне вену на руках. И теперь кровь толчками выходила из ран и стекала на пол.

— Боже мой! — закричал профессор и кинулся перевязывать мои руки полотенцами из ванной. В этих французских номерах всегда висят такие маленькие полотенчики. Я все гадал, что ими можно вытереть? Теперь точно узнал.

Меня наскоро перевязали и поставили на ноги.

— Ведем его к врачу, — сказал Вяземский киллеру.

Тот кивнул:

— Я пойду проверю, чисто ли на улице, и возьму такси. Вы за мной.

Профессор кивнул в ответ.

Киллер исчез. Через несколько минут у Григория Алексеевича завибрировал тонко какой-то приборчик.

— Ага! — сказал он. — Тело убирать не будем. Это уже лишнее. Пора идти. Только держись, Леша, за мной, чтобы портье не увидел твоих рук.

Ну вот и я кивнул.

Никакого портье в холле не оказалось.

* * *

На улице уже ждало авто.

На набережной Сены мы остановились возле старинного дома, свернули в темную арку и прямо из нее попали в чистенький подъезд.

Киллер позвонил в дверь. Она тотчас открылась. Ослепительно сверкали зеркала на стенах. Из комнаты вышел человек в халате. Врач?

— Чем могу служить? — спросил он по-французски.

— Мой друг. Писатель. Он ранен, — проговорил профессор.

Киллер вытащил меня вперед и размотал полотенца.

Врач осмотрел «ранения».

— Идемте со мной!

Мы переместились в кабинет с медицинским оборудованием.

— Угу! Ловко! Каким-то острым предметом?

— Самопишущим пером, — уточнил Вяземский.

Доктор задел края раны пинцетом, и я ругнулся матом.

— О! Русский писатель ранен орудием производства! — восхитился доктор. — Надеюсь, у юноши фамилия не Пушкин? И ранил его не француз по фамилии Дантес? Очень не хотелось бы нового международного скандала.

Блин! Кому шутки, а кому больно!

— Нет-нет. Травма сугубо бытовая, —подчеркнул тоном Вяземский. — Бытовая, понятно? Он сам себя… неаккуратно. Случайно.

— Сразу две ладони! Оригинально, — снова восхитился врач. — Эти русские такие оригиналы!

— Вот-вот, — с нажимом поддакнул профессор. — Он русский. И уже завтра отбывает на родину… — В руке у Вяземского оказалась пачка тысячефранковых купюр. — Мы очень спешим. Нам нужна ваша медицинская помощь и не более того.

Врач погладил взглядом пачку денег. Когда все лечебные процедуры завершились, он напутствовал:

— Через два дня надо поменять повязки.

— О, конечно!

* * *

Мы снова очутились на набережной Сены.

Дул приятный ветерок. Пыхтел по гладкой воде старый прогулочный катерок. Сизое облачко дыма вырывалось у него из кормы и складывалось причудливым узором над водой. Чертили в небе стайки мелких пташек, и крыши домов отливали золотом и зеленью. Я вдохнул полной грудью. Перевел дух. Жив, однако!

— Меня, между прочим, опять чуть не убили, — укорил я профессора.

— Так ведь не убили же! — парировал он. Очкарик-киллер щурился на солнце и о чем-то размышлял.

Профессор оперся на гранит набережной:

— Это был предпоследний агент, Леша. Мог бы и убить. Зачем ты ему про Лубянку брякнул?

— Так вы слушали?

— Еще как! Тебе на митингах выступать, а не в операциях участвовать!.. Ладно, проехали… Думаю, вам следует познакомиться. Это Василий. Мой племянник.

Ах, ну да! Ну да! Скрипач, блин! Чечня…

— Руки подать не могу, — сухо сказал я «скрипачу». — Обе ранены.

— Обойдемся учтивым поклоном, — согласился Василий.

— Григорий Алексеевич! А сдается мне, что оба раза… Нет, три раза! — Я вспомнил убийство в Москве. — Это была обыкновенная подстава с вашей стороны. Вы работаете вдвоем. А я у вас то ли за наводчика, то ли не пойми за кого.

— Ход мысли почти правильный, — не стал возражать профессор. — Только предлагаю перенести обсуждение этой темы в гостиницу.

Мы поехали в «Блэк Стоун».

14

Мы расселись по креслам в номере Вяземского. Размерами он превосходил мою комнату. Тут же была кровать для Василия. Выставили на стол водку, пиво, нарезали черный хлеб, сало, вскрыли банки с тушенкой, щукой в томатном соусе и другие консервы.

— Такое ощущение, — сказал я медленно, — все это только что привезли из Чечни.

— Ты даже не представляешь, насколько прав, — ответил Вяземский. — Василий практически только что из Чечни. Вот приволок мне консервы, как сувенир.

— Да ну! — не поверил я.

— Леша, ты когда в первый раз увидел Василия?

— В Москве. — Я задумался, припоминая число.

— А потом когда ты его увидел в Париже?

— Где-то через два дня. Но как он мог сюда добраться из Чечни?

— Через гуманитарную миссию МЧС. Они ж все время скачут туда-сюда на своих расписных самолетах.

— Логично. Но все равно не верится.

— Ваш подопечный многого не знает, Григорий Алексеевич, — вставил реплику Василий.

— Ну, не суди его так строго. Он же не разведчик.

— И чего я не знаю? — живо заинтересовался я. Василий посмотрел на Вяземского, испрашивая разрешения.

Профессор поджал губы, но дал согласие.

— Тут вот какое дело, Леша. Военная разведка пользуется очень многими каналами для проникновения в Европу. Один из них — всякие гуманитарные миссии, конвои нашего МЧС. Не спрашивай подробности, а то мне придется тебя убить… Но поверь, что мы намного лучше организованы, чем разведка стран НАТО. Наши люди работают везде, в самых разных обличьях. От студентов до клошаров.

— Да не нужны мне ваши тайны! По-моему, вы сейчас пытаетесь отойти от нашей основной темы.

— Сначала выпить! — предложил профессор.

Василий открыл водку, разлил по высоким бокалам для вина. Потом откупорил пиво и распенил по стаканам для воды.

Профессор поднял бокал:

— За Родину!

— Родина нас не забудет, но хрен вспомнит! — добавил Василий известную каждому военному присказку.

— Заправимся, как танки, и пойдем! — добавил я от себя.

Впервые эти люди посмотрели на меня с некоторой долей уважения.

Мы расхватали по тарелкам закуску, и было чудно осознавать, что этот военный пикник мы проводим чуть ли не в центре Парижа. В благоухающей, сытой и спокойной Европе.

Профессор откинулся на спинку кресла и обмакнул салфеткой масляные губы:

— Настало время сказать тебе правду. Держись крепче, Леша… Мы — ликвидаторы.

Ох-ё! Ликвидаторы! Я столько слышал о них на войне. Читал о работе этих ребят в военных журналах. Но и рассказы, и статьи всегда имели какой-то неполный, что ли, вид. Ах, ох, ух, ни фига себе! И какие-то граммы интересных подробностей. В статьях авторы только описывали подвиги ликвидаторов, не вдаваясь в подробности: как пришли? как нашли? куда ушли потом? как подбирают таких людей на службу?

У меня захватило дух. Разведка — самое секретное сообщество людей. Но ликвидаторы — своего рода разведка в разведке. Такой карающий, смертельный поджопник государства всем предателям-перебежчикам. Если реклама — двигатель торговли, то ликвидаторы — последний рубеж лояльности. Каждый разведчик знает, что за предательство его найдут где угодно. Не зря же некий писатель Суворов-Резун до сих пор живет на военной базе англичан.

— Извини, что втянули тебя в это дело, но время от времени нам приходится привлекать людей со стороны. Ты показался нам подходящей кандидатурой. Бывал на войне. Коммуникабельный…

Я скромно молчал.

— Кстати, Василий тебе не два раза спас жизнь, а три.

— В Москве не считается, — сказал я.

— Первый раз — в Чечне, — пояснил Василий, снова разливая по бокалам водку.

— Но я вас там не видел!

— Помнишь, в Чечне ты не мог перебежать с офицером к дому, а тот потом взорвался?

И тут я вспомнил снайпера на крыше. Вспомнил, как офицер Валера сказал, что в его подразделении снайперов нет.

— Так это вы были там, на крыше?

— Да, — просто ответил он.

— Я ж тебе говорил, что он — скрипач! — с довольным видом воскликнул Григорий Алексеевич. — Тонкая работа! В том районе Василий ликвидировал одного паршивого агента, который скрывался у боевиков. Василий заминировал дом еще до вашего прихода. Потом просто их подорвал. Стрельнул из снайперской винтовки. А вас не пускал туда. Чтобы не погибли. Так что можешь считать, он тебе жизнь спас-таки.

— Дальше! Дальше! — потребовал я продолжения.

— В общем, я сначала сводил тебя к старушке, как ты помнишь. Потом — к генералу. Это были смотрины. Когда я предложил твою кандидатуру, они проверили твою биографию. Ты еще засветился с исмаилитами. Но там ты был безупречен. И потом решили встретиться с тобой лично. Чтобы провести… м-м… фейс-контроль. В общем, тебя приняли.

— Приняли?! Но я не хочу никого убивать!

— А это и не потребуется.

— А как же книга?

— Все остается в силе. Ты всегда сможешь написать ее и представить как свою художественную фантазию. Ведь так? — Профессор улыбался.

— Ну, да… А зачем надо было убивать этих агентов?

— Видишь ли, я же говорил тебе, какова ситуация с агентами. Так вот, нам стало известно, что часть связников решила попросту сдать своих клиентов на рынок. То есть продать ключевые слова-пароли. Покупателями могли стать и террористы, и бандиты, и разведки других стран. Как тебе такое? Ведь ликвидатор не знает, кто отдаст ему приказ, кто произнесет ключевое слово. Но, получив приказ, он его исполнит. То есть убьет генерала НАТО или европейского лидера. Понимаешь? А это чревато. Ведь сразу решат, что это дело рук нашей разведки. Европейские разведки кое о чем догадываются. И наверняка знают, что такие люди у нас были. Это может привести к войне, масштабной войне.

— Ну а как быть с тем первым, кого вы убили?

— Это был связной. Назовем его Маклушин. Очень высокого ранга. В том кафе он мне продал список агентов-ликвидаторов в Европе.

— И за сколько вы купили у него информацию?

— За несколько десятков миллионов долларов.

— Ого!

— Деньги уже вернулись в казну государства.

— А зачем вы его убили?

— Послушай, это разведка. Дела государственной важности. Тут обычные законы не играют никакой роли. Ты думаешь, мы потащим его в суд, чтобы он там понарассказал, какие дела проворачивал? Чушь! Он решил продать военные секреты государства. Мы купили у него информацию и тут же привели приговор в исполнение. Так что забудь о нем. Он предатель.

— А Риддел? А Райнис?

— Они и есть те самые агенты-ликвидаторы. Только с ними пошло все наперекосяк. Мы не собирались их убивать. Василий, думаю, объяснит лучше меня.

Племянник-скрипач устроился поудобнее в кресле и начал тоном докладчика:

— Когда мой дядя получил списки, в Европу помимо тебя, его и меня приехали еще несколько групп ликвидаторов. Все они действуют автономно. Каждому определен свой круг агентов. Нам достались Райнис и Риддел. И еще кое-кто… Наша цель — выяснить, как имена агентов попали в руки того самого Маклушина. Передать информацию могли только связные агентов-ликвидаторов. Я доступно объясняю?

— Вроде пока поспеваю за вами, — сказал я. — Значит, Маклушин продал имена агентов-ликвидаторов. Вы решили, что их сдали связники. Начали поиски самих агентов. А где связники?

— Ими занимаются другие люди. Наши люди. Мы делимся друг с другом информацией.

— И что же у вас пошло наперекосяк?

— Какая-то скотина тоже решила поучаствовать в поиске агентов. Сюда приехала довольно внушительная неизвестная нам группа, которая убивает и связников, и самих агентов. С такой группой ты столкнулся в сортире «Мулен Ружа».

— Эта группа, между прочим, неплохо говорит по-русски, — заметил я.

Василий кивнул:

— Россияне и есть.

— Но откуда они?!

— А вот это мы и сами хотели бы выяснить. Надо полагать, что они тоже из разведки. Конкуренты. В спецслужбах существуют подставы, конкуренция, борьба за влияние.

— Потрясающе! — картинно вскинул я руки. — Наши спецслужбы устроили разборки в Париже. Я читал где-то, как во время Великой Отечественной войны два наших партизанских отряда смертельно поссорились на почве методов ведения войны и стали мочить друг друга. Так немцы два месяца боялись в лес сунуться.

— В этом наша беда! — вздохнул Вяземский. — Мы воюем не только с противником, но еще и между собой учиняем разборки.

— Кстати! — вспомнил я. — А та дама, которой я подарил букет роз?! Она откуда?

— Из группы тех же россиян. Они нашли Риддела раньше нас и взяли его в оборот.

— А Райнис?

— Райниса ты напугал своей Лубянкой. Я ж тебе говорил: не болтай лишнего, — напомнил профессор. — Видимо, он как-то узнал о гибели Риддела. Потом проверил через аэропорт, что человек с твоим именем не прилетал в Париж, и сделал для себя определенные выводы. Тут ты заявляешься, и: «Лубянка-то зна-ает!».

— М-да-а… Гм… М-да-а… Ну, и как вам, ликвидаторам, живется? — глуповато спросил я, чтобы что-то спросить.

— Нормально. Стреляем предателей… — Профессор начал собирать пустые консервные банки в мусорный мешок. — Это жутко творческая работа… — Профессор дособирал банки и поставил мешок к стенке.

— Разве горничная не уберет этот мусор?

— Завтра вынесем мешок на мусорку, подальше от отеля. Тут вообще никто не должен заподозрить, кто мы и откуда… Так вот, у нас играть надо в обычную жизнь — среди очень подозрительных типов из вражеской контрразведки. И если они тебе не поверят, то получишь пулю в лоб. Каждое выступление должно быть успешным. Иначе — пуля. За наше мастерство «Оскаров», конечно, не дают, но… В нашей игре если уж и присутствует полет фантазии, то обязательно реактивный! Пристрелить человека — это просто. А вот ликвидировать так, чтобы это не выглядело как убийство? Творческий подход и только творческий подход!

— Например? Что-нибудь из личной практики? — рискнул я спросить.

— Да пожалуйста! — неожиданно охотно согласился Вяземский. — Вот тебе история…

История такая. Один из наших агентов продался западной разведке. Сам он не знал, что его предательство раскрыто.

Ситуация складывалась так, что надо было убрать его по-тихому. Устроить ему несчастный случай. Но не автокатастрофу. Это сразу наведет на подозрения.

Решили отравить его через городской водопровод. Вызвонили специалиста по трубам и слесарным устройствам. Он долго изучал систему. Соорудил небольшой отстойник, который врезали из соседней квартиры в центральную трубу. Получалось так. Вода идет по центральному водопроводу, попадает в отстойник и дальше уже — в квартиру к предателю. Использованная вода уходит в отстой и больше никому не может причинить вреда.

В отстойнике заложили контейнер с легким ядом. Такой мешочек типа чайного. Яд сразу не убивает, постепенно накапливается в организме. Человек себя распрекрасно чувствует до той поры, пока яд не достигает критической отметки. И человек умирает от сердечного приступа. Компоненты яда разлагаются на вполне безобидные элементы и растворяются в организме.

Кстати, за изобретение этого яда наши химики вполне могли сорвать Нобелевскую премию. Он легко переносит кипячение, обеззараживание и проходит через любые фильтры.

А план был провален самым позорным образом. Клиент не пользовался водой. Вернее, пользовался, но исключительно той, что покупал в магазине.

— Ты ему лучше про линолеум, дядя! — возбудился «скрипач»-племянник.

— Нет уж сначала закончим с водопроводом! — возразил я.

— Ну, что с водопроводом… С водопроводом не получилось. Пришлось другим путем. У этого предателя была собака… Существуют яды, смертельные для человека и совершенно безобидные для животных. Его псина и доставила яд по прямому назначению. Сразу к хозяину… Так что, сюсюкая со своим псом, всегда помни о… Короче, memento Riori… Псину, конечно, потом пришлось умыкнуть и усыпить. В общем, прежде чем целоваться, тыщу раз подумай.

— Теперь о линолеуме, — нетерпеливо вмешался Василий.

— Ну, о линолеуме так о линолеуме. Тоже история…

Этот предатель строил себе коттедж. По добрали взрывчатку, которая по фактуре точь-в-точь как линолеум. Даже выяснили, какой рисунок больше нравится клиенту. Продаем ему рулончик. Не ему, конечно, а рабочим. Они застилают этим «линолеумом» кухонный пол. Потом прилаживаем к нему радиовзрыватель в неприметном месте. И сидим, ждем, когда наш клиент решит посидеть на кухне, чайку попить. Подходит он, чайник электрический включает. Бах! Клиента нет. Коттеджа, впрочем, тоже… Или еще с крысами история… Одного товарища шибко охраняли. Никаких подходов к нему не было. Никуда не ходит. Передвигается редко, с сильной охраной. Продукты доставляет специальная служба. А ликвидировать этого подонка все-таки надо. Что делать?

Поехали в московский крысятник, подобрали там самых смышленых зверьков и начали тренировать. Они, к примеру, несут кусочек пластида в определенное место, оставляют его там и возвращаются за наградой. Бегали так под крыльцо к этому предателю месяца три-четыре. В один прекрасный момент он выходит проветриться, и снова — бах! Ни крыльца, ни клиента.

— Слушайте, но ведь вы об убийствах людей говорите! И таким веселым тоном!

— Да у этих предателей все руки по локоть! В этом… как его? — защелкал пальцами Вяземский.

— В крови? — подсказал я.

— В говне! — «вспомнил» профессор, хлопнув себя по лбу.

— И все равно! Противоречиво! Убийство — и ваша радость!

— Сынок! — сказал Вяземский. — Весь мир состоит из противоречий! Никогда не задумывался, почему, когда ты разговариваешь с Богом, — это молитва. А когда Бог говорит с тобой — это уже шизофрения?

Я хотел сей парадокс записать. Пока шарил рукой, мне сунули в нее стакан. И мы снова выпили.

— Добро и зло… — с пьяной трезвостью изрек Вяземский. — Каждый хочет добра, Леша. И ради добра каждый готов к самым подлым поступкам. Вот в чем проблема… — Он смахнул со лба капельки пота.

Племянник Василий разлил по бокалам водку, добавил туда пива. И открыл окно, чтобы проветрить комнату. Сигаретный дым от потолка до пола слоями поплыл в разные стороны.

— А как вы связываетесь с центром? — перешел я от вопросов вечных к вопросам относительно сиюминутным. — В смысле, есть какие-то кодовые слова?

— И еще какие!

— На русском?

— Да хоть на китайском! — подмигнул Вяземский. — Ты же сам слышал.

— Ага…

— И ни черта не понял!

— Ну не знаю я китайского, не знаю.

— Да если бы и знал, то…

— То что?

— Ну, решил бы, что профессор разговаривает со своим учеником о новых находках в трудах Конфуция. А там все пересыпано кодовыми словами и фразами!

— Сложновато, однако.

— А кто сказал, что будет просто?!

Вяземский с пьяной трезвостью теребил салфетку и улыбался пустому пространству. Наверное, вспомнил что-нибудь приятное. До душевной щекотки.

— А ваша группа как называется, Григорий Алексеевич?

— Кодовое имя— «Раскол».

— Почему «Раскол»?

— А почему нет?

— Ну, наверное, что-то обозначает, аллегория какая-нибудь…

— Это у индейцев каждое имя что-нибудь означает. А у нас — ни фига! — сбравировал Василий.

— Пора спать, — откликнулся из своей задумчивой пустоты профессор. — Завтра тяжелый день. День открытых дверей.

М-да. Когда ликвидатор-профи объявляет «День открытых дверей»…

15

…Вчерашние водочно-пивные ершики царапали лапками мой мозг.

Где-то там, на улице, появился шарманщик в компании со скрипачом.

В принципе, я счастливый человек! В России журналисты сейчас корячатся, выискивают эксклюзив, придумывают, чем еще интересненьким занять читателя. Я же купаюсь в этом эксклюзиве, буквально елозю задницей по государственным тайнам. Конечно, остается еще моральная сторона: все-таки убийства совершаются. Но кто я такой против государства? Сам я могу морализировать сколько угодно. Но учить государство — увольте. Оно мигом вытрет о мою белоснежную мораль свои грязные ноги.

Скрипка за окном выдала плаксивый аккорд. Проникновенные ноты завибрировали на стеклах. Кому еще Париж играл на скрипочке с опохмела?

Никому.

Я доковылял до крошечного холодильника, который притворялся тумбочкой для телевизора, и распахнул дверцу.

На нижней полке лежали, как снаряды в обойме, изумрудные бутылки вина. Я откупорил одну из них, плеснул себе в стакан и выпил на радость водочно-пивным ершикам. В голове прояснилось.

Я снова прилег.

Какого черта меня все-таки занесло в эту разведку?! Занятно, конечно, поиграть в разведчиков. Но не насовсем же! Ненадолго — можно. Потом написать репортаж и разойтись по своим делам. Прийти домой, завалиться на диван и дергать из лаврового венка пахучие лепестки…

А тут я, получается, влип в спецоперацию, и просто так мне уже из нее не выбраться. Ох, не случайными были все вчерашние откровения. Совсем не случайными!

В номер ввалился профессор и плюхнулся ко мне на кровать. Я удивленно посмотрел на него и сразу понял, что передо мной настоящий, живой «классик». Профессор был пьян до дымчатых глаз. Ворот белой рубашки розовел следами женской помады, а из кармана свисала кружевная половинка лифчика. Значит, я ушел спать, а они с Васей еще всю ночь гуляли!

Григорий Алексеевич проследил за моим взглядом.

— Настоящий разведчик своим внешним обликом должен вызывать неподдельное сочувствие у окружающих! — Предмет женского интима полетел в телевизор.

— У вас еще рубашка измазана помадой, — подсказал я.

— А вот это может уже вызвать зависть, — вздохнул он.

— Где гуляли?

— Нашли одно уютное местечко…

Он подхватил бутылку вина с тумбочки, налил себе полный стакан и профессионально накатил, оттопырив мизинец. Невозможно не восхититься!

— В чем проблема? — строго спросил профессор, заметив мой взгляд.

— Какая проблема?

— Что, у нас нет проблем? Ты видел когда-нибудь человека, у которого совсем нет проблем?

— Нет, не видел.

— А у тебя никогда проблем не было?

— У меня — постоянно.

— А сейчас какая проблема?

Я пожал плечами. Смутная тревога заползала мне в душу. Он что, спятил?

— Вот она проблема! — Профессор вскинул указательный палец. — Проблема в том, что у тебя и у меня нет проблем. Вот наша главная проблема, сынок. Самая страшная проблема.

Куда он клонит?

— Посмотри, на месте ли документы и деньги, сынок.

Я вскочил и проверил карманы куртки:

— Все нормально.

— У любого человека всегда есть проблемы. Мы не исключение. И мы сейчас поедем! Решать проблему!

— Куда? — опешил я.

— Ты останешься. Ты ранен. Тебе надо отдохнуть… А вот мы с Василием кое-куда сгоняем.

— День открытых дверей?

