Сергей Юров

Белый шайен

Часть I

Глава 1

Пыльный причал Канзас-Сити кипел жизнью, когда я ступил на него в полдень 15 апреля 1865 года. Пароход «Дальний Запад» доставил на эту окраину цивилизации и меня, молодого двадцатипятилетнего парня, вознамерившегося увидеть жизнь границы собственными глазами.

Родной Сент-Луис остался далеко позади. После того как скончался долго болевший отец, ничто больше не удерживало меня в нем. Моя мать умерла в родах с первым моим криком. Дальние родственники жили на восточном побережье, и у меня не возникало никакого желания топтать тротуары шумного Бостона. Работа же клерка мне опротивела настолько, что я смотрел на свои обязанности как на нескончаемую пытку.

В отрочестве все свободное время я проводил в окрестных лесах и долинах с ружьем в руках, или на ранчо богатого Гарри Триппла, занимаясь объездкой молодых скакунов. В последние годы из-за болезни отца мне пришлось ограничить эти приятные занятия, но тогда же я открыл для себя целый мир увлекательных книг о Дальнем Западе, населенном отважными горцами, дикими индейцами, капитанами караванов и речными пиратами.

Любовь к охотничьим странствиям и лошадям досталась мне в наследство от деда по отцовской линии. Я немного помнил этого высокого, плечистого здоровяка и балагура, любившего рассказывать внуку русские сказки. Да, мой дед был чистокровным русским. Григорием Петровичем Козленковым, крепостным крестьянином князей Голицыных. Служил он псарем у молодого князя Дмитрия Голицына, чей отец. Дмитрий Алексеевич, был известнейшим российским дипломатом. Отвергнув богатое наследство и сложив с себя княжеский титул, младший Голицын покинул Россию в сопровождении нескольких слуг, чтобы переплыть океан и стать в глухих лесах штата Пенсильвания простым миссионером. В числе этих слуг был и мой дед. Позже Голицын отпустил его на волю, и неугомонный русский крестьянин отправился искать счастья в девственных землях Америки. Он прошел Огайо и Кентукки, Индиану и Иллинойс, пока судьба не занесла его в Сент-Луис. Тут скиталец, наконец, врос корнями в землю, женившись на симпатичной шотландке, Мэри Макферсон. По мере того как дед продвигался вглубь континента, менялась и укорачивалась на американский лад его русская фамилия. Сначала он был Котленкофф. потом стал Котлином, и уже в Сент-Луисе его все знали как Грегори Кэтлина.

Вылитый дед! — часто говорил мне отец, когда я вместо того, чтобы впитывать в себя школьные знания, уставшим возвращался с охоты и валился на кровать.

Однако здесь надо заметить, что неотесанным увальнем и отшельником меня никак нельзя было назвать. Даже пропуская занятия, я неизменно числился в списке преуспевающих учеников сначала в школе, а потом в престижном Уэбстеровском колледже Сент-Луиса. И именно поэтому отец смотрел на мои лесные отлучки сквозь пальцы, надеясь, что в будущем я образумлюсь и стану главой какой-нибудь коммерческой фирмы, а не вечным, как дед, скитальцем.

Мой интерес к Западу подогревался еще и тем, что по соседству с нами жил старый Том Уокер, бывший служащий Американской Пушной Компании. Его интереснейшие рассказы сбегались слушать мальчишки со всей округи, ну а самым благодарным слушателем был конечно я. Я приходил к нему запросто, и он считал меня своим юным другом. Он нередко пророчествовал: «Нет, мальчик, не здесь твое место. Наступит время, и тебя унесет из Сент-Луиса неудержимый ветер прерий».

Том был траппером, исходившим вдоль и поперек все Скалистые горы. По правде сказать, я ему завидовал. Мне казалось тогда, что я опоздал родиться, что мне уже не суждено увидеть Запад таким, каким он остался в памяти Уокера.

И еще одно обстоятельство, может быть, самое главное. Моим однокашником по Уэбстеровскому колледжу был Джордж Бент, метис из племени южных шайенов. Вот уж с кем довелось всласть наговориться об интересующей меня теме! Джордж умел неплохо рисовать, и подкреплял свои рассказы добротными рисунками, которые, конечно, не могли соперничать с замечательными работами Джорджа Кэтлина, моего американского однофамильца, но чувствовалось, что в них вложена его индейская душа. В его коллекции можно было увидеть пейзажи рек Рипабликен и Смокки-Хилл. бытовые зарисовки, сценки из охотничьей жизни и портреты знаменитых вождей, нарисованные по памяти. Облаченные в красивые одежды из замши и украшенные воинскими регалиями с рисунков на меня смотрели Черный Котел и Белая Антилопа, Тощий Медведь и Белая Лошадь. Римский Нос и Высокий Бизон. Все это было просто восхитительно.

Уезжая из Сент-Луиса на родину, Джордж Бент тепло распрощался со мной и, зная о моих желаниях, приглашал к себе. Но сыновний долг обязывал находиться дома. Я искренне любил отца и был подле него до конца. Жестокий туберкулез в те дни собирал богатую жатву.

Я похоронил отца на кладбище Святого Петра рядом с могилами русского деда и матери.

Итак, передо мной открылась дорога на Запад. Однако к 1865 году отношения между индейцами прерий и белыми жителями границы резко обострились. Об этом ходили слухи, об этом наперебой шумели газеты. Я понимал, что отправляюсь навстречу совершенно неизведанному будущему. Но понимать — не значит соглашаться, и я, отбросив все сомнения, собрался в путь. Я решил доплыть на пароходе до Канзас-Сити, а уж там поискать возможность присоединиться к охотникам на бизонов, или к походному каравану, чтобы не в одиночку добираться до фермы Бентов на притоке Арканзаса.

Мне удалось выгодно продать свой дом, и на часть вырученных денег купил себе карабин системы «спенсер» и шестизарядный «кольт».

Покидая родной город, я счел нужным нанести прощальный визит старине Тому. Часто навещая Уокера, я заставал его за чисткой ружья. Это был длиннющий дальнобойный «шарпс», с которым он скитался по Скалистым горам. И сейчас он занимался своим любимым делом.

— Неужели уезжаешь, мальчик? — светло голубые глаза старика скользнули по моей фигуре и остановились на походной сумке. — Ну, что я говорил, а? — Он широко улыбнулся. — Запад набросил-таки на тебя лассо!

Тронув его ружье, я сказал с юмором:

— Да и ты, дядюшка Том, не прочь пострелять из этой музейной редкости где-нибудь на Западе, да тетя Джейн не пускает.

Старая супруга Уокера вечно ворчала, когда тот брал в руки оружие или вспоминал былые дни. Как будто и впрямь боялась, что страдающий ревматизмом муж сбежит из дома.

— Тс-с! — Том прижал палец к губам. — Она в соседней комнате. Не дай Бог услышит о Западе, так будет ворчать весь день и следующий прихватит в придачу. — Он вдруг вскинул брови и гаркнул: — О чем я говорю? Что ж нам, шептаться, если ты, дружище Джо, как раз туда и собрался!

На его зов из соседней комнаты вышла тетя Джейн, как всегда в своем неизменном голубом чепчике. Услышав, что я отправляюсь в путь, она всплеснула руками, пустила слезу, обняла меня и с тяжким вздохом уселась рядом с мужем.

— И куда же ты направишься, мальчик? — спросил Уокер, откладывая шарпс в сторону.

— До Канзас-Сити. а там видно будет.

— Да-да, Канзас-Сити, — вздохнул старик. — Бывал я там. Тогда в этом Сити не насчитывалось и дюжины домов. А теперь, я слышал, это настоящий улей.

— Столица Запада, говорят.

— А чем будешь заниматься?

— Не знаю. Может быть, примкну к какой-нибудь партии охотников на бизонов. Ты помнишь, дядя Том, я всегда мечтал увидеть прерии.

Старик качнул головой и поскреб заросший седой щетиной подбородок.

— Жаль, Джо, что я ничем не могу тебе помочь. В смысле того, чтобы определить тебя к моим давнишним друзьям… Но где они теперь? Бог весть. Был моложе, не терял с ними связи. Все думал еще малость побаловаться с этим ружьецом. — Он развел руками. — А сейчас мне уже не сдюжить… Вот ребятки мои, те еще в седле. Они ж, поди, все помоложе… Ну да, конечно. И Джимми Бриджер, и Билли Уильяме, и Кит Карсон, все они.

Старик помолчал немного и закончил:

— Но ты молод, сынок, и это главное. Будут у тебя и друзья и недруги. Такова уж жизнь. Только всегда оставайся человеком!

С этим напутствием и оставил я уютный домик старого ловца бобров.

…Канзас-Сити шестидесятых был самым оживленным местом на Западе. Этот пестрый приграничный город стоял на пересечении всех малых и больших путей как с Востока на Запад, так и обратно Из него вверх по Миссури уходили пароходы в страну индейцев тетонов-сиу, и еще дальше в места кочевий ассинибойнов и черноногих. Отсюда начинали свой путь караваны, которым предстояла долгая дорога по знаменитой Тропе Санта-Фе, оканчивающейся в далеком мексиканском штате Чиуауа. Из Канзас-Сити отправлялись в прерии и охотники на бизонов.

После завершившихся сезонов сюда стекались все пограничные люди. Здесь бывали трапперы и торговцы, охотники и ковбои, разведчики и проводники, лесорубы и погонщики мулов. Они превращали этот город в место бесконечного веселья, а также жестоких драк и перестрелок. Здесь ковбои, зарабатывающие большие деньги за доставку скота из Техаса, спускали их в салунах за считанные дни. Трудно добытое золото старателей быстро перекочевывало в карманы картежников и барменов.

Одним словом Канзас-Сити был воротами на Запад, распахнутый для бесконечного потока путешественников, среди которых оказался и я.

Сойдя на берег, я немного задержался на нем, чтобы осмотреться, и в спокойной обстановке вступить на главную улицу Столицы Запада. Я отошел к большому стеллажу сосновых бревен, на одном из которых сидел какой-то пожилой человек. Мельком взглянув на него, я присел рядом.

Толчея и суматоха на берегу понемногу стихали. Встречающие нашли своих знакомых или родственников и отправились в город. Остальные пассажиры «Дальнего Запада», не задерживаясь подобно мне, у причала, длинной вереницей шли по направлению к Мэйн-стрит. Вскоре лишь грузчики остались на берегу.

— Черт возьми! — раздался зычный голос моего соседа по бревну, — Пропади все пропадом! Сколько мне еще торчать в этом битком, набитом людьми городе? — Он встал и с силой хлопнул ладонями по бедрам. — Проклятье!

Я внимательно всмотрелся в старика и с удивлением обнаружил, что где-то встречал это крупное лицо с характерным твердым подбородком, синими глазами и внушительным кадыком.

— Ба!.. — непроизвольно вырвалось у меня. — Джимми Бриджер!

Я вспомнил, где видел это интересное лицо. Оно красовалось на обложках многих дешевых книжечек, повествующих о легендарном времени первых трапперов.

Старик окинул меня взглядом и произнес:

— Мне кажется, мы с тобой не знакомы, парень.

— Верно, — сказал я. — Но я десятки раз видел твое изображение на обложках. Я много читал о трапперах.

— Хм, — самодовольно хмыкнул Бриджер. — Вон оно что. Эти писаки, к слову сказать, большие плуты. Марают бумагу, врут, приписывая Бриджеру подвиги, которые ему и не снились.

— Ну не всегда же они врут. Кстати, я знаю о подлинной жизни Бриджера больше, чем все писатели вместе взятые.

— Вот как! — Старик с интересом посмотрел на меня.

— Сам я из Сент-Луиса. Моим соседом по улице был Том Уокер…

Услышав это имя, Бриджер заулыбался, его глаза лучились теплом.

— Что ты говоришь?! Старина Томас — твой сосед?!.

Он снова уселся на бревно и, взяв меня за локоть, принялся расспрашивать об Уокере. Я с охотой отвечал на все его вопросы. Видно было, что Бриджеру доставляет немалое удовольствие видеть и слушать человека, который лично знал его давнишнего приятеля. Потом он сам разошелся и долго рассказывал мне о том, как они вместе с Уокером осваивали охотничьи пространства Скалистых гор. Многое из того, что мне довелось услышать от Бриджера, я уже знал, но из уважения к прославленному горцу не перебивал его, про себя радуясь, что этот великий траппер встретился на моем пути.

Когда он угомонился, я счел нужным рассказать о себе и своих намерениях.

— Во-первых, — предложил он мне, — тебе нужна гостиница. И та, в которой я поселился, подойдет для тебя. Она называется «Париж», расположена в тихом месте и отличается скромной платой за жилье. Во-вторых, вечером я познакомлю тебя кое с кем из своих приятелей. И последнее, коли Джим Бриджер, помогает тому, кто дружил с Томом Уокером, то делает это от чистого сердца… А теперь, пойдем.

Прежде чем тронуться с места, я поинтересовался у траппера:

— Ты, кажется, ждал сегодня кого-то?

Бриджер нахмурился и буркнул:

— Одного типа, который думает, что мое терпение беспредельно. Мне надоело каждый день ходить к причалу. — Он сплюнул на песчаный берег. — Не люблю, когда не держат своих обещаний… Но для тебя это не интересно. Идем!

Вскоре мы уже шагали по главной улице Канзас-Сити. В это полуденное время она была почти пуста. Довольно жаркое солнце апреля загнало обитателей города под крыши домов и салунов. Последних было, как мне показалось, чересчур много даже для Столицы Запада. Хотя, надо признаться, ни один из них не пустовал. Видно, трезвенниками в этом городе и не пахло.

Мы собрались было свернуть в переулок, ведший к гостинице «Париж», когда с дальнего конца Мэйн-стрит послышался грохот несущегося на всех парах конного экипажа. Невольно мы остановились. В тучах пыли к нам приближалась шестерка бешено скачущих лошадей, запряженных цугом. Перепуганный вид старого возницы ясно говорил о том, что лошади понесли. Редкие прохожие шарахались в стороны, в изумлении провожая взглядами дикую запряжку.

Я стоял в нерешительности до тех пор, пока до моего слуха не донеслись громкие крики женщин, находившихся в экипаже. Затем меня сорвало с места. В следующие мгновение я уже висел в упряжи передовой, ближней ко мне лошади. Меня трясло и швыряло, как камень в трещотке индейского шамана, но моя хватка не

Сначала экипаж катился с прежней скоростью. Потом моя лошадь стала притормаживать, задерживая остальных животных.

Я стал надеяться на благоприятный исход этого инцидента, как вдруг вся шестерка лошадей резко сдала влево, в мою сторону. Чтобы не оказаться под копытами и колесами экипажа, я всем телом рванулся назад. Моя голова ударилась обо что-то твердое, и я потерял сознание…

Чувства медленно возвращались ко мне. В голове гудело. Сквозь полу прикрытые веки я различил фигуры двух девушек склонившихся надо мной. Они о чем-то говорили. Я прислушался к их разговору, все ещё не в силах разогнать окутавший мою голову туман.

— Он, кажется, приходит в себя.

После этих слов я почувствовал на своем лице прикосновение.

— Этот молодой человек спас нам жизнь, Элизабет.

— Ох, Лаура, если бы не он, наш экипаж разнесло бы в щепки… Негодный кучер, негодные лошади! Я сегодня же скажу отцу, чтобы он выгнал старого бездельника и сменил лошадей.

— Извините меня, мисс Карстерс. — Голос принадлежал, по-видимому, вознице. — Я делал все возможное…

— Замолчите, Питер! Я не желаю слушать ваших оправданий… Лаура, посмотри, нет ли у него раны на голове.

Мягкие женские пальцы пробежали по моим вискам, лбу, темени.

— Есть, кажется, ссадина и на темени растет великолепная шишка.

— Ну, это полбеды, — рассмеялась Элизабет.

Я шире открыл глаза и увидел над собою лицо Лауры. Оно меня поразило сразу. Красота его была ошеломляющей. Представьте себе большие карие глаза в обрамлении длинных густых ресниц, высокий чистый лоб, тонкий нос с едва заметной горбинкой, полные яркие губы, твердый округлый подбородок, высокие скулы, и все это в сочетании с матово-смуглой экзотической кожей, и вы были бы очарованны не меньше моего.

— С вами все в порядке, мисс? — Я едва узнал свой голос — так он дрожал от перенесенного шока.

— Девушки-то отделались легким испугом, — послышался густой бас Джима Бриджера. — А вот как ты себя чувствуешь?

Я кивнул Бриджеру и огляделся. Я лежал у веранды какого-то салуна. Толпа посетителей высыпала на улицу, обсуждая случившееся. Мне стало не ловко.

— Думаю, что ничего серьёзного, Джимми, — сказал я и попытался встать.

На удивление сильные руки девушки прижали мои плечи к земле.

— Лежите смирно, — категорично заявила Лаура. — Вы еще слабы. Сейчас перевяжем вам голову, тогда и поднимитесь.

— О, не стоит волноваться, — возразил я, мягко отстраняя руки девушки. — Мне вполне по силам самому дойти до стенки.

Я встал на ноги, отряхнул с грязной и изодранной одежды пыль, и, взглянув на Лауру, едва сумел сдержать возглас удивления. Передо мной стояла ну просто индеанка, с бирюзовыми бусами на шее, в расшитом многочисленными лосиными зубами платье из тонко выделанной оленьей замши, отороченном густой бахромой, в высоких, до колен мокасинах, сплошь украшенных стежками бисера. Так вот откуда и матово-смуглая экзотическая кожа и чуть выступающие скулы! Но этот чистейший английский язык, и это вполне американское имя — Лаура?.. Хм-м… Я терялся в догадках, пытаясь уяснить для себя, что скрывалось за загадочной внешностью прекрасной незнакомки.

Размышляя над этим, я и не заметил, что она пристально смотрит на меня. В прямом взгляде ее карих глаз были не только сострадание и благодарность, но и еще кое-что, от чего мое сердце сладко екнуло. Это был интерес. Неподдельный интерес женщины к мужчине. К своим двадцати пяти годам я уже мог знать наверняка, что означает этот взгляд. Ловеласом я. конечно, не был. Но за мной числилась не одна легкая победа над девицами. Кажется, я им нравился. Чтобы не прослыть самонадеянным хлыщом, мне придется описать свою внешность с подслушанного разговора двух Сент-луисских девушек. Вот как он звучал: «Ты должна знать Кэтлина. Такой высокий, плечистый, с темными длинными волосами. Глаза?.. Глаза карие… Нос?.. Нос тонкий, прямой… Лицо?.. Лицо узкое, подбородок твердый. В общем, недурен».

Несколько секунд мы глядели глаза в глаза, затем Лаура первой отвела взгляд, а я мысленно выругал себя то, что не опередил ее в этом. В конце концов, надо соблюдать приличия.

— Отважный незнакомец, — взяла инициативу в свои руки Элизабет. — Вы, несомненно, рисковали жизнью, бросившись к нам на помощь. Огромное спасибо! Чем мы сможем отблагодарить вас?

— Ну что вы, мисс. Каждый мужчина сделал бы это.

— Бросьте! — воскликнула она, метнув презрительный взгляд на толпу. — Все мужчины, кроме вас, жались, как побитые псы, к тротуарам! Ваше имя, если можно?

— Джозеф Кэтлин, — с удовольствием представился я.

— Элизабет Карстерс. — она протянула мне руку. — А это, — она указала на Лауру, — моя подруга — Лаура Осборн.

Когда маленькая рука Лауры оказалась в моей руке, я нашел в себе смелость произнести:

— Мисс Осборн, может, это и прозвучит бестактно, но я скажу: вы прекрасны!

— Спасибо за комплимент, мистер Кэтлин.

— Это не комплимент, а непререкаемая истина!

— Вы преувеличиваете.

— Нисколько! Ваша внешность… Она так необычайна…

Наш диалог прервала ее подруга. Элизабет Карстерс, как и Лауре, было не более двадцати лет. Это была миловидная блондинка с ясными голубыми глазами и вздернутым носиком

— Лаура, нам пора, т заявила она полусерьезным тоном. — Неприлично посреди улицы разговаривать даже с тем мужчиной, который избавил нас от опасности. — Она лукаво посмотрела на нас обоих и предложила: — Не лучше ли, моя подружка, для продолжения знакомства пригласить мистера Кэтлина на. завтрашний бал к нам, в «Тройное К»? И отец, и приглашенные, я думаю, будут рады такому гостю.

Я заметил, что это предложение пришлось по душе Лауре, хотя её ответ прозвучал, подчеркнуто корректно:

— Как будет угодно мистеру Кэтлину.

Мне же ничего не оставалось, как ухватиться за предоставленную возможность увидеть Лауру ещё раз, и я произнес:

— Мне очень приятно получить от Вас приглашение. Только есть одна трудность: я впервые в Канзас-Сити и не знаю, где расположено «Тройное К».

— Ах, какая ерунда, — махнула рукой Элизабет. — Наше ранчо в пяти милях от города по западной дороге. Вам не составит никакого труда найти его. Значит, ждем Вас завтра в семь часов вечера?

— Хорошо, постараюсь не опоздать.

Я обменялся с девушками поклоном, и они, поместившись в злополучный экипаж, тронулись в путь.

Мы с Бриджем сначала зашли в аптеку, а потом зашагали к гостинице.

— Ты не знаешь этих девушек, Джим? — спросил я его.

— Впервые вижу, — пожал он плечами. — Я, вообще, мало с кем здесь знаком.

Признаться, я надеялся, что старику что-нибудь известно о Лауре Осборн. Не прошло и пяти минут после расставания с ней, а мне хотелось увидеть её снова, как не терпелось получить хоть какую-нибудь информацию. Девушка понравилась мне сразу, более того, она меня заинтриговала.

За весь путь до гостиницы Бриджер лишь однажды упомянул о моем поступке, но простые слова великого человека границы были больше, чем награда.

— Ты поступил как настоящий мужчина, мальчик, — сказал он и крепко пожал мне руку.

У входа в гостиницу Бриджер задержался и, показывая большим пальцем на дверь, с улыбкой произнес:

— Могу держать пари, что портье дрыхнет за столом. Клянусь, у него сонная болезнь. Спит, как сурок.

Мы вошли в отель, носивший звучное название «Париж». Однако обшарпанные стены и полы убедительно говорили входящему гостю, что это далеко не Париж и даже не Бордо. Кстати сказать, почти все отели Канзас-Сити претендовали своими вывесками на некое грандиозное великолепие, ибо по пути в «Париж» мы миновали три европейских столицы и какой-то древний город Росси.

Как и предсказывал траппер, портье безмятежно спал. Ни наши громкие шаги, ни покашливание не потревожили его сна. Только когда я сильно тряхнул его плечо, лысоватый старичок подпрыгнул на стуле и уставился своими по-детски голубыми глазами на меня.

— Что прикажите, мистер?..

— Кэтлин… Джозеф Кэтлин, — представился я.

— Очень приятно, молодой человек, — вежливо произнес старик и, переведя взгляд на траппера, улыбнулся: — Ах, Вы, оказывается, с мистером Бриджером!.. Ну-ну, слушаю вас.

— Мне бы хотелось остановиться здесь на неопределенное время. Что вы мне предложите?

— Мистер Ньюком, — обратился к портье Бриджер. — Кажется, соседний номер пустует. Поселите в нем парня.

— О да, конечно, — быстро пролепетал старичок. — Номер «пять» совершенно свободен.

Мы поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице и прошли к пустующей комнате.

— Пожалуйста, вот Ваш номер. — сказал портье, подавая мне ключ. — Располагайтесь, будьте как дома.

Он спустился вниз, а мы с Бриджером зашли в номер и осмотрели его. Это была чистая комната с небольшим окном. Кровать, тумбочка, стол — вот и вся обстановка. Я прошелся по номеру и бросил в угол походную сумку.

— Тебе следует отдохнуть, Джо, — посоветовал мне Бриджер. — Выспись, а вечером мы сходим в одно местечко… Идет?

Траппер говорил дело. Путешествие на пароходе утомило меня, и сон был бы большим благом.

— Твоя правда, Джим, — признался я. — Здорово хочется выспаться.

Траппер пожелал мне спокойного крепкого сна и ушел к себе. Я отстегнул ремень с «кольтом» 45 — колибра, разделся и первым делом кое-как заштопал свою пострадавшую одежду. Затем прилег на кровать. Не успела моя голова коснуться подушки, как я отправился в мир сновидений.

Глава 2

Я проснулся около восьми часов вечера. Одевшись и нацепив ремень с оружием, я закрыл номер, и постучался к Бриджеру. Никакого ответа. Я назвался. За дверью было, по-прежнему, тихо. Оставалось только спуститься вниз и справиться о траппере у портье.

Я не ошибусь, если скажу, что любимым занятием старичка-портье, был сон. Даже оглушительный скрип лестницы не сумел вывести мистера Ньюкома из его блаженного состояния. Но мне нужны были сведения, и я разбудил его.

— А-а, — вздрогнул он, с трудом сфокусировав взгляд на мне. — Ох, извините, мистер Кэтлин. Я немного вздремнул тут…

— Ничего, мистер Ньюком, — перебил я — Я хотел спросить Вас о Бриджере.

— О, мистер Кэтлин, не волнуйтесь. Для вас здесь оставлена записочка… Вот она.

Я взял из рук портье записку и прочитал её.

«Джо, я не смог достучаться. Видно, ты крепко спал. Не беда. Приходи в салун Майкла Брэкетта. Он расположен в центре Мейн-стрит, рядом с банком. Я жду тебя.

Джим Бриджер.»

Я поблагодарил старичка и вышел на вечернюю улицу Канзас-Сити. После продолжительного сна хотелось промочить горло стаканом холодного лимонада, и я решил зайти в первый же попавшийся на пути салун. Он назывался «Желтый Орёл». Внутри слышалась яростная ругань, но жажда слишком сильно давала о себе знать, чтобы пройти мимо.

Я решительно переступил порог «Желтого Орла» и замер при виде открывшейся мне картины. Прижавшись спиной к стойке, рослый человек в ковбойской одежде с помощью длинного ножа сдерживал напор троих молодцов весьма сомнительного вида. Четвертый же прокрался за стойкой мимо обезумевшего от страха бармена и занес вооруженную ножом руку над головой ковбоя. Для оценки ситуации мне потребовалось меньше двух секунд. Мой «кольт» перекочевал из кобуры в руку за полсекунды и изрыгнул пламя. Пуля нашла цель. Дико взвыв от боли, прокравшийся за стойку бандит, выронил нож, схватившись за раненую руку. Трое других резко подались в стороны, испуганно глазея на меня.

— Даю пять секунд на то, чтобы вы убрались отсюда ко всем чертям! — Мой голос был твёрд, лицо пылало гневом. — Раз… Два… Три…

Угроза подействовала. Я ещё никогда не встречал такой прыти в людях, которым предложили очистить помещение. Бандиты вылетели из салуна пулей, и потом ещё долго раздавался топот бегущих ног.

— Вот что, значит, зайти даже в такую дыру, как этот «Орел», без оружия, — нарушил молчание ковбой.

— Что здесь произошло, приятель? — поинтересовался я, окинув его внимательным взором.

Выдающийся рост, черные, как уголь, глаза, черные длинные волосы, черные усы и борода сразу бросались в глаза и западали в душу. Такого встретишь раз — и уже никогда не забудешь.

— Да вот зашел сюда пропустить стаканчик лимонада, — пояснил он, — а те четверо ублюдков решили, что содержимое моего кошелька мне ни к чему. — Он с теплотой посмотрел на меня и протянул руку. — Будем знакомы, избавитель… Тони Сайкз.

— Джо Кэтлин. Я не знаю, как это назвать, но отныне, Сайкз, ты будешь пить лимонад с особым удовольствием.

— Что это значит?

— Это значит, что я посетил салун в опасный для тебя момент в надежде выпить холодного лимонада.

Черный здоровяк затрясся всем телом, издавая что-то наподобие кудахтанья. Это так он оригинально смеялся.

— Черт побери! — выдавил он чуть погодя. — Клянусь, с этого момента рядом с бутылкой виски на моем столе всегда будет стоять бутылка лимонада! — Он посерьезнел. — Знаешь, Кэтлин, я тебя вижу впервые, но что-то мне подсказывает, что ты новичок в Канзас-Сити.

— Действительно, это так… А ты, я полагаю, здесь известный человек. Чем занимаешься, если не секрет?

Я заметил, что Сайкзу пришелся не по душе мой вопрос. Он как-то странно поглядел на меня, в его темном взоре появился холодок.

— На Западе не принято задавать таких вопросов, — в его голосе звучало неодобрение.

— Я думал, что… э-э… что после того, как помог тебе, — смутился я, — то можно задавать вопросы.

Секунду-другую он по-прежнему хмурился, а затем улыбнулся. Но это была вымученная улыбка, в его глазах оставался так не понравившейся мне холод.

— Ну, ладно, Кэтлин. Считай, что я занимаюсь торговлей скота… Давай-ка, лучше выпьем. — Он рассмеялся своим оригинальным смехом, теперь уже вполне радушным. — И запьем холодным лимонадом.

Испуганный бармен засуетился за прилавком и быстро выполнил заказ Сайкза.

Опрокинув стакан виски и запив его лимонадом, Сайкз сказал:

— Вот что, Кэтлин. Поскольку ты впервые на Западе, я дам тебе кое-какие советы… Никогда не выходи на улицу без оружия, не суйся не в свои дела, постарайся вести себя смирно и ты дотянешь до преклонного возраста… И ещё. — Он снова пожал мне руку. — Тони Сайкз не забывает людей, спасших его от смерти, даже если это обыкновенные прохожие. Он мстит не хуже индейца пауни, но и умеет платить долги.

С этими словами он отпустил мою руку и пошел к выходу. В дверях он обернулся.

— Если наши пути пересекутся, я вспомню случай в дыре «Желтый Орёл».

Я остался стоять в салуне, облокотившись на стойку. Было, над чем поразмыслить. Ещё не угас свет моего первого дня на Западе, а я уже дважды попал в переделки. И все это указывало на то, что это только начало.

— Знаете, кому Вы спасли жизнь? — Голос бармена вывел меня из задумчивости.

— Ну? — Я повернулся к стойке.

— Черному Тони.

— Исчерпывающая информация, — улыбнулся я, когда понял, что это всё.

Бармен нетерпеливо прокашлялся.

— Он правая рука Стива Блэкберна.

— И это имя мне ни о чем не говорит.

Лицо бармена вытянулось.

— Вы что, первый день в этом городе?

— Истинная правда.

Бармен понимающе кивнул и почти что зашептал мне на ухо:

— Я скажу Вам одно: это страшные люди и хоть в Канзас-Сити они бывают не часто, но каждый раз учиняют резню по самому незначительному поводу… Просто удивительно, как это Черный Тони забрел ко мне в одиночестве и без оружия. Вероятно, где-то на этой улице у него любовница.

— Ну, мне не чего бояться этих людей. Ведь одному из них я спас жизнь.

— Может быть, может быть, — неуверенно пробормотал он.

— Но от чего эти люди Вам кажутся страшными?

Бармен медлил с ответом, собираясь с мыслями, затем высказался так:

— Не могу сказать ничего определенного. Просто за ними закрепилась дурная слава, хотя этот босс Блэкберн из почетной семьи и доводится близким родственником одному из самых уважаемых владельцев ранчо в окрестностях Канзас-Сити.

— Кому же? — Мой вопрос прозвучал без всякого интереса.

— Кевину Карстерсу, хозяину «Тройного К».

— Вот так-так! — вырвалось у меня. — Оказывается, я имею прекрасную возможность познакомиться с близким родственником Элизабет, человеком, нагоняющим страх на Канзас-Сити!

— А говорите, Вы новичок в городе, — упрекнул меня бармен,

Я предположил, что хозяин «Желтого Орла» может поделиться со мной сведениями о Лауре и рассказал ему о дневном инциденте на Мэйн-Стрит.

— Вы говорите, её зовут Лаура? — После моего рассказа спросил он.

— Лаура Осборн.

— Носит индейскую одежду?

— Да она вылитая индейская принцесса!

— Ну, если не ошибаюсь, именно в эту, не то индеанку, не то мексиканку по уши влюблен Стив Блэкберн.

Помню, я не задал больше не одного вопроса. Просто вышел из салуна, не простившись с хозяином, и медленно побрёл к главной улице города, удрученный и подавленный. Итак, первая, действительно первая по-настоящему понравившаяся мне девушка любима другим мужчиной, Стивом Блэкберном, главарем какой-то чрезвычайно опасной шайки… Но разделяет ли его чувство сама Лаура? Этого я, конечно, не знал, и мне оставалось лишь уповать на то, что это было не так.

По пути в салун Майкла Брэкетта я прошел мимо нескольких заведений подобного рода. Залы салунов были ярко освещены, в них толпились захмелевшие клиенты, игравшие в покер и распевавшие модные песенки. Постоянно слышалась божба вперемешку со звоном посуды и стекла.

Наконец внушительное здание под вывеской «Салун Майкла Брэкетта» предстало перед моими глазами. Если этот салун и отличался от только что увиденных мною, то только своими размерами. Да, это строение было шире и выше других заведений, но на том отличие и заканчивалось.

Я зашел внутрь и, задержавшись у двери, принялся разглядывать разношерстную публику, среди которой надеялся отыскать Бриджера.

Почти все столики были заняты. Вокруг двух больших столов столпилась куча посетителей. Здесь бойко шла игра в покер. Судя по вспотевшим красным лицам и развязанной речи, участники игры достаточно накачались виски, бренди и другими крепкими напитками.

Рядом с эстрадой какие-то пьянчуги, скорее всего, ирландцы, лихо отплясывали джигу под аккомпанемент пиликающей скрипки и расстроенного пианино. Многие кто сидя, кто стоя подбадривали плясунов хлопками и поощрительными возгласами.

Словом, веселье было в самом разгаре.

Я увидел Бриджера сидящим за одним столом с грузным круглолицым человеком в замшевой одежде с обильной бахромой.

— Присаживайся, Джо, — весело сказал Бриджер, когда я подошел к столику. — Присаживайся и знакомься с моим добрым приятелем… Помнишь, я говорил, что познакомлю тебя кое с кем вечером?.. Так вот это и есть тот человек.

Обменявшись рукопожатием и назвав свои имена, мы улыбнулись друг другу. Кристофер Джеймс был добродушным пятидесятилетним толстяком с живыми озорными глазами и подвижными чертами круглого лица. В ходе последующего разговора я узнал, что он был охотником на бизонов. Я поинтересовался у него, как прошла его последняя экспедиция в прерии.

— Мы охотились у истоков Рипабликэн, в землях шайенов и арапахов. Теперь времена изменились, идет, по сути, настоящая пограничная война, и нам приходилось держать ухо востро. К счастью, у меня хорошие отношения с вождями этих племен. В общем, все закончилось благополучно, и месяц назад мы вернулись с большим запасом бизоньих шкур.

— Значит, так, — вставил Бриджер. — Надо прояснить дело сразу. — Он повернулся к Джеймсу. — Крис, ты тут заговорил об охоте на бизонов, о шайенах и будет к месту сказать, что этот парень, — Бриджер похлопал меня по плечу, — спит и видит, как бы поскорее добраться до фермы Бентов… Как ты отнесешься к тому, чтобы взять Джо с собой в следующей экспедиции. Ты, по-моему, планируешь отправиться в тот же район через неделю?

— Да, да, через неделю, — подтвердил Джеймс и окинул меня взглядом живых карих глаз. — Ты, Джо, получается, знаешь Бентов?

— Одного из них, — уточнил я. — Джорджа. Мы учились вместе в колледже Сент-Луиса.

— Ага, — кивнул головой Джеймс. — А вот что я тебе скажу: здесь, в Канзас-Сити сейчас находиться брат Джорджа, Чарли Бент.

Для меня это было полной неожиданностью, и довольно-таки приятной. Неугомонный младший брат Джорджа, оказывается, в Канзас-Сити! Превосходно! Теперь у меня будет провожатый из самого семейства Бентов. Нужно только увидеться с ним. Я вспомнил, что в своих письмах к брату, Чарли и Роберт часто передавали привет учащемуся, который рвётся побывать у них в гостях, то есть — мне.

— А где я его могу увидеть? — спросил я охотника.

— Может, сегодня он зайдет сюда…

— Он бывает здесь? — удивился я, сам не зная почему.

— А что, разве метисам сюда вход воспрещен? — улыбнулся Джеймс.

— Да, нет, почему же. — смутился я. — Просто все так неожиданно… А как он оказался в Канзас-Сити?

— Три года подряд он провожает сюда одну родственницу… Нет, Джо, ты, в самом деле, хочешь отправиться на Запад? — переменил он разговор. — Тебя не смущает, что там сейчас опасно?.. Понимаешь, время визитов к шайенам кончилось. Эта резня на Сэнд-Крик всполошила не только их. Арапахи и тетоны тоже злы как никогда.

— Ну, я же буду на ферме Бентов, под их защитой… Только не пойму, от кого им защищать меня. От шайенов?

— Эх, Джо, — вздохнул Джеймс, — Уильям Бент со своим семейством в странном положении. Сам он чистокровный белый, как ты, наверное, знаешь, но его дочери и сыновья — метисы, которые предпочитают жить как индейцы и держат их сторону. Да и сам Уильям слишком хорошо относится к шайенам, чтобы не вызвать гнев у армии и поселенцев…. Вот какая закавыка…

— Я не отступлюсь от своей затеи, — упрямо возразил я.

— Затея затеей, Джо. А там, где ты хочешь побывать, надо иметь и смелость, и мужество, и выдержку. Даже я туда поеду в последний раз.

— Э-э, ты это брось, Крис, — вмешался Бриджер. — Коль парень решил, то нечего его отговаривать. А насчет смелости и мужества, то у него этого хватает. Сегодня я кое-что видел.

И он рассказал Джеймсу о том, как я остановил запряжку.

Охотник взглянул на меня иными глазами.

— Ну, что здесь сказать? Отважный поступок… А как звали тех девушек, которые были в экипаже? Ведь интересно, кто из моих горожан тебе обязан жизнью.

Похоже, в лице Кристофера Джеймса я нашел сведущего человека, который сможет рассказать мне о Лауре.

— Я отвечу на этот вопрос с удовольствием, — поспешно сказал я. — Дело в том, что одна из них мне очень понравилась…

— Так кто же они?

— Элизабет Карстерс и Лаура Осборн.

Охотник повел бровями и самодовольно закивал головой.

— Знаю я этих малышек… И какая же из них тебе приглянулась?

— Лаура.

— Хм-м, Лаура, значит.

— Крис, я хотел бы знать о ней всё.

Джеймс подумал о чем-то и протянул:

— Ну, допустим, все я тебе о ней не расскажу, но за многое ручаюсь. — Он как-то весело взглянул на меня. — Об остальном ты услышишь от Чарли Бента.

Я недоуменно уставился на охотника.

— А причем здесь Чарли?

— А притом, что именно Лауру эти три года он провожает в Канзас-Сити. Она ему троюродная сестра. На этот раз они привезли сюда и младшую сестру Римского Носа.

И вот что мне поведал старый Джейс в салуне Майкла Брэкетта под неумолчный гомон посетителей:

— Дэвид Осборн, отец Лауры, прибыл в эти края лет, эдак, двадцать пять назад. Он был доктором по профессии и некоторое время жил в Канзас-Сити, занимаясь врачебной практикой. Однако скоро ему это надоело. Он решил переменить жизнь и переменил её в корне. В милях пятнадцати к западу от города он выстроил себе просторное ранчо и занялся скотоводством. Как оказалось, дело это у него пошло прекрасно, он ни о чем не жалел, а если приходилось, то только о том, что в просторном доме не хватает тепла женских рук. А ведь ему уже было около сорока.

И как это часто бывает, счастье привалило неожиданно и с той стороны, откуда его никто не ждал.

В те времена дикие индейцы были не редкостью в Канзас-Сити. Они привозили в город пушнину, бобровый мех и шкуры бизонов, обменивая все это на оружие, ножи, кухонную утварь и всякого рода безделицы, вроде стеклянных бус и зеркалец.

Однажды в город приехала группа шайенов во главе с младшим вождем Серым Лосем. Кроме меновой торговли, у этого индейца было ещё одно дело. С собой на Восток он взял свою больную дочь с целью показать её белым докторам. Ему предложили обратиться к Осборну. Хотя тот уже давно оросил заниматься медициной, но попавшим в беду людям он никогда не отказывал и помогал, как мог. Не отказал он и индейцу. Осмотрев необычную пациентку и убедившись, что она серьезно больна, Осборн оставил её у себя, пообещав вождю через три месяца поставить его дочь на ноги.

Уж не помню, какая у девушки была болезнь, а приехавшему через три месяца отцу веселая и вполне выздоровевшая дочь с радостью бросилась на шею. Только в кочевья шайенов Серый Лось вернулся без неё. Вышло так, что одинокий доктор влюбился в свою миловидную пациентку, а она — в него. И что оставалось Серому Лосю, как не дать согласие на брак дочери с белым знахарем, вырвавшим её из когтей смерти.

Так и зажила на ранчо Осборна Патриция Голубое Перо, полукровка из племени шайенов. Её мать была белой женщиной, Мартой Макинтайр, попавшей в плен к индейцам, ставшей женой Серого Лося и умершей вскоре после рождения дочери.

Двадцать лет назад у Патриции и Дэвида Осборнов родилась дочь, Лаура, а спустя два года появился сын, Энтони. Дети подросли, пошли в школу, обзавелись близким другом — Элизабет Карстерс. Навещая краснокожих родственников, Патриция часто брала с собой детей, которым очень нравилось бывать у индейцев. Да и то сказать, уж кому-кому, а детям всегда нравится там, где есть лошади, походная жизнь, рыбалка, охота и другие удовольствия. Энтони и Лаура стали прекрасными наездниками, стрелками из лука и охотниками. Казалось, счастье будет длиться вечно. Но четыре года назад произошла трагедия. Военный отряд кайова спалил отдаленное ранчо Осборнов дотла, а хозяина, его жену и сына индейцы безжалостно оскальпировали и убили.

Повезло лишь Лауре. Ей удалось избежать смерти только потому, что в тот год она гостила у шайенов.

С тех пор она живет с шайенами, но каждую весну она приезжает в Канзас-Сити, что бы отпраздновать день рождения своей лучшей подруги, Элизабет Карстерс.

Ну вот, пожалуй, и все, Джо.

Я поблагодарил Джеймса за подробный рассказ. Однако он удовлетворил мою просьбу насчет Лауры, а мне хотелось узнать о её воздыхателе.

— Крис, уж если ты мне рассказал о Лауре, то не откажи в удовольствии послушать кое-что о Стиве Блэкберне, который, говорят, по уши в неё влюблен. Кажется, в любовных делах я становлюсь ему на пути.

При упоминании этого имении Бриджер с Джеймсом заметно напряглись и, переглянувшись, воззрились на меня.

— Откуда, черт возьми, ты успел услышать о нем, парень? — удивился Бриджер.

Мне пришлось рассказать им о том, что произошло в «Желтом Орле» и о беседе с барменом.

— Ну, дорогой, не прошло и суток со времени твоего приезда, а ты уже останавливаешь на ходу экипажи и спасаешь от смерти таких головорезов, как Черный Тони Сайкз! — покачивая головой, проговорил Джеймс. — И, похоже, ты не будешь обделен приключениями и в дальнейшем, коль собираешься сблизиться с Лаурой. — Он помолчал некоторое время. — Ну что ж, слушай. Для начала скажу, что Стив Блэкберн доводится кузеном Элизабет Карстерс. Он родился в Небраске на ранчо южнее городка Фримонт. С отличием окончил школу, однако с юных лет был необычайно вспыльчивым, раздражительным и упрямым. Этих качеств было вполне достаточно, что бы ему насмерть разругаться с отцом (его мать умерла) и навсегда покинуть родной дом.

Какое-то время он пожил у своей родни, Карстерсов. Ему прочили блестящую карьеру, но дурные наклонности увели его в сторону от добропорядочной жизни. Года четыре назад, когда ему было двадцать лет, он связался с какой-то темной компанией, и пошло-поехало. Он зачастил со своими дружками в салуны, часто дрался и участвовал в револьверных дуэлях. Надо отдать должное, как ганфайтер Блэкберн очень силен. Молниеносно тянет револьвер из кобуры и метко стреляет с бедра. Поговаривали, что эта компания не гнушалась ни чем. Здесь были и воровство скота, и угон лошадей, и ограбления дилижансов. Однажды они попались, и Карстерсам (отец Блэкберна не пошевелил и пальцем), стоило больших трудов и денег, чтобы вызволить своего заблудшего родственника из тюрьмы.

После этого Блэкберн поутих. В знак благодарности он какое-то время вкалывал, как простой ковбой, на ранчо «Тройное к». Именно тогда и началось его ухаживание за Лаурой, ставшей к пятнадцати годам редкой красавицей. Но и посейчас она не стала ему ближе, хотя он предпринимает для этого все усилия. В чем в чем, а в притязаниях на Лауру его упрямство прямо-таки ослиное.

Вскоре он оставляет дом Карстерсов и отправляется на север, в родные места. Говорили, что он поклялся любыми средствами сколотить себе состояние, чтобы богатым человеком предложить Лауре руку и сердце. Не заезжая к отцу, он набирает шайку из своих давнишних приятелей. Тони Сайкз, Билли Грэхэм, Уилл Стэнли были такими же отчаянными парнями, как и он сам. Под Фримонтом располагалась резервация индейцев пауни, подходившая вплотную к ранчо Блэкбернов, так из неё он и взял себе десяток телохранителей. Племя постоянно подвергалось нападениям индейцев сиу, часто голодало и те пауни, которым Блэкберн пообещал хорошую жизнь, с радостью покинули резервацию. Они-то, с детства дружившие со своим бледнолицым соседом-сорвиголовой, знали, что он их не оставит без куска хлеба. Неудивительно, что эти пауни готовы из-за хозяина полезть в огонь и в воду, перерезать глотку каждому, на кого тот укажет.

Ну, а чем он стал заниматься, наверное, объяснять не надо. Его увлекла старая дорожка, благо началась война на Востоке, и здесь, на Западе, ему мало кто мог помешать. Кроме всего прочего он, по слухам, стал ещё и команчеро. А уж большего греха, по моим понятиям, и выдумать не возможно… Команчеро — это закоренелые контрабандисты, торгующие оружием и огненной водой с индейцами южных прерий, похищающие детей из состоятельных семей. И горе тому отцу, кто не предоставит выкупа — похищенных безжалостно уничтожают, чтобы поддержать репутацию жестоких головорезов… Так-то. Это, конечно, слухи, но, как говорится, нет дыма без огня. Кстати, среди команчей и кайова он известен под кличкой Койот Кайова.

А что касается его отношений с Лаурой, то тут никаких перемен. После гибели семьи она стала жить с шайенами. Но когда приезжает на день рождения Элизабет, Блэкберн всегда навещает своих родственников. Прошлой весной он просил Лауру выйти за него замуж, но девушка отказала. А когда она с Чарли Бентом вернулась в прерии, туда приехал и Блэкберн (до резни на Сэнд-Крик ещё не дошло и шайены жили мирно). Краснокожему родственнику Лауры, знаменитому Вокуини — Римскому Носу, он приготовил массу подарков — оружие, одеяла, кофе, сахар, несколько добрых скакунов, надеясь, что при виде всего этого Римский Нос уговорит двоюродную племянницу. Но она вновь отказала, и разобиженный Блэкберн накричал на неё в его присутствии. Этого, конечно, ему не стоило делать. Его просто вышвырнули из пределов кочевий шайенов со всеми приготовленными подарками.

Ныне он опять в Канзас-Сити, и что будет дальше, судить трудно… Так что, Джо, теперь ты знаешь, какому человеку переходишь дорогу.

— Осталось только увидеть его, — задумчиво проговорил Бриджер, набивая трубку табаком. — И завтра на балу у Карстерсов тебе представится такая возможность, Джо.

— Ты приглашен? — слетел удивленный вопрос с губ Джеймса. — Ах да, этот случай с экипажем. — Он тронул меня за руку. — Что ж, приятного веселья, Джо. Только постарайся не будить зверя в Блэкберне или уже завтра тебя могут вынести ногами вперед. У тебя будет время поближе познакомиться с Лаурой в землях шайенов, а не здесь, на глазах у Блэкберна.

— Спасибо за совет, Крис, — сказал я. — Это уж как получится. А от честной драки я не уклонюсь.

Охотник подвинул мне бокал с пивом и я, пригубив из него, задумался. До моего сознания не доходили ни звуки скрипки и пианино, ни низкий гул голосов переполненного зала. Я прокручивал в уме все услышанное от Джеймса и понимал одно: что бы ни случилось, я буду искать расположения Лауры уже на завтрашнем балу. Я видел, мы приглянулись друг другу. Так какого черта мне бояться Стива Блэкберна, которого и женихом назвать-то нельзя?! Судя по рассказам, бандюга он завзятый и грубости от него можно ждать в любую минуту. Но и я не лыком шит. В кулачном бою мне с детства не было равных среди сверстников, а уроки стрельбы на ранчо мистера Триппла я помнил на зубок… Хм-м, а его свора из бледнолицых головорезов и краснокожих убийц?.. Однако один из неё мне кое-что задолжал, и обещал помнить…

— А ну-ка погляди, кто там стоит! — прервал мои размышления охотник.

Он указывал на дверь, и я посмотрел в ту сторону. Если бы я не слышал разговоров Криса Джеймса, то наверняка бы сейчас вскочил и выкрикнул имя своего однокашника по Уэбстеровскому колледжу. Но я скромно остался сидеть на месте, с интересом разглядывая вошедшего в салун Чарли Бента.

Он был высоким, стройным, плечистым. В его удлиненном мужественном лице с темными глазами, прямым носом и четко очерченной линией рта, можно было найти черты, присущие краснокожий расе, но они не только не портили его наружности, а, напротив, придавали ей известное своеобразие. На его мускулистом геле ладно сидела одежда из тонкой оленьей замши, расшитая ярким шайенским орнаментом.

Заметив Джеймса, который знаками приглашал его к нашему столу, метис улыбнулся, кивнул головой и уже через секунду тряс руку охотнику. Сначала Джеймс представил ему Бриджера.

— О, старый Одеяло! — воскликнул Бент, назвав Бриджера прозвищем, под которым он был известен всему Западу. — Много слышал о тебе. Рад познакомиться.

— А теперь, Чарли, обрати внимание на этого молодого человека. — Джеймс указал на меня пальцем. — Тебе, наверное, будет не все равно, если я скажу, что он дружил с твоим братом Джорджем в колледже, а?

— Да-да, — кивнул Чарли. — Мой брат часто вспоминает товарищей по колледжу. — Он протянул мне руку. — Будем знакомы, Чарльз Бент.

— Джозеф Кэтлин, — представился я и заметил, как равнодушное выражение лица метиса в раз переменилось. Он широко улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов, выгодно оттеняемых темной полоской аккуратных усиков.

— Ну, как же, как же! Джозеф Кэтлин, тот самый друг Джорджа, с которым мы обменивались приветами, и который рвался побывать в кочевьях южных шайенов! — Он крепко пожал мою руку. — Ну, вот и увиделись, Джо. Очень рад встрече. Будет, что рассказать Джорджу.

— Как он поживает, Чарли?

— Собирается жениться на хорошенькой шайенке по имени Мэгпи, племяннице Черного Котла.

— О, я рад за него… Значит, не опоздаю на свадьбу?

Бент вскинул брови, прищурив свои темные глаза.

— Ты собираешься увидеться с ним?

— Мой отец скончался, Чарли. Я продал дом и прибыл в Канзас-Сити, чтобы отсюда двинуться к вашей ферме на Пургатори-Крик.

— Та-а-к, — протянул Бент, нахмурившись. — На ней ты никого не увидишь, кроме нашего отца.

— Что-то случилось?

— Эх, Джо, — вздохнул Чарли. — В прериях многое изменилось с тех пор, как вы с Джорджем окончили колледж. Очень многое. — Он взглянул на Бриджера, затем на Джеймса. — Извините, мне нужно переговорить с Кэтлином.

— Конечно же, Чарли, — отозвался охотник.

Мы присели за свободный столик, и Бент начал говорить:

— Ты, наверное, слышал, Джо, что стряслось на Сэнд-Крик. Этот ужас мне никогда не забыть. Джордж с сестрой тоже пережили его. Роберта с нами не было, но в тот проклятый день и он оказался там, на Сэнд-Крик. Старый бродяга Джим Бекуорт взялся провести войска до нашей стоянки, а когда в форте Лайон его скрутила болезнь, полковник Чивингтон, угрожая оружием, заставил Роберта встать на место проводника. Все мы оказались в этом аду.

Я не стану здесь рассказывать о том, что последовало. Тяжко вспоминать да, наверное, и не стоит. Об этом знает вся граница.

Бент помолчал, собираясь с мыслями.

— После резни на Сэнд-Крик мы с Джорджем поклялись мстить Длинным Ножам. В январе полтысячи южных шайенов под предводительством Черного Котла ушли за Арканзас. Остальные во главе с Римским Носом отправились на север, к кочевьям тетонов, северных арапахов и шайенов. — Он кивнул на Бриджера и Джеймса. — Они не знают ещё о клятве Бентов, ты же теперь понимаешь, что тебя ждет на Западе. Там идет настоящая война… Три года подряд я навещаю со своей троюродной сестрой Канзас-Сити, но, думаю, больше этих визитов не будет. Не хочу рисковать ни собой, ни Лаурой. Мы ещё не говорили ос этом, а она, кажется, все поняла. Чувствуя, что мы собираемся на Восток в последний раз, она взяла с собой в путешествие младшую сестру Римского Носа, Голубую Птицу, чтобы показать ей страну белых людей.

— Значит, боевые шайены оставили родные места, и ушли на север? — спросил я.

— Уже полгода, как мы кочуем между реками Танг и Паудер.

Я выслушал Бента внимательно. Действительно, получалось так, что я собрался на Запад в то время, когда после большой пролитой крови там вспыхнула война. А если Джордж покинул родную ферму и примкнул к боевым шайенам Римского Носа, то стоило ли мне вообще двигаться дальше предместий Канзас-Сити?

Это был серьезный вопрос, и многие осмотрительные люди, скорее всего, ответили бы на него отрицательно, но только не я. На этот вопрос у меня нашлись вполне резонные ответы. С младых ногтей меня всегда тянуло на Запад, и с этим я ничего не мог поделать. Второе, я долгое время ждал возможности увидеться со школьным другом, по рассказам и рисункам которого я составил себе картину индейской кочевой жизни. И, наконец, мне на пути встретилась прекрасная девушка, которая — какое невероятное совпадение! — сама кочевала с индейцами и доводилась родственницей Джорджу. Эти доводы казались мне слишком основательными, чтобы пересматривать свои планы.

— И все же, Чарли, несмотря ни на что я не передумаю и, с твоего разрешения, поеду вместе с вами, — взвесив все за и против, сказал я.

Бент добродушно покачал головой.

— Что ж, послезавтра будь готов к отъезду. Где мы, кстати, увидимся?

— На балу у Карстерсов.

— ?!

Мне снова пришлось рассказать о своем джентльменском поступке на Мэйн-Стрит удивленному Чарли Бенту. Тепло поблагодарив меня за то, что я сделал для его сестры, он с улыбкой заметил:

— На балу мы, конечно, не увидимся. Гризли и тот станцует лучше. Вот Лаура, та знакома с этим делом. В общем, найдешь меня в пристройке справа от главного входа.

Мы ещё долго оставались у Майкла Брэкетта, беседуя, поднимая рюмки за знакомство и отвлекаясь, иной раз, на то, чтобы понаблюдать за вспыхивающими время от времени пьяными потасовками, без которых в те дни не обходились вечерние салуны. Расставшись затем с Бентом и Джеймсом, мы с Бриджером отправились восвояси, запланировав на завтра поход на рыночную площадь.

Глава 3

Знаменитый рынок Канзас-Сити был бесперебойно работающим сердцем этого города. И в праздники, и в будни тут бурлила деятельная торговая жизнь. Покупатели валили валом, и редко кто уходил отсюда с пустыми руками. Ибо на рыночной площади можно было найти все, или почти все, что требовалось горожанам и людям пограничья.

Бриджер, ведя меня к рынку, был оптимистичен и не сомневался в удачном исходе задуманного предприятия.

— В тех землях, куда ты собрался, — говорил он, — нужна быстроногая лошадь с добрым, крепким седлом, и на этом рынке ты сегодня получишь и то, и другое.

Однако нам пришлось довольно долго толкаться среди толпы в поисках подходящего товара. Обыкновенные невзрачные лошадки попадались часто, и я уже решил, что удачи не видать, когда Бриджер толкнул меня в бок и указал на вороного жеребца, стоящего между двух низкорослых каурых меринов.

— Каков красавчик, а? — цокая языком, важно произнес он.

Я помню, какое неизгладимое впечатлительное произвел на меня вороной с его красиво изогнутой, как у лебедя, шеей, длинными гривой и хвостом, и точеными стройными ногами. Он приглянулся мне с первого взгляда, этот черный величественный конь, ставший мне верным другом на многие и многие годы. Но его хозяин, рыжебородый погонщик мулов, заломил такую цену, что Бриджер присвистнул и повернулся, чтобы уйти.

— Рыжая Борода, — попенял он погонщику, — у тебя грабительская цена.

— Ну нет, приятель, — хрипло пробасил торговец. — Ты только разуй глаза и получше взгляни на этого конягу. Уж на что я не особо разбираюсь в лошадях, а его-то оценил сразу.

— Видно, как оценил, — недовольно буркнул Бриджер. — Побойся Бога!

Рыжебородый нахмурил белесые густые брови и протянул:

— Довольно, довольно. Коль не по карману товар, то и не о чем здесь толковать. Проваливай! Сгореть мне синим пламенем, если на этого коня не найдется покупатель.

Бриджер зашагал было прочь, но я удержал его за рукав.

— Триста пятьдесят, говоришь? — повернулся я к рыжему упрямцу.

— Ни центом меньше, мистер, — отозвался погонщик мулов, воткнув в рот длинную соломинку и приняв независимый вид.

— А если за триста?

В зеленых глазах торговца мелькнул интерес.

— Маловато. Триста сорок.

— Многовато. Триста десять.

— Триста тридцать, черт побери!

— Триста двадцать, и вот тебе деньги.

— Уговорил, — широкое лицо торговца расплылось в хитрой улыбке. — Триста двадцать пять, и забирай конягу.

От продажи дома у меня ещё оставалось триста восемьдесят долларов. Я подумал, что после этой наиважнейшей сделки в моем кармане хватит денег и на покупку костюма для бала, и на парикмахерскую.

— Идет, — согласился я и полез за долларами. — Уж больно понравился мне вороной красавец.

— Откуда у тебя он, Рыжая Борода? — спросил Бриджер, которому стало ясно, что я куплю вороного. — Сдается, он был собственностью или генерала, или известного конокрада.

Рыжебородый сначала уставился на траппера своими бледно-зелеными глазами, а потом шумно захохотал, похлопывая здоровенной пятерней по бедрам.

— Эй, Острый Кадык, — наконец выдавил он сквозь смех, тыча в Бриджера толстым пальцем. — Ты что, был в тот вечер в Омахе, когда я обчистил офицера в покер? Славная была игра. — Затряс он головой. — А майор оказался хвастливым и глупым. У него ничего не оставалось, кроме лошади и сбруи, и в последний партии он просадил и это. В пьяном виде даже пустил слезу по вороному. Но все было честно, он проиграл.

Бриджер отрицательно покачал головой, давая этим знать, что в тот знаменательный вечер ему не посчастливилось быть свидетелем его выигрыша.

— Стоящий конь, стоящий, — торговец похлопал по шее вороного и посмотрел на меня. — Ещё вспомните Рыжего Бена, мистер.

Я отсчитал положенные деньги и вручил их погонщику. Когда он внимательно пересчитывал сумму, я окинул пристальным взглядом свое приобретение. Без сомнения, это был благородный арабский скакун с небольшой, может, примесью крови дикого мустанга. Если предыдущие покупатели смотрели на этого коня и не купили его, значит, либо они были скупердяями, либо нищими, либо недальновидными глупцами.

Рыжий Бен ещё листал ассигнации, а я вдруг вспомнил о сбруе и мысленно отругал себя. Надо было и сбрую включить в эту сумму, когда он упомянул о ней. По горячим следам, как говорится. Ведь выиграл он в одной партии и лошадь и сбрую. Теперь поздно. Скажет, гони за сбрую деньги. А она, поди, такая же великолепная, как и сам вороной. Я хмуро смотрел на толстые неуклюжие пальцы погонщика мулов, шелестевшие деньгами, пока мне на ум не пришло одно забавное соображение.

В Сент-луисском колледже мне часто удавалось питаться бесплатно из-за одной небольшой, но безотказной ерунды. Я решил и сейчас прибегнуть к этому спору-ловушке.

Рыжий Бен прятал деньги в карман, а я сказал между прочим:

— Хоть ты и отрастил себе бороду, Бен, но, кажется, мы с тобой ровесники.

Погонщик, которому было никак не меньше сорока, презрительно хмыкнул:

— Гм-м, да ты мне годишься в сыновья.

— В сыновья, значит… И с какого же ты года?

— С двадцать пятого.

«Ага! — подумалось мне. — Попался, гусь».

— Нет, — уверенно отрезал я. — Не с двадцать пятого.

— Да ты что?.. Я тебе сразу сказал правду.

Я решительно протянул ему руку и отчеканил:

— Спорим, что ты не с двадцать пятого года?.. Но если ты окажешься прав, я заплачу тебе сто долларов.

На лбу погонщика аршинными буквами было написано: ох и идиот же этот парень.

— Конечно, спорим! — Он быстро сжал мою руку.

— Маленькое уточнение, — заметил я. — Дело в том, что в этом споре можешь проиграть и ты. А если это случится, то я бы хотел в качестве выигрыша получить сбрую от вороного… Годится?

— Годится! — гаркнул рыжебородый. — Разбивай, Острый Кадык.

Бриджер с недоумением посмотрел на меня и не сделал никакого движения. Но когда я незаметно подмигнул ему, он тут же разбил наши руки.

— Ну? — Нижняя челюсть погонщика выдвинулась вперед. — Из-за ста долларов я постараюсь, чтобы мне прислали метрику, и ты убедишься, что я с двадцать пятого года рождения.

Я приблизился к нему и, приставив палец к его Груди, внятно произнес:

— Это такие же карты, Бен. Проигравший, а это ты, платит. Ты с тысяча восемьсот двадцать пятого года. Понимаешь, с ты-ся-ча во-се-мъ-сот!.. Родившихся в двадцать пятом году вот уже почти две тысячи лет, как нет на этом свете.

Целую минуту погонщик молчал, обдумывая мои слова, затем глубоко вздохнул и пробасил:

— Да-а, поймал ты меня, что тут скажешь…

— Да уж нечего сказать — влип, — посочувствовал ему траппер, едва скрывая улыбку. — Это тебе не пьяный офицер из Омахи.

— Ладно, — решился погонщик. — Идемте. Сбруя лежит вон в том фургоне.

Он сунул мне в руку повод вороного, и мы все вместе зашагали к громадному фургону. Жеребец перебирал ногами, косясь в мою сторону огненным глазом. Я дружески похлопал его по шее и пошептал ему на ухо успокаивающие слова, которые всегда помогали, когда мне приходилось укрощать даже самых диких лошадей на ранчо мистера Триппла.

Подойдя к фургону, Рыжий Бен крикнул:

— А ну-ка, Джонни, достань из фургона сбрую от вороного.

Такой же огненно-рыжий, как его отец, пятнадцатилетний мальчик быстро извлек на свет все, что требовалось для полной экипировки вороного и, среди всего прочего, отличное седло Мак-Клеллан, которому в те дни не было равных. Я набросил на спину жеребца седло и взнуздал уздою.

— Отныне служить тебе новому хозяину, — глядя на вороного, сказал Бриджер. — Редкое животное! Таких не часто увидишь в прериях… Но все вещи имеют имена. Как же ты будешь величать его, Джо?

Я не долго думал, посматривая на благородную посадку головы коня, на его мощное упругое тело и высокие стройные ноги.

— Маркиз, — ответил я и, сделав легкий замах, оказался в седле. — Такое имя вполне подойдет лучшему скакуну по эту сторону Миссисипи.

Маркиз сначала заупрямился, но, почувствовав крепкую руку опытного наездника, вскоре утихомирился.

Мы покидали Рыночную площадь в прекрасном настроении. Маркиз стоил тех денег, что я выложил рыжебородому. И не надо было быть большим знатоком, чтобы наверняка знать, что он обставит многих ему подобных, если дело коснется скачек на быстроту и выносливость.

Потом на Мэйн-Стрит я посетил лучшую в городе парикмахерскую, где меня тщательно выбрили, и магазин, готового платья, приобретя в нем добротный темный костюм. На моей высокой, ладной фигуре он смотрелся просто здорово. Для пущей важности я засунул в нагрудный кармашек шелковый белый платок, оставив на виду маленький уголок.

Все послеполуденное время мы провели с Бриджером в салуне Майкла Брэкетта, а где-то около шести вечера я откланялся, и на Маркизе выехал из города.

Как и говорила Элизабет, мне не составило большого труда добраться до «Тройного К». Менее чем через час я доехал до ранчо Карстерсов. По обе стороны подъездной аллеи высились высокие деревья, отбрасывавшие в этот час длинные тени. Я проехал по ней до коновязи, где стояло множество лошадей и экипажей.

Спрыгнув с Маркиза и привязав его, я осмотрел кирпичный дом, который строился, надо полагать, без всяких архитектурных наметок. Двухэтажный, обширный, он походил сразу и на мексиканскую гасиенду, и на гнездо южного плантатора, и на обычный дом богатого ранчеро. А прилепившиеся с боков низкие пристройки вносили во все это ещё большую неразбериху. Я задержал взгляд на правой пристройке, в которой жил Бент и, подумав, решил навестить его попозже, после того, как предстану перед хозяевами и немного обвыкнусь.

На пороге меня встретил слуга, чернобровый пожилой человек в ливрее, которая сидела на нем мешком.

— Назовитесь, мистер, — попросил он меня.

— Джозеф Кэтлин, — представился я.

— Одну минуту, мистер Кэтлин. Мне говорили о Вас.

Он скрылся в доме и спустя считанное время привел с собой 5лизабет, вышедшую на порог вместе с отцом.

— Добрый вечер, мистер Кэтлин, — поприветствовала она меня. — Вот, папа, тот юноша, который остановил экипаж.

Полуседой владелец ранчо крепко пожал мою руку и сказал:

— Мистер Кэтлин, очень Вам признателен. Если бы не Вы, могло бы случиться непоправимое. Я рад, что Вы откликнулись на приглашение Элизабет и приехали на бал. Надеюсь. Вам здесь понравится… Тревор, быстро организуй нам шампанского, — приказал он слуге.

Когда тот вынес на подносе шампанского и бокалы, Карстерс открыл бутылку и наполнил два бокала.

— За мою дочку, мистер Кэтлин, которой сегодня исполнилось двадцать!

Я поддержал тост и осушил бокал.

— Элизабет, — обратился Карстерс к дочери. — Займи гостя, а мне надо ещё многое сделать. Приятного вечера, мистер Кэтлин.

Он учтиво поклонился и зашел в дом, откуда слышалась громкая музыка.

— Пойдемте, мистер Кэтлин. — Элизабет взяла меня за руку и ввела в большую прихожую. — Вот тут, — она указала на прибитую к стене доску, где висели на гвоздях револьверные кобуры, — оставьте оружие. В этом доме ещё ни когда не было стрельбы и, надеюсь, не будет.

— Понимаю, — кивнул я и, отстегнув ремень с кобурой, повесил его на гвоздь. — Праздник не должен омрачаться.

— А теперь возьмите вот это. — Она протянула мне шелковую черную маску. — Это традиция и, кажется, не совсем плохая.

Я помял в руках маску и произнес:

— Когда я учился в колледже, там тоже были маскированные балы.

— Значит, умеете танцевать? Не ударите в грязь лицом?

— Ну, постараюсь.

— Вот и прекрасно… Кстати, в этом строгом черном костюме Вы выглядите превосходно.

Я поблагодарил Элизабет и собрался уже спросить про Лауру, когда кто-то позвал её в залу.

— Извините, мистер Кэтлин. Пройдите пока к буфету. Я сейчас…

Курносая виновница торжества упорхнула от меня. Я остался стоять в прихожей и, увидев зеркало, подошел к нему. В этот момент послышался снаружи стук копыт: очередные гости подъехали к коновязи.

— Добро пожаловать, мистер Блэкберн, — раздался громкий голос слуги чуть позже.

Мое сердце учащенно забилось в груди. Я повернул голову к входу и увидел вошедшего Стива Блэкберна.

Он был высокого роста, крепкого телосложения. Узкое загорелое лицо с цепким холодным взглядом бледно-голубых глаз, широким, крепко стиснутым, как захлопнувшийся капкан, ртом и агрессивно выдвинутым подбородком выдавало в нем человека сильного, смелого, опасного. Его глухой, с хрипотцой, голос, когда он бросил приветствие старому слуге, звучал уверенно, четко. При первом же взгляде на него я подумал, что именно таким его себе и представлял.

Я ничуть не удивился, увидев, как в прихожую вслед за Блэкберном вошел Тони Сайкз. Избавившись от оружия, они приняли из рук Тревора шелковые коричневые маски, и подошли к зеркалу. Я посторонился. Причесав длинные светлые волосы и поправив дорогой шерстяной костюм цвета слоновой кости, Блэкберн скрылся в бальной зале. Сайкз не обращал на меня внимания, охорашиваясь перед зеркалом.

— Добрый вечер, Тони, — сказал я.

— Вот так сюрприз! — узнав меня, с удивлением воскликнул Сайкз. — Как ты здесь оказался, Кэтлин?

Мне снова пришлось объясняться. Когда я закончил, Сайкз проговорил:

— Вот оно что. Понятно… Ну что ж, надо бы выпить за встречу. Пойдем-ка к буфету.

Мы вошли в бальную залу. Праздник был в самом разгаре. Ночь ещё не наступила, но повсюду горели свечи в красивых дорогих подсвечниках, развешанных по стенам. На невысоких подмостках музыканты исправно занимались своим делом: гремел один из вальсов Штрауса, заставляя гостей беззаботно танцевать и веселиться. Большинство девушек было в широких бальных платьях, белоснежных, голубых, розовых. Мужчины же в основном были облачены в строгие костюмы. Повсюду мелькали разноцветные маски, слышался громкий смех.

В дальнем углу залы стояла стойка с едой и напитками. Мы прошли к ней, и выпили по стопке виски с содовой.

— Ну что, герой, — сказал мне Сайкз. — Смело приглашай именинницу на танец. Ты это заслужил.

— Я бы предпочел танцевать с её подружкой, Лаурой, — возразил я и проследил за реакцией Сайкза.

Улыбка медленно сошла с его лица, кустистые черные брови нахмурились.

— Слушай. Кэтлин. Советую выбросить эту девушку из головы. Лаура — девушка Стива Блэкберна, моего друга, с которым я приехал.

— Если бы она была девушкой Блэкберна, его бы не попросили из кочевий шайенов прошлым летом, — в открытую сказал я.

— Я вижу, ты уже успел нахвататься слухов, Кэтлин, — холодно произнес Сайкз. — Как бы то ни было, оставь Лауру в покое. Видно, ты пропустил мимо ушей мой совет вести себя смирно в незнакомых местах, а зря.

Едва эти слова слетели с губ Сайкза, как к нему приблизилась знакомая девушка. Он отвлекся, разговаривая с ней, а затем повел её на очередной танец.

— Я помню твой совет. Тони, — тронул я Сайкза за плечо. — Но если мне нравятся девушки, я, обычно, добиваюсь от них взаимности.

Сайкз помолчал, качнул головой и сказал:

— Ты слишком самоуверенный парень, Джо. Претендующих на Лауру юнцов Стив Блэкберн обычно отправляет на тот свет. — Прежде чем закружиться с девушкой в вальсе, он улыбнулся и заверил: — Но я постараюсь, чтобы с тобой этого не случилось.

«Бывает, и отпетые бандиты помнят, что такое благодарность, — глядя ему в след, подумал я. — Но где же Лаура?..»

Стараясь не метать танцующим, я медленно прошелся по обширной зале. Почти все особы прекрасного пола были в масках, и мне оставалось приглядываться к сияющим от возбуждения глазам, стройным фигурам, прислушиваться к голосам, чтобы отыскать ту единственную, которая завладела моими помыслами. Однако поиски оказались безуспешными. Либо я просмотрел Лауру, либо её тут не было. Несколько озадаченный, я присел в одно из кресел, стоявших вдоль стен по всей окружности залы.

Музыка смолкла. Я продолжил искать глазами Лауру и не обратил внимания на разместившуюся рядом в креслах парочку. Дама о чем-то весело болтала, кавалер молчал. Но когда он подал хриплый голос, я повернул голову. Моим соседом был Блэкберн. Я посмотрел на маскированное лицо его спутницы, на её искрящиеся карие глаза, на темные пышные волосы и мое сердце упало.

«Господи, — подумалось мне. — Неужели это она!»

Я украдкой глядел на девушку и все больше убеждался в том, что зрение меня не обманывает. После же того, как Блэкберн назвал её по имени, все сомнения отпали.

— Лаура, мы ещё потанцуем? — спросил он, нежно теребя её пышные локоны.

— О, Стив, конечно! — И голос мне показался знакомым.

Заиграла музыка, и они отправились танцевать, смеясь и оживленно разговаривая.

Мое настроение напрочь испортилось. Испытав нечто, сродни горькому разочарованию, я какое-то время сидел с подавленным видом. Что же это такое? Как могло случиться, что Лаура стала так мила с Блэкберном? А рассказ Джеймса?.. Черт?

Я встал и, подойдя к буфетной стойке, опрокинул одну за другой две рюмки чистого виски, чтобы залить свою печаль.

— Мистер Кэтлин, — послышался позади приятный женский голос, — не слишком ли много виски за один раз?

Я обернулся и увидел перед собой Лауру и индейскую девочку. Я глядел то на Лауру, го на танцующую с Блэкберном даму. Хорош, наверное, я был с выпученными глазами, с идиотским выражением лица и отвисшей челюстью.

— О, Лаура! — наконец вырвалось у меня. — Боже мой, здравствуйте!.. Я так рад видеть Вас.

— Этого не скажешь по Вашему виду, — улыбнулась она.

— Да, конечно, — смутился я. — Понимаете, я видел… То есть, я думал, что Вы танцуете с Блэкберном.

— Ах, вот Вы о чем! — со смехом воскликнула она, взглянув на танцующую пару. — Стив вальсирует с Лаурой Дюпре, модной портнихой с Мэйн-Стрит. А что, Вы знаете его, знакомы с ним?

Мое подавленное настроение вмиг улетучилось, уступив место радостному возбуждению. Я смотрел на Лауру во все глаза, отметив про себя, что в пышном голубом платье она была просто обворожительна.

— Вы мне не ответили, — в её голосе звучала настойчивость.

— Впервые его вижу, — сказал я. — Но вчера довелось услышать о нём достаточно много. — Я сделал паузу, подбирая слова. — Понимаете, мне попался рассказчик, и он поведал мне не только о Стиве Блэкберне.

— А о ком же ещё?

— О Лауре Осборн.

Смуглые щеки девушки покрылись легким румянцем.

— О, Вы все знаете… Впрочем, здесь нет большого секрета. — Она коснулась моей руки и произнесла доверительным тоном: — Мистер Кэтлин, Чарли сообщил мне о Ваших намерениях. Знаете, путешествие будет вдвойне приятней и безопасней с таким храбрым молодым человеком, как Вы.

Мне оставалось только поблагодарить девушку за добрые слова, которые помогли обрести мне уверенность.

— А Лаура не будет против, если её пригласят на танец?

— Со своим спасителем я буду танцевать весь вечер напролет! — воскликнула она. одарив меня ослепительной белозубой улыбкой.

Я кинул взгляд на танцующую пару.

— Но это может не понравиться вашему… э-э… ухажеру.

— Стиву? — она слегка нахмурилась. — Надо сказать, мистер Кэтлин, что я свободна в своих поступках, нравится это ему или нет.

Лаура нежно погладила индейскую девочку по голове и представила её мне:

— Это Голубая Птица, сестренка Римского Носа.

Круглые темные глаза индеанки с доверчивостью глядели на меня. Ей было не больше пятнадцати лет, юной дочери прерий.

— О, Римский Нос! — с важностью произнес я, зажав маленькую ладошку девочки в своей руке. — Твой брат — великий вождь.

Лаура перевела мои слова, но индеанка энергично закачала головой, говоря что-то на языке шайенов.

— Ах, мистер Кэтлин, — улыбнулась Лаура. — Вы ошибаетесь, старший брат Голубой Птицы совсем не великий вождь. Голубая Птица говорит, что по званию он просто лидер военного общества Кривые Копья, но что по храбрости, мудрости и великодушию ему нет равных среди шайенов.

— А разве эти качества не ставят его на одну ступеньку с великими вождями шайенов?

Лаура перевела, и темные раскосые глаза девочки сверкнули гордостью за своего знаменитого брата. Она больше меня не переубеждала.

Разговаривая с девушками, я иногда посматривал на Блэкберна и заметил, что все его внимание было обращено к нам. Я не удивился, когда он под каким-то предлогом раскланялся со своей партнершей и прямиком направился к буфетной стойке. Взяв бокал с шампанским, он предстал перед Лаурой, даже не удостоив меня взглядом.

— Лаура, я ослеплен твоей красотой и поэтому не могу не помешать вашей беседе, — развязным тоном произнес он. — Я думаю, ты не откажешь мне в следующем танце,

— Добрый вечер, Стив, — спокойно девушка. — Но следующий танец я танцую вот с этим молодым человеком.

Она взяла меня под руку. Холодные бледно-голубые глаза Блэкберна смотрели на меня в упор с нескрываемой враждебностью. Я выдержал этот ледяной взгляд, но почувствовал, как по спине скользнул неконтролируемый поток мурашек.

— Ну, тогда я рассчитываю на другой танец, — с наигранной любезностью произнес он, пригубив из бокала.

— И второй танец обещан мной этому молодому человеку, — также спокойно ответила Лаура. — Кстати, вы должны познакомиться, Стив. Мистер Кэтлин вчера выручил нас с Элизабет из настоящей беды, если, конечно, это для тебя интересно.

Блэкберну было на это наплевать. После второго отказа он стал дышать через нос. Его тонкие губы вытянулись в узкую напряженную линию, под скулами заходили желваки. Не моргая, он буравил меня злыми глазами.

— Слушай, ты — процедил он сквозь зубы, — мистер Кэтлин. Я не знаю, и знать не хочу, кто ты такой. Но для твоего же блага советую держаться от Лауры подальше. Она моя девушка.

Обыкновенно, подобное обращение зажигало огонь в моей крови. Случилось это и сейчас помимо моей воли.

— Блэкберн, ты очень грубый парень. Мы с тобой не обмолвились и словом, а ты уже сыплешь угрозами. Лаура — свободная девушка, и если она предпочитает танцевать со мной, это её дело.

— Ну, что ж, я тебя предупредил, — глухо сказал он мне и обратился к девушке: — А ты, Лаура, не заставляй меня сердиться. Это может плохо кончиться, и вечер будет испорчен.

— Он уже испорчен! — вспылила она. — С твоей легкой руки… Боже, как мне все это надоело!

— Что именно?

— Твои бесконечные приставания!.. Неужели тебе не ясно? Давай определимся раз и навсегда! Уверяю, Стив, ты мне безразличен и я никогда, слышишь, никогда не соглашусь выйти за тебя замуж!

Это был полный афронт, но на лице Блэкберна даже появилось что-то наподобие снисходительной улыбки.

— Успокойся, дорогая. Клянусь, ты будешь моей, и раньше, чем ты думаешь!

— Никогда! — Лицо девушки пылало, её полные алые губы тряслись, как в лихорадке. — Никогда, подонок! Будь ты проклят!

Танец окончился, и громкие слова Лауры прозвенели на весь обширный зал. Взоры всех устремились на нас.

Блэкберн уже не улыбался. Он чуть подался вперед, зажатый в руке бокал треснул, заливая блестящий паркет шампанским вперемешку с кровью. Окровавленной рукой он схватил девушку за плечо и грубо встряхнул.

