Татьяна ПОЛЯКОВА

ЗАКОН СЕМИ

* * *

С самого утра меня не покидало предчувствие, что именно сегодня что-то произойдет в моей жизни. Предчувствие не было тревожным, скорее наоборот. И, выходя из дома, я вдруг подумала: «Сегодня день чудес, день радости и счастья».

Впоследствии выяснилось, что я была весьма далека от истины, — «чудеса» еще куда ни шло, а вот со всем прочим… Однако приходится признать: я хоть и ошиблась в прогнозах, но все-таки догадывалась, что этот день изменит мою жизнь.

Настроение было приподнятое, воображение рисовало долгожданную встречу с единственным, которая, к сожалению, изрядно задержалась. Девушки моего возраста обычно успевают не один раз влюбиться, а многие даже выйти замуж и родить ребенка, а у меня с любовью было туго. Не потому, что я дурнушка, отнюдь. Скромность не позволяет мне назвать саму себя красавицей, но когда об этом говорят другие, я им верю. А чего не верить, раз зеркало есть и со зрением порядок? Мужчины обращали на меня внимание, и не реже двух раз в неделю я бегала на свидание, но далее продолжать знакомства почему-то не хотелось. Не думаю, что я особенно привередлива, хотя как знать… Говорят, человек сам хозяин своей судьбы. Моя мне вообще-то нравилась: интересная работа — я дизайнер в солидной фирме, неожиданно свалившееся наследство — бабушкин дядя, живший в Канаде, где оказался после войны, не только разбогател, но и не забыл перед смертью об оставшихся на родине родственниках. Деньги, завещанные им, позволяли мне жить лет пять в свое удовольствие, и это тоже настраивало на оптимистический лад.

Короче, дело было за любовью, и я ждала ее с нетерпением. Оттого сегодня, выйдя из подъезда, я прошептала как заклинание те самые слова и, весело размахивая сумкой, направилась к рынку. Старогончарный рынок всего в одной троллейбусной остановке от дома моей бабушки, и это расстояние я предпочитала преодолевать пешком. Бабуля затеяла печь пироги, и меня отправила за капустой. Сегодня у меня встреча только с одним клиентом в 14.00, до этого времени я и на рынок схожу, и пирогов поесть успею, и любовь встречу, ежели будет на то благословение судьбы.

Я выходила со двора, когда заметила его. На благословение судьбы он походил так же мало, как я на штангиста. Сухонький старичок в потертых джинсах, футболке и смешной шляпе с дырочками, которые носили в шестидесятые или, может, даже в пятидесятые, не знаю точно, годы прошлого века. В сочетании с джинсами и футболкой выглядела она комично. Я бы решила, что старичок — бомж и носит то, что добрым людям давно не нужно, но данному утверждению противоречил тот факт, что дядя, если можно так выразиться, прямо-таки сиял чистотой. И потертые джинсы, и футболка, и даже забавная шляпа — все выглядело безукоризненно.

Старичок сидел на скамейке, с грустью разглядывая что-то у себя под ногами, а когда я поравнялась с ним, поднял голову и улыбнулся. Я машинально кивнула и сказала «здравствуйте», решив, что это кто-то из соседей. Он кивнул в ответ, потом поднялся и пошел за мной. Странное дело: то, что он где-то там за спиной, внезапно обеспокоило. Я повернулась и увидела, что старичок двигает следом метрах в пяти от меня. Сунув руки в карманы джинсов и поглядывая по сторонам, он теперь фантастическим образом походил на подростка, который из озорства напялил на себя прадедушкину шляпу.

Я продолжила свой путь, чувствуя за спиной странного человечка. Еще дважды оглянулась и убедилась, что он идет за мной, немного поотстав. «Меня это не касается», — решила я, но надежда на внезапную встречу с любовью испарилась, и теперь непонятным образом моими мыслями всецело завладел старичок.

Я собралась перейти дорогу, что вовсе и не требовалось. Наверное, мне просто хотелось убедиться, что старичок идет сам по себе, а не за мной. Я свернула к пешеходному переходу и краем глаза успела заметить, что дядя тоже свернул. Это здорово разозлило, возникло желание взять его за шиворот и поинтересоваться, какого черта он дурака валяет. Но тут же идея показалась на редкость глупой: человек имеет право ходить там, где считает нужным, а если мне что-то померещилось…

И тут я вздрогнула, потому что прямо над ухом услышала громкое «ка-ар». Вслед за этим с ветки соседнего дерева поднялась ворона — огромная, черная и зловещая, как вестник несчастья.

— Чтоб тебе! — буркнула я.

Не скажу, что я всерьез забеспокоилась, но мне стало как-то не по себе, а главное, радостные мысли по поводу близкой любви окончательно улетучились, как та самая ворона. Впрочем, через мгновение я смогла убедиться, что с птичкой все не так просто. Она устроилась на дереве прямо напротив и вроде бы с интересом наблюдала, как я перехожу улицу. Я достигла тротуара, старичок еще только вступил на проезжую часть, а чертова птица вновь разразилась протяжным «ка-ар», и я пожалела, что нет под рукой камня — с удовольствием запустила бы в нее, забыв про ответственность перед меньшими братьями, Гринпис и отринув прочие соображения.

Однако это желание недолго изводило меня, потому что почти в то же мгновение на дороге появился огромный черный джип, который возник как бы из ниоткуда. На бешеной скорости он стремительно приближался к старику. Я испуганно замерла: еще мгновение, и старик будет сбит машиной, но джип затормозил, остановившись в метре от дяди. Вслед за этим мне стало ясно, что джип вовсе не материализовался из ниоткуда, а выехал с улицы Пестеля, хотя летать с такой скоростью в городе не только неразумно, а попросту преступно. «Это ворона, — успела подумать я. — Из-за нее лезет в голову всякая чушь».

Только я собралась было успокоиться, как старичок повел себя в высшей степени странно. Ему стоило бы порадоваться, что все так распрекрасно обошлось, или, наоборот, разразиться гневной речью, что вот, мол, носятся тут всякие сломя голову, так и до инфаркта человека довести можно. Но вместо этого старичок бросился бежать в ближайшую подворотню, умудрившись развить такую скорость, которой и бывалый спринтер позавидует.

Джип рванул на зеленый свет и свернул в первый же переулок, откуда сразу же долетел страшный треск, послышался звон стекла. Поравнявшись с перекрестком, я обнаружила, что хозяин джипа не справился с управлением и влетел в фонарный столб. Столб изрядно погнуло, джип тоже выглядел скверно. В нем сработали подушки безопасности, и трое мужчин в машине с очумелыми лицами пытались справиться с этой напастью. Ворона, устроившись на козырьке ближайшего здания, вывела радостное «ка-ар» и вроде бы даже мне подмигнула.

Вокруг джипа потихоньку собиралась толпа, заинтересованно наблюдавшая за муками пассажиров. Я решила, что с воронами пора завязывать, потому что в голову лезли мысли фантастические и даже глупые (например, что ворона имеет к аварии самое непосредственное отношение), а я считала себя девушкой умной. В общем, я прошла мимо аварии.

Войдя в здание рынка, я вроде бы успела забыть о старичке и уж точно больше не вспоминала ворону. Правда, подозревала, что сегодняшний день, в плане больших чувств, ничуть не лучше предыдущего. Но в суете рынка и эти мысли меня оставили. Я направилась к овощному ряду, и тут старичок возник вновь. Точнее, поначалу я услышала голос, который шел вроде бы из-под земли.

— Ярослава… — прошептал кто-то, и в первое мгновение я решила, что ослышалась, но шепот вновь повторился:

— Ярослава…

Я нахмурилась и начала оглядываться, и тут заметила притулившегося между высоченных прилавков с горами фруктов старичка. Очень серьезно глядя на меня, он махнул рукой, приглашая приблизиться, и я, сама не знаю почему, сделала шаг в его сторону.

— Ты ведь Ярослава? — зашептал он.

Глаза у него были странные: зрачок очень большой (может, из-за пережитого испуга), радужная оболочка казалась выцветшей, какого-то бледно-желтого цвета, и на фоне белков с желтыми пятнами была почти незаметна, будто ее и нет вовсе. А еще у него не было ресниц. Совсем. Сморщенное личико напоминало печеное яблоко, но почему-то я была уверена, что не так уж дядя и стар.

— В чем дело? — спросила я и смутилась: вопрос прозвучал довольно грубо. Кашлянула и добавила:

— Извините.

— Твой отец… — опять зашептал старик. — Скажи его имя…

— Мой отец умер, — растерялась я.

— Знаю, — поморщился он. — Скажи имя.

— Анатолий Ильич Белосельский, — пробормотала я, теряясь в догадках, зачем старику это нужно. А он облегченно вздохнул.

— Слава богу. Еле узнал тебя, ошибиться боялся. — Дядя сунул руку за пазуху, достал оттуда сверток, взглянул на него, вроде бы в чем-то сомневаясь, и протянул мне:

— Никому не отдавай. Никому. Слышишь?

— Что это? — нахмурилась я, отступая на шаг.

— Отец знал, и ты узнаешь, — забормотал старик, очень напоминая в ту минуту сумасшедшего. — А больше никому!

— Послушайте… — начала я, а он очень ловко сунул сверток в мою сумку, что меня здорово разозлило. — Послушайте… — повторила я грозно, собираясь отчитать странного дядьку.

— Матюша, — вдруг позвал кто-то рядом, — тебя здесь спрашивают.

Толстая тетка в голубом переднике, вне всякого сомнения, обращалась именно к старичку. Она мотнула головой куда-то в сторону, я проследила ее взгляд и увидела двух рослых парней. На подбородке одного из них — свежий шрам.

— Иду! — весело крикнул старичок, но взгляд его, обращенный ко мне, посуровел. — Ни-ко-му… — нараспев сказал он. — Теперь ключ у тебя, с тебя и спрос… — И дядя юркнул в темноту прилавка.

— Послушайте, — вновь начала я, — эй.., как вас… — Назвать дедулю Матюшей язык не поворачивался, я в досаде плюнула, побежала вдоль прилавка, надеясь перехватить старика, но его и след простыл.

Я заглянула в сумку, не удержалась и пощупала сверток. Желто-коричневая бумага, в которую на почте упаковывают бандероли, шпагат, должно быть, тоже с почты. Внутри что-то твердое, завернутое, кажется, еще и в тряпку. «Ключ, — подумала я. — Старик говорил что-то про ключ. И что мне с ним делать?» Ответ пришел сам собой: разумеется, отыскать Матюшу и выяснить, что он мне такое подсунул, а главное, зачем! Судя по поведению тетки, человек он здесь известный, значит, найти его будет несложно.

Забыв про капусту, я направилась вдоль прилавков и очень скоро едва не столкнулась с Матюшей. Он стоял возле входа в кафе в компании двух мужчин, тех самых, что его искали. Один мужчина что-то говорил ему, а Матюша кивал, слушая без особого интереса. Я направилась к ним, по пути заготавливая первую фразу. Скажу ему: «Будьте добры объяснить, в чем дело…» Нет, лучше так: «Заберите свой сверток и потрудитесь объяснить…» Но ни одну из этих фраз я так и не произнесла. Матюша увидел меня, когда я оказалась совсем рядом, вскинул голову и так взглянул, что слова разом улетучились. Точно под гипнозом, я резко свернула и вошла в кафе. Матюша продолжал кивать, а парень говорить, до меня долетели слова: «Чего ты дурака валяешь?», сказанные укоризненно. Непохоже, чтобы парни ему грозили, скорее уговаривали. И в том, как дядька стоял, как кивал, испуга не чувствовалось. И все же он явно очень испугался, когда увидел, что я приближаюсь, то есть он боялся, что парни обратят на меня внимание.

Я устроилась за столиком кафе, через стеклянную дверь наблюдая за тем, что происходит на рынке. Теперь говорил Матюша, но слова его я слышать, разумеется, не могла, однако по физиономии парня со шрамом догадалась, что по душе они ему не пришлись. Второй парень звонил по мобильному, нервно расхаживая рядом. Матюша сказал что-то резкое, махнул рукой, точно подводя итог разговору, и зашагал по проходу. Парни переглянулись, тот, что со шрамом, пожал плечами, и оба направились к центральному входу, а я вспомнила, что мне нужна капуста.

Происшедшее интриговало и раздражало одновременно. Очень хотелось заглянуть в сверток, но я решила потерпеть до дома. Выпила кофе и отправилась за капустой. Нечего и говорить, что расстояние до квартиры бабули я преодолела в рекордные сроки, хотя, замечая, что вдруг срываюсь чуть ли не на бег, старалась идти медленнее. Куда там! Любопытство — серьезное испытание, и я знала — мне его не выдержать.

Мысли о любви, которая с утра казалась такой вероятной, более не беспокоили, и сожаление, что еще один день в этом смысле прошел впустую, не посетило. Меня одолевали совсем другие мысли. Я думала только о странном старике. Он ведь шел за мной от самого дома. Точнее — от дома моей бабушки. Еще несколько лет назад здесь жила вся наша семья: я, бабушка, мама, а еще раньше — мой отец. До своей смерти. Матюша был знаком с моим отцом, это очевидно. Отец погиб, когда мне был всего год. Если последний раз дедуся видел меня в том нежном возрасте, немудрено, что едва узнал. Нет, должно быть, он все-таки видел меня позднее. Например, был знаком с моей матерью. И еще его интересовало имя отца — он боялся спутать меня с кем-то, отдать сверток не тому, не той… Черт, что же там, в свертке? А если дядька просто чокнутый? Мало ли в городе сумасшедших… Он ждал меня, шел за мной, а еще боялся, что кто-то узнает о том, что он передал сверток мне. Его взгляд возле кафе можно было понять только так: «Проходи мимо и забудь, что мы встречались». Кстати, парни, очень может быть, те самые, что преследовали его на джипе. Точнее, от которых он рванул со всех ног. Хотя их встреча на рынке выглядела вполне мирной, значит, убегал он от них, преследуя две цели: не хотел, чтобы парни обратили на меня внимание, и желал сохранить факт передачи свертка в тайне. Его последующее поведение данную версию подтверждало. Что же в свертке? Ладно, еще немножко терпения, сейчас приду и увижу…

Тут я некстати подумала о вороне. Не скажу, что люблю мистику, но кое-какие фильмы на эту тему смотрела. И даже с удовольствием. Вороны и вороны, если память мне не изменяет, зачастую бывали символом зла и пособниками нечистой силы. И здесь птица появилась весьма впечатляюще, хотя, если придерживаться истины, Матюша не пострадал, а вот его возможные преследователи влетели в столб. Так что если сегодняшняя ворона и вестница несчастья, так накаркала она его парням, а не Матюше. Вот и выходит: либо Матюша дружит с нечистой силой, либо все это чушь, что более вероятно.

Я усмехнулась и поспешно вошла в подъезд, радуясь, что разгадка близка. По крайней мере, я на это надеялась. «Отдам продукты бабуле и домой», — подумала я, но тут же поняла, что такое испытание слишком сильное для меня: до моей квартиры довольно далеко, а я и так изнываю от любопытства.

Уже год я жила отдельно, благодаря все тому же наследству. Хотя бабуля и возражала, я все же купила себе квартиру, объяснив это тем, что деньги не должны лежать мертвым грузом, а жилье постоянно дорожает. Бабушка, хоть и нехотя, с моими аргументами согласилась. Теперь я навещала бабулю ежедневно, а вот уживаться с ней под одной крышей было нелегко. Особенно после того, как мама вышла замуж и уехала из города. Бабушка сочла ее поступок предательством по отношению к своему давно погибшему сыну и неустанно вспоминала об этом. Отца я, конечно, не помнила, хотя мне и казалось, что я его люблю. Но мамино новое замужество лично я вовсе не считала предательством. С какой стати молодая красивая женщина должна всю оставшуюся жизнь пребывать в одиночестве? Но объяснять то же самое бабуле было бесполезно, она просто не желала ничего слушать. Когда мама вышла замуж, я училась в школе, решено было, что школу мне лучше закончить здесь, и мама уехала одна, точнее, с мужем. Бабушка, с одной стороны, была очень рада, что я осталась с ней, а с другой — отъезд мамы неизменно трактовала по-своему: «Ребенка бросила ради мужика». В общем, бабуля у меня прекрасный человек, но жить с ней вместе — испытание, вот я и постаралась улизнуть при первом удобном случае.

— Славик, это ты? — крикнула бабушка с кухни, услышав, как хлопнула входная дверь.

Ярославой меня назвал отец. Надеюсь, из лучших побуждений. Бабуля объясняла выбор имени большой любовью отца к русской истории. Уверена, в русской истории можно было отыскать имя и получше, что-нибудь благозвучное и более подходящее современной женщине. Екатерина, к примеру. Ярославой меня называли разве что официально. Друзья, родственники и знакомые предпочитали звать меня Славиком, а то и вовсе придумывали что-то неудобоваримое вроде Яры.

— Я, бабушка, я, — ответила я, проходя с сумкой в кухню.

Бабуля возилась с тестом.

— Капусту не забыла? — спросила она серьезно, как будто я когда-нибудь что-то забывала.

— Не забыла.

Я выкладывала продукты на стол, бабушка стояла ко мне спиной, и я быстро переложила сверток на дно сумки, не желая, чтобы она его увидела.

— Хочешь, помогу тебе? — предложила я без особого энтузиазма.

— Не говори глупости, — отрезала бабушка. — На кухне должна быть одна хозяйка.

— Ну, как знаешь, — пожала я плечами и удалилась в комнату, которую до сих пор считала своей.

По дороге убрала хозяйственную сумку в шкаф в прихожей, а сверток сунула под мышку. Изнывая от нетерпения, нашла ножницы. «Хороша я буду, если в свертке окажется какая-нибудь гадость!» — мысленно хмыкнула я, разрезая бечевку. Развернула бумагу. Узкий и довольно длинный предмет был завернут в красную бархатную ткань. Несколько секунд я таращилась на нее как бы в преддверии великой тайны, пока на себя не разозлилась: что это я, в самом деле? Развернула ткань и удивленно замерла. На столе лежал кинжал или стилет, поди разберись, как подобная штука правильно называется. Металл, похожий на серебро, хотя и здесь наверняка не скажешь. Ладно, допустим, серебро. Хотя я не слышала, чтобы из серебра делали оружие. Серебро, как и золото, мягкий металл. Значит, скорее какой-то сплав. Длинной тонкое лезвие с острым концом. Но более всего поразила рукоятка. Она была выполнена с величайшим искусством. В переплетении серебряных цветов крест с распятым Спасителем, в его ногах череп. Я перевернула кинжал. То же сплетение трав и цветов, но вместо распятия фигурка животного и какая-то надпись явно на старославянском. Животное — телец, а вот что написано… Очень короткое слово в самом низу никак не желало читаться, пока я не вспомнила, что при написании слов на старославянском гласные зачастую опускали, на их наличие указывал особый знак «титло». При внимательном рассмотрении он обнаружился, и теперь я смогла прочитать слово: Лука.

Поначалу я решила, что кинжал имеет какое-то отношение к знакам Зодиака, ведь телец — одно из созвездий. Но наличие на другой стороне распятия этому противоречило. Хотя, может, и нет. Туг пришла очередная догадка, и я, решив ее проверить, стала искать православный словарь, на что ушло довольно много времени. Книга стояла во втором ряду в огромном книжном шкафу, и обнаружила я ее не без труда. Зато была вознаграждена. Итак, Лука один из апостолов, оставивших жизнеописание Христа, то есть Евангелие. На иконах изображается его символ — телец. Лука начинает свое Евангелие повествованием о рождении Предтечи Христова Иоанна от священника Захария, в числе обязанностей которого было приносить в жертву между прочими животными тельцов. Немного путано, но не лишено логики. Трудно понять, зачем вообще понадобились символы, но, должно быть, два тысячелетия назад кто-то видел в них необходимость. Буквы на рукоятке сложились в фразу: «Рука твоя — рука Божья». Итак, никаких знаков Зодиака, вещь самая что ни на есть христианская — распятие, имя апостола и его символ. Вот только сама вещь мало подходит, с моей точки зрения, человеку верующему. Верующий человек просто обязан быть пацифистом, и оружие должно вызывать у него неприязнь. А в том, что передо мной оружие, я не сомневалась. Хотя постой… Матюша ведь сказал «ключ». Любопытно, к чему он? Или от чего?

Надо сказать, верующим человеком я себя не считала, хотя нравственный аспект христианства вызывал у меня уважение. Я повертела кинжал в руках и задумалась. Очень хотелось побыстрее разыскать Матюшу и устроить ему допрос, с какой такой стати он вручил мне необычную вещицу, а главное, что имел в виду под словом «ключ».

Я так увлеклась созерцанием кинжала и своими мыслями, что не услышала, как в комнату вошла бабушка. Надо сказать, старушка была любопытной и любила появляться неожиданно, то есть практически бесшумно, чему способствовала привычка ходить по дому в носках.

— Что это? — услышала я над ухом и вздрогнула от неожиданности. Хотела прикрыть кинжал тканью, но поняла, что безнадежно опоздала. — Откуда он у тебя?

Лицо бабушки выражало неподдельную тревогу, и я с ходу принялась врать:

— Дал один знакомый. Правда, забавная вещица?

— Ничего забавного я не вижу, — еще больше нахмурилась бабуля и, точно мгновенно обессилев, опустилась в кресло по соседству. — Слава, откуда у тебя этот кинжал? — повторила она, в голосе ее прозвучало нечто такое, что не позволило мне предположить — она просто желает быть в курсе всех моих дел, включая и те, которые ее не касаются, и беспокоится за меня, потому что другого занятия для себя придумать не может.

— Я же говорю: дал знакомый, — вздохнула я, все еще не желая сказать правду. — Он купил его на блошином рынке и хочет знать, представляет ли он какую-нибудь ценность.

— И поэтому обратился к тебе? — саркастически усмехнулась бабуля.

— У меня есть знакомые, которые в таких вещах разбираются, — ответила я, недовольно поморщившись.

— Не сомневаюсь. Дай сюда! — сказала бабушка так требовательно, что я поспешно протянула ей кинжал. — Принеси очки, — буркнула она. — На журнальном столике.

Я сходила в гостиную и вернулась с очками. Все это время бабуля держала кинжал в руках с таким видом, точно он жег ей пальцы. Водрузила очки на нос и принялась его разглядывать.

— Лука… Это другой кинжал, — сказала то ли с сожалением, то ли с печалью и положила его на стол. Надо сказать, бабуля у меня дама прогрессивная, церковь считает пережитком, а церковнослужителей — бюрократами, и ее познания в данной области произвели впечатление. — Надо же…

В этом ее «надо же» было столько удивления, что я почувствовала себя заинтригованной и полезла с вопросами:

— Что значит «другой»? Ты видела подобный кинжал?

— Нет. Точнее, видела рисунок. Твой отец был помешан на этой чепухе.

Такой ответ не просто не удовлетворил — он вызвал еще больше вопросов.

— Бабуля… — начала я, но она меня перебила.

— Не могу поверить, — с печалью покачала она головой, — через столько лет… Вот уж действительно судьба! Кто-то из твоих знакомых, говоришь… Славка, — нахмурилась она, — а ты не врешь? Надеюсь, ты помнишь, что врать нехорошо, особенно родной бабке?

Разумеется, я помнила. И теперь изнывала от соблазна покаяться. С другой стороны, хотелось побыстрее узнать что-нибудь о кинжале.

— Бабуля, ты говоришь загадками, — укоризненно заметила я.

Она махнула рукой:

— Должно быть, и впрямь судьба, а от нее не уйдешь. В отличие от твоего отца, у тебя есть здравый смысл, так что, надеюсь, эта штука не испортит тебе жизнь.

— А отцу испортила? — вытаращила я глаза.

— Он потратил много лет на поиски, вместо того, чтобы… Впрочем, твой отец был неординарным человеком и подходить к нему с общими мерками…

— Бабуля, ты меня уморишь! — не выдержала я. — У отца был такой кинжал, точнее рисунок?

— Был. Точно такой же, за одним исключением: на рукоятке изображение льва и имя Марк.

— Телец — символ евангелиста Луки, — со знанием дела кивнула я. Знания были приобретены двадцать пять минут назад, но от этого гордилась я ими не меньше.

Тут бабуля вновь потрясла меня. Она кивнула и продолжила, и никакая энциклопедия ей не понадобилась:

— Точно. Марк начинает свое Евангелие проповедью Иоанна Крестителя в пустыне, которая была подобна голосу льва, оттого и символ.

— Восхищаюсь твоими познаниями, — подхалимски произнесла я.

Она вновь усмехнулась:

— Твой отец мне все уши протрещал с этими кинжалами.

— Так, значит, существует несколько подобных кинжалов?

— Значит, раз один лежит перед тобой, а еще один я видела на рисунке. Всего их должно быть семь. По крайней мере, так считал твой отец.

— Почему семь? Ведь евангелистов всего четверо?

— Откуда мне знать? Так он считал. Отдавая ему дневник, я хотела, чтобы мой сын заинтересовался своими корнями… Я и подумать не могла, к чему это приведет…

— Бабуля, ты опять говоришь загадками, — попеняла я.

— Он действительно попал к тебе случайно? — нахмурилась она.

Я уже хотела рассказать правду, но вдруг подумала, что тогда интересующие меня сведения могу и не получить. Если бабуля решит молчать, никакие силы небесные не заставят ее говорить. Врать все-таки не хотелось, и я лишь кивнула.

— Сиди здесь, — сказала бабушка, поднимаясь. — Я сейчас все принесу.

Весьма заинтригованная, я сидела за столом, слыша, как бабуля в своей комнате хлопает дверцей секретера и выдвигает ящики. Когда я уже собралась идти туда, горя нетерпением, она появилась, держа в руках четыре тетради, которые я из-за кожаных переплетов поначалу приняла за книги.

— Вот, — сказала она, положив их на стол. — Это дневники моего деда, Белосельского Константина Ивановича.

— Почему ты раньше о них ничего не говорила? — удивилась я, взяв в руки потрепанную тетрадь с пожелтевшими листами.

Бабуля пожала плечами:

— В основном потому, что твой отец чересчур всем этим увлекся. И погиб, — добавила она.

— Бабуля, — укоризненно покачала я головой, — но ведь не из-за этих же дневников он погиб?

— Как посмотреть, — опять пожала она плечами. — Если бы не дневник, он бы, возможно, никогда… Впрочем, повторяю, с судьбой не поспоришь, и кинжал тому доказательство. — Она покачала головой и вдруг продолжила совсем другим тоном:

— Ты мало похожа на своего отца, он был романтик, идеалист, а ты.., ты слишком практична. Иногда мне становится не по себе, когда я слышу твои высказывания.

— Спасибо за критику, постараюсь учесть, — раздвинув рот до ушей, сказала я. «И не особо при тебе высказываться», — хотела добавить я, но решила промолчать.

— Может быть, дневники помогут тебе взглянуть на мир немного по-другому, — заключила она, вроде бы совсем меня не слушая.

* * *

Бабуля торжественно удалилась, а я вздохнула. Затем перевела взгляд на дневники. Открыла тетрадь, ту, что лежала сверху. Первые же строчки повергли в трепет. Мама дорогая, 1910 год! Невероятно! В голове закружились обрывки исторических сведений: первая русская революция, Кровавое воскресенье, русско-японская война… А тут: «Сегодня на Фонтанке я увидел Ее… Она шла с букетом фиалок…» Почерк у моего прапрадеда был на редкость красивый, кажется, в его время это называлось «каллиграфический». А может, не в его время, неважно. Главное, читать было одно удовольствие. История первой любви — что может быть интереснее и трогательнее!

Я не заметила, как перебралась на диван, не отрывая взгляда от пожелтевших страниц, и вскоре ничего на свете меня уже больше не интересовало, только двадцатипятилетний Костя Белосельский и его первая любовь. Встречу с клиентом пришлось отменить.

Бабуля тихонько вошла в комнату, закрыла балконную дверь, пироги на блюде стремительно исчезали, а я, уминая очередной и почти не чувствуя вкуса, продолжала переворачивать страницы.

— Бабуля, — позвала я. — Он на ней женился? Верочка Москвина, это ведь моя прапрабабушка? — Стыдно, но я понятия не имела, как звали мою прапрабабку.

— Читай дальше, — отмахнулась бабуля. — И все узнаешь.

Никаких упоминаний о кинжале в дневнике не было, в нем вообще шла речь только о любви, но теперь о кинжале я даже не вспоминала, так захватили чужие чувства. Было странно, что кто-то сто лет назад, как и я, надеялся, мечтал, страдал, и все это вовсе не выдумка автора литературного произведения, все по-настоящему, и этот «кто-то» мой прапрадед. И само повествование, и его мысли казались странно современными. Только вдруг натолкнувшись на упоминание каких-то исторических событий, я с изумлением понимала, что все описанное здесь происходило очень давно, что нас разделяют революция, несколько войн, создание и падение советской империи, Сталин с репрессиями, Горбачев с перестройкой… Столько всего уместилось в сто лет, а у меня было такое чувство, что писал все это мой ровесник. Впрочем, так оно и есть. Тогда прапрадеду было примерно столько лет, сколько мне сейчас.

Вторая тетрадь подходила к концу. Костя наконец-то объяснился и предложил своей возлюбленной руку и сердце. А Верочка Москвина ему отказала. Вот так. Восемь страниц со следами слез, размывших чернила. Жизнь кончена. Костя подумывал застрелиться. Но нет, это недостойно мужчины. Надо помнить, что жизнь дана человеку не только для личного счастья, и вообще личное счастье мужчины неотделимо от служения Отчизне.

— Правильно, — кивнула я. — Плюнь на эту вертихвостку. Подумаешь, свет на ней клином сошелся…

Костя принял решение покинуть родной Санкт-Петербург, где все, абсолютно все напоминало ему о несчастной любви, и вскоре оказался в нашем городе. Молодой товарищ прокурора… Оказывается, это должность. Если я правильно поняла, что-то вроде современного зама.

Наш город Косте понравился. После столичной суеты тишина и патриархальные нравы произвели самое отрадное впечатление. Работой его особо не перегружали, жил он на широкую ногу (мог себе позволить), считался завидным женихом, часто бывал в обществе, интересничал и даже начал понемногу спекулировать былой любовью, чего стыдился в минуты, когда оставался наедине с самим собой. Мысли о Верочке все реже терзали его, он томно вздыхал, поглядывая на девиц и намекая на разбитое сердце, и все чаще упоминал в дневнике имя дочки градоначальника. Так что нетрудно было догадаться: вскоре Верочку окончательно вытеснит Софья.

— Надеюсь, это моя прапрабабка, — вздохнула я, хотела потревожить бабулю, чтобы спросить, но передумала.

Зарисовки губернского города сменяли размышления о смысле жизни, о своем призвании, и вдруг вот такая запись: «23 апреля прибыл человек из Спасо-Преображенского монастыря, что в двадцати верстах от города, привез письмо от настоятеля…» Произошло нечто невероятное: ночью в своей келье был убит один из монахов монастыря. И двадцать третьего апреля поздно вечером Костя как должностное лицо выехал в Спасо-Преображенский монастырь.

Шел проливной дождь, колеса вязли в грязи, и чиновники выходили из коляски, чтобы помочь лошадям. Казалось, они встретят рассвет в дороге, и вдруг кучер Матвей, ткнув кнутом в непроглядную темень, крикнул:

— Вот он, монастырь, слава богу, приехали.

И сквозь сумрак дождя Костя разглядел крохотный огонек зажженной лампады перед иконой Спасителя, что висела над воротами монастыря. Измученная лошадь, почуяв жилье, пошла веселее, и вскоре Костя оказался перед огромными белеными стенами. Деревянная калитка, обитая железом, была заперта, пришлось долго стучать, прежде чем старый монах открыл ее и, бормоча что-то себе под нос, проводил прибывших чиновников к настоятелю. До той поры Косте никогда не доводилось бывать в таком месте, особо верующим он себя не считал, хотя каждое воскресенье отстаивал обедню. Монастырь буквально потряс его. Обитель возвели в семнадцатом веке на том же самом месте, где ранее уже был монастырь, но сгорел за двенадцать лет до этого.

Сквозь пелену дождя Костя успел разглядеть величественный храм и колокольню. Прибывшие прошли в келейный корпус и длинным коридором проследовали к покоям настоятеля. Костю охватило странное чувство: тревога, беспокойство? Близость к чему-то такому, чему он не мог подобрать названия. Не так он представлял себе святое место. В святом месте человек должен испытывать покой, умиротворение, а он ощущал тревогу.

Я на некоторое время отвлеклась от дневника. В Спасо-Преображенском монастыре я была месяц назад. Там сейчас музей, а до того долгое время была тюрьма или колония. Я поднялась с дивана, нашла рекламный проспект музея, схему расположения зданий с подробным планом, фотографии. Так, вот они — покои настоятеля. Длинный, очень узкий, со сводчатым потолком коридор, каменные плиты под ногами… Сейчас стены оштукатурены и побелены, тогда они были из красного кирпича. Лампа в руках монаха, странные тени на потолке… Чувства Константина мне весьма понятны. Я сама испытала легкий трепет, проходя по тому коридору в одиночестве.

Покои настоятеля в самом конце здания, точнее, это уже другое здание, соединенное с первым еще одним переходом. Окна с двух сторон, узкие, как бойницы, но почти до самого пола. Дождь хлещет как из ведра, и вдруг Костя слышит странный звук, точно кто-то стучит в окно, поворачивает голову и в окне справа видит огромного ворона.

«Очень интересно, — усмехнулась я. — Начинает напоминать мою историю. Значит, ворон. В проливной дождь птичке положено сидеть в укромном месте и не каркать. Но этому вздумалось полетать…»

Монах испуганно шарахнулся от окна и перекрестился. Костя пренебрежительно усмехнулся, но беспокойство в его душе лишь возросло. Наконец они достигли покоев настоятеля. Костя был удивлен, обнаружив довольно молодого еще мужчину гусарской внешности — пышные усы, аккуратная бородка, острый взгляд ярко-синих глаз, которые в свете лампы были похожи на два больших сапфира. «Гусар» представился, и тут выяснилось, что он не настоятель. Отец Андрей, так звали «гусара», сообщил, что настоятель неважно себя чувствует, встречи с ним придется подождать до утра, но он, отец Андрей, готов ответить на все вопросы и… Разумеется, Костя хотел знать, что произошло в монастыре. Отец Андрей вздохнул и стал рассказывать.

Дело обстояло так: сегодня во время заутрени монах по имени Никон незаметно покинул храм. Почему он это сделал, никто не знает. Возможно, почувствовал недомогание. Как сказал отец Андрей, поначалу никто не обратил на это внимания. После службы монахи отправились в трапезную, и тут наконец отсутствие Никона было замечено, но особого значения этому факту не придали. И только через час тело Никона обнаружили на пороге его кельи.

— Где труп? — деловито поинтересовался следователь, прибывший вместе с Костей, который, по его мнению, никогда не отличался особой деликатностью.

— В келье, — сурово ответил отец Андрей.

— Ну, так ведите!

Тем же коридором они вернулись назад. Здание напоминало букву Г, и интересующая их келья оказалась в другом крыле. Следователь Никифоров шел впереди и позевывал. По дороге в монастырь он излагал Косте свои взгляды и церковнослужителей называл мракобесами, сейчас он с отцом Андреем говорил без особого почтения. Костю это коробило. Он считал: те, кто уходит от мира, чтобы молиться за других, достойны уважения. В глубине души он ими даже восхищался.

Никогда не видя прапрадеда на фотографии, я представляла его таким — высокий блондин с ясным взглядом, улыбчивый, добрый. Он изо всех сил старался «соответствовать» и быть серьезным. Скорее всего, выглядело это забавно. Сейчас, читая дневник, я как будто находилась рядом с ним, так живо он все описал. Видела мрачные переходы монастыря, скучающую физиономию Никифорова, красивое лицо отца Андрея и чуть испуганную самого Кости. Страх он считал недостойным себя, но с той минуты, как за его спиной закрылась калитка монастыря, он чувствовал себя не в своей тарелке. Нет, не страх владел им, скорее беспокойство, а еще предчувствие. И проклятая ворона не шла из головы, хоть он и сердился на себя за глупые предрассудки.

Наконец они подошли к келье. Возле низкой двери случилась заминка: отец Андрей хотел войти первым, но после некоторого колебания пропустил вперед Никифорова и Костю.

Келья оказалась маленькой комнатой. Вдоль левой стены лавка, на которой лежал мертвый монах, прикрытый какой-то тряпицей. Прямо напротив оконце, возле него узкий стол с табуретом, на столе раскрытая книга. Костя, взглянув мельком, понял — Библия. Надо сказать, мертвецов Костя побаивался, но, конечно, скрывал это, и сейчас держался от лавки на расстоянии. Никифоров, отбросив тряпицу в сторону, принялся разглядывать убиенного. В келье горела только лампада перед иконой в углу, но отец Андрей захватил с собой лампу, и ее света вполне хватало.

— А вы идите, идите, — кивнул ему Никифоров. — Мы уж тут сами.

Тот вроде бы заколебался.

— Возможно, у вас возникнут вопросы… — неуверенно произнес он.

— Все вопросы завтра. Завтра доктор приедет, осмотрит труп. Соблаговолите распорядиться комнаты нам приготовить. До ближайшей гостиницы верст десять, а по такой погоде мы полночи ехать будем. И человечка нам отрядите, чтоб во владениях ваших не плутать, а затруднять вас мы более не смеем.

Отец Андрей ушел, а Никифоров тут же повернулся к Косте и заявил презрительно:

— Врут святоши. Головы нам морочат.

— Как врут? — удивился Костя.

— А так и врут. Этот утверждает, что монаха на пороге кельи нашли. И ничегошеньки не трогали. А где же тогда кровь? А крови нет, милостивый государь. Ни на пороге, ни на лавке.

— Вы хотите сказать, что монаха убили вовсе не здесь?

— Хочу. Не здесь и не утром, а самое малое сутки назад.

— Зачем же они говорят не правду? — удивился Костя.

— Поди разбери, что у них на уме.

Разумеется, сам факт убийства был для монастырских крайне неприятен — бросал тень на обитель. А учитывая, что чужих в монастыре не было, дело становилось весьма щекотливым, потому что выходило: убил кто-то из своих, то есть кто-то из монахов, что уж вовсе никуда не годилось.

Никифоров продолжил размышлять вслух, а Костя подошел к столу и начал машинально листать страницы Библии. И вот так, совершенно случайно, нашел листок папиросной бумаги, аккуратно подклеенный к одной из страниц.

«Сказано, — прочитал он, — будешь ты орудием Господа, его щитом и мечом… — почерк был мелкий, и Костя передвинул лампу поближе, всматриваясь в текст… — стеной нерушимой на пути Антихриста. Рука твоя — рука Божья, и меч в ней — его меч».

— Что это? — удивился Костя, поворачиваясь к Никифорову.

Тот подошел, неохотно взглянул на книгу:

— Чепуха.

— Вам не кажется, что листок зачем-то желали спрятать?

Костя перечитал текст трижды, но откуда взята цитата, так и не вспомнил, что не удивительно, раз церковными текстами он ранее не интересовался. Никон зачем-то выписал эту цитату и запрятал листок в Библию. Хотя, может, и не прятал. Просто положил, а потом и вовсе забыл о нем. Почему бы и нет?

Костя продолжил чтение. Еще двенадцать цитат, примерно того же свойства: некто, избранный Господом, должен стать на пути Антихриста. Внизу была сноска «Наказ» и знак вопроса.

Размышления Кости прервало появление монаха, молодого парня с хмурым лицом и недоверчивым, даже злобным взглядом. «Такому только в городовые идти», — невольно подумал Костя и смутился. Никифоров начал задавать монаху вопросы, то и дело позевывая и вроде бы даже ответов не слушая. А тот отвечал односложно, с напускным смирением, но взгляд его говорил о многом, например, о том, что он с удовольствием проводил бы обоих прибывших к монастырским воротам.

Разговор с монахом лишь укрепил подозрения Никифорова. Монах повторил слова отца Андрея, что труп Никона нашли на пороге кельи. Была ли кровь на полу?

— Нет, — ответил он, немного поколебавшись.

Никифоров спросил, уверен ли он в этом, на что монах заявил, что пришел много позднее остальной братии, но, насколько ему известно, никто ничего не убирал, потому что настоятель категорически запретил что-либо трогать. Тело перенесли в келью и сразу же отправили человека в город. На сем осмотр трупа и импровизированный допрос были закончены.

* * *

Далее события развивались по законам детективного жанра. Никифоров с Костей решили дождаться доктора и в том случае, если он подтвердит подозрения Никифорова, приступить к допросу монахов со всей строгостью. А пока оба отправились спать. Кельи для ночлега им выделили в разных концах коридора, что Косте не понравилось. Впрочем, он был уверен, что уснет мгновенно, так вымотала его дорога.

Но уснуть оказалось не так просто. Только он задремал, погасив лампу, как услышал чьи-то осторожные шаги — некто прошел мимо его кельи, проследовал коридором до поворота, после чего шаги стихли. Буквально через минуту Костя вновь услышал шаги. Сначала решил, что человек возвращается, но тут же стало ясно: нет, это идет другой человек, и следует он в том же направлении, что и первый. Костя поднялся, оделся, не зажигая лампы, и выглянул в коридор. Тот тонул в темноте, разглядеть что-либо возможным не представлялось, и есть ли кто-то поблизости, оставалось тайной. Взять с собой лампу Костя не рискнул и в темноте, держась за стену, пошел по коридору в ту сторону, где, как он предполагал, затихли шаги.

Думаю, мой прапрадед отправился бродить по монастырским коридорам по двум причинам: первая, конечно, любопытство, он был чрезвычайно заинтересован происходящим. Перед отправкой на это происшествие его вызвал сам губернатор, говорил отечески ласково, но дал понять, что в такое время любая тень, брошенная на святую обитель, может самым непредсказуемым образом повлиять на ситуацию в губернии. А она не проста, ох как не проста! Понятное дело, губернатор не был заинтересован в огласке столь скандального происшествия (и впоследствии, как выяснилось, постарался его замять).

Надо сказать, мой прапрадед не увлекался лозунгами «о свободе, равенстве и братстве». То есть они ему вполне импонировали, но он помнил и другое изречение: «Подними раба с колен и получишь хама». Оттого идеи революции никакого отклика в нем не нашли, к власти он был лоялен, хотя и считал, что кое-какие преобразования были бы в стране весьма своевременны. Потому словам губернатора он внял и сор из избы выносить не стремился. Однако в том, что произошло, жаждал разобраться, ибо дотоле по службе не сталкивался с чем-то из ряда вон выходящим. Ну, отравила девица Смирнова купца Епифанова, прижив с ним ребенка и будучи им безжалостно брошена, а мещанин Котов по пьяному делу пришиб до смерти свою супругу… Но разве ж это интересно? А тут — кругом тайна. Один листок папиросной бумаги меж страниц Библии чего стоит. Вот и гнало Костю в темноту любопытство.

Но была и вторая причина: желание доказать самому себе, что ничего он не боится, хотя монастырские переходы и вызывали нехорошие мысли, весьма не приличествующие святой обители.

Итак, Костя шел, стараясь не производить шума. Рука его скользила по шершавой стене, пока не нащупала приоткрытую дверь. Он прислушался и уловил некий звук, шедший откуда-то снизу. Не раздумывая, Костя протиснулся в довольно узкую щель (открыть дверь пошире он не рискнул, боясь скрипа дверных петель) и едва не свернул себе шею: прямо за дверью начиналась лестница, ведущая вниз, очень крутая. Он с трудом удержался на ногах…

Оставив своего предка на время в полной темноте и в неведении, я переместилась за стол, вновь заинтересовавшись планом монастыря. Так, вот жилой комплекс, там сейчас музей народных промыслов, коридор… Какую же дверь имел в виду Константин? На плане лестницы есть в обоих крылах здания. Ведут они в подвальное помещение. Та, что слева, в погреб. По крайней мере, так указано в схеме. А вторая… Вот это очень интересно: подземная часовня. Сейчас экскурсантов туда не пускают, но я помнила ту лестницу, потому что тоже увидела дверь и заглянула за нее. Лестница там очень узкая, она шла почти отвесно вниз и терялась в темноте. Потом я узнала, что в то время, когда в монастыре была тюрьма, подземную часовню использовали как карцер.

— Должно быть, веселенькое местечко, — пробормотала я и вернулась к дневнику.

…Итак, Костя спустился вниз. Почувствовав, что ступеньки под ногами кончились, он перевел дух и огляделся. Впереди мерцал свет. Молодой товарищ прокурора осторожно двинулся в том направлении и вскоре оказался перед часовней. Совсем небольшая комната, метра три длиной и такой же ширины; на стене висела икона Спасителя, перед ней горела лампада… Слева в стене была ниша, и в ней стояла лампа, освещая все пространство часовни: стены из огромных каменных блоков, которые сейчас казались грязно-серыми, по стенам кое-где стекали ручейки воды. Костя вдруг подумал, что часовня находится довольно глубоко под землей. Зачем она вообще здесь понадобилась? Насколько ему было известно, монахов хоронили на кладбище по соседству с монастырем, и ни о каких подземных пещерах, вроде тех, что есть в Псково-Печерском монастыре, он не слышал. Костя решил для себя, что непременно узнает, зачем здесь часовня.

Но эти мысли почти сразу его оставили, потому что все его внимание теперь было приковано к монаху, который зачем-то ползал по полу. Сначала Костя решил, что он усердно бьет поклоны перед ликом Спасителя, пока не услышал характерный звук: звякнуло железо, а потом полилась вода. И Костя понял, что звякает ведро, в которое монах опустил тряпку. А потом тот со старанием стал тереть пол из неровных потрескавшихся от времени каменных плит. Монах что-то бормотал себе под нос, ничего не замечая вокруг. Костя намеревался шагнуть в освещенную часовню и спросить монаха, что он тут делает. Хотя и так ясно что: оттирает плиты пола. Очень необычное занятие в такой час. А если учесть, что Никона, скорее всего, убили вовсе не там, где обнаружили труп, то не просто необычное, а очень может быть, что и преступное.

Только Костя собрался сделать шаг на освещенное пространство, как некто схватил его за руку. Костя едва не вскрикнул от неожиданности, но тот же некто успел зажать ему рот рукой и потащил ближе к лестнице, шепча на ухо:

— Ради бога, тихо, Константин Иванович.

Вскоре чужие руки его отпустили, но кто находится рядом с ним. Костя рассмотреть не мог, свет из часовни сюда не доходил, и он видел лишь темный силуэт, по рясе и головному убору сообразив, что это монах. А тот опять потянул его за собой, и на сей раз Костя добровольно последовал за ним. Вот тут открылось нечто такое, на что Костя поначалу не обратил внимания. Точнее, не мог обратить, так как, спускаясь по лестнице, держался другой стороны. Прежде всего лестница действительно оказалась очень длинной. Он потом сосчитал ступени — двадцать девять штук, причем крутых, почти по сорок сантиметров каждая. То есть выходило, что лестница длиной двенадцать метров и под землю она уходит никак не меньше, чем на восемь метров. (Я, прочитав это место дневника, мысленно присвистнула: «Ничего себе, высота двухэтажного дома!») И где-то посередине лестницы имелась площадка с правой стороны, а там дверь. Вот через эту дверь Костя и его спутник и вышли. И оказались в очередном коридоре, по-прежнему в темноте.

Костя смутно различал фигуру монаха рядом, но не решался к нему обратиться. А тот молчал, быстро шагая по коридору. Костя поспешал за ним, пытаясь понять, где они находятся.

И я тоже попыталась, вновь вернувшись к плану монастыря. Здесь меня ждало разочарование: ни двери, ни бокового коридора на плане я не обнаружила. Маловероятно, что мой предок про нее выдумал, значит, дверь заложили за ненадобностью, а куда вел коридор, остается только гадать.

Впереди показалась очередная дверь. Потом они стали подниматься по лестнице, пока не очутились в келье, являвшейся точной копией той, которую отвели для ночлега Косте. Монах, шагнув к столу, зажег лампу, и Костя наконец увидел его лицо: лицо аскета, с глубокими морщинами и темными глазами, которые смотрели скорбно и устало. Мохнатые брови придавали монаху сердитый и даже задиристый вид, чему противоречили и взгляд, и тихий ласковый голос. Сколько ему лет, предположить было затруднительно, может, сорок, а может, и больше, он был худ и сутул. Однако старческой беспомощности в нем не чувствовалось.

— Что же вы, Константин Иванович, так неосторожно… — со вздохом произнес монах.

— Вы меня знаете? — с некоторым удивлением, в свою очередь, спросил Костя.

Монах кивнул:

— Видел, когда вы с отцом Андреем разговаривали. Я в соседней комнате находился, дверь-то открыта была. Вы, должно быть, внимания не обратили, а я вас хорошо разглядел и разговор слышал.

Костя кивнул и поинтересовался, что монах имел в виду, говоря, что он неосторожен. Разве ему, государственному чиновнику, следует здесь чего-либо опасаться? Потом, точно опомнившись, извинился и спросил, как должен обращаться к монаху. Тот представился. Звали инока Сергием, имя он принял в честь Сергия Радонежского. Затем он сообщил, что в этом монастыре более трех лет, и с прискорбием добавил: дела здесь в последнее время творятся отнюдь не божеские.

— Что же такое здесь происходит? — полюбопытствовал Костя, приглядываясь к Сергию.

Тот усмехнулся:

— А вы здесь по какой надобности? То-то. Человека убили в святой обители! Видано ли такое? И не просто убили… — Тут Сергий вздохнул и с печалью посмотрел на Костю:

— Вы один не вздумайте по монастырю ходить, особенно ночью. Не ровен час…

— Вы знаете, кто убил Никона? — перешел на шепот Костя.

Сергий покачал головой:

— Не знаю, но догадываюсь: приспешники того Антихриста, который здесь всем заправляет.

— Вы настоятеля имеете в виду? — насторожился Костя.

Монах вздохнул:

— Настоятель у нас святой человек, добр без меры, а теперь еще и стар, хвори разные его одолевают, трудно ему справляться с многочисленными обязанностями, вот Андрей и стал как бы за главного. А Никона убили, потому что он глазами и ушами настоятеля был, и теперь… — Монах вновь тяжко вздохнул. — Никто бы и не узнал об убийстве, Андрей бы придумал, как ото всех гибель Никона утаить, он на такие штуки мастер, но настоятель сам тело обнаружил и срочно велел в город человека отправить. А теперь Андрей будет всячески расследованию препятствовать и вполне способен на крайние меры.

— По-вашему, Никона убил отец Андрей? Из карьеристских, так сказать, соображений? — растерялся Костя.

— Ничего подобного, — покачал головой монах. — Конечно, Никона они ненавидели, потому что мешал он им, но все много хуже. Боюсь, брата Никона принесли в жертву Вельзевулу.

Тут Костя загрустил, потому что решил: с головой у монаха проблемы. Если в отношении бога у Кости все было не совсем ясно, то в чертовщину он точно не верил, считая рассказы о сатане бабкиными сказками и глупостью, недостойной современного человека. Нравственность народа должна поддерживаться верой, но Вельзевул — это уж форменная чепуха. Монах, должно быть, обратив внимание на перемены в лице собеседника, покачал головой:

— Думаете, я из ума выжил? Я поначалу тоже думал, что братия предается греху болтливости и глупым фантазиям, когда вокруг шептались о нечестивцах, святое место оскверняющих. Однако недолго я так думал… А вот, к примеру, чем, по-вашему, занят монах по имени Савл, которого вы в часовне застали?

— Пол моет, — настороженно ответил Костя. — Конечно, время не самое подходящее…

— Днем часовня была закрыта — настоятель распорядился и ключи с собой забрал. Но Андрей, должно быть, как-то ключами обзавелся и послал Савла там все прибрать, чтобы вы чего-нибудь этакое там не обнаружили.

— Так зачем же вы меня оттуда увели? — нахмурился Костя. — Надо было Савла расспросить как следует…

— Бесполезное занятие. Он слабоумен, да еще глух. Если и укажет на отца Андрея, тот от всего отопрется, скажет, мол, по скудоумию Савл не так его понял.

— Значит, Никона принесли в жертву там, в часовне? — с большим сомнением уточнил Костя.

Монах кивнул:

— Именно там они свои богопротивные собрания проводят.

Далее Костя услышал рассказ настолько же фантастический, насколько и правдоподобный. Явная фантастичность вроде бы не позволяла поверить в то, что подобное могло происходить в действительности, но некоторые факты, которые стали известны Косте, мешали ему раз и на всегда заключить, что Сергий спятил и выдает свои странные мечтания за реальность.

Все, по словам монаха, началось не далее как прошлым летом, когда в подвале, что рядом с часовней, обвалился свод. Сама часовня очень древняя, осталась от прежнего здания, новое возвели на старом фундаменте после пожара. Так вот, часовня эта предваряла покои, где находились захоронения мирских и духовных, особо послуживших богу и монастырю. Захоронения очень древние, после пожара помещение уже не использовали, так что с конца семнадцатого века туда редко кто заглядывал, хотя в часовне изредка служили и свечи ставили за упокой души усопших. Последние сто лет вряд ли кто вообще некрополь навещал — свод низкий, воздух до того спертый, что человеку там находиться нет никакой возможности. И вот свод рухнул. Позвали архитектора из города, и тот предупредил, что такое положение может вызвать обрушение всего здания, поэтому следует укрепить фундамент, для чего надобно разобрать завал. Работу поручили отцу Андрею, и он с ней блестяще справился. Под его руководством здание быстро отремонтировали, и опасность обрушения миновала. Но для обители обновление имело самые пагубные последствия. Сергий считал, что именно в некрополе Андреем была обнаружена богопротивная книга.

— Что за книга? — удивился Костя.

— Тут я многого рассказать не могу, — вздохнул Сергий. — Книга сия хранится у настоятеля, и он запретил даже упоминать о ней. Знаю, что меж собой Андрей и его сообщники называют ее «Наказ». Месяца три назад приезжал из Санкт-Петербурга какой-то профессор, очень желал книгу эту видеть и даже разрешение от Святейшего Синода предоставил, но настоятель, ласково поговорив с ним, отправил его ни с чем, сказав, что история с древней книгой не более, чем выдумка, никаких книг в некрополе не находили, да и нет там вовсе ничего, кроме камней да костей искрошенных, которые должным образом перезахоронили. А если бы и была найдена какая древняя книга, настоятель сразу бы сообщил о том церковному начальству. В общем, зря профессор приехал. Никаких исторических реликвий монастырь не утаивал, хотя в монастырской библиотеке есть древние книги, по большей части подаренные богатыми мирянами, потому что старая библиотека, к великой печали, сгорела вместе с прежним монастырем.

— Так, может, в самом деле нет никакой книги? — усомнился Костя.

— Есть, — покачал головой монах. — Никон ее видел и даже в руках держал.

— Но если книга богопротивная, почему настоятель ее, к примеру, не уничтожит или не передаст церковному начальству?

— Боюсь, что Андрей и его сбил с пути истинного. Он у нас образованный, а более того — хитроумный. Как пойдет языком плести — заговорит любого!

— А о чем та книга, Никон не говорил?

— Запутал я вас, Константин Иванович, — вздохнул Сергий. — Книга-то Библия и вроде самая обыкновенная, только старинная, а в ней этот самый «Наказ» спрятан. Вроде бы он — послание архимандрита Филарета настоятелю монастыря. А более я ничего не знаю.

— Помилуйте, — взмолился Костя. — Что же богопротивного может быть в послании архимандрита?

— В послании-то, может, и ничего. Все дело в том, как трактовать те или иные слова, — глубокомысленно ответил Сергий. — Андрей у нас человек, более занятый мирскими заботами, чем спасением своей души. И возле него такие же собираются. Последнее время зачастил к нам настоятель Свято-Никольского монастыря, и вот запрутся они у отца Андрея и о чем-то беседуют. Хотя не беседовать им надобно, а неустанно молиться. А сам отец Андрей не более чем восемь лет назад был офицером. Ждать от такого человека смирения — труд напрасный.

— Но ведь что-то его привело в монастырь? — вступился за отца Андрея Костя.

— Конечно. Только смирения в нем как не было, так и нет. И в голове одно мирское. А такой любое слово извратит себе в угоду.

— Но ведь не думаете же вы, будто в «Наказе» говорилось о том, что надо дьяволу служить? — вздохнул Костя в очередной раз.

— Андрей свою веру придумал, — ответил Сергий. — Вроде секты. И поклоняются они вещам богопротивным, про то я знаю совершенно точно. И ересь свою они по монастырям разносят, заманивая в силки слабые души. Ездил Андрей и в Александровский монастырь, и в Троицкий, и везде находил единомышленников, о чем мне доподлинно известно. Боюсь, покровители у них имеются в самых высоких кругах, оттого Андрей и бесчинствует, ничего не боится.

— По-вашему, Никона они принесли в жертву, исповедуя какой-то бесовский культ? — Косте даже предположение подобное казалось до того глупым, что никакой критики не выдерживало.

Но Сергий был непреклонен.

— А я вам докажу. Я не зря за ними следил и теперь точно знаю, где они держат богопротивные амулеты свои, которым поклоняются. Ежели я вам представлю доказательства, вы мне поверите?

Костя сказал, что поверит, скорее для того, чтобы отделаться от монаха. К тому моменту он уже едва на ногах стоял, от усталости и бессонницы мысли в голове путались, хотелось лишь одного: поскорее лечь спать. И он попросил Сергия проводить его до отведенной ему кельи (без помощи отыскать ее Костя бы просто не смог, тем более в темноте).

Костя был уверен, что уснет мгновенно, но не тут-то было. То ли непривычно жесткое ложе не способствовало сну, то ли слова Сергия произвели куда большее впечатление, чем он предполагал. Конечно, рассказ фантастический, однако Костя, в недавнем прошлом столичный житель, был в курсе новомодных увлечений. В бога, похоже, сейчас уже никто не верил, и каждый искал свой путь. Спиритизм, экзотические культы и даже поклонение дьяволу нынче стали в большом ходу. Однажды и сам Костя присутствовал на черной мессе, устроенной в шутку, но шутка оказалась явно дурного тона. Были там и обнаженная девственница, и даже Сатана в козлином обличье, то есть мужчина, облачившийся в козлиную шкуру и водрузивший на голову рога. Воспоминания о том, что «сатана» проделывал с девственницей, до сих пор вызывало у Кости краску стыда. Правда, впоследствии выяснилось, что никакая она была не девственница, а швея Ниночка Коротыгина, жившая попеременно, почитай, со всеми студентами-медиками, которые при ее худобе еще и анатомию по ее телу изучали, но все равно было неприятно и очень стыдно.

С этими мыслями Костя и встретил рассвет. В узкой келье темнота начала медленно таять, теперь стало возможным различить противоположную стену и колченогий стол. За окном серело, а Костя так и не сомкнул глаз. Жизнь в монастыре начиналась рано, и он прислушивался к звукам, доносившимся с улицы: вот кто-то прошел под окнами, и вновь все стихло, затем послышались шаги в коридоре. Крадучись, кто-то прошмыгнул мимо, замерев на мгновение прямо напротив его двери. Костя нахмурился, прислушался и вскоре опять различил шаги, торопливые, но осторожные, и вновь человек замер возле его двери, а вслед за тем в дверь постучали, и Костя услышал вкрадчивый голос:

— Константин Иванович…

Костя вскочил, решив, что вернулся ночной знакомец Сергий, и стал поспешно одеваться, жалея, что не сделал этого раньше. Но открыть дверь неодетым он счел для себя неприличным, а потому сказал негромко:

— Иду, иду, одну минуту…

Но человек, стоявший за дверью, кинулся бежать, уже не таясь. Чертыхаясь, что, безусловно, не приличествовало святому месту и говорило о крайнем волнении и досаде, Костя бросился к двери. Но она оказалась заперта! Поначалу его это удивило, а потом испугало, ведь замки на дверях келий отсутствовали, и тому, что дверь невозможно открыть, должно быть объяснение. Причем возможно лишь одно: кто-то не желал, чтобы он мог выйти, и чем-то подпер дверь с той стороны. Вряд ли это сделал Сергий, а то, что он поспешно удалился, скорее связано с появлением какой-то опасности, и опасность должна быть весьма существенной, если его, Костю, решили на время нейтрализовать.

Вот какие мысли вихрем пронеслись в его голове, и он, забыв о приличиях, закричал во всю мощь легких:

— Василий Лукич, на помощь!

Василием Лукичом звали Никифорова, и тот, к счастью, услышал отчаянный вопль, хоть и находился в другом крыле. Надо сказать, ночью ему тоже не спалось, и он в столь ранний час был уже на ногах. Более того — следовал как раз по коридору в сторону кельи, отведенной Константину. Не желая беспокоить своего юного товарища, Никифоров намеревался осмотреть монастырь до приезда доктора, но Костин вопль его напугал, и он побежал на зов, а потом замер в недоумении, заметив, что дверь кельи подперта суковатой палкой. Через мгновение он уже распахнул дверь и увидел испуганное лицо Кости.

— Что происходит? — спросил растерянно, на что Костя ответил невнятное:

— Вот туда.., нет — туда… — И покрутил головой, пытаясь решить, в какой стороне скрылся Сергий.

Никифоров наблюдал за коллегой с беспокойством. И тут монастырскую тишину взорвал еще один крик, пронзительный, отчаянный, от которого холод подступил к сердцу.

— Это там, — первым вышел из столбняка Никифоров, и оба бросились по коридору в сторону крытой галереи.

Через несколько минут они стали свидетелями удручающего зрелища. Галерея располагалась довольно высоко над землей, монастырский двор был вымощен камнем, и сейчас там, внизу, раскинув руки, лежал человек в черной монашеской одежде. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: человек мертв. Лежал он неподвижно, и отсюда, сверху, более напоминал сломанную куклу. По каменной плите от виска монаха стремительно растекалось кровавое пятно, темная густая кровь казалась ненастоящей. Возле тела стояли трое монахов и испуганно жались друг к другу. К ним быстро подошел отец Андрей, наклонился к телу, и тут раздался голос Никифорова:

— Еще один убиенный? — Голос звучал насмешливо и зло, что, безусловно, не соответствовало трагичности момента.

Отец Андрей выпрямился и, не скрывая гримасы отвращения, поднял голову вверх.

— Стойте здесь, — шепнул Никифоров Косте, а сам направился к лестнице, которая начиналась метрах в пяти от того места, где они стояли.

Костя поначалу удивился его словам, но потом понял, что Никифоров просто не желал оставлять святых отцов без внимания, а если бы они отправились сейчас вниз вместе, то на какое-то время двор скрыла бы от них стена, возле которой и находилась лестница. Конечно, Костя считал, что такое явное недоверие со стороны Никифорова к монахам выглядит едва ли не оскорблением, однако он вынужден был признать: недоверие все-таки не лишено оснований, раз это уже второй случай внезапной смерти.

Костя даже хотел произнести слово «убийство», но поостерегся, ведь обстоятельства смерти еще не ясны. Но коли трупы уже есть, а подозреваемых еще нет, то есть среди людей мирских нет подозреваемых, значит, как ни прискорбно, подозревать придется монахов. В общем, он тут же простил Никифорову его невоспитанность и даже приказной тон и остался стоять на месте, ожидая, когда тот спустится к трупу.

Никифоров наклонился к распростертому телу и задал собравшимся вопрос, присутствовал ли кто из них при печальном происшествии и что они могут по этому поводу сообщить. Оказалось, что все трое прибежали сюда, услышав крик, и о самом происшествии ничего поведать не могут.

Отец Андрей высказал предположение, что имел место несчастный случай — Сергий поскользнулся на галерее и, не удержавшись на ногах, рухнул вниз, да так неудачно, что разбил голову. Костя перегнулся через перила, желая проверить данное утверждение. Чисто теоретически Сергий мог и поскользнуться, и даже упасть, но.., должен был здорово постараться. Хотя чего в жизни не бывает? Однако на ум приходила другая версия: кто-то монаху помог упасть. Место, чтобы с ним разделаться, приди такое кому в голову, самое подходящее: мрачный коридор переходит здесь в крытую галерею, и как раз на месте перехода имеется ниша в стене, где злодей мог укрыться, подкрасться сзади и столкнуть Сергия вниз. В пользу данной версии говорило поведение Сергия — он пришел к Косте, но, заслышав чьи-то шаги, поспешил уйти, не желая, чтобы его застали возле кельи Кости. Злоумышленник, преследуя его, заблокировал дверь кельи. Костя не мог выйти и не помешал осуществлению коварного замысла. Возможно, злоумышленников было двое, и второй действительно поджидал в нише, хотя преследователь просто мог догнать Сергия здесь и напасть на него вполне открыто.

— И часто у вас в монастыре люди со стен падают, поскользнувшись? — саркастически спросил Никифоров.

Отец Андрей не удостоил его ответом.

— Надо сообщить настоятелю, — тихо заметил один из монахов.

Отец Андрей, сурово взглянув на него, кивнул:

— Я сообщу.

Костя спустился вниз. Никифоров уже начал осмотр трупа под леденящим взглядом Андрея. На Сергии поверх монашеского одеяния была еще фуфайка. Осторожно приподняв тело погибшего, Никифоров провел по ней рукой, нахмурился, затем поспешно ее расстегнул и извлек из внутреннего кармана фуфайки необыкновенный предмет. Необыкновенный для монаха, хотя и сам по себе он заслуживал внимания. В руках Никифорова появился кинжал. Двое из монахов, стоявших по соседству, шарахнулись в сторону, издав испуганный вопль, а отец Андрей нервно дернул плечом, что не укрылось от внимания Кости. Вне всякого сомнения, кинжал Андрей видел не в первый раз, очень может быть, именно его и хотел изъять до появления Никифорова с Костей, да не успел, о чем теперь весьма сожалел.

— Занятно… — произнес Никифоров, протягивая кинжал Косте. — Что скажете?

Костя разглядывал кинжал, поражаясь тонкой работе мастера. Кинжал мог бы считаться произведением искусства, если бы не был опасным оружием. В этом Костя смог убедиться, проведя рукой по узкому лезвию. На рукоятке с одной стороны распятие, а с другой — имя Марк, символ евангелиста Марка — лев и надпись: «Рука твоя — рука Божья».

— Вам эта вещь знакома? — обратился Никифоров к Андрею. Тот предпочел промолчать, на что опять-таки обратил внимание Костя. — Не из-за этой ли занятной вещицы лишился жизни сей инок? — продолжил Никифоров, пристально глядя на монаха.

— Вздор, — ответил тот и еще больше нахмурился.

— Вот как? Тогда, может, соблаговолите объяснить, почему убитый носил с собой кинжал, который мало приличествует его духовному званию?

Вот тут на ум Косте и пришли слова, сказанные ночью Сергием: что в обители творятся дела греховные, что братия во главе с Андреем поклоняется Сатане, доказательства чего он и обещал представить Косте. Выходит, кинжал доказательство и есть? Правда, ничего сатанинского в кинжале Костя не видел. Разумеется, монаху не пристало ходить с кинжалом, спора нет. Распятие на рукоятке не такая уж редкость, хотя имя евангелиста и его символ наводили на размышления. Впрочем, Костя не считал себя сведущим в этой области. Может, хозяина кинжала звали Марк, а лев — вовсе не символ евангелиста, а просто украшение, изображения зверей на рукоятках оружия отнюдь не редкость. «Сатанинскому оружию больше бы подошло изображение сатира», — мысленно вздохнул Костя, хотя и тут знатоком себя не считал.

— Я сообщу обо всем настоятелю, — сказал отец Андрей и направился к лестнице.

Монахи, на мгновение замешкавшись, тоже покинули двор.

— Да… — сказал нараспев Никифоров, проводив их недобрым взглядом, — темнят святые отцы…

— Вы думаете, его убили? — прошептал Костя.

— А вы думаете, он по неосторожности сам разбился?

Костя так не думал. Более того, ему не терпелось рассказать Никифорову о своем ночном приключении, но, оглянувшись, он решил с этим повременить, потому что к тому моменту во дворе собрались все обитатели монастыря или их большинство. Они стояли суровые, молчаливые, на почтительном расстоянии, не рискуя приблизиться, и от этого Косте сделалось не по себе. Он счел за благо удалиться.

Никифоров хмуро оглядывался, пока они вдвоем шли по галерее, и бурчал под нос ругательства. Только когда дверь кельи за их спинами закрылась, Костя почувствовал себя в относительной безопасности и тут же поведал Никифорову о событиях прошедшей ночи. Тот слушал с мрачной миной, иногда качал головой, точно с чем-то не соглашаясь, вопросов почти не задавал и все больше хмурился.

— Да-а… — протянул он с печалью, когда Костя замолчал, — история… Очень может быть, что Сергий прав и братия занята неблаговидными делами.

— Конечно, прав! — горячился Костя. — Оттого и погиб! — Думаете, его убил кто-то из монахов?

— Но ведь такой вывод сам напрашивается! Его подкараулили и убили. Потому что он похитил у них кинжал, доказательство их виновности. И Никона убили — он стал для них опасен. Сергий сказал, тот был доверенным человеком настоятеля…

— Что ж, — со вздохом перебил Никифоров, — если все так, нам следует быть очень осторожными. У них свое начальство, пусть оно и разбирается, что здесь творится. Вот если бы кто проник в монастырь и совершил здесь преступление — это нашего ума дело, а лица духовного звания… Избави бог попасть в такой переплет, как мы с вами, Константин Иванович! Виноватых и без нас сыщут, а нам бы доктора дождаться и поскорее в город. Доложим начальству, а уж оно пусть само решает…

Никифоров вздохнул с таким несчастным видом, что Костя понял: он считает ситуацию настолько неприятной и даже опасной для себя, что вряд ли решится предпринять какие-либо шаги. Косте же, напротив, очень хотелось докопаться до истины.

— Василий Лукич, — позвал он, — думаю, нам бы следовало заглянуть в часовню.

— Не вижу смысла. Ежели там и было что подозрительное, то, наверное, уже убрать успели. А то, что мы с вами в святом месте обыск учинили, навлечет на нас сильнейшее неудовольствие духовного начальства, а там и до нашего начальства дойдет. Увольте, Константин Иванович, я туда не ходок, и вам, батенька, не советую.

В часовню Костя все-таки заглянул. Небольшое помещение тонуло в темноте, лампадка освещала только лик на иконе. Костя с опаской огляделся: чувство возникло такое, будто за ним наблюдают. Обследовал нишу, которая оказалась совершенно пустой, даже камни ощупал на предмет какого-либо тайного места. И с неудовольствием должен был признать, что только зря теряет время.

Он вернулся к Никифорову, который завтракал в покоях настоятеля. Не успели они выпить чаю, как приехал доктор — шумный, тучный господин, который вечно куда-то спешил, говорил коротко и резко. Выслушав Никифорова, он отправился взглянуть на труп Никона. Костя, почувствовав дурноту, вышел в монастырский двор, но вскоре Никифоров его позвал. Новость, которую он сообщил, повергла Костю в раздумья, хотя и не удивила. Доктор высказал предположение, что Никон вполне мог быть зарезан тем самым кинжалом, что хранился сейчас у Кости. Раны на теле позволяли считать почти установленным такой факт: Никон был убит острым предметом с длинным тонким лезвием, то есть кинжалом.

«Значит, все, что сказал Сергий, верно, — думал теперь молодой товарищ прокурора. — Неужели Никона действительно принесли в жертву? А потом расправились с самим Сергием. Но как убийцы надеялись утаить факт смерти Никона? Нет, логичнее предположить, что убили его вынужденно, когда он застал нечестивцев за каким-то неблаговидным занятием. Убили, например, в часовне, а затем перенесли труп, но кто-то спугнул злоумышленников по дороге, и они оставили труп на пороге кельи».

Доктор с таким предположением согласился. Происшествие в монастыре не сильно его взволновало, он торопился поскорее выполнить свои обязанности.

Затем пришло время осмотра тела Сергия. И тут доктор отверг версию о возможном несчастном случае, заявив, что кто-то сначала ударил монаха по голове, а уж затем сбросил с галереи. Остаться до обеда доктор отказался и, сославшись на дела, уехал.

— Нам здесь тоже больше делать нечего, — проворчал Никифоров.

— Как же нечего, когда два убийства… — начал Костя и услышал в ответ:

— Поверьте моему опыту: нам от этого дела лучше держаться подальше. Доложим начальству, а там видно будет.

Пока они вели свой разговор, пришел монах и сообщил, что их хочет видеть настоятель монастыря.

Настоятель выглядел больным и старым. Выцветшие глаза смотрели с печалью, говорил он тихо, то и дело заходясь в кашле. Никифоров коротко обрисовал ситуацию, косясь на Андрея, который был тут же в комнате, стоял рядом с креслом настоятеля, сурово хмурясь. Никифоров закончил рассказ, утаив от настоятеля ночной разговор Кости с Сергием и его обвинения в адрес части братии, что они, мол, поклоняются дьяволу. Старик покачал головой, закрыл глаза и так сидел довольно долго. Костя было решил, что он уснул, но тут игумен наконец заговорил. Особо интересной его речь Косте не показалась, в основном это были сетования на грехи, признания справедливости Божьего гнева и заверения, что он сделает все, чтобы помочь следствию найти убийцу. Андрей кивал с самым смиренным видом, но при одном взгляде на эту пару становилось ясно, кто в действительности верховодит в монастыре. Налицо было разделение монастырских на тех, кто шел за отцом-экономом, и на тех, кто сохранял лояльность к настоятелю. Смерть Никона утаить не удалось, так как он был ближайшим помощником настоятеля. Именно настоятель распорядился дать делу ход, но теперь и он, похоже, сожалел об этом.

Косте тяжело было видеть больного старика, которым умело манипулировали. А может, старик был прекрасно осведомлен о делишках Андрея, просто воспрепятствовать ему, увы, не мог и вынужден был терпеть, находясь в стенах монастыря, точно в тюрьме, под неусыпным взором все того же Андрея.

И все-таки Костя не преминул задать ему несколько вопросов. И начал разговор с кинжала, который принес с собой. Старик с таким неподдельным удивлением разглядывал кинжал, что сразу было понятно: ничего он о нем не знает, ранее никогда не видел и, разумеется, недоумевает, как кинжал мог оказаться у Сергия. Тогда Костя спросил о недавно найденной книге, в которой обнаружилось послание архимандрита Филарета, так называемый «Наказ». Настоятель ответил, что в самом деле есть у них Библия, изданная в семнадцатом веке, и в ней письмо Филарета тогдашнему настоятелю монастыря. Как послание оказалось в книге, неведомо, переплетчик подшил его вместе с остальными листами. Книга хранится в монастырской библиотеке, и если господа хотят взглянуть на нее… Костя захотел, несмотря на то что Никифоров намекнул, что им пора отправляться в город.

В библиотеку Костя отправился в сопровождении Андрея, тот лично вручил ему книгу в сафьяновом переплете, и Костя смог убедиться, что ничего особенного в ней нет, кроме того, что переплетчик по невнимательности или по какой другой причине подшил в книгу листы с письмом Филарета. Пожелтевшие листы, казалось, готовы были раскрошиться от древности. Чтобы прочитать письмо, Косте пришлось обратиться за помощью все к тому же Андрею, но содержание послания было самым что ни на есть обыкновенным и касалось монастырских дел. При всем желании Костя не только не мог заприметить в письме ничего подозрительного, но даже особо примечательным оно ему не показалось и могло представлять интерес разве что для историков.

Андрей охотно пояснил, что письмо много старше самой книги, как оно оказалось в ней — загадка, и тут же высказал предположение, что кто-то из мирских лиц заказал новый переплет для Библии монастырскому мастеру и тот по невнимательности подшил письмо, которое хранилось среди монастырских бумаг. На вопрос, где была обнаружена книга, Андрей с удивлением ответил, что она хранилась в библиотеке. Ни о каких находках в некрополе он не слышал. Разумеется, Костя понимал: кто-то из двоих, Андрей или Сергий, говорит не правду, и склонен был считать, что не правду говорит как раз Андрей, хотя возможности уличить его во лжи не имел. Однако он поинтересовался, правда ли, что в монастырском подвале существовал некрополь. Андрей терпеливо объяснил, что до пожара, который произошел в семнадцатом веке, действительно под плитами собора хоронили лиц духовных и мирских, в основном из родовитых семей, которые оказывали монастырю помощь и чья набожность заслуживала уважения.

— В то время подобное являлось обычным делом, — добавил Андрей, и Костя вынужден был с ним согласиться.

Насколько известно Андрею, последнее погребение произошло за несколько недель до пожара, в результате которого старый храм рухнул, и только через двенадцать лет на прежнем фундаменте начали возводить новый. Поразмышляв, Костя пришел к выводу, что книга вполне могла оказаться в некрополе в одном из последних захоронений. Время издания книги подходящее, правда, непонятно, зачем ее там положили. «Язычество какое-то», — мысленно буркнул он, однако вслух говорить такое поостерегся.

Как же письмо оказалось в книге? Допустим, прежний переплет просто не понравился владельцу, и он заказал новый. Переплетная мастерская наверняка имелась в монастыре, вон здесь какая библиотека, и мастер действительно мог по ошибке подшить письмо Филарета. Но если Андрей говорит не правду и в некрополе обнаружили совсем другую книгу? А Андрей, не желая привлекать к ней внимание, подсовывает сейчас эту историческую реликвию? Тут еще одна мысль пришла Косте в голову: а что, если письмо в книге появилось недавно и не без участия Андрея?

Какой бы фантастической ни была последняя идея, Костя всерьез ею увлекся. Переплет, без сомнения, старый, но в такой библиотеке старый переплет не редкость и древние рукописи могли сохраниться, несмотря на пожар. Помнится, Андрей говорил, что много книг пострадало, потому что библиотека была недалеко от храма, но ведь что-то могли и спасти. А для хорошего мастера снять переплет с одной книги и использовать его для другой труда не составит.

Костя почувствовал дрожь в пальцах, так ему хотелось проверить свою догадку, но проклятый Андрей не отходил от него ни на шаг, а тщательно разглядывать книгу при нем Костя посчитал неудобным: эдак тот поймет, что Костя усомнился в его словах и догадался, в чем дело. В конце концов, Костя собрался уже, наплевав на Андрея, заняться изучением книги, но тут за монахом пришли — его требовал к себе настоятель. Андрей вопросительно взглянул на Костю, но тот сказал, что намерен еще некоторое время посвятить изучению письма, и Андрей вынужден был уйти.

Только за ним закрылась дверь, как Костя приступил к тщательному осмотру. Очень скоро старания его увенчались успехом, но результат оказался вовсе не таким, как он ожидал. Невозможно, чтобы книгу переплетали недавно, признал он, и тут увидел.., да, вне всякого сомнения, в книге отсутствовало несколько листов, кто-то очень аккуратно их срезал, но следы все-таки остались. За письмом Филарета были подшиты еще какие-то листы, которые к книге отношения не имели, по крайней мере, к этой, потому что повествование не прерывалось. Значит, кто-то выкрал из книги несколько страниц, но с какой целью? Разумеется, с той, чтобы случайный человек не мог их увидеть, значит, они содержали что-то важное.

Костя был уверен, что это сделал Андрей. Конечно, листы могли исчезнуть и раньше, но Костя интуитивно чувствовал, что он на верном пути. Кто-то спрятал в книге два письма Филарета. В одном, которое сейчас перед Костей, нет ничего необычного. На первый взгляд, по крайней мере. А что было во втором? Тот самый «Наказ»? Допустим. Но что такого в нем могло содержаться? Повеление служить черные мессы? Чушь. Но тогда что? И как этот наказ связан с кинжалами, а главное — с убийствами?

Костя был так взволнован, что не мог усидеть на месте, вскочил и начал нервно ходить по библиотеке. Вот тогда его внимание и привлекли некие бумаги, лежавшие на столе возле окна. Костя приблизился и сначала просто окинул их взглядом. Несколько книг, а под ними листы бумаги… Сдвинув книги в сторону. Костя прочитал первый абзац на верхнем листе, написанный ровным красивым почерком: «Для имени Иисуса ничто не является враждебным, кроме порока и зла. Призовите его имя, во спасение себя и близких. Призовите имя Иисуса, и пусть уйдет тот, кто не может вынести его». «Ничего интересного, — с некоторым разочарованием решил Костя, — должно быть, кто-то готовился к проповеди». Но то, что было написано далее, его вдруг заинтересовало. «Утвердись в вере и, положившись на Господа, имей оружие не только духовное, но и телесное. И если Сатана в облике человека, разве не обязан ты уничтожить его оружием людей, призвав в помощь слово Божье». И далее: «Дьявол любит являть себя миру в ярких одеждах, поражая заблудшие души, он может явиться спасителем и помазанником божьим и сладкими речами совратит людей с пути правды, приведет их на путь лжи, а они будут ликовать и кричать „аллилуйя“ вместо „изыди“, и многие поклоняются им, как самому Господу, ибо не ведают, что творят». Под этими словами, которые, судя по всему, являлись цитатой из какого-то церковного труда, стояла приписка: «Как это верно. И как современно звучит».

Следующая цитата особенно заинтересовала Костю: «Будешь ты оружием Господа, его щитом и мечом, стеной нерушимой на пути Антихриста…» Костя достал аккуратно сложенный лист папиросной бумаги и сравнил текст: так и есть, все слово в слово.

Тут дверь за его спиной скрипнула. Костя повернулся и увидел Андрея.

— Я вижу, вы уже закончили? — без намека на любезность спросил монах, входя.

Костя смутился и поспешно кивнул. Он даже покраснел, такой непереносимой ему показалась мысль, что Андрей застал его за чтением чужих бумаг. Андрей приблизился, мельком взглянул на лежащие на столе листы и вроде бы успокоился. По крайней мере, его следующие слова не звучали уже столь сурово. Он поинтересовался, удовлетворил ли Костя свое любопытство, и Костя ответил уклончиво, а затем указал Андрею на недостающие, по его мнению, страницы в книге. Тот внимательнейшим образом изучил аккуратный срез и, пожав плечами, ответил в том смысле, что если и имели здесь место какие-то страницы, то ему об этом ничего не известно. Когда он сам впервые увидел книгу, она выглядела точно так же, как и сейчас.

Кстати, Андрей оказался вполне светским собеседником, и разговор с ним вышел занятным, пока Костя не сообразил, что свое красноречие тот расточает не просто так, а с определенной целью: расположить молодого человека к себе. И наконец монах поинтересовался, что Костя намерен делать с кинжалом. Костя с удивлением ответил: раз кинжал является уликой в деле об убийстве, то должен быть приложен к делу, иными словами, он забирает его с собой. Андрей вроде бы хотел возразить, но не решился. Несколько раздосадованный, Костя задал свой вопрос, достав лист папиросной бумаги и протянув отцу Андрею:

— Я обнаружил это в келье Никона. Не соблаговолите объяснить, что сие может быть?

Андрей со всей серьезностью отнесся к вопросу, внимательно осмотрел листок, на мгновение что-то вроде удивления промелькнуло в его лице, прочитал текст и вернул Косте.

— Похоже на псалом, только цитируется весьма вольно. «Будешь ты оружием Господа…» Да, один из псалмов.

— А поточнее вы сказать не можете?

— К сожалению, я не так силен в Священном Писании, как хотелось бы, — ответил Андрей и покраснел — стыдясь то ли своей некомпетентности, то ли вранья.

— Скажите, Никон часто посещал библиотеку?

Андрей нахмурился и покосился в сторону бумаг, возле которых застал Костю.

— Не могу вам ответить. Справьтесь у библиотекаря. Но сегодня, к сожалению, это невозможно. Он болен.

— Что ж, благодарю.

Они вместе покинули библиотеку. Никифоров уже ждал Костю во дворе. Следователь сообщил, что лошади готовы и они могут ехать. Косте уезжать очень не хотелось, напротив, он бы задержался здесь и допросил монахов, но Никифоров упрямо твердил: «Не нашего ума дело», и уже через десять минут они отправились в дорогу. Кинжал был завернут в кусок ткани и лежал теперь в Костином портфеле.

День выдался солнечный, дорога успела подсохнуть, и обратный путь не показался таким мучительным. Всю дорогу Костя развивал перед Никифоровым свои идеи касательно убийств. О своей находке — о том, что из книги вырезаны какие-то страницы, он, конечно, тоже рассказал. Но Никифоров точно воды в рот набрал. А если и отвечал что, так только надоевшее уже Косте «начальству виднее» и «не нашего ума дело», все время зевал, а потом и вовсе уснул, нервно вздрагивая на дорожных ухабах, и временами даже похрапывал.

Костя же ни о чем, кроме кинжала, убийств и таинственного «Наказа», думать не мог. Андрей казался ему очень подозрительным, и молодой юрист, не церемонясь, записал его в главные злодеи. Вот только предполагаемое служение дьяволу в святой обители все же представлялось сомнительным. Но если сие сомнительно, то как еще можно объяснить убийства? Интуитивно Костя догадывался, что разгадка как-то связана с кинжалом. Но как? И вообще, что за странное оружие? Он вспомнил слова псалма. Если верить Андрею (впрочем, верить ему молодой человек был не склонен), речь в нем шла о том, чтобы противостоять дьяволу, а никак не о служении ему. Что же такое желают скрыть монахи во главе с Андреем, решившись на крайние меры — убийство, что для верующего человека смертный грех? Значит, предполагаемая цель должна быть важнее, чем спасение собственной души?

* * *

В город они вернулись ближе к вечеру. Никифоров сказал, что доложит начальству о результатах поездки, а Костя, простившись с ним, отправился на Гончарную, где жил известный в городе чудак Порфирий Иванович Алмазов, преподаватель истории и местный краевед.

Известность ему принесли затеянные им несколько лет назад раскопки древнего кургана в двух верстах от города. От них ожидали немалых чудес, поговаривали о захоронении какого-то степного царя и даже шептались о несметных сокровищах, вроде тех, что удалось раскопать Шлиману в пресловутой Трое. Губернские газеты со дня на день обещали сенсацию, и даже в столичной прессе было упоминание о «грядущей разгадке» древних тайн, но, в отличие от Шлимана, преподавателю гимназии не повезло, находки были, но публику они не впечатляли: черепки да наконечники стрел, хотя Алмазов и утверждал, что с точки зрения истории они не менее ценны. После этого казуса Алмазов стал в городе фигурой комической, потешались над ним и стар и млад, хотя он того и не заслуживал, будучи человеком образованным и даже по-своему талантливым.

Еще одной бедой его была неказистая внешность, которая, как нельзя кстати, подходила горе-археологу. Высокий, худой до жути, он более напоминал скелет, что хранился в шкафу гимназии. К тому же учитель носил очки, которые вечно соскальзывали с его крохотного острого носика. Малость этого органа на его лице с лихвой компенсировали уши, торчавшие наподобие самоварных ручек, причем одно было расположено значительно выше другого. Пытаясь их прикрыть. Алмазов носил длинные волосы, которые жидкими прядями падали на плечи. Гимназисты прозвали учителя «огородным пугалом», хотя и любили за незлобивость и интересные истории, без которых не проходил ни один урок.

Костя свел с ним знакомство несколько недель назад и безмерно уважал за знания, которыми сам похвастать не мог. Сейчас, отправляясь к историку, он очень надеялся, что Алмазов сможет рассказать ему нечто, проливающее свет на происхождение кинжала, если вещь эта действительно историческая.

Алмазов его встретил с большим радушием. Жил он со старушкой-матерью, и та напоила Костю чаем. Наконец он приступил к объяснению цели своего визита. Рассказать об убийствах в монастыре он долго не решался, но потом рукой махнул: все равно вскоре вся округа о них узнает. В провинции, как он уже понял, никакой секрет не может быть секретом более двух дней.

После довольно долгой прелюдии Костя показал Алмазову кинжал. Тот чрезвычайно возбудился, взяв его в руки, вертел и так и эдак, разглядывал сквозь увеличительное стекло, после чего вынес вердикт: вещь старинной работы, по каким-то одному ему ведомым деталям определил — никак не позднее шестнадцатого века, шумно и много твердил о необыкновенной находке, строил предположения, как кинжал мог оказаться у монахов. Но по существу вопроса: «Что ж это за кинжал такой?» — ответить не мог. Ничего подобного ранее ему встречать не приходилось. Странностью показалось ему имя и символ евангелиста на рукоятке, хотя посеребренное оружие с надписями, конечно, не редкость. Костя уже вконец отчаялся, и тут Алмазов, замерев посреди комнаты (до этого момента он бегал по кругу, размахивая в волнении руками), ткнул пальцем в потолок и с помутневшим взором изрек:

— Постойте… — Костя вздохнул, а Алмазов бросился к книжному шкафу, откуда начал лихорадочно извлекать какие-то бумаги. — Вашему кинжалу место не в монастыре, а в краеведческом музее, — провозгласил он.

Краеведческий музей открыли в городе еще в 1903 году, и был он гордостью горожан, потому что экспонаты там хранились действительно уникальные. Но сейчас музей Костю вовсе не занимал, он с нетерпением ждал, когда Алмазов отыщет что-то в ворохе бумаг.

— Вот! — наконец обрадованно воскликнул Порфирий Иванович и протянул гостю лист бумаги, исписанный неровным почерком, который, по мнению Кости, понять было невозможно.

— Позвольте, я сам, — смутился Алмазов. — Это выдержка из одной монастырской летописи, которую я обнаружил несколько лет назад. Прелюбопытнейший факт! — прокомментировал он и наконец стал читать.

В отрывке сообщалось, что в ноябре 1583 года настоятель Троицкого монастыря вызвал к себе оружейника Кузьму, что проживал в посаде нынешнего губернского города. (Троицкий монастырь, кстати, тот самый, куда, по словам Сергия, в последнее время зачастил Андрей, отметил для себя Костя.) Так вот, Кузьма прибыл и по приказу настоятеля изготовил в монастырской кузне семь кинжалов, причем в отрывке было сказано, что из серебра, но автор, скорее всего, имел в виду какой-то сплав. Перед тем как приступить к работе, Кузьма неделю постился и молился вместе с настоятелем.

(Я тут же вспомнила, что Андрей Рублев, прежде чем приступить к написанию иконы, тоже долго постился, и решила, что подобная набожность свидетельствует о том, что настоятель, вызывая к себе оружейника, имел в виду цель не только важную, но и, безусловно, богоугодную. Но вернемся к рассказу моего прапрадеда.) Итак, пробыв в посте и молитве неделю, оружейник приступил к работе и, по словам летописца, изготовил семь кинжалов из серебра. Летописец отмечал необыкновенное мастерство и красоту оружия, за работу Кузьма получил небывалое по тем временам вознаграждение. Далее сухо сообщалось, что по дороге в город на Кузьму напали разбойники, деньги отобрали, а его самого зарезали.

( — Очень интересно, — пробормотала я и потянулась к очередному бабушкиному пирогу.) Примерно то же самое сказал мой прапрадед, когда Алмазов закончил читать отрывок.

— Мне эти кинжалы долгое время покоя не давали, — довольно хихикая, заметил Алмазов. — Зачем они могли понадобиться настоятелю? А он, заметьте, приглашает лучшего в округе мастера и на вознаграждение не скупится. А что, если ваш кинжал как раз и есть один из тех семи?

С одной стороны, предположение за уши притянуто, раз нет в летописи описания изготовленных кинжалов. Да и в том, что кинжал, лежавший сейчас на столе, такой древний. Костя вовсе уверен не был. А ну как Алмазов напутал или еще того хуже — присочинил? Может, и не зря он слывет фантазером? С другой стороны, сделать такое предположение вполне логично. Почему бы и нет? Настоятель призывает мастера изготовить оружие с непонятной целью, а потом некий кинжал оказывается в монастыре всего в нескольких верстах от Троицкой обители. И ранее никто об этом кинжале не слыхивал, и о других, похоже, тоже ничего не известно. Вот и выходит, что хранили его как реликвию. А о значении знали лишь немногие. Отец Андрей, к примеру. Но неужто из-за реликвии можно на убийство пойти, да еще людям духовным? Нет, что-то тут не так. Опять же: кинжалов было семь, а евангелистов, как известно, четверо. Каковы же были еще три кинжала?

Эти вопросы не давали покоя Косте, но получить на них ответы здесь он более не надеялся и поспешно простился с Алмазовым. И отправился к себе домой. А дома его ждал человек из канцелярии губернатора — губернатор, несмотря на поздний час, желал видеть Костю у себя. Разумеется, Костя поспешил на зов. По дороге он сильно разволновался, прижимая портфель с кинжалом к груди, и пытался предугадать, что за прием его ожидает.

Надо сказать, губернатор слыл добрым стариком, который не чаял дослужить до пенсии и отбыть в свое загородное имение, где, по его собственным словам, был разбит такой сад, что сделал бы честь королевскому дворцу.

(В этом месте я грустно усмехнулась: теперь на территории бывшего поместья детский санаторий, а до этого был сельхозтехникум, от былого великолепия мало что осталось. Оранжереи после революции разгромили, мебель и прочее из дома растащили, а многочисленные фонтаны исчезли.) Но вернемся к началу двадцатого века. Мой прапрадед, чрезвычайно волнуясь, шел к губернатору, с которым был хорошо знаком и с супругой которого не далее как третьего дня очень мило беседовал в театре. Она еще попеняла ему, что он редко у них бывает — у губернатора была дочь на выданье, а Костя, как уже говорилось, считался завидным женихом. В дверях он столкнулся с Никифоровым. Тот пробурчал что-то невнятное и поспешил удалиться.

Губернатор встретил Костю ласково, подробно расспросил о поездке в монастырь и со вздохом сказал:

— Что ж, теперь это не наше дело. — И кивнул, точно подводя итог разговору.

Такой поворот событий вовсе не пришелся Косте по душе. Он желал разгадать тайну кинжала и двух убийств и останавливаться на полпути не был намерен. Но с губернатором, как известно, не поспоришь, и он вынужден был откланяться.

— Да, Константин Иванович, — остановил его губернатор, когда молодой человек уже направлялся к двери. — А где он, этот самый кинжал?

Костя ответил, что при нем, и губернатор захотел на него взглянуть. Долго вертел раритет в руках, покачивая головой и даже причмокивая губами.

— Забавная вещица, — заявил он наконец и вернул кинжал Косте. — Украсит любую коллекцию. — Было заметно, что выпускать из рук оружие ему не хотелось.

Костя спросил, что теперь делать с кинжалом, на что получил ответ:

— Отдайте Никифорову, пусть у него пока полежит. А там.., как решат. — Губернатор кивнул на потолок, намекая, что решать будут не здесь, а в другом месте, при этом выражение лица у него было точь-в-точь, как у Никифорова, когда тот повторял свою фразу, мол, не нашего ума дело.

* * *

Как видно, Костя не зря увлекался чтением романтических произведений, да и сам в душе был неисправимым романтиком, потому что, покидая губернатора, он был практически уверен: в недрах губернии зреет заговор, и к заговорщикам поспешил причислить и губернатора, и Никифорова, и отца Андрея. В общем, в его черный список попали все. А как еще можно объяснить нежелание власти разбираться в произошедшей странной истории?..

Если честно, размышления прапрадеда на этот счет не показались мне особенно убедительными. Не знаю, как обстояли дела до революции, но вряд ли чиновники тогда особенно отличались от наших. А наши ох как не любят подобные дела: только начни копать, и неизвестно, что накопаешь. И прости-прощай карьера, теплое местечко и перспектива спокойной старости. Так что желание губернатора поскорее избавиться от щекотливого дела и переложить ответственность на чужие плечи мне-то как раз была понятна. Но Костя думал иначе, и подозрения его усиливались с каждой минутой.

Он решил для себя, что до истины непременно докопается. Этим и объяснялись его последующие действия. А, действия были намечены такие: не отдать кинжал Никифорову он не мог, но решил с Никифорова глаз не спускать, надеясь, что если худшие его опасения подтвердятся, Никифоров непременно войдет в контакт с кем-то из сообщников. Костя был уверен, что они непременно решат вернуть кинжал отцу Андрею. Чего тут было больше: распалившейся фантазии или логики, но намерения свои Костя собирался исполнить. С Никифоровым он решил встретиться завтра и отправился к себе домой.

Квартиру он снимал неподалеку от дома губернатора, прямо напротив собора. Квартира была небольшая (много ли места надобно холостяку?), но уютная. Экономка, пожилая немка, встретила его так, точно он вернулся из длительного путешествия. Костя отказался от ужина, выпил чаю и стал рассматривать кинжал, уединившись в кабинете.

Окна кабинета выходили во двор, и в какой-то момент Косте послышался некий странный шум за окном. Сначала он не придал ему значения, но, против воли, начал прислушиваться, а потом, отложив кинжал в сторону, подошел к окну. Темень во дворе была страшная, так что неудивительно, что ничего он не разглядел. Однако, подумав немного, распахнул окно и выглянул во двор. Квартира располагалась на втором этаже, прямо под окнами кабинета росла столетняя ветвистая липа, и на ней сейчас сидел огромный ворон. Причем так близко, что Костя вполне мог коснуться его рукой. Но глупая птица отнюдь не испугалась близости человека и продолжала сидеть себе как ни в чем не бывало, а потом протяжно каркнула…

— Ну, вот, — вздохнула я. — Опять птичка-вещунья появилась.

И в самом деле, как же без нее? Однако то, что прапрадед мой при виде птицы почувствовал себя крайне неуютно, было мне понятно. Если честно, сегодня утром я тоже чувствовала себя не в своей тарелке, заприметив каркушу, и примерно те же беспокойные мысли посетили и меня, хотя я человек не суеверный и, как мне всегда казалось, до мистики не охочий. То есть я не против посмотреть по телику что-нибудь страшненькое, но по-настоящему историями про демонов меня испугать невозможно, потому что как бы круто ни завернул сюжет сценарист, я пребываю в твердой убежденности, что все это глупые сказки, и, насмотревшись подобных фильмов, не вздрагиваю нервно под одеялом, прислушиваясь к шорохам за окном.

Я-то не вздрагиваю, а вот Костя вздрогнул, и взгляд, которым его одарил ворон, показался ему вполне осмысленным. У него даже кольнула мысль, что тот за ним следит.

Ладно, простим человеку его фантазии, сто лет назад люди были более впечатлительны, они еще слыхом не слыхивали об Освенциме, атомной бомбе и Чернобыле и даже не догадывались, что самый опасный враг человека — он сам.

В общем. Костя продолжал таращиться на ворона, а тот на него, плавно передвигаясь по ветке. И продолжалось сие до тех самых пор, пока Костя не понял, что ситуация невыносимо глупая, и не закрыл окно в крайней на себя досаде. Хотя вполне мог швырнуть в птицу чем-то тяжелым. Должно быть, такая мысль просто не пришла ему в голову.

Костя вернулся к столу, завернул кинжал в тряпку и запер в верхнем ящике. Вдруг подумал про себя: надо бы сказать экономке, чтобы повесила в кабинете шторы на окна, хотя ранее он прекрасно обходился без оных. И перед тем как отправиться спать, подробнейшим образом занес в дневник все события этого дня. Судя по всему, на это у него ушло много времени. Наконец Костя отложил дневник в сторону и лег в постель.

У молодого человека сон должен быть крепкий, а тут еще усталость и волнение дня… Я бы не удивилась, если бы мой прапрадед спал в ту ночь как убитый. Но.., заснуть-то он заснул, но ненадолго. Потому что среди ночи проснулся не просто так, а от кошмара. Что конкретно ему приснилось, он сообщить не пожелал, но сон был напрямую связан с последними событиями (может, снился ему все тот же ворон, а может, кое-что и похуже), и первой его мыслью, когда он в темноте открыл глаза, была мысль о кинжале, точнее о том, что он дурака свалял, оставив его в кабинете. Надо было взять его с собой или устроиться на ночлег на кабинетном диване.

Костя торопливо поднялся, настороженно прислушиваясь. В доме царила тишина, и он совсем было собрался вновь юркнуть под одеяло, но тут ушей его коснулся странный шорох (разумеется, странный, ибо в том состоянии, в котором Костя находился, по-другому и быть не могло). Набросив халат. Костя решил заглянуть в кабинет, но слегка задержался, в темноте пытаясь найти оружие. Обычно револьвер его лежал в бельевом шкафу, являясь бесполезной игрушкой — стрелять из него Костя не умел и даже слегка револьвера побаивался, но револьвер был подарком брата, и Костя, перебираясь в губернию, захватил его с собой. (Насколько я помню, в те времена была мода на оружие, экзальтированные дамочки таскали в сумочках «браунинги», а студенты стрелялись из-за несчастной любви.) Зажигать свет Костя почему-то не стал, а в темноте поиски заняли довольно много времени. Наконец он нашел то, что искал, и направился в кабинет. И когда толкнул дверь, услышал, как в кабинете звякнуло оконное стекло. Далее все было как в классическом триллере. Костя ворвался в кабинет, который тонул во мраке, быстро огляделся и прошел к окну. Окно было чуть приоткрыто и тихо поскрипывало от ночного ветерка. Рама оказалась взломанной. Костя распахнул обе створки, и тут.., что-то огромное, черное, раскинув крылья, шарахнулось с ветки. Костя услышал глухой удар, а в следующий момент грохнул выстрел, и Костя не сразу понял, что стрелял он сам. Как на грех, ночь выдалась безлунная и до того темная, что разглядеть, что происходит внизу, не было никакой возможности. Костя лишь слышал шаги да чье-то прерывистое дыхание.

Выстрел наделал много шума. Сначала прибежал дворник, потом блюститель порядка, окна в соседних домах пооткрывались. Люди спросонья не могли понять, в чем дело. Крики, шум, кто-то заорал «пожар», и началось форменное безумие.

Костя между тем уже пришел в себя, зажег в кабинете свет и кинулся к столу. Нечего и говорить, что кинжала на месте не оказалось. Верхний ящик был взломан, выдвинут, и в нем лежала лишь тряпица, в которую Костя завернул кинжал…

— Да… — сказала я громко, дочитав дневник до этого места и поскребла затылок. Выходит, кинжал в самом деле был кому-то очень нужен. Так нужен, что человек пошел на отчаянный шаг: забрался в квартиру заместителя прокурора, взломал ящик и свистнул вещдок…

И в наше время разговоров бы о подобном происшествии надолго хватило, а тогда о случившемся мгновенно узнал весь город. Утром, когда рассвело, приступили к осмотру места преступления. И тут уж фантазии о здоровенной вороне пришлось оставить, на мягкой земле обнаружили под кабинетным окном отпечаток ноги, вполне человеческой, а на кусте сирени, что росла по соседству, кровь. Костя хоть и был никудышным стрелком, но, видимо, пуля, выпущенная из его оружия, достала-таки злоумышленника. Косте пришлось отвечать на множество вопросов, и чувствовал он себя хуже некуда. Кинжал исчез, и молодой человек был уверен, что он вернулся к прежним хозяевам, то есть в монастырь.

Его рассуждения показались мне здравыми. Кстати, человека в черном, при известном воображении, вполне можно принять за гигантскую ворону, а широкие рукава сутаны — за крылья. Вот только сама мысль о грабителе-монахе… А собственно, почему бы и нет? Если люди решаются на убийство, ограбление для них — плевое дело.

О своих соображениях Костя помалкивал, потому что к тому моменту в заговоре уже подозревал практически всех, от губернатора до дворника, который, по его словам, не спал всю ночь и никого во дворе не заметил. След на земле и кровь явно его словам противоречили. Скорее всего, мужик тихо-мирно спал и проснулся от выстрела. А со двора можно было уйти через боковую калитку, которая выходила к реке.

Расспросы и поиски ничего не дали, и народ в городе понемногу успокоился. Но только не Костя. Пренебрегая своими обычными обязанностями, он в тот же день отправился в монастырь. Разумеется, в сам монастырь он заглянуть не решился и разговор с Андреем посчитал излишним. Не было у него ни одной улики, чтобы прижать святошу. Поэтому он наблюдал за обителью издалека, то есть, проще говоря, без всякого толку болтался вблизи монастыря.

Однако занятие было не таким уж и глупым, как могло показаться вначале. Буквально на следующий день терпение Кости было вознаграждено. Рано утром монастырские ворота открылись, и появилась коляска, в которой сидел отец Андрей. Он отправился в город, и Костя с небольшой задержкой следом, заранее позаботившись о том, чтобы лошадь была наготове. Возница, нанятый им, заверял, что домчит его за пять минут, и не обманул, потому что вскоре Костя заметил монастырскую коляску и приказал вознице не спешить.

Вот так они въехали в город: сначала отец Андрей, а за ним и Костя. Андрей остановился в гостинице, что возле вокзала, и вскоре отправился в епископскую канцелярию, о чем Костя узнал, подослав к сопровождающему Андрея монаху своего возницу, молодого парня. Монах сообщил, что в городе Андрей пробудет недолго и уже сегодня отправится в Троицкий монастырь. Костя очень разволновался. Почему-то он был уверен, что Андрей неспроста затеял свою поездку. Грядущее расследование в монастыре наверняка заставит его проявлять осторожность, а это значит, что Андрей постарается надежно спрятать то, что, по его мнению, нежелательно видеть другим. Почему бы, например, не в Троицком монастыре, куда он в последнее время часто ездил и где у него, скорее всего, есть сообщники?

Что ж, я бы тоже так, наверное, решила. Дальнейшее поведение прапрадеда мне, в общем-то, понятно. Он надумал обыскать комнату Андрея в гостинице, пока тот находился в канцелярии, и затею эту осуществил. О том, как он раздобыл ключи от комнаты и проник туда, в дневнике ни слова. Возможно, тогда комнаты вовсе не запирались, а такого человека, как Костя, вряд ли бы кто заподозрил в дурном умысле.

Как бы то ни было, но прапрадед оказался в комнате, которую отвели Андрею, и первым делом обратил внимание на саквояж, стоящий под столом. Не колеблясь, он открыл его и под книгой, которая, конечно, оказалась Библией, обнаружил сверток. Торопливо развернул его и едва не рухнул в обморок от волнения. На столе прямо перед ним лежало четыре кинжала. Один Костя уже видел раньше — тот самый, что нашли в одежде погибшего Сергия, на рукоятке которого значилось имя Марк и имелся символ евангелиста — лев. На рукоятке второго кинжала были имя Лука и телец, на рукоятке третьего значилось имя Иоанн и виднелся символ — орел, а вот четвертый… Четвертый кинжал отличался от первых трех. То есть, с одной стороны, он был точной их копией — таким же по размеру и форме, с тем же узким острым лезвием и распятием на рукоятке, с другой стороны стояло имя Сергий и была надпись: «Рука твоя — рука Божья», но вместо символа евангелиста еще надпись — «Аду адово».

Поначалу Костя даже не мог понять, что это такое, и решил, что не правильно прочитал старославянские буквы, которые заметно стерлись, пока на ум ему не пришло известное изречение «Кесарю кесарево». Кажется, так ответил Христос на коварный вопрос, надо ли платить налог мытарю, то есть римскому императору. И вот тогда надпись стала ему понятна. «Аду адово» — то, что принадлежит аду, то есть злу, должно туда возвратиться. Костя так увлеченно разглядывал кинжал, что, кажется, ничего не замечал вокруг. Не слышал, как скрипнула дверь (по моему мнению, она непременно должна была скрипнуть), не почувствовал, как подул легкий ветерок, и шорох за спиной тоже не услышал. И только вдруг ощутив чье-то присутствие за спиной, хотел повернуться, но было уже поздно. Что-то с шумом обрушилось ему на голову, и он лишился сознания.

— Слава богу, на этот раз обошлось без ворон, — вздохнула я, от всей души сочувствуя прапрадеду. Наверное, очень неприятно получить по голове чем-то тяжелым. Хорошо хоть жив остался. Разумеется, жив, если смог рассказать о происшедшем.

Очнулся Костя через некоторое время и в самом неожиданном месте: в городском парке на скамейке. Рядом стоял городовой и почтительно тряс его за плечо, смущенно кашляя. Костя вздохнул и смог произнести:

— Где я? — после чего в изумлении огляделся.

Потом уже, тщательно осмотрев гостиницу и близлежащие дома, он понял, как его незаметно перетащили в парк. Рядом с номером, что занимал Андрей, была черная лестница, по ней нападавший и смог его вынести. Лестница выходила в сад, запущенный и заваленный всякой рухлядью, из него в переулок вела калитка, а сам переулок выходил к парку. Переулком мало кто пользовался, ни одно окно в него не выходило, что было на руку нападавшему. Почему Костю не оставили лежать в номере Андрея, понятно — тот не желал привлекать к себе внимание. Но зачем было тащить бесчувственное тело в парк, рискуя быть замеченным по дороге? Однако Костя и с этим вопросом смог разобраться: во дворе его могли обнаружить очень быстро, а отцу Андрею необходимо было время, чтобы покинуть город. Вот и перетащили Костю на скамейку, причем в дальнем конце городского парка, где он мог бы оставаться довольно долго, если бы туда по какой-то надобности не забрел городовой. Поначалу он принял Костю за пьяного и, когда молодой человек пришел в себя, очень смутился. Впрочем, не менее его был смущен и сам Костя, пробормотал что-то о сильнейшей головной боли и попробовал встать. Не тут-то было — голова кружилась, и мысли в ней отчаянно путались. Он ощупал голову, крови не обнаружил, но облегчение было минутным — ясно, что столь сильный удар по голове без последствий не останется.

При помощи городового Костя добрался до дома, вскоре пришел врач, вызванный экономкой, и констатировал сотрясение мозга. О происшествии Костя предпочел умолчать, отделался невнятными объяснениями, что оступился, прогуливаясь в парке, и упал, а далее ничего не помнит до того момента, как его привел в чувство городовой.

Костя послал справиться в гостинице об отце Андрее и узнал, что тот уже уехал. Он подумывал было снарядить погоню, но сам не верил в успех своего предприятия. Во-первых, многое пришлось бы объяснять, в том числе и свой неблаговидный поступок (несанкционированный обыск в гостинице), во-вторых, идея о заговоре его все еще не покидала. В общем, он решил, что ничего хорошего из его затеи не выйдет. Ясно, что у Андрея были помощники, и пока тот находился в канцелярии, кто-то приглядывал за его номером и Костю выследил. На объяснения, убеждения и прочее уйдет много времени, Андрей успеет добраться до Троицкого монастыря, и тогда доказать что-либо будет вообще невозможно.

Костя впал в меланхолию. Голова нещадно болела, а тайна грозила остаться неразгаданной. Он лежал в своем кабинете, разглядывал потолок, а сердобольная немка преданно за ним ухаживала.

Через несколько дней его навестил Алмазов. Вид учитель имел какой-то пришибленный, а говорил он вообще странно — шепотом и без конца оглядываясь.

— Что с вами, Порфирий Иванович? — не выдержал Костя.

— Удивительные дела творятся, — шепотом ответил тот. — Не находите?

— Я нахожу, что вы говорите загадками, а у меня нынче сил нет их отгадывать, — буркнул Костя.

— Это вы верно подметили, насчет загадок, — вздохнул Алмазов. — Я после нашего разговора много думал, записи свои просмотрел, да и вообще…

А далее последовал совершенно фантастический рассказ.

Фантастическим он показался Косте, а по мне так просто глупость. Якобы существовало поверье, что в пещере, неподалеку от города, есть тайный грот, а в нем открывается прямая дорога в ад. Пещера так и зовется — Адова. Правда, по словам Алмазова, последнее время ее предпочитают называть Козьей, потому что козы вечно туда забредают и теряются в тамошних лабиринтах, откуда извлекают их с большим трудом, а многие и вовсе остаются там навечно. И якобы в давние времена пользовалась этим ходом всякая нечисть, чтобы, поселяясь среди людей, усердно им пакостить. Пакости были такого свойства, что только держись. Никакого житья не было всей округе. Измученные граждане обратились в Троицкий монастырь, и оттуда прибыли иноки, которые и запечатали дорогу в ад.

— Что значит запечатали? — возмутился Костя. Я бы, кстати, тоже возмутилась.

— А то и значит. Запечатали семью ключами, и теперь Сатана не может выйти на волю. Но если эти семь ключей найдутся…

— Помилуйте, что за сказки! — простонал Костя.

— Как посмотреть… Может, и сказки, но если кто-то в них поверил…

Вот тут Костя и задумался. Что, если действительно кто-то поверил? И такое начал вытворять… Но какова тут роль монахов? Не собираются же они открывать дорогу дьяволу? Или, напротив, хотят преградить ему путь, и с этой целью… Суеверие, самое дурацкое, к сожалению, не редкость, но как в такое может поверить современный образованный человек? А отец Андрей, безусловно, человек образованный…

Алмазов продолжал развивать свои фантастические идеи, а Костя слушал, и чем дольше слушал, тем менее фантастическими они ему казались. Теперь и цитаты на папиросной бумаге, и даже убийства, и таинственное ограбление нашли свое разумное объяснение. Допустим, некие люди, узнав о легенде, решили открыть дорогу дьяволу, но есть и те, кто пытается им противостоять…

— Летопись, которую я обнаружил, это только подтверждает, — закивал Алмазов с энтузиазмом.

Но кое-какой здравый смысл все-таки у Кости имелся, несмотря на травму головы, и он спросил Алмазова, стараясь, чтобы вопрос прозвучал не без сарказма:

— Но как кинжалы могут стать ключами? И почему вы говорите, что их семь? Я видел только четыре.

— Жаль, что сам я ничего не слышал об этом «Наказе». Наверное, там что-нибудь да сказано, оттого одни ту книгу хотят иметь во что бы то ни стало, а другие с тем же усердием посягательствам на нее так противятся. Возможно, кинжалы надо собрать вместе, разложить в определенной последовательности…

— И появится дьявол? — фыркнул Костя.

— Зло, — нахмурился Алмазов. — Дьявол — это всемирное зло. Вырвись оно на свободу, и люди забудут, что они люди, и Бога забудут, и начнется хаос, и прольются реки крови… Апокалипсис. Иногда я чувствую его приближение, — грустно вздохнул Алмазов. — А вы нет? — Костя не ответил. Алмазов, еще раз вздохнув, продолжил:

— На днях соседская служанка Матрена билась в истерике: ей видение было, будто весь город в огне, убитые на улицах, мертвые дети…

— Вы же сами говорите: истерика. Так что же взять с истеричной бабы?

— Ее видения, как правило, сбываются, — покачал головой Алмазов. — Она местная достопримечательность, губернская Кассандра, так сказать. Не поверите, как на меня подействовал ее рассказ.

В тот момент Костя тоже почувствовал странное беспокойство, словно перед ним на мгновение приоткрылась завеса судьбы. А вслед за ним забеспокоилась и я. Отложила в сторону дневник и хотела позвать бабулю, чтобы узнать о судьбе прапрадеда. Матрена ведь оказалась права, через несколько лет страну захлестнула Гражданская война, и реки крови пролились, и убитые лежали на улицах, и «контриков» расстреливали прямо в городском саду, вон там, за бывшим зданием городской думы, где сейчас дворец творчества юных. Трупы забрасывали землей кое-как, а зимой из-под снега торчали то руки, то ноги. Чем не Апокалипсис? Потом на том месте соорудили фонтан, но он почему-то вечно ломался. В грязной воде плавали обрывки бумаги и прочий мусор, и отдыхающие, точно сговорившись, обходили фонтан стороной. Несколько лет назад фонтан убрали и на его месте построили часовню в память о погибших.

Я вздохнула, взглянув на часы. Время позднее, с вопросами о судьбе прапрадеда придется подождать до утра…

А между тем Алмазов принялся объяснять Косте мистическое значение числа семь, которое наряду с тройкой, согласно традиции древневосточных культур, — значительнейшее из священных чисел. Упомянул он, к примеру, о семи демонах, изображенных семью точками созвездия Плеяды. Число семь, по его словам, играло большую роль в Откровениях Иоанна Богослова, где упоминается семь общин, семь рогов чудовищного дракона, семь чаш гнева.

— Разрушением как результатом гнева Божьего отмечена знаменитая «сцена семи» из Ветхого Завета, — горячился Алмазов. — Семь священников с семью трубами вострубили под стенами Иерихона, когда на седьмой день осады сыны израилевы обошли семь раз вокруг города, и от их воинственного крика рухнули его стены. Семеричный ряд ценился и во времена европейского Средневековья: это семь даров Святого духа, в готическом изображении в образе голубей, семь добродетелей, наук и искусств, семь таинств, семь возрастных периодов человека; семь смертных грехов…

Признаться, у Кости от всего услышанного голова шла кругом, что немудрено при сотрясении мозга. А Алмазов, бегая от окна к двери, продолжал в запальчивости рассказывать, каким-то необъяснимым образом умудряясь избежать столкновения с предметами мебели и не расквасить себе нос.

— А семь просьб в «Отче наш»? Это-то вы, Константин Иванович, надеюсь, помните? А если нет, извольте сосчитать: «Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя, хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наши, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».

— Хорошо, хорошо! — замахал Костя руками. — Нам-то что это дает? Что теперь прикажете делать?

Алмазов замер как вкопанный и, уставясь в пол, задумался.

— Если кинжалы у тех, кто вознамерился воспрепятствовать злу, то мы своим вмешательством лишь навредим. Следовательно, нам надлежит как можно скорее забыть о происшедшем и… Но если они у посланников зла, то.., то мы просто обязаны…

— Однако как же узнать, на чьей стороне отец Андрей? Вряд ли он сам нам скажет.

— Да-а.., ситуация… Думаю, необходимо установить наблюдение за пещерой, и, если кто-то там появится, мы сможем получить необходимые сведения. А для того чтобы наше присутствие там как-то объяснить… Ну, конечно, раскопки! Да, я попытаюсь получить разрешение. Кстати, вы помните народные верования, что серебро защищает от демонов? Зря усмехаетесь, Константин Иванович, сказка — ложь, да в ней намек… А вот вам исторический факт: римские жрецы для защиты страны от зловещих варварских народов на границах государства закапывали серебряные статуи. Когда они были удалены, готы и гунны проникли внутрь империи.

(О таком факте я не знала и, честно говоря, удивилась. Зато, конечно, была наслышана о серебряных пулях, которыми только и можно убить оборотня, ну и о прочих легендах, связанных с серебром.) Мой прапрадед смог наконец вставить слово, когда Алмазов сделал небольшую паузу в своем бесконечном монологе:

— Надпись на кинжале «Рука твоя — рука Божья». Что она может значить?

— А то она и значит, что обладатель кинжала наделяется властью Божьей предотвратить грядущий хаос.

Костя решил, что объяснение звучит несколько неубедительно, и принялся подсчитывать людские грехи. Те самые, смертные.

— Прелюбодейство, — вслух пробормотал он, дойдя до пятого. — А еще грех убийства и ложного свидетельства на ближнего своего.

— Вот-вот! — обрадовался Алмазов. — Понимаете теперь?

(Не знаю, что там понял Костя, я пока мало что понимала, но была, конечно, заинтригована. Итак, в 1583 году по приказу настоятеля православного монастыря оружейник изготавливает семь кинжалов со странными надписями, и эти самые кинжалы являются ключами, запечатывающими некое зло в пещере неподалеку от родного города? Что ж, история занятная, писатели и исследователи старины вряд ли бы обошли ее стороной. Но ни о чем подобном я ранее не слышала, хотя историей в общем-то интересовалась. Очень хотелось бы знать, как она связана с убийствами в монастыре? Надеюсь, прапрадед докопался до истины. Мне давно было пора спать, но я и не думала о том, чтобы оторваться от дневника, так меня он увлек. За окном начало светать, а я продолжила чтение.) Костя лежал в кабинете своей съемной квартиры, пытаясь понять загадку семи кинжалов, страдал головной болью, принимал посетителей, а события развивались. И следующим стало внезапное исчезновение Алмазова.

Первой забила тревогу его матушка, что не удивительно. По ее словам, Алмазов накануне ушел из дома, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Ранее не было случая, чтобы он дома не ночевал, да еще не предупредив мать. Опросы знакомых ничего не дали. Когда в понедельник Алмазов не пришел на службу, начали ожидать самого худшего. К тому моменту по городу уже ползли невнятные слухи: поговорили о некоем проклятии, которое падет на тех, кто потревожил курган, и вообще о близких бедствиях. Костя о происшествии узнал одним из последних, что было довольно странно. Хотя, может, его берегли от волнений и сообщить дурные вести не спешили. Но как только до Кости дошли слухи об исчезновении Алмазова, он, несмотря на плохое самочувствие, поднялся с постели и в сопровождении нескольких мужчин отправился в пещеру. Худшие его предположения подтвердились. Уже к обеду в одном из переходов был обнаружен труп Алмазова. Никаких следов насилия — учитель точно спал, привалившись к стене, а возле его ног было пепелище. Как видно, он разложил костер, зачем-то оставшись в пещере на ночь. Вызванный из города доктор высказал предположение, что Алмазов отравился угарным газом, и вскрытие его предположение подтвердило. В городе посудачили о внезапной кончине Алмазова и успокоились. Правда, еще долго продолжали гадать, что могло ему понадобиться в пещере, но, зная его тягу к раскопкам, решили, что он, по обыкновению, затеял какие-то изыскания и погиб по неосторожности. Хотя какие раскопки могут быть ночью?

Костя в общем-то знал ответы на вопросы, но с выводами все же не спешил. Сомневаться в словах доктора у него повода не было, однако так ли уж случайна смерть учителя гимназии, который в одиночку вознамерился проверить свою теорию?..

Так вот размышлениям были посвящены последние пять страниц тетради. Между ее страниц я обнаружила сложенный лист бумаги, а на нем — рисунок кинжала, того самого, который нашли у погибшего монаха. И еще там был листок папиросной бумаги из кельи Никона. Рассмотрев все тщательнейшим образом, я поспешила к столу, горя желанием читать дальше и узнать продолжение истории. И тут выяснилось, что тетрадь, которую я только что закончила читать, была последней. Моему разочарованию не было предела. Неужели я так и не узнаю, чем все закончилось? Надеюсь, бабуля мне завтра расскажет. По крайней мере, о судьбе прапрадеда она непременно должна знать.

Вместо того чтобы лечь спать, я вновь стала разглядывать рисунок, а затем взяла в руки кинжал, который мне вручил странный старичок, повертела его в руках, придвинувшись ближе к лампе. «Рука твоя — рука Божья». Надо набраться терпения до утра и расспросить бабулю, когда она проснется. А еще надо найти Матюшу и узнать у него обо всех этих тайнах. Ведь зачем-то он передал мне кинжал?

Я так и не уснула в ту ночь, прислушиваясь к тишине квартиры, и вздохнула с облегчением, когда скрипнула дверь бабушкиной комнаты — и она прошла на кухню. Я тут же поднялась с дивана и направилась вслед за ней.

— Доброе утро, — приветствовала меня бабуля, включив чайник и хмуро на меня поглядывая. — Что, всю ночь не спала?

— Очень занятное чтение, — усмехнулась я, поцеловав ее и устраиваясь за столом.

— Тебе сегодня на работу. Надеюсь, ты помнишь об этом?

— Конечно. Бессонная ночь — ерунда, я же молодая девушка, организм здоровый… Бабуля, а чем там все закончилось?

— Революцией, — насмешливо ответила она. — Зло выпустили на волю.

— Так нечестно, — нахмурилась я. — А убийства?

Она покачала головой:

— Наверное, были еще дневники, но сохранилось только четыре тетради. Хотя твой прапрадед мог в конце концов и оставить идею заносить каждый прожитый день в дневник. Такое часто случается.

— А что с ним самим стало?

— С моим дедом? Женился на Сонечке. Накануне революции у них родился сын, его назвали Левушкой. Надеюсь, ты помнишь, что так звали моего отца.

— А потом?

— Потом революция. Гражданская война, Константин Иванович отправил семью на юг, в двадцать первом его, по слухам, расстреляли. Разумеется, никто ничего толком не знал, время было такое. Где похоронен — неизвестно. Может, зарыт в нашем парке.

Бабуля подошла к окну и вздохнула, глядя вдаль, из окна можно было различить купол часовни на месте казней.

— Вот так, — прошептала она, а потом улыбнулась, поворачиваясь ко мне. — Через полгода умерла от тифа моя бабка, и маленький Лева остался со своей няней. Царство ей небесное, святая была женщина, доброты необыкновенной! В двадцать пятом они вернулись в наш город. Марфа Семеновна записала Леву под своей фамилией, выдав за сына, что впоследствии уберегло отца от многих неприятностей. А то вполне ведь мог оказаться в лагере — за «контрреволюционное прошлое». Так мы стали Ивановыми, и только твой отец уже в двадцать лет решил взять фамилию прадеда. Странная прихоть, которую никто не понимал.

— Никто? А ты?

— Я, конечно, понимала. И дело вовсе не в том, что мода пошла на дворянское происхождение. Дело в этих дневниках.

— Расскажи мне об отце, — попросила я.

— Я тебе сто раз о нем рассказывала, — неожиданно рассердилась она.

— Расскажи в сто первый.

— Не сегодня, — упрямилась бабуля. — Ты мне лучше объясни, откуда у тебя кинжал?

— Отец его искал? — в свою очередь спросила я, увиливая от ответа.

— Разумеется. Он просто помешался на этой истории. Ездил по монастырям, изучал какие-то документы.

— Но он ведь не был историком? Кстати, почему он не пошел на исторический, а стал инженером?

— Потому что его интересовала одна конкретная история, — вздохнула бабуля. — И ей он посвятил свою очень короткую жизнь. Постарайся не повторять его ошибок. Человек должен прожить свою жизнь, а не копаться в чужой.

— Ты же сама говорила, что моего здравого смысла хватит на двоих. Если он так настойчиво искал разгадку, должны остаться какие-то документы…

— Коробка из-под телевизора была доверху набита бумагами, — перебила бабка.

— И где она?

— Твоя мать отдала бумаги какому-то другу отца.

— Что значит «какому-то»? Ты его не знаешь?

— В том-то и дело, что нет. Твой отец совершенно помешался на этих кинжалах и даже собрал группу единомышленников. Вместе с ними он отправился на раскопки. В сорока километрах от города, бывший Троицкий монастырь, который разрушили после революции.

— Какие раскопки? — нахмурилась я. — Он поехал в составе какой-то экспедиции?

— Нет, — вздохнула бабуля. — Чистая самодеятельность. Там все бурьяном поросло, и что искали трое чокнутых, никого не интересовало.

— Они были кем-то вроде «черных» археологов? — удивилась я.

— Ну да, вроде, — опять вздохнула бабуля. — И все трое исчезли. Никаких следов. Там рядом село, и местные жители о них знали, но после их исчезновения ничего сообщить не могли. Отца с друзьями объявили в розыск. А через пять лет нашли тело твоего отца в заброшенном колодце, в десяти километрах от их стоянки. Опознавать его ездила твоя мать, я не смогла. Теперь он покоится на кладбище деревни Суховей, бывшем родовом имении его прапрабабки, жены Константина Ивановича. У него была странная фантазия быть погребенным именно там. Разумеется, я не предполагала, что мне придется выполнить его волю. — На глазах бабули навернулись слезы, но она смогла сдержать их, отвернувшись к окну и немного помолчав. — А через полгода появился друг, которого интересовали его бумаги.

— И мама их отдала?

— Думаю, она была просто рада избавиться от хлама, — усмехнулась бабуля. — Не подумай, что я ее осуждаю. Увлечение отца — чрезмерное увлечение, так будет правильнее сказать, — не прибавило ей счастья. Уверена, она ненавидела все, что связано с поиском кинжалов.

— Подожди, подожди… — забеспокоилась я. — Значит, продолжение все-таки было, и отцу удалось…

— Не знаю, что там ему удалось… — устало махнула рукой бабка. — Если вначале его интерес к истории семьи мне нравился — да что там, я была просто рада, что мой мальчик так серьезно ею увлекся! — то потом… — Она вновь махнула рукой. — Собственно, тут моя вина. Я проклинала день, когда дала сыну дневники. Ты бы видела своего отца в последние годы. Он стал буквально одержим. Забросил работу, жил случайными заработками, носился по всей области в поисках каких-то свидетельств… Даже твое рождение его не образумило! У твоей матери имелся повод проявлять недовольство, тем более ей было совершенно не понять, что такое он ищет. Если бы какой-то клад, золото, бриллианты, а он искал ключи неизвестно от чего.

— Почему же неизвестно? — пожала я плечами. — От места заточения нечистой силы.

Бабка хмуро взглянула на меня и отрезала:

— Не юродствуй, твой отец верил в это. Впрочем, убеждена, что в самое последнее время у него появилась другая теория.

— Да? Какая? — заинтересовалась я.

— Не знаю. Он что-то рассказывал, но в то время любое упоминание о кинжалах вызывало у меня нервный тик. Однажды я застала его за тем, что он рассказывал тебе о монахах-воинах, а тебе тогда не было и годика.

— Ну и что?

— Нормальный отец рассказывал бы сказку про Колобка, — огрызнулась бабка, а я пожала плечами.

— Про Колобка банально, а вот монахи-воины…

— Он специально возил нас в Троице-Сергиеву лавру, в тот самый храм, где Сергий Радонежский благословил иноков Александра и Родиона и отправил их в войско Дмитрия Донского. По легенде, они начали Куликовскую битву поединком с лучшими воинами Орды.

— Помню, помню, — кивнула я, боясь, что бабуля чересчур увлечется и от рассказа об отце перейдет к историческим событиям, которые меня совершенно не волновали в тот момент. — Пересвет и Ослябя. А кстати. Пересвет — это что, фамилия?

— Темнота! — хмыкнула бабуля. — Какие тогда могли быть фамилии у простых парней? Александром он стал после пострига, а имя, данное ему родителями, Пересвет. Точно так же Родион до пострига звался Ослябя.

— С этими именами у нас вечная путаница, — хихикнула я, намекая на свое собственное, и показала бабуле язык. — А почему отца так заинтересовали эти двое?

— Он утверждал, что в Средневековье существовал орден монахов-воинов…

— Конечно. Были тевтонский, ливонский, а еще знаменитые тамплиеры.

— Нет, он имел в виду Россию. Тайный орден, который, если верить ему, просуществовал чуть ли не до революции. И, возможно, существует даже в наши дни.

Мысль показалась мне довольно фантастической, но в целом понравилась. Почему бы и нет?

— Иноки давали клятву и проворачивали тайные операции во имя веры. То есть творили черт-те что по приказу церковного начальства. Надеюсь, им не часто приходилось грешить во имя Господа.

— Ты хочешь сказать, это было что-то вроде касты убийц? — ахнула я. — Круто. Очень бы подошло для триллера. Слушай, а какое-либо подтверждение идее есть или отец просто все выдумал?

— Конечно, есть. Твой отец был на редкость щепетилен, когда дело касалось истории, все перепроверял по несколько раз. Разумеется, никаких документов, подтверждающих существование воинов Господа, он не нашел. Да их и не могло быть, раз Орден тайный. Но вот косвенные доказательства…

— И прапрадед, по его теории, нарвался на этих самых воинов Господа? — наливая себе вторую чашку чая, спросила я. — Но какой смысл в убийствах? Боялись, что правда о них выйдет наружу? Ну и что? На дворе был двадцатый век, и все их тайны…

— Откуда мне знать? — отмахнулась бабка. — Я читала то же, что и ты.

— Могла бы послушать отца повнимательнее, — попеняла я. — Тогда бы я сейчас знала продолжение и не изнывала от любопытства. А что за друг забрал бумаги? Надеюсь, он все-таки представился?

— Кажется, его фамилия Ильин. Да, Ильин. Но твой отец никогда не упоминал человека с такой фамилией, поэтому я немного рассердилась на твою мать. В конце концов, бумаги — это все, что осталось мне на память о сыне. Не считая тебя, конечно.

«Представляю бабулино „немного рассердилась“, — мысленно усмехнулась я. — Ураган в прериях или наводнение в Майами! Надо знать бабулю… Надеюсь, мама пережила тот катаклизм без глубокой душевной травмы».

— Ты не пыталась их вернуть? — задала я вопрос, неплохо изучив свою бабушку.

Она взглянула исподлобья.

— Пыталась. Но не преуспела. Потом прошло время, и я успокоилась. В общем, бумаги пропали.

— А имя у того Ильина было, или, представляясь, он обошелся фамилией? — допытывалась я.

— Зачем тебя его имя? — нахмурилась бабка.

— Для общего развития.

— Нестор. Ильин Нестор Васильевич. Тебя так увлекли дневники? — В голосе бабки звучало беспокойство.

— Не настолько, чтобы я бросилась разыскивать Ильина, если ты об этом. А имя Матюша тебе ни о чем не говорит?

— Матюша? — еще больше нахмурилась бабка. — Откуда ты о нем знаешь?

— Может, ты все-таки ответишь на мой вопрос? — съязвила я.

Бабуле он не понравился. Я испугалась, что отвечать она не будет, но бабушка, как видно, здраво рассудила, что в таком случае и она от меня ничего не добьется, и любопытство, как всегда, победило.

— Был у твоего отца один приятель… Непонятно, что их связывало? Совершенно непутевая личность. Тщедушное создание с задатками хронического алкоголика. Кажется, он коллекционировал оружие, а еще скупал краденое.

— Барыга? — вскинула я голову. — Действительно, занятное знакомство.

— Что за выражение! — скривилась бабуля. — Ладно. Твои познания в воровском жаргоне я спишу на увлечение детективами. Теперь твоя очередь. Откуда ты о нем знаешь?

— Вчера познакомилась на рынке, — вздохнула я. Врать бабуле не хотелось.

— Да? И что?

— Ничего. Подошел и спросил мое имя, затем поинтересовался именем моего отца.

— И ты не послала его к черту?

— Как можно! Человек уже в годах…

— И он отдал тебе кинжал?

Я вздохнула вторично:

— Не сердись, я хотела сначала понять…

— И соврала родной бабке.

— Но я же покаялась.

— Слава богу, хоть на это ума хватило. И что сказал Матюша?

— Что это ключ и теперь я за него в ответе.

— Чушь.

— Согласна. Должно быть, он решил, что раз отец столько лет искал этот кинжал, он должен отдать его мне.

— Интересно, как он к нему попал? — озадачилась бабуля.

— Мне тоже интересно. Но ничего объяснить он не пожелал, а я стояла дура дурой, знать не зная, что в свертке. Сегодня постараюсь его найти и задать этот вопрос.

— Было бы лучше, если б ты держалась от всего этого подальше.

— Обещаю, что как только удовлетворю свое любопытство… А фотографии прапрадеда у нас случайно нет? — решила я сменить тему.

— Нет. Все, что осталось — только четыре тетради дневников. Марфа Семеновна сберегла их в память о родителях любимого Левушки. Она всю жизнь посвятила ему, даже замуж не вышла. Она и меня вырастила, умерла, когда мне было тринадцать. Ее похоронили на Снегиревском кладбище. А после войны разрушенную церковь снесли и устроили там заводской полигон, так что ее могилу сровняли с землей, как и многие другие.

— Сама говоришь, время было такое.

— Да уж… Ну что? Сварить тебе кашу на завтрак или пирогами обойдешься?

— Обойдусь, — кивнула я.

* * *

Через полтора часа я отправилась на работу. Меня слегка мучила совесть из-за того, что вчера я отменила встречу с клиентом, увлекшись дневниками, я намеревалась компенсировать вчерашний прогул сегодняшним трудом. Однако день выдался на редкость бестолковым: сначала один клиент перенес встречу, потом второй, затем я вместе с шефом отправилась на телевидение, туда нас пригласили на передачу. То есть пригласили, конечно, шефа, но он теряет дар речи при виде камеры, и говорить в основном пришлось мне. Шеф, мужчина пятидесяти пяти лет, испытывающий ко мне прямо-таки отеческие чувства, после передачи потащил меня обедать, сто раз произнес: «Что бы я без тебя делал!» и пятьдесят раз: «Как я устал!» Потом он решил, что я тоже устала, и отправил меня домой. В другое время я бы возразила, потому что только у солдата служба идет, когда он спит, а у дизайнеров как раз наоборот, но теперь воспользовалась добротой шефа, чтобы поскорее найти Матюшу — уж очень мне не терпелось выспросить, откуда у него кинжал. В общем, простившись с шефом, я отправилась на рынок.

Полчаса без всякого толка сновала вдоль овощного ряда, в надежде повстречать Матюшу, и когда стало ясно, что звезды нашей встрече воспротивились, перешла к более радикальным мерам поиска, то есть решила поспрашивать граждан. Вчерашней тетки тоже на месте не оказалось, за прилавком торчала девица лет двадцати пяти и сейчас нахваливала бананы бритому молодцу, который с умным видом тыкал в них пальцем.

— Почем килограмм? — наконец спросил он, девушка ответила.

Я терпеливо ждала, пока клиент получит товар и расплатится, а я смогу задать продавщице вопрос.

— А вас что интересует? — улыбнулась она. — Персики очень вкусные.

— Я ищу Матюшу, — ответила я немного смущенно. Имя совершенно не подходило человеку в возрасте, а я считала себя девушкой воспитанной. Но вчерашняя тетка назвала его так, моя бабка тоже знала его как Матюшу, и я понятия не имела, как его зовут на самом деле. Однако девушка ничуть не удивилась моему интересу, повернулась и крикнула кому-то:

— Люба, ты Матюшу видела?

— Он сегодня не работает, — раздалось в ответ.

— А где он живет, вы знаете? — задала я вопрос. Ясно было, что я злоупотребляю добротой девицы, тем более что к фруктам уже приценивались покупатели, но она проявила завидное терпение.

— Я не знаю, а Люба, должно быть, знает, вы у нее спросите. Это соседний ряд, сорок пятое место.

И я отправилась искать Любу.

Здоровенная тетка лузгала семечки, лениво поглядывая по сторонам и пользуясь тем, что особого наплыва покупателей не наблюдалось. Я повторила свой вопрос, тетка оглядела меня с ног до головы и поинтересовалась:

— Зачем он тебе? Натворил чего?

— Нет, — замотала я головой. — Он сказал, что был знаком с моим отцом, вот я и хотела расспросить его…

— А что отец? Бросил вас?

— Умер. Давно.

— Вот как… — вздохнула тетка, продолжая приглядываться ко мне, должно быть, гадала, стоит ли мне верить.

— Не работает он сегодня, — продолжила она после паузы, которая уже начала меня беспокоить. — А живет тут неподалеку, двухэтажный дом на Михайловской, напротив ветеринарная аптека. Первый этаж, номер квартиры не помню, спросишь там, его каждая собака знает.

— Чем же он так знаменит? — весело спросила я, надеясь, что тетке захочется ответить на мой вопрос и я что-нибудь узнаю о Матюше. Тетка усмехнулась:

— Матюша в старые времена был таким умельцем, только держись. Золотых дел мастер, говорят, даже царские червонцы подделывал. Кое-кто до сих пор уверен, что у него золото килограммами напрятано. Но это глупости, конечно. Каким умным Матюша ни был, а все равно попался. Пока сидел, много чего изменилось, вернулся совсем в другую жизнь. Не стал бы он, если б миллион спрятал, ящики таскать. А то, что болтают… — Тетка махнула рукой.

Я поблагодарила ее и отправилась на Михайловскую. Что общего могло быть у моего отца с таким человеком, как Матюша, оставалось лишь гадать. Впрочем, теплилась надежда, что скоро я все узнаю. С одной стороны, историк-энтузиаст, с другой — ювелир, нечистый на руку… Если вспомнить, что отец занимался незаконными раскопками, то точки соприкосновения сами собой приходили на ум, но думать, что отец сбывал через Матюшу найденные ценности, не хотелось. Сведения, полученные на рынке, настроения мне не прибавили, а прибавили морщин, раз всю дорогу я хмурилась. Морщины девушку не красят, и я поспешила избавиться от неприятных мыслей.

Нужный мне дом я нашла сразу. Надо сказать, улица Михайловская примыкала прямо к рынку. Дома здесь наверняка еще помнят моего прапрадеда, хотя жил он в другой части города, но и здесь, вероятно, не раз бывал. Дом губернатора, как ему и полагалось, расположен в центре (там сейчас офис телерадиокомпании). Костя когда-то снимал дом неподалеку. Странно, наверное, было называть прапрадеда Костей, но мы ведь почти ровесники. А после того, как я прочла дневник, он для меня стал больше другом, чем предком. Дом, где Костя жил, к сожалению, не сохранился. Еще до моего рождения его снесли и построили ресторан. Но сейчас меня вдруг поразила мысль, что старая липа на открытой веранде ресторана вполне может быть той самой, по которой злоумышленник забрался в квартиру прапрадеда. Алмазов жил на Гончарной, которая выходит на Михайловскую, на улице осталось всего несколько домов. Этот район до революции заселяли мещане, в большинстве своем огородники — возле реки тянулись сады и огороды, лук и вишня, выращенные в губернии, были знамениты на всю Россию. Ну и еще, конечно, огурцы. До сих пор жителей одного из районных городов зовут «огуречниками».

В общем, народ здесь жил работящий, степенный, и дома строили основательные, под стать хозяевам. Вторую сотню лет стоят, и все им нипочем, время точно стороной обходит. Сто лет назад вот по этой улице шел мой прапрадед, а теперь иду я… Правда, под ногами у меня асфальт, зато дома, как и тогда, утопают в зарослях сирени.

Нужный мне дом выглядел довольно обшарпанным. Первый этаж сложен из кирпича, второй деревянный, лет десять назад выкрашенный зеленой краской, с тех пор подновить его не удосужились. Резные наличники потеряли былое великолепие, а жаль, в деревянном кружеве чувствовалась рука мастера. Когда-то такой дом занимала одна семья, комнаты на втором этаже часто сдавали постояльцам. Посередине стены широкая дверь, над ней металлический козырек. Теперь, судя по звонкам возле двери, здесь живет пять семей. Подумав, я нажала тот, что сверху. Через некоторое время в окне рядом с дверью появилось лицо бабули.

— Вам кого? — крикнула она в открытую форточку.

— Матюшу, — улыбнулась я и весело соврала:

— Меня с рынка прислали. Где его найти?

— Вход со двора, — ответила женщина. — Там увидите.

Я поблагодарила и направилась к калитке в глухом заборе. Толкнула ее и оказалась в чистеньком дворике. Непременная сирень и скамейка, на которой, по моим представлениям, должны сидеть бабульки. Но скамейка была пуста, рядом с ней лежал здоровенный пес, который при моем появлении приподнялся. Но особого интереса я у него не вызвала, он зевнул и отвернулся, а я по тропинке прошла в глубь двора: сарайчик, который, думаю, должен был рухнуть еще лет тридцать назад, детские качели и клумба. Тропинка привела к двери, выкрашенной ярко-красной краской, на фоне побеленного кирпича она выглядела заплатой.

Дверь была приоткрыта, вниз вела лестница, на верней ступеньке сидел кот и щурился на солнце.

— Идиллия, — хмыкнула я.

Новостройки вовсю теснили старые дома, почти вплотную к забору высилась девятиэтажка, и я с грустью подумала, что очень скоро и этот дом снесут, до сего времени он простоял лишь из-за упорства жильцов, не желавших покидать родные пенаты. За шатким забором слева тянулись сараи, облюбованные торговцами с благословенного юга (они использовали их под склады), ветхий сарайчик во дворе тоже не был обойден вниманием — возле него высились штабеля пустых ящиков.

Стараясь не спугнуть кота, я сделала шаг к лестнице (кот все-таки сбежал) и начала спуск. Пять ступеней, впереди дверь, другой не наблюдалось, значит, именно здесь живет Матюша.

И вдруг дверь начала открываться… Я замерла, ожидая появления Матюши, растянула рот до ушей, готовясь произнести: «Придется вам мне кое-что объяснить», но вдруг подумала, что вовсе не хозяин может сейчас появиться, а кто-то другой, к примеру, те самые ребята, которых я видела в джипе и на рынке, а Матюша между тем по какой-то причине не хотел, чтобы я с ними встречалась. В общем, вместо того, чтобы сделать шаг вперед, я поспешно сделала три назад. Если выйдет хозяин, мы можем и во дворе поговорить. Быстро оглядев двор, я прошла к скамейке и как раз успела устроиться на ней, наклонилась к собаке, с намерением ее погладить. Пес, кстати, не возражал. Если сейчас покажется кто-то из тех парней, моего лица он разглядеть не сможет, а если Матюша…

Дверь распахнулась, и во двор вышел мужчина. Рослый блондин в шикарном бежевом костюме в тонкую полоску. Под мышкой он держал трость и вообще выглядел франтом. При этом в нем было столько достоинства, что хихикать по поводу его внешнего вида сразу расхотелось. И шикарный костюм, и даже дурацкая трость непостижимым образом выглядели очень естественно. Одно было непонятно: что такой тип мог здесь забыть?

Он притормозил, достал из кармана очки и тут заметил меня. Я же всецело сосредоточилась на собаке, лишь исподлобья поглядывая на блондина. Собачка повела себя загадочно, вскинув морду, собралась зарычать, но вместо этого вдруг заскулила и даже сунула голову под скамейку.

— Ты чего, дурень? — слегка растерялась я, машинально приподнимаясь.

Блондин усмехнулся, надел очки и не спеша пошел со двора.

Надо сказать, сердце у меня в груди по неизвестной причине екнуло, что здорово разозлило, потому что я некстати подумала: я вроде собачки — вместо того чтобы победно усмехнуться в ответ, начала ерзать. «Сукин сын! — подумала я в досаде (данные слова относились к блондину). — Каким взглядом одарил… Ладно, сочтем его комплиментом моей красоте». И в самом деле, разве нашу красоту можно не заметить?

Вместо того чтобы спокойно двигать к Матюше, я поднялась и весьма осторожно направилась к калитке, самой себе не желая признаться, что блондин меня очень заинтересовал.

И в этом интересе, как ни странно, не было ничего сексуального. То есть, наверное, все-таки что-то было, уж очень хорош, черт бы его побрал, но вместе с тем зрела в душе уверенность, что он не просто так тут появился. «А как?» — попыталась я себя образумить, но не преуспела — в голове творился полный кавардак, так что выходило, я сама не знаю, с какой такой стати отправилась за ним.

С самым что ни на есть скучающим видом я распахнула калитку и вышла на улицу, даже начав что-то мурлыкать себе под нос. Блондина нигде не было. Он точно сквозь землю провалился! Улица вообще была пуста: ни машин, ни прохожих. Выглядело это почему-то странно, точно не взаправду. И я вдруг подумала, что видела это когда-то во сне: пустынная улица, на которой не правдоподобно тихо, и я сама… «Не мог же он раствориться в воздухе», — вторично призвала я себя к порядку. И тут услышала громкое «ка-ар», подняла голову и обнаружила здоровенную ворону. Она сидела на ветке дерева, что напротив, и вроде бы глумливо ухмылялась.

— Ну уж нет! — сказала я и хихикнула слегка нервно. — Если бы он был брюнетом, еще куда ни шло, а так… Кыш! — махнула я рукой, ворона каркнула еще раз, точно дразнясь, и полетела. — Это у меня, как видно, наследственное, — постояв немного в печали, изрекла я, — вечно натыкаться на ворон…

Я проследила за полетом птицы — а ну как рухнет о землю и обернется блондином? Он о землю, а я в психушку. Но нет, птичка благополучно переместилась на соседнюю крышу, а потом и вовсе скрылась с глаз.

— Психушка отменяется, — кивнула я удовлетворенно и вернулась во двор.

За короткое время там произошли кое-какие перемены: кот теперь сидел на заборе, а дворняга без особого энтузиазма его облаивала, на меня опять-таки внимания не обращая. Я спустилась по лестнице. Лампочка внизу не горела, но света, который струился в распахнутую дверь, хватало, чтобы увидеть: звонок отсутствовал, Я постучала в дверь и стала ждать. Прошло не меньше минуты, за дверью тишина. Я вновь постучала и снова безрезультатно. Это показалось странным. Я подергала дверь — закрыто. Матюша не мог покинуть двор, минуя меня. Или мог? Может, есть еще калитка? Я поднялась по лестнице и, выйдя во двор, огляделась. Пес угомонился, кот исчез. Калитки не было. Мог Матюша махнуть через забор? Если только теоретически…

Тут я обратила внимание на окна рядом с дверью. Если я ничего не путаю, это как раз окна квартиры Матюши. Дом за давностью лет просел, и ближайшее окно оказалось на одном уровне с землей. Две короткие шторки задернуты. Слегка стыдясь, я заглянула поверх них. Передо мной была просторная гостиная, с высоким потолком с лепниной, все довольно обшарпанное, однако этот недостаток компенсировали антикварная мебель и роскошная люстра.

В первое мгновение мне показалось, что комната пуста, пока, приглядевшись как следует, я не увидела Матюшу — он стоял на коленях возле роскошной печи, выложенной изразцами с бело-синим рисунком. Потеряв остатки стыдливости, я вытянула шею, стараясь понять, что он там делает. В этот момент он чуть сдвинулся вправо, и я увидела, что он пристраивает на место паркетные дощечки. Потом Матюша поднялся, придавил их ногой, а я шарахнулась от окна, боясь, что он меня заметит.

Так-так… У старикана тайник в полу. Может, и не врут люди, утверждая, что у него остались золото-бриллианты? Зачем еще человеку нужен тайник? Матюша был занят, оттого и не стал дверь открывать. Надеюсь, теперь мне повезет больше. Я спустилась по лестнице и опять постучала. С тем же результатом: дверь мне не открыли. Это здорово разозлило. Я собралась пнуть дверь ногой, чтобы дядя сообразил, что просто так я не уйду, и тут услышала:

— Вы чего стучите?

Вздрогнув от неожиданности, я подняла голову и увидела женщину, которая заглядывала в распахнутую дверь наверху.

— Мне нужен Матюша, — пояснила я, переведя дух.

— Так нет его, ушел. В магазин ушел, минут тридцать назад. Я в окно видела.

Объяснять тетке, что я тоже видела Матюшу в окно, в его собственное, и не далее как три минуты назад, я не стала, и с хмурым видом начала подниматься по лестнице. Никуда этот хмырь не денется, придется ему объяснить мне, что за странные у него фантазии и с какой такой стати он решил, что я должна в них участвовать.

— Говорите, в магазин ушел? — спросила я, потому что тетка все еще стояла в дверях и настороженно на меня поглядывала. Может, заподозрила во мне квартирную воровку? Вот спасибо…

— Да. А вы ему кто? — спросила тетка.

— Дочь его друга. Давно не виделись, вот решила узнать, как у него дела.

— Из запоя вышел, значит, нормально, — буркнула она и вроде бы смутилась:

— Он вообще-то смирный. Вот только ходят к нему не пойми кто, а он как запьет — дверь нараспашку, боимся, вынесут все.

«Похвальная бдительность», — хмыкнула я, но вслух говорить сие поостереглась.

— Я попозже зайду, — кивнула ей на прощание и отправилась восвояси.

Невозможность встретиться с Матюшей меня огорчила — сидит себе в своей квартире и на стук не реагирует, а вот бдительные соседи начеку. Вдруг выяснилось, что встречу с ним я считаю очень важной, и сейчас просто не знала, что делать. И тут почувствовала чей-то взгляд. Весьма настойчивый и уж точно неприятный. «Если опять ворона, метну камнем», — пообещала я самой себе, повернула голову и.., сбилась с шага. Хорошо хоть не споткнулась. В узком переулке стояла роскошная спортивная тачка, приоткрытое окно со стороны водителя, когда я повернула голову, стало закрываться, но я успела увидеть светлые волосы с аккуратным пробором слева. Машина плавно тронулась с места и через мгновение исчезла за поворотом, а я досадливо покачала головой.

— Ворона, ворона… Я ворона и есть, не догадалась заглянуть в переулок!

Однако жизнь становится насыщенной: кинжал, вековые тайны, Матюша с подозрительными личностями, а теперь еще и блондин. Надо сказать, блондин — самая загадочная фигура. Интересно, он меня здесь поджидал? Если моя красота так на него подействовала, то я не против, только что ж он тогда столь поспешно смылся?

Я прибавила шагу и вскоре оказалась возле стоянки такси. Решение пришло внезапно. И что на меня вдруг нашло такое? Наверное, предчувствие, что я каким-то образом оказалась замешана в далеко не простую историю. И пока я не понимаю, что происходит, следует проявлять осторожность. В общем, устроившись в такси и назвав адрес, я достала мобильный и позвонила подруге, которая работала в банке.

— Эля, мне надо арендовать ячейку, — после обычных приветствий и вопросов «как дела?» сказала я.

— Без проблем. Приезжай завтра с утра.

— Сегодня, — сиротски вздохнула я, чтобы подруга поняла, что сейчас как раз тот самый момент, когда ей следует пойти на жертвы.

— А что случилось?

— При личной встрече.

— Ладно, — в свою очередь вздохнула она, — жду через полчаса. Паспорт на забудь.

Через двадцать минут я была в банке, сверток с кинжалом лежал в сумке.

— Рассказывай, что у тебя? — спросила Элька, заполняя бумаги.

— Деньги.

— О, господи, а что за спешка?

— Боюсь по ночам спать. Вдруг ограбят…

— Что ты дурака валяешь? — усмехнулась она. — Или появился еще один богатый дядюшка?

— К сожалению, нет. «Бабки» откладываю на отпуск, а вчера в новостях сказали, что в городе серия квартирных краж…

— Ну так положи деньги на счет, у тебя же карточка есть.

— Пусть лучше в ячейке полежат.

— Что за дикость? За ячейку платить надо, а там проценты…

Еще несколько минут она меня воспитывала, а потом препроводила к ячейкам.

Выйдя из банка, я почувствовала заметное облегчение. Но вместе с тем вдруг очень захотелось снова взять кинжал в руки, рассмотреть, потрогать…

— Еще насмотришься, — пробормотала я и поехала домой.

Только я переступила порог своей квартиры, как меня сразу же потянуло к дневникам прапрадеда. Это уж вовсе никуда не годилось. Игнорируя дневники, я устроилась за компьютером с намерением поработать, но из этого ничего не вышло. Поскучав полчаса, я перекусила и вновь отправилась к Матюше, на сей раз взяв свою машину со стоянки.

Появлением в моей жизни новенькой «Хонды» я была обязана все тому же дяде бабушки, который так удачно устроился за границей. В знак большой к нему благодарности я хотела слетать в Канаду, посетить, так сказать, могилу, но бабуля заявила, что дядю кремировали, а прах развеяли. Довольно странная фантазия у дяди, но о вкусах не спорят. Я долго приставала к бабуле с расспросами: раз уж родственник о нас позаботился, должна же я о нем что-то знать, но бабуля и сама ничего толком не знала, фотографий тоже не сохранилось, его вообще все считали погибшим, и вдруг наследство…

— Давай хоть панихиду закажем, — предложила я как-то в отчаянии. Бабуля так на меня посмотрела, что с вопросами и предположениями пришлось завязать.

С тех самых пор я взяла за правило, садясь в машину, бормотать под нос что-нибудь: «Господи, благослови усопшего раба твоего, который тебе известен, безусловно, лучше, чем мне». Элька, однажды услышав мое бормотание, заявила, что я спятила. Но мне лично казалось нечестным просто взять и забыть щедрого родственника.

* * *

Когда я вновь появилась на Михайловской, жизнь там бурлила. Возле многочисленных сарайчиков стояли «Газели», около них сновали торговцы, детвора оглашала окрестности криками и визгом, во дворе дома появились бабульки, присматривавшие за детьми. Я поздоровалась и справилась у них о соседе.

— На рынке, — ответила бабка в цветастом платье. — Думали, угомонился, но какое там… Беда с мужиком, — добавила она со вздохом.

Я поехала на рынок. Через несколько минут он должен был закрыться. В зале, где было непривычно тихо, сновали несколько запоздавших покупателей, продавщицы подсчитывали выручку. Я отправилась к знакомой тетке и спросила Матюшу.

— Вон он, — кивнула та в сторону прилавка с очень суровым видом. — Только никакой от него пользы.

Что да, то да. Матюша сидел на грязном полу, привалившись спиной к ящикам, и бессмысленно таращился в пустоту. Я присела на корточки рядом с ним и на всякий случай потрясла его за плечо. Он дернул головой и даже что-то промычал, но взгляд был по-прежнему бессмысленным.

— Как запьет, так горе одно, — понаблюдав за моими напрасными движениями, заметила тетка.

— Нельзя его здесь оставлять, — заметила я.

— Нельзя. Кто-нибудь из мужиков до-дома дотащит. Сеня! — заголосила она. — Сопроводи товарища!

Сеня оказался дядей без возраста, в разных ботинках на босу ногу, в шортах, грязной футболке, по виду — форменный бомж. Им и оказался. Пьян он был так, что на каждом шагу спотыкался. Я с сомнением следила, пока он приближался, но дядя, внезапно собравшись с силами, довольно легко приподнял Матюшу и поволок его к выходу. Матюша перебирал ногами и мычал. Выйдя из здания рынка, оба рухнули и вроде заснули.

Я вертела головой, теряясь в догадках, что же теперь делать. Оставить Матюшу здесь? Конечно, оставить, не на себе же до машины тащить… Из-за угла появился миллионер, взглянул на колоритную парочку, досадливо сплюнул.

— Вы мне не поможете? — решившись, спросила я.

— А в чем дело? — насторожился он.

— Вот этого до машины донести.

— Родственник, что ли? — приглядываясь ко мне, спросил представитель закона.

— Вроде того. Он живет здесь, неподалеку.

— Да знаю я… — Мужчина вздохнул. Чувствовалось, что проявлять отзывчивость ему очень не хочется, но и отказать мне он почему-то не решился. — Ладно, помогу, — сказал милиционер наконец, а я к тому моменту уже уверилась, что мы так и будем стоять, пялясь друг на друга. Подхватив тщедушного Матюшу под руки, мы поволокли его к машине. — Надоели алкаши эти, — бубнил по пути милиционер, — отправить бы их всех.., куда подальше, — закончил он сердито и более рта не открывал.

Запихнув Матюшу на заднее сиденье, мы простились, и я поехала на Михайловскую. Старушки все сидели во дворе, и еще там появился дюжий дядя, который курил в тенечке. Пришлось обратиться к нему, чтобы извлечь моего пассажира. Бабки охали и стыдили бесчувственное тело, а я, забегая вперед, открывала двери.

Дверь в квартиру Матюши, вопреки бабкиным прогнозам, оказалась заперта. Сосед пристроил старика на полу, похлопал его по карманам, достал ключи, и через минуту страдалец оказался у себя дома. Поблагодарив за помощь, я вынуждена была удалиться.

Признаться, я здорово злилась. Не на Матюшу, а на себя. На что я трачу свое время? Развожу алкашей с рынка, точно у меня других дел нет! И ладно бы узнала что путное…

— Часто у него такое? — спросила я бабок.

— Когда как. Может неделями не пить, а уж как запьет… — вздохнула одна.

— Жалко его, — вмешалась другая. — Человек-то хороший, всем помогает… А пьет… Так ведь жизнь не заладилась. Одинокий он, был бы кто рядом, глядишь бы, присмирел.

Потратив еще несколько минут на бесполезные разговоры, я вернулась в машину. Домой не спешила, подозревая, что работать все равно не смогу. Колесила по городу, с каким-то новым чувством разглядывая дома, точно видела их впервые. И вдруг подумала, что я очень люблю свой город. Ему тысяча лет, а выглядит молодцом. Мой прапрадед ходил по этим улицам, а теперь по ним хожу я, а через сто лет так же будут ходить мои правнуки.., если бог даст. Нет, будут. Обязательно будут! Может, кто-то из них вспомнит обо мне? Не пора ли завести дневник… Я засмеялась и повернула к дому.

* * *

Утром перед работой я не выдержала и заглянула к Матюше, хотя дала себе слово не вспоминать о нем до вечера. Калитка была заперта, что меня удивило, но беспокоить людей я не рискнула и с досадой покинула Михайловскую.

День полетел незаметно, мыслями я против воли то и дело возвращалась к Матюше и даже забеспокоилась, как бы он к вечеру опять не напился. Оттого после работы сразу же поехала к нему. Бабки сидели на скамейке и встретили меня громким: «Здравствуйте».

Чувствовалось, что ко мне здесь успели привыкнуть, то есть надоесть я смогла людям изрядно, правда, внешне это никак не проявлялось. Должно быть, граждане здесь жили добрые и моим мытарствам от души сочувствовали.

— Матюша дома? — спросила я, потому что народ безмолвствовал в ожидании, что скажу я, а сказать мне им было нечего.

Одна старушка повернулась к другой и спросила:

— Ты его сегодня видела?

— Нет, — покачала та головой. Далее последовал диалог, который мне пришлось выслушать до конца, так как повернуться и уйти я сочла невежливым.

— Пора бы ему появиться.

— Небось отлеживается. Ночью-то что вытворял! Видно, черти гоняли.

— Уж должен был за рассолом прибежать.., или моего послать за опохмелкой. Хотя мой с утра на рыбалке, — подумав, изрекла бабка. — Все равно должен был объявиться.

Тут старушки, весьма озадаченные, взглянули друг на друга, одна произнесла: «Господи,..», другая добавила: «Твоя воля», и обе, не сговариваясь, бросились к двери в полуподвал, совершенно забыв про меня. Но я-то про себя не забыла и поспешила пристроиться в арьергарде.

Если честно, ничего особо пакостного я от судьбы в ту минуту не ожидала. Накануне обнаружив Матюшу в состоянии полной прострации, я была уверена, что он и сейчас в ней пребывает, успев похмелиться с утра или, незамеченный бабками, сбежать на рынок, что казалось не менее вероятным. Прошлый раз соседка утверждала, что он в магазин ушел, а Матюша между тем беседовал в то время с блондином.

В общем, я двигала за бабками, сожалея, что Матюша для меня недоступен, от пьяного толку никакого, хотя, если дома его не окажется, можно попытать счастья на рынке.

Бабка, что шла впереди, потянула на себя дверь, и та открылась. Бабка сделала шаг и зычно крикнула:

— Матюша! Матюша, нечистая сила, ты где?

Вторая бабка напирала, горя энтузиазмом тоже поучаствовать в воспитании загулявшего соседа, и я сделала шаг в квартиру вслед за ней.

Вот тут и выяснилось, что я поторопилась. Оставшись в коридоре, я была бы избавлена от крайне неприятного зрелища. Впрочем, большинство людей так устроены, что, заслышав вопль, они не бегут вон, сломя голову, а непременно заглянут куда не надо, с целью понять: отчего гражданочка или гражданин так вопят.

Матюша висел на крючке, предназначенном для люстры. Здоровенном таком крюке, который торчал из потолка в обрамлении розетки из лепнины. Сама люстра стояла на стуле без признаков повреждений. Поняв, в чем дело, я сосредоточилась на люстре, прекрасно понимая, что увиденная картина будет преследовать меня всю жизнь.

— Повесился! — завопила бабка. — Святые угодники… Что ж ты наделал… — Далее она голосила без слов, вскидывая руки и прихлопывая ладонями, точно исполнительница фольклорных песен, но смешным это отнюдь не выглядело.

— Что делается, — завопила вторая, ткнула пальцем в пол и закатила глаза.

Ожидая самого худшего (хотя чего уж хуже, чем удавленник в полуметре от тебя), я перевела взгляд на пол и увидела опрокинутый табурет и вокруг него нарисованный мелом круг. На ум тут же пришел виденный в детстве фильм по повести Гоголя (повесть я потом прочитала, но страшной она почему-то не показалась). Несчастный Хома, спасаясь от нечистой силы, тоже чертил круги мелом на полу церкви, правда, от летального исхода они его не спасли.

— Ой! — громко сказала бабка и рухнула в обморок. За мгновение до этого я собиралась сделать то же самое, но так как бабуля меня опередила, пришлось собраться с силами: если мы тут все попадаем, кто ж нас отсюда вытащит.

— Гавриловна, не дури! — рявкнула первая, мгновенно приобретя черты древней воительницы. — Народ звать надо. — И она бросилась к лестнице, с намерением все смести на своем пути. На счастье, путь был свободен. — Люди! — голосила она уже на улице. — Ужас-то какой! Матюша повесился!

Я тяжко вздохнула. Очень хотелось броситься вслед за бабкой, потому что я хоть и старалась не смотреть на Матюшу, но лучше мне отнюдь не становилось. Однако и бабку без сознания оставлять тут было нечестно. Я пристроилась возле нее на корточках и жалобно попросила:

— Очнитесь, пожалуйста.

— У меня сейчас сердце остановится, — ответила она голосом умирающей, а я принялась звонить в «Скорую».

Пока я звонила, бабка вскочила и бросилась вон из квартиры, а я чертыхнулась и, сделав неловкое движение, влетела лбом в ноги Матюши, хотела заорать и наконец-то бежать отсюда, ног под собой не чувствуя, но тут другая мысль пришла мне в голову. Должно быть, авантюризм перешел ко мне по наследству от прапрадеда, потому что вспомнила о тайнике Матюши, и меня неудержимо повлекло в гостиную. Очень захотелось узнать, что ж такое он там прятал. Желание было столь сильным, что, забыв о самом Матюше и о возможных последствиях, я устремилась в гостиную, хлопнулась на колени перед камином и принялась ощупывать дощечки паркета.

Лежали они плотно, а знала я место тайника весьма приблизительно, да еще здорово нервничала и торопилась — вдруг народ вместе с милицией повалит на место происшествия? Объяснить, с какой стати я здесь ползаю, будет затруднительно.

Я принялась простукивать пол, вспомнив, что знающие толк в таких делах люди всегда поступали подобным образом, правда, я понятия не имела, какая от простукивания польза. И тут выяснилось, какая: звук вдруг стал другим, совсем не таким, как за мгновение до того. Я быстро достала из сумки пилку для ногтей и подцепила дощечку паркета. Она легко приподнялась, вслед за ней другая, и в полу образовалась дыра. Небольшая, но для тайника вполне подходящая. Я сунула в нее руку и попыталась что-нибудь нащупать. Пространство небольшое, такое впечатление, что внизу был скрыт ящик величиной с коробку из-под обуви, но в настоящее время он был совершенно пустой.

Тут на улице опять раздались крики, а вслед за ними грозный голос:

— Спокойно, всем оставаться здесь.

Голос мог принадлежать лишь человеку, облеченному властью отдавать приказы, настолько уверенно он звучал. В общем, ясно: прибыла милиция. Я выскочила в прихожую, почти на ходу вытерев доски паркета носовым платком, (кое-что об отпечатках пальцев мне было известно, и теперь я на чем свет стоит кляла себя за свое любопытство.

Когда в квартиру вошли двое мужчин в форме, я размазывалась по стене возле двери, довольно громко клацая зубами и готовясь рухнуть в обморок. Причем притворством тут и не пахло, я и в самом деле недалека была от обморока, особенно в связи с внезапно открывшимися перспективами. И добро бы нашла что-нибудь путное… Ладно не получила по голове, как предок, уже хорошо. «Пока не получила» — вдруг подумала я. Отпечатки пальцев интересуют милицию, только когда совершено преступление. А Матюша повесился, следовательно, зубами от страха я клацаю зря.

— Допился, старый черт, — буркнул милиционер, дядька лет сорока с круглым румяным лицом, с печалью глядя на Матюшу. И тут заметил меня.

— А вам здесь чего надо? — грозно спросил он. Я честно попыталась ответить, но лишь мычала от страха. — Вася, выведи ее на свежий воздух, — вздохнул дядя, и Вася меня повел.

— Сейчас на скамеечке устроитесь, и все будет хорошо, — пообещал он.

Мы выбрались во двор, и тут появилась «Скорая», которую я вызвала для бабки. Бабка, кстати, выглядела молодцом и бойко объясняла парню в штатском, как мы обнаружили Матюшу. Народ, который плотно набился в небольшой дворик, слушал, вытянув шеи. Так как бабка в помощи не нуждалась, ее оказали мне. Сунули под нос нашатырь и померили давление. Вася обвел толпу недовольным взглядом и громко скомандовал:

— Давайте-ка все по домам! Столпились тут… Нечего цирк устраивать! — после чего спустился вниз.

На его команду мало кто обратил внимание, но так как ничего не происходило, а бабка уже начала повторяться, граждане без всякого приказа стали расходиться.

— Допьются до чертиков, алкаши проклятые… — недовольно заметила тучная дамочка.

Через двадцать минут двор практически опустел, остались лишь соседи да представители правоохранительных органов. Этих, кстати, начало прибывать. Появились еще двое в штатском, приступили к вопросам. Бойкая бабка, перебивая подругу, поведала в очередной раз, как все было, потом вспомнила о давлении и пошла пить капли. Вскоре очередь дошла до меня. Милиционеры к тому моменту обосновались в Матюшиной квартире, самого Матюшу успели снять и куда-то увезти.

— Вам кем Логинов доводится? — спросил меня следователь. Я с удивлением хлопнула глазами, после чего сообразила, что Логинов это, должно быть, фамилия Матюши.

— Матюша? — переспросила я на всякий случай.

— Матюша, — вздохнул он, приглядываясь ко мне, а я прямо-таки похолодела. «Неужто догадался, что я здесь что-то искала?»

— Никем, — покачала я головой.

— Хорошо, — кивнул он, что-то записывая. — А зачем вы его искали?

«Хороший вопрос», — подумала я. Чего проще, взять и рассказать всю правду: про кинжал, про дневник прапрадеда и свое любопытство. На тут я вспомнила слова Матюши о том, что должна хранить тайну. Кому должна? Разумеется, никому. Да я и Матюшу-то совсем не знала и уж точно ничего ему не обещала. Однако странное дело, я тут же решила, что о кинжале буду молчать; Должно быть, гены предка опять-таки дали о себе знать.

— Вы как себя чувствуете? — вздохнул следователь, вновь приглядываясь ко мне.

— Нормально. То есть, конечно, не очень хорошо, но…

— На вопросы отвечать сможете?

— Смогу, — кивнула я, кляня себя на чем свет стоит.

К вопросам не худо бы подготовиться, а то сейчас с перепугу такого наболтаю… Надо держать язык за зубами, и главное, думать, прежде чем рот открывать.

— Расскажите, откуда вы знаете Логинова и почему здесь оказались, — предложил дядя, посмотрел на меня с сомнением, поднялся и принес стакан воды. Спасибо ему большое, за это время я успела кое-что сообразить.

— Мы с ним на рынке познакомились, позавчера. То есть он-то сказал, что знал меня раньше, точнее моего отца. Подошел, когда я капусту покупала, и спросил, как меня зовут. Я с ним говорить не хотела, думала, денег начнет просить, но он назвал имя моего отца, и мне просто повернуться и уйти было неудобно.

— И что он сказал?

— Что говорят в таких случаях? Что я выросла, и он меня едва узнал. Сказал, что отец был хорошим человеком.

— А что с отцом случилось? Умер?

— Погиб. Много лет назад. Я тогда еще маленькой была. В общем, ничего особенного он не сказал. И даже не представился, просто я слышала, как его продавщица Матюшей назвала. Поговорили пару минут, и я ушла. А потом у бабули спросила, был ли у отца друг по имени Матюша, и она сказала, что был. Ну, я и решила встретиться с ним еще раз.

— Зачем?

— Поговорить. Я ведь своего отца совсем не знала, а тут его друг… — Наверное, мои слова звучали не слишком убедительно, для меня-то точно, а в ухо вроде бы кто-то нашептывал: «Скажи ему про кинжал… Скажи, дубина стоеросовая!» Но я не сказала. Может, во мне взыграла жадность — не хотелось отдавать кинжал, который так долго искал мой отец, а еще раньше прапрадед? А отдать бы пришлось. Но, думаю, дело было все-таки не в жадности, а в чем-то другом. Наверное, я понимала, что если в эту историю вмешается милиция, тайна кинжала станет для меня недоступной. Хорошо еще, если их эта тайна заинтересует, а если нет? Кинжал будет храниться с другими вещдоками, пока его не решат отдать в музей. В конце концов, смерть Матюши не имеет никакого отношения к кинжалу. Допился человек до белой горячки и удавился… И вот тут я на все взглянула по-другому. Он отдал мне кинжал, который назвал ключом, а буквально через день после этого покончил жизнь самоубийством. Круг, начертанный мелом, странные личности, говорившие с ним, и старая легенда о пещере, откуда прямая дорога в ад… Может, не все так просто? И о кинжале все же стоит рассказать? Ага, еще про тайный Орден монахов-воинов, про раскопки, которыми занимался отец, и про ворону, про ворону обязательно, чтобы люди не сомневались, что имеют дело с ненормальной… Я вздохнула и продолжила:

— Вчера, проезжая мимо рынка, я решила найти Матюшу. Он был пьян, и я отвезла его домой. А сегодня хотела узнать, как он себя чувствует. — Решив, что мое объяснение звучит как-то неубедительно, я добавила:

— На самом-то деле я хотела поговорить об отце. Вдруг он что-то знает…

— О чем поговорить? — нахмурился мужчина.

— О его смерти. Мы до сих пор ничего не знаем толком. — Конечно, я сразу же пожалела, что заговорила об этом.

— Отец чем занимался?

— Историей. То есть вообще-то он был инженером, но увлекся историей, проводил раскопки.

— «Черный» археолог? — еще больше нахмурился следователь. — А Матюша краденое скупал… Понятно.

Что ему там понятно, не знаю, но мне стало не по себе. Что за черт меня за язык тянул? Теперь меня точно заподозрят… «А в чем, собственно, меня должны заподозрить? — подумала — Если Матюша по пьяному делу полез в петлю, при чем здесь я и мой отец?»

— Ладно, — вздохнул следователь. — Если понадобитесь, вас вызовут.

— А как же он? Похороны и все такое… — кашлянув, спросила я.

— Соседи говорят, у него сестра есть и племянник. Так что… — Милиционер пожал плечами, а я, простившись, побрела к своей машине.

Разумеется, тут же явились угрызения совести: зря я правды не сказала. С совестью всегда так, особенно настырной она становится, когда поправить уже ничего нельзя. «Что бы изменилось, скажи я им про кинжал?» — пробовала я вразумить ее. «Ты просто хочешь заныкать антикварную вещицу, — шипела она в ответ. — Хороша, нечего сказать. Вот бы предок порадовался». — «Оставь его в покое!» — буркнула я, после чего предложила своей совести заткнуться и, разумеется, сделала только хуже.

Вернувшись к себе, я сразу же стала перечитывать дневники, хотя и клялась этого не делать. Единственный человек, который мог хоть что-то объяснить, мертв, и теперь загадка могла так навсегда и остаться загадкой, точно проклятие нашей семьи.

Повторное чтение и рассматривание рисунков ничего не дало. Я, поразмышляв, стоит это делать или нет, взяла трубку телефона, с намерением позвонить маме, хотя доводов «за» было примерно столько же, сколько и «против».

Мама мне обрадовалась, но стоило мне упомянуть про бумаги отца, как голос ее изменился.

— Она что, спятила? — грозно поинтересовалась мама.

— Ты о ком? — вздохнула я, поняв, что доводам «против» следовало внять.

— О твоей бабке. Мало того, что ее сын совершенно помешался на дневниках прадеда… Только не говори, что этот бред тебя заинтересовал.

— Почему же бред?

— А как еще можно назвать сказки о дьяволе, братстве и прочей чертовщине? Несколько лет я только и слышала о монастырях, рукописях, ключах… Не доводи мать до инфаркта, выбрось все это из головы.

— Должна же я что-то узнать о своем отце, — как можно жалобнее заметила я.

— Твой отец… — Мама шумно вздохнула. — Хорошо. Чего ты от меня хочешь?

— Кому ты отдала его бумаги?

— Этого человека давно нет в живых, у него не было родственников, так что люди, которым после его смерти досталась квартира, выбросили все на помойку, и совершенно справедливо.

Стало ясно, спрашивать маму, что там были за бумаги, точнее, что в них содержалось, труд напрасный. С бабулей они уживались с трудом, потому что, в сущности, были очень похожи.

— У отца был друг по фамилии Логинов? — все-таки спросила я.

— Не помню.

— Его еще звали Матюшей.

— О, господи, только его тут не хватало! Я всегда боялась, что этот тип доведет твоего отца до тюрьмы.

— Почему? — необыкновенно заинтересовалась я.

— Потому что он — жулик.

— Мамуля, а поконкретнее нельзя?

— Он подбивал твоего отца на авантюру, изготовил подделку и хотел продать ее одному коллекционеру. Матюше это казалось гениальной идеей.

— И что?

— Ничего. Твой отец отказался, но вряд ли Матюшу это остановило. В конце концов, он оказался в тюрьме.

— До того, как погиб отец, или после?

— После, кажется. Хотя не уверена. Про него тебе тоже бабка рассказала?

— Нет. Мы встретились случайно, и он…

— Что? — взревела мама. — Гони этого жулика в шею. Встретились случайно… И как он тебя узнал?

— Ну, может, я на папу очень похожа?

— Вот что, если он еще раз посмеет…

— Не посмеет, — вздохнула я, а мама насторожилась.

— Да?

— Он умер.

— Слава богу.., то есть я хотела сказать.., понятия не имею, что я должна сказать. Но все эти люди, которые окружали твоего отца.., у тебя не должно быть с ними ничего общего.

В общем, мы спешно простились с мамой, но ее суровость ничуть меня не образумила. Сидя на диване, я продолжила размышлять над тайной кинжалов, только к мыслям о них теперь прибавились мысли об отце. А что, собственно, я о нем знаю? Три дня назад я ответила бы, что знаю все, что положено знать ребенку, потерявшему отца в раннем возрасте. То есть я знала, когда и где он родился, какой вуз закончил, знала, как они познакомились с мамой, как он сделал ей предложение, знала, что был он человеком книжным, любителем русской истории. Теперь еще прибавились его авантюризм (как еще можно назвать раскопки, которые он проводил без какого-либо на то официального разрешения?) и сомнительная компания. Похороны отца я помню крайне смутно, а его самого я вовсе не помню. Несколько фотографий в семейном альбоме и некая тайна, которая терзала отца всю его жизнь, а теперь очень беспокоит меня, вот все, что я имею. Не густо. Если бы у меня были его бумаги… Но, по словам мамы, они давно сгнили на помойке, так что можно о них забыть, а на всей этой истории поставить жирный крест.

В тот вечер я была уверена, что так и поступлю, то есть скоренько забуду о Матюше с его странной идеей привлечь меня к участию в некой авантюре, как-то связанной с отцом. А кинжал отнесу в музей, вот пусть там и разбираются, что это за кинжал такой, и если в самом деле древний, в музее ему самое место. Но после маминых слов о Матюше и древность вызывала сомнение. Оставался дневник прапрадеда — семейная реликвия. А загадка.., загадкой и останется.

Однако уже на следующий день стало ясно: благие мысли испарились, а на смену им вновь пожаловало любопытство. Вместо того чтобы думать о работе, я то и дело отвлекалась и поглядывала за окно, а когда появилась возможность покинуть офис в середине рабочего дня, сразу же ею воспользовалась. Переговорив с клиентом, который ждал меня на своей квартире, я посмотрела на часы и решила, что вполне могу потратить час и взглянуть на ту самую пещеру. Объяснить, зачем мне это надо, я не могла, но оправдывалась тем, что поездка за город очень полезна для моего здоровья — подышу свежим воздухом, а потом с новыми силами возьмусь за работу. Не думаю, что я всерьез надеялась обнаружить в пещере что-то интересное, но взглянуть между тем очень хотелось.

Последний раз я была в Козьей пещере с экскурсией, когда училась в десятом классе. Место я помнила весьма приблизительно, но была уверена, что найду его без труда. Только я, устроившись в машине, завела мотор, как позвонил шеф. Требовалось мое присутствие в офисе, и я, слегка раздосадованная, помчалась на работу. Когда рабочий день закончился, позвонила подруга, попросила забрать ребенка из детского сада и отвезти к бабушке.

В общем, все складывалось так, что попасть в пещеру сегодня не представлялось возможным. Обычно я внимаю намекам судьбы: раз что-то не складывается, значит, это и не нужно. Но тут вдруг меня неудержимо потянуло за город, и в путешествие ближе к вечеру я все-таки отправилась.

Найти дорогу к пещере действительно оказалось легко — на дороге стоял красочный плакат с указателем. Я, признаться, удивилась, что не замечала его раньше, ведь не один раз здесь проезжала и была уверена, что никакого указателя нет. Может, недавно повесили?

Асфальтовая дорога привела к стоянке. Будка возле шлагбаума, а рядом касса. Стоянка оказалась пуста, а касса закрыта. На окне листок бумаги "Музей-заповедник «Козьи пещеры» и далее часы работы. Сегодня экскурсии были до шести, следовательно, я могу убираться восвояси. Если за вход в пещеру начали взимать деньги (цена билета для взрослых — десять рублей, что тоже значилось на листке), то логично предположить: здесь есть сторож, который следит за тем, чтобы кто попало не бродил по музею. Я огляделась, но никакого сторожа не заметила. В конце концов, не убьет же он меня, если я немного прогуляюсь…

От стоянки вверх вела лестница, по ней я и направилась, все время ожидая гневного окрика. Ничего подобного не произошло. Холм был довольно высокий и зарос лесом, многим деревьям более ста лет, это я узнала во время той давней экскурсии. Тогда ни стоянки, ни кассы здесь не было, заходи — кто хочет. Лестницы, кстати, тоже не было, только тропа, которая петляла вдоль холма. Что ж, все в мире меняется, и только любовь к дармовым деньгам остается неизменной.

Сразу возле лестница начиналась дорожка, вымощенная камнем, она и привела меня к пещере. И тут стало понятно, почему до сих пор меня никто не окрикнул: сторож здесь был без надобности — вход в пещеру преграждала решетка. Естественно, запертая. Крепкая на вид решетка, а сбоку на ней коробочка с красным огоньком. Должно быть, сигнализация. Я все-таки приблизилась и, не прикасаясь к решетке руками, заглянула внутрь пещеры. Довольно большое помещение с низким сводом, взрослый человек мог встать здесь в полный рост и рукой свободно бы до него дотянулся. Впереди в сумраке пещеры угадывались два тоннеля, белый провод с лампочками терялся в глубине. Помнится, мы долго вопили в тоннелях на разные голоса. Выходило довольно страшненько, будто кто-то грозно рычал из-под земли.

Я предавалась воспоминаниям некоторое время, пока не пришли на ум строки из дневника прапрадеда. Труп Алмазова нашли вовсе не в этой пещере. Вообще-то здесь четыре пещеры. Или даже их пять. Они соединены между собой тоннелями. Та пещера, что сейчас передо мной, самая большая и потому самая известная. Левее, вот туда, где пологий спуск, еще две, больше похожие на огромные норы, тоннель там такой узкий, что преодолеть его можно лишь ползком, и далеко не всякому такое под силу, а пещера, где погиб Алмазов, должна быть справа, вот там, вверх по склону. Скорее всего, решетки установили на всех пещерах, но уж коли я сюда приехала, не худо бы все-таки проверить.

Я направилась вверх, где, по моим воспоминаниям, находилась пещера. Никакой дорожки, недавно скошенная трава, чисто, аккуратно, огромные деревья скрывают склон. Я шагнула в тень деревьев и тут же почувствовала странное беспокойство, точно оказалась в другом мире. Здесь было сумеречно и прохладно, пахло сыростью. Я услышала шорох, вскинула голову: огромная птица взлетела с ветки, я вздрогнула от неожиданности и отступила на шаг. Очень хотелось сбежать. Просто сбежать, не рассуждая. Оказаться в своей машине и мчаться в город. Но до этого все-таки не дошло. Чего я боюсь? Собственных фантазий. Я оказалась одна в лесу в восьмом часу вечера, когда лес затихает и любой шорох кажется подозрительным. То, что вороны полюбили меня в последнее время и не оставляют своим вниманием, тоже понятно. В психологии наверняка найдется данному факту разумное объяснение. А по собственному опыту я знаю: стоит о чем-то подумать, к примеру, решишь купить машину определенной модели, и эта самая машина будет то и дело попадаться тебе на глаза, хотя до своего решения ты на улицах вроде бы их и не видела ни разу. Так и вороны — раньше я на них просто не обращала внимания, а теперь только их и вижу.

Нервно хихикая, я начала подниматься по склону. Было это нелегко, в основном потому, что, отправляясь на загородную прогулку, об удобной обуви я не позаботилась, а шагать на каблуках по сырой земле — то еще удовольствие. Опять же беспокоила мысль, что я могу заблудиться! В лесу я ориентировалась плохо, будучи сугубо городским жителем, и когда лестница исчезла из поля зрения, уже не могла с уверенностью сказать, в какой она стороне. Я подумывала вернуться, но вдруг вышла на тропинку — обычную тропинку, довольно хорошо утоптанную, что позволяло надеяться: куда-то она меня приведет, раз люди ею часто пользуются. Идти по ней было намного лете, и вскоре впереди показалась пещера. Большая площадка, поросшая травой с разбросанными на ней камнями, а впереди овальный вход. Решетка, к моему удивлению, отсутствовала. Вскоре стало ясно, что она здесь ни к чему. Адова пещера, как ее называл Алмазов, представляла собой углубление в холме высотой метра три и примерно метров пять в ширину. С каменистого свода капала вода, собираясь в лужицы на полу пещеры. Все стены покрыты надписями типа «здесь был Вася» и прочее. Самые старые датировались 1897 годом. И тогда «Васи» любили лазить по сводам, чтобы оставить память потомкам, рискуя свернуть себе шею.

Я в недоумении огляделась. Если верить дневнику, здесь должно быть боковое ответвление, узкий коридор, который приведет в другую пещеру. Но ничего похожего не было. У правой стены стояла скамейка и металлическая урна, я направилась туда. Пощупала стену, она явно отличалась от каменистого свода. Я достала из сумки пилку для ногтей и немного ею поковыряла стену. Стало ясно: здесь кладка из камня, которая успела зарасти лишайниками.

— Боковой проход заложили еще в двадцатые годы прошлого века, — услышала я за спиной и едва не подпрыгнула от испуга, так это было неожиданно.

«Это сторож», — решила я и, нацепив на лицо улыбку, медленно повернулась. После чего вытаращила глаза — настолько нелепым мне показалось то, что я увидела. На большом валуне возле пещеры сидел.., блондин, которого я встретила возле квартиры Матюши. На сей раз костюм на нем был темно-серого цвета и голубая рубашка без галстука. Он сидел, расположившись с удобствами, опираясь обеими руками на трость с набалдашником в виде черепа, одна нога небрежно закинута на другую. Такое впечатление, что он устроился в кресле в собственной гостиной. На его левом плече сидела ворона и, слегка поворачивая голову, меня разглядывала.

— Обалдеть… — громко произнесла я и даже моргнула, всерьез ожидая, что блондин с его дурацкой вороной исчезнет так же неожиданно, как и появился.

Блондин пожал плечами, точно не соглашаясь.

— Весь холм изрыт пещерами, там немудрено заблудиться, так что, заложив проход, предки поступили разумно, с моей точки зрения. — Он улыбнулся шире и насмешливо добавил:

— Или вы ищете дорогу в ад?

— А вам она хорошо известна? — в свою очередь усмехнулась я.

Он кивнул и ответил:

— Наикратчайшая.

Надо сказать, блондин очень беспокоил. И не потому, что я оказалась в безлюдном месте наедине с подозрительным типом, вооруженная пилкой для ногтей, хотя и этого вполне бы хватило для беспокойства. Его облик производил сильнейшее впечатление. Вроде бы ничего особенного: рослый широкоплечий блондин, слегка за тридцать, щеголевато одетый, с, безусловно, дорогами привычками (я помнила его роскошную тачку) и странными манерами. В конце концов, о вкусах не спорят, нашелся чудак, который в наше время ходит с тростью да еще с вороной на плече. Если бы кто спросил мое мнение, я бы ответила, что такому место в психушке, но что-то препятствовало бесповоротно отнести его к чокнутым выпендрежникам или просто к чудакам. Прежде всего достоинство, с каким он держался. В его манерах не было рисовки, просто убежденность, что он может позволить себе и трость, и дурацкую ворону, а благодарная аудитория, которую я сейчас представляла в единственном лице, с радостью это скушает.

Второе — выражение лица. Я вдруг подумала: приди дьяволу охота явиться в наш мир, он выглядел бы именно так. Не расхожим голливудским персонажем — темноволосым, с гипнотическим взглядом и носом с горбинкой, а вот таким симпатичным парнем с аккуратным пробором в волосах, насмешливым ртом и глазами-капканами. Потому что взгляд обещал райское блаженство, за которым неминуемо последует расплата. В глазах его было обещание любви, которая обернется долгой мукой, причем он вроде бы даже этого не скрывал и предлагал рискнуть: вдруг ты не такая, как все, вдруг тебе повезет? Парни с такой внешностью никогда не имеют друзей, а женщин используют и почувствовав их ненадобность, исчезают.

Я тряхнула головой, выходя из транса, в который успела погрузиться. «Что за чушь лезет в голову?» — разозлилась я, растянула рот до ушей и с ехидством спросила:

— Мы здесь случайно встретились, или вы долго репетировали?

Он огляделся не спеша и ответил с мягкой улыбкой:

— Хорошее место для прогулок.

— А ворону вы в цирке позаимствовали? Не боитесь, что она на пиджак нагадит? Все-таки птица…

— Машка умница, — ответил он и повернулся к вороне. — Полетай немного.

Чертова птица нехотя спрыгнула сего плеча и вразвалку отошла в сторону на пару метров. А я, обратив внимание на ее клюв, решила, что он — грозное оружие, я вновь почувствовала беспокойство, оттого ехидства в моем голосе прибавилось:

— Вам никто не говорил, что вы выглядите по-дурацки?

— Находятся чудаки, но с каждым разом их все меньше.

— Звучит обещающе. Вы что, за мной следили? — серьезно спросила я.

— Зачем? — удивился он.

— Мы ведь уже встречались… — закинула я удочку.

— Да? Возможно.

— Хватит дурака валять, вы были у Матюши. Я вас видела. И вы видели меня.

— Разумеется, видел, — пожал он плечами. — Такую девушку, как вы, не заметить невозможно.

Он чуть приподнял брови и широко улыбнулся, предлагая оценить сказанное, но я не оценила.

— Если вы ждете, что я расчувствуюсь, то зря стараетесь.

— Жаль, а я рассчитывал, — погрустнел он, а глаза его смеялись.

Это здорово разозлило, очень хотелось сказать ему гадость, но все гадости внезапно испарились из моей головы, что было вдвойне обидно.

Я направилась по тропе, игнорируя блондина, он повернулся, наблюдая за мной, и с усмешкой оказал:

— Приятно было поболтать.

— Идите к черту! — отмахнулась я в досаде.

Считалось, что я очень остра на язык, и вдруг такая незадача. Он весело хихикнул, точной сморозила глупость, и стало ясно, что просто так я уйти не могу, потому что это будет явным проигрышем, а кому приятно проигрывать…

— Что вы делали у Матюши? — спросила я, нахмурившись. Конечно, я и не надеялась, что он с ходу начнет объяснять, но с чего-то начинать разговор надо.

— А вы? — улыбнулся он.

— Матюша — друг моего отца.

— И мой приятель.

— А вы кто такой?

— Разве не понятно? Приятель Матюши.

— Не хотите говорить? Ну и не очень-то интересно.

Надо было идти себе дальше, но что-то удерживало. Под насмешливым взглядом блондина я томилась, переступая с ноги на ногу. Рядом тем же самым занималась ворона, с любопытством поглядывая то на меня, то на хозяина. Ситуация казалась идиотской. То есть в первую очередь идиотами казались эти двое — устроили тут цирковое представление. Но и я не лучше. Мне совершенно ни к чему во всем этом участвовать, но я, наплевав на здравый смысл, тянула время.

— Забавная вещь, — кивнула я на трость, ничего умнее не придумав. Блондин перевел взгляд на набалдашник трости и вроде бы с некоторым удивлением кивнул. — В такой трости обычно прятали кинжал, — продолжила я.

Он посмотрел на меня и усмехнулся, после чего повернул набалдашник. Это и правда был кинжал, но сломанный у самого основания.

— Изделие оказалось бракованным? — вновь съязвила я, а он, пожав плечами, ответил:

— Нет. Я сам его сломал, чтобы не было искушения пустить в дело.

— А не жалко было?

— Конечно, жалко. — Он вздохнул, посмотрел внимательно и заявил:

— Уверен, такая красивая девушка способна найти себе более интересное занятие, чем гоняться за тем, чего нет.

— А чего нет? — хмыкнула я, хотя и было ясно, что на мой вопрос он не ответит. Так и вышло. Стоять и пялиться на него теперь было просто неприлично, а тут еще ворона гневно каркнула. Я повернулась и пошла по тропинке, зло буркнув:

— Всего хорошего, циркачи.

Прошла метров двадцать, не выдержала и оглянулась. Площадка перед пещерой была пуста. Валун, конечно, остался на своем месте, а вот блондин испарился вместе со своей дурацкой вороной. «Спрятался за деревом, клоун», — хмуро решила я и головой покачала в досаде. Случается же такое. Кому расскажешь, решат, что выдумываю. А может, и не было никакого блондина, может, привиделся? Чушь. Я не сплю, и ничего мне не видится, просто сукиному сыну вздумалось со мной поиграть. Если он приехал на машине (конечно, приехал, не пешком же пришел), она должна стоять на стоянке. Я ускорила шаги и вскоре уже бежала. Слегка запыхавшись, достигла лестницы и начала спуск. Отсюда стоянку хорошо видно, и я смогла убедиться, что моя машина стоит в одиночестве.

«Значит, есть еще тропа, короче этой, — хмуро решила я. — Он спустился первым и успел уехать или спрятал машину где-нибудь дальше по дороге, блондин, скорее всего, хорошо знает эти места». По тому, как я настойчиво искала объяснение, становилось понятно, что я не была до конца убеждена в том, что блондин просто не растворился в воздухе. «Пожалуй, с тайнами я переборщила, — устраиваясь в машине, подумала я. — Бабуля права, так и с катушек можно съехать». Парень большой оригинал, любит театральные эффекты, и вовсе нет в нем ничего особенного, демонической внешностью я сама его наградила от избытка воображения. А вот что он делал у Матюши? И так ли уж случайно появился здесь? Допустим, они с Матюшей приятели… Если учесть, что у того были проблемы с законом, то и этот, скорее всего, жулик, проворачивали на пару какие-нибудь делишки… Но в совпадения я не верю, так что здесь он возник неспроста. Следил за мной? Зачем? Хотел встретиться? Чтобы со своей вороной познакомить?

В общем, я не знала, что и думать по поводу неожиданной встречи и здорово нервничала.

На следующий день поводов нервничать стало больше. Утром я, как всегда, отправилась на работу, где счастливо провела часов пять, не забивая свою голову блондинами и прочей ерундой. После обеда позвонила бабуля и голосом умирающей сообщила:

— Славка, не падай в обморок… Твою квартиру взорвали.

— Что? — слабо пискнула я. Заподозрить, что бабуля шутит, я не могла, но новость показалась совершенно дикой.

— Крепись, — с трудом выговорила бабка. — Сосед твой звонил, Колька. Он ни рабочего, ни мобильного твоего не знает, зато его бабка помнит мой. Я не могу туда поехать, у меня давление подскочило. Узнай, что там, и сразу ко мне. И помни: квартира — это ерунда, главное, что ты жива-здорова, будешь жить у меня. Получишь страховку. А еще слушать меня не хотела: зачем страховать, зачем…

— Но как такое может быть? — смогла я вставить слово, пребывая в полном недоумении. — Теракт?

— Откуда мне знать? — рявкнула бабуля, а я поспешно ответила:

— Не нервничай.

Я повесила трубку и замерла, разглядывая стену.

— Ты чего? — окликнула Ирина.

— Квартиру взорвали.

— Чью?

— Мою, естественно.

У Ирки глаза на лоб полезли.

— Газ взорвался, да?

— Нет у нас газа, плиты в доме электрические.

— Может, чего выключить забыла?

— Утюг, что ли? Утюги не взрываются…

— А телевизор? Да ты чего сидишь, беги скорее домой.

Если честно, бежать не хотелось. Точнее, не было сил. Новость потрясла, и я понятия не имела, что должны делать люди, у которых взорвали квартиру. Наверное, сообщить в милицию. Ладно, приеду, разберусь. И я, без конца качая головой, как будто с кем-то не соглашаясь, поехала.

К родному дому сворачивала с замиранием сердца. Подняла голову к окнам и нахмурилась. Окна целехонькие, занавесочки висят, никаких следов пожара, который, по моим представлениям, просто обязан сопровождать взрыв. Во дворе тишина, ни пожарных машин, ни милиции, только старушки на скамейке возле подъезда сидят, как им и положено. Рядом с ними скучал будущий компьютерный гений и мой сосед одиннадцатилетний Колька. Завидев мою машину, все дружно встали и направились ко мне.

— Сообщили? — тяжко вздохнув, заговорила соседка Анна Павловна.

— Что случилось? — поглядывая на свои окна, спросила я.

— Прасковья Николаевна с собакой пошла гулять, а твоя дверь открыта. Она позвонила, потом заглянула.., а там такое…

— Какое? — ахнула я.

— Ужас, что творится. Славик, ты не волнуйся, что ж теперь, дело-то обычное…

— Обычное дело квартиры взрывать? — растерялась я.

— Кто взорвал? — ахнула Анна Павловна и начала оседать на землю.

Шустрый внук вовремя ее поддержал, сурово буркнув:

— Спокойно, бабуля.

— А ты молчи, когда не спрашивают, — одернула она внука.

Я повернулась к нему и нахмурилась:

— Ты моей бабке звонил?

— Ну, я. Эти только кудахтали без всякого толка, — сурово оглядел он соседок. — Вопят «милиция», «милиция»… А чего вопить, они что, услышат? Звонить надо.

— Ты чего моей бабке сказал?

— Сказал, что квартиру бомбанули. Только я не сразу сказал, а подготовил, просил не нервничать.

— Спасибо тебе большое.

— Да не за что, мы ж соседи, а соседи должны помогать друг другу, — изрек гениальный ребенок.

— Значит, милицию вызвали?

— Вызвали. Только они скоро не приедут, велели ждать и в квартиру пока не заходить. Вот мы здесь и сторожим, чтоб последнее не вынесли.

— Пойду взгляну, — вздохнула я.

Мы вместе вошли в подъезд, я впереди, за мной Колька и соседки. Поднялись гуськом на третий этаж. Я толкнула дверь и присвистнула. И в самом деле, зрелище впечатляло. Вещи разбросаны по полу, все ящики открыты.

— Не входи, — цыкнул на меня Колька. — Специально ведь предупреждали.

Я закрыла дверь, желая избавить себя от плачевного зрелища. Первым делом следовало позвонить бабке. Я достала мобильный и набрала ее номер.

— Слушаю, — простонала бабуля.

— Я дома, — оптимистично сообщила я. — Как давление?

— Что ты дурака валяешь? Что там с квартирой?

— Полный порядок. Ну, если и не полный, то при известном усилии… Бабуля, надо знать язык своего народа. На сленге прогрессивной молодежи «бомбануть» значит ограбить, а вовсе не взорвать.

— Я Кольке уши оторву! — взревела бабуля.

— За что? — ахнул отрок, который с интересом прислушивался к разговору и схлопотал подзатыльник от родной бабки.

— А чтоб говорил по-человечески, оболтус, — пояснила она. — У Елизаветы Львовны давление, а ты такое брякнул…

— Скажешь ты, что с квартирой? — взмолилась моя бабуля.

— Кажется, меня ограбили.

— Тоже не очень хорошо.

— Ладно, буду ждать милицию. Перезвоню позднее. Ты врача вызвала?

— Уже уехал, накололи какой-то дряни, не врачи, а коновалы. А эти деятели из милиции никого не найдут, вот увидишь.

— Оптимистичный прогноз, — вздохнула я, убирая телефон.

— Уж как они ищут, лучше б вовсе ничего не делали, а так только видимость создают, — начала одна из соседок. Две другие развили тему, и стало весело, но ненадолго, потому что в подъезде появились милиционеры, и бабки притихли, но смотрели с неудовольствием.

— Что ж это делается… — вяло начала одна, но тема не пошла.

— Кто хозяйка? — спросил молодой человек бравого вида.

— Я, — сообщила я покаянно.

— Рассказывайте..

Особенно рассказывать было нечего, и от слов перешли к делу, то есть вошли в квартиру. Бабок не пустили, чем те остались недовольны.

— Да… — вздохнул страж закона и головой покачал. Я тоже вздохнула. — Володя, — обратился он к товарищу, — проверь, может, наследили.

Мы прошли на кухню. Весь пол здесь был усыпан крупой, которую зачем-то вытряхнули из банок. Мужчина устроился за столом и начал задавать вопросы:

— Ценные вещи были?

— Деньги? — переспросила я.

— Деньги, золото, шуба дорогая…

— Шубы не было, золото я не ношу, а деньги в шкатулке.., были.

— Пойдемте проверим, что пропало.

В кухне пропадать было нечему, там могли позариться на микроволновку и миксер, но они стояли на месте, а остальное просто так не вынесешь, и мы отправились в комнату. Второй мужчина стоял возле шкафа в моей единственной комнате с весьма озадаченным видом.

— Взгляните, — сказал он и протянул шкатулку, в которой оказалось четыре тысячи рублей, отложенные мною на хозяйственные нужды.

— Чего, деньги не взяли? — нахмурился мой недавний собеседник, которого, кстати, звали Сергеем Александровичем. Его товарищ кивнул, а Сергей Александрович тут же выдвинул предположение:

— Может, не заметили?

— Шкатулка была открыта, — убежденно сказал его товарищ, и оба уставились на меня, точно ожидая объяснений. У меня их, конечно, не было. — Деньги берут в первую очередь, — проронил страж закона и взглянул с неодобрением, вроде бы в чем-то меня подозревая.

«Угораздило этих придурков деньги не взять, — в досаде подумала я. — Теперь еще виноватой окажусь, что напрасно милицию потревожила».

— Посмотрите, что украли, — напомнил Сергей Александрович, и я торопливо и довольно бестолково из-за по вышенной нервозности принялась оглядываться.

В комнате царил беспорядок: вещи разбросаны, кресло зачем-то перевернуто, но вроде бы ничего не пропало. Я направилась к шкафу — одежда валялась на полу внушительной кучей, но и на нее не позарились. Телевизор и видеомагнитофон на месте, и даже плеер остался лежать на полочке.

— Чудеса, — сказал Сергей Александрович, понаблюдав за мной. — Что, совсем ничего не взяли?

— Нет, — испуганно покачала я головой, ожидая самого худшего, например, ареста и длительного тюремного заключения за то, что зря людей побеспокоила.

— А вы со своим парнем не ссорились? — подал голос второй, и оба милиционера опять на меня уставились.

— У меня и парня-то нет, — испугалась я еще больше.

— Странно. Если ничего не пропало, выходит, это какая-то хулиганская выходка. Может, вас кто-то сильно невзлюбил?

— Может, — пожала я плечами, не желая спорить..

Оба вновь переглянулись.

— Какой-нибудь тип, которого вы отшили, а он возьми разозлись…

— Слушайте! — не выдержала я. — Все мои знакомые — приличные люди, никому бы и в голову не пришло устраивать такое!

— Может, девушка квартиру забыла закрыть, и кто-то из подростков… — начал Сергей Александрович, а его коллега усмехнулся:

— И они деньги не взяли… Вспоминайте, кто на вас зуб имеет? — сурово добавил он, и я честно стала вспоминать, но так ничего и не вспомнила.

Позвали бабок, задали им вопросы: не заметили ли посторонних в подъезде, не слышали ли шума и прочее… Бабки говорили много, но не по делу. Припомнили милиции прошлогоднее нападение в соседнем подъезде.

— Тогда тоже никого не нашли, — съязвила Колькина бабка. А ее отрок, когда пришла его очередь отвечать на вопросы, заявил, что видел двух типов на джипе. Джип стоял в переулке, а я как раз со двора на работу выезжала. Парни минут через десять после этого вышли из машины и направились во двор.

— В какой подъезд вошли? — спросил Сергей Александрович.

— Не видел. Мы с Вовкой в беседке сидели, джип видели, Славкину тачку видели, мужиков видели, а подъезды из беседки не увидишь.

— А как мужики к своей машине возвращались, видели?

— Нет. Мы купаться пошли. Когда вернулись, джипа уже не было А после этого соседка заметила, что дверь в Славкину квартиру открыта.

— А кто такой Славка? — нахмурился Сергей Александрович.

Отрок слегка удивился и ткнул в меня пальцем:

— Вот она.

— Но почему же Славка? — допытывался настырный сыщик. Делать ему, что ли, нечего?

— Потому что Ярослава длинно и нудно. Меня, к примеру, тоже никто Николаем не зовет, — начал развивать свои идеи умный подросток. — Вот когда я стану президентом крупной компании, конечно, придется быть Николаем, а пока Колян в самый раз.

Сергей Александрович кивнул, соглашаясь с чужой логикой, и задал еще вопрос:

— На номер джипа не обратил внимания?

— А его не видно было, они возле кустов приткнулись. «Лендровер», черного цвета, а номера… — Колян развел руками.

— Есть у вас знакомые на джипе? — спросил меня Сергей Александрович.

Я покачала головой, но тут же задумалась, да так, что уже ничего и не слышала. К счастью, мало что потеряла, потому что вопросы у Сергея Александровича кончились, и он начал повторяться. Вскоре милиционеры отбыли. Бабки тоже ушли, возмущенно вспоминая случаи квартирных краж в нашем районе, а я перебралась в кухню, с намерением начать уборку. Но работа не клеилась, потому что глубоким размышлениям домашние хлопоты не способствуют. Глубокие размышления требуют тишины и сосредоточенности, поэтому я сидела на стуле, уставившись в рассыпанную возле моих ног крупу. «А ведь у меня что-то искали, — пришла в голову вполне здравая мысль. — И нужны искавшему были не деньги, не миксер и не плеер, а.., кинжал. А парни на джипе, возможно, те самые, от которых во все лопатки удирал Матюша».

Может, кто-то решил бы, что все мои догадки за уши притянуты, но я была уверена в их правильности. Выходило вполне складно, а главное — логично. У Матюши хранился кинжал, который очень хотели заполучить парни на джипе. Зачем он им — другой вопрос, сейчас речь не о том. Они хотели его заполучить, а Матюша возражал. И не придумал ничего лучше, как отдать кинжал мне. Теперь его поведение на рынке вполне понятно: он боялся, что парни обратят на меня внимание. Но я сама, как распоследняя дура, к себе их внимание привлекла — и на рынке о Матюше расспрашивала, и домой к нему не раз ходила. Короче, меня заметили и предположили, что кинжал может быть у меня, раз Матюша задумал уйти жизни.

Туг в груди неприятно закололо, и еще одна мысль поспешила появиться, но я старательно гнала ее прочь. Матюша покончил жизнь самоубийством в пьяном бреду, милицию не проведешь… А если кто-то сознательно его запугивал, подталкивая к такому решению? Человека можно так запугать, что жизнь не мила станет. Особенно, если человек верит во всякую чушь, вроде запечатанных ворот в ад и ключей от них… Вот вам и круг, начертанный мелом для защиты от нечистой силы. А что? Я вот теперь старательно к воронам приглядываюсь.

Тут вновь закололо в груди, потому что я вспомнила вчерашнюю встречу у пещеры. Хотя я и не желала признаться, но встреча произвела впечатление, если честно, я почти поверила, что этот, с вороной, не совсем человек. А если бы за меня взялись всерьез? Я беспокойно поежилась. Как они узнали, где я живу? Ну, это проще простого — выследили. И были уверены, что кинжал у меня дома, оттого даже в коробки с крупами не поленились заглянуть. Что ж, я имею дело с весьма решительными людьми, которых стоит опасаться. «Господи, а вдруг они решат бабулину квартиру проверить?» — перепугалась я и бросилась ей звонить. Надо было внушить старушке мысль об особой осторожности крайне деликатно, чтобы не перепугать и на себя не навлечь, гонений: бабуля запросто могла сказать: «Иди и немедленно отдай кинжал властям», а делать это мне почему-то очень не хотелось. В общем, я начала издалека, сетовала, что квартирные кражи участились, несла прочее в том же духе и умоляла бабулю никому из незнакомцев дверь не открывать.

— Не считай свою бабку идиоткой, — перебила она. — Что свистнули?

Вопрос опасный. Начни бабуля думать в том же направлении, что и я, и вывод будет напрашиваться сам собой, потому я ответила весьма уклончиво:

— Мебель на месте, и слава богу, остальное наживу.

— Кружевной костюм взяли?

— Нет.

— А куртку, что мама подарила?

— Тоже нет.

— Вот олухи! А больше у тебя ничего путного нет, — осчастливила бабуля, и мы простились.

Я вновь вернулась к созерцанию своей кухни. Подумала, что не худо бы чего-нибудь съесть. Еда, как известно, успокаивает. Я поставила на плиту кастрюльку с водой и взяла пакет макарон. Любимая «Макфа» от нашествия буйных личностей не пострадала. И тут в моей квартире возник отрок Николай.

— Славка, — позвал он, входя почему-то на цыпочках. — Сейчас слесарь придет, дядя Ваня.

— Зачем? — не поняла я.

— Затем, что надо новый замок врезать. Лучше два.

— Или три, — подсказала я.

— Очень смешно, — скривился Колька. — Послушай меня: поставь квартиру на охрану и непременно с тревожной кнопкой. Я сейчас в Интернете телефон нашел, мигом поставят. К тебе полезут в квартиру, а ты кнопочку нажала, и повяжут их прямо в подъезде как миленьких. Ну что, звонить?

— Я подумаю, — ответила я.

— Подумает она… — передразнил Колька. — Пока ты думаешь…

— Чего ты пристал, а? — начала злиться я.

— Я не пристал, я о тебе беспокоюсь, потому что считаю тебя хорошим человеком. К тому же мы соседи, а сосед соседу друг, товарищ и брат. И если уж ты ввязалась в какое-то дерьмо, то я…

— В какое дерьмо я ввязалась? — ахнула я.

— Не знаю. И подозреваю, что ты мне не расскажешь, потому что считаешь меня ребенком. А Гайдар в моем возрасте уже полком командовал.

— Не заливай, тебе всего одиннадцать.

— Вот-вот. Только мне-то можешь не вкручивать, что у тебя побывали простые грабители. Простые грабители на джипах не ездят, особенно на дело, предпочитают менее заметные тачки. И парней этих я видел, они же мимо прошли. Рожи, скажу я тебе, самые бандитские. На таких только слепой внимания не обратит, а квартирному вору положено иметь внешность неброскую и черты лица незапоминающиеся…

— У тебя очень много свободного времени, — сделала я вывод. — И тратишь ты его на ерунду. Кстати, — слегка стыдясь, начала я, — ты не заметил, у одного из парней не было шрама на подбородке?

— Не было, — ответил отрок. — Я бы обратил внимание. А что, есть кто-то на подозрении?

— Так, иди домой, — указала я ему на дверь.

— Я тебе убраться помогу, а то сидишь тут, точно Аленушка, которая хочет утопиться.

Я поднялась, решив, что в словах Кольки есть доля истины. И в самом деле, чего расселась?

— Что готовишь? — сунувшись к кастрюльке, спросил он. — Правильно, перед уборкой надо подзаправиться.

Он взял из моих рук пакет, прочитал с выражением:

— «Макароны „Макфа“ изготовлены из твердых сортов пшеницы…» Спагетти любишь?

— Люблю!

— От них же полнеют, — хитро прищурился отрок.

— Глупости, — возразила я. — Итальянцы вообще едят макароны на первое, второе и сладкое — и ничего. Потому что толстеют вовсе не от макарон. Средиземноморская система питания вообще самая здоровая.

— Да ладно, чего ты… — хмыкнул Колька, а я подумала: «Куда это меня понесло? Должно быть, от волнения».

Макароны с сыром получились знатные, что настроения все-таки прибавило. А главное, я отвлеклась от печальных мыслей и понемногу успокоилась.

Помыв посуду, мы взялись за уборку. Потом пришел слесарь. Кольку оставили в квартире, а мы с дядькой отправились покупать новый замок. День прошел в хлопотах, а ближе к вечеру раздался звонок. Я схватила трубку, и выяснилось, что звонят из милиции. То ли мужчина так «толково» изъяснялся, то ли я туго соображала, но не сразу поняла, чего от меня хотят, и спросила:

— Вы по поводу ограбления?

— Какого ограбления? — насторожились на том конце провода.

— Квартирного.

— Нет. Я по поводу убийства Логинова Матвея Иосифовича.

Тут я присела и начисто лишилась способности что-либо воспринимать. Правда, одно уяснила: завтра мне надлежит в 15.00 явиться к следователю.

— Явлюсь, — пискнула я. Рядом стоял Колька и пожирал меня взглядом.

— Так ты свидетель убийства? — невероятно обрадовался он. — Чего же они тебя не прячут? Есть же программа защиты свидетелей! Тебе сделают пластическую операцию, сменят имя и…

— Марш домой! — скомандовала я и для убедительности дверь распахнула. Он неохотно подчинился, а я принялась бегать по комнате. Ох, как мне все не нравилось!

«Надо следователю о кинжале сказать», — ложась спать, решила я, но на следующий день об этом даже не вспомнила. Скажи я, что утаила важную информацию, чего доброго окажусь в числе подозреваемых. На работе я сидела как на иголках, хорошо, что коллеги были в курсе вчерашнего ограбления и списали мою бестолковость на пережитый стресс.

В три я была у следователя. Молодой мужчина разговаривал со мной приветливо, непохоже было, что меня в чем-то подозревают.

— Есть сомнения в том, что это самоубийство, — сказал он. Я замерла, а он продолжил:

— Пока есть сомнение, будем разбираться, так что извините, что побеспокоили.

Обратную дорогу я даже не помню, удивительно, как вообще смогла доехать. Понятно, что на работе я в таком состоянии человек совершенно бесполезный. Но в последнее время я вообще работой начала пренебрегать и этого стыдилась, к тому же понимаю: дома успокоиться будет труднее. В общем, я вернулась в контору. Машина шефа на стоянке отсутствовала, девчонки пили чай в приемной, шепотом что-то обсуждая. Когда я вошла, замолчали, точно подавились, а затем в три голоса принялись докладывать до того невнятно, что я ничегошеньки не поняла. Во-первых, они перебивали друг друга, во-вторых, упорно продолжали шипеть, хотя все как на подбор голосистые.

— Вы можете говорить нормально? — не выдержала я.

Все разом замолчали, потом как по команде опять зашипели, тут и до них дошло: если так будет продолжаться, я и через неделю ничего не пойму. Они переглянулись. Вера вздохнула и заявила:

— Я скажу. — Две других с прискорбием кивнули, соглашаясь. — Тебя ждут, — вновь переходя на шепот, сообщила Вера.

— Кто? — насторожилась я. Почему-то в последнее время хороших известий я уже не ждала. Вера озадаченно пожала плечами.

— Клиент, наверное. Нам ничего объяснять не стал, сказал, что разговаривать будет только с тобой. Его сейчас Ирка в твоем кабинете обхаживает — чай, кофе и все такое…

— Хорошо, — пожала я плечами, не понимая, чего их так разбирает.

Толкнула дверь в свой кабинет, и причина чужого томления стала понятна: возле моего стола, небрежно закинув ногу на ногу, сидел блондин, левой рукой поигрывая набалдашником трости. Напротив Ирка в состоянии прострации с точно приклеенной улыбкой внимала его словам, готовая с минуты на минуту рухнуть в обморок. И в самом деле, далеко не каждый выдержит испытание: видеть вблизи эдакое сокровище. Состояние Ирки я определила как эстетический шок и по пятибалльной системе и присвоила ему четвертую категорию, поскольку хоть и с трудом, но на стуле она пока держалась. Блондин, мило улыбаясь, что-то ей рассказывал. Зря старался, уверена, Ирка ничего не слышала. Кстати, на то, что я вошла в кабинет, она тоже внимания не обратила, зато блондин отреагировал, повернулся, посерьезнел и прервал свой монолог на середине фразы.

— Здравствуйте, — сказала я и нахмурилась, давая блондину понять, что, в отличие от Ирки, вогнать меня в столбняк будет не просто.

Его визит в офис не очень-то удивил, ведь, встретившись с ним возле пещеры, я заподозрила, что появился он там не случайно. Теперь мои догадки подтвердились. Очень хотелось поскорее узнать, зачем он явился, но я, сдерживая нетерпение, прошла к столу, села в кресло и сказала как можно спокойнее:

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, Ярослава Анатольевна, — кивнул блондин и улыбнулся уголками губ, глаза смотрели насмешливо. Ирка вздохнула и, окончательно потеряв рассудок, таращилась на него, точно кот на сметану, подперев щеку ладонью. Блондин улыбнулся шире и заявил:

— Если не возражаете, я бы хотел поговорить с вами наедине.

— Хорошо, — пожала я плечами и выразительно посмотрела на Ирку. Та опять вздохнула, но с места не сдвинулась, должно быть, в самом деле ничего не соображала.

— Ирина Михайловна! — позвала я и хотела пощелкать пальцами возле ее носа. Но, услышав свое имя, произнесенное на повышенных тонах, девушка пришла в сознание, удивленно посмотрела на меня, на блондина и самым дурацким образом спросила:

— Чего?

— Оставь нас, пожалуйста.

— Кофе принести? — буркнула она недовольно, направляясь к двери.

— Обойдусь, — ответила я.

Блондин взглянул на свою чашку с нетронутым кофе и послал Ирке очередную улыбку.

— Я буду рядом, — кивнула та слегка невпопад и скрылась за дверью.

— Вы случайно не гипнотизер? — хмуро поинтересовалась я. Он покачал головой:

— У меня нет времени на пустяки.

— Ах, вот как… А где ваша спутница?

— Машка? Она терпеть не может офисы. К тому же люди — странные существа, вид ученой вороны вызывает у них недоумение.

— Вы так говорите, как будто себя к людям не причисляете.

— К тем, кто недоумевает по поводу вороны, тоже не причисляю.

— Ну, что ж… — вздохнула я, поняв, что в таком духе мы можем продолжать долго. — Слушаю вас.

— У меня к вам деловое предложение, — заявил блондин, отставив в сторону трость, сложил на груди руки и уставился на меня. Говорил исключительно серьезно, но в глазах плясали черти, и я заподозрила, что, несмотря на серьезную мину, он от души веселится. «Знать бы, отчего ему так весело, — зло подумала я. — А может, я к человеку придираюсь? Ирка в нем изъянов не нашла, а напротив, готова полюбить с первого взгляда. Ладно, проявлю терпение и выслушаю до конца».

— Да?

— Да.

Он замолчал, разглядывая меня, вроде бы решая, стоит ли продолжать.

— И что за предложение? — не выдержала я.

— Продайте мне вещь, которую вам передал Матюша.

— Какую вещь вы имеете в виду? — удивилась я. Удивление вышло так себе, я сама это чувствовала и оттого разозлилась. А еще испугалась: выражение глаз блондина изменилось, теперь он смотрел строго, губы раздвинулись в презрительной усмешке, и он тихо сказал:

— Кинжал.

— С чего вы взяли, что Матюша мне что-то передал? — Я вызывающе посмотрела в его глаза.

Он молчал довольно долго, вздохнул и продолжил:

— Ярослава Анатольевна, Матюша отдал кинжал вам, он сам мне сказал об этом. Желаете и дальше разыгрывать удивление или будем говорить серьезно?

— Вам сказал Матюша? — спросила я, желая выиграть время, блондин молча кивнул. «Кстати, почему бы и нет? — подумала я. — Он был у Матюши на следующий день, и тот вполне мог… Стоп, Матюша не хотел, чтобы парни на джипе обратили на меня внимание, а потом сам все рассказал этому типу? Нелогично. Впрочем, не мне судить, раз я до сих пор не знаю, зачем он мне отдал кинжал. Блондин предлагает его купить, возможно, с тем же предложением он пришел и к Матюше. Допустим, предложение было очень заманчивым, и Матюша пожалел, что поспешил отдать кинжал мне. И действительно все рассказал ему, а потом скончался. И у следствия есть подозрение, что в петлю он полез отнюдь не по собственному желанию. Дела…» Я вертела в руках авторучку, не замечая этого, и, лишь натолкнувшись на дерзкий взгляд блондина, досадливо отшвырнула ее в сторону.

— Назовите цену, — вежливо попросил блондин. — Я готов купить его у вас за очень приличные деньги. Сколько вы хотите?

— Пятьдесят тысяч, — брякнула я, сама не зная, что вдруг на меня нашло. Блондин полез во внутренний карман пиджака, а я добавила, напряженно вглядываясь в его лицо:

— Долларов.

Рука его замерла, а физиономию следка перекосило, хоть он и пытался это скрыть, даже губы растянул в улыбке.

— Однако, — поднял он брови и покачал головой:

— Уверяю вас, кинжал не стоит таких денег.

— Что ж, — развела я руками, — тогда он не продается.

— Ярослава Анатольевна, — мягко начал посетитель после некоторой паузы. — Две тысячи долларов — вполне разумная цена за кинжал, и я готов их заплатить. Вы, должно быть, думаете, что вещь имеет историческую ценность? Так вот, ее изготовил несколько лет назад сам Матюша. Ему в руки попал старинный рисунок, где был изображен кинжал с распятием на рукоятке. Вы знаете, чем зарабатывал в молодости ваш знакомый? Изготовлением подделок. До сих пор в нескольких музеях мира выставлены его произведения. Удивлены? Можете справиться у людей знающих, например, в прокуратуре. Подделка монет, украшений и даже золотой маски, предположительно первого века до нашей эры. Гениальный был в своем роде человек.

— Зачем кинжал вам, если он подделка? — спросила я, чувствуя беспокойство. Очень может быть, что блондин говорит правду: тетка с рынка утверждала, что Матюша провел в тюрьме несколько лет. Но какой ему был смысл отдавать подделку мне? Нет, тут что-то не так. Блондин пожал плечами.

— Мне он ни к чему. Просто я хочу избавить вас от неприятностей.

— Спасибо, конечно, — почти без иронии ответила я. — А с чего вдруг такое благородство?

На этот вопрос он не пожелал ответить, недовольно вздохнул и опять на меня уставился.

— Вы еще не поняли? Обладание кинжалом может стать опасным. Я знаю, что кинжал подделка, а кто-то уверен, что он настоящий. И во что бы то ни стало захочет его получить. У вас ведь уже были гости? — Вопрос прозвучал насмешливо, а мне вновь стало не по себе.

— Откуда вы знаете? — резко спросила я.

— Какая разница… — отмахнулся он.

— Это вы в милиции объясните, — разозлилась я. — Вот сейчас позвоню и… — Для убедительности я потянулась к телефону, но впечатления не произвела.

— Вам тоже придется кое-что им объяснять. Например, почему вы скрыли от следствия тот факт, что Матюша передал вам кинжал. В общем-то, пустяк, будь они убеждены, что Матюша покончил жизнь самоубийством. Но его убили, и в данном свете… Послушайте меня, обладание этой вещью действительно может быть опасно, я убежден… Хорошо, я заплачу вам пятьдесят тысяч долларов, — вдруг заявил он. — Согласны?

— Нет, — покачала я головой. — По крайней мере до тех пор, пока не получу объяснений. Что это за кинжал такой?

— Я же сказал: подделка. Но кто-то принимает его за настоящий. Возможно, поэтому Матюша и погиб.

— Тогда вы просто обязаны пойти в милицию.

— И рассказать, что кинжал у вас? — усмехнулся он. — Не боитесь оказаться в числе подозреваемых?

— Не боюсь. Так что если это шантаж, вы зря теряете время.

— Продайте кинжал мне или отнесите его в милицию. Если вы так не сделаете, мне придется самому им все рассказать.

Он не блефовал, я видела это по его глазам.

— Почему вы уверены, что обладание кинжалом опасно? — решила я зайти с другого бока.

— Все, кто имеет к нему какой-либо отношение, погибают. Я говорю серьезно.

— Что-то вроде проклятья? — подняла я брови.

— Вы же знаете легенду, — засмеялся он. — Кинжал — ключ, и ключ открывает дорогу в ад. Тот, кто соберет все семь кинжалов, станет всемогущим.

— Вы верите в это? — спросила я, он посмотрел с удивлением.

— Конечно, нет. Но кто-то поверил. И ни перед чем не остановится. Избавьтесь от кинжала, мой вам совет. И как можно скорее.

— Слушайте, а вы кто? — выпалила я.

— В каком смысле? — удивился блондин, а потом, точно опомнившись, поспешно продолжил:

— Извините, я не представился. Прохоров Марк Сергеевич. — Он извлек из кармана визитку и положил на стол. — Я жду вашего решения, — сказал посетитель, поднимаясь. — Если не возражаете, позвоню вам завтра. Подумайте хорошо над моими словами.

Марк Сергеевич направился к двери и, кивнув мне на прощание, удалился. А я, как Ирка недавно, начала растекаться по стулу. Но если на Ирку произвели впечатление внешность Прохорова и его умопомрачительные манеры и привычки, то меня потрясли его слова. Похоже, мне не оставляют выбора. Неужели кинжал действительно подделка? То, что мне известно о Матюше, служит подтверждением слов Марка Сергеевича. Да и не стал бы он гнать меня в милицию, если бы не был уверен в том, что кинжал не настоящий. Однако по неведомой причине идти в милицию мне расхотелось окончательно, несмотря на то что я вчера сама о этом же подумывала. Марк Сергеевич доверия не вызывал и, как обычно в таких случаях, хотелось сделать все с точностью до наоборот. Но угроза в словах блондина содержалась нешуточная, я была убеждена, что обещание свое он сдержит. Допустим, вызовут меня в милицию и спросят, почему я скрыла факт передачи мне кинжала, а я, кстати, вполне могу ответить, что про кинжал меня никто не спрашивал, а я сама данному факту значения не придала. Отдал и отдал, сказал, что кинжал должен быть у меня в память об отце… С какой такой стати я должна всем об этом рассказывать? Чем больше я думала, тем тверже становилась моя позиция. Жаль, что я малость растерялась и не поставила нахала на место. Туг я вспомнила о визитной карточке и взяла ее в руки. Золотистая бумага, готический шрифт. На визитке стояло имя — Прохоров Марк Сергеевич, а ниже значилось: антиквариат. Сбоку — столбик телефонных номеров.

Ну, конечно, вот и объяснение его интереса к кинжалу, дружбы с Матюшей и даже пристрастия к трости и прочей дорогостоящей атрибутике. Правда, антикваров я всегда представляла шустренькими старичками, которые со словами: «Ну-с, батенька» — потирают руки и хитро поглядывают на вас из-под очков. Я вертела в руках визитную карточку и не замечала, что уже некоторое время весь наш коллектив, за исключением шефа, стоит возле двери и смотрит на меня, практически не мигая.

— Вы чего? — вытаращила я глаза, наконец-то обратив на коллектив внимание.

— Он кто? — смогла открыть рот Ирка. — Будет нашим клиентом?

— Вряд ли.

— А приходил зачем?

— По личному делу.

— Да ты что… А где вы познакомились?

— Здесь.

— Как здесь? Когда?

— Идите, работайте, — махнула я рукой.

— Славик, так нечестно. Ты хотя бы расскажи о нем. Ведь это же.., это же ни на что не похоже.

— Не могу не согласиться, — кивнула я.

— Нет, серьезно. Он что, в тебя влюбился?

— Да вроде нет, но я рассчитываю.

— Славик, берегись! Такие типы чрезвычайно опасны. Ты его глаза видела? Никакой возможности терпеть, так бы прямо поджала ручки и пошла за ним на полусогнутых, хоть в загс, хоть к черту в пекло.

— Такие с нашей сестрой вечно поступают по-свински, — поддакнула Верка, глядя на меня с подозрением.

— Ага, должно быть, поэтому у вас слюни и текут, — съязвила я.

— А куда денешься? — потерла нос Ирка. — Природа. Вечно тянет не на то. Вот взять Игоря из турфирмы напротив… Хороший парень, милый, даже симпатичный. Ясное дело, что его и надо бы в спутники жизни, но не цепляет. А этот как вошел, так сразу мандраж, мечты и тоска по большому и светлому.

— Вы работать сегодня собираетесь? — не выдержала я, потому что Иркины слова весьма точно передавали мои собственные ощущения при виде блондина.

Девчонки неохотно вернулись к своим компьютерам, а я пригорюнилась. Всего несколько минут назад я была уверена, что наплюю на угрозы Марка Сергеевича, а теперь вновь пошли сомнения.

— С кем бы посоветоваться? — загрустила я. — Бабулю лучше не беспокоить, у нее давление. Элька погонит в милицию…

И тут на ум пришла Аня Витюшина, моя хорошая знакомая, которая работала на телевидении. У нее и здравомыслия на четверых, и большой жизненный опыт.

Я тут же набрала номер ее мобильного, а через час мы уже сидели в кафе, и я, правда, довольно бестолково, саму себя перебивая, рассказала всю историю. Аня уже пять лет работала репортером, специализируясь на уголовных новостях; кражи, убийства, ограбления и прочее. Несмотря на свой возраст (ей было двадцать пять) и внешность гимназистки, она приобрела не только популярность, но и уважение правоохранительных органов, потому что, в отличие от коллег, не носилась за скандальными новостями, а к своей работе относилась серьезно и ответственно.

Когда дело дошло до визита блондина, Аня подалась вперед и даже схватила меня за руку.

— Вот это да… Мне бы заполучить этого парня хоть на десять минут. Скажи, хорош?

— Ничего особенного, — нахмурилась я.

— Да ладно, не прикидывайся. Парень впечатляет. Несколько раз я пыталась взять у него интервью, но… — Аня развела руками.

— Какое интервью? Ты же специализируешься на…

— Очень хотела услышать его комментарии по поводу нашего рынка антиквариата. Говорят, тут такие операции проворачивают, только держись. Я имею в виду «черный» рынок. На первый взгляд все у нас благопристойненько, десяток антикварных магазинов, три из которых принадлежат Прохорову, мебель, посуда, лампы в стиле модерн, а чем они на самом деле занимаются, еще вопрос. Из музея в Никитском монастыре похищена икона шестнадцатого века. Оклад — произведение искусства. Говорят, уже ушла за границу. Две картины Шишкина и один Левитан из запасников галереи тоже растворились на просторах родины, причем следствие зашло в тупик. Вроде как никто не виновен, а картины сами по себе исчезли. В общем, есть у меня к нему вопросы. К тому же парень он со странностями, живет затворником, в доме приходящие кухарка и уборщица и две ручные вороны.

— Я видела только одну, — вздохнула я.

— Не повезло. Короче, тот еще тип.

— А что вообще ты о нем знаешь? Я не просто так спрашиваю, — торопливо добавила я, — мне же для дела…

— Мне-то чего вкручиваешь? Я что, не понимаю? Короче, появился он в городе не так давно, лет шесть назад, до того жил за границей, кажется, учился в Англии. Такое впечатление, что парень возник из ниоткуда. Странным образом все документы, которые имеют к нему отношение, затерялись, то есть ни одной реальной бумажки, которая бы подтвердила, что парень когда-то родился, где-то жил и затем уехал в Англию. Его отец погиб довольно давно, тогда Марку Сергеевичу было лет двенадцать-тринадцать. Отец — потомственный торговец антиквариатом, после его смерти семейный бизнес продолжил брат. Несколько лет назад он погиб в автокатастрофе, семьи у него не было, и вот тогда возник Марк Сергеевич как единственный наследник. Ходят слухи, что он вовсе не сын Прохорова. Одни говорят — незаконнорожденный, другие, что приемный, третьи, что самозванец, а особо отчаянные намекают на некое уголовное прошлое и выразительно таращат глаза, вспоминая, что его папаша был убит и дядя погиб очень кстати. Судя по отзывам, дело свое Прохоров знает, интересуется историей, что не удивительно, в остальном — человек-загадка. Последняя его любовница, танцовщица из «Ночной феи», утверждает, что он сам черт, но я не стала бы полагаться на ее мнение, раз девушка обижена отставкой. Кстати, выбор подружек удручает: такой серьезный парень, а девки все, как на подбор, безмозглые курицы. Ладно, мужиков не поймешь. Что еще? Богат. Причем магазины это так, пустяки. Уверена, они — лишь верхушка айсберга. Короче, не парень, а сплошная тайна. Совершает прогулки по ночам, молчалив, друзей не имеет. Один мой приятель прозвал его Владом, намекая на Дракулу, и даже утверждает, что знаменитый упырь променял Трансильванию на наш славный город, стремясь избавиться от назойливого любопытства.

— Ну и чего мне с этим Дракулой делать? — возмутилась я.

— Если верить Копполе, упыри тоже люди. Ты его фильм о Дракуле видела?

— Видела, — отмахнулась я, злясь, что Аньке пришла охота валять дурака в столь ответственный для меня период.

— Какая любовь… — причмокнула она губами. — Я бы не прочь, а ты?

— Чего мне с кинжалом делать? — напомнила я.

— Если даст пятьдесят тысяч баксов — продавай. Чумовые деньги за фигню, которая тебе без надобности. Конечно, она может стоить гораздо больше, но ведь надо знать, кому предложить, а мы не знаем.

— Этот кинжал мой прапрадед искал! — возмутилась я, продавать кинжал даже за чумовые деньги упорно не хотелось.

— Хорошо, оставь его себе.

— Ага, а этот гад на меня ментам настучит.

— С ментами разберемся. Как фамилия следователя? — порывшись в сумке, я нашла бумажку с написанной на ней фамилией. — Отлично, — кивнула Анна, — сейчас позвоню.

— Куда?

— В прокуратуру. У меня там друг, разберемся.

Аня стала звонить другу, а я томиться. Через полчаса друг подъехал. Молодой человек с очень серьезным лицом и манерами чиновника средней руки оказался славным парнем. Анна нас познакомила и приступила к изложению «важного дела».

— Валера, тут один хмырь повесился… — Я поморщилась, но встревать не стала. Профессия все-таки накладывает отпечаток, иногда Аньку слушать практически невозможно, вот как сейчас. — Теперь менты вроде бы считают, что он не сам повесился, а кто-то ему помог. А хмырь со Славкиным отцом был знаком и буквально за несколько дней до кончины отдал ей в память об отце кинжал — то ли правда историческую реликвию, то ли дядя сам его сляпал, он спец по таким штукам был. Вот теперь мы голову и ломаем, отдать кинжал ментам или нет?

— Зачем отдавать-то? — вроде бы удивился Валера.

— Ну.., вдруг это как-то связано?

— Чего связано? Он кинжал сам отдал?

— Конечно.

— Подарил или просил спрятать, жаловался на то, что украсть могут? Беспокойство проявлял, кончину свою предчувствовал?

— Нет, ничего подобного, — испуганно замотала я головой, — Правда, были рядом какие-то парни на джипе, но я не заметила, чтобы он их боялся.

— Ну, так и живи спокойно.

— Валера, — подергала Анька его за рукав. — Это еще не все. У нее квартиру ограбили. Вернее, ничего не взяли, но все перерыли. Может, как раз кинжал и искали?

— Вот только думать не надо, а особенно выдумывать, — скривился друг. — Хорошо, давайте так. Завтра привезете мне свой кинжал. А хмырю вашему Логинов фамилия?

— Ты о нем слышал? — обрадовалась Анька.

— Конечно, слышал, это же мой район. Там до сих пор ничего не ясно, то ли сам удавился, то ли нет. Завтра жду вас у себя, к примеру, в двенадцать. Сможешь подъехать? — спросил он.

— Конечно, — кивнула я.

— Ну вот, вопрос решен, — перевела дух Аня, когда ее приятель удалился. — Слушай, а может, ты у меня сегодня переночуешь?

— Зачем? — удивилась я.

Аня пожала плечами:

— Просто так, на всякий случай.

— Спасибо. — От предложения я отказалась, но почувствовала себя очень неуютно. Домой сразу расхотелось. — Кинжал у меня в ячейке банка, завтра надо будет его забрать.

— Хорошо. Заеду за тобой в одиннадцать, — сказала Аня. — Идет?

— Идет.

Я вздохнула с облегчением — не придется одной ехать в прокуратуру. Мы простились, и я отправилась домой. Не скажу, что успокоилась, но почувствовала себя увереннее.

* * *

Возле подъезда Колька в компании друзей истязал гитару.

— Славик! — позвал он меня. — Жильцы на домофон деньги собирали. Бабка за тебя деньги отдала.

— Спасибо, я к ней сейчас зайду.

— Не советую. К ней подруга пришла, она еще болтливее моей бабки. Вдвоем заговорят до смерти.

Я вошла в подъезд и стала подниматься на свой этаж. Конечно, Колька прав, я рисковала подвергнуться испытаниям, особенно если учитывать вчерашнее ограбление квартиры. Бабки начнут выспрашивать, и все, не отвертишься. С другой стороны, соседка отдала за меня деньги, а человек она небогатый, так что долг надлежит вернуть побыстрее. Забуду, чего доброго, получится неудобно. В общем, я решила рискнуть, направилась к соседской квартире и позвонила. Дверь открыла Анна Павловна.

— Славик, проходи, — улыбнулась она.

— Я попробовала увильнуть и, выставив вперед руки, запричитала:

— Я на секундочку, хотела только долг отдать.

— Проходи, проходи, мы чай пьем, с пирогами, а ты пироги любишь… — Она тянула меня за собой, и я с тоской поняла, что попалась. Но туг взгляд мой переместился в кухню, которую из прихожей было хорошо видно. За столом сидела полная дама лет шестидесяти, которую я не сразу узнала, зато она подняла голову и произнесла:

— Батюшки-света, вот так встреча… — И тогда я с удивлением сообразила, что это соседка Матюши, та самая, которой я вызывала «Скорую». Такое совпадение показалось удивительным и даже странным, хотя почему бы подруге Анны Павловны и не жить рядом с Матюшей.

— Здравствуйте, — произнесла я и поклонилась.

— Проходи, Славик, проходи, — вновь потянула меня за собой соседка, но теперь я пошла безропотно и даже с охотой.

— Надо же, — сказала ее подруга, — это как раз та девушка, про которую я тебе рассказывала.

— Не может быть, — ахнула Анна Павловна, поворачиваясь ко мне. — Ты удавленника нашла? А чего не сказала?

— Кому? — растерялась я.

— Мне, конечно. Такое событие… Ты садись, чаю выпей и рассказывай.

Про кинжал я все-таки решила молчать и выдала сокращенную версию моих приключений: встретила Матюшу на рынке, он сказал, что был другом моего отца, сначала меня это не очень заинтересовало, потом я решила его об отце расспросить и с этой целью безуспешно пыталась застать его трезвым.

— Постой, — нахмурилась Анна Павловна. — А как ваш Матюша выглядел?

— Невысокий, щуплый, лет шестидесяти, в джинсах, футболке и шляпе с дырочками, — отбарабанила я. Подруга Анны Павловны, которую звали Евдокией Гавриловной, утвердительно кивала.

— Так я его видела! — всплеснула руками соседка. — Конечно. В прошлую субботу. Сидел у нас во дворе на скамейке. Я, естественно, поинтересовалась, что ему понадобилось, вид-то у него, согласитесь, подозрительный, а он сказал, что ищет дочку старого приятеля. Тут кот Людмилы Сергеевны с балкона свалился, и я отвлеклась, а когда в себя пришла, его уж и след простыл.

Сведения показались интересными. Значит, Матюша действительно меня разыскивал, но почему-то домой ко мне не пришел, предпочел разговор на рынке. Может, он и не собирался отдавать кинжал мне, но что-то изменилось, и он решился? К примеру, имея на хвосте парней на джипе, подумал, что хранить и дальше кинжал для него опасно. Но если кинжал подделка, чего ему бояться? Выходит, Прохоров все-таки лгал?

Я, как видно, чересчур углубилась в свои размышления, старушки примолкли и смотрели выжидающе.

— Говорят, что вовсе он не удавился, — шепотом заявила Евдокия Гавриловна, почему-то оглядываясь. — Подозрение есть у милиции. Вот и я думаю: с чего бы вдруг Матюше в петлю лезть? Жил он припеваючи. Вы не думайте, что он нуждался, ничего подобного! И на рынке подрабатывал не потому, что бедствовал, деньги-то у него водились. А вот компания у него была сомнительная — всякая пьянь и рвань, да еще все как на подбор бывшие уголовники. Я сколько раз ему говорила: мол, не доведут до добра такие друзья. Да ведь разве он послушает? Вот они наверняка его и убили. Ночью, когда все случилось, у него шумно было. Мой еще сказал: «Матюша буянит» — и даже в пол стучал, чтоб тот с гостем утихомирились. За ним такое водилось — напьется до белой горячки, и ну чертей гонять, кричит: «Пошли вон отсюда…» Страсть! В такое время лучше к нему не соваться. А трезвый тихий. И тогда мы с моим решили: точно, допился. А теперь я думаю: может, был у него кто? Утром соседка из первой квартиры видела мужчину. Выходил со двора, рано, часов в семь. Она еще подумала, что он у Матюши ночевал. У нас калитка на ночь запирается, с улицы просто так не войдешь, а у Матюши, бывало, дня по три всякие жили, пьянствовали вместе с ним. Но этот, по словам соседки, на бомжа совсем не походил, одет чисто и вообще видно, что человек приличный. Хотя ей верить… — Тут Евдокия Гавриловна перевела дух и замолчала, а я нахмурилась и после недолгих размышлений спросила:

— А не замечали вы во дворе молодого мужчину лет тридцати, блондина, с аккуратным пробором?

— Эх, милая, да к Матюше кто только не шастал! Разве всех упомнишь? Одно время повадились какие-то на джипе, по виду форменная шпана. Я сама их раза два видела…

— А накануне самоубийства они тоже приезжали? — насторожилась я.

— Не знаю. Может, и приезжали.

— В милиции вы про них рассказывали?

— А то как же! Про все, как на духу, и про мужика этого, и про джип. Только им все равно, им лишь бы дело закрыть, ничего слушать не хотят. Матюша одинокий да еще пьяница, но ведь тоже человек, неплохой к тому же. Я его всю жизнь знаю и, если честно, никогда он никому зла не делал.

— Он вроде бы в тюрьме сидел? — кашлянула я.

— Сидел. Так ведь за что? Руки у него золотые, вот нечистый и попутал. Слабохарактерный Матюша был, а дружки-то никудышные.

— Вы поподробнее об этом расскажите, — попросила я.

— Да, расскажи, — воодушевилась Анна Павловна.

— Значит, так, — серьезно начала Евдокия Гавриловна, — рассказываю по порядку. Дом наш когда-то принадлежал его бабке. Она сама из Питера, чуть ли не княгиня, а может, и княгиня.., ну, да не в том дело. В общем, из благородных она, сюда вслед за братом приехала. Это мне моя мать, покойница, рассказывала, она у нее в домработницах жила. Была Матюшина бабка вдова, жила скромно, воспитывала двух дочерей, одна вышла замуж и уехала, а вторая с ней осталась — она хромала и увечья своего стеснялась. Уже перед войной, когда мать умерла, вышла замуж за учителя, родила двоих детей, один из них Матюша как раз и есть. После революции у бабки дом отобрали, а ей с дочерьми оставили комнату под лестницей, там теперь кладовка, а у них гардеробная была. Комната без окон, метров тринадцать, там и ютились. А матери моей как жене красноармейца выделили жилье в доме, бывшую хозяйку очень жалела и помогала ей, чем могла. Году в тридцать восьмом та умерла, а дочке выделили комнату внизу, где сейчас Матюшина квартира. Она в то время в техникуме работать стала, жизнь потихоньку налаживалась, потом замуж вышла, а мужа ее выдвинули по партийной линии, и стал он большим начальником. Ну, может, и не совсем большим, но выбил себе еще комнату. А в пятидесятых дом начали расселять. Внутри все перегородки снесли, что после революции наделали, и стало у нас шесть квартир: четыре наверху и две внизу. После смерти родителей Матюша здесь остался, а подвал занял под мастерскую, у него с детства страсть проявилась к ювелирному делу. Отец его, пока жив был, увлечения сына не одобрял, но и не препятствовал. Подвал просторный, вот Матюша там и обосновался, отец разрешение выхлопотал, туда из его квартиры дверь вела. Родители умерли, когда Матюше лет двадцать пять было. Сначала отец скончался, а вслед за ним и мать. Сестра в другом городе с семьей жила. В общем, за парнем никакого присмотра, и пошел он по кривой дорожке. Это уж мы потом поняли, когда его арестовывать пришли, а до той поры считали: работает себе человек, и слава богу. Народ к нему валом валил. Разные, конечно, люди. Должно быть, были такие, кто его с панталыку и сбил. Я ж говорю — он слабохарактерный. В один прекрасный день нагрянула милиция, и его арестовали. Сказали, монеты какие-то подделал. Может, и подделал, а может, и нет, поди разберись. Дали ему восемь лет, срок немалый. И квартира бы пропала, не пропиши он туда племянника. Тот непутевый, от родителей уехал и здесь без дела болтался. Матюшину квартиру он все восемь лет сдавал, а сам жил у какой-то подруги. Пока Матюша в тюрьме был, подвал залило — канализацию зимой прорвало, затопило все до потолка. Кое-как залатали, но и теперь живем, как на бочке с порохом, не ровен час… О чем это я?

— Матюшу когда посадили? — спросила я.

— Сейчас высчитаю. Вернулся он девять лет назад да восемь отсидел.., семнадцать лет получается.

«Значит, в тюрьме он оказался как раз перед похоронами отца, — отметила я, сама толком не зная, почему это для меня так важно. — А отец исчез за пять лет до того момента, когда его тело было обнаружено и предано земле».

— Когда Матюша из тюрьмы вернулся, — продолжала Евдокия Гавриловна, — ювелирное дело забросил, а может, запретили ему им заниматься. Правда, бывало, в своей мастерской возился, но больше пьянствовал да на рынке болтался. Но люди говорили, что с прежних времен у него кое-что осталось. Если милиции верить, до тюрьмы Матюша был подпольным миллионером. Но я, если честно, сомневаюсь. Жил он тогда скромно. Да и уж, наверное, из хором бы наших, коли богачом был, переехал бы куда получше. Хотя и тут наверняка не скажешь, может, не хотел к себе внимания привлекать. Опять же мастерская… В общем, с уверенностью ничего не скажу, но деньги у него и впрямь водились и, должно быть, на черный день кое-что припас, вот кто-то и позарился…

— Конечно, припас, — с воодушевлением кивнула Анна Павловна. — Сама говоришь, не бедствовал. А откуда деньги, если человек после тюрьмы и нигде толком не работает?

— Жалко Матюшу, — вздохнула Евдокия Гавриловна.

— Жалко, — согласилась Анна Павловна. — Вот ведь время: за рубль убить готовы, а за спрятанное золото сунуть человека в петлю — вообще пара пустяков.

— Скажите, а вот мужчина, которого соседка утром видела, он раньше к Матюше не приходил?

— Не знаю. Если честно, она у нас слеповата, а уж бестолкова — ужас! Говорить с ней мука смертная. То ли видела, то ли нет. Я к ней следователя водила, так он замучился. Сестра Матюши приехала, ну и племянник, конечно, сразу объявился. Им до Матюши дела нет, быстрее бы похоронить да квартиру продать. А охотников уже немало, по улице слух гуляет, что в квартире золото-бриллианты, которые Матюша от милиции спрятал то ли в стене, то ли в полу. Купит какой-нибудь дурак и начнет все крушить, дом-то и рухнет, ему уж сто пятьдесят годов.

— Евдокия Гавриловна, — решилась я. — А вы у Матюши кинжал не видели? Серебряный, с распятием на рукоятке…

— Я нет, а муж видел. Показывал ему Матюша кинжал по пьяному делу, говорил, антикварная вещь, больших денег стоит. Вроде предлагали ему за него целый миллион. Мой-то испугался — вдруг правда? Уговаривал спрятать или в музей отдать.

— А кто хотел купить кинжал, Матюша не рассказывал?

— Может, и говорил чего, да я не знаю. Я думаю, у него от бабки антиквариат этот. Мама рассказывала, когда в городе после революции погромы начались, бабка кое-что спрятать успела. И золото, что в шкатулке лежало, и еще много чего. Но мама о том помалкивала, потому что время страшное было, жизнь человеческая копейки не стоила. А тут вдова, две дочки, жить-то на что-то надо, а их ведь даже на работу не брали. Да и куда пойдет работать барыня, которая отродясь ничего не делала?

— Да, время было тяжелое, — вздохнула Анна Павловна.

Стало ясно, вернуться к прежней теме не удастся. Чаю я успела выпить и пирогов наелась, пора было прощаться. Отдав соседке деньги, я отправилась к себе. Матюша утверждал, что кинжал старинный, а блондин уверяет, что подделка. Врет, мерзавец. Ничего, завтра я все узнаю. Кинжал Матюша не прятал, по крайней мере, не раз его показывал, если даже покупатель нашелся. Что, если из-за кинжала его и убили? Хотя даже со смертью толком ничего не ясно. Соседка видела парней на джипе, и я их видела. Только непохоже, что Матюша их боялся. А если боялся, почему не обратился в милицию? Не обратился, потому что знал за собой какие-то грехи. И по неведомой причине отдал кинжал мне. Почему же по неведомой? Причину он как раз объяснил: ключ должен быть у меня, раз отец искал его всю жизнь. Интересно, как кинжал оказался у Матюши? Неужели по наследству достался? Но тогда почему он не отдал его моему отцу, а отдал мне? Вопросов стало даже больше. «Отвезу завтра кинжал в прокуратуру и забуду эту историю», — пообещала я себе, правда, еще сомневалась, что претворю благое намерение в жизнь. Уж очень запутанной и таинственной оказалась история, а главное, будоражила воображение. Любопытство же, как известно, до добра не доводит. В этом очень скоро я смогла убедиться.

Утром следующего дня мы встретились с Аней возле дверей банка. Первоначально она должна была заехать за мной, но с утра ей понадобилось заглянуть в редакцию, и я поехала в банк на своей машине, бросила ее на стоянке метрах в пятидесяти от входа. Аня приехала на такси. Надо сказать, моя история ее тоже увлекла, ей не терпелось взглянуть на кинжал. Забрать его из ящика было делом десяти минут, и мы направились к машине. Только свернули за угол…

Признаться, чего-то подобного я подсознательно ожидала, поэтому даже не испугалась как следует, а главное, конечно, подготовилась. Итак, мы свернули за угол, и тут в поле нашего зрения возник здоровенный детина, который рванул сумку с моего плеча. Я вскрикнула, нелепо взмахнула руками, сумка оказалась у него в руках, и парень бросился бежать. Но тут очнулась Анька и, вместо того, чтобы голосить на всю улицу «помогите!», в три прыжка догнала верзилу, запрыгнула ему на спину и принялась дубасить по голове. Верзила не выдержал и заорал, я бросилась на помощь подруге, как вдруг обнаружила в опасной близости еще двоих парней, которые с очень суровыми выражениями на физиономиях приближались к нам. Мне хватило доли секунды, чтобы понять: к верзиле спешит подмога. Тот это тоже понял, прорычал что-то невнятное, сбросил подружку на землю, наподдал мне коленом, чтоб под ногами не путалась, и припустил к друзьям.

— Держи! — вопила Анька. Народ вокруг застыл в недоумении, уж слишком дикой была сцена, а когда в рядах граждан наметилось робкое шевеление, парни успели скрыться. — Что ты стоишь? — возмутилась Анька, поднимаясь с асфальта. — Звони скорее ментам… Черт, хрен теперь поймаешь этих гадов. Ты его рожу запомнила?

— Нет, — покачала я головой. — Не до рожи мне было.

Должно быть, кто-то из зевак все же сообщил куда следует о нападении, потому что буквально через несколько минут подъехала милиция.

— Вот что, — шепнула я Аньке. — Ты о кинжале молчи.

— Почему? — нахмурилась она.

— Потом объясню.

Наше общение с милицией вышло недолгим и абсолютно неинтересным. Я рассказала об ограблении, промолчав о кинжале. В банк я заглянула, чтобы положить в ячейку важные документы, а на обратной дороге подверглась нападению. В сумке у меня косметика и кошелек.

— А паспорт? — спросил милиционер.

— Паспорт в кармане.

По моему мнению, представители правопорядка тоже не особо верили, что грабителей найдут. Анька возмущалась и размахивала своим журналистским удостоверением, менты грустили, я тосковала и, наконец, стала дергать подружку за руку:

— Уймись ты в самом деле, нас в прокуратуре ждут.

— Ждут-то ждут, — передразнила Анька, направляясь к моей машине, — только с чем мы туда явимся?

— С кинжалом, — тихо ответила я, оглядываясь.

Анька хмуро взглянула на меня в некотором недоумении, а я, устроившись в машине, приподняла широкий балахон, в который с утра вырядилась. Кинжал, завернутый в тряпку, был заткнут за пояс джинсов. Кошелек в заднем кармане, ключи от квартиры в боковом. В общем, благодаря предчувствиям подготовилась я неплохо.

— А что в сумке? — спросила Анна.

— Ничего ценного, — ответила я, и губы Анны расползлись в улыбке. — Сумка, кстати, старая, давно хотела от нее избавиться.

— Но она тяжелая была, — вновь нахмурилась Аня.

— Конечно. Там обрезок трубы лежал.

Теперь она весело фыркнула, но почти тут же загрустила:

— Слушай, но они вряд ли на этом успокоятся.

— Кто «они»? — вздохнула я.

— Эта типы. Если они устроили нападение возле банка, считай, в центре города да белым днем… Слава, это опасно, надо что-то делать…

— В прокуратуру ехать, — напомнила я.

И мы поехали.

* * *

Дежурный предложил нам немного подождать в холле. Вскоре появился Валера.

— Идемте, — кивнул деловито, и через пять минут мы уже сидели в его кабинете. Анька дрожащим голосом поведала историю недавнего нападения.

— Вы уверены, что их интересовал кинжал? — не особенно впечатлился Валера. — Идут две девчонки из банка, логично предположить, что в сумке деньги, ну вот и…

— Дурака-то не валяй, — осадила его Анька. — Втроем за одной сумкой охотились…

— Ладно, давайте свой кинжал, разберемся, — кивнул он.

Я заподозрила, что с утра настроение у него не очень, а трудового энтузиазма и вовсе кот наплакал. Достала кинжал и положила перед ним на стол. Валера развернул тряпку и повертел кинжал в руках.

— Классная штука… Может, и правда больших денег стоит.

— Конечно, стоит, — подхватила Анька. — Вот Матюшу из-за него и убили. Антиквар не зря им интересовался. Что, если сегодняшнее нападение он и организовал?

— Вряд ли, — не согласилась я. — Он предлагал его продать или отнести в милицию.

— Это он тебе мозги запудривал. За ним надо установить наблюдение, а Славке дать охрану.

Валера закатил глаза, но довольно сдержанно попросил не торопиться, особенно с охраной и наблюдением.

Через полчаса мы покинули прокуратуру, Анька была очень недовольна.

— Вот за что я и не люблю этих деятелей… Ведь все же ясно, нет, как начнут бодягу разводить…

— На самом деле пока ничего не ясно, — вздохнула я, мысль о кинжале не давала покоя. Я подозревала, что никогда он ко мне больше не вернется, и от этого было грустно.

— Чего ж не ясно-то? — упрямилась Анька. — За кинжалом охотятся. И антиквар, и те, кто Матюшу убил. Очень может быть, что он и убил.

— Соседка утверждает, что видела утром мужчину, но его описание антиквару не подходит, — возразила я, взглянула на подругу и внезапно решилась:

— Вот что, поехали в музей.

— Надеешься что-то узнать о кинжале? Так в прокуратуре… Хорошо, поехали, — перебив саму себя на середине фразы, кивнула она.

И мы отправились в музеи.

Здание краеведческого музея из красного кирпича с резным крыльцом находилось неподалеку от парка практически в самом центре города. Но по дороге Аня рассудила, что нам следует обратиться не к экскурсоводу, а к научным работникам, оттого мы свернули в переулок и вскоре тормозили у старого двухэтажного здания, выкрашенного в желтый цвет с белыми наличниками. Здесь размещался офис музея-заповедника. Надо сказать, что наш музей — один из самый крупных и известных в России.

Внизу имелся дежурный. Правда, в отличие от прокуратуры не дядя в форме, а бабуля с ярко-фиолетовыми волосами.

— Вы к кому? — спросила она приветливо и тут же улыбнулась шире, узнав Аньку.

Через пять минут вниз спустилась приятная дама лет сорока и повела нас на второй этаж. По дороге Анька, не вдаваясь в детали, сообщила, что собирается сделать ряд сюжетов о кражах из музеев, а также торговле антиквариатом и прочее. Дама, звали ее Галина Леонидовна, заверила, что готова помочь.

В нашем музее работают святые люди, к такому мнению я пришла уже через час. Женщина терпеливо отвечала на все наши вопросы, зачастую глупые, ни разу не высказав неудовольствия и не намекнув, что мы злоупотребляем ее временем.

Для начала я достала из кармана листок бумаги с рисунком кинжала и протянула ей.

— Вы когда-нибудь встречали нечто подобное?

Она устроилась за столом и внимательно рассмотрела рисунок.

— Надо же, надпись другая. Мы думали, тот кинжал единственный в своем роде.

— Вы видели похожий кинжал? — насторожилась Анька и сразу стала напоминать повадками гончую, которая взяла след.

— Не я одна. Он был выставлен в краеведческом музее в Карпове. Это районный центр, вы должны знать, там рядом Александровский монастырь.

— Да-да, конечно, слышали.

— Так вот, кинжал был точно такой, как на вашем рисунке, но там стояло имя «Иаков» и еще одна надпись: «Аду адово». Откуда у вас этот рисунок?

— Достался по наследству. Расскажите, пожалуйста, о кинжале. Как он оказался в музее?

— Его принесла местная жительница. Музей тогда только-только переехал в новое здание. Карпов — большое торговое село, статус города он получил в девятнадцатом веке. На базе первой средней школы там был организован музей, где работали настоящие энтузиасты, и экспозиция получилась довольно интересной. Дети обратились к жителям с просьбой помочь с организацией музея, и очень многие приносили старинные вещи, прялки, утюги и даже одежду. Музей разрастался, и для него наконец выделили особое помещение, он стал филиалом нашего музея-заповедника. Расположение Карпова не очень удачное, он в стороне от основных туристических маршрутов, но мы стараемся заинтересовать людей. Так вот, кинжал был даром одной местной жительницы. Кинжал датирован шестнадцатым веком, вещь, безусловно, очень ценная, ей место в лучших музеях мира, и обеспечить надлежащую охрану экспонату такого уровня районный музей не мог. Решено было перевезти кинжал сюда, но буквально накануне он из музея исчез, и с той поры больше о нем ничего не слышали.

— И где он, по-вашему, может быть? — нахмурилась Аня.

— В частной коллекции или, скорее всего, за границей.

— А что вообще известно о том кинжале?

— Практически ничего. Лишь примерная дата изготовления.

— А для чего нужен такой кинжал? — Разумеется, мой вопрос звучал глупо, не удивительно, что дама взглянула с недоумением. — То есть я хотела спросить: это ведь не простое оружие?

— Оружие действительно необычное. Прежде всего надо отметить величайшее мастерство оружейника.

— А распятие? — вмешалась Аня. — Это о чем-то говорит?

— О том, что человек, который заказал кинжал, был христианином. Работа, безусловно, русского мастера, как я уже сказала, шестнадцатого века.

— А имя на рукоятке?

— Я думаю, так звали заказчика.

— А почему не мастера?

— Мастер обычно ставил клеймо. Но оно отсутствовало.

— А не мог мастер иметь в виду апостола? Ведь среди апостолов был человек по имени Иаков?

— Был. Только я, собственно, не понимаю… — Женщина еще раз внимательно посмотрела на рисунок. — Вот здесь есть символ евангелиста и его имя. Признаться, я впервые встречаю нечто подобное.

— У вас нет версии, кто и с какой целью мог изготовить кинжал? — нетерпеливо спросила Анька.

— Нет.

— А легенду о Козьей, или Адовой, пещере вы слышали?

— Разумеется.

— И что думаете?

— О легенде? Довольно популярный мотив в народных верованиях. Считается, что две разные легенды со временем слились в одну. Первая: в незапамятные времена возле Козьих пещер жила колдунья, которая всю округу держала в ужасе. В какой-то момент местные жители, преодолев свои страхи перед ней, колдунью сожгли вместе с ее домом. После этого возле Козьих пещер стали происходить странные вещи: исчезали люди, домашний скот, многие видели гигантскую летучую мышь. А в середине девятнадцатого века в одном из монастырей некий помещик обнаружил старинную книгу, где рассказывалось о Козьих пещерах. Речь шла о войске степняков, которые провели здесь обряд человеческих жертвоприношений и тем самым высвободили из заточения некоего злого духа, которого называли Колтук. Степняки обложили местных тяжелой данью, и очень долгое время прогнать их было невозможно, потому что помогал им сам Колтук. Чтобы избавить от него мир, несколько воинов явились сюда, и вскоре Колтук был загнан назад в пещеру, которую воины надежно запечатали. Впоследствии выяснилось, что книга и сама легенда — фальсификация, молодому человеку просто вздумалось пошутить. Он был увлечен романтической литературой и выдумал историю с древней книгой, которую, разумеется, никто в глаза не видел. По его версии, она рассыпалась в прах, лишь только он ее прочитал. Но какие-то слухи уже пошли гулять в народе, так и появилась на свет легенда о Козьих пещерах. Пещеры всегда доставляли беспокойство, скот, а иногда и дети, действительно там погибали, заблудившись. Поэтому в двадцатые годы вход в пещеру был заложен камнями.

— А фамилия Алмазов вам о чем-то говорит? — спросила я. — Он занимался здесь раскопками кургана.

— Конечно. И это пример того, какой непоправимый вред могут нанести самодеятельные исследователи. Курган он буквально изувечил…

— Вам известно, что Алмазов погиб в Козьих пещерах?

— Да, что послужило дополнительным поводом считать пещеры дьявольскими. По губернии долго ползли слухи, будто бы, когда он раскопал курган, на него пало проклятие и дьявол очень скоро явился за его грешней душой.

Итак, дневникам прапрадеда вполне можно доверять, учитель Алмазов действительно существовал и погиб при невыясненных обстоятельствах в Козьей пещере.

— Кстати, несколько лет назад наш известный судмедэксперт всерьез занялся тем давним делом, — продолжила Галина Леонидовна. — По его словам. Алмазов действительно мог отравиться угарным газом, но он не исключал и хитроумного убийства. Жалел, что невозможно провести эксгумацию. Алмазова похоронили на старом кладбище, которое уничтожено. Там теперь какой-то полигон…

— Но неужели никто не пытался выяснить, что это за кинжал, откуда он вообще взялся в наших краях?

— Видите ли, я уже сказала, что кинжал находился в районном краеведческом музее всего несколько недель, никаких серьезных исследований не проводилось, а потом кинжал похитили.

— Прямо из музея?

— Естественно. Разбили витрину и забрали кинжал. Сигнализация по каким-то причинам не сработала. Утром обнаружили пропажу.

— А что еще похитили? — нахмурилась Аня.

— Ничего, насколько я помню.

— Когда это произошло?

— Года два назад.

— Кинжал мог заинтересовать кого-то из торговцев антиквариатом нашего города?

— Конечно. Но я сомневаюсь, что кто-то из них пошел на преступление. Почти всех я знаю лично, это вполне порядочные люди.

— Но если бы кинжал попал им в руки случайно, они бы вернули его в музей?

— Не знаю. Довольно странный вопрос.

— А кого особенно интересовала та эпоха?

— Эпоха Ивана Грозного? Не думаю, что интересы наших антикваров простираются столь далеко. Не так много вещей того времени находятся в частных коллекциях, это ведь — национальное достояние, им место в музеях. Маловероятно, что кто-то решился бы купить здесь нечто подобное. Но, разумеется, если он не намерен афишировать свое приобретение, то…

— Или собирался вывезти его за границу, — подсказала Аня, — то соблазн был бы велик. Ведь так?

— Наверное.

— С кем из наших антикваров вы посоветовали бы поговорить?

— С Прохоровым, — без каких бы то ни было сомнений сразу ответила Галина Леонидовна. — Образованный человек, прекрасно знает историю России.

Мы с Аней перетянулись.

— А кто еще?

— Еще? Глебов Константин Игнатьевич. Он уже пожилой человек, магазинами занимается его сын, а он на покое. Уверена, все, что касается торговли антиквариатом, он знает прекрасно.

— Меня больше интересует кинжал, — вздохнула я. — В летописи Троицкого монастыря сказано, что игумен призвал к себе мастера-оружейника по имени Кузьма и велел изготовить семь кинжалов, что тот и сделав. На обратной дороге на него напали разбойники и убили.

— Летопись Троицкого монастыря? — Галина Леонидовна была просто потрясена. — Но никакой летописи не сохранилось. Монастырь сожгла после революции, там остался лишь фундамент. Откуда вы узнали о летописи?

— Из дневников прапрадеда, — вздохнула я. — Он интересовался историей, в том числе этими кинжалами, которых предположительно было семь и которые запечатывали вход в Козьи пещеры.

— Возможно, и существовала такая летопись, — кивнула Галина Леонидовна. — И действительно, в шестнадцатом веке жил в нашем городе мастер-оружейник по имени Кузьма, сохранилось несколько образцов, сделанных им, они выставлены в музее в зале оружия. Но, как я уже сказала, библиотека Троицкого монастыря погибла, так же как библиотека Свято-Никольского монастыря, где были собраны редчайшие книги. Кстати, несколько лет назад в дар нашему музею был передан исторический документ: письмо архимандрита Филарета настоятелю Спасо-Преображенского храма.

— «Наказ»? — в два голоса завопили мы с Аней.

На Галину Леонидовну наша реакция произвела впечатление, она взглянула с недоумением, вздохнула, а потом пожала плечами:

— Я не очень понимаю…

— В дневнике прапрадеда упоминается письмо Филарета, которое монахи называли «Наказ».

— Ах, вот как… Это письмо чудом сохранилось.

— А на него можно, взглянуть? — воодушевилась Анька.

— К сожалению, письмо пропало.

— Что? — Аня нахмурилась, на ее лице отчетливо читалось недовольство. — Странные дела у вас творятся, — не удержалась она. — Кинжал крадут, бумаги пропадают…

— В самом деле странно, — хмуро согласилась Галина Леонидовна. — Кстати, два этих происшествия произошли одно за другим. Сначала исчезло письмо, а затем похитили кинжал.

— Письмо тоже похитили из зала музея?

— Нет. С письмом в то время работал Сергей Петрович Разин, наш научный сотрудник. Он оставлял его на ночь в сейфе в своем кабинете. Письмо собирались выставить только в начале лета, мы готовили экспозицию как раз по эпохе Ивана Грозного. Вот из сейфа его и украли. Похитители проникли в офис, унесли компьютер и вскрыли сейф.

— Зачем им письмо-то понадобилось? — удивилась Аня.

— Наверное, подумали, что вещь ценная, раз лежит в сейфе. Письму и правда цены нет, только не для тех, кто ворует компьютеры.

— Письмо так и не было найдено?

— Нет. Подозревали одного из наших рабочих, плотника. Он бывший заключенный, как потом выяснилось, но у нас он был на хорошем счету. Человек работящий. Выпивал, конечно, но за такую зарплату где же непьющего найти? Через несколько дней после ограбления он погиб. Что-то делал на лоджии в своей квартире и упал, а там девятый этаж.

— А у следствия не зародилось сомнений в том, что это не несчастный случай?

— Возможно. Но я, если честно, не очень интересовалась.

— Надо будет Валерке позвонить, — буркнула Аня, но меня в тот момент волновало другое.

— Галина Леонидовна, вы сказали, что письмом занимался Разин. Он что, проверял подлинность документа?

— Нет, его задачей было определить место рукописи в музее. У нас ведь огромное количество экспонатов, что-то хранится в запасниках, что-то выставляем на тематические выставки, что-то отправляем в филиалы. В Спасо-Преображенском монастыре, где теперь музей, прекрасная коллекция рукописных книг. Письмо Филарета должно было отправиться туда, насколько я знаю.

— Значит, Разин работал с этим документом и, безусловно, читал его, то есть знал его содержание?

— Конечно.

— А можно с ним поговорить?

— С Сергеем Петровичем? Видите ли, он больше не работает у нас.

— Давно уволился?

— Почти сразу после исчезновения письма. Зарплата у нас небольшая, так что некоторые не выдерживают, уходят.

— И где он сейчас?

— В какой-то транспортной фирме. То ли секретарь-референт, то ли заместитель по связям с общественностью.

— Довольно далеко от истории.

— Возможно. Он образованный и общительный человек, так что его новая работа вполне ему подходит.

— Вы сказали, что письмо было передано в дар музею? — напомнила я.

— Да, одной из жительниц села Пригово.

— Ее фамилию можно узнать?

— Кажется, Лапина. Сейчас уточню.

Дама устроилась перед компьютером и вскоре удовлетворенно кивнула:

— Да, Лапина Екатерина Ивановна.

— Можно взглянуть на текст письма? — попросила я, чувствуя, что мы уже злоупотребляем терпением женщины.

— Вряд ли это возможно. По крайней мере, сейчас. После кражи все бумаги оставались у Разина, потом их сдали в архив. Чтобы их найти, понадобится много времени и специальное разрешение.

— А сами вы то письмо читали?

— Нет.

— Но о чем в нем шла речь, конечно, знаете?

— Там не было ничего особенного: наставления в вере, поучения…

— Простите, последний вопрос, перед тем как мы уйдем. Вы слышали такую фамилию — Ильин? Нестор Ильин?

— Конечно. Это очень известный историк в нашем городе, преподавал в университете. Он умер много лет назад. Кстати, Разин — его ученик.

Она вздохнула и так посмотрела на нас, что стало ясно: пора отчаливать. Что мы с подругой и сделали.

— Занятная история получается, — сказала Анька, устраиваясь в машине рядом со мной. — Ничего о кинжале не знают, но именно его похитили из музея. И именно письмо Филарета почему-то заинтересовало воров. Такое впечатление, что со времен твоего прапрадеда ничего не изменилось и кто-то очень заинтересован в том, чтобы правда никогда не вышла наружу.

— Что ты сказала? — пробормотала я.

— А что? — удивилась Анька.

— По-твоему, до сих пор существуют люди, для которых кинжалы не просто антиквариат, а…

— А ключ, это же очевидно. Слушай, тут такого накопать можно! Сенсация века: тайна семи кинжалов… Что будем делать? — деловито спросила Аня.

— Для начала надо бы встретиться с Разиным. Он работал с документом и просто обязан знать, что там написано. Только как его найти? Галина Леонидовна не знает, в какой фирме он работает.

— Пустяки, сейчас выясним.

Аня стала звонить по телефону, а я размышлять за неимением другого дела.

Библиотека Троицкого монастыря погибла, и теперь невозможно установить, действительно ли существовала запись о приказе настоятеля монастыря изготовить кинжалы, или историю их появления Алмазов сам придумал от избытка энтузиазма. В пользу его правдивости тот факт, что мастер-оружейник Кузьма действительно жил в наших краях и как раз приблизительно в это время. Однако беллетристику середины девятнадцатого века учитель склонен был воспринимать абсолютно серьезно, так же как истории о дьяволе, значит, его компетентность под вопросом. Но не мог же он все выдумать? Хотя почему не мог, очень даже мог. История насчитывает не одного даровитого фальсификатора, на их фоне рассказ Алмазова — просто невинная шалость. Так была летопись или нет? Вдруг Разин знает ответ на этот вопрос?

Аня закончила говорить по телефону и повернулась ко мне.

— Едем.

— Куда?

— На улицу Луначарского, там живет наш Сергей Петрович. Время самое подходящее, пора ему возвращаться с работы.

— Вопрос, захочет ли он разговаривать с нами? — усомнилась я.

— С такими красивыми? Конечно, захочет.

Я усмехнулась и наконец-то тронулась с места.

* * *

Дом номер 3/14 по улице Луначарского оказался хрущевкой с разноцветными балконами, больше похожими на скворечники. В подъезде пахло кошками, в двери подъезда на месте замка зияла огромная дыра.

— Не скажешь, что живут богато, — усмехнулась Анька, поднимаясь на второй этаж.

Я шла за ней, намечая примерный перечень вопросов, которые собиралась задать Разину. Разумеется, если он не погонит нас с порога и захочет на них ответить.

Анька надавила кнопку звонка рядом с дверью пятнадцатой квартиры, а я вздохнула.

— Сделай умное лицо, — зашептала Анька — И ни о чем не беспокойся!

Тут дверь открылась, и лицо подруги непроизвольно вытянулось. На пороге стояла дама бальзаковского возраста с рыжей копной волос и таким выражением на физиономии, что казалось, неминуемо пустит в ход ногти, даже не удосужившись спросить, зачем мы пожаловали.

— Здравствуйте, — с трудом выжала из себя Анька, а я, потрясенная не меньше ее, только кивнула. Мой личный опыт подсказывал — с такой теткой нечего и думать договориться. Выставит в три счета, еще и милицию вызовет, и вопросами замучает «что вам нужно» и «с какой стати явились». «Надо было перехватить Разина на работе», — с тоской подумала я.

Женщина взглянула на Аньку, сурово нахмурилась, а потом едва не выронила чашку, которую манерно держала в левой руке. Вообще повадками она здорово напоминала герцогиню в изгнании, намекая широкой общественности в нашем лице, что знавала времена и получше.

— Это вы? — прохрипела вдруг тетка, буравя Аньку взглядом. Та насторожилась, ожидая худшего: сейчас последуют обвинения в грехах, о которых она знать не знает, но уже готова была поверить, что они, без сомнения, есть. Однако в то же мгновение выяснилось, что теткин хрип был вовсе не воплем возмущения, а проявлением бурной радости. — Невероятно! — ахнула все так же придушенно рыжая и широко распахнула дверь. — Проходите. Надо же… — проквакала тетка, но мысль из-за переполнявших ее чувств не закончила.

Мы вошли в узкую прихожую, больше напоминавшую шкаф, и я рискнула подать голос:

— Простите, мы бы хотели поговорить с Сергеем Петровичем.

— Он еще на работе. А в чем дело?

Я взглянула на Аньку, и та принялась вдохновенно врать:

— Мы делаем цикл передач на историческую тему и хотели бы получить у Сергея Петровича консультацию. Простите, вы его супруга?

— Да, да. Изабелла Юрьевна, — представилась дама, приосанившись.

— Очень приятно, — заверили мы и тоже представились.

— Сергей Петрович должен вот-вот прийти, а мы пока чаю выпьем.

От чая мы пытались отказаться, но Изабелла Юрьевна настаивала. В крохотной кухне, где мы оказались, царил образцовый беспорядок, но хозяйка среди грязной посуды и разнообразного мусора, среди штор на окнах, повешенных задолго до нашего рождения и с той поры ни разу не стиранных, и чашек с отбитыми ручками чувствовала себя вполне комфортно. Только вскользь заметила, что хорошую домработницу сейчас днем с огнем не найти. Разумеется, нам и в голову не пришло, что такая женщина, как она, способна сама вымыть посуду, пусть лучше тараканы вовсю резвятся. Кстати, один из них нахально прошмыгнул по столу, хозяйка покосилась на него с неодобрением и широко нам улыбнулась, но таракан успел-таки отбить охоту к спитому чаю и нескольким кусочкам печенья, которое, как и шторы, безусловно, помнили эпоху развитого социализма.

— Расскажите о вашем проекте, — молитвенно сложив руки на груди, простонала Изабелла Юрьевна.

Анька продолжила врать, но уже без вдохновения. Надолго ее не хватило, и она кивнула на меня и сказала:

— Ярослава у нас редактор программы, она все лучше расскажет.

Я послала Аньке «благодарную» улыбку и приняла эстафету:

— Нас интересуют кражи из музеев, «черная археология» и прочее. Вряд ли ваш муж в этих вопросах особенно сведущ, но кое-какие интересные факты у него, должно быть, есть. Второй аспект — исторические загадки. И здесь, я думаю, его помощь будет особенно ценна.

— А его покажут по телевизору? — спросила дама.

— Конечно, он сам должен рассказать о загадках истории.

— Прекрасно. У него этих загадок… Можете мне поверить, никто не знает историю лучше моего мужа. И если бы не враги и завистники, он бы давно уже был профессором.

— В научных кругах не терпят конкурентов? — подлила масла в огонь Анька.

— Если бы вы знали, какие мерзавцы эти ученые! Не все, конечно, но… Взять хотя бы Богомолова. Вы наверняка о нем слышали. Жулик и полное ничтожество. Из-за его происков Сергей Петрович вынужден был покинуть кафедру и уйти в музей, где получал жалкие копейки. В музее вообще работать было невозможно, сплошные интриги, подсиживание и злословие. И вот результат: человек выдающегося ума, таланта и знаний вынужден из-за куска хлеба работать у какого-то скудоумца с тремя классами образования.

— Это вы кого имеете в виду? — робко поинтересовалась я.

— Мухина, хозяина дурацкой фирмы, где трудится Сергей Петрович. А какое он ей название придумал — «Счастливый путь»! Слышали что-нибудь подобное?

Разумеется, я слышала подобное, и не раз. Например, «Светлый путь». Или еще ядренее: «Путь к коммунизму». Названия, как видно, прочно утвердились в сознании, вот предпринимателей по непонятной причине на них и тянуло, но высказываться на данную тему я поостереглась, дабы не волновать хозяйку.

— И на такое ничтожество мой муж вынужден тратить свое драгоценное время!

— А кем он работает у господина Мухина?

— Заместителем по связям с общественностью, хотя на самом деле вынужден заниматься буквально всем, потому что Мухин…

Договорить дама не успела — хлопнула входная дверь, и кто-то громко произнес:

— Черт-те что! Где мои тапки?

Изабелла Юрьевна ходко поднялась и выпорхнула в прихожую со словами:

— Милый, у нас гости…

Далее последовало нервное шушуканье, а вслед за тем в кухне возник мужчина, в котором весьма трудно было распознать несчастную жертву научных интриганов. Выглядел он гораздо моложе своей супруги — высокий, подтянутый, одетый в хороший костюм, светлую рубашку и галстук с золотой булавкой. Спина прямая, взгляд открытый. В общем, мне он понравился. Мужчина улыбнулся, разглядывая нас, и сказал:

— Чем могу быть полезен?

И тут вмешалась его супруга:

— Тебя покажут по телевизору.

Он взглянул на нее и непроизвольно поморщился. Чувствовалось, что их любовная лодка разбилась о быт давно и основательно.

— Прошу в мой кабинет, — сказал мужчина деловито, и мы вслед за ним прошли через захламленную гостиную в коридорчик, из которого вели две двери: одна, надо полагать, в супружескую спальню, другая в кабинет.

Эту комнату смело можно было назвать островком порядка в бушующем море мусора. Книжные стеллажи, письменный стол эпохи сталинизма, кресло-качалка возле электрокамина, кожаный диван с горой разноцветных подушек. На окне жалюзи. Полное отсутствие пыли, и тараканов не видно. Хозяин указал нам на диван, сам устроился за столом. Я повторила байку о цикле передач и загадках истории испросила:

— Сергей Петрович, вы ведь изучали письмо Филарета настоятелю Спасо-Преображенского монастыря перед тем, как его украли?

— Зная направленность ваших передач, рискну спросить: вы не собираетесь обвинить меня в похищении?

— А что, у следствия были основания обвинять вас? — обрадовалась Анька. Ожидать от журналистов хороших манер труд напрасный.

Должно быть, Разину об этом было хорошо известно. Он вздохнул и ответил серьезно:

— Под подозрением были все, кто имел хоть какое-то отношение к письму. В том числе и я. Потом выяснилось, что в краже принимал непосредственное участие один из рабочих музея, рецидивист, с ним вскоре разделались его же сообщники, а важный документ эпохи Ивана Грозного исчез. Думаю, его давно уже вывезли за границу.

— Вы занимались этим письмом, — сказала я, — и прекрасно, надо полагать, знаете его содержание…

— Разумеется, — кивнул Сергей Петрович.

— О чем было письмо?

Он вроде бы удивился:

— Филарет довольно заметная фигура того времени. Вы что-нибудь слышали о патриархе Филиппе?

— Кажется, его убили по приказу Грозного.

Разин улыбнулся:

— Приятно, что молодые девушки интересуются историей. Все верно. Филиппа в 1569 году убили, Филарет был его учеником, принял постриг в Соловецком монастыре. Некоторые предполагали, что он станет следующим патриархом. Но он не обладал кротостью своего учителя, который считал, что всякая власть от Бога, и на столь высоком посту был неудобен. Патриархом стал архимандрит Кирилл, «добрый старец», как его называли летописцы. С игуменом нашего Свято-Преображенского монастыря Филарета связывала давняя дружба, тот тоже был учеником Филиппа. Естественно, они поддерживали связь друг с другом. Правление Ивана Грозного — трагическая страница нашей истории, церковь была не в силах защитить паству от зверств опричников, только Филипп позволял себе говорить царю правду, пытался его образумить, за что и поплатился жизнью. В письме Филарета содержались горькие сетования и призыв мужественно встретить испытания.

— А почему его называли «Наказ»?

— Кто называл? — еще больше удивился Сергей Петрович.

— По-моему, в музее употребили именно это слово, — пришла мне на помощь Анька.

— Вот как? Впрочем, почему бы и нет? У нас любят давать названия редким документам.

— У вас случайно не сохранился текст письма?

— У меня нет. Но копия письма наверняка есть в музее.

— А в письме не было таких слов: «Будешь ты оружием Господа, его щитом и мечом, стеной нерушимой на пути Антихриста. Рука твоя — рука Божья, и меч в ней — его меч»?

Сергей Петрович силился улыбнуться. С таким видом обычно пациенты покидают кабинет стоматолога: с явным облегчением от того, что жив остался, и с твердой уверенностью, что более сюда — ни ногой. Было совершенно ясно: процитированные мной слова Сергею Петровичу хорошо знакомы, но признаться в том он по неведомой причине не пожелал.

— Впервые слышу… Откуда это?

— Предположительно из «Наказа» Филарета, — ответила я.

— Да? — Разин вроде бы усомнился, но его сомнение было столь же фальшиво, как и его улыбка.

— Значит, в письме, подаренном музею Лапиной, ничего подобного не было?

— Конечно, нет. Там, естественно, содержались различные изречения из церковных текстов, что было принято в те годы, но данный отрывок отсутствовал.

— Может, вы просто забыли? — влезла Анька. — Вы же не помните все письмо наизусть?

— Не помню, — кивнул Сергей Петрович. — Но уверен, что таких слов там не было. — Он перевел взгляд на меня и широко улыбнулся, как будто предлагая забыть прежнее недоразумение и начать жить дружно.. — Ярослава — редкое имя. А фамилия у вас есть? — Слова хозяина прозвучали как-то уж очень игриво, после них следовало бы ожидать вопроса о телефончике, а я гадала, почему Сергей Петрович ведет себя так странно. Я была уверена, он говорит не правду, а этому должна быть причина. Какая?

— Она у нас представительница дворянского рода Белосельских, — ответила за меня Анька, как видно, решив, что я впала в летаргический сон.

Моя фамилия произвела впечатление такое же, как и отрывок из «Наказа». Сергей Петрович едва заметно вздрогнул, а затем широко улыбнулся, но напряжение из его глаз не уходило, хоть он и силился казаться оживленным.

— Вы ученик профессора Ильина? — очнувшись, задала я вопрос.

— Да. Прекрасный был человек, светлая ему память.

— Он был другом моего отца.

— Вот как…

— Вы не знаете, кто-то из его наследников живет в нашем городе?

— Понятия не имею. Он скончался давно, я тогда только закончил аспирантуру. Семьи у него не было, я помню совершенно точно. Может быть, какие-то племянники… Нет, не знаю. Я так и не понял, что за передачу вы готовите? И какая роль отведена мне?

Анька многословно рассказала о своем замысле и подчеркнула, что мы рассчитываем на Сергея Петровича, потому что лучшего консультанта нам не найти, после чего ему осталось заверить, что он весь к нашим услугам.

Разин поднялся, и стало ясно, что пора отчаливать. В комнате появилась Изабелла Юрьевна и басом проворковала:

— Дорогой, может быть, кофе?

— Спасибо, девушки уже уходят, — сдержанно произнес он, но взгляд, брошенный им на супругу, был способен испепелить более хрупкое создание.

Нас проводили до двери.

— Что скажешь? — зашептала Анька, когда мы оказались в подъезде. Ей не терпелось поделиться впечатлением.

— Нормальный дядька, — пожала я плечами.

— Нормальный? — охнула она. — А чего тогда врет? Когда ты принялась цитировать «Наказ», он едва не рухнул в обморок.

Анька, конечно, преувеличивала, но я порадовалась. Если и она заметила странности в поведении Сергея Петровича, значит, они вовсе не плод моего воображения.

— И твоя фамилия ему тоже не понравилась. Он точно кислое съел, когда ее услышал. Славка, мы на верном пути! Дядя в этом деле по самые уши!

— В каком деле? — усмехнулась я.

— В этом самом. Убийство, исчезновение письма из музея, кража кинжала…

— Неужто ты думаешь, что он Матюшу убил?

Анька заметно сникла:

— На убийцу он, конечно, не похож, хотя тут ничего определенно не скажешь. Встречала я убийц с такой ангельской внешностью… Вот, к примеру, Юля Лыкова. Помнишь, девочка тринадцати лет отравила собственную мать, потому что влюбилась в отчима… Субтильное создание с небесно-голубыми глазами, а мамашу мышьяком… Слушай, я уверена, «Наказ» он сам и спер.

— Эта мысль, безусловно, и следователю пришла в голову, — пожала я плечами.

— Да-а… — вздохнула Анька. — И все-таки он что-то скрывает. И с работы ушел сразу после кражи. Подозрительно? Подозрительно.

— Может, потому и ушел, что коллеги косо смотрели. Опять же у Мухина он наверняка получает больше, чем в музее. Кстати, ты об этом Мухине что-нибудь знаешь?

— Нет. Но если надо…

— Надо, — кивнула я, понятия не имея, зачем мне какой-то Мухин. — Еще необходимо разыскать родственников Ильина.

— Сделаем. Кстати, не худо бы деятелям из милиции начать шевелиться. Что там с ограблением твоей квартиры?

— Ничего, — пожала я плечами. — У них еще не было времени…

— У них его вообще никогда не бывает. Вчера квартиру ограбили, сегодня сумку вырвали, а они не торопятся. Без трупа их шевелиться не заставишь.

— Большое тебе спасибо, — со вздохом кивнула я.

— Я не то имела в виду, — все-таки смутилась Анька.

Я завела машину и повезла ее домой.

* * *

Следующие два дня ничего не происходило. Я имею в виду, ничего, связанного с кинжалами. Я была загружена срочной работой и о вековых тайнах даже не вспомнила. На третий день с утра позвонил Валера и предложил встретиться. Я отправилась в прокуратуру, где он, несмотря на выходной день, «горел» на работе с девяти утра.

Первое, на что я обратила внимание, войдя в его кабинет, был кинжал — он лежал на столе среди вороха бумаг, папок, скоросшивателей и прочей бюрократической атрибутики. И я вдруг за кинжал обиделась: к исторической реликвии отношение должно быть соответственное, а здесь — полнейшее неуважение.

Пока я силилась справиться с обидой за кинжал, Валера нанес сокрушительный удар реликвии.

— Кинжал никакой не старинный, — порадовал он. — изготовлен, самое позднее, двадцать пять лет назад, так что на антиквариат никак не тянет.

Собственно, удивляться было нечему, раз Прохоров утверждал, что кинжал сделал сам Матюша и что он — копия того самого кинжала, о котором писал мой прапрадед. Удивляться не стоило, и я особо не удивилась, а вот расстроилась ужасно, потому что версия, которая казалась мне безупречной, теперь летела ко всем чертям. Если кинжал не настоящий, зачем было кому-то убивать Матюшу, а также искать кинжал в моем доме и устраивать нападение на улице? Кстати, и на этот вопрос ответил Прохоров: те, кто хотел получить кинжал, не знают, что он подделка. То есть Матюша скорее всего выдавал его за настоящий. Вот только зачем он всучил его мне? По моей версии, затем, чтобы я продолжила дело отца, то есть узнала тайну кинжала, хотя выразился Матюша туманно и кинжал назвал «ключом». Но если это подделка, никаким «ключом» он быть не может, вот и получается полная чепуха. «А может, кинжал Матюше подменили?» — озарило меня, и я поторопилась высказать новую мысль вслух.

— Кто подменил? — вздохнул Валера, у которого настроение сегодня было не очень, наверное, потому, что в такой день, когда народ рвется за город поближе к природе, он вынужден сидеть в прокуренном кабинете поближе к вентилятору, чтобы не свариться заживо.

— Те, кто его убил, естественно, — ответила я. Жара на меня тоже действовала, но я была полна решимости вывести убийц на чистую воду.

— Его и правда могли убить, но только не из-за кинжала. Он ведь и золотишком промышлял, и подделками, и краденое скупать не гнушался. После отсидки у него могло что-то остаться на черный день. Ребята в полу тайник нашли, о нем было известно еще с ареста Матюши, когда обыск проводили. Тайник оказался пустым, но им недавно пользовались. К Логинову кто только не захаживал на огонек, а он когда пьян был, болтая без удержу. Ну и наболтал на свою голову.

— Вот как раз кинжалы там и могли храниться… — начала я.

Валера взглянул укоризненно:

— Слава, что ты привязалась к этому кинжалу? Говорю тебе: подделка. Экспертов не обманешь.

— Убийца мог не знать, что это подделка.

— Допустим. Но ведь кинжал он тебе отдал. Или у него их был десяток?

— Он отдал мне подделку, а настоящий у него убийца забрал.

— Ага. Зачем тогда Матюшу убивать?

Я вздохнула, но, собравшись с силами, продолжила:

— Очень похожий кинжал украли из музея в Карпове.

— Знаю, — кивнул Валера. — И что это доказывает? Что Матюша изготовил подделку с целью продать ее какому-нибудь олуху как антикварную вещь?

— А как же парни на джипе?

— Матюша дружбу водил с кем попало, это раз. Часто к нему обращались с просьбами люди весьма солидные — два. Просьбы, конечно, были особого рода. Вполне вероятно, что Матюша знал о ком-то нечто такое, что ставило человека в зависимость от него, вот Матюша и скончался скоропостижно. Но кинжалы здесь ни при чем, и не забивай себе голову.

— А круг на полу?

— Белая горячка. К тому же какое отношение к кинжалам имеет начертанный мелом круг?

— Самое прямое. Петому что, если верить легенде, кинжал — ключ, который открывает дорогу злу.

— Вот только мистики не надо! — вздохнул тяжело Валера. — Мне и без мистики есть чем заняться, девять дел в производстве, голова пухнет.

— Я разговаривала с его соседкой.., случайно… — поспешно добавила я. — Она сказала, что рано утром от Матюши вышел мужчина.

— Эта соседка уже всех достала своими рассказами. Ей впору мемуары писать. Кстати, бабка, что мужика видела, толком не только его самого не помнит, но даже не очень уверена, в то ли утро она его видела, или в любое другое.

— А как же ограбление моей квартиры? И сумка, которую у меня возле банка украли?

Валера опять поморщился:

— Совладение. Квартиры грабят каждый день, и сумки у прохожих вырывают регулярно. Ты саму себя запугиваешь и следствие вводишь в заблуждение.

— Но у меня в квартире ничего не украли! — едва не завопила я.

— Ну, так и слава богу, тебе же лучше.

Стало ясно: сидеть я здесь могу хоть целый день, но толку не будет никакого. Поэтому я скоренько простилась с Валерой и отправилась на работу. Разумеется, очень хотелось — от переполнявших меня чувств — что-нибудь разбить. Для начала голову Валеры. Но это уголовно наказуемое дело, и идею пришлось забраковать. За фонари и витрины тоже по головке не погладят, так что лучшее, что я могла сделать, — забыть всю эту дурацкую историю. Кинжал забросить на антресоли вместе с дневниками прапрадеда и жить себе спокойно.

Несмотря на то что была суббота, я увлеченно работала в родном кабинете, когда позвонила Аня.

— Фигня какая-то получается, — пожаловалась она. — Валерка говорит, кинжал подделка. А за что тогда Матюшу убили?

— Твой Валерка утверждает, за золото-бриллианты, которые у того были в тайнике.

— Вот если б кинжал был настоящим, они зашевелились бы, а так… Я было сегодня к ментам сунулась, какое там… «Не морочьте нам голову, гражданочка». Вот так всегда, только дело перспективным покажется.., но ничего, — внезапно воодушевилась подруга. — Мы сами все узнаем, распутаем эту тайну… Как считаешь?

— Не хочу я ничего распутывать, — буркнула я в большой обиде на правоохранительные органы. Вот ведь как забавно человек устроен: несколько дней назад я к ним идти не хотела и, наверное, так бы и не пошла, не пригрози мне Прохоров доносом, а теперь здорово гневалась, что в прокуратуре к моим признаниям отнеслись с прохладцей. — У меня работы много.

— Да ладно, еще наработаешься, — отмахнулась Анька. — Я вот что думаю: надо съездить в Карпов. Матюша ведь кинжал не по наитию свыше ваял, а следуя какому-то образцу. Что, если он видел карповский кинжал? После похищения, я имею в виду…

Я была уверена, что кинжал Матюша сделал по рисунку из дневника, учитывая возраст подделки. Но Анькина мысль все-таки показалась занятной. И в самом деле, кинжал и «Наказ» исчезают из музея как по команде. Причем в довольно короткий промежуток времени. То есть кто-то очень интересовался именно этими музейными экспонатами. Идет охота за кинжалами, подтверждением чего служит недавний погром в моей квартире. Начинать расследование с чего-то надо, так почему бы не начать с карповского музея?

Однако ничего начинать мне не хотелось. Причина была проста: большая обида на следствие. Я-то думала, прокуратура все силы бросит на раскрытие моей загадки, а им она просто пофигу. А мне вообще расследование ни к чему, это Анькин хлеб, а не мой.

— Никуда я не поеду, — сурово отрезала я, чтобы у подруги не возникало сомнений в моей непреклонности. — У меня сегодня встреча с клиентом.

Немного поныв, Анька со мной простилась, но через час появилась в офисе:

— Давай все-таки сгоняем в Карпов. Час туда, час назад, пару часов там на разговоры. С клиентом своим позже встретишься.

Анька уговаривала, я упрямилась, и в конце концов она решила ехать одна.

— Дай мне свою тачку, — попросила деловито. — У моей сцепление полетело, сделают только завтра.

Давать машину не хотелось, я даже подумала, а не съездить ли в самом деле с Анькой, но тут появился шеф, разговор с подругой пришлось прервать, а выглядеть жадиной было неприятно. В общем, я протянула ей ключи от машины и отправилась в кабинет шефа, а Анька в районный город Карпов.

Совещание у шефа продлилось часа два, а закончилось самым неожиданным образом. Приоткрылась дверь кабинета, в щель просунула голову Ирка и дрожащим голосом произнесла:

— Славик, тебя к телефону.

— Переключи сюда, — предложил шеф, но Ирка отчаянно замотала головой:

— Лучше не надо.

Теряясь в догадках, я вышла в приемную и схватила трубку. Ирка шла сзади, припадая на обе ноги, и шептала:

— Славик, ты только не волнуйся…

После такого напутствия я ожидала чего угодно: гибели всех ближайших родственников, вселенской катастрофы, а также падения метеорита в районе моей квартиры.

— Славик… — позвала меня Анька, и по ее голосу стало ясно: грядут испытания.

— Чего? — вздохнула я.

— Менты — козлы, мать их! Ни хрена никого не слушают, а между тем на тебя только что было покушение.

— Как это? — вяло молвила я и на всякий случай огляделась, высматривая подозрительных личностей, а также вспоминая, что я за последние двадцать четыре часа пила и ела, пытаясь сориентироваться на предмет возможного отравления. Из личностей поблизости была только Ирка, которая, нервно заламывая руки, бормотала: «Что творится, скоро на улицу нельзя будет выйти!» Кофе с печеньем в кабинет шефа тоже подавала Ирка, а заподозрить ее в коварстве я никак не могла, оттого и решила, что Анька, должно быть, выражается фигурально.

— А так, — сурово продолжила подруга. — Не успела я за город выехать, как заприметила «хвост». Здоровенный джип, и номера грязью замазаны, точно нарочно. Стали меня ребятки догонять, я хотела от них уйти и не справилась с управлением. На дороге после дождя с обочины грязи натаскали, ну, я и улетела в кювет. А из джипа выскочили шустрые мальчики и ко мне. Я из тачки выбраться не могу, подушка безопасности сработала. Все, думаю, пропала… Но тут, на счастье, гаишники летят. Первый раз в жизни я им обрадовалась, точно родным. Ору: "Держите этих «гадов!», намекая на типов, что меня в кювет загнали, но у нас же менты такой народ — хорошо, если поймут с четвертого раза, да и то по-своему. Короче, менты решили, что парни остановились мне помочь. Менты ко мне, а парни тихо смылись, хоть я и орала, что их надо задержать, как резаная. Потом на пост все-таки сообщили, но без толку: исчез джип, что меня совсем не удивляет. Здесь проселочных дорог, как блох на бродячей собаке, а они на джипе. Вот и выходит, подруга, убить тебя хотели: тачка твоя, стекла тонированные, не разглядишь, кто за рулем.

— Почему же сразу убить? — забеспокоилась я, но Анька, меня не слушала:

— Ну, теперь я от ментов не отстану, пусть попробуют доказать, что это совпадение.

— Ты как себя чувствуешь? — робко спросила я.

— Нормально. Правда, сотрясение мозга и что-то с ногой. Только бы не перелом, на костылях особо не разбегаешься, а я чувствую, что мы на пороге большого открытия.

— Где ты сейчас? — ахнула я.

— В больнице «Скорой помощи». Жду, когда в палату отправят. Тачка твоя не особо пострадала, стекло разбито и капот помят, а еще правое крыло и дверь, но это пустяки. У меня знакомый в автосервисе, сделает все в лучшем виде, ты пока на моей покатаешься, я все равно пару недель здесь проваляюсь. Сейчас Валерке позвоню, пусть организовывает тебе охрану.

Валера действительно вскоре объявился. В это время я безуспешно пыталась прийти в себя. Добросердечный шеф, узнав об очередном несчастье, свалившемся на мою голову, отпустил домой. Только я хотела выяснить, где моя машина, как позвонил Валера.

— Что еще за глупости вы выдумали? — очень строго спросил он.

— Я ничего… — поспешно ответила я.

— Какое еще покушение? Она неслась на скорости сто шестьдесят километров на твоей таратайке, а дорога скользкая. — За таратайку я обиделась, но промолчала. — Парней каких-то выдумала…

— Ничего не выдумала, — решила я вступиться за Аньку. — Были парни на джипе. И когда она оказалась в кювете, бросились к ней.

— Нормальные люди, помочь хотели.

— А чего тогда сбежали?

— А кому хочется на вопросы отвечать?

— Они ее преследовали.

— Напридумывает всякой ерунды, вот и мерещится.

— К Матюше тоже приезжали парни на джипе.

— Те самые?

— Я этого не говорила.

— Правильно. Сколько в городе джипов и сколько парней? Хочешь, скажу, что произошло на самом деле? Анька успела придумать криминальную драму, где без джипа и парней никуда, несется по дороге и вдруг видит джип. Понимаешь? Человек сам себя пугает, что, безусловно, не доводит до добра.

— Спасибо, что все так толково объяснил, — без иронии ответила я, хотела с ним проститься, но не удержалась и напомнила:

— Человек, который передал мне кинжал, через два дня погиб, в моей квартире что-то искали, меня саму ограбили, теперь и машину разбили. Что еще должно произойти, чтобы это не показалось тебе простым совпадением?

— А у тебя отпуск когда? — огорошил вопросом Валера. — Я в том смысле, что лето, очень неплохо бы отдохнуть. Успокоишься, и всякие глупости в голову перестанут лезть. Ты слышала, что говорят психологи? Когда человек думает о несчастьях, он тем самым их к себе притягивает. А если ты начнешь день с позитивного настроя…

— Поняла, — нервно хихикнула я. — Теперь буду думать только о прекрасном.

— Правильно, — искренне обрадовался Валера. — Кстати, а как ты смотришь на то, чтобы нам встретиться?

— Зачем? — слегка растерялась я.

— Ну, сходим в кафе или в кино… — Он кашлянул и замолчал.

— Хорошо, — ответила я, не желая его обидеть. — Как-нибудь.

— Спасибо. Звони, если что.

* * *

Я остановила такси и поехала в больницу «Скорой помощи». Найти Аньку труда не составило — все ходячие больные отделения паслись у ее палаты. Сама она возлежала на горе подушек с видом Свободы на парижских баррикадах: глаза горят, руки тянутся неизвестно к чему, губы что-то беззвучно шепчут. Не знаю, как это звучит по-французски, а по-испански «но пасаран», то есть «они не пройдут». Они — это враги, естественно. Короче, с первого взгляда было ясно: Анька готовится к грандиозной войне и где-то там, впереди, уже прозревает безоговорочную победу.

Порадовавшись чужому оптимизму, я устроилась на краешке стула. Анька подмигнула мне, приподняла челку, продемонстрировала ссадину на лбу, которая, кстати, выглядела удручающе.

— Никогда не забывай пристегнуть ремень, — изрекла она наставительно.

— Не забуду, — кивнула я.

— Извини, что с твоей тачкой так получилось, — вздохнула она.

— Переживу. Она мне в подарок досталась.

— Все равно жалко.

— Конечно.

— Валерка еще не объявился?

— Давай не будем о нем, — дипломатически предложила я.

— Почему? — нахмурилась Анька.

— Тебе волноваться нельзя.

— Та-ак… — Подружка глубоко вздохнула. — Очередное совпадение?

— Что-то вроде того, — пожала я плечами.

— И они еще удивляются, за что их народ не любит! То начнут таскать по любому пустяку, то хоть тычь их носом в дело, точно котят в лоток, ничегошеньки не видят.

— Может, он прав? — без особой уверенности спросила я. — Может, мы действительно увлеклись и…

— Ладно, — еще больше помрачнела Анька. — Мне бы только выйти отсюда… А ты будь осторожна, одна по улицам не шляйся, особенно вечером. Слушай, может, тебе в отпуск уехать?

Я вздохнула, а потом согласно кивнула, чтобы подругу не расстраивать.

* * *

Я уныло брела домой и вдруг подумала о Прохорове. Что, если Анька права и все неприятности, что так и сыплются на меня в последнее время, как-то связаны с ним? «Глупости», — одернула я себя, но уже без особой уверенности. Кстати, ему давно пора объявиться, а он точно в воду канул. Мог бы позвонить и спросить, отдала ли я кинжал следователю, раз уж так сильно на этом настаивал. А вдруг ему и без звонка все хорошо известно? Я на ходу достала из кошелька его визитку и даже подумала: «Может, стоит позвонить самой? Слишком много чести!» — И я сунула визитку обратно в кошелек.

Но домой я так и не попала. Отправилась навестить бабушку. Та встретила меня с воодушевлением:

— Ты очень кстати. У меня два билета на «Жизель», а Софья Григорьевна заболела.

— Бабуля, я не могу сегодня, — попробовала отвертеться я.

— И чем ты таким особенным занята, чтобы отказывать родной бабке?

И я отправилась с ней в театр. Мы сидели в партере, бабуля вооружилась биноклем, а мои мысли непостижимым образом вновь вернулись к Прохорову. И вот в конце первого акта, когда несчастная Жизель готовилась умереть, а в женской части зрительской аудитории зрел вздох возмущения, мол, все мужики одним миром мазаны и верить им никак нельзя, я подняла голову и увидела в левой ложе… Прохорова. Он сидел в абсолютном одиночестве и с таким выражением на лице смотрел на сцену, точно диву давался, с чего бы девушке обезуметь да еще и умереть. То есть очень сомневался, что такое в принципе возможно. Тут он неожиданно повернулся, и взгляды наши встретились, хотя я к этому не стремилась. Губы его раздвинулись в улыбке, и он едва заметно кивнул, а я отвернулась. Странное дело, сердце стучало, как барабан, причем очень подмывало повернуться и еще раз взглянуть на Марка Сергеевича. Что я и сделала. И убедилась, что балет теперь интересовал Марка Сергеевича мало. Точнее — вообще не интересовал, потому что смотрел он на меня.

Тут Жизель наконец-то скончалась, занавес опустился, зрители зааплодировали. Когда я вновь подняла голову, Прохорова в ложе не было.

Бабушка между тем потянула меня в буфет. Посещение буфета она считала обязательным, и даже длинная очередь не отбивала у нее охоты съесть пирожное, стоя в темном углу, где жались такие же энтузиасты.

— Возьму тебе эклер, — сказала она, поправляя палантин. Вдруг брови ее поползли вверх, а в лице наметилось величайшее изумление.

Я повернулась, стараясь понять, что так потрясло бабулю, и в трех шагах от себя увидела Прохорова. Сегодня он был в черном костюме, белоснежной рубашке с белой бабочкой и, несмотря на это, фантастическим образом умудрялся не выглядеть законченным придурком. В руке он держал трость, а при ходьбе слегка прихрамывал. Граждане завороженно провожали его взглядами, забыв про коньяк и эклеры, а он вроде бы даже не замечал чужого внимания.

— Здравствуйте, Ярослава Анатольевна, — приветствовал Марк Сергеевич меня.

Теперь сотни глаз впились в меня, а я попыталась представить, как сейчас выгляжу. Надо было надеть черное платье с большим вырезом на спине.. Правда, бабуля его не любит… Тогда кружевной костюм. А я в короткой юбке и кофточке, которой уже полтора года. Я же не собиралась в театр, в конце концов. Ничего, у меня красивые ноги, так что юбка кстати.., и кофточка симпатичная, мне идет… Что за чушь лезет в голову?

— Здравствуйте, — кивнула я и самым дурацким образом покраснела. Хотя с чего бы мне краснеть?

— Это кто? — нахмурилась бабуля, без стеснения разглядывая Прохорова.

— Знакомый… Марк Сергеевич.

— Это ваша мама? — любезно осведомился Прохоров.

Бабуля широко улыбнулась и сказала:

— Не пересаливайте, молодой человек. — Однако чувствовалось, что к парню подобрела.

— Это моя бабушка, — вздохнула я.

Не издав ни звука и не особо гримасничая, Марк Сергеевич дал понять, что потрясен, а бабуля, понятное дело, подобрела к нему еще больше. Тут освободился столик, не иначе как из-за вмешательства потусторонних сил, Марк Сергеевич нас за ним пристроил, а сам мужественно встал в очередь, вгоняя в столбняк девиц, дам и даже старушек, чьи воспоминания о молодом задоре внезапно обострились и грозили принять опасные формы. Пока он развлекал своим внешним видом общественность, бабуля воспользовалась тем, что слышать он нас не может, и задала вопрос:

— У тебя что, роман с этим типом?

— Он мне не нравится, — поспешно ответила я и задала свой вопрос:

— А тебе?

— Уж очень ловок, — хмыкнула она. — Не вздумай влюбиться. С таким и до каторги недалеко. Черт хромой, — заключила она и нахмурилась.

Пришедшее на ум бабуле сравнение произвело на меня впечатление. То, что при взгляде на аристократическую физиономию Марка Сергеевича сразу же вспоминается нечистый, удручало. Кстати, бабулиному чутью я доверяла. Последнего претендента на мое сердце она назвала латентным козлом и оказалась права.

Тут вернулся Марк Сергеевич, принес нам шампанское и эклеры, бабуля начала расточать улыбки, а он разливался соловьем по поводу спектакля, абсолютно не касаясь тем, которые мне были интересны. К счастью, антракт заканчивался, Марк Сергеевич предложил нам свою ложу, но мы с благодарностью отказались.

— С какой стати он вокруг тебя круги нарезает? — недовольно спросила бабуля, послав обворожительную улыбку Прохорову.

— Что за выражения? — закатила я глаза. Бабуля посуровела, а я вздохнула:

— Он наш клиент.

— Теперь ни одной ночи спокойно не усну, зная, что мое сокровище обхаживает такой тип.

— Не преувеличивай.

Занавес поднялся, и нам пришлось замолчать. Разумеется, взгляд мой то и дело устремлялся в сторону ложи, я не хотела, чтобы Марк Сергеевич это заметил, в результате так вращала глазами, что к концу спектакля запросто могла заполучить косоглазие. Он сидел, развернувшись к сцене, головы в мою сторону ни разу не повернул, и это было обидно. Хотя что там делалось с его глазами, тоже неясно.

Когда в зале зажгли свет, мы с бабулей заторопились к выходу. Встречаться еще раз с Марком Сергеевичем мне не хотелось, бабуля это почувствовала и безропотно трусила за мной. Оказавшись на улице, я вздохнула с некоторым облегчением, но все равно хотелось оказаться подальше от театра. Мы направилась к стоянке такси.

— Ты у меня ночуешь? — спросила бабуля, занимая переднее сиденье.

— Нет. Работы много.

— Ну-ну. — Бабуля поджала губы и отвернулась.

— До свидания, — сказала я и захлопнула дверцу.

От театра до моего дома совсем недалеко, так что я решила пройтись пешком, чем вызвала презрительное фырканье старушки. Должно быть, подумала, что я тороплюсь от нее избавиться, чтобы броситься в объятия Прохорова. Разубеждать бабулю — себе дороже, и я помахала ей на прощанье рукой. Перешла дорогу и поспешила свернуть в ближайший переулок, чтобы ненароком не натолкнуться на Марка Сергеевича.

Предосторожность оказалась совершенно излишней — за моей спиной затормозила машина, я повернулась и увидела уже знакомую роскошную спортивную тачку. Марк Сергеевич приоткрыл окно и предложил без улыбки и намека на игривость:

— Я вас подвезу.

— Спасибо, — ответила я, — я живу по соседству.

— Я знаю, где вы живете. Садитесь.

Это было больше похоже на приказ, но я покорно направилась к дверце, потому что стало ясно: он намерен поговорить, а меня так и разбирало любопытство. Машина сорвалась с места, а Марк Сергеевич молчал. Через несколько минут мы оказались возле моего подъезда, он остановил машину и повернулся ко мне.

— Почему вы не спрашиваете, была ли я в милиции? — не выдержала я.

— Вы там были? — спросил он довольно равнодушно.

— В прокуратуре. Кинжал — подделка.

— Конечно, — кивнул он.

— Его сделал Матюша? — спросила я и разозлилась: вдруг он решит, что я просто тяну время.

— Да. Много лет назад. Так, по крайней мере, он говорил.

— А зачем он его сделал? — опять спросила я.

— Не только его. Как я уже говорил вам, Матюша был известным специалистом по подделке антиквариата.

— А вы помогали ему эти подделки сбывать? — не удержалась я.

Но он и глазом не моргнул:

— Я не торгую подделками.

— Но у меня кинжал готовы были купить.

— Я объяснил причину. Те, кто охотится за кинжалом, думают, что он настоящий. У вас сегодня машину разбили?

— Откуда вы знаете? — нахмурилась я.

— Неважно. Они считают, что кинжал у вас, и хотят его получить.

— Кто «они», можете вы мне объяснить? — разозлилась я.

— Пока нет.

— И эти люди убили Матюшу?

— Но ведь его убили, — пожал плечами Марк Сергеевич.

— Почему бы вам не пойти в милицию? Меня они не послушали, но, может, вас…

— Нет, милиция здесь не годится.

— Да? Очень хорошо. А кто тогда?

— Я сам попробую разобраться в этой истории.

— Не сомневаюсь, что у вас получится лучше, чем у следователя…

— Я же сказал, — мягко перебил он. — Следователь не годится.

— Да, конечно, — кивнула я.

— Продайте кинжал мне, хранить его дома опасно.

— А он не дома, он в банке, — соврала я.

— Они могут вынудить вас забрать его оттуда.

— Ну и что? Он же не настоящий, — усмехнулась я. — Так что открыть дорогу дьяволу они не сумеют.

Марк Сергеевич посмотрел на меня без намека на раздражение, и следующий его вопрос звучал без иронии:

— Как думаете, какими методами вас будут вынуждать?

Это прозвучало впечатляюще и вместе с тем здорово разозлило.

— Я не отдам кинжал, — отрезала я. — И не продам. Матюша отдал его мне, значит, он мой. Спасибо, что подвезли.

— Подождите, — удержал меня Прохоров и спросил:

— Что вы собираетесь делать?

— Я? Ничего.

— То есть вы не станете выяснять, что это за кинжал и…

— Марк Сергеевич, а откуда у вас к нему такой интерес? — с улыбкой спросила я.

К моему удивлению, он ответил охотно:

— Несколько лет назад мне попался в руки старый журнал «Следопыт». Выходил когда-то такой журнал при поддержке нашего музея-заповедника. Там была статья профессора Ильина. Так вот, если верить тому, что писал Ильин, кинжалов времен Ивана Грозного должно быть семь, их изготовил местный мастер Кузьма по приказу настоятеля одного из монастырей. Кинжалы представляют собой большую ценность. До сих пор был найден только один из них…

— Тот, что был в музее в Карпове?

— Да. Но он исчез. Разумеется, я бы очень хотел найти эти кинжалы.

— И отдать в музей?

— И продать их музею, — поправил меня Марк Сергеевич.

— Ясно.

— Видите ли, Ярослава Анатольевна, вы допустили ошибку, демонстрируя свое знакомство с Матюшей. Люди, которые ищут кинжалы, наверняка уже успели установить, что вы дочь его старого друга, который, кстати, тоже их искал. Логично предположить, что вам об их местонахождении известно больше, чем прочим.

— Отец не нашел кинжалы. Ни одного, — покачала я головой.

— Вы уверены? — спросил Марк Сергеевич, чем удивил и испугал одновременно.

— Но тогда моя мать хоть что-нибудь да знала бы об этом. Послушайте, — нахмурилась я, — а вы откуда знаете о моем отце?

— От Матюши, естественно, — пожал плечами Прохоров.

— А с Матюшей вы давно знакомы?

— Несколько лет. Когда я заинтересовался кинжалами, то разыскал Матюшу, надеясь, что они могут храниться у него или ему что-то о них известно.

— С какой стати?

— Кинжалы всплыли незадолго до революции. В Спасо-Преображенском монастыре произошло два загадочных убийства, и помощник прокурора на одном из убитых монахов нашел кинжал.

Кажется, рот у меня непроизвольно открылся. Выглядела я, скорее всего, глупо.

— Откуда вы знаете эту историю? — пробормотала я.

— Из статьи профессора Ильина, — спокойно ответил Марк Сергеевич. — Так вот, в Спасо-Преображенском монастыре в то время находился принявший за несколько лет до того постриг родственник Логинова. Отец Андрей. Матюша его внучатый племянник.

— О, господи… — пробормотала я. — Бабка Матюши его родная сестра?

— Да. Бывший гвардейский офицер Воронцов Кирилл Гаврилович стал отцом Андреем после странной и довольно загадочной истории.

— Какой истории?

— Вроде бы он позволил себе делать замечания самому государю. Что было весьма неосмотрительно.

— И он ушел в монахи?

— Да. Удивительное решение, правда? Хотя…

— Слушайте, мне непременно надо знать, что там произошло. Помощник прокурора, о котором вы говорили, мой прапрадед и…

— Я знаю, — кивнул Прохоров. — Вашего отца привело к Матюше то же, что и меня: надежда, что ему что-то известно о кинжалах. И он, конечно же, рассказал Матюше историю своего прадеда и показал дневники. Вы их тоже читали?

— Совсем недавно. После того, как Матюша отдал мне кинжал. Он сказал, что это ключ. Что он имел в виду?

— Наверное, ключ к некой разгадке. Не к вратам же в ад, в самом деле.

— А что случилось с отцом Андреем?

— Его расстреляли вместе с еще тремя монахами монастыря. Их могилу можно увидеть на Сафроньевском кладбище, там теперь мраморный крест.

— Значит, что там было дальше, вы тоже не знаете?

— Там — это где? — улыбнулся Марк Сергеевич.

— В той истории. Мой прапрадед разобрался в убийствах и нашел кинжалы?

— Вряд ли. Мы бы тогда что-нибудь да знали бы об этом. Через несколько лет началась революция…

— И людям стало не до загадок истории. Дьявола выпустили на свободу… — пробормотала я.

— Не ожидал ничего подобного от современной девушки, — усмехнулся Марк Сергеевич. — Кстати, вам не приходило в голову, что жизнь без зла попросту невозможна?

— Не приходила, — отрезала я и, желая избавить себя от избитых сентенций на тему добра и зла, вышла из машины. — Спасибо, что подвезли, — сказала на прощание и направилась к подъезду.

Дома я достала кинжал и долго вертела его в руках, поражаясь странностям судьбы. Матюша — внучатый племянник отца Андрея, и его много лет назад разыскал мой отец, правнук Кости Белосельского. То, что Марк Сергеевич ищет кинжалы с целью на них заработать, понятно. Но его намеки на неких людей с уголовными замашками… Может, он просто меня запугивает, чтобы случайно ему дорогу не перешла? А погром в квартире, ограбление возле банка плюс разбитая машина? Сдается мне, Марку Сергеевичу известно обо всем этом больше, чем может показаться на первый взгляд. Теперь Прохоров вызывал еще больше подозрений. Даже существование статьи Ильина я ставила под сомнение.

* * *

В десять утра я входила в читальный зал областной библиотеки и в дверях едва не столкнулась с мужчиной, который буквально рвался к знаниям, но в последний момент одумался и пропустил меня вперед. Девушка выдала мне подшивки журнала «Следопыт» за десятилетний период. Журнал прекратил свое существование двенадцать лет назад. Судя по внешнему виду подшивок, не так уж часто к ним обращались читатели за эти годы. Призвав себя к терпению, я начала просматривать журналы, что, однако, не помешало мне одновременно немного понаблюдать за мужчиной, который пришел в библиотеку вместе со мной. Устроившись довольно далеко от меня, он листал свежие газеты. Когда девушка отошла в хранилище, подошел к стойке, взял карандаш и записал что-то на клочке бумаги, но мне показалось, что вовсе не карандаш интересовал его на рабочем месте девушки. Впрочем, скорее всего, это мои фантазии, там же ничего нет, кроме журнала регистрации да моего читательского билета. Не они же его заинтересовали?

Очень скоро я нашла в содержании мартовского номера фамилию Ильина. Но далее меня ждал сюрприз: кто-то аккуратно вырезал листы с его статьей, страницы, начиная с тридцать шестой по шестьдесят девятую. Судя по срезу, орудовали бритвой. Я позвала девушку.

— Свинство какое! — покачала она головой, взглянув на мою находку. — Подождите, у нас еще одна подшивка есть. Сейчас принесу. — Она ушла на несколько минут, а когда вернулась, лицо ее пылало от негодования. — Нет, вы только посмотрите, что творится! — Она раскрыла другой мартовский номер журнала, и я смогла убедиться: те же страницы отсутствовали и там.

Меня поразила странная повторяемость истории. Мой прапрадед сидел в монастырской библиотеке и разглядывал ровный срез в том месте, где было подшито письмо Филарета. А теперь тем же самым занята я. Правда, в руках у меня не старинная Библия, а подшивка журнала, и ищу я не загадочное письмо, а всего-навсего научную статью. Но чувство такое, что меня, как и его, некто упорно не подпускает к разгадке.

— Где еще можно найти этот журнал? — спросила я, с трудом выходя из транса.

— Боюсь, что в филиалах его нет. Да и в городских библиотеках тоже. Сейчас с помещениями туго и такие журналы долго не хранят. Это ведь областной журнал, который издавался довольно давно, особой ценности он не имеет. Может, у кого-то дома случайно остались экземпляры? Или в библиотеке краеведческого музея… Хотя вряд ли… Куда он делся? — вдруг спросила она, оглядываясь.

Я не поняла, о чем она, и переспросила:

— Что?

— Мужчина тут газеты читал…

И в самом деле, мужчина исчез, ни она, ни я не заметили, когда он покинул зал.

— Чудеса, — в досаде покачала головой девушка и вернулась к стойке.

Я в глубокой задумчивости покинула библиотеку. Иначе как охотой за статьей профессора Ильина это варварство не назовешь. Вот только какую цель преследовали неизвестные: хотели заполучить статью или ее уничтожить? Теперь желание отыскать наследников Ильина только усилилось. Ильин забрал бумаги моего отца, а кто-то очень заинтересовался его статьей, появившейся в журнале через год после похорон моего отца. Но в воскресенье я вряд ли кого застану в университете, придется ждать до завтра.

Однако жажда деятельности меня переполняла, и вдруг пришла идея.., съездить в Карпов. Почему бы и нет? Взгляну на музей, может, удастся узнать что-то о кинжале. В этом смысле вчерашняя история с Аней ничему меня не научила.

Моя машина находилась в автосервисе, пользоваться великодушием подруги и брать ее машину я не стала и просто поехала на вокзал, решив отправиться в Карпов автобусом. Но даже до касс дойти не успела: на вокзальной площади выстроилась длинная вереница «Газелей», а по громкой связи объявили, что одна из них отправляется в Карпов буквально через минуту.

В микроавтобус набилось довольно много пассажиров, но место для меня нашлось. Дорога до Карпова заняла больше времени, чем я предполагала, — остановки следовали одна за другой, я уже начала жалеть, что не поехала на такси. И тут впереди возник нешуточный монумент с гербом города и надписью «Карпов. Основан в 1327 году».

Ранее бывать здесь мне не доводилось, и я с интересом смотрела в окно, пока «Газель» через весь город следовала к вокзалу. Городок был небольшой, но уютный, по крайней мере, мне так показалось. Много зелени, центр на две части рассекала река, берега ее выглядели очень живописно. На вокзале я спросила, где здесь краеведческий музей, и выяснилось, что он совсем недалеко. Впрочем, здесь все было недалеко, город насчитывал шестьдесят тысяч жителей и в основном остался в тех же пределах, в каких был век назад. Краеведческий музей располагался в двухэтажном здании. К своему удивлению, я обнаружила возле входа шесть автобусов с туристами, а войдя в музей, убедилась, что он пользуется популярностью. И тут же пожалела, что со мной нет Аньки. Вряд ли на мои вопросы станут отвечать особенно охотно.

Во втором зале женщина лет шестидесяти дремала на стуле, абсолютно не реагируя на ватагу ребятишек, которые с восторгом разглядывали мечи и луки, выставленные на витрине. Я решила проверить свое обаяние на ней, покашляла, а когда она открыла глаза, сказала:

— Здравствуйте. Я с областного телевидения, работаю вместе с Анной Витюшиной над циклом передач о русской истории. Меня зовут Ярослава.

Женщина кивнула несколько растерянно и тоже представилась:

— Мария Петровна.

— Конечно, нас интересует прежде всего криминальный аспект, я приехала по поводу кражи из музея кинжала шестнадцатого века.

— Точно, его украли, — кивнула Мария Петровна, поднялась и повела меня в соседний зал. — Вот здесь он лежал, на этом месте, в специальной витрине. А украли его ночью. Выбили окно в подвале, влезли в музей и…

— Взяли только кинжал?

— Уж, видно, кто-то на него сильно позарился и с этой целью Федьку Демьяненко подкупил.

— Какого Федьку? — опешила я.

— Того, кто кинжал украл, — удивилась Мария Петровна.

— Так разве известно, кто украл? У милиции…

— Да что милиция! В таком городе, как наш, разве что скроешь? Здесь все на виду. Федька непутевый, с малолетства по тюрьмам, мать умерла, так его и не дождавшись. До дома доехать не успеет, как что-нибудь украдет и опять сядет. Дед у него цыган был, так, наверное, кровь виновата. Вернулся он уж взрослым мужиком, вроде жил тихо. Потом зачастили к нему какие-то из области. И вдруг музей обворовали. Следователи, конечно, сразу к Федьке, а тот пьяный валяется. Алиби, говорит, у него и на дружков кивает, таких же пьяниц. Кинжал у него не нашли, а он дней шесть пил, пока не утонул. По реке пошел на ту сторону, а лед уже тонкий был, вот и провалился. А уж после его смерти дружки покаялись, что музей Федька ограбил, он сам им хвалился. А где кинжал, неизвестно. Милиция пробовала искать тех, кто к нему наведывался, да без толку. И все. Никаких концов. Может, Федька и знал, где искать, но его уже не спросишь.

— А каким образом кинжал в музее оказался?

— Так после смерти старца Николая, — ответила женщина. — В его вещах нашли. Жил у нас в городе человек… Кто блаженным его считал, кто сумасшедшим. Старенький уже. Говорили, из монахов. Монастырь здесь был, после революции его разорили, монахов разогнали, они подались кто куда, а этот остался. Жил в сторожке на кладбище. Два года назад захворал сильно и помер.

— Сколько же ему было лет? — удивилась я.

— Кто же знал? Он говорил, сто двенадцать. Может, так и есть, монастырь-то давно разорили, вот и выходит, что правда. Человек он был непростой: то вроде бормочет что-то непонятное, а то вдруг заговорит, да так складно, по-церковному… К нему весь город ходил, у кого какая нужда: заболел кто, муж запил или дети от рук отбились, — все к нему, а он не отказывал. В советское время его в психушку забрали, думали, все, не увидим больше старца, ан нет, вернулся и опять в свою сторожку. А в последние годы к нему даже начальство приезжало. И наше, и из области, и из других городов. Только не больно их, начальников-то, старец жаловал. Похоронили его на кладбище, рядом со сторожкой. Люди говорят, он и сейчас исцеляет, если на его могиле помолиться и помощи попросить. Мы-то думали, что его святым объявят, но наш батюшка сказал, что он грешник, а не святой. Поди разбери, что они там не поделили.

— А кинжал в музей кто принес?

— Граня. Женщина одна за ним ухаживала, он в последние годы уже слабенький был.

— А женщину эту где можно найти?

— А что ее искать? В церкви она убирается. Через парк пройдете, там церковь. Спросите Граню.

* * *

В церкви стояла тишина. Служба уже закончилась, две старушки убирали оплывшие свечи. Я подошла к ним и шепотом, чтобы не нарушать тишину, спросила Граню.

— Подождите, она сейчас придет.

Я устроилась на скамье возле входа, разглядывала фрески над головой. Минут через десять ко мне подошла женщина.

— Вы меня спрашивали?

Я ожидала увидеть согбенную старушку со сморщенным личиком, а передо мной стояла совсем еще не старая, высокая крепкая женщина, волосы под темным платком отливали серебром. Ей было лет семьдесят, но лицо свежее, гладкое, глаза и вовсе казались молодыми.

Быстро справившись с растерянностью, я ответила, что меня к ней прислали из музея, и повторила байку о цикле передач на телевидении.

— О старце нашем давно хотели фильм снять, — кивнула она. — Да все что-то не получается. У духовных людей, как и у нас, грешных, свои разногласия…

— Что вы имеете в виду? — робко спросила я.

— Старец Николай святой был человек, а батюшка наш его не признает. Идемте на улицу, — позвала она.

Мы вышли в парк. Раньше это было кладбище, очертания могильных холмиков еще проступали. Кое-где были устроены клумбы, слева от церкви под липой стояла скамья, там мы и разговаривали.

— Что вам рассказать-то про него? — со вздохом спросила Граня.

Вообще-то меня интересовал кинжал, но я решила не спешить и задала совсем другой вопрос:

— Откуда старец здесь появился?

— Так он монахом был в нашем Александровском монастыре. После революции монахов разогнали, а старец здесь остался. Сколько раз его арестовывали, не счесть, и каждый раз отпускали. Бог берег, не дал ему без вести сгинуть. Жил в сторожке, милостыню собирал, глупые его за дурачка считали, а умные к его словам прислушивались. Я к нему со своей бедой пришла — муж у меня на машине разбился, вместе с детьми, боялась, руки на себя наложу, вот и пошла. Он со мной долго тогда разговаривал. Сначала я просто заходила каждый день: забегу перед работой и с работы загляну, а как вышла на пенсию, и вовсе к нему переселилась. Он к тому времени почти ослеп, оставлять его одного я боялась. Так вот и жили. К нему последние лет пятнадцать народ ехал за триста километров из соседних областей. Если б старец хотел, мог бы жить припеваючи, но он ни копейки у людей не брал. Скажет: иди в церковь, свечку поставь Николаю Чудотворцу, пачку чая возьмет или печенье, очень печенье любил, а все, что в подарок ему у сторожки оставят, детям раздаст. Ребятня со всего города так у него и толклась. Он то свистульки им сделает, то стихи смешные читает, в ладоши хлопает, сам, точно дитя малое. Очень его любили. Не все, конечно, люди-то разные. Батюшка вот нам говорит, что старца обуяла гордыня и он себя апостолом новым вообразил. Уж не знаю… Ему виднее, конечно, но по мне не было человека добрей и тверже в вере, чем старец Николай. Никогда ни о ком плохого слова не сказал. Тихий, светлый, рядом с ним и я душой светла.

— В музее мне сказали, что после его смерти вы передали им кинжал.

— Да, так и было. Только украли его сразу. Федька украл. Я теперь себя корю — зачем отдала? Старец велел кинжал сберечь, вот я и подумала, что в музее будет надежнее. А получилось… — Женщина горестно вздохнула.

— Откуда у него этот кинжал?

— Не знаю, — вроде бы удивилась Граня. — Он, когда заболел, мне про него сказал. Вещей у него вообще никаких не было, сторожка не запиралась, заходи и бери, что хочешь, да только брать-то и нечего было. Спал на лавке, ни одеяла, ни подушки, холод зимой, руки, ноги мерзнут, а он посмеивается: молитвы, говорит, согревают. Как выжил, диву даюсь, действительно человек божий. Это уж потом мужики ему «буржуйку» соорудили, а люди, что рядом жили, приносили дрова, по очереди ее топили, сам-то он забывал. А в последние годы электричество в сторожку провели, два рефлектора ему подарили, он брать не хотел, но я настояла. Пока он на службе, натоплю в сторожке, у него ж ноги болели, врач сказал, надо их в тепле держать, он и зимой, и летом в валенках ходил. Из всего имущества было у него только Евангелие. Книгу он с собой носил всегда, в кармане, потому что году в пятидесятом у него Библию украли, и он очень огорчался, а Евангелие ему кто-то принес уже позднее. Я его себе оставила на память о старце. В общем, я и знать не знала, что у него в сторожке тайник есть, а как он умирать собрался, мне про него рассказал. В стене был тайник, за лавкой, и лежал там кинжал этот. Велел хранить.

— А старец не рассказал вам, что за кинжал такой?

— Плох он был, говорить почти не мог. Сказал: сберечь надо, что кинжалов всего семь и они еще послужат. И что-то про дьявола говорил, да я не поняла.

— Кинжал ключом не называл?

— Не помню такого. Зато вспомнила: к старцу человек приезжал, давно, я тогда только за ним приглядывать стала. И человек тот о кинжале спрашивал, и рисунок показывал, говорил, что из всех монахов нашего монастыря в живых после революции остался только старец, и он, может, знает, где кинжалы. А старец сказал, что не знает. А тот засмеялся и говорит: «Разве пристало врать божьему человеку?» Я еще тогда рассердилась на него очень. Как, думаю, посмел говорить такое? А старец только улыбнулся и ответил: «Во благо иногда и соврать не грех. Тебе для баловства кинжал нужен, а это вещь святая, в грешные руки попасть не должна». И человек тот с ним согласился, попросил у старца прощения и уехал. Я потом старцу говорю: «Таких гнать надо от себя». А он мне: «Человек этот вовсе не плохой, только уж очень любопытный, а любопытство пустое тоже грех». У старца плохих людей не было, все хорошие. Вот когда он мне про кинжал-то сказал, я тот разговор и вспомнила. «За ним, — спросила, — приезжал?» А старец ответил: «За ним. И другие приедут. Но ты кинжал никому не отдавай. Если только в церковь… Но там не примут».

— Почему не примут? — удивилась я.

— Не объяснил. Потом вдруг тоже человека того вспомнил и говорит: «Убили его, Граня. Мне видение было. Но он их нашел. Не в тех руках теперь святыня, и очень меня это тревожит». Вот так и сказал, только я ничего не поняла.

— Простите, а когда приезжал тот человек?

— Давно. Лет двадцать назад, а может, и больше.

Я почувствовала легкое беспокойство и продолжала расспрашивать:

— Не помните, как звали того человека?

— Помню. Анатолий. Приезжал он как раз в свои именины, старец еще спросил: «Знаешь, день сегодня какой? Ангела твоего. Проси Господа, чтоб он всегда рядом был». У меня сына Анатолием звали, вот я и запомнила.

— Как он выглядел? — волнуясь еще больше, спросила я.

— Обыкновенно выглядел. Среднего роста, молодой, лет тридцати, светловолосый, с бородкой. Глаза у него хорошие были, да и сам веселый такой, и видно, что добрый. Еще сказал, что дочка у него родилась в апреле, как раз в Пасху, а старец ответил, значит, будет счастлива.

Как я не рухнула со скамьи, сама не представляю, потому что выходило, что у старца был мой отец. Конечно, много на свете светловолосых Анатолиев, у которых в Пасху родилась дочь, но я была уверена: человек, о котором рассказывает Граня, — мой отец. Он каким-то образом узнал, что у старца хранится кинжал или, скорее, догадывался, что тому известно нечто о его истории и местонахождении, и приехал к нему специально. А потом его убили. И если верить в пророческий дар старца, кинжалы мой отец все-таки нашел. Правда, не все, раз один из них в то время находился у старца.

Я уже довольно долго сидела молча, уставившись в одну точку на церковной стене. Граню это, казалось, не беспокоило, она, должно быть, предалась своим воспоминаниям.

— Но почему вы отдали кинжал в музей? — очнувшись, спросила я.

— Потому что как сказал старец Николай, так и вышло. Явились за кинжалом-то. На сороковой день после смерти старца и явились.

— Кто явился?

— Люди, — пожала Граня плечами. — А кто они такие, поди разберись.

— Но ведь что-то они вам сказали?

— Конечно. Много чего говорили, да не все слушать надо. Первым явился один. В очках такой, важный с виду. Сказал, что из музея он. Вроде в областном центре хотят выставку сделать о старце, и он просил его личные вещи. А какие у него вещи? Валенки да штаны старые. И те, когда старца хоронили, люди себе забрали. А он опять: «Не было ли каких книг, предметов?» Я, конечно, про книгу врать не стала, хоть и собиралась ее себе оставить, но раз такое дело… Но книга ему была не нужна, я сразу поняла. Книга-то обычная, такую сейчас в любой церкви за тридцать рублей купишь. Вот тут до меня и дошло: за кинжалом приехал. Так и вышло. Долго он меня пытал, потом не выдержал и спрашивает напрямую: «Не говорил ли старец чего о кинжале?» И рисунок мне показывает. Я отнекиваюсь — не понравился он мне. Глаза злые, хоть и улыбается, говорит ласково, а доброты в нем нет; И руки суетливые, вроде ухватить чего хочет. Я рядом со старцем людей видеть научилась, ему одного взгляда хватало, чтобы понять, кто перед ним. Этот был скверный человек. Он мне телефон оставил, чтоб позвонила ему, если вдруг вспомню чего. А я сразу в музей, у меня там подруги работают. Они и позвонили в область узнать, что за выставка такая. А в тамошнем музее знать ничего не знают, а этот, в очках, и не работает там уже вовсе, уволился. Тут я поняла, что хорошего ждать нечего. Так и вышло.

— А как его фамилия? Разин? Сергей Петрович?

— Точно, — кивнула Граня. И продолжила:

— Он уехал, а через месяц другие явились. Сначала сторожку вскрыли. Когда старец умер, дверь с окошком заколотили и электричество отрезали, чтоб бомжи не поселились, но я все равно заходила, так, взглянуть на всякий случай. Иду с могилы старца, смотрю — дверь в сторожку настежь. Лавку сломали и тайник нашли, кирпичи рядом валялись. И в тот же день ко мне явились. Втроем. Эти даже и не скрывались, сразу видно — бандиты. Ну, я, естественно, говорю: ничего, мол, не знаю и не ведаю. Уехали. А у меня тоска на сердце. Ясно, что не отстанут. Заберутся в квартиру, для таких это пустяки, и найдут кинжал. Куда деваться? Я к батюшке. А он руками замахал, неси, говорит, в музеи, там, возьмут, вещь старинная. Я и пошла. Конечно, старец ведал мне его хранить, но как тут сохранишь? А в музее, мне казалось, надежно. И никто с дурным умыслом тем кинжалом не воспользуется, он же просто под стеклом лежать будет. И мне спокойнее. Вот и отнесла. А потом его украли. Федька украл, был у нас такой, пропащая душа. Только выяснилось это, когда он утонул. И где кинжал искать, неведомо. Я думаю, он его бандитам тем продал, они же его и подбили музей ограбить. Люди видели, как к нему какие-то на джипе приезжали. Милиция их искала, да никого не нашла. А мне теперь перед старцем стыдно, век свой грех не отмолить: не уберегла.

— А если я вам покажу фотографии, вы тех людей, что к вам приезжали, узнаете?

— Чего ж не узнать? Они у меня перед глазами часа три маячили. А откуда у вас фотографии?

— Пока у меня их нет, — вздохнула я. — Но вдруг появятся. Я так, на всякий случай спрашиваю.

Простившись с Граней, я пошла на вокзал. Итак, они шли по следам моего отца. Разин Сергей Петрович, бывший сотрудник музея, ныне пресс-секретарь бизнесмена, и лихие ребята, чьи лица прозрачно намекали на род их занятий. Как им стало известно, где следует искать кинжал? Допустим, для Сергея Петровича это не проблема, учитывая его бывшую работу, а вот бандиты… Тут я подумала о бумагах отца, которые забрал после его смерти Ильин, и о его статье в журнале «Следопыт», которую варварски похитили из библиотеки. Встретиться с его наследниками захотелось даже сильнее. «Придется ждать до завтра», — подумала я и тут…

Тут взгляд мой остановился на витрине. До той поры он бессмысленно блуждал, раз я была погружена в размышления, и вдруг сфокусировался. И по спине сразу побежал холодок, потому что в витрине я увидела отражение джипа. Он пристроился сзади и с черепашьей скоростью полз за мной.

С большим трудом я сдержалась, чтобы не оглянуться. Прошла до следующей витрины и убедилась, что джип вовсе не глюк. Сердце скакнуло вниз. Кажется, это называется «душа в пятках», моя сейчас точно была именно там. Я вспомнила Аню, и мне захотелось бежать сломя голову. Но вместо этого я вошла в магазин, призывая на помощь благоразумие, и, пристроившись возле витрины, осторожно выглянула. Джип черный, стекла тонированные. Все, как Аня рассказывала. Чего им от меня надо? Кто-то шел по следам моего отца, а теперь какие-то типы увязались за мной. Считают, что я знаю, где искать кинжалы? Если верить Прохорову, так оно и есть. Только я ничего не знаю! Но попробуй убедить в этом твердолобых парней, у которых на сей счет свое собственное мнение. Тут мне сделалось совершенно не по себе, впору звать на помощь окружающих граждан. Или бежать в милицию. Только что я скажу? Джип на улице увидела? Эка невидаль…

Надо срочно покинуть город. Но для этого я должна добраться до вокзала. Значит, я как ни в чем не бывало иду туда… Вздохнув, я вышла из магазина на улицу, не удержалась и взглянула на джип. Машина не спеша тронулась с места. У ближайшего светофора я перешла дорогу. Если честно — в тот момент я очень боялась: а ну как эти психи меня и укокошат? В бессчетном количестве фильмов я видела, как несчастную жертву сбивала на переходе машина убийцы, и он легко сматывался с места происшествия. Конечно, убивать меня нелогично, если они хотят получить кинжал, но до логики ли мне сейчас?

Я вступила на тротуар на другой стороне с огромным облегчением и снова юркнула в магазин. Джил, наплевав на все правила дорожного движения, начал разворачиваться, а у меня исчезли последние сомнения: за мной следят. Не дожидаясь, когда машина развернется и окажется возле магазина, где я укрылась, я выскочила на улицу и стремглав снова рванула через дорогу. Только что закончивший разворот джип проехал вперед и вновь стал готовиться к развороту, водители машин, которым он перегородил дорогу, истошно сигналили, а я влетела в ближайший переулок и припустилась петлять, точно заяц, надеясь в случае опасности укрыться в каком-нибудь магазине. Жаль, их здесь было немного. Да и город я совсем не знала. Очень может быть, что тем, кто сидел в джипе, он известен значительно лучше, и я вскоре окажусь в ловушке… Переулок для меня в этом смысле менее предпочтителен, чем центр городка. Здесь прохожих вовсе не наблюдалось, что на руку моим преследователям.

Я вбежала в крохотный дворик и устроилась на скамейке возле сарая. Следовало отдышаться к решить, что делать дальше. На вокзале меня будут искать в первую очередь, а покинуть город я могу лишь на автобусе или маршрутке. Вызвать такси? Попытаться договориться с частником или позвонить кому-то из знакомых, чтобы меня забрали отсюда? Ждать придется минимум полтора часа. Можно на время укрыться в каком-нибудь кафе. Хотя тоже опасно, меня могут обнаружить, и тогда встает вопрос: что произойдет, когда мы покинем город? Итак, надо либо пробираться на вокзал, либо звонить…

Я так еще ничего и не решила и вдруг услышала, как рядом останавливается машина. В ужасе повернула голову: въезд со двора перегородил «Мерседес». Его дверца открылась, я приготовилась орать «караул», но вместо этого в изумлении застыла, забыв захлопнуть рот. За рулем машины сидел Прохоров. Он повернулся ко мне и вежливо предложил:

— Садитесь, пожалуйста.

— С какой стати? — придя в себя, спросила я.

— Давайте поговорим по дороге. Я опередил их буквально на несколько минут.

Это подействовало. Я подбежала к машине; Не успела я захлопнуть дверцу, как Прохоров уже рванул с места.

— Где ваша роскошная тачка? — спросила я, хотя в тот момент автомобиль Марка Сергеевича меня интересовал меньше всего.

— А эта вам не нравится? — усмехнулся он и добавил серьезно:

— Та слишком заметная.

— Вот как… А что вы здесь, собственно, делаете?

— Слежу за вами, — глазом не моргнув, ответил Прохоров. Я и раньше подозревала, что он редкостный нахал, а теперь даже порадовалась, что не ошиблась.

— Зачем?

— Затем, чтобы знать, что вы задумали. Ведь вы мне сами не расскажете, если я спрошу?

— Я просто хотела выяснить, как в местном музее оказался кинжал.

— И как он оттуда исчез тоже?

— Допустим.

— А вам не приходило в голову, что кто-то не заинтересован в том, чтобы вы об этом узнали?

— И типы на джипе…

— И типы на джипе как раз и следят за тем, чтобы вы или кто-то другой не совали свой нос в их дела.

— А если я спрошу, что у вас за интерес в этом деле, вы, разумеется, тоже не ответите?

— Мой интерес очевиден. Разве нет? — усмехнулся он.

Я не стала комментировать его слова, однако задумалась: а так ли уж все очевидно? Допустим, он надеется найти кинжалы, чтобы потом выгодно их сбыть, он ведь торговец антиквариатом. Но он был готов выложить за подделку сумасшедшие деньги, и этому тоже должна быть причина. Та, которую он назвал в прошлый раз, мне казалась сомнительной. Следовательно, есть другая. А что, если Прохоров имеет прямое отношение к исчезновению кинжала из музея и теперь боится, что правда выйдет наружу? А кто такие парни на джипе? Конкурирующая фирма?

Я нервно оглянулась, желая убедиться, что за нами никто не пристроился. Ничего подозрительного. Если не считать самого Прохорова. Вдруг он мне попросту морочит голову и те типы его приятели? А вся чехарда с преследованием имеет лишь одну цель: он теперь в роли моего спасителя, и я, расчувствовавшись, как последняя дура, начну безоглядно ему доверять.

— Вы меня подозреваете в коварстве, — усмехнулся он, точно прочитав мои мысли.

— Господи, сколько у вас талантов! — всплеснула я руками.

— Необязательно быть телепатом, чтобы понять, о чем вы сейчас думаете. Вы хмуритесь, оглядываетесь, потом с озадаченным видом коситесь на меня, а затем непроизвольно отодвигаетесь.

— В самом деле? — насторожилась я. — В детстве не увлекались рассказами о Шерлоке Холмсе?

— Конечно, увлекался. А вы?

— И я. Но у меня, к сожалению, отсутствует ваша наблюдательность.

— Ее можно развить, — засмеялся Марк Сергеевич.

Мы уже покинули город и теперь ехали по шоссе.

— Итак, — продолжил Прохоров со вздохом, — вы намерены узнать тайну кинжалов?

— А вам она уже известна?

— Меня больше интересует другая тайна, связанная с ними.

— Да?

— Да, — кивнул он. — Мы с вами вполне могли бы помочь друг другу.

— Это что, деловое предложение? — в свою очередь усмехнулась я.

— Можно сказать и так, — пожал он плечами.

— Партнеры должны доверять друг другу, а вы у меня доверия не вызываете.

— Очень мило. — Прохоров засмеялся и внимательно посмотрел на меня.

— Следите за дорогой, — буркнула я, потому что под его взглядом почувствовала неловкость.

— Не стоит видеть во мне хитрого обманщика, — заговорил он серьезно. — По одной простой причине: у вас нет ничего, что могло бы меня заинтересовать.

— Именно поэтому вы и увязались за мной? — съязвила я.

— Я увязался, как вы выразились, за вами, потому что вы заинтересовали людей, которые весьма интересуют меня.

— Немного путано, вы не находите?

— Не нахожу, — отрезал он. — Матюша втравил вас в историю, которая длится не один год. Сначала я решил, что он просто спятил, а теперь думаю: может, не такой он и идиот, как мне показалось вначале? С вашим появлением они заметно оживились.

— Кто «они»? — начала я злиться. Меня раздражало, что он говорит загадками.

— Если бы я знал… — пожал плечами Марк Сергеевич. — Но с вашей помощью надеюсь узнать.

— Самый простой способ заручиться моим доверием — все мне рассказать, — предложила я, приглядываясь к нему.

— Самый простой способ не всегда самый лучший, — усмехнулся мой собеседник. — Наберитесь терпения. Кстати, что вы делали в библиотеке? — без перехода спросил он.

Я на мгновение лишилась дара речи.

— Вы что, действительно следите за мной? — придя в себя, задала я вопрос.

— Конечно. Не далее как десять минут назад я вам уже говорил об этом.

— Слушайте, а вы нахал!

— А вы очень упрямая девушка. С момента появления кинжала в вашей жизни одна неприятность следует за другой, а вы тем не менее упорно желаете раскрыть все тайны. Неразумно, если учесть, что движет вами банальное любопытство. Стоило ли оно того, чтобы ваша подруга оказалась в больнице?

Его слова произвели впечатление, я обиженно отвернулась к окну и замолчала. А потом, по неизвестной причине, начала оправдываться:

— Мой прапрадед ломал голову над этой тайной. И мой отец. И дело не в пустом любопытстве. Я хочу…

— Да-да, разумеется, — довольно невежливо перебил Прохоров. — А ведь ваш отец погиб. Лишний повод задуматься, так ли уж необходимо разгадывать древние тайны? Они не всегда безопасны.

— Вы что, хотите сказать, что до сих пор существует некое братство…

— О каком братстве речь? — удивился он, вновь меня перебивая, и я решила сменить тему:

— Старец Николай говорил, что мой отец нашел кинжалы. И погиб.

— Ему было видение?

— Вы считаете это глупостью?

Прохоров пожал плечами:

— Люди — удивительные существа, иногда они видят то, чего нет.

— У вас странная манера говорить о людях так, точно вы к ним никакого отношения не имеете, — разозлилась я.

— Это лишь подтверждает мои слова, — засмеялся он. — И вы тоже склонны видеть то, чего нет. Хорошо, отвлечемся от вашей оценки моей личности и вернемся к кинжалам. Ваш отец действительно нашел их.

— Откуда вы знаете?

— От Матюши, естественно. Он приезжал на раскопки к вашему отцу буквально накануне его исчезновения. Их исчезновения, ведь с вашим отцом были еще двое его приятелей. Они нашли кинжалы, и Матюша их видел. Четыре кинжала, те самые, что ваш прапрадед обнаружил в вещах отца Андрея и которые тот увез в Троицкий монастырь. Так что было видение старцу или нет, но он сказал правду о вашем отце.

— Но если.., если все действительно так, та вывод напрашивается сам: именно из-за них его убили.

— И, разумеется, сделали это люди, для которых кинжалы до сих пор имеют некое мистическое значение, — засмеялся Прохоров. — То самое тайное братство…

— Что тут смешного? — рассердилась я.

— Вы забываете, что сами по себе кинжалы стоят немалых денег. Не ищите мистических тайн там, где есть золото, — опять засмеялся он.

— Значит, кто-то просто охотится за деньгами?

— Разочарованы? — Марк Сергеевич снисходительно улыбнулся. — Понимаю, тайное братство куда как заманчивее для вас. — Он немного помолчал и заговорил серьезно:

— Примерно через полгода после того, как ваш отец исчез, на антикварном рынке появилось огромное количество предметов старины, причем в основном церковной утвари, а также иконы и книги в драгоценных окладах и переплетах. Разумеется, милиция не могла не обратить внимания на данный факт…

Он внезапно замолчал, глядя на дорогу, а я вновь оглянулась, боясь обнаружить позади преследователей. Но ничего подозрительного не увидела и поторопила собеседника вопросом:

— И что?

— Ничего, — покачал головой Прохоров. — Два человека, которые занимались сбытом и что-то могли рассказать о том, как ценности оказались в их руках, внезапно скончались. И вместе с ними исчезла возможность что-либо прояснить в этом деле. Было подозрение: кто-то обнаружил клад. Троицкий монастырь — самое подходящее для такой находки место. Он был закрыт в 1929 году, монахов выслали, оклады с икон сняли.., в общем, обычная история. Необычным был тот факт, что знаменитую икону семнадцатого века, находившуюся в монастыре, так и не обнаружили. По крайней мере, в описи конфискованных вещей ее нет. Разумеется, можно предположить, что в неразберихе, что тогда царила, ее попросту сожгли. Но она внезапно возникла из небытия два десятка лет назад. Думаю, сейчас она украшает чье-то частное собрание.

— Иными словами, монахи подготовились к приходу незваных гостей и наиболее ценные вещи спрятали? — нахмурилась я. — А мой отец, предположительно, их нашел?

— Искал разгадку тайны, а нашел клад, — невесело усмехнулся Марк Сергеевич. — И погиб. Точнее, был убит.

— Если Матюша был там накануне их исчезновения, то…

— Он утверждал, что ему известно лишь о кинжалах. Вряд ли ваш отец особо откровенничал.

— Но тогда… — развела я руками, — тогда выходит, кто-то из троих исчезнувших все-таки проболтался?

— Возможно, но не обязательно. Места рядом с бывшим монастырем вполне обжитые и, разумеется, на раскопки обратили внимание.

— А теперь кто-то боится, что те давние события станут известны. Что ж, срок давности преступления еще не истек, — кивнула я.

Получается, не кинжал интересовал парней, преследовавших меня, а тот факт, что я могла узнать о гибели своего отца нечто такое, что они хотели бы сохранить в тайне.

— Логично, — отозвался Марк Сергеевич. — Только помните: самое простое решение — не всегда верное.

— Вы меня совсем запутали. Расследование убийства моего отца длилось не один год, и убийца или убийцы найдены не были. Маловероятно, что их смогу обнаружить я через столько лет… — Я покачала головой.

— Рад, что вас посетила здравая мысль, — заявил Прохоров насмешливо. — Честно говоря, у меня были подозрения, что вы в это дело полезете очертя голову.

— В конце концов, мои поступки вас не касаются! — не выдержала я.

— Как знать, — пожал он плечами.

А я задумалась. Мелькнула мысль: что, если он сам имеет отношение к гибели моего отца, оттого сейчас и проявляет интерес к моей особе? Нет, когда погиб мой отец, ему было лет десять-двенадцать.

— Я старше вас на одиннадцать лет, — заявил он, а я зло чертыхнулась.

— Я что, пальцы загибала?

— Нет. Но ваше лицо как открытая книга.

— Надо носить паранджу.

— Не надо. На вас очень приятно смотреть, — улыбнулся он, а я с удивлением поняла, что мы уже подъезжаем к городу. Обратная дорога показалась вдвое короче. — Отвезти вас домой? — спросил Марк Сергеевич.

Я некоторое время поразмышляла.

— Нет. Лучше на вокзал.

— Благоразумия у вас, как видно, кот наплакал, — загрустил он. — Куда на сей раз собрались?

— Из музея пропал документ — письмо Филарета, которое передала музею жительница села Пригово.

— Я знаю эту историю. Мы бы сэкономили время, объясни вы мне, чего хотите от бедной женщины. Вдруг я смогу ответить на ваши вопросы?

— Я бы предпочла поговорить с ней сама.

— Не доверяете? — усмехнулся Прохоров. — Ну ладно. Тогда… Надеюсь, вы не станете возражать, если я составлю вам компанию?

— Не сочтите нахальством, но я на это очень рассчитывала, — с усмешкой ответила я. — Ваша машина мне нравится гораздо больше общественного транспорта.

* * *

Село Пригово оказалось довольно большим. Вереница трехэтажных домов по обе стороны дороги, дальше шел частный сектор с садами и огородами, впереди на холме развалины монастыря. Колокольня — все, что сохранилось за полуобвалившимися его стенами, — была забрана в леса, как видно, ее собирались реставрировать.

— Адрес вам случайно не известен? — спросила я Марка Сергеевича, сообразив, что Лапину будет найти не так-то легко.

— Нет. Но узнать его не проблема. Проще всего спросить в магазине, — ответил тот, притормаживая возле здания с вывеской «Продукты». Взглянул на меня с улыбкой, и я поняла, что узнавать предстоит мне. И с легким вздохом отправилась в магазин.

Здесь было довольно многолюдно, я истомилась немного в конце очереди, потом приблизилась к прилавку и спросила:

— Простите, вы не скажете, где живет Лапина Екатерина Ивановна?

— У нас половина жителей Лапины, — ответила продавщица хмуро, но народ в очереди оживился.

— Это какая Лапина?

Вопрос показался бестолковым, но тут я подумала, что факт передачи в музей ценного документа односельчанам должен быть известен, и поспешно ответила:

— Она передала в дар музею…

— Вы из газеты, что ли? — спросил дед с бородой лопатой. — Замучили ее вконец. Первомайская улица, дом четыре. Это возле монастыря.

Я поблагодарила и вернулась в машину.

— Боюсь, нам могут не обрадоваться, — сообщила я Марку Сергеевичу. — Если верить гражданам, журналисты у нее частые гости.

— Цена популярности, — пожал он плечами, я назвала адрес, и мы поехали.

Четвертый дом был как раз напротив монастырских ворот. Правда, от ворот мало что осталось: одна деревянная створка висела на единственной петле, вторая вовсе отсутствовала. Во дворе монастыря виднелось шаткое сооружение, похожее на гараж — как видно, еще недавно здесь находилась совхозная техника. Обычный деревянный пятистенок под номером четыре утопал в цветах. Возле калитки звонок отсутствовал, но калитка оказалась не заперта. На сей раз Марк Сергеевич отправился вместе со мной. Мы поднялись на крыльцо, и только я собралась постучать, как дверь открылась. Я увидела женщину лет шестидесяти в цветастом халате и белой косынке.

— Вам кого? — спросила она.

— Лапину Екатерину Ивановну, — ответила я, женщина перевела взгляд с меня на Прохорова, кивнула и сказала:

— Что ж, проходите. Я и есть Лапина. А вы из газеты?

— С телевидения, — соврала я без намека на угрызения совести.

— Вот ведь беда… И не рада, что горшок тот нашли.

— Какой горшок? — растерялась я.

— Клад, — пожала она плечами, провожая нас в кухню. — Сто семьдесят две копейки. Говорят, по тем временам большие деньги. Да вы садитесь. — Мы устроились за столом, покрытым вязаной скатертью, хозяйка села у окна. — Вас звать-то как?

— Ярослава. А это Марк Сергеевич.

— Ага. Горшок мы в мае нашли, когда картофельник копали. Решили участок расширить. Наняла трактор, плугом горшок и зацепило. А там монетки. Позвонили в район, оттуда приехали на наш клад взглянуть. Теперь вот я, как Алла Пугачева, интервью даю, — засмеялась женщина.

— Мы, собственно, по другому делу, — улыбнулась я.

— Да? По какому же?

— Вы передали в музей документ…

— Передала, — кивнула женщина. — Так ведь украли его.

— Вы могли бы рассказать нам, как тот документ у вас оказался?

— Чего ж не рассказать? Только особо рассказывать и нечего. Вон он, монастырь напротив. В конце двадцатых закрыли его, ну и давай иконы жечь да книги всякие. Народ со всей округи сбежался, большой костер во дворе устроили, молодежи в радость, вроде гулянья, а старики, конечно, на такое безобразие смотреть не могли. А мать моя сильно верующая была и кое-что попрятала, пока никто не видел. Перебросила через забор икону Божьей Матери. Очень уж она ее любила, называется «Умиление». Спрятала ее, еще две иконы и ящик какой-то. Ей в руки его сунули, когда из церкви добро на улицу выносили. Она видит: никого рядом нет, и ящик тот через забор в крапиву кинула, думала, там святые мощи. А еще книгу спрятала в переплете богатом. Библию. Дождалась ночи и на двор все перенесла, в доме держать боялась, еще увидит кто. Так на дворе в курятнике, в мешках, и пролежали те вещи лет двадцать. Потом иконы в доме повесили, после войны на это уже строго не смотрели. Библию мы читать пробовали, но там по-старинному написано, буквы похожи, но не все, и слова от наших отличаются. А в ящике документ старинный оказался, трубочкой свернутый. Мама знать не знала, что с ним делать, а к старости забеспокоилась: говорит, если в церкви документ хранился, значит, церковный, негоже ему в чулане, и положила в кухне за образа, как раз за любимую свою икону. О книге сосед узнал, стал просить продать. Но мама ни в какую, грех, говорит. А уж как мама умерла, брат мой взял да и продал за пять бутылок водки, он у нас сильно выпить любил, а тут похороны… Прихожу домой, а на столе два листа бумаги с письменами, бумага старая, желтая вся. Я никак не пойму, откуда, растолкала брата, он и говорит: книга бракованная была, листы эти лишние, я, говорит, их и вырвал.

— Подождите, — насторожилась я. — Что значит бракованная?

— Так разве его поймешь? Вроде лишние они там, не из книги вовсе, как и зачем там оказались, непонятно. Ему, видишь ли, сосед сказал про это, чтоб цену сбить. Брат в сердцах их и вырвал. Тот уж и не рад, что сказал, но брат у меня такой человек, если упрется, так не свернешь его. В общем, сосед книгу забрал, а бумажки у нас остались. Я давай брата стыдить, а ему все нипочем, это, говорит, наше наследство, тебе икона, а мне книга. Сосед болтал, что ее какому-то начальнику подарить хочет, чтобы выслужиться. Только ведь соврал, продал он ее аж за тысячу рублей. Сам же потом и хвастал, такой хитрец, даром что партийный. А мне что с теми листочками делать? Убрала их в чулан, в ларь спрятала, пусть, думаю, лежат. А брат той же зимой погиб, на тракторе перевернулся. Да и сосед ненамного его пережил, здоровый мужик, а умер в одночасье, «Скорая» приехать не успела. Вы, должно быть, думаете, глупости все это, а старики не зря говорили, когда монастырь разоряли: добром не кончится. Так я вышло. Всех, кто тогда иконы жег, господь прибрал, мало кто до войны дожил, а кто дожил, тот с войны не вернулся.

— Так какой документ вы в музей передали? — спросила я, успев запутаться.

— А вы слушайте, сейчас все объясню по порядку. Года три назад приехали рыбаки и ко мне на постой напросились. Трое их было. Один важный такой, денег у него, видно, куры не клюют. Увидел икону и давай приставать: продай да продай. Я, конечно, отказалась, не для баловства икона писана, а такой, как он, ни в черта, ни в бога не верит, на что ему икона? Я мечтала ее в церковь вернуть, обещали отреставрировать церковь, но пока все никак не получается. На зиму я уехала к дочке, весной вернулись, а на воротах во двор замок другой, никак не поймем, в чем дело. Вошли в дом и ахнули: иконы нет. Все на месте, а икона пропала, и ящик, что за ней лежал с бумагами… Уж как я плакала…: И Колю того вспомнила, рыбака. Не иначе как он украл, чтоб ему… Господи, прости.

— А фамилию его не знаете?

— Да не говорил он мне фамилии. Коля да Коля. И чего позарился? Икона-то без оклада была, старая, почернела вся да и потрескалась, пока в курятнике стояла. Уж потом зять додумался: старинная икона, говорит, ей, как видно, цены нет. Зять-то у меня образованный. Я ему возьми да покажи бумажки-то, что брат из книги вырвал. А он меня в машину и в область, в музей. А там как глянули, так и обомлели. Как же, говорят, такое может быть? При Иване Грозном письмо-то написано. И почему, говорят, в книге было? А откуда же мне про то знать? Так и отдала в музей, мне-то они зачем. А их и из музея украли. Вот такая незадача, — заключила женщина.

— А как тот Коля выглядел, вы помните?

— Как выглядел? Мужик и есть мужик, нос, уши, все на месте. Усы у него были, а сам плешивый, хоть и молодой еще, лет сорок пять. Толстый, пузо здоровое и нос картошкой.

— Больше он в ваших краях не появлялся?

— Нет. Оттого и думаю: он икону с ящиком украл.

Марк Сергеевич в разговоре не участвовал, разглядывал иконы, что висели в углу, женщина начала на него коситься. Я решила, что пора прощаться, но не выдержала и спросила:

— А не приезжал ли к вам лет двадцать назад мужчина — высокий, рыжеватый, с бородкой. Он здесь раскопки вел.

— Как звали-то его?

— Анатолий.

— Толя? Как же, помню. Жил он у нас целое дето. Археолог, копался тут, на развалинах, председатель на это сквозь пальцы смотрел. Пьяница у нас председатель был, от пьянства и помер. Толя его и подпаивал, потому что был тут без разрешения.

— А он видел документ, который был в ящике?

— Нет. Мама не показывала. А книгу видел. Он маме сказал, что по-церковному читать умеет, она и вынесла. А он как ее листать начал, весь задрожал даже, особенно когда страницы эти обнаружил, те самые, которых там быть не должно, те, что из музея потом украли. Даже плакал: меня, говорит, Мария Кузьминична, к вам сам бог привел. Эту книгу, говорит, мой прадед в руках держал в монастырской библиотеке.

— Он просил продать книгу?

— Нет, — покачала она головой. — Сказал, ей в музее место. Уговаривал мать отвезти книгу в область. Но мама строгая была. Отдам, говорит, но только в церковь. Даст бог, доживу до тех пор, когда люди снова будут бога бояться. Послушать бы его тогда… Хотя, смотри ж ты, и в музее не сберегли… — Женщина горестно вздохнула. — Толя кинжалы какие-то искал, все мать про них расспрашивал, не видела ли она у кого из местных. Он тут всех бабок обошел и в земле целое лето копался. Только чего там найдешь? В монастыре хоздвор был, горел дважды… Мальчишки местные после его отъезда тоже в фундаменте рылись, все клад искали.

— Это та самая книга, — зашептала я, уже садя в машине. — Понимаете, Марк Сергеевич? Просто невероятно. Здесь был мой отец, и он видел книгу, которую Косте, моему прапрадеду, в библиотеке показал Андрей. Отец не мог ошибиться…

— Он был специалистом по древним книгам? — без выражения спросил Марк Сергеевич.

— А вы считаете, существовало несколько Библий, в которые были подшиты письма Филарета? — съязвила я.

— Разумеется, я так не считаю. Скоре всего, вы правы.

— Как странно! — не удержалась я. — Сегодня я уже дважды встретила людей, с которыми разговаривал мой отец.

— Чего же странного? — пожал плечами Прохоров. — Вы повторяете его путь. Надеюсь, для вас он не закончится столь трагически.

— Прекратите меня запугивать! — разозлилась я.

— Я далек от этого.

Мне очень хотелось послать его к черту и презрительно отвернуться, но обсудить происходящее хотелось еще больше, и я спросила:

— Но как книга из Спасо-Преображенского монастыря оказалась здесь?

— Ну, загадка не такая уж и трудная. Спасо-Преображенский монастырь разорили еще в Гражданскую войну. Потом там устроили колонию для беспризорников, позже — тюрьму. А Никольский монастырь, где мы только что были, продержался до конца двадцатых годов.

— Выходит, книгу перевезли сюда?

— Думаю, не только книгу. Интересно, что было в том ларце, который уважаемая Екатерина Ивановна именовала ящиком?

Несколько минут я сидела молча, уставившись на Прохорова.

— Вы думаете… Подождите, по мнению моего прапрадеда, существовало два письма: одно, то самое, что хранилось в книге, но он считал, что существовало и другое, которое ему показать не пожелали. И именно оно должно было послужить разгадкой тайны семи кинжалов. Письмо в деревянном ларце. Ну, конечно…

— Не забывайте, это лишь предположение, которое проверить невозможно. Его украли те самые люди, что охотились за кинжалом.

— Вряд ли, — усмехнулся Прохоров. — Коле приглянулась икона, за ней он и явился, а ларец, скорее всего, прихватил, обнаружив его за образом, вполне логично предположив, что раз бумаги старинные, то стоят денег.

— По-моему, вы просто помешались на деньгах, — не выдержала я.

— Вы так хорошо меня знаете? — удивился Марк Сергеевич.

— Смотрите, что получается, — пропустив мимо ушей его замечание, продолжила я. — Прапрадед писал о трех монастырях, куда зачастил, по словам одного из монахов, Андрей: Свято-Никольский, это тот, где мы были сейчас, Александровский, где служил старец Николай, и Троицкий, там вел свои последние раскопки отец. А еще Спасо-Преображенекий, где и начинается вся эта история. В Троицком монастыре были изготовлены кинжалы, и предположительно туда их отвез Андрей, когда решил, что хранить их в своем монастыре опасно. Отец был уверен, разгадка тайны где-то здесь. Если бы у меня были его бумаги… Он ведь наверняка вел дневник поисков.

— Бумаги — это прекрасно, — согласился Марк Сергеевич. — Но сейчас меня больше заботит другое. Посмотрите в зеркало.

Я не стала смотреть в зеркало, а просто обернулась. На пустынной дороге черный джип был виден издалека.

— Вы думаете… — испуганно начала я. — Почему вы едете так медленно? — накинулась я на Прохорова.

— Сто шестьдесят километров, по-вашему, медленно? Ладно, попробуем оторваться.

Я тут же пожалела о своих словах, потому что мы буквально полетели. Что было весьма неосмотрительно на дороге, сплошь состоящей из крутых поворотов.

— Я погорячилась, — через пять минут сказала я. Жаль, что Прохоров не обратил на мои слова внимания. А еще через пять минут стало ясно: парни на джипе, вне всякого сомнения, интересуются именно нами, потому что на очередном участке прямой дороги я вновь увидела их машину. Нормальные люди не станут гонять на такой скорости.

— Надо дотянуть до первого поста и… — слегка клацая зубами, начала я.

— Где вы видели здесь пост? — удивился Прохоров.

Надо сказать, испуганным он не выглядел, на мир взирал довольно флегматично, что в тот момент здорово меня раздражало. — Успокойтесь, у меня есть идея получше, — заявил он, посмотрел на меня и улыбнулся. В улыбке была насмешка, а еще превосходство, а я терпеть не могу высокомерных типов, одним из которых Марк Сергеевич, безусловно, являлся.

— Как они смогли нас найти? — Подумала я вслух. — Или они тоже мысли на расстоянии читают?

— Если вы заподозрили меня, то напрасно. Думаю, данный адрес им хорошо известен, и они решили, что из Карпова вы поедете сюда.

— Да я сама не знала, куда поеду. Вот черт…

— Девушке не пристало ругаться.

— Слушайте, а он вам случайно не родственник? Как-то странно вы каждый раз реагируете.

— Нелепая фантазия, — ответил он и так посмотрел, что я подумала: «А может, не такая и нелепая?»

Впереди показалось кафе, из тех, что обычно строят у дороги. Просторное, светлое, с большой вывеской «У Наташи». Прохоров свернул и остановил машину возле стеклянных дверей.

— Вы что, хотите поужинать? — удивилась я, заподозрив, что мой спутник спятил.

— Поторопитесь, у нас мало времени, — не очень-то любезно ответил он.

Мы вошли в кафе. Не представляя, что он задумал, я устроилась за столом, Прохоров подошел к стойке, купил воды и, кажется, бутерброды, все это ему сложили в бумажный пакет, он повернулся ко мне и кивнул. Я встала, злясь на него за странное желание подзаправиться, когда нас преследуют, и направилась к дверям, но он меня остановил, и мы, к моему удивлению, прошествовали коридором мимо туалетов и вышли через заднюю дверь. Справа находилась бензозаправка, слева деревянный сарай и домик-шашлычная, а прямо — лес. Туда Марк Сергеевич и направился, причем весьма торопливо.

— Куда вы? — удивилась я.

— Надо успеть добраться до кустов, пока они не появились, — ответил он, ускоряя шаг, повернулся, взял меня за руку и потащил за собой.

— Я не очень-то понимаю… — начала я, но тут из-за поворота появился джип, я замолчала и постаралась как можно быстрее достичь кустов.

Мы немного углубились в лес и стали наблюдать за дорогой. Джип как раз поравнялся с кафе, но на стоянку сворачивать не стал, притормозил на обочине. Я очень надеялась, что парни покажутся и я наконец буду знать своих врагов в лицо, а заодно проверю, те ли это типы, что гонялись за Матюшей, или на моем горизонте появились другие. Но из машины никто не вышел.

— Прекрасно, — кивнул Марк Сергеевич. — Пока они считают, что мы в кафе, и скромно ждут, мы успеем уйти довольно далеко.

— Как уйти? — удивилась я. — Куда? А машина?

— Да бог с ней, — отмахнулся Прохоров. — Постоит немного.

— Послушайте, здесь люди, мы можем вызвать милицию и дождаться, когда они…

— Прибегут на ваш зов? Общение с прокуратурой вас ничему не научило?

— Но куда же мы пойдем? — растерялась я.

— В трех километрах отсюда поселок, но парни быстро сообразят, что туда мы и направились. Значит, надо идти лесом в противоположную сторону, а там… Если не будет рейсовых автобусов, придется добираться до города автостопом. Хотя это опасно, можно нарваться на наших преследователей.

— Как же мы пойдем по лесу? — заволновалась я.

— Ногами, естественно, — искренне удивился Прохоров. — По-моему, другого способа просто не существует.

— Слушайте, вы, умник, — не выдержала я. — Затея ужасно глупая. Что нам делать в лесу…

— Смотрите на это, как на приятную прогулку, — ухмыльнулся он и, опираясь на трость, быстро зашагал по едва заметной тропинке. Я взглянула на него, потом на кафе, потом опять на него и принялась догонять вприпрыжку.

— Для прогулки по лесу вы одеты слегка вызывающе, — съязвила я. — Не боитесь испортить свой роскошный костюм?

— У меня их четыре десятка, одним я готов пожертвовать.

— Четыре десятка? Зачем вам столько?

— Я их коллекционирую. Такой ответ вас устраивает?

— Вы ужасный выпендрежник.

— Вы повторяетесь, дорогая.

— Не смейте меня так называть! — разозлилась я.

— Как «так»? — поворачиваясь, спросил он и добавил:

— Что плохого в том, что вы мне дороги?

— Очень сомневаюсь в этом.

— По-моему, вы кокетничаете, — покачал он головой.

— Что? — завопила я.

— А как еще я должен расценивать ваши слова? Вы сомневаетесь в том, что мне дороги, то есть предлагаете развить эту тему.

— С вами невозможно разговаривать.

— Прекрасно, вот и помолчите, дорогая.

— Вы меня еще дорогушей назовите.

— Хорошо, если вам так больше нравится. Не могли бы вы двигаться побыстрее, дорогуша?

— Вы невыносимы, — сказала я в отчаянии.

— Постарайтесь приспособиться.

— Вот еще!

Он остановился, достал из кармана ключи и протянул их мне:

— Вы можете вернуться к машине и ехать в город. Хотите? Боюсь только, что в этом случае мы уже больше никогда с вами не увидимся.

— Прекратите меня запугивать.

— Я не запугиваю, а взываю к вашему здравому смыслу, хотя в его наличии всерьез сомневаюсь.

— А это уже оскорбление, — буркнула я.

— Вовсе нет. Довольно забавно ожидать от женщин здравомыслия.

— Боже! — закатила я глаза, продолжая трусить за ним по тропинке. — Уж этот мне мужской снобизм…

— Берегите дыхание, — ответил он без намека на насмешку. — Нам предстоит долгий путь, а вы не похожи на девушку, которая привыкла к долгим прогулкам.

— На кого вы похожи, я говорить не стану.

— И правильно.

— Так и знала, что не удержитесь. Последнее слово непременно должно быть за вами?

— Вы меня утомили, — фыркнул он и пошел быстрее.

А я порадовалась, что с утра надела кроссовки. Кроссовки и джинсы как нельзя кстати в лесу. Я перевела взгляд на Прохорова. Он по-прежнему шел впереди, слегка прихрамывая, и я вдруг подумала, что наша «прогулка» может быть для него далеко не такой приятной. Я поразмышляла над этим, не выдержала и спросила:

— Что с вашей ногой?

— Как воспитанная девушка вы могли бы не замечать моего увечья, — усмехнулся он.

— Я просто подумала…

— Думайте о себе. В прошлом году я участвовал в марафоне.

— И пришли, конечно, первым? — вновь не удержалась я от язвительности.

— Двадцатым. Но и такой результат меня удовлетворил.

— Доказываете себе и всему миру, что вы крепкий парень?

— Это излишне.

— Я вас и знаю-то всего ничего, а уже тихо ненавижу, — не выдержала я.

Он вновь остановился, посмотрел на меня внимательно и сказал неопределенно:

— Да?

— Да. Потому что вы на редкость неприятный тип.

— На самом деле вас раздражает другое.

— Серьезно? Не скажете, что?

— Не скажу, вы обидитесь. Не в моих правилах обижать женщин. К тому же разозлиться вы тоже вполне можете, и тогда, чего доброго, начнете бросать в меня каменьями за святотатство.

— Не вижу здесь ни одного камня, иначе бы с удовольствием бросила.

— Давайте помолчим, нет ничего глупее подобных перепалок, — вздохнул он, после этого открывать рот я не рискнула, хотя хотелось, конечно.

Мы шли по лесу уже более часа. Я честно пыталась смотреть на это, как на приятную прогулку, но не получалось.

— Вы уверены, что знаете, куда идти, или дурака валяете? — не выдержала я еще через час.

Тропинка давно кончилась, и теперь идти было гораздо труднее. Хорошо хоть лес поредел, и сквозь него не надо было героически продираться. Прохоров взглянул на часы:

— Мы прошли километров десять.

— А сколько надо?

— До шоссе примерно тридцать километров.

— Что? — ахнула я. — Скоро стемнеет, и мне ни за что не пройти столько. Я устала и хочу есть.

— Ужином я вас накормлю, — кивнул он на пакет в своих руках, — а заночевать скорее всего придется в лесу.

— Вы спятили? — не поверила я.

— Вы сами сказали, скоро стемнеет. В темноте идти по лесу — затея бесперспективная. Значит, пока не поздно, надо устраиваться на ночлег.

— Вот здесь? — развела я руками.

— Можно найти более подходящее место. Разведем костер. Вы в детстве в лагерь ездили?

— Нет, — буркнула я в крайней досаде, подозревая, что он издевается.

— Ну вот, наверстаете упущенное.

— Я не могу ночевать в лесу. Я боюсь насекомых и вообще… Вы ведь несерьезно так говорите? — с надеждой спросила я.

— Абсолютно серьезно. Жаль, что не могу предложить вам номер в пятизвездочном отеле, но обещаю устроить вас с максимальными удобствами. Вон там овраг, лучшего места не найти. — И он стал спускаться к оврагу, и мне ничего не осталось, как последовать за ним.

С его точки зрения, он выбрал идеальное место, мне оно таковым не показалось, но я обошлась без комментариев — сил на них попросту не было. Он пристроил пакет возле небольшой елки и сказал:

— Я нарежу лапника, а вы пока соберите дров для костра. Только выбирайте посуше.

— О, господи… — простонала я и пошла собирать.

Через полчаса мы сидели возле костра. Быстро темнело, и вскоре все вокруг погрузилось во мрак. Сучья весело потрескивали, Марк Сергеевич сидел напротив, поджаривая на костре сосиски, нанизав их на тонкую ветку. Сидеть на лапнике было удобно и даже приятно, я задрала голову вверх и ахнула. Таких звезд мне еще видеть не приходилось.

— Мама дорогая…

— Я был уверен, что вы оцените мой замысел.

— Так и не поняла, в чем он заключался, — усмехнулась я. — Изображаем индейцев, когда запросто могли… Чего вы улыбаетесь? — нахмурилась я.

— Вы не умеете получать удовольствие от жизни, — сказал он и засмеялся, потом протянул мне сосиску. — Осторожней, не обожгитесь. Где еще вы бы с таким аппетитом поужинали?

— Да уж точно, — вынуждена была согласиться я. — Если бы еще комары не досаждали…

— Не привередничайте, от огня они держатся подальше.

— А когда костер потухнет, они нас попросту сожрут.

— Я буду отгонять их от вас, специально ветку приготовил.

— А спать вы будете?. — хмыкнула я и попросила:

— Дайте воды, пожалуйста.

Он передал мне бутылку, потом поднялся, снял пиджак, подошел и накинул его мне на плечи.

— Теперь вам ни холод, ни комары не страшны.

— Спасибо, но я пока не озябла.

— Ночи все еще прохладные. Кроссовки снимите, чтобы ноги отдохнули.

Сам Прохоров ботинки уже снял, и я решила внять его совету.

Сосиски мы съели. Действительно, никогда еще они не казались мне такими вкусными. Марк Сергеевич наблюдал за мной с улыбкой. Я подумала, а не съязвить ли в очередной раз.., но лишь вздохнула.

— Вам надо чаще выбираться на природу, — глубокомысленно изрек он.

— Могли бы помолчать, — отмахнулась я.

— Кто-то утверждал, что я невыносим. Это как раз тот случай, когда в своем глазу бревна не видят. — Он взял у меня бутылку с водой. — Жаль, что нет вина.

— Вы еще и пьяница? — все-таки съязвила я.

— А вы зануда.

Я от неожиданности приоткрыла рот. Выглядела, должно быть, по-дурацки, что здорово разозлило.

— Я вообще с вами больше разговаривать не буду.

— Было бы здорово, но верится с трудом. Женщины не способны молчать.

— А такие типы, как вы, не способны вести себя прилично.

— Предлагаю мировую. Ложимся спать. Продолжить нашу милую беседу можно и завтра.

Он подошел ко мне и стал укладываться рядышком. Я вторично лишилась дара речи.

— Вы что, собираетесь лечь здесь?

— Не валяйте дурака. Ночью холодно, а пиджак у нас один. Придется делить его по-братски.

— Забирайте ваш пиджак и проваливайте! — рявкнула я. Эхо разнесло мой вопль по лесу, я от неожиданности втянула голову в плечи, а потом испуганно огляделась.

— Вам стоит подумать о смене профессии, — ехидно заметил он. — Пропадает талант пожарной сирены. Я не собираюсь посягать на вашу честь, если вы об этом беспокоитесь. Вы меня совсем не привлекаете.

— Скажите пожалуйста… — покачала я головой. — Как бы мне не скончаться от горя.

— На вас не угодишь. То вы боитесь, что я вас изнасилую, теперь злитесь, что я далек от этой мысли.

— Я прекрасно могу постоять за себя, так что ваше утверждение, что я чего-то там боюсь, явное преувеличение.

— Вы ляжете, наконец?

— Ни за что!

— Слушайте, я всегда был невысокого мнения о женщинах. Глупые существа, к тому же лживые, по большей части. Но вы превзошли самые смелые мои ожидания.

— Так… — сделав три глубоких вдоха, чтобы успокоиться, произнесла я. — Или вы немедленно убираетесь на свое место, или я ухожу.

— Глупость несусветная, — ответил он, поднимаясь. — Куда, интересно, вы пойдете? Через двадцать метров заплутаете, а еще через десять расквасите себе нос. Но с вашим упрямством вы, скорее всего, действительно броситесь в лес сломя голову, поэтому я вынужден подчиниться, не то придется вас искать до самого утра, вместо того чтобы отдохнуть. Вашим нелепым упрямством вы добьетесь только одного: я подхвачу воспаление легких.

— Заберите ваш пиджак, — свирепея, ответила я.

— Тогда воспаление подхватите вы.

— Вам-то что, это будет мое воспаление… — Пиджак он так и не взял. Я не стала настаивать, но через десять минут меня начала мучить совесть. — Эй, вы там… — пискнула я.

— На самом деле я хотел избавить вас от необходимости, изнывая ночью от неловкости, просить меня перебраться к вам или придумывать предлоги перебраться ко мне. Начнете вздрагивать от всякого шороха и мне надоедать.

Тут за моей спиной что-то треснуло, а я едва сдержалась, чтобы не завопить от страха, и подумала, что он, должно быть, прав. Ночевать в лесу мне ранее не приходилось, и теперь я поняла: грядут испытания.

— Это что было? — шепотом спросила я.

— Начинается, — вздохнул Марк Сергеевич, затем поднялся и подошел ко мне:

— Двигайтесь ближе к костру, только в него не свалитесь. В этом лесу нет зверя опасней зайца.

— А волки?

— Они ушли. Далеко. Им здесь не нравится.

— Вы говорите с иронией, — насторожилась я.

— Хорошо, здесь полно волков, а также тигров, крокодилов и целое племя людоедов в придачу. Я вас обниму, только не надо вопить и дергаться, просто так удобнее делить пиджак.

Он обнял меня, накрыв пиджаком, и уткнулся носом в мой затылок. Еще и сопеть начал. Зато я быстро согрелась, жар от него шел, как от печки (чуть не подумала «как от преисподней», что опять-таки навело на мысль о близком родстве Марка Сергеевича с самим чертом).

Я слабо пошевелилась, а он тут же буркнул:

— Не вертитесь.

— Вы же должны понимать, что я чувствую себя просто ужасно, — жалобно сказала я.

— С какой стати?

— О, господи… По-моему, глупее ситуации и придумать невозможно.

— Совершенно верно. Я хочу спать, а вы мне мешаете. Если вас смущает мое близкое соседство, то переживать не стоит. Никто не узнает о вашем грехопадении, если сами не расскажете. Но я уверен, завтра вы оборвете телефон, делясь с подругами своим возмущением.

— Вы свинья, — сказала я сурово, а он ответил:

— Замолчите, не то я вас придушу.

После этого оставалось только одно: не принимая его слова близко к сердцу, в самом деле уснуть.

Я смотрела на огонь, прикрыв веки, и считала до тысячи. Где-то на пятой сотне начала путаться, глаза слипались. Я зевнула и вскоре действительно уснула, а проснулась оттого, что какая-то птаха вовсю распевала над головой. Костер давно догорел, над оврагом стелился туман, а я лежала на груди Марка Сергеевича, прикрытая его пиджаком. Левая нога между его ног, а рука в районе его бедра. Он обнимал меня обеими руками самым бесстыдным образом.

— Боже… — простонала я, отдергивая руку. Еще решит, что я посягаю на его мужское достоинство.

Тело затекло, все кости ныли, казалось, я неминуемо скончаюсь. Тут мне в бок уперлась какая-то ветка, и захотелось рыдать от жалости к себе.

Я взглянула на часы: половина шестого. Марк Сергеевич причмокнул губами, пошевелился, потом потянулся и тоже взглянул на часы. Затем приподнял голову и посмотрел на меня:

— Вы спите?

— Нет. Я сейчас умру.

— От стыда?

— Вовсе нет, — удивилась я.

— Ночь в моих объятиях вас больше не смущает? — хихикнул он.

— Я умру от боли — все тело ломит.

— Сейчас пробежимся километров десять, и придете в норму, — весело заверил он.

Я села, едва не угодив ногой в пепелище. Прохоров тоже приподнялся, взглянул на меня и вдруг начал смеяться.

— Что с вами? — решив, что он спятил, спросила я настороженно.

— Вы похожи на испуганного зайчонка.

— На себя посмотрите, — огрызнулась я.

Но, несмотря на неудобства прошедшей ночи, он выглядел молодцом — все та же непоколебимая уверенность в своей неотразимости. Чувство собственного достоинства в нем прямо-таки зашкаливало. Правда, вид слегка портила легкая небритость. Я попыталась представить, как выгляжу я и заранее ужаснулась.

Он улыбнулся, потом привлек меня к себе и поцеловал. Вместо того, чтобы въехать ему по физиономии, я оцепенела от обиды. А потом заревела самым глупым образом. Слезы катились из моих глаз, и ничего нельзя было с ними поделать. Он был уверен, что может позволить себе поступать, как хочется, а я чувствовала себя униженной. Он взглянул на меня и виновато опустил глаза.

— Простите, — сказал тихо. — Сам не знаю, что на меня нашло.

— У нас осталась вода? — отвернувшись, спросила я, испытывая ужасную неловкость. Язвить и ругаться с ним не хотелось, раз уж он извинился.

— Да, конечно, — ответил он, сходил за бутылкой и протянул мне.

Я сделала пару глотков, чувствуя, что он смотрит на меня. Взгляд его был серьезным, а еще в нем чувствовалось неподдельное раскаяние.

— Вряд ли мы еще уснем, — сказал он, поставив бутылку на землю. — Наверное, лучше идти. Конечно, в лесу сейчас сыро, вымокнем до нитки, но ждать не имеет смысла.

— Вы знаете, куда идти? — спросила я.

— Здесь недалеко должна быть дорога. До нее километров семь, не больше, вряд ли нас там поджидают.

— Хорошо, идемте. Может, лучше вернуться к машине? — предложила я, когда мы выбрались из оврага.

— Это неразумно. Если парни не дураки, они наверняка оставили кого-нибудь за ней приглядывать.

Я шла за ним, немного отстав, зевая на ходу и то и дело спотыкаясь. Он несколько раз оборачивался и поджидал меня, но не сказал ни слова. Я зябко ежилась под его пиджаком, запахнув его на груди, и думала о том, что любопытство выйдет мне боком. Ничего толком не узнала, а уже ночую в лесу в компании с подозрительным типом.

Часы показывали 7.15, когда я услышала шум дороги, а вскоре увидела шоссе. Вспомнила, что сегодня понедельник, и значит, в девять я должна быть на работе, в крайнем случае, в десять, а надо еще добраться до города и принять душ.

Мы вышли на шоссе, я увидела крыши домов напротив и указатель «Лемешки 500 м». Попыталась сообразить, где мы находимся, но оставила эту затею.

— Мы в сорока километрах от города, — заявил Марк Сергеевич. — Юго-западное направление.

— Здесь должна быть автобусная остановка, — ответила я, кивнув на деревню.

Остановка в самом деле возникла впереди. Марк Сергеевич достал мобильный и начал набирать номер.

— Куда вы звоните? — спросила я без особого интереса.

— Хочу вызвать такси.

— Такси? — нахмурилась я, но он уже разговаривал с оператором. Диалог длился полминуты.

— Машину пришлите получше, — буркнул он, устраиваясь на лавке, которую украшали разнообразные надписи, оставленные головастыми детишками. Я плюхнулась рядом. — Обещали «Мерседес», — вздохнул он.

— Просили бы сразу лимузин, — не удержалась я.

— Их всего семь штук в городе, два в гостиницах, а пять развозят новобрачных. На них очередь на месяц вперед.

— Надо же, как не повезло!

Прохоров недовольно покосился на меня, а я отвернулась. Через полчаса появился «Мерседес», правда, такой древний, что мог запросто рассыпаться.

— А все ваше желание выпендриться, — вновь не удержалась я.

Марк Сергеевич взмахнул рукой, машина остановилась, и рыжий парень спросил, хмуро глядя на нас:

— Такси заказывали?

Я предоставила возможность отвечать Прохорову и устроилась на заднем сиденье, надеясь, что он сядет впереди, но он полез следом за мной. Машина развернулась, и мы поехали в город. Марк Сергеевич откинулся на сиденье, затем обнял меня и предложил:

— Вздремните немного.

Только я хотела сказать, чтоб он убрал руку, как он добавил сердито:

— Вы хоть при посторонних не скандальте, будет еще время.

Я рассудила, что он прав, положила голову на его плечо и, кажется, мгновенно уснула. Проснулась от резкого толчка. Машина стояла, а Прохоров расплачивался с водителем.

— Где мы? — оглядываясь, спросила я.

— Сейчас увидите.

Он вышел, подал мне руку, машина отъехала, а я обнаружила себя возле подъезда трехэтажного дома в тихом переулке неподалеку от центрального городского парка.

— Ну и что, по-вашему, я должна увидеть?

Он взял меня за руку и повел к подъезду.

— Я здесь живу.

— Рада за вас. Отличный дом, квартира здесь, должно быть, стоит кучу денег. Но у меня есть своя, куда я бы и хотела попасть как можно скорее.

— Боюсь, это невозможно, — серьезно ответил он.

— Что значит невозможно?

— Вы забыли о ребятах на джипе? Теперь вам лучше жить у меня.

— Что за странные фантазии? — Я попыталась выдернуть свою руку, но он только крепче ее сжал.

— А у вас невозможная манера скандалить в самое неподходящее время.

Он открыл дверь подъезда и легонько подтолкнул меня вперед. Консьерж приветливо нам улыбнулся и громко сказал:

— Доброе утро, Марк Сергеевич. — Взглянул на меня пристально, словно намереваясь запомнить мою физиономию навеки, и добавил:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — кивнул Марк Сергеевич и направился к лифту.

Мы поднялись на второй этаж, Прохоров открыл дверь единственной квартиры, расположенной здесь, и я оказалась в огромном холле, залитом солнечным светом. Он струился через большое окно с разноцветными стеклами, создавая причудливую мозаику на паркете.

— Ничего себе квартирка… — промямлила я.

— Вы еще ничего не видели, — ответил Марк Сергеевич.

— Уверена, будет интересно.

— Господи, как я устал от вашей язвительности, — закатил он глаза, а я опять обиделась.

— Ваша идея — притащить меня сюда. Вы не хотели говорить в машине и не желали объясняться на улице. Теперь мы одни, так что самое время. В девять мне надо быть на работе, поторопитесь.

— Может, пройдем на кухню? — хмуро спросил он. — Выпьем кофе.

— Спасибо, я тороплюсь.

— На работе придется взять отпуск. Или больничный, если с отпуском проблемы.

— Как это? — Признаться, я растерялась.

— Вы впутались в малоприятную историю, — пожал Прохоров плечами.

— Но это совершенно невозможно…

— Что?

— У меня заказы, я…

— Думаю, ваша жизнь стоит чуть дороже. Или нет?

— Подождите. Да с чего вы взяли?

— Ваша подруга в больнице? В вашу квартиру уже наведывались? До сегодняшнего дня они еще осторожничали, по крайней мере, на глаза лишний раз старались не попадаться.

— Но…

— Вот за что я не люблю женщин, так это за необходимость объяснять им очевидные вещи, — грозно перебил Прохоров и добавил мягче:

— На работу вам нельзя, домой тоже.

— А бабушка? Ах, ну да… Но она же будет беспокоиться!

— Вашей милой бабушке можно позвонить и предупредить ее, что вы на недельку уехали отдохнуть.

— Моя милая бабушка вас чертом назвала, — сообщила я, определение «хромой» дипломатично утаив.

— Действительно, милая старушка, — кивнул он. — Идемте пить кофе. — Он направился куда-то в глубь квартиры, я мне пришлось идти за ним.

Кухня-столовая, в сорок квадратных метров, была шедевром дизайнерского искусства.

— Кто вам делал проект? — замерла я.

— Я вам подробнейшим образом расскажу, только чуть позже, — ответил Прохоров.

— Неужели кто-то из наших?

— Нет. Это проект одного английского дизайнера, вряд ли вы слышали о нем.

— Куда уж мне… Ладно, я уяснила всю меру опасности. Но у меня вопрос: с какой стати я должна жить у вас?

— Уж конечно, не потому, что я желаю этого всей душой. Если честно, данная мысль восторга у меня не вызывает. У вас есть надежное убежище? Знакомые, родственники и друзья не подходят. Так же, как любовники, нынешние и бывшие.

Я поскребла затылок.

— Хорошо, вы правы. Но ваша квартира столь же ненадежна, как и моя. Допустим, консьерж приглядывает за порядком, но…

— Им и в голову не придет искать вас здесь, — удивился он.

— Вчера мы были вместе, предположим, что вас они не видели, но номером машины поинтересоваться просто обязаны. А узнать, кому принадлежит машина, — пара пустяков.

— Вы не обратили внимания на ее номер, — ответил Марк Сергеевич, возясь с кофеваркой. Запах хорошего кофе наполнил кухню, вызвав у меня слюноотделение. — Машина зарегистрирована в Чебоксарах. Пусть немного помучаются, устанавливая истинного владельца.

— А вы предусмотрительны, — заметила я без особого удовольствия.

— Стараюсь. Вот ваш кофе. Завтрак приготовите чуть позже.

— Я приготовлю? — опешила я.

— Вы что, яичницу пожарить не в состоянии?

— Я в состоянии много чего сделать, только с какой стати…

— Слушайте, может, вы лидер новоявленных суфражисток? Любое мое слово вы готовы принимать в штыки.

— Ничего подобного. Просто вы так сказали…

— Нормально я сказал. Готовить будем по очереди. Хотя мне ничто не мешает поесть в ресторане. Как вы относитесь к японской кухне? Могу сделать заказ на дом.

— Спасибо. Сначала я бы хотела услышать ваше мнение о том, что происходит.

— Мое мнение: ничего хорошего.

— Очень мило. Я ведь не об этом спрашиваю.

— Я знаю не больше вашего. Но попытаюсь разузнать. А вам следует запастись терпением.

— Вы имеете в виду, что я буду сидеть здесь, пока вы станете что-то узнавать?

— Разумеется. А вы опять намерены возражать? — вздохнул он.

— Конечно. С какой стати мне здесь сидеть?

— Дорогая, смею напомнить, что сидеть вы здесь будете не просто так, а потому что другого выхода я не вижу.

— У меня есть имя, — сурово напомнила я. — Если оно вам по каким-то причинам не нравится, обращайтесь ко мне по фамилии, а «дорогой» называйте свою подружку.

— У вас очень красивое имя, и я уже понял, что договориться с вами практически невозможно. Будьте добры объяснить, что вы намереваетесь делать?

— Найти родственников Ильина, конечно. Дальше: Разин. Он приезжал в Карпов, представился работником музея, хотя там уже не работал.

— И что?

— Была же у него причина говорить не правду?

— Конечно, самая банальная: хотел заполучить кинжал, он ведь денег стоит.

— Все равно, я бы с ним еще раз встретилась.

— Хорошо. Что еще?

— Ну.., пока в голову больше ничего не приходит, — вздохнула я.

— А какова, собственно, ваша конечная цель? — побарабанив пальцами по стеклянной крышке стола, спросил Марк Сергеевич.

— Я хочу понять, что это за кинжалы. И почему Матюша решил передать один из них мне. А потом жить себе спокойно.

— Одно другому противоречит. Ну, да ладно. Ректор нашего университета мой приятель. У себя он появляется не раньше десяти, так что есть время привести себя в порядок. Идемте, я вам покажу квартиру.

Квартира вызвала легкий шок вперемешку с восторгом и легкой завистью. Не к Марку Сергеевичу, который здесь жил, а к тому, кто это все спроектировал. Прохоров показал мне гостевую спальню, гостиную, ванную и туалет, а также кабинет, к которому примыкали его спальня и еще одна ванная комната. Туда я заглядывать не стала. В кабинете вышел конфуз. Только я туда вошла, как над ухом раздалось громкое карканье, я от неожиданности вздрогнула, а Марк Сергеевич покаянно произнес:

— Надо было вас предупредить.

Я повернулась и увидела огромную клетку, где сидели две вороны. Одна впилась в меня взглядом, чуть приоткрыв клюв.

— Это Машка?

— Нет. Никогда.

— Что? Ах, ну да. Эдгар По и его бессмертный «Ворон».

— Приятно иметь дело с образованной девушкой, — серьезно сказал Прохоров. — Машка та, что справа.

— А как вы их различаете?

— Со временем и вы научитесь.

— Что за глупость держать ворон в доме? — не выдержала я.

— Они ручные и на воле погибнут. В нашей семье они много лет. Их подобрали совсем маленькими и беспомощными. У Никогда было сломано крыло.

— Это что, ваши единственные друзья?

Черт меня, что ли, за язык дернул? Марк Сергеевич посмотрел хмуро и кивнул. Это возымело совершенно обратное действие: мне захотелось продолжить.

— А с людьми вы дружить не пробовали?

— Они мне малосимпатичны. Взять хоть вас, к примеру. Несговорчивая, упрямая, плохо воспитанная, при этом ужасно обидчивая и самолюбивая. Как прикажете с вами дружить? Во всем соглашаться и уверять, что все ваши идеи гениальны?

— Вы даже не пробовали, — в очередной раз обиделась я. — Вы только ворчите и говорите мне гадости.

— Ниже всякой критики, — буркнул он себе под нос, но так, чтобы я слышала, и удалился в ванную, на ходу стаскивая пиджак, а я в великой печали пошла жарить яичницу.

В холодильнике обнаружилось много всякой снеди, я подумала и быстро приготовила полноценный завтрак. Мужчины, как известно, любят покушать, а мне надо попытаться найти путь к сердцу этого нахала. Не в том смысле, чтобы он воспылал ко мне любовью (в такое верилось с трудом, даже если я начну готовить как шеф-повар французского ресторана), а в том, чтобы он относился ко мне хотя бы так же дружески, как к своим воронам.

Он появился на кухне в домашних брюках и бархатной куртке со стеганым воротником. Выглядел невыносимо элегантно. Аккуратный пробор и умопомрачительный запах одеколона. А я-то, дура, до сих пор брожу неумытая. Дался мне этот завтрак, честное слово! Я едва не заревела с досады.

Марк Сергеевич взглянул на стол и широко улыбнулся.

— Тронут, — сказал мягко.

Я заподозрила иронию, но ничего подобного не было.

Мы устроились за столом, я старалась на него не смотреть, уткнувшись в тарелку, а он заявил:

— Вы прекрасно готовите.

— Вы меня без конца критикуете, мне это надоело.

— Обещаю, что буду искать в вас положительные черты.

— Да уж, постарайтесь, — съязвила я. Тут я взглянула на часы и вспомнила о работе. — О, боже… — Схватила телефон и позвонила Ирке:

— Слушай, мне надо срочно отлучиться на недельку.

— У тебя «левак» наклевывается? — что-то жуя, проявила она интерес. Иногда я действительно выполняла частным образом заказы, о чем хозяину знать было ни к чему.

— Вроде того…

— Постой! — ахнула она. — А это не тот парень, что приходил на днях? Красавец блондин с интересной хромотой и чумовыми бабками? Боже, как я тебе завидую! Славка, не упусти его, держись когтями, зубами и вообще всем, что есть. Такой шанс раз в жизни выпадает, и то не всем. Как вспомню его, сразу в голове одни греховные мысли. Готова отдаться на офисном столе. А ты где сейчас?

— Ты сделаешь, что я прошу? — взмолилась я.

— Конечно. Только расскажи, как у вас там?

— Нечего рассказывать, — отмахнулась я, косясь на Прохорова, и быстренько простилась. Я была уверена, что он все слышал, хоть и бровью не повел, и покраснела с досады. — Не возражаете, если я приму душ? — сказала я поднимаясь.

Он кивнул. Вместо того чтобы лезть под горячую воду, я минут десять разглядывала себя в зеркале. С таким типом немудрено нажить кучу комплексов. Вот сейчас я своим носом недовольна, И ушами. Все-таки они немного торчат. Самую чуточку, но это раздражает. И вообще вид у меня сегодня ужасный. Хотя чему удивляться…

Я наконец встала под душ, и тут в дверь постучали. Потом появилась рука и определила на крючок рядом с дверью купальный халат. Я только хотела что-нибудь произнести на предмет чужой невоспитанности, как дверь закрылась, Марка Сергеевича я так и не увидела.

Я взяла в руки халат. Он был женский, и это неожиданно разозлило. Кажется, Анька говорила про какую-то танцовщицу. Чему удивляться? Такие типы обожают девиц подобного сорта. У меня вновь появилось желание зареветь, что я списала на тяжелую ночь и трагические обстоятельства. Расчесалась и покинула ванную.

Марк Сергеевич все еще был в кухне и читал газету, прихлебывая кофе из антикварной чашки — удивительной красоты чашки с чуть стертым золотым ободком наверху.

— Как себя чувствуете? — спросил участливо.

— Намного лучше.

— Прекрасно. Кстати, вам понадобятся кое-какие вещи. Составьте список, я заеду в магазин и все куплю.

— Но… — начала я.

— Что «но»? — посуровел он. — Чем вы опять недовольны?

— Просто это неудобно.

— Что же вас смущает? Тот факт, что мне придется идти в отдел женского белья или то, что мне будет известен размер вашего бюстгальтера? Его я, кстати, могу определить на глаз.

— Не сомневаюсь в ваших талантах.

— Хорошо, — кивнул он. — Ходите в одном белье всю неделю, вам же хуже. А я как-нибудь переживу, буду приближаться к вам с подветренной стороны.

— Ну, вы и свинья! — прошипела я и стиснула зубы.

— А вы закомплексованы, как деревенская дурочка.

Я поднялась и направилась к двери.

— Куда вы? — насторожился Прохоров.

— Вы меня утомили своим хамством. Даже парни на джипе и то предпочтительнее вас.

— Вы, кажется, собирались навести справки об Ильине? — как ни в чем не бывало спросил он.

— Собиралась, — кивнула я.

— Ну, так поехали.

Такой исход поединка меня, если честно, устроил. Конечно, мысль о том, что придется делить кров с этой личностью, душу не согревала, но его слова о грозящей мне опасности все же возымели действие, Я пошла переодеваться, а выйдя из ванной, застала Марка Сергеевича в холле в очередном роскошном костюме. Взглянула мимоходом на себя в зеркало и с прискорбием констатировала, что выгляжу неподобающе, то есть совершенно неподходяще к его костюму. Очень бы пригодился изысканный туалет, а не джинсы с трикотажной кофтой, которые пережили вместе со мной ночь в лесу.

— Прекрасно выглядите, — вдруг заявил Прохоров, а я поморщилась:

— Могли бы не ехидничать.

— С чего вы взяли? — искренне удивился он. — Вы из тех женщин, которым идет буквально все. Правда, я никогда не приветствовал нелепую манеру одеваться на работу, как на пикник в лесу, но о вкусах, как известно, не спорят.

— Как мило, — улыбнулась я. — Вроде бы комплимент сделали, но и в физиономию плюнуть не забыли.

— У вас просто мания искать в моих словах какой-то подтекст.

Мы покинули квартиру и спустились на первый этаж. Но возле комнаты консьержа Марк Сергеевич свернул, и мы начали спуск в подземный паркинг, где стояла его спортивная машина.

— Прошу вас, — сказал он, распахивая передо мной дверцу. Вроде бы хотел выглядеть галантным, но мне и в этом чудилась издевка.

Через минуту мы уже были на проспекте и направились в сторону университета. Я напряженно оглядывалась, но ничего подозрительного не заметила.

* * *

В приемной ректора секретарь со скучающим видом поглядывала в окно. При нашем появлении она встрепенулась, расправила плечи и принялась мурлыкать, точно кошка. Ясно, что не на меня она так среагировала. Я покосилась на Прохорова и самой себе сказала: «Ничего в нем особенного нет», однако тоже подтянулась. По переговорному устройству девушка сообщила ректору о нашем приходе и, поднявшись из-за стола, распахнула перед нами дверь. Подозреваю, с одной целью: хоть на мгновение оказаться поближе к Прохорову.

— Здравствуйте, Виктор Ильич, — сказал Прохоров.

Ректор произнес долгое «о-о-о», улыбнулся, поднялся, пожал ему руку и сказал:

— Рад. Очень рад. Давно не виделись. Как дела?

— Отлично. Знакомьтесь, это Ярослава Анатольевна, мой друг, а это тоже мой друг, Виктор Ильич.

Виктор Ильич улыбнулся, окинул меня быстрым взглядом и улыбнулся шире. В другое время я бы мысленно обозвала его кобелем, а сейчас порадовалась.

— Присаживайтесь. — Он придвинул мне стул, Марк Сергеевич устроился рядом и вновь заговорил:

— Мы за помощью.

— Все, что могу… — развел ректор руками, вновь взглянул на меня и спросил:

— Собираетесь поступать в ваш университет?

— Я закончила вуз, а о втором образовании пока не думаю.

— Она уже взрослая, — серьезно сказал Марк Сергеевич, а в глазах его черти плясали.

Я поняла, что сейчас могу начать швыряться первыми попавшимися под руку предметами, и поторопилась с делом, которое привело меня сюда.

— Виктор Ильич, у вас несколько лет назад работал Нестор Ильин.

— Да, — с некоторым удивлением ответил тот. — Но Ильин давно умер.

— Мне это известно. Видите ли, мама отдала Ильину бумаги моего отца после смерти. Я бы хотела встретиться с кем-то из его родственников. Вы…

— У него не было родственников, — покачал головой ректор. — Ильин настоящий ученый, педагог, для него весь смысл жизни был в работе, такие люди часто бывают одиноки. Так и с ним случилось.

— Значит, куда делись бумаги после его смерти, неизвестно?

Виктор Ильич нахмурился и некоторое время разглядывал свои руки, как будто пытаясь решить, стоит отвечать на вопрос или нет.

— Видите ли… Последние несколько лет его опекал некий аспирант, совершенно ничтожная личность, к которому Нестор почему-то благоволил. Должно быть, из жалости. Помог ему защитить кандидатскую, хотя я уверен, что сам ее и писал. Не подумайте, будто я злословлю или что-то имею против этого человека, но… Было ясно, что его заставляет ухаживать за Нестором обычный расчет. И он вел себя так, точно это он — благодетель. Да и сама смерть Нестора… — Виктор Ильич замолчал, а я насторожилась.

— А в чем, собственно, дело?

— Ей-богу, чувствую себя старым сплетником. Все это было давно… В общем, у Нестора случился приступ. Он всегда жаловался на сердце, а в тот момент у него под рукой не оказалось таблеток, и «Скорую» вызвать он не смог. Утром Нестора обнаружил мертвым его, так сказать, опекун.

— Он просто наведывался к Ильину, а не жил с ним?

— В том-то и дело, что жил. И в ночь, когда Ильин умер, спал в соседней комнате. Утверждал, что ничего не слышал. Тогда было много разных разговоров. Особенно странным показался факт, что у Нестора не оказалось таблеток. Он был очень аккуратным человеком и о своем здоровье заботился. Правда, при этом был очень доверчив.

— А его «опекун» что-нибудь извлек полезное для себя из ситуации? — спросил Марк Сергеевич.

— Ему осталась трехкомнатная квартира. Хрущевка, но… И, разумеется, все бумаги Ильина. Он пытался продолжить занятия наукой, однако его очередной труд оказался полным бредом.

— А что за тему он взял, не помните?

— Нет. Но что-то в высшей степени сомнительное и бездоказательное.

— А фамилия того аспиранта случайно не Разин? — спросила я. Виктор Ильич молча кивнул.

— Мы с ним встречались, — вздохнула я. — Его супруга, кстати, утверждает, что из университета его вынудили уйти коллеги с их интригами.

— На самом деле, — усмехнулся Виктор Ильич, — уйти его вынудила собственная глупость. Он завел роман с женой тогдашнего ректора университета, надеясь таким образом решить свои проблемы. Дама на пятнадцать лет старше, не очень умна и уж точно неразборчива. Ректору вскоре стало известно об их романе, и с супругой он развелся. Изабелла Юрьевна из тех женщин, что способна отравить жизнь любому, и жертву из своих когтей не выпустит. Разину пришлось на ней жениться, а вот из университета его действительно попросили.

— Значит, все бумаги Ильина у него.

— Да. Если он их попросту не выбросил. Мне известно, что Разин теперь работает в коммерческой структуре и вряд ли вернется в науку.

— В журнале «Следопыт» была статья Ильина. Как думаете, журнал мог сохраниться в университетской библиотеке?

— Возможно. Ильин много печатался, но «Следопыт» для университета особого интереса никогда не представлял, это ведь не научный журнал. Но я распоряжусь посмотреть, если вам необходимо.

Я поблагодарила и сообщила номер журнала. Виктор Ильич все записал, предложил нам кофе, от которого мы отказались, Марк Сергеевич еще немного поболтал с ним о пустяках, и мы покинули кабинет.

— Ясно, что все дело в Разине, — зашептала я, как только мы оказались в коридоре.

— Какое дело? — вроде бы удивился Марк Сергеевич.

— Как «какое»? — возмутилась я.

— Что вас, собственно, интересует?

— Бумаги отца, конечно. Уверена, в них разгадка тайны.

— Тайны семи кинжалов?

— Ну, конечно.

— Вас мучает любопытство, и вы готовы ради того, чтобы его удовлетворить, рискнуть головой?

— А вас что мучает? — съязвила я.

— Возможно, я вам скажу об этом.., позже, — серьезно кивнул он.

— А почему не сейчас?

— Пока вы не заслужили моей откровенности, — заявил Прохоров, а я презрительно фыркнула.

— Я и так знаю. Хотите получить кинжалы и загнать их подороже?

— Гениально, — хмыкнул он и отвернулся.

— Я считаю, нам нужно еще раз встретиться с Разиным, — сказала я уже в машине. — Потребую бумаги своего отца.

— А он ответит, что никаких бумаг в глаза не видел.

— Что вы предлагаете? — нахмурилась я.

— Ждать развития событий.

— Очень мило. И сколько ждать?

— Столько, сколько понадобится.

— У меня нет на это времени. Скажите лучше, вы знакомы с человеком по фамилии Глебов? Он, как и вы, занимается торговлей антиквариатом.

— Разумеется, знаком.

— С ним можно встретиться?

— Он-то вам зачем?

— Хочу задать ему несколько вопросов.

— Что еще за вопросы?

— Это уж не ваше дело.

— Кто, собственно, вас интересует: отец или сын?

— Отец, — подумав, сказала я.

— Он отошел от дел. Встретиться с сыном проще простого, у него салон на Соборной площади.

— Тогда поехали.

Марк Сергеевич скроил недовольную физиономию, но на Соборную площадь поехал. Бог знает почему, я почувствовала неловкость и сказала:

— Не мешало бы нам поторопить эти самые события. Я думаю, если мы начнем проявлять активность, на нас просто обязаны обратить внимание.

Прохоров покосился на меня и кивнул:

— Логично. Но опасно. Вы успели забыть о наших друзьях на джипе?

— Но если сидеть сложа руки…

— Я уже понял, что вы очень деятельная особа. — В этот момент он как раз тормозил возле салона и сообщил:

— Не могу составить вам компанию. Мы с Глебовым конкуренты. И он меня не жалует.

«Неудивительно», — подумала я, но лишь кивнула и направилась к дубовым дверям.

Звякнул колокольчик, и я оказалась среди мебели в стиле ампир. Прямо по курсу находились резной буфет, два дивана с позолотой, обитых красным бархатом, на многочисленных стеллажах вокруг громоздилась посуда и там же светильники, в простенках между окон висели картины в тяжелых рамах. За конторкой девятнадцатого века стоял молодой мужчина и что-то записывал в пухлую тетрадь.

— Здравствуйте, — кашлянув, сказала я, если честно, здорово волнуясь — я понятия не имела, с чего начать разговор.

— Здравствуйте, — кивнул он, отложил авторучку, закрыл тетрадь и серьезно спросил:

— Чем-нибудь интересуетесь?

— Кинжалами, — ответила я.

— Вот как? — Он поднял брови, демонстрируя удивление. — Я не занимаюсь оружием. А вот ваш спутник как раз большой знаток, — кивнул он в сторону окна.

Я посмотрела в том направлении и смогла полюбоваться ярко-красной спортивной машиной Прохорова. «Разговора не получится», — вздохнув, подумала я. Марку Сергеевичу не мешало бы притормозить чуть дальше, а не прямо под окнами магазина конкурента. Я выдала свою лучшую улыбку и пожала плечами.

— Он мне не помощник. — Потом достала из сумки рисунок кинжала и протянула его мужчине. Он мельком взглянул, а я спросила:

— Встречали что-нибудь подобное?

— Нет, — покачал он головой.

Тут выяснилось, что вопросов у меня больше нет. То есть их было сколько угодно, но отвечать на них Глебов не станет. Однако мысль о том, что я сейчас с унылым видом предстану пред ясными очами Прохорова, так на меня подействовала, что пробудила желание все-таки попытаться разговорить хозяина салона.

— Не торопитесь. Мой отец искал этот кинжал всю жизнь, и у меня есть основания предполагать, что он его нашел.

— И что?

— Мой отец погиб, поэтому я и…

Договорить я не успела — из соседней комнаты, дверь в которую была открыта, появился старик в белом вязаном свитере. Он опирался на палку, шел с трудом, но глаза из-за стекол очков смотрели на мир с неподдельным интересом.

— Позвольте взглянуть, прекрасная незнакомка, — весело сказал он.

Я протянула ему листок. Он долго разглядывал рисунок, потом улыбнулся:

— Ключи в ад. Семь кинжалов, запечатавших врата… — Он хихикнул, глядя на меня, но вдруг убрал улыбку с лица:

— Ваш отец Белосельский?

— Да. Вы его знали?

— Конечно. Он был везунчиком, правда, до определенного времени. Иногда находил действительно редкие вещи.

— И обращался к вам?

Старик взглянул настороженно, но все-таки ответил:

— Ему нужны были деньги, чтобы продолжать свои безумные поиски.

— Почему безумные? — обиделась я.

— Потому что мечта, ставшая смыслом жизни, всегда сродни безумию. Проходите, прелестная девушка, вот сюда. — Он кивнул мне на дверь в соседнюю комнату, где было офисное помещение. Два стола, стеллажи с бумагами, компьютер. Все как обычно. — Присаживайтесь, — предложил он.

Сын заглянул в комнату и сообщил недовольным голосом, хотя и почтительно:

— Она приехала с Прохоровым.

— Твой отец не слепой, и его замечательный автомобиль видел, — отмахнулся старик. Глебов-младший, немного помедлив, но, так и не решившись еще что-то сказать, удалился. — Не обращайте внимания, в нашем деле не жалуют конкурентов, впрочем, как и в любом другом. Скажите-ка мне, милая… Кстати, как вас зовут?

— Ярослава.

— Прекрасное имя. Константин Игнатьевич, — представился Глебов-старший. — Так вот, скажите мне, милая Ярослава, чем вызван ваш интерес?

— Это же очевидно. Я нашла в бумагах отца рисунок, точнее, рисунок был в дневнике моего прапрадеда… И мне захотелось…

— Ясно, — перебил меня старший антиквар. — Я грешным делом подумал, не решились ли вы найти убийц своего отца.

— Странная мысль, — удивилась я.

— Почему же странная?

— Если милиция ничего не могла сделать, как я могу через столько лет…

— Простите старика, на эту мысль меня натолкнул тот факт, что вы явились с Прохоровым.

— А какое он может иметь отношение к смерти моего отца? — нахмурилась я.

— Ну… — пожал плечами старик. — Возможно, и имеет. Не он сам, конечно.

— Вы говорите загадками, — добавив суровости в голос, сказала я.

— Выходит, Марк Сергеевич не был с вами откровенен, — покачал он головой.

— Так откройте мне глаза.

— После гибели вашего отца на рынке антиквариата появилось множество церковных предметов, настоящих произведений искусства. Кое-кто был уверен, что ваш отец обнаружил клад.

— И в этом причина его гибели?

— Да. Вполне логично, правда?

— Логично. А при чем здесь Марк Сергеевич?

— Его отец был одним из двух антикваров, сплавлявших ценности за границу. Когда у милиции появились основания ими заинтересоваться, оба торговца были убиты. Отца Марка Сергеевича застрелили возле его магазина. Мальчик тогда был в Англии, и с отцом у него, по слухам, отношения не сложились. Но.., родная кровь. Вот я и подумал: не затеяли ли вы на пару собственное расследование?

Новость меня потрясла. Ну, конечно, старик прав. Это многое объясняет. Вполне логично предположить, что отца Прохорова убили те же люди, что и моего. Вот в чем разгадка его интереса ко мне. Только почему он не сказал мне правду? Чего же проще? Впрочем, от такого, как он, простых решений ожидать не приходится.

— Вижу, что был не прав, — мягко улыбнулся старик. — Судя по вашему лицу, вы впервые услышали о его отце. Так ведь?

— Да. Собственно, и с Марком Сергеевичем мы практически незнакомы, наверное, поэтому он не удостоил меня своим доверием. Я пришла к нему с тем же, с чем и к вам: с вопросом, видел ли он когда-нибудь кинжалы?

— Я слышал о них от вашего отца. Если честно, я считал историю выдумкой. Одного рассказа вашего прапрадеда мало, чтобы поверить в существование кинжалов.

— А теперь вы так не считаете?

— Не считаю. Да и как может быть иначе, если в музее в Карпове был выставлен кинжал точь-в-точь такой, как описывал ваш отец, и датировался он именно эпохой Ивана Грозного.

— С какой целью, по мнению отца, кинжалы изготовил мастер по приказу игумена?

— Вы же читали дневник. Врата в Козьей пещере. Тайное братство монахов-воинов, которое якобы существовало аж до двадцатого века, до самой революции.

— И существует сейчас?

— Помилуйте, предполагать такое было бы совсем уж фантастично. — Антиквар вздохнул, помолчал немного, а я насторожилась, потому что поняла, старик размышляет, рассказать мне что-то важное или нет. Я затаила дыхание, он поднял голову и сказал:

— Года полтора назад ко мне пришел человек, который просил установить подлинность одной вещи. Он якобы выиграл ее в карты.

— Это был кинжал?

— Да. Тот, на котором имя Марк. Кинжал был подлинным.

— И вы не сообщили в милицию? — нахмурилась я.

— Нет, — твердо сказал старик. — Нашел ваш отец кинжалы или нет, я не знаю. То, что он обнаружил клад в Троицком монастыре, не более чем догадка. Об этом следствию сообщил мальчишка, живший в деревне, что рядом с монастырем, он целыми днями болтался на раскопках. Раскопки, как вам, должно быть, известно, проводились незаконно, и ваш отец все держал в строжайшей тайне.

— Но кто-то все-таки узнал…

— Может быть, мальчишка проболтался? Поймите правильно, у меня не было оснований обвинить в чем-либо этого человека, тем более через столько лет.

— Как его фамилия? — спросила я.

Старик покачал головой:

— Мы не разглашаем фамилии своих клиентов.

— Вы не назовете ее даже следователю?

— Следователю назову. А что, то старое дело опять заинтересовало прокуратуру? — спросил Глебов-старший. На это мне нечего было ответить. — Не сердитесь. — Он похлопал меня ладонью по руке. — Я просто не хочу подвергать вас возможной опасности. Да и себя тоже. Знаете, наша профессия довольна опасна, а памятуя участь двоих моих коллег… — Он покачал головой и вдруг опять улыбнулся:

— Но если вас интересует тайна кинжалов, я, пожалуй, смогу кое-чем помочь.

— Буду вам очень признательна, — сказала я.

— Тот же человек за полгода до того, как обратился ко мне по поводу кинжала, уже был моим клиентом. То есть он был им и раньше, покупал у меня кое-что, а в тот раз принес старинный документ. Спрашивал, сколько он может стоить.

— И что это было? — насторожилась я.

— Письмо какому-то монаху. Если честно, я в манускриптах совсем не разбираюсь, мой конек русская живопись девятнадцатого века. Я сказал, что если это подлинник, то место ему в музее. Чем очень его порадовал.

— Вы читали письмо?

— Зачем? Я не силен в старославянском, да и понятия не имел, кому письмо можно предложить. Опять же на рынке ходит масса поддельных документов, а я не специалист, повторяю, и удостовериться в том, что это подлинник… В общем, я отказался иметь с ним дело. Но потом узнал вот что: к Румянцеву обращались с предложением перевести некое письмо. Заметьте — перевести. И принесли ему две фотографии. Якобы документ было необходимо прочитать для какой-то научной работы.

— Кто такой Румянцев? — нахмурилась я.

— Вижу, вы не знаток нашего дела, — засмеялся Глебов. — Румянцев как раз дока по части исторических документов.

— Торгует древними книгами?

— Как же без этого?

— Где его найти?

— Ваш друг его прекрасно знает.

— Почему вы решили, что письмо имеет отношение к интересующим меня кинжалам?

— Потому что Румянцев, как и ваш отец, был просто помешан на легенде о Козьей пещере. И утверждал, что в письме разгадка той давней тайны.

— В письме Филарета настоятелю Спасо-Преображенского монастыря? — ахнула я.

— По крайней мере, Румянцев был в том уверен. Именно это письмо искал ваш отец, — после паузы закончил Глебов.

* * *

— Нам надо немедленно поговорить с Румянцевым, — заявила я, садясь в машину.

— С каким еще Румянцевым? — нахмурился Прохоров.

— Не прикидывайтесь, вы его прекрасно знаете. Специалист по древним рукописям.

— Ах, вот как. Вынужден вас разочаровать, старик недавно перенес инсульт, беседовать с ним труд напрасный.

— Я вам не верю, — отрезала я.

— Что ж, — вздохнул он. — Если желаете убедиться, пожалуйста. Я хорошо знаком со всем семейством, нам будут рады. Сейчас позвоню.

Он достал телефон и набрал номер. Пока он разговаривал, я смотрела в окно, пытаясь понять, куда меня занесло любопытство. Я хотела узнать продолжение истории прапрадеда, а теперь вдруг столкнулась с другой загадкой: убийством отца. А оно, возможно, связано с еще одной смертью. И рядом со мной человек, которого, должно быть, те давние события очень интересуют. Правда, он не желает мне в этом признаться. Почему? Я покосилась на Марка Сергеевича, который как раз закончил разговор.

— Вы ничего не сказали мне о своем отце, — довольно робко произнесла я, злясь на себя за это.

— Что я должен был сказать? — трогаясь с места, спросил он, нахмурившись.

— Ваш отец погиб, и вы…

— И я?

— Вы пытаетесь отыскать его убийцу?

— Через двадцать лет? Романтические бредни. Если и вас посетила подобная мысль, выбросьте ее из головы. Кстати, я терпеть не мог своего отца. Что вы смотрите? Такое случается. Он скверно поступил с моей матерью. По его прихоти с двенадцати лет я жил один, далеко от дома, мать тяжело переживала это, а она во мне очень нуждалась. Она серьезно заболела, а отец сообщил мне об этом, только когда она умерла. Я даже на похоронах не был.

— Она в вас нуждалась, а вы в ней? — тихо спросила я.

— А как вы думаете? В двенадцать лет оказаться в чужой стране, совсем одному… Да я даже языка толком не знал!

— Извините, — попросила я.

Он взглянул хмуро, потом кивнул и добавил, хотя это и было излишне:

— Я его ненавидел.

Наверное, на моем лице отразились обуревавшие меня чувства. Разумеется, у него был повод недолюбливать отца, но ненавидеть.., это уж слишком. Тем более что отец погиб. Сыну следовало давно простить его. Прохоров усмехнулся, покачал головой и снизошел до того, чтобы пояснить:

— Он погиб, потому что связался с мерзавцами. Вот и все. Он ведь прекрасно знал, с кем имеет дело.

— Господи, откуда такая жестокость? — не удержалась я.

— Давайте прекратим этот разговор, тем более что мы почти приехали.

Я посмотрела в окно. Тихая улица в восточном районе города сплошь состояла из роскошных коттеджей. У одного из них мы и остановились. Ворота при нашем приближении поднялись, и мы оказались в чистеньком дворике, вымощенном разноцветной плиткой. Слева чудесная лужайка, далее беседка, где в настоящее время в кресле-качалке сидел старик, а рядом с ним женщина лет сорока.

— Идите к нам, — помахала она рукой.

Марк Сергеевич помог мне выйти из машины, и мы направились к беседке. Я шла на цыпочках — приминать траву было жалко. Прохоров это заметил и усмехнулся.

Женщина поднялась нам навстречу.

— Рада тебя видеть, Марк, — сказала она, обнимая его, и покосилась в мою сторону. — А это… — с улыбкой произнесла женщина и подняла брови.

— Это Ярослава. У нее вопросы к твоему отцу. Ольга Львовна, — представил он женщину.

— Боюсь, что папа ничем не сможет вам помочь, — со вздохом сказала та.

Это я уже и сама сообразила. Старик смотрел на нас без намека на мысль в глазах, так что оставалось лишь гадать, видит ли он нас вообще.

— Я так рада, что ты пришел, — повторила женщина, потрепав Прохорова по руке, глядя на него с откровенным обожанием, что мне по неведомой причине не понравилось. — Сейчас будем пить чай, — сказала Ольга Львовна и пошла к дому. Старик повернул голову и что-то промычал. Марк Сергеевич поцеловал его в щеку, точно тот ему родной дедушка, и сел рядом.

— Кажется, мы зря приехали, — вздохнула я.

— Я вас предупреждал.

— Тогда, наверное, не стоит задерживаться.

— Чаю придется выпить, — пожал он плечами.

Ольга Львовна вскоре вернулась, а вслед за ней появилась девушка, которая толкала перед собой столик на колесиках. На нем стояли настоящий самовар, чашки и вазочки с разнообразными сладостями.

— Вот, угощайтесь. Такого чая вы нигде больше не попробуете. Это моя единственная радость, — вдруг добавила она и с печалью посмотрела на Прохорова. Тот и бровью не повел, словно не замечая ее взгляда и не слыша ее слов.

— Так что вы хотели от папы? — немного помолчав, задала она вопрос, поворачиваясь ко мне.

— Года полтора назад к нему обращался один человек по поводу древней рукописи. Письма Филарета… — начала я, не очень-то рассчитывая на удачу. Присутствие старика, который, казалось, ничего не видел и не слышал, вызывало неловкость, мы пили чай, а он сидел рядом, точно памятник самому себе.

— Ах, вот в чем дело… — перебила меня Ольга Львовна.

— Вы.., вы помните этот случай? — Я не спешила радоваться.

— Еще бы. Отец тогда был сам не свой. К нему в магазин явился какой-то тип и принес фотографии письма Филарета. Когда он его прочитал, то словно лишился рассудка. Отец очень увлекающийся человек, а на древних манускриптах он буквально помешан.

Слова Ольги Львовны производили двоякое впечатление. С одной стороны, мне импонировало, что она говорит об отце так, как будто все это в настоящем времени, с другой, создавалось впечатление, что он далеко отсюда, и человек, сидящий рядом, к ее отцу никакого отношения не имеет.

— Письмо не давало ему покоя, — продолжила она. — А человек, который принес его, вдруг исчез. Хотя обещал прийти и объяснить, откуда у него фотография документа, оригинал которого ранее никто в глаза не видел.

— А что хотел тот человек?

— Просил перевести письмо.

— И ваш отец перевел его?

— Разумеется, это никакого труда не составило. Он его просто прочитал. Клиент остался вполне доволен, но ничего не пожелал объяснить. Фотографии он оставил отцу и обещал прийти позднее. Но так и не пришел.

— А кто он такой, тот человек? — спросила я.

— В том-то и дело, что какой-то молодой парень. Такой, знаете.., простоватый.., какого заподозрить в интересе к истории весьма трудно. Да, он еще оставил отцу три тысячи — за труды, как он выразился. Отец дал бы в десять раз больше, лишь бы узнать, где оригинал.

— Значит, он так и не появился.

— Нет. Отец пробовал его разыскать, расспрашивал всех знакомых, думал, может, парень еще к кому-то обращался… Ничего. Как будто его и не было. Потом у отца случился инсульт. В общем… — Женщина развела руками.

— А у него случайно не сохранилась фотография письма? — спросила я, боясь спугнуть удачу.

— Возможно, — пожала Ольга плечами.

— Вы не могли бы посмотреть в его бумагах?

— Могу и посмотреть. Только это займет не один день. Надо знать моего отца: за долгие годы у него накопилось столько бумаг, и все распиханы кое-как, без всякой системы. Я давно собираюсь навести в них порядок, но сначала отец не позволял, а теперь у меня не хватает времени, он требует постоянного внимания, — сказала Ольга Львовна и снова с грустью посмотрела на Прохорова.

— Очень тебя прошу, найди его, — подал голос тот, отодвигая чашку.

— Да-да, конечно. Обязательно найду, — заверила она с посветлевшим лицом.

— Извини, нам пора, — поднимаясь, сказал Марк Сергеевич.

Ольга решила нас проводить. Шла рядом с Прохоровым, и он пошел медленнее, а я, наоборот, ускорила шаги. Стоя уже возле машины, они о чем-то тихо разговаривали, потом она поцеловала его, все это я наблюдала, устроившись в кабине. Наконец Марк Сергеевич занял водительское кресло, и мы выехали через поднятые ворота на улицу.

— По-моему, она в вас влюблена, — брякнула я и мгновенно пожалела о своих словах. Мой спутник взглянул на меня недовольно и буркнул:

— По-моему, это не ваше дело.

— Действительно не мое. Просто мне показалось, что она намного вас старше.

— Всего-то на пять лет.

— Да? Замечательно. — Чего такого замечательного я нашла в этом, я сама не знала и в досаде отвернулась. — Я хотела бы заехать к бабушке, — через некоторое время произнесла я, испытывая неловкость от своего недавнего глупого поведения.

— Неразумно, — нахмурился Прохоров. — Если вас ищут, то в первую очередь у нее. Лучше ей позвонить.

— Я хотела узнать имена друзей отца, которые были с ним в его последней экспедиции.

— Зачем вам их имена? — вроде бы удивился Марк Сергеевич.

— Возможно, кто-то из их родственников знает…

— Что? — Теперь его брови сошлись у переносицы, и смотрел он излишне сурово, как мне показалось.

— Вдруг у кого-то сохранились записи. Дневник поисков, например.

— Если хотите узнать тайну кинжалов, устраивайтесь с удобствами в библиотеке. Так вы скорее найдете разгадку. Кстати, именно таким образом поступил ваш отец, если верить Матюше. Он заранее знал, где следует искать, поэтому и нашел.

— И все-таки я бы хотела… Послушайте! — не выдержала я. — Своего отца я практически не помню, то есть не практически, а вообще его не помню. Рассказы бабушки и мамы да несколько фотографий. И сейчас для меня очень важно… — Я замолчала, пытаясь сформулировать: что же для меня так важно? Разгадать тайну, которая всю жизнь мучила моего отца? Узнать, как и почему он погиб, или просто приблизиться к нему, понять, что толкало его на поиски? В конце концов, понять, каким он был в действительности?

Мне не пришлось ничего объяснять. Прохоров кивнул, точно соглашаясь с теми доводами, которые я еще не произнесла.

— Я знаю имена этих людей, — спокойно сказал он.

— От кого?

— От Матюши, естественно. Не забывайте, он дружил с вашим отцом и был в курсе его поисков. Если эти люди не сменили адрес… — Он затормозил, достал записную книжку и полистал ее. — У Архипова никого не осталось, — счел нужным он внести необходимые пояснения. — Была мать, умерла пять лет назад. У Овчинникова жена и дочь, но с женой он развелся еще до начала поисков, дочери тогда было восемь лет. Вряд ли им что-нибудь известно, однако, чтобы вас успокоить… Они жили неподалеку, на Суворова. Едем?

— Время не очень подходящее, — взглянув на часы, сказала я. — Сегодня рабочий день. Но попробовать можно.

И мы поехали на улицу Суворова. Двадцать шестой дом был обычной девятиэтажкой в пять подъездов, нужная нам квартира находилась во втором. Возле него на скамейке сидела молодая женщина с коляской. Не знаю почему, но я вдруг спросила:

— Простите, Овчинниковы в какой квартире живут?

— Овчинниковы? — удивилась женщина, а я забеспокоилась: должно быть, переехали.

— А кто вам нужен?

— Марина Сергеевна, — подсказал Прохоров. — Или Людмила.

— Ну, я Людмила, — пожала она плечами.

— Овчинникова? — кашлянула я.

— Теперь Соколова, а до замужества была Овчинниковой. Мама тоже второй раз замуж вышла, и теперь у нее другая фамилия. А вы, собственно, кто?

— Я — Белосельская Ярослава Анатольевна, — заволновалась я. — Не знаю, говорит ли вам что-нибудь моя фамилия. Мой отец был дружен с вашим отцом и…

— Втравил его в глупую авантюру. В результате отец погиб, а мне выпало счастье жить с придурком-отчимом. Я не хотела вас обидеть, — вздохнула она. — Мои родители к тому времени уже развелись, просто я очень любила отца, и эта история не дает мне покоя до сих пор. Мама, кстати, тоже переживает. Знаете, вчера неожиданно сказала: «Уж хоть бы похоронить его, все как-то легче было бы».

— Я.., я не поняла, что вы имеете в виду? — растерялась я. — То есть что, имела в виду ваша мама? Она что, не была на его похоронах?

Теперь и женщина ничего не понимала, стояла, вытаращив глаза, пока, наконец, не произнесла:

— Какие же могут быть похороны, если их до сих пор не нашли?

— Кого?

— Моего отца, естественно. И вашего. Все трое исчезли в одну ночь, и больше их никто не видел, ни живых, ни мертвых.

— Вы ошибаетесь. Труп моего отца был найден через пять лет, его похоронили на сельском кладбище. Я это помню, хотя мне было всего шесть лет.

— Странно, — пожала плечами Людмила в глубокой задумчивости. — Почему же нам ничего не сообщили? — И еще раз повторила:

— Странно. — Затем схватила телефон и принялась куда-то звонить. Я стояла рядом, не зная, что делать. — Мама, — заговорила Людмила в трубку, — ты знаешь, что Белосельского похоронили? Да, того самого. Нет, давно. Его нашли через пять лет… Мама впервые об этом слышит, — сказала женщина мне. — Очень странно. Они должны были нам сообщить. Хотя.., моего отца ведь там не было? Не было, да? Тогда бы нам непременно сообщили, я же его дочь? Просто невероятно, — покачала она головой.

Если честно, разговор произвел на меня сильнейшее впечатление. Под ложечкой противно засосало, и странные мысли полезли в голову. А еще было ощущение, что я на пороге страшной тайны, и ее разгадка вряд ли станет радостной для меня. Я торопливо простилась с женщиной, забыв спросить, не сохранились ли после ее отца какие-то бумаги.

— Вы очень взволнованы, — косясь на меня, сказал Прохоров. — Чем вас так поразили ее слова?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но чувство какое-то.., странное.

Он кивнул и сказал, вроде бы желая меня успокоить:

— Прошло пять лет, в милиции просто никто о них не вспомнил, ведь нашли только вашего отца.

— Да, возможно, — кивнула я, но почему-то спокойнее мне не стало.

— Не возражаете, если я отвезу вас домой? Думаю, на сегодня достаточно поисков, все-таки следует проявлять осторожность.

Я молча кивнула, пребывая в том состоянии, когда проще согласиться, чем спорить, хотя была уверена, что встретиться с Разиным еще раз все-таки необходимо.

* * *

Через полчаса мы были в квартире Прохорова.

— Отдыхайте, — предложил он, — а я заскочу в магазин.

— Почему бы… — начала я и махнула рукой:

— Поступайте как знаете.

Он немного замешкался:

— Я хотел бы получить список необходимых вам вещей.

— По-моему, проще заехать ко мне на квартиру.

Он закатил глаза, а я покаянно вздохнула и согласилась:

— Хорошо, сейчас напишу.

На составление списка у меня ушло довольно много времени. Марк Сергеевич молча сидел за барной стойкой, потягивал боржоми и никак своего неудовольствия не демонстрировал.

— Вот, — протянула я список, отводя взгляд.

— Спасибо, — ответил он с таким видом, точно я оказала ему величайшую услугу.

Я заподозрила издевку, но он уже направился к входной двери, и я сочла за благо никак не реагировать.

Дождавшись, когда он уйдет, я позвонила Ане, а потом принялась готовить обед. Прохоров вернулся через два часа.

— Я думал, эмансипированные женщины не стоят дважды в день у плиты, и заехал в ресторан, — сказал он, бросая пакеты в кухне.

— Значит, вы уже обедали?

— Это было бы невежливо по отношению к вам.

— Спасибо, но я бы пережила.

— Послушайте, чем я вам так неприятен? — возмутился он.

— Вовсе нет.

— Тогда почему вы постоянно ищете повод для стычки?

— Мне казалось, это я вас раздражаю.

Данное замечание он предпочел оставить без ответа и стал сервировать стол. Мы сели обедать друг против друга, он взглянул на меня исподлобья и спросил:

— Как себя чувствует ваша подруга?

— Нормально. Я звонила ей недавно. — Он кивнул, а я, после некоторых размышлений, поинтересовалась:

— Мое присутствие здесь не вызовет вопросов у ваших знакомых?

— Им об этом знать ни к чему. Домработницу я отправил в отпуск.

— Вдруг кто-нибудь решит вас навестить, — не сдавалась я.

— Если таким образом вы пытаетесь выяснить, есть ли у меня постоянная девушка, могу ответить — нет.

— Конечно, у вас же есть Машка, — не удержалась я.

— Спасибо, что напомнили. Птиц надо покормить.

Он поднялся и ушел, а я покачала головой. Выходит, я опять вредничаю. Странное дело: это совсем не в моем характере. Должно быть, Прохоров действует на меня как-то по-особенному.

Он вскоре вернулся и занял свое место. Когда мы закончили обедать, он убрал посуду в посудомоечную машину, а я занялась привезенными вещами, отправившись в отведенную мне комнату. Все было куплено строго по списку. Вещи я убрала в шкаф и села в кресло, гадая, что мне теперь делать. В кои-то веки выдалось свободное время, но и его с пользой не проведешь. Я выглянула из комнаты — Марк Сергеевич в кухне пил кофе, просматривая газеты.

«На ворон, что ли, пойти взглянуть?» — подумала я и отправилась в комнату с большой клеткой. Вороны при виде меня издали громкое «ка-ар» и уставились не по-доброму. Мне под их взглядами сделалось не по себе, и я поторопилась их покинуть. Покосилась на соседнюю дверь, не раздумывая, потянула ручку на себя и оказалась в спальне. И присвистнула невольно. Красные стены, черная мебель, потолок тоже черный, зеркальный. Забыв про то, что меня сюда никто не приглашал, я принялась оглядываться. Большой стеллаж с выставленными на нем фигурками из кости и камня, странного вида подсвечники и предметы, коим я даже название подобрать не могла. Малые скульптурные формы, одним словом.

Я повертела в руках камень черного цвета с молочными разводами, и тут мой взгляд уперся в шкафчик, запертый на ключ. Не знаю, что на меня нашло, рука вроде бы сама потянулась к ключу, я его повернула и открыла дверцу. В шкафчике, напоминающем секретер, хранились какие-то бумаги, сверху лежала фотография в рамке, вроде бы групповой портрет. Разглядеть фотографию я не успела, потому что услышала гневный окрик:

— Какого дьявола вам здесь надо?

Я повернулась и увидела Прохорова. Физиономия его имела такое выражение, что я посоветовала себе побыстрее провалиться сквозь землю.

— Я вас спрашиваю? — повысил он голос, хотя и до того он звучал как раскат грома.

— Извините, — с трудом произнесла я. — Я просто хотела… Меня поразил интерьер.

— А в моем шкафу вас что поразило?

С пунцовым лицом я бросилась мимо него, желая только одного: поскорее покинуть квартиру. Стыд жег меня каленым железом, я была уверена, что эту минуту буду помнить всю жизнь, так непереносимо было пережить ее.

Прохоров вдруг схватил меня за руку.

— Не сердитесь, — сказал покаянно. — Я погорячился.

— Не стоит мне у вас оставаться, — пробормотала я, желание бежать сломя голову лишь увеличилось. — Мне очень стыдно, и я…

— Бросьте, все в порядке. Я нервничаю оттого, что в моем доме женщина, а я к этому не привык. Все женщины любопытны, кажется, я забыл об этом. У меня нет секретов, можете ходить, где угодно, и делать, что угодно, я не против.

— Мне действительно очень стыдно.., не знаю, что на меня нашло… — пробормотала я.

— Во всем виноват я сам. Я постоянно вас раздражаю, а вы и так в чужой квартире чувствуете себя неловко. Давайте попробуем относиться друг к другу более.., дружески, — помедлив, нашел он слово.

— Да, конечно. Давайте попробуем.

Его покладистость удивила. А еще захотелось вернуться к шкафчику и взглянуть, что там лежит. Документы, вот что! И любой нормальный человек возмутится, застав кого-то постороннего, роющегося в них.

— У вас веснушки, — заявил Прохоров невпопад.

Вместо того чтобы съязвить в ответ, я уткнулась взглядом в пол и вздохнула:

— К зиме пройдут.

— Да? — Кажется, только это его и волновало. — И глаза у вас зеленые, точно у кошки.

— Давайте отвлечемся от моей внешности, — вяло молвила я.

— Почему?

— Потому что я чувствую себя неловко. Разве не понятно?

— Мне нравятся ваши веснушки. И ваши глаза тоже нравятся.

Он смотрел на меня так откровенно, что теперь не только лицо у меня запылало — я чувствовала себя как на раскаленной сковородке. И вдруг подумала, что атмосфера спальни весьма такому ощущению способствует. Эта чертова кровать в трех шагах от нас наводила на греховные мысли. И тут я точно увидела себя со стороны: уличенная едва ли не в воровстве, стою в чужой спальне, а красавец-мужчина вешает мне на уши лапшу о моих глазах и веснушках и смотрит так, что впору выпрыгивать из штанов. Да он просто нагло пользуется ситуацией! Такие типы, как он…

— Простите, я, кажется, увлекся, — заявил он, распахивая передо мной дверь.

Я надеялась, что он останется в спальне, но он пошел за мной.

— Хотите чаю? — спросил как ни в чем не бывало.

— С удовольствием.

«Что это я болтаю?» — удивилась я.

Теперь он смотрел внимательно и ласково, как заботливый родитель на затемпературившее чадо, и это раздражало даже больше. Но я вспомнила наш уговор относиться друг к другу дружески и решила рта не раскрывать. Налив мне чаю, Прохоров уткнулся в газету, но я чувствовала: он наблюдает за мной. Чтобы избавиться от его взгляда, я тоже схватила газету и принялась изучать объявления, которые, понятное дело, мне были так же интересны, как прошлогодний снег. И вдруг… «Куплю подшивку журнала „Следопыт“ или отдельные номера за…» Далее был указан год — тот самый, где в мартовском номере напечатана статья Ильина. Я уставилась в колонку объявлений, решив, что у меня глюки. Ничего подобного: объявление не исчезло, оно было забрано в рамку, чтобы выделяться на фоне других, оттого я и обратила на него внимание, — Невероятно, — пробормотала я.

— Что вы сказали? — поднял голову Прохоров.

— Взгляните, — вскочила я и протянула ему газету, ткнув пальцем в объявление.

Он прочитал и усмехнулся:

— Любопытно.

— Еще бы. Здесь есть телефон.

— Вижу. И что?

— Почему бы не позвонить и не встретиться с автором объявления?

— Вам не пришло в голову, что это ловушка? — спросил Прохоров.

— Ловушка? — растерялась я.

— Да, ловушка. Кто-то, к примеру, желает выманить вас из вашего убежища. Объявление срочное, его могли дать вчера.

— Бросьте, с чего им взять, что я обращу на него внимание?

— С того, что вы вчера утром посетили библиотеку.

— И все-таки я бы позвонила.

— Не сомневаюсь. По этой причине я и хотел, чтобы вы остались у меня. Неразумная девушка, к тому же очень любопытная, — улыбнулся он, стараясь смягчить улыбкой слова, которые мне, безусловно, не понравились.

— Что же теперь, не обращать на него внимания?

Он задумался, разглядывая газетный лист, и неожиданно согласился:

— Хорошо. Звоните. Назначьте встречу в центральном городском парке. Там вечером многолюдно, вряд ли они рискнут вести себя особенно нахально. К тому же я буду рядом, — добавил он, посмотрел на меня и опять улыбнулся. А я потянулась к телефону.

— С мобильного звонить?

— Конечно. Если они вас ищут, номер вашего телефона наверняка уже знают.

Я быстро набрала номер, мужской голос с ленцой ответил:

— Слушаю.

— Простите, я по объявлению. По поводу журналов «Следопыт».

— Да-да, слушаю вас, — оживился мужчина.

— У меня есть отдельные номера за нужный вам год.

— А какие конкретно?

— Сейчас посмотрю, минуточку. — Я сделала паузу, а потом продолжила:

— Первый, третий, пятый и восьмой.

— Сколько вы за них хотите?

— По сто рублей подойдет?

— Что-то дороговато, — недовольно произнес мужчина. — Если бы сохранились все двенадцать, я бы взял и за сто, а так…

— А ваша цена?

— Пятьдесят рублей за штуку.

— Ладно, — вздохнула я. — Они все равно только место занимают.

— Состояние журналов хорошее?

— Отличное.

— Говорите, куда подъехать…

— Я сейчас занята. Давайте так: я поеду за ребенком в детский сад, а потом мы встретимся. Например, в Центральном парке, в 19.00. Я захвачу журналы.

— Хорошо. Где конкретно вас ждать?

— Первая скамейка у входа.

— Значит, в 19.00, — сказал мужчина и отключился.

— Ну, вот, — вздохнула я. — Не похоже на ловушку. Хороша же я буду, когда придется объяснять…

— А вы врете очень убедительно, — вдруг заявил Прохоров. — Ребенка приплели…

— Вы как будто недовольны?

— Что вы, я вами восхищаюсь.

— Мы же договорились, — напомнила я.

— Способность женщин виртуозно врать всегда меня поражала.

— Заметьте, я очень стараюсь с вами не ссориться.

Он взглянул на часы:

— У нас есть время поразмышлять, стоит ли вам идти на встречу.

— Уверена, что мы ошиблись, и автор объявления… — Не став продолжать, я вздохнула. Если честно, в собственных словах я очень сомневалась.

* * *

Без пяти минут семь мы на такси подъехали к Центральному парку.

— Скажу ему, что за журналами заехать не успела, — утешала я себя по дороге.

Марк Сергеевич вышел из машины вместе со мной.

— Идите впереди, я за вами. Делаем вид, что мы незнакомы. И ничего не бойтесь.

— Я и не боюсь. Почти. Не будут же меня хватать прямо на улице?

— Не будут. Зато попытаются выследить.

— Так мы поэтому приехали на такси? — озарило меня.

Свою машину Прохоров оставил возле торгового центра, водителя такси мы попросили нас подождать.

— Разумеется, — кивнул Марк Сергеевич.

— Тогда вам стоило одеться попроще. Вы чересчур колоритны. — Я покосилась на очередной костюм и трость и вздохнула. Марк Сергеевич остался позади, а я начала подниматься по ступенькам.

На ближайшей скамье сидел мужчина лет сорока пяти читал газету. Скамья напротив была пуста. Я подошла и вежливо спросила:

— Простите, вы по объявлению?

Мужчина поднял голову, посмотрел на меня и нахмурился:

— Что?

А я почувствовала смутное беспокойство, хотя вроде бы все ясно: человек ждет не меня. Может, виной тому был взгляд мужчины? Смотрел он как-то странно, как будто я оторвала его от важного дела.

— Я по объявлению…

— Оставьте меня в покое, — отрезал он.

— Извините, — пискнула я и устроилась на другом конце скамьи. Огляделась, но Прохорова нигде не увидела. Только что он шел следом и вдруг исчез… А мне-то что делать? Ждать, я полагаю.

Время шло, а никто не появлялся. То есть народу в парке было предостаточно, но я никого не интересовала. Я покосилась на мужчину. И тут причина моего беспокойства стала понятна: знакомое лицо. Где я его видела? Мужчина поднялся, свернул газету и удалился. А я наконец вспомнила — читальный зал библиотеки, он был там. Я схватила телефон и набрала номер мужчины, давшего объявление в газету. «Абонент в зоне недосягаемости», — ответили мне.

— Черт! — буркнула я. Тут на асфальтовой дорожке появился Прохоров, и я устремилась к нему:

— Идемте скорее. Вы видели этого типа?

— Он свернул в переулок, — ответил Марк Сергеевич.

Мы быстро покинули парк, таксист, заметив нас, поехал навстречу. Загрузившись в машину, Прохоров попросил водителя следовать в переулок.

— Вот он! — завопила я.

И действительно: мужчина шел впереди, не оглядываясь.

— Поезжайте медленно, — сказал Прохоров, обхватил меня за плечи рукой и прижал к себе. Только я хотела поинтересоваться, не спятил ли он, как сообразила: он не хочет, чтобы мужчина меня увидел.

Между тем мужчина вошел в пивную, что была рядом, такси проехало еще метров сто вперед, и Марк Сергеевич попросил водителя остановиться.

— Оставайтесь здесь, — кивнул он мне и направился к пивной. Вернулся минут через десять. — А теперь побыстрее, пожалуйста, сворачивайте, там должны быть зеленые «Жигули», поедем за ними.

Но никаких зеленых «Жигулей» на соседней улице не оказалось. В тщетной надежде мы колесили по переулкам, но так машины и не обнаружили. Я уже поняла, что случилось, и, когда таксист подвез нас к торговому центру, спросила Прохорова:

— Он вышел через черный ход?

— Да. Я не рискнул следовать за ним, боялся оставлять вас надолго.

— Но номер машины вы, по крайней мере, запомнили?

— Запомнил. — Он назвал номер, а я его на всякий случай записала.

— Не понимаю, почему он не захотел со мной встретиться? Заподозрил, что я пришла не одна? — Прохоров не ответил, а я продолжила:

— Я видела этого типа в библиотеке.

— Он интересовался подшивкой «Следопыта»?

— При мне — нет. Вообще, он вел себя там странно. Слушайте, по-моему, он хотел знать мою фамилию. Точно! С этой целью он и подходил к стойке! — Я подробно рассказала о встрече в читальном зале и загрустила: звучало все это весьма неубедительно.

Прохоров продолжал молчать. С моей точки зрения, делать нам в торговом центре было нечего, но Марк Сергеевич рассудил иначе, и полчаса мы бродили по отделам. Я терялась в догадках, зачем, пока его мимоходом брошенный взгляд в зеркало не убедил меня в том, что Прохоров желает проверить, не увязался ли кто за нами.

— Кажется, все в порядке, — сказал он, и мы направились к его машине.

— Что вы думаете об этом? — спросила я уже дома.

Мне стоило большого труда не задать тот же вопрос по дороге, и теперь я просто изнывала от нетерпения.

— Думаю, он знает, кто вы такая. И ваше появление в парке ему по какой-то причине не понравилось.

— То есть этот человек, как и мы, ищет кинжалы?

— Не обязательно.

— Но ведь он интересовался статьей?

— Предположительно, он.

— Конечно, он! — возразила я. — Сидел на скамейке, наша встреча в библиотеке, потом эта пивная… Такое впечатление, что он уходил от слежки.

— Может быть. А может, человек просто решил сократить путь в переулок и воспользовался черным ходом.

— Да бросьте вы! Он…

— Что он? — усмехнулся Прохоров.

— Не знаю, — растерялась я. — Но вел он себя подозрительно. Мы можем что-то узнать о нем?

— Имя и фамилию владельца машины, а также домашний адрес.

— Когда?

Прохоров вздохнул и взял телефон. Через полчаса мы знали фамилию я адрес владельца машины: Кузьмин Сергей Викторович, улица Большая Гончарная, д. 3.

— Это совсем рядом с парком, — сказала я. — Почему бы нам… — И смутилась, сообразив, что говорю глупость. Допустим, мы навестим Кузьмина, но что мы ему скажем? Зададим вопрос, с какой такой стати он покинул пивную через черный ход? А он нас пошлет подальше и будет прав.

С горя я удалилась в отведенную мне комнату размышлять над очередной загадкой. И вдруг на меня напала тоска. Что я делаю в чужой квартире, на кой черт мне кинжалы, загадки и прочее, когда у меня работы по горло?

— Нам не пора ужинать? — постучав в дверь, спросил Прохоров.

Войдя в столовую, я слегка растерялась. Безупречная сервировка, две свечи, бутылка вина, Марк Сергеевич в белоснежной рубашке, хорошо хоть без пиджака. "У нас встреча «без галстуков», — мысленно съязвила я.

— Прошу. — Он пододвинул мне стул, а я, взглянув на свои джинсы, загрустила. — Я не знаю, какое вино вы предпочитаете… — начал Прохоров.

В вине я совсем не разбиралась и сейчас пожалела об этом. Надо будет заняться на досуге самообразованием.

— Не беспокойтесь, — пробормотала я.

— Вы у меня в гостях все-таки, — улыбнулся он.

— Я тронута… И говорю без иронии, — поспешно заверила я, чтобы он чего-то не подумал.

— Я заметил, — кивнул Марк Сергеевич, разливая вино в бокалы. — Попробуйте.

Я попробовала, хотела восхититься, но решила, что это будет очень глупо, и просто улыбнулась.

— Не понравилось? — огорчился он.

— Нет, почему же.., только, если честно, я не разбираюсь…

— Не беда, я вас научу.

Не могу сказать, что его слова воодушевили. Скорее, наоборот.

— Я хотела обсудить с вами… — начала я, но он перебил:

— Давайте поговорим о приятном. Когда красивая девушка…

— Слушайте, — не выдержала я, — такое впечатление, что вы собрались меня соблазнить.

— А вы против? — удивился он. — Жаль, а я надеялся.

Я приготовилась ответить нахалу, но он засмеялся:

— Ярослава Анатольевна, я пошутил.

— Не шутите так больше, я и без того чувствую себя…

— Как? — усмехнулся он.

— Не в своей тарелке.

— За вами что, мужчины никогда не ухаживали?

— По-моему, для этого время самое неподходящее.

— Что ж, придется отложить до лучших времен.

— Вы опять шутите?

— Нет. Сейчас я говорю серьезно. А что вас удивляет? Вы женщина, я мужчина, грешные мысли вполне извинительны. — Он опять засмеялся, а я заподозрила, что надо мной все-таки издеваются, и решила сменить тему.

— Можно задать вопрос?

— Конечно.

— Впрочем, нет, вдруг вы рассердитесь.

— Вы меня заинтриговали. Задавайте ваш вопрос.

— Что у вас с ногой? — Спросила, и сразу стало ясно, что спросила зря. Ну и ладно, по крайней мере, разозлится и грешные мысли его оставят.

— Это с рождения, — помедлив, ответил он.

— Да?

— Нет, — покачал головой Прохоров, чем весьма удивил. Я смотрела на него, не зная, как реагировать, а он продолжил:

— Я ведь вам говорил, что мой отец скверно обращался с моей матерью. Однажды он, по обыкновению, ее ударил. Мне тогда было лет шесть, я бросился защищать мать, и отец отшвырнул меня. Крайне неудачно, я сломал ногу. Но отец, должно быть, решил, что я просто притворяюсь, и не позволил вызвать «Скорую». Сказал, что человек должен отвечать за свои поступки. И только на третий день он отвез меня к врачу. С тех пор одна нога у меня короче другой. Вот и все. — Взглянув на меня, он неожиданно улыбнулся.

— Зря я спросила, — смутилась я. Если честно, у меня от его рассказа мурашки по спине побежали, и то, что говорил он спокойно, даже вроде бы равнодушно, как о чем-то незначительном, делало его рассказ еще более чудовищным.

Разумеется, после бестактного вопроса я вовсю старалась загладить свою вину и оттого болтала без умолку. Прохоров слушал внимательно, говорил мало, кивал время от времени, но взгляд его меня смущал и даже беспокоил. В конец концов, я начала сомневаться, слышит ли он меня вообще.

— Еще вина? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— А я, пожалуй, выпью.

Он смотрел пристально, с едва уловимой насмешкой. Его взгляд словно вжимал меня в кресло, которое украшало его столовую, и было ясно, он не столько занят разговором, сколько тем, что у него перед глазами. А перед глазами была я, и оценивал он меня отнюдь не с эстетической точки зрения. И я решила, что с меня хватит, поблагодарив, сказала, что хотела бы отдохнуть. Конечно, я могла бы рявкнуть, чтоб он не смел так нагло меня разглядывать, а он бы наверняка удивился, и мы опять затеяли бы перебранку, втягиваясь в эту нелепую игру, как святые втягиваются в грех, то есть всегда из лучших побуждений.

— Я здесь уберу, — предложила я.

— Что вы, я способен все сделать сам, — ответил он насмешливо.

Я подумала, что загрузить посуду в посудомоечную машину он и впрямь вполне способен, и удалилась.

Примерно через полчаса после этого Марк Сергеевич отправился в ванную, которая примыкала к его спальне, но имела выход не только в спальню, но и в коридор. Проходя мимо, я слышала, как за дверью льется вода. «В ванной он пробудет никак не меньше десяти минут», — пронеслось в голове. Непереносимо захотелось заглянуть в его спальню и все-таки сунуть нос в шкафчик. Он ведь здорово разозлился, застав меня рядом с ним. Его в самом деле возмутило мое нахальство, или он не хотел, чтобы я что-то увидела среди бумаг? Разумеется, заглянуть в шкаф захотелось еще больше.

Я замерла возле двери с сильно бьющимся сердцем. Если он еще раз застанет меня в своей спальне… О таком исходе моей вылазки даже думать не хотелось. Девушка решила продолжить приятный вечер в постели хозяина, вот что он решит, и окажется прав: иначе расценить мой приход затруднительно. А мне будет весьма затруднительно с ним объясняться. Однако, несмотря на здравые мысли, я, задержав дыхание, осторожно открыла дверь. И вновь меня поразил вид спальни, а в душу закралось беспокойство, которое я поспешила списать на то, что ранее заглядывать в чужие шкафы мне не доводилось.

Внезапно решившись, я быстро прошла к шкафчику. Ключ по-прежнему торчал в замке, я повернула его и открыла дверцу, прислушиваясь к звукам, доносящимся из ванной. Ровные стопки каких-то бумаг, все, как в прошлый раз, за одним исключением: фотография исчезла. Я приподняла бумаги, сдвинув их в сторону, затем вернула на место. Он убрал фотографию, решив, что здесь ей не место. Но почему? А главное: что на фотографии могло быть такого, чего мне, с точки зрения Прохорова, не следует видеть? Теперь я была уверена, что бумаги, которые лежат здесь, вряд ли меня смогут заинтересовать и рассердился Марк Сергеевич тогда именно из-за фотографии, потому и предпочел убрать ее в другое место. Я быстро оглядела спальню. Нечего и думать искать здесь — он может появиться в любой момент.

Я уже входила в свою комнату, когда обратила внимание на едва слышный щелчок, с которым, вне всякого сомнения, закрылась дверь ванной. «Он следил за мной», — вихрем пронеслось в голове, и лицо вспыхнуло от стыда и досады, а потом пошли совсем другие мысли. Что скрывает Прохоров? Тип он на редкость загадочный, и что за тайну он хранит, остается лишь гадать.

Я быстро разделась и нырнула под одеяло. Это что же, он был уверен, что я загляну в его шкаф? Невысокого он обо мне мнения… Но я в него заглянула. Еще один повод считать женщин лживыми и глупыми. Похоже, женщин Марк Сергеевич терпеть не может, но.., взгляды, которыми он одаривал меня сегодня за ужином, говорят об обратном. Так же, как рассказ Аньки о некой танцовщице. Выходит, если он и считает нас людьми второго сорта, то использовать все же не прочь. Так, так, так.., презрение и греховные мысли… Средневековые монахи считали женщин чуть ли не исчадьем ада, ставили нам в укор Еву, которая соблазнила Адама яблоком. Соблазнила… А он небось лопал так, что за ушами трещало. Если он такой праведник, мог бы и отказаться. Куда там! Лучше сделать вид, что идешь у женщины на поводу, а потом всю жизнь вопить, что злодейкой погублен навек. Как это по-мужски… Средневековые монахи, братство воинов, Александр и Родион.., кинжалы. Реликвия, которую кто-то должен хранить…

Примерно на этом месте своих размышлений я уснула. И во сне увидела Прохорова в красном плаще с черным крестом на груди. Длинные светлые волосы трепал ветер, он шел, слегка прихрамывая, держа в руке меч, который хищно сверкал в свете луны, а за ним тянулось бесчисленное войско в черном, безликое, и оттого особенно страшное. Его лицо было надменным и злым, и тут наши взгляды встретились, и он усмехнулся.

— И ты здесь? — сказал язвительно. — Ну, конечно, как же без тебя. — Повернул голову и бросил кому-то за своей спиной:

— Сожгите все…

— Нет! — испуганно пробормотала я и проснулась.

В первое мгновение я решила, что все еще сплю. Комнату заливал лунный свет, Прохоров стоял напротив, облокотившись на спинку кровати, раздвинув губы в полуулыбке, глаза его странно мерцали и казались темными, как сама ночь. Кажется, я испуганно охнула, а потом пришла в себя.

— Что вы тут делаете? — спросила сердито.

— Хотел знать, как вы выглядите, когда спите, — как ни в чем не бывало заявил он, хохотнул и добавил:

— На самом деле я хотел проверить, не исчезли ли вы посреди ночи.

— Вы меня напугали, — сказала я с сомнением. Он все еще стоял, облокотившись на спинку кровати, и уходить вроде бы не собирался. — Я не исчезла, — через минуту, в продолжение которой мы таращились друг на друга, сказала я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — кивнул он и наконец убрался.

Я вздохнула и уставилась в потолок. Что на него нашло? Он меня в чем-то подозревает? А я его? Хорош компаньон, нечего сказать. С таким только в разведку. Завтра же вернусь к себе, мне бы только утра дождаться. А какого черта я здесь вообще делаю? Прячусь от предполагаемых злодеев? Только есть ли они в действительности? Джип есть, я сама его видела. Кто-то преследовал нас на дороге, то есть кто-то некоторое время ехал за нами, а затем остановился напротив кафе. А мы бросились в лес, ночевали возле костра, и я согласилась перебраться к Прохорову, абсолютно уверенная, что за мной охотятся. Только так ли все это? Валеру наши с Анькой рассказы отнюдь не впечатлили. И появление джипа он был склонен считать случайностью. Очень часто нам что-то кажется очевидным, а что в действительности? И какую цель преследовал Прохоров, привезя меня в свой дом?

До самого утра я так и не уснула, а утром боялась выходить из комнаты. Когда я наконец рискнула появиться в кухне, квартира показалась необитаемой.

— Марк Сергеевич, — позвала я, но мне не ответили. Самое время смыться, на работу как раз успею… А что делать с квартирой? Не оставлять же ее открытой…

Тут входная дверь хлопнула и появился хозяин — в шортах, футболке и с полотенцем на шее. Сбросил кроссовки, заметил меня. Сказал весело:

— Доброе утро.

Я невольно задержала взгляд на его ноге, шрам на голени выглядел все еще впечатляюще, хоть и успел превратиться в длинный белый рубец.

— Оказывается, вы по утрам бегаете… — сказала я, потому что молчать сочла невежливым.

— Да, стадион напротив, грех не воспользоваться. — Он направился в душ. — Через двадцать минут будем завтракать.

Если б не хромота, он мог бы считаться эталоном мужской красоты. В шортах и футболке выглядел ничуть не хуже, чем в своих обалденных костюмах, но мне нравился больше, может, потому, что это привычнее, среди моих знакомых аристократов не водилось.

Я тоже отправилась в ванную, решив, что покинуть квартиру могу после завтрака, а на работу мне и вовсе не стоит торопиться, раз уж я отпросилась на целую неделю. Потом вдруг подумала: что, если Прохоров не был у меня ночью в комнате, что, если мне его визит приснился?

— Как вы спали? — спросил Марк Сергеевич, появляясь за столом, а я едва не присвистнула: на сей раз он облачился в джинсы и трикотажную рубашку.

— Я думала, это не ваш стиль, — все-таки сказала я.

— Не мой, — кивнул он. — Но я заметил, что вы немного комплексуете из-за…

— Я комплексую? — вытаращила я глаза.

— Я ошибся? — загрустил он. — Вечером у вас было такое выражение лица… Если честно, я хотел скупить все платья в этом городе, лишь бы доставить вам удовольствие.

— Не уверена насчет удовольствия. Вряд ли мне понравится то, что выберете вы.

— Вот как? — склонил он голову набок. — Ладно, сам напросился.

— Зачем вы приходили? — нахмурилась я, хотя и дала себе слово о ночном происшествии не спрашивать. — В самом деле подумали, что я сбежала среди ночи, что-нибудь прихватив?

— Прихватив? Нет, это, пожалуй, слишком, — наливая мне кофе, вздохнул он.

— Пригласили в дом малознакомого человека, а теперь не спите по ночам…

— Вас моя бессонница удивляет? — усмехнулся он.

— Нет, почему же. Вы действительно меня совсем не знаете, а в такой квартире, как ваша…

— А другой версии у вас нет? — перебил он. Теперь я на него уставилась в недоумении. — Да-а… — хмыкнул он, взял меня за руку и подтащил к зеркалу. Впрочем, я не упиралась, но не могла понять, что он задумал. Зеркало было огромным, и в нем я отражалась в полный рост. Прохоров привалился к стене рядом с зеркалом, сложив руки на груди и усмехаясь. — Ну, что вы видите?

— Себя, естественно, — пожала я плечами.

— А нельзя ли поконкретнее?

— Что вы дурака валяете?

— Мне теперь не до этого, — засмеялся он. — Не знаю, что там видите вы, а я наблюдаю красивую молодую женщину с дерзким лицом и неуживчивым характером. Есть от чего забыть про сон по ночам.

— Да пошли вы… — обиделась я и вернулась за стол.

— Как жестоко это прозвучало, — направляясь следом за мной, покачал головой Марк Сергеевич. — Я вам совсем не нравлюсь? — Судя по выражению его физиономии, он в этом очень сомневался.

— Можете не верить, но так оно и есть, — в свою очередь усмехнулась я.

— Почему же, очень даже могу поверить, — кивнул он.

— Вы мне были вполне симпатичны, пока не стали валять дурака, — буркнула я.

— То есть интерес мужчины к женщине вы считаете дуракавалянием? — развеселился он.

— Просто я очень сомневаюсь, что ваш интерес — не каприз на пять минут, — начала я оправдываться и, поняв, как глупо это прозвучало, едва не покраснела с досады. А может, и покраснела.

— Обещаю, наши отношения продлятся больше пяти минут, — серьезно ответил Прохоров, не выдержал и захохотал.

— Вам пришла охота надо мной поиздеваться? — ядовито спросила я.

— Ради бога, успокойтесь, я неудачно пошутил. Судя по выражению ваших глаз, вы собрались меня покинуть, а я этого не переживу. Напоминаю, у нас есть тайна, с которой не мешало бы разобраться. Ведь так?

— А вам не кажется свинством пользоваться моим скверным положением? — серьезно спросила я.

— Извините, — ответил он, и насмешка из глаз исчезла. — Ничего не могу поделать, — вздохнул Марк Сергеевич. — Вы на меня действуете…

— Как красная тряпка на быка?

— Скорее, как родник на измученного жаждой, — вновь усмехнулся он. — Я бы мог выразиться иначе, но вам это точно не понравится.

— Лучше бы вы напряглись и сделали что-то полезное.

— Кузьмин, официальный владелец «Жигулей», совсем не похож на того типа в парке, — огорошил вдруг меня Прохоров, резко сменив тему.

— Вы…

— Сегодня я стадиону предпочел Центральный парк, ну и заглянул на Гончарную. Машина стояла у подъезда, и вскоре появился хозяин, отправился, видимо, на работу. Я успел переброситься парой слов с соседкой.

— Но как же так?

— Кто-то воспользовался его машиной.

— И он об этом не знает?

— Возможно, и знает, но нам вряд ли расскажет.

— И что прикажете делать?

— Ждать, — пожал он плечами. — И, по возможности, сделать ожидание приятным.

— Так вы от безделья решили за мной приударить? — не удержалась я.

— Не пойму, что вас больше возмущает, сам факт моего интереса или…

— Или, — сурово отрезала я. — Довольны? Такие типы, как вы… В общем, умной женщине следует держаться от вас подальше, — чуть сбавила я обороты.

— Надо же! — вроде бы в большой печали произнес он. — А вам не приходило в голову, что внешность очень обманчива? Хрупкая девушка может оказаться железной леди, а мужчина, которого вы по странной прихоти отнесли к исчадьям ада, нежным любовником?

— Не сомневаюсь в ваших способностях, — все-таки покраснела я. — Но я жду от судьбы другого: мужчину, которому я буду дорога не пять минут, а всю жизнь. Может, это с моей стороны и нахальство, но…

— А я, по-вашему, на такие чувства не способен? — Прохоров нахмурился, его взгляд был пытлив и насторожен, а я растерялась. — Интересно, почему?

— Вы не производите впечатление человека… — уныло начала я.

— Впечатление — ерунда.

— Бабуля сказала, что с таким, как вы, недалеко до каторги, — в отчаянии, что окончательно запуталась, брякнула я. — Я привыкла доверять ее интуиции.

— Забудьте о каторге, — отмахнулся он. — Я ее сам не жалую, и вас ни во что скверное втянуть не позволю. Почему вы здесь, по-вашему?

— Давайте лучше поговорим о делах, — предложила я. — Как вы считаете, Разин к происходящему имеет отношение?

— Не знаю.

— Он приезжал в Карпов, — напомнила я.

— Приезжал. Но не думаю, что именно он организовал ограбление. Предполагаемый похититель половину своей жизни провел в тюрьме, логично предположить, что обратились к нему бывшие дружки. Откуда такие связи у человека вроде Разина? Другое дело, его нынешний хозяин…

— Что вам о нем известно? — насторожилась я.

— Ничего особенного. Тип с сомнительной репутацией. В недавнем прошлом имел связи с криминальным миром и сейчас от прежних знакомств не отказался. Вот такой вполне мог отправить в Карпов своих людей после того, как попытка Разина заполучить кинжал с треском провалилась.

— Но тогда выходит, что Разин старался для Мухина?

— Мухин весьма далек от всего, что касается истории. Значит, ему необходим человек, который в этом разбирается.

— И он берет на работу Разина, — кивнула я.

— Но Разин, прекрасно зная стоимость кинжала, возможно, не спешил открыть все карты и хотел поработать на себя. Когда из его поездки в Карпов ничего не получилось, кинжал просто похищают. Сейчас они охотятся за вами, пребывая в уверенности, что либо Матюша, либо ваш отец вам что-то оставили.

— Кинжалы?

— Да. Их ведь должно быть семь. Хотя наверняка мы знаем лишь об одном: том самом, что похитили в Карпове. Где еще шесть — неизвестно.

— А если все-таки… — Я вздохнула и замолчала.

— Что «если»? — спросил Марк Сергеевич.

— Вы уверены, что охоту ведут какие-то уголовники, желающие заработать на кинжалах деньги? Вдруг все-таки…

— Мистическое братство кинжалов? — усмехнулся Прохоров. — Выбросьте из головы.

— Но если верить дневнику моего прапрадеда, оно существовало несколько веков, и еще накануне революции…

— Да-да, конечно. Отец Андрей отправился с кинжалами в Троицкий монастырь… Но вы забываете, что монастырь был разрушен, а он сам погиб.

— Андрей погиб, но могли остаться другие. И теперь они хотят собрать все семь кинжалов.

— Зачем?

— Это же реликвия, — обиделась я. — Для них, по крайней мере.

— Очень романтично. Вполне подойдет для беллетристики. Однако сомнительно.

— Почему? — обиделась я.

— Потому что нет никаких фактов существования самого братства.

Только я собралась возразить, как у меня зазвонил мобильный.

— Привет, — сказала Анька. — Есть новости?

— Нет, — вздохнула я, решив, что мои новости ее здоровья не улучшат.

— Жаль. А я активно повышаю свой интеллектуальный уровень. Ты слышала о законе семи?

— Какой еще закон? Тебе о здоровье думать надо, а не о законах.

— Со здоровьем все не так скверно. Я уверена, мы на пороге величайшего открытия. Дала своей помощнице задание…

— Ты поменьше болтай, — перебила я.

— Не беспокойся, журналисты народ очень жадный, сенсацию не упустят, так что секретность прежде всего. Ничего толкового о семи кинжалах она пока не обнаружила, за исключением статейки в стареньком журнале.

— Что? — ахнула я. — Как журнал называется?

— «Следопыт», кажется, издавали его лет пятнадцать назад…

— Где этот журнал?

— Не нервничай. Ты так вопишь, что у меня ухо заложило. Компьютер есть под рукой? Сейчас сброшу на твой адрес статью.

— Ты что там, с компьютером лежишь?

— Издержки профессии. Без ноутбука никуда. Так пересылать статью?

— Конечно. Как ты ее нашла?

— Не я, а Юлька, моя помощница. Кстати, вот занятное из Интернета скачала: если в странном месте вы встретили необычной красоты существо, предложившее вам сексуальные отношения, бегите от него со всех ног. Светлые существа в интимных отношениях с человеком не нуждаются и никогда не пытаются его соблазнить. Кто пудрит нам мозги в этом случае, объяснять, думаю, не надо.

— Ты сейчас о чем? — нахмурилась я, размышляя, стоит ли недавние слова Марка Сергеевича считать предложением сексуального контакта, его квартиру странным местом, а его самого существом необычайной красоты?

— Это я для общего развития. Ладно, пока.

— Чем вас так рассердила подруга? — усмехнулся Прохоров.

— У нее сотрясение мозга, а она ерундой занимается, — посетовала я.

— Закон семи вовсе не ерунда, — покачал он головой. — Когда-нибудь вам попадался на глаза рисунок: змея, кусающая свой хвост? Это, собственно, и есть художественное воплощение закона семи. Суфизм <мистико-аскетическое течение в исламе (прим, авт.)>, пришедший через Гурджиева, говорит об определенных космических силах, отклоняющих любой объект, плывущий к земле обетованной, в неких точках траектории от первоначального курса. Такое отклонение приводит к тому, что человек рискует возвратиться к первоначальной точке, хотя бывает и хуже. Оттого люди, начинающие революцию во имя счастья и свободы народа, ничего не зная про этот закон, кончают кровавой диктатурой. А те, кто отправились искать бога, находят дьявола. Вам не кажется, что нечто подобное происходит и с нашими изысканиями?

— Что ж теперь, вовсе ничего не делать?

— Почему же? — удивился Марк Сергеевич. — Кто предупрежден, тот вооружен.

— Скажите лучше, у вас есть компьютер? — вздохнула я.

— Конечно. Прошу в кабинет.

Через пять минут я держала в руках статью Ильина. Мне не терпелось ее прочитать, что вызвало у Марка Сергеевича очередную усмешку. Я устроилась в кресле, прочитанные листы откладывала в сторону, Прохоров их просматривал, но без видимого интереса, если учесть, что без конца поглядывал на меня с тем особым выражением, которое способно довести женщину до бешенства. Словами это можно было бы выразить так: чего ты дурака валяешь, лучше бы раздеваться начала.

— Прекратите так смотреть! — не выдержала я.

— По-моему, вы принимаете желаемое за действительное, — парировал он.

Я разозлилась и перестала обращать на него внимание, что позволило мне сосредоточиться на статье.

Имя моего отца ни разу в ней не упоминалось, зато упоминался дневник прапрадеда. С рассказа об убийстве в монастыре и начиналась статья. С какой целью игумен Троицкого монастыря приказал оружейнику Кузьме изготовить семь кинжалов, неизвестно. И даже сам этот факт под вопросом, раз библиотека Троицкого монастыря полностью уничтожена. Приходится полагаться лишь на свидетельство моего прапрадеда, который, в свою очередь, узнал об этом от Алмазова, но сам этого документа не видел. Далее следовали очень интересные изыскания автора статьи, Ильина. В музейном хранилище, где он провел, должно быть, не один день, он нашел следующие интересные факты. В январе 1584 года сразу после Рождества с благословения игумена Александровский монастырь покидает монах по имени Иаков. Далее другое свидетельство: примерно в то же время Спасо-Преображенскую обитель покидают трое иноков с именами Лука, Марк и Сергий. Что за миссия им предстояла, неизвестно, зато совершенно определенно, что готовились они к ней основательно. По свидетельству летописца, усиленно молились, с колен не вставая, и отказывали себе даже в хлебе. Жили на воде и молитвах, одним словом. Далее другой отрывок: в Свято-Никольском монастыре ночью появляются четверо монахов, но теперь их имена не называются. Монахи проводят ночь до утра в молитвах вместе с игуменом. Утром они покидают монастырь, и с ними отправляется инок по имени Иоанн. Игумен имел с ним долгую беседу и благословил его. На что? Данный вопрос и Ильина очень волновал. Далее следующая запись: месяц спустя уже семь монахов появляются в Рождественском монастыре, появляются под покровом ночи с некой тайной миссией, как предполагал Ильин. Рождественский монастырь почти в ста километрах от нашего города по дороге на Москву. Несколько дней они проводят в монастыре, один из монахов тяжело болен и через двое суток умирает, а дальше… Еще один отрывок из Летописи, на сей раз действие происходит в Успенском монастыре, что в двадцати километрах от Москвы: вновь упоминание о монахах, которые появились там в середине марта. Но ни их число, ни тем более имена не названы, и здесь произошла их встреча с Филаретом. Если верить учителю-краеведу Алмазову, писал Ильин, который видел Летопись Троицкого монастыря, монахи вернулись в Троицкий монастырь в начале лета, где провели некоторое время, а затем разошлись по своим обителям. И далее: в тот год мор прошел по всему нашему краю, но вскоре после предположительного возвращения монахов в Троицкий монастырь мор прекращается. Очередное предположение: семь кинжалов изготовлены для тех самых монахов для выполнения какой-то тайной миссии. После ее выполнения монахи вернулись в свои монастыри, и кинжалы должны были храниться там. Но о них больше нигде и никогда не упоминалось. Ильин связывал появление кинжалов с Козьими пещерами и легендами о них. «Великий мор», скорее всего, следствие того, что сатанинские силы вырвались на свободу, их требовалось загнать обратно, чему и послужили семь кинжалов, которые, если верить легенде, являются ключами, запечатывающими проход в иной мир.

Имена монахов, по мнению Ильина, должны совпадать с надписями на кинжалах, это и предопределило выбор действующих лиц. Или же, напротив, кинжалы изготавливались для конкретных иноков. В пользу последней версии то, что три кинжала, судя по рисункам из дневника Белосельского, носят имена апостолов-евангелистов, а четвертый имя Сергий. Оружейник Кузьма изготовил семь кинжалов. Но можно предположить, что для выполнения миссии изначально требовалось четыре кинжала (тут Ильин напоминал, что Козья пещера в действительности состоит из четырех пещер, соединенных ходами), но потом к ним добавили еще три. Почему? Далее шли размышления о мистическом значении числа семь, особо Ильин указывал на семь смертных грехов, которые и служили земным воплощением вселенского зла. Он предлагал провести раскопки в Козьих пещерах: возможно, только тогда будет разгадана тайна семи кинжалов.

— По-моему, полный бред, — вздохнула я. — Версия основывается на сомнительном факте, что кинжалы были изготовлены, ведь свидетельств этому нет, о чем пишет сам автор. Лишь упоминание Алмазова, который якобы прочитал о заказе оружейнику в Летописи Троицкого монастыря. Что было в действительности — неизвестно.

— Согласен. На статью мало кто из историков обратил внимание именно потому, что сам факт существования кинжалов был под вопросом. До тех пор, пока один такой кинжал не появился в Карповском музее. Вы обратили внимание на имена монахов? — улыбнулся Прохоров.

— Они совпадают с надписями на кинжалах, — кивнула я. — По крайней мере, пять имен из семи, что служит косвенным подтверждением слов Алмазова о соответствующей записи в Летописи Троицкого монастыря. Допустим, все так и есть, семь монахов, семь именных кинжалов, а вот далее весьма сомнительно. Во-первых, почему все надо держать в тайне? Во-вторых, если дело в Козьих пещерах, что им понадобилось в Рождественском монастыре и тем более в Успенском, в двадцати километрах от Москвы? Расстояние от Козьих пещер более чем существенное.

— И какова ваша версия? — спросил Прохоров.

— Если кинжалы действительно ключи, то монахи, появившиеся в Рождественском монастыре, к нашим никакого отношения не имеют. С Ильиным сыграло шутку число семь: семь кинжалов, семь монахов, пришедших туда. Но мы-то достоверно знаем только о пятерых.

— Конечно, — согласился Марк Сергеевич. Он достал карту области и разложил ее на столе. — Смотрите, что получается. Монах по имени Иаков начинает свой путь из Александровского монастыря, и в тот момент он один. Его путь лежит предположительно в Свято-Никольский монастырь, но Летопись монастыря говорит о четырех монахах, появившихся там. Логично предположить, что к нему где-то по дороге присоединились трое братьев из Спасо-Преображенской обители, она в двенадцати верстах от тракта, что тогда соединял Карпов с нашим городом. Значит, братья где-то там и встретились. Такова рабочая гипотеза, но пока остановимся на ней. Далее, они прибыли в Свято-Никольский монастырь, и здесь к ним присоединился Иоанн, то есть теперь их стало пятеро. Троицкий монастырь находится между Свято-Никольским монастырем и Рождественским, значит, два недостающих инока как раз из Троицкой обители. Здесь они получают из рук игумена кинжалы-ключи и совершают некий ритуал, загоняя нечистую силу назад в ад.

— Но что им через месяц понадобилось под Москвой? — усомнилась я.

— Возможно, последняя запись действительно не имеет к нашим инокам никакого отношения. Или что для проведения некоего ритуала им требовалось благословение кого-то из высших иерархов церкви, потому они и отправились в Москву.

— У нас нет сведений, что они были в Москве.

— Нет. Это лишь предположение. Здесь важно другое: если иноки вернулись в свои монастыри вместе с кинжалами, то статья Ильина указание, где кинжалы следует искать.

— Поэтому за ней и охотились? — озарило меня.

Прохоров кивнул.

— Но у Ильина, как вы смогли убедиться, своя версия: кинжалы, или ключи, стоит искать в Адовой пещере. Но я считаю, идея критики не выдерживает. Обратите внимание: имя монаха из Александровского монастыря Иаков, и то же имя было на кинжале в Карповском музее. Если этот кинжал оказался в монастыре, откуда начал свое путешествие монах, то и все остальные, скорее всего, тоже. Ваш отец проводил раскопки в Никольском монастыре и Троицком. В Спасо-Преображенском тогда была тюрьма, и там он копать не мог, так же как и в Александровском, раз он находится в черте города. Зато он встретился со старцем Николаем и был убежден, что тот знает тайну, но надежно ее хранит. И это лишь убедило его, что он на правильном пути. В Никольском монастыре ему не повезло отыскать кинжал, зато он наткнулся на нечто другое…

— Книгу, которая хранилась у Лапиной.

— Да. Ваш отец ее видел, и это укрепило его во мнении, что искать надо в Троицком монастыре, потому что подтверждались слова вашего прапрадеда: такое письмо действительно существовало и находилось именно в книге.

— Если монахи укрыли кинжалы в своих обителях, — заволновалась я, — то выходит, что в Троицком монастыре их должно быть шесть: два те, что вернулись в обитель вместе с монахами, а еще четыре, которые Андрей отвез туда после убийства в Спасо-Преображенском монастыре. Но почему четыре? Ведь монахов оттуда отправилось трое?

— Но один из них предположительно умер недалеко от Москвы. Тогда его кинжал мог сохранить кто-то из братии. Из Свято-Никольской обители отправился один монах по имени Иоанн, и кинжал с этим именем ваш прапрадед обнаружил в вещах отца Андрея.

— Но мы ведь решили, что запись в Рождественском монастыре к нашей истории не имеет отношения, — нахмурилась я.

— Как знать… — пожал плечами Прохоров. — Мы можем лишь догадываться, что тогда происходило.

— Ну, хорошо, — неохотно согласилась я. — Что дальше?

— Дальше просто, — усмехнулся Марк Сергеевич. — Ваш отец рассуждал так же, хотя я уверен, сведений у него было гораздо больше, чем у нас. В Александровской обители мог быть один кинжал, и он, скорее всего, хранился у старца, или его надежно спрятали. В Никольской тоже или один, или ни одного. То есть шансы незначительные. А вот в Троицком монастыре они возрастают в несколько раз.

— Но отец ведь проводил раскопки в Никольской обители, — возразила я. — И почему кинжалы оказались в Троицком монастыре, а книга и «Наказ» в Никольском? А первоначально, если верить прапрадеду, они были в Спасо-Преображенском.

— Письмо в вещах Андрея ваш прапрадед не нашел?

— Не нашел, хотя мог просто не успеть, получив удар чем-то тяжелым по голове.

— Слышали пословицу: «Не храни все яйца в одной корзине»? Опасаясь следствия, кинжалы Андрей отправил в один монастырь, а «Наказ» в другой. Есть еще объяснение. «Наказ» оставался в монастыре до революции, а потом его вместе с наиболее ценными книгами укрыли в Никольском монастыре, ведь Спасо-Преображенский монастырь пострадал самым первым, там еще в Гражданскую устроили тюрьму.

— Но если отец нашел кинжалы, то эта статья ничего не стоит. Тем более что Ильин как будто уверен: искать кинжалы надо в пещерах. Значит, отец ничего не рассказал ему о встрече со старцем?

— Старец о кинжале молчал, и ваш отец отнюдь не был убежден, что он хранит его у себя. Встреча со старцем лишь подтвердила его догадку, что кинжалы до сих пор где-то спрятаны. А если некто искал не кинжалы, а тот самый «Наказ»? Посмотрите, что сказано в статье: «Наказ», который мог бы пролить свет на эту историю, возможно, до сих пор находится у кого-то из жителей села Пригово, но старожилы хранят секрет.

— То есть отец нигде не упомянул, что видел письмо?

— Или Ильин не захотел, чтобы об этом узнали.

— Невероятно. Как ученый, он просто обязан был приехать к Лапиной, но у нее побывал лишь мой отец.

— Значит, ваш отец решил, что письмо должно храниться там, где оно, по странной прихоти судьбы, и оказалось. Хотя он предлагал Лапиной отдать его в музей.

— Предлагал. Но сам в музей о своей находке не сообщил.

— А вы не догадываетесь почему? — засмеялся Прохоров.

— Нет. А вы?

— Это было ему элементарно невыгодно. Он хотел сам найти кинжалы. Неожиданная находка письма, безусловно, вызвала бы интерес, и ни на какие несанкционированные раскопки в таком случае рассчитывать уже не приходилось. Он бы получил конкурента в лице государства.

— В письме нет никакой разгадки, — покачала я головой. — Он видел то же письмо, что и мой прапрадед, а «Наказ» был в ящике за иконой, и Лапина его отцу не показала. Статья Ильина все еще больше запутывает. Почему за ней охотились?

— Кто-то идет по следам вашего отца и надеется отыскать кинжалы.

— А кто-то им мешает?

— Может быть, — вновь пожал Прохоров плечами.

— Ильин — ученый-историк, а увлекался антинаучной ерундой, — проворчала я. — Все эти россказни о воротах в ад просто смехотворны.

— Но кинжалы существуют, — засмеялся Марк Сергеевич. — Один-то уж точно — тот, что пропал из музея.

— Значит, должна быть другая история, — упрямилась я, — которая все объяснит без дурацкой мистики.

— Не забывайте, в шестнадцатом веке люди верили в то, что сейчас вы называете ерундой.

— Если отец все-таки разгадал тайну, я тоже должна ее узнать. Вот что: поехали к Разину.

— Это неразумно, — загрустил Марк Сергеевич.

— Тогда я поеду одна.

— Что ж, — развел мой собеседник руками. — Вынужден подчиниться.

* * *

Прежде чем отправиться к Разину, я позвонила к нему домой, и Изабелла Юрьевна сообщила, что супруг на работе. Минут десять я вынуждена была отвечать на ее вопросы о передаче, врала на ходу и страшно злилась. Ждать, когда Разин вернется домой, терпения не было, и я решила, что мы можем навестить его в офисе. Идея Прохорову не понравилась, но он с постным видом покинул квартиру вместе со мной.

— Кстати, где ваш «Мерседес»? — спросила я, когда мы спускались в гараж.

— На стоянке. Мой приятель пригнал его по моей просьбе. Какой смысл скрытничать, если вам на месте не сидится, — махнул он рукой. — Через несколько минут те, кому это интересно, будут знать, что мы на пару занимаемся вековыми тайнами.

— Вам необязательно ехать, — нахмурилась я.

— Давайте обойдемся без глупостей, — съязвил он.

— Изабелла Юрьевна сообщила мне адрес фирмы, думаю, и мужа она предупредить успела.

Фирма находилась на окраине — бывшее автотранспортное предприятие, проданное за долги. У новеньких ворот дежурила охрана, однако в офис можно было войти с улицы, что мы и сделали. По длинному коридору сновали люди, весьма деятельные с виду. Я остановила девушку с ворохом бумаг в руках и спросила, где найти Разина.

— На втором этаже увидите кабинет с табличкой. Если он уже не смылся. Неизвестно, что он вообще здесь делает.

Поднимаясь по лестнице, я посмотрела в окно: десяток огромных грузовиков стояли во дворе, дальше были мастерские и, наверное, склады. С виду все очень солидно. Только зачем хозяину понадобился пресс-секретарь? Вполне могли бы обойтись и без него. Или Мухин в депутаты намылился?

— Возможно, хозяин считает, что наличие пресс-секретаря придает ему солидности, — как будто отвечая на мои мысли, заметил Прохоров. — Хотя, очень может быть, есть и другая причина. И она имеет самое непосредственное отношение к нашему делу.

— О чем вы? — насторожилась я.

— Давайте поговорим позднее, — предложил Марк Сергеевич. — Вот, кстати, и интересующий нас кабинет.

В самом деле, дверь была снабжена табличкой «Разин С.П., пресс-секретарь». Я постучала и толкнула дверь. Разин убирал какие-то бумаги в свой стол, взглянул на нас и нахмурился.

— Чем обязан? — спросил сердито, забыв поздороваться.

Прохоров, вошедший вслед за мной, устроился на стуле, облокотившись на свою трость. Перед выходом из дома он облачился в очередной костюм, и сейчас его щегольской вид явно раздражал Разина.

— Должен предупредить, что у меня много работы, так что на пустую болтовню нет времени.

— Что вы называете пустой болтовней? — спросила я, не желая оставаться в долгу.

— Ваши выдумки, которыми вы потчевали мою жену. Вы не работаете на телевидении.

— Что ж, обойдемся без вранья. — Я удовлетворенно кивнула. — Я хотела бы получить бумаги своего отца.

— Вот как? — удивился Разин. — С чего вы взяли, что они у меня?

— С того, что они были в архиве Ильина, а архив перешел к вам после его смерти.

— Допустим. Только у меня нет никаких бумаг. Моя жена считала, что хранить всякий хлам ни к чему, и все выбросила.

— Трудно поверить.

— Ну, так и не верьте.

— Вас очень интересовал кинжал, вы пытались его заполучить и даже наведывались в Карпов.

— Ну и что? Это уголовно наказуемо? Еще раз повторяю, у меня нет никаких бумаг. Извольте покинуть мой кабинет.

— Не спешите, — подал голос Прохоров. — Допустим, ваш вояж в Карпов действительно пустяки. Естественно, если не учитывать того, что вскоре после этого кинжал исчез из музея.

— По-вашему, я его украл? — засмеялся Разин. — Докажите, если сможете.

— Не волнуйтесь, докажем. Так же, как и ваше участие в похищении старинного документа из музея, где вы работали.

Лицо Разина налилось краской.

— Беспочвенные обвинения.

— Пока — возможно. А как вам, к примеру, участие в другом преступлении? Срок давности еще не истек.

— Что вы имеете в виду? — нервно спросил Разин.

— Убийство Анатолия Белосельского, отца вот этой девушки.

— Да вы спятили! Его имя я впервые услышал от Ильина. Они были друзьями, и ваш, с позволения сказать, самодеятельный археолог-папаша основательно затуманил ему мозги глупыми россказнями. Странно, что такой человек, как Ильин, в них поверил. То, что ваш отец пропал без вести, совсем не значит, что он убит. Что, если он живет где-то припеваючи, украв из-под носа государства огромные ценности?

— Мой отец похоронен почти двадцать лет назад, — спокойно возразила я.

— Вы уверены? — усмехнулся Разин, чем, признаться, поверг меня в растерянность.

Тут дверь распахнулась, и в комнату вошел невысокий толстяк с жизнерадостным лицом.

— Прошу прощения, — сказал он с улыбкой, взглянул на Разина, и в лице его на мгновение мелькнуло недовольство, но все так же вежливо он продолжил:

— Сергей Петрович, вы заняты?

— Нет, господа уже уходят. Всего доброго, уважаемая Ярослава Анатольевна, — издевательски поклонился он.

Прохоров поднялся и направился к двери. Мне очень не хотелось уходить, но было ясно, что продолжение разговора ни к чему не приведет. Покинув кабинет, я наплевала на укоризненный взгляд Прохорова и приложилась ухом к двери. И услышала зловещий шепот толстяка:

— Зачем ты ей сказал? Ты в своем уме?

— Ничего особенного. И почему я должен терпеть выходки этой девки?

Тут соседняя дверь начала открываться, и мне пришлось сделать шаг в сторону. Прохоров подхватил меня под руку и потащил по коридору.

— Вы слышали, что он сказал?

— Конечно. На слух я никогда не жаловался.

— Он обвинил моего отца в том, что он присвоил находки и…

— Лучшая защита — нападение. А то, что ваш отец похоронен, он мог и не знать.

— Но родственники его друзей, исчезнувших одновременно с ним, тоже ничего об этом не знают, — в замешательстве произнесла я.

Прохоров как-то странно взглянул на меня, но ничего не ответил.

Мы вернулись к машине, Марк Сергеевич повел автомобиль в сторону дома, но мне, признаться, было не интересно, куда и зачем мы едем. Я продолжала размышлять над словами Разина, и чем дольше размышляла, тем неприятнее и тоскливее становилось на душе. Вдруг вспомнила похороны отца. Мы ехали на автобусе, гроб стоял возле моих ног. Отца я никогда не видела ни живым, ни мертвым (хоронили его в закрытом гробу), оттого происходящее казалось игрой. Я так и не поняла, что отец умер, для меня «смерть», «похороны» — были ничего не значащими словами, ведь я была совсем маленькой и отца практически не знала. Я лишь слышала о нем от мамы и бабушки, и мне казалось, что любой отец должен находиться где-то далеко, его все любят, ждут, но его не может быть рядом. Поэтому в детском саду я так удивлялась, когда за другими детьми приходили отцы. И его смерть ничего не изменила в моей жизни: он опять ушел, теперь уже навсегда. Бабушка плакала, сидя рядом со мной, а мама хмурилась и молчала. Мы были втроем, это я помню совершенно точно. На кладбище, конечно, были еще люди, те, что помогали с похоронами, но из провожавших мы одни. Теперь, спустя почти двадцать лет, это показалось мне странным. Впрочем, за те пять лет, что его безуспешно искали, все свыклись с его гибелью, а для бабушки и мамы, наверное, было проще никому ничего не сообщать. И все-таки что-то сейчас беспокоило меня, заставляя до боли сжимать руки.

Из глубокого раздумья меня вывел Прохоров.

— Похоже, никто не присматривает за нами, — сказал он. — А я был уверен, что после визита к Разину «хвост» непременно появится. Впрочем, теперь они знают, где вас искать.

— Вот что, — неожиданно для самой себя сказала я. — Поедем на кладбище.

— На какое кладбище?

— Где похоронен мой отец. Это недалеко от города, в бывшем имении жены моего прапрадеда.

— Ничего не имею против, только… — Прохоров замолчал и посмотрел с сомнением:

— Надеюсь, ваше желание, как бы это выразиться.., н-да.., надеюсь, вы не приняли слова Разина за чистую монету? Но даже если я ошибаюсь, что вам даст посещение могилы?

— Марк Сергеевич, помолчите, пожалуйста, — попросила я.

— Хорошо. Говорите, куда ехать.

Конечно, он был прав. На что я надеялась, отправляясь туда? Получить откровение? Если бы у меня были его бумага… Но теперь уже ясно: Разин их не отдаст, и тайна так и останется тайной.

* * *

Кладбище располагалось на холме возле реки. Шоссе разрезало деревню на равные части, от магазина шли две проселочные дороги, одна к реке, другая мимо трех десятков домов к кладбищу. От реки вверх на холм тоже была дорога, но далеко не каждая машина могла там проехать.

Мы свернули возле магазина, и тут Марк Сергеевич вдруг затормозил.

— Взгляните, — сказал хмуро и кивнул в сторону реки.

Я посмотрела в том направлении и увидела джип, петлявший по ухабистой дороге. Джип взял левее и начал подъем. Вне всякого сомнения, путь его лежал к кладбищу, так что предположение, что это рыбаки или припозднившиеся отдыхающие, можно было смело отбросить.

— Вы думаете… — начала я.

— Придется идти пешком, — изрек Прохоров. — Не стоит привлекать к себе внимание.

Он свернул в переулок, и там мы оставили машину — теперь увидеть ее с дороги было невозможно.

Кирпичная стена, окружавшая кладбище, просела, а местами и вовсе обрушилась. Через один из таких проломов мы и вошли на территорию. Могила отца была ближе к краю, с той стороны, где река. Вековые деревья отбрасывали длинные тени и были для нас надежным укрытием. Джип я не видела, но он, вне всякого сомнения, стоял с той стороны стены. Очень скоро я заметила троих молодых людей, которые не спеша направлялись к могиле отца. Один открыл калитку ограды и вошел внутрь, двое других флегматично оглядывались. На могиле стоял каменный крест с фамилией и датами. Парень присел на корточки, точно его очень заинтересовали цветы, что росли на могиле.

— Плевое дело, — довольно громко произнес он. — Только если бы кто спросил мое мнение…

— А тебя никто не спрашивает, — возразил другой. — Ну, что, потопали?

И они направились к машине.

А мне вдруг вот что пришло на ум. Свято храня память о сыне, бабуля навещала его могилу довольно редко. Обычно перед Пасхой и два-три раза летом, чтобы навести порядок и полить цветы в засуху.

Парни исчезли в проеме ограды, а я все стояла, прислонившись к дереву, погруженная в невеселые мысли. Послышался звук заработавшего мотора, и вскоре я увидела джип, спускавшийся к реке.

— Занятно, что мысль посетить кладбище пришла в голову не только вам, — подал голос Прохоров и опять как-то странно посмотрел на меня.

Мы направились к могиле, но пробыли возле нее недолго. Разумеется, никакого озарения на меня не снизошло, а вот беспокойство усилилось.

— Давайте возвращаться, — кивнула я.

По дороге к машине Прохоров сказал:

— Я заметил на выезде кафе, мы могли бы перекусить там, а потом немного отдохнуть у реки.

— Что? — Я повернулась к нему, а он усмехнулся:

— Думаю, у этого неожиданного визита должно быть продолжение.

— Какое? — растерялась я.

— Дождемся ночи и узнаем.

— Вы считаете, они вернутся? Но зачем?

— Затрудняюсь ответить. Однако уверен, что они проделали путь от города не для того, чтобы просто взглянуть на могилу.

Его замечание озадачило, но я больше не стала задавать вопросов. Мы оставили машину в том же переулке и к кафе отправились пешком. Марк Сергеевич, прежде чем выйти на шоссе, огляделся, должно быть, опасался столкнуться с парнями на джипе.

— Я их узнала, — не удержалась я. — Именно с ними разговаривал на рынке Матюша.

— Вас ведь это не удивило? — без особого интереса спросил Прохоров.

— Нет. Послушайте, мы должны сообщить в милицию.

— О чем?

— Об этих типах, о Разине… И еще: этому человеку, что вошел в его кабинет, очень подходит описание, которое дала Лапина предполагаемому похитителю иконы и письма. Толстый, плешивый, с усами.

— Господину Мухину описание действительно подходит.

— Это был Мухин?

— Да. Николай Сергеевич Мухин. Владелец фирмы.

— Вот видите… Если именно он приезжал тогда, Лапина его узнает.

— Допустим. И что? Он скажет, что не имеет к краже никакого отношения. Наберитесь терпения, дорогая. В конце концов, мы хоть одну загадку да отгадаем при помощи этих типов.

Что он имел в виду, я уточнять не стала. Если честно, разговаривать не хотелось, а тревожное чувство все нарастало, и вместе с тревогой пришел страх. Страх чего-то такого, чему я не знала названия. До темноты мы пробыли на реке. Сидели на берегу и по большей части молчали. Когда от воды потянуло сыростью, Прохоров снял пиджак, набросил его мне на плечи и обнял меня. Я не возражала. Я чувствовала тепло его тела, смотрела на небо и вдруг подумала, что в другое время была бы счастлива сидеть вот так с ним рядом, ни о чем не думая и никуда не спеша.

В деревне погасли огни, кроме фонарей вдоль дороги. Было тихо, пока где-то вдруг не начинала лаять собака, и ей тут же вторила другая, третья. А потом опять настала тишина.

— Нам пора, — шепнул Марк Сергеевич, и мы направились к магазину.

Прохоров был уверен: если парни появятся, то изберут дорогу вдоль реки, чтобы не привлекать к себе внимания.

Темная тень возникла у моста через реку. Она двигалась, и я поняла, что вижу уже знакомый джип.

— Не спешите, — удержал меня за руку Прохоров.

Джип медленно лез в гору, выключив фары. Предосторожность совершенно излишняя — звук работающего мотора в тишине разносился далеко. Правда, невозможно было понять, откуда идет этот звук.

Через пролом в стене мы вошли на кладбище. Здесь было темно, идти приходилось на ощупь. С той стороны, где была могила отца, до нас донеслась какая-то возня, потом на мгновение мелькнул свет фонаря.

— Что они там делают? — прошептала я.

Прохоров сделал мне знак молчать, потом наклонился и тихо сказал в самое ухо:

— Раскапывают могилу.

В первое мгновение я решила, что он в очередной раз неудачно пошутил. Потом поняла, что Прохоров вовсе не шутит. В самом деле, что еще могли здесь делать эти типы?

— Они что, рехнулись? — все-таки сказала я.

— Тихо, дорогая, не спешите.

А я вдруг вспомнила, что он говорил о загадке, которую собирался отгадать. И холод пополз по моему телу от ног к груди, заставляя нервно ежиться. Время шло, я пыталась думать о звездах, о Прохорове, о чем угодно, только не о том, что сейчас происходило. Меня пугал даже не сам факт того, что какие-то сумасшедшие явились ночью на кладбище, чтобы разрыть могилу, меня пугало то, что Прохоров назвал загадкой, потому что я уже догадывалась, предчувствовала, что он имел в виду. И оттого, что я вынуждена была участвовать во всем этом, ужас лишь нарастал.

— Наконец-то! — услышала я возглас и вздрогнула от неожиданности, а Прохоров сжал мою руку.

Другой парень нервно пискнул:

— Тихо ты…

Глухой стук, а вслед за тем:

— Ни хрена себе… — На сей раз восклицание прозвучало довольно громко.

— Ждите здесь, — шепнул мне Прохоров и быстро пошел вперед, лавируя между могил.

— Не могу назвать эту ночь доброй, застав вас за таким занятием, — громко сказал он.

Парни, должно быть, опешили от неожиданности. Наконец один из них буркнул: «Вот черт…», а я подумала, что Марк Сергеевич, должно быть, с ума сошел, их там по меньшей мере трое, а он один.., и приготовилась бежать в деревню и орать «помогите!». Но мои таланты остались невостребованными.

— Не могли бы вы сказать, что надеялись здесь найти? — ласково спросил Прохоров.

— К примеру, труп, — фыркнул парень. — А могилка-то пустая. Одни камешки. И ты ментов не вызвал, а с нами базаришь. Значит, есть причина.

— Моя причина вас не касается.

— А может, ты нас уже опередил? — зло поинтересовался другой парень, внезапно обретя голос.

— Может, — спокойно ответил Прохоров. — А теперь будьте добры привести здесь все в порядок, иначе в самом деле придется отправить вас в милицию.

— А ты не боишься… — начал один из парней, но Прохоров перебил:

— Если бы я боялся, то не стоял бы здесь, это во-первых. А во-вторых, вы что, серьезно решили, что я не подготовился к встрече?

Разговоры прекратились, я слышала лишь сопение да звук, с которым падала в яму земля. И боялась лишь одного: что упаду в обморок. Но происходящее было до того нелепым, превышающим даже самые буйные фантазии, что мозг отказывался его воспринимать, и до обморока не дошло. Прохоров стоял, облокотившись на ограду, и наблюдал за парнями, а те работали сноровисто, как видно, желая поскорее убраться отсюда. Не знаю, сколько прошло времени, для меня целая вечность, наконец парни, буркнув: «Пока», направились к пролому в стене, неся что-то в руках. Я не сразу сообразила, что это лопаты, а вслед за тем ко мне приблизился Прохоров.

— Идемте, — сказал он отрывисто и взял меня за руку.

Через несколько минут мы оказались в машине. Прохоров завел мотор и опять как-то странно посмотрел на меня:

— Чего вы молчите? — спросила я. Он не ответил. — Тела моего отца там нет. И именно это вы хотели выяснить?

Он со вздохом посмотрел на меня.

— Я ведь уже не раз вам говорил, что самое простое решение не всегда самое верное. Вот и сейчас: не спешите…

— Я не понимаю, что происходит, — жалобно сказала я, не выдержала и заревела.

— Господин Мухин, насмотревшись детективов, решил, что кинжалы кто-то из родственников вашего отца спрятал в его могиле. Похоронил тайну, одним словом. Чушь, но людям и не такое приходит в голову.

— Почему вы думаете, что парни — люди Мухина?

— Просто предположение, — пожал он плечами. — Уверен, в ближайшее время мы все узнаем.

— Но… Почему вы не сообщили в милицию? Ведь вы догадывались о том, что произойдет?

— Причин несколько, — нахмурился мой спутник. — Вы ведь не горите желанием объяснять, почему вместо захоронения там оказались камни? — Только я собралась возразить, как он продолжил:

— К тому же Мухин не тот человек, кто нам нужен.

— Не тот, кто нам нужен? — переспросила я.

Прохоров взглянул на меня с сожалением, достал носовой платок и протянул мне:

— Я с самого начала был против того, чтобы вы во всем этом участвовали. Матюша старый дурак и пьяница! — сердито добавил он, потом обнял меня и осторожно поцеловал.

Я отстранилась, но совсем не потому, что он был мне неприятен.

— Я хочу остаться, — сказала я тихо. — Надо привести могилу в порядок.

Прохоров возражать не стал. До рассвета мы так и просидели в машине. Когда солнце поднялось над рекой, мы отправились на кладбище. Могила выглядела ужасно — крест наклонился, загубленные цветы, перемешанные с землей, вызывали острую жалость. Кое-как мы смогли привести могилу в порядок, чтобы у местных жителей, заглянувших сюда, не возникло вопросов, а заодно не пошла гулять по округе легенда об оживших мертвецах или гробокопателях.

Вернувшись в квартиру Прохорова, я сразу же позвонила маме. Я не знала, как начать разговор с ней, но она почувствовала мое состояние и испуганно спросила:

— Что случилось?

Ощущение было такое, будто я ступаю по тонкому льду, который идет трещинами. Еще шаг — и я окажусь в ледяной бездне.

— Мама, кто-то раскопал могилу отца.

— Что? Я не понимаю.

— Мама, ты должна мне кое-что объяснить.

— Я? Славик, что там у вас происходит? Я завтра же выезжаю…

— Гроб был пустой, — перебила я. — То есть в нем были только камни. Ты ведь знала об этом?

— О, господи… Бабке сообщили?

— Мама, объясни…

— Ради бога, успокойся. — Она глубоко вздохнула, а когда опять заговорила, голос ее дрожал:

— Не уверена, поймешь ли ты… Ты знаешь, как твоя бабка любила сына, твоего отца. Она не могла смириться с его гибелью. Она ничего не хотела слышать и ждала его. Каждый день ждала. Иногда я даже думала: она спятила. А ведь никакой надежды уже не осталось. И я решила: если было бы место, куда она могла прийти, поплакать о нем.., если бы она знала, где он похоронен…

— Но как тебе это удалось?

— Прошло пять лет, все считали его мертвым… Не думай, что мне было легко. В общем, удалось. Надо было оформить тебе пенсию, мне выдали свидетельство о его смерти, и я.., я отговорила бабку ехать на опознание, сказала, что все сделаю сама. Она мне поверила. И в конце концов смирилась с его смертью. Я хотела, как лучше. Для всех. Она знает? — спросила мама тихо.

— Нет.

— Но кому вздумалось вскрывать могилу? — немного успокоившись, спросила она.

— Понятия не имею.

— Ты чего-то не договариваешь. Мне приехать?

— Может быть, позже.

— С тобой все в порядке?

— Да. Езди не считать… Значит, никого из них так и не нашли?

— Никого. Твой отец погиб, и где его могила, мы уже никогда не узнаем. С этим надо смириться. Ты меня слышишь?

— Конечно, мама.

Она продолжала допытываться, кому могло прийти в голову раскопать могилу, и как об этом, мягко говоря, странном событии узнала я. Потом спросила, приведена ли могила в порядок, напомнила о необходимости держать все в тайне от бабки. В свою очередь, я на ходу сочинила историю, что кто-то из местных заметил возню на кладбище и поднял тревогу, это спугнуло злоумышленников, а утром сельский участковый позвонил мне. Вряд ли ее удовлетворил мой рассказ, но она решила не настаивать. Теперь вопросов у меня стало еще больше. Хотя вроде бы все ясно: мама из лучших побуждений устроила похороны исчезнувшего мужа, а бабка, должно быть, о чем-то догадывалась, но молча приняла правила игры.

Прохоров наблюдал за мной, сидя в кресле. Разговор по телефону он слышал. Прошло уже полчаса, а он не сказал ни слова.

— Я, пожалуй, лягу спать, — бросила я, удаляясь в свою комнату.

«Почему я так напугана? — ворочаясь в постели, пыталась я найти ответ. — Ведь, кажется, все логично, поступок моей матери вполне объясним. Так что же мучает меня? Я должна поговорить с бабушкой, — поняла я. — Вот что меня пугает. Не сам разговор. Нет… У мамы все эти годы была своя тайна, а бабка, возможно, молчала о другой». Тут я с удивлением поняла, что готова разрыдаться, и в самом деле заплакала. Я плакала об отце, которого никогда не знала, чья жизнь и чья смерть остались для меня загадкой.

Из тяжких раздумий меня вывел звонок мобильного. Мужской голос звучал весело и нагловато.

— Ярослава Анатольевна?

— Господин Мухин? — ответила я. Это была лишь догадка, но она оказалась правильной.

Собеседник на мгновение замолчал, должно быть, собирался с мыслями.

— Прошу меня извинить за то маленькое недоразумение, что произошло сегодня.

— Это недоразумение, как вы выразились, уголовно наказуемо.

— Но вы не заявили в милицию? Уверен, вы не хотите, чтобы там кое-что узнали?

— Если вы вздумали меня шантажировать, труд напрасный.

— Ярослава Анатольевна, — преувеличенно ласково заговорил он. — Уверен, мы могли бы договориться. Скажите честно, они были там? Я прав? Все эти годы они преспокойно хранились… Я вам заплачу хорошие деньги.

— Вот как? За Матюшин кинжал, я полагаю?

— Он ведь у вас?

— В прокуратуре. Вы вломились в мою квартиру, довели подругу до больницы…

— Это надо доказать, — перебил он строго. — Давайте решим дело полюбовно. Я не собираюсь вас обманывать и действительно готов…

— Вы зря старались. Кинжал в прокуратуре.

— Да бросьте вы! Так я и поверю, что вы отдали его, зная, сколько он стоит.

— А он ничего не стоит. Кинжал — подделка. Матюша изготовил его по рисунку моего прапрадеда. Не верите мне, справьтесь в прокуратуре.

Теперь Мухин замолчал надолго.

— Если это так, зачем он отдал его вам?

— На память об отце, естественно. А вы что подумали? Матюшу вы убили напрасно.

— Да вы с ума сошли! — возмутился Мухин, причем возмущение его показалось совершенно искренним. — Зачем мне было его убивать? К тому же в ваших словах нет логики: если кинжал подделка, он бы хорошо заработал, всучив его мне. Но не это главное. Вы ведь были на кладбище? Значит, кинжалы хранились там?

— Помилуйте, это вовсе никуда не годится, — хихикнула я.

— Но почему могила оказалась пустой? Это вы в состоянии объяснить?

— Конечно. Но вам я ничего объяснять не собираюсь. Всего доброго.

— Постойте! — заторопился Мухин. — Чем обвинять людей бог знает в каких преступлениях, лучше бы подумали о своей безопасности, — сказал он ядовито. — Что вы знаете о человеке, которому так неосторожно доверились? Ваш красавец-возлюбленный — настоящий маньяк. Спросите его, как он заработал свои миллионы.

— Идите к черту! — буркнула я.

— Напрасно вы пренебрегаете моей заботой. Если компьютер у вас под рукой, загляните в ваш рабочий почтовый ящик. Уверен, появится повод к размышлениям. Я не знаю, владеете ли вы английским, поэтому послал на всякий случай перевод. Если надумаете сотрудничать, милости прошу.

Компьютер в кабинете Прохорова. Минуту я размышляла, стоит туда идти или нет, но все же пошла. Вороны при моем появлении насторожились. Если они поднимут шум… Но птицы вели себя смирно, таращились на меня, осторожно переступая лапами. В почтовом ящике обнаружилось восемь писем, нужное мне я определила сразу — обратный адрес был незнаком. «Ярослава Анатольевна, это выдержки из английских газет, уверен, они вас заинтересуют». Я щелкнула мышью, английский текст поплыл перед глазами. «Загадочное убийство, жертва до сих пор не найдена…» Одна статья следовала за другой, похоже, вся Англия в течение трех месяцев следила за развитием этой истории.

Я смотрела на экран, не в силах пошевелиться. Теперь и нелюбовь Прохорова к женщинам, и даже странное поведение ночью становилось понятно. Боже мой, что я делаю в доме этого человека? «Сижу за компьютером», — зло фыркнула я. Это помогло немного успокоиться. Если он намеревался меня убить, легко бы сделал это в лесу, а не тащил в свою квартиру. Черт знает что в голове у маньяка. Маньяка? Неужели я готова поверить, что… Я не успела ответить на этот вопрос — дверь открылась, и в кабинет вошел Прохоров.

— Не спите? — спросил он.

Я смотрела на него, пытаясь скрыть отвращение и ужас. Опустила глаза и быстро щелкнула мышью, потому что он как раз подошел к столу.

— Проверяете почту?

— Да, — с трудом расцепив челюсти, ответила я.

— Можно, я тоже посмотрю? — тихо спросил он, но в голосе мне слышалась угроза.

Он положил руку на мою ладонь, легонько ее сжав, и английский текст вновь появился на экране. «Загадочное убийство. Жертва до сих пор не найдена».

— Признаться, не ожидал, — усмехнулся он. — Сами додумались, или подсказал кто?

— Это правда? — все-таки спросила я и посмотрела ему в глаза.

Странное дело, недавний страх исчез, растворился без остатка. И это показалось невероятным, как и тот факт, что человек, стоявший рядом, мог хладнокровно убить кого-то. Он опять усмехнулся:

— Разве можно не доверять газетам?

— Я задала вам вопрос, — резко сказала я, и вдруг находиться с ним рядом в одной комнате сделалось невыносимым. Не потому, что я испугалась. Точнее, я все еще боялась, но совсем не того, на что намекал Мухин. Я боялась поверить.

Он смотрел на меня, продолжая усмехаться, но теперь в глазах его была ненависть. Она, казалось, переполняла его, но его взгляд так же неожиданно изменился. Прохоров покачал головой и сказал:

— Хорошо. Я отвечу. — Он устроился в кресле, закинул ногу на ногу, как будто испытывал мое терпение. — Мы жили вместе больше года, — заговорил он. — С девушкой, о которой идет речь в этих статьях. Я ее не любил. Не спрашивайте, почему я в таком случае жил с ней, было много причин, например, жалость. Еще нежелание менять привычки. Мне было комфортно рядом с ней, и я был убежден: она спокойно относится к тому, что у нас с ней нет будущего. Я неоднократно говорил ей, что не уверен, хочу ли остаться в Англии. В общем, мне казалось, мы неплохо понимаем друг друга. Она была улыбчива, молчалива, даже робка, а я понятия не имел, что скрывается за ее маской.

— И что за ней скрывалось? — спросила я.

— Обида, — пожал он плечами. — А потом — ярость. И дикое желание отомстить за нелюбовь. Однажды утром она исчезла. Дальше вы знаете. В газетах писали правду. В саду дома, где мы жили, нашли ее окровавленные вещи, в багажнике моей машины следы крови. За четыре месяца до своего исчезновения она оформила страховку, деньги в случае ее смерти должен был получить я. Очень большие деньги. Вот и мотив для убийства.

— Здесь написано…

— Следствие длилось долго, — перебил он. — Я проявил упорство, и им пришлось отступить. Они сделали это с большой неохотой. Казалось бы, история закончилась, но у нее есть продолжение, которое не попало ни в одну газету. — Он поднялся, подошел к окну и теперь стоял ко мне спиной.

Я ждала, что он скажет. Время тянулось мучительно медленно, а он все молчал. И я не решалась нарушить это молчание и эту тишину, в которой две вороны тихо переступали лапами, точно шептались. Когда я готова была задать вопрос, он наконец заговорил:

— Я нашел ее. После года упорных поисков… Я нашел ее довольно далеко от Англии. Она жила вполне счастливо, наслаждаясь своей местью, хотя мир успел похоронить ее. Ведь для всех она была мертва…

— И вы убили ее? — с трудом сглотнув ком в горле, спросила я.

— Я поступил хуже, — тихо ответил он. — Дважды ударил кинжалом по ее лицу. Для женщины это, должно быть, хуже смерти. По крайней мере, для такой, как она. Она была красивой. — Он повернулся и посмотрел на меня. В глазах его была печаль. А еще мука, которую он безуспешно пытался скрыть. — Я располосовал ей лицо, — повторил он. — А потом горько жалел об этом. Испугался, что очень похож на своего отца.

— Кинжал… — пролепетала я. — Вы его сломали…

— Да. Только это ничего не изменило.

В комнате опять повисла тишина, и две вороны смотрели на нас, замерев в своей клетке. Его единственные друзья… Все эти годы он жил в презрении к себе, так и не сумев простить свой грех.

— Это слишком жестоко, — покачала я головой. — Вы были жестоки с ней, а теперь с собой. Так ничему и не научились, — с горечью добавила я.

— Хотите, чтобы я отвез вас домой? — спросил он деловито, как будто не было этого разговора, как будто ничего не изменилось и мы болтали о пустяках. Но взгляд, брошенный вскользь, выдал его.

— А вы хотите, чтобы я уехала?

— Нет. Не хочу, — ответил он серьезно.

— Зачем вы мне все рассказали? — все-таки задала я вопрос. — Могли бы обойтись заверениями, что вас обвинили ложно.

— А вы не догадываетесь? — усмехнулся он.

— Нет, — покачала я головой, хотя, конечно, догадывалась.

— Чтобы вы знали обо мне правду. Довольно глупое желание, если учесть, что теперь я вас потеряю.

— Мне звонил Мухин, — резко сменила я тему, отводя от него взгляд. — Проявил заботу, открыл мне глаза… Вы правы, это его парни были на кладбище. Он предложил купить у меня кинжал.

— И что вы ответили?

— Что кинжал в прокуратуре и он не настоящий. Вам не кажется, что мы в тупике? И доказать ничего не сможем, и скорее всего ничего не найдем. По крайней мере, у меня нет идей, как поступить дальше. — Я поднялась и направилась к двери, а он, понаблюдав за мной, спросил:

— Есть что-то еще? Что-то, чего я не знаю?

— Да, — кивнула я. — Но для начала я бы хотела поговорить с бабушкой. Завтра утром.

Я уже открыла дверь, когда он позвал меня:

— Ярослава… — Я обернулась, а он сказал:

— Спасибо.

Войдя в свою комнату, я зарылась лицом в подушку и заревела, стискивая рот, боясь, что Прохоров услышит. Мне было нестерпимо жаль его и вместе с тем было страшно. И я подумала: как было бы хорошо, не знай я ничего о нем. Но тут же другое: как хорошо, что знаю. В общем, я окончательно запуталась, и то вновь начинала реветь, то вытирала слезы и называла себя дурой. Потом вдруг подумала: каково ему сейчас? О чем думает он? И как мы встретимся завтра, и что я ему скажу…

* * *

Утром Прохоров готовил завтрак, когда я появилась в кухне. Как всегда, элегантный и насмешливо вежливый. Но теперь я знала, что скрывается за его маской, и на мгновение почувствовала себя неуютно. Он взглянул на меня и покачал головой:

— Кажется, я взвалил на твои плечи непосильную ношу.

— Справлюсь, — буркнула я.

— Не спала всю ночь?

— Что, скверно выгляжу? — Я потерла лицо и вздохнула.

— Глаза усталые, — пожал он плечами, — а так ничего. Если тебе действует на нервы моя болтовня, могу заткнуться.

— Болтай на здоровье.

— Ты хотела поговорить с бабушкой. Это имеет отношение к нашему делу?

— Не знаю. Слишком много всего произошло, и я совсем запуталась. Твой закон семи срабатывает, и меня несет черт знает куда.

— Всегда есть шанс все изменить. У тебя он тоже есть.

— Серьезно? — скривилась я.

— Конечно. Забудь эту историю. Впрочем, не получится. Ведь кто-то считает, что кинжал у тебя.

— Мухин?

— Вряд ли только он.

— У меня такое чувство, что, несмотря на твою недавнюю откровенность, ты по-прежнему многое скрываешь.

Он посмотрел очень внимательно и кивнул, а я разозлилась:

— Не слишком ли много загадок для одного человека?

* * *

Бабуля, взглянув на нас, недовольно нахмурилась.

— Так я и знала. Ты крутишь роман с этим парнем, и тебя уже разыскивает милиция. Я ведь говорила, что с таким одна дорога: на каторгу.

Прохоров ее заявление принял стоически, то есть просто стоял и смотрел в пространство, как будто речь шла не о нем. А я попеняла бабке:

— Что ты болтаешь? Какая каторга?

— Тебя искали. Мне с утра звонил какой-то Валерий Павлович.

— Валера? Это, должно быть, из-за квартиры. Бабуля, мне надо с тобой поговорить. Серьезно.

— Значит, все-таки что-то случилось? — насторожилась она. Потом вдруг вспомнила о гостеприимстве и вознамерилась напоить нас чаем.

Оставив Прохорова в кухне, я увлекла бабулю в ее комнату, предпочитая разговор без свидетелей.

— Чего ты от меня хочешь? — недовольно спросила она.

— Расскажи мне про родственника в Канаде.

Лицо у бабушки вытянулось.

— Сейчас?

— Да.

— С какой стати? Я о нем ничего не знаю.

— Но он действительно существовал, или ты его выдумала?

Пряча от меня взгляд, она села на диван.

— Что за странные мысли? — произнесла тихо, и ее голос сказал мне больше, чем слова.

— Ответь, пожалуйста, правду. Он действительно существовал? И эти деньги…

Я почти пожалела о своем вопросе, так изменилось ее лицо. Она была напугана, нет, хуже — буквально раздавлена.

— Славик…

— Просто скажи мне правду, — попросила я, Она молчала, по-прежнему пряча взгляд. Может быть, надеялась, что говорить ничего не придется, что я вдруг отступлю… Я ждала, и она наконец заговорила:

— Деньги стали приходить пять лет назад. Я понятия не имела, откуда. Оттого и боялась. Боялась, что это кровавые деньги, плата за смерть твоего отца. Но потом подумала, что убийцы не бывают столь сентиментальны, им плевать… — Она судорожно вздохнула и посмотрела на меня.

— Ты так и не узнала? — Она покачала головой. — Бабушка, — позвала я и вдруг решилась:

— Ты ведь не думаешь, что он жив?

— Нет, — торопливо ответила она и повторила испуганно:

— Нет. Твой отец никогда бы так не поступил с нами. Никогда. Прости нас… Твоя мать хотела как лучше. Я тоже хотела, но… Надо было сказать правду. Ты ведь простишь свою глупую бабку?

Я обняла ее, и мы долго сидели рядом, слушая, как тикают часы.

По молчаливому уговору, мы остались обедать у бабушки. Заметно успокоившись, она сказала:

— Позвони в милицию. Не хватало только, чтобы тебя объявили в розыск, — и одарила Прохорова таким взглядом, словно он был виноват во всех предполагаемых бедах.

Я набрала номер телефона Валеры и услышала:

— Славик, хорошо, что позвонила. Не могу тебя отыскать.

— А что случилось?

— Давай ко мне, объясню на месте. Приезжай часикам к трем, хорошо?

— Хорошо. Ты хоть скажи, в чем дело?

— Потом, потом…

Повесив трубку, я задумалась: что меня ожидает в прокуратуре? Как выяснилось, жизнь приготовила мне еще один сюрприз, да такой…

Но об этом я узнала позднее, а пока мы с Прохоровым слушали сетования бабки на жару, на склочницу-соседку, на мое дурное воспитание и дороговизну на рынке. Только моя бабуля так виртуозно могла смешать все в одну кучу.

— Он в тебя влюблен, — вдруг заявила она, сурово глядя на Марка Сергеевича. — Но я бы на твоем месте хорошо подумала.

— Что на тебя нашло? — взмолилась я, косясь на Прохорова.

— Тебе нужен кто-то попроще. Замуж вообще лучше выходить за дурака. Тогда и проживешь счастливо — будешь мужем вертеть, как хочешь, а он тебе в рот смотреть.

— И где здесь счастье?

— Не знаю. Но твой любовник меня беспокоит.

— Бабуля… — прорычала я.

— Что, до постели у вас еще не дошло? Ну, ждать недолго. Вспомнишь, что я тебе говорила, да поздно будет.

— Не обращай на нее внимания, — удрученно сказала я Прохорову, когда мы с ним покинули гостеприимный бабкин дом. — На нее иногда находит. А ты молодец, выдержал испытание.

— Мне нравится твоя бабушка, — усмехнулся он.

— Да? Видно, мало досталось.

— Не возражаешь, если к твоему Валере мы пойдем вместе?

Я пожала плечами:

— Лишь бы он не возражал.

* * *

— Такие дела, — сказал Валера, когда мы расположились в его кабинете. — Вчера произошло убийство. Завалили сразу троих, в нашем районе. Возле молокозавода переулок… Бизнесмен, его шофер и охранник.

— И что? — удивилась я.

— Были у его жены, она рассказывала, что у мужа на девять вечера была назначена встреча.

— Мне-то что до всего этого? — еще больше удивилась я, но тут вмешался Прохоров.

— Как фамилия бизнесмена? — спросил он.

— Мухин, — ответил Валера, а я решила, что ослышалась или это какой-то другой Мухин.

Оказалось, тот самый.

— Не может быть. Я с ним только вчера разговаривала, часов в шесть.

— Ты в шесть разговаривала, а в девять его убили. Переулок тихий, там два дома и то через парк, а слева гаражи. Лучшего места для убийства не придумаешь. Но дело даже не в этом. Я тебя почему искал-то… Мухин коллекционировал кинжалы, очень похожие на тот, что ты приносила. Три кинжала практически одинаковые, только на рукоятках разные имена. Он держал их дома в сейфе. А еще там была какая-то старинная рукопись…

— Письмо Филарета? — ахнула я.

— Не знаю. Я в этих делах… Короче, так. Жена уверена, что из-за кинжалов его и убили. Он поехал на встречу, потому что некто пообещал ему еще два кинжала продать. И он взял с собой крупную сумму денег. Разумеется, деньги на месте происшествия не обнаружили, так же, как и кинжалы. Вот я и думаю: может, мы с Матюшей поторопились? Может, тут есть некая связь?

— К Матюше приезжали люди Мухина, — буркнула я.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Они и ко мне заглядывали. После них пришлось милицию вызывать и полдня в квартире убираться. Потом он хотел кинжал у меня купить, когда украсть не получилось. Он ведь не знал, что кинжал не настоящий, думал, что старинный.

— Так в том-то и дело, что у него тоже не настоящие. А жена сказала, что он за них большие деньги заплатил.

— Как не настоящие? — растерялась я и жалобно взглянула на Марка.

— А так. Три кинжала, как и твой, изготовлены лет двадцать назад. А вот рукопись настоящая. Мы к специалистам обратились и выяснили, это ее украли из музея.

— А еще одной рукописи в сейфе не было? — решив, что окончательно запуталась, спросила я.

— Нет.

— Можно взглянуть на кинжалы? — вмешался Прохоров. — Хотя бы на фотографии?

— Конечно. Я сейчас.

Валера убежал куда-то и вернулся с фотографиями. Прохоров посмотрел на них, усмехнулся и передал мне.

Фотографии были очень хорошего качества, надписи на рукоятках кинжалов легко можно было прочитать.

— Что тебе не понравилось? — задала я вопрос Марку, вглядываясь в фотографии.

— Отсутствует кинжал из Карпова, а мы с тобой были уверены, что его похитили для Мухина. Три этих кинжала, как и тот, что Матюша отдал тебе, он сделал по рисункам, которые показал ему твой отец, и по описаниям в дневнике прапрадеда.

— Зачем?

— Вроде бы в подарок. Твой отец был на них буквально помешан, вот Матюша и решил… Но отец подарок не принял, сказал, что найдет настоящие.

— Это тебе Матюша рассказал?

— Конечно. Он хранил кинжалы в своем тайнике.

— Значит, Мухину они понадобились, чтобы кого-то обмануть? — высказала я предположение.

— Иди его самого кто-то провел очень ловко.

— А рукопись точно настоящая? — спросила я, поворачиваясь к Валере.

— Музейные работники уверены: их рукопись.

* * *

— Чудеса, — заметила я, когда мы наконец смогли покинуть прокуратуру. — Мухин убит, кинжалы поддельные… Все еще больше запуталось. Вот что, — остановилась я, потрясенная внезапной догадкой. — Нам срочно надо встретиться с Разиным. Уверена, ему кое-что известно.

— Я тоже так считаю, — согласился Марк. — Но пока мы его беспокоить не станем.

— Почему?

— Подождем немного. У меня такое чувство, что он нас скоро удивит.

Марк не ошибся. Разин действительно вскоре удивил, но сначала удивил сам Марк. Мы пили чай в его столовой, когда ему позвонили на мобильный. Он выслушал сообщение, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Ну, вот, господин Разин улетает в Гамбург, и это несмотря на кончину хозяина, которого ему положено оплакивать. Сейчас он направляется в аэропорт, заказал билет до Москвы, вылет через три часа.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

Он кивнул на телефон:

— От частного детектива, которого я нанял еще несколько дней назад приглядывать за Разиным.

— Ты мне ничего не говорил о детективе, — вытаращила я глаза.

— Вот теперь говорю. Прежде чем Разин отправится в тюрьму отсиживать свой срок — и, надеюсь, немалый, — я хотел бы с ним побеседовать.

И мы помчались в аэропорт. Бросили машину на стоянке, вошли в здание, Марк набрал номер на мобильном и после короткого разговора порадовал:

— Он в баре на втором этаже.

Так и оказалось. Разин пил кофе, сидя в уголке с газетой в руках, но газета, похоже, его интересовала мало, он зорко поглядывал по сторонам и нас, безусловно, увидел. И занервничал, но продолжал сидеть в своем углу.

— Здравствуйте, — пододвинув стул мне, сказал Марк и тоже устроился за столом. Теперь Разину, приди ему охота бежать от нас сломя голову, сделать это было затруднительно. Он ничего не ответил, а Марк поинтересовался:

— Собрались отдохнуть?

— У меня друг за границей, я давно хотел его навестить, вот, выбрал время.

— Довольно неудачное, — заметила я.

— Что вы имеете в виду? А-а… Неизвестно, что теперь будет с фирмой, это так неожиданно… — В глазах его была печаль. «Неужто притворяется? — подивилась я. — Да он настоящий актер, причем весьма талантливый». — Вот я и подумал, нет смысла сдавать билет, терять деньги за бронь в гостинице… — Он взглянул на часы:

— Пожалуй, мне пора.

— Не спешите, — усмехнулся Марк. — Что хорошего в кабинете следователя? А вы туда непременно отправитесь, если не удостоите нас своим доверием.

— Кабинет следователя? Уж не посетила ли вас нелепая мысль, что я причастен к убийству? У меня, между прочим, алиби.

— Мухина вы не убивали, — кивнул Марк. — И алиби у вас действительно есть. Несколько человек по моей просьбе приглядывали за вами и вполне могут его подтвердить. Но, несмотря на это, следователь охотно бы с вами встретился. Так что, Сергей Петрович, с нами поговорите или…

— Немного времени у меня еще есть, — неуверенно заметил Сергей Петрович, косясь на Прохорова.

— Расскажите нам о кинжалах. И, по возможности, без вранья.

— Кинжалы у Мухина, — буркнул он.

— Вот и расскажите, как они к нему попали.

— Первый кинжал ему достался много лет назад. Он выиграл его в карты. У местного бандита по кличке Белка. Его потом застрелили. В то время Мухин водил дружбу со всяким сбродом, оправдываясь тем, что этого требует бизнес. В общем, они были его крышей. Мухину кинжал понравился, но он и не догадывался, насколько это ценная вещь. Он вообще весьма недалек.., был.

— А вы его просветили? — влезла я.

Разин взглянул сурово, а Марк спросил:

— Как вы с ним познакомились?

— Один приятель свел нас…

— Вы тогда попали под подозрение в краже документа из музея, и Мухин оказал вам услугу, — усмехнулся Прохоров. — В результате один бывший рецидивист вылетел из окна, и кражу списали на него. А господин Мухин с тех пор мог вас вволю шантажировать и требовать различные услуги.

— Я не брал той рукописи! — взвился Разин.

Я хотела задать вопрос: каким образом она в таком случае оказалась в сейфе Мухина, но Марк сделал мне знак молчать.

— Мы слушаем историю о кинжалах, — напомнил он.

— Кинжал он держал дома, любил похвастаться им перед друзьями, но цены его не знал. А потом.., он как-то поехал на рыбалку, ночевал у одной старухи и увидел там икону, старинную. Бабку он ограбил и вместе с иконой прихватил ларец, в котором была рукопись. Он догадывался, что вещь ценная, но понятия не имел, что с ней делать. Его парни потолкались по антикварным магазинам, но Мухин быстро понял, что это опасно, поэтому и заинтересовался мною. Я был уверен, что рукопись подлинная, ведь та же Лапина передала подобную рукопись в музей. Сомнений не возникло, написано одной рукой.

— Что было в том письме? — не выдержала я.

— Ничего особенного, — нахмурился Разин. — Второе письмо мало чем отличалось от первого.

Я ему не поверила, почему, не знаю. Наверное, сработала интуиция, но под взглядом Марка согласно кивнула.

— А потом я увидел у него кинжал и вспомнил статью Ильина.

— И поспешили выкрасть ее из библиотеки, чтобы Мухин случайно не узнал правду? — опять не удержалась я.

— Да что за глупость?! — Но этот вопль возмущения вышел у Разина так себе. — Я сказал ему, что кинжал старинный, что всего их должно быть семь. Рассказал легенду о Козьих пещерах, и он очень увлекся идеей. Такие, как он, иногда ведут себя, точно дети. По-моему, он искренне верил.., впрочем, у меня нет времени на детали. Он хотел получить все кинжалы и организовал кражу из Карповского музея. Конечно, я узнал об этом, когда было слишком поздно, кинжал уже был у него. А в милицию не пошел, боялся…

— Когда у него появился третий кинжал? — спросил Марк, и я вдруг поняла, что именно этот вопрос как раз больше всего его и интересует.

— Произошла странная история. Месяц назад он вдруг меня огорошил, сообщив, что купил еще один кинжал. Я не мог понять, где он его взял. Мухин отмалчивался. В конце концов, рассказал, что к нему наведался кто-то из старых дружков, вроде бы вернулся из тюрьмы. Мухин поинтересовался, не известно ли ему что-то о кинжалах. Ведь когда-то первый кинжал он выиграл у его приятеля… А тот тип сказал, что у него есть три таких кинжала.

— Три? — поднял брови Марк.

— Да. Так он якобы сказал. И предложил их купить. Естественно, Мухин хотел подстраховаться и для начала, купив один кинжал, показал его мне. Я был поражен. Но тот человек, как видно, заподозрил, что оружие не простое и стоит много дороже. В общем, он отказался продать еще два кинжала. Мухин здорово злился, но поделать ничего не мог, он боялся этого человека. Тот принялся его расспрашивать, очень хитро, знаете ли… Я подозреваю, Мухин проболтался, то есть рассказал о легенде и прочем, о чем стоило бы молчать, желай он сбить цену.

— Вы встречались с тем человеком?

— Нет. И имени его Мухин не называл. Я же говорил: он его боялся.

— Что Мухин хотел от Матюши? — спросил Марк.

Вопрос Разину почему-то не понравился.

— Кто такой Матюша? — недовольно произнес он.

— Не валяйте дурака! — сурово отрезал Прохоров.

— Ах, старик-пьяница… Он любил похвастать своим дворянским происхождением и кинжалы, конечно, тоже показывал. Слух о них дошел до Мухина. Сначала старик вроде был не против продать один кинжал, но вдруг заупрямился. Даже не захотел его показать. Мухин перед ним только что не ползал. Представился коллекционером древнего оружия, а старик, хоть и пьяница, но понял, кто перед ним. Попросил разрешения взглянуть на коллекцию.

— И Мухин показал ему кинжал, который выиграл в карты?

— Да. А тот, что украл из музея, все-таки не рискнул. Старик повел себя странно. По-моему, он вообще был сумасшедший. В общем, кинжал Мухину он так и не продал, а потом удавился.

— Не совсем верно, — мягко возразил Марк. — Вы рассказали историю, которая звучит вполне правдоподобно, но кое-что утаили.

— Да, и что же? — Разин опять взглянул на часы. — Все это очень занимательно, но мне уже пора.

— У Мухина нашли поддельные кинжалы, — улыбнулся Марк, а Разин нервно вцепился в подлокотники кресла. — А вы уверяли его, что они настоящие.

— Но…

— Убежден, что на самом деле ваша история выглядела так. Вы украли документ в музее, и на этом Мухин смог вас зацепить. За что вы, естественно, добрых чувств к нему не питали, но вынуждены были сотрудничать. Он ведь избавил вас от больших неприятностей, проще говоря, от тюрьмы. А вот когда вы познакомились с Матюшей… Он действительно был старым пьяницей и много болтал, обожал поговорить об истории. А вы пришли к нему как научный сотрудник музея… Сам он показал тайник, или вы проявили смекалку, неважно. Вы прекрасно знали, что все четыре Матюшиных кинжала — подделка. Уверен, он сам вам об этом сказал. Обмануть такого типа, как Мухин, он счел бы своим долгом, другое дело — ученый. В общем, вы знали, что кинжалы подделка, и у вас возник план.

— Какой еще план? — не удержался Разин.

— Подменить у Мухина кинжалы. Вы сами только что заявили: человек он недалекий, а кинжалы были практически одинаковые, за исключением имен на рукоятке. То есть три имени совпадали, а четвертое имя, то, что было на кинжале из Карпова, нет. Ведь когда Матюша изготавливал свои кинжалы, о карповском он еще ничего не знал и за образец брал рисунок из дневника прапрадеда вот этой девушки. — Тут Марк кивнул на меня. — Но вы рассчитывали, что Мухин не обратит на это внимание, по крайней мере, какое-то время. Вам бы его хватило, чтобы оказаться со своими сокровищами за границей. Да вот беда, старик не желал и вам их продавать. Была и другая причина, по которой вы бы убили его, даже согласись он продать вам кинжалы: он мог проболтаться, и тогда бы Мухин все понял.

— Я убил старика? Да вы с ума сошли? — возмутился Разин.

— Ничего подобного. Вот единственное объяснение того, как кинжалы могли оказаться у Мухина.

— Он сам мог убить старика. Разве нет?

— Нет. Делать это ему не было смысла. По крайней мере до тех пор, пока он не удостоверится, что у старика есть кинжалы, и вы не подтвердите, что они настоящие. Но вы-то были обязаны заметить, что перед вами три пары кинжалов, и заподозрить, что только половина из них настоящие.

— Ваши слова абсолютно бездоказательны. Если я вас правильно понял, сейчас я еду в Гамбург, чтобы выгодно продать там кинжалы, и они вот в этом портфеле? — Разин пнул ногой портфель у своих ног. — И как я, по-вашему, собираюсь пройти таможню?

— Я не считаю вас таким идиотом. Друг в Гамбурге у вас, должно быть, в самом деле есть, а у него, возможно, отлаженные каналы, по которым отсюда вывозят ценности. Но ваша беда в том, что, будучи мерзавцем и вором, вы не в состоянии другу доверять и ценности из рук выпускать не пожелали. Другая ваша беда: вы считаете себя слишком умным и решили, что справитесь самостоятельно. Если не ошибаюсь, вчера три машины из вашей фирмы отправились в Германию? Водитель одной из них вряд ли знает о тайнике, что вы устроили в машине. Но когда на таможне его обнаружат… Кстати, это произойдет очень скоро, — улыбнулся Прохоров. — А момент, когда вы прячете в тайник пакет, запечатлен на пленку.

Разин побледнел, глядя прямо перед собой, хотел что-то ответить, но выдержка ему изменила. Он закрыл лицо руками и судорожно вздохнул.

— Кстати, соседка Матюши видела, как вы покидали его квартиру рано утром.

— А круг мелом зачем? — спросила я, глядя на Разина со смешанным чувством жалости и брезгливости.

— Мне бы в голову такое не пришло. Ваш Матюша был форменным сумасшедшим. Спал на стуле, начертив мелом этот круг, — зло ответил Разин и сник.

— И вы удавили старика, убедив себя, что это сойдет за самоубийство, — с отвращением сказал Прохоров. — Хотите совет? Отправляйтесь в милицию. Если вовремя покаетесь, возможно, получите снисхождение.

Не знаю, как повел бы себя Разин — и дальше бы все отрицал, а может, даже попытался бежать, что, впрочем, маловероятно, но, заметив рядом с собой двух молодых людей внушительной комплекции, он разом сник и тихо сидел в своем углу до самого приезда милиции.

* * *

— Но если Мухина убил вовсе не Разин, тогда кто? — спросила я Марка.

— Тот самый неизвестный, что продал Мухину кинжал и предположительно недавно вернулся из тюрьмы.

— Значит, он врал, что у него есть еще кинжалы?

— Почему же врал? Возможно, так и было. Вспомни, что сказал Разин: некий криминальный авторитет проигрывает Мухину в карты кинжал. Вряд ли он подозревал, какова его истинная стоимость. А через несколько лет Мухин покупает второй кинжал у другого человека, который тоже не в ладах с законом. Логично предположить, что кинжалы к этим двоим попали случайно, они просто не знали, чем владели. Этот человек утверждал, что у него их три. С тем, что Мухин выиграл в карты, получается четыре. — Марк внимательно посмотрел на меня, а я ощутила ледяной холод, наконец-то поняв, что он хочет сказать. — Мухин проболтался, — продолжил он, как будто торопясь оставить опасную тему. — Сказал нечто такое, что навело того типа на размышления: кинжалы стоят много дороже того, что он мог себе вообразить, и он попытался что-то узнать о них. Осторожно наводил справки, то есть шел тем же путем, что и мы.

— Тогда его обязательно заинтересовал бы журнал со статьей Ильина, — озарило меня. — Ну, конечно! Бегом к Валере!

* * *

У Валеры мы засиделись далеко за полночь, — Белку, о котором говорил Разин, действительно застрелили, так же как его дружка Каравая. Была известная бригада, которую они возглавляли вместе с типом по фамилии Воропаев. Из всей троицы главарей только он и остался. В конце концов, его посадили, но он уже должен был выйти на свободу.

— Можно взглянуть на его фотографию? — спросила я.

— Не проблема. Сейчас найдем.

Я посмотрела на фотографию и с тоской перевела взгляд на Марка:

— Это он, или мне кажется?

— Кто он? — насторожился Валера.

— Мужчина в парке.

— Очень похож, — кивнул Марк. — Хотя…

— Я недавно встречалась с этим типом, — начала я объяснять Валере. — Он хотел купить подшивку журнала «Следопыт». Но потом вдруг…

— Какой еще журнал?

— Он хотел раскрыть тайну кинжалов, — пояснил Марк. — Но когда понял, что это для него опасно, решил сорвать куш и просто пристрелил Мухина, который привез ему деньги.

— О, господи, мы же его упустили, — взвыла я. — Он, можно сказать, был у нас в руках…

— Не все еще потеряно, — пожал плечами Марк и с преувеличенной надеждой взглянул на Валеру.

Тот сидел с открытым ртом, потом нахмурился и буркнул:

— Рассказывайте.

* * *

Когда мы наконец снова покинули прокуратуру, город уже спал, и меня тоже клонило в сон.

— Поеду домой, — потерла я лицо руками, — попробую выспаться.

— Домой пока нельзя, — покачал головой Марк. — Если Воропаев все еще в городе, это опасно. Он может заглянуть к тебе, так, на всякий случай.

— Чепуха, — усомнилась я. — Он же не идиот. Деньги он получил, значит, попытается поскорее убраться из города.

— Или решит прихватить еще один кинжал, который, как он, возможно, считает, хранишь ты. Лучше, если ты еще немного поживешь у меня, — сказал Марк, а я не стала спорить.

— Вроде бы все ясно, — наблюдая, как за окном машины проплывает город, заметила я со вздохом. — Одного не пойму: как письмо из музея оказалось у Мухина и где же «Наказ» Филарета?

— Я думаю, Разин его тоже подменил, — ответил Марк. — Для несведущего человека две старинные рукописи мало чем отличаются.

— Но зачем? Ведь риск очень большой.

— В пакете, что он спрятал в машине, наверняка не только кинжалы, но и письмо. Не забывай, в «Наказе» разгадка тайны кинжалов. Разин рассчитывал произвести фурор в научном мире, тогда бы и кинжалы выросли в цене.

— А мы эту загадку разгадаем? — вздохнула я.

— Конечно. Зайдем в музей, и нам все расскажут.

Я посмотрела укоризненно, а он засмеялся.

* * *

Мы пили в кухне чай, спать почему-то уже не хотелось.

— А ты предусмотрительный, — сказала я.

— Что ты имеешь в виду? — вроде бы удивился Марк.

— Твое обращение в детективное агентство. Как ты догадался, что Разин подменил кинжалы?

— Ну, это совсем нетрудно предположить, зная то, что знал я. По моей просьбе за Кузьминым тоже приглядывали.

— За тем типом, на чьей машине в парк явился Воропаев?

— Да. Но Воропаев у него больше не появился, а разговорить Кузьмина не удалось.

Я вздохнула:

— Не скажешь, что ты был со мной откровенен.

Он кивнул, помолчал немного и спросил, понаблюдав за мной:

— Что тебя так беспокоит?

Я подумала, стоит ли ему рассказывать, и все-таки ответила:

— Деньги. Кто-то посылал их моей бабке, а она придумала богатого родственника в Канаде.

— Деньги посылал я, — тихо сказал Марк.

— Ты? — вытаращила я глаза. Признаться, его ответ не укладывался в голове.

— Идем, — позвал он и повел меня в спальню.

Оказавшись там, я было подумала, что его вновь одолевают греховные мысли, но он прошел к сейфу, который был замаскирован картиной, открыл его и достал фотографию в рамке.

— Взгляни.

Я взяла фотографию в руки. Групповой портрет: трое мужчин и мальчик. Один из мужчин — тот, что в центре, — мой отец. Его рука лежала на плече ребенка, и оба счастливо улыбались в объектив. Я переводила взгляд с лица мальчика на Марка, пока не стало ясно: такое сходство не может быть случайным.

— Это ты?

— Я, — кивнул он. — Я ведь тебе рассказывал про отца. Моя мать жила до семнадцати лет в деревне, а приехав в город, устроилась к нему домработницей. Потом появился я. Он женился на ней, но.., он считал себя аристократом, а ее стыдился, презирал, унижал. В то лето мы поехали в деревню к бабушке. Для меня оказаться там было счастьем. Целыми днями я болтался в бывшем монастыре, где твой отец с друзьями затеял раскопки. Он был добрым человеком и не только не прогнал меня, но даже разрешил помогать им. А потом они нашли клад, и я держал эти кинжалы в руках. Четыре кинжала в деревянном ларце.

— Что было дальше? — испуганно спросила я.

— Он нашел не только кинжалы. К сожалению… Твой отец собирался заявить о своей находке властям, но не спешил. Он был уверен, что раскопки надо продолжать. А сделать это, сообщи они о своем открытии, им никто бы не позволил. В тот вечер приехал Матюша, уговаривал отца кое-что сбыть на черном рынке, но тот отказывался.

— Значит, все-таки Матюша…

— Нет. Не Матюша. Я слышал их разговоры, но меня-то, конечно, занимали только кинжалы. Твой отец так интересно о них рассказывал. И я.., я взял один из них домой. Твой отец разрешил мне, он видел, как горят мои глаза и как дрожат руки, когда я к ним прикасаюсь. Только просил никому кинжал не показывать и о находке молчать. Я принес его домой, не подозревая, что мой отец решил нас навестить и устроил матери скандал: время позднее, а она понятия не имеет, где сына носит. Естественно, мне тоже досталось. Кинжал был у меня в куртке, и он его нашел. Последовал допрос. Я не хотел отвечать, где взял его. Он обозвал меня вором. Это меня возмутило, и я сказал, что кинжал на время дал мне твой отец. Он вроде бы успокоился и велел завтра же его вернуть. И утром я отнес кинжал твоему отцу, но ничего не рассказал о том, что произошло. Я боялся, он обвинит меня в том, что я не сдержал слово. Мальчишеская глупость, которая стоила жизни твоему отцу, — усмехнулся Марк. — А на следующую ночь они все исчезли, и твой отец и два его друга. Никаких следов. Зато на антикварном рынке появилось большое количество церковных предметов. Но об этом я узнал через много лет. В конце лета отец отправил меня в Англию.

— Ты хочешь сказать…

— Мой отец убил твоего отца. Не сам, конечно. А потом и его пристрелили, чтобы замести следы. Вот такая история. Когда я вернулся в Россию и кое-что узнал, все встало на свои места. Я понял, что был виновником смерти твоего отца, но я не знал, кто его убил.

— И пытался найти убийц?

— Пытался, но безуспешно. Теперь события тех дней восстановить нетрудно. Мой отец рассказал о находке Воропаеву, и тот явился ночью с дружками… Кинжалы они оставили себе, «настоящие мужчины» любят оружие. Один из этих типов проиграл свой кинжал в карты Мухину, а три других, возможно, действительно остались у Воропаева. Один-то уж точно, его он и продал Мухину после возвращения из тюрьмы. Долгие годы никто об этих кинжалах ничего даже не слышал, и я уже отчаялся что-нибудь выяснить. Но тут к Матюше обратились люди Мухина, и сам Мухин показал ему кинжал. Матюша не мог его не узнать. И сразу сообщил мне. Но Мухин на роль убийцы не подходил, в тот год, когда погиб твой отец, он был далеко отсюда. Матюша не желал соглашаться с моими доводами. Старый пьяница совсем спятил и решил все рассказать тебе. Я отговаривал его от этой затеи, но он… Назвав кинжал ключом, он имел в виду совсем не то, что ты подумала: кинжал — ключ к разгадке убийства твоего отца. Он был уверен, ты захочешь понять, в чем дело, и поиски приведут тебя туда, куда они тебя и привели.

— Зачем ты посылал деньги? — нахмурилась я.

— Я лишил тебя отца, а твою бабушку сына. Все, что я мог сделать…

— Еще один грех, который ты себе никогда не простишь? — спросила я сурово.

— А ты? Ты можешь простить?

— Ребенка, который, защищая себя, сказал правду? — покачала я головой и заревела. Не отца я в тот миг оплакивала, я плакала от жалости к Прохорову.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Он сделал шаг, и я, шагнув навстречу, обняла его.

* * *

Кузьмин, на чье имя была зарегистрирована машина, на которой приехал в парк Воропаев, поначалу все отрицал. Мол, понятия ни о чем не имеет, а машина вот она, во дворе. Но когда за него взялись всерьез, стал более общительным.

Месяц назад у него появился старый приятель, только что вернувшийся из заключения. Ему он несколько раз и одалживал машину. По его словам, тот жил у какой-то девицы, девицу нашли, но к тому моменту Воропаев уже покинул город. Задержали его только через полгода, в Москве, по чистой случайности: он затеял драку в ресторане (от старых привычек, как известно, труднее всего отказаться). Кинжалов при нем не обнаружили, и он наотрез отказался говорить о них. В убийстве моего отца и двух его друзей так и не признался.

Машину, в которой Разин устроил тайник, на таможне задержали и нашли три кинжала и письмо Филарета, тот самый «Наказ». Я просила Валеру дать мне возможность хоть одним глазком взглянуть на него, но он только руками разводил: историческая реликвия.

В субботу утром, когда мы с Марком завтракали, ему позвонила Ольга Львовна.

— Я нашла фотографии и письма. Приезжай.

— Буду через двадцать минут, — заверил он и подмигнул мне. — Для того чтобы раскрыть загадку, нам вполне достаточно фотографий.

— Один ты к ней не поедешь, — нахмурилась я. — Нечего ей тебя глазами жрать, я ревнивая.

— Ладно, поедем вместе. Я, кстати, тоже ревнивый, имей в виду.

Ольга Львовна смотрела на нас с большой печалью, должно быть, сообразив, что с последней встречи многое в наших отношениях с Марком изменилось, и отнюдь не в ту сторону, которая пришлась бы ей по душе. К двум фотографиям письма был подколот лист бумаги с переводом текста на современный русский язык, что оказалось весьма кстати. Вряд ли бы мы разобрались сами. Я начала читать еще в машине и чуть не взвыла от разочарования. Никакой разгадки! Или это другое письмо? Сколько же писем Филарет написал игумену?

— Разберемся, — усмехался Марк, видя мою досаду.

— Что тут разбираться? Вот отрывок, который приводит в дневнике прапрадед: «Сказано, будешь ты оружием Господа, его щитом и мечом…», «Утвердись в вере, имей оружие не только духовное, но и телесное. И если Сатана в облике человека, разве не обязан ты уничтожить его оружием людей…», «Дьявол любит являть себя миру в ярких одеждах, поражая заблудшие души, он может явиться спасителем и помазанником божьим…» Да я все это наизусть помню! Значит, это то самое письмо Филарета…

Дома Марк устроился за столом с удобствами и стал читать письмо. Прочитал несколько раз и головой покачал:

— Да, никакой мистики и ни слова про Козьи пещеры. И вообще-то, это больше походит на переписку заговорщиков.

— Что? — нахмурилась я.

— Увлекшись болтовней Алмазова о пещерах, мы с самого начала искали не там. Не было никаких ворот в ад, да и не могло быть. А вот зло было, как же без него. И его материальным воплощением стал один человек.

— Человек?

— Конечно. Сосредоточие всех пороков, который наводил ужас одним своим именем. Вспомни, что это было за время. Опричнина, кровавая резня, осквернение всего, что для многих свято. И сам государь в Александровской слободе, точно в насмешку, рядится в одежды монаха.

— Они задумали его убить?

— Обрушить божий гнев на исчадье ада. Ты же читала письмо. «Стать стеной нерушимой на пути Антихриста».

— И семь монахов отправились приводить приговор в исполнение? Но почему их должно было быть семь? В этом есть какой-то смысл?

— Может быть. Вспомни семь смертных грехов. Убийство, прелюбодеяние, клевета и ложное свидетельство на ближнего своего… И каждый из грехов требовал воздаяния. А может, все проще. Миссию особо простой не назовешь, как любой тиран, Грозный был помешан на заговорах и собственной безопасности. Но хотя бы один из иноков должен был дойти до цели… — Марк покачал головой. — Закон семи. Спасаешь землю от чудовища, а в результате скатываешься к банальному убийству. Но господь не позволил им загубить свои бессмертные души. Один из монахов в дороге заболел, и они задержались в Рождественском монастыре, а за то время царь благополучно скончался. Вспомни летопись: монахи прибыли в Успенский монастырь только в середине марта, а восемнадцатого марта Грозный умер. Весть о его смерти вскоре пришла в обитель, и монахи вернулись в свои монастыри. Я думаю, кое-кому из отцов церкви была хорошо известна эта история, но они хранили тайну.

— Подожди, но какое отношение к ней имеет отец Андрей и убийства в монастыре, о которых рассказал в дневниках мой прапрадед?

— Думаю, когда он и его единомышленники нашли письма архимандрита, а главное, кинжалы, они тоже вообразили себя спасителями. Люди верят в легенды, которые сами же и придумывают. Книгу с подшитыми к ней письмами обнаружили случайно, когда свод древнего склепа обвалился. «Наказ» стал для Андрея руководством к действию. Он возложил на себя миссию и воссоздал братство, которого никогда не было. Благо, что очередное зло не заставило себя ждать.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла я, а Марк засмеялся:

— Ты заслуживаешь двойки по истории. Кто в то время стал для многих воплощением дьявола на земле? Прелюбодеем, искусителем…

— Распутин? — ахнула я. — Неужели они собирались его убить?

— А почему нет? Цель-то благая: освободить страну, очистить… Но господь опять внес свои коррективы, и Распутина убили другие. Надеюсь, теперь кинжалы будут храниться в музее, историки напишут труды, а мы начнем их читать и удивляться.

— И есть чему. Похоже, твой закон семи срабатывает. Андрей хотел спасти Россию, а вместо этого убил двух несчастных монахов. Я хотела раскрыть тайну кинжалов, а нашла убийцу отца.

— Мне повезло больше всех, — засмеялся Марк. — Я искал убийцу, а нашел любовь.

Content

Татьяна ПОЛЯКОВА
ЗАКОН СЕМИ

* * *