— И это тоже…

Он отсчитал мне десять бумажек по тысяче франков. Неслыханная сумма!.. Приостановился в дверях:

— И никаких баб! От них одни неприятности!

Все. Ушел.

Я присел на кровать и лихорадочно соображал, куда девать неожиданные выходные. Похмелья и слабости — как не бывало! Вот что делают с людьми свободное время, хорошие деньги и заграница!

* * *

Я доехал на метро до площади Трокадеро. Это недалеко от Эйфелевой башни. На площади еще со времен тридцатых годов стоят друг против друга два выставочных павильона: советский и немецкий. Символы сталинизма и гитлеризма. Между ними прохаживалась четверка жандармов. Один с карабином. И трое без оружия.

Давненько я не забирался на башню Эйфеля! Вот… забрался. Самое интересное, что никто из туристов, когда-либо посещавших эту башню, не пишет о маленькой комнатке, которая находится на самой верхотуре. Через иллюминатор стальной двери можно увидеть восковую фигуру самого инженера Эйфеля и его дамы! Когда-то они поселились в той комнатке, чтобы башню не снесла эта самая прогрессивная общественность. Потом они благополучно съехали, а их восковые двойники обречены на вечное заточение.

Туристы шастали по смотровым площадкам густыми потоками, перемешивая языки, жесты, восклицания. Вавилонское столпотворение.

Вниз я спускался пешком. И был вознагражден за любопытство маленьким сюрпризом. Между стальными балками и конструкциями башни висели восковые фигуры маляров и строителей за работой. Поначалу я думал, что это и вправду что-то строят и красят. И только мертвая неподвижность рабочих убедила меня в обратном.

…Я гулял по Парижу самозабвенно и упрямо. И не мог поверить! Вдруг на халяву очутиться в Париже! Казалось, что кругом расставили декорации, дабы посмеяться надо мной. Эти здания, эти улицы, эти парки и скверы! Как говорят, есть Бог на улице! Тут не гадят в подъездах. Не вышибают лампочки и не плюют в потолок. Каждое утро улицы моют шампунем.

Я гулял и гулял! Гулял и гулял!

Незаметно спланировал на город вечер. Облака пропали. Зажглись звезды.

Я свернул в какую-то молчаливую улочку и увидел, как в единственном темном пятне стоит мужик и, чуть покачиваясь, поливает фасад дома переработанным пивом. Хотелось спросить его: не земляк ли?

Перед тем как вернуться в отель, я решил взять на вечер чего-нибудь согревающего и увеселительного. Но не пива! О нет! Не пива! И не водки!.. Вина! Только вина!

У витрины винного магазинчика я замер, дол-го разглядывая немыслимое богатство, немыслимое разнообразие. Чтобы не опростоволоситься внутри, пытался запомнить выбранное мною красное полусухое, находясь пока снаружи. Как водится у нас, у русских, пытался запомнить вслух. Перемежая речь экспрессивными междометьями.

— Помочь? — спросил по-русски приятный девичий голосок, звонко стукнули каблучки по асфальту.

Я оглянулся. Прехорошенькая девушка! И очень ухоженная. Словно ее только что выпихнули с обложки журнала мод.

На всякий случай я огляделся вокруг: со мной ли она разговаривает?

— У вас такой вид, будто с вами собака заговорила. — Ее улыбка оставила на щеках прелестные ямочки.

— Со мной только собаки и заговаривают, — удивленно проговорил я, — перед тем как искусать. Вот… — Я показал ей перебинтованные ладони. — Но чтобы такая красивая девушка!

Она снова улыбнулась:

— Так вам помочь с выбором вина?

— Вы из Москвы?

— Как здорово! — Она хлопнула в ладоши. — Я там никогда не была! Но у меня мама и папа из России. Из Москвы. Они столько мне рассказывали об этой стране.

— Вот как?! М-да, — сказал я неопределенно, размышляя о пагубности уличных знакомств, о коварстве иностранных контрразведок и прочем-прочем.

Но мне так не хотелось коротать вечер одному в номере! Я разрывался между желанием продолжить встречу и бежать без оглядки.

— Рита Хайнер. — Девушка протянула руку. Я поборол желание сначала вытереть свою ладонь.

— Алексей, — осторожно пожал хрупкую ладошку.

— Так помочь с вином?

— Да. Если не трудно.

Рита наклонилась к витрине, изучая бутылки.

Я украдкой оглядел ее фигурку. Эх!..

Предположим, что ее подослали. Ну и? Эх! Я простой турист. Путешествую. Работаю в газете. Книгу пишу.

— Вот! — Рита указала на бутылку. — Такое в самый раз в это время года! — И она заскочила в магазин.

В конце концов! Шантажировать меня тоже невозможно! Я холост. Не состою на госслужбе. И вообще, какого черта! Я в разведке не работаю. Могу себе позволить гражданские радости общения?

Рита вышла из магазина с двумя бутылками вина. Мое лицо сказало ей, что я переживаю этап внутренней борьбы, сомнений и противоречивости.

— Родители говорили мне, что русскому человеку бутылки вина мало, — истолковала неправильно.

— Предлагаю обсудить этот вопрос, а заодно и поэкспериментировать у меня в номере, — предложил я. Тут же осекся. Не прозвучало ли как грязный намек?

По глазам Риты было заметно, что она сомневается.

— Тут рядом. В «Блэк стоун». Ну, пожалуйста, Рита…

* * *

Мадам Риволье за стойкой не оказалось. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я с облегчением вздохнул.

— Ну так что там с русскими и одной бутылкой? — спросил я, поднимая бокал.

— Родители говорили мне, что одна бутылка для русского — это мало, — повторила она.

— Одна бутылка водки — это действительно мало. А вот одна бутылка вина… — Я пригубил. — О-о!

— А чем вы занимаетесь?

— Давай на «ты»?

— О'кей. Чем занимаешься?

— Журналистикой… Еще стихи сочиняю.

Тут молния разразилась в мозгу! Я вспомнил свой сон! Именно Риту я видел во сне. Когда она спала на том помосте, в пещере. Но что за ребенок был рядом с ней? Какой-то младенец.

— Да ну! — хлопнула в ладоши Рита. — По тебе не скажешь, что ты стихотворец! Ой, прости. Не так хотела сказать… Я русский не очень хорошо знаю, иногда ошибаюсь.

— Ничего. На этот раз ты не ошиблась. По мне действительно много чего не скажешь. Сам иногда смотрюсь в зеркало и удивляюсь!

— Почитаешь? Стихи…

Я лихорадочно припомнил все, что когда-то рифмовал. Увы. Не к месту и не ко времени.

— Н-нет. Мои рифмы… такие своевольные…

Она снова улыбнулась. Как показалось, с некоторым облегчением:

— Ну, не всем же быть Пушкиным, правда?

— Правда. Кто-то должен писать и всякую ерунду.

Мы еще немного поговорили. Если не о стихах, то о чем еще? О Москве. О жизни в России… Тут Рита посмотрела на часы, поднялась:

— Мне пора. Родители станут волноваться.

Жалость какая! Впрочем, что ж ты, Леха, намеревался тут же и сразу завалить ее в койку?

— Послушай… — сказал я хрипловато. — Нет-нет, я не о том… Я не так… Я вот что… Где тебя найти? Как связаться? Я хотел сказать, что мы могли бы…

— Я живу под Парижем. Работаю в городе, живу на природе. Городок Вийе, улица Патрик, дом двадцать три. Заезжай.

— А телефон?

Рита уже шла к выходу.

— У тебя есть телефон? — спросила она.

— Нет. — В доказательство я похлопал по карманам.

— Тогда я сама смогу найти тебя через «ре-сепшн» отеля.

Гром пророкотал в голове. Ага, через «ре-сепшн»! По паспорту я Alex D. Vaismann, гражданин Великобритании! Плел целый вечер о России и Москве.

— Я могу не оказаться в отеле! — зачастил я. — У меня тут друзья! Дело в том, что мы можем уехать!.. А если я сам тебе позвоню? Как у тебя завтра со временем?

— Это приглашение на свидание?

— Ну… да!

— Хорошо. Давай созвонимся. — Она продиктовала мне номер своего телефона. — Завтра вечером у меня деловая встреча. А потом, я думаю, мы с тобой сможем продолжить наш литературный вечер. — Она махнула на прощание ладошкой.

— Погоди, у меня к тебе один вопрос. Наверное, он слишком личный, но все же… У тебя… ребенок есть?

— Почему ты спросил?

— Понимаешь, я видел сон.

— И я очень похожа на ту девушку из сна, — продолжила за меня Рита.

Она пронзительно посмотрела мне в глаза:

— У меня нет детей. Но твой сон меня заинтриговал. Обсудим его завтра, хорошо?

* * *

Я плюхнулся на кровать, включил телевизор и закурил. Рука потянулась к бокалу вина. Все-таки недурственный у нее вкус! Да и сама она! А если бы я не заговорил сам с собой по-русски? Ведь так бы и прошла мимо.

По экрану прыгала реклама. Я сменил канал и попал на новости. Рассказывали про убийства в «Мулен Руже» и в отеле «Пийон» на Монмартре. Показали фотографии Райниса и Риддела. Мелькнули кадры с места преступления.

Я вскочил, словно меня укусило током.

Диктор говорил, что погибшие никак не были связаны между собой. Но, судя по баллистической экспертизе, оба убиты из одного и того же оружия. Возможно, одним и тем же человеком. Ведется усиленный розыск подозреваемых.

Я нервно заходил по комнате, ругая себя последними словами. Амор, амор! Забыл, где и с кем ты находишься в Париже?! Вполне вероятно, что полиция уже висит у нас на хвосте. Может быть, и Рита — полицейский? Или из контрразведки? А я, идиот, ей ладони перебинтованные показывал!.. Они наверняка уже нашли ручку, которой меня ранил Райнис.

В дверь постучались. Я вскочил. Полиция?!

В номер проскользнул профессор:

— Быстро собирайся! Мы уезжаем!

Я кинулся укладывать сумку.

— Пахнет духами! — потянул Вяземский носом. — Кто был?

— Горничная, — сказал я, не оборачиваясь.

— У горничных другие духи… Ладно, потом! Скорее, скорее! Надо уматывать!

16

Мы сели в «рено».

— А где Василий? — спросил я, глядя на незнакомого шофера.

— Разуй глаза! — Профессор захлопнул дверь, и машина рванула с места.

Шофер был совершенно не похож на «скрипача»-снайпера. Грубоватый брюнет, без очков, без берета… Нет, не он! И… он.

Машина попетляла по парижским улицам. И вскоре отвалили назад городские фонари. Мы неслись куда-то по трассе.

— Так кто был у тебя в номере? — вдруг спросил Вяземский.

— М-м…

— Хватит мямлить! Что за баба?

Я рассказал профессору о встрече с Ритой. О том, как мы сидели в номере и говорили о Москве.

— Это все? — спросил профессор, когда я дошел до сцены нашего расставания.

— Да.

— Куда она ушла?

— А я почем знаю?.. Да вы напрасно, Григорий Алексеевич! Наша встреча произошла случайно!

— Ты идиот, Леша, — констатировал Вяземский. — Тебя поймали на простейшем из всех простейших приемов. Тебе даже голую жопу еще не успели показать, а ты уже ломанулся в западню.

— Надо было его с самого начала в бордель сводить, чтобы он гормоны усмирил, — процедил преображенный Василий.

— Куда мы едем? — спросил я сухо.

— Ты от разговора не увиливай! — окоротил профессор. — Она адрес тебе оставила?

— Да… Откуда вы знаете?

— Я много чего знаю!

— Да откуда вообще такая уверенность, что она вражеский лазутчик?! Может, она из полиции или контрразведки?!

— Хрен редьки… — процедил Василий. И грянул басом: — Не перебивай старших!

— Если бы твоя эта Рита была из полиции, ты бы сейчас валялся на полу грязной камеры в наручниках, — ровно продолжил Вяземский. — А она бы лупила тебя пыром в живот… Случайные знакомства, Леша, в нашей работе происходят не случайно… Какой у нее адрес?

— Вийе. Улица Патрик. Дом двадцать три…

— Так я и предполагал!

— Как? Как предполагали?

— Не твоего ума дело, щенок.

Ну да, да! Щенок и есть… Я обиженно уставился в окно. В боковое зеркало заметил, что за нами по пятам следует «вольво». Неотступно следует!

— Кажется, хвост, — сказал я.

— Это с нами…

Машина затормозила неподалеку от какого-то дома, укрытого под самую крышу плотными рядами деревьев и кустов.

«Вольво» пристроилась рядом.

Мы вышли. Четверо незнакомцев приблизились к нам. В руках помповые ружья.

Профессор покопался в багажнике «рено» и достал оттуда три автомата Калашникова. Десантный вариант, только с глушителем.

— Разбирайте.

Я замешкался. Василий подтолкнул меня в спину. К автомату я получил еще и три магазина с разгрузкой. Племянник с дядей тоже вооружились. В разгрузках у них я заметил еще и свето-шумовые гранаты.

— Господа, — обратился Вяземский ко всем, — дело деликатное. Открывать огонь по всему, что движется. Потом разберемся. Стреляйте как можете, а виноватого Бог сыщет. Теперь вводная. Наш человек, — он показал на меня, — провел сегодня встречу с одним из агентов. Назавтра нашего человека пригласили в этот дом. Мы предполагаем, что уже сейчас там готовится встреча… Кстати, стало известно, что в соседний дом въехала сегодня какая-то пара из России. Надо бы их тоже… проверить. И в первую очередь!

Группа двинулась к дому. К соседнему. Роскошное жилище, по российским меркам! Двухэтажный кирпичный дом на лужайке с паутиной каменных тропинок. Бесшумные поливалки газонов. Фасад дома весь в лепнине с изображением чего-то античного.

Группа вошла в парадную дверь без проблем. Для таких людей замков не существует. Крадучись прошлись по холлу.

Вяземский покрутил головой и указал на коридор справа.

Группа разделилась. Двое устроились возле входных дверей. Двое поднялись по центральной лестнице на второй этаж. Вяземский, Василий и я вошли в коридорчик. Судя по запаху, он заканчивался кухней.

Вскоре послышались голоса. Мы встали вдоль стены и прислушались. Мужчина и женщина обсуждали поездку в Париж, какие-то покупки, планы на завтра. Голоса показались мне смутно знакомыми.

Племянник с дядей достали из карманов шапочки с прорезями для глаз и натянули их на голову.

Василий стремительной тенью метнулся вперед, на кухню.

Женский визг. Глухой удар. Стук падающей мебели. Опять женский визг. Чей-то стон. И лязг затвора.

Вяземский пошел следом за племянником. Рявкнул кому-то там:

— Заткни пасть, сука!

Ну, и я шагнул следом. И…

Сказать «остолбенел»? Ничего не сказать.

Посреди кухни стояла жена моего бывшего главного редактора, Татьяна Борисовна, прижимая ко рту ладонь. В глазах ужас и отчаяние.

Я перевел взгляд на пол. С кафельного пола на меня остекленело смотрел сам главный редактор. Живой, живой! Одной рукой прижимал пухлую щечку, между пальцев сочилась кровь. Другую руку выставил вперед, словно защищаясь от неминуемого удара. Племянник наставил на него ствол автомата.

Я деликатно кашлянул. Кивнул, здороваясь, Татьяне Борисовне. И сказал главному:

— Надеюсь, вы не думаете, будто это я все организовал?

Вяземский уставился на меня:

— Ты знаешь этих людей?

— Времени нет! — напомнил Василий. — Надо их просто шлепнуть!

Глаза бывшего главного еще больше остекленели. Татьяна Борисовна громко всхлипнула.

Вяземский тут же наставил на нее указательный палец:

— Я сказал, заткни пасть, сука!

— Познакомьтесь, — обратился я к нему. — Это мой бывший главный редактор. А это его супруга.

— Мы… мы… — залепетала она, — просто в отпуск, просто нервы подлечить. — Она снова зажала рот ладошкой.

— Куда ни сунешься, везде вы! — буркнул я.

— Бывший главный? — встрепенулся Василий. — Тем более надо шлепнуть! И тогда ты сможешь занять его место!

— Пусть живут, — упорствовал я. — Не нужно мне его место.

— Ну, как знаешь! — Василий опустил ствол автомата. Вяземский присел на корточки перед главным:

— Знаешь, старичок, этот парень только что спас тебе жизнь.

Главный редактор меленько закивал мне.

— Уматывайте отсюда. И поживее! — ласково сказал Вяземский. И уточнил место: — В Россию! Мухой! — И уточнил время: — Сегодня же! Прямо сейчас!.. Завтра позвоню в Москву, проверю. Если не прибыли, то…

Главный редактор вскочил с пола. Татьяна Борисовна схватила со стола сумочку с документами и деньгами. Супруги опрометью кинулись из дома.

Когда мы вышли на крыльцо, красные стоп-сигналы их машины уже растаяли во тьме.

— Начальники, которых мы выбираем… — в пространство сказал Вяземский.

— Мне теперь в Москве лучше и вовсе не показываться, — в пространство сказал я. — Он теперь точно наймет киллера, чтобы меня шлепнуть. Денег у него хватит.

— А сколько он готов заплатить? — нарочито заинтересовался «скрипач» Василий.

— Повеселились, и хватит, — осадил Вяземский. — Пора наконец заняться серьезным делом.

* * *

Группа двинулась к тому дому, который интересовал изначально.

Адрес? Да-да, адрес… Табличка: рю Патрик, 23. Завтра, а вернее, уже сегодня Рита хотела пригласить меня в этот дом. А потом со мной разобрались бы тут по-настоящему. Теперь все последние события высветились в ином свете.

Итак, я дважды наведываюсь к агентам — их убивают. Оба раза свидетели видят мою рожу. Остальные агенты взбудоражены этими смертями и начинают искать убийцу. Находят. Профессор со «скрипачом» подставляют им меня. Поняв, что я полный пентюх, агенты решают пригласить к себе и побеседовать более обстоятельно, вытянуть из меня все до крупицы. Но профессор со «скрипачом» уже ждут появления Риты или другого посланца. Быстренько собирают команду, чтобы нанести упреждающий удар.

Во всех этих событиях я играю роль обыкновенной приманки. Кто может сыграть ее лучше всего? Только неискушенный в разведке человек. Полный даун в секретных операциях. Пылая вожделением и распустив слюни при появлении Риты, я сыграл свою роль безупречно.

Мы оказались на краю огромной лужайки. Справа спали на автостоянке автомобили. Окна в доме светились желтоватым приглушенным светом. Точно его обитатели уже расстилали постели ко сну.

— Тебе туда. — Профессор указал мне рукой на машины. — Укройся возле стоянки и стреляй по всем, кто попытается уехать или убежать. Мы идем в дом.

Я вытаращился на профессора:

— Но я не могу… Не хочу…

— Не можешь — научим, не хочешь — заставим.

Вместе с профессором и «скрипачом» ударная группа насчитывала шесть человек…

Я перебежал к автостоянке. Три «мерседеса», две «ауди», пять «рено» и один огромный джип «лендровер». За ним-то я и укрылся.

Господи! Ты знаешь, что я не хотел во всем этом участвовать! Сделай так, чтобы мне не пришлось никого убивать.

Из окон дома, куда уже проникла группа, ударили перепуганные крики. Но они обрывались один за другим.

У газона рядом со мной откинулся неприметный люк. Я присел в тень и вскинул оружие.

Показалась девичья рука. Я нервно сглотнул. Потом… появилась Рита.

— Стой! — шепнул я.

Она обернулась и направила на меня пистолет.

— Рита!.. Это я, Алексей.

— Алексей? Что ты тут делаешь? — Она нервно переводила взгляд с дома на меня.

— Даже не знаю, как сказать…

— Ладно, потом! — оборвала она. — Мне надо бежать.

— Я не могу тебя отпустить.

— Так ты с ними?!

— И да и нет.

— Они убийцы, ты знаешь об этом?

— Догадываюсь.

— Значит, ты должен знать, что мы — агенты российской разведки.

— Бывшие, — поправил я.

Мы стояли, направив оружие друг на друга.

— Дурак! — воскликнула она. — Ты ничего не понял. Идет передел сфер влияния в военной разведке. Твои друзья действуют по заказу одной из групп. Убив нас и завладев кодом, они смогут поставить на наше место своих людей. Обретут влияние и руководящие посты. Понимаешь?

— Не понимаю.

Рита вытащила из-за воротника рубашки крестик на цепочке:

— Видишь? Это ключ. Опознавательный знак.

— Не морочь мне голову. — Я поправил автомат.

— Ну, соображай быстрее! Как, по-твоему, мы могли бы подойти к лидерам стран НАТО, если вдруг объявят чрезвычайное положение? Ну? Как мы могли бы подойти к ним, если они под усиленной охраной?

— Мне почем знать!

— Западники просто помешаны на всяких тайных обществах. Они вступают в различные негласные организации еще со студенческой скамьи. У каждого общества свой опознавательный знак, своя эмблема, свой символ. Общества охватывают как студентов, так и влиятельных людей в государстве. Они распознают друг друга по этим символам и помогают друг другу в любых сложных ситуациях. Ну, теперь ты понимаешь?

— Значит, вы могли подойти к любому генералу или политику, показав этот крестик? Российские агенты тоже состоят в тайных обществах, да?

— Наконец-то дошло! — Рита двинулась к «лендроверу». — Мне надо уехать.

— Погоди! — преградил я дорогу. — Политики, состоящие в тайных обществах, не могут знать всех своих людей. Поэтому главной ценностью является не человек, а знак. Показав этот знак, агент мог подойти к любому из них и убить? Но сам-то он как ушел бы?

— Мы смертники. Оружие одноразового использования, дурачок.

— А почему профессор называет вас тогда предателями?

— Профессор?

— Ну… Я его так называю.

— А! Ясно… Потому что мы стали отходить от дел. Времена изменились.

Со стороны дома послышались голоса. Рита юркнула за машину. Я вгляделся, но никого не увидел. Среди кустов, с противоположной стороны дома, запрыгали фонари. Группа прочесывала окрестности.

— Не тебя ищут? — спросил я.

— Меня. Уйди с дороги, прошу!

Я посторонился. Рита прыгнула за руль. Стекло автомобиля плавно уехало вниз.

— Это тебе, — она протянула брошку, — на память. Надеюсь, они не станут тебя убивать.

Автомобиль рванул с места, разбрызгивая гравий из-под колес.

Я проводил взглядом красные огни автомобиля, попутно размышляя, что сделает со мной профессор за такую вольность.

Из дома вышел Вяземский. Двинулся к автостоянке, ко мне.

— Произошло самое поганое, — процедил он. — Они каким-то образом разыскали друг друга и объединились. Интересно, они свои обязанности хоть выполняли?

— О чем вы, Григорий Алексеевич?

— Все это время они не просто должны были жить в особняках и прожигать деньги государства, но и поддерживать свое положение в обществе на должном уровне. Нам, вероятно, придется создавать все заново. Твою мать! — С досады он дернул автоматом, и карабин на цевье оружия глухо звякнул.

Тут подоспели остальные, все пятеро. Нет, шестеро. Пять плюс один. Один — пленник. На голове мешок.

— Отпустите его, — приказал профессор. Отпустили. Пленный ватно повалился на лужайку.

Группа заняла круговую оборону, рассредоточившись по кустам. Все по правилам военного искусства.

«Скрипач» сдернул с головы пленного мешок, схватил за волосы и поставил перед собой на колени.