— Ты перешла все границы! — прохрипел он. — Оскорблений я не потерплю даже от тебя. — Блэкберн занес свободную руку, намереваясь дать Лауре пощечину, но я оказался быстрее, резко оттолкнув его в сторону.

— Не смей к ней прикасаться! — отчетливо проговорил я, сжимая кулаки.

Я прекрасно знал, против кого иду, представлял последствия своего шага и, тем не менее, поступил так, как поступил. Что мной двигало? Желание бросить вызов авторитетному бандиту? Может быть. Защита безобидной девушки от посягательства грубияна? Ближе к истине. Все это имело место. Но главная причина крылась в том, что я видел в Блэкберне соперника, стоявшего между мной и Лаурой. Вероятно, это звучит эгоистично, зато по-мужски откровенно.

Я предвидел незамедлительно последовавшую реакцию Блэкберна и сумел увернуться, когда он попытался нанести мне прямой удар в голову. Выпрямившись и откинув корпус назад, я провел безупречный по исполнению хук правой в челюсть, опрокинувший Блэкберна навзничь. Однако тот моментально оказался на ногах, и я понял, что в его лице нашел для себя опасного противника.

Два его тяжелых удара, угодивших прямо в цель, основательно потрясли меня, и будь на моем месте кто-нибудь послабей, его уже начали бы откачивать. Окаймлявшая нас толпа шарахнулась по сторонам, когда я, в попытке восстановиться, задвигался по зале, уклоняясь от натиска Блэкберна. Мгновение спустя мой правый кулак пробил его защиту и вонзился в губы, превратив их кровавую массу. Прежде чем он смог опомниться, я попал ему прямо под ложечку. Он резко согнулся, но я коротким ударом левой снизу выпрямил его. Голова Блэкберна откинулась, и тут мой правый кулак обрушился на его поднятую челюсть. Такие удары могут свалить и лошадь, а Стив был всего лишь человек. Вскинув руками, он без чувств снопом повалился на паркет бальной залы.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Мое сердце колотилось так, что частые удары, наверное, были слышны в нескольких ядрах от меня.

— Проклятье! — услышал я Сайкза. — Что здесь стряслось?

Во время драки его, видимо, не было в зале, и он спешил разузнать, в чем дело.

— Тони, это была честная схватка, — крикнули из толпы, когда Сайкз склонился над своим боссом.

Он медленно поднял голову и, запустив пятерню в бороду, долго смотрел на меня. И я бы не сказал, что с ненавистью или хотя бы с вызовом в глазах.

— Ну, Кэтлин, — протянул он, наконец. — Ты удивляешь меня с каждым разом все больше.

— Отойдем в сторонку, Тони, — сказал я.

Он снова осмотрел Блэкберна и, вставая, гаркнул:

— Да сделайте что-нибудь с ним, черт побери!

— Ну? — буркнул он после того, как мы уединились.

— Стив пытался ударить Лауру, — объяснил я. — Мне пришлось вступиться.

Признаться, у меня внутри была дрожь насчет того, что Сайкз возьмет да и поколотит своего вчерашнего избавителя. Все-таки, на полу лежал Стив Блэкберн, а не какой-нибудь пьянчуга из салуна. Но вместо этого он широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

— Ах ты, чертов молокосос!.. Побить Стива!.. Да я этого отродясь не видывал.

Мои губы тоже расплылись в улыбке, однако лишь на мгновение.

— Ты не улыбайся, парень — посерьезнел Сайкз. — Теперь тебе действительно крышка. И здесь я ни чем помочь не могу. Если тебя не прикончит Блэкберн, пришьют его ребята. Не они, так твой скальп повиснет на поясе у одного из наших пауни. Мой тебе последний совет: вали из Канзас-Сити и чем быстрее, тем лучше. Можешь прямо сейчас.

— На сей раз, Тони, твой совет совпадает с моими намерениями. Завтра меня здесь уже не будет.

— Вот и отлично. Куда отправишься, если не секрет?

— На Запад, вместе с Лаурой и Чарли Бентом.

Перемена в лице Сайкза произошла мгновенно, как у человека, которому сообщили неожиданную и малоприятную новость.

— Не делай этого, Кэтлин, — с расстановкой сказал он. — То есть, делай, что хочешь, проваливай отсюда ко всем чертям, только не составляй компании Лауре и Бенту.

— Почему, Тони? — озабоченно спросил я. Сайкз было открыл рот, но промолчал.

— Прошу, объясни мне, — настаивал я, начиная подозревать, что Лауру на обратном пути, а значит и меня, ждут неприятности. — Что, Блэкберн задумал похитить девушку?.. Это так?.. Ну, хорошо. Можешь молчать. Я, кажется, знаю, что он готовит.

— Да, да, — сквозь зубы прошипел Сайкз. — Назавтра Стив организовал похищение.

— Спасибо, Тони, — с благодарностью произнес я. — Теперь оно не состоится.

— Не состоится, если вы уберетесь отсюда сегодняшней ночью и сделаете большой крюк к северу или югу так, чтобы ваш след не попался на глаза нашим ищейкам пауни.

Некоторое время мы молча стояли друг против друга. Я первым нарушил молчание, положив руку на плечо Черному Тони.

— Извини, что все так получилось. Я знаю, тебе нелегко было говорить это. Дружба с боссом, его замыслы, и все такое прочее…

Сайкз сбил мою руку и, прежде чем отойти от меня, заметил:

— Вообще-то, я против того, чтобы женщин брали силой. — На его губах мелькнула улыбка, и он добавил: — Иногда.

Глава 4

Блэкберн еще не очухался от моего нокаутирующего удара, когда я покинул бальную залу в сопровождении Лауры и Голубой Птицы. Зайдя к Чарли Бенту в пристройку, я быстро объяснил ситуацию.

— Негодяй! — вспыхнула девушка, покачивая головой. — О, какой же он мерзавец!

— Таким Блэкберн был всегда, — заметил Бент. — Он мне не понравился с первого взгляда.

— Наши мнения о нем совпадают, Чарли, — сказал я. — Но довольно об этом. Я предлагаю следующее: Вам нужно распрощаться с гостеприимными хозяевами ранчо и сегодня же ночью уехать отсюда. Завтра будет поздно.

— У Элизабет возникнут вопросы, — произнес Чарли, наморщив лоб. — Такой неожиданный отъезд…

Лаура тут же его перебила:

— Элизабет должна знать все. Она также недолюбливает Стива и только пожелает нам счастливого и безопасного пути.

— Поступайте, как считаете нужным, Лаура, — сказал я. — Но ни слова о Тони Сайкзе. Этот человек оказал нам всем огромную услугу.

— Конечно же, мистер Кэтлин, — заверила она. — Я найду, что сказать своей подруге.

Чарли с Лаурой немедленно взялись за сборы, а я поскакал в город, чтобы захватить вещи и попрощаться с Джимми Бриджером. Уже к полуночи мы были далеко от «Тройного К», углубившись в прерию в северном направлении.

Вот так и получилось, что Черный Тони Сайкз помог нам избежать острых когтей Койота Кайова, не взирая на свою с ним дружбу и партнерство. Он сделал так и, забегая вперед, с удовольствием скажу, что это была не единственная услуга, оказанная им Джозефу Армстронгу Кэтлину. Ведь кто мог знать тогда о будущих временах, когда цепкая хватка Койота Кайова, его необыкновенные целеустремленность, упрямство и живучесть ещё не раз ввергнут нас с Лаурой в пучину тяжких испытаний.

Мы ехали на север, держась левого, восточного берега Миссури и у Небраска-Сити переправились через нее на пароме. Отсюда наш путь лежал до Форта Кирни, где мы передохнули и, воспользовавшись представившейся возможностью, примкнули к отправлявшемуся на запад грузовому каравану «Оверлэнд-Стэйдж-Компани». Это было весьма кстати. Караван снабдили хорошей охраной, и мы могли чувствовать себя в относительной безопасности в том случае, если бы банда Блэкберна все же напала на наш след. Между нами и начальником каравана даже было заключено что-то вроде соглашения. Нам грозило преследование шайки Стива Блэкберна, и начальник пообещал отбить у той охоту соваться под дула карабинов охраны «Оверлэнд-Стэйдж-Компани», Чарли Бент же со своей стороны брался уладить все недоразумения с военными отрядами тетонов, шайенов и арапахов, если они возникнут на пути. А на слово начальника каравана можно было положиться смело, ибо им значился Джек Блэйд, знаменитый возница этой легендарной компании, и первый в истории Запада стрелок, на счету которого числилось не менее двадцати пяти покойников. Эра Дикого Билла Хикока еще не наступила, и имя Джека Блэйда гремело от берегов Миссури до отрогов Скалистых гор. Особо запомнились мне его крепко сбитая жилистая фигура и узкое загорелое лицо с тяжелым оценивающим всех и вся взором пары глубоко посаженых глаз. И еще одна интересная деталь: его правая рука постоянно поглаживала отполированную рукоятку армейского кольта, привычка, которая отменно характеризовала этого непростого человека и ганфайтера.

Во время нашего совместного путешествия он был почти всегда угрюмым и молчаливым. Но в те моменты, когда на него находила охота поговорить, он превращался в редкого рассказчика, тем более интересного, что знал он вдвое больше любого другого о начале движения почтовых карет и дилижансов по тракту от Атчисона до Денвера.

— Было время, — говорил Блэйд, устремив взгляд в пространство, — когда в прериях между этими двумя городами сновали только бизоньи стада да индейские племена. Можно было встретить только следы копыт и мокасинов. и никогда, хоть что-нибудь отдаленно напоминающее колесную колею… Первую дюжину фургонов провел по этому пути Билл Саблетт в 1830 году, направляясь на рандеву трапперов Пушной Компании Скалистых гор. Но уж если точнее, то первые два колеса, оставившие след на берегах Платта, принадлежали небольшой пушке, которую провез с собой тот же Саблет в 1827 году.

— А потом? — спросил я, жадно внимая рассказчику. — Потом… Потом летом 1832 года капитан Бен Бунвиль повторил его путь с небольшим караваном фургонов… Они были пионерами. Им принадлежит честь открытия тракта по Платту. Они проложили дорогу, по которой в 40 — ые и 50 — ые прошли сотни караванов переселенцев из Сент-Джозефа, Индепеденса и Атчисона.

— А дилижансы?..

— Раньше дилижансов заколесили грузовые фургоны Уильяма Рассела… А первый дилижанс Бена Холледэя отправился в путь в 1859. — Блэйд выпрямил грудь, его глаза сверкнули гордостью, когда он вытянул две пятерни и потряс ими. — Вот эти руки держали поводья той первой шестерки каурых скакунов! А каким был красавцем сам дилижанс фирмы «Эббот и Даунинг-Конкорд»! Красная краска на нем горела пожаром, золотистый орнамент и надпись сияли драгоценным металлом!.. Во век мне не забыть того момента, когда я поднял бич и щелкнул им в воздухе перед собравшейся толпой!.. Истинно во век. Потом, конечно, все это стало обычной работой, но все же работой, от которой получаешь только радость. Я сотни раз гонял дилижансы по тракту, и это мне не надоедало. Каждая миля пути, каждый ручей, каждая роща мне знакомы, как знакомы матери милые черты любимого первенца. Подними меня глубокой ночью и спроси: сколько миль от Форта Кирни да Платт-Стэйшен, первой станции для трехминутной замены лошадей? И я отвечу: десять! А что такое, спросите вы, Форт Кирни для меня и я отвечу: двадцатиминутная остановка для приема пищи! А сколько станций от Атчисона до Денвера, поинтересуетесь вы, и я скажу, что их ровно пятьдесят, и ни одной больше… Эти 653 мили, разделяющие Денвер и Атчисон, я знаю, как свои пять пальцев.

Видно было, что Джек Блэйд гордится своей работой на «Оверлэнд-Стейдж-Компани» как, наверное, гордился ею любой возница дилижансов. Дань уважения всей нации снискали эти неутомимые, опытнейшие люди, на свой страх и риск пересекавшие прерии, чтобы доставить почту и пассажиров в отдаленнейшие места. Они заслужили это. Я много раз видел, как проносившийся мимо дилижанс сопровождался громким щелканьем бичей погонщиков нашего грузового каравана. Это было приветствие, это был салют быстроходным кораблям прерий, покрывавшим за час более пятнадцати миль. Через считанное время лишь далекое облачко пыли напоминало нам о пронесшемся дилижансе.

— Наверное, вы не раз спасались от погони индейцев? — поинтересовался я у Блэйда.

— Случалось и такое. Но индейцы прекращали погоню прежде, чем мой дилижанс добирался до очередной станции. Пони краснокожих не могли соперничать с нашими быстрыми скакунами. На западе нет лучше лошадей компании Бена Холледея.

Так и длилось наше неторопливое путешествие по южному берегу Платт-Ривер. Солнце палило нещадно, не было никакого намека на перемену в погоде. Взбитая копытами лошадей и колесами фургонов серая пыль, густым облаком поднималась над парусиновыми верхами и долгое время неподвижно висела в воздухе, чтобы затем медленно улечься на землю. В защиту от нее нас снабдили шейными платками — совершенно необходимой вещью для путешествующих в составе грузовых или переселенческих караванов. Голубая лента реки, окаймленная небольшими рощицами тополя и ивняка, тянулась в западном направлении, насколько хватало зрения.

Чем дальше мы продвигались вглубь Великих Равнин, тем больше я поражался необъятным просторам прерий, которые, кажется, не имели конца и края. Куда бы я ни бросал взор, везде волнилась и уносилась прочь до самой линии горизонта Великая Пустыня. Это название закрепилось за западными прериями со времен известного путешествия Льюиса и Кларка. Но разве может называться пустыней земля, где растут густая высокая трава и бесчисленные цветы? Думается, иногда первооткрыватели бывают не совсем точными в выборе подходящих названий.

На одних станциях мы подкреплялись пищей, на других станциях останавливались на ночлег. Позади остались Мидуэй и Коттонвуд-Спрингс, Элкхорн и Санд-Хилл, укрепленные наподобие маленьких фортов, всегда готовые отразить внезапный индейский налет. Ручаюсь, служащие этих станций не забыли, что произошло с Джулесбургом 7 января 1865 года, когда тысяча воинов брюле, оглала, северных и южных шайенов превратили этот городок в пожарище в отместку за резню на Сэнд-Крик. В тот день индейцы под предводительством вождя брюле Крапчатого Хвоста действовали хитро и умело. Выманив из Форта Седжуик, стоявшего в устье Лодж-Пол-Крика невдалеке от Джулесбурга, полроты айовского полка Капитана О'Брайена, они произвели массированную атаку, и около двадцати солдат уничтожили. Остальные спаслись за частоколом форта буквально чудом.

— В то январское утро к станции подкатил на своей шестерке Литтл-Toy, мой товарищ, гнавший дилижанс до Денвера, — поделился подробностями инцидента Блэйд при подъезде к Джулесбургу. — Краснокожие оставили в покое уцелевших солдат и бросились в погоню за ним. Литтл-Toy успел доехать со своим единственным пассажиром, армейским казначеем, до форта в тот момент, когда туда вбегали насмерть перепуганные служащие станции.

Индейцы нагнали такого страху, говорил мне Литтл-Toy, что им уже никто не мог помешать грабить станцию. Солдаты О'Брайена стрельнули пару раз из пушки, но, боясь сравнять поселок с землей, оставили это дело и целый день лишь глазели на то, как краснокожие очищали складские помещения.

В дилижансе они нашли сейф, в котором казначей вез деньги на оплату айовской роте. Индейцы вскрыли его и, не зная, что собой представляют зеленые бумажки бледнолицых, разбросали их по всей округе. В конце концов, вволю пограбив станцию, они спалили ее дотла.

Джек Блэйд бросил многозначительный взгляд на Чарли Бента и проговорил, по-техасски растягивая слова:

— Ходили слухи, что вместе с южными шайенами был кто-то из сыновей Бента… Или это не так, Чарли?

Метис ответил уклончиво, и Блэйд, закрывая тему, хлопнул его по плечу:

— Забудем об этом, Чарли. Ведь я знаю, как несправедливо обошлись с вашим семейством солдаты Чивингтона. И если говорить откровенно, я бы никогда не захотел побывать в твоей шкуре. В твоих жилах течет не только кровь белых людей и, надо думать, это делает жизнь полукровки непростой.

Впоследствии Чарли признался, что он принимал участие в нападении на Джулесбург. Но кто мог бросить в него камень, если его индейская кровь взывала о мщении? Кто мог обвинить его за то, что он отплатил Длинным Ножам за поголовное истребление женщин и детей шайенов на Сэнд-Крик, откуда сам едва унес ноги?

У него были основания мстить солдатам, облаченным в синюю униформу американской кавалерии.

Разоренный Джулесбург давно остался позади так же, как Антилоп-Стэйшен, Спринг-Хилл и Денисон, когда над караваном нависла угроза индейского нападения. Краснокожие появились внезапно. На высившемся к северу от тракта невысоком меловом хребте они выросли, словно из-под земли. Их конные силуэты неподвижно застыли на бровке возвышенности.

Дувший с той стороны ветер донес до меня одинокое орлиное перо, выпавшее из индейского головного убора. Я показал его Бенту. Тот, едва взглянув на вырезы и раскраску пера, тут же выдал:

— Военный отряд тетонов.

— Оглала?.. Брюле?.. Сансарки? — Блэйд озабоченно смотрел на Чарли.

— Кажется, миннеконджу.

— А, в общем, какая разница, — махнул рукой стрелок и крикнул зычным голосом на весь караван:

— Ставить фургоны в круг. Живо!

— Минутку, Блэйд, — остановил его Бент. — По-моему, это военный отряд Прикоснись-К-Тучам, сына верховного вождя миннеконджу Одинокого Рога. Мы с ним давно знаем друг друга. Нас познакомил мой отец.

— Попробуешь договориться?

— Из этого вряд ли что получится, если я поеду к ним с пустыми руками.

— Им нужны подарки?

— Это грузовой караван, Блэйд, набитый товарами. И миннеконджу об этом знают. Дай им отступного. Мои уговоры и подарки сделают свое дело, иначе будет атака.

— Наплевать! — гаркнул Блэйд. — пусть атакуют. Вместо подарков они получат горячего свинца.

Бент посмотрел на гребень и покачал головой.

— Это не разумно. Их около двух сотен. Они пробьют вашу оборону.

Рука Блэйда нервно подергивалась на рукоятке армейского кольта. Он громко дышал, косясь в сторону индейцев. Затем взглянул на Бента и зло проговорил:

— Ты же обещал все уладить. Помнишь, в Форте Кирни?

— Я думал, что тебе будет не жалко расстаться с несколькими одеялами, двумя мешками сахара и кофе в случае необходимости.

— Сделайте так, как говорит Чарли, мистер Блэйд, — вставила Лаура. — Я знаю индейцев. Потеряв малое, Вы сохраните все.

В караване началось движение. Погонщики защелкали бичами, повинуясь приказу начальника. Дело шло к тому, что из-за упрямства и несговорчивости Блэйда могло случиться непоправимое.

— Ладно, — наконец сдался он. — Я согласен. Может, мисс Лаура и права. — Он сверкнул глазами и ударил кулаком по бедру. — Но, черт побери, Блэйд еще никогда не уклонялся от боя!

По его приказу погонщики остановили волов. Погрузив на свою лошадь несколько мешков с одеялами и продовольствием, Чарли Бент, ведя ее под уздцы, пешком пошел к горному хребту. У его подножия он что-то крикнул на языке лакота, приветственно взмахнув рукой. Один из миннеконджу сделал то же самое и спустился на лошади к Бенту. Разговор между ними длился несколько минут и закончился, скорее всего, положительно, потому что вниз спустилось еще трое воинов, чтобы забрать предлагаемые дары. Прыгнув в седло, Бент подъехал к каравану.

— Прикоснись-К-Тучам принял подарки, — с удовлетворением проинформировал он. — И обещал не чинить препятствий.

— Ну что ж, в дорогу! — произнес Блэйд, поднимая руку.

— Без нас четверых, Джок, — уточнил Чарли.

Глаза округлились не только у начальника каравана. И я воззрился на Бента с недоумением. Мы договаривались сопровождать грузовой караван до Латама, а оттуда самостоятельно проехать на север вдоль Передового Хребта до верхнего течения Северного Платта.

— Не нужно смотреть на меня так, Джо, — с усмешкой сказал Бент. — Прикоснись-К-Тучам возвращается на Паудер со своими воинами и зовет нас с собой.

Глава 5

Попрощавшись с нами, Джок Блэйд повел караван дальше по тракту. Мы же присоединились к военному отряду миннеконджу и, как нам казалось, поступили правильно. Путешествуя с индейцами, мы вдвое сокращали путь до лагеря шайенов и начисто лишались угрозы со стороны Стива Блэкберна. С двумя сотнями закаленных тетонских воинов можно было без опаски двигаться вперед, а, находясь в составе каравана Блэйда, нам приходилось быть настороже. Блэкберн еще мог осмелиться бросить вызов охране каравана, но он не был настолько безрассудным, чтобы последовать вглубь индейской территории за военным отрядом миннеконджу.

— Прикоснись-к-Тучам — друг и кузен Ташунки Витко, Бешеного Коня, молодого военного вождя оглала, — сообщил мне Бент, пока мы поднимались на гребень. — А тот в самых приятельских отношениях с Римским Носом. Когда я упомянул о том, что с нами младшая сестра Вокуини, Прикоснись-К-Тучам сказал, что ей будет безопасней путешествовать с тетонами до стоянки Римского Носа у истоков Шайен-Ривер.

Если я думал, что миннеконджу нас примут с распростертыми объятиями, то совершенно напрасно. Наше прибытие, по сути дела, проигнорировали, а сам вождь, семифутовый гигант с крупным лицом, лишь сдержанно пожал мне руку, погладил голову Голубой Птице и слегка улыбнулся Лауре. Уже через минуту военный отряд миннеконджу тронулся с места на северо-запад, увлекая нас в своей массе.

— По-моему, апач — и тот проявит больше гостеприимства, — сухо заметил я Бенту.

— Хм-м, — ухмыльнулся тот громко. — Привыкай, Джо. У индейцев свои правила поведения. Поверь, краснокожий презирает любое проявление эмоций… — Он снова ухмыльнулся. — Отчего ж тогда миннеконджу радоваться при виде двух женщин и метиса из племени южных шайенов, своих младших союзников, и незнакомого бледнолицего?..

— Но это трудно принять.

— Не переживай, Джо, — успокоил меня Чарли. — На биваке ты увидишь совсем других индейцев.

— Каких? — не понял я. — Сансарков или оглала?

— Ты увидишь этих же миннеконджу, но они тебе понравятся больше.

— А-а, ну, это другое дело.

По пути я с интересом разглядывал меднокожих мускулистых воинов, покинувших свои селения в поисках скальпов и славы. И это понятно. Мне еще не доводилось встречаться с дикими индейцами. В Сент-Луисе я видел краснокожих, но это были представители восточных мирных племен саук, фокс и кикапу, в подавляющем большинстве своем принявших образ жизни и привычки бледнолицых, вызывавших, по меньшей мере, жалость. Здесь же ехали властелины прерий, гордые, уверенные в себе мужчины. Многие из них были обнажены до набедренных повязок и расписаны яркой боевой раскраской. Их темные волосы были расчесаны на пробор и заплетены в толстые косы, обернутые по всей длине полосками меха. У каждого за спиной висели колчан из шкурки выдры и зачехленный боевой лук из орехового или апельсинового дерева. За широкими поясами были заткнуты острые томагавки и ножи. С лук седел свисали небольшие круглые щиты, изготовленные из выделанной бизоньей шкуры и кожаные парфлеши с пеммиканом и боевыми одеждами. Кое у кого виднелись карабины и ружья и повсюду — длинные копья, к которым крепились скальпы убитых. У многих в руках были зажаты украшенные разноцветными перьями трости, которыми в бою прикасались к врагу — отличительный знак храбрейших воинов.

Без преувеличения, дух захватывало от дикого красочного движения военного отряда миннеконджу, скакавшего по необозримым просторам прерий.

К вечеру, на поросшем тополем северном берегу Лоджпол-Крик отряд остановился на ночлег. Напоив лошадей и пустив их пастись, индейцы зажгли костры для приготовления пищи — по пути было застрелено несколько крупных бизонов.

Прикоснись-К-Тучам, выставив стражу вокруг табуна и лагеря, пригласил нас к своему костру, у которого сидело семеро индейцев, по виду опытных вождей.

— Если бы тетоны не возвращались домой, — сказала Лаура, — мне и Голубой Птице было бы отказано в приглашении.

— Что так? — спросил я.

— Присутствие женщин считается плохим предзнаменованием на Тропе Войны у тетонов.

«Да, — подумалось мне. — Не очень-то любезно по отношению к слабому полу».

Как и предсказал Чарли, я увидел совсем других индейцев на отдыхе. Те семеро вождей, таких грозных и неприступных во время дневной скачки, теперь весело болтали, смеялись удачным шуткам, перемежая все это курением трубок и прихлебыванием кофе. От их радушного угощения, я едва дышал с переполненным животом. Мне они подмигивали, стучали по плечу, с Чарли, Лаурой и Голубой Птицей беседовали на наречии лакота.

— Ну что, — обратился ко мне Бент. — Как они тебе сейчас?

— Ты знаешь, вполне добродушные люди, эти миннеконджу.

— Не только миннеконджу. Среди семерых вождей двое — брюле. Эхака Нажин, Стоящий Лось и Ванбли Танка, Высокий Орел. Они со своими воинами откликнулись на призыв Прикоснись-К-Тучам пойти в поход против пауни.

— И сколько же у них воинов? — поинтересовался я.

— Десять человек со Стоящим Лосем и двенадцать с Высоким Орлом.

— А почему их так мало? Просто ничего по сравнению с миннеконджу.

— Идея похода возникла в голове Прикоснись-К-Тучам, вот в чем дело. Джо, — ответил Чарли и, помолчав, продолжил: — Попробую объяснить подробнее… Вождь миннеконджу решает выйти на Тропу Войны против одного из племен пауни, скиди. Сначала он посылает трубку каждому военному обществу своей личной кочевой общины. Не все общества, к слову сказать, поддерживают идеи своего вождя. Тут у индейцев полнейшая свобода выбора… Ну, скажем, общества Храбрых Сердец, Владельцев Вороны и Лисят приняли трубку и столько-то членов выкурили ее. Общества же Барсука, Владельцев Голого Копья и Помеченные Белой Краской отказались участвовать в походе. Что ж, это их дело.

Тогда Прикоснись-К-Тучам решает послать трубку другим кочевым общинам миннеконджу.

Воины военных обществ этих общин отказываются принять приглашение. Не беда. Прикоснись-К-Тучам идет дальше. Трубка отправляется к кочевым общинам лакота-брюле вождей Стоящего Лося и Высокого Орла. Сами вожди соглашаются выкурить трубку и вместе с ними — по несколько воинов военных обществ их общин. Кому-то пришелся по сердцу призыв вождя миннеконджу, кто-то решил остаться в стороне.

Честно скажу, для меня это было полным откровением. Я считал, что у индейских вождей больше власти.

— Речь не о власти, а об уважении, — пояснил мне Бент, когда я сказал ему об этом. — Во главе кочевой общины всегда стоит уважаемый человек, который ведает повседневными делами. Но в вопросах войны он лишь первый среди равных. В каждой кочевой общине есть свой главный вождь и совет старейшин, но они лишь советуют делать то или другое пяти-шести военным обществам. Одинокий Рог — миннеконджу, Стоящий Лось — брюле, Человек-Боящийся-Своих-Лошадей — оглала, Черный Котел — южный шайен, Черный Медведь — северный арапах. Все они великие вожди, слов нет. Но и они не в силах отдать жесткий приказ членам военных обществ даже своих собственных небольших кочевых общин, не говоря уже о целом племени. Никаких тиранов! Таких, например, как омаха Черный Дрозд, который применял яд, чтобы избавляться от неугодных соплеменников.

Вот так, не больше не меньше! Я оказался полным профаном относительно авторитета индейских вождей. Мне всегда казалось, что вождь племени правит своими людьми, как какой-нибудь царек в дебрях африканских джунглей. Получалось, однако, по иному. Похоже, индеец прерий в гордости духа и независимости мог переплюнуть кого угодно.

— Судя по скальпам на копьях, Прикоснись-К-Тучам может считать поход успешным, — предположил я.

— Вполне, — согласился Бент. — У миннеконджу к пауни давнишние счеты. Как, впрочем, и к Длинным Ножам. После налета на резервацию скиди, военный отряд в поисках разъездов кавалерии прочесал район Луп-Ривер и ее притоков. Миновав Песчаные Холмы, он появился на тракте как раз в тот момент, когда по нему двигался караван Блэйда.

Я снова оглядел воинов и вождей, обратив особое внимание на знаки отличия и украшения. Я понимал, что каждый знак говорит о чем-то вполне конкретном, и мне стало интересно.

— Чарли, — обратился я за помощью к Бенту. — Что, к примеру, означает выкрашенное в красный цвет перо в волосах?

— Хм-м, — улыбнулся он. — Хочешь вникнуть в это… Что ж, то перо в прическе Прикоснись-К-Тучам означает, что он был ранен.

— А вот то, с красной засечкой?

— Вождь перерезал горло врагу и снял скальп… Красные полоски на перьях указывают на то, сколько было сделано ку — прикосновений к врагу. Каждая красная точка — это убитый враг, вшитые в перо полоски бисера — добытые скальпы, расщепленное вдоль перо — много ранений.

— А полоски и точки на телах воинов?

— Опять же, количество ку… Отпечаток пятерни — это взятые в плен враги, а красные крестики — места ранений.

— И на рубахах видны разные знаки…

— Рисунок трубки на одежде вождя — знак предводителя военного отряда. Черные кресты с разным количеством небольших полосок — это, каким по счету индеец прикоснулся к врагу — первым, вторым, третьим или четвертым. Кресты без полосок — убитые враги, знаки похожие на подковы — захваченные в бою лошади, изображения ружей, луков, щитов и прочее — захват всего этого в бою.

— Спасибо, Чарли. Целая азбука, честное слово… А про какие давнишние счеты с Длинными Ножами ты говорил?

— У кавалеристов первый бой в прериях случился с индейцами миннеконджу.

Я не знал об этом и попросил Чарли поделиться подробностями.

— Однажды, — начал он, — в 1853 году на берегу Северного Платта вблизи Форта Ларами один из миннеконджу, поссорившись с паромщиком, выпустил в него стрелу. Он промахнулся. Но комендант форта, решив наказать виновного, отправил в индейский лагерь лейтенанта Флеминга с вооруженным отрядом. Произошел бой, первый бой белых кавалеристов с тетонами, и несколько миннеконджу было убито. Тому Фитцпатрику, известному трапперу, стоило больших трудов отвести от стен форта жаждущих мщения миннеконджу. Чтобы задобрить их, было роздано множество подарков. Но первая кровь тетонов уже пролилась.

Спустя год, в августе 1854, к Флемингу, который стал комендантом, пришел мормон и пожаловался на то, что миннеконджу убил его корову. Офицер, не долго думая, отправил на поимку виновного молодого лейтенанта Грэттена во главе отряда пехоты. Неопытный офицер, вместо лагеря миннеконджу, напал на стоянку верховного вождя брюле Побеждающего Медведя. В схватке погиб и офицер, и весь его отряд — всего около тридцати солдат.

Летом следующего года против тетонов выступил генерал Хэрни. С шестьюстами солдатами — драгунов, пехоты и артиллерии — он вышел из Форта Ливенуорт и направился вверх по течению Платт-Ривер. В долине Блю-Уотер-Крик его разведчики обнаружили лагерь лакота. Это были южные брюле вождя Вакийи Зиткалы. Маленького Грома. В битве при Блю-Уотер солдаты уничтожили восемьдесят шесть индейцев, и семьдесят женщин и детей попали в плен… Хэрни лакота прозвали Сумасшедшим Медведем из-за этой резни… Так что у миннеконджу и брюле всегда найдутся счеты к Длинным Ножам.

— Все это понятно, — вздохнул я. — Злоба и жажда мести переполняют сердца, как белых, так и индейцев. Если белый обижает индейца, тот сделает все, чтобы отомстить. Когда он удовлетворяет себя, другой белый будет искать возможность наказать его за это. А краснокожий снова ответит ударом на удар… Какой-то замкнутый кровавый круг. Но кто-то ведь должен остановить это страшное колесо, Чарли?

Бент, покуривая трубку, в задумчивости покачал головой.

— Не знаю, Джо, не знаю… Слишком это далеко зашло. — Он взглянул мне в глаза. — Что касается меня, я озлоблен не меньше брюле или миннеконджу, и заноза в моем сердце сидит глубоко и цепко… Тебе легко говорить, тебя никто еще смертельно не обижал, ты не видел страданий и крови.

Вспомнив резню на Сэнд-Крик, я промолчал. Сказать тут было нечего.

Какое-то время мы еще оставались у костра, беседуя и попивая горячий кофе, а затем все разом устроились на ночлег, подложив под головы седла. Мои спутники укрылись одеялами, а я накинул на себя пиджак от костюма, в котором был на балу у Карстерсов. Впервые за много дней я мог спать совершенно спокойно: ночная стража военных отрядов никогда не теряла бдительности.

Поутру я был разбужен тем, что кто-то не сильно, но настойчиво толкал меня в бок. Открыв глаза, я увидел перед собой сидящего на корточках молодого индейца со свертком в руках.

— Чего тебе, воин? — спросил я спросонья.

— Васичу, Вахин Ханска — сичангу, кола, — ударив себя в грудь, произнес индеец.

— Очень убедительно, — кивнул я ему, не поняв ни единого слова.

Добродушное лицо краснокожего улыбнулось мне в ответ.

— Васичу… — снова начал он.

— Постой, приятель, — перебил я его. — Ни черта не понятно, о чем ты тут твердишь… Эй, Чарли, помоги разобраться с воином.

Бент проснулся, протер глаза и, зевая, спросил у индейца, что ему нужно. Тот повторил те же самые слова и ткнул пальцем в мой пиджак. Чарли с усмешкой перевел:

— Вахин Ханска, а это значит Длинная Стрела, брюле и твой друг.

— Очень приятно, знаешь, — сказал я. — А «васичу», что означает «васичу»?

— Бледнолицый, на языке лакота.

— Ага, — уразумел я. — И что же хочет от васичу Вахин Ханска?

— Ему, вроде бы, приглянулся твой пиджак.

— И я бы не сказал, что мне он противен.

Индеец опять заговорил, сопровождая слова красноречивыми жестами. Сначала он указал на мой пиджак и сделал движение, словно одевает его. Потом провел пальцем по заштопанным местам на моей одежде и, скорчив недовольную гримасу, односложно буркнул:

— Шича!

— Что? — я поднял глаза на Бента.

— Брюле не нравится твоя охотничья одежда.

— Мне тоже. И что он предлагает?

Состоялся быстрый диалог на лакота между индейцем и метисом.

— Не думай плохо о Вахин Ханске, Джо, — сказал мне Бент, положив руку на плечо индейца. — Он не попрошайка, и предлагает честный обмен.

Бент взял у индейца сверток и развернул его. Перед моим взором предстали замшевые штаны и куртка, красиво отделанные геометрической тетонской вышивкой и отороченные густой бахромой, а так же пара легких летних мокасин. Я не был глупцом, чтобы упустить шанс обменять костюм на удобную индейскую одежду и обувь.

— Ну что ж, — сказал я. — Балов в кочевьях шайенов не предвидится. Пусть брюле щеголяет в моем костюме перед красавицами племени.

Я достал из сумки брюки и вручил их вместе с пиджаком Вахин Ханске. Тот пытался сохранять приличествующий краснокожей расе равнодушный вид, но не долго. Он быстро облачился в костюм и с важностью прошелся перед собравшейся вокруг кучей соплеменников. Не совру, если скажу, что он смотрел на них, по меньшей мере, с превосходством.

Я последовал примеру, брюле и надел на себя обновку, только в отличие от него, не стал важничать перед своими спутниками. Проснувшаяся Лаура подошла ко мне и, потрогав замшу, с удовлетворением произнесла:

— Отличная выделка, мистер Кэтлин. Индейские женщины — прекрасные мастерицы… — Она посмотрела на ручей. — Надо бы освежиться перед дорогой.

Когда она пошла к берегу, я окликнул её:

— Лаура, Вы не будете против, если мы пройдемся вместе?

— Отчего же? Присоединяйтесь! — Она махнула мне рукой.

За всю дорогу от ранчо Карстерсов я почти не был с ней наедине, а если и выдавалась такая возможность, то я сразу тушевался, не находил слов и, используя любой предлог, скоро ретировался. В общем-то, это было на меня не похоже. Как уже говорилось ранее, я имел на своем счету не мало амурных похождений. Но в том-то, наверное, и было закавыка, что любовью в них и не пахло. Я легко завоевывал женщин и с такой же легкостью забывал о них на следующее утро. Здесь было все иначе. Я никогда не верил в такое понятие, как любовь с первого взгляда. Не верил, пока на главной улице Канзас-Сити не увидел прекрасную незнакомку. С тех пор в моем сердце поселилась застенчивость, от которой я долго не мог отделаться.

После того, как мы ополоснулись, Лаура, вышла на берег и, сорвав с земли травинку, присела рядом с высоким тополем.

— Присаживайтесь, мистер Кэтлин, — пригласила она меня. — Мы можем посидеть здесь с Вами, пока Чарли будет готовить завтрак.

Ох уж это её извечное «мистер Кэтлин», из-за которого вся моя храбрость уходила в пятки! Надо было с этим кончать, и я нашел в себе смелость высказаться:

— Лаура, мы с тобой так давно путешествуем, что пора бы уже называть меня просто Джо… Поверь, тяжко общаться с хорошенькой девушкой, величающей тебя мистером.

— Ну. я думаю, — сказала она, — действительно пора… Джо.

И тут, на берегу Лоджпол-Крик, я наконец-то почувствовал себя легко и свободно с Лаурой. Подавив свою застенчивость, я уже мог с ней не только просто разговаривать, но даже шутить и любезничать. Я рассказал, по её просьбе, о своем детстве в Сент-Луисе. Она любезно поделилась воспоминаниями о своих детских годах. Правда, её рассказ был пропитан грустью. Я видел блестевшие на её ресницах слезы, когда она упоминала несчастных родителей и брата.

По зову Бента. мы вернулись на стоянку и после завтрака снова двинулись в путь.

Глава 6

Несмотря на свою многочисленность, военный отряд тетонов постарался обогнуть окрестности Форта Ларами стороной. Там был расквартирован отряд 11 — ого огайского кавалерийского полка полковника Коллинза, и индейцы побаивались встретиться с каким-нибудь из его эскадронов. С разведывательными отрядами Длинных Ножей еще можно было тягаться силой, но вооруженные до зубов летучие эскадроны Коллинза являлись для них нешуточной угрозой.

К тому же, на реке Норт-Платт вожди военного отряда получили слишком важные известия о передвижениях Длинных Ножей, чтобы и дальше ехать без всяких опасений. Поставщиками информации стали несколько индейцев, повстречавшихся нам на пути. На первый взгляд, это было сборище краснокожих клоунов, напяливших на себя, вроде Вахин Хански, самые разнообразные одежды белых. На голом торсе одного из них, могучего телосложения вожде, красовалась армейская куртка с сержантскими шевронами, а прямо на длинные орлиные перья была нахлобучена шляпа без верха. И остальные были большими выдумщиками. Тут и там виднелись то кавалерийские бриджи с лампасами, то матерчатые женские накидки. Можно было подумать, что индейцы сначала прошли через армейский склад, а потом заглянули на торговую ярмарку.

— Что это за сброд? — спросил я у Бента.

— Тетоны их зовут Ваглугхе, что значит Ларамийские бездельники. — ответил тот. — Возле форта Ларами, у похоронного настила старого вождя Дыма, их около полутора тысяч. В основном, лакота с малым количеством шайенов и арапахов, С прошлого года стоят там лагерем и живут подачками белых. По приказу генерала Доджа полковники Коллинз и Мунлайт из их числа набрали эскадрон разведчиков и выдали оружие и обмундирование.

— Да, к форме одежды здесь не придерешься, — со смешком заметил я.

— Это УЖ точно. — улыбнулся Чарли и продолжил: — Командует ими Ите Танка, Большой Рот. — Он указал на индейца в шелковой шляпе. — Но если Коллинз думает, что они ревностно ему служат, то он ошибается. Уже не раз Ларамийские бездельники предупреждали боевых вождей о намерениях кавалеристов… Кажется, и сейчас у них есть новости.

Большой Рог, не сходя с лошади, стал что-то говорить Прикоснись-К-Тучам.. Чарли прислушался.

— Ите Танка сообщил, что три дня назад из форта Ларами выехали два эскадрона Длинных Ножей, — сказал он, когда Большой Рот со своими спутниками пришпорили лошадей и поехали прочь. — Он уверяет, что они выехали с задачей прочесать прерию в районе истоков Шайен-Ривер. Коллинзу стало известно о стоянке Римского Носа.

— Это опасно для шайенов? — спросил я.

— Не думаю, — ответил Бент. — После Сэнд-Крик шайенов не застать врасплох. Тем более теперь, когда они откочевали слишком далеко к югу. Разведчики предупредят Римского Носа.

— Но тогда нам уже не найти лагеря у истоков Шайен-Ривер.

— Не волнуйся, Джо, — успокоил меня Чарли. — В тех местах я найду лагерь, где бы он ни стоял.

Мы двинулись дальше, оставив позади Норт-Платт с мелкой неторопливой водой и низкими берегами, покрытыми скудными тополевыми рощами. Начинались области высоких прерий. Зеленые луга переходили в пышные долины, повсюду были разбросаны тенистые лесочки, орошаемые прохладными чистыми ручьями. После утомительного однообразия бесконечной степи, гористые ландшафты особенно западали в душу, и езда по ним доставляла редкое удовольствие.

Мы двигались довольно быстро и вскоре переправились через Найобрэру. Отсюда путешествие приобретало опасный характер. По словам Большого Рта, Длинные Ножи могли рыскать где-то в этих краях. Поэтому Прикоснись-к-Тучам предпринял повышенные меры предосторожности. Спереди, сзади и по бокам военного отряда ехали дозоры, на очередных биваках всегда выставлялись усиленные посты. Казалось, что еще не хватало? Но встреча с кавалеристами состоялась и. вопреки ожиданиям, она была внезапной и обескураживающей.

На нашем пути стояла большая березовая роща. Роща как роща, сколько таких осталось позади. Как обычно, первыми в нее въехали передовые разведчики — пятеро молодых воинов миннеконджу. Военный отряд продолжал неторопливо ехать вперед, ожидая от разведчиков знака, что все нормально. Но через минуту на опушке показался лишь один из них и не проскакав и десятка ярдов, свалился с лошади с длинной стрелой в спине. Пока мы в замешательстве торчали на месте, переглядываясь и задавая вопросы, из рощи внезапно вырвалась лавина кавалеристов с дюжиной следопытов из племени кроу, которые, потрясая луками, испускали дьявольские вопли. Первым же залпом из карабинов Длинные Ножи уложили дюжину индейцев военного отряда. Оставшиеся в живых запаниковали и начали отступать. Я тоже потерял голову. Сначала пришпорил Маркиза, затем остановился, выхватил спенсер и хотел было открыть из него огонь.

«Боже. — пронеслось в мозгу. — Что я делаю? Я же белый человек! Это мои сограждане».

Я воткнул карабин в чехол и в растерянности глазел на приближающиеся эскадроны. Стрельба не прекращалась, и пули свистели в убийственной близости от меня. Слышался громкий рев:

— Бей красноко-о-о-жих!

В это мгновение раздался голос Чарли Бента:

— Джо, скачи с Голубой Птицей за нами!

Я оглянулся: он и Лаура гнали лошадей по обратной дороге, махая мне руками. Испуганная девочка была рядом. Ее норовистый гнедой жеребец, закусив удила, вставал на дыбы и бил в воздухе передними ногами. Я опять посмотрел на атакующих солдат, и тут до меня дошло:

«Какой же я для них белый человек в этой тетонской одежде?! Да они изрешетят меня пулями Только за то, что я ехал вместе с военным отрядом».

Это было горькой правдой. Мне ничего не оставалось, как спасаться бегством вместе с Голубой Птицей. Но этот норовистый жеребец индеанки! Она не смогла с ним справиться и вместо того, чтобы поскакать назад, он понес ее в сторону. Я погнал Маркиза следом, надеясь догнать жеребца и повернуть его в нужном направлении. Я понял, что нас ждут трудные испытания, когда увидел, как не менее десятка кавалеристов устремились в погоню за нами.

Уже первые ярды бегства ясно показали, что я не прогадал в выборе четвероногого друга. Маркиз летел как на крыльях, мили две он преодолел с поразительной легкостью, словно проглотил. Мне даже приходилось его сдерживать, чтобы скакать рядом с гнедым Голубой Птицы. Не сумев на полном скаку заставить гнедого повернуть в нужную сторону, я оставил его в покое, понадеявшись на то, что избранная им дорога окажется для нас счастливой. Однако местность была холмистой, и на одном из спусков отчаянно цеплявшаяся за поводья девочка не выдержала нагрузки. Ее выбросило из седла, и она покатилась по крутому склону.

Я понимал, что любая задержка осложнит наше положение до предела. Но разве я мог оставить девочку в беде, скача себе и дальше по дороге спасения? Конечно же, нет. Тут речь шла о простой порядочности.

Оправившись от падения, Голубая Птица в нерешительности стояла у подножия холма, бросая взгляды то на меня, то на удалявшегося гнедого жеребца. Мне нужно было подхватить ее и скакать на Маркизе прочь. Жаль, что не успел. Когда я приблизился к ней, на вершине холма появились преследователи с карабинами на перевес. Спрыгнув с лошади, я обнял Голубую Птицу, и громко крикнул:

— Не стреляйте!.. Кроме беззащитной девчонки, вы прикончите своего соотечественника.

Я видел, что кавалеристы меньше всего ожидали услышать чистый английский из уст преследуемого «краснокожего». Они выглядели озадаченными, те десять солдат во главе с лейтенантом и сержантом. О чем-то переговорив с последним, лейтенант произнес:

— Ладно, отстегни ремень и отбрось его в сторону. Все они спустились к подножию и, сойдя с коней, окружили нас полукольцом. Молодые солдаты, скорее всего, новобранцы, с любопытством разглядывали меня и мою одежду. В глазах же их командиров читалась угрюмая подозрительность. Сержант поднял с земли мой ремень с револьвером и отдал его одному из солдат.

— Ну, соотечественник, что ты за птица? — начал допрос лейтенант, смазливый, со светлыми щетинистыми усами над тонкой верхней губой. Слово «соотечественник» он произнес с заметной издевкой.

— Джозеф Кэтлин — ответил я. — Из Сент-Луиса.

— Индейское имя?

— Что? — переспросил я.

— Твое индейское имя, изменник! — рявкнул чернобородый сержант, сверкнув темно-карими маленькими глазками.

— Никакой я не индеец. — Мои губы раздвинулись в попытке улыбнуться, но рот пересох, как мелкий ручей в засушливое лето. Мне становилось ясно, что я попал в жестокую переделку.

— Лейтенант Скотт, сэр, — гаркнул сержант. — Провалиться на месте, если это не проклятый сквомэн, кочующий с тетонами! — Он зло посмотрел на меня.

— Дело в том, что я случайно оказался среди индейцев военного отряда. Вас смущает моя одежда? Я объясню…

— Ни один честный американец не поедет запанибрата с краснокожими головорезами, ублюдок! — процедил лейтенант, буравя меня презрительным взглядом. — Изворотливая змея, ты заслуживаешь, чтобы тебя проучили!.. Сержант Мортон, к делу!

Широкоплечий сержант повиновался с радостью. Его крепкие кулаки тут же застучали по моему лицу, и вскоре я напоминал собой изувеченного боксера, которому соперник не дал никаких шансов. Результатом избиения стали рассеченные брови, губы и щека. Я держался на ногах до тех пор, пока один из хлестких ударов Мортона не отправил меня в нокаут. Очнувшись и лежа лицом вниз, я услышал голос лейтенанта:

— Мы можем пристрелить его и здесь, Мортон, без всяких проблем. Но сдается мне, живым он послужит нам лучше. За поимку ренегата полковник Коллинз замолвит словечко там, наверху, и нас будет ждать награда… А сейчас я позабавлюсь немного с этой краснокожей потаскушкой.

О, этот подонок собрался изнасиловать девочку! Невзирая на боль и тяжесть в голове, я сумел встать на ноги.

— Опомнитесь, лейтенант! — мой голос звучал глухо. — Она же еще ребенок!

Лейтенант Скотт повернул голову в мою сторону, его светло-серые глаза смотрели на меня с наглостью.

— Ах, защитник краснокожих язычников уже очухался! Что ж, подожди вместе со всеми, пока я буду заниматься с твоей спутницей.

— Она сестра Римского Носа. Задумайтесь о последствиях!

— В самом деле?! — удивился лейтенант. — Ну, для меня это большая честь. — Он обернулся к Мортону. — Надо же, сержант, искали Римского Носа, а нашли его родную сестру.

Он схватил руку Голубой Птицы и потащил ее в близлежащие сливовые кусты. Она сопротивлялась, кричала что-то на своем языке.

Я опустился на землю и обхватил голову руками. Мне было больно и стыдно за то. что тут творилось. Появись у меня в тот момент оружие, я бы с удовольствием расстрелял и наглеца лейтенанта, и бессердечного сержанта, и даже этих скалящихся молоденьких солдат, оживленно обсуждавших своего командира. Клянусь, я сделал бы это. и не дрогнула бы моя рука.

Через какое-то время удовлетворенный Скотт вышел из кустов, ведя девочку за руку. На ею губах играла улыбка, он. по всей видимости, был доволен собой. Усадив Голубую Птиц) на землю в дюжине футов от нас. он подошел ко мне.

— Признаться. Кэтлин, я неплохо выглядел.

— Ты животное, лейтенант! — отреагировал я с ненавистью. — Подлое, грязное животное!

Скотт рассмеялся мне в лицо.

— Зачем же так строго судить меня, Кэтлин? Ты хватил через край. Я всего лишь доставил себе маленькое удовольствие.

Он отошел к сержанту и о чем-то вполголоса с ним заговорил.

Я посмотрел на Голубую Птицу. Она сидела, опустив голову, и тихо плакала. Мое сердце обливалось кровью от жалости к ней и от своей беспомощности.

— Поди-ка сюда, Кэтлин, — послышался голос Скотта.

Я подошел. Он вертел в руках мой кольт и улыбался.

— Знаешь, у меня есть к тебе предложение, — с наигранной любезностью произнес он. — Ты сейчас возьмешь свой револьвер, в котором есть один патрон, и пристрелишь индеанку — не оставлять же ее в живых, чтобы она потом пожаловалась этому кровавому Римскому Носу — а я берусь доставить тебя в Форт Ларами и доложить полковнику Коллинзу, что ты во всем раскаялся… Ну, как, идет?

После того, что случилось с Голубой Птицей, я знал, что ее короткая жизнь на исходе. От моей ли руки, от чужой ли, она все равно бы погибла, но для меня открывалась возможность единственной пулей рассчитаться с этой мерзкой скотиной, лейтенантом. Я мало заботился о своем будущем, во мне горело желание пристрелить подлеца.

— Я согласен, — коротко сказал я и принял из рук Скотта оружие.

Голубая Птица по-прежнему сидела с опущенной головой. Я прицелился в нее. затаил дыхание, а потом резко навел ствол на лейтенанта и спустил курок. Осечка! Я снова попытался выстрелить — опять без результата. Пустой барабан лишь звонко щелкал от моих усилий.

— Ха-ха-ха! — раздался хохот Скотта. — Я же говорил тебе, Мортон, что этот мерзавец стал настоящим индейцем. Ты видел, как он старался отправить меня на тот свет?

Лейтенант стоял вполоборота ко мне, и не смог заметить моего рывка. Его заметили другие, но я действовал стремительно. Зажав в правой руке ствол кольта, я со всей силы обрушил увесистую рукоятку на голову Скотта. Прежде, чем чей-то приклад погасил мое сознание, я услышал. как треснул череп лейтенанта.

Мое пробуждение было долгим и тягостным. Темный мрак беспамятства отступал медленно, словно я был его ценным пленником. Он сдавал свои позиции потому, наверное, что крохотная искорка жизни мало-помалу разгоралась в моей груди и еще оттого, что его гнал прочь настойчивый голос. Этот голос был мелодичным, приятным, утешающим, дающим надежду и успокоение. Казалось, он звучал постоянно. Когда свет проникал в мое сознание, он лился, подобно волшебной музыке, когда же мрак простирал надо мной свою могучую длань, в нем слышались легкая грусть.

Я долю не мог понять, что мне говорил этот мягкий, бархатистый голос. У меня просто не было на это сил. Но настала минута, когда я, хоть и не четко, но смог разобрать:

— Джо, довольно спать. Ты должен проснуться.

Я с трудом раздвинул веки. Надо мной склонилось дивное лицо. В моих глазах все плыло и колыхалось, черты лица были неясными, зыбкими, но я узнал их.

— Лаура, — шепнули мои губы, и глубокая радость горячей волной обдала сердце.

Девушка прохладной ладонью провела по моему лбу.

— Да, это я, Джо. Побудь со мной немного.

Я окинул взглядом темное помещение, пропахшее выделанными шкурами и дымом костра.

— Где я? — слабым голосом спросил я. — Что со мной?

— Ты в лагере шайенов, в типи Джорджа Бента.

— Значит, мне повезло?

— Ты будешь жить, Джозеф. Мой отец был доктором.

— Как я оказался здесь?

— Не задавай больше вопросов и прими вот это — она поднесла к моему рту ложку из оленьего рога с какой-то целебной пахучей настойкой. — Лекарство придаст тебе сил.

Я выпил горькое снадобье и почувствовал, как меня охватывает мрак.

— Лаура, — успел прошептать я.

— Да, Джо. — Лицо девушки снова склонилось надо мной.

— Я люблю тебя!

За секунду до того, как погрузиться в сон, я ощутил на своих израненных губах легкий влажный поцелуй.

Я спал глубоким живительным сном, а когда очнулся, то сразу почувствовал себя лучше. Я приподнял голову и увидел Лауру, сидевшую спиной ко мне у очага и стряпавшую на нем какое-то замечательное кушанье. Тесное пространство типи было буквально пропитано ароматными запахами.

— Лаура. — позвал я.

— О, Джозеф! — обернувшись, воскликнула девушка. — Как ты себя чувствуешь?

Она поднялась и присела на лежанку из бизоньих шкур. Ее лицо светилось, глаза сияли.

— Знаешь, настолько хорошо, — с улыбкой сказал я, — что с удовольствием попробовал бы твоего кушанья.

— Вот это здорово! Я знала, что делаю.

Спустя мгновение она поднесла мне деревянную тарелку, наполненную каким-то густым варевом, и ложку из оленьей кости.

— Сможешь присесть? — спросила она.

— Попробую, — ответил я, приподнимаясь на лежанке и протягивая руки к тарелке.

— Нет, нет, только присесть, — категорично заявила она. — Ты еще слаб, и уж позволь мне покормить тебя.

— Лаура, мне так неудобно… — попробовал возразить я.

— Джозеф Кэтлин, — полусерьезным тоном произнесла она, — вы обязаны слушаться своего доктора.

— Слушаю и повинуюсь. Но сначала я хотел бы узнать, чем меня собираются потчевать?

— О, это вкуснейшее блюдо, Джо, — поспешила заверить она. — Густой суп из бизоньих мозгов, заправленный ароматными травами.

Следующие несколько минут я прилежно открывал рот, чтобы насытиться этим действительно вкусным блюдом. Я был не против и попросить добавки, но Лаура ограничилась одной тарелкой, сославшись на мой ослабевший желудок.

— Теперь приляг и отдохни, — сказала она. — А чуть позже встретишься со своим другом.

— С Джорджем?.. Где он?

— Недалеко. Я сейчас…

Мой голос остановил ее на полпути к выходу.

— Лаура, я тебе сказал правду.

Она обернулась и посмотрела на меня.

— Когда?

— Перед тем, как заснуть.

Она подошла к лежанке и, опустившись на колени, поцеловала меня быстрым нежным поцелуем. Прежде чем я успел обнять ее, чтобы продлить удовольствие, Лаура легко упорхнула к выходу.

— Я поцеловала тебя дважды, — мягко сказала она. — Заживут губы, и ты получишь больше, милый. — Она откинула полог и вышла наружу.

Сладкая истома разлилась в моем сердце. Теперь я знал наверняка, что Лаура также любит меня. Эта уверенность заставила все мое естество изнывать от безграничной радости. Такого душевного подъема я не испытывал никогда в жизни и поблагодарил небо за великое счастье.

Я был весь во власти приятных грез, когда полог откинулся и в типи зашли двое мужчин.

— Джо, дружище, наконец-то ты пришел в себя! — воскликнул Джордж Бент, направляясь ко мне с раскинутыми руками.

— Старина Джордж, я рад тебя видеть, — проговорил я и приподнялся на локоть.

Мы заключили друг друга в крепкие объятия, а затем обменялись рукопожатием. Как водится при встрече двух давних друзей, посыпались обоюдные вопросы.

— Черт, ну и переволновался я тут за тебя, — удовлетворившись моими ответами, произнес он.

— Скажи спасибо Лауре, это она утихомирила лихорадку… — Он вдруг спохватился, посмотрев на своего краснокожего спутника и посерьезнев. — Джо, Римский Нос хотел поговорить с тобой.

— Что с Голубой Птицей? — с тревогой спросил я.

— Те Длинные Ножи расстреляли крошку, Джо, — ответил Бент, нахмурившись.

Я с состраданием посмотрел на лидера Кривых Копий. Мне было известно, что индейцы переносят смерть женщин легче, чем гибель мужчин — наследников и воинов, но очевидная печать скорби на лице Римского Носа говорила об обратном. Видно, он любил свою сестру, и ее смерть причинила ему много горя. Столько наслышавшись о бесстрашном и несгибаемом шайене, я теперь окинул его внимательным взглядом. Как и все шайены, тридцатипятилетний Римский Нос отличался высоким ростом — если точно, то он равнялся шести футам и трем дюймам — и крепким телосложением. Лицо у него было выразительное с высоким лбом, орлиным носом и глубоко посаженными карими глазами. Во всем его благородном облике ощущались независимость и гордое достоинство прирожденного предводителя. Я уже видел немало индейцев, но этот своим броским и строгим видом произвел на меня сильное впечатление. Римский Нос с юных лет создал себе славу храбрейшего воина, и не было ничего удивительного в том, что он стал вождем ведущего военного общества южных шайенов Кривые Копья. Он всегда был на острие атак шайенов, но его ни разу даже не ранило. Молва твердила, что магическая сила Вокуини отчасти зиждилась на его клятве никогда не жениться. Главной же причиной этой неуязвимости было ношение особого головного убора из сорока красных и черных орлиных перьев. Ритуал одевания убора сопровождался строжайшим табу, — ни при каких обстоятельствах не прикасаться к пище железными ножами, вилками или ложками. Если же такая неосторожность случится, потребуется долгий обряд очищения, чтобы восстановить магию боевого головного убора. И Римский Нос постоянно подвергал проверке свою силу, не спеша скача на лошади прямо перед вражескими рядами. Не мудрено, что шайенская молодежь боготворила своего кумира.

Вместе с Джорджем лидер Кривых Копий присел на шкуры, расстеленные возле моей лежанки.

— Вокуини, — отчетливо произнес он, ударив себя в грудь и протянув мне правую руку.

— Джозеф, — сказал я, обменявшись с ним рукопожатием.

Римский Нос покачал головой и, указав на меня пальцем, четко проговорил:

— Ниго Хайез!

— О чем это он? — спросил я у Джорджа.

— Римский Нос будет называть тебя Отважным Медведем, — пояснил тот. — Когда ты бросился на лейтенанта с револьвером в руке, ты, по его мнению, походил на грозного медведя, который не ведал страха.

— Не понял?! — изумился я. — Что, Римский Нос был в тот момент где-то рядом?

— Тебе сейчас все станет ясно, Джо. Когда наши разведчики сообщили о приближении Длинных Ножей, мы снялись с лагеря и ушли далеко на север. Кавалеристы, увидев пустую стоянку, не отважились двинуться за нами. Когда разведчики доложили Римскому Носу о том, что они пошли на восток, тот собрал отряд воинов, чтобы отправиться по их следу и попытаться угнать их ценных породистых лошадей на одном из привалов. Получилось так, что мы не смогли предупредить военный отряд лакота о засаде. Мы держались сзади, и только когда началась стрельба, поняли, что кавалеристы напали на каких-то индейцев. — Бент положил на мое плечо ладонь и горько ухмыльнулся. — Откуда нам было знать, что среди них находились вы? Увидев, как десяток Длинных Ножей помчался за тобой и Голубой Птицей, Римский Нос решил прикончить их. Чтобы остальные кавалеристы или разведчики кроу не заметили нас, мы бросились не вслед за вами, а сделали сначала крюк в сторону. И, как оказалось, на этом было потеряно слишком много времени, чтобы вызволить из беды Голубую Птицу. Мы успели лишь увидеть, как ты размозжил голову лейтенанту и как чернобородый боров сразу после твоего падения расстрелял бедную девочку из твоего карабина…

— Сержант Мортон, — сказал я, вспомнив кавалериста с ехидными свиными глазками.

— Бессердечный дьявол, а не сержант Мортон! — со злобой бросил Бент. — И ведь ему одному повезло, скотине! Он сумел ускакать от нас на быстрой лошади.

— На Маркизе? — хрипло спросил я, ожидая самого худшего.

— Не беспокойся, Джо, твой Маркиз жует травку вместе с нашим табуном. Ему попалась другая хорошая лошадь.

— А седло?

— И седло, и сбруя, и оружие лежат вон в том углу.

Бент кивнул головой на заднюю стенку типи.

— Ну, так вот, мы упустили сержанта, но остальным повезло меньше. Разделавшись с ними, Римский Нос, к своему горю, обнаружил, что расстрелянная девочка — его сестра, а я, к радости, нашел тебя живого, хотя и без сознания. По пути в лагерь нас нагнали Чарли и Лаура.

Когда Бент закончил, Римский Нос что-то сказал ему на языке шайенов.

— Слушай, Джо, — обратился ко мне Джордж. — Римский Нос хочет знать, за что ты прикончил лейтенанта? Он думает, что ты шел на явную смерть, и это как-то связано с его младшей сестрой.

— Скажи Вокуини, что он проницательный человек. Да, я проломил череп негодяю из-за его сестры. Мне предложили убить ее и подсунули разряженный револьвер. Я просто использовал его вместо кастета.

Я не стал говорить им всей правды. Какая участь ждала бы всех белых пленниц, скажи я Римскому Носу об изнасиловании Голубой Птицы. Мне пришлось скрыть этот факт, и я никогда не пожалел о принятом решении.

Римский Нос снова крепко пожал мне руку и проговорил на шайенском:

— Наоноатамо, вехо-хетан!

— Вокуини уважает тебя, белый человек, — перевел Джордж.

— Хо-ва! — указал на меня шайен и, покрутив головой, добавил: — Нисси-нио!

— Вокуини назвал тебя другом, Джо, близким другом, — с радостью сказал Бент.

Затем шайен задал мне вопрос через Бента:

— Надолго ли ты к шайенам?

— Скажи ему, Джордж, что я всегда хотел пожить среди индейцев.

Бент перевел, и Римский Нос сказал так:

— Пусть пребывание Ниго Хайеза в кочевьях шайенов будет приятным и продолжительным.

Глава 7

Трех месяцев, проведенных с шайенами, мне вполне хватило, чтобы по уши влюбиться в индейскую жизнь. Мои ожидания сбылись, я был как никогда счастлив и доволен своей судьбой. Оправившись от болезни, я жил как индеец, охотился как индеец, отдыхал так же, как он, и это не переставало мне нравиться. За прошедшие три месяца я успел снискать славу опытного укротителя мустангов и меткого стрелка на большой летней бизоньей охоте. Я стал свидетелем Танца Солнца — второго по значимости шайенского церемониала после Обновления Священных Стрел. Мне удалось даже поучаствовать в набеге за лошадьми индейцев кроу и обзавестись, как следствие, своим первым табуном из шести голов.

Теперь немного о том, что представляли собой южные шайены, ушедшие после Сэнд-Крик на север. Под напором белых цельный костяк племени стал крошиться еще в середине века, а к 65 — ому году от могучего лагерного круга, состоявшего из десяти кланов, остались лишь воспоминания. С Римским Носом пошли люди разных кланов. Тут были Сожженные Аорты — Хевикснипакис, Волосяные Веревки — Хевайтанио, Струпья — Ойвиамана, Люди Хребта — Хисиометанио, Солдаты Псы — Хотамитанио, Сутайи и другие, но сейчас они жили как Солдаты Псы — военными обществами. Воины скорее называли себя Красными Щитами, Волками или Кривыми Копьями, чем Волосяными Веревками, Сожженными Аортами и т. п. И, тем не менее, шайены были верны себе как никакой другой народ прерий. Их обычаи ничуть не изменились. Воины, как всегда, отличались храбростью, а женщины — редким целомудрием.

Я с первых дней жил рядом с Римским Носом и поэтому мог считаться одним из Химо-вий-юк-ис — Кривых Копий.

Как мне описать те восхитительные дни по выздоровлении, слившиеся в один, казалось, бесконечный праздник? Они были сказочно превосходны! Я любил, и был любим!

Это время высокой любви сделало жизнь настоящим чудом. Я каждую минуту хотел быть рядом с Лаурой, видеть ее прекрасные карие глаза, слышать ее нежный бархатистый голос и мягкий смех. И она, я это знал, тянулась ко мне всем своим существом. Ведь мы любили друг друга и решили, что в пору индейских свадеб, в сентябре, станем мужем и женой. По правде сказать, я мог считать себя счастливчиком. Молодому шайену требовалось что-то около пяти лет постоянного ухаживания за избранницей. Как уже говорилось, шайенские женщины были самыми недоступными и чистыми в прериях. Соблазнить шайенку до свадьбы являлось делом почти невыполнимым, а если это происходило, то клеймо позора оставалось на ней навеки. Ни один юноша не делал такой предложения.

Ожидая заветного срока, мы наслаждались нашим счастьем, думая, что ему не будет конца. И вдруг грянул гром.

Лагерь наш стоял на берегах Паудер-Ривер рядом со стоянкой северных шайенов Тупого Ножа. Я жил в жилище Бентов, а Лаура — в типи своей тетки, Легкой Антилопы. Как я уже отмечал, мы с ней почти не расставались, нас разлучала лишь ночь. И вот, одним проклятым утром в июле я не застал ее дома. Мне сказали, что она и ее подруга, Лиловая Заря, ушли в соседний лесок по грибы. Делать было нечего и я, сводив своих лошадей к реке, вернулся в жилище, чтобы убить время с друзьями-метисами. Мы курили, болтали, и крику лагерного глашатая сначала не придали никакого значения. К тому же, он шел с южного конца стоянки, его почти не было слышно.

— Наверное, очередное приглашение от северных шайенов на пир, — предположил Чарли.

Голос глашатая стал звучать отчетливее.

— Нет, это не приглашение, — покачал головой Джордж. — В голосе Твердого Вяза слышна тревога.

Они напрягли слух. Я уже немного знал шайенский и тоже прислушался. Глашатай приближался.

— Черт побери! — воскликнул Чарли, вскочив на ноги. — Что-то стряслось с Лаурой!

Меня словно окатила холодная волна. Я неподвижно сидел на шкурах, уставившись на Чарли.

— Что!? — наконец вырвалось у меня.

— Бежим! — крикнул он, бросаясь к выходу.

Мы с Джорджем ринулись за ним и, выскочив наружу, обнаружили такую картину: со всех сторон лагеря к типи Римского Носа бежали молодые воины; женщины и дети взирали на столпотворение, стоя у жилищ.

Глашатай уже разговаривал с Римским Носом. Мы кинулись к нему. Моя растерянность сменилась ужасом, когда Римский Нос в волнении произнес:

— Апачи захватили Белое Облако (так шайены называли Лауру) и едва не убили Лиловую Зарю.

Он говорил о двух апачах — мескалеро, незадолго до этого прибывших в лагерь. Лет десять назад, когда они были еще подростками, военный отряд шайенов взял их в плен в одном из южных походов. Они жили среди Кривых Копий как полноправные члены племени, но не забывали свою родину. И когда представилась возможность, сбежали на юг, в места кочевий мескалеро. Вскоре о них забыли. Однако недели две назад они вернулись, сказав вождям и приемным родителям, что сделали ошибку. Племя мескалеро Длинные Ножи загнали в голодную резервацию, говорили они, и им там не понравилось. Они хотят жить среди шайенов вольной жизнью, твердили молодые апачи, и вожди, вняв просьбам, приняли назад своих заблудших приемных сыновей.

Теперь они снова предали шайенов. Но на сей раз, прихватили с собой Лауру, и чуть было не обагрили руки кровью Лиловой Зари. Зачем они это сделали? Что, кому-то из них понравилась Лаура?

Я терялся в догадках, не находя ответа.

— Когда это произошло? — глухим голосом спросил я.

— Только что, — ответил Римский Нос. — Нам надо спешить. — Он взглянул на Чарли Бента. — Чарли, со мной поедут Джордж, Ниго Хайез, ты и еще шесть надежных воинов, которых выберешь сам. Нас хватит, чтобы догнать паршивых собак мескалеро и спасти Белое Облако… К оружию!

Через считанные минуты я, мои друзья и избранные воины уже ожидали Римского Носа у южного конца лагеря. Его приближение мы приветствовали восторженными кликами. Он скакал на красивом гнедом жеребце в боевом наряде Кривых Копий, его пышный головной убор из орлиных перьев с бизоньим рогом в широкой налобной повязке, словно разноцветный шлейф, красочно развевался на ветру.

— Братья! — громко вскрикнул он, остановив гнедого. — Я воин, а не оратор. Поэтому я буду краток. Белое Облако в опасности. Разве позволят Кривые Копья, чтобы дочь шайенов была обесчещена паршивыми собаками мескалеро? Разве они позволят это?

Протяжный вопль негодования вырвался из глоток воинов и не затихал до тех пор, пока Римский Нос не поднял руку.

— Я знал ваш ответ. Великий Дух и Отец Солнце следят за нами, и они будут на нашей стороне.

Он развернул жеребца и хотел было пустить его вскачь, но один из воинов, Бегущий Ворон, своими словами приостановил движение:

— Вокуини говорил о Великом Духе и Отце Солнце, которые всегда хранят наш народ. Я думаю, они не одобрят отправления на военную тропу без священной пляски — Танца Войны.

Римский Нос смерил взглядом чересчур религиозно настроенного бойца.

— Если Бегущий Ворон нуждается в том, чтобы Танец Войны придал ему смелости, то пусть он останется в лагере. У нас нет времени. Храбрые воины понимают, что надо спешить… Или Бегущий Ворон старая женщина, а не бесстрашный шайен? Или звон шаманской погремушки для него важнее чести девушек нашего племени?

Бегущий Ворон заметно смутился.

— Я просто хотел сказать, что священный танец нам бы не помешал, — попытался оправдаться он.

Римский Нос отвернулся от него, не удостоив ответа. Я мысленно поздравил лидера Кривых Копий за благоразумную речь. Даже в цивилизованных странах люди не очень-то любили отправляться в поход без благословения священника. А что же говорить об индейцах, чья жизнь буквально спутана густой паутиной религиозных запретов и вмешательством шаманов? Я прожил с ними недолго, но и этого времени хватило, чтобы хорошо ознакомиться с индейскими табу и поверьями. Это была раса глубоко верующих людей, ревностно чтящих свои обычаи и богов. Как оказалось, при определенных обстоятельствах и они могли действовать быстро и решительно, если того требовало дело. Замечание Бегущего Ворона было проигнорировано Римским Носом, и его твердая решимость пришлась мне по сердцу.

Издав боевой клич шайенов, Вокуини возглавил погоню без дальнейших колебаний.

Найдя след мескалеро, мы к своему огорчению обнаружили, что они были хитры и предусмотрительны. Они знали о неизбежной погоне и, кроме трех лошадей, везших их и пленницу, прихватили из большого шайенского табуна еще столько же запасных. Меняя лошадей, негодяи могли скакать целыми днями. Поэтому преследование обещало быть долгим и утомительным.

След беглецов, не петляя, вел сначала на юго-восток, а за Норт-Платт повернул к югу. Мескалеро без передышки меняли лошадей и сумели оторваться от нас на многие и многие мили. Но затем появились первые признаки того, что они стали чувствовать себя более раскованно. Стремительный бег их лошадей сменился неторопливой рысцой, кое-где они даже позволяли себе делать короткие привалы. Видно было, что, приближаясь к родным местам, мескалеро утратили первоначальную бдительность. На пятый день преследования у истоков Симаррон-Ривер воины нашего отряда внезапно притормозили лошадей и стали принюхиваться к утреннему воздуху. Я вопросительно взглянул на Римского Носа. Тот как-то странно улыбнулся и произнес только два слова, но эти слова заставили мою кровь струиться по жилам в два раза быстрей.

— Дым костра!

Высланные на разведку двое шайенов вернулись скоро, однако показались мне сильно взволнованными. Я терялся в догадках о причине их озабоченности, пока один из них не заговорил. Его новости можно было сравнить со стаканом ледяной воды, вылитой за шиворот. Да, впереди находились беглецы. Да, это был дым их костра. Но кто мог предположить, что это была и стоянка двадцати верховых липанов, дальних родственников мескалеро?! Нет надобности говорить об охватившей нас растерянности. Все мы оказались не подготовленными к подобного рода новостям. Все, кроме одного. Вокуини был не тем человеком, чтобы поддаваться панике и колебаниям. Не даром шайены считали его своим не превзойденным военным предводителем.

Спрыгнув с гнедого и присев на корточки, он знаком показал нам последовать его примеру. Дав возможность желающим высказаться, он затем сам взял слово:

— Если мы нападем на стоянку липанов сейчас, когда еще не разгорелся свет утра, у нас будет преимущество во внезапности,

Вокуини говорил не утвердительно, а как бы высказывал предположение. Один из воинов, все тот же Бегущий Ворон, перебил течение его мысли:

— Как погибший во тьме шайен найдет дорогу в Счастливые Охотничьи Угодья?

Не глядя на воина, Римский Нос сухо бросил:

— Я слышу робкого койота. Дух храброго шайена найдет путь в самую темную ночь. Химавихийо, Правящий Наверху, проведет его туда за руку.

Это был обезоруживающий выпад. Больше Римского Носа не перебивали.

Я подозревал, что у такого опытного прерийного волка, как Вокуини, уже созрело решение. Просто он делал нужную паузу. Мнение воина становится веским, если он не спешит с ответом.

— Но мы не будем атаковать сейчас, — наконец твердо произнес он. — Тетивы шайенских луков отсырели за ночь, и шайены не совы, чтобы охотиться во тьме. Когда наступает утро, крапчатый орел взмывает с гнезда и поднимается в небо до тех пор, пока не увидит все вокруг. Заметив добычу, птица парит в вышине, выбирая момент для быстрого броска. Затем она складывает крылья и обрушивается на добычу стремительнее молнии, расщепляющей одинокое дерево… Так поступит Вокуини! Так поступят Кривые Копья!

Что может сравниться с подобным красноречием?! Римский Нос, мне кажется, лукавил, когда говорил, что он не оратор. Сам Логан, ирокезский любитель красивых слов, мог позавидовать подобной искрометной речи.

Дожидаясь рассвета, мы подкрепились «индейским хлебом» — пеммиканом, состоявшим из сушеного бизоньего мяса, жира и толченой земляники.

С первыми лучами солнца, Римский Нос отправился в разведку, прихватив с собой меня и Чарли Бента.

Стоянка липанов и мескалеро располагалась в узкой лощине, и мы постарались подползти к ней так, чтобы ветер дул нам в лицо.

В лощине, покрытой легкими полосами утреннего тумана, горело несколько небольших костров. Явственно слышался запах приготовляемой пищи — жареной оленины.

Я напряг зрение, отыскивая взглядом ту женщину, за которой готов был отправиться хоть на край света. Она сидела возле ближнего костра, закутавшись в цветное одеяло. Это было отрадным фактом. Обычно пленнику или пленнице приходилось не легко. Летом их истязали жарой, зимой — холодом, им не давали ни пить, ни есть. Словом, они подвергались всяким лишениям и неудобствам.

Когда же один из мескалеро дал Лауре кусок мяса, я вовсе перестал за нее беспокоиться. Если воин решил приобрести себе жену, можно было смело надеяться на то, что с ее головы не упадет и волосок. А он, похоже, действительно считал себя женихом. Пока мы лежали на бровке лощины, воин не оставлял Лауру ни на минуту.

— Видно, Твердый Рог собрался осчастливить Лауру, — насмешливо заметил Чарли. — Ишь, как увивается вокруг нее!

— Этот Твердый Рог — большая сволочь, даже не смотря на то, что он так обходителен с Лаурой, — прошипел я. — Клянусь, я кастрирую его!

— Я помогу тебе в этом, — улыбнулся Чарли.

Липаны были настолько уверенны в своей безопасности, что даже не выставили часовых. Они были неосмотрительными людьми эти горные липаны.

Закончив осмотр вражеского лагеря, мы вернулись к шайенам. Римский Нос быстро довел до нас свой план. Вот в чем он заключался. Увиденная нами лощина имела два выхода — на север и на юг. Без сомнений, враги выйдут из нее через южные ворота.

— Шайены обогнут лощину и устроят там засаду, — говорил Вокуини. — Засада! Что может быть отрадней для индейского сердца? Преимущество врагов в числе — ничто, если воздух вдруг взорвется от неистового боевого клича шайенов. Белое Облако будут вырывать из рук мескалеро Ниго Хайез и Чарли, остальные должны сеять панику и страх среди липанов. Вой волка, который издаст Вокуини, станет сигналом для начала атаки.

Сказав это, Римский Нос повел нас за собой. Уже спустя пятнадцать минут мы были на месте. И вовремя. В лагере липанов началось движение, указывающее на то, что они собираются пуститься в путь.

По плану Римского Носа мы разбились на две группы по пять человек в каждой. Одной группой командовал он, другой — я. Мне было лестно принять на себя эту обязанность. У него был большой выбор, но он остановился на мне. Наверное, потому, что видел, как я горю желанием вызволить Белое Облако из беды.

Когда мы заняли позиции, мои люди справа от выхода из лощины, воины Римского Носа — слева, липаны с двумя мескалеро и Лаурой тронулись с места.

Они ехали медленно. Не дыша, я наблюдал из зарослей диких слив за их приближением. Один, два, три… пять… десять липанов проехали мимо в открытую долину. Кровь в моих висках отбивала ускоренный отчетливый такт. Напряжение выросло до предела, когда Лаура поравнялась с местом нашего укрытия. Самоуверенный Твердый Рог ехал рядом с ней, гордо вскинув голову и прищурив глаза.

Я с нетерпением ждал сигнала Римского Носа, кусая губы, но вместо него прозвучал оглушительный одинокий выстрел. Это один из воинов Вокуини пренебрег приказами и пустил пулю в цепочку врагов. Я увидел, как пораженный липан, неуклюже взмахнув руками, выскочил из седла. Боже, все усилия пошли насмарку из-за бездумных действий единственного идиота!

Сообразив, что они в ловушке, остававшиеся липаны и мескалеро ринулись вперед, увлекая за собой и Лауру. Они проделали это прежде, чем мы опомнились. Дикий боевые кличи шайенов, выскочивших, наконец, из укрытий, лишь подстегнули резво скакавших на юг врагов. О погоне не могло быть и речи. Нас было вдвое меньше, и только засада давала нам преимущество.

Несомненная удача выскользнула из наших рук, как выскочивший из-под ног охотника длинноухий кролик.

Замечу, неподчинение приказу в армии белых карается смертью. Вольные же сыны прерий пользовались великой свободой, ограничить которую не могли и самые уважаемые вожди. Позднее я привык к индейскому своеволию, но в начале своей жизни в прериях оно вызывало во мне нешуточное раздражение. Ведь получалось так, что любой воин мог запросто загубить военный план, вздумай он отличиться. Если он испытывал непреодолимое желание поохотиться в секретном походе, то непременно удовлетворял его. Если ему не хотелось по каким-то причинам идти в бой, он всегда мог от него уклониться. И что поразительно, это сходило ему с рук, его имя оставалось незапятнанным. Не будь этой пресловутой свободы, индейское сопротивление, я уверен, стало бы более организованным и успешным.

И как бы усугубляя в то утро наши невзгоды, небеса обрушили на прерии проливной дождь, смывший все следы сгинувших апачей. Теперь только ветер знал, куда они направили своих скакунов. Было от чего расстроиться. Однако Боги порой милостивы к смертным.

Когда «отличившийся» шайен стал снимать со своего подстреленного липана скальп, оказалось, что тот только ранен. Римский Нос пресек кровавую операцию, выбив нож из руки шайена.

— Липан нам понадобится, — строго сказал он.

Я знал, что имел в виду Вокуини. Пленник должен был снабдить нас кое-какой информацией.

Я взглянул на липана. Это был низкорослый, как и большинство апачей, индеец, больше походивший на монгола. Он, видимо, сознавал, что ждать пощады от шайенов нельзя. Держась рукой за раненое плечо, он встал на ноги и затянул монотонную Песню Смерти.

— Кто знает язык апачей? — спросил Римский Нос у воинов.

Никто не отозвался. Римский Нос посмотрел на Бета.

— Может, он понимает английский?

— Говоришь по-английски? — спросил у пленника Чарли.

Тот по-прежнему стоял и тянул заунывную мелодию.

— Хорошо, поговорим с ним на языке знаков, — сказал Вокуини.

Мне было известно, что говорящие на различных диалектах племена прерий общаются между собой посредством языка жестов, но я и представить себе не мог, как быстро и доходчиво можно было на нем «разговаривать». Чарли Бент перевел для меня диалог Римского Носа с пленником.

— Почему липан думает, что пробил его последний час? — начал Вокуини.

— Шайены — враги. — Липан прервал песню.

— Они пощадят его, если он будет сговорчивым.

— Боевое Перо не верит шайенам. Его ждут пытки и смерть.

— Когда Вокуини говорит, ему стоит верить. У него не раздвоенный язык!

На лице липана появилось удивленное выражение.

— Римский Нос — великий воин! Боевое Перо слышал, что он мудр и справедлив.

— Тогда давай поговорим.

— О чем?

— Ответь, куда направились апачи и что уготовано пленнице?

Липан закивал головой, сделав небольшую паузу.

— Липаны случайно встретились с мескалеро. Был разговор. Твердый Рог сказал, что они едут к большой излучине ручья Мустангов, где стоит обоз торговцев виски и оружия. Это хорошая новость. Липаны заедут в свой лагерь, возьмут бизоньи шкуры и отправятся к ручью Мустангов на торговлю с белыми.

— Ты не ответил, что ждет пленницу?

— Твердый Рог и Быстрая Пума получат за пленницу ружья и много огненной воды.

— От кого?

— От Койота Кайова.

Проклятье! Это был тот сорт новостей, которые делают человека сумасшедшим. Вот, оказывается, в чем дело! Стив Блэкберн нанес обескураживающий удар прямо мне в сердце. Мои мысли сбились в кучу, как стадо бизонов над пропастью. Из моих глаз, капля за каплей, заструились слезы. К счастью, разыгравшийся ливень скрыл от шайенов слабость Ниго Хайеза. Надо, однако, сказать, что и они были взбудоражены признанием Боевого Пера. Я слышал гневные возгласы в адрес Блэкберна.

— До этого гада, наверное, дошли слухи о живших среди шайенов Твердом Роге и Быстрой Пуме. — предположил Джордж. — Он, должно быть, побывал в резервации мескалеро и предложил им сделку: ружья и виски в обмен на Лауру.

— Похоже, что так оно и было, — согласился Чарли. — Но, черт побери, что нам теперь делать?

Этот вопрос оставался открытым. Все взгляды устремились на Римского Носа. Тот отошел в сторону и задумчиво глядел вдаль, словно советовался со своими духами-покровителями.

Немного придя в себя, я приблизился к нему и тронул его за руку.

— Нам нужно ехать, Вокуини. Где этот проклятый Мустанг Крик?

Римский Нос, не поворачивая головы, произнес:

— Ниго Хайез нетерпелив, Вокуини осмотрителен.

Я оставил его в покое, вернувшись на место. После продолжительного раздумья он, наконец, принял решение.

— Мескалеро теперь знают, что их преследуют шайены. Они слышали наш боевой клич. Они будут начеку и предупредят Койота Кайова. Десять человек это слишком мало, чтобы атаковать обоз торговцев и чересчур много, чтобы остаться незамеченными. — Он поочередно посмотрел на Чарли и на меня. — За Белым Облаком поедут трое — Вокуини, Ниго Хайез и Чарли. Чем меньше нас будет на ручье Мустангов, тем лучше. Там, где сила бессильна, хитрость и смекалка сделают свое дело. Боевое Перо укажет дорогу.

Римский Нос умолк, дав возможность высказаться остальным. Его решение никто не оспорил. Оно было справедливым и дальновидным.

Наложив на рану Боевого Пера целебные травы из магического мешочка, висевшего на груди, лидер шайенов перевязал его и посадил на своего гнедого. Затем, поместившись позади липана, он отдал последнее распоряжение, указав на высокого мускулистого воина:

— В обратный путь шайенов поведет Хеовхохона, Желтый Камень.

С этими словами он развернул гнедого и поскакал к югу.

— Берегите себя, Чарли… Джо! — крикнул Джордж, когда мы сделали прощальный знак и устремились за Римским Носом.

Спустя некоторое время я оглянулся. Сплошная стена серебристых дождевых струй скрыла от меня оставшихся спутников.

Глава 8

Мы смело двигались в юго-восточном направлении, ведомые нашим пленником, Боевым Пером. Он поверил Римскому Носу, что останется в живых, и работу проводника исполнял исправно.

По дороге меня охватывали сомнения относительно успеха задуманного Вокуини предприятия. Но всякий раз, взглянув на его решительный вид, я успокаивался. Какая-то магическая сила исходила от всей его благородной внешности, что-то такое, что не могло не придать уверенности моему отчаявшемуся сердцу. Наверное, именно таким и должен быть уважаемый всем племенем военный лидер. Именно таким.

Посвежевшая после проливного летнего дождя прерия поглотила нас в своей необозримой ширине. Поросшим зеленой бизоньей травой взгорьям, казалось, не было конца. Но мы неуклонно приближались к цели. Позади остались реки Симаррон и Норт-Канейдиэн, вздувшиеся от ливня, неистовые, неукротимые. Мустанг Крик был уже недалеко.

Желая дать отдых и себе и уставшим лошадям, мы нашли укромное место под отрывистым правым берегом Колдуотер-Крик. Это был сухой песчаный грот футов пятнадцать в диаметре. Отведя лошадей пастись в прибрежной пойме, мы забрались в него, чтобы малость обсохнуть и подкрепиться все тем же неизменным пеммиканом.

Едва наша скромная трапеза подошла к концу, как вдруг откуда-то с востока послышался далекий стук копыт. Всадник скакал по правому берегу ручья на запад, к месту нашего укрытия.

— За лошадьми, быстро! — воскликнул Римский Нос, выскакивая из убежища.

Нам потребовалось считанное время, чтобы поймать животных и укрыть их в гроте.

Стук копыт становился все отчетливей, и вскоре уже можно было разглядеть одинокого всадника, показавшегося из-за излучины ручья. Он был индейцем.

— Кто это? — спросил я у Римского Носа.

Прижав палец к губам, он продолжал всматриваться в путника. Чарли стоял рядом с винчестером в руках. Боевое Перо сидел у дальней стены, погрузившись в молчание.

— Разведчик племени уичита, — тихо произнес Вокуини. — Он в боевой раскраске, а значит на Тропе Войны.

— Мы тоже не на прогулке, — ухмыльнулся Чарли, вскидывая винчестер к плечу.

Римский Нос дернул его за рукав, знаком показав отойти вглубь грота.

— Ты хочешь, чтобы весь его военный отряд сбежался на твой выстрел? — сердито задал он вопрос.

— Но он же сейчас наткнется на наши следы! — фыркнул Бент.

— И навеки успокоится, — отрезал Римский Нос, вытаскивая из чехла лук.

Уичита не был слепцом. Он заметил следы на берегу и, пустив лошадь шагом, стал неторопливо изучать их. Потом спрыгнул с лошади и присел на корточки, не отводя глаз от земли.

Римский Нос приладил стрелу и натянул тетиву, ожидая, по-моему, того момента, когда уичита посмотрит на грот, смерти в лицо.

Разведчик не сделал этого. Он поступил куда умнее, и будь на его стороне удача, он смог бы оставить нас с носом. Почуяв неладное, он резким движением бросил тело в седло и вонзил пятки в бока своей лошади. Но в тот миг, когда она присела на задние ноги, чтобы неудержимо рвануться вперед, длинная стрела Вокуини насквозь пробила ей шею, уложив ее на берег. Разведчик едва не оказался под ней, вовремя откатившись в сторону. В мгновение ока он вскочил на ноги и выхватил из-за пояса томагавк. Он не успел пустить в дело свой зачехленный висевший на спине лук: Вокуини уже был рядом с зажатым в руке ножом.

Мы с Чарли остались стоять у входа в грот. Римский Нос отклонил нашу помощь, заявив, что это будет честная индейская схватка один на один.

Уичита по комплекции ни в чем не уступал шайену. Он был таким же высоким и мускулистым, как Римский Нос. Может быть, на его стороне даже было преимущество человека, попавшего в безвыходное положение. Он видел наши ружья, ему ничего не оставалось, как подороже продать свою жизнь.

Пущенный им томагавк едва не достиг цели: опытнейший шайен успел отклонить голову. В ту же секунду в руке уичиты блеснуло длинное лезвие боевого ножа, на его лице появилось что-то наподобие злорадной усмешки.

Теперь противники стояли друг против друга, готовые начать кровопролитную схватку. Вокуини в чуть расслабленной позе уверенного в себе бойца, уичита в напряженной нижней стойке атакующего.

Он и сделал первый выпад, но шайен ушел от его разящего клинка.

Произведя пару ложных наскоков, они разошлись и закружились в свойственном ножевым боям ходьбе по кругу.

Через какое-то время уичита снова ринулся в атаку, намерившись располосовать живот шайена снизу. Римский Нос отклонил корпус назад, и лезвие ножа лишь рассекло воздух в дюйме от его широкой груди.

Улыбка больше не появлялась на губах уичиты. В его глазах горела неутолимая жажда крови. Не упуская инициативы, он попытался ударить соперника в левый бок, посчитав этот выпад беспроигрышным. Он вложил в него всю силу… и просчитался. Вокуини резко ушел вправо и, перебросив нож в левую руку, всадил его в спину врага по рукоятку, когда тот по инерции проносился мимо. Это был старинный трюк в ножевых схватках, редко подводивший его исполнителя. Уичита упал лицом вниз и больше не шелохнулся. Римский Нос вытащил из спины поверженного нож и, сделав вокруг его головы неглубокий надрез, с громким хлопком снял химико, скальп.

— Это была честная победа. — обращаясь к нам, удовлетворенно произнес он.

Я с содроганием отвернулся от повисшего на его поясе волосяного трофея, с которого капала алая кровь. Я никогда не привыкну к этому индейскому обычаю. Увидев его раз, я навсегда проникся к нему отвращением.

Через полчаса мы оставили берега Колдуотер Крик и продолжили наш путь дальше.

К вечеру, по словам Боевого Пера, мы должны были достичь большой излучины ручья Мустангов. Только ехать надо было с удвоенной осторожностью. Липан утверждал, что в этих краях пролегали тропы различных племен индейцев, ведшие к лагерю контрабандистов. Излучина Мустанг Крик была излюбленным местом торговли команчеро с краснокожими, и когда она начиналась прерия к югу от Колдуотер Крик считалась дьявольски опасным районом для всех, кого заносило сюда волей случая или обстоятельств. Одурманенные крепчайшим пойлом торговцев индейские воины уподоблялись настоящим головорезам. Даже от тех, кто тайком сбегал из резерваций, можно было ожидать чего угодно.

Мы приложили массу усилий, чтобы последняя часть пути прошла без осложнений. Держась общего направления, подсказанного липаном, мы старательно избегали возвышенностей и открытых участков, предпочитая им низины и всевозможные балки. А если все же попадалась протяженная гряда, то она стремительно нами преодолевалась.

Наша тактика была верна, но в жизни случаются непредвиденные встречи, от которых не застрахован никто.

Мы ехали по дну неглубокой лощины, окаймленной холмами, когда под ноги наших лошадей легли продолговатые тени. Как и все, я вскинул голову вверх. На вершину южного холма выехало пятеро индейских всадников. Солнце било нам в глаза, и узнать из какого они племени не было ни какой возможности. Минуту — другую они оставались на холме, словно застывшие конные статуи, а затем, подняв копья, ринулись вниз.

— Стси-ви-хе-по-йотс! — услышав их боевые вопли, воскликнул Вокуини. — Мужайтесь! Это Тонкевы. Людоеды и давнишние враги шайенов.

— Людоеды! — удивился я.

— Иногда поедают человеческое мясо на какой-то своей религиозной церемонии.

Тонкевы, не переставая улюлюкать, быстро приближались. Они мчались, как на скачках. То один, то другой вырывался вперед, чтобы в следующую секунду уступить место лидера очередному воину.

Я отчетливо видел их перекошенные от азарта лица и посмотрел на своих товарищей. Они готовы были принять бой. Бент приложил приклад винчестера к плечу, а Римский Нос, ссадив на землю липана, вооружился своим крепким боевым луком из апельсинового дерева

Первым открыл стрельбу Чарли. Затем запели стрелы Вокуини, но меткость одного желала оставлять лучшего, а лук другого был не достаточно эффективным оружием на средних и дальних расстояниях.

Тогда я взял на изготовку свой «спенсер». Настало время для его настоящей проверки. Я прицелился в передового тонкеву, спрятавшегося за шею скакуна. Были видны лишь его руки и ноги.

«Для начала сделаем из этого людоеда инвалида» — решил я и спустил курок, найдя в прорези прицела ногу краснокожего. Едва он от боли откинул корпус назад, как моя следующая пуля пробила ему голову.

Тонкевы пронеслись мимо выскочившего из седла неудачника, не сбавляя скорости и не прекращая испускать громкие вопли. Если они думали, что их боевые кличи собьют мой прицел, то их надежды не оправдались. Я выстрелил столь же точно, и второй тонкева оказался на земле.

Только в самых крайних случаях краснокожий может пойти на верную гибель. Смерть есть смерть, и преждевременное знакомство со Счастливыми Охотничьими Угодьями, как бы он в них не верил, не очень прельщает его. Убедившись в убийственной меткости моего «спенсера», оставшиеся в живых тонкевы посчитали, что с них довольно. Круто развернув лошадей, они ринулись в обратный путь.

— Не дадим им уйти! — вскричал Вокуини. — Они вернутся на Мустанг Крик, и тогда нам несдобровать.

В считанные секунды мы вдвое сократили расстояние. Для нас открылась отличная возможность покончить с ними, не прибегая к рукопашной. Я пристрелил еще одного врага, мои спутники уложили двух последних и огласили округу громкими кличами победителей. Это была действительно замечательная победа, которая стоила того, чтобы навеки остаться запечатленной на щитах и шкурах военного общества Кривых Копий. За короткое время было уничтожено пятеро тонкевов без каких-либо потерь с нашей стороны! Великий Дух и Отец Солнце, похоже, приняли нас под свою защиту.

Глава 9

Когда мы, наконец, добрались до цели путешествия, на прерию спустилась светлая летняя ночь. На большой излучине ручья Мустангов горело множество костров. Оттуда неслись громкие восклицания на английском, вперемешку с гортанной индейской речью. Так орать могли только злодеи-команчеро и подвыпившие краснокожие, собравшиеся здесь для грязных сделок.

На коротком военном совете я первым взял слово, и мои доводы легли на благодатную почву. Я обдумал все еще на пути к Мустанг Крик. Поэтому мои слова были просты и убедительны.

— Вокруг повозок торговцев кучами бродят индейцы. Уже сейчас они, наверное, пьяны. Я без труда пройду через них. Они примут меня за команчеро.

Я был одет в индейскую одежду, но в подобном наряде мог ходить любой торговец. Мне осталось только спрятать свои длинные волосы за воротник и набраться храбрости.

— Хорошо, — согласился Вокуини. — белый друг убедил Римского Носа. Он, Чарли и Боевое Перо будут ждать Ниго Хайеза на холме, где растут сосны.

Когда я взялся за поводья, со стороны стоянки послышался одобрительный индейский рев. Видно, был открыт свежий бочонок виски.

Я пустил вороного шагом и проехал до густой чащи ив и тополей, окаймлявшей излучину. Тут мне пришлось оставить Маркиза. За него я не беспокоился. Я знал, что он не двинется с места, но, заслышав тройной крик сойки — мой сигнал — он разорвет все путы и растопчет любого, кто встанет между ним и его хозяином.

Напустив на себя самоуверенный вид, я смело двинулся вперед. Надо было показать краснокожим, что я здесь свой, из числа торговцев-команчеро. Мне удалось покрыть не менее половины пути, когда я едва не нарвался на неприятности, Я упустил из виду, что в окрестностях излучины могут бродить не только индейцы. Если бы двое команчеро, углубившиеся в заросли отдать дань природе, не заговорили, я бы наверняка столкнулся с ними лоб в лоб. Бросившись на землю и подождав, пока они не скрылись из глаз, я встал и с большим вниманием тронулся дальше. Только у конца зарослей мне повстречалась троица подвыпивших липанов. Они обнимались, прикладываясь к фляжкам с огненной водой.

— Виски! Виски! — гаркнул один из них с чудовищным акцентом, протянув мне посудину.

Как и предполагалось, индейцы запросто приняли меня за команчеро.

— Отлично, воин, — проговорил весело я, хлопнув его по плечу. — Наслаждайся этой бурдой сам.

Липаны осклабились и, пригубив каждый свою фляжку, пошли прочь.

Скоро я дошел до огромного тополя, за которым уже не росло ни одного деревца. Встав за его толстый ствол, я принялся рассматривать обширную стоянку торговцев.

Первое, что бросилось мне в глаза — это большое количество индейцев, которые тесной толпой сгрудились вокруг повозок. Тут их было не менее полутора сотен, пьяных и не очень, возбужденных, дерзких. Немалое число краснокожих уже ни о чем не волновалось — они лежали тут и там, переборщив с огненной водой.

Торговцев я насчитал двадцать человек. Стив Блэкберн, как и полагалось, был главным действующим лицом. В окружении охранников пауни, он, сидя на облучке фургона, живо командовал раздачей виски собравшимся индейцам. Вскрыв томагавком очередной бочонок, он громко крикнул на всю излучину:

— Сюда, краснокожие ребята!.. У Койота Кайова еще есть припасы, чтобы промочить ваши луженые глотки!

Стоявшие вблизи индейцы с одобрением зашумели. Те из лежавших, что еще сохраняли сознание, изо всех сил пытались принять вертикальное положение. Кое-кому это удавалось, но только для того, чтобы тут же вытянуться на земле.

В одном из индейцев, окруживших фургон, я узнал продажного мескалеро. Он был сравнительно трезв. Блэкберн заметил его и притянул к себе.

— Твердый Рог — мой самый лучший друг! За красавицу-шайенку он получит столько виски, что его хватит на весь народ мескалеро.

Индеец замотал головой и отреагировал на плохом английском:

— Виски плохо… Ружья и патроны хорошо.

Блэкберн нахмурился и стал разговаривать о чем-то с Тони Сайкзом.

В пути я прикидывал, можно ли каким-то образом прибегнуть к помощи Черного Тони. Но всякий раз меня брали сомнения. В конце я решил, что рассчитывать на него было нельзя. Я спас его, он помог мне. Мы были квиты.

Повернувшись к мескалеро, Блэкберн протянул ему полный кувшин.

— Выпей, дружище. У Койота Кайова виски никогда не бывает плохим.

Твердый Рог принял посудину, но вместо того, чтобы выпить, медленно вылил содержимое на землю.

— Виски плохо, — снова проговорил он. — Сейчас хорошо ружья и патроны.

— Ну, парень, — с нарастающим гневом протянул команчеро, — это мне совсем не нравится!

— Койот Кайова обещать, Твердый Рог верить, — зацокал языком мескалеро, принимая угрюмый вид.

Сайкз окинул взглядом индейца, потом что-то шепнул на ухо Блэкберну. Тот на секунду задумался, а затем хлопнул краснокожего по плечу.

— Ладно, черт с тобой, Рогоносец. Ты получишь обещанные ружья. Но патроны — завтра!

Несколько вождей, увидев, как Твердый Рог получил оружие, также потребовали себе ружей.

— И эти туда же! — рявкнул Блэкберн, сплюнув с досады. — Вот бестии!.. Эй, Томпсон, — обратился он к подручному, находившемуся в фургоне с амуницией. — Выдай и этим надутым индюкам ружья. Пусть успокоятся. Без патронов они не опасней сдохшей кобылы.

Заполучив оружие, индейцы явно были удовлетворены. Видя это, Блэкберн приказал открыть еще один бочонок виски.

Внимательно осмотрев лагерь, я понял, что Белое Облако мне следует искать в одном из пяти фургонов. Только в каком из них? Это я должен был выяснить как можно быстрее. Торговцы занимались спаиванием краснокожих и ни о чем другом, похоже, не заботились.

Я уже собрался было углубиться в заросли, чтобы незаметно пробраться к дальнему фургону, когда Стив Блэкберн оставил свой командный пост и направился именно к этой повозке. Я проводил его взглядом до тех пор, пока он не скрылся за парусиновым верхом. Сомнений быть не могло: Койот Кайова сам указал, куда мне нужно двигаться. Прежде чем я успел нырнуть в гущу зарослей, Блэкберн отослал прочь дежурившего у фургона команчеро.

Через три минуты я был у кромки зарослей в двадцати ярдах от фургона. В нем слышался раздраженный глухой голос Блэкберна. Пространство вокруг повозки было залито светом от двух факелов, вбитых в землю у задних колес. Пробежать это расстояние, — значит, было навлечь на себя внимание. Поэтому я пошел шагом. Когда был сделан последний шаг, моя куртка взмокла от пота, несмотря на то, что меня заметили лишь стоящие на привязи лошади.

Внутри фургона горела лампа, отбрасывавшая крупную тень Блэкберна на парусину. Тонкий силуэт находившейся перед ним женщины, несомненно, принадлежал Лауре.

— Помнится, я говорил, что ты станешь моей, невзирая ни на что, — донеслись до меня его резкие слова. — Я обычно добиваюсь того, чего хочу.

— Это на тебя похоже, — ответила Лаура. — Но я лучше брошусь в омут, чем в твои объятия.

Тень Блэкберна дернулась вперед, и прозвучала громкая пощечина. От захлестнувшей ярости я потерял над собой контроль. Я только помню, что ворвался внутрь фургона как одержимый.

— Какого черта! — рявкнул Блэкберн, не оборачиваясь. — Кого там принесло?

— Оглянись, подлец, и ты увидишь! — выхватив нож, выдавил я.

Может, и не стоило мне ничего говорить. Надо было только действовать, и все прошло бы прекрасно. Но я выдал себя, дав ему великолепный шанс опомниться. Когда я ринулся с ножом вперед, он отпрянул от Лауры и, откинувшись на перегородку, вытащил револьвер. Узнав меня, Лаура бросилась мне на шею и залепетала часто-часто:

— Джо, милый Джо… Джо…

Блэкберн молчал, целя в нас из своего кольта. Наконец его глухой голос нарушил молчание:

— Убери Лауру в сторону, если ты мужчина, Кэтлин. Негоже прятаться за женскую юбку.

— Не смей, Джо, — взмолилась девушка, по-прежнему обнимая меня. — Он тут же убьет тебя.

Ажиотаж прошел, и мое сознание заработало с надлежащей силой.

— Ты отвратительная свинья, Блэкберн. Но ты поступишь по-человечески, если отпустишь Лауру со мной.

— Не выдумывай, Кэтлин, а лучше приготовься сожрать свои собственные внутренности. — Он на секунду замолк, а затем выкрикнул зычным голосом. — Сайкз! Тревор! Пауни!.. Ко мне!

Пока я искал возможность бросить нож в Блэкберна, Лаура оттеснила меня к выходу из фургона.

— Прыгай, Джо! — страстно прошептала она. — Обо мне не беспокойся. Он никогда не заставит меня стать его женой. А у тебя еще будут шансы вырвать меня из его поганых рук… Ну же!

Что мне оставалось делать, когда свора приспешников Блэкберна на всех парах мчалась на его зов? Поцеловав Лауру, я бросился вон из фургона и юркнул в заросли под грохот револьвера Койота Кайова. Через две минуты я сидел на спине Маркиза, а через пять уже был на холме.

Римский Нос с Чарли поняли, что к чему без всяких вопросов. Они слышали стрельбу и шум приближающейся погони. Отпустив на все четыре стороны пленного липана, мы повернули лошадей к северу, и поскакали прочь от несчастливых берегов Мустанг Крик.

Глава 10

Следующие три или четыре дня мы делали всяческие попытки задержаться в южных прериях за тем, чтобы сбить со следа индейских наемников Блэкберна и вновь попробовать спасти Лауру. Но пауни были не теми людьми, с которыми можно играть в прятки. Недаром армия вербовала отряды скаутов именно из этого племени. И после настойчивого преследования они заставили-таки нас в спешке убраться восвояси.

Надо ли говорить в каком отвратительном настроении я вернулся на Паудер-Ривер. И самым скверным было то, что теперь я не мог знать даже о приблизительном местонахождении Лауры. Куда отправится Блэкберн после торжища на Мустанг Крик? Где он соизволит остановиться? Этого я не ведал. Для этого нужно было бросить все и пуститься на его поиски. И я бы поступил так, если бы не одно обстоятельство. На Западе слухи быстро распространяются по прериям. По возвращении на Паудер-Ривер мне стало известно о том, что я вне закона за убийство лейтенанта Скотта. Через словоохотливых индейцев до армии дошли известия о живущем среди шайенов белом человеке, проломившем череп лейтенанту, а через спасшегося сержанта Мортона черный армейский список пополнился моим именем и описанием внешности. Принимая все это во внимание, для меня было бы крайне не осмотрительно появляться на Востоке. На поиски Блэкберна мог отправиться кто-нибудь еще, но не я.

Прошло какое-то время. Я много думал и, наконец, у меня сложилось впечатление, что к одному человеку можно было обратиться за помощью. Не к кому-то из шайенов — об этом не могло быть и речи, — не к Чарли Бенту, который принял участие в недавних налетах на Оверленд между Джулесбургом и Денвером, где он был узнан, а к Джорджу, моему другу и однокашнику. И мне было очень приятно, что он с пониманием воспринял мою просьбу.

— Я сделаю все, что в моих силах, дружище, — заверил он меня перед отправлением в путь. — Я найду Койота, и мы уж как-нибудь вызволим Лауру.

Джордж уехал, а я остался в лагере шайенов, считая дни в ожидании его возвращения.

Между тем положение на границе становилось все более сложным. Бойня на Сэнд-Крик послужила точкой отсчета в кровопролитном противостоянии белых и краснокожих. По сути дела, в западных прериях началась самая настоящая война. Индейцы не могли забыть ужасов той дикой резни и отныне посвятили себя мщению. Внезапные набеги на пристанционные поселки чередовались с планомерным уничтожением переселенцев и охотников на бизонов, грузовых караванов и кавалерийских разъездов. Не проходило и дня, чтобы небеса над Великими Равнинами не озарялись отблесками пожарищ.

Такой разгул страстей не устраивал, естественно, командование американской армии. К району Паудер-Ривер начали стягиваться войска. Приказы были даны, и колесо войны завращалось. Когда же в середине лета воины союзных племен провели блестящее нападение на форт Платт Бридж Стейшен, колесо завертелось с удвоенной энергией.

Именно в это сложное время случилось важное для меня событие.

В один из теплых августовских вечеров ко мне в типи зашел старый шаман южных шайенов, Черный Койот.

— Ва-хе, Моктаохком, — вежливо сказал я, поднявшись на ноги и прижав правую ладонь ко лбу. Это был знак уважения принятый у шайенов, которые очень чтили старость. — Добро пожаловать, Черный Койот. Если ты голоден, я могу предложить тебе тушеный бизоний язык.

— Спасибо, — проворчал старик. — Не откажусь.

Он с кряхтением уселся на шкуру и с явным аппетитом принялся за еду. Его медно-красное лицо было изборождено глубокими морщинами и чем-то напоминало высушенное яблоко. Проглотив последний кусок, он вытер рукавом сморщенные губы и, с прищуром, посмотрел на меня.

— Мы с тобой еще ни разу не говорили, Ниго Хайез, с тех пор, как ты появился у шайенов, — произнес он надтреснутым хрипловатым голосом. — И ведь это понятно. Зачем шаману краснокожих, хранящему обычаи своего народа, беседовать с чужаком, да еще и бледнолицым?.. Но ты совершил доброе дело, отомстив за смерть сестры Вокуини, и уже этим заставил меня отнестись к тебе с уважением. Я наблюдал за тобой, слушал о тебе разговоры. Теперь мне ясно, что и среди белых есть настоящие люди. Я хочу спросить тебя, как ты относишься к моему народу? Нравиться ли тебе жить среди тси-тси-тса?

— Я мечтаю стать своим между шайенами, — прозвучали мои взвешенные слова.

— Хорошо, — произнес после недолгого раздумья Черный Койот. — Мои уши были открыты, я услышал то, что хотел услышать.

Он встал и, прежде чем выйти наружу, уведомил меня:

— В типи Вокуини собрались избранные Кривых Копий. Они ждут Ниго Хайеза.

Я некоторое время оставался дома, размышляя над тем, что может ждать меня на совете. Посещение шамана, похоже, предваряло нечто важное для меня. Что? Неужто церемонию приема в члены племени? Вполне, впрочем, возможно. Разве я не говорил Римскому Носу, что обрел у шайенов свой второй дом? Разве все мое поведение не указывало на то, что мне здесь свободно и легко? И, наконец, где, как не в лагере шайенов мы с Лаурой хотели поставить свой собственный типи.

С этими мыслями я отправился к жилищу Вокуини. Войдя внутрь, я встал справа у входа и окинул взглядом собравшихся вокруг очага людей. Здесь, в самом деле, сидели достойнейшие представители шайенского военного общества Кривых Копий. Убеленные сединами старики и взрослые мускулистые воины приветственно кивнули, храня торжественное молчание. Я нашел глазами Римского Носа. Он чуть улыбнулся и о чем-то вежливо попросил Моктаохкома. Старик встал на ноги. Свет от танцующих язычков огня плясал на красно-коричневом лице, делая его черты более резкими, чем они были на самом деле. Он прочистил горло и, глядя на меня добрым взглядом, начал говорить:

— Как я и сообщил тебе, Ниго Хайез, тут собрались самые лучшие люди Кривых Копий. Зачем, спросишь ты. И это будет справедливый вопрос, коль ты приглашен на совет. У шайенов хватает поводов собирать совещания. На них решаются все важные вопросы, встающие перед племенем или кланом. Но этот совет стоит особняком, потому, что мы собрались здесь, чтобы впервые предложить белому человеку вступить в сообщество воинов Кривых Копий и удостоиться священной церемонии вручения Боевого Оружия. Этот белый — ты, Ниго Хайез. Подумай и ответь совету, по душе ли тебе его предложение.

Что ж, мои догадки оказались верными. Мне предлагали вступить в члены племени. Почти не размышляя, я четко сформулировал свой ответ:

— Мои слова будут идти от чистого сердца. Пусть избранные Кривых Копий не удивляются, что я не стал обдумывать их предложение. Уважаемый Моктаохком только что был в моем жилище, и я догадался о причине его визита. Прежде чем войти сюда, я уже решил, что путь шайенов — это мой путь, что мое будущее связано с этим отважным народом прерий. Если совет одобрит мой выбор, я буду счастлив.

Вслед за моими словами типи Вокуини наполнился густым одобрительным гулом. Оживленно переговариваясь, собравшиеся удовлетворенно кивали головами.

Шаман подождал, пока все не успокоились, затем подошел ко мне. Обернувшись к совету, он задал один единственный вопрос:

— Кто против того, чтобы Ниго Хайез стал полноправным воином шайенов?

Никто не шевельнулся. Ни одна рука не поднялась в воздух в знаке неодобрения.

— Хай! — улыбнулся старик. — Хорошо! Мы можем идти, Ниго Хайез.

Оказавшись снаружи, мы пошли с ним к его стоявшему неподалеку жилищу. По пути я успел узнать, что меня ждет священный ритуал подготовки к вступлению в племя.

Старик усадил меня перед тлеющим очагом и, бросив в него охапку хвороста, разложил на выдубленной шкуре свой колдовской набор. Здесь были свистульки из орлиных костей, погремушки, разноцветные амулеты, выточенные из камня, чехлы и сумки из сыромятной кожи, в которых хранились ритуальные индейские краски: кобальтовая пыльца, киноварь, охра.

Первым делом старик сделал мне прическу в стиле «а-ля шайен» с пробором посередине и двумя заплетенными косичками спереди. Мои волосы были длинны, и с ними можно было проделать это. Потом шаман раздел меня донага и, воспользовавшись вышеперечисленными красками, ловко вымазал ими мое тело и лицо. Я бы не сказал, что это было мне приятно, но шайенский обряд требовал должного уважения, а серьезный вид старика отбивал всякое желание противиться. И, наконец, я был снабжен набедренной повязкой из шкуры волка и мокасинами с красивыми узорами из бисера и игл дикобраза. Вряд ли какой-нибудь американец, увидь меня в этот момент, смог определить мое истинное происхождение. Мое лицо, имевшее поразительное сходство с индейской внешностью, темные длинные волосы и загоревшая под солнцем кожа наверняка бы сбили его с толку. Нанесенный же шаманом тонкий слой киновари совсем скрыл последние свидетельства моего русско-американского происхождения.

Затем мне пришлось выслушать ряд песнопений и заклинаний.

Заключительным моментом церемониала стал обрядовый танец, живо исполненный шаманом. Выйдя из его типи, я мысленно сравнил себя с крестоносцем, получившим на спину крест и благословение Бернара Клервосского.

Пока мы находились у Черного Койота, вожди не теряли времени даром. Перед типи Вокуини ярко полыхали костры, вокруг которых собралось все население лагеря. Через расступившиеся ряды индейцев мы с шаманом прошли к освещенной кострами площадке. Оставив меня здесь, Моктаохком присоединился к группе вождей и старейшин.

Глядя на них, я думал об одном: кто из них возьмет на себя ответственность вручить мне Боевое Оружие и стать, таким образом, поручителем за мою верность приемному народу? Толпа радостно зашумела, а я облегченно вздохнул, когда Римский Нос отделился от группы вождей и медленным шагом направился в мою сторону. Этот человек был гордостью шайенов. Еще никому не посчастливилось встать под его опеку и принять из его рук Боевое Оружие. И теперь, похоже, я становился первым, кому будет оказана эта большая честь.

В руках Римского Носа было три кожаных свертка. Развернув один из них, он извлек на свет крепкий боевой лук из апельсинового дерева и, произнеся над ним молитву, торжественно вручил мне. Затем в мои руки перекочевал колчан из шкуры выдры, наполненный длинными боевыми стрелами. Достав из последнего свертка томагавк, Римский Нос быстрым движением заткнул мне его за пояс набедренной повязки.

— Хау! — громко воскликнул он. — Храни верность этому оружию и народу тси-тси-тса! Вокуини верит тебе.

Черный Койот встал рядом и также громко, чтобы слышали все, произнес:

— Пусть белый брат ответит людям, хорошо ли он продумал решение стать шайеном?

— Да, это так, — ответил я.

— Обещаешь ли ты всегда делать то, что от тебя потребуется и ставить нужды шайенов выше собственных?

— Обещаю, и пусть гнев Отца Солнца обрушится на мою голову, если я лгу.

Шаман улыбнулся и, указав на меня рукой, с энтузиазмом выкрикнул:

— Долгую жизнь Ниго Хайезу!

Толпа шайенов дружно поддержала старика.

— Мои люди поверили в тебя, Ниго, — сказал мне Римский Нос. — Будь достоин их веры.

Вот так все и случилось. Я стал Ниго Хайезом, Отважным Медведем, полноправным членом Кривых Копий, принадлежавших к одному из самых гордых племен прерий — шайенам. Мне было радостно на душе, но я знал, что для меня открывается новая жизнь, в чем-то простая, в чем-то трудная и непредсказуемая.

Глава 11

В двадцатых числах августа в наш лагерь прибыли гонцы от вождей союзников. Главным среди них был добрый друг Римского Носа молодой вождь из клана оглала — хункпатила Бешеный Конь, который взял с собой в поездку младшего брата, Маленького Ястреба. Вокуини пригласил меня и Чарли в свое жилище на пир, который он задал в честь дорогого гостя.

Пока мы собирались, Бент рассказал мне многое об этом одаренном человеке. По отцовской линии он происходил из уважаемой всеми тетонами семьи знахарей и священных людей. Звучное имя Бешеный Конь с гордостью носили представители многих поколений индейцев клана хункпатила. Мать же его была из брюле, и приходилась родной сестрой Крапчатому Хвосту. Также по линии отца в нем текло немного крови миннеконджу и даже шайенов. С детства его отличали не только светлый оттенок кожи, глаз и волос, но и манера держаться. Он был немногословным, задумчивым, не похожим на других. Курчавым звали его до тех пор, пока отец не дал ему свое имя, Бешеный Конь, после одной битвы с кроу, в которой молодой хункпатила показал чудеса храбрости, в одиночку бросаясь на авангард жаждущих мести врагов. Бешеному Коню было знаковое видение во время поста у Медвежьего Холма. В нем он увидел парившего над землей всадника в простой одежде с длинными каштановыми волосами, в которых колебалось одно единственное перо. На теле всадника не было раскраски. В его скальповой пряди сияло лишь несколько бусинок, да в волосах за ухом висел небольшой коричневый камешек. Перед ним то и дело появлялись вражеские тени, но он несся прямо на них. Их стрелы и пули не причиняли ему никакого вреда. Иногда кто-то держал его за руки, ч, казалось, что это его соплеменники. Он высвобождался и двигался дальше под разразившимся ливнем с громом и молниями. На его щеке появилось изображение молнии, а на теле, обнаженном до набедренной повязки, виднелись отметины градин.

Гроза прошла, но слышался шум толпы, и к всаднику, над которым парил ястреб с красной спиной, снова потянулись руки соплеменников.

Отец Бешеного Коня, истолковывая видение, заявил, что странный всадник — это и есть его сын, что отныне он будет первым бросаться в бой без боязни быть сраженным вражеской пулей, — только собственные люди могли причинить ему зло — одеваться согласно видению с чучелом ястреба в длинных волосах и с камешком за ухом.

Когда я занял место за обеденной шкурой, Бешеный Конь взглянул на меня с заметной долей неудовольствия и подозрения.

— Что делает этот ве-хо в лагере шайенов? — спросил он у Вокуини на хорошем шайенском.

Римский Нос улыбнулся. Пока он вкратце рассказывал хункпатиле мою историю, я внимательно разглядел будущего великого военного вождя всех непокоренных племен тетонов.

Он скорее был невысокого роста, но крепкого и стройного телосложения. Лицо у него было широкоскулое с тонким орлиным носом, твердым подбородком и проницательными карими глазами. В темно-каштановых волосах виднелось лишь одно орлиное перо. На его упругом теле не было ничего, кроме набедренной повязки из шкуры волка и мокасин.

— Уаште, — сказал он на лакота в заключение рассказа Вокуини. — Хорошо. Я рад, что ряды шайенов пополнились еще одним отважным воином.

— Хо-хе-хи, Ташунка Витко! — произнес я на лакота. — Добро пожаловать, Бешеный Конь!

Выкурив традиционную трубку, присутствующие принялись за угощение.

— Вожди зовут шайенов в лагерь оглала, — сказал Бешеный Конь, насытившись.

— Зачем? — спросил Вокуини.

— Они хотят посоветоваться с шайенами, как поступить с однозвездным вождем, который пришел в индейские земли и строит там укрепление.

Бешеный Конь говорил о генерале Патрике Конноре, громогласно пообещавшим уничтожить всех индейцев мужского пола старше двенадцати лет. До шайенов уже дошли слухи о том, что он продвинулся на север, чтобы на Паудер-Ривер выстроить укрепленный форт.

— Вожди лакота — мудрые люди, — произнес Вокуини. — Они знают, что нельзя допустить, чтобы белые хозяйничали в их стране. Пусть Ташунка Витко передаст им: южные шайены откликнутся на зов и будут ждать большого совета.

— Уаште, — кивнул Бешеный Конь. — Вождям понравится ответ шайенов. Наши народы всегда были надежными союзниками, и теперь настало время крепче сплотить ряды. Я сказал.

Заключительные слова Бешеного Коня отличались особой значимостью. Те времена, когда индейцы воспринимали войну как прекрасный случай совершить подвиги и прославиться, навсегда канули в лету. Теперь все изменилось. Теперь вопрос стоял о жизни и смерти свободолюбивых насельников прерий. В лице американской армии они приобрели для себя страшного, безжалостного врага, и для того, чтобы противостоять ему, нужно было объединяться.

— Молодые лакота рвутся в бой, — сказал улыбчивый младший брат Бешеного Коня. — А юные шайены?

— Они всегда готовы драться, — заверил Бент.

Маленький Ястреб в ответ сжал кулак и выбросил его вверх. Он с раннего детства был храбрецом, как и старший брат. Не раз военные отряды, за которыми тайно следовал он, отсылали домой юнца по причине его молодости. А однажды он проследовал за военным отрядом миннеконджу вплоть до кочевий кроу незамеченным. Обнаружили его враги, и если б не своевременная помощь миннеконджу, то ему пришел бы конец. Рассерженные воины отлупили его луками, а он смеялся, говоря, что уж теперь-то они не отправят его домой через вражескую территорию. И вернулся Маленький Ястреб вместе с военным отрядом, приведя трех лошадей индейцев кроу. Сейчас это был самый храбрый юноша у оглала, имевший много скальпов и ку. Молва утверждала, что скоро ему будет под силу сравниться в воинской доблести с великим старшим братом.

В тот же день шайены снялись с лагеря. Я тоже поехал с ними, решив, что Джорджу Бенту не составит большого труда найти нашу новую стоянку.

Лагерь союзников, когда мы прибыли туда, представлял собой незабываемую, величественную картину. В уютной летней долине стояли бесчисленные ряды индейских типи. Я попытался было подсчитать их, но быстро понял, что мне не удастся этого сделать. Такого громадного скопления краснокожих мне еще видеть не доводилось.

Едва шайены успели поставить свои жилища, как от Красного Облака прискакал гонец, который пригласил Римского Носа на совет вождей.

Мне удалось издали увидеть знаменитого оглала. Красное Облако был высок, строен и имел вид настолько надменный и независимый, как будто происходил из семьи наследственных верховных вождей. Но вождем он не был никогда даже в собственном клане итешича — Плохие Лица, где главенствовали Желтый Орел, Сидящий Медведь, Высокий Волк, Большая Дорога, Бешеный Волк и Черный Близнец. Он был только ведущим воином. Мне на память пришли статьи некоторых восточных газет, в которых Красное Облако значился основным лидером тетонов, а Бешеный Конь — его военным вождем. Это являлось неправдой. Просто сын вождя брюле Ишны Вичаши и племянник Шоты был на редкость удачливым на военных тропах, и к нему всегда тянулись молодые воины. Этим летом оглала прислушивались не только к нему, но и к настоящим вождям — Молодому-Человеку-Боящемуся-Своих-Лошадей, Американскому Коню, Высокому Позвоночнику. Последний был видным миннеконджу-оглала и приходился старшим другом Бешеному Коню.

Пока вожди совещались, в объединенном лагере воцарилось большое оживление. Люди сновали туда-сюда, окликая родственников, друзей и знакомых. Вскоре мы с Чарли уже сидели за обеденным покрывалом его арапахского друга, Три Удара. Индеец был радушным хозяином, и угостил нас на славу. Зная, что советы вождей никогда не отличались скоротечностью, мы решили надолго задержаться у гостеприимного арапаха. Кажется, выкурено было не менее пяти трубок, когда полог типи откинулся и знакомый голос заставил нас с Чарли вскочить на ноги:

— Я не ошибся, это жилище Три Удара?

— Ты попал куда следует, брат, — выкрикнул Чарли.

Через секунду мы трясли руку Джорджу Бенту, одновременно засыпая его вопросами.

— Ладно, ладно, — отмахиваясь от нас, сказал он. — Устал, как черт! Только что с лошади — и сразу к вам.

— Ну, какие успехи, старина? — спросил я, немного погодя.

— Есть новости для вас обоих, — посмотрев на меня и на Чарли, произнес он. — Плохие и хорошие.

— Начинай со вторых, — попросил Чарли.

— Они для Джо, брат, — глубоко вздохнув, молвил Джордж.

— Пусть так, — сказал Чарли, нахмурившись. — Порадуй друга, меня ты всегда успеешь озаботить.

Накрыв ладонью мою руку, Джордж начал говорить.

— Я посетил немало городков, Джо, пока в одном из них, в Дугласе, что на Норт-Платт, не прослышал о Койоте Кайова. Я стал копать глубже, и от некоего старого следопыта получил кое-какие сведения… Тебе не все равно, кто был этот человек?

— Да не знаю, Джордж, — пожал я плечами.

— Бриджер, старый Джим Бриджер помог мне в этом деле, когда я рассказал ему о тебе и твоих проблемах.

Черт! Мне было приятно услышать это. Все-таки доблестный фронтирсмен помнил молодого парня из Сент-Луиса.

— Так вот, — продолжил Джордж. — Я узнал от него, что Стив Блэкберн находится в составе экспедиционного корпуса генерала Кон нора. Сейчас генерал строит форт на Паудер-Ривер…

— Да знаем мы об этом, — не выдержал я. — Но какого дьявола делает там Блэкберн?

— Re торопись, Джо, — успокоил меня Джордж. — Бриджер был у Коннора в следопытах, пока войска не пошли на север. У него сложилось впечатление, что Блэкберн задумал какое-то дело и присоединился к солдатам, чтобы под их защитой пройти через индейские земли. С ним Лаура, Черный Сайкз, какой-то американец и, конечно же, десяток пауни. Бриджер как-то признался Блэкберну, что знаком с тобой, и что было бы неплохо, если бы Лаура досталась тебе. Лучше бы он этого не говорил. Блэкберн чуть не пристрелил его. Он кричал, что уничтожит тебя и кинет под ноги Лауры твой скальп. Грозил покончить с тобой прямо в этом походе, если представится возможность.

— Мы еще посмотрим, чей скальп упадет к ногам Лауры, — зло проговорил Чарли, стукнув кулаком по колену. — Теперь, брат, моя очередь слушать вести.

Джордж сжал плечо его и тихо произнес:

— Дурные новости, Чарли. Твоя мать убита.

— Что?.. Когда?.. Где?..

У братьев были разные матери. Выйдя замуж за Уильяма Бента, Желтая Женщина подарила ему трех детей, одним из которых был Чарли.

— Желтая Женщина рассорилась с отцом и была на пути к нашим лагерям, когда у излучины Паудер-Ривер она по ошибке приняла следопытов пауни генерала Коннора за шайенов.

— Проклятье! — взвыл Чарли. — Я отомщу!.. Эти пауни — люди Блэкберна?

— Навряд-ли, брат, — ответил Джордж. — У Коннора восемьдесят разведчиков этого племени, которые только и делают, что прочесывают прерии по всем направлениям.

Чарли был самым энергичным и деятельным из сыновей Бента. За это его всегда уважали индейцы. Я не сомневался, что многие из них откликнутся на его зов пойти по Тропе Войны против следопытов-пауни, чтобы отомстить за смерть Желтой Женщины. Но когда он начал набирать из числа шайенов желающих выступить в поход, глашатаи объявили о решении совета вождей, которые шли вразрез с его намерениями. Прежде всего говорилось о том, что с этого момента ни один воин не должен был удаляться от объединенного лагеря более, чем на десять миль. Ослушников ждало жестокое и унизительное наказание — побои плетьми. А все из-за того, что на большом совете было решено покончить с Коннором и его пауни неожиданным ударом всего индейского воинства. Еще было сказано, что единственными людьми, которых не касались эти приказы, были пятеро разведчиков из разных племен под предводительством Бешеного Коня. Их обязали выехать на юг, чтобы провести тщательную разведку в тех местах, где остановился Однозвездный Коннор.

Таким образом, мщение Чарли и моя поездка для вызволения Лауры откладывались на неопределенное время. Признаться, мне это не понравилось. Я строил планы выкрасть любимую тихо и незаметно в удобный для меня момент. Теперь выходило, что я должен был заниматься этим в необузданном вихре индейской атаки, когда предусмотреть что-либо будет решительно невозможно Да, такая перспектива пришлась мне не по нутру. Можно представить, с какой завистью я провожал взглядом отправившеюся на разведку Бешеного Коня. В тот вечер я укладывался на постель из бизоньих шкур не в самом хорошем расположении духа. Впрочем, так же как и Чарли. Он сыпал проклятьями под храп своего утомленного брата, долго ворочался с бока на бок, потом затих. Я уж подумал, что его сморил сон, но не тут то было. Я услышал, как он встал на ноги.

— Знаешь, Джо, — раздался его хмурый голос. — Ты можешь валяться себе, как бревно, сколько влезет. Я же не буду ждать и минуты.

Мне стало ясно, что Чарли принял какое-то решение.

— Что ты задумал?

— Сдается мне, не будет большого вреда для планов вождей, если я оголю черепа нескольким проклятым пауни. Кровь матери взывает о мщении… Как насчет тебя? Мы можем поехать вместе.

Удивительно, как решимость одного человека заставляет встряхнуться другого! Я услышал ответ Чарли, и мои мысли быстро выстроились в один ряд.

— Хорошо, — решительно произнес я. — Мы поедем вместе, но только при одном условии.

— Что за условие?

— Сначала позаботимся о живых, я имею в виду Лауру, а потом будем мстить за мертвых. Клянусь выпотрошить кишки не одному пауни!

— Прекрасно! — согласился Бент. — Меня это вполне устроит, тем более, что Лаура — моя родственница и твоя будущая жена. Когда речь идет о чести, ничто не должно сдерживать человека, даже возможность погибнуть, не говоря уж о плетях.

На том и порешили. Вооружившись и прихватив с собой запас пеммикана. мы осторожно провели свих лошадей через спящий лагерь, и поехали по тому же пути, что и разведчики.

Глава 12

Утром мы нагнали Бешеного Коня. На нем были набедренная повязка и мокасины, в распущенных волосах крепились единственное перо и чучело красноспинного ястреба, за ухом висел камешек, а на щеке виднелось изображение белой молнии — все как в его великом видении.

— В чем дело, сын Маленькой Шляпы? — обратился хункпатила с вопросом к Чарли, упомянув прозвище, данное индейцами Уильяму Бенту. — Что ты здесь делаешь вместе с Ниго Хайезом?

Мы знали, что будут подобные вопросы, и давно обдумали подходящий ответ.

— Сразу после отъезда Ташунки Витко, — с искренним видом сказал Бент, — мы переговорили с Римским Носом. Он дал согласие на то, чтобы выкрасть у Койота Кайова пленницу. Его племянницу, мою сестру и невесту Ниго Хайеза.

Бенту пришлось повторить это еще трижды. Дело в том, что произнесенное четыре раза считается у индейцев неоспоримой правдой. В нашем случае это являлось неприкрытой ложью, но она была сказана, и в нее обязаны были верить.

— Уаште, — кивнул головой Бешеный Конь. — Но где Койот Кайова?

— Он вместе с Однозвездным Коннором. Мы узнали об этом вчера.

— Откуда это известно?

— Мой брат виделся Бриджером, который в следопытах у генерала. Римский Нос посчитал, что у Коннора не будет большого переполоха, если у какого-то торговца виски выкрадут пленницу.

Бент, конечно же, умолчал о своих кровожадных намерениях, а Бешеный Конь не стал задавать никаких вопросов.

Мы тронулись дальше вверх по Паудер-Ривер.

Новый форт предстал перед нашими глазами к полудню следующего дня. При более внимательном осмотре обнаружилось, что кавалеристов в нем не больше эскадрона. Это всех нас здорово смутило. Куда делись остальные вместе с самим генералом?

Неожиданный ответ принес один из разведчиков, Тонкий Камень, арапах, осмотрев местность к западу от форта.

— Я видел следы Длинных Ножей и пауни. Белые везут с собой громко говорящие ружья на колесах.

— Куда они направились? — спросил Бешеный Конь.

Тонкий Камень махнул рукой в сторону хребта Биг Хорн.

— Если белые хотят сражаться, — вслух размышлял оглала, — то почему они пошли на запад, а не на север, где они знают, стоят наши деревни?

— Может быть, они делают крюк? — предположил Левая Рука, великан — северный шайен.

— Что тут гадать? — вмешался Бент. — Надо ехать за ними, вот и все.

— Мы поедем за ними, — согласился Ташунка Витко. — Нам надо знать, что они замышляют.

Он тронул поводья и повернул коня мордой к западу.

— Ха! — раздался вдруг громкий голос Левой Руки. — Мы не только должны ехать за Однозвездным Вождем, мы обязаны обогнать его!

— О чем это ты? — нахмурился Чарли.

— Левая Рука знает, о чем говорит. Черный Медведь со своими арапахами находится где-то у истоков Танг-Ривер, куда и едут Длинные Ножи.

После таких утверждений мы больше не колебались, а просто пришпорили лошадей и погнали их по следам кавалеристов и их краснокожих наемников.

По нашим расчетам они были в трех днях пути от форта. Чтобы оповестить арапахов Черного Медведя, надо было торопиться. Жаль, дорога не давала нам возможности пустить коней вскачь. Пересеченная оврагами и глубокими лощинами, она была сушим испытанием. А разразившийся ливень и совсем приостановил наше продвижение. Почерневшее от низких грозовых туч небо, казалось, задумало превратить предгорья в жидкое месиво. На Великих Равнинах проливные дожди были частыми гостями, но этот ливень остался в памяти Запада надолго. Наше настроение упало донельзя, но что еще успокаивало, так это то, что и войско Коннора, должно быть, не продвинулось ни на шаг при подобном потопе. Когда же небо прояснилось, мы снова двинулись вперед.

Пробираясь по непролазной грязи, я то и дело слышал недовольные голоса индейских спутников. Иногда и мне становилось невмоготу, и я разражался чистой английской бранью, в чем меня всегда поддерживал Бент.

Но как мы ни старались обогнать Коннора, все было напрасно. Он no-прежнему опережал нас.

Наконец, на рассвете 30 августа мы увидели войско генерала, расположившееся на одном из многочисленных холмов предгорий Биг-Хорнс. И то, что мы разглядели, нам не понравилось. По тому, как солдаты суетились вокруг гаубиц, готовя их к стрельбе, становилось ясно, что в лежавшей впереди долине располагался индейский лагерь.

Кавалеристы были прямо перед нами, и так близко, что я мог даже различить скрещенные сабли на форменных шляпах офицеров. Почти сразу я увидел и Лауру, и Блэкберна, и Сайкза. Они держались в стороне от главных сил. окруженные свитой из охранников-пауни, сидевших на крапчатых лошадях.

— Эй, надо быть начеку, — послышался тревожный голос Чарли Бента. — С Коннором всею лишь полсотни пауни. Остальные могут быть где угодно.

Мы завертели головами, боясь увидеть наемников Коннора. Их, вроде бы, не было рядом.

— Нужно отклониться в сторону и, проскочив мимо солдат, предупредить Черного Медведя, — взволнованно произнес Бешеный Конь.

Я приблизился к Бенту и зашептал ему на ухо:

— Чарли, пусть они едут к арапахам. Мы же поедем туда, где стоят люди Блэкберна. Мне кажется, в последующей суматохе нам как-нибудь удастся добраться до Лауры.

— Так и сделаем, — согласился со мной Бент.

Но когда мы повернули лошадей, где-то позади раздался оглушительный индейский вой. Я резко обернулся. В двухстах ярдах от нас из небольшой березовой рощи появилось около тридцати пауни. Тех самых, которых недосчитался Бент. Под их несмолкаемые кличи все мы рванулись вперед и проскочили мимо оторопевших солдат в открытую долину.

В ней, действительно, располагался лагерь северных арапахов.

Боевые кличи и стрельба пауни сослужили арапахам добрую службу. В мгновение ока тихая индейская деревушка превратилась в бурлящий котел. Визг женщин и детей смешался с криками воинов.

Спустившись в долину, мы присоединились к боевым рядам арапахов. В то же время кавалеристы двумя синими потоками устремились вниз по склону холма, а пауни помчались к большому арапахскому табуну.

Самым скверным в этой ситуации было то, что часть женщин, детей и стариков не успев отойти за защитную линию воинов, оказалась под перекрестным огнем. Мы пытались стрелять в приближавшихся солдат поверх голов этих обезумевших людей, но не всегда это удавалось. Пули же Длинных Ножей прямиком летели в них, производя опустошительные результаты.

Пытаясь спасти уцелевших, Черный Медведь повел воинов навстречу солдатам. Я вместе с другими бросился в атаку, ни секунды не сомневаясь в том, что поступаю правильно. Между мной и армией уже была объявлена война, с той армией, какая без зазрения совести насилует малолетних девочек и устраивает кровавую резню беззащитных людей.

Белые историки в своих лживых книгах часто пишут о том, что в ближнем бою индеец становится легкой добычей вооруженных длинными саблями кавалеристов. Я оставляю эти утверждения на их совести.

Арапахи, защищая женщин и детей, уподобились настоящим дьяволам, выскочившим по приказу Сатаны из преисподней. Их невозможно было остановить. Они бились с солдатами ожесточенно, смело, яростно. Вместе с арапахскими топорами делал свое дело и томагавк, врученный мне Вокуини. Бешеный Конь, Тонкий Камень, Левая Рука. Чарли и другие были рядом, отыгрываясь на Длинных Ножах за утомительное преследование, за убийство ни в чем не повинных.

Затем мы отступили. Но сделали это организованно и без паники. Висевшие на нашем хвосте солдаты за весь день не решились ни на одну атаку. А к вечеру, когда уставшие кавалеристы утратили бдительность, мы снова ударили по ним и без остановки гнали их до самого лагеря. И пусть они благодарят Коннора за то. что он прихватил с собой гаубицы. Только снаряды из этих громко говорящих ружей, как называют их индейцы, смогли остановить наше продвижение. Только они заставили нас беспомощно наблюдать за огромным костром, в котором сгорело все, что принадлежало клану Черного Медведя — жилища, одежда, шкуры и запасы еды на зиму.

В битве на Танг-Ривер погибли около пятидесяти арапахов. Пережившие ее остались без крова и пищи, с незаживающей раной в сердцах. Почти половина лошадей из их трехтысячного табуна досталась индейским наемникам Коннора.

Оставив арапахов оплакивать свою судьбу и распрощавшись с Бешеным Конем, который наутро хотел проследить дальнейший путь Коннора, мы с Чарли решили заняться тем делом, которое, собственно, и позвало нас в дорогу.

Было уже заполночь, когда мы приблизились к солдатской стоянке. Однако тут нас поджидал сюрприз. На ней мы ничего не нашли, кроме ярко полыхавших костров. Коннор тихо снялся с лагеря и, судя по следам, продвинулся на север. При свете луны мы последовали за ним.

Ближе к утру нам удалось добраться до новой стоянки кавалеристов. Она располагалась на открытой местности, окаймленной со всех сторон поросшими деревьями холмами.

— Коннор — опытный военный, — заметил Чарли. — Он выбрал самое удобное место для бивака.

— И, тем не менее, нам туда нужно пробраться, — отреагировал я. — Пока еще темно.

— За кого ты меня принимаешь? — возмутился мой товарищ. — Мы сделаем это!.. Кажется, Блэкберн вон там.

Чарли указал на южную оконечность лагеря, ближнюю к нам. Именно там, возле двух почти потухших костров стояли крапчатые лошади индейских охранников Блэкберна.

Один из пауни бодрствовал. Будучи часовым, он бродил невдалеке от костров то, удаляясь, то приближаясь к спящим. Конечно же, первым делом надо было покончить с ним. И желательно в тот момент, когда он отдалится в своей ходьбе от костров. Часовые Коннора нас не беспокоили. Они были далеко и никак не могли помешать нам.

Хотя у нас было мало времени (вот-вот начинало светать), мы решили действовать.

Оставив лошадей среди деревьев, мы вышли на открытую местность, и, припав к земле, осторожно поползли к стоянке с зажатыми в руках ножами. Чтобы не привлекать внимания часового, приходилось двигаться медленно, дюйм за дюймом в высоких травах долины. Пауни по-прежнему бродил поблизости от костров, поворачивая голову из стороны в сторону. Мы продолжали ползти. Было покрыто не менее половины пути, когда случилось то, чего мы так опасались. Под одним из нас хрустнула сухая ветка! Не дыша, мы приникли к земле, вперив взгляд в часового. Он услышал хруст и остановился. Его это обеспокоило, и он долго стоял на одном месте, обратившись лицом в нашу сторону. Затем возобновил ходьбу, но почти не сводил глаз с южного конца долины.

— Джо, из этого ничего не выйдет, — тихо прошептал Чарли. — Нужно ползти назад. Светает!

Бент был прав. Треснувшая ветка задержала нас на полпути, а над холмами уже разгорался рассвет.

— Конечно, — согласился я. — Надо возвращаться. У нас будет другая ночь.

Едва последнее слово слетело с моих губ, как долина буквально взорвалась от диких боевых кличей.

— Что такое, черт побери? — выдохнул я.

— Арапахи! — шепнул Бент, сверкая глазами.

Мы посмотрели на северный край долины. Туда вырвалась шумная арапахская орда и понеслась к лошадиному табуну. Видно, Черный Медведь захотел вернуть захваченных лошадей. Мы увидели, как повскакали на ноги испуганные солдаты и засуетились под тревожные звуки трубы. Мы разглядели и индейских наемников Коннора, бросившихся наперерез арапахам. В конце мы заметили еще кое-что, отчего волосы на моей голове, казалось, ожили.

Мы были обнаружены!

Неясного утреннего света вполне хватило остроглазым краснокожим Блэкберна увидеть две наши любопытные физиономии, торчавшие над высокими травами южного конца долины. Многие пауни еще просто что-то кричали, показывая на нас руками, и среди них кто-то из людей Блэкберна.

— Боже!.. Бежим, Чарли!

Мы стремглав бросились к своим лошадям. Однако расстояние было порядочным, а верховые пауни уже дышали нам в спину. Они были настолько близко, что могли уже продырявить нас стрелами. Они этого не сделали. Они задумали другое. Бент бежал чуть впереди, и я увидел, как по его голове скользнула петля недостаточно метко брошенного лассо. Мои внутренности обдало холодом. Пауни решили приобрести себе жертвы для пыток! Я рванулся вперед что было сил. Но в это мгновение холодная, как кожа гремучей змеи, петля индейского лассо легла на мои плечи. Я пробежал еще несколько ярдов, когда резко натянувшийся аркан сбил меня на землю. От падения я выронил нож, а уже в следующую секунду на мою грудь опустилось тяжелое колено пауни. Оскалившийся в зловещей улыбке индеец тут же приставил к моему горлу острие скальпирующего клинка.

Потом подоспели другие пауни, которые тут же бросились за Чарли, и с ними — кто бы вы думали?! — Черный Тони Сайкз! Не знаю, то ли оттого, что увидел знакомое лицо, то ли потому, что его появление давало хоть какую-то надежду, я прослезился.

— Тони, мы опять встретились с тобой, — с комком в горле и с острием индейского ножа на кадыке проговорил я.

Сайкз склонился надо мной, неуверенно хмыкнув. В его черных глазах сначала не было ничего, указывающего на признание. С чего бы это, если перед ним лежал настоящий шайен в мокасинах, в набедренной повязке, с индейской прической. Но затем, пристальнее всмотревшись в мои черты, он в удивлении закачал головой.

— Тысяча чертей, Кэтлин!.. Это ты?!

— Похоже, что так оно и есть.

Сайкз одним движением руки отстранил от меня пауни, строго сказав что-то на его языке. Индеец повиновался с явной неохотой.

Связанный по рукам петлей лассо, я присел и посмотрел на то место, где были оставлены наши лошади. Теперь их там не было.

— Твоему напарнику повезло больше, — сказал Черный Тони, сев против меня на корточки. — Он скрылся. — Сайкз указал на возвращавшихся индейцев.

— Хоть это утешает. — промолвил я, с ненавистью взглянув на собравшихся вокруг пауни, которые смотрели то на меня, то на дальний конец долины, где кавалеристы и их соплеменники давали отпор арапахам.

— Как ты оказался здесь, — спросил Сайкз тихо, чтобы не слышали индейцы.

— Что за вопрос, Тони? Лаура любит меня, я люблю ее. Мы должны быть вместе… А вот что тебя погнало в дорогу?.. Неужели и ты, как Блэкберн, жаждешь моей смерти?

— Только не это, Кэтлин. Поверь, у меня есть причины находиться тут, на Западе. — Он обернулся и бросил взгляд на Блэкберна, который вместе с Лаурой и седовласым мужчиной остался стоять у костров. — Давай лучше поговорим о тебе, пока не поздно. Если Стиву вздумается подойти сюда — тебе конец.

— Кажется, мне в любом случае конец, — горько ухмыльнулся я. — Я проиграл.

Сайкз залез пятерней в свою густую бороду и погрузился в раздумье. Его черные кустистые брови находились в постоянном движении.

— Не совсем проиграл, Кэтлин, не совсем, — сказал, наконец, он с видимым облегчением. — У тебя остался один единственный козырь и им необходимо воспользоваться.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду Лауру. Ты знаешь, Стив совсем свихнулся из-за любви к ней. Он возит ее с собой по всему Западу, но не тронул ее и пальцем. Есть только один выход, Кэтлин. Надо сделать так, чтобы сама Лаура вступилась за тебя.

— Но каким образом, Тони?

— Я несколько раз видел, как наши пауни устраивали охоту на пленников, показывая свою удаль и быстроту. И, по правде сказать, они всегда возвращались со скальпами бедняг. Но это, похоже, единственный для тебя шанс. Если Стив вознамерится прикончить тебя сейчас, Лаура пригрозит ему самоубийством. Он отступит, это уж точно. Тогда Лаура должна сказать, что все решит жребий. Либо пауни догонят и убьют тебя, и она выйдет за него замуж, либо ты спасешься, и все останется как было… Это жестоко, Кэтлин, но у меня больше нет идей. Думается, Стив согласится. Он мечтает о том дне, когда девушка без принуждения станет ему женой.

«Это единственный путь к спасению, — подумал я. — Если ноги и легкие не подведут меня, то смогу, возможно, уйти от своры краснокожих гончих».

— У меня нет выбора, Тони. Надеюсь, после моей смерти Лауре как-нибудь удастся избавиться от подонка.

— Вот и отлично!.. Попробую дать тебе совет, Кэтлин. Если ты побежишь к Танг-Ривер, а, похоже, так оно и будет, изо всех сил попытайся добраться до ее берегов и гам скрой свои следы. Пауни — искусные бегуны и следопыты, но и их можно провести… А теперь, держи мою руку.

— Ты настоящий человек, Тони, — обменявшись с ним рукопожатиями, расчувствовался я. — Может, лучший из встретившихся мне в жизни.

— Брось, Кэтлин, у меня куча недостатков. — Сквозь черноту густых усов и бороды блеснула его белозубая улыбка. — Не обольщайся.

— Ладно, но как ты предупредишь Лауру?

— Уж как-нибудь постараюсь. Удачи тебе.

Пауни остались стеречь меня, а сам Сайкз направился к стоянке.

Я стал следить за ним с замиранием сердца. Вот он подошел к Блэкберну и Лауре. Сказал им что-то… Лаура всплеснула руками и вскрикнула. Блэкберн выхватил револьвер и решительно двинулся в мою сторону. Сайкз остановил бросившуюся было за ним Лауру. Переговорил с ней. Они вместе догнали Блэкберна… Состоялся жаркий спор между ним и Лаурой… Блэкберн утихомирился, сунув оружие в кобуру и вернувшись с Лаурой к стоянке.

Мне можно было перевести дыхание.

В долине к этому времени стало тихо. Длинные Ножи и наемники прогнали арапахов далеко на юг. Оттуда слышалась затихающая стрельба.

Сайкз вернулся и отослал всех пауни, кроме одного, пленившего меня, к Блэкберну. Получив распоряжения, они сложили в кучу огнестрельное оружие, оставив при себе лишь ножи, томагавки и копья. Один из них подошел ко мне. Поговорив с моим пауни. он снял с меня лассо и знаком показал подниматься. Я встал.

— Сними мокасины, — приказал индеец на плохом английском.

Я посмотрел на Сайкза.

— Тебе придется сделать это, Кэтлин, — сказал он. — Таков у них обычай. Беглец остается без оружия и без обуви, они — без огнестрельного оружия.

Я повиновался, прикинув, что будет с моими ступнями, когда они побегут по каменистой земле предгорий, покрытой колючками, кактусами и камнями.

— Пошли, — сказал пауни, крепко схватив меня за руку.

И мы пошли. Толпа пауни наблюдала за мной, готовая в любую секунду начать охоту. Чуть позади стояла Лаура. Я помахал ей свободной рукой. Она мне ответила тем же и опустила голову. Поравнявшись с индейцами, мы тронулись в открытую долину. Я стал машинально отсчитывать шаги. На двадцатом пришлось остановиться.

— Отсюда дойдешь вон до того маленького куста, — произнес пауни. — Пойдешь медленно. Поравнявшись с ним, беги!

Пауни повернулся и зашагал к своим соплеменникам. Я помолился и, не торопясь, пошел к кусту дикой розы, одиноко растущему посреди трав. До самого последнего момента я почти не испытывал страха. Теперь, когда с каждым шагом роковая отметка становилась все ближе, меня начала бить мелкая дрожь. Во рту пересохло, сердце отчаянно колотилось.

Не совладав с волнением, я бросился бежать, не дойдя до розы двух-трех шагов. И клянусь, никогда в жизни я не срывался с места столь стремительно! Одновременно сзади послышалось рычание гончей стаи: воины пауни кинулись вслед за мной!

Я побежал по прямой через усыпанную камнями и колючками местность. Мои ступни почти сразу закровоточили, но я не обратил на это никакого внимания, ибо знал — или бег или смерть! Единственное чего я хотел — это как можно дальше оторваться от преследователей. У меня даже не было времени оглянуться. Я только заметил, как несколько томагавков пронеслось мимо.

«Танг-Ривер, Танг-Ривер!» — вертелось в мозгу. Река была далеко, но все мои помыслы были о ней. Одна она для меня оставалась великим шансом и последней надеждой. Ни в прерии, ни в лощинах, ни в лесах я не смогу от них скрыться. Мой окровавленный след всегда будет перед ними. На земле я пропаду, в студеных водах реки мое спасение!

Спустя четверть часа я рискнул обернуться и с облегчением увидел, что мои преследователи растянулись в длинную цепочку. Это был хороший знак. Значит, не все они были достойными бегунами.

Я был молод, полон сил и энергии. Через полчаса я бежал так же быстро, как и в начале гонки. Я чувствовал, что если будет нужно, то смогу даже прибавить в скорости. Мое дыхание оставалось ровным и глубоким. Ноги работали четко. Очередные камни и колючки, вонзавшиеся в мои незащищенные ступни, больше не причиняли мне боли. Я попросту позабыл про все на свете, кроме огромного желания скрыться от погони. Остальное было выброшено из головы.

Я понимал, что самое трудное еще впереди. Было покрыто большое расстояние, но до Танг-Ривер оставалось не менее десяти миль.

Я пробежал две мили, потом еще одну. Мои ноги оставляли на земле кровавый след. Наплевать! Я весь ушел в стремительный бег. Мне казалось, что я бегу вечно. И я буду это делать, пока не упаду бездыханным.

Как далеко преследующая стая?

Я оглянулся. Индейцы рассыпались по предгорьям, а большая их часть совсем скрылась из вида. Но один высокий быстроногий пауни догонял меня. В его правой руке блестел на солнце наконечник копья.

Теперь пришло время прибавить в беге. Мои ноги задвигались быстрей. Я оглянулся. Оказалось, что пауни сумел прибавить тоже. Избрав высочайший темп, я бежал как одержимый. Но тот упрямый пауни не отставал.

Покрыв еще мили три, я начал задыхаться. Второе дыхание снизошло на меня, как манна небесная. Я воспрянул духом, но лишь на короткое время. Снова пришла усталость. До реки оставалось не более двух миль, а мои глаза застилала пелена. Дыхание участилось, и воздух с хрипом вырывался из горла. Надо было забыть и об острой боли в груди и о хрипе и стремиться лишь к тому, чтобы мои ватные ноги продолжали передвигаться.

Я понимал, что индеец совсем недалеко и оглянулся. Он был всего в пятнадцати ярдах от меня и уже поднял копье, чтобы в удобный момент вонзить наконечник в мою дрожащую от усталости спину.

Он был уже рядом, но почему-то медлил с броском.

— Ты… сейчас… умрешь! — донесся до моего слуха хриплый прерывистый голос.

Роковые слова заставили меня оглянуться и посмотреть в глаза того, кто собрался отправить мой дух в Места Богатые Дичью. Это и спасло меня! Не видя перед собой дороги, я зацепил носком ноги за торчавший из земли валун. Мое тело еще летело вниз, когда не предвидевший моего падения пауни со всего размаха споткнулся об меня и, кувыркнувшись, сломал под собой копье. Если я упал раньше, то и опомнился быстрее. Через мгновение обломок копья со стальным наконечником был в моих руках и я всадил его в грудь быстроногого врага.

Я выпрямился. Моя грудь тяжело вздымалась. Клочья пены слетали с губ на землю вместе с каплями крови из разбитого носа.

Я услышал позади топот ног и оглянулся. На верхушке ближайшего холма появился очередной преследователь. Но силы этого бегуна, очевидно, были на исходе. Его голова раскачивалась в стороны, а поступь бега не отличалась уверенностью.

Увидев распростертое тело своего товарища, пауни, казалось, взбодрился и бросился ко мне с поднятым над головой томагавком. От усталости он не сумел среагировать на мой прыжок в сторону, и, когда тело воина проносилось мимо, я сделал выпад, с силой вогнав наконечник копья в его открытый бок.

Я нацепил на себя расшитый бисером пояс этого индейца, на котором висел длинный охотничий нож, поднял с земли томагавк и оглянулся еще раз. Преследователей не было ни видно, ни слышно.

Я бросился бежать на запад, к спасительным водам Танг-Ривер.

Спустя некоторое время позади послышались негодующие крики: пауни обнаружили своих более быстрых, но менее удачливых соплеменников!

Я прибавил шагу. До реки оставались какие-то считанные футы. Я уже ощущал ее свежий влажный воздух. Я понял, что достиг желаемого, когда прохладная вода Танг-Ривер скрыла меня с головой.

Я вынырнул и огляделся. Течение в этих местах было сильным, и я, не раздумывая, поплыл вниз за ближайший поворот.

Через триста ярдов на моем пути возникла небольшая плавучая куча из полузатонувших стволов деревьев и хвороста, застрявшая в русле. До меня быстро дошло, что тут кроется шанс на спасение. Возможно, среди ветвей и коряг есть пространство, куда я смогу просунуть голову для дыхания! Я нырнул под кучу и в ее переплетенной толще стал искать нужную брешь. После утомительных и бесплодных усилий, задыхаясь, я вынырнул на поверхность. Голоса пауни были слышны там, где я бросился в воду за поворотом. Со страхом и надеждой, набрав в грудь воздуха, я снова нырнул. С отчаянием обреченного, я судорожно шарил руками по скользким, покрытыми песком и илом, корягам. Мне пришлось вынырнуть, чтобы с ужасом узнать, что пауни идут вниз по течению. Надежды таяли с каждой секундой. Я еще мог успеть выскочить на другой берег, но до леса было далеко, и моя одинокая фигура сразу бы попалась на глаза пауни. Оставалась эта проклятая плавучая куча! Мой затравленный взгляд скользил по ней в десятый раз, и, когда я уже почти обезумел от страха, мне на глаза попался большой полый ствол вяза, лежавший на спутанных ветвях и хворосте. Я рванулся к нему и полез в его трухлявое нутро. У меня это получилось, но я почти задохнулся от попавшей в рот и ноздри трухи и от повысившегося уровня воды, хлынувшей из-за моей тяжести в оба конца полого ствола. Тем не менее, это уже было что-то. Дышать я мог, и это главное.

А голоса пауни приближались. Вскоре они раздались невдалеке от меня, на берегу. Потом послышался всплеск. Это один из воинов прыгнул в реку. Надо ли говорить, какие я испытывал чувства, когда понял, что он направляется к моей куче.

Я услышал, как он плывет вокруг нее. Затем зазвучал треск хвороста: воин взобрался наверх. Внезапно я почувствовал, что ухожу под воду, и едва успел набрать в грудь воздуха. Хвала небесам, что пауни не задержался на моем стволе, а лишь прошелся по нему.

Какое-то время любопытный воин продолжал осмотр. Когда же я услышал, как он прыгнул в воду и поплыл к берегу, для меня не было счастливее момента в жизни. Затратить столько усилий и дожить до того, что они не напрасны, это ли не счастье?

Всю оставшуюся часть дня пауни не переставали прочесывать ближайших окрестностей. Наконец, незадолго до сумерек их резкие голоса затихли где-то вдали. Ничто больше не нарушало вечерней тишины, кроме случайных всплесков резвящихся на поверхности рыб.

С опустившейся на речную долину тихой летней ночью, я выбрался из ствола и поплыл к западному берегу. Я делал это так осторожно и бесшумно, что чуть было не столкнулся с семейством речной выдры, в смертельном страхе исчезнувшем в глубинах водного потока. Я выбрался на сушу, но не ступив и двух шагов, свалился на каменистый берег. Нестерпимая боль в израненных и кровоточащих ступнях пульсирующими волнами разлилась по телу. Пока я находился в прохладной воде, боль едва давала о себе знать, теперь же мне довелось почувствовать ее.

И все же надо было подниматься. Стиснув зубы, я встал и побрел к западу от реки.

Глава 13

Я шел медленными, тяжелыми шагами, припадая к земле всякий раз, когда мои ступни натыкались на острые камни и колючки. Ближе к рассвету я позволил себе остановиться в небольшой рощице. Хотелось отдохнуть и подумать.

Итак, на восток мне путь был заказан. Там были пауни, и они, скорее всего, не оставили надежды завладеть моим скальпом. Самым верным направлением было то, по которому я и пошел. В лощинах и скалах хребта Биг-Хорнс можно будет найти какое-нибудь укромное место, где откроется возможность переждать опасность. А опасность оставалась. Пауни, пусть даже не вся свора, будут искать мой след. Кроме ответственности перед хозяином, задето их самолюбие и самые тщеславные из них не вернутся на восток, пока не потеряют всякие надежды. Понимая это, я еще в полночь постарался перевязать кровоточащие ступни полосками с набедренной повязки. Хотя сделать это надо было значительно раньше. У пауни перед глазами будет начало моего кровавого следа на прибрежной гальке Танг-Ривер. А найдя след, редко какой краснокожий не сумеет прочесть его до конца, даже если отметками на пути останется чуть примятая трава.

Отдохнув, я снова тронулся в дорогу. Вскоре начались поросшие лесом хребты Биг-Хорнс. Я углубился в первозданную чащу под свист проснувшихся птиц и начал искать пути к верхним этажам хребта. Скоро я нашел, что искал. Это была узенькая звериная тропа, терявшаяся в нагромождении скал и холмов. Я стал медленно по ней подниматься. Она была едва заметной и вилась по крутому склону на вершину утеса, покрытого березой, осиной и карликовым вязом.

Взобравшись на него, я бросил внимательный взгляд на восток, на свой пройденный путь. Сейчас он был безлюден, как и любое другое место восточных отрогов Биг-Хорнс. Потом я огляделся в надежде отыскать что-то похожее на убежище. Вдруг мой взгляд упал на горную куропатку, которая, не замечая меня, преспокойно кормилась чем-то вблизи обрыва. Голод гут же дал о себе знать. Подняв с земли увесистый камень, я осторожно стал подкрадываться. Когда до птицы оставалось не более двадцати ярдов, я резко метнул в нее камень. Удар был точен, но куропатки пропал и след: вместе с камнем она упала с обрыва.

— Проклятье! — вырвалось у меня. — Придется за ней спускаться.

Подойдя к краю обрыва, я заглянул вниз. Вместо того чтобы увидеть птицу на дне ущелья, я обнаружил ее в ветвях карликового вяза, торчавшего из расщелины. Это цепкое дерево росло в восьми футах от края обрыва, а чуть выше торчал узкий выступ горной породы.

Я закинул пояс с ножом и томагавком за спину и осторожно опустился на этот выступ. Когда я лег на него, чтобы снять с ветвей птицу, моим глазам открылась незабываемая картина. Прямо под выступом, скрытое от мира густой кроной карликового вяза, зияло отверстие пещеры.

Ох, и порадовался я этой находке! Вот где было то самое искомое место.

Я без труда достал куропатку, заткнул ее за пояс и, ухватившись руками за крепкий ствол вяза, спрыгнул на порог пещеры.

Она была небольшой, всего несколько футов в диаметре.

«Вполне подходящее укрытие для такого бедолаги, как я», — подумалось мне.

Немного передохнув, я начал размышлять над тем, как мне приготовить завтрак из подбитой куропатки. Ни кремня, ни тем более спичек у меня не было. Разве что попробовать добыть огонь самым древним способом? О нем мне когда-то рассказывал Том Уокер. Желание отведать жаркое стоило того, чтобы сделать попытку.

Я поднялся на вершину утеса и, раздобыв все необходимое, тем же способом спустился в пещеру.

Прежде всего, я заострил ножом сухой сук сосны, превратившийся в добротное сверло. Затем в куске сухой березы проделал неглубокую дырку. Наложив вокруг нее древесных волокон, я приступил к осуществлению своего замысла. Взяв в руки деревянное сверло, я воткнул заостренный конец сквозь волокна в дырку и, крепко зажав между ладоней тупой конец, быстро начал вращать сверло. После продолжительных усилий сначала появился легкий дымок, а потом и крошечный язычок пламени. Вскоре у меня горел аккуратный костерок, на котором было приготовлено вкуснейшее жаркое. Во время жарки я не спускал глаз с востока, готовый в любой момент затушить костер. Но преследователей нигде не было видно, и я довел дело до конца.

Утолив голод, я свалился прямо на дно пещеры и крепко заснул.

Я проснулся, когда солнце уже опускалось за западные горы. Опять посмотрел на восток и увидел то, чего так страшился: едва видимые точки в безлесных предгорьях, которые двигались. Четверо пауни шли той же дорогой, что и я, а значит — по моим следам!

Мои предчувствия оказались верными.

К счастью, над хребтами Биг-Хорнс уже опускались сумерки. Я мог чувствовать себя в безопасности до наступления утра.

А что же потом?

Следя за движущимися индейцами, я прокрутил в голове складывающуюся обстановку. Итак, как я и предполагал, среди пауни нашлись воины, проследившие мой путь. Без сомнений, они были опытными ищейками. Если они сели мне на хвост, то будут держаться до последнего. Вот это меня и тревожило. Первоначальная радость того, что я обрел для себя убежище, постепенно сменилась неподдельным беспокойством. В любом случае, пауни выйдут на утес утром. Что же они обнаружат? Естественно, мой след, терявшийся на бровке обрыва Но даже будь они самыми темными людьми в своем племени, следопыты вряд ли поверят в мое вознесение на небеса с отвесной скалы. Они посмотрят вниз и увидят выступ горной породы…

— Черт побери! — выругался я, с внутренней дрожью представив, как расписанное боевыми красками лицо пауни заглядывает в мою пещеру.

Я продолжал следить за индейцами, пока темная стена лесов не поглотила их.

Затем я прилег, но не для того, чтобы уснуть, нет, спать я не имел права. В моей голове зрели кое-какие задумки, и я рассчитывал, что до наступления рассвета они выстроятся в четко разработанный план.

За два часа до зари я стряхнул с себя сонливость и встал на ноги. Они по-прежнему болели. Но нужно было забыть о боли, ибо на карту ставилась моя жизнь.

Я поднялся на утес и спустился в лес той же тропинкой, что привела меня наверх.

Я осторожно пошел по лесу. Луна мягко разливала бледный свет сквозь густой шатер листвы. Предутренний ветерок слегка шевелил кронами деревьев, словно боясь потревожить глубокий сон лесных обитателей. В эти часы все живое, казалось, вымерло. Ни звука, ни движения, ничего, кроме темной громады леса, купавшегося в мягком лунном сиянии.

Я шел туда, где, по моим расчетам, четверо пауни разбили свой ночной бивак. Запах от дыма костра безошибочно вел меня в нужном направлении.

Только мерцающие звезды и бледная луна могли видеть мою темную фигуру, неслышно, но уверенно приближавшуюся к лесной опушке. И одинокий койот, быстро исчезнувший с пути ночного скитальца.

Морщась от постоянной боли, я медленно, но неотвратимо брел между вековых деревьев к цели. Я старался ступать, насколько это было возможно, беззвучно, вздрагивая всякий раз, когда ломался под моими ногами сучек или стебель.

Наконец я достиг того места, где темная стена леса отступала перед высокими травами лесной опушки. Пробравшись к краю низкорослого подлеска, я выпрямился во весь рост. Моим глазам открылась круглая поляна, в центре которой горел небольшой костер. Трое пауни, протянув к нему ноги, спали, закутавшись в одеяла.

«Откуда на них одеяла? — Возник у меня вполне закономерный вопрос. — Ведь во время гонки на них ничего не было, кроме легин и летних охотничьих курток!».

Четвертый индеец, прислонившись спиной к огромному валуну, торчавшему в дальнем от меня конце поляны, стоял на страже.

Идиллическая картина индейской стоянки! Но я пришел за тем, чтобы нанести на нее последний, нужный мне штрих.

Я пристальнее присмотрелся к часовому, и холодок страха заморозил мне рот. Индеец, не отводя глаз, смотрел на меня! Я затаил дыхание, боясь даже моргнуть, и вздохнул с облегчением, когда пауни, сменив позу, отвернулся.

«Черт возьми, как он заметит меня, если я стою в тени леса?!»

Мысленно выругав себя за беспричинный страх, я отступил в чащу подлеска и с той же осторожностью обогнул поляну, чтобы выйти на нее позади валуна.

Сначала надо было расправиться с часовым, а потом уж приниматься за спящую троиц) у костра. Однако снять часового во враждебной для него стране — нелегкое дело. Ждать, пока он задремлет, не имело смысла: в малочисленных военных отрядах ночная стража всегда исполняла свой долг исправно. Здесь нужна была хитрость, и после недолгих размышлений мне на ум пришли некоторые соображения.

Вокруг лежало множество небольших камней, и я. подобрав один из них, неслышной поступью приблизился к задней стенке валуна. Бросив камешек в сторону и услыхав его падение, я тут же выглянул из-за валуна. Краснокожий не был глухим. Он тоже услышал падение камешка. Он смотрел в противоположную от меня сторону, его тело, до этого такое расслабленное, напружинилось. Его поза напоминала стойку пумы, готовой к прыжку. Армейское одеяло, облегавшее мускулистую фигуру, у меня на глазах медленно сползло на землю. Это был тот момент, когда нельзя было терять и секунды. Я рванулся к индейцу и погрузил лезвие ножа ему в спину. Он резко выгнулся и захрипел. Я зажал ему рот ладонью и не отпускал до тех пор, пока его тело не вытянулось на земле.

Вытащив нож, я лег на землю и пополз к спящим пауни. Приблизившись к самому ближнему, я неслышно поднялся на колени. Он спал глубоким сном. Его грудь методично вздымалась и опускалась. Узкое скуластое лицо, расписанное боевыми красками, хранило безмятежное выражение. Отличительный знак племени — выбритая на висках голова со скальповой прядью — была утыкана короткими орлиными перьями. Я недолго любовался им и точным ударом ножа в сердце отослал его дух во владения Ти-ра-вы, верховного божества народа пауни.

Он умер тихо, как и двое других индейцев, отдавших божеству души после моих выверенных ударов. Не прошло и минуты, как все было кончено.

Немного успокоившись, я увидел, что пауни были снабжены не только одеялами. Возле одного лежали кожаные парфлеши, набитые пеммиканом. Подле другого — кисеты с трубкой и табаком. Рядом с третьим покоилось огнестрельное оружие — карабин системы «спенсер», похожий на тот, что остался в седельной кобуре Маркиза! Откуда все это?

Прикинув что к чему, я понял, что не кто иной, как сам Стив Блэкберн доставил пауни эти вещи. Интересуясь результатами погони, он, наверное, нашел обнаруживших мой след индейцев и обязал их двигаться за мной, снабдив всем необходимым.

Как бы то ни было, а теперь я оказался владельцем и еды, и оружия. Едва прикрывавшая меня набедренная повязка, в которой я походил на затравленного дикаря, была заменена добротными легинами и курткой. Пусть меня назовут мародером, но и мокасины одного из пауни пришлись мне по душе и впору. Великий Дух Ти-ра-ва, я уверен, будет рад и голому пауни, лишь бы его скальповая прядь оставалась на месте. Будь вместо меня любой из шайенов или лакота, он бы вернулся к соплеменникам с раздутой, как у индюка, грудью и с четырьмя скальпами, которые не преминул бы повесить к поясу спереди. Но я уже говорил, что обычай сдирать с врагов волосы, не вызывал у меня одобрения.

Прилично одетый, обремененный сумкой с пеммиканом и карабином, с дымившейся во рту трубкой я, бросив последний взгляд на поляну, углубился в чащу подлеска. Чувство глубокого удовлетворения по праву поселилось в моем сердце. Мой план сработал так, как я задумал, и это наполняло меня гордостью.

Вернувшись в пещеру, я подкрепился приобретенной едой и крепко заснул.

Глава 14

Человек, которого подстерегают опасности, обычно спит чутким сном. Я не был исключением из правил. Сквозь сон до моего затуманенного сознания донесся шорох скатывающихся с обрыва мелких камней. Взяв в руки «спенсер», я подошел к отверстию пещеры. Был уже полдень. Кто же мог быть там, наверху?.. Я почти не дышал, пытаясь уловить малейший звук. И тут сильный мускусный запах ударил мне в ноздри. На вершине утеса стоял хозяин Скалистых гор — серый гризли! Когда я взглянул наверх, его лохматая морда уставилась на меня, маленькие черные глазки глядели удивленно, а голова наклонялась то туда, то сюда, как у собаки, разглядывающей незнакомца. Знакомиться с этой серой громадиной у меня не было никакого желания. Поэтому я, громко закричав, прогнал его с бровки утеса. Через минуту медведя не было слышно. С перепугу он, видимо, убрался далеко.

Оставаться в пещере больше не имело никакого смысла. Я решил сегодня же отправиться на восток, к долине Паудер-Ривер.

Я выбрался на утес и, окинув взглядом окрестности, невольно залюбовался открывшимся видом. Так далеко на запад, в горы, я попал впервые. И теперь, после напряженного состояния последних дней, с удовольствием взирал на здешние места. В горах Биг-Хорнс во всем великолепии красок властвовал сентябрь — у индейцев, Месяц Сухой Травы или Когда Олень Бьет Копытом Землю. Я бы назвал это время года по-своему — Месяцем Лесного Очарования! Казалось, природа одела горные склоны в свои самые лучшие одежды. По берегам небольших студеных ручьев, пробивающих себе путь сквозь нагромождение скал, стояли в разноцветной листве ольха и плакучая ива, тонколистая береза и сучковатый вяз. Над ними, подобно застывшим богатырям, высились колоннады могучих сосен. Грациозные голубые ели, облаченные в вечнозеленый наряд, пышно окутали предгорья головокружительных пиков, уносивших свои острые вершины в синее бездонное небо.

Я долго простоял на утесе, вдыхая полной грудою, любуясь прекрасным ландшафтом. Затем, пройдя по следу медведя до зарослей и, убедившись, что косолапый великан действительно скрылся, я спустился в предгорья, чтобы, продвинувшись сначала к северу, прямиком пойти на восток. Зная о том, что гризли весьма любопытные звери, я. время от времени, оглядывался, держа «спенсер» наготове. Любопытность. может, и была безобидной чертой гризли, но не в те дни, когда его огромный желудок нуждался в пище.

В мягких мокасинах мои ступни уже не болели так сильно. Я даже позволял себе напевать под нос, срывая по пути перезрелую землянику. Иногда я останавливался перекусить пеммиканом, заедая его дикими яблоками и сливами, также пополнившими мой скромный рацион.

К вечеру я вышел к истокам небольшого ручья, который, по всей видимости, впадал в Танг-Ривер. Солнце жарило весь день, и я взмок от пота. При виде чистого ручья я побросал оружие с сумкой на гальку и прямо в одежде выкупался. Выйдя на берег, я почувствовал жажду. Чтобы напиться незамутненной воды, мне пришлось отойти чуть вверх по течению. Там я встал на колени и припал к воде губами. Она была очень вкусной. Когда же я выпрямился и повернулся к том) месту, где лежал «спенсер», всепроницающая слабость охватила меня с ног до головы: в двадцати футах от меня и в десяти от карабина стоял мохнатый гризли, поводя носом в воздухе! Я помню, как застучали мои зубы, помню, как дрожащей рукой вытер со лба проступивший холодный пот. Произошло то, чего я так боялся. Гризли шел весь день за мной. А я допустил страшную, непоправимую ошибку, выпустив из рук оружие!

С минуту я стоял, выпучив глаза, не моргая ими. Гризли также не двигался с места, сверля меня темным злобным взглядом. Затем способность думать и двигаться вернулись ко мне. Я сделал шаг к «спенсеру». Медведь оставался на месте. Я сделал еще один, не сводя с него глаз. Он мотнул головой и, обнажив грозные клыки, зарычал. От его рыка волосы на моем затылке приняли вид ощетинившегося собачьего загривка.

Шагать было невозможно. Это вызывало ярость серого хищника. Я начал продвигаться к «спенсеру» незаметно, дюйм за дюймом. Медведь, как будто догадываясь о моих намерениях, тронулся вперед и остановился в пяти-шести футах от оружия. Теперь он рычал постоянно, его передняя лапа с огромными загнутыми когтями с силой разбрасывала в стороны прибрежную гальку.

Я продолжал медленно двигаться. До лежавшего на берегу карабина оставалось не более двух футов. Мои нервы сдали. Я кинулся к «спенсеру» и, подняв его, попытался спустить курок. Проклятье! Мой дрожавший палец промахнулся. Этого оказалось достаточным, чтобы гризли в считанные доли секунды был рядом. Мои резкие движения разбудили в нем убийцу. В следующее мгновение он встал на дыбы. Его передняя лапа, описав короткую дугу, выбила из моих рук карабин, который завертевшись в воздухе, улетел в кусты. Гризли возвышался надо мной как гора. Его сильная лапа снова сделала такое же движение, но сейчас уже моя голова служила мишенью. Я резко пригнулся и выхватил охотничий нож. Когтистая лапа со свистом пронеслась мимо, взъерошив на голове волосы. Я не успел увернуться от другой лапы с выпущенными когтями, прочертившими над моим ухом глубокие борозды. Меня опалила острая боль. На когтях медведя остались не только волосы, но и полоски скальповой кожи. Теплая кровь ручьем хлынула на мою левую щеку. Я понял, что это была схватка не на жизнь, а на смерть. Еще одно движение лапой, и вместо моей головы будет кровавое месиво! Ничего не оставалось, как идти на сближение с хищником. Я проделал это не без последствий: левое плечо испытало на себе острые когти зверя. Но я добился своего, уткнувшись лицом в его мохнатый и вонючий живот.

Он по-прежнему размахивал лапами, только теперь ею мощные удары не достигали цели.

Мое тело вплотную приникло к нему. Я изловчился и ударил ножом ему между ребер. Лезвие по рукоятку проникло во внутренности зверя — он зарычал от боли. Я ударил еще раз — он заревел. Вся его туша содрогалась от рева. Я это чувствовал, прижавшись израненным виском к его кровоточащему животу. И тут он переменил тактику, перестав бесцельно махать лапами. Его страшные когти начали бороздить мою спину снизу-вверх, причиняя мне невыносимые страдания. Вместе с клоками оленьей куртки они вырывали со спины клочья кожи. Мои жалобные крики заглушали остервенелый рык медведя. Он в ярости продолжал терзать мою спину, а я раз за разом вгонял лезвие в его смрадное нутро. Потоки горячей крови заливали мне глаза, руки, плечи. Я попытался вонзить ему нож в сердце, но лезвие уперлось в грудную кость. Я кричал от боли, чувствуя, как его когти цепляют мои ребра. Я уже терял сознание. Необходимо было на что-то решиться.

И я сделал это, отстранившись от гризли и вогнав нож ему в сердце. Вновь прижаться к нему мне было не суждено. Его клыки вонзились в мое истерзанное плечо. Хватка была бульдожьей. Он мотал головой, а я трепыхался как заяц в зубах беспощадного волка. В полубессознательном состоянии я видел свой нож, вбитый в сердце зверя по рукоятку.

«Когда же придет конец этому чудовищу?» — промелькнуло в голове.

Гризли был жив. Он снова схватил меня, теперь — за ногу. Я был беззащитен, на грани смерти. Он ожесточенно терзал меня, потом бросил на землю во второй раз. При падении моя нога сломалась. Этой боли я не выдержал. Я больше ничего не чувствовал и не помнил. Сознание покинуло меня.

Я очнулся от резкого клекота. Попытался открыть глаза, но впустую. Еще раз — и опять безрезультатно.

Я лежал и думал о том, что со мной, где я? Сознание работало со скрипом.

Я купался в ручье… Пил его студеную воду. О! Неожиданное появление гризли!

Я вспомнил ту схватку. Это было кошмаром! Если я остался жив, то только чудом. Почему я не могу открыть глаза? Я сделал невероятное усилие, и слипшиеся от затвердевшей крови ресницы разомкнулись, позволив мне увидеть синее небо.

Я пошевелил головой. Послышалось жужжание. Крупные зеленые мухи поднялись в воздух. В нескольких футах от себя я заметил тонкошеих стервятников, издававших резкий противный клекот.

Чуть поодаль лежал гризли. Рукоятка моего ножа по-прежнему виднелась в его груди. Он был мертв, весь покрыт мухами.

«Исчадие ада!» — проплыло в моем мозгу.

Я попытался подняться. Пронзительная молниеносная боль уложила меня на место. Я отдышался и начал обследовать себя. Правая рука была в целости и сохранности. Левой я мог едва двигать: плечо было изуродовано. Левая нога распухла и болела от перелома и укусов. Спина была изрыта когтями. Боль из нее не уходила ни на секунду. Здоровой правой рукой я провел по левому виску. Он покрылся тонкой коркой начавшей заживать раны.

Разгневанный медведь сделал из меня инвалида!

Я захотел пить. Вода была рядом. Превозмогая боль, я пополз к ручью. Каждое движение стоило мне огромных усилий. Но я стонал и полз. Уткнувшись, наконец, лицом в прохладную воду я пил ее с наслаждением и истомой. Утолив жажду, я полностью погрузился в воду. Лохмотья кожаной куртки, промокнув в воде, один за другим отставали от спины и плечей. Это облегчило мои страдания. Когда я полз к ручью, прилипшие к ранам лохмотья натягивались, причиняя невыносимые муки.

Лежа в ручье, я посмотрел на небо. Солнце стояло в зените. Значит, я почти целые сутки провалялся без сознания. Я выбрался из воды и пополз к сумке с едой, влача за собой сломанную ногу. Пара койотов, завидев мое приближение, отбежала от туши медведя. Стервятники, неуклюже подпрыгнув, взмыли в небо.

Ни птицы, ни звери не тронули моих припасов. У них был богатый стол в виде поверженного властелина Скалистых гор. Отведав пеммикана, я лег на живот, повернув голову в сторону гризли. Койоты были возле него. Стервятники ждали своей очереди в стороне.

«Если полку койотов прибудет, они осмелеют и нападут на меня!» — подумалось мне.

Я вспомнил о «спенсере», улетевшем от удара медведя в кусты. Я пополз туда и нашел его в отличном состоянии. Мое настроение поднялось. Теперь я мог защитить себя от любых хищников.

Меня волновало неприятное ощущение слабости, появившееся в моем теле после всех усилий. Добравшись до сумки со съестным, я положил на нее голову и потрогал лоб рукой. Он горел. Не удивительно, что с такими ранами я чувствовал себя плохо.

Остаток дня и всю ночь я был в бреду. Временами жар отступал, и я находился в сознании, но скоро мрак снова окутывал разум.

Во второй половине следующего дня я почувствовал себя лучше. Голова перестала кружиться, ощущение слабости таяло, лоб лишился жара. Я уделил внимание ранам. Они покрывались тонкой коркой. Это порадовало меня.

Я достал из сумки пеммикана и съел немного, наблюдая, как койоты и утратившие боязнь стервятники вместе потрошат тушу гризли. Лишь изредка какой-нибудь койот огрызался на наглого пернатого падальщика.

Я начал думать о своем положении, напившись воды и устроясь на отдых в тени кустов диких слив.

До Паудер-Ривер было безумно далеко. Со сломанной ногой придется добираться до нее вечно. Сто миль — чепуха для здорового, полного сил человека, для калеки они — бесконечный путь. Оставаться здесь было подобно самоубийству: в высокие предгорья зимняя стужа приходит рано.

Я должен был убираться отсюда, не теряя времени. Пусть даже ползком или прыгая на одной ноге.

Я посмотрел на левую ногу. Она сильно распухла и посинела в месте перелома. Я осторожно прощупал его, невзирая на боль.

— Берцовая кость неправильно срастется, если я не сумею вправить ее, — обеспокоился я вслух, принявшись разглядывать местность в поисках чего-то такого, что помогло бы мне управиться с переломом.

Мне на глаза попались два валуна, бок о бок торчавших из земли. Это было то, что надо. Я притащился к валунам и просунул между ними сломанную ногу. Ухватившись за ствол стоявшей рядом осины, я резко дернулся назад и на несколько мгновений потерял сознание от сильнейшей боли. Переведя дух, я проверил работу. Нужна была еще одна попытка. Обливаясь потом, я снова повторил рывок. Даже теряя сознание, я почувствовал, что кость встала на место.

Приходя в себя, я лежал на земле и слушал, как ссорятся хищники.

Следующей задачей было наложение шин. Мне требовался нож. и я пополз к гризли или. вернее, к тому, что осталось от него, прихватив «спенсер». Но трусливые койоты тут же ретировались, а падальщики взмыли в воздух.

Вытащив нож, я оглядел медвежьи останки. Хищники потрудились на славу: его внутренности были съедены, бока истерзаны, глаза выклеваны.

Мой взгляд упал на длинные коричневые когти, причинившие мне столько страданий.

— Будет память об этой великой схватке, — пробормотал я, отрезая когти. — Получится неплохое ожерелье.

Положив когти в парфлеши, я подполз к осине, срезал с нее кучу твердых прямых веток, обложил ими ногу и перевязал полосками из куска медвежьей шкуры, который был вырезан заранее.

Шины были готовы.

— Еще бы костыли!.. Ну, хотя бы их подобие.

Я внимательно осмотрел осину и увидел на ней две толстые ветви, изогнутые у основания.

— Есть! — воскликнул я радостно.

Но для того, чтобы добраться до них, мне нужно было подниматься. Держась правой рукой за ствол, я кое-как встал на здоровую ногу. Справившись с головокружением, я не сразу, но все же срубил ветви томагавком.

Опустившись и передохнув, я удалил с веток отростки, зачистил более тонкие концы. Толстые же, изогнутые как револьверная рукоятка, сами просились в подмышки. Затем я попробовал встать на костыли. Они были нужной длины и достаточно крепки. Я помолился и сделал первый робкий шаг, вслух поздравив себя. Только израненные плечо и спина от напряжения зажглись болью. И тогда, сунув нож в ножны, заткнув за пояс томагавк и повесив на шею сумку с карабином, я отправился в самое долгое в жизни путешествие.

Оно было жутким. Каждый шаг вымучивался мной. Все тело горело огнем. По временам я ложился на правый бок и полз, чтобы дать отдых уставшей опорной ноге. Уставала правая рука — я просто останавливался и забывался сном.

Но мне необходимо было двигаться. Набрав сил, я продолжал мучительный путь. Иногда мне казалось, что это не я ползу в дикой глуши — изувеченный, одинокий. Казалось, что это дурной сон, который вот-вот кончится.

Часто, отдыхая в какой-нибудь рощице, я думал о Лауре. Господи, могла ли она представить, какие на мою долю выпали испытания? Может, и нет. Но я знал наверняка, что мысленно она со мной, что молится за мое спасение, ждет меня. Это давало мне силы. Я был еще жив, хоть в зловещем положении, но жив. Я вышел победителем в гонке и в схватке с гризли не за тем, чтобы мои кости белели на солнце предгорий.

Мои передышки становились все продолжительней, раны заживали, но очень медленно. Когда выпадали жаркие дни, идти или ползти было невмоготу, и я забирался в тенистые места в ожидании прохлады. А ближе к сумеркам снова отправлялся дальше.

Я все время держался притока Танг-Ривер. Вода была под боком и жажды я не испытывал. Без влаги мое путешествие, наверное, превратилось бы в ад.

Порой на пути попадались хищники, но они ни разу не осмелились напасть на меня. Вид моего спенсера отгонял их прочь. Карабин оттягивал мне плечи и шею, но расстаться с ним было бы равносильно смертному приговору.

В один из дней моего изнурительного пути, отдыхая в зарослях диких слив, я услышал отдаленный конский топот, приближавшийся с северо-запада.

Может быть, табун мустангов скакал к водопою? А если это военный отряд?..

Я прижался к земле, сосредоточив взгляд на левом берегу ручья. Стук копыт становился все ближе, и вскоре я разглядел около тридцати индейских всадников. Обнаженные до набедренных повязок, расписанные боевой раскраской, со щитами, копьями и ружьями, они находились на Тропе Войны. Высокие черные мокасины воинов, их торчавшие вверх чубы, вымазанные белой и красной глиной, совиные перья в прическах, а также особые головные уборы с жестко установленными перьями, подсказали мне из какого они племени. Черноногие или сик-сики, приостановив бег коней, переправлялись у меня на глазах на южный берег ручья. Можно было не сомневаться в том, что они вышли в боевой поход против своих злейших врагов, кроу.

Я не рискнул их окликнуть. В лучшем случае, они сняли бы с меня скальп, в худшем — прикончили. Поэтому я тихо лежал в кустах, пока они не скрылись в южном направлении.

С этого момента я решил двигаться только по ночам, чтобы не нарваться на очередной военный отряд краснокожих. Днем я спал, набираясь сил, а ночью или ковылял на одной ноге, или полз, обливаясь потом.

Скоро я потерял счет дням и ночам. Припасы кончились, и приходилось питаться, что называется, подножным кормом — кореньями, иногда — дикими плодами. О мясе нечего было и мечтать: выстрелы из «спенсера» могли услышать.

Но время шло. Раны уже не болели так, как в первые дни после схватки с гризли. Я начал пробовать наступать на сломанную ногу, опухоль с которой постепенно сошла на нет. Борозды от когтей на голове, плече и спине покрылись толстой заживляющей коркой. Они чесались, и кое-где по краям корка стала отслаиваться.

Наконец в одну из ночей я увидел перед собой блестящую под луной поверхность Танг-Ривер, и не смог сдержать радостного восклицания.

Первая, самая страшная часть моей одиссеи была на исходе!

Через реку нужно было как-то перебраться, и я заковылял по западному берегу на юг в надежде отыскать удобный брод. Я покрыл не менее двух миль, когда наткнулся на небольшой индейский лагерь. В нем насчитывалось пятнадцать типи. Но они не были жилищами тетонов, шайенов или арапахов. В свете ночных костров, вокруг которых сидели мужчины, разговаривая и покуривая трубки, я ясно различил на покрышках типи цветные символы племени кроу.

Просить помощи у кроу я не собирался, хотя и слышал, что они дружелюбно относятся к белым. Кто мог поручиться за то, что они не причинят мне зла? Одинокий человек, скорее похожий на индейца, чем на бледнолицего, имел все шансы закончить свой жизненный путь у столба пыток.

Я хотел было обойти лагерь стороной, но пришедшая на ум мысль изменила планы. Если эти окрестности Танг-Ривер являлись местом стоянок различных кланов горных кроу (а это была их племенная территория), то небезосновательно было рассчитывать на то, что в прибрежных кустах обнаружатся лодки из бизоньей шкуры, на которых индейцы переправлялись на другой берег. А попади мне в руки лодка, я станцевал бы Танец Победы на одной ноге!

Подгоняемый этим предположением, я осторожно стал пробираться вдоль берега. Хоть жилища и стояли вдали от него, нужно было быть осмотрительным.

Искать пришлось недолго. Не что-нибудь, а каноэ попалось мне на глаза. Аккуратное, с тонким резным веслом, оно лежало на берегу рядом с водой. Великое приобретение! Я радовался, как ребенок, который нашел в пыли перочинный ножик.

Спустя минуту, положив костыли и карабин на днище, я тихо отчалил от берега, послав благодарный салют в сторону индейского лагеря.

Глава 15

После мучительного перехода по суше, оказавшись в легком челноке, я скользил вниз по Танг-Ривер в приподнятом настроении. Мой дальнейший путь был хорошо продуман: вниз по этой реке до ее впадения в Йелоустон, а по быстрым водам его — к устью Паудер-Ривер.

Добравшись до этого водного потока, самый звук имени которого согревал сердце, я мог бы встретить какую-нибудь кочующую группу тетонов или северных шайенов. А это ли не будет концом всех моих жестоких мытарств?!

Танг-Ривер была извилистой, не очень глубокой речкой с высоким правым берегом, покрытым изобильным лесом. Я плыл по ночам, держась, в целях безопасности, середины русла. С наступлением же утра, направлял каноэ в любую подходящую заводь и ловил себе на еду рыбу незамысловатыми индейскими снастями, припрятанными на днище. Могу смело сказать, что голода я не ощущал. В мой рот рыба отправлялась сырой, но она здорово насыщала меня.

Вскоре быстрое течение Танг-Ривер донесло мой челнок до более широкой глади Йелоустона. Не проплыв по нему и двух суток, я увидел благословенное устье Паудер-Ривер!

Я был счастлив, что, наконец, добрался до тех мест, где мог чувствовать себя в безопасности. Позади были все тяготы пути, впереди — надежда на встречу с дружественными краснокожими.

Плыть против течения было очень трудно, и я оставил спасительное каноэ, выбравшись на правый берег Паудер.

Теперь я был не тот истерзанный калека, что сделал первый шаг в предгорьях Биг-Хорнс. Я уже мог наступать на левую ногу, используя оставшийся костыль вместо трости. Конечно, говорить о скором и полном выздоровлении было бы глупо. Когти и клыки гризли нанесли мне такие раны, что помощь индейских врачевателей была для меня крайне необходима.

Пройдя на юг по правому берегу Паудер не более десяти миль, я обнаружил стоянку тетонов.

Я находился от нее довольно далеко, но меня тут же заметили. Пятеро индейских всадников поскакали мне навстречу. Увидев на моей груди карабин, они остановились. Чтобы успокоить их, я положил «спенсер» под ноги и, вытянув вперед правую руку ладонью наружу, громко крикнул на языке лакота:

— Шайеласка!.. Кола!.. (Белый Шайен!.. Друг!..)

Воины посовещались и осторожно приблизились ко мне. Я увидел, что они с подозрением смотрят на мою одежду, на которой еще сохранялись отличительные знаки племени пауни. Почти не зная языка, я стал объяснять им на языке жестов:

— Я живу с шайенами. Мое имя Отважный Медведь. Я друг Римского Носа и знакомый Ташунки Витко. Я был в плену у пауни.

Воины поняли меня. Выражение их лиц смягчилось. Один из них, используя тог же язык, «проговорил» с улыбкой на губах;

— Хо-хе-хи!.. Добро пожаловать к палаткам черноногих — сиу вождя Уанбли Кте, Убей Орла.

Вот так и закончились испытания. Я попал к дружественным черноногим — сиу, входивших в состав тетонских кланов. Они кочевали по северо-западным охотничьим угодьям, и нет ничего удивительного, что я наткнулся именно на их лагерь. Это была родная земля черноногих — сиу.

Спустя неделю, в конце Месяца Падающих Листьев — октябре, небольшой отряд из черноногих — сиу доставил меня в объединенный лагерь тетонов, шайенов и арапахов на Паудер-Ривер.

Что мне сказать о том, как я был встречен? Римский Нос, братья Бенты и другие восприняли мое появление, как возвращение с того света. Их изумлению, а потом и радости, не было конца. Римский Нос в честь этого устроил пир. На нем были многие известные вожди и воины. Всегда невозмутимые и уравновешенные, они слушали мой рассказ с необыкновенным вниманием, раскрыв рты.

Да что сказать, могли ли кого-нибудь оставить равнодушным мой бег по каменистой прерии на босу ногу со сворой пауни на хвосте и великий бой с грозой Скалистых гор — гризли (на пиру я сидел в ожерелье из медвежьих когтей)? Навряд ли. Я закончил рассказ, меня попросили начать снова. И исполнил просьбу только для того, чтобы вновь и вновь рассказывать о том или ином эпизоде моей одиссеи.

Потом настал мой черед слушать. Вожди вспоминали о событиях, произошедших в прериях за время моего отсутствия.

Весь сентябрь объединенные силы индейцев вели бои с солдатами генералов Коула и Уокера, которым была поставлена задача, пройти через земли тетонов, шайенов и арапахов навстречу с колонной Коннора на Роузбад-Ривер для ведения боевых дальнейших действий.

Индейцы не давали покоя двум генералам, нанося им чувствительные удары. Лидерами в битвах были: от тетонов — Красное Облако, Сидящий Бык, Американский Конь, Проворный Медведь, Красный Лист, Черная Луна и Галл; от шайенов — Две Луны, Стоящий Лось, Римский Нос, Высокий Бизон, Тупой Нож и Маленький Волк; от арапахов — Гнедая Лошадь, Дикий Мустанг и Много Медведей.

Сидевшие на пиру индейцы сходились на том, что если бы у них было достаточно оружия и боеприпасов, го генералы Коул и Уокер никогда бы не встретились с колонной Коннора. Спасенные от голода и индейских стрел подоспевшими солдатами Коннора, они благополучно добрались до виденного мной нового форта, а оттуда спустились к форту Ларами.

Таким образом, война 65 — го года фактически закончилась. Для Длинных Ножей она вряд ли была успешной. Единственным их достижением стал разгром деревни арапахов Черного Медведя. Потеряв в этой компании в два раза больше людей, чем индейцы, войска ушли на зимние квартиры не в самом лучшем расположении духа. Свободным племенам можно было спокойно рассредоточиться по зимним кочевьям, чтобы весной нового, 1866 года, отстаивать свои земли от солдатского вторжения.

По завершению пиршества, устраиваясь в своей палатке на ночлег, я попросил Чарли рассказать о том, как ему удалось скрыться.

— Ну что сказать?.. Удалось мне уйти живым и целехоньким благодаря тебе, Джо. Пауни на мгновение задержались возле тебя, а когда ринулись вперед, я уже настегивал своего гнедого с поводом Маркиза в руках…

— Что?! Мой Маркиз!..

— Да, с твоим конем я помчался на юг быстрее ветра. Пауни пустили мне вслед несколько пуль и на том успокоились. Я поскакал дальше и остановился, когда услыхал, как солдаты и пауни-следопыты преследуют арапахов той же дорогой. Я спрятался. Арапахи отстреливались, гоня впереди свой табун. Четверо пауни оказались без лошадей, и когда погоня скрылась из глаз, я появился поприветствовать их из своего винчестера. — На лице метиса проскользнула жестокая ухмылка. — Они умерли в две секунды, эти убийцы женщин! Вон, полюбуйся на их скальпы!

Чарли указал на волосяные трофеи, висевшие на ивовых обручах на стенке жилища.

— Я отомстил за смерть матери, Джо, и очень доволен, что ты прикончил шестерых из этого предательского племени.

— Я защищал свою жизнь, Чарли, но считай, что мне удалось выполнить обещания.

— Какие?

— Я говорил, что помогу тебе в мести, когда уходил из лагеря за Лаурой… Как она теперь? Где этот ублюдок Блэкберн?

— Ты знаешь, Джо, — сказал Джордж. — О том, где он теперь не знает никто. Ташунка Витко следовал за Коннором до самой Роузбад, но Блэкберн по дороге куда-то исчез… Не отчаивайся, дружище, где-нибудь, но он объявится.

— Надеюсь, наша с ним очередная встреча станет для него последней, — хмуро проговорил я, накрываясь теплой бизоньей шкурой.

— А ты знаешь, кем стал Бешеный Конь? — спросил вдруг Чарли.

— Кем же? — Я аж присел от любопытства.

— Носителем Рубахи!

Я слышал, что у лакота издавна был обычай выбирать из числа молодых и уважаемых мужчин несколько пожизненных советников для семерки Больших Животов — верховных вождей племени. Эти люди посвящали себя служению народу, им предписывалось быть чистыми в помыслах и делах, уравновешенными, благоразумными. Конечно, не каждый удостаивался этой чести, и мне было приятно узнать, что друг Римского Носа и мой знакомый оглала поднялся на такую высоту.

— Кто же еще стал Носителем Рубахи?

— Молодой-Человек-Боящийся-Своих-Лошадей, также от хункпатилов, сын вождя ойюкхпе Отважного Медведя, Сабля и сын вождя истинных оглала Сидящего Медведя, Американский Конь.

— Неплохая компания.

— Потомок знахарей и трое наследственных вождей!

Через несколько дней огромный объединенный лагерь начал распадаться на множество кочующих групп. Основная масса индейцев направилась к излюбленным зимним кочевьям в Черных Холмах. Римский Нос решил туда же повести южных шайенов. В Черных Холмах было много дичи, а под их сенью не страшны были зимние вьюги и бураны. Меня он порадовал тем, что там я буду под присмотром старого знахаря северных шайенов, который постоянно жил в священных горах и славился своими врачевательскими способностями.

Шайены путешествовали испокон века заведенным образом: первыми ехали четверо вождей-стариков и их советники, которые выбирали места стоянок. Позади них двигались остальные вожди и некоторые члены военного общества, ответственного за поддержание порядка. Следом ехала основная масса людей — стариков, женщин, детей — с лошадьми, везшими домашний скарб на волокушках-травуа. Потом шел весь большой табун. И везде — спереди, сзади и по флангам походной колонны сновали вооруженные воины, готовые ко всему.

Здесь с удовольствием скажу, что путешествие к Черным Холмам я совершил на крепкой спине вороного жеребца, который встретил своего хозяина радостным лошадиным ржанием! Мне было лестно узнать, что он, словно предчувствуя мое возвращение, ходил в табуне и не допустил к себе ни одного наездника. Верный, славный конь!

Лагерь шайенов у Черных Холмов выглядел также как и всегда — семьи, родственники и кланы старались ставить типи на тех же самых местах по отношению друг к другу.

Я полюбил Черные Холмы с первого взгляда. Природе, видно, хотелось удивить краснокожего человека, когда она создавала в центре высоких прерий эти могучие скалы и холмы, сплошь поросшие вечнозелеными и лиственными лесами. Они высились на ровной травянистой равнине, словно полуразрушенные средневековые замки с красноватыми гранитными пиками, вместо замковых шпилей.

Эти горы были священными для северных племен. Даже я проникся каким-то необъяснимым благовейным отношением к Черным Холмам, проведя в них зиму. Индейцы верили в то, что сам Вакантанка создал эти полные тайны Холмы для своих краснокожих детей, чтобы они проводили в них холодные сезоны и возносили ему молитвы.

По прибытии туда Римский Нос лично отыскал Черного Оленя, старого лекаря шайенов, и привел его ко мне в жилище. Этот дряхлый старик с коричневым лицом, испещренным бесчисленными глубокими морщинами и похожим на источенный червями кусок красного дерева, при осмотре моих ран не смог скрыть удивления.

— Такие «царапины» я вижу впервые, хотя мои глаза видели, как снег сотню раз покрывал Черные Холмы, — прошамкал заскорузлый долгожитель, прижав ко лбу правую ладонь в знаке индейского почтения.

— Я не ушел к праотцам только потому, дедушка, что собираюсь прожить, подобно тебе, никак не меньше ста лет, — с улыбкой сказал я, сразу пытаясь найти общий язык с тем, кто поможет мне встать в строй.

Старик согласно кивнул убеленной сединами головой.

— Если остался в живых после такого, то долгий век тебе обеспечен, юноша. Однажды в юности я дрался с двумя пумами сразу и вышел победителем. Но гризли отделал тебя так, как не смогут этого сделать и десять горных кошек.

Черный Олень со знанием дела отнесся к своим обязанностям. Используя чудодейственные травы, которые были известны только ему, он колдовал надо мной всю зиму, и результаты не заставили себя ждать. Мое состояние улучшалось, раны затягивались, превращаясь постепенно в широкие розовые рубцы.

Старик оказался не только отличным лекарем, но и превосходным знатоком прошлого индейцев прерий. Он сам был живой историей народа шайенов, и я не мог не воспользоваться случаем пополнить свои довольно-таки скудные знания о прошлом Великих Равнин. Он родился в те далекие времена, когда шайены, покинув леса Висконсина совершали свой памятный переход в прерии. И когда в один из февральских метельных дней я попросил его рассказать об истории заселения Великих Равнин, о межплеменных войнах, он откликнулся на мою просьбу с добрым сердцем.

Буран завывал за пологом жилища, иногда заглушая Черного Оленя, сидевшего перед очагом и раскуривавшего старинную каменную трубку. Он говорил дрожащим, старческим голосом, но, вспоминая былое, дни своей молодости, лекарь, казалось, становился моложе.

— Шайены и арапахи пришли в прерии сто снегов назад. Раньше они жили оседлыми деревнями на берегах Верхнего Озера, охотясь в лесах и занимаясь сбором дикого риса и кленового сока. В те времена у них было много врагов, зарившихся на их земли. Оджибвеи, кри, иллинойсы, дакоты — все они ходили на них войной. Но самое страшное то, что арапахи и шайены сами враждовали между собой…

— Неужели? — Я вскинул брови, впервые услыхав об этом.

— Да, так было, — продолжал Черный Олень. — Тебе не верится, юноша, а когда-то наши племена воевали, забыв и о родстве и об общем происхождении. Мир был заключен в прериях, когда оджибвеи уже изжили нас из родных лесов Висконсина.

Дойдя до берегов Миссури, мы повстречали на своем пути манданов, хидатсов и арикаров. Они оказали гостеприимство, научив нас строить такие же как у них земляные жилища и выращивать некоторые овощи. Мы жили с ними в дружбе все это время.

— Скажи, дедушка, а какие племена кочевали тогда в прериях?

Старик попыхтел трубкой.

— Для того чтобы индеец кочевал, ему необходима лошадь. В те давние времена только апачей можно было встретить в высоких прериях, и они были единственными людьми, имевшими лошадей. Уже потом лошади появились у команчей. Но эти племена жили южнее, а на севере были лишь манданы, хидатсы и арикары, которые изредка пешими охотились на бизонов, а в основном занимались земледелием. Точно так же жили пауни на берегах Платт-Ривер, уичиты на Арканзасе и его притоках, и многочисленные племена кэддо.

У апачей прерий было несколько кланов. Палома — апачи кочевали по соседству с пауни и вели с ними постоянную войну. Севернее, у предгорий Черных Холмов кочевали гатаки-апачи, которые враждовали с пауни, но были приятелями их родственников — арикаров.

Когда кайова покинули свою родину (на севере Скалистых гор) и пришли в прерии, они вскоре заключили союз с гатаками. С тех пор гатаки стали называться кайова-апачами, потому что часть племени кайова влилась в состав этих апачей. В прериях западного Канзаса кочевали разные группы картелехо-апачей, однако они были менее воинственны, чем все другие апачи и им суждено было раньше уйти из прерий.

Апачи многие годы были повелителями Великих Равнин. Но после того как пауни получили от белых огнестрельное оружие, апачи стали проигрывать одно сражение за другим. Когда же с Западных гор в прерии хлынули команчи, юты и шошоны, им оставалось либо уйти, либо погибнуть. Апачи выбрали первое. Под нажимом враждебных переселенцев с гор они уходили все дальше на юго-запад, пока не оказались там, где и живут сейчас — в южных отрогах Скалистых гор.

— О каких шошонах ты говорил? — спросил я, зная о том, что это было общее название многих племен горных индейцев.

— Охотники — французы дали им имя змеиных людей, снейк — по-английски. Они делятся на два клана: едоков овец и едоков лососей. Последних ныне возглавляет Вашаки, не менее знаменитый вождь, чем Уолкара у ютов.

У этих шошонов уже были лошади, так же как у команчей и ютов, и на них они быстро распространились по прериям, изгнав апачей. В северных равнинах сумели удержаться только гатаки или кайова-апачи и еще одно апачское племя — сарси, которое и сейчас кочует севернее черноногих.

— Как им удалось удержаться в прериях?

— Это интересный вопрос, юноша. Мой отец. Голубая Стрела, ответил мне на него примерно так: в старинное время все апачи были кочевыми людьми, даже тогда, когда у них не было лошадей. Но позже, заполучив лошадей, они почему-то стали менее воинственны и подвижны. Они потихоньку осели в полуоседлых деревнях, предпочитая земледелие охоте на бизонов. Тогда апачи стали уязвимы перед молниеносными атаками верховых команчей, ютов и шошонов.

А гатаки и сарси никогда не садились на землю, да вдобавок еще приобрели себе надежных друзей — кочевников. Первые смешались с частью кайова и стали независимым народом кайова-апачей. Другие заключили военный союз с самым многочисленным народом северных равнин — черноногими.

— А наши союзники тетоны, когда они появились в прериях?

— Мне, наверное, было десять зим, когда я впервые увидел этих индейцев. Их было сначала мало, и у них не имелось лошадей. Но после того, как у этих тетонов появились первые лошади, в прерии хлынули и другие их родственники. Почти с самого начала и шайены, и арапахи жили с ними в дружбе. Тетоны — сиу были самым сильным народом, таким они и остались. В союзе с ними мы прогнали из прерий всех повстречавшихся нам на пути индейцев. Ютов, шошонов и кроу мы загнали в Скалистые горы, а команчей, кайова и кайова-апачей вытеснили за реку Арканзас. Тетоны последними пришли в прерии, но именно они вскоре стали самыми грозными кочевниками и именно они помогли шайенам и арапахам завоевать новую родину. Это добрые друзья и могущественные союзники.

— Ты говорил, что шайены и арапахи построили себе деревни, как у манданов. И как долго они жили в них?

— Совсем недолго. Как только лошади стали доступны нам. мы оставили землянки. Первые лошади появились у шайенов, когда мне было восемнадцать зим. Мы выкрали их у команчей. Потом, торгуя с южными племенами, отпала необходимость ютиться, словно луговые собачки, в земляных жилищах. С тех пор шайены кочуют по необъятным просторам прерий вслед за бизонами и живут в просторных и удобных палатках, как подобает любому свободному племени.

— Мне интересно, с кем враждовали шайены и арапахи, появившись на равнинах?

— Тебе, наверное, известно, Ниго Хайез, что наши два племени никогда не насчитывали больше семи тысяч человек, включая численность родственных нам сутайев. Нам было далеко до пауни, у которых одних только воинов насчитывалось не менее восьми тысяч, или тетонов, общее число которых переваливало за двадцать тысяч. Но мы всегда являлись храбрыми людьми, и наши поражения я могу пересчитать по пальцам. Нашими злейшими врагами были пауни, а у арапахов — юты. Вместе мы громили кроу, команчей, кайова, шошонов и многих других.

— Я никогда не думал, что пауни когда-то могли выставить восемь тысяч воинов! — мое недоумение было понятным, ибо я знал, что пауни сейчас не такое уж многочисленное племя.

Старик ответил с обычной последовательностью, и мне приходилось лишь удивляться его осведомленности.

— Эти предатели прерий (он имел в виду службу пауни в американской армии), которые знакомы теперь и тебе, Ниго Хайез, были самым большим народом в центре прерий. В лучшие времена их насчитывалось двадцать пять тысяч, и они заслуженно похвалялись своим числом и огромной охотничьей территорией. Когда шайены впервые столкнулись с пауни, те держали под контролем земли от реки Найобрэра на севере до Арканзаса на юге, и от Миссури на востоке до истоков Луп-Ривер на западе. Пауни были настолько сильны тогда, что могли позволить себе собирать урожаи маиса, тыквы и кабачков два раза в год, ничуть не боясь, что кто-то осмелится помешать им в этом. Кочевали они с большой неохотой, и только поиски новых пастбищ для огромного табуна из восьми тысяч лошадей заставляли их менять места стоянок. Пауни состоят из четырех племен. В самом известном племени, скиди, больше людей, чем у чауи, киткехаки и питахерат вместе взятых. Подобно шайенам и арапахам, пауни враждовали между собой когда-то, но это было так давно, что вражда у них осталась лишь в легендах.

Шайены, арапахи и лакота сражались с ними постоянно. Пауни, конечно, несли потери, однако их численность почти не уменьшалась. Ее сократили белые люди, которым они так усердно служат. Тридцать пять зим назад белые одарили пауни оспой, и половина народа была уничтожена этой страшной болезнью. Оспа косила пауни и дальше. Теперь их не больше пяти тысяч.

Черный Олень удовлетворил мое любопытство сполна. Он поделился со мной воспоминаниями о сражениях, в которых сам принимал участие. Рассказал о том. как единое племя шайенов разделилось в 30 — х годах на две ветви — северных и южных, поведал о 1830 годе, когда в битве против пауни на Платт-Ривер шайены потеряли свой священный племенной амулет — четыре магических стрелы — и потерпели сокрушительно поражение.

За зиму у нас с ним было много интересных и познавательных бесед. Часто его приходили послушать и вожди, и простые воины. Я видел, что общение с древним старцем доставляло им глубокое удовлетворение.

Между тем, незаметно, зима сдавала свои позиции. Холодные и метельные дни все реже выпадали в предгорьях Черных Холмов. Солнечные лучи становились теплее, и вскоре по горным склонам заструились первые ручьи, спеша пополнить своей ледяной водой мутный поток Шайен-Ривер. Наступала ранняя весна 1866 года.

Глава 16

В начале марта, когда я уже чувствовал себя вполне сносно, в лагеря индейцев у подножия Черных Холмов зачастили посланцы от военных властей форта Ларами. Совершенно неожиданно, они стали упрашивать вождей посетить форт для подписания мирного договора. Такой поворот событий явно озадачил индейцев. Еще осенью мало кто мог предположить, что Длинные Ножи одумаются и прекратят посылать войска против Союза Свободных Племен.

Вожди колебались. Одни из них склонялись к тому, что, может быть, и нужно поехать на переговоры, другие просто выжидали.

Вскоре распространились известия об уходе к форту двух групп брюле вождей Стоящего Лося и Проворного Медведя, которым пообещали выдать множество товаров и огнестрельное оружие для охоты.

Красное Облако, Две Луны, Римский Нос по-прежнему держали своих людей на зимних стоянках, игнорируя призывы посланцев.

Положение изменилось, когда один из самых влиятельных вождей тетонов, Крапчатый Хвост, согласился поехать в форт Ларами. Это заставило Красное Облако и других лидеров отправиться вслед за брюле. Они решили узнать, что замыслили военные и какие выгоды сулит им новый мирный договор.

Южные и северные шайены остались у Черных Холмов.

Одним похожим мартовским вечером в нашу палатку заглянул Римский Нос. Поприветствовав Бентов и меня, он устроился у очага, давая этим знать, что намерен побеседовать.

— Вокуини голоден? — спросил у него Чарли. У краснокожих был прекрасный обычай угощать вошедшего в жилище гостя всем, что было в наличии.

Римский Нос отказался, поблагодарив за гостеприимство.

— Как здоровье. Ниго Хайез? — обратился он ко мне.

— Быстро идет на поправку, Вокуини, — ответил я.

— Черный Олень — великий врачеватель!

— Пусть Отец-Солнце продлит его дни!

Римский Нос не спеша раскурил свою трубку. Мы последовали его примеру, достав свои трубки.

— Ночью я видел сон, — после долгой паузы проговорил Римский Нос. — В нем я видел нашу родину, долины Смокки-Хилл и Рипабликэн.

— Это добрый сон, — сказал Чарли Бент. — Мне тоже снится наша родина.

— Во сне я услышал голос духов-покровителей, — продолжил Вокуини. — Они советовали мне вернуться на юг и сражаться за свою землю… Сегодня, прежде чем зайти в вашу палатку, я побывал у многих южных шайенов. Я узнал, что их сердца также тоскуют по родным местам. Они сказали мне, что слишком долго были на севере, сражаясь за свободу наших родичей, северных шайенов… Что скажете вы, братья и ты, Ниго Хайез?

— Я буду рад вернуться на родину, — сказал Джордж Бент.

— Мое место среди южных шайенов, куда бы они ни пошли, — произнес Чарли. — Тем более туда, где я вырос.

Оставалось ответить мне. Однако я задержался с ответом. Шайены стали моим приемным народом, и их пути были моими путями. Я давал клятву, вступая в члены племени. Но была Лаура, в моей груди горело пламя любви.

— Я думаю о твоей племяннице, Вокуини, — наконец ответил я, — которую очень люблю. Койот Кайова повез ее на север, а шайены собираются на юг. Наши дороги расходятся.

В палатке воцарилось молчание. Его прервал Римский Нос взвешенным и продуманным доводом:

— Койоты, где бы они ни охотились, всегда возвращаются в свое логово. След Койота Кайова затерялся у Роузбад, но он скоро обнаружится там, где у торговца проходили сделки с южными племенами. Там его логово.

Я пораскинул мозгами. Первоначальная решимость остаться на севере подверглась пересмотру. Где мне искать Лауру? Сколько предстоит сделать, чтобы только напасть на ее следы? Кажется, Римский Нос высказал здравомыслие. Мне нужно было отправляться на юг и ждать того времени, когда Блэкберн вернется к местам своих прибыльных торжищ с южными индейцами.

— Я не знаю, что заставило Койота Кайова пойти на север, — после продолжительного раздумья сказал я. — Но он должен объявиться на юге. Ниго Хайез будет ждать его там.

Гонимые тоской по родине, почти все южные шайены снялись с лагеря у Черных Холмов и, не дожидаясь конца переговоров в Ларами, устремились к местам исконных кочевий. Многие, в том числе Римский Нос и Высокий Бизон, больше никогда не увидят земель тетонов. Они возвращались на юг, чтобы остаться там навеки.

По прибытии в долину Смокки-Хилл, мы застали печальное для индейского глаза зрелище. В центре лучших охотничьих угодий южных шайенов, пока они сражались на севере, выросли десятки ферм и пристанционных поселков.

Я помню, как Римский Нос, обычно такой невозмутимый и сдержанный, разразился яростной речью в адрес упрямых бледнолицых, которые, словно саранча, пожирали индейские пространства. Его настроение ухудшилось и вовсе, когда повстречавшийся на пути отряд молодых шайенов из лагеря Черного Котла «обрадовал» его новостями о том, что Мотовато и Маленький Ворон из арапахов подписали мирный договор, по которому у двух племен не осталось места в долинах Смокки-Хилл и Рипабликэн.

— Они выжили из ума! — с досадой выдавил он. — Мотовато продает нашу землю, словно бизоньи шкуры! Вокуини не признает договора!

Молва о возвращении великого воина шайенов пронеслась по прериям, как подгоняемый ветром степной пожар.

Молодые шайены и арапахи, удерживаемые в узде стариками-миролюбцами, теперь махнули на них рукой, стекаясь отовсюду под знамена самого воинственного и уважаемого из шайенов. И спокойным дням в прериях Канзаса пришел конец.

За относительно небольшой промежуток времени белые сумели протянуть щупальца канзасской железной дороги далеко на запад, распугав тем самым и без того поредевшие бизоньи стада. Техасские ковбои, воспользовавшись отсутствием непримиримых Собак Высокого Бизона и последователей Римского Носа, осмелели настолько, что без всяких опасений перегоняли скот из Техаса по новому Чисхольмскому тракту в пограничные городки Канзаса. Вся эта активность быстро улетучилась, когда снова в прериях зазвучал неистовый боевой клич шайенов.

Работы по строительству «Канзас-Пасифик» были приостановлены из-за участившихся индейских налетов. Техасские ковбои поворачивали свои стада назад, не отваживаясь рисковать. Переселенческие караваны застряли в восточных городах. Только дилижансы продолжали пересекать высокие прерии.

Правительство забило тревогу. В начале лета в городке Рили — конечной железнодорожной станции — появился подполковник Джордж Армстронг Кастер с задачей сформировать полк, которому предписывалось защищать строителей «Канзас-Пасифик» от немирных краснокожих.

Я кое-что слышал об этом офицере. Во время Гражданской он был самым юным генералом армии. Правда, чин этот являлся временным. Тогда мне трудно было предположить, что в будущем он станет жестоким истребителем индейцев и моим знакомцем вплоть до трагической развязки на берегах Литтл-Биг-Хорн.

В то время, как возглавляемые Римским Носом шайены сражались с его отрядами, я скитался по южным прериям в надежде обнаружить след Койота Кайова.

Иногда возвращался в лагерь Вокуини, чтобы набраться сил для дальнейших поисков. Именно в один из таких приездов мне выпала возможность познакомиться с Кастером. Римский Нос и Высокий Бизон взяли меня на переговоры с ним и с агентом трансконтинентальной почтовой компании Сэмюэлем Торнтоном.

Опасаясь предательства, вожди прибыли к форту Уоллес в окружении многочисленной свиты из своих приверженцев.

Группа военных во главе с подполковником, а также служащие почтовой компании расположились под окнами агентства и с настороженным любопытством взирали на высоких мускулистых шайенов, облаченных по случаю переговоров в великолепные праздничные одежды. На многих были длинные, до колен, традиционные желтые военные куртки с нарисованными Птицами Грома, стрекозами и другими крылатыми созданиями и легины со свисающими от икр до земли отворотами, на зеленой бахроме которых крепились раковины, заклепки и оленьи копытца. Римский Нос был бы настоящей находкой для художника, интересующегося индейскими типами. Его знаменитый пышный головной убор из орлиных перьев с бизоньим рогом в налобной повязке чем-то походил на королевскую мантию. Куртка и легины, сплошь покрытые узорами и бахромой, плотно облегали стройную фигуру, делая ее еще более величественной. На полых костяшках нагрудника покоились несколько ниток ожерелий из лосиных и оленьих зубов, мощную шею украшал чокер, а с ушей свисали бисерные и раковинные серьги.

Когда мы спешились, от группы военных отделился высокий синеглазый офицер со светлыми волосами и усами. Это был Кастер.

Поприветствовав вождей, он пригласил их в кабинет почтового агентства. Видя, что я присоединился к ним, он нахмурил брови.

— Я хотел побеседовать с Римским Носом и Высоким Бизоном… Осгуд! — обратился он к переводчику. — Переведи это.

— Лишнее, подполковник, — спокойно сказал я. — Дело в том, что я буду переводить вождям на переговорах.

Синие глаза Кастера скользнули по моей физиономии.

— Я хочу знать твое имя.

— Ниго Хайез, что на языке шайенов означает Отважный Медведь.

Глаза Кастера сузились, под скулами заходили желваки.

— Я сразу заметил, что у тебя слишком правильные черты лица для индейца, Кэтлин… Надеюсь встретить тебя после переговоров, убийца лейтенанта Скотта.

— Если бы подполковник знал, за что я прикончил Скотта, он бы не очень печалился его преждевременной кончине, — сказал я, выдержав взгляд военного.

Кастер презрительно фыркнул и, повернувшись, зашагал к зданию. Мы последовали за ним и вошли в обширную комнату с широкими окнами, оклеенную обоями. Посередине стоял массивный стол, вокруг него — несколько крепких стульев с высокими спинками. Агент с подполковником уселись по одну сторону стола, мы — по другую.

Приглашение на переговоры исходило от Кастера, и он взял слово первым:

— Я пригласил вас, вожди, по собственной инициативе… Неофициально, так скажем. Но это совсем не значит, что всему здесь сказанному надо относиться с недоверием. Я полагаю, это понятно.

Он кивнул мне, и я перевел вступление вождям.

— В прериях я недавно, — продолжал Кастер. — Но за это время успел уяснить одно: в Канзасе не будет мира, пока шайены не уйдут за Арканзас, к своему верховному вождю Черному Котлу, который оставил Тропу Войны и теперь счастливо живет в указанном ему месте. По прошлогоднему договору все шайены и арапахи должны были покинуть прерии Канзаса, однако этого не произошло.

Я перевел. Римский Нос переглянулся с Высоким Бизоном и заговорил:

— Хорошо, что молодой Длинный Нож пытается мирно беседовать с шайенами. Может быть, мы поймем друг друга и станем друзьями. Когда приезжают посланцы Великого Белого Отца, они с улыбкой подсовывают индейцу говорящую бумагу, чтобы тот поставил на ней свой знак. А затем, размахивая этой бумагой, они приказывают индейцу убираться с его родной земли. Вокуини приятно, что здесь нет никаких говорящих бумаг… Но Вокуини услышал слова молодого Длинного Ножа, и его сердце опечалилось. В Канзасе был мир, пока не пришли бледнолицые. Мнение Вокуини таково: мирные дни наступят только с уходом бледнолицых. Зачем уходить из Канзаса краснокожим? Это их земля… Вокуини заверяет молодого Длинного Ножа: ни один шайен, вернувшийся с севера, не уйдет из долины Смокки-Хилл. Черный Котел подписал говорящую бумагу без согласия Вокуини, и он отказывается чтить этот договор.

Когда я перевел ответ Римского Носа, на лбу Кастера пролегли глубокие морщины. Он покачал головой и, встав на ноги, подошел к окну. В течение минуты, заложив руки за спину, он мерно переступал с носков на пятки. Слышалось лишь поскрипывание половиц внутри и ржание лошадей снаружи. Наконец, он вернулся к столу.

— То же самое Римскому Носу и Высокому Бизону будут говорить уполномоченные люди из Вашингтона, — взвешивая каждое слово, произнес он. — Они будут требовать, чтобы индейцы ушли за Арканзас. Но за их спинами уже будет не один кавалерийский полк, как у меня, а тысячи солдат… Во избежание кровавой ненужной войны я прошу вождей прислушаться ко мне сейчас. В недавних стычках мы проверили свою храбрость. Может, хватит?

Я перевел, и слово взял Тонкахаска.

— Шайены и мои Собаки с радостью уйдут с Тропы Войны, если белые прекратят строить на нашей земле железный путь и поселки.

Высокий Бизон своими словами задел Кастера за живое. Его голос зазвучал раздраженно:

— Высокий Бизон захотел остановить прогресс? Этому не бывать! Он мешает прогрессу и именно он должен убраться с его пути!.. Я здесь за тем, чтобы железная дорога, не смотря ни на что, пересекла прерии. Она будет проложена, даже если мне придется сражаться всю жизнь!

— Шайены будут сражаться за то, чтобы прерии не слышали рева Железного Коня, от которого уходят из нашей страны бизоны, — твердо сказал Римский Нос. — Вокуини будет карать тех, кто попирает священный прах предков. Когда на его родине не было бледнолицых, она процветала. Болезни редко посещали становища шайенов, бизонов было столько, что одному стаду требовалось несколько суток, чтобы переправиться через Смокки-Хилл. С появлением бледнолицых все изменилось в худшую сторону. Теперь мы часто голодаем, потому что бизоны обходят нашу землю. Наши дети стали болеть неизлечимыми болезнями. Сердце Вокуини обливается кровью, когда он видит такие перемены. И сейчас Длинный Нож требует, чтобы шайены покинули родину и ушли за Арканзас, где можно проскакать много дней и не встретить ни одного бизона?.. Нет, шайены остаются здесь! Я сказал!

Кастер выслушал Римского Носа с хмурым выражением лица.

— Мне жаль, что мы не поняли друг друга, — устало произнес он. — Видно, этого никогда не произойдет, пока войска не проучат шайенов как следует.

Сэмюэль Торнтон, испуганно глазея на индейцев, впервые подал голос:

— Скажите им, подполковник, чтобы они прекратили нападать на почтовые дилижансы. Ведь это, в конце концов, ни на что не похоже. Погибают возницы, почта месяцами лежит грудами… Скажите им, сэр.

Кастер посмотрел на вспотевшего от напряжения Торнтона.

— Им нет никакого дела до того, что письма и посылки не доходят до адресата. Им наплевать на это, Торнтон?.. Не правда ли, Отважный Медведь?

— Совершенно верно, — откликнулся я. — В прериях идет война, и даже почтовые дилижансы не застрахованы от нападений.

Кастер резко встал и, опершись ладонями о край стола, отчетливо проговорил:

— Мы расстаемся врагами.

— Вокуини согласен с этим, — сказал Римский Нос, тронувшись к выходу. Кожаные концы его головного убора зашуршали по полу, а раковины и копытца на отворотах легин издали негромкий перестук. Мы с Тонкахаской двинулись следом.

— Видите ли, Торнтон, — услышал я за своей спиной Кастера. — У этих язычников дубовые головы и кровожадная натура. Они прирожденные головорезы.

Это утверждение было вопиюще несправедливым, и я обернулся.

— Есть дикари в военной форме. Они хуже язычников…

— Ты кого имеешь в виду, парень? — в глазах подполковника сверкнула угроза.

— Того же Скотта, который был настоящим ублюдком, и ему подобных.

— Честное слово, Торнтон, этот белый индеец когда-нибудь да попадется мне в руки…

Кастер сказал еще что-то, но я его уже не слышал. Мы спустились с веранды, прыгнули на лошадей и в сопровождении шайенских бойцов выехали за пределы форта Уоллес.

Глава 17

Целый год шайены сражались с солдатами Кастера, проявляя безграничную отвагу. Длинным Ножам не удалось одержать ни одной, сколько-нибудь значимой победы. Индейцы бились за свою землю отчаянно, смело, и весной на подмогу Кастеру прибыло полторы тысячи кавалеристов во главе с генералом Хэнкоком.

С осени 66 — го года наша палатка лишилась одного жильца. Вернувшись на юг, Джордж Бент часто ездил за Арканзас к племяннице Черного Котла, Мэгпи. И кончилось это тем, что он женился, заявив о своем желании оставить Тропу Войны и мирно жить в лагере старого вождя.

Многие осудили его за это, в первую очередь брат Чарли. Я же пожелал Джорджу счастливой супружеской жизни, сказав, что искренне ему завидую.

Все это время я не оставлял попыток найти Блэкберна. Но мои путешествия к Мустанг Крик ничего не дали. Ни его, ни Сайкза не было на юге. О его местонахождении не знал даже один из его приспешников, Томпсон, которого однажды я прижал к стенке.

«Босс и Черный Тони уехали по своим делам, — говорил он. — Я не знаю куда».

Итак, я продолжал кочевать с шайенами, уповая на то, что Блэкберн все же объявится на юге. И еще я надеялся, что сама Лаура как-нибудь сумеет дать весточку о себе.

Генерал Хэнкок, прибыв в форт Ларнед, не стал, однако, сразу бросаться в бой. Он решил провести с шайенами переговоры.

Римский Нос наотрез отказался ехать в форт Ларнед.

— Я услышу от генерала то же, что от Кастера, — прямо заявил он. — Мне нечего делать в форте.

На переговоры с Хэнкоком поехали Высокий Бизон, Бизоний Вождь и я в качестве переводчика и белого человека, который мог понять намерения людей своей расы. За собственную безопасность я мог быть спокоен: генерал клятвенно обещал неприкосновенность тем, кто откликнется на его зов.

Мы прибыли в форт Ларнед 11 апреля. Он был буквально переполнен вооруженными до зубов солдатами. В комнате агента по индейским делам нас приняли Хэнкок и Кастер. Вожди питали некоторые надежды на доброту и уравновешенность нового генерала. Они исчезли с его первыми словами.

— Почему я не вижу здесь Римского Носа, отъявленного злодея и головореза, — поджав губы, надменно спросил он.

Я не стал переводить вождям эти слова и на его вопрос ответил сам:

— Генерал, вы не успели поприветствовать известных вождей, а уже вешаете такие оскорбительные ярлыки на лучшего из шайенов.

Военный явно не ожидал подобных речей. Его глаза округлились, тонкие бескровные губы заметно дрогнули. Кастер наклонился к его уху и, кивая на меня, что-то проговорил. Глаза Хэнкока расширились еще больше.

— Вот, значит, каков убийца лейтенанта Скотта!.. Что ж, остается только пожалеть, что я не могу поступиться честью в отношении неприкосновенности послов. Но, полагаю, мы еще побеседуем с тобой, когда ты будешь в путах… Ну, если ты начал говорить, говори до конца: почему тут нет Римского Носа? По-че-му?

— Римский Нос лишь воин, генерал, — спокойно сказал я. — А вы требовали сюда вождей.

— Не надо мне пудрить мозги, — скривился Хэнкок. — Римский Нос стоит за всеми этими бесчинствами на границе, и я хотел видеть его.

— Перед вами достойные вожди. Вы обидите их, если не станете говорить с ними.

Генерал посоветовался с Кастером и начал:

— Давайте определимся сразу. Шайены должны уйти из Канзаса. Это первое и самое главное условие. Если вы будете упорствовать и не сложите оружия, мои солдаты постараются выбить его из ваших рук, и тогда прольется большая индейская кровь. Строительство железной дороги будет продолжено. И я не потерплю на Западе бесчинств в отношении строителей, переселенцев и почтовых служащих. Вам лучше прислушаться ко мне.

Я перевел, и слово взял Высокий Бизон. Он сказал генералу:

— Когда я услышал твой зов, я пришел к тебе. Я думал услышать от тебя что-то хорошее, но ошибся. Мне не понравились твои слова, не понравятся они и Римскому Носу.

Бизоний Вождь печально покачал головой.

— Мои уши были открыты. Я услышал горькие слова и мне хочется уйти отсюда.

Узкое лицо Хэнкока напряглось от раздражения.

— Убирайтесь! — рявкнул он. — Убирайтесь в свой поганый лагерь. Завтра я буду в нем со всеми солдатами. Мне нужно встретиться с Римским Носом.

Назавтра Римский Нос, собрав шайенов и южных оглала Убийцы Пауни, которые стояли лагерем рядом, выехал навстречу солдатам.

Я ехал позади Вокуини, крепко держа одной рукой узду, другой — карабин. Лидер южных шайенов облачился в свои боевые красивейшие одежды. Концы его пышного головного убора ниспадали с боков лошади до самой земли.

Завидев на вершине холма кавалеристов Кастера, он отдал приказ не стрелять и поскакал к ним. Концы его головного убора взвились в воздух, затрепетав на ветру, как крылья у птицы. Обернувшись, он позвал за собой меня. Я пришпорил Маркиза и догнал его.

Через пять минут состоялся разговор Хэнкока с Римским Носом, которого он так страстно желал видеть. Он проходил на открытой равнине.

— Почему ты не приехал в форт Ларнед? — слетел с губ генерала все тот же вопрос.

Я перевел Римскому Носу.

— Я не знал, что на уме у белого командира, — ответил тот.

— С тобой нет женщин и детей. Где они?

— Я их посадил на коней. Они далеко отсюда. Им страшны громкие ружья на колесах.

Перед тем как выехать в прерию, Римский Нос отослал всех женщин, детей и стариков на север, подальше от ненавистных Длинных Ножей.

— Ты обязан вернуть их назад, — жестко потребовал Хэнкок. — Я хочу, чтобы здесь собралось все племя. Я требую этого. В это же время завтра я должен увидеть здесь всех твоих людей.

Генерал брезгливо потряс кистью правой руки, давая этим знать, что разговор окончен.

Я посмотрел на Кастера. Он поймал мой взгляд и крикнул:

— Помоги Римскому Носу собрать людей, Кэтлин. Иначе я пригоню их под дулами ружей.

— Женщин и детей? — укоризненно произнес я. — Не сомневаюсь, что прославленному ветерану Гражданской войны это по плечу.

— Проклятье! — поморщился Кастер. — Ты ехидный парень, Кэтлин. У меня на таких, как ты хорошая память.

— Отличной тебе памяти, подполковник! — опять съязвил я и поскакал вместе с Римским Носом к шайенам.

Вернувшись в лагерь, мы оставили его стоять как есть, и направили лошадей в северную сторону, где находились женщины и дети. Не за тем, естественно, чтобы привезти их к Хэнкоку, нет. Белые хотели захватить их в заложники. Это было ясным, как день.

Спустя трое суток мы узнали, что Хэнкок, придя в ярость, приказал спалить два индейских лагеря дотла. Собрав в огромную кучу жилища, шкуры, домашние принадлежности шайенов и оглала, солдаты устроили из всего этого величайший из костров.

Если Хэнкок хотел мира, то своими глупыми действиями он только подбросил дров в топку нескончаемой войны в прериях. Его высокомерие и презрительное отношение к индейцам отторгли от него даже миролюбивых, колеблющихся вождей.

Мобильные военные отряды краснокожих вновь взялись за дело. В прериях воцарилась паника. Война, которую мог предотвратить генерал Хэнкок, вспыхнула с новой силой. Потом он спохватился и попытался провести очередные переговоры. Но Римский Нос категорично заявил, что пока Хэнкок остается на западе, ни о каких переговорах не может идти и речи. Лишь осенью забрезжила надежда на то, что война будет приостановлена.

Обнадеживающие вести принес мой приятель, Джордж Бент, приехав в наш лагерь с юга, от Черного Котла.

Он сказал собравшимся в палатке Совета шайенам:

— Я послан к вам индейским агентом. Большая делегация из Вашингтона от Великого Белого Отца ждет шайенов на берегу Мэдисин-Лодж-Крик для подписания мирного договора. Там будут Черный Котел, Маленький Ворон, команчи, кайова и апачи прерий.

— И там будет Хэнкок, — усмехнулся Римский Нос.

— Пусть Вокуини не беспокоится. Генерала уже нет на западе. Его отозвали на восток.

— Это добрая новость.

— Да, белые привезли много даров для вождей и обещают справедливый мирный договор.

— Кто станет говорить о мире с шайенами? — спросил Тонкахаска.

— Генералы Шерман, Сэнборн, Терри и еще много важных лиц из Вашингтона.

— Шерман собирается говорить о мире с шайенами?! — воскликнул Римский Нос. — Это такой же истребитель индейцев, как Хэнкок, если не хуже!

— И все-таки он хочет видеть Римского Носа, — сказал Джордж.

Вокуини подумал и отчетливо произнес:

— Передай ему, сын Маленькой Шляпы, что Вокуини не трус, чтобы бежать на зов того, кто посылает против шайенов Длинных Ножей.

Римский Нос был верен своему слову. Он до тех пор отказывался от участия в переговорах, пока не узнал, что Шермана не будет на них. Наверное, комиссионеры поняли, что отсутствие боевого лидера южных шайенов восполнить ничем нельзя. Любой договор без его подписи превращался в жалкий клочок бумаги.

Переговоры начались 16 октября и продолжались в течение десяти дней.

Берега Мэдисин-Лодж-Крик никогда не видели столь впечатляющего числа индейцев. Их там было не менее четырех тысяч.

Согласившись ехать на юг, Римский Нос, однако, был осторожен. Он разбил свой лагерь в шестидесяти милях от ручья, заявив, что у него нет особой склонности доверять белым. Чарли Бенту, мне и еще нескольким молодым воинам было поручено стать курьерами между нашей стоянкой и лагерем Черного Котла.

Когда я увидел старого верховного вождя южных шайенов, то не мог не признать, что это был действительно великий человек. Нет, ни внешность, ни осанка не произвели на меня впечатления. Его глубокие, полные какой-то неизбывной мудрости и доброты, глаза — вот что запало мне в душу. Это были глаза умудренного опытом индейца, который ведал или догадывался обо всем на свете.

Приняв меня с Чарли в своей палатке, где сидели два его старинных друга, Маленькая Шкура и Маленький Ворон, он угостил нас едой и пустил трубку по кругу. Потом положил трубку в чехол и вежливо узнал мое имя.

Я ответил.

— Ниго Хайез пришел к шайенам в суровый час, — покачал головой он. — И как долго он собирается жить с ними?

— Пока они свободны и сражаются, — самоуверенно ответил я.

Черный Котел вздохнул и, улыбнувшись, сказал:

— Храбрая речь для молодого белого воина… Да, храбрая, и ей трудно что-либо противопоставить. — Его глаза поднялись на Чарли. — Ну, сын Маленькой Шляпы, говори, мы слушаем.

— Мотовато, — сказал Бент. — Римский Нос и вожди Собак не хотят, чтобы ты прикасался к говорящей бумаге без их ведома.

— Я уже не тот вождь, что был раньше. Я не могу отвечать за весь народ. Они должны знать это.

— Они знают и о том, что ты уже подписывал договор без их согласия.

— Я хотел добра шайенам.

— Вожди так не считают.

Старик пожал плечами.

— Я сам был когда-то молодым, и мудрость старейшин не касалась моей головы… Хорошо, я не стану ставить свой знак на бумаге белых… Но я сделаю это, если их требования будут достойными внимания. Ради тех, кто кочует со мной.

— Тогда белые могут воспользоваться твоей подписью для давления на остальных шайенов, — возразил Бент.

В разговор вступил Маленькая Шкура:

— Я поставлю свой знак вслед за Мотовато, если он это потребует.

— Мои арапахи всегда дружили с шайенами Мотовато, — поддержал его Маленький Ворон. — Я поставлю свой символ вслед за ним.

Я видел, что эти слова раздражали Чарли и не удивился, когда он резко встал на ноги и бросил в лицо вождям:

— Вы старые люди и как всем старикам вам хочется покоя. У моего брата уже размякло сердце от ваших трусливых речей, но для меня они — пустой звук!

— Да, я стар, — согласился с ним Черный Котел. — Но и мудр. Очень плохо, что голос мудрости тонет в призывах к войне… Иди, сын Маленькой Шляпы. Я дышу твоей ненавистью.

Всю обратную дорогу до нашего лагеря Чарли кипел от негодования, обзывая вождей то трусами, то старыми, ни на что не годными индюками.

В конце октября после длительных дебатов и разногласий мирный договор был достигнут. Подписавшиеся под ним вожди обязались увести своих людей за Арканзас и никогда, ни под каким предлогом, не покидать резервации. Иными словами, не возвращаться в долины Смокки-Хилл и Рипабликэн, чтобы не мешать прокладке железной дороги «Канзас-Пасифик».

Может быть, эти договоренности и отвечали насущным интересам организаторов переговоров, но полного удовлетворения они вряд ли получили. Почему? Очень просто. По своим соображениям такие влиятельные лидеры южных шайенов, как Римский Нос, Черный Волк и другие не сочли нужным поставить символы под условиями договора. А это означало одно: самая боевая часть шайенов осталась на Тропе Войны. Римский Нос отказался отречься от своей родины, и триста его последователей поддержали его, вернувшись в долину Смокки-Хилл.

Всю зиму и большую часть весны 68 — го года я провел в лагере Римского Носа на пологих берегах истоков Смокки-Хилл. Военные нас не беспокоили, пищи и топлива было вдоволь. Уже в феврале к нам начали прибывать первые шайены и арапахи, которым опротивела полуголодная жизнь за Арканзасом. Белые снова обманули индейцев. Обещанные по договору продукты, оружие для охоты, одежда поступали в индейские лагеря в мизерных количествах, нерегулярно. И никакие увещевания старых вождей не могли остановить молодых воинов. Те шли на север, к Римскому Носу, грабя пристанционные поселки, уводя скот с ферм и захватывая в плен или уничтожая бледнолицых, какие попадались на пути.

Одна такая группа молодых шайенов в начале мая приехала в наш лагерь с белым пленником. Привыкнув за это время к тому, что индейцы привозили с собой американцев, которых обменивали потом на плененных армией воинов, я без особого интереса наблюдал за их приближением, сидя с Чарли Бентом возле палатки.

— Еще один неудачник, — заметил Бент.

— Почему же неудачник? — возразил я. — Он жив и пойдет в обмен в отличие от тех, кого приканчивают сразу… Ого! — вырвалось у меня, когда американец приблизился. — Да он еще и не связан!

Действительно, белый сам управлял лошадью, чего не позволялось другим пленникам.

Я напряг зрение, рассматривая внешность плечистого всадника.

— Бог ты мой! — воскликнул я, вскакивая на ноги. — Так это же Черный Тони!

Мне трудно было ошибиться. Такого крупного лица, утопавшего в жгучей черной бороде, больше не существовало на свете.

Я подбежал к Сайкзу и буквально стащил его с лошади, заключив в объятия.

— Полегче, Кэтлин! — зарокотал он. — Ты сломаешь мне ребра!

Почти три года я томился в неведении относительно пропавшей Лауры. Я страдал, как никто из влюбленных, и вот, кажется, настал конец неопределенности. Можно было от чего потерять голову.

— Рассказывай, черт побери, где Лаура? — тряся плечи Сайкза, прокричал я.

— Да жива она, жива, Кэтлин, — вырвавшись из моих тисков, сказал он. — Жива, здорова, стала взрослей и по-прежнему любит тебя одного.

— Где она?

— Пока ты мне не дашь напиться воды и поесть, я не скажу тебе ни слова.

— Хорошо, только скажи, как ты вообще туг оказался?

— Как я оказался здесь? — проговорил он, когда мы тронулись к палатке. — Получилось так, что по пути в резервацию мескалеро я напоролся на твоих индейцев. Они застали меня врасплох. Поняв, что это шайены, я откинул винчестер в сторону и показал им на языке знаков, что ищу тебя, Кэтлин. — Сайкз широко улыбнулся. — Это конечно неправда, но мне нужно было как-то выкручиваться. В общем, мне поверили, и вот я здесь.

В палатке Сайкза угостили супом из бизоньего мяса и поджаренным на углях языком. Когда он достал из кармана сигару и раскурил ее, я снова спросил ею о местонахождении Лауры.

— Слушай, Кэтлин, — остановил он меня. — Тебе не интересно узнать, где была она все эти годы, что происходило с нами?.. Ведь не убегу я отсюда прямо сейчас!

— Ну, хорошо, черт возьми! — сдался я. — Рассказывай!

— Открой уши пошире, это будет занимательная повесть. — предупредил он.

Сайкз не преувеличивал. Мы с Чарли слушали его, забыв обо всем на свете.

Глава 18

(Рассказ Сайкза. )

Конец лета 65 — го года мы провели в Канзас-Сити. После удачной торговли с южными племенами у нас хватало денег, чтобы кутить и веселиться напропалую. Самые роскошные апартаменты центрального отеля были в нашем распоряжении.

Лауру Стив держал взаперти в отдельном номере, который охранялся денно и нощно нашими пауни. Лучших цепных псов было не сыскать, и, по правде говоря, я не завидовал девушке. Не скрою, иногда мне на ум приходили мысли как-нибудь вызволить ее из беды, но это были только мысли. Пауни слышали приказ Блэкберна не спускать с пленницы глаз и скальпировали бы любого, кто осмелился бы противостоять им. Даже меня.

Днями и вечерами мы торчали в салуне Майкла Брэкетта, а ближе к полуночи разбредались кто куда в поясках наслаждений. Стив любил Лауру, боготворил ее, но это не мешало ему веселиться с другими женщинами. То, что он не мог никак получить от Лауры, ему легко доставалось от них.

Я обычно ночевал у хорошенькой доступной вдовушки, жившей по соседству с салуном «Желтый Орел». Она была очаровательной крошкой, это следует признать.

По утрам, возвращаясь от нее в отель, я почти всегда заглядывал в «Желтый Орел», чтобы пропустить холодного лимонада и опохмелиться. Это питейное заведение, как ты знаешь, Джо, стояло на отшибе, посетители не жаловали его своим присутствием. Лишь один странный тип, когда бы я туда ни зашел, вечно сидел в облюбованном им уголке. Не смотря на преждевременную седину, он был средних лет, высок, широкоплеч. Из-за ужасающей худобы видевшее лучшие времена платье висело на нем как на вешалке. Увидев его в первый раз, я сразу понял, что с ним не все в порядке. Он был одним из тех, кто еще не совсем сошел с ума, но порядком тронулся. Его отсутствующий взгляд явно говорил об этом.

Мне было жаль беднягу. И я всегда давал ему мелочь на еду и выпивку. Он брал деньги, улыбался мне какой-то дебильной улыбкой, и уходил завтракать в свой уголок.

— Что это за бедолага? — спросил я как-то у бармена.

— Том Портер, — ответил тот. — Я его давно знаю. Он работал клерком в одной конторе, а года два назад уехал вместе с братом искать золото в Монтане. Вернулся недавно без брата, без гроша в кармане и, кажется, оставил где-то значительную часть своих мозгов. Спит на соседней конюшне, а днями торчит здесь. Я ничего не имею против. Жалко мне его, богом обиженного. Кроме меня да вас, мистер Сайкз, ему некому помочь.

— Отчего это он свихнулся?

— Да я его спрашивал, только какой толк? Бормочет что-то насчет бандитов в Монтане и кровожадных индейцев, показывая мне пальцы без ногтей и грудные шрамы.

— Наверное, побывал в плену и у тех, и у других.

— Все может быть, мистер Сайкз.

Я продолжал наведываться в «Желтый Орел» и ни разу не случилось такого, чтобы Портера там не было. Но однажды я его не застал в салуне.

— Что это стряслось с твоим верным посетителем? — поинтересовался я у бармена.

— В больнице он, мистер Сайкз.

— Совсем свихнулся?

— Этого не могу сказать, но на конюшне, где он спит, его лягнула лошадь. Прямо в голову.

— Ну, если выйдет из больницы, то полным идиотом.

— Скорее всего, — согласился бармен.

Недели две меня не было в «Желтом Орле», а когда зашел туда, то глазам своим не поверил. На самом видном месте в новом твидовом костюме и щегольской широкополой шляпе сидел наш Портер и потягивал дорогое шампанское. Ну, прямо обеспеченный, уважающий себя джентльмен, живущий в свое удовольствие.

— Похоже, мы поторопились записать его в идиоты, — говорю я бармену.

— Точно, мистер Сайкз, — отвечает тот. — Прямо чудо! Он, вроде, выздоровел и где-то, надо сказать, неплохо разжился.

— Ты не говорил с ним?

— Конечно, говорил. Но он предпочитает отмалчиваться. Узнав, что я каждый день кормил его, он поблагодарил меня и заплатил за все обеды сразу. Я ему сказал отблагодарить и вас, мистер Сайкз, коль он в здравом уме и при деньгах. Кстати, он долго расспрашивал о вас и хотел с вами побеседовать… Эй, Портер, вот и мистер Сайкз!

Портер встал из-за стола и, подойдя ко мне, долго тряс мою руку.

— Спасибо, мистер Сайкз, огромное спасибо, — пылко проговорил он. — Я очень благодарен вам за то, что вы давали мне здесь на выпивку и еду… Мы можем поговорить?

— Отчего нет?

— Тогда присядем.

По его просьбе бармен накрыл для нас тот самый дальний столик в углу, где я его всегда видел. Будучи раньше невменяемым, он совсем не помнил меня и теперь предложил за знакомство выпить шампанского и виски.

— Вы, конечно, поняли мистер Сайкз, что я был… э-э… ну, вроде, как не в себе, — прочистив горло, начал он.

— Это было слишком заметно.

— Да уж… А сейчас вы находите во мне перемены?

— Разительные, Портер.

— Благодарю вас, мистер Сайкз. Мне очень приятно слышать это. — Он умолк, налил себе виски и одним глотком опорожнил рюмку. Посмотрев мне в глаза, он продолжил самым серьезным тоном. — Это будет важный разговор. Вы должны отнестись к нему со всей ответственностью. Обещаете?

— Нет проблем, Портер.

— Хорошо… Понимаете, мистер Сайкз, получив по затылку от лошади вскользь копытом, я выздоровел. Врачи сказали, что это бывает с такими, как я. Это что-то вроде шока. Я был не в себе, ни черта не помнил, и вот теперь выздоровел. И память, понимаете, память вернулась ко мне!

— И что же, ты вспомнил, где у тебя зарыто золото? — улыбнулся я, кивнув на его новый наряд.

— Обнаружилась лишь малая его часть, — совершенно спокойно произнес он, и во мне шевельнулась настоящая заинтересованность. Я начал понимать, что меня ждет рассказ, к которому действительно стоит прислушаться.

— А тебя не смущает, что ты открываешься незнакомцу, Портер? — обронил я.

Том Портер был человеком дела. Он решил действовать и знал, как это делать.

— Мне нужны партнеры, — напрямик сказал он. — Опытные, знакомые с Западом не понаслышке. Если вы, мистер Сайкз, не такой человек, го мое место в психушке.

— А как насчет моей честности, добропорядочности, черт возьми? — не унимался я.

— Я одинок. У меня нет выбора. И еще я надеюсь, что тот, кто дает убогим деньги на еду, в душе положительный человек. — Портер взглянул на бармена и, придвинувшись ко мне, заговорил тише. — Вот моя история, мистер Сайкз. Два года назад мы с братом Нэдом уехали в Монтану. Осточертела дешевая жизнь, а до нас дошли слухи, что там, в этой самой Монтане, найдены золотые месторождения. Купив на все деньги инструмента, мы доехали до Монтаны и остановились в Боузмене. Целый год мы шарили по окрестным горам, ущельям и ручьям, пока не обнаружили искомое. Это была небольшая золотая жила в стене глубокого ущелья. Ну и что. что небольшая? На нас двоих хватало за глаза. Постепенно золотая жила истощалась, но у нас уже набрался целый кожаный мешок самородков и песка. Он всегда оставался закопанным у входа в ущелье. Когда нам приходила охота поразвлечься, мы просто брали по пригоршне золотого песка и ехали в Боузмен. Все шло прекрасно. В Монтане полно золотоискателей и многие в салунах расплачивались золотым песком, не привлекая этим особого внимания. Но однажды Нэд, втайне от меня, прихватил с собой самородок, размером с хороший грецкий орех и по пьянке подарил его одной проститутке, которая, видно, отлично зарекомендовала себя в постели.

Я ничего не знал до тех пор, пока на обратной дороге к ущелью не обнаружил слежку. Кто-то явно ехал за нами. Я сразу спросил у брата, не сболтнул ли он чего лишнего в Боузмене. Тут-то все и открылось про самородок.

Что оставалось делать? Отругав брата, я решил поворачивать назад. Как ни прятался следовавший за нами человек, мне все же удалось разглядеть его. Это был один из людей Уайта, закоренелого бандита и убийцы, часто навещавшего по ночам ту проститутку.

Мы оставались в Боузмене, выбирая время сгинуть из пределов города. Жила была почти выработана, нам надо было брать мешок и спасаться бегством. Но Уайт понял, что мы нарвались на жилу и установил за нами круглосуточную слежку. Дело кончилось тем, что, оглушив приставленного к нам стражника, мы второпях выехали из города, откопали мешок и поскакали к югу, надеясь скрыть следы в тамошних горах Абсарока.

Нам удалось уйти от погони. Через три дня это стало совершенно очевидным. Однако нас поджидали другие неприятности. Сначала с обрыва сорвалась лошадь Нэда, а позже моя верховая сломала ногу. И я поступил опрометчиво, прикончив из револьвера бедное животное. Не прошло и получаса после моего выстрела, как на бровке ближнего хребта появились краснокожие всадники. Это были бэнноки числом около пятидесяти.

Пока они спускались в долину, мы нашли убежище за кучей валунов, зарыли под одним из них мешок с золотом и приготовились к бою. Индейцы ринулись на нас, не раздумывая. Я стрелял по ним из винчестера, пока не кончились боеприпасы. Потом вооружился кольтом и посмотрел в ту сторону, где прятался от индейских пуль и стрел Нэд. Он уже лежал под валуном с кровавой раной на голове. Я бросился к нему. Он был мертв. Его гибель потрясла меня — мы были близнецами. Так индейцы и захватили меня, уткнувшегося в грудь родного брата.

Я был отправлен в лагерь бэнноков для пыток. Они издевались надо мной два дня, подвергая изощренным истязаниям. Сначала я поседел, а на третий день попросту тронулся умом. Что было потом, я не могу упомнить. Почему остался целым, не знаю. Как оказался в Канзас-Сити, тоже загадка… Вот и вся история, мистер Сайкз.

Я выслушал Портера внимательно. Сомнений быть не могло — этот человек говорил правду. Седина, вырванные на руках ногти и ужасные отметины от индейского ножа на груди убедительно свидетельствовали о его мытарствах.

— Да а, — протянул я. — Было от чего сойти с ума, Портер. В этом, кстати, и разгадка твоего спасения. Краснокожие не убивают умалишенных. А как ты добрел до Канзас-Сити?.. Ну, может, тебя доставили сюда белые охотники.

— Не знаю, — покрутил головой Портер. — Не знаю.

— А как же со всем этим? — я снова указал на его одежду и шляпу.

— Когда в больнице я пришел в себя, то помаленьку вспомнил обо всем, что со мной было. Вспомнил и о небольшом самородке. Это был первый добытый мной кусочек чистейшего золота, и я на удачу зашил его в подкладку пиджака. Выйдя из больницы, я выменял его на доллары.

Мы некоторое время молчали. Портер не сводил с меня взгляда, попивая шампанское.

— Ну, что скажете, мистер Сайкз? — наконец спросил он.

— А вот что, Портер, — хлопнув по столу, решительно сказал я. — Ты хотел партнеров? Ты их получил. Одного из них видишь перед собой, другого, Стива Блэкберна, ты увидишь чуть позже.

— Это твой босс? Я слышал о нем. Собирается вполне подходящая компания.

— Вот и замечательно! Отныне я тебе не мистер Сайкз, а просто Тони.

Стив, как только услышал о запрятанном в горах золоте, словно помешался. Портер повторил свой рассказ, и я видел глаза босса, загоревшиеся жарким огнем человека, которому выпала счастливая лотерея. Для меня это не было неожиданностью. С тех пор, как он понял, что ему никак не уломать Лауру выйти за него замуж в обозримом будущем, Стив мечтал разбогатеть любыми средствами. Он говорил, что если у него появится куча денег, то девушка изменит к нему отношение, забудет о тебе, Кэтлин. Ему казалось, что завали он ее дорогими подарками, драгоценностями, купи где-нибудь на востоке шикарное жилье, то она поступит именно так. Словом, у него была мечта, и с появлением Портера она стала близка к осуществлению.

Мы сразу договорились, что золото будет разделено на три равные части, что на север вместе с нами поедут пауни, которым следовало охранять Лауру и быть у нас чем-то вроде вспомогательной военной силы в случае каких-либо затруднений на пути.

Сначала мы собирались добраться до Монтаны на пароходе по Миссури. Но прошел слух о готовящемся походе генерала Коннора против северных племен, и наши планы изменились. Было решено идти на север вместе с войсками. Этим мы сокращали путь и ограждали себя от возможных столкновений с индейцами. И что еще важней, путешествуя с генералом, мы сэкономили бы время, придя к захоронению золота до того, как горные перевалы покроются снегом.

Оставив Томпсона за главаря в нашей торговле с южными племенами, мы присоединились к войскам Коннора и двинулись на север.

Потом случилась эта битва с арапахами, после которой мы с тобой свиделись, Джо. Да, ты был молодцом! Все-таки убежал, прикончив сначала двоих, а затем еще четверых наших самых храбрых краснокожих дружков! Надо было видеть Стива, когда посланные им пауни вернулись с рассказом о том, что произошло на лесной опушке. Лаура плакала от радости, он же проклинал тебя на чем свет стоит. Но делать было нечего, и мы поехали дальше. У Роузбад наши с Коннором пути разошлись. Он пошел искать встречи с двумя другими колоннами солдат, а мы отправились в Монтану.

Монтана! Признаюсь, это название ласкало нам слух. Оттуда начиналась поистине золотая дорога. Были сожаления, что Портер со своим братом не удосужились составить карту пути во время бегства из ущелья с драгоценной ношей, но он обещал приложить все усилия, чтобы пройти тем же маршрутом. И мы ему верили.

Глава 19

(продолжение рассказа Сайкза. )

В конце первой декады сентября мы уже были в Боузмене. Передохнув там немного, мы тронулись в путь. Портер довел нас до ущелья и показал жилу. За время его отсутствия она уже была выработана кем-то до конца. Что за беда? Нас ждала куча золота, и мы поехали на юг с легким сердцем. Наш проводник, сообразуясь с известными ему ориентирами, прокладывал дорогу без труда. Первые два дня он даже ни разу не остановился, чтобы осмотреться. Он просто ехал вперед как тот, кому не впервой доводилось бывать в окрестностях хребта Абсорока.

Но на третий день я стал замечать, что Портер занервничал. Он вполголоса ругался, подолгу вертел головой, осматривая лежавшие перед ним горы. И ехал-то он как-то неуверенно, словно нехотя.

— Слушай, Портер, — сказал я ему. — Если что-то не так, то нам лучше вернуться к тому месту, где тебя взяли сомнения.

— Наверное, ты прав, Тони, — сокрушенно покачал он головой. — Надо возвращаться.

Мы поехали назад, и уж с тех пор Портер стал вести себя более осмотрительно. Наша скорость заметно снизилась, зато увеличилась точность маршрута. Недели две мы продвигались на югг с величайшей осторожностью и вниманием. Но этого оказалось мало. Портер снова сбился с пути. Да и то сказать, его трудно было обвинить том, что он плохо ориентируется. В горах Абсарока он бывал лишь однажды. Ему было чрезвычайно сложно найти дорогу в густом переплетении лощин и долин, перевалов и хребтов.

Мы продолжали следовать за ним, но отпущенного природой времени становилось все меньше. Зима уже накрывала горы. По ночам холод пробирал нас до костей. Ранний снег вот-вот должен был закружиться в воздухе. В конце концов, нам пришлось оставить эту затею ради сохранения собственных жизней.

Мы вернулись в Боузмен в конце октября и всю зиму и начало весны 66 года провели в нем. Уайт со своими людьми давно оставил городок. Это было нам на руку.

С наступлением лета мы снова отправились в дорогу только для того, чтобы осенью ни с чем вернуться в Боузмен. Портер провел нас чуть ли не до южного конца хребта Абсарока, но усеянной валунами долины так и не обнаружил. И, тем не менее, сдаваться мы не собирались. Тот, кого хоть раз манило золото, понял бы наши души.

Кое-как переждав зиму и весну 67 года, мы опять двинулись к югу. Портер клялся, что прошлым летом он был на правильном пути и только один единственный ложный перевал не позволил ему придти к цели. Поэтому теперь, говорил он, все будет о'кей. От этих обещаний наши надежды воспарили к небу. Пора было, черт побери, обрести то, чего мы искали уже целых два года! Я говорю о нас — обо мне, Портере и Стиве. Четверо пауни и Лаура просто шли за нами, как привязанные. Первые поехали бы за Блэкберном хоть в преисподнюю, а ей лишь оставалось следовать той же дорогой. Не будет лишним сказать, что все трудности она переносила легко, словно родилась Б седле, как какая-нибудь выносливая скво.

Я понял, что Портер, наконец, приблизился к цели, когда он, стоя на узкой горной тропе, показал нам обглоданный лошадиный скелет, лежавший на дне ущелья.

— Это все, что осталось от верховой Нэда, — пояснил он. — Ну что ж, мы на правильном пути.

— Дай-то Бог! — выдохнули мы со Стивом в один голос.

Через час глотка Портера выдала троекратное «ура».

— Вот она — эта долина! — прокричал он, привстав от восторга в стременах и указывая с самой высшей точки очередного перевала на расстилавшуюся низину. — Видите, в дальнем конце — валуны?.. Вы видите?.. Там оно, золото!

Он пришпорил лошадь и понесся вниз по перевалу, увлекая за собой всех нас. По пути к валунам он проскакал мимо простреленного лошадиного черепа и крикнул:

— Тут моя лошадка сломала ногу! Их-ха!

В считанные минуты мы были на другом конце долины. Поравнявшись с валунами, Портер соскочил с лошади и бросился к одному из них. Мы спешились следом за ним. Вместо того, чтобы откапывать золото, Портер встал за валуном и начал плакать. Подойдя к нему, я увидел, что вышибло из него слезу. У его ног лежали останки Нэда Портера, прикрытые кое-где лохмотьями выцветшей на солнце одежды. Все окружили проводника, храня молчание. Некоторое время слышались его рыдания, затем он опустился на колени, собрал кости брата и бережно отнес их в сторону. Вытащив нож, он стал копать углубление в земле.

— Помогите ему, — приказал индейцам Блэкберн.

Те выхватили из-за пояса томагавки и присоединились к Портеру. Через полчаса на месте захоронения вырос небольшой холмик с грубым самодельным крестом. Произнеся над ним молитву, Портер шагнул к тому самому валуну, у которого покоились на ветрах долины останки его несчастного брата-близнеца.

— Копайте здесь, — сказал он, шмыгнув носом.

Нам со Стивом потребовалось несколько ударов ножами, чтобы на свет был извлечен тяжелый кожаный мешок, похожий на индейские парфлеши. Развязав его, мы сунули в него руки и вытащили по куску золотоносной руды. Был ясный июльский день. Золото ослепительными вспышками заиграло на солнце. Это было восхитительное зрелище, от которого мое сердце заколотилось в неописуемом восторге. А Стив, тот совсем потерял голову. Он суматошно рылся в мешке, доставал самородки, смеялся, показывал их Лауре, бросал обратно и снова извлекал наружу следующий кусок золота.

— Здесь же целое состояние! — с придыханием шептал он. — Я богат, черт побери!

Придя немного в себя, он окинул нас странным взглядом. Ох, и не понравились в тот момент мне его глаза! Это были холодные глаза скряги, почуявшего наживу, готового совершить любое злодеяние.

— Эй, дружище ! — резко обронил я, опустив правую руку вниз и коснувшись большим пальцем рукоятки кольта. — Мне не нравится выражение твоих глаз. Тебе лучше успокоиться. Мы всегда были друзьями, и даже золото, я полагаю, не повредит нашей дружбе.

Эти слова Блэкберна отрезвили. Его глаза потеплели, он улыбнулся.

— О'кей, Тони. Мы были и останемся друзьями… Со мной все в порядке.

— Тогда за дело. Поделим золото?

— Это будет приятная работа.

Расстелив на земле армейское одеяло, мы разложили самородки и руду в три равные кучи. Без каких-либо условий каждый присвоил себе понравившуюся ему часть золота. Оставшийся на дне мешка золотой песок был также поделен поровну. И для самородков и для песка у нас со Стивом нашлись мешочки, а доля Портера перекочевала в тот же большой старый мешок.

Отведав зажаренного на огне мяса горного барана, которого один из наших пауни снял стрелой с уступа, мы поехали прочь из долины. Было решено покинуть гряду Абсарока, перевалить через горы Биг-Хорнс, подняться вверх по Паудер-Ривер, добраться до форта Ларами на Северной Платт, а уже оттуда спуститься в Канзас-Сити.

Я ехал в прекрасном расположении духа, строил планы. Мне виделись дорогие отели, богатые европейские города, роскошь, изысканные удовольствия. Я ехал, не замечая ничего вокруг, наслаждаясь приятными грезами. И как же жестоко обернулась действительность, когда в одной из лощин Биг-Хорнс, по которой двигалась наша кавалькада, раздался боевой многоголосый клич! Я помню, как нас охватила паника. Краснокожие были в обоих концах лощины, они намертво заперли нас в ней. Их было не менее полусотни, раскрашенных, вооруженных, жаждущих скальпов и славы.

— Боже! — воскликнул Портер. — Это те же бэнноки! Я узнал их боевой клич.

Первым нашим желанием было броситься под прикрытие разбросанных в лощине обломков скал и защищаться. Но трезвое суждение Блэкберна заставило нас действовать по — другому.

— Нам не удержаться, если бэнноки бросятся на нас с обеих сторон, — сказал он. — Нам нужно сдаться без единого выстрела… У нас есть шансы… Ты помнишь, Тони, — обратился он ко мне, — Танцующего Орла?

Конечно же, я помнил коренастого молодого бэннока, который вместе со своей женой-мескалеркой торговал с нами на Мустанг Крик. Тем летом он гостил у родичей жены и приехал к ручью с большим запасом бобровых шкур.

— А золото?.. — вдруг опомнился я. — Может, мы и останемся целы, но тогда золота нам не видать, как своих ушей.

Стив не раздумывал ни секунды.

— Ты прав, Тони. В любом случае мы останемся без золота, мертвые или живые. Давай-ка лучше захороним его прямо здесь.

Он спрыгнул с лошади и, спрятавшись от глаз бэнноков между двух обломков скал, вырыл ножом яму.

— Бросайте мне ваше золото, — крикнул он, уложив в яму свою долю.

Мы с Портером кинули ему по мешку, и он быстро закопал золото, положив на него здоровенный камень.

— Готово! — сказал он, смахивая со лба капельки пота. — Бросайте оружие и поднимайте руки.

На землю полетели карабины, револьверы и ножи. Только пауни остались при оружии.

— Бросайте оружие, краснокожее отродье! — рявкнул Блэкберн.

Это был один единственный раз, когда пауни пропустили мимо ушей приказ своего белого вождя.

— Нет, — спокойно возразил один из них, Речная Выдра. — Бэнноки наши старые враги. Лучше умереть в бою, чем корчиться в пытках.

И все четверо пауни ринулись навстречу приближающимся бэннокам, издавая свой боевой исконный клич. Трое попадали с лошадей при первом же залпе бэнноков, четвертый стрелял до тех пор, пока в него не вонзилась длинная боевая стрела. Двое бэнноков слетели с лошадей почти одновременно с его падением.

— Проклятье! — запричитал Портер. — За смерть этих двоих они заживо сдерут с нас скальпы.

— Успокойся! — окоротил его Блэкберн. — Пауни и бэнноки испокон веку колотят друг друга. Они не тронут нас.

— Как бы не так! — простонал Портер, сглатывая душившие его слезы.

Я пристальней присмотрелся к нему. Сомнений не могло быть: он был близок к истерике. Его подбородок трясся, глаза горели каким-то фантастическим огнем. «Это те самые бэнноки!» — твердили его побелевшие губы вновь и вновь.

— Отойдем от оружия подальше и покажем им, что у нас нет никаких враждебных намерений, — посоветовал Блэкберн, выходя на открытое пространство.

Я и Лаура присоединились к нему тотчас же. Портер последовал было за нами, но затем, вдруг дико вскрикнув, схватил лежавший на земле карабин и начал вести из него огонь по той группе бэнноков, которая приблизилась с другого конца лощины.

— В укрытие! — скомандовал Блэкберн, кинувшись за ближайший обломок скалы.

— Получайте, вы, бешеные собаки! — завывал Портер, ведя безостановочную стрельбу, сопровождая ее злобным хохотом.

Мы, спрятавшись за обломком скалы, под свист индейских пуль таращили глаза на свихнувшегося компаньона.

— Черт бы его побрал, он снова спятил! — закричал я.

— Тогда пускай отправляется в ад! — заявил Стив, бросившись к своему карабину.

В следующее мгновение на глазах у бэнноков он одним размашистым ударом приклада размозжил голову Портера, который ничком упал вперед и не шелохнулся.

Отбросив карабин в сторону, босс, рискуя жизнью, остался стоять подле трупа с поднятыми руками. Индейцы, похоже, разобрались в случившемся сразу. Ни с того, ни с другого конца ущелья не прозвучало ни одного выстрела.

Мы с Лаурой вышли из укрытия и встали рядом с Блэкберном. Индейцы подъехали ближе. Стив воспользовался языком жестов, объясняя им, что мы простые путешественники и не хотим зла народу бэнноков. Индейцы выслушали эту «речь» без особого восторга. По приказу одного из лидеров военного отряда трое воинов соскочили с лошадей и связали нам руки. Несколько индейцев подскочили к Портеру и, споря, начали толкаться. Видимо, спор разгорелся из-за скальпа. Чья-то нога перевернула тело, и тут же спорщики затихли. Они удивленно взирали на лицо павшего бледнолицего, тыча в него пальцами.

— Узнали бывшего пленника, — пробормотал Блэкберн.

Скальп Портера, в конце концов, достался какому-то бэнноку после жребия. Скальпы же четверых наших пауни еще раньше повисли на поясах индейцев.

На время о нас, кажется, забыли. Прислонившись спинами к стене ущелья, мы сидели и наблюдали за бэнноками. Они принесли двух убитых соплеменников и, бережно уложив их перед нами на походные одеяла, столпились вокруг в немом молчании. Лишь один голос тянул заунывную скорбную песнь, но он принадлежал женщине.

Она медленно шла по дну лощины, направляясь к павшим. Ее миловидное круглое лицо и тонкая фигурка показались мне знакомыми.

— Эй, Стив, провалиться мне на месте, если это не мескалерка Пушистая Лань! — промолвил я, смотря во все глаза на индеанку.

— Черт возьми, это она! — согласился Блэкберн спустя секунду.

— Вы рано радуетесь, — усмехнулась Лаура. — Женщина идет к своему убитому мужу!

Это было действительно так. Мы со Стивом приумолкли, тихо наблюдая за миниатюрной мескалеркой. Пусть Танцующего Орла прикончили пауни, но они были с нами, и бэнноки могли выместить злобу на оставшихся в живых.

Индеанка, ни разу не взглянув в нашу сторону, опустилась перед мужем на колени и положила на его грудь голову.

— Что она забыла на Тропе Войны? — между делом спросил Блэкберн. — Среди мужчин?

— Ты меня таскаешь по горам как пленницу, — сухо заметила Лаура. — Она же любит мужа и пошла по военной тропе, чтобы даже на ней заботиться о нем.

Едва Лаура закончила говорить, как Пушистая Лань громко вскрикнула и вскочила на ноги. Показав на Танцующего Орла, она с радостью на лице обратилась с речью к бэннокам. Те, поочередно стали подходить к лежавшему военному вождю и прикладывать к его груди головы.

— Боже, сделай так, чтобы Танцующий Орел был жив! — шептали мои губы.

Пушистая Лань захлопотала над мужем. Она промыла на его голове рану и, положив на нее лечебную траву из целебного мешочка, перевязала куском материи. Потом промыла ему лицо и смочила водой губы. Вождь оставался лежать без движений, но было очевидно, что в нем теплится жизнь.

Через некоторое время я решился окликнуть Пушистую Лань на языке мескалеро, который мне был хорошо знаком по частым встречам с индейцами ее родного племени. Услышав свое имя, индеанка оставила мужа на попечение бэнноков и подошла к нам. Нельзя сказать, что она была счастлива видеть нас.

— Ты узнаешь нас, Пушистая Лань? — спросил я.

— Да, — ответила она, кивая головой. — Вы те белые люди, которые торговали с моим народом на Мустанг Крик.

— И с твоим мужем, — добавил Блэкберн.

— Да, и с моим мужем.

— Мы попали в беду, Пушистая Лань, — сказал я. — Сможешь ли ты нам помочь?

— Что может изменить женщина?

— Ты жена военного вождя.

— Мой муж жив, но он без сознания.

— Что нас ждет?

Индеанка задумалась. Затем посмотрела на Лауру.

— Она не умрет. Она станет хозяйкой в одном из жилищ бэнноквутов.

— А нам, значит, конец? — задал вопрос Стив, горько ухмыльнувшись.

— Если наши воины будут вас пытать, то он придет нескоро. — Пушистая Лань замолкла и, бросив взгляд на собравшихся вокруг военного вождя бэнноков, тихо произнесла: — Но Пушистая Лань попробует помочь вам. Она скажет воинам, что вы друзья Танцующего Орла. Они прислушаются ко мне, потому что видели, что его подстрелили пауни. Молите своих богов, чтобы мой муж выжил. Только он решит вашу участь. Умрет он — умрете вы, но это будет долгая смерть. Ваши волосы станут такими же белыми, как у того бледнолицего, который однажды испробовал, что такое пытки бэнноквутов.

Кивнув в сторону оскальпированного Портера, индеанка вернулась к мужу и принялась что-то говорить бэннокам. Те ее слушали, кидая на нас иногда мрачные взгляды.

Остаток этого зловещего дня мы, в самом деле, провели в молитвах. Сколько продлится беспамятство Танцующего Орла, мы не знали, но пока его сердце стучало, жила и наша надежда на спасение. Пришла ночь, и бэнноки устроились на ночлег прямо на дне лощины, завернувшись в одеяла. А мы сидели под присмотром часовых, не смыкая глаз. Сидели на куче золота и буквально тряслись за свою жизнь! Не могу сказать о чувствах Лауры. Никто из нас не услышал от нее ни слова. Она, наверное, поняла, что ей уготовано, когда Пушистая Лань обмолвилась о ее дальнейшей судьбе.

Когда свет утра стал распространяться над ущельем, я с замиранием сердца смотрел на грудь раненого вождя, пытаясь уловить хоть какое-нибудь колебание накрывавшего его одеяла. Пушистая Лань лежала рядом. Потихоньку индейский бивак начал просыпаться. Разбуженная разговорами индеанка приподнялась и приложила голову к сердцу мужа. Спустя секунду послышался ее скорбный плач, и мне стало ясно, что вождь скончался.

— Приготовься к самому худшему, Стив, — окликнул я босса. — Танцующий Орел мертв.

Блэкберн хмуро затряс головой и посмотрел на Лауру.

— Извини, если что не так, — с кислой миной на лице сказал он ей. — Я всегда любил тебя и мне тошно оттого, что ты достанешься одному из этих дикарей.

Лаура не отозвалась, ибо в этот момент бэнноки ринулись к нам. Озлобленные кончиной боевого вождя они грубо подняли нас со Стивом на ноги. Потом, сняв с рук путы, раздели донага и бросили на землю. Одни индейцы держали нас, другие привязали наши широко раскинутые руки и ноги к вбитым в землю кольям. Мы остались лежать с боссом, как два агнца, готовых к жертвоприношению.

Я с ужасом наблюдал за бэнноками, которые, вытащив ножи, готовились приступить к пыткам. Иной раз, скосив глаза, я бросал взгляд на Пушистую Лань, сидевшую подле убитого мужа, и пытался ей говорить что-то. Она не обращала на мои мольбы никакого внимания, продолжая тянуть заунывную мелодию.

Когда двое бэнноков, вооруженных острыми ножами, склонились надо мной, я стал молить Бога об одном: быстрей бы настал всему конец! Индейские лезвия начали помаленьку выводить кровавые узоры на моей груди, как вдруг лощину заполнил торжествующий женский крик. Кричала индеанка. Я посмотрел на нее. Она держала в руках голову живого мужа! Его глаза были открыты, а губы шевелились. Мои мучители с отвисшими челюстями поднялись на ноги. В лощине стало тихо. Пушистая Лань, приложив ухо к лицу Танцующего Орла, подняла руку.

— Пить!.. Мой муж просит пить! — объявила она через секунду на родном языке, а затем и на наречии бэнноков.

Боже, это было невообразимо кстати! Я лежал, и слезы струились из глаз ручьями.

Что сказать дальше? Мы были спасены! Очнувшись от ступора, военный вождь в тот же день настолько пришел в себя, что смог узнать нас, выслушать и дать нам свободу.

— Вы пришли в земли бэнноквутов раз, и поэтому я вас прощаю, — сказал он нам в напутствие. — Если придете вновь — умрете!

Десятеро индейцев проводили нас через хребет Биг-Хорнс до среднего течения Литтл-Биг-Хорн и отпустили с миром, отняв на прощание все наше оружие и боеприпасы. Не беда! Главное — мы выжили!

Глава 20

Мы с Чарли Бентом выслушали повесть Сайкза, ни разу не перебив его. Теперь настало время задавать вопросы.

— А как же золото? — спросил Бент.

— Лежит себе и поныне в той лощине, — отозвался Сайкз. — После всего, что случилось с нами, мы со Стивом как-то поостыли к нему. Но как только войска отправятся в тот район усмирять краснокожих, мы до него обязательно доберемся.

— А отыщите ли к золоту дорогу? — поинтересовался я. — Не получится ли как с Портером?

— Ну, уж нет! — осклабился Сайкз. — У нас со Стивом есть кое-что, что поможет верным путем добраться до той лощины. — Он ухмыльнулся, посмотрев на меня. — Чего, кстати, нет у Лауры.

Сайкз, похоже, говорил о карте. Они, наверное, отметили на ней все вехи пути от лощины до реки Литтл-Биг-Хорн. А, упомянув имя моей любимой, Черный Тони, скорее всего, хотел сказать, что ей не удастся найти лощину, если она воссоединится со мной.

— Ладно, Тони, — сказал я. — Не надо мне вашего золота. Мне нужна Лаура. Где она?

Всем своим видом Сайкз показывал, что этот вопрос ему в тягость. Он отводил от меня глаза, вздыхал, отдувался.

— Ну, хорошо, — заявил я. — Ответив на мой вопрос, ты, вроде, как предаешь друга. Это понятно. Но, черт побери, скажи хотя бы приблизительно, где мне искать ее?!

— Кэтлин, — после долгого раздумья произнес Сайкз. — Кроме того, что Лауру следует искать в одном из городов к западу от Миссисипи, я тебе больше не скажу ничего.

— И тебе не стыдно, Тони? Ведь тебе жаль девушку. Ты, помнится, даже был готов однажды освободить ее.

Моя тирада не могла не затронуть лучшего, что было в душе Сайкза. Он заколебался.

— Подумай, как она мучается! — нажимал я.

— Черт с тобой! — наконец сдался он. — Я скажу, но обещай, что со Стивом ничего не случится.

— Клянусь, он останется цел!

— Девушка в Рили.

Я кинулся обнимать Сайкза. как родного брата. Он смущенно отмахивался от меня и повторял, чтобы я сдержал свою клятву.

Сутки пробыв в нашем жилище за лучшего гостя, Черный Тони отправился своей дорогой, на юго-запад, к резервации мескалеро.

Мы же с Бентом спустя два дня покинули лагерь шайенов, направившись к месту слияния Рипабликэн-Ривер со Смокки-Хилл, в Рили.

Безусловно, мы рисковали. И меня и Чарли армия считала одними из самых отпетых претендентов на виселицу. Любой американец, узнай кто мы такие, живо донес бы на нас кому следует. Но у нас не было выбора. Пора было, в конце концов, решить судьбу Лауры раз и навсегда.

Переодевшись в одежды охотников на бизонов, нахлобучив на головы широкополые шляпы, мы в какой-то мере облегчили себе задачу. Произошедший с нами случай в прериях, однако, дал понять, что на пути нас может ждать всякое.

В двух десятках миль западнее Элсуорта мы нечаянно спугнули небольшое бизонье стадо, которое предназначалось в добычу одному охотничьему отряду. Услышав топот наших лошадей, пасшиеся в ложбине животные стремглав унеслись прочь. Даже в грохоте лихо скакавшего стада до нас донеслись проклятья взбудораженных охотников. Их позиции располагались по бровке ложбины среди высоких трав, и мы поехали туда, с искренними намерениями извиниться.

Охотников было семеро, все опытные старожилы границы, кроме одного молодого парня с пышной светлой шевелюрой. Мне показалось странным, что именно от этого молодца остальные охотники ждали ответа на мои извинения.

— Ребята, вы испортили нам все дело, — хмуро произнес он, кивая в такт словам головой.

— Еще раз извините, мистер?..

— Уильям Коди, — небрежно бросил он.

— Поверьте, мы не виноваты, мистер Коди. Прерии широки, и кто знает, где собираются укладывать бизонов.

— Ладно, — махнул он рукой. — Бывает. А с кем имею честь беседовать?

— Джо Темплстон, — соврал я, не моргнув глазом. — А моего товарища зовут Чарли Уайтсайдом.

— Твой дружок вроде смахивает на полукровку, Темплстон, — вглядываясь в Бента, сказал Коди. — Я никогда не любил вшивых метисов.

Чарли Бенту стоило, наверное, большого труда сдержаться. Зная о его вспыльчивости, я поспешил разуверить охотника:

— Ну что вы, мистер Коди! Никакой он не метис. Похож — это точно. Его даже кличут Чарли-индеец.

— Мое прозвище Буффало Билл для тех, у кого в крови хоть капля индейской крови. Проваливайте!

С нами обошлись не очень вежливо, и при другой раскладке я бы лично вспорол брюхо этому надменному юнцу, уже успевшему прославиться на границе меткостью в стрельбе по бизонам. Его прозвище гремело по всему Западу. Но я не удержался от того, чтобы хоть чем-нибудь не досадить кичливому охотнику. Развернув Маркиза, я постарался сильнее пришпорить его, и он, рванувшись вперед, бросил задними копытами порядочный ком земли в Коди. Удаляясь, мы слышали его разгневанный голос, который стих не скоро.

До Рили мы доехали, слава Богу, без каких-либо дальнейших осложнений. Это был заштатный городишко с единственной улицей, тесно застроенной одно и двухэтажными бревенчатыми домами. Зловоние, исходящее от бизоньих шкур, кучами лежавших рядом с железнодорожным полотном, висело в воздухе по всей округе, смешиваясь в самом городке с другими не менее стойкими «ароматами» из многочисленных питейных заведений — гнилого виски, прокисшего пива, перебродившего вина и испорченных закусок. Пыльная улица, обшарпанные здания этого населенного пункта были под стать его запахам. Словом, это была настоящая дыра, и если Блэкберн обосновался здесь, то в наличных средствах он испытывал, по всей видимости, нешуточный дефицит. Похоже, затянувшиеся поиски золота Портера съели все его сбережения.

Нам нужно было узнать о его местонахождении, и мы решили для этой цели зайти в один из захудалых кабачков под названием «Западный Дилижанс», который располагался на самой окраине Рили. Мы распахнули двустворчатые двери и зашли внутрь.

Кабачок был совершенно пуст. Толстый лысый бармен, завидев нас, выскочил из-за стойки с неописуемым радушием на круглом лице.

— Заходите, джентльмены! — пропел он заискивающим тоном. — Располагайтесь, заказывайте выпивку и закуску. Тони Снайдерс к вашим услугам!

Ни я, ни Чарли никогда не увлекались спиртным, и поэтому каждый заказал себе по две бутылки холодного лимонада с двойными порциями жареной картошки и запеченным бизоньим языком. Расплатился я с барменом золотым песком из маленького замшевого мешочка, который был вручен мне перед отъездом Римским Носом. Это было золото Черных Холмов. Вокуини получил его от вождей тетонов в благодарность за то, что возглавляемые им шайены беззаветно сражались за свободу северных племен против американской кавалерии.

— Трудные времена, Снайдерс? — сказал я как бы между прочим, окинув взглядом пустое помещение.

— Да уж, нечем похвастаться, — согласился бармен, пересыпая с руки на руку крупинки золота. — На отшибе мой кабачок, неконкурентоспособен, так сказать.

— Ну, вечером, может быть здесь повеселее? — проговорил я, кивнув на старенькое пианино.

— Не всегда. Бывает, если погонщикам мулов или охотникам придет охота поплясать. Солидных людей тут не встретишь.

— Таких, как Стив Блэкберн? — закинул я удочку.

— О, этот столовается со своей компанией только в лучшем салуне, в «Удаче».

— Видно, имеет право.

— Да какое там право! — махнул рукой бармен. — Андерсон говорит, что Блэкберн живет в долг.

— И это ему позволяется?

— Хм-м.. Попробуй возмутиться! Эту шайку здесь все боятся… — Бармен вдруг умолк на полуслове, поглядывая на нас из-под бровей подозрительным взглядом.

— Не волнуйся, Снайдерс, — успокоил я его. — Ты не сказал нам ничего нового. Знаем мы этого Блэкберна, но никогда не были в его шайке. Просто прослышали, что он в Рили, вот и завели о нем разговор.

Подозрительное выражение исчезло с. круглого лица бармена.

— А-а, ну это другое дело, — с облегчением вздохнул он. — А то ведь сболтнешь чего лишнего, так потом не оберешься неприятностей.

— Говорят, у Блэкберна есть хорошенькая девушка, которую он возит с собой по всему Западу, — обмолвился я. попивая холодный лимонад.

— Слышал про такую, — сказал бармен. — Только она у него вроде пленницы. Андерсон, хозяин «Удачи», говорил мне, что ее почти не выпускают из номера.

— Она в «Удаче»?

— Да, в гостинице на втором этаже. Может, это скверная случайность, но заточена-то несчастная в номере 13.

Мы с Чарли перекинулись быстрым взглядом. Разговорчивый бармен упростил для нас проблему. Теперь мы знали, где находится Лаура. Остальное было делом продуманной техники. Мы оставались в кабачке Снайдерса до тех пор, пока на городок не опустилась темнота. Около одиннадцати часов вечера мы покинули его, прыгнули на лошадей и поехали к центру. У коновязи «Удачи» остановились и спешились. Мы уже обо всем договорились с Бентом, и я сразу пошел к салуну.

— Оставайся тут, Чарли, жди.

— Удачи тебе, Джо, в «Удаче», — напутствовал меня друг дрогнувшим голосом.

Я зашел внутрь салуна с глубоко надвинутой на глаза шляпой, сжимая в руках индейские парфлеши, в которых лежало свернутое лассо. В помещении было полно народу, лилась громкая музыка, слышался многоголосый говор. В такой сутолоке можно было не остерегаться любопытных взглядов, но я, страхуясь, прошел к стойке, низко опустив голову.

— Что прикажете, мистер? — раздался голос бармена.

Я поднял глаза на ряды граненых бутылок, заполнивших противоположную полку. Внутри появилась какая-то неприятная дрожь, и было неплохо унять ее доброй порцией алкоголя.

— Двойного виски с содовой, — попросил я.

Бармен тут же выполнил заказ. Я опрокинул виски одним духом и встал к залу вполоборота. Блэкберн с компанией предавались пьянству за одним из лучших столов. Я поспешил отвести взгляд от раскрасневшегося лица негодяя в ту же секунду.

— Мне нужен номер на ночь, — обратился я к бармену.

— О'кей, номер 15. — сказал тот, подавая ключи. — Только деньги вперед.

— Этого хватит? — я вынул из замшевого мешочка несколько золотых крупинок.

— Вполне, — улыбнулся бармен, принимая золото. — Располагайтесь.

Я поднялся по лестнице на второй этаж и остановился у порога гостиничного коридора. У дверей одного из номеров, покачиваясь в кресле-качалке, сидел громадный детина. По моим подсчетам, у номера 13. Значит, стражник Лауры.

— Чего застопорился? — рявкнул он хриплым басом.

— У меня номер 15, — отозвался я, зашагав по коридору.

— Это чуть дальше, — ткнул он через плечо большим пальцем.

Я медленно шел по коридору, прокручивая в голове сложившуюся обстановку. Не доходя до детины пяти-шести шагов, я знал, что мне делать. Можно было, конечно, оттянуть время, устроиться в своем номере, придумать что-то еще, но решение уже было принято. Поравнявшись со стражником, я умышленно уронил парфлеши на пол. А когда поднял индейскую сумку, в моей правой руке блестел вороненый ствол кольта, дуло которого смотрело прямо между глаз опешившего дружка Блэкберна.

— Ч-что такое? — выдавил он прерывающимся голосом.

Я вытащил из его кобуры револьвер и бросил в сумку.

— Ключи!

— Какие ключи?

— Ключи от этого номера, сволочь! — процедил я, приставив дуло кольта к его лбу.

— У меня нет ключей, — сглотнув, прохрипел он. — Клянусь, нет. Они у босса.

Вот ведь закавыка! Я на мгновение растерялся.

— Точно нет?

— Клянусь всеми святыми! Обыщите!

Мне потребовались секунды, чтобы кое-что придумать. Не выламывать дверь, естественно. Слишком много шума.

— Слушай меня внимательно, — сказал я стражнику, понизив голос. — От этого зависит твоя паскудная жизнь. Ты сейчас встанешь и пойдешь вниз, к своему боссу. Скажешь ему что-нибудь и возьмешь ключи. И запомни, ты у меня будешь на мушке. Если у меня возникнут подозрения, тебе конец!

— X-хорошо, — согласился он. — Я все сделаю.

— Что ты ему скажешь?

— Что Лауре захотелось поесть.

— На ночь глядя?

— Она сегодня не ужинала.

— Босс отдаст ключи?

— Он всегда дает их, если ей надо что-то принести.

— Пошли.

Мы прошли по коридору и спустились по лестнице вниз. Я держал револьвер спрятанным под парфлеши, нацеленным в широкую спину стражника. Я остался стоять в стороне, когда он подошел к столу Койота Кайова. В этот миг музыка стихла, и мне удалось услышать весь короткий разговор.

— Чего тебе, Джек? — увидев стражника, спросил Блэкберн.

— Ключи. Лаура попросила еды.

— Опомнилась, — пробурчал Блэкберн. — На, держи. Выбери на кухне все самое вкусное.

Получив ключи, Джек развернулся и прошел мимо меня. Я тронулся следом за ним. У входа на кухню он задержался.

— Шагай к лестнице, — приказал я.

Он кивнул и послушно поднялся на второй этаж.

— Открывай, — сказал я, когда номер 13 был перед нами.

После двух оборотов ключа дверь распахнулась. Я перехватил кольт и рукояткой, что было сил съездил по темени Джека. Тот снопом повалился внутрь комнаты одновременно с испуганным женским вскриком. Затащив Джека в комнату и прикрыв дверь, я выпрямился. Лаура стояла у кровати, широко раскрыв свои большие глаза.

— Это я, милая, — сказал я, тронувшись к ней.

— Джо!!! — ахнула она, сорвавшись с места.

Через мгновение мы были в объятьях друг друга. Слезы радости лились из ее прекрасных глаз, а я покрывал горячими поцелуями ее лицо, которое не видел долгих три года. Затем я отстранил любимую от себя.

— Теперь мы будем вместе навсегда, Лаура.

— Да, да, — глотая слезы, шептала она. — Навсегда! Иначе я просто умру или сойду с ума.

Минуту-другую мы только и делали, что признавались в вечной любви. Немного погодя, я уже думал о том, как нам выбраться из всей этой передряги.

— Лаура, нужно убираться отсюда, — сказал я. — И чем быстрее, тем лучше.

— Конечно, Джо. Я готова хоть сейчас покинуть эту постылую темницу.

Вытащив лассо, я бросился к зашторенному окну.

— Проклятье! — вырвалось у меня, когда я увидел железную решетку. В лассо теперь не было никакой необходимости. Надо было искать другой выход.

— Придется выходить через зал, — сказал я Лауре.

— Как? Там же Стив!

Я кивнул головой, не зная что предпринять. Через заполненный людьми зал салуна еще мог пройти незамеченным мужчина, но как это сделать женщине? И притом такой красавице! Ее превосходная фигура привлечет внимание даже самого запойного забулдыги, не говоря уже о Блэкберне и его дружках.

— Черт побери! — выдохнул я, стукнув себя по лбу. — Есть же кухня! Нам надо лишь спуститься по лестнице и юркнуть туда. — Мой взгляд упал на лежавшего охранника. — Может, тебе нарядиться в его одежду, Лаура? Если ты будешь в платье, мужские взгляды прожгут его насквозь.

— Зачем? — возразила она. — У меня есть свой ковбойский костюм… Только без шляпы.

— Прекрасно! Одевайся, а шляпу позаимствуем у Джека. Волосы спрячешь за воротник.

Когда Лаура облачилась в замшевый костюм, мы покинули номер, прошли по коридору и остановились у лестницы. Дождавшись начала очередного танца, мы быстро спустились по ней в зал, направившись к кухне. По ходу я кому-то отдавил ногу, кого-то задел локтем. Слава Богу, танец был в разгаре, и на мою неловкость никто не обратил внимания.

— Тебя знают в поварской? — спросил я Лауру перед дверью кухни.

— Видели несколько раз. Только не в этой одежде.

— Тогда обними меня и пониже наклони голову.

На кухне орудовала толстая негритянка, которой помогали двое белых парней и несколько женщин.

— Моему другу нужно глотнуть свежего воздуха, — пояснил им я. — Да побыстрей, иначе ему сделается дурно

— Сюда, молодой человек, сюда! — спохватилась негритянка, проводив нас до задней двери, — Ишь, как набрался! Нечего было хлебать виски такому худосочному.

Свежего воздуха салунного двора мы с Лаурой глотнули с величайшим облегчением.

— К коновязи! — проговорил я. схватив ее за руку. — Со мной Чарли Бент. Поприветствуешь его — и в путь!

Спустя две минуты мы уже скакали по пыльной улице Рили в западном направлении. Мой великолепный вороной нес двойную ношу. Но он был тем жеребцом, который не придавал этому никакого значения.

Глава 21

Лето 68 — го года надолго останется в моей памяти. Это было лето любви и счастья. Я вновь обрел свою любимую, и моя радость не имела предела. С благословения Римского Носа мы с Лаурой скрепили свой союз индейской свадьбой, на которой присутствовали многие южные шайены, Джордж Бент с Мэгпи в том числе.

В начале августа мы вместе со свободными шайенами ушли из восточного Канзаса, чтобы избежать преследования Длинных Ножей и поселиться у западных истоков Рипабликэн-Ривер. Откочевывая туда, индейцы думали, что избавляются от всех опасностей. Кавалеристы еще никогда не осмеливались преследовать шайенов дальше среднего течения канзасских рек и речушек. Но им, а также и мне, следовало знать лучше.

В конце августа в наш лагерь прискакали гонцы от вождя Бычьего Медведя, который со своими людьми кочевал по берегам Соломон-Ривер. Старый вождь предупредил нас о том, что в форте Уоллес появился генерал Шеридан, что в нем он организовал большую партию белых следопытов, которой поставил задачу выследить лагерь Римского Носа, Высокого Бизона и Белой Лошади.

Мне эти новости не понравились сразу. По данным Бычьего Медведя следопытов было около пятидесяти человек. Все они, должно быть, являлись опытными старожилами границы. Если они взялись за дело, то шайенскому лагерю грозила опасность. По их наводке кавалеристы могли добраться до него в считанные дни.

Своей озабоченностью я поспешил поделиться с Римским Носом, который после свадьбы стал относиться ко мне как к родному племяннику.

— Знаю, Ниго Хайез, что следопытов надо опасаться, — сказал он мне. — Но они еще далеко.

— Это опытные люди, — проговорил я. — Если они идут, то идут быстро.

— Может быть.

— Нужно проследить их путь, чтобы дать им бой в том месте, где нет укрытия.

— Хорошо. Возьми двух шайенов и найди белых следопытов. Вокуини будет ждать Ниго Хайеза.

С Чарли Бентом последнее время творилось что-то неладное. Он заболел и очень серьезно. Поэтому своего всегдашнего спутника по путешествиям я оставил в лагере. Со мной поехали двое молодых шайенов, Маленькая Пума и Черный Мокасин.

Передовых белых следопытов мы заметили на третий день поисков, 16 сентября. Увидев, как они выехали на вершину пологого холма, мы спрятались в небольшой рощице, чтобы из нее вести наблюдение.

Дни стояли жаркие, в знойном мареве конные фигуры троих следопытов трепетали, словно исполняли необычный танец. Один из них помахал рукой, и вскоре появились все остальные.

Бычий Медведь не лгал. Их было около пятидесяти человек, и их путь лежал прямо на запад. Они проехали мимо нашей рощи на расстоянии полумили. Среди кожаных одежд основной массы следопытов я разглядел три голубых кавалерийских мундира. Видимо, носившие военную форму были командирами этого особого отряда.

— Мы пропустили его далеко вперед, а затем двинулись следом.

Вечером, оставив своих спутников в леске из тополей, я пешком пробрался к стоянке следопытов. Мне хотелось, если получится, прислушаться к их разговорам.

Бивак располагался на берегу неглубокого ручья. Я осторожно перешел его вброд и прошмыгнул в заросли дикого сливняка, когда часовые разошлись на порядочное расстояние.

Многие следопыты уже улеглись на ночлег, положив головы на седла и завернувшись в армейские одеяла. У неяркого костра, разложенного в двух десятках ярдов от сливняка, сидело не менее восьми человек и среди них трое военных.

Старшим у них был крупный плечистый кавалерист в мундире майора, во рту которого постоянно торчала дымившаяся трубка.

В ходе неторопливой беседы мне довелось узнать имена следопытов, которым вскоре предстояло сыграть свою роль в истории усмирения южных прерий. Это они повергнут сердца боевых шайенов в уныние. Но это будет потом, а сейчас они вели тихий бивачный разговор. Кто-то вспоминал былое, кому-то приходило в голову похвастаться своими амурными похождениями. Подобная болтовня длилась довольно долго, и мне она порядком наскучила. Лишь когда беседа пошла по нужному мне руслу, я встрепенулся и навострил уши.

— Сэр, по подсчетам Гровера, до лагеря шайенов осталось не более двух дней пути, — произнес молодой военный в форме лейтенанта, обращаясь к майору. — Может, и не стоит идти дальше?

— Лейтенант Бичер, — отозвался командир, — оставьте свои «может» при себе! В приказах Шеридана все оговорено: пока на моей карте не будет отмечено точное расположение лагеря Римского Носа, о возвращении нечего думать.

— Сэр, вы знаете, я никогда не был трусом, но к чему нам лишняя работа? Гровер клянется, что Римский Нос на Арикари-Крик… Так, Гровер?

— Я редко ошибаюсь, Бичер, — ответил сухощавый загорелый следопыт, бросая травинки в костер,

— Это лишь предположение, — настаивал майор. — Хоть его высказал и опытнейший следопыт, но это остается предположением. — Он посмотрел на скаута и, попыхтев трубкой, спросил у него: — Как ты думаешь, старина, куда сгинули те индейцы, что стояли лагерем на Соломоне?

Майор говорил об арапахах, пришедших в наш лагерь прямо перед моим уходом.

— В это стране, Форсайт, — отозвался Гровер, срывая с земли соринку, — много дорог, но могу прозакладывать свой скальп за то, что те индейцы, а по-моему это были арапахи, сейчас под крылом Римского Носа.

— Значит, у этого головореза почти шестьсот воинов?

— Не менее того… И я слышал, что Убийца Пауни со своими южными оглала где-то в этом районе.

— А сколько же воинов у этого сиу?

— У него всегда было не менее четырехсот бойцов. Если он объединится с Римским Носом, получится порядочная индейская армия.

— И ехать дальше?! — буркнул какой-то следопыт. — Они перестреляют нас, как котят!

Майор улыбнулся и, подбросив на руках новенький «спенсер», уверенным тоном произнес:

— У Римского Носа полно таких карабинов, это точно. Но что они без боеприпасов? Боевые дубины, и только!

Не знаю, как майор добыл эту информацию, однако она была точной: патронов у шайенов не хватало.

— Ну, против луков, стрел и копий мы еще повоюем, — шмыгнув носом, проговорил тот же следопыт.

— Мне бы не хотелось оказаться под градом стрел и копий тысячной индейской конницы, — сказал Гровер. — Но если это случится, лучше бы нам быть в укрепленных позициях, а не на голой прерии.

В этот момент к костру подошли еще двое человек. Я видел их боковым зрением обратив все внимание на Гровера.

— Паскудное дело — оказаться перед кучей краснокожих на открытой местности, — продолжал следопыт. Сначала они скачут вокруг, сужая круги, а потом бросаются вперед, как стая голодных волков на семейство диких кроликов.

— Если будет надо, встретим их и на ровной прерии, — произнес один из подсевших к костру людей.

Я перевел взгляд на него, и мое сердце птицей нырнуло вниз. Блэкберн! Стив Блэкберн сидел на корточках перед пламенем костра, раскуривая длинную сигару. Я посмотрел на другого. Томпсон!.. Какого черта они тут горчат? Что им нужно среди следопытов?.. Гровер повернулся к Блэкберну, и я перестал задавать себе эти вопросы.

— А-а, это ты, Стив. Что, не спится?.. Небось, не выходит из головы белый шайен, а?..

— Этот пройдоха с Римским Носом, — зло проговорил Блэкберн. — Ему от меня не уйти. Пока не просверлю из своего дальнобойного «шарпса» дырку в его голове, мне никогда не будет покоя.

— Тебе бы лучше попозже идти с кавалерией. Мыто не планируем схваток с индейцами.

— Кто может знать наперед?

— Верно. — согласился Гровер. — Все может быть. Возможно, тебе и удастся подстрелить белого шайена.

Мои руки непроизвольно сжали «спенсер». Я уже хотел было вскинуть его и покончить с подлецом сейчас же. Но в последнюю секунду передумал. Без всяких сомнений, я бы уложил его на месте. Однако, что сталось бы со мной? Сразу же после моего выстрела на сливняк обрушился бы ливень пуль. Вопрос стоял о моей жизни и смерти, и я сдержался. К тому же нежелательно было давать знать следопытам, что они обнаружены.

«Мы еще посмотрим, кто кого!» — пронеслось в моей голове.

У меня больше не было необходимости задерживаться в сливовых кустах. Потихоньку выбравшись из них, я прокрался к ручью, осторожно перешел через него на другой берег и вернулся в тополевый лесок, к маленькой Пуме и Черному Мокасину. Мы хорошенько в нем выспались и с наступлением рассвета двинулись на запад.

На следующий день нам повстречались трое разведчиков оглала Убийцы Пауни. Оказалось, что они были высланы вождем на поиски белых следопытов. Я сказал им, что видел скаутов и слышал их разговоры. Они развернули лошадей и вместе с нами поехали в обратный путь.

Утром мы въехали в лагерь оглала, располагавшийся у высохшего русла притока Рипабликэн. Завидев нас, воины потянулись к палатке-типи вождя. Убийца Пауни, знаменитый южный оглала, стоял у своего жилища в окружении старейшин клана. Это был высокий индеец с могучими плечами и увесистыми кулаками. Его скуластое лицо казалось еще более суровым из-за сведенных бровей и широкого рта с губами, уголки которых были презрительно опущены вниз. Свое имя он честно заработал в битвах с давними врагами лакота — индейцами пауни.

— Мои разведчики вернулись слишком рано, — сказал он, когда мы подъехали к нему. — Это значит, что мне нужно прислушаться к шайенам?

— Да, вождь, — сказал я. — Шайены были на востоке и кое-что увидели.

— Что же?

— Пятьдесят белых следопытов идут к Арикари-Крик.

— Это точно?

— Ниго Хайез слышал их разговоры.

— Уаште. Белые следопыты приедут сюда, и они умрут, как стая заблудившихся койотов.

Я покачал головой. Самоуверенность Убийцы Пауни резанула мне слух, и я сказал ему:

— Это не стая койотов, вождь, а опытные стрелки, у которых мулы нагружены мешками боеприпасов. Может, они и боятся индейцев, но если встанет нужда, следопыты примут бой.

Убийца Пауни некоторое время молчал. Затем, посовещавшись со старейшинами, задал вопрос:

— Ниго Хайез слышал разговоры следопытов. Какие же у них намерения?

— Они ищут наши стоянки, а когда найдут их, все Длинные Ножи Канзаса устремятся сюда. Шайенам и оглала лучше объединиться.

— Я услышал тебя, Ниго Хайез, — сказал Убийца Пауни чуть погодя. — Поезжай к Римскому Носу и скажи ему, что оглала помогут шайенам расправиться со следопытами.

Покидая стоянку, мы видели, как женщины начали разбирать жилища.

У въезда в наш лагерь мы пустили лошадей рысью, издавая громкий волчий вой — сигнал предостережения, которым всегда пользовались разведчики-шайены. Перед палаткой Римского Носа мы спрыгнули с лошадей. Моего вороного Лаура отвела к нашему жилищу и привязала к вбитому в землю колышку. Вокруг стали собираться вожди и воины, требуя известий. Я ждал появления Римского Носа, но его все не было.

— Что скажут шайенам разведчики? — раздался голос Тонкахаски.

— Где Римский Нос? — спросил я.

— Ниго Хайез узнает позже, — воскликнул Белая Лошадь. — Пусть он расскажет о своей разведке.

— Ну что ж, — сказал я, — слушайте. Маленькая Пума, Черный Мокасин и я видели белых следопытов. Они ищут наш лагерь и, может быть, уже завтра увидят его, чтобы вернуться на восток и послать сюда Длинных Ножей.

— Сколько их? — послышалось из толпы.

— Пятьдесят.

— Тут шесть сотен воинов, — сказал Тонкахаска. — Следопыты никогда не вернутся на восток. Их тела достанутся грифам прерий.

— Следопытов не испугать числом. У них новейшие ружья и полно боеприпасов.

Этот довод охладил пыл Высокого Бизона, да и не его одного. Толпа шайенов приутихла, помня о том, что патронов в лагере почти не было.

— Надо послать за оглала Убийцы Пауни, — выкрикнул кто-то из воинов. — С ними мы будем сильнее.

— Ниго Хайез уже предупредил оглала, — сказал я. — Они собираются встать лагерем рядом с шайенами. Но даже с ними нельзя недооценивать отряд белых следопытов.

Высокий Бизон кивнул мне, переговорил с другими вождями и громко прокричал:

— Пусть воины готовятся к битве! Пусть они возьмут лучших лошадей из табуна, наложат боевую раскраску и проверят оружие!

Толпа вняла его словам и начала рассеиваться. Я снова спросил у Тонкахаски про Римского Носа, но тот не услышал моего вопроса, занятый беседой с вождями.

— Пойдем, Джо, — взяла меня за руку Лаура. — Я расскажу тебе о Вокуини.

Я обнял ее, и мы зашагали к нашему уютному жилищу. Отведав вкусного кушанья — горячего супа из бизоньих ребер и запеченного в углях языка — я удобно расположился на своей мягкой лежанке, приготовившись выслушать жену.

— Вокуини нет в лагере потому, что он постится в соседних холмах, — сказала она.

— Что-то случилось?

— Случилось. Чтобы Вокуини был неуязвимым перед свинцовыми пулями, шаманы обязали его принимать пищу только деревянными предметами…

— Слышал про это. Ну и?..

— Он соблюдал запрет, пока не побывал в типи Убийцы Пауни. Он съел пищу, к которой прикасались железные ножи и вилки. Он считает, что его магия пострадала.

Я хотел сказать что-то про индейскую веру, но промолчал, вспомнив о том, что Римскому Носу в схватках всегда везло. Хоть он первым и бросался на врага, ни он сам, ни его лошадь никогда не были даже ранены.

— Что ж, пусть постится, — сказал я. — Я поговорю с ним позже. — Я взглянул на Лауру и серьезным тоном проговорил: — Неприятная новость, дорогая. Блэкберн едет сюда вместе со следопытами.

У Лауры перехватило дыхание. В ее глубоких глазах появилось испуганное выражение. В них отражалась жуткая боязнь того, кого она ненавидела всей своей душой.

— Зачем он?.. Что ему нужно?..

— Моя жизнь. Я слышал его, как сейчас слышу тебя.

— Ты слышал его?! — вскрикнула Лаура. — Так почему же не прикончил?.. О Боже, избавь нас от этого изверга!

Я объяснил Лауре, почему не воспользовался возможностью пристрелить подлеца, обмолвился о его дальнобойном «шарпсе», пуля из которого должна прошибить мою голову.

— Джо, береги себя! — взмолилась она. — Заклинаю тебя! Я не перенесу твоей гибели!

— Успокойся, родная, — взяв Лауру за плечи, я нежно поцеловал ее. — Все будет хорошо.

Навестив больного Чарли Бента, который лежал в жилище Гнедого Коня, его давнишнего шайенского друга, я прыгнул на Маркиза и поехал на поиски Римского Носа. На вершине одного из дальних от селения холмов я и обнаружил его. Он сидел, откинувшись спиной на ствол могучей сосны. Подъехав ближе, я услышал его тихий мерный голос: он бормотал индейские заклинания. Я спешился и сел рядом с ним. Он, казалось, не замечал ничего вокруг. Черты его скуластого лица от поста заметно заострились, стали резче.

— Может ли Ниго Хайез нарушить покой Вокуини? — спросил я, всматриваясь в его точеный профиль.

Молитва оборвалась, и Римский Нос повернул голову.

— Говори, Ниго. Вокуини слушает.

— Магия Римского Носа пострадала в опасное для шайенов время, — сказал я. — Белые следопыты завтра будут здесь. Если мы не уничтожим их, они вернутся в форт и пошлют сюда Длинных Ножей.

— Пусть Тонкахаска ведет шайенов в бой.

— Вокуини. я видел этих следопытов и слышал их речи. Их нельзя будет уничтожить без тебя и твоего четкого командования. Шайены станут грозной силой только тогда, когда их возглавит самый отважный и уважаемый военный вождь.

— Духи еще не подали мне знака, Ниго. Я должен молиться… Знают ли оглала о белых следопытах?

— Я побывал в их лагере…

— Пусть Тонкахаска, Белая Лошадь и Убийца Пауни начинают битву. Вокуини примет участие в ней, когда его магия обретет силу. Я сказал.

Мне ничего не оставалось, как покинуть его и возвратиться в лагерь.

Глава 22

Ближе к вечеру возле нашей стоянки выросло селение оглала Убийцы Пауни. Лакота приехали со свежими новостями. По данным их разведчиков следопыты разбили последний бивак на берегу пересохшего Арикари-Крик. Это значило, что с наступлением утра они продвинутся вперед и обнаружат наши лагеря. Поэтому поводу при свете вечерних костров состоялся совет объединенных шайенов, арапахов и оглала.

— Следопыты умрут там, где они остановились, — сказал в его заключении Убийца Пауни. — Едва заря окрасит край неба, оглала пойдут в бой.

— Вместе с шайенами, — поддержал его Тонкахаска.

— И арапахами, — добавил Желтый Ворон, вождь южных арапахов.

Признаюсь, мне понравилось это единодушие. Вожди и воины, наконец, поняли всю важность предстоящей схватки. Ведь получалось так, что если следопыты потерпят поражение, то у Длинных Ножей надолго отпадет охота преследовать индейцев в их дальних заповедных кочевьях. После этого совета у меня мелькнула мысль: «а может быть, победа будет достигнута и без Римского Носа с его пострадавшей магией?»

Этой ночью я спал беспокойным сном, как многие из вождей и простых воинов. Просыпаясь, я слышал заунывный вой койотов, от которого становилось как-то не по себе. Мне показалось, что в эту ночь они особенно расходились, как будто предчувствовали надвигавшиеся кровавые события.

Перед рассветом я уже не смог забыться сном. Осторожно, чтобы не разбудить Лауру, я выбрался на свежий воздух. Я огляделся по сторонам при бледном свете луны и звезд. В лагерях шайенов и арапахов было тихо. Я повернулся к стоянке оглала и застыл на месте. Ее Только что покинула огромная масса всадников, державшая направление на Арикари-Крик!

Я недоумевал лишь считанные секунды, быстро сообразив, что оглала едут к биваку следопытов.

— Черт бы побрал всю эту индейскую бестолковость! — вырвалось у меня.

Ясно, что оглала захотели в одиночку расправиться со следопытами, не предупредив ни шайенов, ни арапахов. Они задумали покрыть себя славой, пока их союзники мирно спали. Они решили, что белые достанутся в добычу только им!

— Тщеславные глупцы! — пробормотал я.

Взяв «спенсер» с запасными магазинами, я оседлал Маркиза и поехал за этими искателями славы, надеясь еще образумить их, остановить и не дать им спугнуть ничего не подозревающих следопытов.

Я нагнал оглала, когда Арикари-Крик был уже недалеко. Ворвавшись в ряды индейских пони, оставляя на их шкурах кровавые отметины своих крепких желтых зубов, Маркиз в два счета доставил меня к гнедому жеребцу Убийцы Пауни.

— Почему оглала действуют в одиночку? — крикнул я вождю, сдерживая Маркиза. — Мы же договорились сражаться вместе.

— Когда молодые воины жаждут крови, их не остановить, — спокойно ответил Убийца Пауни, кивая на свое воинство.

Этому оправданию можно было поверить: молодежь оглала готова была броситься в бой хоть сейчас. Ряды ее от нетерпения колебались, как заросли камыша при сильном ветре.

— Но ведь еще можно остановить их! — настаивал я.

— Уже нельзя, — отрезал вождь, указывая рукой на что-то позади меня.

Я развернулся в седле: двадцать молодых оглала рванулись к стоянке белых следопытов с криками «оставим их без лошадей!». Эти вопли, конечно же, разбудили следопытов. Они предоставили им уйму времени, чтобы опомниться. Беглым огнем из скорострельных карабинов скауты отогнали несостоявшихся угонщиков прочь.

— Хукка-хей! — загремел боевой клич сотен пришпоривших лошадей оглала.

Беспорядочная лавина индейских всадников вскоре перестроилась в длинную цепь, которая, сметая все на своем пути, стремительно понеслась к излучине Арикари-Крик. Стук неподкованных копыт разносился на многие мили.

А следопыты тем временем не теряли времени даром. Они на всех парах мчались к единственному месту в открытой прерии, где можно было встретить индейскую атаку с шансами на спасение — к небольшому островку в почти пересохшем русле Арикари-Крик. Неудачная вылазка конокрадов позволила им осмотреться и выбрать самое надежное в этой ситуации укрытие.

Я скакал среди вопящих оглала и видел, что следопытов уже не перехватить.

Они достигли островка как раз вовремя, чтобы открыть по индейской цепи убийственную стрельбу. Прежде чем раздались первые беспорядочные выстрелы, я услышал громкую команду майора Форсайт.

— Ставить лошадей и мулов в круг!.. Огонь!

Пули засвистели в утреннем воздухе, но лавина краснокожих всадников продолжала нестись с прежней неудержимостью.

— Прекратить стрельбу! — зазвучал голос майора. Стрельба стихла, и снова раздался зычный приказ Форсайта:

— Стрелять по команде — залпами!

После третьего залпа индейцы все еще скакали вперед. Но когда их боевая линия испытала на себе меткий огонь кучки белых храбрецов, спрятавшихся под берегом Арикари-Крик, атака захлебнулась. Потеряв два десятка передовых воинов, оглала притормозили своих лошадей, а потом и вовсе рассыпались по прерии. Испуская злобные вопли и осыпая осажденных стрелами, они в беспорядке закружились вокруг злосчастного островка. Белые же снайперы, сделав свое дело, перебежали через русло и присоединились к товарищам.

Оглала продолжали осаду. Через какое-то время на островке не осталось ни одного животного на ногах. Отличные мишени, все лошади и мулы были уничтожены стрелами и пулями кружащихся индейцев. Следопыты сначала прятались за седлами и поклажей, но когда появились первые жертвы, майор Форсайт выкрикнул:

— Ройте окопы, ребята! Чем быстрее, тем лучше!

Его подчиненные, точнее их половина, кинулись исполнять приказ, остальные продолжали отстреливаться.

— Целься точнее! — кричал Форсайт. — Каждая пуля должна лететь в цель!

Я уже давно оставался в стороне, наблюдая за кружащимся водоворотом индейских всадников, и, казалось, обезопасил себя, как вдруг вражеская пуля со свистом пронеслась в дюйме от моего уха. Я пригнулся к холке жеребца и отъехал подальше. Очередной свинцовый посланец чуть было не прочертил борозду на моем скальпе. Удаляясь на безопасное расстояние, я сообразил на этот раз, из какого оружия летят пули и кто его хозяин. Стив Блэкберн был верен своему слову! Он разглядел меня, и только его неточность позволила мне задержаться на белом свете. В пылу конной атаки я совсем позабыл об ублюдке и едва не поплатился за это. Надо было впредь держать ухо востро.

Видя, что их тактика больше не приносит успеха, оглала вскоре отступили от окопавшихся следопытов к югу. Я подъехал к Убийце Пауни. Он был хмур и растерян.

— Разве Ниго Хайез был не прав? — сказал я, указывая вождю на разбросанные тут и там трупы индейцев.

Он долго смотрел куда-то вдаль, потом тихо произнес:

— Не делай Убийце Пауни больно, Ниго Хайез. Он стар, и на войне его голос похож на одинокий крик журавля в ненастную погоду.

Я не стал добивать старика упреками. Развернув Маркиза, я направил его в сторону нашего лагеря, но тут же натянул поводья. Мне навстречу, поднимая столб пыли, скакали вооруженные всадники.

— Шайены! — раздались позади меня голоса оглала. — Шайены и арапахи!

Это были действительно они. Я стал искать глазами среди передовых конников Римского Носа. Если он вел воинов, то необходимо было организовать всеобщую конную атаку. Боевой пыл индейцев увеличился бы во сто крат, возглавь их счастливый в битвах Вокуини.

Но Римского Носа не было. Во главе шайенов и арапахов скакали Высокий Бизон и Белая Лошадь.

Через пятнадцать минут объединенное войско шайенов, арапахов и оглала предприняло пешую атаку на островок. Боевые кличи трех самых воинственных племен прерий слились в один яростный вопль. На окопы обрушился дождь индейских стрел. Но следопыты, понеся некоторые потери, повели методичный огонь, заставивший нападавших попрятаться в высоких травах островка.

Я был в гуще пеших шайенов, выискивая возможность пустить меткую пулю в окопавшегося Блэкберна. Однако из-за беспрерывной стрельбы следопытов мне не удавалось этого сделать. Их пули свистели в убийственной близости. Я лежал в траве и явственно слышал команды майора и восклицания его подчиненных.

— Ребята, их полно в этой траве, — кричал Форсайт. — Сейчас не жалейте патронов!

— Сэр! — послышался голос лейтенанта Бичера. — Двоих убили.

— Где врач? — заорал кто-то в ближних окопах. — тут тяжело раненый!

— Бедняге придется подождать, — отреагировал Форсайт. — Врача пристрелят как куропатку, если он выползет из своего окопа!

Вслед за этим раздался резкий голос Эбнера Гровера:

— Ребята, майора ранило!

— Пустяки, старина, — откликнулся Форсайт. — Без паники! Надо быть мужчиной… Эй, Бичер, сейчас же пригнись или твой лейтенантский мундир будет похож на потрошеную тряпку!

— Сэр! — рявкнул Гровер через секунду. — Конец лейтенанту!

— Проклятье! — с болью отозвался Форсайт. — Я же говорил ему не…

— Нет! Прошу прощения, ранен!

— Слава Богу! Пусть держится!

Майор Форсайт и лейтенант Бичер, командиры отряда, были ранены. Это уже кое-что значило! Третий кавалерист в форме сержанта вскоре принял на себя командование, ибо первые впали в беспамятство.

Я огласил эту новость на лакота и шайенском. Ответом мне был оглушительный индейский рев, с которым воины и поднялись в атаку. Но, не пробежав и десятка шагов, они были вынуждены вновь попрятаться в траве. Скорострельные карабины следопытов не дали им никаких шансов.

Перестрелка то стихая, то набирая новую мощь, продолжалась. Многочисленная группа оглала раза два попыталась пробиться к острову на лошадях. И, естественно, безрезультатно. Тут нужна была одна мощная конная атака. И только та атака, которую возглавит Римский Нос.

Выбравшись из-под обстрела, я вскочил на Маркиза и поскакал к постящемуся лидеру шайенов.

Глава 23

Я проехал через большой шайенский лагерь, не встретив в нем никого, кроме индейских дворняжек и одинокого полоумного краснокожего, важно разгуливавшего среди опустевших жилищ с военными песнями. Все остальные — старики, дети, женщины, в том числе Лаура, следили за битвой на холмах по южному берегу Арикари-Крик. Проведав больного Бента, я направил Маркиза к дальнему холму.

Римский Нос за все это время, казалось, ни разу не сменил позы. Он rio-прежнему сидел под сосной, закинув голову и прикрыв глаза.

— Май юн астс, ни во иш, ниши ва там, на вис там! — шептали его губы. — Силы духов, будьте благосклонны ко мне, сжальтесь надо мной, помогите мне!

— Вокуини, шайенам трудно, — сказал я, тихо присев рядом. — Они теряют воинов и веру в победу.

Он приоткрыл глаза, и я увидел в них разочарование и усталость.

— Духи оставили Вокуини, Ниго, — печально проговорил он. — Они отвернулись от него.

— Значит, ты не будешь биться?

— Если я пойду в бой, он будет для меня последним.

— Ты боишься смерти?

Римский Нос долго молчал. Его устремленный вдаль взгляд был неподвижен.

— Не смерти боится Вокуини. Ниго, — наконец с вздохом сказал он. — А того, что вместе с его гибелью исчезнет боевой дух шайенов. — Он приложил ладонь к сердцу. — Он чувствует это здесь.

Настала моя очередь молчать. Я, конечно, зря задал Римскому Носу последний вопрос. Не пристало боевому лидеру бояться смерти. Он всегда бросался ей навстречу во имя благополучия шайенов.

— Извини, Вокуини, — тихо промолвил я. — У шайенов нет более любимого и уважаемого вождя, чем ты. Ради их будущего, ради свободы ты не должен рисковать жизнью. Может быть, духи еще не совсем оставили тебя. Попробуем взять следопытов измором.

Я встал, подошел к Маркизу. Вдруг на своем плече я почувствовал прикосновение и обернулся — Римский Нос был на ногах.

— Мы поедем вместе, Ниго, — твердо произнес он. — Я надеюсь, что обрету расположение духов на военной тропе. Измором белых следопытов не взять. У них много патронов, у них есть конина и на островке можно докопаться до воды. А если кто-нибудь из них выберется отсюда и достигнет фортов, Длинные Ножи быстро придут им на помощь… Мы уничтожим их сегодня. Я сказал!

Он достал свисток из орлиной кости и свистнул три раза. Вслед за сигналом послышался стук копыт его гнедого, пасшегося в долине. Вскочив на лошадей спустя минуту, мы резво поскакали к лагерю.

Вокуини потребовалось около получаса, чтобы нанести на себя боевую раскраску, облачиться в яркие боевые одежды и вооружиться. Выйдя из жилища, он с любовью и заботой расправил на голове знаменитый убор из орлиных перьев. Прыгнув на спину гнедого, он издал мощный боевой клич и, поднимая пыль, понесся вперед.

Когда мы выскочили на вершину господствующего над Арикари-Крик холма, индейцы все еще продолжали обстреливать позиции следопытов. Но после того, как нас заметили, перестрелка прекратилась. Громкое «Римский Нос!» пронеслось по округе, и индейцы разрозненными группами начали прибывать к подножию холма, не переставая выкрикивать имя вождя южных шайенов. Я мельком взглянул на него. В эти мгновения Римский Нос преобразился, его глубоко посаженые темные глаза горели, ноздри вздрагивали от волнения. Он видел: его любили, на него надеялись, он был воином, он был великим вождем.

— Вокуини! — ревела индейская орда. — Веди нас в бой!

— С тобой мы победим!

— Не мешкай!

Римский Нос поднял руку, и шум тут же стих.

— Я поведу вас в бой, — крикнул он. — Я построю шайенов, арапахов и оглала в боевой порядок белых. Только атакуя, как Длинные Ножи, мы сумеем достать окопавшихся следопытов… Убийца Пауни! Высокий Бизон! Желтый Ворон!.. Пусть каждый из вас выберет лучших воинов наших племен. Они поскачут со мной в первых рядах.

Через считанное время на высохшем русле Арикари-Крик выстроилась жаждущая битвы индейская армия. Ее построением руководил сам Римский Нос, и когда воины заняли свои места в ровной колонне, он был явно удовлетворен. Гарцуя на гнедом в десяти ярдах от передовых бойцов, он сказал напутственное слово, которое слышали, наверное, даже притихшие на соседних холмах женщины и дети.

— Я счастлив, что люди по-прежнему в меня верят. Я знаю, что, если погибну в бою, они не забудут Вокуини… А теперь, мужайтесь! Посмотрите на наших женщин, детей и стариков… Они надеются на вас, они ждут от вас победы!

Ударом приклада по крупу гнедого Римский Нос пустил его вскачь. Индейская конница рванулась с места и с дикими боевыми кличами вскоре уже неслась позади него.

Я скакал в одном из первых рядов, возбужденный и решительный.

За последним изгибом берега, конница вырвалась на прямое, как стрела, русло ручья, откуда уже можно было скакать во весь опор до самого островка. Боевые кличи загремели громче, когда показались головы окопавшихся следопытов.

Они подпустили нас на триста ярдов и произвели первый залп из карабинов. Индейская конница неслась вперед. Подстреленных воинов сменили те, что скакали позади. Второй залп проделал еще более значительные прорехи в боевом порядке, но из вождей никто не пострадал и атака продолжалась. Впереди был Римский Нос, его внушительная фигура с развевающимся головным убором придавала всем необходимой уверенности. Третий, четвертый и пятый залпы прозвучали, но и они не смогли приостановить мощного напора индейской армии. У следопытов в запасе оставалось еще два залпа.

«Если эти два залпа не выбьют Римского Носа из седла, — мелькнуло у меня в голове, — то следопытам — крышка. Они не успеют перезарядить карабины!»

Эта надежда жила во мне до рокового шестого залпа. Я понял, что одна из пуль нашла тело Вокуини, когда он покачнулся в седле и выронил оружие. Он продолжал скакать, цепляясь за гриву гнедого, но это уже была жалкая скачка. Его все больше и больше клонило к земле. Наконец случилось то, что пронизало мое сердце смертельным холодом: тело Римского Носа бесформенной грудой вывалилось из седла и упало в высокие травы островка. На этом все было кончено. Стремительная атака, которую, казалось, ничто не могло остановить, захлебнулась. Одни индейцы по инерции продолжали скакать вперед, другие разворачивались, чтобы отступить, третьи спешивались и залегали в высокой траве, обстреливая позиции следопытов.

Если бы не Черный Мокасин, наверняка и я бы навеки успокоился на этом проклятом островке. Едва его крепкие молодые руки стащили меня с Маркиза на землю, как зазвучал последний, седьмой залп карабинов.

— Ниго Хайез хотел последовать за Вокуини? — спросил индеец, с укоризной глядя мне в глаза. — Ты был хорошей мишенью, когда тупо смотрел на место падения Римского Носа.

— Спасибо, — сказал я ему. — Мне жаль Вокуини. Он был великим бойцом и человеком. А я толкнул его на смерть.

— Не хорони его раньше времени, — отозвался Черный Мокасин. — Может, его просто ранило. Лежа здесь, в траве, мы не дадим белым к нему пробраться, а когда наступят сумерки, вынесем его отсюда.

Только спустя минуту до меня, обескураженного и подавленного, дошел смысл слов молодого краснокожего. Положив на его плечо руку, я с жаром прошептал:

— Пусть Ма-хе-о хранит Вокуини!

Через некоторое время группа индейцев попыталась пробиться к телу Римского Носа, но плотный огонь следопытов отбросил ее назад. Было сделано еще несколько попыток, которые также не принесли успеха.

Мы с Черным Мокасином лежали ближе всех к тому месту, где Вокуини выбросило из седла, и когда сумерки начали сгущаться, осторожно поползли вперед. Но найти лидера Кривых Копий нам не удалось.

— Боже, неужели следопыты опередили нас? — прошептал я, озираясь по сторонам. Не зная, что предпринять, я уткнулся лицом в землю. Внезапно подул легкий ветерок, и до моих ушей стал доноситься говор из окопов следопытов. Я весь превратился в слух.

— Краснокожие больше не сунутся к нам, — говорил Гровер. — Погиб их духовный лидер… Теперь они слабы…

— Эх, Бичер, Бичер. — Это был голос Форсайта. — Жаль, что он не дожил до того момента, когда мы уложили Римского Носа.

Последовала тишина, а затем снова заговорил Гровер:

— Вот что, майор, Римский Нос лежит где-то тут, поблизости. Попробую-ка, снять с него шевелюру. Это будет отличный подарок коменданту форта Уоллес!

Я с трудом сдержал радостный вскрик. Значит, живой или мертвый, но Римский Нос среди своих. Я поспешил поделиться этой новостью с Черным Мокасином.

— Никто из индейцев не мог пробраться сюда раньше нас, — охладил он мой пыл веским доводом.

Я задумался на какие-то считанные секунды.

— Тогда Вокуини жив! Он сам отполз куда-то.

Черный Мокасин энергично закивал головой, и мы тут же начали прочесывать высокую близлежащую траву. Через минуту где-то рядом послышался слабый стон. Мы повернули на этот звук. Вокуини лежал на животе у крошечной лужицы воды. Он действительно был жив.

Всю ночь и рассвет следующего дня я, как и многие шайены, провел в типи Римского Носа. Да, бесстрашный индеец заканчивал свой земной путь. Роковая пуля прошла через внутренности и повредила ему позвоночник. Он потерял много крови, ничего не говорил, иногда в беспамятстве тихо стонал.

Лишь утром, предчувствуя близкий конец, он окинул типи осмысленным взглядом. Первым человеком, с которым он заговорил, был Тонкахаска — Высокий Бизон. Вокуини сказал ему, что отныне он будет стоять во главе сражающихся шайенов. Вторым стал Белая Лошадь, уважаемый боевой вождь, которого он обязал быть верным помощником Высокому Бизону. И потом, каждому из вождей он нашел что сказать. Я видел, как у многих из них заблестели на ресницах слезы. И не мудрено. Они стояли у смертного одра выдающегося соплеменника, покрывшего и себя, и свой народ великой славой.

Я держался в стороне и никак не ожидал, что перед кончиной Римский Нос удостоит меня вниманием и скажет самые теплые, проникновенные слова.

— Оставьте нас с Ниго Хайезом одних, — тихо, но так, чтобы слышали все, проговорил он.

Присутствующие покорно удалились из жилища, в то время как я шагнул вперед и опустился перед Вокуини на колени.

Зажав мою ладонь в своей руке, он некоторое время оставался лежать молча.

— Ниго, я ухожу к праотцам, — сказал он затем едва слышно.

Наклонившись, я заглянул в его темные большие глаза. В них почти не было жизни. Это были глаза умирающего человека, который знает, что его час пробил.

— Вокуини, прости, я…

— Не говори ничего, Ниго, не нужно, — мягко перебил он меня. — Я ухожу с легким сердцем от пули, которая настигла меня в бою. Это почетная смерть — чего еще может желать настоящий воин? Предки встретят Вокуини с улыбкой на устах. — Он умолк и, собравшись с последними силами, продолжил: — Я спокоен… Я умираю хорошо… Но тебе еще жить, Ниго. Послушай же Вокуини, белый брат. Когда его разум бродил в потемках, он видел будущее шайенов… Это была не такая уж длинная дорога, в конце которой — резервация. — Он стал говорить тише, я почти не разбирал слов. — Эта дорога не для тебя… Забирай Белое Облако и уходи на север… Там Бешеный Конь… Там свобода… свобода…

— Вокуини, клянусь, следопыты дорого заплатят, — с комком в горле проговорил я. — Ты будешь отомщен!

Эти слова Римский Нос едва ли услышал. Одновременно с ними он издал последний вздох, и его душа отлетела, держа путь в Счастливые Охотничьи Угодья. Вокуини, Римский Нос, лидер клана Кривых Копий, боевой вождь всех южных шайенов, самый свободолюбивый индеец южных прерий скончался 18 сентября 1868 года.

Гибель Римского Носа, как я и ожидал, сказалась на боевом настрое индейцев самым отрицательным образом. Мало кто из них теперь говорил о конных атаках. Большинство склонялось к тому, чтобы, не прилагая особых усилий, взять белых следопытов измором.

— Вокуини погиб, — утверждали они. — Наша магия слаба. Нам остается лишь держать следопытов в осаде до тех пор, пока они не расстреляют все патроны и не свалятся от голода и жажды.

В этом была логика, но она не долго тешила сердца краснокожих. Спустя день после гибели Вокуини все уже знали, что белые пришельцы накоптили себе конины и вырыли колодцы. И без того низкий боевой дух воинов упал до нуля. Вождям пришлось срочно созвать военный совет, чтобы выработать четкую стратегию на ближайшее время. Четкую и понятную каждому, кто еще сжимал в руках оружие.

— Следопыты — опытные жители границы, — сказал на совете Тонкахаска. — Они знают, как выживать. Но запасы боеприпасов у них не бесконечны. Нам необходимо тревожить их постоянно. Когда они останутся без патронов, мы возьмем их голыми руками.

— Убийца Пауни согласен с Высоким Бизоном, — проговорил военный вождь южных оглала. — Мы должны заставить воинов опустошить карабины белых людей. Тогда только придет к нам победа.

— То мясо, которое они приготовили на еду, скоро испортится, — вставил Белая Лошадь. — Стоят жаркие дни, им будет негде хранить его. Туши лошадей уже сейчас начали разлагаться. Пройдет два солнца, и над островом будет висеть такая вонь, что белым придется одной рукой держаться за карабин, а другой — за нос. Клянусь, они попытаются сменить место. Вот тогда-то мы им зададим трепку!

Когда совет завершился, я решил повидать жену и уже направился к дальним холмам, как вдруг мне на глаза попался Черный Мокасин. Молодой шайен, я знал, был этой ночью в дозоре. Ему, как и многим другим краснокожим, была поставлена задача пресечь возможные вылазки следопытов за помощью. Он был чем-то встревожен, и я окликнул его:

— Что-то не так, Мокасин?

Индеец быстро подошел ко мне.

— Ниго! — возбужденно проговорил он. — Я только что напал на следы троих белых людей. Они ведут на юг. Надо оповестить всех.

Вот так новости! Троице следопытов все же удалось проникнуть через заградительный кордон индейского дозора. Не помню, что я хотел сказать Черному Мокасину. Меня опередил Убийца Пауни. Он проходил мимо и расслышал сообщение молодого индейца.

— У шайена острые глаза, — похвалил он Черного Мокасина. — Это хорошо. Плохо, что он хотел поднять панику. Убийца Пауни — вождь, его уши были открыты. Он сам передаст новость другим вождям. Шайены должны молчать.

С мудрыми словами южного оглала нельзя было не согласиться. Он говорил дело, но я сделал весомую поправку:

— Вождь, посмотри на небо. Собираются тучи. Нельзя терять ни минуты. Нужно выезжать сейчас же, пока дождь не смыл следы беглецов. Дай мне трех хороших следопытов из оглала и можешь считать, что этим беглецам я уже наступаю на пятки.

Убийца Пауни взглянул на небо и кивнул головой.

— Верно, Ниго Хайез, надо спешить. Помни, белые гонцы должны быть уничтожены!

— Я сделаю все, чтобы их догнать, — заверил я старика и, показав, где его воины найдут меня и Черного Мокасина, бросился с шайеном к индейскому табуну. По дороге туда я был остановлен Лаурой, которая спустилась с холмов, ища со мною встречи. Пришлось объясниться.

— Я поеду с тобой, — совершенно неожиданно заявила она.

— Это мужское дело, Лаура, — высказал я первый, пришедший на ум избитый довод.

— Брось, Джо! Я не маленькая, и хочу быть с тобой.

— Но…

— Никаких «но». Даже если ты запретишь мне ехать, я все равно отправлюсь чуть позже по твоим следам.

Что было делать с милой и такой непослушной женой? Три года разлуки, похоже, измотали ей душу до того, что она готова была следовать за мной повсюду. У меня не нашлось сил отказать ей.

Спустя считанное время моя небольшая группа следопытов двигалась на юг по следам троих белых гонцов. Они уже ушли далеко и были, надо признать, хитроумными ребятами. Их следы с трудом читались нами. Мы то и дело спешивались, чтобы не дать промашки и не отклониться куда-нибудь в сторону. Иногда беглецы почти сбивали нас с толку, шагая по камням, которые во множестве валялись в прерии. Слава Богу, дождя не последовало. К тому же мои индейцы были неплохими следопытами, и чутье мне подсказывало, что наши усилия не напрасны.

Однако время шло, а гонцы уходили все дальше. К вечеру мои надежды стали таять с каждой пройденной милей. Наступление ночи грозило нам обыкновенным бездействием. Беглецы же могли, отбросив все ухищрения, оторваться от нас на большое расстояние.

Это они и проделали с завидным рвением. Нам ничего не оставалось, как с таким же упорством двигаться следом на следующее утро. Так продолжалось трое суток. Четвертый день преследования стал переломным. То ли от усталости, то ли по тому, что они посчитали себя вне досягаемости, беглецы сбавили прыть. Они зашагали медленнее, их следы уже не петляли, а тянулись по прямой линии, словно оставленные тремя утомившимися путешественниками.

Наконец, к вечеру четвертого дня, поднявшись на очередной холм, мы увидели вдали их одинокие фигуры. Это было приятное зрелище. Из-за него мы даже утратили бдительность, простояв на бровке холма уж слишком много времени. Спохватившись и отступив назад, мы принялись наблюдать за беглецами до тех пор, пока они не перешли ручей и не скрылись в небольшой роще.

— Хопо! — сказал мой тезка из оглала, Мато Оухитика — Отважный Медведь. — Поехали!

— Хийя! — окоротил его другой, Зиткалаша — Красная Птица. — Нет. Подождем еще немного.

— Правильно, — поддержал я его. — Может, в той роще они и заночуют.

Но гонцы пошли дальше. Вскоре их фигуры скрылись за ближайшей возвышенностью. Соблюдая осторожность, мы спустились в низину и переправились на южный берег ручья. Впереди стояла роща. Мы продолжали, не торопясь ехать дальше, как вдруг в высокой траве, окаймлявшей рощу, я заметил какое-то движение. Совсем незначительное, но моя рука тут же легла на приклад зачехленного «спенсера».

— В чем дело, Ниго? — окликнул меня Черный Мокасин.

— Та трава… — озабоченно отозвался я. — В ней что-то шевельнулось.

— Брось!.. Койот или куропатка.

— Послушай, Мокасин…

Я хотел сказать, что белые, заметив погоню, могли вернуться назад, пока мы спускались к ручью, и устроить нам в густых травах засаду. Эти мысли так и остались в мозгу. Они просто не успели слететь с моих уст, ибо раньше прозвучали выстрелы. Это была действительно засада. Одна из пуль выбила из седла Красную Птицу. Другая покончила с Отважным Медведем, третья — с последним оглала, Высоким Коршуном. Их лошади понеслись мимо рощи в открытую прерию. Когда я вскинул карабин и выстрелил, гонцы произвели второй залп. Однако на сей раз из двух ружей. Значит, кому-то из гонцов не повезло. Посчастливилось нам с Лаурой — мы остались целы. Больше досталось Мокасину — его ранило в плечо. Прежде чем прозвучал еще один залп, мы все трое уже стремительно скакали по обратной дороге.

Удалившись на безопасное расстояние, я оставил Лауру с раненым шайеном в укромном месте, а сам пробрался на Маркизе к дальнему концу рощи. Тут я спешился и осторожно подкрался к засадной позиции гонцов. К моему огорчению, я напрасно соблюдал повышенную бдительность. Грохот копыт бизоньего стада, и тот не смог бы разбудить одинокого человека, неподвижно лежавшего у моих ног. Он заснул вечным сном, ничком уткнувшись в землю. Носком мокасина я перевернул его на спину и почти не удивился, узнав в убитом Томпсона.

— Было бы справедливей, если бы на твоем месте оказался твой босс, — пробормотал я, глядя на бледное лицо команчеро.

В следующий миг до моего слуха донеслось ржание лошадей и мужская ругань. Я ринулся на эти звуки и, выскочив из рощи, увидел, как двое уцелевших гонцов прыгают на лошадей оглала. Я выстрелил раз, потом другой. Убедившись, что расстояние слишком велико, я с досады бросил карабин на землю.

Гонцы разразились издевательским смехом. Один из них громко прокричал:

— Мы еще свидимся с тобой, Кэтлин!.. Тебе опять повезло, любимец краснокожих!

Никто иной, как Блэкберн драл глотку на дальнем конце прерии. Он был прав: мне здорово повезло. У него была великолепная возможность покончить со мной из засады.

— Будь ты проклят, ублюдок! — отозвался я.

Он снова хохотнул и, пришпорив лошадь, поскакал к возвышенности, увлекая за собой своего спутника.

Я стоял на месте и беспомощно смотрел, как они переваливают через холмы. Затем поднял «спенсер» и с тяжелым вздохом направился к Маркизу. До армейских постов оставались считанные мили, а гонцы были верхами, и ничто уже не могло им помешать добраться до Длинных Ножей. Все наши усилия пошли прахом.

Теперь становилось ясно, что битву на Арикари-Крик индейцы уже не выиграют никогда.

Я, Лаура и Их-ток-па-ши-пи-ша — Черный Мокасин вернулись к островку на Арикари-Крик 27 сентября. Там, где несколькими днями ранее кипела бойня и лилась кровь, сейчас властвовали жуткая тишина и стервятники. Пернатые падальщики тучами сидели на разложившихся тушах лошадей и мулов, пируя и издавая резкие крики.

Предположения Белой Лошади не сбылись: не взирая на страшное зловоние, следопыты остались в своих окопах и дождались-таки желаемой помощи. Спасательный кавалерийский отряд из форта Уоллес снял осаду с островка, который впоследствии стал называться Бичер-Айленд — в честь погибшего на нем лейтенанта.

Мы проехали до опустевших стоянок индейцев и увидели, в каких направлениях скрылись люди трех племен. От Арикари-Крик тянулись два широких следа — на юг и на север. Оглала отправились на северо-восток, к Луп-Ривер и Найобрэре. Шайены и арапахи ринулись на юго-восток.

Я догадывался, где окончится это бегство. Без Римского Носа шайены были уже не тем народом, который смело кочевал по южным прериям и храбро сражался за свою независимость. Теперь они растеряли боевой дух. Теперь они шли на юг, за Арканзас, к Черному Котлу, в резервацию.

Римский Нос перед смертью увидел конечный путь своего народа, и он же показал дорогу мне. По ней стоило идти, ибо она вела на север, к свободным кочевьям индейцев лакота Бешеного Коня.

Часть II

Глава 1

Распрощавшись с Черным Мокасином, который решил двигаться на юг по следам своего родного народа, мы с Лаурой отправились в далекое путешествие на северо-запад, завершившееся на берегах Мака Блу Уакпа, Паудер-Ривер. Там мы нашли приют у Бешеного Коня, в его клане хункпатила.

Молодой вождь принял нас с радушным гостеприимством, а, услышав о наших намерениях поселиться среди оглала, просто сказал:

— Шайены рассеяны, Вокуини погиб. Ташунка Витко с радостью примет под свое крыло родственников друга.

Впредь на всех стоянках Лаура всегда ставила нашу палатку-типи возле жилища Бешеного Коня, часто сама, порой при помощи Ташины Сапевин, Черной Шали, смуглой супруги боевого вождя.

Итак, я примкнул к оглала, самому многочисленному подразделению тетонов в надежде найти в северных прериях мир и покой.

И я нашел и то, и другое. Но тут я должен сразу уведомить читателя, что нарушу последовательность хронологии. Автор взялся писать книгу с продуманной целью: осветить наиболее важные и значительные моменты индейского сопротивления, а первые несколько лет, проведенных им среди тетонов-сиу были лишены каких-либо судьбоносных событий. Историческая значимость последовавших за 1874 годом перемен заставляет его продолжить повесть именно с этого времени. Ибо тогда началась проклятая золотая лихорадка в Черных Холмах, из-за которой продолжительный мир на границе сменился тревожно-непредсказуемым ожиданием. Тогда же и в моей жизни наступила мрачная полоса.

А до тех пор я наслаждался счастливой супружеской жизнью, воспитывал крепкого кареглазого сорванца и с удовольствием принимал участие во всех индейских делах и начинаниях. Меня приглашали на советы вождей, я был организатором и удачливым участником больших бизоньих охот. Словом, мне было грех на что-либо жаловаться. Римский Нос — мир праху его! — отправил нас с Лаурой по лучшей из дорог, к Бешеному Коню и к его свободным людям.

Здесь, как мне кажется, есть смысл вкратце рассказать о жизни Ташунки Витко с тех самых пор, когда в 1865 — ом наши с ним пути разошлись. За это время он возмужал, стал уважаемым всеми оглала лидером. Наш Странный Человек, называли они его за немногословие, замкнутость и скромность. Он много пережил. Один за другим ушли из жизни Высокий Позвоночник и Одинокий Медведь — его лучшие друзья, а затем и единственный брат, весельчак Маленький Ястреб, погибший в краю шошонов-снейков. Избранный Носителем Рубахи, чтобы быть хранителем всех людей, Бешеный Конь в 68 — ом вынужден был снять ее со своих плеч из-за женщины, которую любил. Женщина — Черная Бизониха, племянница Красного Облака и жена младшего брата Черного Близнеца, как всякая лакота, имела право покинуть мужа ради другого мужчины. Она так и сделала на глазах у многих, но Нет Воды выследил влюбленных, и пустил пулю в лицо Бешеного Коня. Выживший хункпатила, дабы не разгорелась вражда среди оглала, отослал Женщину — Черную Бизониху к мужу. Люди оценили его поступок. Но однажды, после гибели младшего брата, скорбящий Бешеный Конь, встретив Нет Воды, потерял самоконтроль и в ярости преследовал его до самой Лосиной реки — Йеллоустон-Ривер. Поэтому-то Большие Животы и сняли с него рубаху.

Но оглала, не смотря на это продолжали считать хункпатилу хранителем народа. Ибо он был одним из тех, кто действительно всегда заботился о людях. Он мог бы запросто стать владельцем огромного табуна, однако с юных лет Бешеный Конь дарил приобретенных лошадей нуждавшимся соплеменникам. У него никогда не было больше пяти скакунов — двух для охоты и трех для войны. Люди уважали своего Странного Человека и посчитали действия Больших Животов непростительной ошибкой. С тех пор Общество Вождей и перестало существовать. А Бешеный Конь завоевывал все большую популярность. Военное общество Владельцев Вороны избрало его носителем копья. Мало того, он удостоился чести нести копье для всего народа, чего не случалось ни с кем из оглала много-много лет.

Теперь несколько слов о южных шайенах и тех людях, которые, так или иначе, влияли на мою судьбу в прошлом. Мой приемный народ, потерпев фиаско на Бичер-Айленд, почти полностью оказался запертым в отведенной ему резервации, где уже давно жили последователи Черного Котла, Джордж Бент со своей женой в том числе. Там же хранились Маа-хутс — Священные Стрелы. Другой почитаемый народом предмет, Исси-вун — Бизонья Шапка, уже давно стал талисманом северных шайенов.

Мой большой друг Чарли, скончался осенью 1868 года от неизлечимой болезни. Мой злейший враг, Стив Блэкберн, попал на 10 лет в тюрьму. Это была приятная новость — наш с Лаурой злой гений хоть на какое-то время, но перестал досаждать нам своими происками.

Что касается Черного Тони Сайкза, то он, по достоверным слухам, разругался с Блэкберном еще до того, как последнего засадили за решетку. Говорили, что он, невзирая на индейскую опасность, дважды побывал за Жирной Травой, рекой Литтл-Биг-Хорн в надежде отыскать припрятанное золото. Сначала он едва унес оттуда ноги, чудом спасшись от тех же бэнноков. В другой раз ему не мешали, но он так и не отыскал золотую лощину. Видно, была лишь одна карта, и она хранилась у Стива Блэкберна.

В начале апреля 1874 года вокруг Черных Холмов стояли лагеря всех кланов и кочевых общин тетонов. Тут под сенью величественных горных круч, покрытых вечнозелеными лесами, они всегда проводили долгие холодные зимы, ожидая благословенного тепла, чтобы разбрестись потом по бескрайним просторам своих кочевий. У каждого клана и общины издавна существовали излюбленные места стоянок. В северных отрогах Черных Холмов располагались деревни черноногих — сиу, сансарков и хункпапа. К западу — оглала и миннеконджу, к югу и юго-востоку — брюле и ухенонпа.

Типи нашего клана хункпатила были разбиты на лесистых берегах Бивер-Крик, впадавшего Хорошую реку — Шайен-Ривер.

Одним апрельским утром я проснулся от холода, протянувшего ко мне свои колкие щупальца даже через пару теплых бизоньих шкур. Передернув плечами, я встал, накинул на себя одеяло и подсел к тлеющему очагу. Подложил хвороста, раскурил трубку.

Лаура с Грегори зашевелились, потом снова погрузились в сон.

Сына я назвал в честь своего русского деда. Ему уже исполнилось пять лет, он был подвижным, здоровым ребенком, доставлявшим массу радости родителям тем, что он есть, что растет, проказничает и никогда не унывает.

Пока я курил, у меня появилось желание нанести ранний визит Вапе Хакиту. Просто посидеть, поболтать, выкурить трубку — и не одну — с хункпатилой, которого я считал своим индейским другом.

Поплотней закутавшись в одеяло, я вышел наружу. Поздний снег опускался на землю большими хлопьями. Попадая мне на лицо, они тут же таяли, и стекали щекочущими ручейками к подбородку.

Над клапанами жилища Вапы Хакиту клубился легкий дымок. Видимо, хозяин только что подбросил в очаг хворосту.

Добравшись до его типи, я откинул полог и зашел внутрь. Вапа Хакиту, Боевое Оперенье, сидел у потрескивающего огня с дымящейся трубкой во рту.

— Хау, Вапа, — бодро произнес я. — Доброе утро.

— Доброе, доброе и немного прохладное, Шайеласка, — улыбнулся он, назвав меня именем, под которым я был известен среди оглала, и которое переводилось как Белый Шайен.

Это был высокорослый индеец с точеным, словно высеченным из красноватого гранита, лицом и атлетичной фигурой. Он был женат на миловидной женщине, имел двух сыновей, пяти и семи лет, и считался в клане непревзойденным стрелком из лука. Его скорострельность поражала, — в то время как первая стрела еще не касалась земли, в полет отправлялась седьмая или даже восьмая. В его меткости я убедился на нашей с ним первой совместной охоте, когда он, как и обещал, пробил стрелой голову белке-летяге, находившейся в полете. Эта охота осталась в памяти еще и потому, что я спас Боевое Оперенье от неминуемой гибели: на него навалился медведь-шатун, и только пули из моего «спенсера» прикончили разъярившегося косолапого.

Случай на охоте сблизил нас. мы стали настоящими друзьями.

— Присаживайся к очагу, — сказал он, сопроводив слова выразительным жестом, — и поешь тушеного мяса.

Я не отказался от угощенья, и когда с завтраком было покончено, мы оба закурили,

— Как здоровье Белого Облака и Грегори? — вежливо осведомился он.

— Жаловаться не на что, — ответил я. — А как твои домочадцы?

Индеец бросил взгляд к задней стенке типи и, кивая головой на спящих, заверил:

— Так крепко могут спать только здоровые люди.

Некоторое время мы курили, наблюдая за тем, как яркие язычки пламени лижут хворост.

— Слушай, Шайеласка, — заговорил Боевое Оперенье. — Ты жил у шайенов, теперь кочуешь с оглала. Хороша ли такая жизнь?

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Потому что, если ты влюблен в такую жизнь, то наслаждаться ей долго не придется… Ни мне, ни тебе, ни Бешеному Коню…

— Что ты имеешь в виду?

— Белые люди уже ищут золото в Черных Холмах. Это дурной знак. У южных шайенов не было золота, но даже их загнали в резервацию.

Этот краснокожий мне всегда нравился своей рассудительностью и логикой. В то время как другие лакота, за малым исключением, принимали жизнь такой, какая она есть, этот индеец во всем искал смысла, делал надлежащие выводы. И сейчас он едва ли удивил меня. Он был верен себе.

Услышав о проникающих в Черные Холмы первых золотоискателях, мой друг увидел в этом плохую примету. Впрочем, не он один.

— Вот ты о чем, — глубоко вздохнул я. — Это тоже тревожит меня, Вапа. Золотая лихорадка не принесет с собой ничего хорошего.

— Значит, я был прав?

— Что лакота ожидает судьба южных шайенов?

— Да.

— Если белые не нарушат договор, то все обойдется, — сказал я, слабо, однако, веря подобной надежде.

Индеец долго молчал, хмуро раскуривая трубку. А когда он заговорил, в его голосе сквозили печаль и разочарование:

— Белые никогда не держали обещаний, Шайеласка… Никогда.

У меня не повернулся язык, чтобы оспорить или, хотя бы, смягчить это убийственное утверждение. В нем была горькая для индейцев правда. Бледнолицые искали встреч с вождями краснокожих, торжественно давали клятвы, с важностью подписывались под договорами, а потом с легкостью их нарушали.

Это было благодатной темой для ухудшения настроения, и вскоре мы уже говорили о другом. О наступлении весны, о планах на лето, о многом, что касалось приближающихся кочевок. Мы, наверное, выкурили уже по пятой трубке, когда полог типи откинулся, и на пороге появился Джордж Риверман, метис из оглала.

— Хо-хе-хи, Уакпа Вичаша, — поприветствовал его Боевое Оперенье. — Добро пожаловать в мое жилище, Речник. Присядь к очагу и подкрепись.

Гость сел, принял из рук хозяина миску с мясом и стал с жадностью поглощать его. Его озябшие пальцы отправляли в рот кусок за куском. Мокасины и брючины его были забрызганы грязью. Видно было, что он только что с дороги. Он происходил из клана южных оглала Маленькой Раны, но чаще жил в приграничных городках, зарабатывая себе на жизнь тем, что поставлял в салуны дичь. Он слыл за лукавого и жадного парня. Что могло привести его в клан хункпатила, в гости к Вапе Хакиту? и с ним почти не знался, да и встречаясь, едва кивал на его приветствия. Что-то в нем было такое, что мне не нравилось. Один тяжелый, извечно мрачный взгляд его раскосых черных, как уголь, глаз чего стоил!

— Я здесь по твою душу, Кэтлин, — закончив есть и сделав смачную отрыжку, проговорил он. — Охрана лагеря посоветовала мне заглянуть сюда, к Вапе Хакиту.

— В чем дело, Риверман? — недоуменно спросил я.

Он достал трубку, набил ее табаком и закурил. Во время еды он почти не поднимал глаз. Теперь он посмотрел на меня вышеописанным взглядом, которому мог позавидовать охотящийся кугуар.

— Ты знал человека по имени Сайкз?.. Черный Тони Сайкз?

— Конечно… А что?

— Вы, вроде, дружили когда-то. Так вот, если он сейчас не в преисподней, то скоро с ней познакомится.

Я понял, что с Тони стряслась беда. Подавшись вперед, к сидящему напротив метису, я тронул его за плечо.

— Что произошло?.. Я смогу ему помочь?

— Стал бы я гнать тридцать миль свою лошадь в такую мерзкую погоду, если бы ты не смог ему помочь, — ухмыльнулся он.

— Где он?

— В плену у Ловца Орлов на Лисьей Речке.

Я все понял Черный Тони, как и многие другие, попытался пройти в Черные Холмы за золотом. Ловец Орлов, командир особого индейского сторожевого отряда, взял его в плен. Тони, наверное, сказал, что он мне большой друг. Ловец Орлов, двоюродный брат Бешеного Коня и мой неплохой приятель, отсрочил казнь золотоискателя, послав в наш лагерь метиса.

— Так все и было, — подтвердил он, когда я высказал вслух эти предположения. — Ты спросишь, как я там оказался? — Метис кинул на меня быстрый взгляд. — Очень просто. Мой родственник Викмунке Сапа, Черная Радуга, состоит в отряде Ловца Орлов. Мне нужно было с ним повидаться.

Я пристально посмотрел на Ривермана. Что заставило этого угрюмого скитальца проделать такой долгий путь от Лисьей Речки? Только не сострадание к белому пленнику. Это уж точно. В груди Речника стучало безжалостное сердце.

— Какая во всем этом тебе выгода? — спросил я его напрямик.

Метис закивал головой и ухмыльнулся.

— Я знал, что ты задашь этот вопрос, Кэтлин, — он потрогал ствол своего старого карабина. — Видишь это оружие? Последнее время оно часто давало сбои. Мне нужен новый скорострельный карабин и такой имеется у Сайкза. По приезде к Лисьей Речке я получу и «спенсер», и кучу боеприпасов в придачу… Устроил ответ?

— Вполне, — сказал я. — Когда выезжаем? —

— Чем быстрее, тем лучше. Это, как ты понимаешь, и в моих интересах. Ловец Орлов подождет до вечера, а потом пустит твоего приятеля в расход.

Молчавший до сих пор Вапа Хакиту подал голос:

— Ты рассказывал мне об этом человеке, Шайеласка. Вы не раз спасали друг друга. Помоги ему и на этот раз, хоть он и пришел в Священные Холмы за золотом. Я поеду с тобой.

Распрощавшись со своими родными, мы с Боевым Опереньем составили компанию Риверману на его обратном пути к Лисьей Речке.

Глава 2

Неяркое апрельское солнце прошло половину своего дневного пути, когда мы приблизились к средней величины холмам, за которыми текли воды Лисьей Речки.

Метис поднял руку и остановился.

— Оставайтесь здесь. — сухо заявил он. — А я взгляну на речную долину.

— Поезжай. — сказал я ему. — Подашь знак, если все нормально.

На пути к Лисьей Речке Уакпа Вичаша тщательно проглядывал лежащую впереди дорогу. Дело в том, что по его словам, двумя днями раньше индейцы сторожевого отряда Ловца Орлов прогнали из долины какую-то бродячую шайку арикаров. Поэтому нужно было сохранять бдительность. «Что если эти краснокожие где-то поблизости?» — не раз с беспокойством вопрошал метис.

У самой возвышенности холма метис спешился и прокрался наверх. Некоторое время он осматривался, затем поднялся во весь рост. Махнув нам рукой, он снова прыгнул в седло и скрылся по ту сторону холма.

Мы, не спеша, тронулись с места.

— Инила йанка йо! — вдруг воскликнул Боевое Оперенье, натянув поводья своего чалого жеребца. — Тишина!

Я вопросительно взглянул на него.

— За холмом стучат копыта, — тихо проговорил он. — Много копыт!

— Это, наверное, Ловец Орлов со своими людьми, — предположил я.

Ноздри индейца широко раздувались, глаза, не моргая, глядели на вершину.

— Чужой запах, — пробормотал он. — Нам лучше подождать.

Последовали напряженные минуты. Вскоре и я различил стук многочисленных копыт. Он становился все ближе. Мы не сводили глаз с верхушки холма.

Заметив, что Вапа Хакиту держит в руках лук со стрелами, я также вооружился «спенсером».

Спустя мгновение на холме появилась дюжина индейских всадников. Они остановились. Солнечные лучи осветили покрытые желто-коричневой раскраской лица и сбитые набок просаленные прически.

— Арикары? — выдавил я.

— Они, — подтвердил мой спутник. — Но что с Речником?.. Где он?

Эти вопросы вертелись и у меня в мозгу до тех пор, пока к арикарам не присоединился еще один всадник. Тот самый, кто дал нам сигнал, что все в порядке! Риверман вытянул в нашу сторону руку, и что-то проговорил индейцам. Они его слушали. Слушали внимательно.

— Это ловушка, Вапа, — сказал я. — Речник на их стороне и он затеял подлую игру. Только я не пойму, зачем ему это нужно.

— Не время задавать вопросы, — ответил оглала. — Надо убираться отсюда.

— Куда? Наши лошади устали.

— Речник говорил ложь. Тут нет Ловца Орлов. Ловец Орлов должен быть в Черных Холмах, у Пте Та Taйопа — Бизоньих Ворог.

— Их-ха! — вырвалось у меня. — Может, наши лошади и успеют донести нас до Бизоньих Ворот!

Прежде чем дать волю скакунам, мы с Боевым Опереньем постарались прикончить предателя. Но ему удалось спрятаться за спины арикаров, и вместо него в Счастливые Охотничьи Угодья отправились двое индейцев.

Моего Маркиза не нужно было понукать. Он скакал стремительным карьером, и я знал, что его хватит надолго. Не то с чалым жеребцом спутника. Через несколько миль он начал показывать первые признаки усталости. Оглядываясь, я видел, как ходуном ходили его покрытые испариной бока.

Арикары неслись позади с дьявольскими воплями. Их пули и стрелы пока не достигали цели, но расстояние между ними и Боевым Опереньем неуклонно сокращалось.

Мой взор то и дело устремлялся на далекие предгорья Черных Холмов. Где-то там были Пте-Та-Тайопа, Бизоньи Ворота, у которых обычно стояли типи сторожевого отряда.

— А-ах! — резанул мне слух неожиданный вскрик Вапы Хакиту. Я резко оглянулся, и мое сердце упало. Чалый жеребец грохнулся оземь, послав своего хозяина в непродолжительный полет с кувырками.

— Что стряслось? — оказавшись рядом с лежавшим на земле индейцем, выдохнул я.

— Мой жеребец сломал ногу, — поднимаясь, объяснил Вапа Хакиту. — Оставь меня, Шайеласка, и спасайся.

Я спрыгнул с Маркиза и, издав тройной крик совы, отогнал его далеко прочь. Это был мой сигнал вороному держаться подальше.

— Что ты делаешь? — воскликнул оглала. — Спасайся!

Я хмуро посмотрел на нею.

— Вапа Хакиту принимает Шайеласку за испуганную скво? — мой голос стал жестче щетины на подбородке старого бизона.

— Я хочу тебе добра, — отведя глаза, промолвил индеец.

— Давай кончим этот разговор. Вапа. Мы будем защищаться или умирать — вместе!

Подтверждая эти слова, я подошел к чалому, не оставлявшему попыток подняться с земли и, приложив дуло спенсера к его черепу, выстрелил. Чалый судорожно дернулся и затих. Я прилег за его тушей, целя из карабина в приближающихся арикаров.

— Х-ган!.. Х-ган! — послышался хриплый голос хункпатилы, в котором было больше благодарности, чем удивления. Это слово на языке лакота означало храбрость, смелость, отвагу. Краснокожий по достоинству оценил мой поступок и уже через секунду лежал рядом, прилаживая длинную боевую стрелу к тугой тетиве лука.

Арикары были недалеко, в каких-нибудь ста пятидесяти ярдах. Чуть раньше, завидев падение Вапы, они завыли, как волки в лунную ночь.

Я прицелился в передового индейца, но тот тут же скользнул на левый бок лошади, пустив ее правее. Моя пуля вонзилась в голову лошади, которая, упав на землю, придавила под собой краснокожего. Стрела Вапы Хакиту была точнее. Она насквозь пробила грудь другому арикара. Остальные не стали испытывать судьбу, и, спрыгнув с лошадей, залегли в ста ярдах он нас. Они повели методичную стрельбу, но все их пули не причиняли нам никакого вреда: туша убитого мной чалого служила надежной защитой.

Все это было хорошо, но я не переставал беспокоиться за тылы. Позади нашей позиции пролегала неглубокая балка, ее концы могли уходить куда угодно. Воспользуйся ею пропавший из виду Риверман, и нам тогда не миновать беды. Поэтому приходилось вертеть головой постоянно.

Арикары какое-то время продолжали вести беспорядочную стрельбу, затем отступили, нашли своих лошадей и оказались верхами. Мне показалось, что они отошли чересчур организованно, как будто по приказу.

— Они что-то замышляют, — сказал я. — Не будем забывать о балке.

Арикары, не долго думая, пустили лошадей вскачь и понеслись на нас в лобовую атаку, открыв яростную пальбу Переключив все внимание на них. мы допустили ошибку. Индейцы вдруг прекратили стрелять и рассыпались по близлежащей прерии. По привычке я повернул голову к балке. В трех шагах от нас с карабинами наперевес стояли двое. Одного я узнал сразу — это был Джордж Риверман. Другого — чуть погодя, когда рассмотрел его заросшую густой светлой бородой физиономию. Меня на мушке держал Стив Блэкберн!

— Брось оружие в сторону, Кэтлин. — приказал он. — И пусть твой краснокожий сделает то же самое.

Мои пальцы вцепились в карабин клещами. Я плохо соображал, что делаю, когда пытался навести дуло на Блэкберна. Приклад его «спенсера» угодил мне в голову и я погрузился в темноту.

Я очнулся от того, что кто-то плеснул на мое лицо воды. Я открыл глаза и увидел, что стою привязанный к дереву в какой-то рощице. Передо мной с фляжкой в руке торчал Риверман. В его черных узких глазах плясали злорадные огоньки.

— С пробуждением, Кэтлин, — насмешливо проговорил он и отошел к центру поляны, где горел небольшой костер. Вокруг него сидели восемь оставшихся в живых арикаров и Стив Блэкберн. Риверман присел возле, не сводя глаз с поджаривающихся над костром кусков оленины.

Я осмотрелся. Слева от меня, связанный сыромятными ремнями, стоял у дерева Вапа Хакиту. Справа, также привязанные к деревьям, находились двое незнакомых тетонов.

— Кто они? — спросил я Вапу Хакиту. — И как оказались здесь?

— Сансарки, — ответил он. — Вакийя Зиткала — Маленький Гром и Птан Синта — Хвост Выдры. Они из отряда Ловца Орлов. Утром охотились где-то здесь, и попали в плен к арикарам.

Двое сансарков кивнули мне, и я ответил тем же.

— Будь настоящим воином. Шайеласка, — сказал Вапа Хакиту. — Я слышал, нас всех собираются пытать. Мы должны быть мужественны, и тогда Вакантанка примет нас в своих землях с улыбкой на устах.

Произнеся это, оглала устремил взгляд поверх верхушек берез, давая знать, что он готов достойно принять муки.

— Привет тебе, Шайеласка, — поприветствовал меня один из сансарков. — Я — Вакийя Зиткала. Я много слышал о тебе.

— Ты знаешь, что ждет нас? — спросил я.

— Пытки и смерть. Но Вакийя Зиткала — лакота. он не боится смерти.

«Она придет не скоро. — подымалось мне. — Мы будем завидовать мертвым Арикары славятся в прериях изощренными пытками».

Я скользнул взглядом по их лоснящимся от медвежьего жира лицам. Жестокость сквозила в каждой черте их скуластых бронзовых физиономий. Нечего было ждать пощады от этих головорезов. Тем более мне. Уж Блэкберн, наверное, не поскупился на краски, рассказав им о том. как я когда-то прикончил кучу пауни — ближайших родственников племени арикара.

Когда подоспело мясо, индейцы с жадностью накинулись на него. Обжигаясь и фыркая, они рвали оленину, словно оголодавшие собаки. И вряд ли Риверман уступал им в обжорстве. Я вспомнил, как его угостили в жилище Боевою Оперенья, и сплюнул от захлестнувшего меня негодования. Его приняли за гостя и друга, а он оказался отпетым подлецом.

Покончив с мясом, Блэкберн вытер руки о свою замшевую куртку, сунул в рот длинную сигару и прикурил ее от горящей хворостины. Затянувшись несколько раз, он встал и подошел ко мне. Его узкое волевое лицо почти не изменилось с тех давних пор, разве что углубились морщины.

— Ну что ж, Кэтлин, — сказал он с издевкой. — Вот мы и свиделись.

— За счет обмана и подлости, — отрезал я.

— Хм-м… иначе не было бы этой теплой встречи. — Конец его сигары плясал в такт словам. — На войне все приемы хороши. А ты не забывай, что между нами да-а-авняя вражда. — Он поднял на меня указательный палец. — Ты, надеюсь, не будешь спорить, что последняя игра здорово удалась мне. Я поставил на Ривермана и получил то, о чем так страстно мечтал все эти годы.

— Ты выбрал для этого подходящего человека.

— Не скрою, он мне приглянулся сразу. Такие люди для меня — находка. И ведь купил-то я его за бесценок, за какое-то ружье, патроны и мою благодарность.

— Ты любишь играть в грязные игры. Блэкберн, — заметил я. — Даже Тони — и тот порвал с тобой.

— Ты — о Сайкзе?.. Что ж. наши пути должны были когда-нибудь разойтись. Когда дело касается золота, как-то не хочется, чтобы на него зарились другие. — Губы Блэкберна широко раздвинулись в довольной ухмылке. — Я слышал. Тони пытался отыскать дорогу к золотишку, но промахнулся. И не единожды.

Он сунул руку за пазуху и извлек оттуда завернутый в кожу пакет.

— Вот она — карта. Без нее до золота не добраться. Кстати, ты с Лаурой не пробовал счастья? Она ведь тоже видела эту лощину…

— Нам не нужно никакого золота. — ответил я. — Но почему ты все никак до него не доберешься?

— В тех краях небезопасно. Не хотелось бы еще раз попасть в руки дикарей. Го золото никуда от меня не уйдет. А вот когда генералы пошлют туда солдат, я не останусь в стороне.

— Тебе, вроде бы, давали десять лет, — сменил я тему разговора. — Не выдержал, сбежал?

— Ну, нет, — осклабился он. — Отпущен на свободу за хорошее поведение. Из Ливенуорта, знаешь, не убежишь Так вот, покинул тюрьму и сразу набрал себе краснокожих ребят. За виски и кое-какие подачки они служат мне не хуже пауни.

— Ты заставишь их пытать нас?

— О, Кэтлин!.. Мне не надо ничего им говорить. От твоих пуль и стрел погибли их родственники и друзья. Они готовы содрать с вас всю кожу, полоску за полоской, пока вы не станете походить на ошкуренных кроликов. А если я им и скажу что-то, то только о том, чтобы ты умер напоследок. Посмотришь, как корчатся в муках твои тетоны, пожалеешь их, может быть, всплакнешь, и уж после наступит твой черед. К слову сказать, к тебе арикары воспылали особой «любовью», когда я поведал им об убитых пауни. Так что, будь готов, Кэтлин.

Он засунул пакет обратно за пазуху и пошел к костру.

— Блэкберн! — окликнул я его.

Он остановился, повернулся лицом ко мне.

— Что?

— Не беспокой Лауру. Пусть она воспитает сына.

— Об этом можешь не волноваться. Прошло много лет, у меня здесь, — он постучал по груди, — ничего к ней не осталось. Только месть к тебе, которая с годами лишь крепла.

Блэкберн развернулся и, вместо того чтобы пойти к костру, зашагал к своей лошади. Порывшись в седельных сумках, он достал из них несколько фляжек.

— Смочите глотки, ребята! — прогремел он. — Вам нужно быть немного навеселе перед жуткой работой.

Арикары вскочили с мест, издавая радостные вопли. Блэкберн покрутил фляжки над головой и бросил их в гущу краснокожих. Ни одна не коснулась земли. Обладатели фляжек припали губами к горлышкам, остальные с возбужденными глазами ждали своей очереди. По поляне поплыл густой запах гнилого пойла. Посудины ходили по рукам, пока не опустели.

Довольно! — гаркнул Блэкберн, увидев, что краснокожие жадно посматривают на него в ожидании добавки.

Последовали его приказания на языке арикара. Несколько воинов бросились в рощу, выхватив из-за пояса томагавки, и через пять минут вернулись с большим березовым колом. Другие за это время вырыли глубокую яму прямо перед деревьями, к которым были привязаны мы. Индейцы вбили березовый кол в яму и, забросав её землей, тщательно утрамбовали. Было очевидно, что арикары соорудили столб пыток.

То, что затем последовало, до сих пор видится мне в кошмарных снах. Мне никогда раньше не доводилось быть свидетелем подобного ужаса, хотя за моими плечами пролегли десять лет жизни в прериях. Испытывая к гордым кочевникам-тетонам жгучую ненависть, полуоседлые любители тыкв, дынь и кабачков арикары с размахом показали здесь, на что они способны. Они, похоже, не забывали, как тетоны прозвали их «женщинами прерий», как в 1823 году объединенные силы тетонов прогнали их с насиженных мест на берегах Миссури, как они скитались по западу в поисках пристанища, пока их не приютили кровные родичи — скнди-пауни.

Первой жертвой стал Птан Синта. Когда его привязали к столбу пыток, к нему подошел высокий надменный арикара с зажатым в руке длинным охотничьим ножом. В его волосах, зачесанных по обычаю племени на правый бок, были вплетены шкурки гремучих змей и три больших вороньих пера. От других он отличался тем, что довольно сносно говорил на наречии лакота.

— Бледнолицый тетон стоять хорошо, — посмотрев на меня, прошипел он. — Видеть все.

Утренний снег уже растаял. Погода улучшилась. Весеннее солнце играло на длинном клинке арикары яркими короткими вспышками.

Поводив перед лицом обнаженного до легин Птан Синты острием, краснокожий палач начал действовать. Два резких взмаха ножом — и сансарк остался без ушей. Вниз по его торсу брызнули ручьи крови. Толпа индейцев одобрительно зашумела. Палач отступил на шаг и окинул взглядом сансарка, ожидая, что тот, может быть, взмолить о пощаде. Нет! Птан Синта молчал, только его грудь тяжело вздымалась, и слышалось напряженное дыхание. Арикара снова взялся за работу. Он сделал три коротких надреза на голове жертвы и, ухватившись за клок волос, снял небольшую скальповую прядь. Стиснув зубы, сансарк закрыл глаза. Его лицо стало кроваво-красным от заструившейся с головы крови. Я зажмурился, попытался отвернуться, но подошедший Блэкберн ткнул мне в спину острием своего ножа.

— Не-е-т, Кэтлин! — пропел он. — Так не пойдет. Ты должен насладиться зрелищем в волю. У этого арикары сегодня погиб его брат, он хорошо сделает свое дело.

В следующее мгновение арикара подтвердил слова Койота Кайова действием! Вогнав нож в правый бок сансарка под нижнее ребро, он резко продвинул лезвие к грудной клетке и вниз, к левому нижнему ребру. О, Боги! Блестящие горячие внутренности из живота Птан Синты вывалились на землю, прямо ему под ноги! У меня перехватило дыхание, затем к горлу подступила тошнота. Меня стошнило дважды. Снова острие ножа Блэкберна вонзилось мне в спину, и я вынужден был остановить взгляд на потрошеном Птан Синте. Не смотря ни на что, сансарк оставался в сознании. Собрав последние силы и подняв лицо к небу, туда, где по поверьям тетонов владычествовал Вакантанка, он затянул Песню Смерти.

Я взглянул на Вапу Хакиту и Вакийю Зиткалу. Их бесстрастные лица не предавали ни одного малодушного чувства. Вид невозмутимых воинов придал мне мужества. Я стал спокойнее.

Птан Синта допел Песню Смерти до конца. Его силы были на исходе, но он все же сумел бросить арикарам оскорбления. Те подступили к нему, и каждый полоснул его ножом. Тем не менее, и эти раны не были смертельными. Арикары старались быть осмотрительными, они хотели, как можно дольше продлить мучения ненавистного врага. Однако конец пришел. Собравшись с последними силами, Птан Синта плюнул одному мучителю в лицо. Арикара взбесился и воткнул нож в сердце истерзанного сансарка, чье тело повисло в путах. Затем настал черед Вакийи Зиткалы, Маленького Грома. Низкорослый арикара, больше похожий на кривоногого истукана, повторил действия палача Птан Синты, но уши Маленькому Грому отрезал медленно, словно смакуя удовольствие. Это было мучительно для бедного сансарка, и он издал несколько стонов. Услышав их, арикары подняли удовлетворенный вой. Гордый враг, принадлежавший к самому воинственному народу прерий, проявил слабость!

Один из арикаров, накалив над костром ружейный шомпол, воткнул его в тело Маленького Грома, ожидая тех же результатов. Но сансарк перенес боль с честью. Закусив губы, он молчал. Низкорослый истукан пошел дальше. Сделав круговой надрез на голове Маленького Грома, он рывком снял с него скальп и с торжествующим кличем заткнул его себе за пояс. Окровавленная голова сансарка свесилась на грудь: он потерял сознание. Оно к нему вернулось, когда его окатили холодной водой. Тут же его обступила вся толпа арикаров, и на него посыпались ножевые удары. Слава Богу, одна из ран оказалась смертельной, и муки Вакий Зиткалы на этом закончились.

Разгоряченные видом крови, арикары бросились к Вапе Хакиту и тут, внезапно, где-то рядом раздался клич. О, этот громкий «Хукка-хей!», с которым лакота исстари бросались в бой! Сначала я не поверил своим ушам, потом осознал, что слух меня не подвел и уж затем только меня обуял дикий восторг.

— Убейте их! — закричал я во все горло, увидев хлынувших из чащи тетонских воинов. — Прикончите этих извергов!

Неудержимый напор наших спасителей походил на торнадо, быстрый и беспощадный. Это были люди Ловца Орлов, закаленные бойцы, чьей славе завидовала молодежь свободных лакота. Один за другим на землю попадали все арикары. Я много бы дал за то, чтобы и Блэкберн последовал за ними, но изворотливый скунс в неразберихе бойни успел вскочить на лошадь и скрыться. Зато целым и невредимым остался на поляне Риверман. Его стащили с лошади, когда он уже готов был дать деру.

Сразу после схватки нас с Вапой Хакиту развязали. Ванбли Кува, Ловец Орлов, был доволен тем, что не зря совершил быстрый переход от Пте-Та-Тайопа.

— Мы не успели спасти сансарков, — сказал он. — Но сердце Ванбли Кувы радуется при виде живых Шайеласки и Вапы Хакиту.

Его воины завернули тела погибших сансарков в одеяла и погрузили на лошадей.

К Риверману, сидевшему с поникшей головой, подошел его родной брат Черная Радуга и стал задавать вопросы. Предавший нас человек молчал. Черная Радуга обратился за разъяснениями ко мне. Я все как было, рассказал ему.

— Мой брат заслуживает смерти. — презрительно глядя на Речника, сказал он. — Он никогда не был хорошим оглала. Делайте с ним, что хотите.

Вапе Хакиту не надо было говорить дважды. Поставив предателя к столбу пыток, он отступил от него на несколько шагов. На поляне стало тихо. Тетоны в молчании ждали, когда их продажный родич распрощается с жизнью.

— Твой брат прав. — проговорил Боевое Оперенье, натягивая лук. — Ты был плохим оглала. — Он спустил тетиву, и длинная боевая стрела насквозь пробила грудь Риверману, пригвоздив его к столбу пыток.

Я поинтересовался потом у Ловца Орлов, как он узнал об арикарах и о том, что здесь происходило.

— Я сам послал Вакийю Зиткалу и Птан Синту на охоту, — ответил он. — Они поехали к Лисьей Речке. В полдень до нашего лагеря со стороны этой реки донеслись выстрелы. Много выстрелов. Так не охотятся. Я понял, что что-то случилось с моими людьми, и выехал сюда.

— А если бы сансарки не отправились охотиться? — задал я вопрос.

— Я бы сначала отправил разведчиков, услышав пальбу, — ответил вождь. — Тогда мы только бы отмстили арикарам за вашу гибель, куда бы они ни пошли.

Поблагодарив Ловца Орлов, я прошелся по поляне и отыскал свой спенсер. Воины сторожевого отряда распределили между собой оружие арикаров, согнали их лошадей в одну кучу и приготовились двинуться к оставленным за рощей скакунам. Одна из верховых арикаров досталась Вапе Хакиту. Это был вороной конь с длинным хвостом и сильными стройными ногами. Прыгнув в седло, он посмотрел в мою сторону:

— Шайеласка пойдет до лагеря пешком?

Я улыбнулся и подал коню сигнал. Заинтригованные индейцы заозирались по сторонам. Я снова прокричал сойкой. Где-то вдали послышался стук копыт. Через минуту, ломая тонкий кустарник и издавая громкое ржание, на поляну выскочил мой верный вороной друг.

— У Шайеласки прекрасная лошадь, — сказал Ванбли Кува. — Пусть она и дальше верно служит ему.

Помахав нам на прощание рукой, он повел свой сторожевой отряд на север, к Бизоньим Воротам.

— Хопо? — посмотрел на меня Вапа Хакиту. — Поехали?

— Эй-и, — ответил я, взобравшись в седло. — Подальше от этих мест.

Покидая поляну, я бросил на нее последний взгляд. Вокруг догоравшего костра вразброс лежали трупы арикаров как обрамление к столбу пыток, к которому было пригвождено тело Джорджа Ривермана. А над рощей, чуя близкую поживу, уже медленно кружили два стервятника.

Глава 3

Прошло три месяца после описанных выше драматических событий. Закончился апрель — месяц Появления Красной Травы, миновал май — месяц, Когда Линяют Кони, а также июнь — месяц Зеленой Травы. Наступила благодатная пора — июль — месяц Созревающих Вишен, Все зимовавшие у Черных Холмов тетоны, разбившись на множество кочевых общин и кланов, рассыпались по прериям в поисках бизоньих стад.

Наш клан хункпатила под предводительством Бешеного Коня кочевал в районе Шайен-Ривер, когда поползли слухи о движущейся к Черным Холмам 7 — ой кавалерии генерала Кастера.

— Мы должны проследить за солдатами, — сказал на совете Ташунка Витко. — Если удастся, оставим их без лошадей. Длинные Ножи снова нарушили договор.

Бешеный Конь имел в виду соглашение 1868 года, по которому армия обещала не приближаться к священным для индейцев Черным Холмам.

Отобранная вождем сотня воинов (мы с Вапой Хакиту были в ней) прибыла в лагерь Ловца Орлов в середине июля.

Лидер сторожевого отряда уже знал о вышедшей из форта Линкольн солдатской колонне. Он сказал, что за последнее время его воины уничтожили множество обнаглевших золотоискателей. Кастер, предположил он, направлен в Черные Холмы для того, чтобы защищать белых старателей, свихнувшихся от золотой лихорадки. Бешеный Конь согласился с ним. Трудно было найти более подходящее объяснение.

За солдатской колонной велось наблюдение, и вскоре разведчики сообщили, что она приближается.

С высоких залесенных холмов мы сначала заметили облако пыли, а потом рассмотрели и всю колонну. В ней, кроме вооруженных кавалеристов, двигались многочисленные фургоны и вьючные мулы. У подножья Черных Холмов солдаты остановились, поставив фургоны в круг. Устав с дороги они, очевидно, собирались как следует отдохнуть. Ближе к вечеру внутри фургонного круга возник походный палаточный городок, и зажглись костры.

Вылазка за кавалерийскими лошадьми состоялась сразу после наступления темноты. Вожди рассчитывали на внезапность, ибо белые не подозревали, что их уже давно заприметили. Табун армейских скакунов охранялся скудной цепочкой часовых, и мало кто сомневался в удаче.

Но все пошло прахом, когда один из бойцов Ванбли Кувы вместо того, чтобы прикончить часового, умудрился лишь легко его ранить. Солдат смог ускользнуть и поднять такой переполох, что мы едва успели ретироваться.

Возвращаться на исходные позиции пришлось в отвратительном настроении под свист солдатских пуль. Чего достигла эта вылазка, так это того, что Длинные Ножи перестали считать поход в Черные Холмы увеселительной прогулкой. Назавтра они углубились в горы и уже не выпускали оружия из рук. Любой неосторожный индеец, попадавшийся им на глаза, тут же служил живой мишенью. Нам оставалось наблюдать с безопасного расстояния, как под прикрытием скорострельных карабинов солдаты копаются в земле. Да, Кастер задумал самолично отыскать золото. И он, в конце концов, добился своего. Мы видели, как солдаты приносили ему самородки и золотой песок, и как он был доволен.

Я рассматривал Кастера издалека. Он был тем же стройным длинноволосым офицером, как всегда облаченным в безупречную военную форму с сияющими на солнце пуговицами.

Однажды к вечеру, наблюдая с Вапой Хакиту за армейским лагерем с более близкого расстояния, я неожиданно для себя увидел еще одного знакомца.

У костра в кругу кастеровских следопытов сидел Блэкберн. Мои руки сжались в кулаки, я стал дышать через нос.

— В чем дело, Шайеласка? — заметив мое волнение, спросил Боевое Оперение.

— Блэкберн! — сказал я, не сводя глаз с команчеро.

— Где?!

— У костра следопытов.

Вапа Хакиту бросил туда взгляд.

— Точно, это он… Шунка Васичу!

— Да, Вапа, бледнолицая собака приползла за золотом. Клянусь, я прикончу его на этот раз!

— Как? — задал трезвый вопрос Вапа Хакиту.

Я промолчал. В голове сначала была полная неразбериха, потом появились кое-какие мысли. Через пять минут я знал, что мне делать.

— Оставайся здесь, — сказал я индейцу, — и молись за Шайеласку.

— Уаште, — произнес он. — Хорошо. Пусть Отец Солнце хранит его.

Я встал и, закинув «спенсер» за спину, двинулся вниз по склону холма. Пока я спускался, на горную долину, где располагался армейский лагерь, легли сумерки. Костры горели уже повсюду, посылая к звездному небу яркие искры.

Следопыты расположились невдалеке от подножия холма, но, согласно своему плану, я обогнул его стороной, выйдя к самому дальнему костру кавалеристов. Спрятавшись в низкорослом подлеске, я присел на корточки и стал ждать.

У подлеска в свете ночных костров прохаживались часовые. На усатых лицах кавалеристов, потягивающих кофе, танцевали блики огня. Слышался их говор, иногда смех после удачных шуток.

Я ждал не напрасно. Спустя три четверти часа один из кавалеристов встал, потянулся и, поправив ремень, зашагал в кусты, именно туда, где, затаив дыхание и зажав в руках ствол «спенсера», тихо сидел я. Он был одного со мной роста, схожего телосложения.

«Надо же! — обрадовался я. — Это весьма кстати…»

Солдат шагнул в подлесок буквально в трех ярдах от меня и, сплюнув, приготовился отдать дань природе. Он стоял ко мне вполоборота, задрав лицо к небу. Я медленно приподнялся, одновременно занеся за правое плечо карабин. Выпрямившись, я резко двинул прикладом в голову солдата. С его губ сорвался короткий вздох, и он начал валиться в сторону. Одним прыжком я оказался рядом и поймал падающее тело на полпути к земле. Аккуратно уложив солдата на траву, я снял с него сапоги, шляпу и военную форму. Натянув на себя все это, я с десяток секунд постоял над потерявшим сознание кавалеристом. Видимо, удар пришелся куда следует, он не подавал никаких признаков пробуждения. Я надвинул шляпу на лоб и, перекрестившись, вышел из подлеска.

Самой опасной задачей было пройти мимо солдатского костра. Мне, конечно, можно было вернуться к подножию холма той же дорогой, но в этом случае меня наверняка ждали бы неприятности. Товарищи моего солдата могли бы заинтересоваться долгим его отсутствием, и тогда все пошло бы насмарку. Я выбрал более трудный путь.

«Он должен привести меня к Блэкберну» — твердил я про себя.

Прохаживавшийся у подлеска часовой, увидев меня, с усмешкой произнес:

— С облегчением, Даусон.

Я буркнул что-то в ответ и пошел мимо костра в открытую долину.

— Эй, Даусон, ты что, сбился с дороги? — раздался громкий голос у костра.

Послышался хохот кавалеристов, но мне было не до смеха, и я продолжал идти с грохочущим в груди сердцем.

— Черт тебя дери, Даусон! — рявкнул все тот же солдат. — Проваливай хоть в преисподнюю, но дай нам карты!

Какие карты? Проклятье, какие карты?.. Я остановился и лихорадочно зашарил руками по куртке и брюкам.

— Фу-у-у! — вырвалось у меня спустя мгновение.

Колоду я нащупал в нагрудном кармане куртки Даусона и перевел дыхание. Она была в кожаном футляре. Вытащив футляр я, не оборачиваясь, отбросил его в сторону костра.

— Клянусь распятьем, Даусон, ты сейчас вернешься и соберешь все карты!

Наверное, в полете футляр открылся, и карты рассыпались по траве. От испуга у меня сдавило виски. Я не знал, что мне делать и бросился бежать. Это, однако, и спасло меня. Позади раздался дружный смех кавалеристов.

— Оставь его в покое, Сандерс! — крикнул кто-то. — Тебе не догнать этого детину!

Пробежав ярдов тридцать, я оглянулся. Солдаты, продолжая смеяться, собирали рассыпавшиеся карты. Один из них потряс мне кулаком и присоединился к товарищам.

Я еще долго не мог успокоиться. Но надо было держать нервы в узде, и вскоре все мои мысли были сосредоточены на Блэкберне.

Не доходя до костра следопытов десяти ярдов, я увидел, что он сидит ко мне спиной и также как кавалеристы играет в карты. Настало время действовать.

— Эй. у костра! — гаркнул я, изменив голос. — Кто там из вас Стив Блэкберн? Генерал приказал мне переговорить с ним с глазу на глаз.

Последние слова я говорил, уже отвернувшись от костра. Послышался голос Блэкберна, который сказал что-то своим друзьям, потом зазвучали шаги. Не оглядываясь, я зашагал в ближайшие кусты. Войдя в них, я вытащил нож из ножен и согнулся якобы для того, чтобы заправить брючины в голенища. Подошедший Блэкберн тронул мое плечо и хотел было что-то сказать.

Выпрямившись, я вогнал длинное лезвие ему в живот в область пупка и продвинул нож вверх, до самой грудной клетки. Раздался оглушительный вопль, и тело Блэкберна, ломая ветви кустарника, повалилось на землю. Я пошарил рукой у него за пазухой, но «золотой» карты не было,

— Где же она? — прошипел я, тряся за ворот умирающего команчеро.

И тут, в свете луны я увидел его лицо. Незнакомое лицо. Я тряс совершенно неизвестного мне человека. Блэкберн послал поговорить со мной своего товарища!

В лагере разразилась пальба. Ржали лошади, метались туда-сюда солдаты. Нельзя было терять ни секунды.

Чертыхнувшись, я помчался вверх по склону холма. Добравшись до Боевого Оперенья, я снял с себя армейскую форму.

— Вапа Хакиту не станет задавать вопросы, — с улыбкой сказал мой друг. — Он слышал вопль Койота Кайова.

— Я выпотрошил внутренности другому человеку, — произнес я с вздохом. — Вот и все.

Надо было видеть лицо Вапы Хакиту. Кажется, оно чем-то напоминало мое в тот момент, когда я увидел, что прикончил отнюдь не своего старинного врага, который, похоже, водил дружбу с дьяволом.

Глава 4

Поход Кастера в Черные Холмы стоил народу лакота последних остатков спокойствия.

Вернувшись в форт Линкольн, однозвездный генерал раструбил на все штаты об огромных залежах золота. Тысячи американцев, заслышав об этом, потянулись к Черным Холмам. Встревоженные бойцы тетонов стали требовать от своих вождей — Красного Облака, Крапчатого Хвоста и других — решительных действий. Но когда-то славные и мужественные лидеры краснокожих теперь растеряли все достоинство. Их голос протеста был слаб, они, казалось, не знали, что предпринять. Колеблющиеся вожди никогда не способны влиять на соплеменников, и возмущенные воины к концу года попросту сбежали из агентств, чтобы встать под знамена двух великих предводителей, Ташунка Витко и Татанка Йотанка — вот имена этих вождей, не утративших ни гордости, ни пыла, ни твердой решимости отстоять племенные земли лакота. Их четкая позиция в отношении вторжения белых в Хи Сапа вполне отвечала воинственным настроениям воинов.

И именно благодаря усилиям этих вождей поток золотоискателей вскоре превратился в жалкий пересыхающий ручей. Обнаглевших старателей беспощадно уничтожали, под их ногами горела священная горная земля. Видя это, президент Грант в начале 1875 года вынужден был отправить в Черные Холмы генерала Крука. Тому была поставлена задача вывести из гор оставшихся золотоискателей. А летом поползли слухи о том, что президент Грант готов послать в земли тетонов мирную делегацию для переговоров.

Что ж, индейцы не были против разговоров. Добрых разговоров.

Я и Лаура жили среди индейцев, жили, как подобает индейской семье, тревожась и надеясь, огорчаясь и радуясь в зависимости от положения дел на границе. В эти смутные дни радости, конечно, было меньше и, заботясь о мире в ее душе, я не проронил ни слова Лауре о двух моих встречах с Блэкберном. Что было, то было. Может, я и оказывался на краю гибели, но иногда полезнее говорить неправду любимой женщине и заботливой матери.

Летом свободные индейцы объединились в лагерь на берегах Онжинжитка Уакпа или Роузбад-Ривер для проведения большого Танца Солнца. Тут были оглала Бешеного Коня, Черного Близнеца и Большой Дороги, сансарки Крапчатого Орла, северные шайены Маленького Волка, миннеконджу Летящей Пчелы и хункпапа Сидящего Быка. Северные шайены издавна дружили с оглала и миннеконджу. а вот с хункпапа они виделись крайне редко, считая их чуть ли не чужаками. И Сидящий Бык на священной церемонии, желая положить конец такому положению вещей, исполнил символичный танец межплеменного братства и выкурил с вождями шайенов две трубки.

Чуть позже в наш объединенный лагерь пожаловали посланцы от армейских командиров — метисы, Жан Батист Пурье и Луи Ришо. Они жили когда-то среди тетонов, я встречал их в прошлом несколько раз. Это были люди, к чьим услугам прибегали и белые, и индейцы. Они считались чем-то вроде посредников.

Метисы, проехав к центру лагеря, спрыгнули с лошадей у типи Сидящего Быка.

— Сейчас Татанка соберет совет, — предположил Вапа Хакиту. Отобедав, мы с ним отдыхали в тени моего жилища.

— Эй-и, — согласился я. — Если эти двое приехали, то с большими новостями.

Наши догадки подтвердил спустя минуту глашатай хункпапа, объявивший о сборе вождей и достойных воинов в типи Татанки Йотанки. Одевшись в праздничные одежды, мы с Боевым Опереньем отправились к типи хункпапа. Я выглядел весьма внушительно со своим ожерельем из когтей гризли, которого я когда-то победил в изнурительной схватке у подножия Биг-Хорнс.

Мы вошли в жилище Сидящего Быка, присев на шкуры слева от входа, где уже сидели Черная Луна, Четыре Медведя, Вороний Король, Дождь-В-Лицо, Крапчатый Орел и еще с дюжину не менее влиятельных лакота.

Напротив входа, за очагом, на месте почета-чатку один подле другого восседали Татанка Йотанка — Сидящий Бык и Ташунка Витко — Бешеный Конь. Слева от первого сидели двое незнакомых мне величественных индейцев с волевыми лицами. Я никогда их не видел, а поскольку наши народы объединились недавно, мне они не попались на глаза в эти дни.

— Кто они? — кивнув на них, спросил я у своего друга.

— Хункпапа, — прозвучал односложный ответ.

— Ясно, что не пауни или арикара, — буркнул я. — Их имя и положение?

— Рядом с Сидящим Быком — его старинный друг, Галл. Хункпапа его зовут Пизи, Человек, Выходящий на Середину.

Передо мной находился один из самых мужественных хункпапа. Его отвагу индейские отцы ставили в пример детям, а о его железном здоровье ходили легенды.

Зимой 65 — года Галл со своей общиной встал лагерем возле форта Бертольд, не подозревая, что его недруг Кровавый Нож, полуарикара-полухункпапа, задумал покончить с ним. Армейский скаут провел отряд солдат к типи Галла, и когда тот вышел наружу, его не только прострелили, но и пригвоздили к земле штыком. Неудовлетворенный Кровавый Нож приставил двустволку к голове вождя и спустил курок. В самый последний миг офицер отбил ногой стволы в сторону. Благодаря известной знахарке Галл потом выздоровел, однако люди считали, что главным гарантом исцеления вождя стало его несокрушимое здоровье.

— A тот, рядом с Галлом? — продолжил я расспросы.

— Прыгающий Бык, — ответил мой информатор. Большего мне и не нужно было знать. Еще кочуя с южными шайенами, я слышал об этом ассинибойне.

В одной из схваток с ассинибойнами, произошедшей севернее Миссури, хункпапа Быстрое Облако взял в плен тринадцатилетнего юнца. Он хотел было прикончить ею, но пленник бросился на шею Сидящему Быку, назвав вождя старшим братом. И Сидящий Бык, у которого не было братьев, сжалился над отважным мальчиком (то; до последней возможности не выпускал из рук лук со стрелами) и сделал его приемным братом. Прошли годы, и он под присмотром Татанки Йотанки вырос в прекрасного бойца. У него было несколько имен. Сначала хункпапа называли его Хохой, Бунтарем и Невозвращенцем (он остался с хункпапа навеки), потом он стал носить имя Много Убитых. В конце концов, ему было присвоено имя погибшего отца Сидящего Быка — Прыгающий Бык.

Теперь о, самом Сидящем Быке. В юности он был храбрейшим воином среди хункпапа. В бессчетных схватках один на один с кроу, ассинибойнами, кри, плоскоголовыми и другими враждебными индейцами он не проиграл ни разу. Он рано стал членом двух военных обществ, Лисят и Храбрых Сердец. В последнем обществе, являвшемся самым значительным и насчитывавшим около пятидесяти членов, он сделал быструю карьеру. Ему даровали звание носителя пояса, и по рангу он уступал лишь двум ведущим вождям общества. Первой обязанностью носителя пояса в битвах было забить колышком конец этого пояса в землю и не сходить с места перед лицом врага. Его мог освободить только член Храбрых Сердец.

Сидящий Бык легко управлялся с любым видом оружия и скоро настолько преуспел в военном деле, что враги боялись даже звука его имени. Воины хункпапа бросались в бой с кличем — «Татанка Йотанка тахокшила!»(«Мы парни Сидящего Быка!»), который неизменно вселял ужас в сердца враждебных индейцев.

В 57 — ом он стал военным вождем хункпапа. Его храбрость и твердость по отношению к бледнолицым снискали ему всеобщее уважение, и двенадцать лет спустя он был избран верховным вождем всех сражающихся лакота.

Это был первый случай за всю мою долгую жизнь в прериях, когда я оказался с ним лицом к лицу. Великий вождь свободных тетонов был среднего роста, но крепкого телосложения. Сразу привлекали внимание его широкий плотно стиснутый рот и пронзительные глаза мудреца. Они говорили о непоколебимой твердости, силе духа, также как красивый орлиный нос и выдвинутый вперед подбородок.

Насмотревшись на него, я перевел взгляд на Бешеного Коня, и в голову пришла мысль, что эти два выдающихся тетона и могут еще сплачивать вокруг себя смелых, решительных, беззаветно любящих родину людей.

У каждого из них была своя роль в общеплеменном ведении дел, но оба стремились к одному: отстоять родную землю, а если придется, то и умереть, сражаясь за нее. Если Ташунка Витко являлся признанным военным лидером тетонов, то Татанка Йотанка был самым уважаемым старейшиной среди них. Если первый был острием тетонского копья, то второй — его крепким древком, говоря языком самих индейцев. Сидящий Бык хранил традиции кочевого народа, Бешеный Конь дрался за них, не жалея себя.

Сейчас они сидели бок о бок, молодой воинственный оглала с печальными карими глазами и пожилой хункпапа с мудрым, в глубоких морщинах, лицом.

Когда последний из пришедших занял свое место, Бешеный Конь достал Трубку Мира, раскурил ее и пустил по кругу. Это была необычная трубка, и о ней я расскажу позднее. Присутствующие на совете бережно передавали ее по кругу, пока она не была выкурена. Бешеный Конь положил Трубку Мира в чехол, а Сидящий Бык сделал знак Луи Ришо.

— Мы приехали к свободным лакота, чтобы донести до них слово Великого Белого Отца, — заговорил тот. — Это слово должно быть услышано. Белый Отец шлет приглашение вождям посетить берега Белой Реки. Они должны вместе с индейцами из агентств побеседовать с избранными им людьми…

Ришо пробежал глазами по лицам вождей и продолжил:

— …Делегацию белых людей возглавляет сенатор Уильям Эллисон, от армии будет присутствовать генерал Терри…

— Хватит перечислений! — оборвал его Галл.

— О чем мы будем говорить с белыми? — спросил Сидящий Бык.

Все взгляды устремились на Жана Батиста Пурье, который прокашлялся, и поднял руку.

— Разговор пойдет о Черных Холмах, — сказал он быстро. — Белые собираются купить их у индейцев за большие деньги.

Таких новостей никто не ждал. Они были столь неожиданны, что в типи повисла глубокая тишина. Ее нарушил резкий голос Галла:

— Что?!.. Что ты сказал?..

Неистовый хункпапа, мне казалось, готов был растерзать метиса, но рука друга легла на его плечо и он, тяжело дыша, остался сидеть на месте.

— Ришо и Пурье тут ни при чем, — спокойно сказал Сидящий Бык. — Они только гонцы.

И здесь заговорили все сразу. Перебивая друг друга, индейцы хмурили брови, размахивали руками, сыпали проклятьями. Лишь Татанка Йотанка и Ташунка Витко, казалось, не испытывали никакого волнения. Оба хранили молчание, бросая иногда взгляды на разгоряченных соплеменников. Когда же шум начал стихать, Бешеный Конь, обменявшись репликами с Сидящим Быком, взял слово. Поначалу он говорил тихо, без всяких эмоций, но потом его голос набрал силу, в нем зазвучали жесткие, ледяные тона.

— Великий Белый Отец всегда твердит, что любит своих краснокожих детей, что готов помогать им, оберегать их и защищать. Так ли это на самом деле? Нет! Его слова остаются словами. Лакота устали слушать ложь. Где обещанное им продовольствие и боеприпасы на охоту? Кто жил в агентствах Красного Облака или Крапчатого Хвоста, тот знает, о чем я говорю. Чтобы не умереть от голода, краснокожие с луками и стрелами впустую покрывают огромные расстояния. А дичи нет. Ее давно распугали белые. Теперь Великий Белый Отец захотел купить Черные Холмы, в которых индеец и может еще прокормиться! Мало ему ранее отнятых у нас земель. Когда же бледнолицые скажут, что с них довольно?.. Ташунка Витко знает ответы. Его сердце полно печали. Он не поедет на переговоры. Он и его воины будут сражаться за Хи Сапа.

Большинство вождей поддержало Бешеного Коня, пообещав ему свою поддержку. Кое-кто советовал послать на переговоры наблюдателей.

— Что скажет Прыгающий Барсук? — спросил Галл.

Я в недоумении оглядел типи, ибо впервые услышал это имя.

— Кто это такой? — тихо осведомился я у Боевого Оперенья.

— Так в юности звали Сидящего Быка, — шепотом пояснил он. — У него было еще одно прозвище — Неторопливый. Его ровесники иногда прибегают к этим именам.

Татанка Йотанка курил свою каменную трубку, устремив взгляд в одну точку. Вожди смотрели на религиозного лидера, храня вежливое молчание. Он был для них великим провидцем, прорицателем, видящим вещие сны, указывающим лучшие дороги. Они ждали его веского слова.

— Луи Ришо, — промолвил он, поглядев на метиса. — Протяни мне свою руку.

Тот исполнил просьбу.

— Ладонью кверху, — поправил его Сидящий Бык.

Ришо пожал плечами и протянул правую руку ладонью кверху.

Сидящий Бык вынул изо рта потухшую трубку, выбил из нее золу и сунул ее в кожаный мешочек на ремне. Взяв щепотку земли из-под расстеленной на полу бизоньей шкуры, он протянул ее Луи Ришо. В следующую секунду пальцы хункпапа шевельнулись, и тонкая струйка земли потекла в ладонь метиса.

— Ты вернешься назад и скажешь бледнолицым, что Сидящий Бык не торгует своей землей. — Голос вождя был ровным и глубоким. — Если этой горсти земли для них будет мало, и они захотят больше, то Сидящий Бык встретит их с оружием в руках.

Таганка Йотанка сказал свое веское слово. И сделал он это убедительно и красиво. Я никогда не забывал его короткой, но великолепной речи.

После совета в жилище Сидящего Быка к берегам Белой Реки был отправлен отряд наблюдателей под командованием вождя Маленького Великана. Бешеный Конь, зная о необузданном нраве командира этого отряда, отрядил к нему в помощники меня и Вапу Хакиту.

— Маленький Великан — вспыльчивый человек, — объяснил лидер оглала. — Держитесь на переговорах рядом с ним, и не дайте ему потерять голову. Но если кто-либо и? вождей надумает поставить символ на говорящей бумаге, позвольте Маленькому Великану действовать.

— Он может пролить кровь наших братьев, — заметил Боевое Оперенье.

— Продажный брат хуже самого заклятого врага, — резко бросил Бешеный Конь. — Маленькому Великану это объяснять не надо.

Мы прибыли к Белой Реке днем 23 сентября. На прилегающей к ней прерий стояло бессчетное количество типи. а в стороне от них пасся огромный лошадиный табун. По моим подсчетам к месту переговоров приехало не менее двадцать тысяч краснокожих. Здесь были брюле и миннеконджу, оглала и хункпапа, сихасапы и сансарки, северные шайены и северные арапахи, все те индейцы, кто считал Хи Сапа родным домом.

Перед палатками белых комиссионеров в разноцветном великолепии замшевых одежд рядами сидели вожди и старейшины. За ними теснились простые воины, а еще дальше колыхалась неустойчивая масса индейских скво и ребятишек. Ежесекундно раздавался громкий лай собак, сновавших везде и всюду..

Напротив вождей, поместившись на раскладных походных стульях, сидели члены правительственной делегации во главе с Уильямом Эллисоном. Их охранял отряд кавалерии из форта Робинсон.

И белые и индейцы внимательно слушали высокого вождя в пышном головном уборе из орлиных перьев, ниспадавшем до самой земли. Величественная осанка и полные достоинства жесты говорившего свидетельствовали о том, что он был значительным человеком. Из-за расстояния (мы остановились на пологом холме, в полумиле от места переговоров) я не смог узнать его.

— Что за вождь? — поинтересовался я у своих спутников.

Вапа Хакиту пожал плечами, на лице же Маленького Великана промелькнула презрительная ухмылка.

— Махпия Лута, — раздраженно буркнул он. — Знаменитый оглала, которому давно уже пора уйти на покой. Где его былая слава? Где великая гордость непобедимого тетона?.. Остались в Вашингтоне, в кармане у Великого Белого Отца.

Нелицеприятные слова Маленького Великана предназначались тому, кто когда-то являлся индейским полководцем и последовательным патриотом. Красное Облако в лучшие времена повсюду наводил страх на бледнолицых, а теперь стал одним из многих вождей, предпочитавших мягкое ложе из бизоньих шкур боевому коню.

— От этого миролюбца нечего ждать добрых решений, — прорычал неистовый командир нашего отряда. — Вместо подарков от белых лжецов он получит вот это, если скажет хоть слово за продажу Хи Сапа! — Он выразительно похлопал по патронташу. — Хопо! Поехали!

Вслед за Маленьким Великаном вниз по склону поскакали все мы, обнаженные до набедренных повязок, вооруженные карабинами, ружьями, луками и копьями.

Грохот копыт наших лошадей сразу привлек внимание собравшихся на переговоры людей. На нас глядели во все глаза и показывали пальцами. Повсюду слышалось: Свободные лакота!

Мы должны были притормозить позади кавалерийского эскадрона и полицейского индейского отряда и сделали это. За единственным исключением. Маленький Великан, не останавливаясь, с пронзительным кличем прорвался сквозь кавалеристов и полицейских на открытую площадь. Подняв лошадь на дыбы прямо перед Красным Облаком, он проревел:

— Махпия Лута, запомни, я продырявлю свинцом всякого, кто посмеет продать Хи Сапа!

Я убедился, что Бешеный Конь говорил правду. Не успели мы моргнуть глазом, как Маленький Великан наглядно продемонстрировал свой необузданный, непредсказуемый характер. Его выходка не могла остаться без последствий. Среди полицейских началось движение, послышалось угрозы в сторону отчаянного оглала. Несколько человек из их числа направили лошадей к Маленькому Великану. Не теряя времени, наш небольшой отряд опередил полицейских, встав вокруг Маленького Великана кольцом. Первые пятеро полицейских в нерешительности остановились. Но вскоре к ним на помощь пришли другие, и обстановка стала накаляться. Угрозы и проклятья посыпались как из рога изобилия. Руки полицейских потянулись к поводьям лошади Маленького Великана, к нему самому. Один чересчур расторопный малый ударом копья сшиб с него головной убор из орлиных перьев, который тут же рассыпался под копытами. Молодой воин посчитал надругательство над головным убором вождя своим подвигом и хотел было огласить округу боевым кличем. Его поднятый к небу подбородок был отличной мишенью, и я поспешил этим воспользоваться. Мой правый кулак мелькнул в воздухе, челюсть полицейского хрустнула, и он с воем полетел с лошади в пыль. Это был знатный удар. Больше мне не потребовалось махать кулаками. Другие полицейские отпрянули в стороны и дали нам возможность с достоинством удалиться.

Во главе с Маленьким Великаном мы отъехали на сотню ярдов и стали ждать продолжения переговоров. Но ждали мы напрасно. Вместо того чтобы вести беседы, белые комиссионеры поспешно удалились в форт Робинсон под эскортом кавалерийского эскадрона. Видно, появление свободных тетонов и угрожающее поведение Маленького Великана напрочь испортили им настроение.

Только спустя трое суток переговоры возобновились. Но не на старом месте, а в агентстве Красного Облака и под усиленной охраной кавалеристов. С комиссионерами разговаривал, главным образом, Синте Глешка, Крапчатый Хвост. Его слова, однако, не доставили белым удовольствия. Негативное отношение вождя брюле к продаже Черных Холмов было столь очевидным, что переговоры не продлились и часа. У Крапчатого Хвоста были причины проявить твердость. Дело в том, что за день до возобновления переговоров его типи навестили Маленький Великан и Боевое Оперенье. И после этого непрошеного визита у вождя брюле не осталось выбора. Он прекрасно знал, что Маленький Великан не бросает слов на ветер.

Таким образом, переговоры правительственной делегации с тетонами завершились ничем. Черные Холмы не пошли с торгов. Ими дорожили те, кто еще держал в руках оружие.

Никто не ведал тогда, однако, что из этого выйдет. А вышло так, что история индейского сопротивления заняла самую кровавую и драматичную колею. Провалившиеся переговоры толкнули президента Соединенных Штатов на выработку жесточайшей индейской политики. Новый, 1876 год обещал быть крайне богатым на важные события в многолетнем противостоянии двух враждебных рас.

Глава 5

Наш отряд вернулся восвояси в начале октября, месяце. Когда Меняется Погода. Сидящего Быка здесь уже не было. Он увел хункпапа дальше на северо-запад, к устью Паудер, в те места, где эти лакота предпочитали проводить зимы. В фортах Пек и Бертольд они обычно совершали свои торговые сделки.

Миннеконджу, сансарки и шайены откочевали к западу, к окрестностям форта Пиз. Вскоре из того района пришли печальные вести. Скончался верховный вождь миннеконджу Одинокий Рог. Отец Прикоснись-К-Тучам со своими людьми попеременно жил то в агентствах, то среди свободных индейцев, но оставался уважаемым вождем, и его кончину оплакивали многие.

Бешеный Конь с удовлетворением воспринял наш отчет. Он надеялся на Маленького Великана, и тот не подвел его, показав, что не зря слыл мастером укрощать краснокожих торговцев землей.

Хункпатилы недолго оставались на месте. Вскоре они и множество присоединившихся к ним индейцев из агентств ушли далеко на запад, к Танг-Ривер, где и был разбит большой зимний лагерь. Его местоположение отвечало всем насущным потребностям. Тут хватало вдоволь и дичи, и топлива, что. собственно, и было главным для любого индейского зимнего стойбища.

Лакота готовились к продолжительному ничегонеделанию, к задушевным разговорам у вечерних костров, к всевозможным развлечениям и играм.

Сам я тоже любил это время, когда в бесконечной череде хмурых и холодных дней можно было оставаться в семье, иногда откликаясь на то или иное приглашение на пир.

Как-то в начале января, отказавшись составить Боевому Оперенью компанию в охоте, я решил навестить Бешеного Коня. Я захотел услышать кое-какие рассказы об одном священном предмете, который хранился в его жилище.

Боевой вождь северных оглала встретил меня с всегдашней доброй, едва заметной улыбкой и, указав на почетное место в дальнем правом углу типи, предложил мне поесть. От такого прекрасного деликатеса, как запеченный в углях бизоний язык, трудно было отказаться даже сытому. Отведав угощенья, я удобно расположился на лежанке из бизоньих шкур и раскурил свою трубку. По привычке я начал разглядывать убранство почетного угла. На кожаных стенах висело несколько замшевых чехлов с праздничной одеждой и оружием, магическими амулетами и талисманами. Они были добротно сделаны, красиво вышиты, но мой взгляд остановился на определенном чехле, который висел чуть в стороне от остальных. Много раз я видел его в руках вождя на больших советах и на обрядах Танца Солнца, но почти ничего не знал о той вещи, которая в нем хранилась. Это был чехол со священной Трубкой Мира, и я пришел на сей раз к вождю за тем, чтобы восполнить этот пробел, К счастью, Бешеный Конь был в приподнятом настроении, часто улыбался и шутил.

— Можно рассмотреть Трубку Мира получше, Ташунка? — набравшись храбрости, произнес я.

Лицо вождя посерьезнело, и давний шрам от пули Нет Воды, тянувшийся от ноздри к щеке, отчетливо обозначился.

— Ее нельзя брать в руки в простые дни, Шайеласка. Ты это знаешь. Отец-Солнце будет гневаться.

Конечно же, я знал, однако пошел дальше, прибегнув к незамысловатой хитрости.

— Когда я подходил к типи Бешеного Коня, Ви (солнце) накрыла большая туча.

Он заулыбался, и я понял, что близок к цели.

— Тебе очень хочется?

Я сделал торжественное лицо и, ударив себя в грудь, воскликнул:

— Если Отец-Солнце будет гневаться, то пусть его гнев обрушится только на голову Шайеласки!

— Уаште, — промолвил Бешеный Конь, протягивая руку к кожаной стене. — Хорошо, мне трудно тебе отказать.

Бережно вытащив из чехла Трубку Мира, он после непродолжительной молитвы вручил ее мне. Я держал ее перед собой, внимательно рассматривая чашу, изготовленную из миннесотского камня, дивный орнамент на длинном чубуке, к которому крепились красивые орлиные перья и пучки пуха. Потом погладил отполированную поверхность чубука.

— Ташунка расскажет Шайеласке об этой реликвии? — спросил я, возвращая трубку хозяину.

Бешеный Конь воткнул Трубку Мира в чехол, повесил его на прежнее место и утвердительно закивал головой.

— Давным-давно, когда лакота пришли в прерии, они были бедным народом без лошадей и огнестрельного оружия. В добавок, к их невзгодам случилось так, что бизоны отказались служить им пищей. Причем они угрожали съесть самих индейцев в том случае, если те не согласятся участвовать в Великой Гонке. (Это, конечно, была тетонская легенда. ) Чтобы избежать такой участи, индейцы были вынуждены согласиться. И вот настал день, когда все звери, птицы и люди собрались у подножия Черных Холмов. Мудрые вожди, отлично зная, что проигравшими станут люди, упросили бизонов посостязаться в беге с птицами, которые мирно жили с тетонами. Бизоны не отвергли предложения, но выдвинули такие условия: если проиграют птицы, то бизоны будут есть и их, и людей. В случае своего поражения, бизоны вновь разрешат людям охотиться на себя.

Гонка началась и закончилась в пользу людей и птиц. Их спасла хитроумная сорока, которая, сев на голову последнего бизона, благополучно покрыла большую часть дистанции, а за сотню шагов до финиша вспорхнула и оказалась победительницей.

Бизоны смирились с поражением. Через некоторое время они послали к тетонам Птесу Вийян, Женщину — Белую Бизониху. Она принесла им священную трубку для того, чтобы они, раскуривая ее, жили в мире и согласии и через нее всегда обращались к Отцу-Солнцу и Великой Тайне. Птеса Вийан сказала, что бизоны отныне будут служить людям пищей только в том случае, если те не изменят своей религии и обычаям. А если это произойдет, то бизоны навсегда уйдут под землю. Тетоны, прибавила она, должны курить эту Трубку и не забывать о мире, Вакантанке и Отце-Солнце.

— Поучительная легенда, — сказал я по окончании рассказа Бешеного Коня. — Тетонам нельзя забывать своей религии потому, что она сплачивает любой народ, который борется за независимость.

— Справедливо, — заметил вождь. — Шайеласка правильно понял смысл этой легенды… А не хотелось ли ему услышать о прошлом нашего народа?.. Если, конечно, для него это интересно.

Разве я мог упустить представившуюся возможность узнать историю лакота из уст самого Бешеного Коня, их величайшего сына?

— Я весь внимание, Ташунка, — произнес я, поудобнее устраиваясь на лежанке. — Мне будет интересно, ибо лакота давно уже стали моими братьями.

— Тогда слушай, — сказал вождь, раскурив повседневную трубку. — Когда-то сиу были единым народом, обитавшим в стране Великих Озер. Мои предки жили оседло, охотясь на зверей и собирая кленовый сок и дикий рис. Лишь иногда они уходили из родных мест на запад, в прерии, чтобы поохотиться на бизонов. У них была богатая земля, и на нее зарились все враждебные племена. Оджибвеи, иллинойсы, маскутены, фоксы, сауки — все они ходили на нас войной, чтобы выгнать моих предков с их родины. Сиу всегда были сильны, и они успешно сдерживали натиск врагов до тех пор, пока у тех не появилось огнестрельное оружие. Только тогда они отступили, по пути разбившись на несколько частей. Тетоны откочевали к рекам Джеймс и Биг-Сиу, янктоны — к Миссури, к устью Найобрэры, а янктонаи, отколовшись от последних, ушли далеко на северо-запад. В Миннесоте и Висконсине остались немногочисленные санти-сиу — мдевакантоны, вахпетоны, вахпекьюты и сиссетоны.

Тетоны или титонван, Кочевники Прерий, стали называть себя лакота, янктоны прозвались наконта, а санти — дакота, что, в общем, имело одно и тоже значение — «союзные люди».

— Ташунка, расскажи подробней о янктонах и яктонаях, — попросил я вождя, потому что мало, что знал о них.

— У янктонов история не такая богатая, как у их ближайших родственников — янктонаев. Они нашли себе новую родину почти сразу, без особых потерь и кровопролития. А вот янктонаи, те, став самостоятельным племенем, двинулись к северу от Черных Холмов и с боями завоевали себе огромные пространства — земли племен сарси, равнинных кри и черноногих. Справившись с врагами, они разделились на две ветви, горных и равнинных янктонаев. Горных янктонаев составили два клана — пабаска или Круглые Головы и вазикьюте или Стреляющие В Соснах, равнинных янктонаев еще зовут хункпатина.

Янктонаи были многочисленным народом. Это от чих откололись ассинибойны, которых мы прозвали хохами — «бунтарями».

— Ну, а тетоны? — спросил я. — Когда они появились в прериях?

— Наши племена всегда отличались непоседливостью в отличие от восточных родственников, вечно разбивавших поля и огороды, где бы они ни были. До появления лошадей мы кочевали пешком и, если хотели отведать кукурузы или овощей, то просто шли к янктонам или санти и предлагали на обмен выдубленные бизоньи шкуры, копья, луки, красивые орлиные перья. Торговцы Гудзонова Залива снабжали янктонов и санти одеялами, котлами, топорами, ножами, ружьями, а те предлагали все это нам.

Первыми лакота, переправившимися через Миссури, были оглала (оглаллача, кийюкса, шийо) и брюле (исанйати, минишиане, важажа, вагмезайуха, вабленича и тишайаоте). Это они проложили дорогу к Черным Холмам. Саоне — хункпапа, миннеконджу, сихасапа, ухенонпа и итазипки, пошли на запад позднее и севернее пути оглала и брюле. Лакота продвигались к новым кочевьям разрозненно, но у них уже были лошади и такая отвага, что все племена стоявшие на их пути, разбежались в разные стороны. Даже шайены и арапахи, с которыми позднее лакота заключили мир.

Каждое племя нашло себе определенные места охоты и кочевий и никогда среди лакота не возникало никаких споров. Они жили в мире и дружбе, как им завещала Птеса Bийан. У каждого из семи племен тетонов по четыре-семь кланов, которые большую часть года кочуют самостоятельно в поисках дичи, а летом и осенью объединяются, чтобы провести Танец Солнца и Большую Бизонью Охоту. Между этими великими событиями лакота в движении, порой такими малыми группами, как две или три большие семьи. И группы эти по устройству и укладу — верные копии большого племени, только в уменьшенном виде. У них есть свой собственный совет, состоящий из опытных людей и решающий все жизненные проблемы. Место очередного лагеря, планы на охоту, военные дела — все это в ведении совета, руководит которым выборный вождь-итанчан.

На любой стоянке — это повелось исстари — типи ставятся в одном и том же порядке, по кругу. Вход в лагерь всегда смотрит на восток. В центре возводится большое жилище из тридцати пяти бизоньих шкур. Это Типи Совета. За ним, в дальней правой стороне круга, ставится жилище вождя… Видишь, Шайеласка, все просто, но мудро. Так было, так есть, так будет.

Вождь умолк, а мне вдруг подумалось, что само жилище вождя, да и мое собственное, в точности схожи с традиционным устройством лакотской стоянки. Полог типи обращен к востоку, к восходящему солнцу. Слева от входа место для мужа, справа — для жены. В центре горит костер — символ жилища. Позади него, в дальнем правом углу, находится почетное место главы семьи, где содержится оружие, боевая одежда и священные вещи.

Пока я размышлял над этим, Ташунка Витко уже ушел в себя, устремив задумчивый взгляд сквозь дымовое отверстие на темнеющее в сумерках небо. О чем думал этот великий человек высоких прерий? Что занимало его мысли? Наверное, Ташунка Витко, не изменяя себе, беспокоился о судьбе своего народа. Говорили, что во сне он видел какой-то темный безрадостный путь, по которому, вроде бы, шли тетоны. С того момента он стал еще более замкнутым и необщительным, чем прежде. Такие дни, как сегодняшний, когда к нему возвращалось хорошее настроение, были большой редкостью, и — хвала Вакантанке! — его он посвятил мне.

— Пиламайя, — произнес я, приподнимаясь. — Спасибо. Было очень интересно. Пора идти домой.

— Останься, Шайеласка, — попросил вождь. — Ташина Сапевин сейчас еще чем-нибудь угостит тебя.

— Хийя, — покачал я головой. — Нет. Мне нужно оставить еще место для жаркого из оленины, которое, кажется, уже готово у Вапы Хакиту.

Бешеный Конь повел носом и, слегка улыбнувшись, сказал:

— Если запах идет из типи Боевого Оперенья, го поздравь его от меня за удачную охоту, Шайеласка, и торопись, ибо это запах жареной зайчатины. Тебе могут достаться только уши.

— Хечиту йело, мни кте ло, — усмехнулся я, — Это верно, я ухожу.

Приложив пальцы правой руки ко лбу, в знаке почтения, я откинул полог и вышел наружу.

Глава 6

Зима 1875 — 76 годов была на редкость холодной. Трескучие морозы сменялись снежными буранами, затяжные вьюги чередовались с пронзительными злыми ветрами. Чтобы выбраться из типи, зачастую приходилось разгребать громадные сугробы, а снег все валил, валил, и казалось, что у Вазийи, легендарного Зимнего Гиганта, его запасы неистощимы. В ту зиму с охоты не вернулись несколько воинов. Их нашли лишь по весне: они сбились с дороги и замерзли в открытой прерии.

Каково же было удивление людей, когда в середине января из кружащегося снегопада в наш зимний лагерь въехал Жан Батист Пурье.

— Чует мое сердце — неспроста это, — вздохнула Лаура, проводив взглядом метиса до типи Бешеного Коня. — У Пурье редко бывают добрые новости.

Я привлек к себе любимую и, разгладив на ее лбу тревожные морщины, нежно сказал:

— Ми-та-вин, те-чи-хи-ла.

— Знаю, знаю, что я твоя жена и что ты любишь меня, но так не хочется услышать недобрые вести.

По лагерю поплыл зычный голос лагерного глашатая, созывающего вождей в типи Бешеного Коня.

— Что ж, — сказал я, — мне остается одеться и сходить к Ташунке Витко за тем, чтобы узнать, чего же хочет этот полоумный скиталец Пурье.

Когда я вошел в жилище вождя, метис представлял собой жалкое зрелище. Он, сгорбившись, сидел у костра и отогревал над пламенем обмороженные пальцы. Несколько раз он пытался заговорить, но скованные печатью мороза губы лишь неуклюже шевелились. Только поев горячего супа из костного бизоньего мозга и закурив трубку, метис, наконец, пришел в себя.

— Хвала Вакантанке! — произнес он простуженным голосом. — Я думал, что мне уже конец.

— Что же привело тебя сюда? — спросил Бешеный Конь

Метис порылся за пазухой и извлек на свет большой бумажный пакет. Окинув взглядом собравшихся вождей, он протянул его мне.

— Пусть Шайеласка прочтет вам эту говорящую бумагу.

Я вытащил из пакета его содержимое. Это была копия приказа председателя комиссии по делам индейцев. Я начал читать вслух. Сухой, официальный тон приказа уже не обещал ничего хорошего, а вскоре его угрожающий смысл не оставил никаких сомнений, что военные власти Штатов затеяли гнусное дело. В приказе были даны сроки, к которым все не резервационные индейцы должны прибыть в ближайшие агентства, но эти сроки оказались до того нелепыми, что я едва не сплюнул с досады в жилище боевого вождя тетонов.

«Если до 31 января кочующие индейцы не появятся в агентствах, они будут считаться врагами американской кавалерии».

Комментарии излишни! Добраться до агентства за две недели в такую зиму отказался бы и голодный волк, которому пообещали заднюю ляжку от самой жирной антилопы!

Реакция вождей была такой же, что и у меня. Они негодовали.

— Пусть любой из генералов приедет сюда и попробует провести племена через глубокие снега к агентству Красного Облака, — процедил Вапа Хакиту. — Если это ему удастся за пятнадцать солнц, я побрею голову как пауни!

Бешеный Конь поднялся на ноги и четко проговорил:

— Вапе Хакиту не нужно подвергать свою голову подобному святотатству. Потому, что оглала не двинутся с места. Потому, что Длинные Ножи не заставят Ташунку Витко следовать их сумасшедшим приказам. Они захотели кровопролития, они его получат. В теплые дни, когда прерии порастут травой и цветами… Хей-йя-пи. (Я все сказал).

В один из дней начала марта Бешеный Конь позвал нас с Вапой Хакиту в свое жилище. Там находился молодой воин, только что прибывший из агентства Красного Облака.

— Дурные вести, — сказал вождь, кивнув на воина. — Хеслаткала Уайака сообщил, что из форта Феттерман выехал Три Звезды. Он направляется на север, вниз по реке Бизоньего Языка.

В самом деле, эти новости отдавали грозной опасностью.

— Откуда Пленный Лось узнал о походе генерала Крука? — спросил я.

— Меня направил сюда молодой Красное Облако, Джек. Он сказал, что Три Звезды уже спускается вниз по Танг-Ривер.

Все замолчали, обдумывая слова молодого оглала. Бешеный Конь долго курил свою повседневную трубку, потом поочередно посмотрел на меня и Боевое Оперенье.

— Я поручил вам сопровождать Маленького Великана, и вы хорошо управились с делом. — сказал он. — Теперь я хочу, чтобы вы выехали на юг и проследили путь Три Звезды. Это работа достойная воинов Хансхаска.

Бешеный Конь напомнил нам, что, как он сам, а также знаменитые Американская Лошадь, Человек-Боящийся-Своих-Лошадей, Сабля, мы являемся членами военного общества Волка, которое всегда ведало вопросами разведки.

Я перекинулся с Боевым Оперением парой слов и произнес:

— Мы — Хансхаска, Ташунка, а волки умеют искать добычу и следить за ней.

На рассвете следующего дня мы были в пути. Снег валил густыми хлопьями, температура держалась где-то у нулевой отметки. Подо мной шагал старый, потрепанный битвами и годами Маркиз. Время брало свое. Это теперь был не тот неутомимый быстроногий конь, которым я по праву гордился и который вызывал зависть у всех лошадников. Его зрение и слух становились неважными, выносливость постепенно убывала, быстрота оставляла желать лучшего. Но черт меня побери! Я по-прежнему любил своего четвероногого друга и постоянно откладывал момент, когда придется снять с его старой облезлой спины седло и перебросить его на лоснящийся круп молодого скакуна.

Под Боевым Опереньем четко перебирал копытами длиннохвостый вороной конь индейцев арикара. Этот конь был в полном рассвете сил.

Из припасов у нас хранились в парфлешах сушеный пеммикан, сахар, кофе и плитки контрабандного шоколада. Недостатка в свежем мясе не было: бесшумные стрелы Вапы Хакиту летели точно в цель.

На шестой или седьмой день пути мы неожиданно наткнулись на небольшой индейский лагерь, состоявший из шестидесяти типи. Судя по всему, находившиеся в нем люди не подозревали ни о чем. На мелком притоке Танг-Ривер стояла укутанная в легкий дымок мирная индейская деревня.

— Кажется, шайены Старого Медведя, — предположил я.

— Ха! — воскликнул Боевое Оперенье, указав пальцем на центр стоянки. — Тебе не знакома та громадная палатка, брат?

— Две Луны, — спустя мгновение хмуро проговорил я. — Тот Две Луны, который обещал Ташунке Витко не оставлять Тропу Войны.

— Он самый. Уж слишком далеко к юго-востоку стоянка, чтобы ему остаться на Тропе Войны. Кажется, собрался идти в агентство… Хох!.. Хох!

Слетевшие с губ индейца звуки говорили о нешуточном удивлении.

— В чем дело, Вапа? — спросил я друга.

— Да ты только взгляни, Шайеласка!.. Этот плут. Пес, тоже здесь!

Посмотрев на дальний конец селения, я увидел там несколько типи оглала. В середине февраля Пес обещал боевому лидеру лакота поддержку, а через считанные дни изменил своему слову и откололся от нашего зимнего объединенного лагеря. И вот теперь он привел своих оглала прямо под нос Трех звездному Круку, который шел громить краснокожих, а не пожимать им руки.

Подъезжая к типи Две Луны, мы увидели, как к нему отовсюду стали подтягиваться люди. Северный шайен не был великим вождем, как, например, Тупой Нож или Маленький Волк. Он являлся всего лишь одним из девяти младших вождей военного общества Лис, и поэтому мы остались на лошадях. Да и вряд ли мы сошли бы с них, будь на его месте даже великий Охком, Маленький Волк. Какое может быть уважение к тем, кто сегодня клянется сражаться, а назавтра берет свои слова обратно.

— Две Луны! — крикнул Вапа Хакиту, ударив луком по кожаной стене типи вождя. — Выйди и послушай, что тебе собираются сказать Вапа Хакиту и Шайеласка.

Северный шайен, кутаясь в армейское одеяло, с недовольным видом вышел наружу и грубо спросил:

— Что вам здесь нужно?

— Две Луны, — рявкнул мой друг. — Убирайся отсюда! Чем быстрее, тем лучше и для тебя и для Пса.

Лицо вождя стало серым от ярости. Его темные глаза сузились и засверкали.

— Кто вы такие, чтобы приказывать мне? — взревел он, взмахнув рукой. — Проваливайте туда, откуда прибыли!..

— Да, да, — поддержали его подошедшие вожди лакота, Пес и Последний Бык. — Поезжайте к Бешеному Коню. Отсюда наш путь лежит прямо в агентство Красного Облака.

— Вы великие глупцы! — с презрением в голосе выдал Вапа Хакиту. — Ваш путь будет лежать прямо в Места Богатые Дичью, если останетесь здесь хоть на один день. Сюда подходит Три Звезды!

В толпе, окружавшей нас, послышались испуганные возгласы, началась суета.

— У тебя раздвоенный язык, Вапа Хакиту, — воскликнул Пес. — Сейчас слишком холодно, чтобы Длинные Ножи осмелились идти на север.

Мне надоел этот разговор и, прежде чем ударить прикладом по боку. Маркиза, я крикнул на весь встревоженный лагерь:

— Люди! Крук не лучше Кастера. Ему также нравиться истреблять краснокожих!

Через полмили мы оглянулись. Наше предостережение сделало свое дело. Индейские скво уже принялись стягивать с каркасов типи покрышки из бизоньих шкур.

На следующее утро приближение колонны Крука мы скорее услышали, чем увидели. Армейские мулы вряд ли понимали, что они в секретном походе. Уловив их голоса, мы самым надежным способом спрятались в густом подлеске одного из холмов верховий Бизоньего Языка.

Сначала появились разведчики. Закутанные в теплые одеяла с красными широкими полосами, кроу и пауни мерно покачивались в седлах в такт ходьбе лошадей. Большинство их было вооружено огнестрельным оружием, остальные везли с собой луки и колчаны со стрелами, томагавки и копья. Изредка кто-нибудь из них поглядывал по сторонам. Было видно, что в этих местах они не ждут встречи с враждебными тетонами, шайенами или арапахами.

Следом пошли кавалеристы, а за ними — караван вьючных мулов с припасами и амуницией. Я насчитал тысячу Длинных Ножей в этой растянувшейся колонне. Когда последний из погонщиков скрылся из виду, я взглянул на Вапу Хакиту.

— Что будем делать?

У моего друга были идеи, и он выложил их мне:

— Этот путь приведет Три Звезды к покинутой индейской стоянке. Он остановится, чтобы выяснить, куда скрылись индейцы, и разговорится.

— У Вапы светлая голова, — похлопал я его по плечу. — Нам нужно лишь обойти Крука и первыми добраться до стоянки, если хотим услышать о его планах.

Как и рассчитывали, мы достигли брошенной стоянки задолго до похода войск. Благодаря этому у нас была масса времени выбрать надежный наблюдательный пункт. Спрятав лошадей за дальними холмами, мы с Вапой Хакиту довольно долго бродили по стоянке, пока не обнаружили искомое. На берегу Танг-Ривер рос высоченный тополь, один из тех, что часто встречается в предгорьях Биг-Хорнс. Громадный, в несколько обхватов, он был, на нашу радость, полый внутри. Дупло тянулось по стволу от земли до первых нижних веток и смотрело на реку. Размеры дупла позволили поместиться нам обоим. Для ведения наблюдения мы проковыряли ножами в стволе по маленькой дырке. Для подслушивания тоже были неплохие перспективы: тополь стоял в сотне ярдов от ближайшего потухшего очага, а ветер дул в нашу сторону. Боязни за свою безопасность не было. Шайены и оглала вымесили стоянку так, что наши следы не прочитал бы не один самый искусный следопыт. Возможность же того, что кому-то из кавалеристов или индейцев взбредет в голову заглянуть в дупло, была ничтожно мала.

Войска подошли к брошенной стоянке во второй половине дня. Индейские наемники Крука занялись прочесыванием окрестностей, а кавалеристы стали разводить костры. Офицеры, пройдясь по стоянке, остановились у ближнего индейского очага. По приказу одного из офицеров генералу поднесли походный раскладной стул. Он с облегчением уселся на него, закинув ногу на ногу. Это был крупный мужчина с серо-голубыми большими глазами, орлиным носом и оригинальной бородкой. Крук! Знаменитый генерал, герой успешных войн с апачами, которого северные шайены прозвали Трех звездным с Раздвоенной Бородой.

— Полковник Рэйнольдс! — прозвучал его баритон.

— Да, сэр, — откликнулся высокий офицер, почтительно склонив голову.

— Что вы на это скажете? — палец генерала указал на стоянку.

— Брошенный лагерь краснокожих, сэр.

— Какая сообразительность! — с заметной издевкой протянул Крук. — Просто поразительное знание дела!

— Сэр?..

— Мы в военном походе, Рэйнольдс, — резко бросил генерал. — И если я спрашиваю своего старшего офицера, он должен мне дать исчерпывающий ответ, а не жалкие утверждения.

Полковник поджал губы и промолчал.

— Похоже, тут не обойтись без Фрэнка, — покачал головой генерал. — Позовите его, Миллз.

Военный в мундире капитана отдал честь и бросился выполнять приказ Крука. Через минуту он вернулся с коренастым человеком, облаченным в замшевую одежду с обильной бахромой. Его лицо показалось мне знакомым. Я напряг зрение. Спустя мгновение мой локоть вонзился в бок Боевого Оперенья.

— Греббер!.. Тот, в замше и лисьей шапке!

— Хох!.. — выдохнул оглала. — Это он.

Мы сейчас смотрели на лучшего из американских разведчиков Запада. Его настоящее имя было Фрэнк Гроард. «Греббером» его прозвали хункпапа, к которым он попал в плен несколько лет назад, будучи почтовым курьером. В момент пленения, зимой, в большой бизоньей накидке он походил на медведя. Он прожил с хункпапа какое-то время, зарекомендовав себя с самой лучшей стороны. Его ценил сам Татанка Йотанка. Он был мулатом. Кажется, его матерью была негритянка, а отец — француз.

Не знаю почему, но он сбежал от хункпапа. Теперь, имея в своем багаже опыт жизни среди индейцев, Греббер превратился в опаснейшего проводника и разведчика. Он доказал это, когда Крук нанял его охотиться за апачами.

Следует отметить, что в этом укромном дупле я поклялся при первом удобном случае снести с Греббера его много знающую башку.

— Ну что ж, Фрэнк, — подняв взгляд на разведчика, произнес Крук. — Что ты скажешь насчет всего этого?

— Очень просто, сэр, — сказал Греббер. — Здесь были шайены Старого Медведя или Тупого Ножа…

— Ах, какая жалость, — перебил его генерал. — Ну, надо же, северные шайены…

— Имейте терпение, сэр, — нахмурился разведчик. — Я еще не все сказал. Так вот, тут были какие-то шайены, а рядом с ними стояли тетоны.

— Оглала? — в глазах генерала блеснул интерес.

— Они.

— Бешеный Конь? — Крук аж привстал со стула. — Мне не нужны никакие шайены! Мне нужен лагерь Бешенного Коня!

Греббер не торопился с ответом. Взоры всех офицеров устремились на него.

— Думаю, это был Ташунка Витко, — наконец произнес он.

— Ха! — оживился генерал, взглянув на полковника. — Вот за это, Рэйнольдс, я не променял бы Гроарда и на ветеранов 7 — го кавалерийского полка Кастера!

Он в раздумье прошелся туда-сюда, затем сел на стул и посмотрел на Гроарда.

— Куда они пошли, Фрэнк?

— На северо-восток, к Паудер-Ривер.

— Отлично! — воскликнул Крук, погладив свою холеную раздвоенную бороду. — Рэйнольдс!.. Вы возьмете эскадроны капитана Миллза, капитана Эгана, лейтенанта Мура и поведете их по следу ускользнувших индейцев. Я вам приказываю отыскать их и уничтожить. Но уничтожить в том случае, если там будет Бешеный Конь со своими оглала. Это самая важная оговорка, полковник. У меня приказ разгромить Ташунку Витко, и только. Похоже, шайены с ним заодно.

Так что отнеситесь к возложенной на вас задаче с прилежанием. Это все, что я хотел сказать… Да, Гроард поведет вас по следу.

Рэйнольдс отдал честь и вместе с выше перечисленными офицерами развил бурную деятельность по формированию боевой колонны. Она тронулась в путь, когда опустились сумерки.

Мы оставили свое укрытие через час, крадучись удалились от стоянки и, добравшись до спрятанных лошадей, поехали на поиски лагеря индейцев Старого Медведя, Пса, Две Луны и Последнего Быка.

В воздухе витал запах кровавой резни. Мой долгий опыт жизни на границе подсказывал мне, что эти мирные краснокожие будут атакованы. Либо по неведению, либо просто потому, что охотники за людьми возжаждут пролить кровь.

Глава 7

Мы сначала поехали к северо-востоку, параллельно двигавшейся в том же направлении солдатской колонне, но из-за отвратительных условий местности вскоре поняли, что лучше и удобней следовать за Рэйнольдсом. Гроард его вел по следам индейцев, и мы могли, когда будет нужно, опередить солдат и дать знать Две Луны и Псу о надвигающейся опасности.

При первых проблесках рассвета 17 марта мы обогнули колонну, и вышли на индейский след. Но ехали мы по нему недолго. Две Луны не потрудился уйти дальше и разбил лагерь слишком близко от предыдущего. Возле слияния Литтл Паудер с Паудер-Ривер стояла мирная индейская деревня, к которой приближались жаждущие крови Длинные Ножи. Пологи типи были задернуты, из дымовых отверстий резкие порывы мартовского ветра вырывали белесые клочья дыма жилищных очагов. Никого из более, чем семисот жителей деревни, крепко спавших в этот час под теплыми бизоньими шкурами, не было видно.

Мы знали, что опередили солдат на немного и поэтому, не раздумывая, ринулись в долину с криками:

— Хо!.. Хо!.. Хо! Лакота, шайела, тока упело! (Готовьтесь, тетоны и шайены, враг рядом)!

Въезжая в сонный лагерь, мы стали свидетелями дикой паники. Обескураженные воины выскакивали из типи, забыв захватить оружие, женщины и дети с перекошенными от страха лицами бестолково заметались повсюду, разгоняя боевых лошадей, оставленных на ночь в лагере.

— К оружию! — вскричал Вапа Хакиту.

— Где Две Луны? — заорал я. — Где Пес?

— Здесь мы: — в один голос крикнули оба вождя, торопясь к нам с карабинами наперевес.

— Что тут творится? — взвыл Две Луны.

Я уже открыл рот, чтобы объяснить ситуацию, как у южного конца деревни, в небольшом тополевом лесу показались солдаты. В одно мгновение они разбились на три одинаковых отряда, готовых ринуться в бой.

— Собирайте воинов вокруг себя! — крикнул я вождям. — Не дайте солдатам с ходу захватить деревню!

Пес и Две Луны бросились каждый в свою сторону, взывая к воинам, которых насчитывалось чуть более двух сотен.

В это время капитан Эган возглавил скачку своего эскадрона к южному концу стоянки. Индейцы, сгруппировавшись, наконец, вокруг вождей, выскочили им навстречу и открыли беспорядочную стрельбу. Это была жалкая стрельба, но и она охладила пыл солдат Эгана. Они сначала приостановились, а затем кинулись в обратный путь. Через десять минут Эган снова повел солдат в атаку, но она захлебнулась и на этот раз. Пока индейцы поздравляли друг друга с маленьким успехом, на горных уступах восточнее лагеря взобрались кавалеристы лейтенанта Мура и открыли огонь по опустевшим жилищам.

— Шайеласка, смотри! — толкнул меня Боевое Оперенье, указывая на лошадиный табун индейцев, пасшийся в долине.

К нему на всех парах мчался полковник Рэйнольдс со своей частью Длинных Ножей. Ему никто не сумел помешать, и он легко угнал табун к тополевому леску.

Вокруг нас столпились испуганные женщины, дети и те старики, которые уже не могли держать в руках оружие.

— Вапа Хакиту!.. — сказал я другу. — Веди этих людей через горы, к изгибу Паудер!

— Там же солдаты лейтенанта!

— Жди, я тебе пришлю воинов. Иного выбора нет!

Я направил Маркиза к заградительному заслону шайенов и оглала у южного конца деревни, надеясь собрать в помощь Вапе Хакиту человек двадцать. Мне откликнулись тридцать воинов, и вскоре они, встав впереди женщин, детей и стариков, начали подъем в горы. Это было рискованным делом, но солдатам Мура пришлось дать им дорогу. Защищая слабых, краснокожие превращались в разъяренных гризли, и их было не удержать.

Я остался с вождями у южного входа в лагерь. Все попытки Эгана прорваться к нему не увенчались успехом. Но когда ему на подмогу пришли люди капитана Энсона Миллза, я понял, что эту солдатскую массу нам уже не сдержать.

— Уходим! — вскричал Две Луны. — Там полно Длинных Ножей!

Все мы пронеслись по лагерю и бросились вверх по тропе, по которой прошел Вапа Хакиту. Эган и Миллз отказались нас преследовать, предоставив Муру возможность реабилитироваться. Однако, ему пришлось убраться с нашего пути, не солоно хлебавши. Потеряв с десяток кавалеристов, он отвел остальных далеко в сторону. Найдя укрытие за разбросанными валунами, солдаты повели неточный огонь.

За одним из валунов прятался Гроард и я, сложив руки рупором, крикнул этому пройдохе на английском:

— Черномазая свинья, Грэббер!.. Узнаешь, кто говорит с тобой?

Над валуном сначала показалась лисья шапка, а затем и улыбающаяся физиономия ее владельца.

— Это ты, Кэтлин?.. Узнал тебя, прихвостень Бешеного Коня! Еще носишь свои черные волосы?

— Как видишь, ублюдок!.. Ты же знал, что здесь нет Ташунки.

— Какая разница?.. Всех вас скормим койотам!

С меня было довольно. Я вскинул «спенсер» и выстрелил. Лисью шапку как ветром сдуло: пробитая моей пулей она полетела вниз по склону.

— Моли Бога, что отделался легким испугом, черномазый! — Мой голос эхом разнесся по долине вместе с хохотом индейцев.

— Ты еще пожалеешь об этом выстреле, Кэтлин! — крикнул из-за валуна Гроард.

Пока мы поднимались к горным вершинам, он ни разу не осмелился высунуть из-за прикрытия свой расплющенный нос, а лишь бомбардировал утренний воздух проклятьями в мой адрес.

Добравшись до вершины, мы остановились и осмотрели долину Паудер-Ривер. Вапа Хакиту со своими воинами уже переправил людей на противоположный берег реки. В покинутой же нами стоянке вовсю хозяйничали солдаты Рэйнольдса.

Я полагаю, что своими дальнейшими действиями этот офицер напрочь испортил себе карьеру. Полковничьи погоны крепились не на тех плечах. Он поступил в высшей степени неразумно, когда вместо того, чтобы увезти с собой сушеное бизонье мясо, шкуры, драгоценные меха, бросил все это в громадный костер. Впоследствии до меня дошли слухи, что Крук был взбешен подобной глупостью Рэйнольдса, и тот пошел под трибунал. Кстати, не только за это, но еще и за то, что проморгал полутора тысячный индейский табун, который был уведен нами следующей ночью.

Переправившись с табуном через Паудер-Ривер, мы пошли на север. У индейцев Две Луны и Пса были мрачные лица и полные скорби сердца. Они уже забыли об уходе в резервацию. Когда мирный человек подвергается нападению, он непроизвольно сжимает кулаки и берется за оружие, чтобы мстить.

На пятый день тяжелого перехода замерзшая, голодная, злая толпа индейцев вошла в зимний лагерь Ташунки Витко. Он встретил их с добрым сердцем, накормил, раздал теплую одежду и расселил по жилищам. Пес и Две Луны понесли свои повинные головы под меч правосудия военного вождя. Я был в его типи, когда они вошли и, с удрученным видом, стали оправдываться.

— Я был глупцом, Ташунка, — первым начал Пес. — Глупцом и недальновидным человеком. Горе мне и моим людям.

— Белые убийцы повергли Две Луны и его шайенов в уныние, — пробормотал шайен. — Ему больно. Он хотел мира, а получил горячего свинца. Его лагерь уничтожен, его люди остались без крова.

Бешеный Конь молчал. Подперев рукой подбородок, он смотрел на огонь очага, на горевшие в нем ветки, которые, оседая, источали крохотные искры.

— У меня нет на вас злобы, вожди, — наконец сказал он. — У вас был выбор. Вы пошли не той дорогой, захотев сложить оружие раньше времени. Вы ошиблись и подставили своих людей под пули бледнолицых… Теперь я хочу знать, что у вас на сердце?

— Иш-хайя-ни-шус снова на Тропе Войны. — произнес северный шайен. — Он будет сражаться вместе с Ташункой Витко!

— Шунка Блока под крылом своего старого друга, — заявил оглала. — И он останется с ним, чтобы ни произошло. Его люди просили передать, что они готовы драться… Хечиту йело.

— Лила уаште, ка-те-ла — сказал Бешеный Конь. — Очень хорошо, пусть будет так.

Спустя неделю Бешеный Конь повел свободных индейцев дальше на север, к устью Танг-Ривер, где стояли лагерем хункпапа Сидящего Быка.

И там, на продуваемых северными ветрами берегах вскоре состоялся большой индейский совет. На зов двух великих вождей откликнулись многие лидеры свободных общин лакота, шайенов и арапахов. На совете присутствовали и опытные воины.

Прозвучало немало гневных речей, заклеймивших белых, которые внезапно пришли в земли индейцев и пролили кровь шайенов и оглала. Но все, в конце концов, обратили взоры на тех людей, какие их сюда позвали. Они были вождями, они вели людей за собой, их слушались, им верили и клялись в верности.

Первым заговорил Ташунка Витко, и он был краток:

— Теперь вы все знаете, к нам пришла война. Не мы развязали ее. Но мы будем защищаться, и я поведу вас в бой!

Татанка Йотанка распрямил свое коренастое широкоплечее тело и высоко поднял крупную голову.

— Лакота и их союзники никогда не были трусами, — почти выкрикнул он. — Теперь они приняли еще один вызов. Пусть гонцы на самых быстрых лошадях скачут во всех направлениях, чтобы сказать тем, кто кочует в прериях, и тем, кто живет в агентствах, что пришла война, что храбрецов и патриотов Ташунка Витко и Татанка Йотанка ждут на большой излучине Роузбад!

— Хан-хан-хи! — поддержали его члены совета. — Мы готовы сражаться, не щадя жизни!

Услыхав, что двое великих вождей подняли Топор Войны и зовут воинов на берега Роузбад, туда потянулись многие из тетонов, проведших голодную зиму в агентствах. Ни увещевания Красного Облака и Крапчатого Хвоста, ни угрозы военных из фортов и индейских агентов на них не подействовали. Люди вкусили «сладкой жизни» в резервациях и хотели быть рядом с теми, кто по-прежнему кочевал и свободно охотился.

Зимой и ранней весной 76 — ого численность свободных индейцев не превышала три тысячи четыреста человек. Это означало, что в северных прериях западнее Литтл-Миссури насчитывалось пятьсот типи. Хункпапа были самыми многочисленными, они имели сто пятьдесят четыре жилища. Северные шайены — сто жилищ, оглала Бешеного Коня и его друга, Большой Дороги — семьдесят, сансарки Крапчатого Орла — пятьдесят пять, миннеконджу Горба, Хромого Оленя и Быстрого Быка — столько же. Черноногие-сиу Убей Орла и брюле были представлены незначительным числом типи, а санти-дакота вождя Инкпадуты — Красного Острия и его приверженцы из янктонаев — и того меньше. Получалось, что не резервационные индейцы на тот момент, объединившись, могли выставить что-то около тысячи воинов.

В апреле и пришло время объединения, и в лагере Сидящего Быка и Бешеного Коня стояли триста шестьдесят типи. Через два месяца с появлением пятнадцати палаток вахпекьютов и янктонаев Инкпадуты и дополнительных жилищ шайенов, хункпапа и черноногих-сиу наш лагерь уже насчитывал четыреста тридцать одно типи.

Когда Сидящий Бык с Бешеным Конем решили двинуть свой лагерь на запад, к Роузбад-Ривер, в индейской походной колонне было не менее трех тысяч человек. И далее, во время этой перекочевки, к колонне присоединялись все новые и новые люди.

На всех стоянках индейцы разбивали шесть обособленных стойбищ, а передовыми в колонне, по решению совета, всегда двигались северные шайены со своими знаменитыми вождями Черным Орлом, Старым Медведем, Хромым Белым и Грязными Мокасинами. Хункпапа Сидящего Быка и Черной Луны неизменно замыкали шествие.

Останавливалась колонна не более, чем на три-пять дней, пока не кончалась трава для лошадей и топливо для очагов.

Спустя некоторое время на Роузбаде поднялись типи оглала и хункпапа, миннеконджу и черноногих-сиу, сансарков и ухенопа, брюле, северных шайенов и северных арапахов. Люди проводили время весело и непринужденно, но не забывали о Длинных Ножах. Разосланные в разные стороны разведчики вскоре стали приносить самые свежие новости. Великий Белый Отец объявил войну свободным индейцам и послал против них войска… Полковник Гиббон шел к Роузбад-Ривер с запада… Трех звездный Крук подтягивался с юга… Генералы Терри и Кастер приближались с востока… Никогда еще на охоту за краснокожими не отправлялось столько Длинных Ножей! Надвигались грозные события, с губ индейцев слетало одно и то же часто повторяемое слово: «Окичизе!» Война! И они к ней были готовы! Почти у каждого второго было огнестрельное оружие. Естественно, не новейшие карабины, но старенькие «спенсеры», «шарпсы», «ремингтоны» и «генри» виднелись повсюду. Вдобавок, изготавливались крепкие боевые луки со стрелами, копья и томагавки, оттачивались скальпирующие клинки, кроились многослойные щиты. У огромного лошадиного табуна всегда находилась свежая трава для того, чтобы, нагуляв жира, животные могли с честью выдержать надвигавшиеся испытания.

Но в то время как индейцы готовились к боевым схваткам, меня начали одолевать сомнения и скептицизм. В моей голове все больше и больше укреплялась мысль, что последним остаткам свободы краснокожих отпущены считанные дни. Новости разведчиков не радовали, они действовали на меня угнетающе. Я понимал, что таких полчищ Длинных Ножей не сдержать, предчувствовал, что грядет кровавая пора. Ко всему этому еще прибавлялось беспокойство за мою семью. Я безумно любил Лауру и Грегори и не мыслил без них жизни. Однако продолжал кочевать с военным лагерем двух великих вождей тетонов. Почему, спросите вы?.. Наверное, потому, что одних предчувствий и тревоги было мало. Требовалось еще что-то…

Как бы гам ни было, а я остался с индейцами и пережил события на Литтл-Биг-Хорн вместе с ними.

В начале июня Татанка Йотанка решил провести Ганец Солнца на Роузбад в восьми милях от устья Мадди-Крик, чтобы испросить у Вакантанки удачи и изобилия и принести жертвоприношение, свою собственную плоть. Многие, и я в том числе, видели это.

Когда великий вождь сел спиной к священному столбу, к нему подошли двое — Прыгающий Бык, его приемный брат и Белый Бык, его любимый племянник и один из самых отважных хункпапа. В то время, как один наблюдал за состоянием Татанки, другой с помощью шила вырвал сто кусочков плоти с обеих его рук. Затем окровавленный Сидящий Бык, достойно перенесший болезненный обряд, стал танцевать вокруг столба, не отводя глаз от солнца. По прошествии нескольких часов он вдруг замер на месте, и я подумал, что ему плохо. Но не тут то было. Старый хункпапа остался стоять на ногах и продолжал смотреть на солнце. Люди вокруг стали перешептываться, полагая, что это не спроста. И они не ошиблись. Сидящему Быку было видение. Он видел, как с неба прямо в индейский лагерь вверх тормашками падают солдаты с лошадьми.

Люди, услышав о видении, поверили в него сразу. Ибо на них со всех сторон надвигались солдаты. И, похоже, недалек был тот час, когда они полетят на землю. Мертвыми!

В один из дней начала июня лагерь на Роузбад-Ривер внезапно огласился громким волчьим воем. Это был сигнал предостережения разведчиков шайенов.

— Трех звездный уже близко! — кричали они.

— Солдат с ним десять раз по сто!

— Впереди идут шошоны Вашаки и кроу Много Подвигов!

— Их три раза по сто!

— Готовьтесь сражаться!

На встречу с ними вышли Сидящий Бык, уже несколько оправившийся от жертвоприношения, Бешеный Конь, да и все мы, взбудораженные известием.

— Значит, идет Крук?.. — спросил Сидящий Бык: — А нет ли с ним моего бывшего соплеменника?

— Татанка Йотанка говорит о Грэббере? — выкрикнул один из шайенов.

— Да, о нем.

— Он возглавляет наших краснокожих врагов!

Лицо старого хункпапа сморщилось так, словно он проглотил большую ложку бизоньей желчи. Он закачал головой и, не меняя выражения лица, со злостью проговорил:

— Он должен умереть! Убейте его и принесите мне тело. Я наделаю из его кожи плевательниц!

В последующие несколько дней вожди получали подробную информацию о движении войска Крука от различных групп разведчиков.

Солдатская колонна неумолимо приближалась. Она прошла устье Прэри-Дог-Крик. На островке посреди Гусиного Ручья генерал бросил обременяющее его повозки и дальше двинулся налегке, оставив там охрану из погонщиков и сотни солдат. Пехотинцы были посажены на мулов. 16 июня узнав, что Длинные Ножи остановились на большой излучине Роузбад, Бешеный Конь повел тысячное индейское войско туда.

На рассвете 17 июня мы остановились перед цепью пологих холмов, окаймлявших долину Роузбад. За ними, поросшими отдельными соснами, густой сочной травой, шиповником и дикими розовыми кустами, солдаты Крука расположились на отдых.

— Ванбли Кува! — позвал своего родственника Бешеный Конь.

Расписанный боевой раскраской, в красивых одеждах вождя общества Лисят Ловец Орлов быстро выехал на зов

— Да, Ташунка?

— Возьми Лисят и поставь их всех цепью перед воинами. Никто не должен прорваться к Длинным Ножам раньше времени! Найдется немало храбрецов испортить дело и не дать нам одержать одну большую победу!

В ту же минуту высокие как на подбор Лисята выехали вперед и встали плечом к плечу перед неспокойной массой индейских всадников, готовые в любой момент исполнить свои обязанности.

— Шайеласка!.. Вапа Хакиту! — окликнул нас боевой вождь. — На разведку!

В сторону холмов мы поехали втроем, Бешеный Конь, Боевое Оперенье и я. У подножия мы оставили своих скакунов и поднялись на вершину. Внизу мы увидели все войско Крука. Солдаты и офицеры отдыхали, беседовали, играли в карты и кости. Расседланные лошади с мулами паслись в пышных травах, достигавшим им до животов. На другом берегу Роузбад наемники кроу и шошоны были заняты тем, что без конца ездили взад-вперед как на скачках.

— Уаште, — молвил наш вождь. — Длинные Ножи не подозревают ни о чем.

— Лила уаште, — произнес Вапа Хакиту, осматривая речную долину. — Но нам следует поторопиться. У Длинных Ножей уже был большой отдых ночью. Сейчас они на коротком привале.

— Хойе, — согласился Бешеный Конь. — Надо спешить.

Мы сползли немного вниз, поднялись на ноги и начали спуск к лошадям. Громкий выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба. Мы огляделись и увидели на верхушке соседнего холма с десяток верховых кроу. Расчет на внезапность провалился! Они рассмотрели и нас, и тысячное союзное войско краснокожих. Кроу подняли неумолчный гвалт, а затем ринулись вниз по противоположному склону, к солдатам.

Бешеный Конь поднял лицо кверху и громко прокричал:

— Хукка-хей!

— Хукка-хей-хей-хей! — тысяча индейских глоток подхватила тетонский боевой клич.

Спустя какое-то мгновение краснокожее воинство уже неслось вслед за кроу, преодолев подъем и перемахнув через вершину. Я был в гуще атакующих и надрывал глотку так же, как они.

В речной долине воцарился переполох. Но он длился недолго, ибо солдатам все же хватило времени оседлать лошадей и мулов и кое-как приготовиться к отражению нашей атаки. Не предупреди их кроу, они никогда бы не сумели этого сделать. Нам не составило бы труда расчленить их на части и уничтожить.

Однако с солдатами были кроу и шошоны! Это они предупредили Крука, это они первыми бросились навстречу и навязали нам неуместную рукопашную схватку, это они показали в гот день чудеса храбрости и выдержки, до конца выполнив свои обязательства перед Трех звездным Белым Вождем.

Можно было лишь сожалеть о том, что такие великолепные бойцы приняли сторону Длинных Ножей.

Они не испугались ни тысячной вражеской орды, ни ее леденящих кровь воплей, а, врезавшись в нее, храбро начали битву. Перед моими глазами мелькали томагавки и копья, ружья и длинные боевые стрелы. Это была классическая индейская схватка, но силы были неравны, и разведчикам Крука пришлось отступить. Им на смену примчались три кавалерийских эскадрона, чтобы встретить нас на подступах к речной долине.

Вскоре повсюду кипело сражение. Я бросился на зов Американской Лошади, вознамерившегося захватить часть солдатского табуна в небольшой роще. На подходе к ней нас встретил ливень горячего свинца. Прятавшиеся в роще кавалеристы устроили такую добрую пальбу из скорострельных карабинов, что за весь день никому из индейцев не пришла в голову мысль повторить попытку.

Вернувшись на поле боя, я увидел, как яростно сражались соперники. Никто не хотел уступать. Атаки сменялись контратаками, рейды по флангам — выходами в тыл.

Около полудня Бешеный Конь собрал всех воинов у подножия холмов и предпринял массированную атаку. Длинные Ножи, не успев перегруппироваться, получили по фронту жестокий удар, и один из эскадронов едва не попал в окружение. Его спасли какой-то полковник и его солдаты. Они пробились сквозь наши ряды и выхватили обреченный, было, эскадрон из пасти атакующего вихря.

— Этот военный — самый храбрый из всех! — рявкнул Вапа Хакиту. — Он должен умереть.

В руке моего друга блеснул ствол солдатского кольта. Выстрелами из него он проложил себе дорогу к отважному офицеру и послал последнюю пулю прямо ему в лицо. Полковник взмахнул руками, и в тот момент, когда его лошадь рванулась в сторону, выпал из седла. Шайены Тупого Ножа, увидев падение храбреца, взвыли от радости. Они бросились вперед, чтобы добить его. Но снова разведчики Крука показали свою удаль. Великий вождь шошонов Вашаки в этот критический момент понял, что полковника надо спасать любой ценой. Кавалеристы подались назад, и индейцам требовалось лишь дожать их. Хотя бы наглядным скальпированием отважного полковника.

Поэтому шошоны резво спустились с ближних холмов и с ходу вклинились в плотные ряды шайенов, разметав их по сторонам. В следующую секунду они с диким гиканьем понеслись в обратный путь. Я посмотрел на место падения полковника — его не было. Он в безопасности лежал поперек холки боевого коня Вашаки!

Пришедшие в себя Длинные Ножи возобновили сопротивление с удвоенной энергией еще и потому, что генерал бросил в бой последние резервы — три эскадрона и оставшихся пехотинцев.

Картина сражения, однако, почти не изменилась. Индейские воины по-прежнему вели борьбу на всех участках, то, отступая, заманивая солдат, то, атакуя их с дикой отвагой. В какой-то момент мне даже показалось, что они вот-вот погонят прочь из речной долины уставших кавалеристов. И вдруг (как часто в жизни бывает это «вдруг», несущее либо надежду, либо разочарование) на вершинах северных холмов показались еще три кавалерийских эскадрона, которых прежде нигде не было видно. Это появление свежих сил противника сломало боевой дух краснокожих. Они начали отступать в западном направлении, и вскоре в речной долине не осталось ни одного союзного индейца.

Перевалив через холмы, мы отправились в свой военный лагерь. По дороге туда все делились подробностями сражения и сошлись на том, что, в конечном счете, солдатам была задана знатная трепка.

— Три Звезды получил по затылку, — воскликнул Галл и показал на пояс, где висело четыре светловолосых скальпа.

— Хойе, — согласился Американская Лошадь. — Это был хороший день для битвы. — Он взглянул на Бешеного Коня. — Может, мы останемся здесь и завтра снова ударим по Раздвоенной Бороде?

Покрытый потом и пылью боевой вождь тетонов покачал головой.

— И они, и мы слишком устали… Не забывайте, что за нами охотится не только Раздвоенная Борода.

— Вспомните видение Татанки, — сказал Галл. — Он видел, как сотни солдат падали с неба ему под ноги. Нас ждет великая победа!

По колонне пронесся одобрительный гул.

Где-то в середине пути Бешеный Конь отозвал меня и Боевое Оперенье в сторону.

— У вас ответственное поручение, друзья, — сказал он. — Вернитесь на Роузбад и проследите за Круком.

Пожелав нам удачи, Бешеный Конь присоединился к походной колонне. Мы с Вапой Хакиту развернули лошадей и пустились в обратный путь.

Глава 8

Всю ночь мы провели в леске из низкорослых елей. Утром, привязав лошадей к деревьям, пробрались на ту самую вершину, с которой днем раньше нас заметили кроу. В речной долине уже шла работа. Одни кавалеристы купали в реке скакунов, другие бродили по склону холмов, поднимая с земли убитых и, оттаскивая их в определенное место на левом берегу реки. Раненые — числом около пятидесяти — получали помощь от трех армейских хирургов, взятых Круком в поход.

Когда пригрело солнце, по долине стал распространяться скверный запах от павших лошадей. Вверху закружили стервятники.

Мое внимание привлекла небольшая группа солдат, стоявших у распростертого тела одного из раненых. Над ним деловито суетился хирург. Через минуту я разглядел и капитана Миллза и Крука и раненого. Им был тот храбрый полковник, которого спас Вашаки.

— Вапа, — обратился я к своему другу. — Там лежит твой полковник. И, по-моему, он выжил, хоть твоя пуля и искорежила ему лицо.

— Х-ган! — буркнул хункпатила. — Он действительно был самым храбрым!

— А помнишь Рэйнольдса?

— Это тот, с большим телом и маленьким умом?

Я кивнул, улыбнувшись подходящей характеристике Рэйнольдса. Глядя на раненого, мне пришло в голову, что Крук взял на место Рэйнольдса именно его.

— Раздвоенная Борода, — сказал я, — отослал глупца на восток и принял твоего храбреца на его место.

— Он поступил мудро. Если бы у Длинных Ножей было больше таких офицеров, нам бы давно уже жить в агентстве Красного Облака.

— Такие люди — редкость, Вапа, — сказал я и вдруг вспомнил о Грэббере. — Кстати, ты не видел вчера Гроарда?

Боевое Оперенье отрицательно покачал головой, а я подумал, что разведчика не было видно потому, что генерал весь день продержал его при себе в безопасном месте. Других объяснений быть не могло. Гроард являлся слишком ценным разведчиком, чтобы использовать его в открытом бою.

— Его и сейчас как будто нигде нет, — произнес мой друг.

— Черт с ним! — сказал я и, пошарив глазами по речной долине, остановил взгляд на офицерской группе, в частности, на капитане Энсоне Миллзе. Это его три свежих эскадрона появились вчера на соседних холмах. Впоследствии, я узнал, каким образом капитан оказался в нужном месте в нужное время. По приказу генерала он с тремя эскадронами с утра искал наш военный лагерь. Конечно, ему ничего не удалось обнаружить. Получив же сведения о разгоревшейся битве, он вернулся к речной долине и помог Круку избавиться от неизбежного поражения.

В лагере индейских наемников без конца слышались жалобные стенания по убитым воинам. Я не могу сказать, сколько жертв было у кроу и шошонов, но по тому, как много их сидело с наброшенными на головы одеялами, прикинул, что они заплатили сполна за свои подвиги.

Мы увидели, как взвод пехотинцев спустился к реке и принялся срубать там ивы.

— Зачем они рубят деревья? — спросил Вапа Хакиту.

Оказалось, что они готовились наделать из ив шесты на травуа и носилки для раненых, Пока эти солдаты занимались делом, другие стали рыть могилы для павших. Когда они были захоронены, генерал Крук прочел молитву на месте погребения.

Мне понравилось, что, и погибшие союзные индейцы были похоронены. Правда, в одной неглубокой яме и без всяких церемоний.

В три часа пополудни тяжело раненные были положены на носилки, а имевшие легкие ранения улеглись на травуа. Вскоре походная колонна тронулась в путь по левому берегу реки в южном направлении. Похоже, Крук решил зализать раны, иначе он пошел бы на северо-запад.

— Их-ха! — гаркнул Боевое Оперение радостно. — Раздвоенная борода поплелся на юг! Он струсил идти к нашему лагерю, Шайеласка!

— Хватит орать, Вапа! — Я не на шутку испугался, заметив, как ехавшие позади солдат наемники завертели головами. Некоторые даже остановились и озадаченно разглядывали вершины холмов. Я успокоился только после того, как они возобновили движение. Но не надолго. Мы едва не удрали с холма, когда увидели массу возвращающихся наемников. Однако они вернулись по другому поводу. Проехав несколько раз по свежевырытым могилам и убрав тем самым следы захоронения, они поскакали к югу.

Мы проводили их взглядами до тех пор, пока они не скрылись, а затем встали и пошли к своим лошадям. Резкий боевой клич шошонов в следующий момент, раздавшийся в каких-то ста ярдах от нас, заставил мое сердце бешено заколотиться. Разбираться, как они тут оказались, было глупо. Я опрометью бросился бежать. Мои ноги едва касались горного склона. В ушах свистел ветер, и еще слышалась такая же быстрая поступь бега моего товарища. Я издал сигнал, надеясь, что Маркиз сорвется с привязи и поскачет мне на встречу. Напрасно. Пришлось и дальше двигать ногами. По пути меня перегнал Вапа Хакиту. Я считал, что являюсь неплохим бегуном, однако он легко заткнул меня за пояс. Спустившись в низину, оглала первым делом отвязал моего вороного, а потом уже своего коня. Поэтому мы прыгнули в седла почти одновременно. Это был поступок верного друга. Не пройдет и часа, как он снова поможет автору этих строк в величайшем испытании.

Мы пришпорили скакунов и помчались на запад под свист и жужжание вражеских пуль и стрел. Позади нас скакало не менее двадцати шошонов-снейков на своих малорослых лошадках. Одна крупная лошадь несла на себе человека не их племени. Его чумазая толстая физиономия малость отличалась от орлиных черт индейских всадников. Греббер никуда не пропадал! Крук, по всей видимости, спозаранку послал его осмотреть округу, а мы с Боевым Оперением были, похоже, единственными, кто тут околачивался.

Две-три мили мы продолжали нестись на запад. В этой бешеной скачке шошоны стреляли не очень точно. Зато я смог вышибить из седел двух преследователей. Вапа Хакиту не стрелял из лука и правильно делал. Это было бы пустой тратой и времени, и добрых боевых стрел.

Покрыв еще несколько миль, я начал надеяться на удачный исход, ибо наши лошади не проявили никаких признаков усталости. Старый Маркиз мчал своего хозяина к спасительному военному лагерю, казалось, с той же скоростью, с какой он возил его в молодые годы. Плохо было то, что мы, не сумев вырваться на знакомую дорогу, скакали по совершенно неизведанному пути, И когда перед нами выросла каменная гряда, по бокам которой тянулись две тропы, у нас разбежались глаза. На удачу мы выбрали ту, что была справа, и как, оказалось, совершили непоправимую ошибку, приведшую к тяжким последствиям. Уже через полмили я начал жалеть о принятом выборе. Невысокая горная гряда, а с ней и тропа, делала крутой изгиб к востоку, к долине Роузбад-Ривер. Вместо того чтобы приблизиться к военному лагерю, мы с каждой минутой удалялись от него!

Выскочив в долину, мы переправились через реку и поскакали к цепи холмов, высившихся к востоку от нее. И тут мой скакун стал сдавать на глазах. Он замедлил шаг, его покрытые испариной бока тяжело вздымались. Напрасно я хлестал его плеткой и давал шенкеля. Он выдыхался, его тонкие ноги дрожали от усталости. Вапа Хакиту сдерживал своего длиннохвостого вороного, чтобы подбадривать нас. И Маркиз какое-то время, из желания не ударить в грязь мордой перед молодым и крепким конем, еще напрягался. Но развязка наступила. До ближайшего холма оставалось ярдов пятьсот, когда загнанный Маркиз остановился и, тяжело поводя боками, тряхнул своей старой головой. Все! Это был конец его лошадиной тропы. Его ноги уже не дрожали, а подгибались как у новорожденного жеребенка. Я соскочил с него, и в ту же секунду, сделав неуверенный шаг, он рухнул на землю. Я смотрел на него, и мои глаза наполнялись влагой. Вместе с гибелью коня, я это чувствовал, заканчивалась лучшая пора жизни в прериях Ниго Хайеза, Шайеласки.

Я взглянул на приближающихся шошонов, и сердце переполнил гнев. Мой «спенсер» стал посылать в них пулю за пулей, он перегрелся в моих руках. Трое шошонов вылетели из седел, а остальные вместе с Гроардом приостановились.

— Шайеласка! — крикнул Боевое Оперенье. — Давай ко мне!

Зарядив «спенсер» и поправив на поясе нож с томагавком, я с разбегу прыгнул на спину скакуна Вапы Хакиту. Мы поскакали дальше, но двойная ноша была не по плечу арикарскому коню. Он едва перебирал ногами, и слава Всевышнему, что свинцовый посланец шошонов настиг его уже возле подножия холма. Его паденье разбросало нас с другом в разные стороны. Увидев это, преследователи радостно завопили.

Мы поднялись с земли и бросились бежать к низкорослому подлеску, росшему на склоне холма. От самого низа вверх тянулась звериная тропка, и мы помчались по ней. На середине подъема я услышал внизу треск сучьев и индейские проклятья и ухмыльнулся. Теперь шошоны были вынуждены бежать за нами на своих коротких кривых ногах из-за густой поросли подлеска!

Почти сразу, после того как мои длинные ноги стали отсчитывать первые ярды, я вспомнил свой великий бег от разведчиков пауни одиннадцатилетней давности. По сравнению с ним тут были различия. Тогда я бежал один, сейчас — с товарищем по несчастью. Тогда с меня сняли обувь, сейчас на моих ногах были добротные мокасины из хорошей оленьей кожи. И, наконец, тогда меня лишили оружия, теперь же мне его хватало.

Я понимал, что эта гонка будет длинной и изматывающей, если шошоны настроились на долгое преследование. А все говорило именно об этом. И улюлюканье индейцев, и их угрозы, и предостережение Гроарда, который узнал меня, что нам в любом случае крышка.

До верхушки холма я добежал сравнительно легко и посчитал нужным здесь на некоторое время задержаться.

— Бежим, Шайеласка, — выдохнул Боевое Оперенье.

— Я знаю что делаю, Вапа, — успокоил я его.

Ждать пришлось недолго. Я рассчитывал, что черномазый бежит среди лидеров, и не ошибся. Прежде чем он понял, что его поджидают, я прицелился и спустил курок. Пуля вонзилась Гроарду где-то возле правой ключицы, его отшвырнуло назад под ноги шошонов. Увидев свалку, я огласил округу жизнерадостным индейским воплем и возобновил движение.

Около получаса я бежал за Боевым Опереньем след в след. Дыхание оставалось ровным, в ногах не ощущалось усталости. Сказалось мое вольное существование на просторах прерий. Солнечные лучи едва проникали сквозь густую листву высоких деревьев, и в лесной прохладе тело потело лишь слегка. Но прошло еще столько же времени, и я начал потихоньку сдавать, все больше и больше отставая от молодого товарища. Все-таки, я был уже не тем юнцом, что раньше, мне было далеко за тридцать. Вапа Хакиту иной раз оглядывался, и я мог видеть озабоченность на его лице.

— Не сдавайся, Шайеласка! — подбадривал он меня.

В какой-то момент я попытался прибавить, сконцентрировав все внимание на том, чтобы ступни ложились в удобные места. Это помогло. Я снова стал дышать в спину Вапы Хакиту.

По временам я оглядывался назад. Шошоны отстали, но было видно, что они готовы гнаться за нами сколько угодно. Они выросли в горах и были экспертами в беге по пересеченной местности, хотя и не столь быстрыми. Видно, они рассчитывали на выдержку.

Вскоре я вновь стал отставать от Боевого Оперенья. Я устал настолько, что уже перестал стрелять из карабина. Дыхание вырывалось из горла с хрипом, ноги, казалось, налились свинцом. Вместо того чтобы ставить их на носки, я устало шлепал по земле всеми ступнями. Отставание от хункпатилы составило двадцать ярдов, потом тридцать, сорок и, наконец, пятьдесят. Клочья пены срывались с перекошенного рта. ручьи пота змеились по всему изможденному телу. Мой затуманенный взгляд вновь и вновь с завистью падал на мощные ноги товарища. Когда я отстал от него на семьдесят ярдов, он вернулся и, взяв меня за руку, побежал рядом. Проклятые годы! Это они были всему виной!

— Шайеласка, выброси карабин! — вдруг сказал Вапа Хакиту.

Я замотал головой, еще до конца не осознав предложения друга.

— Выброси! — повторил он. — Тебе тяжело.

После того, как я опять отказался, он остановился и встряхнул меня.

— Смотри! — рявкнул он.

Взмахнув луком и колчаном со стрелами, он отбросил их далеко в сторону. Не дожидаясь, пока они приземлятся, он бросился бежать. Что мне оставалось делать? Даже оглала избавился от легкого оружия, возложив все надежды на бег. Я бросил карабин на землю и побежал вслед за Вапой Хакиту.

Спустя некоторое время, четверо шошонов, оторвавшись от основной массы преследователей, стали нас нагонять. Ни у одного из них не было огнестрельного оружия. За их поясами торчали только ножи и томагавки. Эти воины являлись, наверное, самыми быстрыми из всех.

Бег продолжался, то по залесенным холмам, то по нешироким долинам. Он уже длился не менее четырех часов. По пути приходилось прыгать через мшистые валуны и скользкие камни, обегать завалы из упавших деревьев и постоянно следить за поступью.

К концу дня те четверо шошонов взяли на вооружение опасную для нас тактику. Она заключалась в следующем: в то время как трое преследователей продолжали бежать обычным шагом, четвертый вырывался вперед и, пока хватало сил, несся за нами, сокращая разрыв. Когда он выдыхался и притормаживал, ему на смену приходил очередной шошон. Такая тактика заставляла нас бежать быстрее, напрягаться и… уставать.

Первый спринтер сократил расстояние ярдов на двадцать. Второй оказался выносливей, и его от меня отделяло лишь пятьдесят ярдов, когда он отказался от ускорения. Самым быстрым и упорным стал четвертый — на удивление высокорослый с томагавком в правой руке. Он приближался ко мне с каждой секундой, стук его шагов все явственнее отдавался в моих ушах. Я оглянулся: он бежал уже в каких-нибудь пятнадцати ярдах. Его размалеванное боевой раскраской лицо было напряжено до предела, глаза сверкали. Я понял, что мне от него не уйти. Да и мои ноги уже отказывались мне служить. Я был выжатым лимоном.

— Вапа Хакиту! — выдавил я сквозь зубы — Прощай!

Я остановился и, вытащив из-за пояса томагавк, швырнул его в быстроногого врага. Какой же это был жалкий бросок! Так мог бросить шестилетний мальчуган. Шошон легко поймал мои томагавк и с широкой ухмылкой отбросил его в сторону. Попятившись, я зацепил ногой за торчащий из земли валун и повалился на спину. Подниматься у меня не было ни сил, ни желания. Я просто лежал и смотрел на бегущего ко мне шошона. Когда он был в двух ярдах, я закрыл глаза, ожидая рокового удара. Но удара не последовало. До моего слуха донесся тяжкий стон! Я открыл глаза и приподнял голову. С перекошенным от боли лицом шошон пытался вырвать из груди воткнутый в нее томагавк. Я еще осмысливал случившееся, когда надо мной мелькнула стремительная фигура оглала. Перемахнув через меня, Вапа Хакиту бросился на раненого шошона и с торжествующим «Хукка-хей!» пронзил его своим скальпирующим ножом.

Подняв меня с земли, он произнес:

— Бежим, Шайеласка!

— Х-ган! — поблагодарил я его.

— Бежим! — повторил он.

И мы побежали. Через минуту позади раздались шошонские вопли досады и разочарования. Оглянувшись, я увидел, как трое врагов, добравшись до убитого соплеменника, больше не сделали ни шага. Видимо, убитый был самым выносливым из них.

Но мы продолжали бежать. Нам нужно было это делать. Мой долгий опыт на границе подсказывал, что погоня будет возобновлена. Не сейчас, в сгущающихся сумерках, а с наступлением утра. Необходимо было как можно дальше оторваться от преследователей.

Около полуночи едва передвигавший ногами хункпатила вдруг остановился и, проведя ладонью по лицу, посмотрел в ночное небо.

— В чем дело, Вапа? — спросил я.

Прежде чем он открыл рот, на мое изможденное лицо упала крупная капля дождя.

— Ничего не говори. Вапа, — произнес я со счастливой улыбкой.

Начинался дождь. Спасительный дождь! Чуть позже он застучал по нашим поднятым кверху лицам и ладоням, а затем на землю обрушился настоящий летний ливень. Мы могли больше не беспокоиться об оставленных следах.

Глава 9

Эту дождливую ночь мы провели под размытым берегом небольшого ручья, впадавшего в Танг-Ривер. Наши одежды промокли до нитки, и надо ли говорить какое резвое стаккато выбивали наши зубы под неумолчный аккомпанемент холодного дождя. И все же, несмотря на свое жалкое состояние, мы были благодарны разверзшимся небесам.

Пришло утро, и дождь стал стихать. Вскоре взошло яркое солнце. Чуть погодя, оно принялось сушить взмокшую землю, и нам стало ясно, что день выдастся на редкость жарким. Около полудня, натянув на себя высушенную одежду, мы пошли прямо на запад, к своему далекому теперь военному лагерю.

Мы шли по высоким травам, в которых иногда скрывались с головой. Упоительный аромат помытых дождем сосен и елей буквально висел в прозрачном летнем воздухе. Но, наслаждаясь видами и запахами природы, мы не забывали о том, что обстоятельства забросили нас в опасные места. Тут повсюду нам могли попасться либо краснокожие, либо Длинные Ножи, искавшие наш лагерь. Поэтому приходилось быть всегда настороже, выбирать укромные стоянки и безопасные пути. Питались мы кореньями, земляникой, дикими сливами и яблоками. Иногда Боевое Оперенье точно метал нож, и подбитая птица обогащала наш скромный рацион. Мы ели ее сырой, боясь развести огонь. На запах нашего костра могли слететься непрошеные краснокожие гости со скальпирующими клинками вместо подарков.

Под вечер 23 июня мы выбрались на открытую местность за Роузбад-Ривер, где несколькими днями ранее стоял наш большой военный лагерь. Именно стоял.

— Татанка Йотанка ищет сочные пастбища, — предположил мой друг.

— Скорее всего, так, — согласился я. — Переночуем и отправимся вслед за ним.

— Где остановимся?

— Только не здесь. Слишком открыто.

— Хорошо. Поищем какую-нибудь рощу.

Когда мы отошли от брошенной стоянки несколько миль, Боевое Оперенье вдруг стал тщательно принюхиваться к вечернему воздуху.

— Горит костер, — лаконично сказал он, указав на стоящую впереди березовую рощу.

В остроте обоняния я никогда не годился соперничать с индейцами. В этом меня мог перещеголять любой вылезший из колыбели краснокожий чертенок. И если Боевое Оперенье сказал, что горит костер, то он действительно горел, пусть даже размером со спичечный коробок. Однако кто вздумал развести огонь в такие непредсказуемые дни и в такой опасной стороне? Или сумасшедшие, или уверенные в себе люди.

К роще мы подошли неслышно и столь же осторожно выбрались на край маленькой поляны. Посреди нее, на стволе упавшей березы сидел спиной к нам одинокий краснокожий, держа над костром какую-то дичь. Его старый «спенсер» был приставлен к стволу березы на расстоянии вытянутой руки. В стороне, опустив голову к траве, стояла пегая длиннохвостая лошадь.

— Если это враг, — шепнул я Боевому Оперенью, — то мы прикончим его, и завладеем и лошадью, и оружием, и тем, что так вкусно пахнет над костром. А если это дружественный индеец, то ему просто придется поделиться.

Оглала кивнул и наклонился к моему уху.

— Я обойду и возьму тот карабин.

— Конечно, иначе он перестреляет нас прежде, чем мы с ним познакомимся.

Едва Боевое Оперенье сделал шаг, как на ствол карабина легла левая рука незнакомца. Исходящий от дичи запах сводил меня с ума, и я потерял терпение.

— Ступай, Вапа! — прошипел я. — И если он не уберет руку с карабина, съезди ему рукояткой ножа по затылку.

Незнакомец, словно расслышав мой негодующий голос, в ту же секунду оставил оружие в покое, и стал подкладывать в костер сучья.

— Мни-кте-ло, — произнес Вапа Хакиту. — Я пошел.

— Инанкни йо! — толкнул я его в спину. — Торопись!

Оглала, выхватив нож, крадучись направился к центру поляны. Индеец слез со ствола и, присев на корточки, раздул пламя. В этот момент оглала осторожно взял карабин, заткнул нож за пояс и отошел шага на два от незнакомца, целя ему в голову. Когда он снова уселся на березу, его левая рука по привычке потянулась влево, но вместо карабина она нащупала лишь воздух. Он повернул голову влево, а потом назад и его удивленный взгляд в упор уставился в зловещее дуло собственного оружия.

Не верьте тому, что краснокожие всегда сохраняют самообладание. У нашего пленника враз полезли глаза на лоб. Ему было не до шуток, зато я в следующее мгновение не сумел сдержать легкого смешка, ибо передо мной находился не какой-нибудь арикара или пауни, а чистокровный брюле, и к тому же мой давнишний знакомец, снабдивший меня первой индейской одеждой.

— Вот так встреча! — проговорил я. — Длинная Стрела!

Пока я приближался, испуг сошел с лица индейца, и на его губах заиграла улыбка.

— Ты тот, кого оглала зовут Шайеласка, — указав на меня пальцем, сказал он. — И тот, с кем я давным-давно поменялся одеждой.

— Ну, вот мы и признали друг друга, — произнес я. — А как же ты оказался здесь в одиночестве?

— Вожди выслали Вахин Ханску на разведку, — гордо промолвил индеец.

— Разведчик не должен жечь костры, — упрекнул я его.

— Вахин Ханска целый день был в седле, — с вызовом сказал брюле. — И он прочесал эти места вдоль и поперек.

— В твоем прочесывании нашлись бреши, — с усмешкой сказал я, стукнув себя в грудь и кивнув на Вапа Хакиту.

Индеец хотел было сказать что-то, но, нахмурившись, промолчал.

— Вахин Ханска позволит нам присесть к костру, раз уж он разжег его? — спросил я, взяв у друга карабин и поставив его на прежнее место.

Брюле сделал широкий жест рукой, и уже через несколько минут мы наслаждались поджаренной индейкой. Потом мы раскурили трубки. Я вкратце поведал Вахин Ханске о том, что произошло с нами, и принялся расспрашивать его о последних новостях.

— Где сейчас стоит лагерь? — начал я.

— На западном берегу Жирной Травы, — ответил он.

— В каком месте на Литтл-Биг-Хорн?

— Там, где река делает большой изгиб у устья Целебного Ручья.

В принципе, я и раньше догадывался, куда Сидящий Бык повел людей. Именно за Целебным Ручьем были превосходные пастбища для индейских пони.

— Когда же Та танка разбил лагерь на Жирной Траве?

— Вчера.

— Большая стоянка?

— О, вы еще не видели такого огромного лагеря! — Вахин Ханска важно покачал головой. — На Жирной Траве стоят около тысячи типи, и людей там не меньше семи тысяч. Когда сегодня утром Вахин Ханска отправился на разведку, то, выехав на пригорок, он оглянулся и с великой гордостью посмотрел на эту громадную стоянку нашего народа!.. На ее южном конце высились типи хункпапа, черноногих, ухенонпа, санти и янктонаев, далее, вниз по реке, обосновались миннеконджу, сансарки, брюле и оглала. А напротив небольшого острова поставили свои жилища северные шайены и арапахи. Лошадиный табун свободно пасся на густой траве за лагерем, и у Вахин Хански зарябило в глазах от бессчетного множества животных!..

— Какие вожди, кроме Сидящего Быка, Галла, Американской Лошади и Бешеного Коня, сейчас там? — перебил я разошедшегося индейца.

— Я видел большой последний совет, и вот имена тех, кого мне удалось разглядеть. Прикоснись-К-Тучам, Рисует Коричневым, Черный Щит, Большая Дорога, Вороний Король, Белый Волк, Черная Луна, Пятнистый Орел, Горб, Белый Бык, Горб, Маленький Великан и много других — от тетонов. Шайенов и арапахов возглавляют Две Луны, Ледяной Медведь, Дикий Мустанг, Старый Медведь, Грязные Мокасины, Хромой Белый, Старик-Койот и Последний Бык.

— А есть ли свежие новости о движении генералов?

— Трех звездный Крук остается на Гусином Ручье. Генерал Терри там, где воды Роузбад смешиваются с Рекой Желтых Камней. Сейчас Терри с Кастером приближаются к нашему лагерю. У Длинноволосого есть разведчики кроу, и они обнаружили наш след.

Длинная Стрела умолк, посасывая трубку и глядя в огонь, блики которого играли на его лице и на прическе с единственным орлиным пером. На восточном горизонте показалась яркая луна, в вышине замерцали звезды.

— Ну что ж, Вахин Ханска, — сказал я, зевая. — Пора устраиваться на ночлег.

Индеец кивнул и указал на место рядом с костром.

— Нет, мой краснокожий друг, — покачал я головой. — Только не там, где горят костры.

— Оставайтесь, в предгорьях по ночам холодно.

— Ты же сам сказал, что где-то поблизости Кастер. А этот генерал едва ли спит, когда охотится за индейцами.

— Не будет же он двигаться ночью!

— Он, может, и не будет. Но у него есть кроу, а это опасно.

— Я могу оставить в костре только тлеющие угли.

Упрямство Длинной Стрелы начинало меня раздражать. Индеец облюбовал себе эту поляну и, видно, уже давно решил остаться на ней. Когда после очередного довода, он замотал головой. Я рассердился.

— Черт с тобой!.. Шайеласка и Вапа Хакиту уходят отсюда.

— Куда? — поинтересовался этот упрямец.

— На границе едят в одном месте, а спят в другом. Тебе ли этого не знать?

Мы с Боевым Опереньем ушли с поляны и заночевали в маленькой рощице, стоявшей в миле от той, где расположился теплолюбивый брюле.

Глава 10

Я до мельчайших подробностей помню то мрачное пробуждение ранним утром 24 июня. Мой глубокий сон был прерван грубым ударом в правый бок. От боли и гнева я попытался было вскочить на ноги, но от резкого толчка вновь оказался на спине. Тряхнув головой, я увидел над собой четверых краснокожих враждебного племени. Я повернул голову к Вапе Хакиту. Он также сейчас смотрел на тех, кто потревожил нас в такой ранний час. Обескураженные, мы не перемолвились и словом. Враги тоже не открывали рта, и немая сцена длилась с минуту. За это время я успел понять, что это были кроу. Высокие, мускулистые, с точеными орлиными лицами. На каждом из них была великолепная одежда, сплошь украшенная бисерным рисунком и густой бахромой. В длинных волосах торчали крапчатые орлиные перья с пушистыми концами. Узловатые руки индейцев сжимали новые винчестеры, блестящие и смертоносные.

Двое худощавых воинов были так схожи между собой, что не оставалось сомнений в их самом близком родстве. Третий выделялся плотным торсом и округлостью лица. Четвертый поражал исключительной красотой и статью. Правильные черты лица с орлиным носом и серыми глазами, широкие плечи и тонкая талия придавали его внешности необыкновенный колорит. Только одно у него мне не понравилось, больше того, заставило меня содрогнуться: свежий черноволосый скальп, истекающий кровью на его широком поясе! По длинному белоснежному перу на скальпе я догадался, что по голове Вахин Хански прошелся скальпирующий клинок кроу. Но почему они медлят с нами? Почему бы нас, как и брюле, не прикончить сразу?.. Задавая себе эти вопросы, я почувствовал, как проступает пот на лбу и верхней губе.

Тут красивый кроу сделал жест своим спутникам, и нас подняли на ноги. Они продолжали держать нас до тех пор, пока круглолицый не связал нам за спиной руки. Похоже, отсрочка нашей гибели состоялась.

Кроу повели нас на восток. По пути один из них упомянул в разговоре имя Кастера. Значит, мы попали в руки его разведчиков, которые тащили нас в его лагерь. Это доказывало, что генерал уже рядом с излучиной Литтл-Биг-Хорн. Я представил себе изумление Кастера, когда ему приведут меня, Белого Шайена, первого претендента на расстрел или виселицу. Без сомнений, он будет рад увидеться с убийцей лейтенанта Скотта. Мои мысли теснились в зловещем замкнутом круге.

Спустя два часа я увидел армейский лагерь, расположившийся в открытой долине рядом с крохотным безымянным ручьем. Белые военные палатки стояли по обоим его берегам, повсюду горели костры, на которых готовился кавалерийский завтрак. Костров было около сотни.

Мы прошли по лагерю, привлекая всеобщее внимание, к широкой командирской палатке и были грубо втолкнуты внутрь. В расстегнутом у ворота мундире перед нами сидел генерал Кастер. Погрузившись в ворох лежавших на столе бумаг, он не обращал на вошедших никакого внимания. Только когда кроу кашлянул, светловолосый офицер поднял глаза.

— Хм-м, мои кроу вернулись с уловом, — сказал он, приподнялся и, обогнув столик, встал прямо передо мной.

Его глаза скользнули по мне без всякого намека на признание, что весьма порадовало меня. Вообще-то, это было вполне объяснимо. Прошло столько лет после нашей с ним последней встречи! От жаркого солнца прерий, от вечного дыма жилищных очагов моя кожа приобрела такой же, как у индейцев красновато-коричневый оттенок. И не мудрено, что Кастер увидел во мне обыкновенного краснокожего.

— Ну что ж, — довольным тоном произнес он. — Очень кстати, что парочка воинственных тетонов пожалована к нам в гости!

Пока генерал рассматривал нас, я стал лихорадочно думать о спасении. Сразу пришло в голову, что кроу взяли нас почти безоружных. Значит, можно было сказать Кастеру, что мы покинули военный индейский лагерь, чтобы уйти в агентство Красного Облака. Подобная отговорка была сильной картой. Ведь в этот год к Бешеному Коню и Сидящему Быку люди не только приходили, но и откалывались от них.

— Хотя, нет, — продолжал генерал, ткнув в мою грудь пальцем. — Судя по прическе, этот парень — южный шайен. Но одежда на нем самого, что ни на есть тетонского образца. Получается, шайен, живущий теперь с оглала.

Я промолчал, а четверо кроу утвердительно закивали головами.

— Ну и какого черта южный шайен шляется по прериям в обнимку с тетоном? — Кастер вернулся к столу, пошелестел бумагами зачем-то и снова оказался перед нами, поглядывая то на меня, то на оглала. — Будете говорить, краснокожие идолы, где находится лагерь Сидящего Быка и какие у него планы?.. Или вы не понимаете английского? Мои кроу тогда поговорят с вами на лакота. Но сначала я их попрошу немного поджарить вас на костре для того, чтобы развязались ваши языки.

— Да, я буду говорить, — сказал я на английском.

— Отлично! — воскликнул Кастер. — Уважаю благоразумных индейцев. Зачем же, черт возьми, нюхать запах собственного мяса!

— Генерал, мы мирные индейцы, — сказал я, немного коверкая английский. — Нас изгнали за то, что мы хотели пойти в агентство Красного Облака… Изгнали, отобрав все, кроме ножей.

Кастер кинул взгляд на высокого красавца — кроу.

— Говори, Миаста-Хид-Карус.

Индеец заговорил на ломаном английском:

— Я, Ши-Хис. Исап-Ивишус и Базук-Осе нашли брошенная стоянка тетонов. Около стоянка глупый брюле греться у костер. Мы хотели связать его, но он хвататься за ружье. Миаста-Хид-Карус, Преследуемый Белым, убивать его. — Кроу с гордостью потряс скальпом Вахин Хански. — Но я расстроиться. Генерал Кастер послать меня за живой тетон. Великий Дух помогать Ши-Хису, Кудрявому. Тот обнаружить следы. В небольшая роща спать эти два индейца, У них не быть лошадь, не быть ружье… Миаста-Хид-Карус сказать все.

Кастер с видимым удовольствием выслушал бесхитростную речь кроу и важно произнес:

— Мои кроу — великие разведчики. Они хорошо служили Майлзу, Терри, Круку, Говарду, теперь доблестно служат мне. Пусть они всегда помнят, что Кастер их любит, и будет ходатайствовать перед Великим Белым Отцом о том, чтобы племя кроу осталось жить на своей земле.

Снисходительно приняв индейские благодарности. генерал, глядя на нас. проговорил:

— Это хорошо, что вы решили жить мирно… Очень приятно видеть здравомыслящих краснокожих…

В этот миг в палатку вошел широкоплечий усатый сержант, несший службу у входа.

— Сэр. — козырнул он. — Вас хочет видеть командир разведчиков арикара.

— Что ж, зови его, Батлер, — отреагировал Кастер. Как и все, я повернул голову к входу, и мне едва не сделалось дурно, когда я узнал вошедшего. Это был Блэкберн!

Поприветствовав генерала, он повернулся к нам и. мельком оглядев Вапа Хакиту, остановил свой взгляд на мне. Через секунду он ухмылялся ехиднейшей из улыбок, этот подонок, примкнувший к войскам в погоне за золотом.

— Сэр, — обратился он к Кастеру. — Вы еще не узнали вот этого молодца?

— Говорит, что он шайен и идет в агентство Красного Облака, — сказал генерал.

— Как бы не так! — воскликнул команчеро. — Он такой же шайен, как я — Красное Облако. Меня еще брали сомнения, когда его вели по лагерю, но теперь-то я вполне признал подлеца.

— Так кто же это? — взволновался военный.

— Джозеф Кэтлин, если угодно! — отчеканил Блэкберн.

— Ах, вот оно что! — Кастер прищурил глаза и вплотную подошел ко мне. — Кэтлин, значит. Тот самый Кэтлин, который прикончил лейтенанта Скотта и бог весть, сколько еще белых людей!.. Ну, надо же, какая встреча!..

Я слабо реагировал на слова генерала, ибо моего душевного спокойствия с появлением Блэкберна как не бывало. Надежды на спасение разбились в пух и прах, и мне было больно.

— Сержант Батлер! — громкий голос Кастера вывел меня из оцепенения.

— Да, сэр?

— Позвать сюда майора Рено!

— Есть, сэр!

Когда сержант побежал исполнять приказ, Кастер сперва выпроводил из палатки кроу, а потом и Блэкберна, сказав ему «спасибо».

В ожидании майора, генерал, казалось, позабыл о нас. Сев за столик, он разложил огромную карту западных территорий и углубился в ее изучение.

Мы с Вапой Хакиту переглянулись и предались мрачным мыслям. О чем думал я?.. Поначалу о том, что мне — конец, что меня и Вапу Хакиту допросят и вздернут на ближайшем дереве. Потом, после первых страхов, я начал думать о Лауре, о Грегори, об этой последней военной компании. Я уже говорил, что предвидел развитие событий. Теперь, находясь в армейской палатке Кастера, я понял, куда все катится.

Вечный искатель приключений и славы, генерал Джордж Армстронг Кастер и здесь первым рвался к военному лагерю индейцев. Нужно ли говорить, кому достанется победа? Его шести сотням кавалеристов (половину из которых составляли новобранцы) или двухтысячному войску Бешеного Коня? И что же потом?.. А вот что! С гибелью Кастера начнется кровавая охота на свободных индейцев и не будет пощады никому.

Вот такие мысли бродили в моей голове, когда в палатку вошел низкорослый, крепко сбитый круглолицый майор Рено. Окинув нас взглядом, он подошел к столику и протянул Кастеру руку.

— Здравствуйте, генерал. — Голос у него был низким и глубоким. — Вижу, кроу поработали на славу. Он кивнул в нашу сторону.

— Да. Марк, они знают свое дело, — Кастер пожал протянутую ему руку, и продолжил. — Поймали они мне знатную птицу.

— Этого? — палец майора Рено указал на Боевое Оперение.

— Нет, другого.

Майор внимательно присмотрелся ко мне.

— Ну и кто же он?

— Джозеф Кэтлин или Белый Шайен.

— Это не тот ли Белый Шайен, который когда-то портил вам кровь на юге?

— Он самый, Марк.

— Да, сейчас он больше индеец, чем стоящий с ним тетон.

— Это точно. Изменился до неузнаваемости. Решив провести меня, назвался мирным шайеном, путь которого нежит в агентство. И ведь я поверил ему… Хорошо, что нашелся человек, опознавший его. Я бы не сумел этого сделать… Лет десять не виделись, а, Кэтлин?

— Девять, генерал. — поправил я его.

— Да-да, девять, — задумчиво протянул он, поглаживая свои поредевшие усы. — С того момента, как я отправил тебя с Римским Носом собирать разбежавшихся южных шайенов… Ну да ладно, давай-ка мы с майором Рено послушаем тебя, Кэтлин.

Я уже вполне оправился от потрясения, мои слова были просты и убедительны.

— Я вот что скажу тебе, генерал… Я прожил долгую жизнь с тетонами и хочу им добра. Но сейчас хочу добра и генералу Кастеру. Если ты двинешься дальше, то погибнешь. Твоя гибель повлечет за собой кровавую месть…

— Что ты несешь, Кэтлин? — изумился генерал.

— Ты в двадцати пяти милях от громадного индейского лагеря и в дне пути от поражения.

— !?

— На большой излучине Литтл-Биг-Хорн стоит тысяча типи краснокожих. Две тысяч воинов ждут свою жертву, которой ты, похоже, собираешься стать.

— Черт возьми, Рено! — воскликнул изумленный Кастер. — Что это значит? Твои разведчики сообщали о тысяче воинов. Ты что-нибудь понимаешь?

Рено пожал плечами, помолчал, а потом посмотрел в мою сторону.

— Этот пройдоха, может быть, просто врет, генерал.

Кастер метнул на меня взгляд, полный угрозы.

— Не вводи Кастера в заблуждение, Кэтлин. — Он подошел и постучал по моей груди пальцем. — Я начинаю беспокоиться и злиться, а это, поверь мне, опасно для тех, кто выводит меня из равновесия.

Он развернулся и прошелся несколько раз по палатке. Затем снова пристально взглянул мне в глаза.

— Ты знаешь, Рено, — заговорил он, — о чем я подумал?.. О том, что Кэтлин не хочет, чтобы я шел дальше. Ибо он боится, что моя кавалерия сотрет в порошок индейский лагерь. Ха!.. Нет в нем никаких двух тысяч воинов! Кэтлин врет, и это понятно. Я сейчас же подниму солдат и пойду к Литтл-Биг-Хорн. Добыча слишком близко, чтобы медлить.

Я не мог не улыбнуться. Знаменитый генерал оставался самим собой — дерзким, упрямым, целеустремленным.

— Ты будешь говорить правду, Кэтлин? — проговорил он, сев за стол и посмотрев на меня исподлобья.

— Правда одна, генерал, — сказал я. — Ты сделаешь непоправимую ошибку, если двинешься к Литтл-Биг-Хорн. Две тысячи воинов Ташунки Витко знают, что ты рядом с Жирной Травой и готовы уничтожить твою кавалерию… Пытай меня, генерал, но ты все равно получишь те же самые ответы.

Кастер вздохнул и долго смотрел в одну точку на столе.

— Как, кстати, ты оказался поблизости? — спросил он. — Был на разведке с этим оглала?

Я больше не хотел вводить Кастера в заблуждение и откровенно рассказал о событиях последних дней.

— Значит, Крук отступил, — задумчиво произнес генерал, теребя концы белесых усов. — Ну что ж, на войне бывает всякое. Но знай одно, Кэтлин. Дело индейцев проиграно уже сейчас. Пусть они выиграли ту битву на Роузбад, пусть выиграют еще несколько, но мы останемся победителями в последней.

Я мысленно снял перед Кастером шляпу. Он коротко и убедительно скомпоновал мои расплывчатые мысли о закате индейского мира в двух-трех предложениях. Действительно, сколько бы краснокожие не выигрывали, они в конечном итоге будут разбиты в решающей схватке.

— Все последнее время, генерал, — сказал я, — я думал именно об этом. Теперь мне не хочется, чтобы проливалась чья-либо кровь. Это лишь приведет к чрезмерному насилию и ожесточению. Ты и твоя кавалерия…

— Довольно! — вскинулся Кастер. — Мне надоел и этот разговор, и твое воронье карканье… Рано, черт побери, записывать мою кавалерию в мертвецы! Хватит!.. Ты говорил здесь слишком умно и чересчур много… Батлер!

Голова сержанта тут же просунулась через полог.

— Что прикажете, сэр?

— Сию минуту собери в мою палатку Томаса Кастера, капитанов Мойлана, Фрэнча, Макдугалла, Бентина, Уэйра, Кью и Колхауна.

Батлер исчез, а Рено спросил у Кастера:

— Военный совет, генерал?

— Что? — встрепенулся Кастер, ушедший на минуту в себя. — Ну конечно, военный совет, Марк! И даже если мои доводы не убедят офицеров, я все равно отдам приказ наступать. Пробил час!.. Как насчет тебя? Спрашиваю заранее.

— Можете смело на меня положиться, сэр, — вытянулся майор-коротышка. — У меня, как и у вас, нет веры белому индейцу.

Вот так было запущено колесо будущей трагедии. Двое главных действующих лиц 7 — ой кавалерии ударили по рукам, и оно покатилось.

Когда названные офицеры собрались в командирской палатке, Кастер предстал перед ними в полном генеральском облачении. С застегнутым на все пуговицы мундиром, перетянутый красивой портупеей, в широкополой голубой шляпе, он выглядел весьма впечатляюще.

— Господа, — начал он торжественным тоном, — мы собрались здесь вот по какому поводу… Перед вами двое краснокожих… Пардон! Один из них только с виду смахивает на шайена, но на самом деле это настоящий американец, много лет проживший с индейцами. — Он ткнул мне в плечо. — Сначала он кочевал с южными шайенами, теперь ездит с оглала. Сегодня утром наши кроу взяли их в плен. И знаете, что напел мне этот «индеец»?.. Он поведал смешную басню о двухтысячном индейском войске, которое только и делает, что оттачивает ножи для снимания скальпов в ожидании нашего прихода! Ну, не идиотизм?.. Он твердит, чтобы я оставался на месте и не шел навстречу верной гибели. Странная забота о согражданах человека, проведшего полжизни в кочевых индейских лагерях. Он тут мне пытался втолковать некую правду об озарении, которое нежданно-негаданно нахлынуло на него…

— Сэр, а не лучше ли выслать к Литтл-Биг-Хорн опытных разведчиков? — высказал здравомыслие один из офицеров. — Ведь этот белый индеец мог сказать и правду, надеясь на помилование.

Кастер отыскал глазами офицера:

— Капитан Мойлан, никакое помилование этому типу не светит. Его руки в крови лейтенанта Скотта… Не слышали о таком?.. И бог весть, сколько белых людей отправилось на тот свет по его милости… А вам, Мойлан, нужно хотя бы иметь элементарное терпение выслушать своего командира до конца, — генерал смерил недовольным взглядом подчиненного. — Итак, этот ренегат, несомненно, лжет. Почему, спросите вы? Разгадка лежит, на мой взгляд, на самой поверхности. Или он не желает видеть, как воды Литтл-Биг-Хорн окрасятся индейской кровью, или просто нагло тормозит меня, чтобы Бешеный Конь успел собрать силы и напасть на наш лагерь… Ну, что вы на это скажете? Капитан Мойлан, вам слово. Дерзайте!

— Я послушаю других, — стушевался Мойлан, отведя взгляд в сторону.

— Здраво, — усмехнулся генерал. — Весьма здраво… Что ж, господа офицеры, оценим обстановку и вынесем мудрое решение.

По тому, как он это произнес, можно было подумать, что эти слова шли от поборника армейской демократии. Но иллюзия быстро развеялась, когда он стал бесцеремонно одергивать несогласных с его мнением офицеров. Неугодные суждения тут принимались в штыки. Я краем уха услышал, как один капитан шепнул другому:

— Кастер опять на своем коньке. У него «индейская лихорадка», и она не спадет до тех пор, пока его сабля не начнет сносить краснокожим головы.

Поэтому, после недолгой оценки обстановки в палатке воцарилось милое «единодушие», потревоженное лишь однажды, когда все тот же Мойлан вновь рискнул открыть рот:

— Сэр, мне кажется, мы ничего не потеряем, если подождем подхода войск Гиббона.

Во взгляде Кастера в тот же миг сверкнуло пламя.

— Капитан Мойлан! — рявкнул он сердито. — Я боюсь, что вы на глазах лишаетесь храбрости… Что ж, для колеблющихся офицеров место в обозе Макдугалла.

— Сэр, мне очень жаль. Я хотел…

— Сражаться?

— Я никогда не был трусом, сэр.

— Отлично! — Кастер окинул орлиным взором собравшихся. — Смелым и мужественным офицерам, которые пойдут за своим командиром, я обещаю награды и повышения по службе… А теперь, господа, время выстраивать вверенные вам эскадроны в походную колонну.

Офицеры один за другим быстро очистили палатку, и по лагерю понеслись их громкие команды.

— Что будем делать с ними? — спросил Рено, кивнув в нашу с Вапой Хакиту сторону. Кастер озабоченно смотрел на нас с полминуты, а потом твердым тоном решил нашу судьбу:

— Они поедут с нами, Марк. Точнее, с тобой. Кэтлина следует обязательно доставить на Восток. Его ждет суд, а нас — награда за поимку столь опасного ренегата. Что ждет этого тетона, — он указал на Боевое Оперение, — я не знаю. Может быть, обыкновенный пинок в зад, а может, и виселица. Там разберутся, что он за птица… Найди бывалых ребят, Марк, и вверь их попечению этот странный дуэт.

Через тридцать минут колона Кастера уже двигалась на запад, навстречу своей судьбе.

Но хоть «индейская лихорадка» и накинула на генерала крепкую узду, он не стал торопить события, продвигался вперед с заметной осторожностью, медлил. Полагаю, мои сведения все же его как-то отрезвили.

Вскоре, высланные на разведку арикары и кроу вернулись с новостями том, что след индейцев Сидящего Быка и Бешеного Коня разделился. Кастеру пришлось сделать привал, чтобы прояснить ситуацию. Когда колонна остановилась, охранявшие меня и оглала кавалеристы помогли нам сойти на землю. По приказу майора Рено сразу, после того как завершился памятный военный совет, каждому из нас крепко связали руки спереди у запястья, и посадили на могучих жеребцов перед двумя крупными солдатами.

— Присаживайтесь на травку, вожди, — сказал мой охранник, Патрик Грэйвз. — Сидящий Бык — старый лис и умеет заметать следы. Пока Кастер не разгадает его намерений, всем нам придется торчать здесь. Но помните: два шага в любую сторону — и вы оба предстанете перед Создателем с дыркой в головах!

— Лучше бы они попробовали это сделать, — злобно произнес охранник Боевого Оперения, Пол Паркинсон. — а кой черт нам таскаться с ними?.. Не пойму нашего генерала. Пустить в них по пуле, и дело с концом!

— Кончай болтать, Пол! Коли нам сказано охранять их, так и нечего тут возмущаться.

Паркинсон тихо ругнулся и начал раскуривать трубку. Я вздохнул и опустил голову на колени, не найдя в себе сил с открытым лицом противостоять огромному желанию закурить.

— Горюем, Кэтлин? — послышался знакомый голос. Я поднял голову и увидел Блэкберна. Он курил длинную сигару, его глаза искрились издевкой.

— Чего тебе, Стив? — спросил у него Грэйвз. — Майор Рено запретил кому бы то ни было приближаться к пленникам.

— Да я хотел пожелать вот этому белому гаду скорейшего отправления в ад, — пожал плечами команчеро. — Только и всего. Жаль, что генерал сразу его не вздернул.

— Тебе снова не повезло Стив. — улыбнулся я. — Я тебя понимаю. Ведь так хочется увидеть меня болтающимся в петле… А мне так жаль, что не тебе вспорол брюхо в Черных Холлах…

Грэйвз едва успел отбить ногу Блэкберна, которая предназначалась моему подбородку.

— Довольно, Стив! — отрезал он, оттолкнув команчеро в сторону. Тот поглядел на меня тяжелым взглядом и повернулся, чтобы уйти.

— Стив! — окликнул я его.

— Ну? — Он оглянулся, встав вполоборота.

— Заклинаю всех святых помочь Тони Сайкзу первым добраться до золота!

Блэкберн выплюнул сигару изо рта, широко ухмыльнулся и похлопал по груди.

— Не забывай, что хранится у меня здесь! Черному Тони не видать золота, как своих ушей.

И он исчез из виду, чтобы через день попасться мне на глаза в величайшей из индейских битв.

Глава 11

Стоянка была продолжительной. Только ночью войска возобновили движение. Военная колонна, в которой было не менее 1700 лошадей и мулов и 1200 людей, вытянулась на две мили.

Разведчики доложили Кастеру, что два следа индейцев соединились в один на тропе, ведущей прямо к большой излучине Жирной Травы.

Наступившим утром 25 июня Кастер уже не шел к Литтл-Биг-Хорн, он стремительно покрывал оставшуюся часть дороги без всяких проволочек.

Лишь около двух часов пополудни он окоротил свою изящную, в белых чулках, кобылу по кличке Виктория, чтобы провести на берегах неглубокого ручья короткий совет. В нем участвовали, кроме вышеперечисленных капитанов, младший брат Кастера, Бостон, муж сестры, капитан Джим Рид, командир одного из трех эскадронов Рено, капитан Кук, молодые лейтенанты Варнум и Макинтош.

Я был недалеко от сбора офицеров и не мог не слышать, о чем там говорилось. Но уже сразу по окончании совета мне стало ясно, что Кастер совершает первую ошибку в еще не начавшейся битве. Он разделил свои силы в то время как обстановка требовала нанесения одного мощного удара (военная колонна подошла к Литтл-Биг-Хорн незамеченной). Даже простые солдаты недоумевали относительно опрометчивого решения генерала, Один опытный кавалерист с висячими продымленными усами, которого Рено называл Братсэттом, высказал очень верное, на мой взгляд, суждение:

— Я знавал одного спившеюся вождя миннеконджу, — говорил он товарищам, — который околачивался по дешевым салунам Небраски. Так вот этот краснокожий пьяница всегда твердил, что тетоны — самый сильный и храбрый народ прерий. Никогда, пояснял он, ни краснокожие, ни бледнолицые враги не нападали на лагеря тетонов среди бела дня. Похоже, и сейчас они также уверенны в себе. Вот бы генерал ударил по ним всей мощью!

Но генерал думал по-другому. По его приказу капитан Бентин повел свой батальон к видневшимся слева холмам. Оставшуюся часть войска возглавил сам генерал и спустился с ней к ручью, который в последствии был назван Рено Крик. Чуть позже, поднявшись на одну из возвышенностей, Кастер увидел первых индейцев. Это были, как выяснилась потом, обычные приманки. Они искусно продемонстрировали неподдельный испуг и бросились наутек. Когда арикары Кровавого Ножа и кроу Миаста-Хид-Каруса ринулись с боевыми кличами за убегающими тетонами, у старого вояки Кастера от возбуждения загорелись глаза.

— Марк! — воскликнул он громовым голосом. — Пора, друг мой, показать этим краснокожим чертям как действует 7 — ая Кавалерия! Смотри, они улепетывают!.. Так!.. Возьми сто двадцать людей и езжай с ними вон туда. — Кастер вытянул руку в сторону Медисин-Крик. — А я догоню тебя позднее. Удачи!..

Это были последние слова Джорджа Армстронга Кастера, неистового предводителя 7 — го кавалерийского полка. Больше я ею не слышал, зато мне удалось спустя считанное время увидеть, как всегдашняя попутчица генерала — Фортуна — отвернулась от него навеки.

— До встречи, мой генерал! — вooдушевлeннo крикнул Рено и повел к Медисин-Крик ста двадцати кавалеристов, среди которых затерялись и мы с Вапой Хакиту.

Через какие-то пять минут все и началось. Рено никак не ожидал, что почти сразу после расставания с Кастером он столкнется лоб в лоб с яростной индейской оравой. Краснокожие прискакали с той стороны военного лагеря, где располагались типи хункпапа, миннеконджу и черноногих-сиу. Так как главным среди тетонов был Галл, то индейский напор обещал быть сокрушительным, как для солдат, так и для нас. Вообще, мы с Вапой, сидевшие перед своими охранниками, представляли собою добрые мишени. Спереди нам грозила гибель от рук индейцев, сзади — от пуль охранников. Еще едва завидев скачущих навстречу тетонов, Грэйвз недвусмысленно обронил:

— Крепче держись за гриву, Кэтлин. Падение с лошади будет считаться попыткой к бегству. Передай это своему краснокожему другу.

Поначалу людей Рено спасали размеренные залпы из карабинов, прорывавшие широкие бреши в индейских рядах. Но по мере сокращения расстояния в сердца солдат начал вселяться страх.

Они занервничали, стали притормаживать, закружились на месте. Человек пятнадцать из них уже ни о чем не беспокоились: они мертвыми лежали в клубящейся пыли, их трупы топтали лошади и своих, и чужих.

Капитан Фрэнч, отвечавший за правый фланг и капитан Мойлан, командовавший левым флангом изо всех сил старались сохранить строй.

В одно из мгновений этой дикой неразберихи я увидел вблизи лицо майора Рено. Оно было перекошенным, испуганным, жалким. Он без конца выкрикивал одно и то же:

— Боже, что делать? Где Кастер?

У него за спиной виднелось такое же перепуганное лицо молодого лейтенанта Варнума, а сбоку таращили глаза ошарашенные Годфри и Уоллес. Казалось, среди людей Рено уже не было стойких, бесстрашных бойцов. Должно быть, ужас сдавил сердца даже опытным Длинным Ножам.

— Майор Рено, сэр! — раздался вдруг ровный, уверенный голос. — Я, кажется, знаю, что делать!

Я повернул голову и обнаружил старого солдата с висячими усами, который когда-то слушал патриотические речи пьяного миннеконджу. Если кто и был невозмутим в те жуткие секунды, то только он.

— Кто это сказал? — вскричал Рено. — Кто?.. А-а, Братсетт! Что ты сказал?

— Я сказал, сэр, что, вроде, не совсем потерял голову.

— Да, да, Братсетт, дружище! Посоветуй что-нибудь!

— Сэр, надо уходить отсюда.

— Дьявольщина!.. Куда?

— Вон в тот тополевый лесок. — Солдат указал на маленькую излучину Литтл-Биг-Хорн, где росли виргинские тополя.

Майор судорожно поглядел в ту сторону.

— А Кастер? Он ведь должен подойти.

— Бросьте! Его нигде не видно.

— Он должен быть где-то сзади.

— Впереди, сзади и повсюду только краснокожие.

— Сэр, Братсетт говорит дело! — поддержал старого кавалериста лейтенант Макинтош. Он выглядел достаточно уверенно, как и подобало тому, в чьих жилах струилась кровь знаменитых ирокезов штата Нью-Йорк. — Нам нужно убираться отсюда как можно быстрей. Индейцев становится все больше.

— Сиу быть много, — поддержал его Кровавый Нож. — Белый вождь уходить быстро.

Наконец в лице майора произошла перемена. Оно несколько успокоилось, перестало искажаться.

— Варнум! — прогремел он затем. — Черт побери, Варнум!!!

— Да, сэр! — откликнулся лейтенант, который вместе со смелостью потерял на некоторое время и ориентацию.

— Найди капитанов Мойлана и Френча. Быстро! Передай им: мы отходим вон к тому леску.

— Я сделаю это за него, — предложил свои услуги Одинокий Чарли, белый разведчик кастерова полка.

Кое-как сбившись в монолитную группу, Длинные Ножи майора Рено совершили неожиданный для индейцев рывок к излучине реки. Галл не успел преградить белым дорогу, и ему осталось только преследовать их. Что он и делал вместе с сансарком Токки-Хи-Пейя — Преследующим Врага и черноногим-сиу Ванбли Кте — Убей Орла.

Ни Бешеного Коня, ни Сидящего Быка не было среди них. Я не мог знать тогда, что они готовят достойную встречу Кастеру. Как не мог знать, что Лаура и Грегори со всеми женщинами и детьми находятся в полной безопасности.

Тот тополевый лесок, как оказался, был недолгой и очень опасной остановкой. Потому что тетоны ехали сзади, и они ехали, чтобы беспощадно убивать. Везде свистели пули, и одна из них вскоре размозжила голову Кровавому Ножу. Кровь и мозги разведчика в то же мгновение оказались на лице и мундире Рено. Майор в испуге шарахнулся в сторону, и попал под томагавк Белого Быка, отважного племянника Татанки Йотанки. Майор упал на землю, но не менее храбрый Макинтош сумел спасти командира. Раненую голову Рено перевязали, ему стало лучше. Однако соображал сейчас он плохо, и снова к нему на помощь пришел старик Братсетт. Ему обязаны жизнью девяносто кавалеристов. Это он сделал все, чтобы их скальпы не повисли на поясах и копьях тетонов в тот жаркий полдень.

Братсетт посоветовал Рено спешить людей и вести по наседавшим врагам стрельбу залпами. Наши охранники спрыгнули на землю, но нас оставили на лошадях. В то время как меткий стрелок Грэйвз стрелял из карабина, Паркинсон крепко держал поводья лошадей и не спускал с нас глаз.

Первые волны атакующих индейцев наткнулись на жесточайшие залпы и отхлынули назад. Но спустя минуту их стало так много, что ни о каких оборонительных акциях не могло быть и речи. Надо было бежать, и Братсетт крикнул майору:

— Сэр, нам нужно уходить!

— Но куда же, Братсетт? — отчаянно воскликнул Рено.

Солдат показал рукой на невысокие холмы за рекой.

— Либо мы прорвемся туда, сэр, либо наши души прямо сейчас без покаяния отправятся к небу.

Майор посмотрел на холмы, его глаза увлажнились.

— Братсетт, ты умница! Тебя ждет производство в сержанты.

— Лишнее, сэр. Это мой последний год службы, и дай мне Бог снова увидеть родные берега Теннеси!

Рено крепко обнял старика. Вскочив на свою лошадь, он проревел:

— Батальо-о-о-н, ногу в стремя!

Кавалеристы поймали лошадей и ринулись вслед за командиром.

Торжествующие краснокожие бросились в погоню.

— Хукка-хей! — кричали вожди.

— Хукка-хей-хей-хей! — вторили им воины.

Крупные армейские рысаки еще не растеряли сил, и без труда доставили батальон к холмам, переправившись по пути через неглубокую в этих местах Литтл-Биг-Хорн.

Когда солдаты взобрались на вершину самого высокого холма, Рено тут же приказал им спешиться, отвести лошадей в тыл и рыть окопы. Одна половина батальона вела по индейцам огонь, другая лихорадочно зарывалась в землю, используя для этого немногочисленные лопаты, ножи, сабли и собственные ногти.

Грэйвз с Паркинсоном стащили меня и Вапу Хакиту с лошадей и заставили лечь на противоположный склон холма, пятью ярдами ниже бровки.

Отведя скакунов вниз, Грэйвз вернулся с походной лопатой.

— Стереги их, Пол, — сказал он товарищу, кивнув на нас, — а я начну рыть окоп.

Рено, Братсетт, Мойлан и Френч лежали на бровке холма, ведя стрельбу по наступающим краснокожим.

— О, Боги! — терзался майор. — Где же Кастер?.. И куда, черт побери, девался Бентин?..

— Они как в воду канули, — буркнул Мойлан.

— Проклятье! — взорвался Френч. — Никакой связи!.. Где вестовые от генерала?

С левого конца солдатской цепи к Рено приполз перепуганный молоденький кавалерист и запричитал:

— Сэр, Варнум просит помощи! На нашем фланге индейцы уже рядом. Они заполнили весь склон!

— О какой помощи ты говоришь, воин? — вскричал Рено. — Каждый солдат на счету!.. Вернись к лейтенанту и скажи ему, чтоб держался… Братсетт, дружище! — Майор сжал плечо старика, заглянув ему в глаза. — Отправляйся вместе с этим парнем к Варнуму и успокой молокососа! Это, видно, наш последний оплот. Или мы выстоим, или поляжем здесь все к чертям собачьим!

Братсетт с молодым солдатом покинули вершину холма и направились к левому флангу оборонительной цепи. Сейчас было трудно всем, кто держал оборону. Повсюду гремели выстрелы и боевые кличи, пороховой дым серыми клочьями висел в воздухе,

И вдруг где-то вдали за Литтл-Биг-Хорн послышался отчетливый звук кавалерийского горна.

— Что такое? — заговорили солдаты.

— Кто это?

— Неужели генерал?

— Может, это обоз Макдугалла?

Взволнованные люди, которым этот звук трубы подарил неожиданную надежду, еще не смели радоваться. Они с напряженными лицами всматривались вдаль, шепча молитвы.

— Сэр! — закричал Мойлан. — Так это ведь, Бентин!

— Да. да, это Фредерик, — проговорил Рено и перекрестился. — Слава Всевышнему, хоть он объявился!

— Подмога! — понеслось над оборонительной цепью.

Солдаты с офицерами показывали на юго-восток и смеялись как сумасшедшие. Некоторые новобранцы, не совладав с собой, плакали от счастья навзрыд.

Наш сторож Паркинсон не выдержал и бросился к бровке холма, чтобы собственными глазами увидеть приближение потерянного батальона Фредерика Бентина. И в этот подходящий момент нам улыбнулась удача. Индейская пуля прошибла голову одному из окапывавшихся солдат и тог, вскинув руками, повалился на спину. Вылетевший из его правой ладони нож описал в воздухе короткую дугу и погрузился в землю в дюйме от моего колена. Все это произошло мгновенно. Столь же быстро мы с Вапой Хакиту избавились от пут и понеслись вниз по склону к кавалерийским лошадям. Вскочив на первых попавшихся скакунов, мы погнали их подальше от холма. Я надеялся, что наше исчезновение останется незамеченным, по крайней мере, до тех пор, пока мы не будем в безопасности. Но тщетно. Острая боль прожгла мое левое плечо, словно в него вогнали раскаленный прут. Слава Богу, что остальные пули пролетели мимо, и вскоре нас уже нельзя было достать даже из дальнобойных ружей.

Глава 12

Мы проскакали с милю и, убедившись, что никакой погони нет, остановились передохнуть и разобраться в том положении, в каком оказались. К тому же я почувствовал легкое головокружение от немалой потери крови. Она залила мне весь левый бок и ногу и продолжала струиться. Мне требовалась немедленная перевязка.

Я спрыгнул с лошади и откинулся спиной на землю. Вапа Хакиту внимательно осмотрел мое плечо.

— Уаште, — сказал он. — Пуля прошла навылет и не задела кости.

Оглала заботливо наложил лечебных трав на рану и крепко перевязал плечо, использовав для этого мою пропитанную кровью куртку.

После короткого отдыха он помог мне взобраться в седло, и мы тронулись в путь. Однако ехали мы неуверенно, потому что в речной долине, где раньше кипела борьба, вдруг резко наступила тишина.

— Что это? — спросил Боевое Оперение, прислушиваясь к странному молчанию.

Я ему не ответил по той простой причине, что у меня не было никакого ответа, Ни он, ни я не могли знать тогда, что поразившая нас тишина была затишьем перед грозной бурей.

Мы продолжали ехать шагом, когда со стороны Бивер-Крик послышалась стрельба. Что я говорю? Какое там «послышалось»? Тот ружейный грохот, внезапно разорвавший безмолвие, напоминал небесный гром.

Мы взялись понукать рысаков, направив их к юго-востоку. С каждым ярдом неумолчный шум битвы становился ближе. Вскоре можно было различить отдельные крики раненых. Наконец армейские кони вынесли нас на высокий холм, с которого мы и увидели всю дикую панораму разгоревшейся бойни.

Буквально в пятистах ярдов от нашего холма бесчисленная орда индейцев различных племен обложила две возвышенности, на которые были загнаны Длинные Ножи. Два синих островка (клубившаяся пыль еще не успела полностью покрыть солдатские мундиры), казалось, стояли перед безжалостным бронзоволицым девятым валом, вздувшимся и готовым поглотить всю округу.

На ближнем к нам холме кавалеристами командовал сам Кастер, на дальнем — капитаны Кью и Колхаун.

Было около четырех пополудни. Солнце уже клонилось к западу.

Схватка началась недавно, но повсюду мой взгляд натыкался на убитых солдат и краснокожих. Множество лошадей без седоков носилось в беспорядке вокруг, внося в картину битвы бесконечный хаос.

Сейчас индейцы без какого-либо определенного порядка просто кружились перед возвышенностями. По всей видимости, у них не было на данном этапе четкого руководства. Я принялся искать индейских вождей, способных взять на себя обязанности лидеров.

— Пизи и Токка-Хи-Пейя! — воскликнул Боевое Оперение, который занимался тем же, чем и я.

Мне попались на глаза Галл и Преследующий Врага, ведшие за собой тех, кто сражался с Рено.

— Татанка Йотанка! — вновь раздался голос друга.

Я проследил за его взглядом и увидел верховного шамана тетонов. Он скакал по тылам индейцев, и что-то кричал, размахивая руками. Рядом с ним находились трое или четверо глубоких старцев с трещотками.

«Группа моральной поддержки!» — подумалось мне.

Все это было хорошо.

Но куда девался «бригадный генерал» индейской конницы? Куда пропало «острие копья» тетонского народа? Я уж было начал думать о самом плохом, когда все тог же Боевое Оперение крикнул:

— Ташунка Витко!

Я вновь проследил за его взглядом. Бешеный Конь ехал с юга, а за ним, испуская боевые кличи, теснились хункпатилы и Плохие Лица. Они были одеты лишь в набедренные повязки, на их телах виднелась военная раскраска.

— Я ухожу, — сказал мой друг.

— Что? — не понял я

— Там Ташунка и воины моего клана. Вапа Хакиту будет сражаться бок о бок с ними.

— Что ж, удачи, Вапа. Постарайся остаться целым и невредимым. Длинным Ножам, кажется, наступает конец.

Боевое Оперение улыбнулся, крикнув мне на прощание:

— Хукка-хей! Сегодня хороший день, чтобы умереть!

Он погнал свою лошадь по склону и вскоре смешался с хункпатилами.

Надо признать, что местность, на которой разворачивались события, давала индейцам очевидные преимущества. От берегов Литтл-Биг-Хорн до возвышенностей протянулось несколько извилистых балок и лощин, и когда по ним поехали шайены, арапахи, янктонаи и санти-сиу, я посчитал, что жизнь офицеров и солдат 7 — ой Кавалерии в опасности. Увидев же, как вслед за перечисленными племенами по балкам пошли хункпапа, миннеконджу, сансарки, ухенопы, возглавляемые Прикоснись-К-Тучам, Вороньим Королем и Горбом, я понял, что она, эта жизнь, стала отсчитывать последние минуты.

Первыми погибли пятьдесят солдат Кью и Колхауна, которые, не подозревая о маневре краснокожих, ринулись в поисках спасения по одной из извилистых лощин. Встречный вражеский поток опрокинул их и уничтожил в считанные секунды.

Воодушевленные успехом индейцы вырвались на равнину и с тем же напором бросились на тех, кто еще оставался на дальнем холме. Кью и Колхаун были убиты сразу. Без офицеров солдаты в панике заметались, не зная, что предпринять. Они городили чушь, пока не прислушались к высокому сержанту. Тот попытался образумить уцелевших, и преуспел в этом. Сержант знал, куда ему отступать — к соседнему холму, где еще держался отважный и безрассудный генерал.

Отступающие Длинные Ножи яростно отстреливались, в особенности сам сержант, два карабина которого не знали передышки. Но у индейцев было преимущество, и из первоначальных семидесяти солдат до Кастера дошло только двадцать.

Индейцам досталось множество лошадей, боеприпасов, оружия. Они гордо разъезжали, надрывая глотки пронзительными воплями.

Пять минут спустя Кастер допустил последнюю ошибку, роковую, непоправимую. Вместо того чтобы совершить прорыв к реке и дальше — к Рено, он разогнал всех лошадей и на насквозь простреливаемом склоне пешим остался перед молниеносным индейскими всадниками. Хочу заверить, что генерал знал, где окопались Рено с Бентином, ибо каким-то непостижимым образом разведчик кроу Ши-Хис, Кудрявый, сумел к нему пробраться и сообщить необходимые сведения. Что помешало ему принять мудрое решение, неизвестно.

Сначала вместе с ним вверх по склону холма пошло около ста человек. Огонь индейцев усилился и, через минуту их осталось семьдесят. Затем — пятьдесят, сорок, тридцать. В конце концов, кровавую точку в этом деле поставил Бешеный Конь. До вершины Кастеру оставалось пройти не более тридцати ярдов, когда на нее по противоположному склону поднялись хункпатилы и Плохие Лица. Это был закономерный финал драмы. В живых осталось только трое — генерал Кастер, сержант и скаут. Сержант был тем, кто повел за собой людей Кью и Колхауна. Они отбивались, как могли. И вот уже не стало скаута. Кастер поднял флаг и, размахивая им, стрелял из револьвера до тех пор, пока точный выстрел не свалил его на землю. Последним умер высокий сержант, но прежде чем отойти в мир иной, он оставил по себе память у индейцев. Это про него говорили: «Человек с шевронами на рукавах был самым живучим и храбрым. Не смотря на множество ранений, он продолжал убивать из двух карабинов, которые стреляли одновременно. Умерли все, даже Пахинханска — Длинноволосый, а этот стоял на ногах и походил на злого духа».

Когда его карабины смолкли, и он упал на спину, я пообещал себе взглянуть на этого непробиваемого сержанта, пережившего всех.

Внезапно наступила жуткая тишина, а после нее последовали частые одиночные выстрелы — это бродившие по склону победители добивали раненых.

Я вспомнил о предсказании Сидящего Быка. Старый провидец не обманул тетонов. Почти триста Длинных Ножей нашли смерть на берегах Жирной Травы, в сердце лучших охотничьих угодий северных племен.

Разделавшись с Кастером, окрыленные победой индейцы дружно переправились через реку, чтобы добить и Рено. Как раз в это время на холме за Литтл-Биг-Хорн появились ищущие генерала капитаны Уэйр и Бентин. Обнаружив громадное скопище краснокожих, которые распевали победные песни, они резво вернулись обратно к холмам, к своим вырытым окопам.

Я тронул пятками лошадь и направил ее к месту последнего боя Джорджа Армстронга Кастера.

Добивать раненых вместо мужчин здесь остались индейские подростки с томагавками в руках и вооруженные ножами женщины.

Я медленно поднимался по склону, то и дело объезжая убитых.

Капитаны Кук и Рид лежали чуть выше подножия плечом к плечу. Глаза одного были закрыты, неподвижный взгляд другого устремился в небо. Самый младший из братьев Кастеров, Бостон, был завален трупами трех солдат. Виднелось лишь его юное лицо с едва пробившимися усиками.

Томаса Кастера я узнал с большим трудом. Его лицо было сплошным месивом. Выше по склону лежал старший Кастер, мертвый и совсем не страшный. Белокурые, уже редкие волосы его разметались по земле и при каждом дуновении ветерка шевелились.

Ближе всех к вершине холма лежал высокий сержант. Я направил к нему лошадь. Его покрытый пылью мундир сразу привлек мое внимание, ибо был прострелен в десятке мест. Руки сержанта все еще сжимали карабины. Превозмогая боль в плече, я спустился с лошади, чтобы получше рассмотреть павшего. Мужественные черты лица сержанта Батлера врезались мне в память на всю оставшуюся жизнь. Я с вздохом склонил голову перед этим героем. Потом я пошел вниз, и тут мой взгляд упал на скаута. Его лицо было покрыто разводами от пота и пылью, голова лишилась скальпа, но даже в таком виде я все же признал в убитом… Блэкберна! Зачем мой старинный недруг поехал с Кастером? Почему вообще оказался вовлеченным в битву? Почему не остался в стороне?

Эти вопросы долго вертелись в мозгу, пока я стоял над Койотом Кайова. Ответов на них не находилось. Только предположения вроде того, что опытный волк потерял нюх и попал в самое пекло по недоразумению. Одно мне было понятно. Его неистребимое желание жить, ведь на холме он умер почти последним. Когда человек владеет картой пути к золоту, ему во что бы то ни стало, хочется уцелеть.

Я наклонился, пошарил у Блэкберна за пазухой и через пару секунд извлек оттуда завернутую в кожу карту. Две пули попали в карту, но, развернув её, я убедился, что все вехи пути прекрасно сохранились.

Признаюсь, в первое мгновение и во мне холодной змеей шевельнулась жадность. Я озирался по сторонам долго, пока не понял, что у меня не могло быть соперников, если не считать мертвецов.

Успокоившись, я схоронил карту на груди, с трудом взобрался в седло и поехал к Лауре и сыну.

Мне трудно описать их реакцию после того, как я откинул полог своего жилища, которое стояло в лагерном кругу оглала на том же старом излюбленном месте. Тут были испуг и удивление, радость и слезы. В последнее время я так редко баловал семью своим присутствием, а здесь и вовсе пропал, как сквозь землю провалился.

Скажу, что меня встретили как любимого мужа и отца, которого уже и не чаяли увидеть. Расцеловав родных, я вкратце рассказал о моих злоключениях и поделился с Лаурой радостью по поводу гибели злейшего врага и обретения «золотой» карты. Затем, не взирая на непрекращающуюся стрельбу и боль в плече, заснул мертвецким сном.

Глава 13

Я проснулся на следующий день ближе к полудню. Стрельба по-прежнему не стихала.

— Как ты, милый? — спросила Лаура, подсаживаясь ко мне.

— Плечо, — сказал я и поморщился.

— Давай-ка я хорошенько перевяжу рану. Справившись с этим, она налила мне в миску горячего супа.

— Кажется, я видел во сне Ташунку, — произнес я, насладившись первой вкусной ложкой.

Грегори, который играл в углу, посмотрел на меня и важно сказал:

— Папа, когда ты спал, сюда приходил Ташунка Витко. Он посидел рядом с тобой немного, а потом ушел.

— И он ничего не сказал?

— Нет, он только поправил тебе волосы и все.

— Ну, неудивительно, сынок. Наш вождь всегда был немногословным.

Грегори кивнул мне и снова занялся какой-то своей игрой.

— Ташунка был мрачнее, чем обычно, — сказала Лаура. — По крайней мере, мне так показалось.

— Что-нибудь не гак с солдатами на холмах?

— Да, этой ночью они смогли поменять место укрытия.

— Зачем же они ушли из окопов?

— Их прогнали не индейцы, а запах от разлагающихся лошадей. Теперь они опять в окопах.

После еды я с превеликим удовольствием выпил холодной ключевой воды.

— Где солдаты нашли укрытие? — спросил я.

— На дальних холмах, — ответила Лаура.

— Сегодня так же жарко, как вчера. Длинных Ножей будет мучить жажда.

— Она уже их терзает. Меткие стрелки из разных племен перекрыли им доступ к воде.

Едва жена произнесла это, как где-то далеко раздался сигнал кавалерийского горна.

— Что это? — Я привстал на локте, навострив уши.

— Успокойся, — улыбнулась Лаура. — Некоторые индейцы переоделись в армейскую форму и подают сигналы.

— Неужели они захотели поймать Рено и Бентина на такую удочку?

— Сидящий Бык надеется, что они выскочат из окопов на встречу с «подмогой».

Я покрутил головой и рассмеялся.

— Сидящий Бык — матерый лис, но здесь он полез не в тот курятник. Майор Рено не выпустит людей из окопов, ни при каких обстоятельствах. Я видел его, он слишком напуган.

Как выяснилось потом, я оказался прав. Рено, Бентин и Уэйр не приняли маскарада индейцев. Конечно, окруженные массой врагов, испытывающие сильнейшую жажду, подавленные от сознания скорой гибели, они хотели верить, что мелькавшие вдали мундиры висят на плечах белых людей, что в кавалерийские горны дуют солдатские губы, но боязнь обмана со стороны индейцев заставила их остаться на месте.

Во второй половине дня по нашему лагерю пронеслась весть о подходе к излучине Жирной Травы войск генералов Терри и Гиббона. Нельзя сказать, что ее не ждали. Всем и каждому было понятно, что за Кастером последуют другие Длинные Ножи.

Осаждавшие холмы вожди и воины вернулись в свои стойбища, чтобы подготовиться к быстрому уходу. Через час в окрестностях большой излучины краснокожими уже не пахло.

Перед отправлением в путь мы перекинулись с Бешеным Конем несколькими словами

— Сколько погибло тетонов, Ташунка, — спросил я.

— Пять раз по десять, — ответил он. — Много раненых, которым не выжить. Они умрут в пути. — Вождь посмотрел на север, откуда по сведениям разведчиков шли Терри и Гиббон, — У всех нас нелегкая дорога…

— Та самая, черная, какую Ташунка видел в своих снах?

— Может быть, — сказал боевой вождь. — Однозвездный Терри и Красный Нос Гиббон пойдут за нами, чтобы отомстить за Длинноволосого.

Мы с Лаурой решили не строить никаких планов относительно нашего будущего до тех пор, пока не заживет моя рана, и остались в составе отступающих оглала. О золоте Блэкберна и Сайкза было на время забыто.

Племена бежали к северо-западу. У подножия Биг-Хорнс они разбили временные лагеря. Стоило передохнуть и осмотреться. Разведчики, как всегда, исправно трудились. Первые их новости были обнадеживающими. Терри и Гиббон по непонятным соображениям не стали преследовать краснокожих, а побитый на Роузбад-Ривер Крук все еще задерживался на Гусином Ручье. Вскоре, однако, ситуация начала меняться. Раздвоенная Борода со своими кроу и шошонами наконец-то двинулся с места. Когда он добрался до Танг-Ривер, к нему присоединился 5 — ый кавалерийский полк генерала Мэррита, и у него уже насчитывалось две тысячи солдат. В воздухе витало предчувствие новой беды. Индейцы озабоченно ждали развития событий. Некоторые вожди отказались сражаться и увели своих людей из военного лагеря.

Узнав, что Крук и Мэррит избавились от обозов, чтобы налегке вести преследование, Бешеный Конь и Сидящий Бык перенесли лагерь к востоку, на Роузбад-Ривер. Там он стоял недолго. После того как шедший на юг Терри встретился с Круком и Мэрритом, мы снова бежали.

Тогда и начались дожди. Проливные, долгие, они измочили землю так, что приходилось пробираться почти что вплавь. У Терри был длинный обоз, и солдаты от нас отстали. Когда же генерал отделался от него, они снова стали нас нагонять

К этому времени моя рана зажила, но тут из-за непогоды опасно заболел сынишка. Мы с Лаурой сделали все, чтобы вернуть ему здоровье, и болезнь отступила.

А погоня продолжалась. Мы бежали сначала на северо-восток — к Йеллоустону, а потом на восток — к Литтл-Миссури. Где-то в конце августа от Крука отделились наемные индейцы и солдаты Терри. Раздвоенной Бороде пришлось вести преследование одному, которое, однако, вскоре оказалось ему не по плечу. У него не хватало еды, его подчиненные пали духом от лихорадки и усталости

Повернув на запад, мы, в конце концов, вздохнули с облегчением. Солдаты оставили нас в покое.

Пока шла кочевка на запад, в высоких прериях потихоньку холодало. Днем еще можно было погреться на солнышке, но ночью спасали только теплые бизоньи шкуры. Нам удалось добраться лишь до берегов Боксэлдера, когда разразилась настоящая зимняя стужа.

В начале декабря в наш заснеженный лагерь пришли шайены Тупого Ножа и Маленького Волка Это были замерзшие, угрюмые люди, перенесшие жестокий налет кавалерии полковника Рэнелда Маккензи. У них не было не теплых одежд, ни типи, ни лошадей. Тетоны и на этот раз приютили северных шайенов, своих давних и надежных союзников. Но настроение в лагере резко ухудшилось. Везде слышались разговоры о том, что краснокожим теперь нигде не будет безопасного места.

Вид исхудавших от голода детей, женщин и стариков действовал на воинов угнетающе. Печально было смотреть и на лошадей. Вынужденные питаться скудным подножным кормом, они тощали прямо на глазах.

В начале декабря в наш лагерь, который переместился на Ручей Повесившейся Женщины, приехали Важный Человек и Глупый Медведь, два влиятельных миннеконджу из далекого агентства. Они предложили свое посредничество в проведении переговоров между свободными лакота и правительством. Их Ташунка, конечно, выслушал и… пожелал счастливой обратной дороги.

А настроение в селении продолжало ухудшаться. Люди с надеждой смотрели на своего военного вождя, ожидая от него какого-нибудь решения. И он его, в конце концов, принял на совете вождей.

— Охотникам, куда бы они ни пошли, нет удачи. Зимний Великан не устает насылать в прерии стужу. Сейчас пришло время увидеться с Медвежьим Плащом Майлзом и убедиться, что он говорил правду, когда пообещал сражающимся лакота резервацию на развилке реки Шайен.

Вниз по Танг-Ривер, которую лакота называли Пте-Седжи-Уакпа — Река Бизоньего Языка, вместе с военным вождем поехали: от оглала — Пес, Пакующий Барабан и я; от сансарков — Полые Рога; от миннеконджу — Красная Ткань, Жирная Шкура, Высокий Бизон, Красные Лошади, Бизоний Орел и сыновья покойного Одинокого Рога, Прикоснись-К-Тучам, Крапчатый Лось и Римский Нос.

Через четыре дня в долине Эхака-Уакпа — Йеллоустон-Ривер или Лосиной Реки мы увидели солдатский форт, возле которого стояли два десятка индейских типи.

— Какого они племени? — спросил Прикоснись-К-Тучам густым басом, кивая на индейцев у форта.

— Либо янктоны, либо янктонаи, брат, — предположил средний сын Одинокого Рога, Крапчатый Лось, который впоследствии принял имя Большая Нога. Это с ним и его кланом разыграется трагедия на реке Вундед-Ни в 1890.

— Нам нечего их бояться, — сказал Красная Ткань, сжимая в руке копье с белым флагом. — Они нашего корня.

— Точно, — поддержал его Высокий Бизон, взглянув на белый клок ткани на своем копье. — Даже если те индейцы — арикары, будем спокойны. У нас белые флаги перемирия, и каждый должен чтить эти знаки чести.

— Со мной поедут четверо, — сказал Пакующий Барабан. Этого вождя оглала белые прозвали Хороший Сидящий Бык за то, что он, в отличие от великого хункпапа, стал в агентстве лидером мирных людей. Даже побывал в Вашингтоне и получил в подарок от президента Гранта карабин. Но когда Красное Облако, Крапчатый Хвост и Человек-Боящийся-Своих-Лошадей продали белым Черные Холмы, он со всей семьей примкнул к сражающимся тетонам Бешеного Коня.

— И все мы повезем с собой трубки, — добавил он. — Лакота могут не только сражаться, но и говорить о мире.

С Пакующим Барабан, по его выбору, отправились Высокий Бизон, Красная Ткань, Красные Лошади и Бизоний Орел. Последний три недели назад встретился в форте с Майлзом, и тот его заверил, что если над любым из лакота будет развеваться белый флаг, то с ним обойдутся вежливо и достойно.

Послы проехали половину пути, когда им навстречу выбежало около пятнадцати человек из индейского лагеря. Они размахивали руками и громко кричали.

— Это же псатока! — вдруг крикнул кто-то из вождей. — Наши враги!

О, кроу действительно были врагами. Злейшими врагами племен лакота с незапамятных пор!

Мы, затаив дыхание, глядели на бегущих кроу.

— Смотрите, — воскликнул Жирная Шкура. — Пакующий Барабан протягивает им трубку. Они не посмеют причинить вреда послам.

Но манисипере, а именно так называли себя речные кроу, думали иначе. Передовой кроу, вместо того, чтобы принять Трубку Мира, схватил Пакующего Барабан за рукав и рывком стащил его с лошади. В тот же миг другие кроу бросились на четверых лакота и также стянули их на землю. Под рев боевых кличей давние союзники бледнолицых в считанные секунды расправились с беспомощными послами и с торжеством принялись размахивать их скальпами.

А со стороны лагеря к нам на лошадях неслись все остальные кроу, потрясая оружием и издавая вопли. Далеко позади них бежали солдаты.

— Подлое племя! — закричал Ташунка. — Всю жизнь я справедливо ненавидел псатока!

— Надо уходить, вождь, — обратился я к нему. — Нас слишком мало, чтобы дать бой этим позорным убийцам.

— Эй-и, — согласился он. — Хопо!

И, развернув лошадей, мы поскакали от места страшного злодеяния на юг обратной дорогой.

Много позже я узнал, что Нельсон Майлз не был причастен к убийству послов. Инициативу проявили сами кроу — его скауты. За это он отобрал у них лошадей, и они вынуждены были пешком добираться до своих земель. У себя в заложниках он оставил их белого командира, сквомена Тома Лефоржа, и двоих воинов.

Но в первые дни после трагедии мы обвиняли и кроу, и Майлза, и всех солдат на свете. Нас можно было понять. Подлую резню учинили его разведчики. Он обязан был держать их в узде. Никто иной, как сам Медвежий Плащ обещал неприкосновенность тем, кто появится у форта с белым флагом. Ему представился верный шанс мирно завершить зимнюю компанию, и он упустил его из-за своих краснокожих головорезов.

На советах звучали гневные речи, подавляющее большинство вождей требовало активных действий против Длинных Ножей Майлза.

По приказу Бешеного Коня военные отряды несколько дней кружили вокруг форта в устье Танг-Ривер, стреляя по солдатам, нападая на белых скаутов и лесорубов, угоняя скот и лошадей.

Майлзу это, естественно, не понравилось, и он в начале января 77 — ого повел свой 5 — ый пехотный полк вверх по Пте-Седжи-Уакпа. 8 января в отрогах Волчьих Гор состоялась битва, в которой не было ни победителей, ни побежденных. После нее Бешеный Конь увел людей на запад, к истокам Жирной Травы Майлз не пошел за нами. Он вернулся в форт.

Что я могу сказать о том зимнем лагере? В истории лакота было всякое, но такого холода и голода не помнили даже самые древние долгожители, родившиеся к востоку от Миннисосе — Грязной Воды или Миссури. Люди едва сумели пережить ту страшную зиму, и когда появились первые признаки весны, началось неизбежное — тетоны стали уходить из лагеря в резервации. Акичита или полицейские уже ничего не могли поделать с этим. Поодиночке и целыми семьями, индейцы отправлялись прямиком на восток.

Многие оставшиеся с военным вождем смотрели им вслед и тоже подумывали о сдаче. После визита мирных брюле во главе с Крапчатым Хвостом, который приехал говорить о мире, державшиеся с Бешеным Конем миннеконджу, ухенонпа и сансарки откололись от него и избрали восточную дорогу. В лагере осталась лишь тысяча оглала, самых непримиримых и гордых.

В конце апреля 1877 года, однако, они были вынуждены спрятать свою гордость и думать о мире. Старый Красное Облако, повидавшись с Бешеным Конем, убедил-таки его сдаться. Несгибаемый полководец, бессменный предводитель индейской конницы, великий Ташунка Витко распустил хвост боевой лошади и ушел с долгой Тропы Войны! Это был конец индейского сопротивления. Конечно, где-то еще оставались воинственные хункпапа с Сидящим Быком и Галлом, но уход Бешеного Коня ставил точку в многолетней степной войне.

Закончилось и мое пребывание среди краснокожих. В резервации мне делать было нечего. Нам с Лаурой хотелось одного — поскорей добраться до золота. Мы уже решили, что будем жить в Канаде, где я мог не беспокоиться за свою безопасность. Также подумали о том, чтобы часть золота в любом случае досталось Черному Тони Сайкзу. Этот неординарный человек заслуживал награды. Меня и мою семью провожали почти все оглала, но самые теплые слова произнесли Бешеный Конь и Боевое Оперение.

— Я буду счастлив, если до меня дойдут слухи, что ты, Шайеласка, жив, здоров и на свободе, — сказал первый. — Пусть твою семью всегда хранит Вакантанка.

— Х-ган! — голос второго вибрировал от волнения. — У Вапы Хакиту был друг, который стал ему дороже брата.

— Пиламайя, — сказал я, чувствуя, как подступает комок к горлу. — Спасибо… Шайеласка уходит, но он никогда не забудет прожитых с вами лет.

Мы тронулись в путь, и лагерь последних свободных оглала вскоре растаял в густом весеннем тумане.

Эпилог

Я, Лаура и Грегори стали канадскими поселенцами весной 1877 года. Имея солидный запас золота, я легко приобрел хороший участок для ранчо на реке Южный Саскачеван и с помощью опытных строителей вскоре выстроил на нем просторный двухэтажный дом.

А в конце лета по соседству возникло еще одно ранчо, хозяином которого значился — кто бы вы думали? — Тони Сайкз! Да, этот черноволосый здоровяк, получив часть золота Портера, решил остаться в Канаде и поселился возле меня. Я, поначалу, сомневался, что он задержится в этих местах на долгое время. Но сомнения развеялись довольно скоро. Как многие авантюристы и скитальцы он только искал шанса, чтобы покончить с прошлым. И я ему дал этот шанс.

Надо сказать, что в дальнейшем наше своеобразное товарищество переросло в настоящую мужскую дружбу.

Обживаясь во владениях английской королевы, я, естественно, не перестал интересоваться судьбой индейцев лакота. Мне было известно, что Бешеный Конь сдался в форте Робинсон 6 мая и что с собой он привел девятьсот соплеменников и двенадцатитысячный табун лошадей. Я знал, что в начале мая чанку вакан — священный путь, границу пересек Сидящий Бык со сто тридцатью пятью типи. Религиозный лидер лакота и тысяча его людей разбили лагерь в долине Уайт-Мад-Крик. К северу от Лесных гор уже с января стояли сто шестьдесят жилищ хункпапа Черной Луны, Четыре Рога, Длинной Собаки и Маленького Ножа.

Сидящего Быка встретил майор Уолш — один из самых храбрых и опытных офицеров Северо-западной Конной Полиции. Этот человек симпатизировал гонимым лакота и считал, что они стали беженцами только из-за жесткой политики американского правительства.

Наконец-то Сидящий Бык в лице майора Уолша нашел бледнолицего командира, которому мог доверять.

Я был рад и за него и за Бешеного Коня. Один остался, как и хотел, свободным охотником, другой прекратил борьбу, чтобы мирно жить на родной земле.

Лето 77 — го года прошло для меня в неустанных заботах по благоустройству ранчо, и вдруг в начале сентября я узнаю: в агентстве Красного Облака погиб Бешеный Конь! Помню, мою грудь словно сдавили тиски, глаза заволокло влажной пеленой. Кто поднял руку на великого вождя лакота? Кому потребовалось убивать уставшего от бесконечной войны человека?.. За ответами я отправился на юг, в лагерь Сидящего Быка.

Когда я прибыл туда и объяснил цель своего визита, молодой хункпапа подвел меня к одному типи.

— Хозяин этого жилища был в агентстве Красного Облака. Он — миннеконджу и друг Ташунки Витко.

Я поскреб рукой по кожаной покрышке типи.

— Тима хий уо, — отозвались изнутри. — Войди.

Откинув полог, я вошел. У яркого пламени очага сидел вождь миннеконджу с дымившейся во рту трубкой. Даже сидя, Прикоснись-К-Тучам выглядел великаном. Его крупное лицо с тяжелым подбородком было задумчивым и печальным.

— Анпету уаште, — сказал я. — Добрый день.

— Хо — хе — хи, Шайеласка, — проговорил миннеконджу, — Присядь к очагу. Лойа чин уо?

Он спросил, голоден ли я. После того как я утвердительно кивнул, одна из его двух жен, Петала — Маленькое Пламя, разогрев в медном котле бизонье рагу, подала мне деревянную тарелку с ребрами. Когда я насытился, вождь сделал знак женам, и они оставили нас одних.

— Я знаю, почему Шайеласка посетил мое жилище, — произнес миннеконджу. — Он здесь за тем, чтобы услышать о гибели нашего друга.

— Вождь прав.

— Ташунка был величайшим из лакота, и Прикоснись-К-Тучам любил его как брата.

— Шайеласка любил его тоже, — вздохнул я. — Как же умер Ташунка Витко, вождь?

Прикоснись-К-Тучам, сдвинув брови, тихо заговорил:

— Ташунка жил мирно в агентстве Красного Облака. Настолько мирно, что ему стал завидовать сам Махпия Лута. И тут заболела жена Ташунки, Ташина Сапевин. Он, пытаясь спасти любимую женщину, повез ее в агентство Крапчатого Хвоста, к белому доктору. Но на пути туда его взяли под стражу люди майора Ли, который был агентом у Крапчатого Хвоста и считался хорошим человеком. Когда Ташунку вернули обратно в агентство, майор Ли посоветовал ему не утрачивать бдительности. Ташунка поблагодарил его и, спрыгнув с лошади, обменялся рукопожатием с офицером, стоявшим у дверей главного дома агентства.

Я увидел, что этот офицер, Кларк — Белая Шляпа, чем-то сильно встревожен, и встал подле военного вождя вместе с Черной Вороной и Быстрым Медведем.

— Я зайду к генералу Бредли и сообщу ему, что ты здесь, Бешеный Конь, — нервно сказал он.

Белая Шляпа был плохим белым человеком. С самого начала он ненавидел Ташунку.

Когда он снова появился на пороге, его лицо мне очень не понравилось.

— Генерал сказал, что уже темнеет и поздно о чем-либо вести разговоры, — объяснил он. — Еще генерал сказал что, если Бешеный Конь пойдет туда, куда я укажу, с его головы не упадет ни один волос.

Ташунка посмотрел на меня, потом на Быстрого Медведя. Мы оба отрицательно покачали головами.

— Не ходи за Белой Шляпой, — посоветовал я ему.

Но Ташунка Витко был великим вождем. Его сердце не ведало страха. Он улыбнулся солдатам, и они повели его по стопам Белой Шляпы к небольшому зданию. Только когда железная дверь распахнулась и внутри показалась решетка, Ташунка понял, что его ведут в тюрьму. Издав боевой клич, он вырвался из круга солдат. Разве мог великий военный вождь провести хотя бы ночь за решеткой? Его свободный дух умер бы в нем уже на следующий день! Ташунка выхватил нож и попытался было бежать. Но Маленький Великан, бывший друг вождя, обхватил его сзади руками. Спустя дыхание он отпустил Ташунку, упав на землю с рассеченной рукой. Тогда ему на смену пришел Быстрый Медведь.

— Убейте Бешеного Коня! — закричал Белая Шляпа.

Быстрый Медведь и другие брюле заслонили Ташунку, не позволив офицеру ударить его саблей.

— Пустите! — голос вождя был полон мольбы и отчаянья. — Пустите меня. Неужели вы не видите, что белые хотят убить Ташунку Витко!

И в этот миг, вооруженный штыком солдат, сделал быстрый выпад. Все увидели, как длинный клинок потемнел от крови. Солдат ударил в спину вождю еще раз, и опять штык окрасился кровью. Ташунка зашатался. Некоторые брюле попытались поддержать его.

— Да отпустите же меня, мои друзья! — взмолился он. — Неужели вы не видите, что я смертельно ранен.

Все отступили, даже солдаты. Ташунка сделал шаг, затем еще один. На третьем шаге, весь в крови, он повалился на землю лицом вниз.

Прикоснись-К-Тучам умолк. Я посмотрел на краснокожего великана и увидел, как по его щекам струятся слезы. Мне только оставалось сидеть и ждать, когда миннеконджу справится со своими чувствами.

— Я подошел к упавшему Ташунке, — продолжил он со вздохом, — и сказал Белой Шляпе, что отнесу военного вождя его людям, чтобы он умер в типи лакота.

— Бросьте Бешеного Коня в тюрьму! — рявкнул Белая Шляпа солдатам. — Сейчас же!

Я растолкал солдат и поднял Ташунку на руки.

— Место Прикоснись-К-Тучам возле его военного вождя, — сказал я и понес раненого в тюрьму.

Офицер и солдаты остались стоять на месте. У них не нашлось смелости отказать мне. Я внес Ташунку в помещение тюрьмы и аккуратно положил на пол. Следом за мной туда зашел отец Ташунки. Мы сели подле умирающего.

Я подумал, что его видение было действительно великим. Если б соплеменники не удерживали Ташунку, белые не смогли бы нанести ему смертельные раны.

Всю ночь дыхание вождя было тяжелым и прерывистым. Иногда он шевелился, но в себя не приходил. Только под утро он открыл глаза и осмысленно повел ими.

— Я здесь, сынок, — проговорил старик, глотая слезы.

— Отец, — шепнули губы Ташунки.

— Мой вождь, — наклонился я над ним. — Есть ли у тебя последнее слово для твоего народа?

— А-а, Прикоснись-К-Тучам, — улыбнулся он мне. — Мой добрый старый друг… Я умираю… Скажи людям, что больше нет смысла надеяться на меня…

Прикоснись-К-Тучам тяжело перевел дыхание.

— Это была его прощальная речь. Я держал руку Ташунки в своей, пока она не похолодела.

Мы долго сидели с вождем миннеконджу бок о бок и безмолвно глядели на танцующие язычки огня. Не знаю, что видел в них он, но у меня перед глазами промелькнула вся моя жизнь в прериях. Та жизнь, вернуть которую не смог бы ни один волшебник. Прощаясь, я сказал вождю миннеконджу:

— Мне, белому человеку, посчастливилось свести дружбу с двумя самыми великими индейцами прерий. С Вокуини и Ташункой Витко. Теперь нет в живых ни того, ни другого. Сам мир индейцев рушится и умирает. Горько быть этому свидетелем… Прощай, вождь.

Я уже откинул полог типи, когда послышался голос миннеконджу:

— Есть одно утешение, Шайеласка… Только горы живут вечно.

Content

Сергей Юров
Белый шайен

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог