Татьяна ПОЛЯКОВА

ТА, ЧТО ПРАВИТ БАЛОМ

Путь мести не всегда прямой,

И на нем немудрено заблудиться.

«Кill Bill»

* * *

Чертова погода! — злился Ник, глядя в окно.

Дождь вторые сутки лил как из ведра, однако я подозревала, что причина скверного настроения моего дорогого друга кроется вовсе не в дрянной погоде.

По большому счету, погода ему была безразлична, как и многое другое в этой жизни. Но уже несколько дней он проявлял повышенную нервозность, огрызался, злился, изводил меня придирками и хмуро таращился в окно, точно надеялся что-то там высмотреть. Может, Ник в душе романтик и желал увидеть луч света на горизонте, который вдруг мелькнет среди туч? Черт его знает. Почему бы и нет, в конце концов? Впрочем, я сильно сомневалась, что подобные чувства его посещают, но об истинной природе своего дурного настроения он не сообщит, следовательно, обращать внимание на его слова не стоит.

Именно этим я и занималась в тот момент: раскачивалась на стуле и пропускала его слова мимо ушей. Вряд ли ему это нравилось.

— Эй, — позвал он, хмуро понаблюдав за мной с минуту, — ты меня слышишь?

— Слышу. А также вижу, обоняю, восторгаюсь и люблю, — охотно ответила я, на некоторое время прекратив раскачиваться.

Он вроде бы собрался что-то ответить на это, но передумал. Покачал головой и, отвернувшись к окну, вновь пробормотал:

— Ненавижу дождь. Куда подевался твой Рахманов? — резко сменил он тему.

Я замерла, с удивлением глядя на Ника, потом вздохнула:

— Тебе лучше знать.

— Кажется, я не раз говорил: тебе стоит быть с ним поласковее. А ты что делаешь?

— А что я делаю? — решила я удивиться.

— Ни черта ты не делаешь. Парень должен по тебе с ума сходить, а вместо этого…

— Пошел к черту, Ники-бой, — с широкой улыбкой ответила я.

Еще полгода назад я бы вряд ли на такое рискнула. Было время, когда я до судорог боялась этого типа. И, если честно, у меня были на то основания. Но несколько месяцев назад Ник свалял дурака — открылся, как плохой боксер, пусть всего лишь на миг, но мне этого хватило. Так что теперь я знала: Никита Полозов вовсе не исчадие ада, воплощение вселенского зла, могущественное и непобедимое, он человек из плоти и крови, как все мы, грешные. Опасный, хитрый, изворотливый, подлый — список можно продолжить, — но все-таки человек. У него даже есть свои слабости. Теперь я это знала наверняка и не преминула воспользоваться. Иногда мне это сходило с рук, иногда нет. Но я неустанно экспериментировала.

Через мгновение стало ясно: назвать сейчас моего друга Ники-боем — плохая идея. Он отреагировал в своей обычной манере: сделал молниеносное движение и выбил из-под меня стул. Если быть честной, я к этому подготовилась и при желании легко бы удержалась на своих двоих, но решила, что небольшая радость скрасит Нику существование, а потому повалилась на пол. Он взирал на это настороженно, должно быть, гадал, чему обязан данным фактом: своей ловкости или моей покладистости.

Я поднялась, поставила стул и сказала без злобы:

— Сукин сын, — после чего продолжила раскачиваться.

— Что-то происходит, — понаблюдав за мной немного, выдал он ценную мысль.

— Конечно, — кивнула я. — В мире всегда что-нибудь происходит.

— Ты меня достала, — поморщился он. — Состояние твоей шкуры напрямую зависит от того, что там замыслили хозяева.

С этим, конечно, глупо спорить, однако в тот момент меня мало волновало и даже, сказать по чести, мне было безразлично, что они там затевают и как это отразится на мне. Когда человек долгие годы живет в постоянном страхе, он привыкает к нему, как инвалид к коляске. А потом вроде бы и вовсе его не чувствует. Нечто подобное произошло со мной в тот момент, когда я поняла, что спасти Машку смогу лишь ценой предательства. То есть спасти могу, но сразу же потеряю, потому что она мне это предательство вряд ли простит. Сейчас Машка находилась в психушке, совершив якобы убийство в состоянии помутненного сознания, в котором она вроде бы до сих пор пребывает. Конечно, Машка никого не убивала, но ей пришлось согласиться с правилами игры, и мне тоже. На днях ее должны перевести в клинику, где режим помягче, а я вследствие своего незавидного выбора лишилась интереса к жизни.

Хотя страх все еще присутствовал во мне, но теперь он был иного рода. Я страшилась встретиться с Машкой. Я не знала, как смогу объяснить ей свой поступок, хотя наша затея засадить хозяев Ника в тюрьму всегда казалась мне невероятно глупой. Но Машка верила, что мы сможем, а я слишком любила ее, чтобы стоять в стороне и наблюдать, как она себя губит, потому и полезла в драку, ни мгновения не веря в победу. Развязка последовала незамедлительно: Машка в психушке по обвинению в убийстве, которого не совершала, а я с удвоенным рвением танцую под дудку все тех же хозяев, чтобы ее когда-нибудь оттуда вытащить. Человека, который был единственным свидетелем давнего преступления и чье заявление при известном везении помогло бы увидеть господина Долгих за решеткой, я сдала Нику, после чего свидетель скончался, а наши тщетные усилия оставили горечь в душе и бесполезный стыд за совершенное предательство.

Рахманов, о котором говорил Ник, — адвокат и близкий друг господина Долгих, мой любовник, что позволяло надеяться на вызволение Машки из психушки, и по этой причине я выделывала перед ним разные фокусы, вроде цирковой собачки за кусочек сахара (в роли сахара была все та же Машка). Теперь Рахманов вдруг исчез, не появлялся у меня уже несколько дней. Однако сам Ник не раз утверждал, что делать ставку на подобного типа вещь зряшная, так что не ясно, чем он сейчас недоволен.

Рахманов не только не появлялся у меня четвертые сутки, но и не звонил. Я ему тоже не звонила, по опыту зная, что это бессмысленно, но даже его внезапное охлаждение ко мне не вызвало никаких эмоций.

— Он тебе ничего не говорил? — не унимался Ник.

— Рахманов? — подняла я брови. — Конечно, нет. Иначе ты бы об этом знал.

— У них какие-то заморочки с химзаводом… — Ник поскреб затылок, с неудовольствием глядя на меня. — Эти придурки все никак не успокоятся и заваливают суд своими исками.

— Надо же людям чем-то себя занять, — пожала я плечами.

— Если бы только это… Однако нашелся полный придурок, пожелавший прищемить нашим кормильцам хвост. Причем дяде это вполне по силам, по крайней мере в том, что касается конкретного дела.

— И кто у нас такой отважный? — подивилась я. Наш кормилец господин Долгих со своими дружками представлялся мне едва ли не всемогущим, и чужая глупость вызвала удивление с легким восторгом в придачу.

— Литвинов, председатель областного суда, — буркнул Ник. — Слышала о таком?

— Нет. Зачем мне?

— Если он заартачится, Долгих дело проиграет, а это колоссальные убытки.

— Сочувствую.

— Хватит кривляться, — разозлился Ник, а я вздохнула.

— Ты-то чего о чужом добре печешься? Нам что за разница, лишится он завода или нет?

— Дура, — покачал Ник головой и даже поморщился, демонстрируя печаль ввиду моей бестолковости. — Он не проиграет дело. Никогда. Он не может себе это позволить, иначе кое-кто сообразит, что время, когда он тут хозяйничал, подошло к концу.

Я перестала раскачиваться на стуле и теперь разглядывала свои ноги. Причина скверного настроения Ника стала понятна. Если все так, как он сказал. Долгих придется сломить чужое сопротивление. Надеюсь, он попытается решить проблему миром. Подкупы, взятки и прочее здесь в большом ходу, насколько я знаю. Но если дядя всерьез заартачится? Если он действительно решил, что время таких, как Долгих, прошло, тогда.., тогда с ним будет кончено, подобное Долгих тоже не раз проделывал. И тут уместно вспомнить замечание Ника о нашей шкуре. Моя его вряд ли особо интересует, но своей он, безусловно, дорожит. Предполагаемая мишень — лицо в городе далеко не последнее, следовательно, оставлять исполнителей в живых довольно глупо.

— Черт… — буркнула я.

— Вот-вот, — закивал Ник радостно, что, должно быть, относилось к моей внезапной догадливости, иного повода для радости я не видела. — И окажемся мы в ненужном месте в самое неподходящее для этого время.

— Ты просто так языком болтаешь или…

— Я догадываюсь, — перебил меня Ник язвительно. — Приказы, как известно, не обсуждают, их выполняют…

— Тогда какого черта ты нервничаешь? Если они что-то решат, мы…

— Если бы ты не была круглой дурой, твой Рахманов увидел бы в тебе девушку своей мечты, а не пушечное мясо. Ты вообще-то понимаешь, как тебе повезло, что он оказался в твоей постели?

— Если честно, особого счастья в этом не вижу, — ответила я.

Ник опять разозлился, но все-таки не удержался и хмыкнул.

— Сочувствую, однако, когда он устраивается у тебя между ног, кое-какие мысли ты бы могла донести до его сознания.

— Какие, к примеру? — проявила я любопытство.

— Что мир без тебя будет сер и уныл.

— Он легко найдет замену.

— А вот это плохо, очень плохо, — покачал Ник головой. — Ты ничего не хочешь сделать для нашей долгой счастливой жизни.

— Я буду стараться изо всех сил, — очень серьезно ответила я, ожидая, что он вновь выбьет из-под меня стул, но Ник лишь вздохнул.

— Боюсь, я зря трачу на тебя свое драгоценное время.

Он пошел к двери, и я отправилась следом, радуясь, что ему не пришла охота остаться на ночь. Впрочем, с тех пор, как Рахманов стал здесь частым гостем, Ник особенно не наглел.

Закрыв за ним входную дверь, я привалилась к стене, рядом с плакатом Че Гевары. Он смотрел с улыбкой вдаль и, должно быть, видел там светлое будущее. Жаль, не мое. Я вздохнула и спросила:

— Что скажешь, команданте?

Команданте была по фигу наша крысиная возня, он не желал отвечать, я сползла по стене, подтянула колени к животу и задумалась.

В голову лезли разные мысли, и я торопилась поведать о них Че, потому что больше некому. Я то и дело обращалась к нему и перемежала свой монолог вопросом: «Что думаешь?» Это создавало иллюзию беседы и не позволяло бесповоротно решить, что я давно и окончательно спятила.

Занималась я этим до тех пор, пока в дверь не позвонили. Я поднялась с пола с большой неохотой, решив, что Ник надумал вернуться. На пороге стоял Рахманов с одинокой розой в руке. Его попытки придать нашим отношениям романтический характер неизменно меня умиляли.

Собравшись с силами, я изобразила бурный восторг и повисла у него на шее. Он вошел в квартиру, радостно смеясь, захлопнул дверь ногой и сообщил:

— Я соскучился.

Надеюсь, мое лицо сияло от счастья. Рахманов из тех людей, что твердо уверены: мир создан для того, чтобы они могли здесь гадить в свое удовольствие.

Глядя на этого красавца, я часто думала о том, что Господь большой шутник, раз решил явить миру подлеца в столь элегантной упаковке. От самого себя Рахманов пребывал в бесконечном восторге и часто баловал меня сентенциями, почерпнутыми у Ницше, выдавая их за свои. Подозреваю, он всерьез считал себя сверхчеловеком. Иногда я задавалась вопросом, что было бы с ним, не родись он в обеспеченной семье партийного вождя областного разлива, который, чутко уловив тенденцию, вовремя переметнулся из коммунистов в бизнесмены, оттяпав в личную собственность изрядный кусок государственной. Это позволило единственному и любимому чаду взирать на окружающих с легким презрением и пользоваться благами в непоколебимой уверенности, что сие дано ему по праву. А если бы, к примеру, нелегкая занесла его в другую семейку — с папашей-алкашом и мамой-инвалидом, что тогда? Гадал бы, на что потратить последний червонец, штопал единственные носки и тянулся к знаниям? А по вечерам разгружал вагоны или торговал любовью по сходной цене? Интересно, мысль о сверхчеловеке и тогда бы посетила его или все, что наговорил чокнутый немец, показалось бы насмешкой? Впрочем, Рахманов устроился бы в любом случае. Обольстил бы богатую вдовушку, к примеру. Такие, как он, всегда устраиваются.

Мы переместились ближе к дивану, я успела пристроить розу в пустую бутылку, что позволило с двойным усердием изображать восторг. Расхожий кадр из фильмов о страстной любви: мы в обнимку на диване, он все еще в плаще и ботинках, и я торопливо помогаю ему избавиться от лишних вещей. Прерывистое дыхание, вздохи, легкое постанывание… Говорят: хорошо притворяться — значит почти любить. Мне это никогда не удавалось. Наверное, притворяюсь плохо. Хотя, судя по довольной физиономии Рахманова, этого не скажешь.

* * *

Мы пьем вино прямо из бутылки, передавая ее друг другу, сидя среди разбросанной одежды. Идею пить из горлышка когда-то подкинула я, и Рахманов стал проделывать это с таким бравым видом, будто воображал, что рушит все традиции и устои, эдакий революционер, плюющий на общественное мнение. Подозреваю, он собой гордился. К моему дурному влиянию следует отнести также привычку произносить «салют» вместо «здравствуйте» и еще два десятка испанских слов, которые он употреблял зачастую не к месту, зато сразу становясь похожим на Зорро, а также восхищение Че, которое я всерьез не принимала. В Рахманове было столько же романтизма, сколько во мне иллюзий, то есть, говоря попросту, не было вовсе.

Мой любовник обладал не только потрясающей внешностью, но и безусловным шармом. И законченным придурком также не являлся, так что дамы в нем души не чаяли. Ник утверждал, что у него три или четыре любовницы, не считая меня, и девиц, что пока еще только ждали своей очереди. В общем, мне, считай, повезло, раз наш красавец обратил на меня внимание.

Рахманов сделал еще глоток, поцеловал меня и сказал с чувством:

— Обожаю тебя.

На такие заявления я никогда не реагировала. Они вроде надоевшей рекламы — ты ее слушаешь, но тебе наплевать. Уверена, он произносит свои слова не задумываясь, как я не задумываюсь, пропуская их мимо ушей.

В общем, мы идеальная пара. Рахманов иногда любит порассуждать на эту тему, хотя и мне, и ему известно доподлинно: он с легкостью избавится от меня в самом что ни на есть конкретном физическом смысле, если усмотрит в том выгоду. Хотя я не исключаю возможности, что немного повздыхает, произнесет что-то сентиментальное и не лишенное мудрости. И даже, может быть, начнет посещать мою могилу с красной розой в руке, сделав также визит чем-то вроде ритуала, как игра в карты по пятницам в клубе или утренняя пробежка по субботам. Дамам сей ритуал наверняка придется по душе: «Ах, он все еще оплакивает былую любовь…» Черт, куда это меня занесло с моими мыслями? Мне сейчас надлежит быть счастливой, скакать рядом резвой козочкой, заглядывая Рахманову в глаза, и таять под его нежным взором.

— Ты хмуришь лоб, — вдруг сказал он. — Неприятности?

Я торопливо растянула рот до ушей. «Неприятности бывают у людей, живущих нормальной жизнью, — хотелось ответить мне. — Вчера все было хорошо, а сегодня сломала каблук или кошелек свистнули — вот она, неприятность. Одно состояние посредством сравнения отличается от другого. Приятностей в моей жизни не было давным-давно, так что смело можно сказать, что неприятности начисто отсутствуют».

— Скучала без меня? — прошептал он мне на ухо, привлекая меня к себе.

— Конечно, — вздохнула я.

— Почему не позвонила?

— Мы это уже обсуждали.

— По-моему, твоя пресловутая скромность граничит с гордыней, — усмехнулся он.

— Помнится, ты хвалил меня за отсутствие назойливости и даже называл редкой девушкой. Надо полагать, все прочие замучили тебя звонками, так какого хрена уподобляться?

— Я улетаю на несколько дней, — серьезно заявил он.

— Далеко?

— Как сказать…

— Ясно. — Я помедлила и все-таки спросила:

— Что с Машкой?

Разумеется, мне следовало печалиться, что любимый отбывает в неизвестном направлении, а не лезть с вопросами такого сорта. Но сдержаться я не могла. Против обыкновения, он не нахмурился, тем самым намекая на мою невыносимую бестактность, напротив, на его физиономии расцвела лучшая в мире улыбка.

— У меня хорошая новость, и я подумал, что ты должна услышать ее от меня. Ты знаешь, твою подругу завтра переводят в санаторий.., то есть это, разумеется, не совсем санаторий.., в общем, ты поняла.

— Я смогу ее увидеть? — спросила я, сглотнув подкативший к горлу ком.

— Сможешь, — вновь улыбнулся он. — Я договорился. Они остановятся в кафе на выезде из города, юго-западное направление. Кафе называется «Терек», у тебя будет минут пятнадцать, парни не станут мешать. Примерно в 12.30 они подъедут…

— Спасибо, — пробормотала я, обнимая его, и едва не разревелась, хотя слезливости в себе ранее не замечала.

— Перестань, ты же знаешь, как много я готов для тебя сделать.

Реветь сразу расхотелось, и благодарность куда-то испарилась, потому что Машка оказалась в психушке не без его участия.

— Спасибо, — еще раз сказала я, а он посмотрел как-то странно, отвел глаза.

— Тони хотел ее видеть.

— С какой стати? — нахмурилась я. — Он ее бросил.

— Ты слишком строга к парню, — перебил Рахманов. — Он переживает. Не знаю, почему они расстались, но уверен, его вины в том нет.

На самом деле Тони бросил Машку, когда узнал, что она наркоманка. Рахманову об этом, скорее всего, известно, но если есть желание повалять дурака…

— Значит, он тоже там будет?

— Наверное. В санатории ее можно будет навещать, кажется, раз в месяц, я уточню позднее…

— Как долго она там пробудет? — спросила я, хотя знала, что вопрос этот задавать не стоило.

— Ты же понимаешь, и такое решение вопроса стоило мне немалых сил…

Разумеется, я знала. Только неизвестно, намного ли лучше тюрьмы этот санаторий, в который Машку к тому же упрячут на неопределенное время.

Ближе к полуночи Рахманов ушел, а я еще долго бродила по квартире, отмеряя нервными шагами три метра в одну сторону и пять в другую, изводя команданте бессмысленными вопросами. Иногда я вдруг замирала, уставясь в пол, и начинала что-то быстро-быстро говорить, потом вновь принималась двигаться, точно животное в клетке, которое все никак не желает смириться с очевидным фактом, что вольная жизнь в прошлом, а действительность — это узкое пространство от стены до стены. Я придумывала, что скажу Машке, нервничала, сбивалась… На самом деле я просто боялась этой встречи. Боялась увидеть в ее глазах презрение или равнодушие, что еще хуже.

— Главное, вытащить ее оттуда, — саму себя успокаивая, пробормотала я под конец, и команданте со мной согласился.

* * *

От ее красоты ничего не осталось. В первое мгновение я даже не узнала Машку, когда она вошла в кафе, затравленно оглядываясь, вздернув одно плечо, точно ожидая нападения и надеясь его избегнуть. Я сидела за столиком уже больше часа, не утерпев и явившись сюда раньше назначенного времени. В большом зале чистенького придорожного кафе я была одна, ждала, пялясь в окно, но машину все-таки проглядела, она подъехала с другой стороны. Звякнул колокольчик, и вошла Машка — в нелепом синем платье с белым воротничком, с коротко остриженными волосами, которые торчали в разные стороны, точно у грустного клоуна. Морщины не бороздили ее лицо, хотя у висков теперь была седина, как немое свидетельство страданий, делая ее человеком без возраста. Глаза потухли, в них застыла обреченность, на похудевшем лице они казались глубокими впадинами, как будто глаз не было вовсе. Кожа бледная, бескровные губы, словно жизнь покинула ее. Такое лицо бывает у смертельно больных.

Сердце мое сжалось, и на мгновение я решила, что рухну в обморок, такой непереносимой мне показалась первая минута нашей встречи, но Машка уже увидела меня, и на блеклых губах появилось подобие улыбки. Она шла ко мне, и я поднялась ей навстречу.

— Салют, — сказала она. Нас отделяло друг от друга несколько шагов, и она торопливо отодвинула стул, села, пряча от меня взгляд, и мне ничего не осталось, как сесть напротив. — Что, скверно выгляжу? — усмехнулась она, по-прежнему не поднимая взгляда. — Это ерунда. Чувствую себя Штирлицем, — добавила она, оглядываясь. — Как называлось то кафе? «Элефант»? Капуччино здесь подают?

— Нет. Только эспрессо.

— Черный кофе вредит моему здоровью, так сказал мой эскулап, — хихикнула Машка. — Ладно, закажи чаю. И пирожных, штук пять. Надо пользоваться моментом.

Нам принесли чай с пирожными, Машка помешивала ложкой чай, все еще пряча взгляд, а я мучилась невозможностью найти нужные слова. Молчание нависло, давя на плечи, а я все никак не могла собраться с силами.

— Как ты? — неуверенно начала я.

— Нормально, — кивнула Машка. — Не смотри, что выгляжу на два с минусом, правда, нормально. Врач сказал, что я избавилась от порока и впереди у меня новая жизнь. Счастливая, разумеется. Если я буду внимать голосу разума. Так что можешь меня поздравить. Идиот, — презрительно фыркнула Машка и впервые посмотрела мне в глаза. — Рогозин жив? — спросила резко.

Рогозин — еще один мечтатель из нашей команды, хотя, работая в прокуратуре, мог бы распроститься с иллюзиями. Идея покончить с Долгих и компанией принадлежала ему, Машка поверила его разглагольствованиям, и мы затеяли игру, в которой было столько же смысла, сколько и шансов на удачу.

— Жив, — кивнула я.

— Хорошо, — подумав, ответила Машка. — Значит, разделаться с ним они не рискнули. Хорошие пирожные… Меня постоянно почему-то тянет на сладкое.

— Машка…

— Молчи, — перебила она. — Все в порядке. То есть все так, как и должно было быть. Это я во всем виновата. Не вздумай винить себя. Ты с самого начала знала, что наша затея гроша ломаного не стоит. А я возомнила себя Жанной д'Арк. А сама струсила, как только задела того типа с «пушкой» и поняла расклад. Не вышло из меня героини. Кишка оказалась тонка. Только себя подставила. Ты теперь небось за мою жизнь Нику по гроб обязана. Не отвечай, я и без того знаю. Обязана.

— Машка…

— Ты вот что, — вновь перебила она. — Сматывайся. Все равно куда, лишь бы подальше от них. И не думай обо мне. Ты мне не поможешь. Бесполезно. А мне легче будет.

— Зачем ты так говоришь? — нахмурилась я.

— Значит, никуда не уедешь? Зря. Со мной кончено, понимаешь? Первое, что сделаю, если вырвусь из психушки, опять подсяду на иглу. Повезет, так сдохну в расцвете лет, как многие из наших сестер и братьев. И твоя любовь меня не остановит. Ничто не остановит. Поняла? Купи еще пирожных, с собой возьму.

Я позвала официанта, и тут дверь вновь распахнулась — в кафе торопливо вошел Тони. Машка повернулась на звук колокольчика, и лицо ее исказилось, точно от страшной боли. Она испуганно провела рукой по своему лицу, волосам, посмотрела на меня, как будто ища защиты.

— Зачем? — спросила жалобно и вся съежилась, сжалась, точно кто-то невидимый наносил ей один смертельный удар за другим.

— Маша, — позвал Тони, бросаясь к ней, а она закрылась руками и закричала:

— Пусть он уйдет. Я не хочу.

Следующие несколько минут показались мне сущим адом. Машка вопила, как безумная, официант, выпучив глаза, не знал, что делать, из кухни выскочили поварихи. Двое парней, сопровождавшие Машку, пытались ее утихомирить. Я орала на них и орала на Тони, чтобы убрался к черту, а он никого не слушал — расшвырял парней, схватил ее в охапку и прижал к себе, повторяя бессмысленно:

— Машенька… Маша.., я люблю тебя…

И все вдруг разом отступили, оставив их вдвоем. И Машка вцепилась в него так, что у нее побелели пальцы, и, пряча лицо на его груди, тихонько поскуливала, а он все повторял и повторял одно и то же, все тише и спокойнее, пока она не перестала вздрагивать и не разжала пальцы. А я, стоя в трех шагах от них, вдруг поняла, что больше не нужна ей. Единственное, что ее еще связывало с этим миром, единственное, что заставляло смириться с ним, это ее любовь, которую она тщетно пыталась забыть. Мне было больно и страшно за нее, потому что в его любовь я не верила: ни тогда, ни сейчас, и боялась, что очередное разочарование, самое непереносимое разочарование раздавит ее. А потом я подумала, что это, должно быть, ревность. У меня никого нет, кроме Машки, и я вижу в Тони соперника, потому что если она и нуждается в любви, то отнюдь не в моей, и как это ни горько для меня, но нужен ей этот парень, и только он способен ее спасти. Я отошла к стойке и заказала еще чаю.

Парни стали торопить с отъездом, и они вчетвером направились к двери к великой радости официанта и баб с кухни, что тянули шеи, боясь пропустить увлекательное зрелище. Уж какие там сериалы… Машка не оглянулась и, наверное, даже не вспомнила обо мне, а я пила чай и думала о том, что мне придется пережить и это. «Неважно, кто вытащит Машку. Главное, вытащить», — мудро рассуждала я. И пыталась смотреть на жизнь с оптимизмом. Не скажу, что мне это особенно удавалось, но я старалась.

Вернувшись в город, первым делом заехала в любимый салон-магазин и купила ей платье. Мне нравилось думать о том, что ее обрадует подарок. Машка обожала наряды. Моя суета создавала иллюзию нашей былой общности. В крайнем случае подарок ей передаст Тони, тогда она его точно примет.

Вернувшись с платьем в машину, я часа полтора сидела, тупо уставившись в лобовое стекло, пытаясь собрать по крохам свой оптимизм. Жизнь за окном представлялась нелепой и до обидного недосягаемой. В конце концов я оставила машину и бродила по городу без всякого толка и вроде бы даже без мыслей, а ближе к вечеру отправилась к Виссариону. В его кабаке было немноголюдно, что меня вполне устроило. Потом зарядил дождь, и в кафе потянулись девицы, работавшие неподалеку, — крикливые, нелепо раскрашенные, вечно раздраженные, но, как ни странно, их общество успокаивало. Все просто: находясь среди проституток, я чувствовала, что бесприютность и отчаяние вовсе не что-то особенное, а обычное и вполне нормальное явление в этом мире, и я отнюдь не единственная, кто смотрит на него с позывами на рвоту, а значит, нечего переживать.

Мы пили с Виссарионом чай и болтали о погоде. Я ловила на себе его взгляды, иногда хмурые, иногда встревоженные, и упорно делала вид, что не замечаю его беспокойства. Задавать вопросы он так и не рискнул. Когда девиц собралось десятка полтора, я вспомнила, что вроде бы здесь работаю, и перебралась к роялю. Девицы примолкли, слушая Бетховена с напряженными лицами. Такие лица бывают у пассажиров в аэропорту, когда народ боится пропустить сообщение о начале регистрации. Девицы ждали с таким же нетерпением, когда я закончу играть, чтобы хоть на мгновение перевести дух. Я могла бы исполнить что-нибудь массовое для поднятия настроения, но Виссарион новации в репертуаре не приветствовал, свято веря, что классика благотворно влияет на заблудшие души.

Девки продолжали томиться, а я играть. Через полчаса самые нетерпеливые на полусогнутых и молчком, чтобы не гневить Виссариона, направились к двери, а те, что поусидчивей, задремали. На лице Виссариона блуждала загадочная улыбка, как у Моны Лизы, а я решила, что жизнь, в сущности, довольно забавна. Тут дверь распахнулась, и в кафе вошел Ник. Девицы, завидев его, нахохлились, точно пичуги в мороз, и старались не смотреть в его сторону. Виссарион, сделав вид, что нового посетителя не замечает, уткнулся в книгу, очки съехали на кончик носа, превратив его похожим на гнома из сказки. Виссарион терпеть не мог Ника, что не удивительно, учитывая репутацию последнего. Я его, кстати, тоже терпеть не могу, но что делать.

Ник подошел к роялю, облокотился на него и уставился своими рыбьими глазами, блеклыми, точно тряпица, полинявшая от многочисленных стирок. Когда я закончила, он выпрямился и похлопал, издевательски воскликнув:

— Брависсимо!

А я поклонилась и послала ему лучистую улыбку. Разумеется, он знал, что я работаю у Виссариона, где развлекаю публику, преимущественно состоящую из шлюх, игрой на рояле, но при моем выступлении присутствовал впервые.

— Салют, — сказала он, целуя меня в лоб.

— Салют, — ответила я.

— Судя по ностальгическим нотам, что ты исторгала из инструмента, на душе у тебя паршиво.

— Я просто вошла в образ.

— Да? — хмыкнул Ник. — Наверное, я тоже в образе, чертова погода вконец доконала. Как думаешь, если напиться, жизнь покажется веселее?

— Не знаю, но можно попробовать, — пожала я плечами.

— Давай попробуем, — согласно кивнул он.

Ник огляделся, точно прикидывая, подойдет это местечко для его целей, и, к моему облегчению, решил подыскать другое.

— Потопали, — сказал весело и подмигнул.

Я пошла в подсобку за своей ветровкой, через полминуты там появился Виссарион.

— Тебе необязательно идти с ним… — сказал он, то ли задавая вопрос, то ли сам на него отвечая.

— Конечно, нет, но лучше пойти, — ответила я.

Виссарион вроде бы собирался еще что-то сказать, но передумал, я кивнула на прощание и пошла к Нику.

— Старикан меня терпеть не может, — заметил Ник, когда мы уже были на улице.

— А ты знаешь людей, которые тебя обожают? — удивилась я.

— С твоей стороны форменное свинство говорить мне это, — посетовал он. — Я тебя люблю, как свою бессмертную душу, а что имею взамен? Черствость и непонимание. Все вы, интеллигенты хреновы, не цените доброго отношения.

— Я ценю, — заверила я, оглядываясь в поисках джипа Ника. Но его нигде не было видно.

— Я пешком, — сообщил мой дорогой друг, заметив мое беспокойство.

— Шутишь? — не поверила я.

— Сегодня за долгие годы меня впервые потянуло прогуляться.

— С ума сойти. А ты зарядку по утрам не начал делать?

— Пока нет, но все неотвратимо к этому катится.

— Ну что ж, жизнь засверкает новыми гранями, — пожала я плечами. — Куда пойдем?

— Выбор за тобой, — усмехнулся он.

Разошедшийся дождь погнал нас в ближайшую пивную, где собирался всякий сброд. Приличные люди данное местечко явно стороной обходят, но мой друг чувствовал себя здесь как нельзя лучше. В отличие от Ника, мне напиться никогда не удавалось. То есть правды в ногах, конечно, не было, и голова болела нещадно, но ясность мысли не оставляла, что я считала большой личной драмой. В общем, немного поэкспериментировав, с выпивкой я завязала. То есть выпить могла, но без особого желания, раз уж не приходится рассчитывать на спасительное безумие.

Ник увлеченно вливал в себя водку и донимал меня ценными мыслями на тему смысла жизни. Все их я не раз слышала и оттого особенно не впечатлялась, поддакивала и ждала, когда Ник дойдет до того состояния, которое позволит благополучно транспортировать его домой. Обычно эта фаза наступала часа через три-четыре, но сегодня Ник проявил оригинальность и вскоре так увлекся собственными словесами, что стал забывать себе подливать. Я ерзала и думала о том, что такими темпами до нужного состояния он никогда не дойдет, а моего терпения уже кот наплакал.

Но и этого Нику показалось мало. Он принялся цепляться к придуркам, что сидели за соседним столом, — четверо здоровяков переорали всех сидящих в зале, хотя горластых здесь было немерено. Судя по их поведению, парни Ника не знали, оттого и вступили с ним в баталию, пока в словесную. По части вывести людей из терпения Ник мастер, а эти были не из тех, кто особо терпелив, и дело уверенно шло к драке. Лично мне все равно, намнут Нику бока или нет, но парням следовало хорошо подумать, потому что по злопамятности и умению мстить долго и с удовольствием Ника тоже никто не превзошел.

Должно быть, так думала не только я. Вот бармен шмыгнул к соседнему столу и что-то зашептал на ухо одному из парней. К чести того следует сказать, что здравый смысл в нем присутствовал, и он сбавил обороты, причем и на дружков подействовал самым благотворным образом.

Но Нику уже не было удержу. Он заявил, что его девушка, то есть я, двоих таких придурков уделает на раз и прочее в том же духе, и смог-таки довести людей до белого каления. Я в перепалку не вступала, зная бессмысленность данного занятия. Если Ник что-то вбил себе в голову, избавить его от этой идеи можно только вместе с мозгами.

Я отправилась в туалет, чтобы немного посидеть в тишине, а когда вернулась, меня ждал сюрприз.

— Детка! — завопил Ник, раскинув руки. — Честное пари: мы вдвоем против этих говнюков. Покажи им, милая, что значит внутренняя свобода и твердость духа. По сравнению с этим их хреновая мускулатура…

— Какая свобода? — простонала я. — Ты просто спятил!

— Дорогая, я не могу отказаться от своих слов. Я поклялся, что мы сделаем их за один раунд. Двое против четверых.

— Придурок, — констатировала я.

— Смотри, чтобы твоя девчонка не оторвала тебе язык за болтовню, — весело пролаял бородач, а я поморщилась: ну что за черт его самого за язык тянет.

— Ну, так что, дорогая? — веселился Ник, а я повторно буркнула:

— Придурок.

Разумеется, затея представлялась идиотской: четверо здоровенных парней в противниках, хорошо, если отделаюсь незначительными увечьями. Но послать Ника подальше было бы верхом неосмотрительности — как я уже говорила, по части злопамятности он числился в непревзойденных лидерах. Кончилось тем, что я, кляня Ника на чем свет стоит, потопала вслед за ним в ближайшую подворотню, на ходу обматывая пальцы носовыми платками и салфетками, позаимствованными в кафе. В подворотню за нами отправились все обитатели пивнушки, делая ставки, и, судя по всему, в нашу победу никто не верил, что, между прочим, правильно. Спасти нас могла только внезапность, поэтому я не спускала с Ника глаз. Как только мы вошли в подворотню, он молниеносно развернулся на левой ноге, правой заехал одному из противников в голову. Я зеркально повторила то же движение, и двое наших соперников рухнули на асфальт, так и не придя в себя до конца драки.

— Это не честно, бой еще не начался! — завопили наши оппоненты, чем очень удивили Ника.

— А кто говорил о честности? Бой без правил, а если кишка тонка, так и скажи.

Под громкое улюлюканье мы начали драку. Свою задачу я видела в следующем: измотать парня, пока Ник разделывается со своим врагом. Примерно так оно и вышло. Несмотря на хорошую выучку, пройденную у Дика, и присущую мне изворотливость, пару раз здоровяк все-таки смог достать меня, и я разозлилась. Злилась я на Ника, а досталось, разумеется, парню. Должно быть, ему нелегко было преодолеть некий барьер и обрушить на меня со всей силой кулаки-кувалды. У меня барьеров не было, оттого действовала я как машина, с завидным хладнокровием. Парень, который теперь в основном защищался, раздражал еще больше, потому что стало ясно: он не боец. А если так, то какого хрена лезешь? Особенно эффектным ударом Ник отправил своего противника в нокаут и позвал:

— Дорогая, тебе помочь?

— Обойдусь, — ответила я и обошлась. Парень рухнул на асфальт, а народ слабо зааплодировал.

Тут появилась милицейская машина, и зрители быстренько рассредоточились. Сердобольные граждане прихватили и наших противников, которые под дождем малость очухались.

— В чем дело? — гаркнул толстяк-капитан, появляясь из машины, но, узнав Ника, голос понизил.

— Ерунда, — ответил Ник, вытирая подолом рубахи разбитую рожу. — Хулиганы к девушке пристали, пришлось вмешаться.

— А-а-а… — протянул капитан в полнейшем недоумении, но поспешил оставить данную тему.

— Ну, как? — спросил Ник, когда мы двигали по улице в сторону моего дома. — Скажи, класс.

— Никита Полозов, ты придурок, — ответила я.

— Придумай что-нибудь новенькое, это я слышал раз двести.

— Ты законченный псих.

— Тоже не ново. А как насчет адреналина и прочего?

— Пошел к черту.

Ник замер, схватил меня за руку, а потом положил ладонь мне на грудь.

— Без дураков, скажи.., вот здесь отпустило, ведь так?

— Когда-нибудь тебе башку оторвут, — вздохнула я.

— Вот уж тебе будет радость! — Он засмеялся, а я неожиданно подумала, что Ник прав. Стало легче дышать, а злость и ненависть к миру вдруг меня оставили. — Да ладно, — отмахнулся он. — Если б не твое упрямство, ты бы согласилась, что в хорошей драке что-то есть. В такие минуты особенно остро чувствуешь, кто твой друг. Когда мы стояли спина к спине перед лицом опасности, разве тебя не переполнял восторг?

— От того, что мне сейчас нос сломают?

— От того, что твоя спина надежно прикрыта, — ответил Ник с ухмылкой, однако глаза его смотрели серьезно. — Нам следует практиковаться чаще, — весело закончил он.

Я только головой покачала. Конечно, Ник придурок, но вместе с тем было что-то в его словах, что заставляло задуматься. Может, я тоже спятила, как он?

Он взял мою ладонь в свою руку, а я сжала ее и посмотрела ему в глаза. Наверное, на самом деле все просто: он человек и он рядом, а вокруг пустыня и долгая-долгая мука, оттого, что мир не станет иным. И в этом мире мы сейчас были вдвоем, мы ненавидели друг друга, но долгие годы никого другого не было рядом, и ненависть стала мучительной и сладостной, словно любовь. И меня захлестнуло чувство общности, едва не заставив заплакать, чувство странного братства, так что на миг показалось, что нет у меня никого дороже, чем он.

— Белая горячка, — с прискорбием констатировала я.

— Ты обо мне или о себе? — весело спросил Ник.

— В комплексе.

— Что твоя Машка? — продолжил он. Вопрос мне не понравился, и я обдумывала, как бы втолковать Нику, что это не его дело. — «Я могу протянуть руку и коснуться тебя, но между нами пропасть, которую не преодолеет птица», — процитировал Ник, а я удивилась:

— Это что, стихи?

— Ага.

— Надеюсь, все-таки не твои?

— Слава богу, нет. Я увлекаюсь японской поэзией. Ну, так что, ты наконец поняла, что твоя безумная, я бы сказал — подозрительно страстная любовь к подруге не более чем иллюзия?

— Заткнулся бы ты, честное слово! — не выдержала я.

— Ты не желаешь принять очевидное. На самом деле ваши дорожки разошлись довольно давно, а ты все цепляешься за эту наркоманку из сентиментальности. А если вникнуть в суть вопроса, твоя жизнь стала бы много проще, умерь ты свои чувства. Скажешь, нет?

— Я скажу, что ты лезешь не в свое дело, — отмахнулась я.

— Ошибаешься, дорогая. Это мое дело. Мы с тобой одной крови, как в мультфильме, и я близко к сердцу принимаю твои страдания. Поэтому, увидев сегодня твою кислую физиономию со следами душевных волнений, решил: самое время помахать кулаками, чтобы расслабиться. Скажи, что я гений.

— Ты гений.

— Спасибо, — серьезно кивнул он.

* * *

Мы вошли в мою квартиру. Ник отсалютовал команданте и прошел на кухню, я слышала, как он открыл холодильник, наверное, искал спиртное. Я сняла кроссовки и, не спеша, направилась к нему. Он стоял возле окна и разглядывал двор. А я вдруг поняла: что-то его очень беспокоит. И эту дурацкую драку он затеял из-за переполнявшей его тревоги. А еще из-за злости. Происходило нечто такое, во что он не мог вмешаться, и это здорово его доставало. Вспомнив наш предыдущий разговор, я решила, что Ник слишком увлекся дурными прогнозами. Тут он повернулся и сказал:

— Для тебя есть работенка.

— Да? — спросила я без выражения и устроилась за столом.

— Да, — кивнул он и отвернулся к окну.

— Для меня есть работенка, и тебе это по какой-то причине не нравится? — осторожно уточнила я.

— В самую точку, моя ласточка.

— Занятно. Если тебя бесит, что хозяева решили оставить тебя в неведении, так я здесь ни при чем.

Ник поморщился, вновь повернувшись ко мне, точно досадуя на мою тупость.

— Оставим в покое мое самолюбие и подумаем о тебе, — произнес он. — Завтра ты должна быть в аэропорту в 10.30, вот паспорт.

Ник достал из кармана документ и бросил его на стол. Я без особого любопытства открыла паспорт, увидела свое фото, а рядом стояло — Ковальчук Юлия Григорьевна. Имя оставили мое, за что им большое спасибо.

— Куда лететь?

Ник пожал плечами.

— Что, в самом деле не знаешь? — не поверила я.

— Догадываюсь. — Ник устроился на стуле по соседству и посмотрел мне в глаза. — Господин Литвинов, который словно кость в горле у наших хозяев, собирается в отпуск. Общеизвестно, что он предпочитает Черноморское побережье. — Я нахмурилась, начиная соображать. — Я должен передать тебе паспорт, а также предупредить, что в аэропорту, возле стойки регистрации рейса за номером два, тебя будет ждать твой муж. Липовый, разумеется.

— Как я его узнаю?

— Он сам тебя узнает, не переживай.

— Что ж, — развела я руками, — похоже, выбора у меня нет. Так?

— Так, — кивнул Ник с большой неохотой.

— Твои худшие опасения подтвердились? — продолжила я, чувствуя себя крайне неуютно.

— Более чем.

— А кто мой предполагаемый муж?

— Почти уверен, что Денис Миронов. Ты о нем наверняка слышала, в наших кругах его обычно называют Гадюка-Ден.

— О, черт, — буркнула я. — Откуда сведения?

— Шепнул надежный человек. Наши вели с ним переговоры. Остальное объяснять, надеюсь, не надо?

Что да, то да. Человек с таким милым прозвищем был широко известен в наших, как деликатно выразился Ник, кругах. Если сам Ник личность у нас легендарная, то Гадюка-Ден по части мифов, домыслов и сплетен вполне мог с ним соперничать. Меня от знакомства с ним до сих пор бог миловал, и я им никогда не интересовалась, решив, что всякого сброда в моей жизни и без того пруд пруди. Но кое-что и до моих ушей доходило, так что теперь мысль оказаться в его компании вызывала неприятный холодок.

Где в рассказах о нем правда, а где буйная фантазия любителей страшненького, понять невозможно, однако все сходились во мнении, что Гадюка редкая сволочь. В городе он появился несколько лет назад, и похоже, что ниоткуда. Материализовался, точно злой дух. По крайней мере, все, что касалось его прежней жизни, больше напоминало сказки из разряда ужастиков. Утверждали, что он воевал то ли в составе какой-то сверхсекретной группы спецназа, то ли был наемником (вроде бы в Чечне, но поговаривали об Африке и Юго-Восточной Азии). Последнее виделось мне особенно фантастическим, впрочем, как и сверхсекретный спецназ. То ли он был киллером на службе ФСБ, то ли палачом в среде уголовников. Дикая помесь Рембо и киллера Леона. Обычно в этом месте я начинала клевать носом, так что ни одной истории с его участием сейчас вспомнить не могла.

Достоверно мне известно следующее: Гадюка-Ден (я невольно усмехнулась, мысленно произнеся это прозвище, оно казалось мне каким-то киношным, вроде Блейда или Человека-Паука), возникнув словно ниоткуда в нашем городе, открыл охранную контору. Судя по всему, она процветала. Располагалась контора в трехэтажном здании в тихом переулке, здание принадлежало все тому же Дену, здесь он, по слухам, и жил, занимая второй этаж. Болтали о пуленепробиваемых дверях и прочей чуши. На людях он появлялся редко и, как правило, в сопровождении охранников. Умники утверждали, что на свете есть много людей, желавших похоронить Гадюку (в это я готова была поверить охотно). Что они там в своей конторе охраняли, мне неведомо, но болтали о вышибании долгов и даже наемных убийствах, причем, если верить слухам, заказы шли к нему со всего мира. Как-то раз, наслушавшись этой бредятины, я позволила себе заметить, что такому крутому парню просто нечего делать в нашем городе, масштабы явно не совпадают, на что мне было сказано, что Гадюка неспроста избрал местом жительства провинцию — здесь он парень без проблем, который платит налоги и налаживает охранный бизнес, а заказы предпочитает брать на стороне, вдали от городской черты. Вспомнив, что цыгане, по мнению граждан, не воруют там, где живут, я вынуждена была признать, что это разумно и даже не лишено оснований.

При описании зверств Гадюки воображение зашкаливало. Вроде бы он кому-то отрубил руку за вовремя не выплаченный долг, далее следовали выколотые глаза, вспоротые животы и прочие страсти, почерпнутые из исторических хроник времен Ивана Васильевича. Если он такой хитрец сродни цыганам, то откуда о его методах общения с клиентами стало известно гражданам? На это мне отвечали, что слухами земля полнится, а также что шило в мешке не утаишь. Народная мудрость всегда производила впечатление, оттого прения по данному вопросу были мною односторонне прекращены.

Литвинов, как верно заметил Ник, точно кость в горле нашим хозяевам, и они ведут переговоры с Гадюкой. Суть переговоров предположить не трудно. Однако если Ден согласился, значит, болтовня о его сверхосторожности и работе только в других частях света гроша ломаного не стоит, что позволяет надеяться, что и прочее не более чем болтовня. Хотя из любого правила есть исключения, большие «бабки» способны заставить человека изменить привычки. То, что за решением волнующей их проблемы хозяева обратились к Гадюке, а не поручили дело все тому же Нику, более или менее понятно — осторожничают. Отсутствие Ника в городе в роковой день, безусловно, наведет прокуратуру на интересные мысли. И даже то, что его в известность ставить сочли необязательным, тоже куда ни шло. Но какого дьявола с этим придурком отправляют меня? Вряд ли Гадюке особенно приятно брать чужака в напарники. Или в этом есть какой-то смысл?

— Он в самом деле так прекрасен, как повествует молва? — спросила я, устав ломать голову.

— Даже более того, — серьезно ответил Ник.

По его тону я поняла: что он считает Гадюку весьма опасным, что в устах такого человека все равно как высочайшая похвала. Но было и еще кое-что — ситуация ему упорно не нравилась. То, что она не нравится мне, — это понятно, но что именно томит Ника, хотелось бы знать.

— Мне слова из тебя клещами тянуть? — не выдержала я.

— Слишком сложно, — задумчиво произнес Ник. — Если только они не хотят подсунуть тебя старикану в качестве утешительного приза на склоне лет. Вдруг сердце его дрогнет, а ты своими ласками разгорячишь хладеющую кровь. Тогда логично иметь возле него человека, которым легко управлять.

— Неужто он такой идиот?

— Ты себя недооцениваешь, — усмехнулся Ник. — Второй вариант мне совсем не нравится: ты едешь в качестве прикрытия.

— И что в том плохого? — не поняла я, потому что он неожиданно замолчал в самом интересном для меня месте.

— Вопрос: как долго ты проживешь после этого, — пожал Ник плечами.

— То есть у меня хороший шанс получить билет в один конец? — усмехнулась я. Он молча кивнул. — И никаких гениальных мыслей, что мне делать в такой паршивой ситуации?

— Смотреть в оба. А там.., по обстоятельствам. Кто сказал, что Гадюка оттуда вернется?

Последнее замечание вызвало легкий шок. Что это: попытка меня утешить или указание на развитие сценария? Может, сам Ник до такого додумался, а может, хозяева подсказали, и такой итог устроит всех?

Я уставилась в глаза Ника. Очень хотелось знать, о чем он думал в ту минуту, но если глаза зеркало души, то его душа непроницаема, как глубины вселенной. Однако Ник все-таки сумел произвести впечатление, поднялся, похлопал меня по плечу и сказал:

— В конце концов, никто не мешает тебе просто скрыться. Что тебя здесь держит? Если только большая любовь ко мне, но в ней я сильно сомневаюсь.

Он направился к входной двери, а я сидела, уставившись прямо перед собой. Потом все-таки вскочила и бросилась в прихожую. Он уже открывал дверь.

— Ник, — позвала я.

— Внимательно тебя слушаю, дорогая, — с улыбкой от уха до уха отозвался он.

— Я не могу бросить Машку.

— Я думал, это она тебя бросила.

— Ник…

— Радость моя, не можешь, значит, не можешь. В жизни всегда есть место подвигу. А тебя так и тянет на них. Выбор за тобой. Постарайся не разбивать мое доброе сердце. Пока, несравненная.

Он ушел.

* * *

Я немного побегала по квартире, разумеется, без всякого толка, умных мыслей не прибавилось. С прискорбием поняв, что их и далее не предвидится, я отправилась к Виссариону, у него открыто до утра. Вряд ли девки мне обрадуются, классика так на них действовала, что они не чаяли от нее избавиться, и сегодня, уже помучившись, наверняка уверились, что истязания благополучно пережили. А тут вдруг меня черт второй раз приносит… Эти мысли ободрили: не одной мне страдать.

Но вновь сесть за рояль в тот вечер не довелось, правда, девицы немного выгадали, потому что Виссарион читал им вслух Флоренского. Девки сводили глаза у переносицы, но терпели, потому что дождь лил не переставая. Я пристроилась возле стойки рядом с Кармен, которая томно вздыхала, глядя на Виссариона с обожанием. Вряд ли она понимала, о чем он читает, но, безусловно, им гордилась.

Как-то в припадке любопытства я спросила Виссариона, с какой целью он затеял философские чтения, раз девки понимают одно слово из десяти, да и то по-своему, на что получила ответ: сила слова так велика, что действует благотворно независимо от понимания. Надо полагать, по его теории, умные мысли каким-то хитрым образом в головах девок откладываются, и они, несмотря на кажущуюся тупость, все равно умнеют. Я пришла в восторг от идеи и, решив проверить ее на себе, начала читать Блаватскую (дама сия всегда поражала меня способностью заморочить голову бедолагам вроде меня, да так, что даже знакомые слова перестаешь узнавать). Борясь с бессонницей, я освоила два тома ее трудов и с прискорбием вынуждена констатировать, что умнее не стала. Должно быть, я еще бестолковее девок.

Флоренского я слушала с удовольствием, потому что изъяснялся он языком понятным, и идеи мне казались вполне здравыми. Таковыми они, безусловно, казались и Виссариону, потому что он чрезвычайно увлекся, исчерпав лимит терпения слушательниц. Не знаю, как долго он бы продолжал, если бы голова одной из заснувших девок с громким стуком не рухнула на стол, причем сама деваха даже не проснулась. Народ издал стон сочувствия и с безмолвной мольбой уставился на хозяина.

— То-то, дуры, — изрек Виссарион, снимая очки и закрывая том с золотым тиснением. И взглянул на меня, точно спрашивая: буду ли я играть. Я решила, что девкам и без того здорово досталось, и отрицательно покачала головой. Девки потянулись к стойке выпить по маленькой, а Виссарион, снабдив страждующих целебной жидкостью, заварил чай и перебрался ко мне.

— Виссарион, — жалобно начала я. — Мне уехать надо, так что несколько дней работать не смогу.

Он нахмурился, но вряд ли особо переживая из-за моих предполагаемых прогулов — работала я за кормежку, но повариха Наталья стряпала так скверно, что я ограничивалась чаем. Недовольство Виссариона возникло потому, что он подозревал: отлучка, скорее всего, связана с некими делами, знать о которых мой работодатель ничего не хотел, но, безусловно, догадывался. Он и сейчас ни о чем не спросил, лишь мрачно кивнул, соглашаясь. И вдруг удивил.

— Будь осторожна. — Я подняла брови, а он пожал плечами:

— Мало ли что…

Ник мне советует смотреть в оба, Виссарион предостерегает, только от их слов мало пользы. Перспектива, нарисованная Ником, откровенно пугала, оставалось уповать на то, что мне повезет. К примеру, господин Литвинов окажется дядей сговорчивым, и я смогу вернуться.

— Что, плохи дела? — неожиданно спросил Виссарион. Я пожала плечами.

— Бывало и хуже. Но редко.

— У меня есть приятель, — продолжил Виссарион. — Мужик он не простой, но положиться на него можно. С документами вопрос решит, и место найдет надежное на первое время…

— Машка, — вздохнула я, уверенная, что он поймет правильно. Он понял. Кивнул и замолчал. А я похлопала его по морщинистой руке и сказала:

— Спасибо. — Он вновь кивнул.

Тут в кафе вломился здоровый детина с гнусного вида физиономией и принялся орать на девок.

— Ты дома у себя ори, — сурово одернул его Виссарион. — Пришел в кафе, так что-нибудь заказывай.

— Кафе! — взвился парень. — Я вашу лавочку прикрою!

Он собрался что-то добавить, но после непродолжительной душевной борьбы решил промолчать. Зыркнул на девок и поспешно удалился, громко хлопнув дверью. Девки тут же потянулись к выходу.

— И в самом деле засиделись, — вздохнула Кармен, поднимаясь. — Погода погодой, а работать надо.

Через несколько минут мы с Виссарионом остались одни. Я решила, что мне тоже пора, вымыла посуду и отправилась домой. Перед моим уходом Виссарион, смущенно кашлянув, меня перекрестил.

— Это вроде благословения? — усмехнулась я и покачала головой. — Спятил.

— Господь сам разберется, что к чему, а о заступничестве его просить никому не возбраняется.

— Ну, если так… — пожала я плечами и поспешила уйти.

Дома я завела будильник, не очень рассчитывая, что усну, но отключилась сразу. Глаза открыла за пять минут до того, как будильник зазвонил. На сборы ушло довольно много времени — женщина с легкой сумкой вместо багажа вызовет подозрение, поэтому я достала чемодан и набросала в него с десяток платьев, почти все — подарки Машки. На меня вдруг навалилась тоска, я долго сидела на диване, таращась на разноцветные тряпки. Потом взглянула на часы и вызвала такси.

В зал ожидания я вошла ровно в 10.30 и направилась к стойке регистрации. Народ сновал туда-сюда, я катила свой чемодан, стараясь представить, как пройдет встреча с моим предполагаемым мужем. Я понятия не имела, как он выглядит, оставалось уповать на то, что он меня не проглядит.

В паре метров от стойки под номером 2 я, обнаружив свободное место, замерла и тут увидела его. Рослый парень со светло-пепельными волосами читал газету, привалившись к колонне. Я поняла, что он и есть мой муженек. Наверное, просто сработала интуиция, потому что на первый взгляд в нем не было ничего зловещего.

Тут он поднял взгляд от газеты, сунул ее в карман спортивной сумки и направился ко мне. Теперь уже не было сомнений — это Гадюка, а также понятно, почему он заработал такое милое прозвище: подобного взгляда мне еще видеть не приходилось. Актеры, изображавшие маньяков в фильмах, иногда очень убедительны, но и лучшим из них до парня, приближавшегося ко мне, было далеко. Впечатление произвел не только взгляд. Вся его фигура, манера двигаться, держать голову вызывали легкий трепет, как при встрече с хищником, когда не знаешь, что разумнее: замереть на месте или бежать сломя голову. Он пугал и завораживал одновременно, точно динозавр в фильме Спилберга. Казалось, стоит ему развернуть плечи, и все здесь начнет крошиться и рушиться. Странное дело, при этом создавалось впечатление, что двигается он плавно, даже грациозно, хотя это была грация хищника: один бросок, и считай себя покойником. «Приятный парень», — мысленно скривилась я, делая вид, что не обращаю на него внимания. Когда он был в нескольких шагах от меня, я попробовала взглянуть на него твердо и прямо, но мой взгляд ушел в сторону, точно сломался, как ломается сосулька, упав на асфальт.

— Привет, милая, — сказал он, широко улыбаясь. Улыбка была лучезарной, но этим он обязан только своему дантисту. Глаза продолжали смотреть холодно и презрительно, а вот голос меня поразил, он был тихим и вкрадчивым, он проникал в душу, от чего на душе становилось холодно, точно там поселилась змея, свернувшись кольцами. Лишний повод заподозрить, что свое прозвище парень получил не зря.

— Салют, — ответила я и попыталась выжать из себя улыбку, раз уж у меня встреча с мужем. Надо полагать, любимым.

Улыбка вышла так себе, и взгляд я упорно отводила. Как ни странно, Гадюка решил, что это из-за смущения (впоследствии выяснилось, что он мнил себя неотразимым), он обнял меня и запечатлел на моих устах пламенный поцелуй, причем увлекся.

— Может, побережем себя для более благодарной аудитории? — предложила я, отстраняясь.

Он усмехнулся, подхватил мой чемодан, и мы направились к стойке. Вопросов я не задавала, даже когда после прилета в Москву он вручил мне новый паспорт с другой фамилией. Мы стали ждать регистрацию на рейс в Санкт-Петербург. В Питере мы, скорее всего, вновь поменяем фамилии и уже тогда направимся в конечную точку маршрута, хотя, может, после Питера будут еще перелеты. Такая предосторожность была мне вполне понятна, и возможные долгие метания по воздушным пространствам страны не раздражали.

Ожидание Ден решил скрасить выпивкой и пошел в бар, я от предложения отказалась, чем вызвала очередную усмешку.

— А ты не любопытна, — сказал он мне в самолете.

— Нет, — ответила я.

— Что?

— Я не любопытна.

— И чересчур серьезна, — хихикнул он. — Я бы не отказался от более веселой спутницы.

— Я непременно развеселюсь, как только найду повод.

— Ну-ну… — внимательно посмотрев на меня, сказал он, в глазах мелькнуло нечто похожее на угрозу.

Я отвернулась к окну, а Ден уткнулся в журнал, и перелет прошел в молчании.

В Питере нас встретил тип с бородкой, которая мне показалась такой же фальшивой, как и его восторг при виде нас. Он пожал руку Дену и обнял меня, изображая встречу то ли близких родственников, то ли друзей. Я не очень понимала, зачем они разыгрывают эти сцены, и злилась, но старательно улыбалась в ответ.

Меня отправили в бар, а мужчины минут двадцать разговаривали, прогуливаясь на улице.

— Наш самолет через час, — сообщил Ден, вернувшись. — Лучше поторопиться.

Новый перелет получился самым коротким, потому что я почти сразу уснула — ничего удивительного, если учесть, что ночью сон от меня, как правило, бежит, а день сегодня выдался утомительный. Ден разбудил меня, когда мы пошли на посадку.

То, что господин Литвинов (если Ник ничего не напутал, и мы здесь из-за него) предпочитает отдыхать на юге России, слегка удивило. По моим представлениям, люди с деньгами облюбовали европейские курорты или, на худой конец, Турцию. Должно быть, дядя консервативен.

Ден подозвал такси и сообщил название отеля. Добирались мы до него больше часа, но, войдя в холл, я поняла, что Литвинов не дурак и хорошо знает, где стоит отдыхать.

Нас встретили с таким радушием, точно мы особы королевской крови. Впрочем, когда я узнала, сколько стоят наши апартаменты, повышенное внимание перестало удивлять. Номер потряс величиной и обилием позолоты, у дизайнера были свои представления о прекрасном, и с этим приходилось мириться. В спальне огромная кровать с кожаной спинкой наводила на греховные мысли, физиономию Дена украсила ухмылка, и я поняла, что грядут тяжелые времена.

— Поужинаем в ресторане или закажем ужин сюда? — спросил он.

— Я не голодна.

— Дорогая, тебе, как моей супруге, следовало бы быть поласковее.

— Мы сейчас одни.

— Входи в образ, — хихикнул он.

— Хорошо, идем в ресторан.

Я отправилась в ванную. Замок на двери отсутствовал, что настроения не прибавило, очень может быть, неприятности начнутся прямо сейчас. Однако душ я смогла принять спокойно, накинула халат и прошла в спальню. Ден в гостиной пялился в телевизор.

— Ты закончила? — крикнул он, услышав мои шаги.

— Да.

— Я буду готов через двадцать минут. — И удалился в ванную, а я развесила платья в гардеробе, выбрала черное с красными розами и занялась прической.

Ровно через двадцать минут Ден появился в спальне, одетый в светлые брюки и рубашку в обтяжку. Волосы зачесаны назад, вид прямо-таки голливудский.

— Как я тебе? — спросил он. — Похож на молодожена?

— Ты восхитителен.

— Ты тоже ничего, — хмыкнул он.

Пахло от него дорогим одеколоном, но по неведомой причине это раздражало. Впрочем, в Гадюке раздражало все.

— Мы идем? — спросила я. Хотелось скорее оказаться на людях, присутствие «супруга» с каждой минутой становилось переносить все труднее.

— Прошу, — издевательски поклонился он, распахивая передо мной дверь.

В отеле насчитывалось не больше сотни номеров, очень уютный, с прекрасно оформленной территорией, он вполне мог соперничать с заграничными пятизвездочными отелями. Ресторан был небольшим, но позолоты и здесь в избытке. Молодой мужчина в очках сидел за роялем, играл что-то сентиментальное, публика выглядела вполне демократично, мужчин в костюмах я не заметила, правда, женщины сверкали бриллиантами и обнаженными плечами. На нас обратили внимание, должно быть, новички вызывали здесь интерес.

Метрдотель подскочил к нам и повел к столику, зажег свечу, не забывая расхваливать кухню, погоду и наш вкус, раз мы выбрали этот отель. Тут же подскочил официант, и я уткнулась в меню, что позволяло ничего не отвечать на досужую болтовню, а Ден болтал охотно, проявляя ко всему живейшее любопытство. Когда оба, и метрдотель, и официант, наконец-то удалились, он сказал с акульей улыбкой:

— Дорогая, ты не похожа на счастливую супругу преуспевающего бизнесмена. Напрягись, у меня нет желания трудиться за двоих.

— Просто я немного устала, — дипломатично ответила я, пожимая плечами.

Нам принесли вино и закуску, мы выпили за приезд и успех в наших делах, как выразился Ден.

— Кстати, о делах, — решив, что момент вполне подходящий, заметила я. — Могу я узнать, зачем мы здесь?

— Тебе не объяснили? — без удивления спросил он.

— Мне сказали, что в курс дела введешь меня ты.

— Что ж, — кивнул он. — Работенка не пыльная. Мы ожидаем приезда одного типа. Тебе надлежит его обаять. Приедет он один, а в таком месте, как это, познакомиться нетрудно. Надеюсь, как тебе действовать, объяснять не придется. Меня заверили, ты здорово поднаторела в таких делах.

— Реклама, — усмехнулась я.

— Да? Хотелось бы верить, что рекламируемый твоими хозяевами товар чего-то стоит. Пока у меня в этом сомнения.

— Я справлюсь, — утешила я.

— Отлично. Итак, ты должна его обаять до грехопадения, момент которого нам надо зафиксировать. Техническая сторона, конечно, на мне, твое дело уложить дядю в постель.

— И все? — выждав, спросила я.

— А что еще? — с притворным удивлением развел руками Ден.

— Значит, наша цель компромат?

— Пока достаточно и этого. Там посмотрим. Уверен, он окажется благоразумным человеком. Как видишь, дельце пустяковое. Можно рассматривать поездку сюда как внеплановый отпуск за чужой счет. Купайся, загорай, в общем, наслаждайся жизнью.

— С утра начну, — кивнула я.

— Дорогая, — посверлив меня взглядом, заговорил он. — Я знаю, что тебя трахает Рахманов, но, должно быть, ты по этой причине вообразила, что чего-то значишь в жизни. Так вот: для меня ты даже меньше, чем ничто. Усвоила?

— Разумеется, — кивнула я.

— Непохоже, — продолжил он. — Помни: ты обычная шлюха.

— Я просто вошла в образ счастливой новобрачной, — вздохнула я. — Но если тебе не нравится, быстро выйду.

— Мне не нравится твой взгляд, твои манеры и твои слова. Но я переживу, пока они не сказываются на деле.

— Спасибо, что все мне объяснил, — кивнула я. — Дело есть дело, и я приложу все свои силы, чтобы выполнить его с блеском.

— Повеселись немного, дорогая, я не против.

— Я говорю совершенно серьезно, ты неверно истолковал мои слова, — со вздохом заметила я. Ссориться с этим сукиным сыном не хотелось, по крайней мере сейчас.

— Я вообще великий путаник, — усмехнулся он, с интересом поглядывая на меня. Интерес был такого свойства, что особо не порадовал: точно он наблюдал за мухой, прикидывая: прихлопнуть ее сейчас или дать ей возможность немножко полетать.

— Выпьем? — предложила я.

— Конечно.

Мы выпили, и я попыталась наладить разговор, в основном строила планы на завтрашний день.

— Приезд интересующего нас человека ожидается на днях, — сообщил Ден. — До той поры нам надлежит всех здесь обаять, расположить к себе. В общем, стать своими людьми. Придется больше бывать на людях, так что позаботься о том, чтобы счастливая улыбка не покидала твоих прекрасных уст.

В целом ужин не порадовал, может, из-за усталости, а может, из-за трудно сдерживаемого раздражения, которое вызывал у меня этот тип. Он допил бутылку и теперь поглядывал на меня, прикидывая, с чего следует начать наше более близкое знакомство. В общем, входил в образ супруга, так что предполагаемые испытания грядут, лишь только мы окажемся в номере.

Так и вышло. Едва мы вступили в холл, как он сгреб меня за плечи и незамысловато сообщил, что мне надлежит сделать.

— Момент, — сказала я, отступая на пару шагов. — Я готова сделать все, что ты скажешь, для того чтобы с максимальным успехом выполнить задание, но ублажать тебя в мои обязанности не входит.

Физиономия его побледнела от злости, он тоже отступил на шаг, точно готовясь к прыжку с разбега, верхняя губа презрительно вздернулась, и на без того скверной физиономии появилась уродливая гримаса. Слова он произнес тихо, медленно и с нажимом.

— Ты будешь делать то, что я тебе скажу. Поняла, тварь?

— Отлично. — Я прошла к телефону и стала набирать номер.

— Куда ты звонишь? — вроде бы удивился он.

— Своим хозяевам. Если они подтвердят…

Договорить я не успела, он выбил из моих рук трубку и схватил меня за волосы.

— Ты у меня… — зашипел он мне в ухо, и мне стало ясно, что на добрые отношения между нами рассчитывать не приходится, так что особо напрягаться не стоит.

— Пусти, — сказала я. — Пусти, не то начну орать. Молодожены, бывает, тоже скандалят.

Он все еще держал меня за волосы, запрокинул мне голову, причиняя боль и вынуждая опуститься на колени.

— Не воображай себя человеком, шлюшка, — ухмыльнулся он. — Даже не мечтай. Знай свое место.

Он на мгновение ослабил хватку, и этого мне было достаточно, все-таки Ник не зря тратил на меня свое драгоценное время. Ден отлетел в сторону, не удержался на ногах и грохнулся на ковер, в лице его читалось изумление. Оно, конечно, быстро пройдет, и мало мне не покажется. Я смогла проделать такое только потому, что подобной прыти он от меня не ожидал.

Несмотря на мысль о близкой расплате, я едва удержалась от смеха, так забавно выглядел «молодожен», сидя на полу раскорякой и таращась на меня. Я опустилась в кресло, Ден наконец пришел в себя и поднялся. Теперь физиономия его была багровой, он не скрывал бешенства, к которому примешался стыд. Самый взрывоопасный коктейль.

— Значит, так, — вздохнула я. — Не сомневаюсь, что ты в пять минут способен наглядно мне объяснить, кто здесь диктует условия. И в том, что я стану любить тебя с большим трепетом ночи напролет, тоже не сомневаюсь. Но когда ты уснешь, а люди, даже если они такие крутые парни, как ты, иногда все-таки спят, я перережу тебе горло, чем, безусловно, поставлю под удар всю операцию, за которую, кстати, отвечаешь ты.

Он прошел к бару, налил себе какого-то пойла и выпил, стоя ко мне спиной. Потом повернулся и вдруг захохотал.

— А знаешь, ты мне нравишься, — заявил он, вволю насмеявшись.

Я ни на мгновение ему не поверила. Такие, как он, унижения не прощают, и его заявление — не более чем хорошая мина при плохой игре, и взгляд, которому Ден силился придать веселость, только подтвердил мое мнение. Мне было абсолютно ясно: я приобрела заклятого врага, которому мало просто оторвать мне голову, он будет это делать с наслаждением, которое, безусловно, пожелает продлить.

Но в тот момент я хотела лишь одного: чтобы он оставил меня в покое, и тоже включилась в игру под названием «мы друг друга понимаем и даже уважаем». Если учесть, что возможность вернуться домой живой с самого начала была под вопросом, выходило, что не так много я и потеряла, дав волю эмоциям.

— Извини, — с покаянным видом буркнула я.

— Брось, все в порядке. Сам напросился, — продолжил разглагольствовать он. — Я не привык, чтобы мне отказывали, вот и понервничал немного. Но дело прежде всего, — выдал он очередную улыбку.

Я не верила ни его улыбке, ни его словам. Впрочем, он не особенно старался сделать так, чтобы я поверила.

— Где ты ляжешь? — решила я сменить тему. Он с некоторым удивлением перевел взгляд на кровать, а я кивнула:

— Хорошо, я лягу в гостиной на диване.

— Что ты! — ужаснулся он. — Это не по-джентльменски. На диване прекрасно устроюсь я.

Я прошла в спальню, вынесла ему подушку с одеялом и немного постояла возле окна. В том, что он переживет недавнее унижение, не пожелав отыграться, я сомневалась, хотя, возможно, он отложит месть до окончания того дела, что привело нас сюда, но может и поторопиться. Такие типы чрезвычайно мстительны и нетерпеливы, правда, умные люди утверждают, что месть — то самое блюдо, которое следует есть холодным. В общем, я не особенно рассчитывала, что ночь пройдет спокойно. Расположение комнат в номере было для меня самым неудобным: в ванную вели две двери, одна из спальни, другая из холла. Замки отсутствовали. Я решила забаррикадироваться в спальне. К двери в ванную я подтащила стул, а к двери в гостиную банкетку — по крайней мере, бесшумно войти ему не удастся. Оглядев комнату и поморщившись из-за переполнявших меня невеселых мыслей, я легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Какое-то время Ден бродил в гостиной, что-то насвистывая, потом щелкнул выключатель, и все стихло. Должно быть, он улегся на диване. Бессонница давно стала моей ночной спутницей, и я приготовилась таращиться в потолок, но в этот раз все было по-другому. Кажется, я уснула почти мгновенно.

* * *

Открыв глаза, я обнаружила, что спальню заливает солнечный свет. Набросила халат и подошла к окну: отсюда был виден кусочек моря, между зарослей роз туда вели тропинки, вымощенные серым камнем. Я невольно улыбнулась, и тут услышала:

— Дорогая, ты уже проснулась?

— Да, дорогой, — буркнула я так, чтобы он не услышал, и ответила громче:

— Доброе утро. — Потом пошла в ванную, умылась и вдруг задержала взгляд на своей физиономии. Я редко смотрю на себя в зеркало, и когда это случается, у меня возникает чувство странной досады и мелькает мысль вроде «опять на глаза попалась». Я как будто стыдилась своего лица, а теперь оно вызвало удивление. Красивое лицо, которое могло принадлежать успешной женщине, у которой есть возлюбленный, обычная жизнь, есть радости.., которая может улыбаться вполне искренне, в общем, ничего общего с действительностью. Наверное, по этой причине я и воспринимала свое лицо как нечто чужеродное, как маску, которую носила не снимая. Она не мешала, но вместе с тем тревожила, потому что я понятия не имела, каково мое истинное лицо. Может быть, встав однажды возле зеркала и увидев что-то сморщенно-разбитое и кое-как склеенное, я бы порадовалась, что вот, мол, есть настоящая "я", и, возможно, заскучала бы по маске, но теперь беспокойство нарастало, словно настоящего "я" не существовало вовсе. Никогда, нигде.

— Такие мысли до добра не доведут, — произнесла я с печалью. Лицо красавицы в зеркале приняло сочувственное выражение. — Эй, ты кто? — спросила я и даже зачем-то протянула руку. То, что пальцы уперлись в стеклянную поверхность, лишь убедило меня в том, что я сама и весь этот мир не настоящие. — Выдумки шизофреника, — опять буркнула я, сама не зная, что имела в виду: мир или собственные мысли. Я собрала волосы в пучок и покинула ванную.

Дверь на огромную лоджию была распахнута, Ден в белом махровом халате устроился в кресле за стеклянным столиком, вытянув голые ноги на банкетку, читал газету, прихлебывал кофе из фарфоровой чашки, которая в его руке казалась несуразно маленькой.

Услышав шум за своей спиной, он повернулся, выдал свою суперулыбку и сказал:

— Ты потрясающе выглядишь. — Затем поднялся, аккуратно сложив газету, и шагнул мне навстречу, поцеловал меня в щеку, слегка обняв, и заговорил:

— Я распорядился, чтобы завтрак принесли в номер. Я не знаю твои вкусы и…

— Я все съем с благодарностью, — заверила я, опускаясь в кресло. Вид отсюда открывался потрясающий, я невольно залюбовалась им.

— Сразу после завтрака можем пойти на море, — продолжил Ден. — Ты не против?

— Конечно, нет.

Его стремление изображать из себя счастливого супруга слегка удивляло. В основном потому, что в голову не приходила причина, по которой он это делает. На людях понятно, но когда мы вдвоем… То, что он пытается загладить вчерашний инцидент, мне представлялось абсолютно нереальным. Значит, либо притупляет мою бдительность, либо просто дурака валяет, причем последнее казалось мне вероятнее, хотя в лице Дена не читалось и намека на насмешку.

В дверь номера постучали, и появился официант. Ден решил завтракать на лоджии, против чего я не возражала. Поесть он любил. Методично двигал челюстями и теперь вновь напоминал динозавра. Машина для убийства, которая решила под заправиться. У меня и так с аппетитом проблемы, а тут он и вовсе пропал.

— Ты ничего не ешь, — попенял мне Ден.

— Не хочется.

— Да? Надеюсь, это не я тебе аппетит порчу, — хмыкнул он.

«Ясновидящий», — мысленно скривилась я.

— Кстати, баррикады ты строишь совершенно напрасно, я не посягну на твою честь.

— Серьезно? — не удержалась я. — Вчера у меня сложилось другое мнение.

— Я предлагаю свою дружбу только раз, — улыбнулся он и, несмотря на улыбку, на его вкрадчивый голос, в нем чувствовалась угроза.

— Это мало походило на предложение дружбы, — удивилась я.

Он усмехнулся.

— Да? А ты привыкла, чтобы перед тобой на коленях стояли?

— Нет, не привыкла, — покачала я головой. — Желающих маловато.

— Чего ты выеживаешься? — нараспев сказал он и неожиданно ударил меня по губам, ударил вроде бы легко, но я едва удержалась в кресле. — Ты сама сказала, между супругами такое бывает, — засмеялся он, — Так что если немного походишь с разбитой рожей, ничего страшного.

— А ты нетерпелив, — усмехнулась я. — Не очень хорошее качество для человека твоей профессии.

— А ты чересчур независима для шлюхи, — отрезал он. — Мало учили?

— Достаточно.

— Ты так ничего не поняла, — посетовал он, а я сочла за благо заткнуться.

Через полчаса мы покинули номер. Я слегка припудрила разбитую губу, Ден наблюдал за моими действиями с паршивой улыбкой. На пляже мы пробыли часов до двенадцати, потом перебрались к бассейну.

— Тебе стоит завязать знакомства с дамами, — заметил Ден. — Начинай работать, дорогая.

Он заказал себе пива и устроился с газетой под полосатым зонтиком, а я решила поплавать в бассейне. На веранде стареющая дама в черном купальнике с блестками сидела в компании парня-латиноса лет двадцати пяти, с натянутыми улыбками они скандалили на дикой смеси английского и испанского. Парень собирался вечером в клуб, а дама выговаривала ему за какую-то блондинку и проигрыш в казино. В лице парня наметилась меланхолия.

— Пошла ты к черту, — незамысловато ответил он.

Рука ее дернулась, я решила, что она сейчас швырнет в него бокал, но обошлось.

— Скотина неблагодарная, — прошипела женщина, а парень поднялся и пошел в бар.

Я отправилась следом, бармен не знал ни испанского, ни английского, впрочем, знатоком русского языка, скорее всего, тоже не был, латинос пытался втолковать ему, что надо смешать в шейкере, полагаясь в основном на жесты.

— Вам помочь? — спросила я по-испански.

— О-о… — парень изобразил большую радость, а его дама, наблюдая за нами, заметно напряглась…

Вопрос с коктейлем был решен быстро, но уходить парень не спешил, устроился рядом со мной. Я заказала зеленый чай.

— Меня зовут Диего, — сообщил парень. — А вас?

— Юля.

— Сегодня приехали?

— Вчера, поздно вечером.

— Дорогой, принеси мне кофе, — заголосила дама.

— Извините, — пробормотал Диего и покраснел, что слегка удивило.

Взяв свою чашку, я пошла к Дену, чтобы дамочка успокоилась.

— А ты забавная шлюха, — хихикнул он, оторвавшись от газеты. И вдруг перешел на испанский:

— Откуда знаешь язык? В школе его вроде бы не преподают.

— По самоучителю, — усмехнулась я. — Было много свободного времени. В школе я учила английский.

Он тут же перешел на английский, причем говорил свободно и без акцента.

— И как успехи?

— Не жалуюсь.

— Талантливая девочка. Твой папаша вроде бы профессор?

— Профессор.

— Как же тебя угораздило, дорогуша?

— Дурная наследственность. Моя прабабка сбежала с карточным шулером, вот и меня вечно тянет на всякое дерьмо. Можно вопрос?

— Валяй.

— Ты меня экзаменуешь или сам выпендриваешься?

Он заметно помрачнел.

— Почему бы тебе не найти своему язычку другое применение?

— Я брезглива.

— Это поправимо. В хороших руках ты быстро исправишься.

* * *

Вообще-то мне неплохо жилось здесь. Можно было часами лежать на раскаленном песке пляжа, прогреваясь насквозь: сверху солнцем, а снизу жаром песка. Со дня на день должен был появиться нужный нам человек, но мне не хотелось об этом думать. И я до боли в глазах смотрела на море, на ярко-синее небо, зарывала ладони в песок и улыбалась без мыслей. Беспокоил меня только Ден, но с того первого дня он не проявлял ко мне особого интереса. К тому же мы не так часто бывали наедине. Вернувшись в номер, я сразу же проходила в спальню, буркнув «салют».

Безделье и неумеренное употребление спиртного делали людей разговорчивее и доступнее, в отеле все перезнакомились и жили «своей компанией», то есть надоедали друг другу с утра до вечера. Но иначе эти люди не могли. К полудню все собирались на веранде ресторана и обсуждали предстоящий вечер. Я участвовала во всех развлечениях по двум причинам: во-первых, этого требовал Ден, во-вторых, это избавляло от необходимости бывать с ним наедине. Развлечения мелькали одно за другим, как в калейдоскопе. В компании царила демократия, чтобы стать «своим», достаточно было одного: иметь деньги, а люди без денег здесь не селились.

Диего всерьез решил за мной приударить. По крайней мере, постоянно вертелся рядом, а его дама (звали ее Анастасией, хотя она предпочитала отзываться на Настеньку, что было смешно и одновременно грустно) особенно мне досаждала, хватала за руку и щебетала:

— Ах, милочка, как ты, должно быть, счастлива, у тебя такой прекрасный муж.

Сама она была вдовой. Муж скончался год назад, оставив ей то ли нефтяную вышку, то ли золотой прииск, в общем, на жизнь ей хватало. Она испытывала страсть к молодым жгучим брюнетам, подбирая их в основном в стриптиз-клубах, второй ее страстью были истерики. Без них не обходился ни один вечер, они стали неотъемлемой частью развлечений, за ужином даже заключали пари: начнет Настя скандалить прямо в ресторане или дотерпит до танцев?

Диего пользовался всеобщей любовью за веселый нрав, услужливость и способность танцевать ночи напролет. Он приглашал всех дам по очереди, что позволяло мужьям спокойно выпить, Анастасия при этом возбуждалась, лезла на стол показывать стриптиз или ныряла в бассейн в вечернем платье. Я как-то решила, что, когда дама покинет отель, он много потеряет: никакая анимационная программа не шла в сравнение с номерами этой любительницы.

На публике Ден, то есть, конечно, Денис, был ко мне внимателен и насмешливо нежен, что как нельзя больше подходило нашей легенде — мы представлялись как бизнесмен из Санкт-Петербурга и его супруга-домохозяйка. Но стоило нам оказаться вдвоем, как он становился молчаливым, говорил если не грубо, то отчужденно и резко, что меня, естественно, не удивляло. Исподволь мы следили друг за другом. Иногда я ловила на себе его взгляд, который казался мне странным, поскольку в нем угадывалось едва ли не восхищение, что было не правдоподобным, и потому я отнесла это смущение на счет развивающейся у меня шизофрении. Конечно, он видел, как на меня реагируют мужчины — оборачиваются, когда я прохожу мимо, а разговаривая со мной, слащаво улыбаются и жадно прицениваются к моему телу, — но вряд ли это производило на него особое впечатление, потому что Ден прекрасно знал: я здесь как раз затем, чтобы обольщать, в общем, выполняю свою работу. Он был уверен, что это игра, а мужчины вроде него никогда не попадают на крючок профессионалкам, потому что очень хорошо осведомлены об изнанке жизни. Злость, что я его отвергла, не только не утихла, но становилась сильнее. Ему, привыкшему к победам, было непонятно, с какой стати я ломаюсь, ведь, с его точки зрения, лечь с кем-то в постель для меня так же естественно и просто, как ему выпить бокал красного за ужином. Боюсь, что мое нежелание кинуться в его объятия навело моего «супруга» на неприятные мысли, что дело вовсе не во мне, а в нем. Если распоследняя шлюха тебе отказывает, кем же, черт возьми, она тебя считает? Что-то он чувствовал, не умея ни объяснить, ни понять, в чем дело.

— Ваша жена грациозна, — однажды сказала ему Анастасия.

По неизвестной причине все женщины обращались к нему на «вы», хотя он мило им улыбался и часто шутил. Он и ей улыбнулся в ответ. Это слово наверняка ему ровным счетом ничего не говорило. Он привык делить женщин на шикарных и прочих, вряд ли я в его шкале ценностей поднялась особенно высоко. Но временами, когда я с кем-то разговаривала или танцевала, я ловила его взгляд и видела в нем тоску. И еще видела, что он ненавидит меня. Это чувство, должно быть, укрепляло в нем и тайное подозрение, что я его презираю. И именно эта мысль доводила его до бешенства.

Как-то в ресторане он вдруг заявил невпопад:

— Разумеется, если бы в тебе не было чего-нибудь эдакого, Рахманов не стал бы связываться с тобой. У него нюх на баб.

Мне бы уже тогда следовало насторожиться, но я лишь пожала плечами. Иногда желания легко читались в его взгляде, они были незамысловаты, я видела, что больше всего на свете в те минуты ему хотелось швырнуть меня себе под ноги и топтать, стиснув зубы от наслаждения, слыша вопли и стоны. Что еще могло прийти в голову такому придурку? Меня это не особенно пугало, но тогда я не знала, как далеко это все зашло.

Ночью он стискивал зубами тонкую ткань простыни, глухо рычал, до боли сжимал кулаки и думал: «Черт бы побрал эту шлюху». Несколько раз он хотел подняться и идти ко мне, но его удержала боязнь скандала, до него уже дошло, что отказ с моей стороны не кокетство и не ломанье, и я начну кричать или чего доброго брошусь с балкона, он и этот вариант рассматривал всерьез. А работа есть работа, работа — прежде всего. Но уже когда все кончится… В этом месте он начинал ухмыляться. Каждую ночь по несколько раз он детально представлял, как рассчитается с дрянью за ее выкрутасы, и это приводило его в такое неистовство, возбуждало такое желание, что он вскакивал с постели и начинал тяжело ходить по комнате, пытаясь успокоиться.

Но при мне он редко выдавал себя, старался меньше смотреть в мою сторону и меньше говорить со мной, и ему это удавалось. Если бы я знала о том, что с ним происходит… Впрочем, если бы даже знала, что бы изменилось? Говорят, судьба и на печи найдет, так что знала я, не знала, какая разница…

Но был в отеле человек, который мне очень нравился: пятилетняя Дашка, которая приехала сюда с мамой и няней. Матери было не до нее, она начинала пить еще с утра, лежа у бассейна, няню охмурял один из официантов, то есть она тоже была очень занята, и Дашка была предоставлена самой себе. Других детей в отеле не наблюдалось, она, естественно, скучала и рада была поболтать с кем угодно. Мы очень быстро подружились. Особенно мне нравилось нырять в бассейне, когда Дашка сидела на бортике и громко отсчитывала секунды, проведенные мной под водой. Нырнув, я открывала глаза, вытягивала руки, а вокруг меня был сверкающий голубой мир с жемчужными всполохами. Я подолгу задерживалась под водой, пока Дашка не начинала визжать, а потом плюхалась в бассейн с голубой плиткой. Я сажала ее на спину, она прижималась ко мне всем своим тельцем, вцепившись ручонками в мою шею, и кричала:

— Я плыву на дельфине.

— Вам пора завести ребенка, — заявила Дену Анастасия, понаблюдав за нашей с Дашкой возней в бассейне.

— Мы работаем над этим, — с усмешкой ответил он и так взглянул на нее из-под очков, что она внезапно покраснела.

На четвертый день нашего здесь пребывания Дашка практически не отходила от меня, к большой радости своей мамаши и няньки.

— Не переусердствуй, — заметил Ден за обедом. — Девчонка, конечно, отличное прикрытие, но она может помешать твоей работе.

Я не думала о Дашке как о прикрытии, но в ответ на его слова кивнула и стала проводить с ней меньше времени, хотя сожалела об этом. Он вроде бы остался доволен. На пляж Дашку не отпускали, но и на пляже мы с Деном редко оставались наедине. Он охотно играл в баскетбол, иногда в нарды, подолгу плавал, в общем, особо не досаждал. Море было спокойным, я отплывала подальше от берега, и тело под водой обретало свободу, становилось удивительно послушным, гибким, а мне хотелось опуститься на дно и лежать, раскинув руки, лежать и смотреть вверх, как смотрят в небо. И оттого, что это было невозможно, желание становилось все настойчивее.

В конце концов, в один из вечеров, когда «компания» особенно разгулялась и пошлые шутки казались отвратительными, я осторожно выскользнула с веранды и пошла к морю. Охранник в будке, выкрашенной в белый цвет, у входа на пляж проводил меня любопытным взглядом. Я поспешила отойти подальше. Здесь было тихо, шум из отеля заглушали волны.

Море под вечер вдруг разволновалось, было темно, сюда доходил лишь слабый свет иллюминации, луны в ту ночь не было. Я стащила с себя платье и, замирая от восторга, вошла в воду, а потом упала в подступившую волну, широко раскинув руки. Мне хотелось заплыть далеко, но волна была сильной, меня отбрасывало к берегу. Я здорово выдохлась, да еще наглоталась соленой воды. Темный простор моря стал казаться опасным. Я выбралась на берег, с трудом натянула платье и пошла к отелю вдоль самой кромки воды. «Хорошо, что сегодня такая большая волна, — с усмешкой подумала я, — а то я бы точно утопилась».

И вдруг я споткнулась. Говорят, господь карает за грешные мысли… Я упала, и в это время волна, нахлынув, накрыла мое тело до плеч. Сердце блаженно замерло, я вытянула руки и стала ждать следующей волны, она пришла и снова отступила, а я лежала, расслабившись и закрыв глаза, вся отдавшись восторгу и сладкому оцепенению.

Думаю, я лежала так довольно долго, пока холод не стал подниматься по ногам к самому сердцу. «Надо идти», — решила я и тут же ощутила чье-то присутствие. Открыла глаза, чуть приподняла голову и увидела ноги Дениса, обутые в элегантные остроносые туфли. «Сейчас ударит», — решила я и зажмурилась. Он стоял неподвижно. Не зная, чего следует ожидать, я торопливо поднялась. Длинное платье из легкого белого шелка предательски липло к телу, я посмотрела в сторону будки и с тоской решила, что отсюда до нее слишком далеко. «Чего он молчит?» — подумала я вдруг и испугалась.

— Где-то туфли свои потеряла… — сказала я и притворно засмеялась, стараясь разрядить обстановку. — Мне нельзя так много пить.

Он быстро оглянулся и шагнул ко мне. Теперь мы стояли почти вплотную друг к другу, и по его лицу было видно, с какой силой им овладевает желание. И я вдруг так испугалась, что не сумела скрыть свой испуг, вскрикнула и отступила на шаг, забыв, что хищник всегда атакует, видя страх жертвы.

Он тоже сделал шаг, и я почувствовала его руки на своем теле. Он сбил меня с ног и навалился сверху, я хотела закричать, но невидящий взгляд Дена парализовал, я ударила его по глазам, он выругался и, запрокинув мне голову, стал целовать. Я задыхалась, мне было больно, я пыталась вывернуться, но он еще сильнее запрокидывал мою голову. «Да он мне шею свернет!» — мелькнула злая мысль. Я готова была уступить, но молчаливое животное желание, переполнявшее Дена, вселяло такой ужас, так отвратительны были его жадные поцелуи, его руки, что я вышла из оцепенения, охватившего меня вначале. Я смогла вывернуться из-под его тела и, собрав силы, ударила его коленом в живот. Он едва не выпустил меня, но тут же схватил за шею, а потом ударил с такой силой в лицо, что я на миг вроде бы лишилась сознания. Шелковое платье, которое он все никак не мог разорвать, доводило его до бешенства. Он рванул подол зубами, по-звериному рыча, потом левой рукой вдавил мою голову в песок, я перевернулась на живот, съежившись, а он снова навалился сверху. Я слышала его дыхание у своего уха, шумное, прерывистое. Я задыхалась и не могла кричать. Все вдруг перемешалось в моей голове, показалось, я снова в темном подвале и это Ник и гогочущие придурки вокруг. И я завыла от отчаяния, от безысходности и собственного бесссилия. Он рванул меня за плечо, едва не сломав ключицу, а я, точно спятила, зашептала жалобно:

— Не надо, не надо, не надо…

Биение крови отдавалось в голове оглушительным грохотом, и все вокруг стало зыбким и нереальным, небосвод раскачивался надо мной, и было одно желание — умереть.

И тут в глаза ударил свет фонаря. Я не сразу поняла, что это, но тело Дена вдруг обмякло, и он отпустил меня, а я увидела, что в нескольких шагах от нас стоит охранник, смущенно покашливая.

— Простите, у вас все в порядке? — спросил он, не рискнув приблизиться, и отвел фонарь в сторону.

— Более чем, — ответил Ден спокойно. — У меня ревнивая жена, надумала утопиться. Припадок закончился, дорогая?

Охранник поспешно удалился, Ден разжал руки, я отползла в сторону и посмотрела на него. Рот перекошен, из нижней губы идет кровь… Он напоминал упыря из фильмов ужаса, он был отвратителен и по-настоящему страшен. Я набросила на плечи платье, ставшее бесполезной тряпкой. Ден поднялся, отряхнулся, глухо пробормотал:

— Черт бы их всех побрал… Идем, — сказал он мне.

— В таком виде? — Зубы стучали, голос звучал странно, то глухо, то слишком высоко.

— Возьми мою рубашку, подождешь возле бассейна, пока я схожу за каким-нибудь платьем.

Мы пошли к отелю. Шли очень медленно, ноги утопали в песке. Один раз я едва не упала, он поддержал меня, и я почувствовала, как дрожит его рука. Прояснения в мозгах все еще не наблюдалось, потому что я вдруг спросила:

— Это правда, что ты выпотрошил одного парня еще живым? Выпотрошил, точно курицу?

— Он здорово меня разозлил, — ответил Ден. — Каких еще страшилок ты успела обо мне наслушаться?

Мы как раз поравнялись с будкой охранника, и отвечать не пришлось.

Я устроилась в тени кустов возле бассейна и стала ждать Дена. Он вернулся быстро с платьем и туфлями для меня, молча ждал, пока я оденусь, повернувшись ко мне спиной. Оказавшись в номере, мы, не говоря ни слова, разошлись по своим комнатам.

* * *

Утром я долго не решалась выйти из спальни. Лежала в постели, и мне казалось, что я очень больна, просто раздавлена болезнью и ни за что не смогу подняться. Я думала о Дене, и мне было страшно. Ночью я ждала, когда он явится, а не дождавшись, испугалась еще больше. С полчаса я лелеяла мечту о бегстве, ублажая себя ею, ни одного мгновения по-настоящему не веря, что всерьез смогу решиться сбежать. «Значит, то, что о нем болтают, правда», — подумала я почти с удовлетворением. Сейчас я поверила бы любым ужасам, если бы кто-то стал мне их рассказывать. Мне казалось, что он способен на самую невероятную жестокость. "Что я против него? — с тоской рассуждала я. И еще подумала:

— Безумие — бороться с ними". И, может быть, в глубине души была рада, что бороться с ними — безумие, это ведь от многого избавляло, хотя вряд ли я смогла бы ответить на собственный вопрос даже самой себе. Я знала лишь одно — я боюсь. И Дена и тех, кто стоит за ним. Мне они представлялись то какими-то огромными бестелесными призраками, то мрачными чудовищами. Сила, коварство… Голиафы. Голиафа сразил юноша-пастух, только я не похожа на Давида. Машка права: кишка тонка для геройства.

В комнату без стука вошел Ден. Что-то в его облике изменилось. Я поняла это сразу, лишь только взглянула на него.

— Что случилось? — поспешно спросила я, вглядываясь в его физиономию.

Он улыбнулся. И меня вдруг поразила мысль, что он красив. Безупречно мужественный облик, заставляющий взволнованно биться сердца бесконечного числа женщин. «Еще одна шутка господа», — решила я и едва сдержалась, чтобы не хихикнуть.

— Ты долго валяешься в постели сегодня, — ответил он. — Надеюсь, сможешь собраться за полчаса.

Я торопливо поднялась, он смотрел на меня, но я была уверена, что он меня не видит. Его занимало что-то другое. Он прошелся по комнате энергичной походкой, и мускулы под его легкой рубашкой напряглись, точно перед прыжком.

— Постарайся выглядеть поэффектней, — сказал он. — Я знаю, ты это можешь.

Он улыбнулся, и тут до меня дошло: тот, кого мы ждем, здесь. Оттого и Ден сегодня… Я внимательно посмотрела на него. Неужели он рад? Счастлив? Поэтому у него такое лицо? Взглянув на меня, он вдруг нахмурился.

— Черт бы побрал Рахманова за то, что он подсунул мне свою шлюху. Хороша помощница, ничего не скажешь. Что ты надеешься разглядеть в моей физиономии?

Я решила, что он сейчас разозлится и для начала заедет мне в ухо, но он несказанно удивил. Подошел, потрепал меня по щеке и сказал участливо:

— Я рад, что этот тип наконец-то приехал. Развяжемся с нашим делом и разбежимся. Чем скорее, тем лучше.

То ли от его неожиданного ласкового голоса, то ли от напряжения, которое чувствовалось в нем, я вдруг подумала, что он ищет моей поддержки. А вслед за тем пошли и вовсе глупые мысли. Разве он хотел убивать? Разве кто-нибудь хочет? Я посмотрела в его глаза, светлые, надменные, с затаившейся в глубине зрачка растерянностью, и мне захотелось поверить, что в самом деле так оно и есть. Он почувствовал мой взгляд, но расценил его по-своему — как по-женски беспомощный взгляд. Он был уверен, что может поцеловать меня, и я не оттолкну, и мои губы раскроются навстречу ему, но сейчас он не хотел этого. Он не торопился. Он еще хорошо помнил, как в остервенении рвал зубами шелк платья, когда ему хотелось покорности моего тела и власти над ним. К тому же его ждала работа, а работа всегда важнее баб и прочей дребедени. В общем, он не стал целовать меня, к счастью для нас обоих. Потому что, сделай он это, я бы ударила его: то, что он принял за покорность, было лишь равнодушием.

* * *

Пожилой мужчина с красной по причине жары лысиной, которую он то и дело вытирал платком, был консерватором. Рубашки такого покроя давно вышли из моды, как и очки в роговой оправе. Часам тоже было лет пятнадцать как минимум. Он смотрел вокруг с таким видом, точно пытался отгадать, какого лешего его сюда занесло. Публика вряд ли ему нравилась. Впрочем, первое впечатление часто бывает обманчиво. Глядя на него, я размышляла, на чем можно его зацепить. Вряд ли дядьку интересуют девушки моего возраста. В любом случае он должен проявлять осторожность.

— Что скажешь? — спросил Ден, проследив мой взгляд.

— Он один, уже хорошо, — ответила я, только чтобы что-то сказать. — У него есть какие-нибудь недостатки?

— Судя по досье, он практически ангел, странно, что крылья не выросли.

— Что ж, попробуем его расшевелить.

— Ты уж постарайся, — хмыкнул Ден, глядя на меня с усмешкой.

Такое впечатление, что он просто жаждет моего провала. Впрочем, может, так оно и есть. Наши отношения дружескими никак не назовешь. Однако я бы на его месте особо не радовалась, если уж мы работаем вместе. Мой провал в определенном смысле станет и его провалом тоже.

«Для начала стоит обратить на себя внимание, — мысленно разрабатывала я план операции. — Проще всего это сделать вечером. Приглашу танцевать Диего, танцует он очень неплохо, и я в его объятиях должна смотреться сокрушительно. Если не напугаю старика, то непременно заинтересую. Впрочем, ему нет и шестидесяти, а мужчины к своему возрасту относятся спокойнее, чем женщины. Решено, вечером показываем класс».

Но жизнь внесла свои коррективы, дав мне повод лишний раз согласиться с известным утверждением, что человек предполагает, а господь располагает. Познакомила нас Дашка. Мы играли с ней в мяч возле бассейна, она стукнула по мячу ногой, он отлетел в сторону и приземлился прямо на голову Литвинову. Сообразив, что произошло, я мысленно чертыхнулась: дядя, скорее всего, сейчас разгневается, и наше предполагаемое знакомство обернется неприятностями. Но Литвинов оказался вполне покладистым человеком — он поднялся, подхватив мяч, и шагнул к Дашке со словами:

— Кто у нас здесь такой замечательный футболист?

— Дядя, я нечаянно, — засмущалась девчушка.

Они принялись болтать, и новый отдыхающий за руку подвел ее ко мне, успев за это время с ней познакомиться.

— У вас очаровательная дочка, — сказал он.

Я улыбнулась и тоже извинилась, а Дашка пояснила:

— Это Юля, а моя мама вон там, — ткнула она пальцем в сторону бара, где ее мать обреталась по обыкновению. — Юля моя подруга, мы с ней здесь познакомились. Она научила меня нырять. А вы нырять умеете?

Через минуту малышка демонстрировала нам свои достижения, а мы ей хлопали.

— Очаровательный ребенок, — сказал он, и я кивнула. — Вы здесь одна отдыхаете?

— Нет, с мужем.

— А дети у вас есть?

— Нет, — помедлив, ответила я. — У мужа на этот счет свои взгляды. Держи мячик, — крикнула я Дашке и тоже полезла в бассейн.

Новый знакомый немного постоял, наблюдая за нами, затем вернулся к своему шезлонгу. Начало было положено, с чем меня не преминул поздравить Ден.

— Гениально, — хихикал он.

— Сказать спасибо следует Дашке.

— Разумеется.

В течение дня мы еще несколько раз заговаривали с Литвиновым, кажется, против моего общества он не возражал. Вечером я обратила внимание, что он ищет меня в толпе взглядом, затем его взгляд переместился на моего мужа, и Ден ему почему-то не понравился, хотя в тот момент он развлекал двух пожилых дам и изо всех сил старался быть «душкой». «Должно быть, у дяди неплохое чутье», — решила я и посоветовала себе быть осторожнее.

На следующий день мы встретились как старые знакомые, Литвинов составил нам с Дашкой компанию во время прогулки, но говорили мы в основном о Дашке, то есть о том, какой она замечательный ребенок. Выяснилось, что у него есть внучка, но видятся они крайне редко, так как сын развелся с ее матерью и та против того, чтобы девочка бывала у них. Я говорила мало, о себе еще меньше, правда, один раз все-таки разговорилась, когда речь зашла о книгах, рассказала о том, что читала в детстве. Как-то само собой выходило, что все приятные воспоминания у меня касаются детства, а в настоящем времени в моей жизни мало чего хорошего. Должно быть, Литвинов все понял правильно, потому что взгляд его стал сочувствующим, а голос ласковым, он вроде бы желал вселить в меня надежду, мол, все хорошее еще впереди. Черт его знает, может, не я его соблазняла, а он меня.

Вечером третьего дня после того, как народ наконец-то разошелся и веранда опустела, я устроилась в уголке с видом на море и с печалью на челе. Уходя, Литвинов, вне всякого сомнения, обратил на это внимание, потому что вскоре тоже оказался на веранде.

— Прекрасный вид, — кивнул он не совсем уверенно. — Ждете мужа?

— Что? А.., нет. Он ушел спать. Неважно себя чувствует. А у меня бессонница.

— А я думал, бессонница это что-то стариковское, — пошутил он.

— Не хотите прогуляться к морю? — спросила я с таким видом, как будто идея только что пришла мне в голову.

— С удовольствием.

И мы отправились на прогулку, которая затянулась на два часа.

Я с удивлением отметила, как легко дается мне ложь. Угрызения совести вроде бы тоже не беспокоили. Я шла рядом и сияла от счастья. На следующий вечер прогулка повторилась. Мы как-то вдруг заговорили о моем муже, и я призналась, что наш брак большая ошибка. Литвинов слушал и кивал. Я ненавязчиво коснулась его руки, и он моей руки более не выпускал, а я опять гадала: кто из нас кого соблазняет? Далее все оказалось совсем просто. Я, мучаясь рядом с нелюбимым мужем, наконец-то обрела родственную душу, а Литвинов вдруг испытал чувства, о которых успел забыть. И мы рухнули в объятия друг друга, воспользовавшись тем, что мой муж уехал на экскурсию. Греху предавались в нашем номере, что Литвинова даже не насторожило. Разумеется, в номере была установлена необходимая аппаратура. Уверена, она была и в номере Литвинова, из чего я заключила, что «трудимся» мы здесь не одни. Впрочем, в наличии у Дена помощников я не сомневалась.

Я не чувствовала ни стыда, ни отвращения, оказавшись с ним в постели. Впрочем, я давно уже мало что чувствовала. Все-таки в какой-то момент мне стало жаль Литвинова. Человек вырвался отдохнуть впервые за два года, решил пожить в свое удовольствие и вот.., вот он лежит рядом, а по соседству Гадюка-Ден ждет своего выхода. Человек, от которого зависит его дальнейшая судьба, а может, и жизнь.

Дверь распахнулась, а я невольно вздохнула: значит, все кончилось. Литвинов вздрогнул, резко приподнялся. Мне не надо было вскакивать и вздрагивать, я и так знала, что в дверях стоит Ден. В первую минуту Литвинов растерялся, как и любой другой на его месте, особенно услышав гневный окрик: «Какого черта вам здесь нужно?» «Забавный вопрос, — мысленно хихикнула я, — Отгадай с трех раз, парень».

Литвинов беспомощно посмотрел на меня, пытаясь найти у меня поддержку, в тайной надежде, что я сама все объясню своему мужу. Но играть в комедию «уличенная жена» я не собиралась, решив, что моя роль на этом закончилась, встала с постели, набросила рубашку и удалилась в ванную, где включила воду на полную мощность.

Мужчины, когда они без штанов, чувствуют себя страшно беззащитными — нагишом гордо не уйдешь, а одеваться под чьим-то взглядом надо уметь, лично у меня на приобретение навыков ушло много времени и нервов. В общем, я не желала знать, что там происходит. Вдруг уставилась в зеркало и вроде бы удивилась: кажется, я тоже большая ошибка природы, неужто такой опытный человек, как Литвинов, не разглядел за моей ангельской внешностью малоприятную особу? Впрочем, он, скорее всего, не знаток женщин.

— Ну, что? — спросила я себя, потерев лицо ладонями. — Еще одно доброе дело? Что я должна сейчас чувствовать? Отвращение к себе, ненависть?

Но я по-прежнему ничего не чувствовала, кроме тоски, словно я вновь маленькая девочка и меня во время праздника наказали: заперли одну в комнате. День тянется бесконечно медленно, а с улицы слышен веселый смех детей.

Несмотря на все усилия, до меня доносились голоса из спальни (даже вода не спасала) — жесткий приглушенный голос Дена, возбужденный, почти визгливый, Литвинова. «Неужели он не согласится?» — думала я. Мне хотелось войти в спальню и сказать: «Разве вы не понимаете, с кем имеете дело? Вас просто раздавят…» Если бы он согласился, я бы обрадовалась, и не только из-за того, что не пришлось бы лишний раз брать грех на душу. Наверное, так мне было бы легче пережить собственное поражение.

Вдруг все стихло. Потом дверь распахнулась, и в ванную вошел Ден. Физиономия его слегка покраснела, никаких следов победы (впрочем, поражения тоже) не читалось.

— Ничего не вышло, да?

Ден улыбнулся.

— Ты сделала все, как надо. Ты — молодчина.

Я усмехнулась, глядя в пол. Ден вернулся в спальню, на ходу достал мобильный, быстро набрал номер.

— Как дела, приятель? Отлично. Приступайте.

Я сдавила виски пальцами от внезапной боли, закрыла глаза. Когда я вновь открыла их, Ден стоял рядом и внимательно смотрел на меня. То, что он последнее время вел себя сдержанно, пугало не меньше, чем приступы ярости. Причин остерегаться его у меня стало даже больше, я считала его спокойствие притворством.

— Теперь только ждать, — сказал он, усмехнулся и пожал плечами, а я спросила, хотя делать этого не следовало:

— Ты не боишься, что он предпримет меры?

— Мы об этом узнаем, — кивнул он. — В конце концов, он не тайный агент, а обычный дядя пенсионного возраста. Возможно, подергается немного. Но, скорее всего, ничего предпринимать не рискнет. Ну, а если рискнет, что ж.., тогда мы его потеряем. Навечно.

У Дена наверняка был план. Возможно, даже не один. Но меня не интересовали его планы, по крайней мере, задавать вопросы я не решилась. За ужином Литвинова не было, но Дена это, похоже, не волновало. К завтраку Литвинов вышел, пытался вести себя, как обычно, но в мою сторону не смотрел, и это выглядело довольно забавно, актером он оказался никудышным. Я ожидала, что он уедет, но еще два дня он оставался в отеле, правда, предпочитал обществу свой номер. Глазастая Анастасия спросила меня:

— Как ваш друг себя чувствует?

Я ответила, что из-за жары у него проблемы с давлением.

Теперь я почти все время проводила с Дашкой, иногда чувствуя, что на меня смотрят. Кто жег мне спину гневным взглядом, Литвинов или Ден, осталось загадкой, и у того и у другого не было повода особо меня жаловать.

В субботу Дашка уезжала. Ее отъезд меня огорчил, я не представляла, что буду делать здесь без своей маленькой подружки. Я вышла к автобусу ее проводить и с удивлением обнаружила, что Литвинов тоже отправляется с ними. Странно, что он предпочел автобус, а не поехал на такси. Впрочем, трансфер до аэропорта бесплатный, а он, возможно, экономный человек. Автобус отправился, а я еще долго топталась возле входа в отель.

Ден сидел в баре, вытянув ноги, с видом счастливейшего человека.

— Нам не пора сматываться? — спросила я, желая испортить ему настроение. — Что, если к нам уже проявили интерес?

— Уедем на следующей неделе, как и собирались.

О том, что собирались, я услышала впервые.

— На следующей неделе? — переспросила я.

— Именно так, любимая, — довольно хихикнул он и мне подмигнул.

— О'кей, вождь, — кивнула я и пошла купаться.

К вечеру Ден вновь сиял, как новенькая монетка, узнать причину его радости я не спешила. К тому моменту в отеле уже поползли слухи о теракте в городе, однако настолько неясные и бестолковые, что я поначалу не обращала на них внимания. После ужина постояльцы собрались возле телевизора в холле узнать новости. Я отправилась вместе со всеми, хотя не очень-то меня новости интересовали. В мире, если верить статистике, каждую секунду кто-то кого-то убивает. Однако меня ждал весьма неприятный сюрприз: оказывается, взорвался автобус с туристами по дороге в аэропорт. Если у меня еще и были сомнения, то они рассеялись, лишь только я взглянула на Дена. Дамы заохали, мужчины вздыхали. Теракт, другой версии у следствия, кажется, не было. Ден все рассчитал правильно: в этой части планеты теракты не такая уж редкость, автобус собирал туристов из разных отелей, в какой момент в нем оказалась бомба, установить вряд ли возможно.

— Господи, там же Дашка! — простонала Анастасия.

А я подумала: «Все, хватит». Поднялась и направилась в номер. Ничего, кроме отвращения, я не чувствовала, оно заглушало и боль, и страх. Я ускорила шаги, чтобы поскорее отделаться от него.

Вошла в ванную, умылась, избегая взгляда в зеркало, взяла полотенце, деловито оглядела его и решила, что подойдет. Разорвала его на полосы, оглядывая потолок и стену в поисках чего-то подходящего. И такое нашлось. Взобралась на ванну и, глядя на свои ноги, подумала: «Вот и все. Как же нелепо».

Я лежала в постели поверх одеяла, Ден стоял рядом с растерянной физиономией. Несмотря на ситуацию, мне хотелось рассмеяться, глядя на него.

— Выпей воды, — сказал он.

Я не ответила. Десять минут назад он вынул меня из петли, вдруг появившись в ванной. Если б на двери был замок, он потратил бы время, пытаясь достучаться, а потом ломая его. И я бы сейчас не лежала здесь, разглядывая потолок. Я была бы.., черт знает где, но точно не здесь, и мне не пришлось бы видеть его, а главное, решать, что делать дальше. Забавно, что так много зависит от наличия и отсутствия замка на двери.

Ден хмурился, и его мысли угадать было нетрудно. Вряд ли происшедшее явилось для него полной неожиданностью. Не зря он пошел за мной и, не обнаружив в гостиной, сразу направился в ванную, подсознательно ожидая чего-то в таком роде. И когда толкнул дверь в ванную, уже знал мои намерения.

— Выпей воды, — сказал он еще раз, бросил в стакан две таблетки, поясняя:

— Здесь снотворное. Тебе надо уснуть.

В нем чувствовалась странная неловкость, и это удивило. То, что он здорово злился, понятно, и то, что поспешил вынуть меня из петли, тоже: осложнения ему не нужны. Хотя моя смерть вряд ли особо повлияла бы на дальнейшее. Ден из тех, кто готов к любым ситуациям.

Я взяла стакан и покорно выпила, лишь бы отделаться от него. Но он не уходил. Взяв у меня из рук стакан, поставил его на тумбочку и прошелся по комнате. В походке ощущалась нервозность, и чувство растерянности не проходило, что по-прежнему сбивало с толка.

— Что вдруг на тебя нашло? — буркнул он.

Я молчала, он терпеливо ждал, и я наконец ответила, хоть и не видела в том смысла:

— Дашка…

— Вот оно что, — удовлетворенно кивнул он, словно все разом стало для него понятно. — Не стоило тебе к ней привязываться…

Да, именно так: сама по себе ее жизнь не имела никакого значения, просто я допустила непростительную ошибку.

— Слушай, а тебя не смущает, что ты только что убил двадцать восемь человек? — с неизвестно откуда взявшимся любопытством спросила я.

Он как раз шагнул к окну, но повернулся, взглянув с изумлением, и засмеялся. Затем сел в кресло, раздвинув ноги, и, опершись на них руками, с усмешкой спросил:

— Не поздновато задумалась, дорогая? О таких вещах стоило поразмышлять раньше, до того, как ты полезла в это дерьмо.

— Значит, не смущает, — констатировала я.

Его это разозлило.

— Я выполняю работу, за которую мне платят. Вот и все. Это не моя война. Пусть те, кто ее затеял, пекутся о своей душе. И твой припадок совестливости сейчас совсем некстати. Так что советую тебе не валять дурака.

— Один умный человек сказал: покаяться никогда не поздно.

— Это не его распяли благодарные слушатели? Что ж, валяй, кайся. Выйди на площадь, поклонись на четыре стороны и попроси прощения. Как думаешь, за все твои грехи пожизненное тебе уже набежало или нет? Ну, лет-то на пятнадцать ты точно успела наворотить, я прав? У тебя будет время замолить грехи.

— Катись отсюда, — устало сказала я.

— Вот что, милая, — еще больше разозлился Ден. — Твоя попытка почистить совесть гроша ломаного не стоит. Дешевая мелодрама. Кому и что ты хотела доказать? Какой говенный мир вокруг и какая у тебя прекрасная душа? Ах, бедную девочку злые дяди заставили делать плохие вещи, а она пошла и удавилась. Чего ж хорошей девочке мешало держаться подальше от плохих дядей? Поздно, дорогая, поздно.

— Ты прав, — кивнула я. — А теперь катись отсюда.

Я в самом деле считала, что он прав. Прав, как ни противно это сознавать. И, даже отдав свою никчемную жизнь, Дашку я не верну. Он продолжал сидеть в кресле, с ненавистью глядя на меня. И уходить не собирался.

— Вот что я тебе скажу, — продолжил он. — Завтра ты проснешься и начнешь цепляться за свою жизнь. И успеешь еще много чего натворить. Такие, как ты, любят тешить себя мыслями о совести и при этом пакостить ближним. Хочешь знать, как ты кончишь? Старой пьяницей, никому не нужной и самой себе противной. Если тебя, конечно, не пристрелят раньше. Ненавижу таких, как ты, — по слогам произнес он.

— А как ты видишь свое будущее? Выйдешь на пенсию и будешь разводить цветы? Один знакомый придурок всерьез об этом мечтает.

— Неужели? — Ден вдруг рассмеялся, запрокинув голову. — Забавно. Значит, Ник решил разводить цветы на пенсии?

— С чего ты взял, что я говорила о Нике?

— А ты имела в виду кого-то другого?

— Значит, вы знакомы, — констатировала я.

— Более или менее. Но цветы для меня новость. Дорогая, я очень хорошо знаю вашу лавочку, и кто там чего стоит, тоже. И о тебе я знаю все. Больше, чем ты сама о себе знаешь. Шлюха, дрянь, а теперь еще и дура. — Он поднялся и шагнул к двери. — Сладких снов, дорогая.

Я натянула одеяло на голову, надеясь, что таблетки скоро начнут действовать. Хорошую перспективу он нарисовал. А что, он ведь и в этом прав. Начну жить как ни в чем не бывало: слушать Ника, бояться за свою шкуру… И вдруг мне стало смешно. Я даже вслух хихикнула в темноте, еще плохо понимая, что происходит. И тогда поняла. Я больше не боюсь. Ни этого типа за стеной, ни Ника, никого. Ден прав: вряд ли я доживу до старости. Но и это не пугало.

Потом, через много месяцев, я вспомню сегодняшний разговор. И вновь меня поразит, как странно распоряжается нами судьба. Для Дена было бы лучше, оставь он меня висеть в ванной. К сожалению, для меня тоже.

* * *

Проснувшись, я опять увидела его. Он спал, сидя в кресле в трех шагах от меня. Должно быть, все-таки подстраховывался, несмотря на свои слова и опасаясь, что моя мелодраматическая выходка может иметь продолжение. Лицо его с приоткрытым ртом казалось очень мирным и чуть глуповатым. «Я могу его сейчас убить», — вдруг подумала я и почувствовала, как вспотели руки и сердце застучало быстрее. Ден проснулся, резко открыл глаза. Несколько секунд мы сидели, впившись взглядом в зрачки друг друга, словно две кошки, которые еще не знают, что делать — пойти рядом, принюхиваясь, или вцепиться в противника. Он нахмурился и спросил неожиданно мягко:

— Как ты?

— Отлично, — ответила я.

— Мы не могли допустить, чтобы его смерть как-то связали… — заговорил Ден и смешался.

Он вел себя странно. Черт знает, что происходило в его голове. Теперь он сидел почти спиной ко мне, и я видела его затылок, и чуть в профиль висок, и ухо, плотно прижатое к черепу. В его облике вновь проступило что-то звериное, мощное, безжалостное. «Он думает обо мне», — решила я. Ден закурил, нахмурился, должно быть, оценивая обстановку. Я точно читала его мысли. Бабам он не доверял и теперь прикидывал, способна ли я поломать ему игру. Он повернулся и успел поймать мой настороженный взгляд.

— Сможешь спуститься вниз? Или сказать, чтобы завтрак принесли сюда?

Каждая лишняя минута, проведенная с ним, представлялась невыносимой. Но когда я оказалась среди людей, ставших уже привычными, вновь услышала разговоры о теракте и бедной Дашеньке, поняла, что долго не выдержу.

— Пойду к морю, немного прогуляюсь, — сказала я.

— Охотно составлю тебе компанию, — усмехнулся Ден. Может быть, решил, что я надумала утопиться? Напрасно. На это нужны силы. У меня их не было.

Мы долго гуляли, изредка перебрасываясь словами. Он усердно изображал заботливого мужа, а мне было так тошно, что его присутствие уже не раздражало, а скорее успокаивало. Он шел совсем рядом, я чувствовала тепло его руки, привычный запах его одеколона и жевательной резинки, от которого не мог избавить даже запах моря.

— Денис, — позвала я.

Он вздрогнул, наверное, от неожиданности — я впервые назвала его по имени. До сих пор как-то обходилась, а теперь вдруг получилось само собой. А еще меня саму поразил мой голос, который звучал как-то странно, с непривычной интонацией. Ден внимательно посмотрел на меня, и теперь я сожалела, что произнесла его имя. Не стоило обращаться к нему, и уж тем более не стоит задавать вопрос, который я собиралась задать. Он вглядывался в мое лицо, точно силился отыскать в нем что-то важное.

— Я слушаю, — не выдержал он.

— Нет, ничего… — покачала я головой.

— Ты хотела что-то спросить?

— Лезут в голову всякие глупости.

— Давай свои глупости, я добрый, — подмигнул он.

— Я как-то спросила Ника, не снятся ли ему покойники.

— И что он ответил?

— Сказал, что человек такая скотина, что привыкает буквально ко всему.

— Узнаю старину Ника, — хихикнул Ден.

— Можно привыкнуть убивать?

— Это твой глупый вопрос? — Он спокойно смотрел на меня, ответил без усмешки:

— Ник прав. Можно привыкнуть к чему угодно, кроме одного — собственной смерти, ее мало кто любит. А убивать других — многим даже нравится.

— Тебе?

— Мне? — Он пожал плечами. — Не замечал. Но покойники мне не досаждают. И совесть не мучает, если ты об этом. Если тот свет существует, то отвечать буду не я, а те, кто меня нанимает.

— Откуда тебе знать?

— Придет время, и все выяснится.

— А если Бога нет, то и отвечать не перед кем?

— Ага. Спи спокойно, детка.

— А люди?

— А что люди? Люди великие путаники. Господь сказал — не убий. Не убий, и все. Без всяких оговорок. И что твои люди? Не убивают? Как бы не так. И все норовят придумать своим грязным делам оправдание, упаковать их красиво. Сказать, что они во имя свободы и независимости, к примеру. У меня два ордена, дорогуша. Отгадай, за что я их получил? За то, что убивал. Убивал, потому что Родина послала, хотя те парни не сделали мне ничего плохого. И меня назвали героем. И навешали всякой дребедени на грудь. А когда я убил, потому что хотел это сделать, потому что эта сука иного не заслуживала, они дружно заголосили, что я преступник. Двойной стандарт, как любит выражаться наш президент. Так что я послал всех к черту с их двойной моралью. И с тех пор живу распрекрасно. И тебе советую. — Он взял меня за плечо и притянул к себе. — Ты умеешь быть ласковой? — шепнул на ухо.

Я осторожно высвободилась.

— Вряд ли я доставлю тебе удовольствие.

— Как знать. Отчего бы не попробовать?

— Давай возвращаться, — попросила я.

Он пытался меня удержать, но во мне было только равнодушие, и это охладило его пыл. Я пошла впереди, а он крикнул насмешливо:

— Дорогуша, у меня такое чувство, что ты так и будешь идти впереди, торопливо и недосягаемо.

— Поживи немного с мечтой, — засмеялась я и помахала ему рукой. Он не принял шутки, стоял и смотрел мне вслед, презрительно вздернув губу.

* * *

Странные то были дни. Теперь мы редко общались с остальными постояльцами отеля, как-то само собой выходило, что мы оказывались вдвоем, и каждый из нас стремился к этому. И разговоры, которые мы вели, тоже были странными. Ненужными уж точно. Ден теперь часто говорил о таких вещах, которые раньше ему, должно быть, просто в голову не приходили. А может быть, и нет: может быть, он всегда о них думал, но не в словах — чувствовал, что ли, а не думал, — а теперь облек свои мысли в слова, которые презирал. Он рассказывал мне о своей жизни, и я кожей чувствовала его потребность говорить, хотя было заметно, что вообще-то он считал подобные разговоры чепухой, пустой тратой времени. А я внимательно слушала. Меня мучило странное любопытство, хотелось понять, как и почему люди становятся такими, как Ден, ведь проще всего решить, что родился сволочью, оттого и стал ей. А как же быть со мной? Или я тоже родилась сволочью, и мои первые семнадцать лет жизни не более чем притворство? Нет, тут что-то не так. Смогу я привыкнуть, как он, а главное: хочу ли я этого?

Ему нравилось говорить со мной, нравилось чувствовать себя сильным, неуязвимым, ловить на себе мой взгляд. Солнце припекало, и тент не спасал от него, вокруг шныряли мальчишки и предлагали всякую всячину. Ден полулежал в шезлонге и играл апельсинами. Его крепкие руки проворно мелькали в нескольких сантиметрах от моего лица. Я не видела его глаз, скрытых темными очками. Когда я видела его глаза, устремленные на меня, мне становилось не по себе, но когда их скрывали очки, чувство это лишь возрастало.

Я смотрела на лицо Дена, сейчас точно лишенное глаз, смотрела на его руки, на его мощную грудь с тремя небольшими шрамами возле соска, на шрам возле правого уха, обычно скрытый волосами. Сейчас волосы были мокрыми после купания, они сбились на сторону, и шрам стал хорошо виден.

— Значит, ты воевал? — спросила я.

Хотя какое мне до этого дело? Наверняка у него есть история, которая все объясняет, которая даже может вызвать сочувствие. Такая, как моя. Трагическое стечение обстоятельств, и вот мы то, что мы есть. Меня терзал страх, а его, возможно, ненависть. Но как бы мы ни оправдывали себя, я-то знала: все не так. Нет оправдания тому, что он сделал. Мы сделали. Потому что если я с ним, значит, в том, что произошло, есть и моя вина. А мы сидим на пляже как ни в чем не бывало, и я задаю ему вопрос, а он кивает в ответ.

— Шрам возле уха… — вновь говорю я, и он опять кивает.

— Осколок гранаты. В тот день нам здорово досталось, из тридцати человек выбралось девять. Я угодил в госпиталь, в третий раз. Генерал явился прямо туда вручать нам ордена — мне с пластиной в башке, парню без обеих ног и еще одному герою, тому больше всех повезло, ему снесло подбородок, ни челюсти, ни языка, просто дыра, которая начинается от носа. Представляешь, как он обрадовался ордену? Через неделю приехала его жена и грохнулась в обморок, а потом поспешила смыться, и правильно сделала, видеть такое каждый день — верный способ оказаться в психушке. Большое спасибо этому парню, рядом с ним я чувствовал себя счастливчиком.

— Как ты попал на войну? Призвали в армию?

— Нет, — засмеялся он. — По собственному желанию. После военного училища. — Он повернулся ко мне, взглянул из-под очков и опять засмеялся. — На свете полно дураков. И я из их числа.

— Расскажи.

— О своей глупости? Это долгая история.

— Расскажи.

Он пожал плечами, не спеша очистил апельсин, съел несколько долек, выплевывая косточки и как-то странно улыбаясь.

— Значит, тебе требуется моя биография? Что ж, она у меня любопытная. Сколько я себя помню, мой папаша вечно колотил мою мать, а та в знак большой признательности рожала ему детей. Нас было шестеро, я самый старший, и мне здорово доставалось, но это пошло мне на пользу. Парень я крепкий, только злее становился. А если хочешь чего-то добиться в жизни, надо быть злым. Папаша любил выпить, да и мать от него не отставала. Родителя на работе подолгу не держали, мать трудилась уборщицей на фабрике, но фабрику скоро закрыли. Наш районный городишко у черта на куличках, где мужики быстро спиваются, а бабы превращаются в старух, ее успев дожить до тридцати. В пятнадцать лет мне можно было дать все двадцать, я сам зарабатывал на жизнь, и неплохо для пятнадцатилетнего. Не брезговал воровством, вообще ничем не брезговал. Родичи, конечно, знали об этом, папаша пробовал даже меня воспитывать, но, когда я стал старше, я уже запросто мог дать сдачи, и он присмирел. Деньги я им не приносил, а только продукты, чтобы мои сопливые братья и сестры не сдохли с голоду, что папашу очень злило. Надо полагать, годам к семнадцати я бы уже сел, грехов скопилось достаточно, но тут у нас появился сосед. Полковник в отставке, приехал к дочери, которая жила в доме рядом с нашим бараком. Благодаря ему я и оказался в военном училище. Это много лучше, чем тюрьма. По крайней мере, я тогда думал именно так, да и он наверняка решил, что сделал доброе дело: спас заблудшую душу, дал путевку в жизнь. Училище я окончил с отличием, считал себя обязанным. Письма писал не матери, а соседу-полковнику. Он мне был вроде отца. Как раз перед моим выпуском он умер от инфаркта, а Родине понадобилось пушечное мясо, вот я и подался на войну. В башке была одна чушь: «Если сегодня нам суждено умереть, умрем так, чтобы об этом слагали легенды». Те, кто подобные фразы придумывает, понятия не имеет, что такое война. Давай, браток.., не подведи, браток… Родина на тебя смотрит… Я и не подводил, хотя Родина смотрела в другую сторону. Но на войне умнеют быстро, и вся глупость выветрилась. А война все шла. Казалось, ей конца не будет. После первого ранения я целый месяц проболтался у дружка в Питере. Пытался привыкнуть к мирной жизни. Не вышло. А в том, чтобы сдохнуть под огнем, уже не видел никакого смысла, но вернулся к своим, потому что там было привычнее. И понятней: убей или тебя убьют. Потом второе ранение, третье… После госпиталя с очередной наградой поехал домой, потому что больше некуда. И тут моя мамаша сообщила давний секрет: она в молодости путалась с каким-то типом, который сделал ей ребенка, то есть меня, а потом ее бросил. Грех было не навестить родного папашу, тем более что у него, по словам матери, водились денежки. Я его быстро разыскал, но радостной встречи не вышло: может, ему не по душе пришелся такой сынок, как я, а может, мамаша спьяну все перепутала. Разговор закончился печально для того типа, был он мне отцом или нет… Я вызвал ментов, хотя мог спокойно смыться, и вряд ли бы меня нашли. Не знаю, почему я так сделал. Может, из любопытства, хотя скорее из равнодушия. Вот тут и началось… Я в своей жизни никогда так не смеялся. Им очень хотелось, чтобы я убил предполагаемого родителя в состоянии аффекта: у меня в анамнезе ранение в голову.., попранные чувства.., то да се… Но я стоял на своем: никаких чувств, убил, потому что захотелось, действовал человек на нервы. Адвокат у меня был вроде твоего Рахманова — заслушаешься. На суде многие плакали, я сам себя жалеть начал, ей-богу, хоть и знал, что все это фигня. Боевой офицер, орденоносец… В общем, дали всего два года. Удивляюсь, как еще одну медаль на грудь не прицепили. Папаша оказался новоявленным фабрикантом, кровопийцей, то есть в городе его не жаловали. В зоне меня встретили, как родного, только что на руках не носили. Это тоже было смешно. Я там книжки читал, размышлял о том о сем. Месяца три оставалось до конца срока, а я взял и смылся. Не потому, что решетки меня нервировали, просто было смешно на этих кретинов глядеть: мол, на свободу с чистой совестью и прочая бодяга. Вот и рванул в бега. В Красноярске прибился к банде — обычная мразь, но им везло, «бабок» накопилось предостаточно. Ну, я и перестрелял их всех как-то вечером, они, как и придурки в тюрьме, не могли взять в толк, что это на меня нашло. Деньги спрятал, они мне, в общем-то, были не нужны. Через Таджикистан ушел на юг. Опять воевал, потому что ничего умнее в голову не приходило, потом оказался в Африке, оттуда перебрался в Европу и вдруг по Родине заскучал. Да так, хоть волком вой. Хочу на Родину, и все. Правда, понять не мог, что хорошего я здесь забыл?

— Может, и там ничего хорошего не было? — спросила я.

— Может, — пожал он плечами. — Короче, вернулся. Поначалу в голове роились только светлые мысли. Слетал в Красноярск, все, кто меня там знал, давно окочурились, так что особо я не рисковал, тем более что за прошедшие годы изменился. Забрал денежки, открыл свое дело, начал, так сказать, новую жизнь и сам собой гордился: вот я какой молодец. Только как волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Так и я. Волчье нутро дало себя знать. Года через полтора заявился ко мне человечек, предложил выгодное дельце: пришить одного дядю. Я вообще-то знал, что меня найдут, и нисколько не удивился, даже обрадовался — спокойная жизнь с уплаченными налогами нагоняла тоску, я не видел в ней смысла.

— А какой смысл в убийствах? — удивилась я.

— Никакого, — покачал он головой. — Я тебе больше скажу: его, наверное, нет вообще, во всяком случае искать замучаешься. Хотя.., может, и есть. Например, можно в монастырь податься, грехи замаливать. Христос разбойнику, что рядом с ним на кресте висел, пообещал царство небесное. Хрен знает, чем он тридцать три года занимался, может, тоже наемничал, оттого у него такая любовь к разбойникам. Одна заблудшая душа ему много приятней десятка преданных.

— Разбойнику он обещал царство небесное за его веру.

— Помню, как же. Так я тоже поверю. Попозже. Сейчас к монашеству я еще не готов, а потом как знать. На кровавые деньги отстрою монастырь — их сейчас, ободранных и разграбленных, стоит по всей России в большом количестве, — отстрою и удалюсь от мира при первых признаках импотенции, воздержание мне совсем не дается. Надеюсь, до этого еще далеко. Ну, как тебе моя история? — хмыкнул он.

— Не лучше других, — в свою очередь пожала я плечами.

— Твою историю я знаю, — вдруг разозлился он. — Папаша профессор, единственная дочурка от безделья подсела на наркоту, взяли тебя с кило героина и определили в места не столь отдаленные. Вернувшись оттуда, ты сразу же спуталась с Ником. Вот уж мразь, но тебе понравился. Впрочем, о вкусах не спорят. Потом ты перебралась в постель Рахманова, а он усердно подкладывает тебя под врагов и приятелей. Все верно, или у тебя есть другая история?

— Нет, — покачала я головой, беря из его рук апельсин. — Все так.

— Ну, вот, мы с тобой прекрасная пара, — засмеялся он.

— Откуда у тебя такое имя — Гадюка-Ден? — спросила я.

— В Дена из Дениса сократили еще в училище, у нас любили давать прозвища. А Гадюка — с войны, — засмеялся он, пристально глядя на меня. — Получил я такое погоняло не потому, что гад ползучий, как ты, должно быть, решила, а потому что проползти на брюхе мог там, где другим не удавалось проползти, и лежать среди камней долго-долго, чтоб потом вдруг ударить: раз — и нет одного из врагов. Они, кстати, за мной охоту устроили, награду за мою башку объявили, по тем временам неплохие «бабки». Спасибо им большое, уважили…

После этого разговора Ден часто возвращался к воспоминаниям. Думаю, он и не подозревал, что в памяти его так хорошо запечатлелись те годы, о которых он редко думал, которые были прожиты им и брошены. В конце концов, его стали забавлять собственные воспоминания (разве ему нечего вспомнить?). И теперь он рассказывал не только мне, но и себе.

Я лежала рядом на песке, и моя кожа становилась цвета коньяка с золотом, была горячей и пугающе гладкой. Ден гладил мое плечо, по сравнению с его ладонью умилительно хрупкое, и вдруг менял тему.

— Ты похожа на девчонку, — усмехался он. — Когда стоишь спиной, разумеется. Твой выдающийся бюст мешает восприятию. Хрупкая девочка с шикарной грудью и недетским взглядом. Он здорово раздражает. Твой Рахманов тебя, наверное, колотит. Ник-то уж точно.

— Ага. Говорит, я сама напрашиваюсь.

— И он прав. Знаешь, чего ему надо на самом деле? Чтобы твои глаза стали покорными, чтобы смотрели бессмысленно и истомленно. Вот чего ему хочется.

Рука его скользит по моему плечу. И дальше по груди. Ему нравится играть с самим собой в игру, исход которой ему заранее известен. Ему нравится дразнить себя. Он улыбается, и его губы оказываются слишком близко от моего лица. Но он не настаивает, он снимает очки и смотрит мне в глаза, и когда я говорю, наши губы почти соприкасаются.

— Болтают, что двери твоего дома сродни тем, что в банковских сейфах.

— На свете полно людей, желающих увидеть меня в гробу, — усмехается он.

— Не боишься, что кому-то повезет, и ты так и не успеешь покаяться?

— Не боюсь. Я перестал бояться лет двадцать назад. Знаешь, что удивляет? Работы у меня сейчас больше, чем на войне. Граждан хлебом не корми, дай замочить себе подобного. Просто удивительно.

— Это верно, — кивнула я.

— У меня есть золотое правило: я не интересуюсь, чем занимается клиент и тот, от кого он хочет избавиться. Соблюдая его, можно успеть отстроить не один монастырь.

— Гениально, — усмехнулась я, зная, что ему опять захочется меня ударить.

Вечером мы долго сидели в баре, продолжая разговаривать. Говорил в основном Ден, и в его взгляде, обращенном ко мне, все явственнее читалось нетерпение, все труднее ему было сдерживать себя. А я не могла понять, что заставляет его так себя вести. Глядя на меня хмуро и зло и, должно быть, в сотый раз представляя, как он швыряет меня себе под ноги, чтобы надругаться, избить, он продолжает сидеть в кресле, сжимая подлокотники так, что белеют пальцы, доводя себя почти до обморока. Он с презрением относился к женщинам вообще и меня, конечно, презирал, тем более странным мне казалось его поведение. Может, ему нравилось мое равнодушие, которое он принимал за игру?

Я пила вино и улыбалась, наблюдая за ним, потому что теперь все, что он говорил, и все, что делал, не вызывало привычного страха. Он, конечно, заметил мою улыбку и спросил, наверное, для того, чтобы я поспешила убрать ее с физиономии:

— Ты любовница Рахманова, так с какой стати он подкладывает тебя под других? Что, не нашлось другой шлюхи?

— Почему бы тебе не спросить об этом у него?

Он усмехнулся.

— Ты его любишь?

— Нет, — удивилась я.

— Значит, Ник?

Этот вопрос вызвал у меня приступ смеха, с которым я ничего не могла поделать. Ден вроде бы смутился, сообразив, какую чушь сморозил, и с отвращением добавил:

— Ник свинья.

— Почему? — удивилась я. Вовсе не обида за Ника заставила меня задать вопрос, напротив, определение «свинья», с моей точки зрения, было слишком мягким. Мне было интересно, чем Ник заслужил такое определение у человека, с которым он был похож как две капли воды.

— Ник — просто овчарка на длинной цепи, которая с радостью лижет ноги хозяевам. К тому же он садист.

— А ты? — не удержалась я.

— Я — нет. — Ден нахмурился, его длинные пальцы нервно скользили по столу.

— Значит, все, что о тебе рассказывают, просто выдумки?

— Я никогда не был садистом и всегда стрелял в голову, чтоб человек не мучился.

— Похвально. Твои жертвы должны быть благодарны тебе.

— Не многие желали бы помучиться, — усмехнулся он. И вдруг протянул руку, схватив мою ладонь, больно ее сжал. — Останься со мной сегодня.

Я покачала головой, и он сразу понял, что настаивать бесполезно, что я не кокетничаю.

В первое мгновение я была уверена, сейчас он вскочит и, наплевав на все, ударит, желание отчетливо читалось на его лице. Но он удивил: хлебнул из бокала, глядя на меня с улыбкой. Вино на него не действовало, хоть мы и выпили достаточно. Оно и на меня не действовало, но он этого не знал. Утомление тяжелой волной навалилось на плечи, и теперь Дена, сидевшего напротив, я видела точно сквозь стекло, за которым идет дождь. Может быть, поэтому он казался мне бесконечно далеким.

— У тебя было много мужчин? — спросил он из этого далека.

— Достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы не забивать себе голову глупостями. Например, надеждой на то, что кто-то придет и будет рядом, и тогда этот мир перестанет казаться таким паршивым. С такими, как я и как ты, подобное не случается.

Он странно вздрогнул, точно я ударила его в грудь, будто что-то ударило, а потом медленно раскатилось по всему телу. Он пытался понять, что, и не мог, но чувствовал боль от этого непонимания. Так бывает, когда в темную беззвездную ночь вдруг увидишь тонкий луч света, неизвестно откуда пробившийся, и не можешь понять, откуда он, хотя знаешь, что это важно, и очень хочешь понять.

Наверное, он даже пытался осмыслить то новое, что, очень может быть, ему открылось, но для этого у него не было ни сил, ни привычки мыслить. Я отвела взгляд в сторону, Ден и его размышления были мне неинтересны, а он вроде бы почувствовал разочарование оттого, что исчезла иллюзорная близость, которая возникла, пока мы говорили.

— Выходит, ты отдавалась мужчинам только по принуждению? Или есть все-таки кто-то…

— Ты это серьезно? — засмеялась я. — Откуда бы ему взяться?

Он кивнул, вроде бы соглашаясь, и обнял меня. Я от неожиданности вздрогнула, а он усмехнулся.

— Тебе будет хорошо со мной, — сказал так тихо, что я скорее прочитала по губам, чем услышала. — Я буду ласков.

— А что это изменит? — поднимаясь с кресла, ответила я, не глядя в его сторону. — Я иду спать. Спокойной ночи.

Я сделала шаг и увидела его лицо, холеное и вульгарное, с кривой, перекосившей рожу ухмылкой.

— Спокойной ночи, — ответил он, допил вино, закурил и, прищурившись, смотрел, как голубоватый дым поднимается вверх.

На следующее утро мы встретились в ресторане за завтраком. Уходя, он постучал в мою дверь и крикнул:

— Просыпайся, дорогая, я жду тебя внизу.

С вполне довольным видом он листал газету, сидя на веранде, пил кофе и встретил меня улыбкой.

— Самолет завтра утром, — сказал весело и сразу же добавил:

— Чем собираешься заняться?

— Не знаю, — ответила я. — Пожалуй, позагораю.

— Хочешь, возьмем машину, прокатимся вдоль берега. Можем остановиться там, где тебе понравится, и ты поплаваешь.

— Хорошо, — ответила я и сделала глоток кофе, размышляя, что он затеял. Вряд ли решил избавиться от меня сегодня. Нелогично. Он так старался, чтобы убийство Литвинова не связали с нашим пребыванием здесь. Мой труп непременно наведет следствие на некоторые мысли. Да и мое исчезновение придется как-то объяснять в отеле. Хотя черт знает, что у него на уме.

Кондиционер в машине отсутствовал, все стекла были открыты, ветер бил в лицо, и я улыбалась, не чувствуя беспокойства и тем более страха — только безудержное, бессмысленное восхищение быстрой ездой, солнцем, запахом моря, видом стройных деревьев и белых домиков, отсюда казавшихся игрушечными. Мы нашли крохотную бухточку и там остановились. Ден не отпустил машину, и я решила, что вряд ли умру здесь, решила без волнения, равнодушно, просто констатировала факт.

Водитель остался возле машины на дороге, а мы спустились вниз. Я на ходу сбросила платье и с разбегу бросилась в теплую изумрудную воду с белыми гребешками волн. Ден плавал великолепно, его сильное тренированное тело легко разрезало волну, вдруг появлялось на ней и снова исчезало, движения его рук были точными и уверенными, вызывая невольное восхищение. Потом мы лежали, вытянувшись на песке, так близко, что слышали биение сердец друг друга. Волосы Дена, светлые, редкого серебристого оттенка, растрепались и падали на выпуклый лоб. Может быть, от этого его лицо показалось другим — мягче, проще, человечнее. Он снял очки и, пристроив голову на согнутом локте, с любопытством посмотрел на меня. Мы глядели в глаза друг друга без напряжения, почти без мыслей, и чувствовали дыхание друг друга. Теперь от Дена пахло морем, а не осточертевшим мне одеколоном, может быть, поэтому я и продолжала смотреть в его глаза. Но я смотрела в них слишком долго, так долго, что они перестали мне казаться глазами человека, и я зажмурилась, как ребенок, увидевший что-то страшное, в надежде, что это страшное сразу же исчезнет.

Выражение его глаз действительно изменилось, наверное, поэтому он сел и надел очки. Он сидел, вытянув одну ногу и обхватив руками согнутое колено другой. Я, открыв глаза, видела только его спину, но, даже не видя его лица, я знала, что самое главное он скажет сейчас.

Он слегка повернулся и спросил, все-таки не глядя мне в лицо:

— Чем ты не угодила своему любовнику?

Я медленно поднялась и теперь тоже сидела, зарывая пальцы ног в горячий песок.

— Ты имеешь в виду Рахманова?

— Разумеется.

— Не угодила? — повторила я. — С чего ты взял? — Я пытливо посмотрела в его лицо, глаза его были скрыты очками, но ответ я знала, догадывалась. По сценарию мне отсюда не вернуться. Возможно, отель мы покинем вместе, но до аэропорта я не доеду.

— С чего я взял? — теперь уже переспросил он. — С того, что ему прекрасно известно: я не оставляю свидетелей.

— Разумно, — кивнула я.

Он немного помолчал и опять спросил:

— Ты не очень-то удивлена.

— Я не удивлена. Уж слишком ты разоткровенничался. Причина такому поведению может быть только одна. — Я легла на песок и продолжила с усмешкой:

— Понятия не имею, чем я ему не угодила. Наверное, просто надоела.

Ден поднялся, и теперь я видела его во весь рост, стоящим надо мной. Меня обдало холодом, но не страхом, что удивило. Я лежала, смотрела на него и ждала.

Он протянул мне руку и помог встать.

— А теперь послушай меня, — сказал он. — И постарайся понять, что я скажу. Я всегда делаю то, что хочу, и сейчас я хочу, чтобы ты вернулась. Из удовольствия представить рожу этого ублюдка, когда он тебя увидит. А еще ты можешь рассчитывать на мою помощь. Любую. Только не спеши говорить, что она тебе не понадобится. Жизнь такая штука, детка, никогда не знаешь… Уговор действует на все то время, пока я сам жив. Ты поняла?

Я стояла, опустив голову, и бесконечно долгие секунды для нас обоих не поднимала ее. Наверное, я бы расчувствовалась, наверное.., если бы не Дашка, а сыграть было нетрудно. Я медленно сняла с него очки и заглянула ему в глаза. И опять бесконечно долго потянулись те несколько секунд, после которых, отведя взгляд в сторону, я наконец ответила:

— Я.., я благодарна тебе… — И сделала шаг в сторону, но он больно сжал мое плечо.

— Это не все. Сегодня ночью ты вместе со мной и своей благодарностью устроишься в моей постели, — сказал он без привычной усмешки, а я едва не засмеялась.

«И всего-то?» — хотелось спросить мне, вместо этого я кивнула и пошла к машине.

* * *

Самолет шел на посадку. Я смотрела в иллюминатор, откинувшись в кресле. Третий перелет за этот день изрядно вымотал.

— Как ты? — заботливо спросил Ден, сжав мою руку.

Я вздрогнула, успев забыть о нем, точно его никогда и не было. За свою жизнь я расплатилась с ним сполна, и теперь он словно перестал существовать для меня. Наверное, он это почувствовал и считал, что я опять ушла, ускользнула. В припадке откровенности он рассказывал мне о своих чувствах, о своих подозрениях, что из нас двоих презирала именно я. Ускользала, была недосягаемой. А потом он, наверное, решил, что завоевал меня, и вместе с радостью ощутил скуку, как и должно было быть. И, не обнаружив во мне обиды, вдруг разозлился. И орал: черт бы тебя побрал, черт бы побрал тебя совсем!.. И еще: ты из тех женщин, которых надо завоевывать снова и снова, только я не из тех мужчин!..

— А не пойти ли тебе к дьяволу? — устав от его воплей, поинтересовалась я.

И мы орали друг на друга, пока я с удивлением не начала понимать, что ему в самом деле нужна моя любовь. Правда, он сам не знает, зачем. Странная прихоть, не дающая покоя. И я опять принадлежала ему, и он опять видел мои глаза, затуманенные болью и блаженством. И он что-то бормотал о моей коже со странным запахом, нежным и дразнящим.

Теперь, в самолете, в ответ на его попытку быть ласковым я отвечаю вежливостью, доводя его до бешенства. Он перестает смотреть на меня, он выбрасывает меня из своей жизни, и странный запах, о котором болтал, он легко смоет со своих рук.

Самолет идет на посадку, и Ден отворачивается от меня, и мы перестаем существовать друг для друга. Но, оказалось, с этого дня в нем незаметно для него самого поселилась тоска, словно давным-давно приснился сон, который утром стерся из памяти, и ты тоскуешь и чего-то ждешь.

В аэропорту мы расстались более чем равнодушно. Его ждала машина, он кивнул мне, бросил «пока» и исчез в толпе, к моему облегчению. Чувство было такое, точно я избежала большой опасности. Так оно, в сущности, и было. По сценарию я не должна вернуться.

К сожалению, я так и не поняла, что произошло с ним там, на побережье, и облегченно вздыхать не спешила. Я топталась в очереди на такси и с удивлением смотрела на свой город, точно оказалась здесь впервые. И меньше всего хотела думать о том, как теперь буду жить.

Я вошла в квартиру, бросила чемодан, буркнула в пространство «привет» и направилась в комнату. На диване лежал Ник. При виде меня он приподнялся и дурашливо заныл:

— Глазам своим не верю. Дорогуша, это ты? В таком цветущем виде… Дай поцелую, папуля весь исстрадался… — Он обнял меня и поцеловал, раздвинул рот до ушей, изображая улыбку.

— У меня за день три перелета, — сообщила я с печалью. — Буду очень благодарна, если ты свалишь.

— Непременно, радость моя. Только скажи сначала, как тебе это удалось? Горю нетерпением узнать, слабость извинительная.

Мне дурака валять вовсе не хотелось, и я спросила серьезно, чем его прекрасного настроения не испортила:

— Ты удивлен, что я жива?

— Приятно удивлен, любовь моя, приятно. Очень бы хотелось знать, почему Гадюка-Ден поступил против правил и позволил тебе вернуться?

— Мы заключили деловое соглашение, — ответила я, направляясь в ванную.

— Да? Это интересно. — Ник отправился за мной, но перед его носом я закрыла дверь, включила воду, и ему пришлось орать, чтобы я услышала:

— Что за соглашение, детка?

— Ночь любви против моей жизни.

— Чтоб я пропал… — веселился Ник. Дверь он все-таки открыл и теперь устроился на бортике ванной. — Солнышко, я недопонял по поводу ночи. Он что, не мог трахнуть тебя без всяких глупых соглашений?

— У него были похожие намерения, но он вынужден был от них отказаться.

— Ты вежливо объяснила недотепе, что такая девушка, как ты, не трахается со всяким сбродом?

— Что-то в таком роде.

— И он проникся?

— Ага, — буркнула я, выключила воду и взяла полотенце.

Ник сидел и качал головой с такой счастливой рожей, точно на халяву получил миллион долларов.

— Детка, у меня нет слов, ты развела Гадюку-Дена? Вот это номер, я тобой горжусь, радость моя. — Он просто захлебывался от счастья, что было не очень понятно. К тому же чужое счастье слегка раздражало, очень подмывало немного подгадить человеку.

— Не могу разделить твоих восторгов, — ядовито ответила я.

— Потому что дура, и до тебя медленно доходит. За все время, что Гадюка-Ден здесь окопался, у него не было ни одной постоянной девки, только шлюхи по вызову, но и шлюхи каждый раз разные. Как думаешь, почему?

— Наверное, больше одного раза никто из них не выдерживал, — проявила я сообразительность, накинула халат и пошла на кухню.

Ник трусил за мной.

— Ты нарочно меня дразнишь, не желаешь думать своей красивой головкой. Гадюка на редкость осторожный человек, на бабу его не поймаешь. Они для него не бабы даже, а что-то вроде резиновой куклы.

— Отлично, — кивнула я, собираясь сварить кофе. — Могу поделиться наблюдениями, что быть резиновой куклой страшно забавно.

— Кофе варить ты никогда не умела, сиди, папа будет за тобой ухаживать, а ты валяй в подробностях, мне интересно.

— Ничего особенно интересного, — устало сообщила я. — Болтал без умолку, почти как ты, рассказал историю своей жизни. Полное дерьмо.

— А рыдать, устроившись на твоем роскошном бюсте, он не пробовал?

— Обошлось.

— Странно. Меня иногда так и подмывает заодно во всех грехах покаяться. Что он еще говорил?

— Много чего. Например, назвал тебя свиньей и садистом.

— Господи, свиньей-то за что? — удивился Ник. — В городе нет человека благороднее меня.

— Это ты сейчас придумал?

— Нет, значительно раньше. Но мы не обо мне, а о старине Дене. Не томи, моя прелесть.

— Он сказал, что будет рад избавить меня от особо навязчивых идиотов.

— Прямо так и сказал?

— Ага.

— Детка, ты гений, дай ручку поцелую. Нет, лучше ножку.

— Чему ты радуешься, придурок? — не выдержала я.

— Тому, что в тебе не ошибся. А как он в постели, порадовал?

Я раздвинула рот до ушей.

— Никто не сравнится с тобой, мой нежный друг.

— В этом я не сомневаюсь, — кивнул он удовлетворенно. И в самом деле вряд ли сомневался, но пожелал развить свою мысль:

— Только я знаю, как управляться с тобой. Для тебя удовольствие синоним боли, вот и приходится периодически тебя колотить, к чему я, в силу своего добрейшего нрава, в общем-то, не склонен. Иду на все, лишь бы тебе угодить.

— Ты, сволочь, знал, что у меня нет шансов оттуда вернуться… — зло сказала я, хоть это и было ни к чему.

— Я же тебя предупредил, с этим ты не можешь не согласиться.

— И все-таки отправил.

— Должен же я знать, на что ты способна. Если ты ни на что не годишься, на кой ты мне черт?

Разумеется, он был прав. Я вздохнула, покачав головой, но все же сказала:

— Хотела бы разделить твою радость, но не понимаю, отчего тебя так разбирает.

— Не понимаешь, потому что дура, господь послал тебе дар: любой мужик рядом с тобой мгновенно глупеет и становится мягким, точно воск, лепи, что хочешь. Да только у тебя мозгов не хватает сляпать что-нибудь путное, вот беда. Но ничего, мозги есть у папули, дрянь ты моя ненаглядная. Мы с тобой таких дел наворотим… О нас еще оды начнут слагать.

— Боюсь, все ограничится протоколами.

— Дура, потому и боишься. Что с тебя взять…

— Не хочу тебя огорчать, но ты переоцениваешь мои способности, — отодвинув чашку, сказала я. — Мы расстались как осточертевшие друг другу любовники. Под утро он явно заскучал, должно быть, успел сообразить, что я все та же резиновая кукла.

— Не тревожь меня. Ты показала парню класс?

— Само собой, раз от этого зависела целостность моей шкуры. Но он наверняка видел кукол и получше.

— Фигня, — весело отмахнулся Ник. — Уж я-то знаю, как это бывает. Мужиков к тебе тянет, точно мух на дерьмо, то есть я хотел сказать — на варенье. Заскучает, потянет на сладенькое.

— Зачем тебе Ден? — спросила я настороженно.

— Пока не знаю. Может, и пригодится. Главное, что я в тебе не ошибся. А там посмотрим, как карта ляжет. Первое правило: не спеши и выжди момент.

— Ладно, выжду. А сейчас катись отсюда. Я устала, хочу спать.

— А я надеялся, ты меня осчастливишь. Тосковал, дни считал, и вдруг такая немилость.

— Ник… — вздохнула я.

— Ухожу, счастье мое. Обрати внимание: для тебя все, что угодно. Наступаю на горло собственной песне. Отдыхай, набирайся сил.

— Что с Машкой, Ник? — спросила я.

Он вроде бы удивился:

— А что с ней может быть? Лечится, поправляет душевное здоровье. Придурок этот, с собачьим именем…

— Тони?

— Вот-вот. Он регулярно ее навещает. Врачи разрешили, она после его визитов заметно улучшает им показатели. И Рахманова парень окучивает, они же дружки. Так что с Машкой порядок. Выйдет оздоровленной, выскочит замуж, детей нарожает. Рахманову очень хочется выглядеть в глазах дружка приличным человеком, потому и старается изо всех сил. Думаю, вскоре наш красноречивый и у тебя появится.

— Ты спятил? — отмахнулась я.

— Появится, появится. Ставлю свой джип против твоей развалюхи. Как ему не появиться…

— После того, что было?

— А что было, дорогуша? — удивился Ник. — Он уезжал, ты уезжала, а теперь оба вы вернулись.

— Не может он быть до такой степени… — я замешкалась, подбирая слово.

— Рахманов все может. Редкой породы скотина, — развеселился Ник. — Все, удаляюсь. Отдыхай. Желаю уснуть и видеть сны, и прочее в том же духе.

* * *

Он наконец-то ушел, а я перебралась на диван и некоторое время разглядывала потолок, пока не поняла, что уснуть не удастся. И через полчаса отправилась к Виссариону, вспомнив, что я у него вроде бы работаю. Девки при виде меня сначала расцвели улыбками, но тут же заскучали, справедливо полагая, что, раз уж я на рабочем месте, избежать им воспитания классической музыкой не удастся. Виссарион улыбаться не спешил, дождался, когда я подойду к стойке, и спросил в своей обычной манере:

— Как оно?

— Жива, и слава богу, — ответила я.

— Уже неплохо, — подумав, пожал он плечами.

— Как взглянуть… — вздохнула я.

— Чаю выпьешь?

— Лучше водки.

Виссарион разлил водку в две рюмки, мы на них уставились и замолчали.

— Поминаем кого? — спросила подошедшая Верка.

— Сгинь, Христа ради, — цыкнул Виссарион и виновато взглянул на меня.

Мы выпили. Он еще немного помолчал и сообщил:

— Тут тебя спрашивали.

— Кто?

— Человек, — пожал Виссарион плечами.

К его манере вести беседу надо было привыкнуть, обычно у людей сдавали нервы на пятой минуте, но я-то знаю Виссариона давно и не спеша продолжила:

— Что за человек?

— Хороший, — кивнул он. — Ты чего удивляешься, по-твоему, тобой только плохие интересоваться должны?

— Это ты сам додумался, что человек хороший, или он тебе сказал?

— Я не додумываюсь, я вижу. Хороший человек, глаза добрые. А глаза — у нас что? То-то.

— И что этот хороший человек?

— Интересовался, где ты. Я ответил, только он ничего не понял.

— Неудивительно.

— А переспросить он постеснялся, — не обращая внимания на мои слова, продолжил Виссарион. — Ушел. Я думаю, опять придет. Он почти каждый вечер заглядывает.

— Вот как? А имя у него есть?

— Наверное. Но я не спрашивал, а он не сказал. Ты его знаешь, — кивнул Виссарион. — Он был здесь как-то, и вы поссорились.

— Высокий симпатичный брюнет? — спросила я, успев сообразить, что речь, скорее всего, идет о Тони, среди прочих моих знакомых не было человека, которого бы Виссарион наградил эпитетом «хороший». Словами старик не разбрасывался и людей чувствовал хорошо, хотя на зрение жаловался.

— Точно, — кивнул он. — Беда у парня.

— С чего ты взял?

— Душа болит.

— У него? — Кажется, за долгое время знакомства я творчески освоила чужую манеру разговаривать.

— У тебя тоже, если тебя интересует мое мнение.

— Не интересует. Давай к нему вернемся.

— Давай, — охотно согласился Виссарион.

— Значит, у него болит душа? Это он сказал, или ты по глазам прочитал?

— Если человек приходит в такое место, сидит здесь целый вечер с одной чашкой кофе, улыбается, когда девки допекают, и ни разу не разозлился, говорил ласково… Какой я должен сделать вывод?

— Что он лицемер и придурок, — подсказала я.

— Что человеку больше податься некуда, — ничуть не обиделся Виссарион.

— Этому есть куда, — отмахнулась я. — Ладно, разберемся, что там с его душой, когда явится.

Не успела я договорить, как дверной колокольчик звякнул, а Виссарион произнес:

— Вот и он.

Я нехотя повернулась и увидела, как в кафе входит Тони. Девки встрепенулись, весело его приветствуя, он ответил им мягкой улыбкой, которая так приглянулась Виссариону, помахал рукой, немного сконфуженно, точно не ожидал такой теплоты и привязанности, и направился ко мне.

— Может, стоит привлечь парня для спасения заблудших душ? — с ухмылкой обратилась я к Виссариону. — В нем есть задатки миссионера.

— Может, ты для начала спросишь, что он хочет от тебя? — в тон мне спросил Виссарион.

— Конечно, спрошу, но и так ясно: у нас здесь армия спасения, а у него душа больная.

— Здравствуйте, — сказал Тони, поравнявшись со мной.

— Салют, амиго, — вздохнула я.

— Я вас искал.

— Я в курсе. Самое время сказать, зачем.

— Мы могли бы… — начал он, нерешительно оглядываясь.

— Еще бы, — хмыкнула я. — Идемте в нашу исповедальню. Там темно, за шкафом возятся мыши, и ничто не мешает изливать душу.

Я направилась в подсобку под укоризненным взглядом Виссариона, на которого вдруг напал кашель. Таким образом он пытался скрыть свое замешательство. Непонятно, из-за чего он расстроился: то ли из-за мышей, которые и в самом деле не давали покоя, то ли из-за пришибленного вида Тони.

В подсобке мы с Тони устроились на расшатанных стульях, и я поторопила:

— Смелее, амиго. С чем вас послал ко мне господь?

— Вы все еще сердитесь на меня, — вздохнул он, разглядывая свои руки.

— Помилуйте, за что же? Слушайте, а с чего вы мне «выкаете»? Мы же вместе пили не раз и даже напивались. Наплюем на условности и начнем друг другу «тыкать».

— У меня не получится, — огорошил он.

— Вроде раньше получалось?

— И раньше.., если только выпить для храбрости.

— Без проблем. Сейчас сообразим.

Я приподнялась, а он схватил меня за руку.

— Юля…

— Ну, Юля, дальше-то что?

— Все, что вы думаете обо мне, конечно, правильно. Я не должен был.., я виноват в том, что произошло с Машкой.

— Это кто вам такое сказал? Неужто сами додумались?

— Ваше презрение я заслужил, — вздохнул он. — И все, что вы хотели бы мне сказать, сам себе я уже говорил много раз.

— А зачем тогда пришли? Нового я вам ничего не скажу.

— Я ее никогда не брошу. Что бы ни случилось. Я всегда буду рядом. Я вам клянусь.

— Мне-то зачем? Ей клянитесь.

— Мы с ней долго говорили, и она мне верит.

— Вот и отлично.

— Ей нужен не только я, но и вы. Мы вместе должны ей помочь. — Он вновь вздохнул и поднял на меня взгляд. Виссарион прав, если глаза зеркало души, на душе у этого парня хреново. И это еще мягко сказано.

— Ладно, — помедлив, сказала я. — Извините. У меня скверный характер. Как там Машка?

— Хорошо, — обрадовался он. — То есть насколько это возможно в таком месте. Мне разрешили навещать ее дважды в неделю. Можно гулять в парке сколько угодно, никто не мешает. Она даже немного поправилась. Я имею в виду… — испугался он.

— Прибавила в весе, — подсказала я, чтоб он не мучился.

— Да. И вообще.., выглядит бодрой. Я разговаривал с врачом, и если все пойдет хорошо, то через несколько месяцев ее выпустят. Олег уверен, никаких проблем с правоохранительными органами не возникнет. Он опытный адвокат, и я полагаюсь на его мнение. Маша вам звонила несколько раз, но…

— Я мобильный потеряла.

— Вот в чем дело… Она очень переживала из-за того, что наговорила вам тогда. Я не знаю, о чем речь, но.., это ее мучает.

— Передайте ей, что я все успела забыть.

— Лучше вы сами. Вы ее навестите?

— Конечно.

— Вот и отлично. Как ваши дела? — додумался спросить он.

— Дела? Прекрасно. А ваши?

— Вы опять говорите с насмешкой. Я вас чем-то очень раздражаю?

— Нет, что вы. Вы вызываете у меня восхищение.

— Вы считаете, я обманываю ее? — покусав губы, спросил он.

— Себя, — понаблюдав за ним, ответила я. Этого он не ожидал. — Вы сериалы любите? — продолжила я, пока он не пришел в себя.

— Нет.

— Странно. Ваше поведение здорово отдает сериалами. Сначала вы любите Машку, потом отвергаете. Знаю, знаю, у вас была причина. Она наркоманка, и вы не желали угробить на нее свою жизнь. Совершенно правильно, между прочим. Потом она оказалась в психушке, и вы бросаетесь ее спасать. У меня вопрос: что будет потом, когда она оттуда выйдет?

— Мы поженимся. Мы уже решили.

— Прекрасно. Даже если она вернется к старым привычкам?

— Не вернется, — отрезал он. — Я не позволю.

— Вот как… — кивнула я. — Чувство вины иногда заводит людей довольно далеко. Вопрос, на сколько хватит сил? Иногда лучше оставить человека в покое, чем внушать ему напрасные надежды. Побарахтается и, глядишь, научится жить без надежд.

— Как вы? — вдруг очень мягко спросил он.

Теперь пришла моя очередь растеряться.

— Как я, лучше не надо, — пробормотала я.

— Борька был прав насчет ваших глаз. Такое впечатление, что вы сражаетесь со всем миром.

— Кажется, пора носить очки… — вздохнула я.

— Не надо, лучше поверить, что рядом есть люди, готовые помочь. Но вы не хотите. Олег к вам серьезно относится, но вы ведь не любите его.

— Он слишком хорош для меня, — хихикнула я. — Рядом с ним я испытываю чувство неполноценности.

— Вы все шутите, — грустно усмехнулся Тони, — а я серьезно говорю. Зачем вам все это?

— Что именно? — прикинулась я удивленной.

— Все то, чем вы себя окружили. Ведь то, что произошло с Машкой, напрямую…

— Связано с моим дурным влиянием, — подсказала я.

— Глупость. В вашей душе…

— Виссарион! — заголосила я. — Принимай пополнение. Будет девкам проповеди читать!

— Проповедник из меня хреновый, — загрустил Тони. — Я просто знаю, что вы нуждаетесь в помощи не меньше, чем Машка.

— Вы ее любите? — серьезно спросила я, и он так же серьезно ответил:

— Да.

— Тогда при вашей очередной прогулке возьмите ее за руку и бегом из психушки. И из города. Чем дальше, тем лучше.

— Что значит «бегом»? — нахмурился он.

— Ну, не бегом, лучше на машине. И с вещами. Денег на первое время я раздобуду. Тогда вы Машку спасете и мне несказанно поможете.

— Вы это серьезно? — опять растерялся он.

— Вполне, — ответила я, и на мгновение затеплилась надежда, что мне удастся его убедить. Но она тут же испарилась, потому что он заговорил:

— Вы что, с ума сошли? Это побег.., последствия.., она всю жизнь будет…

— Все, все, я пошутила, появляются иногда странные идеи. В клинику можно позвонить, договориться о встрече?

— Да, конечно. — Он торопливо достал из кармана клочок бумаги с номером телефона. — Вот, пожалуйста.

— Спасибо. Завтра же позвоню.

Он неуверенно поднялся и шагнул к двери, кусая губу, вряд ли замечая это.

— Мне можно иногда заходить сюда? Или звонить?

— Конечно-конечно, — заверила я.

Он кивнул и потянулся к двери, но рука вдруг замерла, он медленно повернулся и посмотрел мне в глаза.

— Юля, я чего-то не знаю? Не понимаю?

Вот так вопрос, мать твою! Ни хрена ты не знаешь, а не чего-то. И не понимаешь ни черта. А возьмись я объяснить, знать не захочешь. С этим дерьмом ведь как-то жить надо.

— Вы отличный парень, Тони, — вздохнула я. — А я.., я просто ревную. Наберемся терпения и попробуем все это пережить.

Вот за что я люблю слова: за ними можно спрятать что угодно. Говори, говори, главное, чтобы складно, и суть уходит, раз — и ее уже нет.

Мне повезло, говорить долго не пришлось. Он кивнул и удалился, а я, вздохнув с облегчением, выждав время, вышла в зал. Но радовалась рано. Тони уже ушел, но еще один проповедник был на боевом посту, стоял за стойкой и встретил меня укоризненным взглядом.

— Умеют же некоторые испортить себе жизнь, — заявил он, а я насторожилась:

— Это ты о чем?

— О твоей глупости. Что ты дурака валяешь, орешь, точно тебя черти за бока держат, а парень-то тебя любит.

— Сдурел совсем? Это Машкин парень.

— Машкин или нет, а любит тебя. Это я вижу так же ясно, как то, что ты дура набитая.

— Тебе сегодня на башку ничего не падало? Тяжелое?

— Не падало. Валандаешься со всяким дерьмом и уже поверить не можешь, что хороший человек в тебя влюбиться способен.

— Будешь допекать такой чепухой, уволюсь. Сам на своем рояле играй и шлюх прекрасной музыкой воспитывай. Первые три урока дам бесплатно.

— То, что у тебя язык как помело, мне хорошо известно. Эх, сыграй «Таганку», что ли, на душе муторно, может, полегчает…

Девки «Таганке» очень обрадовались, любимыми песнями их баловали только по большим праздникам, и я, конечно, расстаралась. Виссарион рукой махнул и удалился в подсобку.

* * *

На следующий день я болталась по магазинам в надежде избавиться от дурных мыслей. Не получилось. В смысле — избавиться. Утром я звонила в клинику, но главный врач разговором меня не удостоил, выходило, что Тони пользовался особыми привилегиями, наверняка с подачи Рахманова. Так как Рахманов объявиться не спешил, мне о таких же оставалось лишь мечтать. И вдруг Машка позвонила сама…

— Да, — буркнула я, когда высветился незнакомый номер, и услышала:

— Юлька? Наконец-то. Что с твоим телефоном?

— В машине оставила, думала, потеряла.

— Вот в чем дело. — В голосе Машки слышалась неуверенность. — А я у сестры мобильный выпросила. Много говорить не могу. Как твои дела?

— Нормально. А твои?

— Хорошо. Я.., я тогда много лишнего наговорила, не обращай внимания.

— Пустое.

— Правда?

— Конечно. Главное, чтобы у тебя все было хорошо.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже.

— Приедешь?

— Как только разрешат.

— Ну.., тогда пока. Целую.

Я смотрела на телефон в своей руке и выглядела, должно быть, глупо. Впрочем, это меня меньше всего волновало. Мне бы успокоиться, но спокойствием и не пахло. Напротив, крепла уверенность, что все катится к чертям. И тут услышала:

— Юлька!

Из соседнего отдела мне радостно махал рукой Рахманов.

— Вот уж счастье привалило, — пробормотала я себе под нос и попыталась выдавить улыбку. Физиономию так перекосило, что девушка за кассой взглянула на меня с испугом. Рахманов незамедлительно возник рядом и подарил мне поцелуй.

— Солнышко, восхитительно выглядишь! — воскликнул он. В лице восторг и упоение. Вот сукин сын.

— Да уж точно, в гробу бы выглядела куда хуже, — скривилась я.

— Что? — не понял он, а может, понял, просто дурака валял.

— Неудачная шутка.

— Ты куда пропала?

Ну, это уж слишком. Может, дать ему в зубы к удивлению многочисленной публики? Было бы забавно. Но привычное благоразумие взяло верх. Однако изображать большое счастье у меня желания не возникло, и я ответила:

— Я думала, ты меня бросил.

— Что за чушь?

— Значит, нет? Ну, тогда пошли.

— Куда?

— Куда угодно, не здесь же стоять.

Мы вышли из магазина. Он ко мне приглядывался, наверное, гадал, какая муха меня укусила.

— Ты сейчас в контору? — задала я вопрос, надеясь скоренько с ним проститься.

— Собственно, я думал, что мы поедем к тебе.

— Поехали, — пожала я плечами, направляясь к его машине.

— Слушай, в чем дело? — спросил он по дороге к моему дому. — Ты странно себя ведешь. Ты на меня за что-то злишься?

Ник утверждал, что Рахманов сволочь редкостной породы, и я была склонна согласиться, но сейчас наглость любовника поставила меня в тупик.

— Ты не догадываешься?

— Нет.

Впору было рассмеяться, но я ответила:

— Я ревную.

— Меня?

— Конечно.

— К кому, дорогая?

— Ко всему миру, дорогой. Три недели ты счастливо жил без меня, а я страдала.

— Серьезно?

— Серьезно. Чуть не удавилась! Слава богу, помог добрый человек, вынул из петли.

— Это правда?

— Про петлю? Истинная, — веселилась я.

— Правда, что ты ревнуешь? Иногда мне кажется, что я для тебя ничего не значу.

«И поэтому ты решил от меня избавиться», — мысленно поддакнула я, а вслух сказала:

— Просто я не демонстрирую свои чувства, загоняю их вглубь и оттого тяжко страдаю.

— Знаешь, что я тебе скажу… — воодушевился он. — Ты единственная женщина, с которой я чувствую себя очень неуверенно. Серьезно. Меня страшит мысль, что кто-нибудь предприимчивей, чем я, уведет мою красавицу прямо у меня из-под носа.

— Невероятно.

— Нет, в самом деле. И я подумал: может, нам стоит жить вместе?

— Давно подумал?

— Да что за черт? Я говорю серьезно.

Он и вправду выглядел на редкость убедительным. Да, приходится признать: Рахманов для меня тайна за семью печатями.

— Хочешь переехать ко мне?

— Боже избави, — хихикнул он. — Моя квартира мне нравится больше.

— А мне меньше.

— У тебя что, критические дни? — возмутился он.

— Что-то вроде того.

В квартире он принялся раздеваться еще у порога и потащил меня в постель. Хоть я и настраивала себя на терпение, но его надолго не хватило.

— Что с тобой, девочка? Что случилось? — удивился Рахманов.

Я довольно грубо отстранилась.

— Хочу поехать куда-нибудь, — ответила я, подхватив платье, лежавшее на полу.

— Что на тебя нашло, милая? — отбирая у меня платье, спросил он и вновь попытался меня обнять.

Я оттолкнула его и отправилась на кухню. Достала бутылку вина, уронила бокал. Олег, появившийся следом, спокойно взял у меня из рук бутылку, нашел другой бокал, налил вина.

— За встречу? — произнес с улыбкой. Я усмехнулась и спросила:

— Скажи, дорогой, ты меня любишь?

— Конечно, — удивился он.

— Серьезно?

— По-моему, ты сегодня выпила лишнего. Нет? Что за странная фантазия — устроить мне сцену? Ты всегда была умненькой девочкой, за это я тебя и люблю…

— Ага, — кивнула я. — Ты любишь меня, отдых на море и дорогие костюмы. Для тебя «любить» — глагол, обозначающий пристрастие к тому, чем тебе нравится пользоваться.

— Боже… — вздохнул Рахманов. — Тебе пришла охота выяснять отношения? Что ж, валяй. Внимательно слушаю.

— Мне пришла охота сказать, что я думаю о тебе.

— И что ты обо мне думаешь? — Он уставился в мои глаза, а я засмеялась, такой нелепой была ситуация. — Давай-давай… А хочешь, я скажу, что о тебе думаю, тварь неблагодарная? Ты забыла, из какого дерьма я тебя вытащил? Чем ты теперь недовольна?

Это показалось забавным.

— Недавно один человек интересовался, чем я тебе не угодила, раз ты решил избавиться от меня.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, моего терпения надолго не хватит.

— Еще он интересовался, с какой стати ты меня подкладываешь под своих врагов. Из-за большой любви, надо полагать?

Он выплеснул мне вино в лицо.

— Что ты несешь? Ты в своем уме?

Я вытерла лицо ладонью и усмехнулась.

— Не очень приятно слышать такое, да, дорогой?

— Пожалуй, мне лучше уйти, — хмуро произнес Рахманов. — Черт знает, что на тебя накатило.

— Я вступила на запретную территорию. Ты у нас отличный парень, грязь к тебе не липнет…

— О, господи… Послушай, я полагаю, твоей сегодняшней истерике должна быть причина, — заговорил он спокойно. — Объясни, что произошло?

— А ты не знаешь? — усмехнулась я.

— Я не знаю, — чуть ли не по слогам ответил он.

— Ты не знаешь, где я приобрела роскошный загар?

Теперь в нем наметилось беспокойство, он хмуро меня разглядывал. Вот здесь бы мне и заткнуться, зарыдать, повиснуть у него на шее и постараться побыстрее отвлечь от пагубных мыслей, но остановиться я уже не могла. Меня переполняло желание наконец-то сказать ему, что я о нем думаю. Даже если потом я очень пожалею об этом.

— Правда, не знаешь? Неужто твой друг не поставил тебя в известность? Извини, в это трудно поверить. — Он схватил меня за плечи и встряхнул, а я засмеялась. — Фамилия Литвинов тебе знакома? Тоже нет? А про недавний теракт на южном побережье слышал? Как раз там отлично можно загореть.

— Ты свихнулась, — растерялся он. — Что ты, черт возьми, болтаешь? Тебе пора в психушку вместе с твоей Машкой.

— Ты о ней к слову вспомнил? Или, может, желаешь привести меня в чувство? Легкий шантаж с переходом в тяжелый…Только мне плевать на тебя, на себя, даже на нее наплевать. Все, хватит! Тошнит от вас, уроды! Катись отсюда!

Рахманов отступил на шаг, вроде бы в замешательстве, а я схватила бутылку и швырнула ее в стену, она пролетела в нескольких сантиметрах от его головы. Это все-таки произвело впечатление, он поспешил ретироваться.

Когда в прихожей хлопнула дверь, я вздохнула и оглядела свою кухню с потеками красного вина на стене.

Потом выбралась в прихожую и спросила команданте:

— Ты-то не будешь говорить, что я дурака сваляла?

Как обычно, после бурного всплеска эмоций меня охватила тоска. Ну, сказала я то, что давно сказать хотела, и что теперь? Ждать прихода Ника, который с грустной ухмылкой сообщит, что песенка моя спета? И полечу я головой вниз из собственного окна…

— Ну и хрен с ним, — сказала я громко и отправилась спать. И уснула, лишь только моя голова коснулась подушки.

Утром позвонил Ник, что само собой не удивило, но голос его звучал буднично.

— Что я тебе говорил? Сладкоречивый появился? — хихикнул он.

— Появился. А ты уже в курсе?

— Сунулся было к тебе вчера по неотложной нужде, а у подъезда его тачка. Полный облом, пошел с нуждой к знакомой шлюхе, хорошо хоть живет неподалеку. Но за тебя порадовался.

— Это ты поторопился, — усмехнулась я.

— Что так?

— А я его выгнала.

— Кого?

— Рахманова, естественно.

— И поэтому тебе так весело?

— А чего грустить? Ты же сам говорил: никуда не денется. Выпьешь со мной?

— Это я всегда готов, — заверил Ник.

— Тогда в кафе на Алябьева, через час.

Я не спеша оделась, решив, что мой дорогой друг подождет, зато когда я появилась в кафе, у дорогого друга отвисла челюсть.

— Вот иногда посмотришь на тебя и сам себе начинаешь завидовать, — изрек он. — Дай поцелую.

— Ты не влюблен, нет? — спросила я, устраиваясь рядом.

— Я креплюсь, но из последних сил. Значит, ты его выгнала. Смотри, ненаглядная, не перемудри.

— Кто у нас гений по части обращения с мужиками? Ты мне вот что скажи: так ли уж крепка дружба между нашим красавцем и старшим товарищем?

— Ну, дорогая… — развел руками Ник. — Я не волшебник, я только учусь.

— Уверена, тебе известно.

— В общих чертах, — изрек он. — Ровно на столько, чтобы не оказаться в дураках.

— Ты всегда знаешь, на сколько нужно что-то знать, чтобы дураком не оказаться? — съязвила я.

— Научишься, если того требует специфика работы. Знать много — вредно, знать мало — тоже вредно. Приходится умело балансировать.

— Может, все-таки ответишь на вопрос? — напомнила я.

— Может. Но для начала хотелось бы знать, почему он пришел в твою красивую, пустую головку. Уж не хочешь ли ты переключиться на нашего всемогущего?

— А ведь неплохая идея. Тебе не кажется?

— Дохлая, — отмахнулся Ник. — Долгих шлюх на дух не переносит. Предпочитает зрелых дам, независимых, деловых и, конечно, красивых. Не поверишь, таких в нашем городе пруд пруди. Так что даже если он начнет их менять как перчатки, то и тогда на пару лет хватит, а он у нас еще и постоянен, как Пенелопа. С одной бабой живет уже два года.

— Такому вряд ли понравился выбор друга, — мягко сказала я.

Ник внимательно взглянул на меня, затем усмехнулся:

— Вот ты о чем… Что ж, очень может быть. Тогда Рахманов, скорее всего, не знал о твоем вояже на Черноморское побережье. А так и дело сделали, и дружка от пагубной страсти избавили, — пробормотал он и выругался:

— Черт, ведь в самом деле может быть… Эй, надеюсь, в припадке слабоумия ты ему ничего о своем путешествии не сказала?

Глаза Ника стали холодными, хоть он и продолжал скалиться. Но я спокойно выдержала его взгляд.

— Нет. Но если мы правы, у меня появился серьезный соперник.

— Рахманов далеко не последний человек в деле, и хоть похож на павлина, далеко не глуп и характер имеет. Нет, давить на него Долгих не рискнет. Слишком они завязаны друг на друге. Может, он и надеялся избавиться от тебя, но вторую попытку предпринимать поостережется.

«Зато теперь сам Рахманов, вполне возможно, не прочь от меня избавиться», — мысленно закончила я.

— И все-таки мне бы хотелось иметь что-то.., на черный день. — Я замерла, ожидая реакции Ника.

— Похвальная предосторожность, — кивнул он. — Я об этом подумаю.

* * *

На следующий день мне удалось поговорить с Машкиным врачом, а потом и с ней встретиться. Мы долго бродили по запущенному саду, держась за руки.

— Что-то случилось? — спросила Машка.

— У меня? Нет. Расскажи мне о Тони. Как у вас?

О нем она могла говорить часами, я слушала, кивала, но думала о другом. И прощалась с Машкой со щемящей тоской, потому что не знала: увижу ли я ее еще когда-нибудь.

Несколько дней ничего не происходило, даже Ник куда-то исчез. Я не знала, как все для меня сложится, и убивала время, болтаясь по городу в тщетных попытках избавиться от тревожных мыслей. Но, как ни странно, о своем дурацком поведении с Рахмановым ни разу не пожалела. И страха не чувствовала. Хотя ожидание, конечно, изматывало. Хотелось, чтобы что-то наконец произошло. А может, ничего и не должно произойти? Может, Рахманов хлопнул дверью и думать обо мне забыл и никаких перемен в моей жизни не предвидится?

Вечером я, как всегда, отправилась к Виссариону, и первым, кого увидела в его заведении, оказался Тони. Он пил чай в компании духовного лидера местных шлюх и чувствовал себя в этом месте как нельзя лучше.

— Что-то вы сюда зачастили, — вместо приветствия сказала я.

Виссарион неодобрительно нахмурился, а Тони улыбнулся.

— Люди хорошие, — пожал он плечами.

— Шлюхи-то? Да уж. Добрые все, как на подбор.

— Вам от Маши привет, я был у нее сегодня, — сказал он, не обращая внимания на мои слова.

Я молча кивнула. Разговаривать с ним было для меня едва ли не пыткой, вероятно, потому, что слова Виссариона не прошли даром, и теперь на Тони я смотрела как-то по-другому, испытывая некоторое смущение, — вот уж что вовсе никуда не годилось! Виссарион дипломатично нас оставил, за что и удостоился нескольких «добрых» слов, правда, произнесенных мною мысленно.

— Что у вас сегодня в программе? — спросил Антон серьезно.

— Ноктюрн «Разлука», — ответила я. — Вам это о чем-нибудь говорит?

— Если честно, я не силен в классике. Но с удовольствием послушаю.

— Шли бы вы отсюда, — вздохнула я. — Место для вас самое неподходящее.

— А для вас? — парировал он.

— В самый раз. Предупреждаю, начнете мне глаза мозолить, придется менять место работы. А меня и здесь-то держат лишь по доброте душевной.

— Вы поссорились с Олегом? — неожиданно меняя тему, спросил он.

— Вам-то что за дело?

— Он мой друг, — пожал Антон плечами, точно извиняясь. — Наверное, это действительно не мое дело, но он здорово переживает.

— Да неужели? — не поверила я.

— Не знаю, что у вас произошло, но вчера он был у меня и…

— Так спросили бы его, что произошло. — Я криво усмехнулась, очень меня тема разговора позабавила.

— Он сказал, что вы его выгнали.

— Просто так взяла и выгнала? У меня что, по-вашему, с головой проблемы?

— Он считает, что вы были с ним из прихоти, что вы не любите его.

— С ума сойти. Он в самом деле так сказал или это вы придумали?

— Он очень серьезно к вам относится, и ваша ссора… Он места себе не находит.

— Что там место, я, когда глаза залью, саму себя не могу обнаружить!

— Вам обязательно надо говорить в таком тоне? — вздохнул он. — Олег действительно вам безразличен?

— Чудеса, — сказала я нараспев и потянулась за телефоном. Почему-то была уверена, что Рахманов не захочет отвечать, но он ответил сразу, точно ждал моего звонка, хотя кто знает, может, в самом деле ждал? Услышав голос Олега, я спросила:

— Что это ты жалуешься на меня своим друзьям?

— Ты виделась с Антоном?

— Сидит напротив и расписывает твои страдания.

— Идиот, — разозлился он. — Я его об этом не просил.

— Поздравляю, вы идиот, — сообщила я Тони.

— Переживу, — ответил он.

— Он не обиделся.

— Чего ты дурака валяешь? — вздохнул Рахманов и спросил:

— Что будем делать?

— А что ты делал раньше, когда мы ссорились?

— Приезжал к тебе как ни в чем не бывало.

— Ну, так и валяй.

— Прямо сейчас? Я занят до десяти вечера, — поспешно сообщил он.

— Наши графики не совпадают, но ради тебя, так и быть, оставлю девок без ноктюрна. Жду тебя в десять в кафе «Каприз». Знаешь, где это?

— Нет. Почему не у тебя? Хочешь поговорить на нейтральной территории?

— В твоих же интересах, вдруг мне опять придет охота скандалить?

— Хорошо, — помедлив, согласился он, — «Каприз» так «Каприз». Название какое-то дурацкое… Где это?

— Ну, вот, — сказала я Тони, растолковав Рахманову, где следует меня искать. — Милые бранятся, только тешатся. Не стоило беспокойства. — И подмигнула сидевшей напротив Верке:

— Благая весть: рояль сегодня отдыхает.

* * *

Рахманов опоздал на полчаса. Когда он вошел в кафе, я поняла, что место для встречи выбрала неудачно. Это мне здесь вполне уютно, а Рахманову заведение таковым вряд ли покажется. В своем элегантном светлом костюме он выглядел наследным принцем, заплутавшим в городских трущобах. Парни в линялых джинсах с небритыми физиономиями с удивлением на него косились. Кое-кто наверняка узнал, по залу прошелся шепоток. Я решила, что Олег это переживает. Я-то уже пережила приступ всеобщего внимания, когда полчаса назад явилась сюда в ярко-красном платье и в полной боевой раскраске. Маскарад предназначался для Рахманова, но за неимением последнего им наслаждались парни за соседними столиками. По вечерам здесь шла игра, и кафе в основном посещали картежники, по той же причине женское общество сводилось к минимуму: две девицы в компании зловещего вида мужчин и дама за стойкой, то ли бармен, то ли администратор. До появления Рахманова я отразила шесть попыток составить мне компанию и отвергла три предложения познакомиться.

— Славное местечко, — присаживаясь, сказал Олег. — А получше в городе ничего не нашлось?

— Там, где получше, следует вести себя прилично, а тут перебьются.

— Отлично. Даже если мне здесь выбьют все зубы, что вполне вероятно, я рад доставить тебе удовольствие.

— Если хочешь, уйдем отсюда, — предложила я.

— Нет, отчего же. Красивое платье, — кашлянул он. — В этой забегаловке найдется что-нибудь выпить?

— Конечно. И кормят вполне сносно.

— Нет уж, не стоит рисковать.

Он подозвал официанта и сделал заказ. Официант смущенно смотрел на меня. Забавно смотрел, точно я прямиком свалилась ему на голову из его ночных фантазий. Олег замолчал, недовольно хмурясь, а он все смотрел и смотрел.

— Очнись, парень! — сказала я и засмеялась, а он покраснел и торопливо удалился.

— Нравится ощущать себя всемогущей? — усмехнулся Рахманов.

— Иногда, — пожала я плечами.

— На меня ты никогда так не смотрела, — продолжил он едва ли не с обидой.

— Как?

— Обволакивая взглядом или притрагиваясь.., да, как бы притрагиваясь к лицу своими глазами. А может, ты и не видела его, может, ты не умеешь видеть?

— Слушай, а ты стихи не пишешь? — хмыкнула я.

— Иногда, — ответил он, отвернувшись.

Парень принес ему выпивку, теперь Олег вертел бокал в руке, разглядывая рубиновую жидкость, и молчал.

— Не стоило нам сюда приходить, — вздохнула я.

— Напротив, — заговорил он. — Парней за стойкой видишь? Примолкли, потому что ты посмотрела в их сторону, просто посмотрела и улыбнулась. И те двое за столом у окна — у них лица детей, увидевших красивую игрушку. Ты не замечаешь, как они смотрят на тебя? С сожалением и страхом.

— Да ладно, нормально смотрят.

— Я знаю, как мастерски ты можешь прикидываться. Кривляйся сколько угодно, но я ни за что не поверю, что ты не замечаешь… А знаешь, я им благодарен, — вдруг заявил он.

— Кому? — не поняла я.

— Всем этим.., людям, — сделав широкий жест рукой, сказал он с заминкой. — Я впервые за многие годы почувствовал себя счастливым. И знаешь, почему? Потому что сижу с тобой и могу взять тебя за руку, и никто не крикнет: «Святотатство!» и не ткнет меня мордой в грязный пол, потому что кто-то там на небесах…

— Все, хватит, — махнула я рукой. — Сколько ты выпил сегодня?

— Достаточно для того, чтобы наплевать на свое обычное здравомыслие. Я знаю, что бы я ни сказал сейчас, это будет выглядеть попыткой себя оправдать. Поэтому я не стану говорить, что знать ничего не знал.., черт, все-таки оправдываюсь. В общем, ты должна понять одно, как бы смешно это ни звучало: моя жизнь не стоит без тебя ломаного гроша и…

— Олег, не дури, — поморщилась я. — Тебе это даже не грозит.

— Ты поймешь, что я искренен, очень поздно, когда все будет бессмысленно.

— Ты просто пугаешь себя, тебе это приятно. Совершенно новое ощущение…

— Нет.

— Да.

— Нет. И ты сама знаешь.

— Я не верю тебе, — покачала я головой.

— Придется поверить.

— Просто сейчас ты не хочешь быть самим собой. Завтра ты удивишься.

— Приятно, что ты считаешь меня законченным мерзавцем, — усмехнулся он.

— Ты такой, какой есть.

— И ты меня не любишь, — кивнул он.

Очень хотелось ответить правду. Но я не смогла. Хотя чего проще просто сказать «да». Но что-то меня остановило. Может, страх все еще притаился где-то во мне и нашептывал: «С ума сошла, идиотка несчастная? Это твой шанс, у тебя их не так много, вот и не фига раскидываться». И я возразила:

— Я люблю тебя.

— Ты не притворялась, не пыталась меня использовать? — перебил он.

— Пыталась, конечно, — усмехнулась я. — Я ведь хочу выжить.

— Мое предложение остается в силе. Переезжай ко мне. Прошу. Я тебе клянусь: мне безразлично, кто и что скажет по этому поводу, а если кто-нибудь еще раз посмеет…

— Не строй из себя сумасшедшего, — поторопилась вмешаться я, пока он тут лишнего не наболтал. — Разумеется, я согласна.

— У меня есть условия.

— Как же без них, — хмыкнула я.

— Не думаю, что они слишком обременительны. Никаких старых знакомых, ничего, что может напомнить о прошлом.

— Машка?

— Машку я как-нибудь переживу, раз в нее влюбился мой лучший друг. Никаких забегаловок вроде этой, никакой идиотской работы… Я запрещаю тебе даже появляться в том районе!

— Шлюхи объявят траур, — вновь хмыкнула я. — Вот горе-то! Но один раз наведаться придется, сообщить, что меня ждет лучшее будущее.

— Ерничаешь?

— Конечно. Иначе я зареву. Тебе этого хочется?

— Я бы не возражал.

* * *

Далее события разворачивались с ошеломляющей быстротой и совсем не так, как я могла бы предположить. Впрочем, и для остальных все это, скорее всего, явилось полной неожиданностью. Тогда, после «Каприза», мы поехали ко мне, потому что до моей квартиры было рукой подать, а до его довольно далеко, а страсть, разумеется, переполняла, и мы рухнули в объятия друг друга, как всегда, не добравшись до моего дивана. К утру я решила, что Олег, успокоившись, геройствовать раздумает и я смогу остаться в своем жилище. Наше совместное существование под одной крышей виделось мне с трудом. Он хотел продемонстрировать свою независимость перед Долгих и компанией (против этого я не возражала), хотел немного побезумствовать (это я тоже переживу), но его слова о любви ко мне отклика не нашли по той простой причине, что любить кого-то, кроме себя, Рахманов не мог, просто не умел. Может, он о такой своей особенности не догадывался, но я-то знала о ней доподлинно, оттого внезапно свалившееся счастье представлялось мне весьма сомнительным. Очень быстро поняв, что свалял дурака, он обвинит меня во всех смертных грехах, и большая любовь выйдет мне боком. Была, конечно, еще причина: я его не любила, не уважала, даже не жалела, мало того, презирала и ненавидела. Притворяться долгое время весьма затруднительно, так что я бы предпочла свою берлогу и визиты Рахманова не чаще одного раза в неделю.

Все вроде бы к тому и шло, но, уходя, Рахманов заявил, что к вечеру пришлет машину. К тому моменту мне надо собрать вещи и предупредить хозяйку квартиры, то есть покончить с прежней жизнью.

— Возьми только самое необходимое, — напутствовал он.

Проводив его до двери, я почувствовала себя скверно, на сей раз в банальном физическом смысле, и бросилась в туалет. Минут пять меня рвало, и я, умывшись, буркнула, глядя на себя в зеркало:

— Эк тебя от любви-то плющит…

Оказалось, в самую точку. Ближе к обеду я догадалась найти свой календарик, уставилась в него и присвистнула:

— Время-то как бежит. Надо больше внимания уделять своему здоровью.

В общем, вместо того чтобы собирать вещи, отправилась в клинику. Счастье на моем лице читалось так явственно, что врач сразу же предложила решить мою проблему на следующий день. Мы договорились о времени, и я потопала к Виссариону.

— Я со скорбной вестью, — заявила я ему. — Увольняюсь.

— Откуда?

— Отсюда. Хочешь, найду тебе кого-нибудь на рояле играть?

Он головой покачал.

— Друзей не выбирают, они сами приходят.

— Ага. А я вот ухожу.

— Это по велению сердца? — подумав, спросил он. — То, что ты собираешься сделать?

Я тяжко вздохнула, но, странное дело, соврать не решилась и покачала головой.

— Ну, и чего путного ты тогда ждешь от жизни? — изрек Виссарион и, разумеется, оказался прав.

— Ладно, не умничай, — осадила его я. — Вот ключи от моей квартиры и деньги хозяйке за год вперед. Все сразу не отдавай, пропьет. Сделаешь?

— Конечно. Не хочешь расставаться с квартирой? — спросил он, хотя вопрос должен был звучать так: «Уверена, что придется возвращаться?»

— Команданте не хочет, — ответила я. — Идейному борцу не пристало жить в моем новом доме. Ладно, салют. Девкам привет и пожелания хорошей погоды.

Я пошла домой и по дороге позвонила Олегу.

— Машину сегодня не присылай. У меня тут дельце нарисовалось на пару дней, я позвоню, как управлюсь.

— Какое, к черту, дельце? — заорал он, парню не терпелось быть героем.

— Личное. К тебе отношения не имеет.

Через полчаса он был у меня — несмотря на занятость. Глаза горели, физиономию перекосило, скандала было не миновать.

— Что происходит? — с преувеличенным спокойствием спросил он.

— Ты собираешься устроить мне сцену, вот что, — ответила я.

— Я требую объяснений.

— Лучше не надо. Поверь, в самом деле лучше.

— Позволь мне самому решать, — начал он, а я вздохнула.

— Хорошо. Я беременна.

Он плюхнулся в кресло, глядя на меня с таким видом, точно подозревал, что я валяю дурака.

— Беременна? — переспросил так, как будто подобное случается раз в две тысячи лет при удачном расположении звезд и долгой кропотливой работе.

— Ага.

— И ты…

— И я собираюсь на пару дней отлучиться с известной целью. Теперь все?

— Ты.., это… — Великому адвокату вообще-то не пристало мямлить, но именно этим он сейчас и занимался, а взгляд его метался по комнате, избегая моего взгляда.

— Не ерзай, — посоветовала я.

— Я бы хотел знать…

— Зачем? Любопытство одолело?

— Подожди, я просто хочу знать. Я ведь имею на это право?

— Будь я порядочной женщиной, непременно бы возмутилась, но так как я шлюха, то не стану принимать твои слова близко к сердцу.

— Это мой ребенок? — все-таки спросил он. — Какой срок?

— Одиннадцать недель. Будешь загибать пальцы?

Хоть он и смутился, но, безусловно, высчитывал. Что за народ эти мужики… Спрашивается, на кой черт это ему?

— Ты ведь.., я хотел сказать…

— Отправляйся на работу, у тебя дела.

— Это мой ребенок, и ты намерена от него избавиться, даже не посоветовавшись со мной.

Очень хотелось взять его за шиворот и, к примеру, выбросить в окно, но я скромно устроилась на краешке кресла и сказала:

— Давай посоветуемся. Посоветовались? Отлично.

— О, господи, — тихо произнес он. — Кем ты меня считаешь, а? Законченным подонком?

— Разумным человеком, которому вдруг пришла охота повалять дурака.

— Идиотка, — покачал он головой. — Идиотка, ты так ничего и не поняла.

— С моей стороны было бы величайшим свинством по отношению к своему ребенку позволить ему родиться, и ты знаешь почему.

— Хорошо, давай говорить по-деловому. В конце концов, это в твоих интересах. Даже если мы расстанемся, с твоей прежней жизнью будет покончено, ребенок станет тому гарантией.

Я присвистнула.

— Конечно, мне далеко до порядочных людей с их идеями, но я никогда, слышишь, никогда не буду использовать собственного ребенка… Детей рожают, потому что хотят их, а вовсе не для того, чтобы добиться каких-то целей, по крайней мере в этом я убеждена. Может, я скверный человек, но любой подлости есть предел. Все, проехали.

Он тяжело поднялся и пошел к двери, а я вздохнула с облегчением. Но вечером Рахманов появился вновь, на этот раз со своим шофером. Тот скромно томился в прихожей, косясь на плакат, а мы прошли в комнату.

— У меня несколько вопросов, — деловито начал Рахманов. — И я прошу ответить на них откровенно, по возможности «да» и «нет».

— Валяй свои вопросы, — поникнув головой, сказала я.

— Ты меня любишь?

— Да.

— Ты хочешь быть со мной?

— Да.

— Тебе не претит мысль, что я отец твоего ребенка?

— Как элегантно вы поставили вопрос.

— Отвечай.

— Не претит.

— Ты считаешь, что способна быть ему хорошей матерью?

— Да.

— Ты готова отказаться от прежних обид, вычеркнуть их из памяти и просто радоваться, что бог послал тебе…

— Конечно, да, черт бы тебя побрал, — не выдержала я.

— Тогда поехали.

— Куда?

— На новое место жительства.

— Я вещи не собрала.

— Они тебе не нужны. Поехали.

Уже в машине он сказал:

— Сегодня я разговаривал с Антоном. В голове была такая сумятица.., хотелось услышать его совет.

— И что он тебе посоветовал? — усмехнулась я, отворачиваясь к окну, чтобы он не увидел моей усмешки.

— Сказал: если любишь и она ждет ребенка, чего же проще — женись на ней.

— Антона только слушай, у него полно идей.

— А я думаю, он прав. По крайней мере, все для меня стало простым и ясным. Конечно, я не могу на тебе жениться, по крайней мере сейчас, нужно время, чтобы все.., утряслось. Но у ребенка будет мое имя, и мы будем вместе. Я тебе клянусь. — И он сжал мою руку.

А я, ответив на пожатие, дала себе слово: если сейчас он сказал правду, я буду любить его всю жизнь, я научусь. Я буду ему надежным другом, и я за него жизнь отдам. Вот так нас разбирало. Надеюсь, мы были искренни тогда.

В приличной мелодраме все бы и закончилось на этой странице, но мы-то не были героями телесериала, жизнь не остановилась, она катила себе дальше, и мы вместе с ней. Беременность протекала очень тяжело. Уже через две недели меня положили на сохранение. Олег приезжал ко мне каждый день с ворохом ненужных подарков, вызывая легкий восторг у персонала и завистливые взгляды будущих мамаш.

Ему очень нравилась его роль, тем более что никаких изменений в его жизни в общем-то не наблюдалось. Он жил как раньше, просто теперь безмерно уважал себя. Честно говоря, меня он тогда интересовал мало. Я думала только о ребенке. Странно было чувствовать, что во мне существует чья-то жизнь и вскоре появится человек, которому я буду по-настоящему нужна, которого я буду любить и который не отвергнет мою любовь.

Я мечтала о нем, и в этих мечтах Рахманов отсутствовал. В них вообще никого не было, только я и мой ребенок. Наверное, еще тогда Рахманов почувствовал это. Иногда в его лице появлялось недовольство, и он спрашивал: «Ты меня любишь?», а я торопливо кивала.

* * *

Ребенок родился семимесячным. Мальчик. Рахманов назвал его в честь своего отца — Николаем, что меня вполне устроило. Кто еще, кроме Николая Чудотворца, мог послать мне это чудо? Я любила его еще когда он не родился, а когда он появился на свет, просто спятила. Мне хотелось лишь одного: держать его на руках. Поначалу я очень за него боялась, но все шло хорошо, он быстро набирал вес, и нас выписали домой. Дни потекли однообразные и бесконечно счастливые. Однако очень скоро Рахманов стал тяготиться новой жизнью. Еще находясь в больнице, я чувствовала, что с подурневшим лицом и заплывшей талией действую на него отталкивающе, он наблюдал за тем, как я иду, тяжело и осторожно, и в нем росло раздражение, точно его заманили в ловушку. Но я готова была простить ему это, все, что угодно, готова была простить.

Дома он появлялся ближе к ночи, когда я уже ложилась спать. Зато очень скоро у нас поселилась няня, пожилая дама гвардейского вида, которая всячески старалась сократить мое общение с сыном до смешного минимума. Первый скандал возник из-за этого.

— Нам не нужна няня. Я сама прекрасно справляюсь.

— Мне никогда не нравились женщины типа Наташи Ростовой, — парировал он. — У тебя будет время заняться собой. И мною тоже наконец.

Я решила, что по-своему он, наверное, прав, и теперь по утрам отправлялась в бассейн, а потом на занятия фитнесом, хотя это совершенно не требовалось, после родов я не раздобрела, а, наоборот, выглядела прекрасно. Не зря говорят, что счастье женщине к лицу.

Вслед за няней в доме появилась еще одна дама. Я пыталась выяснить, где она работала раньше, но не преуспела, оттого осталась с собственным мнением: Рахманов переманил ее с должности надзирательницы в психушке. То, что она за мной следит, не оставляло сомнений, и, разумеется, обе — и она, и няня — не считали, что я хозяйка в доме. Стоило появиться Рахманову, как они отправлялись к нему с докладами. Я никогда не оставалась наедине с ребенком, в магазины и бассейн меня сопровождал шофер, перенявший манеру прекрасных дам надзирать за мной. Даже когда я навещала Машку и мы вместе с ней гуляли в парке, он маячил сзади. Черт знает, в чем меня подозревал Рахманов, но я решила терпеть, ведь когда-нибудь это ему надоест. Пару раз он не ночевал дома, я ему не звонила, справедливо полагая, что ничего хорошего из разговора при таких условиях не выйдет.

— Какова роль Надежды Степановны в нашем доме? — все-таки спросила я как-то за завтраком.

— Я думал, ты заметила: она помогает по хозяйству.

— Я вполне могу убрать квартиру и приготовить еду сама.

— Предпочитаю стряпню Надежды Степановны.

— Если учесть, что ты дома только завтракаешь, да и то не всегда, довольствоваться ее стряпней приходится мне.

Потом он пропал на двое суток, и мобильный не отвечал. Так как это были выходные, в конторе я его тоже не обнаружила. В понедельник он появился часов в одиннадцать утра.

— У тебя все в порядке? — спросила я.

— Тебя интересуют мои дела? — усмехнулся он.

— Конечно.

— Но спрашивать, где я был, ты не собираешься?

— Я догадываюсь.

— И что?

— Ничего, я полагаю.

— Далее последует сентенция, что ты мне не жена?

— Не последует, — ответила я и хотела уйти, но он остановил меня.

— Тебе ведь это безразлично. Ты хотела ребенка, и ты его получила. Ты всегда добиваешься, чего хочешь.

— По-моему, ты уже сообразил, что свалял дурака, но признаться в этом не желаешь, вот и ищешь виноватых.

— Я свалял дурака, поверив, что такая, как ты, в самом деле может что-то чувствовать. В тебе нет чувств, одни инстинкты. Пришло время рожать, и ты родила, а я теперь лишний, раз свою функцию выполнил.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я со вздохом.

— Того, что ты не можешь мне дать: любви. Ты меня никогда не любила, было одно притворство и желание использовать. Что ж, тебе это удалось.

— Может, пришла пора указать нам на дверь?

— Так вот чего ты добиваешься? Не дождешься, дорогая.

Далее все развивалось как в дрянной мелодраме. Скандалы следовали один за другим. Когда после очередного скандала я обнаружила, что вездесущая Надежда Степановна просто заперла меня в комнате до появления любезного ее сердцу хозяина, я решила, что с меня хватит. Пребывание в одиночестве способствовало размышлениям, и, поразмышляв, я позвонила Антону.

— Антон, здравствуйте, это Юля. — Не знаю, как он не начал заикаться с перепугу, услышав мой голос, но другой кандидатуры у меня не было, и я продолжила:

— Мне нужна ваша помощь.

— Конечно, а что случилось?

— Я ухожу от Олега. Мне нужна машина и ваше присутствие. Здесь две дамы, которые наверняка пожелают мне воспрепятствовать. Конечно, мне ничего не стоит отправить обеих в нокаут, но хотелось бы обойтись без этого.

— А Олег, он…

— Большая просьба ему не сообщать. Так вы приедете?

— Да.., конечно, — помедлив, ответил он. И через полчаса уже стоял на пороге.

Надежда Степановна радостно улыбалась лучшему другу хозяина, но далее порога его не пустила.

— Это ко мне, — сказала я, сгребла ее за шиворот и определила в гардеробную. Вслед за ней нянюшка отправилась в кладовку.

Вещи я собрала за полчаса, скомандовала: «Грузите!» и взяла на руки сына. Вещей было немного, так что в квартиру возвращаться не пришлось, что меня порадовало. Консьерж, помогавший нам вынести коляску, безусловно, позвонил Рахманову.

— Вы что, поссорились? — рискнул спросить Тони уже в машине.

— Разлюбили друг друга. Такое случается.

— Куда вас отвезти?

— На мою старую квартиру. Помните, где это?

— Может быть, лучше ко мне? — Он смутился и едва ли не застонал, поняв, что сморозил, сидел за рулем, боясь повернуть голову, и торопливо продолжил:

— Я имею в виду.., он ведь приедет…

— И порадуется, застав меня в вашей квартире. Надо заехать за ключами к Виссариону.

Когда он притормозил возле кафе, я попросила:

— Сходите вы.

— Он отдаст мне ключи?

— Конечно.

Тони поспешно покинул машину. Идти в кафе с ребенком мне не хотелось, а оставить его хоть на миг я боялась. Не знаю чего, разумеется, не Тони, но боялась. Он вернулся очень быстро.

— Здесь ключи и еще деньги.

— Спасибо.

В квартиру он поднялся вместе со мной.

— Я думаю, надо позвонить Олегу. Так будет лучше. Он приедет, вы поговорите…

— Не лезьте не в свое дело. Я вам очень благодарна, а теперь идите.

— Может быть, мне лучше остаться? Я могу сходить в магазин, холодильник пустой.

— Позже. У ребенка есть все необходимое, а я перебьюсь.

— Послушайте…

— Вы уйдете наконец? — не выдержала я.

С несчастным видом он удалился на кухню.

Думаю, он все-таки позвонил, пока я укладывала ребенка спать. Потому что очень скоро появился Рахманов. Конечно, можно было не открывать дверь, но я подумала: чем скорее мы все выясним, тем лучше.

— Сохранила квартирку? — с ухмылкой сказал он, входя. — Была уверена, что понадобится?

— Как видишь, понадобилась.

— А ты здесь что делаешь? — накинулся он на Антона.

— Олег…

— Записался в помощники? Прекрасно. Она и тебя заставила танцевать под свою дудку?

— Может, ты успокоишься и…

— Я спокоен, — рявкнул Рахманов, а я сказала:

— Говори тише, ребенок спит.

— Прекрати им спекулировать. Что означает твое поведение, дорогая?

— Ничего не означает. Я просто ушла от тебя.

— Ах, вот как… И ты думаешь, я тебе это позволю?

— Я уверена, тебя это вполне устроит. Просто сейчас тебе пришла охота в очередной раз устроить спектакль.

— Ты выбралась из дерьма благодаря мне, а теперь я тебе не нужен? Прекрасно. Только знаешь что, я не такой дурак и использовать себя не позволю. Ребенка ты не получишь, ты его вообще больше не увидишь. Поняла, дрянь?

— Не сходи с ума, — попросила я тихо.

— Я сошел с ума, когда поверил шлюхе. Я поверил, что ты… Черт, где были мои глаза! Ты не хочешь жить со мной! Что ж, прекрасно. Убирайся к черту. Но сына я тебе не отдам! Это мой ребенок, и ты его не получишь. Я тебя в сумасшедший дом упеку…

— Олег, опомнись, что ты говоришь, — попробовал вмешаться Антон.

— Молчи, ты ничего не знаешь о ней. Она… Она.., тварь, которую раздавить и то противно… — Он снова повернулся ко мне:

— И ты думаешь, я позволю ребенку жить с тобой? Что из него вырастет? Нет, дорогая, не выйдет. Слава богу, у него есть отец.

— Никто не позволит тебе сделать это, — как можно спокойнее сказала я. — Никто не отнимет у матери грудного ребенка.

— Серьезно? У такой, как ты? У чертовой наркоманки, уголовной шлюхи не позволит? Посмотрим. Попробуй потягаться со мной, мигом окажешься на кладбище.

— Олег, прекрати наконец! — крикнул Антон.

— Зря вы его остановили. Тони, — усмехнулась я. — Вот сейчас будет самое интересное. Ну, что, пошлешь ко мне Ника? Давай, сволочь…

— Заткнись, заткнись, дрянь…

Сына мы все-таки разбудили, и он заплакал. Я взяла его на руки.

— Олег, — опять заговорил Антон. — Очень прошу тебя, уходи. Ты успокоишься. Юля успокоится, через несколько дней встретитесь и поговорите.

— Мне не о чем говорить с этой шлюхой, я сказал все, что хотел. А ты.., друг называется!

Он ушел, хлопнув дверью.

— Простите меня, — сказал Антон в наступившей тишине. — Я хотел как лучше… Никогда его таким не видел, даже не мог предположить… Он точно спятил.

— Да нет, он в своем уме, только ум у него особенный, — вздохнула я. — Сможете отвезти нас в аэропорт?

— В аэропорт? — не понял Антон.

— Вы же слышали, он сказал, что отнимет у меня ребенка. Нам надо как можно скорее покинуть город.

— Юля, уверяю вас, то, что он сказал…

— Он вполне может сделать, — перебив, я закончила фразу за Антона. — Я знаю вашего друга лучше, чем вы. Хорошо, я вызову такси.

— Нет, я отвезу. Но куда вы поедете?

— Не имеет значения.

— Юля, подумайте, куда вы с ребенком, зимой… Это безумие! Слушайте, поживите у меня, Олег успокоится и…

— Вы что, не поняли? Он отберет у меня сына. И я ничего не смогу сделать. В этом городе вашему дружку провернуть такое легче легкого.

Я быстро собрала вещи.

— О господи… — всплеснул руками Антон. — Тогда я полечу с вами.

— С ума сошли?

— Машка мне никогда не простит, если я оставлю вас одну. Помогу вам устроиться и вернусь. По крайней мере, буду знать…

— У меня есть родственники, далеко. Машке о них известно. Я позвоню оттуда. Берите вещи, надо спешить.

Но спешить оказалось без надобности. Выйдя из подъезда, я увидела два джипа возле машины Антона. При нашем появлении дверь одного из них распахнулась, и появился дружок Ника. Он привалился к капоту и не спеша закурил. Я замерла на месте, Антон, замешкавшись с вещами, едва не налетел на меня.

— Вы правы, — вздохнула я. — Надо успокоиться и обо всем договориться.

— Что? — растерялся он.

— Мы возвращаемся. — И я вошла в подъезд.

«Уйти можно было бы по крыше, — лихорадочно подумала я, — но не с крохотным ребенком. Может, действительно попросить Тони остаться? Но разве его присутствие их остановит? Намнут парню бока, только и всего. Еще и ментам сдадут, как дебошира, а лучший друг поедет завтра освобождать его из каталажки».

— Спасибо вам, — сказала я, когда он внес вещи в квартиру. — И извините. С Олегом не ссорьтесь, иначе Машку вызволить будет очень трудно.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился он.

— Ваш друг умеет мстить, вот что.

— Юля, эти машины во дворе, что это значит?

— То, что уехать я не смогу. Будем решать дело миром. Надеюсь, он успокоится, и мы договоримся.

— Я думаю, мне лучше остаться. Я могу устроиться на кухне…

— Нет-нет. Все в порядке. Уходите. Завтра утром я позвоню ему на работу.

Он наконец-то ушел. Я села рядом с креслом, на сиденье которого спал сын, и стала ждать. Сидя на полу, сложив руки на коленях, я мысленно повторяла одно и то же: «Господи, оставь мне сына.., пожалуйста, господи…» А перед глазами была Дашка, и меня не покидало чувство обреченности, словно рядом, слева за плечом, стоит смерть, или Ник, или Рахманов. Я даже как будто чувствовала тяжелое дыхание и взгляд равнодушных глаз. И когда мне стало невыносимо ожидание, хлопнула входная дверь, и появился Ник в компании двух своих дружков.

— Салют, дорогая. Перехожу на шепот, чтобы не потревожить сон наследника престола.

Он приблизился и устроился на корточках напротив меня.

— Солнышко, договоримся сразу: давай без истерик и глупостей, без этих сцен времен Освенцима: «Мама.., сынок.., помни имя свое…» и прочего в том же духе.

— До чего ж ты любишь поболтать, Ники-бой, — усмехнулась я.

— Грешен, люблю. Дрянь ты моя ненаглядная, огорчаешь ты меня. Ох как огорчаешь! Ты родилась с золотой ложечкой во рту и постоянно ее выплевываешь. Когда-нибудь ты это сделаешь в последний раз.

— И тогда появишься ты и свернешь мне шею.

— Да. И ведь никто мне не помогает так, как ты сама. Папа тебе что говорил? Забыла? Забыла. А он говорил: держи этого придурка за яйца, и мы горы свернем. А ты? Решила соскочить? Ишь, заделалась Девой непорочной с ребенком на руках, та тоже родила неизвестно от кого… Но и эту карту разыграть ума не хватило. Куда ты без меня, солнышко? Ладно, хватит. Ребенка я забираю. Не волнуйся, его велено доставить папаше, там няньки, не пропадет. Да и сладкоречивый наш его любит, на всех углах о нем рассказывает. Так что для пацана это хороший вариант. — Он похлопал меня по плечу и навис над креслом. — Черт, никакой сноровки управляться с маленькими ублюдками. Как его на руки-то взять?

— Можно, я отвезу его сама? — тихо спросила я.

— Без дураков? — нахмурился Ник. — Ты бы оказала мне услугу. Хочешь совет? Кидайся сладкоречивому в ноги прямо от порога, может, простит. Хотя вряд ли. Ты ведь, мерзавка, совершила страшное святотатство — посмела его не любить. Его, величайшее творенье божье!

— Тебе-то откуда знать?

— О божьем творенье?

— О нелюбви.

— От верблюда. Бери ребенка, и пошли.

Удрать по дороге было невозможно, да я и не надеялась. Ник поднялся на второй этаж вместе со мной, консьерж успел предупредить о нашем приходе, дверь в квартиру была открыта, на пороге стояла Надежда Степановна. Она взяла ребенка и захлопнула дверь перед моим носом.

— Облом, — развел руками Ник. — Извини, дорогая, буянить не будем. Ну, что, радость моя, — сказал он уже возле машины. — Пойдем, напьемся и морду кому-нибудь набьем.

— Прекрати.

— Не хочешь? Зря. Глядишь, и полегчало бы. Постарайся увидеть в происшедшем хорошую сторону: скажи на милость, ну зачем тебе ребенок? Какая ты, на хрен, мать? Ты глазами-то не сверкай, а папу послушай. Останься пацан с тобой, и у твоих врагов появилась бы лишняя возможность держать тебя на поводке, а сейчас ты свободна. И поводочек в твоих руках. Рахманов не забудет, что ты мать его сына, скандал-то ему ни к чему. Если перестанешь дурака валять, быстро сообразишь, как этим воспользоваться.

— Иди ты к черту, Ники-бой.

— Ты вот что, девочка… Папе хамить-то завязывай, ты ведь теперь не официальная любовница нашего небожителя, а обычная шлюха, так что в зубы получишь на счет раз. Уразумела?

* * *

Поначалу я еще на что-то надеялась. Была уверена: ребенок Рахманову не нужен, лишняя обуза, он привык жить только для себя. Но в квартиру и контору меня не пускали, на телефонные звонки не отвечали, очень скоро Рахманов купил дом за городом и перебрался туда. Конечно, и я туда наведалась. Дом больше напоминал крепость: высоченный забор, охрана, видеокамеры. Калитку мне никто не открыл, но я приезжала вновь и вновь. Иногда, стоя возле забора и пытаясь что-то разглядеть сквозь зашторенные окна, я вроде бы слышала детский плач, хотя это скорее мои фантазии. Я бродила вдоль забора, пока не появлялся охранник и вежливо просил меня удалиться.

Говорят, если тебе тошно, найди того, кому еще хуже. И я устроилась на работу в дом престарелых, но легче не стало. По вечерам тоска гнала меня к Виссариону. Мы пили чай и философствовали.

Как-то в конце зимы, уже под утро, в моей квартире раздался звонок. Я сняла трубку и услышала:

— Привет, сладкая.

Не узнать этот голос я не могла.

— Это ты? — спросила с удивлением. Гадюка-Ден казался существом из другого мира, и его внезапное появление несказанно поразило.

— Конечно, я. Узнала?

— Узнала.

— Я не нарушил твой сладкий сон?

— Я плохо сплю по ночам.

— Это значит, что рядом пристроился какой-нибудь придурок?

— Это значит, что у меня бессонница.

— Сочувствую.

— Может, скажешь, с какой стати ты мне звонишь?

— Соскучился. А ты не скучаешь?

— Нет.

— Жаль. Не поверишь, но иногда я вижу тебя во сне. Не часто, но бывает. Вот как сегодня.

— И поэтому ты мне звонишь?

— Не поэтому. Я бы мог вызвать шлюху, как делал не раз. Есть разговор. Давай встретимся.

— Я не очень понимаю…

— Ты что, боишься? — усмехнулся он. — Боишься встретиться со мной?

— Нет. С какой стати?

— Тогда приезжай.

— Сейчас?

— Сейчас, раз ты все равно не спишь.

— Куда приезжать?

— Ко мне. Если не знаешь, где я живу, объясню.

— Но… Думаю, твой дом не оставляют без внимания, и мое появление там кое-кому может показаться странным.

— Логично. А может, все-таки боишься? Ты хоть раз вспоминала ту ночь? Даже если ты скажешь «нет», я все равно не поверю. Я помню, какой ты была тогда. Тебе ведь понравилось, детка?

— Если ты зовешь меня предаться воспоминаниям…

— Зачем, лучше все повторить… О'кей. Значит, случайная встреча. Казино подойдет?

— Вполне.

— Играешь?

— Иногда. По маленькой.

— Ну, вот и сыграем. По-крупному. Завтра в десять вечера, казино «Эльдорадо».

Он повесил трубку, а я задумалась. Разговор показался странным, особенно предложение сыграть по-крупному. Я размышляла, стоит ли рассказать о звонке Нику, и в конце концов решила, что это пока подождет. Послушаю, что скажет Ден, а там…

* * *

Ровно в десять я вошла в казино, немного замешкалась на входе и направилась в центральный зал. Здесь было довольно многолюдно, публика солидная, не из тех, что просаживают последнее. Охранник на входе задержал на мне взгляд. Впрочем, не только он, мужчины оглядывались, стараясь делать это незаметно. Неудивительно, раз я сегодня больше часа торчала перед зеркалом, а потом еще столько же выбирала платье. Бог знает, что на меня нашло, может, это из-за извечной женской боязни выглядеть покинутой, несчастной? Несчастной я точно не выгляжу. Вот и прекрасно.

Дена в зале не было. Мельком взглянув на часы и убедившись, что время терпит, я устроилась за столом, где было свободное место, но поставить не успела, ко мне подошел парень, судя по костюму, не из охраны заведения — вместо белой рубашки на нем был темный свитер. Наклонившись ко мне, тихо произнес:

— Идемте, пожалуйста, со мной.

Выходит, он один из личной гвардии Дена. Я приглядывалась к парню, пока мы шли через зал — ничего особо опасного в облике, приятное лицо, он открыл передо мной дверь, пропуская меня вперед подчеркнуто вежливо. Мы оказались в служебном помещении, откуда вело несколько дверей.

— Сюда, пожалуйста, — сказал парень, постучал в дверь и открыл ее.

Я вошла и увидела Дена. Он стоял возле окна в просторном кабинете. Жалюзи на окне были опущены, так что неизвестно, что он там видел. Услышав, как дверь закрылась, он медленно повернулся, а я сказала:

— Салют.

Он улыбнулся и раскинул руки, точно готовясь принять меня в объятия.

— Привет, сладкая. Волшебно выглядишь. Верно говорят, материнство женщине на пользу.

Я попыталась улыбнуться. Наверное, получилось не очень удачно, потому что Ден спросил:

— Не стоило говорить об этом?

— Почему же, — пожала я плечами.

Он приблизился, обнял меня и поцеловал, вполне дружески.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — ответила я, устроилась в кресле, закинув ногу на ногу, но, поймав на себе его взгляд, сменила позу и теперь сидела, как гимназистка, поджав ноги.

Он засмеялся, запрокинув голову, и его лицо стало привычным: наглым, высокомерным и дерзким.

— Как твои дела? — спросил он.

— Мне бы не хотелось говорить о своих делах, — отводя взгляд, сказала я.

— Да? Жаль. Я, собственно, и пригласил тебя, чтобы поговорить о твоих делах.

— Вот как? — на мгновение я забылась и вновь закинула ногу на ногу.

Он протянул руку и погладил мое колено. Пальцы его были цепкими, очень сильными, а взгляд стал требовательным и властным, и голос теперь звучал иначе.

— Я думал о тебе.

— Ден, пожалуйста…

Он убрал руку и усмехнулся.

— Значит, ты родила Рахманову ребенка. А он у тебя его отобрал, — насмешливо начал он. — Тебе не нужен твой сын?

— Нужен, — ответила я, внимательно глядя на него и пытаясь отгадать, куда он клонит.

— Тогда почему ты его не вернешь?

Я покачала головой.

— У меня нет шансов выиграть дело. Ребенок носит его имя, и он легко докажет, что я никудышная мать… Зачем ты меня позвал?

— Чтобы помочь, естественно, — пожал он плечами.

— Помочь? Ты имеешь в виду, что суд…

— Детка, какой, к черту, суд? Рахманов окружил свой дом охраной, но для моих парней это ерунда.

— Ты предлагаешь мне выкрасть сына? — спросила я. Он кивнул. — И что потом?

Он пожал плечами.

— Ты уедешь подальше от этих мест и будешь жить со своим ребенком. Разве не этого ты хочешь?

— Сколько это будет стоить? — спросила я с усмешкой. — Ночь любви?

— Если захочешь, — развел он руками и продолжил деловито:

— Ситуация простая: Рахманов не отдаст тебе сына, и если тебе даже удастся отсудить свое право.., уверен, он пойдет на все. Значит, выход у тебя один: выкрасть ребенка. Я спрячу вас в надежном месте, о котором буду знать только я. Хотя ты можешь вернуться сюда, если захочешь, конечно, и жить в моем доме. В этом случае тебе будет нечего бояться.

— Ты хоть иногда появляешься на улице? — спросила я, разглядывая свои руки. — Я имею в виду, просто так, без охраны. Уверена, нет. Ты существуешь среди видеокамер и банковских дверей, окруженный парнями с «пушками». Не думаю, что такой жизни можно позавидовать.

— Это всего-навсего разумная предосторожность, — улыбнулся он, а я усмехнулась: поменять одну тюрьму на другую, добровольно отдать своего сына в заложники этому типу? Нет уж, пусть лучше остается с родным отцом.

— Спасибо, — кивнула я. — Но мне это не подходит.

— Ты не веришь мне? — спросил он.

— Верю. Ты не обманул в прошлый раз, возможно, и сейчас ты искренен. Спасибо. Если не возражаешь, я пойду.

Я поднялась и сделала шаг. Когда проходила мимо него, он взял меня за руку.

— Не спеши. Подумай.

— Ден, ребенок это не вражеское знамя, которое надо захватить в бою. Возможно, мы еще договоримся с его отцом.

— И ты опять пустишь Рахманова в свою постель?

— Надеюсь, это не понадобится.

— Тебе было хорошо с ним?

— Ден, пожалуйста…

— Наверное, хорошо. Такие женщины, как ты, не рожают от тех, кого презирают. Так? А от меня ты бы родила?

Он поднялся и теперь стоял слишком близко и смотрел мне в глаза.

— Можно попробовать по-другому, — тихо произнес он. — Можно заставить его отдать ребенка.

Теперь я смотрела на него очень внимательно. Он усмехнулся и отошел к окну, встал спиной ко мне.

— Как? — не выдержала я.

— Самый простой способ — шантаж.

Я покачала головой.

— Не мне его шантажировать, Ден. Я по уши в дерьме. За один наш вояж на Черноморское побережье…

— Конечно, — кивнул он. — Говорят, существуют некие документы, которые несколько лет назад у Долгих позаимствовал его начальник охраны. Разумеется, он не долго жил после этого, но ходят упорные слухи, что документов при нем не обнаружили, якобы он успел передать их какому-то типу. И они до сих пор у того парня, или ему известно, где они. Что скажешь?

Я попыталась скрыть волнение, сообразив, что он говорит о Пашке. Выходит, не так уж и хорошо Ден изучил мою историю, если не знает… Или знает?

— Ты употребляешь слова «болтают», «упорные слухи» и «якобы». К тому же мы понятия не имеем, где этот парень.

— А вот тут ты как раз не права, — повернулся он ко мне, лицо его было насмешливым. «Знает? Или нет?» — Найти его оказалось легким делом. У моих ребят ушла всего неделя.

«Где он?» — едва не спросила я, мне очень хотелось услышать ответ. Но я не стала задавать этот вопрос.

— Очень опасная игра, не так ли? — усмехнулась я.

— Я ведь и предлагал сыграть по-крупному.

— Вряд ли у того типа что-то есть. Если твои парни его нашли, то же самое мог бы сделать и Ник. И если он позволил ему где-то существовать…

— Жаль… — развел Ден руками. — А я был готов попробовать. Может, Рахманов не такой дурак, что отобрал у тебя сына? Может, ты им не дорожишь?

— Может быть, — ответила я и направилась к двери.

— Подожди, — остановил меня он, приблизился и, снова взяв за руку, подвел к двери напротив, распахнул ее.., и я невольно ахнула.

В небольшой комнате без окон, но с тяжелыми драпировками по стенам пол был застелен коврами с раскиданными по ним разноцветными подушками. Повсюду горели свечи, большие, маленькие, и в пламени свечей парча и бархат искрились и переливались, как драгоценные камни.

Он положил мне руки на плечи и шепнул в ухо:

— Я ревновал тебя. Я тысячи раз представлял одно и то же. Знаешь, чего я хочу?

Я знала. Знала очень хорошо. Ему всегда хотелось только одного: причинить мне боль, чтобы я плакала и жалась к его руке, как собака к руке хозяина.

— Ты останешься у меня, — произнес он, а я усмехнулась:

— Ты сумасшедший. Убери руки. Пожалуйста.

— Ты ведь не рассчитывала, что я отпущу тебя просто так?

— Я ухожу, — ответила я и повернулась, собираясь сделать шаг.

По его лицу прошла судорога, глаза вспыхнули и потухли, как перед смертью.

— Это твой ответ?

— Да.

— Что ж, уходи.

Что-то удержало меня на мгновение, я посмотрела на него, пробормотав:

— Прости.

— Все нормально. Позвоню какой-нибудь шлюхе, не пропадать же добру.

— Хочешь, напьемся вместе? — предложила я.

— Успокойся, дорогая. Я не нуждаюсь в твоей опеке.

— Тогда прощай.

— До свидания, дорогая. В третий раз я предлагаю тебе дружбу, и ты в третий раз отказываешься, — покачал он головой.

— Надо полагать, в последний? — улыбнулась я.

— Я терпелив, — засмеялся он. — Подожду, когда ты сама придешь.

— Нет, — покачала я головой. — Нет, Ден.

— На коленях приползешь, — продолжил он и добавил со злостью:

— Я об этом позабочусь.

* * *

На следующий день появившийся у меня Ник вовсю веселился.

— Говорят, Гадюка-Ден вчера был не в себе. Сильно буйствовал. У него и раньше припадки бывали, а тут он даже видавшую виды охрану напугал. Чего ждать от придурка, у которого в черепушке пластина. Дырка была, будь здоров, вот мозги-то и вытекли.

— Откуда сведения? — спросила я без любопытства. — У тебя что, и там свои шпионы?

— Как же без них, детка? — удивился Ник. — К сожалению, Гадюка очень осторожен, и нюх у него почище собачьего. Людишки мои подолгу не держатся, да и те не слишком близко подобраться могут, так, всякая шушера. Но слышат и они, о чем охрана шепчется. К примеру, о том, что ты, дрянь ненаглядная, была у него в гостях и до сих пор молчишь.

— Ты же мне рта не даешь открыть, — зевнула я. — Я ждала, когда ты наговоришься.

— И что? — поднял брови Ник, весело глядя на меня.

— Я была в гостях у Гадюки.

— Вот как. Он тебя пригласил или сама напросилась?

— Пригласил.

— С деловым предложением?

— Что-то вроде этого. Но мы не договорились.

— Ясное дело, если охране пришлось его вчетвером держать, ожидая конца припадка. Скажи мне, профессорская дочка, что же ты за дура такая? Другая бы на твоем месте каталась как сыр в масле, а ты только врагов наживаешь. Убыло бы от тебя, что ли, трахнись ты с ним разок? А он бы в нужное время…

— Пошел к черту! — отрезала я.

— Гнусный характер тебя погубит, — продолжил скалиться Ник. — И как я тебя терплю? Сам удивляюсь. Впору памятник воздвигать.

Не слушая его, я думала о своем.

— Может быть, мне ему написать письмо? — Я нахмурилась, поняв, что произнесла свою мысль вслух.

— Гадюке? — воодушевился Ник.

— Кончай дурака валять, Рахманову. Он не отвечает на звонки, а…

— Письмо — это очень романтично. «Я к вам пишу, чего же боле…» Детка, сиди и не рыпайся. Побесится, в себя придет, а ты рядышком. Простит, куда ему деться. Будешь папу слушать, вернешь себе сына, еще и замуж за сладкоречивого выйдешь. Не велика радость, но ничего, ради светлого будущего немного помучаешься. А лет в тридцать пять станешь вдовой с приличным капиталом.

— И с тобой в придачу? — усмехнулась я.

— Разумеется. И будем мы жить долго и счастливо и умрем в один день, где-нибудь на берегу теплого моря. Дорогуша, — позвал он, — скажи-ка папе: любишь ли ты меня?

— Еще бы! — фыркнула я.

— Как-то неубедительно ты это сказала, ну да ладно, я не привередливый.

* * *

Дни шли, а ничего в моей жизни не менялось. В доме Рахманова меня по-прежнему видеть не желали, на звонки он не отвечал, Тони пытался поговорить с ним, но тоже не преуспел. Так прошла зима. Весна все-таки порадовала: в апреле, тихо, без какого-либо шума в прессе Машку отпустили домой. В ее прежней квартире жили другие люди, и я надеялась, что мы поселимся вместе, но Машка переехала к Тони. Теперь они у меня были частыми гостями. Машка очень изменилась — тихая, молчаливая и улыбчивая, она сидела на моем диване, точно птичка, и влюбленными глазами смотрела на Антона. Он вроде был счастлив, по крайней мере, не раз говорил об этом, но в глубине его глаз таилась печаль. Причем видела ее не только я, но и Машка. И тогда ее улыбка становилась грустной. Мы все как будто чего-то ждали. Какой-то развязки. Странное это было время, зыбкое.

* * *

В конце мая неожиданно позвонил Рахманов.

— Привет, — сказал неуверенно. — Как дела?

— Ты ведь не за этим звонишь? — спросила я, с трудом справившись с волнением.

— Не за этим, — посуровел он, а потом заговорил неожиданно мягко:

— Завтра суббота, у меня выходной. Если хочешь увидеть сына, приезжай.

Я едва дождалась утра. Косилась в страхе на телефон, а по дороге к дому Рахманова отключила мобильный, все боялась, что он вдруг передумает. Возле калитки меня встретил охранник, повел в сад. В тени под деревьями в плетеном кресле сидел Рахманов и пил кофе, на столе были разбросаны бумаги. Солнце пробивалось сквозь листву, на вымощенной плиткой тропинке стояли лужицы — клумбы недавно поливали. Заросли цветов, пение птиц.., идиллическая картина. И лицо Олега в первое мгновение показалось мне иным, слишком спокойным, умиротворенным, что ли. Он поставил чашку на стол и поднялся мне навстречу.

— Рад тебя видеть, — сказал без насмешки и улыбнулся. Лицо его стало привычным, и слева в груди больно защемило, так больно, что я сбилась с шага и хрипло ответила:

— Салют.

Он едва заметно поморщился.

— Ты все такая же, — сказал с укором.

— Ты тоже не изменился.

— Как знать, — хмыкнул он. — Как знать… Садись. Хочешь кофе?

— Нет, спасибо.

Руки у меня дрожали, я боялась, что не справлюсь с собой.

— А вот и Николенька, — сказал он, глядя поверх моего плеча.

Очень медленно я повернулась. Няня шла по тропинке, держа на руках моего сына, светловолосого карапуза с глазами Рахманова. Он был такой большой, что я испугалась, забыв, как быстро растут дети в его возрасте. Он держал в пухлых ручонках мишку и смотрел на меня очень серьезно.

— Здравствуй, — сказала я, шагнув ему навстречу, не зная, что еще сказать и что сделать. И протянула руки. А мой ребенок отвернулся от меня и вдруг заплакал.

— Пришла чужая тетя… — запричитала няня. — Не бойся, дорогой, тетя ничего плохого не сделает…

— Иди к папе, — позвал Рахманов и взял сына на руки, тот повернулся к нему, вцепился пальчиками в его ладонь и сразу успокоился. — Ты сама виновата, — понаблюдав за мной, сказал Рахманов, а я ответила:

— Знаю.

— Ну, что, познакомишься с тетей? — обратился он к сыну. — Тетю зовут Юля, она приехала к нам в гости. Дай ей ручку. — Малыш настороженно посмотрел на меня и отвернулся. Мы сидели в молчании, кровь стучала в висках, и я боялась, что упаду в обморок. — Может быть, воды? — спросил Рахманов, и в голосе его было столько самодовольства, столько злобной радости, что я едва сдержалась, чтобы не вцепиться ему в горло. Если бы не сын на его руках.., если бы…

Ребенок понемногу успокоился, и я смогла притронуться к нему, а потом неловко взяла на руки, замирая от боли и счастья. Руки не слушались, они успели забыть, что такое ребенок, я боялась оказаться неловкой и по-прежнему не знала, что сказать. Смотрела на него и улыбалась, а он коснулся пальчиками моих губ и вновь потянулся к отцу. Рахманов позвал няню, она пришла и забрала сына.

— Пройдемся? — предложил он мне.

И мы пошли в глубь сада. Успевшие высохнуть плиты дорожки напоминали мне надгробья, и от этого становилось не по себе.

— Не считай меня бесчувственным, — заговорил Рахманов. — Мне тоже было нелегко сейчас. Тоже нелегко, — повторил он. — Он к тебе привыкнет. Разумеется, ты не сможешь видеть его слишком часто, и он не должен знать, кто ты. Тетя Юля, и все. Договорились?

— Я думаю, «теть» тут и без меня достаточно, — с трудом расцепив челюсти, ответила я.

— Не питай иллюзий. Это мой сын. И я никогда не позволю своему сыну жить с тобой. Что его ждет, скажи на милость? Убогая жизнь и тычки от мамашиных любовников? У тебя кто-то есть? Наверняка есть, длительное воздержание тебе не свойственно.

— Зачем ты это говоришь? — не выдержала я.

— Просто интересуюсь твоей жизнью. Говорят, ты трудишься в доме престарелых? — Он усмехнулся. — Епитимью на себя наложила? Ну-ну… Кому ты пытаешься заморочить голову, дорогая?

— Если не возражаешь, я поеду, — сказала я.

— Тебе незачем валять дурака и ходить за стариками за копейки, — деловито продолжил Рахманов. — Еще в марте я открыл счет на твое имя. Две тысячи долларов в месяц, вполне достаточно, я думаю.

— Не трудись. В деньгах я не нуждаюсь.

— Значит, все-таки успела найти кого-то? — усмехнулся он. — Или снова спуталась с Ником? Вы с ним неплохая пара.

— Вы тоже, — отрезала я, повернулась и зашагала к калитке. Он догнал меня.

— Подожди, — взгляд его шарил по моему лицу. Олег все не решался что-то спросить, и я уже подумала, что так и не решится, но тут он произнес:

— Скажи, ты.., ты любила меня? — Я покачала головой, и он отступил на шаг, точно от удара, и голос теперь звучал иначе. — Ты просто притворялась, ты использовала меня…

Я кивнула, и теперь моя душа наполнилась злобной радостью при виде его боли.

— Дрянь! — сказал он. — Дрянь! Всегда ею была, ею и сдохнешь!

— Желаешь поучаствовать? — засмеялась я. — Становись в очередь.

Машина стояла возле калитки, я плюхнулась на сиденье, завела мотор. В висках стучало, я знала, что в таком состоянии ехать не могу, но оставаться здесь лишнюю минуту не хотела. Наверное, я была похожа на пьяную. На посту ГАИ меня остановили, и инспектор долго разглядывал документы, косясь на меня.

— Счастливого пути, — произнес он наконец, возвращая мне «корочки», а я едва не рассмеялась, уж очень издевательски, двусмысленно прозвучало его пожелание.

* * *

Каждую субботу Машка приглашала меня на обед. Бывая у них, я ощущала странную неловкость — слишком много запретных тем. Иногда я ловила на себе взгляд Антона, в нем была печаль и сочувствие, и это раздражало. Машка садилась рядом, держала меня за руку, и мы подолгу молчали.

Жизнь ее была размеренной, она редко выходила из дома, ждала Антона с работы, стряпала, наводила порядок в квартире, которая и так сияла чистотой, вечерами они подолгу гуляли в соседнем парке. В конце июня Машка, смущаясь, сказала мне:

— Мы решили пожениться, уже подали заявление.

— Хорошая новость, — кивнула я.

Она тоже кивнула и надолго замолчала, потом заговорила вновь:

— Знаешь, мне иногда кажется, что все не взаправду. Что вдруг подует ветер, и все исчезнет, как дым.

— К некоторым вещам надо привыкнуть.

— Да?

— Да. К нормальной жизни тоже.

— Я думаю, что скоро умру, — вздохнула она.

— Откуда такие мысли? — испугалась я. — Плохо себя чувствуешь?

— Нет. Просто… Не обращай внимания. Мне часто снятся странные сны. Что я снова маленькая, и рядом мама и брат. Совсем не такие, как в жизни. Счастливые, веселые… Мама сказала, что там хорошо.

— А здесь тебе чем плохо? — нахмурилась я.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Только кажется, что это не взаправду. И я уже не знаю, когда сплю, а когда нет.

— Пройдет немного времени, и все наладится.

— Конечно, — согласилась она, но взгляд ее потухших глаз говорил об обратном. — Ты видишься с отцом?

— Нет.

— Почему?

— Ты же знаешь, он во мне не нуждается.

— А если ты не права? Вдруг он ждет? Позвони ему.

— Хорошо.

— Сделай это для меня, — добавила она.

Я, признаться, удивилась. Машке ведь хорошо известны наши отношения. Но отцу позвонила. Он мне не обрадовался, однако пригласил приехать, и я поехала, сама не знаю, зачем.

Мои дела его не интересовали, и о своих он говорил сухо, точно выполнял какие-то давным-давно данные кому-то обязательства. Его супруга смотрела на меня с недоверием, то и дело одергивала сына, который пытался выяснить у меня, почему я не живу с ними.

— Ты ведь папина дочь и моя сестра, — сказал он, болтая ногой, чем еще больше нервировал мать.

— Юля уже большая и поэтому живет отдельно, — объяснила она.

— Когда я вырасту, тоже буду жить один, — отреагировал ребенок. — А еще каждый день буду ходить в бассейн и не стану заниматься музыкой.

Через час я решила, что могу уйти, отца это откровенно обрадовало.

— Звони, — сказал он на прощание. Я кивнула.

По дороге домой у меня вдруг заглохла машина. В воскресенье вечером, когда народ еще на дачах или уже отдыхает возле телевизоров, на тихой улочке, куда меня занесло, было совсем пустынно. В машинах я не разбираюсь, и единственное, что могла, — попробовать завести ее еще раз. Безрезультатно.

— Вот черт! — выругалась я, вышла из машины и стала ждать сердобольного проезжего автомобилиста, который либо устранит неисправность, либо дотащит до ближайшего автосервиса. Телефона эвакуатора у меня не было, вот и приходилось рассчитывать на человеческую доброту.

Я ждала уже минут десять, когда наконец появилась первая машина. Роскошная тачка с тонированными стеклами плавно притормозила, я улыбнулась, но улыбка тут же сползла с моего лица, потому что дверь распахнулась, и я увидела господина Долгих. «Забавно, как сводит людей судьба», — подумала я с невеселой усмешкой.

— Здравствуйте, Юля, — сказал он. — Какая-нибудь проблема?

— Машина заглохла.

— Саша, — обратился он к водителю, — посмотри.

Рослый парень вылез из салона и направился ко мне. Улыбнулся, точно мы были знакомы и встрече со мной он очень рад, поднял капот, что-то там подергал и сказал:

— Работы минут на пятнадцать.

— Отлично. Помочь девушке наша святая обязанность. А вы садитесь, Юля, пока Саша трудится, мы с вами немного поболтаем.

В том, что Долгих сидит в своей машине, не было, конечно, ничего поразительного. Но я долгие годы думала о нем с ненавистью и мукой, и эта картинка показалась мне нелепой, слишком будничной, что ли, так что я невольно растерялась.

— Садитесь, — повторил он, и я оказалась рядом с ним.

Растерянность быстро прошла, и я сказала с усмешкой:

— Вы мой ангел-хранитель, всегда появляетесь вовремя.

— Приятно делать добро, — усмехнулся он в ответ. — Особенно когда это ничего не стоит. Вы нервничаете или мне показалось?

— Спешу на работу.

— Ах, ну да… Я слышал, вы работаете в кафе, развлекаете проституток игрой на рояле.

— Самое подходящее для меня место.

— Это вы так сказали.

— А вы подумали. Не стесняйтесь.

— Вы ошибаетесь. Кто вам внушил такие странные мысли? — засмеялся он. Я отвернулась, и на мгновение повисла неловкая пауза. — Ваша машина вам совсем не подходит. Вам нужна спортивная модель ярко-красного цвета.

— Мне и эта сойдет. А вы консервативны, — кивнула я на его машину.

— Это для работы. Для души тоже есть.

— Не сомневаюсь. Я пойду, вдруг вашему водителю понадобится помощь.

— Уверяю, он прекрасно справится. Все-таки вы нервничаете. Отчего?

— Я же сказала, опаздываю на работу.

— Вот как… — Он улыбнулся, и мы опять замолчали.

Улыбка у него была удивительная: нежная, грустная и чуть снисходительная, а глаза странные — взгляд жесткий и скорбный одновременно. Или мне так показалось из-за его улыбки.

— Любопытно, о чем вы думаете, так пристально разглядывая меня? — засмеялся Вадим Георгиевич.

— Вы, по-моему, тоже не страдаете чрезмерной застенчивостью, — ответила я.

— Мне очень нравится ваше лицо.

— Ваше лицо мне тоже нравится.

— А сам я вам не нравлюсь?

— Не очень.

Он рассмеялся весело и заразительно, а я с удивлением поняла, что не испытываю к нему привычной ненависти, скорее любопытство.

— Значит, я вам не нравлюсь? — перестав смеяться, спросил он. — Можно узнать, почему?

— Вы и так знаете. Разве нет?

— Пожалуй, да, — ответил он, и я не поняла, говорит он серьезно или насмешливо. — Надо полагать, вы считаете меня своим врагом, а ведь, в сущности, мы очень похожи.

— Любопытно. — Я снова внимательно всмотрелась в его лицо, силясь понять, зачем он затеял этот разговор. — Чем же?

— Главным. Силой, желанием жить, цепкостью, хорошей хваткой.

— Не знаю, как вы, а я пока, кроме дерьма, еще ничего не схватила.

— Грубость вам не идет.

— Прошу меня извинить.

— Красивым женщинам многое прощают.

Водитель Саша полез за какими-то инструментами в багажник, на ходу крикнув нам:

— Еще минут пять.

— Ох уж эти машины… Вчера полчаса торчали в пробке. Как мы еще выдерживаем в этом сумасшедшем городе? — вздохнул Долгих. — Чтобы проехать расстояние от дома до работы, трачу кучу времени.

— А вы заведите вертолет и сделайте посадочную площадку на крыше своего офиса.

— За кого вы меня принимаете? — насмешливо сказал он и продолжил уже серьезнее:

— Если начать летать на вертолете, то, пожалуй, забудешь, как выгладит родной город.

— Сверху видно даже лучше, — ответила я.

— Вы меня дразните? Думаете, это поднимет вас в собственных глазах? Знаете, все ваши неудачи от постоянных компромиссов. Мне известно, что вы лишились ребенка. Но захоти вы этого по-настоящему, легко вернули бы его и женили на себе Олега, получив ту самую сытую и спокойную жизнь, о которой, должно быть, мечтаете. Однако в глубине души вы считаете, что это плохо, непорядочно и даже бесчестно. Разве не так? Отсюда все ваши неудачи: жизнь толкает вас к одному решению, но ваша духовная сущность, точнее, все то, что в вас успели напихать глупого и сентиментального, мешает вам. Но сила характера и цепкость в вас все-таки побеждают, именно поэтому вы в своем положении смогли многого добиться.

— Вы правы, я до сих пор жива и даже имею счет в банке, — ответила я со злостью.

— Этого мало?

— В моем положении, как вы выразились, много.

— Так зачем же вам его менять? — вдруг резко спросил он.

Я сделала вид, что наблюдаю за его шофером, чтобы выиграть время. Когда я повернулась, лицо Вадима Георгиевича вновь было насмешливым, а глаза смотрели странно-печально. Натолкнувшись на этот взгляд, я сказала неожиданно для самой себя:

— Мы видимся всего в третий раз, а у меня такое чувство, что вы давно, всю жизнь, стоите у меня за спиной и пялитесь в затылок. Ненавижу, когда стоят за спиной. Но сейчас я не испытываю к вам ненависти, и это меня пугает.

— Вы невозможная женщина, — засмеялся он. — Вы всегда говорите правду, что для мужчин является тяжелым испытанием, но это лишь подтверждает мои слова.

— Вы так хорошо меня знаете? А даром предвидения случайно не обладаете? — усмехнулась я. — Может быть, скажете, что я буду делать теперь?

— Для этого не надо быть прорицателем, — усмехнулся он. — Вы будете метаться в поисках сильного покровителя, ведь с Олегом вы, кажется, порвали, да он для вас и ненадежен.

— Хотите предложить свою кандидатуру?

— Кандидатуры предлагают на выборах. Вы красивы. Даже очень красивы. Но не придавайте своей внешности слишком большое значение. Можно проиграть. — Последние слова он произнес сухо, без насмешки или неудовольствия, а я поморщилась, как от боли, потому что услышала за ними другие, не раз сказанные самой себе.

— Я знаю свое место, — спокойно ответила я. — У меня были хорошие учителя.

— Жаль, что вы думаете именно так, — покачал он головой. — Человек должен почувствовать свою позицию, уяснить себе суть окружающего, только тогда он сможет заставить жизнь работать на себя, и чем жестче она с ним обойдется, тем больше у него шансов на выживание, при условии, что у человека есть силы для борьбы. А у вас они есть. Я к вам испытываю симпатию и искренне хотел бы помочь.

— Спасибо. Вы мне уже помогли однажды.

— В сущности, я облегчил вам выбор.

— Выбор не предлагают, загоняя в угол.

— В вас говорит преклонение перед затасканными понятиями: справедливость, честность и прочее. Превосходство сильных людей перед слюнтяями не в том, что сильный человек способен выстрелить в безоружного, а слюнтяй на его месте непременно начнет раздумывать, а в том, что в нужный момент у меня в руках всегда будет оружие, а у слюнтяя — нет.

— Ясно. Вы создали целую философию убийства. Зачем? Или все-таки и в вас есть сомнение?

Он снова как-то странно посмотрел на меня. Взгляд был скользящий, неприятный.

— Вы все еще не поняли, что выросли из своих старых принципов, — ответил наконец он. — Вы цепляетесь за них по привычке, боясь сознаться самой себе, как далеко ушли от них. Это как любимая игрушка, когда уже стал взрослым, испытываешь к ней нежность, хотя она давно не нужна.

— Да пошли вы со своей философией… — хмыкнула я. — Все проще: сначала я мучилась страхом, теперь стыдом, вот и все. Страх за собственную шкуру иногда заводит слишком далеко.

— У вас мания преследования, — удивился Долгих и при этом выглядел совершенно искренне. — А вот и Саша, — добавил он, его водитель как раз закончил возиться с моей машиной.

Я поняла, что разговор окончен, но вместо облегчения ощутила чудовищную пустоту.

— Спасибо, — сказала я, распахивая дверь.

— До свидания, — любезно ответил он, и наши взгляды опять столкнулись и держали друг друга, как будто чего-то выжидая. Потом Долгих улыбнулся и сказал:

— Было приятно поболтать с вами.

Через две минуты его машина скрылась за поворотом, а я еще некоторое время топталась рядом со своей — без мыслей, в каком-то странном томлении, словно что-то потеряла. Машина работала, и ее ровное урчание успокаивало. Я села, положила руки на руль и задумалась, снова и снова возвращаясь к недавнему разговору. На какое-то мгновение пришло ощущение досады: зачем я все это говорила? А вслед за тем я почувствовала ярость — захотелось сделать что-то, лишенное смысла, что-то смелое, безумное. Но это скоро прошло. И я вновь почувствовала досаду и раскаяние, а еще злость. Какого черта меня вообще занесло на эту улицу?

* * *

Через две недели Машка с Антоном расписались. На церемонии присутствовало всего несколько человек: я — свидетель невесты, Рахманов — свидетель жениха, и еще двое мужчин — старые приятели Антона, которые чувствовали себя немного неловко, может, из-за дефицита женского общества. Рахманов поставил свою подпись и, сославшись на дела, удалился, а мы впятером отправились в ресторан, который так любил Тони. Выпили, мужчины понемногу воодушевились и принялись ухаживать за мной наперегонки. Антон пил мало, ел и того меньше, держал Машку за руку и улыбался. Она вроде бы казалась совершенно счастливой, периодически начинала вдруг хохотать, что-то рассказывать, но глаза ее по-прежнему были тусклыми, и улыбалась она уголками губ, ласково и вместе с тем грустно, как будто знала некую тайну, которую не спешила нам открыть. Надеюсь, они с Антоном любят друг друга, и жизнь обойдется с ними милостиво. Тогда все действительно забудется, и Машка наконец будет счастлива.

Часов в десять вечера, когда мы уже собирались по домам, в ресторане появился Рахманов. Мне его присутствие было безразлично, он старался выглядеть оживленно и тоже, судя по всему, особых неудобств не испытывал. Смущался и беспокоился в основном Антон — смотрел на нас обоих едва ли не с мольбой, то ли боялся, что мы ему вечер испортим, вдруг начав выяснять отношения, то ли всерьез надеялся нас помирить. Два его пьяных товарища вскоре нас покинули, и мы остались вчетвером. Рахманов смотрел на меня с ухмылкой, должно быть, все-таки решил, что Антон для меня старается.

— Спасибо, что пришел, — заговорил Тони.

— Как я мог не прийти, такой день…

— Спасибо, — повторил Антон, — за все, что ты для нас сделал. Для меня, для Маши… Если бы не ты.., в общем, ты настоящий друг, — сократил он свою речь.

Да, оратором он оказался никудышным, правда, говорил искренне. Я наблюдала за Рахмановым: слова Антона он воспринял без смущения, более того, был, скорее всего, абсолютно убежден, что все так и есть — и друг он настоящий, и помогал, чем только мог. То, что Машка оказалась в психушке не без его участия, он давно и счастливо забыл. Таким, как Рахманов, можно только позавидовать. Вот уж кого совесть не беспокоит, и тяжкие думы не мучают.

Я едва сдержалась, чтобы не сказать нечто язвительное, но вовремя поняла, что мой выпад будет расценен как глупая выходка брошенной бабы. Тони вовсе не поймет, в чем дело, а Машке я праздник испорчу. Когда мужчины увлеклись разговором, я наклонилась к Машке и шепнула:

— Пойду, пожалуй…

Она кивнула, возражать не стала, поняв мое состояние. В общем, я удалилась по-английски.

Через двадцать минут я была у себя дома и, устроившись на диване, тупо уставилась на экран телевизора. Вскоре зазвонил телефон, но я его проигнорировала, подозревая, что это Рахманов. Ему ничего не стоило заявиться как ни в чем не бывало. Почему бы и нет, в самом деле? Он ведь ни в чем виноватым себя не чувствует. Если кто-то и виноват, то только я.

Через пять минут позвонили на мобильный. Я взглянула на дисплей — так и есть, Рахманов. Он звонил еще раза три. Чтобы звонки не действовали на нервы, я отключила оба телефона, а потом долго лежала, разглядывая потолок.

Весь следующий день я провела с Машкой и Антоном. Мы ездили за город, катались на лодке, купались, Машка сплела венок из полевых цветов и водрузила его на мою голову, а я все пыталась понять, что со мной происходит, отчего там, у реки, лежа рядом с Машкой, хотелось плакать и смеяться одновременно, пока до меня наконец не дошло: я счастлива. Да, в тот день я была по-настоящему счастлива. Чувство, о котором я успела забыть, вдруг явилось, а я с непривычки не знала, что с ним делать, и едва не разревелась.

Мы брели с Машкой по лесной тропинке, Антон остался у реки, занятый приготовлением шашлыков.

— Мы завтра уезжаем на две недели, — сказала Машка. — Рахманов помог с загранпаспортом. — Машка вроде бы смутилась. — Он звонил вчера?

— Да, — кивнула я.

— И что?

— Ничего.

— Юля, — в голосе ее появились просительные нотки. — Может, тебе стоит.., ради сына…

— Это бесполезно, — перебила я.

— Но почему? Я видела вчера, как он на тебя смотрит. Ни о каком безразличии там и речи нет.

— К сожалению. Тогда бы у меня появился шанс вернуть ребенка.

— Я не понимаю.

— А чего тут понимать… Я, как собачка, должна служить за лакомый кусочек: хорошо послужишь — что-нибудь получишь. Похоже, Рахманова эта игра не утомляет. Так что мне ничего не светит.

— Но вы ведь жили вместе…

— Жили, — кивнула я. — Только недолго. Видишь ли, Рахманов так себя любит, что не терпит конкурентов даже в лице собственного сына.

— Вдруг ты просто несправедлива к нему? Я хотела сказать… — Она смешалась и добавила с грустью:

— Лезу не в свое дело, да?

— Лезь на здоровье.

— Мне все-таки кажется, что он хотел бы помириться с тобой.

— Возможно. Но как только поссоримся, опять запретит мне видеться с сыном.

— Что же теперь?

— Ничего, — вновь пожала я плечами.

— И ты не хочешь попытаться…

— Машка, — вздохнула я. — Ты ничего не поняла. Он никогда не отдаст мне ребенка. Возможно, он его любит. Надеюсь, что любит, но главное не это.

— Он хочет заставить тебя страдать?

— Да. Потому что считает: я вынудила его сделать глупость, использовала его. И он мне этого никогда не простит. Хотя на самом деле глупость сделала я: решила, что могу родить ребенка, имею право… Чушь. За глупость приходится расплачиваться.

— Но ведь с прежним покончено, правда? — испуганно спросила Машка. — Он отнял у тебя сына, но ведь теперь ты свободна, разве нет? И Ник ничего не может… — Она внезапно сбилась с шага, и в глазах ее появились слезы. — Я дура, да? Ничего не понимаю?

— Брось. Все так, как ты говоришь. Мы выкарабкались. Ты, слава богу, встретила хорошего парня, когда-нибудь повезет и мне.

— Юля, все будет хорошо, вот увидишь!

Не знаю, верила ли она в это сама.

* * *

Простившись с Антоном и Машкой, я отправилась к Виссариону. По причине хорошей погоды девицы взяли на себя повышенные обязательства, и кафе который день пустовало. Виссарион, устроившись за стойкой, водрузив очки на нос, читал Блока, я пошла заваривать чай, вернулась с двумя чашками и приткнулась по соседству.

— Пора в отпуск, — заметила я, обводя взглядом пустой зал. — Слушай, а ты когда-нибудь отдыхаешь? — додумалась спросить я. Попыталась представить Виссариона где-нибудь на пляже, но воображение отказывало.

— Чтобы отдыхать, надо сначала поработать, — изрек он. — А это разве работа?

— Ты же девок воспитываешь, а труд педагога тяжелый и неблагодарный. Поэтому отпуск у них в два раза больше, чем у прочих граждан.

— Плохой из меня педагог, — пригорюнился он.

— Что так? — нахмурилась я, выжидающе глядя на него.

— Людка опять здесь, — помедлив, сообщил он.

— И все? — подождав и ничего не дождавшись, переспросила я.

— Тебе мало? — огрызнулся Виссарион.

Надо сказать, что Людка, деревенская деваха лет девятнадцати, была единственным показателем нашей общей работы по спасению душ, положительным показателем, я имею в виду, то есть мы ее вроде бы спасли. Конечно, заслуга, с моей точки зрения, всецело принадлежала Виссариону, но мне было приятно думать, что и мои труды не пропали даром. Людка, девка глупая, робкая и очень сентиментальная, в городе приживалась с трудом, остальные девицы ее не любили, сутенер лупил почем зря, к тому же всевозможные несчастья так к ней и липли. Неудивительно, что Виссарион испытывал к ней особую привязанность. Два месяца назад она твердо встала на путь раскаяния, покончила с прошлым и отправилась в свою деревеньку. И вот нате вам, вернулась.

— Может, не стоит ее спасать? — вздохнула я. — Может, ей и так хорошо?

Виссарион махнул рукой и уткнулся в книгу.

— Ну, раз ты такой неразговорчивый, а слушателей нет, я пойду, — вздохнула я.

— Иди, — буркнул Виссарион, посмотрел из-под очков как-то странно и добавил:

— Надеюсь, ты знаешь, что за тобой топают?

— Что? — растерялась я.

— Не что, а кто. Паренек, неказистый такой. Вон у витрины напротив вертится.

Я посмотрела в том направлении, но никого не увидела. Однако в хорошем зрении своего друга тоже не сомневалась, хоть он и носил очки, но, по собственному утверждению, видел сердцем. Я сердцем ничего не видела, оттого Виссариона очень уважала.

— Ты уверен? — после некоторой паузы спросила я.

— В витрине хозяйственные товары. По-твоему, они его так заинтересовали? — огрызнулся Виссарион, а я мысленно присвистнула.

Кому же надо за мной топать? Первыми на ум пришли менты, однако эту мысль я сразу же забраковала. Ник? С какой стати… Впрочем, почему бы и нет. Он мне не доверяет, вот и решил немного присмотреть за мной. Рахманов? Этому-то зачем… Желает выяснить, есть ли у меня сердечный друг?

— Салют, — кивнула я Виссариону. — Пойду прогуляюсь. Невежливо заставлять человека так долго ждать.

Выйдя на улицу, парня я не заметила, свернула в ближайший переулок и заспешила к торговому центру, который работал круглосуточно. Парень вел меня профессионально, то есть абсолютно не проявляясь, оставалось лишь удивляться, как его смог засечь Виссарион. Надо будет поинтересоваться на досуге биографией друга, что-то мне подсказывает, что к добродетели шел он путем тернистым и кривым. В общем, по дороге ничего подозрительного я так и не заметила и совсем было решила, что Виссарион ошибся, но в торговом центре мне повезло — на мгновение я смогла увидеть отражение парня в зеркале, затем та же физиономия мелькнула еще раз. Выходит, за мной действительно «топают». Купив зубную пасту, я отправилась домой. Парень вроде бы исчез, но я чувствовала его за спиной.

Входя в подъезд, я ожидала сюрпризов, однако ничего не произошло. В квартире меня тоже никто не ждал, я тщательно все осмотрела — непохоже, что кто-то навестил меня в мое отсутствие.

На следующий день по дороге на работу я обратила внимание на неприметные «Жигули», пристроившиеся за мной. К вечеру сомнения отпали: точно, следят. Кто и с какой целью, неясно, но глаз, как говорится, не спускают.

В субботу у меня появился Ник. Последнее время мы виделись довольно редко, что меня вполне устраивало. Его появление в десять утра энтузиазма не вызвало, а если честно — насторожило.

— Как счастливая новобрачная, отдыхает? — спросил он, проходя в кухню. Заглянул в холодильник, скривился и спросил:

— Выпить есть что-нибудь?

— Минералка.

— Ужас какой. Ладно, давай минералку. Убого живешь, дорогуша, водки и той нет. А чего кислая такая?

— Чему радоваться? Я надеялась отоспаться, а тут тебя черт принес.

— Ты ж у нас теперь трудишься не покладая рук, — хихикнул он, влил в себя полбутылки минералки, икнул, прислушался к своему организму и вынес вердикт:

— Жить буду.

— Ты всегда мечтал меня видеть работающей личностью, — пожала я плечами. — Вот я строго по инструкциям…

— Ага, трудоголик. Как там бабки в доме престарелых? Не скучают?

— Тебя ждут.

— Ох, не приведи господи… — Он плюхнулся на стул, посмотрел весело и продолжил:

— Совсем здоровья не стало, вроде и выпил самую малость, а с утра чуть не помер.

— Самую малость — это ведро, что ли? — усмехнулась я и решила приготовить кофе себе и страдальцу.

— Не больше половины, — хихикнул он. — Значит, подружка отбыла с супругом на заслуженный отдых. Хорошо. Я бы тоже отправился куда-нибудь развеяться, но…

— Что «но»?

— Боюсь, появится соблазн не возвращаться, — ответил Ник серьезно, но тут же широко улыбнулся, предлагая считать сказанное шуткой. — Что Рахманов? Сбыл друга твоей Машке? Хорош, нечего сказать. Надеюсь, ты воспользовалась ситуацией…

— Ты же знаешь, что нет, — усмехнулась я. — Или не знаешь?

— Я уже говорил, что ты дура, радость моя? Ты разбиваешь мне сердце, вот, даже пить начал с горя. Какие у меня были планы! А ты взяла и все в сортир спустила, плод нечеловеческих усилий, можно сказать.

— Ничего, еще что-нибудь придумаешь, — съязвила я.

— Сегодня я думать не могу, — хмыкнул Ник. — Только страдать.

Я поставила перед ним чашку кофе, он сделал глоток и поставил ее на стол.

— Гадость.

— Другого ты не заслужил.

— Кончай папе хамить, я хоть и добрый, но чужое хамство не приветствую.

— Это ты за мной парней приставил? — легко спросила я.

Ник снова подхватил чашку, уже поднес ее к губам, но вдруг замер.

— Не понял, — сказал сердито.

— Ребята какие-то за мной по пятам ходят, — пожала я плечами. — Думала, твоя затея, больше вроде некому.

— А мне зачем? — удивился он.

— Вот и спрашиваю, чтобы знать.

— А тебе не привиделось?

— Не привиделось. Двое парней, один невысокий, одет во все серое и сам какой-то серенький, без особых примет. Второй похож на боксера — нос сломан и смотрит исподлобья. Сменяют друг друга примерно каждые три часа. Может, и еще кто трудится, но я засекла только этих.

Ник заметно помрачнел, новость его не обрадовала. Оставалось гадать, что его огорчило: сам факт слежки или то, что я ее обнаружила.

— Значит, топтуны объявились? — задумчиво произнес он.

— Объявились, — кивнула я.

— Ладно, посмотрим, кто воспылал к тебе внезапным интересом.

— А ты не знаешь? — усмехнулась я.

Это Нику очень не понравилось, но против обыкновения неудовольствие он демонстрировать не спешил.

— На ментов не похоже, на кой черт им за тобой таскаться… Еще варианты есть?

Я подумала о недавней встрече с Долгих. Может, поразмышляв немного, он решил, что я заслуживаю куда более пристального внимания? Или все-таки Рахманов? В любом случае Ник об этом должен знать. Выходит, он сейчас дурака валяет? Непохоже. Неужто хозяева не поставили его в известность?

Наверное, та же мысль пришла и ему в голову, потому что он вдруг помрачнел.

— Я разберусь, — сказал таким тоном, что стало ясно: тему он предлагает оставить. — Кстати, а как твой дружок Гадюка-Ден? — выдав улыбку, задал он вопрос.

— Наверное, хорошо. Что ему сделается?

— Больше не появлялся?

— Нет. Ты думаешь, это могут быть его люди? На кой черт Гадюке следить за мной? По-моему, полный бред.

— По-моему, тоже. Но у него давно крышу снесло, а мысли идиотов для меня непостижимы. Хотя встречаются интересные.

— Это ты о чем?

— Это я о его внезапном любопытстве, — скривился Ник. Понаблюдав за мной немного и обнаружив в моем лице откровенную скуку, он все-таки решил развить свою мысль:

— О внезапном любопытстве к делам давно минувшим. Что-то подсказывает мне: он ищет, чем бы зацепить наших с тобой хозяев, вот только в толк не могу взять, что это на него нашло.

— И что в минувшем показалось ему интересным? — без особого энтузиазма спросила я.

— Не что, а кто. Наш дорогой друг Орешин, упокой господи его грешную душу, и твой Француз. — Ник дурашливо перекрестился, а я насторожилась.

Орешин — бывший начальник охраны Долгих, с которым у того наметились большие разногласия. Отлично понимая, что разногласия могут сказаться на нем самым плачевным образом, Орешин решил подстраховаться и начал собирать компромат на Долгих. Как раз в то время у господина Долгих был весьма непростой период, разошлись их пути-дорожки с бывшим компаньоном и родственником (Долгих был женат на его сестре), компаньон вскоре отправился в тюрьму по обвинению в убийстве: якобы он во время ссоры убил родную сестру. Но Орешин отлично знал, кто настоящий убийца, так как убийство произошло в офисе, в кабинете шефа, где предприимчивый начальник охраны установил видеокамеру, забыв сообщить об этом хозяину. Таким образом, он получил в свое распоряжение видеоматериал, который привел бы Долгих на скамью подсудимых. Сам Орешин сообщил ему об этом, намереваясь шантажировать, или Долгих узнал как-то иначе, одно несомненно: за такой бомбой началась настоящая охота. Вот тогда нелегкая и свела нас с Ником. Орешин прятался в доме моего тогдашнего возлюбленного Пашки Тимофеева по кличке Француз. Орешина убили, а кассета на краткий срок оказалась у нас с Машкой, хотя тогда мы даже не знали, что на ней. Внезапно после долгого отсутствия объявился Павел, и я отдала ему кассету. С тех пор дороги наши разошлись. Я стала тем, кем стала, а что делал он все эти годы, для меня загадка.

Интерес Дена к той давней истории скорее удивил. Допустим, кассета до сих пор у Пашки (честно говоря, я сомневалась, но допустим). Следующее допущение: Ден мог ее у него изъять. Что дальше? Шантажировать Долгих? Идея дохлая, должен понимать, что тот не позволит себя шантажировать. Можно, конечно, сорвать куш и смыться, но на Гадюку это не похоже. Однако, вопреки моему мнению о наличии у него здравого смысла, он не так давно предлагал мне использовать подобную карту в борьбе с Рахмановым. Я отказалась, но Ден, если верить Нику, данную идею не оставил. Вообще-то задираться с Долгих не в его интересах. Конечно, кассета — серьезный козырь, но у самого Дена биография такова, что человек с возможностями Долгих может весьма существенно усложнить ему жизнь. Или попросту лишить его этой самой жизни. Хотя тут уж, как говорится, кто кого. Но на кой черт Гадюке война с Долгих, вот в чем вопрос. Выходило, что Ден в самом деле спятил, потому что разумного объяснения я не находила.

— Что он надеется выгадать? — устав напрягать мозги, спросила я Ника.

Тот пожал плечами.

— Иногда приятно сознавать, что держишь кого-то за яйца.

— Иногда это очень опасно, — в тон ему заметила я.

— Конечно, но Гадюка у нас не из трусливых. Представим вот какую ситуацию… — Ник откинулся на спинку стула, вытянул ноги и довольно ухмыльнулся. Непохоже, что его что-то беспокоило, просто предается человек досужим фантазиям. Впрочем, с Ником никогда ничего наверняка не знаешь, я продолжала за ним наблюдать, время от времени кивая в такт его словам. — Скажем, Гадюке повезло, и некий компромат оказался у него в руках. Совершенно необязательно идти напролом, то есть заниматься грубым шантажом. Что, если твой друг не такой придурок, как кажется, и играть будет тонко? Намекнет, например, на возможность обладания неким компроматом, а в обмен захочет что-то получить. Если его желания не из разряда буйных фантазий, то ведь вполне могут договориться.

— Вполне, — кивнула я. — По-твоему, кассета существует? — Я хотела спросить: «Значит, Пашке удалось тогда уйти с компроматом на Долгих?», но не рискнула. Не то чтобы я считала вопрос чем-то для себя опасным, я боялась услышать ответ, который причинит мне боль. До сих пор я даже не была уверена, что Пашка жив. Оттого слова Дена во время нашей встречи в казино произвели такое впечатление. Но и в его утверждении я вовсе не была уверена.

— Вряд ли, — ответил Ник, наблюдая за мной с усмешкой. — Твой возлюбленный не был особо шустрым, да и осторожным не был, так что я нашел его довольно быстро. Забавно, что раньше мы об этом не говорили, ты не находишь? Он тебя давно уже не интересует или ты обсуждать эту тему со мной не желаешь?

— Помнится, ты никогда не приветствовал мое любопытство, — буркнула я.

— Ах да, понятно, ты просто не решалась спросить. А теперь…

— А теперь ты сам заговорил об этом. Меня интересует, что за типы устроили за мной слежку, но если тебе пришла охота поговорить о Пашке, давай поговорим. Итак, он отдал тебе кассету?

— У тебя могли возникнуть сомнения? — поднял брови Ник.

— Что ты. Неплохо зная тебя, человек вряд ли станет жмотничать.

— Ты говоришь с иронией?

— С восторгом. Я тобой восхищаюсь. Но ведь парень мог сделать копию. И даже не одну. Так?

— Мог, — кивнул Ник. — Ему пришлось долго убеждать меня, что он этого не делал. Кстати, мне твой парнишка понравился. Держался неплохо, учитывая ситуацию.

— Можно задать вопрос? — спросила я.

— Валяй.

— Почему он остался жив?

— Не поверишь, дорогая, но тем же вопросом я задавался не далее как вчера. И вот что я тебе отвечу: иначе, нежели судьбой, это не назовешь. Парень родился в рубашке: его срок за сбыт наркоты отсидела ты, а он лишь отделался легким испугом. Он уверял нас, что кассету даже ни разу не просматривал и уж тем более не дублировал, уж очень был занят собственной безопасностью. В принципе, похоже на правду. Парень знал, что ненароком заполучил нечто весьма опасное, и хотел поскорее унести ноги, особо не мудрствуя, что с этой штукой делать. В общем, он нас убедил. Но сомнения все равно оставались. Не у меня, у хозяина. Он не хотел, чтобы улика вдруг всплыла где-нибудь. И парня отпустили. Разумеется, мы за ним приглядывали. Но он вел себя образцово, то есть не предпринимал ничего такого, что позволило бы предположить, будто компромат у него.

— Тогда, выходит, Ден напрасно теряет время.

— Выходит. Или не выходит, — усмехнулся Ник. — Что, если твой Француз умнее, чем мы думали? И нечто прелюбопытное у него все-таки осталось?

— Ну так спроси у него, — пожала я плечами. — Ты ведь знаешь, где он.

— А ты?

— Что — я?

— Ты знаешь? — хмыкнул он.

— Нет. И не хочу. Вряд ли наша встреча выйдет особо дружеской.

— Жаль, — вздохнул Ник. — Если Гадюка им заинтересовался, значит, заинтересуются и хозяева: захотят быть уверенными, что он не опасен. А как проще всего узнать, что человек носит в своей душе? Соображай быстрее, детка, ну… Правильно, отправить к нему бывшую подружку, которой, кстати, он кое-чем обязан. Старая любовь долго не забывается, так что тебе и карты в руки.

— Ты хочешь, чтобы я поехала…

Я не успела договорить, Ник меня перебил.

— Не надо никуда ехать, — усмехнулся он и произнес:

— Француз в городе.

Странно, что известие так на меня подействовало — точно горячей волной ударило, едва не сбив с ног. Я замерла, глядя куда-то поверх плеча Ника, а он засмеялся:

— Эк тебя тыркнуло, даже завидно, ей-богу! Угадал я насчет старой любви, угадал.

— Он в городе? — переспросила я только для того, чтобы выиграть время и прийти в себя. Кровь стучала в висках, и руки мгновенно вспотели.

— Ты вроде глухой-то не была… В городе, моя радость. Явился. Должно быть, соскучился.

— Живет у матери?

— Нет, у какой-то шлюхи.

— Ты действительно хочешь, чтобы я с ним встретилась? — помедлив, спросила я.

— А ты — нет? — хихикнул он.

Я посмотрела ему в глаза и спокойно ответила:

— Я — нет.

Ник посверлил меня взглядом, но времена, когда это производило на меня впечатление, давно прошли. Он нахмурился испросил:

— Неужто не любопытно? Ладно, ладно, папуля просто хотел убедиться…

Он не успел договорить, я подошла, оперлась локтем на его плечо и спросила с усмешкой:

— Ты ревнуешь?

— Почему бы и нет? — пожал он плечами.

— Забавно.

— Только не мне, — широко улыбнулся Ник. — По идее, ты должна этого сукиного сына ненавидеть, но бабы такие дуры, что утверждать что-то насчет их чувств наверняка — себя не любить. — Улыбка исчезла с его губ, а глаза стали холодными, точно лед. Он уперся в меня взглядом и тихо заговорил:

— Радость моя, если у него что-то есть, это «что-то» должно быть у нас. Ты поняла? У нас. У тебя и меня.

Теперь и мой взгляд застыл. Мы смотрели в глаза друг друга, и Ник неторопливо продолжил:

— Это будет нашим пропуском в счастливую старость. Ты поняла? — повторил он. Я молча кивнула, и Ник остался доволен. — Прикрытие я тебе обеспечу, — деловито продолжил он. — Ты выполняешь мое задание, а я хочу быть уверен, что парень не провел нас несколько лет назад. А еще я бы хотел быть уверен, что ты не снюхаешься с ним за моей спиной. Что скажешь?

— Я тебя обожаю.

— Врешь, как всегда, — хмыкнул Ник, но положил свою ладонь на мою руку и осторожно погладил. — Постарайся меня не разочаровывать, иначе я сильно огорчусь. Так сильно, что вполне могу устроить тебя на кладбище.

Я усмехнулась и убрала руку.

— Мог бы обойтись без дурацких угроз.

Я отошла к столу, Ник поднялся, обнял меня за плечи и привлек к себе.

— Ненаглядная моя, я не сомневаюсь в твоих талантах, об одном прошу: помни о главном. Ты и я, мы можем выбраться из дерьма только вместе.

— Если у него что-то припрятано, ты об этом скоро узнаешь, — кивнула я.

Ник вроде бы остался доволен. Не знаю, поверил ли, такие, как он, не склонны кому-либо верить, но я надеялась, что была убедительна.

— Где его найти? — после небольшой паузы задала я вопрос.

— Всю неделю играет в бильярд в кофейне на улице Чехова. Похоже, это единственный его источник дохода, не скажешь, что парень преуспел в жизни.

— На Чехова? Понятно. Значит, привычки не изменились. На днях его навещу.

— Почему не сегодня? — спросил Ник. Голос его звучал как-то странно, и я даже подумала: может, он в самом деле ревнует?

— Возможно, и сегодня. Ты не находишь, что к встрече с былой любовью надо подготовиться? Хотя против экспромта я тоже не возражаю.

— Что ж, займемся тогда твоими «топтунами»? — весело спросил Ник. — Помотайся немного по городу, а я присмотрю.

Несколько часов я разъезжала по городу: торговый центр, рынок, опять торговый центр. Ближе к вечеру Ник позвонил.

— Радость моя, тебя, часом, не глючит?

— Хочешь сказать, никого не засек? — нахмурилась я.

— Нет. А ты?

— Я и не пыталась, положившись целиком и полностью на твои талант и опыт.

— Детка, я могу поклясться: кроме меня, тобой никто не интересовался.

— Ладно, — буркнула я. — Будет время, загляну к психиатру.

— Лучше ко мне, — хихикнул Ник. — Обойдусь в сущие копейки, а пользы не в пример больше будет.

Я отбросила телефон и задумалась, притормозив возле очередного торгового центра. Возможно, Ник говорит правду. Возможно, кто-то, побродив за мной несколько дней, решил, что напрасно теряет время, и затею оставил. Хотя, скорее всего. Ник прекрасно знал, кто за мной «топал», а убедившись, что для меня слежка уже не секрет, поспешил наблюдателей отозвать. Судя по всему, он сам ребятишек ко мне и приставил, когда узнал, что Пашка появился в городе, а причину объяснил несколько часов назад: задумал получить компромат и намеревался держать ситуацию под контролем. Вряд ли он откажется от своих намерений, но теперь, безусловно, «топтуны» будут осторожны.

Но в тот момент даже это обстоятельство меня не особенно занимало. Мыслями я то и дело возвращалась к Пашке. Странно было думать, что он рядом. Все эти годы я была уверена: мы больше никогда не встретимся. Бог знает причину этой уверенности, просто знала, и все. И была убеждена, что так лучше для него. По крайней мере, безопаснее уж точно. И для меня, наверное, тоже. Потому что легче знать, что никогда его не увидишь, чем надеяться, а еще бояться за его жизнь. И вдруг он вернулся. И сегодня вечером я его увижу. Холодок прошел по спине, и я с удивлением поняла, что боюсь. На сей раз не за его жизнь, просто боюсь. Увидеть его, говорить с ним… Я покачала головой, глядя на проезжающие мимо машины. Неужто все так просто, войду в бильярдную на Чехова и его увижу? Я вновь покачала головой, точно речь шла о каком-то невиданном фокусе: хождению по воде или летающих слонах.

Руки дрожали, когда я потянулась с ключом к замку зажигания, и сердце вдруг забилось сладко и тревожно.

— Черт-те что… — буркнула я и поехала домой.

Я едва дождалась семи часов, времени, когда в прежние времена в бильярдную на Чехова подтягивались завсегдатаи. Я запрещала себе думать о том, какой будет наша встреча, и предположения типа «а он…», «а я…» только раздражали. Я хорошо представляла, как далека бывает реальность от фантазий, но одно знала точно: если компромат существует, Ник его не получит. Впрочем, скорее всего, и я не получу. Пашка отлично знает цену того, что случайно попало ему в руки. Значит, моя задача убедить Ника, что у него ничего нет. Задача не из легких.

Я вздохнула и внезапно подумала: а что мне следует надеть? Вот уж неожиданная мысль, но она теперь захватила меня целиком, точно ничего важнее на свете не было. В крайней досаде я принялась вытаскивать из шкафа одежду, разбрасывая ее по комнате, примеряла, невольно хмурилась, пока вся эта суета не показалась мне ужасно глупой. Из духа противоречия я осталась в джинсах, только сменила футболку на рубашку и, не глядя больше на себя в зеркало, заспешила к двери. Возле плаката, на котором красовался Че Гевара, все-таки задержалась — он вроде бы смотрел укоризненно, а я отмахнулась:

— В женщинах ты ничего не понимаешь, команданте.

Я и сама мало что понимала. Неужели я чего-то жду от сегодняшней встречи? Через столько лет? Такое чувство, будто бегу на свидание.

Машина некоторое время не желала заводиться, и я сочла это дурным предзнаменованием, по-настоящему расстроившись. Затем на центральном проспекте угодила в пробку, потеряв терпение и полчаса времени, и наконец-то свернула на улицу Чехова. Я очень торопилась, потому что вдруг подумала: он, может быть, и не придет сегодня, в конце концов, о встрече мы не договаривались. Припарковав машину возле бильярдной, я уже собралась выходить, когда почувствовала странную слабость и некоторое время вынуждена была посидеть, откинувшись назад, слыша стук своего сердца. «Только этого не хватало!» — в досаде подумала я и заставила себя выйти из машины. Я быстро шла от стоянки к бильярдной, считая шаги, чтобы отвлечься.

Посетителей было не так много, как я ожидала, — то ли еще слишком рано, то ли золотые деньки данного заведения уже прошли. Я окинула взглядом зал: кажется, никого, похожего на Пашку. И тут заметила его. Он сидел возле стойки спиной ко мне, и отражение его лица я увидела в зеркале над баром. И сразу же почувствовала боль, а еще снова страшную слабость.

Я замедлила шаги и оттого подошла почти бесшумно, сдерживая дыхание, так что он до последнего мгновения не оглянулся.

— Салют, — сказала я и не узнала свой голос — он звучал хрипло, почти болезненно.

Павел обернулся. Передо мной было его лицо с большими, фантастически синими глазами с приглушенным блеском. Удивительно красивое лицо, но недоброе, насмешливое, настороженное, и я поразилась тому, как изменился Пашка. И вдруг имена, которыми я привыкла называть его — Паша, Павлик, а когда сердилась, Пашка, — показались чужими, мой язык не поворачивался назвать его так.

Много лет назад он был красивым парнем, а теперь передо мной сидел красивый мужчина. Лицо дерзкого мальчишки, от которого млели девицы и матери семейств, изменилось, и теперь я с трудом находила в нем что-то общее с тем Пашкой, которого любила и так хорошо знала. И я пыталась разглядеть знакомые черты сквозь маску равнодушия с застывшим на ней особым презрительным выражением, свойственным сильным, сознающим свою силу и жестоким людям. Лицо этого красивого мужчины было злым и грустным одновременно.

— Привет, — ответил он. Голос его остался прежним: нежным, бархатным.

Я села рядом с ним, положив руки на стойку. Он все еще держал в руке пустой бокал, мы смотрели друг на друга, и я разом забыла, зачем я здесь, и только мучительно искала слова, которые должна была сказать ему.

— Ты очень изменился, — наконец произнесла я совсем не то, что хотела.

Он усмехнулся краешком губ.

— Ты тоже. Очень красивая и очень уверенная в себе женщина. Успешная, — добавил он и улыбнулся шире.

— Шутишь? — хмыкнула я.

— Нет, — покачал он головой. — Хотя впечатление может быть обманчивым, тут я спорить не буду. Ты зачем пришла? — резко сменил он тему. — Ведь не станешь же ты утверждать, что заглянула сюда случайно и с удивлением обнаружила меня сидящим у стойки.

— Давно в городе? — ответила я вопросом на вопрос.

— Почти месяц.

— Вот как… И не позвонил?

«Зачем я это говорю, — думала я в панике. — Зачем? Глупые ненужные слова».

— Не предполагал, что ты все еще живешь с отцом, — пожал он плечами.

— Но мог бы предположить, что у него есть мой телефон.

— Извини, как-то не пришло в голову. Значит, ты узнала, что я приехал, и поспешила сюда.

— Тебя это удивляет? — спросила я едва ли не со злостью.

— Нет, почему же. Я рад, что вижу тебя, и вообще… От кого ты узнала, что я здесь? — Он улыбнулся, а взгляд был насмешливым.

— От Ника, от Никиты Полозова, — ответила я, глядя в его глаза. На мгновение они изменили выражение, но лишь на мгновение.

— Вот как… — кивнул он. — Говорят, вы с ним большие друзья.

— Говорят.

— Да? — Он засмеялся. — А мне твой друг никогда не нравился, полное дерьмо, по-моему.

— Кто бы спорил, — усмехнулась я.

Павел покачал головой, вроде бы сомневаясь в моих словах, и продолжил:

— Так что Нику от меня понадобилось?

Он был уверен: я здесь потому, что мне приказал Ник, другие варианты вроде бы даже не рассматривались.

— Чашку кофе, — попросила я бармена. Павел наверняка решил, что я тяну время. Впрочем, так оно и было. Я получила кофе, сделала глоток, а потом ответила на вопрос:

— Ты слышал что-нибудь о типе по кличке Гадюка-Ден?

— О боже! — закатил глаза Павел и головой покачал. — Он кто-то вроде терминатора?

— Вроде. Нет, во много раз хуже, потому что неприятности от него вполне реальные.

— Сколько лет прошло, а ничего не изменилось, — хихикнул он. — Дурацкие клички и кто-то снова играет в войнушку…

— Денис Миронов, тип с такой занятной кличкой, по сведениям Ника, тобой интересовался. Будь поосторожней. Ты прав, в этом городе ничего не изменилось.

— А чем я ему интересен?

— Все тем же. Ник считает, у тебя могут быть…

— Ничего у меня не может быть, — перебил Павел резко. — О чем твоему Нику хорошо известно. Сотрясение мозга, отбитые внутренности.., мелочи вроде выбитых зубов и сломанных ребер я даже не считаю… Я был рад избавиться от этой чертовой кассеты, и мне больших трудов стоило…

— Тем более будь осторожен, — перебила я.

Он посмотрел на меня и вздохнул.

— Пожалуй, придется уносить отсюда ноги, пока еще одному придурку не пришла охота затеять со мной разговор по душам.

— Хорошая идея, — кивнула я.

— А что, Ник действительно думает… — начал Павел, немного помолчав, в голосе слышалось беспокойство, но глаза по-прежнему смотрели насмешливо.

— Он думает, что ты мог оказаться гораздо умнее, чем он предполагал.

— Вот как… Премного благодарен. Чего ж тебя послал, а не сам явился?

Я пожала плечами.

— Считает, что мне ты скорее доверишься.

— Да? Интересная мысль. — Он, кажется, с трудом сдерживался, чтобы не засмеяться. — Сожалею, что ничем не могу помочь тебе, — развел он руками.

— Не сожалей, — вновь усмехнулась я, и мы опять уставились друг на друга.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было только презрительное любопытство. И я поняла, что ничего он мне не скажет. Я не смогу убедить его, и все, что мне хотелось бы сказать, было бы оправданием моего собственного предательства, жалким, ничего не значащим для него сентиментальным бредом. Для него я подлая девка, которую подкладывают в постели, чтобы узнать чужие тайны. И он прав. Все слова сразу стали ненужными, и я забыла про них. Просто смотрела на него, удивляясь, что так долго, так мучительно долго могла жить без него.

Мы молчали уже минут десять, и молчание становилось тягостным. Я не находила слов, а он, похоже, их и не искал. Взглянул на часы. Я, конечно, заметила жест, не могла не заметить, и он рассчитывал на это, а я испугалась. Мысль о том, что он сейчас уйдет, и я, скорее всего, теперь уж точно никогда больше его не увижу, показалась чудовищной.

— У тебя есть время? — поспешно спросила я и невольно поморщилась, уж слишком по-бабьи жалким прозвучал мой вопрос.

— Время — единственное, что у меня есть. И даже в избытке, — улыбнулся Павел.

— Может, выпьем за встречу?

— Выпьем.

Когда бармен поставил перед нами два бокала, я спросила:

— Как ты жил эти годы? — И мне опять стало неловко.

— Мотался по свету. От Москвы до самых до окраин. — Он засмеялся чему-то и покачал головой. — И вот, как видишь, вернулся.

— Тосковал по городу?

— Нет, просто жизнь везде одинаково паршивая, и для того, чтобы жить паршиво, вовсе не обязательно тащиться на край света.

Я невольно задержала взгляд на отличных часах на его правой руке. Одет он был в джинсы и трикотажную рубашку с короткими рукавами, но вещи были фирменные и, безусловно, дорогие. Он всегда любил стильные шмотки, а привычки держатся долго.

— По тебе не скажешь, что ты живешь паршиво, — улыбнулась я, улыбкой надеясь смягчить фразу, которая могла показаться ему насмешливой. Я по-прежнему не находила нужных слов, а молчать боялась, он ведь мог уйти в любой момент.

— По тебе тоже, — усмехнулся он. — Хотя именно в этом ты пытаешься меня уверить. И что ты долгие годы ждала и все такое прочее… Или нет? Ты зачем пришла, детка? Думаешь, сможешь то, что не смог твой Ник? И какого хрена вы опять вспомнили о той чертовой кассете через столько лет?

— Ты вправе не верить мне, — пожала я плечами, — но кассета нужна мне. Мне, а не Нику, хотя ему она тоже нужна.

— Вот как? — засмеялся он, покачал головой и спросил:

— Любопытно, зачем она тебе? — Глаза его смотрели зло и настороженно, а мне вдруг стало не по себе. «Может, он работает на Ника?» — всплыло в мозгу, но вслед за опасным вопросом во мне возникло странное безразличие. Меня только пугало, что он может сейчас уйти.

— Попытаться отправить Долгих в тюрьму, — ответила я и сама засмеялась. — Должна же быть у человека мечта. У меня она есть. А у тебя?

— Сколько угодно, но с Долгих мои мечты не связаны. Бабы, деньги, яхта, тачка клевая — пожалуйста, а всякая там хреновая политика… Хорошо, что кассеты у меня нет, это избавит меня от необходимости присутствовать на твоих похоронах. Да и на моих тоже. — Лицо его стало серьезным. — Вот что, дорогая, у меня нет ничего, что могло бы заинтересовать тебя или твоего Ника, или.., как его там… Гадюку, кажется… И я больше не хочу слышать о старых днях и прежних делах. И тебе не советую ворошить их, если, конечно, то, что ты сказала, правда. — Он поднялся, спросил деловито:

— Ты на машине?

— Да.

— Отлично. Значит, доберешься. Что ж, приятно было тебя увидеть.

Я покорно встала и пошла рядом с ним к выходу, но так и не смогла поверить, что сейчас он сядет в машину и исчезнет из моей жизни, как уже сделал однажды. Я осторожно взяла его за руку, удивляясь своей робости.

— Я могла бы отвезти тебя.., или ты меня. Без разницы.

Он внимательно посмотрел, а я опустила глаза, потому что увидела снисходительную жалость, но теперь мне уже было все равно. Волна отчаяния, презрение к себе и яростная жажда чуда захватили меня, и я не способна была — да и не хотела! — что-либо замечать вокруг, я только боялась, что он исчезнет.

— Твоя тачка? — кивнул он на мою машину.

— Моя.

— Жуткая развалюха. Твои хозяева скупердяи или ты деньги жалеешь?

— Скупердяи.

— Не повезло. Ладно, поехали. Давай ключи, я за руль сяду.

Он устроился на водительском кресле, огляделся, покачал головой.

— Давненько я на таких не ездил.

— Ну, вот, выдался случай.

— Да, — нахмурился он. — Выдался.

Мы тронулись с места. Он не спросил, где я живу, а я ничего не сказала. Мы проехали по проспекту, потом свернули к мосту и по бульварам направились к центру города. Павел молчал, сосредоточенно о чем-то размышляя, глубокая складка легла между бровей. Казалось, он забыл обо мне, а может, наоборот, как раз обо мне и думал. Вряд ли поверил хоть одному слову и гадал, почему Ник вновь решил взяться за него. И еще, наверное, думал, что если запастись терпением, то я в конце концов проговорюсь и он узнает то, что его так интересует.

Он положил руку мне на колено, а я вздрогнула, незаметно отстраняясь. Он почувствовал сопротивление, но, притормозив у тротуара, обнял меня и поцеловал, потом, откинувшись на спинку сиденья, спросил:

— Ты ведь этого хотела?

— Да, — кивнула я и заставила себя улыбнуться, понимая, какая жалкая, некрасивая у меня сейчас улыбка.

Наверное, он был уверен, что никогда не встретится со мной, и это его не огорчало, а теперь перед ним сидела женщина, которая изо всех сил пыталась вернуть его к прошлому, сыграть на его чувствах, чтобы выслужиться перед своими хозяевами, и делала это очень неумело, как старая проститутка, которая разыгрывает перед юнцом роль порядочной женщины. Отвращение, обида, даже желание отчетливо читались на его лице, пока он сидел вот так, ни разу больше не взглянув на меня и чувствуя мой взгляд — беспомощный и жалкий.

— Где ты живешь? — недовольно спросил он. Я ответила, ощущая звенящую пустоту в душе. Теперь не было даже страха перед его неминуемым уходом, я просто отупела от бессилия и мысленно махнула на все рукой.

Он остановил машину возле моего подъезда и, не сказав ни слова, поднялся со мной в квартиру. Все, что последовало дальше, было чудовищной пыткой, невыносимее и ужаснее того, что мне уже пришлось испытать. Я чувствовала себя вывалянной в грязи, я чувствовала эту грязь физически, так что хотелось содрать ее с себя вместе с кожей. Я знала, что не способна вызвать у него даже чувство жалости, и вызывала отвращение в самом желании. Пытка казалась тем ужаснее, что источником ее был не мерзавец Ник, не осточертевший мне Рахманов, а человек, которого я любила когда-то. Хуже того — любила и сейчас.

Я смотрела на него, едва сдерживаясь, чтобы не кричать от боли, гладила его лицо, надеясь обнаружить хотя бы тень чувства, и с ужасом понимала, что ничего не значу для него. И моя нелепая любовь, и мое отчаяние были так сильны, что я не видела выхода для себя и теперь нашла бы, наверное, извращенное удовольствие в предательстве Павла, окажись он и в самом деле человеком Ника.

А он как будто вымещал на мне свое разочарование. Его раздражало, что я не даю себе труда играть нужную роль, оставаясь покорной и жалкой. Наверное, он бы предпочел сильного врага, с которым стоит бороться.

* * *

Да, наше свидание было полно безнадежности и горя, но я была согласна и на такое. Сейчас я бы согласилась на что угодно, лишь бы быть рядом с ним. «Если я и это переживу, — с невеселой усмешкой подумала я, — значит, человеческого во мне совсем не осталось».

Однако ему быстро надоело играть в былую любовь. Павел взглянул на часы и поднялся.

— Мне пора, котик, — сказал он, и от того, что он назвал меня этим чужим и таким пошлым в его устах словом, мне стало так тоскливо, что мои душевные страдания дошли до спасительного отупения чувств, я просто фиксировала те или иные слова, не пытаясь их осмыслить. Они скользили по поверхности сознания и казались даже забавными.

Я сварила кофе, ожидая, пока Павел примет душ и оденется, и с улыбкой пристроилась рядом с ним в кресле. Он сделал пару глотков, но видно было, что ему не терпится уйти.

— Ну, что ж… — Взгляд его натолкнулся на мое лицо, и он вдруг удивленно замер. — Эй, с тобой все в порядке? — спросил он.

— Да, — пожала я плечами. — А в чем дело?

— Так.., ерунда. А знаешь, у тебя очень неприятный взгляд. Твоему Нику надо крепко подумать, стоит ли подставлять тебе спину.

— Непременно передам ему твои слова, — кивнула я.

— Лучше не стоит, не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

— Почему ты не спросишь, с какой стати я с ним? — зачем-то спросила я.

Он засмеялся.

— А мне неинтересно. Хочешь поведать свою историю?

— Обойдусь.

— Слава богу, времени у меня совсем нет, а не выслушать было бы невежливо. Спасибо за кофе. И за все остальное.

Я проводила его до двери.

— Я позвоню, — поспешно сказал он, а я знала, что не позвонит.

— Звони, если будет время и желание, — ответила весело.

Он поцеловал меня и ушел.

Я отправилась в ванную, посмотрела в зеркало, усмехнулась своему отражению и постучала по нему, как стучат в окно.

— Это очень глупо, моя милая, — сказала громко. — Прав был Вадим Георгиевич. Надо знать свое место. А твое место где? Знаешь, конечно, знаешь. Так что перестань валять дурака, святые чувства не для нас, грешных.

Я торопливо отвернулась от своего отражения и запела песню кубинских партизан, воодушевляясь все больше и больше, и под конец уже так орала, что соседи, не будь они приучены к моим выкрутасам, принялись бы стучать по батарее. Я маршировала по комнате, высоко вскидывая ноги, повторяя один куплет в восьмой или девятый раз, и чувствовала, как боль уходит. А потом долго сидела у окна, наблюдая за возней ребятишек во дворе. Собралась и пошла к Виссариону.

— Что это у тебя такой вид, точно на тебе черти воду возили? — спросил он, с недоумением приглядываясь ко мне.

— Черти — предрассудок.

— Ну, не скажи. Иногда я их вижу так же ясно, как ты мою старую рожу.

— Ну, так это после литра водки. Я, бывает, тогда не только их вижу, но и вполне дружески с ними беседую. Ведут себя прилично, не гадят, матом не ругаются…

— Где ж ты таких чертей встречала? — усмехнулся Виссарион.

— Надо знать, что пить, тогда даже гости из преисподней будут вести себя интеллигентно. Ты мне вот что скажи — на свете счастье есть?

— Нет. Но есть покой и воля. А у тебя свобода ограничена и в душе полный кавардак.

— А как с этим бороться?

— Медитировать, — пожал плечами Виссарион. — Посиди в тишине, подумай о боге.

— И что?

— Что-нибудь да высидишь. Ты влюбилась, что ли? — после паузы додумался спросить он.

— Неужели заметно?

— Заметно. О счастье заговорила — это большой прогресс. Сколько лет тебя знаю, все зубы скалишь…

— Что ж мне еще остается, если в душе-то кавардак? — хихикнула я.

— Радоваться надо, что сподобил господь, — глубокомысленно изрек он.

— Туго у меня с радостью, Виссарион, — со вздохом ответила я.

— Что, парень никудышный?

— Не парень, я.

— Это ты брось. И тому, кто тебе внушил такие мысли, плюнь в физиономию. А парень твой дурак, если не разглядел, что ты есть такое на самом деле. Что хоть за тип, очень мне интересно?

— Ты его не знаешь.

— Да? Ну, ладно, придет время, познакомишь.

— Непременно, — вздохнула я и перебралась к роялю.

Посетителей было немного, и я могла сколько угодно предаваться меланхолии. Виссарион время от времени поглядывал на меня из-под очков и хмурился. Должно быть, мой сегодняшний репертуар не пришелся ему по душе, а может, была иная причина.

* * *

На следующий день я задержалась на работе, чтобы, не заходя домой, сразу же отправиться к Виссариону. Машки не было, и выходило, что податься не к кому, а родная квартира вызывала стойкое отвращение. Я даже подумала: может, нам с команданте окончательно перебраться к Виссариону? Могли бы жить в подсобке, истинные революционеры неприхотливы. Кафе еще не открылось, и, за неимением слушателей, я решила не музицировать, а вымыть окна, чтобы принести пользу заведению и своей душе, ведь общеизвестно, что труд облагораживает.

Я мыла окно, весело распевая, когда у меня зазвонил мобильный, и едва не свалилась с подоконника, потому что звонил Павел.

— Юлька? — услышала я, и сердце, как ему и положено, замерло в блаженной истоме, в горле пересохло, и некоторое время я не в состоянии была ответить, а когда наконец обрела голос, звучал он, точно у пьяной.

— Салют, — прохрипела я и мысленно выругалась.

— Чем занимаешься?

— Трудотерапией.

— Мне такое слово ни в жизнь не выговорить, — хихикнул он, и я с удивлением поняла, что Павел волнуется. — Объясни, ради бога, что за штука такая?

— Я пытаюсь избавиться от мыслей о тебе и с этой целью мою окно.

— И что, помогает?

— Нет, конечно.

— Ну и брось ты тогда свою.., хм.., трудотерапию. Я жду тебя в кафе напротив твоего дома.

— Виссарион! — заголосила я, захлопнув крышку телефона. — Прости, друг, но сегодня у меня прогул.

— Что ты орешь? — проявил он интерес, появляясь из подсобки, — я как раз умудрилась налететь на ведро и разлила воду, скакала теперь среди лужи на одной ноге и визжала. — Сумасшедший дом, — сказал со вздохом. — Что, объявился твой парень?

— Ага, ждет меня в кафе. Окна завтра домою.

— Сгинь с моих глаз, — махнул он рукой. — Я здесь сам все уберу. Иди, что встала?

— Виссарион, — ухмыльнулась я, — на свете счастье есть?

— На твой век хватит.

И я бросилась со всех ног к своему дому, благо что он неподалеку, а на мне кроссовки и бегаю я отлично. Вернее, мчалась я не к дому, а к кафе, что там рядом. Запыхавшаяся девица в облезлых джинсах, без прически и макияжа — не бог весть какой подарок для мужчины, но мне казалось очень важным встретиться с Павлом как можно скорее, и тут такая ерунда, как макияж, не в счет.

Он сидел возле окна и, конечно, видел, как я, размахивая сумкой, несусь по улице с дурацкой улыбкой от уха до уха. Он сделал сквозь стекло приветственный жест рукой и засмеялся. И когда я оказалась рядом с ним, на лице его, сменяя друг друга, отразились очень разные чувства: радость, подозрительность, презрение и гордость. Он не был уверен, правильно ли сделал, что позвонил, и все-таки был рад, что я сижу напротив.

— Поставила мировой рекорд? — улыбнулся он.

— Была близка к этому.

— Я бы подождал.

— Знаю. Но хотелось увидеть тебя побыстрее.

— Как приятно очертя голову прыгнуть в омут… — сказал он, и неясно было, кого он имеет в виду, меня или себя. Он взял мою руку и шепнул:

— Ты очень красивая.

— Правда? — Я была так счастлива, точно до него мне никто никогда этого не говорил. Улыбнулась, потом засмеялась и в ту минуту точно знала, что никого на свете нет счастливее меня. — Я бы хотела быть в тысячу раз красивее. Мне очень хочется быть красивой, чтобы ты влюбился в меня. — Я прижала его ладонь к своим губам и опять улыбнулась. И он улыбнулся в ответ, и из его глаз исчезла настороженность, хотя со вчерашнего дня ничего не изменилось: и я была я, и он — самим собой. Хотя нет, он изменился. Или все-таки я? — Я не думала, что ты позвонишь, — сказала я тихо.

— И я не думал.

Мы оба засмеялись. Его лицо стало дерзким и очень молодым, и я на мгновение решила, что мы каким-то фантастическим образом перенеслись в свою юность, все стало просто и ясно. Я вздохнула с облегчением, точно после долгого путешествия вернулась домой.

— Я все еще не свыкнусь с мыслью, что ты позвонил и сидишь напротив, — сказала я, проводя пальцами по его губам. — Забавно, правда? Ты ведь просто так позвонил? А не по делу, да?

— Конечно, какие могут быть дела у бездельника вроде меня.

— Чудесно. Куда пойдем? Или останемся здесь?

— Я предлагаю напиться.

— Принято, — хихикнула я.

— Тогда начнем с самого шикарного ресторана.

— Кто из нас угощает?

Он засмеялся.

— Дорогая, ты меня оскорбляешь. На один день хорошего загула моих денег все-таки хватит.

— Ты чудо, и я так рада, что ты позвонил.

— Я тоже рад, что додумался до этого.

* * *

К часу ночи мы с ним оказались в каком-то переполненном клубе. Ревела музыка, возбужденные, потные лица мелькали перед глазами. Несмотря на все это, а может, как раз и благодаря, мне было очень весело. Мы танцевали, перебрасываясь ничего не значащими словами, и беспричинно смеялись. Оба были пьяны и счастливы.

Музыка на минуту смолкла. С трудом сквозь толпу мы пробились к стойке и сели на свободные места.

— Классно танцуешь, — сказал Павел.

— Да, если учесть, что я совсем пьяная и раза три наступила тебе на ногу.

— На твое счастье, я этого не заметил. Скажу по секрету, я вообще ничего не замечаю, только смотрю на тебя в полном обалдении.

— Моя пьяная физиономия так на тебя действует?

— Она еще прекраснее, чем трезвая.

— Хм, комплимент какой-то сомнительный.

— Это не комплимент, а констатация факта.

— Ты не пьян. Пьяный человек ни за что не выговорит конст… Черт, видишь, у меня не получается!

— У меня тоже. Случайно вышло.

— Ты смеешься надо мной?

— Я тобой любуюсь. Обожаю пьяных женщин. Тебя я никогда не видел пьяной, и, оказывается, это восхитительное зрелище.

— Скажи еще раз.

— Восхитительное, — по слогам произнес он. — Ты просто восхитительна.

— Все-таки смеешься. Даже не знаю, что теперь делать: то ли мне рассердиться и бросить пить, то ли напиться еще больше.

— Лучше напейся. Повторить! — бросил он бармену, и мы оба рассмеялись.

Я взглянула в зеркало над стойкой, хотела поправить волосы, но рука вдруг замерла: из зеркала на меня смотрели глаза. Пристально смотрели, цепко, и я несколько секунд, точно в трансе, завороженно глядела в них, потом медленно повернулась. Человек исчез, мгновенно растворившись в толпе. Вроде бы его и не было вовсе, и все это пьяный бред, но я готова была поклясться, что он и сейчас таращится мне в затылок, так отчетливо я ощущала его взгляд. Я заставила себя встряхнуться, попыталась вспомнить, о чем только что говорила с Павлом, повернула к нему голову и натолкнулась на его взгляд: насмешливый, недобрый. Он усмехнулся и поспешно отвел глаза в сторону, но этого мгновения было достаточно, чтобы понять: Павел засек наблюдателя так же, как и я, — нет, гораздо раньше! — и что вовсе он не пьян.

Я должна была что-то сказать, но странное безразличие как будто сковало меня. Я залпом выпила бокал вина и пробормотала, глядя куда-то в пространство:

— Кажется, пора на покой.

— Пожалуй, — согласился Павел.

Я встала и направилась к выходу, он чуть задержался, расплачиваясь за выпивку.

Вереница такси замерла возле клуба, Павел что-то долго объяснял таксисту, должно быть, надеялся засечь «хвост». Наконец машина тронулась с места. Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Устала? — спросил Павел. Несмотря на заботу, в голосе слышалась ирония.

«Все напрасно, — хотелось сказать мне. — Все напрасно». Только кому я это должна сказать? Павлу? Он все знает лучше меня, разумнее промолчать. Молчать, наблюдая, как за окном плывет город с разноцветными огнями, коробками домов и лужами на асфальте там, где прошли поливальные машины.

Павел тоже смотрел в окно, и его рука была далека от моей руки, может, он даже не заметил, как отодвинулся от меня, подобрался. И вот уже нет «нас», а есть он, и есть я, и кожаное сиденье — как разделительная полоса, за которой чужая территория. И хоть он был рядом, но я-то знала, что полосу отчуждения преодолеть удается далеко не всем, и я не из их числа.

Возле моего дома мы простились, торопливо и равнодушно. В квартиру я не пошла, что там делать, надоедать команданте своей болтовней? У него и так, поди, от нее уши вянут. Я поднялась на крышу и долго лежала под звездами, раскинув руки, и на ум то и дело приходили слова: «На свете счастья нет, но есть покой и воля», и сейчас от них не щемило жалобно сердце, а казалось, все так и должно быть, и даже бог с ней, с волей, главное — покой. Тишина. Здесь, над городом, и в моей душе.

* * *

Я проснулась оттого, что в глаза бил яркий свет. Нехотя разлепила тяжелые веки и машинально взглянула на часы. Двадцать минут четвертого. Хотела отвести настольную лампу в сторону, чтобы не слепила глаза, и только тогда увидела Ника. Разумеется, это не удивило и уж точно не обрадовало. Он развалился в кресле напротив и терпеливо ждал, когда я приду в себя.

— Ох, мама дорогая, — пробормотала я, приподняв голову и тут же опуская ее на подушку. — Башка-то как болит. Черт… Когда-нибудь у меня будет сердечный приступ от твоих внезапных появлений.

— Ты скончаешься раньше, чем я или алкоголь успеем причинить серьезный вред твоему организму, — ответил Ник со смешком.

— Мрачноватый юмор, ты не находишь? Слушай, зачем ты меня разбудил? Лучше б убил, ей-богу, чтоб не мучилась.

— В следующий раз так и сделаю, — сказал Ник. — Хотя хотелось бы все-таки проститься.

— Перебьюсь.

— Оно и правильно, на том свете все равно рядышком будем, не успеем как следует соскучиться.

— Дай хоть воды, что ли… — попросила я.

— Свежевыжатый сок, — мурлыкнул Ник, протягивая мне стакан. — Все для тебя, дрянь ты моя ненаглядная.

— Обожаю тебя, — сказала я вполне искренне.

— Я тебя тоже, — кивнул он, разливая коньяк в две рюмки. — Ну что, похмелишься?

— С ума сошел?

— Жаль, тогда я в одиночестве. — Он выпил рюмку коньяка и закусил лимоном.

— Радость моя, тебе что, черти покоя не дают? — спросила я, немного придя в себя.

— Не поверишь, даже не беспокоят.

— А чего тогда притащился в такое время?

— Соскучился.

— А мрачный юмор откуда?

— Ты же знаешь, я плохо воспитан. Опять же, у меня большая обида. Вот что ты за человек такой? Стоит появиться какой-нибудь красивой морде, и папулю уже по боку.

— Не выдумывай. Только тебя я вижу в самых светлых снах. Вот сейчас, к примеру, видела. Ты дряхлый старичок с палочкой, бредешь себе по чистенькому садику, а я сижу на веранде и пью чай с малиношным вареньем.

— И ждешь: может, повезет, и старичок свернет себе шею?

— Что за мысли? Я думала о тебе с любовью и благодарностью.

— Тады ладно, а я уж хотел в зубы дать на всякий случай.

— Ласковый ты мой… Ладно, скажи мне «спокойной ночи» и иди куда-нибудь, где ты нужнее. В самом деле, какого черта ты притащился среди ночи?

— У тебя же бессонница, вот я и подумал: выпьем, расслабимся.

— Я не могу пить, — поскучнела я.

— Это я вижу. Ну, что, как там твой Француз?

— Ты за этим пришел? Не мог утра дождаться?

Ник скривился.

— С вашего первого свидания прошли сутки. И что?

— Что? — простонала я.

— Вот именно: что? В смысле, чем папу порадуешь?

— Пока только пьяной физиономией. Я не звонила, потому что новостей не было, — заговорила я серьезно, сообразив, что Ник хоть и настроен философски, но надолго его, конечно, не хватит, и тогда к моим страданиям прибавятся дополнительные.

— Вот как?

— Ага.

— Он ведь ночевал у тебя?

— Следишь за мной? Такое впечатление, что ты ничем другим не занят. За что тебе деньги платят?

— Тобой я занимаюсь в нерабочее время. Ты — мое хобби.

— Мило, — пожала я плечами. — Ну, ночевал он здесь, и что? Об этом событии надо было сразу донести тебе?

— А других нет? — хмыкнул Ник. — Неужто паренек не раскололся? Не всплакнул на твоем роскошном бюсте, типа, я во всем виноват, но я же все исправлю, и для этого у меня кое-что есть, некий пустячок на черный день.

— Не все так просто, как ты, должно быть, думаешь. — Я приподнялась, а потом даже села на постели, сунув подушку за спину, потому что сообразила: как известно, от черта молитвой не отделаешься, а от Ника не отделаешься ничем. Терпение и еще раз терпение. И воздается мне: он уйдет, а я усну. Возможно. — Он меня подозревает, — сказала я сурово. — Убежден, что меня подослал ты. И в постель ко мне напросился с одной целью: надеялся, что разговорюсь. Как видишь, сходные мотивы привели нас к полному фиаско. Господи, слова-то какие на ум приходят, и это среди ночи и с перепоя.

— Гены, — пожал Ник плечами. — Ты ж у нас профессорская дочка, вот и плющит. Значит, парень молчит, как партизан?

— Молчит. Слегка обеспокоен и намекнул: чего, мол, Нику от меня надо, раз все, что хотел, он получил давно? А я намекнула, что хотела бы получить нечто компрометирующее хозяев с целью от этих самых хозяев свалить подальше, но он либо намека не понял, либо его проигнорировал. А может, и нет у него ничего, что, кстати, представляется мне более вероятным. В противном случае он вряд ли бы здесь появился.

— Плохо, детка. Очень плохо. В наших с тобой интересах, чтобы у него что-то было. Надо постараться.

— А я что делаю? Вот напилась до бесчувствия, надеясь, что у него, пьяного, язык развяжется.

— Развязался?

— Нет.

— А у тебя? — Он усмехнулся и придвинулся ближе. — Ты, часом, не надумала папу кинуть?

— Если бы такая мысль и пришла мне в голову, я бы не стала ее развивать. Давай рассуждать здраво: мы не уверены, что у него что-то есть? — Ник кивнул. — Не уверены. Но пока имеется хотя бы шанс, на парня стоит потратить время.

Теперь Ник весело фыркнул.

— Тебе нравится с ним трахаться?

— Идея была твоя. Я даже не знала, что он в городе.

— Так нравится или нет? — спросил он, все еще усмехаясь, но глаза смотрели зло.

— Да что такое на тебя нашло? — удивилась я. — Не помню, чтобы ты был ревнив. Дело прежде всего, разве нет?

— Ох, дорогуша, чувствую, ты что-то затеяла. Играть со мной не советую, сама знаешь; выйдут тебе твои игры боком.

— Кстати, он меня здорово разозлил, — сказала я и выпила коньяк, надеясь, что спиртное поможет справиться с нервозностью — руки у меня дрожали, но это можно было списать на похмельный синдром. — Я была уверена: стоит нам встретиться и.., короче, он не прочь вспомнить былое, но я ему нужна так же, как корове седло.

— Какое сравнение, — хмыкнул Ник. — Кстати, ты и раньше была нужна ему примерно так же. Говорят, даже самые профессиональные обольстительницы однажды встречают мужчину, на которого их чары не действуют. Похоже, наш общий знакомец — как раз твой случай. Ты его любила сильно-сильно, а он плевать на твои чувства хотел.

— Ага, значит, будем воздействовать на чувство вины, — кивнула я. — Не битьем, там катаньем, но узнаем, есть ли у него что-нибудь такое, что и нам сгодится. Обязуюсь трудиться с полной самоотдачей. А теперь иди отсюда, ладно?

Ник в самом деле вроде бы собрался уходить, но тут зазвонил телефон. Первой мыслью было: вдруг Павел? Вдруг и ему не по себе, что мы так расстались? Взгляд метнулся к телефону, Ник проследил его и усмехнулся.

— Сними трубку, — сказал он. — Разве тебе не интересно?

— Мне не интересно. Я спать хочу.

— Возможно, это меня, — пожал он плечами.

Я не успела перехватить его руку, он снял трубку и сказал резко:

— Слушаю. — На том конце провода молчали, потом пошли короткие гудки. — Со мной говорить не пожелали, — хихикнул он. — Может, это твой дружок?

— И чему ты радуешься, придурок? — покачала я головой. — Мне будет трудно убедить парня в своих чувствах, если он доподлинно знает, что по ночам здесь обретается еще кто-то.

— А ты злишься… — засмеялся Ник. — Не переживай. Я из него, засранца, махом все выбью. Так что, если твои чары на него не подействуют, мы пойдем другим путем. — Он пересел ко мне и потянул меня за руку. — Солнышко, осчастливь, который день без тепла и ласки.

— Спятил? Я гожусь только на то, чтобы добрести до туалета, — возмутилась я.

— Брось, в конце концов, тебе ж не мешки грузить, работенка не пыльная, либо лежишь, либо стоишь…

— Хотелось бы, чтобы ты остался мной доволен.

— И мне бы хотелось, но так и быть, перебьюсь.

Ясно, это что-то вроде проверки. Ник на такие штуки мастер. Откажись я, и он всерьез заподозрит, что я решила его обставить.

— Если меня вырвет, ты уж без претензий… — предупредила я, ухватив его за ремень джинсов.

Меня мотнуло, я напряглась и смогла икнуть вполне естественно, то есть профессионально. По моему мнению, у нормального мужика прыти должно было поубавиться, но это у нормального… Ник повалил меня на диван, хватаясь за мою грудь, и тут у него зазвонил мобильный.

— Вот, черт! — выругался он, но все-таки ответил:

— Чего опять? А до утра не подождет? Капец личной жизни, — сообщил он, закончив разговор. — Вот так всегда, сгораю на работе.

— Кофе сварить?

— Времени нет. Пока, радость моя. Жди меня, и я вернусь… Как там дальше, сучка ученая?

— «Как я выжил, будем знать только мы с тобой, просто ты умела ждать, как никто другой», — послушно продекламировала я.

— Душевные стихи… — развеселился Ник. — Прямо слезу прошибают. Ты мне их на бумажке напиши.

— Я тебе книжку подарю, а стихотворение помечу красным фломастером.

— Вот спасибо, а то с нашей-то серостью… — Он уже взялся за дверную ручку, и тут охота дурака валять его оставила. — Мой человечек был за рулем, когда Гадюка два дня назад в Москву отправился. Так вот, он слышал, как Гадюка по телефону велел с нашего паренька глаз не спускать. Возможно, он ставит не на ту лошадку, но будет обидно, если к финишу он придет первым.

— А я не против, — усмехнулась я. — Финиш — это всегда мертвецкая.

— Хорошо сказала, слушай! — с грузинским акцентом произнес Ник и наконец-то ушел.

А я начала бродить по комнате. Надо решить, что делать. То, что Павел свалял дурака, появившись в городе, не вопрос. Вопрос — как теперь выйти из ситуации. Есть у него компромат или нет, но он здорово рискует. Ден почему-то решил, что есть. Возможно, у Гадюки имеются причины так думать, и он, как и Ник, боится опоздать. Зачем компромат Дену? На этот вопрос может ответить только он. Логично предположить, что Гадюка надеется получить некую выгоду. Нику компромат нужен, чтобы обезопасить себя. Мог бы позаботиться и раньше, хотя… Так, если я скажу Павлу «Уезжай», он вряд ли меня послушает. Скорее поступит по принципу: «выслушай врага и сделай наоборот». Неужто он в самом деле считает меня врагом? Я зажмурилась от непереносимости этой мысли и тут же погнала ее прочь — сейчас не до моих переживаний, надо придумать, что делать.

Я взглянула на телефон, и вдруг пришло решение. В тот момент оно показалось простым и правильным. Человеку не дано знать, кто шепчет ему на ухо: ангел или демон, и понимание этого приходит иногда слишком поздно.

Я сняла трубку и набрала номер. Мне долго не отвечали, я уже хотела дать отбой, но тут раздался щелчок и тихий вкрадчивый голос произнес:

— Я слушаю.

— Ден, это Юля.

— В чем дело, сладкая? Пять часов утра…

— Прости, но мне надо с тобой поговорить.

— Ты спешишь в мои объятия? — усмехнулся он.

— Речь не обо мне. О тебе.

— Вот как? — удивился он, потом некоторое время молчал. — Приезжай, ты же знаешь, я тебе рад.

— Нет. Встретимся на первой бензоколонке по дороге в аэропорт. Я буду в такси. Никто из твоих людей не должен меня видеть. Через час.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — прошептал он, Разумеется, он меня подозревал. Такой тип, как Ден, привык подозревать всех, и мое предложение встретиться в таком месте и в такое время лишь усилило его подозрения. Я здорово рисковала, но иного пути не видела. Ник мог следить за мной, но даже если слежки нет, он очень быстро поймет, в чем дело. Однако доказать ничего не сможет. На это я и рассчитывала.

Я торопливо оделась и вышла из дома, на проспекте найти такси в любое время не проблема. Так и есть, вереница машин тянулась до универмага. Я выбрала машину с тонированными стеклами.

Пока шла от дома до проспекта, я пыталась засечь наблюдателя. Безрезультатно. Может, его и нет вовсе? Может. Иногда и мне везет. Оказавшись в машине, я продолжила наблюдение, по моей просьбе таксист безропотно кружил по городу. Немыслимо спрятаться на пустых улицах, и если кто-то все-таки ведет меня, то он настоящий фокусник. Наконец мы поехали в сторону аэропорта. Увидев нужную заправку, я велела свернуть на нее. Протянув таксисту двести долларов, объяснила:

— У меня здесь встреча. Когда подъедет машина, идите к кассе и ждите там.

Мужик глянул недоверчиво, но деньги взял.

Через пять минут со стороны города показались две машины, на передней дважды зажглись и потухли фары.

— Ответьте, — попросила я таксиста.

Водитель выполнил просьбу и поспешно скрылся в здании. Из первой машины появился Ден с заспанным некрасивым лицом и еще трое. Из второй машины высыпало пять человек — как видно, подготовились ребята серьезно.

Ден подошел к такси и постучал по стеклу. Я чуть приоткрыла его и сказала:

— Садись с той стороны.

Охрана окружила машину плотным кольцом, Ден открыл дверь и быстро сел рядом.

— Ну, что? — спросил, закуривая.

— Ты всегда появляешься в таком сопровождении?

— Стараюсь. Люди, знаешь ли, злопамятны. Ты поболтать пригласила или действительно дело есть?

— Есть. У тебя ведь охранная фирма, так?

— Ну… — отозвался Ден, приглядываясь ко мне.

— Я хочу тебя нанять.

— Вот как? Пожалуйте в офис. Работаем с 10.00 до 20.00, ежедневно, без выходных и перерывов на обед.

— Ты же знаешь, я не могу в офис.

— Не знаю, — усмехнулся он. — В чем дело, детка? Ты кого-то боишься?

— Боюсь. Так боюсь, что коленки дрожат. Помнишь наш разговор о компромате на Долгих?

— Когда ты послала меня к черту?

— Не преувеличивай. В конце концов, сказав «никогда», я ведь уже прибежала к тебе и прошу помощи. Разве не этого ты хотел?

— Чего я хотел, тебе прекрасно известно.

— Ден, мне нужна твоя помощь, и я действительно хочу нанять твоих парней. Деньги у меня есть. Вот… — Я написала цифру на листе бумаги и протянула ему, он равнодушно взглянул. — Может, этого не хватит? Я не знаю твои расценки.

— Вполне достаточно. А теперь я хотел бы услышать, чего ты хочешь от меня за свои деньги.

— В городе появился человек, мой давний знакомый, зовут Павел Тимофеев. — Лицо Дена не изменило выражение, но скука и некое томление могли быть наигранными. Хотя верить Нику я тоже особенно не спешила. В общем, оставалось гадать, произвели мои слова на Дена впечатление или нет. — Так вышло, что им интересуется Ник, точнее — его хозяева.

— И в чем причина их интереса? — подал голос Ден, говорил с ленцой и смотрел в окно, избегая моего взгляда.

— Когда-то в руки этому парню попала пленка, компрометирующая Долгих. Ник ее вернул, но теперь у него возникли сомнения, не перехитрил ли его парень. Собственно, именно о нем ты тогда и говорил.

— Ага, — кивнул он. — И ты тогда забыла мне сказать, что Француза хорошо знаешь. Очень хорошо.

— Забыла, — кивнула я. — Потому что убеждена: ничего у него нет.

— Откуда такая уверенность?

— Когда-то он убедил в этом Ника, что, думаю, было нелегко.

— Меня вот что удивляет: парень до сих пор жив. Ты не находишь это противоестественным? — Он улыбнулся и посмотрел мне в глаза. — Я могу найти этому лишь одно объяснение…

— Пленка, то есть дубликат, все еще у него, — не дав Дену договорить, высказала свою версию я.

Ден кивнул и спросил:

— Разумная мысль, верно?

— Ты забываешь про Ника.

Впервые в глазах Дена появился интерес.

— И что там с нашим красавчиком? — усмехнулся он.

— Боюсь, пленка уже у него. Или Ник надеется ее получить. Если у него, он убьет парня, как только сочтет момент подходящим, если еще нет.., в любом случае Павел очень рискует.

— И тебя это беспокоит?

— Меня беспокоит вот что: Ник может получить то, что хочу получить я.

— Ну, есть другие способы, — пожал Ден плечами, физиономия его вновь приобрела скучающее выражение.

— Например?

— Я займусь твоим Французом, и он выложит все, можешь поверить.

— Не сомневаюсь. И пленка окажется у тебя. Но тебе она не нужна. Зачем тебе Долгих с его старыми грехами?

— А тебе зачем? — проявил он интерес.

— Ты знаешь, — отрезала я. Он опять взглянул на меня, и мы пялились друг на друга не меньше минуты.

— Я предлагал тебе дружбу, — заговорил Ден с усмешкой через некоторое время. — Но ты отказалась. А теперь являешься и требуешь от меня услуги…

— Может, я чего-то не знаю? — перебила я. — У тебя возникли спорные вопросы с хозяевами Ника, и пленка тебе самому нужна?

— Детка, — вздохнул он, — у нас нет и не может быть спорных вопросов. Откуда? У Долгих свой бизнес, у меня свой.

— Тогда помоги мне, черт возьми! — не выдержала я.

Ден усмехнулся, пару раз провел ладонью по небритой щеке, глядя куда-то перед собой.

— Ты боишься за своего любовника и нанимаешь меня его охранять? В оригинальности тебе не откажешь.

— Он был моим любовником много лет назад. Странно, что ты не в курсе, но именно благодаря ему я оказалась в тюрьме. Потом он впутал нас с подружкой в историю с компроматом, и мне пришлось познакомиться с Ником. Одного этого достаточно, чтобы охладить любой пыл. В общем, у меня нет оснований испытывать теплые чувства к этому парню. Но у него может быть то, что мне очень нужно, и поверь, я сделаю все, чтобы это получить.

— Я уже сказал, есть более простой способ…

— Точно. А я тебе ответила: компромат окажется у тебя. И что тогда буду иметь я?

— У меня встречный вопрос: а что ты готова предложить? — съязвил он.

— Деньги. — Он криво усмехнулся. — И свою дружбу, — добавила я. — Ты знаешь, кто из твоих людей работает на Ника? — С его физиономии мгновенно сползла усмешка, он вновь уставился на меня, а я продолжила:

— Два дня назад ты ездил в Москву. Кто был за рулем?

— Вот сука! — буркнул Ден, ударив ладонью по колену, точно прихлопнул невидимого врага. — Никогда к нему душа не лежала. Доказательства? — нахмурился он.

— Присмотри за ним, и они появятся. Ник случайно о нем проговорился…

«Так ли уж случайно?» — вдруг подумала я. Но было уже поздно.

— Ну, так что? — спросила я со вздохом.

— О'кей, — кивнул Ден. — Итак, мои парни глаз не спускают с этого Тимофеева, берегут как зеницу ока… Как долго? — поинтересовался он.

— Сколько понадобится.

— Этих денег может не хватить, — хмыкнул Ден. — Но с тебя я охотно возьму натурой.

— Я могу быть уверена…

— Ни один волос не упадет с головы твоего парня, — перебил он. — Довольна?

— Пока не знаю. В любом случае спасибо тебе.

— Что ты! — усмехнулся он. — Если с водилой ты не напутала, я твой должник.

— Все равно спасибо.

Он опять усмехнулся, похлопал меня по руке и вышел из машины. Окруженный соратниками, направился к ожидавшему автомобилю, а я, зажмурившись, вздохнула.

Правильно ли я поступила? Что-то холодное, жуткое поднималось в душе. В очередной раз я плачу за одну жизнь другой, и опять не своей. Был бы Ник рядом, непременно бы сострил, что это входит у меня в привычку.

Две огромные машины Дена промчались в сторону города, через минуту появился таксист.

— Можно ехать? — спросил хмуро.

— Можно. О том, где мы были и что вы видели, лучше помалкивать.

— Не дурак, сообразил, — буркнул он.

* * *

Через три дня, поздно вечером, я сидела у Виссариона, когда там появился Ник. Рожа у него была такой, что кишки у меня сразу скрутило, однако я тут же постаралась взять себя в руки, пока он шествовал к роялю, раскланиваясь на все стороны девицам:

— Добрый вечер, прелестные дамы.

Прелестные дамы враз затосковали и потянулись к выходу — Ник умел нагонять тоску на граждан одним своим присутствием. Подобрался ко мне и захлопнул крышку рояля. Я едва успела убрать руки.

— Солнышко, концерт отменяется. У меня чрезвычайно срочное дело.

— Что еще за дело? — проворчала я, покрываясь липким потом.

— Ей еще работать три часа, — возвысил голос Виссарион из-за стойки. Я сделала ему знак молчать, а Ник ткнул в него пальцем и ласково попросил:

— Дед, заткнись. Сегодня во всех смыслах никуда не годный день.

— Ладно, пошли, — кивнула я. — Выпьем где-нибудь.

— Это обязательно! — продолжил кривляться Ник. — Как же не выпить? Идем, моя голубка…

Мы спешно покинули кафе, но далеко не ушли, Ник втолкнул меня в ближайшую подворотню, схватил за горло и прижал к стене.

— Ты сдала моего парня, шлюха!

При всем желании ответить я не могла, если это был вопрос, конечно, в чем я сомневалась. Я могла лишь хрипеть и глаза закатывать, чем сразу же и занялась. Но Нику быстро надоело видеть мою посиневшую физиономию, и он меня отпустил. Теперь я сама схватилась за горло и принялась кашлять. Я бы могла заниматься этим довольно долго, но терпение сегодня Нику было не свойственно, и он навернул мне коленом, после чего я оказалась на земле. К кашлю прибавились стоны, что-то вроде кошачьего концерта, и проходившие мимо граждане непременно бы отреагировали, не привыкни они к подобным звукам давно и основательно. Район считался скверным, и народ здесь ночами особо по улицам не болтался, люди и к окнам подходить были отучены, случайно заслышав чьи-то вопли. В общем. Ник мог вволю веселиться, а я вволю вопить. Человечеству это по фигу, и слава богу. Правда, один представитель хомо сапиенс все ж таки возник в подворотне, и я ничуть не удивилась, узнав Верку (любопытство ее когда-нибудь погубит). К счастью, я ее заметила раньше Ника и рукой махнула, чтоб исчезла, она тут же скрылась с глаз. Ник как раз закончил пинать меня ногами, должно быть, выдохся, наклонился и спросил:

— Знаешь, что я с тобой сделаю?

— Уже догадываюсь, — ответила я, потрогала языком зубы и страшно обрадовалась, что все на месте, хотя чему тут радоваться, если этот придурок меня сегодня укокошит? Какая разница, лежать в могиле с зубами или без? — Придурок, можешь объяснить, что на тебя нашло? — взмолилась я.

— А ты не знаешь? — съязвил Ник, присел на корточки и на меня уставился.

— Даже не догадываюсь.

— Серьезно? Вчера я встречался с парнем, который работает у Дена, а сегодня его нашли в трех километрах от города с перерезанным горлом.

— Сочувствую, а я-то здесь при чем?

— До чего ж ты наглая стерва! — покачал он головой, вроде бы даже с удовольствием, точно данный факт пришелся ему по душе. — О нем я только тебе сказал. Слышишь, дрянь?

— Слышу. Но не понимаю твоих претензий. Руку дай.

— Перебьешься, — буркнул он.

— Ну и хрен с тобой. — Я приподнялась, взвизгнула, но смогла-таки принять более-менее удобное положение, привалившись к стене. — Ой, блин, как больно…

— Да неужели? — съязвил Ник.

— Ты говоришь, вы виделись?

— Ага.

— А раньше твои парни подолгу держались у Дена? — поинтересовалась я как бы невзначай. Ник усмехнулся и головой покачал, демонстрируя свое отношение к чужому нахальству. — Ден очень подозрительный тип, сам себе не верит, а твой парень, наверное, был неосторожен, и вот итог.

Ник собрался что-то ответить, я справедливо ожидала, что отвечать он начнет ногами, и приготовилась орать, но тут в досягаемой близости завыла милицейская сирена, а вскоре мы смогли и созерцать патрульную машину, которая замерла прямо напротив подворотни. Выходит, Верка мой призыв проигнорировала и бросилась к Виссариону, а тот не придумал ничего умнее, как вызвать милицию.

— Принесла нелегкая, — буркнул Ник, протягивая мне руку.

Бравые ребята как раз высыпали из машины. Ник обнял меня, и теперь мы стояли, слегка покачиваясь. Менты сунулись в подворотню, сбились с шага и, за неимением другой публики, уставились на нас. Я отлепилась от Ника, а он решил обратить внимание на вновь прибывших. Они, безусловно, его узнали. Кстати сказать, в этом районе Ника знали даже бродячие собаки и, как все прочие, терпеть не могли.

— У вас тут все в порядке? — сурово спросил здоровяк в погонах.

— У нас да, — ответил Ник.

Менты уставились на меня.

— Пошли, — сказала я, подхватив дорогого друга под руку, и направилась к его машине. По дороге успела увидеть испуганную физиономию Верки и сердитую Виссариона в окне кафе. Я им подмигнула, очень надеясь, что они это заметят и успокоятся.

Менты дождались, пока мы загрузимся в машину, и убрались восвояси, Ник завел мотор и посмотрел на меня.

— Поклянись сыном, что не твоя работа, — буркнул он.

— Еще чего! — обиделась я. — Только идиоты детьми клянутся. — И внесла встречное предложение:

— Могу поклясться своей жизнью.

— Она не стоит ни гроша.

— Тогда твоей.

— В зубы дать, да?

— Лучше не надо. Мне и так теперь неделю отлеживаться и тебя благодарить.

— Ага. Помяни меня в своих молитвах, нимфа.

— С интеллигентным-то человеком поговорить одно удовольствие… — кивнула я.

— Точно шкуру я с тебя спущу, юмористка хренова.

— За что, интересно? Твой парень вляпался, а я виновата?

— Ладно, кончай базар и не считай папу полным идиотом. Папа тебя насквозь видит. Очень мне интересно, что ты такого выторговала у Дена? Может, поделишься?

— Нечем, — пожала я плечами.

— Вот как, значит? Ладно, сучка. Будем считать, разобрались. Паренька я тебе припомню, можешь не сомневаться.

— Отстань, придурок, — отмахнулась я. Ник наконец тронулся с места, а я спросила:

— Куда ты едешь? Домой. Высади меня на перекрестке.

— Я тебя в гости приглашаю. Поговорим по душам.

— Не могу, во мне души практически не осталось, уж больно ты скор на расправу.

— Ничего, любимая рука где поколотит, там и погладит, до свадьбы все заживет.

— До твоей или моей? — усмехнулась я.

— До нашей, — широко улыбнулся он.

Разговор по душам вышел до того душевным, что на работу утром я идти не могла, а потом еще пару дней отлеживалась. Ник принес мне больничный и, радостно скаля зубы, приготовил мне бульон, кормил с ложки и изводил болтовней о своем добром сердце.

— Как ты мне надоел, — не выдержала я.

— И это твоя благодарность за мою заботу? — ахнул он.

— Знаешь, дорогой, примерно дважды в неделю, глядя на тебя, я говорю себе: «Душенька, сделай себе подарок, пусти этому гаденышу пулю в лоб». Когда-нибудь твоя гнусная рожа меня доконает.

— У меня к тебе примерно те же возвышенные чувства, — радостно закивал Ник.

Прошла неделя с нашей последней встречи, а Павел все не звонил. Сначала я была этому даже рада — синяки заживут, не придется объясняться, откуда они, да и в наших чувствах следовало разобраться, ему-то уж точно. Но чем больше времени проходило, тем тоскливее мне становилось. Я болталась по городу, решив, что раз уж у меня больничный, можно вдоволь валять дурака, и мысли мои неотступно занимал Павел. Казалось, сверну за угол и вдруг увижу его… Или он позвонит и скажет, как тогда: «Жду в кафе напротив твоего дома», но случайной встречи не получалось, а он не звонил. Иногда я видела его так ясно, точно он сидел рядом, я хорошо помнила слова, что он говорил когда-то, его жесты, поворот головы, усмешку… И до боли сжимала зубы, чтобы не завыть, так мне было горько. И страшно. Я думала, что навсегда простилась со своими страхами, но они вернулись вместе с Павлом.

Я привыкла вести себя с мужчинами непринужденно, с легким кокетством, что всегда возбуждает интерес и желание. Мне казалось, что я чрезвычайно опытная особа, я даже иногда льстила себе, говоря, что вижу мужиков насквозь, но сейчас, думая о Павле, я была растеряна и подавлена. И понятия не имела, как себя вести. Мне хотелось прижаться к нему и сказать: «Как же я тебя люблю! Всегда любила и, наверное, буду любить, пока жива!», но я была уверена, что мои слова не произведут впечатления. Возможно, он даже посмеется, потому что его любовь ко мне если и была когда-то, то прошла, и он не сможет взять в толк, с чего это моя столь долговечна.

Я была уверена, что вела себя глупо, но как иначе вести себя, не представляла. Когда неделя подошла к концу, а Павел так и не позвонил, я решила разыскать его сама и тут же разозлилась на себя, что не сделала этого раньше. Какого черта надо было мучиться, когда все так просто: достала телефон и набрала номер.

Павел ответил сразу, как будто ждал звонка.

— Привет, котик, — сказал он, и я поняла, что не все так просто в мире, как мне казалось пять минут назад.

Павел молчал, а мне надо было что-то говорить, раз уж я позвонила. Но я совсем не знала, что говорить, а он и не думал мне помочь, и я как-то совсем по-глупому сказала:

— Мне надо с тобой поговорить.

— О чем? — вроде бы удивился он.

— Обо всем на свете.

— Наверное, это очень захватывающе, но у меня сейчас совсем нет времени.

— А когда оно появится?

— Трудно сказать.

— Должно быть, я взяла неверный тон, — вздохнула я.

— Попробуй еще раз, — хмыкнул он, в голосе звучала откровенная издевка.

Лучше всего было извиниться и дать отбой, но в следующий раз позвонить будет гораздо труднее. «Черт тебя дери, — подстегнула я себя. — Соберись, скажи что-нибудь…» И я вяло промямлила:

— Мне действительно необходимо поговорить с тобой.

— Хорошо, говори, — милостиво предложил он.

— Лучше не по телефону, — попросила я, и мне стало стыдно, так жалко это прозвучало.

«Почему мы так безоружны перед теми, кого любим?» — мысленно взвыла я. Но мой вопрос был риторическим, и получить на него ответ я, конечно, не надеялась, зато почувствовала, что Павел усмехнулся.

— Играешь в тайны? Ладно, приезжай ко мне. — Он назвал адрес, а мне пришлось переспрашивать, потому что в тот момент самые простые слова доходили до меня с трудом.

Какое-то время я продолжала сидеть, с отвращением глядя на свои потные руки.

— Да-а… — протянула я с печалью. — От любви меня ломает покруче, чем от гнева моего дорогого друга. Надо с этим что-то делать, — покачала я головой.

А что с этим вообще можно сделать? Никуда не ехать, остаться дома? Или идти к Виссариону? Но все равно ведь поеду, не сегодня, так завтра, завтра будет только хуже. Я встала, подхватила ключи от машины, и тут взгляд опять натолкнулся на мое отражение в зеркале. Господи, что на мне надето? А прическа? В общем, я бросилась в ванную. Все валилось из рук, фен падал, пуговицы отрывались, туфли по неведомой причине на ноги не лезли. Я хотела зареветь, но и с этим ничего не вышло.

В конце концов я выбралась из дома с ощущением полнейшей пустоты внутри. В таком состоянии люди спать ложатся, если не желают вскрыть себе вены, а я на любовное свидание… Впрочем, у Павла на этот счет свои соображения, так что неплохо бы все-таки по дороге придумать приличный предлог для своего визита.

Дом, где жил Павел, я нашла с трудом. Глухой переулок в рабочем районе, старое пятиэтажное здание из красного кирпича, двор как колодец. Я вошла в подъезд и начала подниматься по лестнице. Нужная квартира оказалась на третьем этаже. Я глубоко вздохнула и позвонила. Дверь открыли, и я увидела девушку лет двадцати, очень красивую, со смуглым курносым личиком и озорными глазами. Она была в пушистом халатике и с полотенцем на голове. Девушка удивленно взглянула, а потом спросила:

— Вам кого?

А я молчала, точно язык проглотила. С языком был полный порядок, но произнести хоть слово сил не хватало. Я была не просто растеряна. Уместнее употребить слово «раздавлена». Несмотря на слова Ника о том, что Павел живет у какой-то шлюхи, наличие в его жизни женщины явилось для меня полной неожиданностью. Признаться, я плохо представляла себе, как живет Павел, все думала о нем, думала.., но думала о нем и о себе, а у него оказалась своя особая жизнь, и эта красивая девушка тоже.

— Вам кого? — повторила она, а я окончательно смешалась, потому что не знала, как спросить Павла, он ведь вполне мог назваться девчонке другим именем (почему-то я была уверена, что он явился в город с липовыми документами). Я даже обрадовалась этому обстоятельству, хотела извиниться и уйти, но тут дверь открылась шире, и показался Павел: в джинсах, босой, в расстегнутой рубашке.

— Это ко мне, дорогая, — сказал он и кивнул мне:

— Заходи.

И я вошла, чувствуя свою абсолютную ненужность в его доме, в этом своем дурацком костюме за сумасшедшие деньги, с прической, маникюром и прочей чушью. Девушка с любопытством разглядывала меня и сказала, точно опомнившись:

— Пожалуйста, проходите в комнату. — И чуть заметно усмехнулась, глядя на Павла, а тот пожал плечами, точно хотел сказать: «А что поделаешь, не гнать же ее в самом деле?»

— Лучше на кухню, — предложил он. — Мы хотели чай пить, вот и посидим по-домашнему.

— Проходите, проходите, — улыбнулась девушка.

— Спасибо, — сказала я и испугалась, что она услышит, как у меня клацают зубы, так сильно меня трясло.

Друг за другом мы прошли в крохотную кухню. Девушка быстро расставила чашки, разлила чай, спросила весело:

— Ты нас познакомишь?

— Это Юля, — кивнул он на меня. — Мы когда-то жили по соседству. А это Вика.

Девушка замерла рядом с ним, положив руку ему на плечо, а он поглаживал ее ладонь, разглядывая меня.

— Вот как, очень интересно. — Девушка замолчала, а я придвинула чашку, пряча взгляд. — Угощайтесь. Может быть, хотите пирожных?

— Не суетись, — перебил ее Павел.

— Не обращайте внимания, — ответила она. — Он совершенно невыносим, когда у него плохое настроение.

— Извините, — смогла произнести я. — Я, наверное, не вовремя. В общем-то, дело у меня пустяковое, мы могли поговорить по телефону.

— Мы все равно бездельничали, и гости бывают у нас не часто.

Девушка села рядом со мной, пододвинула ближе ко мне вазочку с вареньем. Я быстро огляделась. Маленькая кухня, чисто, уютно. Было в обстановке что-то спокойное, тихое, что-то такое непривычно домашнее, чего никогда не было у меня. И Павел, и эта девушка рядом с ним были так красивы, и так хорошо им было вдвоем в этой теплой квартире, что в то мгновение ничего, кроме грустной зависти, я не почувствовала и только потом поняла, как нелеп, как глуп мой визит сюда. «Вот уж точно, — подумала я, — надо знать свое место».

А вокруг каждая вещь: шторы на окнах, чайник на столе, полотенце, небрежно брошенное на спинку стула, даже работающий телевизор за стеной, — говорила о человеческом счастье. И мне захотелось зажмуриться и закричать от ужаса, потому что никогда не сидеть мне вот так в своем доме, среди привычных вещей, не слышать детской возни и веселого голоса сына и не любить просто, буднично своего ребенка, своего мужа.

Я боялась открыть рот, чтобы не закричать, боялась, что они увидят мои дрожащие руки… Звон чашки вывел меня из оцепенения, тонкий фарфор разлетелся вдребезги, а я смотрела на свои скрюченные пальцы, закусив губу, на разбитую чашку у своих ног, на подол юбки, залитый чаем, мне было горько и страшно, и слезы потекли по моим щекам, стекая по шее. Мне было стыдно перед этими людьми за свое некрасивое жалкое лицо, и я прошептала:

— Простите, я не хотела…

— Да что вы, бог с ней, с чашкой, расстраиваться из-за таких пустяков…

Вика схватила полотенце и попыталась оттереть мою юбку.

— Надо солью посыпать, костюм, наверное, дорогой.

— Ерунда, — пробормотала я, с благодарностью принимая ее помощь, быстро вытерла лицо, размазав косметику, постаралась улыбнуться и от этого выглядела еще более жалкой.

— Вот что, — хмуро сказал Павел, посмотрев на Вику. — Оставь нас на минутку.

Она повернулась к нему, хотела что-то сказать, но вышла из кухни.

— Ну, — повернулся он ко мне, — что за разговор? — В его взгляде были брезгливость и еще скука.

— Мне.., я лучше пойду, — ответила я, поднимаясь.

Он тоже встал из-за стола.

— Вызвать тебе такси?

— Спасибо, я на машине.

— Прощай, — сказал он, распахивая входную дверь.

Я шагнула в коридор, за моей спиной щелкнул замок, а я вздрогнула. Хотела бежать, но не смогла, привалилась к стене и закрыла глаза.

Не знаю, сколько бы я так стояла, но тут услышала голоса. Сначала Викин:

— Зачем она приходила?

— Понятия не имею, — ответил Павел.

— Странно. Вообще-то я в твои дела не лезу, только… Кто эта девушка, Павел?

— Я же сказал…

— Почему она так плакала? Она ведь не сумасшедшая? Почему она так плакала?

— Отстань! — рявкнул он, хлопнула дверь, и голоса стихли.

А я отлепилась от стены и начала спускаться по лестнице. Надо поскорее покинуть этот дом… Я знала, что Вика сейчас стоит у окна и наблюдает за мной. Мне хотелось поднять голову и помахать ей рукой, чтобы она знала, что я ей благодарна, но я не решилась.

Завела машину и рванула с места, точно от погони. Боль уже отступила, только тоска тянула душу. Я представила, что мне придется сейчас сидеть одной в своей квартире, вышагивать из угла в угол, и решила, что домой не поеду. На ум пришел Виссарион, но и к нему я не поехала. Летела через весь город, а когда он остался позади, направилась на север — все равно куда, лишь бы была дорога.

Когда над лесом впереди поднялась огромная луна, я свернула на проселочную дорогу и остановилась. Ныла спина, глаза горели, точно под веками был песок. Я перебралась на заднее сиденье, подтянула ноги к животу и стала петь себе колыбельную, как в детстве, когда умерла мама. Я проспала часа три и проснулась оттого, что затекли ноги. Сонно выглянула из машины. Никаких чувств не было, кроме усталости и желания поскорее оказаться в своей постели. Зевая, я вышла, сделала три круга вокруг машины, разминая ноги, а потом поехала к городу. Хотела остановиться, выпить кофе в придорожном кафе, но, взглянув на свой костюм, отказалась от этой мысли. Гнала по шоссе, засыпая на ходу, злясь на себя, на долгую дорогу, на машину, у которой почему-то с трудом переключались скорости.

Родной город вызвал острую неприязнь: толчея, пробки, шум. Когда наконец я бросила машину во дворе, думала только о том, что вот сейчас заберусь в ванну, буду лежать с закрытыми глазами, чувствуя, как медленно остывает вода, а тело становится почти невесомым… Дверь оказалась не запертой.

— Ник, — поморщилась я и позвала:

— Дорогуша, ты ужас как не вовремя. Я желаю провалиться тебе к дьяволу от всей своей большой и светлой души.

Он не ответил, и это слегка удивило. Я вошла в комнату и замерла, выронив снятый пиджак. На диване, по-мальчишески раскинувшись, спал Павел. Рот его был чуть приоткрыт, простыня едва прикрывала ноги, на стуле брошенные джинсы и футболка, в которой он был накануне, в ногах валялась книжка в мягкой обложке, которую я купила неделю назад.

Я с трудом перевела дыхание, хотела позвать его, но только вздохнула и опустилась на пол. Я сидела на полу и смотрела на спящего Пашку, в груди ныло больно и сладко, и в те минуты я была так счастлива, что не могла ни говорить, ни думать, я просто сидела и смотрела на него. И то, что он был здесь, больше не казалось чудом. Это было так просто, так естественно: он спит, а я сижу и смотрю на него. Теперь мне не хотелось, чтобы он просыпался, ведь тогда нужно будет что-то говорить друг другу, и неизвестно, что он мне скажет. Почему он вообще здесь? А мне было так хорошо и спокойно смотреть на его лицо, знать, что можно его коснуться, поцеловать, сказать «милый» и еще какие-то слова, простые и прекрасные, и не бояться, не бояться…

— Это ты? — сонно спросил он, не открывая глаз, и я осторожно коснулась его руки. Он все-таки открыл глаза, взглянул на часы и буркнул:

— Где тебя носит?

Я ничего не ответила и, словно желая убедиться, что он никуда не исчез, осторожно коснулась ладонью его лица, его волос, которые падали на лоб, его шеи, где тонко билась синяя жилка во впадинке у ключицы.

— Павел… — наконец сказала я и замолчала, не в силах произнести еще что-то, так много значило для меня его имя.

А он опять закрыл глаза, как будто не хотел видеть моего лица. Может, боялся, что все вдруг изменится, и он вновь не будет знать, кто я, и кто он, Ромео или просто кретин, правильно ли он поступил, или это глупость, и нужно ли ему это счастье и эта женщина с ее любовью? А потом он долго смотрел на меня и наконец произнес:

— Что делать-то будем?

Я видела, он так ничего и не решил для себя, и поспешила ответить:

— Мне ничего не нужно. Я ни кем не хочу быть для тебя.

— Где ты была? — с улыбкой спросил он, и я улыбнулась в ответ. — Я-то подумал, что ты страдаешь дома.

— Я страдала в машине.

Он сел в постели, потер лицо, стряхивая остатки сна, пригладил волосы.

— Замок я, кажется, сломал.

— Ерунда.

— Ждал тебя всю ночь и выпил все, что можно было выпить. Вот и пришлось лечь.

Я вспомнила, что сижу в мятой, залитой чаем юбке, с красными от слишком короткого сна глазами, и смутилась, а потом тихонько засмеялась, глядя на него.

А он сказал:

— Знаешь, ты невероятно красива.

— Ты уйдешь? — спросила я почти равнодушно.

— Да.., есть небольшое дело. Но мы могли бы поехать вместе, если ты не против, — вдруг добавил он, и я не знаю, для кого это предложение было большей неожиданностью: для него или для меня.

— Я с удовольствием, — заторопилась я, — только приму душ, это недолго…

— Юлька, — покачал он головой, не то зло, не то удивленно, — ты совсем не изменилась…

— Это плохо? — испугалась я.

— Иди, — махнул он рукой и стал одеваться, а я бросилась в ванную.

И сама поразилась перемене, произошедшей во мне: глаза сияли, я не шла, а скользила, во мне была какая-то странная легкость, и я счастливо засмеялась, выходя из ванной. Павел возился с дверным замком.

— Кажется, все в порядке. Поедем на твоей машине, — сказал он. — Вчера я приехал на такси.

Павел сидел за рулем, а я не сводила с него глаз. Я старалась не досаждать ему и смотреть в окно, но не могла оторвать взгляда от его лица. Он то и дело поворачивался ко мне и начинал улыбаться, а улыбка у него прекрасная — прежняя, мальчишеская, и от этого становилось так легко на душе, что я начинала хохотать, счастливо и бездумно, и уже не знала, что было, а чего не было, где я, а где мои фантазии. Я только знала, что он здесь, рядом, можно протянуть руку и коснуться его лица, можно поцеловать его ладонь, и он, пожалуй, не рассердится, а опять улыбнется. Мне было все равно, что будет завтра, точнее, я просто не думала об этом и не хотела думать. Какое мне дело до того, что будет, когда сейчас, здесь, рядом Павел, и он как будто разрешает любить себя. Мне было больно и радостно, и я верила, что время жестоких чудес уже прошло, а чудес настоящих еще только начинается.

* * *

Мужчине было около сорока. Высокий, крепкий шатен, с едва заметным шрамом на подбородке. Походка уверенная. «Бывший военный», — вдруг подумала я. Я ждала Павла в машине, он встретился с этим парнем в кафе. Говорили они не более двадцати минут, простились у двери дружески, за руку, но без улыбки. Мужчина сел в свой автомобиль и уехал, а Павел еще немного постоял, точно ждал чего-то, и вернулся в машину.

— Ну, вот и все, — сказал он. — Теперь я свободен. Что будем делать?

— Я есть хочу, — засмеялась я.

— Хорошая идея. Я тоже хочу есть. Сидя в кафе, я испытывал муки голода, но даже кофе не выпил, думая о том, что ты ждешь меня.

— Болтун.

— Издержки профессии.

— Какая у тебя профессия?

— Это страшная тайна.

— Ты мне ее откроешь?

— Если сумеешь расположить меня к себе.

— Ты в самом деле болтун.

— А я о чем говорю… Кстати, у меня есть желание соблазнить тебя.

— Давай ты его претворишь на сытый желудок. Идем в кафе?

Павел засмеялся.

— Ты слишком благоразумна, хорошей любовницы из тебя не выйдет.

— Я способная ученица.

— Это мы посмотрим.

Он тронулся с места и теперь лавировал в потоке машин.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Бежим в пустыню, подальше из цивилизованного ада. Как ты на это смотришь?

— Я готова бежать с тобой куда угодно, лишь бы ты не убежал один.

— Куда же я побегу? Я ведь намерен тебя соблазнить.

— А где ты собираешься это сделать?

— Я думаю.

— А кормить меня ты думаешь?

— Конечно. У меня есть сердце, я не могу видеть, как человек умирает с голода.

— А что, в пустыне теперь кормят?

— Еще как. Скоро ты сама убедишься. Я знаю за городом одно местечко, где нас накормят до отвала. Тебе там понравится.

Мне очень хотелось прижаться к нему, но я боялась быть навязчивой, а еще я боялась говорить серьезно.

Мы болтали чепуху, и я была счастлива. «Пустыня» оказалась довольно шумным местечком — загородный ресторан с огромной верандой, две пальмы в кадках у двери и название в гирляндах цветов «Оазис». На стоянке машин двадцать. Мы оба засмеялись.

— Но накормить-то нас здесь могут? — с шутливым ужасом спросила я.

— О боже, что за женщина! Сидит рядом с потрясающим мужчиной и думает только о том, как набить желудок.

— Идем, потрясающий мужчина, иначе я стану людоедкой.

Обед прошел прекрасно. Мы строго придерживались шутливой манеры в разговоре. Однако за всеми ничего не значащими словами ощущалась некая недосказанность. Мы оба чувствовали это, но старались не замечать. Не знаю, подозревал ли он меня в притворстве, в желании выслужиться перед хозяевами, или подобные мысли его оставили (или ему просто надоело ломать над этим голову?), но он, как и я, увлекся шутливым разговором, солнечным днем, голубями, важно вышагивавшими по полу веранды ресторана, и, наверное, как и я, чувствовал себя счастливым. Когда все было съедено и выпито, мыс неохотой встали из-за стола и пошли к машине.

— Теперь я могу не опасаться приступа каннибализма? — весело спросил Павел.

— Я потерплю до ужина.

— Возвращаемся в город?

— Если хочешь, — кивнула я. И тут зачем-то спросила:

— Как твоя мама?

Он посмотрел на меня и пожал плечами.

— По-прежнему считает, что у нее никудышный сын. Наверное, она права.

— Глупости. Она тебя очень любит.

— Разумеется…

В прежнее русло разговор уже не вошел, и Павел почувствовал досаду. Я видела, как он поморщился, отвернувшись к окну, и сразу съежилась на своем сиденье, испугавшись, что все испортила.

— Не надо было говорить об этом?

— О господи! — покачал он головой. — Сейчас ты похожа на испуганного воробья, так и подмывает сказать тебе гадость. Ты всегда была невыносима с этой твоей манерой извиняться, прятать глаза и желанием на меня молиться.

— Может, стоит почаще посылать тебя к черту?

— Здравая мысль.

Мы замолчали. Теперь он хмурился, глядя прямо перед собой, а я боялась открыть рот. Но и молчать боялась и вскоре не выдержала, спросила:

— Как у нас с тобой, все нормально?

— Отлично, — заставил он себя ответить вполне дружески и бодро улыбнулся.

На перекрестке Павел включил левый поворот, но неожиданно повернул.., вправо. Зеленый седан, пристроившийся за нами, шарахнулся следом. Павел усмехнулся и заметил насмешливо:

— Ребята расслабились.

И как тогда, в баре, я вдруг подумала, что все бессмысленно. Игра в счастье на пять минут. Павел резко затормозил, и седану ничего не оставалось, как проехать мимо. За рулем сидел молодой мужчина — короткая стрижка, вытянутое лицо, я видела его в казино, когда встречалась с Деном. Павел не спеша закурил, не глядя на меня.

— Отдохнем минут пять, — сказал он, — и поедем, пока твои друзья не начали волноваться.

Он замолчал, а я, собравшись с силами, спросила:

— Ты думаешь, это человек Полозова? — Он не пожелал ответить, для него все было ясно. — Нет, парень Гадюки-Дена. Помнишь, я тебе рассказывала?

— Час от часу нелегче, — хмыкнул он. — Ему что от меня нужно?

— Не беспокойся. Это охрана.

Павел вроде бы удивился и переспросил:

— Охрана? — хотя ему не хотелось спрашивать и уж тем более показывать свое удивление. — Тебя от меня охраняют?

— Нет. Тебя. И не от меня. От людей Ника.

— Интересно, но непонятно, — поворачиваясь ко мне, сказал Павел.

— Да что ж тут не понять? Я беспокоилась за тебя и наняла Дена. У него ведь охранная фирма, так что он не только убивает. — Я мрачно усмехнулась, сообразив, как по-дурацки прозвучали мои слова. Я потянулась за сигаретами.

Видя, что продолжать пояснения я не собираюсь, Павел спросил:

— Что у тебя с этим Деном?

— Мы заключили соглашение. — Я запнулась, пытаясь решить, стоит ли продолжать, и под хмурым взглядом Павла продолжила:

— Я отдала ему человека Ника, который работал у него. А он мне обещал помощь. Я боялась, что Ник снова возьмется за тебя — мне он не доверяет, так что особенно долго водить его за нос не получится. Он сомневается, что…

— У меня ничего нет.

— Я верю. Но Ник…

— Постой! — Глаза Павла вдруг потемнели и теперь стали почти черными от расширившихся зрачков. — Ты сдала этому типу парня Полозова?

— Пришлось. Должна же я была Дена чем-то заинтересовать…

— А если Ник узнает?

— Он уже знает. Он сам и сболтнул мне о том парне.

— Ты с ума сошла, — еле слышно сказал Павел.

— Согласна, не лучший поступок в моей жизни, — пожала я плечами. — Но другого выхода не было. Ник всегда относился ко мне с подозрением, что не удивительно. Теперь он подставился.

— Ник подставился? — переспросил Павел, сдерживая бешенство. — Это ты подставилась.

— Ты не понимаешь, — мягко сказала я. — Наши отношения уже не испортятся, они и так хуже некуда после того, как Рахманов меня бросил. Ты ведь знаешь о Рахманове?

— Знаю, — кивнул Павел, бросив сигарету в окно.

— Все-таки я мать его сына, и особенно наглеть Ник не станет. Чтобы разделаться со мной, следует накопать что-нибудь существенное. Ему придется оставить тебя в покое.

— Ты доверяешь Дену?

— В разумных пределах. То есть пока мои действия не коснутся его интересов.

— Идиотка, — мрачно сказал Павел и покачал головой. — Ты идиотка. Ты даже не представляешь, какая ты идиотка.

— Наверное, нам разумнее держаться друг от друга подальше, — вздохнула я и добавила с печалью:

— Уезжай. Здесь они не оставят тебя в покое.

— Можно, я сам решу, что мне делать? — огрызнулся он. — Значит, Ник надумал меня пощупать и подослал тебя. Сам надумал или хозяева?

— Это его пропуск в счастливую старость.

— Ага. Или в могилу вне очереди.

— Он очень осторожен.

— Еще бы. Великий стратег всех времен и народов захотел что-то поиметь для себя, а меня, конечно, дураком считает. Вот что, скажи своему Дену, чтобы убрал этих дебилов. Поняла?

Я покачала головой.

— Ничего не получится. Поверь, так будет лучше. А тебе действительно надо уехать.

— Очень может быть, что я гораздо умнее твоего великого Ника, — зло сказал он.

— Не сомневаюсь, — вздохнула я. — Только двоим великим нет места у метро «ВДНХ».

— Что? — не понял он.

— Ты в кино давно не был?

— Какое, к черту, кино? — покачал он головой. — Ты хоть понимаешь?.. Не понимаешь, — кивнул он, задав вопрос и сам же на него ответив. — Тебе обязательно надо меня спасать? Непременно нужно совершать геройские поступки? Вот, мол, смотрите, я жертвую всем ради любимого… Кайф, да?

— Какое тебе до этого дело? — не выдержала я.

— Разумеется, бескорыстная любовь и ничего больше. Вот что как раз и бесит. А я-то думал, ты поумнела. Выходит, ничего не изменилось.

— Я ведь сказала: ты мне ничем не обязан.

— Я помню.

— Человек не должен жить так, как жила я. Лучше просто удавиться.

— Это, пожалуй, разумней, чем перейти дорогу Полозову, — мрачно заметил Павел.

— Ты всерьез верил, что я начну шпионить за тобой ему в угоду? — Он молчал, и я, помедлив, опять спросила:

— Я нужна была тебе для того, чтобы понять, что затевает эта шайка?

Он пожал плечами.

— В общем, да. Хочешь сказать, что я подлец?

— Нет, не хочу.

— Ну, разумеется, ни слова упрека. — Он усмехнулся, глядя на меня едва ли не с ненавистью. — А тебе не приходило в голову, что мне это не нужно? Все это дурацкое самопожертвование и…

— Моя любовь? — закончила я.

— Вот давай без этого! — резко сказал он — Потом ты еще спросишь, любил ли я тебя когда-то…

— И что бы ты ответил? — вздохнула я.

— Не знаю. Уже не помню. Такой ответ тебя устроит?

— Вполне. Ты ведь прислал мне открытку со словами: «Забудь меня, пожалуйста».

— И ты хранишь ее до сих пор? Носишь у сердца? Извини. — Он отвернулся и стал смотреть в окно. — Все очень сложно, — помолчав, произнес он. — У нас с тобой всегда все очень сложно.

— Ты действительно так думаешь? — удивилась я.

— А ты — нет?

— На самом деле все просто. Когда-то ты думал, что влюблен, потом думал иначе и не знал, как сказать мне об этом, а я ничего не замечала, точнее, не хотела замечать. Висла у тебя на шее, а ты не мог меня оттолкнуть. И сейчас все повторяется.

— Как мило: мы ворошим прошлое и все-таки выясняем отношения, — съязвил он. — Я еще не встречал женщину, которая отказала бы себе в этом удовольствии.

— Извини.

— Еще раз извинишься и получишь по губам.

— Пошел к черту. Так нормально?

— Значительно лучше.

— Ты уедешь? — после паузы спросила я.

— Хочется побыстрее меня спровадить? — неожиданно улыбнулся он.

— Это нечестно.

— Ага. Я не честный, не благородный и вообще скверный тип. Так что совершенно неясно, за что ты меня любишь, да еще так долго и упорно.

— Очень хочется послать тебя к черту вторично, но потом я об этом пожалею, буду названивать тебе по телефону и просить приехать. Так что лучше потерпеть.

— Разумно, — кивнул он, заводя машину. — Значит, так. Я все обдумаю и решу, что делать дальше. У меня вопрос: если придется спешно уносить отсюда ноги, ты не вспомнишь внезапно, что у тебя есть сын и не захочешь остаться здесь? — Я растерянно посмотрела на него, а он усмехнулся:

— Значит, и тебе есть над чем подумать. Этим и займешься. И главное: никаких действий, героических или просто глупых, ты не предпринимаешь, не посоветовавшись со мной. Ясно? — Я кивнула, а он возвысил голос. — Ясно? Я не слышу.

— Предельно.

— Вот и молодец.

Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча. Зеленый седан ненавязчиво пристроился за нами уже через десять минут. Возле подъезда моего дома Павел остановился.

— Я возьму твою машину. Вечером позвоню.

— Ты сейчас домой? — спросила я и возненавидела себя за это.

— Не знаю, что ты там себе навыдумывала, — нетерпеливо ответил он. — С Викой я жил, потому что так мне было удобнее. Вообще-то, у меня своя квартира, точнее, бабкина, на Мичурина, помнишь? Мы были там пару раз.

— Помню, — улыбнулась я.

— Теперь все. Иди.

Я поспешно вышла из машины. Все чувства вдруг перемешались: и надежда, и радость, и беспокойство, и отчаяние. Я не могла понять, что он испытывает ко мне, я только видела, что он мало изменился, а это значит, что легко с ним не будет. Но я не жаловалась, я готова была на все, лишь бы он был рядом. Теперь я просто не понимала, как умудрилась все эти годы прожить без него.

Он приехал вечером ближе к восьми. Выглядел усталым, недовольно хмурился.

— Тачка на стоянке, — сказал, бросив мне ключи от машины, взглянул на плакат в прихожей и усмехнулся:

— Никак не расстанешься с прежними игрушками?

— А зачем? — спросила я.

— В самом деле. Если честно, я иногда ревновал тебя к этому типу. Вы были бы прекрасной парочкой, в бою ты бы прикрывала спину любимого, а в минуты редкого затишья стирала ему носки, с просветленным лицом слушая, как он болтает о революции.

— По-моему, ты и сейчас ревнуешь, — улыбнулась я.

— Есть немного, — засмеялся он. — А если я попрошу снять плакат и выбросить в мусорное ведро?

— Пошлю тебя к черту.

— Достойный ответ. Свари кофе.

Когда я вошла в комнату, Павел сидел в кресле, раскинув руки. Волосы растрепались и падали на лоб, глаза прикрыты, он дышал медленно и спокойно, точно медитировал. Взял кофе из моих рук и принялся разглядывать меня.

— Все-таки странно, что ты стала такой красавицей, — чуть ли не с обидой заявил он. — В юности ты больше напоминала пушистого зайчонка, а такие мягкие и пушистые с возрастом становятся толстыми зайчихами.

— У меня все еще впереди.

— Конечно. Как там Машка? — спросил он, а я принялась рассказывать. — Этот ее Антон — друг Рахманова? Занятно. И чем он занимается?

— Он бывший офицер, сейчас работает на заводе, электриком.

— С таким дружком и на заводе вкалывать? У него что, на плечах кочан капусты?

— Он просто порядочный человек.

— Ясно, значит, идиот.

— Они завтра возвращаются из отпуска. Может быть, захочешь ее увидеть? Она будет рада.

Он немного подумал.

— Почему бы и нет? Договорись с ними, скажем, на послезавтра. Закатимся в ресторан и будем вспоминать молодость.

— Можно я тебя спрошу? — задала я вопрос, устраиваясь рядом.

— Судя по выражению твоего лица, спросить ты собираешься очередную глупость. Валяй, я добрый.

— Почему ты вернулся?

— Этот вопрос ты уже задавала, и я ответил. Разве нет? — Он вздохнул, потом очень осторожно коснулся ладонью моего лица. Он смотрел на мои губы и, не поднимая взгляда, заговорил очень тихо:

— Хотел увидеть тебя. Три месяца назад ты мне вдруг приснилась. Мне казалось, я успел забыть тебя. Иногда, конечно, вспоминал. И даже думал: любопытно было бы узнать, как ты там… Но эти мысли не особо беспокоили. И вдруг тот сон. Странный, тревожный. Весь день я потом ходил сам не свой. А вечером подумал: может, опять приснишься?

— Приснилась?

— Нет. Ты ведь всегда была ужасно упрямой. Я ждал ночи, чтобы увидеть тебя, а ты не приходила. Я терпеть не мог день, потому что спать двадцать четыре часа в сутки еще не научился. Ждал ночи, злился, опять ждал, а тебя носило по другим снам, а ко мне ты не являлась. И тогда я вдруг подумал, чего проще: приехать и увидеть.

— Ты даже не позвонил, — усмехнулась я.

— Не позвонил, — согласно кивнул он, обнял меня и привлек к себе. — Прежде чем свалиться тебе на голову, следовало узнать: а придется ли кстати мой визит?

— Вот как… — Я поудобнее устроилась на его плече и чувствовала себя счастливой, теперь все, что бы он ни сказал, уже не имело значения, лишь бы сидеть вот так и видеть его. — И что ты узнал?

Он все-таки нахмурился.

— Много чего. О твоей дружбе с Ником. О том, что ты любовница самого говорливого парня в городе, который неплохо смог заработать на своем даре.

— Это ты о Рахманове?

— Ага. Что ты родила ему ребенка. Вы расстались, и он забрал ребенка себе, а ты вновь спуталась с Ником. Это похоже на правду?

— Похоже.

— Ты действительно оставила ему сына?

— Вариантов не было.

— Ясно. Но ты надеешься его вернуть?

— Иногда такая мысль посещает, но все реже. Сына, конечно, можно выкрасть и бежать отсюда сломя голову, надеясь, что где-нибудь раздобуду новые документы, в противном случае ребенка ждет незавидная участь. Маленькие дети иногда болеют, и первый же такой случай приведет к серьезным трудностям. К тому же в последнюю нашу встречу он заплакал, увидев меня, и потянулся к няне.

— То есть ты готова от него отказаться?

— Нет. Но я хочу, чтобы мой сын был моим сыном, а не ребенком, которого я украла у отца.

— Ты считаешь это возможным? — удивился Павел.

— Я была уверена, что Рахманову ребенок не нужен, что он вышвырнет нас из своей жизни, глазом не моргнув. Сколько на свете отцов, готовых навеки проститься с родным чадом при первой ссоре с дражайшей половиной…

— Но он оказался не из таких?

— Его сводит с ума мысль, что я его использовала. Это причина его несговорчивости. Хотя Антон убеждает меня, что Рахманов любит сына. Возможно. Поцелуй меня, пожалуйста, — попросила я.

Он улыбнулся, а потом поцеловал. Я счастливо засмеялась, потому что его взгляд отяжелел от желания, и я откинулась на спину, изнывая от любви, как от боли.

Комната тонула в темноте, я нащупала выключатель настольной лампы, вспыхнул свет, и я на мгновение зажмурилась, а потом повернула голову. Павла рядом не было. Я сама удивилась тому, как это меня испугало.

— Павел! — позвала я.

— Ты проснулась?

Голос доносился с кухни. Я вздохнула с облегчением и тут же почувствовала что-то вроде стыда. Вести себя так, как я, — верный способ лишиться возлюбленного.

— Мне приснился плохой сон, — виновато соврала я, появляясь на кухне.

Павел стоял возле окна, курил, свет в кухне не горел. Его лицо в свете фонаря во дворе казалось усталым, даже измученным. Он выбросил сигарету и улыбнулся.

— Ты похожа на испуганного ребенка, — сказал ласково.

— Это все сон.

— Что тебе приснилось?

— Не помню. Просто осталось тревожное чувство.

— Скоро все твои сны будут счастливыми. — Я подошла ближе, и он обнял меня. — Сейчас мне кажется, что мы не расставались. Все, как прежде.

— Это хорошо?

— Конечно. — Он засмеялся.

— Тогда почему ты не спишь?

— Так.., бессонница. Наверное, не могу поверить в свое счастье.

Я не поняла, говорит ли он серьезно или с иронией.

— А я могу, — сказала я, прижимаясь к нему. — Ты ведь любил меня, правда? Тогда, давно… — спросила я, хотя знала, что спрашивать не стоит.

— Конечно.

— И эта открытка.., ты хотел как лучше, верно?

— Ты умница, все прекрасно понимаешь.

Теперь я была уверена: он говорит с усмешкой, и испугалась, а потом разозлилась на себя, что завела этот разговор.

— Прости меня, — торопливо сказала я.

Он наклонился ко мне, и я хорошо видела усмешку на его губах.

— Ты.., странный человек, Юлька, — со вздохом сказал он.

— Потому что люблю тебя? Что поделать. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Ты действительно ни в чем не виноват. И ты вправе подозревать меня. Откуда бы тебе знать, почему я связалась с Ником? Ты мог подумать…

— И почему ты с ним связалась? — спросил он.

Спросил очень мягко, точно боялся меня обидеть. Я покачала плечами и стала рассказывать.

— Испугалась. За себя, за Машку. Мы были свидетелями убийства, этого достаточно, чтобы разделаться с нами. Но он, как видно, рассчитывал, что ты появишься, и оставил нас в живых. Разумеется, он был бы идиотом, если бы позволил нам просто жить себе спокойно, ему надо было втянуть нас в свои грязные делишки, что он и поспешил сделать. После этого мы стали не опасны. Приди мне в голову идея податься в милицию, закончилось бы все скверно, для меня по крайней мере. А дальше, как снежный ком, одно дело, потом второе.., и вскоре оказалось, что мы накрепко связаны. Когда я познакомилась с Рахмановым, решила, что это шанс. Для меня и Машки. Но ничего хорошего не вышло, и Ник здорово злился, ведь я нарушила его наполеоновские планы.

— И что теперь?

Вопрос прозвучал неожиданно, хотя именно над ним я ломала голову последнее время. Я пожала плечами.

— Я очень боюсь за тебя. Очень. Они не успокоятся, не отстанут от тебя. Поэтому и хочу, чтобы ты уехал. Далеко. Так далеко, чтоб эти сволочи тебя не достали.

— Ты поедешь со мной? — помедлив, спросил Павел.

— Конечно. Если позовешь.

— А сын? — Я невольно вздрогнула и попыталась освободиться из его рук. — Ответь, — требовательно сказал он, а я зажмурилась.

— Ты делаешь мне больно, — сказала жалко.

— Это не ответ.

— Я поеду с тобой, — прошептала я. — Я тебя люблю. Всю свою жизнь я любила тебя. С этим ничего не поделаешь.

— Невероятно, — усмехнулся он. Грустно усмехнулся.

— Ты мне не веришь? Почему?

Мне хотелось сказать: «Разве я не доказала свою любовь?», но я не могла так сказать — любовь не требует доказательств, человек либо любит, либо нет. А тот, кого он любит, либо верит в это, либо не нуждается в этой самой любви.

— Я видел кассету, — очень тихо сказал он, и голос звучал странно, как у смертельно больного.

Я не поняла, о чем он, что неудивительно.

— Ты имеешь в виду кассету, из-за которой вся эта возня? Долгих действительно убил свою жену?

— Конечно, убил, — вздохнул он. — Но я вовсе не ту кассету имел в виду.

— Тогда какую? — Я подняла голову, и теперь мы смотрели в глаза друг другу, долго смотрели, пока Павел не заговорил:

— Полозов нашел меня довольно быстро, и встреча с ним была для меня…

Он как будто жалел, что затеял этот разговор, с трудом произносил слова, но что-то заставляло его говорить. И в его взгляде вдруг появилась такая боль, страшная, злая, с которой невозможно справиться, которая терзает и рвет на части, что я испугалась.

— Мне здорово досталось, но я держался. Наверное, из упрямства. Очень не хотелось уступать этой сволочи. Очень не хотелось… — Он перевел дух, вздохнул так, точно вынырнул с большой глубины и готовился нырнуть вновь. — И тогда он показал мне кассету. Ты, Машка и эти уроды…

Вот тогда я поняла, и сердце ухнуло вниз, в висках застучало, и я отчаянно замотала головой:

— Нет, ради бога, нет!

И еще я вдруг поняла, почему Машка так не хотела, чтобы Тони знал, что с нами сделали тогда, только теперь поняла. И попыталась вырваться, бежать, потому что сейчас быть рядом было непереносимо, но он схватил меня и прижал к себе так, что у меня перехватило дыхание.

— Тихо, тихо, — зашептал он и еще:

— Пожалуйста, прости меня, прости…

"Ник снимал все это на камеру, — лихорадочно билось в мозгу, и, несмотря на весь ужас, вдруг явилась другая мысль:

— А что, разумно. Этой кассетой он надеялся удержать меня рядом с собой, если бы вдруг его грандиозные планы осуществились. Удачливая дамочка с таким прошлым. Что я только ни сделаю, я или мой предполагаемый покровитель, чтобы быть уверенным, что этого никто никогда не увидит".

— И ты отдал ему то, что он хотел? — спросила я, странно успокоившись.

— Да, отдал. Очень жалея, что не сделал этого раньше.

Я покачала головой.

— Это ничего бы не изменило. Ничего. Не вини себя.

— Не винить? — Он то ли всхлипнул, то ли засмеялся и повторил:

— Не винить? Что я принес в твою жизнь? До встречи со мной ты была улыбчивой девчонкой, которая играла на рояле на каких-то там конкурсах, училась на «отлично» и готовилась поступать в университет. И вдруг большая любовь, а вместо рая на земле тюряга, потом эта мразь и… Если б Полозов неделю резал меня на куски, то и этого бы было мало. Мало, понимаешь? Мужчина никогда не простит себе, что не смог спасти свою женщину, а если он сам виноват… И женщина никогда не прощает такого, это невозможно простить. И я был уверен, что ты.., что ты с удовольствием будешь наблюдать, как с меня спустят шкуру, ты имеешь на это право. Если честно, я сюда за этим и приехал. И когда мы встретились, я ни секунды не верил ни одному твоему слову, только злился, что ты считаешь меня идиотом. А потом пошло все не так, и я уже ничего не понимал.

— А сейчас? — спросила я с тоской. — Сейчас ты понимаешь?

— Ты.., ты сумасшедшая, Юлька, — повторил он, опуская руки, а я усмехнулась.

— Я была счастлива только однажды, в юности, когда ты любил меня. И сейчас счастлива, потому что ты рядом. И я никогда, слышишь, никогда ни в чем тебя не винила. Ты меня ни о чем не просил. Я могла рассказать о тебе следователю, но не рассказала. Это я так хотела, а не ты. Моя жизнь — это мой выбор и только мой. Не смей себя винить. Никогда. Ни в чем. Я люблю тебя и умру за тебя, и никогда ничего не попрошу взамен. Любовь дарят, а не требуют, выворачивая руки. Уезжай, ты мне ничем не обязан.

— Ты всерьез думаешь, что я уеду? Опять брошу тебя? — Взгляд его стал злым, он схватил меня за плечи, больно встряхнул. — Ты так думаешь?

— Нет, — покачала я головой и испугалась. А потом повисла у него на шее. — Уедем вместе. Сейчас. Машина под окном.

— Имея на хвосте мальчиков Гадюки-Дена?

— Мы уйдем. Я кое-чему научилась благодаря Нику. — Я прикусила язык, но слово было произнесено.

Павел покачал головой, потом обнял меня, погладил по спине, точно я была котенком или любимой собакой.

— Мы уедем, — сказал твердо. — Но втроем. Ты, я и твой ребенок.

— Но…

— Молчи. И верь мне. Мы уедем втроем, уедем победителями, а не побежим, поджав хвост, как бегут трусы. И ты будешь счастлива. Я клянусь тебе. Я буду рядом с тобой всегда, всю жизнь, и ничего плохого больше не случится. Ты мне веришь?

— Верю, — сказала я, оцепенев от страха.

— Вот и отлично. Тебе придется помочь мне немного.

— Я сделаю все, что ты скажешь, но…

— Никаких «но». Договорились? Охрана мне не нужна. Скажи Дену, чтобы он убрал своих парней. Завтра же. Ты поняла?

— Да, — ответила я едва слышно.

* * *

— Это становится традицией, — лениво сказал Ден. — Ты звонишь среди ночи, а я готов бежать по первому твоему зову.

— Никуда бежать не надо, — вздохнула я. — Отзови своих ребят, надобность в них отпала.

— Вот как? — Он, конечно, усмехался. — Что ж, приезжай, поговорим.

— Ни к чему мне куда-то ехать.

— Это ты так думаешь, у меня есть свое мнение. В конце концов, я хочу увидеть тебя, раз уж ты разбудила меня среди ночи. Должен я взамен получить что-нибудь приятное?

— Прекрати. К тому же если Ник…

— За тобой никто не приглядывает, не считая моих ребят, разумеется, так что не беспокойся. Приезжай, дорогая. Поговорим.

Я повесила трубку и посмотрела на Павла.

— Он хочет, чтобы я приехала.

— Ты боишься? — нахмурился он, я пожала плечами.

— Чего мне бояться?

— Тогда поехали. Я подожду тебя в машине.

На мгновение я усомнилась: стоит ли ехать? А еще: может быть, надо рассказать Павлу о наших непростых отношениях с Деном? Но сразу же отказалась от этой мысли, молча кивнула и стала одеваться.

К дому, где жил Ден, мы подъехали, когда уже светало. На безлюдных улицах заметить сопровождающую нас машину труда не составило, впрочем, парни и не прятались. Когда мы притормозили, машина замерла рядом, из нее вышел рослый блондин, подошел и постучал по стеклу. Я открыла дверь, а он сказал:

— Я провожу вас.

И мы направились к подъезду. И вновь я подумала, что жилище Дена больше напоминает крепость. И еще: весело ли ему живется за дверями, больше похожими на сейфовые, с видеокамерами, охраной, которая появлялась точно из ниоткуда, с двумя доберманами? Эти милые собачки сопровождали нас, пока мы шли длинным коридором.

Дена я застала в обществе китаянки, которая увлеченно лизала его ноги.

— Пошла отсюда! — сказал он ей, когда я вошла, девушка торопливо поднялась и исчезла за дверью напротив.

— Наверное, мне не стоило приезжать, — сказала я. — Ты очень занят.

— Это подождет, — сказал он, запахивая халат, и похлопал по дивану рядом с собой. — Садись. Прекрасно выглядишь. Чем занималась всю ночь и так ясно, счастливую женщину ни с кем не спутаешь.

Я села, стараясь держаться от него подальше, насколько это позволял диван. Он вызывал отвращение, скрыть которое я могла с большим трудом.

— Ну, так что, дорогая? Ты больше не нуждаешься в моих услугах?

— Не нуждаюсь.

— Это надо понимать так: ты получила то, что хотела.

— Ден, у него ничего нет.

— Тогда зачем он появился в городе? Ах да.., старая любовь, которая долго не забывается. Отозвать моих парней его идея или твоя?

— Какая разница? Для тебя, по крайней мере.

— Никакой, — кивнул он.

— Ден…

— Ты говоришь «Ден», — перебил он, — а мне так приятно.., как мальчишке, который в первый раз поцеловал девчонку. Глупо, конечно… А ты все ускользаешь от меня. И тогда ты просто отдавалась. Я знаю, какой бывает женщина, когда любит… Какой бываешь ты, когда любишь? Я хочу знать.

— Моих любовников не заботили мои чувства.

— И этого тоже? Что ты говорила ему? Какой ты была?

— Прекрати. Ты сделаешь то, что я прошу?

— Конечно. Это такая малость. Я бы мог сделать для тебя гораздо больше. Гораздо. Я бы смог сделать тебя счастливой. Знаешь, я бы женился на тебе. — Он усмехнулся, и я усмехнулась в ответ.

— Хороша была бы парочка: шлюха и наемный убийца. — Он зло вскинул голову, а я призвала себя к смирению:

— Извини.

— Ничего. Не стесняйся. Я переживу. Ты просто грязная шлюха, а я готов завалить трупами этот чертов город ради тебя. И себя. Итак, в моих услугах ты больше не нуждаешься. Я отзываю своих парней. Так?

— Да.

— Что ж, меня это вполне устроит.

— Если не возражаешь, я пойду.

— Я очень возражаю, дорогая. Я бы хотел, чтобы ты осталась. Навсегда.

— Сменить на боевом посту китаянку?

Он засмеялся.

— Она ничего не значит для меня. К тому же ей это нравится. Ладно, иди.

Я поднялась, он тоже встал, намереваясь проводить меня до двери.

— Помни, что теперь спина у твоего парня не прикрыта, — сказал с широкой улыбкой. Я нахмурилась, а он продолжил:

— Так что потом не вздумай локти кусать.

— Что ты имеешь в виду? — испугалась я.

— Только то, что сказал, — развел он руками. — Только то, что сказал, дорогая.

— Ты.., тебе что-то известно?

— Возможно, — усмехнулся он и провел ладонью по моему лицу. — Хочешь, расскажу? Цену ты знаешь. Ну, так как? Останешься? — засмеялся он.

— Обойдусь.

— Как знаешь, сладкая. Удачи. Тебя проводят.

Он закрыл за мной дверь, откуда-то возник охранник. Парень шел впереди, а я за ним на негнущихся ногах. Мелькнула мысль вернуться, попытаться поговорить, но я знала, что это бессмысленно. «Цену ты знаешь», — сказал он. Цену я знаю. Только если я ее заплачу, потеряю Павла. Должно быть, физиономия у меня была совершенно несчастная, потому что Павел спросил, когда я села в машину:

— Он отказался?

— Нет.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Я.., я боюсь, — ответила я, облизнув губы. — За тебя боюсь.

— Ерунда. Всего несколько дней, и нас здесь не будет. Всего несколько дней, — повторил он и сжал мою руку. — Потерпи. Мы уедем так далеко, что никто никогда нас не достанет. Главное, верь мне.

— Прости, что я спрашиваю. Ты сказал о моем ребенке.., как ты надеешься его…

— Разве мы не договорились? — нахмурился он. — Это мое дело. Все, о чем я прошу, потерпеть немного и не задавать вопросов.

— Что ты задумал?

— О, черт! — Он убрал руку, завел машину. — Ты ничем не лучше других женщин, непременно надо лезть, куда не просят. Извини, — тихо добавил он. — Я не хотел тебя обидеть.

— Ради бога, Павел, давай уедем…

— Непременно. Через несколько дней. Все будет так, как я обещал. А теперь закрой глаза и подумай о чем-нибудь приятном.

— О тебе.

— Годится. Помечтай о том, как расчудесно мы заживем втроем.

* * *

Машка с Антоном прилетели поздно вечером, она сразу же позвонила. С восторгом рассказывала, как они отдохнули, я что-то отвечала ей, а сама ждала удобного случая, чтобы сообщить о главном.

— Как твои дела? — неуверенно спросила она. С некоторых пор она вроде бы стеснялась своего счастья, испытывая неловкость оттого, что у нее есть то, чего нет у меня.

— Все хорошо, — ответила я, и на какое-то время нависла пауза.

— Правда?

— Правда. — Я вздохнула и решилась:

— Павел вернулся.

Она как будто не поняла. Вновь возникла пауза, и наконец прозвучал ее вопрос:

— Павел? Пашка Тимофеев?

— Да.

— Вернулся? И ты.., и вы виделись?

— Да. Он сейчас у меня. Готовит ужин. Привет тебе передает. Он хотел бы встретиться с тобой. Ты не против?

— Боже мой, конечно. Он вернулся? — Кажется, она не могла в это поверить. — Вы встретились, и ты.., ты любишь его?

— Ты же знаешь.

— И он тебя?

Вопрос меня поразил, потому что прозвучал как-то странно, как будто Машка сомневалась в этом еще больше, чем в его внезапном появлении. Наверное, и она это почувствовала, потому что торопливо заговорила:

— Когда увидимся? Давай закатимся в ресторан, отметим встречу. У Тони еще неделя отпуска, мы в любой день…

— Вот и отлично, — перевела я дух. — Я позвоню.

— Юля, — почти шепотом сказала она.

— Да?

— Нет. Ничего. Целую. — И Машка повесила трубку.

— Кто звонил? — появляясь из кухни, спросил Павел.

— Машка. Они только что из аэропорта.

— Как там в жарких странах?

— Отлично. Она спрашивает, когда мы увидимся, предлагает пойти в ресторан.

— Хорошая идея. Договорись на завтра, нам не мешает развеяться, ты выглядишь утомленной. — Он обнял меня и поцеловал, но тут же отстранился. — После ужина мне надо ненадолго уехать.

— Куда?

— По делам.

— Павел, какие дела? — спросила я с отчаянием.

— Будь добра, не изводи меня вопросами, — покачал он головой. — О господи, Юлька, просто старые долги, которые не мешало бы собрать. Нам нужны деньги на дальнюю дорогу. Разве нет?

— Можно я поеду с тобой?

— Нельзя. Этого еще не хватало… — Он опять обнял меня. — Я ненадолго. Ты даже не успеешь соскучиться.

* * *

На следующий день мы отправились в «Золотой павлин», любимый ресторан Тони. Они с Машкой уже ждали нас там. Мы шли между столиками, и на нас обращали внимание, все женщины в зале смотрели на Павла, который облачился в шикарный костюм. Он шел ему необыкновенно. Когда дома он надел его, я не удержалась и захлопала в ладоши, и прыгала вокруг Павла, и вопила: «Неужели этот красивый парень мой возлюбленный?» — а он хохотал и дурачился. А теперь в голову пришла неприятная мысль: такой костюм стоит денег. Откуда они у Павла? Что я вообще о нем знаю? Но задать вопросы я не решилась.

Машка заметила нас издалека и помахала рукой.

— Салют, — сказала она нежно, когда мы приблизились.

Павел поцеловал Машку в щеку.

— Прекрасно выглядишь.

— Ты тоже.

Мы расцеловались с ней, Антон поднялся и протянул руку.

— Антон.

— Павел.

— Очень приятно.

Мужчины обменялись странными взглядами, точно приценивались друг к другу. Антон едва заметно нахмурился, но лишь на мгновение, потом широко улыбнулся:

— Здравствуйте, Юля, — сказал он мне, как будто смущаясь.

Павел взглянул удивленно, должно быть, его поразило, что мы с Антоном на «вы». Странное дело, даже после возвращения Машки, когда мы стали видеться довольно часто, перейти на «ты» не получалось — мы испытывали неловкость, преодолеть которую не могли. И со стороны, наверное, казалось, что нас связывает какая-то тайна и именно она не позволяет нам вести себя свободно. Машка, должно быть, допытывалась у Тони о причине нашего «выканья», мне она тоже задала этот вопрос. Не знаю, что наплел ей Антон, я ответила, что мне трудно начать ему говорить «ты» после нашей давней ссоры. Кажется, объяснение ее удовлетворило. Теперь, поняв удивление Павла, она сказала со смехом:

— Не обращай внимания, хоть по отчеству не зовут друг друга, и то хорошо.

— А я думал, вы друзья… — засмеялся в ответ Павел.

Вроде бы сказал в шутку, но взгляд, который он бросил на Антона, заставил меня покраснеть. Бог знает почему. И я вдруг поняла, что дружеской вечеринки, пожалуй, не получится.

Так оно и вышло. Машка изо всех сил старалась спасти положение, и только все еще больше портила.

— Давно вернулся? — спросила она.

— Нет.

— Вы были в командировке? — задал вопрос Антон, должно быть, решив поддержать разговор.

— В командировке? — удивился Павел.

— Простите, Маша сказала «вернулся», вот я и подумал…

— Нет-нет, просто некоторое время жил в другом городе. Дела, знаете ли.

— Понятно. А сюда надолго?

«Чего это ему взбрело в голову спрашивать?» — мысленно чертыхнулась я.

— Не думаю.

— Можно спросить, чем вы занимаетесь?

Машка взглянула на мужа укоризненно, он смутился, а Павел засмеялся.

— Ничем. Ничем полезным. Я профессиональный бездельник.

— Не слушайте его, он дурака валяет, — попыталась я вмешаться, увидев недоуменный взгляд Антона.

— Дорогая, я ценю твое старание придать мне респектабельный вид, — усмехнулся Павел, поворачиваясь ко мне. — Но это совершенно напрасно. Я ничем не занимаюсь и в будущем постараюсь следовать этой похвальной привычке.

— Что ж, неплохая привычка, — пожал Антон плечами, — если средства позволяют.

— Со средствами все непросто, — хмыкнул Павел. — То густо, то пусто.

— А чем вы зарабатываете на жизнь? Ничего, что я спрашиваю? — Тони, точно опомнившись, торопливо оглядел всех по очереди.

Мы с Машкой сидели с кислыми лицами, а Павел опять засмеялся.

— Да ради бога. Я игрок. Карты, бильярд… А игра такая штука: сегодня везет, завтра нет.

Антон не знал, что на это ответить, атмосферу немного разрядил официант, который принес нам заказ. Кое-как мы наладили беседу, попытались вспомнить юность, но и там оказалось много скользких тем. С юности перешли на день сегодняшний — тоже не лучше. Машка начала рассказывать про отдых в Турции. Антон все больше молчал, время от времени взгляд его останавливался на Павле, и тот начинал ухмыляться, тогда он поворачивался ко мне, и в его лице читалась растерянность.

— Я вас оставлю на минуту, — сказал Павел, поднимаясь, и пошел по проходу.

— Он совсем не изменился, — точно с укором сказала Машка и спросила:

— Ты счастлива?

Не знаю, чего больше было в этом вопросе: сомнения или боли.

— Конечно, — кивнула я.

— Приятный молодой человек, — брякнул Антон, и тут же удостоился сурового взгляда жены. — Пожалуй, я тоже выйду на минуточку, — засуетился он и покинул нас.

— Значит, отдохнули прекрасно? — начала я.

Машка взяла меня за руку и взглянула укоризненно.

— Неужели мы будем говорить об этом?

— А о чем ты хотела поговорить? — не поняла я. Точнее, сделала вид, что не понимаю.

— Он и вправду не изменился, — сказала со вздохом. — И ты по-прежнему любишь его.

— Разве могло быть иначе? — пожала я плечами.

— Наверное, нет. Он сказал, что здесь ненадолго.

— Сказал.

— И что? Поедешь с ним?

— Поеду, — отрезала я.

— Прости меня, — тихо сказала Машка. — Просто.., я боюсь. Когда появляется этот парень, хорошего ждать не приходится.

— Что ты хочешь этим сказать? — разозлилась я, хотя знала: злиться на Машку не имею права.

— Не сердись. Я не за себя боюсь, за тебя.

И тут я совсем не к месту брякнула:

— Вряд ли наши мужчины подружатся. — Этого вовсе не стоило говорить, но я уже сказала.

— Ник знает? — очень осторожно спросила она.

— Знает.

— И что?

— Хочет, чтобы я за ним шпионила.

— Неужели кассета до сих пор у Пашки? — Теперь было видно: Машка сильно испугалась.

— Нет. Ник перестраховывается.

— А Павел о нем знает?

— О Нике? Конечно. И о том, что я за ним шпионю, тоже.

— А ты шпионишь?

— Не говори глупостей.

— Тогда как ты надеешься выйти из положения?

— Что-нибудь придумаю, — пожала я плечами.

Машка напомнила о Нике весьма некстати. Где-то мой дорогой друг? Не появляется и даже не звонит… Что ж, надо позвонить самой. Завтра. Нет, лучше послезавтра. «Отложи дела на послезавтра, и у тебя появится два свободных дня», — вспомнив вдруг поговорку, усмехнулась я. Машка хотела еще что-то сказать, но тут вернулся Антон.

— А где Павел? — спросила Машка.

— Встретил знакомого.

— Знакомого? — нахмурилась я.

— Да, — как-то неуверенно произнес он. Должно быть, в моем лице читалось недоумение, и Тони счел нужным пояснить:

— Я видел, как он выходил на улицу через черный ход. Думал, покурить отправился, и хотел составить ему компанию, но на улице его ждал какой-то мужчина, и тогда я решил, что, скорее всего, мое присутствие неуместно.

— Наверное, действительно знакомый, — пожала плечами Машка, с тоской глядя на меня.

— Да, наверное, — кивнула я.

Павла не было довольно долго, и это почему-то пугало. Разговор не клеился, мы выпили, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Наконец Павел вернулся.

— Прошу прощения, задержался, — сказал весело. — Решил немного побыть на свежем воздухе.

— Тони сказал, ты встретил знакомого? — улыбнулась Машка, желая поддержать разговор.

Павел перевел взгляд на Тони, тот внезапно смутился, забормотал:

— Мне так показалось…

— Возможно, там еще кто-то прогуливался, — широко улыбнулся Павел и резко сменил тему:

— Какое-то у нас похоронное настроение. Предлагаю выпить.

Я заметила, что манжеты рубашки теперь не выглядывают из рукавов его пиджака. Почему я обратила внимание на такую ерунду? Но обратила. И страх растекся по груди, мешая дышать. Я без конца возвращалась взглядом к рукавам его пиджака и уже ни о чем другом не могла думать. Тони произносил какой-то длинный тост за дружбу, Павел поднял руку, и кончик манжета на мгновение выглянул из-под пиджака. На нем были две крохотные капли, и я знала, что это кровь. Павел поспешно убрал манжет, уверенный, что никто не обратил на это внимания, и тут наши взгляды встретились, мой испуганный и его откровенно враждебный. И я принялась что-то говорить, говорить, смеясь и дурачась.., и хотела лишь одного: забыть, забыть то, что увидела. Ничего не происходит, мы просто сидим в ресторане, пьем вино и болтаем о пустяках…

Под конец вечера, когда уже было много выпито, нам вроде бы удалось преодолеть ту холодность, которая возникла вначале. Мужчины говорили о футболе, а мы с Машкой просто радовались. Часов в двенадцать решено было разъезжаться по домам. Павел подозвал такси.

— Мы отвезем вас домой, — сказал он громко, повернувшись к Машке и Тони. Его слегка пошатывало от выпитого, улыбка не сходила с лица. Мы загрузились в машину, Павел начал рассказывать анекдот, забыл его где-то на середине, засмеялся и устроил голову на моем плече, бормотнув:

— Дорогая, кажется, я выпил лишнего.

— Я тоже, — отозвался Тони, который сидел впереди. — Завтра головная боль мне обеспечена.

Мы простились возле их подъезда, Павел даже вышел из машины, что я сочла подвигом.

— Не возражаешь, если я сразу отправлюсь в ванную? — спросил Павел, как только мы приехали домой.

— Конечно.

Он скрылся за дверью, а я вышагивала по коридору, нервно стискивая руки. Не выдержала и постучала в дверь.

— Еще пару минут, милая! — ответил он.

Наконец он вышел, на меня посмотрел с удивлением, потому что лицо у меня было испуганное, а ему в ум не могло прийти, чего я могла бояться.

— Павел… — тихо заговорила я. Взгляд мой переместился к стиральной машине. Она работала.

— В чем дело?

— Что с рубашкой? — все-таки спросила я.

— А-а, с рубашкой. Я в самом деле почувствовал себя скверно, кровь шла из носа, выпачкал манжет. Вот, решил застирать, рубашка дорогая, к тому же любимая, жалко. А ты что подумала?

— Пожалуйста… — жалобно начала я.

— Та-ак, — протянул он. — Совсем недавно тебя интересовал только один вопрос: люблю ли я тебя. Я тебя люблю. — Он обнял меня и поцеловал. — Есть еще вопросы?

— Павел…

— Я знаю, что ты скажешь. Что ты боишься за меня. Так вот, бояться нечего. Ты поняла? Еще три-четыре дня, и мы отчалим. И вот еще что. Я тебя не обманываю. Так что не ищи в моих поступках криминала. О'кей?

— Я просто…

— Я знаю. Кстати, не настолько я пьян, чтобы от меня совсем уж не было толка, — улыбнулся он. — Как насчет того, чтобы получить удовольствие?

Утром я проснулась поздно. Павел готовил на кухне завтрак, что-то напевая.

— Как дела, милая? Головная боль не донимает?

— Нет, — улыбнулась я.

— Отлично. Я отлучусь ненадолго. Возьму твою тачку. Когда вернусь, поедем за город — немного свежего воздуха нам не повредит. А вечером закатимся в ресторан. Как тебе программа?

— Отлично. Можно узнать, куда ты собрался?

Он засмеялся, покачал головой и сказал:

— Нельзя.

Через полчаса он уехал. Я знала, что делать этого не следует, и все-таки сделала: проверила его вещи. Вчерашней рубашки среди них не было. Он поспешил избавиться от нее, хотя, по его словам, она дорогая и любимая.

Я сидела на полу и пыталась решить, что должна сделать, как поступить. Точнее, как помочь Павлу, уберечь, спасти. Я не знала, что он задумал, но была уверена: это опасно, и теперь боялась и невидимой опасности, и его самого. Потом вспомнила о Нике, подумала и набрала его номер.

— Какое счастье… — дурашливо заныл он. — Ты обо мне вспомнила…

— Я и не забывала, просто не хотела, чтобы он слышал наш разговор.

— Из этого я должен заключить…

— Что я стараюсь, — перебив Ника, закончила я.

— Да? И много ли толку от твоего старания? — проворчал он.

— Мы практически неразлучны, — серьезно ответила я.

— Восхитительно. Поставим вопрос иначе: что от этого буду иметь я?

— Ты ведь хотел убедиться, что парень ничего не приберег на черный день? Я тоже хочу в этом убедиться.

— Значит, ничего определенного ты мне сказать не можешь?

— Он утверждает, что кассету у него забрал ты. Кстати, чего б тебе тогда не сделать копию для себя?

— Умных-то сколько развелось… — развеселился Ник. — Может, хитрит наш мальчик?

— Маловероятно. Если бы у него что-то было за душой, самое время сказать мне об этом.

— Может, он умнее, чем ты думаешь?

— Непохоже, — заверила я, а Ник засмеялся:

— Тогда какого хрена ты тратишь на него время?

— Я же сказала, хочу быть абсолютно уверенной. И потом… Он мне нравится. Могу я себе позволить нормального любовника, который меня не колотит и не грозит отправить на тот свет?

— Ты можешь позволить себе все, что угодно, — хихикнул Ник. — Только не забывай, что благодаря этому парню ты оказалась в тюрьме. Я не ревнив, трахайся на здоровье, но затевать собственную игру не советую. Ты знаешь, чем это кончится.

Ник отключился, а я задумалась. На душе было по-прежнему скверно. Побродив по квартире с полчаса, я позвонила Машке.

— Как дела? — спросила весело.

— Нормально.

— Голова не болит?

— Обошлось.

Чувствовалось, что Машка чем-то озабочена, и я подумала: скорее всего, это из-за Павла, точнее, из-за ее боязни, что с его появлением в нашей жизни все пойдет наперекосяк. Мне хотелось ее успокоить, но этого самого покоя не было и в моей душе. Даже больше — в ней зрело раздражение. В результате разговора не получилось. Мы уже собрались проститься, но тут Машка вдруг сказала:

— Он звонил сегодня.

— Кто? — не поняла я.

— Павел.

— Тебе звонил?

— Тони. Я случайно услышала. И Тони почти сразу уехал. Я спросила куда, а он ответил, что у него какое-то дело.

— Может, так и есть?

— Ерунда. Я уверена, они сейчас где-то вместе с твоим Пашкой.

— А врать зачем? — удивилась я.

— Не знаю. Хотя он вроде бы и не соврал. Просто не сказал. Слушай, зачем Павлу звонить моему мужу и с ним встречаться?

— Ты чего-то боишься? — помедлив, спросила я.

— Не знаю.

Голос у нее был такой несчастный… Я не знала, что ответить, и сразу же позвонила Павлу.

— Солнышко, мы с Антоном пиво пьем в баре недалеко от цирка. Если хочешь, присоединяйся к нам, но лучше выспись как следует, — сообщил он.

— Где вы нашли друг друга? — засмеялась я.

— Парень, с которым я собирался встретиться, внезапно уехал в командировку, а пива очень хотелось, вот я и позвонил Антону. Он, как и я, страдал после вчерашнего. Надеюсь, ты не сердишься на наш маленький мальчишник?

— Старайтесь не злоупотреблять, — хихикнула я и тут же связалась с Машкой. — Никаких тайн, — сказала со смехом. — Они просто пьют пиво.

— Почему он не сказал? — удивилась Машка.

— Наверное, решил, что ты напомнишь о печени.

— Должно быть, я слишком надоедливая, — вздохнула Машка. — Надо давать мужу больше свободы, а то в самом деле будет встречаться с друзьями как суперагент в состоянии повышенной секретности.

Павел вернулся часа через два. Выглядел совершенно довольным жизнью.

— Хорошо провел время? — спросила я.

— Отлично.

— Вчера мне показалось, что вы не очень-то подружились. Ты сделал все, чтобы не понравиться Машкиному мужу, — не удержалась я, о чем тут же пожалела.

Но Павел засмеялся:

— Представь, что было бы с Машкой, влюбись он в меня с первого взгляда. — Он обнял меня и поцеловал. — Антон хороший парень, мне он понравился. Может, мы не станем лучшими друзьями, но это не беда. Кстати, ты готова к загородной прогулке?

Конечно, я была готова.

Вернулись мы довольно поздно, ужинать поехали в ресторан, на сей раз вдвоем. Павел помог мне выйти из такси, я обняла его, и мы направились к дверям ресторана. Я смотрела на Павла со счастливой улыбкой, мало что замечая вокруг, и вдруг почувствовала чей-то взгляд. Повернула голову и увидела Рахманова. Он стоял возле своей машины и смотрел на нас, а я поспешно отвернулась. Но в дверях ресторана все-таки оглянулась еще раз. Рахманов успел сесть в машину и, судя по всему, собрался уезжать. А у меня неприятно засосало под ложечкой.

* * *

Уже на следующий день все полетело к чертям. Вечером позвонила Машка, и в первый момент я решила, что она пьяна, — говорила с трудом, захлебываясь и заикаясь одновременно. Из всего ее сбивчивого монолога я поняла одно: Антон арестован. В голове новость не укладывалась. Мы с Павлом поехали к Машке и застали ее в таком состоянии, что я всерьез испугалась. Она то кричала что-то бессвязное, потом вдруг надолго замолкала. Кое-как мне удалось ее успокоить, и я узнала следующее. Утром Антон, как всегда, уехал на работу, но в положенное время домой не вернулся, Машка позвонила ему на мобильный, телефон не отвечал. Тогда она позвонила мужу на работу, и тут выяснилось, что там Антона сегодня не было. Изнывая от беспокойства, она начала обзванивать больницы, и вдруг ей позвонил некий мужчина и равнодушно сообщил, что ее муж арестован сегодня утром по дороге на работу. А дальше шел полнейший бред: Антона подозревают в сбыте наркотиков, и в момент ареста у него обнаружили пакет с наркотой.

— Этого не может быть! — кричала Машка.

Павел попытался ее успокоить:

— Конечно, не может. Они разберутся, и Антона отпустят. Вот увидишь, все выяснится.

— Произошла какая-то ошибка! — твердила Машка, но я к тому моменту в этом здорово сомневалась.

— Присмотри за ней, — сказала я Павлу. — Мне надо отъехать ненадолго.

— Куда ты? — нахмурился он.

— Антону понадобится адвокат, — ответила я и поспешила покинуть квартиру, на ходу набирая номер казино, где любил обретаться Полозов.

— Ник у себя? — спросила я, услышав голос охранника.

— Да, телик смотрит. Сказать ему, что ты приедешь?

— Без надобности.

Бросив машину возле черного хода, я стремительно прошла по коридору и толкнула дверь. Ник пялился в телевизор в компании двух придурков, которых в припадке доброты иногда именовал друзьями.

— Радость моя, какой сюрприз! — начал он и заткнулся, получив в зубы.

Парни обалдело замерли, а Ник поднялся, потрогал челюсть и сказал, обращаясь к ним:

— Чего вылупились? Моя девушка выясняет со мной отношения. Пошли отсюда, быстро! — Ребят как ветром сдуло, а Ник повернулся ко мне и вздохнул:

— За что такая немилость?

— Твоих рук дело? — рявкнула я. Я не сомневалась, что Ник поквитается со мной за своего человека, которого я сдала Дену, но и предположить не могла, что это каким-то образом коснется Тони.

— Любимая, мои руки в постоянном движении. Ты не могла бы конкретизировать? Судя по огню в глазах, случилось страшное. Твой Пашка тебя бросил? Смылся с какой-нибудь брюнеткой? А я при чем?

— Ты прекрасно знаешь… — начала я.

— Даже не догадываюсь, — замотал он головой. — На всякий случай напоминаю: я всегда предупреждал, что все эти типы приходят и уходят, и только я…

— Ник, прекрати! — попросила я. И конкретизировала:

— Антона арестовали.

— Переходил улицу в неположенном месте? Сейчас за это арестовывают? Неужто морду кому набил по пьянке? Надо же… На большее он все равно не способен. Так что натворил наш светлый мальчик?

— У него нашли героин, — ответила я, приглядываясь к Нику.

Он развел руками.

— Ничего удивительного. Как говорится, с кем поведешься…

— Прекрати! — заорала я.

— А что? Ты уверена, что твоя Машка больше не колется? Я — нет. И что взять с парня, который женился на наркоманке… — Ник широко улыбнулся, глаза прямо-таки сияли.

— Сволочь, — сказала я. — Но в этот раз тебе придется ответить. Кажется, ты забыл, чей он друг.

— Я-то здесь при чем? — заныл Ник. — Сижу себе тихо, телевизор смотрю, не шалю, и вдруг ты — бац мне по морде, безвинному, и всякие слова говоришь обидные… Пойду на тебя жаловаться. А что, имею право. Где это видано, чтоб ни за что и сразу по морде?

— Ладно, — кивнула я. — Продолжай веселиться.

— К сладкоречивому поедешь? — спросил Ник, когда я направилась к двери.

— Поеду.

— Зря, ох зря. Потом не говори, что папа тебя не предупреждал.

— Пошел к черту! — отмахнулась я и вышла из комнаты.

И тут же набрала номер Рахманова. Он ответил, что я сочла большой удачей.

— Олег, Антона арестовали.

— Что за чушь? — удивился он. — Когда, за что?

— Сегодня утром.

— И ты звонишь только сейчас?

— Я сама узнала час назад.

— Я в офисе, приезжай.

Охранник у дверей взглянул на меня с сомнением, но пропустил. Должно быть, решил, что старые распоряжения уже недействительны, а новых он не получал. Рахманова я застала в его кабинете, он с кем-то весьма эмоционально разговаривал по телефону. Увидев меня, кивнул и указал на кресло. Я села, бросив сумку на стол, и прислушалась к разговору — он, вне всякого сомнения, имел отношение к Антону.

Наконец Рахманов положил трубку. Недовольно нахмурился, буркнул:

— Черт знает что… Дела неважные, — вздохнул он, отвел взгляд и вновь выругался:

— Черт!

— Ты ведь не думаешь… — начала я, но он меня перебил:

— Я думаю, он свалял дурака, женившись на наркоманке.

— На бывшей наркоманке, — стараясь держать себя в руках, поправила я.

— Бывших не бывает, — отмахнулся он.

— Я уверена, что Антона просто подставили, — спокойно сказала я. — Удалось что-то узнать?

— Кто-то позвонил и сообщил о наркоте в его машине, — кашлянув, ответил Рахманов, приглядываясь ко мне.

— Вот-вот, — усмехнулась я. — Но сначала этот кто-то наркоту в машину подбросил, а затем позвонил.

— Кому это надо? — спросил Рахманов с сомнением.

— Вот и я думаю, кому? — глядя ему в глаза, жестко спросила я.

Он не выдержал моего взгляда, откинулся на спинку стула, хмуро буркнул:

— С ума сошла…

— Значит, Ник действовал по собственной инициативе?

— А ему зачем?

— Об этом лучше у него спросить. Послушай, ты ведь хорошо знаешь своего друга, скажи, Тони мог бы связаться с наркотой?

— Нет, — подумав, серьезно ответил Рахманов.

— Тогда это подстава, и другой кандидатуры, кроме Ника, я не нахожу.

— Да я ему голову оторву! — хватая телефон, рявкнул Рахманов, должно быть, вспомнив, что его друзья и соратники не всегда делились с ним своими замыслами, и здорово разозлился.

Через двадцать минут Ник уже был в его кабинете, с видом побитой собаки жался возле двери. Печаль и покорность судьбе он слегка переигрывал, но ему, скорее всего, было наплевать на это — он явно получал удовольствие от происходящего, пряча усмешку в уголках своих бледных губ. По идее, ему вряд ли должно было нравиться, что он стоит перед нами навытяжку, словно провинившийся школьник, а Рахманов распекает его при мне, не особо стесняясь в выражениях. Но, как ни странно, ему было весело. По крайней мере, когда он встречался со мной взглядом, я видела: ему хотелось смеяться, и он с трудом сдерживался. Рахманов немного успокоился, и Ник решил, что может вставить слово.

— Вы зря на меня кричите, Олег Николаевич, — с глубокой печалью в голосе сказал он и даже носом шмыгнул для большей убедительности. — Я в этом деле ни ухом ни рылом. Прошу прощения… — торопливо добавил он. — Юлия Витальевна напраслину на меня возводит, вот хоть побожиться могу. Что ж я, без понятия? Нам же известно, что вы с господином Петелиным большие друзья, разве бы мы посмели… Да и зачем? Сами посудите, это же полный бред, человека ни с того ни с сего подставить. Какая нам с того выгода? — Взгляд Ника встретился с моим взглядом, он ухмыльнулся и подмигнул мне, пользуясь тем, что Рахманов, бегая по комнате, оказался к нему спиной. — Я без приказа никогда ничего.., обидно слышать, что Юлия Витальевна на меня такое… Что я, сам себе враг?

— Я действительно не вижу причины, — вздохнул Рахманов, поворачиваясь ко мне. — По-моему, ты слишком.., эмоциональна. И вообще… — Объяснения Ника его вполне устроили, это было ясно. — Сидеть и сожалеть о случившемся — бессмысленно, — деловито продолжил он. — Антона я вытащу. Наверное, это будет не просто, раз такие обвинения, но… Поезжай, успокой Марию. Надеюсь, через несколько дней он будет дома.

— Почему через несколько? — нахмурилась я.

— Потому что я не волшебник. Сто граммов героина — это серьезно. — Он вновь забегал по комнате, вспомнил о Нике, кивком головы отпустил его, и тот удалился.

Рахманов устроился рядом со мной, взял меня за руку, глядя с недоверием.

— Может, у тебя действительно мания преследования?

— А наркота в машине Тони оказалась сама собой? — в тон ему продолжила я.

— Да-а, — вздохнул он, — странная ситуация. Но подставить Антона тому же Нику… Какой смысл?

О смысле я бы много чего могла сказать, но поостереглась. Мою руку Олег не выпускал, и я ждала, что последует за этим.

— Кто тот парень? — быстро спросил он и отвел взгляд.

— О чем ты?

— Хочешь сказать, что вчера меня не видела?

— Ты же знаешь, я терпеть не могу загадки, — устало ответила я, он усмехнулся.

— Значит, не видела? Впрочем, стоит ли удивляться. По-моему, ты была абсолютно счастлива и ничего не замечала вокруг.

— А ты желал бы видеть меня несчастной? — в свою очередь усмехнулась я.

— Так кто он, тот парень? — спросил он.

— Просто знакомый, — пожала я плечами.

— Просто знакомый, на которого ты смотрела так, точно он величайшее в мире сокровище?

— Может, так и есть, — вздохнула я.

— Кто он?

— Что тебе даст его имя? — разозлилась я. — И не пытайся делать вид…

— Я.., мне по-настоящему больно… — заявил Олег и посмотрел на меня так, что, будь на его месте кто-то другой, я бы, наверное, поверила.

— Это самолюбие. А еще досада, что твоя месть не удалась. Только и всего.

— Какая, к черту, месть? — пробормотал он.

— Если не возражаешь, я пойду. — Я решила оставить его вопрос без внимания и хотела встать, но Рахманов удержал меня.

— Значит, у тебя с тем парнем серьезно?

— У меня с ним — да, а у него со мной — не знаю. Теперь я могу идти?

— Я был уверен, ты быстро утешишься, — сказал он с обидой. — И никакой ребенок…

«Все-таки не выдержал», — мысленно усмехнулась я и перебила его:

— Это нечестно.

— Что? — поднял он брови в притворном возмущении.

— Ты помнишь, сколько раз я видела сына за последние полгода? Нет? Дважды. Второй раз он спал, и мне к нему даже подойти не позволили. Для материнской любви это слишком. Оказывается, к такому тоже можно привыкнуть. Теперь я плачу, только когда мой ребенок мне снится. А снится он нечасто.

— Ради любовника ты готова пожертвовать сыном? — зло спросил Олег.

— Странное обвинение. Помнится, ты говорил, что у меня нет сына…

— И тебя это вполне устраивает?

— Чего ты хочешь? — не выдержала я.

— Тебе прекрасно известно: все, что я делал, я делал ради мальчика.

— Да-да, конечно, — кивнула я. Разговор меня тяготил, я не видела в нем смысла.

— И я думал, что, может быть, со временем.., ты и я.., мы могли бы… — Он все-таки смутился, а я опять усмехнулась.

— Со временем? Через пять лет, через десять? А мой ребенок пока так и не будет знать, кто его мать?

— Деньги у этого типа, по крайней мере, есть? — отвернувшись, буркнул он.

— Вряд ли. Я не интересовалась.

— Ну, конечно. Святые чувства.

— Я все-таки пойду, — снова попыталась я подняться, но опять он удержал меня.

— Ты никогда мне не верила, а я любил тебя. И сейчас люблю. Я это понял, когда увидел тебя с ним, почувствовал боль…

— Ты как малыш, которому понравилась игрушка, — покачала я головой. — Ребенок бывает готов на все, лишь бы получить ее, но, получив, уже ею не дорожит. Сейчас ты обещаешь многое, но стоит мне согласиться, и ты решишь, что цена чересчур высока.

— Что я должен сделать, чтобы ты поверила? — спросил он.

— Верни мне сына.

— Я люблю его и никогда не позволю…

— Тогда о чем мы сейчас говорим? — вздохнула я устало. — Твой друг в тюрьме и ждет твоей помощи.

— Опять пытаешься меня использовать? — зло спросил Олег.

— Антон твой друг, — усмехнулась я.

— Разумеется. А тот парень так для тебя важен, что смог вытеснить из твоего сердца даже Машку. За нее ты больше не боишься?

— Занятно… — Я посмотрела в его глаза, надеясь увидеть хоть подобие стыда, но нет, он чувствовал себя вправе говорить мне это. — Если ты хочешь знать, можешь ли и дальше шантажировать меня Машкой или сыном, я отвечу: нет. То время прошло. Извини, мне надо идти.

На этот раз он меня не остановил.

Ник ждал в машине неподалеку от офиса. Посигналил мне фарами и предупредительно открыл дверь.

— Твоя работа? — спросила я, садясь рядом с ним.

— Ты про Тони? Вот уж нет. И Рахманову на меня настучала напрасно. Полегчало, дорогая?

— Врешь.

— Ты же слышала, я Рахманову поклялся, а хозяевам я никогда не лгу, бог накажет. — Он весело расхохотался. — Прелесть моя, ты даже не представляешь, как мне все это нравится.

— Значит, все-таки ты?

— Я же сказал — нет.

— Но ты знаешь кто.

Он опять засмеялся.

— Догадываюсь. Но тебе не скажу. Да ты и не захочешь знать. Кстати, как там твой любовник? Жениться не обещал?

— Не твое дело.

— Чужие дела — моя слабость. А твой Француз — парень что надо. Передай ему привет и наилучшие пожелания.

— Что ты хочешь этим сказать? — забеспокоилась я.

— Сказать? — удивился он. — Только то, что безумно скучаю по тебе. Я даже видел тебя во сне. Забавный такой сон, немного неприличный, как раз в моем вкусе.

— Кому понадобилось подставлять Тони? — нахмурилась я. — Я уверена, что без тебя не обошлось.

— Страдаю совершенно безвинно. Кстати, когда мы окажемся в одной постели, тебе это будет стоить нескольких очень неприятных минут. Да, вот еще что, дорогая. — Он достал из кармана фотографию и бросил мне на колени. — Взгляни. Ты, случайно, не видела этого дядю?

Фотография была так себе, сделана на улице с большого расстояния, но мужчину я узнала сразу: именно с ним на днях встречался Павел.

— Кто это? — спросила я.

— А ты не знаешь? Впрочем, откуда… Объясняю. Этот тип — что-то вроде доверенного лица некоего господина по фамилии Воропаев. Что, и о нем не слышала? Это даже обидно, дорогая, — скривился Ник, — ты совершенно не интересуешься делами фирмы. Воропаев, гнида этакая, наш главный конкурент, это именно он пытается оттяпать у нас химзавод и многочисленные прочие блага. Все никак не угомонится, кровопийца. Да-а… О чем, собственно, я? Вспомнил, вот об этом дяде. Не поверишь — пропал, вторые сутки найти не могут. И на нас, мерзавцы, осерчали. Говорят, мы руку приложили. Обидно слышать беспочвенные обвинения в свой адрес. Сегодня мне другое доверенное лицо Воропаева очень нагло за это выговаривало. А я, точно сирота, в ум взять не могу, чего от меня хотят невоспитанные люди.

— Что значит — пропал? — вертя фотографию, спросила я, пытаясь выиграть время.

— Пропал — это значит, что его нигде нет. Ни дома, ни в офисе, ни у любовницы, вообще нигде. Вот что в городе творится. Я весь в печали от напрасных обвинений по одному поводу, и вдруг являешься ты и говоришь, что я вашего Тони подставил. До него ли мне сейчас? И кому он, придурок, нужен? Если только увидел что случайно… Такое бывает. Вот и отправили на нары, чтоб, значит, отдохнул немного и не мешал людям решать их проблемы.

Я смотрела на фотографию, не в силах что-либо сказать. Доверенный человек встречался с Павлом. Зачем? Возможно, они просто знакомые, но если Павел… Господи, этот тип исчез, значит, и Павлу грозит опасность.

— Что-то ты в лице переменилась, — хихикнул Ник. — Может, все-таки видела дядю? Нет? Ну, на нет и суда нет.

Я вернула ему фотографию. Ник вдруг сделался серьезным.

— Ты с мальчиком своим спи, но за ним приглядывай. Как бы он тебя не оставил с носом. Во второй раз, по-моему, а? Ладно, катись отсюда. Надоела ты мне. Чувствую, не будет от тебя толку.

Я сочла за благо побыстрее удалиться. Вернулась в свою машину, позвонила Павлу — он был у несчастной Машки. Хотела задать ему мучивший меня вопрос, но не решилась и поехала к ним. Машка как будто успокоилась, сидела возле окна, сложив руки на коленях, и смотрела вдаль невидящим взором. Павел поспешил уехать, сославшись на какие-то дела. Я решила, что ему просто тяжело находиться здесь.

— Я была у Рахманова, — начала я рассказывать, когда мы с Машкой остались одни. — Он обещал помочь. Сказал, через несколько дней Антон будет дома. Тебе надо набраться терпения.

— Ты не понимаешь, — покачала она головой. — Он ни в чем не виноват. Ни в чем! И сидит в тюрьме. Теперь они взялись за него. Они никогда не оставят нас в покое…

— Машка, перестань. Я уверена — это недоразумение. Нужно время, чтобы во всем разобраться.

— Я чувствовала, — закрыв лицо руками, быстро заговорила она, — чувствовала: что-то случится, как только ты сказала, что он здесь.

— Кто? — не поняла я.

— Твой Пашка. Стоит ему появиться в твоей жизни…

— Прекрати. При чем здесь Пашка?

— Ты словно помешалась на нем, ты ничего не видишь. Ни тогда, ни сейчас. Ты не видишь, что он негодяй, он…

— Допустим, — перебила я. — Но какое отношение он имеет к тому, что произошло с Тони? — Я еще не успела произнести фразу до конца, а сердце болезненно сжалось, и я погнала прочь мысли, которые не давали мне покоя с того самого момента, как я покинула машину Ника.

— Не знаю, — покачала она головой. — Но чувствую: теперь, когда он здесь…

— Ты просто напугана. Тони вернется, и все опять будет хорошо.

Я обняла ее, но она торопливо отстранилась. Я видела, что мое присутствие не приносит ей облегчения, скорее наоборот. К счастью, позвонил Рахманов. Он долго разговаривал с Машкой, она всхлипывала, что-то говорила в ответ, раз двадцать повторила «спасибо», даже улыбнулась, наконец повесила трубку.

— Он сказал, что все не так плохо, — ответила она на мой немой вопрос. — Приложит все силы. Хорошо, что у Тони такой друг, — сказала Машка, глядя мне в глаза. Возможно, она ждала, что я отвечу на это, но я молча кивнула.

— Тебе лучше лечь, — чуть позже предложила я. — Я останусь ночевать.

— Не надо. Я не хочу, чтобы Пашка сюда приезжал, а он непременно приедет, если ты останешься.

— Не приедет.

Я позвонила Павлу и сообщила, что останусь у Машки. Его это вроде бы обрадовало.

— Увидимся завтра, — весело сказал он и отключился.

Машка, приняв снотворное по моему настоянию, вскоре уснула. Я сидела рядом, глядя на ее умиротворенное лицо, и не находила покоя. В голове все перемешалось: слова Ника, ее слова.., и я то и дело мыслями возвращалась к Павлу. Я его подозреваю? В чем? В том, что он подставил Тони? Зачем?

— Это не правда, — пробормотала я. — Не правда. Мы встретимся, и он мне все объяснит.

Утром Машка проснулась поздно. Я не рискнула ее оставить, правда, ненадолго пришлось отлучиться — я съездила на работу, оформила отпуск. Позвонила Виссариону. Известие о том, что Тони арестован, его по-настоящему огорчило. Опять позвонила Павлу.

— Часа в два я тебя встречу, — сказал он мне. Сказал так, что стало понятно: до моих объяснений, что Машку сейчас оставлять одну нельзя, ему нет никакого дела.

К обеду приехала сестра Антона (она жила в Рязани), и Машка ей обрадовалась. Они разговаривали на кухне, вроде бы забыв про меня. В половине второго Павел позвонил.

— Подъеду через полчаса. Выходи.

— Тебе необязательно сидеть со мной, — пожала Машка плечами. — Оттого, что ты рядом, ничего не изменится.

— Не говори так, — попросила я. Она поморщилась.

— Я не одна. Если будут новости, я позвоню.

Мы простились как-то слишком сухо, и это долго не давало мне покоя.

Павел стоял возле машины, курил, глядя куда-то в даль, лицо его показалось мне бледным, усталым.

— Как Машка? — спросил он, устраиваясь за рулем.

— Плохо.

— Ничего, разберутся и отпустят парня. С таким дружком он не пропадет.

— Я хотела спросить… — начала я и испугалась.

— Да? — произнес Павел после продолжительной паузы, а я смешалась.

— Не могу понять, как это произошло.

— Ты имеешь в виду Антона? В жизни всякое бывает… Может, сами менты ему наркоту и подбросили.

— Зачем?

— Кто их знает? Решили повысить себе раскрываемость.

— Им кто-то позвонил.

— Не забивай голову, разберутся. Вот увидишь, Рахманов его вытащит, и твоя Машка снова будет счастлива. После душевных переживаний любовь только крепчает, — засмеялся он.

— Ей очень тяжело сейчас.

— Что же делать…

А я наконец решилась.

— Павел, Ник вчера мне показал фотографию человека, с которым ты встречался. В кафе, помнишь? Он сказал, что этот человек исчез.

— Серьезно? — Павел посмотрел на меня с недоумением, как будто пытаясь понять, чего я от него хочу. — И ты сказала ему, что видела его со мной? — Вопрос он задал легко, но отвернулся.

— Нет, — ответила я и заметила, как он вздохнул с облегчением.

— Правильно. Ни к чему Нику знать об этом. Значит, он пропал? Чудеса.

— Зачем ты с ним встречался?

— Он мне деньги должен был. Вернул долг.

— Он был должен тебе деньги? — не поверила я.

— Да, а что? Да мне полгорода «бабки» должны. Чем я, по-твоему, сейчас занимаюсь? Я же говорил: собираю старые долги, чтобы нам с тобой было на что жить в теплых странах. Кстати, у меня сюрприз. Приятный, надеюсь, — засмеялся он.

— Какой сюрприз?

— Сейчас увидишь.

Через некоторое время он притормозил. Сообщил:

— Вот и мой сюрприз.

Наверное, у меня было очень растерянное лицо, потому что он опять засмеялся.

— Посмотри, что это, — кивнул он на здание, возле которого остановился, я взглянула на табличку и повернулась к нему. — Хочешь за меня замуж? — спросил Павел.

— Это что, шутка? — растерялась я.

— Нет. Твой паспорт у меня. Я здесь был вчера и обо всем договорился. Ну, так что?

— Так не бывает, — брякнула я, не зная, что сказать.

— Еще как бывает! Не поверишь, деньги творят чудеса.

— А свидетели?

— Будут тебе свидетели. Слушай, это даже обидно. Ты хочешь за меня замуж или нет?

— Хочу, но…

— Никаких «но». Жаль, что нет толпы гостей, и ты в джинсах, а не в белом платье, но ты мне и такой нравишься, а родственники всегда вызывали у меня тихий ужас. Идем, а то передумаю, будешь тогда локти кусать… — Он засмеялся, и я вслед за ним начала хохотать.

Мы вышли из машины и, держась за руки, стали подниматься по мраморной лестнице.

— Черт, про букет забыл, — хлопнул Павел себя ладонью по лбу. — Вот что, жди меня в холле, а я организую свидетелей и цветы.

Через двадцать минут Павел вернулся с огромным букетом и двумя не совсем трезвыми гражданами. Мужчины, как и я, были совершенно уверены, что Павел дурака валяет, и с недоумением оглядывались.

— Где ты их нашел? — шепнула я.

— У пивной. Главное, паспорта у них есть. Слушай, а где счастливая улыбка?

— Ты чокнутый, — покачала я головой.

— Нет, просто я тебя люблю. Пошли.

Я подозревала, что нас выгонят, но деньги действительно творят чудеса. Процедура заняла двадцать минут, и вскоре мы оказались возле тех же дверей со свидетельством о браке в руках. Павел сунул мужикам деньги, и те, довольные, отправились восвояси. Наверное, назад в пивную. Зато прибежал фотограф и сделал несколько снимков на память.

— Когда будут готовы? — спросил его Павел.

— Завтра, — ответил он.

— Через два часа. Можешь назвать любую сумму.

— Тогда через час, — хмыкнул фотограф и удалился.

— Как впечатление? — хихикнул Павел.

— Ты сумасшедший, — засмеялась я.

— И это все, что ты можешь мне сказать?

— Я тебя люблю.

— Уже лучше. Что будем делать целый час?

— Понятия не имею.

Он опять засмеялся.

Мы слонялись по улицам, обнявшись, я — с огромным букетом в руках. Фотографии мы получили, Павел остался доволен, о фотографе и говорить нечего, а я чувствовала себя так, точно все происходило не на самом деле. А еще мне не давала покоя смутная тревога, от которой я никак не могла избавиться.

Потом забрели в парк. Шли по аллеям, но то и дело останавливались и целовались под укоризненными взглядами старушек, сидевших на скамейках вдоль дорожек.

— Надо бы заехать к Машке… — робко сказала я.

— В такой день? Ну, уж нет, — покачал головой Павел. — Сегодня Машка обойдется без тебя. Мы едем в ресторан. Уверен, ничего подобного ты еще не видела. Маленький, уютный, а по вечерам там старый цыган играет на скрипке. Тебе понравится. А пока есть время, я бы хотел тебя соблазнить. В конце концов, теперь я твой муж, и большое свинство с твоей стороны мне отказывать.

— Даже не надейся, — засмеялась я.

* * *

Ресторанчик в пригороде, возле старой пристани, действительно был маленьким и уютным. На столах горели свечи, и пустой зал тонул в темноте.

— Мы здесь будем одни? — шепнула я.

— Конечно. Кто нам еще нужен?

Старый цыган в поношенном костюме с кожаными заплатками на локтях играл на скрипке, и музыка была нежной, щемящей душу. А еще она была похожа на мечту, которая всегда прекрасна и всегда обманет.

Скрипач подошел к нам и поклонился. Павел улыбнулся в ответ и кивнул, как кивают другу. Лицо его было грустным и счастливым, и я подумала, что настоящее счастье неотделимо от грусти. Может, потому, что мы боимся его потерять? И я боялась, что все вдруг исчезнет, что я скажу что-нибудь не так или не то, и Пашка рассердится, улыбка исчезнет с его лица…

— Спасибо, — сказал Павел музыканту.

— Я счастлив, что доставил вам удовольствие, — поклонился цыган и улыбнулся, глядя на меня. — За все время, что я вас знаю, вы впервые с дамой.

— Это моя жена, — сказал Павел с такой гордостью, что на моих глазах выступили слезы.

— Очень красивая. Очень, — сказал цыган. — И любит вас. Я вижу. Жаль, что я ничего не могу подарить вам, но я сыграю.

Он заиграл старое танго, страстно и самозабвенно, и томящие душу звуки заполнили маленький зал, заставляя замирать от муки и счастья. Павел поднялся и взял меня за руку, и мы танцевали в пустом зале, все теснее прижимаясь друг к другу, и я заплакала, уткнувшись лицом в его грудь, и простила своей жизни все за эту минуту. Теперь я была ей благодарна. Я была счастлива.

Ресторан мы покинули уже за полночь. Я дважды звонила Машке, мне было стыдно перед ней, и я ничего не сказала о своем внезапном замужестве. Когда мы вышли на улицу, от реки поднимался туман, скрывая постепенно черное небо, усыпанное звездами, и свет фонарей у пристани. Я поежилась — было прохладно, Павел обнял меня.

— Возьми мой пиджак.

— Не надо. До машины всего три шага, не успею замерзнуть.

Мы выехали на шоссе, абсолютно пустынное. Такое впечатление, что все вдруг исчезли и во всем мире остались только мы.

— Как странно, — подумала я и не заметила, что произнесла это вслух.

— Что? — спросил Павел, поворачиваясь ко мне.

— У меня такое чувство, что все люди исчезли, — пожала я плечами.

— А тебе кто-нибудь нужен? — улыбнулся он.

— Ты.

— Я рядом.

Он пожал мне руку. Дорога как раз делала поворот, Павел свернул и резко надавил на тормоз — дорогу нам преградил огромный джип.

— Откуда он взялся? — ахнула я, взглянула на Павла и похолодела.

Выражение его лица говорило о том, что появление джипа он не считает случайным и, разумеется, ничего хорошего от встречи с ним не ждет.

— Черт! — выругался Павел. — Не выходи из машины, — торопливо сказал он. — Когда я выйду, садись за руль и сразу же уезжай. И прошу, без истерик, пожалуйста.

Я стиснула зубы, вцепившись рукой в сиденье, не сводя глаз с Павла, он поспешно отвернулся. Из джипа показались четверо парней, света наших фар хватило на то, чтобы убедиться: в их машине больше никого нет.

— Попробуем прорваться, — сказала я. — Сдавай назад.

Он покачал головой и приоткрыл окно. Подошедший парень наклонился и сказал:

— Здравствуй, Павел. Пожалуй, нам надо поговорить. Как ты считаешь?

— Я не один, — ответил мой муж. Голос его звучал спокойно, даже лениво. — Я выйду из машины, а девушка пусть уезжает. Ей ни к чему знать о наших делах. Идет?

— Ничего не имею против, — ответил тот.

— Садись за руль, — шепнул мне Павел. — Я буду дома через пару часов. — И вышел.

Я ни на мгновение не поверила его словам и вышла вслед за ним.

— Что происходит? — спросила громко. — Кто эти люди?

— Я же просил, — резко сказал Павел. — Убирайся отсюда.

— Что все это значит? — сделав еще пару шагов, продолжила я.

Теперь двое парней находились справа и слева от меня приблизительно на одинаковом расстоянии. Оружия ни у кого в руках не было, за что я мысленно возблагодарила господа.

— И в самом деле, детка, — сказал тот, что справа. — Уезжай. У нас тут серьезный разговор.

— Может, она надумала остаться? — хмыкнул второй. — Может, мы ей понравились?

Ни тот, ни другой не насторожились, моя внешность сыграла с ними злую шутку. Парни, радостно хохоча, разглядывали меня, не чувствуя опасности, более того — непростительно расслабились. И поплатились за это. У меня был хороший учитель, а у них так себе. Я ударила одновременно, рукой и ногой, сделав полуоборот на месте, и ребята рухнули на землю, а их дружки замерли, вместо того чтобы действовать, не ожидая от меня такой прыти, и потеряли драгоценные мгновения, которых мне хватило. Я ударила того, что стоял ближе, а потом развернула его к себе спиной и нащупала оружие под курткой.

— Ни хрена себе… — начал тот, что еще стоял на ногах, и рывком достал пистолет. Но я, прикрываясь его дружком, уже успела выстрелить. Он взвизгнул, хватаясь за простреленную руку, а Павел отобрал у него оружие.

Все еще прикрываясь парнем, я развернулась к поверженным врагам и выстрелила еще дважды, оба раза в ноги.

— Не стреляй, не стреляй! — взмолился тот, кто был все это время моим живым щитом, а я оттолкнула его и сказала:

— Займись дружками, пока кровью не истекли.

Я наклонилась к раненым, собрала оружие и зашвырнула подальше в кусты. В темноте они вряд ли отыщут свои «пушки».

— Дай сюда, — сказала я Павлу и, забрав пистолет из его рук, выстрелила по колесам джипа. — Извини, — сказала я парню, который в немом изумлении стоял рядом и даже не предпринял попытки как-либо мне помешать. Впрочем, Павел выглядел не лучше, на него, кажется, напал столбняк.

Последний пистолет тоже полетел в кусты, а я села за руль своей машины.

— Поторопись, — буркнула сердито Павлу. — А ты причастись на всякий случай, прежде чем решишь еще раз попасться мне на глаза.

Парень вроде бы очнулся и кивнул в знак согласия, чем, признаться, насмешил.

Павел, слегка покачиваясь, добрался до машины и сел рядом, а я сдала назад, развернулась и поторопилась покинуть это место.

— У пристани есть старая дорога, ведет к мясокомбинату, — поглядывая в зеркало, пояснила я. — Там поселок, сплошь частные дома, легко затеряться.

— Господи… — нараспев произнес Павел, таращась на меня так, точно видел впервые. — Да ты просто Рембо какой-то.., какая-то… Вот черт! Откуда ты.., не могу поверить…

— Что это за типы? — сурово спросила я, и он сразу помрачнел.

— Хрен их знает. Я же сказал, периодически кому-нибудь из этих придурков приходит в голову идея меня как следует пощупать.

— Ты не удивился, увидев их.

— Я уже давно перестал удивляться. Как только я появился в городе, они начали мелькать перед глазами: одни, другие… Слушай, как тебе это удалось? Я такого даже в кино не видел, — рассмеялся он.

Я понимала его желание избегнуть опасной темы, но в тот момент хотела знать, что происходит, потому что уже сообразила: Павел затеял опасную игру, и если я не вмешаюсь, добром она не кончится.

— Я тебя научу, — кивнула я, — когда будет время. А сейчас объясни, что происходит.

— Я же сказал… — нахмурился он. — Все как всегда, ничего нового.

— Зачем ты встречался с тем парнем в кафе? Хотел сбыть компромат на Долгих его врагам?

— Детка, я тебе уже сказал: я вернул Нику кассету. И я не делал копий. У меня нет той чертовой кассеты, поняла? Клянусь тебе своей любовью, жизнью… Чем еще?

— Моей жизнью.

— Любимыми не клянутся. Но чтобы тебя успокоить, я скажу так: клянусь твоей и своей жизнью, нашей любовью и нашим будущим. У меня нет кассеты. Куда ты едешь? — резко сменил он тему, вглядываясь в темноту за окном.

— Я думаю, возвращаться домой нам не стоит. Что скажешь?

— Парни, наверное, здорово осерчали, — с улыбкой глядя на меня, ответил он. — Так что ты, пожалуй, права. Поезжай на Стрелецкую, у меня там есть берлога, никто о ней не знает. Слушай, а у тебя так ловко нечаянно получилось или тебе раскидать четверых бугаев раз плюнуть?

— Это с перепугу, — нахмурилась я и попросила:

— Набери Машку.

Он протянул мне мобильный, Машка как раз ответила.

— Салют, — сказала я. — Есть новости?

— Нет. Олег звонил, успокаивал. Ты приедешь?

— У меня кое-какие дела, пару дней я вряд ли смогу появиться.

— Что случилось? — испугалась Машка.

— Ничего. Просто срочное дело.

— Какое еще дело? Во что он тебя опять втравил? Я так и знала…

— Успокойся, у меня все нормально. Возникла проблема, я должна ее решить. Будут новости, звони мне. Салют.

— Машка не очень рада моему возвращению, — криво усмехнувшись, заметил Павел.

— Это не страшно. Плохо другое.

— Что? — поднял он брови.

— Плохо то, что ты мне врешь.

— С чего ты взяла? — нахмурился Павел, демонстрируя мне свое недовольство.

— С кем ты встречался в ресторане? И что там произошло?

— В каком ресторане? Ах, вот что… Тони привиделось что-то, а ты решила… Очень мило, ты веришь ему и не веришь мне. Разумеется, он ведь твой старый приятель и человек порядочный, а я…

— Прекрати! — резко сказала я, и он замолчал. Правда, ненадолго.

— Вот что, либо ты мне веришь, либо нет, и тогда катись к черту. Поняла?

— Да, — кивнула я.

— Что?

— Я поняла.

— Прекрасно. Здесь налево сверни.

Мы подъехали к кирпичным гаражам на Стрелецкой и в гараже под номером одиннадцать оставили машину. Я не стала задавать вопросов, Павел и так был раздражен. Переулками вышли к двенадцатиэтажному дому, который торчал среди пятиэтажек, точно свечка. Павел набрал код, и мы вошли в подъезд.

Квартира на втором этажа оказалась однокомнатной, небольшой и какой-то нежилой. Мебели в избытке, в кухонном шкафу нашлись соль и сахар, но впечатление такое, что всем этим давно не пользовались.

— Будь как дома, — сказал Павел, прошел в гостиную и бросил пиджак на спинку кресла. Но пиджак упал на ковер, Павел подхватил его и определил на место, при этом из кармана выпала пачка долларов. На глаз я определила — тысяч пятнадцать.

Разумеется, на упавшие доллары он обратил внимание, а еще на то, что на них обратила внимание я. Нет, он не испугался, но явно был недоволен.

Мы стояли и смотрели друг другу в глаза.

— Не знаю, что ты подумала, — начал он со вздохом, — но эти деньги я выиграл. Прошлой ночью. Закончили в шесть утра. Черт, нам нужны деньги, чтобы убраться отсюда, разве нет?

— Значит, ты всю ночь играл? — спросила я, только чтобы не молчать.

— Другого способа заработать я не знаю. Хотя можно поучаствовать в боях без правил. Ты как? Я мог бы быть твоим импресарио. Будем кочевать по городам, вести жизнь, полную приключений. Или лучше без них? Что молчишь, ответь мне…

— Лучше, — кивнула я.

— Тогда не мешай. — Он сделал шаг и порывисто обнял меня. — Прости, эти гады испортили нам такой день… Ты еще помнишь, что ты моя жена?

— Павел, я…

— Все, не будем об этом, — перебил он и стал целовать меня. — Ты вся дрожишь, — вновь заговорил он. — Прости. Эти свиньи напугали тебя. Я ведь говорил, время от времени кто-нибудь из них вспоминает обо мне, и тогда начинаются подобные фокусы. И сегодня никто не собирался со мной разделаться, как ты, должно быть, подумала. Они просто пугали. Я давно привык к этому. Успокойся, прошу тебя. Я хочу, чтобы ты была веселой и счастливой, как там, в ресторане. Ну, что я должен сделать, чтобы ты поверила: у нас все в порядке?

— Ничего, — покачала я головой, прижимаясь к нему. — Я тебе верю.

Я проснулась в восемь утра. Комнату заливал солнечный свет, я улыбнулась, лениво потягиваясь, и тут откуда-то выплыла мысль: «Ник ведет себя странно». Я резко поднялась и увидела, что Павла рядом нет. Вскочила, бросилась на кухню, затем в ванную… В квартире Павла не было. Записку он не потрудился оставить. Я закусила губу, потом в отчаянии покачала головой. Через минуту, кое-как справившись с собой, набрала его номер.

— Извини, — быстро сказал Павел. — Я занят.

Он отключился, а я швырнула телефон на журнальный столик. Поразившая меня мысль вновь вернулась. Ник ведет себя странно. Он вроде бы самоустранился, дав мне возможность делать, что я считаю нужным. Это на него не похоже. Совсем не похоже. Что происходит? Черт…

Я позвонила Машке — у нее новостей не было, зато она, конечно, пожелала узнать, чем занимаюсь я. Врать ей не хотелось, да в тот момент я и не способна была придумать что-то вразумительное, и твердила, как попугай, что у меня все в порядке. Ее это не успокоило, и меня тоже.

Я торопливо закончила разговор, на душе было тоскливо. Попробовала отвлечься, но мысли непременно возвращались к Нику. И к Павлу, конечно, тоже. Все происходящее, при желании, можно было объяснить, но для этого требовалось допустить то, во что я ни при каких обстоятельствах не желала верить.

Ожидание выматывало. Сначала я пыталась отнестись к ситуации спокойно: Павел ушел, у него есть дела, о которых мне знать не положено. В конце концов, у него действительно могут быть дела. О господи, какие? Неважно. Он мужчина, я не могу пришпилить его к своему подолу, чтобы он двадцать четыре часа был рядом.

Когда прошло часов пять, я заметалась по комнате, и страх, липкий, тяжелый, навалился вновь. Я пыталась унять внезапную боль в сердце, а еще решить, что делать. Предчувствие беды было так сильно, что я завыла, раскачиваясь из стороны в сторону, а взгляд мой тупо и тоскливо уперся в стену.

Я сидела так очень долго, а потом вновь заметалась по комнате. Выдержала еще два часа и позвонила ему.

— Котенок, я через две минуты буду дома, — весело ответил он. — Как раз вхожу в подъезд.

Я бросилась к входной двери, и в самом деле услышала его шаги, а потом увидела, как он поднимается по лестнице. Он шел, насвистывая, и его лицо, его глаза сияли от счастья.

— Привет, — сказал он, входя в квартиру. Бросил спортивную сумку на пол и обнял меня. — Ой, какая ты холодная! — в притворном ужасе воскликнул он. — Чем ты занималась? Принимала холодный душ?

А я вспомнила, что до сих пор хожу в футболке, растрепанная, неумытая.

— Я.., я… Павел! — Я тоже обняла его и всхлипнула, зная, что он терпеть не может слез, но в этот раз все было по-другому.

— Все кончилось, котенок, все кончилось. В самом деле все. Тебе теперь нечего бояться. Завтра или в крайнем случае послезавтра мы уезжаем. Да, вот еще что… — Он выпустил меня из рук, наклонился к сумке, расстегнул «молнию», и я увидела пачки долларов.

— Ты опять играл? — нахмурилась я.

— Ага. Не поверишь, как мне везло. Это потому, что ты рядом. Помнишь, я всегда мечтал стать богатым? Так вот: я им стал. Как тебе это нравится, детка? — Он весело засмеялся и теперь был похож на мальчишку, озорного и счастливого. — Здесь сто тысяч, — сообщил он, взяв из сумки две пачки и похлопав их друг о дружку. — И это не все. Когда мы окажемся вдали отсюда, будут еще. Хочешь, махнем на Таити? Помнишь мультик про кота? Я просто грезил Таити в детстве, кучу книг прочитал. Теперь мы можем все, что угодно. Скажи, ты счастлива? — Он обнял меня.

— Конечно. Ты рядом. Для меня только это имеет значение. Мне не нужны деньги. Я люблю тебя, с деньгами или без денег, какая разница… Я бы все равно любила тебя.

Он покачал головой, вдруг сделавшись серьезным.

— Нет, это не правда. — Он с минуту думал о чем-то, потом пожал плечами. — Да и я не любил бы тебя. — Наверное, он все-таки пожалел о своих словах, обнял меня и шепнул на ухо:

— Ты в самом деле замерзла. Идем, я тебя согрею.

Около семи часов позвонила Машка, голос ее звенел от счастья.

— Юлька, Тони отпустили. Рахманов привез его полчаса назад. Конечно, еще ничего не кончилось, но он сказал, что все уладится, беспокоиться не о чем.

— Отлично. Я была уверена, что это недоразумение, — Да. Я даже не знаю, что сказать… Может, приедешь к нам? Рахманов уже ушел, его вызвал кто-то, какое-то срочное дело.

— Пошли свою подругу подальше, — шепнул мне на ухо Павел. — Раз уж у нее все хорошо, обойдется без тебя.

Он лениво потянулся, отбрасывая одеяло в сторону, поманил меня пальцем, дурашливо ухмыляясь.

— Я не могу сейчас приехать, — сказала я.

— У тебя все в порядке? — в голосе Машки опять зазвенела тревога.

— Конечно. Завтра заеду, Антону привет.

Павел забрал у меня из рук телефон, отбросил его в сторону.

— Антона отпустили? Что я говорил! Надеюсь, ты теперь не будешь хмурить лоб, думая о подруге, а целиком сосредоточишься на мне и положительных эмоциях. Кстати, ты меня любишь?

— Ты знаешь.

— Нет, скажи.

— Я тебя люблю.

Я должна была чувствовать себя счастливой, но беспокойство не отпускало. Я хотела задать Павлу множество вопросов, но молчала, зная, что они ему не понравятся. Часа через два вновь раздался звонок. Я увидела высветившийся номер Рахманова, нахмурилась, не желая отвечать.

— Телефон трещит, — сказал Павел, появляясь в комнате. — Ответь.

Пришлось взять трубку.

— Салют, — сказала я в нее тихо, косясь на Павла — он оказался рядом и теперь слышал, что говорит Рахманов.

— Не знаю, как тебе это удалось, — рявкнул тот, — но я никогда не соглашусь! Слышишь, сука? Я никогда не отдам тебе ребенка!

— Отдаст, — со злой усмешкой сказал Павел, забрав у меня из рук телефон и захлопнув крышку. — Никуда не денется.

Я испуганно взглянула на него, а он закрыл мне рот ладонью.

— Без вопросов. Я обещал, что мы уедем победителями? И я обещал, что ты вернешь себе ребенка. Осталось выполнить самое главное: сделать тебя счастливой. Ты будешь счастлива. Вот увидишь.

Павел потянулся, закинув руки на голову.

— Все-таки приятно проснуться богатым человеком, — засмеялся он и привлек меня к себе. — Который час?

— Половина одиннадцатого.

— Ух ты, а солнце-то как жарит, хороший день.

— Что будем делать? — спросила я.

— Ничего. Бездельничать.

— Поедем ко мне?

— Лучше остаться здесь, — пожал он плечами и, заметив мое беспокойство, улыбнулся. — Мы не прячемся, нам это больше ни к чему. Просто здесь мне нравится больше. Вечером закатимся в ресторан, а завтра… — Он опять засмеялся и тут же сказал неожиданно серьезно:

— Ты очень красивая.

— Спасибо. — Я поцеловала его, осторожно погладила волосы, густые, темные, чуть вьющиеся на концах. — Можно я спрошу?

— Какую-нибудь глупость?

— Конечно. У тебя было много женщин?

— Никого.

— Они были красивые?

— Понятия не имею.

— Ты прелесть, — засмеялась я. — Они говорили тебе о любви? А ты им?

— Я говорю тебе.

— Мне почему-то кажется, что это правда, что ты в самом деле никому никогда не говорил о любви, только мне. Да?

— Конечно.

— Как думаешь, мы будем счастливы? — спросила я серьезно.

Он пожал плечами.

— Почему бы и нет? Ты — потрясающая девчонка, я — парень что надо. У нас куча «бабок»… Думаю, все получится.

— Когда ты так говоришь, очень хочется щелкнуть тебя по носу.

— Я знаю, что у меня дрянной характер. Иногда удивляюсь, как ты меня терпишь.

— Не кокетничай, — улыбнулась я. — Ты просто хочешь, чтобы тебя похвалили.

— Конечно, хочу. Разве я не заслужил похвалы?

— Заслужил.

— Вот видишь. Я замечательный.

А мне опять очень хотелось задать ему вопрос, и вновь я не решилась, потому что чувствовала: стоит задать этот вопрос — и все разлетится вдребезги. Разбить всегда просто. А что дальше? Что для меня жизнь без Павла и его любви? К черту! Я ничего не желаю знать! Мы любим друг друга, и мы счастливы. В конце концов, счастье стоит молчания.

— У тебя кожа точно светится изнутри, — сказал Павел, и я вдруг поняла, что он все это время мучительно ждал моего вопроса, а теперь понял, что его не будет: ни сегодня, ни завтра, никогда. Понял и облегченно вздохнул.

— Мы что, весь день будем валяться в постели? — с улыбкой спросила я.

— Ничего не имею против.

— А с голода мы не умрем? У нас даже хлеба нет.

— Это ужасно, — засмеялся Павел. — Только не жди, что я пойду в магазин. Я лентяй. А ты?

— И я лентяйка. Но я знаю, что мужчин надо кормить, не то у них портится настроение. Хорошая жена обязана кормить мужа, а я хочу быть тебе хорошей женой. Поэтому в магазин пойду я.

— Ты прелесть. Деньги у меня в бумажнике, а магазин за углом.

Я проворно встала и, шлепая босыми ногами, побежала в ванную.

— Только недолго! — крикнул мне вслед Павел. — А то я умру от тоски.

— Ничего, немного помучаешься, — помахала я ему рукой.

Я быстро оделась, взяла деньги и вышла из квартиры. Женщина лет сорока подметала лестничную клетку.

— Здравствуйте, — сказала я, улыбаясь.

— Здравствуйте, — ответила она и спросила:

— Вы наша новая соседка?

— Да. Мне сказали, здесь где-то рядом магазин?

— За углом. Вы в курсе, мы сами убираем подъезд? В следующую пятницу ваша очередь.

— Да-да, хорошо.

Я шла по улице и улыбалась, и чувствовала себя такой счастливой, что становилось как-то неловко перед прохожими. Казалось, все обращают на меня внимание.

Привыкнув жить одна, я зачастую обедала в кафе, дома готовила редко, еду предпочитала простую, но полезную, поэтому в моем шкафу всегда можно было обнаружить пакет, а то и два макарон «Макфа». Вкусно, быстро, и на талии никак не сказывается. Но сегодня мне хотелось показать свои кулинарные способности, которые, как я была уверена, у меня есть. Я долго выбирала продукты, размышляя, что сейчас приготовлю. Когда тележка была уже полной, я все-таки прихватила пачку любимых макарон, купила бутылку вина и довольная вышла на улицу.

Сумка оказалась тяжелой, и шла я медленно. Да, собственно, и не торопилась. Шла и думала: как хорошо, когда у тебя есть дом, и в этом доме тебя ждут.

Из-за угла вывернул парень, улыбнулся мне и сказал:

— Девушка, вам помочь?

— Спасибо, не надо.

— Сумка тяжелая. Давайте, я все-таки помогу.

— Спасибо, — повторила я.

Парень стоял, загораживая дорогу, и улыбался.

— Слушайте, — вздохнул он, — кроме тяжелой сумки, в голову никаких других предлогов не приходит, а вы — девушка моей мечты. Давайте познакомимся!

— Вы опоздали на целую вечность, — засмеялась я. — Я вчера вышла замуж.

— Господи, как не повезло, — опять вздохнул он. — Что ж, счастья вам! — И шагнул в сторону.

А я направилась к подъезду. Теперь женщина мыла лестницу.

— Нашли магазин? — спросила приветливо.

— Да, спасибо.

Дверь в квартиру была не заперта.

— Какая я растяпа, — покачала я головой и улыбнулась. — Павел! — крикнула из прихожей. — Я вернулась! Надеюсь, ты еще не умер от тоски и голода? — Павел не ответил. — Не вздумай пугать меня, выскакивая из-за угла, я ужасная трусиха! — Я прошла в кухню, выложила продукты и направилась в комнату. — Сейчас поцелую тебя и начну готовить… — сказала я. — Да ты спишь? А еще собирался умереть от тоски…

Я в самом деле подумала, что он спит, даже когда подошла совсем близко. Наклонилась, чтобы поцеловать его, и только тогда мне в голову пришла мысль, что он лежит как-то странно. Еще ничего не понимая, потянула одеяло на себя и вдруг сказала:

— Не надо, пожалуйста… — не зная, кого прошу об этом.

Его грудь была кровавым месивом, обе простыни уже пропитались кровью.

— Не надо… — еще тише попросила я и тогда поняла, что случилось.

Лицо свела судорога. Я хотела позвать Павла, но губы странно дернулись, и я вдруг замычала, протяжно и страшно. Я все тянула на себя простыню, потом упала и поползла вдоль кровати, туда, где было его лицо. Руки мои запутались в простыне и теперь были в крови, и я не чувствовала ничего, кроме запаха крови. Я дотянулась рукой до его лица и что-то сказала, но опять не услышала своего голоса, а только мычание, тихое и жалобное. И тут мои пальцы коснулись его губ и ощутили слабое дыхание. Я рывком поднялась и схватила зеркало с ночного столика, поднесла его к губам Павла, и зеркало запотело.

— Миленький, спасибо тебе, — прошептала я, теряя рассудок, а потом заметалась по комнате, но заставила себя остановиться. — Что же это я? Нужна «Скорая», быстрее.

Пальцы сводило, цифры расплывались перед глазами. И тут я страшно, дико испугалась, испугалась, что не успею, не смогу. Я выскочила из квартиры и пронзительно закричала:

— Помогите, ради бога, помогите!

Мне казалось, я кричала очень долго, кричала, хватая себя руками за лицо, которое будто свело судорогой, кричала, когда сбежались соседи и когда приехала «Скорая» и врач, взглянув на Павла, покачал головой.

А потом я билась в чьих-то руках, и медсестра, совсем еще девочка, сделала мне укол. Лицо ее было мокрым от слез, и она уговаривала меня:

— Зачем вы так? Его спасут, обязательно спасут.

А потом Павла вынесли на носилках, и я шла рядом, и мои руки, одежда были в крови. Вокруг стояли люди и что-то говорили, а я видела лишь его лицо, бледное, отрешенное, чужое. А были потом бесконечные коридоры и торопливые шаги медсестер, Павел под белоснежной простыней, и опять коридор, и чей-то голос, который произнес: «Вам сюда нельзя», и мучительное ожидание.

Я забилась в угол, лицом к стене, кто-то мне сказал:

— Операция продлится несколько часов.

И я вжалась в кресло, замерла. Я слышала равномерный гул из операционной и начинала молиться, но знала: бог не услышит меня. В те минуты я думала не о Павле, а о Дашке, и знала, что спасения не будет.

Вдруг дверь распахнулась, и врач, снимая с лица повязку, шагнул мне навстречу. Я стиснула голову руками и опять отвернулась к стене. Почувствовала руку на своем плече и услышала:

— Мы сделали все возможное… Если хотите, можете проститься с ним.

И я пошла. Мы остались вдвоем: он и я. Я хотела в последний раз сказать: «Я люблю тебя», и вдруг поняла: его здесь нет. Его уже нигде нет. И я бросилась бежать оттуда. Кто-то схватил меня за руку, женщина в низко надвинутой на лоб медицинской шапочке стояла рядом и с тревогой смотрела на меня.

— Вы его жена? — спросила она тихо. — Вы Юля? — Я кивнула. — Он пришел в себя перед самой операцией, — сказала она, — и звал вас, просил прощения.

— Что?

— Он повторил несколько раз: «Прости меня».

— Что? — закричала я и сползла на пол с долгим протяжным «ы-ы-ы» и наконец-то провалилась в беспамятство.

* * *

Мария устроилась на кончике стула, робко коснулась моего плеча.

— Может, все-таки поедешь? — спросила неуверенно. — Ты.., ты должна его проводить.

— Нет, — ответила я, отвернувшись к стене.

— Его мать.., ей очень тяжело, она не поймет, если тебя не будет…

— Я не поеду, — зло ответила я.

«Как она не понимает? — думала я. — Если я увижу, как его хоронят, мне никогда больше не увидеть его живым. Даже во сне. Я ничего не хочу, только бы удержать в себе его голос, его руки, запах его тела, его глаза. Пока все это живо во мне — есть надежда. Как же можно его хоронить?»

Машка была не в силах меня понять, ей казался чудовищным мой отказ ехать на кладбище. Скрипнула дверь, это Антон вошел в комнату.

— Маша, нам пора, — сказал неуверенно.

Она вздохнула и попыталась взять меня за руку, я отдернула ее и вдруг закричала с обидой:

— Он опять сбежал! Он, как когда-то, оставил меня. Он ушел, а я нет.

Я чувствовала, как у меня дергается правое веко, наверное, это было похоже на нелепое подмигивание и казалось отвратительным, потому что лицо Антона страдальчески сморщилось. Он обнял меня и прижал к себе, а потом взял на руки, точно я была ребенком, и ходил по комнате, как ходят, когда хотят успокоить дитя. А я, обняв его, заплакала, впервые за все это время, но слезы не принесли облегчения.

— Не беспокойтесь, — сказал он, положив меня на диван. — Мы все сделаем, как надо. Вам в самом деле незачем ехать.

— Уходите, — сказала я и отвернулась к стене.

* * *

Те дни почти не остались в памяти. Только обрывки воспоминаний, друг с другом вроде бы не связанные. Долгие допросы, одни и те же слова, повторенные много раз.

— Я понимаю ваше состояние, но мой долг найти убийцу вашего мужа, и я вынужден задать вам еще несколько вопросов.

Я на мгновение возвращаюсь к реальности и киваю. Отвечать на вопросы следователя нетрудно: я монотонно повторяю «нет» и говорю правду. Что я знаю о Павле? Очень много и ничего. Я знаю его голос, его тело, я знаю его привычки и его улыбку, я так хорошо его знаю… На что он жил? Какая разница! Теперь его нет.

— Кто мог желать его смерти? У вас есть какие-то подозрения на этот счет?

— Нет, — говорю я, хотя знаю ответ на этот вопрос. Я расплачиваюсь за грехи чужими жизнями. Только следователь меня не поймет, и я опять говорю «нет».

— Квартира, в которой произошло убийство, принадлежит некой Стефании Зарецкой. Как вы там оказались?

Я что-то отвечаю, но мой ответ следователю не нравится, он хмурится, глядя на меня.

— На месте преступления обнаружена крупная сумма денег. Вы знали о них?

— Нет.

— У вас есть какие-то соображения, откуда они могли появиться?

— Нет.

— Вы расписались с Тимофеевым незадолго до его смерти. Как долго вы встречались?

— Несколько дней.

— И сразу решили пожениться?

— Мы знали друг друга давно. Очень давно.

Следователь кивнул.

— Говорят, ваши отношения простыми не назовешь?

Я нахмурилась.

— Вы считаете, что я убила его?

«Наверное, он так считает», — думаю я. Но мне все равно.

— Я этого не говорил, — пожал он плечами. — Но я уверен, вы знаете или догадываетесь, кто это сделал.

— Нет.

«Разве мало желающих заработать? — продолжаю я уже мысленно. — Кто-то приказал, а кто-то убил. Те парни, которых мы встретили на дороге, все-таки добрались до него. Те или другие…»

Возможно, меня бы в самом деле обвинили в убийстве, но были показания соседки. Она видела, как я выходила из квартиры, и видела, как я вернулась. Однако за время моего отсутствия она дважды покидала лестничную клетку: первый раз, чтобы налить воды в ведро, второй раз, когда услышала, что в ее квартире звонит телефон. Она вернулась в квартиру, сняла трубку и услышала гудки, и тут же опять позвонили, потом еще раз. Она решила, что кто-то ошибся номером.

«Убийца вошел в квартиру, когда ее не было, — думала я. — А выйти, чтобы не столкнуться с ней, не мог. Вряд ли он еще до убийства знал номер ее телефона, хотя мог подготовиться и заранее. Женщину надо было убрать из подъезда, и кто-то из тех, кто страховал убийцу, ей позвонил. Парень на углу должен был задержать меня. Все верно. Эти ребята умеют выполнять свою работу».

Следователь, как и я, понимал, что это спланированное убийство. Он понимал и продолжал задавать все те же вопросы: как и почему мы оказались в чужой квартире, от кого прятались, откуда деньги. «Ничего, парень, — хотелось сказать мне. — Я приду в себя и разберусь. Я найду их, обязательно найду».

* * *

Я следила за Ником от самого казино, где он ужинал. Он вышел с высокой блондинкой, сел вместе с ней в свою машину, а я поморщилась. Впрочем, блондинка беспокоила меня мало. Я пристроилась за ними на своих «Жигулях», надеясь, что в потоке машин Ник не обратит на них внимания. Вскоре стало ясно: он направляется домой. Бросил джип возле подъезда и в обнимку с девушкой скрылся за дверью. Я достала из-под сиденья пистолет. Он лежал в тайнике, оборудованном в гараже, с тех самых пор, как мне впервые пришла в голову мысль убить Ника. Потом подобные мысли меня оставили, потому что я поняла, давно поняла: дело не в Нике. Но сейчас я думала иначе. Сунула пистолет за пояс джинсов, закрыла глаза, выжидая время. Полчаса, больше я не выдержала.

На двери подъезда домофон, но код я знала. Подбросила ключи от квартиры Ника, ловя их на ходу. Он сам однажды дал мне ключи в припадке великодушия. Добрый старина Ник. Дверь в квартиру открылась бесшумно, я вошла в темный холл. Голосов не слышно, тонкая полоска света из-под двери спальни. Я толкнула дверь, девица в ужасе вскрикнула, заметив оружие в моих руках. Ник резко приподнялся, но, увидев меня, спокойно лег на спину, закинув руки за голову.

— Ну что за манеры, радость моя? — сказал он насмешливо.

Девица, прикрываясь простыней, все еще испуганно переводила взгляд с него на мою руку.

— Убирайся, — сказала я ей.

— Чао, детка, — послал ей Ник воздушный поцелуй. — Продолжим в другой раз. И забудь поскорее то, что ты здесь видела.

Девушка проворно собрала свои вещи и выбежала из комнаты.

— Ты напугала мою девчонку, — вздохнул он. — Хочешь на ее место?

— Оружие под подушкой? — спросила я.

— Спятила? Я ведь не какой-нибудь бандит. К тому же я у себя дома. — Он опять вздохнул, покачал головой, точно был огорчен моим недоверием, и приподнял подушки, но осторожно: сначала одну, потом другую. — Убедилась? — Ник сел, сложил руки на груди и произнес нараспев:

— Да-а.., выглядишь хреново. Ты эту штуку убери, она меня раздражает.

— Придется потерпеть.

— Вот оно что. Допрос с пристрастием? Будешь стрелять? В самом деле будешь?

— А ты сомневаешься?

— Нет, — покачал он головой. — Не сомневаюсь. Оттого «пушка» в твоих руках меня и нервирует.

Он поднялся не спеша, дурашливо развел руками.

— Ничего, что я в таком виде? Впрочем, тебе не привыкать. Ну, что, дорогуша, пойдем на кухню, выпьем, поговорим.

— Сядь и не вздумай приблизиться.

Он присвистнул.

— Как сурово это прозвучало для моего бедного разбитого сердца. Значит, надумала вершить правосудие? Валяй. Нажми на курок. Надеюсь, тебе полегчает.

— Ты его убил? — спросила я.

— Ты дурой-то не прикидывайся, — посуровел он. — А может, ты в самом деле дура, а? Влюбленная дура, которую провели как распоследнюю лохушку. Ни за что не поверю, что ничего не поняла.

— О чем ты? — нахмурилась я.

— О твоем золотом мальчике. Ты в самом деле считала его благородным? Ну как же, рыцарь на белом коне, который явился, чтобы спасти тебя от злых дядей, каковым, безусловно, ты считаешь и меня. Зря, между прочим. На поверку оказалось, что твой единственный друг — именно я, а ты готова пристрелить меня, как собаку. Короче, так: давай стреляй или вали отсюда, сил нет видеть твою рожу.

— У него не было кассеты, — сказала я. — Он мне поклялся.

— Своей большой любовью? — хмыкнул Ник.

— У него не было кассеты, — повторила я.

— Не было. Зато было кое-что другое.

Он все-таки пошел на кухню.

— Надо срочно выпить, меня тошнит от твоей глупости.

И я пошла за ним, сунув пистолет за ремень джинсов, он казался мне бесполезной игрушкой, потому что я уже поняла: я не буду стрелять, и Ник это тоже знает.

На кухне он достал водку из холодильника, чертыхаясь, нашел две рюмки, разлил водку и залпом выпил. Спросил с усмешкой:

— Ты не задавалась вопросом, дорогая, почему ты до сих пор жива?

— Почему?

— Вот я и удивляюсь: почему? «Бабки» у ментов, документы неизвестно где, паренек отправился к праотцам, и где теперь всплывут бумажки, неизвестно. Хреновая ситуация, дорогуша.

— Что за бумаги?

— Понятия не имею. Но что-то очень ценное. Такое, за что не жалко отвалить сумасшедшие деньги. И это «что-то» было бы у нас, не будь ты такой дурой. — Он налил еще и уставился на меня своими рыбьими глазами. — Я ошибся в тебе, дорогая. Больно и горько сознавать это.

— Прекрати кривляться.

— Уже прекратил, — усмехнулся он. — Мальчик сказал тебе, зачем сюда явился? Нет? Уверен, что нет. Или выдумал что-нибудь сентиментальное: например, вдруг затосковал по тебе. Может даже, что ты ему по ночам снилась. Неужто угадал? Точно, угадал. Глазки-то как полыхнули. Я ведь говорил: мне твой паренек нравился, нашей породы. Орешин позаимствовал у хозяев не только кассету, но и некие бумаги, как теперь оказалось. И этих бумаг достаточно, чтобы изрядно испортить жизнь очень многим в этом городе. Бумаги Французу отдал сам Орешин, а кассету ты. О кассете мы знали, а про чертовы бумажки нет. Хотя были подозрения, были… Твой мальчик распрощался с кассетой, когда я его об этом попросил, но бумаги оставил себе. И несколько лет терпеливо ждал. Мы за ним все время приглядывали, но он вел себя образцово. А потом решил, что время пришло, и появился в городе. Ты ведь знаешь, зачем? Разумеется, знаешь. Чтобы договориться с Воропаевым, тот готов был заплатить сколько угодно за то, чтобы избавиться от конкурента, от серьезного конкурента. Француз вышел на одного человечка в его окружении, того самого, что потом исчез. Кстати, его нашли. Труп, разумеется. Отгадай, где? В канализационном колодце в Тихвинском переулке. Это совсем рядом с рестораном, где ты любишь предаваться порокам. Канализационный колодец место ненадежное, но когда нет выбора… Впрочем, я отвлекся. Француз не стал мелочиться и запросил миллион. И он бы его получил. Непременно бы получил, не вмешайся вдруг ты. Переговоры проходили в состоянии повышенной секретности, Воропаев опасался провокации. Француз был заинтересован в том, чтобы как можно меньше людей знали о них, и имел дело только с одним человеком, с тем самым Козыревым, что оказался в колодце. Когда ты появилась в баре, твой мальчик наверняка решил, что мы о его делишках пронюхали, и испугался. Контакты временно прекратил. Хотя я в тот момент еще даже ни о чем не догадывался. И знаешь почему? Я тебе верил. Думал, ты понимаешь, что в нашем положении чувства — непозволительная роскошь. Но ты, дура безмозглая… Кажется, я повторяюсь, извини, дорогая. Так вот, мальчик тебя подозревал, а ты лишилась последних мозгов и принялась демонстрировать свои чувства. И он тебе поверил. И начал безумствовать, что, впрочем, неудивительно. Меня самого иногда подмывает совершить что-нибудь героическое в твою честь. Француз решил все переиграть. И предложил документы Долгих, снизив цену ровно до половины, правда, потребовал тебя и твоего ребенка в придачу.

— И вы его убили, — сказала я с горечью.

— Нет, — покачал головой Ник. — Долгих вполне устроила предполагаемая сделка. Не спрашивай, почему он такой добрый, может, ему кровь надоела, а может, у него к тебе симпатия. К тому же деньги, которые потребовал Француз, для Долгих в общем-то пустяк.

— Он просто боялся, если вы попытаетесь убрать Павла, и документы могут оказаться у Воропаева, — усмехнулась я.

— Весьма вероятно, — кивнул Ник. — Главное, они договорились. Парнишка получил задаток и должен был отчалить за границу. Но он все же опасался подвоха и осторожничал. Оказавшись в безопасности, он должен был сообщить, где находятся бумаги и получить оставшиеся деньги. О деталях договора мне ничего не известно, но, думаю, они удовлетворили обе стороны. Однако был еще Козырев, который начал подозревать твоего Француза в нечестной игре. И мальчику пришлось с ним разделаться. Что смотришь, кукла? — усмехнулся Ник. — Он такой же, как все, не лучше и не хуже нас. И за приличные «бабки» был готов убить, глазом не моргнув. Что и сделал. Ему требовалось всего несколько дней на то, чтобы Долгих убедил Рахманова вернуть тебе сына, и он был уверен, что они у него есть. Даже если бы труп нашли, он считал, что эти несколько дней у него есть. Только после исчезновения Козырева Воропаев сообразил, что его водят за нос, и у вас на хвосте появились его ребята, которым ты продемонстрировала свои бойцовские качества. Не поверишь, я тобой восхищался.

— Вы следили за нами?

— В этом не было необходимости, но после исчезновения Козырева Долгих велел прикрывать Француза, чтобы он вместе с бумагами не оказался у Воропаева. Так что если бы ты не справилась, мне бы пришлось вмешаться. Знаешь, мне было очень грустно, детка, потому что тогда я уже понял: ты забыла, зачем я тебя отправил к Французу, забыла обо всем на свете. И не видать нам путевки в светлую старость. Отгадай с трех раз: кто упек дружка Рахманова в тюрьму? Впрочем, если напряжешься, и одного раза хватит. Правильно, твой Француз. Если бы ваш Тони узнал об убийстве, чего доброго мог кинуться к ментам. А так он был занят своими проблемами, и некоторое время Француз мог не беспокоиться. А потом уже мы начали прикрывать его. Кстати, он об этом знал, оттого и расслабился.

— Кто его убил, люди Воропаева?

— Нет, — покачал головой Ник. — Им нужны были документы, убивать в таком случае нелогично.

— Ты знаешь, кто убил? — сказала я, глядя ему в глаза.

Он опять покачал головой.

— К сожалению, нет. Трагическое стечение обстоятельств, детка, за что я уже получил нагоняй от руководства. — Он кивнул на потолок и хихикнул. — Человек предполагает, а господь.., у него на все свои планы. Когда вы устроились в той квартирке, я был уверен, что мои дорогие детки счастливо протрахаются все то время, пока Долгих уламывает сладкоречивого. А еще я считал, что ты для Француза лучшая охрана. Я-то думал, ты уже все поняла и держишь ситуацию под контролем. А ты… Ладно, опустим мое мнение на твой счет. Короче, я тоже малость расслабился и отправился в казино, принять душ и подкрепиться, оставив возле дома своих олухов. А их развели, как котят. Детка, там работали профессионалы. На первый взгляд, сплошные случайности, но на самом деле… — Он усмехнулся и покачал головой. — Тебе повезло, дорогуша, что ты отправилась в магазин, иначе в кровати было бы два покойничка. И давай без нытья, что лучше бы ты осталась там и все прочее… Может, ты сейчас и вправду так думаешь, но это чушь. Так что тебе повезло.

— Кто его убил? — вновь спросила я.

Ник опять пожал плечами.

— Я же сказал, не знаю. На твоем Французе грехов, как блох на собаке. Где-то, кому-то он дорогу перебежал, потому и сошел с дистанции у самого финиша.

— Ден должен знать, — вслух подумала я. — Он меня предупреждал.

— Гадюка? — усмехнулся Ник. — Не суйся к нему. А то все совсем плохо кончится. Для тебя плохо. Лучше подумай о том, в каком положении ты оказалась. «Бабки» у ментов. Долгих бумаг не получил…

— Ты думаешь, я знаю, где они?

— Я — нет. А что считают там… — он вновь устремил взгляд к потолку, — мне неведомо. В любом случае денежки придется отработать. Так что нас ждут трудовые будни. Побыстрее приходи в себя, и начнем искать эти чертовы бумаги, только уже для хозяев, дрянь ты моя беспросветно глупая. Менты еще долго будут таскать тебя на допросы и всячески действовать на нервы. Хорошо хоть убийство не пришили. Кстати, Рахманов подсуетился, не сам, но хорошего человечка нашел, вот тот в настоящее время с ментами и объясняется… Ты бы в самом деле меня пристрелила? — помолчав, спросил он.

— Не сомневайся, — ответила я.

Я не хотела верить тому, что он сказал, но знала: Ник говорил правду. Ту правду, которую я старательно прятала от себя, не желая замечать, не желая ее знать, даже думать о ней не желая.

* * *

В моих окнах горел свет. Я поняла, что там Машка, и устроилась во дворе, подальше от окон. Может, ей надоест ждать и она уйдет? Видеть ее не хотелось. Я вообще никого не хотела видеть. Она, как и Ник, считала Павла… Я так и не произнесла этого слова, ревела, размазывая слезы, и ждала. А свет все горел, и я в конце концов побрела в свою квартиру.

Машка сидела на диване, поджав ноги и положив голову на грудь Антону, который вроде бы дремал.

— Где ты была? — спросила она испуганно.

— Так, бродила по городу…

— Я звонила тебе.

— Забыла мобильный в машине. А вы чего здесь? Уже поздно. Антону завтра на работу.

— Я тебе борщ сварила, — сказала Машка. — Ты же совсем ничего не ешь.

— Я ужинаю у Виссариона.

— Зачем ты врешь? Ты там давно уже не появлялась. Он беспокоится, звонил мне.

— Просто сейчас такое время, когда хочется быть одной, — пожала я плечами.

— Давайте чай пить, а? — робко предложила Машка.

Мы молчали, и она торопливо прошла на кухню. Антон взглянул на меня и сразу же отвел взгляд, точно чего-то стыдился.

— Как вы себя чувствуете? — спросил осторожно.

«Что, интересно, он надеется услышать?»

— Хорошо, — ответила я.

— Вы… — промямлил он, — вам к врачу надо. У вас лицо дергается. Извините, — окончательно смешался Тони. Я кивнула, а он, собравшись с духом, сказал:

— Юля, я очень сожалею.., я.., я не знаю, что мог бы сделать, только чтобы все было по-другому.

— Перестаньте, — нахмурилась я. — Это он отправил вас в тюрьму.

Антон посмотрел мне в глаза и кивнул:

— Да, я знаю. То есть я догадывался… Я очень боюсь, что теперь вы сделаете что-то.., непоправимое.

— Не бойтесь, — усмехнулась я. — Человек такая скотина, ко всему привыкает. И я привыкну.

* * *

Дверь мне открыл охранник, высокий блондин, с которым мы уже встречались.

— Я хочу его видеть, — сказала я.

— Кого? — вроде бы удивился он, а я усмехнулась.

— Не прикидывайся.

— Подождите в машине, я узнаю.

Я вернулась в машину и стала ждать. Он не появлялся очень долго. Или мне так показалось? Наконец дверь открылась, парень подошел и постучал по стеклу, я открыла окно, и он сказал:

— У него нет времени.

— Я подожду.

Охраннику мой ответ не понравился, но он вернулся в дом. А я настроилась на долгое ожидание. Чего-чего, а времени у меня было в избытке.

Вторично блондин появился через два часа. Я усмехнулась, увидев, как он выходит из дверей, Ден никогда не отличался терпением. Я думала, что мне придется как минимум сутки ждать у его порога.

— Идемте, — хмуро бросил парень.

В холле доберманы настороженно следили за каждым моим движением.

— Оставьте, пожалуйста, сумку, — подчеркнуто вежливо сказал блондин.

Я бросила сумку на консоль.

— Новые правила? Обыскивать будешь?

Он все-таки усмехнулся.

— Я бы не против, только в другом месте, где кровать пошире.

— Тогда веди.

Мы прошли длинным коридором к уже знакомой комнате. Ден сидел в кресле, закинув ногу на ногу, в джинсах, босой, с голой грудью, играл пультом дистанционного управления, но телевизор был выключен. Взглянул на меня исподлобья, а я улыбнулась, привалясь к стене. Блондин тихо закрыл дверь за моей спиной.

— Салют. Спасибо, что нашел для меня время, — сказала я без намека на иронию.

— С чем пожаловала? — хмуро спросил Ден.

— Ты же этого хотел, — пожала я плечами.

— Да? — вроде бы удивился он.

— Да. Ты сказал, что я приползу, вот я и приползла.

Он усмехнулся.

— Не вижу.

— Хочешь полюбоваться?

— Хочу, — кивнул Ден.

Я расстегнула блузку, чтобы ему было интереснее, он смотрел на меня, не двигаясь, забыв про пульт, левая рука нервно сжала подлокотник, а я опустилась на колени и поползла, глядя в его глаза. Он напрягся, с шумом втянул в себя воздух, а потом вроде бы вовсе перестал дышать. Я взяла его руку, не отпуская его взгляда, и лизнула кончиком языка.

— Ты доволен?

— Более или менее, — усмехнулся он. — И часто ты это проделываешь?

— Это эксклюзив, специально для тебя.

— Польщен, — опять усмехнулся он и наконец вздохнул. А потом нахмурился. — Что я должен сделать для тебя на сей раз?

— Ты знаешь.

— Понятия не имею. Так что? Поквитаться за твоего муженька?

— Ты это сделаешь? — вскинула я голову.

— Конечно, нет. Я работаю за деньги. У тебя они есть? — Он подождал моего ответа и развел руками. — Тогда о чем мы говорим?

— Ты знаешь, кто его убил?

— Нет.

— Ты знаешь. Ты предупреждал меня.

— А ты послала меня к черту. Ты не хотела моей помощи, а теперь…

— А теперь я прошу: скажи мне.

— Просто сказать, и все? Возможно, мы договоримся. Я сказал, возможно, — криво усмехнулся он, увидев, как загорелись мои глаза. — Это будет стоить недешево.

— Обожаю торговаться, — хихикнула я. — Я-то рассчитывала, что цена прежняя, и приехала, чтобы соблазнить тебя.

Он провел рукой по моему лицу, сказал хрипло:

— Ставки выросли. Ты останешься у меня и уйдешь, когда я этого захочу. И будешь делать то, что я хочу. Все, что я пожелаю. Можешь поверить, я захочу многого.

— Не сомневаюсь. А потом ты назовешь мне имя. Я могу быть уверена?

— Я хоть раз обманул тебя?

— Нет.

— Значит, все честно. Твоя любовь против имени.

* * *

Он лежал на спине, закрыв глаза, осторожно гладил мое плечо и улыбался.

— Я тебя ревновал, — сказал тихо. — Смешно, правда? Я видел тебя с тем парнем. Я думал, мне наплевать, но это не так. Мне было трудно разобраться в себе, не очень-то я привык заниматься самокопанием, слишком все сложно для моих неповоротливых солдатских мозгов. Но мысли о тебе доводили меня до бешенства. Ты стояла у меня перед глазами, как будто в самом деле была рядом. Твое лицо и смеющиеся губы, твое тело, горячее, страстное, и твоя походка, которой нет ни у одной женщины, — как будто ты предлагаешь себя и ускользаешь, дразнишь и опять выскальзываешь из рук. Я лежал в этой комнате и смотрел в потолок. Точно так же я уже лежал однажды и думал, что умираю, а надо мной было небо, яркое, чужое, и солнце слепило глаза, а я лежал, вжатый в землю, и чувствовал свое бессилие, несправедливость и еще жалость к себе, потому что тогда, распростертый на земле чертовой гранатой, я вдруг понял, что умираю, и умирает не капитан такой-то, а умираю я, красивый парень, который еще долго мог бы жить под солнцем и даже творить добро. Я лежал и думал, что мне отпущено то же, что и любому другому, пришедшему в наш мир, и было нестерпимо жаль, что я не знал этого раньше. А еще было обидно. Чем я хуже других? Чем хуже твоего мужа? Почему я не могу узнать, какой ты бываешь, когда любишь? Почему твои руки не коснутся моего лица, и голос не будет заботливым и мягким, когда ты спросишь: «Что с тобой, милый?» Этот мир обманул меня, девочка. Я прошу не так много, но и того никогда не получу.

Я зажмурилась, сжалась в комок. Мне хотелось, чтобы он ушел в свои воспоминания и забыл про меня. Но он склонился ко мне и сказал:

— Посмотри на меня… — И я покорно открыла глаза. — Я никому не верю. Даже своим парням доверяю лишь наполовину, а тебе я верю, черт знает почему. Мне кажется, ты бы не предала, если бы любила.

Он лег сверху и долго целовал меня, до боли сжимал мою грудь, глаза его были бессмысленными, а в изгибе губ было что-то трагическое. И я вдруг почувствовала страх, нет — ужас, и захотелось вскочить и бежать отсюда.

— Скажи мне «я люблю тебя».., я так хочу.., скажи…

— Я люблю тебя, — с трудом сказала я, задыхаясь от брезгливости, а еще от жалости к себе, к своему телу, к своим губам, сказавшим это.

Он тихо засмеялся, и руки его стали требовательными, злыми. По моим щекам текли слезы, а он жадно слизывал их.

* * *

От воды в бассейне шел легкий аромат жасмина, в полумраке зала мягкие кресла казались сказочными чудовищами. Я наблюдала за игрой теней и света на мозаике пола, чувствуя на себе взгляд Дена. Я успела свыкнуться с перепадами его настроения: то он был яростным, злым, извращенно чувственным, то вдруг становился нежным и просил моей любви. Он подошел ко мне сзади, наклонился, целуя мою шею, и шепнул:

— А ты терпелива.

Я сжала его руку и закрыла глаза.

— Ты мне скажешь?

— Конечно.

— Сейчас?

— Если хочешь.

— Хочу.

Он засмеялся, сцепил руки на моей груди — крепко, так, что теперь я не могла двигаться, — и сказал:

— Поздравляю, дорогая. Ты сутки напролет ублажала убийцу своего ненаглядного мужа.

— Желаешь отыграться? — усмехнулась я. — Ты это выдумал, подонок, выдумал.

Я хотела подняться, но он только сильнее сцепил руки, удерживая меня.

— Я мог бы соврать, что просто выполнял заказ и мои парни пристрелили его. Но не буду этого делать. Его убил я. Убил ради удовольствия, как своего говнюка папашу. Я бы и тебя убил, окажись ты там. Увидел бы тебя куском мяса, обыкновенной падалью, и наваждение бы кончилось. Но потом подумал, что это слишком легкая смерть для тебя, — вздохнул он и заговорил тише. — Я убью всех, кто тебе дорог. И когда не останется никого рядом, ты придешь ко мне, потому что, когда некого любить, дорожишь тем, кого ненавидишь.

— Чертов клоун, — сказала я и засмеялась. Я хохотала, как сумасшедшая, пока он не разжал руки и не ударил меня. — Тебе в самом деле следовало убить меня, ублюдок. Потому что то, что ты называешь наваждением, никогда не кончится. Не я, а ты приползешь ко мне и опять начнешь выпрашивать то, что другим достается просто так.

— Грязная шлюха! — рявкнул он. — Ты просто грязная шлюха!

— Конечно, — засмеялась я. — Я грязная шлюха, от которой ты сходишь с ума. Сколько ты, думаешь, продержишься теперь: месяц, два? Но нет, не мечтай, приползешь очень быстро, и я назначу свою цену, можешь мне поверить.

Я не успела договорить — он опять ударил меня. Я не удержалась в кресле, и он стал бить меня ногами, молча, с каким-то сладострастным упорством. Я опять начала хохотать, а потом закричала от боли. На мои вопли прибежала охрана, блондин с трудом оттащил Дена — тот был невменяем.

Я не помню, как я оказалась в своей квартире, скорее всего, меня доставил туда все тот же блондин. Я очнулась по соседству со своим диваном, лицо перепачкано кровью, которая успела засохнуть. Я поднялась со стоном и отправилась в ванную. Умылась холодной водой, избегая смотреть в зеркало.

— Еще немного, детка, — сказала громко. — Потерпи еще немного.

* * *

В баре на меня косились. Я сидела здесь часа три и, по прогнозам бармена, уже давно должна была свалиться со стула, но держалась, чем приводила парня в замешательство. «Однако пора уходить», — подумала я, достала мобильный телефон и набрала номер Ника.

— Ники-бой, — хихикнула я. — Народ вокруг нервничает, ноги меня не держат, и за выпивку расплатиться нечем. Забери меня отсюда.

— Вот еще! Звони подруге.

— Ни к чему ей видеть мою пьяную физиономию.

— А мне зачем?

— Ну, не знаю.., придумай что-нибудь.

— Башку тебе оторвать, что ли? — вздохнул Ник. — Второй час ночи, я спать хочу.

— Ну и черт с тобой, — сказала я и погрозила пальцем бармену. — Он меня не любит.

— Вызвать вам такси? — хмуро спросил он.

— Такси — это хорошо. Но лучше я еще выпью.

— Слушайте, вам давно пора…

Что там мне пора, было неинтересно, я смотрела на него и улыбалась. Ему надоело болтать, он замолчал и отошел. Зато появился мой дорогой друг, приблизился, взглянул на меня и присвистнул.

— Ну и рожа. Кто ж тебя так отделал?

— Хулиганы на улице. Вот чертов город…

— Давно она здесь? — обратился Ник к бармену.

— Давно. Но сюда она явилась уже навеселе, и здесь ее никто не трогал. Мы закрываемся, — добавил он неуверенно.

Ник расплатился и повернулся ко мне.

— Потопали, ошибка природы. Блин, ты хоть стоять-то можешь?

— Конечно, нет, — обиделась я. — Стала бы я тебе иначе звонить. Ники-бой, не смотри так сурово, мое сердце разрывается от горя.

— Нет у тебя сердца, а вот печень наверняка есть, и завтра она о себе напомнит.

Переругиваясь, мы смогли добраться до его машины, то есть это Ник смог добраться, я-то просто висела на нем.

— Где твоя тачка? — спросил сердито.

— Не помню. Хрен с ней, лишь бы ты был рядом. Хочешь, я тебя поцелую?

— Ну, уж нет, у меня желудок слабый.

Свою машину он поставил на стоянке, когда мы въехали во двор моего дома, из чего я заключила, что он намерен у меня остаться. Добравшись до своего дивана, я сложила руки на груди и принялась хихикать.

— Ох, уж мне эти интеллигенты… — покачал головой Ник. — По-человечески уйти в запой и то не могут. Ну, опять папу не слушаешь? Побежала к Дену, и что, порадовал он тебя? Узнала, кто Француза шлепнул? А теперь, значит, в запой? Раскрасил он тебя будь здоров. Что, кинулась на него с кулаками? Представляю, как забавно это выглядело. А ведь я тебя предупреждал. Не суйся, будет хуже. Ну, что теперь?

— Не мог бы ты немного помолчать и не мелькать у меня перед глазами? — жалобно попросила я.

— Если уж ты выдернула меня среди ночи из постели, я имею право высказаться, — буркнул он. — Ты наглядный пример известного утверждения, что человек кузнец своего счастья. Если бы не твоя непроходимая глупость… Ох, тошно мне! Ты каким местом думала, когда просила одного своего любовника охранять другого? Затейница ты наша. Знала, что братишка Ден спятил от твоих прелестей, и решила с ним поиграть? А теперь пьешь горькую, оттого что узнала: укокошила ты мужа своими золотыми ручками?

— Ты ведь знал, что он убил? — серьезно спросила я.

Ник недовольно покосился в мою сторону.

— Догадывался. И ты догадывалась, разве нет? — Я кивнула. — Тогда какого дьявола пошла к нему? Это что, припадок мазохизма?

— Ники-бой, хочешь, я тебе кое-что скажу? — усмехнулась я.

— Валяй.

— Я его убью.

— Кого? — развеселился он, а потом присвистнул:

— Э-э, милая, на свете найдется немало людей, которые с радостью отвалили бы тебе за его голову приличные «бабки». Нет, чушь, мечты и напрасное томление духа. Как ты надеешься провернуть такое? Я из спортивного интереса спрашиваю.

— Я думаю над этим.

— Думает она… — фыркнул Ник. — Ты лучше скажи, чем думала, когда к нему отправилась? Теперь он…

— Мне важно было, чтобы сам Ден мне все сказал, — перебила я.

— Да-а? Это зачем же?

— А ты подумай.

— Ты хочешь грохнуть парня и являешься к нему, чтобы он в грехе покаялся, сказал: да, убил, мол, и теперь ты с чистой совестью можешь убить меня?

— Примерно так… Ты дурак, Ник, — сказала я со вздохом, а он забеспокоился, хмуро меня разглядывал и даже начал ерзать. — Ну, давай, давай, парень, напрягись, — подзадорила я.

— Я сегодня практически непьющий, — пригорюнился Ник, — и твоих гениальных мыслей не постигаю.

— Так и быть, намекну, — усмехнулась я. — Как думаешь, Ден мог предположить, что я подозреваю его в убийстве?

— Если не считает тебя идиоткой, конечно.

— И если бы я вдруг появилась как ни в чем не бывало и начала демонстрировать свою привязанность, что бы он решил?

— Что ты затеяла какую-то пакость.

— Правильно. И стал бы вдвойне осторожнее, а у него и так не дом, а крепость, и без охраны он нигде не появляется. Шансы нулевые, тут ты прав.

— А теперь, когда он сказал тебе, кто убийца, шансы возросли? — съязвил Ник.

— Самую малость. Мы выяснили наши отношения и пришли к выводу, что они невероятно сложны. Я осталась с синяками, а он с пониманием, что у него я больше никогда не появлюсь. Так что если он решит продолжить наше общение, ему придется выбрать другое место. То есть теперь его буду выбирать я.

— А ты не проста, — хихикнул Ник, посидев столбиком некоторое время.

— Ники-бой, я его убью. Я команданте поклялась, и если не сдержу слово, меня совесть замучает.

— Его парни тебя достанут. Бежать придется очень далеко, на другой конец света, но они тебя и там найдут. Дело чести, так сказать.

— Мне нравится, что ты стал говорить серьезно, — усмехнулась я.

— А что с этого буду иметь я? — ухмыльнулся Ник.

— Что, если документы у Дена? — высказала я предположение.

— Маловероятно. Я бы сказал, весьма маловероятно.

— Я думаю по-другому.

— Он что-то сказал тебе? — насторожился Ник.

— Намекнул.

— Вот черт… Но это невозможно.

— Почему? Он следил за Павлом и мог узнать, где Павел их прячет.

— Ты мне голову морочишь, дрянь эдакая! — разозлился Ник.

— Конечно. Мне нужна твоя помощь, и я морочу тебе голову. Ну, так как?

— У тебя ничего не выйдет. Он не клюнет. Он же не идиот.

— Он значительно хуже, — утешила я. — У Дена нет мозгов, одни инстинкты. Сейчас он чувствует запах самки и пойдет напролом.

— Ставка высока, а на руках у тебя не карты, а дерьмо. Никаких шансов.

— Ну и черт с тобой, — усмехнулась я.

* * *

«А ведь Ник прав, — с тоской думала я, вышагивая по комнате. — Как ни страшно для меня это звучит, но он прав: я сама убила Павла. Я думала, что спасаю его, а наоборот, подтолкнула к гибели. Если бы я не навязала ему свою любовь, сейчас он был бы жив, получил бы деньги, о которых мечтал всю, жизнь, и, может быть, в самом деле отправился на Таити».

Я могла сколько угодно терзать себя подобными мыслями, но ничего не способна была изменить. Зато у меня появилась цель, пусть убогая, дрянная, лживая, но цель, которая не позволит мне вскрыть себе вены и умереть. По крайней мере сейчас. Возможно, потом будет еще цель, и еще… «Неужели я опять цепляюсь за свою жизнь?» — с ужасом подумала я и зажмурилась от отвращения к себе. К черту мысли, у меня есть цель. С завтрашнего дня я не буду думать о Павле и не буду жалеть себя. Я буду думать только о том, как убить Дена. Я стану красивой и буду улыбаться мужчинам, и поужинаю с Рахмановым, если он позовет, и буду спокойной. Мне надо быть очень спокойной, мне нельзя сорваться, иначе я проиграю. Вот только с Машкой видеться не надо, Машку не обманешь.

Я вернулась в прихожую, опустилась на корточки напротив команданте и сказала:

— Давай поговорим о методах ведения партизанской войны.

* * *

Через три дня я позвонила Рахманову, спросила смиренно:

— Я могу увидеться с сыном?

— Вспомнила, что у тебя есть сын? — презрительно ответил он, но тут же сменил тон:

— Когда ты хотела приехать?

— Сегодня.

— Сегодня я очень занят.

— Я не собираюсь встречаться с тобой, я хочу увидеть сына. Там два добермана в юбках, вполне достаточно для счастливого свидания.

— Хорошо, — подумав, сказал он. — Приезжай часов в пять, я распоряжусь.

В пять я была около его дома, охранник встретил меня возле калитки. Надежда Степановна ждала в дверях.

— Разувайся, — рыкнула она грозно. — Нечего грязь с улицы таскать. И руки вымой, прежде чем идти к ребенку.

Я сбросила туфли и прошла в ванную. В детскую она направилась вместе со мной.

— Полчаса. И я буду рядом.

— Это так необходимо?

— А ты как думала? От такой, как ты, можно ждать чего угодно. Еще наберется от тебя всяких пакостей.

Полчаса под неусыпным оком дракона в белом переднике были для меня сущей пыткой.

— Все, — сказала Надежда Степановна, поднимаясь ровно через тридцать минут. — Ребенка пора кормить.

Она взяла его из моих рук, и тут я увидела, как она смотрит на него, как бережно держит, и поняла, что тетка-дракон не просто привыкла к нему — она любит моего сына. И простила ей все. И сказала то, что и не думала говорить минуту назад:

— Спасибо вам.

Надежда Степановна вроде бы растерялась. Мы стояли и смотрели друг на друга, она нахмурилась и вздохнула, а потом сказала то, что, наверное, тоже не собиралась говорить:

— Ты не переживай, Коленьке здесь хорошо, отец его любит.

В комнату заглянула няня и шепотом сказала:

— Хозяин приехал.

— Не беспокойтесь, я ухожу, — заторопилась я.

Мы столкнулись с ним в дверях, Рахманов окинул меня взглядом, придерживая дверь, а я молча выскользнула на улицу. На следующий день, ближе к вечеру, он приехал ко мне.

— Прекрасно выглядишь, — сказал, когда я открыла дверь. — Антон уверен, что ты страдаешь, а непохоже. Может, менты не такие уж идиоты, подозревая тебя? Может, ты сама убила мужа?

— Может, — кивнула я. — Ты приехал, чтобы услышать мое признание?

— Следствие не закончено. Я приехал кое-что обсудить.

— Тогда проходи.

Он устроился в кресле, с неприязнью оглядываясь. Его раздражало все, и я в первую очередь.

— С работы уволилась? — спросил хмуро.

— Зачем мне работать, твоих денег более чем достаточно.

— И что ты собираешься делать?

— Просто жить.

Я подошла к окну и стала смотреть во двор, чувствуя взгляд Рахманова. Через минуту он оказался рядом.

— Кажется, у нас у всех непростой период, — неожиданно сказал он. Голос звучал странно, как будто он пытался справиться с волнением, знал, что это у него не получается, и злился на себя.

— Да, — кивнула я.

Олег положил мне руку на плечо, и я осторожно ее погладила, по-прежнему глядя в окно. Он все-таки задал вопрос, без которого не мог обойтись.

— Ты любила его?

— Не больше, чем тебя, — ответила я. — Просто он обещал вернуть мне ребенка.

— Был более простой способ, — еще тише сказал он, я молчала, и его это тревожило. — Мы могли бы… — он вздохнул. — Почему бы нам не отправиться отдохнуть куда-нибудь?

— Вместе с Коленькой? — резко повернулась я.

И Рахманов вновь стал самим собой. Едва заметно поморщился и ответил:

— Дорогая, тогда придется брать и нянек. Чертовы бабы мне и дома надоели, нормального отдыха не получится.

— Значит, вдвоем?

— Почему бы и нет?

* * *

Через неделю мы улетели за границу, где пробыли несколько дней. В аэропорту нас встречал Антон. Я избегала его взгляда, нервничала, оттого много болтала, хвасталась подарками, держала Рахманова под руку и без конца жалась к нему. То есть вела себя, как идиотка.

— Предлагаю напиться, — весело сказал Рахманов. — Тони, как ты? Заберем Машку и — в ресторан.

Антон тоже чувствовал неловкость и, сидя в ресторане напротив, старательно избегал моего взгляда. А когда наши взгляды все-таки встречались, в его глазах я видела жалость.

Я вышла в дамскую комнату, мыла руки, стоя перед зеркалом, когда там появилась Машка.

— Как там мужчины, не скучают? — улыбнулась я.

Она смотрела серьезно и молчала. Я тщательно вытерла руки, бросила салфетки и шагнула к двери.

— Юлька, что происходит?

— В каком смысле? — удивилась я.

— Что ты задумала?

— Ничего, — пожала я плечами.

— Я могу помочь? — жалобно произнесла она.

— Нет. То есть я хотела сказать, все нормально. У меня, по крайней мере. Идем, а то мужчины решат, что мы злословим на их счет.

На следующий день объявился Ник.

— Как там на жарком юге? Сладкоречивый, поди, неделю на тебе верхом скакал? Вчера его видел, рожа невыносимо довольная.

— Не ревнуй. Что, от меня убыло?

— Да вроде нет. Радость моя, а ты папу не дуришь? Может, бумажки у тебя?

— Глупостей-то не говори, — осадила его я. — Будь они у меня, я и мой сын уже были бы далеко отсюда. А я где? Рядом с тобой. И по-прежнему любовница Рахманова.

— Как тебе, кстати, это удалось? — хмыкнул он.

— Ты не поверишь, дорогой, легче легкого. Хочешь, напьемся сегодня, как в старые времена?

— А сладкоречивый?

— Ему об этом знать ни к чему.

— Ты на что папулю толкаешь? Ладно, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Месяц пролетел в какой-то безумной суете. Я болталась по магазинам, выбрала себе кучу платьев, потом купила новую машину.

— Дорогая, ты меня разоришь, — не выдержав моих аппетитов, взмолился Рахманов.

— Я еще даже не начала как следует.

— Чем тратить деньги на ерунду, лучше бы подумала о квартире. Тебе давно пора ее сменить. Не квартира, а сарай, у меня мурашки по коже каждый раз, когда я захожу сюда.

— Я хочу не квартиру, а дом, — ответила я.

— Умерь свои аппетиты, — нахмурился Олег.

— Не купишь ты, купит кто-нибудь другой.

— Черт! — выругался он. — Я не желаю слышать ничего подобного.

— Привыкай. Я собираюсь замуж. За кого-нибудь богатенького и глупенького.

— Есть уже кто на примете?

— Пока нет, но я над этим работаю.

— Да? Прекрасно. А что будет со мной?

— Ничего, полагаю, — удивилась я. — Ты останешься моим любовником. Нам придется скрывать нашу страсть от общественности, и это придаст пикантность нашим отношениям.

— Такое впечатление, что ты спятила, дорогая.

— Ты не далек от истины, дорогой. Так что там насчет дома?

— Тебе на берегу с видом на реку, с собственным причалом и яхтой? — съязвил он.

— Не отгадал. Я уже выбрала место и, в общем-то, выбрала дом. Теперь осталось найти парня, который мне его купит.

— Да? Интересно.

Я достала из шкафа карту и разложила ее на столе.

— Вот здесь.

— Господи, да это глушь несусветная, — покачал годовой Рахманов. — Двадцать километров от города. На кой черт тебе там дом?

— Я собираюсь жить весело, а когда устану от городской суеты, у меня будет надежное убежище. Тихо, спокойно. Буду медитировать и смотреть на звезды. Взгляни на схему, вот этот дом продается. Очень симпатичный домик, с бассейном, в стороне от других домов, практически в лесу.

— Радость моя, ну что за странные фантазии? — вновь покачал он головой. — В конце концов, там просто опасно оставаться, никакой же цивилизации! Да я места себе не найду от беспокойства, если ты в своем дурацком доме будешь одна.

— Отлично, значит, начнешь приезжать почаще.

— Но почему именно это место, объясни?

— Потому что, когда я была маленькой, мы с отцом ездили туда на рыбалку.

— И сколько стоит счастье?

Я ответила, а он кивнул.

— Ладно, я подумаю.

— Думай. Я смогу завтра встретиться с сыном? — сменила я тему.

Он все-таки смутился.

— Не стоит вам видеться слишком часто, мальчик может привыкнуть… Я думаю только о его благе, дорогая, — скороговоркой закончил он;

Я поспешно отвернулась, чтобы он не видел моего лица. Зато ровно через неделю я получила в подарок дом. Тот самый.

Ник очень веселился по этому поводу. Мы отправились с ним в казино, что меня, признаться, удивило: к игре он относился серьезно и мое присутствие никогда не приветствовал. И вдруг такое приглашение… Я старалась соответствовать, шептала ему на ухо «дорогуша, я принесу тебе удачу» и прочие глупости, а он загадочно ухмылялся.

Вскоре причина стала ясна. Ник устроился за столом, а я обреталась рядом с бокалом шампанского. Перевела взгляд на соседний стол и увидела Дена. Разумеется, он тоже увидел меня. Впрочем, не заметить меня было бы трудно. Мгновение мы смотрели в глаза друг другу, я улыбнулась и кивнула на дверь. За ней, как я знала, находится что-то вроде комнаты отдыха. Он едва заметно усмехнулся, а я отвела взгляд, облокотившись на плечо Ника.

Через, двадцать минут Ден поднялся и исчез за той самой дверью. Я выждала еще десять минут и направилась следом, толкнула дверь и увидела его. Он сидел за столом, верхний ящик был выдвинут, и его рука лежала рядом. Возле Дена замерли двое ребят из охраны, впились в меня взглядом, точно надеялись прожечь насквозь. Я согнулась пополам и захохотала.

— Да ты боишься меня, Ден? — спросила насмешливо. — Вот умора! Пойду расскажу Нику, он умрет от смеха.

Его физиономия побагровела, он сжал ладонь в кулак, а я сделала шаг назад.

— Стой! — крикнул он.

— Иди за мной, песик, — пропела я, — я дам тебе сладкую косточку… — И успела прикрыть за собой дверь, увернувшись от полетевшей в меня бутылки шампанского.

В зале Ден больше не появился, что я сочла хорошим признаком.

В том, что он постоянно и пристально наблюдает за мной, я не сомневалась и, внезапно увидев однажды блондина из его гвардии рядом с собой, не удивилась.

Я тогда ждала Рахманова в баре, сидела возле стойки с чашкой кофе, и вдруг он материализовался, устраиваясь в кресле слева от меня.

— Привет, веселая вдова, — сказал насмешливо.

— Просто я открыта для новых чувств, — широко улыбнулась я.

— Чувства новые, а трахают тебя все те же, — хмыкнул он. — Рахманов и этот паршивец Ник.

— Как мило. Ты что, следишь за мной? Для хозяина стараешься или у тебя личный интерес?

— Для личного интереса у меня здоровья не хватит.

— Как жаль. А с виду ты парень хоть куда. Что там мой дурачок, все сидит взаперти и строит планы мести?

— В последнюю нашу встречу ты выглядела хуже некуда, и если б не я…

— Хочешь получить награду?

— Ты его дразнишь, — нахмурился блондин.

— Конечно, — хихикнула я. — Он в самом деле меня боится? Забавно.

— Ты его дразнишь, а когда он окончательно лишится рассудка… — Он замолчал, предлагая продолжить мне.

— Я начну из него веревки вить, — кивнула я. — Знаешь, скорее всего, все закончится весьма банально: я стану твоей хозяйкой. Утром скандал, к вечеру драка, ночью умопомрачительный секс, и каждый год по ребенку.

— Ну, ты и стерва… — покачал он головой.

— Да мы все такие, — отмахнулась я.

В следующий раз мы встретились с Деном в ресторане, куда меня привел все тот же Ник. Мы уже изрядно выпили, Ник изводил меня мыслями на тему глупости баб вообще и моей непроходимой в частности. А я обещала ему райское блаженство, если он наконец заткнется.

— Твой дружок, — вдруг сказал он. — Уже полчаса на тебя таращится.

— Кого ты имеешь в виду, милый? — мурлыкнула я.

— Гадюку, естественно. Сидит за твоей спиной с каким-то хмырем и двумя шмарами. Рыжая так к нему и липнет, а наш мальчик очень огорчен, что ты этого не видишь.

— Я вообще его видеть не хочу, — засмеялась я.

— Ты оставила свою глупую идею, детка? — съязвил Ник.

— У меня же никаких шансов.

— Слава богу, ты меня успокоила. А то папа плохо спал по ночам из-за твоих планов. Сытая жизнь пошла тебе на пользу, ты заметно поумнела.

— Дорогуша, — усмехнулась я, — давай поспорим на твою тачку, что я шлепну этого урода? И вовсе не потому, что он здорово меня допек, просто хочу доказать тебе, что кое-чего стою.

— Так я тебе и поверю, — скривился Ник. — Тебе плевать на меня.

— Правильно не веришь. Мне на всех плевать. Но «мой дружок», как ты его называешь, уже практически покойник, только пока ничего об этом не знает.

И я повернулась, чтобы увидеть Дена. Опять наши взгляды встретились, как тогда в казино, и я послала ему воздушный поцелуй. Но сразу отвернулась. Потом чуть передвинула стул, чтобы Ден мог видеть меня в профиль. За неимением другой аудитории пришлось пробовать свои чары на Нике. Левая рука на спинке стула, я небрежно наматываю прядь волос на указательный палец, не забывая томно поводить плечами, насмешливо гляжу на Ника и болтаю всякую чушь, то и дело смеясь…

— Мама дорогая, — завопил вскоре Ник. — За что мне такое счастье? Могу публично оконфузиться, уже нет никакого терпения. Деточка, это не твоя ножка упирается мне в жизненно важные органы? Да я сволочь Гадюку сам убью: такой стресс для моего организма, а какая обида, что все это предназначается не мне.

— Да ладно, и тебе обломится.

— А парня повело, — хихикнул Ник. — Пьет, бедолага, и уже не стесняясь жрет тебя глазами. Я начинаю переживать, как бы и он публично не оконфузился. Что делают с нами, бедными, сучки вроде тебя.

— Сматываемся, — предложила я.

— Самое время, — кивнул он.

Ночью раздался звонок, я сняла трубку и не удивилась, услышав голос Дена.

— Значит, я твой дурачок, который сидит взаперти и строит планы мести? — спросил он.

— Боже! — простонала я. — Мальчик что, стенографировал наш разговор?

— Просто у него хорошая память.

— Поздравляю.

— Идея об умопомрачительном сексе и каждый год по ребенку мне, кстати, понравилась.

— Не бери в голову, я пошутила.

— Но ты об этом думала?

— Разумеется. Я и сейчас об этом думаю.

— Ты одна?

— Конечно.

— А как же Ник?

— Ему мало что перепадает. К тому же он боится Рахманова, вот я и думаю о тебе, а вовсе не о нем.

— И что ты обо мне думаешь?

— Ты чокнутый сукин сын, и я безумно хочу тебя.

— Врешь.

— Жаль, что тебя нет рядом, мог бы проверить.

— Ты меня ненавидишь.

— Ты меня тоже. И что? Одно другому не мешает.

— Говорят, ты живешь на широкую ногу? Новая тачка, шикарная дача.

— Скромный домик, но там есть бассейн, в котором я плаваю по ночам под звездами.

— Одна?

— Когда как. Иногда воображаю, что с тобой.

Он усмехнулся:

— Ты думаешь, я поверю? Я убил твоего мужа.

— Не меня же, в конце концов. Спроси у десяти женщин, хотели бы они, чтобы из любви к ним мужчина совершил убийство. Восемь начнут охать «ах, нет, ни за что на свете», а две скажут правду, что мечтают об этом.

— Ты меня дразнишь.

— Конечно. И это только начало. То ли еще будет, милый.

— Чего ты добиваешься? — посерьезнел он.

— Ты знаешь.

— Нет.

— Знаешь. Ты приползешь ко мне на коленях.

— И что потом?

— Я придумаю что-нибудь интересненькое. Обещаю, скучно не будет. Ох, как я хочу этого, дорогой…

— Ты таскаешься с Ником по кабакам. Куда, к черту, смотрит твой Рахманов?

— А он уехал в Москву на целых две недели. Меня с собой не взял, вот я и решила, что он заслуживает того, чтобы его проучили.

— Ты нарочно пришла в ресторан, знала, что я там буду…

— Кончай прикидываться! Это ты знал, что я там буду, твои орлы глаз с меня не спускают. Ладно, ты мне надоел. Спокойной ночи, милый.

Теперь моя жизнь протекала от звонка до звонка. Я смиряла себя, заставляя быть терпеливой.

— Чем занимаешься, сладкая?

— Разрабатываю план операции.

— Как подразнить меня?

— У тебя мания величия. Сегодня на Дворянской я видела колье — сапфиры и бриллианты. Восхитительная вещь. Олег жалуется, что я его разоряю. Значит, надо придумать что-то такое, чтобы он сам захотел мне его купить.

— Я куплю тебе десяток колье и полсотни платьев. Или сотню, если хочешь. Что еще? Самолет, вертолет? Только скажи. — Он смеялся, но говорил почти серьезно.

— У тебя я ничего не возьму.

— Ну, мы еще посмотрим…

Уже к обеду появился блондин. Дальше порога не прошел и протянул мне бархатный футляр. Я вынула колье и сказала:

— Помоги.

Скинула с плеч халат, обнажая грудь, парень долго возился с застежкой, сцепив зубы.

— Завязывай со своими шуточками, — сказал глухо. — Кончится тем, что он тебя пристрелит.

— Вряд ли. Ему они так же нравятся, как и мне, — усмехнулась я и взглянула на себя в зеркало. — По-моему, потрясающе, но я его не возьму. — Я сорвала колье с шеи и сунула в руки парню. — Топай отсюда.

— Ну уж нет! — рявкнул он. — Он опять пошлет меня к тебе, а я не намерен бегать туда-сюда.

Он сгреб меня за плечи, пытаясь вернуть мне колье, а я сказала:

— Поаккуратней! Скоро вся ваша контора будет работать на мои капризы, а ты будешь подавать мне тапочки, мальчик.

— Я тебя сам убью, — с чувством сказал он, — если у него ума не хватит!

И снова звонок.

— Ты не взяла мой подарок.

— Конечно, не взяла.

— Ладно, я сам надену его тебе на шею.

— Если предварительно свернешь ее.

— Так оно, возможно, и будет.

— Пошел к черту, Ден, ты мне надоел. Я лежу в ванне и думаю о приятном, а ты портишь мне настроение.

— Хочешь, я сейчас приеду? — спросил он. Спокойнее, это проверка.

— Приедешь? Разве я сказала, чтобы ты приезжал? Тебе мало было сделать мне больно, тебе захотелось меня унизить. Думаешь, я тебе это спущу? Лучше опять пришли своего мальчика, того высокого блондина.

— Макса?

— Так его зовут Макс? У него такой взгляд… Уверена, он знает, как доставить женщине удовольствие.

— Черт! — выругался Ден и заговорил преувеличенно ласково:

— Сладкая, а как далеко я должен ползти? Я на тот предмет, что на улице дождь и я испачкаю себе брюки.

— Мне нравится, что мысль поползать тебя уже не пугает, — хихикнула я.

— Господи, мне бы только до тебя добраться, — простонал он. — Давай встретимся. Нейтральная территория, ничего опасного.

— Для меня или для тебя?

— Для тебя, милая, для тебя. Ты сможешь вдоволь повалять дурака, а я смогу тобой полюбоваться.

— Так и быть, поужинаем вместе. Но ничего больше.

— Конечно, сладкая. Где?

— Все равно. Выбирай сам.

Он перезвонил уже вечером.

— Жду тебя в «Павлине» через двадцать минут, о'кей?

«Похвальная предусмотрительность», — мысленно усмехнулась я.

— Если смогу, — ответила я.

— Что с твоим голосом?

— Немного выпила, встретила старого друга.

— Какой, к дьяволу, друг? Я жду тебя.

Я подъехала к ресторану, достала флягу и прополоскала рот водкой, сунула сумку под мышку и пошла к дверям. Блондин пасся в холле.

— Опять ты, дорогуша, — сказала я. — Ты по мне скучаешь?

— Иди, он в зале, — буркнул Макс.

— Обязательно, — кивнула я. — Только загляну в одно место. Я немножечко не в форме.

Я прошла в кабинку, подняла крышку сливного бачка. Иногда полезно смотреть гангстерские фильмы. Я долго думала, где оставить оружие, и «Крестный отец», сам того не ведая, подсказал идею.

Ден сидел за столом, увидев меня, поднялся навстречу.

— Ты опоздала на полчаса, — сказал весело.

— Хорошо, хоть вообще добралась. Что будем пить?

— А что ты хочешь?

Он усердно подливал мне весь вечер, знать не зная, что алкоголь на меня не действует.

— Поедем ко мне, — произнес глухо, сжав мою руку.

— Еще чего, в прошлый раз я даже не помнила, как покинула твой гостеприимный дом.

— Сама виновата.

— Вот что, ты мне надоел, — нахмурилась я. — Проваливай. Я сама расплачусь.

Его лицо стало наливаться краской.

— Ты пожалеешь, что так разговариваешь со мной, — усмехнувшись, заметил он.

— Сам виноват, — передразнила я. Я чуть передвинула ноги, и теперь наши колени соприкасались, а я начала свой сольный номер, который так пришелся по душе Нику.

Я откровенно дразнила его, лениво потягивалась под его настойчивым, горящим взглядом. Не знаю, чего больше было в этом взгляде: ненависти или желания. Еще через час я дважды поставила локоть мимо стола и сказала:

— О, мне пора.

— Я отвезу тебя.

— Вот уж нет. Я поеду на свою дачу. Буду купаться под звездами, валяться нагишом в шезлонге и думать о приятном.

— Ты никуда не поедешь, — голос его звучал как-то странно, с огромным напряжением.

— Не устраивай мне сцен, — усмехнулась я. — Я сделаю, что захочу, а я хочу купаться под звездами.

— Тогда я поеду с тобой.

— Разве я тебя приглашала?

— Хватит дразнить меня. Ты ведь хочешь, чтобы я поехал.

— Хочу, — кивнула я. — Я хочу тебя, чертов ублюдок. И тогда хотела, хотя знала, что ты убил его, сволочь, а все равно хотела. Только со мной ты не поедешь. Не такая я уж пьяная, чтобы тебе это позволить.

— Все, хватит, идем, — сказал он и взял меня за руку.

И я пошла за ним. В холле оступилась и выронила сумку, содержимое раскатилось по мраморному полу.

Ден подхватил меня под руки, а я рявкнула на Макса:

— Чего стоишь, олух, собирай.

— Собери ее вещи, — сказал Ден.

Макс принялся запихивать в сумку косметику, кошелек, носовые платки, духи, заколки и прочую ерунду. Вернул мне сумку.

— Все в порядке, мальчики, — заверила я, сделала шаг и засмеялась. — Милый, один момент, я, кажется, переоценила свои силы. — И направилась к туалету.

Сорвала пакет с оружия, бросила в ведро, пистолет положила в сумку и сунула ее под мышку. Включила воду, выждала время, стоя у раковины.

— Ну, вот, — сказала я, появляясь в холле. — Я вновь готова к великим свершениям.

Возле дверей ресторана стояли машина Дена и джип охраны.

— Какая машина! — ахнула я. — Мы на ней поедем?

— Конечно.

— Солнышко, я люблю тебя! — захлопала я в ладоши. — Никогда на такой не ездила. Я хочу за руль. Мы домчимся до моей дачи за пять минут.

— Сладкая, ты выпила лишнего.

— Пошел к черту! Я сажусь за руль или нет?

— Ден, она тебя провоцирует, — влез блондин.

— Точно, — погрозила я пальцем. — Ну, раз так… Ден, поезжай домой со своей блондинистой «мамочкой», а я позвоню Нику — он всегда позволяет мне делать то, что я хочу.

Я достала телефон и попыталась набрать номер, но Ден сразу же захлопнул крышку.

— Пусть девчонка немного позабавится, — сказал он.

— Ден, она на ногах не стоит.

— Ерунда, я буду рядом.

— Тогда я поеду с вами.

Я нервно хихикнула.

— Ты думаешь, твой хозяин один не справится? Ден, милый, он считает, что тебе нужен помощник.

— Иди в машину, — приказал тот блондину, кивнув на джип.

Блондин собрался еще что-то сказать, но под взглядом Дена не рискнул и направился к джипу вместе с остальной охраной.

Я устроилась за рулем, счастливо хихикая, и рванула с места. Открыла окно, ветер бил в лицо, я хохотала от восторга, а Ден ухмылялся. Мы выскочили за город, и тут у него зазвонил мобильный. Голос Макса звучал тревожно:

— Ден, вы едете слишком быстро, джипу не догнать твою спортивную тачку.

— А можно еще быстрее? — завизжала я. — Ден, можно?

— Макс, все нормально.

— Ден, ты не контролируешь ситуацию.

— Все нормально, — ответил он.

Через несколько минут телефон опять зазвонил.

— Ден, впереди железнодорожный переезд, через три минуты пойдет скорый, если она успеет, мы будем отрезаны. Дальше развилка, мы вас потеряем.

Шлагбаум уже начал опускаться, когда я проскочила переезд.

— Здорово, господи, как здорово! — завопила я и услышала, как в трубке заорал блондин, выдержка вдруг ему изменила:

— Ден, возьми себя в руки, черт возьми! Я почти уверен, что это подстава! Проверь ее сумку, проверь сумку и не выключай телефон, чтобы мы слышали, что происходит в машине!

— Твой Макс просто извращенец, — сбрасывая скорость, сказала я. — Он хочет послушать, как я буду орать под тобой?

Я выхватила из руки Дена телефон и выбросила в окно. Теперь мы ехали через лес, мой спутник все еще ухмылялся, но его взгляд вдруг изменился.

— Где твоя сумка, милая? — спросил он.

— Валяется у тебя в ногах.

И в самом деле, сумка лежала у него под ногами, а пистолет под моим сиденьем слева, прямо у меня под рукой — Макс, сам того не желая, очень мне помог, отвлекая внимание Дена.

Теперь я ехала медленно, Ден, не спуская с меня глаз, наклонился к сумке, открыл ее и на пол посыпалось мое барахло. Я остановила машину и сказала зло:

— Ты ему поверил? Думал, я тебя убью? — Я распахнула дверь и сделала попытку выйти. — Ты все испортил, идиот. Я ухожу.

— Не дури, детка.

Он схватил меня за правую руку, а я левой достала пистолет.

— Ты правильно думал, Ден, — сказала я, нажав на курок.

Я стреляла в голову, но рука дрогнула, пуля угодила ему в шею. Он схватился за горло, кровь фонтаном била из-под его рук, а из глаз, устремленных на меня, медленно уходила жизнь. Кровь растекалась по красной коже сиденья, создавая причудливый натюрморт.

— Добей, — сказала я себе, но стрелять в человека вот так, в упор, может не каждый. Я не смогла. И бросилась в лес, подальше от машины. Сняла туфли и бежала по мокрой траве. И не было в моей душе ни чувства победы, ни удовлетворения.

Где-то через час я выбралась на лесную дорогу.

Связь, как ни странно, была, и отменная, и я позвонила Нику:

— Гони тачку, придурок, я его убила.

— Умница, — вздохнул Ник. — Теперь себе гроб заказывай.

Content

Татьяна ПОЛЯКОВА
ТА, ЧТО ПРАВИТ БАЛОМ

* * *