Человек застонал и собрался снова упасть.

— Вот только не надо этих страстей, Берн, — жестко сказал профессор. — Ты не в мексиканском сериале!

— Куда ты дел свой код, Берн? — спросил «скрипач». — Будем отвечать или мычать?

Человек молчал.

«Скрипач» молниеносно дернул свободной рукой. Хлесткий звук. Пленный рухнул, оставив клок волос в пальцах «скрипача». Попытался встать, но тут же получил удар ногой в пах. Закрутился по траве волчком, суча ногами и подвывая от боли.

Я отвернулся.

— Достань детектор. Надо проверить, — приказал дядя племяннику.

«Скрипач» снова поставил пленника на колени. Нашарил в своем кармане какой-то приборчик. Под его пальцем пискнуло, и приборчик залился зелеными огнями. «Скрипач» принялся водить детектором по телу пленника, методично обследуя ноги, живот, спину, пах. Прибор молчал.

— Лицо теперь, — подсказал Вяземский. — Он не может его прятать в тайнике. Только на себе.

«Скрипач» провел детектором перед лицом пленника. Прибор замигал красным огоньком, запищал. Пленник дернулся. «Скрипач» врезал ему по скуле, и он снова повалился на лужайку.

— Смотри, код не повреди! — сердито шикнул профессор.

— Он у него возле глаза зашит. А я ему в челюсть двинул. Вот так… — И «скрипач» ударил пленника ботинком по лицу.

Пленник дернулся и затих.

— Вы садисты! — не выдержал я. — Совести у вас нет!

— Это не мы, это работа садистская. А совесть у нас есть. Просто мы ее не используем в работе.

«Скрипач» достал нож, склонился над безжизненным телом агента и осторожно стал рассекать кожу возле правого глаза. Пленник вскрикнул от боли — «скрипач» отпрянул и… ударил ножом в горло. Взметнулся и опал фонтан крови.

— Вот напугал, бляха! — фыркнул «скрипач». — Ну, теперь-то угомонился… — и резанул ножом. — Ага! Вот!

На кровавой ладони «скрипача» блестела золотая пластинка. М-да, тонкая работа…

— Теперь по коням! — скомандовал Вяземский.

Группа сложила оружие в багажники.

Прежде чем взяться за руль, «скрипач» вытер промасленной тряпкой руки и спрятал ветошь под сиденье. Я содрогнулся. Убить, а потом тряпочкой стереть кровь с рук, словно в грязи запачкался!

* * *

Спустя час мы остановились у кемпинга. Сняли номер. Мы — это профессор, «скрипач» и я. Так сказать, группа поддержки с помповиками ушла на машине куда-то своей дорогой.

Первым делом я направился к холодильнику. Достал оттуда бутылку виски. Не стал смешивать с соком. Хряпнул прямо из горла — по-нашему, по-русски. Да и любой виски, пусть самый-самый, всего-то самогон — по запаху и по вкусу.

«Скрипач» остался на свежем ночном воздухе. Надо полагать, слушает тишину — насколько она тиха.

Вяземский раскидал на кровати крестики, талисманчики, цепочки. Потом бережно рассортировал их по конвертам. От этих побрякушек за версту несет кровью. Сколько людей было убито сегодня из-за них? Свыше десятка — это точно.

В руках Вяземского появился маникюрный набор. Пинцетом он вытащил из железной баночки микропленки и так же тщательно распихал их по конвертам. Словно сажал семена в грядку.

Я демонстративно не обращал на него внимания. Слонялся по комнате, словно был один, и время от времени прикладывался к бутылке.

Да и Вяземский меня игнорировал. Причем без всякой демонстрации. У него был магнит попритягательней.

Упаковав все свои обретенные «магнитики», он вышел. Надо думать, составить компанию племяннику в деле слушания тишины.

Оставшись один, я с размаху обрушился на кровать. Матрас оказался водяной, и меня чуть не выкинуло обратно. Я с трудом удержался на плаву. Посмотрел в бутылку. Ого! Почти пуста. На донышке еще плещется.

В голове шумели мысли. Я сел на кровати. Достал из кармашка подарок Риты, повертел в пальцах. Жук, — его изумрудные лапки ярко сверкали даже при тусклой лампочке, мягкой синевой отливали тончайшие крылышки и усики.

Эх, Рита, Рита! Зачем ты приходила? Зачем я вообще впутался в эту историю?.. Вот как мне себя вести?! На свете есть много вещей, которые нормальному человеку лучше не знать. Когда он все-таки сталкивается с ними, то впадает в ступор. Нормальная логика в мире нелегальной разведки не годится. Тут совершаются убийства, творятся предательства, подкладываются свиньи огромных размеров. И все это в порядке вещей.

Я выглотал остатки виски. Спрятал жука в карманчик. И снова полез в холодильник. Где-то там была еще бутылочка виски!

…В алкогольном тумане надо мной склонилось лицо профессора. Вспорхнул под потолок смешок «скрипача» Василия.

— Нализался, щенок! Еще и из горла!

Кто-то из них поднес мне стакан:

— Давай еще! На ход ноги!

Последняя капля, которая переполняет терпение организма. И мозги капитулируют. Темнота сомкнулась, и комок моего ослепшего сознания стремительно поехал куда-то вбок и вниз.

* * *

Мне снилось сполохами, как мое безвольное тело подхватили под руки. Куда-то тащили. Запихнули в машину. Потом дурнота в желудке подпрыгивала на кочках вместе с автомобилем. Темнота за окном высекала искры желтого света. Полосами гуляла по стеклу беспокойная реклама. Тихими волнами плескалась музыка, и певец голосом Вяземского выводил: «От Москвы до Бреста нет живого места там, где мы с ребятами прошли… »

На одном из поворотов я почувствовал тяжесть собственного тела и попытался сесть. Перед глазами понеслась светящаяся разметка дороги. Я снова отключился.

Когда открыл глаза, по сетчатке полоснул бритвой яркий солнечный свет. Оба виска прошила невыносимая боль. Мозги продолжали плавать в каком-то тумане. В тот стакан, что «на ход ноги», эти сволочи явно что-то подмешали!

Где мы?! В аэропорту. Я сам себя не помнил, но почему-то исправно двигал ногами! Ну, может быть, покачивался немного. «Скрипач» Василий и профессор Вяземский поддерживали меня под руки. Над моей головой что-то качалось и давило обручем на виски. Проходя мимо темной витрины, я увидел, что у меня огромные кроличьи уши. Меня это развеселило.

— Почему у меня такие большие уши? — захохотал я во все горло.

— Чтобы я мог вытащить тебя из говна, куда ты попал, — услышал я не менее веселый ответ.

На паспортном контроле Вяземский стоял рядом со мной и пояснял кому-то пьяным голосом:

— Мой друг напился от счастья. Сегодня утром у него отвалился хвост.

— А уши? Не отвалятся? — спросили, смеясь.

— О нет! Только по достижении половой зрелости! То есть не скоро!

Снова смех.

Мы прошли в узкий коридор на посадку. Я услышал за спиной:

— Эти англичане — такие идиоты! Пить не умеют, а едут во Францию. Дома тренироваться надо.

* * *

Когда самолет оторвался от земли, профессор снял с меня дурацкие уши. Протянул стакан с водой и какую-то таблетку:

— Выпей! Тебе пора приходить в себя.

Я запил таблетку.

— Что случилось? Зачем вы меня опоили? И куда мы летим?

— Отвечать в порядке поступления вопросов?

— Да, уж будьте добры, — кивнул я и поморщился.

От таблетки сознание у меня постепенно очищалось от мути, но вот голова трещала с каким-то диким остервенением. Облака в иллюминаторе здорово раздражали. Вид снующей стюардессы угнетал и бесил одновременно.

— Ничего не случилось, — пожал плечами профессор. — Опоили, чтобы ты не сбежал в порыве чувств. А летим мы в Китай.

— Почему в Китай?

— Потому что настает зима. Лучше песок на зубах, чем иней на яйцах!

О, профессор! Мы умеем острить?.. Он говорил вроде бы дружелюбно, но с намеком на угрозу. С похмелья у человека все чувства обостряются до наготы.

— Ты пришел в себя?

— Более-менее.

— Тогда позволь встречный вопрос?

— Валяйте!

— О чем ты говорил с этой своей… Ритой?

— Я? С Ритой? Ах, да! — прикинулся я дурачком. — Рассказывал ведь уже! Про Москву, про Россию. Она мне адрес свой дала…

— Не прикидывайся дурачком! Я не о первом знакомстве, а о вашем ворковании на автостоянке.

— На автостоянке?

— Сказано тебе, не прикидывайся!

— Она жива? — спросил я напрямую.

Вяземский чуть подумал. Потом внимательно посмотрел на меня и произнес:

— Думаешь, я не знал заранее, что ты ее отпустишь? Не забывай, я специалист по поведенческой психологии… Когда у тебя в номере я учуял духи, сразу понял, кто именно тебя посетил. Ты даже не представляешь, сколь много могут сказать человеку запахи, если к ним, конечно, прислушиваться… И вот мы летим к твоей пассии. В Китай. Она почему-то думает, будто ей там безопасней.

Полчища мурашек побежали по моей спине к заднице. Наверное, прятаться.

— Что она тебе говорила о нас?

— Когда?

— Не валяй!

— То, что вы делите сферы влияния в военной разведке. Хотите заменить агентов на своих людей, чтобы контролировать направление нелегальных операций и занять главенствующую роль в разведке.

— И все?

Я кивнул.

— Почти правда. Все равно они были предателями… Что еще?

— Ах, еще?! Еще она сказала, что вы меня попросту подставляете. Каждый раз во время убийства моя персона становится ключевой. Именно меня помнят люди, в последний раз видевшие убитых агентов живыми. Так ли это, Григорий Алексеевич?.. И еще меня интересует одна деталь. Для будущей книжки… В номере вы раскладывали на кровати медальоны всякие, крестики. А еще были микропленки. Что на них?

— А она… эта Рита тебе не сказала?

— Про побрякушки сказала. Это опознавательный знак. Типа системы «свой-чужой» для членов тайных обществ. По ним они определяют своих собратьев.

— Смотри-ка! Женщина, а не солгала!.. Теперь о подставах. Нам и вправду надо было засветить тебя в этих делах. Но только для того, чтобы не вылезали наши уши. Ты приковывал к себе их внимание, но мы тебя постоянно страховали. Мы — друзья, Леша.

Как там говорится? Избавь меня от друзей, а от врагов я уж как-нибудь сам…

— Я еще спросил про микропленки, — напомнил я.

— На микропленках — информация о членах тайного общества, которую удалось узнать нашим агентам, пока они в нем состояли. Пароли, явки, имена и адреса его самых видных деятелей и руководителей. Агенты собирали информацию в течение десятков лет. Без пленки с данными все эти медальоны и тайные опознавательные знаки — говно. Прежде всего, надо знать, куда идти, с кем общаться и как себя вести. Вот что главное. Теперь этот архив у нас в руках, и мы можем восстановить систему ликвидаторов.

— Если вы получили то, что хотели, зачем же вам Рита?

— У нее остались код и пленка. Надо их забрать.

— А если она вам просто все это отдаст, вы ее оставите в живых?

— Просто отдаст?

— Просто отдаст.

— Она красивая девушка, — уклончиво сказал профессор. — Только не для тебя, Леша. Так что оставь свои эмоции для стихов.

— Я не пишу стихи!

— Неужто?

— Давно не пишу. Вообще стихи не люблю, — соврал.

— А я люблю. Вот Шекспир! Гениальные строчки! «О, женщины! Вам вероломство имя!»

— Вы о ком? — встрепенулся я.

— О стихах. О Шекспире, — нарочито удивился профессор. И остановил жестом стюардессу: — Водки, пожалуйста! Бутылочку. И стаканчики.

Та принесла.

— Так вот, Алексей. Допуская тебя в нашу команду, мы, естественно, некоторым образом подстраховались. То есть сделали так, чтобы у тебя по ходу не возникло желание вдруг отойти в сторонку. А попросту — сдать нас куда надо. Я понимаю, ты гражданский человек. Многие вещи кажутся тебе чудовищными… Ты знаешь, что означает термин «армия»?

— Н-ну… В общих чертах.

— Загляни как-нибудь в энциклопедию. Чтобы не только в общих чертах… Армия — инструмент государственного организованного насилия.

А солдат — специалист по применению этого насилия в конкретных целях… Мы — солдаты разведки. Наше насилие, как ты успел заметить, избирательно и точечно. Чего, например, не скажешь о наших солдатах в Чечне. Ты ж там был, сам видел. Ровняют целые села вместе с мирными жителями, чтобы выбить боевиков. А мы стреляем исключительно виновных. Никто, как ты заметил, из невиновных еще не пострадал.

— Вы, Григорий Алексеевич, очень ловко все можете объяснить. Убедительно аргументировать. Вам даже хочется верить. Но…

— Что но?

— Зачем все-таки вы тогда гонитесь за Ритой? Она же ни в чем не виновата!

— Кто тебе сказал?.. Человек грешен уже от рождения. Или ты не знал? Рита сбежала в Китай, чтобы не отдавать нам коды. А у нас, между прочим, убивают и за меньшие проступки.

— Но я не желаю! — вскричал я.

— Тс-с-с. Тоном ниже, будь добр… — Вяземский открутил голову бутылке, плеснул в стаканчики на два пальца. — Так выпьем за то, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями!

— Не желаю! — уперся я. Теперь по поводу водки. Хотя…

— Да желаешь, желаешь! — умудренно вздохнул Вяземский. — И водку, и… бабу.

— Она не баба! — взвился я.

— Эх… Молодо-зелено! — Вяземский опрокинул свой стаканчик в глотку. — Советую, Леша, выбросить ее из головы. На свете существует два типа женщин: для семьи и для развлечений. Так вот Рита — для развлечений. А таких не жалко. Таких полно.

Я уставился в иллюминатор, чтобы он не прочел в моих глазах ненависть.

17

В пекинском ресторане под названием «Киев», несмотря на будний день, было не продохнуть. У меня китайцы всегда ассоциировались с трудолюбивыми муравьями. Только и трудятся с утра до ночи за плошку риса и стаканчик воды. Больше их ничто не интересует. Когда я увидел, как они загульно отдыхают, стереотип сломался.

Чтобы попасть в ресторан, надо было отстоять приличную очередь. Несмотря на то что место, по здешним ценам, не самое дешевое. Совсем как в России, вдоль очереди шастали туда-сюда нищие. Размеренным шагом ходила, как часовой, старуха-предсказательница. Из-за спины у нее торчал огромный плакат, расписанный иероглифами и драконами. С верхней кромки плаката свешивались сушеные корешки, сведенные чудовищной судорогой. Она что-то монотонно гундосила. Рекламировала услуги? Время от времени обращалась к очереди с каким-то предложением. Никто на нее не реагировал…

Среди посетителей «Киева» русскими оказались только мы. За исключением, правда, певцов и баянистов. Все артисты, выступавшие на сцене, были одеты в военную форму украинской либо русской армии.

По залу сновали китайские парубки в косоворотках и разносили борщи в тарелках, блины с икрой. Оркестр наяривал «Катюшу». Зал дружно подпевал: «Ви-хуйди-и-ила на берег Кайцюша, на виса-а-акай на берег крутой!»

На мониторах по стенам огромного зала крутили какой-то советский черно-белый художественный фильм о войне. Звука, понятно, не было. Шли субтитры на китайском.

— Так ты с нами весь мир повидаешь на халяву! — сказал мне профессор, когда официант ставил перед нами тарелки борща.

— Угу, — буркнул я, — будет что вспомнить, когда сяду лет на двадцать как серийный убийца.

Профессор и «скрипач» рассмеялись. Ишь, весело им!

Борщ. Потом блины с икрой. Слезная осетрина с маслом. Отбивная свинина и картофель по-крестьянски… Возможности желудка не безграничны!

— Что дальше? — спросил я, сыто отдуваясь.

— Десерт, — подсказал профессор. Боже упаси! Уже некуда! Не поместится! — Я не в том смысле.

— А!

— На сегодня более ничего. Отдыхаем — до завтра. Набираемся сил после изнурительного перелета. Вот музыку слушаем…

На сцене люди в форме Российской армии отплясывали под фронтовую гармошку: «Айр-тилле-ристы! Сталин дал прийказ!» Гармошка в руках артиста извивалась и скакала…

* * *

Следующим днем на съемной квартире Вяземский с Василием распаковывали вещи, раскладывали неизвестную мне аппаратуру с проводами, соединяли различные блоки и перебрасывались фразами на китайском.

Я стоял у окна и разглядывал улицу. Абсолютно все здания Пекина выглядели чистенькими и добротными. У кромки дороги стоял молодой китаец с бычком. У животного висела на шее табличка с иероглифами. Изредка подходили прохожие, о чем-то с жаром толковали.

— Скучаешь? — спросил меня профессор.

— Что это он делает? — указал я на парня с бычком.

— Продает мясо. На табличке написано время, когда он собирается зарезать эту скотинку. Вот и договаривается с покупателями, когда им приходить за свежей телятиной.

— Оригинально.

— Не хочешь прогуляться? В парк, например.

— Неплохо бы. А вы чем займетесь?

— Да надо нам тут с Васей пару дел провернуть. У нас работа. А ты пока еще отдохни.

— Спроваживаете?

— Просто хочу организовать тебе культурный досуг.

Я резко повернулся от окна:

— Культурней некуда! Моя еще не написанная книга уже пухнет от всяких убийств и подлянок. Когда это все закончится, Григорий Алексеевич?

— Это закончится совсем скоро. И весьма неожиданно для тебя. И раньше, чем ты думаешь.

— Хороший намек!

— Никакой не намек. Просто все когда-нибудь заканчивается, а посмотреть на заграницу всегда интересно. Так идешь?

— Иду, иду…

* * *

Меня снабдили картой Пекина. Положили в сумку бутылку виски. Поймали такси и отправили в бывший императорский парк Цзиншань под угольной горой к северу от Запретного города. По выходным тут собираются пенсионеры, чтобы попеть русские песни, поиграть в шахматы и попить пивка.

В парке полно любопытствующих туристов. Так что моя европейская внешность не так бросалась в глаза. Я захватил с собой свой ежедневник, чтобы поработать на свежем воздухе и сделать пару набросков для книги.

Мы договорились с профессором, что он с племянником будет ждать меня к вечеру. На ужин.

До этого времени мне лучше не появляться в квартире. Ну, понятно.

Я прогуливался по дорожкам. Разглядывал столики с сувенирами. Зашел в музыкальный магазин и купил диск русских песен на китайском. Неплохой сувенир. Мой друг Сашка Колчин умрет от зависти, когда послушает, как китайцы поют на своем языке знаменитую «Катюшу».

На одной из оживленных дорожек я заприметил знакомый силуэт. И остолбенел.

— Рита!

Она оглянулась. Подошла. Да! Она! Жгучая волна радости охватила меня. Я попытался ее обнять. Она отстранилась:

— Не надо. — В глазах прыгал страх.

— Ты не узнаешь меня? Вот идиотский вопрос!

— Не будь идиотом, — шепнула она. — Иди за мной следом. Держись чуть поодаль.

Я двинулся за ней по аллее. Дистанция — шагов двадцать. Иногда она пропадала за группами туристов, и я ускорял шаг, чтобы не потерять ее случайно в толпе. Мы насквозь прошли весь парк. Вышли из него.

У дороги — такси. Рита юркнула в машину, я — за ней. Она назвала адрес по-китайски. Такси тронулось.

…Через десять минут мы оказались в гостинице.

Зайдя в номер, я все-таки обнял Риту и стал целовать. Девушка не сопротивлялась. Только шепнула:

— Задушишь так.

— Зачем ты улетела именно в Китай, Рита? Они же оба китаисты! Знают страну, как свои пять пальцев!

Что за они, ей объяснять не пришлось. Она закусила губу:

— Китаисты? Не знала… Сама полезла в очередной капкан… — и очень по-детски, беззащитно вздохнула.

Я не выпускал ее из объятий:

— Ничего-ничего! Теперь все будет хорошо. Мы с тобой пойдем в посольство. Попросим защиты.

— Какой защиты?! — Она отпрянула и снова посмотрела на меня как на идиота. — Они же в посольстве нас и достанут! Они работают не в одиночку! За ними — очень большие люди! В посольстве меня просто придушат по-тихому, а тебя накачают наркотиками и переправят в Москву. Если, конечно, ты им еще нужен. Я вот им точно не нужна. Никому я не нужна…

— Мне! Мне нужна! — шумно задышал я, еле сдерживаясь. — Ты нужна мне, Рита!

* * *

Мы обессилели только через час с лишним. Обессилели, но не насытились друг другом. Вот сейчас чуть-чуть отдохнем и снова…

Я сказал:

— Рита! Мы сбежим в Таджикистан. У меня есть друг, командир спецназа. Шархель. Я с ним познакомился на войне в Чечне. Он отличный парень. Он не даст нас в обиду. Вот увидишь.

Она сказала:

— Они найдут нас везде. Твоего спецназовца или уволят в запас, или просто ликвидируют, если он вмешается.

Я сказал:

— Тогда попытаемся найти исмаилитов. Такой народ в горах. Уж их-то никто не уволит. А ликвидировать этот народ весьма проблематично. Даже для них.

Она сказала:

— Исмаилиты? Никогда не слышала.

Я сказал:

— Зато я слышал. И не только слышал…

Она сказала:

— Когда они узнали, что ты меня отпустил, как отреагировали?

Я сказал:

— Фигней какой-то обкололи и вот… притащили сюда.

Она сказала:

— Тебя все время используют как приманку. И сюда, в Китай, притащили только для того, чтобы использовать как приманку для меня.

Она высвободилась из моих объятий. В одной рубашке села в кресло напротив.

— Послушай. Мне кое-что тебе надо сказать. Я… не Рита.

— А, ну да. У вас, у агентов, всегда не одно имя. Знаешь, мне абсолютно все равно, как тебя зовут на самом деле. Для меня ты — Рита. Иди ко мне. Ну, иди же!

Она отпрянула от моей зовущей руки. Прикусила себе губу уже до крови:

— Ты не понял. Я не Рита. Не она… Я — не она!

— Т-то есть?.. — Вот тут я опешил.

— Я ее сестра. Родная сестра-близнец. Сестра Риты Хайнер. Той, с которой ты познакомился у витрины винного магазинчика в Париже.

Вот это поворот! Вот это вывих судьбы!

— Погоди, Рита…

— Я Ната. Ната Хайнер.

— Все равно погоди. То есть тем более… Тьфу! Погоди, автостоянка, люк… Вийе, улица Патрик, дом двадцать три…

— А вот там была я. Уже я. Не Рита. Да-да, это меня ты спас тогда.

— Погоди! Снова погоди! А… Рита?

Она посмотрела мне в глаза и медленно проговорила:

— Риту убили. В том самом доме. Улица Патрик, дом двадцать три… Она успела рассказать мне о тебе. Ты ей очень нравился… Я… Я тоже тебя любила бы, вышла бы за тебя замуж и жила бы с тобой в Москве… Господи, как я устала!

Кровь барабаном застучала в моих висках.

— У меня к тебе одна просьба… — Ната порылась в сумочке и достала фотографию.

Со снимка улыбался пухлый малыш лет пяти. На обороте плотным почерком были написаны адреса и банковские реквизиты.

— Это мой сын Анатоль. На обороте — адрес опекунов, с которыми он живет, и банковские реквизиты его счета, а также моего счета. Я прошу, возьми эту карточку и, когда у тебя появится возможность, переведи все деньги с моего счета моему сыну. Хорошо?

— Ты что, уже сдаешься?

— Боже мой, Леша! — всплеснула она руками. — Ты что, не понимаешь, что я уже в конце пути!

Я сунул карточку в карман и нащупал там жука-брошку. Машинально достал:

— Вот… Ты же мне подарила… — Что хотел этим сказать, сам не понял.

Ната взяла драгоценность:

— С его помощью я тебя и нашла… Я не стала тебе говорить тогда, на автостоянке. Не знала, на чьей ты стороне. Я была напугана. Боялась, что, если признаюсь тебе там, что я не Рита, ты меня не отпустишь. Но я подарила тебе этого жука. Там маячок.

— Понятно… Потом мы с этими родственничками-ликвидаторами прибыли в Пекин. И по маяку ты поняла, что мы идем по твоему следу.

— Да. Маячок, конечно, не самый мощный. Но найти тебя в Пекине, как видишь, не составило труда. И… они наверняка знают, что я попытаюсь с тобой встретиться.

Я похолодел:

— Хочешь сказать, они где-то рядом?

— Вполне возможно. Но уже не имеет значения. Ты выполнишь мою просьбу насчет сына?

— Да… Но… В общем, так! Все равно я тебя никому не отдам! Надо попытаться их обмануть! А я должен всегда знать, где ты находишься! Возьми брошь обратно.

— Подарки не возвращают, — грустно улыбнулась она.

— Знаю. Сейчас это не подарок. Это маячок. У тебя ведь есть… ну, что-то типа… Ну, радарчик, который обнаруживает местонахождение маячка.

— Есть.

— Ну вот! Я не возвращаю подарок! Мы просто обмениваемся. Тебе — маячок, мне — радарчик. Я всегда буду знать, где ты. И… и, в случае чего, всегда уведу их от тебя подальше.

— Какой ты милый… Ты был бы хорошим мужем.

Она приколола жука к своей рубашке:

— Сейчас я тебе радар…

Тут она дернулась. Скользнула с кресла на пол. Глаза расширились.

Я подскочил,склонился:

— Рита! Рита!

Глаза ее были мертвы. И сама она тоже. Я принялся яростно делать искусственное дыхание.

Тщетно. Оттуда возврата нет.

Господи! Но как?!

Брошь! Треклятая брошь! Все дело в ней! Но… как?!!

Я встал с колен. Тошнота выворачивала меня наизнанку. Я поднял Риту… Нату… Положил на кровать. Укрыл одеялом. Сам оделся. Вышел из номера.

* * *

Я шел прямо, ничего перед собой не замечая. С кем-то сталкивался. Слушал ругань и проклятия. Но это не имело ко мне никакого отношения.

Я шел и думал о нечистой силе. Как им удается так ловко все проворачивать и самим оставаться в тени? Откуда они знают, как я должен поступить в тот или иной момент? Поступки людей не сможет просчитать даже самый умный в мире компьютер.

А если бы она не захотела со мной встречаться?

А если бы мы не занялись любовью?

А если бы мне не пришла мысль о жуке-маячке?

Я сел в первый попавшийся автобус, доехал до конечной остановки. Какой-то парк… Дорожки-тропинки… Куда ведут? Какая разница!

Я шел и шел. Тропинка утянула меня в самую глушь и… кончилась. Я еще миновал густые кусты, еще кусты, и еще кусты — напролом. О, полянка! Тут до меня дошло, что я заблудился. Но если вам по фигу, где вы находитесь, значит, вы еще не заблудились. Мне было по фигу.

Я достал бутылку виски. Разложил куртку на траве и прилег. Подперев голову рукой, смотрел в заросли и прихлебывал из бутылки. Откинулся на спину.

И — воспоминания. О ТОМ САМОМ сне. Земляная пещера, спящая девушка на помосте. С ней же рядом ребенок спал! Так это была Ната во сне. Что мне говорила женщина с черными как смоль глазами? Нам нельзя встречаться, иначе случится несчастье…

Глупо улыбалось солнце. Облака неслись куда-то, как стадо тупых баранов. Листва сливалась в неразличимое сплошное зеленое полотно.

Из кустов возникли две головы. Смотрели на меня немигающим взглядом, как узкоглазые удавы. Но я достаточно крупный и достаточно пьяный кролик, чтобы поддаться на гипноз. Я приветливо помахал рукой, жестом пригласил составить компанию.

Головы повернулись друг к другу, обменялись взглядом. Затем опять повернулись ко мне. Я снова сделал приглашающий жест. Из-за кустов показались пятнистые тела. Два китайца в военной форме подошли ко мне. Синхронным рывком поставили меня на ноги, заломили руки, щелкнули наручниками. Мать-перемать!

Мне накинули мешок на голову и куда-то потащили. Коленками я пребольно стукнулся обо что-то железное и, только когда долбанулся головой о металлический пол, достоверно определил, что меня закинули в машину.

Мы ехали по лесным ухабам. Затем меня снова куда-то тащили. Притащили. Мешок с головы сняли. Я огляделся. Камера… Стены выкрашены в зеленый цвет. Сама камера — примерно шесть на восемь. С маленьким окошком. Зарешеченным так густо, что застревали даже тараканы. У дальней стены — деревянный топчан. Все. Я присел на топчан.

Видимо, полиция уже нашла тело Наты. Успела опросить постояльцев или парней на «ресепшн». Те дали мои приметы… И вот тут я закончу свои дни. По обвинению в убийстве. Что делать? Рассказать им про ликвидаторов? А доказательства? Они только посмеются.

Скрипнули петли. Дверь распахнулась. На пороге — двое верзил. Один из них держал изъятый у меня при обыске паспорт, британский паспорт.

— Alex Vaismann? — спросил верзила, стараясь имитировать английскую речь.

Я кивнул:

— Но лучше на русском. Я эмигрант из России. Знаете русский?

— Ичито ви делать в лесу? — перешел верзила на мой родной язык.

— Виски пил. — Я лихорадочно соображал, что говорить, когда они начнут спрашивать про Нату.

— В лесу?

— В лесу.

— Почему не в баре?

— Не нашел.

— Не нашел?

Верзилы защебетали между собой, постоянно тыкая в мою сторону пальцами. Распалялись все больше и больше… Может, признаться им, пока совсем не озверели? Про Нату… Чистосердечное признание облегчает, и все такое…

— Не надо обманивать. — Второй верзила отцепил от пояса дубинку. — Ми добрий, поверь. Ми не хотим зла. Но ты заставляешь.

Он красноречиво помахал дубинкой. Я отпрянул.

— Гавари!

— Что говорить?

— Чито делал у секретнага объекта?

— У… секретного объекта?

— У секретнага объекта! В лесу!

Уф! А я, дурак, чуть не признался.

— Он у вас настолько секретный, что я его не приметил.

Второй верзила понял, что я сыронизировал, и попытался достать меня дубинкой.

Я кое-как увернулся.

Первый достал из кармана кителя фотокарточку ребенка Наты:

— Твой сын?

— Сын. Мой.

— Где он?

— Живет у бабушки с дедушкой.

— Где живут бабуська с дедуськой?

— Не здесь… — ограничился я туманной формулировкой.

Второй верзила гнул свое:

— Что делал у секретнага объекта?

— Гулял, говорю. Виски пил.

— Где ты зивешь, зацем приехал?

— У друга живу. Адрес не помню.

Верзилы опять о чем-то посовещались и вышли из камеры.

Я снова уселся на топчан.

Опять вечный вопрос: что делать? И где сейчас профессор со «скрипачом»? Впрочем, на фига я им нужен! Ната мертва. Все подозрения опять падут на меня. Они спокойно заберут у нее что им надо и смоются в Москву. Мне же самое время готовиться к путешествию на эшафот.

Дверь камеры снова отворилась и впустила прежних визитеров.

— Нехолосо! — с лукавой улыбкой погрозил мне пальцем первый верзила. — Нехолосо обманивать!

Следом за ними в камеру вошел профессор, господин Вяземский Григорий Алексеевич. И с ним еще вальяжный китаец.

— Тебя не били? — участливо спросил профессор.

Я был настолько шокирован, что ничего не ответил.

Второй верзила снова принялся гнуть свое:

— Ми его взяли у секретнага объекта. Он лезал на траве.

— Это с ним бывает, — укорил меня улыбкой профессор. — Мальчик любит природу. Заблудился.

— Ми думали, он сьпиен! Ми не знали, что он гость уважаемого Чжань Зи Миня! — Первый верзила отвесил поклон в сторону вальяжного китайца, явившегося с профессором.

Тот что-то сказал на своем, на китайском. Верзилы угодливо прощебетали в ответ и снова отвесили поклон.

Тут я совсем запутался.

Григорий Алексеевич подхватил меня под руку и повел из камеры. Впереди шествовал вальяжный китаец. Позади семенили верзилы. Нас проводили до машины. На прощание полицейские взяли под козырек.

* * *

— Доставил ты нам хлопот, — сказал Вяземский, когда полицейский участок пропал за поворотом.

— Кому — вам?! — враждебно вякнул я.

— Всем нам, — на хорошем русском откликнулся с переднего сиденья вальяжный китаец. — Ты зря встретился с Натой Хайнер. Ты ее этим убил. А потом зря запаниковал. Надо было сразу к нам ехать.

— Василий?! — Я вперился глазами в вальяжного китайца.

— Нет, — сказал вальяжный. — Я Чжань Зи Минь, председатель самого выдающегося колхоза. Передовик производства.

— А-а… Ага… Я помню! Я понял! Ты — тот агент, которого забыли после распада Советского Союза. Но ты же вернулся в Москву! Разве не так?

— Так, — подтвердил Вяземский. — Но кто тебе сказал, что Василий бросил свою карьеру в китайской партии? Не-ет. Он оформил себе командировку. Официально Чжань Зи Минь уже несколько лет учится в Московском государственном институте управления. Если не знаешь, там готовят кадры для администрации президента России и правительства. Очень престижное место.

— Что вы сделали с Натой? — спросил я.

— Не мы, а ты, — мгновенно поправил Василий.

— Вы убили ее сестру, а…

— А ты убил Нату, — продолжил Вяземский.

— Я?!!

— Ну не я же! Или ты забыл про брошь?.. Эх, Леша! Мы узнали про маячок в брошке еще в Париже. Покуда ты валялся пьяный в стельку. Нам не составило труда догадаться, кто тебе передал жучка-паучка. Ну, мы и вставили в брошку еще одно ма-аленькое дополнение… Знаешь, что такое кураре?

Я знал. Понаслышке. Все-таки журналист… Но смолчал.

— Быстродействующий смертельный яд, — подсказал китайский «скрипач» Вася.

— Открываешь булавку — взводится механизм с иголочкой, — баюкающим тоном просвещал профессор. — Пристегиваешь брошку к одежде — срабатывает спуск. Секунда — и все! Ну, ты сам был свидетелем. Да нет! Что я говорю?! Почему свидетелем?! Исполнителем!

— Значит… Вы с самого начала знали, что Рита мертва, что у нее есть сестра. Но мне не говорили об этом. Ната тоже мне ничего не сказала. Не знала, доверять мне или нет. Потом вы преследовали ее. Узнали все, что вам нужно, и с моей помощью убили ее. Вы с самого начала знали, что я с ней встречусь!

— А он делает успехи! — похвалил меня профессору племянничек.

Спасибо за комплимент, сволочь!

— Сколько можно тебе повторять, Леша, — удрученно вздохнул профессор, — я сделал себе карьеру на поведенческой психологии человека. Я могу просчитать все твои желания и действия на много шагов вперед.

Машина остановилась возле дома, где ликвидаторы снимали квартиру. Вася пошел к дверям.

— Собирай вещи. Мы уезжаем отсюда. — Профессор поймал меня за лацкан куртки, когда я уже почти вылез из автомобиля. — И не советую никуда бежать. Не забывай, что ты под подозрением у французской полиции. А также у китайской. Тело Наты, должно быть, уже нашли. Ты последний, кто видел ее. На твое счастье, все европейцы для китайцев на одно лицо. Пока они составят более или менее похожий фоторобот, мы уже должны быть далеко отсюда.

Я шагнул на тротуар. Вяземский выставил ногу на асфальт. И в этот момент к нам бросились люди, европеоиды.

На китайца Васю, стоящего у дверей, они не обратили внимания. Попросту не узнали. А вот мое лицо, надо думать, хорошо им запомнилось.

— Стоять!!!

В руках у нападавших появились пистолеты. Вяземский схватил меня за лацкан куртки и так швырнул в сторону, по круговой, что я залетел за багажник автомобиля. Уже в полете я увидел, как несколько пуль ударили профессора в грудь и швырнули его вглубь машины.

На четвереньках я засеменил в обход машины. Хотя и чувствовал, что никак не успею. Слишком маленькая преграда — эта машина. Слишком долго ее обходить на четвереньках. Я повернулся лицом к преследователям, чтобы не быть застреленным в спину. Мне показалось это позорным.

В ту же секунду профессор и «скрипач» открыли ураганный огонь сзади. Профессор — через заднее стекло автомобиля, Василий — от дверей, с двух рук.

Профессор? Профессор?! Он же… Ах, ну да, разумеется. Бронежилет, бронежилет и бронежилет.

Европеоидов подкосило и бросило на асфальт. Если не всмятку, то вкрутую однозначно. Вот они как раз оказались без бронежилетов.

— В машину! — крикнул мне Вяземский. Я юркнул.

«Скрипач-китаец» Вася гигантскими прыжками настиг нас и прыгнул внутрь.

— Поехали!

Гм! Он сказал: «Поехали!» И махнул рукой. Поехали. Быстро, как только можно. И все-таки еще быстрей.

— Кто это был? — спросил я, потирая расшибленные об асфальт руки.

— Видимо, из той же команды, что стерегли Риддела в «Мулен Руже»… — Впервые, пожалуй, у профессора прорезалось недоумение в тоне. — Прикрытие Наты. Странная история… Странно, странно.

— Чего ж странного? — хихикнул я нервно. — Вы тут убиваете всех налево и направо. Должен же вас кто-то остановить!

— Ты не понимаешь. Этих людей мы не предвидели. Они не должны были здесь оказаться.

«Скрипач» Вася растер кулаком губы:

— Ставки, Алексеич, что-то пошли очень высокие…

* * *

Пекин столь же огромен, сколь и Москва. Следовательно? Следовательно, всегда найдется местечко, где спрятаться.

На сей раз мы остановились в каком-то частном домовладении. Почти на окраине города. Подозреваю, очередная конспиративная квартира Васи-«китайца». Не зря же он, как председатель колхоза, закладывал по всей стране тайники с оружием и боеприпасами. Наверняка и несколько квартирок себе присмотрел.

Вяземский и его Вася как-то сразу поменяли свое отношение ко мне. Я им надоел. Я на этом этапе их операции превратился в обузу. Вопрос стоял теперь так: как и когда они собираются от меня избавиться? По их милости я засветился в многочисленных убийствах. Мое лицо теперь знает и французская полиция, и китайская полиция. Значит, если меня найдут мертвым в смешной позе где-нибудь на пустыре, то расследование убийств агентов само собой прекратится. Полиция вздохнет с облегчением и займется насущными делами. Поскольку больше подозреваемых у них нет.

Последнее нападение подтвердило также: все эти таинственные преследователи знают в лицо только меня. Значит, чтобы отсечь погоню, профессору и Васе надо от меня избавиться. Они и тогда наверняка были не против, чтобы меня пристрелили, но сами оказались рядом.

Еще одно соображение! Похоже, все ключи-коды они уже собрали. Значит, мой конец уже близок. Чтобы отсрочить исполнение приговора, мне надо… украсть эти коды. А еще лучше — микропленки с данными!

Ликвидаторы наверняка не носят эти коды с собой. Слишком рискованно. Тем более, когда на них самих идет настоящая охота.

Остается понять, когда именно надо смыться и где у них тайник. Дык! Смываться надо прямо сейчас и пакет с кодами надо искать тоже сейчас!

В комнату заглянул Вяземский:

— Нам с Васей надо в город. Ты побудешь пока тут?

— А куда мне еще идти? Всех, кого я знал, вы уже поубивали!

— Ну, тогда тебе действительно некуда идти… — Хмыкнул, сволочь!

…Я выждал полчаса. Потом стал прогуливаться по квартире, подмечая, где бы мог быть тайник и нет ли в квартире видеокамер, по которым ликвидаторы могут за мной наблюдать? Никаких потайных мест, никаких видеокамер, понятно, не нашел.

Я заглянул во все шкафы, проверил все полки. Залез во все карманы одежды, что висела в шифоньере. Ничего…

Я сел на пол и стал еще раз внимательно осматривать квартиру. Как может выглядеть тайник?

Это должно быть труднодоступное место. Совсем неприглядное. Но и такое, откуда без проблем можно извлечь пакет.

На кухне я исследовал раковину. Заглянул под нее. Пошарил в отсеке трубопровода. В туалете заглянул в бачок, осмотрел вентиляционный вход. Но там оказался только приличный слой пыли. Значит, они не могли положить туда пакет. В ванной обшарил все закутки. И ничего не обнаружил, кроме цементной крошки.

Время текло. Ликвидаторы могли вернуться с минуты на минуту. И где гарантия, что они меня сразу же не прихлопнут? От этой мысли лоб покрылся испариной.

Я открыл холодильник и обшарил его сверху донизу. Потом снова принялся за шкаф. Заглянул за него. Ничего нет.

Мой взгляд упал на телевизор. А чем не тайник? Я достал перочинный нож. С его помощью снял заднюю крышку. И! На нижней панели нашел! Конверт, плотно затянутый скотчем!

Я вскрыл находку. Так и есть! Медальоны, крестики и цепочки убитых агентов! Мой российский загранпаспорт!

Последним на стол выпал малюсенький прозрачный тюбик. Я поддел ногтем крышку и высыпал на ладонь микропленки. Ура! Теперь все. И все — мое!

Я ссыпал микропленки обратно в тюбик, переложил медальоны-коды в целлофановый пакет. Рассовал по карманам. Пора-пора!

При мне два паспорта. Каким хочешь, таким и пользуйся. Да! Забыл упомянуть. В пакете, кроме кодов, я нашел еще тысячу долларов.

* * *

В такси я протянул водителю бумажку со словом «L'aeroport».

И он меня отлично понял!

…Рейсов на Душанбе не было. Пришлось брать билет до Алма-Аты. Я вылетал по британскому паспорту. Никаких проблем не возникло.

18

Дома! Я дома! Снова дома!

Ну, положим, пока ближнее зарубежье. А все равно!

В Алма-Ате уже по российскому паспорту взял напрокат автомобиль. За четыре часа доехал до границы с Киргизией. Бросил машину неподалеку от пограничного КПП и сел в попутный трейлер до Бишкека.

Только в гостинице с видом на горную гряду я чуть расслабился и позволил себе заснуть. Я от дядюшки ушел, от племянничка ушел…

* * *

Утром, завтракая в ресторане, ловил подозрительные взгляды обслуги. Ну, еще бы! Приехал ночью, без вещей, один, пьяный. Не киргиз и не казах. Русский!

На «ресепшн» я попросил соединить меня с Москвой и продиктовал номер Сашки Колчина. По счастью, был выходной, и он оказался дома.

— Ты куда пропал?! — заорал друг Сашка. — Тут тебя вовсю ищут! Кто только не ищет!

Я примерно представлял, кто ищет. Не стал уточнять и очень осторожно, в общих чертах, эзоповым языком обрисовал Сашке ту задницу, в которой я оказался.

Ханумка на «ресепшн» стреляла в меня глазками и старательно делала вид, будто разговор ее не интересует.

— Чего-то этакого я от тебя и ожидал, — констатировал Колчин. — Ты можешь удрать?

— Я, собственно, вроде уже удрал. И меня, собственно, никто сейчас не держит.

— В общем, так, Леха! Я пойду к этим людям… Они такие ГРУбые, такие ГРУзные… Ты меня понял?

— Да понял, понял! ГРУстно просто…

— Ага. В общем, пойду и скажу им о тебе. Где тебя искать?

— Может, в Душанбе? — предложил я. — У меня там знакомый спецназовец Шархель. Помнишь, мы встречались с ним как-то?

— Да. Из одной задницы тебя сразу же тянет в другую. Забыл, что ли, как там было?!

— Было все чудно. Я буду у него. По крайней мере, постараюсь туда добраться.

Колчин вздохнул в трубку:

— Делай как знаешь. Я предупрежу. Они найдут Шархеля. А значит, найдут и тебя.

Я повесил трубку. Посмотрел на ханумку. Та демонстративно отвернулась. Я оставил на стойке десять баксов и вышел из гостиницы. Ну, типа прогуляться.

Надо решить, куда прятать этот долбаный тюбик с микропленками. Профессор и «скрипач» Вася рано или поздно меня обязательно найдут. Они уже наверняка идут по моему следу. И когда они меня схватят (в этом я даже почему-то не сомневался), тюбик должен быть так надежно упрятан, чтобы они никогда его не нашли.

С другой стороны, мне надо как можно быстрее оказаться в Душанбе и встретиться там с ребятами из ГРУ, которые меня ищут. Только передав им микропленки и все эти коды, я смогу доказать, что меня втянули в историю с убийством агентов. И тогда, возможно, они оставят меня в живых.

Так куда прятать тюбик? В швы одежды? Слишком просто. Проглотить? И как я потом этот тюбик стану выковыривать? Или из меня его будут выковыривать? Бр-р-р!

В общем, чего я только не передумал. И тут меня осенила одна очень простая идея. Надо так спрятать тюбик, чтобы он был при мне, даже когда я сплю, даже когда я купаюсь, даже когда меня обкрадут подчистую.

* * *

Неподалеку от гостиницы я отыскал зубоврачебную клинику. Вывеска сулила европейские качество и обслуживание. Очереди не было. В кабинете скучал человек в белом халате. Стоматолог, однако.

Я сказал:

— Надо срочно запломбировать зуб.

Он сказал:

— С удовольствием! — и присовокупил:

— С европейским качеством!

— Да? А по физиономии не скажешь…

Он усадил меня в кресло. Нацепил себе марлевую маску, натянул перчатки из тонкой резины и взялся за инструмент.

— Что и где пломбировать?

Я указал на коренной зуб. Там у меня давно здоровенная дырка. Я все никак не мог ее залечить. А тут такой удобный случай! С европейским качеством!

— Вижу-вижу.

Он вогнал мне в десну обезболивающее. Чуть походил по кабинету, перекладывая с места на место какие-то инструменты, металлические коробочки. Когда зуб окончательно занемел вместе с челюстью, сверлом обработал дырку. Потом приготовил раствор для пломбы.

И тут-то я подсунул ему капсулу, шарик из фольги.

— Уот! — сказал я сведенным ртом.

— Что это?

— Пвах маэй баушки, — промямлил я застылыми губами. — Она пвосила…

Стоматолог покачал головой, но возражать не стал. Клиент всегда прав. Он подхватил пинцетом капсулу и осторожно положил ее в дупло. Потом замазал сверху раствором. Все тщательно обработал. И снял с меня передник.

— Готово. С вас сто баксов.

— Сто? За что?

— За пломбу. Не знаю, что у вас там. Может быть, прах бабушки. А может быть, шпионские штучки.

Я извлек бумажку в сто долларов, положил перед ним на столик.

— Спасибо, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Два часа ничего не ешьте. Пломба качественная.

Я вышел на улицу. Небо резко потемнело. Какой-то гигантский зверь заурчал утробно, катаясь в темных облаках. Молния распорола гигантский кусок материи, хлынул проливной дождь.

Я тут же промок. Заморозка медленно отступала, проснулся зуб. Я подставил щеку под холодные струи. Временное облегчение.

Пелену разрезали фары автомобиля. Я бешено замахал рукой.

— В аэропорт!

…В гостиницу я возвращаться не стал. Все мои вещи при мне. Кроме того, вдруг мои сто баксов не совсем отшибли стоматологу память и он сдаст меня куда не надо?

Тем же вечером я перелетел в Душанбе. Благополучно.

* * *

Серега Шархель жил в самом конце улицы Рудаки, центральной улицы Душанбе. Оказалось, Колчин ему уже перезвонил, и спецназовец меня ждал за накрытым столом.

Я выставил виски.

Под картошку с тушенкой рассказал ему о своих приключениях.

Серега слушал, ни разу не перебив и ничего не уточняя.

— Тебе что, не интересно, Серега?

— Все, что с тобой творится, Леша, мне всегда интересно. Я говорил тебе: ты мастак находить неприятности.

— Тогда в чем дело?

— В них, — кивнул Шархель куда-то мне за спину.

Я обернулся. Здрасссьте! На кухню зашли двое в камуфляже. Без погон и знаков различия. Уселись за стол и уставились на меня немигающими глазами.

На какую-то секунду я онемел. Посмотрел на Шархеля, потом снова на камуфлированных типов и спросил:

— Полагаю, вы из ГРУ?

Типы молчали. Пауза стала уже совсем нехорошей.

— Хватит, ребята, сверлить друг друга! — нарушил паузу Шархель. — Не волнуйся, Леша. Все нормально. Просто эти офицеры потеряли много своих людей, пока гонялись за вами. Вот и осерчали. Познакомься. Евгений и Михаил. Можно просто Женя и Миша. Парни из спецкоманды. Не стану вдаваться в подробности. В общем, это в чистом виде ГРУ.

— Очень приятно, — сказал я, хотя мне было очень неприятно.

— Не ври, — сказал тот, что Женя. — Ты понимаешь, куда влез?

— Если честно, то не совсем. Вы знаете об убийствах в Москве и Париже? Об агентах?

— Мы знаем еще много того, чего ты не знаешь, — сказал тот, что Миша. — Но ты нам все-таки расскажи, что ты знаешь. Чтобы мы сравнили это с тем, что ты не знаешь.

Оп-па! Ну, завернул, Миша! Надо отдать должное!

Должное отдал. Рассказал. Что знаю, рассказал…

А вот чего я не знаю, а? Может, того, что эти Женя и Миша — одного поля ягоды с дядечкой и племянничком? ГРУбые, понимаешь! ГРУзные, понимаешь!.. Очень все тогда ГРУстно…

Женя будто подслушал мысли:

— Эти люди на самом деле когда-то работали на ГРУ. Сейчас они пенсионеры. Ветераны. У нас под носом они создали свою тайную организацию, убили всех наших агентов и собрали все коды с микропленками. Сейчас же они шантажируют правительство и президента.

— Денег хотят?

— Не только. Требуют изменить политическое устройство государства.

— Получается, они и есть так называемые террористы?

— Именно так и получается. Когда-то они служили в разведке и принесли много пользы стране. Но теперь ветераны полагают, что государство их обделило и они заслуживают много большего, чем просто пенсия.

— Как же вы их упустили! — сказал я сокрушенно.

— Ты участвовал в убийствах агентов лично, тебе лучше знать, как все произошло. По нашим данным, на места старых агентов Вяземский уже расставил новых людей. В любой момент они могут начать демонстрационную атаку на политиков Европы.

— С атакой им придется повременить. — Я горделиво выложил на стол конверт. — Вот, гм, изъял у них из тайника.

Миша и Женя набросились на пакет. На стол посыпались медальоны, крестики, пластинки. Последним выпал сложенный вчетверо листок папиросной бумаги.

Женя осторожно развернул хрупкий листок, почесал подбородок:

— Тут какой-то план. Незнакомое место.

— Дайте гляну. — Шархель перехватил лист, всмотрелся. — М-м, кое-что навевает, — проговорил он и ушел в соседнюю комнату за картой.

— Кажется, ты добыл кое-что интересное, — похвалил Миша.

— Надеюсь, все обвинения с меня будут сняты? — спросил я.

— Трибунал разберется! — Миша хлопнул меня по плечу, словно вознамерился вбить в пол вместе с табуреткой. — Шучу, шучу.

И шуточки же у вас!

Вернулся Шархель, расстелил карту, положил сверху листок и стал сличать линии, водя пальцем по квадратам.

— Нашел! Вот смотрите! — Он положил план, начерченный на папиросной бумаге, рядом с квадратом горной гряды. — Все сходится?

Сходится!

— Это место зовется «Вдовий плач». Там раньше кишлак стоял. Теперь — ни одной души. Водопад есть. Очень крутые горы.

— Почему «Вдовий плач»? — поинтересовался я.

— А хрен ли там смеяться? Приедем — сам увидишь.

— А мне что, обязательно ехать? — В животе у меня образовался холодный комочек.

— Брателло! — ткнул меня Женя кулаком. — Ты один знаешь эту парочку в лицо!

— Тут у меня еще вот что… — решил я выложить свой последний козырь, чтобы отмазаться от поездки. — У меня в зубе запломбирована капсула. Такая прозрачная. А внутри квадратики темной пленки.

Женя с Мишей подскочили, словно я сказал им, что они сидят на фугасе.

— Какого хрена ты молчал?!

— Звонить! Срочно звонить в Центр!

Миша выхватил спутниковый телефон и убежал в комнату.

Мы ждали в молчании. Ждали недолго. Миша вернулся:

— Фу! Гора с плеч!.. Москва требует срочно доставить микропленки и эти железки в Центр. Они уже высылают самолет с охраной.

— Вот и ладненько! — обрадовался я. — Значит, я в Москву, а вы уж тут без меня…

Не тут-то было.

— Москва распорядилась: пленки изъять, а тебя, как ценного свидетеля, — вместе с нами на операцию. Шархель — тоже с нами, как проводник.

Мне совсем не понравился такой оборот. Все-таки я надеялся, что вернусь в Москву, там опытный дантист достанет капсулу, подлечит зуб, и меня отпустят на все четыре.

— Мужайся, — подбодрил Женя. — Сейчас отправимся к зубному технику.

— Где тут его найти?! Меня надо в Москву отправить!

— Еще раз повторяю, — еще раз повторил Миша, — ты единственный, кто знает ликвидаторов в лицо. Наших спецов перестреляли в Пекине. Они нашли тебя только потому, что ты сам засветился во всех предыдущих убийствах. Так что собирайся.

— Давай-давай! — еще подбодрил Женя. — Сейчас извлекаем твою пломбу, потом идем с бронегруппой на «Вдовий плач». Устраиваем там засаду и берем этих уродов с поличным.

— С каким поличным?! — все еще артачился я. — Побрякушки у нас, пленки у нас! С каким еще поличным?! Нет у них ничего… поличного…

— Нет, так будет! — с веселой запальчивостью сказал Миша. — Центр получил из Европы разведданные о том, что именно там, на «Вдовьем плаче», запрятана часть архива военной агентурной разведки всей Западной Европы! Неплохо, да?! Когда распался СССР и выводили Западную группу войск, большую часть архива растащили по укромным местам те самые долбаные ветераны. Ликвидаторы непременно захотят дотянуться до архива. Ты же сам оставил их без кодов и микропленок. Архив — последняя их возможность шантажировать высшее руководство страны.

Я смирился. При неизбежном остается лишь расслабиться и получать удовольствие. Пусть сомнительное удовольствие, но… что еще остается! Напоследок спросил:

— А что вы там сказали про бронегруппу? Все-таки, если и впрямь с нами будет некая бронегруппа, как-то спокойней.

— Дык! — увесисто хлопнул меня по плечу Женя. — Уже ждут! — И хохотнул: — Не бзди, герой!

* * *

В машине меня усадили на заднее сиденье. Женя и Миша плотно сели справа и слева от меня. Наверное, опасались, как бы я ненароком не вышел на другой остановке.

Миша посмотрел на часы:

— Расчетное время прибытия самолета — четыре часа. Значит, у нас в запасе три часа. И один час на все про все с доставкой на борт. Надо торопиться.

— А что с зубом-то? — вякнул я.

— Не бзди, герой! — снова хохотнул Женя. — Военная медицина — самая гуманная из медицин!

— П-почему военная?

— Ну а как? Сам подумай. Гражданский дантист не возьмется за такую работу, да его никто и не допустит до нее. В твоем зубе — секретная информация. Если гражданское лицо ее ненароком повредит, то не понесет никакой ответственности. Именно как гражданское лицо. Гражданское лицо вообще не должно знать, что у тебя там под пломбой, — как лицо, не имеющее допуска к военным тайнам.

— Между прочим, пломбу мне ставило как раз гражданское лицо. В Бишкеке.

— А ты этому лицу так и сказал? Мол, там, в капсуле, знаете ли, очень секретные материалы, так что, пожалуйста, поосторожней!

— Я сказал, там прах моей бабушки.

Миша и Женя загоготали.

— Молоток! — ощутимо ткнул меня кулаком в бок Миша. — Конспиратор!

— А где, говоришь, в Бишкеке тебе ставили пломбу? — ненароком поинтересовался Женя.

— Рядом с гостиницей. Там еще вывеска такая: «Европейские качество и обслуживание».

Миша с Женей переглянулись. Специфически переглянулись. Ну вот. Кто меня за язык тянул?! Как в анекдоте: «И с партизанами нехорошо получилось…» Надо думать, будущее бишкекского стоматолога, хапнувшего мой стольник баксов, туманно и незавидно.

Впрочем, мое ближайшее будущее столь же туманно и незавидно. Военная медицина? Медицина на войне в основном бинтует и сшивает, а еще чаще отрезает и выбрасывает. На войне как на войне. Весомо, грубо, зримо. И оперативно. Не до церемоний, не до изысканной стоматологии. Каков же ты, военный дантист? Бр-р!

* * *

Мои худшие предчувствия подтвердились.

Мы прибыли в госпиталь 201-й дивизии. Дантист оказался пьян до синевы под глазами. Жара и спирт с газировкой. Понятно…

Меня усадили в кресло. Сопротивляться бессмысленно. Родина ждет! Москва дала приказ!

Дантист, едва не промахнувшись мимо моего рта, вогнал укол обезболивающего в десну. А если б в глаз?!

Миша и Женя придерживали меня в кресле — аккуратно, но сильно. Не шелохнуться!

Дантист, глядя отупело, позвякал железяками на подносике, выбирая нужный инструмент. О! Вот он, нужный!

— Э, нет! — взбрыкнул было я, но при Мише и Жене особенно не взбрыкнешь. — Не то! Не так!

Дантист, глядя отупело, водил перед моим носом жуткими клещами.

Я плотно сжал зубы. Ни за что не открою рот!.. Сквозь зубы процедил:

— Клещи зачем? Не надо! Надо только высверлить пломбу!

Дантист икнул волной перегара мне в лицо и постучал клещами мне по губам. Дескать, тук-тук, открывай!

— Доктор лучше знает, — вкрадчиво сказал Миша. — Больной, не занимайтесь самолечением.

— Понимаешь, брателло, — вкрадчиво сказал Женя, — если начать ковырять пломбу, то можно повредить капсулу. Сам посмотри, в каком доктор состоянии.

— Вот именно! — процедил я, намертво склеив губы.

— Люди жизнь за Родину отдают, а тебе зубика жалко! — укорил Миша.

— Он мне всю морду раскурочит!

— Еще не факт, — вкрадчиво сказал Женя. — А вот если будешь и дальше упрямиться, мы с Мишей тебе точно раскурочим. И не только морду.

— Грубый ты, Женя, — укорил Миша, — и ни хрена не женственный… — Он отстегнул флягу с пояса и поднес к моим губам: — Хлебни для храбрости, герой! Спирт, спирт.

Я помотал головой — в смысле, нет.

Дантист перехватил Мишину руку с фляжкой. Махнул оттуда глоток, содрогнулся, промычал нечленораздельно. Потом склонился надо мной — почти вплотную, лицом к лицу. Типа будем лечиться или глазки строить?

Не будем! ТАК лечиться не будем! Я состроил глазки, выпучив их.

Дантист левой рукой вдруг схватил меня за ухо и пребольно щипнул.

Я заорал благим матом. Естественно, раскрыв рот. Со сноровкой, которая бывает лишь у вдребезги пьяных, дантист влез клещами в мой раззявленный в крике рот. Уха моего, кстати, не выпустил, продолжал терзать. Так что я продолжал орать.

Во рту у меня гадко хрустнуло. Дикая боль вонзилась шилом в мозг. Я выметнулся из кресла. Дюжина спецназовцев не удержала бы, а тут всего двое, Миша и Женя!

Я бросился к двери. Изо рта хлестала кровь. Дантист, оказавшийся на моем пути, был сбит с нетвердых ног, брякнулся на пол. Клещи с моим выдернутым зубом вылетели у него из рук и угодили в стеклянный шкаф.

Звон и дребезги!

Миша и Женя, хрустя ботинками по осколкам, бросились искать среди этого крошева то, ради чего, собственно…

Я бессмысленно колотился в дверь, как бабочка в окно. Дверь была заперта. Как же, как же. Особо секретное мероприятие!

— Нашел! — Миша вертел в руках зуб.

— Уф! — выдохнул Женя облегченно. Сделал два вкрадчивых шага ко мне и ткнул пальцем куда-то под ухо.

Я потерял сознание.

…Когда пришел в себя, обнаружил, что снова сижу в том самом зубоврачебном кресле.

— Очнулся? — ласково спросил Миша. — Чудненько! Открой-ка ротик, пожалуйста.

— Жашшшеммм? — прошамкал.

— Не зачем, а почему, — вкрадчиво поправил Женя. И сам же ответил: — Потому что. Надо убедиться, тот ли это зуб.

А если вдруг не тот? Что, все снова и опять?! Еще одну попытку, еще одну попытку! Волна холодного пота окатила меня с ног до головы. Но волей-неволей рот пришлось открыть. Иначе бы захлебнулся от собственной крови.

Я отрыл рот. И закрыл глаза.

— Твое счастье, герой! — обрадовал Женя. — Зубик вырвали тот, что надо.

Я густо сплюнул накопившееся в плевательницу. Кровавые брызги попали на камуфляж Жени. Он и глазом не моргнул. Ну, еще бы! Привычен к крови.

— Хочешь все-таки спиртику? — подобрел Миша.

Я хлебнул против души. Обожгло!

Миша плеснул из той же фляжки на платок и этим платком тщательно вытер мой вырванный зуб, спрятал в нагрудный карман:

— От имени командования! Выражаю тебе благодарность!

Мне захотелось ударить его. Но я инстинктивно поостерегся. Инстинкт самосохранения.

19

В отряд спецназа 201-й дивизии меня привезли с кровоточащей десной и шальными от боли и спирта глазами. В уазик я лезть отказался. Лучше на броне БТРа, с ветерком. Поездка с ветерком принесла некоторое облегчение.

Прибыли.

Из-под навеса курилки мне навстречу выскочил… Сашка Колчин!

— Сашка! Ты откуда здесь?!

— От верблюда! — Колчин протянул мне ксиву, пачку денег и бумажку с печатью: — Вот твое новое удостоверение. Я устроил тебя на работу в газету «Вечерний курьер». Вот твои командировочные. А вот само командировочное предписание. По приезде в Москву напишешь для них несколько репортажей о Таджикистане. Все уже согласовано.

Я выдавил из себя банальное «спасибо», хота Сашка заслуживал, конечно, более эмоциональной благодарности. Впрочем, настоящим друзьям не требуется бурных доказательств дружбы.

— Пожалуйста, — усмехнулся Колчин и оглядел меня с той мужской нежностью, на которую способен лишь настоящий друг. — Ну, как ты?

— Нормально, — сказал я. — В Париже вот побывал. Еще в Пекине. Масса впечатлений.

— Завидую!

— Ох, не завидуй!

Мы поняли друг друга. Его наверняка ввели в курс дела — по минимуму, но растолковали, что к чему. Иначе б его здесь и не было. Ну, а подробности — это я ему потом, когда и если вся нынешняя круговерть закончится, и закончится более-менее благополучно.

К нам подскочил Шархель, гаркнул командным тоном:

— Ну-ка, в строй, бойцы! Для вас что, нужен отдельный приказ ставки Верховного главнокомандующего?!

— Какой строй? Мы свое отслужили! Мы мирные люди, и наш бронепоезд…

— Вас внесли в боевой приказ. Дело серьезное, так что нечего паясничать. Слушать командира! Марш!

…На плацу перед штабом отряда спецназначения 201-й мотострелковой дивизии уже выстроились по ранжиру Миша с Женей, бойцы бронегруппы, водители. Нас поставили в конец шеренги.

— Слушай приказ командира части о выполнении боевого задания!.. Выдвинуться бронегруппе в составе… — перечень фамилий, среди которых и наши с Колчиным, — для пресечения преступной и антигосударственной деятельности… По выполнении боевого задания вернуться в расположение части… Начальник штаба Двести первой мотострелковой дивизии, полковник Крюков. — И уже нормальным, неуставным тоном: — Удачи вам, ребята… По машинам!

* * *

— А почему нас внесли в приказ? — спросил я Шархеля уже на броне мчащегося БТРа.

— Потому что не взять тебя не могли. Сам слышал, ты им нужен для опознания. А чтобы не болтал лишнего, приказом сделали тебя на время военнослужащим.

— Ни фига не понял.

— Ты присягу давал?

— Ну.

— Баранки гну. Присяга дается один раз в жизни и действует, пока не околеешь. Что там написано? «Клянусь хранить военную и государственную тайны». Вот и будешь хранить. Даже когда все это закончится, и ты снова станешь гражданским — болтать об этой операции не имеешь права. Вот когда околеешь, тогда трепись сколько влезет.

На скорости в девяносто километров в час два БТРа пробивались сквозь плотную жару, карабкались по горным дорогам. Люки моторных отсеков откинуты, чтобы двигатели не перегревались и хоть как-то «охлаждались» ветерком. Встречный теплый ветер не освежал, а, наоборот, усыплял.

— Все наблюдать друг за другом! — рявкнул Шархель. — Особенно вас касается, журналюги!

— Почему это нас — особенно? — захорохорился Сашка Колчин.

— Потому что у вас опыта нет наживного. Хоть и внесены в приказ. Уснешь на ходу, свалишься с БТРа, сломаешь себе шею. Понятно? Короче! Не спать, следить за товарищем! И как только твой корефан поползет головой навстречу дороге, хватай его за шкирку!

Справа и слева проплывали горы. Из-под колес БТРа то и дело вылетал гравий, норовя поразить бойцов, сидящих на броне замыкающей машины. БТРы разъехались на большую дистанцию, чтобы ненароком не покалечить личный состав.

Дорога мерно наматывалась на колеса. В сон стало клонить неимоверно. Колчин вовремя прихватил меня, когда я начал сползать с брони. Потом аналогичным манером поступил и я с ним, когда он стал сползать.

К вечеру прибыли на заставу Пянджского по-гранотряда. Нам отвели место на спортплощадке, на задворках базы. Задворки, да. Но зато здесь, на задворках, бассейн! Не декоративный, а функциональный, спортивный. Двадцать пять метров, все как у больших! Мы сразу же попробовали воду — холодная, словно только что разморозили.

Пока наша группа обосновывалась, мы с Сашкой решили сходить за покупками. Ну, там, сигареты, пивко баночное, что-нибудь на сладкое.

По дороге к центральному КПП нам то и дело попадались вооруженные патрули. Весь периметр забора плотно окутывала колючая проволока. Торчали на углах пулеметные вышки. Тут же под охраной автоматчиков прогуливались мамаши с детскими колясками. Дети играли в песочнице. Гремела где-то дискотека для подрастающего поколения.

На КПП нас стопанули. «Человек с ружьем». И разумеется, Миша с Женей. Тут как тут!

— Куда собрались?

— Да вот, прикупить по мелочи. Сигареты, пивко баночное, что-нибудь на сладкое.

Миша и Женя переглянулись, как врачи над койкой с безнадежным больным.

— Мы свободные люди! — вякнул я.

— Вы внесены в приказ, — вкрадчиво сказал Женя. — Ваша свобода распространяется до границ базы.

— А я пива хочу! — заблажил я. — После вашего спирта сушняк!

— И я! — поддержал Сашка. Миша и Женя снова переглянулись.

— Значит, так, орлы, — сказал Миша. — Возвращайтесь на место. А сигарет, пива и что-нибудь на сладкое — я сам сейчас схожу, принесу. Устраивает?

Будто у нас есть право выбора! Добрый Миша, добрый. А мог бы и полоснуть…

Бурча под нос что-то про Конституцию, права человека, свободу человека, мы с Сашкой вернулись к бассейну.

Миша пришел туда же через час. С баночным пивом, с блоком «Мальборо», с пахучими дынями.

— Спасибо, — сухо сказал я. — Сколько мы вам должны?

— Пошел в жопу, — ласково сказал Миша. — Ты нам всем столько должен по жизни, что вовек не расплатишься. А это все — халява, сэр!

Мы с Сашкой побросали пиво в бассейн. Пусть охлаждается. Между БТРами горел костер, и что-то очень вкусное варилось в котле. Мы поделились пивком с бойцами. Съели по дыньке и полезли купаться.

Завечерело. Жара чуть спала. Воздух — как в бане, где ненадолго выключили топку. Настоящими буржуями мы с Колчиным плавали среди охлажденного пива. Ловили банки руками, подплывали к бортику, вскрывали их и пили прохладу. «Санта-Барбара», блин! От дискотеки для подрастающего поколения до нас донесся надрыв «Чайфа»: «Не спешите нас хоронить, у нас есть еще дома дела!» Тут мы совсем уже забалдели.

— Идите жрать, господа! — крикнули нам от костра спецназовцы.

Нам разлили по кружкам спирт. В железные миски опрокинули из половника густой, наваристый суп. Теперь я понимаю, почему собаки так любят военных. Они едят из одной и той же посуды. С глухим звяканьем кружки ударили друг дружку, кто-то пробормотал стандартный тост: «Господи, прими за лекарство». Выпили.

Из штаба вернулись Шархель с Мишей и Женей:

— Завтра выдвигаемся в район.

— И сколько мы там пробудем? — спросил я.

— А пока этих уродов не поймаем.

— А вдруг они вообще не придут?

— Куда они денутся! Большая игра пошла. Они сделали заявку. Теперь им надо чем-то подкреплять свои угрозы. Так что другого пути у них нет.

— Можно я скажу? — поднял я руку, как в школе.

— Валяй!

— Поскольку я в некотором роде специалист по этим уродам, то скажу. Они никогда не повторяются. Они очень хитры. Вяземский Григорий Алексеевич — специалист по поведенческой психологии людей. Долгое время обучал наших нелегалов…

Женя с Мишей одарили меня ироничным взглядом. Типа: «Открыл нам Америку!»

— Нет, погодите! Я о чем? Я вот о чем… Они просчитывают на много ходов вперед. Они потеряли все коды и микропленки. Они знают, что карта тайника с архивом у нас. Зачем им лезть в петлю? Сами посудите. Ведь ясно, как день, что на «Вдовьем плаче» их ждет засада.

— Да, — ласково сказал Миша. — Они профи высшего класса. Ты прав, умник. Во всем. Но, видишь ли… Знаешь поговорку? Дилетанты портят все. Еще папаша Мюллер говаривал: «Невозможно работать с непрофессионалами». Мудрый дядечка, хоть и фашист. Нет, правда! Профессионал задумал гениальный план, безупречную операцию. Все идет как по маслу, одно-другое. И тут — бряк! Появляется хрен в пальто вроде тебя. И все у профессионала рушится. И он, профессионал, начинает-таки совершать дилетантские глупости, торопиться, суетиться, лезть в пекло поперек батьки.

— Батька — кто? — уточняюще спросил Сашка.

— Батька — мы, — вкрадчиво подал голос Женя. — Весь вопрос теперь в том, кто из нас быстрее доберется до архива. Они или мы. По всем раскладкам, мы там окажемся быстрее.

— А как насчет пока поспать? — предложил Шархель, непритворно зевнув. — Утро вечера мудреней.

— Тоже верно!

* * *

Сверху таращилось звездное небо, мигая серебряными глазками.

Я спал. Спирт с пивом выходил из меня струйками вонючего пота. Кожа становилась все суше и как будто тоньше. Я просыпался на секунду, проводил по лицу ладонью, смахивая пот, и снова погружался в дрему. В мозгу назойливо маячили какие-то смутные, тревожные образы. Очередной раз проснувшись на секунду, я вздрогнул. Именно так. Сначала проснулся и только после этого вздрогнул. Обычно бывает наоборот. А вздрогнул я из-за того, что, попытавшись смахнуть пот, осознал — нет больше никакого пота. Ни на лице, ни на груди, ни на животе. Страх ударил горячей волной. Я перестал потеть! Весь день, весь вечер ходишь и потеешь, а тут вдруг перестал! Народная примета: мертвые не потеют! Я ощупал свое бренное тело, и оно показалось мне иссохшими под палящим зноем останками. Кожа вот-вот порвется, как папиросная бумага.

Я на четвереньках прополз к бассейну, бултыхнулся. И плескался, и плескался. Глотая и глотая воду. Проблемы возможной дизентерии занимали меня в тот момент в самую последнюю очередь.

Выбрался из бассейна. Меня знобило. Что-то хреново я себя чувствую. Мелкая дрожь по всему телу, холодный пот. Что-что? Холодный пот?! Уф, да! Есть пот! Ура! Я жив!

Небо уже горело зарей.

* * *

Утром мы снова потянулись в горы. Изнуряющие часы езды на БТРах сквозь жару.

К нам на броню командование пограничников подсадило своего офицера. Тот забил гуманитарной помощью обе машины. По пути мы должны были остановиться в одном из кишлаков. Раздать коробки с едой и одеждой, а заодно поинтересоваться насчет чужаков из-за кордона.

Дорога, когда мы проходили мимо кишлаков, была буквально переложена снопами пшеницы. БТРы скакали по ним, как по лежачим полицейским. Шархель, уже повидавший здесь всякого, объяснил нам: таким нехитрым способом местные жители молотят зерно. Когда по снопам проедут с десяток тракторов и БТРов, селяне убирают солому и сметают пшеницу с асфальта в мешки.

В полях у предгорий я видел в основном только работающих женщин. Белые платки маячили в море полевой зелени, время от времени взлетала над головой мотыга.

Все мужики в полном здравии обнаружились в кишлаке. Они сидели на корточках в тенечке деревьев у арыка, лузгали семечки.

БТРы остановились возле селян.

— Салям алейкум, уважаемые! — сказал Шархель.

— Алейкум салям! — отозвались уважаемые.

— Старосту позовите, а?

Мужики посмотрели друг на друга и заговорили одновременно типа: «Уля, во беля, уляля, курхим байда». Потом снова уперлись немигающими глазами в БТРы. В общем, позабыли русский язык и ни хрена не понимают.

Вокруг машин собралась детвора. В грязных кацавейках, с голым пузом, в соплях и разводах ила, они толкали друг дружку в спины, щупали пальчиками колеса, броню. Но стоило к ним повернуться, как кидались врассыпную.

Наконец, пограничник не выдержал и объявил на местном наречии, что военные привезли гуманитарную помощь.

Тут же несколько самых младших из этого «мужского клуба» бросились в разные стороны кишлака на поиски старосты. Но их помощь не потребовалась. Староста объявился мгновенно, сам.

Десантники попрыгали с брони и, ненавязчиво держа автоматы на изготовку, разошлись вдоль дороги. БТРы развернули стволы в разные стороны.

— Мы привезли гуманитарную помощь, — сказал на русском пограничник. — Где ее можно раздать и поделить между селянами?

— Давно вас ждем, — ответил на чистом русском староста. — Весь груз можно сложить у меня в доме.

— Нет. Мы хотим раздать, чтобы всем досталось. Это понятно?

— Понятно-понятно, — закивал староста и указал рукой в проулок кишлака. — Там мой дом. Самый большой. Туда.

Мы двинулась в глубь кишлака. Под тенистыми деревьями у арыка никого не осталось. Мужики пошли вслед за БТРами, мальчишки бросились в поля звать матерей.

Мы остановились у каменного заборчика, за которым был весьма добротный дом старосты.

Бойцы закинули автоматы за спину и начали таскать коробки с гуманитарной помощью во двор. Мы с Колчиным тоже впряглись.

Когда коробки были уложены, вокруг дома уже собралось около ста человек. Мужчины пристроились в тенечке. Женщины в пестрых национальных платьях — на солнцепеке. Вокруг суетились неугомонные дети.

Офицер-пограничник выступил вперед:

— Добрый день, дорогие селяне! Российская армия привезла вам гуманитарную помощь! Пожалуйста, становитесь в очередь. Возьмите своих детей. Сейчас наши солдаты начнут раздавать…

Оказалось, что все они прекрасно понимают по-русски. Переводчик не потребовался. Мигом выстроилась очередь.

Солдаты вскрыли коробки. Каждой подошедшей женщине выдавался набор продуктов, консервов, джемов, каких-то соусов и приправ. Детям — конфеты, печенье, кофточки, платья, трусы, футболки. Поднялся неимоверный шум. Уже отоваренные селяне показывали еще не отоваренным ассортимент полученных продуктов и вещей. Тут же шел какой-то торг. Гвалт. Они о чем-то спорили и ругались. На пацанах оказывались надетыми девичьи платья и кофточки, а девочки щеголяли в мужских трусах.

— Ты женат? — спросил Колчина Шархель.

— Я — да. А что?

— Тогда ничего. А ты, Леша?

— Нет, не успел.

— Во! У тебя есть отличная возможность. Здесь можно запросто купить себе невесту. Выбирай. — Он указал рукой в сторону молоденьких девчушек лет четырнадцати.

— М-м… И почем?

— Да как сторгуешься. Не больше ста баксов.

— Вот так вот запросто, да? Купил и увел, да?

— Запросто. У них у всех здесь в кишлаке ведь даже паспортов нет. По определению! Официально они не существуют. Так что плати и забирай. Ну? Созрел?

— Да неохота!

— Сто баксов жалко?

— Их всех жалко…

* * *

После «раздачи слонов» староста зазвал всю нашу группу в дом. Типа чайку попить, типа восточное гостеприимство, все такое.

Мы все расселись на просторной веранде, нам разлили по пиалушкам зеленый чай. Плюс кусок лепешки.

— Ну, ака, — обратился Шархель к старосте, — у меня есть один вопрос.

Старик сразу же приосанился. Наверное, решил, будто мы начинаем женихаться.

— Ака, сегодня ночью какая-то группа прорвалась из-за кордона. Обстреляла заставу. Пока наши пограничники отбивались, большая часть нарушителей перешла границу и ушла в глубь страны. Не слышал ли чего?

Глазки старосты забегали. Он пытался определить, что именно нам известно о той группе и не берем ли мы его на понт.

— Здесь много людей ходит, — начал он. — Бывает, и чужие забредают. А мы мирные люди. Не милиция, не военные. Задерживать и проверять никого не можем. Если придет кто, о чем его спрашивать? Захочет — сам скажет, не захочет — молча уйдет.

Серега недовольно покачал головой:

— Ты, ака, не понимаешь. Мы тебя о конкретной группе спрашиваем. Нам, в принципе, по барабану: заходили они в кишлак, не заходили. Твои пастухи далеко баранов гоняют. Многое видят. Так скажи мне, приходила группа из-за кордона?

Староста очень осторожно, словно боясь, что кто-то может подглядеть, утвердительно кивнул. Шархель разложил перед ним карту:

— Вот «Дикая тропа», — палец пополз по топографическому рисунку, — вот тут «Козий след». Вот «Древний камень». А это— «Вдовий плач». Ну, ака? Ты меня понял?

Староста понял. Отлично понял, чего от него хотят… Ну как откажешь добрым людям, которые еще и гуманитарно помогли! Им, этим добрым людям, надо помочь в ответ…

* * *

До «Вдовьего плача» оставалось всего несколько километров. Перед последним броском спецназовцы решили заехать на пограничную заставу, которую потрепали ночным обстрелом.

— А куда указал старик на карте? — спросил я Шархеля, когда наша бронегруппа въехала на территорию заставы.

— На «Древний камень». Они идут от границы, прошли это место. Следующим, я думаю конечным, пунктом станет «Вдовий плач».

— Думаешь, это они?

— Уверен.

— А чего старик так мялся-жался? — поинтересовался Колчин. — Мы же не бандиты.

— Не хочет в наших разборках участвовать. По-своему прав. Сейчас он сказал нам об этой банде. Завтра его же поселяне настучат бандитам, что он их сдал…

БТРы поставили под единственным, раскидистым, деревом подле ворот заставы. Командиры вместе с Шархелем пошли представляться.

Мы сидели на броне в тенечке и медленно остывали. Черные стволы башенных пулеметов нагрелись на солнце так, что можно было запросто жарить на них бекон. Из открытых кормовых люков жара валила, словно из печки. Весь десант сосредоточился на носу и в узком пространстве между башней и кормой.

Но насладиться тенечком не удалось. За шиворот стали сыпаться многочисленные муравьи. Эти мелкие твари прыгали как-то подозрительно метко и нещадно кусались. Через пять минут вся наша группа хлопала себя по спинам, по груди, с остервенением чесала коленки и материлась на чем свет. Бойцы сорвали с себя одежду и начали размахивать ею, стараясь вытряхнуть злобных тварей. Но с каждой секундой на нас десантировались все новые партии муравьев.

В конце концов мы не выдержали и отъехали на БТРах из-под дерева под палящее солнце. Все разделись до трусов и стали методично выколупывать муравьев из одежды.

Тут вернулись наши командиры вместе с офицером с заставы. Они оглядели нашу голую команду…

— Что случилось? — строго спросил Миша.

— Муравьи, мать их!

— Какие, на х… муравьи?!

— Да, мы не успели вас предупредить, — деликатно вмешался незнакомый офицер в звании лейтенанта. — Тут этих муравьев полчища. Живут на дереве. Мы сами под него никогда не становимся. Жрут сволочи, сил нет. Хотели это дерево спалить. Да местные нас отговорили. Всех насекомых не убьем, а муравьи тогда к нам переселятся и нас с заставы выживать начнут. Так и живем. Мы их не трогаем. Они — нас.

…На пограничной заставе славянами были только лейтенант, командир заставы, и два контрактника. Остальной личный состав — таджики из окрестных кишлаков. Местная молодежь охотно служит и в пограничных частях, и в 201-й мотострелковой дивизии. Поскольку работы в республике нет никакой, даже скудная зарплата российского солдата в рублях по сравнению с местными заработками в тенге — богатейские деньги. На скромное солдатское жалованье можно многое себе позволить и даже чувствовать себя видным женихом.

Лейтенант водил нас с экскурсией по своим владениям и рассказывал о житье-бытье. Все его подчиненные таджики имеют многочисленных родственников на сопредельной территории в Афганистане. В кого именно начнут стрелять бойцы, если «духи» пойдут в атаку, бог весть. Спят они, лейтенант и двое контрактников, запираясь в кабинете командира заставы, окна закрывают стальными ставнями. Двое ложатся спать. Третий залегает с пулеметом напротив двери. Через каждые два часа меняются. В любую ночь могут прийти: головы поотрезают и на моджахедов свалят. Сейчас еще более-менее спокойно. А вот когда родственнички из Афгана соберут урожай мака да приготовят из него пару тонн героина, тогда держись. Надо героин переправлять в Таджикистан, а потом в Москву. Единственная помеха на этом направлении — лейтенант и два контрактника…

М-да. Который раз я приезжаю в Таджикистан, а положение тут все хуже и хуже.

Шархель упомянул при лейтенанте «Вдовий плач». Как бы между прочим.

— Заброшенный кишлак, — сказал лейтенант. — В двадцати километрах от заставы. В непролазных горах. Туда иногда заглядывают наши автономные пограничные патрули. Но надолго не задерживаются. Уж больно место глухое. А вы чего там забыли?

— Хотим углубленную разведку провести, — уклончиво ответил Женя.

— Вы в своем уме, ребята? На БТРах вы туда не подойдете. Придется бросать машины. А с легким вооружением и такой небольшой группой я бы вообще поостерегся туда лезть.

— Да что там такого страшного происходит?!

— Там до хрена чего происходит. Последний раз, около трех месяцев назад, туда сунулась наша разведгруппа. Так ее потом два дня с боями вытаскивали. На вертолетах. Половину отряда растеряли…

— И кто им это устроил?

Лейтенант пожал плечами, стрельнул окурком в камень:

— А кто ж его знает? Стреляли!

20

Мы снова двинулись к цели. Я разглядывал сверкающие снегом горы. А ведь когда-то по этим местам шли войска Александра Македонского. Местное население спасалось от них в горных пещерах и потайных ущельях. Да так и прижилось… Всего каких-нибудь полвека назад там жили отшельниками несколько семей. Построили кишлак… После развала СССР кишлак стал чахнуть. Поскольку работы никакой, мужчины занялись наркотрафиком, как нынче выражаются. Потом нагрянули талибы и вырезали все мужское население. Плач в горах такой стоял, будто все шакалы мира собрались на траурную церемонию. Пограничные собаки с ума сходили. А у пограничников стыла кровь в жилах. С тех пор это место и прозвали «Вдовий плач».

И вот теперь нам именно сюда. Перспективы воодушевляют!

Я пододвинулся к Колчину и проорал ему, перекрывая шум мотора:

— Вляпались в очередное дерьмо.

— Когда я встречаюсь с тобой, Леша, то подобные новости меня не удивляют.

Дорога кончилась внезапно. Словно Господь отрубил ее большой штыковой лопатой. Если бы водитель головного БТРа хоть чуть-чуть зазевался, то секунд на пять стал бы настоящим десантником. Потом скалистое дно коварной пропасти превратило бы БТР вместе с экипажем в банку неочищенных томатов.

Как и предсказывал лейтенант с пограничной заставы, БТРы пришлось оставить. Чтобы попасть в заброшенный кишлак, надо было подняться по горной тропинке к неприметному снизу тоннелю почти на самой верхотуре горы. Тропинка — это условно. Никакой тропинки, конечно. Мы просто петляли между валунами, цеплялись за камни, подтягивались и лезли наверх.

Шархель шел первым. Он постоянно останавливался, что-то разглядывал на земле. Нюхал камни. Крошил пальцами щепотку земли. И снова очень осторожно продвигался вперед. Примерно через сто метров зигзагообразного подъема мы сделали последний полувиток и вошли в тоннель, который вывел нас на небольшое плато. Из него проглядывали заброшенные дома.

Спецназовцы вскинули автоматы и короткими перебежками кинулись из тоннеля. По их маневрам я понял, что они берут заброшенный кишлак в кольцо.

Мы с Колчиным и Миша с Женей наблюдали за бойцами, не выходя из тоннеля.

Издалека постройки поселения напоминали обыкновенную груду камней. Первые полчаса прошли в полнейшей тишине. Никто не отдавал никаких приказов. Никто не разговаривал. Только попискивала рация.

Кольцо окружения постепенно сжималось. Уже видно было, как фигурки бойцов перелезают через каменные кладки и уходят в лабиринты развалин. Тишина стала упругой. И когда громко щелкнула рация, мы с Сашкой чуть не подскочили.

— Чисто, — выплюнул динамик короткий доклад.

— Чисто, — подтвердил другой голос.

И тут же пошло лавиной наперебой и на разные голоса:

— Чисто, чисто, чисто.

Мы вышли из тоннеля и направились в кишлак.

— Никого! — встретил нас Шархель, забрасывая автомат на плечо. — Или еще не приходили, или уже ушли. Но, судя по следам, никого, кроме нас, тут еще не было.

Миша и Женя огляделись:

— Значит, устроим здесь засаду.

Мы с Колчиным разглядывали заброшенное поселение. Кое-где угадывались улицы, погребенные под камнями. Обрушенные стены домов поросли мхом и чахлой травой. Среди развалин выглядывали прогнувшиеся под тяжестью времени крыши домов. Повсюду корявые кусты.

— Сюда бы на шашлыки с легким винцом и помидорами, — вздохнул Шархель. — Надоела уже эта война, ребята, если б вы только знали как!

Отряд спецназа побросал рюкзаки рядом с нами и снова разошелся прочесывать развалины. Миша и Женя о чем-то совещались неподалеку.

— Сережа, сколько мы тут можем проторчать? — спросил Колчин.

— Все зависит от них, — пожал плечами Шархель.

— А откуда они могут появиться? Если, конечно, вообще появятся, — хмыкнул я. — Тут все окружено горами.

— Вон там, справа, небольшой водопад. — Шархель указал рукой на серебристую полоску между камней. — Вон каменный заборчик. За ним — пропасть. И дальше — еще одно горное плато. Водопад как бы рассекает площадку на две части. Перейти с одной части на другую можно только позади водопада. Там есть выступ.

— Откуда такое знание местности?!

— Ребята, я был в той группе разведчиков, о которых рассказывал лейтенант. В той самой группе, разгромленной.

Мы с Сашкой в унисон присвистнули. Что ж ты молчал, Шархель! А с другой стороны, кто ж любит разглагольствовать о своих поражениях?

Отряд все еще проверял развалины. Мы по-прежнему стояли на окраине кишлака, готовые в любую минуту рвануть в тоннель при первых выстрелах. Спецназовцы прыгали по валунам, глинобитным стенам и крышам, как дикие козлы, шарили по углам и закоулкам. Кто-то из бойцов прыгнул неудачно и провалился сквозь крышу. Грохот и пыль. Через минуту боец вылез откуда-то с другой стороны дома, через пролом. Махнул рукой, мол, все в порядке.

Через час тщательного обыска спезназовцы расставили боевое охранение и собрались возле рюкзаков.

— Если они и придут, то только со стороны вот этой площадки, — сказал Шархель. — Нам надо расставить секреты, а еще лучше — выставить группу где-нибудь над водопадом, чтобы потом на веревках спуститься под прикрытием воды на уступчик и перекрыть им тем самым путь к отступлению.

— Разумно! — согласились Миша с Женей.

Бойцы принялись извлекать из рюкзаков альпинистское снаряжение — крючья, веревки, карабины, альпенштоки. Снайперы вытащили свои маскировочные накидки.

— Журналисты, — жестко скомандовал Миша, — найдите себе укрытие, и чтобы носа не высовывали. Курить запрещаю, разговаривать запрещаю, передвигаться в укрытии тоже запрещаю.

— А дышать с присвистом можно?

— Присвист убрать, дышать через раз. И следите, чтобы у вас очко громко не вибрировало.

Женя достал спутниковый телефон:

— Надо позвонить Москве, доложить обстановку… — По обыкновению отошел.

Шархель проводил Женю специфическим взглядом, буркнул:

— Еще не сделали ничего, а они уже носятся со своей Москвой, звонят, словно в бордель, через каждые пять минут!

Группа альпинистов во главе с Мишей заспешила к водопаду. Остальные рассредоточились по секретам среди развалин.

Шархель спросил нас:

— Место себе уже нашли?

— А чего искать! — фыркнул Сашка Колчин и продекламировал: — И под каждым ей кустом был готов и стол, и дом.

— Командир! — вернулся Женя. Телефонный аппарат он держал так, словно тот сейчас взорвется. — Где Миша?!

— Альпинистов расставлять пошел.

— На пару слов, командир! — Женя потянул Шархеля за рукав, кося в мою сторону недобрым глазом.

Они отошли. Женя что-то с жаром зашептал Шархелю.

— Кажется, что-то стряслось, — сквозь зубы еле слышно процедил Сашка Колчин.

— И стряслось что-то именно у меня, — добавил я, пристально глядя на офицеров.

— Я о том и говорю.

Шархель и Женя вернулись к нам. Шархель раздумчиво поизучал мое лицо. Спросил с нехорошей ласковостью:

— Ты где взял тот пакет, Лешенька?

— Что именно вас интересует? — с перепугу перешел я на официальный тон.

— Все твои пленки и так называемые коды — липа! — рявкнул Женя. — Москва сказала! — Он потряс кулаком с зажатым в нем спутниковым телефоном.

— Я не понимаю, о чем вы! — проблеял я. — Почему липа?! Какая липа?! Я их взял из тайника Вяземского и «скрипача»! Я же говорил!

— Он говорил! — возвел очи горе Женя, а потом наставил на меня автомат. — Я тебя сейчас шлепну на месте! Чтобы ты больше никогда ничего не говорил!

— Опусти автомат! — приказал Шархель Жене.

— Хрен!

— Опусти! Я командир! Это приказ!

Женя нехотя, но подчинился.

— Его могли обмануть, — медленно произнес Шархель.

Я мелко-мелко закивал головой. Могли, могли!

— А теперь, Женя, прикинь, — медленно произнес Шархель. — Если коды и пленка — липа, то… Что тогда?

— Тогда… Тогда… — Женя переводил взгляд с Шархеля на меня. Вдруг густо покраснел: — Тогда… это засада!!!

Он дернул затвором. Я вздрогнул.

— Не дури. — Шархель отвел от меня ствол автомата.

И тут грянули выстрелы — от водопада.

В нашу сторону пятились задом фигурки спецназовцев. Они бешено лупили в поток воды из автоматов. Пуля клюнула одну фигурку в голову. Она мотнулась в сторону, словно хотела заглянуть себе за спину. Ноги заплелись, и фигурка винтом повалилась на землю.

Оцепенение длилось всего секунду. Женя схватил рацию:

— Поддержать огнем! Всем приказываю поддержать огнем!

— Придурок! — заорал Шархель. — Как они будут поддерживать их, если стреляют из-за водопада? Они сами на линии огня!

Женя снова навел на меня автомат:

— С-сука!

Шархель молниеносно достал Женю ударом ноги в ухо. Маэ-гери? Женя повалился снопом. К нему вдруг подскочил Колчин и добавил ногой по почкам.

— Ты чего это? — глуповато спросил я.

— Ненавижу, когда на меня или моих друзей направляют автомат! — Глаза Колчина сверкали.

Мы оглянулись на фигурки бойцов. Из десятка человек осталось только два. И, судя по фонтанчикам пуль у них под ногами, неизвестные просто-напросто играли с ними.

— Стоять! Убью! Руки за голову!

Мы снова повернули головы. Да-а, крепка шкура, тверда кость у гэрэушника Жени! Он уже вскочил и ухитрился поднять оружие. Опасно водил стволом:

— Вы все заодно! Предатели!

— Пошел ты, — сплюнул Шархель и не подчинился

А вот мы с Колчиным подчинились. Ну вас всех к едрене фене!

— Эти пленки! Эти коды! — затараторил Женя. — Они должны были заставить нас поверить в карту! Твой друган просто заманил нас в засаду! Неужели не понимаешь, Шархель?

У него на груди вдруг завопила рация:

— Нужна помощь, нужна помощь!

— Миша? Миша…

Мы все снова обернулись на водопад. Миша, взмокший от чужой крови, тащил на плечах бойца. На груди у него болтались сразу три автомата. Когда он подбежал к нам и свалил бойца на землю, тот уже был мертв. Пока Миша бежал, снайпер, забавляясь, всадил в раненого несколько пуль.

— Твою мать! Твою мать! Засада! Там была засада! — Миша упал на колени, стащил автоматы с шеи, бросил на землю. — Женя? Женя?! Ты чего их на прицеле держишь?! Совсем дюбнулся?!

— Эта сволота — предатели! Это они завели нас в ловушку!

— Неправда! — пикнул я пересохшим горлом.

— Я говорил с Москвой, Миша! Москва сказала: все микропленки и коды — липа.

От удивления лицо Миши вытянулось до лошадиных стандартов. Он схватил автомат и вскочил.

В ту же секунду вокруг запрыгали фонтанчики пыли.

— Снайпер!

Шархель долбанул очередь поверх Жениной головы.

Миша вскрикнул, валясь на бок:

— Нога!

На выручку бросился Женя, пытаясь уволочь Мишу из-под обстрела.

Мы с Колчиным упали на землю и, как два заправских пловца, заработали руками.

Шархель гаркнул нам:

— К оружию!

Мы схватили по автомату из тех, что припер Миша.

— Бегом! В развалины! — гаркнул Шархель. Мы с Колчиным заскакали между камней и рытвин обрушенного кишлака. Сзади доносился мат Шархлля, бежавшего следом за нами и матерившегося.

— К бою! К бою! — летала над развалинами команда Миши.

— Сейчас они нас загонять начнут! — выдохнул Шархель.

Мы остановились. Дышали тяжело. Автоматы казались отлитыми из свинца. Шархель свалил рюкзак, прихваченный им у спецназовцев, на землю. Стал доставать оттуда снаряженные магазины.

— Держите! У нас мало времени! У нас его нет! Пойдете еще дальше, я перпендикулярно к вам. Постараюсь зайти им во фланг, когда они начнут прочесывание.

То, что снаружи казалось развалинами кишлака, изнутри выглядело как лабиринт. Обрушенные стены и крыши, полузасыпанные улицы, сарайчики, хибарки и дворики. Все это соединялось, расходилось, закручивалось серпантином, падало и вздымалось, а потом снова расходилось во все стороны и под немыслимыми углами.

Я пробежал несколько десятков метров по глинобитному проходу, виляя между торчащими камнями и брусками дерева. В полной уверенности, что Колчин следует за мной. Потом свернул пару раз вправо и пару раз влево. Прополз в дыру, оставленную каким-нибудь упитанным кроликом, и привалился к стене. Отдышаться! Колчина рядом не оказалось. Я осторожно выглянул. Посмотрел по сторонам, и тут меня огорошило: заблудился! Над кишлаком нависла тишина. Страх заползал через дыру в стене и хватал липкими лапками за горло. Где Колчин? Убежал в другую сторону? Ну и как его теперь искать? А где Шархель? И вообще! Куда теперь?! И чего ждать?!

Я потянул затвор автомата и убедился, что патрон в патроннике. Поставил предохранитель на автоматическую стрельбу. Вытащил гранату и загнал ее в подствольник.

Я вылез из сарайчика и, осторожно ступая, двинулся вдоль глинобитной стены. Через несколько метров она делала поворот на девяносто градусов. Я присел и почти от самой земли выглянул за угол.

Никого. Слева стена. Справа стена. Через десять метров коридор перекрывает земляная насыпь. Что за ним, придется проверять. Я проскочил эти десять метров и плюхнулся у насыпи. Медленно пополз наверх. Возле самой вершины подался вправо, к самой стене. В этом месте куча песка и щебня покато уходила вниз, и я мог, не высовываясь из-за гребня, посмотреть, что там дальше.

Дальше — проблема в виде Т-образного тупика. Верхняя планка этого самого «Т» состояла из стены полуразрушенной хижины и темного дверного проема.

Тишина над кишлаком загустела настолько, что я мог слышать, как сыплются из-под моей руки песчинки. Я продвинул автомат вперед. О своем тыле я почему-то совершенно не позаботился. Казалось, что вся опасность сосредоточилась впереди. Я сопел носом и ждал. Не знаю, сколько прошло времени, но я никак не решался двинуться вперед. Темный дверной проем перед глазами просто завораживал. Я смотрел в темноту и чего-то ждал. По спине пошли мурашки. Выступил холодный пот. Я лежал, боясь пошевелиться.

Да в чем дело?! Это же просто темный дверной проем! Надо пройти перекресток и куда-нибудь свернуть. Потом найти нору покрепче и засесть там. Нельзя же так долго сидеть на одном месте. Они же не спят. Наверняка шарятся где-то рядом… Все так. Но я не двигался и не мог оторвать глаз от этого треклятого дверного провала. Пошевелись я сейчас — и меня тут же разорвет.

Я смотрел-смотрел-смотрел-смотрел…

И тут…

Темнота расступилась, выпустив из себя вооруженного человека.

Я чуть не заорал.

Это был спецназовец из отряда Миши и Жени. Стоя на пороге, он водил носом, словно принюхиваясь. Сделал шаг и снова замер.

Я смотрел на него не отрываясь. Мои пальцы нащупали спусковой крючок подствольного гранатомета.

Человек сделал еще один шаг и поднял автомат. Ствол, как стрелка компаса, указал на меня.

Я нажал спуск. Ударила в руку отдача. Граната угодила спецназовцу в грудь. Разворотила, вбросив обратно в темноту дверного проема.

Мать честная! Мать честная! Мать честная!

Я вскочил. Ноги сами вынесли меня на гребень насыпи. Одним прыжком я оказался на глинобитной стене. Упал и замер. Унимал свою разгоряченную дыхалку и краем глаза сканировал пространство слева и справа.

В ширину стенка не превышала семидесяти сантиметров. Я перевернулся на живот и осторожно глянул вниз. На темный проем двери, на углы перекрестка. Там по-прежнему стойко держалась тишина. Темнота тоже молчала.

Я пополз по стене навстречу перекрестку. Сначала вытягивал руку — насколько хватало возможности. Упирался пальцами, потом тянул вперед руку с автоматом. Потом упирался носками и, чуть приподнимаясь, толкал свое тело вперед. Ползти так тяжело и до муторного долго. Но получается намного тише, чем елозить коленками и вилять задницей, как прописано в военных уставах.

Совсем чуть не доползая до края стены, я снова перевернулся на спину, положил автомат на живот, достал еще гранату, загнал ее в ствол. Снова перевернулся и прополз еще чуть. Снизу раздался шорох. Быстро же нашли!

Я снова перевернулся на спину. Положил автомат на грудь стволом к голове. Нет, стреляться не собирался. Просто так удобнее соскакивать со стены.

Внизу снова плавала тишина. У них, по сути, три пути. Либо вернутся, либо пройдут дальше по улочке. Третий путь — полезут на насыпь. Вот оттуда они меня и увидят. Я положил автомат стволом вниз и чуть приподнял голову. Как раз вовремя!

Спецназовцы лежали за гребнем насыпи спиной ко мне и осторожно выглядывали из-за вершины.

Пот застилал мне глаза и мешал целиться.

Они могут в любую секунду обернуться и увидеть меня. Тогда кранты. Я положил автомат плашмя. Теперь надо сделать так, чтобы не попасть себе в носок ноги и ухитриться вогнать гранату аккуратно в насыпь между спецназовцами. У меня всего одна попытка. Или я разорву их в клочья, или они меня превратят в лейку для поливки здешних чахлых кустарников.

Я задержал дыхание и надавил на спуск.

Автомат дернулся, и подствольный гранатомет тыльным выступом угодил в мое причинное место. В глазах помутилось от боли.

Взрыв.

Скуля, я открыл глаза и уставился на насыпь.

Со страшными ранами, словно их надкусила нечистая сила, двое бойцов лежали на спине, раскинув руки.

Надо сматываться!

Но это только в голливудских боевиках автоматы и пистолеты стреляют бесконечно. А мне нужны были боеприпасы.

Я крутанулся на стене и пополз к насыпи. Вот уж никак не думал, что буду стрелять в своих. А хрен ли делать, если они меня убить хотят?!

Я спрыгнул со стены и, держа одной рукой автомат на изготовку, другой стал быстро отстегивать клапаны на разгрузках убитых, доставая оттуда магазины.

Где-то слева началась перестрелка. В бой включались все новые и новые автоматы.

Я распихал магазины по карманам, пару ручных гранат сунул за пазуху.

Автоматная стрельба уже вываливалась в переулки и дворики.

Мне очень не хотелось туда идти, но я знал: в перестрелке участвуют либо Шархель, либо Колчин. Я просто обязан им помочь! Я зарядил подствольник и пополз на звук выстрелов.

Стена свернула. Еще десяток метров ползком. Меня колотило. Звуки метались между развалин, эхо разносило их все дальше и дальше, ударяя попутно о стены и камни.

Я молча матерился. Кто, где, в кого стреляет?

Так. Справа вроде бы автоматов больше, чем слева. Нас меньше. Значит, слева Колчин или Шархель. Справа — противник. О'кей! Я, получается, лежу посередине. Они атакуют справа налево. Мне надо продвинуться немного вперед, до конца забора. И тогда я смогу увидеть их продвижение вперед. А значит, ударю им во фланг.

Ох, ё! А снайперы?! О них забыл?! Лежу тут на верхотуре, как пластмассовый утенок в тире, и ползаю туды-сюды. Что делать?

Я огляделся. Справа — проход. Слева — дворик и остатки разрушенного дома. Наверное, мне туда. Я соскользнул со стены и, пригибаясь, побежал к развалинам. С ходу нырнул внутрь дома, быстро вскочил и огляделся сразу на триста шестьдесят градусов.

Никого.

Стрельба слегка поостыла. Потом резко оборвалась. Неужели все? Убили? Но кого? В углу я заметил какие-то торчащие из-под земли тряпки. Кинулся к ним и стал тащить их, раскапывать землю и снова тащить. Пока не вырвал с хрустом останки человека в халате. Он уже давно истлел. Только кости, обтянутые кожей.

Ну, и на хрена он мне?

Потом я сказал «мама» и начал сдирать с его лица кожу. Она сходила с черепа довольно легко. Была сухой и хрупкой. Сняв лоскут кожи примерно до плеч, я насыпал себе на голову песка и тщательно размешал, втирая себе в волосы. Потом надел халат, прихватил автомат и выскочил из развалин.

Стрельба возобновилась. Новый приступ? Сориентировавшись по звукам, я побежал вдоль стены. На мое счастье, в конце зиял приличный провал. Передо мной открывалась небольшая площадка.

Стрельба слева пошла одиночными. Справа припустили долгими густыми очередями. Площадку пересекала неглубокая канавка. Наверное, когда-то это был арык. Я нацепил на себя кожу, обмотал ствол автомата тряпкой, запахнул халат и быстро перебежал в канаву. Прополз чуть вперед, но так, чтобы из-за угла, откуда палили штурмующие, меня не было видно. Я молил Бога только об одном — чтобы поблизости не оказалось снайпера.

Улегшись поудобнее на живот, ногами к площадке, я положил автомат под себя, чуть распустил халат и присыпал себя песком. Наружу выглядывал только мой глаз и край черепа с почерневшей кожей. Я надеялся, мой «прикид» вполне сойдет со стороны за истлевшего покойника.

Стрельба слева прекратилась. Справа тоже примолкли.

Я ждал. В любом случае, чтобы добраться до Колчина или Шархеля, им придется пересечь площадку. Иначе они давно бы уже взяли его с флангов.

Тикали в мозгу секунды. Я лежал не шевелясь.

Наконец заскрипели шаги. С противоположного края из-за угла осторожно появилась куча мусора.

Aгa! Справа противник. Прямо передо мной куча мусора — то бишь снайпер. Слева — кто-то из наших.

— Колчин! — раздался голос. — Мы знаем, у тебя патроны давно кончились!

— Ты иди проверь! — крикнул в ответ Сашка.

— Выходи с поднятыми руками — останешься жив!

— Пошел ты! Козел! Русские не сдаются!

— Мы тоже русские! Но нас больше! Давай сдавайся! Твои друзья давно уже смылись! Мы знаем, что ты никого не подставлял! Чего тебе бояться?

Я лежал и думал: вот Санька пойдет сейчас сдаваться. На фига они тогда выставили напротив снайпера, если не собираются его убивать?

— Пошли в жопу! — заорал Колчин. — Не стану к вам выходить!

— Слушай, хватит паниковать! — увещевал все тот же голос. — Ты устал, мы устали! Давай мы сейчас выйдем без оружия к тебе, а ты нам навстречу! Переговорим!

Минута на размышление.

— Ладно! — крикнул Колчин.

Вот оно. Он выйдет — и его шлепнет снайпер.

Я напрягся. В принципе, я сейчас как раз в зоне видимости снайпера. Но раз я до сих пор жив, он меня принял за истлевший труп. Двигаться мне пока рано. Он может заметить.

Позади захрустели шаги. Я поднял глаза наверх, надеясь ухватить появление Сашки как можно раньше. Показались ноги и смотрящий вниз ствол автомата. Куча мусора за углом чуть шевельнулась. Ага! Снайпер припал к окуляру? Когда станет стрелять? Дойдет ли Колчин до противника? Они сначала поговорят или его застрелят сразу? Когда мне стрелять?

Колчин прошел еще несколько метров и остановился. Встал как раз между мной и снайпером. Идиот!

К Колчину подошел Женя. Демонстративно показал пустые ладони и заиграл резиновой улыбкой:

— Я безоружен, Саша.

— Настоящий мужчина всегда вооружен по крайней мере одним орудием насилия, — серьезно сказал Колчин.

— Все шутим?.. Давай поговорим откровенно. Я думаю, что твой друг нас всех подставил. Извини, мы тогда не разобрались. Спешка, бой, стрельба. К тебе у нас нет никаких претензий. Но вот друга твоего надо найти. Ты знаешь, где он прячется?

Я тем временем по миллиметру полз вперед. Чтобы выйти на прямую линию к куче мусора.

— Знаешь что, дорогой мой… — задушевно сказал Сашка Колчин. — Леша мой друг. Я ему верю. Мы с ним по жизни столько дерьма вместе хлебали. А тебя я не знаю. Ты мне никто. Может, это ты все придумал? Может, ты с Москвой даже не разговаривал? Почему мы должны тебе верить?

Знак! Наверное, Женя должен подать знак снайперу.

С величайшей осторожностью, как сторож на пороховом складе, я выдвинул из канавки подствольник. При этом ствол автомата врылся в землю.

— Думаю, ты просто не знаешь, где он, — вкрадчиво сказал Женя.

Пора! Я чуть приподнял подствольник и нажал на спуск.

В этот день мне чертовски везет! Граната пошла аккуратно над землей и с громким хлопком порвала кучу мусора на ошметки.

От неожиданности Колчин со спецназовцем подпрыгнули и прыснули в стороны.

Я вскочил на колено и выдал длинную очередь в убегающего Женю. Ни фига не попал!

— Колчин! — заорал я, срывая кожу покойника. — Это я! Я пришел за тобой.

Сашка перебежал ко мне:

— Ну, ты меня напугал, едрена мать! «Возвращение живых мертвецов», часть третья!

Мы обнялись. Я передал Сашке несколько магазинов с патронами и гранаты.

— Были такие двое, Кирилл и Мефодий. А вы Хуил и Мудодий, — раздался со стены голос.

Мы вскинули автоматы.

На землю спрыгнул Шархель.

— Где ты этому научился? — спросил он.

— Не знаю. Само придумалось.

— Я сам от страху чуть со стены не свалился, когда ты вскочил.

— А ты где был все это время? — спросил Шархеля Колчин.

— Я на стене лежал, за Женей присматривал. Потом снайпера увидел и уже собрался стрелять, как вижу, вылетает из-под земли граната, потом встает покойник и начинает палить. Теперь эти ребята решат, будто все здешние покойники перешли на нашу сторону.

— Надо сматываться! — сказал я. И добавил виновато: — Я там завалил троих… из подствольника.

— Я слышал стрельбу. Но никак не мог тебя найти, — кивнул Шархель. — Только вот когда Сашка начал палить, я уж сообразил, где вы.

Колчин выглянул из-за угла. И тут же спрятался. Стенку покрошила автоматная очередь.

— Ни фига они покойников не боятся! — чертыхнулся я.

— Все, удираем! — вскочил Шархель.

В ту же секунду небо пронзительно засвистело и ухнуло на землю где-то впереди нас. Камни вылетели с тучей песка, охватили куполом и стали медленно оседать.

Минометы! Откуда?!

Снова засвистело, ухнуло. Опять свист. Нас крыли минометами со всей военной дури. Как известно, военным только стоит начать стрелять, и потом их фиг остановишь. Это для них как наркотик.

Шархель схватил нас с Колчиным за шкирки и потащил куда-то в развалины кишлака.

— Они не ушли! Не ушли! — орал он на бегу. Он залетел в какие-то развалины. Мы кинулись следом. Он с разбегу проломил глиняную стену.

Наконец Шархель остановился в какой-то хибаре с проломленной крышей. В полу — большая воронка.

— Вот здесь!!!

Свист и взрывы неумолимо приближались.

— Почему здесь?!! — заорал Колчин.

— Так надо! Лежим! Лежим рядом! — Голос Шархеля потонул в грохоте и разрывах.

Мина влетела через крышу, ушла в воронку в полу. Взрывная волна окатила нас дождем из камня и песка.

Разрывы мин прошли дальше и уже гремели где-то позади нас.

Шархель вскочил и кинулся к воронке:

— Идите сюда!

На дне ямы торчал хвостовик от мины.

— Вот смотрите! Мина ушли в воронку! По оперению всегда можно определить, откуда она прилетела. Она — оттуда! — Шархель показал откуда. — Там и была засада. Они идут на приступ. Пока мы тут стреляли друг в друга, они подождали немного и теперь расправятся со всеми, кто остался в живых.

Ударили в небо новые взрывы. Но уже не от мин. Разрывы сотрясли все вокруг, и до нас доходили угасшие всполохи взрывной волны.

— А это откуда? — выдавил из себя Колчин.

— Со стороны каменного заборчика перед пропастью, — ответил Шархель. — Фугасы. Похоже, они там все заминировали. Оставайтесь пока тут. Я сбегаю, разведаю обстановку.

Вновь содрогнулась земля. Ударили друг за другом взрывы. Сквозь грохот прорывались иногда автоматные выстрелы. И затем снова утопали в мощных разрывах.

— А если Москва действительно получила из твоих рук фальшивку? — задумчиво проговорил Колчин. — Как ты объяснишь все это Москве?

— Саш, я не знал, что это ловушка! Чем хочешь клянусь!

— Да я-то верю. Но вот Москва… Она даже слезам…

С грохотом внутрь обрушились доски вперемежку с камнями. В клубах пыли проступило лицо Шархеля. Его безумные глаза пробежали по стенам и остановились на нас с Колчиным.

— Всем кранты! — заорал Шархель. — Быстро на позиции! К оружию!

Мы выскочили наружу и побежали к разрушенной стене. У стены зияли воронки от взрывов, валялись убитые. Рядом ухнула мина. Визжащие осколки шарахнули по глине.

— Что случилось?! — крикнул я Шархелю, меняя магазин автомата.

— Всех перебили! Классическая засада! — Он выпустил очередь поверх насыпи. — Они заранее пристреляли из минометов наши возможные позиции! Да еще заминировали все вокруг!

— Вы ж проверяли!

— Заряды сидели глубоко! Это тебе не растяжки! И подрываются они с радиопульта!

— Куда стрелять, Серега? — спросил невозмутимый Колчин.

— А стреляй хоть наугад! Виноватого Бог сыщет!

Показались бегущие фигурки. Противник пошел в атаку.

Мы передернули затворы и командой дружных клоунов из-за кулис выскочили и дали по ним длинную очередь.

Фигурки тотчас залегли и затрещали в ответ.

Пули просвистели выше насыпи. Мы приподнялись и вдарили с трех стволов.

— Переключаемся на одиночную стрельбу. — Шархель сменил магазин. — Стрелять только прицельно по противнику. Патронов не так много.

Фигурки неумолимо приближались. Уже можно было различить отдельные детали снаряжения и лица. Скоро они подойдут вплотную к пропасти. И прижмут нас огнем. В это время вторая группа спокойно переправится через водопад и атакует нас во фронт.

— Зарядить подствольники! — скомандовал Шархель. — Делай как я!

Он воткнул гранату и отбежал от стены. Мы последовали за ним. Он упер автомат прикладом в землю на манер миномета. Мы пристроились рядом в одну линию.

— Огонь!

Скошенным веером взметнулись над головами ВОГи и пошли по навесной траектории к противнику.

— Вперед! — скомандовал Шархель. — Переключить на автоматический режим стрельбы!

Мы снова бросились к насыпи и ударили очередями. ВОГи разорвались где-то в укрытии противника с легким черным дымком. Рассыпалась трещоткой в воздухе ответная стрельба. Запели птичьими голосами пули. Отработанные гильзы вылетали из моего автомата стальной строкой, выписывая на лету замысловатые буквы. И складывались эти буквы в письмена.

— Назад! — скомандовал Шархель.

Мы снова заняли позиции для стрельбы из подствольников. Автоматы уперлись стволами в голубое небо.

— Заряжай!

Щелкнули ВОГи в жерлах подствольного гранатомета.

— Огонь! Еще! Заряжай! Огонь!

— Клак! Клак! Клак! — прощелкали на прощание гранаты и ушли к противнику.

— На позиции! — скомандовал Шархель. — Надо удержать их на расстоянии! Нельзя подпускать к пропасти!

Наши автоматы захлебнулись очередями.

Фигурки между камней заметались. Кидались в стороны короткими перебежками и огрызались огнем.

— Они перестраивают боевые порядки! — заорал Шархель. — Колчин, пулемет! Будешь долбить и смотреть, куда летят гранаты!

— Понял! — Сашка чуть не взял под козырек. Он подтащил к себе пулемет с единственной лентой, убрал сошки и уперся телом в насыпь. Мы с Шархелем зарядили подствольники.

— Противник? — спросил Шархель.

— Колонной справа! — откликнулся Колчин. Мы повернули автоматы и ударили ВОГами в небо.

— Клак! Клак! — пропели гранаты.

— Есть цель! — радостно завопил Колчин.

— Заряжай!

Одну за другой мы выпустили по пять гранат.

— Есть цель! Есть цель! — вопил Колчин. — Они отходят!

Мы кинулись к насыпи. Да, правый фланг противника и вправду отползал. Зато левый за это время очень продвинулся и уже рассыпался цепью вдоль пропасти.

Сейчас начнется!

И — началось!..

Мы залегли.

— Сейчас они переправятся через водопад, и тогда нам уже не уйти! — проорал Шархель.

И тут случилось невероятное. Колчин вскочил во весь рост с пулеметом наперевес и, посылая длинную очередь, запел во всю глотку:

— Это есть наш последний и решительный бой! С Интернационалом воспрянет род людской!

Я тоже поднялся, подхватил песню и стал лупить из автоматов по цепочке противника:

— Весь мир насилья мы разрушим до основания! А затем мы наш, мы новый мир построим! Кто был ничем, тот станет всем!

Стрельба смолкла как-то сама собой. Песня тоже кончилась. Мы упали за стену. Пот катил с нас градом и застилал глаза. Ну, идиоты!

— Ты чего запел? — спросил я Сашку.

— Страшно что-то стало, — хихикнул он.

— Ну, Немировичи-Данченки! — буркнул Шархель.

И мы все втроем свалились в приступе нервного хохота.

Со стороны противника махали белым шарфом.

Надо понимать, это они не сдаются, но готовы поговорить.

Поговорим, что ж…

21

Колчин с Шархелем остались на месте — с оружием наготове. А поговорить пошел я. Эх, семи смертям не бывать!

И собеседник опять же знакомый. Ста-арый знакомый! В пробковом шлеме английских колонизаторов и костюме песочного цвета. Григорий Алексеевич! Собственной персоной!

Вяземский подошел к краю пропасти, сложил ладони рупором:

— Алексей! Есть пара предложений! Иди, поговорим! Мы не станем стрелять!

— А какие гарантии!

— Гарантии дают в банке! Я просто хочу с тобой поговорить! — Он двинулся в сторону водопада. — Я жду тебя здесь! — Он остановился. — Каждый будет на виду у своих друзей! Ну как? Идешь?

Я пошел. К водопаду. За ним скрывался гранитный уступчик шириной метра в три. Тут лежали убитые спецназовцы. Я обогнул трупы и вышел на другую сторону плато.

Профессор ждал, скрестив руки на груди.

— Здорово поете! — встретил меня улыбкой. — Мы аж прослезились!

Я молчал.

— Там сидят уйгуры. — Профессор указал себе за спину. — Это смесь китайца с узбеком. Очень хорошие воины. Суровые такие, с железной закалкой. Они очень почитают Сталина и все советское. Вы как запели, они опешили. Зачем, говорят, мы убиваем таких хороших людей? — Вяземский смахнул несуществующую слезу. — В общем, мы решили не убивать вас.

Я молчал.

— Мы не станем убивать вас, — повторил профессор. — За нас это сделают ваши же друзья, спецназовцы. Ты, Леша, все равно никому не докажешь. Тебя подозревают во всех убийствах в Париже и Пекине. А теперь вот и эту бойню на тебя повесят…

Я молчал.

— Повторяю и повторяю тебе, Леша! Я получил профессорскую степень именно в исследованиях поведенческой психологии. Давай я порассуждаю немного за тебя, раз ты взял моду молчать… — Профессор отставил ножку, как оратор в сенате. — Сначала Вяземский создал такую ситуацию, что ты начал всерьез опасаться за свою жизнь и решил бежать от него. Но скрыться от ликвидаторов, как ты понял, не так-то просто. Тебе понадобились защитники, и ты решил искать их среди наших врагов. Кроме того, тебе очень хотелось отомстить ликвидаторам за смерть Риты, Наты и… Кого там еще?.. Но просто так ты не мог заявиться в ГРУ и во всем покаяться. Тебе нужны были доказательства твоей невиновности. Ты мог бы избежать смерти только в одном случае: украв у нас материалы, которые мы спрятали для тебя в тайнике, и передав их в ГРУ.

Я молчал.

— Признаться, мы с Васей боялись, что ты по своей природной недальновидности не найдешь тайника. Но ты с честью выдержал экзамен! Считай, тысяча долларов — премия! Как в «Своей игре»… И ты заявляешься к нашим противникам и выкладываешь им добычу. Пока ты ехал, пока встречался и рассказывал о том, какие мы плохие, наши агенты подбросили Москве информацию об архиве военной разведки, якобы спрятанном в этом месте. Потом мы наняли отряд уйгуров и даже пошумели возле заставы прошлой ночью…

Я молчал.

— Ты отлично справился, Леша! Мы… да и вы сами уничтожили последний отряд наших противников. Теперь им просто нечем и некем с нами воевать. Дальше уже дело умелой интриги в аппаратных верхах. Впрочем, тебя это уже не касается. А впрочем…

Я молчал.

— Ты, Леша, можешь пригодиться нам для еще одного деликатного дела. В бою ты себя уже показал. Твоя кандидатура полностью пригодна для последней операции в нашем деле.

Я молчал.

— Итак, предлагаю тебе жизнь и жизнь твоих друзей в обмен на поездку с нами.

— Мне… надо посоветоваться, — наконец нарушил я обет молчания.

— Э, нет! Принимай решение сам.

— Но что подумают они, — я кивнул в сторону далеких Шархеля и Сашки Колчина, — если я с вами сейчас уйду?

— Настоящие друзья не изменят мнения о тебе. Придурки назовут предателем. Но твои друзья, настоящие друзья, — они ведь не придурки?

— И даже попрощаться нельзя?

— Считай, уже попрощался.

— Х-х… Х-хорошо. Согласен.

— Тогда махни им рукой. Пусть не прячутся, пусть спокойно уходят.

Я повернулся к своим. Отчаянно замахал руками, показывая им, чтобы они уходили.

— Леша! — донесся голос.

— Уходите! — заорал я. — Все будет нормально!

— Ты куда?!

— Все нормально! — вопил я.

— Хватит. Твои друзья не настолько тупые, чтобы им по десять раз все объяснять! — Профессор подтолкнул меня в спину. — Пошли, пошли. Василий очень тебе обрадуется, вот увидишь!

* * *

Весь путь от Душанбе до Москвы ни я, ни профессор, ни Василий не проронили ни слова. Мы держались так, словно и не были никогда знакомы.

Уже на подъезде к Москве, в машине, Вяземский с заднего сиденья наклонился вперед и сказал:

— Теперь, Леша, я могу рассказать тебе немного о последнем деле.

Василий за рулем, казалось, ничем, кроме дороги, не интересовался.

— У тебя ведь при себе фотокарточка Анатоля?

Блин! Он, конечно, специалист по чему-то там поведенческому, но всему есть предел! Сердце мое отстучало барабанную дробь.

— Давай-давай, — поторопил профессор.

Я полез во внутренний карман и вытащил фотографию.

— Ната ведь просила тебя перевести деньги с ее счета опекунам Анатоля. Я прав?

Мне оставалось только кивнуть, чтобы не задавать еще один идиотский вопрос о потрясающей осведомленности профессора.

— Теперь переверни карточку и прочти адрес, где живет ее сын.

Я перевернул карточку, вчитался во французские слова и застыл. Анатоль жил в Москве. Когда Ната передавала мне фотографию, я лишь мельком взглянул на адрес, на номера банковских счетов. От моих глаз ускользнуло почему-то такое явственное слово Moscou. Как же так! Я потер лоб. Вот придурок! Где были мои глаза? Анатоль живет в Москве!

— Невнимательность, Леша, губит не только мышей. Эта карточка была у тебя все это время, и ты ни разу не поинтересовался ребенком Наты.

Да! Я действительно не смотрел на карточку все это время! Ну и что с того?! Я хотел помочь Анатолю после того, как разберусь с профессором и попаду в Москву.

— Так вот, Леша. Нам надо забрать деньги, которые ты собирался перевести Анатолю. А потом… шлепнуть ребенка и его опекунов. Всего делов!

— З-з… зачем…

— Зачем нам деньги ребенка? Это не его деньги. Это деньги нашего государства. Твоя Ната, как и все эти долбаные разведчики, получили деньги от нашего государства. Она не имеет права отдавать их своему сыну.

— З-з… зачем убивать?!

— Нет человека — нет проблемы, — нравоучительно изрек профессор известную банальность.

— Он же ребенок!

— Дети растут… — пожал он плечами.

— Профессор! Да вы параноик!

— Я шизофреник, — хихикнул профессор. — Шучу.

— А я не шучу! Не трогайте ребенка!

— Это не твоя война, Леша. И не твое дело.

Машина подъехала к дому профессора. Василий открыл багажник, достал оттуда пакеты с продуктами и ушел в подъезд.

— Не кипятись, Леша, — сказал профессор. — Сейчас поднимемся ко мне, все обсудим. Выпьем, закусим…

Он холодно сверлил меня взглядом.

Сбежать? Вот сейчас! Ну? И куда? В милицию? Ага! Моя милиция меня стережет, никогда не было так хорошо! Или вот еще вариант — ГРУ. Бр-р!.. Нет, остается только одно — быть рядом с профессором и постараться ему помешать. Проще говоря, убить.

— А я согласен, профессор! Давно не пил хорошей водки!

— Вот и чудно. Люблю благоразумных людей.

Мы поднялись в квартиру.

Василий уже накрыл стол на кухне и разлил водку.

— Ну, приступим! — потер руки профессор и указал мне на стул. — Во-первых, за встречу! — произнес он тост.

Чокнулись, выпили.

Профессор не дал как следует разместиться в желудке первой рюмке, как произнес еще тост:

— Во-вторых, за содружество родов войск!

Чокнулись, выпили.

— Теперь предлагаю почтить память всех убиенных на этой войне!

Выпили. Не чокаясь.

«Скрипач» Василий тут же разлил по четвертой. Что это они делают? Явно решили набраться. Или меня накачать.

После седьмой или восьмой рюмки молчавший все время Василий начал как бы невзначай свинячить. Несколько раз пролил водку мимо рюмки и попал в салаты. Потом затушил сигаретный бычок о кусок семги на тарелке да так там его и оставил. Уронил на пол хлеб и не поднял.

Я наблюдал за ним краем глаза и удивлялся, зачем ему все это нужно? Как-то не верилось, что его развезло. Раньше в более сильном подпитии он не позволял себе такого.

После десятой рюмки Григорий Алексеевич расслабился, расстегнул ворот рубашки, откинулся на спинку стула и заявил:

— Завтра с утра едем в банк. Переводим деньги на счета ГРУ. Потом к этому Анатолю… — Он выставил два пальца на манер пистолета: — Пых! И готово!

Он держал меня крепким взглядом.

— Не нравится тебе, сынок, да? Я бандит, да? Так вот! Я продукт своего государства, сынок! История России — это история бандитизма, а не просвещения. Когда припирало, мы брали у Запада все прогрессивное, чтобы потом переиначить на свой лад и поставить опять-таки на службу режиму. Да! Мы не можем создать «мерседесы», «Макдональдсы», компьютеры. Но зато мы можем делать самое лучшее оружие, чтобы отнимать это все и многое другое! Еще Иван Грозный понял всю опасность растления, идущего с Запада, а потому перекрыл границы. Все — от крестьянина до боярина — приговаривались к смертной казни только за попытку покинуть свое отечество и бежать на Запад. Только за умысел им рубили голову. И вот тогда, — профессор выставил указательный палец в сторону окна, — люди побежали на Восток. Благо там было свободное пространство. Они осваивали новые земли, строили новые города, поселки. После чего туда подтягивались войска. Потом приходили чиновники от власти. Снова становилось душно и страшно. Снова люди собирали пожитки и бежали еще дальше на Восток. Так, Леша, мы и достигли Камчатки.

— Острова япошкам не отдадим! — пьяно встрепенулся «скрипач» Вася.

— Ни за что! — успокоил его Вяземский. — А еще, Леша, в нас развито чувство национализма. Поэтому мы так хорошо понимаем немцев. У них этого чувства — в достатке. Мы считаем себя самыми умными, самыми мудрыми, смекалистыми, сильными. Только у нас, говорим мы, есть душа и Бог в душе. А Запад — это желудки. П-потреби-тели! Знакомые слова?

Я кивнул.

— Так вот это и есть фашизм, дорогой мой! — Профессор потер теперь руки, словно только что доказал научную формулу. — Почему мы считаем, что нас, Россию, все хотят погубить, расчленить или что там еще?! Почему Штаты не считают себя живущими в кольце врагов? Почему Франция так не считает или какой-нибудь Лихтенштейн?.. Потому что они нормальные люди. А мы чуть что — и сразу: «Это происки Запада! ЦРУ! Пятой колонны!» Мы не хотим признаваться, что сами лентяи, раздолбаи, жестокие неумные людишки. Мы не хотим работать. И считаем, что нас должны кормить и давать блага за просто так… Почему мы готовы любить тех, кто рассыпается в словах любви и признательности к России, а тех, кто нас не любит, ненавидим люто? Казалось бы, какое нам дело до того, любит нас Зимбабве или нет?! Любит нас Прибалтика или Грузия?! Да наплевать на них!.. Но нет! Мы чутко следим, кто, что и как говорит! Отсюда наши проблемы. Мы считаем, что нас должны все любить! Мы полагаем, что только Россия знает, как надо жить. И ее путь — самый правильный. Остальные должны нас любить… Вот наша ментальность, Леша, наш национализм воспитывался веками. Люди веками ненавидели власть. Веками от нее бежали. Но одновременно впитывали от этой власти чувство вражды к Западу. Во! Парадокс, а?

Григорий Алексеевич снова налил:

— Предлагаю просто дерябнуть. Без всяких тостов!

Мы выпили.

Профессор поставил рюмку на стол:

— А вот теперь нам с Василием надо отлучиться. Подготовить кое-что на завтра. Ты пока располагайся. Можешь книжки почитать. Глядишь, поумнеешь.

Они оба поднялись. Весьма шустро для людей, имеющих дюжину рюмок во лбу. Уже в прихожей я спросил:

— Надолго вы? А то, может, я прилягу.

— Да тут рядом! — махнул профессор.

Я постоял немного в прихожей. Заглянул в дверной глазок. Ушли? Ушли.

Я прошел в кабинет. У меня тренькала в голове одна мыслишка, и я хотел ее проверить.

Отодвинув картину на стене, заглянул в тайник. Под стеклом тускло поблескивал старинный кольт. Профессор с Васей успели вернуть его на место. Я стоял и смотрел на оружие. Сколько же людей они прибили из этого пистолета? Да как ловко придумано. Старинный кольт не проходит ни по одной картотеке. Пули, выпущенные из него, могут сказать криминалистам только то, что они отлиты еще в восемнадцатом или девятнадцатом веке. Когда они это выяснят, у них глаза на лоб полезут. Этому феномену будет только одно объяснение: Дункан Маклауд собственной персоной!

Пистолет закрывало стекло, прихваченное к стене миниатюрным замочком. Я взял со стола пепельницу и вдарил по стеклу. Брызгами осыпалась прозрачная преграда.

Я вытащил пистолет и взвесил на руке. А где у нас тут патроны? Полез в стол и нашел там коробку. Я вставил патроны в гнезда барабана.

Зная о молниеносной реакции племянника Васи, я рассчитывал только на внезапность. Они входят — я стреляю. Никаких разговоров. Все и так ясно. Они поубивали всех моих… всех моих…

Доказать через суд я ничего не смогу. Меня просто никто не станет слушать. И потом, еще неизвестно, что скажет суд, если я даже найду аргументы. Я ведь соучастник. Да и вообще! Какой суд?! Разведка — над правом, над личностью. Хладнокровные убийства превращаются в государственную необходимость. Любое насилие трактуется как исполнение служебных обязанностей.

За окнами стемнело. Квартира погрузилась во мрак. Страх начал выползать из темных стекол и расстилаться по комнате. Я мысленно придавил его ногой.

Я сидел под торшером в кресле. Потом вспомнил совет профессора: никогда не повторять киношных штампов.

Я переместился в прихожую. Потом устал там стоять. И снова вернулся в комнату. Но на этот раз сел на диван. С его края хорошо просматривалась прихожая.

План прост: заходят, включают свет, моя фигура пропадает во мраке комнаты. Они закрывают дверь и попадают в ловушку. Я начинаю стрелять, а в узком коридорчике им некуда деться. Все отлично и логично.

Клямснул замок. Я вздрогнул. Ладони мгновенно вспотели. Я направил пистолет в сторону двери. Она подалась. И в квартиру ввалились две фигуры. Не стали включать свет. Возились в прихожей с какими-то вещами. Какие-то чемоданы.

Я вытянул руку с пистолетом. Надо бить сразу, пока они не увидели меня. Я медленно стал давить на спусковой крючок. Собачка с ударным бойком медленно оттягивалась назад, чтобы долбануть по капсюлю. Неожиданно темнота щелкнула, и прихожая озарилась светом. Передо мной стояли НЕЗНАКОМЫЕ МНЕ ЛЮДИ.

Блиннн! Еще бы секунда — и они бы полегли! Но кто они?

Пожилой прошел в комнату. Я в последний момент успел спрятать пистолет за спину.

Щелкнул свет.

Пожилой остолбенело уставился на меня. Молодой тоже замер, словно увидел черта.

— Вы кто? — разлепил губы пожилой.

— Я… Алексей.

— Гм! Мне, наверное, это должно что-то сказать. Но я ровным счетом ничего не понимаю. Вы грабитель?

— Нет. Я тут жду своего знакомого.

— Знакомого? Вы ждете в моей квартире своего знакомого?

— Д-да.

— И как его зовут?

— Григорий Алексеевич Вяземский. Профессор.

— Это я…

— Кто — вы?!

— Григорий Алексеевич Вяземский. Профессор.

— У него еще племянник есть, — промямлил я. — Василий…

— Ну, я Василий! Я племянник! — агрессивно сказал молодой.

— Что за черт! — хлопнул я рукой по дивану.

— Вещи вроде целы, — тенью прошелестел за спиной профессора племянник.

— Похоже… похоже, меня обманули, — сказал я. — Извините, ради бога! Тут какая-то чехарда… Меня впустил сюда человек, назвавшийся вашим именем… Вы сами где были все это время?

— В заграничной командировке. С племянником.

— Это ваше? — Я достал из-за спины кольт.

— Да. Этот кольт… — Пожилой запнулся. Все-таки оружие. Все-таки стреляет. И все-таки у меня в руке.

Я демонстративно положил кольт на диван. Пожилой выдохнул:

— Это коллекционный экземпляр. Я храню его дома уже долгие годы.

— Как долго вы отсутствовали!!! — заорал я.

— Полгода…

Я захохотал:

— Вы хоть оружие проверьте! Из вашего коллекционного экземпляра уложили уже столько людей по всему миру. Просто страшно сказать!

— Не понимаю, — пробормотал пожилой.

— Ну, — в сердцах схамил я, — свои мозги другому не переставишь! Честь имею!

По-хамски же щелкнул каблуками. Меня никто не задерживал.

* * *

Выйдя из подъезда, угодил под дождь. Поднял воротник, поежился.

Завтра надо бы сходить в свою новую газету. Хоть представиться новому начальству.

Но как они все ловко состряпали! Напоили водкой. Пригрозили убийством Анатоля. Они знали, что я достану кольт. Знали, что собираюсь их убить и буду ждать их прихода. Надеялись, что я открою пальбу сразу же, как кто-то войдет в квартиру.

Я бы завалил ни в чем не повинных людей и угодил в тюрягу на долгие-долгие годы.

Теперь ясно, почему Василий свинячил. После убийства я мог бы сколько угодно доказывать, что не знаю этих людей. Мне бы никто не поверил. Водка и закуска на столе. Свинство кругом. Ясная картина! Пришел в гости. Напились. Достали пистолетик поиграть. Двое вышли за новой бутылкой.

Вернулись — третий с пьяных глаз их прикончил. Бытовуха.

Я шагал к метро. Пелена дождя. Вот я сейчас дойду до станции, а из дождевой темноты навстречу мне выйдет Рита. И скажет, что ничего страшного не случилось. Ликвидаторы — это сон. Я спал.

Эпилог

Я перевел деньги на счет мальчика Анатоля на следующий же день. Несколько миллионов долларов, скажу вам по секрету.

Клерки очень нервничали и косились недоуменно на мои потертые джинсы и рубашку. Если бы я сказал им, что приехал на метро, они бы вообще застрелились всем отделом.

Сам я пацана так и не видел.

Проработал в новой редакции около месяца.

И как-то редактор протянул мне приглашение на прием в Колонный зал Дома Союзов, где великие люди нашей страны собирались праздновать день военной разведки. То бишь ГРУ, если кто не помнит.

Зимним, пушистым от снега вечером я надел свой единственный, а потому самый лучший костюм и заявился туда вместе с Колчиным. Он тоже был приглашен.

К подъезду подплывали иномарки с мигалками. Выходили генералы с расфуфыренными дамами. В фойе сновали люди в штатском с торчащими в ухе кольчатыми проводами. Прыгали меж гостей порученцы в чине полковника. Все были возбуждены, вежливо раскланивались друг с другом. По слухам, на торжество должен был заглянуть сам президент.

На этом празднике жизни мы с Колчиным играли роль мебели. И как всякая вроде нужная, но необязательная вещь, мы прошли проверку на пригодность. Сначала нас просвечивали металлоискателем. Потом охрана попросила выключить мобильники, а еще лучше и самим заткнуться.

К тому времени Сашка знал о моих приключениях во всех подробностях. И когда я вдруг воскликнул: «Татьяна Борисовна!», Колчин сделал стойку:

— Где?

Я указал на старушку.

Татьяна Борисовна Мещерякова, вся в орденах, плыла между гостями, держа подбородок на дворянский манер.

Я кинулся к ней.

Татьяна Борисовна кивнула мне как незнакомому человеку, чуть скользнув по мне равнодушным взглядом, и пошла было дальше.

Я все же придержал ее за локоток:

— Татьяна Борисовна! Извините! Вы меня не помните? Я был у вас вместе с профессором Вяземским.

Дама остановилась, с удивлением посмотрела на свой локоть.

Я тут же убрал руку.

— О чем это вы? — скрипуче осведомилась старушка.

— Как о чем?! Не помните?! Книгу о разведчиках мы писали…

Татьяна Борисовна пожала недоуменно плечами.

Но я снова попридержал ее за локоток:

— Татьяна Борисовна! Я к вам по делу об агентах…

— Татьяна Борисовна, все нормально? — поинтересовался здоровенный охранник с телефонным проводом в ухе.

— Да-да, — кивнула она и пошла дальше. Охрана двинулась следом. Здоровенный секьюрити чуть задержался:

— Откуда вы? — спросил строго. Я показал удостоверение.

Он брезгливо повертел его в руках, вернул мне:

— Еще раз увижу, что вы пристаете к советнику президента по разведке, — выпровожу.

Я разинул рот:

— Советник президента?!!

…Когда уже были сказаны все тосты и здравицы и наступила неофициальная часть, я снова увидал Татьяну Борисовну.

Она шла через толпу гостей под ручку с президентом.

Когда проходила мимо меня, хитро подмигнула.

Или у меня глюк?

Content

Алексей Оверчук
ТЕНИ ВОЙНЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог