Дмитрий Янковский

Разбудить бога

Лошадка спит, она устала,

Ей снятся новые подковы,

Ей снится мир, не столь суровый,

Где в каждом доброе начало

Найдено в Интернете под ником Маугли

Глава 1

НАПАДЕНИЕ

Этой ночью выпал первый снег. Обычно зима приходила в город намного раньше, а тут на тебе — конец декабря, и только робкие пушинки падают из низких туч, клубящихся в сиянии уличных огней. Я захлопнул дверцу машины и поспешил на студию — пальто надевать было лень, а ветер продувал изрядно, так что не время было задерживать внимание на красотах.

Странно. Едва я потянул на себя тяжелую дверь, по позвоночнику пробежала неприятная волна тревоги. Такая отчетливая, что я на миг замер и невольно втянул голову в плечи, как бывало в горах, когда моргнет вдалеке яркая звездочка снайперской линзы. В какой-то момент даже возникла мысль, что кто-то целится мне в спину с крыши ближайшего дома. Идея не такая уж бредовая, если учесть, что моего предшественника как раз возле этих дверей и убили. Неизвестный поразил Кирилла из снайперки точным выстрелом в голову.

Невольно я распахнул дверь чуть резче, чем хотел, и шагнул через порог. Пожилой вахтер вздрогнул от внезапного звука, но узнал меня и приветливо улыбнулся.

— Все в порядке? — глянул я на него.

— Да, Саша. Зинаида Исаевна уже на месте, и Владик.

Казалось бы, ничего необычного, но тревога, охватившая у входа, задержала меня.

— А по твоей части? — спросил я.

— Что? — не сразу понял вахтер. За всю его службу, конечно, ничего особенного здесь не происходило.

— Ну посторонних каких-нибудь не было? Или чего-то вроде того.

— Да нет. — Он пожал плечами. — Откуда тут посторонние?

Я уловил запах спиртного, но говорить ничего не стал. Бесполезно. Начнет оправдываться, а мне не до того. Рубить сплеча и увольнять старика тоже глупо, поскольку служба его действительно номинальная — пропуска проверять. Пусть проверяет. Принятые сто граммов этому никак помешать не могут.

Я привычно направился к лестнице, но ощущение направленного в спину чужого взгляда не отпускало.

«Переработал, — подумал я. — Правильно Катька говорит».

Но дело, конечно, было не в этом — предчувствию я привык доверять. И хотя за Кириллом не осталось никаких хвостов, которые могли бы перекинуться на меня, других поводов для волнения у меня вообще не было. Сам я никому на больную мозоль старался не наступать, во всем советовался с Зинаидой Исаевной, а ей в таких делах можно доверять. Лучше недополученная прибыль и потерянный клиент, нередко говорила она, чем пуля в голову, как Кириллу. И хотя по поводу Кирилла у меня были веские основания думать по-своему, но, по большому счету, она была права.

Поднявшись по лестнице, я пересек плохо освещенный съемочный павильон, приветливо кивнул тучной Зинаиде Исаевне и сунул ключ в замок своего кабинета.

— Давайте поработаем для начала у вас, — предложил я, еще не открыв дверь. — Прежде чем все соберутся, я бы хотел глянуть на смету съемки.

— Хорошо, Сашенька, — кивнула она. — Владу я велела позвонить Ирине, чтобы не опаздывала.

— Да, пусть сразу идет в монтажную.

Зинаида Исаевна всегда надевала домашние тапочки, когда приходила на студию. Кроме нее, никто, а вот она не забывала об этом. Крепкая школа, еще советская. Тогда умели дрючить за дисциплину, а теперь у тех, кого дрючили, это маленький повод для гордости.

Шуршание кожаных подошв в коридоре затихло, я провернул ключ в замке и распахнул дверь.

— Свет! — дал я команду компьютеру.

Под потолком волной зажглись галогеновые лампы, выхватив из мрака внушительное пространство кабинета. Я уже год не мог к нему привыкнуть. Раньше, когда начальником здесь был Кирилл, кабинет подавлял меня размерами и неброским, но явным богатством. Теперь же он скорее смущал, словно я, самозванец, влез в чужой генеральский мундир и меня вот-вот кто-то вытряхнет из него суровой рукой. Особенно неуютно было, когда заходила Зинаида Исаевна, разбиравшаяся в телевизионной кухне много лучше, чем я. Так и хотелось усадить ее за стол, в мое кресло, а самому занять позицию поскромнее. Не без труда я сдерживался, поэтому предпочитал работать с ней на ее территории.

Широким шагом я направился через кабинет, но в этот момент до моего слуха донесся едва уловимый звук. Это не был щелчок взводимого курка или звон покидающего ножны клинка. Нет. Но я отчетливо ощутил за спиной чье-то дыхание, хотя никого в кабинете быть не могло. Не в силах сопротивляться рефлексам, я навзничь бросился на ворсистый ковер. Так я кидался в размокшую глину, услышав истошный вой минометной мины. И как обычно, этот простой, въевшийся в кровь рефлекс спас мне жизнь.

Широкое стальное лезвие, выпущенное из какого-то бесшумного метательного устройства, свистнуло у меня над головой и с глухим ударом пробило ковер. Это было не просто удивительно — это было дико. Но времени размышлять у меня не было, так что я перекатился в сторону, пытаясь разглядеть нападавшего. И разглядел. Им оказался парень лет двадцати пяти, одетый во все черное. Я его тут же окрестил про себя нинзей, но в отличие от киношных наемных убийц из Японии лицо его было открыто. Несмотря на это, невозможно было уловить направление его взгляда, поскольку глаза его были целиком черными, без зрачков и белков, как два антрацитовых шара.

Но самое странное, даже страшное, заключалось в том, что парень без видимых усилий сидел на стене. Не на полке, не на трубе, а просто на корточках, словно у него была своя персональная гравитация, которую он мог направить по любому необходимому вектору.

На какое-то мгновение это меня парализовало. Лишь на краткий миг, но его хватило незнакомцу, чтобы за тонкий сверкающий трос вырвать вонзившееся в ковер лезвие, молниеносно подтянуть его к себе и снова метнуть коротким взмахом ладони. С точки зрения физики движение казалось невозможным в принципе, однако глазам я привык доверять.

Одно время на тренировках нас серьезно натаскивали уворачиваться от метательного оружия. Но эта наука, хотя я неплохо ее освоил, в данной ситуации ничем мне помочь не могла, поскольку сила броска у нинзя была такой, что лезвие визуально размазалось в сплошную сверкающую полосу. С таким же успехом можно было пытаться увернуться от выпущенной из лука стрелы. Если бы незнакомец обладал такой же меткостью, какая у него была скорость, то мне точно пришел бы конец. Но лезвие ударило рядом с моей головой, порезав лишь мочку уха.

Адреналин тут же волной устремился в кровь, что значительно усилило мое проворство. Я уже знал: лезвие у нинзя одно, и он не сможет метнуть его раньше, чем подтянет к себе после броска. Это давало мне немного времени, а оно сейчас было наибольшей ценностью, Перекатившись, я встал на четвереньки и метнулся к столу так быстро, как только был способен, Пришлось рвануть с низкого старта кошачьим прыжком, каким снежные барсы прыгают на добычу. Живот свело болью — потянул мышцу, но в данный момент это не имело значения, поскольку снизу к столешнице была приделана кобура с пистолетом. Тайник был не мой, остался еще от Кирилла, да только ему он не помог, а я теперь всерьез рассчитывал на этот подарок судьбы.

Ударившись локтями об пол, я стиснул зубы от боли и по инерции заскользил по ковру под стол. Переворот на спину, и рубчатая рукоять в ладони. Я выхватил тяжелую «беретту» из кобуры, но выстрелить не успел: непонятная сила провернула «ствол» в моей руке и выдрала оружие из пальцев. Я невольно вскрикнул от боли, так сильно рвануло сустав спусковой скобой.

Можно было подумать, что это нинзя с невероятной скоростью подскочил и обезоружил меня, если бы в это время он, словно черный паук, не продолжал сидеть на стене, подтягивая к себе лезвие за сверкающую паутину троса. Выходило, что пистолет из моих рук вырвала пустота или воля противника. Любой из этих вариантов пугал меня до судорог. Само по себе страшно — столкнуться с враждебным неведомым, но в ужас меня привело осознание полной беспомощности. Все мои умения оказались бессильны, оружия у меня больше не было. Пистолет попросту исчез, я даже не заметил куда. Возможно, именно такое состояние охватывает людей за несколько мгновений до неотвратимой гибели, например, когда не раскрывается парашют и ты камнем летишь вниз. Понятно, что чуда уже не будет, а смерть вот она — до двадцати сосчитать не успеешь. Именно такой ледяной ужас охватил меня сейчас, я понял, что не поможет уже ничего, даже деньги, которыми, как полагают люди, можно решить любую проблему.

Говорят, что сопротивляться судьбе надо до последнего вздоха. Сказочку рассказывают про лягушку, упавшую в горшок с молоком. Мол, она билась-билась, хотя вроде бы впустую, взбила лапами масло и выбралась. Но у меня опустились руки. Мелькнула мысль, что если уж смерть совершенно неотвратима, то надо уйти достойно, а не с позорным барахтаньем. Верующий на моем месте наверняка припомнил бы пару фраз из молитвы, но я не знал ни одной молитвы.

И когда я уже мысленно вырядился в чистую рубаху, в каких предки шли на верную смерть, кто-то не очень умело ударил меня ножом в бок. Ударил из-за спины, откуда я никак не ожидал нападения. Удар оказался настолько вялым, что серьезного вреда причинить мне не смог — я попросту подался вперед вместе с лезвием, не давая ему возможности глубоко погрузиться в плоть, затем резко повернулся вокруг своей оси и попытался перехватить руку противника в том месте, в котором она, по моим понятиям, должна была находиться.

Получилось! Мои пальцы сомкнулись на чьем-то локтевом суставе, я тут же перенес вес на другую ногу и рывком бросил противника через бедро. Каково же было мое удивление, когда я ничего не увидел. Вообще ничего! Такое впечатление, словно я поймал и швырнул невидимку. И ни звука!

А нинзя на стене вновь изготовился к броску, заставив меня действовать активнее и на время забыть о немыслимости происходящего. Грохнувшись спиной на стол, я перевалился через него, едва не сбив монитор и стоявший у края макет нефтяной вышки. Сверкающее лезвие нинзя вонзилось в столешницу, хотя она была из такого дерева, что не всякая пуля пробьет.

Надо было как-то блокировать это лезвие. Нельзя же постоянно от него уворачиваться! Я ударом ноги выбил пластиковый подлокотник кресла и быстрым движением намотал на него витков пять тросика. Теперь у меня появилось серьезное преимущество перед нинзя — у него в руках тонкая стальная нить, а у меня удобный пластик, к которому накрепко примотан другой конец нити.

Я вскочил, уперся ногами в тяжелый стол и рванул трос изо всех сил. Однако справиться с нинзя оказалось непросто. Он словно врос в каменную стену, так что сколько я его ни тянул, вырвать не мог.

«Сплю», — подумал я.

В этот момент меня сзади снова полоснули ножом. Именно полоснули — длинно и неглубоко. Но боль обожгла спину изрядно, я вскрикнул и снова перевалился через стол, уходя от возможного второго удара.

Сражение с невидимкой — неплохой сюжет для Голливуда. Но там, как правило, у сценариста есть время придумать методику противодействия. Мукой там его обсыпать, водой полить, надеть прибор инфракрасного видения. Все это довольно эффектно, но у меня не было ни времени, ни муки, ни тем более тепловых очков. Собственно, на столе не было вообще ничего, чем можно было бы всерьез защититься. Жидкокристаллический монитор в качестве ударно-раздробляющего орудия никак не годился.

Правда, на краю стола возвышался полуметровый позолоченный макет нефтяной вышки, оставшийся от Кирилла. Надо же, за прошедший год я ни разу не удосужился узнать, из чего он сделан. Был он для меня чем-то вроде табу — вещью, принадлежавшей самому серьезному из моих противников. Я не решался к ней прикоснуться, чтобы... Чтобы не вызвать гнева горных духов? Или пернатых владык? Нет, я не был суеверным, но к макету это отношения не имело. Негласный обет не трогать его был данью уважения к врагу, которого я победил, как мне казалось.

Однако сейчас было не до сентиментальности. Обмотав тросик с лезвием вокруг ножки стола, чтобы нинзя больше не дергался, я все внимание уделил невидимке. И выбора, чем с ним драться, у меня не было. Схватив со стола макет, я наконец выяснил, что сделан он, скорее всего, из позолоченной стали, поскольку весу в нем было вполне — впору стены проламывать. Скорости в движении это мне не добавляло, но давало ощущение сокрушительной мощи.

Я раскрутился, держа нефтяную вышку на вытянутых руках, и шарахнул ею во что-то невидимое. Скорее всего, невидимый противник как раз в этот момент кинулся на меня, но мощный удар сшиб его с ног. Я прикинул, куда могло грохнуться тело, шагнул вперед и добавил макетом сверху вниз. И снова попал.

Мир вокруг меня дрогнул. Так же, как покрывается рябью отражение в темной воде, если с берега кинуть камень. А когда волнение успокоилось, не было нинзя на стене, не было лезвия с тросиком, только подлокотник от кресла сиротливо лежал возле ножки стола. А прямо у моих ног распростерлось тело мужчины лет тридцати, одетого вполне по погоде — в серые брюки и черное кашемировое пальто, из-под полы которого выглядывал серый пиджак. Ботинки были лаковыми, таких я давно не видел. И белые носки, что вообще уже ни в какие ворота.

Возле подергивающейся руки незнакомца лежал на ковре длинный кинжал. Он меня удивил — серое волнистое лезвие, протравленное едва различимым узором, и резная рукоять из кости, изображавшая спящего мужчину. Фигурка мужчины была выполнена в индийской традиции, насколько я мог судить. По крайней мере, тело его имело округлые формы, а на лбу виднелся кастовый знак. Спал мужчина мирно, с блаженной улыбкой Будды, подложив под голову ладонь вместо подушки. С лезвия стекала моя кровь.

«Спокойно! — приказал я себе. — Все нормально. Все кончено».

На самом деле я понимал: все только начинается. Будут еще менты, которым придется давать объяснения, будет еще Катька, которой придется рассказывать о происхождении ножевых ран. С Катькой-то было проще, она знала мою главную тайну. Тайну того, как я занял этот огромный кабинет и что на самом деле стало с Кириллом. Если уж совсем начистоту, то она была моей соучастницей.

Трудно, однако, было поверить, что нинзя на стене и сраженный мной невидимка имеют к Кириллу хоть какое-то отношение, Разве только рукоять кинжала давала намек, да и то слишком прозрачный. Но, как бы там ни было, я решил заснять кинжал раньше, чем он попадет в ментовское хранилище вещественных доказательств.

— Влад! — зычно выкрикнул я. Затем догадался бросить макет вышки на пол и набрать номер мобильника. — Влад, алло!

— Что случилось? — насторожился помощник режиссера.

— Бери оператора с камерой и быстро ко мне! И педрилу этого, забыл как его, с фотоаппаратом... Тоже сюда! И живо!

— Что случилось?

— Увидишь.

Нажав кнопку отбоя, я тут же набрал номер Зинаиды Исаевны.

— Саша? — узнала она меня.

— Аптечка у нас есть?

— Конечно, а что случилось?

— Да я тут порезался сильно. Вы только не волнуйтесь, когда зайдете, но желательно увидеть вас тут с аптечкой как можно быстрее.

Железная женщина, надо признать. Вопросов лишних не задала, и ждать ее можно было с минуты на минуту. Я присел у стола и внимательно осмотрел его. Никаких следов вонзившегося лезвия на столешнице отыскать не удалось.

— Вот зараза! — мрачно произнес я.

Ощущение было отвратительным, словно кто-то прочистил извилины моего мозга ершиком для бутылок. Я настолько привык доверять увиденному и эта привычка впервые в жизни настолько меня подвела, что я находился на грани истерики. И тут зазвонил телефон. Не мобильник, а тот, что стоял на столе. Я схватил трубку и сказал:

— Фролов слушает.

— Саш, это я, — прозвучал сонный Катин голос. — У тебя все в порядке?

— Не очень, — признался я. — А ты как догадалась?

— Почувствовала, — просто ответила она. — Сон страшный приснился. Проснулась и позвонила.

Я поверил. Если бы я сам не ощутил тревогу, первый же бросок лезвием меня бы угробил. А Катька была куда чувствительнее меня. Я вспомнил собственный тревожный сон про осень и падающие листья, про запах грибов и навсегда ушедшее лето.

— Кать, я тебе потом все подробно расскажу.

— А вкратце?

— Кажется, это привет оттуда. Не знаю, пока просто предчувствие. Хотя нет. В общем, на меня напал какой-то тип. Прямо в кабинете. Вооружен был очень странным кинжалом, с рукоятью в виде спящего индуса.

— Спящего? — прошептала Катька.

— Именно так. Но ты пока не волнуйся, может быть, это просто так. Совпадение. Я сфотографирую кинжал, дома тебе покажу.

— Ты ранен?

— Слегка. Действительно слегка, не волнуйся. Сейчас йодом помажу, и будет порядок.

— Когда тебя ждать?

— Ну... С ментами придется объясняться. Вся сегодняшняя работа коту под хвост.

— Понятно. Допрашивать им, кроме тебя, так я понимаю, некого?

— Ну да. Я его знаешь чем? Всей мощью нашей нефтяной промышленности. Макетом буровой вышки.

— Саш, — Катька не отреагировала на шуточку, — позвони после ментов, ладно?

— Добро.

Я положил трубку и провел пальцами по спине. Крови было довольно много. Ну да ладно, когда два минометных осколка вонзились в пузо, было похуже. Поправив монитор на столе, я повернулся к поверженному противнику и обомлел. Его тело непонятным образом шевелилось. Точнее не само тело, а одежда на нем, но я это понял не сразу. Подскочив и присев на корточки, я откинул полу его пальто. Меня чуть не вырвало от открывшегося зрелища — под одеждой кожа трупа сделалась пористой, и из нее прорастали белесые волокна вроде грибницы. Они шевелились, словно тысячи тончайших червей, сплетенных в нечто вроде очень рыхлого белого войлока. И эти нитевидные щупальца тянулись ко мне!

Отскочив, словно ужаленный, я вытер выступивший на лбу пот. Еще несколько секунд под одеждой трупа продолжалось шевеление, но потом оно стихло. Это даже для моих нервов было то еще испытание, так что я не спешил приближаться к телу.

Наконец послышалось шуршание домашних тапочек в коридоре.

— Войдите, Зинаида Исаевна, не заперто! — громко сказал я.

От тела начал распространяться ощутимый запах. Но не тления, нет, труп ведь еще даже не успел остыть, а совсем другой. Он был почти неуловимым, но я его вспомнил, конечно, — это был запах грибов. Точно такой, как во сне.

Глава 2

ДОПРОС

Йодом дело не обошлось, так что опер допрашивал меня уже в Первой градской больнице, куда я был доставлен на «Скорой помощи». Спина онемела от местного наркоза, но свежий шов на ране все равно чувствовался, Мне выделили палату на втором этаже травматологического отделения, но там уже все спали, так что беседовать с опером пришлось в вестибюле, недалеко от поста дежурной медсестры. Свет был тусклым — горела всего одна лампа под потолком. Было тихо. За окном сыпал снег.

Опер устроился в кресле возле кадки с чахленькой пальмой, а я решил постоять. Прислоняться к чему-либо спиной не было ни малейшей охоты.

— Нападавшего вы раньше не знали? — спросил опер.

— Первый раз видел.

— И какие у вас соображения по поводу случившегося?

— Не знаю. У бандитов могли быть какие угодно мотивы. Я не телепат. Кирилла ведь убили, вы знаете, но никто так и не выяснил, кто и за что.

— Вашего предшественника?

— Да.

— Конечно, я наводил справки по этому поводу. Кстати, а к вам не было вопросов по тому делу? Вы ведь, если не ошибаюсь, бывший снайпер? А Кирилл погиб от снайперской пули.

— У меня было настолько незыблемое алиби, что ни у кого не возникло вопросов.

— Какое?

— В момент гибели Кирилла я сидел в его кабинете. Он вызвал меня утром по важному делу.

— Вы работали у него на студии сценаристом?

— Точно, — кивнул я. — Так вот, он вызвал меня и назначил на свое место. Специальным приказом, заверенным подписью и печатью. Это случилось в одиннадцать утра и стало для всех неожиданностью. Для меня — тоже. Он велел мне разбираться с бумагами, а сам уехал по делу. Его убили по возвращении. Прямо возле входной двери. Это произошло в час дня.

— Более чем странная история, не находите?

— Глупый вопрос, — пожал я плечами, ощущая нарастающее раздражение. — В жизни все истории странные. Так или иначе. Но каждой рано или поздно находится объяснение.

— Бывает, что и не находится, — криво усмехнулся опер. — У вас с Кириллом были особые отношения?

Он сказал это таким тоном, что захотелось врезать ему между глаз.

— Нет, — жестко ответил я. — Любовниками мы не были, если вы это имеете в виду. Друзьями — тоже.

— А в финансовом смысле?

Вопрос меня насторожил. Хотя, конечно, мент мог иметь в виду какие-то общие деловые интересы.

— Тем более, — сухо ответил я. — Какие финансы у армейского капитана, уволенного из войск по ранению? Я получал зарплату.

— Какую?

Вот иногда спросит человек и сам не знает, насколько сложный вопрос задал. Или этот как раз знал? Однозначного ответа тут не было, как это ни странно звучит. Но я выбрал первый из двух честных вариантов, уже всерьез опасаясь, что опер сумел что-то разнюхать. Только вот как? О единственном конце, который он мог зацепить, думать не хотелось. Хотя, как говорили древние восточные мудрецы, надейся на лучшее, но готовься к худшему.

— Зарплата у меня была шестьсот долларов, — как можно спокойнее произнес я.

— Не много для рекламного сценариста.

— Мне хватало. У отставного офицера запросы невелики.

— Ладно. Но вы-то сами как объясняете, что такой влиятельный человек, как Кирилл, назначил преемником своей рекламной империи едва ли не первого встречного?

— У меня нет этому объяснений. В то утро Кирилл вел себя не как обычно. Очень импульсивно.

— Но что-то он говорил?

— По поводу назначения — нет, Просто показал мне приказ, вызвал подчиненных и зачитал его. А потом велел мне разбираться с бумагами. И уехал. Дальше вы знаете.

— Почему со мной не происходит таких случайностей? — очень натурально расстроился опер. — Я чем-то хуже спецназовского снайпера? Почему одному миллионы долларов валятся с неба, а мне только дурацкий висяк и выговор от начальства?

— Не знаю, — честно ответил я.

— Ладно. — Он достал из папки бланк протокола и принялся его заполнять. — Давайте повторим все под запись.

Я повторил, мне не трудно. Он медленно, коряво записывал. Честно говоря, мне его было жалко немного. Совсем чуть-чуть, чисто по-человечески. На самом деле ведь он действительно ничем не хуже меня. Просто судьба никогда не спрашивает, кому какой путь назначить. А когда назначает, то обычно все по нему и идут. Я вот не захотел. Сознательно. Так что не с неба мне Кирилловы миллионы упали, ох не с неба. Что называется, трудные деньги. Если быть откровенным перед самим собой, я считал их заработанными честно. В качестве большого приза в очень сложной игре с невероятно большими ставками.

Протокол получился на трех листах — мне пришлось ответить на много вопросов. Но перед законом я был совершенно чист — скрывать нечего. Правда, от последнего вопроса я все же вздрогнул. Совершенно не был к нему готов.

— Кирилл в то роковое утро ничего вам не дарил? Ну, кроме своего места?

«Сука Влад, — подумал я, внутренне закипая, но не показывая виду. — Какого черта язык распускать?»

— Дарил. Мягкую игрушку.

— Это нормально, по-вашему? — сощурился опер. — Какую, кстати?

— Ворону. Серую плюшевую ворону. Обычную, из магазина.

— Интересненько... — Он постучал авторучкой по краю папки, но записывать ничего не стал.

Внезапно у него зазвонил мобильник. Я снова вздрогнул — второй раз за вечер. Нервы стали ни к черту. Всего за год.

— Да, — сказал опер в трубку. — Быстро вы. Что, не понял?! Как это пророс? Вы что там, обдолбились чем-то?! Нашли время прикалываться! Я Фролова допрашиваю. Ну да. Слушайте, хорош гнать! Днем я приеду в морг, посмотрю, что там за беда. Все, говорю! Ладно, спасибо. — Он бросил мобильник в карман и глянул на меня. — Пророс, говорят, твой жмурик, — сказал он, неожиданно обратившись ко мне на «ты».

— Что значит — пророс?

— Вот и я у них спрашиваю. А они хрень всякую говорят. Это дежурный патологоанатом из морга с помощником.

— Да я понял.

Сердце заколотилось чересчур сильно и часто. Вообще меня сложно вывести из себя, но сегодня по событиям вышел явный перебор. Я вспомнил копошащиеся нити под одеждой незнакомца, и мне опять стало дурно. В какой-то момент я заставил себя не думать об этом, уверить сознание, что ему это попросту померещилось. Но если уж и менты обнаружили нечто странное, то это тема для отдельного разбирательства. Я решил при первой возможности поставить на уши службу безопасности, чтобы ребята нашли контакты среди ментов и выяснили все в подробностях. Мне эти непонятки и странные намеки судьбы начинали всерьез щекотать нервы. Возникло сильное подозрение, что жутковатые белесые нити тянутся ко мне не столько из прошлого, как показалось сначала, сколько из будущего. По крайней мере, в прошлом я не сталкивался ни с чем подобным.

«Катька перепугается», — подумал я.

— Ладно. — Опер дал мне протокол на прочтение. — Ознакомьтесь и распишитесь.

Я пробежал бумаги взглядом и уверенно подмахнул. Хотелось избавиться от опера поскорее, а в тонкостях пусть потом разбирается адвокат. Даром я ему что ли плачу? И больница эта тоже достала. С бомжами ночевать совершенно не хотелось, а в палате преимущественно были они. По крайней мере, мне так показалось по внешнему виду этих обрюзгших, заросших щетиной пациентов с разбитыми в кровь лицами.

Опер довольно хмыкнул, аккуратно уложил бумаги в папку, кивком попрощался и быстрым шагом скрылся за углом вестибюля. Я облегченно вздохнул, подождал минуту, достал телефон из футляра на поясе и набрал номер. Длинные гудки тянулись довольно долго, наконец на другом конце раздался заспанный голос одного из моих водителей.

— Алло.

— Паша? Это Саша Фролов. Спал?

— Да. Время-то уже.

— Ну ладно, ладно. Зинаиду отвез домой?

— Конечно. Без Влада. Он на своем «мерсе» улетел, как на ракете.

— Хорошо. Заедь за мной в Первую градскую.

— Конечно, Через полчасика буду.

— Добро.

В вестибюль заглянула медсестра лет сорока на вид и строго сказала:

— Идите в палату. Не положено тут среди ночи шуметь.

— Я не шумлю, я тихо, — почти шепотом ответил я.

— Меня не волнует. Сказано идти в палату, значит, идите.

— Что-то не очень вы вежливо, — вздохнул я.

— Ой-ой! Какие мы нежные! Ступайте в палату, я вам сказала!

Вообще-то я человек не конфликтный. Но есть у меня кое-какие пунктики, которые контролировать сложно. И один из этих пунктиков — мелкие наемные сошки, которые в отсутствие начальства мнят себя краеугольными камнями заведения. Охранники там всякие, уборщицы, медсестры такие вот. И я сорвался, хотя со мной такое бывает редко.

— Иди ты сама... — Я закончил высказывание подробным описанием маршрута, по которому ей надлежало проследовать.

Она так оторопела, что потеряла дар речи, а я прошел мимо нее к выходу и медленно спустился по лестнице. Мне было стыдно. Кирилл в подобной ситуации так бы не поступил никогда. Он бы не опустился до грубости. Он осадил бы нахамившего ему человека очень вежливо, но так, что тот сам понял бы собственную ничтожность. Внизу уже звонил телефон. Я помнил, что там пост охраны. Шов на спине саднил, настроение было значительно ниже среднего.

В коридоре, уже почти у самого выхода во двор, дорогу мне преградил охранник в черной форме и с резиновой палкой на поясе.

— Отойди, — произнес я сквозь зубы, не сбавляя шага.

И он отошел. Не сосунок, видать опытный. Сосунок бы в драку полез, это точно. Хорошо, что хоть где-то попадаются специалисты своего дела. Этот знал людей. Ну, по крайней мере, на доступном ему уровне.

Остановившись у входа, я обернулся к нему и сказал:

— Меня сюда по ошибке привезли. На «Скорой».

— Да я вижу, — нервно усмехнулся охранник. — Бывай. Но вообще тут такие правила, что, когда уходят, расписку доктору оставляют, мол, сам ушел, о последствиях для здоровья предупрежден.

— Некогда мне, веришь?

— Да понятно. Я просто говорю, что медсестра не на пустом месте...

— О моем здоровье есть кому позаботиться. Если сильно надо, я могу завтра адвоката прислать, он за меня уполномочен давать любые расписки.

— Да нет. Это я так. Формальность, короче.

— Ясно.

Я шагнул за порог и захлопнул за собой дверь. Вместе со мной вырвалось наружу облако пара — во дворе больницы было морозно. Снег искрился в свете фонарей, навевая мысли о новогодней сказке, Под подошвами приятно поскрипывало. Я направился мимо корпусов к тем воротам, что выходили на Ленинский проспект. Шел не спеша, потому что, если Паша сказал, что подъедет через полчаса, значит, так и будет, ни раньше, ни позже. Отличный водитель, Раньше в ментовке служил, как выяснилось. Потом сам уволился. Такое, оказывается, тоже бывает.

Уже у ворот зазвонила мобила.

— Это я, — раздался в трубке Пашин голос. — Где тебя искать?

— Я сейчас на Ленинский выйду.

— А, ну я тут, у ворот. Увидишь.

По проспекту с шелестом проносились автомобили довольно часто, несмотря на глубокую ночь, По пути я успел озябнуть — зря оставил пальто в машине, когда шел на студию. Хотя, будь я в пальто, его пришлось бы теперь выкинуть из-за дыры в спине. Жалко было бы, Не денег, понятно, а хорошую вещь. Пришлось сунуть руки в карманы брюк и плечом приоткрыть скрипучую створку ворот. Охранник в будке отнесся к этому вполне спокойно, его в тот момент гораздо больше занимала ночная трансляция эротики по телевизору.

Мой черный «Майбах» приткнулся к бордюру метрах в пяти от ворот, бампер уже успело запорошить снегом. Паша коротко моргнул ксеноном, словно я мог перепутать эту машину с какой-то другой. Но это просто водительский рефлекс, понятно. Таких машин во всей Москве с трудом наберется десяток. Я, когда на Кирилла работал, понимал, конечно, что он крут, но мне и в голову никогда не приходило, что настолько. Потом только понял, когда при помощи Зинаиды Исаевны разобрался в делах.

Пашка хотел выскочить, чтобы дверь мне открыть, но я махнул ему, мол, сиди на месте. Так руки, на хрен, отвалятся, если все всё за меня будут делать. Скоро, блин, поссать уже самому не дадут. Открыв заднюю дверцу, я аккуратно устроился на сиденье. Наркоз отходил, и рана от кинжала начинала ощутимо побаливать.

В машине было тепло — опытный Пашка врубил обогреватель как следует, зная, что я прилично прошелся пешком. Насколько я знал, он дорожил работой не столько из-за зарплаты, хотя и она была более чем солидная, сколько из-за того, что нравилось ему ездить на этой машине. Сзади в ней, правда, было куда удобнее, чем на водительском месте. Я откинулся на кожаную спинку и захлопнул дверь.

— Куда? — спросил Паша, глянув в зеркало.

— Домой.

«Майбах» мягко тронулся и разогнался по проспекту.

— Неприятности? — поинтересовался Паша.

— По мелочи, — со вздохом ответил я.

На самом деле я врал, хотя Пашка того не заслуживал. Но не объяснять же ему, что когда неприятности по мелочи, на тебя не нападают вросшие в стену нинзя и невидимки с прорастающей из тела грибницей.

Вспомнилось, что обещал позвонить Катьке после того, как все успокоится. Но она наверняка уже спит — не железная ведь. А тот разговор, что должен между нами состояться, лучше начать днем, на свежую голову, а не ночью, когда силы зла властвуют безраздельно. Я испугался столь неожиданной цитаты, Вроде не к месту, но была в ней затаенная правда. Обычно ведь люди спят именно по ночам.

Глава 3

СТРАШНАЯ СКАЗКА

Когда я поднялся из гаража в дом, оказалось, что не спит никто, Макса что-то разбудило среди ночи, и теперь он наотрез отказывался возвращаться в постель. Катька его уговаривала, стоя в дверях верхней спальни, а тучная пожилая няня гонялась за пацаном, пытаясь честно отработать положенное жалованье. Получалось у нее никак — Макс в свои девять лет отличался отменной сноровкой.

— Никак не хочет ложиться, — посетовала няня, увидев меня.

Макс тоже заметил изменившуюся расстановку сил, прекратил мотаться по холлу, насупился и опустил голову.

— Какая муха тебя укусила? — поинтересовалась Катька, выходя на галерею.

— Никакая, — ответил Макс. — Чего эта толстая мне указывает? От нее пахнет старой противной теткой!

— Макс! — Я зыркнул на него глазами, но на него эта мера действовала редко.

Пришлось зайти с другого конца.

— Ничего, я его уложу, — сказал я няне. — Если хотите, езжайте домой. Я завтра с Максимкой сам справлюсь. По крайней мере, днем точно, Вызвать такси?

— Да, Саша, было бы замечательно, Что-то суставы у меня сегодня болят. А в родном доме спать-то привычнее. Хоть и поздно уже.

— Скорее рано, — усмехнулся я, глянув на часы.

В последнее время они с Максом не ладили. Надо будет посоветоваться с Катькой и подыскать другую няню, Работать с детьми — это талант. Его показной заботой и сюсюканьем не заменишь. Хотя агентства предлагают нянь на удивление одинаковых, как голландские помидоры. И выбрать-то не из чего, хоть сколько денег давай.

Вызвав такси и как можно вежливее выпроводив пожилую женщину, я взял Макса за руку.

— Пойдем спать.

— Не хочу, — насупившись, пробурчал он.

— Что случилось?

— Ничего.

Катька спустилась по деревянной лестнице и спросила меня:

— Устал?

— Не то слово. Я тебе позже все расскажу.

Она кивнула и потянула сына за руку, Он не упирался, но ноги переставлял неохотно, Я вздохнул, снял пальто и повесил на вешалку у входа.

— Пусть меня Саня уложит, — донесся до меня голос Макса с лестницы.

— Он очень устал, — попробовала возразить Катька.

— Да мне не трудно. — Я улыбнулся и направился к ним. — Наоборот, отвлекусь немного.

Катька благодарно глянула мне в глаза. Не знаю уж почему, обычное ведь дело. Но иногда со всеми такое бывает — начинают вдруг ни с того ни с сего относиться к близким людям особенно. Теплее, чем каждый день.

Она поднялась в спальню, а я отвел пацана в детскую. Он уже не сопротивлялся, не хмурился, но с него станется придумать для меня перед сном экзекуцию.

— Сань, расскажи мне сказку про солдата! — попросил Макс, когда я его уложил в кровать.

Вот оно в чем дело! Понятно.

— Давай лучше про спящую красавицу, — нахмурился я. — Она короче.

— Про красавицу для девчонок. Ну Сань, я же спать не буду и всех изведу.

— Мама тебя изведет тогда по одному месту, — усмехнулся я.

— Не, — Макс хитро сощурился и привстал на локте. — Зачем вам конфликты?

— Так ты террорист, что ли? Солдат террористу не товарищ.

— Не-а, — помотал головой Макс. — Просто на взрослых иногда очень трудно воздействовать.

Слово «воздействовать» он произнес не по слогам, но очень старательно, чтобы не запутаться в буквах. Я вспомнил, как Катька огорошила меня известием, что у нее, оказывается, есть сын. Причем совсем большой — девятый год пошел. Понятно, конечно, что при первом знакомстве такими откровениями не делятся, но все же я был немного подавлен. Наверное, в каждом мужчине глубоко сидит дремучий инстинкт, что кормить надо своих детей, а не чужих. Потом я с этим справился, но это была заслуга скорее не моя, а Макса.

После истории с Кириллом Катька убедила-таки меня начать книгу о моих странных снах. Ну чтобы во всем разобраться, как она сама говорила. Труд оказался титаническим. Одно дело любительские записи в тетрадке, которые я делал после пробуждения, и совсем другое — книга. Это ведь ответственность не только за себя, но и за других, за тех, кто будет читать. Хотя вру, это я придумывал себе такие отговорки, чтобы увильнуть от Катькиной епитимьи. На самом деле я боялся поднимать пласты собственных страхов, перелопачивать их снова и снова. К тому же месяца через три после того, как те сны прекратились, я уже не очень верил в реальность произошедшего. Но книгу я начал. Времени на нее, правда, оставалось не очень много, и в конце концов история спрессовалась в не очень длинную сказку для Макса. Катька ее слышала, но не запрещала рассказывать. Сказка ведь и есть сказка!

Нет, ну на самом деле! Нормально ли верить в то, что события сна могут повлиять на реальную жизнь? Кастанедовщина какая-то, честное слово. Хотя факты — упрямая вещь. Но все же каждому странному факту при желании можно найти рациональное объяснение. Вот и смерти Кирилла все нашли рациональное объяснение, впрочем, это и не составляло никакого труда. Когда владелец крупной рекламной компании погибает от выстрела в голову, в этом никто не видит ничего иррационального. Не подкопаешься, что называется — заказное убийство на почве профессиональной деятельности. Никто ведь, кроме Катьки, не знал, что сутками раньше я сам пристрелил его из снайперки. Правда, во сне. Дико? Мне тоже так кажется. До сих пор.

Но иначе не объяснить мое назначение. Почему Кирилл посадил меня на свое место именно в то утро? Я не соврал оперу, мой покойный начальник действительно ни словом не обмолвился о причинах. Но к чему бы такая спешка, если бы он не знал, что умрет в этот день? А знать он мог, только если все произошедшее с нами было правдой. И еще он подарил мне плюшевую ворону. Это уж точно был знак — красноречивее всяких слов.

— Сань, — Макс плаксиво надул губы. — Ну так ты расскажешь мне сказку?

— Про солдата?

— Ага.

— Но ты ведь ее уже десять раз слышал!

— А самый-самый последний раз?

— Ладно, — усмехнулся я. — Слушай.

Макс с довольным видом улегся на спину и подтянул одеяло до подбородка. Я убавил свет ночника, отчего по углам ожили густые мохнатые тени.

— Жил был солдат, — начал я. — На войне его ранило осколком мины, и пришлось ему начинать гражданскую жизнь. Да только так он привык жить на войне, что она никак его не отпускала — снилась каждую ночь. Сначала обычная война снилась, на которой он провел немало дней. Друзья снились, походы и битвы. Враги тоже снились, но во сне он их всегда побеждал...

— А про принцессу?

— Ну подожди, Макс. Будет и про принцессу, только чуть позже. Раз выпросил, давай по порядку. В общем, вышел солдат из госпиталя, вернулся домой, а что делать, не знает. Мыкался-мыкался, деньги совсем кончились, а на работу его никуда не берут. Да и не умел солдат ничего делать, разве что стрелял хорошо. А сны снятся и снятся. Причем солдат и не заметил, как из обычных они превратились в странные и волшебные. Стало сниться ему, что воюет он в чужой, непонятной стране...

— В прошлый раз ты говорил, что на чужой планете, — уточнил Макс.

— Ну да. Так и было. Снилось солдату, что воюет он на чужой планете, в страшном лесу, где все время идет дождь. И враги его — инопланетяне. Летают на черных рейдерах и стреляют плазмой.

Я знал, что Максу нравится слово «рейдер». Глаза у него непременно загорались на этом месте.

— У солдата во сне были верные друзья, те же самые, с какими он воевал когда-то на настоящей войне. Поначалу солдат думал, что это просто сны, но чем больше проходило времени, тем больше ему открывалась страшная тайна.

Макс затих. Он знал историю наизусть, но всегда съеживался, когда я доходил до этого момента.

— А тайна состояла в том... — Я нарочно сделал паузу, а потом добавил страшным голосом: — Что если умереть в таком сне, то умрешь и на самом деле!

— Сань, а солдат испугался, когда узнал эту тайну? — шепотом спросил Макс.

Раньше он этого вопроса никогда не задавал. Взрослеет пацан потихоньку.

— Честно? — сощурившись, спросил я.

— Ага.

— Очень испугался. Он на настоящей войне так никогда не боялся.

— Почему?

— Потому что погибнуть в бою — очень просто. И очень страшно. Так страшно, что бояться уже сил не остается. А во сне совсем другое. Поутру ведь наступает обычная мирная жизнь, с ее повседневными радостями. А во сне идут бои, каждый из которых может оказаться последним.

Макс молчал. Я знал, о чем он думает. Я в его возрасте тоже бывало задумывался, каково это — лежать в темной сырой яме и ничего не чувствовать. Мне было пятнадцать, когда умерла моя бабушка. Я зашел утром к ней в комнату и увидел, что она уже совсем холодная. Я не ее тогда испугался, а того, что рано или поздно меня тоже кто-то вот так найдет. Это была мгновенная вспышка ужаса, но она оставила глубокий след во мне — нестираемый с годами.

— Но он ведь не умер? — подал голос Макс.

Он прекрасно знал ответ, но ему хотелось немедленного подтверждения хоть чьего-то, пусть и временного, бессмертия. Хотелось знать, что по крайней мере в этой сказке с героем ничего не случится.

— Нет, не умер. Он совершил с друзьями во сне еще много подвигов. А в один замечательный день...

— Солдат встретил принцессу! — закончил Макс.

Странно, он вечно посмеивался над девчачьими сказками, но в моей это было его любимое место. Отчасти потому, конечно, что принцессу-Катьку он знал прекрасно и обожал ее не меньше меня. Но это была не единственная причина, я это чувствовал.

— Точно. Он встретил принцессу. И жить им вдвоем стало намного лучше. Принцесса была простецкая, в сказках такое бывает, да и солдат богатством не отличался. Но, как только они встретились, у обоих сразу появилась работа, да и вообще дела пошли в гору. Поначалу солдат принимал это как должное — вдвоем ведь всегда легче, но потом заметил, что дневные успехи напрямую зависят от того, что ему приснилось ночью. Если в ночном бою солдат побеждал, то поутру случалось что-то хорошее, а если враг заставлял его отступить, то после пробуждения случалась какая-нибудь беда. В общем, ценой победы в волшебном сне оказалась удача, а ценой поражения — смерть. В этом и было главное волшебство этих снов, а не в инопланетянах, как солдату казалось вначале.

Когда-то я беспокоился, следует ли грузить девятилетнего мальчишку такими словами, как «смерть», но он воспринимал их немного иначе, чем мы. Для него они были в огромной мере абстракциями — далекими, не совсем понятными, но очень взрослыми. И Максу было приятно ощутить себя причастным к этим взрослым тайнам. Что-то вроде того странного чувства, какое я испытал, когда пацаном в деревне подглядел, как родная тетка голой мылась в бане. Не было и намека на какое-то сексуальное ощущение, у меня вид женского тела с ним никак в то время не связывался. Было другое — понимание того, что я одним глазком, через щелочку между бревнами, бросил взгляд в будущее, в ту взрослую жизнь, которая ждала меня впереди. Подобный взгляд никого не может оставить равнодушным. Ни я в детстве, ни Макс сейчас не были исключением. Разница была лишь в том, что я подглядел тайком, а Максу дверь во взрослую жизнь открыл другой взрослый. Такое бывает редко, а ценится высоко. Так что между нами с самого начала установилась самая настоящая равноправная дружба.

Я-то, дурак, боялся, что чужой ребенок для меня навсегда чужим и останется, но быстро понял, что чужим он не может быть по своей сути. Дитя всегда принадлежит матери, кто бы ни был его отцом. И важно только одно — ощущаешь ты с ней родство или нет. Женская кровь здесь играет куда большую роль, чем мужская. Наверное, среди евреев так много выдающихся личностей именно по этой причине — они ставили родство с женщиной выше рангом.

— А потом солдат вспомнил, — продолжил я, — что и с принцессой он встретился после одной из побед во сне. Это было его наградой.

— А злой колдун?

— Сейчас будет, — пообещал я. — Все получилось бы хорошо у солдата с принцессой, но в одном из снов появился злой колдун. Он предложил солдату много денег в обмен на его победы во сне. И солдат не смог отказаться. Не хотелось ему больше жить в нищете. А у принцессы оказался замечательный голос, и она хотела петь для всех людей на земле. Для этого тоже нужны были деньги.

— Песни записывать, — со знанием дела сказал Макс. — И в газетах скандалы раздувать.

— Точно. В общем, солдат согласился. Он заключил договор со злым колдуном. По договору большая часть удачи от побед доставалась теперь колдуну в обмен на деньги, а маленькая часть самому солдату.

— И договор подписали кровью, — мрачно закончил Макс.

— С чего ты взял? — улыбнулся я.

— Все договора с дьяволом подписываются кровью, я в кино видел.

— Так то дьявол, а здесь обычный злой колдун. Просто очень могущественный.

— Ладно, давай дальше, — нетерпеливо заерзал Макс.

— И не надоело тебе?

— Нет.

— Ладно. Так и получилось. Солдат продолжал совершать подвиги, только теперь ему доставалась лишь часть удачи, а остальное колдуну. Зато денег прибавилось. Солдата такая жизнь устраивала, ведь он занимался привычным делом. Да только принцесса загрустила. Она была уверена, что воровство удачи может принести большую беду. Так и оказалось. В одном из снов солдат повстречался с добрым колдуном, имевшим вид Северного Оленя.

— Как в сказке про Снежную королеву? — удивился Макс.

— Точно. Даже не совсем «как». Кажется, это и есть тот самый Олень, только в отличие от сказки — настоящий.

— Круто! И он разговаривал?

— Не хуже нас с тобой, Он-то и рассказал солдату, как все обстоит на самом деле.

Макс заслушался, потому что в столь развернутом варианте я рассказывал сказку впервые. Это были новые главы моей ненаписанной книги. Поначалу я просто боялся их записывать. Только недавно осмелился. Все-таки с Северным Оленем у меня сложились неоднозначные отношения. Я до сих пор не знал, чем он является. Он мог в равной степени оказаться какой-то частью моего подсознания, дающей советы во сне, а мог быть чем-то извне. Например, чьей-то энергетической оболочкой, блуждающей в сферах сна. Или самостоятельной сущностью. Но тогда возникал вопрос, чья именно это оболочка и почему Олень помогал мне, а не Кириллу. Не потому ведь, что является положительным персонажем сказки! Хотя в этой версии что-то определенно было.

— Ты раньше не говорил про доброго колдуна, — сказал Макс. — Но с Оленем сказка прикольнее.

— А это тайная часть истории, — выкрутился я. — Северный Олень поведал солдату, что если один человек у других ворует удачу, то ее постепенно становится всё меньше. А без удачи рано или поздно наступит большая беда.

— Солнце взорвется?

— Что-то вроде того. Или огромный камень свалится с неба.

— Астероид, — подсказал Макс.

— Да. Солдат рассказал принцессе, что услышал от Оленя, и она ему сразу поверила. А злой колдун рассердился, разорвал договор, и не стал больше пускать солдата в царство волшебных снов. Сам солдат не знал, как туда попасть, иначе он бы нашел колдуна и убил, чтобы тот не устроил большую беду. Тогда принцесса придумала особый способ. Такой, какого никто до нее не знал. Она оказалась очень умная, эта принцесса.

— Она пела волшебную песню. — Эта часть истории Максу была известна.

— Да. И эта песня перенесла солдата в царство снов, где стоял замок злого колдуна. Колдун заперся за толстыми стенами, но солдат тоже был не прост и выманил его оттуда, А когда выманил, предложил колдуну честный поединок.

— Они вышли на снайперскую дуэль, и солдат убил колдуна из винтовки! — закончил Макс.

— Точно.

— Сань, а ты научишь меня стрелять? Тогда я тоже смогу убить злого колдуна, если придется.

— Это не главное.

— А что главное?

— Найти принцессу.

— А она у меня уже есть. Это ведь мама, ты говорил. Другая мне не нужна.

— Мне тоже, — улыбнулся я.

— Сань, но ты ведь когда-нибудь станешь старым, совсем слепым и не сможешь стрелять. Кто тогда защитит нашу принцессу? А я буду еще молодой.

— Ладно, Макс, научу. Завтра поедем в тир к дяде Адику. Если мама отпустит.

— Честно?

— Обещаю. Если быстро уснешь.

Макс моментально перевернулся на бок, прижался щекой к подушке и прикинулся спящим. Я еще убавил ночник, вышел из комнаты и хотел прикрыть за собой дверь, но Макс меня окликнул.

— Сань!

— Что? — я обернулся.

— Я слышал, как вы осенью говорили с мамой.

— О чем? — не понял я.

— Ну про ворону.

Сердце в груди рванулось и болезненно застучало в ребра.

— Спи, — произнес я с усилием.

— Нет, ты скажи, это правда? Ты ведь не сказку придумал, да? Все так и было?

— Наверное, да. Но иногда, Макс, очень трудно понять, как все есть на самом деле. Честно.

— Это вы, взрослые, все запутываете. — Макс снова улегся и подтянул одеяло до подбородка. — А так все просто. Если на самом деле ты встречал колдуна, потом убил его во сне, а он умер по-настоящему, значит, так и было. Ты мог бы все выдумать, от начала и до конца. Но тогда бы не было игрушечной вороны, А она вон.

Он показал на полку, где среди ярких книжек и дисков с фильмами сидела серая ворона с тяжелым пластмассовым клювом и хитрыми глазами. Осенью Макс заболел и почему-то начал выклянчивать эту игрушку. Наверное потому, что я держал ее у себя в кабинете, и в его понимании она была моей собственностью. Мало что из моих вещей Макс мог присвоить себе в силу возраста, а вот игрушку мог. И присвоил.

Я тогда поделился с Катькой сомнениями, мол, стоит ли отдавать ребенку вещь, полученную в подарок от врага? Бойтесь данайцев, дары приносящих... Но Катька попросту сказала: «Забей». На этом инцидент, казалось, был исчерпан. Но вот ведь как реальность иногда играет с людьми, подтягивая старые хвосты!

— Я мог игрушку в магазине купить, — пожал я плечами.

— Но ведь не покупал, — сощурился Макс. — Зачем взрослому дядьке ворона? А я знаю, зачем колдун тебе ее подарил.

— Я тоже знаю, — вздохнул я.

— Ну?

— Хотел показать, что он все равно круче меня. Хоть я его и убил во сне. Я тебе не говорил, но он тоже когда-то был снайпером.

— Колдун?

— Да. В нормальной жизни его звали Кириллом.

— Это я слышал. Но мне колдун больше нравится, так понятнее.

— Может быть. Он иногда меня поддевал, говорил, что настоящий снайпер он, а я — ворона. Вот и оставил подарок.

— Ты глупый, — помотал головой Макс.

— Почему? — растерялся я.

— Он тебе ворону оставил совсем для другого.

— Ну и для чего?

— Чтобы ты не сомневался в том, что все было взаправду. А то взрослые любят делать вид, что ничего не было. Иногда сами верят.

От его слов какая-то неуловимая мысль проскочила у меня в голове. Яркая, как падающая звезда, но такая же мимолетная. Мне не удалось не то что поймать ее, но даже разглядеть, Понятно было только одно — мысль про Кирилла. И почему-то про смерть. Утешало только то, что мысли, в отличие от падающих звезд, иногда возвращаются.

— Ну все, спи, философ, — подмигнул я Максу. — А то не будет завтра никакой стрельбы.

— Но ты скажи, взаправду все было или нет?

— Почему этот вопрос так остро встал в такое неподходящее время? — чуть раздраженно спросил я.

— Потому что мне тоже приснился очень странный сон. И я сразу вспомнил, о чем вы говорили с мамой. Про ворону, про сны и про вашего колдуна. Поэтому не мог уснуть.

От его слов у меня по спине пробежала ледяная волна страха. Настоящего страха, какой бывал на войне.

— И что тебе такого приснилось? — спросил я как можно спокойнее.

— Ворона. Вот эта, плюшевая. Она сидела на полке и смеялась надо мной.

У меня отлегло от сердца.

— Это самый обычный сон, — успокоил я Макса.

— Да?

— Точно тебе говорю. Спи.

Глава 4

СПЯЩИЙ БОГ

Поднимаясь по лестнице в спальню, я особенно сильно почувствовал, как саднит свежий шов на спине. Он при каждом шаге напоминал о случившемся, заставляя мозг лихорадочно искать ответы на вопросы, заданные столь бурным ходом событий. Больше всего беспокоила непонятная природа напавшего на меня противника. Цель его тоже не была ясна, но с целью можно разобраться по ходу дела. А вот с кем пришлось столкнуться, надо выяснить как можно скорее. Хотя бы для того, чтобы выработать эффективную систему противодействия. Ведь если невидимка и нинзя смогли незамеченными пробраться на студию, ничто не помешает им пробраться к нам в дом. Этого мне совсем не хотелось.

Хотя, чем больше я прокручивал в памяти эпизод нападения, тем больше убеждался, что никакого нинзя на стене не было. И не было сверкающего лезвия на тонком тросике. Странно? Еще как! Но сколько я ни ползал по ковру до приезда ментов, мне не удалось найти ни одной дырки. След от клинка, вонзившегося в стол, тоже испарился. И вообще воспоминание о случившемся лежало на какой-то непривычной полочке моей памяти. Не на той, на которой хранятся обычные воспоминания о произошедших событиях.

Однажды, еще в горах, на войне, я видел самую настоящую летающую тарелку. Нет, не группу светящихся шаров или треугольников, а прямо-таки металлическую штуковину. Ну как в фильме «Ангар-18». Мы с корректировщиком возвращались с задания, где прикрывали переход колонны через перевал. Смеркалось. Вдруг в эфир выходит Помпон, наш взводный, и кричит, что в квадрате семь-двадцать висит над дорогой НЛО. Ну мы рванули туда по склону. Пока добежали, собралось уже много народу — местные менты на «уазике» прикатили, Барклай из Приморской группы подогнал БТР с ребятами на броне, еще гражданских остановилось машины три — «Волга» и два «жигуленка». Потом Федя-татарин подъехал на мотоцикле с коляской, но это чуть позже, когда мы уже к дороге спустились.

Глядим, прямо над головами собравшихся висит эдакий металлический диск метров десяти в диаметре. Совершенно беззвучно висит, но слышно, как, обдувая эту штуковину, свистит ветер. Как в проводах. Почему-то меня больше всего тогда поразил именно этот осязаемый, до неприличия реальный звук. Мы подошли совсем близко, так что пришлось задрать голову, чтобы видеть подробности, Хотя подробностей никаких особенных не было — диск гладкий, с чуть синеватым отливом, висит без всяких усилий, без дыма, огня и без намека на какое-нибудь вращение. Только под брюхом сияет мертвенным фиолетовым светом узкая щель в форме кольца. Я тогда сразу понял, что это двигатель. Точнее, движитель. Больше-то не на что было подумать.

Один мент, что помоложе, вытащил из «уазика» радар для замера превышения скорости. Хотел направить на диск, очевидно в плане научного эксперимента, но мент постарше у него радар отобрал.

— Дурак, что ли? — негромко спросил он, — Из него же направленный луч! А если в ответ лазером саданут по машине? Хрен потом отчитаешься, и пешком придется ходить.

На молодого подействовало. Надо кстати сказать, что никто не шумел, не обсуждал случившееся, все попросту стояли, задрав головы, и пялились на эту штуковину. А потом она вдруг бац, и исчезла. Над нами пропала, а метрах в трехстах к югу материализовалась. Не пролетела, это точно, потому что если бы тарелка перемещалась с такой скоростью, она бы так воздух толкнула, что мама не волнуйся. И ударная волна от гиперзвукового перехода была бы та еще. Нет, штуковина просто прогадала в одном месте и тут же появлялась в другом. Шлеп, шлеп, шлеп, такими пунктирными прыжками она добралась до вершины горы, повисела над ней немного, а затем пропала — уже окончательно.

Народ не спеша начал разъезжаться. Мы договорились с Барклаем, что он подкинет нас на броне до отряда. Завелись, поехали. А потом Барклай как хлопнет себя по лбу:

— Вот я тормоз! — говорит.

— Что такое? — спросил я, стараясь перекричать рев мотора.

— Да у меня ведь фотоаппарат! — ответил Барклай. — Прикинь, позавчера чех взлетел на растяжке. Ноги в одну сторону, руки — в другую. А фотик цифровой в кармане целехонек. Не чудо ли? Ну я взял его, ясное дело. Пользуюсь. Жаль, не сняли эту летучую хрень.

— Да ладно... — отмахнулся я.

Почему-то мне действительно было без разницы — останется фотография или нет. А когда добрались до казармы, мне вообще расхотелось рассказывать про эту историю. Помпон наехал, мол, что да как там было вблизи? Он-то сам только в бинокль глядел. Ну мы с корректировщиком вкратце описали все. А на следующий день я уже не знал в точности, было оно или не было.

И вот сегодня я ощущал нечто похожее, словно воспоминание о летающей тарелке и о вросшем в стену нинзя хранилось на одной и той же полочке памяти. У меня даже что-то вроде неудобства возникло, что Катьке придется об этом рассказывать, А вот с невидимкой история прямо противоположная — я помнил его прекрасно, и это воспоминание хранилось на той же полочке памяти, что и воспоминания о завтраке, например.

Все вместе — отсутствие в кабинете следов от ударов лезвия, странность воспоминаний об инциденте — склоняло меня к мысли о том, что нинзя является наведенной галлюцинацией. Кем наведенной? Невидимкой, очевидно! Кем же еще? Вообще думать на такие темы не просто, Бредовость ситуации выходит за всякие рамки, но в этом безумии приходится выискивать подобие логики, чтобы хоть как-то сориентироваться в ситуации. А как еще? Делать-то что-то надо.

Однако если наплевать на такие понятия, как «может быть» или «не может быть», то ситуация виделась мне следующим образом. Некто, обладающий серьезнейшими навыками гипноза или даже телепатического внушения, пробирается с помощью этих навыков ко мне в кабинет. С какой целью? Ну, возможно, чтобы убить меня. Зачем — это вопрос другой. Он знает, конечно, зараза такая, что победить меня в рукопашной схватке у него вряд ли получится. Тогда он внушает мне образ сидящего на стене нинзя из дешевого фильма, чтобы шокировать меня, заставить уворачиваться от бросков и заниматься прочей чепухой. Это ему, кстати, вполне удалось.

А пока я скакал по кабинету, как горный козел, и прыгал как снежный барс, он внушил мне, что сам невидим, подкрался вплотную и ударил кинжалом. Очевидно, понятия честного поединка ему были неведомы. Ну да ладно. Грохнул я его, и хорошо. Победителей, как говорится, не судят. Да и не было у меня другого выхода, тут уж совесть моя чиста.

Эта версия была хороша всем — оказалась проста до гениальности, не умаляла моих достоинств, но самое главное — не имела внутренних противоречий. Например, таинственное исчезновение нинзя вместе с метательным оружием казалось в ее рамках более чем логичным — убив человека, наводившего на меня иллюзии, я освободился и от самих иллюзий. Я вспомнил, как изображение мира перед глазами пошло крупной рябью, когда невидимка повторно получил тяжелым предметом, Это было страшно. Так, наверное, ощущал себя Нео, герой фильма «Матрица», когда реальность перед ним начала расплываться. Не думал, что когда-нибудь окажусь в его шкуре.

«Не зашло бы дело так далеко, как у него», — невесело подумал я.

Если честно, мне совсем не улыбалось проделать путь Нео через канализацию в заржавленный летательный аппарат, где меня переведут с привычного питания на диету из неприятной на вид похлебки, Счастье от объятий с затянутой в черную кожу Тринити тоже казалось сомнительным. Катька в этом плане была куда предпочтительнее.

Я поднялся по лестнице и направился по галерее к дверям нашей спальни. Ладно, шутки шутками, но при всей внутренней стройности у этой теории были внешние противоречия. Самой версии они никак не вредили, но заставляли задуматься о мотивах нападавшей стороны. Первое, что не давало мне покоя, — почему нападавший не воспользовался огнестрельным оружием. Во-первых, он мог иметь свой пистолет, но даже если у него и не было пистолета, то он мог без труда пристрелить меня из «беретты» Кирилла. Он ведь ее в самом начале выхватил у меня из рук, когда я еще не подозревал о его существовании! Но нет. Оружие он забрал, а применять не стал, решил почему-то воспользоваться кинжалом. Странно. А все, что странно, заставляет насторожиться.

Второе, что напрягало меня не меньше первого, — это грибница, растущая прямо из тела трупа, Она не могла быть следствием гипноза, поскольку невидимка к тому времени уже не дышал, а нинзя испарился. Кроме того, ментовский патологоанатом тоже обнаружил ее. Возможно, этому есть какое-то рациональное объяснение, но, как бы там ни было, я решил выяснить подробности в самое ближайшее время.

Третья странность, которая могла быть связана со второй, — фигурка спящего мужчины, в форме которой была сделана рукоять кинжала. Так и веяло от нее той удивительной, страшной и загадочной историей, из которой получилась сказка для Макса. Конечно, я ее не придумал — разве придумаешь такое в здравом рассудке? Год назад мне действительно снились удивительные по достоверности ощущений сны. Вроде это были даже не сны, а перемещение внетелесной сущности в некий параллельный мир, в сферу взаимодействия, как ее называл Кирилл. И если в таком сне я получал рану, то после пробуждения обстоятельства складывались так, что я точно такую же рану получал в действительности.

Это и навело меня на мысль убить Кирилла во сне, тогда ведь он должен был скопытиться вскоре после пробуждения. Так и вышло. Я вызвал его во сне на дуэль и убил из снайперки. Совершенно честно, тут уж не подкопаешься. И менее чем через сутки он получил пулю в голову у дверей собственной студии. Хотя нет, студия к тому времени уже была моей, как и вся медиаимперия Кирилла. Что побудило его передать дела и деньги своему убийце? Я не знал. Ведь убийцей меня можно было назвать с полным на то основанием, несмотря на пулю, пущенную совершенно незнакомым мне киллером.

Поначалу я вообще не хотел ехать на встречу — боялся, что Кирилл в отместку попросту пристрелит меня в кабинете перед собственной смертью. Однако любопытство пересилило. Я хотел заглянуть ему в глаза. Но не получилось. В тот день, может, назло мне, он явился не в обычных прозрачных очках без диоптрий, которые так меня бесили, а в зеркальных, совершенно непроницаемых солнцезащитных стеклышках. Да еще ворону эту дурацкую приволок. И вручил мне с усмешечкой, мол, на тебе, снайпер.

Усмешечка эта надолго мне запомнилась. В ней не было страха, не было злобы, Почему? Ведь Кирилл точно знал, что через несколько часов его жизнь прервется! Признаться, я его никогда не жалел — с моей точки зрения, он был отпетым подонком. Его рекламная империя занималась только одним — дурила людям мозги и выкачивала из них последние деньги. Держалась же она на той невероятной удачливости, которую он частично покупал, а частично воровал у людей. Для этого он и нанимал бывших солдат в сфере взаимодействия.

Я был в рядах тех, у кого он покупал удачу за вполне приличные деньги. Дико звучит? Конечно. Я воевал во сне, побеждал, а удача за победу доставалась ему, Кириллу. А он платил мне ежемесячно три тысячи долларов компенсации и шестьсот долларов зарплаты на студии. Вот почему вопрос опера о зарплате вызвал у меня неоднозначные чувства, У меня было две зарплаты. Одну я получал как студийный копирайтер и сценарист, а другую Кирилл выдавал мне за ночные подвиги.

Баланс в моем случае не был нарушен. Я продавал свою удачливость вполне сознательно. И если бы не жадность Кирилла, я бы не осмелился убить его даже во сне. Но жадность заставила его нарушить баланс, нанять на ту же работу, что и меня, тех людей, с которыми расплатиться за удачу он никак бы не смог. Да и не нужны были им никакие деньги. Он им попросту врал, и именно это вранье ставило под угрозу будущее Земли.

Тихонько приоткрыв дверь спальни, я заглянул внутрь. Катька не спала, ждала меня.

— Макс замучил меня этой сказкой, — развел я руками.

— Уже пять часов, — вздохнула она. — Саш, я за тебя переволновалась.

— Ты ведь сама говорила, что волноваться бессмысленно. Все будет так, как будет. Если мы можем что-то изменить, надо менять, если не можем, надо расслабиться и получать удовольствие.

— Умеешь ты все опошлить, — беззлобно буркнула Катька. — Рассказывай, что случилось. Сильно тебя зацепили?

— Спину порезали. Слегка. Ну йодом не обошлось, врать не буду. Швы наложили.

— Понятно, — нахмурилась она. — А с ментами?

— Перед ними я чист, как скачущая на единороге девственница.

— Уже лучше. Кто это был?

— А вот этого, Кать, я не знаю. С этим надо будет еще разобраться. Без шума, без пыли, но как можно скорее.

— Ты говорил, там рукоять у кинжала...

— Да. Мы ее отсняли. Влад сразу закачал фотографии в Интернет. Еще есть видео в разных ракурсах.

— Я хочу посмотреть.

— Пойдем. Спать все равно не получится.

Катька завязала пояс на махровом халате, и мы вместе добрались до библиотеки, где без устали работал наш домашний сетевой сервер. Трудно было поверить, что чуть больше года назад мы с Катькой ютились в крохотной квартирке, оставшейся мне от родителей. Но со смертью Кирилла в нашей жизни все изменилось. Хотя, если быть до конца точным, его смерть тут была ни при чем. И нарвался он на мою пулю во сне лишь по той причине, что сам хотел прищемить мне хвост. У меня ведь не было цели непременно убить его. Задача была другая — навсегда закрыть доступ в сферу взаимодействия, чтобы никто не мог решать реальные проблемы посредством побед в мире сна. Для этого достаточно было взорвать Базу Кирилла, находившуюся по ту сторону бодрствования. Ведь именно на Базе располагалось таинственное оборудование чужаков, с помощью которого Кирилл мог любого спящего из бывших солдат затащить в сферу взаимодействия, а потом нанять на ту же работу, что и меня.

Да, я мог просто взорвать Базу. Без крови. Но Кирилл оказался против. Все его реальное могущество зиждилось на воровстве и покупке чужой удачи, мог ли он от него отказаться? Нет, не пожелал. Он за него и жизнью готов был рискнуть, но подвела излишняя самоуверенность. Не таким уж замечательным снайпером он оказался. А я — не такой уж вороной, как он про меня думал, Сам он ворона.

И вот теперь у нас был такой дом, что без компьютера с ним не управиться — слишком большой. Отсюда, из библиотеки, сервер управлял частью охранной системы, разветвленным отоплением, контролем за нагрузкой электросети, расчисткой дорожек в парке, поливом деревьев и прочими мелочами, которых, если все сосчитать, оказывалось слишком много, чтобы разом удержать их в голове. Конечно, можно было на каждую из этих операций нанять отдельного человека, но мы с Катькой отказались от этой идеи. Почему? Уже в первые месяцы новой жизни мы столкнулись с одним обстоятельством, которое ни разу не давало осечки. Заключалось оно в том, что, чем большее жалованье назначаешь человеку, тем хуже он работает, тем больше норовит украсть и тем чаще пытается ввести в заблуждение того, кто ему платит. Если же назначить маленькую зарплату, никто вообще работать не будет. И что самое ужасное — это оказалось в Москве поголовным явлением. Так поступали все — начиная от нянь и заканчивая крупными рекламными агентствами и юридическими конторами.

Поначалу это ввергало меня в глубокое уныние, но потом я как-то притерпелся. Катька, похоже, нет. Хотя и меня бесило, когда заказываешь у юристов вполне конкретную услугу за вполне конкретные деньги, а они, вместо того, чтобы выполнять заказ, начинают делать две вещи. Первое — пудрить тебе мозги выученными на семинарах и тренингах терминами, пытаясь уверить, что все твои придумки не стоят выеденного яйца, а они придумают во много раз лучше за те же деньги. Второе — предлагать некий перечень других услуг, которые никто не заказывал.

По первому разу мы с Катькой психанули, пошли в другое агентство, там то же самое. Третье, четвертое, пятое — без изменений. А потом Зинаида Исаевна нам все разъяснила.

— Нет тут ничего удивительного! — развела она руками. — Это же Москва. Здесь нет никакого смысла цепляться за каждого клиента. Пусть даже за такого, как ты. Один уйдет, на его место придут десятки других. Так зачем, скажи на милость, делать то, что заказывает клиент? Куда проще продавать уже давным-давно сделанное, много раз проданное, лежащее наготове в папочке и не требующее никаких усилий.

— Но мне-то нужно совсем другое! — возмутился я.

— Ну и что? — спокойно спросила умудренная опытом женщина. — Им-то какая разница? Все равно либо рано или поздно явится клиент, которого они убедят купить у них то, что они предлагают, либо кому-то действительно понадобится содержимое их папочки.

— Ну в первое я еще могу поверить, лохов хватает. Ну а второе-то как?

— Очень просто. Они в папочку изначально положили такой спектр услуг, который в какой-то мере отвечает довольно широким запросам. Конечно, не на сто процентов отвечает. Но когда нет ничего, воспользуешься и этим. Кроме того, в разных фирмах содержимое папочек немного разное, поэтому, если заключить договора с тремя-четырьмя агентствами, то получишь почти то, что тебе требовалось.

— Бред собачий. — Я недовольно помотал головой.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула Зинаида Исаевна. — Так устроен мир.

«Башку бы свернуть тому, кто его так устроил», — подумал я, остывая.

Вскоре я понял, что и медиаимперия, доставшаяся мне от Кирилла в наследство, работает по тому же самому принципу. На студии и в дочерних рекламных агентствах существовал так называемый «портфель наработок», который мы продавали за разные деньги разным заказчикам. У копирайтеров даже имелась специальная программа для составления рекламных текстов, работавшая по тем же алгоритмам, что и знаменитый словарь из «Золотого теленка». Компьютер попросту переставлял местами куски заготовок, а потом копирайтеру оставалось лишь чуть причесать текст, чтобы он не выглядел откровенным дебилизмом. И все это шло в эфир.

То же и со съемками ток-шоу, викторин, рекламных роликов. Менялись машины, менялись артисты, менялись логотипы спонсоров на заднем плане, но схема и сценарий оставались теми же, что были придуманы еще до меня. Грешным делом мы с Катькой пытались эту систему сломать — сделать нечто новое, яркое. Да только дудки. Никому наши свежие наработки попросту оказались не нужны.

— Слушай, Саша, уважаемый! — сказал мне Мурза, после того как посмотрел новый ролик своей подопечной. — Это все зачем? Помнишь, ты Фазилке делал клип, да? Ну такая песня: «Та-ра-та-та». Помнишь? Вот мне сделай так. А это не надо.

И мы переделали. Ирина без затей использовала те же камеры, те же спецэффекты и тот же стиль монтажа, какой применяли для клипа предыдущей певички — подопечной Фазиля. Задний план тоже менять не стали. Зачем? Заказчик просил так же, пусть получает.

Управились за два дня. Но Мурзу вызвали только через две недели, а то неудобно как-то брать тридцать тысяч долларов за два дня работы по четыре часа. Мурза смотрел клип в моем кабинете. Молча. Я даже забеспокоился, он раньше так долго никогда не молчал. А тут пять минут — от первого кадра до последнего. Даже когда клип кончился, Мурза еще некоторое время молчал. Затем выдал:

— Эх, Саша... Почему тебя раньше не было, а? Кирилл хорошо делал, но так — никогда. Монтировала Ирина или Данила?

— Ирина, — ответил я.

— Значит, премию ей дай. Вот, — он достал из кармана конверт, порылся в нем волосатыми пальцами и извлек десяток стодолларовых купюр. — Это ей. А остальное тебе, тоже премия. А за клип тридцать штук перекину тебе завтра безналом. Идет?

— Без разницы. — Я взял конверт и закинул в ящик стола.

Больше мы с Катькой не вносили новаций в ход студийной работы, А для души открыли два новых проекта, решили снять полнометражные фильмы. Деньги на первый фильм пустили не из бюджета, а из собственного кармана, поэтому снимали как хотели, полностью наплевав на любого потенциального заказчика. Не возьмут в прокат, ну и ладно. В Интернет вывесим, и пусть люди качают.

Но в самой системе предоставления услуг и товаров это ничего не изменило да и не могло изменить. Мы вдвоем просто решили иметь к ней минимум отношения, вот и все. А вот с нянями, дворниками, кочегарами, садовниками — беда. Так что компьютер, управляющий домашним хозяйством, был не столько необходимостью, сколько молчаливым протестом против сложившихся на рынке труда устоев. Стоила такая система дороже, чем обошелся бы наемный персонал, но зато компьютер нас никогда не обманывал, не втирал нам свои заезженные идеи и ни разу не попытался нас обокрасть. На мой взгляд, это было правильно с его стороны.

Я придвинул кресло к столу, для Катьки, а сам притащил стул и включил монитор. Несколько секунд у меня ушло на то, чтобы подключиться к серверу студии, а затем найти папку, в которую Влад сложил отснятые материалы.

— Ага, вот смотри, — сказал я, вытащив на экран с десяток фотографий кинжала.

— И тебя этой саблей по спине? — ужаснулась Катька. — Кошмар!

— Забей на это. Посмотри лучше на рукоять. Вот крупный план.

— Вижу. — Она некоторое время рассматривала фотографии, затем сказала: — Спящий бог. Где-то я уже слышала об этом.

— Думаешь, это бог? В те времена еще любили героев изображать.

— Спящий герой тоже неплохо. Но если ты на себя намекаешь, то этот толстожопенький идол на тебя ничуточки не похож.

— Ни на что я не намекаю. Или мне нельзя версию высказать?

— Можно, — позволила Катька. — Но я вот думаю, что для нас хуже — спящий бог или спящий герой?

В последнее время я эту фразу от нее слышал все чаще. «Что для нас хуже? — недавно спрашивала она. — Поехать на фестиваль к Барику или на день рождения к Фанерке?» Или так: «Что для нас хуже, поужинать в ресторане или заказать еду домой?»

Сначала эти слова воспринимались как новая шуточка, но чем дальше, тем отчетливей проявлялась ее истинная суть, Какой уж тут юмор! Нам действительно постоянно приходилось выбирать не лучший из нескольких вариантов, а одно из нескольких зол. Но если глянуть шире, то ведь не только нам. Плохо стало везде. Раньше еще на Европу поглядывали, некоторые в Америку метили, но сейчас черная липкая безысходность навалилась на весь мир, от нее не видно было уже никакого спасения. Иногда натурально хотелось выть, но я сдерживался. А Катькин вой принял форму такой вот присказки.

— На мой взгляд, хуже был бы спящий герой, — ответил я, немного подумав.

— Почему?

— Что ждать от спящего бога, мы еще не знаем, а со спящими героями сталкиваться приходилось. Хорошо ещё все закончилось не так плохо.

Катька косо глянула на меня.

— По-твоему, все закончилось хорошо? — невесело ухмыльнулась она.

— Могло быть хуже, — пожал я плечами. — Меня могли убить во сне, во время одной из вылазок, и тогда бы я умер на самом деле. Мы с тобой могли не найти способа проникнуть в сферу взаимодействия без ведома Кирилла, и тогда не получилось бы взорвать Базу. В конце концов, я мог проиграть дуэль Кириллу.

— А я вот все время думаю: что изменилось после взрыва Базы?

— Для нас?

— Нет, Саш. Для нас понятно — все изменилось. Непонятно, кстати, почему Кирилл перед смертью так поступил. А вот для других, для всего мира?

— Перестал нарушаться баланс, — пожал я плечами.

Она задумалась. Конечно, ведь насчет баланса это была ее собственная догадка, лишь позже подтвержденная Северным Оленем и Дьяконом. Именно от них мы узнали, что Кирилл нанимал в сфере взаимодействия не только спящих солдат, но и других — погибших в бою. Поначалу Катька этого не знала, но чувствовала подвох, не верила, что Кирилл со всеми расплачивается честно. А ведь и правда, такие, как он, просто не могут быть честными, от них тогда вообще ничего не останется.

Со спящими воинами в сфере взаимодействия был полный порядок. Победил — получил деньги. Тебя победили — потерял жизнь или здоровье. Все честно, как на войне. Но с нанятыми мертвецами дело обстояло иначе. Кирилл не мог заплатить им денег — платил-то он в реальности, а не во сне. Но в реальности все они лежали в могилах. К тому же они не могли погибнуть второй раз, а значит, гибель в сфере взаимодействия оставалась для них безнаказанной. В этом и было самое страшное. Потому что их поражение ложилось на плечи живых, отнимая у каждого маленькую каплю удачи. Потихоньку у всего человечества.

Когда Катька узнала от Дьякона правду, она ужаснулась. И было чему! Ведь война в сфере взаимодействия продолжалась многие тысячи лет, еще со времен древних шумеров, которые в наркотических грибных странствиях открыли для человечества сферу взаимодействия. И всегда, еще задолго до Кирилла, находился хозяин пути в параллельный мир, желавший сэкономить немножечко денег. Мертвецам ведь не надо платить! Значит, нанимать их куда выгоднее, чем спящих. И нанимали. Они, как и живые, погибали в боях, каплю за каплей отнимая у человечества отпущенную ему удачу. Сколько ее ушло за тысячи лет? Сколько осталось?

Мы с Катькой всерьез считали, что участившиеся на планете катастрофы были следствием такого снижения общей удачливости человечества. Везучий человек не погибнет ведь от цунами или землетрясения, не сядет в самолет, который должен взорваться. Он попросту не окажется в нехорошем месте. А раз людей в катастрофах гибнет все больше и больше, значит, удачи у человечества осталось совсем немного. Вот-вот вообще кончится, И что тогда делать нам на планете, окруженной ледяным мраком космоса? Только одно — трястись от ужаса и выть на холодные звезды.

— Может, баланс и перестал нарушаться, — вздохнула Катька, рассматривая оставшиеся фотографии, — но я что-то не заметила улучшения в окружающем мире.

Я понимал, о чем она. На самом деле люди — на редкость удачливый вид. Фактически это единственная причина, почему нас еще не стерло с лица земли. Все крупные метеориты шарахнули в планету еще во времена динозавров, сведя их, кстати, под корень. Мало кто знает, что если бы Тунгусский метеорит вонзился в атмосферу всего на четыре часа позже, он взорвался бы на окраине Петербурга. Удача? Несомненно. И таких случаев полно, Я их специально отыскивал во всех доступных источниках. Если бы не удивительное везение, человеческого рода уже не существовало бы.

Но удачливость действительно истощилась, теперь катастрофы сыпались на головы людей одна за другой. Даже после взрыва Базы. Правда, не такие грозные, надо признать.

— Бедствия стали помельче калибром, — пожал я плечами. — И вроде пореже. Ну а что ты хотела? После взрыва Базы удачи не прибавилось. Она только перестала убывать, вот и все. Может, если бы не это...

— Я не о катастрофах, — покачала головой Катька.

— А о чем?

— О том, что мир хреново устроен.

— А разве это от нас зависит? — пожал я плечами.

— От кого-то зависит, — уверенно заявила она. — Или от чего-то. Может, не от одного человека, а от всех. Не знаю. Я много об этом думаю, но ни к какому выводу пока не пришла. Ладно, хочу узнать, как все случилось.

— Ты имеешь в виду нападение?

— Да.

Я рассказал ей все в подробностях, не забыв упомянуть острое ощущение опасности, охватившее меня после выхода из машины. Труднее всего было описать чувство, возникшее при виде вросшего в стену нинзя, Я тогда перепутался до судорог, но признавать это очень не хотелось.

— Гипноз, — не очень уверенно предположила Катька. — Хотя о таком сильном воздействии я не слышала.

— Да. Никаких следов от вонзившегося лезвия я в кабинете не нашел. Зато после драки обнаружилось нечто совершенно из ряда вон.

Открыв на экране компьютера еще одну папку, я показал Катьке фотографии трупа. Она глаза вытаращила от удивления.

— Что это?

— По всей видимости, грибница.

— Прямо из тела?

— Да.

— Так-так... — Катька задумчиво сощурилась. — А ведь здесь проглядывается кое-какая связь!

— В смысле? — не понял я.

— Среди грибов полно галлюциногенов, Начиная со спорыньи и заканчивая псилоцибиновыми грибами. А тут тебе, как на заказ — и галлюцинация, и грибница. Не странно? Погоди-ка! А ведь древние индусы, наверное, тоже грибочками баловались! Иначе откуда у них такие страшные боги? Тогда и рукоять кинжала с индийским божком к общей куче можно приплюсовать.

— При чем здесь боги? — Ей удалось меня окончательно сбить с толку.

— Понимаешь, Саш, все культуры можно систематизировать по наркотику, который в этих культурах легализован и не осуждается. Кстати, одной из функций любой религии как раз и является легализация того или иного наркотика. Ну волхвы там всякие, священники, муллы рассказывают людям байки о пророках, которые закидывались тем или иным дурманом. Типа, раз ему можно, то нам-то уж сам бог велел. У христиан таким наркотиком является вино, типа кровь господня. Кстати, это сильно способствовало становлению христианства в винодельческих регионах. У мусульман это конопля или мак. Но есть и другие культуры — грибные. Как правило, они самые древние, поскольку грибы можно было употреблять практически без обработки, они и без нее действовали великолепно. Закинешься мухоморчиками, запьешь молочком, и вот тебе уже прямая дорога за мыслимые и немыслимые пределы. Иногда в один конец, иногда в оба.

— А боги при чем тут?

— Грибные религии отличаются некоторыми особенностями. Дело в том, что галлюцинации от грибов всегда перемежаются ужасами и острыми приступами паранойи. Чудища всякие мерещатся, мир становится черно-красным. Представляются перемещения в какие-то зловещие миры...

— Иногда не только представляются, — невесело вздохнул я.

Не знаю, нарочно Катька об этом напомнила или нечаянно сорвалось с языка, но одним из способов перемещения в сферу взаимодействия был прием наркотического препарата как раз на основе гриба. Она это знала.

— Да уж... — она осеклась. — Короче, в грибных культурах боги всегда очень страшные и жестокие. Почему-то грибоедов всегда проглючивает, что боги непременно хотят человеческих жертв. Ну и начинается. В Южной Америке такая резня до Колумба была, что конкиста стала натуральным спасением для индейцев, несмотря на свою жестокость. Сердца живьем вырезали. В Индии тоже, кстати, баловались такими делами. Только вместо ножа использовали тонкий шнур-удавку. И древние славяне-язычники мухоморчиков не гнушались, так что таскали время от времени рабов на жертвенный камень.

— И что?

— А то, что в эту ночь в твоем кабинете воедино соединились три вещи. Грибы, галлюцинации и спящий бог.

— Значит, все-таки бог?

— Думаю, да. А может, это спящий герой и спящий бог в одном лице. Могу допустить, что это изображение является чем-то вроде древнего символа сферы взаимодействия. Туда ведь попадали через сон! Одни через наркотический, другие через обычный, но все именно через сон. И если форму рукояти кинжала еще можно объяснить рациональными причинами, то грибницу — никак. Это, Саш, сильно за гранью реальности. Не может из человека ничего подобного расти. Сфера взаимодействия тоже далеко за пределами привычной реальности, так что, по всей видимости, это действительно привет оттуда.

— Недобрый привет.

— Боишься? — напрямую спросила она.

— Ну... Не очень-то хотелось бы столкнуться в доме с человеком, имеющим такие способности к внушению. Я больше про Макса думаю, если честно.

— Ах вот ты о чем! — Катька расслабилась. — Не думаю, что в мире так уж много людей, способных вытворять подобные фокусы, Может, он один-то и был, кого ты грохнул. К тому же это не совсем внушение, Саш.

— А что тогда?

— Внушение подавляет волю человека. А у тебя сохранилась способность защищаться. Если бы ты был под гипнозом, тебя проще было бы усадить в кресло и тихо прирезать. Но, поскольку ты продолжал драться, гипноз исключается. Скорее здесь можно говорить о сложной наведенной галлюцинации. Учитывая грибницу, можно даже предположить, что ты был одурманен какими-то спорами, вызывающими синдром избирательности зрения или нечто вроде того.

— Ни фига себе. — Я помотал головой, — Но если так, то это от способностей человека не зависит. Споры может использовать любой.

— Это если годятся споры из коробочки, — возразила Катя. — Но, скорее всего, тут иной вариант, Боюсь, что гриб, выделяющий галлюциноген, должен расти прямо в человеческом организме. Иначе действовать он не будет. Много ли людей согласятся на такое?

— Идиотов в мире полно, — хмуро заметил я.

Но все же Катьке удалось меня успокоить, Как бы там ни было, но все сводилось к более или менее рациональным вещам. Гриб, пусть даже растущий внутри человеческого организма, был вполне материальным и давал носителю вполне конкретные способности. С ним не пройдешь через стены, не сможешь летать. Можешь только представляться невидимым и наводить галлюцинацию о присутствии некоего противника. Это то, что я испытал на себе. Может, можно наводить любую галлюцинацию, но даже это не давало сверхъестественного преимущества. Галлюцинации могут обмануть живого охранника, но когда большая часть охранной системы дома находится под управлением компьютера, можно спать спокойно. Для того чтобы проникнуть через двери или окна, надо уже обладать не невидимостью, а незаурядными способностями хакера. Да и то... Многоуровневую защиту и хакеру не пройти.

— Ты права, — улыбнулся я. — Компьютер им не загипнотизировать

— Вот и я о том. Надо только на всякий случай принять меры к тому, чтобы невидимка не проник в дом, когда мы сами открываем двери.

— Вряд ли это получится, — пожал я плечами. — В кабинете, перед самым нападением, я ощутил его дыхание. Похоже, прекрасно наводя зрительные галлюцинации, эти таинственные незнакомцы не способны обманывать осязание и слух.

— Тогда вообще нет проблем. Забей. Давай лучше выясним, что это за кинжал. Я видела лезвие похожей формы в музее народов Востока на Никитском бульваре.

Я набрал в Интернете поисковый запрос «кинжал волнистое лезвие» и вскоре получил довольно обширный список статей на эту тему. Оказалось, что клинок, которым меня полоснули, был не индийским, а малайским. Назывался крис. Одна из статей гласила:

«Крис — малайский кинжал с волнистым змеевидным или пламевидным обоюдоострым клинком. Широко использовался туземными колдунами в различных магических обрядах. По поверьям, обладал волшебной разрушительной силой и мог убивать врага в одно касание. Некоторые исследователи считают, что подобный эффект действительно мог иметь место в силу того, что при ковке некоторых крисов в качестве присадки использовался мышьяк, выделявшийся на лезвии в чистом виде.

Рукоять криса костяная или бронзовая, загнутая в нижней трети. Почти всегда имела вид скульптуры, изображавшей божество или священное животное. Известны рукояти в виде демонов, морской черепахи, свернувшейся в кольцо змеи.

Из-за формы клинка крис обладает серьезным поражающим действием, оставляет долго незаживающие раны. В странах Юго-Восточной Азии считается грозным оружием. Среди европейцев имеет дурную славу. Так, считается, что кузнец белой расы, взявшийся за изготовление криса, непременно погибнет до завершения работы или сойдет с ума. Также с крисом связывают особую форму безумия, когда человек, обладающий этим оружием, внезапно выскакивает на улицу в приступе неконтролируемой ярости, начиная убивать всех, кто попадается на пути. Единственным способом остановить такого безумца является его убийство. Как бы там ни было, подобная форма безумия встречается только в тех регионах, где широко распространен крис».

— Не очень веселая штука, — нахмурилась Катька. — У тебя на яд брали анализы?

— Нет, — забеспокоился я.

— Тогда с утра в первую очередь в больницу к Анечке. А пока, наверное, надо все же поспать. Хоть пару часов. Только проверь систему безопасности на компьютере.

Когда мы улеглись в постель, Катька уснула сразу, очевидно, ее поборола усталость и нервотрепка, пережитые за ночь. Я же еще некоторое время ворочался, никак не мог найти положение, в котором бы не болела рана. Наконец, устроившись на боку, я соскользнул в спасительную черноту сна.

Во сне с неба сыпал мелкий грибной дождь, Я замер на широкой поляне и глядел как падают листья, Золотые, багряные, коричневые, они кружили в воздухе разноцветными корабликами, а затем с пугающей неизбежностью влипали в жирную разбухшую грязь. Меня одолела печаль, но не та, которая обычно ходит рука об руку с осенью, а гораздо более глубокая. Мне показалось, что это не какая-то абстрактная осень, а осень мира — он умирает, и не воскреснет уже никогда. Пахло грибами. У меня слезы на глаза навернулись, мир подернулся рябью, и я вдруг понял, что никакой осени больше нет.

Вокруг меня простиралась обширная ковыльная степь, по которой ветер гнал серебристые волны. Обернувшись, я обнаружил, что за спиной степь превращается в пологий песчаный пляж, а дальше простиралось спокойное чуть подернутое рябью море — тоже до самого горизонта. Ярко светило высокое солнце, на выцветшем куполе голубого неба белел затейливый узор тонких перистых облаков. Пахло пересохшими водорослями, солью и горячим песком. Еще пахло пряными ароматами степных трав, но ветер дул с моря, делая их едва уловимыми.

Во мне зародилось знакомое чувство тревоги. Дело в том, что работа обоняния во сне лично мне не предвещала ничего хорошего. Она означала, что это не просто сон. В обычных снах я никогда не ощущал запахов, все органы чувств работали, лишь когда сон уносил меня в сферу взаимодействия. Мне очень не хотелось бы вернуться туда, поэтому я и встревожился.

Однако здешний ландшафт ничем не напоминал сферу взаимодействия, в которой все заросло дремучим лесом и где сверху хлестал непрекращающийся поток ливня. К тому же цвет неба и солнца там значительно отличался от земных, а тут был напротив — абсолютно привычным. Нет, это определенно не сфера взаимодействия. С пониманием этого факта тревога значительно отступила, но все равно я понимал, что нахожусь в одной из плотных сфер сна, что по опыту сулило мало хорошего. Утешало только то, что чем дальше сфера сна от плотной реальности, тем меньшее между ними взаимодействие и тем меньше скажутся события сна после пробуждения.

Вдоль песчаной полосы плескались языки морской пены, слышался мерный, как дыхание, шепот волн. За спиной в упругих стеблях полыни посвистывал ветер. В этом мире определенно не ощущалось присутствия разумных существ — слишком было чисто, слишком спокойно. Спокойствием и безопасностью было пронизано все: воздух, теплый струящийся свет солнца манящая синева воды.

Мне в щеку стукнулась пролетавшая мимо муха, я смахнул ее и соскочил с невысокого земляного обрывчика в горячий песок. Трудно было бороться с желанием сбросить обувь, и я решил ему не противиться, стянул ботинки, закатал до колен брюки.

«Надо же, — невольно подумалось мне. — Никогда бы не подумал, что в мире существует такое спокойное место. На рай не похоже, ангелов нет, но, если после смерти моя энергетическая оболочка попадет именно сюда, я буду доволен. »

Ощущение блаженства было таким острым, что я невольно зажмурился, впуская в себя золотистый поток счастья. Вот если бы каждую ночь во сне попадать в это место! Лучшего отдыха не придумать. Я бы охотно поменял такую возможность на любую путевку в самые райские места для туристов.

Я уселся возле воды и зачерпнул горсть горячего сухого песка. Тонкая струйка посыпалась в щели между пальцами, приятно щекоча кожу. Ветер подхватил ее, и она зазмеилась, словно живая. Море казалось очень теплым и неглубоким. Таким, наверное, сотни миллионов лет назад был древний океан Тетсис, в котором зародилась жизнь. Однако полынь и ковыль за спиной были вполне современными, кое-где виднелись свечки фиолетовых и розоватых соцветий, то и дело мимо с гудением проносились тяжелые шмели и деловитые пчелы. Я сощурился от яркого солнца и повалился на спину, раскинув руки.

«Вот куда бы сбежать... — Я никак не мог отвертеться от навязчивой мысли. — Катьку бы сюда, Макса, и забить на все. Бросить тесную, душную, засранную реальность, в которой все так помешались на деньгах, что ничего им больше не нужно. Словно за деньги можно купить такое...»

Я вдруг понял, что единственной ценностью для человека является радость. Чистая радость — все остальное вторично. Большинство людей думают, что радость можно купить за деньги. Вот, думают они, было бы у меня денег миллион до неба, я бы купил себе остров в океане и жил бы на нем совершенно счастливо, испытывая ни с чем не сравнимую радость.

Те, кто так думают, не учитывают одного важного обстоятельства. Деньги человека порабощают, вытягивают душу и заставляют служить себе. И чем их больше, тем сильнее их влияние. Взять нас с Катькой. С такими средствами, как сейчас мы, казалось, могли бы забить на все, но не выйдет. С деньгами появляются долги и обязательства, от которых не отвертеться никак. И ты уже вынужден крутиться, делать из денег деньги, иначе они в течение кратчайшего срока превратятся в ничто. Полгода не пройдет — окажешься на помойке. Но самое страшное даже не в этом. Самое страшное состоит в том, что к той начальной точке, когда денег было с гулькин нос, ты уже не вернешься. Если деньгами не заниматься, если не крутить их и не крутиться вместе с ними, они не просто растают, как тает обретенная во сне вещь после пробуждения. Нет! Они пропадут, оставив вместо себя равные по весу долги и обязательства, выполнить которые будет уже невозможно. И за тобой будут гоняться, и в тебя будут стрелять, и защиты ни от кого не дождешься, поскольку обязательства будут не только перед людьми, но и перед корпорациями, перед государством и даже, как это ни смешно, перед совестью. Чем больше денег, тем больше ты должен. Деньги — это ведь не те распиаренные бумажки, которые в качестве платы всовывают лохам на заводе, имея возможность их в любой момент отменить. Настоящие деньги — это чистая энергия, адекватная количеству произведенной людьми работы. То есть деньги тебе принадлежать в принципе не могут, они принадлежат тем, кто работает. А ты можешь их только отнять — правдами и неправдами. Причем неправдами проще.

Отнять, украсть, поиметь прибавочную стоимость — можно называть как угодно. Важно лишь то, что каждый человек может заработать весьма ограниченное количество денег. Чтобы сконцентрировать значительные суммы в одних руках, надо просто отнять у каждого из людей какую-то часть его заработка. Именно украсть, иначе никак не получится. Ты ведь не можешь сам выделить тепла на миллион долларов! Поэтому фраза «заработать миллион долларов» абсурдна в принципе. Такие деньги можно только заиметь. Заставить, вынудить, уговорить очень многих людей отдать тебе часть своего, заработанного. При этом важно самому не затратить никакого труда. Поскольку если сам затратишь, значит, у тебя тоже кто-то отнимет часть. При больших суммах эта процентная доля может оказаться чудовищной. Важно просто брать деньги — у одних за право работать на тебя, у других за право пользоваться их рабочей силой.

При такой системе ничего не получится с островом в океане и радостью от него. То есть остров, конечно, купить будет можно, но радость от него испытать ты уже не сможешь. Сколько удивления и разочарования я видел по этому поводу! Хотел вот Влад новый спортивный «Мерседес». А когда украл на него, тот уже показался ему вполне обычным, не стоящим особого внимания. Теперь ему хочется шестисотый «Е-класс», но я знаю, что когда Влад украдет на него, то и тогда радости он не испытает. Захочется «Майбах».

Ценность мира, в который я неожиданно попал во сне, состояла именно в том, что здесь было не только море, солнце и горячий песок, но и радость от них. Острая, щемящая, как оргазм. Только оргазм не может длиться так долго. За деньги можно купить любую вещь — это правда. Можно купить здоровье, дружбу, любовь. Тоже факт. Вот только радость за них не купишь. При каждой покупке ты ощутишь не радость, а разочарование от факта потраченных впустую денег. Потому что без радости — все впустую. И ничего с этим сделать нельзя, и отказаться от денег уже нельзя, поскольку с отказом от них ты ввергнешься в такую мрачную пропасть, которая, по всей видимости, и является проекцией ада на нашу реальность.

Я лежал на горячем песке, лениво философствовал и наслаждался чуть ощутимыми касаниями ветра. Было тихо — птиц в этом мире, очевидно, не было, иначе в небе то и дело вскрикивали бы чайки.

«Жаль, что проснусь», — подумал я.

Открыв глаза, я заметил чуть поодаль скалистый выступ, метров на десять вдававшийся в море. Его можно было принять за древний, разъеденный морем причал, но я знал, что это не так. Строить его здесь было некому.

Я встал и направился к скалам. Приблизившись, заметил несколько темных гротов — невысоких, в полный рост не войти. И тут же снова меня как из ведра окатило острым чувством тревоги. Ощущение настолько не вязалось со спокойствием и безопасностью здешнего мира, что напугало меня больше, чем следовало. Я остановился и попытался понять, что могло вызвать такую волну недоброго предчувствия, но она тут же откатилась, снова оставив после себя ровное счастливое спокойствие.

«Ну и дела!» — подумал я, решив действовать более осторожно и не расслабляться.

Гроты, кажется, располагались не только выше уровня моря, но и ниже, поскольку время от времени от скал доносились мощные выдохи, словно огромный морской зверь отфыркивался, вынырнув из пучины. Такой звук создают волны, выбивая воздух из полостей в скалах.

Песок кончился, под ногами сначала захрустела мелкая галька, затем начали попадаться камни покрупнее. Я пожалел, что скинул ботинки — голыми ступнями не очень-то приятно было прикасаться к твердым колким поверхностям. Уже хотел возвращаться назад, но тут до слуха донесся приглушенный женский стон. Достаточно, впрочем, явственный.

Воображение тут же нарисовало умирающую от жажды девушку со связанными позади руками и спутанными ногами. У меня сердце кольнуло — почему-то сразу подумалось о Кате. Тут уж не до острых камней! Чуть ли не бегом я кинулся к скале, в которой виднелись три пещеры. Одна совсем маленькая, в такую только на четвереньках можно протиснуться, да и то с трудом, другая хоть и высокая, по совсем не глубокая. А вот третья была заполнена тьмой. И только я принял решение в нее заглянуть, изнутри снова донесся женский стон, чуть громче первого.

Оружия у меня не было, пришлось снять рубашку и завернуть в нее камень, получив нечто вроде увесистого кистеня. Так я ощутил себя гораздо увереннее, выдохнул и заглянул в пещеру.

Внутри было темно, поэтому мне понадобилось около секунды, чтобы зрение хоть чуть-чуть адаптировалось. Однако я сразу успел заметить, что пол пещеры засыпан толстым слоем песка, нанесенного волнами во время штормов. Глаза быстро привыкали к полумраку, и наконец я разглядел в глубине пещеры молодую рыжеволосую женщину в золотистом открытом купальнике, лежащую на зеленой махровой подстилке. Ни руки, ни ноги у нее не были связаны. Ничего не замечая вокруг, она мастурбировала, широко разведя согнутые в коленях ноги и запустив пальцы под плавки. Глаза ее были плотно зажмурены, грудь высоко вздымалась, а пальцы свободной руки то сжимались в кулак, то расслаблялись. Мне стало так неловко, что покраснели щеки.

Я поспешил убраться подальше от пещеры, но, стоило мне обернуться, как я нос к носу столкнулся с Северным Оленем. Хотя «нос к носу» было не совсем точным выражением — чуткие оленьи уши не поднимались выше моей груди. Я опешил не меньше, чем когда увидел незнакомку в пещере, — уж очень плохо вписывался Северный Олень в жаркий приморский пейзаж. Но его хоть стесняться не надо было.

— Это Алиса, — негромко сказал Олень. — Там, в пещере.

Я не знал, что на это ответить, но в голосе сказочного персонажа мне послышалась невыразимая грусть. Мало того, за всю свою жизнь я не знал ни одной женщины по имени Алиса.

— Давай отойдем, — предложил я, снова услышав из пещеры приглушенный стон.

— Да. Если хочешь, можешь на меня опереться. А то камни колкие.

Надо же! Раньше я от него такой заботы не слыхивал. Что-то кардинально изменилось в сказочном королевстве. Один раз пришлось босыми ногами по льду топать без всякой помощи, а тут на тебе — обопрись. Однако разрешением я воспользовался. Шкура Оленя была не просто теплой — горячей.

Мы отошли метров на тридцать от пещеры, почти до брошенных мною ботинок. Я заметил, что Олень почти не проваливается в песок — его копыта были не хуже верблюжьих приспособлены для ходьбы по рыхлому грунту.

— Что это за мир? — напрямую спросил я.

— Одна из сфер, — ответил Олень не менее грустным голосом, чем до этого. — Мир сна Алисы.

— Не понял. Ты хочешь сказать, что эта женщина, засыпая, всегда попадает в один и тот же мир?

— Конечно. Я же говорю, это Алиса.

Как будто это что-то могло объяснить! Но я по опыту знал, что уточнениями от Оленя ничего не добиться. Хоть убейся. Любые его разъяснения будут еще туманнее, чем первоначальная фраза. Факт.

— Это одна из ее привилегий, — продолжил Олень. — У нее их несколько.

— А я, получается, пребываю здесь незаконно?

— Да нет, что ты... — Олень потрусил головой, отгоняя быстро слетевшихся мух. — Это я открыл тебе путь сюда. Имею право. Надо ведь было как-то познакомить тебя с Алисой.

Я кашлянул. Создалось ощущение, что Олень не понимает щекотливости ситуации, в которой состоялось знакомство.

— Она-то меня не видела, — пожал я плечами.

— Это хорошо, — невозмутимо ответил Олень. — Я так и хотел. Поэтому выбрал именно это место и время.

Со стороны скал донесся звонкий женский вскрик. Я сделал вид, что ничего особенного не слышал. Далось мне это с некоторым трудом. Краем глаза я заметил, что Олень тоже вздрогнул.

— Давай отойдем в степь, — предложил он. — Только забери ботинки. Поскорее, если можно.

Нежелание оказаться в дурацкой ситуации значительно способствовало моей расторопности — я схватил ботинки и рывком вспрыгнул на невысокий обрыв. Олень ловко, как горная коза, повторил мой трюк.

— Чуть дальше, — подсказал он. — Все, достаточно.

Здесь, в десятке шагов от песка, мух было больше. Я не удержался и несколькими взмахами отогнал их от Оленя. Хвост у него был слишком короткий, чтобы самостоятельно справиться с этой задачей.

— Спасибо, — поблагодарил он.

Краем глаза я заметил на скалах какое-то движение. Обернулся и увидел Алису в золотистом купальнике. Она вышла на созданный природой пирс, высоко подняла руки и потянулась, как кошка, сощурившись в небо. Упругая гладкая ткань купальника сияла на солнце, оттеняя смуглую кожу девушки, а ярко-рыжие волосы факелом полыхали на голове. Стрижка была короткой и очень индивидуальной — выдавала значительный труд стилиста. Артистка? Модель? Да нет, модели все деревянные, словно им швабру до предела загнали в задницу, а эта подвижная, как язык огня. Спортсменка? Но разве они так ухаживают за волосами?

Она была так красива, что сердце кольнуло болью — острой, как пламевидный клинок криса. В горле застрял ком, пришлось сглотнуть. Алиса разбежалась в три длинных шага и нырнула с пирса, выставив руки вперед. Было видно, как ее змеистое тело скользнуло вдоль песчаного дна, оставляя след из вихрящихся голубых пузырьков. На коже девушки и на золотистом купальнике переливалась сетка водяных бликов.

Вынырнув метрах в десяти от берега, Алиса поплыла вразмашку с удивительной скоростью. Еще пара десятков гребков, и она удалилась совсем, только ярко-рыжий сполох качался теперь среди волн.

— Присядь, — посоветовал мне Олень.

Я сел в траву, стараясь остаться незамеченным для Алисы.

— Она знает одну очень важную вещь, — сказал Олень, принюхиваясь к кустику голубоватой махровой полыни. — Кроме нее, никто. Так что тебе придется войти с ней в контакт.

— В реальности?

— Да, когда проснешься.

— Ты подскажешь, где ее искать?

— Нет. Я не знаю. Но будь спокоен, она сама изо всех сил постарается найти тебя. У нее это должно получиться. У нее есть средства. Только будь осторожен.

— В смысле? Она попытается меня убить?

— Вряд ли. У нее другие задачи. Но если у нее сразу не получится достичь цели, она может пойти на крайности. Даже на убийство. И поверь мне, она хорошо умеет справляться с этой задачей. По крайней мере, у нее есть некоторый опыт, так что не вздумай ее недооценить. Будет плохо, если она тебя убьет.

Он сорвал губами несколько горьких травинок, задумчиво пожевал. А у меня испортилось настроение. Что-то много врагов завелось у меня в последнее время. Сначала невидимка, теперь эта таинственная Алиса с непонятными целями... Эта хоть привлекательная. Но радости от этого мало, поскольку привлекательный противник сразу имеет над тобой преимущество. У меня возникла мысль спросить насчет невидимки и причин, по которым он на меня напал, но не было ни малейшей уверенности, что Олень ответит. Считал бы нужным, сам бы об этом заговорил.

— И еще я хотел сказать тебе спасибо, — неожиданно добавил он уже не таким замогильным тоном, как прежде.

— За что? — удивился я.

— В своей сказке ты назвал меня добрым волшебником. Это приятно.

— Вот как? — Я не смог сдержать улыбку. — Никогда не думал, что мифическое существо, снящееся мне иногда, может испытывать такие сентиментальные чувства.

— Почему?

— Не знаю, — развел я руками. — Честно. Но я рад, что тебе понравилось.

Я посидел немного, глядя, как в море мелькает яркий факел волос Алисы. Оленю полынь, очевидно, понравилась, и он решил слегка подкрепиться.

— Я хотел встретиться с тобой раньше, — сказал он, шевеля губами. — Там, в осеннем лесу. Помнишь, где падали листья?

— Мне не понравился тот мир, — признался я.

— Почему?

— Ну не знаю. Вообще-то осень я люблю. Но за ней приходит зима и лето, это дает надежду. А тот мир пронизан оглушающей безысходностью.

— Да. Это особый мир.

— Особый? — насторожился я.

— Без сомнений. Тот мир — проекция всех слоев реальности на одну плоскость.

— Как это?

— Очень просто. Вот в этом мире всегда лето, везде степь или море. И нет людей. В сфере взаимодействия всегда ливень и лес. Кроме того, есть множество других миров. Часть из них — сферы сна, часть так, просто. Все они разные, в каждом свои законы. Но все они проецируются на одну плоскость, создавая некий усредненный мир. Для наглядности: свет, проникая через желтое стекло, оставит на белой плоскости желтое пятно. Если стекло будет синим, то и пятно будет синим. А если сложить стекла вместе, какого цвета будет пятно?

— Зеленого, — ответил я. — Цвета смешаются.

— Верно. Мир, в который ты попал в ту ночь, является белой плоскостью, на которую проецируются свойства всех слоев реальности. Изменения в любом из миров вызывают изменения и в том мире. Когда-то там было лето. А еще раньше весна.

— Ты хочешь сказать, что в настоящий момент усредненное состояние всех реальностей выглядит как беспросветная осенняя тоска?

— Вне всяких сомнений, — Олень снова помотал головой, отгоняя мух. — Вселенная умирает.

— Это естественно, — пожал я плечами. — Всему на свете рано или поздно приходит конец.

— Я не о том, — ответил Олень. — Агония уже началась. Когда-то мир становился с каждым днем все лучше, но теперь лучше уже не будет, поскольку пройдена точка наивысшей энергии. У любого процесса есть расцвет, кульминация и закат. Кульминация этого мира в прошлом. Все. Наступает поздняя осень. И люди сыграли в этом не последнюю роль.

И действительно вдруг наступила осень. Мы с Оленем оказались в том самом пожелтевшем лесу, на краю той самой поляны. Моросил дождь. Медленно падали листья. Я поежился и опустил закатанные штанины.

— Погоди! — Я испугался, что Олень пропадет или я проснусь и не узнаю чего-то очень важного. — Ты сказал о роли людей.

— Тебя это волнует? — Олень поднял морду. — Как странно... Беда как раз в том, что люди стали никому не нужны. В том числе и самим людям. В том числе и сами себе. Никому ничего не нужно. Кроме денег.

— Разве что-то изменилось? — удивился я. — Разве раньше было не так?

— Конечно. Раньше мир был пестрым, как лоскутное одеяло. В каждом месте, а их было много, люди ценили разные вещи. В Римской Империи тоже деньги ценились превыше всего, но варваров в лесах было куда больше. Для них деньги не значили ничего. Они ценили то, что называли доблестью. Были и другие. Для кого-то что-то значила любовь, для кого-то что-то значил талант. Для кого-то бог не был пустым словом.

— Постой! — помотал я головой. — Сейчас тоже есть люди, которые ценят талант и любовь.

— Нет, — грустно заметил Олень. — Мир уже не такой пестрый. Осталось всего три или четыре лоскута, в которых ценятся разные вещи — красота, сила, страсть. Но большую часть вашей реальности заполонило желание денег. Ими измеряется все. Даже талант — за сколько можно продать творение или сколько на него было затрачено. Даже красота. Даже жизнь.

— Но далеко не все люди измеряют окружающее таким мерилом!

— Ну и что? — Олень посмотрел на меня тем же взглядом, каким иногда смотрела Зинаида Исаевна. — Сколько бы ни было, осталось их слишком мало. Порог перейден. Баланс нарушен. Все. Видишь, как падают листья? Надо уметь наслаждаться и такой красотой.

— Думаешь? — зло спросил я.

— Ничего другого не остается. И чем дальше, тем будет хуже. Агония человечества будет очень тяжелой. Болезненной. Люди никому не нужны. Даже себе. Они выкашивают друг друга в войнах, взрывают себя в толпе, выкидывают друг друга из окон, чтобы завладеть квартирой, а потом продать ее. Накачивают себя наркотиками, чтобы упасть красиво, как эти листья. Даже дети уже никому не нужны. Их попросту перестали рожать. Люди подсознательно чувствуют, что миру приходит конец.

— И ничего исправить нельзя? — с напором спросил я.

— Когда тебе снится кошмар, ты что-нибудь можешь исправить? — Олень посмотрел мне в глаза так, что я испугался до ледяных мурашек. Это не было взглядом травоядного. Это не было взглядом хищника. Нет! На меня через черные глаза Оленя смотрел какой-то древний демон, я ощутил это совершенно явственно.

«Ни хрена себе добрый волшебник!» — ужаснулся я, вываливаясь из сна.

Наверное, я вскрикнул, потому что, когда открыл глаза, Катя встревоженно приподнялась на кровати.

— Что с тобой, Саша? — спросила она.

— Ничего. Кошмар.

— Опять? — напряглась она. — Сфера взаимодействия?

— Нет, — ответил я. — Просто кошмар.

— Честно?

— Да.

За окном светало. Я уткнулся в подушку и снова заснул.

Глава 5

СТЕКЛА

Окончательно мы с Катькой проснулись около двух часов дня. Макс давно бодрствовал, что понятно было по гулким взрывам и коротким автоматным очередям, доносившимся из гостиной, где стоял домашний кинотеатр. Иногда звенели падающие гильзы.

— Хорошо, что эта ужасная ночь позади, — Катька обняла меня и прижалась щекой к плечу. — Хочешь соку?

В гостиной шарахнуло особенно сильно, взвизгнули осколки, посыпалось откуда-то битое стекло и кирпич.

— Томатного, — ответил я. — Когда плохо высплюсь, это единственное средство, способное привести меня в чувство.

Кто-то сдавленно крикнул за дверью, звонко лязгнул затвор.

— Знаю, — улыбнулась она.

Мы встали, оделись и направились в столовую. Проходя через гостиную, я махнул Максу.

— Сань, ты обещал отвезти меня в тир! — оторвался он от экрана.

— Отвезу, — подтвердил я.

Фильм шел новейший, наверняка из тех, что я привез от Гоги-пирата три дня назад. Очевидно, по сюжету назревала танковая атака, если бронированные машины, со свистом висевшие над выжженной землей, можно было назвать танками. С натяжкой можно, наверное.

В холодильнике отыскалась запотевшая банка итальянского томатного сока. Не из тех, на пакетах с которым гордо красуется надпись «без консервантов», а действительно натуральный продукт. Двадцать долларов за банку — достаточная гарантия того, что не будешь пить всякую рекламируемую дрянь.

Катька взяла телефон и принялась звонить Анечке — нашему домашнему доктору. Выпив сок, я достал из холодильника вчерашние суши с осьминогами и начал выкладывать их на поднос. Полгода назад у нас была кухарка, но вскоре мы от ее услуг отказались — по тем же причинам, что и от услуг многих наемных работников. Проще через Интернет заказывать еду в японском ресторане, чем связываться с трясущимися от жадности агентствами, предлагающими работников. Меня раздражало, что любой бизнесмен средней руки и выше мечтает получать деньги, ничего не давая взамен. В Москве это превратилось в какой-то спорт. Получится или нет? Сколько раз надо пообещать дать денег, а потом кинуть, чтобы человек перестал работать? Кто-то в этом спорте выигрывал по очкам, кто-то проигрывал, получив выстрел в голову, но сама игра не прекращалась. Однако больше всего меня напрягало то, что мы с Катькой теперь в этом спорте стали едва ли не чемпионами. Правда, лично у меня это не вызывало никакого азарта.

— Я договорилась с Анечкой на три, — сообщила Катя, кладя телефонную трубку. — Успеем?

— Должны, — кивнул я.

Мы перекусили, после чего я позвонил Пашке и велел готовить машину, а сам занялся выяснением подробностей вчерашнего покушения. Для этого надо было задействовать нашу собственную службу безопасности. Я набрал номер Эдика.

— Саша? — спросил он несколько удивленно. Я в последнее время редко к нему обращался, не было повода.

— Да. У меня тут очень щекотливое дельце.

— Зинаида рассказывала. С ментами проблемы?

— Нет. На это забей. Наоборот, я хочу сам создать им некоторые проблемы. Короче, надо у них изъять жмурика и кинжал, которым он меня чикнул. Это важно.

— Изъять?

Я ожидал удивления в его голосе, но услышал лишь легкое напряжение. Нервы у Эдика были, наверное, из хромированной стали.

— Именно так, — подтвердил я. — Изъять. Жмурика из криминального морга, а кинжал из хранилища вещдоков.

— Саш, ты понимаешь, как это сложно?

— Понимаю. Поэтому обращаюсь к тебе, а не к Ахмаду. Тебя мне рекомендовали как человека, для которого нет ничего невозможного в его области.

— На понт и на слабо меня, Саш, брать не надо. Обидно ведь! Что я, пацан какой? Если ты не шутишь, то возникает вопрос цены.

— Хочешь, я тебя удивлю? — улыбнулся я.

— Валяй.

— Бюджет на это дело не ограничен.

— В смысле? Лимон, что ли?

— Нет, Эдик. Вообще не ограничен. Постарайся уложиться в пятерочку, но если не выйдет, я еще подтяну средства. Но отчет потребую по каждому шагу и за каждую копейку, чтобы ты поскромнее кидал себе на карман.

— Ты меня сегодня второй раз обижаешь.

— Забей, Эдик. Меня вчера так сильно обидели, что ты уж как-нибудь переживешь. Веришь?

— Ладно, не грузись.

— Добро. Берешься?

— Без вопросов. Хочешь, я тебя тоже удивлю?

— Валяй.

— Пятерочка мне не нужна. В лимон уложусь.

— А смысл?

— Вопрос чести.

— Что?! — ему и впрямь удалось меня удивить.

— Понимаешь, если я с этим делом справлюсь, моя репутация укрепится, — ответил Эдик. — Это почти меркантильный интерес, Ты ведь сам потом снова обратишься ко мне, а не к Ахмаду.

— Почти меркантильный?

— Почти. Есть ценности подороже денег.

— Да ну, — поддел я его, желая выяснить, что он думает по этому поводу.

— Вот тебе и ну. Это Ахмад или Сулейман могут с лохов просто взять денег, а работу сделать спустя рукава. Я нет.

— Почему? Это что-то новое на рынке труда.

— Нет, Саш. Это старое. Новое — то, что делает Ахмад. Поглядим еще, кто дольше продержится, как ты говоришь, на рынке труда.

— Какая разница, кто сколько продержится? Они за год нахапают больше, чем ты с такими принципами за десять.

— Может, и так. Но у меня два сына. Не знал? Хотелось бы передать им дело с хорошей репутацией. А что касается денег... Ты ведь мне позвонил по миллионному делу, не к Ахмаду.

«Вот это номер, — подумал я. — Может, не так все плохо в мире, как мне казалось? Погорячился Северный Олень, точно погорячился. Возможно, нашему престарелому миру до агонии еще далеко».

Я продиктовал Эдику фамилию следователя, который меня допрашивал, и велел работать оперативно.

— Зачем тебе труп? — спросила Катя, присев на диван.

— Исследовать, — серьезно ответил я. — Хотя нет, вру. На самом деле не хочу, чтобы этот жмурик лежал в ментовке.

— А смысл?

— Не знаю. Кать, что-то происходит вокруг нас, что-то очень странное. Я бы сам хотел разобраться. Без ментов, без чужих экспертов и, уж конечно, без вмешательства ученых из Академии наук.

Я подумал, стоит ли Катьке рассказывать о приснившемся. Что рассказать, а что утаить?

— Мне сегодня Олень приснился, — признался я.

— Тот самый?

— Да. Но вообще сон был настолько странным, что я не понял, на чем он основан. Реальный это был контакт с некой сущностью или только проекция моего воображения.

— Рассказывай, — потребовала она.

— Мы с Оленем говорили о гибели мира. Тему начал он. А потом он так посмотрел на меня... Кать, я во сне до судорог испугался. Его глазами на меня глянул какой-то жуткий доисторический демон. Я вот сейчас вспоминаю, и мурашки по коже. И теперь вообще не понимаю, что собой представляет этот чертов Олень.

Слово «чертов» снова вызвало на спине волну ледяных мурашек, а сердце неприятно заныло в груди.

— Мне кажется, это отображение какой-то части твоего подсознания, — предположила Катя. — Проявляющаяся во сне.

— У меня тоже до сегодняшнего дня это была версия номер один. Сейчас сомневаюсь. Не мог я такого придумать.

— Мог, — успокоила она меня. — Ты же спал, а сон разума всегда рождает чудовищ. У нас столько всего внутри! Миллиарды лет эволюции оставили свои следы. Почти стертые, но не до конца. Где-то в глубине нашего естества, на генном уровне, мы запросто можем помнить рев хищных динозавров.

— Нда... — вздохнул я. — Но грибница, растущая из трупа, — это произошло не миллиард лет назад, а вчера. Беспокоит меня эта хрень. Честно.

— Меня тоже, — ответила Катька. — Но надо ехать, Анечка ждет. Грибница грибницей, но если клинок был отравлен, это представляет более значимую опасность на данный момент.

— Согласен. — Я кивнул. — Поехали. Только давай Макса возьмем, я его обещал в тир завезти.

— Это еще зачем? — напряглась Катька.

— Он меня вчера огорошил. Говорит, что я когда-нибудь стану старым и не смогу стрелять из винтовки. Поэтому, если он не научится, некому будет тебя защитить от злых колдунов.

— Чисто мужская позиция, — фыркнула Катька. — А я, значит, сама о себе уже не в состоянии позаботиться?

— Ты к тому времени тоже будешь старой, — улыбнулся я.

— Очень смешно.

Она фыркнула и встала с дивана.

Анечка заведовала крупной частной клиникой на севере Москвы. Пашка повез нас не по шоссе, а боковыми улочками, чтобы не увязнуть в пробках. Благодаря ему до клиники мы добрались минут за сорок. Я бывал здесь несколько раз осенью, когда Макс болел, но сейчас тут многое изменилось. Охраны на въезде стало побольше, и оружие у них стало посолиднев — импортные пистолеты-пулеметы вместо дробовиков. «Стечкин», которым я полгода назад вооружил Пашку, пришлось сдать на посту, получив взамен алюминиевый номерок.

Корпуса клиники тоже частично реконструировали. Добавилось затемненных зеркальных стекол, никелированных труб и автомобильных пандусов для подъезда к самому входу. Пашка заехал по одному из них и остановился у дверей, Я выбрался на очищенный от снега асфальт, ежась от пронизывающего холода.

— Макс, побудешь с Павлом? — спросила Катька у сына, выходя следом. — Мы с Сашей одни быстрее управимся.

Они что-то еще говорили, но я не расслышал. Мое внимание привлекло нечто важное, чего я никак не ожидал увидеть так скоро. Внизу, метрах в тридцати от нас за прутьями забора, в толпе на тротуаре мелькнул огненно-рыжий сполох. Не только волосы незнакомки, но и ее длинношерстная шубка была ярко-рыжего цвета.

«Так-так, — подумал я. — Сон в руку. Алиса? »

Конечно, это могло быть и простым совпадением, но я был почти уверен, что рыжая девушка в толпе — Алиса из сна. Это меня не на шутку встревожило, поскольку я не знал, чего ожидать от ее появления. Но ничего не произошло. Заметив мой взгляд, она смешалась с толпой и скрылась из вида.

— Что там? — настороженно поинтересовалась Катька, проследив направление моего взгляда.

— У меня паранойя, — соврал я. — Повсюду чудятся снайперы.

— Тебя же резали, а не стреляли. — Она зябко поежилась и подняла воротник белой шубы.

— Привычка, — пожал я плечами. — Пойдем.

Мне было стыдно за вранье. Надо было Катьке обо всем рассказать, но я был уверен, что ей не понравятся снящиеся мне рыжие незнакомки. Точнее, не сами незнакомки, а тот факт, что они мне снятся. Не хотелось ее расстраивать попусту.

Мы поднялись на третий этаж, где нас встретила Анечка.

— Привет, — улыбнулась она, открывая дверь в кабинет. — Давайте-ка раненого сюда.

Катька уселась на кушетку, а я разделся и улегся спиной кверху на операционный стол.

Анечка осмотрела повязку, вздохнула.

— Так-так... — Она осторожно сняла бинт с раны. — Ох эскулапы... Кто же так зашивает? Им бы так зашить одно место! Потерпи, не дергайся.

Она вызвала ассистентку и попросила принести какие-то инструменты.

— Вовремя приехали, милые мои, — сказала Анечка. — Если бы края раны в таком виде срослись, шрам бы остался как от удара серпом. Сейчас укольчик сделаем, и я подправлю шов. Совести у людей совсем не осталось. И ведь врачи!

Она вколола мне анестезию, продолжая непрерывно болтать. Спина потихоньку немела. И вдруг зазвонил телефон.

— Влад, — сказала Катька, передавая мне мобильник.

— Да, — ответил я в трубку.

— Саня? Ты где? — послышался в трубке голос Влада.

Мне показалось, что он либо пьян в стельку, либо укололся фенамином.

— В Караганде. По роумингу, — недовольно ответил я.

Влад хихикнул, потом спросил неожиданно:

— Приколоться хочешь?

— Ты с дуба рухнул? — разозлился я. — Или феном обдолбился?

— Нет. Я фотки смотрел. Нуте, что мы вчера сделали. Ножик, которым тебя почикали.

— И что?

— Да я всю ночь парился, где видел такую рукоятку, как на ноже.

— И что? — Я всерьез напрягся.

— А нигде, — беззаботно ответил Влад.

— Ты заколебал! — разозлился я. — Мне тут жопу скальпелем режут, а ты прикалываешься!

— А, извини, я не знал. Думал просто, может, тебе надо.

— Что надо?

— Ну про кинжал. Ты же его зачем-то фотографировал!

— Так, Влад, погоди, — попробовал я внести ясность. — Ты что-то знаешь про кинжал?

— Нет. Я знаю только про рукоять. Точнее даже не я...

— Стоп! — я не позволил ему увести разговор в сторону, уже окончательно поняв, что Влад как следует закинулся каким-то суровым стимулятором. — Что именно тебе известно про рукоять?

— Да не знаю я ничего про рукоять! Зато знаю про Спящего Бога.

Вот уж чего я от Влада не ждал, так это столь резкого поворота.

— Саша, не дергайся, — попросила Анечка, — Я же скальпелем работаю, а не зубной щеткой. Потом не можешь поговорить?

— Нет!

Я подозревал, что уже минут через пять от Влада ничего нельзя будет добиться. Поэтому откладывать разговор было никак нельзя.

— И что ты знаешь про Спящего Бога? — осторожно спросил я в трубку.

— Это не я. Это индийские брахмапутры. Короче, я недавно зацепил одну чумовую деваху...

— Влад, мне совершенно не интересна твоя сексуальная жизнь. Что ты знаешь про Спящего Бога?

— Это не я, это она. Она, прикинь, блин, тантристка. Ну собираются в клубешнике на закрытую типа дискотеку, ну и там дают джаз. Трахаются по науке и все такое. Даже дрочат толпой.

— И что?

— В смысле? — не понял Влад.

— Ты говорил про Спящего Бога.

— И что?

— Ты не договорил.

— А на чем я закончил?

— На том, что они там дрочат толпой! — психанул я.

Анечка фыркнула.

— Ну да. Я в шоке был, когда увидел.

— А Спящий Бог тут при чем? — я уже почти дошел до точки кипения.

— Ну я же говорю, блин, у них там все по науке, Типа эту хрень индийские брахмапутры придумали тыщу лет назад. Так вот они среди прочего придумали бабу с шестью руками, богиню. И ее мужа со здоровенным членом. Он тоже у них за бога катит. А еще у них есть тайный бог. И он, прикинь, все время дрыхнет! Вообще. Беспробудно. Наверно, закинулся чем-то конкретным. Но ты же еще не знаешь, в чем прикол! Я тебе не говорил?

— Нет!

— Ну так слушай. Этот бог все время спит. И знаешь, что ему снится? Мы, блин, все. А? Круто?

— И что?

— Да то, блин! Мы ему снимся, и земля, и звезды, и другие боги, и вообще все ему снится. Поэтому оно все есть. Мы есть, потому что снимся этому богу. И вообще весь мир. И если этот бог проснется, то всему пипец.

— Какой пипец? — ошарашенно спросил я.

— Полный, — категорично ответил Влад, — То есть если Спящий Бог вдруг проснется, то все исчезнет и не будет ни-че-го, Ваще. Круто?

— Пожалуй. А мораль в чем?

— Да нет там никакой морали. Они все аморальные, дальше некуда. Но девка чумовая, я тебе говорю. Такие номера выделывает... Шнурки, блин, языком умеет завязывать. Натурально!

— А если Бог опять заснет? — спросил я без особой, надо признать, надежды.

— А хрен знает, — произнес Влад. — Наверное, начнется новый мир. Но этого уже точно не будет.

— Понятно, — ответил я и отключил телефон.

— Что там? — спросила Катька.

— Потом расскажу.

— С тантристами связались? — спросила Анечка. — Не советую, милые мои. Они являются переносчиками очень привязчивых идей. Если хотите группового секса, то лучше податься к свингерам. Там никаких идей, чистая дружба между постоянными парами. В разных вариантах, естественно. А у тантристов секс — не главное. Главное у них, милые мои, — единение с божеством. А божества у них жутковатые, на мой взгляд. Если хотите, могу дать адресок свингерского клуба. Или позвоню, когда соберусь к ним.

— Нет, — Катька помотала головой. — Это мы вообще не о том. Ты же знаешь, мы фильм снимаем. Там по сценарию индийская мифология.

— А, ну да, понимаю, — улыбнулась докторша, закончив меня резать. — Но если что, звоните. Групповой секс очень благоприятно сказывается на психическом здоровье, если не игнорировать меры безопасности. Ну вот, готов нормальный шов. Теперь, Сашенька, пойдем в лабораторию, я анализы возьму. Катерина беспокоится, что в рану могли быть занесены опасные вещества.

Сдав анализы, я договорился позвонить Анечке завтра и узнать о результатах. В лифте Катька на меня насела.

— Что там? — настойчиво спросила она. — Влад что-то раскопал?

— Пока не знаю. Но он познакомился с какой-то девицей. Вроде она тантристка, разбирается в индийской мифологии. И, кажется, у индийцев есть какой-то тайный Спящий Бог. Те, кто в него верят, считают, что мир существует, только пока этот Бог спит, поскольку все сущее ему снится.

— Вот голова у меня дырявая! — неожиданно воскликнула она. — Ну конечно! А я-то думаю, где-то ведь уже слышала про Спящего Бога! Пелевин в одной из книг о чем-то таком писал. Точно! Да-да! Именно в таком варианте.

— Ему-то откуда знать? — удивился я.

— А у него прикол такой. Узнает всякие малоизвестные вещи, потом немного приукрашивает и строит на них часть сюжета. У него действительно упоминался Спящий Бог, который видит весь мир во сне.

— Надо разузнать, какая литература есть по этому поводу. Но это вечером, а то Макс надуется, если я его в тир не отвезу.

— Вечером? Саш! Ты что, забыл? Сегодня же двадцать второе число! У нас вечеринка с концертом.

— Нда... — я потер лоб. — Точно Ладно, тогда, когда доберусь до компьютера.

Мы покинули корпус клиники и сели в машину. Паша весело болтал с Максом, рассказывая, как он ловил бандитов, работая в ментовке.

— Едем? — спросил он.

— Да. К Адику в тир.

Когда Пашка обменивал у охранников номерок на «стечкин», мне в голову пришла удивительная мысль. Как-то в пылу событий я совсем упустил из внимания «беретту» Кирилла, которую в кабинете у меня выхватил невидимка. Пистолет ни мне не попался на глаза, ни ментам! Хотя они досконально осмотрели помещение в поисках улик.

«Так-так, — подумал я с некоторой растерянностью. — Это что же выходит? Выходит, значит, что невидимка был не один? Вот это номер! Почему же второй меня не грохнул, если завладел пистолетом?»

Мне стало страшно. Давненько смерть уже не подходила ко мне так близко. Но напугало не близкое ее дыхание, а то, что кто-то зачем-то меня помиловал, хотя мог беспрепятственно пристрелить. Зачем тогда нападать, если не доводишь дело до конца? Непонятное всегда тревожит больше, чем внятная опасность, по крайней мере со мной всегда так. Я пытался найти рациональное объяснение случившемуся, но не мог. Попросту не хватало данных. Наконец я зацепился за версию, что между невидимками могли возникнуть некие разногласия по поводу моей судьбы. Тот, кто хотел меня убить, был убит мной. А кто сомневался, тихо ушел, когда представилась такая возможность. И пистолет прихватил. Версия была жиденькой, из пальца высосанной, но другой я придумать не мог.

Мы пересекли МКАД и направились к загородному поселку, где располагался тир Адика.

— Саня, — негромко сказал Паша, останавливаясь в заторе на выезде. — Может, мне кажется, но красный «Фокус» едет за нами от самой больницы.

— Баба за рулем, — обернувшись, сказала Катя. — Рыжая. Сань, ты знаешь ее?

У меня екнуло сердце.

— Нет, — ответил я, для проформы обернувшись.

Красный, точнее ярко-рыжий «Форд-Фокус» встроился в поток в пяти корпусах позади нас. За рулем сидела Алиса — совершенно точно. Та самая девушка, которую я видел во сне. Руль она держала вальяжно одной рукой, устремив взгляд поверх наших голов, словно до нас ей не было никакого дела.

— Давно ты ее заметил? — спросил я Пашку.

— Говорю же, от самой больницы. Но она держалась намного дальше, только сейчас приблизилась.

— Хвост! — радостно воскликнул Макс. — Сань, за нами следят, да? Это киллер или шпионка?

— Пока не знаю, — честно признался я.

Поток медленно двигался, но за постом дорожной милиции начал набирать скорость и вскоре рассосался. Рыжий «Фокус» отстал примерно на километр, время от времени скрываясь за изгибом дороги.

— Попробуй оторваться, — сказал я Павлу.

Он усмехнулся и вдавил акселератор. «Майбах» так рванул вперед, что нас перегрузкой вдавило в спинки сидений. Водитель Пашка был опытный — он вывел машину на осевую, врубил ксенон и погнал посреди дороги, распугивая зазевавшихся водителей мощным аккордом клаксона. «Форд» исчез позади. Он физически не мог тягаться с «Майбахом» ни по одному показателю. Машина за двадцать тысяч долларов все же сильно отличается от машины за восемьсот тысяч.

Не дожидаясь, когда загорится зеленая стрелка на светофоре, Пашка вывернул руль и свернул с трассы на дорогу, ведущую в поселок. Нам кто-то зло посигналил, но перекресток быстро пропал за поворотом. Машина начала сбавлять скорость, мы проехали несколько первых кварталов, после чего пересекли бульвар и остановились у знакомого дома.

— Прибыли, — сказал я Максу.

— Здесь живет дядя Адик?

— Точно. И в подвале у него тир. Поспеши, а то у нас с мамой вечером дела. А я бы еще хотел хоть немного поспать. Ночью выспаться не получилось, сам знаешь.

Адик нас встретил радостный, раскрасневшийся от лёгкого мороза, пышущий паром и гостеприимством.

— Ах как хорошо! Все приехали! — улыбался он, целуя руку Кате и широким жестом обнимая меня. — Ну молодцы! Максим, вырос с осени. Ух какой! А зря не позвонили заранее, я бы шашлык заказал сюда. Надолго вы?

— Пострелять, — сказал я с улыбкой.

— А, тогда надолго. Я закажу, через полчаса привезут. Ах хорошо!

Скрипя пятнистыми унтами по снегу, он провел нас в дом, немногим меньше нашего, позвал служанку выставил вино и фрукты на стол.

— Ты, Саша, лучший в Москве, — говорил он, разливая вино по бокалам. — Лучший! Снимайте пальто, тут тепло. Кирилл был хорош, правда. Но ты... Ax! Как тебе ремонт?

— Дом отличный, — кивнул я, вешая наши с Максом пальто и Катькину шубку на оленьи рога у входа.

— Без тебя не было бы. Никто так людям мозги не может запудрить, как ты. Команда вся осталась прежней: и Дан, и Ирина, и Зиночка. Но изменился руководитель, и изменилось все. Так выпьем же за специалистов своего дела!

Мы чокнулись, выпили. Максу тоже подкрасили воду вином. Он остался доволен. Закусив виноградом, мы спустились в подвал, где был оборудован тир. Я думал, Катька останется наверху, но она решила составить нам компанию.

— Из чего будете стрелять? — спросил Адик.

— Да я вот Макса решил приобщить. Есть у тебя что-нибудь простенькое, двадцать второго калибра?

— Мелкашка, да? Да у меня все есть, хоть «Магнум». А мелкашка есть немецкая. «Эрма».

— Пойдет. С оптикой?

— Четырехкратка.

— Самое то, — кивнул я.

Адик достал из сейфа «Эрму» с оптикой и пачку малокалиберных патронов «Ремингтон». Я раскатал войлочный коврик на огневом рубеже.

— Укладывайся, стрелок, — подмигнул я Максу.

Пришлось провести для него краткий инструктаж по правилам обращения с оружием. Хоть и мелкашка, а понятие надо иметь. Затем показал ему, как заряжать, как пользоваться прицелом. Мишени на щитах уже висели, так что можно было стрелять.

— Сколько до них? — спросил Макс, щуря глаз.

— Пятьдесят метров. Ты левый глаз напрасно закрываешь. Сразу учись не щуриться, потом пригодится.

— Неудобно.

— Тяжело в ученье, легко в бою, — усмехнулся я, помогая ему снарядить магазин. — Ну что, пальнешь?

— Ага.

— Ну тогда плавно тяни спуск. Именно тяни, не дёргай.

Макс все равно дернул, «Эрма» сухо щелкнула выстрелом, из «ствола» потянулся сизый дымок сгоревшего оружейного масла. Я настроил зрительную трубу для корректировки и оценил попадание. Пуля едва задела мишень, но это ни о чем не говорило. Первый выстрел есть первый выстрел.

— Напугался? — спросил я.

— Не. Думал, сильнее шарахнет.

— Отлично. Теперь послушай. Чтобы выстрел был точнее, сделай сначала полный вдох, потом выдохни половину воздуха и так замри. Не дыши, пока не выстрелишь, но и не затягивай нажатие на спуск. Считай в уме. Если до шести сосчитаешь, а выстрел не получается, отложи его. Подыши. А потом снова. Идет?

— Ага.

Макс выстрелил еще трижды, раскидав пули по всему пространству мишени, но для первого урока это было совсем неплохо. И только я об этом подумал, как наверху закричала горничная. Ее визг с трудом проник через дверь подвала, но я все же услышал его.

— Что такое? — насторожился Адик.

Ни слова не говоря, я поднял Макса с коврика и вынул почти пустой магазин из винтовки. Набил его патронами и вставил обратно.

— Саша? — хозяин глянул на меня.

— Кажется, это мой рыжий хвост, — сказал я. — Адик, дорогой, отведи Катю с Максом в блиндаж. Посидите там, ладно? Я справлюсь.

— Э, нет! — Адик погрозил мне пальцем. — Я что, не мужчина? Хвост, говоришь? Давай я получше тебе оружие дам. И себе возьму. А потом пойдем и разберемся с твоим хвостом.

Я не на шутку встревожился. Не скажу, что помощь казалась лишней, но я понятия не имел, с чем придется столкнуться. Северный Олень говорил, что Алиса большая мастерица отправлять людей на тот свет. И хотя он же утверждал, что она пойдет на убийство только в том случае, если не достигнет в отношении меня каких-то своих целей — кто знает, достигнуты ли они? На Адика, по большому счету, мне было плевать, но подвергать опасности Катьку и Макса я попросту не имел права.

— Адик, это не совсем обычный хвост, — сказал я через силу.

— Я всякие видел! — сказал он, доставая из сейфа скорострельный «Ингрем» под девятимиллиметровый патрон. Второй такой же он протянул мне.

Отложив мелкашку, я взял пистолет-пулемет. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в тир ввалился нинзя в черной одежде, с разбега метнув в Адика лезвие. Однако хозяин отреагировал на редкость быстро, увернулся и ответил веером очереди. Пули прошли сквозь противника, как сквозь облако, ударив в стену и разлетевшись визжащими рикошетами.

— В него не стреляй, он не настоящий! — выкрикнул я, справившись с первой волной неожиданности.

Я готов был увидеть рыжеволосую фурию, но не наведенный фантом! К тому же я собственными руками убил невидимку, а это значило, что либо их целая банда, либо поверженный противник воскрес и сбежал из ментовского морга. Как бы там ни было, надо было указать Адику на реальную опасность, но я понятия не имел, как это сделать.

Он снова пальнул короткой очередью.

— На пол! — крикнул я Катьке и Максу.

Они повалились на коврик, а я спрыгнул с дощатого возвышения огневого рубежа и залег за ним, как за бруствером. Тут же грохнул одинокий пистолетный выстрел, Адик дернулся, и у него из плеча вылетел сноп алых брызг. Отскочив к стене, он широко полоснул очередью по всему тиру. Нинзя продолжал скакать по стене, но на него уже никто не обращал внимания — Адик понял мои слова. Было ясно, что в данных обстоятельствах надо попросту молотить в пространство, в надежде плотным огнем случайно задеть невидимого противника. У Адика опустел магазин, поэтому я принял от него эстафету, с грохотом отправляя в пространство очередь за очередью. Макс здорово перепугался, лежал ничком, закрыв уши руками. У меня тоже в голове звенело — все же девятимиллиметровая очередь в замкнутом пространстве здорово оглушает. Однако расслабляться было нельзя, так что я продолжал стрелять, пока не кончились патроны.

Наступила тишина, не менее оглушительная, чем пальба перед ней. И вдруг неожиданно, сухо, отчетливо щелкнул малокалиберный выстрел. Тут же у дальней стены раздался вскрик, обозначая точное попадание. Мне показалось, что вскрик женский, но уверенности не было. Я поднял взгляд и увидел Катьку. Она стояла, держа у плеча винтовку.

— Как перезарядить? — хрипло спросила она, не отводя взгляд от прицела и довольно быстро перемещая «ствол» в сторону выхода.

— Никак! Просто стреляй, она сама перезаряжается! — Я понял, что каким-то непостижимым образом Катька видит противника.

Она вновь потянула спуск, но выстрела не было. Я понял, что при автоматической перезарядке перекосило патрон в патроннике, но объяснять Катьке, что с этим делать, было некогда. Стало ясно — раненый противник уходит, поэтому я схватил винтовку и рванул затвор, пытаясь высвободить его из клина. Не тут-то было! Застрял он намертво. Хотя чему там было застревать? Пришлось приложить дополнительное усилие, но в этот момент затвор легко отъехал назад, так что от неожиданности я прищемил палец.

— Зараза! — ругнулся я.

Из окошка выбрасывателя вылетел совершенно ровный патрон — несогнутый. Быть такого не могло, но это уже не имело значения. Враг ушел, в этом у меня не оставалось сомнений. Я бросился к Адику.

— А, Саша, брось! Совсем чуть-чуть зацепило.

Сквозь дыру в свитере действительно виднелось поверхностное ранение. Крови, правда, было довольно много, как всегда бывает от широких и не очень глубоких ссадин.

— Аптечка есть? — спросил я.

— Наверху.

Тут я догадался, что надо позвонить Пашке. Выхватил мобильник, набрал номер.

— Паша! — крикнул я, едва нас соединили. — Там на тебя должен выскочить человек с пистолетом. Возьми его!

— Откуда должен выйти?

— Из дома Адика!

— Понял.

— Сразу отзвонись!

Правда, у меня не было ни малейшей уверенности, что от ранения враг потеряет способность к невидимости. Как, интересно, Катька умудрилась его разглядеть? Вряд ли Пашке повезет так же, но меры следует принять.

Мы поднялись наверх и обнаружили там горничную в полушоковом состоянии.

— Она появилась... — шептала бедная женщина. — Прямо из ничего! Рыжая, с пистолетом в руке... Я видела!

Ее всю трясло от страха и нервного напряжения, пришлось отпаивать водой. Я поручил это Катьке, а сам перевязал плечо Адика. Макс уселся за стол, лицо его было белым, как простыня. Мысли у меня в голове перемешались в бестолковую кашу, такое редко бывало. Получалось, что Алиса тоже невидимка? Из тех, кто напал на меня ночью на студии? Честно признаюсь, это не столько удивило меня, сколько успокоило. Всегда приятно узнать, что вместо двух врагов на самом деле оказался один.

Вспомнив про Пашку, я рванул через двор к воротам, чуть не поскользнувшись на обледенелой дорожке. Водитель стоял перед капотом машины, держа руку с пистолетом за левым отворотом пальто. Было в нем что-то от героя японского комикса.

— Не появлялась? — спросил я.

— Кто?

— Та, что ехала за нами на «Фокусе».

— Нет.

— Ладно. Будь в машине.

Вернувшись в дом, мы еще посидели с Адиком.

— Постреляли, — усмехнулся он, наливая вина. — Аж голова гудит. Только я так и не понял ничего. В кого стреляли, кто в меня стрелял?

— Это уже не важно, — отмахнулся я.

— Как так не важно?

— А так. Это галлюцинация.

— Что?!

— Галлюцинация. Ну привиделось все, как гипноз.

— А это? — Адик покосился на раненое плечо.

— Это тоже. Галлюцинация высшего порядка. Как «Матрица».

— Так то кино.

— Нет, Адик. Новые разработки военных. Они у меня заказывали кое-какие съемки для себя. Секретные. Потом их представитель меня киданул на сороковку, я ему хвост прищемил через Эдика, ну и пошли разборки.

Знакомые слова Адика успокоили.

— Какие плохие люди стали, — сокрушенно вздохнул он. — Никаких понятий о честности! А еще военные. Куда мир катится?

Я вспомнил падающие листья из сна и пугающий взгляд Оленя.

— Мир катится к черту в зубы, — уверенно заявил я. — Возможно, мы даже доживем до конца.

— До какого конца? — удивился Адик.

— До полного.

Вскоре мы попрощались с ним и поехали домой. У Макса порозовели щеки, Катька сидела задумчивая, приподняв белый пушистый воротник.

— Рассказывай, — сказал я.

— Что?

— Как ты ее увидела.

— В прицел. — Она коротко пожала плечами. — Просто хотела вас поддержать. Ну огнем. Что я, безрукая, что ли? Схватила винтовку, смотрю в прицел, а там та самая рыжая девка с пушкой в руке. Ну я и пальнула, как ты Макса учил.

— Замечательно, — улыбнулся я. — Для первого выстрела более чем неплохо. Вы с Максом сегодня оба молодцы. Куда попала?

— Кажется, в бок. И она сразу бежать. Мне знаешь что показалось?

Я насторожился.

— Что?

— Она не хотела зацепить нас с Максом. Мой выстрел её удивил. Понимаешь, она почти не пострадала, но в ответ стрелять не стала.

— Да уж. Калибр действительно маленький, так что всерьез поразить ты ее не могла. Скорее, дала ей повод задуматься. Но мне интересно, почему ее никто не видел, кроме тебя?

— Может, линзы прицела как-то влияют? — осторожно предположила Катька.

Меня словно кувалдой в лоб саданули. Ну, думаю, вот так бывает, и сходятся концы с концами! Не линзы, наверное, играли роль, а стекло! Любое стекло! То-то Кирилл никогда, ни при каких обстоятельствах не снимал очков! Зрение у него было нормальным, освещение в студии приглушенное, поэтому он носил просто очки без диоптрий, казавшиеся мне пустой нелепицей. Но не нелепицей они были, а средством защиты от этих... От кого, кстати? Ладно, пусть пока будут невидимками.

Однако я решил выяснить это как можно скорее, не жалея ни средств, ни усилий. Опасность нависла не только надо мной, но и над Катькой с Максом. Это было достаточным стимулом для решительных действий. Первым делом я не откладывая позвонил Зинаиде Исаевне.

— Сашенька? — узнала она меня.

— Да. Зинаида Исаевна, у меня к вам очень странный вопрос. Но очень важный. Он касается Кирилла.

— Да, Саша, я слушаю. — В ее голосе послышалось заметное напряжение.

— В тот день, когда Кирилла убили, он пришел на работу в темных очках. Вы помните?

— Да.

— А вы не знаете, почему в них, а не в обычных своих, с прозрачными стеклами? Он ничего вам не говорил? Может, вы сами удивились и спросили?

— Ты же знаешь, Саша, я бы не стала спрашивать. Не тот я человек.

— Понятно. Ладно, извините.

— Нет, подожди, — остановила меня Зинаида Исаевна, не дав нажать кнопку отбоя. — Он сам дал мне распоряжение насчет очков.

— Что?! — поразился я.

— Он передал их мне с некоторой инструкцией. И эта инструкция касается тебя напрямую.

— И в чем она заключалась?

— Кирилл передал мне очки на хранение и велел отдать их тебе, как только ты ими заинтересуешься.

— Вот как? Они у вас дома?

— Нет, в кабинете.

— Тогда я еду к вам! — Я положил трубку и приказал Паше: — Гони на студию!

Однако разогнаться нам не дали — время суток было такое, что затор на заторе. Я Пашке еще полгода назад предлагал поставить синюю мигалку на крышу. Обошлось бы разрешение на нее недорого, да только он мне сам отсоветовал. Нет, сказал он, в ней никакого толку, если машина не выкрашена в сине-белый ментовский колор. Вскоре я и сам убедился, что дороговизна автомобиля действует лучше любой мигалки — водители отворачивали от греха подальше, поскольку поцарапать лимузин казалось им дорогим удовольствием. В этом они безусловно были правы, чего уж лукавить. А мигалка что? Только злит.

Пока «Майбах» продирался через пробку на выезде с МКАД, я позвонил Эдику.

— Как дела? — спросил я.

— Продвигаются. Но это дело нельзя провернуть так быстро. Хотя кое-какие линии наметились, могу тебя порадовать. Я не сторонник коррупции, но куда бы мы без нее?

— Хорошо. Я не гоню. Но мне прямо сейчас нужна твоя помощь.

— Говори.

— Мне нужен десяток крепких парней с нелетальным оружием. Можно резиновые пули, но лучше электрошокеры. Главное, чтобы парни умели с ними обращаться как следует.

— Такие есть. Куда прислать?

— К дверям студии. Они должны быть там через пятнадцать минут. Хоть на вертолете вези.

— Это можно. В смысле не вертолет, а за пятнадцать минут. Хотя, если нужен именно вертолет...

— Мне, Эдик, сейчас не до шуток. Есть еще один важный момент. Все они должны быть в очках.

— В стеклянных?

— С чего ты взял? — насторожился я.

— Просто спрашиваю. Смотря для чего они. Если против кислоты, лучше стекло. Если драка будет суровая, лучше пластик.

— Нужно непременно стекло.

— Ладно. Какая задача?

— Задержать у дверей студии девушку. На вид около тридцати лет, спортивного телосложения, рост около метра семидесяти. Волосы ярко-рыжие. Шуба такого же цвета. Перемещаться может на ярко-красном автомобиле «Форд Фокус». На теле, по всей вероятности в боку, ранение пулей двадцать второго калибра.

— Десять парней на одну девушку? — не без иронии спросил Эдик.

— Ну я же вам не трахаться с ней предлагаю! Как бы еще мало не оказалось! — серьезно добавил я. — Пусть поосторожнее будут, И без всякого рыцарства, пусть наваливаются толпой. И еще...

— Про очки?

— Да. Эдик, я понимаю, что это прозвучит очень странно, но поверь. Эту девку видно только через стекло. Никак иначе.

— Хорошо, — спокойно ответил Эдик. — И не с таким приходилось сталкиваться. Может, лучше инфракрасные очки им выдать? Я тут фильм про невидимку смотрел...

— Нет. Простые уже проверены. Насчет инфракрасных не в курсе. Эксперименты будем ставить, когда поймаем эту бестию.

— Лады, Я им твою фотку дам, чтобы узнали. На случай если у тебя будут дополнительные распоряжения.

— Хорошо.

Я отключил телефон и сунул его в карман. Затор на дороге рассосался, и мы снова набрали ход.

— Оказывается, злые колдуны бывают не только в сказке, — неожиданно сказал Макс.

Его голос показался мне очень взрослым.

— Но ты ведь знал, что свою сказку я не придумал, — пожал я плечами. — Так все и было. Иначе откуда бы взялся дом, в котором мы живем, твой телевизор, машины, в которых мы ездим?

— Может, лучше было бы без этого? Как раньше. — Он отвернулся к стеклу и умолк.

— Хочешь к бабушке? — спросила Катька. — На весь Новый год?

Макс молча кивнул.

— Без нас поедешь? — спросил я. — С Павлом?

Мне показалось, что так будет безопаснее. Охотятся ведь на меня.

Снова кивок. Я набрал номер второго водителя. Он был похуже Пашки, постарше, но имел вполне презентабельный вид. Для поездки на вечеринку сойдет. А с вооруженным и ловким в вождении Павлом отпускать Макса спокойнее.

Когда подъехали к студии, я велел Пашке остановиться у входа, а не привычно загнать машину во двор. Около дверей уже мерзли трое грузных хлопцев в темных очках. Снег возле лестницы они порядком утоптали, значит, околачиваются не меньше пяти минут. Эдик сработал оперативно, хотя прошло уже не пятнадцать минут, а все тридцать. Но от тех, кому платишь, надо всегда требовать больше, чем они могут дать. Оглядевшись, я заметил чуть поодаль еще нескольких бойцов, все они были в темных очках. На заснеженной улице смотрелись они не очень уместно, но колоритно, как шпионы в американских лентах семидесятых годов.

Посовещавшись с Катькой и Максом, мы единодушно решили, что у Катькиной мамы найдется достаточно вещей для Макса, даже если не возвращаться домой. Домашние игрушки ему все равно уже порядком надоели, так что ничего не мешало Павлу отвезти его в Питер прямо отсюда. Мы выдали водителю денег на питание и непредвиденные расходы, карманные Максу, попрощались и помахали вслед, когда «Майбах» тронулся и влился в автомобильный поток. Едва машина скрылась из виду, у меня отлегло от сердца.

— Так значительно лучше, — выдохнул я. — Умница, что додумалась.

— Это инстинкт, — хмуро ответила Катька. — В первую очередь спасать котят, а потом уже драться. Ну и расцарапаю же я рожу этой рыжей стерве, когда доберусь до нее! Стрелять в ребенка... Убью!

Я невольно улыбнулся. В боевом расположении духа Катька меня возбуждала. Но на нежности времени не было, надо было отдать распоряжения ребятам Эдика. Я спросил у них главного, они выдали мне портативную рацию. Связавшись с начальником группы, я на всякий случай повторил, что задержанная нужна мне непременно живой. Затем позвонил водителю, велел пригнать наш «Бентли» на студию.

Зинаида Исаевна встретила нас в съемочном павильоне. Держалась она так, словно собиралась посвятить меня в рыцари — молчаливо, с достоинством, но и с нескрываемым уважением. В руках держала небольшой кейс.

Я открыл кабинет и пропустил Зинаиду Исаевну с Катькой вперед. О ночном нападении здесь уже ничего не напоминало, но у меня сердце забилось чаще. Я каждой клеткой тела чувствовал, как события все сильнее сворачиваются в тугой узел, что вот-вот откроется некая тайна, о существовании которой до этого дня я не имел ни малейшего представления. Кровь все быстрее разгонялась по жилам, сердце гулко стучало в груди. И вдруг зазвонил телефон — так неожиданно, что я вздрогнул. Катькин.

— Да. — Она приложила мобильник к уху. — Нет, Виталик, не могу. У меня тут непредвиденные обстоятельства. Завтра? Нет, даже не думай. Обойдусь без них, я девушка состоятельная. Как ты сказал? — Она сжала губы. — Хорошо, я подумаю.

— Что там? — спросил я.

— Ковач звонил. Говорит, что у него через три дня в Новосибе, Тюмени и Красноярске сборный концерт. Меня там хотят, аж умирают. Задолбали... Опять обезьяной прыгать?

— Кать! — я удивленно посмотрел на нее. — Ты же так и хотела, помнишь? Для всей страны там петь, и все такое! Что с тобой? То ты возмущалась, что не востребована, теперь ехать не хочешь?

— Я не думала, что на меня из зала будут пялиться одни мудаки, — зло ответила она. — Ты понимаешь, что такое работать на одной площадке с какой-нибудь Сиренью? Это пытка, а не удовольствие. А я хотела доставлять людям радость. Настоящую. К тому же мы, кажется, начали охоту на рыжую лису? Я ее ранила и желаю загнать по горячему следу.

— Какая ты кровожадная, — улыбнулся я. — Но, по-моему, это у тебя просто депрессия.

— Нет, Саш. Когда все начиналось, я представляла, что будет иначе, не так, как получилось после смерти Кирилла. Но Ковач мне сказал то же, что и ты. Если честно, это меня зацепило. Не хочется прогибаться под мир. Тем более с такими возможностями, какие нам выпали.

— Я бы, Катерина, на твоем месте поехала, — неожиданно сказала Зинаида Исаевна. — Один раз жизнь поставила меня перед похожим выбором. Но я переборола себя и сделала, как мечтала. Несмотря на то, что к тому времени мечта, казалось, потеряла всякий смысл. И еще ни разу за двадцать лет не пожалела об этом. Если хочешь, я скажу тебе кое-что важное.

— Ну? — хмуро глянула на нее Катька.

— Среди толпы, которую ты успела возненавидеть, будет хотя бы несколько человек той публики, о которой ты мечтала. Если для тебя это важно — езжай. Если нет, делай как хочешь.

— Рыжую все равно поймают без нас, — я пожал плечами. — Эдик великолепно знает свое дело.

Катька всерьез задумалась, но отвечать не спешила. Зинаида Исаевна подошла к столу, открыла кейс и что-то выложила на стол, пристроив между монитором и чуть помятым макетом нефтяной вышки.

— Это диктофон, — сообщила она. — Кирилл велел мне отдать его тебе, как только ты спросишь об очках. Условие одно: слушать ты его должен в одиночестве. А это... — Она вынула из кейса знакомые очки Кирилла. — То, о чем мы говорили по телефону.

Она аккуратно положила их рядом с диктофоном и направилась к выходу, Катька на секунду задумалась, но все же последовала за ней. Сердце у меня в груди вновь начало набирать обороты. Щелкнула, закрывшись, входная дверь. Оставшись в одиночестве, я занес палец над кнопкой воспроизведения, но никак не решался нажать ее. Палец дрожал.

— Вот зараза! — прошептал я и нажал кнопку.

— Ну что, дорогой, — раздался знакомый голос Кирилла. — Освоился в новой роли? Сколько интересно времени прошло? Знаешь, так забавно отправлять послание в будущее. Особенно из могилы. Сидишь, надиктовываешь и представляешь, как это будет слушать твой невидимый собеседник. Ну ладно, не стану тебя мучить. Раз Зиночка отдала тебе эту запись, значит, ты уже не только столкнулся с Хранителями, но и выжил при этом. Когда-то и мне пришлось пережить похожее потрясение. Приятного мало, верю. Много бы отдал за подробности твоей схватки с ними. Ну да ладно. Теперь о главном. То, что Хранителя в состоянии невидимости можно разглядеть через любое стекло, ты, очевидно, уже понял. Сразу скажу об ограничениях. Темные стекла работают хуже прозрачных, линзы чуть лучше обычных стекол. Вообще-то это для самих Хранителей оказалось сюрпризом, поскольку, когда все начиналось, стекла еще и в проектах не было.

Несколько секунд динамик диктофона молчал, затем голос Кирилла зазвучал снова:

— Теперь о самих Хранителях. Это, Саша, очень древняя религиозная секта. Шесть тысяч лет им с гарантией, а может, и больше. В те допотопные времена в среде некоторых религиозных деятелей возник культ Спящего Бога. Концепция состояла в том, что актом творения Мира являлся момент, когда Бог заснул. С тех пор он спит и видит во сне Вселенную во всем ее многообразии. Причем все реальности сразу, включая сферы нашего сна, поскольку наш сон является частным случаем сна самого Бога. Запутано там все, к тому же до конца я не разбирался. Но главный прикол в другом. Они считали, что этот Спящий Бог одновременно является богом грибов, а может, и сам является грибом. До шумеров его называли Мардуком, потом и у Шумеров тоже прижился Бог с таким именем, но легендаристика вокруг него возникла уже другая. Грибом его к тому времени считать перестали. Однако на западе великих болот Шумера, у гор, называемых в эпосе о Гильгамеше именем Машу, жило племя людей-скорпионов. Якобы они охраняли туннель, через который солнце покидало вечерами мир людей. Почему их называли людьми-скорпионами, в эпосе нет ни слова, но при первой же встрече с Хранителями сразу понимаешь что к чему. Этот придурок, который кидает лезвие на тросике, чем-то напоминает черного скорпиона с жалом на конце хвоста. Людьми-скорпионами называли их жители огражденных селений Шумера, а сами себя люди-скорпионы звали Хранителями. Но не только потому, что охраняли туннель. Они еще верили, что именно их племя призвано охранять сон Спящего Бога. Такая вот мания величия на древний лад, дорогой. Понятно, что подобные идеи не возникают на пустом месте. В данном случае, насколько я понял, причиной таких иллюзий явилось злоупотребление галлюциногенными грибными отварами. Хранители пили их для ритуалов, думали, что это открывает двери в другие миры. Думали, думали, а потом нашли отвар, который реально позволял проникнуть в сферу взаимодействия. Такая вот история. Но к тому времени мозги у них немного спеклись, это точно. Они решили, что, раз могут проникать в другую реальность сна, значит, все на свете только сон. Ну а раз такой сон кудрявый, то кому он может сниться, кроме Бога? Ну и пошло-поехало. Кроме грибов, у них в голове уже ничего не было, поэтому они и Бога представляли в виде гриба. Поклонялись ему, и все такое. Развели грибы в храме и охраняли их, будучи уверены, что те спят и видят весь мир во сне. Типа, чем больше грибов, тем устойчивее реальность.

Слышно было, как Кирилл нервно хохотнул.

— Потом их сумасшествие пошло дальше. Они создали нечто вроде боевого отряда. Люди-скорпионы! Разящие молнии! Жуть! Убивали всех, кто мог потревожить сон грибов. Ведь если они проснутся, то всему хана, сам понимаешь. А потом дела пошли хуже. Их бредовым идеям нашлись подтверждения. Ну представь, что будет, если дурака не только заставить богу молиться, но еще и чудо настоящее показать. Так бы он просто шишку набил, а так череп вдребезги и ошметки мозгов по всему храму. Нехило?

Судя по звуку из динамика, Кирилл прервался, чтобы нюхнуть кокаина. Я его понимал. Когда знаешь, что через пару часов непременно умрешь, закинуться какой-нибудь дрянью не помешает. Почему нам на войне коксу не давали? Дорого, наверное. Хотя мы временами коноплей и промедолом так убивались, что хоть на куски режь, только смех вызовет.

— Короче, Хранителям явилось чудо, по их мнению, доказывающее правоту грибной веры, — продолжил Кирилл, пошмыгав носом. — Оказалось, что проекция гриба есть не только в реальности, но и в сфере взаимодействия! Бог он или не бог, но они этот гриб и там нашли. Это сильно все осложняло. Очень Хранителей заботило, чтобы никто не мог разбудить Спящего Бога. Но не могли же они постоянно держать отряд спящих воинов в сфере взаимодействия! И вот же шельмецы — нашли они выход. Очень страшный выход. Их идея, дорогой, состояла в том, чтобы тоже находиться в двух реальностях одновременно, подобно их дурацкому богу. Вспомни состояние, в котором ты пребывал после понюшки грибной дури. Вроде и спишь, находясь в сфере взаимодействия, но между тем слышишь и частично чувствуешь то, что происходит в реальности. Однако Хранители без всякого порошка решили проблему гораздо более эффективным способом. Они решили породниться с грибом, чтобы обрести его свойства. Хотя бы некоторые. Они ввели его споры себе в кровь, прикинь. И это дало удивительные результаты! Грибок в крови разросся и прижился, пустил грибницу в теле, но этот паразитизм никак на их здоровье не отразился. Разве что худоватыми они стали и аппетит сильно вырос. Ну там еще некоторые проблемы вроде есть, но мне в точности узнать не удалось. Однако факт в том, что у хранителей появились удивительные способности. Вплоть до внушения другим собственной невидимости. Причем там как-то химия замешана и оптика глаза. Похоже, они способны выдыхать галлюциногенные грибные споры. Но очки спасают. Со стеклами. Пластик не действует. Еще они умеют один стандартный глюк наводить, еще с древних времен. Как раз того самого человека-скорпиона, который их прославил в веках.

Кирилл сделал паузу, словно я мог ему ответить. Пауза затянулась, хотя воспроизведение диктофона работало. Странно. Я прислушался и уловил едва заметные звуки на грани чувствительности микрофона. Шуршание? Бумаги прячет? Не понятно. У меня создалось ощущение, что он заговаривает зубы. Но кому? Не мне же, черт возьми! Вдруг у Кирилла зазвонил телефон.

— Да, — ответил он. — Нет, пока займите его чем-нибудь.

Динамики дрогнули — Кирилл бросил трубку на стол.

— Ну вот, Саша, — сказал он. — Говорят, ты прибыл. Так что мне надо заканчивать, извини. Очки, короче, твои. Это ясно. А самое главное чуть не упустил! Тебе ведь интересно, почему Хранители на тебя напали? У них есть поверье, будто каждый хозяин сферы взаимодействия рано или поздно встретится с Посланником. А хозяином я тебя назначу, дорогой. Передам тебе свою империю вместе со всеми проблемами. И по эту сторону реальности, и по ту.

Я услышал звонкий щелчок его зажигалки. Чиркнуло колесико. Кирилл продолжил:

— Посланника все видят по-своему, но ты сразу поймешь о чем речь. Природу его я не знаю, но, скорее всего, это какая-то полуразумная энергетическая сущность, реально способная перемещаться между сферами. В полной его разумности я очень сильно сомневаюсь. В любом случае разума в нем не больше, чем в пчелином улье или в сообществе муравьев. Посланником Хранители называют его по той причине, что верят в его связь со Спящим Богом. Типа он доносит до спящих людей волю Спящего Бога! Около трех тысяч лет назад в среде Хранителей возникла секта, члены которой считали, что Бог хочет проснуться. Вроде как ему надоел этот сон. Наш мир ему надоел, понимаешь? Я услышал писк клавиш мобильника, а затем голос Кирилла:

— Зиночка? Задержите Фролова еще, пожалуйста. Я скажу, когда его можно будет впустить. Это я о тебе, дорогой. Ладно, не хочется долго томить тебя в коридоре, к тому же ты наверняка ссышь, что я тебя пристрелю перед смертью. Ссал ведь? Знаю, знаю. В общем, члены этой секты считали, что в реальности они охраняют своего бога достойно. Опасность, по их мнению, заключалась в людях вроде меня, кто не только часто находится в сфере взаимодействия, но и рулит в ней. Человека вроде меня они правомерно называли Хозяином Сферы. И вот представь, они вбили себе в голову, что я могу разбудить Спящего Бога, если Посланник попросит меня об этом. Казалось бы, смешно...

Он выдержал паузу и продолжил, приблизившись к микрофону:

— Не падай в обморок, но эта хреновина мне реально являлась и действительно терла по ушам, чтобы я разбудил Спящего Бога. Мол, мир катится в пропасть. Бог устал спать и прочее, и прочее. Типа, на этом основании я его должен разбудить и исчезнуть вместе со всем миром, чтобы бог отдохнул, снова лег спать, и родил новый, более совершенный мир. Типа, таким образом я спасу мир от агонии и приму участие в сотворении новой, более совершенной Вселенной. Я этого Посланника послал подальше, но на Хранителей это никак не подействовало. Они от меня не отстали. Потом я узнал, что они независимо ни от чего хотят физически уничтожить каждого хозяина пути в сферу взаимодействия. Мне раз десять приходилось с ними сталкиваться. Троих я убил. Одного поймал и внятно объяснил, что будить их бога не собираюсь. А потом отпустил. Помогло. Но очки я на всякий случай не снимал до сегодняшнего дня. Чего и тебе желаю, ты ведь теперь хозяин сферы взаимодействия, дорогой. Ты мой преемник, и этим все сказано. Хотя положение у тебя незавидное. Базу ты взорвал, а значит, воспользоваться своими хозяйскими полномочиями не можешь. Обидно? Я-то хоть знал, ради чего трясусь, а тебе не позавидуешь. Надеюсь ты все же сумеешь извлечь пользу из того, что я передам тебе не только проблемы, но и чертову уйму денег. Рекомендую, кстати, мой способ. Задействуй Эдика, поймай одного из Хранителей и проясни ему ситуацию. Все. Эдик в курсе, это он помог мне поймать одного невидимку. Ну все. Бывай.

Запись кончилась.

— Хороши дела, — пробурчал я себе под нос. — Эдик в курсе! Вот почему он так спокойно все выслушал...

Нельзя сказать, что я очень уж удивился услышанному. После всего произошедшего со мной и с Катькой меня трудно было чем-нибудь поразить. Хотя нет, вру. Удивление все же было. Тем странным фактом, что Кирилл перед смертью не только передал мне все свои дела, деньги и имущество, но еще оставил эту запись с очками в виде бонуса. Что им двигало? Я не мог понять, и это меня путало гораздо сильнее, чем я сам себе признавался в этом. Ну ладно бы хотел навесить на тебя свои проблемы в отместку, это я бы понял. Но зачем давать советы и очки оставлять в наследство? Хотя, кроме проблем, мы с Катькой действительно получили чертову уйму денег. Именно чертову — иначе не скажешь. Снова вспомнился страшный взгляд Северного Оленя во сне, и у меня спина покрылась мурашками.

Я взял себя в руки, примерил очки. Они пришлись впору. Вид получился немного диковатый, но не хуже, чем у самого Кирилла. Внешне мы с ним совершенно не были похожи, но столь необычные очки — круглые, без оправы, как у героя японских комиксов, — изменили мое лицо очень сильно, внеся некоторое сходство с бывшим начальником. Честно говоря, непонятно было — в лучшую сторону произошли изменения или в худшую. Усилившееся сходство с Кириллом оставило нехорошее впечатление, но я загнал его поглубже усилием воли.

Глава 6

ПОСЛАННИК

Катьке мы тоже купили очки. Точно такие же прозрачные, без диоптрий, круглые. Теперь мы смотрелись точно как герой и героиня какого-нибудь анимэшного «Хельсинга». Ей бы еще крутой плащ вместо шубки, как в «Матрице», получилось бы совсем зашибись. А вот мое черное пальто вполне годилось вместо плаща. Выглядело в любом случае не менее круто.

Все время, пока мы разъезжали по магазинам в поисках этих очков, за нашим «Бентли» цвета белой ночи катил «Мерседес» с ребятами Эдика. Спереди прикрывал тяжелый японский джип, тоже с бойцами. Из-под его колес летело липкое снежное месиво, залепляя нам лобовое стекло. Водитель хмурился, дворники молотили без остановки. Однако охрану нам в любом случае придется терпеть, пока Алиса не будет поймана. Драться с ней без посторонней помощи было для нас с Катькой непозволительным риском. Ей хотелось, конечно, выцарапать Алисе глаза, но умом она понимала, что ввязываться в драку не стоит. Черт-те чем эта драка могла бы закончиться, и что тогда Максу делать?

— Может, действительно, забить на все и махнуть на гастроли? — спросила Катька, когда мы уже подъезжали к дому. — Правду твоя Зинаида говорит. Публика не может состоять из одних мудаков.

— Согласен, — кивнул я.

— Хочешь меня выпроводить из-под обстрела? — покосилась она на меня.

— И в мыслях не было! — Я помотал головой. — Не хочешь ехать, оставайся. Но вообще меня расстраивает твоя депрессия. Все ведь затевалось ради того, чтобы ты могла петь, как хотела. Иначе ради чего вся эта возня? Не ради денег ведь!

— Да уж... — Она вздохнула. — Попадалово это. Денег туева хуча, а счастья нет.

— Мне кажется, что иначе и не бывает. Чем больше денег, тем меньше счастья. Ни времени, ни сил на него уже не остается. Но из всего надо уметь извлекать пользу. Лично мне понравилось снимать фильмы, так что в любом случае о произошедшем я не жалею.

— Ну да. Хорошо свои средства есть. Атак ни один инвестор на такое кино ни копейки бы не дал. Там ведь не прославляется ничего, во что эти инвесторы уже десять лет вкладывают миллиарды. Продавать будет трудно.

— Не факт, — пожал я плечами, прекрасно поникая, что она права. — Альтернативное кино сейчас в моде.

— Да я не о том, — отмахнулась она. — Дело ведь не в коммерческой выгоде. Далеко не все выгодные проекты пускают на широкий рынок. Именно по идеологическим соображениям. Будут в лицо улыбаться, а за спиной резать.

Я знал, что далеко не во всем она права. Чаще всего режут именно провальные с коммерческой точки зрения проекты. Никто не будет заниматься тем, на чем нельзя заработать много и быстро. Так что дело чаще всего не в идеологии. И упрекнуть инвестора чаще всего не в чем. Однако в данном вопросе были некоторые не всем заметные нюансы, с которыми мне приходилось сталкиваться не раз. А дело все в том, что качество продукта и интерес к нему потенциального потребителя почти никак не связаны с его коммерческим успехом. Поскольку коммерческий успех — это не то, сколько можно заработать на прокате одного фильма или на продаже одной книги. Любое предприятие становится выгодным только тогда, когда начинает производить что-то массово, иначе никак. Ведь каждый месяц надо оплачивать труд работников, место на складах и торговых прилавках, транспортные расходы, услуги охраны и многое другое. В результате получается, что выпускать продукта надо много или очень много, а много гениальных произведений искусства не бывает. Гении не работают на конвейере, вот и все. Зачастую гениев выпускать даже невыгодно. Вот, к примеру, гениальный фильм посмотрит миллиард человек. И все. А средненький фильм посмотрит всего десять миллионов. Но средненьких фильмов можно выпустить сотню за год, когда речь идет о мировой киноиндустрии. Вот уже и миллиард зрителей, причем с гораздо меньшими затратами и большей производительностью. Гениальный же фильм в лучшем случае получается один в несколько лет. Вот и вся арифметика. И ведь что еще плохо: посмотрев гениальный фильм, на средненький люди уже не пойдут, а это дополнительные потери прибыли. Так что, на взгляд промоутера, лучше бы их вообще не было, гениальных фильмов. Пусть Феллини какой-нибудь продается себе скромненько на DVD, a массовому зрителю надо внушать моду на другое. На спецэффекты, к примеру. Это ведь гораздо легче — спецэффекты. Посадил сотню операторов за компьютеры, и никакого тебе геморроя. А то над костюмами придется работать, актеров заставлять играть. И зачем?

— Никакой тут нет идеологии, — хмуро ответил я Катьке. — Массовому продавцу выгодно наличие на рынке большого количества товара, который легко производить. Легко — не значит дешево. Главное — чтобы баланс с выгодой соблюдался. Легко — это когда минимум творческих затрат и максимум технологических, потому что работать с творческими продуктами крайне сложно. Все творческие работники ужасно капризны. На себя посмотри. Вас, творческих работников, хрен посадишь на конвейер. А товар надо именно клепать. Это и есть «формат», а не какая-то там идеология. Легкость в производстве — вот что главное. Технологичность. Независимость от таких творческих понятий, как вдохновение, например. Или какая-то эфемерная близость к стихиям.

— И что в этом хорошего? — покосилась на меня Катька.

— Ничего. — Я пожал плечами.

— Вот и я о том. В этом мире хоть из кожи выпрыгни, все равно получится только говно. Поскольку сам мир так устроен, что штучный и качественный продукт выгодно производить лишь в том случае, если можно продать его очень дорого. Массовому потребителю, как ты его называешь, это не нужно. Он лучше возьмет кроссовки под «Пуму» за триста рублей, чем «Пуму» за триста долларов.

— Люди в этом не виноваты. И производители, кстати, тоже. Я вообще не могу представить систему, при которой выгодно было бы производить нечто хорошее.

— А я могу, — жестко ответила Катька. — Если бы все не воровали, а делали хорошо каждый свою работу, то и массовый товар не был бы так плох, как сейчас. Конечно, хороший товар произвести сложнее, и возни с ним больше, и уровень потребителя должен быть высоким. Да. Все так. Плохо другое. Плохо то, что для повышения технологичности выпускаемых товаров производитель всеми доступными способами занижает качественные запросы конечного покупателя. Поэтому я и говорю об идеологии. Идеология инвестора состоит в том, чтобы массово выпустить как можно больше плохого товара, пусть даже с начальным убытком для себя. Но зато потом, когда все привыкнут к этому качеству, можно будет без особых затрат сделать что-то лишь немногим лучше, и оно сразу станет хитом. Возьми хотя бы шоу-бизнес. Каждый день на сцену выпускают раскрашенных проституток с вокзала, не умеющих попадать ни в одну ноту. Зачем? Поют им хвалу, ставят в какие-то рейтинги. Зачем, по-твоему?

— Я знаю зачем, — хмуро ответил я.

Еще бы мне не знать! Мне каждый день самому приходилось участвовать в этой системе. Когда у одного продюсера десять музыкальных проектов, из которых семь полное дерьмо, а три более или менее приличных. Мы месяц крутим эти семь по всем каналам радио и телевидения, печатаем сказочные истории об этих звездах в глянцевых журналах, а затем, когда от них всех уже тошнить начинает, выбрасываем в эфир и в печать три оставшихся. Те, что более или менее хороши. И они тут же на фоне предыдущего дерьма становятся всенародными хитами. Эта технология была надежно отработана еще в конце девяностых годов, как рассказала мне Зинаида Исаевна. Убытки от семи провальных проектов, о которых через месяц слушатель прочно забудет, оказываются намного меньше, чем прибыль от трех хитовых. И так работают все без исключения. Некоторые крупные звезды, которые обходятся без продюсеров, сами из собственного кармана спонсируют молодых исполнителей, просовывают их на радио с одной-единственной целью — создать себе фон для успеха. Потом о молодых дарованиях никто и не вспомнит, они идут как пушечное мясо, а звезды сияют все ярче.

— Но ведь не всегда было так, — вздохнула Катя. — Были Синатра, Армстронг, Утесов, Шульженко. И спрос на них был без всякого преувеличения массовым. И не требовалось выпускать мегатонны дерьма для того, чтобы оттенить их таланты. Почему?

Этого я не знал. Поэтому просто пожал плечами.

— У меня такое ощущение, — неожиданно произнесла Катька, — что мир остывает.

— Что?! — от удивления я вздрогнул.

— Ну... — Она замялась. — Мне кажется, что энергия мира все время нарастала, нарастала, а потом вдруг перевалила через наивысшую точку и теперь стремительно понижается.

— Почему?

— Не знаю. Но не думаю, что это из-за сферы взаимодействия. Тут наверняка действуют более глобальные механизмы.

Я не выдержал и в подробностях передал ей наш разговор с Северным Оленем. Катька слушала очень внимательно, а когда я закончил, сказала:

— Понятно, что собой представляет твой Олень. Это проекция коллективного бессознательного на твое сознание. Все чувствуют, что мир катится в пропасть, но не все могут выразить это словами. Ты тоже чувствуешь, тоже не можешь выразить, а потому во сне у тебя на подсознательном уровне все соединилось в стройную картину.

Я усмехнулся. У Катьки действительно была удивительная интуиция. Из массы разрозненных фактов она без видимого труда собирала в голове некую теорию и могла довольно доступно ее сформулировать. Но самое забавное в том, что чаще всего она оказывалась права. Ведь именно она предсказала опасность использования свойств сферы взаимодействия в корыстных целях одного человека.

Однако в данном случае у меня было свое особое мнение по поводу Северного Оленя. Она ведь не видела его взгляд. Мне трудно было поверить, что такой взгляд мог быть у какой-то абстрактной проекции коллективного бессознательного. Нет, легче было поверить в жутких демонов и в существование самых настоящих чертей, чем в абстрактность Северного Оленя.

— Возможно, — я предпочел не возражать ей.

Добравшись домой, Катька созвонились с Максом. Там все было в порядке, что здорово нас успокоило. В любом случае, если Макс будет в безопасности, это даст нам дополнительные степени свободы, а это в сложившейся ситуации немаловажно. Я разместил ребят Эдика в отопляемом флигеле, велев дежурить по двое у ворот и входных дверей дома. Очки запретил снимать категорически. Об окнах позаботится компьютер, тем более что выбить бронированные стекла Алисе было бы не по силам. Дверь была единственным уязвимым местом, поэтому все мои предосторожности были направлены на нее. В конце концов я решил разместить еще двух охранников прямо в холле, чтобы не сводили взгляда со входа. Компьютеру я дал команду полностью блокировать электронный замок и даже снять с него основное питание. В общем-то эти меры успокоили и меня, и Катьку.

— Во сколько нам на вечеринку? — спросил я.

— Начинают там в одиннадцать вечера, но первыми приезжать нам не по пафосу, — ответила она. — В полночь, если явимся, будет нормально.

— Тогда, может, поспим немного? А то вымотался я до последней возможности.

Катька была не против. Мы выпили чаю и улеглись, бросив очки на тумбочку у кровати. От Катькиного плеча пахло теплом и уютом, я прижался к нему щекой и понял, что на большее меня уже не хватит. Все меньше сил и времени оставалось на настоящую радость, все больше уходило на дела, которые я предпочел бы не делать. Но не делать их было уже нельзя.

«Ну и сукой же я стал... — с неприязнью подумал я. — Хуже Кирилла».

У меня мелькнула мысль, что, если Катька уедет на гастроли, мы можем расстаться на неделю или даже больше. Я зажмурился и поцеловал ее в мочку уха. Сердце забилось чаще, я скользнул ладонью по ее спине и ощутил, как она прогнулась, — Катька крепче прижалась ко мне. Наши губы встретились и слились в неожиданно жарком поцелуе. Мир дрогнул. Его словно ударной волной разнесло далеко в стороны, оставив нас наедине друг с другом, Я не ощущал кровати под нами, не ощущал потолка и стен — только наши слившиеся воедино тела и первозданную бесконечность Вселенной. Мы вместе, шаг за шагом, прошли все фазы зарождения мира — медленный нагрев первозданной материи, слияние проточастиц под воздействием нарастающей энергии, а затем Большой Взрыв, вознесший наше объединенное естество на пиковые вершины разгоревшейся страсти. Через несколько минут безудержное пламя начало остывать, мир вокруг нас сомкнулся, встав на прежнее место, а мы остались лежать, обнявшись, на пахнущих лавандой простынях.

— Как долго мы не были вместе... — шепнула Катька мне в ухо.

— Больше недели, — ответил я, не открывая глаз.

Она положила голову мне на грудь.

— Если бы не ты и не Макс, этот мир не стоил бы ни гроша, — еще тише сказала она. — Жаль, что нельзя сделать новый.

— В новом нам может и не найтись места.

— Может. Но все равно этот очень уж криво устроен. И ничего с этим сделать нельзя — ни усилием, ни старанием, ни деньгами...

Я не стал отвечать. Да и что на это можно ответить? Я лежал с закрытыми глазами, уже ощущая приход того странного и совершенно уникального ощущения, которое всегда наступает через несколько минут после хорошего секса. Его почти невозможно передать словами, то ощущение, поскольку оно за пределами внутреннего диалога между сознанием и органами чувств. Оно целиком состоит из смутных образов, часто совсем непонятных. Мысли ощущаются чуть ли не физически, они бродят под черепной коробкой, сливаются в причудливые фигуры, а потом оказывается, что форма этих слившихся фигур и есть новая мысль. Еще в таком состоянии кажется, что можно видеть с закрытыми глазами. Вот и сейчас, не поднимая век, я довольно отчетливо видел комнату и мог сказать, где что стоит на полке. Однако это ощущение было ложным — несколько раз в таком состоянии я пробовал открывать глаза, и каждый раз выходило, что предметы находятся не там, где мне привиделись. Когда-то это меня огорчало, но сейчас нет. В мире оказалось много более весомых чудес, чем умение видеть с закрытыми глазами. Мне теперь хватало того, что это ощущение было до предела приятным. В мире, несмотря на все его чудеса, приятного остается все меньше.

Мысли в голове бродили, сталкивались, сливались, образуя все новые и новые формы. Это внутреннее созерцание настолько сильно меня увлекло, что я незаметно погрузился в сон. Честно говоря, я это не сразу понял. Просто мысли как-то очень незаметно превратились в клубящиеся облака, медленно плывущие мимо меня. Это было странно — я ощущал под ногами опору, но в то же время вокруг не было ничего, кроме неба и кучевых облаков. Вспомнились детские мечты: лежать в этих белых лохматых перинах и поглядывать сверху на землю, на то, как проплывают внизу крошечные домики, поля, деревья и серые нити дорог. Пожалуй, в этом мире такой фокус можно было бы устроить без особого труда — облако, в котором я находился, уверенно держало меня. Сделав несколько шагов, я убедился, что пушистый материал, из которого оно состоит, довольно упругий и полупрозрачный. Он мало походил на вату, скорее напоминая поле, вроде магнитного. Только видимое. В детстве я любил играть магнитами, поднося их друг к другу одноименными полюсами. При этом они вели себя чудесным образом — отталкивались, словно между ними пролегал слой невидимой мягкой резины. И вот такая же странная субстанция теперь держала меня.

Над головой ярко светило солнце, но было оно, на мой взгляд, чуть желтее, чем на привычном земном небосводе. Ветер почти не ощущался, его силы хватало только колыхать волосы, но, когда я добрался до края облака, у меня дух захватило от скорости, с которой оно неслось над землей. Километров сто в час, не меньше. Внизу плыли бесконечные горные массивы, расползающиеся к горизонту. Казалось, можно рукой дотянуться до самых высоких вершин. При взгляде на этот фантастический пейзаж да еще в столь фантастическом ракурсе, сердце замирало от восторга. Облако подо мной клубилось, непрерывно меняя очертания, воздух был чистым и свежим, я и не думал, что хоть в одном из миров можно с таким наслаждением дышать полной грудью. Несмотря на яркое солнце, было прохладно, скорее всего из-за высоты, на которой меня несло ветром.

И вдруг я ощутил настойчивый, иначе не скажешь, взгляд в спину. Медленно обернулся и разглядел позади себя Северного Оленя. Он стоял, опустив голову, как бы в нерешительности, чуть искоса поглядывая на меня. Я вспомнил, как напугал меня его взгляд в прошлом сне, но сейчас кроткое травоядное подобных фокусов выкидывать, похоже, не собиралось. Но все равно беззаботное и восторженное счастье, только что владевшее мной безраздельно, понемногу начало улетучиваться, как утренний туман над лесным озером.

— Здравствуй, — очень грустно и тихо сказал Олень.

— Привет, — ответил я, перебираясь на середину облака.

— Тебе нравится здесь?

— Да.

— Я нашел этот образ в твоих детских мечтах, — сообщил Олень. — Хотелось сделать тебе нечто приятное. Среди бесконечности сфер всегда можно найти то, что нужно. Особенно если знать, что и как искать.

— Это настоящий мир?

— Да. Один из великого множества. — Он помолчал немного, затем спросил напрямик: — Хочешь попасть сюда после смерти?

— Ты что, можешь это устроить? — Я не смог скрыть сарказма.

— Да, — просто ответил Олень. — Это одна из многих моих возможностей. Один из людей написал, что у Господа обителей много. Он сам не представлял, насколько прав. Ему я тоже позволил самому выбрать мир для пребывания в вечности. Мне понравилась эта фраза про Господа.

— И что он выбрал? — заинтересовался я.

— Рай, — коротко ответил Олень. — В его понимании, разумеется. Мир без гравитации и без тверди, заполненный светом.

— И ему понравилось?

— Почем мне знать? — удивился Олень.

От его ответа повеяло таким же сумеречным ужасом, какой напугал меня в прошлом сне. На этот раз получилось намного слабее, но меня все равно проняло как следует. Я твердо решил избегать неудобных для Оленя вопросов.

— Честно говоря, я еще всерьез не задумывался о посмертном существовании, — сказал я. — Видишь ли, всего год назад я вообще не верил в существование души после смерти. Но, если ответ тебе требуется прямо сейчас, я готов его дать.

— Слушаю.

У меня по нервам снова пробежала слабая волна напряжения.

— Мне бы не хотелось после смерти расстаться с Катькой и Максом, — твердо заявил я. — Если мне суждено умереть первым, я бы хотел, чтобы они потом...

— Я понимаю, — кивнул Олень. — А место? Что бы ты хотел видеть вокруг себя, кроме них?

— Остров, — ответил я. — Такой, как в романе Жюля Верна «Таинственный остров». Чтобы он был большим, безлюдным, имел множество разнообразных ландшафтов. Степь, гору повыше, лес, хорошие пляжи, дюны. Пусть будет осока, тростник вокруг озера. Скалы тоже хорошо. И водопад. А вокруг острова океан. Только вулкана не надо. А то у них, у вулканов, бывают время от времени извержения.

— Такое место есть, — чуть подумав, сказал Олень. — Остров размером с Крым. С таким же богатством ландшафтов и климатических зон. На юге субтропики и горы, на севере прохладная ковыльная степь. И со всех сторон океан. Мы можем посмотреть этот мир прямо сейчас. Хочешь?

— Да, — ответил я.

Облака тут же исчезли. Точнее они теперь были в голубом небе, там, где им и положено быть. А мы с Оленем стояли на невысоком холме, за которым вздымались куда более серьезные горы. Некоторые достигали высоты полутора километров, по моим прикидкам. Вокруг нас простирался не очень густой сосновый лес, причем сосны стояли мачтовые, высоченные. В них мягко шумел теплый ветер. До слуха доносились вздохи океанского прибоя, пахло хвоей, грибами и теплой сосновой корой. Между деревьями росла сныть, а на вершине холма, где земля была суше и тверже, виднелся подорожник и конотоп. Я поднялся туда и увидел за соснами взъерошенные дюны, заросшие колышущейся на ветру осокой.

— Чуть дальше на восток есть водопад, — сказал Олень. — Под ним чистое озеро, в котором можно купаться. И еще тут есть много чего. На севере степь, на востоке холмистый лиственный лес...

— Я бы хотел показать это место Кате и Максу, — заявил я.

— Это не сложно, — ответил Олень.

Я услышал хруст ветки за спиной, обернулся и увидел Катьку. К моему удивлению, она была одета точно так, как в день нашей первой встречи, — в поношенные вельветовые брюки и свитер.

— Это и есть твой Северный Олень? — спросила она, глянув через мое плечо. На ее лице не мелькнуло и тени удивления.

— Да, знакомься. Тебя не удивляет, что мы с тобой в одном сне?

— А что такого? — Катька пожала плечами. — Раньше ты мне часто снился. Погоди-ка... Так это...

— Нет, это не сфера взаимодействия, — успокоил я ее. — Совершенно другой мир. Олень предлагает мне выбрать его для жизни после...

— Понятно, — нахмурилась Катька. — Но вообще тут клево. Люблю, когда дюны, ветер и осока. Похоже на Питер. Только океан вместо Балтики.

— То есть ты не против?

— Жить тут всегда? Даже за.

— Это остров.

— Тем лучше. Можно Оленя погладить?

— Не знаю. Спроси у него.

— Можно, — ответил Олень. — И почеши за ухом. А то там, кажется, паразит какой-то вцепился.

Катька подошла и потрепала мифическое существо за ухом. Олень зажмурился от удовольствия. На его морде эта почти человеческая гримаса выглядела не очень естественно, но и олень был не самым обыкновенным.

Я заметил, что с пригорка, на котором мы встретились, можно было без труда спуститься к дюнам и к пляжу за ними. Склон холма оказался пологим и удобным. Я хотел сказать это Катьке, но, когда обернулся, ее уже не было. Олень смотрел на меня.

— Где она? — спросил я.

— Спит, — ответил он. — Но ей здесь понравилось.

— Я видел.

— Значит, это место годится?

— Годится. А Максу ты тоже покажешь?

— Зачем? Все равно ему с вами будет лучше, чем где-то еще.

— И ты всем предлагаешь выбрать место, где провести вечность?

— Нет, конечно. Чаще всего души людей после смерти оказываются не в тех сферах, в которые хотели попасть при жизни. Каждая сфера, Саша, представляет собой нечто вроде стабильной энергетической орбиты, по которой электроны обращаются вокруг атомного ядра. Чем большую энергию человеку удалось накопить при жизни, тем в более плотную сферу попадает его энергетическая сущность. Ну сфера взаимодействия исключается, она слишком плотная, а вот другие доступны. Понятно, что разумному существу удобнее и приятнее пребывать в более привычных плотных сферах. Поэтому древние космогонические религии так много внимания уделяли повышению энергетики организма. В менее плотных, в очень удаленных от реальности сферах существовать сложно. Там законы совсем другие, и чем дальше, тем они менее стабильные.

— Значит, место, в которое попадает душа после смерти, зависит от образа жизни человека? — уточнил я. — Грешники попадают в одни сферы, а праведники — в другие?

— Праведники? Не понимаю. Я же говорил об энергии. Это куда в большей степени физика, чем что-то иное. Просто те энергии, которые действуют в описываемых мною процессах, физики еще не совсем открыли.

Меня позабавила его фразочка «не совсем открыли», но я понял, что имел в виду Северный Олень. Ученые ведь не дебилы, они видят, что в мире все устроено гораздо сложнее, чем описывают их формулы. Но у них такая профессия, у ученых, — оперировать только тем, что описывается известными формулами. Хотя по мере придумывания новых формул ученым все меньше и меньше приходится прикидываться дураками.

— То есть праведность вообще не имеет значения? — удивился я. — Странно, ты ведь упоминал религию!

— Да. Но лишь в том плане, что религия предписывает верующим некоторые правила. Древние космогонические религии часто содержали хоть и искаженные, но все же истинные сведения о реальности. Поэтому правила, предписываемые ими, нередко служили для накопления энергии, чтобы сделать посмертное существование людей более комфортным. И дело не только в комфорте. Объединенные общими правилами, близкие люди накапливали более или менее равную дозу энергии, если им удавалось прожить примерно равный промежуток времени. В результате те, кто были близки при жизни, и после смерти не расставались. Теперь все иначе. Кому-то пару тысяч лет назад пришло в голову, что отказ от вечности является величайшим самопожертвованием.

— В смысле? — не понял я.

— Была придумана религия, правила которой направлены не на накопление, а на уменьшение энергии. Самоистязание, голодовки, умерщвление плоти... Все это первыми адептами понималось как отказ от посмертного существования в сферах. Они так страдали при жизни, что хотели хоть после смерти отдохнуть, отказаться от вечного существования. Но их ученики всё переврали. Им невдомек уже было, что учителя пытались достигнуть растворения, распыления, исчезновения. Ученики почему-то решили, что величайшее самопожертвование даст им после смерти некое особенное блаженство. Как-то возвысит их над остальными. Обеспечит им место в VIP-зоне подле самого Бога. Представляешь, как теперь удивляются верующие праведники, когда вместо райских кущей попадают в ледяную пустоту тонких сфер, где нет света и звука? Неприятно, а главное — навсегда. Но они наотрез отказываются видеть истину, которую видели зачинатели их учения. — Северный Олень посмотрел на меня и добавил: — Ни одного из христиан мне еще ни разу не удалось убедить в бессмысленности и вреде прижизненных страданий. Умерщвляя плоть, сильную душу не вырастишь. Но они и слушать не хотели. А ведь, двигаясь по выбранному пути, можно попасть лишь туда, куда этот путь ведет. Их путь вел прямиком в ледяной ад тонких сфер, но когда я пытался им объяснить это во сне, они называли меня посланником дьявола. И продолжали пуще прежнего гнуть свою линию.

Слово «посланник» вызвало во мне воспоминание о диктофонной записи, сделанной Кириллом. Тема Посланника была там не менее важной, чем тема Хранителей. Может, Олень действительно никакой не добрый волшебник, а самый настоящий искуситель? Его взгляд, становившийся иногда жутковатым, подкидывал лишнюю гирьку именно на эту чашу весов.

— Ты и есть Посланник, — без особой уверенности заявил я. Это был пристрелочный выстрел.

— Кирилл оставил тебе посмертную запись, — спокойно ответил Олень. — Я знаю. Но в ней много неточностей. Например, Кирилл никогда не верил в существование Спящего Бога. Напрасно. Спящий Бог существует. Весь мир — просто один из его снов. Этих снов было бесчисленное множество, ведь Бог вечен. Почти все они были гораздо лучше теперешнего. Некоторые чуть-чуть лучше.

— Выходит, нынешний сон один их худших? — напрямую спросил я.

— Да. Хуже его был лишь сон о черно-красном мире, где русла рек были заполнены остывающей кровью. — Олень опустил голову. — Но этот тоже не очень хорош. Почему-то все здесь стараются друг друга убить. Это сон-кошмар. Не находишь?

Я не ответил. То, о чем говорил Олень, настолько совпадало с моими собственными ощущениями и с личным опытом последних пяти лет, что я усомнился в реальности происходящего. То есть понятно было, что все мне снится, но сны снам рознь — взять ту же сферу взаимодействия. Там каждый шаг столь близок к реальности, что напрямую взаимодействует с ней. А здесь реальность дала ощутимую трещину. Я не мог поверить в такое удивительное совпадение ощущений и даже формулировок. Возможно, Катька права, и Олень является лишь частью моего подсознания. Тогда какой смысл с ним разговаривать? Ни малейшего... Хотя разговаривают же люди сами с собой. Иногда это наводит на умные мысли, хотя и напоминает припадки шизофрении.

— Ты хочешь, чтобы я разбудил Спящего Бога? — Мне захотелось отсечь окольные пути, которыми Олень, по идее, должен был приближаться к главному.

Он не ответил, делая вид, что очень заинтересован растущим на холме подорожником. Я присел и опустил ладонь на прогретую солнцем землю. По ней бегали крошечные рыжие муравьи. От океана веяло свежестью, а запах хвои ее дополнял. Высоко в соснах шумел вечный ветер.

— Если сон Бога так плох, то откуда берутся такие замечательные миры? — вырвалось у меня.

— Мир один, — наконец ответил Олень, пожевывая лист подорожника. — Все остальное — лишь его отражения. Все сферы, если упрощенно, являются угасанием волновых функций реальности. Так понятно?

— Не очень, — признался я. — Но мне суть важна, а не какие-то функции.

Ощущение разговора с самим собой не проходило, но я решил не обращать на это внимания.

— Суть... — Северный Олень шагнул вперед и принялся за растущую под сосной сныть. — Вот тебе когда снится обычный сон, ты долго его потом помнишь?

— Не очень, — признался я.

— Конечно. Чем больше проходит времени, тем меньше и меньше деталей сна остается в памяти. Тем менее реальными и менее логичными кажутся ночные видения. У Спящего Бога так же.

— Погоди. Но у меня ведь только по прошествии некоторого времени реальность сна начинает утончаться.

— Ты все события воспринимаешь последовательно, — объяснил Олень. — Расставленными на линии времени. А для Бога вечность — как один миг и один миг — как вечность. Он воспринимает все бывшее, настоящее и будущее одновременно. Поэтому одновременно существуют все уровни воспоминания о том сне, который Спящий Бог видит в данный момент. Это и есть сферы реальности — ничего больше. Нынешний сон Бога кошмарен, но любому разуму свойственно помнить дольше хорошее, а не дурное. А потому, чем тоньше сфера, тем меньше в ней деталей вообще и плохих в частности. До определенного предела это улучшает миры, но самые тонкие сферы совершенно непригодны для существования разума. Там вообще нет деталей. Там нет почти ничего. Существует некоторая область наивысшего комфорта для душ. Чем от нее ближе к реальности, тем мир грубее и злее, чем дальше, тем менее предсказуем и менее вещественен.

Я усомнился, что говорю сам с собой. Откуда у меня в подсознании такие конструкции? К тому же у меня зародилось интересное соображение по поводу сказанного.

— Из твоих слов можно сделать вывод, что если Бог проснется, то реальность исчезнет, а воспоминания о ней, то есть совокупность сфер, останется.

— Так и есть. Ведь когда ты просыпаешься, сон улетает, а воспоминание о нем еще какое-то время сохраняется в памяти.

— Какое-то время? Сколько это, когда речь идет о Боге?

— Вечность, — коротко ответил Олень.

«Вот так», — подумал я и провел ладонью по стеблям осоки.

Рыжий муравей вскарабкался на руку, и мне пришлось его сдуть. Сосны шумели в вышине, как хорошо сыгранный вселенский оркестр, а со стороны океана доносился едва слышный шелест прибоя.

«Музыка сфер, — подумал я, улыбнувшись. — Вот она оказывается какая на самом деле».

— Значит, даже, если Спящий Бог проснется, души умерших не исчезнут вместе со всем миром? — спросил я.

— Точно. Причем чем энергичнее жил человек, тем дольше он остается в памяти Бога. Поэтому я и хотел тебе предложить...

— Убить Катьку, а затем разбудить его? — пристально глянул я на Оленя. — Чтобы он меня дольше запомнил?

— Никого убивать не надо, — ответил он. — Если ты разбудишь Спящего Бога, то весь мир и все телесные оболочки исчезнут. Но души бессмертны, они попадут в те сферы воспоминаний Бога, которые совпадают с их энергетикой. Кто-то ближе к реальности, кто-то дальше. Но Бог помнит всех, кто ему приснился.

— Вот зараза! — психанул я. — По-твоему, я должен собственными руками уничтожить весь мир? Тот самый мир, который год назад мы с Катькой изо всех сил спасали?

Я чуть не выкрикнул «Иди ты... », но решил, что не стоит. Эта фраза могла обладать магическим действием. Кирилл говорил, что послал Посланника и тот больше не докучал ему. А я пока не был готов навсегда проститься с Северным Оленем. Надо было выведать у него побольше, а потом... Что потом? Я не знал. Но уничтожение реальности точно не входило в мои ближайшие планы.

— Неужели никак нельзя улучшить сон этого вашего Бога? — спросил я с надеждой. — Может, перинку помягче ему подложить, музычку включить какую-нибудь спокойную? Ну не в прямом смысле, конечно Но не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать!

— Может, и можно, — ответил Олень. — Только где находится Спящий Бог?

— Даже ты не знаешь? — поразился я. — Какой же ты, на хрен, Посланник?!

Он не ответил. Мне трудно было взять себя в руки, но беситься тоже не имело смысла. К тому же Северному Оленю, скорее всего, не обязательно было видеться с Богом, чтобы передавать его волю спящим. Наверняка существовали иные каналы связи между мистическими существами.

Заметив, что я успокоился, Олень сказал:

— Ни в одной из сфер, включая реальность, Спящего Бога не существует. Его и не может здесь быть, как тебя не может быть в твоем собственном сне. Неужели это не понятно?

— Но ведь я себе снюсь! Сейчас, например.

— Здесь тебя нет. Ты спишь на кровати рядом с Катериной.

— С кем же ты разговариваешь?

— С твоей проекцией. Ты сам проецируешь себя на реальность сна. Точно так же происходит и с Богом. Но в отличие от тебя его проекция на реальность существует в девяти сферах, включая самую плотную. Одновременно. В этом мире тоже есть его проекция, и в реальности, и в сфере взаимодействия, и в мире сна Алисы, и еще в нескольких сферах

— Тогда все, о чем мы тут говорили, — бред. — Я устало помотал головой. — Как же я могу разбудить Бога, если его здесь нет?

— Тебя ведь тоже здесь нет. — Олень медленно поднял голову и устремил на меня тяжелый взгляд. — Однако, воздействуя на твою проекцию, я могу запросто тебя разбудить.

— Убить? — У меня ледяные мурашки поползли по спине.

— Не обязательно. Можно просто очень сильно напугать. — Взгляд Оленя делался все более жутким. — Или причинить нестерпимую боль.

Он ронял слова, как камни в гулкий колодец. Я понял, что не могу отвести взгляд от его крупных черных глаз. В них была целая Вселенная, в этих глазах, вот что меня пугало. И вдруг ужас отступил так же неожиданно, как и нахлынул. Олень стоял, жевал травинку, и ничего страшного в нем уже не было.

— Только Хранители Сна знают, где в каждой из сфер находится проекция Спящего Бога, — сказал он.

— Они с ним как бы одной крови?

— Да. Но их задача состоит в том, чтобы не допустить пробуждения Бога. Поэтому мне бессмысленно входить с ними в контакт.

— Вот оно что! — воскликнул я. — Вот зачем ты знакомил меня с Алисой! Она Хранитель?

— Да, — ответил Северный Олень. — Она последний Хранитель. Может, будут еще, но ей надо найти кандидата. Предпоследнего ты убил в своем кабинете. Только она знает, где проекция Спящего Бога на нашу реальность. Без этого знания ты не сможешь его разбудить.

— А я и не собираюсь, — честно признался я — Лучше попробую устроить ему постельку получше, чтобы сны его стали сладкими и спокойными.

Олень хотел мне что-то ответить, но Катька меня разбудила. Я проснулся и распахнул глаза. За окном было темно.

— Пора собираться, — сказала Катька, вставая с кровати. — Выспался?

— Вроде бы да, — ответил я.

Остатки сна таяли в памяти, как сахар в горячей воде. Я потер руками лицо и тоже поднялся.

Глава 7

ОБОРОТЕНЬ

Я умылся, оделся и по телефону велел водителю прогревать машину. Ребят Эдика будить не пришлось, они свое дело знали. Катька в гостиной заканчивала прихорашиваться. Вечернее платье она надевала редко, лишь несколько раз в году, но выглядела в нем восхитительно. Было между платьем и Катькой некое непримиримое противоречие, которое возбуждало меня сверх всякой меры, Непривычные на Катьке очки только подчеркивали впечатление. Я подкрался к ней сзади и поцеловал в мочку уха.

— Саша, — нахмурилась она. — Не время сейчас. Помоги лучше браслет застегнуть.

Я помог. Застежка на массивном золотом украшении была действительно не очень удобной, одной рукой даже ради спасения жизни не справиться. Я по рации отдал последние распоряжения ребятам Эдика, и мы с Катькой спустились в гараж.

Через полчаса наш массивный «Бентли» цвета белой ночи бесшумно катил по ночному городу, искрящемуся от снега. Спереди и сзади нас прикрывали черные машины охраны. Приближался Новый год — второй наш Новый год вместе с Катей, но теперь этот праздник будет совсем другим, не таким, как позапрошлый или даже прошлый. За полированными сапфировыми стеклами проплывали оранжевые фонари, огни праздничной иллюминации и реклам иногда переливались, испещренные гирляндами елки. Все это теперь для нас — весь этот город. Но я не знал, как к этому относиться.

Позвонил Влад из студии, начал сетовать, что режиссер, которого я присмотрел, заламывает несусветную цену.

— Сколько можно говорить! — с нажимом произнес я в телефонную трубку. — Меня не волнует вопрос цены. Думаешь, я не знаю, почему ты предлагаешь мне своего режиссера? Вот-вот! И будь любезен в следующий раз не парить мне мозги. Все. И кастинг подготовь. Деньги теряем из-за твоей нерасторопности! Все, давай.

Я нажал кнопку отбоя и бросил аппарат в карман пальто. Очки на носу сидели непривычно, так что я их в который уж раз поправил.

— Достал меня этот Влад, — сказала Катя, поправляя макияж перед зеркальцем. — Он нас когда-нибудь крепко подставит.

— Я ему шею тогда сверну, — усмехнулся я. — Он же знает об этом прекрасно. И мамочка ему не поможет.

Наконец водитель остановил машину перед неприметными воротами частного клуба, выскочил в снег и вышколенным движением распахнул дверцу со стороны Кати. Я выбрался следом за ней, внутренне готовый, что нас прямо у машины начнут атаковать телевизионщики и фотографы. Однако надо отдать должное организаторам мероприятия — они позаботились о том, чтобы ни журналистов, ни папарацци тут не было.

Один из охранников, едва мы ступили на асфальт, бросился в нашу сторону и, поздоровавшись, предложил проводить нас к гостям. Я безразлично кивнул. Раньше, еще с полгода назад, подобострастие прислуги меня возбуждало, но теперь вызывало мало эмоций. Так, скорее забавные воспоминания об эмоциях.

В клубе, освещенном несколькими цветными прожекторами и пламенем сотен свечей, все искрилось от праздничной мишуры, в воздухе витала свежесть кондиционированного воздуха, едва ощутимый аромат дорогих табаков и еще менее заметный оттенок запаха духов. Все как обычно.

Народу собралось человек сто, почти все знакомые. Пришлось учтиво улыбаться, здороваться, задавать ничего не значащие вопросы о делах, прекрасно зная, что правды все равно никто не скажет, хотя правду было бы как раз интересно услышать.

Ведущие вечера — знаменитый киноактер и новомодная попсовая певичка на сцене — представили нас гостям и собравшимся журналистам, хотя в этом не было ни малейшей необходимости. Пришлось отвечать улыбками и поднятием рук, мол, да, вот мы, такие все из себя замечательные.

— Конечно, в этом зале, да и среди телезрителей, нет, наверное, ни одного человека, который не знал бы вновь прибывших, — заявил ведущий. — Однако, как велит протокол, мы обязаны представить и их.

— Известный рекламный, музыкальный и кинопродюсер Александр Фролов, — подхватила ведущая.

— И его очаровательная супруга, певица, писательница и киноактриса — Екатерина Стрельцова, — закончил ведущий.

Гости ответили вежливыми аплодисментами.

— Нажрусь, — со вздохом заявила Катька.

— Тебе еще петь, — предостерег я.

— А, брось. Они же все глухие.

Она взяла с подноса текилу в стопке с солью по крою и осушила махом, в два глотка.

— Лихо, — кивнул я. — Но я пока разомнусь красненьким.

Вино тут было так себе, в этом году приходилось пивать и лучше, так что, не допив бокал, я тоже перешел на текилу. После первой стопки краски окружающего мира сделались чуть более яркими, а рана на спине почти перестала болеть.

Ведущих на сцене сменил небольшой джазовый бэнд, состоявший из седого барабанщика, столь же седого гитариста, пианиста чуть помоложе и совсем молодой девушки с огромным для ее габаритов контрабасом.

— Привет! — услышал я сзади знакомый мужской голос.

— Привет, — обернулся я к подошедшему.

Это был Коля по кличке Бабуин — известный в тусовке пройдоха, живущий тем, что сводил людей к их взаимному интересу. Денег он за это не брал, но про него все помнили, и он умел неплохо этим пользоваться.

— С каких это пор ты стал носить очки? — поинтересовался Бабуин. — И как твой фильм?

Второй вопрос был задан явно не из вежливости, поэтому первый я попросту проигнорировал.

— Лучше некуда, — соврал я. — Третий канал взялся смотреть черновой вариант монтажа.

— Это ты называешь «лучше некуда»? — Бабуин с улыбкой покачал головой. — Не думай, что тебе всюду будет переть так, как в Интернете и в музыке. Два крупных алмаза одному рудокопу иногда попадаются, но три... Чтобы получить третий алмаз, надо уже шевелиться, копать, копать, а не как ты, на одной удаче.

— Что ты знаешь об удаче? — пробурчала Катя, осушая вторую стопку текилы.

— Ладно, Коля, я уже понял, что ты меня для кого-то цепляешь, — кивнул я. — Валяй дальше, по протоколу.

— Не будет протокола. Есть у значительных людей интерес к твоему фильму.

— «СТС»? — осторожно прощупал я почву.

— Выше бери! — до ушей осклабился Бабуин.

— «Рен-ТВ», что ли? — Это уже начало меня удивлять.

Катя тоже воздержалась от третьей рюмки и прислушалась внимательнее.

— Нет, Саша, — Бабуин сделал значительную паузу. — Первый.

— Забавно... — протянул я, чтобы не выдавать эмоций. — Ну-ну. С чего бы такой интерес? Фильм ведь по всем параметрам получился некоммерческий.

— Ты же человек новый, я тебе поясню. Первый хочет нехило вложиться в твой проект. Как раз потому, что ты новичок. По большому счету, лох. Только не обижайся. Коммерческие качества самого фильма их мало интересуют. Ты ведь знаешь, что раскрутить можно все что угодно, надо только чаще показывать рекламу по телевизору. И говорить, что это и есть самый модный формат. В общем, фильм не главное. Главное, что ты, с их точки зрения, лох.

— У них просто не было возможности выяснить, в чем я лох, а в чем нет, — нахмурился я, вспомнив, как держал Кирилла в перекрестье прицела.

— Говорю же, не обижайся! — скривился Бабуин. — Просто у всех продюсеров уже есть свои интересы, причем немалые, в телебизнесе. На них не наваришься, как на тебе. Да и идеи у тебя свежие. В общем, Первый хочет вложиться под откат. С возвратом половины суммы наличкой. То есть они тебе дают, грубо говоря, десять лимонов безналом, а ты возвращаешь им пять наличкой. Не грузись, весь российский кинематограф на этом стоит.

— Знаю, — нахмурившись, вздохнул я.

Мне такое положение вещей совершенно не нравилось. Никого, в том числе и самого режиссера, качество фильма и его успех в прокате не интересовали. Важно было лишь напихать в ленту побольше спецэффектов и разбитых машин, чтобы отчитаться за якобы потраченные средства. На самом деле средства не тратились, а банально расхищались и уже в виде нигде не учтённой налички возвращались инвестору. Не все, конечно, но как минимум половина. На спецэффектах ведь проще всего воровать. В том виде, в котором их у нас делают, стоят они копейки, а по западному образу и подобию на них можно списывать миллионы не моргнув глазом. А то, что в отличие от американских корпораций у нас 3D-графику делают безработные художники с Украины на домашних компьютерах, широкой общественности знать не обязательно. Этим и только этим обусловлен небывалый взлет российского кинематографа. Но как только придется делать хорошее кино, вроде европейского, воровать на нем уже не получится, а значит, оно потеряет всякий интерес для инвестора. Инвестора ведь не волнует какая-то мифическая прибыль с проката, которой может и не оказаться. Его интересует моментальный откат, а еще точнее — технология отмывания неучтенных денег.

— И кто, интересно, решил в нас вложиться? — спросила Катя.

— А вот об этом не надо, — посоветовал Бабуин — Я не знаю, кто за этим стоит, да и вам лучше не знать. Но на ту сумму, которая тебе причитается, ты так свой фильмец раскрутишь, что голова закружится. Плюс прокат на Первом. А?

— Ладно. Это годится, — ответил я. — Что дальше?

— А дальше на меня положись. Сегодня тусовка, не надо никого напрягать. А числа пятнадцатого я выйду с тобой на связь.

— Э, погоди! До пятнадцатого две недели. Что мне Третьему сказать?

— Пошли их. Я кого-то хоть раз подводил?

— Ладно.

Бабуин действительно никого никогда не подводил. Подведи он хоть раз кого-то из здешнего бомонда, ему бы кишки выпустили секунд через сорок. А так живет и в какой-то мере даже процветает.

— Ну и отлично, — Бабуин весело подмигнул. — Пойдемте, я вас с одной мадам познакомлю. Не пугайтесь ее внешнего вида, она вполне адекватная на самом деле. Кто-то через нее бабки моет, она открыла новый глянцевый журнал «Ваш стиль». Слышали?

— Нет, — ответила Катя.

— Да ладно. Щиты по всему городу.

— Я на щиты не смотрю.

— Без разницы, — отмахнулся Бабуин. — Им надо лицо на обложку, а вам лишний глянец не помешает. Идем, идем. Под лежачий камень...

Владелицу нового глянца, как оказалось, зовут Бася, а лет ей, ну, может, двадцать пять от силы. Одета в джинсы и оттянутый свитер, на каждом пальце по массивному серебряному кольцу, а левое ухо так разукрашено пирсингом, что плоти не видать — сплошной металл. В нижней губе тоже торчит булавка, а прическа — копна выкрашенных в зеленый цвет волос. Увидев нас, она прямо-таки затряслась от предвкушения денег, которые собиралась заработать на материале про Катю. Я ее вожделение физически ощутил. Сделалось до противного тоскливо, но за последние месяцы я уже начал привыкать бороться с этой напастью. Не столько даже бороться, сколько не обращать внимания на то, что у большинства людей, кроме денег, в жизни нет других радостей, да и деньги, если откровенно, радости им тоже не приносят. Жажда денег — это скорее рефлекс. Ротожопие, как писал Пелевин.

Бабуин исчез с горизонта, оставив нас втроем. У Баси еще пару секунд в голове жужжал виртуальный счетчик купюр, но наконец она вышла из ступора.

— Думала, Бабуин гонит, — сказала она, широко улыбнувшись. — А он действительно вас знает?

— Он всех знает, — усмехнулась Катя.

— Да, ценный тип, — Бася решилась вставить собственное мнение.

Мне вдруг резко, до отвращения к себе захотелось её унизить. Повозить, чуть ли не в буквальном смысле, мордой по дерьму. Чтобы она осознала в полной мере, как были правы древние египтяне, считая говно и золото разными проявлениями одного и того же.

— Редкий мудак, — уточнила Катя, сделав за меня часть работы.

— Да уж, — Бася вежливо хихикнула. — Кать, можно задать тебе несколько вопросов? С меня лицевая обложка, а?

— Валяй, — вяло согласилась она.

— Погодите, — остановил их я. — Кать, ты не против, если я в качестве платы за интервью трахну эту сучку в туалете?

— Нет, — ответила Катя, с ходу поняв мой замысел. — Только сифак не подхвати.

— Да нет у меня сифака! — возмутилась Бася.

— Много текста! — заткнул я ей рот, — Пойдем, будешь отрабатывать халяву.

Не говоря больше ни слова, Бася бодро направилась к туалету. Я вошел следом и прикрыл дверь.

— Ну что стоишь? — грубо спросил я ее. — Рот промой хорошенько.

Я заметил, как в глазах журналистки промелькнула тень неприязни. Это хорошо. Это просто замечательно. Трахаться она готова, а вот рот полоскать для нее все-таки унизительно. Однако денег ей хотелось неистово, так что она включила кран и несколько раз прополоскала рот.

— С мылом, — уточнил я.

— Что? — она решила, что ослышалась.

— С мылом, говорю! Тупая, что ли? Вон, жидкое мыло. Заливай в пасть и полощи.

Она замерла, не зная, что делать. Затем спросила едва слышно:

— Может, лучше деньгами?

— Не понял.

— Ну деньгами. Три тысячи баксов наличкой за интервью плюс обложка. А? И без мыла.

— Черт с тобой, — я отвернулся и толкнул дверь.

Бася тихонечко вышла следом за мной, уже не зная, чего ожидать в следующую минуту.

— Что-то вы быстро, — у Кати в глазах прыгали веселые чертики.

— Да она не захотела рот с мылом полоскать, — ответил я так, чтобы было слышно ближайшим гостям.

— Что, правда? — Катя подняла брови. — Действительно проблема.

Бася не знала что делать. Похоже, за недолгую журналистскую карьеру она в первый раз попала в столь дурацкую историю. Но не в последний уж точно. Все равно найдется кто-то, кто заставит ее прополоскать рот с мылом.

— Да ладно, поговори с ней, — смилостивился я. — Она отбашлялась тремя косарями.

— А... Слушай, а на фиг нам эти деньги?

— Трусы себе куплю, — заявил я. — С модным гульфиком, как у пидора.

— Ладно, — Катя кивнула с пониманием. — Ну что, Бася? Спрашивай, что ты хотела.

В журналистке словно переключили программу. Растерянное выражение лица снова сменилось дежурной улыбкой, а в руках у нее появился цифровой диктофон,

— Вы — девушка-легенда, — начала Бася. — Скажите, сколько правды в том, что вы попали на самые высоты, что называется, с улицы?

— Все правда, — ответила Катя и начала выдавать заученный для таких случаев текст: — Год назад я выложила в Интернет свои песни. Сначала большого интереса они не вызвали, но уже через неделю с нами связались представители региональной радиостанции с предложением поставить материал в ротацию. А еще через полгода крупная выпускающая компания обратила на нас внимание и предложила выпустить первый альбом. Так все началось.

— Сейчас вы владеете одним из крупнейших Интернет-порталов и собственным Интернет-телевидением video.100-litsa. ru, а начиналось все, говорят, с обычного бесплатного сайта?

— Совершенно верно. Саша Фролов делал его собственными руками.

— А правда ли, что незадолго до этих событий Фролов служил снайпером и был ранен?

— Правда. Но распространяться на эту тему он не любит.

— Журналисты часто называют вас девушкой по имени Счастье, — улыбнулась Бася. — Великолепный заголовок для статьи. Ну и как, получается стать счастливой?

Катя запнулась. И я знал почему. Когда-то казалось, что достаток и счастье — это практически одно и то же. Сейчас уже стало ясно, что нет, Несмотря на то, что мы с Катей заняли в этом мире не последнее место, сам мир был очень далек от совершенства. Куда дальше он был от совершенства, чем мы ожидали.

— Да, конечно, — ответила Катя после короткой паузы. — Думаю, что ты бы охотно заняла мое место.

— Это правда, — рассмеялась Бася. — Но мечтать не вредно.

Конечно, все не так плохо, как иногда кажется. По крайней мере, мы с Катей занимались чем хотели. Катька выпустила альбом, разлетевшийся дикими тиражами, а сейчас у нее второй, еще не записанный, рвут с руками. Книгу написала. Второй фильм по ней снимаем. Первый, правда, не очень пошел, так что необходимо было отказаться от идеалов и на ходу менять стратегию, если мы хотим остаться в бизнесе.

— Первый ваш фильм не дал ожидаемой прибыли, — сказала Бася. — Это была ошибка сценария, режиссуры или продюсинга?

— Всего понемногу, — ответила Катя, — Первый блин, как говорят, комом. На мой взгляд, зритель оказался не готов к такому кино.

— Вы имеете в виду идеологическое наполнение?

— Да. Все безудержно хотят денег. Поэтому фильм про то, что деньги ничего не значат, оказался за пределами интересов большинства.

— Да, пожалуй, вы хватили через край. Этот мир только на деньгах и держится.

«В том-то и беда, — подумал я. — В том-то и беда».

— Задумывая второй фильм, — продолжала рассказывать Катя, — мы опирались на рекомендации телеканала, с которым условились о прокате. Так что в этом фильме не будет ничего необычного. Стандартный боевик о приключениях бывшего спецназовца в фантастическом мире сна. Он случайно узнает способ, как извлечь выгоду из тех битв, которые ведутся в его снах, после чего быстро становится обладателем мощного капитала.

— Это я бы посмотрела с удовольствием, — ответила Бася. — К тому же кинофантастика сейчас на подъеме.

Ко мне подошел Андрей — артдиректор клуба.

— Думаю, через полчасика будет в самый раз, — сказал он после приветствия, имея в виду Катин выход на сцену. — Только что отзвонился продюсер музыкального канала, он за хорошие деньги берет эксклюзив на трансляцию выступления. Так что я вам пару тысяч еще надбавлю.

— Годится, — кивнул я.

После второй стопки текилы я немного расслабился и меня перестало все бесить. Нет, дела у нас действительно идут в гору. Все хорошо. Нормально. А то, что пришлось перекраивать фильм... Фигня. Сейчас, если с Первым сработаемся, начнем наконец делать что нравится. С такой массированной рекламой, как у них, можно уже и вкус зрителю прививать. Хотя, может, и не нужно. Хотят люди боевиков, пусть получают боевики. Хотят закос под западные фильмы четвертого эшелона — нате вам. Странно только, что в Европе все как-то иначе. «Амели» был самым кассовым французским фильмом, а там ни одного выстрела в кадре. Но получилось действительно замечательно.

Проще всего списать разницу между нами и европейцами на недостаток ума, на недостаток образования. Но на самом деле все иначе. Мы просто не умеем снимать хорошее кино. Раньше умели, а потом разучились. Когда деньги становятся во главу утла, они способны погубить что угодно. От денег нельзя отмахиваться, но они должны быть средством, а не целью. Для нас же, для всей России, они теперь скорее цель. А французы даже за деньги не будут делать плохо, Не будут, и все тут. Потому и зарабатывают миллионы.

У нас же просто нет возможности делать хорошо. На каждом этапе любой из участников проекта старается наварить как минимум сто процентов прибыли, поэтому на конечный результат денег попросту не хватает — их разворовывают раньше, чем закончатся съемки. Каждый в России знает, что другого шанса набить карман может уже и не быть, поэтому на первом месте оказываются собственные интересы, а уже потом качество. Деньги на проект найти в тысячу раз проще, чем пробить эту стену. Хотя с деньгами тоже еще та история... Все инвесторы работают только под откат, моют деньги, В результате половина заявленного бюджета уходит обратно инвестору, уже чистая и обналиченная, а снимать приходится на оставшееся и как получится.

Я вспомнил, как ходил по студиям, тряся деньгами и никому ни копейки не давая, в поисках тех, кто будет работать бесплатно или почти бесплатно за право оказаться в титрах. Конечно, такие нашлись — мелким студиям просто необходим отснятый для телевидения фильм в качестве звездочки на фюзеляже. А вольным стрелкам, операторам, сценаристам — и подавно. Так что, кому работать, нашлось, Часть артистов заменили поп-звездами, поскольку им нужна реклама и платить им еще гонорар сверх того — слишком жирно. То, что играть не умеют, казалось неважным. Главное — денег не брали. Спецэффекты делали на Украине, как все — качество не ахти, зато намного дешевле. Музыку заказали новой поп-группе, для которой вставить песню в фильм само по себе было величайшей наградой. Часть расходов удалось покрыть за счет того, что герои сериала пользовались вполне конкретными моделями мобильников, выигрывали гонку за счет качества шин определенной марки и пили водку сугубо конкретного производителя. Логотипы во весь экран дико раздражали меня во время монтажа, но зритель у нас добрый, не то что в Европе. Он простит.

Однако разношерстная команда и фильм сделала такой же разношерстный, с рваным монтажом и без намека на стиль. Режиссерская воля не способна собрать все воедино на монтажном столе, когда фильм снимался как лоскутное одеяло. А современное кино без стиля — так, подтереться. В общем, вранье это, что зритель у нас к хорошему кино не готов. Сделать хорошее кино мы пока не в силах, вот в чем проблема. Вот и приходится в рекламе завышать бюджет на пару порядков, а перед зрителем отчитываться количеством разбитых машин и напичканностью украинскими спецэффектами, чтобы создать хотя бы видимость дороговизны. Звук еще выручил. Обходится он намного дешевле, чем съемки, а эффект на неподготовленного зрителя оказывает не меньший.

Врать приходится на каждом шагу — вот что плохо. Рано или поздно зритель раскусит, что его водят за нос, вот тогда и пожнем бурю в виде полного игнорирования российского кинематографа. И никакие призывы к поддержке отечественного производителя уже не помогут. Снова войдет в моду малобюджетное и авторское кино, просто в пику блокбастерам, а на малобюджетке много не украдешь, и финансирование прекратится вовсе.

Когда вопросы Баси наконец иссякли, мы с Катей перебрались в гримерку. Там было тихо, спокойно. Костюмер и визажистка сразу взялись за работу, поскольку времени оставалось в обрез. Очки Катька снимать наотрез отказалась, то ли из соображений безопасности, то ли всем назло.

— Может, все же что-нибудь поспокойнее споешь? — осторожно спросил я Катю, — Публика тут не стадионная.

— Пошли все в жопу, — отмахнулась она, — Пусть поморщатся. Что они могут сделать? Выгнать меня? Ну-ну. Я на камеры буду работать, на телезрителя, а не на этих уродов. Еще не хватало стиль из-за них менять.

Я вздохнул. Спорить с ней невозможно, хотя надо бы хоть раз настоять на своем. Или не надо?

Наконец приготовления были закончены. Я посмотрел на часы и с беспокойством перезвонил лидеру музыкантов. Но волновался зря, они, оказывается, уже пятнадцать минут стоят у ворот, а охрана их не пускает. Пришлось выйти на улицу и устроить всем разнос. С теперешним настроением у меня это хорошо получилось.

Слушать выступление я решил из зала. Хотелось ощутить себя среди публики, чтобы лучше понять реакцию. Песню Катя собралась петь новую, не обкатанную, да к тому же довольно напряженную по содержанию, так что у меня были поводы для беспокойства.

Наконец включились прожектора, пустили дым на сцену, заиграла музыка, и Катя сказала:

— Эта песня очень плохой девочки. Не надо брать с неё пример.

А потом запела, жестко вбивая слова, как гвозди:

На глянцевых фотках журналов

Такие красотки, что просто...

Подробности ярких скандалов

Вещают нам модные звезды.

И принцы чужие лениво

Пиарную жизнь прожигают.

О боже, как это красиво!

С кем-то все это бывает!

Твои одноклассники хлещут

Дешевое гиблое пиво,

Досрочно расходуя печень,

Готовятся парни к призыву.

Рисунки на кафеле в дабле

Не возбуждают фантазий,

И перманентные траблы

Склоняют тебя к эвтаназии.

По краю крутой эстакады

Проходишь небрежной походкой

Авто остановится рядом

Совсем как на глянцевых фотках.

Пускай неизбежна развязка,

Но ты же не в сказку попала!

Сначала противно и гадко,

Затем — как ни в чем не бывало,

Наглой помадой накрасишь губы,

Грымзе старой ответишь грубо,

А если что — на ногах «Бульдоги»,

Не будут стоять поперек дороги!

Публика напряглась, как я и ожидал. Похоже, здесь многим было противно и гадко, а вспоминать об этом не очень хотелось. Так что песню встретили сдержанными аплодисментами. Я знал, что для телевизора это не имеет значения, что на монтажном столе подложат группу поддержки в первых рядах с поднятыми вверх руками и горящими зажигалками, что в звуковую дорожку вобьют восторженные вопли и бурные овации. Меня волновало другое.

Я вдруг понял, что Катя за год практически не изменилась. Сейчас это стало особенно ясно. Когда-то она страдала оттого, что ее никто не слышит, но теперь страдала еще больше от наигранного восхищения. Она нарочно спела такую песню, чтобы вызвать у здешней публики невольную, подсознательную реакцию отторжения. В ней до сих пор жила все та же девочка, желающая спасти человечество, которой она была год назад. Я стал другим, закопался в делах, а она осталась прежней. Для меня война кончилась одним выстрелом, да и то во сне, а для нее битва продолжалась, только если раньше ненавистный капиталист был где-то в стороне, то теперь она вынуждена делить с ним квартиру и постель. Потому что я сам стал капиталистом. Просто поменялся с Кириллом. Стоило ли при таких раскладах менять положение дел?

«Вот зараза, — подумал я, поправляя очки. — А делать-то что?»

Бросить все, забить на фильм этот чертов, погрязнуть в долгах и опять оказаться в нищете? Не хотелось. Но быть для Кати врагом хотелось еще меньше, Я вдруг понял, что выходка с Басей, когда я потащил ее в туалет, ранила не столько журналистку, сколько Катю. Захотелось надраться до зеленых чертей.

Я поймал официанта с текилой, опрокинул одну рюмку и тут же взял другую.

«Вот зараза! — мысленно повторял я. — Вот зараза!»

Нажраться мне удалось достаточно быстро. Надо признать — не мне одному. Вообще при наблюдении за гостями сквозь призму спиртового угара и стекла очков у меня создалось впечатление, что им попросту больше нечего делать, кроме как напиваться. Хотя нет, вру. Днем, конечно, они все были жутко занятые, деловые, понтовые — запросто не подойти. А вот вечером им не хотелось оставаться с собой наедине. А больше не с кем.

Катя закончила выступление, отыскала меня, но я был такой хороший к тому моменту, что она только махнула рукой, подозвала официанта и решила не отставать. Внутри меня было уже очень весело, так что размышления, мучившие недавно, заблудились в дебрях подсознания и докучать перестали.

Началась дискотека, диджей врубил упругую как вода музыку, от которой текила в крови начала двигаться упорядоченно. В клубе повеяло атмосферой бесшабашного отдыха, замерцал стробоскоп, лучи цветных прожекторов шевельнулись, завертелись, запрыгали, окончательно стирая у собравшихся мысли о прошедшем дне и о том мире, который остался за стенами.

— Саня! — Меня ухватил за локоть неожиданно возникший из толпы Бабуин. — Пойдем выпьем!

— Я уже по самые брови.

— А забей. Что тут еще делать, если не пить?

Он потащил меня в VIP-зал, где народу было значительно меньше, а у входа стояли двое крепких охранников. Нас они без слов пропустили, очевидно, знали в лицо. Меня половина Москвы уже знала в лицо, черт бы все это побрал. Причем не лучшая половина, как мне теперь представлялось. Но я отогнал эти мысли, В VIP-зале пол оказался завален толстым слоем алых плюшевых подушек, над которыми горели мощные красные лампы. Они давали не только свет, но и ощутимое тепло, как от солнца на пляже. Сам пляж был нарисован на стенах, а вода, может быть даже морская, содержалась в широком мелком бассейне, начинавшемся от барной стойки. По кромке бассейна сидели длинноногие девицы в купальниках, Лица у них были скучающие, что выдавало в них не посетительниц, а сотрудниц заведения. Работа на полставке в ночную смену. Оплата сдельная. На дне бассейна лежали две насквозь промокшие подушки.

Посетительницы, я насчитал пятерых, были как раз одетыми. Среди них оказалась Бася, и она, узнав меня, помахала рукой. Дурачась, я раскинул руки и растянулся на подушках, вызвав улыбки девушек. Бабуин одобрительно хмыкнул, взял из стопки на барной стойке большую тарелку, накидал в нее бутербродов с икрой, оливок и другой непонятной дряни, прихватил две стопки текилы и уселся рядом со мной.

— Кушай, — показал он на тарелку.

Я заправился бутербродом, потом мы выпили и закусили лимоном.

— Кайфовая вечеринка, — заметил Бабуин. — В голове уже ничего не осталось.

— Это кайфово?

— А то нет? Грузишься целый день всякой хренью, а тут— отдых. Феном бы еще заправиться.

— Не перебор?

— А какая разница? Мне один перец знаешь что сказал? Жизнь, говорит, — это компьютерная игра с очень хреновым сюжетом, но обалденной графикой. Это правда. А поскольку сюжет все равно не исправить, значит, графику надо сделать как можно лучше. Нет?

— Не знаю.

— Ты что, фен не пробовал? Дурак. С твоей работой это то, что доктор прописал. SP. Ну, типа, скорость, и все такое.

— Да ну тебя, — отмахнулся я.

— Я тебя хоть раз подводил? Я же говорю, что фен — это скорость. Закинешься и будешь успевать в сто раз больше.

— Отстань, — упрямо повторил я.

— Ладно, как хочешь.

К нам подсела Бася с бокалом шампанского.

— Ты злой, — пьяно заявила она. — И очки тебе не идут. Сними.

Я промолчал.

— Ты злой! — повторила она, легонько толкнув меня в плечо.

— Отвали, сучка, — посоветовал ей Бабуин. — Я тебя сюда провел, я и вышвырну вмиг. Подумаешь, журнал. Через год тебя забудут как звали. Как обычно, руководство разворует все деньги инвестора и закроет лавочку.

— Нет, — Бася покачала головой. — Меня не забудут. Я что, дура? Уйду в другой журнал. Их — как грибов после дождя. Один закрывают, два открывают, А у меня портфолио и опыт работы. И внешние данные. А Фролов твой злой. Прикинь, заставил меня рот с мылом полоскать.

— Серьезно, что ли? — развеселился Бабуин. — Ну ты, Саня, даешь! Уважаю.

— Все мужики — сволочи, — подвела итог Бася. — Родить захочу, и то будет не от кого. Все будут заставлять рот полоскать. Придется делать искусственное осеменение. Как корове.

— Ты от меня родить хотела, что ли? — заинтересовался я.

— А все! — она сунула мне под нос кукиш, — Все, поезд ушел. Чик-чик, замочек на ключик.

— Ну и нажралась, — вздохнул Бабуин. — Вали отсюда, а то охрану позову. Они тебя за твой замочек ухватят и выкинут.

— Ох, ох! — Бася поднялась и пошатываясь направилась к стойке. — Все мужики — мудаки.

Коля-Бабуин взял бутерброд и с наслаждением прожевал.

— Если бог есть, то он конченый дебил, — заявил он с набитым ртом.

— Это еще почему?

— Потому что был бы умным, сделал бы матку отдельно от человека.

— В смысле? — не понял я.

— В самом прямом. На деревьях, к примеру. Чтобы не внутри баб. А баб чтобы вообще не было. Ненавижу.

— Ну хватил, — невесело ухмыльнулся я.

— Бабы все — дуры. Все до единой. Одни в одну сторону дуры, другие — в другую. Одни готовы мужиков в жопу целовать по восемь часов в день. Противно. Другие, наоборот, считают себя последним оплотом человеческой цивилизации, Это наивно.

Я подумал о Катьке, и мне стало тошно. Так тошно, как давно уже не было. Захотелось схватить Бабуина и свернуть ему шею, как я раз свернул ее чеченскому снайперу, обнаружив его позицию. Мог пристрелить, это было бы безопаснее. Но я был зол, ведь это он два дня не давал саперам высунуть головы из окопов. Мне тогда до одури захотелось убить его собственными руками, и я ни разу не пожалел об этом. Но Бабуину, конечно, голову я не стал сворачивать. Просто промолчал.

— Я бы женился, — сказал он. — Но на ком? Москвички только и думают, как свой замочек подороже пристроить и при этом никого у себя не прописывать. Приезжие — еще хуже. Мечтают на твоем горбу в рай въехать. Не-на-ви-жу!

— С твоими заявками прямая дорога в пидоры, — усмехнулся я.

— Не хочу! — Бабуин помотал головой. — Знаешь, какое на свете самое жалкое зрелище? Старый, никому уже не нужный педрила. Они в молодости такие понтовые, дальше некуда. Думают, вся жизнь впереди. А она у них не впереди вся, а сзади. В заду то есть. Понял, да? Хлоп, и нет, Остается шикарная квартира на Гоголевском бульваре, старый пятнистый дог, раздолбанная жопа и одиночество. Навсегда.

Он принес еще текилы и большую тарелку с салатом. Мы выпили. Вилкой он уже нормально работать не мог, так что большая часть салата на каждом заходе падала на подушки. Мне его стало жалко. Нет, не Бабуина, его я был убить готов, а того человека, которым он мог бы стать, но не стал, и скорее всего, уже никогда не станет.

Надо ли загребать столько денег, сколько ему достается, чтобы по ночам гадить салатом на плюшевые подушки возле засранного бассейна, на краю которого сидят уставшие продажные девки? Да и я не лучше. Денег еще больше, а толку-то? Этого ли я хотел, когда мне представился выбор между нищетой и процветанием? Нет. Я все себе представлял иначе. Всю эту жизнь. Я был уверен, что люди с состоянием могут делать все, что хотят. Но я уже много их повидал, а все их могущество простиралось не дальше посещения VIP-саун с герпесными проститутками и охоты с вертолета на сайгаков. Не простиралось оно дальше просаженной в казино тысячи долларов за ночь или поездки в загаженную алжирцами Европу.

Еще можно было портить салатом подушки в ночных клубах. И все. Фильм вот нормальный уже не снять. Точнее, снять-то можно, да только кому он нужен? Всем нужна просто хорошая графика, как выразился приятель Бабуина. Фон мира. Чтобы мозг не напрягать. Раньше казалось, что были бы деньги, можно было бы на весь мир крикнуть, донести до всех разумное, доброе, вечное. Ну крикнули мы с Катькой. И что с того? Посмотрели на нас косым взглядом, в ухе поковырялись и отправились заниматься привычными делами. И стало ясно, что от количества денег зависит только цвет и качество материала подушек, на которые ты спьяну можешь ронять салат с вилки.

Взвыть захотелось. Я не удержался и взвыл, используя вместо луны нарисованное на стене солнце.

— Саня, ты чего? — вытаращился Бабуин.

— Ничего, — Я улегся на спину и уставился в потолок. — Превращаюсь в оборотня.

Тепло от красных ламп действовало успокаивающе. Я зажмурился и снова завыл.

Глава 8

ДВА СТВОЛА

Ненавижу просыпаться от яркого света. Особенно с похмелья. Вообще просыпаться ненавижу в последнее время. А в этот раз было особенно тяжело — день за окном хоть и пасмурный, но глаза так и ломило от света. Похоже, Катька нарочно не задвинула жалюзи, чтобы таким садистским способом привести меня в чувство. Она это может. Она ненавидит слабость, чем бы та ни была вызвана. Катька ведь у нас сильная.

На мне была помятая рубашка и брюки — видимо, раздеться ночью уже не смог. Давненько так нажираться не приходилось. Кряхтя и тихонько ругаясь, я поднялся с кровати, ощущая себя начинающим космонавтом после испытания на центрифуге. Вообще-то с текилы такого похмелья не бывает — проверено. С текилы наутро наступает расслабленность, милая и беззаботная, как летний ветерок, шуршащий за окном в липах. Но мы с Бабуином закончили уже не текилой. Память выдавала воспоминания смутными урывками, но вроде бы после трех часов ночи текилу давать перестали и мы перешли на водку. Водка была спонсорская, на таких мероприятиях другой не бывает, а дареному коню... Не пойму только, какой прок спонсорам с подобной проставы, если я не то что марку водки не помню, а не помню даже, с кем мы ее допивали. Девки какие-то к нам подрулили, кажется. Катька вроде кого-то топила в бассейне. В общем, было что надо. Под конец — это я помнил отчетливо — мы с Бабуином ползали по танцполу на карачках и выли, как волки. Бабуин укусил за ногу модную теннисистку, она пыталась возмутиться, но ее уволокли охранники. Ну кто такая теннисистка? Сегодня одна, завтра другая. А Бабуин, он — вечный. Его обижать нельзя. Ему, может, одна только радость и осталась в жизни — укусить кого-нибудь за ногу.

Я толкнул дверь спальни и босиком проковылял в гостиную. Рана на спине неприятно саднила, внутренняя поверхность черепа болезненно ныла на каждом шагу, а в мозгу пульсировали какие-то плотные участки. Телевизор работал без звука, значит, Катька его недавно смотрела. Я начал искать ее по следам. Стакан недопитого тоника нашелся на кухне с пятнышком темной помады на краешке. Запах дезодоранта обнаружился в ванной. Только что вымытые фрукты оказались в тарелке, еще блестящие капельками воды. Затем я додумался взять мобильник и позвонить. Длинные гудки.

— Проснулся? — раздался Катькин голос в трубке.

— Да. Ты где?

— По дороге в аэропорт. Я позвонила Ковачу и согласилась на гастроли.

Мне снова захотелось завыть, но я удержался.

— Могла бы хоть попрощаться! — грустно сказал я.

— Ты спал, Саш, я вчера поняла, что мне обязательно надо ехать. Это как у летчиков, знаешь. Если не летать пару месяцев, то неба уже не видать. Все. Будет полная потеря квалификации. А я скисла, честно признаюсь. Но так нельзя. Кроме того, что все вокруг уроды, мне ничего петь не мешает. Но твоя Зинаида права — уроды не все. И я буду петь.

— Ты права, — ответил я. — Но я бы мог поехать с тобой.

— Нет. Мне надо с этим самой разобраться. Это для меня очень важно. К тому же у тебя тоже осталось важное дело.

— С этим делом справятся ребята Эдика.

— Хорошо, если так, — ответила Катька.

Я вздохнул и спросил:

— Кого ты вчера топила в бассейне?

— Забей. Сучка одна к тебе клеилась по пьяному делу.

— И каков результат?

— Она выжила, — усмехнулась Катька. — Ты там не вешай нос без меня, ладно?

— Попробую. Но кастинг я один проводить не буду.

— Зря. Откровенных бы уродов отсеял, мне потом легче было бы. И время идет.

— Ладно, с уродами разберусь. Ты надолго?

— На неделю. Максу звони, ему будет приятно тебя услышать.

— Хорошо.

— Ну ладно. Целую. — Катька звучно чмокнула. — Обещаю звонить каждый день.

— Я настрою приемник, чтобы слышать твой голос, — ответил я нашей кодовой фразой, но она уже не услышала, положила трубку.

Это была фраза из ее песни. Я часто повторял ее год назад, во времена Катькиных бурных гастролей. Тогда на любой волне можно было услышать песню «Расстояния», она и до сих пор еще не совсем вышла из моды. Воспоминание о тех днях яркой вспышкой озарило память, и я вдруг понял, что тогда мы были намного счастливее, чем теперь. Но, может, что-то можно вернуть?

«Нельзя, — жестко ответил я сам себе, — В одну реку не входят дважды».

Я плюхнулся на диван, и снова стало тоскливо. По телевизору рекламировали очередное средство для похудания. Я порадовался, что Катька перед отъездом выключила звук. Но даже без звука было жалко актеров, которых снимают сначала худыми, а затем непомерно раскармливают, чтобы показать фотографии в обратном порядке. Потом пошла реклама нового японского внедорожника. Следом реклама пива. За ней реклама снятия порчи. Особенно мило выглядела на экране строчка о письменной гарантии отворота. Под конец крупная надпись: «Результат — от полного безразличия до сильнейшего отвращения между любовниками».

«Во как, — подумал я. — Написано, как отрезано».

Показали рекламу гомеопатического средства. В голове мелькнула мысль составить словарик действительного значения терминов на телеэкране. В голове от похмелья было тяжело, но мысль в воспаленном мозгу засела устойчиво, и я принялся скрипеть мозгами, составляя фразы.

— На букву «Г», — сказал я вслух. — Гомеопатия — способ заставить больного купить меньшую дозу лекарства за большие деньги. На букву «Р». Реклама — основная телевизионная передача, изредка перемежающаяся сериалами.

«Циником становлюсь, — мелькнула мысль. — И передергиваю. Если с гомеопатией в точку, то с рекламой погорячился. Реально она не занимает львиную долю эфирного времени. И перемежается не только сериалами. Хотя... Чем еще? Фильмами? Так фильмы тоже уже стали рекламными. Рекламируют российскую армию, или американскую мечту о всеобщей демократии, или нужное мировоззрение. Даже новости стали рекламными, черт бы их побрал! Не такое уж дурацкое я придумал определение. К сожалению».

От мыслительных усилий голова разболелась сильнее прежнего. Переборов свою извечную нелюбовь к опохмелке, я встал и поплелся к бару. В глазах от одурения уже начинало двоиться. Открыв бар, я уныло осмотрел имеющиеся бутылки, выбрал джин, наплескал полстакана. Смотреть на спиртное было тошнотно, но я взял себя в руки и опрокинул жгучую жидкость в рот. Меня чуть не вырвало, но уже через полминуты стало полегче. Я вспомнил, как Брюс Виллис в «Крепком орешке» поджимал пальцы ног, чтобы избавиться от усталости, но от похмелья это не особенно помогло. Джин лучше.

Вернувшись на диван, я набрал номер Бабуина.

— Привет, — сказал я, когда тот поднял трубку. — Как ты?

— Хуже еще не было, — почти простонал Бабуин. — Мало того что бодун редкий, так еще какая-то падла...

— Что такое? — полюбопытствовал я, предвкушая пикантные подробности.

— Когда вы с Катькой уехали, я еще продолжал веселиться. Ну на улице уже. Понравилось мне выть и ползать на четвереньках, короче. А там еще снег. Прикольно — следы остаются. И прикинь, какой-то пьяный мудак из гостей с криком «Оборотень!» пальнул мне в рожу из газового пистолета.

Я не удержался и прыснул коротким смешком.

— Очень смешно? — страдальчески поинтересовался Бабуин.

— Нет. Это я икаю. Мне тоже на редкость хреново. Рожа-то целая?

— Частично. Ожог на щеке, глаза чуть не вылезли. Башка чугунная.

— Понятно. Ты не помнишь, кого Катька вчера в бассейне топила?

— Мочалку одну из подопечных Шурупкина, Она тебя, пьяного, попыталась за яйца пощупать.

— А я что?

— Ты? Ноги раздвинул. Но Катька твоя быстро урегулировала ситуацию. Слышишь, Саня, ты не грузись на то, что я вчера плел. Ну насчет баб. А? Пьяный я был до потери чувствительности отдельных участков кожи.

— Понятно. Если честно, я не помню почти ни хрена. Да, может, оно и к лучшему.

— Точно к лучшему, — уверил меня Бабуин.

— Ладно, поправляйся, — сказал я.

— Встретимся пятнадцатого, — ответил он и отсоединился.

От второй дозы джина похмелье начало меня отпускать. Я умылся, нашел очки Кирилла возле зеркала и надел их. Лучше бы стекла в них были розовыми, тогда мир бы выглядел хоть немного лучше.

«Может, действительно уничтожить его к чертовой бабушке? — почти всерьез подумал я, — Найти этого Спящего Бога, разбудить, да и дело с концом. Хорошее место для посмертного существования, если верить Оленю, обеспечено и мне, и Катьке, и Максу. Так на кой же хрен тогда мучиться? Просыпаться каждое утро и знать, что новый день ничем не будет лучше вчерашнего?»

Честно говоря, я уже нисколько не сомневался в реальности существования Спящего Бога. Он так четко вписывался в общую структуру мира, состоящего из множества сфер, что рассказ Северного Оленя не вызывал у меня особых сомнений. Понятно, что всей истины Посланник выдать не мог, что-то он наверняка утаил, может, даже нечто важное, но процентов на восемьдесят правды можно было рассчитывать.

«Уничтожение мира сродни самоубийству, — подумал я. — Кроме того, миллиарды людей что-то могли не успеть, не доделать. Может, что-то важное, как им кажется. Нет, Не смогу я стереть этот мир ластиком. Хотя Северный Олень молодец, нашел подходящую кандидатуру. Бывшего профессионального убийцу. И Кириллу он тоже предлагал этот вариант не случайно. Кирилл ведь тоже когда-то был снайпером».

Я вспомнил несчастного опера, коряво ведшего протокол моего допроса. Как он говорил? Чем я, мол, хуже бывшего снайпера? Сейчас мне хотелось позвонить ему и переписать на него всю рекламную империю, доставшуюся от Кирилла. И ведь это был бы выход, кроме шуток. Передав дела другому, я мог освободиться не только от денег, но еще от обязанностей и долгов, которые не радовали меня. Останавливало только одно — мы с Катькой сняли отличный фильм и мне хотелось пробить им стену засохшего дерьма, которая возникла между производителем и потребителем. Не сама возникла, конечно. Ее десятилетия строили воры, которые сначала собирали партийные взносы, ничего не давая взамен, а теперь присосались к нефтяной трубе, словно нефть может принадлежать кому-то лично. Они скрупулезно и тщательно создавали условия, в которых выгодно производить только никчемный товар. Так что в чем-то Катька безусловно права. Чтобы сделать хороший товар, надо наплевать на выгоду. Надо быть изначально богатым и духовно свободным, чтобы делать что-то хорошее. Но сейчас я хотел доказать, что при определенных раскладах хороший товар еще и выгодно производить.

Хотя в общем-то у нас с Катькой уже почти не осталось сил на продвижение нашего фильма. Второй мы начали снимать от безысходности, уже так, как того требовал рынок. Однако Бабуин обещал мне контракт с Первым каналом, а это могло коренным образом изменить ситуацию. Они на Первом сами могли не знать, какой рычаг дают мне в руки. Пусть они хоть чуть-чуть ослабят оборону, пусть подумают, что меня можно купить. Пускай. Мы с Катькой сделаем вид. Мы уже научились. Но если у меня получится хоть на сантиметр просунуть лом в трещинку, от этой стены камня на камне не останется.

Я внезапно подумал, что ребята Эдика со вчерашнего дня без горячей пищи. Надо бы им обеспечить возможность поесть по-людски. Чувствуя себя уже значительно лучше, я взял рацию и попытался вызвать начальника группы. Однако эфир молчал. У меня это сразу вызвало нехорошее предчувствие.

Задумался я лишь на секунду. Несмотря на остатки похмелья, в критической ситуации мозги работали вполне прилично. Первой мыслью было рвануть в холл, где сидели, не спуская взгляда с двери, двое охранников. Однако я от нее отказался. Если кто и проникнет в дом, то только через главный вход, а встречаться с непрошеным гостем я пока не был готов. Только японские каратисты из анекдота прыгают голыми пятками на острую саблю. Я не сторонник таких радикальных методов. Я человек простой, не отягощенный излишней физической формой, а потому с подросткового возраста предпочитал таскать в кармане свинчатку на всякий случай. Уличная драка — это вам не Олимпийские игры. А уж если за тобой охотится киллер, то и подавно.

Поправив очки на носу, я встал с дивана и вскарабкался по деревянной лесенке в мансарду. Это было нежилое помещение. У Катьки там располагалась студия звукозаписи, а у меня сейф. Не тот, что с деньгами, а тот, в котором хранилась подаренная на прошлый день рождения двустволка. Деньги мы на банковском счете держим, в сейфе им было бы тесно. А вот двустволке — нормально. Хотя стоила она, судя по уверениям оценщиков, больше двухсот тысяч долларов. Топ-менеджер сети оружейных магазинов презентовал мне это ружьишко в знак признательности за хорошо организованную рекламную кампанию. Был этот древний штуцер десятого калибра произведением видного немецкого мастера, имел инкрустированное золотом цевье из ореха и окованный полосой черненой бронзы приклад. Весьма внушительная, надо признать, штуковина, как по габаритно-весовым характеристикам, так и по количеству вложенного труда и таланта. Хотя в данный момент, если честно, меня больше заботили боевые качества этого слонобоя.

Пробравшись через заставленную звуковой аппаратурой студию, я открыл цифровой замок сейфа и вытащил тяжеленный штуцер. То, что он стреляет, я знал доподлинно, поскольку об этом прямо говорилось в прилагаемом к оружию сертификате. К тому же вместе с ружьем мне были вручены две коробки патронов десятого калибра, снаряженных волчьей картечью. Если бы Бабуина не из газульки приложили вчера в полуволчьем состоянии, а из этого монструозного устройства, то сводить меня с Первым каналом скорее всего было бы уже некому.

Разорвав картонную упаковку, я распихал звонкие латунные патроны по карманам, переломил ружьецо и зарядил оба ствола. Патроны плотно встали на место. Вытолкнутый ими воздух коротко пропел в стволах нотой «фа». Сталь безупречная — плохой материал так не звучит.

Замкнув казенник, я взвел оба курка и медленно, осторожно пересек студию. Очки на носу придавали уверенности, я не боялся быть застигнутым врасплох, но расслабляться не стоило все равно. Штуцер весил килограммов шесть, не меньше, а я за год успел отвыкнуть от тяжести оружия в руках. Кроме того, сильно сказывалось похмелье, и даже выплеснувшийся в кровь адреналин не мог его унять окончательно. В общем, не в лучшей форме я был, не в лучшей.

Ступеньки скрипнули под босыми ногами, я положил палец на спусковой крючок и спустился в гостиную, стараясь вертеть головой, как летчик во время воздушного боя. Меньше всего мне улыбалось еще раз получить крисом по спине. Так бочком, держа ружье у бедра, я пересек комнату и скользнул в коридор, ведущий в холл. Мне не терпелось посмотреть, что творится у входа. На диване зазвонил телефон, но я был далек от мысли бежать отвечать на вызов. Еще несколько шагов, и я увидел диван, на котором мирно сидели оба охранника. Увидев меня, один из них схватил со столика очки и напялил на нос.

— Я же не велел снимать очки! — рявкнул я на него.

— Простите, шеф. Я только из сортира вернулся.

— Боялся, что в очках мимо унитаза попадешь? Тебе Эдик мало платит?

— Много, — сконфузился громила, поглядывая на штуцер у меня в руках.

Я физически чувствовал его мысли. Вот, думает, ссыкливый наниматель какой. Сам в очках спал, ружья из рук не выпускает и другим покоя не дает. Еще и стуканет теперь боссу, а тот вышвырнет на улицу и придётся идти охранником в «Дом книги» на Калининском.

— Ну так отрабатывай денежки, — посоветовал я. — Почему старший группы не отвечает?

— Я не в курсе. Могу связаться, если надо.

— Свяжись.

Он взял рацию и вызвал начальника. Тот не ответил.

— Пойти посмотреть? — спросил охранник.

Я прислушался к собственным ощущениям, но острой тревоги не ощутил.

— Сходи. Только на связь выходи каждые десять секунд. Это серьезно.

— А я что? Мне не трудно, — пожал громила плечами и направился к двери.

Он подергал ее, но замок я заблокировал намертво, так что пользы от его усилий не было никакой.

— Черт, — ругнулся я. — Так это вы тут всю ночь без смены сидите?

— Типа того, — отозвался с дивана другой.

Мне стало стыдно, что я не только их тут замуровал, но еще и наезжаю.

— Сейчас открою. — Мне пришлось подключить питание к замку. — Погодите, надо еще с компьютера дать команду.

Взвалив штуцер на плечо, я направился в библиотеку, где стоял сервер. В глазах рябило, но со второй попытки мне удалось ввести с клавиатуры пароль и разблокировать дверь. Справившись с этой задачей, я поплёлся обратно в холл. В гостиной зашипела рация.

— У меня все нормально, — услышал я голос охранника. — Подхожу к времянке.

Я глянул на определитель номера в телефоне. Оказывается, звонил Эдик, Я связался с ним и бросил ружье на диван.

— Да, — ответил он. — Спал?

— Нет. Болею.

— Понятно. А я жмурика твоего у ментов выкупил. И кинжал.

— Уже? — удивился я.

— Я же говорил, для меня важна репутация. Причем оформили все документы в лучшем виде. Теперь это не труп, а медицинский препарат для исследования. Можешь владеть. Куда тебе его привезти?

— Домой, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

Хотя почему бы и нет? Если тело с документами, то я могу держать его хоть у себя в спальне. Главное — не трахать — некрофилия у нас пока еще не узаконена. Хотя странно, конечно. Наверное, на ней просто заработать пока нельзя. Или можно, но мало.

— Тогда жди, — ответил Эдик.

Я положил трубку и взял рацию. Она молчала, хотя очередные десять секунд истекли. Это меня встревожило, и я поспешил в холл, прихватив тяжеленный штуцер. Но когда я увидел, что охранник, как ни в чем не бывало, сидит на диване, у меня отлегло от сердца. И стыдно мне стало. Все спокойны, как слоны, а я бегаю по дому с двустволкой да еще босиком. Кто бы узнал из ребят, с кем воевали в горах, на смех бы подняли, честное слово. Искорка бы точно съязвила, что у Фролова, дескать, обострился чеченский синдром. А Витек по прозвищу Цуцык непременно бы за меня заступился, мол, никакой это не синдром, просто Фролову уже год нечем заняться, вот он и решил дома на крыс поохотиться, чтобы не терять квалификацию снайпера. Искорка бы пожала плечами и добавила, что с картечью и двумя стволами Фролов сможет наконец попасть хоть во что-нибудь. В стену уж наверняка.

Я мысленно послал друзей подальше и хотел было тихонечко вернуться в гостиную, пока охранник меня не заметил, но он вдруг как-то странно подался вперед, a затем рухнул на пол всем телом, раздавив лбом очки.

— Ты что? — удивленно спросил я.

Но он не ответил, он лежал и не двигался, а из шеи его торчал короткий дротик с веселеньким рыженьким оперением, какими обычно играют в дартс. От обычного дротик отличался только прозрачным древком, в котором виднелись остатки желтой маслянистой жидкости. В первый момент я рефлекторно рванулся на помощь охраннику, еще не зная, чем он сражен: ядом или мощным транквилизатором, но потом понял, что это пустое. Если был применен яд, то ему уже ничем не помочь, а если транквилизатор, то проспится человек и всё в его жизни будет почти как прежде. Разве что придётся ему все же работать охранником в «Доме книги».

Следующая мысль была про входную дверь, хотя на неё можно было уже не смотреть — и так ясно, что распахнута настежь. А вот кто в нее вломился и где в настоящий момент находится, я бы хотел знать. Очень хотел бы, да только кто же мне скажет? В такой обстановке самое лучшее — прижаться спиной к стене и ждать, когда противник хоть как-то себя проявит. Не тратя времени даром, я выполнил этот незатейливый маневр, поднял стволы штуцера и поправил очки на носу.

Главная подлость в том, что я понятия не имел, каким образом противник отправляет дротики в цель. Может, руками, это было бы для меня лучше, а может, из метательного устройства типа арбалета или пневматического карабина. Это хуже, причем намного, поскольку бьет такая штука бесшумно, а от выстрела не увернешься. И шлепнуть можно из укрытия, неожиданно...

Я вытер выступивший на лбу пот и снова поправил сползающие с носа очки. Непривычная для меня штука, надо признать. И только я об этом подумал, как с галереи донесся звучный хлопок. Я рванулся в сторону, наверное, даже чуть раньше, чем его услышал. Нарабатывается на войне какое-то особое чутье, дающее сигнал за полсекунды до направленного в тебя выстрела. Беда только в том, что тело не всегда успевает отреагировать на этот сигнал... Но сейчас у меня нервы были так напряжены, что мышцы сработали, словно пружина, — я одновременно увернулся от пущенного в меня дротика и пальнул из обоих стволов в направлении спрятавшегося на галерее противника.

Дротик вонзился в стену рядом с шеей, но нельзя сказать, что я вообще остался невредимым. Дело в том, что, когда стреляешь одновременно из двух стволов десятого калибра, нельзя держать приклад у живота. Отдача чудовищная! Даже если бы я плотно прижал окованный бронзой приклад к плечу, все равно приятного было бы мало. Меня с такой силой шарахнуло прикладом в солнечное сплетение, что перед глазами поплыли темные круги, я согнулся пополам и грохнулся на колени, судорожно хватая ртом воздух.

«Ни хрена себе, — задыхаясь, подумал я. — Если мне так впечатало, то каково же противнику?»

Как бы там ни было, но оставаться в столь беспомощном положении нельзя было ни секунды, поэтому я собрал всю волю в кулак и отполз за диван, подтягивая штуцер за дуло. Его следовало перезарядить, но на это сил уже не оставалось.

«Чертова пищаль! — ругался я про себя, — Какого хрена было делать такой калибр без гидравлического амортизатора на прикладе?»

Только секунд через пять я немного пришел в себя, переломил стволы и извлек еще горячие дымящие гильзы. Затем вогнал два свежих патрона, и они с мелодичным «бум-бум» встали на место. Взведя оба курка, я окончательно отдышался, но перед возобновлением активных действий надо было выяснить, где находится противник и что с ним стало.

Осторожно выглянув из-за дивана, я обнаружил, что галерея пострадала куда больше, чем я ожидал. Вылетевшая из стволов картечь размочалила доски перекрытия, а деревянный брус колонны выглядел так, словно в доме похозяйничал бобер величиной с кавказскую овчарку. По холлу вились ленты сизого порохового дыма. Я поправил очки, но, сколько ни вглядывался, никого разглядеть не смог. То ли противник с перепугу распластался на продырявленном полу галереи, то ли успел смыться, пока я приходил в себя.

И вдруг я увидел ту, что охотилась на меня. Она появилась совершенно неожиданно, соскользнув с потолочной балки и повиснув на ней вверх ногами, подобно летучей мыши. Копна ее рыжих волос вспыхнула, полоснув по воздуху, как язык настоящего пламени, а мне в лицо уставился тонкий ствол пневматического карабина.

Будь у меня реакция чуть похуже, эта чертова девка точно всадила бы мне дротик в морду, но я рефлекторно вскинул приклад ружья одновременно с хлопком выстрела, так что острие лишь звонко щелкнуло по окованному бронзой дереву. В этот момент, казалось, я получил решающее преимущество — Алисе надо было перезарядить карабин, а у меня оба ствола снаряжены картечью. К тому же она висела вверх ногами, эту позу никак нельзя назвать удобной.

Однако не успел я прицелиться, как Алиса с поразительной гибкостью сложилась пополам, ухватилась за потолочную балку и скрылась за ней. На мой взгляд, даже обезьяна не смогла бы управиться с этим делом быстрее и лучше. В сердцах я пальнул по балке из одного ствола, плотно прижав приклад к плечу. Но в ключицу ударило все равно будь здоров, по ощущениям все равно что пинок штурмовым ботинком. Картечь шарахнула в цель, разнося толстый дубовый брус в щепки, все заволокло дымом. От такого сотрясения Алиса не удержалась и сорвалась с балки.

Другая бы думала только о том, как не разбиться при падении, а эта как ни в чем не бывало прямо в воздухе, на лету, спокойно и хладнокровно вставила дротик в ствол, клацнула затвором и прицелилась в меня с такой точностью, словно продолжала сидеть в укрытии, а не лететь на пол с высоты потолка. От неожиданности я снова нажал на спуск, и это меня спасло — картечь ударила в стену, а приклад в плечо, чуть толкнув меня назад. Дротик просвистел возле самой шеи и вонзился в дверной косяк, а я недолго думая снова шмыгнул за диван.

Теперь у меня уже не было иллюзий по поводу превосходства над противником. Я видел в своей жизни много солдат, и наших, и иностранных, но с подобным хладнокровием сталкивался впервые. Ловкости и меткости Алисе тоже было не занимать, а я, наоборот, за год сильно сдал позиции. Не скажу, что запаниковал, но ощутил себя неуютно. В такой ситуации надо действовать со всей решимостью. Что мне еще оставалось?

Быстро перезарядив нагревшееся ружье, я собрал волю в кулак и выскочил из укрытия, вскинув приклад к плечу. А дальше случилась немая сцена. Ну точно, как в каком-нибудь голливудском блокбастере, когда в конце фильма противники оказываются друг перед другом — глаза в глаза, ствол в ствол. С той лишь разницей, что в нашем с Алисой случае ситуация была скорее комичной, чем драматичной. У меня в руках слонобой два на десять, снаряженный картечью по самое некуда, а у Алисы пневматическая плевалка. Пусть ее дротики хоть сто раз отравлены, но не бывает на свете яда, который убивает в течение пяти секунд. Даже цианистый калий действует с полминуты, а то и дольше. Моментальные смерти от едва пригубленного вина являются досужим вымыслом детективщиков. В общем, при любых раскладах, даже если Алиса выстрелит первой, я успею садануть по ней из обоих стволов, Видит бог, делать я этого не хотел, да только иногда этот пресловутый бог попросту не оставляет нам выбора.

— Лучше не стреляй, — посоветовал я. — Потому что если я в ответ выстрелю, от тебя останутся только ноги и сорок килограммов хорошо прокрученного фарша.

У Алисы глаза оказались яркого зеленого цвета. Я таких никогда не видел. Она смотрела на меня не моргая, целясь точно в зрачок. И я физически ощущал, о чем она думает в этот момент — насколько глубоко в мозг может войти дротик после того, как пробьет толстое стекло очков. Я и дротик этот вонзившийся почти физически ощутил. Ниже среднего, надо сказать, удовольствие.

Несмотря на критичность ситуации, Алиса показалась мне еще более привлекательной, чем когда я увидел ее во сне. От нее волнами исходила такая мощная энергия, что, казалось, будто где-то рядом гудит трансформатор. Одета она была в тугие бордовые джинсы и ярко-оранжевый свитер, вроде бы обычная девчонка, но в то же время я понимал, что Алису не только женщиной нельзя считать, но и человеком, скорее всего. Кроме внешнего вида, не было в ней ничего человеческого. Люди так себя не ведут, У каждого человека есть какие-то сомнения, какие-то страхи, а эта, как робот, как терминатор из фильма. И взгляд, как два мощных боевых лазера ярко-зеленого цвета.

Продолжая целиться в меня, она осторожно, по-кошачьи, бочком, двигалась в сторону коридора, ведущего в гостиную. Она чувствовала, что мне не легко в нее выстрелить. Почти невозможно. И если честно, я был готов дать ей уйти. И она уже ощутила это.

— Я не собираюсь будить вашего Спящего Бога, — раздельно и внятно произнес я, вспомнив совет Кирилла. — Оставь меня в покое, Алиса. Дай слово, что не будешь меня преследовать, а я дам тебе уйти. Поверь, мне очень не хочется портить такое великолепное тело. Но у меня есть близкие люди. Один раз ты уже поставила их жизнь под угрозу, второго раза я тебе не дам.

Мысль о Катьке и Максе придала мне решимости. Я вдруг ощутил себя тем же снайпером, каким был полтора года назад, — точным и не знающим, что такое эмоции. И Алиса моментально отреагировала на изменение моего состояния. Я увидел это по ее взгляду. Нет, в нем не было испуга, было что-то другое, нечто среднее между решимостью и отрешенностью. Странное сочетание почти не сочетающихся эмоций.

«Хоть бы слово сказала», — подумал я.

Разум во мне боролся с инстинктом. Разумом я понимал, что в данном случае противника необходимо убить — это сразу снимет массу проблем. Но инстинкт не позволял мне нажать на спуск, инстинкт велел мне отбросить ружье, схватить эту рыжеволосую бестию, сорвать с нее одежду и овладеть ее телом самым варварским образом. Однако и первый вариант, и второй были непозволительной крайностью. Но если бы ради спасения мира мне предложили сделать выбор, я бы выбрал второе, вне всяких сомнений.

Стена, в которую попала картечь, выглядела так, словно пьяный в стельку оформитель долго пытался вбить в нее гвоздь, чтобы повесить картину. Галерея и потолочная балка пострадали не меньше. Как бы там ни было, но скрыть следы побоища от Катьки, когда она вернется, не выйдет ни при каких обстоятельствах. Этот довод, как ни странно, чуть не заставил меня решительно нажать спусковой крючок. Ведь если я отпущу Алису с миром, то у Катьки возникнет закономерный вопрос, почему я так поступил. Она может заподозрить, что Алиса откупилась...

«Что за мысли в башке? — я с удивлением остановил полет идиотской фантазии. — Откуда этот бред?»

Я встретился взглядом с Алисой. Внушает? Гипнотизирует? Глаза злющие, это видно. Скорее всего, ее бесят очки Кирилла, не дающие навести на меня морок в полную силу. Между тем моя удивительная противница продолжала осторожно продвигаться к двери в гостиную. Почему именно туда? Странно на самом деле. В какую бы сторону она ни рванула, все равно у меня хватит времени ее убить. Не может она этого не понимать.

Разум помимо воли начал строить одно предположение за другим, и я слишком поздно спохватился, что эта бесполезная работа мозга слишком сильно рассеяла мое внимание. А дальше произошло почти невероятное — Алиса резко качнулась вбок, я от неожиданности выстрелил из обоих стволов, а она сбоку, почти в упор, всадила мне дротик в шею.

Я вырвал его, но маслянистая тошнотворная волна с огромной скоростью начала распространяться от места укола по всему телу. А за ней ледяная волна онемения. Организм запаниковал, и я тоже, если честно признаться. Не ожидал я такой развязки. И почему-то сразу стало понятно, что вколола мне Алиса не транквилизатор, а смертельную дозу яда. Сердце испуганно сжалось, я выронил тяжелый штуцер, и меня начало засасывать в чудовищную воронку небытия.

Глава 9

ВРАГ МОЙ

Странно, но я не умер. Хотя лучше бы умер, наверное, потому что чувствовал я себя не просто плохо, а отвратительно. Отходняк от транквилизатора вкупе с остатками сурового похмелья — это вам не шутки шутить. Это, если всерьез подходить к вопросу, серьезный повод для эвтаназии. Я подумал, что если уж стоит уничтожать мир, то именно по причине присутствия в нем похмелья во всех его проявлениях. Надо же было Спящему Богу увидеть такое во сне!

Глаза открывать не хотелось. Меня мутило, качало, трясло. Мне даже не интересно было, где я в данный момент нахожусь. Потом я осознал, что качка мне не чудится, поверхность подо мной действительно вибрировала и покачивалась. Но реальность все равно была далеко. Я с легкостью мог представить себя и в салоне самолета, и в каюте катера, и в кабине машины.

Потом навалилась жажда. Не просто желание пить, а ощущение, что я превращаюсь в пересохшую мумию, что все ткани организма теряют воду и становятся одеревенелыми. Это вынудило меня поднять веки. Они шевельнулись с трудом, с болью, словно под ними скопился мелкий песок. В глаза ударил свет хмурого зимнего дня.

Оказалось, что я лежу на заднем сиденье машины, а за окнами пробегают назад заснеженные еловые лапы. Похоже было на ближнее Подмосковье в районе Асташковского шоссе. За рулем сидела, понятно, Алиса, время от времени поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

— Пить хочешь? — спросила она, увидев, что я очнулся.

Не дождавшись ответа, она протянула мне маленькую бутылочку колы. От одного вида живительной пузырящейся влаги у меня свело челюсти. Не в силах сдерживаться, я схватил бутылку и сделал несколько гулких глотков. Сразу стало полегче, но об активных действиях все равно на время следовало забыть.

— И что теперь? — хрипло спросил я.

Голос не слушался, так пересохло горло.

— Не знаю, — призналась Алиса. — Ты меня здорово удивил, прежде чем вырубиться. Вообще-то стоило бы перерезать тебе глотку, как всем Нанимателям, но жизнь учит не делать этого без крайней необходимости.

— Ну раз я злобный Наниматель, значит, надо было, — пробурчал я.

— Я увидела, что ты другой.

— Вот как, значит?

— Да.

— Ты что, в душах читаешь? — я не собирался срывать сарказм.

— По слогам, — усмехнулась девушка. — Но в твоей душе все таким крупным шрифтом написано, что труда не составило. Хотя я тоже хороша, могла бы сразу догадаться, когда твоя баба за тебя вступилась и прострелила мне бок. За обычного мудака жены редко вступаются. Точнее — никогда. А у большинства их вообще нет. У Кирилла вот не было.

— А ты типа санитара леса, что ли? Очищаешь мир от мудаков-нанимателей?

Алиса весело и задорно рассмеялась, ее рыжие волосы рассыпались по плечам, заиграв в зеркалах и стеклах отсветами пламени. Я откинулся на сиденье и опустил веки. Интересно, куда эта бестия меня везет? И зачем?

— Куда ты меня везешь? — спросил я напрямую.

— К себе домой, — ответила она. — Там мы попробуем выяснить реальную расстановку сил.

— Во как... — не без иронии произнес я, не открывая глаз. — Все оказывается до предела серьезно. В лучших традициях шпионских страстей. А ты не можешь тут выяснить расстановку сил, а потом подбросить меня до моего дома?

— Нет, — прозвучал короткий ответ.

— Круто, — вздохнул я. — «Ее звали Никита», римейк номер сто восемьдесят четыре. В главных ролях Алиса и Александр. Надо было нам с Катькой такое кино снимать. Был бы шумный успех. Школьницы, особенно младших классов и непременно отстающие, взирали бы на нас с почтением...

— Ты хочешь произвести на меня впечатление, цитируя Стругацких? — хмыкнув, спросила Алиса.

— У Стругацких были школьники, а не школьницы.

— Очень смешно, — иронично оценила Алиса. — Но ты мне лучше скажи другое. Откуда ты знаешь мое имя?

Я чуть не рассмеялся. Не то чтобы ситуация как-то к этому располагала, даже напротив, чего уж тут говорить, но правда прозвучала бы на редкость двусмысленно. Что я должен был сказать ей? «Твое имя мне приснилось во сне»?

— От верблюда, — ответил я.

— Забавно... — протянула Алиса.

Ее тон показался мне странным. Кто-то на такой мой ответ мог бы обидеться, кто-то начал бы выспрашивать дальше, а ее, как мне показалось, вариант с верблюдом вполне устроил. Нереальность такой реакции натолкнула на мысль, что Алиса, возможно, неправильно меня поняла. Хотя как можно неправильно понять всем известную с детства поговорку? Только в одном случае это возможно: если говоришь с человеком, который рос обособленно, со сверстниками не общался. А то и вовсе жил в другой стране. Хотя нет, в последнем случае у Алисы был бы иностранный акцент, а им и не пахло.

Однако временно я решил об этом не думать, поскольку хватало других нерешенных проблем. Перво-наперво — как выкрутиться из создавшейся ситуации. На мне не было ни наручников, ни каких-то других видимых и ощутимых пут, но как раз это меня и беспокоило больше всего. Я был далек от мысли, что Алиса полагается только на мою слабость, вызванную воздействием транквилизатора. Наверняка у нее в рукаве рыжей шубки имелся некий козырь, гарантирующий ей безопасность от моего нападения. Я призадумался, что бы это могло быть, а затем понял — очков у меня на носу не оказалось. Все просто. Мало того, что она могла в любой момент использовать свою чудесную способность к невидимости, но наверняка только невидимостью ее способности не исчерпывались. В общем, я не горел желанием проверить, что случится, если я вдруг попробую наброситься на нее сзади и придушить. К тому же мое плачевное физическое состояние к этому никак не располагало.

— Что ты от меня вообще хочешь? — спросил я со вздохом, открывая глаза.

— Честно?

— Да.

— Честно сказать не могу. Пока. А вранье тебе вряд ли нужно. Лучше скажи, зачем ты во все это ввязался.

— Во что? — спросил я, хотя понимал, что она имеет в виду.

— Зачем ты принял от Кирилла его идиотский дар? Из жадности?

«Вот зараза, — подумал я. — Надо же так на больную мозоль...»

Я сам себе много раз пытался ответить на этот вопрос, но каждый раз оказывался в тупике. Действительно, зачем?

Катька говорила, что зло не может овладеть человеком без его внутреннего согласия. Она уверяла, что заключение договора с Сатаной имеет высшую юридическую силу вне зависимости от того, существует на самом деле Сатана или нет. Важно лишь то, что человек сам пожелал подписать этот договор. Причина не важна, но, по мнению Катьки, это всегда какой-то душевный изъян. И вот я хотел понять, какой же душевный изъян подтолкнул меня поставить свою подпись под приказом Кирилла. Жадность? Нет. А что тогда? Честно говоря, я просто хотел иметь средства, силы и власть для того, чтобы дать Катьке возможность петь на большой сцене, как она того хотела. А что получилось? Ничего хорошего. Отсюда можно сделать недвусмысленный вывод: каким бы благим ни был мотив для заключения договора со злом, ничего хорошего из этого получиться не может.

— Я хотел... — меня потянуло на откровенность. — Я хотел выбраться из проклятой нищеты, в которой вся наша страна погрязла по уши, начиная от последнего занюханного крестьянина и заканчивая подержанными депутатами Государственной думы.

Я увидел, как Алиса усмехнулась, глядя в зеркало заднего вида.

— И как? — с издевкой спросила она. — Получилось?

— Да. Но результат меня не устроил.

— Вот это я и заметила. Этим ты и отличаешься от Кирилла. Его результат устраивал вполне. Поэтому я тебя сразу и не убила. Я вообще убиваю редко. Это портит энергетику.

— Что? — Я поморщился. Такого мотива миролюбия мне еще слышать не приходилось.

— Что слышал. Если бы ты не попадал в сферу взаимодействия, я бы с тобой и говорить на эту тему не стала. Но ты ведь должен понимать, что перемещался туда не физически.

— Похоже, ты знаешь об этом больше меня, — невольно заинтересовался я. — Мне так доподлинно и не удалось понять, какая часть меня перемещается между сферами.

— Энергетическая, — ответила Алиса.

— Это я и так знаю! Но какая в человеке может быть энергия, кроме тепла, электричества и химии?

Она снова заливисто рассмеялась и пояснила:

— Все тела во Вселенной представляют собой лишь завихрения энергии или совокупность этих завихрений. Нет ничего в мире, кроме скорости и вращения. Все элементарные частицы — лишь вихри в бездонном океане энергии. Все, что мы видим, слышим и чувствуем, собирается вокруг изначальных энергетических скелетов, как бы налипает на них. Такой скелет есть у каждого кварка, протона, электрона и у других частиц, а их совокупность образует энергетические скелеты планет, звезд и предметов помельче.

— И у людей так же?

— Да, — кивнула Алиса. — С той лишь разницей, что человек способен в течение жизни самостоятельно регулировать состояние своего энергетического скелета. Усиливать его или ослаблять. Чем крепче энергетический скелет человека, тем в более плотную сферу попадет он после смерти.

— Это я знаю.

— От верблюда? — спросила она.

Я не ответил. Меня интересовало другое, поскольку в мою душу закралось нехорошее подозрение. Пока еще ни на чем не основанное, скорее интуитивное, но я должен был выяснить до конца. В общем, не до шуток.

— А от чего зависит изменение энергетического скелета в ту или другую сторону? — осторожно поинтересовался я.

— Да ладно... — отмахнулась Алиса. — Можно подумать, ты не знаешь.

— Откуда? — удивился я.

— Все люди знают это, точнее чувствуют.

— Не понимаю.

— Да хватит придуриваться! Ты что, о совести ничего никогда не слышал?

— Совесть-то тут при чем? — скривился я.

— Это как раз тот орган чувств, который регулирует действия, связанные с изменением энергетического скелета.

— Во как, — усмехнулся я. — А подробнее можно?

На самом деле ее ответ усилил мои недобрые предчувствия, но я пока не собирался это показывать.

— Да куда уж подробнее? Совесть есть у каждого человека, и она подсказывает, что нужно делать для укрепления энергетического скелета. Эти действия пробовали записывать в разных книгах, включая Библию, да только в этом не было ни малейшего смысла. Каждый человек чувствует, что убивать плохо, но можно, если защищаешься. Что воровать нельзя, что нельзя трахаться с кем попало. Запись этих простых и понятных каждому истин только ухудшала ситуацию, поскольку к списку добавлялись некоторые пункты чисто рекламного характера. А люди верили. Каждая религия к голосу совести приписывала всего два-три лишних пунктика, но именно эти пунктики приводили к войнам и огромным человеческим жертвам. Это никак не улучшало общую энергетику человечества.

Мне представился томик Библии, где в списке десяти Божьих заповедей на первых трех вакантных местах красуется карандашная надпись: «Место для вашей рекламы». Я усмехнулся. Похоже, Алиса была права.

— Значит, ты стараешься не убивать, чтобы не ухудшать свою энергетику? — спросил я.

— Да. А также не воровать...

— И не трахаться с кем попало, — поддел я ее.

— А это не твоего ума дело, — нахмурилась она.

— Получается, чем больше по совести живет человек, тем в более плотную сферу он попадет после смерти?

— Конечно. Точнее не сам он, а его энергетический скелет. Душа, если угодно.

— Не угодно. Так черт-те до чего можно договориться. Пусть уж скелеты остаются скелетами. Получается, что байки о святых, которые окажутся по правую руку Бога...

— Полная чушь, — оборвала меня Алиса. — Никто не окажется ни по какую руку Бога. Потому что Бог спит и видит наш мир во сне.

— Ну а какой смысл, кроме комфорта, оказаться после смерти в более плотной сфере? — Я решил до конца прощупать почву своих подозрений.

— Чем плотнее сфера, тем жизнь в ней больше похожа на жизнь, — пожала она плечами.

Ее слова вызвали у меня навязчивую мыслишку. Вспомнился святой, отдавший последнюю рубаху нищему. Насколько сильно он укрепил свою энергетику? Я решил спросить у Алисы, хотя уже побаивался, что она прочтет мои страхи.

— Это зависит от того, насколько рубаха была ему дорога, — недоуменно ответила она. — Если действительно была последняя, то он после смерти мог неплохо устроиться. Правда, только в том случае, если не успел наломать дров в промежутке между этим благим поступком и смертью. А что?

«Кажется, до меня дошло, — подумал я вместо ответа. — Но если так, то нам всем может сильно не поздоровиться».

Я не знал, каковы в точности мотивы Алисы и что она собирается делать дальше. Но теперь, после страшной догадки, это приобрело первостепенное значение. Если честно, я испугался. Сильно. Если Алиса враг, а иначе как еще расценивать нападение, то глупо делиться с ней хоть какой-нибудь информацией. В такой ситуации лучше действовать самому, но я боялся, что для подобных действий у меня самого недостаточно информации. И единственный человек, из которого хоть что-то можно вытянуть, — Алиса. В общем, я попал в более чем затруднительную ситуацию. Коалиция, хотя бы временная, была необходима, но какова может быть степень доверия между людьми, которые полчаса назад держали друг друга на мушке?

Несколько минут я молчал, не зная, что предпринять. Затем решительно приподнялся, поняв, под каким соусом можно преподнести свою догадку Алисе.

— Лежать! — сквозь зубы прошипела она. — Не заставляй меня заниматься фигней.

— Успокойся, — произнес я. — Я не случайно спросил про рубаху. В какую сферу может попасть человек, который перед самой смертью подарил ближнему своему последнюю рубаху стоимостью в четыре миллиарда долларов?

Алиса так резко вдавила педаль тормоза, что я шарахнулся щекой в подголовник. «Форд» поднял фонтаны серой слякоти с обочины и остановился как вкопанный.

— Ты о чем? — обернулась она ко мне.

— О Кирилле, — честно ответил я. — Мне долго не удавалось понять, зачем Кириллу понадобилось одаривать меня своей империей. Зачем он передал мне все имущество, всю свою власть? Вообще все, что у него было, включая очки. Он еще и ворону мне купил перед смертью. Плюшевую. Перед смертью, я повторюсь. Перед самой смертью.

— Ни фига себе! — воскликнула Алиса. — Ну я и дура! Могла бы сама догадаться!

— Тебе труднее. Ты ведь не парилась над этим вопросом целый год. А я об этом каждый день думал. Мне всего-то и не хватало твоего напоминания про совесть.

— А сам ты про нее уже позабыл?

— Не совсем, — пожал я плечами. — Но честно признаюсь, это не самый частый предмет моих размышлений в последнее время. О финансовых потоках приходилось думать больше.

— Они для того и нужны, — зло ответила Алиса.

— Финансовые потоки? — удивленно спросил я.

— Да. Чтобы мысли о них отвлекали от размышлений о совести. Это практически их единственная функция. Есть еще чисто энергетическая, но я, дура, о ней забыла.

— Энергетическая? — снова насторожился я.

— Конечно! Деньги ведь являются эквивалентом труда. Это даже коню понятно. Они содержат жизненную энергию тех людей, которых ограбили.

— Которые их заработали?

— Да при чем тут заработок? — удивилась Алиса. — Ты как из тундры, честное слово! Деньги в принципе нельзя заработать. Это их важнейшее свойство. Сколько бы кто ни работал, он получит лишь малую долю тех денег, которые получит от его труда Наниматель. Ничего, ровным счетом ничего не давая взамен тому, кто работает. Старый рекламный трюк с зарплатой давно сбил всех с толку. Рабочий думает, что в конце месяца работы получит причитающееся ему вознаграждение. На самом деле все иначе. Весь месяц его обдирают как липку, а в конце не выдают, а оставляют ему часть извлеченных средств. Поэтому тот, кто отдает что-то взамен на деньги, никогда их не получит. Поскольку, что бы он ни отдавал, труд или товар, стоит оно на несколько порядков больше, чем ему оставляют взамен. Получить реальные деньги может только тот, кто взамен их не отдает ничего. То есть Наниматель. По сути, организатор денежных потоков.

— А разве он не отдает свои организаторские способности и знания взамен денег?

— Чушь собачья! — отрезала Алиса. — Как можно отдавать знание и организаторские способности? Он что, обучает кого-то? Нет. Кто обучает, сам ничего не имеет. А Наниматель попросту пользуется своими умениями, опытом, навыком, связями. Получая деньги, он не теряет организаторские способности, как продавец теряет товар. Они остаются при нем. Он их может применять сколько угодно раз. Он даже время свое зачастую не тратит — его тратят менеджеры. Получая, как водится, лишь малую толику того, что несут в закрома Нанимателя.

— Получается, что у Нанимателя ничего нет, кроме власти над финансовыми потоками? — спросил я.

— Конечно! Ты представить себе не можешь, какая это бездна энергии! Избавившись от нее, Кирилл получил такой энергетический импульс, что представить страшно. Это ведь чистая физика, как закон сохранения импульса, например.

— Чем тяжелее пуля, тем сильнее отдача, — хмуро кивнул я.

— Да. Кирилл отдал нищему, то есть тебе, последнюю рубашку. Причем перед самой смертью, так что совершить нечто портящее энергетический скелет он бы попросту не успел. Разница между ним и нищим из притчи только в стоимости рубашки. Сколько, говоришь, стоила его империя?

— Больше четырех миллиардов, — ответил я. — Он входил в рейтинг «Forbes 400» за прошедший год. А меня должны были опубликовать в этом.

— Офигеть можно, — присвистнула Алиса. — Да, таким мощным пинком его энергетический скелет могло запросто закинуть в сферу взаимодействия! Ну и хитер же твой Кирилл. Никто из Нанимателей еще ни разу до такого трюка не додумывался. Все оставляли деньги наследникам, а этот нашел лазейку.

— Он всегда умел мыслить неординарно, — невесело заметил я.

— С чем всех и поздравляю. Если бессмертная душа Кирилла оказалась в сфере взаимодействия, то он найдет способ всем нам надрать задницу.

— И мне в первую очередь.

— Вряд ли он будет размениваться на такие мелочи, как месть, — усмехнулась Алиса. — Я боюсь, что он тут таких дел наворотит...

— Почему же он год назад не начал?

— Во-первых, ему, скорее всего, надо было освоиться в новом, энергетическом качестве, — предположила Алиса. — А во-вторых, кто сказал, что он еще не начал?..

Это меня окончательно добило, выпустив наружу все дремавшие страхи. Может быть, мир изначально был не очень ладно устроен, но теперь за него можно было опасаться всерьез.

— Вот сука Кирилл... — прошептал я в сердцах. — Поимел меня, как щенка. И ворона эта проклятая! Ну точно, ворона я, кто же еще? Все грехи на меня повесил, гад, а сам чистеньким в рай смотался!

— Если бы в рай, было бы меньше хлопот, — вздохнула Алиса. — Но вообще я тебе сочувствую. Честно.

— Да блин, в гробу я видал такое сочувствие! Дай воды...

Я снова присосался к бутылке, сделав несколько жадных глотков.

— Тяжело? — спросила она.

— Ты сама в себя пробовала стрелять этими дротиками? Блин, проблеваться бы...

— Не получится, — вздохнула Алиса. — Я пробовала. Это первое правило нелетального оружия. Прежде чем его применять, надо испробовать на себе и понять, как оно действует и чего можно ждать от противника после его применения.

— Сумасшедшая, — без особой злобы ответил я, снова отхлебнув колы. Жажда мучила на редкость сурово. — Отпустила бы ты меня, а, Алиса? Я же сказал, что не собираюсь будить вашего Спящего Бога. Я что, похож на самоубийцу? Мир разрушить — это не в форточку пукнуть. Неужели не понятно?

— В уши мне только не надо ссать, — грубо ответила Алиса. — А то я не знаю, какие посмертные бонусы предлагает Посланник тому, кто разбудит Бога. У меня целая коллекция собрана. Тебе он, кстати, что предлагал?

— Милое местечко у моря. С соснами. В аренду сроком на вечность.

— Хороший контракт, — оценила Алиса. — Редкий риелтор пойдет на такие условия.

— Да я в курсе. Но все же будить Бога не собираюсь.

— Почему, можно узнать? — глянула она на меня.

— Не имею права разрушать то, чего не создавал. Это в общих чертах.

— А в частности? — заинтересовалась Алиса.

— Сейчас это не имеет большого значения. Неужели ты не понимаешь, что не я представляю сейчас наивысшую опасность? Ни ты, ни я не знаем, что творится в новенькой бессмертной голове нашего общего знакомого. Прочно находясь в сфере взаимодействия, Кирилл такое может учудить, что ты сама рванешь к Спящему Богу, чтобы разбудить его поскорее.

Она промолчала. Ясно ведь, что я прав на все сто процентов. Но что-то ей мешало принять мою правоту. Может, просто привычка. Мимо нас проносились машины, толкая «Форд» завихрениями воздуха. По небу бежали низкие махровые тучи.

— Катька сильно тебя задела? — спросил я, чтобы разрядить тишину.

— Да брось ты... — отмахнулась она. — Бывало хуже. Мелкашка навылет — мелочь для моего молодого крепкого организма. Опухло немного. Но зарастет.

Как-то она по-особому это сказала. Я вспомнил грибницу, шевелившуюся на теле трупа в моем кабинете и заподозрил, что дело может оказаться не в молодости и крепости организма, а в чем-то ином, с чем мне еще сталкиваться не приходилось.

— Значит, ты могла стрелять, но не стала? — спросил я напрямик.

— Иди в жопу... — пробурчала она. — Мне сейчас не хватало только детального разбора моих этических мотиваций.

Меня начинало утомлять, что мы с ней никак не можем сдвинуться с мертвой точки. Надо признать, переговоры и не могли быть легкими, однако ни у нее, ни у меня не было иного выхода, кроме как создать пусть и кратковременный, но все же союз. У нас был как минимум один общий интерес — выяснить, насколько могут быть верны наши предположения по поводу Кирилла. А если верны, то появится еще один общий интерес — остановить его хоть каким-нибудь способом.

— И что теперь? — спросил я.

— Не знаю, — лениво ответила Алиса. — Устала я сильно.

— Верю, — кивнул я. — Не пойми меня превратно, но в моем скромном особнячке имеется неплохой бар...

— В жопу его себе засунь. Не хватало мне по второму разу встречаться с твоими громилами.

— Это не проблема. Громил можно убрать...

Она насупилась и замолчала. Я похлопал себя по карманам, но телефона не обнаружил. Зато патронов десятого калибра там было на целый взвод.

— Дай трубку, — попросил я. — Сниму пост.

Она протянула мне свой мобильник. Я набрал номер Эдика.

— Ты где? — встревоженно спросил он с ходу.

— Со мной все нормально. Я серьезно. Просто вышло небольшое недоразумение. Извини, что ребят твоих немного подставил.

— Я им знаешь сколько за это плачу? Грех жаловаться.

— Тогда вообще все отлично. Сними пост.

— Ладно. А со жмуриком что делать?

— Где ты сейчас?

— У тебя, где же еще? Знаешь, после такой оплаты ты у меня пока клиент номер один.

— Спасибо, Эдик. Ты даже не представляешь, как меня выручил. Тело оставь в холле. А ребят забери. Я вернусь через полчасика, и мне бы не хотелось никого застать.

— Отловил девку? — шепотом спросил он, чтобы никто рядом не мог услышать голос в трубке.

— Да, — ответил я. — Но есть нюансы. В положительном плане.

«Интересно, — подумал я. — Как глубоко он посвящён во всю эту мистику? Может, Кирилл ему и про сферу взаимодействия рассказывал?»

— Тогда желаю успехов, — сказал Эдик.

— Добро. — Я нажал кнопку отбоя и отдал мобильник Алисе. — Поехали ко мне. Что бы мы друг о друге ни думали, нам всё равно придется заключить пакт.

— Черт бы тебя побрал, Фролов.

— О, кстати! — я решил немного разрядить обстановку. — Если есть Спящий Бог, то должны быть и спящие черти. Просто исходя из принципов диалектики. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Черти не спят, — неохотно ответила Алиса и тронула машину с места.

У меня челюсть отвисла от такого ответа.

«Разрядил обстановочку, нечего сказать...» — подумал я, откидываясь на спинку сиденья.

Без зазрения совести развернув «Форд» через две сплошных линии, Алиса рванула в сторону города.

— Ты спокойнее ездить умеешь? — спросил я, глядя, как она врубила фары и начала бесконечный обгон по осевой линии.

— А смысл? — не отрывая взгляд от дороги, спросила она.

На это трудно было что-то ответить, и я надолго умолк. Мы выехали на МКАД, после чего Алиса еще чуть придавила педаль акселератора. Машина присела в довольно глубокую колею на асфальте, проторенную тяжелыми джипами в крайнем левом ряду, и понеслась, как неуправляемая ракета, пущенная точно в цель. Я прикрыл глаза — с трудом переношу такую езду, когда не я за рулем. При этом умение водителя меня нисколько не интересует. Как говорят на Востоке, иногда и обезьяна падает с дерева. А смерть в автокатастрофе по вине рыжеволосой сумасшедшей не входила в мои ближайшие планы. Хотя в последнюю пару дней, надо признать, смерть так часто подходила вплотную, что ее дыхание сделалось если не привычным. то, по крайней мере, не очень пугающим. Утомляющим оно стало, вот что. Как на войне.

Чтобы хоть немного сбавить резвый темп вождения, к какому была склонна Алиса, я велел ей свернуть с трассы чуть раньше, чем требовалось. Но тут же пожалел об этом, так как по узким улочкам дачных поселков она неслась немногим медленнее.

«Я бы тоже не боялся смерти, если бы после нее меня ждал гарантированный рай в степи возле моря», — подумал я.

Можно даже предположить, что, учитывая несовершенство мира, я бы при подобных гарантиях к смерти стремился. Возможно, но не факт. Хотя бы потому, что у жизни есть такое очевидное преимущество, как любовь и близость с любимым человеком. Однако кто знает, что будет позволено нам за гранью? Благодаря Северному Оленю кое-что я уже знал. И, судя по тому, что делала Алиса в гроте на пляже, позволено будет не так уж мало. Так что библейская целомудренность рая представлялась мне теперь не более чем глупой сказочкой или никем не понятым иносказанием. Но все же стремление к смерти для человека противоестественно, на мой взгляд, так что бездумное лихачество ничем нельзя оправдать.

Наконец мы остановились у нашего с Катькой дома. Я выбрался из машины и дал команду компьютеру отворить ворота.

— Куда ставить? — спросила Алиса, опустив стекло.

— Да куда угодно, — лениво отмахнулся я.

Алиса фыркнула и въехала во двор по дорожке, присыпанной снегом. Я закрыл ворота и подождал на крыльце, когда она догонит меня. Мелькнула мысль предупредить ее, что прямо в холле за дверью лежит покойник, привезённый Эдиком, но я решил промолчать. Если уж Алиса попортила мне нервы неаккуратной ездой, то что мешает мне немного попортить нервы ей?

Я пропустил ее вперед и только потом переступил порог. Однако реакция Алисы на лежавший возле журнального столика труп в черном пластиковом мешке показалась мне на редкость спокойной.

— Это случайно не то, о чем я думаю? — спросила она.

Ее голос не дрогнул.

— Я не телепат, — пробурчал я, не очень довольный произведенным эффектом.

Ну хоть бы ойкнула ради приличия, надо же совесть иметь!

Алиса молча наклонилась к мешку, потянула «молнию» и глянула внутрь. Лицо ее осталось каменным, но едва заметная тень все же тронула мышцы на скулах.

— Это мой родной брат, — сказала она, садясь на тот самый диван, на который она меткими выстрелами из плевалки совсем недавно уложила охранника.

— Рад был познакомиться, — съязвил я. — И сувенир хороший остался на память.

— Кинжал, значит, тоже у тебя? — покосилась Алиса.

— Это самый дорогой антиквариат из всех, какие мне доводилось покупать. Особенно если считать вместе с телом.

— За сколько ты мне уступишь свои трофеи? Брат меня больше интересует, признаюсь честно.

— Похоронить решила? По законам своего племени, насколько я понимаю?

— Пасть закрой, — сквозь зубы процедила Алиса.

— Фу, как грубо... Денег у меня, сама понимаешь, столько, что они вообще в моей жизни уже ничего не решают. Пока есть в наличии, разумеется. Это тот редкий случай, когда счастье не в количестве денег, а в них самих. Поэтому даже не знаю, чем ты можешь расплатиться.

— Это намек? — сощурилась Алиса. — У мужиков что, вообще ничего другого нет на уме?

— Это у тебя ничего другого нет на уме, — усмехнулся я. — Мне от тебя ничего не надо. Я имею в виду ту область, о которой ты подумала. Что же касается цены, за которую я уступлю тебе тело брата, то она, возможно, выяснится в процессе нашего дальнейшего взаимодействия.

— С чего ты взял, что я буду с тобой взаимодействовать?

— Интуиция, — усмехнулся я. — Мы оба знаем Кирилла, но каждый со своей стороны. Объединение наших усилий могло бы принести пользу. Как тебе такой подход?

— В какой-то мере это отвечает и моим планам, — кивнула она. — Но прежде чем планировать действия, надо понять, какая грозит опасность. Лично я представления не имею, каким образом Кирилл может натворить бед

— Но он же в сфере взаимодействия! — удивился я. — Разве он не может оттуда воздействовать на реальность?

— Как, по-твоему? Это спящий человек, побеждая или проигрывая там, может изменить свою собственную реальность в ту или иную сторону. Заметь, уже после того, как проснется. А Кирилл уже не проснется. У него, благодаря твоим стараниям, нет и не будет больше физического тела. Да, подарив тебе финансовую империю, он с энергетической точки уплотнился до предела. Но что дальше? Каким образом он может повлиять на реальность?

— Значит, мы зря беспокоимся?

— Это вряд ли, — вздохнула Алиса. — Если бы у Кирилла не было четкого плана, он бы не стал на тебя ничего переписывать. Он хитер, как лис. И придумал все прежде, чем умереть. Плохо то, что мы об этом ничего не знаем. Я не верю, что Кирилл может напрямую воздействовать на реальность, но что-то он точно придумал.

— Вообще-то мне казалось, что ты изучила его привычки и уязвимые точки, — пожал я плечами.

— Приехали! — пробурчала Алиса. — Вообще-то ты его убил во сне, а не я. Мне казалось, что Посланник именно тебе дал какие-то намеки на уязвимость Кирилла.

— От него дождешься, — вздохнул я. — Говорит только то, что хочет сказать. Траву жует, зараза, и мотает рожками.

— Какие могут быть рожки у верблюда? — на ее лице мелькнула тень удивления.

— У верблюда? — не понял я.

— Погоди... — Алиса забавно почесала кончик носа. — Похоже, тут какая-то неувязочка. Ты ведь говорил, что обо мне узнал от верблюда?

— Ты что, с Луны свалилась? — покосился я на нее. Это поговорка такая. Откуда, мол, узнал? От верблюда! Ну, типа в рифму.

— И это должно быть смешно? — скривилась Алиса.

— Не знаю. Иногда бывает смешно. А Посланник является мне во сне в виде Северного Оленя из сказки про Герду. Для меня это был очень сильный образ — олень, пробивающийся к цели наперекор ветру.

— А мне во сне является Оранжевый Верблюд, — призналась она. — Помнишь детскую песенку про все оранжевое? Ну вроде там оранжевое солнце, оранжерей верблюд, оранжевые дети оранжево поют.

— Помню.

— У меня с этой песенкой и этим цветом связаны кое-какие воспоминания, — без прежней жесткости в голосе сообщила Алиса. — В детстве я сильно болела... — Она сделала паузу, но тут же спохватилась: — В общем, не важно чем. Мне две недели пришлось одной просидеть в запертой квартирке... Единственное, что у меня было, — это настольная игра про цирк, где надо было кидать кубики и делать ходы разноцветными пластмассовыми фигурками. Среди фигурок были зеленые клоуны, голубые акробаты, серый слон, белая и черная лошади и еще один верблюд. Оранжевый. Не коричневый, а именно оранжевый — яркий, как апельсин. И клоуны, и лошади, и слон быстро мне надоели, но оранжевый верблюд зачаровывал. Он был моим единственным спасением в пустой квартире. Единственной радостью. В конце концов я забросила игру, забросила кубики и играла только с верблюдом. Я нашептывала ему в острые ушки свои детские тайны, я гладила его твердую горбатую спину и представляла, что на этом оранжевом верблюде можно уехать далеко-далеко, в какие-то особенные миры, где нет ни тревог, ни печалей. Так что, когда я во сне впервые повстречала Посланника, в его виде меня ничего не удивило. Я обрадовалась. Он давал мне много дельных советов, Очень важных, ведь я уже не была такой, как другие. Поэтому я была уверена, что только с помощью Посланника ты мог одолеть Кирилла.

— Вообще-то да, — признался я, — Он в зашифрованном виде передал мне код активации водородной бомбы, которой я разнес Базу. Да и вообще много дельного сообщил.

— Почему ты называешь Замок Базой?

— Замок? — удивился я.

— Ну да... Проекция перехода между сферами всегда воспринимается в виде огромного здания. Женщины чаще называют его Замком, а мужчины Храмом, Но откуда взялась База?

— От военных, — усмехнулся я. — Я знаю, что раньше Храм использовался для встреч партнеров по шахматным играм, где наградой за победу была удача в реальности. Но когда сфера взаимодействия превратилась в зону поединков, тогда и терминология прижилась военная.

— Зона поединков... — медленно повторила Алиса. — Кто бы мог подумать, что это случится? Ну да ладно. Что произошло, то произошло. Однако кому-то все равно придется разгребать все это дерьмо. Сферу взаимодействия открывали и осваивали совсем не за тем, чтобы в ней убивали людей.

— Меня не прельщает профессия ассенизатора, — пробурчал я. — Может, кому-то и придется разгребать накопившееся дерьмо, но я бы предпочел решить вопрос иначе.

— Например? — глянула на меня Алиса.

— Не настолько я тебе пока доверяю, чтобы так откровенничать.

— Сам предлагал откровенный разговор. Ну так и начинай.

— Ладно... — Я наклонился и застегнул мешок с трупом. — Твоего брата я тебе подарю. Нелепо торговаться из-за покойника. К тому же он погиб в бою, как герой. Мне трудно назвать этот бой слишком честным, но у вас, наверное, немного другие понятия о чести и честности.

— А без морализаторства можно? — свела брови Алиса.

— Можно. Короче, знаешь, какая у меня возникла идея?

— Ну?

— Раз твой Спящий Бог видит наш мир во сне таким, какой он есть, значит, его сон — кошмар.

— Посланника наслушался? Это не повод, чтобы будить Бога и разрушать мир!

— Я же сказал, что не собираюсь его будить. Не могу взвалить на себя ответственность за такую глобальную эвтаназию.

— Тогда в чем твоя идея?

— Кошмары не снятся без причины, — ответил я.

— Что? — осторожно переспросила Алиса.

— А то, что кошмары снятся обычно тогда, когда условия для сна не очень благоприятные. Раньше, я слышал, Спящий Бог спал в особом храме, и твои шумерские предки за ним ухаживали. А теперь он где спит? Может, ему что-то мешает, может, что-то извне навевает ему дурные сны?

— Извне?

— Ну да. Ты знаешь, где он спит?

— Он не может нигде спать, — пожала плечами Алиса. — Что он такое, мы вообще не можем постигнуть. Для нас существует лишь его проекция на сферы реальности. Вроде как сам себе он тоже снится, поэтому мы можем его объективно воспринять. Ты ведь сам существуешь в некоторых своих снах.

— Нда... — Я почесал макушку. — Тогда получается, что моя теория не верна.

— Почему?

— Оттого, что мне снится какая-нибудь фигня, у меня самого не начнутся кошмары. Нарушение причинно-следственной связи. Кошмары могут сниться только от внешнего воздействия. Вот если подушка жесткая, тогда да.

— Жесткая подушка так или иначе будет проецироваться на твой сон, — покачала головой Алиса. — Это будет не сама подушка, конечно, а ее проекция. То есть некий символ, означающий неудобство.

— Об этом я не подумал.

— Вот именно. Во сне неудобная подушка может интерпретироваться в веревку на шее, к примеру. И если кто-то подложит тебе подушку поудобнее, то тебе приснится, что веревка порвалась.

— А наоборот?

— В обычном сне вряд ли. Но сферы реальности не просто воздействуют одна на другую, а взаимодействуют. И если здесь ты устранишь проекцию причины, то может пропасть и сама причина на высшем уровне реальности, где спит настоящий Бог.

— Круто. В этом моя идея и заключается.

— Найти причину?

— Вот именно, — кивнул я. — Найти и устранить. Может быть, после устранения причины кошмара сон Бога станет не таким бредовым. Тогда, не разрушая мира, можно попробовать сделать его получше.

— Теоретик, — вздохнула Алиса. — Хотя хорошо, что я тебя не убила.

— Да?

— Нечего зубы скалить... В твоей теории есть разумное зерно. Среди Хранителей есть легенда, что кому-то когда-то такой номер удался. Но потом что-то опять нарушило сладкий сон Бога. Однако если Кирилл оказался там, где мы думаем, он может свести все усилия к нулю?

— Это пока только догадки, — пожал я плечами. — Ты мне лучше скажи, правда ли, что каждый Хранитель знает, где находится проекция Спящего Бога на нашу реальность?

— Да, — нехотя ответила Алиса.

— И ты тоже знаешь?

— Ну... На это не так просто ответить. Скажем так, я знаю, как это можно узнать, но не пробовала.

— Почему? — удивился я.

— Это ведь самая большая тайна Хранителей, — пожала она плечами. — Положение проекции постоянно меняется, поскольку реальность не так стабильна, как многим кажется. Без особой надобности никто из Хранителей не будет выяснять, где в данный момент находится проекция Бога.

— Что же, на ваш взгляд, является особой надобностью?

— Ну... Если возникает угроза, что Спящего Бога разбудят. Тогда необходимо выяснить его местоположение и оказаться там раньше противника.

— Значит, и у простого смертного есть способ выяснить, где спит Бог?

— Теоретически кто-то может наткнуться на Спящего Бога случайно.

— Погоди-ка... — не понял я. — Если кто-то наткнётся на него случайно, то ты не успеешь оказаться там раньше противника! Он ведь уже будет там. Ты же не можешь заранее предсказать, что кто-то случайно окажется в определенном месте в определенное время.

— Да брось ты, — отмахнулась Алиса. — Нет никакой сложности в том, чтобы предсказать это. Сначала угроза Спящему Богу возникнет в сфере взаимодействия и лишь минимум через несколько часов в реальности.

Меня словно молнией шарахнуло.

— Как ты сказала? — спросил я, с трудом шевеля губами. — Ты хочешь сказать, что угроза Спящему Богу из сферы взаимодействия непременно спроецируется в реальность?..

— Естественно. Как и любое другое событие... — Алиса умолкла и многозначительно глянула на меня. — Так-так... — медленно выговорила она. — Похоже, мы с тобой догадались, каким образом Кирилл сможет воздействовать на реальность.

— Он может воздействовать на проекцию Бога в сфере взаимодействия, — хмуро подтвердил я.

— На наше счастье все не так плохо, — ответила Алиса. — Не будучи Хранителем и не имея связи со Спящим Богом, невозможно узнать, где находится его проекция на сферу взаимодействия. Там проекция еще более подвижна. Намного более подвижна.

— Думаешь, Кирилл этого не предусмотрел? Сомневаюсь, учитывая его хитрость.

— Да, ты прав. Но для этого ему там нужен Хранитель.

— По-твоему, он мог договориться с кем-то из ваших? — напрямую спросил я.

— Нет.

— Почему ты исключаешь такую возможность?

— Потому что я последний Хранитель, — просто ответила Алиса. — Больше никого не осталось.

Глава 10

ИНФЕКЦИЯ

Через несколько минут мы с Алисой заключили пакт. Получилось нечто вроде тех договоров, какие подписывают страны, находящиеся на грани войны. Договор, состоящий из уступок и ограничений. Говорят, что все контракты от Сатаны. Ну вроде как первым контрактом был договор о продаже души. Не знаю. Мы с Алисой ничего не писали, не скрепляли кровью, но у нас не было другого выхода, кроме как оговорить возможные ситуации. Мы оказались двумя врагами, заключившими договор против третьего. Ведь Кирилл был сильнее нас обоих, теперь в этом оставалось мало сомнений. В общем, сама судьба запрягла нас с Алисой в одну упряжку. Честно говоря, я предпочел бы с ней никогда не встречаться. Не сказать, что я привык воевать в одиночку, но брать незнакомых шпаков в команду тоже не в моих правилах. Взять Катьку — проверенный в деле боец. А эта что? Прыгает хорошо, спору нет, и дротики мечет исправно. Но этого мало. Бойца отличают не только и не столько умения, сколько дух. Есть он у Алисы или нет его, я не мог выяснить при первом разговоре. Придется надеяться на лучшее. А что делать?

— На самом деле у Кирилла есть одна возможность воздействовать на реальность, — со вздохом сказала Алиса. — Он может разбудить Спящего Бога. Это будет сильное воздействие. Катастрофическое. Если он найдет способ отыскать проекцию Бога на сферу взаимодействия...

— Но зачем? — удивился я.

— Хотя бы просто в отместку за то, что его убили. Реальность исчезнет, а Кириллу ничего не грозит, ведь когда Бог просыпается, он помнит свой сон, а потому души людей вечны.

— Это я знаю.

— От Верблюда? — спросила Алиса.

— От Оленя, — уточнил я. — Кирилл оставил мне диктофонную запись и очки. Он сделал запись за несколько часов до смерти, когда принял решение переписать свою империю на меня. Еще он подарил мне плюшевую ворону.

— Ты говорил.

— Да. Судя по диктофонной записи, Кирилл не собирается будить Спящего Бога. Боюсь, что у него могут быть другие идеи.

— Например? — насторожилась она.

— Например, воскреснуть, — жестко ответил я. — Какие еще идеи могут быть у мертвеца?

— Он не может. Никто не может.

— Никто не мог попасть после смерти в сферу взаимодействия. А Кирилл смог. Боюсь его недооценить. Я более чем уверен, что у него был и остается некий план, о котором мы с тобой ровным счетом ничего не знаем.

— А нам и не надо знать, — спокойно ответила Алиса. — Каким бы ни был этот план, нам надо его нарушить.

— Как?

— Любой план можно нарушить, уничтожив того, кто его разработал.

— Логично, — усмехнулся я. — Но мы здесь, а он в сфере взаимодействия.

— Это ты здесь, — с усмешкой сказала она.

— Так-так... Об этом Кирилл тоже говорил на диктофонной записи. Хотя, признаться, этой части его монолога я не очень поверил. Но логично. Если в тебе живет гриб...

— Во мне живет часть Спящего Бога, — уточнила Алиса. — И она действительно дает мне возможность одновременно находиться в двух сферах — в реальности и в сфере взаимодействия.

— Когда я воевал в сфере взаимодействия, мы покупали у Кирилла порошок на основе высушенного гриба. Так называемую грибную дурь. Мерзкая штука, надо признать. Нюхали мы его там, но даже если нас здесь будили, мы не просыпались полностью, а частично оставались и во сне, и в реальности. Это позволяло отряду оставаться цельным, даже если кого-то будили. Тот, кого разбудили, возвращался к нам и сразу как засыпал снова. В сфере взаимодействия это выглядело так, словно человек теряет сознание, а не исчезает, как при обычном пробуждении. А субъективно ощущения вообще странные. Ходишь по лесу в сфере взаимодействия, стреляешь, укрываешься, но если чуть отвлечешься, слышишь, как лают собаки под окном квартиры, где ты спишь в реальности.

— Очень похоже, — кивнула Алиса. — А я так все время живу. И здесь, и там. Вот сейчас слышу, как шумит ливень в лесу сферы взаимодействия. Если сосредоточусь, могу взять контроль над энергетическим телом там.

— А что сейчас с твоим энергетическим телом?

— Лежит без сознания в убежище, которое построил мой брат. Что-то вроде неглубокой землянки.

— А если ты уснешь, тоже попадаешь в сферу взаимодействия?

— Нет, — она мотнула головой. — В другое место. Но вообще это не твое дело.

— Понятно, — усмехнулся я.

— Ни фига тебе не понятно! — огрызнулась она.

Я решил не говорить ей, что подглядывал за ней в очень пикантный момент. Пристрелит еще. Она может. Лучше замять тему.

— Ладно, — сказал я. — С тобой все ясно. Но как я попаду в сферу взаимодействия? Или ты решила справиться с Кириллом в одиночку?

— А как ты туда попал, когда пристрелил Кирилла? Он же не сам тебя туда вызвал!

— Меня туда переправила Катька на основе исследований Дьякона. Дьякон нащупал систему волновых колебаний, расшатывающую границу между реальностью и сферой взаимодействия. А Катька подобрала такие аккорды, которые выбросили меня в сферу взаимодействия, едва я заснул.

— Она играла, пока ты спал?

— Когда засыпал. Но сейчас она на гастролях, так что этот способ не подойдет. Можно, правда, попасть туда и по-другому...

— Я знаю, — кивнула Алиса. — Шумерское снадобье.

— Да, наркотик. Кое-кто переправлял с его помощью молодых ребят на бойню в сфере взаимодействия. Но я их лавочку прикрыл.

— Такая лавочка была не одна, — вздохнула Алиса. — Ты, скорее всего, не знаешь, но шумерское снадобье на черный рынок выбросил именно Кирилл.

— Зачем? — удивился я. — Зачем ему лишние люди в сфере взаимодействия?

— Там не бывает лишних людей, — нахмурилась Алиса. — Надо ведь кого-то побеждать, иначе в чем смысл? А пацанов убивать гораздо проще, чем подготовленного противника.

«Ну и сволочь же Кирилл... — привычно подумал я. — На этот раз я его точно убью. Главное — до него добраться».

— Слушай... — сказал я вслух. — А каким образом можно уничтожить бессмертную душу?

— Ты Кирилла имеешь в виду?

— Конечно.

— Душа за пределами реальности имеет те же свойства, что и тело в реальности. В общем, если встретишь Кирилла в сфере взаимодействия, просто убей его.

— И что с ним станет?

— Его энергетическое тело начнет терять энергию и перемещаться во все более тонкие сферы, пока полностью не разложится.

— Заманчиво звучит. Но надо где-то достать шумерское снадобье. Я не намерен сидеть тут, если ты собираешься напасть на Кирилла.

— Почему? — как ни в чем не бывало спросила Алиса.

— По кочану! — психанул я.

— Ладно, не кипятись. Я понимаю, что ты хочешь его добить. Могу предложить тебе честный обмен?

— Какой? — насторожился я.

— Ты мне тело брата, а я тебе билет в сферу взаимодействия.

— Вымогательница, — с облегчением вздохнул я.

— Сколько ты за него заплатил?

— Миллион.

— Нда... Значит, это будет билет первым классом.

— Значит, ты знаешь еще один способ попасть в сферу взаимодействия? — заинтригованно глянул я на нее.

— Еще один? — сощурилась Алиса. — На самом деле способ попасть в сферу взаимодействия всего один. Просто для этого можно использовать разные средства.

— Не понял.

— Все просто. Я же тебе говорила, что сферы реальности — нечто вроде энергетических оболочек. Набрав строго определенную дозу энергии, можно попасть в любую сферу. В том числе и в сферу взаимодействия. Другого способа нет. Но есть много приемов, позволяющих набрать нужную дозу. Кирилл использовал энергию, выделяемую оборудованием Базы. Шумеры использовали энергию, выделяющуюся при разгоне организма наркотиком. На самом деле, если выпить очень строго отмеренную дозу спирта, тоже можно попасть в сферу взаимодействия. Но это не очень стабильный способ, потому что доза для каждого разная и зависит от состояния организма. Ее почти невозможно просчитать. Катька твоя использовала энергию резонанса. Подобрав точный частотный спектр, этого можно добиться. Внутри меня живет гриб, который постоянно выделяет нужное количество энергии. Но вообще-то энергию можно получить из разных источников.

— Насколько я понимаю, один из таких источников тебе известен неподалеку?

— Что-то вроде того. Ну что, согласен?

— Да. Забирай братца. Но ты меня очень расстроишь, если пропадешь надолго.

— Расслабься, — осадила меня Алиса. — Раз мы заключили договор, надо хоть чуть-чуть доверять друг другу.

— Самое крепкое доверие основывается на полном паритете сил. А пока у тебя преимущество.

— В чем?

— Ты знаешь, как попасть в сферу взаимодействия, а я нет.

— Ничего страшного. Зато у тебя есть то, чего нет у меня.

— Вот как? — я поднял брови от удивления.

— Да. Твое преимущество — это большие деньги. А нам надо будет как следует подготовиться к переходу и к боевым действиям. Для этого нужны средства. Так что никуда я не денусь.

— Остается лишь надеяться, — усмехнулся я.

Она забрала тело брата и умотала. Не понравился мне ее взгляд на прощание, хитренький такой, как у лисицы. Но докопаться было не до чего, поскольку в нашем наполовину мирном договоре о косых взглядах не было ни единого пункта. О чем она думала, выезжая со двора? Глупо как-то получилось. Я заплатил за тело врага кругленькую сумму и отдал его первой встречной бесплатно, за обещания. Да еще не просто первой встречной, а дважды стрелявшей в меня. Старею. Не годится такой подход. Но не гнаться же за ней в самом деле!

Перед отъездом, по моей настоятельной просьбе, Алиса вернула мне двустволку и очки Кирилла. Мы договорились встретиться завтра, чтобы обсудить возможные действия. И все. Я закрыл ворота, и рыжая бестия исчезла из моей жизни, оставив воспоминания на грани улетучивающихся снов. Только остатки похмелья и боль в мышцах от ударной дозы транквилизатора не позволяли мне усомниться в реальности произошедшего. Хотя что такое реальность? Я теперь затруднялся с определением. Все эти Спящие Боги, Посланники и Хранители всерьез пошатнули мое мнение об однозначности окружающего мира.

Позвонив Максу и перекинувшись парой слов с Пашкой, я убедился что с самым слабым звеном нашей боевой группы все нормально. За Катьку я беспокоился меньше. Уж кто-кто, а она точно умела постоять за себя. Даже больше того, если уж быть до конца откровенным. За время, прожитое вместе, я заметил за Катькой удивительную способность не попадать в ситуации, из которых надо затем выкручиваться. Если же она в них все-таки попадала, то лишь затем, чтобы исправить все в критический момент. Взять ту же поездку в тир... Ну ведь случайно она глянула сквозь стекла прицела. Случайно! Однако именно эта случайность изменила расстановку сил в нашу пользу. Я вспомнил, как она напряглась, услышав о необходимости поездки в тир. Ну откуда у человека может быть такое чутье?

Как-то я напрямую спросил об этом у Катьки.

— Надо просто быть в гармонии с миром, — без затей ответила она. — Не совершать действий, которые не вписываются в общий вихрь происходящих событий.

— Но как узнать, что вписывается, а что нет? — удивился я.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Лично я просто чувствую.

Не обладая Катькиным чутьем, мне приходилось полностью полагаться на нее. А что делать? У каждого свои достоинства и недостатки, но, как бы там ни было, мы с ней составляли неплохую команду. Да и не просто команду. Вот и дня не прошло, как мы расстались, а я уже всерьез по ней соскучился. Возникла мысль включить телевизор, но потом я здраво рассудил, что первый концерт гастролей покажут не раньше чем завтра. В общем, мне не оставалось ничего другого, кроме как сварить кофе и усесться в библиотеке. Там думалось хорошо.

Кофе был густой и горячий, на треть состоящий из тростникового сахара. Эдакий кофейный сироп, прочищающий мозги так же хорошо, как шомпол с навинченным ершиком прочищает ствол. Кофейные гурманы наверняка выразили бы протест, если бы узнали, что я вытворяю с их любимым напитком, но кофе без сaxapa на меня не действует никак. Даже больше того — сахар непременно должен быть тростниковым и его должно быть так много, чтобы почти полностью подавить приторной сладостью горьковатый вкус самого напитка. Даже Катька считала меня в этом плане извращенцем, хотя привыкла, что у меня крыша держится на одном ржавом гвозде.

Усевшись за компьютер, я отхлебнул из чашки и с наслаждением зажмурился — горячая волна разлилась по телу, выдавливая остатки неприятных ощущений после двойного похмелья. Прояснение мысли тут же дало плоды — я спохватился и надел очки Кирилла. Договор договором, но полностью доверять рыжей лисице-оборотню я не собирался. Лиса Алиса, чтоб ее... Да еще с интегрированной в тело шапкой-невидимкой в придачу. Везет же мне на знакомых в последнее время! То меня нанимает на работу злой колдун, умеющий покупать удачу, заработанную во сне, то встретится Северный Олень, дающий дельные, но не всегда понятные ответы, то объявится неожиданно старый друг, давно погибший в автомобильной катастрофе... И все это за один год! А тут еще рыжая лисица-оборотень с более чем странным воспитанием и еще более странными способностями, ее родной брат, внутри которого растет живая грибница, а напоследок Спящий Бог, который всех нас видит во сне. Во-во... Прямо ругательство можно новое применять. Типа, да видел я всех вас во сне! Хотя это не смешно. В оригинале это звучит: «Да видел я вас всех у гробу, у белых тапках». Говорить надо голосом Папанова. Тогда будет смешно.

Интернетные ленты новостей не содержали ничего нового. Как обычно. Белый шум. Как-то во время ночных посиделок с Кириллом, когда я сдавал ему очередной текст, у меня возникла идея узнать у него, что он думает по поводу тех или иных событий, о которых рассказывают в новостях.

— Реклама, — отмахнулся он.

— В новостях? — удивился я. — События ведь реально происходят! От этого не отмахнешься.

— Чушь собачья, — Кирилл пробежал глазами мой текст на бумаге и равнодушно швырнул в ящик стола. — Событий происходит в мире столько, что даже все новостийные каналы, вещай они по двадцать четыре часа в сутки и не повторяясь, не смогли бы даже упомянуть обо всех событиях.

— Это если считать смерть козы в колхозе «Кровавый закат»?

— Нет, — спокойно ответил Кирилл. — Я имею в виду лишь равнозначные события. Той же значимости, о которых говорят в новостях. Ну вот, к примеру, во Франции построили мост, и в Австралии построили мост. Про Австралию сказали, потому что экзотика, а про Францию не хватило эфирного времени.

— Или наоборот, — пожал я плечами.

— Вот именно. Эфирное время не резиновое, в него при всем желании не впихнешь все важное, произошедшее в мире. Поэтому приходится выбирать. А кто выбирает? Редактор программы. То есть человек.

— И что? — я заподозрил, что Кирилл выдаст сейчас нечто важное.

— Все просто, дорогой. В эфир попадают нужные новости. Нужные кому-то. Естественно, в любой стране на первом месте внутренние правительственные новости, поданные под нужным соусом. Это ежу понятно, даже недрессированному. Не назвать это рекламой строя или порядка лично у меня язык не повернется.

— Ну допустим, — согласился я. — Но это ведь не единственные новости.

— Конечно. А остальное — белый шум.

— Что?

— Эх, Саша... — вздохнул Кирилл. — Понятно ведь, что при современном уровне информированности общества невозможно скрыть практически ничего. Даже если где-нибудь в Уругвае нанятая крестьянка родит в лесу клонированного младенца, это попадет сначала в Интернет, а затем на эфирные новостийные каналы. Возникает вопрос: как скрыть ненужную информацию, например деятельность разведок и участие государств в наркотрафике? И как выпятить нужные, например то, что американский президент подарил тамбовскому детскому дому арабского скакуна? Да еще так, чтобы не вылезло, что этого арабского скакуна президент неделю назад получил в качестве взятки от Бен Ладена?

— И как же? — усмехнулся я.

— Да запросто. Открываешь один нормальный телеканал и десять сраненьких. Садишь на каждый по директору и спускаешь на них нужные директивы. Нормальному телеканалу создаешь хорошую репутацию, а всем остальным самую что ни на есть дурную. Один обзываешь жидовским, другой — фашистским, третий — церковным и так далее. Но все они, не забывай, принадлежат и подчиняются тебе. Причем ни один налоговый инспектор этого никогда не докажет, поскольку фирмы не дочерние, а открыты через разных дальних родственников и друзей. Все, система готова! И работает до идиотизма просто и эффективно Церковный канал вещает, что акция с дарением арабского скакуна была вызвана скрытыми гомосексуальными наклонностями президента. Фашистский вещает, что скакун на самом деле был получен от Бен Ладена и принесен в дар, как раз чтобы это скрыть. Жидовский канал вспоминает, что предки президента косвенно участвовали в холокосте. И так далее. В результате в этой мешанине разобраться становится невозможно. Если какой-то независимый журналист и раскопает про Бен Ладена, то его тут же на смех поднимут, скажут, что фашистский канал об этом уже неделю кричит. И все. В умах останется только пересекающаяся информация. А именно — сам факт дарения скакуна детскому дому. Все остальное любой человек просто выкинет из головы как противоречивое. Это и называется белым информационным шумом. Думаешь, для чего журналисты выдумывают все эти Бермудские треугольники и летающие тарелки? Зачем про все это говорят по телевизору? Создание белого шума, дорогой. За вполне конкретную плату. Попросту говоря — засер мозгов. Чтобы в умах народных оставалась только пересекающаяся информация. Тонны информационного говна о крысах-убийцах и о львах, сбежавших из зоопарка, об удивительном спасении мальчика из колодца, о явлении Богородицы на Камчатке, о расследовании тайных преступлений Гитлера, о сексуальных извращениях Сталина, об открытии секретных материалов двадцатых годов — все это звучит в эфире только затем, чтобы утопить в этом потоке рост цен на бензин в стране, экспортирующей нефть. Чтобы сообщения о ментовском беспределе не поднимались в рейтингах выше, чем поимка на Кавказе снежного человека. Чтобы цвет трусов эстрадной певицы появлялся в новостях чаще, чем цифры роста инфляции. Утаить ничего нельзя, дорогой, но любую правду можно утопить в информационной выгребной яме. Что с успехом и делается.

Тогда это произвело на меня серьезное впечатление, но, поработав год на месте Кирилла, я перестал обращать на это внимание. Ну что толку? Можно злиться на внезапно начавшийся дождь, но предотвратить его никак нельзя. Так и белый шум. Вся информационная технология, расширение каналов связи, повышение четкости изображения телевизоров и прочие новшества используются в конечном счете не для того, чтобы донести больше правды, а лишь затем, чтобы влить в мозги населения больше белого шума, то есть дерьма. Испокон веку головы граждан использовались вместо информационных помоек, и ничего с тех пор в лучшую сторону не изменилось. Просто увеличилось число органов чувств, на которые воздействуют белым шумом. Сначала были выкрики глашатаев, затем газеты, еще позже непрерывно урчащее на стене радио, а теперь телевидение и Интернет. Хотя наверняка это еще не предел. Наверняка скоро найдут способ и во сне мозги засирать.

Допив кофе, я не удержался и поставил Катькин диск. Раз ее самой не было рядом, мне хотелось хотя бы услышать ее голос. Я сразу выбрал трек «Расстояния», он лучше всего сейчас подходил к моему настроению:

Самолеты летают

На восток и на запад.

Я тебе обещала

На прощанье не плакать.

Понимаю отлично,

Это просто привычка,

Постоянство не входит

В нами принятый кодекс

Расставания, расставания

Между мной и тобой

Расстояния, расстояния.

...

Я закрыл глаза, вслушиваясь в Катькин голос. Мне было тяжело, но я был искренне рад, что она нашла в себе силы уехать. Глупо сражаться за мечту, а потом, уже добившись всего, отказаться от нее и раскиснуть. Можно было позвонить ей, но я не стал. Это лишь в теории звонок близкого человека оказывает поддержку. На самом деле далеко не всегда. Иногда он может выдернуть из состояния боевой готовности, из состояния злости на весь мир. Перед серьезной дракой это иногда смерти подобно. Чаще всего. А Катьке предстояла именно драка. Драка с непониманием. Драка за того слушателя, ради которого она хотела петь. Что я мог ей сказать? Пожелать удачи? Не в удаче тут дело. Хотя нет, я знал, что ей пожелать. Но высказывать это вслух было глупо. Это мое внутреннее, она бы вряд ли поняла такое пожелание правильно.

— Желаю тебе в этой битве сухого пороха, — шепнул я. — И плавного спускового крючка. Остальное зависит только от тебя самой.

А песня продолжалась:

Ты со вздохом посмотришь,

В небе синем полоска.

Ты настроишь приемник,

Чтобы слышать мой голос.

Самолеты летают,

Сокращая пространство.

Я вернусь, ты же знаешь.

Я люблю возвращаться...

Внезапно зазвонил телефон. Я чертыхнулся и взял трубку.

— Это Эдик, — услышал я знакомый голос. — Как ты?

— В порядке. Живой, свободный и почти невредимый. Спасибо за содействие.

— Всегда рад.

— Да уж... Вряд ли я теперь к кому-то, кроме тебя, обращусь, — улыбнулся я.

— Я же говорю, репутация дороже денег. Ладно, не буду тебя отвлекать.

Он положил трубку. Странный тип. Бандит бандитом, но вот ведь какие идеи в башке бродят. Хотя, как говорит Катька, расслабляться ни с кем нельзя. Идеи идеями, а Эдик, кроме всего прочего, миллион долларов получил. Ну на взятки, понятно, ушло немало. Плюс риск. Да и понятно, одними идеями сыт не будешь. Но все-таки в этом кругу доверять полностью нельзя никому. А кому тогда можно? Ну Катьке наверняка. Алисе? Как ни странно, я мог это допустить. Вот вам и враг мой. Пашке еще доверять можно. Вот и весь список.

Глянув на часы, я вспомнил, что надо еще позвонить Анечке в клинику, узнать результаты анализов. Военная жизнь приучила меня доверять медицине, от которой часто зависело не только здоровье, но и жизнь бойцов. И хотя собственные ощущения сигнала тревоги не подавали, я все же не решился пренебречь профессиональной помощью врача. Набрав номер, я попросил пригласить Анечку к телефону.

— Да, — наконец ответила она.

— Это Фролов.

— А, понятно. У меня готовы анализы, сейчас, секунду.

Я услышал, как она захлопнула дверь. В трубке пропали посторонние голоса.

— И что там? — спросил я.

— Никаких ядов, — успокоила меня Анечка. — Но тебе все равно надо ко мне заехать. Лучше всего сегодня.

— Зачем?

— У тебя в крови обнаружилась редкая инфекция. Ничего страшного, вылечить ее не составит труда, Но запускать не стоит.

— Какая именно?

— Ну не венерическая, — хихикнула Анечка.

— Это я и без тебя знаю! — сорвался я.

— О как! — она еще больше развеселилась. — Ты первый из моих знакомых мужчин, которые в точности уверены, что нигде ничего не подцепили.

— Шляться надо меньше, — пробурчал я. — Тогда будет уверенность.

— Круто, — оценила Анечка. — Когда заскочишь?

— Через час. Может, и раньше, если пробок нет.

— Тогда жду, — сказала она и повесила трубку.

В последнее время я редко езжу за рулем — два личных шофера полностью избавляют от необходимости тратить умственные и моральные ресурсы на управление автомобилем. С другой стороны, иногда возникает желание вдавить в пол педаль акселератора и ощутить единство с несколькими сотнями лошадиных сил. Не скажу, что сейчас у меня возникло именно оно, но вызывать водителя мне хотелось еще меньше. Так что я решил прокатиться за рулем.

Для этих целей у меня была особенная машина. Нет, не «Феррари», не «Лотус», и даже не «Мерседес», а старенький раритетный «жигуленок» семидесятых годов двадцатого века. Мы купили его вместе с Катькой чуть больше года назад, за каких-то триста долларов, если не меньше. Тогда он был старой рухлядью, и заполучив миллиардное состояние, можно было его смело оставить догнивать на улице. Но я люблю старые вещи. Почему-то они всегда мне кажутся лучше новых, основательнее, что ли. Хотя не всегда это так. В общем, когда мы перестали считать деньги, я загнал «жигуленок» в теплый гараж и решил немножечко подшаманить. Нанял команду механиков, кузовщиков, маляров, и они всего за каких-то шестьдесят тысяч долларов вдохнули в старенький автомобильчик новую жизнь. Движок основательно перебрали, переварили всё гнилье, ходовую заменили полностью. Ну и по мелочи привели машину в более презентабельный вид. Снаружи, правда, мало что изменилось, разве что литые колесные диски выглядели чуть вызывающе, бронированные стекла приобрели дымчатый оттенок да трехкомпонентная американская краска лежала очень уж ровно и глянцево. Зато внутри изменилось многое, начиная от шестиступенчатой коробки передач и заканчивая серьезным форсажем мотора, в результате чего на неполную тонну веса машины теперь приходилось почти двести лошадиных сил. На такой технике глупо ездить с водителем, такую люди, если и восстанавливают, то лишь для собственного удовольствия.

Прихватив на всякий случай двустволку, я спустился в гараж и завел мотор «жигуленка». Работал он ровно, с приятным басовитым рокотом, выдававшим скрытую силу. В ожидании прогрева я поставил Катькин диск и закрыл глаза. Не скажу, что мне было как-то особенно тревожно. Нет, но я уже прекрасно понимал, что пружина грядущих событий напряжена до предела и все мои дальнейшие действия в бурном потоке бытия будут сравнимы с действиями спортсмена, преодолевающего речные пороги. В лодке бы удержаться! Думать о сохранении направления в таких условиях глупо и бесполезно — течение куда-нибудь вынесет. О собственной шкуре следует позаботиться, о безопасности близких. Катька бы добавила еще, что позаботиться следует о спасении человечества. Но в том-то и секрет высоких порывов, что, спасая себя, человек спасает тем самым крохотную часть человечества в собственном лице. И чем меньше людей будут двигаться в будущее, как коровы на бойню, тем больше будет влияние на мир светлых сил. Может, это и есть та мягкая подушка, которую следует подложить под голову Спящего Бога, чтобы его сны стали сладкими и спокойными? Возможно... Но как внушить эту мысль миллиардам людей, которые предпочитают лишний раз не дергаться? Их философию я знал, и она меня пугала до ужаса. Они считали, что раз уж бойни не миновать все равно, то следует поменьше дергаться, чтобы не причинять себе на кратком жизненном пути лишних страданий. Так предпочитает не дергаться коза, которую тянут на веревке, — чтобы петля меньше впивалась в шею. Но лично меня от этой козлиной философии тошнило.

Лежа в госпитале после ранения, я познакомился с одним бодреньким старичком — Степаном Борисовичем. Он не был ветераном войны, да и не мог быть по возрасту — ему в сорок первом году исполнилось только двенадцать лет. Когда пришли немцы, он жил в Белоруссии. Отца забрали на фронт, мать выживала с двумя детьми, как могла. В то время оккупанты повадились сжигать людей целыми деревнями. Загоняли в сарай под видом медицинского осмотра или под другим предлогом, обливали бензином и поджигали. В основном детей и женщин, конечно, поскольку мужиков в селах почти не осталось. Умирали они там медленно, крича и задыхаясь от дыма, ломясь в горящие ворота, пока кожа не начинала лопаться от жара. Мой сосед по госпитальной койке видел эту картину три раза — немцы выжигали население окрестных деревень. Когда палачи убирались из сожженной деревни, до самой ночи еще слышались стоны выживших, полностью обгоревших людей. Маленький Степка по молодости и по глупости пытался вытаскивать из дымящегося пепелища хотя бы детей, но они все равно умирали — один за другим.

А потом немцы пришли в деревню Степана. К тому времени они уже поняли, что все хитрости, которыми приходилось пользоваться, чтобы загнать людей в сарай, — лишние. Под дулами автоматов люди идут на костер сами. Во избежание лишних страданий перед смертью. Во избежание побоев. Некоторые из надежды, что в последнюю секунду случится чудо и все останутся живы. Но чудес не происходило, и люди горели, как живые факелы.

Потом немцы, уже веселья ради, начали устраивать показные сожжения. Людей заставляли самих тащить бревна для собственного костра, укладывать их рядочком, затем укладываться самим, образуя нечто вроде штабеля — люди и поленья вперемежку. Такие штабеля горели очень хорошо, даже с учетом того, что некоторые женщины, обезумев от боли чудовищных ожогов, вскакивали и разрушали аккуратно сложенную конструкцию.

— Люди шли потоком, — рассказывал Степан Борисович, глядя в потолок госпитальной палаты. — Уставшие, полностью подавленные морально. Я видел их лица. Но не они пугали меня, а бревна в их руках, которые никто, ни один человек не решился бросить. Охранников человек двадцать, а народу согнали с трех деревень не меньше ста пятидесяти душ. И лес кругом. Можно было бы рвануть... Ну хотя бы попробовать. Так мне казалось со стороны. По-моему, уж лучше быстрая смерть от автоматной пули, чем страшная и мучительная гибель в огне. Но никто... А потом мне, Саша, тоже дали бревно. И я его нес. Знаешь, я это никогда не забуду, до самой смерти. Как я его нес и что при этом чувствовал, Смерть притаилась в стволах автоматов, она следила за каждым моим шагом. И эта явная, прицельная смерть пугала чуточку сильнее, чем та, которая ждала впереди, Я это ощутил только в общем строю, когда шел рядом с мамой и сестрой Люськой, которые тоже тащили поленья. Знаешь, Саша, ничего в моей жизни страшнее не было, даже сталинский лагерь не шел ни в какое сравнение. А потом вдруг что-то перевернулось во мне. Наверное, это был страх. Да, Саша, именно страх — первобытный ужас. Такой страх подталкивает к прыжку вспугнутого оленя и заставляет волка ползти на брюхе под грохот ружейных выстрелов. Я выскочил из строя, не думая уже ни о маме, ни о сестре, швырнул полено под ноги охраннику и рванул в лес, Но немец даже стрелять в меня не стал, а попросту поймал за шиворот, как котенка. Правой рукой он продолжал сжимать рукоять автомата, а левой поднял меня над землей.

— И что? — с интересом спросил я тогда.

— Я пнул его в правую руку, И грохнула очередь. Его палец случайно надавил на спуск. И несколько человек в строю упали. И мама упала. Понимаешь? Выходит, что это я ее пристрелил. Потом грохнула еще очередь и еще. Это уже стреляли другие охранники, не разобравшись, что произошло. Люди в строю испугались, закричали и ломанулись, как лоси, в разные стороны. Они бросали поленья и бежали куда глаза глядят. По ним стреляли из автоматов, и они падали, но многие, очень многие все равно убежали в лес. И Люська убежала вместе со всеми. А меня немец так и держал за шиворот. Кроме тех, кого настигли пули, я один остался. Раненых быстро добили, а меня поволокли обратно в деревню. Комендант велел собрать примкнувших к немцам крестьян и на следующий день повесить меня по всем правилам на виселице. Но утром приехало важное начальство и всех приказали отправить на работы в Германию. В том числе и меня. Но до Германии я не доехал. Нас партизаны отбили. Люська после войны вышла замуж и родила троих детей. А у меня не срослось. В восемнадцать лет загремел в лагерь, а там по накатанной, Молодой был, дурной. Один ребенок, правда, и у меня есть точно. Случайный, Да только я знать не знаю, где он сейчас.

Уже после госпиталя я много раз вспоминал историю, рассказанную Степаном Борисовичем. С перепугу мальчишка спас от неминуемой смерти около сотни человек. Что это, подвиг или случайность? И каждый ли горой, совершая нечто выходящее за рамки, осознает героичность поступка? Можно ли вообще считать героем того, кто совершил подвиг случайно или по воле обстоятельств? Я не знал ответов на эти вопросы, точнее, не был уверен в их правильности. Если брать по большому счету, то важен только результат. Намерение не значит ничего. Все знают, куда вымощена дорога добрыми намерениями. И все же тот, кто жертвует собой сознательно, в моих глазах заслуживал большего уважения.

Сейчас, ощущая, как скрипит от напряжения пружина грядущих событий, я был готов пожертвовать собой. Но пугало меня другое. Что, если жертвовать придётся другими? Что, если у меня не будет другого выхода, кроме как стать чудовищным шахматистом, передвигающим живые фигуры? А ведь вполне может так получиться. Вполне.

Снова, в который уж раз за сегодняшний день вспомнился Кирилл. Я привык считать его врагом человечества, использующим чужую удачу ради собственной выгоды. Он и был таким — это точно. Но кем он был до того, вот в чем вопрос! Как он встал на этот путь? Что его толкнуло? Собственные пороки? Обстоятельства? И можно ли считать подлецом того, кого на подлость толкнули обстоятельства? Можно и нужно. В этом я был совершенно уверен. Иначе любую подлость можно будет оправдать обстоятельствами. Любое, самое изощренное преступление. Однако мог ли я быть уверен, что не повторю путь Кирилла? Что, если я уже иду по нему? Кирилл ведь был когда-то снайпером, как и я. Убил нанимателя, как и я. Получил неожиданно кучу денег. Как и я. От кого, кстати? Не от нанимателя ли? Каждый шаг похож, как две капли воды. А что будет дальше? Даже его очки теперь приходится носить.

Я глянул в зеркало заднего вида и невесело усмехнулся. Теперь, в очках, я даже внешне начал походить на Кирилла. Осталось только кожаные штаны напялить, и будет вообще супер. Что же это за странная насмешка судьбы? Хотя о какой судьбе может идти речь, когда весь мир и все происходящие в нем события являются лишь сном неведомого существа? По большому счету, бредом.

— Философия... — вздохнул я, включив механизм поднятия гаражных ворот. — Чертова философия.

Несколько раз я осторожно нажал педаль газа, раскачивая мотор, затем включил первую передачу и аккуратно выехал со двора. Зимой мощный мотор в сочетании с задним приводом — самый надежный способ оказаться в кювете. Так что желание погонять следует сразу выкинуть из головы.

Однако движение на шоссе оказалось не очень плотным, а снег с асфальта убрали как следует, так что я все же позволил себе немного поддать газу. Водитель тюнингованной переднеприводной «Лады», ехавшей в соседнем ряду, ощутил себя уязвленным, когда его начала обходить древняя «копейка». Он наступил на акселератор так, что застучали поршневые пальцы, и я не стал с ним тягаться, пропустил вперед. Какой смысл соревноваться в скорости, когда точно знаешь, что без труда обойдешь соперника? Вот с «А-8» можно было бы потягаться, хотя она будет поустойчивее на поворотах. Это уже спортивный интерес. Но водители модных и мощных машин на мою «жигульку» обращали мало внимания — ровно столько, чтобы случайно не оцарапать об нее глянцево-черные бока своих авто. Впрочем, меня это полностью устраивало. Сейчас у меня не было ни малейшей охоты привлекать к себе внимание.

Xвост за собой я заметил уже в самом городе, где поток сделался поплотнее. Ярко-желтый «BMW» неотступно следовал за мной по пятам. Смешно, но меня это нисколько не удивило после всего случившегося. Подумаешь, хвост! Какое уже, к чертям, удивление? Вот если бы небо на землю рухнуло или ангелы начали трубить... Хотя и к этому я уже был готов. Я был на взводе, игра началась, гонг пробил новый раунд, и от меня требовались какие-то действия. Правильные или неправильные, быстрые или как выйдет, по делу или не совсем. Я ничему не удивлялся, поскольку понимал, что бредовость реальности начала зашкаливать за все мыслимые пределы. Паровой котел бытия трещал по швам — вот-вот рванет, расшвыривая осколки галактик за пределы свернутого Эйнштейном пространства. Так чему удивляться? Банальной слежке? Ха! Вот если бы сейчас по радио объявили о третьем нашествии марсиан...

Радио я все же решил не включать. Пусть играет диск от греха подальше. Там никаких сюрпризов. Там я каждое слово знаю. Пусть хоть в чем-то будет стабильность.

Тот, кто за мной следил, не очень-то осторожничал. Во-первых, канареечного цвета «BMW» хочешь не хочешь бросается в глаза, во-вторых, дистанция в пять корпусов не такая большая, чтобы не заметить слежку. Отсюда напрашивался один из двух выводов. Либо за мной следил полный и окончательный дебил, что уже само по себе весело, либо, наоборот, мне хотели показать, что ни в грош меня не ставят и плевать им, замечу я их или нет. Как бы там ни было, я решил проявить активность — ведь именно этого ждал от меня мир. В этом я нисколько не сомневался. Каждая мелочь, каждый поворот событий словно нарочно дергали меня за хвост, раззадоривали, проверяли на терпение.

Я усмехнулся и придавил акселератор. Мотор басовито взвыл, спинка кресла толкнула в спину, я резко крутанул руль и встроился в соседний ряд. Какой-то пенсионер на старой «Волге» от неожиданности надавил на тормоз, в результате чего чуть не получил сзади бампером микроавтобуса. Мне даже на миг сделалось неловко, что из-за меня чуть не случилась авария, но через мгновение я уже выкинул это из головы. О чем беспокоиться, если все в мире лишь сон Бога?

— Покой нам только снится... — пропел я и снова надавил на газ.

Машину рвануло вперед, как ракету на полной мощности стартовых ускорителей. Чтобы кого-нибудь не помять, пришлось несколько раз очень резво повернуть руль. Канареечная «бэшка» отстала на четыре корпуса и протиснуться следом за мной не смогла. Интересно, заметил водитель избыточную энергонасыщенность моего «жигуленка»? Вряд ли. Такие машины, как у меня, никто всерьез не принимает. И даже если какой-то маневр выходит за рамки привычного, ему стараются найти объяснение во внешних причинах, например в нерасторопности других участников движения. Мне, кстати, это было на руку — не хотелось сразу открывать все карты и демонстрировать весь спектр технических улучшений, стоивших шестьдесят тысяч. Поэтому я активно нажимал на газ только для того, чтобы успевать встроиться в образовавшуюся прореху. Со стороны это могло выглядеть либо как везение, либо как незаурядное водительское мастерство.

Маневрируя в потоке таким образом, я без особого труда оторвался от слежки, затем, уже вне зоны видимости преследователей, свернул во двор, и только потом поддал как следует, стараясь, чтобы колеса не прихватывали заснеженную обочину. Минута такой гонки давала полную гарантию отрыва от слежки, поэтому, миновав пару кварталов, я не стал больше рисковать и сбавил скорость. Меня мучило любопытство: какая новая сила пришла в движение? Кому еще, кроме Хранителей, бандитов и ментов, понадобилось за мной следить? Или это не новая сила, а какая-то из этих трех старых? Насчет Хранителей я не располагал достаточной информацией, но ментам или бандитам канареечная «бэшка» вряд ли могла прийтись по вкусу. Так что, скорее всего, сила была именно новой.

Так, в задумчивости, я добрался до клиники. Дробовик пришлось сдать охранникам, так что из оружия остались только очки на носу. Хотя оружием их назвать трудно, они были скорее индивидуальным средством защиты. Но хоть что-то... Я поднялся на лифте и постучался в кабинет Анечки.

— Да! — ответила она из-за двери. — Заходите.

— Привет, — улыбнулся я, перешагивая через порог.

— Один? — удивилась она.

— Катька все же укатила на гастроли. — Я немного смутился и пожал плечами.

Чего смутился? Трудно сказать.

— Ну и правильно, — кивнула Анечка. — А то петь разучится. Заходи, заходи, раздевайся.

Сняв пальто и повесив его на вешалку в углу, я решил сразу перейти к делу.

— Что у меня за инфекция?

— По большому счету, ерунда, — ответила Анечка. — На начальной стадии лечится одной таблеткой. Меня другое интересует: откуда в наших суровых российских краях взялся этот экзотический грибок?

— Что? — напрягся я.

— Грибок. Микроскопический. В крови.

— У меня в крови?

— Ну да... — ответила Анечка, не понимая, что со мной происходит.

А я испугался. Банально. Как пугается школьник, когда его останавливают трое дюжих старшеклассников, чтобы отобрать мелочь, выданную родителями на завтрак. Я вспомнил, как страшно и противоестественно шевелилась грибница, растущая из тела поверженного мною противника. И в отличие от Анечки, я прекрасно знал, каким образом инфекция попала мне в кровь.

«Вот почему брат Алисы в меня не стрелял! — поду мал я. — Они не собирались меня убивать. Они для другого напали! Им надо было заразить меня этой гадостью. Зачем? Да понятно ведь! Хранителей стало мало, и они решили меня взять в свои редеющие ряды. Ну и трепло же Алиса! Пыталась прикрыть истинный смысл нападения ненавистью к Нанимателю. А на самом деле... Вот тебе и билет в сферу взаимодействия первым классом!»

Честно говоря, такой путь меня мало устраивал. Терпеть не могу инфекций. Стоило мне представить, что у меня в теле вырастет нечто живое и чужеродное, как тут же по спине ринулись ледяные мурашки. О том, что грибница может дать какие-то бонусы, я и думать не собирался. На фиг! Но вот интересно, почему Хранители решили заразить именно меня? Наверное, им нужен был человек, побывавший в сфере взаимодействия. Или победивший Кирилла, Или то и другое вместе. Но надо же какова Алиса! Договор мы с ней заключили... Сучка рыжая! Она и усыпить меня хотела, скорее всего, для той же цели. Не была уверена, что брат справился с задачей. И ведь даже не спросила, зараза, успел ли он меня ранить.

«Ух и побеседую я с ней! — со злостью подумал я. — Может, даже с помощью Эдика».

— Ты можешь меня избавить от этой заразы? — спросил я Анечку.

— Говорю же, проще простого. Хватит одной таблетки. Таблетка, правда, не очень дешевая...

— Когда это меня цена волновала? — пробурчал я.

— Ладно, не волнуйся ты так. Говорю же, ничего страшного.

Мне захотелось выяснить подробности.

— А что за грибок, известно? — спросил я.

— Да, — кивнула Анечка. — Это в принципе Sporothrix — диморфные грибки, передающиеся человеку в основном при уколах шипами или попадании в тело заноз. Они вызывают поражение кожи и подкожной клетчатки с вовлечением лимфатических сосудов и узлов. Терапия состоит в пероральном назначении йодида калия и внутривенном введении амфотерицина. Но в твоем конкретном случае мы выявили довольно значительную мутацию этого грибка. Я тут выяснила, твой редкий мутант в природе встречается в экскрементах некоторых птиц, обитающих в Индии. Вспышки инфекции крайне редкие, поскольку этот грибок активизируется только в случае резкого понижения иммунитета. Если ты крепко выпил перед ранением, то грибок, оказавшийся на лезвии ножа, которым тебя ударили, мог не встретить активной защиты организма. Как бы там ни было, он начал бурно развиваться. И сейчас нам его надо подавить.

— Валяй, — кивнул я как можно спокойнее. Но внутренне меня трясло.

Анечка дала мне пилюлю, а затем сделала внутривенный укол.

— Лекарство принимай три раза в день. А на укол жду тебя завтра в это же время. Кстати, эта твоя инфекция не заразная.

— И то хорошо.

— Да. Вы вроде с Катькой говорили о тантре и групповом сексе?

— И что? — насторожился я.

— Я сегодня вечером собираюсь в одну очень приличную компанию, где приветствуются подобные развлечения. Не в смысле тантры, а в смысле группового секса. Не хочешь составить мне компанию? А то там косо смотрят на тех, кто приходит без пары.

— Нет, извини, — помотал я головой. — Работы до фига.

— Жаль, — вздохнула Анечка. — С тобой было бы интересно потрахаться.

— Почему?

— Ну так сложно сказать. Меня заводит, что ты был на войне. Это в нас, в женщинах, наверное, со времен мамонтов осталось — хочется трахнуть воина и охотника, потому что от него веет какой-то таинственной энергией, которой нет у других.

— Я бы рад, но не могу, — развел я руками. — Может, в следующий раз. Ты звякни, если что.

— Значит, ты со мной не против?

— Да нет. Ты вроде симпатичная, — соврал я.

На самом деле «соврал» — не совсем точное слово. Анечка на самом деле была симпатичной, даже красивой по всем журнальным стандартам. Но мне такие не нравились. Хотя странно — Алиса тоже попадала под этот стандарт, но меня она возбуждала, а вот Анечка нет. Наверное, дело все же действительно в какой-то энергии, которую ученые еще не совсем открыли, как выразилась Катька.

— Ладно, тогда позвоню, — улыбнулась она.

Я поспешил покинуть кабинет и, не дожидаясь лифта, чуть ли не кубарем скатился по лестнице. Во дворе осмотрелся, выискивая взглядом желтый «BMW» за забором клиники. Но его там не было. Вероятно, я нормально оторвался от хвоста. А еще говорят, что у нас в стране отвратительная автомобильная промышленность! «Жигульку» не смогли догнать на германском чуде техники.

Обменяв у охранников алюминиевый номерок обратно на свой мушкетон, я закинул его на заднее сиденье и направил машину в сторону дома, озираясь, как летчик во время воздушного боя. Сердце сжималось в недобром предчувствии. После выходки с моим заражением у меня теперь не осталось ни малейшего доверия к Алисе. И к ее словам, соответственно. Сколько она мне выдала правды, сколько соврала? Одному Спящему Богу известно. А я еще, как осел, отдал ей тело, приобретенное за кругленькую сумму в долларовом эквиваленте...

Неожиданно раздался телефонный звонок. Я взял телефон и с удивлением услышал голос Адика.

— Саша, извини, что тебя беспокою, — сказал он. — Но у меня тут вещичка одна завалялась в тире.

— Какая еще вещичка? — не понял я.

— Пистолет. Видимо, обронил твой невидимый киллер, когда Катенька в него попала. Что мне делать с трофеем?

— Погоди-ка, — у меня возникло дурное предчувствие. — А что за пистолет?

— «Беретта», — ответил Адик.

«Не бывает таких совпадений, — подумал я. — Хотя в принципе „беретту“ киллеры частенько используют».

Однако я был уже почти уверен, что Адик нашел не какой-то там пистолет, а именно «беретту» Кирилла, Оброненную Алисой, разумеется. А раз так, то получается, что моя рыжая знакомая в момент нападения на меня находилась в кабинете вместе с братом. Странно, однако. Значит, она видела, что он меня полоснул кинжалом! Зачем же тогда повторно напала в тире, ведь я уже был заражен? А потом дома? Идиотизм, честное слово. Или цель повторных нападений состояла уже в другом? По всей видимости, именно Алиса и вырвала из моих рук пистолет. Ох, странно...

Я ощутил, что более или менее стройная картина произошедших событий, которую я выстроил с таким трудом, расползается как мокрая марля. Концы снова перестали сходиться с концами, и это раздражало меня немыслимо.

— Слушай, Адик, — сказал я в трубку. — Глянь внимательно на левую накладку рукояти. Ничего там необычного не видишь?

— Вижу. Она была треснута, потом ее склеили.

— Хорошо. Тогда я тебе этот пистолет дарю. Можешь делать с ним что хочешь. Пока.

Я швырнул трубку на сиденье и зло шарахнул кулаком в руль. Треснутая накладка была на пистолете Кирилла, это я помнил прекрасно. А раз так, то доверять после всего Алисе — дураком надо быть. А быть им не хотелось, Честно говоря, во мне даже жадность проснулась, что бывало редко, — мне до слез стало жаль денег, выплаченных Эдику за доставку покойника.

— Натянуть бы ей глаз на жопу... — в сердцах сказал я. — Лиса хитрющая...

Однако сколько бы я ни бесился, это вряд ли принесло бы хоть какую-то пользу, так что я взял себя в руки, На самом деле я был почти уверен, что больше никогда не увижу Алису. А Кирилла? Это зависело от многих вещей. Способов попасть в сферу взаимодействия не так уж много, а мне вообще был доступен только один — дождаться Катьку и провернуть сработавший год назад фокус с особыми аккордами. А это нисколько дней коту под хвост. Может, даже неделя.

Хуже того, я вдруг заподозрил, что на самом деле Алиса с Кириллом заодно. Что нет никаких Хранителей, а если и есть, то цели у них могут быть совершенно иные, мне неизвестные. Диктофонную запись Кирилл мог нарочно сделать именно так, чтобы максимально ввести меня в заблуждение. А затем, уже с помощью Алисы, как-то использовать меня в своих целях. С него станется. Вот уж, что называется, и из могилы, гад, меня достает! Я вдруг снова, как год назад, ощутил себя пешкой, которую Кирилл поставил в ряд других шахматных фигур. Оставалась одна надежда, что, как и в прошлый раз, я смогу пройти в ферзи. Хотя в какие уж там ферзи я прошел? В полную задницу я влез, вот что. Как последний шпак.

Вернувшись домой, я загнал машину в гараж, разделся и с ружьем на плече направился в библиотеку. Так и подмывало шарахнуть из обоих стволов в какую-нибудь вазу или в предмет обстановки. Останавливало меня только то, что Катька, осмотрев разрушения, молча повертит у виска пальцем. И мне будет стыдно.

Глава 11

IN VITRO

Этот день доконал меня так, что я уснул прямо за компьютером. Откинулся в кресле и вырубился, как вырубался, бывало, возвращаясь с боевого задания. Только сядешь, начнешь разуваться, а просыпаешься лишь через пару-тройку часов, причем в одном ботинке, облокотившись спиной о спинку кровати. Так и теперь — в глазах еще рябили строчки текста, которые я читал с монитора, но сон уже овладел мною полностью, спеленав как младенца. Глубокий черный сон, похожий на внутренности компьютера. Откуда такое сравнение? Да черт его знает. Наверное, потому, что компьютер был последним объектом реальности, который остался в памяти на момент погружения в сон. Скорее всего.

Вообще сон — странная штука. Сколько уж его исследовали и так, и эдак, а толку чуть. Ни Фрейд, ни Юнг, ни современные эскулапы ни черта о снах не выяснили, по большому счету. Что за образы рождаются в мозгу, когда он проваливается в черную бездну измененного состояния? Воспоминания? Мечты? Просто бред? А может, нечто реальное? Личный опыт говорил в пользу последнего. Иначе как объяснить свойства сферы взаимодействия, в которую я не раз попадал во сне? Хотя «попадал» — не совсем точное определение. Попасть туда не так-то просто. Как говорит Алиса, для этого надо приложить энергию. И не малую. А потому меня туда чаще затаскивал Кирилл с помощью своего оборудования. Но пару раз я попал туда по собственной воле. Один из них благодаря Катьке.

Сначала я думал, что повторяющийся сон о странном мире, в котором постоянно хлещет с небес ливень, — просто сон. Ну странноватый, конечно, в первую очередь поражающий своей реалистичностью и повторяемостью. Но все же сон и есть сон. И еще там всё время шел бой. Как только я оказывался в таких снах, почти сразу надо было стрелять, уворачиваться от выстрелов и терять друзей. В этом как раз ничего удивительного не было. В то время когда мне начали сниться такие сны, я только вернулся с войны. Казалось, она просто не отпускает меня. Потеряв власть надо мной в реальности, она просочилась в сны и продолжала терзать, заставлять хоть по ночам жить ее варварскими законами.

Но потом все оказалось сложнее. И страшнее. Оказалось, что сфера сна, в которую я попадаю, подвластна одному человеку — Нанимателю. Кириллу. Странно вышло. Сначала он нанял меня в реальности сценаристом на студию, что было уже само по себе удивительно, учитывая мое полное отсутствие всякого опыта в этих делах, а в следующую ночь, уже во сне, нанял снайпером в отряд спящих воинов. Сны, в которых мне потом пришлось воевать, оказались настолько реалистичными, что любое ранение, полученное по ту сторону реальности, затем повторялось наяву. Смерть повторялась тоже, так что мне с огромным трудом удалось ее избежать. Однако была и обратная сторона — любая победа в мире вечного ливня обращалась после пробуждения в удачу. Оказалось, что в этом весь смысл, ведь победа отряда, которым Кирилл командовал из штаба, являлась отчасти и его победой. Так что он, ничем не рискуя, получал заработанную нами удачу. А взамен платил деньги. Неплохие, кстати. Но удача все равно стоила больше, иначе он бы никогда не сколотил четыре миллиарда долларов.

Я до сих пор не знал, каким образом сам Кирилл попадал в те странные сны, в ту загадочную область, которую принято было называть сферой взаимодействия, Откуда он брал на это энергию, не известно, а вот бойцов он туда затягивал с помощью оборудования, которое мне в конце концов удалось взорвать. Мало того, с помощью этого оборудования он мог вовлекать в военные действия не только спящих, но и погибших солдат. Последним не надо было платить, что Кирилла вполне устраивало. А теперь он сам превратился в энергетическую оболочку. Удалось ли ему попасть именно в сферу взаимодействия? Возможно. Но даже если эта возможность ограничивается одним процентом, я просто обязан был попасть туда и завершить начатое. Добить Кирилла. Вот только не хотелось бы попадать в эту таинственную область сна при помощи гриба, растущего в теле. Это, знаете ли, уже за гранью.

Поэтому мне нужен был другой способ, но я не знал, существует ли он. Алиса, говоря о билете в сферу взаимодействия, имела в виду, скорее всего, развитие грибковой инфекции у меня в крови. Но в любом случае, если представится возможность увидеть Алису снова, я намеревался вытянуть из нее всю информацию. После случившегося я считал себя вправе на любую жесткость в отношении ее.

С этими мыслями я и уснул. Но, странное дело, образ компьютерных внутренностей меня не оставил. До ушей продолжало доноситься завывание охлаждающих вентиляторов, потрескивание жестких дисковых накопителей, еле уловимый свист монитора. Постепенно зрение привыкало к полной тьме, и я начал различать цветные провода, по которым, как по трубам, бежали зеленые, тускло светящиеся нолики и единички, затем проявились огромные микросхемы с потертыми надписями «Made in Taiwan», помигивающий процессор, усердно сдвигающий разряды на каждом такте, и пластиковые лопасти кулеров, вращающиеся с огромной скоростью.

Двигаться в этом бредовом пространстве я мог, как оказалось, без всяких помех. Меня то обдувало горячими потоками воздуха, то пронизывало волнами электрических и магнитных полей. Уже через минуту бесцельных шатаний внутри сервера я заскучал — пейзаж был на редкость унылый и однообразный. Однако мне в душу закралось подозрение, что дело не обошлось без шуток Северного Оленя. Вероятно, он снова собирался сообщить мне нечто важное, а в таких случаях он всегда выбирал место для встречи по одной ему понятной логике.

Так и вышло — вскоре я спиной ощутил чужое присутствие. Однако обернувшись, я увидел не совсем то, что ожидал. Не хотелось показывать удивления, но челюсть у меня все равно отвисла от неожиданности. Да, передо мной стоял Олень. Но в несколько оцифрованном виде. Причем слово «оцифрованный» в данном случае следует понимать буквально — Олень целиком состоял из сплетения светящихся и переливающихся ноликов с единичками. Циферки отливали всеми оттенками зеленого, мерцая волнами и затейливыми узорами.

— Привет, — сказал я.

— Здравствуй, — Олень помотал головой. — Ты склонен к поспешным решениям.

— Ты имеешь в виду поход в клинику и противогрибковый укол? — с неприязнью догадался я.

— Да. Теперь без помощи Алисы тебе не попасть в сферу взаимодействия.

— А с ее помощью получится?

— Да. Но у нее свои цели. Мне бы не хотелось, чтобы вы действовали совместно. Однако теперь уже не будет иначе. Гриб в твоей крови умирает. Я чувствую.

— Рад это слышать, — искренне произнес я. — Кстати, это случайно не ты подкинул Хранителям идею заразить меня?

— Я, — просто ответил Олень.

— Сволочь, — хмуро ответил я. На злость уже не хватало ни сил, ни желания.

— Это было бы хорошо. У тебя появились бы очень важные способности, без которых трудно будет справиться с пробуждением Спящего Бога.

— Послушай! — все же психанул я. — Кажется, ты уже слышал, что я не собираюсь будить Спящего Бога.

— Да, я слышал, — негромко ответил Олень.

Из-за не очень подробной оцифровки я не мог видеть выражение его глаз. И очень порадовался этому, поскольку тон мифического существа не предвещал ничего хорошего. Еще у меня мелькнула мысль, что в данном состоянии Оленя следует называть не Северным, а Серверным, поскольку встретились мы внутри сервера. Идея показалась мне забавной.

— И все же тебе придется, — с еще большим напором заявил Серверный Олень. — Потому что этот сон затянулся. И чем дальше, тем больше он превращается в кошмар. Ты хочешь, чтобы по улицам полились реки крови? Уже сейчас мало кто остановится перед убийством за деньги. Даже за небольшие деньги. Даже за совсем маленькие деньги.

— Замолчи, — прервал я его.

— Нет, ты послушай. Целые континенты умирают от голода, дети пухнут и заканчивают жизнь в страшных страданиях. И все только потому, что какому-то миллионеру нужно заправлять машину, потребляющую тридцать литров бензина на сто километров пробега. Кто-то питается паштетом из язычков жаворонков, а кто-то вынужден собственных дочерей выводить на панель и подробно объяснять, как следует привлекать клиентов и что делать после этого...

— Заткнись! Это не повод для уничтожения мира!

— Да? — Серверный Олень поднял на меня морду, составленную из цифр. — А какой же тебе тогда нужен повод? Чего ты хочешь? Хотя да, я понимаю... У тебя ведь у самого теперь две машины, которые потребляют по тридцать литров бензина. Максимка смотрит самые новые фильмы на самом лучшем оборудовании. Ему не придется подставлять свою пухленькую попку какому-нибудь толстосуму-педофилу, чтобы не умереть с голоду. Но другие...

Я шарахнул Серверного Оленя кулаком в морду, но удар поразил лишь пустоту. Цифры затрепетали, замерцали, но больше не произошло ничего.

— Черт тебя побери! — выкрикнул я. — Должен быть другой способ!

— Да, конечно, — ответил Олень. — Когда кто-то умирает от рака, никому не приходит в голову убить больного, чтобы избавить его от лишних страданий. А вдруг найдется другой способ... А вдруг случится чудо...

— Иногда случается! — окончательно вспылил я. — Лучше бы подсказал, как можно изменить сон Спящего Бога. Ты ведь знаешь, чтоб тебя! Не бывает безвыходных положений. Просто ты устал, я вижу. Ты... Ты похож на тех людей, которые сами несут бревна для собственного костра! Несут, чтобы не дергаться, не терпеть побоев, не унижаться перед неизбежной смертью. Но я знал одного человека...

— Он умер, — сказал Олень. — После того как ты выписался из госпиталя, он прожил ровно четыре дня.

— И что с того? Он прожил жизнь.

— Если бы ты знал, насколько его жизнь была ужасна, ты бы вряд ли привел этот пример.

Я не знал, что на это ответить. С одной стороны, меня обуревала злость, но, с другой — черной беспросветной мглой накатывало понимание правоты Оленя. Мне хотелось возразить ему, но не было аргументов. От бессилия хотелось выть, и я бы завыл, но в этот момент мне в голову пришла светлая мысль.

— Он спас жизнь сестре! — выкрикнул я. — Ее бы сожгли, а так она убежала в лес и прожила счастливую жизнь. И детей родила. Да, сам Степан не оставил в этом мире следа, но то, что он не пожелал идти на костер, спасло десятки людей от смерти!

Я ждал, что ответит Серверный Олень, но он молчал почти минуту. Я за это время перегорел, успокоился.

— Должен быть способ, — сказал я наконец.

— Да, он есть, — ответил Серверный Олень. — Но я о нем ничего не знаю. Не так давно один человек пытался выяснить это, как и ты. Но он умер. Погиб.

— Кто это?

— Кирилл, — ответил Олень.

У меня снова заныло сердце. Не столько даже от предчувствия большой беды, сколько от злого рока, заставляющего меня след в след повторять путь моего злейшего врага. Ну что за напасть?

— Он успел выяснить?

— Не знаю. Может быть, да. А может, и нет, поскольку в мире пока ничего в лучшую сторону не меняется.

— А в худшую? Неужели ты думаешь, что Кирилл будет менять мир в лучшую сторону?

— Да, ты прав. Но в худшую сторону мир меняется постоянно. Так что я не могу ответить на твой вопрос. Зато я могу показать тебе кое-что. Может быть, для тебя это будет важно. Ты знаешь, что обозначают слова «in vitro»?

— Что-то вроде «в лабораторных условиях», — припомнил я.

— Дословно по-латыни эти слова означают «в стекле». Имеется в виду в колбе, в пробирке.

— И что?

— Некоторые глобальные процессы тоже можно исследовать in vitro. В лабораторных, как ты говоришь, условиях. Даже сон Спящего Бога.

Честно говоря, я оторопел. Мало того, что это заявление показалось мне бредовым, ведь для лабораторного исследования Бога нужен сам Бог. Или хотя бы какая-то его часть. Но оторопь меня взяла больше от картинки, какую нарисовало воображение — спящий Будда, опутанный проводами, с нацеленными на него микроскопами и ультразвуковыми локаторами.

— Что ты хочешь этим сказать? — севшим голосом спросил я.

— Ничего. Я просто покажу тебе место.

— Сейчас?

— Нет. Оно находится в реальности. Отсюда туда не попасть.

— Как же тогда?

— Я буду на связи.

— В реальности? — снова поразился я.

— Да, конечно. С помощью компьютера. Я ведь в данном случае Серверный Олень, так почему бы нам не воспользоваться сетевыми технологиями?

— Не понимаю...

— Все просто. Ты пользовался системой ICQ?

— Аськой, что ли?

— Да. Мой номер 346594428. Запомни.

Тут же Олень исчез, оставив мерцать во тьме только эти цифры — 346594428. Они все еще горели перед мысленным взором, когда я проснулся.

Отряхнув остатки сна, я убрал с монитора заставку с рыбками, запустил программу ICQ и быстро создал новый контакт с номером 346594428. Тут же сервер ответил, выдав псевдоним владельца данного номера. Псевдоним был написан по-русски латинскими буквами — Serveuniy Olen. Статус пользователя был on-line, то есть в данный момент он находился на связи.

Смахнув пот со лба, я неуверенно ввел с клавиатуры:

«Привет!».

«Привет, — ответил Серверный Олень. — Тебе надо ехать».

«Куда?»

«Я не знаю. Я не могу так ориентироваться в твоей реальности, как ориентируюсь в сферах сна. Я не знаю названия места. Я его вижу. Тебе надо ехать и оставаться на связи».

— Зараза! — ругнулся я вслух.

Мой телефон, стоимостью в три тысячи долларов, не имел возможности выходить в сеть как клиент ICQ. Надо было срочно покупать машинку попроще, долларов за семьсот, чтобы оставаться на связи с Оленем. Быстро одевшись, я прихватил ружье, прыгнул в «жигульку» и погнал в ближайший магазин мобильной техники. Там я подобрал первый попавшийся коммуникатор с возможностью выхода в Интернет, запустил ICQ и снова набрал номер Оленя.

«На связи», — сообщил я, с трудом привыкая к непривычной клавиатуре.

«Вижу. Садись в машину и двигайся по дороге».

«В какую сторону?»

«Не знаю. Просто двигайся, мне надо совместить твое изображение с изображением места», — ответил Олень.

Мне оставалось только выполнять его указания, другого выхода не было. Усевшись в машину, я запустил двигатель и не спеша покатил по Щелковскому шоссе в сторону центра. Коммуникатор пискнул, я глянул на экран и увидел одну лишь строчку:

«В другую сторону», — сообщал Серверный Олень.

Пришлось разворачиваться. На Щелковском шоссе это не так просто, не на каждом перекрестке такой маневр разрешен, так что я вынужден был пересечь две сплошных, а потом встраиваться в общий поток. На меня зло засигналили, а один бодрый молодой человек на «девятке» повертел у виска пальцем. Вот интересно, какова была бы их реакция, если бы я так проехал не на «копейке», а на «Майбахе»? Удивительно все-таки, какими уродами часто бывают люди. Злость принято срывать на тех, кто не может ответить.

Не знаю, что меня заставило это сделать, но я развел руками, — мол, извини, спешу, так чтобы водитель «девятки» увидел. Он психанул и подрезал мне путь, прижимая к бордюру.

«Вот почему так? — думал я, останавливаясь. — Ведь я, наоборот, извинился!»

Нет, понятно, конечно, что причин для злобы в мире становится все больше. Люди начинают ненавидеть друг друга. Но почему, почему они срывают злость за свои обиды и неудачи не на истинных виновниках, а на тех, кто слабее, кому еще хуже живется, чем им самим? Почему вместо того, чтобы притереть к обочине «Мерседес» и надавать по роже зажравшемуся сыну депутата с мигалкой на крыше, этот парень пытается оторваться на немолодом уже водителе «жигуленка»? У меня был ответ на этот вопрос, но чести парню он не делал. Проблема в том, что сына депутата охраняют двое дюжих телохранителей, а то и менты с автоматами. А пенсионера, у которого, кроме картошки на даче, ничего уже не осталось, не охраняет никто. Наоборот, все, начиная от квартирных мошенников-маклеров и кончая государственными структурами, стараются именно этого пенсионера обобрать. Поднимают квартплату, заставляют страховать машину за несусветную сумму... Несусветную, надо сказать, как раз для этого несчастного пенсионера, не для водителя «девятки».

Честно говоря, в этот момент я ощутил такую злобу на опустившийся род людской, что слова Серверного Оленя не показались мне такими уж страшными. Уничтожить мир? Такой мир? С такими уродами? Да гори он действительно синим пламенем! Нам с Катькой и Максом подготовлено приятное местечко на вечность, так чего ломаться, действительно? Чего, блин, ломаться?..

По этой же самой причине, как я теперь понимал, Катька не желала ехать на гастроли. Она чувствительнее меня и видела то же самое ярче. Для нее мир не просто страшен, а попросту отвратителен. Но она еще и сильнее меня. Несмотря на это отвращение к одураченной, одурманенной иллюзиями толпе, она все же поехала. Может быть, ради одного человека, который услышит то, что Катька вкладывает в свои песни. Это подвиг. Я видел, что это подвиг, но начал сомневаться, что сам способен на такое. Стоит ли сохранять мир ради тысячи человек? Этот вопрос вдруг резанул меня по душе опасной бритвой. Тусклым стальным клинком с зазубренным от частого употребления лезвием.

«Стоит сделать этот мир лучше, — с уверенностью подумал я. — Надо хотя бы попробовать».

Едва я остановил «жигульку», как парень из «девятки» выскочил и распахнул мою дверцу.

— Чего руками машешь, мудила? — с ходу наехал он на меня и потянулся, чтобы вытащить из машины за шиворот.

— Да погоди, братишка, я просто спешу, дальше некуда...

— Щас, блин, успеешь! Козел сраный...

Я позволил ему вытащить себя из машины просто из любопытства. Я наблюдал эту сцену как бы со стороны, мне хотелось увидеть, что сделает этот вполне нормальный с виду человек с другим человеком, который ему ничего дурного, по большому счету, не сделал. Мне важно было это узнать. Именно сейчас.

Парень толкнул меня на крыло машины и ударил под дых. Удар у него был так себе, наработанный скорее в спортивном зале на боксерской груше, чем на живом противнике. Мне хотелось узнать, как далеко он зайдет. На что способен человек, ощутивший над другим превосходство в силе. А главное, мне хотелось понять, кто меня бьет — этот самый парень или страх который живет в нем со дня рождения. Страх перед умирающим миром.

Он попробовал врезать мне в печень, но промахнулся, затем рубанул кулаком в скулу. От такого удара нормальный человек на моем месте уже сполз бы на землю. Нормальный — это тот, который три раза в неделю по восемь часов не дрался на тренировках с другими такими же, закованными в резиновый панцирь протектора. Мы вообще не использовали боксерских груш. Мы сами были боксерскими грушами — подвижными, сообразительными, наносящими ответные удары. Без таких тренировок можно стать отличным спортсменом, но не бойцом. А нас тренировали именно так, потому что, несмотря на ведение высокотехнологичных войн, нам иногда приходилось ходить врукопашную, со штыком, примкнутым к автомату. После таких тренировок и рукопашных стычек, когда озверевшие, обкуренные моджахеды стараются выпустить из тебя кишки, перестаешь реагировать на удары, вроде тех, какие наносил мне молодой человек. На них вообще перестаешь обращать внимание ввиду их полнейшей безопасности. Они не смертельны, и это их главное отличие от тех ударов, которым учили нас. Потому что в реальном рукопашном бою нет времени на долгий обмен зуботычинами. Там надо идти вперед именно в этом предназначение бойца. Один удар один труп. В крайнем случае — один блок, один удар, один труп. Иначе трупом уже станешь ты.

Я резко развернулся и, чуть подпрыгнув, с размаху всадил парню локтем в открытые ребра под печень. Раздался неприятный треск, мой противник удивленно крякнул, сделал пару неловких шагов назад и рухнул на асфальт, глухо кашляя и отплевываясь побежавшей изо рта кровью. Через пару секунд глаза его закатились, и он потерял сознание. С непривычки перелом ребер частенько вызывает болевой шок, ничего не поделаешь. Я снял с пояса мобильник и набрал 03.

— Алло. Тут возле станции метро «Щелковская» выходящего из машины человека зацепил мотоциклист. Да, парню плохо, вроде бы ребро сломано. Возможен ушиб печени и повреждение правого легкого. Нет, я не специалист, но у него кровь изо рта идет. Откуда мне знать его фамилию? Возле метро, да.

Я положил трубку и сел в машину. На экране коммуникатора мерцала строчка: «Вперед, прямо».

Я включил передачу и рванул «жигульку» с места. Похоже, нужное место находилось за пределами Кольцевой дороги. Так что надо поспешить, а то вскоре начнет формироваться приличная дорожная пробка.

Пост дорожной инспекции я миновал без приключений. Пробка на выезде с развязки была еще не очень плитной, поэтому я обогнул ее по встречной полосе и прибавил газу, несмотря на запорошивший асфальт снег. День клонился к раннему зимнему вечеру, начинало смеркаться. Падающая снежная крупа искрилась в бело-голубых лучах фар. Конечно, ксеноновый свет на «копейке» — нонсенс. Но я люблю хорошую видимость на дороге, так что простите. Иногда встречные мигали мне, тогда я гасил гудящее дуговое пламя и переключался на ближний свет. Но чем дальше я углублялся в сторону области, тем меньше становилось машин.

Как только я миновал поворот на Щелково, запищал коммуникатор.

«После закругления дороги будет левый поворот, — сообщил Олень. — Тебе туда».

Ветви деревьев по краям дороги покрыла изморозь. Температура воздуха падала, это было заметно по многим приметам. Я вынужден был сбавить скорость, потому что здесь дорожные службы не так усердствовали с уборкой проезжей части, как в Москве. Кое-где на асфальте попадались тусклые зеркала сплошного льда. Мне хоть и установили антиблокировочную и противозаносную систему, но все же не стоило рисковать и лихачить.

Вскоре действительно показался указатель на поселок «Солнечный». Я свернул. Уже совсем стемнело, небо было черным, как старая чугунная сковородка. Встречных не было, я запалил ксенон и катил вдоль обочины, глядя на темные дома, проплывающие мимо. Иногда попадались включенные фонари на столбах, но не слишком часто. Где-то вдалеке выла собака — то ли от холода, то ли от скуки. Пискнул коммуникатор.

«Здесь сверни с дороги на проселок между домами, — гласила надпись. — Я скажу, когда остановиться».

Сквозь тучи просвечивало мутное пятно полной луны. Я осторожно вел «жигульку» по засыпанному снегом поселку, потому что не дай бог тут застрять. Иначе только эвакуатор спасет, никак не иначе.

«Стой, — высветилась надпись на экране коммуникатора. — Нужный дом справа от тебя».

Я выбрался из машины, подняв воротник пальто и прихватив двустволку. Поддувал низкий пронизывающий ветер, тучи клочьями летели над головой, потрескивали деревья, скованные тонким ледком. Ворота, ведущие в дом, выглядели солидно, но собаки за забором, очевидно, не было. Я бы почуял. Я пошатал ворота, но они были заперты, так что лучше уж через забор. К тому же никакого серьезного препятствия он не представлял — обычный кирпичный забор, не очень к тому же высокий. Я перебросил через него штуцер, а затем перевалился сам, ухнув ногами в затвердевший от перепадов температуры сугроб. По всем признакам дом уже давненько не видел хозяев. Дорожки заметены снегом, а высокие стебли сухого бурьяна, торчащие на клумбах, говорили о том, что и летом за садиком не больно ухаживали.

Дверь металлическая, оконные стеклопакеты забраны решетками.

«Есть нормальный вход?» — набрал я на коммуникаторе.

«Через окно. С торца дома слуховое окно туалета, там нет решетки», — пришел ответ с сетевого сервера.

Пришлось переться через сугробы и трещащий заиндевевший бурьян, раздвигая его стволами ружья. Я негромко ругался под нос, скорее для бодрости, чем от злости. Вдалеке, кажется на шоссе, прокричала несколько раз милицейская сирена. Соседская собака продолжала усердно выть, словно это доставляло ей сексуальное удовольствие.

Окно оказалось там, где и предрекал Серверный Олень. Высоковато, надо признать, но мне и не по таким форточкам приходилось лазать, выбирая снайперские позиции для уличных боев. Выбив стекло прикладом, я выломал оставшиеся осколки, чтобы не пораниться ненароком, снял пальто, завернул в него двустволку, просунул внутрь, а затем подтянулся на пальцах и протиснулся следом.

Внутри было темно, как ночью на угольном складе. Курить я бросил, поэтому спичек у меня не было, так что вместо фонарика пришлось использовать подсветку коммуникатора. Не ахти какой прожектор, но двух шагах видно дорогу, и ладно.

Под подошвами хрустнули осколки выбитого стекла.

«Вот такое in vitro», — подумал я.

Накинув пальто и освещая себе дорогу коммуникатором, я выбрался из туалета в дом. Было очень холодно — давно не топили. Зато я обнаружил на стене выключатель. Дело хорошее, но что-то мне подсказывало, что свет включать не стоит. Место, конечно, безлюдное, зимой на дачах мало кто живет, если не считать бомжей, но все равно, когда вламываешься в чужие дома, не следует привлекать излишнее внимание.

«Что дальше?» — спросил я у Серверного Оленя.

«Прямо через холл. Затем на кухню. Там есть лестница в подвальный этаж».

На кухонном столе стаяла недопитая бутылка виски и невымытый стакан. Сразу повеяло духом Кирилла. Уже не было сомнений, что этот домик был его неучтенной собственностью. А раз неучтенной, то и мне не доставшейся. Я снял очки и сунул в карман пальто. В темноте они только мешали — подсветка монитора отблескивала на стеклах, сужая и без того неширокое поле зрения.

— Вот зараза! — выругался я, внимательнее осмотрев стол.

За пепельницей, полной окурков, лежал диктофон. Точно такой же, какой принесла мне вчера Зинаида Исаевна. А рядом комплект батареек в заводской упаковке.

«Вот зараза этот Кирилл, — мелькнуло в голове. — Другой бы о такой мелочи не подумал! А ведь правда, никакие батарейки без упаковки год не продержатся».

Я присел на табурет и нажал кнопку воспроизведения.

— Привет, дорогой, — раздался голос Кирилла. — Надо сказать, я в тебе не ошибся. Глубоко копаешь. Или везет тебе. Но это не имеет значения, раз уж ты добрался до этого дома. Вообще-то я предполагаю, кто тебе на ушко нашептал адресок, иначе не оставлял бы эту запись. Ладно, речь не об этом. Ты сначала сходи в подвал, раз уж приехал. А потом дослушаешь. Иначе не поймешь, о чем речь. Свет включается справа на стене.

Я выключил диктофон, поудобнее перехватил ружьецо и осторожно спустился по скрипучей деревянной лесенке. Выключатель обнаружился без труда, и после щелчка вспыхнул до боли яркий свет. Я зажмурился, но даже сквозь веки какое-то время пробивался красноватый отсвет. Пришлось простоять довольно долго, давая адаптироваться глазам. Светильники под потолком мерно гудели, как мухи в знойный августовский день. Пахло душной сыростью, никак не вязавшейся с моими представлениями о жилых помещениях.

Наконец я смог поднять веки, но, честно говоря, не сразу понял, что вижу. Какие-то жгуты проводов, металлические штанги, ажурные фермы с жестяными коробами. Все это вдоль стен, а посреди довольно обширного подвала не было вообще ничего. Голый, как мне вначале показалось, пол.

— Фигня какая-то, — обескураженно пробормотал я.

Только пройдя пару шагов по бетонному полу, я разглядел, что весь он покрыт толстым слоем мусора, коричневатой трухой, из которой торчали окислившиеся бронзовые штыри. К некоторым из них с помощью хромированных зажимов были подцеплены витые провода, убегавшие к стенам. С удивлением я понял, что все коммуникации сходятся к огромному пульту, какие бывают на хороших звукозаписывающих, студиях. Пришлось, теряясь в догадках, идти осматривать это сооружение. По пути я присел, чтобы получше разглядеть, из чего состоит мусор под ногами. А когда понял, у меня по спине пробежала волна ледяных мурашек.

Труха представляла собой высохшие грибы. Сколько их тут было когда-то, даже представить страшно. Причем это были не шампиньоны, какие иногда выращивают в подвалах, а какие-то поганки с пупырчатыми шарообразными шляпками. Приглядевшись получше, я понял, что среди этого компоста есть и вполне процветающие экземпляры — то там, то сям группами виднелись живые грибы, уцелевшие за год. Вблизи они гадостно воняли, их запах напоминал запах толуола.

— Ну и ну! — невольно воскликнул я, припомнив, где я в последний раз ощущал такой запах.

Точно так же вонял наркотик, с помощью которого необстрелянные пацаны попадали на бойню в сферу взаимодействия. Алиса называла эту гадость шумерским снадобьем. Теперь мне стало понятно, откуда этот порошок появлялся на черном рынке. Значит, не все, что говорила Алиса, — вранье. Уже неплохо.

Теперь провода, пульт и другие конструкции предстали совсем в другом свете. Я вдруг понял, что производство шумерского снадобья было далеко не главной задачей этого помещения. Кирилл здесь исследовал грибы — вот что самое важное. Остальное вторично. Подойдя к пульту, я убедился в своей правоте. Десятки различных данных приходили сюда и вводились в компьютер — электропроводность грибных тел, влажность на разной глубине, скорость роста, характеристики образования спор. Кроме входов, по которым данные поступали на пульт, были еще и выходы. Надписи на них меня шокировали. На одном фейдере красовалась маркировка «ухудшение состояния», на другом, рядом, «улучшение состояния».

— Лаборатория по исследованию реакций Спящего Бога, — сделал я вывод. — Странно, что такой подход мне самому не пришел в голову.

И ведь действительно. Если проекция Спящего Бога на реальность является грибом, то каким бы особенным грибом он ни был, его реакции можно математически просчитать. Наверняка ведь существуют определенные показатели окружающей среды, при которых гриб будет существовать в наиболее комфортных условиях. А на другом конце этой шкалы — гибель гриба. Вот и вся арифметика.

Однако столь простое решение проблемы подошло бы мне, но никак не Кириллу. Мне бы просто сделать получше условия, в которых спит гриб, чтобы его сон перестал быть кошмаром. А чего хотел от этих исследований Кирилл? Вряд ли спасения мира. Ой, вряд ли. Наверняка он стремился изменить сон Бога каким-то определенным образом, чтобы вбить туда вполне конкретные образы. Какие? С этим вопросом к Кириллу. Я даже не уверен, что Кирилл собирался воскреснуть. Это я так ляпнул Алисе, просто в качестве варианта. Но вполне могло получиться так, что энергетическое существование его на все сто процентов устраивает. Чего же он тогда добивается? Какого сна ждет от Спящего Бога?..

Я решил, что с подвалом все ясно. Надо дослушать диктофонную запись. Поднявшись по лесенке в кухню, я положил двустволку на стол и включил диктофон.

— Впечатлился зрелищем? — после недолгой паузы раздался голос Кирилла. — На самом деле оборудование этого подвала обошлось мне недешево. Зато результат оправдал затраченные средства. Знаешь, дорогой, я выявил целый спектр причин, улучшающих иди ухудшающих состояние этого вида грибов. И, насколько мне удалось выяснить из разных источников, проекция Спящего Бога на нашу реальность родственна именно этому виду грибов. Не идентична, но родственна.

— Вот сволочь, — прошептал я. — А ведь говорил, что не верит в Спящего Бога!

Хотя что удивительного? Основным оружием Кирилла всегда была ложь. Пора бы мне привыкнуть. Я протянул руку и выключил диктофон.

«Бессмысленно слушать, — пожал я плечами. — Все равно, кроме вранья, на пленке ничего нет».

— Включи, — раздался рядом знакомый голос.

— Алиса? — обернулся я.

Но никого, естественно, не увидел. Очки ведь лежали в кармане пальто. Покосившись на стол, я убедился, что и ружья нет там, где я его оставил.

«Везенье кончилось», — с досадой понял я.

— Руки на стол, — посоветовала Алиса, не выходя из состояния невидимости. — Включи диктофон и не дергайся. А то, как ты недавно изволил выразиться, от тебя останутся только ноги и хорошо перемолотый фарш.

В ее словах был определенный резон, так что я не стал возражать. Нажав кнопку воспроизведения, я уперся ладонями в стол и перенес на них тяжесть тела, чтобы не нервировать девушку. Подавляющее большинство людей уверены, что из такой позы нельзя моментально нанести удар, выхватить оружие или перейти к другим активным действиям. Именно поэтому спецназовские инструкторы так упорно учили нас действовать именно из этого положения. А также из положения «руки вверх», «руки на затылок» и «лежа лицом вниз». Но я не спешил. Мне было интересно, с чем в этот раз пожаловала моя рыжеволосая знакомая.

— Из этого я сделал вывод, что смогу повлиять на сон Бога в нужную сторону, — снова донеслось из диктофона. — Точнее — вынудить Спящего Бога выйти на контакт со мной через Посланника. План мой прост и эффективен. С помощью разработанных в подвале приемов я делаю существование Спящего Бога невыносимым. Довожу дискомфорт его существования до предела, за которым смерть. Но предел не перехожу. Арсенал приемов довольно большой, начиная от некоторых ядов в точнейших дозах и заканчивая переменным магнитным полем. Я все изучил. А когда Посланник выйдет со мной на связь, я продиктую свои условия. Все очень просто, дорогой, я пожелаю стать всемогущим Богом. Подлинным венцом творения.

— Подлым венцом творения, — сквозь зубы поправил я. Но Кирилл меня не слышал, он уже год находился в сфере взаимодействия.

— Любое разумное существо, если будет о чем-то усиленно думать, увидит это во сне. А я постараюсь сделать так, чтобы Спящий Бог думал только обо мне, чтобы ни на что другое, кроме мучений, у него попросту не осталось сил. Но в моем плане, к сожалению, есть одно уязвимое место. Я не знаю, где находится проекция Бога на сферу взаимодействия. Где растет этот чертов гриб, понимаешь, дорогой? А узнать это может только Хранитель. Я все силы положил, чтобы ты вошел с ними в коалицию. Надеюсь, что ты сейчас слушаешь эту запись не один. Ладно, теперь самое главное. Мне нужен Хранитель. Но как заставить его появиться в сфере взаимодействия и выдать мне местоположение проекции Бога? Казалось бы, задача неразрешимая. Но я так не считаю. Дело в том, что мне известно одно очень интересное место в сфере взаимодействия. Одна уютненькая землянка, в которой лежат бессознательные тела Хранителей. Одно мужское и одно женское, рыжеволосое. И если, Саша, ты сюда с одним из Хранителей не явишься, то этим двоим конец. Я убью их здесь, и они, само собой, умрут в реальности. У меня железное терпение, но не бесконечное.

Диктофон умолк. Я стоял в позе кажущейся беспомощности и обдумывал слова Кирилла. Наверняка процентов на девяносто вранье. Но что касается землянки, то и Алиса про нее говорила. Правда, второго тела там уже нет, но год назад информация была на сто процентов верная. Интересно, каково Алисе сейчас? Честно говоря, мне ее было жалко, настолько жалко, что я бы так и стоял с раздвинутыми ногами, опершись ладонями о стол. Мне не хотелось не то что убивать ее, но даже просто бить. Но это был тактический порыв, а настоящий боец должен думать как можно более стратегически, просчитывая события на много ходов вперед. Со стратегической же точки зрения Алису следовало убить прямо сейчас. Она ведь призналась, что является последним Хранителем, значит, кроме нее, никто не сможет выдать Кириллу местоположение Спящего Бога. Если я ее грохну, то Кирилл так и останется в сфере взаимодействия, не имея ни малейшей возможности воздействовать на реальность.

Останавливало меня только то, что и я без Алисы не смогу узнать местоположение проекции Спящего Бога на реальность. А мне хотелось выяснить, где спит этот Бог. Раз уж Кирилл докопался, какими средствами можно ухудшить сон Бога, то он же знает, какими средствами его можно улучшить, И что бы ни случилось, я из него вытрясу эту информацию. В любом случае в сферу взаимодействия я попаду. В крайнем случае дождусь Катьку и она меня туда переправит, как в прошлый раз. Но, не зная, где спит Бог, я никак не смогу воздействовать на его сон. Даже если выясню, какими средствами это можно сделать.

В общем, щекотливая создалась ситуация — дальше некуда. Куда ни кинь — всюду клин. Однако все безвыходные ситуации похожи одна на другую тем, что из каждой можно выбраться, если как следует рискнуть. Риск, правда, чаще всего бывает смертельным. Но это ладно бы! В данном-то случае я не только собой рисковал, но и всем миром!

«Вот уже начинается, — с грустью подумал я. — Вот уже ты стоишь и просчитываешь, как шахматист, чьей жизнью можно пожертвовать, а чьей нет. И какова будет стоимость этой жертвы».

Мне стало ясно, что Алису я не убью. Вот не буду этого делать, и все. Вот ни при каких обстоятельствах. Смог бы Кирилл принять такое решение? Скорее всего нет, и я был несказанно этому рад. Потому что я нашел различия между ним и собой, и это для меня было очень важно. Он шахматист, а я — нет. Он может жертвовать людьми, как фигурами, а я к этому не готов. Я лучше собой пожертвую, но не перейду эту черту. Все, хватит. Я и так слишком много людей отправил на тот свет, если можно, конечно, считать людьми моджахедов. Но Алиса другой породы.

Как бы там ни было, создавшуюся ситуацию следовало разрешить. Ну не люблю я стоять под прицелом, не получаю я от этого мазохистского удовольствия! Очки бы на нос натянуть, было бы проще... И какого чёрта я их снял?

«Ладно, придется снова драться вслепую», — подумал я, переводя дыхание в боевой режим.

На тренировках в спортивном зале инструкторы нередко выключали свет. А поскольку зал располагался в подвале, наступала кромешная темнота. И в этой темноте нам приходилось драться. Конечно, существуют определенные приемы боя, но одним лишь знанием приемов не сделать из человека бойца. Главное в рукопашном искусстве — драться. Драться подолгу, с разными противниками. И тогда тело само начинает рождать систему приемов, которая чаще всего годится только для тебя самого. Но зато именно она становится в высшей степени эффективной. То же и с дракой вслепую. Можно сколько угодно рассказывать, какие звуки что обозначают, но, если из-под палки заставлять драться в темноте, от этого будет намного больше проку. Не скажу, что в этой дисциплине я был отличником, но кое-чему за шесть лет успел научиться.

Проблема была лишь в одном — Алиса тоже была бойцом не последним, а потому знала, что ее может выдать любой звук. Ну и, понятное дело, издавать этих звуков она не собиралась. А для меня жизненно важно было в начальный момент поединка безошибочно определить хотя бы направление на противника. Потому что если я ошибусь в расчетах, тут же получу картечью из обоих стволов. И тогда врачам придется долго бороться за мою жизнь, а я этим по горло сыт.

В результате я продолжал стоять, опасаясь сделать первое движение, пытаясь уловить хотя бы отголосок дыхания, хотя бы запах чужого тела. Хуже всего, что я не знал главного — сидит Алиса или стоит. От этого зависел уровень, по которому ударит картечь в момент выстрела. А в том, что выстрел грянет сразу, как только я дёрнусь, не было никаких сомнений. В общем, несмотря на теоретическую возможность начать схватку и выйти из нее победителем, я ощущал себя в крайне затруднительном положении.

И тут мой взгляд упал на экран коммуникатора. Трудно сказать, случайно так получилось или на подсознательном уровне я таким образом искал выход из ситуации, но факт остается фактом — я глянул на монитор. И сюрприз, который меня там ждал, оказался единственной строчкой:

«Она сидит на корточках прямо у лестницы в подвал».

Как бы я ни относился к Серверному Оленю, но такой подарок переоценить было трудно. Это я поставил ему в зачет. Однако воспользоваться подсказкой Оленя было не так-то просто — позицию Алиса выбрала до придела удачно. Получалось, что нас разделяет полных пять шагов, что очень много, учитывая ружье у нее в руках, к тому же при любом моем резком движении она могла пальнуть и тут же скатиться по лестнице в подвал. Кроме того, она сидела на корточках, а это означало, что броском на пол у меня не получится уйти от выстрела, что совсем уж скверно. В общем, я недооценил Алису как бойца, хоть Олень и предупреждал об этом. Но это в мужчинах зашито намертво — женщина не воспринимается ими как полноценный противник, хоть кол на голове теши. И время от времени этим колом представителям сильного пола как следует достался. На этот раз за всех мужиков пришлось отдуваться мне, что было не очень кстати и не очень вовремя. Но как бы там ни было, ситуация требовала разрешения. И я начал действовать.

Единственным выходом, как мне казалось, было сильнее опереться руками о стол, чуть подпрыгнуть и с кувырком оказаться на столешнице. Это давало сразу два преимущества — во-первых, я на какое-то время покину пол, не давая Алисе возможности пальнуть мне по ногам, а во-вторых, крепкая столешница в первый момент в достаточной мере защитит меня от картечи, Все-таки гладкий ствол есть гладкий ствол — даже если картечь пробьет дерево стола, мне она на излете уже не причинит большого вреда. Это не пуля из винтовки.

Надо было только успеть провернуть этот маневр раньше, чем Алиса вскочит на ноги. Потому что, как только это произойдет, я на столе буду для нее очень удобной мишенью. А поскольку рыжую бестию никак нельзя было назвать медлительной, то мне следовало как следует постараться. Кроме того, и сам прыжок с кувырком следовало провести с наивысшей скоростью. Учитывая реакцию Алисы, она могла шарахнуть мне по ногам раньше, чем подошвы оторвутся от пола.

Осторожно, стараясь не выдать себя, я сделал несколько глубоких вдохов, прокачивая легкие воздухом, после чего напрягся и прыгнул, Выстрел прозвучал почти в тот же момент, из угла шарахнуло метровым сполохом пламени, но я уже был на столе, что сильно мне помогло. Хотя на самом деле картечь в стол не попала — выстрел пришелся в то место, где Алиса видела меня секунду назад. Промчавшись через всю кухню, четвертьфунтовый заряд свинца долбанул в стену, разметав деревянную обшивку по всему помещению. Для меня было жизненно важно выяснить, оба ствола разрядила Алиса или только один, но в темноте по разрушениям определить этого я не смог бы, так что не стоило и время терять. Вместо этого я потратил две драгоценных секунды на то, чтобы достать из кармана очки и напялить их на нос. В общем-то это меня и спасло и избавило врачей от долгих усилий по спасению моей жизни.

Едва очки стали на место, я увидел Алису в шаге от себя, заканчивающую наводить на меня жерло моего мушкетона. Я колбасой скатился на пол, больно ударившись локтем, и в тот же момент грянул второй выстрел, проломив столешницу и забив ноздри едким пороховым дымом. Пожалуй, хрен бы стол остановил картечь на таком расстоянии. Захотелось перекреститься, но у меня было занятие поважнее.

В глазах еще не угасла вспышка выстрела, а я пружиной вскочил с пола и по-кошачьи прыгнул через стол, пытаясь достать Алису. Но верткая она была, как лисица, — мои руки схватили лишь пустоту. Зато спина ощутила такой добрый удар прикладом между лопаток, что у меня зубы клацнули. Получив столь мощное ускорение по тому же вектору, по которому уже и без того двигался, я влетел башкой в стеклопакет, вышиб стекло и звонко боднул черепом оконную решетку. На мгновение я узрел небо в алмазах, а в ушах загудел тяжелый бронзовый колокол. Самым же паршивым были то, что очки слетели с носа и шлепнулись в снег у дома. Теперь от невидимой противницы можно было ожидать любой подлости, поэтому, с огромным трудом взяв себя в руки и чувствуя, как из глаз брызнули невольные слезы, я нашел в себе силы оттолкнуться от решетки и сделать кувырок назад.

Такого маневра Алиса от меня точно не ожидала — об этом говорила полная его беспрепятственность. За ту секунду, пока я осуществлял перекат, мозги сами высчитали возможные направления, по которым могла уйти противница. Получалось, что негде ей быть, кроме как у умывальника. Недолго думая, я пнул табурет в ту сторону и был вознагражден громким нецензурным восклицанием. Второй табурет тут же отправился следом за первым, а потом в том же направлении прыгнул и я, с размаху налетев солнечным сплетением на стволы.

Взвыв от боли и сложившись пополам, я все же умудрился крепко схватить Алису за руку. Она врезала мне кулаком между глаз, что значительно усилило освещение за счет полетевших во все стороны искр, но ни капельки не улучшило реальную видимость. Однако отпускать добычу я не был намерен. Напротив, нащупав сустав, я резким движением перенес вес тела на другую ногу и рванул руку противницы на болевой прием. Выпавшее ружье грохнулось мне на ногу, но все болевые пороги давно были пройдены, так что я просто отметил это как факт.

Алиса тоже взвыла — этот болевой прием мне всегда удавался. А раз так, следовало закрепить позицию — я навалился на противницу всем телом и толкнул ее на стену. Раздался глухой удар, а затем еще один — с таким звуком тело падает на пол. Помня о хитрости лисиц, я не стал осматривать поверженного врага, а прыгнул на него сверху всем телом, чтобы уже надежно выбить из Алисы сознание. Она тихо ойкнула и умолкла. И тут же мир дрогнул, пошел рябью и я, несмотря на почти полную темноту, увидел лежащее подо мной женское тело.

Грохнувшись рядом, я дал себе отдышаться, после чего проверил пульс Алисы. Ровным назвать его было трудно, но он бился, а значит, я не переусердствовал. Уже хорошо. Некоторое время у меня ушло, чтобы найти выключатель, пользуясь коммуникатором, как фонариком. А когда кухню залил яркий свет, я отрезал провод от микроволновки и крепко привязал им Алису к трубе отопления. Потом пришлось сходить во двор и подпить очки. Они оказались целыми.

Глава 12

БИЛЕТ ВТОРЫМ КЛАССОМ

— Ну и какого черта ты явилась в состоянии невидимости, да еще ружьецо мое умыкнула? — спросил я, присаживаясь возле Алисы на корточки, когда она пришла в себя. — Разве так поступают союзники, заключившие договор?

Она молчала, только шмыгала распухшим от удара об пол носом. Я, честно говоря, выглядел еще хуже. Кроме кровоподтека на лбу, оставшегося после столкновения с оконной решеткой, лицо украшало несколько порезов. В общем, я был похож на бомжа после пьяной драки, а не на владельца рекламной империи. Это одна из причин, почему я ненавижу драться — как ни выкручивайся, а пару ударов пропустишь. И ходи потом с расквашенной мордой. Шрамы украшают боксеров, а не мужчин, вот что я понял. Потому что боксерам за разбитые морды платят. А мужчину украшает хороший запах, модное пальто и холеные ногти. Но уж никак не разбитая морда и пивной перегар.

— Так ты можешь объяснить причину такого нелепого поведения? — я решил настоять на ответе.

— Хотелось дослушать диктофонную запись, — негромко ответила Алиса.

— Так. Нормально. А ты не могла просто попросить об этом? Я бы тебе отдал диктофон. Веришь?

— Да. Но это привычка.

Я не выдержал и расхохотался. Алиса поглядывала на меня исподлобья.

— Тебя в лесу воспитывали, лисичка?

— В жопу иди.

— Понятно. То есть случившееся можно рассматривать не как злой умысел, а просто как рефлекторную реакцию на неожиданно возникшую обстановку? — я не мог удержаться от иронического тона. Алису это бесило, но ничего, переживет.

— Откуда ты узнал, где я сижу? — она неожиданно сменила тему.

— От верблюда, — довольно ответил я. — У меня с ним теперь телепатическая связь. На основе высоких технологий.

— Скоро она тебе не понадобится, — усмехнулась Алиса.

— Это еще почему?

— Она возникнет у тебя на основе низких технологий. И одновременно станет твоим билетом в сферу взаимодействия. Точнее, бессрочной транспортной картой.

Я понял, о чем она говорит, и ответил:

— Это называется не низкими технологиями, а низменными.

— Что? — напряглась она.

— Если ты имеешь в виду грибок, который твой братец мне подсадил, то я решил отказаться от столь щедрого подарка.

С довольным видом я закатал рукав и показал след от внутривенного укола.

— Идиот... — прошипела Алиса.

Честно говоря, такой неожиданный приступ злости немного меня удивил. А затем я понял, почему она вспылила — ей моя помощь в сфере взаимодействия была не менее важна, чем ее помощь мне. То есть заключенный пакт начал обретать реальный каркас из мотиваций, что не могло меня не порадовать. Да, ей нужны были мои деньги для подготовки, но это не главное. В боевых условиях никогда не будет лишним еще один «ствол» и еще один человек, который умеет с этим «стволом» обращаться. К тому же у меня было много других достоинств. Ум, например. И скромность. Но скромность не относится к числу боевых качеств.

— Идиот! — повторила Алиса. — Теперь знаешь, сколько усилий понадобится, чтобы переправить тебя в сферу взаимодействия?

— Значит, альтернативный путь все же есть? — улыбнулся я.

— Я же тебе говорила, путей до фига. Только некоторые просты, а некоторые требуют значительных усилий.

— Но я против быть компостом для выращивания грибов!

— Это потому, что ты тупой, как сибирский валенок, — вздохнула Алиса. — Но мужики все тупые, а без них никуда. Может, ты меня развяжешь все-таки?

— Может быть... — пробурчал я, вставая. — Хотелось бы найти такой путь, от которого меня не будет тошнить.

— До чего же ты привередливый. Огласил бы тогда список, от чего тебя тошнит.

Я призадумался, затем ответил:

— Не хотелось бы ради попадания в сферу взаимодействия трахаться с мужиками, не хотелось бы расчленять трупы...

— Тогда оставайся дома, — перебила меня Алиса.

— Ты что, серьезно? — поднял я брови.

— А откуда ты собираешься взять энергию, если не хочешь трахаться с мужиками? Я только оттуда ее и беру.

— Заколебала ты своими шуточками! — всерьез вспылил я.

— На себя посмотри... Отвязывай давай, а то руки затекли.

Пришлось освободить рыжую бестию, хотя я бы предпочел не делать этого, а водить ее за собой на ошейнике с поводком. Лучше на строгом ошейнике — толку было бы больше. Кстати, в высшем свете это произвело бы впечатление.

Размяв затекшие запястья, Алиса уселась на поднятый с пола табурет и глянула на меня исподлобья. Я демонстративно зарядил оба ружейных ствола. Чтоб не было в ее рыжей голове напрасных иллюзий. И привычки старые чтобы не вылезали помимо воли.

— Короче, Фролов, я хочу извиниться, — неожиданно сказала она. — Ну за эту дурацкую драку. Моя вина, признаю.

— Ладно, забыли. Ты лучше говори, что дальше делать.

— Ты меня командиром назначаешь, что ли?

— Не язви. У тебя больше информации, тебе и командовать, Кто-то обещал мне билет первым классом в сферу взаимодействия.

— Ты им подтерся и выкинул.

— Сама говорила, что есть другой.

— Это будет не первым классом, а вторым.

— Годится, — кивнул я.

— Тогда мотаем отсюда, нас ждут великие дела.

— Куда для начала?

— Ко мне домой.

— Начало мне нравится, — усмехнулся я.

— Тьфу, кобель! — пробурчала Алиса.

Мы выбрались из дома через дверь, как нормальные люди. Гнать свой рыжий «Фокус» через сугробы Алиса не решилась, оставила на асфальте.

— Подкинуть до машины? — спросил я.

— Я на «жигульках» не езжу, — сказала она, пренебрежительно фыркнув.

— Ну и пилите пешком, мадам. Но вам в любом случае ехать первой, потому что я не знаю дороги.

Салон машины успел остыть, так что я поспешил запустить двигатель и врубил печку. Воздух из нее пошел не горячий, но теплый, что уже радовало душу. Ружье на заднее сиденье я класть не стал — пусть уж лучше полежит рядышком. Алиса, хрустя снегом и высоко поднимая ноги, пробиралась к «Форду». Врубив заднюю передачу, я стартовал на полном газу, подняв шлейф чистого, только выпавшего снега. Мимо Алисы я пронесся, как выпущенная из установки ракета, услышав вслед громкую и не совсем цензурную оценку моих водительских навыков. Вылетев на асфальт, я притормозил, лихо развернулся на месте и встал сразу за «Фордом». Алиса все еще брела через снег, тихо ругаясь и временами оскальзываясь.

— Как прогулочка? — спросил я, когда она наконец выбралась на асфальт.

— Для здоровья полезно. Но «жигулька» у тебя резвая, может, как-нибудь покатаюсь.

— Всегда буду рад, мадам.

Она молча села за руль, запустила мотор и тронула машину с места. Я пристроился следом.

Через Щелково мы выехали на Ярославское шоссе. Там дорогу расчистили великолепно, и мы поддали как следует, не особенно обращая внимание на посты дорожной инспекции. Раньше я был против коррупции — когда-то давно, год назад. В другой жизни. А сейчас понимал, что без нее в России будет еще хуже, чем с ней. Коррупция является тем протестом, который население и служащие выдвигают против засилия вконец обнаглевшей власти, которая вытягивает из народа последние средства к существованию. Последнюю надежду на существование, если быть до конца точным. Какая разница для нарушителя, возьмет дорожный инспектор штраф или взятку? Но взятка будет меньше штрафа, и штраф пойдет на постройку очередной дачи очередного олигарха, а на взятку инспектор купит ребенку хоть каких-нибудь витаминов. Потому что на зарплату сделать это невозможно. Так на кой же хрен анекдоты про это рассказывать? На кой хрен обзывать инспекторов взяточниками? Так хочется штрафы платить? Да полно вам, зачем? Всем желающим принять посильное участие в строительстве дач для олигархов я предлагаю играть в лотерею. Это будет целевое вложение средств. Хотя штрафы тоже, конечно, но, когда играешь в лотерею, хотя бы не чувствуешь себя виноватым, что уже хорошо.

Я вспомнил словарь Фролова, который начал составлять. У меня родилось определение на букву «К». Коррупция — способ финансовой взаимоподдержки населения в слаборазвитых странах.

За Кольцевой, уже в городе, я глянул на датчик бензина. Бак был пуст. Моргнув Алисе фарами, я включил указатель поворота и заехал на ближайшую автозаправку. Я уже год не заправлял машину, просто всегда было кому это сделать. Кроме того, на меня работали бухгалтеры, в задачу которых входило закрывать топливные ведомости каждый месяц. В общем, меня волновали общие расходы, точнее их баланс с расходами, но никак не цена на бензин. Но в этот раз она меня шокировала. Я вышел из машины и тупо смотрел на щит с ценниками секунд десять. Мне хотелось понять, как в стране, которая является одним из ведущих экспортеров черного золота, может быть такая цена на бензин. Ну ладно еще, хрен бы с ней, с ценой. Но почему же, чем выше цена на нефть в России, тем более бедным становится население? Бредовость ситуации настолько меня поразила, что я еще долго не мог прийти в себя.

Уже заправившись и следуя за «Фордом» Алисы в сторону центра, я все обдумывал этот нонсенс.

«Спящему Богу точно снится бредовый кошмар, — думал я. — Настолько бредовый, что я отказываюсь верить в его естественность. Уж не знаю, Кирилл нашел способ воздействовать на сон Бога или воздействие является стихийным, но оно есть. В этом нет ни малейших сомнений».

Я не знал, какие именно трансформации влияют на сон Бога, — просто не было пока данных. Может быть, гриб растет в месте выброса отходов какого-нибудь производства? Может, его сон отравлен ядами? Или над ним проходит линия ЛЭП? Я не знал, но мне хотелось это выяснить. Подобно Максиму Каммереру из «Обитаемого острова» братьев Стругацких, я готов был на время стать террористом и взорвать мачту ЛЭП, только бы вернуть сон Бога в нормальное состояние. Честно говоря, я был ради этого готов и на большее. Я бы даже с мужиком, наверно, потрахался, если бы это помогло.

Но первостепенной задачей все же сейчас было отыметь одного конкретного мужика. Точнее его бессмертную душу, застрявшую в сфере взаимодействия. Потому что проще справиться с любой стихией, чем со злой волей человека. К тому же Кирилл не был обычным человеком. Он был такой редкой сволочью, что за его уничтожение, я верил, мне полагается лучшее место в раю. Ну то, которое мне предложил Олень, устраивало меня на все сто.

У меня родилось определение для словаря Фролова на букву «Н». Нефть — полезное ископаемое, при росте цен на которое ухудшается благосостояние добывающей страны.

Доехав до станции метро «Алексеевская», Алиса свернула во двор и припарковалась у типовой пятиэтажки. Я пристроился сразу за ее «Фордом».

— Чаю хочешь? — спросила она, выходя из машины.

— Не отказался бы.

— Угощаю. В качестве контрибуции за поражение на кухне Кирилла.

— По-моему, была ничья, — я пощупал добрую шишку на лбу.

— Тогда с тебя тортик.

Прикупив все необходимое в круглосуточном магазине на углу, мы поднялись на четвертый этаж. Алиса открыла дверь и пропустила меня в скромную двухкомнатную квартиру. У меня мозги замкнуло, так не вязалось это жилище с моим представлением о логове лисицы-оборотня. Обычная квартира — небольшая, ухоженная, с евроремонтом. Телевизор, музыкальный центр, видео, мебель приличная. А где же связки сушеных мышей, где лягушки, где черный кот, наконец? Ну хотя бы метла в углу должна была бы стоять! Не было метлы. Только коробка от немецкого пылесоса за вешалкой.

Зато в комнате обнаружился черный кот. Он лениво лежал на диване и подергивал кончиком хвоста, взирая на меня желтым взглядом хищника.

— Знакомься, это Мягкий, — сказала Алиса. — Садись в кресло, на диван не советую. Диван — территория Мягкого.

Я счел разумным последовать совету. Котяра был крупным, и каждый его вдох, каждый выдох, каждое движение говорили о том, что истинным хозяином квартиры является именно он. Я люблю кошек, но гладить Мягкого не хотелось. Мы с ним смотрели друг на друга, как два самца, оказавшихся на одной территории.

«Я не собираюсь трахать твою хозяйку», — сказал я мысленно.

Мягкий глянул на меня искоса и отвернулся. То ли поверил, то ли затаился, выжидая удобного случая заехать мне когтями по носу.

— Музыку можешь поставить, — сказала Алиса с кухни. — Я сейчас чай приготовлю.

Присев возле проигрывателя, я выбрал диск с «Весной священной» Стравинского. Звук из колонок плотно заполнил комнату. На удивление, языческая вещь, полная такой стихийной мощи, что мне от нее всегда становится легче, хотя легкой для восприятия эту музыку не назовешь.

— Забавный у тебя вкус, — заметила Алиса, вернувшись в комнату с подносом. — На ночь эту музыку ставишь?

— Нет, просто... — начал я отвечать, а потом меня вдруг просекло. Я пристально глянул на Алису, но она отвела взгляд. — Ты хочешь сказать, что не только Катька нашла мелодические гармонии для перехода в сферу взаимодействия?

— Дурак ты. Композитор никогда не станет великим, не побывав там. Настоящая музыка — это энергия. А для перехода в сферу взаимодействия именно энергия и нужна. Но расслабься, в «Весне священной» ее достаточно только при живом исполнении. Вот если уснуть на концерте... На органном концерте Баха, например. То прямой дорогой окажешься. Ну с учетом того, что и твоя собственная энергия должна иметь достаточно высокий уровень. То есть, скажем так, человеку, которому Стравинский не нравится от души, засыпать на его концерте совершенно бесполезно. Разве что отдохнуть. То же и с Бахом.

— Так мы что, на этот раз отправимся через консерваторию в сферу взаимодействия?

— Нет. Есть способ менее приятный, но более устойчивый и эффективный. Будем Ворота искать.

— Что? — вытаращился я на нее.

— Что слышал. В любом крупном городе есть прямые ворота из реальности в сферу взаимодействия. Даже засыпать не надо для перемещения. А если как следует постараться, то можно перескочить через сферу взаимодействия в менее плотную сферу. Там хорошо.

— Да ну... — не поверил я.

— Баранки гну. Пей чай.

— С баранками?

— С тортиком.

Когда мы взялись за торт, Мягкий чинно слез с дивана и ткнулся Алисе носом в ладонь. Она отломила ему кусочек и бросила на пол. Мягкий сладость употребил, облизнулся, полыхнул желтыми глазами и снова взгромоздился на лежбище. За окном подвывал ветер.

— Расскажи, что за Ворота? — не выдержал я затянувшегося молчания.

— Динамичная энергообменная брешь между сферами, — объяснила Алиса. — Вот в сфере взаимодействия есть Обрыв. Видел?

— Пришлось, — поежился я, вспомнив, как пришлось прыгать в серую клубящуюся массу.

Тогда другого выхода не было — это было единственным спасением от нами же устроенного термоядерного удара. Но вот по доброй воле так прыгать... Увольте. Обрыв представлял собой самый настоящий обрыв, причем неопределенной глубины. Заполняла его серая, быстро клубящаяся масса, напоминающая облака на Юпитере. Если побороть ужас и прыгнуть с такого обрыва, то окажешься прямиком в своей кровати. Прямо в реальности, в общем.

— Не думал, что нечто похожее есть в реальности, — хмуро заметил я.

— А ничего похожего и нет, — отмахнулась Алиса. — Похож только принцип перемещения. В реальности существуют места, где тонко. Ну где границы между сферами настолько зыбкие, что, набрав определенную энергию, физический объект целиком переходит в энергетическое состояние. И оказывается в сфере взаимодействия.

— А с телом что происходит? — насторожился я.

— Ничего. С точки зрения стороннего наблюдателя в реальности, ты просто пересекаешь некую границу и пропадаешь из поля зрения. Но если этот сторонний наблюдатель, не набрав нужной энергии, попробует последовать за тобой, то наткнется в том месте на непреодолимую преграду. На физическую преграду, вполне естественную. На дом, например, или на забор.

— А с моей точки зрения, как это выглядит?

— С твоей точки зрения это выглядит как арка в доме, которую другие не видят, или как дырка в заборе.

— Офигеть. Значит, вся масса моего тела переходит в энергию? А назад как?

— Назад надо прыгать с Обрыва.

— Блин... — вздохнул я. — Так и думал.

— Не нравится? — сощурилась Алиса. — Не надо было противогрибковую инъекцию делать!

У меня тут же закралось подозрение, что есть какой-то другой способ выхода из сферы взаимодействия, но Алиса теперь ни за что мне его не скажет. Ну и хрен с ней.

— Ладно, прыгать так прыгать, — пожал я плечами. — С парашютом прыгать тоже в первый раз страшно.

— Во второй еще страшнее, — усмехнулась рыжая бестия.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Прыгала.

Я взял еще кусок торта. Раз уж придется совершать переход таким варварским способом, то никакая энергия лишней не будет. К тому же чай у Алисы был очень хороший. Не из магазина «24 часа». Котяра зажмурился и начал урчать, как холодильник «Днепр». Алиса не глядя протянула руку и потрепала его по ушам. Мягкий грохнулся на бок и перевернулся лапами кверху.

— Где этот переход? — спросил я.

— В отличие от Обрыва, в реальности это динамическое образование. Надо искать.

— Такое же динамическое, как проекция Спящего Бога?

— Да, они даже некоторым образом связаны, — сказала Алиса и тут же прикусила язык. — В подробности я не буду вдаваться.

— Что значит «искать»?

— Да то и значит. Будем ездить по городу и искать.

— Ты что, чуешь эту дыру?

— Нет, — вздохнула Алиса. — Есть специальный прибор.

Это меня как следует проняло. Получалось, что с помощью какого-то технического средства любой человек мог без всяких порошков и снадобий целиком отправиться в сферу взаимодействия? Лихо.

— Показывай! — От любопытства я подался вперед.

Алиса открыла шкаф и достала... Я прекрасно знал, что это за прибор! Это был стандартный прибор ночного видения, каким пользуются танкисты. Только он был снят с танкового шлема, прикреплен к обручу, чтобы надевать его на голову, да к тому же сбоку к тому же обручу был прицеплен непонятного назначения блок, от которого к окулярам шел толстый витой провод.

— Издеваешься? — скривился я.

— Засохни. Это портативный детектор тонких излучений ЭДК-72. Попросту говоря, эфирный детектор. Создан в семьдесят втором году на базе стандартного армейского прибора ночного зрения. На самом деле от инфравизора тут только мониторы.

— Кем создан? — поразился я, заметив добротность переделок. Откровенно фабричный уровень.

— Много будешь знать, быстро состаришься, — ответила Алиса.

— Погоди, а что в него видно?

— Любые энергетические объекты.

— В смысле?

— Ну аура человека, например. Любые лептонные существа...

— Э... Притормози. Хорош лепить про лептонных существ! У меня Катька одно время сама эту фигню для желтой прессы придумывала. Привидения, барабашки...

— Дурак ты... — спокойно ответила Алиса и взгромоздила прибор мне на голову.

Сначала я ничего не видел, но стоило Алисе щелкнуть тумблером на обруче, как мониторы включились и я увидел черно-белое изображение комнаты. Точнее не черно-белое, а чуть зеленоватое, как и положено видеть окружающий мир через армейский прибор ночного видения. Но увидел я не только комнату. За окном, на дереве, в обледенелых ветвях, шевелилось что-то огромное и, как мне показалось, живое, Невольно я сделал несколько шагов вперед и пригляделся внимательнее.

Не оставалось никаких сомнений, что передо мной существо. Странное, ни на что не похожее, но я различил мешковидное тело и трепещущие щупальца. И, кажется, то, что с огромной натяжкой можно было назвать глазами.

— Ветвянку увидел? — усмехнулась за спиной Алиса. — С непривычки она страшненькая, но совершенно безобидная. Обычный дух, живущий на ветвях деревьев.. Питается положительными эмоциями людей, живущих в доме. Когда голодная, может даже их вызывать. Ну в смысле эмоции.

Я вспомнил, как Катька показывала мне белесый туман на деревьях в ботаническом саду. Она тогда так и сказала, что это духи. Но одно дело увидеть неизвестно что, хотя Катьке я верил, и совсем другое — безобидное эфирное чудище в трех метрах от балкона.

— Как работает этот прибор? — пораженно спросил я.

— Слышал что-нибудь про кирлиан-фотографию? Очень похожий принцип. Пространство сканируется слабым высокачастотным полем, а на основе его изменений выстраивается картинка и передается на мониторы окуляров.

Я обернулся. Вокруг Алисы полыхала яркая аура. В уголке экрана мерцала надпись — латинская буква «L» и цифра «девять».

— И в эту штуку будет видно Ворота?

— Несомненно.

— Ну так поехали! Чего тянуть?

— Ты голыми руками собираешься Кирилла нейтрализовать?

— Вот зараза... — пробурчал я, снимая прибор и усаживаясь обратно в кресло. — Понятно, зачем тебе деньги. Танк, надеюсь, покупать не будем?

— Нет, он неуклюжий.

— К тому же его ведь надо еще будет взорвать...

— А это еще зачем? — удивилась Алиса.

— Погоди... — не понял я. — Когда мне надо было кое-что затащить в сферу взаимодействия, пришлось это кое-что сначала сломать, потом увидеть во сне, а затем уже перетащить в более плотную сферу взаимодействия. Или есть другой способ?

— Ну да. Тебе пришлось так поступить, потому что ты попадал в сферу взаимодействия через сон. А тут совсем другой вариант. Тут мы энергетически разгоним всю телегу со всем добром до такой степени, что она прямиком...

— Какую, блин, телегу?

— Твою дристопалину, — ответила Алиса. — Ну в смысле «жигульку».

— Что?! Как ты ее назвала?

— Дристопалина.

— Ты знаешь, сколько я в нее денег вложил?

— Знаешь, на мой взгляд, в российскую машину сколько ни вкладывай, она все равно останется дристопалиной.

Я придержал свое мнение на этот счет — не хотелось ссориться.

— Ладно. Ты хочешь набить мой багажник вооружением и прямо вместе с машиной туда отправиться?

— Конечно. Техника там не помешает. Надо только бензина будет побольше взять.

— Да там же грязюка непролазная!

— Ничего. Все равно лучше, чем ничего.

С этим трудно было поспорить. Оставалось только выяснить, где произвести закупку вооружений и что именно нам понадобится. Вопрос был не так прост — надо было хоть немного представлять себе тактические и стратегические задачи. Пришлось устроить с Алисой настоящий военный совет. Однако быстро выяснилось, что наши мнения во многом удивительно совпадают, так что по количеству и составу экипировки мы быстро пришли к единогласному мнению. Хуже обстояло с вопросом, где все это взять. Я тут же позвонил Эдику, но он умыл руки:

— За несколько часов портативный зенитный комплекс я не достану. Да и остальное... Ты что, форт Нокс собираешься штурмовать?

— Да нет. Человечек один заколебал меня до последней возможности, — весело ответил я. — Все убиваю его, убиваю... Но привезли его домой, и оказался он живой.

Эдик умолк, сразу понял, о ком я. Уж не знаю, насколько он был в курсе сложившейся ситуации, но помогать он мне остерегся.

— Нет, Саша, это немыслимый заказ. В Москве я не знаю ни одного человека, который мог бы в такие сроки достать столько железа.

Я хмыкнул и положил трубку.

— Я знаю такого человека, — сощурившись, сказала Алиса. — Но с ним трудно будет разговаривать.

— Кто это?

— Немой.

— В смысле?

— Ну кличка у него — Немой.

— Глухонемой, что ли?

— Да нет, слышит он великолепно. Вот только не разговаривает ни с кем. Ни с ментами, ни с бандитами. Сразу стреляет из всех стволов, и весь разговор. На него уже все забили давно — и бандиты, и беспредельщики, и воры в законе. Да он и не достает никого. Сидит себе на даче, девок трахает.

— Мило. Откуда же он взялся такой?

— А фиг знает. Говорят, что бывший военный. С юга откуда-то, то ли из Грузии, то ли из Крыма. Вроде бизнесом каким-то тут занялся, а на него бандиты наехали, как водится. Но он разговаривать с ними не стал, перебил всю банду за несколько секунд. Приехали менты — он их тоже покоцал. Потом разборки — он опять за свое. Может, его и угомонили бы, но первым он ни на кого не наезжал. Получилось, что связываться дороже. Пытались на базаре развести, но он вообще ни с кем не разговаривал. Потому его так и окрестили — Немой. Окрестили и выкинули из головы.

— Да брось, — не поверил я. — Как это можно выбросить из головы убийство ментов? Ладно бандиты ему простили, но государство?

— Ты что, больной? — вытаращилась на меня Алиса. — Когда это государство связывалось с тем, кто на него срать хотел? Ты хочешь сказать, что любой из олигархов покосил ментов меньше Немого? А посадили одного Ходорковского! Наверно, он просто перестарался. А Немой так, по мелочи. Пару патрульных машин подорвал. Любому государству важно создать ИКД, а не реально с кем-то бороться. Реально бороться — слишком накладно. Да и чаще всего попросту не с кем.

— Что за ИКД?

— Имитация Кипучей Деятельности, — усмехнулась Алиса. — Сначала создать врага, а потом устроить победоносную борьбу с ним. Но какой из Немого враг, если он ни с кем говорить не собирается? Врага ведь надо пиарить, а Немой интервью для телевизора не дает, в отличие от Бен Ладена.

В ее словах была логика, но какая-то диковатая. Настолько диковатая, что я ей все-таки не поверил. В каждом городе, в каждой субкультуре имеются свои байки. В Москве вот, оказывается, есть байка про Немого. Будь это правдой, я бы скорее всего знал.

— Ладно. Хочешь сказать, что Немой мог бы нам продать всю амуницию?

— Он бы достал, — уверенно заявила Алиса. — Только я не знаю, как с ним говорить. Он же Немой.

— Понятно. А где его найти, знаешь?

— Конечно. Я же говорю, он на даче живет. Он бывший военный, ты бывший военный. Может, как-нибудь договоритесь? Хотя ходят слухи, что он и ребят из фонда ветеранов перестрелял.

— Я не из фонда, — усмехнулся я. — Погнали к нему на дачу.

Отправились мы на «жигульке», чтобы не задействовать обе машины, и хотя Алиса настойчиво предлагала свой «Форд», я попросил ее умолкнуть. При всех достоинствах современных переднеприводных автомобилей с автоматическими коробками передач я знал, что в критической ситуации переделанная старушка любому из них даст сто очков форы. А как бы не вышло, что с дачи Немого нам придется улепетывать на предельной скорости.

Место оказалось от города черт-те где по Ленинградскому шоссе, но Алиса великолепно ориентировалась и уверенно подсказывала, где сворачивать. На некоторых участках дорогу сильно занесло снегом, и мне приходилось быть предельно осторожным, чтобы не забуксовать в сугробах, наваленных вдоль обочины. Наконец мы остановились возле массивных решетчатых ворот, охраняемых двумя бронзовыми собаками на толстых цепях. Видно было, что почти во всех окнах огромного дома горит свет, и, как это ни смешно, я отчётливо услышал задорный женский смех.

«Девок трахает», — вспомнил я.

Проверив, заряжено ли ружье, я вышел из машины, осмотрелся, а затем, стараясь выглядеть как можно более беззаботно, шарахнул в ворота ботинком. Я ощущал на себе взгляд нескольких телекамер, они просто обязаны были тут быть, но ни одной заметить не мог. Никакой реакции на удар по воротам не последовало. Начиналась метель, я мерз.

— Справишься с «жигулькой»? — спросил я у Алисы.

— Обижаешь! — ответила она, резво пересаживаясь за руль.

— Отгони ее чуть назад, а то, если начнется пальба, жалко будет попортить лошадку.

Врубив заднюю передачу, Алиса как следует нажала на газ, мотор взвыл, как оборотень из голливудского фильма, а колеса завертелись на месте с огромной скоростью. Из-под них пошел пар.

— Осторожнее, блин! — шлепнул я ладонью по переднему крылу.

Алиса сбросила газ, оставив мотор урчать на холостых оборотах.

— Ни фига себе... — удивленно произнесла она.

— Я предупреждал! Тут мотор вдвое мощнее, чем на твоем «Форде», а вес меньше. Осторожненько дави на газ и очень аккуратно отпускай сцепление.

Со второго раза Алиса справилась почти нормально. Увидев, что свет фар отдалился достаточно, я поднял ружье и саданул в небо из одного ствола. Пламенем шарахнуло вверх как следует, во всех дворах залаяли собаки, а у Немого в гараже сработала сигнализация на машине. Я счел разумным укрыться за кирпичной колонной ворот, а то, если хоть часть того, что говорят о Немом — правда, сейчас он ответит из нарезной артиллерии.

Однако вместо этого я услышал щелчок включившегося репродуктора. Я вздрогнул, так он напомнил звук клацнувшего затвора. Однако слова, произнесенные вслед за этим, окончательно вывели меня из равновесия:

— Слушай, Фролов, кончай дурить, — донесся голос из репродуктора. — Приехал, так заходи. Чего собак пугаешь?

Я стоял в шоке, с поднятым ружьем, и не знал, что делать. Клацнул замок ворот, и они начали медленно раскрываться. Подумав секунду, я отступил на шаг и помахал Алисе рукой, мол, давай сюда. Машина тронулась с места и подкатила ко мне.

— Нас приглашают внутрь, — сообщил я, в недоумении разведя руками.

— Нда... Это оправдывает многое. Даже стрельбу в населенном пункте.

— Я в воздух стрелял.

— Все равно. Садись.

Я уселся на правое сиденье, и Алиса загнала «жигульку» во двор. Ворота за нами закрылись с мерным гудением, а мы выбрались из машины, не зная, чего ожидать дальше. Снова раздался задорный женский смех, из окна доносилась негромкая попсовая музыка, скорее всего из телевизора. Внезапно в прихожей, за большой остекленной дубовой дверью зажегся свет, и я увидел грузную мужскую фигуру. Ну прямо медведь, a не человек. Дверь распахнулась, и я, несмотря на прошедшие годы, с удивлением узнал хозяина дома. Это был Громов — прапорщик отряда морской пехоты, у которого давным-давно в Крыму я одалживал девять патронов от ДШК.

— Привет... — ошарашенно произнес я. — Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть!

— А я все думал, когда же ты заскочишь на огонёк. — Он шагнул ко мне, и мы тепло пожали друг другу руки, совсем как несколько лет назад. — Ты теперь личность известная, но и про меня байки ходят.

— Да я как раз только сегодня эти байки и слушал.

— Значит, Сань, ты не просто так?

— Знал бы, что Немой — это ты, приехал бы просто так, чаю попить. Атак, боюсь, времени нету на «просто так».

— А в баньку? С девушками?

— Шутишь, Гром? С каких пор ты с проститутками время проводишь?

— Это, Саня, не проститутки. Это боевой контингент на случай неожиданного вторжения.

Я ощутил, что от Грома здорово несет перегаром. Это меня шокировало. Старый боец, Гром... Неужели и его укатал этот мир? Это уж слишком!

— Ну заходите все равно, — глухо пророкотал бывший прапорщик.

Мне показалось, что ему стало стыдно. Мы поднялись по лестнице из прихожей, но Гром не повел нас в гостиную, откуда слышались женские голоса. Он пригласил нас в шикарно обставленный кабинет, с кожаными креслами и диваном, с бронзовым журнальным столиком и книжными стеллажами. Люстра с десятком ламп давала отличное освещение. Как-то совершенно неуместно было стоять посреди этой роскоши с дробовиком в руке.

— Рассказывай, — рокотнул Гром. — Опять собираешься спасать человечество? И опять для этого не хватает десятка патронов?

— Нет, Витек, масштаб изменился. Речь идет не о человечестве, а о целой Вселенной. И нужен, соответственно, не десяток патронов, а вот это, — Я достал из кармана и протянул ему список.

Брови бывшего прапорщика поползли вверх.

— Солидно. Спасение Вселенной путем нападения на форт Нокс?

— Что вам дался этот форт Нокс? Нет, Гром, в этот раз американцы тут ни при чем.

— Да уж... Я понимаю. Нельзя бороться с тем, что давно вокруг нас, что проросло в нас корнями и пустило цветы.

— Ты пьян, как сапожник, — вздохнул я.

— Да, Сань, я нажрался. Давно уже нажрался и стараюсь не выходить из этого состояния.

— И сколько правды в тех байках, которые про тебя рассказывают?

— Некоторое количество, — отмахнулся Громов. — Забей.

— Нет, ну просто интересно, как можно отмазаться от убийства ментов?

— А то не я был. Понятно? Пшик... Дело закрыто за отсутствием состава преступления. А? Я, Сань, в этом городе многим людям помог. Меня помнят. А теперь еще и боятся.

— Какими причудливыми путями ведет людей судьба... — философски заметил я. — Ну что, Гром, поможешь? Говорят, у тебя с собой было.

— Все не дам. ПЗРК дам. У меня их три. Один уступлю. Пулемет дам. Два «калаша» с подствольниками — легко. Блин, Сань, ты очумел, что ли? На кой хрен тебе миномет?

— Запас карман не тянет. Может, лес придется перепахивать.

— Шутишь? — напрягся Громов.

И я сразу понял, что напрягся он из-за слова «лес».

— Не шучу, — ответил я, глядя прямо ему в глаза. — Причем, Витек, именно тот лес. Очень мокрый лес...

— Так ты тоже там был? — бывший прапорщик трезвел у меня на глазах.

— Да. А я-то думаю, откуда у Немого такая удача? Как услышал, что из бывших военных, сразу заподозрил. А как узнал о деле, закрытом за отсутствием состава преступления, появилась уверенность.

— Черт... — Громов потер лицо огромными ладонями. — За хером тебе там оружие? Его же там выдают!

— Да нет, Гром, уже не выдают.

И я поведал ему всю историю о мире вечного ливня, о том, как я туда попал и чем все закончилось.

— И вот теперь эта падла, Кирилл, засел там и хочет поставить весь мир в позу пьющего оленя.

— А смысл?

— Ну, раз он не может воскреснуть, захотелось ему стать всемогущим богом. Венцом творения, что называется.

— Сдурел?

— Да нет, Гром, я хорошо эту сволочь знаю. Не шутит.

— Ну тогда список свой обратно засунь. Ничего я тебе не дам.

— В смысле? — удивился я.

— А в том смысле, что не дам. Все. Точка. Конец абзаца.

— Нет, погоди...

— Это ты погоди! — вспылил бывший прапорщик. — Ты идешь мочить эту гниду, а меня даже не подумал позвать?

— Не я тут командую.

— А кто? — удивился Громов.

— Вот эта мадам, — я кивнул в сторону Алисы. — Кстати, зовут ее Алиса. Несмотря на то, что рыжая, имя, скорее всего, настоящее. Хотя паспорт я еще не смотрел. Могу даже предположить, что его у нее нет и никогда не было.

— Без паспорта даже я не могу, — пророкотал Гром.

— А она может. Алис, покажи моему другу то, чего он никогда не видел.

И она пропала. Точнее я понял по лицу Громова, что она пропала, потому что в очках я ее видел прекрасно.

— Можно узнать, что это значит? — осторожно спросил бывший прапорщик.

— Гипноз, — объяснил я, не вдаваясь в подробности. — Перед тобой очень крупный специалист. Кроме того, мадам владеет очень важной информацией о сфере взаимодействия.

— Понятно. А я там, Сань, тоже долго провоевал.

— Вижу, — усмехнулся я, оглядывая обстановку. — Оно явно пошло тебе на пользу.

— Да. И что, не возьмете меня в команду?

Алиса молчала.

— Тогда пулемета я вам не дам! — Громов шлепнул по столу широкой ладонью.

— Тоже мне, Верещагин... — скривился я.

— Я бывший прапорщик, а не таможенник. Но пулемёта без меня вам не видать. Как и всего другого.

— Вообще-то мы с радостью, — улыбнулась Алиса, видимо, материализовавшись в кресле. — Нам хорошие бойцы нужны. Лишь бы в машину все поместились.

— А вы что, на машине туда?

— Есть и такой способ, — кивнул я многозначительно.

— Тогда какие проблемы? Поместимся! — весело подмигнул Громов. — Эх, дадим Кириллу прочихаться! Идем в подвал, выберем все, что нужно!

Мне показалось, что хмель снова начал возвращаться в его голову. Ну точно Верещагин... Тот тоже весь фильм пьяный ходил. Какие же действительно неожиданные повороты устраивает нам временами судьба!

В подвал пришлось спускаться несколько раз — не обращая внимания на проституток, то и дело шмыгавших перед нами, мы деловито погрузили вооружение в багажник моей «жигульки». Алиса, надо отдать ей должное, принимала в погрузке посильное участие — таскала легкое вооружение и боеприпасы. Наконец мы загрузили машину так, что она ощутимо просела на амортизаторах.

— Если менты остановят, я умру со смеху, — гулко расхохотался Громов.

— Фигня! — отмахнулся я. — Скажем, что мы чеченцы, и откупимся.

— С моей рязанской мордой?

— Да ладно, вот Алиса, если не так ярко оденется, вполне за шахидку сойдет. К тому же откупаться будем с размахом. Как при захвате «Норд-Оста».

— Имеем право, — кивнул Громов.

Я сел за руль, и мы выехали со двора, оставив ворота распахнутыми настежь.

— Закроешь? — спросил я.

— А зачем? — Бывший прапорщик пожал плечами. — Все равно ни одна зараза сюда не сунется.

— Самоуверенность является серьезным пороком для воина, — вклинилась в разговор Алиса.

— А вам, девушка, слова пока никто не давал, — оскалился Громов.

Алиса шутки не поняла. Я видел, как она напряглась, но решил не вмешиваться в ситуацию. Похоже, и Гром понял, что ляпнул лишнего — шуточки умолкли, и мы долго ехали молча. Каждый раз, когда проезжали милицейские посты, у меня посасывало под ложечкой. Но никто нас не остановил. Да если бы и остановили, то с таким количеством вооружения точно приняли бы за террористов. А это куда лучше, чем за бандитов, поскольку бандитов, если верить новостийным сводкам, укладывают лицом в снег, а с террористами постоянно ведут переговоры. На переговоры у меня бы денег точно хватило. Даже тех, что с собой.

Когда въехали в город, Алиса натянула на голову эфирный детектор. Громов хотел высказаться по этому поводу, но я жестом его остановил, мол, человек знает, что делает.

— Холодно, — заявила она. — Ночь, значит, надо ближе к центру.

— Почему? — удивился я.

— Давай я сяду за руль, а ты посмотришь.

— Думаешь, я узнаю Ворота?

— Конечно. Давай, давай!

Мы поменялись местами, и я опустил на глаза окуляры. Алиса тронула машину с места. Сначала я не заметил ничего необычного — ну город и город, но уже спустя пару минут различил впереди какое-то странное движение. Это было похоже на вспышки неоновых панно или на далекие зарницы, и лишь приглядевшись, я с изумлением увидел огромный мерцающий вихрь над городом. Похоже, он был где-то в самом центре Москвы, кажется, в районе Тверской. Алиса правила точно туда. Мы выехали на Бульварное кольцо, и «жигулька» резво помчалась в направлении Тверского бульвара. Вихрь рос с каждой минутой, нависал над нами... По ходу я заметил еще несколько похожих вихрей, только гораздо меньшего размера, однако их местоположение трудно было с точностью локализовать.

И только когда мы выехали на Гоголевский бульвар, я сообразил, где в точности расположен гигантский вихрь — он вздымался непосредственно над казино «Шангри-Ла». Меня ужас охватил, когда мы к нему приблизились. Чудовищный мерцающий хобот, тянущийся, казалось, в глубины космоса.

— Что это? — шепотом спросил я.

— Впечатляет? — спросила Алиса. — Так выглядят все игорные дома. Огромные воронки, высасывающие человеческую удачу. И энергию. Но эта в Москве самая крупная.

— Что значит энергию? — не совсем понял я.

— А то и значит. Вместо того чтобы делать нечто полезное для других или хотя бы для себя, люди тратят время на переставление фишек или дерганье рукояток одноруких бандитов. Время конвертируется в энергию, ведь сделать что-либо, можно лишь затратив определенное время. И вот все потерянное здесь время конвертируется частично в деньги, которые остаются в казино, а частично в чистую энергию неисполнившихся надежд и желаний, в энергию зависти, жадности, похоти. Все это концентрируется тут в немыслимых масштабах и создает поток. Это как слив помоев.

— При чем здесь удача?

— Люди ведь рвутся сюда за удачей. Поэтому теряют в основном именно ее. Чаще всего кто приходит за шерстью, уходит стриженым. Это закон мироздания. Такой же жесткий, как закон сохранения энергии в физике. Потерянное время и потерянная удача, разменянные на горсть мелких купюр, потоком устремляются в космос. И на Земле удачи становится все меньше и меньше.

— Я думал, она убывала только по вине Кирилла.

— Если бы так... — вздохнула Алиса. — Но таков уж сон Бога.

— Страшно.

— О чем вы? — спросил Громов.

— Да так, — ответил я, не имея ни малейшего желания ничего объяснять.

Меня начало ощутимо тошнить.

— Обычно Ворота возникают в противовес таким чудовищным выбросам, — сказала Алиса. — Одна из их функций — компенсировать потери за счет энергии, имеющейся в сфере взаимодействия. Их ширины не хватает уже давно, но они все равно возникают. Правда, тоже становятся с каждым разом немного шире. Жаль, что не так быстро, как этот вихрь.

Я глянул вверх. Вихрь уносил минуты человеческой жизни и потоки удачи, в обмен на которые кто-то хотел получить немного денег. Мне казалось, что такие вихри должны быть не только над игорными домами, а над всеми предприятиями, где народ впустую тратит время собственной жизни, не производя практически ничего, лишь за какую-то плату, зачастую такую же бессмысленную, как и работа, которую они производят. Мне казалось, что самые страшные вихри должны веять над типографиями, производящими рекламные газеты и буклеты для демократических выборов. Вот уж где время и энергия тратятся совершенно впустую! Но я не мог проверить — была ночь, и работали только игорные дома, рестораны и круглосуточные магазины, в которых продают поддельную водку.

«Странно, — подумал я. — Почему же большинство людей считают отдыхом бессмысленно потраченное время, которое уже не вернуть? Почему вместо того, чтобы любить друг друга, рисовать, сочинять стихи и песни, они стремятся просидеть это время в ресторане или проиграть в казино? Неужели никто из них не виноват в этом, а происходит так лишь потому, что снится Спящему Богу?»

Я не мог поверить, что это нормально.

«Трансформация, — нашел я наконец подходящее слово. — Мир не мог быть так плохо устроен. Что-то сто трансформировало».

Вспомнив о демократических выборах, я решил пополнить словарь Фролова еще одним термином на букву «Д». Демократия (от латинского «власть народа») — общественно-политический строй, при котором все ошибки и преступления власти перекладываются на совесть народа.

Алиса нажала на газ, и мы пересекли Тверскую. Вихрь остался позади, уносясь вверх чудовищным хоботом. Я, не ослабляя внимания, озирался по сторонам, читаясь заметить через эфирный детектор нечто необычное, что можно было бы назвать Воротами.

Когда приблизились к зданию ТАСС, я увидел справа чуть заметное золотое сияние. Словно сотни светлячков вились неподалеку — каждый полыхал собственным золотым огнем. Не тусклым, как у золота, а живым и ярким.

— Вижу золотистые искры справа, — доложил я.

— Где? — спросила Алиса, нажав на тормоз.

— Кажется, возле особняка Рябушинского, там, где сейчас дом-музей Горького. Это оно?

— Да.

Алиса сдала задним ходом и повернула на перекрестке. Не веря своим глазам, я увидел прямо в стене дома, расположенного напротив особняка Рябушинского, широкую арку, окруженную потоками золотых огоньков. Уже не было сомнений, что это Ворота.

— Приехали, — улыбнулась Алиса. — Снимай приборчик.

Я стянул с головы эфирный детектор и подозрительно глянул на глухую каменную стену. Без прибора никакой арки не было и в помине.

— И что делать дальше?

— Я же говорила — нужна энергия для перехода. Думаю, в твоем моторе ее достаточно. Недаром ты в него шестьдесят тысяч вложил.

— Что значит «думаю»? — насторожился я. — Может и не хватить?

— Сам выбрал билет вторым классом, хотя я предлагала тебе отправляться первым. А полную гарантию перехода не даст ни одна страховая компания.

— Нет, погоди! Что именно я должен делать?

— Чем быстрее разгонишься, тем больше вероятности, что проскочишь в арку. С той стороны уже сфера взаимодействия.

— А если разгон окажется недостаточным?

— У тебя есть ремни безопасности? — спокойно спросила Алиса.

— Ты с ума сошла? Если на полной скорости влететь в стену, от меня блин останется!

— Раз боишься, я могу отправиться и без тебя. Мне для этого не нужны Ворота.

— Эй, ребята, могу я узнать суть проблемы? — спросил Громов.

— Можешь, — ответил я. — Нам сейчас надо разогнаться до предела возможности двигателя и влететь вон в ту стену.

— Групповое самоубийство? — поднял брови Гром. — Мило. Сань, ты на кокаин присел, что ли?

— Нет, Гром. Я трезвый, как говно. Даже обидно. Но мне придется это сделать.

— Тьфу, блин. И ты меня вытащил из дома ради того, чтобы я увидел, как ты повторяешь подвиг Гастелло? Я думал, ты действительно задумал Кирилла грохнуть... Мудацкая ситуация. За каким же фигом тебе нужно было столько оружия?

— Для веса, — соврал я. — И чтобы очистить от него мир. Пусть оно сомнется вместе со мной в бесформенную массу из металла и мяса...

Громов покрутил у виска пальцем и грузно выбрался из машины. Дверцей он хлопнул так, что я думал, моя «жигулька» развалится.

— Можешь разгоняться, — сказал я Алисе и закрыл глаза.

— Разгоняться будешь ты, — остудила меня она. — Я этим путем не могу. У меня билет первым классом. Мне достаточно просто взять контроль над телом, лежащим в землянке.

— Сучка... — невольно вырвалось у меня.

— Есть немного, — развела руками Алиса, покидая место водителя.

Я вышел под падающий снег и уселся за руль. Стена впереди была твердой, как и положено стенам. Возникла мысль надеть эфирный детектор, чтобы было не так страшно, но я уже знал, что это не поможет. Глухая стена все равно останется в сознании. Оттуда ее не убрать.

«Катька сильно расстроится, если я здесь расшибусь, — подумал я. — А главное — идиотом буду выглядеть после смерти. Вмазался в глухую стену. Интересно, в этом случае мне будет положено место на острове в океане?»

Я вытащил коммуникатор и решил напрямую спросить об этом Оленя. Однако статус пользователя с псевдонимом Servernij Olen был of-line, то есть недоступен.

«Будь оно все проклято, — подумал я, наступая на педаль акселератора. — Все равно хуже уже не будет».

Мои пальцы подрагивали на руле. Я понял, что, если промедлю еще минуту, уже не смогу разогнаться. Надо было решать прямо сейчас. Бывший прапорщик Громов медленно, грузной медвежьей походкой уходил по улице не оборачиваясь. Алиса рядом с машиной куталась в шубку.

«Может, она таким образом просто решила меня убить?» — мелькнула предательская мысль.

Я снял очки. Затем решительно разогнал мотор до повышенных оборотов, врубил первую передачу и отпустил сцепление. Машина снарядом рванулась вперед. Шестьдесят тысяч долларов, вложенные в нее, стали тем зарядом энергии, который должен был вышвырнуть меня в сферу взаимодействия. Скорость была такова, что от стены меня отделяло не больше секунды. Я уже приготовился к оглушающему удару, но в этот момент эхо от рева мотора резко ударило по ушам — я влетел в гулкую арку, которая оказалась теснее, чем я ожидал. Мир вокруг дрогнул, и заснеженные улицы города превратились в широкую поляну посреди залитого дождем леса. В центре поляны высился величественный Шахматный Храм — место, откуда начинаются сны о сфере взаимодействия. Я нажал тормоз, «жигульку» занесло на скользких каменных плитах, и она остановилась метрах в двадцати от черной «мужской» стены Храма. Я был на месте — в этом не могло быть сомнений. Вокруг темнел лес сферы взаимодействия, а с небес хлестал непрестанный ливень. Я раскрыл дверцу, выбрался наружу, поднял лицо навстречу дождю и зажмурился. Капли били в лицо и струями стекали за шиворот, пальто моментально вымокло до нитки, но было тепло. Гораздо теплее, чем в заснеженной, осточертевшей Москве. Наверное, поэтому я не сразу заметил, что в сфере взаимодействия наступила осень.

Глава 13

ЭВТАНАЗИЯ

Я замер на широкой поляне и глядел, как падают листья. Золотые, багряные, коричневые, они кружили в воздухе разноцветными корабликами, а затем с пугающей неизбежностью влипали в жирную разбухшую грязь. Меня одолевала печаль, но не та, которая обычно ходит рука об руку с осенью, а гораздо более глубокая. Шахматный Храм высился за спиной. Странное место... Говорят, что давным-давно между людьми, попавшими в сферу взаимодействия через сон, здесь проходили шахматные турниры. Выигравший ночью получал удачу в реальности после пробуждения, а проигравший получал невезение. Все было просто и логично, пока какая-то сволочь не придумала вести здесь настоящие войны вместо шахматных битв.

Кто-то случайно выяснил, что убийство в сфере взаимодействия приносит гораздо более яркую удачу, чем игровая победа. Но зато потерпевший поражение в этом случае погибал не только во сне, но и в реальности, через короткое время после пробуждения. Риск был очень велик, но и удача превосходила все мыслимые пределы и зачастую выходила за рамки теории вероятностей. Это был слишком жирный и заманчивый кусок, чтобы от него могли отказаться люди, привыкшие и в реальности рисковать жизнью. Например, бывшие воины. Так сфера взаимодействия превратилась в зону поединков, а Шахматный Храм остался немым напоминанием о тех временах, когда все здесь было иначе.

Он представлял собой огромный каменный куб с лестницами по бокам. Такие храмы, говорят, были у древних шумеров. Но от шумерского он отличался раскраской — одна из сторон у него была черной, другая белой. На плитах у белой стены оказывались попавшие в сферу взаимодействия женщины — я проверял это на Катьке. Мужчины же появлялись у черной стены. Я слышал от Дьякона, который много знал о здешних местах, что шахматные турниры чаще всего велись между женщинами и мужчинами, потому что именно такие разнополые поединки давали в случае победы самую большую долю удачи. Конечно, если не считать реальных боев.

Дьякон бывал здесь, как мне казалось, намного чаще других. У него была такая возможность, поскольку в боях он участия не принимал, и пребывание в сфере взаимодействия не было связано для него с таким риском, как для бойцов. Странно об этом говорить, но Дьякон вел здесь нечто вроде научной деятельности. Плотно присев на наркотик, забрасывающий спящего прямиком в сферу взаимодействия, он появлялся тут чуть ли не каждую ночь. И выглядел, когда я видел его в последний раз, неважно. К сожалению, грибной порошок не оказывал благотворного влияния на здоровье, а другого пути в сферу взаимодействия Дьякон тогда отыскать не успел. Хотя в этом направлении он работал, пытаясь создать резонансный проход из реальности с помощью колоколов. Именно воплотив эту теорию, Катька сумела забросить меня сюда в нужный момент с помощью придуманной ею специальной резонансной мелодии. Возможно, и Дьякон довел свои изыскания до конца. Как бы там ни было, мне хотелось проверить, здесь ли он. Время у меня было, ведь Алисе надо еще добраться от землянки до Храма. А где эта землянка — одному Спящему Богу известно.

Я развернулся, закинул ручной пулемет на плечо и побрел к Храму. Плиты, которыми были выложены подступы к зданию, пригнаны были неплотно, через щели пробивалась трава и тонкие деревца, постепенно раздвигая их все сильнее. У самого Храма лежала груда проржавевшего железа. Еще с прошлого посещения этого места я помнил, что это доспехи и оружие древних воинов, погибших в одной из стычек. Один раз мне даже удалось найти там хоть и ржавый, но вполне сносно сохранившийся меч.

Дьякон прилагал все усилия, чтобы не сталкиваться с бойцами, проникающими время от времени в сферу взаимодействия, ведь он был для них очень легкой добычей. Учитывая даже то, что бойцами по большей части оказывались пацаны, которых опытные дельцы правдами и неправдами заманивали сюда на верную гибель. Погибнув здесь, пацаны находили гибель и в реальности — кто под колесами машин, кто случайно оказавшись на линии огня киллера, а кто попросту вывалившись из окна. Все было очень естественно и очень страшно. А виноватых искать было совершенно бессмысленно, поскольку истинные виновники этих смертей поутру уже имели стопроцентное алиби.

Будучи командирами отрядов, такие дельцы, почти ничем не рискуя, формально оказывались победителями, если побеждал их отряд, и получалось, что удача в реальности доставалась им ценой чужой крови. Одного из таких «командиров» мне удалось отыскать прошлой зимой в Москве. Пришлось побеседовать по душам с рыжим громилой. В результате я получил необходимый мне тогда грибной порошок. Но теперь я жалел, что не убил эту гниду. Наверняка ведь, гад, взялся за старое.

Но все эти стычки были доморощенной игрой в войнушку, и только Кирилл поставил покупку чужой удачи на промышленные рельсы большой войны. Он отыскал здесь противника посерьезнее, чем ватага пацанов с автоматами, а чем серьезней противник, тем больше цена победы и тем больше удача, заработанная в таком бою. Справиться с таким противником пацанам и их командирам было не по силам, конечно. Поэтому Кирилл и не разменивался на них. Он нашел способ находить спящих из бывших бойцов спецназа, а затем предлагал им честную сделку — их победу в обмен на деньги. Так и я когда-то попал в сферу взаимодействия. Да только что теперь вспоминать об этом?

Слишком поздно я понял, что никакие деньги не стоят больше удачи. По большому счету, они, то есть деньги, не стоят сами по себе вообще никаких усилий. В реальности за них нельзя получить ничего, кроме того минимума, который необходим для пропитания и выживания. А все великие дела и великие преступления совершаются не за деньги и не ради денег. Когда тебе удается получить денег больше, чем ты в состоянии проесть, они уже перестают быть деньгами в привычном понимании этого слова, а превращаются в движущую силу проектов. Их можно либо откладывать, и тогда они будут лежать мертвым грузом, либо пускать в дело, и тогда они будут снова делать деньги по возрастающей. По крайней мере, так принято считать.

Но на самом деле, я знал это доподлинно, деньги из денег не получаются. Деньги получаются лишь из чужого труда. «Вкладывать в дело» — означает платить людям тот самый прожиточный минимум, вынуждая их за копейки производить вещи гораздо большей ценности, а потом им же продавать. Таким образом создается ситуация, при которой намеренно устанавливается определенный уровень дохода для работающего населения, и этот уровень настолько мал, что не позволяет ни при каких обстоятельствах вырваться из порочного круга. Ведь суть ситуации состоит в том, что вырваться из него невозможно, получая даже очень высокую зарплату, потому что, сколько бы ты от нанимателя ни получал, работать все равно приходится больше. И от каждого шага, приносящего тебе рубль, наниматель будет получать сотню и всегда сможет финансово подавить тебя. Единственный способ вырваться — начать платить зарплату самому. Хотя бы крошечную, хотя бы кому-нибудь. Да только мало кому это удается. Ведь даже самой большой зарплаты только и хватает на сведение концов с концами. Потому что, поднимая зарплату, наниматель поднимает и требования к работникам, таким образом увеличивая их расходы. Так, менеджер крупного предприятия не может прийти на работу в футболке, а вынужден приобрести дорогой пиджак. И на все протесты работника у нанимателя только один ответ: «Я тебе что, мало плачу?»

Оба состояния я испытал на собственной шкуре. Было время, когда я получал зарплату, а потом наступило время, когда я зарплату начал платить. И если есть истинный ад при жизни, то он очень близок к первому состоянию. Вот только мало кто понимает, что радостное известие об увеличении зарплаты на самом деле означает, что тебя собираются раскошелить на совершенно ненужные тебе траты. Кажется, сейчас это принято называть корпоративным стилем. Пожалуй, это самое мощное средство удерживать работников внутри порочного круга, из которого им не вырваться до самой пенсии. И нет смысла искать другую компанию или место получше. Потому что везде одинаково. И, независимо от величины зарплаты, на руках у работника в конечном итоге останется прожиточный минимум. Разница лишь в том, что внутреннее кольцо этого порочного круга довольствуется сосисками каждый день, а внешнее может позволить себе перекусить в ресторанчике.

Зайдя в Храм, я сразу понял, что Дьякон здесь был не очень давно, а скорее всего, находится тут прямо сейчас. Об этом говорила устроенная им сигнализация, не позволявшая человеку с оружием незамеченным подняться на крышу. Устроена она была гораздо хитрее самых хитроумных растяжек и сигнальных мин. Потому что даже самую изощренную растяжку специалист обнаружит и обезвредит. Да к тому же будет знать, что его ждут. Дьякон же такого шанса противнику не оставлял. На этажах Храма он раскидал игрушки — звонкие мячики, деревянных лошадок, пластиковых жирафиков и прочую дребедень.

Обычный человек бережно перешагнет через чужое добро, к тому же пробуждающее воспоминания о детстве. Но когда в руках человека оружие, он напряжен и глух ко всему, включая детские воспоминания. Вся вычислительная мощь его мозга задействована на противостояние страху — на вычленение шорохов, скрипов, на способность вовремя заметить блеснувший прицел или вспышку выстрела. И когда в таком состоянии он находит игрушку, ничего, кроме раздражения и агрессии, вызвать она не может. Поэтому он ее пнет обязательно. А то и пальнет по ней. И этого звука Дьякону будет достаточно, чтобы не дать застать себя врасплох.

Я поднимался тихо. И хотя на плече нес тяжелый пулемет РПК, пинать игрушки у меня не было никакого желания. Потому что я не шел убивать, а потому не боялся быть убитым. Мне хотелось выяснить у Дьякона, что здесь происходило в мое отсутствие. Даже если Дьякона нет, подняться наверх не составит труда. Зато если есть, я надеялся выяснить нечто важное.

Поднявшись до девятого этажа, я понял, что за последний год основательно потерял форму. Хоть и бросил курить, но одышка все равно проявлялась, да и в ногах возникла от усталости неприятная тяжесть. За окнами без стекол падали потоки воды. Всюду приходилось перешагивать через игрушки — то неваляшка с колокольчиками под ноги попадалась, то как бы ненароком оставленный грузовик. Я подумал, что им тут, игрушкам, должно быть до ужаса одиноко. Они ведь были сделаны для того, чтобы ими играли дети, а не чтобы их пинали всяческие уроды. Глупо и сентиментально, конечно, но у меня всегда сердце обливалось кровью, когда кто-то использовал вещи не по назначению. Лучше бы Дьякон все же растяжки поставил. Зараза его разбери.

Последний этаж — четырнадцатый. Как и в прошлый раз, вдоль стен по нему плыли сизые клубы благовонного дыма. Однако поднявшись на крышу, я ее не узнал — колоколов стало значительно больше, а система, приводящая их в движение, еще более усложнилась. Лишь принцип действия остался прежним — все здесь было основано на использовании силы падающей с небес воды. Она собиралась в деревянных долбленых корытах, стекала по деревянным желобам и падала на многочисленные мельничные колеса самого разного диаметра. Все со стуком и скрипом вращалось, но ни один колокол не звонил — очевидно, Дьякон отключил привод от пеньковых веревок, дергающих за бронзовые языки.

— Привет, — раздался сзади знакомый голос.

Не оборачиваясь, я осторожно поставил пулемет на крышу и лишь затем медленно оглянулся. Дьякон за год изменился довольно сильно. Был он все тем же жилистым парнем, но выглядел теперь на полных двадцать лет и здорово раздался в плечах. Вообще окреп и немного располнел — вероятно, слез с наркотиков. Только одет он был в то же самое рубище, на этот раз действительно истрепавшееся.

— Привет, — улыбнулся я. — Нашел способ попадать сюда без грибного порошка?

— Да. Колокола. У меня дома такая же система в миниатюре, и я просто включаю ее, когда ложусь спать.

— Нащупал нужные частоты, — с пониманием произнес я. — У Катьки тоже получилось. Но мы воспользовались этим способом лишь однажды.

— Я знаю, — кивнул парень. — Хорошо, что ты тогда вмешался. Это многое изменило.

— К сожалению, я не довел начатое до конца.

— Другим не удавалось и этого, — успокоил меня Дьякон. — Зато сейчас здесь почти нет боев.

— Вот как? — это меня удивило.

— Да. В новом энергетическом качестве Кириллу без труда удается выдавать себя здесь за местное божество. Пользуясь этим, он сплотил под своим началом все проникающие сюда стихийные отряды и предложил им играть в пейнтбол.

— Что?! — этого я никак не ожидал.

— Да, представь себе. Кирилл вернул поединкам игровую форму.

— Но почему?

— Все просто, — грустно улыбнулся Дьякон. — Ему ведь теперь удача в реальности ни к чему. А на других он чхать хотел. Кирилл попросту перепугал пацанов, сказал, что в игровой форме хоть и меньше удачи, зато все останутся живы. Народ внял. А те, кто приходили сюда именно убивать, как на аттракционе, кому нужна была именно горячая кровь, с теми Кирилл без труда расправился. Просто поубивал. У него ведь теперь под началом много солдат. Причем он их гоняет всерьез, тренирует. До профессионалов им далеко, но зато у них превосходство в числе. Так что достаточно им выдать оружие, и пейнтбольная команда легко превращается в карательный отряд.

— Весело... — Я почесал переносицу. — Кажется, я знаю, зачем он их тренировал.

— Ждал тебя, — уверенно кивнул Дьякон. — Ты единственный, кто оказал Кириллу достойное сопротивление. Поэтому в этот раз он решил обойтись без дуэли. Второго шанса у него точно не будет. Отсюда пугь только в более тонкие сферы. Навсегда. Во мрак и забвение. Поэтому вряд ли он будет драться с тобой. Прикроется новоявленной армией, вот и все.

— Это для меня неожиданность, — признался я. — Жаль, что Громов не решился со мной переправиться. И Алиса что-то не появляется.

— Ее можешь не ждать, — сухо сказал Дьякон и отвернулся.

— Почему? — я осторожно тронул его за плечо.

— Кирилл нашел землянку, где спали Хранители. Это была главная часть его плана. Поэтому как только Алиса очнется здесь, он тут же ее блокирует.

— Вот зараза! — ругнулся я, ощущая, что почва уходит у меня из-под ног.

Конечно, я не думал, что миссия будет легкой, но теперь она виделась безнадежной. Заранее, с самого начала, обреченной на полный провал. И надо же было именно мне стать тем трамплином, который забросил Кирилла в сферу взаимодействия! Черт бы меня побрал! Хотя, если бы я отказался, он бы использовал для этих целей Влада. Меня он выбрал только для того, чтобы унизить и посмеяться. Плюшевая ворона тому яркое доказательство. Как бы там ни было, но поднимался на крышу я не зря. Без этой информации я бы сунулся в самое пекло. С голыми пятками на острую саблю. Хотя информированность в данном случае почти ничего не меняла — пятки все равно оставались голыми, а сабля острой. Можно было не прыгать, но этот вариант меня не устраивал в корне.

В общем, это была ловушка. Засада. Продуманная, хорошо организованная и, по большому счету, беспроигрышная. Взяв в плен Алису, Кирилл, я уверен, найдет способ вытянуть из нее местоположение проекции Бога. А я при нынешних раскладах вряд ли сумею ему помешать.

У меня защемило сердце. Я вдруг с чудовищной ясностью понял, что в этот раз мне Кирилла не остановить. Была бы еще одна термоядерная бомба... Тогда, жертвуя собой, я мог бы в один миг прикрыть эту лавочку. Но бомбы уже не будет. Все будет по-другому. Будет так, как рассчитал Кирилл.

Мне представился большой жирный гриб с шаровидной шляпкой, весь опутанный проводами под током и трубками, по которым сочится яд. И вечная ночь над Москвой, черное небо без звезд и бредовые огненные чудовища, бродящие по улицам, хватающие оставшихся людей. Мир ужаса. Без любви и уже без надежды. Не знаю точно, почему я представил себе именно это видение, наверное, в нем было что-то от Апокалипсиса.

Я вдруг понял, что лучше Спящего Бога все-таки разбудить, чем ждать такого исхода. Все, что говорил Олень, представилось в новом свете — получалось, что он прав во всем, а я со всех сторон идиот. Я чуть не расплакался — столько людских надежд, столько еще не сбывшихся желаний пойдут прахом! Но если Бога не разбудить, агония будет длиться долго. И мир зальет такое море страдания, что, представив его, я ощутил, как жилы свело ледяным холодом.

«Эвтаназия, — подумал я. — Миру срочно нужна эвтаназия. Но почему же именно мне придется ее совершить? Неужели я родился, жил, тренировался, встретил Катьку и Макса только затем, чтобы все это уничтожить собственными руками?»

Хотя нет, Катька и Макс останутся со мной. На чудесном острове в океане. Я ощутил, что слезы все же выступили из глаз. Пришлось отвернуться — я не хотел, чтобы Дьякон это увидел, Однако я уже принял решение и надо было действовать. Жаль только, что никак нельзя сообщить Катьке. Или хорошо, что нельзя сообщить?

Ужас. Меня обуял ледяной, ни с чем не сравнимый ужас. Он проник в кровь, сковал жилы, покрыл мурашками кожу. Возникло ощущение, что я уже умер, просто существую еще по инерции, потому что не выполнил своего главного предназначения. Я вспомнил, как выл в ночном клубе, и мне стало стыдно. Каким мизерным мне сейчас казался тот повод для вытья! Вот сейчас бы взвыть... Но что толку?

— Дьякон... — негромко сказал я. — Как узнать, где проекция Спящего Бога в реальности?

— Думаешь, пора? — с пониманием глянул он на меня.

— Несомненно. Миру нужна эвтаназия. Пока не поздно. Пока мы еще что-то можем.

Дьякон надолго умолк. Он прошелся вдоль водяной машинерии, зачерпывая из корыт ладонью, зачем-то оглядывая оси колес... Словно это еще имело хоть какое-то значение. Я двинулся за ним. Пулемет сиротливо остался мокнуть под потоками непрекращающегося дождя. С деревьев падали желтые и красные листья.

— Существует один очень древний текст, — негромко произнес Дьякон. — В нем говорится, что давным-давно, еще в шумерские времена, одному человеку удалось улучшить сон Бога. Вроде бы гриб рос тогда на болоте и начал подгнивать. А человек нашел его, отвел воду и ухаживал за ним до самой своей смерти. Потом целую тысячу лет мир был гораздо лучше, чем прежде, и не в пример лучше, чем сейчас.

— Как он его нашел? — спросил я.

— Случайно. Он не был Хранителем. Хранители охраняли тогда ими же посаженные в храме грибы, вместо того, чтобы охранять Бога. Тогда с ними было совсем плохо — они были слепы и глухи, ели грибы и чувствовали себя крутыми. В их телах еще не жила грибница.

— Значит, все плохо, раз это произошло случайно. Получается замкнутый круг. Без Алисы я не могу узнать местоположение Бога, а Алису мне не достать, потому что Кирилл устроил засаду. Всюду клин! Хотя погоди...

Мне в голову только сейчас пришла мысль, которая должна была озадачить меня с самого начала. Как же, черт возьми, можно блокировать Алису в сфере взаимодействия, если она одним усилием воли может без труда вернуться в реальность?! Тут уснула — там проснулась. Там уснула — очнулась здесь или в своем уютном мирке с гротом у моря.

— Кирилл не сможет здесь блокировать Алису, — уверенно заявил я. — Это невозможно. Ему ее не поймать!

Мне сразу стало легче. Намного. Огненные чудовища, рожденные воображением, растаяли без следа, а воображаемая вечная ночь над Москвой сменилась рассветом. Я готов был расхохотаться во весь голос, так меня распирали эмоции.

Дьякон остановил одно из колес и с грустью посмотрел на меня.

— Способ есть, — сказал он. — Алису можно блокировать в сфере взаимодействия, если сразу после того, как она здесь очнется, усыпить ее там внутривенной дозой снотворного.

Мне словно с размаху ледяной кол в грудь всадили. Я понял, что Дьякон прав. Кирилл мог перед смертью дать кому-нибудь указание блокировать Алису сразу после моего перемещения. Ведь понятно, что она отправится следом за мной!

— Эдик! — догадался я. — Ну и зараза же!

Вспомнился желтый «BMW», из которого следили за мной. Наверняка машина была не одна! А желтую выбрали как раз затем, чтобы привлечь мое внимание и вызвать уверенность, что удалось от хвоста оторваться. Ну и ворона же я! Плюшевая... Наверняка слежка не прекращалась ни на секунду. И как только я прорвался через ворота, ребята взялись следить за Алисой. Оставалось дождаться, когда она вырубится в реальности, чтобы вколоть ударную дозу наркотика. И все. Отсюда ей уже не вырваться.

Я был ошарашен способностями Кирилла к планированию таких сложнейших операций. И Эдик, тварь, усыпил мою бдительность! Говорил то, что я хотел услышать. Про честь, про репутацию... Ну уроды! Еще и лимон денег с меня снял.

Мне дико захотелось схватить пулемет и начать молотить из него во все стороны. Но это ничему бы не помогло. Меня никто и никогда так еще не обыгрывал по всем направлениям одновременно. Это было дико, унизительно, больно.

— Придется ее выручать, — пожал я плечами вместо того, чтобы дать волю чувствам. — Просто нету другого выхода. И уж если кому в этом мире нужна эвтаназия, так это Кириллу. В этот раз убью его из жалости, а не из злости, чтобы не мучился целую вечность. Где он засел?

— У землянки Хранителей, — ответил Дьякон. Километра три отсюда. Вон там.

Он махнул рукой, указывая направление. Не говоря больше ни слова, я закинул пулемет на плечо и поспешил в сторону лестницы. Дьякон не стал меня провожать. Да в этом и не было ни малейшего смысла. Так уж вышло, что в этот раз мне придется действовать одному. Одному, против отряда молодых одураченных головорезов, почти не нюхавших настоящего пороху. У меня не было иллюзий, что это будет легко. Честно говоря, к тому моменту у меня уже вообще не осталось иллюзий.

Зная, что на «жигульке» не проехать по размокшему лесу, я выбрал из оружия только то, что смогу унести на себе. Пулемет тяжелее автомата, но и намного мощнее, поэтому я взял его. Однако, подумав, прихватил ещё и «калаш» — только ради подствольника. Затем закинул за спину две трубы реактивных гранатометов «Шмель» — без них не справиться, если придется штурмовать хоть какие-то укрытия. Остаток снаряжения взял боеприпасами, а под конец прицепил к ремню саперную лопатку и нож. Ничего больше унести мне бы не удалось. Жаль было кидать столько добра, но выхода не оставалось.

Я крякнул от натуги и поплелся прямо на боевые порядки противника через лес, роняющий листву. Под ногами хлюпало, ливень беспрестанно шпарил с небес.

Глава 14

ОСЕННИЙ ГРОМ

Первого часового я почуял, пройдя километра два. Пришлось залечь, чтобы хоть немного сориентироваться в ситуации. Правду писали Стругацкие в «Трудно быть богом»: бесшумных засад не бывает. Особенно когда в засаде сидит необстрелянный пацан, натасканный на пейнтболе. Он шмыгал носом, то и дело перещелкивал предохранитель автомата с одиночного на автоматический огонь... Он разве что не пукал в ритме вальса, этот пацан. Мне жаль его было до слез.

«Не убью, — подумал я, прикидывая, как действовать дальше. — Просто рука не поднимется».

Осторожно сняв с себя всю амуницию, я зажал в зубах нож и по-пластунски пополз в сторону. Заходить с фронта даже на такого противника было немыслимо, К тому же я не был уверен, что он там один. Много их быть не должно, Кирилл не дурак. Потому что если собрать компанию хотя бы из трех таких мальчишек, то засаду я бы услышал от самого Храма.

По насквозь промокшему ковру опавшей листвы удавалось ползти совершенно бесшумно. Она не шуршала, не налипала как грязь, в общем, идеальные условия. Это меня взбодрило — похоже, судьба сегодня была на моей стороне. Ну хоть кто-то... Вообще-то не самый худший союзник, чего уж говорить.

Парня я увидел с дистанции в тридцать метров. На таком удалении осторожность должна быть предельной, иначе запросто можно получить очередь в живот. Нет, я не жалел, что не взял автомат. Будь передо мной и не пацан, я все равно вынужден был бы идти в рукопашную, поскольку, стоит хоть раз выстрелить, и придется иметь дело с небольшой армией. Интересно, кстати, сколько штыков у Кирилла в каждый момент? Наверняка несколько смен, сомневаться не приходится, Каждая смена, допустим, по восемь часов. Больше пацану не проспать. Так-так... Как раз перекрываются сутки с запасом. Трудно поверить, что за год из случайно попадающих в сферу взаимодействия отрядов можно сколотить больше сотни бойцов. Ну пусть полторы. Тогда в каждой смене около сорока человек. С одной стороны, как бы немного, учитывая их подготовку, с другой — до фига, учитывая, что я один.

Соблюдая все большую осторожность, почти уже не дыша, я приблизился еще на десяток шагов и укрылся за толстым деревом. Все, больше нельзя. Хоть умри, a дальше нельзя — пригвоздят из автомата и фамилию не спросят. Хотя чего ее спрашивать?..

Парень лежал на земле и любовался боевым автоматом. Возможно, ему сегодня впервые выдали настоящее оружие и он чувствовал себя очень крутым. Я взвесил нож в руке. Дистанция приличная — в цель бы попасть! А тут еще приходится думать, чтобы нож не вошел лезвием. Ох, не вошел бы... А ведь рука привыкла как раз к смертельным броскам. Наоборот его взять, что ли? Нет, не поможет. Надо просто сосредоточиться.

Осторожно высовываясь из-за дерева, так, чтобы случайно не мелькнуть на фоне неба, я пару раз примерился, выдохнул и метнул нож изо всех сил. Дождь сильно мешал прицелиться, но, судя по глухому удару, попал я точно в череп. Парень беззвучно обмяк в листве. Нож блестел рядом, значит, все-таки попадание рукоятью. Ну хоть одним грехом на душе меньше.

Мне только не понравилось, что я остался совсем без оружия, причем в полном неведении насчет второго противника. Тоже пацан? Или один из подонков-командиров? С таким я бы не стал церемониться, это уж как пить дать. Но сколько ни вслушивался, не различил ни звука. Похоже, Кирилл снова оказался хитрее меня — на передовом посту оставил только одного часового. Ладно, примем на веру.

Продолжая соблюдать осторожность, — пузо от земли отрывать все же не стоило, — я быстро пополз вперед, работая коленями и локтями. Так двигаться не очень легко, да и не очень приятно, но когда нужна скорость и скрытность одновременно, лучшего способа не найти. Добравшись до потерявшего сознание парня, я бегло осмотрел ссадину выше виска. Да, опасный был бросок... Но жить пацан будет, хотя утром прилетит ему как следует. От души. Может, даже в следующий раз он сюда не полезет, что было бы вообще хорошо. Хотя чего уж там — если у меня сегодня получится все как надо, то никто уже сюда не полезет. А если не выйдет, то все равно мир перевернется, так что воспитательный момент броска можно было не учитывать.

И только я об этом подумал, как по мне шарахнули очередью. Перекатился я рефлектороно, еще не успев понять, что произошло, но краем сознания все же отметил, что Кирилл меня снова переиграл. Он оставил не одного часового, а двух, но не рядом, а на расстоянии предельной видимости. Радовало лишь то, что данное расстояние парнишке оказалось не по зубам. Все же долбить очередью надо уметь, особенно длинной.

Прижавшись спиной к дереву, я сунул нож за пояс и, продышавшись, метнулся к следующему дереву. Снова грохнула очередь, еще более длинная, чем первая, от деревьев по сторонам полетели ошметки коры. Похоже, автоматчик уверен, что чем дольше держишь нажатым спусковой крючок, тем больше вероятность попадания. Вот уж фиг!

Укрывшись за очередным деревом, я прикинул, сколько при такой неэкономной стрельбе могло остаться патронов в магазине противника. Получалось, что штуки две. Но если расслабиться, то и одной шальной пули хватит. Так что не надо делать скидку на неопытность противника, это всегда хреново заканчивается.

Собравшись, я приготовился к очередной перебежке и рванул вперед. Автомат позади грохнул тремя выстрелами и затих. Все, теперь это надолго. Это теперь, дорогой мой, секунды на две, а то и на три, пока магазин будешь менять. Я за это время успею не то что до оружия, а до Африки добежать, если поднажму как следует.

Уже не петляя, как заяц, и не прячась за деревьями, я рванул к оставленной амуниции и радостно шлепнулся в мокрые листья возле нее. Зарядив гранату в подствольник, я направил дуло в сторону от противника и выжал спуск. Меня сильно толкнуло отдачей, а через секунду лес содрогнулся от взрыва. Грохота много, но я не боялся, что могу смертельно ранить парнишку, поскольку радиус сплошного поражения осколками не превышает десяти метров, а я взял в сторону на все тридцать. К тому же в густой листве радиус еще меньше. Однако психологический эффект от взрыва гранаты намного больше, чем от выстрела или от очереди. Если же речь идет о человеке, по которому впервые шарахнули из подствольника, то секунд на десять о нем можно вообще не волноваться.

Не тратя времени даром, я бегом рванул вперед, по ходу дела запихнув в дуло подствольника еще один выстрел. На всякий случай. Но на самом деле куда важнее быть готовым прикрыться автоматным огнем, если что. Убивать детей не хотелось, конечно, но когда речь идет о целой Вселенной... Не успев додумать эту мысль до конца, я безжалостно оборвал себя.

«Шахматистом становишься, — промелькнуло в мозгу, — как Кирилл. Начал цены к жертвам примеривать».

Парнишка так и не успел перезарядить автомат. Взрыв гранаты настолько его оглушил, что он не решался поднять голову и так и лежал, сжимая в одной руке магазин, а в другой автомат. Я подскочил, присел на корточки и решительно вздернул его за шиворот.

— В кого стреляешь, щенок? — прорычал я ему в лицо.

Пацан не выдержал и обмочился. Хотя не маленький уже, не младше Дьякона.

— Тьфу ты, зараза! Зассанец хренов! — Я отшвырнул его и следом приложил кулаком в челюсть.

Вырубился парень мгновенно, как кролик. Ну пусть полежит под дождичком, это иногда полезно. Но вообще-то я всерьез разозлился на эту шантрапу. Нервы надо лечить пустырником.

Вспомнив, что не на параде, я плюхнулся на землю и пополз обратно к своей позиции, прихватив оба трофейных «ствола». В этом был резон, поскольку на звук пальбы сюда уже наверняка подтягиваются более крупные силы.

«Не взяли бы меня в оборот», — с тревогой подумал я.

Честно говоря, нехорошее у меня возникло предчувствие, а ощущениям я привык доверять. Да и злился я, конечно, не столько на пацанов, сколько на Кирилла, который прикрылся щитом из мальчишек. Говоря по чести, ему бы только за это следовало кишки выпустить, даже без учета стремления к обожествлению.

— Венец творения, говоришь? — вспомнил я диктофонную запись. — Подлинный, говоришь? Ну-ну...

И тут меня накрыло как следует. Из чего долбанули, я даже сразу не сообразил, но ударной волной так заехало по кишкам, что думал, обгажусь на месте. Еле удержал в себе содержимое, честное слово. Да и дыхание прижгло, что гораздо хуже. Комья грязи и ошметки листьев вместе с дождем все еще продолжали сыпаться сверху, я все еще кашлял от удушливого тротилового дыма, а подсознание уже отметило, откуда пальнули и из чего. Вот уж не думал, что Кирилл за год успел снарядить своих бойцов безоткатным орудием. Сильно. Где же они его сперли, сердечные? На Украине, что ли? Там это можно, там оружейные склады каждый месяц горят. А как им не гореть, если добро вывозят грузовиками?

Еще полсекунды ушло на придумывание противодействия. С одной стороны, можно было садануть из «Шмеля», что было бы здраво, а с другой — жалко было личный состав расчета. Разметет ведь в клочья! Так что я предпочел ответить тремя короткими очередями из автомата поверх голов. И тут же услышал зычный мужской голос:

— А ну не дрейфить! Быстро поднялись и перезарядили пушку!

Не иначе как командир из взрослых ублюдков. Да и кому бы еще Кирилл доверил командовать орудийным расчетом? С этим разговор особый, Но для начала надо не позволить выпустить себе кишки.

Я перекатился как можно дальше в сторону, но, как оказалось, беспокоился зря. Они понятия не имели, где я, а палили чисто для морального устрашения. Как и я. С той лишь разницей, что пацанам для устрашения достаточно хлопка гранаты, а на меня приходится изводить снаряды. В общем, второй выстрел рванул совсем в другой стороне, свалив и подпалив довольно толстое дерево. Сверху водопадом посыпались листья, мокрые и неприятные, как лягушки.

Уже не отстреливаясь, чтобы посильнее сбить противника с толку, я решился на опасный, но эффективный маневр — обход с фланга. Пусть они стреляют по тем местам, где я должен быть, по их расчетам, а я возникну неожиданно и страшно, как ужас, летящий на крыльях ночи. Однако претворить план в жизнь мне не дали — с флангов неожиданно начали долбить пулеметы, причем один из них крупнокалиберный. В общем прижали меня к земле, удалось им. В такой ситуации из автомата отстреливаться — только себя выдавать. Так они просто лупят в пустоту, пытаясь удержать невидимого противника плотностью огня, но если засекут, то шкуру продырявят с гарантией. Особенно учитывая наличие безоткатки. Она и сама по себе вещь стоящая, а уж под прикрытием двух пулеметов ей вообще цены нет.

Немного привыкнув к длинным стелющимся очередям, я начал по-пластунски пробираться вперед, подтягивая автомат за цевье. И все было бы хорошо, если бы ребята не начали прочесывать лес. Короче, в командном умении Кириллу отказать было трудно. Шевельнуться мне не дал, зараза, а тут уже автоматчики цепью чешут, развлечения ради постреливая перед собой короткими очередями. Я вспомнил, что в фильмах про войну так прочесывали лес немцы. Было очень похоже. Только в отличие от кино мне надо было не попкорн кушать, а делать что-то вразумительное. Да вот только мне даже жопу от земли оторвать не давали. Все же пулемет как был грозным оружием еще в руках красноармейца Сухова, так до сих пор и остается в любых руках. Даже в детских.

А автоматчики между тем приближались, создавая вполне конкретную угрозу моей драгоценной жизни. Нет, можно было, конечно, проредить их несколькими очередями, как баба Маня пропалывает грядку картошки, но как-то не поднималась рука. Не мог Кирилл хоть в цепь командиров поставить!..

В конце концов я вынужден был начать отступление. Позорно, стыдно, но меня бы смяли безоговорочно, если бы я не начал пятиться. Пара пуль просвистела совсем близко, вздыбив фонтанчики грязи возле моей головы.

— Кажись, пипец, — прошептал я, не чувствуя, правда, особого страха.

Все было логичным и вполне соответствовало расстановке сил, так что страха во мне не было в этот раз. Обидно было — это да. Но тут неожиданно все изменилось. По ушам так долбануло, что я решил, будто ребята опять пустили в ход безоткатку, но через миг понял, что рвануло у них в тылу. Тут же раздался разрывающий душу вой, и снова долбануло далеко в тылу у противника. Автоматчики разом залегли и перестали стрелять.

«Миномет», — догадался я, услышав, как рвет воздух стабилизаторами третья мина.

Грохнуло ближе. Пулеметы умолкли. Ответила безоткатка, но черт-те куда. Бой продолжался, мины выли и скрежетали по воздуху, гулко прессуя воздух взрывами, а я думал, кто бы это мог прийти мне на помощь. На удивление вовремя, надо признать. Неужели Дьякон? Но как-то очень уж сноровисто управлялся он с минометом. А главное — бил широко, давая детям залечь. Не дурак.

Шваркнуло еще парой мин, и автоматчики начали отползать. Меня так и подмывало возобновить наступление, пользуясь неожиданной артиллерийской поддержкой, но, не зная квалификации стрелка, я побаивался ненароком попасть под удар. Промучившись так секунд десять, я все же решился продвинуться хоть на десяток метров вперед и неожиданно увидел укрытую за поваленным деревом безоткатку. Расчета при ней не было — разрывы мин произвели на ребят серьезное впечатление. А вот командир остался и в одиночку заканчивал перезарядку. Я прикинул расстояние до него, приподнял прицел автомата и срезал подлеца короткой очередью. Он вскрикнул, рухнул на колени и забился в агонии. Я не стал его добивать. Вскоре он сам повалился на спину и затих. Попадание двух автоматных пуль почти одновременно оказывает на организм такое резонансное действие, что лучше об этом не думать. При описании подобных ранений используются термины, от которых даже меня, человека с довольно крепкой нервной системой, оторопь берет. Как правило, там фигурируют раневой канал, вибрирующая временная раневая полость, вторичные поражающие элементы биологического происхождения и фрагменты разрушившегося огнестрельного элемента.

Через пару секунд все стихло. От первой волны Кирилловой армии не осталось и следа — ребята отступили в глубь обороны. А вернувшись на оставленную позицию, я узрел и прикрывшего меня минометчика. Прапорщик Громов, оглушенный, закопченный и довольный, сидел возле торчащего в небо «ствола», сверкая зубами и белками глаз.

— Ты? — удивился я.

— Что? — спросил Гром, который все еще ни фига не слышал.

— Рад, говорю, тебя видеть. Вовремя.

— А, — еще шире осклабился прапорщик. — Я, как увидел твой переход, сразу за понюшкой «вони» помчался. Извини, Сань, что я сразу с тобой не остался.

— Забей, — подмигнул я. — Ты явился как нельзя вовремя. У меня уже жопа горела синим огнем.

— Огнетушитель с собой носи, — рассмеялся Громов.

Я уселся с ним рядом и прочитал вслух детское стихотворение, которое, на мой взгляд, недурно подходило к обстановке:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний первый Гром

Как шибанет из-за сарая,

Что фиг опомнишься потом.

Гром усмехнулся.

— Да, здорово получилось, — сказал он вставая. — Только все же они скоро опомнятся. К тому же осень в сфере взаимодействия.

— Я вижу, — глянул я на падающие листья. — Ну пусть тогда будет осенний Гром. Катит?

— Ага. Я, кстати, «жигульку» твою пригнал.

— Да ну? — удивился я.

— Лениво было пешком топать. Здоровье у меня уже, Саня, не то, что прежде. А лошадка у тебя проходимая. Думаю, и по дороге пройдет, если в колею не заглубляться.

— Пулемет бы еще на крыше установить. Крупнокалиберный. Тут они постреливали из ДШК.

— Я слышал. Но не получится, железо, на хрен, отдачей сорвет.

— А в багажник? Будет тачанка.

— Это можно попробовать.

Мы приволокли станковый пулемет и действительно умостили его в багажник. Не ахти как получилось, но если снять заднее сиденье и сорвать крышку, то в принципе можно вести огонь по догоняющему противнику. Пока Гром работал саперной лопаткой, как ломом, я морщился. Багажник было жаль. Наконец он справился и отшвырнул крышку в кусты.

— И что дальше? — спросил я.

— Тебе же Кирилл нужен, а не сосунки? Значит, нет вариантов, надо нам с тобой разделяться.

— А смысл?

— Я отрокам глаза намозолю и потащу их за собой по дороге к Обрыву. Пойдут они за мной, никуда не денутся. К тому же вряд ли их командирам придет идея что мы с такими малыми силами сможем разделиться.

— Логично.

— Ну вот. Я сигану с Обрыва и окажусь в постельке с бабой. А тебе, Сань, расхлебывать остальное. У меня с Кириллом нет таких счетов, как у тебя.

— Да уж. Насчитал я ему за последние дни по самое некуда.

— Значит, так тому и быть. Жаль только бегать придется от руля к пулемету. Водителя бы...

— И авиационную поддержку.

— Ага, — улыбнулся Гром. — В самую точку. Ладно, Сань, лишние проводы — лишние слезы. Времени и так нет ни фига. Вали отсель, я тут поработаю чуток. А освободишься, заезжай на чаек. В баньку, с девками.

— Заскочу, — пообещал я, хотя чувствовал, что никакого чая не будет.

Не будет Гром прыгать с Обрыва. Видел я по его глазам, что не будет. Постарается удержать внимание пацанов до конца, постарается дать мне как можно больше времени на Кирилла. Потому что Кирилла без армии я уже убивал. А вот с армией будет труднее. Тут и так с ним пуп надорвешь...

И самое ужасное, что я понимал — так и для Грома будет лучше. Он тоже понимал. Жизнь только для собственного удовольствия быстро превращает человека в дерьмо. А ему не для кого больше было жить. И дерьмом становиться не хотелось. А тут появляется Саша Фролов, как обычно, в состоянии спасения мира... Удобный случай уйти хорошо. Нет, я действительно его понимал. Особенно после того, как он хлопнул дверцей, оставив меня одного у Ворот.

Глава 15

KILL КИРИЛЛ

Грохот далекой перестрелки преследовал меня уже минут пять, заставляя быстрее переставлять ноги. Про Грома я старался не думать. Вот не думать, и все. Иначе напрасные будут потери.

«Шахматист, — подумал я о себе со злостью. — Жертвуем ладьей, получаем ферзя».

Пулемет на плече казался непомерно тяжелым, а никакого другого оружия я не брал. Все оставил Грому для создания достоверной имитации того, что нас двое. Но даже если Кирилла непосредственно охраняет пяток гвардейцев, я все равно их сомну. Теперь жалеть никого не буду, потому что кончились у меня все жалелки. Бывает такой предел. Короче, я шел убивать. Как гладиатор. Как терминатор. Как Ума Турман в фильме про Билла.

ДШК Грома все еще продолжал молотить короткими очередями, когда я различил за деревьями новую базу Кирилла. Она была деревянной — здоровенный рубленый терем в два этажа. Нашел ведь где-то мастеров, зараза... Соваться туда, не зная броду, я не собирался, а потому прилег, установил пулемет и дал три очереди по строению. С треском отвалились ставни с одного из окон. Точное попадание.

Я уже думал, что, несмотря на такую громкую заявку, ответом мне будет полная тишина, когда услышал короткий выкрик Алисы. Умная девочка — предупредила о своем присутствии. Значит, бездумно молотить из пулемета, не зная в точности, где она, уже не получится. С одной стороны — плохо, с другой — хорошо — Алиса, а не Кирилл, была моей конечной целью Кирилл на этот раз был лишь препятствием на пути к ней. Досадным недоразумением. Кошмарным эпизодом в сновидении Бога.

Честно говоря, у меня не было ни малейшего плана. Хотелось просто войти в терем, покрошить всех из пулемета, включая Кирилла, обезопасить Алису здесь, а потом уже думать, как выбираться отсюда и выручать ее в реальности. Задача непростая, но надо ведь было с чего-то начать, Меня расстраивало то, что вокруг терема ребята вырубили лес метров на пятьдесят в каждую сторону, так что подкрадываться, переползать и пользоваться другими скрытыми маневрами было немыслимо. Я пожалел, что не взял ни одного «Шмеля». Хотя, учитывая присутствие в доме Алисы, гранатомет оказался бы только лишней тяжестью, поскольку стрелять из него я бы все равно не рискнул.

Хуже того, я не знал, кто мне противостоит, и противостоит ли вообще. Пока ни одного выстрела со стороны терема не прозвучало, но это могло означать как то, что он пуст, так и то, что там засел гвардейский отряд «командиров», которые терпеливо ждут, когда я пойду в наступление. Ситуация дурацкая — дальше некуда. Гром у Обрыва пацанов держит, а я тут лежу, прохлаждаюсь.

На самом деле я знал, что у меня всего один выход — встать в полный рост и с пулеметом наперевес ринуться на амбразуры. То есть на окна. Главное — чтобы вперед, потому что если не вперед, то спасать Грома. Плохо, что рации нет. Так бы я ему попросту сказал, мол, извини, братишка, не выходит у меня ни фига, лежу, значит, обдумываю стратегический аспект ситуации. Давай, братишка, прыгай в Обрыв, не занимайся фигней. А завтра намылимся в баньку. С девками.

Но рации не было. Пулемет был, а вот рации — нет.

Я знал, что если пойду в полный рост, то при наличии в тереме стрелков они дадут мне выдвинуться метров на десять, не больше. Зачем им рисковать? Нет, рисковать им незачем. Если очень опытные и решительные, то подпустят метров на двадцать, а потом хлопнут прицельно из снайперки в голову, я и ойкнуть не успею. Но других вариантов все равно не было. Зато был один интересный прием.

Давным-давно, еще в детстве, я вычитал в какой-то из книжек, что бойцы советского СМЕРШа умели передвигаться особым образом, раскачиваясь, подобно маятнику, но с неравными интервалами. Якобы это помигало им спасаться даже от автоматного огня с близкого расстояния. Легенды, конечно, чего уж тут говорить. Особенно про автоматный огонь. Но ради смеха на одной из тренировок я предложил ребятам пострелять в меня резиновыми пулями — хотелось опробовать метод. Опробовал я его так, что потом месяц синяки не сходили — из трех выстрелов три попали в меня. Это дало серьезную пищу для размышлений и побудило экспериментировать.

Одна из древних военных мудростей гласит, что для победы важно ощутить себя в шкуре противника. И вот я, в свободное от службы и тренировок время, начал обдумывать «маятниковый шаг» не с точки зрения того, по кому стреляют, а с точки зрения самого стрелка. Дело в том, что ведь не секрет — бывают очень сложные цели. В особенности трудно стрелять по тем, кто стреляет сам, — так и кажется, что все пули летят прямиком в тебя. Еще трудно высчитывать упреждения на больших дистанциях. Когда цель движется прямолинейно и равномерно, еще полбеды, там в основном вопрос опыта. Но если хаотично ускоряется и замедляется, то уже запаришься одиночными стрелять.

Потом был месяц теоретических изысканий, когда я исчерчивал карандашом гору бумаги, пытаясь просчитать траекторию движения, на которой мне самому будет очень трудно ловить цель. В результате родилось нечто вроде системы. Описать ее не так просто — это был комплекс мер, включающий не только сами хаотичные перемещения, но и особую методику аритмичной ответной стрельбы, которая в теории должна была значительно снизить эффективность работы противника. Оставалось ее только опробовать.

Помня горький опыт первого эксперимента, я для начала поставил против себя не трех стрелков, а одного. Вооружившись таким же пистолетом, как у него, снаряженным резиновыми пулями, я преодолел разделяющие нас двадцать пять метров, умудрившись не схлопотать ни одного синяка. Два выстрела мой условный противник произвел практически в упор, но и то мне удалось уклониться. Хотя уклониться — неверное определение. Конечно, уклоняться от пуль я не мог. Но разработанная мною система заставляла противника стрелять не в меня, а в то место, где, по его мнению, я должен был находиться. И каждый раз он ошибался. Кроме того, ему сильно мешало, что и я успевал стрелять по нему. Правда, я тоже ни разу в него не попал, но, сблизившись, можно начинать рукопашную схватку, а это уже иной разговор.

Затем я опробовал метод на двух противниках — с тем же результатом. А вот трое меня уделали, так что у системы был, конечно, предел эффективности. Но, несмотря на это, ребята проставлялись мне пивом, чтобы я выучил их новой науке, не описанной ни в одном из учебников.

И вот впервые в жизни создалась ситуация, когда систему придется использовать в боевых условиях. Мне было страшно, честно признаюсь. К тому же я находился не в лучшей форме, чего уж говорить. И я не знал, сколько стрелков расположились в тереме — двое, трое, а может, десяток. Но у меня не было выбора — вперед идти все равно придется.

Поэтому я встал, повесил пулемет на ремень, чтобы удобнее было стрелять, и сделал первый шаг на открытое пространство. Затем два быстрых шага, короткая очередь по окну, бросок влево, приседание, короткая очередь, перекат вправо, короткая очередь лежа, перекат, вскочить на ноги, три быстрых шага, очередь на бегу...

Увидев такой сложный маневр, гвардейцы Кирилла не выдержали и открыли огонь. Вокруг меня поднялись бурые фонтанчики грязи, взвизгнули рикошеты. Но я привык к этой музыке, она меня не пугала. Бросок вперед, кувырок, очередь, встать на ноги, очередь, падение вправо, очередь лежа на боку...

За десять секунд таких усиленных физических упражнений я преодолел метров пятнадцать, не схлопотав ни одного штрафного очка. Точнее, ни одной пули, конечно, но мне легче думалось о штрафных очках. Вообще-то, если честно, я был в ударе. Несмотря на потерю физической формы, меня охватил боевой кураж. Уже было ясно, что стрелков четверо, лупят с двух этажей короткими очередями и огонь держат довольно плотный, но все же мне удавалось их обманывать целых десять секунд.

Перекат влево, очередь по окну... Пули тюкнули в каких-то сантиметрах правее меня, но я успел заметить, что срезал одного из стрелков — его «калаш» вывалился из окна и шлепнулся в грязь. Пятнадцать секунд. Двадцать метров.

Кувырок вперед, и сразу очередь с колена по другому окну, Пули снова ударили правее меня — ребята уже поняли суть моих перемещений и были уверены, что после переката влево я сделаю симметричный уход вправо. Но хрен вам по всей морде! На самом деле началась игра вроде «камень, ножницы, бумага», в которую мы играли в школе на щелбаны. Ни одна из фигур перемещения не давала мне абсолютного преимущества, а смысл был только в том, чтобы делать не то, чего ожидает противник. Эдакий покер — с блефом и прочей психологией.

Немного устав, я решился на короткий активный рывок, и в течение нескольких секунд, прикрывшись длинным веером очереди по окнам, преодолел сразу метров десять, значительно сократив расстояние до терем., До него оставалось метров пятнадцать, не больше. Я уже видел, что из подоконников от моих попаданий торчат длинные острые щепки. Такая близость укрепления противника, с одной стороны, давала мне некоторое преимущество — довольно трудно стрелять из окон вниз под острым углом, приходится высовываться, что опасно. Но с другой стороны, и я оказался ограничен в маневрах, поскольку бросаться на землю уже было нельзя — это увеличивало площадь тела, доступную для попадания сверху, а следовательно, увеличивало вероятность попадания. В арсенале оставались только петли и прыжки, а этого, извините, мало. Но, честно говоря, у меня уже возникла уверенность, что я все же пройду, а она дорогого стоила. Она мне прибавляла сил, эта уверенность, хотя я запыхался уже, как бешеная собака на двенадцатой версте.

И тут меня все же достала одна из пуль. Она ударила сверху, в левое плечо, пройдя сантиметров десять сквозь мясо, а потом вылетела и продолжила траекторию до земли. Удар был страшным — я такой боли давненько не испытывал, поэтому невольно вскрикнул, чуть не выронив пулемет. Все же автоматная пуля — страшная вещь. Попадая в мягкие ткани, она уже через пару сантиметров теряет устойчивость и переворачиваться хвостовой частью вперед. Причем перевернуться полностью не успевает, поскольку скорость очень большая, да так и проходит весь раневой канал почти под девяносто градусов к линии входа, продолжая заносить задницу. В результате в тканях образуется временная раневая полость раз в десять больше калибра, а затем ударно схлопывается, приводя к значительным внутренним ушибам и разрывам. Если попадание приходится в цельный внутренний орган, например в печень, то пуля полностью его разрушает.

В общем, ощущение было похуже, чем от удара в плечо лопатой со всего размаху. У меня слезы из глаз брызнули — создалось ощущение, что какая-то зараза намотала на руку все нервы в руке, а затем с силой и не без удовольствия дернула. Завертевшись волчком, я чуть сам себе не шарахнул очередью по ногам. Но, наверное, это неожиданное изменение траектории спасло меня от остальных пуль — продолжая двигаться фигурами вальса, я спиной влетел на ступени крыльца и прижался к дверному косяку. Даже то, что о ступени я как следует шарахнулся поясницей, не шло по ощущениям ни в какое сравнение с попаданием пули. Обычно боль от удара имеет некий пик, а потом хоть немного утихает, но здесь было наоборот — боль с каждой секундой усиливалась. Я стиснул зубы и глухо завыл, не в силах сдерживаться.

Но, как бы там ни было, моя цель оставалась внутри, так что хочешь не хочешь надо было входить. Я дал очередь наискось через дверь, на тот случай, если там кто-то меня поджидал, потом прицельно пальнул в засов и добавил ногой, распахнув ее настежь. Влетев внутрь, чуть не споткнулся о труп — значит, очередью подстраховался не зря. Странно, но думал я в это время только о том, что после пробуждения мне предстоит такое же ранение. Это меня настолько выбило из колеи, что я еле заставлял себя двигаться. Но двигаться было надо, от этого зависела не только моя жизнь.

Пулемет — хорошая штука. Вооружившись им, имеешь стопроцентное преимущество в деревянных строениях, поскольку пули его настолько энергичны, что пробивают перекрытия от подвала до чердака. Главное — оказаться внутри, поскольку внешние бревенчатые стены такому оружию не по силам. Так что я не стал подниматься по лестнице, а веером очередей прошелся вдоль стены, пытаясь достать тех, кто остался у окон. Сверху на меня посыпался мусор и мелкие щепки, раздался громкий вскрик и ответная очередь. Я саданул уже более прицельно — что-то глухо покатилось по полу. Прислушавшись внимательнее, я уловил наверху еле слышный скрип половиц и добавил еще. Сверху через пробитые отверстия полились струйки крови. Из брезгливости я отшагнул, стряхнул алые капли и уже смелее направился к лестнице на второй этаж. Рука ныла чудовищно, словно пьяный хирург пытался ввернуть мне штопор в кость. Зато никто уже по мне не стрелял.

Алису я нашел без труда. Она лежала на кушетке в специально оборудованной для пыток комнате на втором этаже. Хотя назвать это просто кушеткой было бы некорректно. Было в ней что-то от средневековых пыточных орудий и одновременно от гинекологического кресла в подпольном абортарии, С отвращением я разглядел стоявший в углу генератор для сварочного аппарата и отвратительные инструменты на полочке, самым приятным из которых был гвоздодер из хозяйственного магазина со следами свежего солидола.

Алиса была полностью обнажена, а тело ее хоть и выглядело побледневшим, но я не заметил на нем катастрофических повреждений, если не считать пары серьезных ожогов на животе. Она молча дрожала и бессмысленно пялилась на меня зелеными глазищами. Либо ее накачали наркотиками, что вряд ли, поскольку пытки тогда по фигу, либо она находилась в достаточно глубоком болевом шоке. Это было больше похоже на правду. Волосы у нее на лобке обгорели и съежились, и это произвело на меня впечатление гораздо более сильное, чем ожоги на животе. Мне стало как-то особенно приятно, что я тут всех убил. И хотя Алису, скорее всего, пытал не сам Кирилл, а кто-то из защитников здания, Кирилла мне теперь тоже очень хотелось убить. Даже больше, чем унять боль в руке.

— Ну вот я и добрался, — сказал я, доставая из кармана нож и разрезая ремни, которые удерживали напарницу в неподвижности. — Тут ребята меня задержали немного, но я очень спешил. Ничего, теперь все будет нормально, Все хорошо теперь будет, вот увидишь.

Она молчала. Я видел, что ее трясет от нервного напряжения, а потому продолжал говорить, зная, что ей надо дать время прийти в себя и вытащить из этого состояния. Водки бы нам обоим употребить — было бы самое то.

— Водки бы, — посетовал я. — Видишь, меня тоже порядком зацепило. Болит просто сил нет. Может, ты меня как-нибудь загипнотизируешь? Хотя нет. Сейчас у тебя вряд ли получится. Да к тому же и мне надо быть в трезвом уме и здравой памяти. Или, может быть, наоборот? Но до чего же болит, зараза!

Плечо непомерно распухло, так что, справившись с освобождением Алисы, я отрезал рукав. Рана выглядела ужасно, да и кровь лилась будь здоров, так что некоторое время я был занят оказанием себе первой помощи. На помощь Алисы рассчитывать не приходилось, На самом деле ей самой не помешала бы сейчас квалифицированная врачебная помощь. Но что скажут врачи, обнаружив у нее в теле живую грибницу? Я прямо даже не знал, Да и не было тут врачей.

Оставив Алису ненадолго одну, я взял пулемет и прошелся по обоим этажам, перешагивая через трупы и постреливая во все двери, которые находил. Потом я их вышибал и осматривал помещения. За одной из дверей обнаружилось нечто вроде кладовки, но задней стены в этой каморке не было — она плавно превращалась в подземный ход. Вряд ли его отрыли ребята, слишком уж основательно он был укреплен. Скорее всего, остался с прежних времен — может, на этом месте стояла какая-нибудь древняя крепость. Но Кирилл не дурак, знал, где рубить терем.

Честно говоря, у меня не было ни малейших сомнений в том, что Кирилл покинул терем не очень давно и именно этим путем. Меня лишь удивляло, что он бросил Алису. Она ведь была главной частью его плана! Как, впрочем, и моего. Хотя у меня имелась догадка по этому поводу, но пока не было возможности выяснить, прав я или нет. В любом случае надо спешить, Независимо от решения, которое примет Гром, он не сможет дурачить пацанов вечно. А поскольку у него вряд ли хватит духу их убивать, то вскоре они вернутся. И мне придется всерьез оборонять чужой терем, на что у меня нет никакого желания.

Поднявшись наверх, я раздел одного из покойников и набросил его куртку на плечи Алисе.

— Ну пойдем, рыженькая. — Я погладил ее по голове. — Нет у нас времени тут рассиживать. Домой вернемся, водочки выпьем, и будет нам хорошо, Может, если Спящему Богу такое приснится, даже заедем к Громову в баньку.

Я поднял ее за локоть, и она подчинилась, как сомнамбула, с трудом передвигая ногами. Была у меня мысль повесить на нее запасной автомат, но я от этой мысли отказался — лишь бы сама дошла. В пулемете патроны кончились, так что пришлось довольствоваться трофейным «калашом» с подствольником. И то дело. Боль в руке из ноющей превратилась в пульсирующую. Теперь казалось, что в кость не штопор вворачивают, а пробивают ее отбойным молотком.

«Водка мне сейчас просто необходима, — подумал я. — Или промедол, Или что угодно, только бы сердце не разрывалось от этой чудовищной боли».

Я помог Алисе спуститься по лестнице, а потом протиснуться в подземный ход. Освещения не было никакого. Пришлось из старой ветоши и выломанной доски соорудить подобие факела. В качестве горючего пришлось использовать густой, полузасохший лак, которым некогда грунтовали стены, Я вылил полбутылки на ветошь, а остальное прихватил с собой. Подпалив факел автоматным выстрелом, я взял Алису за руку, и мы начали медленно продвигаться вперед.

Ход был действительно старым — об этом говорили и стены, которые ребятам Кирилла пришлось заново облицовывать бревнами, и кое-где проросшие сверху корни деревьев. Да, скорее всего он вел когда-то в крепость, от которой теперь и следа не осталось. Значит, деревянная была крепость. Иначе как? К тому же по дороге то и дело попадались ржавые мечи и доспехи, иногда кости. Так что, скорее всего, мое предположение было верным.

Ходьба Алисе пошла на пользу. Она, хоть и медленно, но приходила в себя.

— Я Кириллу все рассказала, — тихо произнесла она наконец. — Просто не выдержала.

— Ну и ничего, — попробовал я ее подбодрить, — Ничего страшного. Хорошо, что не стала зря мучиться. Молодец. Умница. Мы его с тобой все равно догоним и убьем. Зачем ему жить? Нет, даже мертвому ему жить не надо, Веришь? Не успеет Кирилл ничего сделать. Я его раньше убью. Видела, я всех тут убил. А значит, и его убью. Что он, думаешь, какой-то особенный?..

Боль из руки стала перемещаться на грудь. Сердце, не выдерживая нагрузки, сбивалось с ритма. Меня бросало то в жар, то в холод. Но надо было идти. Я снова вспомнил Северного Оленя из сказки про Герду, как он шел и шел к цели, несмотря на ветер и холод. Сейчас мне было бы приятно его увидеть. Но он не являлся. Ладно, переживем.

— Далеко ты отправила Кирилла? — спросил я Алису.

— Нет. Надо выйти к Белому озеру. Ход почти туда и ведет, я знаю.

— Ну и хорошо. Значит, у Белого озера, которого я никогда в жизни не видел, растет себе гриб, который видит наш мир во сне?

— Да.

— Кирилл найдет его, будет травить ядом, бить током, резать, наверное...

— Замолчи! Я не могла не сказать... Я даже не знала, что вообще может быть настолько ужасная боль.

— Я тебя не виню, лисичка. Я просто обдумываю ситуацию. Понимаешь, рыженькая, Кирилл ведь не может не знать, что я иду по его следу. А если иду, то доберусь до него. А раз так, значит, у него есть козырь, о котором мы пока ничего не знаем. И плохо, что не знаем, потому что возникнет этот козырь в самый неподходящий момент, и нам с тобой надо будет понять, как правильно на это отреагировать. И времени у нас будет очень-очень мало. Поэтому мне сейчас надо стать Кириллом, понимаешь? Я очень боялся им стать. И год назад боялся, и час назад. Но сейчас мне просто необходимо влезть в его шкуру. Если не влезу, если не пойму, что он приготовил напоследок, то у нас не будет шансов, лисичка. Веришь? Чтобы стать Кириллом, мне надо ощутить себя такой же сволочью, а я пока не готов. Но мне надо постараться. Вот я иду и пробую. Так что ты на меня внимания не обращай. Это я так, упражняюсь в смене внутренней сущности.

У меня голова трещала от боли, но я все равно напрягал мозги, ворочал ими, как грудой камней, пытаясь понять, на какую еще подлость способен противник. Затем сообразил, что подхожу не с того конца. Не это мне надо было понять! Мне следовало стать не Кириллом, а спросить у самого себя, что сильнее всего могло бы выбить меня из колеи? Что бы могло поставить меня на колени? И я был уверен, что именно это Кирилл против меня и применит.

— Катька и Макс... — догадался я.

— Что? — глянула на меня Алиса.

— Я понял, какой козырь у Кирилла в рукаве! Он затащит сюда Катьку и Макса, чтобы полностью меня нейтрализовать. Может быть, уже затащил. Как бы там ни было, когда я увижу Кирилла, Катька и Макс будут с ним.

— И что ты собираешься делать?

— Идем назад!

— Зачем, что ты придумал?

— Идем же! Будешь играть в Уму Турман.

— В кого?!

— Артистка такая. Играла главную роль в фильме «Kill Bill». А теперь ты будешь играть ее роль.

— Я ничего не понимаю! — Алиса вырвалась и требовательно глянула на меня.

— Короче, сюжет там вот в чем. Один мужик по имени Билл любил одну бабу, Ну как раз эту Уму Турман. А она от него слиняла и вышла замуж за другого. Точнее, хотела выйти. Зажить там нормальной жизнью и так далее. Но этот Билл убил ее жениха прямо в церкви во время венчания. И ее саму пристрелил тоже. Но она выжила. И весь фильм готовила ему месть. А потом все-таки грохнула. Причем она вместо того, чтобы взять пулемет или винтовку, заказала у мастера японский меч и всех им почикала. Выглядело это круто, кстати. Кровища там и все такое.

— И что? — с недоумением спросила Алиса.

— У тебя есть повод для мести! Неужели не понимаешь? Ты пойдешь его убивать, а не я. Явишься пред ним как Ума Турман. Во гневе. Он же тебя пытал! Все будет выглядеть достоверно. Но самое главное — тебе и Катька, и Макс по фигу. Он не сможет на тебя надавить их присутствием! Кстати... — Я наклонился и вытащил из рыхлой влажной земли заржавленный меч. — Это самое подходящее оружие. Не японский, но тоже сойдет. Будет стильно.

— С ума сошел? — Алиса округлила глаза. — Я бы предпочла винтовку.

— Нет, рыженькая. С винтовкой в это время буду я. На очень удаленной дистанции.

Глава 16

KILL КИРИЛЛ vol . 2

Если с Кириллом у меня получилось затянувшееся убийство, то с винтовкой вышли затянувшиеся похороны. Первый раз мне пришлось хоронить ее в чеченских горах, когда, согласно инструкции, я был обязан ее уничтожить. Принять такое решение ничуть не проще, чем принять решение убить лучшего друга. Пусть гражданские смеются сколько угодно, но у снайпера с оружием возникают особые отношения. Отношения как между живыми разумными существами, и даже больше — как между равноправными партнерами. В общем, нет ничего удивительного в том, что инструкцию я все же нарушил. Да, я не уничтожил винтовку, хотя за мной наблюдали в бинокли и стереотрубы десятки строгих глаз. Я попросту обманул наблюдателей — винтовку спрятал в расщелине, а двести граммов тротила подорвал вхолостую.

А в другой раз я ее все-таки уничтожил. Это случилось сразу после бредовых событий в Крыму, во время которых погиб Андрей — мой друг и лучший корректировщик. И надо же было так сложиться обстоятельствам, что именно уничтожение винтовки позволило мне обрести ее снова, но уже не в реальности, а здесь, в сфере взаимодействия.

Мне так и не удалось подробно выяснить в чем тут секрет, но для того, чтобы перетащить в мир вечного ливня какой-то предмет, с ним следует произвести несколько манипуляций. Первым делом предмет надо уничтожить в реальности. Не столько даже уничтожить, сколько привести в негодность по основным для него функциям. Затем уничтоженный предмет необходимо увидеть во сне. Не простая, надо признать, задача, Это лишь кажется, что достаточно долго думать о чем-то перед сном, чтобы увидеть это во сне. Как бы не так! Хоть весь издумайся, а толку будет чуть, если не представлять механизмов, управляющих миром. Однако Дьякон в свое время разъяснил мне в общих чертах, как все работает. Дело в том, что во сне наша энергетическая сущность блуждает по более или менее плотным сферам реальности, обнаруживая при этом такие же энергетические проекции других людей и предметов. Конечно, не все так просто, однако этого приближения вполне достаточно для практических действий. Из этого приближения следует, что увидеть уничтоженный предмет во сне можно лишь в том случае, если окажешься с ним в одной сфере или собственной энергией притянешь его в нужную тебе сферу. При этом потери энергии довольно велики, но ничего в мире не дается даром.

Когда я решил убить Кирилла во сне, я уже знал, из чего буду стрелять в него здесь, в сфере взаимодействия. Раз уж судьба заставила меня в свое время уничтожить винтовку, то грех было не использовать это обстоятельство в собственных интересах, И я его использовал. Во время одного из снов я нащупал энергетическую сущность своего верного оружия и усилием воли вытолкнул его в земляной грот, где мы с ребятами прятались от вечного ливня. Грот находился здесь, в сфере взаимодействия, Поэтому, попав сюда, мне оставалось только по компасу добраться до грота, взять винтовку и снести Кириллу голову метким выстрелом. Правда, в тот раз искусства снайпера от меня не потребовались — стрелял я почти в упор.

А потом, оставив труп посреди вываленного термоядерным ударом леса, я похоронил винтовку в третий раз. Точнее — спрятал, На всякий случай. И надо же — этот случай представился куда раньше, чем я предполагал. Спрятал я ее, кстати, в том же земляном гроте. На боевом сленге мы называли эти гроты «пузырями», поскольку больше всего они напоминали вспученные под землёй пузыри. Говорят, тут ниже уровня почвы растут какие-то особые гигантские грибы. Пока растут, распирают грунт, а потом высыхают, превращаются в труху, а полости остаются, Мы старались обозначать их на карте, чтобы всегда иметь укрытие от дождя. Присохнуть в таких «пузырях» не получалось, поскольку времени не было, а вот покурить — запросто. И спрятать что-нибудь — запросто. И найти — запросто. Даже без карты, ведь я прекрасно запомнил место.

Конечно, окончательно пристрелить Кирилла можно было из чего угодно, хоть из автомата. Но это в теории. А на практике Кирилл не подпустит меня к себе на расстояние трехсот метров. Он уже умный, и хотя подарил мне ворону, но убил-то я его, а не он меня. Каким бы плохоньким снайпером он меня ни считал, но стрелять я умел, и он знал об этом прекрасно. А потому у меня попросту не было выхода, кроме как достать его с такой дистанции, к которой он не готов.

На самом деле дистанции, к которым люди оказываются не готовы, меняются с течением времени. Когда-то максимальная дальность поражения из огнестрельного оружия не превышала пятидесяти шагов. Были эдакие слонобои калибром миллиметров двадцать, но с эффективным огнем метров на тридцать. Если из такой штуковины садануть с близкой дистанции, то дыра в брюхе будет с обеденную тарелку, но дальше пуля летит уже по такой траектории, что камень, пущенный из пращи, может оказаться более эффективным. Затем дальность боя постепенно повышалась, но во все времена находились отдельные виды оружия, которые по характеристикам превышали среднестатистические образцы. Все эти виды были, что называется, эксклюзивными произведениями оружейного искусства, и именно в этом было их сокрушительное преимущество. Большинство людей попросту не знали о них, не имели о них представления, не думали, что их могут снять с дистанции, в два раза большей, чем та, к которой они привыкли. Но в данном случае речь шла о превышении дистанции в десять раз, а уж этого Кирилл от меня никак ожидать не мог.

Дело в том, что КСК «Рысь» пятидесятого калибра, которую я тут благоразумно припрятал, могла поражать живую силу на дистанциях до трех тысяч метров. Конечно, на пределе дальности поражения можно было говорить только о неподвижных целях, но в критической ситуации один раз мне пришлось поразить движущуюся мишень. Это нельзя было считать победой, поскольку на другом конце траектории пули был не враг, а друг, но факт оставался фактом. К тому же я был уверен, что в нужный момент, увидев Алису с ржавым мечом в руке, Кирилл будет скорее неподвижной мишенью, чем подвижной. Я надеялся этим мечом его удивить. Или заставить расхохотаться. Или отвлечь. Ну хотя бы на пару секунд, мне бы этого было достаточно. И образ Умы Турман в желтом комбинезоне с мечом от Хатори Ханзо вполне подходил для данной цели. К тому же ничего другого у меня все равно не было, так что выбирать тактические уловки было попросту не из чего. Правда, трофейная куртка Алисы ничем пресловутый желтый комбинезон не напоминала, да и меч был несколько секонд-хенд, но это можно было считать скидкой на суровую действительность объективной реальности.

Уловки уловками, но не следовало забывать и о главном тактическом ходе — о том выстреле, при помощи которого я хотел навсегда избавить мир от Кирилла. Пробираясь по залитому дождем лесу, я снова и снова мысленно ловил противника в сетку прицела, а затем решительно и плавно выжимал спуск. Сейчас мне это было необходимо — не имея возможности реально тренироваться в стрельбе, хотелось хотя бы таким странным способом освежить навыки. К тому же, чего уж греха таить, ни о чем другом я попросту думать не мог. Рациональные причины, которыми я объяснял мотивации своего марш-броска через лес, меркли в сравнении с крепнувшей во мне первобытной злостью. С той отчаянной злостью, которая заставляет волчицу или тигрицу пускать в ход зубы против превосходящего противника, когда детенышам угрожает опасность. И хотя Макс не был мне родным сыном, но именно сейчас я ощутил проявление самого настоящего родительского инстинкта. Именно сейчас, спеша достать винтовку из тайника, я понял, что вышибу мозги любому, кто будет угрожать Максу или Катьке.

В фильмах и книгах мне часто встречалось выражение «спасти мир», И сейчас, без всякого преувеличения, я шел именно спасать мир от злодея, по всем правилам жанра. Но было и одно но. В данном случае я спасал скорее Катьку и Макса. Ну а уж если для их спасения приходится спасти мир... Что поделаешь? Побочный эффект...

Несмотря на пришедшую в мир вечного ливня осень, я без особого труда узнавал приметы, по которым предстояло найти винтовку. Вот большая, заполненная водой воронка от взрыва. За ней ручей. Все так же, как когда мы пробирались тут с отрядом, ведя боевые действия в этом нереальном лесу. А вот и поляна, за которой под землей располагался «пузырь». Идти дальше я осмелился только после того, как пристегнул к автомату свежий рожок. Дело в том, что в этих «пузырях» время от времени устраивали себе жилище жуткие твари, которых мы прозвали когтерезами. Эдакие безмозглые двуногие чудища с длиннющими когтями на руках. Причем работать этими когтями они умудрялись с такой скоростью, что изображение в глазах размазывалось.

Год назад неподалеку отсюда мне дважды приходилось сталкиваться с когтерезом, причем однажды я оказался с ним один на один без оружия. Сейчас у меня не было ни времени, ни желания повторять тогдашний подвиг, поэтому я вскинул автомат и осторожно двинулся через кусты, Рука болела неистово, но я начал потихоньку привыкать к этой боли, От одного военного доктора я слышал, что, когда боль становится невыносимой, организм сам начинает выделять в кровь эндорфины — естественные наркотические вещества, по структуре близкие к морфинам, Наверное, процесс пошел. В любом случае я ощущал уже скорее тупую пульсацию, чем боль в прямом понимании этого слова.

Желтые листья, набухшие от дождя, непрерывно сыпались с веток деревьев, жидкая глинистая грязь расплескивалась при каждом шаге. Двигаться в таких условиях бесшумно было мне не по силам, поэтому, отбросив иллюзии о возможности скрытного перемещения, я получил выигрыш в скорости. Попросту говоря, я ломился через кусты как медведь, готовый каждую секунду шарахнуть очередью во все, что движется. Неожиданно мне вспомнилась охранная сигнализация Дьякона, и я усмехнулся. Попадись мне сейчас на пути детская игрушка, я бы точно отправил ее в пространство добрым пинком. Такое вот состояние. Скорее всего, это обратная сторона того напряжения, без которого невозможно заставить себя идти в бой. Все инстинкты категорически против, а надо идти на огонь, на пули, на отточенную сталь. Поэтому приходится тащить себя волоком, преодолевая голос разума и голос инстинктов. А как это сделать без напряжения? Никак.

Преодолев таким образом метров тридцать, я обнаружил лаз, ведущий в «пузырь», именно там, где и ожидал. При этом я не мог отделаться от ощущения, что за мной наблюдают глаза хищника — очевидно, когтерез находился неподалеку, но нападать не решался. Возможно, он уже имел неосторожность познакомиться с автоматным огнем. В здешних местах это проще простого. И хотя от близкого присутствия чудища у меня волосы на затылке встали дыбом, я заставил себя забыть об опасности, пока она не станет явной.

Забыть-то я себя заставил, но вот заставить себя не глядя лезть в темноту «пузыря» я не мог, Не хватало еще, чтобы меня там, в замкнутом пространстве, поджидал когтерез. Это было бы так на руку Кириллу, что я попросту не мог дать ему такой удобный спасательный круг. Вот спасательный круг из чугуна — пожалуйста. Его мне для Кирилла не было жалко.

Когда мне было лет семь, дед научил меня штурмовать доты. Он владел этим искусством в совершенстве — бил фашистов начиная с Севастополя и заканчивая Берлином. Во время этой затянувшейся военной Кампании доты ему попадались довольно часто, так что была возможность отточить метод до совершенства Мне же с дотами не везло — наверное, дед подавил их столько, что на мою долю уже не осталось. Скорее всего, это к лучшему, но как бы там ни было, за все годы войны в горячих точках, дот мне ни разу не попался. А если и приходилось подавлять какие-то укрепления, то я это делал недоступным деду способом — с расстояния в полтора-два километра, огнем из своей винтовки. В общем, дедов способ долгое время был для меня бесполезным, но сейчас я снова вспомнил о нем. Передо мной, конечно, был не дот, но сооружение, по характеру очень с ним схожее. И если в «пузыре» кто-то меня поджидал, то наука, переданная по наследству, могла оказаться очень кстати.

«А делали мы так, — рассказывал дед, приняв на грудь граммов сто водочки. — Подберешься к доту сзади и держишь наготове две гранаты. Одну сразу швыряешь под дверь и ждешь, когда она шарахнет. Как только дверь взрывом вышибет, тут же кидаешь вторую, но уже внутрь. А затем долбишь из автомата, пока патроны не кончатся. А их в моем ППШ было аж семьдесят две штуки. Если после этого кто из фрицев в живых остается, то выходят с поднятыми руками».

Деду-то хорошо, у него на такие случаи были две гранаты, а вот у меня ни одной. Пришлось обойтись автоматом, то есть опустить первые пункты инструкции, перейдя сразу к третьему. Сунув «ствол» в черноту лаза, я выдавил спуск. Руку как следует рвануло отдачей, боль выплеснулась из раны и разлилась по всему телу. Грохот ударил по ушам и затерялся в лесу. Мне показалось мало, поэтому, перехватив автомат обеими руками, я добавил две длинных очереди, полностью опустошив магазин. Несмотря на неистовую боль, я тут же перезарядился, чтобы не оказаться безоружным перед лицом неожиданной опасности, и только после этого осторожно пролез в нору целиком.

Через несколько секунд кромешная тьма окружила меня. Пришлось, морщась от боли, достать из кармана коммуникатор, чтобы подсветить путь его экраном. Но стоило мне глянуть на него, я с удивлением остановился — там мерцала новая строчка. Мерцала как линза вражеского прицела — почему-то именно эта ассоциация возникла у меня в тот момент. Пользователь с именем Servernij Olen сообщал следующее:

«Я передал Кириллу контроль над сном Катерины и Максима. Только если разбудишь Спящего Бога, с ними ничего не случится. Получите то, что я вам обещал. Иначе...»

— Сволочь! — произнес я сквозь зубы.

Вот уж с какой стороны я не ожидал подставы, так это от Оленя. Почему, кстати? Что заставляло меня думать, будто он всеми четырьмя ногами стоит на моей стороне? Кто я для него? Кем для него вообще может быть человек — существо, живущее меньше века? Какие отношения могут быть между смертным и древним демоном? Я вдруг с ослепительной ясностью понял, что мне всегда лишь казалось, будто я понимаю задачи и цели Оленя. На самом же деле я не мог осмыслить даже крохотной их части, поскольку полный его стратегический замысел находился не только за пределами отпущенного мне срока, но и за пределами бесконечного числа прошедших и будущих снов Бога. Я представил немыслимую череду возникающих и пропадающих Вселенных, разнообразие миров, которые были до нашего мира и будут после него. Мне стало страшно. Я ощутил себя не просто винтиком колоссального механизма, не просто пешкой в чужой игре, я почувствовал себя элементарной частицей в бурной жизни какой-нибудь далекой звезды. То, что с моей стороны казалось немыслимо важным — моя жизнь, жизнь Катьки и Макса, — на самом деле являлось лишь броуновским движением. Квантовым шумом.

— Вот зараза! — прошептал я, закрывая глаза.

Вспышки сверхновых звезд и столкновения целых галактик предстали перед моим внутренним взором. Это было похоже на работу не мной созданного механизма, разобраться в функциях которого для меня так же невозможно, как для муравья разобраться в функциях компьютера, пока он ползает по его деталям. И в этом компьютере я был не деталью, не крохотным транзистором, а всего лишь электроном, бегущим по натруженным проводам и дорожкам печатной платы. Если же быть до конца точным, то электроном был весь наш мир — просто один из снов бессмертного и вечного Бога. А я был одной из частиц, составляющих неисчерпаемость электрона, о которой говорил дедушка Ленин. Так как же ко мне мог относиться пользователь этого компьютера? В лучшем случае он мог вспомнить об электрическом токе, если тот потек не туда, если возникла какая-то системная ошибка.

И что бы я сделал, как пользователь такого компьютера? Постарался бы ошибку исправить. А раз уж вышло, что исправление ошибки на уровне электрона требует вмешательства в его структуру, то возникло внимание к моей скромной персоне. Просто я, как частица, оказался в нужной точке квантового пространства, и от параметров моего движения теперь зависит время жизни нашей вселенной. Той ошибочной вселенной-электрона, которая двинулась не по тому пути. Той вселенной, которую надо попросту уничтожить, чтобы она не мешала работе колоссального компьютера под названием Мироздание.

Я ощутил, как защипало глаза от предательски навернувшихся слез. Я не плакал уже много лет, а тут не удержался и дал себе волю. Благо меня никто не мог тут увидеть, Так имел ли я право требовать от Оленя исполнения хоть каких-то обязательств? Мог ли я рассчитывать на его помощь и понимание? Да мы с ним находимся не просто на разных уровнях понимания, мы с ним находимся на разных уровнях реальности. Это он, Олень, являлся на самом деле пользователем Мироздания, а Спящий Бог — лишь процессор в этом компьютере. И надо просто нажать кнопку «Reset», просто перезагрузить процессор, чтобы компьютер заработал нужным Оленю образом.

Давясь слезами и корчась от боли в руке, я пополз глубже в нору. Мне было страшно, меня подавляла колоссальность конструкции, суть которой внезапно открылась мне. Но уже через минуту эти чувства приобрели немного другой оттенок. Я разозлился. Ведь Кирилл не был мистическим существом, не был демоном, он был такой же элементарной частицей, как и я. Однако он сумел подчинить Оленя своей воле. Я только в тот момент окончательно понял: последний год работой компьютера Мироздания управлял именно Кирилл. Каким-то невероятным образом он рассчитал все. То, как отреагирую я на созданные им обстоятельства, то, как отреагирует на них Алиса, и даже то, как отреагирует на них Олень. И даже когда я нарушал планы Кирилла, он, как фокусник из шляпы, извлекал альтернативные пути к цели. Причем гораздо более сложные для меня. Он напомнил мне чукчу из анекдота, у которого было не только три билетика на случай потери одного из них, но еще и проездной — на всякий случай. Но сейчас мне не хотелось смеяться. Я вдруг понял, что никакие мои усилия не приведут ни к какому результату — Кирилл все равно меня обыграет. Он собрался стать богом и станет им. Что бы я ни делал, как бы я ни выкручивался.

Мне снова вспомнилась сказка о Снежной королеве. Безысходность — вот что в ней было. Безысходность, сквозящая между строк. Да, по законам жанра Герда все же отыскала Кая, но на самом деле она или осталась бы во дворце, или ее убили бы разбойники, или, в крайнем случае, что совершенно невероятно, она бы добралась-таки до тундры и замерзла бы уже там. Но, скорее всего, ее убили бы разбойники. И скорее всего, изнасиловали бы перед тем, как убить. В жизни обычно так. В той реальности, которая снится сейчас Богу.

Меня сковал ледяной холод тундры. Я понял, что дошел до конца, до того предела, который отпущен любому смертному. Даже Северный Олень уже оставил меня, и мне надо топать через ледяную пустыню босыми ногами, как Герде. Но только для меня сказочник не придумал счастливого конца, как для нее. И что мне оставалось?

Я готов был умереть прямо в тот ужасный момент. Мне казалось, что за несколько дней произошедших событий моя воля так окрепла, что я одним ее усилием мог остановить сердце и навсегда исчезнуть из сна Бога, переместившись в воспоминания о нем. Но этой воли было все-таки недостаточно, чтобы победить волю Кирилла. Он, как и раньше, постоянно переигрывал меня.

Я лежал на льду между торосов, сверкающих в лучах холодного низкого солнца. Я был один. Мне было плохо, как не было еще никогда. У меня очень сильно болела рука, но главное — меня пробирала стужа безысходности, я был уверен, что мне уже никуда не надо двигаться. Ни вперед, ни назад. От моего движения уже ничего не зависело. Мы все погибнем — все до единого. И смерть наша будет ужасна, потому что Кирилл только одним способом может вытянуть себе полномочия всемогущего бога. Только одним — сделав мир еще более страшным, чем сейчас. Я вспомнил об огненных чудовищах, пожирающих людей. На этот раз кошмарное видение было куда более реалистичным. Да, Кирилл все рассчитал до мельчайших тонкостей. Он нашел способ до предела ухудшить сон Бога, а также знает, где применить этот способ.

Или это не Кирилл? Мысль, мелькнувшая у меня в голове, показалась мне ужаснее предыдущей. А ведь правда — Кирилл является такой же элементарной частицей, как и я. Он не мог ничего рассчитать!

— Какой же я идиот! — не открывая глаз, прошептал я.

Слезы теплыми струйками катились по моим щекам, заросшим двухдневной щетиной. Я понял, что Кирилл был той элементарной частицей, единственной функцией которой являлось подтолкнуть меня на нужную траекторию, Вывести к тому событию, которое необходимо конечному пользователю. Все частицы, с которыми я соприкасался за свою жизнь, взаимодействовали со мной, сталкивались, а затем разлетались в разных направлениях, спеша выполнить предначертанную программой функцию. Я подталкивал их, они подталкивали меня, а все мы — просто обеспечивали движение электрона в нужном направлении. Все люди на Земле и все существа на других планетах, все камни, все птицы и все кошки. И ветер, и шелест волн — все только для того, чтобы электрон попал в нужное место схемы Мироздания и замкнул нужный транзистор. Звезды зажигались и гасли, равноценные нам, людям. Потому что и у них, и у нас, и у последнего вируса была одна и та же функция — замкнуть нужный транзистор. И все мое преимущество перед другими людьми состояло лишь в том, что я не просто летел в оглушающей пустоте, а знал, какой именно транзистор замкнется от моего движения. Тот, что осуществляет функцию перезагрузки процессора.

Наверное, Олень не просто так появился передо мной в оцифрованном виде. Это была подсказка на доступном мне уровне. Подсказка, что все мы попросту обеспечиваем работу Сервера Мироздания. Вход — выход, единица — ноль, да — нет. Жизнь — смерть. Состояния битов. А эмблемой на корпусе этого сервера, скорее всего, является китайский черно-белый значок, символизирующий взаимодействие, Инь и Ян.

Вот почему я не мог противостоять Кириллу! До чего же все просто. Ни моя, ни его воля здесь ни при чем. Просто его функция — направить меня на нужный путь, заставить разбудить Спящего Бога. И ничего я с этим сделать не смогу. Потому что чем больше я сопротивляюсь, тем больше на меня будет давление электрических полей обстоятельств. А в то же время я мог сразу согласиться разбудить Бога, и не было бы никакого давления. Может быть, я бы даже не узнал о том, что Кирилл находится в сфере взаимодействия. Скорее всего. И как бы я ни выкручивался, Кирилл всегда меня переиграет, поскольку это функция, предписанная ему программой. А я-то, дурак, искал какие-то мотивации! Думал, зачем ему становиться всемогущим богом? Да ни зачем. Точнее, только затем, чтобы вынудить меня двинуться к транзистору, осуществляющему перезагрузку.

Даже если бы я застрелился в тот самый момент, это ничего бы не изменило. Другая частица начала бы выполнять мою функцию. Так уж лучше пусть я. Хотя бы с точки зрения уменьшения энтропии Вселенной. И все же какая-то мелочь, какая-то шероховатость в этой теории не давала мне покоя. Почему, спрашивается, Кирилл, уже находясь возле Спящего Бога, не может выполнить мою функцию? Не потому ли, что функция, возложенная на частицу, не может быть спонтанно изменена? Возможно, есть некий закон, вроде закона сохранения импульса, который запрещает резко изменять направление мотиваций? И Кирилл, согласно этому закону, будет мешать мне, а Катька и Дьякон будут помогать. Они не могут поменяться местами. И я не могу. Тогда получается, что все, что говорил мне Олень, — только поле, толкающее меня к нужным шагам. Поле более высокого порядка управления, чем те поля, которыми взаимодействуем мы, элементарные частицы.

Я усмехнулся, вытащил из коммуникатора SIM-карту, швырнул ее на земляной пол лаза и с наслаждением раздавил ногой.

— Уши и глаза, — прошептал я, проползая глубже. — Обоняние, осязание, вкус. Интуиция, внутренний голос... К чертям собачьим! Я закрываю порты. Я теряю ориентацию в пространстве. Я выхожу из-под контроля полей. Пусть я буду той самой частицей, которая создает шум и помехи в работе компьютера.

Я хотел изменить траекторию, прекрасно понимая, что без внешнего управления она станет непредсказуемой. Я сознательно отдавался Хаосу. Я плевал на Порядок, установленный запредельным программистом. Я знал, что у меня не получится убить Кирилла, поскольку это не входило в число моих функций, а резко изменить функцию мне не даст закон стабильности. Пусть так. Но я собирался внести такой хаос в систему, который приведет к непредсказуемым результатам. Пусть этот результат будет непредсказуем для меня, но главное, что он будет непредсказуем для Программиста. Этот результат с вероятностью пятьдесят на пятьдесят может сыграть на руку как мне, так и Программисту, Но ловушка, в которой я неожиданно себя осознал, оказалась настолько безвыходной, что и пятидесятипроцентная вероятность могла оказаться щедрым подарком.

Забравшись в беспросветное пространство «пузыря», я почти сразу нащупал винтовку. Под тяжестью шестнадцати килограммов она вросла сошкой в рыхлый грунт, но я вытянул ее без труда. Я провел ладонью по ее гладкому, чуть влажному боку, я готов был расцеловать ее, ведь в настоящий момент она была единственной частицей в пространстве Вселенной, чья траектория в точности совпадала с моей. Когда-то давно я дал ей имя — Хитрый Обманщик, поскольку война, по утверждению восточных мудрецов, является путем обмана.

— Теперь мы с тобой всех перехитрим, — прошептал я. — Пусть теперь попробуют направить нас в нужную им сторону. Пусть теперь только попробуют...

Ничего не видя в кромешной тьме, я пополз к выходу, отшвырнув автомат и увлекая за собой винтовку. Рана руки была слишком тяжелой, я и винтовку тащил с огромным трудом, куда уж еще автомат! Зато мы с Обманщиком снова были вместе, и снова у меня в кармане лежали девять патронов от ДШК, которые и на этот раз я стащил из Громовского боекомплекта прежде, чем он отправился выполнять отвлекающий маневр. С винтовкой я ощущал себя в силах противостоять замыслу Программиста, кем бы он ни был. Пусть даже истинным венцом творения. Слезы высохли на моих щеках. Я был готов принять бой хоть с богами, хоть с чертями.

На самом деле у меня начиналась истерика, я это чувствовал. Нахлынувшая эйфория была следствием чудовищного нервного напряжения последних минут и следствием непрекращающегося болевого давления. Понятно, что долго она не продержится, понятно, что я сорвусь, но все же я был намерен использовать душевный подъем по полной программе. Выбравшись из «пузыря», я не без труда зарядил винтовку, поднялся в полный рост и взвалил ее на плечо. Чавкая ногами по раскисшей от ливня глине, я направился туда, где, по словам Алисы, расположилось Белое озеро, возле которого рос таинственный гриб, видящий мир во сне. Желтые, красные и коричневые листья падали вокруг вместе со струями вечного ливня.

Когда я отошел от «пузыря» метров на сто, на меня из-за дерева выскочил когтерез. Наверное, тот, взгляд которого я ощущал возле лаза. Тварь эта на редкость быстрая, но не успела она преодолеть и четверти расстояния до меня, как ствол Обманщика уставился ей в живот. В следующую секунду грянул сокрушительный выстрел. Отдачей меня швырнуло на землю — из таких винтовок не стреляют иначе, чем с сошки и из лежачего положения. Наверное, от резкой боли в руке я на несколько секунд потерял сознание, но едва очнулся, тут же вскочил на ноги. Когтереза видно не было. Только проходя мимо того места, где в него попала двенадцатимиллиметровая пуля, я заметил изуродованную тушу в кустах. Нога чудища все еще дергалась в конвульсиях, а вот грудь разнесло в кровавые клочья. Когда, попав в тело, пуля такого калибра и такой энергии переворачивается хвостовой частью вперед, она образует в плоти огромную временную раневую полость. Иногда эта полость оказывается больше тела, и тогда его разрывает чудовищным гидравлическим и кавитационным ударом, возникающим при прохождении пули через насыщенные водой ткани на сверхзвуковой скорости. Порой этот эффект оказывается более мощным и более разрушительным, чем эффект от легкой разрывной пули.

Снарядив винтовку новым патроном, я двинулся дальше в направлении Белого озера. По словам Алисы, оно располагалось у южного склона известковых дюн, прорезавших пространство леса в двух километрах к востоку от моего тайника. А раз так, то далеко идти не стоило, надо было где-то неподалеку отыскать удобную позицию для стрельбы. Дело в том, что крупнокалиберный снайперский комплекс «Рысь» был специально приспособлен для поражения живой силы с дистанции до трех километров, и теперь я намеревался использовать эту характеристику в полной мере. Кирилл был слишком опасен, чтобы приближаться к нему без необходимости. Но стрелять из леса я не мог, мне нужна была хоть какая-то возвышенность. Дерево не подходило — с полученной раной я бы и сам на него не забрался, а уж винтовку втянуть и думать нечего. Но я знал, что неподалеку расположены три известковые дюны — слепой отросток главной гряды. Если увижу оттуда Белое озеро, значит, выиграл. Если нет, то пятидесятипроцентная вероятность сыграла против меня.

Примерно через полкилометра лес начал редеть, а глина — становиться все более светлой. Тут и там появлялись совсем белые участки грунта, а еще метров через сто я увидел вершины известковых дюн.

Подъем дался нелегко. Иногда я выл от боли, когда вынужден был опираться на пострадавшую руку, но чем круче становился склон, тем чаще возникала такая необходимость. Иногда я распластывался на грунте и по несколько минут отдыхал, шумно сопя и скрипя зубами. Уже чувствовалось, что прилив сил исчерпан и дальше придется собрать в кулак всю волю. Иначе ничего у меня не выйдет. Ничего ровным счетом. Ни Хаоса, ни Порядка.

Время от времени я поглядывал на восток, пытаясь увидеть Белое озеро, но далекая гряда дюн, расположенная почти в трех километрах, показывалась из-за леса только вершинами. По мере подъема я начинал паниковать — было похоже, что высота, на которую я с таким трудом вскарабкался, оказалась слишком низкой. До вершины оставалось совсем немного, а цели все не было видно. Все боги и все черти словно смеялись надо мной.

— Будьте вы прокляты! — прохрипел я, устроив очередной привал. Судя по всему, последний — до вершины оставалось совсем ничего.

Я лежал, вымазанный белой и рыжей глиной, похожий на загримированного актера в театре безумного режиссера. Я хрипел, я ругался, я плакал. У меня попросту не оставалось сил на какое-либо продуктивное действие. Потом я вдруг вспомнил, что все страдания, пережитые в сфере взаимодействия, мне еще раз предстоит пережить в реальности. Это меня окончательно сломало. Я уже не хотел карабкаться на вершину. Я уже понял, что в этом нет ни малейшего смысла, — цели оттуда не видно. С неба потоками падал дождь, я перевернулся на спину и ловил капли ртом. Они били меня по щекам и в зажмуренные веки, смешиваясь со слезами.

Однако, собрав остаток сил, я все же пополз к вершине — образ Северного Оленя с Гердой на спине не оставлял меня. Последний десяток метров я преодолел с закрытыми глазами — боялся посмотреть на восток. Боялся не увидеть там озера. Просто боялся.

Наконец я ощутил себя на верхней точке дюны. Глаза открывать было страшно. Я лежал лицом вниз, тяжело дышал и не мог удержаться от стонов. Голова раскалывалась от боли, в глазах рябило. Я никогда еще не ощущал себя в столь отвратительной форме. Мне вдруг стало ясно, что даже если я увижу цель, выстрелить все равно не смогу. Все. Предел. Наверное, сбылось пророчество Макса — я стал старым и не могу защитить свою принцессу от злого колдуна. Во мне агонизировал снайпер — еще несколько секунд, и он скончается. Мне нужен был мощный положительный посыл, и тогда, может быть, я смогу сделать самый важный в своей жизни выстрел.

Собравшись с духом, я открыл глаза. И взвыл. Взвыл так, как не выл, даже напившись в ночном клубе. Цели не было видно — дальние дюны торчали из пожелтевшего леса только наполовину. Все, конец.

В неистовстве, не обращая внимания на дикую боль в руке, я подхватил бесполезную теперь винтовку, поднялся во весь рост и с силой швырнул ее со склона. Бросок, правда, получился не ахти какой — пролетев метра три, тяжелая винтовка грохнулась на землю, прокатилась еще несколько метров и замерла на сошке с разбитым и свернутым прицелом. Не в силах смотреть на совершенное мною, я обхватил лицо руками, грохнулся на колени и заплакал навзрыд. Ливень сокрушался вместе со мной, заливая окружающее пространство струями пресных слез.

— Ну что, дорогой, — раздался прямо за спиной голос Кирилла. — Тяжко пришлось?

Я медленно оглянулся. Да, он стоял передо мной — такой же, как в день своей смерти. В очках, в кожаных штанах, в черной рубашке и кожаной жилетке. Ему было весело. На его плече висел короткий американский пистолет-пулемет, а рядом стояла хмурая Катька и заплаканный Макс, Похоже, парень уже понял, что это не просто сон.

— Твоя рыжая бестия сейчас ждет меня у Белого озера, — усмехнулся Кирилл. — Пусть подождет, скоро я там буду. С электромагнитной установкой. Будет приятно прикончить наконец это девку. Я не склонен к сантиментам, но вот ее прикончу с удовольствием. Достали меня в свое время Хранители. А потом я обмотаю гриб двумя соленоидами и начну претворять в жизнь тот план, о котором ты знаешь из диктофонной записи.

— Мило, — усмехнулся я. — Ты был уверен, что я выброшу винтовку и останусь безоружным?

— Конечно. Я ведь долго тебя изучал. У тебя на лбу написаны все твои стратегические планы. Надо быть идиотом, чтобы не понять, что ты будешь убивать меня не из банального автомата, а из своей навороченной «Рыси». С чем тебя и поздравляю. Ну а предсказать твое появление именно здесь вообще труда не составило. Здесь нет других высот. Но и эта, как видишь, не годится.

«Сука... — подумал я. — Все предусмотрел, даже мою психологическую реакцию на отсутствие цели».

— И чего ты хочешь? — спросил я вслух.

— В первую очередь справедливости, — пожал плечами Кирилл. — Год назад я остался перед тобой безоружным. И ты не замедлил этим воспользоваться. Теперь ситуация обратная, и я тоже мешкать не буду. Только поговорю немножко, как положено злодею в конце фильма.

— В конце фильма злодеев убивают.

— Расслабься. Ты, Саша, у меня сценаристом работал, а я всегда правил твои сценарии, поправлю и сейчас. В этом фильме злодея не убьют. Я хочу обновить само понятие киноискусства.

— Иллюзии в жизнь? — усмехнулся я, глянув на Катьку.

Она молодец. Мы с ней всегда понимали друг друга с первого взгляда. Она боец. Сразу поняла, что я заговариваю Кириллу зубы.

— Да. Иллюзии в жизнь. Я, Саша, так долго и с таким трудом карабкался вверх по иерархической лестнице общества, что это вошло у меня в привычку. И когда я занял на ней верхнюю ступеньку, разделив ее с сильными мира сего, мне стало некуда двигаться. Пришлось продолжить лестницу за пределы общества. Подняться над ним, а заодно и над всем человечеством. Над самой материей, если хочешь.

— Жестко, — иронично оценил я, давая Катьке возможность выскользнуть из поля зрения Кирилла.

Она шажок за шажком по дуге зашла ему за спину, а затем разогналась и прыгнула на него. Не ожидая такого от женщины, Кирилл пошатнулся вперед, сделав пару неловких шагов, успел схватиться за рукоять своей скорострелки, но прицелиться я ему не дал. Прыгнув вперед, я ухватил его за ремень автомата и рванул изо всех сил. От неожиданности Кирилл выдавил спуск, ударив длинной очередью в землю у меня между ног. Не задумываясь и не давая противнику возможности опомниться, я с разворота всадил ему локтем раненой руки в челюсть, сбив с ног.

Несмотря на то что автомат оказался у меня в руках, этот удар отразился на мне почти так же сурово, как на Кирилле. Взвыв от боли, я рухнул на колени, не в силах не то что выстрелить, а даже прицелиться. Однако Катька в столь критичной ситуации совершенно не растерялась. Бросившись ко мне и прекрасно понимая, что со мной происходит, она выхватила автомат из моих ослабевших рук, прицелилась и нажала на спусковой крючок.

Но выстрела не последовало — кончились патроны.

— Мило, — усмехнулся Кирилл.

Он пытался спрятать за иронией ужас предыдущей секунды, но я видел, как у него дрогнули губы. Это была моя маленькая победа над ним. Маленькая, но очень для меня важная. А сверху потоками хлыстал ливень.

Кирилл медленно поднялся и сделал шаг в сторону Катьки, но она, умница, отшвырнула трофейный автомат подальше. Понятно, что у Кирилла был запасной магазин, но Катька лишила его оружия. Два-один в нашу пользу. Жаль только, что Алиса оказалась не так умна, как я рассчитывал. На ее месте, поняв, что у озера никого нет, я бы рванул сюда на подмогу. Хотя, может, она уже в пути? Три километра по пересеченной местности — не самый легкий кросс. Впрочем, девушка она спортивная.

— Дуэль на кулаках? — глянул на меня Кирилл. — Пошловато, на мой взгляд.

— Зато, учитывая, что я буду драться только одной рукой, у тебя появляется слабый шанс на выигрыш, — с сарказмом ответил я.

— Переоцениваешь ты себя, дорогой.

— Да нет, я действительно сегодня не в форме.

Так, перебрасываясь колкостями, мы с ним приглядывались друг к другу, кружа на вершине дюны под проливным дождем. У меня открылась рана, я чувствовал, как из нее все сильнее течет кровь. Кроме того, я с грустью заметил, что всегда недооценивал рукопашные качества Кирилла. Он с самой первой встречи показался мне хлюпиком, я его воспринимал как продюсера, хотя знал, что когда-то ему довелось служить снайпером и что именно он убил предыдущего хозяина Базы. Теперь я видел, что Кирилл неплохо держится на ногах и что мне придется туго с ним один на один. Проблема Кирилла была лишь в том, что я не собирался тягаться с ним в одиночку. Точнее, даже если бы я принял такое решение, Катька бы мне не дала. Она, как боевая кошка, собиралась принять в финальной битве самое непосредственное участие.

Мы образовали на вершине почти правильный треугольник, заставив Кирилла постоянно вертеть головой, переводя взгляд то на меня, то на Катьку. Наконец, приняв решение, он бросился на нее. Первым же ударом в челюсть он сбил Катьку с ног, но я тут же всадил ему ногой в копчик, вынудив подскочить и взвыть от боли. Выгадав момент, я добавил ему кулаком в лоб, и он рухнул на спину.

Катька в это время поднялась на четвереньки и по-кошачьи прыгнула на него, молотя кулаками по голове, Удары у нее были не очень поставленные, зато частые, в результате чего Кирилл рефлекторно прикрылся и попытался откатиться в сторону, тут же налетев на мой прямой удар ногой в лицо.

Надо отдать ему должное — удар он выдержал с честью. Мотнув головой, он перекувыркнулся через плечо и лихо встал на ноги. Катька попробовала сунуться и снова получила прямой кулаком, на этот раз в нос. Похоже, понимая его преимущество, она специально подставлялась, чтобы дать мне возможность наносить ему более эффективный урон. И я не стал мешкать — придерживая раненую руку, я начал атаковать ногами ниже пояса. Кирилл эффективно отбивался, но все же я всадил ему носком ботинка в колено. Он пошатнулся и грохнулся на бок.

Это было похоже на победу — Кирилл валяется на земле, я готов его добить, Катька тоже вроде очухалась, хотя у нее кровь пошла носом и здорово ей мешала. Но тут вдруг возникло еще одно обстоятельство — Кирилл выхватил нож. Не понятно почему он не сделал этого раньше, но я подозревал, что это было хитрой уловкой. Он нарочно решил дать нам почувствовать превосходство, дать нам расслабиться, а потом вызвать шок неожиданным изменением расстановки сил.

— Назад! — крикнул я Катьке, прежде чем Кирилл успел кинуться в ее сторону.

И она отпрянула. Умница. Не стала хорохориться и лезть на клинок. Нет ничего зазорного в том, чтобы отступить перед отточенной сталью, если не знаешь, как правильно противостоять ей. Если, в конце концов, нет достаточного опыта работы против холодного оружия. Без наработанных навыков можно запросто получить повреждения организма, несовместимые с жизнью, как любят говаривать патологоанатомы.

У меня опыт был, но и это не давало полной гарантии от фатальной ошибки. К тому же Кирилл, оказалось, ножом владел куда лучше, чем могло показаться на первый взгляд. Поняв, что Катька не собирается геройствовать и лить воду на его мельницу, он сделал три разноуровневых выпада в мою сторону, распоров мне правый рукав. Подставившись таким образом, я получил возможность достать его ногой в печень, но нельзя сказать, что этот удар прошел вполне чисто. А дальше началось настоящее молотилово. Причем с самых первых секунд этой односторонней поножовщины Кирилл навязал мне оборонительную тактику, что сильно меня напрягало. Он вертелся ужом, проводя скоростные тычки то справа, то слева, то снизу, то сверху, то наискось, и я никак не мог предсказать направление следующего удара. Поэтому мне постоянно приходилось разрывать дистанцию, чтобы не получить клинком в шею или под ребра.

Пару раз я попытался выбить у него нож ногой, но это кончилось глубоким порезом лодыжки, после чего я перестал корчить из себя Джеки Чана. Обычно в таких случаях я старался по возможности швырнуть в глаза противника пыль или песок, но здесь об этом нечего было и думать — кругом только белая размокшая известь, которую с ходу никак не зачерпнуть.

Честно признаться, через минуту этих дурацких скачек я начал ощущать себя на редкость неловко. С одной стороны, у Кирилла явно было маловато сноровки, чтобы засадить мне нож по самую рукоятку, а с другой — я банально начал уставать. Кроме того, рана на руке начинала все больше давать о себе знать и не только болью, но и ощутимой кровопотерей. Было ясно, что в таких условиях долго мне не продержаться, а помощи ждать неоткуда.

— Ну что, дорогой? — хищно оскалившись, спросил Кирилл после очередного удачного выпада. — Не нравится? Сейчас я тебе шкуру на ремни распущу.

Я не стал отвечать — сил и так не было, а вступать в перепалку во время ножевой драки не очень разумно. Особенно когда ясно, что силы надо экономить. Мое состояние в тот момент трудно было назвать отчаянием, но на самом деле было очень близко к тому. Я отчаянно искал выход, так правильнее было бы это назвать.

Время от времени я поглядывал в сторону дальних дюн, надеясь увидеть за спиной Кирилла Алису. Ее помощь была бы как нельзя кстати. Но ложка хороша, как известно, к обеду, а подмога по какой-то причине не торопилась. Я уже начал беспокоиться, уж не случилось ли чего нехорошего с рыжей лисичкой, хотя в моем положении мне бы о себе позаботиться. Только вот как?

Кирилл продолжал меня теснить, и вскоре мне пришлось покинуть вершину и пятиться по склону. Это сделало мою позицию еще менее выигрышной, поскольку нападать и обороняться легче тому, кто выше по склону. Один раз я поскользнулся в луже и чуть не получил ножом в глаз — еле успел увернуться. И в этот момент, подняв взгляд, я увидел на вершине Алису с мечом в руке. Видимо, она вскарабкалась по противоположному склону и уже успела договориться с Катькой. Уж не знаю, о чем они там говорили, но то, что кошачья и лисья шерсть не летела клочьями, уже дорогого стоило. В критической ситуации Катька умела отставить менее существенные проблемы на второй план. Не думаю, что она простила рыжей нападение в тире, когда мог пострадать Макс, но, очевидно, решила отсрочить месть до окончательного выяснения обстоятельств.

Для меня же появление Алисы было манной небесной — в ее навыках рукопашного боя я убедился на собственной шкуре и остался о них высокого мнения. Радовало меня и то, что Кирилл не имел глаз на затылке, а значит, не подозревал пока о моем неожиданном подкреплении. Теперь, насколько я понимал, мне оставалось только сберечь силы для окончательного удара и отвлечь на себя как можно больше внимания. Я не из тех, кто считает удар в спину особо честным приемом, но в данном случае был готов поступиться понятиями чести. Есть люди, для которых честь дороже собственной жизни и жизни близких, но я так высоко не задирал для себя планку. Всему должен быть разумный предел, в том числе и честности. Катька с таким постулатом могла бы поспорить, внести в него дополнительные коррективы, но я сейчас не был склонен к тонкому анализу ситуации. Попросту говоря, наилучшим вариантом, с моей точки зрения, был бы тот, при котором Алиса подкралась бы к Кириллу сзади и снесла ему голову ржавым мечом, И я намеревался максимально облегчить ей эту задачу. Любыми, пусть даже не особенно честными способами.

Алиса это сразу поняла. Она, лисичка, вообще считала, что честность — это название планеты за пределами Солнечной системы. Насколько я успел изучить ее мотивации и особенности поведения, для нее хитрость и коварство были основными боевыми добродетелями. Что поделаешь? У девушки, скорее всего, было трудное детство, раз из всех игрушек она полюбила пластмассового верблюдика. В общем, увидев, что я готов начать отвлекать внимание, она кивнула и заняла позицию для нападения в спину.

— Не устал? — спросил я у Кирилла первое, что пришло на ум.

— Думаешь, шутники попадают исключительно в рай? — усмехнулся он.

— Я туда не стремлюсь. Мне Посланник пообещал после смерти милое местечко на острове в океане.

— А я-то думаю, чего ты так активно на нож кидаешься? Спешишь вступить во владение собственностью?

Алиса не заставила себя долго ждать. Заметив, что я начал отвлекающий разговор, она пулей рванулась по склону, на ходу занеся меч для удара. Она двигалась с неимоверной, на мой взгляд, скоростью, но... Но Кирилл оказался быстрее. Он отвлекся лишь на миг — чтобы с разворота метнуть в нее нож. Целился, понятное дело, в грудь, но у Алисы хватило реакции немного уйти с линии поражения, в результате чего клинок вонзился ей в правое плечо.

Мы с ней вскрикнули одновременно — она от боли, я от неожиданности. А Кирилл еще успел отпустить пошлую шуточку:

— От тебя, сучка, паленой шерстью так воняет, что я тебя за версту чую. И еще я ненавижу, когда на меня нападают сзади без предупреждения.

Алиса уронила меч, попыталась вырвать нож из раны, но снова вскрикнула и грохнулась на колени в липкую белую грязь. А мне не оставалось ничего другого, кроме как броситься на временно безоружного Кирилла. Он этого ожидал, но оказался в затруднительном положении. С одной стороны, надо было отразить мое нападение, а с другой — хотелось поскорее добраться до ножа. Что-то знакомое было в этой ситуации, и я вспомнил, что именно на этом Кирилл погорел в прошлый раз. На том, что не смог вовремя и правильно выбрать один из двух возможных тактических ходов. А если человек однажды наступил на грабли, то можно ожидать от него этого и в будущем. У Кирилла было мало бойцовых недостатков, я в этом имел несчастье убедиться, но одним из имеющихся как раз являлась неспособность верного выбора в динамичной критической ситуации. Грех не воспользоваться таким подарком судьбы!

Сейчас я был на сто процентов уверен, что Кирилл бросится выдергивать нож. Слишком уж жирной была в его натуре прожилка жадности. Он не столько на сознательном, сколько на подсознательном уровне стремился получить надо мной весомое преимущество.

И он действительно рванулся к Алисе за ножом. Всего на секунду он задержался, схватившись за рукоять, но этой секунды мне оказалось достаточно, чтобы с разгона толкнуть его плечом в спину. Кирилл не удержался на ногах, споткнулся и кубарем покатился в грязь, а я, не теряя ни мгновения драгоценного времени, схватил меч. Он оказался длинноват, на мой взгляд, но вполне сносно сбалансирован, так что вполне мог послужить неплохим оружием.

— Ворона я, говоришь? — Насмешка невольно сорвалась с моих губ.

В его глазах мелькнула короткая тень страха, но тут же пропала, сменившись задорной искоркой. Эта искорка предвещала мало хорошего — она означала, что в рукаве Кирилла завалялся еще один козырь. Какой, я понятия не имел, но невольно замешкался. И этого замешательства хватило Кириллу на то, чтобы кувыркнуться еще пару раз, скрыться за склоном, подобрать автомат, о котором все позабыли, и вставить в него запасной магазин.

— Конечно, ворона, — с улыбкой ответил он. — Кто же еще. Ладно, надоело мне с вами вошкаться. Пора становиться венцом творения.

Он поднял «ствол», направив его на меня, но тут произошло нечто совершенно из ряда вон выходящее — в его груди вдруг возникла огромная дыра, через которую мелькнуло затянутое тучами небо, а через миг грянул оглушительный выстрел, и меня обдало фонтаном из крови, обрывков мяса и осколков костей. Невольно я зажмурился и отвернул лицо, а когда вновь посмотрел вперед, Кирилл, точнее то, что от него осталось, дергалось в конвульсиях на размокшей глине.

Я оглянулся, не веря глазам, — и Катька, и раненая Алиса были на своих местах. Вот тогда-то я и вспомнил про Макса, который пропал из виду сразу же, как началась потасовка. В том, что выстрел был произведен из Обманщика, не оставалось ни малейших сомнений, а если так, то Максу срочно нужна была помощь — отдача у патрона пятидесятого калибра настолько тяжелая, что девятилетнего пацана запросто могло убить.

Но Макс был жив. Когда мы подбежали к нему втроем, он счастливо улыбался, хотя был бледен, как смерть. Беглого осмотра мне оказалось достаточно, чтобы определить повреждения как тяжелые — у мальчишки оказался открытый перелом плечевой кости и нескольких ребер. Одно, похоже, острой кромкой задело легкое, иначе откуда кровь на губах?

— Я же говорил, что убью колдуна! — прошептал Макс, дыша хрипло и часто. — Саня, я в него попал. Больше он нашу принцессу не тронет.

Глава 17

ВЫХОД ИЗ ОКРУЖЕНИЯ

Вид у него был такой, что у меня сердце сжалось. Но кроме эмоций есть еще и объективные показатели состояния, а они были совершенно неутешительными. Попросту говоря, мальчишке требовалась срочная медицинская помощь, иначе самое безобидное, что ему грозило, — болевой шок. Но ведь понятно, что в мире вечного ливня серьезной медицинской помощи не дождешься хотя бы в силу отсутствия каких бы то ни было клиник. Оставалось одно — как можно скорее разбудить Макса в реальности, чтобы вывести из сферы взаимодействия. Но как это сделать, когда в реальности все мы черт-те где друг от друга? Макс в Питере, Катька в Тюмени, Алиса в Москве. Причем с Алисой все совсем плохо — она и здесь пострадала, получив серьезное ножевое ранение, и в реальности ее тело находилось в незавидном положении. Я предполагал, что, скорее всего, именно ребята Эдика, а может, и он сам, держат ее в наркотическом сне, не давая покинуть мир вечного ливня естественным путем, то есть через пробуждение.

Я же вообще попал сюда особым способом — не заснув, как обычно, а пройдя через Ворота. Это означало, что пробуждение для меня не являлось выходом отсюда. Для каждого из нас оставался только один путь — через Обрыв. С одной стороны, ничего особенного. Ну что стоит спрыгнуть вниз? Даже если очень боишься высоты, все равно можно заставить себя сделать шаг. Хотя бы закрыв глаза. Но проблема все же была, причем проблема серьезная. И состояла она в том, что до Обрыва еще надо добраться. То есть для всех нас в настоящий момент точка спасения была удалена на физическое расстояние, и к ней надо было пробираться пешком, через все опасности сферы взаимодействия. Причем с одним тяжело раненным ребенком на руках и с одной раненой женщиной.

Катька села возле Макса и разревелась, прекрасно понимая, что помочь ему невозможно, что боль, которую он испытывает, она не сможет взять на себя. И все мы понимали, что Макс совершил настоящий подвиг. Если бы он не пожертвовал собой, приняв на себя тяжелейшую отдачу, Кирилл бы всех нас перестрелял.

— Так, — сказал я. — Отсюда до Обрыва километров десять. Может, чуть меньше. Сделаем носилки и потащим Макса на них. Поскольку Катька умудрилась обойтись без ранения, то на нее ляжет основная нагрузка, а мы с Алисой будем меняться. Справитесь?

— Да уж как-нибудь, — фыркнула Алиса, морщась от боли.

Катька вообще ничего не ответила, но я и так знал, что справится. Макс для нее был всем, так о чем тут говорить?

Подобрав нож, оставшийся от Кирилла, я вздохнул, представляя, что придется сначала спуститься с дюны, затем подняться с носилками, а потом еще раз спуститься уже с Максом. Казалось, что сил вообще не осталось. Казалось, что стоит сделать еще хоть шаг, и организм откажет, сломается, распластается на земле и категорически откажется выполнять команды мозга. Но я знал, что это не так. Я знал, что в любом человеке, в рамочке за стеклом, есть заветная Красная Кнопка, нажав на которую можно заблокировать все предохранители и задействовать скрытые резервы. Надо только при необходимости разбить стекло.

Закрыв глаза, я с размаху ударил кулаком в стекло, осколки посыпались, раня пальцы, но я, не задумываясь, нажал на Большую Красную Кнопку. И начал спускаться вниз. Все равно было тяжело, все равно было больно, но теперь я знал, что не умру, пока не доберусь до Обрыва. Точнее, пока не донесу туда Макса. Потому что если он здесь не умрет, то и в реальности отделается переломами. В реальности переломы — мелочь. Там есть врачи, там есть больницы, там есть обезболивающее, наконец. А здесь мальчишка может умереть от внутреннего кровотечения и болевого шока в течение нескольких часов. И тогда там, в реальности, его будет уже не спасти. Ни при каких обстоятельствах.

Спустившись с дюны, я сразу столкнулся с трудностью — по большому счету, носилки делать было не из чего. Деревьев в лесу полно, но добраться в моем состоянии до ветвей, которые можно срезать на жерди, оказалось совершенно немыслимым. Пришлось выискивать кустарник потолще, что отняло слишком много времени и усилий. В конце концов, жердями я все же разжился, но ценой еще большей кровопотери из раны. Затем оказалось, что при помощи одной руки почти невозможно сделать из тонких веток и прутьев подобие гамака между жердями. А вторая рука почти полностью отказалась подчиняться. Пришлось засунуть в задницу собственную крутость и позвать Катьку на помощь. Она оставила Макса на попечение Алисы (вот она, женская логика!), и мы с ней вдвоем справились с изготовлением носилок гораздо быстрее. Точнее справилась она, а я только подсказывал, как, что и где надо крепить. Катька потащила их наверх, чтобы к моему приходу уже подготовить сына к переходу, а я начал повторное восхождение. Без шестнадцатикилограммовой винтовки оно далось мне значительно легче первого, но все равно пришлось попотеть.

Уже на вершине я по совету Алисы сделал из ветки и обрывка ткани жгут себе на руку, что сняло проблему потери крови. Затем помог ей обработать рану в плече. Катька в это время осторожно укладывала на носилки Макса. Мальчишка уже не улыбался, не хорохорился — он побледнел и молча лежал, едва заметно шевеля губами. С неба ему в лицо хлестал ливень. В какой-то момент мы встретились с ним глазами, и я понял, о чем он думает. Макс понял, что может по-настоящему умереть. И это будет не в фильме, не в красивой сказке, а очень просто и очень страшно. Потому что, когда умирают дети, страшно всегда.

Подумав о смерти, я решительно направился к тому, что осталось от Кирилла. Выглядело оно ужасно — грудь разворочена, а голова соединялась с остатками тела окровавленными жгутами мышц. Я давно заметил, что разделанная туша животного не вызывает у нас таких сильных эмоций, как расчлененный человеческий труп. С одной стороны, понятно — своя рубашка ближе к телу, но с другой — не очень — кишки, печень и прочие органы одинаковы что у нас, что у коровы. Но коровью печень мы даже едим, а вот на человеческую смотреть страшно. Даже пройдя войну — страшно, поскольку привыкнуть к подобному зрелищу может только военный врач, у которого в день по два-три пациента умирает под ножом, но зато гораздо больше выживает и возвращается к нормальной жизни.

На самом деле я бы не стал подходить к поверженному Кириллу, если бы возле него не находилось единственное серьезное оружие, доступное нам, — скорострельный пистолет-пулемет. Тот самый, из которого он так и не успел выстрелить в нас. Обшарив промокшую от крови кожаную одежду, я не обнаружил ни одного запасного магазина к нему. Значит, придется довольствоваться теми двадцатью патронами, которыми Кирилл успел снарядить оружие перед самой смертью. А это не просто мало, а очень мало. Проще говоря — на три очереди. Моя винтовка как вариант вообще не рассматривалась, поскольку была слишком тяжела для задуманного нами марш-броска. К тому же прицел у нее пришел в полную негодность, а без него она немного стоила. Хотя Макс, вон, умудрился поразить врага без прицела. Но это скорее заслуга очень короткой дистанции, чем каких-то стрелковых качеств. В общем, винтовку пришлось бросить, а на шею повесить трофейный автомат.

Мы с Катькой взялись за разные концы носилок и осторожно двинулись вниз по склону — я впереди, она сзади. От слабости у меня подкашивались ноги, но я не позволял себе споткнуться. Кстати, у меня не было уверенности, что Алиса, сменив меня, подойдет к делу так же ответственно, поэтому решил самостоятельно преодолевать самые тяжелые участки — спуски, подъемы и переправы, если таковые попадутся. Говорить ей этого, конечно, не стоило, но я понимал, что Макс ей не родной. Мне он тоже не был родным, но наше косвенное родство через Катьку было для меня достаточным основанием относиться к Максу, как к сыну.

Для спуска мы выбрали самый пологий склон, хотя он был чуть ли не с обратной стороны от направления на Обрыв. Но лучше уж обойти дюну по более или менее ровной почве, чем пытаться повторять подвиги альпинистов с носилками. На наше счастье, дождь стал потише, теперь он не лил потоками, а брызгал, как вода из душевой лейки. Меня беспокоило, что со стороны Обрыва уже давно не слышно никакой канонады. Очевидно, сопротивление Грома ребятам все-таки удалось подавить, хотя я знал, что это не просто. Но, как бы там ни было, отряд Кирилла, точнее его остатки, теперь оказался в состоянии свободной охоты, что значительно усугубляло и без того серьезную ситуацию. В общем-то, несмотря на наличие в лесу когтерезов, птиц, оставшихся от стычек мин и растяжек, все равно главной опасностью сферы взаимодействия оставались попавшие сюда люди. Причем не те, что попали сюда случайно, объевшись сдуру грибов или перебрав спиртного, а те, кто сознательно пришли сюда убивать. Охотники. Браконьеры. Ловцы чужой удачи. Подонки, одним словом.

Я вдруг понял, что начал рационализировать ситуацию. Совсем недавно я радовался, что не убил никого из пацанов, что уничтожил только командиров отрядов, которые уж никак глупыми пацанами не были. А теперь, когда командиров, скорее всего, не осталось, я начал придумывать причину, которая позволит мне убивать пацанов. Причина была — Макс мне был дороже любого из них. Но вот так запросто согласиться именно с этой, реальной, причиной было непросто. Легче придумать себе, что они подонки, что знали, на что идут. Но это было не так. Каждый попадал сюда по разным причинам и чаще всего с сильно запудренными мозгами. Но все равно я был готов убить любого, кто встанет у меня на пути. Теперь любого.

Правда, сделать это было не просто, учитывая оружие, которым мы обладали. Один пистолет-пулемет на троих, когда противники вооружены «калашами». Если всерьез, то наше оружие вообще было глупо принимать во внимание. Я и не принимал. Я надеялся на другие свои преимущества. На преимущество в опыте, на преимущество в подготовке. На то, что в безвыходной ситуации человек способен на большее. И я уже знал, что эти десять километров, отделяющие нас от Обрыва, будут одними из самых трудных километров в жизни каждого из нас.

Поверженное тело Кирилла осталось позади, но его злой гений продолжал довлеть над нами. Это его маленькая армия готова была встать у нас на пути, это его люди удерживали энергетическое тело Алисы в сфере взаимодействия. В том, что душа Кирилла стремительно теряет энергию и растворяется в зыбких сферах реальности, было мало утешения, потому что даже после окончательного уничтожения Кирилл оставался нашим врагом.

«До чего же крепок оказался клиент, — зло думал я, пробираясь с носилками через лес. — Никакая зараза его не берет».

Примерно через два километра от дюн я вынужден был изменить тактику перемещения. Чем ближе Обрыв, тем больше вероятности нарваться на передовой отряд возвращающегося неприятеля. Поэтому двигаться всем вместе было безумием, нас без труда можно было прикончить одной длинной очередью. Ну двумя, в крайнем случае, учитывая то, что я все же попрыгаю от пуль пару секунд. Поэтому единственным разумным выходом для меня было выдвигаться с разведкой на несколько сотен метров вперед, и только в отсутствие неприятеля подтягивать за собой остальную группу.

— Так, девчонки, — подмигнул я. — Дальше двигаться скопом опасно. Поэтому я время от времени буду осматривать местность по ходу движения, а вы подтягивать за мной Макса. Когда Алиса устанет, я буду возвращаться и тащить носилки вместо нее.

— Я скоро буду в порядке, — заявила Алиса.

— С чего бы? — удивился я.

— С того.

Она показала плечо, рана на котором выглядела как рубец недельной давности.

— Ни фига себе! — присвистнула Катька.

— Это страховка, прилагаемая к билету первого класса, — усмехнулась рыжая бестия.

— О чем она? — Катька глянула на меня.

— О грибнице, которая растет в ее теле. Прикинь, она этой заразой и меня заразить собиралась. Но я предпочитаю медикаментозное и хирургическое лечение ран.

Алиса фыркнула и взялась за носилки, а я осторожно, стараясь не хрустеть ветками и не шуршать палой листвой, двинулся вперед. Была мысль послать вместо себя Алису, поскольку из нее, учитывая способность к невидимости, разведчик получился бы весьма неплохой. Но я был уверен, что Кирилл вооружил пацанов стеклянными очками. Не мог он забыть о Хранителях. Не мог. А без невидимости от раненой Алисы будет меньше толку, чем от раненого меня. Хотя бы в силу меньшего боевого опыта.

Ослабевший дождь плохо скрадывал звуки, так что надеяться оставалось только на собственные умения. Мне предстояло стать зверем, стать заодно с этим лесом, слиться с ним. И я знал способ, как это сделать. Меня учили этому много лет назад. В древние времена в Японии существовали целые кланы наемных убийц. А поскольку ничем, кроме убийств, они в жизни не занимались, то с течением времени, поколение за поколением, они добились в этом грязном искусстве значительного прогресса. Можно сказать, совершенства. Они придумывали и применяли массу мелких и более серьезных приемов отправки ближнего на тот свет, причем приемы эти были не только технического характера. Например, эти паскудники научились приводить себя в нужное состояние особыми видами медитации. Нужно убрать боль — они сплетают пальцы особым образом, поют особую мантру, и уже через пару секунд впадают в глубокий самогипноз, полностью сохраняют рассудок, но боли уже не испытывают. Мозг попросту перестает на нее реагировать. То же с кратковременным обострением чувств — они представляли себе какого-нибудь волшебного зверя, например лису-оборотня кицунэ, и просили передать им его важнейшее свойство, например способность к маскировке. И после этого могли пройти незамеченными через главные ворота охраняемой крепости.

Так гласили легенды, и долгое время у нас никто к ним всерьез не относился, поскольку выглядело это далеким от идей материализма. А материализм — это было наше все. Это была основная религия государства.

В Америке же на материализм класть хотели с прибором, а потому, когда во время войны у бравых американских генералов пару раз непонятно как стибрили сверхсекретные документы, эти самые генералы всерьез задумались над методами диверсионной деятельности противника. Так, в современные подразделения специального назначения сначала просочились, а затем закрепились всерьез древние приемы японских воинов тьмы. В первую очередь это произошло в Америке, затем вызвало интерес в Европе, а под конец и у нас. У нас ведь самые умные генералы. Им чертовщиной голову задурить сложно.

Честно говоря, когда к нашему отряду прикомандировали нового инструктора по обучению ведению боя в измененных состояниях психики, это стало еще одним поводом для шуток в стиле благодушного казарменного юмора. Поначалу. Потом было уже не до смеха — он взялся за нас всерьез, Звали его Артемом, находился он в звании майора и оперировал такими понятиями, как внутренняя магия, частичная невидимость, наведение ужаса, а также гнал прочую нематериалистичную хреновину. Он был тощим, жилистым типом с пронизывающим взглядом и какой-то непонятной внутренней силой. Он не стал добиваться от нас дисциплины, что приходилось каждый раз делать новым инструкторам, преодолевая нашу проверку на прочность. Он на первом же занятии вышел перед строем и сказал:

— Сейчас поиграем в жмурки. Я прячусь, вы ищете. В этом спортивном зале.

Это было настолько нелепо, что никто из нас не отпустил ни единой шуточки. Грешно смеяться над больными людьми. В зале площадью около ста квадратных метров спрятаться было решительно негде, разве что за опорами турников или брусьев. Или за перекладинами шведской стенки. Или залечь в щели между паркетными досками. Самым серьезным укрытием, на мой взгляд, была стоявшая в углу швабра. Но говорить об этом никто не стал.

— Кру-гом! — скомандовал новый инструктор.

Неожиданно для себя мы выполнили команду, как крысы, идущие под дудочку Крысолова. А когда додумались обернуться, майора уже не было. Он словно растворился в воздухе. Мы осторожно разбрелись по залу, не зная, что думать по поводу столь чудесного исчезновения, и в этот момент я получил откуда-то сзади крепкий подзатыльник. Обернулся — никого нет. Вдруг сзади раздался возмущенный выкрик кого-то из наших. Все обернулись и увидели майора. Он стоял, как ни в чем не бывало, прямо среди нас, в гуще толпы, и хитро улыбался.

— Строиться! — приказал он.

Мы встали в шеренгу, а он принялся вещать нам вступительное слово к своему первому уроку.

— Запомните главное — человек является существом сетевым. Мы общаемся между собой не только словами и жестами, но и массой других, гораздо более тонких сигналов. Мы выделяем ароматические ферменты, когда боимся, когда любим, когда хотим есть. Мы дрожим, потеем, у нас сводит скулы. Наши мысли вызывают тончайшие напряжения лицевых мышц, которые лишь на первый взгляд кажутся незаметными. Все эти сигналы объединяют нас в сеть, вроде компьютерной. Мы передаем и получаем данные каждую секунду. Я не буду говорить о телепатии, поскольку не верю в нее, но существуют не до конца изученные способы передачи ярких зрительных образов на расстояние прямой видимости до другого человека. А хорошо подобранный образ наше подсознание может запросто интерпретировать как команду. Это оружие. И моя задача — научить вас им владеть.

— Ну и как с помощью этой хреновины вы спрятались в пустом зале? — спросил Дима Луцик.

— Я не прятался, — с улыбкой ответил Артем. — Я просто прикинулся одним из вас. Встал вместе с вами в шеренгу, и вы приняли меня за своего. А потом вместе с вами я принялся бродить по залу и искать самого себя. Пока мне не надоело. Я бы мог водить вас за нос не один час. Я бы мог пойти с вами на обед, усесться на лавку в столовой и разливать вам борщ из бачка. И каждый из вас видел бы на моем месте своего сослуживца. Если будете заниматься усердно, то через полгода каждый из вас в той или иной степени овладеет искусством обмана. Как фокусники искусно отводят взгляд зрителей в нужный момент трюка, так и вы сумеете отводить взгляд противника от себя и своих намерений. Вы не обретете невидимость, но сможете подавать не те сигналы, которые ваше тело подает в той или иной ситуации, а другие — те, которые нужно. В первую очередь для этого следует изучить язык этих сигналов, чем мы с вами и займемся. Как компьютерный вирус в сети, вы сможете прикидываться безобидной программой, а потом, в нужный момент, наносить неожиданный и точный удар.

Вообще-то Артем соврал. Тогда, на первом уроке. Соврал первый и единственный раз, больше за ним такого не замечалось, И вранье заключалось в том, что далеко не каждый из нас смог выучиться этому искусству. Выучилась едва половина, да и то в разной степени. Причем я оказался в числе тех, кто обучению не поддался.

На то были две причины. Первая — я не мог понять, зачем на практике может понадобиться наука Артема. Ведь даже если на тренировках удается запудрить сослуживцам мозги, даже если получится веселить друзей подобными фокусами, то все равно страшно будет применять столь странный способ маскировки в бою. Очень тяжело с моральной точки зрения взять и выйти в полный рост на простреливаемую территорию, даже будучи в какой-то мере уверенным, что противник не обращает на тебя никакого внимания. Кроме того, чаще всего в боевой обстановке приходилось действовать не самому, а в паре с кем-то. И этот кто-то подобным искусством, опять-таки чаще всего, обладать не будет. Так какой смысл тратить усилия на приобретение бесполезного умения? Я и не тратил. Вслушивался в теорию, а когда дело доходило до практики, просто халявил.

Вторая причина состояла в моей жесткости. Вот Катька бы, я был в этом уверен, без труда могла научиться у Артема частичной невидимости. Она была чуткой, легко улавливала ритм событий и подстраивалась к нему без труда. А я не мог. Зачастую я вообще не понимал, о чем Артем говорит. С одной стороны, все слова понятные, а с другой — складываются в совершенно безумный смысл. В общем, я оказался в этой науке бездарем и лентяем одновременно. Но сейчас...

Сейчас я оказался совершенно в другой обстановке. Я был не разведчиком, который подходит на безопасное расстояние, чтобы краем глаза подглядеть за противником, сейчас мне предстояло, грубо говоря, выходить из окружения, чего еще ни разу в жизни делать не приходилось. Вот дед мой из окружения выходил. А я нет. Но зато я знал, что выход из окружения, когда надо физически проходить через боевые порядки врага, является одной из самых трудных и опасных военных операций. Особенно выход из окружения столь малыми силами. Особенно выход из окружения практически без оружия. Особенно выход из окружения, когда три четверти личного состава имеют ранения.

В такой обстановке понадобятся все умения, накопленные в течение жизни, в том числе и наука Артема. Я это понял. И теперь, пробираясь сквозь чащу леса в направлении Обрыва, я вспоминал каждое слово необычного инструктора, вспоминал каждое действие тех, у кого получалось применять его науку на практике. Я знал, что для этого надо поймать ритм окружающего пространства — то состояние, которое в данный момент является главным. По большому счету, чтобы слиться с лесом, надо физически стать лесом — поймать состояние деревьев, кустов, грибов, падающих листьев и непрекращающегося дождя. Надо стать одним из зверей, для которых лес является родным домом, которые знают каждый его запах, каждый звук. Но в этом лесу водились столь необычные звери, что не стоило даже думать о том, чтобы уловить их ритм. Поэтому мне оставались только деревья, кусты, грибы, листья и дождь.

С дождем получилось, кстати, на удивление легко. Я вдруг без всякого труда представил, как высоко в небе на какой-то пылинке накапливается конденсат, собирается в каплю, а затем срывается вниз под действием гравитации. Я ощутил невесомость падения, как в первые моменты выхода с борта на десантирование. Головокружительное падение, а вокруг такие же, как я, капли. Сотни, тысячи, миллионы. Дождь. Ливень. Я низвергался с небес, бил в желтые листья и падал уже вместе с ними. Я кружился, планировал, влипал в грязь, а надо мной нависали деревья, частью которых я был лишь секунду назад.

Лес, ощутив мое желание слиться с ним, охотно подчинился, принял меня. Это было удивительное ощущение. Я не мог двинуться с места, поскольку единственным вектором движения для меня был вектор сверху вниз — вместе с ливнем и вместе с листьями. Сделай я хоть шаг в выбранном направлении, меня бы вышвырнуло из этого состояния. Но я не стал делать шаг. Я начал еще больше сливаться с лесом, чтобы выискать те вектора его собственного движения, которые вывели бы меня, его часть, к цели. И меня тут же подхватил ветер. Он понес меня, закружил вместе с каплями, вместе с листьями.

Я не удивился и не испугался, когда впереди заметил троих пацанов с автоматами и одного командира в очках. Разве могут удивляться или пугаться листья? Разве могут капли испытывать чувства? Я просто продолжал двигаться вместе с ветром. Во мне не было места для чувств. Я не помнил уже Артема, я не помнил Катьку и Макса, я сконцентрировал собственную волю настолько, что подавил ее в себе, оставив крохотный сторожевой центр, как во время сна. Тот центр, который в нужный момент выведет меня из этого состояния, а затем снова забросит в него.

Я падал вместе с листьями под ноги вооруженным солдатам, они мяли и топтали меня. И когда я оказался у них за спиной, сработал тот самый сторожевой центр, вышвырнув меня из состояния слияния с лесом. И в тот же миг я выбросил вперед руку с ножом, всадив клинок командиру под основание черепа. Он даже не вскрикнул, просто повалился вперед, словно споткнувшись о корягу. Пацаны, конечно, не сразу поняли, что случилось. Это дало мне еще секунду на то, чтобы вложить энергию всего тела в удар локтем, направленный в позвоночник ближайшего автоматчика. Пацан изогнулся назад, как натянутый лук, выставив вперед автомат. Я ударил кулаком в магазин «калаша», с огромной скоростью провернув оружие и вырвав его таким образом из пальцев владельца. В следующий миг задняя подсечка с ударом — парень падает спиной в траву, а автомат остается у меня в руках.

Этот трюк, отточенный на тренировках, все же занял пару секунд, а пара секунд — бездна времени. Ее хватило оставшимся парням, чтобы взять меня на прицел. Но это нормально, потому что обычно так и бывает. Пришлось бросаться на землю, пропустив над собой клин автоматных очередей, и кувырком уходить за спины противников.

Там, вне зоны видимости, можно было снова попробовать слиться с лесом, но я уже понял, что не получится. Во-первых, схватка меня здорово возбудила, а для того, чтобы прикинуться деревом или кустом, нужно иметь необычную ясность сознания, от которой я был сейчас далек, как Юпитер от Проксимы Центавра. Во-вторых, ребята знали, что я у них за спиной, они ожидали меня там увидеть, а это значило, что увидят, несмотря на любые усилия. Они будут меня выискивать, а против этого наука Артема бессильна. Потому-то она и называется частичной невидимостью. Она хороша лишь для тех случаев, когда противник не знает в точности, что должен увидеть, где и в какой момент. Иначе все пустое.

Поэтому, не имея возможности выкинуть этот фокус, я вынужден был выворачиваться из ситуации более традиционными способами. На самом деле автомат Калашникова на близкой дистанции — беспомощное оружие. В отличие от любого пистолета он наиболее эффективен для ведения огня на дальностях свыше пятидесяти метров, а для стрельбы в упор приспособлен плохо. Он имеет ряд технических особенностей, позволяющих легко вывести его из строя в рукопашном бою. К этим особенностям можно причислить устройство предохранителя, расположение магазина, а также способ его крепления. Например, длинный флажковый предохранитель очень легко переводится в режим запирания ударом ноги по боковой части автомата. Причем удар для этого необходим не какой-то особенный, а самый простой — снизу вверх. Если же боковым ударом достать магазин, то автомат прокручивается в руках, вылетая из переломанных спусковой скобой пальцев. Рычаг получается не в пользу стрелка. Если же противник оказывается совсем близко, то магазин без труда можно отстегнуть одним ударом, после чего стрелять вообще невозможно. Подобным приемам нас учили в отряде, а затем мы оттачивали их применение на тренировках.

А вот пацаны ничего этого не знали и не были готовы к такому способу ведения боя. Они привыкли, что вооруженный человек всегда имеет преимущество над безоружным. Но это не так. К оружию должна прилагаться решимость его применить, умение им пользоваться в разных ситуациях, возможность устранять технические задержки стрельбы, а также знание приемов, которыми враг может оказать противодействие. Без всего этого владение оружием превращается лишь в причину беспочвенной самоуверенности, которая никогда к добру не приводит.

Поэтому, когда пацаны развернулись, поняв, что я у них за спиной, мне оставалось лишь откатать привычную рукопашную связку — ударом правой ноги я поставил один из автоматов на предохранитель, затем подшагнул к другому противнику, отстегнул у него магазин и ударом в крючок затвора выбил из «ствола» последний оставшийся патрон. Воцарилась гнетущая тишина. Только дождь шумел, сбивая желтые листья с деревьев.

Ребята почувствовали себя неловко. Мне кажется, что человек, неожиданно оказавшийся голым на Красной площади, не был бы столь обескуражен, как эти пацаны на лесной поляне. Перед ними стоял непонятно откуда взявшийся мужик с ножом в руке и пистолетом-пулеметом на ремне, а они держали две бесполезные железки, которыми только свиней в деревне глушить.

— И что дальше? — спокойно спросил я.

Они не знали, что ответить. А я был зол на них. Зол, что они приперлись в сферу взаимодействия, зол на то, что они собирались убить меня, Катьку, Макса и Алису. Они бы сделали это не задумываясь. А я не мог. И не хотел. И не имел права, по большому счету. Алиса права — убивать плохо. Убийство портит энергетику. А с некоторых пор я к этому начал относиться всерьез.

Я срезал пацанов двумя точными ударами. Одному ребром ладони по шее, другому с разворота локтем в солнечное сплетение. Они еще не успели осесть в траву, а я уже шел обратно, в тыл, где остались Катька и раненые. Листья кружили над моей головой в трепещущем танце, ливень падал с небес трассирующими водяными снарядами. На плече я нес один из «калашей» — с этим оружием я хорошо умел обращаться.

Вернувшись, я повел за собой Катьку и Алису, которые несли на носилках Макса. Было ему совсем плохо — он потерял сознание, дышал прерывисто и неровно, По лицу разливалась нехорошая бледность с зеленоватым отливом. По большому счету, это были признаки болевого шока и спазма периферийных сосудов. Но я старался не думать об этом. Все равно помочь нечем.

Ребята на поляне все еще не пришли в себя, когда мы мимо них проходили. Я обыскал их, забрал две рации, оставшееся оружие и патроны. Теперь девушки были вооружены, что само по себе неплохо, а с тыла нам теперь ничего не будет угрожать, даже когда пацаны очнутся. Хотя не думаю, что им теперь придет в голову еще раз отправиться на непонятную для них войну. Намучается государство с ними. Один раз они уже крепко получили по башке за чужой интерес, и припахать их повторно будет непросто.

Заметив в траве очки командира, Алиса не удержалась от ехидной улыбочки. Ей нравилось, что Кирилл постоянно помнил о Хранителях, хотя для нас это было скорее неудобством, чем благоприятным обстоятельством. Наверное, все командиры отрядов, которых мы встретим в лесу, будут носить очки без диоптрий. Логично. Потому что, в отличие от меня, Алиса владела полной невидимостью совершенно другого рода. Было бы глупо забывать об этом.

Мы цепью пробирались через лес под дождем — я двигался первым, иногда сменяя у носилок Алису, а Катька замыкала колонну. Время от времени в шипении раций можно было различить голоса командиров и пацанов. Они переговаривались, передавая друг другу координаты для наиболее эффективного перемещения. Из радиоперехвата я понял, что они шли не вслепую, а вели охоту на нас. Очевидно, Кирилл разработал инструкцию для них таким образом, чтобы она эффективно работала даже в случае его смерти. Он, зараза, с самого начала заложил в план возможность своего окончательного поражения, но создал его таким, чтобы с огромной долей вероятности месть настигла нас на обратном пути.

Сначала я подумал, что можно обойти возвращающийся отряд с ближайшего восточного фланга. Даже с учетом потери времени и увеличения расстояния до Обрыва в этом был немалый резон, поскольку таким образом можно было избежать серьезного вооруженного столкновения, к которому мы не были готовы ни морально, ни физически. Однако все оказалось не так просто. Несмотря на кажущуюся безграничность пространства леса, справа нас отсекали высокие известковые дюны, штурмовать которые с носилками было смерти подобно. А с западного фланга мы не могли обойти противника по той банальной причине, что попросту не успели бы этого сделать — ребята растянулись широким фронтом примерно на километр, перемещаясь небольшими отрядами по четыре-пять человек на расстояние быстрого подхода. По большому счету, с тактической точки зрения они прижимали нас к неприступным дюнам, постепенно сокращая ширину фронта, концентрируя силы и готовя нам жаркую встречу на невыгодных для нас условиях. Если в течение ближайшего часа не придумать адекватных мер противодействия, мы окажемся зажатыми между дюнами и уплотненными боевыми порядками противника Тогда единственным выходом будет зарываться в окоп и занимать глухую оборону. Но и это не было выходом, поскольку с каждой минутой жизнь покидала Макса. У нас не было времени ни на что. У нас было время и силы только добраться до Обрыва и эвакуироваться из сферы взаимодействия. Если бы нам никто не мешал, если бы не отнимал драгоценного времени, мы бы успели и справились. Атак...

А так я понемногу переставал верить в успех. В глубине подсознания даже рождались слова успокоения для Катьки, на тот случай, когда неизбежность смерти Макса станет явной для всех. Но я знал, что в подобных обстоятельствах Катька может начать действовать неадекватно, что еще больше усугубляло ситуацию. Я впервые не мог выдать ей правду, поскольку правда всех нас могла до предела деморализовать. Если бы душа Кирилла не агонизировала сейчас в тонких сферах, я бы подумал, что он над нами хохочет. Но скорее всего, он хохотал над нами, когда разрабатывал план для своих войск. С него станется.

Давно я не испытывал такого отчаяния, как на этом марше. С какой стороны ни возьмись, а получалось, что выхода нет. Нас прижмут к дюнам и перестреляют. Мне даже подумалось, что это не худший вариант — погибнуть всем вместе. Если Олень не соврал, то посмертное существование может оказаться даже лучше прижизненного. Что же тогда заставляло меня цепляться за жизнь и терпеть лишения? Недоверчивость? Боязнь того, что Олень не властен над душами? Или просто инстинкт самосохранения?

Понятно, что в обычных условиях любая преждевременная смерть является злом. Потому что не позволяет накопить нужного количества энергии для перемещения энергетической оболочки в более плотные сферы. Но мне-то что? И мне, и Катьке, и Максу было обещано теплое местечко на острове в океане, независимо от той энергии, которую мы накопим. Так что же меня беспокоило? На самом деле я уже ощутил причину своего беспокойства, но она была настолько страшной, что сознание отказывалось ее принять. И состояла она в том, что никакого «независимо» не может быть. И Алиса, и Олень, и Дьякон говорили, что энергетические оболочки попадают в ту или иную сферу именно в зависимости от накопленной в течение жизни энергии. Так, в зависимости от энергии электрона, он попадает на ту или иную энергетическую орбиту. И если у него не хватает собственной энергии для попадания на нужную орбиту, то ему эту энергию придется сообщить извне.

Получалось, что Олень врал. Попросту врал, и все. Он был способен контролировать энергетические оболочки людей во время сна, но не после смерти. Потому что смерть включает совершенно другие законы, такие же непреодолимые, как законы физики. Точнее, вступают в действие именно законы физики, просто те из них, которые ученые пока не открыли или не обобщили до такой степени. Оленю было нужно направить мои усилия в нужное русло. Я был ему безразличен, и Катька, и Макс, и даже Алиса, хоть она из Хранителей. Для него существование нашей Вселенной всего лишь незначительный эпизод его собственной истории. Так можно ли ожидать от него выполнения каких-либо обязательств?

С другой стороны, я предполагал, что вранье не такое уж полное. Выполни я возложенную на меня миссию, это могло позволить мне накопить достаточную энергию. Хотя нет. Не сходятся концы с концами. Олень предложил мне выбрать место для посмертного существования, но ведь энергии я могу накопить лишь определенное количество! Значит, в нужную сферу мне не попасть, как ни крути. Разве что случайно. Олень мог позаботиться только о том, чтобы накопленная мною энергия переместила мою душу в достаточно комфортные сферы, не слишком тонкие. С Алисой все иначе. У нее действительно могла быть посмертная привилегия в силу того, что грибница, живущая в ней, выделяла в момент смерти очень определенную и дозированную энергию. Я вспомнил, как шевелилась грибница на теле убитого мной невидимки, и еще больше уверился в своей мысли. Когда Олень давал мне обещание переместить после смерти на тот замечательный остров, он, скорее всего, имел в виду то, что и я, и Катька, и даже Макс к тому времени будем заражены грибницей, Именно так: А чего я хотел от древнего демона? Ему ведь не понять простых человеческих эмоций и мотиваций. Он может их изучить, но понять не сможет.

Получалось, что не было никаких гарантий даже того, что мы с Катькой и Максом окажемся после смерти в одной сфере. Такого расставания я не хотел. Я готов был приложить любые усилия, чтобы оттянуть его на как можно более длительный срок, и это был серьезный стимул для выживания. Настолько серьезный, что я с корнями и метастазами вырвал из себя зародыш паники. Я был готов драться и победить, шутки и сантименты для меня в тот момент кончились. Это можно было назвать отчаянием, но не тем, когда люди рвут на себе волосы, а тем, с которым рубились древние воины в одиночку против десятков врагов. Я внезапно ощутил порыв, двигавший ими.

— Из автоматов все умеют стрелять? — спросил я, отклоняясь в сторону дюн.

— В детей? — подняв брови, спросила Катька.

— Да. Потому что нашей задачей сейчас является донести до Обрыва всего одного ребенка. Макса. А об этих — я неопределенно указал на запад — пусть заботятся их родители. Раз не уследили, то в данный момент я не готов брать на себя ответственность за весь мир. Она и так лежит на мне, черт бы ее побрал. На нас всех она лежит.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Алиса.

— То, что, когда мы отсюда выберемся, я очень сильно тебя попрошу указать мне проекцию Спящего Бога на нашу реальность. Но не затем, чтобы его разбудить.

— Не выбросил еще эту идею из головы?

— Почему я должен был ее выбросить?

— Потому что она невыполнима. В принципе невыполнима, понимаешь? Проекция Спящего Бога на реальность не является чем-то стабильным. Ее нельзя надолго физически локализовать в одном месте, не меняя всей системы проекций. Поэтому и тот фактор, который превращает сон Бога в кошмар, не является чем-то стабильным. Он постоянно меняется в зависимости от того, в каком месте реальности в настоящее время локализуется проекция Спящего Бога.

— Не понимаю, — признался я.

Катька понимала еще меньше моего, поскольку была совершенно не в курсе, но она молчала, прекрасно сознавая, что мы решаем какую-то важную стратегическую проблему. Она остановилась и опустила носилки с Максом в траву.

— Это не так просто понять, — вздохнула Алиса, тоже опуская носилки. — В мире существует только то, что снится Спящему Богу. В том числе и фактор, ухудшающий его сон. Фактически Богу снится, что какая-то хреновина превращает его сон в кошмар, поэтому эта хреновина существует. Причем совершенно не важно, какая именно это хреновина. Ее физическая суть не меняет сути происходящего.

— Стоп! — сказал я. — Существует древний текст, я слышал это от Дьякона, в котором говорится о ликвидации поражающего фактора. Какой-то шумер осушил болото вокруг гриба-проекции, и сон Бога сделался лучше на тысячу лет.

— Скорее всего это сказка. — Алиса помотала головой, раскидав по плечам рыжие волосы. — Или в те времена система проекций была иной. Грибов-проекций в сфере реальности было больше, намного больше, чем сейчас, и это делало саму реальность гораздо более стабильной. Соответственно, и стабильность проекций Бога была значительно выше. В одном месте такая проекция могла существовать несколько лет, а то и десятилетий, являясь частью общей системы. На самом деле, даже если это не сказка, твой шумер не мог улучшить сон самого Бога. Он мог только оказать воздействие на одну из точек системы проекций. Не устранить причину кошмара полностью, а только уменьшить ее воздействие.

— Погоди, — вмешалась в разговор Катька. — А сейчас количество точек в системе меньше, чем в древние времена?

Мы с Алисой удивленно на нее посмотрели.

— Да. Грибов, которые являются проекциями Бога, стало значительно меньше. Точнее, уже пару сотен лет гриб только один. То ли климат стал другим, то ли это следствие каких-то иных причин, — пожала плечами Алиса. — А что?

— Тогда получается, что воздействие на одну эту точку полностью решит проблему!

— Нет. Ты забываешь о множестве сфер. В них отображается все, что существует в реальности, но несколько в другой интерпретации. Поэтому, когда я говорю об одной проекции, надо эту единицу умножать как минимум на два, по числу самых плотных сфер. Если гриб существует в реальности, то он существует и в сфере взаимодействия. Кроме того, нельзя забывать о том, что, чем меньше проекций Бога, тем меньше стабильность мира. Поэтому воздействовать на них сложно — грибы локализуются в какой-то точке пространства очень ненадолго. По большому счету, на воздействие сейчас отпущены не десятилетия, не годы, а всего несколько часов или в крайнем случае дней.

— Но если в эти часы убрать поражающий фактор, о котором вы говорили, можно полностью исправить ситуацию, — сказала Катька.

— Почему ты так думаешь? — спросил я.

— Потому что память о поражающем факторе не сохранится в других точках системы. Их попросту не будет, этих точек. Или будет слишком мало.

— Не годится, — вздохнула Алиса. — Мысль, конечно, верная, но только в том случае, если проекция останется одна. Если же сохранится еще хоть одна, то поражающий фактор продолжит на нее действовать, и проблема будет решена лишь на короткое время, учитывая низкую стабильность реальности. Это во времена древних шумеров можно было ухаживать за грибом несколько десятилетий, устраняя вокруг него факторы, ухудшающие сон. А сейчас, что бы ты ни сделал, уже через несколько часов проекция Бога переместится в другую точку пространства под удар другого поражающего фактора.

— Погоди... — не понял я. — А как же Кирилл собирался воздействовать на гриб? Думаешь, ему бы хватило нескольких часов?

— Да. Если он нашел способ сильного ухудшающего воздействия, то и нескольких часов бы хватило, чтобы превратить реальность в кошмар.

Катька задумалась. Я видел, что в таком объяснении что-то ее не устраивает.

— Интересно, — сказала она после паузы. — А что будет, если уничтожить проекцию Бога здесь, в сфере взаимодействия? Тогда останется только одна — в реальности. И воздействие на нее, пусть и кратковременное, будет иметь стопроцентный результат. Уберешь поражающий фактор, и ему уже неоткуда будет взяться, поскольку не найдется проекций, на которые этот фактор воздействует.

— Это точно невозможно, — возразила Алиса. — Что бы ты ни сделала в сфере взаимодействия, оно отразится в реальности спустя короткий промежуток времени. Уничтожение проекции здесь приведет к ее уничтожению там. Спящий Бог погибнет в собственном сне, а значит, проснется, и наш мир навсегда исчезнет.

— А если наоборот? — совсем тихо спросила Катька.

До меня дошло раньше, чем Алиса ответила. Ну конечно! Можно ведь уничтожить проекцию Бога в реальности, а здесь с ней ничего не случится. И останется только один гриб во всем мироздании, и тогда с ним можно будет делать что хочешь, перекраивая реальность как вздумается.

— Так... — Алиса не на шутку встревожилась. — Наоборот получилось бы. Но тогда контроль над реальностью остался бы только здесь, в сфере взаимодействия. Черт!

— Кирилл наверняка об этом подумал еще до того, как получил от меня пулю в голову, — кивнул я. — А раз так, значит, у него есть способ выведать у тебя, как у последнего Хранителя, местоположение проекции Бога в реальности. Думаю, что сейчас твое физическое тело находится в руках Эдика.

— В руках урода из вашей службы безопасности?

— Типа того, — вздохнул я.

— Очень мило. А то я чувствую — что-то не так.

— Что именно? — насторожился я.

— Сознание у меня тут мутнеет время от времени, — неохотно ответила Алиса. — Это плохой признак. И означает он, что в реале меня пытаются будить.

— Знаю, — сказал я, вспомнив события годичной давности. — Похожее ощущение возникает, когда закинешься грибной дурью. Ты вроде и в сфере взаимодействия, но как-то не полностью.

— Вот-вот. Только вряд ли меня твой Эдик накачал грибной дурью. Скорее, чем-то вроде «сыворотки правды». Наркотик, открывающий раппорт в подсознание.

— Тогда все концы с концами сходятся, — заявила Катька. — Кирилл снова нас обыграл, даже сдохнув. Если Эдик выведает местоположение гриба, то он уничтожит его, после чего проекция останется только одна — здесь, в сфере взаимодействия. И любой дурак сможет этим воспользоваться.

— Любой попавший сюда дурак, — уточнила Алиса.

— Какая разница? — пожал я плечами. — Тут и так уже народу столько, что скоро будут на ноги друг другу наступать. Меня только удивляет, что Кирилл учел в своем плане чьи-то интересы, кроме своих.

— В каком смысле? — спросила Катька, с тревогой поглядывая на Макса.

— Самому-то ему уже по фигу, что станет с нашей Вселенной, — пояснил я. — То есть, составляя такой план, Кирилл прекрасно понимал, что сам не сможет воспользоваться волшебной палочкой.

— Не факт, — возразила Алиса. — Скорее всего Кирилл был уверен в своей победе. Эдик уничтожает гриб в реальности, а Кирилл, убив нас всех, получает контроль над проекцией Бога в сфере взаимодействия. По-моему, все очень логично.

— Кирилл так никогда не планировал, — покачал я головой. — Он всегда составлял планы так, что при любом раскладе за ним останется хоть какой-то интерес. При удачном стечении обстоятельств он получал максимальную выгоду, а при неудачном — меньшую. Но так, чтобы остаться совсем ни с чем... Не верю. Он не мог составлять план только в расчете на то, что он победит. Наверняка Кирилл предусмотрел и возможность собственного поражения. Точнее смерти. Понять бы только, как именно он собирался навариться на этом.

— Разве на этом можно навариться? — удивилась Алиса. — Хотя... Черт, он ведь один раз уже наварился на собственном поражении!

— Вот-вот, — кивнул я. — Он только выиграл оттого, что я застрелил его во сне.

— Нет, — Алиса уверенно мотнула головой. — На этот раз Кириллу точно конец. У него не было физического тела, когда Макс пустил в него пулю. А без физического тела поврежденная энергетическая оболочка катастрофически теряет энергию и растворяется в тонких сферах.

— Насколько долго? — внезапно спросила Катька.

— Что? — обернулась к ней Алиса.

— Насколько долго растворяется энергетическая оболочка?

— В зависимости от накопленной энергии от нескольких часов до нескольких дней. Ну у Кирилла, судя по всему, энергии было накоплено достаточно, раз он попал прямиком в сферу взаимодействия. Отдав безвозмездно свою финансовую империю, он накачал себя энергией по самое некуда.

— Значит, несколько дней, — спокойно кивнула Катька. — Несколько дней информация о нем еще будет существовать в Мироздании.

— Да, — подтвердила Алиса.

— Тогда все просто, — вздохнула Катька. — Не важно тогда, кто возьмет под контроль реальность, главное, чтобы это был человек, верный Кириллу.

— Ты хочешь сказать... — с ужасом спросил я.

— Да. Если кто-то сможет перекраивать Мироздание под себя, то что ему помешает воскресить Кирилла?

— Воскресить? — сощурилась Алиса. — Для этого надо повысить энергию оболочки настолько, чтобы вывести ее из тонких сфер. Но энергия не берется из ниоткуда.

— Интересно, что значит понятие «ниоткуда», когда оно касается всемогущего Бога? — поинтересовался я.

Алиса промолчала. Да и что она могла ответить? Все мы знали, откуда можно взять энергию для воскрешения одного человека. Было бы кому направить ее в нужное русло. А так... Можно устроить войну, можно организовать мор, можно выпустить на улицы городов огненных чудищ. Это ведь проще простого — отнять энергию у тысяч ради спасения одного человека. Это ведь проще простого...

Интересно, может ли присниться Богу совсем другой мир? Мир, в котором убить сложнее, чем воскресить, а разрушить труднее, чем построить? Наверняка. Но сейчас меня больше волновал вопрос, как можно прекратить кошмар, который в настоящее время снится Богу. Это превратилось в идею фикс. Ради этого, пожалуй, я был готов на все.

Из оцепенения нас всех вывела Катька.

— Можно ничего не уничтожать, — уверенно заявила она.

— Ты о чем? — не сразу сообразил я.

— О проекциях Бога. О грибах, которые растут в сфере взаимодействия и в реальности. Их же всего два! Один здесь, другой там. А нас трое. Мы можем одновременно убрать поражающие факторы и тут, и в реальности. Тогда и Кирилл, и Эдик останутся с носом.

— Для этого надо знать местонахождение гриба не только здесь, но и там, — пожал я плечами, искоса глядя на Алису.

— Черт бы вас всех побрал! — вспылила рыжеволосая. — Насели со всех сторон!

— Если ты раскроешь, наконец, эту великую тайну, то мы получим долгожданное преимущество перед Кириллом и Эдиком.

— В чем?

— В том, что Кирилл погиб, а кроме Эдика у него нет настолько доверенных людей. Вот если бы Макс не пристрелил Кирилла, то они могли проделать тот же фокус, что и мы. А так не выйдет. Теперь Эдику придется сначала уничтожить гриб в реальности, а потом отправляться сюда, чтобы установить полный контроль. Или наоборот.

— Фигня, — отмахнулась Алиса. — Как только Эдик узнает местоположение гриба в Москве, он тут же отправится в сферу взаимодействия при помощи шумерского снадобья, взятого у Кирилла. Возможно, Кирилл именно для этого снадобье и воссоздавал. Именно для сегодняшнего, решающего дня.

— Не удивлюсь. Но если Эдик рванет сюда, кто будет устранять поражающий фактор в реальности?

— Никто. В данном случае им проще уничтожить гриб в Москве. А уничтожение можно доверить и не очень верным людям. Достаточно послать обычных боевиков за деньги, и они все там сровняют с землей. А Эдик возьмет контроль над грибом здесь, в сфере взаимодействия. Это для них проще и эффективней.

Похоже, Алиса была права. Рисковать в таких крупных играх надо с умом, а еще лучше сводить возможный риск к минимуму. Наличие двух грибов для Эдика и Кирилла — неоправданный риск. Значит, один гриб они попытаются уничтожить. И именно в реальности, потому что получить доступ в сферу взаимодействия сложнее, тут проекция Бога будет под большим контролем.

— Нам придется разделиться, — сказала Катька. — Одного оставить здесь, двоим выносить Макса.

Я знал, что она представляет, с какими сложностями сопряжено такое решение, но другого действительно не было. Причем основная сложность была морального плана. Если ее озвучить, то получилась бы банальная формулировка — можно ли доверять Алисе, как самому себе или как Катьке? Можно ли доверять человеку, у которого ты убил брата? Можно ли доверять человеку, который стрелял в тебя? Были ли мы с Алисой настолько одной крови, чтобы, несмотря на все происшедшее между нами, не подставить друг друга? Это был нелегкий вопрос, но я знал на него ответ. Причем ответ крылся во мне, а не в Алисе. Ведь несмотря на то, что ее брат напал на меня, несмотря на то, что она стреляла в меня, в Катьку и в Макса, я бы все равно не подставил ее. Сама ситуация сложилась таким образом, что от наших действий напрямую зависела судьба Мироздания. До личных ли обид в такой момент? До личной ли мести? Мне казалось, что и Алиса чувствует то же самое.

Но одно дело, когда что-то кажется, а совсем другое быть в чем-то уверенным. Это разные вещи. И в принципе я понимал, что Алиса может выкинуть какой-нибудь фокус. Не говоря уже о том, что она могла быть в сговоре с Кириллом, а все произошедшее — оказаться красиво разыгранным сценарием, В принципе я допускал и такую возможность, она могла оказаться тем самым вторым доверенным человеком, который составит пару Эдику в этой сложно спланированной игре. Однако решение следовало принять сейчас. Именно сейчас, другого момента уже не будет.

— Тогда здесь остается Алиса, — с трудом выговорил я. — Какой тут поражающий фактор, успела понять?

— Да. Известь. Гриб растет в луже, заполненной концентрированной известковой жижей. Я могу сделать дренаж, а затем принести нормальной земли. Не сразу, но это сработает. Хватило бы времени до перемещения проекций! Если успеем до этого срока устранить поражающие факторы и здесь, и в реальности, то сон Бога опять начнет улучшаться.

— Хорошо. Значит, второй гриб растет в Москве? — уже напрямую спросил я.

Я оказал Алисе доверие, оставив ее одну контролировать сон Бога в сфере взаимодействия, и теперь вправе был ожидать ответного шага.

— Да, в Москве, кивнула она. — Иначе я бы там не жила. Сейчас гриб локализован в районе станции метро «Боровицкая», в старом дворике возле трансформаторной будки.

— Адрес!

— Не знаю. Я просто вижу и чувствую место. Погоди, сейчас нарисую. — Она разгребла палые листья ногой, присела на корточки и сучком нарисовала схему. — Вот здесь станция «Боровицкая». — Она начертила квадратик. — Тут, через дорогу, галерея Шилова. За галереей и есть тот самый дворик. Сейчас там стройка, но трансформаторная будка в стороне, в глубине двора. Будка старая, кирпичная, основательная. С дальнего ее торца и растет гриб.

— Понял, — ответил я, рассмотрев схему. — Тогда больше нельзя терять времени. Мы с Катькой тащим Макса, затем, после прыжка с Обрыва, они просыпаются каждый в своей постели, а я... Что, кстати, будет со мной?

— Окажешься снова у Ворот, через которые попал сюда, — ответила Алиса. — Ты ведь не засыпал, а попал сюда физически. Вот физически и вернешься.

— А это? — я бросил взгляд на рану.

— Это останется. Это ведь физическая рана. А вот Максу через несколько часов придется туго.

Катька стиснула зубы и отвернулась.

— Ладно, все! — я решил не доводить дело до истерики. — Взяли носилки и вперед.

Когда мы с Катькой остались вдвоем, уже нечего было и думать о разведке перед обозом. Мы стали одновременно и обозом, и главной боевой единицей. Мы стали тараном, которым приходится проламывать пространство длиной в оставшиеся пять километров. На протяжении первого километра нам дважды пришлось принимать бой — порядки противника уплотнялись по мере приближения к дюнам. Но теперь в нашу задачу не входило пробиться любой ценой. Теперь наша задача значительно усложнилась, нам теперь надо было не только выйти из окружения, но и увлечь за собой противника, не дать ему продолжить путь к дюнам, где у Белого озера Алиса осталась одна.

Поэтому, приняв бой, мы сразу начинали отход, давая возможность ребятам преследовать нас. Фактически мы проворачивали тот же маневр, который эффективно применил Гром, но пацаны решительно наступали второй раз на те же грабли. Азарт — вот что ими двигало. Азарт и инстинкты охотника. Нас это полностью устраивало. Моторизованной техники у них не было, а значит, мы вдвоем с Катькой двигались чуть быстрее, чем они, ведь у нас было меньше проблем с управлением боевыми порядками. Волей-неволей сорок человек растягиваются, теряют строй и вынуждены подтягивать основные силы к вырвавшемуся вперед фронту. А мы просто перли через лес, огрызаясь короткими автоматными очередями.

На втором километре нам удалось вовлечь в эту гонку все силы противника. Прорываться через них было смерти подобно, поэтому мы с Катькой сначала двигались в узком коридоре между фронтом и дюнами, а затем, все же обойдя пацанов с ближнего к Обрыву фланга, смешали их порядки и увлекли в выгодную нам погоню.

Когда до Обрыва оставалось два километра, мы вынуждены были перейти на бег. После боев, развернувшихся здесь год назад, от леса остались одни пеньки, а потому, если дать противнику подойти слишком близко, можно попасть под эффективный огонь. Может быть, даже снайперский. А это в наши планы никак не входило.

Кросс с носилками по пересеченной местности — это отдельное удовольствие. Особенно под проливным дождем, когда ноги соскальзывают в размокшей глине. Особенно когда раненое плечо болит и ноет, заставляя сердце беспорядочно колотиться. Но Катька держалась молодцом, быстро приноровилась к моей волчьей рыси и старалась не сбить дыхание. Макс постанывал — его ощутимо трясло, но в сознание он уже не приходил.

Когда до Обрыва оставалось метров пятьсот, я разглядел за пеленой дождя свою «жигульку», брошенную Громовым у самого края. Приближаться к ней не хотелось, я знал, что за рулем остался труп старого боевого товарища, а я к такому зрелищу сейчас не был готов. К тому же времени оставалось в обрез — вырвавшиеся вперед пацаны уже начинали постреливать в нас. Видимость, правда, из-за дождя была невелика, поэтому и им пришлось выйти на открытое пространство, но они могли залечь, а нам надо было бежать, пока хватает сил. Я даже не отвечал огнем — патроны почти кончились, а смысла отстреливаться не было ни малейшего.

Мы рвались вперед, как рвутся к свету заблудившиеся в пещере дети. Я не представлял, как держится Катька, потому что сам уже задыхался. Но, очевидно, в критические моменты женщина на многое способна ради ребенка. Скорее всего на такое, на что не способен ни один мужчина ни в какой ситуации.

Огонь противника между тем становился все плотнее — ребята после марша успокоились, пристрелялись, а патроны не экономили. Высокие фонтанчики размокшей глины шлепали по сторонам, а пули жужжали над головой взбесившимися шмелями. Я заметил, что Катька пытается не просто бежать, а прикрывать собой Макса от пуль. Меня это напугало.

— Ложись! — выкрикнул я, опускаясь на корточки.

Катька тоже опустила носилки и шлепнулась в грязь.

— Гады! — выкрикнула она и ответила очередью в сторону леса.

У нее почти сразу заклинило автомат. Я дал три коротких очереди более прицельно, стараясь вести огонь по вспышкам выстрелов. Это немного поубавило прыть пацанов и дало нам возможность проползти еще с десяток метров к Обрыву. Но оставалось еще не меньше трехсот. Казалось бы, что за расстояние? Но иногда оно бывает непреодолимым. Сейчас был именно такой случай. Я старался найти выход из ситуации, перебирал один вариант за другим, но внутри начиналась паника и мешала мне думать. Наконец озарение посетило меня.

— Одна сможешь ползком тащить носилки? — спросил я у Катьки.

— Если надо, смогу, — ответила она, все еще не в силах восстановить дыхание после бега.

— Тогда давай. А я поползу к машине. Там мы с Громовым набрали прилично боеприпасов, не думаю, что он все израсходовал на отвлекающий маневр. У пацанов слабовата психологическая подготовка, поэтому парочка минометных взрывов дала бы нам возможность добраться до края Обрыва и прыгнуть.

— Ясно.

Ни слова не говоря, она взяла носилки за жердь и поволокла за собой по жирной грязи.

— Попусту не стреляй! — Я протянул ей свой автомат и одну рацию, переведя передатчик на другую волну. — Только когда они будут подниматься и двигаться цепью, чтобы вас захватить. Пока лежат, не трать патроны и время. Помни, они нас почти не видят из-за дождя и потому что мы все перемазаны в глине. Ползи и не давай им подняться в рост.

Она кивнула и двинулась дальше, а я ползком направился к машине. По идее, в багажнике должен был сохраниться неплохой арсенал, это будет для противника не очень приятным сюрпризом. Главное, чтобы с Катькой ничего не случилось, пока я туда доползу. За себя я не беспокоился, поскольку разделение наших сил для ребят осталось незамеченным. Они продолжали молотить в сторону носилок, не обращая на мой отход никакого внимания.

Пока я полз, пацаны дважды пытались подняться и перейти в наступление, но Катька их срезала. Слабенькими они были идти в полный рост на автоматный огонь. А вот ползком, видимо под давлением командиров, они двигаться осмеливались, постоянно сокращая расстояние до Катьки и Макса. Это меня тревожило. Тревожило настолько, что я не выдержал, вскочил и побежал к машине. Ну не мог я уже тратить время на ползанье!

Заметив мой маневр, ребята тут же перевели весь огонь на меня. Пули зашлепали в грязь, засвистели, но это вызвало во мне не страх, а нарастающий боевой кураж.

«Теперь они доползут, — думал я на бегу. — Теперь они наверняка доползут».

Правда, долго я бегать под пулями тоже не мог. Когда пару раз свистнуло совсем близко, я шлепнулся в грязь, потому что понял — ребята как следует пристрелялись. Если продолжать бежать, то добром это не кончится. К тому же после марша с носилками рука снова начала болеть так, что глаза из орбит вылезали. Мне хотелось хоть чуть-чуть отдышаться. Со стороны леса продолжали гулко колотить автоматные очереди. И вдруг зашипела рация.

— Саша, это я, — прозвучал искаженный помехами голос Катьки, — Мы на самом краю.

— Прыгай! — ответил я, чувствуя, что становится значительно легче. — Кидай Макса вниз и прыгай следом. Сразу окажетесь в кроватях.

— А что потом будет с Максом? После того как проснется?

— Я знаю, чем ему помочь! Прыгайте скорее, а то помогать будет некому.

Ответа не последовало. Подождав секунду, я попробовал вызвать Катьку, но эфир молчал. Улыбнувшись, я поднял лицо к серому небу и несколько секунд с наслаждением ловил ртом капли дождя. Несмотря на боль в руке, давно мне уже не было так хорошо. Однако пацаны не унимались, продолжая рубить воздух короткими очередями. Пора было уже как следует надавать им по заднице. Дело в том, что задача моя была куда сложнее, чем просто прыгнуть с Обрыва. Я не хотел говорить Катьке об этом, но, когда возникла возможность добраться до машины, я понял, что реальность меня еще некоторое время подождет. Потому что я никого не мог оставить в сфере взаимодействия после того, как уйду. Ни одного человека. Мне необходимо было убить всех, чтобы никто и ни при каких обстоятельствах не смог помешать Алисе. От одной мысли, что придется убивать пацанов, мне делалось дурно, но другого выхода не было. Вот и все.

Я хотел уже отбросить бесполезную теперь рацию, но вдруг у меня в голове сверкнула молния озарения. Усмехнувшись, я подполз к машине и распахнул правую дверцу. Внутри никого не было. Только на приборной панели лежала записка, нацарапанная горелой палочкой на обороте кассового чека из магазина: «Я ушел. Гром».

— Вот зараза! — рассмеялся я. — Вот зараза, прапорщик Громов!

То, что Гром не погиб, придало мне дополнительных сил. Придавало сил и то, что на заднем сиденье я обнаружил два «Шмеля», а в багажнике по-прежнему стоял крупнокалиберный пулемет «ДШК» со снаряженной лентой. Валялось там и еще что-то, но не было времени разбираться. Теперь от того, как я сработаю, зависело очень многое. Не только судьба Мироздания, но и жизнь четырех десятков пацанов, оставшихся за спиной. И черт его разберет, что важнее.

Я перевел рацию на волну противника и произнес:

— Алло, в эфире! Говорит Александр Фролов. Предлагаю всем желающим немедленно покинуть сферу взаимодействия. У меня в машине имеются такие огневые средства, которые дадут мне возможность уничтожить весь ваш отряд в течение нескольких минут. Прошу ответить!

— Пасть закрой, недоносок, — ответил голос в эфире. Наверное, кто-то из командиров. — Всем переключиться на резервную частоту!

Эфир умолк, но я знал, что семя, брошенное в землю, не может не дать ростка. Особенно если его полить хорошо. А чем полить, у меня с собой было. «Шмели» пока рано было трогать, а вот ответить на автоматные очереди огнем из «ДШК» — в самый раз. Перебравшись через спинку переднего сиденья, я высунулся через выбитое заднее окно, чуть опустил ствол пулемета и дал умеренно длинную очередь. «Жигулька» задрожала, как в лихорадке, а за пеленой дождя взмыла в небо еще более плотная пелена грязевых фонтанов. Мне не хотелось никого убивать, но показать мощь было необходимо, поэтому я намеренно перепахал землю перед носом у пацанов. Наверное, Громов бил из «ДШК» более прицельно, скорее всего, даже нанес кое-какой урон, поскольку после первой же очереди ожила моя рация.

— Я не хочу умирать, — раздался в эфире голос парня. — Дайте нам отойти к Обрыву. Мы просто уйдем.

— Кто это «мы»? — поинтересовался я.

— Ячейка из пяти автоматчиков. Джей пристрелил командира, и мы могли бы эвакуироваться.

— Хрен вам. Вам свои же станут в спины стрелять. Пока не увижу организованной колонны, буду молотить во все, что движется. Делайте что хотите, как хотите связывайтесь со мной, но к Обрыву я пущу только обезоруженную колонну. Все, конец связи.

Для повышения веса своих слов я добавил еще пару коротких очередей, с удовольствием глядя, как крупнокалиберные пули поднимают грязь к истекающим дождем небесам. Фонтаны размокшей глины вздымались под натиском свинца, а потом опадали жирными каплями. Воздух так завизжал рикошетами, словно из него нервы вытягивали плоскогубцами. Я представил, как размочаленные о камни пули рвут пространство зазубренными краями стальных оболочек, и мне самому стало страшно. Если бы не я стрелял, а в меня, то было бы совсем худо. Пацанам не позавидуешь. Мне-то уже под крупнокалиберный огонь попадать приходилось, потом я нажирался спиртом до бессознательного состояния, отходил, мучился суровым похмельем, и через несколько подобных циклов нервная система переставала так уж жестко воспринимать огонь противника. Совсем не смог я привыкнуть только к минометной пальбе. Спирт не помогал вообще, а конопли, даже афганской, столько не выкурить. Наверное, и ребятам нужно напомнить, что такое двести граммов тротила.

Я взял один из «Шмелей», привел его в боевое положение, вышел из машины, чтобы ее не разнесло реактивной струей, прицелился поверх голов и опустил прицельную планку. Металлический тубус чуть рвануло из рук, реактивная граната вырвалась из него и по пологой дуге ушла к кромке леса. Яркая вспышка шарахнула по глазам через пелену дождя, и почти сразу по ушам ударило взрывом. Вздыбленная земля комьями подлетела вверх, тут же рухнула, но истошный вой осколков длился еще не меньше десяти секунд. От этого воя кровь в жилах стынет, потому что организм отчаянно сигналит: это звук приближающейся смерти. Каким образом организм это понимает, я не знаю, но факт остается фактом — звук разлетающихся осколков производит на редкость тягостное впечатление. Даже на меня. Чего уж о зеленых пацанах говорить?

Хотелось бы посмотреть, что там происходит на вражеских позициях, но бинокля найти не удалось. Зато в багажнике я нашел автоматический гранатомет «Пламя» с комплектом выстрелов и легкий пехотный миномет английского производства. Это было серьезное подспорье в оказании психологического давления на молодую гвардию Кирилла. Правда, вот что-что, а из миномета я стрелять не любил. Сомнительное это удовольствие, надо признать. Оказывающее слишком сильное воздействие на слух. Из «Рыси», когда стреляешь, звук тоже тот еще, но до миномета ей далеко. Поэтому, опустошив один «Шмель», я отбросил бесполезный тубус и вытащил из багажника «Пламя».

Обращаться с этой штуковиной в нынешней ситуации следовало в высшей степени осторожно, поскольку недолго и дел натворить. Каждая граната от «Пламени» имеет внутри пружинку из проволоки с насечкой, и при взрыве пружинка рассыпается на десятки мелких прутиков-осколков. Убить таким осколком не убьешь, но покалечить можно серьезно, если класть снаряды слишком близко к цели. Глаза там повышибать, лицо подпортить, да и вообще. У любого взрыва немало собственных поражающих факторов, даже без учета осколков — один ожог верхних дыхательных путей чего стоит. Поймаешь ударную волну на вдохе, и пипец котенку — врачам в госпитале будет работы, обезболивающие препараты группы «А» списывать. А если рядом с эпицентром взрыва окажется крупный камень, то голову может раскроить так, что одна шея останется. Приходилось мне видеть такие травмы. Как говорил знакомый военврач, травмы, несовместимые с жизнью. Поэтому пристреляться надо было по линии, находящейся метрах в тридцати от позиций противника.

Вообще из «Пламени» я стрелял всего пару раз, на тренировках, скорее ради удовольствия, чем по необходимости, поскольку это средство поддержки пехоты не входило в список оружия, необходимого для выполнения моих непосредственных обязанностей. К тому же у него расчет состоит из двух человек, хотя и в одиночку при необходимости можно справиться. Я и справился. Долбанул сначала вдаль, по навесной траектории, немного проредив траву в лесу за спинами пацанов, а затем подправил прицел и начал месить грязь взрывами уже перед ними.

Слышу — ответный огонь прекратился. Стукнули несколько раз короткие автоматные очереди, и воцарилась почти полная тишина, Только дождь падал в размокшую глину среди торчащих пеньков. Затем ожила рация.

— Мы тут перебили командиров, — сообщил срывающийся голос подростка. — Можем идти к Обрыву. Не стреляйте, пожалуйста.

— Годится. Ты за главного теперь, что ли?

— Ну да.

— Строй тогда народ. У меня времени нет на телячьи нежности. Оружие бросить, включая ножи. Даю две минуты на построение и выход колонны. После этого открываю прицельный минометный огонь. Шутки кончились. Веришь?

— Да. Мы выходим.

Уже через минуту я разглядел бредущую под дождем колонну. Приглядевшись, насчитал тридцать два человека. Порядок. Скорее всего никого не осталось. Но даже если десяток бойцов в виде сюрприза затерялись в лесу, Алиса с таким количеством и без меня справится. В любом случае мою миссию в сфере взаимодействия можно было считать успешно законченной. Через прицел крупнокалиберного пулемета я поглядывал, как ребята приближались к кромке Обрыва и один за другим скрывались из вида. Каждый прыжок — одна спасенная жизнь. Может быть, конечно, уже через несколько лет большинство пацанов погибнут от наркотиков, пивного алкоголизма, в бессмысленных уличных драках или покончат жизнь самоубийством в приступе гормонального всплеска. Но моя совесть уже будет чиста.

Чиста? Так ли уж? В памяти всплыли и по-особенному больно кольнули Катькины слова о том, что мир чертовски несовершенно устроен. Это было правдой. Горькой правдой, с которой все живут. С которой все равно придется жить. Любой сон, в том числе и сон Бога, имеет свою внутреннюю логику, изменить которую невозможно. Одни сны бывают про море, другие носят откровенно эротический характер, одни логичны, хоть фильмы по ним снимай, другие являются образцами абсурда. И что бы ни происходило в каждом из снов, сюжет его остается в каких-то рамках. В какой-то мере это можно назвать стилем сна. Как в комедии: если даже кого и убьют, это будет скорее смешно, чем страшно. Вопрос стиля. А в мелодраме самая комичная ситуация не воспринимается таковой. Поэтому я был уверен, что стиль сна изменить невозможно, поэтому нынешний сон Бога все равно будет про Землю, про нашу Вселенную и про всех нас, занявших то или иное положение в пространстве, обладающих тем или иным характером. Это стержень — стиль. Но есть еще и сюжет. В рамках любого стиля сюжет может быть разным, и мало того, он может меняться по ходу повествования. В нынешнем сне могут появиться огненные чудовища или ангелы — хоть под занавес. Этому ничего не мешает. И только автор сюжета может его изменить. Или те обстоятельства, в которых находится автор сюжета.

Обстоятельства — я все время думал о них. Внешние обстоятельства, снящиеся Богу и составляющие реальность, меняют сюжет самого сна, как змея, кусающая себя за хвост. Вот он — символ Мироздания. Змея кусает себя за хвост. Все находится в полном и непрерывном взаимодействии. Кошмар снится Богу, потому что фактор кошмара существует реально, а реально он существует, потому что снится Богу. На каком уровне можно разорвать эту связь? На уровне сна, конечно. Потому что реальности не существует. В «Матрице» Вачовски реальность была, там люди спали в ваннах с физраствором. Но на самом деле, наверное, сценарий стал таким, чтобы не свести людей с ума. Эдакая попсятина. Карамелька для девочек. На самом деле все во много раз хуже и лучше одновременно. Не надо драться с роботами, надо просто найти гриб возле станции «Боровицкая». Найти и выдрать из сна поражающий фактор. Ведь любой из героев сна может выкинуть что-то неожиданное для самого спящего. Вот я и выкину. Я могу.

Глянув на кромку Обрыва, я никого не увидел. Пространство подернутое пеленой дождя, было совершенно пустым. Точнее, безлюдным, но для большинства людей эти понятия почему-то почти идентичны. Ну и ладно — теперь не время для философии. Мне надо было возвращаться в реальность, там у меня осталось несколько важных незавершенных дел. И я был полон решимости их завершить.

Я устроился на водительском сиденье «жигульки», запустил мотор и с удовольствием надавил на газ. Под капотом взревело, машина качнулась на амортизаторах. Я хотел включить первую передачу, чтобы стартануть в сторону Обрыва, но что-то помешало мне сдвинуть рычаг. Оказалось, что между сиденьями валяется мой двуствольный мушкетон одному богу известного года выпуска. Я усмехнулся, переломил стволы и обнаружил в казеннике два патрона. Очень мило. Бросив оружие на соседнее сиденье, я врубил передачу и отпустил сцепление. Машина рванулась с места и снарядом сорвалась с кромки Обрыва в клубящуюся серую тьму.

Глава 18

ТРАНСФОРМАТОР

Я вылетел в переулок возле особняка Рябушинского так неожиданно, что не успел вовремя нажать на тормоз. Удар о бордюр оказался страшен — меня швырнуло на руль, а машину накренило, завалило на бок и вышвырнуло на тротуар. Боковые стекла посыпались алмазным дождем в свете оранжевых фонарей, а лобовое покрылось паутиной трещин и утратило прозрачность. Невольно я взвыл от боли — оказалось, что рана на руке никуда не делась, хоть я и покинул сферу взаимодействия. Но в этом были свои преимущества — мне не придется ожидать повторного ранения, а это сэкономит время и психические усилия.

Когда «жигулька» замерла на боку, уткнувшись в ограждение Дома-музея Горького, пришлось спешно из нее выбираться, прихватив дробовик. Была ночь, было пустынно, и в этом было мое преимущество. Не хватало только ментов сейчас для полного счастья. Откупиться откуплюсь, конечно, но время сейчас дороже всего. Поэтому, морщась от боли в руке, я натянул пальто и пробежал через Бульварное кольцо, чтобы прервать цепочку тянущихся по неглубокому снегу следов. Только спрятавшись в одной из подворотен возле Арбата, я достал телефон, сунул в него SIM-карту и позвонил Пашке.

— Разбудил? — спросил я, когда завершилась серия длинных гудков.

— Ну типа того, — ответил водитель. — Но ты не грузись.

— Я и не гружусь, у меня работа такая — всех напрягать. Слушай, Паш, у меня к тебе очень личное дело. До предела личное, если не сказать больше.

— Куда уж больше?

— Помолчи. У меня и так этот разговор отнимает до фига сил. Короче... Паш, тебе надо прямо сейчас, без малейшего промедления связаться с одной из частных клиник в Питере. Выбери самую дорогую, которая может предоставить профессиональную реанимационную бригаду с автомобилем. Пусть выезжает к вам немедленно. Договаривайся хоть на двести тысяч, хоть на полмиллиона. Я переведу деньги сразу, как они выпишут счет.

— У нас все нормально! — удивился Пашка.

— Помолчи, я тебя очень прошу. Просто помолчи и послушай. Вопросов тоже лучше не задавай, поскольку ответ на каждый из них потребует нескольких часов, а у меня их нет. Когда бригада реаниматоров прибудет, буди Макса и вывози его в город.

— Куда именно? — все же не удержался от вопроса Паша.

— Не имеет значения. Медленно кружись по городу, избегая набережных и мостов. Главное, чтобы реанимационная бригада постоянно следовала за вами. И не нарушай никаких правил — ни единого. Понял?

— Мы разобьемся? — Как-то очень просто это прозвучало у Пашки.

— Да, — честно ответил я. — Причем сильно. У Макса будет перелом ключицы и нескольких ребер. Одно повредит легкое. Так реаниматорам и скажи, пусть будут готовы. Насчет тебя, извини, не знаю. Пристегнись покрепче, может, пронесет. Но в любом случае я тебя не обижу.

— Знаю, — усмехнулся водитель.

— Тогда валяй. И не нарушай правил, еще раз напоминаю. Не хотелось бы, чтобы ты был виновен в аварии.

— Заметано.

— Ну все. Я на тебя надеюсь. И еще... Огнетушитель проверь.

— Я уже об этом подумал.

— Приятно взаимодействовать с профессионалом.

— Взаимно, — усмехнулся Пашка.

Я дал отбой и выбрался из подворотни, сунув ружье под полу пальто. До станции метро «Боровицкая» было рукой подать. Схему, нарисованную Алисой, я помнил наизусть. Что еще надо? Надо еще многое — надо выяснить, где Эдик держит Алису, чтобы освободить ее. Самому Эдику надо по ушам надавать. Много, в общем-то, дел. Но есть одно, самое главное.

Трансформатор... Надо же, какая ирония божественного кошмара! Сколько раз я думал о трансформации ценностей в нашей реальности, а оказалось, что устройство, повинное в этом, как раз трансформатором и называется. Точнее, понятное дело, трансформирует сон Бога не сам трансформатор, а магнитное поле, генерируемое им. Но все равно забавно.

Возле метро «Библиотека им. Ленина» я увидел у обочины одинокий «BMW» канареечного цвета. Капот был мокрым от растаявшего снега, значит, заглушили его совсем недавно. Что это — хвост или психическая атака на меня? Без разницы. Я был полон решимости убить любого, кто встанет у меня на пути. Такое со мной редко бывало, только в адреналиновом угаре боя. Но сейчас я был в трезвом уме, и это ничего не меняло. Я все равно был готов пробить себе дорогу картечью в любой момент. Потому что до цели было рукой подать. Потому что мне надо было выполнить предназначение. Потому что... Потому что это, скорее всего, просто снилось Богу, черт бы его побрал.

Обернувшись, я заметил за собой хвост. Это означало лишь то, что Алиса и под наркотиками не раскололась. Эдик не узнал местоположения проекции Бога в реальности, и вывести на нее его людей могу только я. До чего же все сложно...

Я мог развернуться и направиться в другую сторону. Тогда я точно останусь жив и смогу существовать, как прежде. Это очень просто. Выброшу ружье, заявлю об угоне машины, дождусь Катьку с гастролей, и мы поедем с ней в Питер навестить Макса в больнице. И все останется, как было — весь мир.

Но я мог и не свернуть. Я мог дойти до трансформаторной будки, сбить замок, выстрелом перебить обмотку, занять оборону и держать ее, пока проекция Бога не переместится в другую точку пространства. А переместится она уже чистой, поскольку поражающий фактор будет устранен до перемещения. И тогда все будет иначе. Лучше, чище, добрее. Скорее всего. Потому что магнитное поле перестанет докучать Богу во время сна.

Но на этом, втором пути меня ждали стволы бандитских пистолетов, когда ребята Эдика попробуют уничтожить сначала меня, а затем проекцию Бога. На этом пути меня ждали стволы милицейских автоматов, когда начнется штурм трансформаторной будки. И скорее всего, на этом пути меня ждала смерть. Утешало лишь то, что до перемещения проекции Бога трансформатор починить все равно не успеют.

Меня не будет, но останется Катька, останется Макс, и Алиса, скорее всего, останется. И останется еще очень много хороших людей, а сволочи и ублюдки постепенно вымрут, как динозавры. Алиса говорила, что такого положения вещей хватит на тысячу лет. Что ж... Нормальная плата за одну никчемную жизнь бывшего спецназовца. Интересно, тот следователь, который меня допрашивал, решил бы со мной поменяться на таких условиях?

Я широким шагом шел через двор, и снег проминался у меня под ногами. Какой-то удивительно свежий снег, белый, словно лебяжий пух. Ветер выдувал ноту «фа» из стволов моего ружья.

«Пусть теперь только попробуют меня остановить, — думал я. — Пусть теперь только попробуют».

Content

Дмитрий Янковский
Разбудить бога

Глава 1 НАПАДЕНИЕ

Глава 2 ДОПРОС

Глава 3 СТРАШНАЯ СКАЗКА

Глава 4 СПЯЩИЙ БОГ

Глава 5 СТЕКЛА

Глава 6 ПОСЛАННИК

Глава 7 ОБОРОТЕНЬ

Глава 8 ДВА СТВОЛА

Глава 9 ВРАГ МОЙ

Глава 10 ИНФЕКЦИЯ

Глава 11 IN VITRO

Глава 12 БИЛЕТ ВТОРЫМ КЛАССОМ

Глава 13 ЭВТАНАЗИЯ

Глава 14 ОСЕННИЙ ГРОМ

Глава 15 KILL КИРИЛЛ

Глава 16 KILL КИРИЛЛ vol . 2

Глава 17 ВЫХОД ИЗ ОКРУЖЕНИЯ

Глава 18 ТРАНСФОРМАТОР