Плеханов Андрей

Лесные твари

Андрей Плеханов

Лесные твари

Бог населил живыми созданиями четыре элемента природы. Он сотворил нимф, наяд, сирен для водной стихии; гномов, сильфид, горных духов и карликов, чтобы населить ими подземное царство, а в огне живут саламандры. Все происходит от Бога. Все тела оживлены астральным духом, и от этого зависят их форма, цвет и облик. Звезды же заселены духами высшего порядка, и они вершат наши судьбы. Все, что зарождает и свершает разум, происходит от звезд...

Парацельс

Водяные, домовые, постени, лизуны, батанушки, сараешники, банники, волосатки, кикиморы, шишиги, лешие, полевые, мавки и майки, ветрогоны, оборотни, вурдалаки, вовкулаки, упыри, кровососы, перекидыши и перевертыши, блазнители, лукавые, игрецы, мары, мороки и многие другие представители нашей фауны нечистых требуют дальнейшего изучения, в связи с чем начинающий исследователь должен при встрече с ними проявлять особое рвение и, разумеется, информировать об открытиях общественность. Только таким способом возможно осуществить выход в свет запланированного Атласа нечистой силы Эстонской ССР и создание Красной книги нечисти.

Энн Ветемаа. Полевой определитель эстонских русалок

Глава 1

Жила-была одна девушка.

Жила она в большом городе.

В тот вечер девушка работала. Она сидела в ресторане, с бокалом хорошего вина в руке, и разговаривала.

«Что же это за работа такая? – спросите вы. – Вечером, в ресторане – что это за работа?»

Девушка работала переводчиком. И сейчас она вела беседу с мистером Феттучино – полноватым, черным и даже немного кучерявым, и, конечно, очень уверенным в себе – как и полагается итальянцу, который в семнадцать лет покинул свою родину и приехал в Америку, в тридцать два поставил на ноги собственное дело, в пятьдесят три ощутил себя богатым в достаточной мере, чтобы попробовать начать дело в России – странной и непредсказуемой стране, где с одинаковой легкостью можно заработать миллионы и потерять все, что ты накопил праведным трудом всей своей жизни.

Такое вот начало нашей сказки. Да, чуть не забыли представить нашу героиню. Звали ее Лека. Да-да, так ее все и звали – Лека. Хотя по паспорту она значилась как Елена. Но мы же знаем с вами, что имя определяет очень многое – и характер человека, и привычки его, и даже, говорят, цвет глаз. Так что Бог с ним, с паспортом. Уверяем вас, что это была самая настоящая Лека. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Увы, мистер Феттучино не знал этого, а потому спокойно пил мартини «Бьянко» и курил тонкую сигаретку. Хотя, обладай он даром провидца, он давно бросился бы в кассу «Аэрофлота» и купил себе билет на первый попавшийся самолет.

Не все обладают таким даром.

* * *

– Слышь, генацвале, на пару слов тебя можно?

Парень, подошедший к столу, выглядел вполне прилично и даже миролюбиво. Светлые волосы, падающие мягкими прядями. Белые, мятые, по последней моде брюки, шелковая рубашка, расстегнутая на три пуговицы, толстая дутая цепь на загорелой и безволосой груди.

Златая цепь на дубе том.

Печатка на руке тоже была золотой. А татуировка – синей. Без всяких там цветных модностей.

Нет, это не бык. Дохловат он для быка. Но все равно он мне не нравится.

– What does he say? [Что он говорит?] – Итальянец уставился на парня с явным интересом. Черные глазки его глядели снисходительно.

Идиот. Экзотикой наслаждается! Russian Ivan. Матрешки, балалайки. Идиот!

– Nothing! [Ничего!], – сказала Лека. Повернулась к белобрысому: – Он не генацвале. Он вообще по-русски не понимает...

– Азер твой папик? – Типчик чуть наклонился к Леке и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Он итальянец. Он иностранец, понимаете? Я вас прошу... У него связи в администрации, и все такое. Его сам губернатор принимал. Не надо никаких эксцессов. Он не ваш...

– Он не наш. – Парень выпятил нижнюю губу. – Он не наш. Это понятно. Наши черными не бывают. Он черный и богатый. Он совсем не наш!

Он повернулся и побрел к своему столику. Обернулся, посмотрел на Леку и снова пошел восвояси.

– Who is this person? [Кто это?] – Итальянец все же забеспокоился. – Who's this guy? [Кто этот парень?]

– Nothing special. That's a mistake. Sorry! [Ничего особенного. Это ошибка. Прошу прощения!]

– Nazy, – произнес Феттучино. – Он выглядит как наци. Я хорошо представляю, что это такое. Достаточно пожить итальянцем среди спесивых янки, чтобы узнать, что это такое. Ему не понравился цвет моих волос и мой нос, слишком похожий на еврейский. Они могут улыбаться, но они никогда не полюбят тебя. Это можно даже не переводить.

Наци? Фашист? Может быть... Хотя он не считает себя таковым. Он просто не любит черных. Это же так естественно – не любить черных. Влипла? Говорила же мне Верка: «Не суйся в этот ресторан с итальяшкой! Иди в «Океан», как все». Нет, заладил этот Феттучино: «Хочу настоящей русской кухни! Хочу понять русскую душу!» Сейчас узнаешь, что такое русская отбивная.

– Кстати, где же наш партнер, мистер Коробов? Конечно, я понимаю вашу специфику, но должен заметить, что в правилах успешного бизнеса...

– Мистер Феттучино... Извините... Я считаю, мы должны покинуть этот ресторан. Немедленно. Из соображений безопасности.

– Вот как? – Брови итальянца медленно поползли вверх. – Вы что, думаете, что этот мальчишка может испугать меня? Когда я в начале шестидесятых подметал улицы Бронкса, нож постоянно был у меня под рукой. Вот здесь. – Он похлопал по поясу. – Я никого не боялся. Никого! Я был быстр и худ. Я был даже дерзок, но девушкам это нравилось. Да-да, Чарли Феттучино нравился черноглазым гибким девчонкам! Вы думаете, что Россия – чемпион по преступности? Мне приходилось видеть кое-что похуже. Итальянский квартал шестидесятых – вот что научило держать меня голову. Я никогда не был мафиози, я стремился к респектабельности. Но я не привык бояться юнцов.

Вот и дерись с ними сам. И где эта скотина Демид? Я его убью! Вечно отдувайся за него!

– Чарли... – Обворожительные улыбки редко удавались Леке, но эта, кажется, вылепилась неплохо. – Давайте уйдем. Я знаю одно великолепное заведение. Там чудесная рыбная кухня!

– А мистер Коробов? Это может расстроить нашу договоренность.

К черту договоренность! Жить тоже хочется.

– О, не беспокойтесь! Я думаю, мы имеем дело с обычным недоразумением. Мистер Коробов действительно заинтересован в вашей поддержке! И его проект заслуживает внимания.

Замороженные бараньи эмбрионы. Маразм полный!

– Ну хорошо... – Феттучино привстал, его пестрый галстук-полотенце сделал молниеносное движение, пытаясь залезть в тарелку с салатом, но итальянец успел придержать его рукой. – В конце концов, мы можем поехать в отель...

Глазки-то как заблестели! Думаешь, ради спасения Демидовой сделки я к тебе в постель полезу? Черта с два! Что бы такое сказать ему, чтобы не обиделся?

– Извините. Я думаю, нам лучше перенести встречу. В конце концов, господин Коробов...

– Привет! – Демид влетел в ресторан, мокрый от пота, в несвежей рубашке, с растрепанными волосами. – Good evening [Добрый вечер], мистер... э-э... Феттучино. Прошу извинения за опоздание. Машина сломалась.

И сует итальянцу лапу, в самом деле грязнущую от машинного масла. Руки помыть не мог. Скотина.

– Nice to meet you... [Здравствуйте] – Чарли озадаченно посмотрел на Демидову красно-коричневую клешню и осторожно дотронулся до нее волосатыми пальцами. – Oh, I see! Russia... [О, я понимаю! Россия...]

– Ни черта ты не понимаешь. – Демид повернулся к Леке. – Слушай, он по-русски сечет?

– Нет.

– Слава Богу. Лека, ты что, совсем свихнулась?

– Чего?!

– Какого черта ты притащила его в этот гадюшник? Приличного места не нашла?

– Он сам уперся. Упрямый как осел! А ты... Ты опоздал на сорок минут! Знаешь, кто ты?

– Знаю. Я же тебе сказал русским языком – машина у меня сломалась. Сапун пробило. Я, знаешь, движок не хочу запороть. Даже из-за богатого итальянца. А если бы знал, куда ты меня затащишь, вообще бы не пришел. Сама бы выпутывалась. Вон, полюбуйся на ту парочку.

Двое краснощеких хлопцев в косоворотках встали у выхода. Смотреть на них было одно удовольствие. Кровь с молоком.

– Братья Черникины, – сказал Дема. – Борются за национальную идею. В основном методом отнятия денег у лиц нерусской национальности. Мелкая шпана, но настроение твоему буржуину испортить могут. И физиономию тоже.

– Никакой он не мой. Твой он! Я, в конце концов, просто переводчик. Это тебе деньги нужны.

– Притащила его сюда ты. Значит, он твой. Вот и разбирайся сама.

– Sorry, – влез в разговор слегка ошарашенный итальянец. На английском, естественно. – Нельзя ли уточнить наши планы на сегодня?

– Ага. – То, что изобразил Дема, никак не походило на джентльменскую улыбку. Скорее на кривую улыбку киношного негодяя. – Все о'кей. Мистер Феттучино, вы знаете, что такое направленная мутация?

Как всегда. Сразу быка за рога. Безо всяких церемоний.

– Направленная... э... как вы сказали?

– Мутация. – Дема отломил половину бутерброда и запихнул его в рот, что сразу придало его английскому языку гарлемский акцент. – Вы жнаете, как детей в пробирках делают?

– Ну, имею определенное представление. Но какое отношение это имеет к мясной промышленности?

– Ошношение прямое. – Демка глотнул, как яичная змея, и бутерброд со стуком свалился к нему в желудок. – В пробирках можно выращивать любых животных. Барашков, свиней, кроликов. Даже слонов. Можно сделать целый конвейер по производству мяса. Своего рода инкубатор. Знаете только, в чем проблема?

– В чем?

– Каждая такая свинья или корова, выращенная в искусственной питательной среде, обойдется вам в пятнадцать – двадцать тысяч раз дороже, чем рожденная естественным, так-сказать, образом.

– Замечательно! – Ситуация, похоже, начала забавлять Чарльза. – Это что, новый, никому не известный способ выкидывать деньги на ветер?

– Это способ заработать деньги. Такие деньги, что вам и не снилось. – Дема зашарил голодным взглядом по столу, но Лека уже все съела, а отнимать тарелку с салатом у Феттучино он не решился. – Конечно, если использовать эмбрионы обычных коров, пусть даже породистых, то ничего путного не выйдет. Выход прост! Нужно создать породу животного с нужными нам свойствами. Чтобы оно росло на искусственной среде, как на дрожжах, быстро достигало нужной массы, было нетребовательно к пище и к тому же обладало замечательным, вкусным и нежным мясом. Таким, знаете ли, как молочная телятина, из которой так превосходно получаются эскалопы по-корсикански: с базиликом, тимьяном, обвалять в муке, обжарить с лучком, немного хорошей мадеры...

Дема голоден как пес. Сейчас он захлебнется слюной.

– Но в этом нет ничего нового, мистер Коробов. Селекция существует испокон веков. И достигла, сами понимаете, немалых успехов.

– Селекция?! Да это каменный век! Ждать сто лет, пока природа случайно подкинет нам более или менее подходящий материал? Направленная мутация – вот суть новой технологии. Моего ноу-хау, которое я хочу вам предложить.

– Очень интересно. – Итальянец повертел сигаретку в руках, словно раздумывая, заслуживает ли она доверия, как и все, что окружает его в этой стране. – И в какой же стадии находятся ваши разработки?

– В самой успешной. Теоретически уже все просчитано. Экспериментально... ну, тоже, можно сказать, подтверждено. Смету на оборудование я могу вам представить. Речь там идет о каких-то копейках. Полтора миллиона долларов для производства первой линии. Последующие обойдутся дешевле, на тридцать два процента каждая партия из пяти конвейеров. Окупаемость составит...

Ну все, понеслось.

– Мистер Коробов. Я бы сказал, что речь идет о совсем не малых деньгах, с учетом инвестиционного риска данного проекта. Вы кому-нибудь уже предлагали осуществление вашего предприятия?

– Нет, что вы. Коммерческая тайна, сами понимаете.

Трепло. Полмира, наверное, уже знает о твоей линии по производству съедобных мутантов. Фу, мерзость какая. Как там звали этого немецкого чеха? Франц. Ты, Дема, возил его на дачу на своем коптящем «жигуленке», ты поил его вересковым пивом и кормил превосходным шашлыком. Но когда ты с восторгом выложил ему, что этот шашлычок сделан из мутировавшей нутрии с пятью ногами, бедного Франчека вырвало. Потом тебе в лапы попал настоящий американец. Он был очень приветлив, даром что был миллионером. Вы катались с ним на яхте и пили водку. Вы обнимались, пели «Let it be» и клялись в дружбе вечной, бесконечной. Договор был на мази. Но когда бедный Дэйв по пьянке заявил, что Россия – лишь сырьевой придаток Запада, ты схватил его за грудки и выкинул за борт. Дело было в апреле, и Дэвид не утонул только по счастливой случайности. Хороший парень, между прочим. Даже не обиделся. Только денег не дал. А Клаус? Верзила Клаус из ЮАР. Ты обхаживал его, как принцессу, потому что он был из Африки, а ты собирался накормить всех голодающих негров своим дешевым мясом. Ты сломал Клаусу челюсть, когда он пытался залезть мне в лифчик. Одним ударом. Ты был прав, конечно. Но денежки тю-тю...

Лека вздохнула.

– Мистер Коробов, все это замечательно, – сказал итальянец. – Я бы не стал вдаваться в технические детали проекта, поскольку не являюсь узким специалистом в этой области. Моя специальность – менеджмент и маркетинг. Вы представляете, что это такое?

Ну конечно, откуда нам, азиатским невежам, знать, что такое маркетинг? А также консалтинг, инжиниринг, охрениринг и прочая лабуда? Мы ж только с деревьев слезли...

– Мистер Коробов, рынок мясопродуктов развитых стран давно сформирован. Более того, имеется устойчивая тенденция к перепроизводству данной продукции. Сами понимаете, существуют немалые проблемы со сбытом продукта. Временами разгораются настоящие торговые войны, к примеру, между Британией и Европейским Сообществом. Притом это мясо высочайшего качества, смею заметить! Достаточно малейшего намека на его недоброкачественность, как это было недавно в Британии, со случаями коровьего энцефалита, и тысячи тонн мяса идут на свалку.

– Европейское и американское мясо, может быть, и высокого качества, но и имеет немалую цену, – сказал Демид. – Цену эту держат искусственно. И любой, кто попробует эту цену снизить, будет разорван на кусочки и развеян по ветру. Знаю я ваш маркетинг. Но суть заключается в том, что я не собираюсь лезть на ваш рынок со своим мясом. В мире есть сотни стран, в которых тысячи людей умирают от белкового голодания. Вы когда-нибудь ели саговые опилки, господин Феттучино?

– Подождите, подождите. – Феттучино побагровел. – При чем тут я? Вы что, не знаете, что представляют собой эти черные африканские княжества? Они берут в долг и расплачиваются обещаниями. Вспомните, сколько денег отдала им Советская империя? И что она получила взамен? Пару слонов в зоопарк? Вы хотите повторить подобный филантропический опыт? Да, в России работать тяжело. Но Африка по сравнению с ней – сущий ад. Говорят, что инвестиционный риск там – семьдесят-восемьдесят процентов. Но по моему мнению – все сто процентов, а может быть, и двести!

– Я – филантроп? – Демид посмотрел на итальянца так, что тот съежился. – А почему бы и нет? Мое изобретение может накормить все человечество. Моя говядина будет питаться любой органической массой. Ей не нужен будет комбикорм, пшеница, сочная трава. Она будет фантастически дешева. И фантастически вкусна.

– Но принесет ли это пользу человечеству? По-моему, это страшная картина – накормленное человечество. Сытая Африка, где лоснящиеся миллиарды негров копошатся и плодятся, как кролики. Да, сейчас шестьдесят процентов людей, живущих на планете, недоедают. Но уверяю вас, эти карлики с раздутыми животами, тонкими ручками и ножками – не лучшая часть человеческого генофонда. Естественный отбор закончился. Но природа не терпит пустоты. Она убьет лишних людей, как бы вы ни хотели их сохранить. Не голод, так СПИД. Не СПИД, так война.

– А я и не собираюсь никого спасать, – зло сказал Демид. – Вы, оказывается, неомальтузианец, господин Феттучино. Знаете ли, у каждого человека есть свои принципы. У меня они тоже есть, Чарльз. Если я знаю, что не в силах изменить что-либо, я не буду рвать себе волосы, плакать и стенать о несбыточном. Но если я уверен, что дело мне по силам, я возьмусь за него и буду делать, чего бы мне это ни стоило. У нас, в России, мой проект может осуществиться очень успешно. И принести нам немалые деньги. Принести ВАМ деньги.

– Деньги, деньги... – Итальянец усмехнулся и покачал головой. – Знаете что, Демид? Если меня что и пугает, то именно глобальность ваших идей. Если бы вы предложили мне построить завод по производству консервированного ризотто и гамбургеров в жестяных банках, я бы отнесся к этому как к привычному бизнесу. Ваш же проект требует длительного осмысления. И, разумеется, тщательнейшей технической экспертизы. Что значит «мутировавшие животные»? Как вы заставляете их целенаправленно изменять свои генетические свойства? Подвергаете жесткому гамма-излучению? Расстреливаете эмбрионы из кобальтовой пушки? Можете ли вы дать гарантию, что у людей, употребляющих такое мясо, не будут рождаться дети с двумя головами?

Он не идиот, этот Чарльз. Он далеко не идиот. Он очень образован, между прочим. Он схватывает все на лету. И ничего хорошего в этом нет.

– Господин Феттучино, моя технология уникальна. Мое мясо не мутагенно. Если вы попробуете его хоть раз в жизни, вы не захотите больше никакого другого. Никогда. Что же касается санитарной экспертизы... – Дема ткнул пальцем в ростбиф, не доеденный итальянцем. – По сравнению с моей телятиной то, что вы едите каждый день, – это скопище стафилококков, рассадник бруцеллеза, трихинеллы и прочих отвратных гадостей, измазанное экскрементами и напичканное предсмертным адреналином.

Кожа Феттучино быстро потеряла багровость и приобрела неестественно бледный оттенок.

Дема, как всегда, неотразим в своих аргументах. Очень кстати за столом. Интересно, стошнит господина Феттучино или нет? Ручаюсь, что недели две мяса он есть не будет.

– Прошу извинения, миз, – быстро сказал Феттучино. – Мне нужно выйти.

Стошнит.

Дема оторвался от беседы и вспомнил, где в настоящий момент находится. Братья Черникины все так же бодро подпирали косяк и начисто перекрывали выход в уборную.

– Черт возьми, – сказал Дема по-русски. – В сортир ему захотелось. Это от мартини.

– Да, как же! От мартини. От тебя его блевать потянуло. Иди проводи его. Только не убей никого.

– Ага. – Дема вскочил. – Мистер Феттучино, лет ми фоллоу ю. Вомитинг? Велкам ту лаватори.

Само изящество и вежливость... Тебе бы по Европам ездить, Дема! Изысканнейший человек!

Феттучино пулей вылетел в дверь. Черникины услужливо расступились и пропустили его, а также Дему, который хвостиком семенил следом. А потом кинули ленивый взгляд на Леку (почему на меня все так многозначительно таращатся?) и медленно; с чувством собственного достоинства, направились к туалету.

* * *

– Тебя как зовут? – Блондинчик уже стоял здесь.

– Горгона, – сказала Лека. – Медуза Горгона. Не пялься на меня так. Окаменеешь.

– Кое-что у меня уже окаменело, – сказал блондинчик. – Не хочешь посмотреть?

– Нет.

Что делать? Бежать в сортир на помощь Демиду? Неудобно как-то. Дать этому типу в морду? Прибежит еще десять таких. Ну точно влипла.

– Ты это... – примирительно сказал блондин, – мужичков своих не жди. Их это, отоварили уже. Да ты не расстраивайся. Не дело это – со всякими черными связываться. Не понимаю я этого. Что, своих русских не хватает?

– Слушай, у тебя работа есть?

– Ну, есть. – Парень нерешительно топтался на месте. Не таким уж и крутым он был. Прав был Дема – шпана мелкая. – А чего? Может, в секретарши ко мне хочешь?

– У меня тоже работа есть. Работа у меня такая – переводчик. Понимаешь, ты...

Из туалета раздался рев трех глоток одновременно. Лека вскочила, но ее вмешательство уже не требовалось. Дверь распахнулась, и оттуда вывалился толстяк Феттучино. Под глазом у него красовался свежий фингал, галстук был оборван наполовину и затянут на жирной шее так, что непонятно было, чем господин Феттучино дышит. Глаза его лезли из орбит – от нехватки кислорода, а может, от возмущения. Ширинка у Феттучино была расстегнута. Нетвердым шагом двинулся он к Леке. Блондин ухмыльнулся, достал из кармана кастет – аккуратный, никелированный – и медленно надел его на руку.

– Сейчас будем веселиться; – произнес он деловито.

Где Демид? Неужто его достали?

Из туалета независимой походкой вышел Дема. Выглядел он, пожалуй, лучше, чем полчаса назад. Умытый, даже причесанный. В руке он нес две пары штанов, которые только что украшали мясистые ляжки братьев Черникиных. Дема скомкал их в узел и закинул на люстру, которая при этом закачалась и едва не свалилась ему на голову.

– Приношу свои извинения, мистер Феттучино, – сказал он громко. – Я куплю вам новый галстук.

Феттучино уже не слышал его. Потому что картина, которую он увидел, не могла присниться ему даже в страшном сне. Пятеро или шестеро молодцов со ржанием вскочили из-за столиков и бодро двинулись к нему через зал. Дверь туалета слетела с петель и оттуда, стискивая друг друга животами, с отборным матом вывалились два братца – оба в ситцевых семейных трусах до колен.

Лека опередила их всех. Она схватила блондина за руку с кастетом и, пока тот с тупым мычанием пытался освободить ее, въехала ему лбом в нос. Не очень сильно. Так, чтоб не убить. Пусть живет.

Блондин упал, выпал из поля зрения. Лека тремя прыжками оказалась рядом с ошалелым итальянцем, схватила его за рукав и потащила к выходу. Кажется, она кричала что-то – по-русски, переводу не подлежащее. А может, это матерились братья Черникины, которых Демид вколачивал обратно в туалет, как костыли в шпалы. «Porco madonna!!!» – орал оживший Феттучино, когда бил в морду швейцару – ни в чем не виноватому, а может быть, как всегда, виноватому во всем. В такси остро воняющий потом Феттучино перестал выражаться, застегнул ширинку, достал платок и приложил его к глазу.

– Черт возьми, – сказал он. – Давно не попадал в такие заварушки. Да, потерял я форму. Потерял. И давно.

Лека молчала. Что она могла сказать?

– Как Коробов? – Феттучино морщился от боли. – Мы оставили его одного. Очень плохо. Там целая банда. Нужно вызвать полицию.

– Не нужно. – Лека смотрела в окно. – Он сам разберется. Это же Демид.

* * *

– Ну как он? – Демид был спокоен, как удав. Ну конечно, чего ему беспокоиться?

– В порядке. Он ничего оказался, этот Феттучино. В молодости, наверное, всякого повидал. Тобой восхищался. Спрашивал, не хочешь ли ты пойти к нему в телохранители?

– А о моем... О проекте?

– Ничего. Ни слова.

– Понятно, – сказал Демид. – Это понятно.

– Дик!!! – заорала Лека. – Зато мне ничего не понятно! Что произошло?! Как ты мог допустить, что эти два урода, два жирных индюка, добрались до Феттучино? ЗАЧЕМ ты это сделал?

– Да, я сделал это. Я задержался. Секунд на десять. – Глаза Демида, обычно затуманенные серой дымкой, вдруг обрели кинжальную ясность. – В конце концов, я тоже человек. Я имею право на слабости. Я – не машина. Мне стало обидно. Обидно, что этот чванливый Чарли Феттучино, толстый вонючий чмошник, думает обо мне, о тебе, обо всех нас как о полном дерьме и ничтожестве. Он понятия не имеет, что за сокровище я ему предлагаю. Он и мысли не допускает о том, что русские могут изобрести что-то путное. Я для него – прощелыга, халтурщик, хотя и пытающийся придумать что-нибудь, не смахивающее на полную бредятину, чтобы выцыганить у него денежки. А знаешь, что он думает о тебе?..

– Плевать мне на это, – устало сказала Лека. – Опять ты за свои сказки, Демид. «Он думает... Она подумала...» Человек не может читать чужие мысли. И ты не можешь их читать. Вся эта телепатия – чушь собачья. Просто тебе хочется считать, что он так думает! Ты сам придумал его мысли и на основе своего кретинского самомнения совершил суд и вынес приговор: «Денег не даст, а раз так, пускай все собаки рвут его на части!» Ты невыносим, Демид. И никогда не видать тебе денег как своих ушей! Ты распугиваешь клиентов, как болотная кикимора! Сам жри своих эмбрионов!

Слезы предательски пролились по щекам горячими дорожками, и Лека опустила голову. Ей не было жалко Феттучино. Не было жалко денег. Ей было страшно за Демида. Ее родного, любимого Демку. Что-то странное творилось с ним. Он менялся. Он стал (хуже?) нет, жестче. В стертых архивах ее памяти зашевелились воспоминания. Когда-то такое уже случалось с ним.

До болезни? Нет. Ничего не помню. И не хочу вспоминать. Я просто устала.

– Телепатия существует, – сказал Демид.

– Да? (осел упрямый) Тогда угадай, о чем я сейчас думаю! (раз два три четыре пять вышел зайчик погулять) Ну, давай угадывай! (ни черта у тебя не получится)

– Сейчас не могу. – Демид виновато почесал в затылке. – Это иногда само собой получается. Помимо моей воли.

– Все. – Лека хлопнула ладонью по столу. – Вопрос закрыт. Еще раз услышу об этом – вызываю псих-бригаду.

Глава 2

Сергей встал на колени и заглянул в дыру. В пролом, обрамленный серыми заплесневелыми кирпичами. Метра на два еще можно было различить стены штольни, уходящей вниз под углом, пол, заваленный ржавой арматурой и позеленевшими ноздреватыми обломками бетона. Дальше дневной свет не проникал. Дальше начинался густой затхлый сумрак.

Все было как обычно. Бояться было нечего. Сколько таких тоннелей он уже облазил с фонариком в руках! Все они были построены людьми. Обычными людьми – не монстрами, не фиолетовыми инопланетянами, не уродливыми циклопами. Построены для обычных нужд – водоотводы, погреба, канализационные шахты, бомбоубежища, склады, подземные переходы и прочее, И были забыты, заброшены за ненадобностью – иногда метры, иногда километры, иногда десятки километров запутанных подземных трахей города, выдыхающих миазмы гнилости и забвения.

Бояться было нечего.

Но все же он боялся. Боялся всегда. Давил в себе этот ненавистный детский страх, но нелегко справляться со страхом, когда тебе всего тринадцать лет. Он покрывался липким потом каждый раз – в ту самую секунду, когда серый дневной свет истаивал до призрачного морока, а фонарик выхватывал из обрушенных углов колеблющиеся остовы подземных духов.

Не было никаких подземных духов. Их просто не существовало в природе. Была лишь игра теней, превращающая сплетенные клубки проводов в извивающиеся щупальца, космы паутины – в развевающиеся саваны, осколки битых бутылок – в сверкающие глаза голодных хищников. И звуки – привычные, но каждый раз пугающие. Капли, уныло плюхающиеся с потолка. Недовольное бормотание ржавой воды в трубах. И шелестящий топоток крыс, горбатых голохвостых крыс, деловито перебегающих дорогу.

Все было как обычно.

Нет не так.

Обычный запах пустоты – полумертвой, полуживой.

Нет, запах живой, слишком живой. Слишком горячий.

– Здесь кто-то есть, – сказал Сергей и обернулся.

– Естестно! – Шурик сидел на пеньке и жевал бутерброд. Он всегда жевал, бутерброды, перед любым спуском, в какую вонючую дыру ни предстояло бы запихнуть ему свое тощее тело. Сергей завидовал его спокойствию – по его мнению, запах, исходящий из шахты, мог убить аппетит на всю неделю. – Естестно, Серега, там кто-то живет. Да ты и сам знаешь кто. Крыски. Маленькие облезлые крыски с острыми зубками. Они ждут не дождутся, пока я не влезу в их квартирку, в их засранный бетонный дворец и не убью парочку-троечку-пяточек. Потом они сообразят, какой крысокиллер пожаловал к ним в гости, и разбегутся, обгадившись от страха. Ха-ха!

Шурик блеснул очками и снова вцепился в свой хлеб с ветчиной. Сергей отвернулся. Не мог он видеть эту ветчину. От нее пахло точно так же, как из скотомогильника, на который они сдуру напоролись месяц назад. «Издержки метода», – заявил тогда Шурик. Ну да, конечно, он всегда знал все лучше всех – Шурик Соколов, юный гений по кличке Сок, бесстрашный супердиггер, разведчик подземного мира и кладокопатель.

Гробокопатель.

– Мы ведь с тобой кто? – Шурик перестал чавкать и ковырял в зубах спичкой. – Мы лучшие диггеры города! Рыжий и его два соплеглота – разве они диггеры? Разве они команда? Салаги они – вот кто! Им только по сортирам шарить! А мы с тобой – профессионалы. Холодный расчет и твердое сердце – вот что приведет нас к успеху! Ты знаешь, что такое теория вероятности, Серый? Это гениальная штука! Ее придумал Эйнштейн. Он сказал: «Если Сок и Серый будут обшаривать каждую вонючую дыру в этом вонючем городе, они когда-нибудь наткнутся на что-нибудь путное! На что-нибудь, стоящее большие бабки!» Это научная теория, Серый, и никуда от нее не денешься. В этих подземельях спрятана целая куча всяких драгоценных побрякушек, можешь мне поверить! Они скучают по нам, они ждут, когда мы придем и возьмем их. Или ты предпочитаешь торчать на бензоколонке и протирать стекла жирным владельцам импортных тачек? Нет, мне по душе только вольная романтическая жизнь диггера!

«Диггер... Братец Кролик, вот кто ты. Плотоядный кролик. Круглые очки и уши в трубочку. И длинные передние зубы, в которых застряли ошметки ветчины».

Они уже натыкались на что-то путное. Они проползли через канализационную трубу, по уши перемазавшись в мерзостной жиже. Кролик знал, куда они идут. У него была карта подземных коммуникаций, которую он спер у своего дяди – инженера. Конечно знал. Но он ни о чем не предупредил Серегу. Он проломил старую кирпичную кладку и влез во Дворец Наслаждений. И глупый Серега влез за ним.

Глупый. Потому что Дворец Наслаждений, Дворец Стиморола, Пепси и Гиннесса оказался обычным складом. Трухлявой коробкой, доверху набитой ящиками с жевательной резинкой, лимонадом, презервативами, сигаретами и пивом. Тогда они устроили настоящий пир. Серега в первый раз попробовал вина, затянулся сигарой, оказавшейся удушающей, как дымовая бомба. Он кашлял, и смеялся, и стрелял пробками от шампанского в своего гениального друга-диггера Кролика Сока.

Глупый. Потому что склад был снабжен сигнализацией. Плохонькой сигнализацией для дураков. Для таких дураков, как Серега с Кроликом Соком. И когда в пьяном танце Сок наступил на какой-то провод, все завыло. Заорали стены, заверещал потолок, залаяли собаки, ворвавшиеся в дверь. Серега не помнил, как успел он протиснуться в лаз вслед за тощими ногами Кролика. Не помнил, как извивались они в гнилом пространстве бетонной трубы – столь зловонной, что собаки потеряли их след. Как обдирал себе локти, и колени, и затылок и как вывалился на траву – весь в чужом дерьме и своей блевотине.

Он помнил только пачку денег, намертво зажатую в руке Шурика. Сокровище. Единственную добычу, унесенную из Дворца Наслаждений.

Этой мятой пачки сторублевок хватило как раз на бутылку «спрайта» и бутерброд с колбасой. Хотя Сереге не хотелось уже ни того ни другого.

«Романтика... По колено в дерьме. Хорошо, хоть менты нас тогда не догнали. Я думаю, их бы просто стошнило».

– Слушай, Сок, а чего мы сюда-то лезем? Город-то вон где... А здесь – окраина. Здесь небось какое-нибудь овощехранилище было.

– Не-а. – Шурик достал из кармана мятую карту и уставился на нее поверх очков. – Вот. Смотри. Здесь был секретный объект номер четырнадцать. За городом, естестно. В сорок втором в него попала бомба. Шарах – и вдребезги! А в одна тысяча девятьсот сорок шестом его снесли. Не стали восстанавливать, понимаешь? Только вот эти развалины и остались.

– А чего там было, на этом объекте?

– Секрет! – Кролик Сок улыбнулся и стал еще больше похож на кролика. – А нам с тобой без разницы, что там делали. Оружие какое-нибудь, наверное. Главное, что остался этот вот бункер. Класс?

«Радиация. Вот, наверное, что там живет. Не хочу я туда».

– Я туда не полезу. – Сергей встал и отряхнул пыль с коленей. – Мне это место не нравится. И вообще...

– Дурень! – Кролик Сок вскочил и замахал руками. – Дурень ты, вот кто! Это самое классное место! Знаешь, сколько времени я вычислял его?! Там, наверное, аппаратура! А в ней золота, серебра, платины на контактах – завались! Лопатой греби.

– Там что-то не так. Там кто-то есть. Может быть...

– Что? Знаю я, кого ты имеешь в виду! Король Крыс! Идиот! Это все диггерские сказки! Фольклор, понимаешь! Туфта! Нет никакого Короля Крыс! Есть только король ссунов! И это – ты! Предатель ты! И трус жалкий! Диггер тоже мне, мать твою! Трус! Вот оно, сокровище, бери руками! Нет, он упирается еще! Тьфу!

Кролик отпихнул Серегу утлым плечом и, скрючившись буквой «зю», пополз в дыру. Сергей попробовал схватить его за руку, но Сок зашипел, как гремучая змея.

– Ну и черт с тобой!

Сергей решительно пошел прочь, но, прошагав десять метров, остановился и уселся на траву. Негоже все-таки бросать друзей.

* * *

Кто-то дотронулся до плеча Сергея, и он вскочил с испуганным воплем. Это ж надо – заснул прямо здесь, на пригорке. Снилась ему всякая гадость.

Король крыс.

– Дрыхнешь? – Это был Шурик. Грязный как свин. И довольный донельзя. Живой и невредимый Кролик Сок, сияющий, как новогодняя елка. – Смотри, раззява! – Кролик разжал руку, и Сергей увидел на его ладони какие-то коричневые закорючки. Похожие на большие рыболовные крючки.

– Что это?

– Это сережки! – Кролик вытянул тощие ручонки в стороны и затанцевал. – Это золотые сережки! Знаешь, сколько там такого добра! Куча! Ты понял, да?! Я бы мог сказать тебе, что там ни черта нет! А я... Ты же мне друг, Серый! Мне не жалко! Там полно! Мы с тобой все, что хочешь, купим. Я себе четыре «Сеги-Меги» куплю! На каждую руку и ногу! И дельтаплан! И акваланг...

Кролик прыгал, и взбрыкивал коленками, и визжал, и показывал небу неприличные жесты.

«Он слегка сбрендил. От радости?»

Сергей протянул руку и взял с травы сережку, брошенную его товарищем. Это действительно была золотая сережка, только она была покрыта какой-то бурой клейкой гадостью,

– Пойдем! – Кролик схватил его за руку и потащил к дыре.

* * *

Первые десять метров не представляли собой ничего особенного. Тоннель как тоннель. Вот только запах... Он кружил голову и едва давал вздохнуть. Сладкий запах разложения, к которому примешивалось что-то животное. Не крысиное, нет. Скорее собачье. Псиное.

– Ну? – Кролик подпрыгивал от нетерпения. – Давай, Серый, выбирай, куда дальше. Я-то знаю! Знаю! А ты сам! Догадайся! Ну?!

Сергей осмотрелся. Прямо перед ним была большая, в полный рост, дверь. Массивная овальная дверь, с круглым колесом-штурвалом, завинчивающим вход намертво. На ржавом металле были нарисованы два полустершихся знака. Первый был желтым кругом с тремя черными треугольниками внутри и буковкой «R». Сергей не знал, что это означает. Зато второй знак был ему хорошо знаком. Это был череп со скрещенными костями.

Он подошел к колесу и попытался повернуть его. Бесполезно. Ворот заржавел намертво.

«Не сюда. Понятно, что слабосильный Кролик не ходил сюда. Он слишком дохлый, чтобы повернуть эту хреновину».

– Вот! – заверещал сзади Сок, не в силах терпеть, пока тупой его товарищ разберется с дверью. – Ты чё, зенки потерял? Вот она, дыра-то!

Он сделал заячий прыжок в сторону и полез в дыру справа. Там, в стене, бетон был проломлен, словно его разворотило взрывом. Треугольное отверстие ощерилось зубами ржавой арматуры. А между ржавыми зубами застряли обрывки пестрой ткани.

Сюда Король Крыс затаскивал свою добычу. Он тащил сюда детей, и головы их стукались об этот бетон, болтаясь на перекушенных шеях и одежда их цеплялась за прутья.

– Кролик! Надо сматываться отсюда!

Кролик ненавидел, когда его называли кроликом. Но сейчас он даже не обратил на это внимания. Он уже сидел там, копошился в куче какого-то хлама. Маленький сумасшедший кролик.

Сергея потянуло к дыре. Он не хотел туда идти. Он знал, что больше всего на свете ему хочется убежать из этого чертова склепа и больше никогда не спускаться под землю. Но что-то оттуда позвало его, и ноги его сделали шаг к пролому помимо его воли. Он едва успел схватиться за острые края дыры, чтобы не нырнуть внутрь. Руки еще слушались его. Они держали его, они боролись с предавшим его телом и не пускали его туда.

Потому что он знал, что там он уже перестанет быть самим собой. Он сойдет с ума, как Сок. Он превратится в кого-нибудь другого (кролика?) просто в еду. Еду для Короля Крыс.

Он открыл глаза и увидел перстень. Их было много здесь – перстней и колец, тускло сияющих гранями драгоценных камней в свете фонарика. Перстень был надет на палец. А палец лежал на груде таких же пальцев, аккуратно отрубленных (откушенных?) и лежавших вместе с ушами, из которых Кролик с радостным визгом вынимал сережки, с запястьями, на которых еще были браслеты и нет, дальше видеть не могу.

Сергей понял, в чем были перепачканы сережки, которые Кролик вытащил на поверхность. Это была кровь.

Король Крыс был здесь. Мальчик не мог видеть его, но он услышал. Уловил его зов – беззвучный, но непреодолимый. Волна чужой зловонной воли захлестнула его и потащила внутрь, как на канате,

– Нет! – Сергей не был слабаком. Он не собирался так, без борьбы, сложить лапки и залезть в пасть этому уроду, кем бы он ни был. – Нет!!! Слышишь, ты, крыса вонючая, отцепись! Отпусти меня, сволочь!

Еще рывок. Сергей удержался. Нога его поднялась, собираясь перелезть через край, но он упер ее коленом в бетон – резко, с размаху, так что прут пропорол брючину и впился в кожу. Красное пятно поплыло, пропитывая джинсовую ткань. Боль обожгла его раскаленным стержнем до самого паха.

Боль отрезвила его. Он напряг мышцы изо всех сил и отжался от пролома, почти уже всосавшего его в себя. Он задел головой за трубу, так что в ушах зазвенело. Но эта новая боль доставила ему радость – она добавила новую частицу к его освобождению.

Куча тряпья, едва различимая в темноте за Кроликом, зашевелилась. Тряпки медленно падали и падали, потому что обитатель склепа поднимался на ноги. Наконец он выпрямился в полный рост, встал на все свои уродливые конечности. И облизнулся.

Сергей завизжал. Он никогда не мог представить, что наяву может существовать такое. Король Крыс. Он выглядел как...

– А-а-а!!! – Сергей рванулся, оторвался, отлепился от бетона. Король Крыс был занят. Он разрывал на части Кролика. Он расчленял его с мастерством лучшего мясника. Кролик лишь тонко взвизгивал, когда кинжальные зубы впивались и рвали его плоть. Руки его еще тянулись к заветным побрякушкам, но они уже не принадлежали хозяину.

А обезумевший мальчишка Сергей полз к выходу, оставляя свою кровь на острых камнях.

Король Крыс отпустил его. Потому что он хотел встретиться с другим.

Глава 3

– Демид Петрович, к вам пришли!

– А, что еще? – Дема оторвал прищуренный глаз от микроскопа. Не любил он, когда его отвлекали.

– Мужчина пришел к вам, говорю. Очень солидный такой. На военного похож.

Мария Митрофановна, кандидат биологических наук, старший преподаватель, развела руками, показывая, каким, по ее мнению, должен быть солидный мужчина, да еще похожий на военного. Судя по размаху рук, в мужчине было росту метра два с лишком, а объемом он превосходил бегемота. Учитывая предпенсионный возраст Марии Митрофановны, интерес ее к мужчинам еще оставался немалым.

Мужчина оказался совершенно не таким. Крепкого сложения, в самом деле. Но среднего роста. И очень средней внешности. Если не считать глаз.

Глаза были умными. Не въедливыми, царапающими всезнанием, не умудренно-усталыми, а просто спокойными и умными. Такие глаза могли принадлежать человеку, которого Демид относил к редко встречающейся категории «не мудак».

И костюм. Очень хороший костюм. Сам Дема не носил пиджаков, но он вполне мог оценить это произведение искусства из серой тонкой шерсти: безусловно, ручной работы, что-то неоклассическое, скорее всего голландское – сшитое с безукоризненным изяществом и придающее своему хозяину вид аристократа.

Или секретного агента.

– Коробов, Демид Петрович? – Мужчина привстал, и даже слегка наклонил голову, и даже слегка улыбнулся. Словом, сама учтивость. Но вот манера начинать с фамилии...

– Он самый. Чем обязан, товарищ подполковник?

– Майор. – Мужчина усмехнулся. – Всего лишь майор. Запаса.

– Вот про запас – вы зря. – Умел быть Дема назойливым, даже противным. – Вы, товарищ майор, еще при исполнении. А подполковника вы еще получите, и даже полковника. А может быть, и выше пойдете. Если коллеги не сожрут.

– Не в том русле у нас с вами разговор пошел, Демид Петрович. – Мужчина посерьезнел. – Демонстрируете мне свои блестящие психологические способности? Я осведомлен о них достаточно. Как и о многих других ваших талантах, многие из которых с трудом укладываются в рамки российского закона.

– А я вот про вас ничего не знаю, – сказал Демид. – И потому не буду разговаривать с вами, пока вы не представитесь. Потому что меня распирает от любопытства.

– Пожалуйста. – Мужчина полез во внутренний карман и извлек оттуда – красную книжечку? табельный пистолет «ПМ»? – просто визитную карточку, на которой значилось: «Антонов Валерий Федорович. Эксперт».

– И это все? – Дема хмыкнул. – Эксперт. С таким же успехом можно было бы написать: «Человек». Эксперт по каким вопросам? И при каком учреждении? Том самом, которое обладает особыми полномочиями, но притворяется, что его вообще не существует в природе?

– Что-то типа этого. – Мужчина деликатно вынул визитку из пальцев Демида и спрятал в карман.

– Я думаю, при дальнейшем знакомстве вы разберетесь, какого именно рода информацию мы надеемся от вас получить.

«Феттучино, Это козе понятно. Нажаловался, паскуда, что по чайнику ему настучали. Будут теперь разборки – как посмели, почему не уберегли, репутация страны... Бодяга».

– Я не виноват, – сказал Дема. – Между прочим, это ваш недосмотр – полный ресторан натуральных нацистов, а вам хоть бы хны. К тому же этот Феттучино лично ко мне никаких претензий не предъявлял. Чего шум-то поднимать?

– Феттучино? – Брови собеседника слегка приподнялись. – А, вы о господине Феттучино?! Нет, не беспокойтесь. Он, как ни странно, не желает заводить уголовное дело. Как и Франц Немрава, Дэвид Вэйкер и Клаус Бейль, которым вы причинили немало неприятностей. Завидная терпимость с их стороны, не правда ли? А что касается этой шайки «патриотов»... Что ж, ваше возмущение вполне оправданно. Хотите, выдам вам один секрет? – Антонов понизил голос: – Раньше иностранцев никто не бил. Никто и никогда. Это было табу. Можно было продавать фальшивые иконы французам, плевать на ботинки неграм, даже красть чемоданы у финна. Но вот чтобы бить морду американскому миллионеру в сортире – такого еще не было!

– Нравы нынче такие, – сказал Демид. – Привыкли люди ко всему. Что для них итальянский бизнесмен? Тот же черный. Не лучше армянина.

– Нехорошо. – Антонов покачал головой. – Некрасиво. Очень некрасиво. Что о нас за границей подумают?

– А то же, что и всегда. «Раздолбай и варвары эти русские». Вы бы лучше порядок навели, чем о престиже нации сожалеть.

– Взяли их. Взяли, кого следует. На них уже по нескольку дел висит. Наглецы-недомерки. Гонор у них державный! А дела самые обычные. Уголовные. Нанесение легких и средних, а также тяжелых телесных повреждений. Два изнасилования. Финансовые махинации. Хранение оружия. Не по нашей это части.

– Так-так... – Дема забарабанил пальцами по столу. – Не по вашей части... Что же тогда по вашей? Что там еще такое за мной числится?

– Я обращаюсь к вам как эксперт к эксперту. Специалисту по направленным мутациям. Профессиональная консультация – вот единственное, что нам сейчас требуется от вас, Демид Петрович!

– Что ж вы сразу не сказали?! – Дема возмутился. – Меня напугали до колик, всю кафедру на уши поставили. У нас тетки любопытные до ужаса. Изведут ведь меня: зачем, мол, Джеймс Бонд этот появлялся? Вызвали бы меня повесткой – глядишь, и пришел бы к вам.

– Сотрудницам скажете, что дядя двоюродный из Вязников приезжал. Денег на опохмелку просить. Сами разберетесь. А мне, Демид Петрович, желательно взглянуть на вашу лабораторию. В условиях, так сказать, непосредственного производства.

– А зачем? – Дема положил подбородок на руки и посмотрел на Антонова снизу вверх – ласковым взглядом отпетого сноба. – Вы же там все равно ничего не поймете, Валерий Федорович. Там ведь не инженерное образование нужно, а биологическое.

– Образование есть образование, – сказал эксперт. – Либо оно есть, либо его нет. У меня оно есть, смею вас заверить.

– Москва? Оксфорд? Высшая Академия?

– Все, что угодно. – Антонов встал. – Пойдемте, Демид. Хватит время тянуть.

* * *

– Вот. – Демид взял в руки два проводка и дотронулся до лягушечьей лапки с содранной кожей. Лапка дернулась. – Вот так. Это называется безусловный рефлекс.

– Ну и что вы этим хотите сказать?

– Как «что»? – Дема заставил бедную лапку подскочить еще раз. – Демонстрирую вам наше оборудование. Вы же хотели посмотреть.

– Не морочьте мне голову! Эти ваши лапки – развлечение для первокурсников. Где же ваша хваленая линия по выращиванию мутированной говядины?

– Ага. Заинтересовались... – Демид упер руки в боки. – Я-то уж решил, что в нашем отечестве никому мясо не нужно. Зажрались. К кому ни приду, все нос воротят. Может быть, ваша организация выделит мне смету на изготовление первой линии? Прибыль пополам.

– Где чертежи? – Ровный голос Антонова не выражал никакой заинтересованности.

– Здесь. – Дема постучал по лбу. – Но в течение двух месяцев гарантирую всю документацию. Успех стопроцентный.

– Ага... Стало быть, еще и мошенничество. Попытка выманить деньги под несуществующие научные разработки.

– Есть, – сказал Демид. – Конечно, все есть. И линия, хоть и небольшая. И установка для облучения. И клоны мутантов. И образцы продукции. Но все в надежном месте. И все приостановлено. Потому что нутрии, которых я вывел, вырастали до размеров свиньи за месяц. Мясо у них было обалденное. Но я столько сожрать не могу. А для торговли нужно официальное разрешение. Мне это не по карману. Могу подарить вам пробирку с замороженным эмбрионом кролика. Повесите его на шею вместо кулона. Он принесет вам счастье. Большое счастье, смею заверить.

– Шуточки... – Антонов заложил руки за спину и зашагал по лаборатории. – Да, на бюджетные средства, конечно, не развернешься. В ваших условиях только лягушек током пытать... – Он повернулся к Демиду и уперся в него своим растворяющим взглядом. – Демид, а вы на собаках никогда не экспериментировали? Не облучали их? Не выводили собак-мутантов?

– Нет. Какой смысл? Кто их есть-то будет? В Китае, правда, едят собак. Но наш человек к такому мясу непривычен.

– Недавно мы поймали одну зверушку, – задумчиво произнес Антонов. – Интересная зверушка... Вам было бы любопытно на нее посмотреть.

– С каких это пор ваша организация занялась отловом собак? Диссиденты кончились?

– С тех пор, – Антонов положил свой кейс на колени и щелкнул замком, – с тех самых пор, как собачки стали кушать людей и вести себя при этом как существа, наделенные определенной долей... э-э, скажем так, интеллекта. Хоть и извращенного интеллекта. Как вам нравится эта фотография, уважаемый коллега?

То, что Демид увидел на снимке, напоминало Освенцим. Только в маленьких масштабах. В едва освещенном захламленном помещении лежала куча всяких безделушек – колец, часов, браслетов и ожерелий. Правда, тот, кто сложил туда все эти драгоценности, не потрудился их снять с пальцев и шей. Он сложил их вместе с пальцами и шеями.

– Ужасно. – Демид вернул карточку Антонову. – Совершенно мне это не понравилось. Не нравятся мне такие штуки. Это что, маньяк-убийца?

– Да нет. Это животное-убийца. С извращенной страстью к коллекционированию материальных ценностей, напрочь перепачканных в крови.

– Всякое бывает, – сказал Демид. – Сороки, например, тоже таскают фамильное серебро. Да и некоторые млекопитающие тоже этим грешат. Хотя про собак я такого не слышал.

– Это не собака. И не сорока. Это вообще черт знает что!!! – Впервые голос Антонова сорвался на визгливую ноту. – Это монстр. Чудовище из сказки!

– Он там, у вас? В клетке?

– В лаборатории. В холодильнике. В него всадили столько пуль, что хватило бы медведю. Но вы знаете, Демид, я не испытываю желания подходить к нему. – Антонов наклонился к Демиду и понизил голос: – Даже мертвый он выглядит так, как будто собирается вцепиться вам в глотку. Он похож на дьявола, этот Король Крыс. И уж определенно не похож ни на одно животное, которое мне приходилось видеть.

– Король Крыс?

– Так называл его мальчишка, который привел нас к его логову. Парень был слегка не в себе, и это неудивительно, если учесть, что этот ублюдок сожрал на ею глазах его приятеля. Парнишка утверждал, что он разговаривал с Королем Крыс и Король Крыс отпустил его.

– Отпустил? Странно... – произнес Демид. – Зачем же этот Король Крыс отпустил его? Отпустил свидетеля, хотя мог бы догадаться, что будет рассекречен, найден и убит. Это как-то недальновидно с его стороны!

– Опять ваши шуточки дурацкие!.. – Эксперт посмотрел на Дему как на идиота. – Когда мы убиваем бешеную собаку, мы вовсе не интересуемся, были ли у нее галлюцинации, приходила ли к ней во сне покойная мама-сука и какая фаза маниакально-депрессивного психоза у нее была по понедельникам. Просто она взбесилась, а потому подлежит уничтожению. Пиф-паф, и лапы кверху!

– Вы уже убили его. – Демиду стало скучно. – Если вас не интересуют его вероятные параинтеллектуальные способности, то что вам от меня нужно?

– Это мутант. Может быть, он и обладал определенными зачатками разума – попробуй разберись теперь. Это не причина, чтобы изучать его в нашей организации. Дело в другом. Развалины, в которых он обитал, некогда были подземным этажом некоего секретного объекта. Чем этот объект занимался, уточнять не буду. Одно скажу: радиация в этом бункере – счетчик зашкаливает!

– Весело! – Дема покачал головой. – В нашем городе – атомный бункер, заброшенный и бесконтрольный. Собачки превращаются в нем в чудовищ и начинают коллекционировать драгоценности...

– Это мутация. Это как раз по вашей части. И вам еще с таким сталкиваться не приходилось. – Эксперт Антонов захлопнул свой «дипломат» и встал. – Я не принуждаю вас сотрудничать с нами. Я даже не прошу вас. Потому что знаю, что вы прибежите сами. Прибежите галопом как миленький, сгорая от любопытства. А потому вот вам номер телефона. Завтра позвоните до десяти – и вы увидите все своими глазами.

– Не надо завтра. – Дема путался в пуговицах, сдирая с себя рабочий халат. – Завтра может быть поздно. Я хочу увидеть это сейчас.

Глава 4

Лаборатория оказалась моргом. Мясницкой для разделки трупов. Оказывается, и в этом учреждении был свой морг. Оснащенный самым лучшим оборудованием – таким, что Демиду и не снилось. И называлось все это «лаборатория криминалистической экспертизы».

– Здорово! – сказал Демид. Хотел бы он получить такую лабораторию в свои лапы. Выкинуть отсюда всех покойников, выветрить запах формалина и мертвого мяса. Засучить рукава, и за работу...

«А, надоело все... Какая работа, к чертовой матери? Кому она нужна, моя работа? Когда я в последний раз отдыхал по-хорошему? Лет семь назад. В Карелию ездил на байдарках».

А Паланга? А Венеция? А Турция? Это не в счет?

«Какая еще Венеция? – Демид спешно запихивал непрошеный внутренний голос обратно, в затхлый погреб души. – Не было никакой Венеции. Энцефалит был, да! Болезнь была. Потеря памяти. А все остальное – не в счет. Обычные галлюцинации».

Было, все это было, найди свой загранпаспорт, там все записано.

– Иди в жопу, – сказал Дема своему осточертевшему второму «Я». Не хотел он ничего помнить. И вспоминать не собирался.

– Что вы сказали? – Майор Антонов обернулся.

– Да так, ничего. Ну, где ваш секретный монстр? Есть там еще что исследовать? Или все в ошметки превратили?

– Кое-что осталось. – Эксперт экипировался тщательно. Он повесил на себя фартук из толстой черной резины, спускавшийся от шеи до колен. Перчатки походили на водолазные – поднимались выше локтя и стягивали кожу тугой резинкой. Бахилы, толстые очки, респиратор...

– К подводному погружению готовимся?

– Наденьте это тоже. От радиации. Мы, конечно, провели дезактивацию, но фонит там еще достаточно.

– Ай-ай! Не нравится мне это! У меня, между прочим, еще детей нет. Нарожаю потом каких-нибудь уродцев.

– Ничего не будет. – Антонов натянул серую носатую маску и стал похож на свинью, а в голосе его появилась синтетическая гнусавость. – Защита по высшему классу – хоть в реактор лезь! Мы здесь тоже, между прочим, не последние идиоты. Раньше времени помирать не собираемся. Надбавку за вредность гарантирую. Тяпните потом стаканчик кагора. Только хорошего, не бодяжного. Нуклиды отлично выводит. Мы в Чернобыле только им спасались.

– Кагор – за ваш счет. – Дема влез в фартук, который весил килограммов двенадцать. – Ого, тут сплошной свинец!

– А вы думали... Не переживайте, Демид. Это не облучение. Ерунда. Вы на пляже больше получите. Через озоновую дырку.

Майор Антонов подошел к толстой бронированной двери и начал тыкать толстым резиновым пальцем в кнопки кодового замка. Дверь бесшумно поползла в сторону. За ней оказалось еще одно помещение, отделенное от основного толстыми тонированными стеклами. Свет в той комнате загорелся, и стало видно все как на ладони. Стены помещения были армированы никелированной решеткой и выложены плиткой с мрачно-фиолетовым металлическим оттенком.

Пучки толстых разноцветных кабелей висели на пластмассовых дугах. Шесть видеокамер вытянули свои любопытные хоботы и просматривали каждый сантиметр комнаты. Ультразвуковой сканер, два компьютера, четыре белых шкафа, истыканные шкалами и рядами кнопок. Компьютерный полиграф – детектор лжи под названием Р-004. И всякая другая всячина. У Демы аж зарябило в глазах от этого изобилия. И от зависти.

А в середине стоял стол. Сияющее хромированное чудо. Идеальное место для вскрытия трупов. Снабженное кучей примочек и прибамбасов, с фирменной надписью на идеально белом боку. Словно только что сошедшее со страниц проспекта известной немецкой фирмы.

– Здесь что, членов ЦК вскрывают? – спросил Дема, с трудом переводя дыхание.

– Нет больше никакого ЦК, – буркнул майор. – Последнего десять лет назад вскрыли. И не у нас, а в Москве. В ЦКБ. Там все есть, в Кремлевской больнице. Даже ритуальный зал. Похоронят по высшему разряду – из покойника конфетку сделают.

– А это все зачем? – Демид обвел комнату рукой.

– Так, на случай инопланетного вторжения... – Дема не мог видеть лица Антонова, но тот, конечно, ухмылялся под маской. – Любопытны вы, Демид Петрович, без меры. Хотите знать все – становитесь штатным работником нашего учреждения. С получением соответствующей формы допуска.

– Спасибо, пока не хочется.

– Тогда за дело.

Антонов шагнул в помещение, и красная лампочка мигнула над его головой.

* * *

Объект, подлежащий изучению, был облачен в черный пластиковый пакет и застегнут на «молнию». Объект был внушителен по размерам – не меньше кавказской овчарки. Антонов снял его с горизонтальной выдвижной полки шкафа-холодильника, с отвращением шваркнул на стол. Хотя по инструкции, вероятно, следовало бы обращаться с этим деликатно и бережно.

– Вот, – сказал он, – какой мерзостью заниматься приходится.

– А что, по-вашему, человеческие трупы приятнее? Или вы привыкли к ним?

– Я ко всему привык, – прогнусавил эксперт. – Полюбуйтесь-ка на его физиономию. Крокодил по сравнению с ним – беззубый червяк!

Он взялся за замок и решительно вжикнул «молнией», располовинив пакет сверху донизу.

И монстры с визгом набросились на Демида со всех сторон.

Белые бестии, мелькающие в темноте, как молнии. Живые зубастые молнии. Слишком быстрые, чтобы рассмотреть как следует строение их узких жилистых тел. Меч взметнулся в воздух – сам, едва не вырвав руку Демида из плеча. Он тонко вибрировал, он пел свою песню воина, истосковавшегося по крови. Он отсекал головы тварей на лету, он вонзался в их зловонные глотки, он погружался по рукоять в их животы и вспарывал их, выпуская фонтаны дымящейся крови. Он стосковался по крови, этот живой меч, он наслаждался ею, он пил ее. Демид чувствовал, как сила уходит из него, но что он мог сделать? Рукоять Шанцина прикипела к его ладони. Он был в плену – и выбирать приходилось между пленом и смертью...

– Стоять!!! – Антонов едва успел схватить за руки Демида и оттащить от стола. – Ты что, озверел? Что с тобой?

Демид тупо хрипел и вырывался из захвата майора. Он был сильнее майора в десятки раз, он мог бы убить его одним ударом. Но он даже не знал, что его держат. Он рвался туда, к столу, он тянулся скрюченными пальцами к тому месиву, что недавно еще было Королем Крыс.

Майор изловчился, перехватил Демида поперек живота и свободной рукой содрал с него маску. А потом вцепился в волосы Демида и хрястнул его затылком об стену.

Мутные глаза Демида потемнели, и тело его обмякло.

– Ну, Демид Петрович, вы даете!

Резиновое рыло эксперта Антонова задрожало в глазах Демида и постепенно приобрело достаточную отчетливость. Дема помотал головой. Чувствовал он себя преотвратно.

– Ч-черт... – Дема провел рукой по затылку, и на пальцах его осталась кровь. – Я что, головой ударился?

– Это я вас, – объяснило рыло. – Извините, что так пришлось. Тут аппаратура всякая, сами понимаете. Материальные ценности. А вы – парень здоровенный...

– Понимаю. – Дема поднялся на ноги. Ничего. Даже не шатало его.

«Что это было?»

Ты помнишь.

– Что это было?

– С вами? Это вас лучше спросить. Аффект – вот как это называется. Кратковременная сильная эмоция с полной потерей самоконтроля. Я думал, вы сожрать хотите эту падаль! Извините. Часто такое с вами бывает?

– Нет. В первый раз.

Было, конечно было.

– Помните хоть что-нибудь?

– Ничего. Как в яму провалился.

Помнишь все ты, помнишь, схватка на поляне, неплохо повеселились тогда.

«Deja vue – вот как это называется. Дежа! Вю!»

– Извините, – сказал Демид. – У меня черепушка не совсем в порядке.

– Знаю, знаю. Полтора года назад – огнестрельное ранение головы. Неделя в реанимации. Семь месяцев назад – энцефалит неясного генеза. Ретроградная амнезия. Полное выпадение памяти. Две недели в реанимации, шесть недель в реабилитационном отделении. Судно, костыли, темные очки, головные боли. Вы меня, конечно, не помните. А ведь я в больницу к вам тогда приходил. Интересовался.

– Чем?

– Многое неясно в вашей истории. Вас непосредственно ни в чем не обвиняли, но как-то уж очень много вас было, Демид Петрович Коробов. Везде вы умудрялись оставить свои следы. А особенно – в делах о создании тоталитарной религиозной секты Армия Добра и убийстве уголовного авторитета Кротова. Но вы как-то удачно умудрились все забыть. Все начисто. В качестве свидетеля вы оказались абсолютно непригодны. Как и ваша... м-м... знакомая. Елена. Обидно. Теперь прошло некоторое время. Позвольте поинтересоваться, вы так ничего и не вспомнили?

«Надеюсь, что нет. А если и вспомню, то постараюсь забыть. Я не хочу помнить ничего этого. Ничего».

– Нет. – Дема улыбнулся. – Не помню я никакой Армии Добра. То есть я, конечно, читал о ней. Весьма занятно. Но вот чтобы лично сталкиваться самому? Такого не припомню.

– Ладно. – Эксперт махнул рукой. – День уже, считайте, пропал. Я вспотел в этом резиновом футляре, хоть выжимай. Раздеваемся, и на сегодня хватит. Без медицинского освидетельствования я вас больше в эту комнату не пущу.

– Нет уж! – Демид решительно направился к столу. – Вы не переживайте за меня, Валерий Федорович. Я – в полном порядке! Давайте все-таки займемся нашей зверушкой.

– Ну, как знаете... – Майор, конечно, нарушал все инструкции. Но его грызло нетерпение. Его распирало любопытство. Он хотел разобраться – что же все-таки лежит в этом черном пакете. Он вел себя неправильно, этот эксперт неизвестно по каким вопросам. И этим нравился Демиду. Не любил Дема людей, свято соблюдающих все установленные правила.

«Рискуешь, майор Антонов. Привел сюда, в секретную лабораторию, подозрительного типа с криминальным прошлым и неконтролируемым поведением. Тебе нужно было бы прихватить с собой парочку молодцов в форме, чтобы они подпирали стенку и мрачно зыркали, не собираюсь ли я учудить чего-нибудь недозволенного. Нужно было бы взять с меня подписку о неразглашении, о невыезде и отказе от всяческих претензий. А лучше – запереть меня на недельку где-нибудь здесь, по соседству с выпотрошенными людьми. Обеспечить специальной литературой, аппаратурой и кагором для успешной работы. Но ты не сделал этого, майор. И я поступил бы точно так же».

Дема натянул респиратор и направился к столу. Морда, которая торчала из разинутой пасти черного пластика, выглядела весьма недружелюбно. Пуля попала Королю Крыс прямо в лоб и разворотила череп. Но все остальное сохранилось довольно неплохо. Круглые безволосые ушки – в прошлом, наверное, розовые, а теперь покрытые пятнистой трупной синевой. Маленькие глаза желтого цвета с вертикальными зрачками. И челюсти – огромные квадратные челюсти, зубы из которых торчали во все стороны.

– Невероятно! – Демид полез пятерней в затылок, забыв, что на нем – толстенная перчатка. – Быть такого не может!

– Чего именно?

– Зубов таких быть не может! Вы уверены, что это – не мистификация? Может быть, это чучело украли из киностудии?

– Почему это? – Майор обиделся. – Чем это вас его зубы не устраивают? Его это зубки. На всех, извиняюсь, останках его жертв следы именно такие. Это уже отработано. Экспертиза. Методика не нами придумана.

– Вы знаете, что такое зубы? – Дема повернулся к собеседнику. – Это – визитная карточка любого вида животных. Любого отряда, класса и так далее. Можно пришить к телу орангутанга хвост муравьеда, крылья орла, голову негра из племени хуту и выдавать все это за летающего мутанта-вампира из нью-йоркской подземки. Но зубы подделать нельзя. Они расскажут о себе все.

– И что же говорят вам эти зубы?

– Они говорят: «Дема, открой глаза, чихни и проснись. И больше не пей водки на ночь». Потому что таких зубов в природе существовать не может.

– Гражданин Коробов! – Терпение майора, похоже, лопнуло. – Вы хоть понимаете, что все, что вы сейчас тут говорите, записывается?! На видеопленку! Потому что является официальным документом! Актом экспертизы!!! Я вас пригласил как известного, высококвалифицированного специалиста. Я рекомендовал вас, я бегал по начальству и пробивал вашу кандидатуру. Я за вас ручался! А вы тут несете всякую чушь! Какое мне дело, водку вы на ночь пьете или кефир? Какое мне дело до того, могут существовать такие зубы или нет? Они есть, и ваше дело – вскрыть это животное! Шуточки оставьте на завтра.

– Какие уж там шуточки. – Демид повернулся к камере – он хотел, чтобы все это осталось в записи. Хотя какой в том прок? Все это будет похоронено в архивах. Засунуто в чертовы ящики, завалено тоннами пыльной канцелярской макулатуры. «Как бы украсть это чудо природы? Этого Короля Крыс? Он ведь не нужен вам. Он нужен мне! Кто-то сделал его. А значит, и я могу сделать кого-то. Я хочу научиться этому!»

Демид был очень серьезен. Он вовсе не собирался шутить.

– Объект, изучаемый нами, представляет собой труп животного. Животное принадлежит к классу млекопитающих – это несомненно. Шерстяной покров, рудиментарные молочные железы. Четыре конечности. Без особых трудностей можно определить, что животное принадлежит к отряду хищных, семейству собачьих. Более того, я уверен, что экспертиза строения костного скелета подтвердит принадлежность изучаемого объекта к роду Canis.

«Это совершенно не похоже на собаку. Тот, кто делал ее, хорошо потрудился над ней. Не бывает у собак такой жесткой, короткой розовой шерсти – как у поросенка. Не бывает такой прочной шкуры. Не бывает таких шпор на ногах – торчащих из середины лап зазубренных кинжалов. Не бывает таких сухих, скрученных веревками мышц и сухожилий – явно в избыточном комплекте. И все же можно сделать все это. Сделать из собаки, используя тот материал, что дает нам природа. Никакая мутация сама по себе не способна создать такого монстра-убийцу из собаки. Но кто-то мог сделать это. Кропотливо переделать каждый его орган. Единственное, что он никогда не смог бы сделать, – это такие зубы».

– Единственное, что не может принадлежать ни собаке, ни хищному, ни даже млекопитающему, – это зубы, – сказал Демид.

– Эксперт Коробов утверждает, что имеется несоответствие зубной формулы изучаемого объекта типичной зубной формуле млекопитающего. – Майор Антонов отодвинул Дему плечом и сам влез в поле зрения видеокамеры. Хороши они были! Красовались, как актеры, перед воображаемым зрителем. Соревновались, кто изобразит более эрудированного, более серьезного и ответственного специалиста. Хотя вряд ли было суждено этой записи выйти на свет Божий. Во всяком случае, Демид не хотел бы этого. Все это имело отношение только к нему. К Демиду Коробову. Хотя он еще не знал почему.

– Да, пожалуй, именно так, коллега. Несоответствие – так именно мы и назовем это явление.

«Если бы у тебя, коллега Антонов, на заднице выросли мохнатые уши, это тоже было бы несоответствием. Очень хорошее словечко. Но ты не назвал бы несоответствием. Ты назвал бы это просто свинством».

– В таком случае возникает три вопроса. – Майор соизволил повернуть свое рыло к рылу Демида, – Вопрос первый: может ли быть данный экземпляр животного мутировавшей собакой?

– Да.

– Второй: может ли возникнуть подобная множественная мутация?

– Такая мутация слишком сложна и комплексна, чтобы считаться спонтанной, то есть возникшей самопроизвольно. Кроме того, спонтанные мутации, затрагивающие целый ряд систем жизнеобеспечения организма, обычно возникают в виде стандартных сочетаний. Сочетаний, давно описанных под названием генетических синдромов. То, что мы видим здесь, нельзя подогнать ни под один полисиндром. Здесь слишком много всего (а кроме того, здесь слишком умно все продумано. Это не уродец. Это само совершенство) а кроме того, животные, несущие множественные врожденные мутации, как правило, нежизнеспособны. Природа исправляет свои ошибки – уничтожает их в первые дни жизни.

– Если эта мутация не спонтанна, то при каких условиях она может возникнуть?

– Это может быть инициированная мутация. Например, если яйцеклетка матери этого Короля... простите, этого существа подверглась жесткой бомбардировке радиоактивными частицами, то...

Демид говорил и говорил. Он жестикулировал, он тыкал черным резиновым перстом в морду Короля Крыс. Он размахивал в воздухе руками, объясняя, как разматывается нить ДНК. Он щелкал пальцами, изображая, как гены меняются друг с другом местами и поворачиваются вокруг собственной оси. Он был очень убедителен.

И при этом он не верил. Он ни на минуту не верил в то, что говорил. Потому что все это было бессмыслицей, нелепым нагромождением ученых слов, не имеющих отношения к тому, что лежало на столе. Так же можно было часами описывать шаровую молнию, объясняя ее устройство присутствием злого духа, враждебных инопланетян и дьявольским наваждением. А молния все равно оставалась бы сгустком плазмы – вполне материальным и подчиняющимся законам физики. Здесь же все было наоборот – Демид пытался материально объяснить то, что к нашему миру не принадлежало.

«Что за чушь? Почему ты решил, что это – оттуда? Нет никаких злых духов! Никто и никогда не представил явные доказательства существования чего-то нереального... ты сам видел духов вспомни»

«Заткнись! Вспомни лучше, как европейские ученые впервые увидели чучело утконоса. Как рассматривали тушку выдры, к которой какой-то неумеха пришил клюв утки, лапы гуся, хвост бобра да еще и дурацкую сумку на животе. Как они ржали над тем, кто пытался всучить им эту туфту за два доллара двадцать пять центов, уверяя, что ТАКОЕ существует на самом деле. А сейчас любой школьник знает, что такое утконос!»

Утконосы не ели людей, они не коллекционировали драгоценности и не раскладывали их кокетливо в своей пещере, и у них не было таких зубов – как у демонов из ада, что на картинах Босха.

– И последний вопрос, коллега. – Майор Антонов был доволен. Очень доволен. Он все же был материалистом, – этот эксперт-собаковод. – Что-то вы упоминали о зубах? Если уж допустить чрезвычайность генетического набора у данного экземпляра, можно ли допустить появление-таковой зубной формулы, которая напоминала бы скорее зубную формулу, скажем... пресмыкающегося?

Никогда! Собака с зубами тиранозавра – такое бывает только в кино или...

– Все может быть, – сказал Демид. – В истории науки случалось и не такое.

Ему сразу стало легче. В самом деле, чего он прицепился к этим дурацким зубам? Зубы как зубы. В два ряда, длиной сантиметров по семь. Желтые и кривые. И острые, как иглы.

– Приступим к вскрытию. – Демид взял скальпель с никелированного подноса и выставил его перед собой как кинжал. Нацелился в самое сердце Короля Крыс. Зверя. Еще одного животного из сотен животных, что вскрыл он за свою жизнь.

«Сейчас я располосую этого чертова монстра на тысячи кусочков. Нарежу его, как шашлык. Превращу его в ничто – в груду мертвых обрезков, в образцы ткани для лабораторных анализов. И забуду навсегда».

Не трогай его он опасен он не простит тебе этого.

Демид воткнул скальпель в розовое морщинистое горло и рассек кожу одним разрезом – до самого паха. Еще одно движение – и зловонный газ с хлопком вышел из-под прорвавшейся брюшины. Демид взял кусачки и начал с хрустом переламывать ребра. Его не волновало, что чувствует эксперт Антонов, топчущийся где-то сзади. Это была обычная работа Демида. Он делал ее и не задумывался ни о чем.

Все было вполне обычно. Внутри не было ничего такого, что не могло принадлежать собаке. Легкие, сердце, печень. Кишечник. Почки. Демид извлекал органы из начинающего разлагаться нутра Короля Крыс, показывал их камере, говорил то, что полагается говорить в таких случаях, и кидал их в подносы.

– Куда это? – Демид держал в руке перстень, измазанный коричневой слизью. Он только что извлек его из желудка. Еле удерживал склизкий перстень резиновыми пальцами-сосисками. – Это, наверное, мат-ценность? Отмоете, оприходуете.

– Сюда. – Антонов протянул что-то вроде зеленой пепельницы. Перстень звякнул о дно. Пепельница заняла свое место на полке. – Демид Петрович, вы скоро?

– Да, пожалуй, все. – Дема кинул скальпель в таз. Делать, в самом деле, пока было нечего. Король Крыс был добросовестно разложен на мелкие составляющие элементы. – Теперь нужно провести гистологическое исследование тканей. Самое тщательное. Есть у вас подходящие специалисты?

– Будьте уверены. – Антонов облегченно вздохнул. Сегодня был не самый приятный день его жизни. И кажется, он подходил к концу. – Все сделаем. О результатах известим. В течение недели.

– Обязательно! И проверьте соотношение красных и белых фибрилл в мышечной ткани. И химический анализ дентина сделайте. И идентификацию зубной эмали...

зубки зубки зубки не дают тебе покоя

Дема сунул тошнотворно грязные руки в раковину, но кран лишь презрительно фыркнул и обслуживать чужака отказался.

– Демид Петрович, вам не сюда. Нам теперь полную дезактивацию и дезинфекцию полагается.

– И дезинсекцию. И полный стакан кагора.

– И икорки красной? Спирту вот могу предложить.

– Нет уж! Сами пейте свой спирт!

* * *

Майор провел Демида, отмытого, обеззараженного и благоухающего хлоркой, чередой бесконечных одинаковых коридоров и наконец-то вытащил к выходу. Охранник в ранге прапорщика забрал у Демы разовый пропуск и даже отдал честь.

Они вышли на улицу вдвоем – эксперт Коробов и эксперт Антонов. Майор вскрыл новую пачку «Винстона», извлек сигарету и начал разминать ее. Сухой табак затрещал под пальцами.

– Армейская привычка? – Дема ухмыльнулся. – Это ведь не «Беломор». Так и сломать сигаретку можно, товарищ майор.

– Знаете, в чем сходство между женщиной и сигаретой? И ту и другую перед употреблением нужно хорошенько помять. – Антонов с удовольствием затянулся. И осклабился. Зубы у него были желтые. Прокуренные.

Человек в безукоризненном костюме, с плечами профессионального борца, с умными глазами, желтыми зубами и армейским юмором. Эксперт Антонов. Майор (запаса?).

«Не думаю, что я понял тебя, майор. Слишком мало в тебе такого, что могло бы мне понравиться. Но что-то в тебе есть. Любопытство? Или прищур карих глаз, слишком теплых для такого ледяного лица?»

– Спасибо, что позвали меня, – сказал Демид. – Было интересно, в самом деле. Хотя пока мало что прояснилось. И вряд ли что прояснится.

– Почему это?

– Этот Король Крыс – не ваш. Отдайте его мне. После того, как наиграетесь. Он мне нужен.

– Что, припекло? – Антонов посмотрел искоса – словно в душу залез. – Показали конфетку и отняли? Выдернули из-под самого носа. Зачем он вам, Демид? Хотите продать его журналистам? Или докторскую написать? А может быть, слепить второго такого же Короля Крыс? Конечно, для еды он не годится, но кое для чего очень даже пригоден... Это плохая игрушка, Демид Петрович. Очень опасная игрушка. А наша задача – следить за тем, чтобы опасные игрушки не попадали в руки тех, кто не умеет в них играть.

– Как знаете... – Демид повернулся и поплелся к своей машине.

Глава 5

ИЗ ЗАПИСЕЙ ДОКТОРА ПАНКРАТОВА

Интересный случай: пациентка Елена Прохорова, 23 года. Жалобы: раздражительность, часто повторяющиеся неприятные сновидения. Ей снится, что она маленькая девочка, трагически погибшая в детстве. Болезненно переживает момент собственной «смерти». Повторяемость сновидений: 1—2 раза в месяц, в последнее время чаще. Периодическая депрессия: считает, что жизнь ее идет по неправильному пути, что она должна найти какое-то свое «истинное» место в жизни, соответствующее ее «предназначению свыше». Утверждает, что в памяти имеется большой провал, касающийся последних двух лет. Считает, что выпадение памяти индуцировано «кем-то извне», так как носит избирательный характер: пациентка помнит основные события, произошедшие за эти два года и касающиеся обыденных деталей. Но, по ее утверждению, в течение этого же времени с ней происходил ряд событий, «выходящих за рамки реальности». Что именно она имеет в виду, уточнить не удается, так как попытка обращения именно к этой, якобы «блокированной», информации приводит к припадкам, сопровождающимся sincope [Обморок (фр.).].

Восемь месяцев назад перенесла тяжелый энцефалит неясного генеза (инфекционно-аллергический?). Выпадения в памяти начались именно после перенесенного заболевания. В то же время, по косвенным данным, можно судить, что в упомянутые два года в жизни пациентки действительно имел место событийный ряд, связанный с вовлечением в криминальную сферу. Возможно, она была свидетелем убийств, насилия или сама стала жертвой насильственных действий. Кроме того, из газет за этот период я выяснил, что она и ее муж (сожитель) Демид Коробов имели несомненное отношение к деятельности религиозно-фашистской секты Армия Добра (непонятно, в каком качестве). Так как сама Елена об Армии Добра ничего не помнит, резонно предположить, что, возможно, имело место суггестивное (зомбирующее) действие со стороны руководителей клана.

Пациентка уверена, что тревожное состояние, в котором она пребывает, связано именно с тем, что она не может вспомнить «нечто», и, если она восполнит пробелы в своей памяти, душевное ее равновесие нормализуется.

Диагноз: неврозоподобное состояние с депрессивно-тревожными расстройствами, ретроградной амнезией вследствие острого энцефалита неуточненного генеза.

Добавлю свои собственные предположения: вероятна блокировка информации отрицательными пережитыми эмоциями, с механизмом запредельного торможения.

Прогноз излечения: благоприятный.

* * *

– Я думаю, можно вылечить вас, Елена (милая ты моя девочка). Ну, пожалуй, даже не вылечить, потому что больным человеком я вас не считаю (лгун). Я просто помогу вам найти себя, решить свои проблемы.

– Не замучила я вас своими рассуждениями? Вы же все-таки специалист, врач. А я все вам подсказываю, как можно меня вылечить. Лезу в ваш диагностический процесс, а сама в этом ничего не соображаю.

– Да нет, почему же? – Доктор вежливо улыбнулся. – В ваших рассуждениях есть немалый логический смысл. Все то ужасное, что вы перенесли, вы забыли. Мозг ваш заблокировал эту отвратительную для вас информацию – он бережет вас. Он не хочет, чтобы вы снова и снова ворошили ту грязь, в которую вам поневоле пришлось окунуться. Как только вы пытаетесь сунуться туда, вспомнить что-то из запрещенной вами же области, вы получаете наказание. Боль, страх, потеря сознания. Ничего особенного в этом нет. Такие случаи описаны медициной в великом множестве.

– Так, может быть, не стоит ворошить всю эту дрянь? – Лека растерянно теребила бумажки на столе, изрисованные треугольниками и квадратами, разноцветными бабочками и столбиками цифр – психологическими тестами. – Демид мне говорит: «Не вздумай вспомнить». Это плохо кончится для тебя!» Он же тоже забыл. Забыл все это. И вспоминать не хочет.

«Господи, как достал меня этот Демид! – подумал доктор и улыбнулся еще вежливее. – Мало того что Демид – сам псих законченный, да еще лезет куда не следует. Окончательно ведь загубит девчонку!»

Доктор Панкратов в обыденной жизни свято следовал принципам, которые исповедовал своим пациентам, а потому был человеком уравновешенным, рассудительным и даже не лишенным, как он считал, внутренней гармонии. Но при одной мысли о Демиде Коробове все внутри его заливала мутная, не поддающаяся контролю волна раздражения. Не терпел Юрий Васильевич, когда дилетанты-шизофреники лезли к нему со своими советами. И терпеть не собирался.

– Знаете, что я вам скажу, Лена? Память – хитрая штука. Страшные воспоминания можно загнать глубоко в подполье, но убить – нельзя. Они все равно оживут. Подавленные эмоции – как бомба замедленного действия. Враг скрытый всегда хуже врага явного. Он стучится – оттуда, из глубин сознания. Он рвется наружу. Это то самое, что Зигмунд Фрейд называл «ОНО». Оно пытается прорваться снизу в ваше «Я», оно истязает вас жуткими снами, оно заставляет вас впадать в депрессию и пугает каждым шорохом за стеной. Но поверьте мне – стоит извлечь это пресловутое «ОНО» на свет Божий, и оно окажется вовсе не таким уж страшным. Знаете, чего больше всего на свете хочет это «ОНО»? Оно жаждет удовольствий! Да, именно удовольствий. Оно очень веселое и разнузданное, это «ОНО»! Ему хочется первобытных, диких удовольствий, против которых протестует современная человеческая мораль. Ваше сознание поставило блок: «Да, со мной было такое. Но я – все же человек, человек двадцатого века. Меня с детства учили, что такого делать нельзя. И я не буду больше делать такого, я забуду о нем». Но «ОНО» помнит об этом, оно снова хочет получить то, чем владело когда-то. Оно бунтует. Что ждет вас, если мы разрешим «ЕМУ» вспомнить? Боль, страх, воспоминания об ужасах, которые вам пришлось пережить. Но все это уже позади, Лена. Сейчас ваша жизнь вполне благополучна. Так стоит ли отравлять ее прежними скрытыми страхами? Лучше добраться до них, препарировать, научиться бороться с ними и развеять по ветру.

Доктор довольно откинулся на спинку стула. Давно он не говорил так хорошо и убедительно. Сейчас он нравился самому себе. Но самое главное, ему нравилась эта девчонка. Очень нравилась. Это, конечно, мешало в работе. Он читал про западных горе-психотерапевтов, которые валили своих клиенток на стол и, убаюкивая слюнявыми сказками про подавленное либидо и очистительный вулкан спермы, лечили их дедовским способом «туда-сюда-обратно». Панкратов сам видел такого молодца, когда учился в Италии. Огромный и обаятельный доктор Д. Маленькие круглые очечки на мясистом носу. Расчетливая похоть в глазах. Безукоризненный пиджак от Армани, не сходящийся на животе. Вечные круги от пота под мышками. Неудовлетворенные бабенки, распрощавшиеся со своей третьей молодостью, валили к нему толпой. Он процветал не один год, раз пять оказывался под судом – и каждый раз счастливо выныривал, похудев от волнений килограммов на пять. Единственное, что могло испортить его карьеру, – это обвисший от чрезмерного производства член.

Бр-р-р. Панкратова аж передернуло. Никогда он не позволял себе хоть сколько-нибудь близких отношений с пациентками. И свадебный портрет его с женой стоял тут же, в кабинете. И доктор Панкратов улыбался с этого портрета, как бы уверяя: «Вы имеете дело с человеком кристальной честности и гарантированы от каких бы то ни было посягательств на свою честь. А потому не бойтесь выложить все самое сокровенное».

«А все же хотелось бы... Может быть, когда-нибудь потом. Когда она уже не будет моей пациенткой. И я пересилю свои комплексы, я прочитаю умную книгу, что надо делать в таких случаях. Я загипнотизирую самого себя – я внушу себе, что я действительно такой сильный, умный и сексуальный, каковым я, собственно, и выгляжу. Я позвоню ей и приглашу ее. Прямо в постель. Шикарную постель с изысканным вином и фруктами, омарами и музыкой Стравинского. Где-нибудь на Сейшелах. И мы будем разговаривать языком любви, а не этим замшелым языком книжных оплетков. Но это будет потом. А сейчас я должен вылечить ее. И не забивать себе голову ничем лишним».

– А вы справитесь с этим «ОНО»? – полюбопытствовала Лека тонким голосочком. – Если оно действительно такое сильное?

– МЫ справимся! – Внутренние страсти ни в малейшей степени не проявились на правильном лице доктора. – То, что предстоит НАМ, – это элементарная психотехника, терапевтические приемы, не мной придуманные. Приемы, отработанные десятками лет и миллионами людей, успешно научившихся справляться с самими собой. МЫ ВДВОЕМ с вами сделаем это.

* * *

Света в подъезде, как всегда, не было. Хотя он не помешал бы сейчас, в полпервого ночи, на узкой площадке съежившейся от преждевременной старости и неуюта хрущевки. Лека вслепую нашаривала ключ в сумочке и вспоминала первый разговор с доктором Панкратовым. Очень обнадеживающий разговор. Месяц прошел с тех пор. Три раза в неделю занятия с Юрием Васильевичем. Мягкий его голос. «Расслабление – все ваши тревоги уходят – сейчас вы вспомните источник ваших страхов – но вы будете смотреть на него как бы со стороны»... Хоть бы хрен! Никакого результата. Страхи остались страхами, раздражение – раздражением, а гадкий сон, все один и тот же, так вообще уже снился каждую ночь. Доктор Панкратов Ю.В. был очень хорошим доктором. Наверное, это Лека была какой-нибудь неправильной. С ней всегда были заморочки.

Вонища на площадке стояла, прямо-таки скажем, выдающаяся. В три раза крепче обычной, кошачье-помойной. Лека ступала осторожно, боясь угодить ногой в какую-нибудь свежеразлагающуюся собаку, но все же поскользнулась в невидимой лужице слизи (будем надеяться, что это была слизь!).

Отдельный дом – вот чего ей хотелось! И даже самая шикарная семикомнатная квартира с лестницей, двумя сортирами и жемчужной джакузи не прельстила бы ее сейчас больше, чем аккуратный домик в лесу. ЕЕ домик. Город надоел ей до тошноты. Это было странно, потому что, кроме города, она нигде не бывала со времен своего дошкольного детства. Наверное, это было самообманом. Лека всегда отвратительно переносила деревню, а леса боялась параноически. Просто ТЕПЕРЬ ей не было места нигде.

Чертова железная дверь громыхнула на весь дом, как Лека ни старалась отворить ее потише. В квартире тишина. Демид, конечно, уже дрыхнет. Лека шагнула через порог и едва не покатилась кубарем. Какая-то зловредная штуковина подвернулась ей под ногу на лестничной площадке. Лека чертыхнулась, включила свет в прихожей… В тусклой луже светового пятна блеснуло что-то, выставив золотой бочок из бетонной щербины пола. Лека наклонилась и подняла перстень.

Перстень-печатка. Средних размеров. Демиду в самый раз. Почему-то Лека сразу решила, что это – Демидова штучка, хотя он и не был подвержен новорусской привычке увешивать свои пальцы «гайками». К тому же на плоской части печатки был выгравирован треугольный вензель, напоминающий букву «Д». Странный узорчик, прямо скажем. Какие-то лапы, как у насекомого. В общем, вполне в духе Демы рисунок. Шизовый.

Девушка сунула находку в карман и заперла дверь. Пусть это даже чужое. Завтра разберемся. Не на лестнице же оставлять?

Одна комната – тесновато. Хотя Демид сейчас занимал места немного. Как всегда, съежился на диване, едва не влез в щель между диваном и стенкой. Стенку всю протер до дыр. Это было очень хорошо – такой экономный способ размещения, потому что Леке места всегда не хватало. Она занимала своими руками, ногами и прочими полагающимися красивой девушке частями тела весь двуспальный диван да еще и бедного Дему норовила лягнуть во сне. Норовистая такая лошадка.

Первым делом – душ. Лека отправилась в ванную, зажигая везде свет и размещая по пути части своего туалета. Наверное, в этом было что-то от звериного инстинкта – так она метила свою территорию. Хорошо, если Демид вставал и уходил утром раньше ее.

Тогда она знала, где искать свои трусики, лифчики, колготки. Аккуратист Дема с меланхоличным ворчанием собирал все это безобразие и запихивал в корзину для грязного белья. Иногда, впрочем, терпение его лопалось, и она находила свое белье кучкой под кроватью, в унитазе или даже под окном – на ветках рябины. Вот если ей приходилось подниматься в несусветную рань – тогда начиналась трагедия. «Дем, ты не видел, где мое платье?» – орала она с кухни, перекрывая гудение газовой колонки. Ежели спящий Демид и отвечал что-то на это, то только такое, что в приличных книжках (а наша книжка, безусловно, относится к произведениям приличным и в чем-то даже высокоморальным) цитировать не полагается. Посылал ее, короче, на три буквы. Лека, естественно, приходила от такой наглости в необузданную ярость. Ну конечно, это он, со своим ненормальным аккуратизмом, встал ночью, взял ее бережно повешенное на унитазный бачок платье, замечательное, переливающееся синим и зеленым итальянское платье, такое обтягивающее, что все мальчики начинают облизываться, как коты, хотя ей и нет до них никакого дела, он схватил ее любимое платье и спрятал в каком-нибудь долбаном месте, чтобы она, опаздывая, искала его, обливаясь слезами, и страдала, страдала, страдала. На этом месте меццо-сопрано Леки достигало такого крещендо, что Дема открывал один глаз, хрипло говорил: «Посмотри, дура, на чем стоишь» – и снова засыпал. Лека смотрела под ноги. Платье обычно оказывалось там, на полу, – немножко пыльное, с пятном на боку, но вполне годное к применению после пары стирок.

Лека наскоро сполоснулась под душем и нырнула к Демиду под одеяло. Демид сонно замычал и попытался полностью забраться в щель за диваном. Пахло от него почему-то хлоркой – с головы до ног.

– Фу, противный. – Лека сморщила носик. – Даже приставать не хочется.

– Ага, – сказал Демид, не просыпаясь, и повернулся лицом к стене.

– Нет, ну, Дем, ну подожди! – Она затормошила Демида. – Дема. Демочка. – Она прильнула к нему вся вся вся всем своим таким гладким горячим телом. – Демочка, милый, я хочу... Слышишь?

– Ага, – сказал Демид, не открывая глаз и не поворачиваясь.

– Дем, ну не спи! – Лека стукнула кулачком по его плечу.

– Ага, – сказал негодяй, совершенно и не собираясь просыпаться.

Можно было, конечно, разбудить его ведром ледяной воды, но все мысли о здоровом сексе в этом случае пришлось бы оставить на пару дней. А мысли девушки уже путались – наверное, уже и в самом деле было поздновато.

– В самом деле, чего я дергаюсь? – сказала она себе. – Я такая симпампулька, у меня есть все, что хочешь. Жизнь моя – просто конфетка. А главное – у меня есть Демид. Ведь есть же люди, у которых нет Демида. Как они живут, просто не представляю... А у меня он есть. Поэтому я счастлива.

Она прижалась к Демиду, закинула на него ногу, положила руку ему на живот и сразу заснула.

* * *

Маленькая девочка идет по лесу. Маленькая девочка по имени Ленусик. Маленькая, но уже очень самостоятельная. Она уже сама гуляет по лесу. И совсем не боится заблудиться. Хотя... Если папа узнает, что она сама, без спросу пошла в лес, он будет громко кричать. А может быть, даже шлепнет ее по попе. И мама будет кричать. А может быть, даже плакать. А потом уж шлепать по попе...

Девочка вздыхает. Об этом лучше не думать. Она ведь пошла в лесочек совсем-совсем на немножко. Она только посмотрит на Белую Девушку и вернется.

Белая Девушка с черными-черными волосами. Она там живет. На полянке. Совсем голенькая. И очень красивая. Она так улыбается... Никто ее не видел. Смешно, правда? Мама смотрела прямо на Белую Девушку и не видела ее. И бабуся тоже. Тоже не видела. Только Ленусик увидела ее. И Девушка ей улыбнулась. А потом убежала. Спряталась за березкой. Наверное, она там живет и не хотела, чтобы кто-то нашел ее домик. А Ленусик хочет побывать в ее домике. Она придет к ней в гости, и они будут играть в дочки-матери.

И Ленусик, миленькая симпатичненькая девочка четырех лет, идет одна по лесу, поет песенку и собирает ромашки. Она сделала бы венок, но еще не знает, как это сделать. Белая Девушка научит ее. Ленусик не боится никого. – Она боится только Шмеля. Вредный Шмель живет в клевере. Если он обжалит, будет очень-очень больно.

Шмель никогда не обжаливал Ленусика. Ее обжаливала пчела. Ужасно! А Шмель – такой большой и гудит так громко. Наверное, обжаливает очень-очень больно.

Так думает девочка, и идет, и собирает белые ромашки, и фиолетовые колокольчики, и голубые-голубые цветочки, которые она не знает как называются. И день такой хороший, и солнышко такое ласковое, и травка такая мягкая и зеленая. Все очень-очень хорошо.

И вот уже та самая полянка. Большая-пребольшая, и вокруг нее прохладные березки. А на полянке – землянички. Они прячутся, но найти их совсем просто. Ленусик знает, как это сделать'. Она встает на четвереньки и видит красные землянички. Они сладкие и прячутся под листиками.

А вот Белой Девушки нет. И девочка не знает, совсем не знает, как найти ее. Она зовет ее, она бегает по полянке и заглядывает за каждую березку. Но там никого нет – ни Девушки, ни ее домика.

Но она тут, эта Девушка. Ленусик знает это. Она живет прямо здесь, в каждой березке, во всех березках сразу. Она видит Ленусика, но почему-то не хочет выходить и поиграть с ней. Ей почему-то очень грустно, этой Белой Девушке. Наверное, ей просто поиграть не с кем.

– Выходи, выходи, выходи! – поет девочка, поднимает руки и кружится. И кружится ее голубое платьице, и кружится наверху голубое небо, и белые облачка высоко-высоко кружатся вместе с ней. И голова кружится. И девочка падает на траву и хохочет и брыкает ногами. – Выходи, выходи, выходи! Я знаю, что ты здесь!

«Ты здес-сь...» – шелестят березки и качают темными ветвями.

Девочка поворачивает голову и видит росточек. Он вылезает прямо из травы, прямо рядом с ней. Он растет очень быстро, и девочка даже знает, что он не должен ТАК БЫСТРО расти. Но он растет и разворачивает листочки, потому что хочет поговорить с ней. Это она тоже знает.

Это маленькая березка. Росточек совсем не похож на березку, но Ленусик знает, что это березка. Это Белая Девушка послала его, чтобы поговорить с ней.

Она раскрывает ладошку и дотрагивается до листочка – темно-зеленого, глянцевого и с зазубринками на краях. И листочек прилипает к ладошке.

А потом голова снова начинает кружиться. И Ленусик вдруг выпархивает из себя, как легкое облачко. Сначала она видит полянку, и девочку на полянке (платьице все помялось и травою замаралось – мама будет ругать), и росточек – совсем большой, уже выше девочки. Уже деревце, а не росточек. А потом веточки у этого деревца складываются, как коричневая корзинка, и Ленусик-облачко летит прямо в эту корзинку. Как мячик. Ей очень смешно.

Это Белая Девушка придумала такую игру. Она зовет Ленусика в гости.

И девочка оказывается в деревце. В этой березке. И оказывается, это так хорошо – быть деревцем. И слышно все как-то по-другому. Раньше лес просто шумел, а теперь вдруг заговорил. Все могут разговаривать: и березки, и елочки, и всякие другие деревья. И водичка в ручье тоже может разговаривать. И даже большой камень в чащобе что-то бурчит – по-своему, по-каменьему. Только они не спешат разговаривать, березки. Они – не как люди, которые всегда говорят, и говорят, и даже кричат, и всегда чем-то недовольны. А березки больше молчат или все как бы напевают что-то. Каждая сама по себе, а вместе получается очень красиво. А потом вдруг одна березка скажет словечко – и все отзовутся, каждая скажет свое. Как ветерок по лесу дунул.

Если бы люди знали, как березки красиво поют и разговаривают, они никогда больше не стали бы рубить их.

И так здорово стоять и тянуть веточки-руки к солнышку. А солнечный свет, оказывается, такой вкусный! Не надо его цеплять ложкой, размазывать по противной тарелке, жевать, проглатывать. Он вкусный сам по себе. Вкуснее даже мороженого. И водичка вкусная – там, в земле. Ленусик никогда не пила такой вкусной водички.

Березок много. А Белая Девушка – всего одна. Но это все равно, потому что она может в каждой березке быть. Она за всеми деревцами смотрит – чтобы зайцы-попрыгайцы много коры не погрызли, чтобы дятел-стукотун много дырок не набил. А как придут весной люди, нарежут ножиками на нежной коре-коже ран, чтобы березью кровь пить, ходит Белая Девушка между деревцами и плачет вместе с ними прозрачными слезами. Не все березки тогда удается спасти. Глупые люди и злые. Ведь можно просто воду пить – она куда вкуснее, чем кровь. Глупые.

Только Белая Девушка очень грустная сегодня.

«Уходи, – говорит она. – Уходи, человечья девочка. Ты хорошая девочка. Но сегодня плохой ветер. Плохой туман был утром. Что-то случится сегодня плохое. Уходи, человечек, от беды подальше...»

* * *

Будильник верещит, как кошка, которой наступили на хвост. Сон разлетается тревожными обрывками. Но это все же лучше, чем досмотреть до конца.

Глава 6

День сегодня выдался мерзопакостный. На работе все валилось из рук – не стоило и затевать. Все дела сорвались. Впрочем, сорвались из-за него, Демида. Никуда он не поехал. Даже не удосужился никому позвонить, что не появится. Просто послал всех подальше.

– Я устал, – сказал Демид.

Враки. С чего это он устал? Целый день бил баклуши. Ничего не делал. Сидел как идиот и ждал, пока позвонит этот тип в пиджаке. Майор Антонов.

Антонов, само собой, не позвонил. В самом деле, на кой ляд ему сдался какой-то там Дема Коробов? Сделал дело – гуляй смело. Собачку разрезали, Коробов больше не требовался.

Чего ты завелся? Нужен тебе этот Король Крыс? Мало дряни ты видел за свою жизнь?

Мало. Такой выдающейся дряни, как ЭТА, я еще не видел. У меня просто слюнки текут.

От любопытства?

От зависти.

Демид вскочил и зашагал по квартире.

Все. Все. Пора кончать с этой депрессухой. Надо заняться чем-то. Хватит валяться. В квартире бардак просто жуткий. Словно Мамай прошелся. Мамай по имени Лека. Сегодня самое время аккуратно собрать все барахло, что она накидала за неделю. Аккуратно запихнуть в пакет и выкинуть в форточку. Пускай потом ищет, если бомжи не растащат.

Демид сморщил нос. Нет, определенно в комнате что-то было не так. С лестничной клетки тащит? Там с ночи стоял такой аромат, будто некий полуразложившийся покойник ночевал на полу, подложив для мягкости под голову собственную оторванную ногу. Нет, в квартире было что-то другое. Это даже не пахло. Просто это было ЧУЖИМ, шпионски проникшим извне в цитадель Демида. В его дом. В его крепость.

Снова пошел, распинывая ногами Лекины вещички. Свинарник. Утром встала сама не своя. Снова ей этот сон приснился. Наверное, опять к своему психотерапевту побежит. Рассказывать, как спала, с кем спала, что чувствовала при этом.

Это была не его душа. Душа Леки. Но он чувствовал тревожные признаки вторжения – будто пытались залезть в его собственные мысли. То, что Лека забыла и хотела вспомнить, было тем же, что забыл он. Забыл и не хотел вспоминать.

Он вспомнил утренний разговор. Ему показалось, что он сумел ее в чем-то убедить. Показалось? Если этот новоявленный гений Панкратов попытается применить гипноз, девчонке конец. Что делать? Пойти набить ему морду? Нет. Таким ПРАВИЛЬНЫМ, как Панкратов, физиономию бить нельзя. Он сразу пойдет в милицию. А у Демида и так репутация никудышная. На честном слове держится. Непонятно, как этот Антонов, эксперт хренов, допустил его до вскрытия?

Антонов... Залез, стервец, в самую душу. Все же было так хорошо. Ну да, разборки там всякие с этими идиотами иностранцами, которые выгоды своей не понимают. Ерунда все это. Дема все равно нашел бы покупателя для своего мясного ноу-хау. Товар есть товар. Главное в жизни – душевное равновесие. А вот оно-то как раз и рухнуло к чертям собачьим. И все из-за этого Антонова. И его Короля Крыс.

Король Крыс был ОТТУДА. Из Деминого забытого прошлого. Разумеется, это было только догадкой. До большего Дема подниматься не хотел. Если его недавнее прошлое было таким, тем более не стоило о нем вспоминать.

Держаться подальше. Держаться подальше.

Если прошлое само не найдет тебя.

Ну вот, чертов голосок опять завякал. Бог с ним, с навязчивым alter ego [Второе «Я» (лат.).]. Досадный диссонанс сознания, не более того. Если бы он был сильнее, он бы свел Демида с ума. Но Демид сам кого хочешь с ума сведет.

И снова, как всякий раз, когда включался внутренний голос, Демид почувствовал щелчок там, в подсознании, в подкорке, в гиппокампе, в хренокампе, как там он называется, и все вокруг поплыло, качнулось и встало на место, на совсем другое место, и, хотя он стоял на полу, а пол стоял на бетонных балках перекрытия, а балки стояли на опорах, а опоры лежали на фундаменте, а фундамент лежал на земной коре, а кора лежала на раскаленной магме планеты Земля, а Земля, само собой, лежала на трех китах, он уже знал, что стоит совсем в другом месте, которое почему-то притворялось тем же самым местом, в котором никто не находил ничего обычного. Но только время в этом, другом месте вело себя неправильно – оно не просто текло, оно извивалось, оно закручивалось вокруг Демида липкими лентами, норовя приклеить его, как муху, и заставить бить крылышками, и задыхаться, и сохнуть на жаре, превращаясь в бесполезную хитиновую оболочку. И он опять стоял, и боялся пошевелить ногами и руками, чтобы не приклеиться к этому липкому времени, и старался не дышать, но все равно дышал, потому что не мог перестать, и дышал, и стучал сердцем, и сопел дырками носа, и потел, и выдыхал, само собой, углекислый газ. Организм его функционировал как машина. А сознание его совершало судорожные скачки между коробкой черепа и коробкой телевизора, и коробкой квартиры, и коробкой передач старого «фиата» с переломленным хребтом на стоянке соседней улицы, и коробкой пивного ларька на углу, и картонной коробкой страны, валяющейся на окраинной свалке цивилизации. Покоробленный Коробов стоял и глядел в окно, и видел ползучую маресь, которая называлась сумерками, пыльное удушье, которое называлось погодой, двуногих насекомых, которые назывались людьми и ползли по разрезанным вдоль трубам, называющимся улицами. А еще он видел, а может, просто слышал глазами маленькие шарики, снующие туда-сюда по проводам, кашель чужих голосов в черных ловушках телефонных трубок, стрекотание обоев, сползающих по стене, жалобы деревьев, стоящих по щиколотку в соли, и подошвы его жгло, словно и сам он пил корнями не воду, а мутную солено-бензиновую рапу, и мрачные птицы садились на его сучья и сидели, нахохлившись, и ждали смерти – может, своей, а может, и чужой.

Он был всем – не был только собой. Он сделал шаг и поднял вместе с ногой прилипший к ноге земной шар. И стоял так, не в силах опустить ногу, боясь раздавить все, что нечаянно выросло на этой земле за последний день: бородавки гор, лужицы океанов, патагонскую пампу, жирафов и холерных вибрионов, и, конечно, трехпалых ленивцев, и, само собой, биосферу, техносферу и компьютерную сеть Интернет. А ехидный внутренний голос сидел, как наездник, на falx cerebri1 [«Серп мозга» (лат.) – анатомический термин.] и молчал, но Демид, разумеется, знал, что за ним наблюдают и смотрят с усмешкой – что-то теперь он будет делать, чтобы не раздавить своих любимых унау-ленивцев. А Демид – что же он? Опустил ногу обратно, как будто ничего и не случилось. И Земля вернулась на место, даже стала как-то поустойчивей, постабильней, что ли. А Демид терпел – он знал, что еще немного, и сумерки загустеют, и вот уже облезлая лепешка луны шлепнулась на небо, и дырявая завеса ночного купола засветилась звездными прорехами, и воздух стал темнее и кислороднее, а значит, тысячелетие часа уже кончилось и Дема мог вернуться домой – в свое тело, в свое время и в свое «Я».

* * *

– Ф-ф-ф... – Демид растер рукой грудь. – Кажется, отпустило.

Внутренний голос – он, конечно, не уйдет, будет подавать свои ехидные реплики, но это не в счет. Внутренний голос – это он же, Демид, тот, старый Демид, который знает намного больше, только теперешний Демид все равно сильнее, потому что у него есть свой собственный голос, а также туловище, верхние и нижние конечности, аппендикс, член, слюнные железы – все то, чего нет у ТОГО. И, сколько ни насылай на него туманный морок, он все равно останется сильнее и не изменит своего мнения и не захочет вернуться ТУДА, как бы его ни звали, какими бы соблазнами ни искушали.

Уф-ф. Чем заняться-то? Демид ткнул пальцем в глупую кнопку компьютера, и тот послушно выплюнул белые буковки на черный экран. Поиграться, что ли? Компьютер высунул свой белый язык в ожидании подачки. Дема положил на него диск с игрой, и компьютер жадно проглотил его. Во что там Лека сражается? Очередная трехмерная бродилка-стрелялка. Последняя версия. Свежеворованная пиратами. Невиданный рывок в технологии компьютерных игр. Сейчас рванем. Разберемся.

Колонки закашляли разрывами выстрелов. Дема оседлал стул и понесся по ужасным мрачно-грязно-зеленым лабиринтам. Враги рычали справа, слева, сверху, снизу, выпрыгивали из болот с ядовитой водой, сваливались с балконов, с ревом вылетали из-за угла, стреляли, плевались лучами, метали гранаты и ошметки крови. Дема жал на гашетку, разнося в клочья одного урода за другим, нажимал на тайные панели и шел-шел-шел по трупам черт знает куда.

Не стоило ему заниматься этим. Потому что враги вдруг исчезли и знакомая морда появилась на экране.

«Привет, Дема, – сказал Король Крыс. – Ты получил мой подарочек?»

Дема нажал на левый «Ctrl» и метнул в Короля Крыс ракету. Король Крыс игнорировал вспышку, разбившуюся о его нос. «Слабовато, – сказал он. – Смелого пуля боится. Теперь моя очередь заниматься вивисекцией. – Он высунул через экран лапу и воткнул коготь Демиду в грудь. – Иди сюда, Защитник, – сказал он и потянул Демида к себе. – Я проголодался. Я так проголодался...»

Звонок в дверь вывел Демида из параноического транса. Он мотнул головой и очухался. Компьютер завис, показывая пеструю цифирную дребедень. Никакого Короля Крыс не было. Не существовало. Все, что от него осталось, покоилось в лаборатории Конторы, разложенное по пакетикам и нарезанное на гистологические срезы.

В дверь звонили. Обычно по звонку Дема сразу определял, кто стоит там, снаружи, стоит и пританцовывает от нетерпения, как Лека, или пьяно-наклонно упирается лбом в кнопку, как Григорий Лукьяныч, соседский ценитель вин, или осторожно-деликатно-мышино трогает звоночек, как старушка Клавдия Степановна, супруга Лукьяныча. Этот звонок был незнакомым, всхлипывающим, словно палец срывался с кнопки и не мог снова попасть на нее.

– Кто там? – В дверном глазке, конечно, ни черта не было видно. – Кто там, я говорю?

Бормотание, раздавшееся в ответ, четкой классификации не подлежало. Судя по трудноразличимому «...Дема... бля...», говорящий субъект был знаком с русским языком, но в данный момент испытывал затруднения в его употреблении. Что еще было в голосе? Страх. Дикий страх. Кто-то был готов визжать от страха там, за дверью, но пока издавал только невнятное хрюканье.

«Открыть? Чего мне бояться? Я же боец. Потренируюсь лишний раз. Для пользы дела».

Потренировался уже однажды, крепко тебе тогда Лось в морду въехал.

«Сам ты лось. Заткнись, или я тебя заткну аминазином».

Дема щелкнул замком, и тот, кто стоя лежал на двери с той стороны, свалился в его объятия.

– Дем-ма... бляхх... Ты, елки... хоть хрена понима-еш-шь?.. Нет, бляхх... Ну как же так?

Майор Антонов. Собственной персоной. Пьяный в драбадан.

– Так-так. – Дема прислонил майора к стене, и тот, как ни странно, стоял, хотя по всем законам физики не мог стоять под таким пизанским углом, должен был упасть на пол и растечься алкогольной кляксой.

– По должностным обязанностям пожаловали, товарищ эксперт? Или кагорчик обещанный принесли? И употребили по дорожке?

– Ик! – Громко, четко, по-армейскому ответил Антонов. После чего придал своему телу наклонное вперед положение и, непостижимым образом сохраняя равновесие, хотя ноги норовили пойти каждая в свою сторону, решительным марш-броском пересек комнату и рухнул на диван. Нижняя его половина все же не рассчитала силы и осталась коленями на полу и слабо шебуршилась, пытаясь залезть на Эверест дивана, зато грудь, руки и черепная коробка расположились на подушке согласно уставу и уже спали. Дрыхли мертвецки пьяным сном.

Демид, добрая душа, подошел к своему гостю и одним движением забросил его ноги на диван. Пожалел майора. Пускай спит. Все равно от него пока толку никакого. No funciona bien. [Не работает как следует (исп.).]

Ага, вот это уже кое-что поинтереснее. На лестничной клетке валялся здоровенный кейс. «Дипломат» Антонова. Демид запер дверь, поставил «дипломат» на стол и сел напротив, положив ногу на ногу.

Хорошая штучка. Модная. Черный резинопластик, синие благородные обводы. Золотой овал фирмы на боку. Замочки плоские, почти не видные. С кодами.

Подобные чемоданчики свидетельствовали о хорошем вкусе, о наличии денег, надежной репутации и деловом образе жизни у хозяина. Они продавались в любом магазине (не то что в прежние благословенные времена, когда школьник Дема мастерил себе «дипломат» из фанеры и обтягивал его дверным дерматином и шурупами привинчивал идиотские задвижки от ящика, ворованного на армейском складе). Они имели навороченные замки, три степени защиты и теоретически не поддавались вскрытию.

Этот кейс был очень похож на своих магазинных собратьев. Только он плевал на теорию и не поддавался вскрытию практически. Такие чемоданы делали на конверсионном заводе в Серпухове. Спецзаказ. Видел Дема такие штучки. И знал, кому они выдавались.

Да-да, высокоморальный читатель, ты не ошибся. В данный момент Демид собирался сделать именно это – вскрыть чужой «дипломат» без зазрения совести. И переступить через закон заставляло его единственное, но очень веское чувство – любопытство. Дема был дьявольски любопытен в отношении всего, что касалось его собственной персоны. А этот «дипломат» имел к нему самое прямое отношение.

Демид наклонился над исследуемым объектом и внимательно изучил его внешнее строение. Результаты исследования его не обрадовали. Замки не имели ни единого отверстия – только едва заметные щелки квадратных обводов, в которые не удалось бы засунуть и лезвие. Дема постучал ногтем по замкам и пришел к выводу, что сделаны они не из дохлого трескучего силумина, а из стали. Может быть, даже легированной.

Попробовать разрубить чемодан топором? Изомнется, как консервная банка, но не прорвется. Такой материал. Что будет с содержимым чемодана в таком случае, лучше не думать. Труха.

Выход был. Кислота. Конечно, не вульгарная азотная. И даже не концентрированная серная. А специальная, название которой мы оглашать не будем в целях невыдачи стратегических секретов (хотя, если вы имеете компьютер, и телефон, и небольшое количество североамериканских долларов, и пару дней свободного от отдыха времени, вы можете залезть в Интернет и извлечь оттуда не то что формулу вышеупомянутого вещества, но даже способ производства небольшой вакуумной бомбы карманного формата). И конечно, Дема отправился в туалет и выудил из шкафчика флакончик из-под лака для ногтей, в котором содержалась та самая гадость. После чего он поставил «дипломат» на пол (не стол же портить) и аккуратно, стеклянной палочкой нанес по три капли жидкости на каждый замок.

Вонючий зеленый сероводородный дымок тонкой струйкой поднялся в воздух. Дема приставил отвертку к щелке замка и быстро ударил по ней молотком.

Отвертка с хрустом вошла вглубь на три сантиметра, после чего Демид выворотил замок в заранее подставленную стеклянную банку. Для вскрытия замка номер два пришлось взять вторую отвертку, потому что первая уже была разъедена до пластмассовой ручки. А после того, как Дема варварски выломал все, что ему мешало, и открыл черную крышку, он взял шепотку соды и тщательно посыпал все, даже самые малейшие зеленые пятнышки в чемодане и на полу. Он вовсе не желал, чтобы дьявольское вещество продолжало свое разрушительное действие, и не собирался через некоторое время наблюдать интимную жизнь соседей снизу через дырки в полу.

Первое, что бросалось в глаза, – «дипломат» согласно ожиданиям содержал бутылки. Аж четыре штуки. Правда, две из них – те, что предпочел бы сам Демид, были пустыми. Две бутылки из-под хорошей водки с труднопереводимым названием «НЗШВ» были пустыми, а значит, содержимое их в настоящий момент плескалось в желудке, двенадцатиперстной кишке, а также голове, руках и ногах и прочих частях тела майора Антонова. Что, конечно, было дозой изрядной, но, учитывая физические кондиции майора, не смертельной.

Две же прочие бутылки были полны, но содержали, увы, не водку и даже не обещанный кагор. Это была туркменская мадера «Сэхра», по 8 тысяч 0,5 л, разлитая, к счастью, не в Туркмении, а неподалеку, в поселке имени товарища Чкалова. Короче говоря, вино хорошее. Для алкоголиков. И для тех, кто никогда не слышал таких слов, как «Rioja blanca» и «Semillon Shardonnay» от «Hardys».

Дема принес два стакана, нарезал рыбки, плеснул в один стакан на три пальца деревянного напитка. Другой стакан оставил пустым. Хотел накрыть его ржаной корочкой, но усмехнулся и передумал. Нехорошая шутка.

Вино упало внутрь Демида и сразу же поползло по кровеносной системе, начиная свое вредоносное успокоительное действие. Внутренний голосок недовольно заерзал в ушах.

Раньше ты не пил – сообщил он. – ТОГДА ты не пил.

Демид оставил его без ответа. Он налил еще полстакана и молодцевато тяпнул, давясь от отвращения. Alter ego всхлипнул и умолк, отравленный напрочь.

Демид продолжил исследование «дипломата». Видеокассета без опознавательных знаков. Порнушка какая-нибудь? Оставим на потом. Папка с документами. Досье на Коробова Д.П.? Демид неторопливо шуршал бумагами, выкладывая их на стол. Номер «Красной звезды», где всенародно известному военному чину на первой странице были пририсованы рога и бородка и написано: «Козел ...учий». Товарный чек на «линейки деревянные, в количестве 30 штук». Бумага с гербом России, из которой следовало, что Антонов В.Ф., майор медицинской службы запаса, кандидат медицинских наук, в настоящее время исполняет гражданские обязанности заведующего лабораторией гистологической и трассеологической идентификации (для непосвященного человека достаточно туманно и вполне в духе нынешнего модного огражданивания тех, кому раньше непременно полагались погоны). Разрешение на ношение оружия.

Ничего особо интересного. Ну конечно! Кто же будет таскать досье на тебя в чемодане? По крайней мере, понятно, откуда у эксперта Антонова специфические познания о строении тела млекопитающих и зубной формуле. Бывший военврач. Почти коллега.

Ага. Вот еще пакетик какой-то. Демид выудил оттуда две фотографии и остолбенел. Фотографии были сделаны «полароидом» энное количество лет назад где-нибудь на прибалтийском пляже. Дема не помнил их, потому что фотографии были ОТТУДА. Из того времени, которое он забыл. Если бы внутренний голос не был капитально загашен алкоголем, он бы вставил ехидную фразу. Что-нибудь типа «вот она порнушка-то веселое было времечко». Но он пьяно дрых в пыльном подвале подсознания и признаков жизни не подавал.

На поблекших снимках были изображены Демид и Лека. Загорелый и мускулистый Демид сидел в шезлонге, облаченный в полосатые плавочки, и читал книжку. Дема с трудом узнал самого себя. Волосы у него были длинные и неестественно белые – выжженные перекисью водорода. Зато Леку не узнать было невозможно. Она стояла в полный рост и загорала, закрыв на солнце глаза и заложив руки за голову. Совершенно голая. Во всех знакомых подробностях – мягкие впадинки подмышек, соблазнительно поднятые грудки, идеальный живот с ямочкой пупка, узкий, аккуратно подбритый темный треугольничек, плавные линии едва расставленных ног. Блаженная полуулыбка, устремленная к солнцу и к небу. Демид аж подпрыгнул. Какое право имеет какой-то тип таскать в чемодане фотографии ЕГО девушки?! Совершенно голой ЕГО девушки, пусть даже неизвестно когда и кем сделанные. На заднем плане фотографии толпились другие представители обнаженной массовки – пляж явно был нудистским. Но это не имело значения. ЕГО Леку нельзя было таскать без трусов в чужом чемодане, и, может быть, демонстрировать коллегам, и щелкать похотливо языком, и обсуждать ее грудки и попку и говорить: «Эх, блин, меня там не было...» Демид положил фотографии в пакет и кинул в ящик своего стола. На самое дно. Конфисковал.

Честно говоря, он здорово завелся, увидев такую Леку. Он так уже привык к своей девочке Леке, все было так обычно и так удобно с ней и не так уж ново, и уже не перехватывало дыхание и совсем не кружилась голова, а просто три раза в неделю он любил ее, он исследовал ее влажную ложбинку и входил в нее и делал то, что он так хорошо умел делать, пока все не кончалось и можно было спать. Ему захотелось Леку прямо сейчас. Если бы она неожиданно пришла домой... Демид оглянулся на майора. Майор не помешал бы. Можно было бы расположиться рядом с ним или даже прямо на нем: он все равно не проснулся бы от раскачивания и вскриков – он был не живее египетской мумии, этот майор. Лека согласилась бы. Она любила пикантные ситуации. Она любила делать это в подъезде, в машине на обочине, в плацкартном вагоне, в лодке на лодочной станции... Она была немножко сумасшедшей, Лека. Немножко сумасшедшей, в отличие от полностью свихнутого (хотя и спокойного внешне) Демида.

Еще одна фотография. Качественная, неполароидная. Черно-белая. Физиономия какого-то пожилого монголоида. Китайца, судя по иероглифам, которые шли узорчатым столбиком сверху вниз. Демид не знал китайского. Не знал сейчас, потому что догадывался, что раньше он знал этот язык. Догадывался по изобилию книг на китайском языке, которые и поныне стояли на полках в его библиотеке. Но теперешний Дема не хотел знать китайского. Теперь он учил испанский. Ему нравился испанский, это было его pasatiempo favorito [Любимое времяпрепровождение (исп.)]. Он хотел читать Маркеса в подлиннике.

Так или иначе, по всем признакам это был его, Демин, китаец, а потому фотография его также отправилась в ящик стола.

Основательно разграбив кейс Антонова, Дема пришел к трем выводам. Первое: ничего интересного (кроме мадеры) он там не нашел. Второе: майор совал нос в его жизнь и раньше и знал что-то о Демидовой прежней жизни. Третье: приняв во внимание два первых вывода и учитывая экстраординарное поведение майора, несвойственное секретным агентам, стоило заняться самим гостем и попросить объяснить его некоторые неясности.

А потому Демид подошел к майору, нежно, по-сыновьему, схватил за шею и придал ему сидячее, более или менее устойчивое положение. Признаков сознательной деятельности майор по-прежнему не подавал. Демид наклонил его вперед и, придерживая одной рукой за лоб, другою содрал пиджак. Тот самый шикарный пиджак, почти не помявшийся, правда, в паре мест заляпанный блевотиной. Под пиджаком, естественно, обнаружилась кобура, привязанная под мышкой классическими наспинными ремнями. В кобуре находился заряженный на полную катушку табельный пистолет «Макаров» (просто «ПМ», не какой-нибудь модный в определенных кругах «стечкин»). Дема освободил эксперта от утомительных военных причиндалов и бросил их на кресло.

Развязал галстук («Давно снять надо было. Удавится еще, чего доброго, во сне, пришьют мне потом мокруху»). И на этом остановился. Расхотелось Демиду раздевать майора догола и тащить потом волоком по квартире, и плюхать в холодную ванну, и держать за голову, чтобы не захлебнулся, и бить по щекам, чтоб очухался. Да и какое удовольствие – проснуться в чужой ледяной ванне, с дикого бодуна, голым, униженным, со сморщенной мошонкой, и выяснять, что ты тут делаешь, и что ты успел натворить, и что от тебя нужно... О каком душевном разговоре может идти в таком случае речь? А Дема желал разговора подробного. Может быть, не дружеского, не панибратского, возможно, даже с применением некоторых мер психологического воздействия, но все же не насильственно-гестаповского.

На минуту Демиду стало жалко майора Антонова. Бедняга не знал, с кем связался. К какому монстру собственноручно сунулся в берлогу, да еще и в пьяном виде.

«Жалко? А кто тебя жалеет? Жалеют, конечно. Жалеют – но только те люди, которые ничего для тебя сделать не могут. Милые, добрые, совершенно не приспособленные к волчьим законам волчьего времени».

Майор к таковым милым не принадлежал. И Демид решился. Собственно говоря, почему решился? Он давно уже решил. И выбора у майора не оставалось. Есть такая хитрая штука. Протрезвляет человека в два счета.

Правда, то, что человек при этом протрезвлении чувствует, лучше не описывать. Это, так сказать, издержки метода. Лучше оставить это за кадром в целях гуманности и видимости человеколюбии автора.

Словом, плохо себя этот человек чувствует. Все у него болит. Все, что может, болит, и даже то, что не может болеть, все равно болит. Например, волосы и ногти.

Вот к такому действу был приговорен майор Антонов, и Демид приступил немедленно. Он закатал рукав рубашки Антонова. Мощное предплечье поросло густыми черными волосами, а с внутренней стороны его Демид обнаружил татуировку – горы, орел и надпись: «Кандагар – 1982». В самой середине татуировки был круглый рубец. С обратной стороны предплечья тоже был шрам – только рваный и раза в три побольше. Из чего Демид сделал вывод, что Антонов (тогда, естественно, еще не в ранге майора) служил в Афганистане и имел, как минимум, одно пулевое ранение.

После этого Демид закрепил резиновый жгут на руке майора и, когда синие вены вздулись, вкатил майору ни много ни мало двадцать кубиков зеленой жидкости, которую совершенно официально заказывал ребятам с химфака для повышения мутагенности у лабораторных крыс.

Отвратительная гадость... Бр-р-р... Дему аж передернуло. Для твоего же блага, майор. Для твоего.

А потом сел в кресло и задумчиво уставился на своего гостя.

* * *

И все же не все рассчитал Демид. Расслабился. Был уверен, что майор минут двадцать будет корчиться от боли, и выть в голос, и просить анальгинчику, или промедольчику, или хоть чего, черт возьми, чтобы снять эту дикую ломку и не сдохнуть на месте. А майор – вот он, уже вскочил как пружина, физиономия перекошена до немыслимой конфигурации, глаза навыкате, кровью налиты, как у быка. И пистолет майоров – вот он уже в майоровой ручище и смотрит куда полагается. Прямо в лоб Демиду. Крепок мужик оказался. Зря все-таки ругают нашу армию. Зря.

Неадекватная реакция. Вот как это называется.

Неожиданно Демид осознал, что майор может выстрелить. Кто знает, что творится сейчас в его бедной башке, всхлестнутой выворачивающей мозги наизнанку дозой крысиного мутагена? Выстрелит. Будет потом жалеть о содеянном, срок поймает. Взял убил такого хорошего человека ни за что ни про что.

– Опусти пушку, Антонов, – сказал Демид. Майор нажал на спуск.

Демид невольно втянул голову в плечи. Зажмурился невольно. Зубы сжал. Ужасно, когда в тебя стреляют. Даже вхолостую. Не ожидал он такого от Эксперта В Хорошем Пиджаке.

– Слышь, майор, положи пушку. – Демид говорил медленно, слово за словом. – Ты сейчас немного не в себе. Сядь, успокойся. Пистолет я твой обезопасил, само собой. Обойма у меня в кармане...

Антонов взревел, бросился, как разъяренный медведь, полоснуть лапищей по морде. Демид даже вскочить не успел. Отправил майора в полный нокаут ногой. Въехал ему в спешке в солнечное сплетение – неблагородно, но что ж поделаешь? Не было времени на изящные танцы. С ракетой не шутят. Ее сбивают на лету.

Пресс у майора был – что твоя доска. Железный был человек. Другому хватило бы такого удара, чтобы две недели кишки свои нянчить. Антонов же самостоятельно заполз на диван, скрючился там и затих. Уставился на Демида красными глазами.

– Хреново? – поинтересовался Дема.

– Ты что делаешь, паскуда? – Первые слова, выдавленные майором, не отличались свежестью интонации, но уже внушали надежду на выздоровление. – Ты что, сучонок, творишь? Ты табельное оружие... Ты знаешь, что за это полагается?..

– А ты, майор, мать твою, чем думаешь? Задницей, как всегда? – Дема едва сдерживался, чтобы не вскочить и не продолжить экзекуцию. – Да ты Бога должен благодарить, что я «макар» твой разоружил! Сдурел? Я, конечно, не ангел, но пулю в лоб еще не заслужил. И статью за меня ты бы получил с полной выкладкой. Здесь тебе не Афган – пацанов отстреливать.

– Ты Афган не трожь. – Майор выплюнул сгусток крови на пол и вытер рот рукавом. – Сам-то ты, шкура такая, дома отсиживался, когда сынки под пули ложились. Я ведь знаю, как тебя призывали. Бронь тебе выписали, супермену-убийце, по всем правилам. Кротов хлопотал. Сам Крот, ядрить его в душу. Для себя берег.

– Я не супермен. И не убийца, типун тебе на язык. И с Кротом я работать не стал, и даже не потому, что воров не любил и не люблю. Просто я сам по себе, понимаешь? По мне, что в Афгане людей убивать, что по заказу Крота, все един грех. Грех!

– Ты Афган с ворьем не равняй. – Антонов глянул не то что добрее, да не так уже зверино. – Может, кто там и в штабе отсиживался, а у нас, на передовой, в жарище раскаленной, индивидуалисты-гуманисты долго не выживали. Если бы теперь, в бардаке нашем российском, те законы ввести, порядку бы намного больше было.

– Порядок, говоришь? – Демид горько усмехнулся. – Это тот порядок, когда без «плана» визжать от страха хотелось? Когда мальчишки твои раненые по три дня на жаре валялись, потому что пробиться к ним не могли? И когда привозили их к тебе в палатку, то ты смотрел на их гангрену, на их черные распухшие ноги и ночью плакал и материл в бога душу мать всех, кто отправил их подыхать за огрызки бессмысленной идеи? Ты не был гуманистом, когда писал рапорт с просьбой послать тебя, сосунка-лейтенанта медслужбы, прикрытого со всех сторон папашей-генералом, в самое пекло? Ты думал о порядке, когда отпиливал руку сержанту Григоряну, при свечке, с дозой трофейного опиума вместо наркоза? Ампутировал тупым скальпелем и ножовкой, протертой спиртом, потому что знал – нельзя не ампутировать, иначе помрет твой друг Рафик Григорян, бабник и гитарист. О таком порядке ты говоришь?

Антонов покачал головой.

– Вот, значит, как? – сказал он. – Мысли мои читаешь, значит, как с листа? Выходит, что ты на самом деле телепат? Не врет твое досье? Слушай, как это бывает – мысли чужие слышать?

– Черт его знает как. Это от меня не зависит. Иногда прошибает вот так, как сейчас. Ты вспомнил Афган – и я вместе с тобой вспомнил. Твой Афган. Не нравится мне это – мысли читать, да что поделаешь? Таким уж уродом я на свет родился.

Антонов, охнув от боли, приподнялся и боком, как краб, держась за бок, поплелся по комнате. При виде изувеченного «дипломата» крякнул – уже скорее горестно, чем злобно. Не было, наверное, уже сил злиться на Демида.

– Что ж ты делаешь-то, идиот? Хочешь, чтоб меня с работы выперли? Кейс весь раздрочил. Знаешь, сколько он стоит? Я его, между прочим, по описи получил. – Майор со второй попытки опустился на колени перед ворохом бумаг и начал бессмысленно запихивать их обратно в «дипломат»

– По описи и сдашь. Объяснительную напишешь: как надрался до поросячьего визга, завалился к главному подозреваемому, кейс свой проворонил, оружие применил. Я готов нести ответственность. Протокольчик подпишу. Напишу: мадерки, мол, захотелось. Не мог удержаться на почве хронического алкоголизма. Годик скостят за чистосердечное раскаяние. Мне. И тебе – парочку.

– Налей... – Антонов протянул руку к бутылке. Дема метнулся к столу и перехватил бутылку, спрятал ее за спину.

– Да ты что! Мало выпил сегодня? Сдохнешь!

– Налей, прошу! – Майор устало опустился на диван. – Ты ж ни хрена не знаешь, что случилось!

Демид собрался возразить, но глянул в глаза майора и понял. Молча плеснул в стаканы, сел рядом.

– Ну, за что пьем-то? За знакомство или рог salud [За здоровье (исп.).]? Хотя какое уж там здоровье?

Майор Антонов выпил свою порцию молча. Вытер губы ладонью. Приподнялся, разлил остатки мадеры. Показал глазами: пей, мол.

Выпили.

– А сейчас, – сказал Антонов, – я тебе сильно настроение испорчу. И я тут ни при чем. И Контора наша чертова тоже совершенно ни при чем. И вообще, если бы я знал, КТО тут при чем, я бы к тебе не пришел. Сам бы во всем разобрался, а потом бы Нобелевскую отхватил. Только мне это не по зубам, чувствую.

Майор взял со стола видеокассету, небрежно отброшенную Демой, подошел к видеомагнитофону, пихнул кассету в дыру.

– Включай, – сказал он. – Заводи кино, остряк. Комедия. Такую ты еще не видел. И пакетик приготовь. Как в самолете, если поблевать потянет.

Сердце Демида неприятно зашебуршилось. Он не знал, решительно не знал, что такое он мог там увидеть – связанное с ним, с Демидом, и могущее заставить надраться до свинского состояния такого непрошибаемого быка, как Антонов. Может быть, что-то забытое?

– Я не хочу, – сказал он. – Это может нарушить равновесие.

– Жми, жми на кнопочку! – Майор прикуривал, и пальцы его тряслись. – Равновесие, бля! Нету больше никакого равновесия. Амба! Рухнуло все к чертовой матери! Не прячь башку в песок, парень! Знаешь, как у нас, медиков, говорят? Если ты не схватишь рак, то рак схватит тебя. Хватай, парнишка! Твоя неделя.

Дема щелкнул пультом. Майор смотрел молча. Он уже не боялся ответственности за разглашение служебной тайны. Что-то там случилось такое, заставившее встать его выше ответственности.

Или разделить ответственность с Демидом.

На экране появилась лаборатория. Та самая лаборатория, в которой вчера Демид так красиво и профессионально орудовал скальпелем, разрезая непонятного мутанта с непонятными зубами. Названного почему-то Королем Крыс.

Камера, которая снимала эту пленку, смотрела прямо на останки Короля Крыс. На холодильник с прозрачной дверью, на полках которого стояли сосуды и подносы с органами Короля Крыс, дожидающимися дальнейшего исследования. И стекло это было очень чистым, и было видно все как на ладони – почки, кишки, глазные яблоки и вся прочая мертвая дрянь, оставшаяся от дряни живой.

Минут пять ничего не происходило. Майор молча курил. Демид молча смотрел. Он не задавал вопросов, хотя ему хотелось вскочить и заорать ЗАЧЕМ ТЫ СКОТИНА ПРИНЕС В МОЙ ДОМ ЭТО?!! Он молчал и смотрел. Он уже догадывался.

Первым ожило сердце Короля Крыс. Оно слегка встрепенулось, как бы в недоумении, но потом вспомнило о своем предназначении: сжалось – расслабилось – снова сжалось и вот уже начало биться ровными толчками, выплевывая из трубки аорты струйки формалина.

Почки присоединились позже. Поползли по дну стеклянной посудины, как тупые моллюски, не находя выхода. Кишечник вздрогнул от холода и поднял внимательную луковичку прямой кишки, как кобра, с любопытством озираясь вокруг. Этот-то явно знал, что делать. Он заскользил через край сосуда, переваливая одно за другим змеиные кольца через край, пополз, оставляя блестящие полосы слизи.

Пополз к мозгу. Мозг лежал неподвижно. Лежал неподвижно, хотя все органы уже ожили и двигались к нему – кто-то медленно барахтался, не в силах преодолеть стенок своей темницы, кто-то спешил с неумолимым упорством, расталкивая всех на своем пути.

«Господи, почему мы не сожгли все это напалмом?» Демид сидел бледный и мокрый. Его тошнило. Тошнило не от отвращения, а от страха. Никогда ему не было так страшно.

Мозг Короля Крыс, наполовину уничтоженный выстрелом, вздрогнул. Это нельзя было назвать движением куда-то. Он просто вздрогнул и слегка увеличился в размерах. А потом еще раз. Мозг никуда не, собирался ползти. Все остальные и так ползли к нему. Он просто вздрагивал, как серый студень, раз за разом, каждый раз увеличивая свой объем. Он регенерировался. И когда кишечник, опередив всех в безумной гонке, плюхнулся в поднос к мозгу и присосался к нему (с чавкающим звуком?), поцеловал его, своего любимого гуру, и обвил его своими дрожащими кольцами, и остальные органы, одинаково серо-блестящие, собрались в единую шевелящуюся кучу тело ожило.

Оно лежало на нижней полке, занимая всю ее, выпотрошенное тело без внутренних органов, с разверстой, оскалившейся желтыми сломанными ребрами грудной клеткой, пустой брюшной полостью, отрезанными гениталиями, распиленной головой. Вполне хорошее и целое тело – со шкурой, мышцами, костями и хрящами, с передними и задними лапами и жуткими когтями, способными разорвать лошадь.

Задняя конечность зашарила в воздухе – она искала что-то, причиняющее ей раздражение, но не могла вспомнить, что именно. Она сгибалась в суставах, металась во всех направлениях, пока не уткнулась в бок. И тогда она успокоилась, и (с удовлетворенным рычанием?) начала чесать бок. Король Крыс чесался, как обыкновенная собака.

Дальше все происходило очень быстро. Куча внутренних органов перевалилась со своей полки и плюхнулась на туловище монстра. Органы деловито поползли к местам, предназначенным им природой. Грудная клетка захлопнулась, огромный разрез живота стал срастаться с немыслимой скоростью – словно живая застежка-«молния» решила, что довольно ей пребывать в распахнутом состоянии. Через две минуты Король Крыс был цел-целехонек.

Он повернулся на бок. Он слегка сгорбил свою спину – ему было тесно там, на нижней полке холодильника.

И стекло разлетелось вдребезги. Демид едва удержался, чтобы не закрыть лицо рукой от осколков.

Стекло холодильника лопнуло с оглушительным звуком – до сих пор все происходило беззвучно. Король Крыс стоял на полу и довольно облизывался. Он был очень доволен – этот Король Крыс.

А потом он поднялся на задние лапы, придвинулся к самой камере, и ухмыляющаяся клыкастая его физиономия заняла весь экран.

– Привет, Дема, – сказал Король Крыс. – Ты получил мой подарочек? Ты должен его получить, Защитник, Ты получишь от меня еще много подарочков, прежде чем получить последний. Самый последний.

Король Крыс опустился на четыре конечности и помочился на ножку стола. А потом лениво затрусил по полу и исчез из поля зрения камеры.

«Рак схватил меня, – подумал Демид. – Схватил за самые яйца».

Он закрыл рукой лицо. Он не хотел никого видеть. Не хотел видеть экран, не хотел видеть эксперта Антонова, втянувшего его в это дело.

Хотя Антонов был тут ни при чем. Он был просто пешкой в этой игре. Игре, королем в которой был Король Крыс. А кем был Демид? Он был Иксом – большим НЕИЗВЕСТНЫМ. Неизвестным прежде всего для самого себя. Он совершенно не знал своей роли. Он не знал ничего.

Рак схватил его. А рак, как известно, болезнь смертельная.

«Интересно, может ли хирург оперировать сам себя? Без наркоза, по-живому?..»

– Как это случилось? – хрипло спросил Демид.

– Утром прихожу я на работу, – уныло сказал Антонов, – а там, бляха-муха, полный кавардак. Стекло разбито, в холодильнике пусто. Ну, понятное дело, мне и в голову прийти не могло, что ЭТОТ сам оттуда вылез. Разве ж нормальному такое в башку придет? На тебя, понятно, в первую очередь согрешил. Думаю, побывал этот Коробов чертов, маньяк-генетик, в моей лаборатории и выкрал своего чертова Короля Крыс. Ты ж смотрел на него как на конфетку! Слава Богу, не бросился я сразу начальству докладывать. Чувствую, что-то тут не так. Не мог ты просто так, без шума, в наше учреждение пролезть! Охрана у нас – по высшему классу. Либо тебя пристрелили бы, либо ты должен был пяток трупов на своем пути оставить. Но все тихо, никакой тревоги. Смотрю камера одна работает.

– Так это не ты ее включил?

– Нет, конечно. – Антонов посмотрел на Демида как на слабоумного. – Мы что, миллионеры, пустые помещения по ночам на пленку снимать?

– Может, забыл выключить?

– Нет, исключено. – Антонов помахал ладонью. – У меня вся аппаратура – полный автомат. Мне ее по заказу в Свердловске собирали. Я ее знаю как свои пять пальцев... Знаешь что? – Он приблизился к Демиду, задевая носом Демино ухо. – Это ОН ее включил. Специально, не знаю уж как. Специально включил, чтобы себя во всей красе показать. Как он регенерироваться будет.

– А он там трупов не оставил? В Конторе вашей?

– Нет! Исчез, как в воду канул. Никаких следов, даже дверь заперта.

– А может, он там в это время и сидел? – Волосы Демида аж зашевелились от такого предположения. – Где-нибудь в лаборатории под столом?

– Нет. – Антонов глядел совершенно уверенно. – Я опасность чую. Смерть, знаешь ли, столько раз со мной под ручку ходила, что научила себя распознавать – тут она или нет.

– Значит, никто вообще об этом не знает?

– Об этом, – Антонов ткнул пальцем в кассету, – не знает ни одна живая душа, кроме нас с тобой. Как посмотрел я эту пленку – так мне хреново стало, как вообще живому человеку быть не может. Ладно, когда война. Людей убивают, кишки их на руку живыми наматывают. Но все это хоть объяснить можно. А ЭТО нельзя объяснить никак... Никак, хоть ты тресни! Я думал, хоть ты что-то знаешь.

– Не знаю... – Демид потер лоб. Боль в его голове разгоралась все сильнее. – Может быть, раньше мог бы... Но теперь, с этими провалами в памяти, я просто инвалид...

– Жаль. – Антонов почему-то поверил. – Я на тебя рассчитывал. Ну куда, скажи, со всей этой научной фантастикой идти? К генералу? К психиатру? Я на дверь табличку повесил: «Дезинфекция. Не открывать. Опасно для жизни». И в магазин отправился. Что было после второй бутылки, я еще помню. Хотя и смутно. А дальше?.. Видать, ноги сами к тебе привели.

– Об этом не должен знать никто, – твердо сказал Демид. – Это только мое дело.

– Ну ты скажешь... – Антонов горестно усмехнулся. – У нас так не бывает. В нашем учреждении порядок, знаешь ли. Дело заведено, мутант наличествовал, извольте предъявить следственный материал. А он-то... Тю-тю. Ожил, с позволения сказать, и сделал ноги. Да еще и наговорил кучу гадостей.

– Ты сделаешь нового Короля Крыс, – сказал Демид.

– Да ты сдурел, парень! – отшатнулся Антонов.

– Ты изготовишь подделку. И очень быстро. Не думаю, что это будет так уж трудно. Собак много по улицам бегает.

– Это что мне, самому собаку отстреливать?

– Отстрелишь, – холодно сказал Демид. – Людей же отстреливал. Больше проблемы с его зубами будет. Говорил же я тебе – ненормальные у него зубы!

– А я что, говорил, что они нормальные? – огрызнулся Антонов. – Ты лучше предложи что-нибудь путное.

– Есть идея. – Демид поднялся с места. – Пошли к Алику.

* * *

Далеко к Алику идти не пришлось. Он жил по соседству – через дорогу от Демида. Дема и майор Антонов поднялись на последний этаж (лифт работал, хотя и жутко вонял мочой). Демид нажал на звонок.

– Кто такой Алик? – хмуро поинтересовался Антонов.

– Алик – мой друг.

– Что, на троих соображать будем?

– Альберт – зубной техник, – пояснил Демид. – Мастер непревзойденный. Он зубы не то что для собаки – для курицы сделает, от настоящих не отличишь.

– А что, у курицы зубы есть? – Антонов выглядел озадаченно.

– Есть. Только маленькие. – Дема хмыкнул. Майор начал терять чувство юмора. Наверное, в самом деле устал.

За железной дверью вдалеке раздавался сонный женский голос. Непрестанно бухала собака – простуженным басом.

– Большая собачка у него?

– Большая, – сказал Демид. – Туркменский волкодав. Побольше нашего Короля Крыс будет. Только прыть у него уже не та. Старый он. Руку не откусит, разве только соплями измажет.

– Амир, заткнись, кому сказал! – Дверь приоткрылась, и появился невероятно заспанный молодой человек небольшого роста. Человек был гол по пояс, и недостаток волос на его голове с успехом компенсировался мужественной растительностью на жилистом теле. Одной рукой Алик поддерживал сваливающиеся штаны. Другой удерживал за ошейник здоровенную псину – по виду смесь дога и овчарки.

– Estas cansado, amigo mio? – участливо спросил Демид. – Tienes un aspecto como mierda. [Устал, друг мой? Выглядишь как дерьмо (исп.).]

– Отвянь со своим испанским, Дем... – Алик реагировал весьма вяло. – Случилось чего?

– Дело есть. Необычайной важности. – Дема протиснулся в дверь. Амир бросился к нему с дружескими объятиями, но Демид брезгливо отпихнул его огромную слюнявую башку. – Слушай, Алик? Чего он у тебя облезлый такой?

– Сам ты облезлый! – Алик глянул на Амира с плохо скрываемой гордостью. – Амир, сожри его! Я разрешаю.

Правая бровь пса поползла вверх, левая – вниз. При этом он очень напоминал Элтона Джона во время исполнения «Yellow brick road». Агрессии в его старом умном взгляде не читалось.

– Альберт, шутки в сторону. – Демид посерьезнел. – Поговорить нужно. Это Валера. – Он кивнул на Антонова. Антонов выглядел так, словно боролся с желанием немедленно расстрелять из своего пистолета Демида, Алика, а заодно и Амира. Напряженно он выглядел.

– Очень приятно. – Альберт мило осклабился, и сразу стало видно, какой он симпатичный человек – добрый и голубоглазый. – Извините, что в таком виде... Галстук не успел надеть... В три часа ночи... Может, мы на кухню пройдем?

Алик потрепал Амира по голове, и тот устало поплелся вдаль по коридору, стуча копытами по линолеуму. Кухня оказалась уютной – небогато, но со вкусом отделанной. Алик оседлал табуретку и закурил.

– Чего?

– Слушай, зубы надо срочно сделать. Полный комплект. Металлопластмасса.

– Сейчас?!! – Алик вытаращил глаза.

– Ага. Сейчас. До утра – полный комплект.

– Значит, так. – Алик ткнул бычком в пепельницу. – Я тебе сейчас, Дем, все зубы выбью за такие шутки. А потом полный комплект поставлю. Вон, из дверной ручки вырежу, если тебе пластмасса нужна.

– Алик! – Демид сохранял спокойствие. – Зубы ты начнешь делать сейчас. И сделаешь до утра. Ну, до девяти тебе время дам. И не для меня. Звериные зубы надо сделать. Я же помню – ты делал для своей собаки. Тебе ее на выставку надо было вести, а одного зуба не хватало. – Он обернулся к Антонову. – Между прочим, первое место тогда его псина заняла.

– Что же это у вас за собака такая – совсем без зубов? – Алик уже ни черта не понимал. – Там что, выставка собачьих инвалидов? Не, Дем, ты рехнулся. Не буду я делать. Ты прикинь: полный набор зубов – это дня три надо. И cлепки хоть какие. Раньше надо было приходить.

– Слепков нет. И зубы не собачьи. Я же сказал – звериные. Я тебе сейчас нарисую примерно – какие. – Демид полез за ручкой и начал рисовать на бумажке жуткие кинжалы Короля Крыс. – Вот, все разной длины, премоляры с острой кромкой, примерно как у рыси...

– По-моему, ему нужен психиатр... – Алик переводил взгляд с Демида на Антонова. – Вы чего сегодня пили, Валер? БФ-6, что ли? Белая горячка, вот как это называется. Я, к примеру, с этим делом завязал. Здоровье замучило.

– Зубы сделать надо. – Голос Антонова прозвучал глухо, но стало понятно – ни малейших возможностей для саботажа у Алика нет. – Ты их сделаешь, братишка. Ты же любишь своего друга Демида? Сколько раз ты ему по пьянке клялся, что сделаешь для него что угодно. Ночью к тебе приди – сделаешь все, что ни попросит. Вот он и пришел. Неужели ты думаешь, что мы по пустяку стали бы по ночам шарахаться? Ты посмотри на эти зубки – это что, по-твоему, рядовой случай? Ты их сделаешь. И мы тебе даже не заплатим. Потому что ты не пластмаски точишь – ты человека от тюряги спасаешь.

– Понял. – Алик как-то резко проснулся. – Значит, так, Валера. Сгоняй в киоск. Он во дворе, всю ночь работает. Там Люська обычно дрыхнет, продавщица. Стучи погромче.

– Водки?

– Сказал же тебе – завязал я! – Алик обиделся. – Кофе купишь. Большую банку. Мне всю ночь не спать. И три пачки сигарет. «Магна». Или... Ладно, хоть что-то с вас содрать. «LM». Блок.

Антонова как ветром сдуло.

– Может, хоть что-то объяснишь? – Алик почесал в затылке. – Это как-то связано с ТОЙ твоей историей?

– Мне бы кто-нибудь хоть что-то объяснил... – Дема ткнул пальцем в рисунок. – Только работай быстро. Халтурь как можешь. Я знаю, ты не умеешь плохо делать. Но на этот раз постарайся побыстрее. Как ты это сделаешь – не важно. Это зубки на один раз. Главное, чтобы они выглядели естественно. Колор пожелтее выбери. И парочку клыков обломай. По-моему, там так было.

* * *

В полдевятого две огромные зубастые челюсти были готовы. Антонов аккуратно завернул их в газету, кинул в «дипломат», из-за отсутствия замков перетянутый клейкой лентой, и отправился на работу. Алик, с жуткой головной болью, принял таблетку баралгина, потом две рюмки коньяку, потом горячую ванну, но заснул только в пять вечера. Спал он беспокойно. Ему снилось непонятное существо с жуткими, острыми, окровавленными зубами. Зубами, которые он сделал собственными руками.

Глава 7

Конечно, Лека снова сидела на приеме у своего психотерапевта. Дурной сон снова повторился – и не давал ей покоя. Но еще больше беспокоил ее Демид. Сегодня утром снова устроил разборку – его неприязнь к доктору Панкратову принимала уже характер бреда ревности. Опять был раздраженный утренний разговор – как утренняя разминка перед боем. Все эти разговоры были одинаковыми – Лека могла бы уже написать стандартный сценарий их перепалки с Демидом. Примерно такой:

Демид. Слушай, ты опять пойдешь к этому своему... Панкратову? Лека. Да. А что? Демид. Ничего. Ничего хорошего. Дурь все это.

Лека (повышенным тоном). Что – дурь?!

Демид (с чувством и расстановкой). Дурь – то – что – ты – хочешь – ЭТО – вспомнить.

Лека. Не лезь не в свое дело.

Демид. Это мое дело.

Лека. Дем, да не будь же ты дитем малым, в конце концов! Тебе что, нравится, что я полной неврастеничкой стала? Что сосредоточиться ни на чем не могу? Что по дому ничего не делаю? Я хочу вылечиться! Это все, чего я хочу! Оставайся ненормальным, если хочешь. А я так больше не могу!

Демид. Ты решила, что, если ты восполнишь провалы в своей дырявой памяти, ты сразу станешь веселой и работящей? Будешь пылесосить ковер, класть свои шмотки на место в шкаф, жарить котлеты, гладить галстуки и писать диссертацию? И при этом являться образцом умиротворенного оптимиста? Ха-ха!

Лека. Да!!! Доктор сказал, что я стану нормальной. Я тебе сейчас все объясню, Дем. Понимаешь, подавленные воспоминания могут быть причиной невроза. Лучше вспомнить это, чем таскать в подсознании. В человеке есть такое «ОНО», и оно может вести себя как враг...

Демид. Знаю. Фрейд. Зигмунд Соломоныч. Или Иваныч?.. Читал. Читал я про все это «ОНО», «Я» и «Сверх-Я». А знаешь, был еще такой поэт хороший. Его звали Мэтью Арнольд. Он психотерапевтом не был, но тоже был мужичок не дурак. Он сказал: «Мы забываем потому, что ДОЛЖНЫ это сделать. А не потому, что хотим забыть».

Лека. Поконкретнее, пожалуйста.

Демид. Память – это не только искусство помнить. В еще большей мере это искусство забывать. Я уж не говорю обо всякой мелкой ненужной дребедени, которую ты забываешь каждый час, каждую минуту и тем самым освобождаешь свою память от бесполезного для тебя хлама. Это само собой. Но бывают такие ситуации – когда ЗАБЫТЬ что-то, произошедшее с тобой, – единственный способ выжить. Спасти свое.,«Я» от полного разрушения.

Лека. ??? (Упрямое молчание.)

Демид. У нас с тобой как раз такой случай. Мы не должны с тобой ничего вспоминать.

Лека. Но это же делает меня психопаткой! ЭТО лезет из меня! ЭТО требует, чтобы его вспомнили! Какой ценой я могу сохранять свой пробел в памяти?

Демид. Любой ценой. Я не знаю, что у меня там, в подкорке, сидит. Во всяком случае, у меня ОНО ведет себя не менее агрессивно, чем у тебя. Тебе ОНО сны дурные показывает. А со мной так вообще запросто разговаривает – хочу я того или нет. Знаешь, мерзкий такой голосочек в ушах. Причем мой же голосочек. МОЙ!!! Вспомни, мол, Дема, и тебе будет очень хорошо. Но я не хочу ничего вспоминать! Ты что, думаешь, у нас с тобой вправду энцефалит был? Черта с два! Не бывает такого энцефалита на пустом месте! Это наши с тобой бедные организмы работали – мы валялись без сознания, а мозги трудились день и ночь, перемалывая опасные воспоминания. Они такую работу сделали – а ты хочешь пустить ее насмарку. Очень хорошую работу – блок понадежнее любого секретного сейфа. Неспроста вы со своим доктором уже месяц ни черта сделать не можете. Единственное, что мне не нравится, то, что ты нашла очень хорошего доктора. Видел я твоего Панкратова. Он психотерапевт от Бога – все остальные с ним и близко не стоят! Какой-нибудь старичок невропатолог, который лечит своих неврастеничек бормотанием с магнитофона «Тембр», давно бы махнул на тебя рукой. А этот – упорный. Он может и сломать твою блокировку. А тогда начнется самое страшное! Не трогай ЭТО, Лека, умоляю! Копание в твоих личных воспоминаниях – это так, детские игры. Панкратов знает штучки посильнее! И скоро он захочет их применить.

Лека. И что же такое применит ко мне мой гениальный доктор? Электрический стул со встроенным вибратором? Или прыжки с самолета без парашюта?

Демид. Гипноз. Вот как все это называется одним словом. Гипноз. Какую бы разновидность гипноза он тебе ни предлагал – отказывайся. Ты не должна в его присутствии терять контроля над собой! Ни в коем случае. Иначе ЭТО убьет тебя. Не во сне, а на самом деле.

Лека. Мне очень страшно! (Хлопает дверью.)

* * *

– Лена...

Голос доктора вернул Леку к реальности. Доктор Панкратов. Юрий Васильевич. Юра, как она давно называла его про себя. Красивый, улыбчивый парень – с умным, добрым, деликатным взглядом. Всегда в модерновом пиджаке с засученными рукавами, безукоризненной рубашке и идеально подобранным галстуком. Всегда причесанный. И невероятно умный. Лека знала только одного человека, который был умнее доктора Панкратова. Это был Демид. Но быть умнее Демида было просто невозможно.

– Лена, я освободился. Пойдемте?

– Ага...

– Лена... Слушай, Лена, ты не хочешь выпить? «Он назвал меня на «ты»... В первый раз».

«У меня получилось. Я назвал ее на «ты». О Господи, что я делаю? Я просто теряю голову. Но я должен это сделать. Ради ее же блага».

– Да, Юрий... Юрий Васильевич. Выпить... Можно немножко...

Два растерянных человека. Две красивые куклы в руках судьбы.

* * *

ИЗ ЗАПИСЕЙ ДОКТОРА ПАНКРАТОВА

«...Невероятно сложный случай. Состояние пациентки ухудшается. Я не уверен, что это уже дело психиатрии, но традиционная психопрактика не воздействует на нее абсолютно. Гипноз? Да, безусловно. Гипноз. Я не сторонник этого метода, но в данном случае показания для гипнотерапии стопроцентные. В чем проблема? В том, что этот ее Демид (черт бы его побрал!) намертво вдолбил бедной девчонке, что гипноз ей абсолютно противопоказан! К множественным комплексам, которые сидят в подсознании бедной девочки, он добавляет новые табу, даже не подозревая, какое разрушительное воздействие они оказывают на ее психику. Конечно, ведь он считает себя новоявленным сверхчеловеком! Что, впрочем, вполне характерно для параноиков с бредом сверхценной идеи.

Я знаю, что делать. И я сделаю это. Сделаю!!! Надеюсь, эти записи не попадут в чужие руки. Потому что в руках следователя они могут стать неопровержимой уликой.

Разумеется, я сделаю все, чтобы этот дневник был спрятан надежнейшим образом. И все же, господин Следователь, ежели, паче чаяния, вы держите эти страницы в своих руках, прошу Вас понять одно: все, что я сделал, продиктовано только одним – благом моей пациентки. Поверьте моему опыту – опыту психотерапевта.

Сыворотка правды».

* * *

Нормального бара у доктора Панкратова не было. Нормального бара с непременной водкой «Smirnoff», джином «Beefeater», а также мартини – белым и красным, армянским бренди и французским коньяком, скотч-виски, дюжиной «Vino bianco» и «Vino tinto» всяческих сортов и годов разлива, и ликера «Cuarenta у tres», и, разумеется, текилы в сплющенной бутылке. Бутылочек было несколько сотен – и все маленькие. На два глотка. Таких бутылочек, которые выдаются бесплатно в самолетах любой аэрокомпании мира (кроме родного «Аэрофлота», который, как известно, потчует своих пассажиров только «Монастырской избой» на разлив). Ну что такое маленькая бутылочка для пьющего человека? Какой-нибудь приличный алкоголик, какой-нибудь Джефф Бич, нефтяник из Уэльса, осушил бы всю коллекцию Юрия Васильевича за два часа.

Но доктор Панкратов не пил. Он коллекционировал эти маленькие бутылки. И Лека не догадывалась, какую Сокровищницу открывал сейчас перед ней добрый доктор.

– Лена... – Панкратов замялся. – Что ты предпочитаешь?

«Боже, до чего же я официален! Неужели я так и не смогу скинуть с себя эту деревянную маску?»

– Ух ты! – Лека своей непосредственностью могла растопить любую ледяную стену. – Сколько их тут! Это вы что, все в самолетах собрали?

– Нет, ну почему же? – Панкратов тут же почувствовал себя скрягой, в каждом рейсе набивающим свою авоську маленькими дармовыми бутылочками. – Конечно, я и сам много летал... Я тебе расскажу как-нибудь о других странах... Но в основном здесь – подарки. Знаешь, среди моих пациентов много богатых, уважаемых людей. Им приятно привезти мне из далекой страны какую-нибудь бутылочку, которой у меня еще нет. Разве ты не любишь получать подарки?

– Люблю. – Лека шарила глазами по полкам. – Вот это, может быть? Или это? Ой, я совсем не разбираюсь в этих напитках. Мы ведь с Демидом не пьем почти. Ну, он, бывает, заквасит маленько. А я... У вас джин-тоник есть? – вспомнила она наконец хоть что-то знакомое. – Только сладкий такой джин... Не помню, как он называется.

– Он называется «Larios», – произнес Панкратов. – Я сейчас сделаю тебе... У меня в холодильнике есть тоник хороший. Я сейчас...

Он торопливо схватил бутылочку с «Ларьосом» и ретировался на кухню. Лека осталась одна.

«Доктор немного мандражирует, – сказала себе Лека. – Он называет меня на «ты». Он хочет угостить меня выпивкой. Что это – маленькое начало большого съема? Или простое проявление дружелюбия?»

Ей хотелось верить во второе.

Лека была неглупой девочкой. Она была очень умной девочкой, несмотря на то, что мастерски умела изображать из себя полную дуру. Но на этот раз она обсчиталась по всем статьям.

Потому что прав оказался Демид.

* * *

Доктор Панкратов колдовал на кухне. Он налил в высокий фужер положенное количество джина, добавил положенное количество тоника, бросил два кубика льда. А потом достал из холодильника коричневый флакончик, сорвал с него жестяную крышку и точно отмерил в стакан два миллилитра прозрачной, почти безвкусной жидкости.

Снотворного.

Панкратов очень волновался.

* * *

– Вот, пожалуйста. – Панкратов протянул Леке фужер. – Тебе понравится. Ты садись. Вот сюда, в кресло. Пить стоя неудобно.

«Не хватало еще только, чтобы она свалилась и расквасила себе затылок».

– Спасибо. – Лека примостилась на краешке кресла и скрестила длинные свои ноги. – М-м, и вправду вкусно. А позвольте поинтересоваться, Юрий Васильевич, к чему все это? Джин в стаканчике, некоторая, я бы сказала, интимность обстановки... Это что, новая метода? Новый психологический подход?

– Да, именно так. – Доктор еле сдерживал себя от желания нетерпеливо зашагать по комнате, сцепив руки за спиной. – Я хочу, чтобы ты расслабилась, Лена. Ты очень напряжена. А нам с тобой предстоит очень важный разговор.

– О чем?

– О тебе. И о Демиде. О ваших с ним взаимоотношениях.

– Опять?!

– Не опять. Мы с тобой еще и не говорили на эту тему. Откровенно. Мелкие наши стычки с Демидом не в счет. Сегодня я попытаюсь бесстрастно, без малейшей тени эмоций проанализировать вашу ситуацию. Только факты. Только спокойный психологический анализ. Ты согласна?

– Зачем? – На лице Леки отразилось легкое недоумение.

– Потому что то, что Демид делает с тобой, тормозит твое продвижение. Продвижение по пути к душевному здоровью...

– Нет, так нечестно! – Лека вспыхнула и осушила одним глотком полстакана. – Нечестно по отношению к Демиду. Я знаю, что психотерапевт должен проводить такие беседы только в присутствии обоих партнеров. Надо позвать Демида... Ничего он со мной такого не делает. Он любит меня...

Лека почувствовала легкое головокружение. Черт, надо ложиться спать пораньше. Впрочем, какой тут сон? Одни кошмары.

– Зависимость, вот как это называется, – сказал Панкратов. – Психологическая зависимость. Даже сейчас ты не в состоянии принять собственное решение и обойтись без Демида. Ты не хочешь взваливать на себя ни малейшей ответственности. В том числе за саму себя. Ты привыкла, что все решает Демид. В принципе это могло бы быть нормальным. Но только не для тебя.

– Почему? – Леке уже начало надоедать это. – Я женщина. Мне приятно, что у меня такой мужчина – сильный и умный, что он заботится обо мне.

– Твой тип личности – совершенно иной. Ты сама – прирожденный лидер. И то, что ты полностью подчиняешься Демиду, идешь у него на поводу, нарушает природное равновесие твоего внутреннего ядра. Твоей, с позволения сказать, глубинной сущности. И это приводит в жуткий беспорядок твое сознание. Внутренний протест – вот основная причина бурь, которые бушуют в твоей душе.

– Как все просто, оказывается! – Лека прищурила глаз. – Убрать из моей жизни Демида, и все придет в порядок. Убрать человека, которого я люблю больше всего на свете, и жизнь моя станет счастливой! Извините, но это звучит как полнейшая бессмыслица. Если не сказать...

– Если не сказать точнее – злой умысел? Нет, Лена, не упрощай ситуацию. И не подозревай меня в дурных намерениях. Я нейтрален. Единственное мое желание – помочь тебе. А заодно и Демиду. Потому что, если вы перемените свои отношения, вы оба будете жить счастливее. Хочешь, я открою тебе маленький секрет? В любой психотерапии клиент никогда не прав. Он не способен сказать истину, потому что не знает собственную природу.

– То есть вы что хотите сказать? Что я сама знаю себя хуже, чем вы меня?

– Да, именно так. То, что ты знаешь о себе, – это только из области твоего сознательного. Но то, что угнетает тебя, что отравляет твою жизнь, относится к бессознательному. Это то, что ты не можешь познать сама. Это та часть твоего «Я», которая в психологии называется комплексами. Для тебя они невидимы, и контролировать ты их не можешь. Зато они прекрасно видят твое «Я» и контролируют его, как хотят.

– Ага. Комплексы. Внутренние мои враги. И как же их уничтожить?

– Их нельзя уничтожить. Их можно только понять и подчинить своему сознательному началу. Изначально по своей природе человек здоров. А появление комплексов всегда говорит о том, что имеет место какое-то мощное постороннее воздействие. Вредное для тебя, негативное. Твоя сущность отвергает это воздействие и оказывается выведенной из равновесия.

– Ага. – Лека помотала головой. Ее все-таки определенно клонило в сон. – Извините... Не выспалась сегодня. А вот сны мои дурные... Они-то как связаны с этими вашими... моими комплексами?

Тебе снится, что ты – маленькая девочка. Что ты убегаешь от родителей в лес. Ищешь там «Белую Девушку» – друга, способного дать тебе свободу. Такой-то сон как раз и свидетельствует напрямую о болезненной твоей зависимости от какого-то человека (я думаю, ты понимаешь от какого) и стремлении твоем вырваться из-под этой опеки. Вырваться и восстановить равновесие и гармонию своего «Я». Своей души...

– Белая Девушка, – пробормотала Лека тонким, детским голосочком. – Я не хочу уходить. Я хочу остаться березкой...

Панкратов вскочил, как пружина. Пока он читал свою бесконечную лекцию, Лека заснула. Она полулежала в кресле с закрытыми глазами. Черты лица се сгладились, превратившись в безжизненно спокойную маску. Рука свесилась с кресла, а фужер лежал на ковре, и остатки джина расползлись темным мокрым пятном.

Лекарство начало свое действие.

* * *

ИЗ ЗАПИСЕЙ ДОКТОРА ПАНКРАТОВА

«...Перед кем я оправдываюсь? Неужели в самом деле перед воображаемым следователем? Да нет, конечно. В сущности, в действиях моих нет ничего, что могло бы нанести вред моей пациентке, а потому нет и никакого криминала. Оправдываюсь я только перед своей профессиональной совестью. Потому что собираюсь погрузить свою пациентку в состояние наркотического транса без ее ведома.

Уверен ли я, что гипноз ей необходим? Да, безусловно. Ее подавленные воспоминания блокированы удивительно стойко. И без гипноза, без этой психофизиологической мобилизации, не представляется возможным добраться до истинных амнезированных травмирующих переживаний прошлого, послуживших причиной ее болезненного состояния.

Планируемое лечение: ввести пациентку в" особое суггестивное состояние психики (ОССП). Выявить причину расстройств и далее в процессе гипнотизации произвести вытеснение аффектов, с изменением болезненной доминанты.

Говоря обычными словами: в состоянии гипноза человек может вспомнить то, что в состоянии бодрствования не вспомнит никогда. Когда я получу нужную информацию – узнаю, что такого ужасного случилось с моей бедной девочкой в прошлом, то смогу внушить ей правильную установку на преодоление последствий этой душевной травмы.

В сущности, ничего необычного в этой процедуре нет. Рутинная процедура для рядового психотерапевта. Вероятнее всего, что после сеанса гипноза пациентка даже не будет помнить, что этот сеанс, собственно, был проведен. Но последствия для ее выздоровления могут быть очень значительными! Должен наступить настоящий перелом в ее психокоррекции! Я верю в это!

Проблема в том, что я НЕ МОГУ погрузить ее в гипнотический сеанс. ОБЫЧНЫЙ гипнотический сеанс.

Причины? Первая причина: Демид намертво внушил ей, что гипноз опасен для ее жизни. Об этом я уже упоминал. Но есть и вторая причина, куда более серьезная. Елена абсолютно негипнабельна! Проще говоря, она невосприимчива к обычному гипнозу.

Чтобы проверить способность пациента к впадению в транс (гипнабельность), вовсе не обязательно пытаться погрузить его в состояние сна. Есть специальные тесты, позволяющие выяснить восприимчивость к гипнозу даже без ведома пациента. Приемы Констамма, Рожнова, Астахова, Баудоина. Харьковская шкала-опросник. Я провел все эти тесты. Все они дали отрицательный результат! Увы! Не знаю, с чем это связано, но я никогда еще не видел человека, настолько невосприимчивого к гипнозу, как Елена Прохорова.

Но в запасе у меня еще остается мощное средство. Внушение в состоянии наркотического сна. Это может снять одновременно и первую, и вторую проблемы. Я незаметно дам своей пациентке снотворное, а когда она заснет, введу ей внутривенно амитал натрия. Я уверен, что такая «сыворотка правды» заставит заговорить все ее скрытые комплексы. Кроме того, в ходе гипнотического сеанса я внушу ей, что, когда она проснется, то все забудет. Таким образом, в выигрыше окажутся все – и доктор, и пациент. Я совершенно уверен в успехе задуманного!»

* * *

Доктор Панкратов был великолепным специалистом. Но на этот раз он ошибался. А кто же был прав? Ну разумеется, Демид. Демид не знал. Он просто чувствовал.

* * *

Доктор Панкратов наклонился над спящей Лекой и взял ее за руку. Пульс был ровным.

«Так. Снотворное обладает кратковременным действием. Через десять минут она может проснуться. Но я не дам ей сделать это».

Он взял девушку на руки и перенес ее на кровать. Поправил подушку под головой. И залюбовался. Девушка была так красива... Он даже наклонился в неосознанном порыве – поцеловать ее. И не сделал этого.

«Нет, не могу. Не могу пользоваться ее беззащитностью. – Сейчас я врач – и никто больше. Я вылечу ее. Вылечу! И вот тогда... Может быть...»

У доктора были свои комплексы. Он был очень честным человеком. Болезненно честным. Что, однако, не помешало ему сделать инъекцию амитала в вену своей пациентки.

Сначала кожа Леки, как и полагается, порозовела. Она глубоко вздохнула. Она пошевелилась, попыталась приподняться на локтях. Веки ее дрогнули.

– Лена, ты слышишь меня?

– Да... – Еле слышный звук слетел с губ. – Кто ты?

– Я – твой друг. Я – тот, кто должен помочь тебе. Сейчас ты должна вспомнить. Вспомнить, что с тобой случилось. Вернуться в свой сон. Скажи мне, что с тобой происходит. Говори!

– Тучи... – Лицо девушки исказилось от страха. – Пришли черные тучи. Белая Девушка, не прогоняй меня! Дома меня накажут!

«Отлично. Все идет как надо! – Доктор Панкратов показал самому себе большой палец. – Получается!»

И чуть не вскрикнул от страха. Потому что существо, которое резко приподнялось и село на кровати, глядя на него светлыми, почти бесцветными глазами с вертикальными зрачками, очень мало походило на его пациентку Елену Прохорову. Существо с бледной, почти прозрачной кожей и волосами черными, как смола.

* * *

Только Белая Девушка очень грустная сегодня.

«Уходи, – говорит она. – Уходи, человечья девочка. Ты хорошая девочка. Но сегодня плохой ветер. Плохой туман был утром. Что-то случится сегодня плохое. Уходи, человечек, от беды подальше...»

Ленусик не хочет уходить. Она хочет остаться здесь. Остаться березкой. Но Белая Девушка сердится.

«Уходи, уже пора, – говорит она. – Ты вернешься потом. Сегодня плохой день. День бурого ветра».

Девочка упрямится, но Белая Девушка не хочет ее слушать и выталкивает девочку из березки.

И девочка снова становится девочкой. Ей очень грустно. Она знает, что уже никогда ей не будет так хорошо.

И погода начинает портиться. Пока она была березкой, белые облачка испугались и убежали. Они испугались больших черных туч, которые закрыли все небо. И солнышка больше не видно, и вообще ничего не видно. И дождь – как польет! Холодный и мокрый дождь с градом – прямо с ног сбивает! Девочка бежит по тропинке – но это уже не тропинка, а грязный ручей, в котором она потеряла свои сандалики. Девочка громко плачет – ей холодно и страшно в лесу, и твердые льдинки града больно бьют по лицу и по рукам. Не закрыться ей от этого страха. И дорожка потерялась. Куда бежит – не знает.

Никогда девочке не было так страшно. Совсем она чужая в этом лесу. И добрые березки ее больше не слышат. А слышат ее какие-то страшные, совсем непонятные страшилы, и хохочут над ней, и протягивают к ней свои мохнатые лапы.

И девочка бежит все быстрее и не замечает большого елового корня, змеей вытянувшегося на тропинке. Она спотыкается об этот корень, падает и ударяется лбом о дерево.

Но ей совсем не больно. Потому что она сразу умирает.

* * *

Оглушительно хлопнуло окно. Доктор и не заметил, как началась гроза. Ливень забарабанил по подоконнику, лужей потек по полу. Но доктор стоял как вкопанный, не в силах оторвать глаз от своей гостьи.

Густой аромат березовых листьев заполнил комнату. Существо, сидевшее на кровати, медленно поворачивало голову. Странные огромные глаза его не моргали.

Девушка. Очень красивая девушка – вот кем было это существо. Девушка не человечьего рода.

* * *

Девочка умирает. Совсем умирает. И душа ее больше не вернется в ее тело.

Но только тельце ее не остается пустым. Та, что бежала за ней, и пыталась догнать, и пыталась спасти от смерти, впархивает в ее тело. Белая Девушка. Это она, фея берез. Она впархивает в тело девочки, и сердце девочки снова начинает стучать. Только зря ты сделала, Белая Девушка. Потому что это вредно для тебя, Дух Березы. Не для тебя человечье тело, не для тебя... Ты сразу забываешь, что некогда была Белой Девушкой. Теперь ты никто. Потерянный лесной Дух в живом теле человечьего детеныша.

* * *

– Лена! Ты слышишь меня?!! – Голос вернулся к доктору Панкратову. – Ты спишь! Ты засыпаешь все глубже и глубже!!! Ложись на кровать. Ты будешь спать легко и спокойно, ты будешь спать целый час, а когда проснешься, забудешь все, что с тобой сейчас случилось. Ты проснешься здоровой, в хорошем настроении...

«...Подавить осложнения при гипнотизации обычно легко удается резким повелительным приказом спать глубже...»

Девушка медленно поднялась над кроватью. Именно поднялась – повисла в воздухе. Сердце доктора дало перебой и едва не остановилось, когда он увидел ее улыбку. Тонкие, почти белые губы раздвинулись и обнажили ряд безупречно ровных, мелких зубов.

Все они были треугольными – словно подточены напильником.

– Елена! Немедленно ложись на кровать!!! – Голос Панкратова сорвался на писклявый визг. – Я прика-зыыываю т-тебе!

Он рванулся к ней. Он схватил ее за руку, собираясь «мягко, но настойчиво» вернуть ее в горизонтальное положение. Собираясь вернуть нормальный порядок нормальных вещей. Но существо едва повело плечом, оказавшимся твердым, как дерево, и доктор полетел через всю комнату, распластался в углу как лягушка.

«Бежать, – мелькнуло в его голове. – Убежать к чертовой матери. В конце концов, я психолог, а не экзорсист».

Теперь доктор Панкратов верил в потусторонние силы. Он увидел их собственными глазами.

* * *

Маленькую девочку находят в лесу на следующее утро. Она живая. Она спит на тропинке под большой березой, и на лбу у нее большая ссадина.

Все люди вокруг улыбаются. А папа плачет. И мама плачет и поднимает на руки свою девочку. Девочка открывает глаза. Только она совсем не узнает свою маму.

– Леночка! – кричит мама. – Ленусик! Доченька моя, милая! Куда же ты убежала, глупенькая?

– Лекаэ, – говорит девочка. И мама не узнает ее голос.

– Кто ты? – прошептал доктор.

– Лекаэ, – сказало существо. Оно закрыло глаза и медленно опустилось на кровать. Плавно, как березовый лист, сорванный ветром, падает на землю.

Доктор Панкратов поднялся, хватаясь за стену, и побрел к окну. Гроза стихала. Его знобило. Он чувствовал себя так, словно состарился за эти полчаса на несколько жизней.

На кровати лежала девушка. На кровати крепко спала девушка по имени Лена Прохорова. Это снова была она. Только доктор Панкратов больше не хотел убежать с ней на Сейшелы. Он боялся ее.

Он вылечился от своей любви. И это было единственным положительным результатом сегодняшнего дня.

Глава 8

Демид вернулся домой с работы около пяти вечера. Но в подъезд попасть не смог. Подъезд перекрывала новенькая, еще не крашеная железная дверь. С кодовым замком.

– Это еще что такое? – Демид обратился к бабулькам, несущим неусыпную стражу на скамейке.

Голова его гудела после бессонной ночи. Конечно, он мог бы запереться где-нибудь в лаборантской и поспать пару часиков на кушетке. Но он не сделал этого. Он боялся остаться наедине со своими мыслями. Он боялся, что проснется его внутренний голос и начнет объяснять все произошедшее. Демид не хотел знать ничего. А потому он весь день работал до изнеможения, бегал по всем этажам, пил кофе чашку за чашкой. Сейчас он просто валился с ног. И очень надеялся, что заснет сразу, как только доберется до дивана.

Errare humanum est. [Человеку свойственно заблуждаться (лат.).]

– Дак это ж дверь поставили новую, с замком кнопчатым, – пояснила самая услужливая старушка, Клавдия Степановна, соседка Демида по лестничной клетке. Остальные дружно кивнули, подтверждая этот безусловно выдающийся факт.

– Ага... Понятно... – Дема почесал в затылке. – А зачем?

– Дак зачем? Чтоб не мотались всякие! – Клавдия Степановна даже привстала со скамейки от волнения. – Ведь это ж что ж творится, господи светы? Вот не иначе как в позапрошный вечер, значит, выглядываю я, это, в глазок. Выйти, значит, хотела на улицу, свежим воздухом подышать. Ну и в глазок, понятно, выглядываю – вдруг там какой-нито бандит приблудился. Так что ты думаешь, Демид, на полу собака лежит! Агромадная, каких и на свете-то не быват! Ну как же тут выйти-то?!

Она посмотрела на своих товарок, и те снова утвердительно кивнули, как будто смотрели в тот же глазок одновременно с Клавдией Степановной.

– Собака, говорите? – Демид заинтересовался. – А какая собака-то, не рассмотрели? Порода какая?

– Дак разве ж я в породах этих разбираюся? Говорю тебе, агромадная! – Клавдия Степановна входила в азарт. – Оно конечно, плохо через энтий глазок-то видно. Но только я вот что скажу – собака была необычная. – Старушка подняла вверх указательный палец. – Шкура хоть и короткая, и грязная, только видно, что цвет у нее какой-то необнакновенный. Розовый, что у поросенка. А уж рожа-то, рожа была у этой животной как у черта!

– Вы думаете? – Демид все еще отказывался верить своим ушам.

– Христом Богом клянусь! – Бабуля поправила толстые очки, за отсутствием одной из дужек приделанные к голове бельевой резинкой. – Я, оно конечно, подробностей не помню. Только как глянул на меня этот черт, прямо скрозь глазок-то, как кипятком меня окатило! Отпрянула я, насилу чуть не упала. Аж сердце затрепыхало. Я пошла корвалол пить, а потом думаю: «Дай-кось позвоню в милицию». А ведь телефона-то у меня и нету! Опять же к тебе, Дема, надо идтить. А как тут выйдешь-то? Хошь плачь! Выглянула я обратно, а ничего и не видно. Глазок-то с той стороны вроде как кровью замазан! Как я тогда инфаркту не хватила, просто не знаю!

Клавдия Степановна плюхнулась обратно на скамейку, слегка придавив остальных старушек, и схватилась за сердце.

– А это, значит, утресь спускаюсь я, значит, за хлебом, – вступила в разговор Дуся – сморщенная бабулька без отчества, но в валенках с галошами. – А на площадке-то вашей. Господь ты мой, такая вонишша стоит, словно, прости Господи, помер кто. Я к Клаве и торкнулась. А Клава-то мне, вишь ты, и не открыват! Кричит истошным криком из-за двери: «Изыди, Сатана окаянная, в ад! А не то милицию вызову!» Ладно, хоть муж ейный, Лукьяныч, с работы возвращался. Он ведь сторожем работает. У его ключ был, он дверь-то и открыл. Так Клавка-то там стоит со швабером! Обороняться собралась! Вот испужалась-то как!

– Ясно. – Настроение Демида, и без того паскудное, превратилось в маленькую кучку навоза. А ему-то чем обороняться? Швабером?

– А опосля этого мы собралися, значит, – Клавдия Степановна снова воспряла духом, – и пошли к председательше. У нее ведь дверь-то давно запасена стоит в подвале. В прошлую зиму еще денежки собирали, помнишь? И говорим: «Ставь, значится, дверь-то, или мы к мэру жаловаться пойдем. Спасу никакого нет. И так народ довели, пенсию не плотют, а тут еще собаки розовые по площадкам валяются! В старые времена такого не было!» Ну, тут как раз сварщик Сережка трезвый приключился. Вот и поставили...

– Код какой? – мрачно поинтересовался Демид.

На лестничной площадке воняло уже меньше, но крепкий мертвецкий запах еще не выветрился.

Позапрошлый вечер. Король Крыс побывал здесь, как только сбежал из лаборатории.

«Дема, ты получил мой подарочек?»

* * *

Лека спала на диване. Вид у нее был измученный.

«Явилась. Где шлялась прошлой ночью, черт знает? Впрочем, это и к лучшему. Слава Богу, она не присутствовала при наших разборках с Антоновым».

Демид пошел на кухню. Пошарил в холодильнике, нашел пачку пельменей. Налил воды, поставил кастрюлю на огонь. Включил телевизор.

«Криминальная хроника нашего города, – сказала симпатичная девушка-ведущая. – Сегодня угнано пять машин, из них одна уже найдена. Семь автодорожных происшествий, четыре из них – в нетрезвом виде. Совершено двенадцать краж, из них три раскрыты по горячим следам. Студент сельхозакадемии пытался влезть в форточку, и был взят с поличным...»

Демид ковырял спичкой в зубах.

«...Найден труп женщины тридцати пяти-сорока лет. На теле – большое количество укусов и рваных ран. Можно было бы предположить, что женщина погибла в результате нападения одичавших собак, но родственники погибшей утверждают, что пропало также значительное количество золотых украшений. Кроме того, эксперты-криминалисты утверждают, что характер нанесенных повреждений не соответствует картине, типичной для укусов собак...»

«Надо было сжечь этого Короля Крыс. А если бы не получилось, взорвать вместе со всей лабораторией. Хотя кто знает, помогло бы это?..»

Демид встал и побрел в комнату. Есть пельмени ему расхотелось.

* * *

– Лека... – затормошил он свою подружку за плечо. – Лека, хватит спать.

– А? Что?.. – Лека испуганно взметнулась в постели. – А, это ты, Дем...

– Ты где была прошлой ночью? Почему домой не вернулась? Позвонить не могла?

– Я это... – Лека и сама плохо соображала, где она провела эту ночь. Кажется, в больнице. Вчера утром она пошла к своему доктору. Доктору Панкратову. И там вырубилась. Доктор сказал – «синкопальное состояние». Обморок с выпадением сознания. Интересно, куда оно выпадает? Доктор сказал, что сам не мог привести ее в чувство и поэтому привез ее в больницу. Она проснулась следующим утром в больничной палате, с иглой от капельницы в вене. И удрала оттуда. Категорически отказалась оставаться. Хотя чувствовала себя отвратительно.

– Что ты «это»? Ты можешь придумать хоть что-то путное, если не хочешь говорить правду?

– Ага. – Лека послушно кивнула. – Я у подружки ночевала.

– У подружки... – Взгляд Демида был нечеловечески усталым. – Ладно, пойдет в качестве рабочей версии. Ну что, начудил все-таки твой гениальный доктор?

– Нет. Он тут ни при чем! – Не хватало только, чтобы Демид начал разборки с Панкратовым. Доктор выкрутится, а вот Демид... – Дем, – Лека погладила Демида по руке, – ты не переживай. Я больше не пойду к этому... К Панкратову.

– Я не из-за него переживаю. Мне сейчас не до твоего доктора. Ты скажи мне лучше – позапрошлой ночью ты поздно вернулась, я уже спал. Ты ничего такого не видела на лестничной площадке?

– Вонь там стояла... Грязь, все какой-то слизью перемазано. И ничего не видно – кто-то снова лампочку разбил. Да, вот еще что! Кольцо ты свое на площадке уронил. Я его в коробку положила.

– Какое еще кольцо! – Дема взвился. – Ты что, не знаешь, что у меня никаких колец нет?!

– Ну, перстень такой. Печатка золотая. Там буква «Д» нарисована! Я решила, что это твоя вещичка.

– Ты с ума сошла! Таскать в мой дом всякую дрянь! Ну, спасибо! Это же «подарочек» от...

Дема резко тормознул.

– От кого? – Лека пристально глянула в глаза Демида.

– Да так... Ни от кого....

– Что-то случилось, – сказала Лека в утвердительной интонации. – И ты от меня это скрываешь.

– Потом, потом... – Демид сорвался с места и направился к полке. Вороха бумаг полетели на пол. – Черт возьми, где ЭТО?! Где твоя гребаная шкатулка?!

– Не кипятись. – Лека натягивала джинсы. – Я и сама не помню. Где-то лежит. Вот она, кстати! – Она вытащила из-под стола палехскую лакированную коробочку и открыла ее. Поднесла руку к перстню'.

– Не трогай!!! – Дема заверещал так, что бедная Лека едва не выронила шкатулку. – Дай сюда!

– Нет, что случилось-то?

Демид молча отобрал коробку у Леки и уставился на перстень. Это был тот самый перстень, который Демид извлек из желудка Короля Крыс при вскрытии. И теперь Король Крыс вернул перстень Демиду. В качестве подарочка.

Дема стоял и молча таращился на золотую печатку в коробочке. Конечно, это не буква «Д». Это стилизованное изображение паука. И еще какой-то орнамент, ни на что не похожий. Он не был знаком Демиду, но вызывал какие-то странные, полузабытые и не слишком приятные ассоциации. Возможно, ТОГДА Демиду приходилось видеть нечто подобное.

Симпатичное колечко.

Внутренний голос проснулся.

«Что это такое?» – Впервые Демид снизошел до вопроса к своему alter ego, обратился к нему за советом.

Это всего лишь артефакт, золотой артефакт.

«Что такое артефакт?»

Вспомни. ТОГДА у тебя было много артефактов, только серебряных, артефакт – это механическая магия.

«Он опасен для меня?»

Сейчас нет. Но может стать очень опасным, очень, он золотой, никогда не надевай золото, оно опасно для тебя.

«Что мне делать с ним?»

Можешь избавиться от него, хотя это бесполезно, это ТВОЙ подарочек, и когда наступит время он снова найдет тебя, сам найдет тебя, когда наступит плохое время.

«Так он может принести мне какую-нибудь пользу? Или это бомба замедленного действия?»

Это решит fatum. [Судьба (лат.).]

«Что? Ты что, не можешь сказать что-нибудь определенное, если уж я начал с тобой разговаривать?!»

Молчание. Внутренний голос заткнулся.

– Скотина, – сказал Демид. – Никакого от тебя толку, кроме бессвязного бормотания.

Лека молча обиделась. Она приняла эти слова на свой счет.

* * *

Сумерки. Демид разровнял ногой землю на месте, где он только что зарыл перстень. На пустыре недалеко от дома. Можно, конечно, было закопать его где-нибудь подальше. Утопить в реке. Бросить в жерло сказочной горы под названием Ородруин. Только какой в том смысл? Кольцо и так вернется к Демиду – хочет он того или нет.

Fatum.

Кто-то тронул Демида за плечо.

– Привет. – Валерий Федорович Антонов собственной персоной. Выглядит так, как будто его два часа сапогами пинали.

– А, это ты... – Демид вяло пожал майору руку. – Как дела?

– Хреново. – Антонов удрученно покачал головой. – Пролет, полный пролет. Мы с тобой в полном дерьме, коллега.

– При чем тут я? – Дема усмехнулся. – Меня с работы не выгонят. Это тебе не повезло, майор. Что случилось-то?

– Все сделал, как договорились. Собаку пристрелил подходящих размеров. Даже шкура, более или менее похожая – ну, где шерсть длинная, подровнял ножницами. Нарезал эту животину несчастную, как шницель, – хрен поймешь, обычная собака это или мутант. Череп ей снес, зубные протезы твои вставил. Все бланки нарисовал – идентификация дентина и зубной эмали, гистология тканей. Все соответствует собачьей ткани – собака и есть собака, только мутант. Все был шито-крыто. Да никто особенно и не интересовался, что я там такого особенного найду. У нас в учреждении более важных дел хватает.

– Как же ты прокололся-то? И так быстро?

– Стукнул кто-то. – Майор прислонился к дереву и зашарил по карманам в поисках сигарет. – Сердцем чую, донес кто-то на меня. Какое-то заинтересованное лицо. Не пойму только, в чем заинтересованное? Такой тарарам поднялся... Рассказывать даже сил нет. Имели меня во все щели четыре часа кряду. Послушать начальство – так теперь важнее этого гребаного мутанта во всем отечестве нету. Труба... Не знаю, как и выкручиваться.

– Ну, покажи им кассету, в конце концов... Может, поверят? – Демид замялся. – Не хочется мне, чтобы имя мое на Божий свет в этой истории выплывало, сам понимаешь... Но если для тебя нужно – Бог с ним. Показывай.

– Кассета! – Антонов хрипло хохотнул. – Нет больше никакой записи! Чистая пленка! Стерто все к чертовой матери, как будто и не было ничего. Может, нам с тобой и вправду все примерещилось?

– Стерто?! Кто стер?

– Не знаю. Не знаю. – Антонов устало потер виски. – Ничего я уже больше не знаю. Я думаю только о том, как бы со службы не вылететь. Теперь бывшему военному на работу устроиться – сам знаешь каково... Есть у меня, конечно, одно прикрытие. Есть кому за меня заступиться. Сам понимаешь, все мы не без связей... Тяжелая артиллерия, так сказать. В конце концов, ничего убийственного я не совершил. Идиот я, конечно, что подделывать этого урода начал. Ну, украли этого мутанта и украли. Не я же его украл! На кой черт мне эти сорок килограммов собачьего трупа? А теперь я под подозрением...

– Извини, что так тебя подставил. – Демид положил руку на плечо майора. – Это же моя идея насчет подделки была. Извини, Валерий...

– Ладно... – Антонов ухмыльнулся. – Я тоже хорош был. Слава Богу, хоть тебя вчера не подстрелил. Ты не бойся – я тебя в это дело не втяну. Твое участие все настолько запутает, что, пожалуй, даже на оргпреступность потянет. Сам разберусь.

– Шанс?

– Процентов девяносто, что выпутаюсь. Они меня еще не знают... Сосунки! Пороху не нюхали!

– Ну, успехов тебе тогда. – Демид протянул руку.

– Бывай. Может, и не увидимся больше. Хороший ты парень, Дема, но сердце чует – держаться мне от тебя нужно подальше. Слишком много нечисти вокруг тебя крутится. А я такого не люблю. Я, знаешь ли, привык, чтобы все понятно было.

– Я тоже люблю, когда все понятно, – сказал Демид. – Но как-то не получается. Fatum.

Глава 9

Прошла неделя. А потом еще одна. Две недели прошло с тех пор, как жуткое существо по имени Король Крыс сбежало из лаборатории. Две недели Демид жил в постоянном ожидании. В каждом шорохе за спиной чудилось ему царапанье убийственных когтей, в каждом детском крике с улицы слышался предсмертный визг очередной жертвы, и каждый звонок в дверь заставлял вздрагивать – казалось, открой он сейчас, и на пороге появится знакомая оскаленная морда.

«Привет, Защитничек. Ты ждал меня?..»

Но ничего не происходило. Даже стало как-то спокойнее. Наступила летняя жара, и разморенные зноем горожане лениво передвигались по улицам, вяло реагируя на происходящее вокруг. Демин «жигуль» в очередной раз забарахлил, и Дема бросил его на стоянке – самому неохота было чинить, а на сервис денег не было. Лека перестала ходить к своему психотерапевту – и ничего страшного не произошло. Стала больше сидеть дома, даже обед иногда готовила. Дурной сон ей больше не снился. Друзья все поразъехались – кто на дачу, кто на юг. Звали Демида в поход на байдарках, но он лениво отнекивался – Занят, мол. Подходящие иностранцы на горизонте не маячили – все больше туристы, старички и дамочки в жеваных шортах слезали с теплоходов и любопытными стайками шлялись по улицам. Какое им дело было до Деминой мясной линии? Даже внутренний голос Демида не подавал признаков жизни – может быть, ушел в летний отпуск, а может, решил, что и так слишком много наболтал во время последнего откровенного разговора.

Все было мирно, обычно и обыденно. Если не считать нескольких странных убийств в городе. Но мало ли всяких гадостей происходит в городе, где живет полтора миллиона человек? Всегда найдется придурок, который пырнет ножом какую-нибудь дамочку в темном переулке и позаимствует у нее золотые сережки вместе с ушами. Или негодяй, который натравит собаку на спящего бомжа – да так, что целыми останутся только ботинки. Или наркоман, который намалюет чужой кровью на стене изображение паука.

В городе было душно.

Демид ждал. Ему хотелось верить, что все плохое уже прошло, но он знал, что САМОЕ плохое еще и не начиналось. Он ждал, а что еще ему оставалось делать?

* * *

– Товарищ Коробов здесь проживает?

– Да, – сказал Демид.

– Коробов Демид Петрович? Это вы будете?

– Я. Буду.

– Распишитесь в получении повестки.

Молодой румяный парнишка в милицейской форме протянул листочек, и Демид дисциплинированно изобразил загогулину в графе против своей фамилии.

Когда его в последний раз вызывали к следователю? Лет пять назад. Тогда Дема был помоложе и еще не так заботился о своей репутации. Он светился во всякого рода авантюрах – и если не в качестве обвиняемого, то в качестве свидетеля всегда можно было его привлечь. Впрочем, как всегда, без особых последствий. Демид умел заметать следы.

«Что такого на этот раз?»

Пару-тройку незаконных делишек можно было навесить на Демида и сейчас. Текущих делишек. Но на вызов к следователю они никак не тянули. Разве что на разборки с налоговой полицией. А вернее всего, на пару пузырей коньяку нужному человеку. Не более того.

– А по какому поводу меня... Вы не в курсе?

Мент с удивлением поглядел на Коробова. Вместо испуга на физиономии товарища Коробова светилось здоровое любопытство. Демид выглядел подозрительно, доброжелательно и даже добропорядочно. Он смотрел на милиционера с такой милой улыбкой, что милиционеру захотелось немедленно нацепить на Демида наручники, а может быть, и угостить дубинкой по спине.

– Завтра объяснят. В одиннадцать ноль-ноль – к следователю Фоминых. За неявку – сами понимаете...

Служивый козырнул и удалился. Демид стоял и задумчиво смотрел ему вслед.

* * *

В десять пятьдесят девять Демид бодрым шагом вошел в городское управление внутренних дел. Однако обнаружилась определенная неувязка. К кабинету, номер которого был указан в повестке Демида, выстроилась небольшая очередь. Трое человек не самого благопристойного вида подпирали шершавую тусклую стену, лет десять назад крашенную желтой краской. Еще двое сидели на корточках. Ни стульев, ни скамеек в коридоре почему-то не полагалось.

Дема прошествовал мимо них без задержки и решительно взялся за ручку двери кабинета.

– Э-э, браток... – Кто-то схватил его за руку. – Ты что-то резвый, однако. Тут очередь...

– Гражданин! – Демид глянул со всей строгостью. – Что вы себе позволяете?! Какой я вам браток? Руку уберите, пожалуйста! Я при исполнении, понимаете, а вы тут рукою!..

– А, пардон... – Парень слегка усох при слове «гражданин» – но сдаваться не собирался. – А при какой должности, так сказать, состоите? Потому что я здесь уже два часа порог обиваю. Попасть внутря не могу. Развели бюрократию... Да еще вы без очереди. Откуда я знаю?..

– Разберемся, – отрезал Демид. – Я – гимнокалициум [Латинское название рода кактуса]. На общественных началах. Так что сейчас разберемся. Разрешите...

Он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. Отрезал себе путь к отступлению.

Впрочем, в кабинете была только одна женщина. Стройная и даже симпатичная женщина лет сорока в белой блузочке и синей форменной юбке. Она, как и полагалось всякой машинистке, бодро лупила по клавишам электрической печатной машинки и одновременно курила сигарету.

– Куда рветесь? – Она посмотрела на Демида, словно на таракана. – Я же русским языком сказала – вызову! Ждать в коридоре! Всех вызову согласно повестке.

– В таком случае, – Дема сделал еще шаг вперед, – меня должны были вызвать уже четыре минуты назад. Потому что сейчас – одиннадцать часов четыре минуты. Не подумайте, что я скандалист и формалист. Просто я ценю свое время. Никакого криминала на мне не висит. И если я немедленно не увижу следователя Фоминых, то сам больше сюда не приду. Если вы хотите предъявить мне обвинение или привлечь в качестве свидетеля...

– Подождите, подождите... – Женщина что-то искала в бумагах, аккуратно пришпиленных друг к дружке скрепками. – Вы что, Коробов Демид Петрович?

– Он самый.

– Садитесь. – Женщина показала на стул напротив.

– А следователь?..

– Следователь – это я. Фоминых Ольга Игоревна. Присаживайтесь.

– На сколько лет присяду-то, начальник? – проворчал Дема, скрипя стулом.

– Демид Петрович, ну зачем же вы так? Ну зачем вы криминальную терминологию применяете?.. Вы же не из этих... – Она кивнула на дверь. – Вы интеллигентный человек, ученый. И никакого обвинения мы вам выдвигать не собираемся. А, наоборот, хотели бы проконсультироваться с вами по некоторым узкоспециальным вопросам. Привлечь, так сказать, в качестве помощника на добровольных началах...

– В качестве ЭКСПЕРТА, что ли? – Демид ожидал чего угодно, но только не этого. История повторялась. В виде трагедии? Да нет, это уже походило на фарс. – А что, если я не соглашусь?

– Можете не согласиться. – Фоминых деловито придвинула к Демиду папку. – Но все же посмотрите сперва. Там, внутри, кое-какие документы. Не очень-то приятно, я понимаю...

В папке были фотографии. Только фотографии. Расчлененные тела, оторванные уши, пальцы. Кольца, серьги. И на каждой фотографии стояла дата. Все снимки были сделаны в течение последних двух недель.

– Ну, что скажете?

– Ужасно. – Дема захлопнул папку. – Совершенно мне это не понравилось. Не нравятся мне такие штуки. Это что, маньяк-убийца?

– Демид Петрович! – Фоминых укоризненно покачала головой. – Я все же считала, что имею дело со взрослым, ответственным человеком. Люди гибнут один за другим, а вы из себя непонимающего строите! Натворили дел, понимаете, а нам теперь расхлебывать!

– Каких дел? – пробормотал Демид. – Я никого не убивал.

– Да я не про вас! – Следователь махнула рукой. – Я про коллег наших, из одного учреждения. Сами знаете какого. Упустили ведь, упустили зверюгу, раз... Раздолбай, извиняюсь. Взялись не за свое дело. Говорили же мы им: «Наше это дело. Уголовное». Нет, уперлись: секретный объект, мол, радиация, и все такое! Увезли зверюгу с собой, хотя брать его в логове НАМ пришлось. Нет, понимаете, вечно вся черная работа на нас ложится, а они – на готовенькое. Аристократы! Засекретили все к чертовой матери! Вот и проворонили! Олухи, одно слово. Нюх потеряли! – Фоминых доверительно наклонилась к Демиду через стол. – Заняться им сейчас нечем! Вот и хватаются за все, что попало. Хотят показать, что еще чего-то стоят! А дело-то и впрямь наше. И не думаю, что особо сложное. Слава Богу, сейчас не времена дурной перестройки, когда все развалили. Если надо, и людей найдем, и средства. Нет, вы подумайте, по две-три жертвы в день. Это просто война какая-то!

Карты были раскрыты. Только Демид не знал, с какой ходить – с туза или шестерки. С короля? А почему бы и нет?

– Король... Король Крыс? Это он убивает людей?

– Король Крыс?! – Фоминых глядела на Демида с недоумением. – Вы что имеете в виду?

– Ну, мутант этот. Собака. Мы его Королем Крыс называли.

– Интересно... А почему Король Крыс? Он же не крыса. Он – собака.

– Вы думаете?

– Я вообще ничего не думаю. – Фоминых категорично захлопнула папку. Она говорила так, как говорят люди, обо всем на свете имеющие собственное мнение. Мнение чужое интересует таких людей только по особому приказу начальства. – Это ваше дело разобраться, что оно собой представляет, это животное.

– А почему вы думаете, что я буду разбираться?

– Потому что это – ваша вина. Ваша и этого... майора Антонова. Вместо того чтобы своевременно произвести вскрытие, вы проявили халатность. Вы даже не смогли определить, что он еще жив, и дали, таким образом, сбежать ему на свободу. И вот результат! – Она хлопнула рукой по фотографиям.

– Но ведь мы... – Демид собрался было рассказать, что зверя разрезали по всем правилам, что он не мог ожить после этого по всем законам природы, но все равно ожил, слепился из кусочков в единое целое, что он ожил и даже заговорил человеческим голосом, что это вообще не зверь, и нельзя к нему подходить с обычными мерками, и, собственно, он даже не знает, что в этом случае можно сделать, и что майор Антонов ни в чем не виноват – кто может быть виноват, что налетела буря, случилось землетрясение или извержение вулкана?.. Он поглядел в глаза следователя Фоминых и осекся. ЭТОЙ бесполезно было говорить что-либо о сверхъестественных силах. Она верила только в то, что могла увидеть своими глазами.

– Что вы сказали? – переспросила следователь.

– Видеозаписей никаких не осталось?

– Никаких, – сказала Фоминых. – Антонов пытался заявить, что вскрытие все-таки делалось, но все это выглядело как лепет младенца. Вы просто не удосужились сделать вскрытие в первый день. И в первую же ночь ваш... э-э... Король Крыс спокойно сбежал. А Антонов, представляете себе, вместо того чтобы честно заявить об исчезновении опаснейшего животного, пытался изготовить подделку. Уму непостижимо!

Фоминых полезла в ящик и достала оттуда пластмассовый зуб, изготовленный Аликом.

– Вот, полюбуйтесь! Дешевка! Интересно, кого он хотел одурачить этой фальсификацией?

– Что с Антоновым? – Демид старался скрыть предательскую сиплость в голосе.

– Ничего. Даже дела на него не завели. Нашлись у него могущественные покровители. Друзья, видите ли, боевые. Просто уволили его с работы. По несоответствию.

– По-моему, он хороший специалист...

– А по-моему, он не совсем психически здоров. Вначале мычал что-то неопределенное, а потом, когда дело в хороший раскрут пошло и почувствовал ваш Антонов, что терять ему нечего, вдруг начал такое пороть... Ну что твой блаженный у паперти. Что, мол, пес этот – разумный, и что он вообще – нечистая сила, и что мы с ним не справимся. Ну, это понять можно. Воевал когда-то Антонов. Контужен был два раза. Комиссован подчистую. И в Конторе должность выполнял гражданскую. Номинально. Я бы его и близко к такой работе не подпустила.

– А вы как думаете? Неужели вам кажется нормальной эта псина с ее живучестью, жаждой крови и страстью к золотым побрякушкам?

– Э-э, бросьте вы! – Следователь махнула рукой. – Знаете, сколько всякой нечистой силы я за свою жизнь видела! Не было такой нечистой силы, чтобы мы с ней не справились. И знаете, кто каждый раз стоял за всеми этими чудесами?

– Кто?

– Человек! Какой-нибудь опытный махинатор, который, прикрываясь стремлением толпы к необычному, совершал свои грязные делишки! Чаще финансовые. Но иногда, как сейчас, и извращенные убийства. Нет существа страшнее, грязнее и извращеннее, чем человек! Да, действия этого пса кажутся на удивление разумными. Но уверяю вас, ни одной собаке не придет в голову собирать золотые драгоценности. Зато это может прийти в голову хозяину этой собаки! Он может взять жуткую, никому не известную породу, придать своей собачке мистический вид для пущего эффекта и натаскать ее на убийство людей. И пока люди будут креститься и вызывать священников, чтобы попрыскать место святой водой, этот человек может жить спокойно. Но когда беремся за дело мы, нам плевать, извините, на все эти сказки. Собаку мы найдем и уничтожим так, что ее не оживит и сам дьявол. А потом доберемся и до ее хозяина...

Демиду на миг показалось, что и в самом деле не было ничего необычного. Может быть, это и к лучшему? Пусть только отловят этого чертова Короля Крыс. Отловят, расстреляют и сожгут его труп. И Демид будет спать спокойно, и забудет о том, что его непонятное прошлое пыталось дотянуться до него своей когтистой лапой. И ему не будет дела до того, кем был Король Крыс на самом деле.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он.

– Вот, – Фоминых выложила на стол подробную карту города, – посмотрите, красными кружочками отмечены места, где были совершены убийства с интересующими нас особенностями.

– Ну и что? – Демид пожал плечами. – Не вижу здесь никакой определенной закономерности. Натыканы кружочки как попало.

– Это для вас нет закономерности. А для нас есть. Мы уже проверили три места, где может находиться логово этого, с позволения сказать, Короля Крыс. А точнее, преступника или преступной группы, которая за всем этим спектаклем кроется. И теперь мы почти уверены, что знаем, где он скрывается. Кроме того, есть определенные знаки, которые помогают определить их местонахождение.

– Какие знаки? – Демид насторожился. – Пауки?

– Сами увидите. Мистика всякая. Говорю вам, все это очень похоже на спектакль. Хотя и настораживает такая показуха. Такие страшные убийства – по логике вещей, преступник должен бы сидеть тише воды ниже травы. А тут: пожалуйста, вот он я, убийца! Приходите, берите меня!

– И как вы это объясняете?

– Если это серийный убийца, маньяк, то это вполне объяснимо. Такие типы часто психически невменяемы, для них внешний эффект важнее безопасности. Они заметки о себе, бывает, расклеивают дома по стенам – и никаких доказательств виновности уже не надо. Но мне кажется, здесь что-то другое. Эти рисунки... Это уже больше похоже на сатанинский культ с жертвоприношениями. А культ, сами понимаете, один человек не осуществляет. Здесь уже, как минимум, группа...

Демид озадаченно посмотрел на следователя. На Фоминых Ольгу Игоревну. Много людей видел он в своей жизни. Большинство из них без труда поддавалось классификации, укладывалось в тот или иной психологический тип. Даже майор Антонов, со всем своим контуженым прошлым, со знаниями ученого и жаргоном военного, не представлял ничего особенного. Демид мог без труда просчитать все его поступки, предсказать грядущие действия и при желании переиграть по всем статьям. Следователь Фоминых не укладывалась ни в какие статьи.

Демиду уже приходилось сталкиваться с женщинами в милиции. Он вспомнил капитана Белоножкину, по кличке Бешеный Заяц, вспомнил, как она смолила «Астрой», орала на него визгливым голосом и била кулаком по столу, вспомнил, как потом извинялась, ссылалась на то, что так загружена, и не знала, что он от Сергея Ивановича, а дома все так запущено, и дети болеют, и дела никому нет, что у нее проблемы с мужем, и Демид Петрович так любезен, что достал церебролизин, два инсульта у отца... Вспомнил практикантку из оперотдела Лизу, с которой был послан в гаражный кооператив для уточнения данных – сам писал заявление, сам и расследуй, – черноволосую девчонку в черных колготках и черной мини-юбке, как они бродили между кирпичными коробками и смеялись, как к ним пристали трое молодцов, и они пытались бежать, но молодцы догнали – попробуй убеги на каблуках, и Дема, вздохнув, принял бой, и молодцы извивались друг на друге, держась за ушибленные мужские достоинства, а потом пришлось зайти домой умыться, и практикантка Лиза благодарно поцеловала его, да так и не смогла оторваться, и черная юбка поползла вверх, а черные колготки были спущены, а может, даже и порваны в порыве страсти... Лиза потом звонила ему, но Демид сказал, что дело его закрыто…

Следователь Фоминых не думала о семье. Демид вообще не мог понять, о чем она думала. Неужели о работе? Она была грубовата. Она была умна и энергична. Она была довольно красива – правильное лицо с тонкими бровями и высоким лбом, чистые русые волосы, скрепленные заколкой в изящную прическу, серые большие глаза с длинными ресницами. Но глаза ее были задернуты шторкой, не допускающей чужеродного вмешательства. Красота ее была холодной, как камень.

Следователь Фоминых внешне была самым обычным следователем-женщиной. И в поведении ее не было ничего, что выходило бы за рамки обычной женщины-следователя. Конечно, она не очень-то любила людей, но кто их нынче любит? Разве что какой-нибудь закоренелый интеллигент, много читающий старые книги и редко ездящий в городском транспорте. Или баптистка, еще недавно бывшая преподавателем сопромата, а теперь вдруг приобщившаяся к Богу.

Внешне Фоминых была вполне обычной. Но что творится у нее внутри, Демид понять не мог.

«Я разберусь с тобой, красавица. Я хочу знать, что ты представляешь собой на самом деле. И чего ты боишься. Человек должен чего-нибудь бояться. Если он ничего не боится, это уже не человек. Это автомат с газированной водой».

– Когда вы будете брать этого... Эту преступную шайку?

– Сегодня.

– Я бы хотел присутствовать...

– Я бы тоже этого хотела. – Холодная полуулыбка, скрывающая удовлетворение. – В восемнадцать ноль-ноль у этого здания. Выезжает оперативная бригада. Желаете прийти?

– Да. Обязательно. – Демид уставился на Фоминых своим немигающим взглядом, заставлявшим большинство людей отводить глаза. – Да, Ольга Игоревна, у меня еще один вопрос есть. Последний.

– Да?

– Вы замужем?

– Нет. – Покраснела слегка, но глаза не опустила. – Что, Демид Петрович, уже планы какие-то строите?

– Строю. Расставляю на вас сети, Ольга Игоревна. Хочу пригласить вас. Ну разумеется, когда разберемся окончательно с этим Королем Крыс.

– Куда? – Глаза Фоминых округлились. – Куда вы можете меня пригласить?

– На танцы! Вы давно танцевали в последний раз... Оля?

– Не помню. – Следователь Фоминых вскочила, едва не уронив стул. – Демид... Демид Петрович... Извините. Мне пора идти!

– Вы умеете танцевать самбу? Я вас научу. Говорят, у меня хорошо получается. Вот, смотрите, начинаем с третьего такта. Нога идет сюда...

Следователь Фоминых рухнула на стул и захохотала. Она хохотала до слез и никак не могла остановиться.

Демид тихонько, почти на цыпочках, покинул кабинет. Он был весьма озадачен.

Глава 10

Карх был голоден. Он проснулся, и привычное чувство неуемного, всепоглощающего голода заполнило все его естество. Он спал слишком долго. Два года спал он после того, как убили его Хозяина. Убили Хозяина и всех других кархов. Тогда его тоже убили – но Хозяин отличил его своей благодатью – и он ожил, единственный. Он спал как мертвый – кархи не видят снов. И через три луны после того, как он проснулся, его снова убили. Жалкие людишки! Дикая боль разорвала тогда его тело с разрывами пуль. Дикий страх разорвал на части его душу. Проклятье! Карх не может бояться! Карх не должен бояться! Страх – не его удел. Страх – удел людей. Глупых слабых двуногих сурков с вкусным жирным мясом, считающих себя разумными. Люди рождаются и живут в страхе. Люди умирают в страхе. И если они перестают бояться, то нужно снова заставить их делать это. Он знает, как сделать это. Он был создан для этого. Создан Хозяином для страха, и боли, и крови.

Карх потянулся и провел когтями по стене, оставив глубокие борозды в старой штукатурке. Он хотел есть! Что вкусного можно было сожрать в этом захламленном логове? Здесь были только крысы. Крысы были маленькими, тощими и вонючими – разве можно было сравнить их с ТЕМ мясом? Тем мясом, что ходило рядом по улицам, ездило в дымных машинах, размножалось в каменных коробках и увешивало себя побрякушками из любимого золота. Тем мясом, что считало себя венцом природы. И все равно было только Мясом.

Мясо может разозлиться на карха. Оно может загнать его в ловушку. Оно может расстрелять его из ружей. Но оно не может убить его. Оно не может сожрать его. А потому карх сам сожрет это мясо. Он будет жрать это мясо, пока не насытится.

Когда он насытится?

Никогда. Потому что карх голодный. Потому что карх никогда не умрет.

Убить карха может только Бессмертный. Но и карх может убить Бессмертного. И он сделает это первым. Потому что Бессмертный все забыл. Он разучился читать мысли и видеть завтра. Он слаб, этот бессмертный человечек.

И все же карх боится его. Почему? Скоро Бессмертный придет к нему в гости. И на ужин будет мясо Бессмертного. Бывшего Бессмертного. Карх знает это. Он не разучился читать завтра. Почему же ему страшно?

Крыса пискнула, перебегая дорогу под самым носом карха. Молниеносное движение – и она очутилась в пасти Короля Крыс. Забилась, еще живая и даже невредимая, пытаясь вырваться из ловушки зубов.

Карх медленно смыкал челюсти. Крыса заверещала, когда клыки-иглы проткнули ее вздувшийся от напряжения животик и кровь брызнула тонкой струйкой. Она размахивала в воздухе лапками, пытаясь зацепиться за что-нибудь, но вокруг был только частокол кривых клыков. Она, наверное, еще надеялась на что-то и молилась своему крысиному Богу об избавлении. Или о легкой смерти. Но крысиного Бога не существует. Есть только Король Крыс. Так прозвали его людишки. И он не дарует легкой смерти.

Карх разжал пасть, и крыса шлепнулась на пол. Она попыталась вскочить на ноги, она скребла лапками по полу, но хребет ее был сломан, и кишки волочились за ней, выпав из живота. Карх помочился на крысу и побрел восвояси, оставив умирать. Она его больше не интересовала.

* * *

Демид готовился к встрече. Король Крыс ждал его. Он, конечно, имел в запасе немало сюрпризов для Демида. И он знал о Демиде много такого, чего не знал сам Демид. Не знал или не помнил. Но Демид и не собирался узнавать ничего нового о себе. Он даже не собирался разговаривать с Королем Крыс. Он собирался убить его.

Что взять с собой? Дема вспомнил цепкий взгляд Фоминых. Обшмонает, стерва. Непременно обшмонает. Холодное оружие лучше не брать. А холодное оружие, как известно, – это не только финка с выскакивающим лезвием. Это и боло, и сай, и любимые Демидом нунчаки. А при желании, и кухонный ножик можно выставить как самое страшное оружие. И такое желание вполне могло появиться у кого-нибудь. Демид не слишком доверял своим новым товарищам в борьбе с Королем Крыс.

Потому Дема решил взять Штуковину. Она называлась так потому, что названия у нее не было. Дема сам сделал ее. Идею слизал из одного импортного журнала. Усовершенствовал в соответствии со своими запросами и техническими возможностями. И ни разу еще не применял в деле. Не было необходимости. С обычным человеком Дема мог справиться безо всякого оружия. Как холодного, так и горячего. Да и не приставал к нему никто по доброй воле. Кто пристанет к такому человеку? Физиономия вся в шрамах, а глаза как у параноика. Кто к нему пристанет? Разве что только какой-нибудь монстр.

Штуковина выглядела очень мирно. Точнее, выглядела она как обычный зонтик. Кому какое дело, что человек тащит с собой в летнюю жару и сушь черный складной зонтик? Мало ли чудаков на свете?

А еще Демид надел нарукавники. Они представляли собой трубки из легкого, но очень прочного металла. Дема надел их на предплечья, а сверху закрыл рукавами штормовки. Если ты имеешь дело с обычной собакой, то можно сунуть ей в пасть ватный рукав. Но для зубок Короля Крыс ватный рукав не подходил. Дема не был уверен, что даже металл защитит его в должной мере. Но это было все же лучше, чем ничего.

Он приготовил пару сюрпризов для Короля Крыс. Он экипировался достаточно хорошо, чтобы справиться даже со сворой волков. И все же он не был уверен ни в чем. Что, как всегда, было к лучшему. Не стоит слишком задумываться о своем будущем. Оно само найдет тебя, если ему заблагорассудится.

Fatum. Fatum.

Демид взял карту. Не такую подробную, как в милицейском учреждении. Обычную туристическую карту, которую купил сегодня в киоске. Но и такой было достаточно. Он взял ручку и нарисовал на карте кружочки. У него была достаточно хорошая память, чтобы с первого раза запомнить места, где Король Крыс разложил остатки своих пиршеств. Дема нарисовал кружочки и соединил их линиями.

Получилось стилизованное изображение паука. Большое треугольное брюхо. Восемь коротких лап. Не хватало только головы.

– Вот здесь. – Демид ткнул ручкой в то место, где должна была находиться голова паука. – Здесь ты ждешь меня, собачка.

И он нарисовал на этом месте жирный крест.

* * *

В восемнадцать ноль-ноль Демид прибыл к зданию УВД. К его удивлению, здесь не было ни скопления милицейских машин, ни зондеркоманды в пятнистом камуфляже и с автоматами наперевес. Только Ольга Игоревна Фоминых прохаживалась по тротуару в джинсах и кожаной куртке. Ждала его.

– Привет, – сказал Демид. – Ты чего одна? А где ОМОН, СОБР и прочая братия? Нас двоих маловато будет. Попроси хоть пару гранатометов. Под мою ответственность.

– Демид Петрович! – Фоминых кольнула холодным взглядом. – С каких это пор мы с вами на «ты»?

– С этой самой минуты. – Демид положил руку ей на кожаное плечо, и она стерпела. – С этой минуты, солнышко ты мое ясное. И если ты еще хоть раз назовешь меня Демидом Петровичем, больше меня не увидишь. Мы теперь с тобой боевые товарищи. Из одного котелка должны перловку хлебать, в одном мешке спать, под одним кустом по нужде сидеть. На смертное дело идем, друг ты мой! Какое же доверие может быть к однополчанину, если он тебя на «вы» кличет?

– Хохмач ты, Демид. – Ольга усмехнулась. – Предупреждали меня, что шуточки из тебя, как из дырявого мешка, валятся. Ладно, будем на «ты». Только вот насчет общего спального мешка ты рановато загнул. Заслуг маловато перед отечеством. Да и подружка твоя, Лека, наверное, не очень-то обрадуется, если узнает, что ты глазки на стороне строишь.

– Не вздумай стукнуть. – Демид изобразил равнодушную физиономию. – Ты же первая и пострадаешь. Я-то как-нибудь отобьюсь. Мне не привыкать.

– Бабник, – бросила Фоминых.

– Первый танец за мной, – отпарировал Дема. – Кстати, в самом деле, где толпа-то? Ты что, нашего песика голыми руками брать собралась?

– Песик попозже. Операцию перенесли на три часа. В девять здесь будет полная команда.

– А пока?

– Дельце у меня одно есть. Не хочешь компанию составить?

– С каких это пор женщины сами на дела ходят? Я думал, что твое дело – в кабинете сидеть да подозреваемых допрашивать.

– Много будешь знать, скоро состаришься. Ты на машине сегодня?

– Нет. – Дема виновато пожал плечами. – Сломалась моя машинешка.

– Тогда на автобусе. Поехали.

– Нет, в самом деле? – Дема не унимался в своем любопытстве. – Чего ты сама в такое захолустье поперлась? У вас мужики есть, они пускай этим и занимаются. Чего приличной девушке в этих трущобах делать?

Они проехали на автобусе минут двадцать и теперь шли по окраине города. Рабочий район. Деревянные двухэтажки тридцатых годов вперемежку с ржавыми гаражами и полузаброшенными котельными.

– Ты к наркотикам как относишься? – Ольга ловко пробиралась между бетонными блоками, сваленными прямо на дороге неожиданной кучей.

– Не употребляю. И другим не советую. Много хороших людей они испортили...

– Хорошие люди такими делами не занимаются. – Ольга остановилась. – Дело у меня одно висит. Дело ясное, как Божий день. Торговля наркотиками. Не какая-нибудь там анашка дешевая и даже не мак-сырец. Кокаин, черт его дери. Самый настоящий кокаин. И в таких количествах... Где-то здесь должен быть склад. Я знаю где.

– Так, – сказал Демид. – Мне это не нравится. Ни хрена себе! Склад кокаина! Фантазия у тебя разгулялась не в меру. Ты что думаешь они там свой порошок на солнышке сушат, чтоб моль не поела? Ты приходишь: «Лапки кверху, товарищи преступники! Сдать наркотик по накладной!» И все писают в штаники и бегут сдаваться во внутренние органы. Если склад – так там жлобы должны быть со стволами. Охранять этот склад. Продырявят тебя, милая моя Жеглова, как алюминиевый дуршлаг.

– Склад – это пара пакетов. В общей сложности граммов на четыреста. Если повезет – граммов на восемьсот. Не думай, что там кокаин в мешках из-под цемента штабелями сложен.

– Ну и что? Пусть даже там два грамма будет. Я не думаю, что ты сама должна их конфисковать! Надо было поставить в известность руководство, если уж ты что-то сама разнюхала. Послать команду.

– Знают уж все... – Фоминых устало махнула рукой. – И команду посылали. И брали всех этих сволочей, и допрашивали. И снова отпускали. Знаешь, какие теперь законы? То, за что в советское время к стенке ставили, теперь и на административное нарушение не тянет. Чтоб теперь за наркотики привлечь, надо или при факте сбыта с поличным взять, или склад найти. Попробуй возьми их, если они всех наших оперативников в лицо знают...

– А тебя не знают?

– Здесь – нет.

– Чушь собачья! – Дема скрестил руки на груди, встал как вкопанный. – Нечего тебе туда лезть одной, с какой точки это дело ни рассматривай. Зароют тебя и креста не поставят.

– Я не одна, – сказана Ольга.

– Не одна?! – Демида наконец-то проняло. – Ты что, хочешь сказать, что специально потащила меня сюда в качестве огневого взвода?! Что воспользовалась служебным положением и вместо отделения тренированных бойцов приперла сюда меня, инвалида несчастного, чтобы я прикрывал твою задницу от пуль?! Ты с ума сошла!

– Я знаю, чего ты стоишь, – произнесла она тихо, но уверенно.

– Чего бы я ни стоил... Ты под статью меня подвести хочешь? Я – лицо не должностное! Я не имею права...

– В качестве понятого сойдешь.

Повернулась и пошла дальше. И когда ее фигурка уже скрылась за плитами, Демид сплюнул под ноги и рванул следом. Догнал, рывком развернул к себе лицом:

– Ты окунуть меня хочешь, да?!

– Я взять их хочу, понимаешь? Они же детей наркоманами делают, понимаешь? И единственный шанс это сделать – это ты. Я же не могу официально нанять тебя как профессионального бойца. А ты можешь это сделать. Можешь. Ну, что ты хочешь? Денег? Моей любви?

Побледнела, глаза полузакрыты. Еле шепчет. Страх. Да, вот он, конечно, тот страх. Обнять, успокоить, поцеловать...

Демид едва сдерживал желание залепить ей пощечину. Опять его подставили. Опять кинули, как разменную монету, на столешницу чужих страстей и интересов. Вечно талант его тела не давал покоя жадным глазам; уголовники, правоохранники – все они были для него чужими. Они шантажировали его – кто-то деньгами, кто-то страхом за жизнь любимых людей. А теперь и чувством долга. Они использовали его.

И еще один крючок. Острый и крепкий. Фоминых была нужна Демиду, чтобы разделаться с Королем Крыс. И Демид крепко сидел на этом крючке. Он не мог позволить, чтобы эту чертову бабу застрелили сейчас. Пока не пойман Король Крыс.

– Сволочи вы все, – сказал он. – Ну что мне сделать такое, чтоб вы от меня отвязались? Руки себе отрубить?

Улыбнулась благодарно. Руки положила на его плечи. Губами потянулась к его лицу. Красивая, чертовка.

– Пойдем. – Демид резко отстранился. – Пока не передумал.

* * *

Дом был окружен забором – древним и основательно подгнившим штакетником. Сам дом просматривался неплохо, да только не на что там было смотреть. Черный домик-уродец среди сада-огорода, заросшего терновником, одичавшими вишнями и таким густым бурьяном, словно его специально селекционировали для создания вида полной заброшенности. Будыли-лопухи, лебеда и крапива в рост человеческий. Единственным, что напоминало о человеческой цивилизации, были два ржавых провода, которые тянулись к избушке от покосившегося столба и свисали почти до земли.

Производственное совещание происходило в кустах бузины рядом с забором. Говорили вполголоса:

– Ты уверена, что там кто-нибудь обитает?

– Обитает. Еще как обитает.

– Что, наркотики там продают?

– Там – нет. Говорю же тебе, склад там. Но люди там есть. Сейчас там три человека должны быть.

– Слабовато для охраны.

– Охрана – она здесь. По огороду бегает. Собака здоровенная. Породу не знаю, но очень страшная зверюга.

– Чего ж она не лает? Неужели нас не чувствует?

– Она никогда не лает. Она молча кидается. Надрессирована она так.

– Что, на себе испробовала? – Дема усмехнулся.

– Нет. Ребята рассказывали, которых мы сюда посылали. Одному чуть ногу не оторвала.

– Везет нам на собачек. Кстати, – Дема внимательно посмотрел на Ольгу, – ты не относишься к любителям-собачникам? Или к охранникам природы?

– А почему ты спрашиваешь?

– Ну, если я псину эту покалечу слегка, с кулаками на меня не набросишься?

– Это ни к чему! – Губы поджала, напряглась. Похоже, и в самом деле любительница собак. Менты они все такие. Собака им дороже, чем человек. – Я все предусмотрела. Вот. Аэрозоль специальный. «Скорпион». Два пшика – и собака полчаса в нокауте.

И в карман лезет. Достает какой-то несчастный баллончик. Демиду в руку сует.

Собаку ты убей, убей сразу, если сумеешь. Не сумеешь – она убьет тебя, очень плохое животное.

Внутренний голос ожил. Очень серьезно ожил. Не с ехидцей, как всегда. Не с шизовой подковырочкой. Обеспокоенность появилась во внутреннем голосе. Тревога, пожалуй, даже. За жизнь Демида. Ну и за свою жизнь, конечно.

И все, как обычно, поплыло перед глазами. Но Демид справился. Не впервой. Сжал баллончик в руке, ноги покрепче расставил. Головой встряхнул, улыбнулся криво, но обаятельно.

– Как скажешь, начальница. Два пшика, говоришь? И кружка пива...

– Ага! – заулыбалась счастливо, как будто собачка эта за забором не наркоманская, а личный ее выкормыш. – Нельзя собак убивать!

А Демид – что он? Он уже и не Демидом в эту минуту был. Накатило на него, как обычно. Кем он был? Электричеством в кишках проводов. Червем в навозной жиже. Колючей веткой крыжовника. Он раздвоился. Он растроился, расчетверился, рассотнился. Но не расстроился. Он даже сильнее стал. Попробуй справься с таким, кто тела своего не чувствует. Ему и боль нипочем. Ему бы сдержаться, чтоб не броситься и не вырвать черную избушку с корнями из Вселенной. Чтоб не растоптать города на своем носорожьем бегу, не проткнуть небо своим козерожьим рогом.

– Ты что? – Ольга испуганно отшатнулась. – Демид, ты в порядке? У тебя глаза... Слушай, они почти черными стали... Ты себя нормально чувствуешь?

– Нет... Нет... – еле выдавил из себя, стараясь не свалить забор ураганом шепота. – Подожди... Это – как малярия... Это сейчас пройдет...

Глаза закрыл. Да, проходит. Малярия души – непростая штука. Проходит. Но совет – он дан. Значит, не просто так страдаю. Спасибо, друг.

– Демид!..

Но он уже открыл глаза. Обычные серые свои глаза. Обычным стал снова. А может, как всегда, притворился. Кто его знает? Он и сам-то себя не знал.

– Пойдем. Все в порядке.

Ольга не спешила. Понятно. Пшики ему делать. Огневой взвод с баллончиком импортной настойки из перца. Супероружие против суперсобаки.

Пшик.

Демид перемахнул через забор, почти не коснувшись его. Приземлился в лопухи. Боевая стойка – нос по ветру, уши торчком, хвост пером. Победит тот, кто будет больше собакой. Демид будет собакой. Он станет такой сукой, каких белый свет не видывал.

Он видел, слышал, обонял, осязал все. Но зверя, который бросился на него, он не услышал и не увидел. Он просто выкинул руку – как вратарь. Он выбросил руку и поймал на эту руку, как на удочку, пасть зверя.

Зверь вцепился в его запястье тисками челюстей. Он молчал – люди научили его убивать молча. Он рванул руку Демида, едва не вырвав ее из плеча, он уперся в землю лапами, он кинул Демида на землю и оказался на нем.

Пшик – вот как это называется.

Демид вывернул руку – больно, до хруста в суставах. Он ударил зверя коленом. Такие собаки не чувствуют боли, но ребра собаки сломались, и мышцы ее на секунду расслабились. Демид согнул шею собаки и металлическим предплечьем свободной руки нанес ей страшный удар по носу.

Собачий череп треснул. Зверь хлюпнул кровью. Удивленно – ему еще не приходилось умирать. Он разжал челюсти, взметнулся массивной тушей, он попытался взреветь, позвать на помощь людей, что так безжалостно отправили его на погибель, но было поздно. Демид вцепился псу в глотку и превратил ее в кровавый комок.

Зверь убивал молча. И умереть он тоже должен был молча. Чтобы не разбудить раньше времени тех зверей, что ждали в избушке.

Ждали?

А пес уже умер. Обмяк огромным телом. Лежал, вытянув лапы. Огромная башка, огромные челюсти в висящих складках кожи. Бугры каменных мышц под короткой серой шерстью. Демиду еще не приходилось иметь дело с такими страшными собаками. Мастино – вот как называется такая зверюга.

Только Король Крыс. Да, тот был пострашнее. Но Король Крыс не был собакой. Он был КЕМ-ТО.

И Демид совершенно не представлял себе, как убить его.

* * *

– Ты что наделал? – Свистящий шепот за спиной. Демид обернулся. Ольга. Демид уже и забыл о ее существовании. – Ты убил его!

– Убил. – Демид все так же стоял на коленях. Рукав разорван в клочья. Руки в крови. Собачьей крови. – Зато он не убил меня. Ты разочарована?

Отвернулась. Слезы в глазах. Вот те раз! Демид жив, а она плачет.

– Это твой пес?

Молчит.

– Это твой пес, я спрашиваю?!

– Нет.

– Тогда кончай носом хлюпать. Я тебя сюда не тащил!

Беда с этими собаколюбами. Выручили-таки его нарукавники. Как сердцем чувствовал, что нужно их надеть. Перекусил бы без них славный песик руку Демида, как спичку. А там, внутри, чем будут его угощать? Пули руками ловить?

– У тебя пушка есть?

– Что?

– Слушай, кончай сопли развозить. – Встряхнул Ольгу за плечи так, что зубы клацнули. – Я могу и передумать, хватит с меня одного собачьего трупа. Но ты знаешь, почему-то передумывать я не хочу. Мне нужно... Мне нужно вспомнить, как это делается. Доставай свой пистолет.

– Демид...

– Быстро!

Полезла за пазуху, достала «Макаров».

– Снимай с предохранителя!

Щелкнула рычажком. Ну героиня! Ostia puta. [Испанское ругательство.]

– Держи его в руке. Трое там, говоришь? Ладно, увидим. За спиной держись. Меня только не пристрели со страху.

– Демид... Ты не убьешь их?

Дура. Чего больше всего на свете боялся Демид – убить кого-нибудь. Убить человека. Убить под давлением обстоятельств, защищая свою жизнь. Как жить тогда дальше, зная, что ты – убийца?

Для этого и существует Искусство. Убить просто. Обезвредить врага, сохранив жизни – и свою и его, – сложно. Но необходимо.

Потому что это – ПРИНЦИП.

– Нет, – сказал Демид. И исчез в зарослях малины.

Демид вошел в дом со двора. Через заднюю дощатую пристройку с расхлябанной, раскрытой настежь дверью. Тихо вошел. И сразу попал в сортир.

Только в России такое бывает. Запах дерьма. Куриное и человечье вперемешку. Большой темный двор – солома, дрова, жерди, подпирающие падающие стены. А в середине двора – человечья фигурка на корточках. Спиной к Демиду. Парень сидел враскорячку и старательно делал большое и важное дело.

Демид мягко стукнул его ладонью по затылку. Человек беззвучно повалился на бок. Так и лежал скрючившись, со спущенными штанами. Не был он похож на крутого охранника. Пацан лет двадцати, открытый рот, закрытые глаза. Подкуренный, конечно. Очухается – так и не поймет, что с ним случилось. В ментовке объяснят.

И все же что-то было не так. Так склад кокаина не охраняют. Кокаин – это ценность. Начеку быть надо!

Двинул дальше. Еще дверь. Опять открытая. Черт возьми! Неужели они так надеются на свою собаку?

В комнату вдвинулся, как засов в ружье. Железный и холодный. Двое. Не обманула чертова бабенка. Один сразу налетел, горячий, черный, с ножом. Ждал? Удар в шею – будем разговаривать только с одним. Один остался. Самый большой. Демид даже обрадовался – хоть этот был похож на серьезного человека. На противника.

Хотя, впрочем, какой он противник? Может быть, тот, с ножиком, был противником? Тот крепкий брюнет, что валялся сейчас в углу в нирване, слишком уж поспешно вырубленный Демидом. А этот – какой он противник? Большой, конечно, человек. На голову выше Демки, на три метра шире. На пять пудов толще. Ну и что? Не был он, конечно, противником. Не бывает противников с такими простыми, голубенькими, насмерть перепуганными глазками.

– Мужик, жить хочешь? – Дема наконец-то перевел дух.

– Д-д-д-д-д-д-да, – сказал мужик. В глазах его застыло выражение смертной тоски. – Д-да, н-н-на-на-чальник, н-н-не с-с-стреляй...

– «Стреляй»? В кого?

Вдруг до Демида дошло, чем был так испуган человек. Бросился на мужика аки тигр, свалился с ним на пол. Не чтобы убить. Чтобы спасти. Выстрел шарахнул сзади, пуля свистнула над головой, проделав и стене черную пробоину. Второй раз Фоминых выстрелить не успела. Демид юлой закрутился ей под ноги, срубил подсечкой, как топором дерево. Подхватить, конечно, не успел. Да и к чему подхватывать? За ошибки нужно отвечать. Полетела Фоминых в угол, легкая, сломанная. Больно ей было, но терпела, железная баба. Только зубами скрипела и за ногу держалась, морщась от боли.

– За что ты его? – Демид уже стоял – пистолет в руке, но опущен. В знак того, что пистолетные игры закончены. – За что ты его, мать твою?

– Ты дурак! – прошипела злобно. – Дурак ты! Ты что делаешь, идиот?! Обезвредить его! Быстро! Он же опасен!

– Кто, этот? – Демид ткнул пистолетом по направлению к мужику, пытавшемуся залезть под кровать. От мужика пахло потом и мочой – нервы не выдержали. – Единственный опасный преступник валяется дохлый в огороде. А эти... Это – не охранники, мать-перемать. Это – фуфло жеваное. Ты пудришь мне мозги, красавица. Я этого не люблю. Я не люблю, когда меня обманывают. Не люблю, когда стреляют мне в спину.

– Мы еще не нашли... – перебирала ногами, пытаясь встать. – Мы еще ничего не искали, а ты уже обвиняешь меня... Надо найти... Все идет хорошо. Мы обезвредили их. Надо найти и уходить. Быстрее.

– Неувязка. – Демид почесал пистолетом в затылке. – Неувязка, моя дорогая. Если мы найдем порошок, уйти мы никуда не сможем. Куда мы понесем этот порошок? Если мы даже донесем его до места, в чем я лично сомневаюсь, то что мы будем делать дальше? Заявим, что накрыли склад? А свидетели? И с этими что будем делать? Свяжем и повезем на такси? Или велосипед угоним?

– Да, да... Мы не уйдем... Мы вызовем кого надо. Ты не беспокойся. Все сделаем, как надо. Приедут, все протоколы составят. Только найти. Скорее.

– Можно подумать, ты сама на этот порошок подсажена, так торопишься, – проворчал Демид. – Ладно. Эй, мужик, как тебя зовут?

– Ва-ва-ваня. – «Преступник» уже что-то соображал, шевелил рудиментами мозгов, понимал, что Демид – не самый страшный в этой компании, что его нужно задобрить, глядишь, и жив останешься. – В-вы, это, не с-стреляйте, пожалуйста. У м-меня деток пять штук. Кто их кормить будет?

– Вот что, Ва-ва-ваня. – Демид сладко улыбнулся, и мужику снова стало не по себе. – Мы сегодня спешим, понимаешь? Дел у нас сегодня еще полно. Поэтому не задерживай нас, отец семейства. Бери руки в ноги и показывай, где порошок.

– Какой порошок? – Глаза мужика стали медленно округляться.

– Как «какой»? Кокаин где?!

– Что?!! – хрипло взвизгнул мужик. – Кокаин?!! – удивленно взвизгнул мужик. – У нас?!! – потрясенно взвизгнул мужик и начал неистово креститься огромной своей лапищей и пополз на коленях к Демиду, а может быть, и обмочился еще раз от страха. – Вот те крест, начальник, святой истинный крест, и Богородицей Девой клянуся, и всеми святыми клянуся... И детями клянуся, и хошь ты чем... Ведь это ж чего, начальник, это ж недоразуменье вышло! Да быть такого не могет! Чтоб мы, да эту отраву, да кокаин?! Да что ж мы, нехристи какие, отраву эту возить?! Да что ж мы, богатые такие, отраву эту покупать? Кокаин, он ведь мильёны стоит! Кокаин, он ведь кому нужен – барчукам! Да ты посмотри на нас, голытьбу сраную! Какой нам кокаин, нам бы на опохмел хватило, и спасибо, Господи...

– Стоять! – Мужик так резво несся на коленях на Демида – того и гляди свалит, бронепоезд. – Что у вас в кладовке сховано?

– Чичас! – Ваня помчался к маленькой дверке в углу. Пополз на коленях. Забыл, поди, что по-другому-то можно ходить. – Чичас, значится. Вот смотри, значится! Ты плохого не подумай, добрый человек! Не на продажу готовили. Боже упаси. Для внутреннего только потребления. Водка нынче, сам знаешь, дорога. А на работу не берут. Безработица ентая, значит, сейчас...

– Так-так. – Демид и не сомневался, что увидит ЭТО. Запах уж больно был знакомый в избушке. Корявый латунный змеевик. Бак из оцинковки. Прищепка на резиновой трубке вместо крана. Самогонный аппарат. Пара бутылей с мутной брагой. – Так-так. Понятно.

– Начальник! – Мужик смотрел с надеждой. – Аппарат забери, если хошь. Хороший, между прочим, не смотри, что неказист. Может, самому пригодится... Только не сажай, начальник! Мочи уж нет в капазухе вшей кормить! Старый стал!

– Расслабься, – коротко бросил Демид. – А ты, – перевел взгляд на Фоминых, – вставай. Пойдем.

– Подожди. Поискать надо...

– Что искать-то? Кокаин в подвале у самогонщиков? У пьянчуг полудохлых?

– Ты что, веришь ему? – взвилась, как дикая кошка. – Он тебе не такого еще наплетет!..

– Заткнись! Надоели мне твои байки! Ты что, хочешь, чтобы я начальникам твоим о твоей самодеятельности рассказал? Идем отсюда, или я за себя не отвечаю...

Поняла. Поплелась за Демидом, прихрамывая на правую ногу. Плюхали по рассохшейся дороге ненавидящей друг друга парочкой. Вот и автобусная остановка.

– Пистолет отдай.

– На, – сунул ей в руку противно теплую железяку. – Собаку из-за тебя убил, тварь божью. За что ты меня так измазала, скажи? Где я тебе дорогу перешел? Вроде и не встречались до этого?

– Демид... Поверь мне, это ошибка. В самом деле, была информация, что там склад... Прости...

«Хрен с ним, со складом. Хрен со всем. Дура она или опасная стерва – мне все равно. Мне нужен Король Крыс. Я убью его и успокоюсь».

– Такси надо ловить, – пробурчал мрачно, стараясь не смотреть на Ольгу. – Нам еще Короля Крыс ловить. Опоздаем...

– Демид... Прости... Не будет сегодня никакой операции. Я обманула тебя. Просто ты нужен был мне, чтобы взять этот склад. Да, обманула. И меня обманули, как видишь. Но может, и к лучшему? Прости, я, конечно, подставила тебя...

Демид посмотрел на Ольгу так, что она съежилась в комок. Молча посмотрел. И пошел прочь.

Что-то сильно беспокоило его. Что-то сидело шершавой занозой в душе. И только когда он пришел домой, и отмылся, и поужинал, и смотрел какую-то муть по телевизору, вспомнил.

«Откуда у этих нищих алкашей такая шикарная собака? Она стоила столько, сколько вся их гнилая избушка с годовым запасом самогона в придачу».

Ответ на этот вопрос знала Ольга Фоминых. Он не сомневался, что она знала. Но он не собирался задавать ей этот вопрос. Дело было закрыто.

Личная папка Фоминых О.И. была захлопнута, и на ней было написано «МУСОР» большими черными буквами. В разведку с ней Демид больше не пойдет.

Глава 11

Демид уехал из города. Уехал, потому что не мог тут больше жить в одном душном потном городе с Королем Крыс. Ходить по улицам и думать, что Король Крыс пялится на тебя из подвала и ухмыляется своей омерзительной пастью.

Демиду полагался отпуск на два месяца. И он взял его. А Лека уехала еще раньше. Уехала в какую-то деревню. Оказывается, маманя ее, аристократка и утонченная дама, происхождение имела самое что ни на есть деревенское. И дом у нее в деревне остался, и куча деревенских родственников. Лека туда и засобиралась.

– Дем, – сказала она однажды, – я уеду в деревню. Отдохну.

– Ты? В деревню?! – Демид был поражен, но поражен довольно приятно. – Одобряю, солнышко мое. Но все же это quite unexpected. [Большая неожиданность (англ.).] Ты – и деревня. Плохо сопоставимо.

– Меня тянет туда. – Лека смотрела задумчиво. – Здесь, в городе, все как-то не так. Все, за что я ни берусь, разваливается. Да и не хочется мне ни за что браться. Все это – не мое! Я просто чувствую это, понимаешь? Мое место – там.

– Где – там? Что ты там будешь делать? Коров доить? Или библиотекаршей сельской станешь?

– В лес я хочу, – призналась Лека. – Знаешь, я здесь даже по парку не могу спокойно ходить. Увижу березу – и подойду к ней, и глажу, и кажется мне, что я с ней разговариваю. А вчера... Птичка села мне на руку и не боялась. Забавная такая птичка, с оранжевой грудкой. Как такая называется?

– Королевская индейка, – сказал Демид.

– Дурак ты, Дема. Она сидела у меня на руке и что-то щебетала. Она что-то сказать мне хотела. И тогда я решила уехать.

– Уезжай, – сказал Демид. – И я тоже уеду. Доделаю кой-какие дела и приеду к тебе. Ты меня будешь ждать? Или я тебе уже буду совсем не нужен там, с твоими березами?

– Я тебя люблю. – Лека обняла Демида и почему-то заплакала.

Она знала, что прежняя жизнь ее кончается.

А в деревне ей стало легче. Нельзя сказать, что она занималась чем-то определенным. Грядки не полола, помидоры-огурцы не поливала, несмотря на призывы тетки своей Дарьи Михайловны. Один раз только, подавленная громогласной мощью тети Даши, согласилась опрыскать колорадских жуков какой-то ядовитой гадостью. И то на половине работы бросила – жалко ей было смотреть, как оранжевые личинки корчатся и дохнут под каплями едкой росы. Тетя Даша вздохнула тяжело, покрутила пальцем в виске: «Преаделенно девчонка не в себе, вредителей жалет! – И отвязалась. – Пусть Ленка отдохнет. Ведь ты понимашь, Матвевна, в городе они там все ненормальными cделалися! Говорят, что Ленка-то наша, Господи Боже, даже наркотики потребляла. Так что пусть себе балду гоняет. По крайней мере, вреда от нее нету. Глядишь, оклемается».

И Авдотья Матвеевна, бабушка Леки, старая-престарая, но все еще деятельная в своем ежедневном деревенском труде, кивала и все шептала что-то. Видать, молилась Богу за свою непутевую городскую внучку, которую и видела-то до этого два раза в жизни.

Лека мало бывала в доме. Целый день бродила она по лесу, по березовой роще, огромной, светлой и древней, что издавна считалась у марийцев священной. Редко видели Леку в деревне, а чаще вздрагивали от неожиданности, случайно встретив ее на поляне или меж березовых белых стволов, – появлялась девушка безмолвная, как призрак, блаженно-улыбчивая, легкая и почти незаметная, отстраненная от людского мира, как лесной дух. «Колдунья, никак... В речке голышом купается», – шептались бабки на завалинках в долгие летние сумерки. «Дриада», – мечтательно бормотал, отходя ко сну, Степан Елкин, единственный местный интеллигент, закончивший некогда истфак, но в последние два года на почве славянофильско-богоискательских сдвигов переместившийся обратно на историческую родину и пытавшийся вести фермерское хозяйство. «Господи Боже, прости рабу грешную Елену, – молилась бабка Авдотья, без особой надежды на результат, но скорее по привычке, – наставь рабу свою на путь истиннай и отведи от Сатаны...»

Степа и был первым, кто открыл необычный дар Лены Прохоровой и заставил смотреть на нее не как на блаженную городскую чудачку, а как на человека, заслуживающего уважения.

Шарахнуло у него лошадь молнией. Не повезло животине – привязал ее недотепа хозяин к большому дубу, а в грозу отвязать не догадался – сено в спешке закрывал. Рвалась-ржала Ласточка, чувствовала смерть свою близкую, да не успела порвать привязь. Ударила молния в самую верхушку, развалила дуб пополам, взбрыкнула Ласточка копытами в последний раз и повалилась на землю. Убить не убило, да вот ноги задние отнялись напрочь. Бродил вокруг нее удрученный Степа, чесал в соломенном затылке, ругался не по-славянофильски, да сделать уж ничего не мог. Как водится, собрались вокруг односельчане – и сочувствующие, и внутренне злорадствующие, и советом пытались помочь, и даже делом – закопали ноги лошадиные в землю, чтоб «електричество ушло», отваром из крапивы и копытня поили. Да только без толку все это было – становилось животине все хуже. Хоть и не говорила она ничего, а только смотрела затуманенным своим грустным взглядом на хозяина, ясно было – еще немного, и полетит душа ее в лошадиный рай, взмахивая большими пегими крыльями.

Вот на ту-то пору и проходила мимо девушка Лека. А может быть, и не мимо. Да, само собой, шла она вовсе не мимо, а вполне прямо и целенаправленно к подыхающей лошадке под названием Ласточка. Тихо раздвинула людей, подошла к бедной Ласточке, заживо закопанной нижней своей половиной в сыру землю, и погладила Ласточку по голове.

Степа, естественно, оживился. Заулыбался Степан Елкин, несмотря на произошедшее несчастье, блеснул двумя зубами железными, двумя золотыми и даже одним фарфоровым. Потому что не мог спокойно видеть Степан эту городскую девушку – умную, образованную, а главное, очень красивую (хотя по местным эстетическим канонам не дотягивала она до красавицы килограммов двадцать). Очень нравилась ему Лека, и до того он обрадовался, что даже неприлично было перед сельскими жителями наблюдать сияние его веснушчатой худой физиономии.

– Лена, – сказал он. – Как славно, что вы здесь приключились...

Что, конечно, совершенно неуместно и даже глупо выглядело в происходящей ситуации. Но, как известно, катастрофическое поглупение – известнейший признак влюбленности. Так что извиним Степу. Тем более парень он был действительно славный, и даже добрый, что ныне редко встречается.

Но девушка не собиралась разговаривать со Степой о погоде и видах на урожай, равно как и о нравственной философии Флоренского и Соловьева. Она вообще не обращала ни на кого внимания. Она гладила лошадь по голове и шептала ей что-то на ухо. И надо сказать, вид лошади от этого совершенно менялся. Только что она лежала с безучастным видом и, судя по всему, прощалась с лесами, полями и реками родной Отчизны. А тут вдруг вздрогнула ушами, подняла голову, всхрапнула и даже улыбнулась по-лошадиному. А потом напряглась, согнула передние ноги, уперлась копытами и вдруг одним махом выдернула свое полузакопанное тело из рыхлой земли.

Толпа впала в легкое остолбенение. Потом, правда, некоторые стихийно-материалистически настроенные недоброжелатели утверждали, что «електричество все-таки ушло и копытень, обратно, подействовал», но в ту минуту всем было ясно, что произошло чудо.

А что Лека? Может быть, она, проникнувшись своей чудодейственной ролью, воздела руки и воззвала к добру и любви? Или объяснила оторопевшим жителям сельской местности принципы лечения гемипареза задних конечностей? Да нет, ничего подобного. Встала, потрепала лошадь по холке, перепачканной глиной, и пошла себе восвояси.

Посудачили, пошумели жители да скоро и забыли об этом, отвлеченные новым событием – Анатолька Велосипедов, местный электрик и мастер добывания спиртосодержащих жидкостей из всех подходящих для этого сред, напился до чертиков, заснул с папиросой в руке да так и сгорел вместе с домом. Единственным, кто не забыл, был Степа Елкин. И дело было даже не в лошади, которая продолжала исправно трудиться на Степиных пяти гектарах, не выказывая признаков перенесенного недуга. Дело было в том, что Степан высмотрел в произошедшем явление воли Божьей, а следовательно, предвестие снисхождения благодати Господней на Россию, измученную безверием и греховностью.

– Нет, ты пойми, Елена! – пылко говорил он, стоя в резиновых сапогах по щиколотку, в навозе и держа Леку за руку. – Ты решительно недооцениваешь свой талант, свое, с позволения сказать, божественное предназначение и свою роль в поднятии, в возрождении народной нравственности...

– Какую роль? – Лека улыбалась. Степан нравился ей – жилистый светлый парень в брезентовом комбинезоне, романтичный мечтатель, привыкший к ежедневному труду от зари до зари. Ей нравилось разговаривать со Степаном, но еще больше ей хотелось сбежать от него в лес, к своим березам. – Кого тут возрождать-то? Жителей местных? Они закоснели давно в своих привычках, в своих словах, мыслях и пристрастиях. Жизнь их – жизнь живых механизмов. Утро – вечер – дойка – поливка – получка – бутылка – драка – похмелка. Все события, нарушающие привычный ход жизни, происходят только во внешней среде, а внутри каждого из этих человеков имеется только один круг – кружок рельсов, по которому бегает маленький локомотивчик. Он может либо всю жизнь тянуть свои вагоны, каждый день возвращаясь в исходную точку, либо сойти с рельсов. На большее он не способен.

– Что за глупости ты говоришь? – Степан даже покраснел от возмущения. – Они работают с утра до вечера и создают хлеб, который ты ешь. Кто сделает это, если не они – простые русские труженики? Да, они трудятся столько, что у них не остается времени ни на раздумья о нравственном смысле существования, ни на сколько-нибудь изощренное свободное времяпровождение. Но в том нет никакой беды! Ибо то, что ты считаешь для себя идеалом, есть индивидуализм. Европейский индивидуализм, выдуманный европейскими философами и доведенный до крайности современным обществом, где есть только один Бог – развращенное потребление, зависть и кичливая хвальба перед ближними. Ты можешь назвать этих людей тупыми, потому что они не знают, кто такой Кьеркегор и как послать запрос в электронную почту. Но нравственно они чище во сто крат. Моральные ценности остались здесь в основном такими же, как и в русской общине – и сто, и триста лет назад. И монгольское иго перелопатили, и Гитлеру хребет сломали, и большевиков пересидели-переждали. И, дай Бог, американское нашествие с его риглисперминтом тоже пережуют...

– Деревня изменилась, – сказала Лека. – Никогда она больше не будет такой, как в старые патриархальные годы. Хороводы вокруг костров, конечно, будут. И куклу в Масленицу будут сжигать, и блины печь, и христосоваться в Пасху. Да только все это – внешние признаки. Внутренне каждый человек уже не тот. Не будет уже такого духовного единения, о котором ты мечтаешь. Да и не верю я, что было оно когда-нибудь. Только разве что за пьяным столом. Тот, кто выше среднего уровня по своему интеллекту и образованию, всегда будет стремиться вылезти из болота, найти себе подобных. Вспомни разночинцев – как шли они в народ, как пытались сеять разумное-доброе-вечное. А толку?

– Толк был, – упрямо сказал Степан. – Не может не быть толка в движении к добру. Ты ведь тоже бросила все и приехала сюда, в деревню. Если ты так не любишь все это «болото», зачем ты приехала сюда? Я скажу тебе зачем. Ты почувствовала свое предначертание.

Предначертание... Движение к Добру. Когда-то было уже такое... Армия Добра. Что это? Что-то из прошлого. Моего прошлого.

– Я не двигаюсь к добру. – Лицо Леки исказилось от смятения и боли. – Я не двигаюсь к чему-либо такому, что ты можешь понять. Я сама не понимаю, к чему я двигаюсь. Я не знаю, что я здесь делаю.

К своим корням. Движение к своим корням.

– Степан, слушай. – Лека тряхнула головой, сбросила морок туманных мыслей. – Ты знаешь священную рощу? Которая у Черемис-холма, за кладбищем?

– Знаю.

– Почему она священной зовется?

– Это все старые верования черемисов, по-теперешнему – марийцев. Языческие верования, дохристианские еще. Они в этих рощах в праздники собирались. Считали, что там можно общаться с духами деревьев, озер, земли. С лесными созданиями. Только зачем тебе это, Лена? Мы ведь – христиане. Нам языческим идолам не пристало молиться.

– Этнографией интересуюсь, – буркнула Лека. И пошла прочь. Слишком серьезным был этот Степан. Занудным в своей правильности. И он ничем не мог ей помочь.

Она менялась. И менялась как-то уж слишком быстро. Менялась помимо своей воли.

Она никогда не была равнодушна к людям. Чуткое сопереживание, готовность откликнуться на чужую боль всегда жили в ней. И раньше слова Степана всколыхнули бы в ней волну жалости к деревенским обитателям, желание помочь чем-то этим людям. Но теперь она не чувствовала ничего. Почти ничего. Люди становились все более чужими для нее. И все более родными – деревья, звери, птицы.

«Люди наглые, – пришла в голову мысль. Какая-то странная мысль, чужая вроде бы, но все равно своя. – Люди наглые, жадные и сильные. Срок их отмерен, но пока они сильнее всего сущего в этом мире. Они сами разберутся со своими бедами. Бедами-победами. Главное, чтобы они не истребили НАС. Нас осталось так мало».

Кого – НАС? Лека не знала. Пока не знала.

* * *

– Эй, Лена!

Запыхавшийся голос прозвенел сзади. Лека оглянулась.

Девчонка. Смешная девчонка лет пятнадцати. Две рыжие косички, веснушки-пятнушки на носу. Забавная девчонка в коротком, развевающемся на ветру, не скрывающем крепких загорелых ног платьице. Симпатичная девчонка. Местные пацаны, наверное, уже сидят с ней на лавочке вечерком, лузгают семечки. А может, уже и пытались прижать ее к стеночке, затащить на сеновал, стянуть трусики... Губы полные, глаза голубые. Жила бы где-нибудь в большом городе, стала бы моделью. Сейчас мода на таких.

«Хорошая девчонка, – внезапно подумала Лека. – Она – просто человечек. Обычный юный человечек. Но все равно мы с ней подружимся. Я ей нужна. А она нужна мне».

– Как тебя зовут?

– Люба, – сказала девочка. – Любашка Чиканова. – И протянула руку.

– Лека, – сказала Лека. – Зови меня так. Лека.

– Ага. – Люба торопливо кивнула. Смотрела на Леку любопытно и чуть боязливо. – Слушай, Лена... Лека, ты, говорят, силы волшебные знаешь?

– Знаю. – Лека сложила руки на груди, приняла позу горделивую. – Хочешь, на помеле полетаю? Или в черную жабу превращусь?

– Нет... Ты меня лучше научи чему-нибудь.

– Чему?

– Ну, ты же лошадь Степкину тогда вылечила. Вот чего я хочу! Лечить хочу научиться. Как ты – рукой погладила, и все. Лошадей, коров. И людей тоже. Я смогу, Лека. У меня получится. Ты мне только секрет расскажи.

А где он, секрет-то? Лека плохо помнила, как воскресила, выдернула « того света бедную лошаденку. Что-то скрытое в ее памяти поманило, позвало лошадиную душу, и та послушно вернулась на грешную землю. Это была не Лека. Это была та, другая.

– Иди на ветеринара учиться, там тебе все расскажут, – проворчала Лека. – Дар волшебный... Ничего в мире не дается просто так, Любка. Ничего.

* * *

Лека и Любашка подружились. Купаться вместе ходили. Мамаша Любкина, конечно, была не шибко довольна: «Вот, сталбыть, городска-то девка, и сама ничего не делат, и мою дылду с панталыку сбила». Да только что с энтой девкой, Любкой, сделаешь? Лето ведь. Каникулы. Сенокос еще не настал. А значит, гуляй пока, Любка, купайся, пока время есть. Оглянуться не успеешь – пролетит твое девичество беззаботное, и муж появится злой, пьющий, и детки, и коза, и три поросенка, и корова, и два десятка кур. Когда ж купаться-то? Дай Бог, хватит времени от зари до ночки темной всех накормить, да на работу пехом сбегать, да печку растопить, да все дела переделать, да с соседкой через забор полаяться. Если и вспомнишь детство свое голоногое, только как сквозь туман: было – не было?

И подружку свою вспомнишь, Леку. Странную девушку со странным именем. И никому ведь не расскажешь, какая Лека чудесная на самом деле. Потому что засмеют, не поверят. А поверят – испугаются. Потому как люди сказку хоть и любят, да только тогда, когда она сказкой остается. А если она в правду превращается, это уже страшно.

Страшно.

Любке поначалу тоже было страшно. А потом она привыкла. И даже полюбила Леку.

А тут и Демид приехал.

* * *

Любка знала, что есть на свете такой Демид – друг Леки, чуть ли не муж. Хотя она с трудом представляла, какой муж может быть у такого человека, как Лека. Лека ничего про него не рассказывала. «Ничего про Демида рассказать нельзя, – говорила она. – Приедет он – сама увидишь, кто он такой».

И улыбалась загадочно.

И когда Любашка однажды утром подошла к дому Леки и увидела у забора обшарпанный белый «жигуленок», то сразу поняла – Демид приехал.

Ей стало немножко обидно. Кто он такой, этот загадочный Демид? Вдруг он отнимет у Любки ее Леку, будет против их дружбы? Всякие люди бывают.

Она стояла у калитки и думала. И не решалась войти, стеснялась. А как Демид появился, даже не заметила. Просто голос сзади сказал: «Привет, Любка, чего стоишь? Заходи». Она обернулась, а там парень стоит.

Голый почти, в красных спортивных трусах и кедах. Мокрый, хоть выжимай, – бегал, видать. Спортсмен. И улыбается.

И совсем не страшный. Загорелое лицо, правда, все в белых рубцах. Брови одной почти нет. Губа нижняя сшита – до сих пор следы от швов видны. Улыбка кривая, но вполне дружелюбная. Парень как парень. В принципе красивый даже. Вон на мужиков их деревенских в этом возрасте посмотреть – пузы, титьки. Или тощие как кощеи – ребра торчат, того гляди уколешься. А этот – как из кино. Гибкий, сильный. Мускулы так и перекатываются под кожей при каждом движении.

Классный парень. Повезло Леке.

– Тебе тоже когда-нибудь повезет, – сказал Демид. – Тебе повезет, малыш.

А дальше он сделал шаг к Любке и поцеловал ее. Прямо в губы. Рот Любки приоткрылся, она стояла, не в силах оторваться от этого мокрого, такого сильного и горячего тела. Она закрыла глаза и почувствовала, как земля вокруг нее поплыла.

Демид не дал ей упасть – поддержал рукой.

– Зачем ты это сделал?

– Так просто. Чтобы ты меня не боялась. Чтобы своим считала.

– А Лека? Что она скажет?

– Ничего.

Вдруг она поняла – это был не просто поцелуй. Это был подарок. Он подарил ей нечто, названия чему она не знала. С этим поцелуем влилась в нее новая сила, и спокойствие, и даже знание какое-то, о том, как мир устроен. Она ощутила себя немножко другим человеком – не лучше, чем прежде, но, во всяком случае, более приспособленным к жизни.

– Спасибо, Демид, – сказала она.

– De nada [Не за что (исп.).], – ответил он. Ответил на каком-то незнакомом языке, но все было понятно.

Его можно было понимать без слов. Просто чувствовать. Потому что она стала СВОЕЙ.

Глава 12

Степан Елкин встал перед мучительной проблемой, разрешить которую не могли все философы мира, вместе взятые. Он бился над этой проблемой уже третий день, но ни малейшего намека к продвижению вперед пока не наблюдалось.

Трактор стоял как вкопанный. Накрылась коробка передач. Вот ведь незадача! Тракторок хоть и небольшой – мотор да колеса, а вещь в хозяйстве незаменимая. И работал вроде бы исправно, хоть и сделан был в дружественном Китае. Степа, конечно, великим специалистом в механике не был, но до сих пор с ремонтом справлялся без труда – все-таки в деревне вырос. А тут хоть плачь! Не получается ничего, и все тут!

Степа разложил разобранную коробку на брезенте, прямо на траве, и скрючился над ней в четвероногом положении, выставив к небу тощий зад. Конечно, сподручнее было бы работать на верстаке, но, как назло, верстачок был напрочь завален разным железным хламом, и разобрать его меньше чем за день не было никакой возможности. Степан был чумазым как черт – солнце палило нещадно, и он извозил всю физиономию полосами черного масла, стирая едкий пот. Господи помилуй! У него уже в глазах рябило от всех этих шестеренок, валов и муфт. Хоть бы какая-то инструкция по ремонту была! Ни черта! Все давно уж затерялось. Кто знает, каким по счету хозяином этого трактора был Степа?

– Здорово, сосед! Что, коробка полетела?

Степа повернул голову назад, как собака, не вставая с четверенек. Демид. Тоже мне сосед. Понаехали всякие из города. Хорошо им там, жируют в своих совместных предприятиях, доллары гребут. А мы тут, в деревне, работай без продыха, Корми всю эту ораву.

– Полетела.

И снова уткнул полосатую физиономию в железки. Демид вызывал раздражение. А если говорить честно, ревность. Жгучую ревность. Чем Степан хуже его? Почему Лена, такая чудесная и чистая девушка, живет с этим типом – вертким, подозрительным, с обшарпанной криминальной рожей? Говорили, что Демид – научный сотрудник, преподаватель в университете. Но с виду он был больше похож на бандита с большой дороги. Степан не хотел бы встретиться с ним вечером в темном месте.

– Вторая заклинивает? – Демид присел рядом на корточки.

– Ты откуда знаешь? – Степа глянул зло. Лезут тут всякие с советами.

– Вижу. Сколько раз собирал?

– Третий раз уж. Бесполезно...

– Само собой. – Дема сохранял полную серьезность. – Кто ж на земле-то работает? Да еще вниз башкой? Ты так не только трактор, ты и самолет в траве растеряешь.

– Слушай, ты! – Степан вскочил, сжав кулаки. – Катись ты отсюда, а? Не вводи во грех! Дай поработать спокойно!

– «Поработать»... – Демид шарил глазами по траве, даже не удосужился встать с корточек. – Поработать хочется... Чертовски... Ага, вот он! – Он выудил из жесткого пучка пырея маленькую блестящую детальку, держал ее в щепоти, разглядывал. – Он самый. Шарик фиксатора. Маша-растеряша. Ключ на двенадцать дай.

Степан оторопело сунул в руку Демида гаечный ключ. Дема уселся по-турецки на брезент и принялся за дело, насвистывая под нос. Работал он не спеша, но нужные детали словно сами прыгали ему в руки. Через двадцать минут коробка была собрана.

– Готово! – Демид обернулся к Степану и улыбнулся. Физиономия его теперь была такой же пестрой расцветки, как и у Степана. – Хороший тракторок, между прочим. Если насиловать не будешь, лет десять протянет.

– Спасибо. – Степан протянул руку Демиду. – Ты, я смотрю, разбираешься. Надолго приехал?

С задней мыслью, конечно, вопрос. Если уж этот Демид такой специалист в механике, попросить его наладить циркулярку. И шкив у генератора в сарае на ладан дышит. А что, все равно Демид ничего тут не делает, пускай хоть какая польза от него будет. Кстати, и бензопилу перебрать бы не мешало...

– Ты планы-то подожди строить. – Дема насмешливо блестел глазами – словно мысли читал. – Я тебе, конечно, все могу сделать. А чем расплачиваться-то будешь? Сельхозпродукцией?

– Ну как? – Степа не ожидал такого поворота. – В каком смысле – расплачиваться? Мы ж соседи. Да и коллеги, в некотором роде, оба с университета. Просто по-христиански, в конце концов... Неужто не поможешь?

– Ладно, ладно, шучу я. – Дема примирительно помахал рукой. – Только платы все равно потребую. Информации потребую. Знать мне кое-что нужно.

– Об Елене, что ли? – догадался Степан.

– И о ней тоже. Ты водки-то, поди, не пьешь?

– Бог миловал. Не потребляю зелье проклятое.

– Тогда кваску тяпнем. Пойдем в холодок, а то у меня уж мозги от жары расплавились. Поговорить нужно.

Неизвестно, откуда о сем факте прознал Демид, но квасок у Степана действительно был. Отменный квасок, прохладный, забористый, с хренком. По первой кружке хватанули залпом – аж зажмурились, так в нос шибануло. Вторую кружку пили не спеша.

– Квас-квасок, мирское пиво... – произнес с растяжкой Демид. – Ты ведь, Степан Борисыч, человек образованный. Тебе бы людей грамоте учить. Истории, философии. А ты землю пашешь. Где ж тут историческая правда?

– А в том правда-то и состоит! – Степа болезненно дернулся – не первый, видать, Демид пнул в больное место. – И образование мое вовсе не мешает мне труд свой к землице-матушке прикладывать. Ведь сила-то вся от земли идет! И сам Лев Николаич, бывало, за сохой хаживал. А кроме того, нравственность народная... Кто о ней радеть будет, если не мы – волей Божьею просвещенные? Ведь до чего духовность народная запущена, оно и смотреть-то больно!

– Тебе, мил человек, больше пристало бы духовную семинарию закончить, – сказал Дема. – Ведь то удел священника – нравственность от перекосов выправлять, а не удел тракториста.

– А вот это ты зря! Ведь ты вспомни, кто до революции-то за порядком в сельской общине следил? Не поп-батюшка, никак нет. Сам народ обычаи берег, традицией жил, не допускал богохульства и безобразий. Что было хуже осуждения народного? Пожалуй, ничего. Как мирянину в селе показаться, если он вечор был выпивши, куражился и сквернословил? Шел после этого он по околице, глаз не подымая, грех свой ощущал и замаливал. А нынче? С четырнадцати лет уж водку пьют, с пятнадцати лет все девчонки брюхаты. Вот уж поистине – грехи наши тяжкие!

– И что же собираешься ты предпринять в условиях такого всеобщего падения нравов и разврата?

– Только образом жизни своей могу я пример подавать...

Демиду не раз приходилось встречать таких идеалистов, как Степан. Можно, конечно, было и пожалеть их – упертые в свою неосуществимую мечту, они редко преуспевали в жизни, подвергались насмешкам и даже лишениям, и понимание чаще всего находили лишь в узкой среде подобных себе единомышленников. Но Демид в чем-то даже завидовал таким. Цель – вот что у них было! Цель и светлое будущее на горизонте. У Демы не было цели. Не было прошлого – он забыл его. Сам забыл и предпринимал отчаянные попытки, чтобы не вспомнить. Не было будущего – ибо, чтобы пробиться к будущему, нужно было выжить, пробиться сквозь капканы и ловушки настоящего. Дема не шел по жизни – он бежал. Петлял как заяц, увертываясь от пуль, которые свистели со всех сторон. Он, как заяц в ледоход, прыгал со льдины на льдину, пытаясь добраться до твердого берега.

И он надеялся достигнуть берега. Более того, он был уверен, что пройдет время – и он встанет на теплом и сухом месте, отряхнет свою шерстку, пробарабанит лапами на пне свою песню победы и пойдет спокойно делать свои заячьи дела. В этом и был стержень существования Демида – он был дичью, но он надеялся (знал) что сумеет всех переиграть.

Он не хотел крови. Но не стоило играть с ним.

Дема был очень опасным зайцем. Он был смертельно опасной дичью, которая могла разорвать на куски любого охотника. А охота на него уже началась. Пока не было явных признаков сплошной облавы. Он не мог понять еще, кому он так сильно досадил в этой (или прошлой?) жизни, но рога вдали уже трубили, собаки надрывались от лая в предвкушении бега, и охотники драили ружья, рассказывая друг другу байки о том, сколько зайцев они настреляли в прошлом сезоне...

На такого зайца они еще не охотились.

– Ты счастлив, Степан? – спросил Дема. – Ты достиг внутренней душевной гармонии?

– Внутренней? – Похоже, Степан был озадачен самой постановкой вопроса. – Внутри, мне кажется, у меня все в порядке. Но только думается мне, что внутреннее – не столь важно. В том есть определенная гордыня – тешить свое Эго, холить его, приводить его к идеальному образцу, придуманному чужими людьми. Я же не буддист, я православный. Как я могу быть счастлив, если люди вокруг бедны, несчастливы, суетливы и некультурны? Может быть, в том и состоит счастье для меня – видеть, как прорастает хотя бы маленькое семя нравственности, зароненное в иные души моими руками. А в себя уходить... Нет, это не для меня.

– Ну и как, получается?

– Что?

– Семена заранивать?

– Да не очень пока. – Степан развел руками. – Текучка бытовая заедает. Сам понимаешь, то одно по хозяйству, то другое. И поговорить-то порою не с кем. Дойдешь вечером до кровати, бух – и без сознания. – И каждый раз даешь себе слово: завтра открываю кружок, детям буду рассказывать об истории российской. И каждый раз стыдно перед самим собою...

– А у меня все наоборот, – сказал Демид. – Индивидуалист я и эгоист, что уж тут скрывать. И мечтал бы полностью уйти в себя, и заниматься своим Эго, и развивать его, и превращать в образец, да только не получается ни черта. Внешняя жизнь не дает… Только расслабишься, только вздохнешь спокойно, тут же налетает ураган чужих человеческих страстей, хватает мое бедное, изжеванное и потасканное Эго за шкирку и кидает его в самый водоворот. А там – только успевай поворачиваться. Какая уж там гармония...

Минут пять сидели молча. Каждый думал о своем.

– Ты чего хотел узнать-то? – проснулся первым Степан.

– Как Лека здесь жила? Что делала?

– Что я за ней, шпионил, что ли? У самой нее и спроси.

– Мне сторонний взгляд нужен. Тем более такой, как у тебя. Неравнодушный.

– С чего это ты решил, что неравнодушный?

– А то я не вижу! Сохнешь по девчонке-то. Только напрасно, я тебе скажу. Она нравственность поднимать не будет. Она – крепкий орешек, вещь в себе. Расколоть ее – все зубы обломать.

– А тебе по зубам?

– Сам суди...

– Все равно это – грех, – торопливо сказал Степа. – В грехе вы живете, не расписаны, не венчаны. А как дети пойдут? Так и быть им незаконными? Грех.

– Ты меня, Степа, грехами не кори. – Демид зло усмехнулся. – На мне, голубь ты мой, столько грехов висит, что тебе и за две полных жизни не заработать. Да только, знаешь, рассчитываю я, что все мои грешки спишутся, ибо совершал я их не столько из любви к блудодеянию, а из необходимости. Жить-то всем хочется. А бывало, и другие жизни спасал, хотя, может быть, и не стоило бы кое-кого спасать. У нас с Богом свои счеты. Что-то вроде лицензии на умеренное непотребство. А буде мне нашкодить лишку, угодить на сковородку в Ад – значит, такова моя судьба. У каждого человека свой Ад, и свой Рай, и своя мера грехов. Бог, он, конечно, один для всех, да только кто его видел? Каждый видит его по-своему. И говорить, что ТВОЙ Бог самый лучший, – не в том ли и есть гордыня?

– Это не мой Бог. – Вид у Степана был испуганным, и все же упрямым. – Это НАШ Бог. Христианский Бог. И придумывать мне нечего. Все написано в Евангелии. И жизнь Бога нашего, и смерть его, и воскрешение. И заповеди Его. Соблюдай их – что может быть проще?

– Знаешь, что такое Евангелие? Это книга. А точнее, двадцать книг, из которых четыре были признаны истинными, а остальные ложными. Кем выбраны? Греками, которые в жизни никогда не видели ни Христа, ни его учеников. Ты можешь дать гарантию, что они не ошиблись?

Опять в воздухе повисла тишина. Степан сидел мрачный, нахмуренный. Лучше бы этот Демид оказался бандитом-рэкетиром, чем таким духовным террористом, вооруженным знанием и логикой.

– Циркулярке твоей осталось жить полчаса, дальше обмотка окончательно сгорит, – мрачно, пророчески изрек Демид. – Так что будь разговорчив, Степа, иначе я для тебя пальцем не шевельну. Я люблю людей душевных, откровенных, ласковых.

– В кюсото она пропадает.

– Что?

– Кюсото. Это по-марийски так Священная Роща называется. Твоя Елена, по-моему, там днюет и ночует.

– Роща березовая?

– Ага.

– Так. Понятно. – Демид задумчиво насупился. – А что такое Священная Роща? Там что, и до сих пор какие-то обряды отправляются?

– Сейчас нет. Сейчас мари здесь не осталось. Поселок их затоплению подлежал, когда плотину построили. Он ближе к Волге стоял. Вот их и переселили в плановом порядке. Двадцать лет назад уж. Пошумели немного марийцы, да приутихли. Куда им деваться-то при советской власти? И народ они нынче тихий, дисциплинированный. Не то что при Иване Грозном, когда мари горные да луговые (их тогда черемисами называли) на весь волжский край шороху наводили. Они ведь тогда оказались промеж Казанским ханством и русскими землями. Татарам, правда, ясак-дань платили, но все равно жили своими порядками, языческими. Ни христианства, ни мусульманства не признавали. В Священные Рощи свои собирались, жертвы приносили – баранов резали, да жарили, да ели всем сообществом. Молились богу своему – Куго-Юмо, чтобы даровал им хороший урожай, да хорошую охоту в лесах, да много рыбы в реках. Ленточками деревья украшали. Пели, плясали. Красивые, конечно, обряды были. Да только языческие...

– А мистического ничего такого в этих рощах не было? Духи какие-нибудь лесные? Лешие, водяные.

– Не знаю. – Степан покачал головой. – Не знаю. Про это лучше кого-нибудь из старых марийцев no-расспрашивать. Да только никого из стариков черемисов нынче тут не осталось. Все марийцы, кто живет здесь и поныне, – православные. Да и роща эта, говорят, священной перестала быть. Лет около двадцати назад что-то там случилось с ней такое. Говорят, хозяйка берез оттуда ушла, после того как мари переселились. А ведь кюсото – дело очень деликатное. Там не то что деревья рубить – листочка без разрешения сорвать нельзя. В истории местной случай был курьезный. Во времена царя Василия Ивановича, отца, стало быть, Ивана Грозного, был послан князь-воевода Дмитрий Вельский Казани татарской грозить. Остановилась рать его в крае горных черемисов, да только воевать Казань не спешила. Приказал Вельский срубить себе баньку-мыленку – без пара да без утехи какая же жизнь для боярина? А за вениками березовыми послал ратников в лес. Да только никто из них не вернулся. Вот те пропасть! Снова посылает – и снова пропадают вой его, как в омуте. Три раза посылал, да так и не понял старый боярин, что ратники его веники в Священной Роще ломают! А для черемисов это – преступление страшное! Всех, кто ветки ломал, черемисы и побили. Пока старый брюзга Вельский париться пытался, и татары подоспели – налетели всей оравой. Отбиться, конечно, от них отбились – рать у боярина большая была, да только до Казани в тот раз так и не дошли.

– Вот, значит, как, – задумчиво пробормотал Демид. – Кюсото. Куго-Юмо. Хозяйка берез... Интересно получается.

А больше он ничего не сказал. Потому что принялся за починку циркулярки. И провозились они со Степой до самого вечера.

* * *

А вечером Демид сходил в баню. Один сходил, потому что Лека пошла с Любкой, и неудобно было как-то идти втроем, да еще в первый же день знакомства. Да и Любка была еще девчонка, стеснялась, само собой. А потому Дема не обижался, хотя и не любил он париться один, а сидел дома, красный, разомлевший, и пил чай с мятой и ел оладьи с вареньем. Жизнью Дема наслаждался.

И тут, само собой, случилось приключение. Потому что судьба у Демида была такая сердитая, что не давала ему сидеть спокойно, хотя бы пару часиков. Она постоянно придумывала какие-то новые каверзы, и не было в этом смысле в мире изобретательнее и вреднее существа, чем Демина судьба.

Ор со стороны баньки донесся такой, что Дема подпрыгнул и едва не уронил чашку, едва ноги себе не ошпарил. Голосили в два голоса, и Дема, человек быстрый, естественно, не стал задумываться, а немедля ломанул к бане.

Девчонки стояли на улице, в крапиве-малине. Голые, в чем мать родила. Визжать уже перестали. Любка пыталась прикрыться руками, хотя рук ей явно не хватало, чтобы прикрыть все, что полагалось спрятать от чужого взгляда. Лека же ничего не прикрывала – Бог не наградил ее особой стеснительностью. Да и стесняться, собственно говоря, было нечего. Красивая она была – как на картинке. Есть, как говорится, на что посмотреть.

– Чего верещим? – поинтересовался Демид. – Почему без трусов по улице бродим?

– Т-там к-кто-то есть, – сказала Любка, заикаясь от страха.

– Кто?

– М-мохнатый такой...

– Может быть, мочалка? Или кошка?

– Н-нет. – Любка переминалась с ноги на ногу в позе кустодиевской Венеры. – Это Банник!

– Какой такой банник?

– Ну, Банник такой! Он навроде д-домового, только в бане живет.

– И чем же он страшен?

– А он щиплется! Вот, смотри! – Любашка повернулась спиной.

Дема наклонился и разглядел на ее аккуратной розовой попке свежий синячок. Пожалуй, и он не отказался бы на минутку стать Банником, чтобы получить право ущипнуть Любку за попку в присутствии Леки.

– Больше нигде не щипал? – строго спросил Демид, в тайной надежде рассмотреть еще какое-нибудь потаенное ущипнутое место.

– Нет! – Любка снова прикрылась и зарделась.

– Лека, тебя тоже щипал? – Дема продолжал допрос, не торопясь уйти.

– Нет, ее не щипал, – встряла Любашка. – Он только девушек щиплет. Ну, которые еще не... сам понимаешь.

Снова покраснела. Оно понятно.

– Ладно, посмотрю я на вашего Банника, – благородно сказал Демид. – А вы хоть в предбанник зайдите. А то уж полдеревни, наверное, на прелести ваши пялится.

* * *

Лампочке в бане, наверное, было лет сто. Она еле тлела, а закопченные до черной матовости стены и потолок поглощали тусклый свет почти без остатка. И тем не менее Демид увидел. Увидел Это. Это и не пыталось особо спрятаться от людского взгляда. Сидело себе под лавочкой и таращилось на Демида огромными круглыми, как фонарики, желтыми глазами. Это было похоже на котенка. Да нет, пожалуй. На лемура-долгопята это было похоже. Есть такой зверек. Головенка большая, круглая, почти человеческая. Глазищи как у привидения. Ручонки-ножонки тоненькие. Только обитает эта зверушка на Мадагаскаре, вот незадача. Совершенно нечего делать ей в русской бане. И девчонок за ягодицы щипать.

– Ах ты Чебурашка! – Дема встал на колени на мокрый пол, боязливо потянулся рукой под лавку – вдруг тяпнет? – Кто ж мне это такую зверушку экзотическую подкинул? А ну-ка, иди сюда, малыш...

Существо сердито зашипело и вжалось в угол. И едва пальцы Демида дотронулись до его шерсти – удивительно жесткой для такого нежного на вид создания, почти колючей, как зверек исчез. Не убежал, не юркнул в нору. Просто растворился в воздухе. Минуту его размытая тень еще колебалась в призрачном мерцании лампы, а потом и она пропала.

Странный звук услышал Демид при этом. Словно слово, сказанное голосом призрака. Тихое слово в темноте.

ФАММ.

– Кто это был?

Любопытство, оказывается, пересилило испуг, и девчонки дышали за спиной, наклонились, пытались что-то рассмотреть.

– Банник, – сказал Демид, – маленький глазастый Банник.

– Его зовут Фамм, – неожиданно произнесла Лека. – Он назвал свое имя. И это – добрый признак.

Глава 13

Демид снова уехал в город. Пробыл в деревне совсем недолго.

Не сиделось ему спокойно на месте. Лека ясно видела, что точит его изнутри тревога, разъедает душу, не дает спокойно есть, спать, ходить, дышать. Да только не делился он с Лекой своими проблемами. И на все вопросы: «Ну скажи, в чем дело?! Вдруг с тобой что случится?» – ответствовал неизменно: «Завещание в ящике стола». Шутник тоже нашелся.

Не любила Лека таких шуток. Слишком мало они походили на шутки,

Что такое случилось там, в городе? Что-то назревало страшное. Это грозило Демиду, и Леке, и всем. Может быть, ее место было сейчас рядом с Демидом? Но она не могла заставить себя сейчас уехать отсюда. Одна только мысль о том, что она уедет отсюда, повергала ее в трепет.

Дома... Была ли она здесь дома? Пока еще нет. Но она была совсем рядом от дома. Ей хотелось вернуться домой, но она еще не знала точно, что это значит.

А может быть, уже осознавала, но еще боялась поверить в это.

Так всегда бывает, когда человек неизлечимо заболевает. Когда доктор, уныло перебирая бумажки на столе и отводя взгляд, сухо сообщает, что «у вас, э-э-э, определенное заболевание». – «Что, доктор, это серьезно?!» – И холодный пот ужаса. «Ну, как вам сказать? Достаточно серьезно, к сожалению. Операцию делать уже поздно. Но при определенном курсе терапии некоторое время вы даже не будете замечать отклонений в своем здоровье. Да». И вы идете домой, неся в кармане листочек, на котором непонятными, зашифрованными латинскими закорючками написана та разновидность смерти, которая посетит вас в ближайшее (или в отдаленное) время. И вы забываете об этом – на день, на час, на минуту. И вдруг вспоминаете, и вздрагиваете, и понимаете, что никогда уже не будете таким, как прежде. И горькие морщинки прорезают лоб, и уголки рта опускаются в вечном горестном выражении, укоризне всему живому, что так легко переживет вас – без малейших усилий. Это сводит с ума.

Лека не знала названия своей болезни. Но ее нельзя было вылечить. И единственное, что оставалось ей делать, – это жить здесь. Ходить в березовую рощу – прижиматься к гладким белым стволам. Или просто лежать на земле. И чувствовать, как мысли уходят из головы. Никаких мыслей – только смешанное, и сладкое, и жуткое чувство оцепенения. И что-то внутри стучится и просится на свободу. А может, это просто сердце? Но откуда тогда эта истома – такая, что нельзя пошевелить и рукой? Откуда эта уверенность, что ты уже умерла и каким-то образом украла, продлила срок, отмеренный тебе судьбой?

Единственный человек, который мог ей помочь, был Демид. Но он уехал. Да и что сейчас мог сделать Демид? Она не послушалась его. Она переступила через табу, которое он наложил на нее. И она была наказана. Она не знала, что такое сделал с ней доктор Панкратов. Но он разбудил нечто темное, что дремало в ней всю жизнь.

Это не было еще осознанным. Но ЭТО уже командовало ею, беззвучно, бессловесно подталкивало ее к поступкам, которые нельзя было назвать обычными для человека.

А может быть, так было всегда? Только теперь тайное стало явным?

Может быть.

* * *

Банник сам нашел Леку. Ну да, конечно, он сам пришел к ней – не выползают просто так древние создания к людям. Сторонятся они людей, боятся их. Если уж показались они на свет Божий – значит, большая нужда заставила.

Он окликнул ее, когда она шла по лесу. Окликнул – это сильно сказано. Ни звука не было – только странный внутренний толчок, и она уже знала, что ее ждут. Он хочет с ней поговорить.

– Фамм.

Два больших светящихся глаза в темном дупле. Осторожные, немигающие, тусклые фонарики.

– Фамм, это ты? – тихо позвала Лека.

– Фамм, Фамм. Я.

Не голос, не звук. Тихий шорох в голове. Телепатия. Лека не верила в нее. Сейчас не верила. Она забыла, что когда-то была телепаткой и читать мысли для нее было так же естественно, как читать объявления, расклеенные на заборах. Но она не удивилась. Все это было знакомо. Все это когда-то уже было.

– Фамм, ты хочешь что-то сказать мне? Да.

– Да. Фамм. Тебе сказать.

– Кто ты такой, Фамм?

– Ты знаешь. Ты вспомнишь. Сейчас не важно. Ты вернулась. Лекаэ. Вернулась домой. Хорошо. Но уже поздно. Карх. Карх проснулся.

– Карх? Кто такой Карх?

– Карх. Плохо. Гоор-Гот сделал кархов. Кимвер убил Гоор-Гота. Кимвер убил кархов. Всех. Но один карх стал снова живым. Этот карх – бессмертный.

– Подожди, подожди! – В голове у Леки все уже смешалось в кашу. – Горгота – это кто такой?

– Дух. Большой Дух. Из черного колодца. Не важно. Он умер.

– А этот, как его там... Карх?

– Карх – тоже дух. У него тело зверя. Страшный зверь. Жестокий. Он не может умереть.

– А третий кто? Который всех убил? Кимвер.

– Он бессмертный.

– Тьфу ты черт! Послушать, у тебя все бессмертные. Духи часто бывают бессмертны. Люди – очень редко.

– Кимвер – только один бессмертный человек сейчас. Других нет.

– Ну а я-то какое отношение ко всему этому имею?

– Предупредить кимвера. Спасти его. Карх хочет убить его. Он может убить кимвера. Это нельзя. Кимвер должен жить. Иначе все сдвинется.

– Что сдвинется?

– Мир. Сдвинется раньше времени. Мир все равно сдвинется. Люди глухи. Они не слышат движения. Но придет Слепое Пятно – и их пора закончится. Мир сдвинется все равно. Но пока рано. Кимвер должен жить.

– А почему тебе самому не предупредить этого самого Кимвера?

– Лесные твари боятся говорить с кимверами. Кимверы убили много лесных тварей, когда становились людьми. Ты скажи кимверу.

– Где же мне его найти?

– Кимвер – твой друг.

– Друг?!!

– Да. Кимвер был там. В бане. Он хотел меня потрогать. Я боялся.

– Кимвер – это Демид?!!

– Да.

* * *

– Эй, ты! Король Крыс! Вылезай! Я знаю, что ты здесь!

Слова Демида эхом отразились от старых кирпичных стен и смешались с жирным чавканьем капель, падающих с потолка. Демид стоял, широко расставив ноги, на земляном полу, заваленном обглоданными костями, рваными тряпками, высохшими бурыми ошметками мяса. Демид старался не думать о том, чье это было мясо.

Он пришел сюда сам. Он пришел в это мрачное подземелье, отмеченное на карте головой паука, сырой затхлый подвал, где нечем было дышать от вони разлагающихся трупов. Огромный подвал, подземные кишки заброшенной фабрики. Здесь можно было бы ездить на БТР. Только у Демида не было БТР. У него не было ничего, кроме самого себя – Демида. Да и ни к чему ему было все лишнее. Не хотел он больше связываться ни с Конторой, ни с МВД, ни со следователем Фоминых, Это было ЕГО дело. Король Крыс мешал лично ему. Лично к Демиду предъявлял Король Крыс какие-то счеты. А Демид был сейчас не в том положении, чтобы надменно проигнорировать убийственные выпады в свою сторону… Он был слишком слаб, чтобы беспечно играть с Королем Крыс. Он был слишком слаб и растерян, чтобы позволить Королю Крыс остаться в живых.

Он был слаб, и потому особенно опасен. Так бывает опасен подраненный хищник.

– Иди сюда, – сказал он. – Или я подожгу этот склеп. Огня ты боишься, я знаю. Шакалы всегда боятся огня. Иди сюда.

На стенах бурой, запекшейся кровью были намалеваны пауки. Пауки с треугольными телами.

* * *

– Поздно, – сказала Лека. – Он уже там. Он уже в логове этого карха.

Пелена словно спала с ее глаз. Она увидела Демида в мрачном подвале – бледного, сосредоточенного. Увидела всего на секунду, но этого было достаточно. В руках Демид сжимал черный зонтик. Лека знала, что это был за зонтик.

– Он пришел к карху, – сказала она.

* * *

Тень в углу беззвучно отделилась от стены и сделала шаг в сторону.

– Кимвер. Защитник, – сказала она. – Пришел. Сам. Ты принес мой подарок?

– Нет. – Демид едва согнул ноги и переложил Штуковину в правую руку. – Я выкинул твой подарок на хрен. Он мне не понравился. Я не люблю золото. Особенно порченое золото.

– Плохо. – Король Крыс побежал расслабленной, вихляющейся походкой вдоль стены. – Я рассчитывал еще раз увидеть его. На твоей руке. Он дал бы тебе силу. Мы были бы равны. А теперь ты слаб, кимвер. Расправиться с тобой будет не труднее, чем с любым другим Мясом. А это неинтересно.

– Я не кимвер, – сказал Демид. – Я – Демид.

– Ты – кимвер. Ты всегда был кимвером, Кимвер – это твой дух. Твоя душа. Только она слишком прочная, твоя душа. Она прочнее, чем твое человеческое тело. Она прочнее, чем прочие человеческие душонки. Ни рай, ни ад кимверам недоступны. И когда очередное тело их дохнет от старости, душа кимвера вынуждена мотаться в бесплотном, безмозглом состоянии, пока ей не будет дозволено родиться вновь на земле. Ты – гнусный кимвер, Демид. Дух Неприкаянный. Один из двух сотен кимверов, существовавших в Цветном Мире. Но теперь ты остался один. Последний. Остальные кимверы больше не вернутся в человеческие тела. Их срок истек.

– Ну и плевать, – сказал Демид. – Кимвер я, или какой-нибудь там Шмиттельгаузен, или просто Рабинович, какое это имеет значение? Я не хочу знать о себе ничего такого, что выходит за рамки обыденного. Я знаю, что у меня есть куча необычных способностей. Но я показал им большой кукиш, Король Крыс. Я наложил на них табу, Король Крыс. Я выкинул их из своего сознания. Забыл. И тебе не советовал бы про них напоминать.

– Хе-хе... – Король Крыс все также трусил кругами вдоль стен, и Демид едва успевал поворачиваться, чтобы оставаться к нему лицом. – Ты все упрощаешь, Защитник. Ты хочешь выйти из игры. Это совсем несложно, Защитник. Я выведу тебя из игры. Ты мне больше не нужен. Ты мне мешаешь.

* * *

– Плохо. Плохо. Плохо. – Шепот Фамма в голове стал хриплым, испуганным. – Кимвер не должен идти сейчас. Кимвер должен прятаться. Он забыл все. Он больной кимвер. Карх убьет его.

– Значит, Демид – не человек?

– Ужас, ужас, ужас в сердце. Демид умрет? Как помочь ему?

– Человек. Кимвер – это особый человек. С особой душой. Кимвер не знает, что он – кимвер. Ум не знает. Но душа знает. Она не дает такому человеку жить спокойно.

– А я – тоже кимвер? Я ведь тоже необычная.

– Нет. Ты – не кимвер. Ты – наша.

– Кто – наша?

Но Банник уже исчез. Исчез, оставив насмерть перепуганную девушку в одиночестве.

* * *

Все так и делается. Очень трудно свалить столб, врытый в землю. Его нужно расшатать. Король Крыс расшатал его вполне достаточно. У Демида уже в глазах рябило от мелькания кирпичных стен, от мелькания облезлого грязного собачьего тела, его мутило от омерзительной вони – он был очень чувствителен к запахам.

Он больше не мог крутиться так. Он встал на месте и закрыл глаза. Шорох немедленно прекратился. Король Крыс крался теперь осторожно, бесшумно, и Демид не знал, где он находится. Наверное, он был очень доволен собой, Король Крыс. Он не спешил нападать. Он растягивал удовольствие. Человек и в самом деле оказался слаб.

* * *

«Чем помочь Демиду?» Лека напрягла всю свою волю, пытаясь нащупать хоть какую-то мысленную ниточку, ведущую к Демиду. Она вытянула руки в стороны, коснувшись ими двух тонких, темных еще березок. Она подняла лицо к небу. Небо было безмятежно голубым, и по нему плыли белые облачка. Как тогда, в детстве. Как во сне.

* * *

Демид медленно, не открывая глаз, стянул со Штуковины черный матерчатый футляр. Теперь Штуковина больше не походила на зонтик.

Он плавным, кошачьим движением опустился в стойку всадника и замер, вытянув руки перед собой. В правой руке его был тонкий цилиндр из серебристого металла, длиной около полуметра. Демид был спокоен. Циркуляция пневмы – единственное, что занимало его сейчас. Король Крыс существовал где-то там, во внешнем мире, в виде досадного артефакта. Артефакта сильного, опасного, но слишком уверенного в себе, чтобы быть победителем.

И когда зверь бросился на Демида сзади, Демид уже был готов. Он перестал думать. Он не был автоматом. Он просто вручил судьбу свою Космосу и был готов к танцу.

Потому что только танец является искусством. Все остальное – труд. Труд необходим, без него не достичь совершенства, но, когда ты танцуешь, не должно быть видно, какого труда тебе это стоило.

Конечно, зверь напал сзади. У него не было определенного плана. Мы не продумываем план битвы, когда вцепляемся зубами в бифштекс на тарелке. Мы просто едим его. Демид не был для Короля Крыс соперником. Он был просто куском Мяса.

Любой человек был для Короля Крыс просто куском мяса. Потому что Король Крыс был идеальной машиной для убийства. И человек мог оказать ему сопротивление не больше, чем бифштекс на тарелке.

Но Демид и не сопротивлялся. Он танцевал. Он скользнул вниз в сторону и сделал свое первое па. Сегодня он танцевал для Короля Крыс.

Зверь пролетел над ним. Он врезался бы в стену, но Демид затормозил его полет. Трубка в его руке со щелчком удлинилась вдвое, и на конце ее вырос крючок. Острый коготь. Он впился в грудную клетку зверя, в толстую шкуру. Зверь, пойманный на крючок, перевернулся в воздухе, перекувырнулся через голову и грянулся спиной оземь. Крюк оставил в теле его длинную рану и вырвался на свободу, неся на жале своем клок окровавленной шерсти.

Машина для убийства молниеносно перевернулась, с рычанием вскочила на ноги, оскалила ножи-зубы. И с испуганным воем шарахнулась в сторону.

Демид открыл глаза.

Машина дала сбой. Машина не должна пугаться. Но Король Крыс испугался до смерти, он едва не обмочился от страха, увидев глаза Демида.

Глаза Бодисатвы, сошедшего с неба. Глаза ни жестокие, ни добрые, ни теплые, ни холодные. Глаза пустые, постепенно наполняющиеся сознанием.

Демид открыл глаза и шагнул из Инь в Ян. Из тьмы в свет. И Король Крыс прочел в этих глазах смерть. Только кимвер мог убить его. И только карх мог убить Бессмертного. Последнего Земного Бессмертного. Для этого он и был создан.

Карх ошибся. Бессмертный не был обычным человеком – обыкновенным ходячим куском мяса. Хотя это мало меняло дело. У Бессмертного не было панциря, длинных когтей, страшных зубов. У него не было крыльев, чтобы улететь, и копыт, чтобы раздробить карху голову. И пускай душа его была душой кимвера, тело его было простым человеческим тельцем.

Стоит Королю Крыс добраться до этого тщедушного тельца, и он превратит его в груду кровавых ошметков в считанный миг. И когда Слепое Пятно начнет свое медленное путешествие, некому в этом мире будет осмыслить, что происходит, и попытаться продлить срок человеков. Апокалипсис неизбежен, и никто не в силах предотвратить его, будь он даже трижды кимвером.

Карх прыгнул на Демида – выстрелил своим телом, как стальная пружина. Демид снова скользнул в сторону, но зверь в воздухе изменил направление и вцепился в поднятую руку человека.

Челюсти его заработали как ножи.

* * *

Лека дико закричала, пошатнулась, упала на землю. Левое предплечье ее пронзила боль – словно сотни острых лезвий. Она каталась по земле, теряя сознание. Кровавая пелена встала перед ее глазами.

Она нашла путь в сознание Демида.

* * *

Металлический нарукавник и вправду оказался слаб против зубов Короля Крыс. Они проткнули титановый сплав, как жесть. Они с хрустом смяли металлическую трубку. Но Демид не чувствовал боли. Боль должна была быть – невыносимая, нечеловеческая. Но боль словно кто-то высосал, вытянул, взял на себя.

Эта секундная передышка спасла Демида. Он притянул башку Короля Крыс, повисшую на его левом предплечье, к себе. Он приставил серебряную трубку к голове зверя, воткнув ее прямо в морщинистое, розовое, почти обезьянье ухо, и нажал кнопку.

Трубка вздрогнула, словно живое существо. Тугая, мощнейшая пружина сработала внутри ее. Если бы Штуковине не мешала башка монстра, она выросла бы на два метра за долю секунды, выпростала бы свое узкое тело, как змея в броске. Но череп Короля Крыс был сработан из прочной кости. Штуковина не смогла пробить его насквозь. Она только проделала дыру в ушном отверстии и воткнулась своим острым когтем в мозг.

Удар был такой силы, что башка Короля Крыс мотнулась с хрустом – сломались его шейные позвонки. Зверь разжал зубы и прыгнул в сторону. Демид вцепился в Штуковину мертвой хваткой, удержал ее, выдернул из башки карха. Король Крыс попытался снова прыгнуть на Демида, но промахнулся на полметра и тяжело шлепнулся на бок. Размозженный мозг его уже не мог управлять телом. Кровь из уха текла вишневой струей.

Демид тяжело дышал, пот заливал его лицо. Левая рука отнялась до самого плеча, вместо кожи висели кровавые лохмотья, кисть была выгнута под таким неестественным углом, что можно было только гадать – сколько там костей сломано.

Он завалил Короля Крыс. Но Король Крыс был все еще сильнее Демида.

Успеть. Должен успеть, его мозг регенерируется быстро, слишком быстро.

«Что мне с ним делать?»

Ты знаешь, вспомни как убивают вурдалаков.

Карх поднялся на ноги. Он медленно шел к Демиду, клацая челюстями. Лысая башка его моталась на сломанной шее, из пасти текла розовая слюна.

Демид сделал шаг назад, запнулся и упал на спину. Левая нога еле слушалась его – ватная, неживая.

ИДИ СЮДА! – Импульс чужой воли пронзил мозг ледяной иглой. – ИДИ СЮДА, МЯСО! Демид не успел и моргнуть, а тело его уже послушно дернулось на зов – вперед, к Королю Крыс. Оно рвалось к Королю Крыс, оно жаждало скорее попробовать упоительную режущую сладость этих зубов, оно мечтало поскорее быть пережеванным, переваренным Королем Крыс и стать составными молекулами его тела.

Тело предало Демида. Оно явно хотело быть съеденным Королем Крыс. Демид дернулся так, что суставы едва не вылетели, и все же остался лежать на месте. Парализованная левая половина тела не пустила вперед слишком резвую правую... СЮДА. СЮДА.

Еще рывок. Странно вело себя сегодня его тело. Правая половина подчинялась Королю Крыс. А левая отнялась, обесчувствела, заснула. Или подчинялась кому-то еще?

«Эй, ты! Кем бы ты ни был, отпусти меня! Пусть мне будет больно! Своей помощью ты убиваешь меня!»

Демид посылал сигналы, как передатчик. Голова его лопалась от бесплодных усилий. «Отпусти отпусти отпусти!!!»

Зверь молча смотрел на него, свесив голову. Он ждал. Ждал, когда Мясо само придет к нему. Так было всегда.

СЮДА. ТЫ ПОЗНАЕШЬ БЛАЖЕНСТВО.

Демид почувствовал – еще минута, и тело его разорвется пополам.

Лека открыла глаза. Боль по-прежнему терзала руку, текла раскаленным огнем по всей левой половине тела – так, что и вздохнуть было нельзя.

– Потерпи, Демид... Я помогу тебе...

Кровь текла из прикушенной губы и красными каплями падала на траву. Лека ползла куда-то, извивалась на земле от боли и не могла встать. Демид – там – умирал, и она не знала, как помочь ему.

Не делай этого. Отпусти его.

Голос в голове. Хриплый шепоток. Фамм? Лека медленно покосилась в сторону, повернулась всем туловищем, потому что шею повернуть не могла. Не Фамм. Какой-то другой Лесной. Тощее деревянное существо, похожее и на корягу, и на богомола. Извитое в причудливом зигзаге тело, покрытое растрескавшейся корой. Узкое коричневое лицо, близко посаженные, почти сросшиеся глаза цвета старой травы.

Отпусти. Ты убиваешь его.

– Я не могу... – прохрипела Лека. Боль впилась в нее, всосалась в душу ее, как огромная пиявка. Боль уютно чувствовала себя в ее теле.

Отдай ему его боль. Или он умрет.

– Не могу!..

Деревянная палка-конечность поднялась над головой Леки и с размаху въехала ей в лоб.

Боль вылетела из Леки вместе с сознанием.

* * *

Боль влетела в Демида – заполонила все его существо, перекрутила судорогами веревки сухожилий, злобными крючьями разорвала кожу и мышцы, раскаленным железным прутом вкрутилась в мозг. Лавина боли кровавой волной неслась на Демида, захлестывая его легкие. Она утопила Демида с головой, он захлебнулся собственной слюной и медленно, еще дергая руками и ногами, пошел ко дну.

Он уже умирал когда-то. Умирал в своей жизни. Знакомое чувство. Пуля, разносящая на части черепную коробку. Шар раскаленной плазмы, сжигающий спину. Падение с высоты и ослепляющий таран асфальта.

Он уже умирал. Когда это было? Сколько раз? Сколько раз в этой жизни и сколько раз в предыдущих? Сейчас, на грани между бытием и бездной, он вдруг осознал: смерть для него так же привычна, как жизнь.

Не уходи еще рано.

«Не все ли равно? Я вернусь снова. Вернусь в другом воплощении. Может быть, оно будет менее мучительным?»

Не вернешься кимвер это было последнее из воплощений твой срок отмерен.

«И что же дальше?»

Не знаю никто не знает я думаю что ничего.

«Ничего?»

Ничего.

«Ну уж нет!»

Демид уперся ногами в дно, вязкое дно, покрытое илом тысячелетних воспоминаний, оттолкнулся и пошел к поверхности.

Он выскочил, как поплавок, на поверхность жизни, выскочил на метр над уровнем моря, заорал от боли от воздуха, ворвавшегося в него первым обдирающим вдохом, как в легкие новорожденного. Он родился снова – младенец в лохмотьях кровавых ран, скрежете сломанных костей, умудренный пожилой новорожденный, не захотевший снова умирать. Он родился самим собой – с именем, Именем, искромсанным, искусанным прошлым, укусами и искусами настоящего. Родился, чтобы жить самим собой.

Человеком. Как всегда.

Король Крыс уже прыгнул. Набросился на Демида, истекшего кровью, потерявшего сознание. Набросился, чтобы высосать из него остатки жизни и стать сильнее. Чтобы утвердить себя в этом мире, занять то место, которого был достоин.

И снова промахнулся. На этот раз не по своей вине. Демид неожиданно ожил. Перекатился в долю секунды на полу. Оперся здоровой рукой и обеими ногами ударил Короля Крыс в бок. Это был хороший удар. Король Крыс врезался в стену и шмякнулся на пол всей своей тяжелой тушей.

Демид встал. Левая рука у него не двигалась – он даже не мог пошевелить пальцами. Но правая была поднята, и в ней был серебряный хлыст. Это Штуковина выросла на свою полную, четырехметровую длину.

– Меня убивали много раз, – хрипло сказал он. – Но только тогда, когда я сам хотел умереть. Сейчас я не собираюсь умирать. Я передумал.

Хлыст просвистел в полумраке серебристым зигзагом и щелкнул над головой оборотня. Король Крыс даже не почувствовал боли. Он только увидел вдруг, как ухо его покатилось по земле.

– Идиот! – Карх взвизгнул, как прибитая дворняга. – Меня нельзя убить. Я восстанавливаюсь. Мой мозг уже в порядке! Ты так не можешь, человечек!

– По-моему, мозги-то тебе и нужно вправить. – Демид не спеша приближался, похлопывая кнутовищем по бедру. – Я знаю, как тебя убить. Я вспомнил, как убивают вурдалаков. Но вначале я займусь дрессировкой. По-моему, ты плохо воспитан. Мне даже неприятно убивать такую некультурную нежить.

– Мясо, вот ты кто, – выкрикнул Король Крыс. – Ко мне, Мясо! Ты хочешь, чтобы тебя съели! Чтобы тебя...

Оборотень захлебнулся визгом. Серебряный кнут подсек его ноги, и он покатился по земле.

– Я же сказал – веди себя прилично! Особенно когда разговариваешь со старшими.

– Чего... Чего ты хочешь?

– Убить тебя, – сказал Демид, – Я тебя убью. Ты не нужен.

– Подожди! – Оборотень заюлил хвостом, медленно пополз в сторону. – Разве ты не хочешь получить ответ на пару вопросов, человек? Если я умру, кто тебе ответит?

– Вопросов? Каких вопросов?

– Ты хочешь, хочешь знать! Ты поэтому и пришел сюда. Любопытство привело тебя сюда, вот что!

– Ничего я не хочу знать.

– Хочешь! Хочешь знать, кто меня создал. И как создал. Ты ведь и сам не прочь создать парочку таких, как я, а, кимвер? И у тебя может получиться. Это совсем просто, кимвер. Я скажу тебе, да!

Демид вытянул вперед Штуковину. Он двигался с трудом. Он ничего не говорил – все слова были уже сказаны. Он даже не думал ни о чем. Он просто поднял с пола хлыст и нажал на кнопку. На конце Штуковины появилась петля из тонкой серебряной проволоки. Штуковина превратилась в удавку.

Король Крыс взвыл от ужаса, притерся к стене, поджав хвост. Юркнул ободранной тенью, пытаясь проскочить мимо Бессмертного. Но Демид сделал молниеносное движение – и петля мягко, бесплотно села на шею карха. Карх уперся лапами в пол, резко мотнул башкой, собираясь порвать проволоку. Не тут-то было! Холодное кусачее серебро, столь отвратительное всем обитателям Тьмы, впилось ему в глотку.

Кровавая пелена застилала его глаза. Обида жгучей болью впилась в его сердце. Где его слуги? Почему они упустили кимвера, оставили бедного карха сражаться в одиночестве? Они все предали его. Предали! Бросили на растерзание убийце-кимверу. Клялись, что кимвер слаб, что он добровольно отказался от своих знаний и силы, что убить его – ничего не стоит. Предатели!

Мерзкие людишки!

Серебро разрезало глотку вурдалака. Он свалился на пол и в последний раз дернул лапами. Черный язык вывалился набок из открытой пасти.

Король Крыс сдох.

Демид стоял и тупо озирался вокруг. Башка волколака была почти отрезана. Волколак сдох. Но этого было мало. Потому что волколак мог ожить, если не выполнить последнего обряда.

Дерево. Вот что ему было нужно. Деревянный кол. Лучше осиновый.

Дерева здесь было в избытке. Даже вытесывать не было надобности. Колья стояли прислоненные в углу, словно приготовленные чьей-то заботливой рукой.

Демид, хромая, поплелся к ним. Он старался не думать, что будет с ним после. Он держался на ногах последним усилием воли. С такими ранами... Дай Бог выбраться из этого каземата...

– Стоять! – Четкий голос за спиной. Знакомый голос. Демид даже не обернулся. – Стоять! Руки вверх!

Демид медленно поднял правую руку и положил ее на затылок.

– Я сказала: руки вверх! Обе руки!

– Не могу. – Голос Демида был тусклым и усталым. – У меня нет левой руки. Одни лохмотья.

– Отставить разговоры! Поднимайте левую руку! Или буду стрелять.

– Стреляй.

Может и выстрелить. Должна выстрелить. Она уже стреляла в него. Конечно, в него, в Демида, а не в этого тюфяка Ваню-самогонщика. Она хотела убить его.

Молчание за, спиной. Сопение. Осторожно обошла Демида, держась на почтительном расстоянии. Встала перед ним. Ноги расставила. Нацелила пистолет на Демида. Тот самый пистолет.

Ага. Значит, она не одна. Не может просто так шлепнуть его на месте. Свидетели мешают. Двое за спиной, как минимум.

– Ольга. Я убил его. Короля Крыс. Почти убил. Не мешай мне. Мне надо доделать... Кол ему в сердце.

– Какого Короля Крыс?! – Голос Фоминых повысился почти до визга. – Вы мне мозги не пудрите!

– Вот ЭТО. – Демид показал глазами на труп бестии. – Король Крыс. Это даже не мутант. Это волколак. Обычный волколак. И если я не воткну ему сейчас кол в сердце, он оживет снова.

– Во дает! – сзади загоготали. – Ну байки травит! Правду сказали, что крыша у него едет!

– Ничего у него не едет! – Фоминых свирепо свела брови на красивом своем ледяном лице. – Он вам еще не такое наплетет! Все эти сказки – для отвода глаз. Гражданин Коробов, вы арестованы.

– За что?

– Отморозок ты гребаный! – Человек в гражданской одежде появился сбоку, воткнул Демиду в бок ствол пистолета. – Как людей собаками до смерти травить, так это мы можем, а как отвечать, так за что? Руки сюда! – Защелкнул сзади наручники. – Ольга Игоревна! У него тут рука одна и вправду – того... Кости торчат.

– Доедет. Он живучий. – Фоминых, кажется, впервые перевела дыхание. Сама не верила в свою удачу. Демид Коробов – вот он, в наручниках. – Оружие ищите.

– Есть тут. Кнут какой-то железный. Он им собаку задушил.

– Давайте сюда. – Фоминых с интересом вертела в руках Штуковину. Нечаянно нажала на кнопку и подпрыгнула от испуга, когда Штуковина со щелчком сложилась и превратилась в серебристую трубку с острым как бритва когтем на конце.

– Ого! – Оперативник восхищенно покачал головой. – Крутая хреновина! Холодное оружие.

– Холодное. – Фоминых осторожно опускала трубку в целлофановый пакет. – Оружие высшего класса. Профессиональное. У нас, кстати, есть пара дел, когда людей убивали чем-то подобным. Стоит покопаться. А, гражданин подозреваемый?

– Пошли. – Парень подтолкнул Демида в спину. Аккуратно подтолкнул, почти нежно. Жалел, видать, все-таки. – Ольга Игоревна, а собаку куда? В мешок?

– Оставьте ее, – сказала Фоминых. – Зачем нам эта падаль? Она бешеная, наверное, была, раз на хозяина набросилась.

Будь Демид здоров, он бы вырвался, вырубил бы всех троих – не насмерть, временно, лишь бы довести дело до конца. Добить Короля Крыс. Пусть его потом судят. Но что он мог сделать сейчас – едва живой?

Его снова переиграли. Потому что он был одиночкой.

Глава 14

– Это что за заведение?

– ИВС.

– Что?!

– Изолятор временного содержания.

– КПЗ, что ли?

– Ага. – Оперативник, который вел Демида по мрачному темно-зеленому коридору, равнодушно кивнул. – Типа этого.

– Вы не имеете права!

– Имеем. На десять суток. А дальше предъявят обвинение и переведут в другое заведение. Уже надолго.

– У меня рука сломана! Мне врач нужен!

– Туда и идем. Направо.

Демид с охранником повернули в ответвление коридора и оказались перед дверью, на которой был намалеван красный крест.

* * *

– Так-так... – Врач, тусклый человечек с испитым лицом и носом в фиолетовых прожилках, осматривал руку Демида без особого интереса. – Рубцы. Деформация лучевой кости. Что, в драке участвовали?

– «Драке»... – Демид усмехнулся. – Тут дело серьезное, коллега. Я уж не знаю, что там от руки осталось? Переломов несколько должно быть. Возможно, даже открытые.

– Какой я вам коллега? – Доктор взъершился. – Ваши коллеги – вон на нарах сидят. И вообще, не надо мне тут диагнозы диктовать! Я тут не первый день сижу! Переломы... Нет тут никаких переломов – кость целая.

– А раны?

– И ран нету. Рубцовая ткань. Рубцам этим, должно быть, не меньше месяца.

– Как – месяца?! Это ж только час назад...

– Вы, сразу видно, новенький. – Врач приподнял стеклышки-очки и посмотрел на Демида, сдвинув седенькие бровки. – Тут у меня профессионалы по симуляции попадаются. Такие, знаете ли, мастырки лепят – по виду хоть сейчас в морг, а сам здоров-здоровехонек. И вот что я вам скажу – вы мне тут старыми вашими болячками в нос не тычьте. Нет у вас ничего страшного.

– Нет, подождите...

– Медицинская помощь не требуется. – Доктор черкнул закорючку на разлинованном листе. – В камеру.

Только теперь Демид начинал понимать, что случилось. Он должен был бы чувствовать страх перед тюрьмой, разочарование – не разделался до конца с волколаком, невыносимую боль в разорванной мерзкой бестией руке. А в нем поселились только пустое отупение и даже легкий кайф – пугающий и неуместный. Теперь он узнал этот кайф. Такое чувство бывает, когда уходит боль. Боль, раздирающая тебя зубами на части. И лоб покрывается испариной, и дыхание становится легче, и голова слегка кружится – ГОСПОДИ КАКОЕ СЧАСТЬЕ ЧТО ЭТОЙ БОЛИ БОЛЬШЕ НЕТ!

– Больше нет, – пробормотал Демид. Он поглядел на свою руку. Его волшебную руку, затянувшую страшные рваные раны аккуратными, даже не уродливыми полосками рубцов, срастившую переломы костей и разрывы сухожилий, пока он шел, скрестив руки в наручниках за спиной. Рука снова была ЕГО, она была послушна, она работала, как хорошо налаженный механизм. И все же это была не его рука. Потому что не могло быть у Демида такой волшебной руки. Самоисцеляющейся руки.

Могло. Потому что, оказывается, он был кимвером.

Он еще не знал, что это такое. Но это давало ему какие-то новые возможности.

И страшную судьбу.

– Веди в камеру, начальник, – сказал Демид.

* * *

Спать. Вот чего больше всего он сейчас хотел. Его не интересовало, как его встретят в камере. Главное, чтобы там было место, чтобы сесть, или встать, или хотя бы прислониться. И заснуть.

Замок лязгнул за его спиной. Он находился в камере – не слишком просторной для шести человек, которые здесь уже обитали. И все же не забитой насмерть – рассказывали, что в такую душегубку могут запихнуть и два десятка людишек. Воздух был кислым, вонючим, прокуренным до синей густоты. Двухэтажные нары с двух сторон. Стол, привинченный к стене под единственным оконцем, зарешеченным до такой степени, что непонятно было, как свет еще умудряется протаскивать свои лучи сквозь эти клеточки.

Все дружно повернули головы к Демиду. Молчание.

– Здорово, – сказал Демид. – Как тут у вас, на курорте?

– Погода сухая, – сказал один, с полным ртом золотых зубов, лет сорока, в костюме «Адидас». Хорошем костюме. – Сухая и жаркая. Обзовись, ежели не затруднит.

– Демид, – сказал Демид.

– По какой идешь?

– Да хрен их знает, эти статьи. Пришиб кого-то, говорят. А по мне, так никого я не трогал. Разберемся.

– Не трогал, говоришь? – Золотозубый ухмыльнулся. – Это ты зря, мил человек. Наши мусора, ведь что они? Самые справедливые, значится, во всем мире. За просто так не сажают.

Все дружно, как по команде, заржали.

– Правильно говоришь, – медленно, важно произнес мужичок с нижних нар, самых близких к окну – мужичок виду самого крестьянского, с татуированными лапами, но причесанный по последней моде. – Я вот, к примеру, по четвертому разу на крытку иду. А по делу, так и на все десять меня надо было бы содить. Да только хрен они меня в этот раз за жопу возьмут. Потому что у них своя правда – ментовская, а у нас – своя, воровская. И наша, понятно, сильнее. Правильно?

– Правильно, Федосеич, – зашумел народец. – У ментов, у них какая правда? Беспредел пошел один...

– Порядки знаешь? – обратился Федосеич к Демиду.

– Слышал...

– Багаж есть?

– Чистый.

– Понятно... По первой идешь. Ничё, привыкнешь. Люди везде живут.

– Душно тут у вас. Окно можно открыть?

Снова дружное ржание.

– А ты шутник, однако. Балагур. Попробуй открой. Только нас предупреди, когда амбразуру ломать будешь. А то и нас за компанию дубинкой приласкают.

– Спать днем можно? – хмуро осведомился Демид.

– Спи. Вон там, на верхней шконке. Лезь, лезь, не боись, пока место есть. А то еще человеков пять впихнут, так и кемарить придется по очереди.

Демид полез на нары, деревянные, жесткие, крашенные все той же гнусно-зеленой краской. Одеяла не полагалось, подушки тоже. Был матрас – из дыр его торчали пучки ржавой от старости ваты, пованивало карболкой, зато клопов не было. Дема свернулся клубочком – осторожно, чтобы не спихнуть соседа, подложил руку под голову и заснул.

* * *

Проснулся Демид от звона ложек. Оказывается, принесли ужин и все население камеры дружно наяривало из тарелок какую-то бурду неопределенного цвета, закусывало ржаным хлебом. Кто-то сидел за столом – видать, те, кто сумел себя повыше поставить, а большинство – прямо на нарах.

– Не, братишки, – рассказывал Федосеич, прожевывая огромный кус сала, наполовину торчащий из его рта, – я вот в позапрошлом году в Зорьках сидел – ну, там, в общем, по сто сорок четвертой шел. И малолетки, значится, нам запрос дают: «Братва, мы кипятку добыли, у вас кубики бульонные есть?» Супу они, значит, захотели. А я им: «Какие надо?» А они: «Какие есть?» Я говорю: «Петушиные есть!» Ну, значится, там петух на этих, на кубиках, нарисован. «Не, петушиные не надо!» А я им: «Бычиные есть!» – «Не, бычиные тоже не надо!» Зашухтовались, значит, малолетки. Без супу остались!

Все, кто сидел за столом, загоготали – с разной степенью энтузиазма, в зависимости от своего положения. Федосеич, видать, был человеком уважаемым – большинство смотрели ему в рот и старательно смеялись над каждой шуткой, какой бы тупой она ни была. Говорил он всегда первый, а остальные поддакивали. Федосеич смотрел на молодых снисходительно, добродушно. Подрастает, мол, молодое поколение. Учиться ему еще и учиться.

– Мужики, что, ужин принесли? – Демид свесил ноги с нар.

– Ты, браток, мужиками нас не обзывай, – наставительно произнес Федосеич. – Мужики на зоне бывают, когда план дают, спину горбят. А здесь у нас мужиков нет. Мы на отдыхе, рубишь?

– Пардон, – сказал Демид. – А как насчет пожрать?

– Это запросто, – влез в разговор парень в майке-тельняшке, здоровенный жлоб, весь круглый. Круглые плечи, круглые бицепсы, круглая голова со свинячьей щетиной светлых волос, пара запасных подбородков на случай непредвиденного голода. – С утрянки вставай пораньше, а не дрыхни, когда жрачку носят.

– Так. Я понимаю, это проверка на вшивость. – Демид спрыгнул на пол. – Кто мою пайку заначил?

– Вон, дедуля. – Парень кивнул на старикашку, забившегося в угол ближе к параше. – Схватил твою тарелку, гнида такая. Иди набарабань ему по едалам.

Демид подошел к деду. Лет этому деду было чуть больше пятидесяти, но похоже, что половину из них он провел на помойке. Бомж бомжем – грязный, оборванный, вонючий. Зажался, башка между коленями, руками темечко прикрыл. Привык, видать, что по башке бьют.

– Эй, ты, чухло, тебя как зовут?

– Пашка... – просипел, не поднимая головы.

– Тебя кто этому научил – мою хавку тырить?

Молчит.

Демид постоял под выжидательное шушуканье за спиной. Хотелось ему пнуть этого вшивого недочеловечка. Знал, что должен пнуть его. Хорошенечко наподдать.

– Еще так сделаешь – убью.

Не пнул. Пошел к параше, помочился. Руки как следует помыл. Физиономию сполоснул, отскреб от засохшей крови. И полез обратно на нары. Голодный. Люди внизу звякали посудой, громко чавкали, кашляли, травили байки о житье-бытье. Демиду смотреть на них не хотелось.

– Эй, браток! Как тебя, Демид кличут? – Голос, кажется, золотозубого. – Тебе что, шамать совсем нечего? Вертухая кликни. Он тебе за бабки что угодно принесет – хоть маму родную.

– Нет у меня бабок. – Дема даже не обернулся. – Обшмонали дочиста. Все забрали.

– Тогда слезай к нам, перекуси маненько.

– Ты чё? – Парень в тельняшке зашептал возмущенно. – На кой он нам? Да с ним за столом-то сидеть... Вон он Пашке-чушку и то не вмазал. Он же фраер натуральный, этот Демид.

– Не бухти, Митя. – Федосеич сидел умиротворенно, пыхтел «Кэмелом». – Ты, Митек, сам Пашку подначил. Нечто он сам бы против такого амбала, как Демид, попер? А хавкой, Митя, надо делиться. Ты что, думаешь, вечно твоя бабенка тебе пироги таскать будет? Время настанет, и ты на подсос сесть можешь. Это здесь хорошо, на киче, родня близко. А на зоне – как упекут тебя куда-нито под Красноярск, так там только общак и греет. Вот у нас в Казани сидел татарин один, по кличке Бобер. Ему баба его таскала передачи чуть не каждый день. Он, значится, богатый фраер был, да и в мусорах у него шурьяк ходил. Протекцию составлял, значит. Так вот, этот бабай как сумку-то свою получит, сразу на шконку к себе, разложит, бляха-муха, своих гусей копченых, колбасу, знаешь, такую копченую татарскую, с руку толщиной, сгущенку-спущенку всякую. Дух такой ароматный по номеру идет, не поверишь, вся пасть в слюне. А голодные все... У меня в Казани никого не было, меня на гастролях повязали. Никому Бобер не давал, паскуда. Ну, понятно, вломить ему могли за шутки такие по первое число. Но не трогали. У него все-таки шурьяк в ментовке работал. Статью еще новую схлопочешь. Так наши что удумали. Взяли таблетки эти, от запора, как они?...

– Пурген, – услужливо подсказал кто-то.

– Ага, он самый. Ну и намешали ему в сметану. Он сметану-то схавал да как пошел дристать!.. Не, ну смех-то! Мы вертухаю стучим: «Эй, начальник, тут у человека зинтерия, дерьмо аж из ушей прет. Бацильный он, значится. Забирай его на хрен, пока все не заболели!» Так его и убрали. Шмон, потом, правда, капитальный устроили. Ну а что они там могут найти? Мы таблетки, которые остались, в парашу кинули.

Демид присоединился к весело ржущей компании. Митя глянул волком, но подвинулся. На газетах разложен хлебушек белый, толстыми шматами резанный, сало, сардины импортные, банка с рыжей квашеной капустой, картошечка домашняя, теплая еще, кура жареная, хоть и дура, но аппетитная до головокружения, ну и, как водится, огурчики-помидорчики-укропчик. Чем вам не ресторан?

– Пашка, стой на шухере, – сказал мужик с золотыми зубами, представившийся просто как Колян. – Сегодня Протасов дежурит, он вертухай вредный, принципиальный. А нам знакомство спрыснуть надо.

– Люди, оставите хоть пять грамм? – заныл грязный Пашка. – Неделю во рту капли водяры не было.

– Тебе – только в дырявый стакан! – Снова громкий гогот. – Тебя, Пашка, завтра и так на улицу выкинут. Кому ты тут, на хрен, нужен? Погрелся, и хватит. А нам еще долго чалиться.

Колян извлек из-под матраса бутылку водки, и вся камера громко сглотнула слюну. Но водкой делились не со всеми. Пили только Колян, Федосеич, Дема и Митяй. Остальные остались не у дел.

Разговорились. Колян, оказывается, блатным не был. Был он простым шоферюгой, да только водка проклятая не давала жить ему спокойно. Любил он сильно выпить, а начав пить, остановиться уже не мог, а на третий-четвертый день запоя начинался у него алкогольный психоз, в народе именуемый «белкой», и становился шофер Коля настоящим зверем. В первый раз сел лет пятнадцать назад – надрался с тестем до чертиков, повздорил с ним на почве «неприязненных отношений», а потом и пальнул ему из обреза в ногу. Тесть охромел, а Коля сел капитально. На зоне впрочем, не бедовал, профессия его была нужна. Вышел – первую жену послал на три буквы, женился снова. Уже и ребенка завел, да снова сорвался. «Зойка, паскуда такая, четвертак у меня сперла. Ведь говорил ей – не трогай деньги, которые в правах шоферских лежат, это святое. А тут пропали! Она: «Я тут ни при чем, мол, Христом Богом клянусь!» А я знал, где она заначку делает. Над крыльцом у меня брус шел, я там спичинкой поковырялся, четвертак-то и выпал. А я выпимши был немного, две «Анапы» только и употребил. Ну и засветил ей между глаз. «Скорую» пришлось вызывать, а то бы померла. Ее в больницу, а меня в КПЗ. Еще по почкам мусора настучали, когда брали. Говорят, для вытрезвления. Я, правда, одному оперу в морду въехал. Ну где ж тут справедливость-то, люди? Нет ни хрена справедливости в Рассее. Виновата-то она, гнида, четвертак у меня заначила. А я, значит, обратно два года получил. Ни за что».

На этот раз Коля нашкодил немного. Разбил витрину в винном магазине. И даже надеялся избежать суда.

– Я это снова в белой горячке был. И акт есть. Это, Дема, самая понтовая штука – психэкспертиза. Вроде бы как владеть собой не мог. А поэтому злого умысла у меня никакого нет. С Клашкой, директоршей магазина, я договорюсь. Стекло ей новое поставлю. Я даже знаю, где его спереть. Поставлю. Пусть выпустят меня отсюда. А Клашке я рожу потом все равно разрисую, суке фараонской. Или пусть ящик водяры мне ставит. Такая вот справедливость.

Федосеич, профессиональный вор, пил мало, а о делах своих распространялся еще меньше. Понял только Дема, что он тоже не собирается долго задерживаться в камере.

– Тянут они долго, – говорил он, солидно растягивая слова. – Двоката, значит, ко мне не пускают. Только они права не имеют. Все равно пустют. А как я двоката свово, значится, увижу – все, кранты. Он у меня мужик башкованный. Через час на воле буду. У меня ведь, братки, не думайте – прихват хороший. У меня дом в Сочах есть. Для старости купил. Я крытку больше подпирать не буду. Хватит. Отсидел свое.

Митя оказался из «бычья». Мелкая сошка из команды какого-то местного авторитета, Митяй занимался тем, что ездил на вишневой «ауди» и собирал деньги с данников.

– Нюх я потерял, – говорил он. – Расслабился. Ведь вспомните, что было, когда эта гребаная Армия Добра стрелки наводить начала? На братву тогда мусора наехали – спасу нет. Сколько народу посажали, Крота с Избачом замочили. А потом вдруг все назад повернуло. Ираклия этого долбаного сами же мусора и сдали. Он слишком много власти себе забрал, это им, понятно, не понравилось. Говорят, ему потом в тюряге кишки расшили. А у нас жизнь началась – малина. Ни стрелок, ни разборок. Все цивильно. Вот я привык не шухериться по мелочи.

– На чем тебя взяли? – спросил Федосеич.

– На наркоте. Двести двадцать восьмая.

– Отпустят, – сказал Колян. – Херня это. Сейчас, за это не сажают.

– Отпустят... – повторил Митяй с фальшивой бодростью в голосе. – Мне б только с одним человеком созвониться, и отпустят.

– А ты, Дема, кто такой? – Федосеич уставился на Демида с ласковой улыбкой. – Не похож ты что-то, Дема, на чистого фраера. И этикет наш знаешь, и базар вести умеешь. Да и маска у тебя располосована что надо – видать, много бил и то по жизни.

– А жизнь у нас такая, – вздохнул Демид. – Не дают, жить хорошему человеку. Того и гляди норовят по роже ножичком полоснуть. А то и в животе покопаться.

– Ты, Демид, Крота-то знал? – спросил Митяй. Глаза у самого сжались в щелки, так и бурят Демида недобро.

– Крота не знал. – Дема ответил, почти не соврал. Знал, знал он Крота, конечно. Немало ему Крот крови попортил. Но теперь он не знает никакого Крота. Если и знал, то забыл. – Кто это – Крот?

– Был такой... Не важно. Никак я не вспомню, Дема, где я тебя видел? Знаком мне твой портрет.

– А я на Филиппа Киркорова похож, – сказал Демид. – Патлы ему только состричь, глаза и волосы перекрасить, по роже катком проехаться да на полметра пониже сделать – вылитый я буду!

Хохотали до колик. Все, кроме Митяя.

* * *

Теперь Демид понял, почему мало кто спит в камере днем. Играют в карты, нарисованные на листочках из блокнота, в нарды с фишками, вылепленными из хлеба, и таблом, начерченным прямо на столе, сидят, лежат, читают, разговаривают, но только не спят. Ночью трудно уснуть. Особенно если ты выспался днем. Особенно если болит все тело, еще не оправившееся от зубов мерзопакостной твари, гложут душу думы о том, что будет с тобой дальше и будет ли что дальше вообще. На верхних нарах душно, жарко, еще жарче, чем внизу, вся горячка раскаленных тел, вся вонь человеческих испарений поднимается сюда, к потолку, и воздух становится таким удушливо-густым, что даже ворочаться в нем больно, обдирает он, этот воздух, царапает кожу колючками старой набивки мокрого от пота матраса. Беспокойно спят обитатели камеры, стонут, храпят, матерятся хрипло сквозь сон. Душно.

Демид старался думать о другом. О том, что любил, о том, кого любил, о том, что казалось из-за этих стен столь нереальным, не имеющим права существовать в мире, испачканном грязью человеческих отбросов. Он мысленно перелистывал страницы любимого им Джойса, вглядывался в странные бесконечные строчки без запятых и точек, мерные, как стук поезда, уходящего к своей гибели. Он вспоминал тренировки и Учителя своего, первым открывшего ему красоту и гармонию Внутренней Школы, и мысленно выполнял комплекс Храма, этот магический плавный танец, соединяющий Небо и Землю и несущий успокоение. Он слушал музыку, но почему-то не любимый свой джаз-рок, не Сантану и даже не «Чикаго», а что-то более простое, гитарное, «Криденс» и «ZZ-Top» и даже что-то еще более древнее и неувядающее – Мали Уотерса и, конечно, Хаулин Вульфа, надрывного Воющего Волка, умирающего в каждой своей песне и продирающегося через смерть к торжествующей любви к жизни. Если бы у Демида была сейчас гитара, он поставил бы ее себе на колени, положил бы руки на талию, провел бы пальцами по теплой ласковой поверхности бедра-деки, ведь la guitarra [Гитара (исп.).] совсем как девушка, спящая девушка, только нужно разбудить ее, уметь настроить ее – так, чтобы не было фальши в голосе. Он тронул бы струны и слепил бы пальцами септиму, простой септаккорд, и блюз ожил бы, выплеснулся щемящей болью и радостной грустью, и бас начал бы восхождение по лесенке нехитрого ритма, нарушить который так трудно, и все же нужно, нужно сделать эту синкопу, чтобы сердце на секунду остановилось в ожидании первого хриплого «I used to be your baby...».

Демид никогда не играл на гитаре. Но он знал, как нужно играть на гитаре. Может быть, поэтому никогда не брал в руки этот инструмент – боялся, что заиграет сразу, и уже не сможет оторваться от этого ностальгического и упругого звука, и все вокруг засмеются и заплачут, и придется уступить местечко для музыки в душе, и так уже забитой донельзя ощущениями и мыслями, захламленной воспоминаниями до самого чердака.

Демид боялся. Он боялся немногого в этом мире. Он боялся только самого себя. Слишком много он умел и слишком быстро схватывал все новое. Может быть, он учился всему этому в предыдущих своих жизнях? А теперь только вспоминал – языки, философию, умение разговаривать с любыми людьми и защищать свою жизнь. Кем он был ТОГДА? Кем он был сейчас – самим собой, Демидом Петровичем Коробовым, или только частицей, эхом пережитых его душой умерших и воскрешенных жизней?

Он хотел быть собой. Он боялся всего того, что возвышало его над людской толпой. Он давил свои необычные способности, он загонял их в самый дальний угол, он бойкотировал их и не давал им ни хлеба, ни воды. И оставался раздвоен – всегда, даже лежа здесь, на тюремной шконке.

Раздвоен.

– Слышь, Митек! Ты уверен, что он спит?

Шепот где-то внизу. Шепот едва слышный. Но для изощренного слуха Демида тишина не помеха. Ему скучно здесь, на верхней полке. Днем все так достали его своими разговорами, а теперь он даже рад слышать человеческую речь.

– Демид-то? Дрыхнет. Вон, посмотри.

Оп-ля! Это уже интересно.

– Слышь, Митек, ты чё, в натуре уверен, что это тот самый?

– Да говорю тебе, что это Динамит! Я его сам, правда, тогда не видел. Когда с ардами разборки были. Но смотрю – по внешности похож. Тут в соседнем номере сидит Монах, он его знает. Ну, я ему маляву черкнул, через вертухая кинул. Описал я там этого Демида, как на картине. А он мне через стенку стучит: «Да, мол, это Динамит и есть. И морда вся располосована, и фамилья совпадает. Коробов».

Оп-ля. И фамилию его уже знают.

Динамит. Была у него такая кличка, когда он участвовал во всяких сомнительных делишках. Но кто такие арды? Демид не помнил. Наверное, это было что-тo из области, которую он старательно забыл.

– Митяй! – Снова шепот. – У тебя чё, претензии есть к этому Динамиту? Я же помню, он на нашей стороне тогда стоял. Против ардов. Он вроде Ираклия замочить собирался.

– Не знаю, – раздраженно отозвался Митяй. – Может, и так. Только из-за Динамита этого ссученного, по-моему, вся эта буча тогда и началась. Помнишь стрелку в Волчьем Логу? У меня тогда братана пришили, Петьку. Есть у меня мысль, что Динамит-то Кроту это место и назначил. А если так, то значит, что сукадла он мусоровская и кранты ему шить надо.

– Да ну ты чё! Да если бы он на мусорню работал, давно бы уже его пришили. Чё у нас, лохи, что ли, одни работают? Человек он хоть не наш, а набушмаченный. Брось ты это, Митяй. Страшный уж он больно, этот Динамит. Ты посмотри, гляделки у него какие пронзительные, аж оторопь берет. Крот, помню, говорил, что он вроде даже как колдун. Не вяжись с ним.

– Плевать мне, колдун он или нет! И на Крота плевать – продырявили его, паскуду такую, даже лучше стало. А вот братишку моего жизни лишили. Всего-то семнадцать ему стукнуло. Этого я не прощу!

– Тише, мать-размать! – Сонный голос со шконки Коляна. – Разорались! Ща встану, по ушам напинаю.

Голоса стихли. Что-то там еще шептали, что-то доказывали друг другу, но Демид ничего уже разобрать не мог.

«Эй, ты! Спишь, что ли?»

Нет.

Внутренний голос отозвался моментально, с услужливой готовностью. Разбаловал его Демид, сам стал обращаться за помощью. Ну да что поделаешь?

«Ты будущее читать умеешь?»

Немного.

«Как это у тебя получается?»

Спроси лучше как это у тебя получается.

«У меня?!»

Я – это ты. Та часть тебя которую ты предпочел отрезать от своей души и признать незаконнорожденной, ты умеешь многое но боишься признать это. У тебя комплекс Демид. Ты готов жизнь прозакладывать ради того чтобы считать себя обычным человеком, ты сделал себя слабым Демид. И это может стоить тебе жизни.

«Разошелся, гляди-ка ты. Ты мне скажи лучше, сегодня ночью мне что-нибудь угрожает? Со стороны этих двух обормотов – Митяя и его дружка?»

Этой ночью тебя не тронут, но дальше...

«Ну и слава Богу! – Демид прервал своего внутреннего собеседника, задвинул заслонку. – Тогда я сплю. А там посмотрим».

Глава 15

Следующий день начался перекличкой и шмоном. После переклички увели Коляна и Федосеича, так они больше и не вернулись. Может быть, и вправду выпустили на волю за отсутствием состава преступления, а может быть, предъявили обвинение и перевели в СИЗО, чтобы оное преступление расследовать. В ИВС люди меняются быстро.

После завтрака в камеру впихнули сразу троих.

– А, Шалан! Здорово! – Митяй уже хлопал по плечу одного из новоприбывших – парня лет двадцати пяти, низкорослого, чернявого и крепкого, с татуировкой на правой руке. – Год ведь не виделись, а? Как там Папа Боря поживает?

– В больнице Папа Боря, – сказал Шалан, близоруко щурясь и дергая при каждом слове головой. – Излияние у него. В мозг. А как на больницу он пошел, сразу разборки пошли. Кутырь на нашу команду наезжает. Беспорядок пошел. У нас пятерых замели. И меня вот, как видишь. Плох Папа Боря. Крыша у него съехала, говорят. Как дальше будем, не знаю.

Они удалились на нижнюю шконку и продолжили разговор там. Говорили тихо. Дема не знал, о чем шел разговор, но судя по деланно-равнодушным скользящим взглядам, которые бросала на него эта парочка, речь шла о нем, о Динамите паскудном.

Демид знал, что в открытую затеять драку эти двое не смогут. Шум будет, вертухаи прибегут, вломят всем дубинками по почкам, а потом кинут в бетонный ящик для перевоспитания. Но чувствовал себя Демид очень неуютно. Плохо он знал здешние порядки. И бежать ему было некуда.

Бежать?..

– Эй! – забарабанил Демид в дверь. – Поговорить надо!

– Чего? – В окошке появилась усатая раскормленная физиономия. – Чего тебе?

– Почему меня к следователю не вызывают? Мне должны обвинение предъявить!

– Ничего тебе не должны! – Охранник смотрел на Демида равнодушно. – Какой день сидишь?

– Второй.

– Еще восемь дней у тебя в запасе. – Охранник повернулся, собираясь уходить.

– Эй! Эй! Подождите! Я хочу немедленно дать показания! Я требую, чтобы меня отвели к моему следователю! И адвокат... адвокат мне нужен.

– Фамилия как?

– Коробов. Демид Петрович.

– Щас.

Охранник зашагал по коридору и скрылся в комнатке по правую сторону. Звонил по телефону минут пять, орал что-то в трубку. Потом вышел, неся в руке лист бумаги и ручку.

– На тебе адвоката. – Сунул Демиду листок. – Пиши все, что влезет. Потом мне отдашь. Я передам куда надо.

И лязгнул замком. Демид ошарашено стоял с дурацким листком и чувствовал, что вся камера глазеет на него с презрением. Скомкал листок, запустил им в парашу.

– Козлы!

– Динамит! – подал голос Митяй. – Ты что-то резвый не по делу стал. Ты, Динамит, без нужды не гавкай, а то закукарекаешь!

Вокруг Митяя сидело уже трое – таких же отморозков. Ухмылялись паскудно. Радовались в предвкушении похабного развлечения. Четверо против одного в тесной камере – куда этот Динамит денется, сучонок фараонов? Изобьют как пить дать.

– Митяй, я что-то не понял. – Демид пренебрежительно усмехнулся. – Ты что, блатного из себя корчишь? А вы, братки, что ему в рот смотрите? Он же сявка, лох лапшовый. Пойдет потом малява, что на шестерку шестерите, что людям скажете?

– От кого пойдет-то, от тебя, что ли? – Митяй сидел, смолил здоровенной самокруткой из газеты. – Да кто тебя слушать-то будет? Ты, едрить в корень, долго не протянешь. Ты только на тюрьму пойдешь, разом под шконкой окажешься, в петушатнике. Если жив останешься.

Теперь только Демид начал понимать, что за новый запах появился в камере. Курили гашиш. Сладковатый дымок этот ни с чем не спутаешь.

«Что они, сдурели, что ли? Среди бела дня траву жабают? Дымище же по всему коридору пойдет. Вертухаи набегут как мухи на мед».

– Митяй, знаешь, кто ты? Ты дурак. Ты ни хрена ни в чем не разобрался, а уже в драку лезешь. Обкурился, что ли? Братишку твоего не я убил. И не закладывал я никогда никого. Не мое все это дело. Ни мусорам, ни блатным не подпевал я никогда. У меня своя песня. Понял?

– Понял... – процедил сквозь зубы Митяй и медленно поднялся на ноги. – Эй, ты, чухло, – обратился он к Пашке. – Ну-ка, иди сюда.

– Чего я? – заныл Пашка. – Митяй, ты это... Я ни при чем.

– Сюда. Стой тут. Рожей, рожей ко мне повернись. Митяй коротко въехал мужичку в солнечное сплетение, тот свалился крючком и заелозил по полу, беззвучно хватая ртом воздух.

– Вот видишь, Динамит, зверь ты такой, что ты с человеком невинным сделал? – Толстые губы Митяя разъехались в счастливой улыбке. – Ага, ты еще и морду ему разбил! – Он пнул Пашку ботинком прямо в лицо – еще и еще раз. – Нет, люди, смотрите, как он его уделал! Кровища так и хлыщет! Нет, ты смотри, как рожу-то он ему раскровянил!

– Кончай! – Демид не выдержал, схватил Митяя за плечо, дернул к себе. Не хотелось ему драться, но не рассчитал силы в гневе. Рукав Митяя с треском оторвался и остался у Демида в руке, а сам Митяй пролетел через всю камеру и врезался спиной в нары, свалив кого-то с верхней шконки.

На секунду зависла в камере жуткая тишина. А потом опомнились, очухались соратники Митяя и бросились на Демида все втроем, с ревом: «Мочи козла паскудного!» Что такое камера? Ящик каменный, где и повернуться-то негде толком. Свои здесь законы драки. Демид был скор, как всегда. Как всегда, не думал он, что делает, – руки думали за него, берегли своего хозяина. Да не уберегли. Плохо слушались его руки после вчерашнего побоища. Один бандит получил уже ладонью в лоб – гуманный удар, не убивает он человека и следов не оставляет, только темно становится в глазах и желание драться пропадает – на неделю, а то и на две, пока не пройдет сотрясение мозга. И второй сам попался, попалась рука его нерасторопная в клешни Демида и тут же завернулась за спину с хрустом, и совершил обладатель этой руки акробатический этюд, подъем-переворот с приземлением на спину – не слишком изящный, ну, так с первого-то раза у кого получается изящно? А вот третий пропал куда-то на мгновение. И тут же нашелся. Получил Дема такой удар сзади, что взорвался весь мир у него в голове. Ладонями по ушам его припечатали, да так, что кровь из ушей потекла. Лопнули перепонки. Хитрый прием, зековский. Но Демид силен был. Не сразу в аут отправился. Оглянуться еще успел, приседая. Увидел своего обидчика. Запомнил.

И тут же получил в нос – пятерней снизу. Открытой пятерней. Удар разорвал его лицо, Демид вознесся к небу и медленно полетел вверх, к потолку, к жирной желтой лампочке. Все равно он остался победителем не вниз направился, под шконку, в петушатник. Место его было наверху – поближе к небу синему свободному, к Космосу, а там и до Бога рукой подать...

Сколько он провалялся так, в отключке? Минуту, может быть. А может, больше. Потому что, когда он открыл глаза, в камере фараонов уже было больше, чем зеков. А скорее всего, двоилось у Демида в глазах, потому что не может влезть в такую маленькую камеру такое несусветное количество народа. Все заключенные лежали на полу мордами в пыли. А вертухаи перешагивали через них, как черные голенастые аисты, и добивали дубинками всех, кто еще шевелился.

– Начальник, подожди! Подожди, начальник. – Голос Митяя. Живой еще, стало быть. – Ты за что всех-то? Сперва этот взбесился, набросился, чумовой, чуть не полкамеры переломал, теперь вы добавляете. Этак и сдохнуть недолго.

– Кто – этот?! – Самый огромный, мордастый, рукастый, ногастый, задастый, дубинистый раздвоенный вертухай встал над Митяем, расставил над ним четыре свои ноги, скрестил четыре руки на груди. – Кто начал?

– Вон. – Митяй со стоном повернулся на бок, ткнул пальцем в Демида. – Этот, Коробов, шизак обдолбанный. Запугал тут всех, на уши поставил. Он же ненормальный, этот Динамит. Это все знают. Так он еще и курит какую-то дурь. Всю камеру уже провонял своей наркотой, дышать нечем. Говорили мы ему: «Кончай траву смолить, крыша съедет!» Ну а он разве кого слушает? Беспредельщик! Пашку бедного затравил. Издевался по-нечеловечески. Мы молчали пока, связываться боялись с таким зверем. Он ведь сколько людей поубивал, этот Динамит! Это все знают. А сегодня, видать, курнул лишку и с катушек съехал. Пашку искровянил до невозможности. А когда мы заступаться начали, на всех кидаться начал. Ты убери его, начальник, по-человечески просим. Ему в дурке место. Он нам всем ночью глотки попишет. Ненормальный он. Маньяк.

– Этот? – Надзиратель наклонился к Демиду, сцапал его за шиворот, приподнял без труда. Болтался Демид в воздухе, с ручками-ножками деревянными, непослушными, как Буратино в лапах Карабаса-Барабаса. – Не, смотри, как глаза у его плывут. Правда, обкуренный. Андрюх, шконку его проверь,

– Есть! – Вертухаи Андрюха вытащил что-то из-под Деминого матраса. Пакетик из газеты. Развернул. В пакетике лежали коричневые катышки, похожие на сухие мышиные какашки. Глаза вертухая поползли на лоб, и он смачно проглотил слюну. – Нет, ты смотри! Это даже не анашка! Это гашиш натуральный! Во зеки живут! А еще жалуются!

– Дай сюда! – Главный вертухаи цапнул пакетик и спрятал в карман. – Всем лежать! Разберемся! А этого, – он разжал пальцы, и Демид безвольным мешком рухнул на пол, – к Вахитову. Он у нас сейчас кайф поймает!

Последнее, что увидел Демид, – торжествующие глаза Митяя.

* * *

Отмолотили Дему изрядно. Постарались ребята-надзиратели на славу. И в бетонном «отстойнике» он настоялся – узком ящике с корявыми, впивающимися в локти стенами, где ни сесть, ни лечь. И упасть невозможно только потому, что плотно зажат ты между такими же, как ты, подонками, которых набито в эту душегубку как сельдей в бочку. Демид уже потерял ощущение реальности. Он отделился духом от своего избитого тела, потому что не было сейчас в этом изувеченном, истерзанном теле ничего, кроме боли и усталости. Не было в этом теле ничего привлекательного. От смерти, конечно, отстояло тело еще очень далеко, но нормальной жизнью это тоже нельзя было назвать.

А потом дверь отворилась, выволокли Дему и сотоварищей его по несчастью на свет небожий, люминесцентный, прогнали по коридору, вышвырнули на улицу и запихнули в «воронок» – «уазик». Утрамбовали в клетку – сколько человек, Демид уж и не знал. Напротив клетки на сиденье вольготно развалились двое конвойных с автоматами. Вздумайся кому-нибудь из них сейчас стрельнуть, и пуля прошила бы сразу двоих, а то и троих. Тесно было в клетке.

Однако скоро «воронок» остановился. Выгрузили почти всех. Дальше повезли только двоих – Демида и мужичка средних лет, с отчаянно трясущимися руками. Мужичок смотрел на свои руки, вытанцовывающие на коленях с привычной тоской непохмелившегося алкоголика.

– Эк трясет, – сказал он. – Скоко ж я пил? Недели три будет. Женьку рубанул. Топором. Жалко Женьку. А может, выживет?! Ему привышно. Не в первый раз. Он сам виноват, Женька. Он у меня 0,7 первача скрал. Это как же прощать-то?

– Куда нас? – Губы Демида спеклись кровавой коркой и едва шевелились.

– В дурдом. Не знаешь, что ли? На еспертизу.

– Не разговаривать! – Конвойный напротив скривился, выплюнул окурок. – Слышь, мужики, водки надо?

– Надоть! – Демин сосед оживился. – Ты это, сынок, возьми чекушку, а то душа умирает. Возьми Христа ради!

– Бабки на стол!

– Нету! Нету денег. Ты в долг, сынок! Я верну, чес-слово...

– Ну, народ нынче наглый пошел... – Конвойный качнул насмешливо головой. – Без денег – водки им подавай! В дурке тебя похмелят. Мало не покажется.

* * *

А в больнице ничего страшного не оказалось. Больница как больница. Неспроста Колян вспоминал псих-экспертизу добрым словом. Волокли, конечно, Дему самым грубым способом – два охранника под руки, да еще и матерились, потому что сам он идти не мог. Или притворялся, что не мог, – кто его поймет, придурка такого? Наконец появился врач – молоденький, года три после института, но с бородкой, в толстенных безобразных очках и даже при галстуке. Вел себя врач степенно, смотрел свысока, говорил медленно и наставительно. И сразу было видно, что прячет он таким образом свою неуверенность и любопытство – что это за птицу к нему привели, и, конечно, некоторый страх – а вдруг этот псих-заключенный набросится?

Психа-заключенного держали за конечности так, что он и пошевелиться не мог. Руки за спинку стула завели, наручниками сковали. Дышали тяжело в уши два бугая – то ли охранники, то ли санитары. Черт поймет. Что-то квадратное. На что уж Демид терпелив, а и то возмутился.

– Ну вы, братки, уж совсем обалдели, – сказал он. – Что вы меня тут скрутили, как Чикатилу какую? У меня, между прочим, рука поломатая, я, можно сказать, инвалид труда. К тому же на людей я кидаюсь только после стакана дихлофоса. Вы меня потише щупайте, мордовороты советские, а то я в ООН жаловаться буду. Это я запросто. У меня там, в ООНе, дядя работает начальником. Бутрос Гали, может, слышали?

Мордовороты почему-то стиснули Дему еще крепче, непонятливые оказались. А доктор потихоньку отодвинулся на два шага назад вместе со стулом.

– За что сидите? – спросил он.

– За дело сижу, – сказал Демид. – Засланец я. Полный засланец. Заслали меня, значится, с Марсу. Чтобы условия готовить для высадки инопланетного десанта. Атмосферу испортить, геополитику выправить в нужную сторону, полярные шапки растопить. Ну и, понятно, народу поубивать побольше. Особенно стариков, детей и членов правительства. Так что я и не человек вовсе, доктор. Хочешь, щупальца покажу? Они у меня вот тута растут, на животе.

– Так-так... – Доктор глядел озадаченно. – Если вы пытаетесь симулировать психически больного, то очень неудачно. Это совсем по-другому должно выглядеть.

– Знаю я, как это должно выглядеть. Я, между прочим, кандидат биологических наук и книг по психиатрии прочитал больше, чем вы видели за всю свою жизнь. И если бы я хотел симулировать сумасшествие, я бы сделал это профессионально и даже виртуозно. Но мне вовсе не хочется ничего симулировать. Я просто наслаждаюсь. Я наслаждаюсь тем, что наконец-то просто сижу на стуле, и ничего не делаю, и никто не бьет меня сапогами по ребрам, и вижу я перед собой не дебильную физиономию, а лицо нормального человека, с признаками интеллекта в глазах.

– Комплименты мне отвешиваете? – Щеки доктора слегка порозовели. – И что же, позвольте спросить, такой добродетельный и ученый человек, как вы, Демид Петрович, делает в тюрьме?

– Жизнь – такая штука, – сказал Дема. – Еще вчера ты бродил по аллеям и читал стихи Тютчева. А сегодня тебя хватают, бьют по почкам и пихают в камеру, забитую неандертальцами. Кто может гарантировать, что завтра такое не случится с вами? У нас – никто. Самое трудное – доказать, что ты не верблюд. Если оправдываешься – значит, виноват. Потому я не хочу оправдываться, господин доктор. На справедливость человеческую у меня нет основания полагаться. Я полагаюсь только на провидение. Fatum.

– Вот тут написано, – доктор глянул сквозь очки на сопроводительную бумагу, – что, находясь в наркотическом опьянении, вы впали в буйное состояние и жестоко избили своих однокамерников...

– Ага. Изобьешь их. Четверо жлобов против одного инвалида. Что я вас, учить буду, доктор? Вам нужно проводить экспертизу – вот и проводите. Анализ у меня возьмите на наличие в крови наркотических веществ. А насчет моей вменяемости – сами решайте. Вам виднее.

– Да, да, да... – Доктор нервно забарабанил пальцами по столу. – Да. Я вам напишу. Вот. Психически здоров. Вменяем. Признаков наркотического опьянения на момент наблюдения не отмечается. Да. Анализ, конечно, сделаем. Демид Петрович, вам, может быть...

«...вам, может быть, помочь как-то можно? Вот что он хочет сказать. Мальчишка. Сосунок. Себе только навредит. Разве можно такое говорить в присутствии ЭТИХ?»

– Все, начальник! – Доктор даже вздрогнул от громкого голоса Демида. – Базар у нас гнилой пошел. Ты, начальник, заключение свое пиши, а мне на шконку пора. Ужин скоро.

Доктор оцепенело смотрел на Демида и молчал. А потом уголки его рта поползли вверх в горькой улыбке.

Понял.

* * *

Это был день визитов. Демид и не надеялся так скоро увидеть ее. В запасе у него было восемь дней. А может быть, и больше – все-таки он был опасным преступником. Однако он предстал перед ее светлыми очами уже в этот день. И для этого пришлось привести его в знакомое здание ГУВД.

– Гражданин Коробов? – холодно бросила старший лейтенант юстиции Фоминых О.И. – Садитесь.

В комнате остались только она и Демид. Это было не слишком благоразумно – оставаться наедине с таким зверем, как Демид. И это было вполне объяснимо – учитывая предыдущие их сомнительные совместные делишки. От чужих ушей подальше. Не боится? Да нет, боится, конечно. Видел это Демид. Боялась она его, но верила в холодный его рассудок – какой смысл было бросаться на нее сейчас и подставлять себя по всем статьям? Она хорошо знала рационализм своего подследственного.

Подождем. Подождем немного. Поплясать на косточках – не такой уж большой кайф. Когда вся работа сделана и от врага осталась только кучка дерьма – какой тут кайф? Есть только усталость и ощущение новой грядущей опасности. Но верить, что ты победишь – когда-нибудь, невероятно как, верить в это, когда шансы твои призрачны, а жизнь висит на волоске – вот в этом и есть удовольствие. Сомнительное удовольствие эстета, раскачивающегося на паутинке между жизнью и смертью.

Это удовольствие стоит многого, ибо это – единственное удовольствие, которое можно позволить себе в такой гиблой ситуации.

Мечты, мечты... Они сродни мастурбации. Раньше писали, что это вредно. А теперь, оказывается, ничего, можно. Даже полезно. Развивает фантазию и сбрасывает напряжение.

– Ольга, – сказал он. – Отпусти меня: Я не добил Короля Крыс. Он оживет снова.

– Гражданин Коробов! – Взгляд метнула, полный ледяного огня. Значит, не так уж и спокойна была. – Перестаньте называть меня на «ты»! И прекратите рассказывать ваши сказки про Короля Крыс!

– Ах так? – Демид был очень серьезен. – Тогда я лишаю ВАС права называться на «ты»! Очень почетного права. Отныне я буду называть вас только на «вы». И это означает, что я никогда не буду относиться к вам с полным доверием. Также вы лишаетесь с этим права на мое покровительство и возможности вступить когда-либо со мной в интимную связь.

Фыркнула презрительно. Поглядела на Демида так, словно вступить с ним в интимную связь – все равно что спариться с каким-нибудь овцебыком. Уже списала его со счетов? Напрасно, Фоминых, ВЫ это сделали.

– Я полагаю, что вы хотите предъявить мне обвинение? Я требую, чтобы вы сделали это! Я также заявляю, что я невиновен, что вы арестовали меня на незаконных основаниях, чтобы скрыть совершенный вами должностной проступок. И требую адвоката. Диктофон здесь есть? Вы записываете это?

Нет. Диктофона нет. Конечно, это удобная штука – диктофон, но иногда лучше без него обойтись. Воспользоваться привычными средствами. – Фоминых постучала ручкой по чистому листу протокола. – Особенно когда подследственный несет всякую бредятину. Особенно когда подследственный ведет себя неадекватно и находится под воздействием наркотиков...

– Что?! Каких наркотиков? Все это подставка! Я же только что был у психиатра. Вменяем. И наркотиков никаких не нашли.

– Вменяем. Это точно. Тем хуже для вас. Потому что наркотик у вас в крови нашли.

– Как – нашли? Быть этого не может!

– Может. Все может быть. Вот смотрите. – Фоминых достала из дела Коробова Д.П. бланк анализа крови. Все там было – ФИО пациента, дата, название препарата, подпись доктора, круглая печать. Не было только результата анализа. Фоминых взяла ручку и поставила посреди листка два аккуратных креста. А потом приписала снизу, едва разборчиво: «Ср. пол». – Вот видите, – сказала она. – Проба средне-положительная. Употребили вы наркотик, гражданин Коробов, употребили. А за проступки свои надо отвечать. У нас в государстве, знаете ли, наказание за преступление неотвратимо. На том правосудие и держится.

Вот вам и благоразумие. Лопнуло спокойствие Демида к чертовой матери. Взревел он как бык, бросился к ненавистной бабе. Бросился бы. Но руки его были прикованы сзади наручниками к трубе батареи отопления. Свалился Демид на пол, рыча в ярости, уперся ногами в стену и дернул руками так, что наручники впились в кожу до крови. «Ах!» – сказала батарея, потому что металлический крюк, на котором она держалась, пошатнулся и вышел на полсантиметра из стены. «Ох!» – сказала она еще раз, потому что Демид, совсем уже потеряв разум, рвался как бешеный и явно собирался выворотить батарею вместе с корнями и уже почти преуспел в этом.

– Дежурка! – заорала Фоминых в трубку. – Двоих сюда, срочно! У меня тут подследственный с ума сходит!

В комнату влетели двое, придавили Демида физиономией к полу, так, что нос его сплющился, огрели дубинкой по плечам.

– Товарищ старший лейтенант, что с ним делать?

– Обратно посадите. И останьтесь здесь. Оба. Вон он резвый какой. Значит, так мы в протоколе и запишем...

– Это тот самый? Который собак разводил?

– Тот самый.

– Вот гнида! – Демид получил палкой по спине еще раз – со всего размаху, с оттягом. Тот, кто его бил, знал свое дело. – Отдайте его мне, Ольга Игоревна! Он мне все расскажет.

– У меня тоже. – Фоминых грозно свела брови. – И прекратите избивать его, Однолетков! В конце концов...

Дему, как пушинку, подняли в воздух, усадили на стул и снова приковали к батарее. Из носа Демида текла кровь и каплями падала ему на колени.

– Обвинение предъявите, – гнусаво сказал он.

– А вы сами ничего не хотите сказать?

– Я много чего хочу сказать. Но все это – про вашу матушку! А поскольку я человек вежливый, я лучше помолчу.

– Ну а раз так, напомню вам несколько фактов из вашей биографии. В течение восьми лет вы работали над явлением направленной мутации в селекции домашних животных. Защитили диссертацию. В течение последнего года начали активно заниматься какими-то полулегальными исследованиями, вовсю расходуя средства из бюджета университета, и без того нищего...

– Неправда! Это спонсорские деньги!

– Никаких официальных спонсоров у ваших исследований не числится. Хотя средства, судя по сложности аппаратуры, должны быть вложены огромные! Далее вы заявляете, что вывели клоны домашних животных с необычайно высокой продуктивностью. Завязываете активные контакты с иностранными предпринимателями, производите на каждого из них настоящую атаку, рекламируя свое изобретение, но, когда дело доходит до непосредственного подписания контракта, каждый раз случается какая-нибудь криминальная история. Я не буду их рассказывать. Вы сами знаете их лучше меня. Скажу только, что НИКТО не видел вашу линию в действии, полностью собранной. И это вполне объяснимо. Маловероятно, чтобы кто-нибудь мог увидеть то, что вообще невозможно создать на современном уровне развития техники. То, что вы описываете как свое изобретение, это просто научная фантастика!

– А вы, оказывается, специалист в области клонирования, Ольга Игоревна?! Не хотите ли подискутировать на эту тему?

– Придете с добровольным признанием – подискутируем. А выводы, я думаю, напрашиваются ясные. Мошенничество. Попытка получения кредита под фальсифицированные научно-производственные исследования. Вещь, которая встречается в наше время довольно часто. И когда я в первый раз читала ваше досье, то так и решила, что все это – банальное мошенничества. Но потом я поняла, что вся эта идиотская возня с несуществующей линией производства мяса, с супербаранами и супернутриями – лишь отвлекающий маневр. Прикрытие для дела, дающего настоящие деньги. И действительно страшного!

– Браво! Какой блестящий анализ! И что же дальше?

– Несколько месяцев назад в нашем городе начали происходить убийства. Странные убийства, доложу я вам! Вначале люди просто пропадали. Два-три человека каждый день. Можно сказать, что такое три человека для нашего города? Пустяк. Но проблема в том, что обычно пропадают люди низшего слоя, пьяницы, бомжи, опустившиеся женщины легкого поведения. Теперь же начали пропадать люди обеспеченные. Весьма обеспеченные, я вам скажу. Есть такие люди, которые и в наше криминальное время не могут отказать себе в удовольствии выйти на улицу, увешавшись золотыми украшениями. Вот они в основном и исчезали.

Фоминых уставилась на Демида так, словно он немедленно должен был выложить, куда пропадали все эти бабенки, обвешанные золотыми цацками. Дема молчал. Он знал, конечно. Но и Фоминых знала это не хуже его. Пока все это было неинтересно.

– А потом в милицию пришел мальчонка. Весь в крови. И рассказал, что его приятеля сожрало сказочное чудовище. Конечно, никакого сказочного чудовища не обнаружилось. Зато обнаружилось кое-что интересное. В заброшенном секретном бункере обитала огромная собака, которая нападала на людей. И там же находилось большое количество золотых украшений. Тех самых, которые принадлежали пропавшим людям. Интересно, правда? Собака – и собирает золотые украшения.

– Интересно, – сказал Демид безо всякого интереса.

– Собаку, конечно, застрелили. Поскольку собака явно была необычной, имела признаки множественных мутаций, ее забрали для вскрытия в лабораторию некоего хорошо вам известного учреждения. И руководитель лаборатории привлек к экспертизе некоего консультанта из университета. Причем привлек очень странно. Без оформления группы допуска, без свидетелей при вскрытии. Он утверждает, что все фиксировалось на видеопленку, но никакой пленки предоставить не может. Было вскрытие или нет, неизвестно. Я думаю, что не было. Потому что то, что оказалось на следующий день в лаборатории, было обычной дворнягой, грубо разделанной на куски и с фальшивыми зубами из пластмассы.

– Понятно...

– Убийства в городе возобновились. Только теперь растерзанные трупы не пропадали. Наоборот, они были как бы выставлены напоказ: «Смотрите, вот он я, страшный Король Крыс, разумное животное, мутант-убийца!» И знаки на стенах появились: пауки какие-то, кровью нарисованные. Все это носило видимость некоего жуткого, сатанинского ритуала. И уж что люди в городе рассказывали, можете себе представить. И все специалисты по магии и всякому спиритуализму закаркали, как вороны: «Это – посланец Ада! Это секта прислужников Тьмы!» Только знаете что, гражданин Коробов, была в этой мистической вакханалии одна черта, прозаическая и реальная. Материалистическая, я бы сказала. Золотые драгоценности продолжали пропадать. Кто бы ни был этот дьявол, золото интересовало его больше, чем сами жертвы.

– А демоны любят золото, – заметил Демид.

– Еще больше любят золото люди! – Ногти Фоминых проскребли по столу так, что казалось, еще мгновение, и она вцепится Демиду в глаза. – Спектакль, конечно, был разыгран блестяще! Только для нас эта колдовская шелуха не имеет значения. Мы-то суть видим! А суть состоит в том, что собаке не нужно золото! Золото нужно человеку! И рисовать на стенах собаки не умеют. Это рука человека!

– Логично, – сказал Демид. – Только при чем тут я?

– А вы и есть тот человек!

– Да вы свихнулись, Ольга Игоревна! – произнес Демид с изумленной усмешкой и тут же получил дубинкой по затылку в воспитательных целях. – Ольга Игоревна, я, знаете ли, гуманист. Так что ваше утверждение звучит нелепо и противоречит здравому смыслу. Зря вы все это затеяли, Ольга Игоревна! Когда меня выпустят, вам будет очень стыдно, что вы пытались обвинить в гнусных, чудовищных преступлениях такого хорошего человека, как я. Я не могу убивать людей, Ольга Игоревна! Это у меня принцип такой.

– Слышали мы о ваших принципах. Может быть, потому вы и натаскали собаку, чтобы она за вас грязную работу делала. Только отвечать все равно вам придется.

– Да почему мне-то, елки-палки! – возопил Демид. – Объясните, черт возьми, я-то каким местом здесь замазан?!

– Собака была мутантом. Совершенно экстраординарным мутантом. Природа такого создать не может. Такого выдающегося выродка может создать только специалист высочайшего класса. И мы знаем только одного такого специалиста. Это вы, Коробов.

– Чушь, – заявил Демид. – Неувязка. Ну, допустим, украл я из лаборатории Конторы собаку. Но ведь она, по вашим же словам, была убита! Вы же не верите в то, что она воскресла?! И как Антонов позволил сделать мне это? Вошел со мной в преступный сговор?

– А никто и не говорит, что ЭТА собака воскресла. – Фоминых удовлетворенно откинулась на спинку кресла, потянулась за сигаретой. Мышь была поймана, настало время насладиться игрой. – Никто не говорит, что у вас ТОЛЬКО ОДНА собака. Кто знает, сколько собак-мутантов вы вырастили? Я думаю, парочка у вас еще есть в запасе. А что касается Антонова? Он – тоже ваша жертва. Он до сих пор уверен, что вы вскрывали сверхъестественное существо и оно ожило и даже просочилось сквозь стены лаборатории. Неспроста вас «заговоренным» называли, Коробов, когда вы еще детскими криминальными делишками баловались. Я не верю в колдунов, экстрасенсов и прочую чертовщину. Но что такое гипноз, я хорошо знаю. Вы обладаете огромной силой внушения, Коробов. Это вообще характерно для талантливых аферистов. Вы очень талантливый аферист, Коробов. Можно сказать, выдающийся. Антонову вы голову заморочили великолепно. Но с нами этот номер не пройдет.

Вот теперь Демид почувствовал себя по-настоящему паршиво. Демид любил логику. Он любил, когда все, окружающее его в мире, было объяснено и разложено по полочкам.

Логика Фоминых была безупречной.

«Может быть, я и вправду совершил все это? Кто меня знает, с моим раздвоением личности и выпадениями сознания? И этот Король Крыс – лишь продукт моей бредовой фантазии?»

Земля шаталась под ногами Демида. Пропасть разверзлась под его ногами и не за что было зацепиться.

Нет, было за что.

– Я бы, пожалуй, и сам поверил в вашу теорию, – произнес Демид. – Она очень убедительна. Но вы, Ольга Игоревна, сами все испортили. Вы совершили поступок, который никак не укладывается в этот логический ряд. Зачем вы пытались меня застрелить?

– Я? Вас? Застрелить?! – Брови Фоминых поднялись домиком. – Что вы за чушь несете?

– Да! Это вы в меня стреляли, а не в Ивана! Там, на хате, когда мы склад кокаина брали! И собака. Мастино породистый – откуда у пьяниц такая собака? Вы плакали, когда я ее застрелил. Это ваша собака была! И она, кстати, тоже предназначалась для того, чтобы убить меня! Она специально натаскана была! Все там было заранее подготовлено, чтоб меня убить!

– Склад кокаина?! – Фоминых хрипло хохотнула. – Нет, вы слышали, ребята, кто у нас здесь? Танго и Кэш! Он склад кокаина брал! Да еще и вместе со мной. Послушайте, Коробов, вы уже психэкспертизу прошли. Вы вменяемы. Так что не морочьте мне голову, не изображайте из себя шизофреника. У вас это плохо получается.

– Ольга Игоревна, – неуверенно произнес один из охранников, – а ведь вашего Цезаря, мастино-неаполитано, и вправду недавно убили?

Демид дернулся, словно его током ударило.

– Убили. – В холодном тоне Фоминых появилась ненависть. – И если я найду того, кто его убил, я ему яйца оторву.

Все. Демид больше не мог это слушать. Это было слишком много для одного раза. Слишком много для его маленькой, сломанной головы.

– Значит, все? – спросил он. – Обвинение мне предъявили?

– Если вы сейчас же напишете добровольное признание, тогда – да. А если нет... Время у нас еще есть. И у вас время есть. Чтобы все хорошенько обдумать.

– Знаю. Восемь дней. Потерплю как-нибудь.

– Гораздо больше. – Фоминых улыбнулась, словно разговаривала с дебильным ребенком, и все вокруг глумливо заулыбались. – Гораздо больше, гражданин Коробов. И сделать это совсем не трудно. Вы лучше дни не считайте, Коробов, а то со счета собьетесь.

– Я ни в чем не виноват. – Демид распрямил плечи, может быть, даже ногу на ногу закинул бы, если бы не боялся получить дубинкой за такое своевольство. – Не виноват. Я, может, и сознался бы, да не в чем. Ничего такого я не совершал.

– Тогда добро пожаловать обратно в ИВС. – Фоминых захлопнула папку. – Только предупреждаю, что теперь он вам курортом не покажется.

* * *

Когда Демида увели, Фоминых взяла трубку черного телефона и набрала номер.

– Ринат? – сказала она. – Это ты? Слушай, говорят, у вас Парикмахер снова гостит? Да? Отлично! Слушай, Коробова сейчас обратно привезут. Да, наркотики у него в крови обнаружили. Ты этого Коробова в камеру к Парикмахеру помести. Да. И сильно за Коробова не заступайся. Не заслужил. Пускай Парикмахер над ним сперва поработает. Я думаю, пары дней достаточно будет.

Глава 16

Снова Демид оказался в ИВС. На этот раз – в другой камере. Это даже радовало его – не хотелось ему еще раз видеть разукрашенные рожи Митяя и его гоп-компании. Хотя, впрочем, какая разница? В новой камере найдутся свои Митяи, а может и кто похуже. На свободу ему хотелось. А главное, он совершенно не видел способа, как на эту свободу вырваться.

Камера эта была совсем другой. Была она чище и богаче. Было здесь несколько одеял на нарах, и даже вентилятор, не так здесь воняло. Чувствовалось, что обитатели этой камеры – рангом повыше. И народу было поменьше – всего четыре человека, все на нижних нарах. Демид был пятым.

– Добрый день, – сказал он. – Дема меня зовут. Демид. По сто пятой иду. И по сто шестьдесят четвертой. Так, по-моему. Обвинение пока не предъявили.

Все четверо валялись на шконках, на появление Демида реагировали довольно безразлично. Судя по запаху перегара, отходили от пьянки. Лишь один мужичонка, лет сорока, с физиономией, помятой настолько, словно попал башкой в картофелечистку, вяло поднял голову.

– Динамит? – промямлил он. – Ты чего там бучу устроил? На братву попер? На отрицаловку косишь? Молод еще характер показывать.

– Нас-то не побьешь? – поинтересовался второй, человек средних лет, с седой благородной прической, неожиданно культурной внешности, в золотых очках, в стерильно белой футболке, черных лаковых туфлях на босу ногу. – Говорят, Демид, ты горячий очень. А мы здесь – народ тихий, ласковый. Мы шума не любим.

– Я – не горячий, – сказал Демид. – Я – чуть живой. Колбасят меня второй день подряд мусора, уж живого места не осталось. Мне бы полежать, отдохнуть – куда мне еще кулаками махать? Пока Федосеич с Коляном в камере были, никакого гнилого базара не было. Они ко мне с уважением. А как с номера сошли, так один бычок и начал стрелки наводить. Только он лажу гонит. Никогда я с мусорами не контачил. У меня от них одни неприятности были. Обознался он.

– Крота ТЫ заложил, – сказал седой. – Есть такая информация. Информацию нужно проверить. А пока живи.

Дема молча полез на верхние нары. Лежал смотрел в потолок. Мысли его одолевали. Может быть, он и в самом деле ТОГДА заложил Крота? Крот, каким помнил его Демид, был редкостной гадиной. Гадиной с претензиями на справедливость. Хотя вряд ли Демид его заложил ментам. Если так, то получается, что это и не Демид ТОГДА был. Потому что Демид, каким бы разным он ни был, определенным принципам своим не изменял.

«Эй, – тихо позвал он. – Ты не спишь?»

Нет.

«Что тогда было? Это я сдал стрелку ментам?»

Нет. У милиции и без тебя осведомителей хватает.

«Ну ладно, если меня зарежут, по крайней мере, буду знать, что пострадал невинно. Место в раю, как мученику, мне обеспечено».

Кимвер не может попасть в рай.

«Тьфу ты!» – Дема отвернулся лицом к стене и попытался заснуть.

Честно говоря, не больно-то и хотелось ему в рай.

* * *

Ужин все не несли. Демид вертелся на нарах, не находил себе места от голода, а трое мужичков степенно кушали внизу, разложив газету на столе, и разговаривали вполголоса. Четвертый жилец камеры так и не просыпался – сопел, свернувшись в калачик. Дему никто и не думал приглашать.

– Приятного аппетита, – сказал он, наконец не выдержав. – А ужин еще не приносили?

– И не принесут, – чавкая набитым ртом, ответил человек с помятой физиономией. – Мы здесь того, голодовку объявили. Отказалися от баланды мусоровской. Теперя нам ужин не положено. Видишь, с голоду пухнем.

– То есть как? – Демид опешил. – А я? Я-то тут при чем? У меня денег на хавку нету. Мне ужин надо. Пойду попрошу... – Он спустил ноги со шконки, собираясь спрыгнуть и пойти к двери.

– Вертухая позовешь – сукой будешь, – бросил Помятый, едва подняв голову. – Ты в хорошей компании, малец. У нас считается западло мусоровские помои хавать.

Демид открыл рот, чтобы спросить, что ему делать, но, посидев минуту в молчании, он вернулся в свое лежачее положение. Что ж поделать... Не принято здесь задавать лишние вопросы. Лежи, выдерживай характер. Смотри вокруг, ушами не хлопай. А то сожрут с тапочками.

Так и заснул незаметно.

* * *

Проснулся – уже утро. Завтрака, естественно, не предвидится. Эти трое уже лопают, посмеиваются, поглядывают в сторону Демида. Они что здесь, только и делают, что едят, сволочи? Четвертый так и лежит на нарах у окна в том же скрюченном положении. Он просыпается, интересно, когда-нибудь? Или дохлый он уже, уморила троица его голодом? Дела...

Демид спрыгнул вниз, сдернул излохмаченную рубашку. Умыться надо как следует. В тюрьме грязных не любят. Пошел к умывальнику. Наклонился над раковиной.

– Эй, ты! – резкий окрик. – Быстро отошел от умывальника!

– Что такое? – Демид повернул голову. Глаза его потемнели.

– Это для людей умывалка. Ты ее своими сучьими лапами не мацай.

Это уже серьезно.

Демид хмыкнул только. Повернул кран, подставил руки под ржавую струйку. На лицо плеснуть не успел. Резко нырнул влево – Помятый уже был сзади. Руки его хлопнули над головой Демида – заглушить хотел. Дудки. Второй раз Демид на эту удочку не попадется. Вывернулся Демид, отпрянул в угол. Помятый стоял перед ним напряженно, соображал, что делать. Впрочем, не боялся Демида. Плохо еще знал его.

– За слова свои отвечаешь? – спросил Демид.

– Отвечаю. – Помятый ухмыльнулся, плюнул под ноги. – Стукач ты.

– Тогда отвечай!

Демид ударил зека в морду, прямо во вдавленную переносицу. Тот взмахнул руками – ждал, конечно, драки, да разве от такого удара уйдешь? Хотя не рассчитал Демид немножко – слабовато врезал. Поосторожничал. По такому чайнику железному, как у Помятого, кувалдой только бить, а не кулаком. Остекленели глаза, у урки, кровь из носа хлынула, но только не свалился он на пол, а, наоборот, кулачищами начал долбить, как отбойный молоток. Привычный был к дракам. Демид вошел в клинч, придержал немного резвого бойца, нырнул ему под руку по-боксерски. И пропустил боковой удар в ухо. Такой удар, что череп захрустел. Ничего, выдержал, чайник у Демида тоже крепкий. Саданул, не глядя, Помятого локтем в ребра. Некогда смотреть было – третий, незнакомый, несся уже как таран. Килов на сто тридцать мужик – борец сумо в тюремном весе. Не любил Демид драться ногами, а тут и подумать не успел – прыгнул вбок, как кузнечик, и в полете, во вращении, въехал толстому в висок. Придал ускорение. Он всегда уходил от ударов – школа у него была такая. Сначала сбоку окажись или сзади, чтобы противник тебя из поля зрения выпустил. Пусть крутится, ищет, главное сделано – свои две секунды ты выиграл. Те две секунды, которые противник твой, по стене размазанный, потом вспоминать будет как два часа.

Приземлился с кувырком. Ничего, работает еще тело. Оглянулся. Вот они, двое в углу. Помятый уже по стеночке мирно сползает, видать, последний удар все-таки грамотным оказался. Толстый, в правильном направлении досланный ногой Демида, приземлился в парашном уголке, едва загородку не снес свиной своей тушей. Дышал Демид тяжело, башка уже раскалывалась – удар все-таки неслабый словил. Цветочки. Все это только цветочки. Вертухаи сейчас набегут. Они тебя накормят.

Тишина. Странно. Никто и не думал бежать, наводить в камере порядок. Двое в ауте. Седой на шконке затаился, рот открыт, глаза сейчас через очки прыгнут. Не видел, что ли, никогда бойцов? Только своих уродов-зеков, которые привыкли ордой наваливаться, как гиены. Тьфу на вас!

Демид подошел к умывальнику, отпихнул ногой привалившегося к трубе Помятого и сполоснул физиономию. Потом вразвалку пошел к Седому.

– Объясняй, – сказал он.

– Сукадла ты мусорская, – процедил сквозь зубы Седой, снял очки и кинул их на подушку. – Чё тут базар вести – говорить с тобой и то в падлу. Ты хоть и зверь, а я тебя все равно опущу. Сам. Когда ты с голодухи ослабнешь, сам прибежишь, блеять будешь, как ягненок, только б сухарь кинули. Знаю я вас, отморозков. Ты уже чушка, Динамит. Я так сказал.

Плохие были слова. Вовсе не был уверен Демид, что удастся ему вылезти на волю. Скорее уверен он был даже в обратном. А если пойдет он дальше, в СИЗО, в тюрьму, «почта» побежит впереди него. И когда придет он в камеру, все про него будет уже известно. И может быть, не будет доказано, что стукач он. А вот то, что слова стерпел такие, не простится. Нельзя прощать слова такие. Это уже путь вниз.

– Встань, – сказал Демид. – Встань, если ты человек! Неудобно мне тебя на нарах бить. Предлагаю тебе два варианта. Первый: ты берешь свои слова обратно и отвязываешься от меня. Крота я не закладывал, это все лажа. Вариант второй: я долблю тебя в месиво. Может, мне за это срок и добавят, но никто уж на зоне претензий не предъявит, если узнает, что я честно тебя искалечил.

– Козел ты, Динамит! – Губы Седого скривились в усмешке. – На зоне тебе не жить. Гонору много.

– Слова обратно берешь свои?!

– Не-а! – Седой мотнул головой.

Демид бросился к нему. Седой проворно, как обезьяна, прыгнул на соседнюю шконку, едва не сбросив на пол спящего четвертого. Демид метнулся за Седым – тот уже вскочил на ноги, подобрался, ощетинился, сверкнул напряженно зубами, сверкнул чем-то остро-опасным в руке. Лезвие. Вот что было в руке Седого. Оружие, опасное для всех. В том числе и для того, кто держит лезвие в руке. Надо быть хорошим мастером, чтобы распороть живот противнику и не распороть себе при этом пальцы. Седой вполне был похож на мастера.

– Знаешь, как меня зовут? – Седой оскалился. – Парикмахер. Да, вот так меня зовут. Когда тебя спросят на том свете, кто тебя побрил, скажи – Парикмахер. Меня там хорошо знают, на том свете. Там много моих клиентов.

Он медленно приближался. Демид медленно отступал назад. И вдруг споткнулся обо что-то сзади. Кто-то сзади схватил его в тиски, прижал руки к туловищу так, что ребра затрещали и вдох застрял в груди.

– Держи его, Слон, – сказал Парикмахер. – Упустишь – уши отрежу, идиот! Вдвоем с одним фраером справиться не могли!

Черт! Черт возьми! Забыл Демид про толстого. Слона-то я и не приметил. Ну ладно. Ноги еще свободны.

Были свободны. Удар сзади по ногам – и Демид как подкошенный рухнул на колени. Грамотный был удар. По точкам. Демид дернулся, попытался вскочить, но ноги не слушались. Да и Слон висел на спине слоновьим туловищем. Не пошевельнуться.

– Сейчас закукарекаешь. – Парикмахер приблизился совсем опасно. – Но сперва я тебе свою метку сделаю. Не могу я без этого.

Он полоснул бритвой наотмашь. Демид только зубы сжал – стерпеть жгучую боль, не закричать. Лезвие рассекло кожу на груди – глубокая ровная полоска, сразу заполнившаяся алой кровью.

Еще два взмаха – и еще три кровавых полосы-отметины, сливающиеся в кривую букву «П». Парикмахер поднес лезвие к самым глазам и близоруко уставился на него. Потом кинул бритву в угол, не глядя, и слизал каплю крови с пальца.

– Порезался-таки из-за этого сучонка, – сказал он. – Бритвы сейчас не те делают. Импортные сплошь, острые слишком. Рука еле терпит. Вот в советское время «Нева» была – это самое то! Одним краем по железке проведешь – и носи хоть за щекой.

И безо всякого предупреждения въехал коленом Демиду в лицо. Голова Демида дернулась, вмялась в мягкий живот Слона. Рот заполнился соленой кровью.

– П-парикмахер... – Во рту оказалось что-то острое. Демид сплюнул красную слюну – осколок зуба. – Ответишь, Парикмахер.

– Рано еще вякать! – Седой расставил ноги, полез пальцами в ширинку. – Щас ты у меня королевой станешь!

Демид зажмурился, сосредоточился. Сейчас он разнесет в клочья эту сволоту. Чего бы это ни стоило. Он убьет их, если придется. Лучше так. Лучше так.

– Эй, ты! Парикмахер! А ну-ка, погодь!

Голос, раздавшийся из угла, был таким скрипучим и пронзительным, что Демид невольно открыл глаза. Четвертый обитатель камеры – тот самый, что, казалось, никогда не проснется, вскочил со своей лежанки и направлялся к Демиду. Демид, уж на что битый-перебитый в последние дни, привыкший ко всему, обомлел, увидев его.

Роста человек этот был среднего, но больше ничего среднего в нем не было. Физиономией он обладал такой, что хоть без грима в фильм ужасов вставляй. Верхняя губа – длинная и узкая, хоботом находила на нижнюю, почти не существующую. Подбородок скошен на обезьяний манер, но украшен кокетливой рэйверской бородкой. Нос когда-то был орлиным, крючковатым, но после бесчисленных переломов потерял определенную форму и расплющенным бананом стек куда-то на сторону. Брови – кустистые, свисающие чуть не до ресниц. Воспаленные желто-зеленые глазки с сумасшедшим любопытством таращились из красных глазниц. Лоб – покатый и плоский. Гребень жестких черных волос клином шел по лбу чуть ли не до переносицы – что-то среднее между прической панка и щетиной растревоженного дикобраза. Уши оттопыренные, почему-то остроконечные, поросшие.пучками седых волос. Был этот человек весь какой-то кривой, несуразный, словно сломали его в детстве, а починить так и не удосужились. Кривые маленькие ножки, кривая шея, кривые узловатые пальцы с длинными ногтями. Правое плечо было выше левого, туловище неестественно длинное. Да и одет этот тип был хоть куда – расстегнутая кожаная безрукавка, проклепанная на манер почитателей heavy metal, узкие джинсы, вытертые до дыр на коленях, ковбойские сапоги с металлическими дужками на носках. Непонятно, что такой человек делал в тюрьме. Место ему было в кунсткамере, на выставке уродов.

– Ну-ка, ну-ка... – Он отпихнул Парикмахера плечом довольно небрежно. – Вот те раз! – вдруг завопил он, ткнув пальцем Демиду в грудь. – А ведь это – братишка мой! Ты братишку моего хотел обидеть, Парикмахер! Плохой ты человек, Парикмахер. В кои-то веки я своего братишку увидел, Парикмахер, а ты сразу его забижать!

– Какого братишку? – Парикмахер, похоже, даже не удивился такому экстравагантному поведению. Стоял поигрывал лезвием, откуда-то снова появившимся в пальцах. – Ты, Кикимора, кончай свои шутки шутить. Я тебя уважаю, не трогаю. А ты в наши дела тоже не лезь. Какой он тебе братишка?

– Брат он мне, – горячо зашептал человек, названный Кикиморой. – Как есть брат! Вот ты сюда посмотри, Парикмахер. Ты когда-нибудь такое видел? Не видел ты такого, Парикмахер!

И опять ткнул грязным своим ногтем – прямо в свежую рану Демида. Дема скосил глаза вниз, насколько позволяла негнущаяся шея, и увидел, что порезы на его груди уже перестали кровоточить. Они слегка шевелились, эти порезы, как розовые черви. Они жили своей собственной жизнью. Они уже превратились в свежие рубцы.

«Феноменальная регенерация – вот как это называется. Заживает на мне все, как в ускоренном кино».

– Братишка! – Кикимора радовался, как ребенок, и Демид не знал, как ему реагировать на вновь объявившегося «родственничка». Честно говоря, ему было противно. – Теперь ты понял, Парикмахер?! Это брат мой. Братик, братик... – Кикимора погладил Демида по голове. – Где ж ты пропадал, милый? Я так скучал без тебя. Тебя как зовут-то, брат?

– Демид.

– И что ж это за брат такой, если ты не знаешь, как его зовут? – Парикмахер уже побагровел от злости, видно было, что он уже готов броситься на Кикимору с бритвой, да что-то его сдерживало. – Уйди, Кикимора! Ты что, стукачей уже за братьев держишь?

– Какой он стукач? Он же брат мой! Мой брат не может быть стукачом! Слон, ну-ка, отпусти его, жирдяй мерзкий. Отпусти Дему, крыса ты турецкая, или я тебе нос откушу!

Слон, там сзади, испуганно завозился. Везло ему сегодня. Один в голову ногами бьет, второй уши обещает отрезать, третий – нос откусить. И похоже, что угрозу Кикиморы он воспринял всерьез. Вспотел сразу Слон, и хватку свою ослабил.

– Слон, козел, держать, я сказал! – Парикмахер сделал молниеносный выпад в сторону Кикиморы, и на груди у того появилась алая ссадина.

Кикимора взвизгнул так, что заложило уши, и бросился на Парикмахера. Демид никогда не видел, чтобы человек дрался так. Кикимора прыгнул на противника и повис на нем – обхватил его ногами, руками вцепился в уши, ударил лбом прямо в переносицу. Парикмахер хлюпнул кровью и начал заваливаться на бок. Он еще падал, этот Парикмахер, а Кикимора уже оттолкнулся от него, взлетел в воздух раскоряченной лягушкой и приземлился на плече Слона. Слон заорал как ошпаренный. Демид вырвался из его рук и покатился по полу. Картина, которую он увидел, была не для слабонервных. Кикимора волок по полу огромного Слона за волосы как пушинку. Так маленький злобный паучок тащит парализованного жирного слепня в укромный уголок, чтобы сожрать. Слон не сопротивлялся. Он только таращил глаза, наполненные смертным ужасом. На шее его зияла рана – казалось, шея была прокушена до самого позвоночника. Кикимора скалился в кошмарной улыбке – зубы его были мелкими, острыми, треугольными, словно обточенными напильником, а по губам текла кровь. Кровь Слона.

– Отпусти его. – Демиду показалось, что еще мгновение, и Слон умрет – сердце разорвется от страха. – Почему ты решил, что я – твой брат?

– А как же? – Кикимора выпустил толстяка и тут же забыл про него. – Вот, смотри!

Он подскочил к Демиду. Царапина на груди Кикиморы, только что сделанная искусным Парикмахером, уже перестала быть царапиной. Она стала рубцом – белым, едва заметным.

– Видишь, да? Заросла! Заросла она!!! – Кикимора плясал вокруг Демида, как папуас. – Значит, ты братишка мой! Это ведь только у НАШИХ такое бывает! А я братишек своих давно не видел! Лет сорок не видел! А может, и пятьдесят – забыл уже, когда в последний раз и в лесу-то был. Все зона да зона. Мы еще поговорим с тобой, братишка. Дай я только с этим разберусь. С Парикмахером.

Седой уже очухался, медленно полз в сторону. Кикимора наклонился за ним, схватил за горло и одним рывком поставил на ноги. Силы в тщедушном теле Кикиморы было немерено.

– Парикмахер, – сказал Кикимора, – кто тебе сказал, что Дема – стукач?

– Горло отпусти, – прохрипел Парикмахер. – Задушишь...

– Кто?!

– Маляву передали... Человек... Он у мусоров работает... Он знает.

– Вахитов? Это он?

– Какой В-вахитов?.. – Парикмахер засипел, задергал ногами, лицо его посинело, а глаза полезли из орбит. – От-пусс-ти... Умираю...

– Ща умрешь. Если не скажешь. Вахитов тебе напел? Кум?

– Да!

– Ах ты, крыса!!! – Кикимора отпустил горло Парикмахера и тут же отправил его в нокаут мощнейшим хуком снизу в челюсть. – Ты понял, брательник, что деется?

– Ничего я не понял. – Демид сидел на полу и растерянно смотрел на происходящее. – Я вижу только, что второй день мне жрать не дают и бьют, как боксерскую грушу. За что – непонятно.

– Объясню тогда. Ты как думаешь, почему вертухаи сюда не бегут, разнимать нас? Мы ж тут на всю крытку шумим, шухер наводим. А очень просто. Думают вертухаи, что тут тебя, братик ты мой Дема, здесь обижают. И не встревают они, ждут они, фараоны позорные, когда обидят тебя окончательно. В чушки произведут. А значит это, что не ты, а этот вот Парикмахер ссучился и под мусоров стелиться начал. Ты что думаешь, в эту камеру случайно попал? Кто-то из ментовских начальников приказ отдал – не давать, мол, жить такому-то Демиду. Вот Парикмахер и выслуживается со своими шестерками. Только знаешь, не на таких он напал. Окоротим мы его, боюсь. Ой окоротим...

Он наклонился над Парикмахером. Тот лежал вроде бы без сознания. Кикимора толкнул его железным носком своего сапога.

– Слышь, ты, – сказал он. – Ты сявка мелкая. Я крытку подпирал, еще когда твой папа в штаны писал. И если я по почте слушок кину, будет тебе очень плохо. Станешь ты короче, фраер. Короче на один член. Но я добрый человек. К тому же у меня праздник сегодня, Парикмахер. Братишку я нашел. Потому я промолчу. Ты понял, как себя надо вести, а, паскуда?

– Понял, – сказал Парикмахер, не открывая глаз.

Глава 17

Однако не успел поговорить Дема со своим новым «братцем». Так и не узнал он, кто это – «наши». Вертухаи набежали. Шум в камере затих, и, видать, решили они, что уже пора идти, наводить видимость порядка. Да только когда вломились они в камеру, то обнаружили, что все обитатели камеры жестоко избиты, и единственный, кто с довольным видом восседает на шконке целый и невредимый, – это вор-рецидивист Шагаров Федор Ананьевич, известный в уголовном мире как Кикимора. А потому Кикимору схватили за шкирку как возмутителя спокойствия и уволокли. На Демида посмотрели внимательно и, видимо, остались довольны увиденным. Дема выглядел таким измочаленным, словно его била рота солдат.

А Парикмахер и в самом деле понял. Оставили Демида в покое. Купленной едой, конечно, с ним не делились, но баланду свою тюремную он стал получать регулярно. Никто с ним не разговаривал, но это было только к лучшему. Не хотелось говорить Демиду ни с кем из этих. Лежал он на своем топчане и смотрел в потолок.

И так прошло четыре дня. А потом Демида снова посадили в «воронок» и повезли к следователю.

* * *

– Ну как вы, не одумались? – спросила следователь Фоминых.

– В каком смысле?

– Признание добровольное еще не решили написать? Наверное, не сладко сидеть в камере, где вас унижают?

– А меня никто не унижает, – заявил Демид. – признаваться мне совершенно не в чем, госпожа следователь. Я невиновен. Чист как стеклышко.

– Напрасно, напрасно вы это. Знаете ли, в тюрьме всякое может случиться. Вы уже притерпелись к побоям со стороны своих однокамерников? Это еще не самое страшное, что с вами будет, если...

– Никто меня не бьет! – Демид зло усмехнулся. – Ваш кум, Вахитов, вас неправильно информирует. Ужился я нормально с Парикмахером. И с кем угодно уживусь, потому что бить меня – очень неблагодарное занятие. Умные люди это начинают быстро понимать. Надоели мне ваши игры, гражданин начальница. Раньше или позже обвинение вам придется предъявить. У меня есть хороший адвокат. Очень хороший, уверяю вас. И денег на его оплату вполне хватит. Есть у меня деньги в заначке, только вы их не ищите, все равно не найдете. Руки у меня чешутся – не только вылезти на свободу, но и разобраться со всей этой ахинеей, которую вы мне шьете. Пока я вижу только одного человека, которому нужно засадить меня в тюрягу. Это вы, следователь Фоминых. Но мне непонятно, зачем вы хотите это сделать и кто стоит за вашей спиной...

– Я предъявлю вам обвинение, – произнесла Фоминых. – И дам вам возможность позвонить адвокату. Но для этого вы должны сделать одно дело.

– Какое?

– Вы покажете мне вашу линию. Вашу линию, да. Линию для производства мутантов.

– Что, это так важно для вас? – Демид вцепился глазами в лицо Фоминых – уловить хоть что-то, признаки заинтересованности в этом ледяном лице. – Зачем вам это? Хотите знать, как создаются животные-мутанты?

– Это не мне нужно. Нужно следствию. – Фоминых постучала по папке с бумагами. – Вы свои приборы прячете Бог весть где, а у нас нет времени возиться с каждым упрямым подследственным, как с наследным принцем, раскапывать, куда он там прячет свои клады. Покажете – будем с вами по-хорошему.

– Покажу. Но только при одном условии.

– Каком?

– Накормите меня по-человечески. И деньги мои верните – те, что в бумажнике лежали. Мне ваша баланда уже поперек глотки стоит.

– Хорошо. Бутерброды с чаем вас устроят?

– Да.

Дема торопливо жевал бутерброды. Жевал бутерброды с ветчиной и сыром, которые следователь Фоминых вытащила из своей сумки, домашние вкусные бутерброды, и запивал их горячим чаем из ее же чайника. Он был благодарен ей. В конце концов, приговоренный к смерти имеет право на последнее желание.

А она приговорила его. Он был в этом уверен. И эта поездка должна была оказаться последней в его жизни.

* * *

Ехали «на показ» все в том же «уазике», только на этот раз Дема был один в клетке. Как птичка. А конвойных было, как всегда, двое, и это вселяло в Демида надежду – если чертова баба решила пристрелить его, то, может быть, не будет это делать при свидетелях.

Ехали к Демиду в деревню. Там, в подвале большого бревенчатого дома, срубленного еще дедом Демида, находилось то, что интересовало Ольгу Игоревну Фоминых.

Приехали. Высадили Демида на лужайке перед домом – в наручниках, с сопровождением конвойных – красота! Любопытный народ высыпал посмотреть. Леха, сосед, крикнул через забор: «Чё случилось-то, Дем?» Дема хотел ответить, пошутить что-нибудь, но как-то не шутилось. Звякнул кандалами за спиной и пошел к дому.

Замок был на месте. Ключи Демиду выдали. Бумажник с деньгами и документами, правда, пока зажали... Дема долго возился с ключом – неудобно было в наручниках. Сопровождающие сопели за спиной. Наконец отомкнул ларчик. Вошли внутрь.

– Вот мои хоромы, – сказал Дема. – Может, чайку?

– Хватит! – Фоминых просто сгорала от нетерпения. – Весь день чаи гоняете, Коробов. Где там ваша аппаратура?

– А мы такие, зеки. Любим, понимаешь, чифирку попить. Нам ведь водочки не положено, начальник. А линия? Покажу сейчас. Сами убедитесь, что никаких собак на ней вырастить невозможно. Ошибочка у вас вышла. Убедитесь вот и отпустите меня с миром, Ольга Игоревна. Вот, сюда пройдемте...

Бормотал что-то успокоительное Демид, приговаривал, время тянул. А сам смотрел цепко на Фоминых, на битюгов ее, решал – сейчас его кончать будут или подождут маленько? Да нет, рано еще. Сперва он линию свою должен показать. Да и народу на улице много. Ошибся он, наверное, сегодня его убивать не будут. Неудобное для этого и время, и место.

А может, потом, по пути назад? Где-нибудь в лесочке?

– Браслетки-то снимите, а? Несподручно в этих железках в подвал лезть. Упаду еще.

Фоминых, как ни странно, молча подошла, ключиком щелкнула, сняла один наручник. Так они и остались болтаться на одной руке. Неудобно, конечно, да все же лучше. Хоть перекреститься можно, в случае неприятностей.

Дема опустился на колени, поднял люк пола. Щелкнул выключателем.

– Ничего себе! – Один из конвойных присвистнул. – Да у тебя тут целая лаборатория!..

Да, конечно, подвалом это можно было назвать с натяжкой. Целый подземный этаж. Они спустились по лестнице – прочной широкой лестнице, даже с перилами, и остановились перед мощной металлической дверью.

Дверь была приоткрыта.

– Ну, что вы встали? – Фоминых раздраженно смотрела на Демида, который стоял с ошарашенным видом. – Пойдемте туда.

– Подождите! – Дема начал приходить в себя, соображать. – Там кто-то был... А может, и сейчас есть. Дверь открыта. А я ее запирал. Я всегда запираю ее.

– Ой, Коробов, кончайте свои фокусы. – В руках У Фоминых откуда-то появилась видеокамера, она уже снимала Демида и все, что его окружало. – Показывайте свою лабораторию. Идет съемка.

– Слышь, браток, – сказал Дема вполголоса одному из ментов. – Она не понимает. Я говорю, лазил кто-то сюда. А тут замок – высшего класса! Чтоб так его открыть, не сломав ничего, – это каким специалистом быть нужно? Ты это, браток, иди первым. Я боюсь. Пистолетик вперед выстави. Вдруг там сидит кто? Выключатель справа.

Парень, похоже, даже обрадовался такому приключению. Красиво, как в кино, пошел по стеночке, пистолет в вытянутой руке, весь, как струна, напряженный. Дема вырубил бы такого супермена одним ударом, прячься он в комнате. Да ладно, пусть поиграется. Сегодня его день.

Люминесцентный синий свет вспыхнул и осветил лабораторию. Дема даже зажмурился. Не от света зажмурился. От ужаса. Никогда не видел он такого в своей лаборатории; в святилище, куда вход посторонним был строго запрещен.

Кто-то похозяйничал здесь. Причем похозяйничал со знанием дела. Инкубационная линия, которая была отключена Демидом много месяцев назад, теперь работала на всю катушку. Только производила она совсем не то, что Демид ожидал увидеть.

Огонечки на пульте ровно горели – красные, синие, желтые. Осциллограф вычерчивал зеленую кривую с наглой самоуверенностью. Голубоватая жидкость пульсировала по прозрачным трубкам – туда-сюда, и черная гофрированная гармошка сдувалась и раздувалась, как живая, – дышала, нагнетала кислород. На стеллаже стояло пять стеклянных резервуаров. Пять больших банок-аквариумов, с наглухо закрытыми черными крышками, к которым было подведено все, что требовалось для выращивания эмбрионов. И эмбрион был в каждой банке. В каждой банке плавал маленький зародыш, длиной с палец, живой, шевелящий крохотными лапками, уже покрытый мокрой шерсткой, еще соединенный пуповиной с подобием плаценты, но уже почти готовый родиться на свет, вдохнуть воздух, пискнуть и стать маленькой, но вполне настоящей собакой.

Все пять эмбрионов были собачьими.

– Так-так, – произнесла Фоминых. – Значит, законсервирована ваша линия? И не может она производить собак-мутантов? Понятно, понятно...

– Господи!!! Да что ж это такое!!! – взвыл Демид отчаянно. – Да кто ж, етить твою мать, подставляет меня так, по всем статьям?! Кто мне кутят сюда понапихал? Черт возьми! У меня и не было никогда собачьих клонов! На кой мне собаки-то, их же не едят! Я ведь выключил здесь все к чертовой матери, даже предохранители унес...

Он бросился к стеллажу, но конвойный перехватил его, заломил руку за спину, притиснул к стене. Фоминых воткнулась глазом в камеру, снимала все подряд. Вид у нее был такой, словно она выиграла в лотерею машину, дачу и поездку на Марс одновременно. Торжествующий вид у нее был.

– Я хочу сделать заявление! – Демид сделал попытку вырваться, но парень заломил руку еще сильнее. – Это все не мое! Все эти щенки в банках – я не знаю, откуда они взялись! Я не знаю, кто тут был в мое отсутствие, но кто-то был. Он взломал мою лабораторию. Каким-то непостижимым мне образом он сумел запустить инкубационную линию и запихнул в инкубаторы эмбрионов собаки. Очевидно, с целью дискредитировать меня. Совершенно очевидно. Эй, товарищ следователь, вы что там снимаете? Вы меня снимайте. Это официальное мое заявление! Я для кого говорю-то?

– Для себя говорите, – бросила Фоминых, не оборачиваясь. – Звук все равно выключен. Так что вы говорите, Коробов. Может, полегче станет.

– Эх, мать!.. – Демид резко присел; вывернулся, перекинул через себя конвойного. – А ну, разойдись! Крысенята чертовы! Развалились у меня тут в банках! Щас я вам устрою кесарево сечение!

Конвойные уже гнались за ним, но он был проворнее, петлял по комнате, бросался из стороны в сторону. Где этот чертов огнетушитель? Тот, кто хозяйничал здесь без него, словно нарочно убрал из комнаты все тяжелое. Ага, вот! Дема схватил увесистый квадратный дисплей-телевизор, поднял его над головой, выдирая провода из гнезд, и с ревом метнул в инкубатор. Банка разлетелась – взорвалась фонтаном, выплеснула все свое содержимое на пол. Двое уже навалились на Демида, связали его узлом, обездвижили, обезножили. Профессионалы, мать их...

Фоминых сидела на корточках, держала на ладошке неродившегося щеночка. Тот еще двигался, дергал мордочкой, но жить ему оставалось не больше минуты. Фоминых медленно повернула голову к Демиду. Он узнал этот взгляд – боль потери и ненависть. Ненависть к нему, Демиду, убийце. Так смотрела она, когда он убил ЕЕ пса мастино. Так смотрела, когда он убил Короля Крыс.

ЕЕ Короля Крыс?

– Ты ответишь за это, сволочь, – сказала она. И заплакала. И эти двое, которые держали Демида, засопели носами, тоже расчувствовались. В самом деле, зрелище трагическое было: маленький, трогательный, беззащитный мертвый щеночек с розовой мордочкой, розовой; начинающей подсыхать шерсткой. Слишком розовой для собаки. Он был мутантом, этот ублюдок-щеночек. И маленькие шпоры у него уже были на ножках, и ушки круглые и морщинистые, совсем не собачьи, и даже зубки торчали из ротика. Не бывает таких зубок у новорожденных кутят. Этот маленький монстрик не был создан для того, чтобы сосать молоко матери. Ему сразу нужно было МЯСО.

Это был еще один карх. Только очень маленький.

Кто-то выращивал кархов здесь, в заброшенной им лаборатории. В последний раз он входил в этот подвал четыре месяца назад. А это значит, что ни один из эмбрионов кархов не должен был успеть дозреть. Демид попал сюда вовремя. Если только ему удастся что-нибудь сделать, чтобы истребить эту заразу.

– Связать, – сказала Фоминых.

Наручники снова щелкнули у Демида за спиной. И ремень обвился вокруг ног – теперь он был скручен по всем правилам. Демид мог только стоять и стараться не дышать, потому что стоило бы ему сделать малейшее движение, и он свалился бы мордой на пол.

– Я тебя убью, – сказала Фоминых. – Сейчас.

Никто не услышал этих слов. Она сказала их беззвучно, бессловесно. Сказала глазами. Но Демид понял. Понял, что она готова переступить. Переступить через жизнь Демида, а может быть, и через жизни двух ни о чем не подозревающих конвойных – ненужных свидетелей. Она уже была готова. Пистолет ее медленно начал подниматься по траектории, которая должна была перерасти в траекторию пули, заканчивающуюся во лбу Демида. Демид не мог даже присесть. Завалился на бок – это было все же лучше, чем хрястнуться носом или затылком. И когда он уже катился по полу, с опозданием на долю секунды шарахнул выстрел. Первый выстрел.

Фоминых уже вела стволом вниз – ловила Демида на мушку и должна была поймать его. Куда он мог деться? Охранники замерли с закрытыми ртами. Вымерли.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел какой-то предмет. Закрутилась по полу зеленая железка. Граната. Демид зажмурил глаза.

Хлопок – и всю комнату заволокло белой удушливой вонью. Демид попытался вдохнуть, но воздух кончился. Не было больше воздуха в этой комнате. Демид захрипел и, теряя сознание, почувствовал, что кто-то тащит его за ноги.

* * *

– Очухался?

В нос ему сунули ватку с нашатырным спиртом. Дема закашлялся, и шершавый воздух с болью ободрал его легкие. Человек, который сидел перед ним на коленях, мало напоминал человека. Больше он напоминал свинью.

Знакомое рыло респиратора. Очень знакомое.

– Ты?! – Демид попытался вскочить на ноги, но они пока плохо слушались его. – Откуда?

– Лежи пока. Очухивайся. Сейчас нам бежать придется, и очень быстро.

– Эти... Там, в лаборатории. Погибли?

– Еще чего. Живые. Вытащил я их оттуда. Связал. Пусть полежат, о жизни подумают.

– Тебя не узнали?

– Нет, – сказал Антонов.– Это в мои планы не входит. Я в подполье пока уходить не собираюсь. Тебя вытащу, и – гуляй, Вася.

– Это не ты в моей лаборатории хозяйничал?

– Нет. А что, там кто-то хозяйничал, в твоем храме науки? – Антонов явно заинтересовался.

– Хозяйничал. И очень даже круто. – Демид с кряхтением поднимался. – Туда уже можно входить, в лабораторию?

– Нет! Там еще газа полно.

– Респиратор дай.

– Зачем?!

– Надо. Уничтожить все к чертовой матери.

– Ты что?! Это же труд твоей жизни!

– Что – труд? Ты хоть видел, что там в банках плавает? Щенята там плавают. Я не знаю, чей это труд. Но я бы этого трудящегося... Это кархи, Валерий. Будущие кархи.

– Кархи? – Антонов уже ничего не понимал. – Это что еще такое?

– Одного карха ты видел. Это Король Крыс. Кто-то решил, что одного Короля Крыс мало. Он начал выращивать еще пять. И почти успел вырастить.

– Да... – Антонов почесал в затылке. – Дела... Слушай, Дем, а может, все-таки это ты их вырастил? Уж очень как-то все совпадает. Может быть, на тебя затемнение нашло? Ты ищешь кого-то, а это все же ты? Только ДРУГОЙ ты.

– Ага. Совпадает. Затемнение. – Демид протянул руку. – Маску давай. Времени у нас мало.

Демид разнес все в лаборатории в пух и прах. Махал топором, как Железный Дровосек. Ничего не пожалел. Вряд ли из этих обломков можно было бы что-нибудь восстановить человеку со стороны. Даже специалисту. В конце концов, какая разница, существовал ли этот неведомый Специалист или это было проделкой другого Демида? Оказывается, в лаборатории можно было выращивать кархов, а значит, лаборатория должна быть уничтожена. Стерта в порошок. Демид был очень перепуган.

Ему хватало и одного Короля Крыс.

Трупики неродившихся щенят он сложил в целлофановый пакет, перетянул клейкой лентой и прихватил с собой.

* * *

– Как мы отсюда выберемся? – Антонов ждал его, уже натянул на голову черную маску с прорезями для глаз – чтоб портрет не запомнили. – Сваливать пора.

– Как выберемся? Внаглую. Так же, как и пришли. Не думаю, чтобы какой-нибудь идиот в деревне бросился нас задерживать.

Вылезли из дома. Народу вокруг полно. Впрямую, конечно, интерес не показывают – так, взгляды искоса, нас, мол, ваши дела не касаются. Один только Леха висит на калитке, переживает – то ли на выручку соседу отправиться, то ли за бутылкой сгонять.

– Леха, – сказал Демид. – Все трое в доме там валяются. Связанные. Живые. Ты милицию обязательно вызови. Но только не раньше чем через час. Постарайся протянуть. Сам понимаешь...

– Два часа, – сказал Леха, дыша перегаром. – Гадом буду. Костьми лягу. Драпай, Дема. Кто это с тобой?

– Человек.

– Спасибо тебе, Человек, – сказал Леха с чувством. – Ты это, Человек, береги Дему. Дема знаешь какой мужик... Таких больше нету!

– Знаю, – сказал Человек Антонов.

И они побежали трусцой вдоль дороги к лесу.

Глава 18

Костерок догорал. Демид сидел на корточках, шевелил палочкой золу. Пепел – вот и все, что осталось от пяти несостоявшихся бестий.

– Ни черта не понимаю. – Антонов лежал на траве, курил, пускал дым в голубое небо. – Не очень-то мне хочется влезать в твои дела, и так уже пострадал. С работы выперли. И все-таки интересно мне, с чего вся эта буча началась? Вокруг кого вся эта карусель вертится? Кто тут главный герой? Король Крыс? Или эта стерва, Фоминых?

– Главный герой – я, – сказал Демид. – Я. Меня нужно убить. Любой ценой. Собственно говоря, карх для того и появился, чтобы убить меня. Только он слишком верил в свои силы, этот Король Крыс. Слишком любил поиграть с добычей. Вот и доигрался.

– Ты убил его?

– Убил... Вроде бы убил. А что толку? Сколько раз уж его убивали... Не успел дело до конца довести. Эта гадина, Фоминых, вырвала его труп у меня.

– И что сейчас?

– Не знаю. Может, уже и ожил?

– А Фоминых? Она с какой стати сюда лезет?

– Все с той же. Не получилось у Короля Крыс – так она должна меня добить. У нее не получилось – еще кто-нибудь на Божий свет выплывет. Пока не спишут меня в утиль.

– Она что, не одна?

– Надо думать... Не знаю, что это за организация таинственная, что это за культ такой сатанинский, который пауков на стенах рисует. Только вряд ли Фоминых потянет на единственного исполнителя в этом спектакле. И линию мою не она запустила. Не смогла бы. Да и потрясена она уж очень была, когда увидела щенков этих в банках. Чуть до потолка не подпрыгнула от счастья.

– А эти, двое оперов? Которые с ней были?

– Они ни при чем. Можешь считать, что ты и их жизни спас. Я думаю, она не остановилась бы...

– Сваливай, Дема, – произнес Антонов. – Прячься как следует. Исчезни, и лучше навсегда. Стань другим человеком. Я, конечно, попробую по своим каналам справочки навестит об этой ментовской бабе. Сумеешь раствориться? Это непросто будет. Портрет твой будет теперь на каждом райотделе висеть.

– Попробую. – Демид усмехнулся. – Попробую.

* * *

Где Демид? Что с ним случилось? Лека не знала. Она потеряла связь с ним тогда, когда он сражался с кархом. Кто победил? Жив ли Демид?

Она не знала ничего. Она звонила домой – никто не брал трубку. Она звонила всезнающей соседке – та сообщила, что «не приходит, значит, Дема домой ужо несколько дней, а вот милиция, значит, приезжала, понятых на обыск брала». Она звонила немногочисленным друзьям Демида, и те сказали, что, по слухам, Демида за что-то арестовали, но в милиции упорно отвечают, что такого задержанного у них нет. Она знала, что ей нужно немедленно собираться, и ехать в город, и искать Демида, и звонить адвокату (Какому адвокату? Не было у Демы никогда никакого адвоката), и бить во все колокола. Но она сидела здесь, в деревне. Она боялась ехать.

Она ругала себя. Ругала за предательство. Может быть, Демид там, в городе, отчаянно нуждается в ее помощи? Сто раз собиралась она пойти на автостанцию и взять билет и сесть в автобус. Но что-то внутри ее запрещало ей делать это. «Опасно, – говорило это ЧТО-ТО. – Там опасно, в городе. Тебя там посадят в тюрьму. Тебя там убьют. Ты ничем не сможешь помочь кимверу. Ты только убьешь себя».

Она уже знала, кто такой кимвер. Демид был кимвером. Слово, похожее на «КИЛЛЕР». И она еще не знала, хорошо это или плохо, что Демид оказался кимвером. Она только надеялась, что это поможет ему выжить.

Он и был киллером. Только убивать ему приходилось не людей, а кого-то другого. Нелюдей. Людей он убивать не мог. Не имел права.

Она хотела, чтобы кто-то объяснил ей все это: кто такой Демид, кто такая она, Лека, и кто на них так упорно охотится? Это могли объяснить Лесные. Они много знали, хотя объяснения их были запутанными и невразумительными. Они ДОЛЖНЫ были объяснить. Обязаны. Лека чувствовала, что лесные создания чем-то сродни ей. Они не боялись ее, хотя избегали остальных людей. Более того, в их отношении к себе она чувствовала какой-то жалостливый трепет, такой бывает в отношении к человеку, который когда-то был сильным и богатым, а ныне скатился до полунищенского состояния.

Куда они делись, эти вредные, себе на уме, лесовики? Сейчас, когда ей так нужна помощь, совет, они куда-то пропали. Она даже не чувствовала их присутствия, когда бродила по лесу. Она не ловила, как всегда, их взгляды, замаскированные под дырки в пнях, не слышала их тихих переговоров в шуме листвы, никто не крался у нее за спиной, скрипя сучками-конечностями. Роща словно вымерла. Даже звери и птицы сиротливо примолкли.

Лекаэ... Что значит это имя?

– Лекаэ, – произнесла-выдохнула Лека. Она присела на старый замшелый пень. Холодно было в лесу. Холодно и сыро.

Куст бузины напротив ожил. Он поклонился Леке, махнул ей руками-ветками, тихо шелестяще поздоровался.

Лекаэ. Хорошего солнца тебе, Хаас Лекаэ.

– Привет, – сказала Лека. – Ты кто, куст или еще кто-то?

Это куст. Просто куст. Самого меня ты не видишь. Ты ослабла, Лекаэ. Ты слишком ослабла, когда увидела карха. Ты слабеешь с каждым днем. Человеческое тело трудно носить бесконечно. Ты должна вернуться, Хаас Лекаэ. Снова стать собой.

– Черт возьми! – Лека взорвалась. – Что вы все пугаете меня! Я и так уже запугана – от каждой тени шарахаюсь! Куда я должна вернуться? Что значит имя это – ХААС ЛЕКАЭ? Вы можете объяснить толком? Ну-ка, объясняй быстро, ты, куст задрипанный!

Не горячись. Я для того и послан к тебе, чтобы помочь. Мы приглашаем тебя. Сегодня ночью. Сегодня, когда будет красная луна. Ты должна прийти в Круг. Одна. Без этой одежды. Человечью одежду оставь человекам. Мы дадим тебе новую.

– Какой Круг?

Ты знаешь.

Лека знала это место. Русалочий Круг. Люди туда не ходили. Боялись. И она не ходила. Один раз только видела это странное место издалека. Трудно было его не увидеть. Посреди болота – кочковатого, сизого, уныло хлюпающего пузырями – видна была полянка-возвышение. Как тарелка. Полянка-круг с неожиданно яркой травой, жесткой и невысокой, словно подстриженной газонокосилкой. По периметру Круга росло пять деревьев. Лека не могла рассмотреть издалека, что это были за деревья. Да и не все ли равно? Мало они походили на деревья. Больше походили на людей. Древних древесных гигантов, что стоят здесь с незапамятных времен, с растрескавшейся кожей коры, сцепившись руками-сучьями в круг. Круг, охраняющий тайны, которые никогда не знал человек.

Они видели многое, эти деревья. Они помнили время, когда на этом месте были сочные луга и бродили стада вымерших ныне животных, похожих на теперешних жирафов и антилоп. А потом Создатель вдруг рассердился на Землю, и ледяной ветер задул с севера, выстудил землю, убил теплолюбивых обитателей саванн. Ледники поползли, как тысячекилометровые мертвые слизни, таща с собой гигантские валуны, обдирая безжалостно жесткой подошвой все на своем пути. Они проползли, они ушли, но тепло не вернулось. И вот мрачные пихты качали головами в непроходимом лесу, пытались получить хоть немного тепла от солнца, которое так неохотно показывалось из-за фиолетовых туч. Но жизнь – она ко всему приспосабливается. Появились одетые в рыжие космы добродушные горы-мамонты, овцебыки носились суетливыми стадами, тигры со страшными клыками-кинжалами крались за добычей, и шерстистый носорог —бронированный увалень с красными глазками – прокладывал себе тропу в камыше. А деревья Круга все стояли и смотрели. Они еще юны были – по своим, древесным меркам. Они любовались всякими тварями, они умиротворенно наблюдали, как жизнь бурлит, тянется к теплу, пожирает сама себя, умирает и возрождается снова, никогда не прекращая своего бега.

Он не был одинок, Круг. В разных местах земли стояли ему подобные. Никто не знал, кто поставил их, но где бы ни находился Круг и как бы он ни выглядел – как кольцо состриженной травы в высоком ковыле, или как частокол грубо обтесанных камней, или как воронка медленно вращающейся воды в океане, гасящая волны и никогда не покидающая своего места, все эти Круги были священным местом для Лесных, Полевых, Морских и прочих созданий.

Но потом появились Эти. Они были двуноги и почти разумны. Они в чем-то походили на Лесных, хотя и не были так разнообразны, как Лесные. Они носили одежду из шкур, они разводили костры, ютились в пещерах и шалашах, они охотились и собирали съедобные коренья. Они не мешали Лесным, и Лесные относились к ним как к младшим братьям. Они знали, что Эти со временем станут новыми хозяевами земли, вместо ушедших прежних, которые ушли так давно, что их не помнили даже самые древние Лесные. Так повелел Создатель, и никто не в силах был повернуть вспять новый Прилив. Только Круг стоял, и смотрел, и учился. Он был в стороне от всего, этот Круг. Он не менялся.

Эти звались ЛЮДЬМИ. Вначале они не слишком отличались от прочих созданий природы. Они знали о существовании Лесных духов, они боялись их, они поклонялись духам и просили у них помощи перед охотой. Лесные, конечно, не помогали им, но и не мешали. Люди тогда не были такими слепыми и глухими, как сейчас. Настоящая красота трав и ночные фонарики цветов, песни облаков в небе, шум сока в стволах берез, речь птиц и зверей – все это еще было для них доступным. Люди тогда не ссорились, с миром, что окружал их, и не убивали из злобы.

Но это длилось недолго. Люди оказались совсем не такими безобидными, какими казались вначале. Они и вправду почувствовали себя хозяевами. Только все дальше человек уходил от природы. Не сиделось ему спокойно. Не лежалось, не елось, не дышалось. Человек был дьявольски изобретателен. Постоянно придумывал он что-то новое – топор, колесо, плуг, горшки из глины. И чем больше новых предметов-рабов окружало его, тем меньше зависел он от природы. И тем меньше желал считаться с ней. Люди изменились. Чувства мешали им, и люди обесчувствели. Они даже перестали слышать мысли друг друга! Они придумали речь для того, чтобы общаться друг с другом. Они грубо перекрикивались на своем некрасивом языке. Странно поступил Создатель. Отдал мир во власть созданиям, которые меньше всего этого заслуживали. Все, что теперь интересовало людей, – это еда, хмельная выпивка, тупое спаривание. Деньги. И конечно, жажда крови. Ничто так не возбуждало людей, как убийство. И когда надоедало им убивать все живое, что попадалось под руку, люди начинали убивать друг друга. Это называлось ВОЙНА.

Не было ничего бессмысленнее и страшнее этого слова.

А Лесные? Что же они? Они спрятались. Каждый из них в отдельности был сильнее любого человека, намного сильнее. Но людей было так много. Они плодились с жизнерадостной жадностью, они занимали все больше места на земле. И они были опасны. Они не оставляли на земле места никому, кроме себя. Они жгли леса, и дриады с жалостными криками погибали, не в силах уйти из места, предопределенного им судьбой. Они осушали болота, торфяной дым стелился по низинам и убивал все живое, в том числе волосяников и кикимор. Они меняли направления рек, и водяные зарывались в ил, чтобы переждать напасть, да так и засыпали там навеки. Лесные духи жили долго, почти вечно, да только убить их было не так уж и трудно. Все меньше оставалось их на земле, и природа начала чахнуть без своих пастырей.

Иногда лесные духи выходили из себя и начинали пакостить людям. Да только толку от этого было мало, оборачивалось это всегда во вред Лесным. Случались в истории и такие Лесные, которые, завидуя людям, вселялись в их тела. И тоже ничего хорошего из этого не выходило. И не люди из этого получались, и не нелюди. Конечно, могли такие оборотни многое – такое, о чем обычным людям и не мечталось. Могли они и мысли читать, и других заставлять выполнять свои прихоти, и исцелять, и повелевать неживыми предметами, а порою летать и проходить сквозь стены. Да только не было покоя в душе таких людей. Жили они долго, нечеловечески долго, и мыкались по всему свету, не находя пристанища среди других человеков. Боялись их люди, отвергали и не считали за своих. А порою и сжигали на кострах за черную магию и ведовство.

Лека была таким человеком.

Она еще не знала этого. Догадывалась, конечно. Но пока отказывалась знать.

До вечера, Лека. До полуночи. До красной луны.

* * *

Леке было холодно. Она шла по ночному лесу, по плотоядно чавкающему болоту. Ненадежные волосатые кочки нервно вздрагивали, когда она наступала на их спины. Страшно ли было ей? Да. Она знала, что возвращается домой, но она не чувствовала, что кто-то ждет ее дома. Наоборот, она ощущала чье-то чуждое присутствие. Так бывает, когда человек годы не был дома, жил где-нибудь за границей. Все это время он тосковал по родине, лелеял воспоминания о ней в своей душе. И вот он возвращается, руки его дрожат, когда он возится с ключом и никак не может попасть в замочную скважину. Он говорит себе, что его трясет от радости, но он уже прекрасно знает, что это – не радость, а растерянность и страх. Здесь уже все не так. Здесь все так переменилось за те годы, когда он отсутствовал, жил другой жизнью. Другие люди на улицах, другие взгляды, другой разговор, другие газеты и магазины. И вот, наконец, скрипит и отворяется дверь, и человек видит, что квартира его не пустовала. Кто-то жил здесь. Кто-то заставил пустыми бутылками из-под бормотухи всю кухню. Кто-то нагадил в прихожей. Кто-то разрезал ножом чехлы на его старинных креслах, разбил люстру, нацарапал на портретах его предков похабные слова и рисунки.

Человек медленно опускается на пол и сидит в прихожей, рядом с кучкой дерьма, и держится за сердце, и нашаривает рукой в кармане валидол. Ему плохо, этому человеку. Он вернулся домой.

Лека возвращалась домой. Почему никто ее не встречает? Почему никто не радуется ее возвращению? Почему мотыльки-феи не порхают вокруг нее и не освещают путь маленькими фонариками? Почему она идет одна, голая, замерзшая, под немигающим глазом кровавой луны, нашаривает во тьме ногой опору в склизком болоте и боится зверей? Это нечестно со стороны тех, кто позвал ее. Это просто свинство.

Что-то было не так. Что-то изменилось в сценарии. Лека знала, что так поступить с ней не должны были.

Ей должны были дать одежду.

Что-то там случилось плохое.

* * *

Кругу было плохо. Много бед видел он в своей долгой жизни, но такую – никогда.

Круг не мог защитить себя. Его всегда защищали Лесные духи, но они оказались бессильны перед Этим. Он осквернил святыню. Такова была его роль – осквернять места, священные для других.

Лека вступила на траву Круга – такую жесткую с виду и такую мягкую, добрую, беззащитную на самом деле. Лека растерянно оглянулась – что произошло здесь? Боль, живая боль еще висела в воздухе. Здесь произошло настоящее побоище. Лесные ждали ее. Но не дождались. Кто-то напал на них. Кто-то разорвал их на клочья, разметал по полянке Круга. Лека не знала (не помнила?) как умирают Лесные, как чувствуют они боль. Но зрелище было ужасным. Остатки, ошметки тел, больше похожие на ломаные сучья, из которых сочится желтоватая кровь, на клочки лишайника, истекающие зеленой слизью, вдавленные в землю оторванные головы – безобразные на человеческий взгляд, шишковатые, зубастые, с мертвым застывшим недоумением в зеленых выпученных глазах. Все это медленно таяло, превращалось в призрачный туман и разметывалось ночным ветром. Лесные не оставляют никаких следов после своей смерти. Когда дух их умирает, непрочные тела их, так не похожие на все, что существует на этой земле, исчезают без следа.

Лекаэ... – тихий, едва живой голос в голове. – Поздно. Ты опоздала. Хорошо, что ты опоздала...

Этого Лесного она еще не видела. Наверное, он выжил потому, что трудно убить такого. Он был похож на груду камней. Серых старых камней, покрытых высохшим мхом. Но у него были и руки и ноги. И голова – валун конической формы с провалами глаз и рта и даже с небольшими оттопыренными остроконечными ушами. Он сидел привалившись спиной к дереву. Непонятно было, цел он или развалился на свои составные булыжные части. Он слишком мало напоминал живое существо.

– Как тебя зовут?

Хоуфрос. Люди называют таких, как я, троллями. Я Хоуфрос.

– Как ты?..

Плохо. Он сильно повредил меня. Но не убил. Меня трудно убить. Я сумел прогнать его. Он сломал об меня зубы. Он не смог повредить деревья Круга. Но он вернется.

– Кто – ОН?

Карх. Он был здесь.

– Господи Боже! – Лека едва переводила дыхание от страха. – Что мне делать, тролль? Я могу помочь тебе?

Мне не надо помогать. Я восстановлюсь. Не скоро. Лет через двести я буду таким же, как прежде. Камни растут медленно. А ты помоги кимверу. Ему нужна помощь.

– Что это такое – кимвер? Что это значит?

Кимвер – это один из первых людей. Один из тех, кто первым пришел на эту землю. Их было всего две сотни – и они называли себя кимверами. Люди пошли от них, но люди были уже не такими. Люди стали слабее. Когда обычный человек умирает, душа его навсегда остается там, в том месте, которое вы называете загробным миром. Души кимверов прочны, тела их умирали, но души возвращались на землю в новых воплощениях раз за разом. Но и души кимверов устают. Они все реже рождались в новых телах.

И это говорит о том, что эпоха человеков кончается. Будет новый Прилив. Люди не первые на земле. Те, Прежние, кто был до людей, кончились. Люди кончатся тоже. Их больше не будет, людей. Должны прийти другие. Никто не знает, кто это будет. Но пока еще рано. Люди будут жить, пока жив последний кимвер. Это его последнее явление на землю. И пока длится его земной срок, люди будут существовать. Когда кимвер умрет, время человеков кончится.

– Кто такой карх? Почему он хочет убить Демида?

Карх и те, кто послал его, хотят нарушить равновесие. Они хотят досрочно закончить время человеков. Люди все равно уйдут, но пока еще не время. Кимвер не должен быть убит СЕЙЧАС. Это – против правил.

– А я? Что я собой представляю?

Это ты узнаешь потом. Потом, когда будет убит карх и опасность исчезнет. Если ты узнаешь сейчас, ты захочешь вернуться. Но ты пока не можешь вернуться. Пока ты нужна в племени человеков. Только так ты сможешь помочь кимверу.

– Но я хочу, хочу знать! Я хочу вернуться! Я уже не в силах жить так, разрываться на части!

Лека бросилась к троллю в ярости – снова ее обманули. Почему они не говорят то, что знают? Они издеваются над ней. Они используют ее, как безмозглую рабыню! Она метнулась к этой каменной куче – будь что будет, но она покажет свою силу. У нее должна быть сила...

Земля расступилась у нее под ногами, и она полетела в черный колодец, черную сырую трубу без конца и начала, имя которой – забвение.

ЭТО – СУДЬБА, – последние слова, которые она услышала. – НАЙДИ ЗНАЮЩЕГО.

Глава 19

Телефон зазвонил, и Антонов неохотно взял трубку. Пугался он в последнее время всякого звонка. От каждого звонка ждал неприятностей. И на этот раз он не ошибся.

– Здравствуйте, – сказал Демид там, в трубке. – А Валерьфедорыча, значится, позвать-то можно? Это от братца его сродственничек звонит.

– Чего надо? – Антонов не отличался особой приветливостью.

– Я вот тута проездом, значится, в городе. Просили вам передать веничек можжевеловый. Для баньки. От спины хорошо помогат.

– Где будешь?

– Как всегда.

– Ладно. – Антонов бросил трубку. Мало того что домой звонит, еще цирк устроил, клоун чертов. Можно подумать, что разговор этот не будет понят теми, кто захочет его услышать и понять. Тьфу ты! Не дают человеку покоя.

* * *

Антонов прошлепал мимо Демида – не узнал его. И только когда мужичок плебейского вида, который отирался здесь уже минут пять, хлопнул его по плечу, Антонов прозрел.

– Привет, сродственничек. Ну ты вырядился!

Антонов, на что уж профессионал, сам поразился, насколько этот не был похож на Демида Коробова. Этот тип был одет так, как никогда не оделся бы Коробов, – на нем были синяя махровая кепка, пиджак десятилетней давности неопределенно-помоечного цвета, розовая рубаха с воротником навыпуск и коричневые штаны с пузырями-коленками. Ходил этот человек тоже по-другому – волочил ноги, словно с похмела, сутулился, тащил в руке портфель, в котором, наверное, лежали бутыль самой дешевой бодяги, луковица и полбуханки хлеба, а может быть, и недоеденная кем-то котлета – гуманитарная помощь из столовой. Короче говоря, существо это получеловеческой породы было настолько неприметной частью городского пейзажа, подобно сотням сходных с ним незаметных полулюдишек, что взгляд не останавливался на нем ни на секунду, как бы автоматически протестуя против такого скучного и невыносимо невыразительного зрелища. Он не был нищ настолько непристойно, чтобы вызвать интерес у какого-либо милиционера. Он просто был обычным безработным – неопасным, неинтересным и вообще как бы несуществующим.

– Извини, братишка, – сказал Демид. – Ты это, не выручишь? Трехи не хватает. На пузырь. Я верну завтра, чес-слово. Мне Женька должон. А у его завтра полтинник будет. Он генератор из гаража толкнул. А деньги только завтра принесут...

– Ладно, ладно, ты, Шерлок Холмс, артист доморощенный! – Антонов ткнул Демида пальцем в живот. Неплохо эта парочка смотрелась со стороны – принц и нищий. – Ты как? Где обитаешься? И долго ли надеешься так протянуть? Я же тебе сказал – сваливай! Уезжай из этого города. Здесь тебе делать нечего. Фоминых большой шухер наводит. Всю милицию на уши поставила. Они, между прочим, не любят, когда их братию обижают, газом травят, веревками вяжут. Ты хоть газеты-то читаешь?

– А как же! – Дема достал из сумки местную газету, на первой полосе которой красовался его собственный портрет и надпись: «СБЕЖАЛ ОПАСНЫЙ МАНЬЯК – УБИЙЦА». Дальше в двух абзацах шла та же чушь про линию производства собак-мутантов, которую Дема лично в свое время выслушал от Фоминых. – Это ж надо, на всю страну меня ославила, стерва! Что про меня сейчас на работе думают? А рожа-то, рожа... – Дема ткнул пальцем в газетный снимок. Физиономия там была угрюмой, обшарпанной и явно уголовной.

– Можно подумать, сейчас ты лучше выглядишь.

В самом деле, Демид сейчас смотрелся далеко не мальчиком с журнальной обложки. Он был густо небрит, немыт, приклеил себе клочковатые седые брови, мшисто свисающие на глаза, а в ноздри вставил специальные колечки, превратившие его в безобразно курносого бульдога. Он даже не носил темные очки, но узнать его теперь было невозможно.

– Слушай, Валер, – быстро зашептал Демид, – давай по делу. Я отсюда свалю. Свалю, как только разберусь с моей любимей подружкой. С Оленькой Игоревной. Я, понимаешь ли, любознательный очень. Любопытно мне, за что это меня, ангела такого, убить хотят? И пока я с ней тет на тет не побеседую, покою мне все равно не будет. Ты узнал, где она живет?

– Узнал кое-что, – буркнул Антонов неохотно.

– Мы сходим к ней в гости. Чайку попьем, покалякаем. Может, и расскажет нам что-нибудь интересненькое.

– Кто это – мы?

– Мы с тобой, друг мой любезный Валера. Вдвоем. Вдвоем по бабам шляться всегда сподручнее. Ты на гитаре играешь, я анекдоты травлю. Не так страшно.

– Никуда я не пойду! – Смотрел Антонов затравленно. Боялся он все-таки Демида, боялся. – Сдурел ты, Коробов. Нет, с меня довольно. Ты просто неуемный какой-то! Не хочу я, чтоб шлепнули меня. И в тюрьму на старости лет мне садиться не хочется. В конце концов, пенсия у меня есть. Работу тоже, глядишь, найду, жизнь свою налажу. У меня, Дема, можно сказать, жизнь только начинается. А ты мне ее испортить хочешь.

– Ты ее сам себе испортил. – Демид посмотрел в глаза Антонова, и тот понял все. – Испортил тем, что пожалел меня. Испортил тем, что не стерпел несправедливости, воспротивился злу. Испортил тем, что ты слишком честный человек, Антонов. И никуда тебе не деться, Антонов. Ты уже записан там, в золотой книге Небес. Ты пойдешь.

Антонов уже знал, что пойдет.

* * *

– Вот, это он! Мужик тот самый, с которым Фоминых живет! – шепнул Антонов Демиду.

Они стояли у входа в некогда преуспевавший НИИ. Теперь институт едва дышал и, чтобы оставаться на плаву, сдавал в аренду все помещения, которые только можно было сдать. Здесь было все: стоматологическая частная поликлиника, автомастерская, склад рубероида, магазин, в котором можно было купить любые прокладки – от женских до сантехнических, газетный киоск, цех по сборке компьютеров и офисы, офисы, офисы. А еще здесь был спортивный зал. Зал для культуристов, где поднимали они свои никелированные железки, с вожделением глядя на развешанные по стенам портреты Ли Хейни, Арнольда Шварценеггера, Корины Эверсон и прочих Мистеров Олимпий и Миссов Олимпш. В зале этом тренировался человек, который сожительствовал с Фоминых Ольгой Игоревной, следователем, старшим лейтенантом юстиции.

Больше об этом человеке не было известно ничего. А в данный момент он довольно быстро передвигался в направлении автобусной остановки, и Антонов с Демидом едва успевали за ним. Человек этот был чуть ниже среднего роста, сложения, судя по размеру кожаной куртки, довольно крепкого, прическу имел короткую и энергичную, но, впрочем, ничуть не «бычью». Выглядел он в общем-то весьма приятно. Дема успел даже на секунду увидеть его лицо. Довольно симпатичное лицо, даже юное. Фоминых жила с человеком, который был моложе ее лет на десять.

Демид и Антонов втиснулись за парнем на заднюю площадку автобуса, набитого, как обычно, до полной невозможности. Дема даже оказался прижат к спине и ягодицам преследуемого объекта, отчего объект брезгливо сморщился, заелозил плечами и продвинулся дальше в толпу, состоящую из людей менее отвратных, чем Демид. Через десять минут парень вышел на улицу, и новоявленные филеры выскочили за ним. Народу было довольно много, и они успешно проводили его до самого подъезда, не рискуя быть замеченными.

Дальше произошла заминка. Фоминых жила на четвертом этаже высокого панельного дома. Подниматься вместе с парнем на лифте? Бить его по башке, искать ключи, открывать железную дверь квартиры Фоминых? Слишком шумно для шести часов вечера, когда все возвращаются домой, выносят мусорные ведра и курят на лестничных площадках. Слишком заметно.

– Вот что мы сделаем, – сказал Демид. – Мы вернемся сюда попозже. Часика в два ночи. Мы возьмем их тепленькими. В постельке. Я залезу в форточку и открою тебе дверь. Ты войдешь в дверь как человек, Антонов. Разве это не приятно?

– А сумеешь? – Антонов чесал в затылке, глядя снизу на открытое окно кухни Фоминых. – Высоко все-таки. И уцепиться не за что.

– Сумею, – сказал Демид. – Ну; может, упаду пару раз, сломаю себе пару ребер-рук-ног. Но своего добьюсь.

* * *

Дема скромничал. Что-что, а залезть в открытое окно на четвертом этаже не составляло для него никакого труда. Может быть, в нем и вправду пропадал талант домушника? Он спрыгнул с подоконника беззвучнее, чем кошка. Он прошел в прихожую и открыл замок – стандартный, знакомый до последнего винтика. Он открыл дверь и впустил Антонова.

Слава Богу, у Фоминых не было собаки. Сейчас не было. Раньше здесь жила собака – Дема чувствовал это по запаху. Огромная, очень опасная собака. Но Демид убил эту собаку не так давно. Новую собаку Фоминых завести не успела.

– Ты готов? – шепнул Демид.

– Да.

– Ты запомнил, что теперь тебя зовут Боба? В целях конспирации.

– Да.

– Vamos, amigo. Vamos. [Пойдем, дружище. Пойдем (исп.).]

Прежде чем включить свет, Дема провел рукой по тумбочке у изголовья кровати. Ну да, конечно, там был пистолет. Фоминых, как истый профессионал, не хранила его под подушкой. Очень неудобно лезть рукой под подушку, когда у тебя всего полсекунды времени. Только на этот раз Фоминых нарвалась на еще большего профессионала.

Эти двое спали обнявшись, тихо сопели в темноте. Навозились, должно быть, достаточно, вдоволь назанимались любовью. Все одеяла сбили, всю простыню скомкали. Обнаженные округлости Фоминых высовывались из-под одеяла, соблазнительно блестели при свете луны. Очень даже хорошая попка. Как у девочки. В форме себя держит эта ведьмочка. Жаль, что такой гадиной оказалась. А этот, сожитель Ольгин, спрятался под одеялом с головой. Ну и славно. Чего на них, голых мужиков, смотреть? Ничего интересного.

Фоминых застонала во сне и вдруг широко открыла глаза, уставилась на Демида, наклонившегося над ней.

– Включай, – сказал Демид.

Антонов у двери щелкнул выключателем. Рука Фоминых метнулась к тумбочке, но там уже ничего не было.

– Пушка твоя у меня в кармане, – сообщил Демид. – От греха подальше.

Фоминых застонала болезненно, закрыла глаза руками от яркого света, съежилась. Зато человек, который лежал с ней под одним одеялом, вдруг ожил. Он выпрыгнул, как чертик. Он бросился на Демида. Он был удивительно мощным и красивым, этот человек. Он весь состоял из одних мускулов. Он был голым и бронзово-загорелым. Только он не был мужчиной.

Демид сделал нырок в сторону, не глядя – удар костяшками открытой ладони. Человек влепился в стену, Демид схватил его за руку, вывернул резко, так что человек взвыл нечеловеческим голосом. Демид стоял за спиной человека, держал его руку, обхватил его твердый, без капли жира, живот, прижался к заднице его в интимной тесности.

– Боба, – сказал он, – а ну-ка, посмотри, что там у него между ног?

– Ничего... – Антонов открыл рот. – Слушай, это ведь баба, ей-богу!

– Я так и думал. – Дема пошарил по телу плененной и нашел грудки совсем небольшие по сравнению со вздутыми, накачанными грудными мышцами. – Класс! Всегда мечтал потискать культуристку. Слушай, а у нее и вправду мышцы как у мужика! Хочешь потрогать?

Девчонка рванулась. Мощно рванулась. Она была удивительно сильным созданием, эта девчонка. Обычного мужика она вырубила бы двумя ударами.

– Не дергайся, детка. – Дема сделал легкое усилие, и обнаженное тело девушки натянулось от боли, как струна. – Твоя подружка Оленька не объяснила тебе, кто я такой? Здесь не кино, милая. Я мускулы, конечно, не качаю. Просто я старый убийца. А потому советую тебе, детка, сесть на кровать и быть хорошей девочкой. Или мальчиком, не знаю, кем уж там тебе больше нравится. Во избежание неприятностей.

Он толкнул девчонку, и она полетела на кровать. Не слишком, конечно, нежно было со стороны Демида. Но что поделать? Никак ему не удавалось проявить свой гуманизм и элегантную обходительность с дамами. Условия все время оказывались неподходящими.

– Я так и думал. – Демид вытащил трофейный пистолет из кармана и кинул Антонову. Теперь у того было два пистолета – по одному в каждой руке. Не помешает с двумя такими резвыми дамочками. – Я так и думал, что ты – лесбиянка, Ольга. Я тебе не понравился. Ты даже не захотела со мной танцевать! Признайся, это была твоя ошибка, Ольга? Ты выдала себя. Если уж Я не понравился той женщине, которой захотел понравиться, то это либо полная идиотка, либо лесбиянка. На полную идиотку ты не похожа.

– Что, опять со мной на «ты»? – Фоминых улыбалась неуверенно, тянула одеяло на грудь. – Может, я и право на интимную связь опять получила?

– Получила, – пробурчал Демид. – Сейчас будет тебе интимная связь. Крики вожделения и фонтаны оргазмов. Боба, держи их на мушке. Глаз не спускай.

Бобу-Антонова, затянутого в черную маску, в черных перчатках, бессловесного, дабы не оставить отпечатков своего голоса, уговаривать не было нужно. Он торчал черной статуей у двери, и проскочить мимо него было труднее, чем прорваться между Сциллой и Харибдой.

Дема сейчас выглядел как обычно. Без маскарада. Только чуть злее был, чем обычно.

– Никогда не видел, как спариваются лесбиянки, – сказал он. – Живьем не видел. Только в кино. Ты ведь любишь кино, детка? Как тебя зовут?

– Таня. – Девчонка выглядела насмерть перепуганной. Побледнела даже. Таких монстров, как Демид, ей еще не приходилось встречать.

– Ты меня не бойся, Таня. Я против таких, как ты, ничего не имею. Я вас очень понимаю даже. Я сам старый лесбиян. Люблю женщин – что ж тут скрывать? Вот с мужиком бы я не смог. Противно. Мы сейчас кино будем делать, Танюша. По-моему, для этого какое-то приспособление нужно? Вот, типа этого.

Он поддел ногой огромный розовый резиновый член с тесемочками, лежащий на полу.

– Надевай, Таня. Судя по мужской комплекции, мужиком сегодня тебе быть.

– Да ты что? – завизжала Фоминых. – Ты что делаешь, мразь?! Я тебя...

– Ты уже пыталась меня трахнуть. – Демид резко сдернул одеяло и кинул его в угол. – Теперь твоя очередь подставляться.

– Нет, нет... Я не могу! – Соблазнительная, изумительно красивая в совершенной своей наготе, Ольга сжалась на кровати, поджала ноги. – Демид, я прошу тебя...

– Таня!.. – Демид чуть повысил голос, выразительно глянул на девчонку, и та резво соскочила с кровати, начала привязывать орудие производства к своей обритой наголо писке. – Видишь, Ольга, как девочка твоя тебя любит? Всегда готова. Никаких проблем с эрекцией. Ну, давай, что же ты стесняешься? Мы же свои люди.

Ольга со вздохом легла на спину и раздвинула ноги. И когда Татьяна вошла в нее, Демид в первый раз нажал на кнопку фотоаппарата. Сегодня он был папарацци. Эти снимки дорого стоили.

Интересно, что чувствовал Антонов, там, под черной маской? Дема готов был ручаться, что он вспотел. Он, наверное, многое видел в жизни. Но такое – вряд ли.

– Хватит, хватит. – Демид махнул рукой. – Разошлись! Молодец, Танюша! Пришлю тебе снимок на память. Прямо твоему шефу на работу, если будешь себя плохо вести. Можешь одеваться. А с вами, Ольга Игоревна, нужно еще поговорить.

– А если я ничего не скажу?

– Ты мою рожу на первые страницы газет поместила? – рявкнул Демид. Он начал выходить из себя. – Еще одно выступление с твоей стороны, и твоя п... будет там же! Крупным планом!!! Ты со мной кончай играть! Кончены игры! Быстро в другую комнату! Боба, дай пушку!

Голая, мокрая Фоминых шмыгнула в дверь, и Демид с пистолетом в руке шагнул за ней. Антонов озабоченно нахмурился. Не нравилось ему все это. Мокрухи ему только не хватало. Кто его знает, этого шизофреника Коробова, что стукнет в его раскуроченную башку?

Но все было тихо. Негромкий разговор из-за двери. Видать, Фоминых была все-таки не настолько тупой бабой, чтобы не понимать, что ни малейших шансов вывернуться у нее нет.

Потом раздался некоторый шум. Похоже, что там искали что-то, в соседней комнате. Ящиками хлопали, мебель с места на место передвигали, шуршали бумагами. Тихий возглас – и все затихло.

Дверь открылась, и оттуда вышел Коробов. Не то чтобы очень довольный – скорее слегка ошарашенный. Потрясенный. В руке он держал тоненькую папку из-под бумаг.

– Ну и дела, – сказал он. – Мать-распромать, ну и дела... Боба, увози меня отсюда скорее, пока я весь этот гадюшник не взорвал на хрен. Я, понимаешь, по логике вещей убить должен эту тварь. А я не могу. Потому что она – человек. Ты представляешь, Боба, такая мразь – и человек... Я не могу...

Боба покинул этот дом с радостью. Все прошло как по маслу. Демид даже заявил Антонову, что в его услугах больше ПОКА не нуждается. Но на душе Антонова скребли кошки. История была непонятной. Совершенно непонятной. И Антонов вляпался в нее по уши.

Глава 20

Демид не стал терять времени. Он должен был успеть сегодня, этой ночью.

Фоминых и ее подружка-любовник остались лежать связанными в квартире. Долго они так не пролежат. Утром на работе хватятся Фоминых, позвонят ей домой, а через некоторое время заявятся и к ней в квартиру. Фоминых, конечно, наплетет искусно про нападение, ограбление и прочее. Тем более, что квартира вся разворошена. Про Демида она расскажет вряд ли. Она не расскажет, что это был он, даже если ее будут пытать. Теперь у нее есть веские причины для этого.

Но убить его она захочет еще больше. Поэтому он должен спешить. Этой ночью. Этой ночью он должен успеть увидеть все своими глазами, прежде чем уберется из города.

Увидеть и остаться живым.

Раньше это называлось Тайным Обществом. Были такие в начале нашего века, и в конце прошлого, и сто, и двести, и пятьсот лет назад. Всегда находились люди, живущие вполне благополучно, обладающие и умом, и богатством, и даже властью, которых не устраивала официальная религия и идеология. Они хотели верить во что-то другое. Во что-то таинственное, мистическое и даже страшное. В КОГО-ТО, кто придет к ним, и провозгласит только их избранными, и повергнет существующий порядок, и кровавою рукой даст им еще больше ума, богатства и власти. Кто-то из этих людей действительно верил, кто-то наслаждался игрой, кто-то тешил свои самые низменные страсти.

Но всегда в самом тайном из тайных обществ были люди, которые не нуждались ни в вере, ни в богатстве, ни во власти. Они просто знали, что все это существует на самом деле – загробная жизнь, сатана, ведьмы, духи Тьмы, голодные демоны и живые трупы. Они не были фанатиками. Они были проводниками. Те силы, путь в мир людей которым закрыт был Создателем, находили себе врата в их душах. Эти люди становились послушными исполнителями темной воли. Их не жгли на кострах. На кострах жгли невинных, в которых проводники тыкали пальцем, глася: «Этот – еретик! Этот от Диавола!» И оболганные корчились в пламени, и зло торжествовало, прячась под маской добра.

Так было всегда. Фоминых была таким человеком. Она редко посещала собрания Секты. Ее роль была другая – наказывать отступников. Она защищала карха, охраняя его от людей – слабых поодиночке, но слишком многочисленных и организованных в опасную машину Государства. И теперь ей досталась самая почетная миссия – убить врага номер один. Кимвера.

Она не справилась с этой ролью. Она не убила кимвера. Она не уберегла карха. А теперь она совершила самое страшное преступление – выдала место, где проходят мессы. И Демид шел туда.

Он не был уверен, что его не опознают. Внешне он не был собой. Но внутри он был собой – Демидом Коробовым. Он был кимвером, и если бы в этой теплой компании оказался настоящий паранорм, он мог бы опознать его.

Демид не надеялся. Надежда была бы слишком роскошным подарком судьбы. Он просто шел туда, потому что выбора у него не было.

Вот. Этот дом. Старый двухэтажный дом. Маленькая табличка на двери: «Игорный клуб «Элита». Ну да, конечно. Игорный клуб, куда люди приходят ночью и не вызывают подозрений. Игорный клуб, куда пускают только членов клуба. Элиту. Никто не знает, в какие игры они играют.

Охранник в камуфляже у входа. Интересно, этот из НИХ? Нет, вряд ли. Спокойно посмотрел на удостоверение члена клуба. Не попросил раскрыть даже. Все, как сказала Фоминых. Удостоверение-то ее! Значит, настоящая охрана внутри.

Вошел. Полумрак. Свечи горят. Запах горячего парафина. Интересно, как тут у них с противопожарными мерами? Слабовато, наверное. Если сгорит однажды этот дом в одночасье, никто удивляться не станет. Это хорошо. Это на будущее.

Длинный мрачный коридор. Репродукции Босха на стенах. Или нет, пожалуй, это не Босх. Слишком модерново. Кто-то рисовал а-ля Босх, только пострашнее. Это не Ад. Это наш мир. Современные дома. Машины на улицах. И демоны, демоны, демоны. Страшные создания Тьмы, с зубами-иглами, со ртами, зияющими кровавыми ранами в животах, разрывающие людей когтями, насаживающие их на кол, жгущие их в топках. Всеобщие страх и смерть. Апокалипсис.

Демид уже знал, чему молятся люди здесь.

Он остановился, раскрыл сумку и достал оттуда маску. Треугольную красную маску. Треугольный паук с короткими, безобразными лапами и прорезями для глаз. Никто не увидит лица Демида. И он не увидит ничьего лица. Это табу. Маски все одинаковы. Они снимут маски, когда придет ИХ время. Тогда они получат новые лица. Но это будут уже не лица людей. Это будут лица Новых.

Интересно, все ли они верили в эту лабуду? Кто-то, наверное, верил.

Их будут использовать как солдат. Как батальон смертников. Они проложат дорогу ТЕМ, КТО ПРИДЕТ ПОТОМ. А люди будут убиты. Все. Их время кончится.

Демид вынул из сумки черный плащ и завернулся в него. Плащ был маловат для Демида. Он предназначался для женщины среднего роста. Для Фоминых. Для Волчицы, как она себя называла.

Его остановили у входа. Арка в виде огромной оскаленной пасти. Двое в плащах и масках – такие же безликие, как он.

– Во что играть желаете? – вежливо осведомился один из них. – На рулетке сегодня только красное.

– Черное смешается с красным, – ответил Демид. – Зеро – вот простой выход во тьму сквозь черное, и красное, и прозрачное, и золотое. Игра окупится, главное прыгнуть с двойки на пять, с семи на двадцать, с сорока пяти поставить на шесть и один назад.

Это был пароль. Дема бубнил его всю дорогу – боялся перепутать порядок слов. Отбарабанил без запинки.

– Знак, – бросил второй охранник.

Демид выпростал из-под плаща руку и показал человеку в маске. На правой его руке, на безымянном пальце, было кольцо. Золотой перстень-печатка со стилизованным изображением паука. Такой же перстень, какой подарил ему Король Крыс. Тогда Демид отказался надеть его – почувствовал опасность. Теперь выбора не было. Теперь это был перстень Ольги Фоминых. Он должен был оказаться слишком маленьким для Демида. Пальцы Демида были в полтора раза толще тонких пальчиков Волчицы. Но перстень налез без труда. Он и в самом деле был артефактом – Магическим предметом. Он сам скользнул на руку Демида, словно только и ждал этого. Он устроился на пальце удобно, он присосался к нему, как пиявка. Он не собирался больше покидать это место.

– Проходите.

Демид сделал шаг, раздвинул черную бархатную портьеру и оказался в зале.

Зал был в два этажа высотой. Он был пещерой. Конечно, это была фальшивая пещера. Но декорации были выполнены превосходно. Вода, журчащая под ногами. Капли, непрерывно падающие с сосулек-сталактитов. Холодные, неподвижные, черные каменные своды, давящие своим настороженным присутствием. Это был храм. Только вместо свечей здесь были факелы, вместо икон – муляжи трупов: распятые, с беззвучно кричащими ртами, вместо кафедры – каменный помост. И на помосте стоял человек, вовсе не похожий на человека. Он читал проповедь своим прихожанам, которых здесь было около сорока человек.

Проповедник был одет в кроваво-красный плащ, а поверх него была накинута огромная волчья шкура. Голова проповедника была волчьей. Это была всего лишь маска. Но сделано все было весьма искусно – голова волка открывала рот и вещала человеческим голосом. Выглядело это довольно жутко.

– ...И было их числом две сотни, и сказал Создатель: «Вы – новый Прилив, имя вам кимверы, и дети ваши будут зваться человеки. И будет век человеков, пока живы души кимверов. И каждой душе кимвера буде дано возвращаться в мир человеков и воплощаться в новом теле три тысячи триста тридцать три раза. Когда же число это будет измерено, душа кимвера развеяна будет и не доступны ей будут ни Ад, ни Рай. Когда же истечет срок всех кимверов и душа последнего кимвера развеяна будет, тогда истечет и срок человеков. Покинут они Средний Мир, и путь, далее им предначертанный, не известен никому. На землю придет новый Прилив. И никто не знает, каким он будет. Ибо такова воля Создателя...»

Резкий, лающий голос человека-волка эхом отражался от стен, метался между каменных столбов, и Демид невольно вздрагивал при каждом слове. Стоило ли верить этой мистической чепухе ему, Демиду Коробову, естествоиспытателю, знающему формулу ДНК, имевшему неоспоримые доказательства, что человек состоит в ближайшем родстве с шимпанзе и гориллой?

Стоило. Потому что он и был одним из этих кимверов. И теперешняя его жизнь была последним земным воплощением его души. Права на реинкарнацию он больше не имел.

– ...Никто из кимверов, вновь воплотившихся в новом человеческом теле, не знал, что он кимвер. Никто не считал сроки, прожитые ими на земле. И никто не знал, когда кончится срок человеков. Люди думали, что век их бесконечен и не придется им отвечать за прегрешения их. Убивали они друг друга, и сын на отца, и брат на брата, и бесчестье почиталось за доблесть. Все живое, что попадалось на глаза человекам, истреблено было либо приспособлено к человеку, и тем извращено в сущности своей до неузнаваемости. Ибо глух оказался человек к сущности сущего и почитал лишь себя единственным разумным в мире.

А Создатель смотрел на это без возмущения, и с удовлетворением даже, не препятствуя злодеяниям человеков – любимых своих созданий. И зло воцарилось на земле.

И нашлись создания, воспротивившиеся этому. Имя им было Абаси, и были они духами из Мира Тьмы. Сильны они были, и остановили они человеков, и угасать стал род человеческий, не достигнув еще своего злобного могущества.

Обеспокоен был Создатель, и сошла воля его на одного из Абаси, именем Кииг-Кергши. Дано ему было умение, каким не обладал ни один из братьев его. И злобою, и хитростью, и обманом изгнал Кергши братьев своих обратно в Мир Тьмы и заточил там могущественным заклинанием.

И все же Духи Тьмы, в радении своем о судьбах земных созданий, не сдались. Нашли они выход из Врат Тьмы и являлись в Средний Мир поодиночке, в попытке обуздать Кергши – сторожевого пса Создателя, охраняющего людей. Не имеют Духи Тьмы тел своих и вынуждены занимать тела людей, уподобляясь людям в человеческом телесном безобразии. Кергши же выбирал тела кимверов, и сливался с душой их, и в гнусном этом совокуплении получал союз, с которым не могли справиться сильнейшие даже из великих Духов Тьмы.

Нашелся же один из Абаси, который уподобился Создателю в умении творить живые тела. Звали его Гоор-Гот, и создал он новых тварей. Звали их кархами, и не было в мире сильнее этих тварей. И были они свирепее и прекраснее всего созданного в этом мире.

И вошел в наш город Гоор-Гот, и рек людям, которые хотели услышать: «Грядут несчастья великие для людей, ибо родится скоро человек, суть которого – ПОСЛЕДНИЙ КИМВЕР. И когда умрет он, срок человеков закончен будет. И есть еще время у людей замолить грехи свои».

Мятежный Дух Кергши узнал о приходе Гоор-Гота и пытался убить его, но тщетно. Прошли годы, и сбылось предсказание великого Гоор-Гота. Родился Последний Кимвер, и, когда стал он зрелым мужем, вошел Дух Мятежный Кергши в него и силу обрел невиданную, какой никогда не обладал в земном своем существовании. Убиты тогда были и Гоор-Гот, и все кархи. Но рано ликовал Кергши и праздновал победу. Ибо прав был Гоор-Гот, и кимвер тот был последним. И родился он на земле в три тысячи триста тридцать третий раз. А значит, ничто уже не могло спасти человеков.

И Создатель оставил своей милостью Духа Мятежного Кергши, ибо тот был уже не нужен ему. И слаб стал Кергши – Дух в теле последнего Кимвера. И восстал тогда Последний Кимвер против Кергши, и узнал Имя его, и изгнал из разума своего, заставив сторожить Врата Тьмы в теле каменном, но не человеческом.

И испугался тогда Создатель деяний своих, ибо понял он, что предначертанию его суждено сбыться и подошел срок людей, созданий его излюбленных, к концу. И сказал он: «Так и быть тому, и быть новому Приливу. Но пока жив Последний Кимвер, быть и людям. И быть сему кимверу бессмертным, не умрет он своею смертью, и погибнуть может только от руки бессмертного».

И нарушено было равновесие. Ибо новый Прилив томился в темнице небытия и жаждал явления.

– Скажите, братие, есть ли в том справедливость Создателя?! – Человек-волк поднял руки вверх, рукава его опустились и обнажили кисти его – сильные, огромные, покрытые редкой шерстью, с огромными острыми когтями на пальцах.

– Нет! – стройным, муштрованным хором воскликнула толпа.

– Достоин ли Создатель, творящий зло, того, чтобы ему следовали?!

– Не достоин! – Толпа заколыхалась, как стая растревоженных летучих мышей.

– О, карх!!! – Жрец патетически шлепнулся на колени, воздев вверх свои полузвериные лапы. – О, великий Король Крыс! Ты вернулся, избранный! Ты восстал из праха! Ты стал бессмертным! Ты пришел, чтобы наказать зло! Чтобы убить кимвера! Чтобы освободить новый Прилив!

– ...новый Прилив... – гаркнуло стадо прихожан.

– И те, кто последует за тобой, кто поможет тебе в борьбе, станут Избранными. Они не умрут вместе со всеми людьми, они станут частью нового Прилива. Они преобразятся, они станут Новыми! А люди пускай погибнут, ибо они не достойны царства на земле!

– Пускай погибнут!..

На стене сзади проповедника – на огромном экране – появилась тень исполинского волка, черная, колеблющаяся беззвучным призраком. Все это было лишь дешевым трюком – частью привычного обряда, и те, кто пришел сегодня в Храм, видели это сотню раз. Но зрелище не становилось менее страшным от этого. Огромный вурдалак с горящими угольями-глазами перебирал лапами, медленно разворачивал уродливую башку свою, готовясь к прыжку. Демид невольно втянул голову в плечи.

– О, карх! – застонала толпа. – Приди, великий Король Крыс! Убей Бессмертного! Разорви его, съешь печень его, вынь глаза его, развей душу его! Освободи новый Прилив, карх! Сделай нас Избранными, карх! И мы пойдем за тобой!

Двое в черных плащах появились из провала пещеры сбоку. Они тащили под руки толстую бабенку средних лет, обезумевшую от страха, обычную городскую обывательницу. Она даже не сопротивлялась, она только бессмысленно таращилась на происходящее и беззвучно разевала рот.

Полный золотых зубов.

– Прими, Король Крыс, жертву нашу – дань человеков, – произнес жрец-волк хриплым басом. Он положил когтистую свою лапу на голову бабенке, и та затихла, перестала дергаться. – Укрепи силы свои, великий карх, возьми тело ее, душу ее, злато ее... Недостойны носить человеки сей металл магический, но жадность их не знает границ, и исказили они предназначение солнечного дара – злата, и за то наказаны будут, и пожраны будут Солнцем сияющим и справедливым...

Демида мутило. Он едва сдерживал желание броситься на помост и содрать с этого человека волчью морду, схватить его за горло, кинуть в эту тупую толпу. Злато... Что могли знать эти оболваненные себялюбцы о сути Золота? Да, золото губило род человеческий, и в этом был рок его – нести развращение и разложение всем, кто отдавался во власть желтого металла. Но в руках сил Тьмы, представителем которых был Карх, золото становилось воистину исчадием ада – оно приобретало магическую силу, превращалось в материал для создания артефактов – оружия, по сравнению с которым самое современное оружие людей было детской игрушкой. Золото разрушало не тела людей. Оно разрушало их души.

Демид понял, почему жертвой стала именно ЭТА. На ней было слишком много золотых побрякушек. Серьги, кольца, кулоны, цепочки. Ходячий ювелирный магазин. Живая мишень.

Демид, может быть, и не выдержал бы – взорвался бы, разметал бы все это стадо, сорвал бы с людей плащи и уродливые маски. Это дорого стоило бы ему. Он чувствовал, что последние остатки хладнокровия испаряются из души его с шипением, как кипящая вода с раскаленной сковороды. Но, к счастью, кажется, никто не собирался рвать несчастную жертву на части прямо здесь, в святилище. Это место было слишком чистым для того, чтобы запятнать его настоящей кровью. Спектакль не предусматривал настоящей грязи. Все это произойдет потом, когда Мясо притащат голодному карху – отвратительному животному, которого эти людишки почитали, как Бога.

Все это было за кадром. Бог может быть страшным. Но он не может быть отвратительным до тошноты. И жертву утащили обратно. Ноги ее волочились по полу – она уже не могла идти. Она будет сидеть в своей темнице, пока не придет ее очередь. И она превратится просто в Мясо, и кровью ее будут намалеваны новые пауки на стенах.

Хватит. Достаточно для одной ночи. Он уже узнал гораздо больше, чем ему хотелось знать.

Он начал испытывать знакомое чувство. «НЕ ХОЧУ НИЧЕГО ЗНАТЬ» – называлось оно. Но теперь он не имел права на это. Он согласился играть. Он выжил, а значит, согласился на игру. Альтернатива была только одна.

Смерть.

Демид потихоньку, стараясь не привлекать внимания, двинулся к выходу. Впрочем, двинулся не в одиночку. Один из тех, что стоял рядом с ним, и дышал ему в ухо, и орал «Великий карх!», и поднимался на цыпочки, чтобы не пропустить ни одного слова волко-главого жреца, стал протискиваться вслед за ним. Хвост. Демид сжал зубы. Ладно, с одним он справится. Конечно, если это обычный человек.

Обычным человеком этот не был. Не стоило убаюкивать себя иллюзиями. ЭТОТ был паранормом. Демид ощутил мерзкое щекотание в голове. Кто-то пытался забраться к нему в мысли.

Что-то знакомое было в этом щекотании.

Напоролся. Этого следовало ожидать. Слишком уж ненадежной была охрана. ОНИ должны были подстраховаться. Сейчас они получат своего Последнего Кимвера.

Черта с два!

Демид шел медленно. «У меня схватило живот, – думал он. – Я знаю, как это кощунственно – покидать мессу до конца ее, – думал он. – Прости меня, великий карх, но если я сейчас не добегу до сортира, меня разорвет и я оскверню Храм ужасным зловонием. Прости меня, великий карх, – думал он, и сам уже верил в это, – прости жалкий грех мой, я – твой верный солдат, и умру за тебя...»

Он прошел уже половину коридора, когда человек догнал его. Догнал и схватил за руку.

– Не дури, – сказал человек едва слышным шепотом. – Сказки свои про сортир оставь. Не шифруйся, братишка. Я узнал тебя.

Человек приподнял свою маску, и в дрожащем колыхании свечей появилась образина, увидеть которую можно было только в страшном сне. Не узнать это лицо было нельзя.

– Ты сбежал, братишка? – сказал человек. – Я так и думал. Я нутром чуял, что так и будет. Ты – борзой парнишка, братан. Ты резвее даже, чем я думал. Только зря ты сюда пришел. Тут тебе не место.

Он нажал потайную кнопку в стене, скрытая дверь бесшумно поползла в сторону. Человек схватил Демида за шиворот и впихнул в темный провал. Дема кубарем покатился по невидимой крутой лестнице, дверь скользнула на место, и последний лучик света умер в кромешном мраке.

* * *

Заключенный Шагаров Федор Ананьевич сидел в кабинете оперуполномоченного. Оперуполномоченный, лейтенант Крынкин Андрей Сергеевич, вел допрос один, но подстраховался – Шагаров сидел у стены, прикованный наручниками к трубе батареи отопления. Связано это было с тем, что в милицейских кругах вор-рецидивист Шагаров имел, репутацию исключительно нехорошую. У большинства старых оперов и следователей, которым приходилось иметь с ним дело раньше, при одном упоминании его фамилии лицо перекашивалось, как от зубной боли, а руки начинали непроизвольно шарить по карманам то ли в поисках пистолета, то ли пузырька с валидолом, то ли просто пропавшего бумажника (случалось и такое).

Лейтенант Крынкин был еще молод, про Шагарова слышал только бессвязные анекдоты, а потому, когда ему спихнули дело Шагарова, не впал в уныние, но исполнился некоторого интереса и даже оптимизма. Он был уверен, что с его опытом и напористостью расколоть какого-то старикашку – раз плюнуть.

Все оказалось не так. Крынкин уже десятый раз озадаченно переводил взгляд с фотографии Шагарова в паспорте на его, так сказать, непосредственную личность. Личность, надо сказать, была отвратной. Таких уродов Андрею Сергеевичу в своей жизни еще не приходилось встречать. Но дело было вовсе не в выдающейся уродливости вора Шагарова. Мало ли несимпатичных физиономий встречается в уголовной среде?

– Шагаров Федор Ананьевич? – спросил Крынкин. – Это вы?

– Он самый, – сказал Шагаров. – Кикимора. Кикиморой меня зовут.

– Клички ваши блатные оставьте, – раздраженно сказал лейтенант. – Вот тут в паспорте написано, гражданин Шагаров, что вы – одна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения. Что-то не верится... Вам лет сорок пять, наверное. Или пятьдесят. Не больше.

Врал сам себе. Выглядел Кикимора на тридцать пять. Особенно в этом «металлическом» молодежном прикиде – словно его только что из дискотеки выдернули. И татуировка на плече была не уголовной – цветной, красивой. Такие обычно имеют любители тяжелого рока.

– Скоко написано, стоко и есть. – Шагаров дернул головой. – Я это, значится, здоровый образ жизни веду. Еробикой, сталбыть, занимаюся. Вот и сохранился хорошо.

– Вы ведь купили этот паспорт, признайтесь?

– Отчего ж? – Кикимора обиженно засопел сломанным своим носом. – Вы, гражданин начальник, мне лишнего не шейте. Пачпорт мне этот дали, когда я в семьдесят восьмом с Воркуты освобождался. Фицияльно. Я, может, оно понятно, и хотел бы тогда себе годков сбавить, чтоб вопросов поменьше было, да ведь не дали. Сказали: «Вы, гражданин преступник Шагаров, проходите по уголовным бумагам аж с двадцать пятого. Шесть судимостей, значится. А косите, что вам только тридцать лет будет. Ну, я им: «Вот и пишите, что я в двадцать пятом народился». Ведь я ж не мог им сказать, сколько мне на самом деле годов. Не поверют. Я, гражданин начальник, и сам-то не знаю, в каком годе родился. Забыл. Давно это было. Да и грамоты тогда не было.

Лейтенант Крынкин поскреб в затылке и решил этот вопрос пока оставить. Если то, что рассказывали про Кикимору, было правдой хотя бы наполовину, его уже стоило бы занести в книгу рекордов Гиннесса как самого старого действующего преступника на планете. Говаривали, что он еще самого Иосифа Джугашвили, недавнего семинариста, обучал методам экспроприации. Лейтенант Крынкин не верил в чудеса. По его мнению, не одно поколение преступников могло сменять друг друга под кличкой Кикимора и выдавать себя за вечноживущего вора для отвода глаз. Крынкин и не такое видел.

– Вы чего там в ИВС устроили? – спросил он. – Зачем однокамерников избили?

– Вот это поклеп. – Кикимора грустно заморгал воспаленными своими глазками. – Сами они там драку подняли, не поделили чего-то. Опять же, поколотили друг дружку до красных соплей. Я тута ни при чем. Я, значится, человек старый буду и в таких разборках не участвоваю. Неужели жалился кто-то?

Нет, конечно. Никто не жалился. Хотел, бы Крынкин увидеть человека, который настучал бы на вора Кикимору. Парикмахер, конечно, сотрудничал с УВД, был наседкой, но не был самоубийцей до такой степени, чтобы давать показания на Шагарова. Шагарова боялись. Шагаров не был вором в законе, он был скорее индивидуалом, художником-одиночкой, но пользовался такой жуткой репутацией в уголовной среде, что любой авторитет обходил его стороной.

Кикимора – этим словом все сказано.

– Гражданин Шагаров, – сказал лейтенант, – давайте о деле. Вы – человек опытный. Сами понимаете, чем быстрее дадите показания, чем быстрее дойдет до суда, тем быстрее кончится вся эта волынка. На этот раз – дело ясное. Влетели вы крепко. Взяли вас с поличным...

– Раньше сядешь – раньше выйдешь? – пробормотал Кикимора. – Нет, начальник, чтой-то я не понимаю, о каком таком деле вы разговор ведете? Я того, чистый перед законом, как стекло.

– Как «о каком»? – Лейтенант повысил голос. Начиналась обычная работа, и все уже было отработано – когда басом рявкать, когда по-доброму уговаривать. – Вы, гражданин Шагаров, мать твою, были задержаны со ста расфасованными граммами наркотического вещества типа кокаин в прошлую среду, в молодежном клубе «Викторио», где занимались, мать твою, наглой продажей этого наркотика среди населения. И протокол есть, и показания свидетелей, и даже видеосъемка. Чего тебе еще нужно, Шагаров? Ты влип, Шагаров, капитально, и не просто так! Мы тебя пасли уже два месяца, гада такого, чтобы ты товар свой не успел скинуть, когда брать тебя будем. И мне даже показания твои гнидские не нужны – и без них у тебя статья по наркотикам на лбу написана! Да только не верю я, что один ты работаешь! Такие дела в одиночку не делаются! Садись сейчас и пиши, мать твою, кто тебе кокаин поставляет и кто у тебя распространением занимается! Оформим тебе явку с повинной – глядишь, пару лет со срока скинем. Ты же знаешь, что тебе, как рецидивисту, сейчас до хрена лет светит! Неужто в тюряге за свою жизнь поганую не насиделся?

– Опа! – сказал рецидивист Шагаров, сделал круглые глаза и губы трубочкой. – Бля буду, на шару меня берут. Вы ко мне на «ты» не обращайтесь, гражданин милиционер. Мы с вами равноправные личностя, свободные граждане страны Рассеи. Я, честно говоря, не знаю, что это за закон такой – невинного человека ни за что цапать. Я, понимаете ли, отдыхал культурно на дискотеке, с молодежью обчался, здоровый образ жизни вел. Еробикой занимался. Я ж говорил вам. И вдруг, понимаете ли, хватают меня за белы рученьки, кидают в какую-то неправильную машину, везут, значится, в каталажку, протокола составляют. И вы мне, понимаете ли, тута такое заявляете. Это произвол! Я вот человек старый, схвачу у вас счас инфаркта, будете тогда знать как невинных людей забижать!..

– Так-так... – Опер Крынкин привстал, оперся на пудовые свои кулаки, зловеще посмотрел на Кикимору, чуть только не пустившего слезу. – На отказ идем, Шагаров? Вы мне эту чушь кончайте нести. Я и не таких артистов, как вы, ломал! Ты обнаглел вконец, Шагаров! Ты сто грамм кокаина в дискотеку притаранил! Ты сдурел вконец! Ты что его там, бесплатно раздавал в честь своего дня рожденья?

– Да, бесплатно, – буркнул Кикимора. – Сам ты кокаин, начальник. Я агентом нанялся. В фирму. Оне порошок делают. Для чистки унитазов, значится. А я ее хожу рекламирую, этот порошок-то. Это уж мое дело, на дискотеке мне его распространять или в Госдуме. У нас свобода совести.

– Мать твою! – Крынкин не утерпел, выдернул папку из ящика стола, хлопнул ею об стол. – Кому ты мозги пудришь-то, Кикимора? Вот здесь все, в этом деле! На полный срок тебе! Тут все тебе: и нары новые, и телогреечка с номером, и бензопила «Дружба»!

– В этой папочке, говоришь? – Кикимора усмехнулся едва заметно, нехорошо усмехнулся. – А ты открой папочку-то, начальник!

Мир неожиданно покачнулся в глазах лейтенанта. Выключился на мгновение белый свет и клюнул лейтенант носом. И тут же открыл глаза, вытаращил их, завертел настороженно головой – не заметил ли чего допрашиваемый? Не случалось такого раньше с лейтенантом Крынкиным, чтоб сознание он терял среди бела дня, хоть и на секунду. К доктору, пожалуй, сходить не помешает.

– Кому ты мозги пудришь-то, Кикимора? – сказал Крынкин бодрым голосом. – Вот здесь все, в этом деле! На полный срок тебе! Тут все тебе: и нары новые, и телогреечка с номером, и бензопила «Дружба»!

– В этой папочке, говоришь? – Кикимора усмехнулся, и что-то знакомое, уже виденное было в этой усмешке. – А ты открой папочку-то, начальник!

Крынкин открыл папку. И тут же захлопнул.

В папке не было ничего. Почти ничего. Один только жалкий листочек.

Быть такого не могло. Лейтенант Крынкин только двадцать минут назад, перед вызовом Шагарова, изучал это самое дело. Все здесь должно быть на месте. Протокол задержания, протокол изъятия, показания свидетелей и куча бланков экспертизы...

Руки Крынкина предательски задрожали. Он медленно, стараясь не глядеть на Кикимору, открыл папку. Там лежал листочек, исписанный раскоряченными, как тараканы, сдохшие от дихлофоса, буковками, с невероятным количеством грамматических ошибок.

«Увожаимый прокурор, – значилось в листке, – протистую протиф праизвола. Патому как пенсию мне неплотют как старому нарушитилю закону и деньге заробатаваю чесным трудом в фирме. А давича када роботал в дискатеке мня хватили роботники мелиции и били гаворя что я наркоман. И насадили низашто чесново человека. Никакех улик уних нету и быть ниможит. Прашу мня выпустит насвабоду а веновных наказать и опира крынкина чтоп непавадно было». И подпись: «Шагаров».

– Это что такое? – произнес Крынкин, наливаясь кровью. – Это что за бредятина у меня тут валяется? Где материалы?

– Там – заявление мое, – заявил Кикимора. – Которое заявление я писал вам, гражданин начальник, когда меня сюда приволокли ни за что ни про что и по почкам били. А больше я ничего не знаю. Только знаю, что время ваше все вышло, а значит, предъявляйте мне обвинение или выпускайте на волю к чертовой матери! Не имеете права меня здесь без причины гноить! Я закон знаю!

– Врешь ты, Шагаров! – Рука опера Крынкина метнулась к ручке сейфа. – Не знаю, что ты такое там с материалами сделал, сейчас разберемся. А порошочек-то твой, тут он!

– Какой порошочек? – Кикимора отвратно скривился. – Который унитазы нюхают?

Ключ почему-то торчал в скважине сейфа. Крынкин не помнил, сам ли он оставил его там или... Сердце его подпрыгнуло и уперлось в горло. Он повернул ручку и распахнул металлический ящик.

На полке лежал раскрытый пакет с серым порошком, воняюшим хлоркой. «Санитарный-2» было написано на нем.

– Порошок можете мне не возвращать, – сказал Кикимора. – Оставьте себе, для хозяйственных нужд. И почисти им себе мозги, Крынкин. Может, просвежеет...

Крынкин передвигал ноги медленно, как чугунные чушки. Весь он стал сейчас каким-то тяжелым, даже заржавелым. Он доковылял до Кикиморы и с размаху въехал в безобразную физиономию чугунным кулаком.

Кикимора слетел на пол – пролетел бы, наверное, через всю комнату, юзом по доскам, да наручники не пустили.

– Все? – сказал он, хлюпая кровью. – Претензию удовлетворил, лейтенант? Прощаю. А сейчас выпускай меня, лейтенант. У меня тут братишка объявился на свободе. Повидаться с ним мне надо, значится. Некогда мне тута в киче сидеть.

* * *

Они стояли на улице, в квартале от злополучного дома, где находился игорный клуб «Элита». Небо уже начало светлеть, и где-нибудь в поле солнце уже высунуло бы свою рыжую макушку из-за горизонта. Но в городе не было горизонта. Дома заслонили его. Только зябкий предутренний туман полосами стелился по улицам и заглядывал в окна.

– Все, мне пора, – сказал Демид. – Я пойду.

– Погодь, братишка! – Кикимора схватил его за плечо. – Ты ведь в бегах, братишка. Я помочь тебе хочу. Я с кичи смылил, чтоб тебя найти. Тебя в два счета мусора заметут, нельзя одному...

– Иди возвращайся на свою мессу. – Дема высвободился из костлявого зажима Кикиморы. – Там твои... Твои братишки. Идите ловите человеков, тащите их карху на развлечение. У меня своя дорога.

– Да ты что?.. Да чтоб я... С этими? Я тебя искал только. Мы с тобой всю эту малину пожгем. Они ж чего делают!..

Дема повернулся и пошел. Не верил он Кикиморе. Никому он сейчас не верил. Не тот был человек Кикимора, чтоб в друзья ему годиться. У него был только один друг сейчас, и друг этот был в беде.

– Свидимся еще, братишка! – донеслось ему вслед. Демид не обернулся.

Глава 21

Демид не успел дойти до своего дома. Вернее, до того медвежьего логова, которое теперь он называл своим домом. Его посетило видение.

Шарахнуло его, словно током. Так, что в глазах потемнело. Еле успел к стене прислониться, чтобы не упасть. И появилось в темноте, перед его глазами, лицо. Знакомое лицо. Только вот бледнее, чем обычно, ни кровинки. И глаза какие-то странные, желто-зеленые, с вертикальными зрачками. Глаза рыси.

Но все равно это была она.

– Демид. – Губы Леки едва шевельнулись. – Где ты, Демид? Жив ли ты?

– Жив, – сказал Демид. Вернее, попытался сказать, потому что она явно не услышала его. Связь была односторонней.

– Дема, милый, я не знаю, где ты, жив ли ты... Здесь все так плохо... Плохо. Наверное, ты умер, если не приходишь ко мне. И карх... Ты ведь собирался убить его. А теперь он пришел сюда. Он Жив. Он убил... Убил Лесных. Он осквернил Круг. И я не знаю, как остановить его. Я ничего не вижу, Дема. Я ослепла. Я в черном колодце, Дема. Я не знаю...

– Лека! – заорал Демид, без особой надежды на то, что будет услышан. – Я найду тебя. Лека!..

– Знающий. – Изображение лица девушки истаивало, превращалось в призрачную дымку. – Найди Знающего...

И пропало.

Демид стоял у стены дома и ощупывал руками грудь. Кто-нибудь посторонний, наверное, решил бы, что у него плохо с сердцем. И был бы отчасти прав. Но в настоящий момент Дема забыл о своем сердце. Он искал что-то во внутреннем кармане своей куртки.

Фотография. Вот что там было. Черно-белая фотография китайца, которую Дема извлек из «дипломата» майора Антонова. А теперь к этой фотографии добавилась открытка. Он нашел ее в ящике стола Фоминых. Но адресована она была именно Деме. Просто не дошла до своего адресата. Она была подписана теми же китайскими иероглифами, что и фотография.

Но написана открытка была по-английски. А значит, он мог прочитать ее. Наверное, когда-то Дема знал китайский. Но сейчас самое большее, что он мог пробормотать по-китайски, это «ни хао». Иероглифов он не знал вообще.

Дема повертел открытку в руках. Откуда-то из Лондона. А потом повернул открытку текстом к себе и начал читать, шевеля губами.

«Дорогой Дема, – значилось в открытке. – Прими знак from One Way. Помнишь «Глаз Шайтана»? Наверное, нет. Плохое умирает в нашей памяти, но не умирает в мире. Оно вернулось. Оно разбудило тебя. Дао – вот то единственное, что дает нам надежду. Дао открыл мне – ты в беде. Прошлое позовет тебя снова, и этот зов будет страшным. Найди Последнего, и он расскажет тебе. Он живет там, где ели думают как люди».

– One Way, – слова эти слетели с губ Демида, как дуновение горного ветерка. – Один Путь? Путь – это Дао. Что это за Путь, с которого мне дают знак? Кто дает этот знак?

Ван вэй это имя человека хранителя ты называл его шифу. Он спас твою жизнь однажды и пытается сделать это снова.

«Кто это – «Последний»? Кто это – «Знающий»?

Это неизвестно. Это новое для меня. Ищи Леку. Спаси ее.

– Хорошо, – сказал Демид. – В любом случае мне пора смываться из города. Я стал слишком желанной мишенью для многих.

* * *

Демид ехал в машине – уже в третьей попутке на своем пути. Это было небезопасно – конечно, его уже искали на выездах из города. Поэтому он не сел в автобус. Не так уж трудно найти человека по ориентировке, когда рейсовый автобус останавливается на автостанции и разморенные пассажиры вываливаются толпой – сходить в сортир и сжевать пару черствых пирожков. Дема загримировался. На этот раз он не поленился, надел темный парик и вставил темные, почти черные, контактные линзы. Усы, измененная форма носа. Он не был похож на себя теперь.

Его искали. Он чувствовал это. Искала милиция, искали и ТЕ, прислужники карха. Он ловил на себе прощупывающие взгляды. Но его не узнавали. Время его еще не пришло.

Через двенадцать часов после того, как Демид покинул город, он выскочил из кабины последнего грузовика, пожал руку шоферу, отдал ему пятерку и пошел в деревню. Деревню, где жила Лека.

* * *

В окошко тихонько постучали. Любка, которая уже полчаса ворочалась, пытаясь заснуть, на своей скрипучей деревенской кровати с панцирной сеткой, толстым тюфяком и пятью подушками, вскочила и побежала к окну.

Она ждала этого стука. Она знала, что рано или поздно он должен появиться.

Луна была кровавой. Она была ярко-красной уже третий день, и деревенские бабы говорили, что это не к добру. В отраженном свете красного прожектора луны все в саду казалось зловещим. Красноватого оттенка было и лицо человека, который стоял под окном.

Он не был знаком Любке. Он был похож на кавказца.

– Вы кто? – спросила она, едва отворив створку. Сердце ее билось испуганно. – Чего по ночам бродите? Счас папку позову. С ружьем.

– Это я. – Человек стащил с головы черный парик, аккуратно отклеил усы. – Где Лека?

– Дема! – Любка едва не бросилась Демиду на шею, чуть из окна не вывалилась. – Дема, где ты пропадал? Лека исчезла!

– Тише! – Демид приложил палец к губам. – Куда она исчезла?

– Откуда я знаю куда? Два дня уж ее дома нету. Пропала ночью, и все. И одежда ее вся дома осталась.

– А Роща? Искали там ее?

– Конечно! Там и искали. Ни слуху ни духу. Родителям уж ее позвонили сегодня. Завтра должны приехать.

– Понятно, – сказал Демид. – Ладно, Люба. Спасибо, что сказала. Пойду я. Про меня не говори никому, что видела.

– Демид! Ты ведь Леку искать пойдешь? Возьми меня с собой!

– Нет. – Демид покачал головой: – Нельзя. Не хватало только, чтоб еще и ты пропала. Не дело это – девчонкам ночью по лесу шастать.

И исчез – словно растворился в ночной темноте.

* * *

Фермер Степан Елкин тоже не спал. Он пытался заняться какой-нибудь работой. Он стоял в сарае у верстака и строгал ножку для табуретки. Только ничего у него не получалось. Не помогала работа. Не отвлекала от мрачных мыслей.

Лека пропала. Пропала его милая белая девушка. Степан давно уже не надеялся найти ключ к ее сердцу, но все равно не мог жить без ее улыбки, без ее зеленых глаз, без мимолетных фраз, оброненных ею при встрече на улице. Она нужна была ему, как глоток свежего воздуха. И теперь он задыхался.

Залаял в огороде пес – Степина овчарка, матерая зверюга по имени Курган. Залаял на непрошеного гостя и тут же замолк. Странно это было. Курган никого не признавал за своего, кроме хозяина. Степан держал пса на толстой цепи – уж очень задиристый был у того характер. Только Леку он миролюбиво обнюхивал и даже давал потрепать себя по холке.

Может быть... Степан вздрогнул и выронил рубанок из рук. Может быть, Лека вернулась?!

Степа опрометью выскочил из мастерской и побежал к калитке.

Какой-то человек сидел на корточках около конуры. Курган развалился на спине и вилял хвостом от удовольствия. Человек почесывал ему брюхо. Идиллическая была картина.

– Встать! Руки вверх! – прошипел Степан. – У меня ружье! Стрелять буду.

– Спокойно, спокойно. – Человек медленно поднялся на ноги. – Твоим ружьем, Степа, только зайца убить можно. И то если прикладом по башке попасть. Помнишь, когда мы прицел с тобой смотрели, я тебе сказал, что это брак заводской. Ты не пугай, Степа. Лучше в дом пригласи. Холодно что-то на улице.

– Ага. Беглец объявился. – Степан упер руки в боки. – Милиция тебя уже раз пять здесь искала. Полдеревни перевернула. Надо же, ты из тюрьмы сбежал! Ты знаешь, что тебя с автоматами ищут?

– Слыхал.

– Я же чувствовал, что ты уголовник! Чувствовал. Господи, с кем Лена связалась! Такая чистая, светлая девушка, и ты... Это ты ее выкрал?

– Не я. – Демид пошел к дому насупившись, засунув руки в карманы. – Зря ты меня, Степан, последними словами кроешь. Сам ведь знаешь – никакой я не уголовник. Ревность тебе глаза застилает, вот что. Я за Лекой пришел. Выручать ее нужно. И помощь мне твоя нужна. Одному не справиться.

– За что тебя в тюрьму посадили-то?

– За то, что вопросов много лишних задавал. – Демид вошел в дом, и Степа поплелся за ним. Не нравилось Степану, что этот вел себя в его доме как хозяин. Да что поделаешь?

– Чайку?

– Некогда. – Демид снял со стены длинную толстую веревку, сматывал ее в плотный клубок. – Двигать надо, Степан. Успеть надо.

– Слушай, ты! – Степан взорвался. – Ты хоть что-то мне объяснишь?! Какими ты темными делами занимаешься, что милиция за тобой охотится? И Леку во что втравил?

– Я занимался только одним делом – жил себе спокойно и никого не трогал. – Демид опустил руки и посмотрел на Степана спокойным, ясным взглядом. – Это судьба моя, Степан. Судьба такая. Необычный я человек. Думаю, это ты и сам видишь. Да только не хочу я объяснять тебе, в чем необычность моя состоит. Потому что ты – ортодоксальный христианин, Степан. И для таких, как ты, все, что не от Бога, то от Дьявола. Видишь ли, нет у меня сейчас никаких доказательств, что я – от Бога. Нет у меня ни сияния над головой, ни бороды длинной, ни смирения во взгляде, ни желания врага своего возлюбить. Я даже, как «Отче Наш» прочитать сейчас вряд ли вспомню. Но только, уверен я, что, расскажи я тебе, с какими силами мне сейчас бороться приходится, ты точно отнес бы их к силам темным, диавольским. И тебе остается только поверить мне на слово: если поможешь ты мне сейчас, греха на тебе не будет.

– Мало ли сил темных, – пробормотал Степан. – Может, и они – темные, и ты – из демонова племени. Разбирайтесь между собой сами, меня-то что втягивать?

– Я бы и не стал тебя просить помочь мне. – В глазах Демида появился ледяной отблеск. – Ты Леке помочь должен, понимаешь, дубина ты стоеросовая, славянофил хренов!

– Да ты...

– Что-нибудь необычное происходило в вашей деревне в последние два дня?

– Лека пропала.

– Знаю.

– Луна кровавая...

– Знаю. Еще?

– Трех коров задрали, – поспешно сказал Степан. – Волки. Откуда они только взялись, не пойму? Всего лишь на десять минут пастух и отлучился. Приходит, а три телки... Разорваны в клочья так, словно над ними десяток волков поработал. И ведь не съедено ни кусочка – только так, для потехи кровавой. И ни следа волчьего... Странно все это. Пастух чуть не сбрендил. В доме сейчас заперся, в лес – ни ногой.

– Ясно. – Дема угрюмо сдвинул брови. – Вот оно. Началось. Вот он тебе, Дьявол-то. Тот зверь, что коров ваших разорвал, он ведь то же самое и с людьми проделывает! Я на него и охочусь, Степан! А он, думаю, на Леку сейчас охотится.

– Господи Святый! – Степан побледнел, перекрестился. – Что ж это за зверь-то такой, Дема?

– Вурдалак, – сказал Демид. – И не говори мне, что не веришь. Если ты в Бога веришь, то и в созданий, супротивных Богу, должен поверить. Времени у меня нет убеждать тебя.

– Оружие... – Степан засуетился, заметался по клетенке. – Оружие хоть какое взять. Ружье-то у меня и вправду неисправно будет...

– Сабли у тебя нет какой-нибудь? Может, от деда осталась?

– Нет. Откуда у меня такое? – Степа смотрел на Демида как на ненормального. – Я, чай, не казак, с шашкой ходить.

– Топор есть? Большой?

– Есть! – Степа радостно понесся во двор и вернулся с огромным топором с невиданно изогнутой длинной ручкой. Топор был раскрашен зеленой и синей краской не на российский манер, и даже буковки иностранные были на топорище. – Вот! Канадский топор для лесорубов. На выставке купил два месяца назад. Не устоял – красивый уж больно. Не пользовался ни разу. Ты лезвие попробуй – острое до невозможности! Бриться можно!

– Круто! – Демид усмехнулся. – Подойдет топорик. Выходим, Степа. И Кургана возьми. Понадобится он нам сегодня.

* * *

Степан с Демидом двигались по ночному лесу. Не шли – бежали. Неслись за Курганом. Сунули в нос Кургану футболку Леки, «случайно» нашедшуюся в доме Степана (Степа порозовел, когда принес ее, но Дема смолчал, даже бровью не повел). Не должен был Курган взять след – все-таки два дня прошло да и погода не очень-то теплая была, роса по ночам выпадала. Однако гавкнул пес что-то одобрительно, глянул на парней понимающе: не подведу, мол, мужики! – и ломанул в лес. Сильное было подозрение у Степана, что не по запаху их ведет Курган, а знает что-то свое, звериное, недоступное людям. Ведь и Лека-то сама была сродни природным созданиям – неспроста зверей без слов понимала. Ну да что теперь думать? Некогда было думать. Давно Степан так не бегал. В последний раз, наверное, в армии, лет десять назад. И ведь не курил Степан Елкин, и спиртное не потреблял. А вот надо ж – дышал со свистом, в груди ломило, и кровь стучала в голове железными молотками.

Демид – что ему? Бежит как на картинке. По кочкам несется не промахиваясь, через деревья поваленные прыгает не останавливаясь. Только топор блестит в свете луны. И глаза Демидовы в темноте светятся, как у кошки. Степан никогда не видел такого у людей.

Ладно, что уж теперь-то размышлять, человек Демид или нет? Лека, поди, тоже не совсем человек. Не хотел Степан влезать во все эти тайны. Живу бы остаться.

Страшно было Степану. Бог один только знает, как страшно – до колик, до еле сдерживаемого детского плача. Только верил он в то, что защитит Бог его. И пожалуй, больше, чем в Бога, верил он сейчас в Демида. Демид (или то существо, что называло себя Демидом) не выглядел испуганным. Он был похож на человека, который знает свое дело. Они сродни были в чем-то с Курганом – хищные дикие звери, дорвавшиеся до охоты.

– Дема! – не крикнул – прохрипел, проклокотал Степан. – Погодь! Передышки дай... Сил нету!

– Пять минут. – Демид остановился. Степа с размаху упал на траву, прижался к ней, впитывая холодную силу земли. – Молодец ты, Степан. Жилистый ты человек. Есть в тебе воля. Извини, что так приходится... Будь время другое, может, и друзьями бы с тобой стали?

Степа лежал молча.

* * *

Дальше стало легче. Когда добрались до кюсото – Священной Рощи, Курган призадумался. Не мчался уже так по прямой, останавливался частенько, принюхивался, обходил кругом деревья, нагибал озадаченно голову. Никогда Степан не охотился с Курганом и не ожидал даже, что есть у его свирепого пса такие исследовательские способности. Временами переглядывались Демид с Курганом, и казалось тогда Степе, что переговариваются они молча, без слов, на зверином мысленном языке.

– Нет здесь вурдалака, – неожиданно сказал Демид. – Ушел он. Это хорошо. Нет у меня сейчас сил с ним разбираться. Да вот только Лека... Здесь ли она? Найти непросто. Здесь ведь дом ее. Для Кургана здесь все ею пахнет. Запутался наш Курган.

Пес коротко тявкнул, подтверждая слова Демида. Взгляд его был виноватым.

– Может, подождем рассвета? – предложил Степан. – Костерок пока разожжем. При свете-то Божьем сподручнее будет!

Мысль о том, что жуткого вурдалака нет в лесу, приободрила его необыкновенно. Он и сам пробовал искать Леку два прошедших дня. Он видел в лесу останки коров, разодранных зверем, и должен был признать, что такого страшного зрелища ему еще видеть не приходилось. Да и до рассвета оставалось каких-то три часа.

– Нельзя ждать, – сказал Демид. – Завтра будет плохой день. Я кое-что натворил там, в городе. Я думаю, завтра будут прочесывать не только деревню, но и этот лес. Если меня поймают... Некому будет тогда убить Зверя, Степан. Некому.

Снова в путь. Еще полчаса по болоту. Красивая, чистая Священная Роща кончилась. Местность стала настолько жуткой, что Степа уж и забыл про вурдалака. Рассказывали, что в топи этой водились такие создания, что не очень-то любят людей. Только разве что на обед. Как только не называли суеверные люди нечисть эту. Лешаки, водяные, болотники, кикиморы. А марийцы звали их на своем древнем языке – Вуд-ава, Мардэж-ава, Кудо-водыж... Только марийцы не боялись лесных духов, как русские. Они были ближе к природе, эти лесные мари. Они приносили дары Лесным, они старались задобрить их. И, говорят, лесная нечисть не трогала марийцев-черемисов, а порою и помогала даже.

Все это было давно. Смешно было верить во все эти нелепые суеверия теперь, в наш просвещенный век. И все же, когда корявая ветвь болотного вяза вцеплялась в шею Степана сухими пальцами, когда лопались пузыри болотного газа с унылым бормотанием, распространяя тухлый запах, когда голосил сыч в чаще голосом умершего ребенка, вздрагивал он, и крестился, и шептал: «Спаси и сохрани».

Показалось Степану на мгновение, что стоит на краю болота старик, покрытый весь болотной травой, с бледным толстым брюхом, зеленою нечистой бородой и когтистыми руками, достающими почти до земли. Задохнулся от страха Степан, и остановился, и бормотать начал, как бабушка в детстве учила: «Ангел мой, сохранитель мой! Сохрани мою душу, скрепи сердце мое! Враг нечистый, поди прочь от меня! Есть у меня три листа, написано все Марк, да Лука, да Никита великомученик, за грехи душу мучить, за меня Бога молить».

Моргнул, а старика-то и нет. Бросился Степа догонять скорее Демида. Тем более, что приближались они к самому нехорошему, по преданиям, месту. Русалочьему Кругу.

Кто думает, что русалки – невинные рыбочеловеческие существа, что-то вроде полудельфина-полутопмодели с обложки журнала «Плейбой», тот – жертва средств массовой информации. В Руси русалками издревна звались страшные, хотя и красивые существа. Существа, в которых превращались умершие девушки. Умершие и не похороненные по христианскому обычаю.

Русалки не были людьми. Скорее они были живыми покойниками. Над ними безжалостно надругались, когда они еще были людьми. В русалок превращались те девушки, которые стали жертвою человеческой жестокости. Те, чьи изуродованные и оскверненные лихими людьми трупы были брошены в лесу – на растерзание пожирателям падали. И, возродившись к жизни в новом качестве – качестве лесных духов, русалки мстили людям. Они заманивали заблудившихся путников бесстыдной своей красотой в болота, щекотали их до корчи, до смерти, топили их, и люди умирали с ужасной застывшей улыбкой на лице. А русалки не умирали никогда. Они уже умерли один раз, а теперь жили своей странной, загробной жизнью. Они плавали в ручьях, пели заунывные свои песни на непонятном, никому не известном языке, расчесывали свои зеленые волосы, а по четвергам, в Русальчин велик день, водили хороводы на окраине древнего леса, в Русалкином Кругу. Они не любили людей.

Степан вырос в деревне, и уж он-то знал это. Знал все эти россказни про русалок, и водяниц, и лоскотух – как только их не называли. Но не верил никогда. В Бога верил. А в этих – нет. Все это было языческими суевериями.

Четверг был три дня назад. В тот день, когда пропала Лека. И кровавая луна взошла тогда же...

Степан сжал зубы, мотнул головой, выгоняя дурные мысли. Единственное, что должен он был сделать сейчас, найти Леку. Найти, вытащить из этого мистического ада. А уж потом – все остальное. В церковь сходить, свечку поставить. Исповедаться в грехах своих, в слабости, в неверии, в потакании дьявольскому наваждению...

Демид резко остановился, и Степан налетел на него, едва не свалившись с ног.

На фоне зловещего лунного сияния ясно вычерчивались пять гигантских изломанных силуэтов. Огромные деревья переплели руки свои в невысказанной, молчаливой муке, склонили головы свои над круглой поляной, образовали пентаграмму – только не вычерченную человеком, а живую, а потому еще более таинственную.

Русалкин Круг. Сразу узнал его Степан, хоть и не видел никогда, да и видеть не мог – только разве что в страшном сне детском. Не ходили к этому месту люди. Боялись. Говаривали, что если и попадет в Русалкин Круг человек, то так просто обратно не выйдет. Если жизни и не лишится, то обезумеет, а то, и хуже того, нечистой силе станет служить верным рабом.

– Плохое место, – сказал Степан, почему-то шепотом. – Дьявольский круг.

– Хорошее место... – Степан с изумлением увидел, что Демид смотрит на Русалкин Круг с любовью и глаза его блестят от восхищения. – Боже мой... Какое чистое место... Я, наверное, когда-то был здесь. Я помню этот Круг. Но знаешь... Сейчас нам нельзя туда. Это как Храм. Нельзя входить в чужой храм с грязными ногами и нечистыми мыслями. Нельзя.

– Лека... – снова зашептал Степан. – Она что, там?

– Подожди! – Демид приложил палец к губам. – Кажется, я слышу! Они говорят мне... – Он опустился на колени, прямо в сырую острую осоку, положил руки ладонями вверх и замер.

Начинало светать. Холодный утренний ветерок пробирался между мокрыми черными ветками. Деревья на поляне тихо шелестели листьями, вздрагивая сквозь сон. Комары назойливо зудели, норовили облепить лицо, и Степан с остервенением отмахивался, давил их на ушах и на лбу, весь уже покрытый волдырями и расчесами. Над головой Демида кружился целый рой мошкары, выстраивая в воздухе причудливые серые знаки, но ни один комар почему-то не садился на лицо его. Демид сидел, как китайский божок, и не подавал признаков жизни.

Степан стоял и хлопал глазами и бездумно размазывал по лицу кровь – свою и комариную. Это был он, Степан, тот же Степан, который еще вчера с чертыханием вытаскивал проволокой насос, ухнувший в скважину, и поливал из шланга огурцы, и хлебал окрошку деревянной ложкой с обгрызенным краем, и, развалившись в тенечке под яблоней, в короткий свой послеобеденный отдых читал книгу Бушкова, поругивая себя в душе, что Бушкова, а не Павла Флоренского, но так уж устроен человек, что не хочется ему после умиротворяющего обеда читать Флоренского, и опрыскивал картошку какой-то гадостью против жуков, и ругался по телефону с партнерами из ресторана «Домино», никак не перечисляющими деньги, и чинил вечером почерневшую розетку на кухне, и скакал на одной ноге и матерился, когда его рубануло током... Это был тот же Степан, и все-таки уже совсем другой. Он не мог остаться таким же, как был до этого, до того, как в жизни его появился Демид. Демид, несомненно, был закоренелым индивидуалистом, не было у него ни малейшего желания переделывать мир к лучшему, он просто играл в какие-то свои игры. А может, и в чужие игры, против своего желания. Но Демид переделывал людей, которые с ним соприкасались. Они не могли оставаться прежними после встречи с ним. Какой-нибудь экстрасенс заявил бы, что Демид – источник мощного поля, деформирующего энергетику окружающего пространства и времени, что психическая, паранормальная энергия бьет из него ключом и заставляет людей, волею судьбы тесно соприкоснувшихся с ним, переходить на новый энергетический уровень, приспосабливаться, чтобы выжить.

Но Степану неведома была вся эта терминология. Он только почувствовал вдруг, что прежнего Степана больше нет. Прежний Степан, конечно, не умер, он растворился в Степане новом. Каким был этот новый Степан? Стал ли он выше, чище? Степа не знал. Он только почувствовал, что стал менее зависим. Менее зависим от людей, которые окружали его, опутывали его нитями ежедневных отношений, любви и ненависти, приязни и неприязни. Менее зависим от Бога? Может быть. Это не делало его более грешным. Скорее наоборот. Он уже не хотел спрашивать у Бога разрешения на каждый свой поступок. Он понял, что бессмысленно отвлекать Бога на решение своих мелких проблем. Он стал более свободным.

Или хотел стать.

– ...Там ее нет. – Демид, оказывается, уже очнулся, вышел из своего транса, уже стоял и разминал затекшие свои ноги. – Они сказали мне. Да. Я надеюсь, что я правильно понял их язык?

Демид наклонил голову и прислушался, как будто там, внутри его головы, кто-то отвечал ему, разговаривал с ним по телефону. И он услышал ответ.

– Ага. Ты думаешь? А где? Там, в кюсото?

Снова ответ, который Степа не мог услышать – только прочитать в затуманенных глазах Демида. Демид Коробов явно страдал раздвоением личности. Степан, слегка знакомый с основами психиатрии, еще вчера без тени сомнения поставил бы диагноз: шизофрения. Но теперь ему было все равно. Демид имел право и на шизофрению, и на невидимого собеседника в голове. В ситуации, в которой они оказались, только сумасшедший мог выглядеть здравомыслящим.

– Пойдем, – сказал Демид. – Я знаю. Теперь знаю. Это рядом.

Они прошлепали три километра, прежде чем добрались до этого «рядом». Они вернулись в березовую рощу. В Священную Рощу. Они уже пробегали здесь глубокой ночью, и Курган задумчиво кружил здесь между деревьев. Но тогда он не учуял Леку. Наверное, пахла она уже как-то по-другому. Не по-человечески.

Степан не сразу увидел ее. Даже когда Демид остановился, и схватил его за руку, и молча показал пальцем на большой белый нарост на старой огромной березе, он еще не понял. Курган бешено залаял, встав во весь свой собачий рост, царапая дерево передними лапами. И лишь тогда нарост зашевелился, и вскрикнул тихим жалобным голосом, и переместился выше.

– Турмоо карх, Хаас Лекаэ ми нас хейаа туо, карх веэ аэнноу! – Слова эти были произнесены на языке, не похожем на человеческий. Распев-мольба-молитва. Может быть, это был язык русалок? Но та, что произнесла эти слова, не была русалкой. Она была человеком. Девушкой. Девушкой с бледной как мел кожей, темными волосами и зелеными глазами. Только глаза ее не были такими яркими, как раньше. Они потускнели.

Это была Лека. Она висела на стволе, на высоте пяти метров, обняв дерево, вцепившись пальцами в кору. И плакала. Страх читался в ее тихом, безумном голосе.

– Убери собаку, – бросил Демид. – Она боится Кургана. Она думает, что это – карх.

– Что?! Карх? Что это такое?

– Потом... – Демид вытер руки о полы куртки и полез на дерево.

Степан оттащил упирающегося, хрипящего от возбуждения пса за ошейник в сторону и привязал к дереву. Демид карабкался по стволу ловко, но Степан не представлял, как он сможет спуститься вниз вместе с Лекой в руках и не упасть, не разбиться.

– Демид, может быть, лесенку какую-нибудь сделаем?

Дема молча миновал Леку и пополз выше. Добрался до большого сука в метре над Лекой и сел на него. Достал толстую веревку, которую недавно бесцеремонно экспроприировал у Степана, привязал ее к суку и кинул вниз. Перевесился с сука, обхватил веревку руками и ногами и заскользил вниз.

Он поравнялся с девушкой, положил руку ей на плечо и что-то тихо сказал на ухо. Но Лека вовсе не собиралась покидать дерево. Она только воскликнула что-то жалобно на своем птичьем певучем языке, вцепилась в ствол сильнее, словно пытаясь стать единым целым с березой. Демид повис на одной правой руке, ногами уперся в ствол, медленно протиснул левую руку между животом Леки и деревом, обхватил девушку, прижал к себе мертвой хваткой. Резкий рывок – пальцы Леки процарапали по коре, оставляя кровавые следы, и Демид закачался с Лекой в воздухе. Он медленно спускался вниз.

Страшный треск – сук, к которому была привязана веревка, сломался, не выдержав тяжести двух тел. Степан бросился вперед, но Демид уже шлепнулся оземь, прямо на спину. Лека вырвалась из его рук, вскочила, пытаясь убежать, но Демид вскочил, как пружина, бросился на нее, вцепился в нее, как клещ, свалил на землю. Довольно бесцеремонно он с ней обращался. Цапнул веревку и в долю секунды затянул петлю на брыкающихся ногах девушки, скрутил ее лодыжки несколькими узлами.

Степан хотел крикнуть возмущенно – мол, что это за грубое обхождение такое с девушкой, но крик застрял в его горле. Глянул на него Демид так, что понял Степа – не его это дело. Лека размахивала руками, как разъяренная фурия. Въехала Демиду в глаз кулаком – только голова Демидова мотнулась. Но Дема знал свое дело – перехватил руки девушки, завернул их за спину, кинул Леку на землю вниз лицом. Встал коленом на нежные, белые ягодицы, прижал девчонку так, что уж и шевельнуться не могла, и скрутил кисти ее веревкой. Демид спешил. Он работал, не обращая внимания на то, что кровь текла по спине его через разорванную штормовку, а глаз заплывал багровой опухолью.

– Она очень сильная, – сказал он не оборачиваясь. – Дьявольски сильная. Это я сделал ее такой. Иногда деяния рук твоих восстают против тебя...

Он извлек из рюкзака бутылку водки. Зубами сорвал с горлышка серебристый колпачок и сделал большой глоток. А потом перевернул Леку на спину, открыл ей рот и влил туда водки. Лека заорала, поперхнулась, кашлянула и затихла.

Демид налил в ладонь водки и начал растирать тело девушки.

– Помоги, – повернулся он к Степану.

Степа плюхнулся на колени, суетливо, смущенно присоединился к Демиду. Сколько раз представлял себе Степан Елкин по ночам это обнаженное тело, совершенное, соблазнительное. Как он мечтал прикоснуться к этой белой коже, вдохнуть ее запах, такой нежный и волнующий, прижаться губами к теплому животу и начать медленное путешествие... А теперь тело ее было холодным, как мрамор, кожа была почти прозрачной и неприятно липкой. И запаха человеческого от нее не исходило. Скорее это был запах растения. Он напоминал аромат высушенного березового веника.

Кожа Леки постепенно приобретала розовый оттенок, становилась все более живой. Демид развязал веревку, и девушка без сознания распласталась по земле, раскинув ноги. Степа отвернулся. Наверное, Леке неприятно было бы знать, что он стоит вот так и может видеть все, что видеть не полагается, а она даже не может прикрыться...

Демид достал из рюкзака пакет с одеждой. Вытащил оттуда трусики и стал натягивать на Леку. Как на манекен. Как в передаче «Империя страсти». Степа иногда смотрел эту неприличную передачу по ночам, хотя, конечно, это и было греховно.

– Что с ней? – спросил он.

– Лентяйка она. Самой одеваться лень. – Демид пыхтел, пытаясь надеть на Леку джинсы и удержать при этом в вертикальном положении. – Помоги, чего стоишь-то?

Степа наклонился, подхватил девушку – бесчувственную большую куклу, норовящую свалиться наземь. Грудь Леки уткнулась ему в лицо, соском прямо в глаз. Степан стоял раскорячившись, держал девчонку за талию, боялся пошевелиться, чтоб не случилась с ним какая-нибудь неудобная неожиданность. Ширинка его едва не лопалась.

– Жениться тебе надо, Степан, – проворчал Демид, не отрываясь от своего дела. – Женись. Довольно плоть свою воздержанием истязать. Не думай, что Бог тебя вознаградит за мастурбацию больше, чем за живую любовь.

– С чего ты взял?..

– Знаю. Плоть, ведь она своего требует. Не только душа. Найди себе хорошую девчонку, добрую, теплую, веселую. Детей нарожайте. Это вроде бы по-христиански. А о Леке кончай вздыхать. Не пара она тебе. Никому она не пара.

– Что, уже списал ее из разряда живущих? – Степан начал приходить в ярость. – Загубишь ты девчонку со своими жестокими замашками. Ей сейчас врач нужен. В больницу ее положить надобно. Неделя, месяц – и будет она нормальным человеком.

– Был у нее врач. Если бы не он, может быть, так хреново все и не повернулось. – Демид завершил обряд одевания, опустил Леку на землю и прислонил ее к дереву в сидячем положении. – Все, Степан. Пожалуй, теперь все. Спасибо тебе за помощь.

– Подожди... – Степан так мечтал, что весь этот кошмар когда-нибудь закончится и он забудет о нем, а теперь вдруг опешил, испугался, что больше никогда не увидит их – странную парочку, Леку и Демида, ставших ему вдруг столь дорогими и нужными. – Подожди, Дема. Я что хочу сказать... вам нельзя сейчас одним оставаться, Дема. Вы ко мне идите. Я вас спрячу. Так спрячу, что ни одна живая душа не найдет. Ей нельзя сейчас в лесу оставаться. У нее пневмония, наверное. Это ее убьет...

– Ее уже убивали, – мрачно бросил Демид. – Ее очень непросто убить, поверь мне. Но дело сейчас не в этом. Мы, конечно, можем просидеть сейчас в твоем погребе месяц-два. Но время будет упущено. Оно не стоит на месте, это неугомонное время. Оно всегда куда-то спешит. И это убьет нас гораздо вернее и надежнее, чем что бы то ни было на свете. И не только нас. Равновесие уже нарушено, Степан. И если весы не будут выровнены, все полетит в тар-тарары.

Он махнул рукой.

– Демид!.. – Степан схватил его за плечо. – Скажи мне только одно, Демид! Ты знаешь, что делаешь?

– Я? – Демид глянул задумчиво. – Я, пожалуй, нет. Но ОН, мне кажется, знает. – Дема постучал пальцем по виску. – ТОТ, ЧТО У МЕНЯ ВНУТРИ, может быть, знает. Во всяком случае, я надеюсь.

– Демид... – Руки Степана искали что-то суетливо под воротником. – Я смотрю, креста у тебя на груди нет... Ты что, некрещеный?

– Крещеный. Мама у меня – человек очень верующий. Была. Да только не ношу вот крестика...

– Возьми! – Степа снимал с шеи крестик – простой, алюминиевый, на обычной веревочке. – Охранит тебя Бог...

– Нет! – Демид отвел руку Степана. – Нельзя мне сейчас крест. Обидеться они могут. И это возьми. – Он аккуратно стащил с шеи Леки серебряный крестик на цепочке. – Сохрани. Кончится все, может быть, и доведется кресты свои снова на шеи надеть. Грехи замолить...

Степан стоял оторопело, сжимал крестики в руке, шептал что-то беззвучно. Демид наклонился, обхватил Леку и закинул себе на плечи, как мешок с картошкой. Молча зашагал в утреннем тумане. И обернулся через несколько шагов. Улыбнулся.

– Иди домой, Степа, – сказал он неожиданно теплым голосом. – Жди нас. Я думаю, мы еще объявимся. Я так думаю. Потому что теперь ты – наш человек.

И скрылся в утренней сизой дымке.

Глава 22

Демид брел по лесу и думал. Что ему еще оставалось делать? Только думать – бесконечно пережевывать в голове все то, что произошло с ним в последние недели. Не с кем ему было посоветоваться. Бестелесный собеседник его почему-то заткнулся. В последний раз подал голос, когда искали Леку. Помог найти ее. И исчез. Спрятался куда-то, в маленькую свою комнатку на нижних этажах подсознания. Может быть, отдыхал после работы, поганец этакий, пока Демид тут, в реальном мире, выбивался из последних сил. А может быть, решил немножко наказать Демида за чрезмерную строптивость и дать ему больше самостоятельности. Действуй, мол, Дема. Авось выживешь.

Демид тащил на своем горбу Леку – как Робин Гуд некогда таскал на плечах убитую косулю. Лека, конечно, не была убитой. Только и живой ее можно было назвать с натяжкой. Жизнь еще каким-то непостижимым образом держалась в этом исхудавшем, прозрачном, едва дышащем теле. Но признаков души не обнаруживалось. Может быть, душа Леки и вправду покинула это человеческое тело и вернулась домой – туда, в березовую рощу? И то, что Демид третий день тащил, уже валясь с ног от усталости, на своих плечах, было отработанным продуктом? Коматозным дистрофичным туловищем девушки (бывшей девушки, бывшей Леки, бывшей сумасшедшей кошки, которую он так любил и не мог перестать любить и сейчас), и не было смысла тащить это тело на себе и рисковать своей жизнью, оказывается, чрезвычайно важной для всего человечества (тьфу ты черт, ненавижу дешевую патетику!), и стоило поставить точку и перекрыть краники, пережать трубки, все еще заставляющие покинутое душой тело вдыхать кислород, и биться сердцем, и, пускай слабо, шевелить веками. Положить ее здесь, в лесу, на пригорке, скрестить ее руки на груди, поцеловать в последний раз в мертвенно-холодные губы, поплакать (а Демид, конечно, заплакал бы, хотя не помнил, когда плакал в последний раз. Может быть, никогда? Вот Лека – это верно, любила пожурчать слезками) и похоронить ее здесь, в лесу, в который она так мечтала вернуться. (и превратить в русалку, в живого покойника?) – Нет! – Демид сам удивился, услышав свой хриплый голос. – Нет.

Он шел к Знающему, а значит, надежда у него еще была. Проблема была лишь в одном. Демид не знал, где искать этого Знающего. Понятия не имел. Он просто брел третий день подряд по глухомани неизвестно куда. Он уже полностью вымотался. Каждый шаг отдавался стреляющей болью во всем теле, по растрескавшимся губам текла кровь, стоило только пошевелить ими, в крови были и стертые ноги. Еды было более чем достаточно, но Демид не хотел есть. Когда он ел в последний раз? Вчера, наверное. Единственное, что он сейчас ощущал, – это тяжесть. Тысячепудовую тяжесть чертова мертвого тела, навалившуюся на его плечи и шею. Дема отдал бы сейчас все на свете, только бы не тащить Это неизвестно куда.

И все равно он шел, окровавленный шаг за окровавленным шагом, и не мог ни остановиться, ни скинуть Леку с плеч. Странно это было, правда? Странно не то, что он не мог остановиться. Странно то, что он так плохо себя чувствовал. Он ведь был невероятно выносливым, человек Демид. Он сам не знал пределов терпеливости своего тела. Только удивлялся порой: Господи, неужели я еще жив? Что для него было прогуляться три денечка по лесу, с девчонкой за спиной, которая и весила-то теперь, наверное, всего килограммов сорок? Пикник на свежем воздухе. С остановочками, со скатерочкой на травке, бутербродики с ветчиной, шашлычок, пятьдесят грамм для поднятия духа, чириканье пташек, журчание ручейков, здоровый сон на свежем воздухе... Пустяк...

Он шел не останавливаясь уже целые сутки и чувствовал, что разваливается на куски. Что-то гнало его вперед, не давая передышки. Что-то заставляло его спешить. Кто-то пас его, подстегивал его хлыстом, не давая свернуть с дороги. Это было неприятно. Но это давало ему надежду. Надежду на то, что тот, кто пасет его, знает, что делает.

Последние четыре часа лес из смешанного превратился в чисто еловый. Хуже и придумать было нельзя. Тот, кто продирался хоть раз через густой ельник, которого никогда не касался человеческий топор, знает, что это такое. Здесь нет свободного, проходимого места, пусть даже и заросшего высокой травой. Здесь заняты все этажи. Ветви с маленькими, злыми иглами тянутся над самой землей, норовят сбить тебя с ног, вцепиться мертвыми сучками в голень, въехать в пах. Трудно здесь выжить молоденьким елкам – мало им света в мрачной чащобе, украли весь свет гигантские лесные исполины, что живут не один век. А потому половина невысоких елок мертвы – вытянулись метра на два-три, да не выдюжили, да так и остались стоять высохшими, растопыренными бурыми остовами, ждать, пока не подточит гниль корни их и не примет к себе сыра земля. А те елки-ельчата, что живы еще, передрались меж собой – сцепились ветками намертво, стволами перекрестились, перекрутились – никого чужого не пустят, хоть зверя, хоть человека. Как шел Демид через эту чащу, и сам уж не помнил. Не смотрел он на часы. Ловил себя только на том, что очнется – а уж отмахал еще не один километр, не ощущая ничего. Только новые кровавые царапины на лице и руках появились. Думал Демид. О себе думал. Кто он такой – человек Демид? Какова роль его? Игрушка в чужих сильных руках? Кукла, пусть сильная, но все же вынужденная быть проводником чужой воли? Робот, запрограммированный на выполнение последовательности, расписанной Фатумом по пунктам, и не имеющий права отступить от него ни на шаг?

Демид усмехнулся, может быть, в первый раз за последние дни. Демид не мог быть игрушкой. Просто не мог. Он мог быть только игроком. Самостоятельным игроком, иногда сильным, иногда пугающе слабым, иногда играющим против правил. Правда, у него не было никакой тактики. Он даже не понимал иногда толком, что творит, и полагался больше на интуицию, чем на разум. Но может быть, в том и состояла его тактика – единственная и неповторимая хитрая и непредсказуемая? В том, чтобы не иметь никакой тактики.

Единственное существо (если Его можно было назвать существом), право которого на контроль над собой Демид мог бы признать, – это Бог. Бог был абстракцией для Демида. Он не хотел молиться никому, да и не умел этого. Тем не менее Бог (или Создатель, Демид называл его так, для него это слово было более осязаемым, чем просто «Бог»), наверное, существовал. Демид уже не раз был свидетелем случаев, которые ничем, кроме как божественным вмешательством, объяснить было нельзя. Бог... Что-то более высокое, более всеобъемлющее, чем просто Дух, каким бы великим Дух ни был. Бог – не всеобщий командир, контролирующий каждый шаг своих любимых и нелюбимых созданий. Скорее наблюдатель. Первотолчок, запустивший в действие все, что существует в этой и других Вселенных. Может быть, сам до конца не знающий, что из всего этого получится. И порою вмешивающийся в ход событий, если события слишком уж выбиваются из генерального плана и грозят взорвать установившийся порядок к чертовой матери. Демид шел и думал. Вспоминал. Кстати, что там говорила Лека, когда явилась к нему в последнем видении? «Найди Знающего. Он живет там, где ели думают, как люди...» Вот они, ели-то. Сплошные елки, черт их дери, не продраться!

Дема готов был поклясться, что они действительно думают. Только мысли, наверное, у них были исключительно злобные. Не нравился им чужак, не хотели они пускать его в свой дом, не испоганенный еще присутствием человека. Может быть, это тоже был древний магический лес, как и березовая Священная Роща? А значит, был здесь и свой Хозяин. Кто он? Тот самый таинственный Знающий?

Демид споткнулся-таки о корень, невидимый под листьями, не удержался-таки, полетел кубарем вниз. Не держали его больше ноги. Лека свалилась на землю, распласталась безвольно. Так и лежали они рядом – два человека – полуживой и полумертвый. Демид перебирал ногами, разгребал ногами бурую опавшую хвою, пытался встать. Но не мог. Не было у него больше сил.

Он дотянулся до рюкзака, вытащил фляжку с водой. Сделал глоток, и жидкость ободрала болью его пересохшее горло. А потом положил рюкзак под голову и заснул.

Ты пришел, – сказал голос в его голове. Но Демид уже не слышал его.

* * *

Демид открыл глаза и обнаружил, что находится не в лесу. Место, где лежал он сейчас на глиняном полу, можно было назвать землянкой. Ниша в земле, потолок из грубо отесанных бревен, между которыми свешивались пучки старого мха. Никакой мебели. Убогое сие помещение освещал фитилек, плавающий в чашке с жиром, стоявшей просто на полу. А в углу лежала циновка, и на ней, скрестив ноги по-китайски и положив руки на колени, неподвижно сидел человек.

Очень старый человек.

Длинная белая борода свешивалась почти до пола. Длинные седые чистые волосы были завязаны в странную прическу – два хвоста длиной по полметра с двух сторон. Лицо человека было темным, почти черным. Может быть, это только слабое освещение делало его похожим на старого негра? Тем более, что глаза его были светло-голубыми, почти бесцветными. Одет старик был в буро-зеленый халат с узорами, вышитыми серебром. Странные какие-то знаки. Не китайские, не европейские, не африканские, даже не ацтекские. Какие-то нечеловеческие.

– Это знаки народа тхие, – сказал человек. – Нет уже такого народа. Вымер. Давно вымер. За две тысячи лет до того, как родился Будда.

– А халат как сохранился? – Вопрос Демйда звучал по-идиотски, но это и в самом деле интересовало его сейчас.

– Магия, – ответил человек. – Старая магия. Человек не владеет ей сейчас. Да и зачем? Зачем создавать халат, который проживет десять тысяч лет, если теперешняя одежда уже через год выйдет из моды?

– Вы – Лесной? – Демид приподнялся на локтях, крутил изумленно головой, озирался. – Вы – хозяин этого леса?

– Нет, я не принадлежу к лесным духам. Я – тот, к кому ты стремился, Демид. Я позвал тебя, и ты пришел. Мне захотелось увидеть тебя, кимвер. Я видел много кимверов. Мне захотелось увидеть кимвера в последний раз. С кимверами всегда было интересно беседовать.

Демид попытался встать на ноги, но потолок был так низок, что ему пришлось сесть, чтобы не стоять, согнувшись в три погибели.

– Что ты за человек? – спросил он.

– Я не человек, – сказал человек.

– А кто?

– Я – Бьехо.

– Viejo? «Старый»? Это же по-испански?

– Может быть. Да. Пожалуй, так. Так звал меня дон Хорхе де Касона, советник графа Мигеля Карраса Аспеликуэты. Это был очень просвещенный человек. Мне понравилось это слово – «Viejo». К тому же оно в чем-то напоминает мое настоящее имя.

– А каково твое настоящее имя?

– Забыл... – Старик улыбнулся и хитро прищурил глаза. – Или почти забыл. Да и зачем тебе мое имя, кимвер? Ты же знаешь, это опасная игрушка – твое Имя в чужих устах. Только вы, люди, так легкомысленно разбрасываетесь своим истинным Именем, сообщаете его каждому встречному.

– Стало быть, ты не человек?

– Нет. – Старик покачал головой. – Пожалуй, человеком назвать меня никак нельзя. Правда, сейчас я принял человеческий облик. Это совсем не трудно. Людям почему-то нравится, когда я являюсь к ним в образе старика. Если я появляюсь в своем естественном виде, то... Мягко скажем, реакция их меня не устраивает.

– Кто же ты? Дух?

– Нет.

– Не дух, не лесовик, не человек... Может быть, существует еще какая-нибудь разновидность разумных существ, которую я не знаю?

– Существовала, – сказал Бьехо. Голос его был тихим, мягким, шелестящим, как шорох осенней листвы. – Их было много. Очень много. И они считали себя хозяевами Земли. Они думали, что вечно будут хозяевами Земли. Так же, как люди думают сейчас.

– Они что, были бессмертными?

– Нет, они умирали. Умирали и рождались, как все на Земле. А потом просто ушли. Все ушли. Перестали существовать.

– Куда ушли?

– Не знаю. – Старик вздохнул. – Они ушли. Так велел Создатель. А потом пришли люди. Начался Цикл Людей.

– А ты?

– А я остался.

– Так ты что, один из этих?! Из Прежних? – Демид впился глазами в старика, словно пытался разглядеть через человеческую оболочку его истинную сущность.

– Да. Я один из них. Последний.

– Почему? Почему ты не ушел с ними? Почему не умер?

– Не знаю. – Безмерная усталость появилась в голосе Бьехо. – Я просто не могу умереть. Хочу и не могу. Наверное, таково мое Ка – зачем-то жить и не умирать.

– Ка?

– Ка. Предназначение.

– А почему мы встретились?

– Ка. Так предписано. Значит, тебе нужно помочь. Небо так велит.

– Ты уже помогал кому-то?

– Да. Да. – Старик слабо шевельнул рукой. – Иногда я помогаю. Помогаю, когда мне велят. Хотя я не хочу никому помогать. Я не хочу ничего. Я хочу умереть.

– Ты, наверное, многое знаешь про людей? Ты был свидетелем всей истории человечества.

– Знаю. Я знаю так много... И так мало. Я не хочу ничего знать про людей. Я устал от них. Я ничего не хочу знать. Но я пленник. Я – ученый раб. И я делаю то, что мне велят. Таково мое Ка.

– Слушай, Бьехо... – Дема сгорал от любопытства. – А эти, Прежние, они ведь были разумной расой? Какие-нибудь следы они после себя оставили?

– Никаких. Ничего такого, что люди могли бы назвать следами разумной деятельности. У нас не было технической цивилизации.

– А археологические раскопки? Они могут дать что-нибудь?

– Вряд ли... Вы ищете черепки и монеты. Кому придет в голову, что трилобиты или папоротники могли быть разумными? Или что алмазы – неспроста такие странно твердые? Или что листья деревьев могли бы быть не зелеными, а черными? У людей своя логика, Демид.

– Откуда же некоторые люди знают о существовании Прежних?

– От меня, – сказал Бьехо. – Я вовсе не делаю из этого секрета. Но вашей науке это недоступно, даже самой современной. Мы подчинялись совсем другим законам. Создания Бога бесконечно разнообразны. А поэтому все, что бы я ни рассказывал случайным людям в последние три-четыре тысячи лет, неизменно превращалось в сказки и легенды. Не пытайся найти следы Прежних, Демид. Ты только станешь создателем нового мифа.

– Понятно... – Дема почесал в затылке. В самом деле, чего он привязался к этим вымершим Прежним? Дух естествоиспытателя в нем проснулся, вот что. Небось уже о Нобелевке задумался, тщеславный кандидат, наук. Подумать только, вот это научная сенсация, мать твою! Прежние! А тут смерть на пятки наступает, Лека где-то там в лесу лежит, помирает. Карх на свободе рыскает. Делом надо заниматься, делом!

– Король Крыс, – сказал он. – Кто такой Король Крыс? Откуда он взялся, черт бы его побрал?

– Король Крыс? – Брови старика удивленно поднялись. – Я не знаю, кто это. Как он выглядит?

– Мерзко он выглядит. – Демид скривился, вспомнив волколака. – Похож на большую собаку. Невероятно силен. Морда плоская, уши круглые. Шерсть короткая, серо-розовая. Шпоры на ногах. И зубы... Зубов у него столько, что и крокодилу бы хватило. И золото очень любит.

– Это карх, – произнес Бьехо. – Карх.

– Я и сам знаю, что карх! Ты скажи мне, откуда эта напасть взялась? Почему она разумна? Почему мысли мои читать может?

– Кархи – это порченые Лесные Создания. Их создал Гоор-Гот. Были раньше такие лесные духи. Бруксы. Их почти не осталось. Люди почти истребили их. Потому что у брукс была плохая привычка – подкрадываться стаей к заблудившемуся человеку и вырывать у него из тела куски мяса, пока тот не истекал кровью. Бруксы были небольшими – величиной с крысу, черными, зубастыми и невероятно злобными. Они были даже страшнее, чем кикиморы... Знаешь, Демид, я не сторонник уничтожения любых существ. Но в случае с бруксами люди были правы. Бруксы не были Божьими тварями. Это были какие-то отходы производства природы. Мерзкое отродье. Они уничтожали все, что попадалось им на пути. И люди перебили их почти всех. Еще во времена, когда предки славян и германцев разговаривали на одном языке.

Но два десятка брукс остались в живых. Ты же знаешь – лесные твари почти бессмертны. Они не показывались на глаза человека, эти маленькие злобные черные дьяволы. Они ждали своего часа. И час их пришел.

Демон Тьмы по имени Гоор-Гот пришел к бруксам в болото в человеческом обличье. Он унес брукс с собой. Он дал им новые тела.

Я видел то, что сотворил Гоор-Гот. Это было ужасно. Кархи – так он назвал их. Он был великим мастером, абаси Гоор-Гот. Он вложил злобные души брукс в тела мутантов, которых вырастил из собак самой свирепой породы. Их было пятнадцать – кархов, потому что пять брукс не выдержали трансформации. У них не было имен. Они были просто кархами. Но они были разумны. Вполне разумны, по человеческим понятиям... Они даже могли читать мысли и разговаривать. Пятнадцать кархов – целая армия...

– Что случилось с ними?

– Они все погибли. Пришли два кимвера и перебили их. Да что рассказывать? Ты должен знать это лучше меня. Одним из кимверов был ты.

Демид все же подпрыгнул на месте. Да, он уже слышал об этом. На проповеди. «Родился Последний Кимвер, и, когда стал он зрелым мужем, вошел Дух Мятежный Кергши в него, и силу обрел невиданную, какой никогда не обладал в земном своем существовании. Убиты тогда были и Гоор-Гот, и все кархи».

– Бьехо! Понимаешь, Бьехо, я ни черта не помню об этом. Проблема у меня возникла. Выпадение памяти.

– Я знаю...

– Второй кимвер... Как его звали?

– Подожди... – Бьехо рылся в бездонной своей памяти, словно делал запрос в Интернет. – Кажется, Алексей. В этот раз его звали Алексей Куваев.

– И как же мы их перебили, этих кархов?

– У тебя был меч. Шанцин-цзянь. У твоего учителя магическая цепь. Tinsnake of Wales. [Оловянная змея из Уэльса (англ.).] Это очень сильные артефакты. И с вами был Кергши. Он был в обоих ваших разумах. Втроем вы были очень сильны.

– И все же я одного не могу понять! Вдвоем, ну пусть втроем – и пятнадцать кархов! Покрошили их за полчаса. А теперь я с одной жалкой зверюгой уже второй месяц не могу справиться! Я же все-таки кимвер! Этого Короля Крыс уже два раза убивали, а он жив! Возрождается, можно сказать, из ничего. Я сам это видел. И паранормальные способности у него такие, что он уже не на лесовика, а на Великого Духа тянет. В городе создал секту какую-то сумасшедшую имени себя. Молятся там на великого Короля Крыс...

– Он воскрес, – произнес Бьехо. – Наверное, Гоор-Готу и вправду удалось то, о чем он мне хвастался. Он смог сделать одного из кархов бессмертным. И когда бессмертный карх восстал из праха, он вобрал в себя силу остальных кархов. Их было легко убить, тех кархов. Этого так просто убить нельзя.

– А ты что, знаком был с Гоор-Готом?! – Глаза Демида полезли из орбит.

– Да. Он приходил сюда. Он говорил со мной. Он просил меня помочь. Но я... Люди сказали бы, что я смеялся. Он хотел дать мне... Что он мог дать мне? Он говорил, что может отправить меня к моим... Что может убить меня. Прекратить мою жизнь. Я смеялся. Я сказал ему, что переживу его надолго. Его земная жизнь заканчивалась. Он думал, что только начал свою земную жизнь. А печать уже была. У него. Вот здесь, на лбу. Печать смерти. Я сказал ему, что смерть его придет от троих. От человека-медведя, от девушки из-за моря и от последнего бессмертного. От тебя, Демид. Он смеялся. Но он очень испугался. Потому что Бьехо не может врать. И вот Гоор-Гота больше нет. Ты убил его, человек. А выродок его жив. Карх.

– Елки зеленые! – Демид стукнул себя кулаком по колену. – Как его убить, этого Короля Крыс, если он бессмертный? Как с ним справиться?

– А зачем с ним справляться? Оставь его в покое. По-моему, сейчас он боится тебя во сто крат больше, чем ты его. Он обжегся. Я думаю, ближайшие лет пятьдесят он не будет тебя трогать. Для него это – не срок. И для тебя, кстати, тоже. Только ты еще об этом не подозреваешь.

– Карха надо уничтожить. И чем быстрее, тем лучше. Он убивает людей.

– Ну и что? Сами люди убивают себя гораздо больше.

– Кархи могут плодиться!

– Да? – Бьехо выглядел крайне удивленным. – Не может того быть! Они не могут это делать. Это нарушит равновесие...

– Зато это могут делать люди. Я только недавно уничтожил пяток едва не родившихся уродцев. Наверное, где-то все-таки хранится генетический материал, оставленный Гоор-Готом. И они воспользовались моей линией для гестации эмбрионов! Клоны... – Демид осекся. – Впрочем, о чем я говорю? Ты же не знаешь, что такое клон...

– Не знаю. – Демид обнаружил, что старик смотрит на него с восхищением. – Что такое клон, я не знаю. Но если ты, человек, сумел создать нечто, где можно выращивать живых существ вместо утробы, то ты великий маг! Давно человеческие маги не посещали меня!

– Никакой я не маг! – Демид раздраженно посмотрел на бородатый анахронизм, сидевший в углу. Тоже еще старик Хоттабыч нашелся. – Это – дело техники. Научно-технический прогресс, понимаешь? НТП. И когда такие игрушки попадают в лапы нечистоплотных людей, они начинают творить безобразия, по сравнению с которыми жалкая магия...

– Сам ты анахронизм, – прервал его старичок. – Мне не так уж и важно, каким способом ты создаешь тела тварей. Но если ты можешь сделать это, то я не понимаю, какая еще помощь тебе требуется? Помочь тебе в борьбе с кархом может такой же, как он!

– Что?

– Сделанный так же, как он.

– Что ты хочешь этим сказать?!

Но старичок уже расплывался, растворялся в воздухе.

Нечестно это было! Демид только разговорился с ним, только подобрался к главному, и вот пожалуйста – сеанс окончен. Демид рванулся вперед, к старику, забыв о низком потолке, и въехал лбом в бревно. В глазах его потемнело, и он свалился обратно, на глиняный пол.

Глава 23

– Демид! Дема! Что с тобой?

Кто-то лупил его по щекам. И довольно сильно. Больно.

Дема открыл глаза. Лека стояла на коленях перед ним и уже замахнулась ладошкой, чтобы в очередной раз влепить ему пощечину.

– Прекратить избиение! – скомандовал Демид. – Лека, ты что, передумала?

– Что – передумала? – Лека таращилась на него, как на пришельца с того света.

– Умирать передумала?

– Я?! Я думала, это ты того... Копыта откинул.

Дема громко заржал. Лека посмотрела на него с недоумением, а потом начала хихикать – все громче и громче. Минут пять они хохотали до слез, и не могли остановиться, и катались по траве, и вытирали слезы, и суровые ели смотрели на них с раздражением – вот еще, дети малые, устроили тут концерт на полянке.

– Уф-ф, не могу! – Дема лежал на травке, и держался за живот, и смотрел в небо, и любовался озорными летними облачками. – Красота, Лека! Ей-богу, никуда уходить не хочется. Ты как насчет пикничка?

– Умираю от голода. – Лека уже запустила лапу в рюкзак и уже жевала что-то, набив щеки, как хомяк. – Слушай, по-моему, я похудела немножко. Штаны сваливаются.

– Отставить! – заорал Демид. – Рядовой Прохорова, вы чего это казенное добро без вилки жрете! Совсем культуру растеряли, понимаешь! Ну-ка, встать по стойке «смирно», пятки вместе, руки по швам. По швам, я сказал, чего вы их в карманы засовываете?

Лека фыркнула, и крошки недожеванного бутерброда полетели Демиду в лицо... Дема брезгливо отряхнулся, дотянулся до рюкзака и достал оттуда белую ткань.

– Скатерочка, – сказал он с любовью, нежно разглаживая чистую ткань на траве. – Скатерочка-самобраночка. Повернись к лесу передом, ко мне... э... ну, предположим, едой. Дема кушать хочет. Пока тут некоторые без сознаниев валялись, он, как всегда, черную работу делал. И черную работу, и мокрую работу, и всякую противную работу он делал, и все всухомятку. А сейчас Дема кушать будет. Культурно кушать. Потому как он некультурно кушать не могет, как некоторые оборванки. Потому как душа его нежная требует чистоты, красоты и всяческого отдохновения...

Так бормотал Дема, а на столе между тем появлялись всякие тарелочки в вакуумных упаковочках – и, салатики, и колбаска копченая, и рыбка специального посола, семужка розовая, ароматная, и буженинка, и хлебушек мяконький, и огурчики малосольные, и, само собой, бутылочка водочки – не какой-нибудь там импортной, с двумя Распутиными, мигающими невпопад, а нашей, местной водочки, экологически очищенной и полезной для здоровья. Удивительно, как Дема дотащил все это и не выкинул где-нибудь под кустом, но, как вам известно, Дема у нас – двужильный парень, и к тому же гурман и чревоугодник большой, и скорее скинул бы какой-нибудь другой груз, например Леку, чем свой упакованный закусон. Вот такой молодец наш Дема! Не забывает о душе! И сидит он уже перед своим дастарханом, как турецкий паша, и хлебосольно проводит рукой над скатертью, и говорит голосом ласковым, со всей культурностью.

– Садись, дорогая гостья, – говорит он. – Садись, сладкая моя Лека, и кушай, что хочешь, даже икру. Не жалко. Только кушай культурно, а то я тебе руки вырву, солнышко мое ненаглядное. Потому как мне твое крокодилье заглатывание пищи весь аппетит перешибает.

И сидят они вдвоем, и кушают интеллигентно, жуют с закрытыми ртами, и пальцы не облизывают, а вытирают культурно о штанину. И пьют они водку из маленьких хрустальных лафитничков с синими искорками на гранях (хотя у автора есть подозрение, что это простые пластмассовые стаканы, но кто теперь докажет?), и ведут приятный разговор.

– Демид, где мы?

– Черт его знает. Ик! – Дему одолел приступ икоты, и он сделал большой глоток из фляжки. – Где-то в еловом лесу. Ты сама-то хоть что-нибудь помнишь, Лека?

– Ты пропал. Говорили, тебя в тюрьму посадили. Я совсем одна осталась. И Лесные позвали... Позвали меня в Круг. Они сказали, что все расскажут мне. Но карх пришел раньше меня. Он убил всех. А дальше... Я не помню ничего. Я только помню, что кто-то сказал мне, что надо найти Знающего.

– Я нашел Знающего. – Дема вдруг посерьезнел, даже жевать перестал. – Знает-то он, судя по всему, много, да так ничего мне толком и не сказал. Впрочем, одну неплохую мыслишку подкинул...

– Кто он, этот Знающий? Откуда он?

– Я думаю, он оттуда. – Дема ткнул пальцем в небо. – От Создателя нашего. Посол по спецпоручениям. Старый, как мезозойская эра. И уставший до чертиков. Меня, Лека, судя по всему, снова втянули в большую игру со сплошными летальными исходами. Хотя задача на теперешний момент проста. Надо убить этого Короля Крыс. Карха. Иначе он убьет меня. Я ему почему-то очень не нравлюсь.

А дальше Демид вкратце рассказал, кто такой карх и откуда он взялся. Рассказал и о культе Короля Крыс в городе. Поведал, за что его запихнули в тюрьму и как он оттуда выбрался.

Но о самом главном Дема почему-то промолчал. Наверное, из скромности. Ничего не сказал о том, что он – Последний Кимвер и все страсти разгорелись из-за его скромной персоны. О том, что, как только земной срок его закончится, закончится и Время Человеков.

Страхи-то какие.

Пожалуй, Дема и сам в это не очень-то верил. Вовсе не хотелось ему быть такой значительной фигурой, да еще и подлежащей торжественному закланию. И уж тем более не хотелось ему быть Бессмертным. Насмотрелся он только что на одного бессмертного. Не похоже было, чтобы Бьехо получал какое-то удовольствие от своей бессмертности. Он выглядел как человек, который очень хотел умереть. Он устал от жизни.

– А я? – спросила Лека. – Что ты обо мне расскажешь?

– Ничего хорошего. Получил я твой телепатический сигнал, что, мол, плохо тебе. Бросил я все свои дела в городе и помчался тебя выручать, сокровище ты мое. Еле нашел тебя – в лесу, на березе, голую и окоченевшую. И что ты думаешь? Вместо того чтобы с радостью кинуться ко мне в объятия, ты устроила безобразную потасовку. Кричала на каком-то неприличном языке, кулаком мне в глаз засветила! Вот, фонарь видишь? – Дема дотронулся до лилового синяка на скуле. – Твоя работа! Степка – свидетель.

– Прости. – Лека скромно потупила глаза. – Демочка, милый мой! Спасибо тебе.

Она встала, подошла к Демиду сзади и обняла его за шею. Так и стояла и молчала, и пахло от нее теперь уже не березовыми вениками, а, как прежде, тепло и привычно, и Демид даже закрыл глаза и подумал, что, может быть, и не было той дикой ночи у Русалкиного Круга, и бешеного трехдневного марш-броска по непроходимой чаще с полутрупом Леки на плечах, и вообще ничего не было. Есть только этот пикничок на полянке и милая девушка Лека, по-прежнему такая красивая и желанная, что дух захватывает. И не только дух...

– Знаешь, Лека, чего я сейчас хочу? – спросил Демид сиплым голосом.

– Чего?

Демид сообщил ей о своем желании на ушко, и Лека улыбнулась и порозовела. Ей очень понравилась Демина мысль.

А ели были опять недовольны. Что за люди такие невоспитанные! Вытворяют что хотят! То хохочут, то кувыркаются в голом виде по всей поляне. Никакого понятия о скромности!

* * *

Лека и Демид возвращались в город. Окружным путем, через две соседние области. И сейчас тряслись в дорогом купе спального вагона фирменного поезда. Почему-то показалось Демиду, что в электричке, где можно свободно шнырять по проходам, легче их вычислить и найти. Да только куда деваться? Вот он, родной вокзал. Приближается, черт бы его побрал. Как ни крутись, мимо все равно не проедешь.

Дема снова был замаскирован. А вот Лека... Демид надеялся, что в ориентировках, что раздавали милиционерам, не было ее фотографии. Она-то тут при чем? Собак не выращивала, из тюрьмы не драпала.

Dum spiro, spero. [Пока дышу, надеюсь (лат.).]

– Дем... – Лека прижалась к Демиду, смотрела, как мелькают в окне первые городские дома в желтых квадратиках вечерних огней. – Страшно мне. Заметут нас в городе, как котят. Нужно нам было оставаться там, в лесу.

– Ну, милая... – Дема развел руками. – Такого я от тебя не ожидал. Я думал, ты романтик в душе. Ты представь только – нашел бы нас карх, этот веселый розовый волчонок, в лесу. Употребил бы в пищу. И все – никакой славы, только размазанные клочки кровавой слизи в траве. А тут, в городе!.. Наши с тобой портреты на всех заборах с надписью: «WANTED» [Разыскивается (англ.).]. Крупным планом в газете: «Монструоз двадцатого века со своей кровожадной помощницей наконец-то изловлен российскими внутренними органами!» Наши мордовороты с оскаленными клыками на всю полосу. «Экономика страны сразу пошла на поправку! Оказывается, зловредные оборотни Коробов и Прохорова пожирали не только невинных людей, но и денежные финансы! Подкупали честных чиновников, задерживали выплату зарплаты, продавали детей американским цыганам, двигали НАТО на восток, развращали здоровый дух нации». Напишем мемуары, как мы шпионили в пользу Бангладеша и топили радиоактивные отходы в кремлевском сортире. Будем приговорены к высшей мере, великодушно помилованы президентом и пристрелены при пятой попытке к бегству.

– Нет, в самом деле, что ты задумал, ненормальный?

– Увидишь. – Демид усмехнулся, и Леке стало не по себе. Видела она уже такое выражение его лица. Спокойной жизни оно не предвещало.

Коробов взял след.

* * *

Демид чувствовал себя довольно неуверенно. До этого он нагло, в открытую, пересекал необозримые просторы родной Отчизны, уже числясь во всероссийском розыске. Но тогда что-то внутри его говорило, что настоящей опасности нет. Мастера своего дела, настоящие профессионалы, не попались ему на том пути. Промахнулись, ошиблись, искали его не там, где следовало. Но теперь это же что-то навязчиво шебуршилось у него в душе, ежилось от страха. Сейчас вокзал был опасен.

«Настоящий профессионал» означало теперь не только специалиста по наружному наблюдению. Это мог быть и настоящий убийца. Если уж Демид был такой важной картой в этой игре, то не стоило играть с ним дальше. Безопаснее было кинуть его карту на стол. Открыть козырь. Кинуть карту Демида на черный шершавый стол асфальта, в лужу его собственной крови. Прострелить карту в самое сердце, и дело с концом.

«Там есть кто-нибудь, на вокзале? Кто-то из серьезных людей?»

Снова за советом. К внутреннему «Я». Он всегда давал хорошие советы. Демид уже начал относиться к нему с уважением. Хороших советчиков стоит уважать. Тем более, когда они внутри тебя. Очень удобно. Справочная программа в башке. Подвел стрелочку к нужному значку, кликнул мышкой – и «Help» на весь экран. К тому же русифицированный.

Не знаю.

«Как – не знаешь?! – Демид даже опешил. – На кой черт ты мне тогда даден? Может, у тебя там сломалось что-нибудь? Слесаря-наладчика надо вызвать? Оттуда, из небесной мастерской?»

Глупая шутка, я это лишь только ты сам. Не забывай, есть предел, я больше твоя память нежели способность к сканированию.

Тьфу ты!

Вылезли в коридор. Пассажирский народ уже повыскакивал из своих купейных клетушек, прилип носами к окнам. Поезд то ускорял ход, вздрагивая и клацая всем своим огромным членистым телом, то тормозил, он уже скользил по рельсам города, но никак не мог добраться до места, где мог бы встать и отдохнуть.

С шипением выбросить кубометры сжатого воздуха, кубометры сжатых пассажиров и расслабиться.

Четыре бабенки, стоявшие рядом с Демидом, оживленно показывали пальцами в окно, и обсуждали все, что попадалось им на глаза. Громко обсуждали. Разговаривали, не боясь, что кто-то подслушает их разговор.

Потому что говорили они на английском.

Они были иностранками, эти четыре тетки. Одна из них, стандартно крашенная блондинка, девушка лет сорока, а-ля Джейн Фонда восьмидесятых годов, с мускулистыми ногами, затянутыми в черные джинсы, точно была американкой. Судя по тому, как она восклицала «no way» [Не важно (англ.).] по поводу и без повода, по тому, как тянула свое «yeah...» [Да (амер.).], она заслуживала на грудь таблички: «I'm American. I'm looking for some knick-knacks. Do you accept credit cards?» [Я – американка. Ищу какие-нибудь сувенирчики. Кредитные карты принимаете? (англ.).]

Вторая была ростом повыше Демида, лет тридцати пяти, этакая сухощавая кобылица, с унылым лошадиным лицом, с плечами, напоминавшими по форме вешалку для одежды. На вешалке этой висел совершенно мужской широченный пиджак, болтавшийся из стороны в сторону при каждом покачивании поезда. Мало того, пиджак был дополнен вполне мужской (без всяких скидок на Unisex) рубашкой и абсолютно мужским галстуком в желто-коричневую бухгалтерскую клеточку. Правда, ниже пояса все же наблюдались обычные синие джинсы и ковбойские сапоги. Дема скорее ожидал бы обнаружить там брюки со стрелочками и лаковые черные туфли сорок третьего размера.

Разговаривал сей субъект непонятного пола мало. И с таким странным акцентом, что Дема не понимал ни слова. Не так уж хорошо знал Демид английский. Вот Лека – да! Она щебетала, как попугайчик. Работа у нее такая была.

– Слышишь, Лека? – Дема тихо толкнул локтем свою попутчицу. – Вот эта лошадка в пинжаке цвета навоза, она откуда? Акцент у нее жуткий. Из Голландии, что ли?

– Англичанка она, – сказала Лека, не отрываясь взглядом от окна. – Это йоркширский диалект. «Ми модэ» вместо «май мазэ».

При слове «йоркширский» тетка вздрогнула и внимательно посмотрела на Леку.

– А остальные две? Вон та брюнеточка с розовой попкой? Она откуда?

Попка была действительно что надо. Девушка небольшого росточка в черной кожаной куртке облокотилась локтями на поручень окна и выпятила ягодицы, туго обтянутые розовыми трикотажными леггинсами. Сразу было видно, что никаких трусиков под этими леггинсами нет. Вторая брюнетка имела квадратное мощное туловище, внушительный бесформенный бюст, кепку с козырьком на голове и была одета в синий свитер и ярко-оранжевый жилет. Она настолько напоминала укладчицу асфальта, что хотелось дать ей в руки совковую лопату и крикнуть грозным начальственным голосом: «Марьстепанна, чё простаиваешь-то?! А ну, за работу!»

– Эта симпампулька – с явным испанским или итальянским акцентом, а тетка в кепке – наверное, американка, во всяком случае, англоязычная. – Лека говорила едва слышно. – Только ты на эту задницу зря таращишься. Тут тебе ничего не светит. У этих четырех дамочек ориентация того, не совсем нормальная.

– То есть они что, «голубые», что ли? – Демид еле сдержался, чтобы не повернуться к бабенкам немедленно и не начать их бесцеремонно разглядывать, как кенгуру в зоопарке.

– Баб «голубых» не бывает, – терпеливо объяснила Лека. – «Голубые» – это мужики. А этих называют «розовыми».

Демид стоял и вслушивался, и наконец-то начал улавливать обрывки разговоров. Только теперь до Демида начало доходить, в чем состояла странность четырех дамочек. Блондинка сообщила, что сделала себе стерилизацию, перевязала трубы, и все дружно выразили удивление: на кой, мол, shit [Черт (англ.).], она это сделала, ведь само собой разумеется, что она doesn't fuck with men [Не трахается с мужиками (англ.).]. На что блондинка заявила, что сделала это на случай войны – если в United States начнется война, то ее могут изнасиловать эти самые men [Мужики (англ.).], которые, как известно, все animals [Животные (англ.).].

Такой убийственно бредовый аргумент, как ни странно, удовлетворил «лошадь» и «асфальтоукладчицу», они дружно закивали, затараторили о чем-то своем, лесбиянском. Маленькая брюнетка молча стояла и смотрела в окно. Грустно смотрела.

– Как ты думаешь, – спросил Демид Леку, – она совсем «розовая»? Она похожа на обычную девчонку. И компания этих теток, по-моему, ей не очень-то нравится.

– Может быть. – Лека бросила взгляд украдкой на объект изучения. – Может быть, она – «В» [Бисексуал]. Но вот эта мымра в рыжем жилете – ее «мужик». И эта мымра, скорее всего, платит за все удовольствия. Сам понимаешь, если тебе платят, то нужно работать. Даже если работа тебе не нравится.

– Я хочу с ней поговорить...

Поезд лязгнул металлом, остановился, и весь народец тут же оживился, схватился за свои сумки-чемоданы, желая побыстрее вырваться из душного вагона. Но не тут-то было. Какая-то заминка произошла на выходе. Демид вытянул шею, пытаясь увидеть хоть что-нибудь через окно.

Ага. Понятно. Два милиционера вошли в вагон, начали проверку документов. Возились с пассажирами там, на выходе. Не спешили. Правильно, куда спешить-то? Демид уже здесь, никуда он не денется. Эти двое блюстителей закона еще не знали, что он стоит здесь, в коридоре. Они вообще никогда не видели его. Но они узнают его, если увидят. Потому что они искали их. Искали Демида и Леку. Демид был в этом уверен.

– Добрый день, леди, – быстро произнесла по-английски Лека. – Мы рады приветствовать вас в нашем городе.

Английский язык Леки был безупречен. Даже тупой Демид понимал его.

– Здравствуйте.

Тетки заулыбались, оживились, словно давно ожидали, когда Лека заговорит с ними. Блондинка бросила на Леку такой оценивающий, ощупывающий взгляд, что у Демида невольно зачесались кулаки. А Лека – что ей? Даже не порозовела. Ответила на этот взгляд чуть ли не призывно. Sex appeal [Сексуальный призыв (англ.).].

– Извините, что я вмешиваюсь в ваш разговор, – продолжила Лека. – Извините. Но мне кажется, у нас есть кое-что общее. Меня зовут Ирина Дегтярева. Я активистка движения «Любовь без границ» нашего города. Вы понимаете, что это значит... Сексуальное меньшинство. У нас в России существуют определенные проблемы с этим. Мы вынуждены бороться за свои права любить человека своего пола.

– О да, да! Приятно познакомиться! – Дамочки закивали. – Мы встречались в разных городах России с активистками... С представителями нетрадиционной сексуальной ориентации. Но честно говоря, мы не встретили определенных трудностей в нашем общении. В Москве нам очень понравилось. Там больше свободы для нетрадиционно ориентированных, чем даже в некоторых штатах США.

– Вам повезло. – Лека заговорщически сдвинула брови. – Но вы же знаете, что в постсоветской России еще достаточно атавизмов. Мужчины... Животные. Это все их происки. В нашем городе все иначе. Плохо, что вас не предупредили. В нашем городе можно выглядеть только традиционалом. Иначе вы можете иметь большие неприятности. Штраф, депортация, унизительные допросы в полицейском участке.

Тетки заметно испугались. «Лошадь» в пиджаке даже побледнела. Она, наверное, уже вообразила, что страшные советские милиционеры с саблями и звездами на ушанках сейчас набросятся на нее и поволокут в кутузку. А может быть, даже и изнасилуют.

– Но ведь мы выглядим вполне обычно, – произнесла она, дико коверкая слова на своем йоркширском. – И нам не должно ничего угрожать. Мы есть неприкосновенные лица...

– Не беспокойтесь! – Лека стерла тревожное выражение со своей физиономии и разразилась ярчайшей фальшивой улыбкой. – Это Иван Сидоров, мой телохранитель. – Она ткнула пальцем в Демида. – Он воевал в Эфиопии, Афганистане и Чечне. Он настоящий профессионал.

– О, как хорошо! – восхитились тетки.

Демид стоял молча. Он не пытался выглядеть как Шварценеггер или Ван Дамм. Он и без того выглядел довольно устрашающе. Небритый после недельных блужданий по лесу. Потный и мрачный.

– Мы можем помочь вам устроиться в лучшую гостиницу, – продолжала щебетать Лека, все быстрее и быстрее, потому что очередь их двигалась и приближалась к проверяющим документы ментам. – Мы поможем вам связаться с представителями нашей организации. Но вы должны представить меня и Ивана как иностранцев. Мы – известные борцы за свободу секса, пардон, за свободу ориентации, нас могут узнать. Нас могут преследовать. Представьте нас как членов вашей туристической группы. И постарайтесь не показывать ваши документы. Никакие. Это опасно. Вас могут внести в список. Могут забрать документы, деньги...

Уф-ф...

Очередь подошла. Помогай, судьба. Они остались последними пассажирами в вагоне.

– Sure, – сказала «лошадка». – I'll try. Hope cope. Just in case, I am Leticia. [Конечно. Я попытаюсь. Надеюсь, что справлюсь. Кстати, меня зовут Петиция (англ.).]

– Ваши документы, – с вежливой улыбкой произнес милиционер в чине лейтенанта. Он выглядел очень культурно. Он был строен, гладко выбрит, и от него пахло французским одеколоном «Egoiste». Никак он не был похож на казака с шашкой. Второй милиционер был огромен ростом, румян и круглолиц. Пахло от него похуже, чем от лейтенанта, но опасным он тоже не выглядел.

Летиция медленно подняла свой пластмассовый кейс и вручила его лейтенанту. Лейтенант стоял, недоуменно хлопал глазами и держал открытый чемоданчик в вытянутых руках, а Летиция рылась в нем, бормоча что-то под нос. Наконец она нашла то, что искала, захлопнула кейс на замки и взяла его из рук оторопевшего и вспотевшего блюстителя закона.

В руках ее была небольшая черная книжечка. Разговорник. И никаких документов.

Она долго листала свою книжицу, шелестела страницами и наконец произнесла, читая по слогам:

– Ми туристи из Ю-Эс-Эй. Нам очьен нравьитса ваш город. Спасьибо. Поджалюста.

– Предъявите ваши документы, пожалуйста. – Лейтенант был настойчив в своей вежливости. – Документы, понимаете? Паспорт. – Он помахал в воздухе руками, изобразив что-то прямоугольное.

«Лошадка» Летиция снова уткнулась в свою книженцию. На этот раз она выдала следующее:

– Ми а трэвэлинг, э... путьешетвуем по Россия. Нас шьест человьек. Большой тьеатр очьен хороши. Нам понравилса очьен. Кразная площьяд, Кремлин... Поджалюста.

Здоровяк мент на заднем плане не выдержал и прыснул в кулак, маскируя свой смех под кашель.

– Слышь, Виталь, – сказал он негромко. – Она ведь по-нашему не рубит. Совершенно. Ты английский знаешь? Я немецкий в школе проходил.

– Знаю немножко. – Лейтенант лихорадочно соображал, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. – Как нас там учили-то?

–...И ми би хотьель вибрать что-ньибуд из рашен соувэниров, нацримьер матрошька... – Летиция читала свой разговорник, как карманный молитвенник, расставляя ударения в самых неожиданных местах. – Поджалюста.

В таинственном слове «поджалюста» ударение неизменно приходилось на первый слог.

– Дуюспикынглиш? – гордо произнес лейтенант. Произношение его было полно гордости за русскую фонетику.

– Да! – воскликнула на английском Летиция. – Конечно! Какое счастье встретить хоть одного идиота, который знает пару слов на английском. Хотя я уверена, тупое ты полицейское животное, что больше ты не знаешь ни черта. Но это не имеет никакого значения. Я могу разговаривать хоть три часа, но добьюсь своего...

Она тараторила с дикой скоростью, и слова ее сливались в сплошное йоркширское жужжание, непереводимое даже для Демида. Она говорила и говорила и вовсе не собиралась останавливать своего словесного потока.

– Что она говорит? – поинтересовался румяный.

– Да ничего интересного... – Лейтенант пожал плечами. – Погода, говорит, хорошая. И мужики им наши очень нравятся. Орлы мы, говорит. Особенно такие, как ты, Петя. Если б тебе, говорит, Петя, еще мозги в твою голову засунуть, ты бы на Западе за принца сошел.

– Ладно шутить... – Милиционер Петя махнул рукой, говорил вполголоса. – Вон та классная девчонка. – Он показал глазами на Леку. – С ней бы я поговорил. По-английски. Девочка – супер! Худющая только.

– Это у них диеты такие. Не жрут ничего.

– Чё делать-то будем?

– Да ничего! Пускай чешут себе. А то у меня уже голова трещит. И так ясно, что это не те, кто нам нужен.

– А парень-то, который с ними? Вроде похож маленько.

– Сейчас мы его проверим...

– Вуменс, ю гоу! – Лейтенант снова обаятельно улыбнулся, развел руками, приглашая к выходу. Когда Дема проходил мимо него, душка-милиционер придержал его за рукав. – А вы? – сказал он. – Тоже из Ю-Эс-Эй? Фамилия ваша как?

– Ye, – произнес Демид, даже не делая попытки улыбнуться. – I am from ass, old fellow [Да. Я – из задницы, приятель (англ.).]. – Он почесал переносицу, пытаясь вспомнить какую-нибудь фразу на испанском. – Y, hablando de este modo, cerro tras si la puerta у echo a andar por la escalera abajo [И с этими словами он закрыл за собой дверь и стал спускаться вниз по лестнице (исп.).].

Маленькая брюнетка обернулась и бросила на него заинтересованный взгляд. Не была она похожа на стопроцентную лесбиянку, хоть ты тресни!

– Гуд бай, Америка, – сказал лейтенант. – Жалко, нашего языка не понимаешь, парень. Рассказал бы чего интересненькое, как у вас люди живут. Интересно, которая из этих бабенок твоя?

– Veremos [Увидим (исп.).], – сказал Дема. И отдал честь двумя пальцами, на американский манер.

Глава 24

Свечерело уже изрядно. В синем полумраке зажглись первые фонари. Стояли самые долгие дни лета, а значит, время было уже ближе к одиннадцати. Автобусы уже не ходили. Впрочем, какие автобусы? Иностранцы, кажется, не ездят на автобусах.

Лека и три иностранные дамочки стояли тесной кучкой и что-то живо обсуждали на английском. Наверное, что-нибудь розово-голубое.

– Se ve que tu hablas en Espano, Ivan? [Ты, оказывается, говоришь на испанском, Иван? (исп.)] – Маленькая брюнетка тронула Демида за руку.

– Un poco. Y mi nombre no es Ivan. Ademas, mi amiga no es lesbiana. [Немного. И я не Иван. Кроме того, моя подружка – не лесбиянка (исп.).]

– Я догадалась.

– Кто-нибудь из них говорит на испанском?

– Никто. Они – тупые янки.

– А ты?

– Я – испанка.

– Наверное, тоже тупая, если связалась с ними. Как тебя зовут?

– Лурдес. Меня зовут Лурдес.

– Мы в большой опасности, Лурдес. Ты хочешь мне помочь?

– Да. Но что я могу сделать здесь, в чужой стране?

– Сейчас ты скажешь им пару слов. Ты скажешь им то, что сейчас скажу тебе я.

Демид приблизил губы к уху девушки и начал медленно, подбирая испанские слова, объяснять ей свой план. Дневная жара спала, и ласковый ветерок с недалекой Волги мягко шевелил темные волосы Лурдес.

Демид очень любил это время суток. Багровые отсветы солнца, утонувшего за далекими холмами. Добрый шепот лип, желтый отблеск фонарей на умытом асфальте. Ему так хотелось брести сейчас домой, в свою комнату, где так давно он не был, брести не спеша, вдыхая ночной свежий воздух и загадочно улыбаясь редким прохожим.

Но нет. Нет. Они были в опасности. Разговор с двумя милиционерами в вагоне – это так, ерунда. Детский лепет. Это, конечно, не профессионалы. Не те профессионалы, которых стоит бояться.

Его легко выпустили из города. Можно сказать, выпихнули со злорадным удовольствием. Но обратный путь ему был закрыт.

На вокзале был человек. Профессионал. Хоть один, но был. Не мог не быть. Демид не видел его, не мог опознать в толпе пассажиров, и это настораживало его еще больше. Ловушка медленно смыкала свои створки, чтобы захлопнуть их с резким лязгом, не оставить шанса на выход. Демиду нужно было просчитать каждое свое действие, насколько это было возможно, с учетом всех вероятных вариантов развития ситуации. Или не рассчитывать вообще ничего. Положиться на интуицию, на быстроту реакции. И на везение.

Когда-то его считали везунчиком. Сейчас бы Демид о себе такого не сказал.

– Ты поняла? – спросил он Лурдес.

– Да.

– Тогда вперед!

Лурдес подошла решительным шагом к своей подружке – «асфальтоукладчице».

– Тельма, – сказала она по-английски, – ты любишь приключения? Я знаю, ты всегда любила влезть в какое-нибудь дерьмо.

– Да, детка. – Тельма положила свою могучую лапу на розовую попку Лурдес и прижала ее к себе. – Помнишь, тогда, в этом fuckin Уругвае? Как мы драпали от этих fuckin копов? Я вмазала в баре в морду кому-то не тому. Он приставал ко мне, скотина. Он оказался троюродным братом местного начальника полиции. У них у всех там по миллиону троюродных братьев, у этих fuckin уругвайцев. Мы еле сбежали. Я успела поменять колесо за минуту до того, как эти обезьяны умудрились завести мотор своего разваливающегося «шевроле», fuckin «шевроле», древнего, как моя мамочка. Мы сбежали.

– Прекрати меня щупать, – прошипела испанка. – Нам же сказали, что здесь это не разрешено. Иван говорит, что нам сели на хвост. Их узнали. Полиция узнала Ирину. И они уже узнали тебя. Ты забыла, как наскандалила в этом little town? [Городишке (англ.).] Как он называется? Суздаль?

– Суздаль. Это недалеко отсюда. Меня отпустили тогда. Дурацкий городишко. Нормальной «травки» и то не достать!

– Тебе ничего не простили. Нужно смываться.

– Берем такси.

– Такси не годится, – встрял Демид. – И убери лапу с задницы Лурдес, Тельма, тебе же сказали.

– Мне нравится этот парень, – сказала Тельма хриплым голосом. – Хотя он и скотина. Когда я напьюсь, Иван, я высеку наскальную живопись на твоей морде.

Но руку все же убрала.

– Такси не годится, – повторил Демид. – Мы не влезем туда вшестером. Нам нужно что-то побольше.

Все уже отвлеклись и слушали их, напряженно блестя глазами в полумраке. Ситуация возбуждала их, полуженщин-полумужчин, искателей приключений. Они не брыкались, не качали права. Они уже навидались кое-чего в России. А Тельма в рыжем жилете оказалась не только асфальтоукладчицей, но также и матерщинницей, и любительницей мордобоя. Это было хорошо. Лишь бы только ее чрезмерная активность не начала работать против них.

– Что ты задумал? – Лека перешла на русский.

– Вон там, на стоянке, стоит джип. «Ниссан-патрол», черт бы его брал. Ненавижу «ниссаны». Дохлая машина. Дохлая и дорогая. Но в данном случае подойдет. Подойди к водителю. Притворись иностранкой. Говори с жутким акцентом. Сули ему золотые горы, соглашайся на все. Лишь бы он нас повез. Скажи, что поедем на автозавод. И еще. – Он схватил за рукав Леку, уже рванувшую к стоянке. – Я должен сидеть рядом с водителем. А эту девушку с отбойным молотком, – он кивнул на Тельму, – посадишь сзади от водилы.

– Ты думаешь, придется...

– Возможно. – Демид сделал нетерпеливое движение рукой. – Дуй!

Торговля продолжалась недолго. Лека замахала им от машины рукой, и они пошли по вокзальной площади, стараясь не бежать. Демид шел последним. Кажется, он весь уже превратился в зрение и слух, глаза его оттянулись к ушам, как у зайца, чтобы видеть все вокруг, не упустить ничего важного.

Вот оно. Двое отделились от стены, вынырнули из тени. Медленно, не спеша пошли к той же стоянке.

Это они. Должны быть они. Не менты. Может быть, из тех, почитателей Короля Крыс? Не все ли равно? Может быть, и лучше. Не будут стрелять на вокзале. Стрелять будут потом.

Надо посмотреть им в глаза. Тогда все будет ясно.

Тетки пихают свои баулы в багажник. Черт возьми, как медленно! Что они там носят, в этих сумках? Кожаные трусы и черные лифчики с клепками? Вечерние платья? Праздничные наборы резиновых членов в розовых бантиках?

Демид присел в двух метрах от машины. Стал завязывать шнурок. Лека уже кончала всех рассаживать.

– Гражданин, предъявите ваши документы!

Твердый голос над головой. Демид медленно затянул узел, поднялся. Выпрямился, посмотрел человеку в лицо. Ага, вот ты какой. Не шпана, не шантрапа блатная. Но и не мент.

Даже не бывший мент, пожалуй. А вот бывший спецназовец – пожалуй! Мастер каких-нибудь секретных операций. Серьезный мужчина.

А второго не видно. Опять ушел в тень. Где-нибудь неподалеку. Возможно, и со стволом, нацеленным тебе в голову.

– А вы кто такой, чтобы мои документы проверять?! – визгливо, скандально произнес Демид.

– Засунь свои документы себе в задницу, – тихо сказал человек. – Плевать мне на твои документы. Ты на мушке. Не вздумай пошевелиться.

Конечно! Плевать этому было и на документы, и на тех, кто сидел сейчас в машине. Их уже не существовало. Существовал только он, Демид. Он уже попался. Ему оставалось жить несколько секунд – Демид прочел это в глазах незнакомца.

А вот насчет мушки – это явный блеф. Чтобы уложить Демида с первого выстрела, нужен был оптический прицел. Хорошее оружие. Заметное. Не станет человек с таким оружием в открытую тусоваться на вокзальной площади.

Спецназ. Этот когда-то служил в спецназе. Не любил Дема спецназовский стиль. Не было в нем искусства. Только концентрация. Не было в нем жизни. Только смерть. Быстрая и хладнокровная.

Демид вспомнил одного своего знакомого. Бывшего руководителя спецгруппы. Полного человечка с добродушным лицом, всклокоченными седеющими волосами и хитрыми глазами. Человек этот был полным разгильдяем. Единственное, что он умел делать, – это драться. Он когда-то рассказывал Демиду о спецназовском бое. Демид не хотел научиться этому стилю. Он хотел только научиться обороняться от него.

Оборониться было трудно. Очень трудно.

– Ты – фуфло, – сказал Демид. – И Король Крыс твой – фуфлыжник. Я уже почти убил его. И убью до конца.

Первый удар был в горло. Конечно в горло. Демид ждал его. И были еще удары – быстрые, почти неуловимые, таранной мощи. Но они не дошли до цели. Демид не парировал их. Он просто двигался назад, уходил. Уходил очень быстро. Он это умел.

Человек уже отключился, вошел в транс. Демид знал этот секрет. Перед ним был уже не человек. Машина. Автомат. Он двигался вперед, как живая молния. Демид несся вперед спиной вокруг машины, вокруг злополучного «ниссана». Он мчался вперед спиной со, всей скоростью, на которую был способен. И это было все, что ему пока оставалось делать. Он не успевал ничего большего. Если бы он задержался на долю секунды, он попал бы в смертельную зону. Короткую зону, заполненную руками и ногами его противника. И превратился бы в мешок из переломанных костей.

Он двигался, но не безрезультатно. Долгие часы секунд, когда бежал он, как в Зазеркалье, как в обратном кино, спиной вперед, пошли ему на пользу. И время уже спрессовалось, и взорвалось, и выплеснулось фонтаном перебродившего вина, и стало послушным, податливым, как пластилин, и, хотя уже зашевелились человечки там, у вокзала, и начали свой невыносимо медленный стремительный бег к нему, он уже не боялся, он знал, что успеет. И мозг его еще не начал анализ, но глаз уже нашел брешь там, в круговороте бьющих насмерть конечностей автомата-убийцы. И даже мишень там сама собой нарисовалась, в этой бреши, в этой маленькой ошибке машины, работающей лишь в наступлении и не подготовленной к обороне, мишень с перекрестьем пунктиров, и с черным кружком в центре, и даже маленькими цифирками. И рука Демида уже приготовилась, чтобы поразить, чтобы удивить всех стрелков в тире, и даже вытянулась в острие из титана, а может быть, из нержавеющей стали или какого-нибудь другого металла, не все ли равно. Он пока придерживал ее, свою ретивую опасную руку. Еще рано было, нужно было оказаться в нужном месте, еще нужно было пробежать не меньше пяти шагов – целую вечность. И когда наконец-то настал его час, он с радостным криком выплеснул свою ярость, снял руку с предохранителя и позволил свершиться тому, что было неизбежно.

Те, кто сидел в машине, не видели почти ничего. Они не успели даже как следует перепугаться, потому что все действие заняло не больше десяти секунд. Только что неизвестно откуда взявшийся человек гнался за Демидом, и казалось, еще миг – и догонит. И вдруг, когда Демид поравнялся с правой дверцей, он изменил направление движения, прильнул на долю секунды к своему противнику. Человек, неминуемо должный убить Демида, раздробить его на мелкие осколки, застыл, парализованный, расставив руки и ноги. И вдруг взлетел в воздух, прогрохотал по крыше машины, перекатился и свалился на другую сторону, на асфальт. Да так и остался лежать.

А Демид уже сидел в машине. Дышал тяжело, как загнанный зверь, – попробуй побегай так.

– Поехали, – просипел он, еще не сумев перевести дух.

– Я не поеду! – взвизгнул парнишка-водитель, пацан лет девятнадцати с лицом херувимчика, с аккуратной светлой челкой, по виду – мажор и любимчик девочек. – Это не моя машина! Я по доверенности! Мать меня убьет!!!

К ним бежали уже со всех сторон. Милиционеры, омоновцы, штатские. Демид удачно выбрал место на дальнем, конце стоянки. Но он потерял много времени.

– Мать не убьет. Я убью. – Демид вытащил пистолет из кармана и воткнул в бок парню. – Ты мне не нужен. Я и сам могу поехать. А тебя склюют вороны. Поэтому считаю до пяти. И если через пять секунд мы не будем ехать...

Считать не понадобилось. Парень, всхлипнув от ужаса, даванул на газ. Колеса с визгом закрутились, сцепились все же с землей, и «ниссан» пулей вылетел на улицу, чудом разминувшись в двух сантиметрах с грузовиком. Джип начало заносить со страшной силой. Он совершил уже полный оборот и несся теперь боком на столб. Бабы дружно завизжали.

– Газку! Плавнее! – сказал Демид таким ледяным голосом, что парень неожиданно опомнился. – Я научу тебя водить джипы, сынок. Бутылку потом поставишь. – Он лег на сиденье на бок – левой рукой слегка притормозил ручным тормозом, правой схватился за руль. «Ниссан» вильнул в последний раз, едва не завалившись на бок, а затем вдруг выровнялся и полетел вперед как стрела.

– Держи, Тельма. – Демид протянул руку с пистолетом назад. – Возьми эту пушку. Если парень будет плохо себя вести, стреляй ему в затылок. Я машину удержу, не бойся.

Парнишка вцепился в руль еще крепче. Не так уж он плохо водил. Страх помогал. Стрелка спидометра остановилась где-то на ста сорока. Машина на полметра подскакивала на ямах, люках и рельсовых переездах, которые в изобилии водились в этой местности. Машины еще встречались на пути, они мелькали в окнах размазанными светящимися полосами, но дорога была широкой – шестирядный магистральный проспект, и парень пока умудрялся не вписаться ни в одну.

– Дерьмо! – раздался голос Тельмы. – Эта чертова пушка – игрушечная! Это игрушка! Ты обманул его!

– Разумеется. – Демид улыбнулся. – Разумеется, это игрушка. У меня нет разрешения на ношение настоящего оружия. Но ты все равно стреляй, дружище. Только не забудь сказать «пу-пу»!

Неуемный хохот раздался сзади и не стихал, пока Демид не заорал: «Заткнитесь, идиотки!» Рано еще было смеяться.

Точно. Первая машина появилась сзади. Два маленьких фонарика фар были еще очень далеко. Но они медленно приближались.

– Как тебя зовут, братишка? – Дема повернулся к парню.

– К-кирилл.

– За нами хвост, Кирилл. Ты можешь ехать быстрее?

– Н-нет. – Глаза Кирилла были совершенно безумными, наверное, он уже мысленно писал завещание, уверенный, что если его не пристрелят, то он неминуемо врежется во что-нибудь очень твердое. Может быть, он даже представлял себя на месте принцессы Дианы. Прощание с телом, толпы плачущих людей, цветы...

– Знаешь что, Кирилл, у меня для тебя хорошая новость. Я вовсе не собираюсь тебя убивать. Я пошутил. Можешь даже остановиться. Только знаешь – плохая новость тоже есть. Если ты остановишься, то убьем тебя не мы. Убьют тебя те плохие дяди, которые сидят у нас на корме.

– А это разве не ГАИ? – В голосе парнишки еще теплилась надежда.

– Нет, это не менты, друг мой. У ментов нет таких машин, чтобы ездить со скоростью под двести. – Конечно, Демид знал, что такие машины у ГАИ есть, но парнишке знать это было пока не обязательно. – Это очень плохие люди, Кирилл. Это настоящие скоты. Они не будут разбираться, чья это машина, твоя или мамина. Они просто догонят нас. И расстреляют из автоматов. Так это делается.

– А ваш пистолет?

– Я дам его тебе, – сказал Демид. – Ты будешь отстреливаться. Все ж таки нас с тобой только двое мужиков здесь. Остальные... с позволения сказать, женщины. Почти.

– Я б-больше т-так не могу, – сказал Кирилл, стуча зубами.

– Я сам сяду за руль, – сообщил Демид. – Только останавливаться нельзя. Скорость снижать тоже нежелательно. Ладно, разрешаю скинуть до стольника. Потом наверстаем.

– А как? Пересаживаться-то?

– Очень просто. Я подлезу под тебя. Подлезу, возьму руль. И вся любовь. Шпарь ровно по левому ряду. Никуда не виляй – улетим к чертовой матери. Вон видишь, впереди «КамАЗ»? Через двадцать секунд мы упремся ему в зад. За это время мы должны успеть. Начали!

Демид аккуратно, стараясь не задеть никакие рычаги, стал перемещаться на левое сиденье.

– Задницу подними! Подними, сказал! Места хватит. Здесь джип, не «Запорожец»! Так, еще маленько. Руль держи! Что ты делаешь, кретин?!

– «КамАЗ»!!! – заорал парень, уже ненужный, лишним грузом лежащий на Демиде. Он судорожно вцепился в руль и пытался повернуть вправо. Они летели прямиком в огромный фургон. Но справа от «КамАЗа» злополучно болтался какой-то ветеран «Москвич». Места на дороге не было. Бабы заорали снова.

– Мать твою! – Кирилл получил локтем в бок и свалился с Демида. Демид рванул влево и в сантиметре от «КамАЗа», мотающего своим многотонным задом, вылетел на встречную полосу. Встречная машина (непонятно уже какая) ослепила светом фар, с ревом шарахнулась наискось через три полосы, закрутилась на обочине, но справилась, остановилась. Демид не видел этого – не до того ему было. Джип снова начал вальсировать, шел боком, но Дема и не думал его останавливать. И когда «ниссан» развернулся на сто восемьдесят, Демид неожиданно сыграл ручником, плавно сгазовал, выровнял занос и поехал в противоположную сторону. Теперь они мчались обратно к вокзалу.

– Лека, смотри в окно! Постарайся увидеть ИХ! – Демид выключил фары и лупил вперед в темноте, все наращивая скорость. Машина шла плавно, только уши закладывало. Дамочки успокоились – настолько очевидны были преимущества Демида как водителя.

– Вот они! – крикнула Лека.

Машина преследователей промчалась мимо них, по встречной полосе, едва не задев их боком, и моментально скрылась из поля зрения. Нелегко затормозить и развернуться, если у тебя на спидометре сто семьдесят.

– Хорошо. Пока мы оторвались. – Демид немедленно начал тормозить и вдруг нырнул вправо, в какую-то темную улицу, на которой висели все возможные знаки, запрещающие движение. – Какая машина у них была?

– Не поняла. Что-то типа «БМВ». Или «альфа-ромео»?

– Ладно. Пусть они теперь нас поищут. Теперь у нас другая опасность. Менты. Их тут до черта.

Они снова были в нескольких километрах от вокзала. Дороги, как таковой, здесь не было. Демид включил фары и почти на ощупь плюхал по совокупности колдобин, ям, вонючих луж и наваленного как попало строительного дерьма. Измученный джип болезненно реагировал на каждый подскок металлическим грохотом днища.

– Чего там гремит? – спросил Кирилл тонким голосом. Он сидел бледный, бедный парнишка, держался за ушибленный бок. Не повезло ему сегодня.

– Подвеска задняя полетела, – сообщил Демид, в очередной раз тормознув так, что все пассажиры дружно полетели вперед. – Я же говорю – дохлая машина. Здесь БТР нужен.

– Черт! – Парень схватился за голову. – Вы хоть знаете, сколько это будет стоить?!

– Знаю... Нечего выпендриваться. На «ниссанах» и «тойотах», и прочей корейско-японской лабуде, надо во Владивостоке ездить. Здесь вся эта роскошь – до первого ремонта. Как привезут тебе запчасти из Японии, как залудят на них цены со всеми накрутками – и ты уже без штанов, парень.

– Ну что ж мне, на «Жигулях», что ли, ездить?

– Езди на «Жигулях»! – Демид резко остановился, и все снова попадали вперед. – Или купи себе «ауди» сотку, если уж тебе так иномарку хочется. Она хоть на машину похожа. Все, приехали, Лека! Вылезаем!

– А как же мы дальше? – Голосок Леки сзади. – Нас здесь пешком в два счета выловят! А нам на ту сторону реки надо. Может, еще проедем?

– Я не о нас, о них думаю! – Демид ткнул пальцем в притихших бабенок. – Если мы сейчас на магистралку вылезем, то им конец. А ты, братишка, не скорби о машине. Починишь ты ее. Вот если тебя шлепнут, чинить уже нечего будет. Стой тут пока. Пару часиков подожди. Я думаю, все обойдется.

– А милиции что говорить?

– Что хочешь. Они тебе сами расскажут, как лучше написать. Тельма, – Демид перешел на английский, – пистолет подаришь этому парню. Я ему обещал. Пусть знает, из чего его чуть не пристрелили. Мы уходим. Спасибо вам за сотрудничество. И извините, что втянул вас в эту историю.

– Ничего. – Голос Летиции звучал чуть печально. – Вам нужно было помочь, это я поняла сразу. Мне кажется, вы – хорошие люди, Иван и Ирина. Удачи вам!

– К тому же будет что вспомнить! – хрипло добавила Тельма. – Я не могу поверить, что со мной случилось такое fuckin приключение!

Блондинка молчала. Ее тошнило.

– Lurdes, – сказал Демид по-испански. – Сото estas? [Лурдес, как ты? (исп.)]

– Estoy mejor ahora. – Черные глаза Лурдес блестели, и она улыбалась. – Yo vomite, de veras, pero aim asi todo fue estupendo. Estubiste bravisimo, Ivan, о como te llamas. A nosotros no nos mataran? No? [Сейчас лучше. Меня вырвало, правда. Но все равно было здорово. Ты молодец, Иван, или как там тебя зовут на самом деле. Нас не убьют? (исп.)]

– No. – Демид тоже улыбнулся. – Dile eso a todos, van a estar bien. Solo... sabes, deja todo esto, tu eres una chica encantadora. Con que fin estos juegos de solo sexo? Те casaras, у tendras magnificos hijos [Нет. Передай это всем – у вас все будет хорошо Только... знаешь, Лурдес, бросай все это. Ты – чудесная девушка. Зачем тебе эти однополые игры? Выйдешь замуж, родишь прекрасных детишек... (исп.)].

– Yo quiero un nino tujo. – Лурдес провела язычком по пересохшим губам. – Те deseo, Ivan. [Я хочу ребенка от тебя. Я хочу, Иван (исп.).]

– Сейчас это невозможно, – грустно сказал Демид. – Когда-нибудь, в другой жизни...

– Ну хватит там на испанском секретничать! – Лека уже ревниво тянула его за рукав. А с другой стороны не менее ревниво глядела «асфальтоукладчица» Тельма. – Пойдем.

– Прощай, Лурдес. – Дема послал девушке воздушный поцелуй. – Ты поняла меня?

– Si. Hasta luego. [Да. До встречи (исп.).]

И они почавкали по ночной, никогда не просыхающей грязи.

Глава 25

Демид шел впереди, Лека не отставала, хотя это было довольно трудно – не отставать в завалах мусора. Трущобы – вот какое название больше всего подходило для этого места. И ведь было это в самом центре города. Когда-то, сто лет назад, здесь была слобода, в которой жили самые что ни на есть зажиточные купцы и мещане. Ярмарка была рядом – огромная, российская, с товарами со всего мира.

А потом пришли большевики и навели порядок. Не стало ни ярмарки, ни купцов, ни мещан, ли товаров. Остались только трудящиеся.

А теперь здесь жили в основном представители популяции со странным названием «лица кавказской национальности». А также лица среднеазиатской, восточноазиатской и других непонятных национальностей. Потому что рядом был центральный рынок – самый большой в городе, и все эти лица торговали там всем, чем только можно было торговать, а зачастую и тем, чем торговать было совсем нельзя. А двухэтажные домишки, такие аккуратные и ухоженные всего лишь сто лет назад, – что же они? Разваливались помаленьку. Сбрасывали с себя древнюю кожу заплесневелой штукатурки. Скрипели и оседали стропилами, балками, досками и прочими деревянными внутренностями. Никому не было до них дела. Они были предназначены под снос, да только никто не собирался их ни сносить, ни ремонтировать. Так и жили они, как приговоренные к высшей мере наказания – год за годом в ожидании: то ли расстреляют, то ли помилуют.

– Это плохое место, – сказала Лека, с отвращением разглядывая свою кроссовку, вымазанную чем-то подозрительно коричневым. – Даже не то плохо, что народ здесь живет неотесанный. Плохо то, что на ментов здесь нарваться – раз плюнуть. До ментовки районной – два квартала. Угораздило тебя...

– Нормально! – бодро произнес Дема. – Чего это ты на милицию взъелась? Очень у нас даже хорошая милиция. Порядок бережет. Вспомни этих двух орлов в вагоне – любо-дорого посмотреть! К нам отнеслись со всем вниманием. Не милицию нам надо с тобой бояться. Уж с ними-то мы как-нибудь разберемся.

Бодрость в его голосе была фальшивой, вот оно что.

Они вышли на другую улицу – более широкую, более освещенную. Здесь даже были люди. Разгружали фургон, таскали коробки с бананами, апельсинами, ананасами и прочими дарами леса. На Демида косились любопытно, но никто с вопросами не приставал.

Они почти уже добрались до конца улицы, когда из-за угла вышли двое в серой форменной одежде. С дубинками на поясах. Вышли и замерли остолбенело. Вытаращились на наших беглецов. А чего таращиться-то? Никогда опасных преступников, что ли, не видели?

Дема сделал шаг назад, и оба мента одновременно, как близнецы, потянули руки к поясу. Что они делали дальше, Дема с Лекой не видели. Потому что секунду спустя они уже летели назад, к спасительной темноте.

Коробки с бананами оказались на их пути, Демид сделал замечательный прыжок, на зависть любому бегуну с барьерами, и оказался по ту сторону картонной баррикады. Лека тоже не осрамилась. А вот милиционеры не прыгнули. Может быть, посчитали ниже своего достоинства скакать через какие-то там неотечественные коробки. А может, физподготовкой мало занимались. И пока блюстители порядка с начальственным ревом расталкивали и пинали несчастную картонную тару, беглецы нырнули в первую же подворотню и затаились.

Слышно было, как патрульный орет в рацию: «Максимов! Тут они! Оба! Восьмой дом! Не уйдут! Давай машину!» Подворотня выходила в глухой двор, воняющий Бог знает чем и заваленный черт знает чем. Удрать отсюда не было никакой возможности.

Дема побежал вдоль дверей, пытаясь открыть их. Третья дверь, в самой глубине двора-колодца, неожиданно поддалась. Демид напрягся, дернул изо всех сил – старый замок не выдержал, треснул, вылетел из гнезда, и дверь распахнулась, едва не въехав Леке по лбу.

– Не пристрелят нас тут? – Лека тяжело дышала над ухом.

– Пристрелят, – пообещал Демид и первым нырнул внутрь.

Пахло здесь так, что обгаженный двор показался по сравнению с этим парфюмерным магазином. Сперва Лека решила, что это – склад или, в крайнем случае, старый чулан, столько здесь было всякого неописуемо пыльного барахла, сундуков, покрытых паутиной, полуистлевших тряпок, висящих, лежащих и даже сидящих и стоящих, догнивающих свой век в обществе рыночных крыс. Однако и здесь кто-то обитал. Ворох одежд в середине клетушки зашевелился, и оттуда появилась голова (Короля Крыс? Демиду на мгновение показалось, что он узнал этот запах гниющей плоти, сопутствующий отвратительной твари) старухи, жирной, древней, черной и носатой настолько, насколько это вообще дозволяет человеческая природа. Если бы нос этой мегеры был горбатее и длиннее еще хотя бы на сантиметр, ее уже можно было бы классифицировать как представителя нового человеческого вида, что-нибудь типа «Homo nasalis» или «Антропоидус шнобелис».

«Хармандаргы!» – заорала старуха. Хотя возможно, это было «Варкантарашхындары!» или «Арбиндарбакыл-джан!» – Лека точно не помнила. Бабка завопила что-то не по-нашему, и можно было ручаться, что это был не английский. Но ее услышали, и даже поняли, судя по тому, что где-то наверху захлопали двери и началась беготня и вопли на том же самом непонятном языке. А потом ступени лестницы, спускавшейся в эту самую комнатушку, заскрипели, и по ним скатился человек лет сорока.

Слушай, тэбэ гаварю, читатэл. Этат челавэк бил такой гарачий, что кров в жила кыпэл!

Человек был подобающим образом черен волосом, выражение лица имел невеселое, перекошенное, к тому же левый глаз его был заклеен неопрятным куском пожелтевшего лейкопластыря, и сразу было видно, что ничего под этим пластырем нет – никакого глаза. А в руке этот абрек держал нож – такой огромный, что им можно было зарезать средних размеров слона.

Он был очень проворен. Демид не успел моргнуть глазом, как одноглазый оказался перед ним и выставил нож перед собой, уперев его Демиду чуть ли не в солнечное сплетение. Однако что-то еще сдерживало их обоих: одноглазого – от того, чтобы попытаться зарезать Демида, Демида – от того, чтобы разозлиться, вырубить одноглазого и прекратить эти неприятные посягательства на свое драгоценное здоровье.

– Кучер тэбя паслал, да? – просипел человек, повернув голову так, чтобы лучше видеть Демида единственным своим глазом. – Чтобы убит мэня, да? Чтобы всэх тут убит, жэнчин этих всэх, да? Дэтэй? Я гаварыл Кучеру, слушай, Кучер-джан, ты руски чэлавэк, крыстианин должэн быт, нэлзя жэнчин убиват из-за дэнэг. Зачем ты пришел этат дом? Я гаварил, дэнги вэрну, да? Шакал ты паршивый, кировь сучия! Зарэжу!!!

– Зарэж, – сказал Демид.

Одноглазый всхлипнул, коротко, без замаха, ударил ножом. Нож вошел бы Демиду в живот, если бы это не был Демид. Но это был он, он самый, и попасть в него ножом было труднее, чем камнем в открытое окно движущегося поезда. Нож чиркнул по одежде, даже оставил дыру в штормовке, но Демид успел. Скользнул в сторону. Ударил одноглазого сбоку в ухо. Одноглазый еще стоял, шатался, еще пытался удержать нож, но пальцы уже плохо слушались его.

– Дай сюда! – Демид выдернул нож из руки оглушенного противника, и тот все же свалился, выведенный из равновесия этим незначительным толчком. – Эй, ты, одноглазый Джо, пойдем со мной. – Демид наклонился над поверженным, попытался приподнять его за шиворот, но тот только слабо дрыгал ногами, и остекленевший взгляд его не давал надежды на то, что он сумеет самостоятельно встать в течение ближайших часов. Старуха в ужасе зарылась обратно в свои тряпки, прикинулась сундуком, старая шкодница.

– В аут пошел, – констатировал Демид.

– Что с ним? – Лека перепугалась.

– Ничего страшного. Сотрясение мозга. Поблюет пару дней. Неудачно вышло. Он хоть по-русски говорить умел...

С улицы уже доносился ор милиции через матюгальники. Предлагали выйти с поднятыми руками и сдаться. Дема с Лекой помчались по лестнице, что немедленно вызвало приступ паники среди обитателей второго этажа. Они разбежались по комнатам, как тараканы. Демид дернул за ручку первой попавшейся двери. Дверь держали с той стороны, но запора не было, и после мощного рывка дверь распахнулась, выдернув за собой маленькую худую женщину в черной кофте, длинной черной юбке и черном платке, надвинутом на глаза. Женщина сделала быстрое движение, пытаясь улизнуть, но Демид схватил ее за руку.

– Ничего я тебе плохого не сделаю! – Демид спешил, снизу уже ломились в дверь. – Поняла?

Женщина кивнула.

– По-русски понимаешь?

Женщина отрицательно замотала головой, залопотала что-то на своем, съежилась вся от страха. Вот подарок судьбы-то – жить в чужой стране, бояться каждого шороха и все равно не уезжать на родину, потому что родина еще страшнее. Сколько жило их тут таких, как она, – в этом доме, в этом квартале, в этом городе? Никто не смог бы их сосчитать. Потому что официально их не существовало – людей, убежавших со своей злосчастной родины.

– Эх, горемыка... – Демид вздохнул, выпустил женщину. Он шел быстрым шагом по темной комнате, распинывая ногами все, что лежало на полу. На полу лежали в основном люди. Ютились на матрасах, накрытые все теми же тряпками. Дети, бабы. Отодвигались торопливо в сторону, давая дорогу опасному чужаку. Лека двигалась следом. – Вот! То, что надо! – произнес Демид. – Балкон!

В этом двухэтажном доме был балкончик. Неизвестно, когда на него в последний раз выходили. Балконная дверь была заколочена огромными ржавыми гвоздями. Сейчас на балконе обитало только небольшое деревце, самовольно выросшее из пола. Дема рванул дверь за ручку – без малейшего результата. Тогда он схватил кожаную куртку, висевшую на крючке рядом, обмотал ею руку и шарахнул по стеклу. Звон, осколки. Демид выломал все острые края стекол, торчавшие из рамы, и высунул голову на улицу.

– Ментов пока не видно, – сказал он. – Бегом!

И полез на балкон. Осторожно спустил ноги на пол, напоминавший решето. Помог вылезти Леке.

– Высоко, черт возьми. – Дема озирался деловито. – Сейчас что-нибудь придумаем.

Он подошел к перилам и нежно тронул их, проверяя на прочность. Перила словно только и ждали последние лет тридцать этого толчка – немедленно полетели вниз, с треском обрушились на землю. Дема чертыхнулся, едва успел схватиться за стену, чтобы не улететь вместе с перилами.

– Давай! – Он лег животом на пол. – Ползи сюда. Я тебя спущу.

– А ты?

– Спрыгну как-нибудь.

Лека проползла мимо Демида, извиваясь на досках, как раздавленная гадюка. Добралась до края балкона, неровного, гнилого, с торчащими зубами-гвоздями.

– И чего?

– Спускайся. Не бойся ты. Я подстрахую.

Лека вдруг почувствовала, что мочевой пузырь ее переполнился, подпер к самому желудку. И высота вроде была не очень большая – метра три с половиной, но почему-то ей очень не хотелось прыгать туда, на ломаные доски перил внизу, в ожидании того, что остальные части балкона рухнут ей на голову.

– Давай! – Демид бесцеремонно спихнул ее с балкона, и, не успела она заорать от страха, как закачалась в воздухе. Демид держал ее – вытянутые руки их сплелись. Дема медленно сползал с края площадки – зацепиться ему было не за что. – Отпусти руки! – зашипел Демид. – Быстрее! Я сейчас свалюсь!

Лека, зажмурив глаза, разжала пальцы и полетела вниз. Приземлилась на ноги, но не удержалась и покатилась по земле, раздирая куртку в клочья. Тут же сверху свалились доски, Демид и прочий строительный мусор. Дема летел вниз головой, но в воздухе успел перевернуться и шлепнулся на корточки, как лягушка. Шуму было хоть отбавляй.

– Уф-ф... – Демид обалдело крутил головой. – Угробишь ты меня когда-нибудь, чертовка. Ничего по-человечески сделать не можешь...

Тираду его прервал мент, как чертик из табакерки вылетевший из разбитого окна на балкон. Балкон молодцевато крякнул, взвизгнул и радостно обрушился. Милиционер был жив, он копошился под досками, стонал матерно, но у Демида и Леки не было времени оказывать ему помощь. Они уже бежали.

Вслед им пальнули пару раз, и Демиду это очень не понравилось. Знал он, что не применяет наша милиция оружие просто так. Нужно очень разозлить нашу милицию, чтобы она начала стрелять из табельного пистолета.

Их загоняли, как волков. Охота подходила к концу. Они бежали, они неслись, поджав хвосты, по коридору, помеченному красными тряпками. Загонщики улюлюкали со всех сторон, они еще не вышли из азарта погони, но их дело было сделано. Теперь наступила очередь охотников. Их было много – людей с ружьями, – и можно было только гадать, кто из них первый влепит пулю в затравленного, оскалившегося в последний раз зверя, – влепит пулю в бок, не боясь испортить шкуру, – потеха так потеха...

Можно было избежать пули. Лечь на землю, носом в грязь, положить руки на голову и ждать, когда к тебе подбегут. Терпеливо ждать, когда тебе отвесят должное количество пинков и наденут «строгие» наручники и кинут в машину. Но в конце все равно была пуля. И менты тут были ни при чем. Демид даже не держал зла на них. Они просто делали свою работу.

Последняя пуля – это была уже не их работа. А Демид хотел взглянуть в глаза той твари, которая рыла ему могилу. Он еще не рассчитался с нею.

Он бежал. Он бежал очень быстро. Может быть, его и не догнали бы те, сзади. Тем более, что он был сейчас в своем лесу. Но на волков нынче охотятся на машинах. И стреляют в них из автоматов. И когда Демид с Лекой вылетели на центральную улицу, завизжали тормоза, и черная «Волга» остановилась перед ними как вкопанная, перерезав выход.

Дверца распахнулась. И оттуда выскочили молодцы в камуфляже с «АКМ», подствольными гранатометами, финками, шампурами и мангалами, с собаками, ягуарами, БТРами, пулеметом «максим», шашками наголо, секретная бригада по борьбе с террористами SAS-22 из Великобритании, и разведывательная группа «Sayeret Mat'Kal» из Израиля, и три жандарма в черных масках из французской «G1GN», и члены партии ЛДПР, и секретный аннигилятор на трех велосипедных колесиках...

Никто оттуда не выскочил. Дверца распахнулась, и шофер, невидимый в темноте, спросил старым скрипучим голосом:

– Подвезти, ребята?

Демид схватил Леку за шкирку и кинул ее в машину, как баскетбольный мяч. И сам прыгнул рыбкой на заднее сиденье. Вовремя, иначе словил бы пулю в спину. Шофер с кряком «Эх, бля!!!» вдавил педаль газа в пол, из сопел реактивного двигателя вылетела струя раскаленной плазмы, и они стартовали с первой космической скоростью.

Демид лежал на сиденье, хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, пытался еще что-то соображать, но получалось у него плохо. Что сказать этому шоферу? Это ведь не пацан за рулем маминого «ниссана». Вежливо попросить его уступить место за рулем? Посулить кучу денег? Объяснить, что они – борцы за спасение человечества?

Демид лежал и смотрел на затылок водителя, прикрытый сверху кожаной кепочкой. В одном ухе водителя болталась здоровенная сережка, в виде латунной пятиконечной звезды, размером с половину Деминой ладони. Второе ухо наполовину отсутствовало. Не был похож этот водитель на перепуганного обывателя.

И уж конечно, не нуждался он в замене. Вел он свою тачку так, что непонятно было, каким образом она еще не взлетает. Петлял по улицам со скрежетом и дымом из-под колес, поворачивал на такой скорости, что машина вставала на два колеса, и насвистывал себе под нос что-то вроде «Hair of the dog». [«Опохмелка». Песня рок-группы «Nazareth».]

– Друг... – Демид мучительно соображал, где он уже видел эту экзотическую личность. – Слушай, друг, ты классно водишь тачку. Я еще такого не видел...

– Увидишь, братишка. – Водила заложил такой вираж, что они едва не проехались по стене дома. – Такое ща увидишь, мало не покажется.

И тут Демида наконец-то прошибло. Ну конечно! Голос старика и внешность панка. Редкое сочетание. Незабываемое.

– Кикимора, ты?

– Я. – Кикимора обернулся, выкрутив шею назад под немыслимым углом, как сова. Ухмыльнулся безобразной своей улыбкой. – Ты рад, братишка? Хоть теперь-то рад?

– Рад, – буркнул Демид. – Куда везешь-то? На жертвенный алтарь?

– Ну ты даешь! – Кикимора заржал. – Я тебя, птенчик ты мой Божий, не куда везу, а откуда. От мусоров я тебя спасаю. И не думай, что спас уже. Потому как они очень резвые, менты, нынче. И злые на тебя до невозможности. И думаю я, что увидишь ты их фараонские тачки сегодня еще не раз. Вот, кстати...

Сине-белая «Волга» с мигающим «попугаем» на крыше вылетела наперерез, встала наискосок на дороге.

«Ха-ба!!!» – затрубил, как мамонт, Кикимора, тормознул в сантиметре от столкновения, специально, мог бы и раньше, дернул рычаг, врубил заднюю, выехал на тротуар, раздавив в лепешку урну. Двери милицейской «Волги» уже начали открываться, уже показался оттуда короткий черный ствол, но Кикимора прыгнул машиной с бордюра, шлепнулся днищем об асфальт, взревел движком, выпустив дымовую завесу.

На этот раз преследователь у них оказался посерьезнее. Мастер. Сидел у них на хвосте, не отрывался. Они чесали по шоссе, скорость добиралась до заветных двух сотен. И это как раз было то самое, о чем Дема не сказал парнишке в «ниссане». «Волга» с хорошим двигателем. Советский сарай с виду и зверь внутри. У Кикиморы тоже была «Волга». И Демид подозревал, что под капотом у нее тоже стояло что-то импортное. Урчало это как-то не по-нашему, ровно, без натуги, и спидометр уже зашкаливало.

– У тебя движок роверовский? – спросил он.

– Он самый. – Кикимора ткнул пальцем в кнопку магнитолы, и пространство заполнилось невыносимым звуком – словно сотня бульдозеров соревновалась в гонках на трассе «Формулы-1». Кажется, такая музыка называлась «хард-кор». Демид терпеть ее не мог. Но сейчас терпел. Странным образом адские сковородки гитар, терзаемых в предсмертных конвульсиях, гармонировали с этой дикой, безумной гонкой. Демон вел их машину, и, наверное, мчались они прямой дорогой в Преисподнюю. Но Демид развалился на заднем сиденье, идиотски улыбался и наслаждался жизнью.

Вот оно – маленькое счастье. Вручить свою судьбу кому-то другому и хоть на минуту забыть обо всем. Хоть минуту не думать о том, как выжить.

Потому что, если он не выживет сейчас, в этом не будет его вины. Ему будет чем оправдаться.

На том свете.

Лека странно молчала. Может быть, просто спала. Хотя что в этом странного? Наверное, и в экспрессе, мчащемся в ад, наполненном стонами и воплями ужаса, есть такой пассажир, мирно свернувшийся на верхней полке и посапывающий носом. Ему просто все до фени. Он хочет спать.

– Держись! – завопил Кикимора, переревывая динамики. – Сейчас самый слалом начнется!!! У тебя как с желудком?!

– Порядок, – проорал Дема. – Пустой желудок! Блевать нечем!

И начался слалом.

Дорога здесь шла плавными кругами, поднимаясь в гору. Здесь не было резких поворотов, но зад автомобиля на такой скорости отчаянно сносило. Сам Демид, при всем его мастерстве вождения, не раз шаркнул бы об сплошную металлическую полосу ограждения. А Кикимора? Черт его знает, как он вел. Люди так не ездят на машине.

Тот, на милицейской тачке, заметно отстал. Проскрежетал пару раз по металлу, высек сноп искр и поостерегся. Все-таки казенное имущество. По головке потом не погладят. Кикимора наконец-то добрался до верха горы, свернул направо. Притормозил. Он все время поглядывал в заднее зеркало. У Демида складывалось впечатление, что Кикимора не хочет, чтобы от него отстали.

И точно, едва менты с ревом вскарабкались в гору, Кикимора удовлетворенно крякнул, устроился поудобнее и рванул дальше. Здесь начался небольшой поселок с деревянными, но добротными домами. Улица все сужалась и в конце концов превратилась в узкий проезд, ограниченный с двух сторон бетонными высокими стенами. Кикимора пулей влетел в этот коридор. Дистанция между ним и преследующей машиной сократилась до десяти метров. Скорость упала до шестидесяти, но и это казалось безумным в этой каменной серой ловушке.

Дема прекрасно понимал, почему сзади не стреляют. Случись что с их машиной – и задняя «Волга» на такой скорости влетит в нее, войдет, как утюг. Опасно было стрелять сейчас.

Вдруг он увидел – дорогу пересекла черная траншея в полтора метра шириной. Нельзя ее было объехать. Две досочки были положены поперек этой черной дыры. Слишком хлипкие, чтобы выдержать «Волгу».

– Стой! – завопил Демид. – Стой, убьемся же!

Кикимора и не думал тормозить. Он надавил на газ, чуть ли не встал на педаль, выжимая из мотора все, что возможно. Задняя машина уже тормозила. Демид увидел, как ее начало мотать из стороны в сторону. Они хотели жить – те, кто ехал сзади. Кикимора жить не хотел. Он пронесся по досочкам – миллиметр в миллиметр. Он перелетел бы через эту злосчастную яму, даже если бы этих дощечек не было. Он шлепнулся на другой берег, он перелетел Рубикон, проскрежетав всем, чем можно было проскрежетать, и хохоча как дьявол. И помчался дальше – все набирая скорость.

Доски переломились. И взлетели в воздух, выброшенные из-под задних колес. «Волга», которая преследовала их, почти успела остановиться. Почти. Если бы она не сделала этого, от нее осталось бы месиво – покореженный металл и обрывки человеческих тел. Но видно, там и вправду был мастер. «Волга» затормозила на самом краю траншеи. Земля под ней начала осыпаться. Задние колеса начали отчаянно вращаться, пытаясь отъехать, спасти машину, но было поздно. Машина медленно осела носом в яму, ткнулась бампером в дно и заглохла.

Последнее, что видел Демид, – это крышу и задницу злополучной «Волги», торчащие из ямы и освещенные сполохами мигающих красных и синих огней.

Кикимора ехал спокойнее. И музыку свою идиотскую выключил. Вот только кепка с него свалилась. Волосы Кикиморы торчали дыбом, образуя что-то вроде двух коротких, расставленных в разные стороны рогов.

– Кто ты? – спросил Демид. – Кто ты такой? Ты не похож на человека, Кикимора.

– Кто я? – Демид не видел лица Кикиморы, но готов был поклясться, что тот ухмылялся своей острозубой блатной усмешечкой. – Бывают ангелы-хранители. Людям они дадены. Слыхал о таком, Дема?

– Слыхал? Так ты что, мой ангел, что ли?

– Не-а. – Кикимора засунул в рот самокрутку, прикурил. Салон заполнился сладковатым дымом анаши. – Тебе, Дема, ангел не положен. Ты же знаешь, что кимверам дорога в рай закрыта. Я – твой черт-хранитель.

И захохотал довольно.

Глава 26

Антонов Валерий Федорович, майор в отставке, маялся душой. Сегодня был один из тех дней, когда не мог найти он для себя занятия. Бродил целый день по своей двухкомнатной квартире, обычно аккуратно убранной, а в последнюю тоскливую неделю захламленной донельзя. Новую работу для себя он еще не подыскал. Были предложения... Так себе, несерьезные. И деньги неплохие сулили. И заплатили бы деньги, он уверен. Да только нечистыми были эти барыши. А майор Антонов достаточно долго проработал в госбезопасности, чтобы увидеть, как преуспевающие люди попадаются и идут под суд. Да и принципы его не позволяли заниматься грязной работой. Валерий Антонов не осознавал, что у него есть моральные принципы. Но они у него были. И очень прочные. Сидели в башке, вбитые еще родителями.

Жена от него ушла. Надо же, из Афгана ждала, молоденькая, с дитем. И он ее любил. Много баб было там, в Афгане, девчонок в белых халатиках, только пальцем помани. А он держался. Не изменял. Сослуживцы над ним, конечно, посмеивались. Да только такой вот он был – молодой, добрый, честный. Было за что уважать.

Куда теперь все ушло? И молодость, и доброта исчезли, словно только парочкой жить могли. Честность-то хоть осталась? Другим решать...

Жена ушла два года назад. К другому. «Любви мне хочется, понимаешь?! – кричала она Антонову, когда пихала в чемодан свое бельишко. – Любви! А ты на меня смотришь как на мебель! Ходишь, коптишь своим куревом и смотришь как сыч! За день двух слов из себя не выдавишь. А ОН МЕНЯ ЛЮБИТ!» Стукнуло же бабе на старости лет! Права она была, конечно, права. Какая уж там любовь? На работе Антонов так ухайдакивался, что дома только и оставалось сил на газету, телевизор и сто грамм «Столичной». А может, и специально ухайдакивался, чтобы был повод дома ни с кем не разговаривать. Наговорился Антонов на всю жизнь. Молчуном стал. С тех пор, как закончил их единственный сынок школу, поступил в это свое МГИМО (по дедушкиной генеральской протекции) и уехал в Москву, совсем тоскливо стало дома.

Ушла, и ладно. Антонов на нее даже зла не держал. Живет там со своим инженером, денег нет ни хрена.

Ладно бы, к какому-нибудь богатому ушла. Да кому такая нужна, невеста-переросток, под пятьдесят. Говорит, у них с этим инженером единство взглядов. Лыжные походы. Чакры какие-то, тантры, брахмапутры. Может быть... Природа все равно свое возьмет. На сколько она старше своего теперешнего мужа? На семь лет. Или даже восемь. Выглядит, конечно, хорошо. Фигурка и все прочее... Антонов вздохнул. И в постели она, конечно, хороша. Только на сколько лет ее еще хватит?

Ладно, не нам судить. Забудь.

Антонов по жизни был очень устойчивым человеком. Порою даже пугающе флегматичным. Только иногда выходила ему его сдержанность боком. Прорывалось вдруг из него все, что наболело за годы, как гной из фурункула. И трудно тогда его было удержать. Как в той истории, с Коробовым... Надо ж, сколько напортачил, и всего за два дня. Такой работы лишился...

Хрен с ней, с работой. Душа вот болит. И все из-за него, из-за этого самого Коробова.

Антонов заинтересовался им случайно. Занимался он по долгу службы всякими там экстрасенсами, телепатами, психопатами. Лениво перелистывал папки с досье, пытаясь найти хоть что-нибудь полезное для Конторы. Полезного было мало. Почти ничего не было. Все они страдали манией величия, эти экстрасенсы. Рекламировали себя на каждом шагу. Лапшу на уши вешали. Я, мол, людей по фотографиям нахожу, порчу по телефону снимаю, убийц по ауре распознаю. Дешевая мистификация. Настоящие паранормы, конечно, встречались. Только все они быстро уходили в Москву. И толку от них было мало – слишком неуправляемыми они все были. А стоило чуть надавить на них – теряли свой дар начисто. Или притворялись?

Коробов, он тоже был таким болезненно независимым. Только он был на голову выше всех остальных. Могучая сила в нем какая-то чувствовалась. Дьявольская? Во всех историях, в которые оказывался втянут Коробов Демид Петрович, присутствовало такое невероятное нагромождение ничем не объяснимых фактов, что это можно было оправдать только разве что вмешательством Дьявола. Или Бога?

Нет, не Бога. Если Бог и существует, откуда тогда в этих коробовских авантюрах такое количество трупов и неизвестно куда пропавших людей?

Вопросы. Сплошные вопросы. Самый большой вопрос: почему, несмотря ни на что, он, Антонов Валерий Федорыч, помогает этому треклятому Демиду? И не просто помогает. Вытягивает его, ломая к чертовой матери свою карьеру, подвергая опасности свою жизнь?

Антонов никогда не сознался бы себе в своих чувствах к Демиду. Но душа его знала. Она знала, что это НУЖНО. Жизнь его потеряла все прежние ориентиры. Но она обрела новую цель. Можно ли было назвать это служением? Может быть. Но это не было принуждением. Никогда доселе не веривший в Бога Антонов вдруг почувствовал, что у него есть предназначение Свыше. Что для него, маленького, бывшего военного человечка, вдруг выделена ячейка в большом ПЛАНЕ, неизвестно кем задуманном и неизвестно кем осуществляемом. И, участвуя в этом, он может искупить грехи свои. Может быть, даже смерть всех тех людей, которых он лишил жизни за жизнь свою. Преднамеренно и непреднамеренно.

Это случается с военными. Особенно когда они на войне. Они вынуждены убивать.

Он надеялся (знал?), что убивать ему больше никого не придется. И все же на душе его было тяжело. Тяжело менять свое мировоззрение, когда тебе под пятьдесят.

Антонов снова закурил, медленно, тяжело шагал по квартире, стряхивая пепел на пол. Спать давно было пора. Пожалуй, да. Еще пятьдесят грамм – и он заснет. Заснет безо всяких мыслей.

Телефон зазвонил.

– Да? – хмуро сказал Антонов в трубку.

– Але! – произнес девчоночий голосок. – Это вы объявление в газету давали? Насчет рояля? Послезавтра в шесть придем смотреть. И пельмени не забудьте.

– Сами вы пельмени! – пробормотал Антонов. И бросил трубку. Ухмыльнулся в усы. Ну цирк! Позвонили-таки. Послезавтра в шесть у «пельмешки» на углу. Конспирация, мать их...

Антонов прошлепал в одних трусах на кухню. Достал бутылку коньяку. Налил стопку, выпил, сморщился, занюхал высохшим, съежившимся куском селедки в жирных пятнах.

Спать, спать.

Но этой ночью майор Антонов так и не заснул. Ворочался до самого утра, вздыхал, чесал волосатую ногу, вставал, открывал и закрывал форточку, курил «Винстон» и тушил окурки в раковине. Почему-то пожалел, не убил таракана – рыжеусого ночного проходимца, нагло совершавшего пробежку по стене. Ночной звонок выбил майора из колеи.

Нельзя сказать, что ему было страшно. Но впервые в жизни он не мог сказать, что ждет его в ближайшие дни. Раньше тоже существовала приблизительность, но всегда определенная. Ранят – не ранят. Убьют – не убьют. Пошлют в командировку в Мухосранск подшивать бумаги или в Таджикистан разбираться с чертовыми наркотиками, найденными на заставе, и палить трассирующими очередями по теням, шныряющим в приграничных кустах. Теперь же он не мог предположить ничего. Совершенно ничего. А потому ворочался в душной темноте, матерно комкал колючую простыню и пытался заснуть.

* * *

Приютил Леку и Демида Кикимора. Обогрел, можно сказать. Только почему-то не испытывал от этого Демид особой радости. Не нравился ему Кикимора, и все тут. Черт его знает, почему так получилось? И ведь мужик-то Кикимора был воспитанный, и спокойный, и красавчик хоть куда. А все равно не доверял ему Дема.

Кикимора был слишком уж вездесущим и всезнающим. Правда, Демид Коробов и сам был таким. Только он знал секрет своих способностей. А потому очень он не любил иметь дело с себе подобными. Он знал, что предугадать действия себе подобных очень трудно. Почти невозможно.

Что ж, это так естественно – пугаться неизвестного. Хотя можно было бы объяснить все очень просто. Кикимора был телепатом. Он читал чужие мысли. Отсюда могли быть его знания о всех потаенных Деминых делишках, вся мнимая его значительность и умение опережать события на один ход. Все очень просто.

Нет, не так. Что-то было не так. Что-то говорило Демиду, что Шагаров – не просто человек с паранормальными способностями, ловкий мошенник и проходимец. Что-то было в нем нечеловеческое. Не звериное даже и не демоническое, а вообще необъяснимое. Демид еще не встречался с таким.

Попробуй не бойся такого...

Да, вот еще что. Самое главное. Кикимора был как-то связан с культом Короля Крыс. Да не как-то, а непосредственно! Не верил Демид, что можно было просто так нацепить паучью маску, напялить плащ и прийти на это сатанинское сборище. Нельзя. Нужно было продать если не душу, то хотя бы часть души, чтобы тебя пропустили туда. И Демид сам сделал это.

Он надел кольцо. Позволил золотому магическому артефакту скользнуть на свой палец. И тем позволил кому-то запустить лапу себе в душу.

Потому что кольцо было наручником. Конечно, оно было маленьким, с виду совершенно безобидным и даже красивым. Но снять его было нельзя. Оно словно пустило корни там, в пальце. Демид чувствовал, как тонкие золотые нити-щупальца распространяются по всем его сосудам, стремясь добраться до сердца. До души.

Такие вот «строгие» наручники. Почище всяких ментовских. Потому что кто-то мог в любой момент отдать приказ, дернуть за невидимые цепочки, и все, кто был прикован этими цепочками друг к другу, должны были затанцевать, как марионетки.

Что это за блажь? Почему Демид решил, что обязательно должен быть этот кто-то? Разве недостаточно одного короля? Короля Крыс?

Нет. Карх, каким бы он ни был могущественным в своей нечеловеческой силе и жестокости, не подходил на роль Главного Игрока. Недотягивал. Мозгов у него было маловато. Он был создан для роли исполнителя. И исполнял свою роль. Роль убийцы. Роль символа, кумира, роль страшной потусторонней силы. И роль бессмертного.

Это был главный козырь карха – бессмертность. Демид давно бы убил эту нечисть. Это было трудно, но, как выяснилось, это не было невозможно. Да только толку от этого было мало. Карх, гори он в аду, оживал снова.

Кто же был главным в этой игре? Может быть, тот, кто знал все обо всех, опережал всех во всем и играючи справлялся с любой проблемой? Тот, кто большую часть времени предпочитал находиться в тени и только сейчас, когда забрезжил финал, вышел на сцену? Тот, кто тоже носил золотое кольцо с треугольным знаком паука и был на сатанинском сборище своим человеком?

Кикимора.

Он создавал впечатление единственного, кто получал истинное удовольствие от участия в этой истории. Да, он опекал Демида, он называл Демида братишкой, он вытягивал его из безнадежных ситуаций. А почему бы и нет? Если он был Главным Игроком, передвигающим пешки на своей шахматной доске, то он должен был заботиться о том, чтобы никакая из действующих фигур-марионеток не выбыла из игры раньше времени. Игра продолжалась и запутывалась все больше, хотя давно уже должна была закончиться. Карха убили аж два раза – а он ожил. Демида посадили в тюрьму и почти зарезали – а он выжил и даже убежал. Милиция почти схватила его за задницу – но вот он сидит, хотя и изрядно измочаленный, на свободе.

На свободе?

На хате у Кикиморы.

У Хозяина в гостях?

Все эти аргументы были притянуты за уши. Но задуматься стоило.

Демид не любил заниматься анализом окружающего его мира. Он просто жил и действовал по обстоятельствам. Он подгребал, мчась по бурному течению через бурлящие пороги, и подгребал, как правило, удачно. Но сейчас он просто не знал, куда плыть.

Стоило задуматься.

* * *

Дверь хлопнула в прихожей, и квартира, доселе тихая, сразу заполнилась разговорами и смехом. Два голоса: звонкий и тонкий – Леки и сиплый скрежет Кикиморы. Вот еще друзья нашлись. Скорешились. Шляются вечно где-то целыми днями. А Демида на улицу не пускают. Сидит он тут, как медведь в берлоге, лапу сосет и в телевизор таращится.

Это все Кикимора. Заявил, что после той злополучной ночи ментов в городе – на каждом углу. И все его ищут – Демида Коробова. Специально, наверное, Кикимора все это напридумывал, чтобы Леку от Демида отрезать, последней связи с миром его лишить. Да и удобнее так – без Демида охмурять ее, лапшу ей на уши вешать. А Кикимора это умеет. Он много чего умеет.

Плохо все это.

Ну да ладно. Отсиделся Демид, оклемался маленько. Отъелся хоть. А то сбросил со всеми этими приключениями килограммов сто. За шваброй прятаться можно.

– Привет, милый! – Лека влетела в комнату, бросилась к Демиду, обняла. Улыбается. Светится прямо вся. Давно ее Демид такой не видел.

Демид кивнул молча – привет, мол. Отстранился недовольно.

– Ты чего? – Лека попыталась заглянуть ему в глаза, но глаза Демида были задернуты непроницаемыми шторками. – Дем, ты чего такой недовольный? Ну что ты обижаешься? Тебе вправду выходить пока нельзя. Знаешь, что там творится? Про тебя опять в газетах написали. Федя сказал...

– Какой Федя?

– Ну, Кикимора...

– Не Федя он. Кикимора и есть. Плевать мне на то, что Кикимора сказал. Я без Кикиморы всю жизнь жил. И сейчас проживу. Мы уходим, Лека.

– Нет!!! – Лека взволновалась, раскраснелась вся. – Ты ничего не понимаешь! Нельзя нам уходить. Нам очень повезло, что мы попали сюда. Федор знает, что делать! Он сказал, что все сделает...

– И что же он сказал? – ядовито поинтересовался Демид.

– Он? – Лека замялась. – Ну, он это... Я ему верю. Он все делает для нас.

– Все правильно. – Демид покачал головой. – Кикимора никогда не говорит ничего конкретного. Слушай, Лека. Вы же теперь с ним друзья закадычные! Почему бы тебе не поинтересоваться более подробно, что у него за план такой загадочный?

– А я и не хочу знать ничего! – Лека смотрела с вызовом. – Ему виднее!

– А я вот хочу знать. Очень мне любопытно, как это мне собираются помогать? Да так еще, чтобы выжить после этой помощи.

– Демид, перестань! Ты ревнуешь, что ли? Федор – он такой... Он как родной мне. Как брат! У нас есть что-то общее...

– Все у него братишки-сестрички, у этого Кикиморы. Ты просто с настоящими блатными никогда дела не имела, милая моя. Стелют они мягко. Да только падать будет больно.

– Почему?!

– Шагаров – вор, – сказал Демид. – И повадки у него все воровские. Верить ему нельзя. Вспомни Крота. Он ведь тоже с тобой ласково обходился. Он это умел. Да только, когда ты на иглу села капитально, выкинул он тебя. Хорошо, хоть я подобрать успел сокровище такое.

– Шагаров – не вор! – упрямо произнесла Лека. – Он больше не ворует. Он в полной завязке. Он занимается какими-то странными вещами, но на уголовщину это не похоже. Он больше похож на волшебника...

– Циркового диплома у него, случаем, нет?! – Демиду уже начинал надоедать этот бесполезный разговор. – Слушай, милая моя. Дел у меня полно. И я не собираюсь сидеть в этой дыре и ждать...

– Ай, братышка-джан, какой такой дэла завел? – Кикимора вошел в комнату. На этот раз он говорил с жутким азиатским акцентом, клоун этакий. – Куда уходыт пошел? Опасно в город, тудай-сюдай мэнты ходют. Хватат братышку будут, пытат будут. Нэ ходы, глупай, Аллахом клянус.

– Лека, выйди-ка на минутку, – мрачно сказал Демид.

– Дем, ну подожди... – Лека испугалась, побледнела.

– Не бойся, драться не будем. – Губы Демида растянулись в кривой улыбке. – Поговорить надо мне с человеком. С глазу на глаз.

Лека вышла, хлопнула дверью. Чем этот уродец ее так очаровал? Прямо грудью на его защиту готова встать.

– Братишка, ты чего бухтишь? – Кикимора сделал умильные глазки, просто Сироп Мармеладович. – Аль заскучал взаперти?

– Заскучал. – Демид смотрел на Кикимору не мигая. Мало кто мог вынести такой его взгляд. А Кикиморе – хоть бы хны. – Очень я заскучал здесь, братан ты мой новоявленный. Хоть и телик здесь есть, а все равно небо в клеточку. Захотелось мне что-то на волю выйти, посмотреть, как люди живут.

– А что люди? – Улыбка Кикиморы разъехалась до ушей – расстегнулась ровным рядом мелких острых зубов, как застежка-«молния». – А все так же люди и живут, хлеб-соль жуют. За обе щеки уминают да о тебе вспоминают. Особливо мусора. Всех они останавливают и спрашивают: «А не видали ли вы, такие-сякие граждане, нашего дорогого Демочку? Очень мы за ним беспокоимся». А прохожие и говорят...

– Это мое дело, – перебил Демид. – Мое дело, как мне скрыться и перед ментами не нарисоваться, Я не вижу, чтобы ты мне что-то новое в этом деле присоветовал. И если ты так и собираешься со мной в молчанку дальше играть, я тут больше торчать не собираюсь! Сам как-нибудь разберусь.

– И чего же ты знать хочешь?

– Что знать хочу? – Дема прищурил глаза. – Знать хочу, какое ты отношение ко всему этому делу имеешь? Что ты там, на этом сатанинском сборище, делал? Откуда ты про меня все знаешь? И самое главное – как мне до этой вонючей псины добраться? До Короля Крыс.

– Ай-вай, Дема-джан! Маладой очень, гарачий очень. Куда спешишь? Зачем спешишь? Сидыш здэсь, спишь карашо, ешь карашо. Слушай старого Кикимору. Он добро скажет...

– Кончай паясничать. Я тебе не верю. Почему я должен тебе верить? Потому что у тебя царапины, как и у меня, зарастают? Это меня только больше настораживает. Потому что это означает только одно. Ты не обычный человек. И скорее всего, вообще ты не человек. Ты демон. Не могу сказать, что я сгораю от желания иметь дело с демоном.

– Знать все хочешь? – С лица Кикиморы вдруг исчезла всякая сиропность. – Ладно, братишка. Не хотел я ворошить все это. Потому как ты, по-моему, не готов еще. Но раз уж такая гулянка пошла, покажу тебе... Собирайся. Приклеивай свои усы и бороду.

И вышел из комнаты блатной своей походочкой.

Глава 27

Их было двое – Кикимора и Демид. Правда, Демида вряд ли узнал бы сейчас кто-нибудь из знакомых. И дело было даже не в том, что, Дема старательно переделал свою физиономию, прежде чем высунуться из дому. Просто на нем навьючено было столько всего, что нелегко было разглядеть эту самую физиономию.

Кикимора экипировал его с полной выкладкой. Сапоги, рукавицы, прорезиненный костюм, респиратор, пока не задействованный, но в готовности болтающийся на шее, какая-то дурацкая полиэтиленовая шапка с опущенными ушами, очки-консервы. В одной руке – мощный электрический фонарь, в другой – кирка. На плече – моток веревки.

Сам Кикимора путешествовал налегке. В джинсиках, кроссовочках, рубашке с короткими рукавами. Только на башку натянул такую же странную шапку, как у Демида. «От плесени, – объяснил он. – Чтоб не полысеть раньше времени».

Модник тоже выискался. Можно подумать, что у него волос на голове много осталось. Залысины до самой шеи.

Они почти и не выходили из дому. Прошли только полквартала, добрались до заветного, Кикиморе известного, люка канализации. Открыли чугунную тяжеленную крышку и полезли вниз. В самую вонь.

Ничего себе прогулочка на свежем воздухе. Дема и к солнцу-то как следует привыкнуть не успел, как снова оказался в кромешной темноте.

Кикимора чувствовал себя здесь как дома. Этакий черепашка-ниндзя – только пиццу ему в руки... Пробирался ловко вдоль тоннеля, что открылся перед ними. Хлюпал своими кроссовками по щиколотку в вонючей черной жидкости. Дема светил фонариком ему в спину, водил лучом света по стенам и все равно боялся воткнуться глазом в какую-нибудь железную арматурину, предательски торчащую из низкого потолка. Он едва успевал за шустрым Кикиморой.

Наверное, Кикимора специально напялил на Демида эти резиновые латы, чтобы лишить его возможности, быстро двигаться. Сам-то он не был обременен ничем. И, таким образом, козыри были на его руках. Дема вздохнул. Сожрут его сейчас с тапочками. Заведет его Кикимора куда-нибудь в бетонный бункер, и людоеды с мельхиоровыми ножичками быстро приготовят из Демы антрекот «Мэтр д'отель». «Антрекот – кусок мяса, вырезанный между двумя ребрами. Предпочтительнее жарить на гриле. Решетку предварительно нагреть, а затем положить слегка посоленное и смазанное маслом (лучше оливковым) мясо на горячую решетку. При правильном приготовлении мясо не сгорает сразу, а прожаривается постепенно...»

Мясо для Короля Крыс.

– Слышь, Кикимора! – Демид прислонился к стене, покрытой склизкими мутными наростами и пятнами грибка – грязно-желтого и даже красного цвета. – Погоди бежать-то. Мы что с тобой, диггерами заделались?

– Чево? – Кикимора обернулся. Глаза его светились ярким зеленым светом. – Чево ты такое сказал?

– Диггеры. Я читал про них. Их в Москве до черта. Там ведь целый подземный город под Москвой, И есть такие люди, которые по этим тоннелям шастают. Сокровища ищут.

– Их сюда надо, тигеров твоих, – проворчал Кикимора. – Тут сокровищев до ежкиной матери понапихано. Увидишь скоро.

Демид нервно дернул головой. Вспомнил фотографии, которые показывала ему следователь Фоминых. Груды золотых побрякушек в запекшейся человеческой крови. Сокровища...

– Чьи сокровища? – спросил он. – Золото Короля Крыс? Откуда ты знаешь, где оно лежит?

– Ну ты ж сам говорил! – Кикимора развел руками. – Что я в этой кодле свой человек. Посвященный вроде как. Чё ж удивляться-то?

– Ты и вправду там свой человек? – Демид вперился в лицо Кикиморы, пытаясь разглядеть хотя бы след раскаяния.

– Вправду.

– Как же так? И ты можешь спокойно смотреть, как людей разрывают на куски? Живьем жрут?

– А что мне люди? – буркнул Кикимора. – Чё их жалеть-то? Они со мной хорошо обошлись? Неча их жалеть, людей-то. Не заслужили.

– А я? А Лека? Мы ведь тоже люди?

– Вы? – Кикимора почесал в затылке. – Какие ж вы люди? Люди – это вроде свиней, только на двух ногах. А вы не такие. Вы больше на меня похожи. Я потому с вами так... С уважением.

– А ты – не человек?

– Нет, конечно. – Кикимора гордо выпятил грудь. – Человек... – сказал он брезгливо. – Сам, что ль, не видишь? Какой же я человек?!

– И кто же ты?

– А никто! – чуть не выкрикнул Кикимора. – Никто! И не желаю, чтобы кто-то знал, кто я такой!

Повернулся спиной к Демиду и зашагал дальше. Уродливый, корявый и разобиженный человек, на мгновение забывший, что он жизнерадостный и почти всемогущий.

Или все же не человек?

Шли они около двух часов. Вернее, не шли, а карабкались, протискивались в зловонные, дыры с кусающимися краями, такие узкие, что не будь на Демиде этого водолазного костюма, оставил бы он свою шкуру клочьями на зазубренных камнях, выполз бы из своей кожи, как змея. Спускались, страхуя друг друга веревкой, в бездонные колодцы. Плюхали порою уже не по щиколотку, а по горло в маслянистой ледяной воде. Кикимора был неутомим. Ему, похоже, и свет-то не был нужен. Видел в темноте, как дикий зверь. Диггеры избрали бы его своим предводителем. Только плевать было Кикиморе на диггеров. Он даже не знал, кто это такие. И вообще, слово «человек» было для него ругательным.

Дема понял, что они приближаются к своей цели, по запаху. Ну да, конечно! Ни с чем этот горячий, трупный и все же живой смрад перепутать было нельзя. Запах разложившегося мяса. Кислая собачья вонь. И что-то непонятное, незнакомое, страшное и древнее, как прах мертвецов, истлевших тысячи лет назад в своих безымянных, охраняемых проклятием гробницах. Запах Короля Крыс.

* * *

– У меня нет оружия, – сказал Демид.

– Зачем тебе оружие?

– Это логово карха. Я знаю.

Сердце Демида испуганно колотилось, и никак он не мог унять мерзкую дрожь в коленях. Он чувствовал себя голым, беззащитным. Униженным.

– Это не логово карха. – Кикимора стоял, улыбался какой-то странной, слишком мягкой для него улыбкой. Подозрительно мягкой. – Чего ты, братишка? Неужто думаешь, что я тебя этому волкодаву на завтрак привел? Плохо ты обо мне думаешь. Плохо.

Что было делать Демиду? Зашагал за Кикиморой, собравшись в единый клубок мышц и нервов. Хотя какой в том был прок?

Здесь даже был свет. Тусклая лампочка, показавшаяся после едва светящегося севшего фонарика ослепительной. Бункер – вот как можно было назвать это помещение. Не слишком просторное, квадрат со стороной метров в пять. На полу валялись знакомые уже обрывки и ошметки, бывшие когда-то частями человеческих тел. И скромная горка всяких золотых украшений. Карх был верен своей традиции.

Вонь стояла жуткая. Задыхаясь, Демид натянул на свою физиономию респиратор. Кикиморе было все до лампочки.

– Великий Король Крыс свалил отсюда неделю назад, – сказал Кикимора. – Он не любит сидеть на месте. Рвет когти, когда чует, что чтой-то не так. Тебя, поди, боится. Тебя. Окромя тебя, бояться ему некого.

– А тебя?

– А меня-то чего? – Кикимора удивился. – Он, чай, и не знает, что я такой есть. Мы для него кто? Так, стадо людишек лапшовых. Он человеку в лицо смотрит, только когда хавать его собирается. Такой вот наш Король Крыс. Любит похавать.

– Что ж ты ему молишься, если не уважаешь?

– Не все так просто. Погодь. – Кикимора посерьезнел вдруг. – Сейчас я тебе один фокус покажу, Дема. Вот, иди-ка сюда.

Он подошел к стене. Стены здесь были странно сухие для подземелья, даже не покрытые плесенью. Только вот размалеваны они были отвратительно. Бурой запекшейся кровью на сером бетоне были нарисованы пауки с треугольными телами. Всего шесть штук.

– Кто их рисовал? – спросил Демид. – Карх?

– Нет. Он не может. Лапы у него, сам понимаешь, под хрен заточены. Это люди мазюкали. Те, кто приволок Королю хавку.

– Зачем?

– Сейчас узнаешь. Может быть. Если ОН с тобой разговаривать будет.

– Кто – ОН?

– Вот сюда руку положь. – Кикимора ткнул пальцем в круглую растрескавшуюся выпуклость на стене, прямо под одним из пауков. Она выглядела так, словно кто-то пытался вылезти изнутри стены, проткнуть головой своей камень, и твердый монолитный бетон непостижимым образом выгнулся, натянулся, но не пустил ЭТО наружу.

Демид сглотнул слюну, сдерживая отвращение, и положил ладонь на выпуклость.

Сначала ничего не было. Тишина. Потом едва заметная вибрация пробежала мурашками по пальцам, усилилась, наросла. Демид попытался убрать руку, но она намертво приросла к камню. Его уже трясло, колошматило с ног до-головы. Он попытался крикнуть что-то Кикиморе, но только хриплый клекот вырвался из горла его. Он услышал голоса. Сперва это был тихий шепот, странный шепот, бормотание и далекий отзвук смеха разбуженных обитателей потустороннего мира, но вал голосов катился на него с ревом, как поезд, и скоро превратился в невыносимо голосящий, визжащий, стонущий, рыдающий нестройный хор, облепивший голову его, как рой разъяренных шершней, жалящий его барабанные перепонки. Он даже мог различить отдельные слова, бессмысленные в своем нагромождении. И только два слова повторялись с четкостью метронома, глухим стуком колес: «ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ. ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ. ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ. ЧЕЛОВЕК. ЖИВОЙ».

– Заткнитесь!!! – заорал Демид. – Заткнитесь, сволочи!!!

И вдруг все стихло.

– Человек. Живой, – неуверенно произнес тихий голос.

– Кто вы? – спросил Демид, вовсе не будучи уверен, что его услышат.

– Души. Мы души. – Голос перемещался в пространстве, метался, как футбольный мяч, пинаемый ногами. – Души тех, кто не может уйти отсюда.

– Души людей?

– Да. Мы в плену здесь, Живой Человек. Почему ты живой здесь? Почему карх не сожрал тебя?

– Он ушел. – Демид снова попытался отодрать ладонь от камня и почти смог это сделать, но что-то сразу дернуло его руку обратно, присосавшись к ней огромной пиявкой. – Вас убил карх?

– Да. Убил. Сожрал наши тела. А мы оказались здесь. В ловушке камня.

– Зачем тут эти пауки нарисованы?

– Это магия. Это ритуал, чтобы закрепостить наши души. Каждый знак удерживает одну душу. Так делал еще Гоор-Гот. Он придумал знак паука.

– Вы не можете уйти?

– Не можем. Не можем. Карх сожрал нашу плоть, а души отдал.

– Кому отдал? Гоор-Готу?

– Гоор-Гота нет. Он изгнан. Но есть Карлик. Он придет за нами.

– Карлик? Кто это? Где он находится?

– Никто не знает. Никто. Но он придет. Карлик растет. Он стал сильнее. Он питается нашими душами.

– Что он хочет, этот Карлик?

– Он набирает силу. Он хочет убить Бессмертного.

– Почему?

– Когда будет убит Бессмертный, срок человеков закончится. Люди станут беззащитны, и он сможет забирать их души сколько хочет. Он очень голоден, этот Карлик. Он сожрет души всех людей.

– Откуда вы это знаете?

– Отсюда виднее. Видно многое. Как ты проник сюда, Живой Человек? Как ты сумел? Может быть, ты – кимвер? Бессмертный?..

Руку Демида пронзила резкая ледяная боль, и она с хрустящим звуком углубилась в бетон на полсантиметра. Круглая каменная голова пошевелилась едва заметно, и новые трещины змейками поползли от нее в стороны.

– Ну все, баста! – Кикимора рванулся к Демиду, размахнулся киркой. Дема аж зажмурился – уверен был, что воткнется сейчас острие ему в череп.

Но кирка с тупым звуком ударила в каменный желвак, к которому приросла его рука. Камень шевельнулся снова, хватка вдруг ослабла, Демид с криком оторвал руку и шлепнулся на пол, не удержавшись на ногах.

– А, черт! – Демид дул на ладонь, горящую огнем. Кожа на ней покраснела и вздулась пузырями. Посередине ладони шли две кровоточащие ссадины – словно кто-то полоснул клыками, острыми как бритвы.

– Хорошо он тебя приложил! – Кикимора выглядел довольным, стервец этакий. – Вовремя мы, значит, оторвалися. Это уж так заведено – как он жевать руку начнет, значится, пора сваливать. Тут и бей его по маковке...

– Он – это кто?

– Кровохлеб, – сказал Кикимора. – Кровохлеб это, крутить его мать. Ишь, какой большой вымахал! Я таких здоровенных лет двести не видывал. Обнакновенные кровохлебы-то, которые спят, они, значится, чуток поменьше твоего кулака будут.

– Кровохлеб?.. – Демид растерянно озирался. – Где кровохлеб?

– А вот это. – Кикимора ткнул киркой в бетонную «макушку». – Кровохлеб – это камень такой. С виду обычный. Только он это вроде как живой бывает. Временами. Лежит себе на земле, никого не трогает. Спит. Только вдруг наступит на него какой-нибудь зверь или птица, а еще лучше сядет. И энтот-то кровохлеб и просыпается. И начинает эту животную в себя внутрь вбирать. Медленно. Пока всю не проглотит. Он тогда и увеличивается. Наелся вроде как. А потом снова засыпает. Лет на сто. А пока спит, снова маленьким становится. Я думаю, этот кровохлеб сюда в бетон вместе с другими камнями по нечаянности замешали. Кто его знает-то? Булыжник как булыжник...

– Нет, подожди! – До Демида начало доходить. – А чего ж это зверь не уйдет-то с кровохлеба? Чего он сидит на нем, ждет, пока его сожрут?

– А в этом-то все и дело! – Кикимора наставительно поднял палец. – Кровохлеб-то его убаюкивает! Он ведь совсем не простой камень, этот кровохлеб. Еще батюшка мой мне говаривал, что кровохлебы Создателем нашим для того сотворены, чтоб вроде бы как воротцами в другие миры быть. А батюшка мой большой знаток всяких природных чудес был. Дак вот, сидит, значит, птичка-то на камне этом, а он вроде как ей картинки из другого мира показывает. Она засмотрится, птаха-то, залюбуется и не заметит, как он ее живьем сглотает.

– Здорово! – Демид с отвращением посмотрел на каменную макушку. – А что ж меня он не сглотал?

– Великоват ты для него. Не по зубам.

– А на кой черт ты тогда меня ему скормить пытался?!

– Да ладно, Дема, брось придуриваться-то, что не понял! – Кикимора сердито сдвинул брови. – Специально это я проделал, чтобы пробило тебя, обормота такого. Чтоб доверился мне, в прятки перестал играть. Потому как вижу я, что не доверяешь ты мне ни на граммульку малую. Чуть ли не за главного прислужника карха считаешь. И, хоть я выше башки своей прыгну, верить ты бы мне не стал. Такой уж ты человек недоверчивый, крутить-колотить! И решил я тебе очную ставку устроить. Этого кровохлеба-то я давно заприметил. Проснулся он, когда знак на нем случайно нарисовали, кровью намазали. Ну, он и шевельнулся, а я это дело засек. Глаз у меня наметанный на всякие чудесности. Потом, когда Король свалил отсюда, я сюда вернулся. Прикормил маленько этого кровохлеба. Пригодится, думаю...

– Кем прикормил-то?

– Крысами! – раздраженно рявкнул Кикимора. – А ты думал – кем? Младенцами некрещеными? Достал ты меня, братишка, своим неверием! Я тебе помочь хочу, а ты...

– Объясняй, – сказал Демид.

– Этот кровохлеб – он тебя с тонким миром связал. А тонкий мир, который с этим бункером связан, и для обыкновенного человека не виден, он души здесь убиенных содержит. Ты с ними разговаривал?

– Разговаривал.

– Они сказали тебе про Карлика?

– Сказали.

– Вот! – Кикимора удовлетворенно скрестил руки на груди. – То-то! Карлик. Он в этой кодле главный. Карх жрет тела людей, а Карлик получает их души.

– Ну и что? Слушай, Кикимора, ты-то тут при чем? Зачем мы плелись так далеко – ты что, мне это дома не мог сказать? Чего ты вообще лезешь в эту историю?..

– Я, между прочим, для тебя стараюсь. – В голосе Кикиморы появилась обида. – Задницу свою рву, чтобы помочь тебе. Я, оно конечно, понимаю, что ты великий воин, Последний Кимвер, и все такое. Что ты в таких самоявленных помощниках, как я, не нуждаешься. Только, по мне, знаешь что? Осел ты, Демид! Тупой осел. Гонору в тебе выше крыши и подозрительности, а еще неблагодарный ты ни на грош! Если б не я, тебя еще там в тюряге грохнули бы. А и выжил бы тогда, все равно менты бы тебя скрутили – и пикнуть бы не успел. Ты, Дема, недоносок еще! Тьмы от света отличать еще не научился. И понимать не понимаешь, когда перед тобой злыдень, а когда – друг настоящий! Можешь все свои победы одному себе приписывать, мне это по хрену. У меня от этого душа не заболит. Только теперя одному тебе в этом мире делать нечего. Тут на тебя такая армия ополчилась – у них-то раздоров нету, кому командовать, кому подчиняться. Ты даже помыслить себе не можешь, какая это силища! Они тебя сожрут, а ты даже понять не успеешь, что случилось. Тебе свою армию собирать надо, а ты заместо этого ото всех бегаешь, от друзей нос воротишь да гордость свою лелеешь непомерную...

– Дай лапу, – сказал Демид.

– Что?!

– Руку пожать тебе хочу. – Дема шагнул к ошарашенному Кикиморе и обнял его крепко.

Так они и стояли, облапившись, и тискали друг друга, и Кикимора даже положил голову на плечо Демиду и подвывал, а Дема гладил его по башке и повторял:

– Прости, брат. Прости, жизнь такая сволочная, что не веришь никому. Я правда рад, что мы встретились...

Демид еще не знал, кто такой Кикимора на самом деле. Но сейчас ему не было до этого дела. Он просто был рад, что Кикимора оказался его другом, а не врагом. Иметь такого врага, как Кикимора, было бы просто ужасно.

Да нет, нет, нет! Правда состояла совсем в другом! Демид не любил сознаваться в своих истинных чувствах, но на этот раз вынужден был это сделать. Правда была в том, что он чувствовал настоящую привязанность к этому уродливому, невероятному человеку. К Кикиморе. Демид Коробов, настороженно относящийся к замусоленному слову «любовь», не пускающий в мир свой никого, кроме самых дорогих и надежных людей, вдруг почувствовал, что он может полюбить этого полумонстра-получеловека.

Демид улыбнулся и покачал головой, не веря сам себе.

У него никогда не было брата.

– Пойдем, – сказал Кикимора, вдоволь наобнимавшись и даже смахнув пальцем с носа сентиментальную слезу. – Тебе ж чего сказали? Карлик сюда должен прийти. За этими душами. Уходить нам надо, пока не зашухерились.

– Нет уж, хрен этому Карлику! – Демид схватил тряпку, лежащую на полу, обмакнул ее в лужицу грязной воды и начал остервенело стирать знаки со стен. – Шиш тебе, Карлик вонючий! Сегодня ты без обеда останешься! – бормотал он, смывая со стен одного паука за другим. – Надо ж, чего выдумал, нечисть дьявольская, душами питаться. Я тебе попитаюсь, отродье ты адово, я тебе устрою дьяблотены из камамбера...

Кикимора сперва смотрел, на него как на ненормального, а потом выхватил из кармана носовой платок, заляпанный высохшими соплями почти до твердости фанеры, размочил его в луже и присоединился к Демиду.

– Слушай, Дема, а ты ведь молодец! Может, и в самом деле сработает?

– Сработает, обязательно сработает! – Дема, конечно, вовсе не был уверен в эффективности этого метода, но готов был сделать сейчас что угодно, чтоб хоть немножко досадить ненавистному и неизвестному Карлику. А главное, он чувствовал движение. С каждым стертым, размытым в кровавое пятно пауком слышался странный вздох облегчения – словно измученная, истощенная заключением душа выпархивала на свободу и в последний раз окидывала взглядом юдоль земную, перед тем как свободно вспорхнуть и унестись в новый мир, который люди называют Раем или Адом, понятия до сих пор не имея, что в действительности таится в этом самом загадочном из тонких миров.

И Демид был прав. Он здорово испортил настроение Карлику в тот день.

Карлик не любил, когда раскрывали его секреты.

Глава 28

Демид наотрез отказался идти назад тем же путем, каким они тащились сюда.

– Где мы сейчас находимся? – спросил он.

– Ну… – Кикимора замялся. – Если честно, то доверху совсем недалеко. Если б мы с тобой сейчас вверх полезли, то вышли бы рядом с Гордеевкой.

– Елки-палки! Это ж пять остановок на автобусе от нашего дома! Стоило два часа червяками извиваться, чтоб уйти так недалеко? Ты что, голову мне морочил?! Или тренировал просто, чтоб жизнь сладкой не казалась?

– Ты не понимаешь! – Кикимора смотрел встревоженно. – Не можешь ты сейчас поверху внаглую разгуливать. Свинтят тебя мусора как пить дать! В автобус он полезет! Совсем, что ли, крыша съехала?

– Тачку возьмем, – уверенно сказал Демид. – Ничего не случится. Под мою ответственность.

В глухом закоулке, около маленькой частной станции ремонта машин, крышка канализационного люка приподнялась, поползла в сторону, и оттуда показалась голова существа в дурацкой пластиковой шапке с опущенными ушами. Потом существо выползло на волю, оказавшись невероятно грязным человеком в джинсах и сырой рубашке, прилипшей к тощему телу. Оно опустило руку в люк и помогло выбраться на волю второму человеку, выглядевшему не менее экзотично. На нем были войсковой резиновый плащ, резиновые сапоги и перчатки, Лицо его украшали усы и наполовину отклеившаяся бородка.

Водитель серой тачки «ауди»-универсал коротал время обеденного перерыва, прислонившись к своей машине и лениво куря сигаретку Он усмехнулся, хотя, честно говоря, ему стало не по себе при виде этой парочки. Но потом ему и вовсе поплохело. Потому что парочка переглянулась и резво направилась к нему.

– Подвези, братан, – сказал один из них, с рожей такой исковерканной, словно припечатался ею об асфальт, свалившись с десятого этажа. – Денежку уплотим хорошую.

– Н-нет! – Водитель неожиданно стал заикаться. – Н-нет, ребята, извините. П-п-правда, не в обиду. М-м-машина сломалась. В-видите, ремонтироваться п-п-приехал.

– Слышь, братан, ты мне уши не топчи, в натуре, а? – Кикимора полез пальцем в нос и вытащил оттуда засохшую козявку, разглядывал ее с интересом и даже любовью. – Ты видишь, в натуре, кто перед тобой стоит? – Он показал водителю козявку, словно она должна была мгновенно разъяснить водителю все и вся. – Мы – спецподразделение, со спецзадания шкандыбаем. С преступностью, значит, ее налево, боролися. Таких, как ты, лохов защищал». Так что ежли ты, фраер, нас сейчас не повезешь, то мы твою лайбу арендуем именем Расейской Федерации. Потом повестку пришлем, где ее забрать. Цельность механизма, правда, опосля этого не гарантирую.

Владелец «ауди» со стуком захлопнул свою пасть и полез за руль.

– Погодь маненько! – Кикимора открыл дверцу багажника, вытащил полку, кинул ее в сторону и жестом показал Демиду – добро, мол, пожаловать. Дема влез в багажник, свернулся клубком. Кикимора накинул на него сверху резиновый плащ. – Порядок, – сказал он, шлепнувшись на переднее сиденье. – Трогай, савраска!

– Гражданин, вы не бойтесь, – гнусавым голосом сказал из багажника Демид. – Мы вам ничего плохого не сделаем. Мы не преступники. Вы нас только аккуратненько довезите – тут недалеко. И никому ничего не рассказывайте. Договорились?

– Д-д-д-д-д-да, – ответил водитель, стуча зубами.

* * *

Они высадились в квартале от своей девятиэтажки. Дема вытащил из багажника свой резиновый плащ и запихнул его в мусорный контейнер. Сунул водителю хорошую купюру.

– Д-да что вы, ребята. Глаза мужика были вытаращены, он еще не верил, что так легко отделался. – Н-не надо денег. Вы же от преступ-пни-ков нас...

– Берите. – Дема улыбнулся. – Купите себе какую-нибудь запчасть. Тормозные колодки. Задние. Они у вас совсем ни к черту не годятся. И соблюдайте правила уличного движения, товарищ.

Демид даже отдал честь. Играл свою роль. Хотя и непонятно зачем. Принять Кикимору за сотрудника спецназа мог только шизофреник.

– Ага! – Дядя юркнул в машину и понесся галопом, нарушив за минуту все правила движения, которые только существовали на свете.

– Дема! – Кикимора поманил Демида пальцем. – Домой не спеши. Позвонить нужно домой. Узнать надоть, нет ли стрема какого.

Демид зашел в телефонную будку, набрал номер.

– Але! – Голос Леки, такой близкий и родной. – Кто это?

– Это я. – сказал Демид.

– Ой, как хорошо! Я уж заждалась тебя. Как добрался из Москвы?

– Хорошо добрался. – Демид настороженно сдвинул брови. – Слушай, дома все в порядке?

– Да, все нормально, – сказала Лека бодрым голосом. – Да, вот еще что. Купи «Амаретто». Ну тот самый, мой любимый. Отметим твой приезд.

– Хорошо. Жди.

Демид повесил трубку и прислонился лбом к телефону. Лицо его пылало.

– Чего там? – поинтересовался Кикимора.

– Хреново там.

Лека пила редко. Могла иногда выпить фужерчик сухого вина. Или даже водки, в случае необходимости. Но она никогда не пила «Амаретто». Она не переносила даже запаха этого ликера. И она знала, что Дема знает это.

– Засада там, наверное, – сказал Демид. – Нас с тобой дожидаются.

– Леку надо выручать...

– Козе понятно. – Демид тяжело вздохнул. – Пойдем. брат. Нас приглашают на белый танец.

* * *

Лека сидела в кресле, около телефона. Ее не связали, даже наручники не надели. Только сделать хоть что-нибудь не было у нее ни малейшей возможности. Потому что два здоровенных типа сидели с двух сторон от нее и держали ее под прицелом.

– Позвонил-таки, – произнесла женщина. – Наверное, заподозрил что-то, стервец. Он хитрый, этот Коробов. Хитрый, сволочь. Но он придет. Деваться ему некуда. Слышишь, ты?! – Она схватила Леку за воротник и приподняла, сдавив горло. – Он придет? Ты ничего такого ему лишнего не сказала?

– Ничего! – прохрипела Лека.

– Он придет!

Она впервые в жизни видела эту женщину, эту красивую стерву с ледяными глазами. Но она узнала ее. Демид рассказывал про нее. Это Фоминых. Черт его знает, за что она так невзлюбила Демида. Все это было связано с Королем Крыс. Лека не помнила подробностей. Душа ее была слишком измучена, ослаблена событиями последнего месяца, Лека с трудом осознавала, что с ней происходит. Только Кикимора приносил ей некоторое успокоение. Плохая она была помощница для Демида. Ей не дали ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ. Ее наказали. И теперь она застряла между двумя мирами, не в состоянии думать, действовать и просто жить.

Ей хотелось вернуться домой.

Она, конечно, читала газеты. То, о чем Демид шутил в поезде, сбылось. Только это не было похоже, на шутку. Люди в городе пропадали. Это был настоящий кровавый террор – с принесением человеческих жертв, со следами жутких, отвратительных ритуалов. И во главе всего этого, если верить газетам, стоял Демид Коробов – беглый преступник, сумасшедший ученый, зверь в человеческом обличье. Город находился на осадном положении. Отряды ОМОНа были стянуты сюда из всех соседних регионов. После десяти вечера милиции на улицах было больше, чем прохожих. А люди все равно исчезали. Каждый день. И только кровавые обрывки оставались от тех, кому не повезло.

– Дема тут ни при чем, – произнесла Лека. – Товарищ следователь, я вам клянусь, что он совершенно не виноват. Это Король Крыс...

– Я знаю, милочка. – Холодная улыбка появилась на лице Фоминых. – Все я знаю, лапочка моя. Я знаю гораздо больше, чем знаете ты и твой чертов Демид, вместе взятые. Только это не имеет значения. Все идет своим путем, воробушек ты мой. И не мы решаем, как тому быть. Не мы...

Телефон неожиданно затренькал. Лека схватила трубку, и глаза ее изумленно расширились. Что-то она услышала не такое, что ожидала услышать.

– Это вас... – Она протянула трубку Фоминых.

– Меня?!! – Фоминых цапнула трубку. – Какого черта?!

Она сидела и слушала, напряженно сжав губы. Выражение крайней злобы на лице ее постепенно сменялось удивлением и даже удовлетворенностью.

– Да? Это ты? Да?!! Нет, ты серьезно? А где? Понятно. Жди, сейчас будут. Не вздумай упустить, башку оторву твою уродскую! Да!!! Жди!!!

Она бросила трубку. Огонек сумасшедшей радости светился в ее глазах.

– Порядок, – сказала она. – Кикимора зацапал его. Скрутил Коробова, черт возьми!

– Кикимора?! – взвизгнула Лека.

– Он самый. – Фоминых скалилась насмешливо. – Приятель твой Федя. Наш человек.

* * *

– Погодь маненько, – сказал Кикимора. – Мысль у меня есть...

– Какая еще мысль?

– Щас увидишь. – Кикимора полез в телефонную будку и набрал тот же номер, по которому только что разговаривал Демид. – Але, Лека, – сказал он. – Ну-ка, дай трубочку тетке, которая рядом с тобой стоит.

– Ты что, – заорал Демид, – сдурел совсем?! – Он бросился в будку, но Кикимора успел въехать ему ногой в пах, и Дема вывалился наружу, свалился, скрючившись, на землю.

– Привет, – проскрипел Кикимора. – Здорово, Волчица. Слушай, у меня тут сюрпризец для вас есть. Я тут Коробова вашего провел чуть не до самого дома. Глядь, а он по телефончику звонит. И дошло до меня, что там засада, дома-то у него. И он про это догадался, видать, девка-то ваша по телефону чегой-то ляпнула. Ну, смозговал я моментом, что Дема домой не пойдет. Исчезнет опять надолго. Я к нему сзади и фомкой по кумполу! Да живой он, живой! Связал я его как следовает. Пока не отчухался. Ты там орлов своих вышли сюда. И поживее, а то тут народец, бывает, шляется. Вопросы могут быть. Сама не ходи. Девку стереги. Она знаешь какая шустрая, даром что тощая. Все. Давай. Жду!

Демид уже поднялся, прислонился к дереву, держался руками за низ живота.

– Продал меня? – прохрипел он. – Почем хоть?

– Отчухался, – констатировал Кикимора. – Ладно, Дема, кончай хворать. Через три минуты здесь два лося землю рогами рыть будут, и мне успеть надо все в порядок привести. Так что дай-кось я тебя как следует свяжу. Прости, братишка, но перед начальством надо, чтоб все в ажуре было...

И он потянул ремень из джинсов.

* * *

– Порядок, – сказала Фоминых, поигрывая пистолетом. Двое молодцев уже вылетели из квартиры. – Порядок. Сейчас приволокут сюда твоего Коробова. Хозяин будет доволен.

– Кто твой хозяин? – Лицо Леки перекосилось от ненависти. – Король Крыс? Нежить эта вонючая?

– Мой хозяин – Червь. – Фоминых медленно расстегивала пуговицы своей блузки. – Червь проснулся. Червь голоден. Он ненасытен, и никто его не остановит. А значит, время человеков закончилось. Но у нас еще есть время, чтобы поразвлечься с тобой, птичка. Я знаю, ты любишь трахаться...

– С кем?!

– Со мной, котеночек, со мной. Знаешь ли, у твоего Демы есть должок передо мной. Он обидел меня недавно. Трахнуть я его не могу. Знаешь ли, он меня совершенно не возбуждает, как и все мужики. Но я трахну тебя. По крайней мере, на том свете тебе будет о чем вспомнить.

– Не смей, – прошептала Лека.

Фоминых уже стаскивала с себя трусики. В руке ее был пистолет, и он смотрел точно в лоб Леке.

– Раздевайся, – сказала она. – Тебе понравится.

* * *

В подъезде стояло четыре человека. Со стороны могло показаться, что два подвыпивших мужика заботливо придерживают еще двоих, выпивших совершенно без меры, а потому норовящих сползти по стенке вниз.

– Что делать-то с ними будем? – спросил Демид.

– В квартиру затащим, – ответил Кикимора. – Не на улице же оставлять? Только вот с Волчицей разберемся. Стреляет она – будь здоров!

– Как ты думаешь, эти двое – менты? Оперативники ее подчиненные?

– Не-а. – Кикимора мотнул головой. – Она сейчас не при исполнении. Она, между прочим, шифруется здорово. Если бы в милиции узнали, чем она на самом деле занимается, ее бы свои же на части разорвали бы! Менты таких дел ужас как не любят. Они хоть жизнь мне и попортили изрядно, но в большинстве своем они люди честные, это я признать должен. Вот она и подняла такую бучу, эта Фоминых. Тень на плетень наводит, на тебя все валит, чтоб саму ее не засекли. А эти два фраера... Знаю я их. Это из карховой секты орелики. Там таких много, козлов вонючих.

– А ты-то как туда попал?

– А так... Нравилось мне там поначалу. Жизнь мне наскучила обычная. А там – обряды всякие антиресные, опять же воровать не надо. Денег у них до черта, у этих сектантов. Всем обеспечат. И я вроде как был не на последнем месте – сам понимаешь, с моими-то способностями работа мне всегда найдется. И было все так, пока тебя я не встретил.

– В тюряге?

– Да. Специально меня туда запихнули, чтоб за тобой присматривал. Чтоб до смерти тебя убить не дал. Так, попугать только. Дело мне организовали липовое, и попал я на казенную постелю. Да только вот что вышло – как увидел я тебя, дак что-то во мне прямо перевернулося. И подумал я тогда: ежели ЭТИ такого хорошего пацана, как ты, замочить хотят, значит, чтой-то не так. А дальше ты с тюрьмы сбег – я аж диву дался. Ну, мне новая директива идет: выходи на волю, будешь Дему на свободе пасти. Как мое дело сляпали на халяву, так же на халяву и уничтожили. Опер там был молоденький, Крынкин, так он чуть инфаркта не хватил! Вышел я с крытки – смотрю, а ты уж так куролесишь, что зенки на лоб лезут. Ну, я только рад за тебя. Молодец, думаю, МОЙ Дема! Даже Волчицу эту прищучил так, что мало не показалось. Ну а что дальше было, ты и сам знаешь. Только все это время никто из этой компании и не подозревал, что я на твою сторону перешел. Они все думали, что я – ихний. Что тебя пасу. А я их в этом не разубеждал.

– Почему меня не убили сразу? – спросил Демид. – Ведь уже сто раз это можно сделать было?

– Ты – Бессмертный, Дема. – В голосе Кикиморы присутствовал какой-то странный оттенок, то ли торжественный, то ли печальный. – То есть убить-то тебя не так-то трудно, даже я, пожалуй, с этим справился бы. Да только ПРОСТО ТАК убить тебя мало! Им надо убить тебя по каким-то своим правилам. Чтобы душа твоя зазря не пропала, чтобы им после твоей смерти служила. Убить тебя должен только карх. А у него это никак не получается. Кишка тонковата.

– Понятно, – сказал Дема. – Ладно. Пойдем. Постараться только надо, чтобы меня не прихлопнули безо всяких там ритуалов. Случайно. Потому что, хоть душа моя для НИХ и пропадет, мне от этого радости тоже мало будет.

* * *

Кикимора позвонил в дверь.

– Кто там? – Женский голос за дверью.

– Это я, Кикимора. Открывай.

– Ах ты, сволочь! – заорал голос за дверью, и стало уже совершенно ясно, что это – голос Леки, а не Волчицы, как того следовало бы ожидать. – Предатель ты! Ты продал нас, скотина! Она сказала мне!..

– Лека, успокойся. – Демид приблизил лицо к двери. – Посмотри в глазок. Видишь, это я! Живой и здоровый. Где Фоминых?

– Ой, Дема!

Замок щелкнул, и дверь открылась. Кикимора и Демид затащили внутрь двух бесчувственных «приятелей». Лека стояла почему-то голая, прикрывалась одной ладошкой, в другой руке ее был «ПМ» со спущенным предохранителем. Кикимора бросил на нее смущенный взгляд и сразу отвернулся. Сделал вид, что крайне занят тем, как поудобнее посадить своего вырубленного клиента.

– Где Фоминых? – Демид озирался.

– Вон она!

Дема увидел вдруг, что то, что он принимал за кучу одежды на полу, было неподвижным телом, прикрытым всем, что попало под руку. Рядом присутствовала небольшая лужица, подозрительного розово-серого цвета.

– Тебя вырвало?

– Да. – Лека всхлипнула и прижалась к Демиду. – Я убила ее! Я не хотела... Вернее, я как раз хотела ее убить. Во мне вдруг что-то такое проснулось – страшное и сильное. Она ведь... Она собиралась...

– Я знаю. – Демид гладил ее по плечам, по спине, по гладкой попке, совсем забыв о присутствии Кикиморы. – Я знаю, малыш, что она хотела сделать. Успокойся, малыш. Все уже кончилось. Ты – молодец. Я люблю тебя.

Он даже собирался поцеловать ее, но вмешался Кикимора.

– Живая! – сообщил он. Он сидел на корточках около обнаженного тела Фоминых, сбросив с нее тряпки, и держал ее пальцами за запястье. – Пульс есть, значится. Оклемается, думаю.

На лбу Фоминых расплывался огромный синяк.

– Отлично. – Демид пошел по комнате, потирая руки. – Лека, можешь поставить Богу свечку, что не убила сегодня никого. Не каждый день так везет. И трусы надень, а то Федор Ананьевич, приятель твой, аки отрок, доселе невинный, слюной сейчас захлебнется.

– Срываться, срываться отсюда надо, – зашептал Кикимора. – Сейчас вся кодла сюда набежит. Они как-то чувствуют, знают, что друг у друга происходит.

– Мы уйдем, – сказал Демид. – Но несколько минут мне еще понадобится.

Он наклонился над телом Фоминых, приподнял его и потащил по комнате. Усадил в кресло. Руки Волчицы свисали безвольными белыми плетями, но грудь, красивая упругая грудь никогда не кормившей женщины, мерно поднималась и опускалась. Она была жива, Волчица. Опасно жива.

Демид сел перед ней на колени, закрыл глаза и вытянул перед собой руки ладонями вверх.

Минута прошла в молчании. Неожиданно по телу Фоминых прокатилась волной судорога, веки ее дрогнули, и странные серые пятна поползли по коже ее.

– Да, я слышу тебя, – сказала она голосом тихим и неожиданно низким, почти мужским. – Я слышу тебя, Бессмертный.

– Как тебя зовут? – произнес Демид, не открывая глаз.

– Волчица.

– Ты человек?

– Да. Пока человек. Я не хочу больше быть человеком. Хозяин обещал мне, что скоро я буду свободна.

– Он солгал тебе. Ты никогда не будешь свободна. Ты всегда будешь его рабыней.

– Ты сам лжец, Бессмертный! – Губы женщины искривились в жестокой усмешке. – Ты лжешь сам себе! Ты пытаешься отодвинуть конец срока человеков. Но на самом деле это не то, чего ты хочешь. Ты устал, кимвер! Душа твоя износилась. Она вся в прорехах, кимвер. Она вся в дырах, и сквозь них можно смотреть, как сквозь драную тряпку! Ты уже больше не хочешь жить, Бессмертный! Ты хочешь умереть. Ты же не желаешь, чтобы с тобой случилось то же, что с Бьехо?

– Не хочу. – Голос Демида звучал отстраненно и печально. – Но не тебе решать, отродье, когда мне умереть. Создатель направляет руку мою, и лишь в его руках судьба моя. Скажи мне – кто такой Карлик?

– Не называй его Карликом! Он не мал больше, но велик! Он растет. Скоро Он станет больше всего сущего в этом мире, и благословен будет тот, кто служит ему...

– Кто такой Карлик?!

– Это демон. Демон-Червь. Он проснулся.

– Почему он проснулся?

– Потому что время его пришло. Это пожиратель. Это ассенизатор. Он просыпается только тогда, когда приходит время для новой генерации. Для нового Прилива. Он очистит землю от людей. Это неотвратимо. Он не тронет только тех, кто помогает ему. И мы, избранные, обретем новую жизнь – будем первыми из Новых. Тех, кто должен прийти.

– А карх?

– Карх – такой же слуга Червя, как и мы. Червь разбудил его. Поднял из небытия. Без карха Червь слаб. Карх слаб без Червя. Вместе они – наша сила и надежда.

– Может быть, Червь – в теле карха?

– Нет.

– Где он?

Фоминых молчала.

– Где находится этот демон? В чьем теле? Может быть, у него есть свое собственное тело?

Молчание.

– Слышишь, ты, тварь, отвечай! – Еле сдерживаемая ярость появилась в голосе Демида. – Ты предала человеков, тварь! Ты пошла против рода своего. Ты одна из тех, кто пытается сдвинуть Равновесие в свою пользу. Неужели ты надеешься заслужить прощение после этого?

– Ты слишком глуп и однозначен, Бессмертный, – заговорила вновь Фоминых, и ни малейшей страсти не чувствовалось в этой холодной речи. – Равновесие? Это не больше чем устаревший символ. Равновесие все равно будет нарушено. Те, кто находится на чашах весов, вцепились друг другу в глотки. И кто-то из бессмертных умрет. Если умрет Бессмертный человек, начнется новый Прилив. Если умрет бессмертный Король Крыс, то Прилив отодвинется и не придет, пока жив этот Бессмертный человек. Но это все временно. Ибо сказал Создатель, что приливы будут сменять друг друга в мире вечно, и даже он сам ничего не в силах сделать с этим своим словом. Ибо в этом – гармония Цветного Мира. Никто не хочет умирать. Никто не хочет стать кучей падали. Но таковы законы мира. На куче падали вырастают новые цветы, и растут, и благоухают, пока не портятся, и начинают сеять ядовитые семена, и сами становятся падалью еще при жизни. И тогда им остается только одно – умереть. Так было с прежними и с теми, кто был прежде прежних, так будет с человеками, и, как бы ни были прекрасны те, кто придет после человеков, та же судьба ждет и их. Так что не пугай меня гневом Создателя, кимвер. Все мы не избежим его.

Это были последние слова Волчицы. Кожа ее снова порозовела, дыхание стало ровнее. Она выглядела теперь как обычная спящая женщина. С огромным синим пятном на лбу.

– ...И видел я выходящих из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам, – процитировал Демид. – Это – бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей Вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя...

– Апокалипсис, – произнесла Лека. – Значит, все это не сказки... Кто же здесь Антихрист? Карх? Или этот Демон-Червь?

– Все они Анчихристы, – пробурчал Кикимора. – По крайней мере, кто в этой спектакле Вавилонская Блудница, понятно. – Он ткнул пальцем в Волчицу, развалившуюся в кресле. – Чего с этой диаволицей делать-то будем?

– Убить ее! – неожиданно сказала Лека. – Нечего с ними церемониться. Они нас жалеть не собираются!

– Интересная мысль, – задумчиво произнес Демид. – Ну что ж, пожалуй... Лека, у тебя пистолет. Стреляй ей в лоб. Не промахнись только.

– Я? Почему я?! – Рука Леки задрожала, и пистолет упал на пол. – Я не могу.

– Понятно. Может быть, ты, Кикимора? Произведешь отстрел?

– Я – пас. – Кикимора стоял, трясся, моргал часто. – Вы не поверите, робяты, сколько людишек я за свою жизнь непутевую на тот свет за дровами отправил! Так ведь то по необходимости было. Чтоб самому выжить. А вот чтоб так, в голую бабу без сознаниев палить, пусть и суку даже последнюю... Не по мне это.

– Понятно... – Демид поднял пистолет, помахивал им в воздухе. – Чего вы на меня так вытаращились? Думаете, что я ей сейчас дырку в башке нарисую? Черта с два! Нету у меня лицензии на убийство людей. Вот если бы она демоном была, я бы с удовольствием. А так... Пускай себе валяется. Я думаю, встретимся мы с ней еще.

Он сунул пистолет в карман и широким шагом пошел из комнаты.

Глава 29

И все же они немножко опоздали. Дали затянуть петлю на своей шее. И теперь петляли на черной «Волге» по закоулкам, боясь вылететь на центральные проспекты. Кикимора из кожи вон лез, стараясь оторваться от преследователей, но их снова загоняли, как зверей. И загоняли довольно удачно.

– Как ты думаешь, кто это? Менты? – спросил Демид, когда очередной автомобиль, на этот раз красный «фольксваген», вылетел им навстречу и Кикимора едва успел свернуть, нырнуть в проулок, чтобы не влепиться ему в морду, и снова жал по газам, стараясь спрятаться между домами.

– Не-а! – проорал Кикимора. – Менты бы давно нас заловили! Менты – они свое дело знают! А эти – так себе, фуфло, тачку толком водить не могут. Это мои бывшие друганы. Сектанты, мать их за ногу! Вот только плохо, что много их тута, как лягушек в болоте. Откуда они только прознают, куда мы едем?! Никак понять не могу!

– Я знаю как. Вот через эти кольца. – Демид поднял вверх руку, и золотой перстень ярко блеснул на пальце. – Эти проклятые артефакты – проводники магической энергии. Они – как радиомаяки. Меченые мы с тобой, Кикимора.

Микрорайон кончился. «Волга» вылетела на большое шоссе и теперь шпарила открыто, норовя нарваться еще и на ГАИ. «Фолькс» вывернул далеко сзади, визжа покрышками, и прочно сел им на хвост. Может быть, он еще и не разобрался, где именно едут беглецы – мало ли черных «Волг» было на заполненном шоссе? Но сомневаться не приходилось: времени до того, как их догонят, припрут к обочине или расстреляют на ходу, оставалось немного.

– Бензин кончается, – пробормотал Кикимора. – На нулях уже почти. А на заправке остановиться – и кранты нам сразу...

Демид вцепился в проклятое кольцо, задергал его, пытаясь сдвинуть хоть на миллиметр. Бесполезно. Оно даже немного сжималось при каждом рывке, и палец начал распухать и наливаться нездоровой синевой.

– Ладно, устрою я сейчас тебе... – Демид опустил стекло, поднял правую руку напротив открытого окна, растопырил пальцы. Сердце его стучало как бешеное. Он вынул левой рукой пистолет, конфискованный у Фоминых, из кармана и приставил его ствол к кольцу. – Кикимора, иди в правый ряд. А то пристрелю, еще кого-нибудь, чего доброго...

– Демид, перестань!!! – завизжала Лека, руки потянула с заднего сиденья, пытаясь выхватить пистолет.

Кикимора рванул руль вправо, Лека свалилась, грохнул выстрел, и палец вместе с кольцом вылетел в окно. Демид еще не чувствовал боли, он только оглох от выстрела. Кровь заливала его ладонь, и он еще не знал – удачно ли он выстрелил, осталось ли там что-нибудь от остальных пальцев.

Но главное – палец болтался за окном в воздухе. Он оторвался, но тонкие золотые нити, незаметные, наверное, ни для кого, кроме Демида, шли от кольца и соединяли его с рукой. Палец был прижат потоком воздуха к стеклу задней двери и медленно полз обратно к своему хозяину. Кольцо теперь командовало этим пальцем.

– Лека, открой окно! – заорал Демид, схватив себя за запястье, чтобы пережать артерию.

– Я боюсь!!! Там палец!

– Открывай! Подохну ведь сейчас!

Он чувствовал себя совсем плохо. Он был почти в обморочном состоянии. И дело было даже не в боли – ему приходилось знавать боль и похуже. Просто он ощущал, как золотые магические нити лихорадочно ползут, извиваются во всех сосудах его, впиваются в стенки артерий, пытаясь зацепиться, свиваются клубками в венах. Демид захрипел, пена выступила на губах его.

Лека крутанула ручку, стекло дверцы ее поползло вниз, и палец прыгнул прямо ей в лицо. Лека завопила так, что, наверное, вздрогнули все водители машин в радиусе двухсот метров. Она схватила палец, извивающийся в конвульсиях, держала перед собой, как ядовитого скорпиона, и орала.

– Л-лека... – прохрипел Демид. – Заткнись... Наматывай на этот палец нити, которые из него идут... Крути его. Как веретено...

– Я не вижу никаких нитей! Я не могу больше!!! Он дергается!

– Есть нити... – Демид закрыл глаза, хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, колени его уже были залиты кровью. – Наматывай...

Видимо, Лека и вправду что-то там сзади делала, потому что Демид почувствовал, что нити тянутся из него, сопротивляются, но выходят. Это было больно. Мучительно больно. Но это была боль освобождения.

Концы последних нитей выплеснулись из руки Демида вместе с фонтанчиком крови. Боль пронзила его тело сверху донизу ледяной иглой. И отпустила.

– Все, – прошептал Демид. – Свободен. Кидай, Лека.

Лека брезгливо вытянула руку в окно и разжала пальцы. Бывшая часть тела Демида покатилась по дороге, в последний раз блеснув золотом на солнце.

– Теперь ты, Кикимора. – Демид был весь в холодном поту, руку свою раненую прижимал к груди. – Мне, наверное, за руль сесть надо. Я постараюсь справиться...

– Сиди, инвалид. Со мной промблемов не будет. – Кикимора вытянул правую руку в окно, выставил окольцованный палец вверх в неприличном жесте. Сам он смотрел вперед, не отрывался от дороги, рулил левой. А с пальцем его происходило нечто невероятное. Он начал пульсировать, волны сжатия и разбухания катились по нему, как по гусенице, ползущей по сучку. Кольцо начало медленно двигаться. Кикимора согнул палец, и перстень шлепнулся ему в ладонь.

– Опа! – сказал Кикимора и вдруг газанул, понесся вперед, лавируя между машинами. Он поравнялся с огромным грузовиком и не глядя закинул кольцо ему в кузов.

– Так-то вот, – произнес он удовлетворенно. – Такой вот баскетбол. Я – Мэджик Джонсон. Пущай теперь поохотятся, волки паскудные. Как рука-то?

– Ничего. – Кровь у Демйда уже перестала хлестать, и свежий рубец появлялся на развороченном огрызке пальца. – Слушай, Кикимора, что это ты за фокусы такие показываешь? Почему это дьявольское кольцо в тебя не проросло?

– А куда ему прорастать-то? Я ж – тело мертвое. Для шайбы этой золотой совершенно не интересное.

– Как – мертвое?..

– Не, ты гляди, чё творится-то, в натуре! – Кикимора захохотал.

Злополучный «фольксваген», отчаянно виляя между машинами, пристроился в хвост грузовику, понесся на него, в попытке догнать. «ЗИЛ» резко тормознул на перекрестке, и «фолькс» воткнулся ему между задних колес.

– Ну водилы!!! – Кикимора хлопал себя рукой по ляжкам. – А ты, Дема, молодец! Уважаю! Как это я раньше не скумекал, что они через кольцы нас достают?

Он аккуратно, даже не без некоторого изящества перестроился в правый ряд, включил поворотные огни и медленно свернул на дорожку, прячущуюся между домами.

– Меняем дислокацию, – сказал он. – Есть у меня тут логово одно. А машину спрятать придется. Слишком уж мы засветились. Палить с пистолета на шоссе – шутка ли?

* * *

Новое логово оказалось не хуже старого. Такая же двухкомнатная квартирка, обставленная убого, но с хорошим телевизором. Лека спала. Кикимора с Демидом сидели на крохотной прокопченной кухоньке. Пили водку.

– За твое здоровье, Дема! – Кикимора поднял стакан, изрядно помутневший за свою беспокойную стаканную жизнь. – Палец, правда, у тебя новый не вырастет. Ампутировал ты его начисто. Ну да это все же лучше, чем башку бы тебе ампутировали.

– Колись давай. – Дема занюхал пятьдесят грамм ржаной корочкой. Меланхолически жевал засохшую яичницу. – Колись, Кикимора, с потрохами.

– В каком смысле?

– Рассказывай. Кто ты такой? Что ты за тварь такая, что фокусы такие со своим телом показывать можешь? Самое время пришло рассказать.

– Что ж, скажу тебе... – Кикимора слегка забурел от выпитого и стал еще больше похож на старого вора. – Только удивлю я тебя сильно, Дема. Не поверишь, может, даже.

– Меня уже ничем не удивишь.

– Вот. – Кикимора полез за пазуху, достал оттуда листочек, сложенный в четыре раза, отпечатанный на ксероксе. – Это – копия, натурально. Но только правда это все. Потому что настоящий документ тоже у меня есть. В надежном месте схован.

Демид развернул здоровой левой рукой листочек. Писано было по-старороссийски, да еще вручную, гусиным пером, почерком мелким и прыгающим. Он сидел, шевелил губами и медленно читал.

«Рапорт секретарю Нижегородской Губернской Палаты суда и расправы г-ну Остафиеву Василию Павловичу.

Писано капитан-исправником Макарьевскаго уезда Трифоновым Егорием Данилычем апрели семнатцатаго 1776 года от Р.Х.

Ваше благородие! Настоящим сим сообщаю, что имел место случай зело странный близ деревни Пыряевки, вот уж год как прошел. В полуверсте от вышеуказанной деревеньки находится совершенно дремучий лес с местностью весьма болотистою. И пошла между местным населением молва, что в сием болоте завелась некая Богу противная нечисть, называемая обыкновенно крестьянами «шишиморой» или же «болотным мороком». Разсказывали, что сей дух безпокойный старался созорничать с человеком каждый раз, как токмо кто-либо проходил через болото за ягодами али по еще какой своей крестьянской надобности. И что дух сей любит надсмеяться над православным весьма зло – заманить его в чащобу непроходимую детским голосом, порою окликая даже по имени, и оставить там выпутываться самаго, в то же время хохоча вокруг самым непотребным образом и пугая добродетельнаго христианина даже до болезненнаго состояния.

Следствием же онаго было, что крестьяне совершенно перестали посещать этот лес. По разсказам опрошенных, начала тогда выше описанная нечисть подбираться ближе к деревне, и совершать поползновения на крестьянские животы – причем неважно кого – кошек ли, собак, курей, и даже крупную животную как свинья.

Тогда местный житель Федька Ананьев сын Шагаров, мельник, тридцати четырех лет от роду, бывший сызмальства христьянином богопочитающим и поведения самого благонадёжнаго, заявил сельчанам, что нечисть сею надлежит убить, потому как является она бесом водяным, от врага Божия дьявола изошедшая, и негоже добродетельным христианам стерпливать такое у себя в округе. После же чего вооруджился он осиновым дрыном и святой воды взяв, отправился на болото сражаться с сею образиной, хотя Батюшка пырьевскаго прихода был сильно против такого похода и даже называл Федьку самоуправцем.

Однако два крестьянина, бывшие тогда с Федькой Шагаровым, а именно Яшка Накузин и Исай Сергеев Поленов, кузнец, утверждают нижеследующее. Что когда Федька пришедши на болото оное, то стал выкрикивать всякие наговоры против чертей и всяких зловредных нечистей, которые заговоры якобы оных приманивают и нечестивой силы лишают. И оный дух, видом зело страшен, из лесу вышедши и совершенно заворожен был. А Федька его своим дрыном проткнул и святою водой набрызжил. Дух тогда этот воскричал гласом великим, и издох, и в воздухе как бы сам собою исчез. А Федька Шагаров после этого вдруг оземь упал и отдал Богу душу.

Двое эти крестьяны принесли Федьку домой. Родственники почившего сокрушались зело, однако делать нечего было, решили хоронить на третий день как положено. И понесли уже на погост. Когда же отец Аврамий, батюшка местный, над ним стал обряд свершать, оный Федька вдруг совершенно ожил, из гроба восстал аки оборотень и на того священника с кулаками набросился. И побои немалые причинил отцу Аврамию, и другим иже с ним, крича, что, мол, хотели недруги его в землю живым закопать. По причине полной необычности сего события сельчане растеряны были и полицию не вызывали, благодаря чего документа сему поттверждающаго не осталось.

За достоверность сего разсказа ручаться не могу, а только можете судить из сего, насколько в нашем народе сильно укреплены суеверия во всякаго рода оборотней и шишиморей.

Однако события, что воспоследовали за этим, смею сказать, являются прямою принадлежностью полицейскаго предмета. Ибо характер прежде богобоязненнаго Федьки Шагарова совершенно изменился. Учал он творить всякия безобразия и в церкву перестал ходить, напротив, стал богохульником совершенно неприличным. Жители же деревеньки долгое время ему прощали, говоря, что Федька избавил их от шишиморы болотной и потому как бы не в своем уме. Меж тем оный Федька Шагаров вовсе не отличался скудостью мышления, напротив, проявил себя хитростью необычайнаю и изворотливостью в деянии своих противузаконных проступков.

Сговорившись с подобными себе тремя лицами преступнаго толка, Шагаров сколотил разбойную ватагу и учал совершать налеты на лавки местных купцов, а скоро и добродетельный обыватели села Лыскова, что на другом берегу Волги, такоже стали страдать от его злостных деяний. При этом Федька совершенно не знал никакой доброты и совести и действовал самым жестоким образом, при этом надсмехаясь и над полицией, говоря, что полиция у нас на печи лежит и пятки себе чешет. Три дни назад, апрели четырнатцатаго, ворвался он со своими людишками конно и оружно в Лысково, и починил погром большой, и лавки ограбили крестьян Охлопкова и Евлампьева, и въехали в улицу, стреляя из своих оружий, и по дворам и хоромам стреляли ж, и убили до смерти крестьянина Тришку Баранова за то, что оный перечить им стал. При этом тако же сей Федька хвалился, что не человек он больше и что переселился в него дух шишиморы убитой, а потому ни пуле, ни сабле он более не доступен. И велел себя величать отныне Шишиморой.

Ваше благородие! Прошу отрядить мне десять конных стражников, а либо драгун для поимки онаго злостнаго преступника Федьки Шагарова Шишиморы и водворения его в острог. Необходимость в этом настоятельная совершенно очевидна...»

* * *

– Так-так, – произнес Демид и положил листок на стол. – Вот, значит, с кем я связался. Преступник злостный. Ну и как, поймали тебя тогда?

– Поймали. – Кикимора оскалил острые свои зубки. – В два счета поймали. Молодой я тогда был, глупый. И пошел я в каторгу. Да только пережил я всех этих... А бумажку энтую, которую ты сейчас читал, я в семнадцатом году выловил. Когда архивы полицейские громили. Так, просто антиресно было про себя почитать. Там про меня такая папка пухлая была – куда там остальным!

– Так кто же ты все-таки? Человек или бес?

– Кикимора я! – заявил Кикимора. – Кикимора самая что ни на есть чистая. Тварь лесная. Этот-то Федька Шагаров убил меня, стервец! Да только и я дух из него вышиб. Батюшка мой, старый морок болотный, не одну тысячу лет жил. Он искусен был во всякого рода волшебствах. Он меня этому заклинанию и научил. Вышиб я душу Федькину на тот свет да и занял его тело! Мое-то уже ни на что не годилось. Это ж надо – осиновым колом его проткнул! Сволочь такая!

– Ну и как тебе?

– Что?

– Человеком-то жить?

– Да как тебе сказать? – Кикимора поскреб пятерней в затылке. – Оно конечно, веселее, чем в болоте обитаться. Да только, вишь ты, из людей меня тоже никто своим не считает. Всяк, кто рожу мою в первый раз увидит, норовит перекреститься. И человек я лихой получился. Не могу по приличным законам жить. И пытался ведь. Да только ничего у меня не получается – душа-то болотная! Так и жить мне, видать, век в изгоях.

– А обратно вернуться в лес никогда не хотелось?

– Хотелось, конечно. – Кикимора грустно вздохнул. – Там я вроде как на своем месте был. Ты не подумай, что там, в лесу, жизнь совсем скучная. Лесные создания – они ведь не звери, друг дружку не жрут. Они Создателем поставлены, вроде бы как чтобы за природой следить, порядок поддерживать. И ведь ты не представляешь, Дема, какая благодать-то в лесе бывает, к утру, к примеру, когда роса выпадет. Ползешь себе по болоту, вокруг сыро, хорошо. Пузыречки булькают, лягушки квакают, комары звенят... Красота и эта, как ее там... гармония. И ты над всем этим хозяин.

– Так чего ж ты не вернешься?

– Как – вернешься?! В этом теле? – Кикимора повертел перед собой руками, разглядывая их с тоской и даже некоторым презрением. – Это ж человеческое тело. Слабое. В болоте долго не проживет. Заболеет и сдохнет. Куда мне тогда деваться? Нет уж, видать, судьба мне такая злосчастная – человеком горе мыкать.

– А как ты выглядел, когда был настоящей Шишиморой?

– Ну так... – Кикимора замялся. – Тебе бы не понравилось. У людей свое понятие об красоте.

– Ты один только такой на свете – лесной дух в человеческом обличье?

– Ну почему же? Бывает такое. Бывает. Раньше-то, лет пятьсот назад, когда на Лесных люди охотились, как на дьяволово племя, такое частенько было. Ты историю почитай. Там, поди, много рассказов, как бесы в человеков вселялись. Только тогда с такими людями не церемонились. Сжигали к чертовой матери. А теперича нас, Лесных, мало осталось. И переселяться-то в человеков особо некому. Да и надобности-то нет.

– Лека, – сказал Демид. – Вот кто меня интересует. Лека. Она – паранорм. Способности ее совершенно необычны, да только справиться она с ними не может. Она тоже немало куролесила в своей жизни. Может быть, тоже уже сидела бы в тюрьме или погибла даже, если бы я не взял ее под жесткий контроль. И она находится в постоянной депрессии. Это можно назвать даже раздвоением личности. В лес ее тянет. В лес...

– Правду хочешь? – Кикимора внимательно глядел на Демида, серьезен был необычно. – Не боишься, что правда-то тебе не понравится? Я ведь вижу, что любишь ты Леку. Может, лучше и не знать тебе ничего?

– Правды не существует, – сказал Демид. – Правда – понятие расплывчатое, эмоциями искаженное. Правда – она для каждого своя. Поэтому хрен с ней, с правдой. Для меня существует информация. И я уже знаю. Я собрал факты и сделал для себя вывод. Я уже владею этой информацией. Мне только нужно, чтобы ты подтвердил или опроверг ее.

– Подтверждаю. – Кикимора выглядел виновато, словно предавал своего лучшего друга. – Она – не человек. То есть тело-то, оно конечно, у нее человечье. Очень даже... – Кикимора едва не облизнулся. – А душа? Это Хаас Лекаэ. Белая Девушка. Хозяйка березовой рощи. Дриада.

– Подожди! – Дема лихорадочно налил себе полстакана водки, выпил без закуски, даже не сморщился. Не брала его сегодня водка. – Что-то здесь не так. Она ведь совсем не такая, как ты. Она ведь настоящий человек, моя Лека.

– Дак ведь и Белая Девушка – совсем не то, что я, Шишимора болотная, зубастая да злобная! Белая Девушка – существо благородное и доброе до невозможности. Через эту доброту и пострадала она. Когда девочка Ленка убилась в грозу до смерти, хотела ее Хаас Лекаэ спасти и прыгнула в нее. Да так и осталась там, в плену тела человеческого. Обратный путь-то совсем не так прост. К тому же девочка тогда совсем маленькая была. Выправилась быстро, воспитали ее как человека обнакновенного. Да только душа-то ее все равно не человеческая. Тоскует она! Домой просится. Вот так-то, друг мой ситный...

– Вернется когда-нибудь, как ты думаешь? – Дема подпер голову, смотрел грустно. Тоскливо ему было. Хоть и догадывался он обо всем, а все ж таки надежда была, что померещилось ему. – В лес свой вернется?

– Не знаю. – Кикимора хлюпнул носом. – Ей ведь препятствиев меньше, чем мне. Тело ей менять обратно не нужно. У дриад и так тело почти что человеческое. Да только ничего не знает Лека о своей истинной сущности. Догадывается, конечно. Но сознание ее сейчас затуманено, не отдает она себе отчета ни в чем. Как во сне живет – видишь, спит целыми днями. Лесные-то ей всей правды не сказали. Не успели. Карх на них напал.

– Ясно. – Демид встал и пошатнулся, едва не свалился. То ли поздно уже слишком было, то ли водка проклятая все-таки забрала. – В-все, К-кикимора. Спать я пошел. А то у меня мозги уже всм-мятку...

– Иди. – Кикимора махнул рукой. И остался на кухне – сидеть, подперев голову рукой, жизнь свою непутевую вспоминать. Спать ему не хотелось.

Кикимора был ночной тварью.

Глава 30

Что больше всего раздражало Антонова, это то, что его пасли. Вели за ним наблюдение. И даже не то раздражало, что пасли, это-то уж было само собой разумеющимся, с учетом сложившейся ситуации, а то, как это делалось.

Коряво это делалось. Порою ему хотелось резко развернуться, пойти навстречу топтуну, который уныло шлепал за ним вот уже километр по пустынной улице. Предложить ему, прячущему глаза парнишке, сигаретку. Покурить вдвоем. Сказать: «Слушай, сынок. Ты это иди домой. Чего зря время теряешь? Сегодня ничего интересного не будет. Когда соберусь вокзал взрывать, я тебя позову». Но вот как раз этого-то делать и нельзя было. То, что за ним следили так назойливо и глупо, говорило только об одном. Они еще не знали, что он действительно до сих пор был связан с Демидом Коробовым. И ему нужно было играть в эту игру. Хорошо играть. Показывать, что он, мол, знает, что его пасут, но ничего против этого не имеет, потому что скрывать ему, собственно говоря, нечего. И главное – уходя от наружки, делать это так, чтобы никто не догадался, что он скрылся специально. Это должно выглядеть как нечаянная потеря хвоста.

Это было противно – такая откровенная лажа. Но Антонов был профессионалом. В жизни ему приходилось заниматься не только военной медициной и посмертной экспертизой. Жизнь научила его очень многому. Он привык работать тщательно, профессионал Антонов. И сейчас он вел себя очень аккуратно, соразмеряя каждый шаг.

Коробов, конечно, таким профессионалом не был. Он вообще вел себя очень нагло, Дема Коробов. Глупо и необдуманно. Взбаламутил уже весь город, разъезжая на «Волге» по городу со своим корешем, вором-рецидивистом Шагаровым. Нашел тоже кого взять в приятели! Другой бы на его месте давно уже засыпался. Но Деме везло. Отчаянно как-то везло, против всех законов жизни и логики. Словно кто-то сверх за шиворот выдергивал его из кучи малы озверевших, мутузящих друг друга, стреляющих друг в друга тел. И именно это противоестественное везение озадачивало Антонова. Сверху у Демида был даже не ангел-хранитель. Это был кто-то выше ангела.

Сегодня Антонов очень надеялся, что Коробов не пришлепает на встречу собственной персоной. Он вполне мог отчебучить такое. Ну да, конечно, почему бы и нет, если у тебя заступники там, в ангельском охранном агентстве? Да только у Антонова таких связей на небесах не было. Ему вообще не светило попасть на небеса – он был атеистом. И везучим себя он назвать никак не мог. Все, чего добивался он в своей жизни, давалось ему потом и кровью.

Да нет, не был он тупым. Просто судьба у него была такая тугая. Черная, твердая и потертая, как старая автомобильная покрышка.

Сегодня Антонов был просто молодец. От хвоста отцепился очень грамотно, непринужденно, так, что даже специалист по наружке не смог бы утверждать, что это было сделано нарочно. Мало ли кто не смог влезть в битком набитый автобус? И теперь Антонов сидел в «Пельменной» и ел. Время подходило к шести часам вечера. Он всегда появлялся в условленном месте заранее. Не помешает оглядеться. Он обмакивал пельменину в сметану, отправлял в рот и медленно жевал. Неплохо, совсем неплохо... Антонов любил пельмени. Хотя, конечно, это и близко не лежало с теми пельменями, которые готовила его жена. Бывшая...

Антонов вздохнул.

– У вас свободно, можно присесть?

Девочка с подносом. Тоненькая, бледненькая, без малейшего следа летнего загара. Короткая темная прическа. В каждом ухе – по три маленьких серебряных колечка. Или по четыре? Это модно сейчас так. Ладно, хоть губу себе не проколола. Или нос. Мода нынче – как у папуасов.

– Садитесь, – сказал Антонов.

Конечно, он узнал ее. Прохорова Елена. Видел пару раз фотографии в газетах. Тоже небось какой-нибудь ангел к ней приставлен, если шляется так свободно по городу. Дети малые...

– Ты не тут должна была сидеть, – произнес он, вытирая салфеточкой сметану с усов. – Вон там, за тем столиком у окна, ты должна сидеть. В компании двух господ в шляпах.

– Почему? – Девушка подняла на него большие свои зеленые глаза, и сердце Антонова захолонуло. От жалости. Боль была в этих глазах. Доченька бедная... Угораздило тебя попасть в такую бучу...

– «Семнадцать мгновений весны», – сказал Антонов. – Штирлиц со своей женой там встречался. В ресторане. Не смотрела такое кино?

– Нет. Не помню. – Девушка пыталась через силу жевать пельменину. Видно было, что есть ей совсем не хочется. – Давайте я вам адрес скажу. И уйду. По-моему, за мной кто-то шел. Мне уходить нужно скорее.

– Плохо. – Антонов наморщил лоб. – Адрес ты мне скажи на всякий случай. И иди. И не бойся ничего. Я прослежу, чтобы все было в порядке.

– Не надо. Я сама справлюсь. Нельзя, чтобы про вас узнали...

– Это моя забота, Лена. С тобой все в порядке? Ты выглядишь очень больной.

– Мне плохо, – сказала Лека. – Мне все время плохо.

– Может быть, тебе врач нужен?

– Тут уже ничего не сделаешь, – сказала Лека. И улыбнулась через силу.

* * *

Совещание большой тройки происходило на кухне. А Лека? А что Лека? Она опять спала. Она предпочитала проводить сейчас большую часть жизни во сне. По крайней мере, это было лучше ее трехдневного безумного висения на березе.

– Здесь все наши основные силы, – сказал Демид. – Лека, увы, не боец. Она вышла из формы.

– Лека – боец? – Антонов удивленно приподнял брови. – Да с ней совсем дела плохи.

– Раньше она была бойцом, – сказал Демид. – Классным бойцом. Не намного хуже, чем Кикимора. Она ведь родственница Кикиморе, оказывается. Это давало ей выдающиеся физические возможности. И это же обернулось сейчас против нее. Домой она хочет.

– Домой?!

– Кикимора, рассказывай, – скомандовал Демид. И Кикимора рассказал все, что знал, и листочек даже свой ксероксный показал для достоверности. И Антонов смолил сигаретой, и изумленно качал головой, и поверил все же. А потом говорил Демид, и то, что говорил он, было настолько невероятно и страшно, что история Кикиморы казалась по сравнению с этим простой детской сказкой. Но Антонов поверил и этому. Потому что какой смысл было врать Демиду? Совершенно никакого. А главное, объяснить все то, что происходило с ними в течение последних месяцев, можно было только такой теорией. Похожей на бред сумасшедшего и все равно совершенно правдоподобной.

Антонов рисовал на бумажке схему. Кружочки, соединенные стрелочками. Так ему легче было понять. Не запутаться к чертовой матери. В кружочках были написаны слова. «Карх», «Демон-Червь», «Фоминых» и другие. И когда схема его была закончена, он стукнул карандашом по столу.

– Так, – произнес он. – Все более или менее ясно. Ясно, кто виноват. Следствие на предварительном этапе закончено. Что делать будем?

– Пора выносить приговор, – сказал Демид. – Нас трое здесь. Вполне достаточно для «особой тройки». И я, на правах главного судьи, объявляю свой вердикт. Карха, он же Король Крыс, – убить. Карлика, он же Демон-Червь, – убить. Они нелюди, и человеческие законы на них не распространяются. Фоминых, она же Волчица, – человек. Ее надо отдать в руки правосудия. Свалить на нее ответственность за все происходящее. Должен же кто-нибудь за это отвечать? В моих интересах, чтобы на следствии по ее делу не было никакой мистики. Никакого «конца человеков», никаких демонов и кимверов, никаких бессмертных и «Приливов». Только создание авторитарной сатанинской секты, человеческие жертвы, убийства с особой жестокостью, грабеж, служебный подлог. Все то, что она пытается повесить на меня. А я... Я должен остаться чистым перед законом. Это возможно?

– Возможно. – Антонов говорил деловито. – Не думайте, что я тут лежал и лапу сосал. История, сами понимаете, у нас очень интересная получается. Она хитрая очень, эта сука Фоминых. Она работает очень тонко, хотя порою и на грани. Но ею уже заинтересовались. Большие люди заинтересовались. Очень серьезные люди. И в нее уже запустили когти. С моей помощью, конечно. Эти люди очень не любят, когда позорят родную милицию. И когда их так нагло водят за нос.

– Тогда нам надо поспешить, – сказал Демид. – Нам надо успеть разобраться со всей этой компанией, пока на хвост им не сели блюстители закона. Конечно, организация их будет разгромлена, но боюсь я, сердцем чувствую, что основная троица – Червяк, Волчок и Волчица успеют сбежать. Ищи их потом.

– А сейчас их как найти?

– Сейчас искать их не надоть, – встрял Кикимора. – Они сами нас ищут. Нам только наружу выйти, на видное место встать, и прибегут они, во всей своей красе.

– Стало быть, пора настала? Кулачный бой? Трое на трое. Я, как самый слабый, беру на себя Волчицу...

– Нет. – Демид отрицательно мотнул головой. – Ты здесь не воин, Валерий. Ты в городе должен сидеть, тылы наши прикрывать. Ты там все равно ничего не добавишь. Там не простая драка будет. Совсем не простая.

– Не понимаю я ничего в вашем колдовстве и мистике, – устало произнес Антонов. – Пару «АКМов» я достать могу...

– Не так уж все и сложно, – сказал Демид. – В нашем случае сильнее будет тот, у кого выявится превосходство магии и ума. С магией у нас слабовато. Есть, конечно, кое-что в заначке. Но только артефакты, которые изготовляет Демон-Червь, показывают его высокий уровень в этом деле. Я еще этого Червя в глаза не видел, а пальца уже лишился из-за его чертова кольца. И золото они собирают. Это не просто так. Из него будут сделаны другие артефакты, силу и предназначение я даже не могу предугадать.

– Значится, ум нам только остается, – проскрипел Кикимора. – Дема, ты у нас самый умный. Есть у тебя мысля какая-нито в загашнике? Козырь какой-нибудь скрытый?

– Увы. – Демид развел руками. – Нового – ничего. Творческий кризис...

– У меня есть идея, – сказал Антонов. – Демид, ты говорил, что они пытались вырастить пять новых кархов в твоей лаборатории. Почему бы тебе не попробовать? Ты же дока по этой части!

– Не выйдет, – уныло произнес Демид. – Во-первых, линия моя уничтожена. Начисто. Во-вторых, это ведь еще не кархи были. Только тела для кархов. Собаки-мутанты. С собачьей душой. А настоящую дьявольскую силу карху может дать только душа демона! Очевидно, они владеют этой, так сказать, магической технологией. «Пересадкой души». Вывод очевиден. Первое. Я не успеваю создать подходящее тело. Второе. Если бы даже я вырастил тело, я не знаю, где взять для него душу и как переместить ее в эту телесную оболочку. Все.

– Возьми мою душу, – сказал Кикимора. Прозвучало это не то что патетически, но довольно-таки даже жутко. – Мою. Она подойдет.

– Я не Бог и не Дьявол, чтобы брать твою душу, – мрачно проворчал Демид. – Не по адресу обратился. Может быть, есть более толковые предложения?

– Я устал. – Кикимора и впрямь выглядел сейчас бесконечно и невероятно старым. – Я скоро все равно разваливаться начну. Мне домой хочется, как и Леке. Ты не Бог, оно конечно. Да только ты кимвер, Дема. Ты много можешь чего такого, о чем и сам не подозреваешь. И ты – Последний Кимвер. Чую я, что ты – моя последняя возможность домой вернуться. Ведь если, не дай Бог, убьют тебя – что ж мне, так и бегать в этом уродском человечьем туловище? Вместе с остальными людями конец человеков принимать? Нет, не пойдет так! Сделай мне новое тело, Дема. Ты смогешь.

– Я же русским языком сказал тебе, что не успею вырастить новое тело! Ты хоть представляешь, сколько для этого времени нужно? Года два. И денег до черта! Линию создать, клон подходящий селекционировать да еще девяносто девять процентов мутировавших зародышей в мусор отсеять...

– А мне и не надо живого тела! Ты ж знаешь – меня и мертвое устроит. Я сам оживлю его своим присутствием. Сделай какое-нибудь тело пожутчее. Сшей его из разных кусков, которые тебе понравятся. Такое, чтоб Король Крыс рядом с ним недомерком показался! Вот и будет тебе скрытый козырь.

– А перенос души твоей? Это как я сделаю?

– Знаю я, как это делается. Нету тута никакой хнологии. Я ж говорил тебе, заклинание есть. И я его знаю.

– Да... – Демид обхватил голову руками, ерошил волосы. – Башку с вами сломаешь, со всякой лесной нечистью. И не знаю прямо, что теперь делать. Боюсь я, что изувечу тебя по неопытности. Боюсь. И ты зазря пропадешь, и я один останусь.

– Когти вот такие, – показал Кикимора что-то совсем невообразимое. – Челюстя как у тигры. Шесть лап. Двести килов весу. Хвост ядовитый с колючками. И крылья. Крылья не забудь!

– Заткнись, демон-соблазнитель! – гаркнул Дема. – Крылья ему еще надо! Чтоб двести килов по воздуху тащить?! Пропеллер вертолетный тебе тогда на спине нужен будет. И пару ракет «воздух—земля». Нет. Не нравятся мне такие шуточки. Не буду я ничего такого делать. Такой журавль в небе у нас получится, что только в госпиталь инвалидов войны его. Или сразу в могилу...

– Попробуй, Демид. – Антонов говорил медленно, взвешивал каждое слово. – Вместе попробуем. Я ведь тоже как-никак хирург. Лабораторию я самую хорошую тебе обеспечу. Никто нас там не тронет. И материал... Сам понимаешь, исходный материал самый лучший должен быть. Мы аккуратненько все сделаем. Сосуды все сошьем, нервные стволы, целостность кишечника обеспечим. Крылья? Крылья не обещаю, но подумать можно. Разве тебе не интересно?

– Не интересно, – раздраженно произнес Демид.

– Врешь! Я же помню, как ты на дохлого Короля Крыс смотрел, от зависти облизывался. Ты хотел получить эту технологию, ты хотел сделать своего Короля Крыс! А теперь ты сделаешь кое-что получше. Король Крыс будет в заднице. В глубокой жопе!

– Не уверен, – сказал Дема. – Не уверен.

– Согласен он! – вякнул Кикимора. – По глазам вижу!

– А ты-то чего радуешься, оглоед? – огрызнулся Дема. – Можно подумать, что ты карха уже завалил! Сварганим тебе какое-нибудь дефектное тулово, будешь пять лап из шести приволакивать, дышать ушами и писать в постель, тогда нечего на меня все валить будет.

– Я тебе расписку дам, – сказал Кикимора. – Что претензиев не имею. Можешь даже больничный лист на меня не заводить.

* * *

«Лучшая лаборатория» оказалась моргом. Холодным, вонючим. Свободным лишь на выходные. За два дня им надо было управиться полностью. И оборудования никакого особого не было. Шили даже не кетгутом. Обычным хирургическим шелком. Оставалось только надеяться, что Кикимора сумеет справиться с новым телом, что организм его, управляемый душою лесного демона, сумеет переварить все десятки метров шовного материала и не развалиться при этом на кусочки.

Кусочков было много. Конечно, образ будущего существа нарисовали предварительно на бумаге, споря при этом до хрипоты. Кикимора вел себя безобразно, торговался, как баба на базаре, выклянчивая себе и рога, и хобот, и ядовитое жало, и жабры, и непробиваемую алмазную чешую. Дема называл его кретином, орал, что для такого безмозглого идиота, как Кикимора, самое подходящее тело – чучело шакала без головы. Но в конечном счете работали с тем, что удалось достать. Наводку дал Демид. В университете, на биофаке, было немало не до конца препарированных запчастей разных животных, замоченных в ваннах с формалином. Антонов съездил и конфисковал нужное их количество именем какого-то таинственного закона. И теперь в морге дышать нечем было от формалинного, все разъедающего запаха.

– Слышь, Дем, а они работать-то будут? – Кикимора ткнул пальцем в какие-то неопределенной формы части чьего-то нечеловеческого тела, отмокавшие в большом тазу.

– Должны, – прогундосил Демид через респиратор. – Отмочим хорошенько. Формалин будет вытеснен водой. Это самые свежие органы, какие только удалось достать. Не красть же нам живого медведя из зоопарка?

– А чё? – Кикимора оживился. – Может, украдем?

– Иди кради. Я не против. В дело пойдет. Только чтоб обязательно живого сюда привести. Ты мишке объясни, что для хорошего дела он надобен. И быстренько. Часа через три уже все готово будет.

– Что? Я один?!

– А как же? Ты у нас один тут без дела болтаешься.

– Да... – Кикимора задумчиво поскреб в затылке. – Ладно, без медведя обойдемся. А крылья?

– Отвянь.

– Ты обещал!

– Отвянь!

– Вот так вот! – Кикимора поднял руки к небесам. – Друзья называются! Жмоты! Человек ради них на смерть, можно сказать, идет, а им пары клешней ядовитых жалко! Не, в натуре, с кем я связался? Дем, ну хочешь, я тебе бабки заплачу за эти крылья? По пять тыщ баксов за крыло. Только ты мне четыре крыла сделаешь.

– Мы тебя всего крыльями увешаем, – произнес Демид, глядя на Кикимору круглыми от бешенства глазами. – И на член тебе титановые подкрылки поставим. А насчет денег, кстати, ты хорошо вспомнил. Они тебе больше все равно не понадобятся. Ты адресочек черкни, где их найти. У тебя, наверное, много бабок скопилось за жизнь твою праведную. Теперича они на святое дело пойдут.

И снова уткнулся в то, что они с Антоновым так старательно сшивали на столе уже второй день.

* * *

– Все, готово!

Они стояли вокруг стола втроем и сами не верили в то, что им удалось ТАКОЕ создать. И в то, что такое может ожить, тоже не верилось.

– Кикимора, теперь твоя очередь, – сказал Демид. – Пора переселяться. Как ты будешь это делать?

– Заклинание прочту загодя. Счас прямо. Ах ты, Матерь Божья... – Кикимора ежился, будто ему было очень холодно. – Страшно-то как! Вдруг не получится? И помолиться-то некому. Нелеригиозный я. Перекреститься, может?

– Не стоит. Ты ж нечистая сила. Сгоришь еще, чего доброго.

– Ладно!.. – Кикимора махнул рукой и начал бормотать странные какие-то, нечеловеческие слова.

Демид и Антонов стояли, переминались с ноги на ногу. Чувствовали они себя тоже не лучшим образом. Все было как-то не так. Слишком поспешно. Не торжественно и даже жутко.

– Ты осциллограф подключил? – тихо спросил Демид. – ЭКГ в порядке?

– Все подключено. – Антонов загодя увешал тело, сварганенное ими, датчиками и проводами, должными показать появление жизни в новом организме. – Ты не волнуйся, Дем. Дефибриллятор у нас есть. Если что – шарахнем в сердце. Оживет как миленький.

– Все, – сказал Кикимора сиплым голосом. – Все, ребятки. Пора. Теперя пустячок остался. Убить меня надоть.

– Как – убить?!

– А так! Обнакновенно. Убить и сердце осиновым колом проткнуть. А то это тело мою душу не отпустит.

– Кто ж тебя убивать должен? – зловеще спросил Демид.

– Ты.

– Я не могу. Я людей убивать не могу.

– Ах да! – Кикимора махнул рукой. – Ты ж – кимвер. Ты человеков убивать права не имеешь. Да только какая разница? Я ведь не человек! Я – дух болотный.

– Для меня ты – человек.

– Тогда ты, Валера. Сделай доброе дело. Пушка у тебя ведь есть? Пальни в голову. Только так, чтоб быстро. Чтоб не больно было.

– Что ж ты не сказал, братишка, что тебя убивать придется? – Антонов стоял бледный, еле шевелил губами. – Что ты раньше молчал? Мы бы всего этого дела не затеяли. Неужто мы можем? Своего стрелять? Как жить-то после этого будем?

– А-а!!! – Кикимора злобно рванул на себе рубаху, обнажая впалую грудь, всю расписанную блатными татуировками. – Бляха-муха! Нежные какие попались! Смертное убойство они причинять не могут! Говны! Братья еще называются!

Это были его последние слова. Он схватил скальпель, лежащий на подносе, и воткнул его себе в шею, прямо в сонную артерию. Демид и Антонов стояли и смотрели остолбенело, как Кикимора вспарывает себе горло. Он свалился на колени и посмотрел на них мутным, ускользающим взглядом. Из перерезанной глотки его хлынула кровь. Он упал на спину, дернулся в последней конвульсии и затих.

– Осиновый кол есть? – шепотом спросил Антонов.

– Есть. Кикимора его из ручки от швабры сделал. Я и не подумал зачем. Мог бы догадаться.

– Давай.

Антонов опустился рядом с трупом Кикиморы, встал коленями прямо в лужу крови. Взял Кикимору за плечи и нежно, аккуратно перевернул его на спину.

– Прости, брат, – сказал он. – Прости, что так получилось.

Лицо Кикиморы застыло в недоуменном, почти детском выражении. Глаза его были широко открыты и неподвижно смотрели в потолок.

Антонов взял заостренную деревянную палку и приставил ее напротив сердца Кикиморы, направил прямо в глаз Сталина, вытатуированного на груди. Он нажал на палку и пробуравил сердце бедного бывшего Кикиморы.

Тело, прослужившее двум своим хозяевам, проходившее по земле грешной двести пятьдесят четыре года, выплеснуло душу вместе с фонтаном крови. И умерло окончательно.

– Кардиограмма! – зарычал Антонов. – Есть что-нибудь в новом теле? Сердцебиение?

– Нет! Ровная линия!

– Энцефалограмма?

– Ни черта! Полный труп.

Антонов оставил бесполезное уже тело Кикиморы и бросился к тому, что должно было принять в себя душу и ожить. Но пока не подавало ни малейших признаков жизни. Антонов, обливаясь потом, защелкал переключателями на портативном дефибрилляторе, схватил два больших круглых электрода, прижал их к груди того, что лежало сейчас на столе.

– Врубай!

Шарахнуло так, что все длинное уродливое туловище дернулось, взмахнуло всеми четырьмя своими когтистыми лапами и двумя почти человеческими руками. И снова замерло.

– Линия ровная. Сердце стоит!

– Врубай!

Еще один удар током, и еще один. Запах паленой шерсти, вонь формалина.

– Бесполезно! Он не дышит.

– Я заинтубирую его! – Антонов открыл зубастую пасть, принадлежавшую некогда леопарду, начал лихорадочно заталкивать в трахею никелированную трубку. – Включай ИВЛ!

Демид запустил аппарат искусственной вентиляции легких, и смесь, насыщенная кислородом, с шипением начала наполнять горилью грудную клетку созданного ими монстра. Грудь существа мерно раздувалась и опадала. Только это не было жизнью. Это было жизнью не больше, чем накачивание сдувшейся автомобильной камеры.

Сердце существа и не думало сокращаться. И мозг его был не живее, чем ком серой слизи на задворках бычьей бойни.

– Мы убили его, – сказал Антонов. – Господи Боже! Чувствовал ведь, что так подучится!

– Ни черта ты не чувствовал. – Демид мрачно переводил взгляд с мертвого тела на полу на мертвое тело на столе. – Ты был уверен в успехе.

– Я идиот! Кретин безмозглый! И ты – идиот, если согласился на это! Как мы могли поверить, что это идиотское, слепленное кое-как тело, с формалином вместо крови, заработает? Как?!!

Антонов стукнул себя кулаком, перемазанным в крови, по лбу.

– Мы не убивали его, – сказал Демид. – Он сам захотел этого. Он сам убил себя, и никто его уже не мог остановить.

– Жить ему надоело человеком? Или испугался просто перед развязкой? Дезертировал?

– Он думал, что у него получится, – произнес Демид. – Он вовсе не собирался умирать окончательно. Я не знаю, чья в этом вина – его или наша. Но только его нам обвинить не в чем.

Глава 31

– Ну, как дела? – спросил Демид. Прошел день с тех пор, как они пытались создать нового Кикимору. А в результате убили старого.

– Он так и не ожил. – Антонов выглядел так, будто пил всю ночь. Да, скорее всего, так оно и было. Мрачно выглядел Антонов. Небрито и похмельно. Да и Демид смотрелся не лучше. А с чего выглядеть хорошо-то? Он в первый раз в жизни нашел человека, которого стал называть своим братом. И потерял его. Своими руками спихнул его в могилу, пусть даже непреднамеренно.

– И что теперь? – спросил он.

– Старое тело Шагарова я уничтожил, – сказал Антонов. – Шутка ли – труп вора-рецидивиста со следами насильственной смерти. Зачем нам такие улики? А новое тело... Я спрятал его пока. Там, в морге. В холодильнике. Я еще вернусь к нему. Препарировать снова буду. Понять попытаюсь, что мы сделали не так.

– Понятно...

Минут пять сидели молча. Антонов курил.

– Все переменилось, – наконец произнес он. – Прорвало... На Фоминых спустили всех собак. И секту их разгромили. Народу похватали – море. Видел бы ты, что в областном УВД сейчас творится! Все на ушах ходят. Одни руки потирают, другие за место свое трясутся – Фоминых-то под ними работала, а они ее проворонили.

– Что ж мне, радоваться? Может, и выйти уже можно из подполья?

– Рано пока радоваться. Заметут тебя сразу же. Не обвиняемым, так основным свидетелем пойдешь. Пока там разберутся... К тому же самое главное – Фоминых не поймали. Ушла она, стерва хитрая.

– А карх?

– Спрашиваешь...

– Надо было думать, что так получится... – Демид задумчиво барабанил пальцами по столу. – Надо же, два дня назад все еще было ясно, а теперь вдруг развалилось все к чертовой матери. Троица их цела – и в полной силе. Подумаешь, культ их развалили. Для них это так, мелочевка. Они в другом месте выплывут. А вот у нас... Разбита армия без боя.

– Что делать думаешь?

– Ухожу я. Ухожу из города. Нечего мне больше тут делать. В прятки надоело играть. Но самое главное – Лека. Совсем плоха стала девчонка. Не просыпается даже. Еле живая. Отвезу ее в Священную Рощу. Попробую найти кого-нибудь из Лесных тварей, посоветоваться. Сам я здесь уже ничего не сделаю.

– Слушай, я помогу тебе! – оживился Антонов. – Я тебе человека своего подошлю. У него «газелька». Спецмашина. И документы тоже в порядке – даже если остановят, проверять не будут, что там в салоне. Он вас до самой рощи довезет. У меня, знаешь ли, – Антонов смущенно улыбнулся, – возможности сейчас новые открылись. По службе. Пострадал-то я из-за дела Фоминых. И теперь, когда охота на нее открылась, я в числе главных консультантов.

– Ты все правильно делаешь?

– Все наилучшим образом. – Антонов усмехнулся. – Можешь положиться на меня, Демид. Тылы я все прикрою и лишнего тоже ничего не скажу. Когда выползать тебе можно будет на свет Божий, я тебе дам знать. Ты только берегись. Сам понимаешь...

– Понимаю. – Демид встал из-за стола. – Ну ладно. Пора прощаться. Спасибо тебе, Валерий.

– И тебе спасибо! – Антонов не выдержал, схватил Демида за плечи, прижал к себе. Не знал он, что только недавно обнимался Дема так с новоявленным братом своим – Кикиморой. – Знаешь, Дем, когда все это кончится, самое главное останется... – Антонов волновался, пытался подобрать слова, чтобы не было фальши. – Я не знаю, как дальше все будет... Может, и не увижу тебя больше. Но я всегда помнить буду, что видел такого человека, как ты. Это ведь не просто судьба...

– Я – человек, – тихо сказал Демид. – Я – не Бог. Не надо петь мне дифирамбы. Я – просто человек и пытаюсь выжить. Мне даже в Рай никогда не попасть. Все, что у меня есть, – эта земля. И эта жизнь. Лека. Ты. Так мало...

– Все вернется, – сказал Антонов. – Все вернется еще. Будет счастье и у нас с тобой. Ты только не пропадай навсегда, Дема. Мне тоскливо без тебя будет. Помни, что у тебя друг здесь есть. Ты ведь друг мне?

– Друг, – сказал Демид и улыбнулся. – Дай руку. Amigos para siempre. [Друзья навсегда (исп.).]

* * *

– Демид, я ухожу, – сказала Лека.

Они стояли на поляне в Священной Роще. Костерок бросал неяркий красный отсвет на их лица. И луна – вечная свидетельница всего, что происходит в этом мире ночью, грустно смотрела на них сверху, полуприкрыв свой глаз.

– Я знаю, – сказал Демид. – Так и должно было случиться. Иди, Лека. Здесь твой дом.

Лесные молча стояли вокруг. Фамм, со светящимися глазами-блюдцами. Лешие, похожие на изломанные ветром сухие коряги. Дриады – сестры Лекаэ, обнаженные девушки, не ведающие о своей наготе. Толстый старик Водяной, с бородой из болотной травы, с жабьими задними лапами. Домовые, батанушки, волосатки, мавки, игрецы, постени... Имена им дали люди, но были у них и свои имена на древнем нечеловеческом языке, и была своя жизнь, и свои радости, и свои печали. Мало их осталось – древних созданий, таких же Божьих, как и все, что существовало на земле. Люди вторглись в их жизнь, и все меньше места оставалось им. Никто не вносил их в Красную книгу. Да и не было в этом нужды. Они знали, что все равно переживут людей. Уйдут люди, и придут другие. А Лесные останутся – вечные, хранители живого...

– Дема. Милый. Тебе грустно? – Лека гладила его по лицу.

– Немножко.

– Я люблю тебя. Это ведь неправильно, да? Дриада не должна любить человека. – Слезы предательски ползли блестящими дорожками по лицу Леки, смывая беспомощную улыбку.

– Правильно. Правильно все, что происходит с нами. Потому что это – судьба. Мы живы. И мы любим. Значит, все правильно. Я люблю тебя.

– Демка... – Лека прижалась к нему, словно пыталась слиться с ним, прорасти в него, пустить корни. – Ты будешь приходить ко мне?

– Да.

– А ты? Куда ты пойдешь?

– Не знаю... Устал я. Наверное, к Степану пойду. Попрошусь к нему в батраки.

– Степан... Он чистый человек. И ты будешь рядом. Это хорошо.

– Иди. – Демид сжал зубы, чтобы не позволить выплеснуться своим чувствам. Не закричать. Не завыть, как волк, на луну. – Иди. Тебе пора.

Он стоял и смотрел, как фигурка Леки исчезает, тает в темноте.

«Эй, ты! Ты доволен?»

Молчание. Внутренний голос не подавал признаков жизни. Он молчал с того дня на вокзале, когда проснулся в последний раз.

«И ты меня бросил... Что ж, этого следовало ожидать. Я сам приложил столько усилий, чтобы заткнуть тебя. И теперь ты больше не сводишь меня с ума».

Он отрекся от своего прошлого и задушил при этом свою внутреннюю сущность. Он помог тому, кто назвал его своим братом, убить себя своими же руками. Он отвел свою любимую девушку в чащобу и отдал ее нечеловеческим тварям. Он даже не пришел на похороны своей матери – валялся тогда на больничной койке и не мог пошевелить рукой.

Один... Он снова остался один. Он добился своего. Он снова стал человеком, обычным человеком. Но оказался одиноким и не нужным никому. И нечеловечески усталым.

Демид сел у костра, достал из рюкзака бутылку водки, свинтил крышку с горлышка и сделал большой глоток.

Сегодня он будет пить. Пить, чтобы забыться. Чтобы избавиться от проклятых воспоминаний, грызущих его душу. А завтра? Увидим, когда настанет завтра. Если оно вообще настанет.

* * *

– Эй! Проснись!

Кто-то тронул его за руку, и Демид вскочил, как пружиной подброшенный. Едва не сшиб с ног человека. Снился ему опять Король Крыс, и Червь, огромный, как гора, и красный, как кровь, и Волчица – голая, ноги бесстыдно раскинувшая, клыки оскалившая в похотливой усмешке. «Иди ко мне, – говорила она. – Иди ко мне, Бессмертный. Они всё обманули тебя. Они предали тебя, бросили тебя. Иди ко мне, и я дам тебе все, чего ты хочешь!» – «Иди к ней! – вторил ей карх глумливым смешком. – Иди к ней, МЯСО!!!» А Червь не говорил ничего. Он только вздрагивал своим раскаленным членистым телом, бесконечно длинным, и перемалывал челюстями тела и души людей, что подвозил к нему неумолимо движущийся конвейер.

Демид вскочил с криком и занес уже руку для удара... Человек шарахнулся испуганно в сторону, закрыл лицо. Это был Степан.

Демид опустился на землю, спрятал голову между коленей. Сидел так, закрыв глаза, дышал со свистом сквозь сжатые зубы. Ему не хотелось видеть никого.

Он хотел умереть.

Волчица была права.

– Что с тобой, Демид? – спросил Степан. – Ты сильный человек. Почему ты сидишь и смотришь в землю? Почему ты выглядишь жалко и испуганно?

– Кончилась моя сила. Нет больше сильного человека. Ничего больше нет...

– Призови к Господу, – сказал Степан, – вспомни Писание его, и силы найди в нем.

– Писание?.. – прохрипел Демид, не поднимая головы. – Помню я эту книжку. «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей. Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прилипнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной. Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои, а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою, и об одежде моей бросают жеребий...»

– «...Но Ты, Господи, не удаляйся от меня, – продолжил псалом Степан. – Сила моя! Поспеши на помощь мне. Избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою!.. Ибо Господне есть царство, и Он – Владыка над народами».

– Слова... Все это только слова. Я сам могу придумать слова не хуже. Но чем мне могут помочь слова сейчас? Кто может укрепить силу мою? Кто даст мне оружие? Кто встанет со мной спина к спине, когда придут Они? Я одинок. И умру я одиноким.

– Эти слова помогут тебе, – произнес Степан, и убежденность была в голосе его – не фанатическая, но преисполненная внутренней мощи. – Сила твоя – в тебе! Никто не отнимал ее у тебя. Просто ты опустил руки. Ты сдался! Ты сказал себе – я устал, я не хочу больше ничего, и отныне я слаб. Вспомни – так уже было с тобой. Но ты не можешь просто так сдаться! Сущность твоя так устроена, что не можешь ты позволить себя убить. Ты воин, и как бы ты ни давил природу свою, притворяясь беспомощным зайцем, стоит настоящей смертной угрозе возникнуть перед тобой, и ты выпустишь когти! Ты будешь сражаться! Так стоит ли убаюкивать себя ложью, что если ты залезешь под одеяло и закроешь глаза, то все страхи промчатся мимо и сгинут с криком петухов? Не лучше ли подготовиться к грядущему? Встань! Стряхни с себя этот морок! Не тебе плакать и стенать о собственном бессилии!

– Откуда ты это знаешь? – Демид поднял голову и заинтересованно посмотрел на Степана. – Раньше ты так не говорил. Ты призывал к смирению, а теперь вдруг возопил о борьбе?! Кто вложил в тебя такие слова, маленький человек Степан?

– Ты знаешь. – Степан смотрел спокойно, даже величественно. – Только Он, единственный, кто знает все о нас, мог открыть мне... И Он говорит тебе – восстань!...

– Сумасшедший! – Демид встал и отряхнул грязь со штанов. – Ты – сумасшедший! Сумасшедший еще больше, чем я. Везет мне на вас, ненормальных. Черт-хранитель, ангел-хранитель. Один крылья ему пришить требует, другой личные послания от Бога передает. Ладно... Пойдем.

Он закинул свой рюкзак на плечо и молча зашагал к деревне.

Сколько времени прошло в странном полусне? Неделя? Месяц? Год?

День. Всего день.

Весь день Демид сидел в углу – беззвучным, почти бесплотным призраком. Степан не трогал его. Он уже не боялся Демида. Но он не хотел мешать Демиду сейчас. Он не знал, что делает Демид – думает, медитирует или просто спит? Но он верил, что происходит некий важный процесс. Некое действо, которое заставит Демида жить. Заставит его вернуться, и снова начать жить, и дышать, и думать, и бороться, если в том будет необходимость.

А необходимость была!

Вечером Демид открыл глаза.

– Степан, – позвал он. – Мне нужны будут некоторые инструменты...

– Я дам тебе все, что будет нужно.

– И серебро... Мне нужно серебро. Довольно много. Есть у тебя?

– Серебро? – Степан задумался. Что серебряного могло быть в бедноватом его хозяйстве? – Крест. У меня есть только крест.

– Покажи.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Покажи мне.

Степан, скрипнув зубами от неудовольствия, начал копаться в шифоньере. Два дня назад он и не подумал бы подчиняться Демиду. Он даже и не заикнулся бы Демиду о кресте. О единственной своей драгоценности, самом дорогом сердцу, что было у Степана. Но теперь он торопливо рылся в майках и носовых платках. Он не знал, почему это было нужно. Но он знал, что ДОЛЖЕН это сделать, и не мог сопротивляться этому.

Он всегда мечтал служить чему-то высшему и верил, что будет делать это безропотно, если получит Знак. Теперь он получил Знак. Он начал служение. Он делал теперь то, о чем мечтал всегда, но душа его роптала.

Потому что он потерял свободу. А высшее оказалось обыденным. Оно не имело ни малейших признаков высшего. Оно было раздражающе материальным.

– Вот. – Степан держал в руке крест. – Вот он.

Крест и в самом деле был драгоценностью. Большой, весом около фунта, и изумительно красивый.

– Восемнадцатый век, – сказал Демид. – Чистое серебро. Это невероятная редкость. Где ты взял его?

– Это Василия крест. Брата моего. Он умер. Да что там умер... Убили его.

– За что?

– За этот крест и убили, наверное. Он был спекулянтом. В те еще, застойные годы. Джинсы перепродавал, обувь. Потом, видать, денег побольше захотелось. И связи появились с иностранцами. Начал он иконы за границу переправлять. Контрабандой, конечно. Я о том не знал сначала. Но когда узнал, рассердился донельзя. Нашел его, накричал на него, что Бога он предает таким образом и Родину российскую.

– А он?

– А что он? Посмеялся только надо мной тогда. «Иисусиком» назвал. Иди-ка ты, говорит, в монастырь, там таким, как ты, место! А мне, говорит, при жизни еще хорошо пожить хочется, а не только после того, как сдохну, вознаграждену быть за свою непорочность. Я думаю, Бог его за те слова и наказал.

– Что произошло?

– Что-то случилось с ним незадолго до его смерти. Жил он тогда в Москве. Приехал вдруг ко мне, ночью. Лица на нем нет. Говорит: «Прав ты был, брат Степа. Грешен я. И погряз в блуде. Но только теперь я хочу на путь истинный встать. Крест вот этот мне нужно за границу переправить. Да только душа не велит мне это сделать. А потому оставлю я, Степа, этот крест у тебя. Только ты не говори о нем никому. Никто о нем знать не должен. Священная это вещь. А, дай Бог, получится, и вовсе я из этих греховных дел выйду... Нет сил у меня больше такою жизнью жить». И дает мне Вася крест этот самый, значит. Я его и припрятал. Да только вот не удалось мне моего брата увидеть снова. Убили его. Аккурат через два дня после того, как он ко мне приезжал. Зверски его убили. Вырезали ему на груди крест. Еще живому...

– Крест у тебя искали?

– Да. Кто-то перерыл всю мою комнату в общежитии, пока я был на занятиях. Но, конечно, креста там не было. Я надежно спрятал его. И меня оставили в покое. В конце концов, для них этот крест был просто деньгами. Большими деньгами. Но не больше.

– Дай мне, – произнес Демид и протянул руку. Степан торопливо спрятал крест за спину. Ему хотелось плакать.

Наверное, высшее было действительно Высшим, потому что оно действовало безошибочно. Оно безошибочно выбрало самое драгоценное, что было у Степана, безжалостно ткнуло в это своим невидимым пальцем и сказало: «Отдай!» И в этом был высший смысл. Потому что если бы Степан не подчинился уже сейчас, то чего стоили бы его дальнейшие уверения в лояльности к Богу? И Степан знал, что подчинится. Единственное, что угнетало его сейчас, было то, что он не испытывал радости от подчинения. Если следовать логике чувств настоящего христианина, он должен был бы испытывать сейчас неподдельное счастье. Но Степан не испытывал ничего, кроме горечи. Жалко ему было отдавать крест на поругание.

– Что ты сделаешь с ним? – спросил он. – Ты изуродуешь его? Ты уничтожишь его красоту?

– Да, – ответил Демид. – Креста больше не будет. Я изменю его форму. Он превратится в оружие. Но святость его не уменьшится от этого. Он будет убивать врагов, неугодных твоему Богу.

– У всех нас один Бог.

– И у каждого свой... – Демид улыбнулся, и что-то похожее на доброе чувство появилось в глазах его. – Каждый из нас служит Богу по-своему. Ты пытаешься угодить Ему, заслужить прощение Его, выполняя определенные правила. Придуманные не Им. Придуманные людьми, считающими, что получили откровение от Него. А я? Я просто сражаюсь за свою жизнь. И при этом пытаюсь внушить себе, что при этом я еще делаю что-то, необходимое Ему. Создателю. Так мне легче.

– Бери. – Степан сунул Демиду крест в руку, боясь, что передумает. – Только лучше, чтобы я не видел, как ты его... Без меня все это...

– Что с тобой случилось? – Демид смотрел внимательно, цепко. – Ты переменился.

– Я получил откровение, – быстро произнес Степан. – Я разговаривал с Ним. И Он сказал мне, что ты в беде. И тебе нужно помочь. Ибо так угодно Создателю нашему. Потому что если погибнешь ты, то срок человеков закончится.

– «Он» – это кто?

– Он выглядел как куст.

– Куст?! – Демид едва сдержался, чтобы не засмеяться. – Он, случайно, не горел, твой куст? И на каком же языке говорил этот куст? На древнеарамейском?

– Он вообще не говорил. – Степан засопел, как обиженный ребенок. – Я проходил мимо него и вдруг услышал голос внутри. В голове.

«Лесной. Это был кто-то из Лесных. Но я не скажу ему об этом. Разрушение мифов больнее, чем разрушение домов».

– Степ, – сказал Демид, – не обижайся на меня. Спасибо тебе. Спасибо, что поверил.

А больше он не сказал ничего.

* * *

Демид трудился всю ночь. И весь следующий день. Возился в мастерской. Оглушительно бил молотком, визжал дрелью, звенел металлом так, что у Степана уши закладывало.

Степа и не слушал весь этот грохот. У него и так сердце грохотало в груди, словно спешило достучать свое в последние часы перед неминуемой смертью.

Встал Степа по привычке рано, в пять утра. И дел себе наметил целую кучу – лишь бы от тяжелых дум отвлечься. Да только так ничем толком и не занялся. А вместо этого неожиданно бездельно пошел слоняться по деревне, что в общем-то на него совсем похоже не было. Около ларька, что на автобусной остановке, его даже окликнули двое местных забулдыг, соображающих, где взять денег для утренней опохмелки души. Видать, решили Толян с Витькой, что оставил Степа свои непутевые попытки вести образцовое хозяйство и решил прибиться к алкогольной их братии. «Напиться, что ли?» – тоскливо подумал Степан. Но мысли о том, как мутный тяжелый напиток проползает сквозь горло и растекается по жилам, отравляя сознание, вызвали в его желудке мучительные спазмы. Закашлялся Степан, махнул рукой и побрел дальше. Добрел до совхозной конторы. Там его схватил за пуговицу Дыдыкин, местный Кулибин, в свободное от изобретательства время состоявший на должности уборщика навоза (наладчиком доильных аппаратов Дыдыкин взят не был по причине полного отсутствия способности починить что-нибудь сложнее дверной ручки), и зашептал доверительно в лицо, обдавая горячей смесью сегодня пережеванного лука и вчера выпитого одеколона: «Степ! В натуре! Только ты! Меня поймешь! Эти ведь! Быдло! Чего они понимают?! Весь мир вздрогнет!..» «Чего изобрел?» – хмуро буркнул Степа. «Ручку шариковую. Деревянную. Заправляется маслом машинным. Отработанным. Оно ж черное! Экономия чернил выходит!..» – «На сколько литров ручка-то?» – «На два!» Степан было полез по привычке в карман за пятеркой – сунуть Дыдыкину, алкашу старому, чтоб отвязался, не досаждал своими умывальниками, совмещенными со скворечниками и утюгами для разглаживания овец, но вдруг передумал, зыркнул тяжело на Дыдыкина и послал его суровыми словами. Дыдыкин застыл с открытым ртом и долго раздумывал, глядя на удаляющуюся спину Степана, что это напало сегодня на Степу, всегда безотказного по причине христианской доброты и даже слывущего на этой почве несколько сдвинутым по фазе. Степан же продолжил свой voyage по деревне, направляясь к полю. Он шел и смотрел на дома, большей частью неказистые, но все же гармоничные в крестьянской своей основательности, и на палисадники, обросшие нестрижеными вихрами смородины, на пузатые ивы, на плечистые тополя, на высокие березы. Он остановился даже у непонятного ржавого нагромождения, некогда бывшего тракторным двигателем, а теперь брошенного посреди дороги, отчего колеи объезжали его с двух сторон, образуя как бы травянистый остров. Степа задумчиво пнул его ботинком. Он прощался со всем этим.

Все то, что обрыдло ему в повседневной жизни, что раздражало взгляд своей нечаянной уродливостью, казалось ему сейчас милым и даже необходимым. Он боялся, что не увидит этого больше никогда. Он никогда не думал, что это может быть страшно – никогда больше не увидеть покосившийся сортир, седой от старости, или простыни, безвольно перевесившиеся через веревку и греющиеся на летнем солнышке.

Не то чтобы он был твердо уверен, что его скоро убьют, но все же чувствовал, что вряд ли выйдет из этой передряги таким же, как раньше. Он смотрел на деревню, на дома, на заборы, на кур, разгуливающих по траве, он старался запомнить все это, нарисовать в своей памяти. Но больше всего ему хотелось бы запомнить самого себя. Потому что некому было помнить его. Он жалел теперь, что не успел завести детей. Были бы у него дети – и, случись что с ним, остался бы след его на земле, отпечаток его бытия, свидетельство пребывания в этом мире. Теперь же он существовал как веточка на древе – ничего не стоило небесному садовнику взмахнуть ножом и обрезать ее, уронить на землю, сжечь в ворохе других таких же веток – бесплодных и ненужных.

Брат его умер. Умерли родители – еще раньше. Настала ли теперь очередь его – Степана?

Он не знал. И не знал того, что мог он сделать, чтобы отсрочить, отогнать эту смерть. Он получил откровение, но в откровении этом не говорилось ничего о нем, Степане Елкине. Он был слишком незначительной фигурой, чтобы о нем говорилось в откровении.

Хотя сказано в Писании: «Претерпевший же до конца – спасется».

А значит, надежда у него еще была.

Глава 32

А Дема все работал и работал. Он работал с яростью, даже с остервенением. Может быть, и не было особого смысла в его работе, но главный результат заключался именно в этом – в ярости. Он обрел ее. Нашел в пустоте, в абсолютной пустоте мыслей, желаний и чувств, охватившей его в последние дни. И встал на нее, укрепился обеими ногами на этой ярости, как на субстрате, клокочущем, неустойчивом, но все же в тысячу раз лучшем, чем полное отсутствие чего-либо. Все внутри его кипело, полыхало, и он с трудом сдерживался, чтобы не завыть зверем, не вцепиться зубами во что-нибудь, могущее истечь дымящейся кровью, не начать махать мечом своим, рубя в ошметки все на своем пути.

Это была мрачная ярость. Это была беспросветная ярость – не как деготь, не как портьера, задернувшая солнечный свет, но как чернейшая дыра погасшей звезды, съежившейся до размеров кукиша и вбирающая в себя, глотающая все, до чего способна дотянуться. Это была бесформенная чернота ярости, и Демид пока угрюмо наслаждался ее существованием, но уже работал, не мог не работать в страсти своей к упорядочению, над ее формой, придавая ей вид острия. Смертельного жала. Он лишь приблизительно знал, для кого предназначалось это жало. Враги его перестали быть для него сейчас конкретными носителями живых тел, ходящих по земле, жующих, дышащих, испражняющихся, источающих смрад жизни и смрад смерти. Они стали абстракцией. Демид боялся их, конечно. Они были сильнее его – одинокого, испуганного, не знающего, с какой стороны ждать нападения. Но он уже боялся их меньше. Потому что у него было оружие.

Ярость.

Когда обезьяна взяла палку и ткнула ею в глаз другой такой же обезьяне, она сделала первый шаг к тому, чтобы превратиться в человека. Она встала на две задние ноги, чтобы удобнее было держать оружие в передней лапе. И весь путь свой к человеческому облику проделала на двух ногах. Потому что руки ее были заняты. Она держала в них палку. А потом – копье, лук, меч, арбалет, пищаль, пистолет, автомат Калашникова модернизированный, гранатомет, атомную бомбу... Во все времена человек чувствовал себя достаточно уверенно только тогда, когда в руках его было оружие. Порою, когда оружие его становилось настолько сильным, что противники его и помышлять не могли о сопротивлении, он даже мог позволить себе стать добрым. Отменить рабство, пожертвовать деньги вдовам или сказать: «Ну, противопехотные мины – это уж чересчур! Они отрывают ноги людям и при этом оставляют их живыми...» Он даже мог лечь спать без своей любимой берданки, если был уверен, что есть кто-то, кто обязан защищать его жизнь от врагов. От самых страшных врагов.

От других людей.

Демид никогда не любил оружие. Он всю свою жизнь посвятил изучению искусства борьбы без оружия. Он мог убить рукою, ногой, даже одним пальцем. И никогда не убивал – ему достаточно было знать, что он может сделать это. Но в момент настоящей опасности рука его всегда тянулась за палкой.

Все же он был человеком. Скорее обезьяной, чем Богом.

Острие ярости – это было там, внутри. А снаружи – здесь, в Цветном Мире, ему была необходима палка. Или что-то, что могло ее заменить.

И к вечеру оружие было готово.

* * *

Степан пришел домой около шести вечера. Пришел очень удрученный. Испуганный насмерть.

– Телку... – сказал он. – В лесу. Опять...

– Чего?

– Задрали. Это твой Король Крыс. Он пришел.

– Ты уверен?

– Да. Я был там. Это около самой деревни. Я видел. Я нашел там вот это. В траве валялось...

Он поднял руку. На раскрытой ладони его лежала золотая пластинка. Сияющий желтый квадратик размером со спичечный коробок.

– Брось скорее! – Демид с размаху шлепнул по руке Степана, но пластинка и не думала взлететь в воздух от удара. Она осталась на месте. Она даже немножко вдавилась в кожу Степана, и тот вскрикнул от боли:

– Жжет!

– Сейчас! – Дема схватил отвертку и попытался отковырнуть дьявольский квадратик.

Степан заорал и отдернул руку, прижав ее к груди.

– Ты что?! Ты мне так всю кожу сдерешь! Она прилипла! Намертво!

– Быстрее нужно! Она сейчас внутрь тебя прорастет!

Демид цапнул со стола какую-то аляповатую серебристую штуковину, вцепился в Степину руку. Степан брыкался, испугался сильно. Но Демид шутя преодолел его сопротивление, повернул ладонь Степана к себе и прижал серебро к золоту.

Маленький золотистый паразит съежился, заелозил по ладони, пытаясь избежать прикосновения ненавистного серебра, и неожиданно ослабил свою силу, упал на пол и затих.

– Что это было? – Степа смотрел на золотой квадратик, как на раздавленную ядовитую змею.

– Не знаю, для чего он предназначен. Но это – артефакт. Артефакт, созданный Червем, я думаю. Вряд ли карх может сам изготавливать артефакты. Туповат он для этого.

– Артефакт?! Что это значит?

– Артефакт – это материальный предмет, созданный по законам магии. Законам физики он не подчиняется. Он вообще ведет себя непредсказуемо, особенно если ты не умеешь с ним обращаться.

– А ты умеешь?

– С этим – умею. Приходилось уже с таким дерьмом сталкиваться. Видишь вот, без пальца остался. – Демид поднял изуродованную свою руку. – Так что, считай, повезло тебе еще. А обращаться с этим очень просто. Не трогать ни в коем случае.

– А это что? – Степа вытаращил глаза на серебряную штуковину, которую Демид держал в руках. – Это что, тоже какое-нибудь колдовство?

– Это меч. – Дема с любовью провел пальцем по полированному лезвию, сияющему как зеркало. – Артефакты, правда, создавать я не умею. И слава Богу. Не хватало только еще магом стать. Но вот эту ерундовину все-таки сподобился изготовить. Тебе нравится?

– М-м-м... – Степан замялся. В общем-то мечом это можно было назвать при наличии определенной фантазии. Только больше это походило на меч, нарисованный пятилетним ребенком, в руке какого-нибудь сказочного богатыря. На серьезное оружие это никак не было похоже. – Так... Ничего вроде. Слушай, Дем, ты уверен, что этим можно убить кого-нибудь серьезнее курицы?

– Человека я могу убить и алюминиевой ложкой, – сказал Демид. – А это оружие совершенно иного рода, христианин ты мой ненаглядный. Это – оружие против демонов. Для серьезной битвы с людьми оно, пожалуй, слабовато будет. Согнется после пары ударов. Да только с людьми я и не собираюсь сражаться. А демоны, знаешь ли, обычного оружия боятся не больше, чем слон – рогатки с жеваной бумагой. Демона даже напалмом не сожжешь – посмеется только! Для демонов форма не имеет особого значения. Для них содержание важнее. А содержание в этой хлеборезке – самое подходящее. Король Крыс будет в восторге.

Демид лукавил. Не был он уверен в силе своего оружия. Он понятия не имел, как должно выглядеть настоящее оружие против демонов. Он действовал по наитию. Тот, внутренний Я, конечно, знал, как это должно быть устроено. Но он упорно молчал. А потому Дема творил, руководствуясь своим вдохновением и в соответствии с имеющимися техническими возможностями.

А возможности его были очень ограничены.

– Там, внутри, пластина из стали, – сказал Демид. – Я закалил ее, как смог. Иначе этот меч завязался бы узлом после первого же удара. Серебро слишком мягко. Но зато оно и пластично. Мне удалось выковать две достаточно тонкие пластины и закрыть лезвие с обеих сторон. Я сварил эти пластинки по краям и заточил до остроты бритвы. А в середине просверлил железяку насквозь и проклепал лезвие по всей длине. Я зашлифовал все – почти не видно. Желобок для кровоспуска, правда, сделать не удалось. Ну и Бог с ним! Не до красоты. Зато я сбалансировал этот меч. Ты знаешь, что такое балансировка оружия, Степан? Это целое искусство!

– Слушай, а это что?!

Степан ткнул пальцем в распятие. Это было единственное, что осталось нетронутым от серебряного креста. Человечек-Бог в терновом венце, раскинувший руки, закрывший глаза. Демид аккуратно вырезал его из креста и прикрепил на основании лезвия, прямо над небольшой гардой, сделанной из нержавеющей стали.

– Не знаю... – Демид неожиданно смутился. – Мне показалось, что так нужно. Как некий символ... И вообще, у меня рука не поднялась бить молотком по этому распятию.

Степан благодарно взглянул на Демида. Теперь меч нравился ему больше.

– А у меня? Будет какое-нибудь оружие?

– Псалтирь возьми.

– Да ну тебя! – Степан разобиделся не на шутку. – Ты меня вообще всерьез не воспринимаешь! Может быть, меня убьют через несколько часов, а ты жив останешься. Ты же все-таки сильнее меня во сто крат! И знаешь все. А мне не говоришь ничего. Что там за враги такие? Что там за демоны? Сколько их будет? Вот буду лежать мертвым телом, а ты будешь смотреть на меня и думать, что допустил гибель мою и ничем не оборонил меня...

– А я и не собираюсь брать тебя, – бросил Демид. – Нечего тебе там делать. Совершенно нечего. Ни к чему твою душу губить. Убьют тебя там. Быстро убьют. Не заметят даже, что убили. Наступят, как дерущиеся быки на муравья, – и кранты! Оставайся тут.

– Я пойду, – угрюмо сказал Степан.

– Я даже не представляю, сколько их там будет! И как выглядеть они будут! Собственно говоря, я вообще не знаю, почему участвую во всей этой заварухе и кто ее затеял. Шансы у меня мизерные. Призрачные шансы выжить. И я вовсе не хочу, чтобы тебя пришибли со мной за компанию!..

– Не ври! – Степан зло сжал кулаки. – Хоть в эти последние часы не ври! Все ты прекрасно знаешь! Ты уже закончил свое расследование. И понял все, что нужно понять. И слабым себя ты тоже не считаешь! Ты разозлился, Демид! Ты по-хорошему разозлился! Я вижу, внутри тебя все так и бурлит. Конечно, завершенности еще нет. Нет еще той гармонии, о которой ты так всегда печешься. Для нее не хватает какого-то штриха. Но он появится! Я верю в это.

– А ты, оказывается, психолог! – Демид удивленно наклонил голову. – Ладно. Я пойду на компромисс. Я не возьму тебя с собой. Но и прогонять тоже не буду. Если что, выступишь на том свете свидетелем...

– Я пойду! – Видно было, что Степан колеблется между страхом и чувством долга. – А ты не волнуйся за меня, Демид! Все в руке Божьей! Ты не несешь никакой ответственности за меня...

– Несу. – Демид посерьезнел. – Мы в ответе за тех, кого приручили. И может быть, мне это будет мешать. Мне нужно будет полностью отключиться там. Стать автоматом. Машиной для убийства. И мысли о том, что нужно защитить и тебя, могут мне помешать. Но... – Демид улыбнулся, как-то по-детски, беззащитно. – Ты знаешь, это так трудно – быть совсем одному. У меня была небольшая армия. Два настоящих бойца. Лека и Кикимора. Я очень надеялся на них. А теперь мне приходится отдуваться за все одному.

– Я возьму топор. – Степа засуетился, пряча глаза.

– И Псалтирь возьми! Вдруг понадобится?

* * *

Они шли по березовой роще. Два человека. Один нес в руке серебряный меч, другой – огромный топор с причудливо выгнутой ручкой. И больше ничего у них не было.

– Почему так странно получается? – спросил Степан. – Такая великая Битва – и никакой торжественности. Это же Армагеддон!..

– Это для тебя Армагеддон. А для всех остальных людей – так, ничего особенного. Напишут в сельской хронике: «Еще двоих задрали волки». Да и какая торжественность тут может быть? Торжественность – она в храмах бывает. И в кино. А когда тебе кишки выпускают – какая тут торжественность? Суровая проза жизни.

– Нет, в самом деле?! – не унимался Степан. – Никакой подготовки специальной. Взяли топор да меч, на дорожку посидели и пошли. Может быть, какие-то специальные обряды нужно было выполнить? К Высшим Силам обратиться?

– Лишнее все это. Обряды – они для чего нужны? Для самоуспокоения. Для самообмана, если хочешь. Высшие Силы – если они с нами, и так нам помочь обязаны. Безо всяких церемоний и прочего словоблудия. А если плевать им на нас – что ж, так и надо нам, дуракам! Слишком много на себя взяли. А подготовка? Есть она, подготовка, Степан. Вся моя жизнь – это подготовка. Сражаться ведь за два часа не научишься. Я всю жизнь этому делу посвятил. Изнурял тело свое и душу свою так, словно мне не с человеками, а с демонами воевать предстоит. Да так оно и получается. Может быть, не напрасно я старался? Всегда я думал о каком-то высшем своем предназначении. Всегда узнать хотел, что это за предназначение такое, не мог я поверить, что просто так на свет рожден. Слишком много знаков тому было, что необычный я человек. А теперь вот узнал – и ни радости, ни просветления. Предназначение мое, оказывается, – убитым быть в лесной чащобе, сражаясь с кучкой отвратительнейших уродов, которых и Божьими тварями-то назвать нельзя...

Тихий, безмятежный летний вечер опустился на землю, теплыми мягкими руками обнял кусты и деревья, улыбнулся пташкам, шепнул что-то ласковым ветерком на ушко лесным зверям. Ничто не предвещало угрозы. И тем тяжелее идти было двоим путникам – знать, что, может быть, видят они благодать земную в последний раз, и никогда больше не присядут на шелковистую траву, и не будут больше теребить задумчиво цветок ромашки – любит – не любит, и не сдунут больше смешливо синего жучка, приземлившегося по глупости на ладонь, как на аэродром.

– Куда мы идем? – спросил Степан.

– В Русалкин Круг.

– Почему?

– Не знаю. Так получается.

Демид не договаривал, как всегда. Конечно, он не знал всего. Но вполне знал, на что надеялся.

* * *

– Смотри! – Степан остановился вдруг, схватил Демида за рукав. Побледнел. Было от чего побледнеть.

Они появились безмолвными тенями, выплыли из темноты огоньками светящихся глаз. Их было не очень много – не более шести. Они выжидательно стояли, едва различимые во мраке. Но Демид узнал их.

Кимверы часто убивали их в истории человечества. Такова была роль кимверов – убивать любую нечисть, что мешает людям.

Степан схватил топор и принял боевую стойку. Или то, что он считал боевой стойкой. Пожалуй, он не был сейчас забавен. Длинный брезентовый плащ его был похож в темноте на рясу, а черная высокая шапка на голове походила на монашескую. Большой крест (не тот, загубленный серебряный, а медный) висел на груди его. Отросшая за последний месяц светлая курчавая борода, безумный возвышенный блеск в глазах. Он был похож сейчас не на воина – но на инока, из тех, кто, отринув смирение, вставал с топором против захватчиков земли Русской, против черной орды, из тех, кто гиб сотнями и тысячами, не будучи выучен сражаться, но умирал с именем Бога на устах...

– Остынь, Степан, – тихо произнес Демид. – Эти нас не тронут.

Люди часто убивали Лесных. Люди вообще склонны к убийству любых Божьих тварей. А Лесные, случалось, озлоблялись и заманивали людей в чащи – зверям на растерзание, топили людей, протыкали сучьями, а то и просто съедали. Всякие бывают Лесные... Люди и Лесные стоили друг друга, что уж там скрывать. Но сейчас им нечего было делить. Сейчас у них были общие враги. Карх. Червь. И общий друг – получеловек-полудриада. Хаас Лекаэ.

– Лека.

– Демид... – Лека сделала шажок из темноты. Выглядела она как обычно. Почти. Только одежды на ней не было никакой, и кожа была белой как мел, и огромные глаза светились зелеными вертикальными зрачками. – Демид, милый. Ты готов?

– К чему?

– ОНИ там. Уже там. В Круге. Они ждут вас.

– Почему они пошли в Круг? Он же враждебен им! Они должны знать, что, осквернив Круг, они восстановят против себя Лесных. И сделают Лесных союзниками людей.

– Они знают. Но знают они то, чего не знаешь ты. Мы не можем вмешаться сейчас. Мы должны следить за равенством.

– Подожди, как же так?! – Демид опешил. – Какое же тут равенство, к чертовой матери? Я один – против целой оравы! Слушай, Лека, ты ведь поможешь мне, да? Тебе что, приятно будет видеть, как эти ублюдки разорвут меня на кусочки?

– Мне неприятно будет видеть, как эти ублюдки разорвут тебя на кусочки... – Слова Леки звучали как усталое эхо, заблудившееся в лесу. – Но я не могу драться с ними сейчас. Если я вмешаюсь сейчас, меня тоже разорвут на кусочки. Гораздо быстрее, чем тебя. Однако дело вовсе не в этом. Если бы я могла, я бы отдала свою жизнь за тебя не задумываясь. Потому что я люблю тебя...

– А в чем же тогда дело?!

– Иди... Имей силу в сердце своем... Ты поймешь... Ты увидишь...

– Что я увижу?!! Кишки свои на траве?! – Демид уже орал, зло, неприлично. Он привык, что эта девочка подчиняется ему во всем. Часто она была своевольна, она постоянно выкидывала фортели, которые дорого обходились им обоим. Но в минуты крайней опасности она всегда слушалась его. Она понимала, что это – единственный путь выжить.

Сейчас она стала другой. Сейчас уже она командовала, хотя и ненавязчиво, пытаясь смягчить свой диктат. У нее теперь была новая компания. Своя компания, чуждая Демиду. Им было ведомо многое, но они не собирались говорить ему ничего. Они просто выталкивали его на арену – как гладиатора с завязанными глазами. Как быка, предназначенного быть мишенью для шпаги тореадора.

Он не чувствовал враждебного отношения к себе со стороны Лесных тварей. Но этого ему было мало. Честно говоря, он очень рассчитывал на их прямую поддержку. На их участие в боевых действиях. Это была его последняя надежда. И теперь она умерла.

Как умерла и Лека. Его милая девушка Лека. Девушка, которую он любил, с которой нянчился, как с ребенком, которой не раз спасал жизнь в безумных ее приключениях. Леки больше не было. Была только Хаас Лекаэ. Дриада. Лесная тварь.

Она украла у Демида его Леку.

– Я не верю тебе, Лекаэ, – сказал Демид. – Ты больше не любишь меня.

Он сжал свой меч в руке и двинулся вперед твердым шагом. Лесные молча раздвинулись, пропуская его.

До Круга оставалось совсем немного.

Глава 33

Круг был священным местом. Храмом для лесных созданий. Он не был предназначен для того, чтоб быть местом ристалища.

Но в храмах тоже бывают сражения. И совсем нередко. Испокон века люди бежали в священные строения, надеясь, что Их Бог оборонит их от напасти нечестивых иноверцев. И бились в храмах своих до последнего, сражались за веру свою, умирали, вдохновляемые возможностью быстро и без лишних разбирательств попасть в "самый лучший уголок Того Света. А другие люди, с азартом носителей Не Менее Истинной Веры, вдохновленные Своим Богом, радостно рубили их головы, а заодно и разрушали эти самые храмы до основания, уверенные не менее первых, что теплое местечко в раю им обеспечено. Кто был прав из них? Все они были правы по-своему. Ибо они тешили свою человеческую страсть, свою неуемную тягу к убийству и разрушению. И, как это бывает свойственно человеку, перекладывали всю ответственность на чужие плечи. На плечи того, кого они называли Богом.

Круг был храмом. Но он не был ни человеческим храмом, ни храмом Червя. Он был нейтральной территорией.

И когда Демид вступил в Круг, он надеялся уже только на себя.

Он пришел к той отправной точке, к которой возвращался всегда.

Их было всего трое. Карха узнать было легко. Только побольше, пожалуй, он стал. Повыше и поупитанней. Увеличился в габаритах раза в полтора. Раскормился на своих кошмарных харчах. Стоило убить его поскорее, пока не вырос до размеров медведя.

Двое других были людьми.

Никакого Червя здесь не было.

Это расстроило Демида. Он предпочитал бы видеть своего главного противника сразу. Он не боялся людей. Он даже почти не боялся карха – он уже убил его однажды и знал, что зарубка страха на сердце этой облезлой нежити не зарастет никогда. Он боялся лишь неизвестности.

– Червь, ты тут?! Я хочу тебя видеть, Демон-Червь!

Демид сделал шаг на поляну и ступил на странную траву Круга – почти синюю в призрачном свете.

Ответом ему было молчание.

Двое людей были знакомы ему. Правда, лицо первой закрывал золотой шлем с высоким шишаком. Но он узнал ее. Это была Волчица. Экс-Фоминых. Чтобы признать второго, не нужно было прикладывать особых усилий. Бутафорская волчья голова торчала над воротником, оскалившимся металлическими шипами. Псоглавый жрец из храма. Оба человека были обряжены в одежды, состоящие из золотых пластинок и ниспадающие почти до самой земли. Волчица опиралась на золотой трезубец с длинной ручкой и убийственными остриями, заточенными на манер огромных рыболовных крючков. У жреца не было оружия. Даже рук его не было видно из-под ризы, переливающейся драгоценным водопадом.

Круг был поистине необычным местом. Здесь не было ночи. Как, впрочем, не было и дня. Холодное синее сияние освещало поляну, и тени пяти исполинских дубов непостижимым образом падали внутрь Круга, сходясь темными лучами в середине его. Демиду никогда не приходилось видеть такой гигантской пентаграммы. И в самом центре ее, там, где тени древних стволов втыкались друг в друга и поглощали друг друга, превращаясь в непроницаемую черноту, горел огонь. Холодный язык синего пламени, почти неподвижный, отстраненный и неземной. Демид с трудом оторвал взгляд от этой свечи потустороннего мира. Он почувствовал вдруг неодолимое желание вытянуть руки и идти к этому огню, и коснуться его, и спокойно стоять и смотреть, как ледяное пламя пожирает тело, обгрызает плоть с костей, добираясь до души – самого лакомого кусочка для Охотника За Душами.

Лесные остались там, за пределами Круга. Они стояли молча и смотрели. И Степан стоял там же, и сжимал свой топор, и не мог сделать шага, хотя, может быть, и хотел бы встать рядом с Демидом.

– Ну-с, господа! – Голос Демида прозвучал наглым, чужеродным диссонансом в этой первородной тишине. – предлагаю выяснить отношения! Есть у меня подозрение, господа уродливые монстры, что друзьями мы с вами так и не станем. Да и ни к чему это пошлое братание, как вы полагаете? Поэтому я предлагаю вам очень простой вариант. Вас двоих, – он показал мечом на Волчицу и жреца, – я отпускаю. Вы много напортачили! К сожалению, вы – человеки, поэтому я не могу отрубить вам головы, хотя вы этого и заслужили. Но, в конце концов, это и не мое дело. Пусть милиция вами занимается. А вот ты, карх, известный также под именем Король Крыс, как раз по моей специализации! Помнится, ты хвастался, что единственный во всем мире можешь убить меня? Может быть, ты и прав. Во всяком случае, никому другому сделать это пока не удалось. Только знаешь, любая теория поверяется практикой. И я хочу предоставить тебе отличный шанс проверить ее снова.

– Человек, человек, человек... – Тихий голос карха усиливался, превращаясь в визгливый скрежет. – Ты дурак, человечек! Ты даже представить себе не можешь, до какой степени ты слаб! Мы выросли. Все мы выросли. Даже смерть моя пошла мне на пользу. А ты съежился, человечек. Ты растерял всю свою силу. И ты еще пытаешься напугать нас! Ты похож на ежа! На ежа с иголками – маленького, с мокрым носом и мягким, беззащитным брюшком. Ты ел когда-нибудь ежей, человечек?

– Ежей? – Демид недоуменно покрутил головой. – По-моему, нет.

– А я – ел! Я очень люблю ежей!

– Извращенец, – сказал Демид. – Я всегда говорил, что ты – извращенец! Ну так съешь меня, вонючий ежеед!

На Демида набросились все трое. Одновременно, с трех сторон. Карх с визгом, с обычным своим кличем. Жрец и Волчица – безмолвно, словно им вырвали языки. Демид скользнул вбок – так, чтобы между ним и кархом осталось синее пламя Круга. И Король Крыс не решился прыгнуть через огонь. Он испуганно шарахнулся в сторону. Это дало Демиду выигрыш в несколько секунд.

Трезубец просвистел в воздухе, едва не вонзившись Демиду в голову. Удар был точен, он достиг бы цели, но кимвера спасла его нечеловеческая реакция. Он прыгнул – в каком-то невероятном боковом пируэте. Он покатился по траве. И в конечной точке замысловатой траектории ударил ногой. Прямо в живот жреца. В солнечное сплетение.

Обычный человек сложился бы пополам от такого удара. Он лишился бы сознания, и выдох этот – пополам с кровью и хрипом – оказался бы последним в его жизни. Но жрец был сделан из чего-то прочного. А может быть, магические латы защитили живот его, сделав его тверже камня. Поэтому жрец просто пролетел в воздухе несколько метров, подчиняясь законам физики, как любое твердое тело, и врезался в дерево.

Волчица снова неслась на Демида, выставив страшное оружие свое перед собой. Карх появился с другой стороны. И, когда тело волколака уже взметнулось в воздух мохнатой торпедой, а убийственные жала трезубца запели победную песнь, Демид свалился на землю.

Карх и Волчица столкнулись над ним. Они упали на него, барахтаясь, не в силах расцепиться, потому что трезубец вошел Королю Крыс прямо в пасть и пронзил его насквозь. Окровавленные крюки торчали из спины его. Волчица, с вытаращенными от ужаса глазами, тупо дергала свое оружие, пытаясь вытащить его из тела карха. Но Демид не видел этого. Он пытался выбраться из-под туши Короля Крыс, бьющейся, хрипящей, раздирающей страшными когтями спину Демида в муке агонии. Демид воткнул меч свой в землю и подтягивался на нем – сантиметр за сантиметром, пока не вытянул туловище свое, ноги свои, уже не слушающиеся его, из-под двух своих врагов. Сил у него больше не было. Позвоночник Демида был раздавлен тяжестью. Кровь хлестала из спины его. Демид полз и полз, пока не уткнулся лицом в ноги.

Ноги жреца.

Демид медленно поднимал взгляд. Жрец стоял прислонившись к дереву. Вполне живой и здоровый. Демид даже увидел красные глаза его в глубоких прорезях волчьей маски. Демид уперся руками в землю и тяжело, со свистом в легких, отжался от земли.

Теперь он стоял на четвереньках. Это было уже лучше. Это было намного лучше. Тело его, бессмертное тело кимвера, уже перебарывало недуг, заращивало новой кожей рваные раны, скрепляло сломанные позвонки наскоро изготовленной костью. Но Демид знал, что тело его не успеет. Потому что золотой сапог жреца тяжелым молотом въедет сейчас в лицо Демида и раздробит череп его на мелкие кусочки...

Секунды шли, громко тикали в ушах Демида. И ничего не происходило.

Жрец дернулся, и Демид увидел, что жрец вовсе не стоит, а скорее висит на дереве. Он был распят на стволе древнего дуба, распластан и обездвижен, и ноги его не доставали до земли. Толстые корявые сучья прижимали ноги и руки его к стволу. Он был невредим, этот жрец с картонной головой волка, но не мог пошевелить и пальцем. Он мог только яростно вращать глазами.

Демид медленно поднялся на одно колено. Ноги уже начинали слушаться его, хотя и отзывались на побуждения своего хозяина слабо, с равнодушной ленцой.

Демид начинал понимать.

Лесные. Это была их работа. То, что вначале он принял за сучья, было конечностями нескольких лесных тварей, похожих больше на высохшие коряги, чем на живые существа. Они облепили дуб, они вцепились в руки и ноги жреца. Они распяли его на древнем дереве и сделали его просто зрителем.

Лесные держали свое слово. Они пытались сохранить равенство.

Но в уравнении этом не было пока истинного тождества. В нем было одно лишнее слагаемое.

Демид оперся на меч и со второй попытки встал на ноги. Левая нога так и не слушалась его, волочилась по траве, как неживая. Демид заковылял к Волчице. Она уже поняла, что выдернуть из карха трезубец за рукоятку можно, только выдернув вместе с трезубцем и все внутренности карха. И теперь она, наоборот, пропихивала оружие, свое все глубже и глубже, и золотое древко его почти исчезло в безжизненно открытой зубастой пасти, зато из спины карха трезубец торчал уже на полметра, полностью освободив свои лезвия.

Демид ковылял к Волчице, выставив вперед свой меч. Он очень спешил. Он спешил воспользоваться равенством, пока оно снова не превратилось в трехчлен. Но тело его отказывалось спешить. Тело его размышляло о постельном режиме и гипсовом корсете.

Волчица испугалась. Она перепрыгнула через голову дохлого карха, схватилась за свой трезубец, уперлась ногой в его собачий хребет. Рывок – и оружие ее снова оказалось в ее руках.

– Скажи хоть слово, красавица... – Голос Демида хриплым свистом разносился по поляне. – У тебя сегодня симпатичный костюмчик, Волчица! Ты сама его шила? Я знаю, ты хотела произвести на меня впечатление. Только вот фасон... Фигуру полнит. Лучше бы было что-нибудь в обтяжечку...

Демид бормотал что-то, нес какую-то ахинею, а сам ковылял шаг за шагом вперед. Волчица медленно отступала, держа трезубец свой наперевес. Чего больше всего хотел сейчас Демид? Протянуть время, дать телу своему еще хоть немного восстановиться, потому что слишком слаб он был? Или напасть побыстрее на Волчицу, обезвредить ее, пока не очухался карх?

Потому что карх должен был ожить. Демид уверен был в этом.

Карха нельзя убить просто так. Он был создан бессмертным. И поэтому убивать его нужно было так, как убивают бессмертных.

А Волчица была не глупа. Не глупа, и уж конечно, не труслива. Она перепугалась вначале. Никак она не могла предположить, что придется ей остаться одной – самой слабой из троих – наедине с убийцей-кимвером. Да только кимвер сейчас был совсем не тот. Прав был Король Крыс. Демид был сейчас только жалкой тенью того кимвера, равного которому когда-то не было на всем свете. Этот едва передвигался, и приволакивал ногу, и едва удерживал в руке дурацкое оружие свое – самодельный серебряный меч, похожий больше на бутафорскую саблю из фольги, чем на настоящий клинок.

Волчица поняла, что ждать ей нельзя.

– Я тебя убью... – Это были первые слова, сказанные Волчицей сегодня. – Я убью тебя!

Неизвестно, кто обучал эту стерву владению таким экзотическим оружием, как трезубец. Но сделал он это довольно неплохо. Фоминых нельзя было назвать виртуозом. Она действовала грубо, напролом. Но для еле двигающегося Демида трайдент ее был страшнее любого меча.

Убийственные жала замелькали в воздухе, превращаясь в золотые молнии. Демид едва успевал отклоняться, отбивать мечом трезубец. Теперь он был лишен возможности сделать свой излюбленный трюк – упасть, покатиться по земле, выпасть из поля зрения врага хоть на секунду. Он просто не смог бы подняться после этого. И Демид совершал путешествие назад – он отступал тяжело, шаг за шагом, отступал, и все еще надеялся на что-то, хотя и не на что было надеяться в этой гиблой ситуации.

Золото, из которого был изготовлен трайдент Волчицы, было необычным. Оно было прочнее стали, это золото, и удары его были тяжелее чугунного молота, хотя для Волчицы оружие ее казалось легче бамбукового шеста. Таковы были свойства артефакта – магического предмета. Когда Демид создавал свой меч, он надеялся, что сила освященного серебра сможет противостоять нечестивой мощи золота. Но похоже, он обманулся. Пальцы Демида, сжимающие рукоять меча, уже онемели от ударов, а лезвие меча его покрылось вмятинами. Клинок погнулся. Клепки, стягивающие серебряные пластины, начали расходиться. И только маленькая фигурка Христа над гардой еще оставалась нетронутой.

Удар, еще удар... Меч вылетел из руки Демида, прочертил серебристую дугу в воздухе и упал на траву. Волчица завопила. Она вложила в этот торжествующий вопль всю свою силу, всю свою ненависть. Все свое нетерпение – поскорее расправиться с ненавистным кимвером.

Демид успел отклониться. Автоматически, не думая, схватил за древко трайдент, мелькнувший у правого бока. И тут же пожалел об этом.

Ладони его прилипли. Боль волной огня покатилась по телу Демида. Демид закричал и упал на колени. Губительное золото еще не успело запустить щупальца свои в его плоть, но обездвижило его, ослепило невыносимой мукой. Он упал. Он корчился на земле и не мог оторвать пальцы от трезубца, как от линии высокого напряжения.

Ошибка. Демид сделал ошибку. Не стоило ему притрагиваться к порченому золоту.

Волчица схватилась обеими руками за древко трайдента, уперлась ногой в живот Демида и вырвала золотой трезубец из его рук. Демид закричал от боли, когда кожа с его ладоней сорвалась клочьями. Он упал на спину. Он лежал с закрытыми глазами и едва дышал.

– Я тебя убью... – снова произнесла Волчица. Голос ее глухо звучал из-под шлема. Она подняла свое оружие над головой и нацелила жуткие блестящие крюки на Демида.

Она готовилась к удару. Последнему удару. Демид открыл глаза.

– Привет, сука! – сказал он.

И выстрелил. Выстрелил в Волчицу в упор, не вынимая пистолета из кармана.

– Это мой козырь, – сказал он, всаживая в Волчицу пулю за пулей. – Теперь моя очередь стрелять.

Пули высекали искры из золотой ризы Волчицы. Они не могли пробить ее панцирь... Но они вминали золотые пластинки в тело Волчицы. И каждая пуля отбрасывала ее назад. Несколько секунд она еще держалась на ногах, а потом выронила свой трезубец и рухнула на землю, как сломанный манекен.

Демид поднялся на ноги. Он чувствовал себя лучше. Лучше с каждой минутой.

Он подошел к Волчице, распростертой на траве. Он дотронулся до ее магической одежды носком ботинка. Трогать ее голыми руками ему больше не хотелось.

Карх дернул всеми лапами одновременно. Глаза его еще были закрыты, но кровь больше не текла. Карх с хрипом втянул воздух и сделал первый свой вдох.

– Подожди, псина... – бормотал Демид, спешно хромая, как аист с подбитой ногой, к своему мечу. – Подожди оживать... Потерпи минутку, мать твою...

Он спешил доделать начатое. Он хотел установить равенство.

Он взял меч, полурастерзанный, но еще сохранивший одну острую кромку. Он взял оружие свое, он подошел к Волчице. Он взмахнул мечом, и лезвие со звоном рассекло ее золотую одежду, осыпав дождь блестящих пластинок на траву.

– Скорлупа. Я выдерну тебя из скорлупы, тварь... – Демид орудовал мечом, как консервным ножом, очищал Волчицу от магической одежды.

Под золотой одеждой не было ничего.

Снова Демид видел Фоминых голой. И снова не испытал никакого вожделения. Единственное удовольствие, которое он мог бы получить от Волчицы, – это задушить ее. Но он не имел на это права.

Он схватил бесчувственное тело за руки и поволок его по траве. От кожи Волчицы пахло горячим потом. На животе ее синими квадратиками отпечатались пластинки, попавшие под пулю. Четыре квадратика – и все рядом друг с другом.

Для стрельбы из кармана кучность выстрелов была неплохой.

Король Крыс поднял голову и зевнул, вытянув лапы. Наверное, он хорошо выспался.

– Ты прав, кимвер, – сказал Король Крыс. – Я чувствую себя так, словно спал целый день. Умирать – страшно неприятная штука! Но каждое мое воскрешение идет на пользу моему здоровью! Теперь я как новенький!

Демид не ответил. Некогда ему было. Он все еще старался привести математическую формулу в простой вид, единственно устраивающий его.

1 = 1

Конечно, потом можно сделать и вычитание. 2—1 = 1. Если получится. Но сейчас – хотя бы это.

Главное, чтоб вычтенным не оказался он сам. Демид.

Он постарается не ошибиться. Хотя... Он всегда был слабоват в математике.

Карх уже побежал. Пока лениво, разминая свежевосстановленные мышцы. Но намерения его были очевидны. Он тоже решил заняться арифметикой. В свою пользу. И надо сказать, что его единица была сейчас намного больше и весомее, чем единица Демида. Так иногда случается, что один не равен одному.

Демид, задыхаясь, доволок Волчицу до старого дуба, приподнял ее под мышки и кинул спиной на дерево.

Волчица ударилась спиной о ствол, о бурую растрескавшуюся кору. И не упала. Так и осталась висеть – подхваченная лапами живых коряг.

А карх уже прыгнул. Демид не видел – но уже знал, что карх прыгнул сзади. Он хорошо знал его вурдалачьи повадки. И в тот момент, когда карх прыгнул, Демид ушел влево, в развороте полоснув воздух, мечом. Удар был неудачным. Будь это настоящий меч, он развалил бы волколака пополам – от плеча наискось. Но тупое, во вмятинах, лезвие только рассекло толстую шкуру твари. Карх покатился по земле, воя от боли.

– Поймал кайф, карх? – Демид сделал шаг вперед. – Знаешь, что тебя погубит? Твоя наглость. На твоем месте я бы не высовывался. Ты – просто болотная тварь, которой повезло с хорошим телом!

Карх рывком вскочил на ноги и зарычал. Шерсть на загривке его поднялась дыбом, зубы оскалились. Сейчас он был страшен, как демон из ада. И невероятно силен. Аляповатое оружие Демида не нанесло ему серьезного вреда.

– Иди сюда, человечек, – проскрежетал он. – Иди сюда, и ты поймешь, что карх – это не просто тварь...

– Сам иди. Ну?! Давай!

– Ты просто прячешь свое бессилие, обезьяна! – Вурдалак кружил вокруг Демида. – Ноги твои еле слушаются тебя. Ты не в состоянии сделать больше пяти шагов!

– А я и не собираюсь идти к тебе! Ты сам придешь. Ты не выдержишь. Ты не сможешь уйти отсюда, не напав на меня! Потому что, если ты не убьешь меня, ты будешь наказан. Твой хозяин накажет тебя, шавка!

– Вот тут ты ошибаешься! – Карх неожиданно сел на задние лапы метрах в пяти от Демида и уставился на него немигающими желтыми буркалами. – У меня есть сюрприз для тебя. Раньше этого не было. Но тот, кого ты называешь Хозяином, дал мне это. Да. Да. Теперь у меня есть это. Сейчас ты почувствуешь...

– Заткнись. – Демид собирал силы для последнего удара, но суетливые слова Короля Крыс расслабляли его разум, мешали собрать ненависть в единое сияющее острие. – Заткнись. Ты все равно не собьешь меня с толку своей болтовней.

– Собью, человечек! – Вурдалак вскочил на все четыре конечности, словно подброшенный пружиной. Спина его выгнулась дугой, как у разъяренной кошки. – Неужели ты ничего не чувствуешь? Тебе должно быть очень плохо сейчас!..

Демид схватил рукоять меча двумя руками. Он сделал два шага вперед, вложив в будущий удар всю свою силу, всю свою ненависть и желание выжить.

Но удар не состоялся.

Глаза карха вспыхнули двумя бешеными огнями. Две желтые молнии вылетели из глаз его, невидимые для других людей, и ударили Демида. Ужалили сознание его, как ядовитые змеи.

Демид пошатнулся. Гнилой смрад воли Короля Крыс ворвался в его мозг, растекся зловонной волной, разнес на части барьеры, отделяющие разум от безумия. ОНО – то неизвестное, что сидело взаперти в подсознании Демида, скованное, скрученное цепями забвения, яростно сбрасывало свои кандалы. ОНО было хозяином в этом сознании не так давно. И ОНО пыталось вернуться на свое место.

Демид еще боролся. Он сжимал пальцы в попытке удержать меч. Но пальцы уже не слушались. Они превратились в вялые сосиски – его сильные, жесткие пальцы-молнии. Меч вяло шлепнулся на землю.

– Ого, Защитник! – Король Крыс хихикнул. – Удивительно, правда? Вот к чему приводит упрямство! Твое тупое упрямство, человек. Тебе предлагали помощь. Твоя скрытая суть кимвера хотела помочь тебе. То, что ты называл своим внутренним голосом. Он раз за разом предлагал тебе вспомнить то, что ты забыл. Специально забыл, из-за своего тупого желания остаться простым человеком! Ты отверг эту помощь! Ты изгнал из души своей все то, что делало тебя кимвером! Но, знаешь, простые люди не сражаются с кархами. Простые люди – это просто МЯСО! Еда для кархов. И я съем тебя! Только я хочу, чтобы ты вспомнил кое-что перед смертью! Чтобы ты не умер невежей! Ты натворил много, Защитник, а теперь умыл руки и притворился, что этого никогда не было. Ты не хочешь ни за что отвечать...

Демид шатался. Он еще стоял на ногах, но уже с трудом удерживал свое многотонное одеревенелое туловище, свое непослушное тулово, потерявшее вдруг всякую связь с головой. А в голове был сумбур. Свистопляс там был, торнадо и тайфун, ветер поднимал в воздух целые дома, как пушинки, свивал пыль в жуткие смерчи и разметывал обломки мыслей по полям, по долам. Не было сейчас в голове Демида ни одной неподвижной детали, ни одного столба, за который он мог бы зацепиться.

Всегда он боялся этого. Он знал, чем закончится, если его прошлое найдет лазейку в настоящее. Он просто разваливался. Разваливался на куски. И ничего не мог сделать.

Он хотел спать. Заснуть, отключиться от всего. Пускай карх сожрет его. Просто пришло его время.

Нет еще не пришло.

Внутренний голос звучал на удивление спокойно.

Ты не умрешь. Это слишком просто для тебя кимвер.

«Так ты еще жив, чертов внутренний голос?! Кимверская суть! Я думал, ты сдох! И карх сказал...»

Я слышал что сказал карх. Он ошибся.

«У меня есть шанс?»

У тебя миллион шансов.

«Что я могу? Я обычный человек».

Вспомни себя другого. Ты умел много.

«Если я вспомню, я перестану существовать. Я перестану быть самим собой».

Теперь ошибаешься ты. То что происходит сейчас полезно для тебя, карх невольно помог тебе, он снял преграду в твоем сознании.

– Эй, человек! – Голос Короля Крыс звучал несколько обеспокоенно. – Похоже, что ты не слушаешь меня? А у меня есть еще что сказать. Во всем виноват ты сам! Гордость твоя погубила тебя. Ты достиг такой силы, какой не достигал ни один человек на Земле. Сам Кииг-Амикаатемья предлагал тебе дружбу. Он предлагал тебе стать равным с ним. Но ты пренебрег этим великим даром. Ты решил, что сумеешь переиграть всех. Глупец! Переиграть Духа Тьмы может только...

Демид не понимал всей той белиберды, что нес болтливый оборотень. Да и не слышал он ее. Почти не слышал. Он отгородился от внешнего мира, заткнул воском пробоины ушей и ноздрей, задраил люки глаз. Он был там, в спасительном хаосе внутренней пустоты. Он был наедине со своим вторым «Я». Он искал выход.

Выход есть. Но это выход не наружу. Это выход внутрь.

«Что я должен вспомнить?»

Реинкарнация.

«Я должен вспомнить свои прежние воплощения?»

Да.

«Но как это возможно?»

Ты знаешь.

Демид неожиданно увидел перед глазами мандариновую рощицу, небольшую бамбуковую хижину с квадратной крышей и огромное древнее дерево, под которым на циновке сидел старый узкоглазый человек, обритый наголо.

– Лю Дэань, – сказал человек, – ты забыл, что только в истинной пустоте можно найти начало...

Он говорил по-китайски, но Демид понимал его без труда.

Глубже глубже глубже.

Внутренний голос торопил, и Демид прыгнул дальше – туда, в колодец прошлых жизней. Он прыгнул в черноту, но не упал, а приземлился в маленькой комнате, маленькой каменной вонючей комнате, заполненной смрадом пота, испражнений, предсмертного пота и смертельного страха. Там было много всяких приспособлений, в этой камере пыток. И стул, утыканный шипами, и щипцы для вырывания глаз, и тиски для дробления пальцев, и милые металлические груши, которые вставляются в задний проход, а потом разрывают его острыми лепестками к чертовой матери. А еще там было нечто вроде огромного деревянного ложа, снабженного воротом и веревками для растягивания человеческого тела. На этой-то самой дыбе и лежал Демид или тот, в чьем теле он сейчас присутствовал. Он был растянут надлежащим образом, и сухожилия его трещали, а кожа на ногах уже полопалась, и жирные черные мухи ползали по ранам.

– En nombre de la Santa Inquisicion, – провозгласил толстый человек в черной сутане с откинутым капюшоном, – otra vez te pregunto, hereje Alberto Alba de Calpe, en que lugar tu entraste en comunicacion con el diablo, que comunicacion es decir contra Dios, у quien te ayuda?.. [Именем Святой Инквизиции, в очередной раз вопрошаю тебя, еретик Альберто Альба из Кальпе, в каком месте ты вступил в связь с Дьяволом, каковая связь есть заговор против Бога и кто тебе в том попутствовал?.. (исп.)]

ГЛУБЖЕ! – завопил внутренний голос, но Демид и так уже ушел, потерял сознание от боли. И очнулся на берегу моря. Холодного вечернего моря, с шумом разбивающего валы свои о камни скалистого фьорда.

– ...Махать мечом – искусство нехитрое, – говорил ему одноглазый горбун, одетый в меховую безрукавку. Рыжие космы горбуна свисали до плеч, чудовищный шрам пересекал лицо наискось, а единственный глаз мерцал в полумраке зеленым огнем. – Грубая сила – удел воинов, а мы, скальды, владеем иным искусством. Наше ремесло – древнее, сам Один спустился из Асгарда, чтобы даровать его людям. Запомни, мальчик мой Сигурд: две руны, правильно составленные и начертанные в нужный момент, могут спасти жизнь твою лучше, чем самый лучший щит.

Он поднял с песка два овальных белых камня, на которых вырезаны были два знака. Два простых знака из прямых черт. Два знака, древних, как знание Мимира, великана, охраняющего источник мудрости.

– Авальд и Торвальд, – сказал он. – Знак Волка. Не только против зверя спасут они тебя, но и против любой нечисти...

* * *

Карх почувствовал, что что-то не так. Что-то произошло с этим человеком. Слишком долго стоял он неподвижно, закрыв глаза. Воля его должна быть сломлена полностью, он уже должен эыл лежать бездыханно на земле, а он все стоял. Он полностью ушел в себя, этот человек, и это было опасно.

Ждать больше было нельзя.

Карх приближался к добыче мелкими, нетерпеливыми, трусливыми шажками. Он все еще боялся Бессмертного, хотя бояться было нечего. Бессмертный был безопасен. Он не мог пошевелить и пальцем, а в голове его – карх слышал это – мыслей было не больше, чем в мертвом камне.

Он не должен больше думать об ЭТОМ, как о Бессмертном. Это было просто мясо.

МЯСО.

Карх с визгом кинулся на добычу, бросился в последнем прыжке. И не долетел до добычи. Столкнулся в воздухе с невидимой преградой, ударился, обжегся, прянул прочь, зафыркал, взвыл и свалился на землю.

Потому что за долю секунды до того, как зверь прыгнул, Демид ожил. Он поднял руку и нарисовал перед собой в воздухе знак большим пальцем.

Охранное заклятие. Знак Волка. Карх слышал про него, но не представлял, что это может быть так больно. Морда его горела, словно ошпаренная кипятком. Кархи не боятся боли. Но это было больше, чем боль. Это была старая магия.

Карх попытался вскочить на ноги, но у него не получилось. Ноги только слабо дернулись – непослушные предатели. Все предали его в эхом мире – а теперь и тело, прекрасное тело, созданное великим Духом Тьмы, отказалось от него. Он снова превратился в бруксу – маленькую черную нечисть, запертую в чужом туловище.

Демид наклонился и поднял свой меч.

– Человек!.. – Карх заскулил. – Демид! Ты ведь не убьешь меня, Дема? Это нечестно так – убивать беззащитного...

– Что-то я не заметил, что ты соблюдаешь это правило. – Двигаться Демиду было трудно, но он делал шаг за шагом. – И ты прав! На нас с тобой это не распространяется. Это правило – для людей. А мы с тобой – два демона!

– Ты – не демон, Дема! Ты – человек!

– Я человек, вспомнивший, что люди произошли от демонов. Может быть, когда-нибудь я снова забуду это. Но сейчас я это вспомнил. Благодаря тебе, Король Крыс! И я хочу отблагодарить тебя за это, Король Крыс! Отблагодарить по-королевски.

Демид опустился на одно колено рядом с Королем Крыс. Движение далось ему тяжело. Он вскрикнул от боли, пронзившей его спину раскаленным стержнем, он едва не свалился рядом с Королем Крыс.

Он стоял на одном колене, смотрел на свой меч, и молчал.

Это не было королевской почестью. Просто Демид уже не мог нагнуться, чтобы отрубить вурдалаку голову. Ему пришлось встать на колени. И теперь он собирался с последними силами.

И карх молчал. Притих. Он уже начал чувствовать, как проклятые магические путы отступают и кровь притекает в занемевшие конечности. Карх ждал.

Лесные и Степан, там, за гранью Круга, обеспокоено зашевелились. Демид почему-то медлил. Теперь, когда он почти победил, когда ему оставался один взмах меча, он стоял на коленях и ничего не делал. А карх медленно оживал. Отсюда, из-за края поляны, ясно было видно, как дергаются ноги карха, и расправляются жуткие когти его, и напрягаются бугры мышц под облезлой шкурой, в ожидании команды «фас».

Он уже ожил, Король Крыс. Неужели Демид не видит этого?!

– Демид!!! – заорал Степан.

Может быть, это было грубым вмешательством в борьбу. А может быть, и нет. Потому что Степан опоздал. Король Крыс уже вскочил на ноги, вырос горой, волной накатился на Демида. Закрыл маленького Демида черной тенью.

Степан почти не увидел удара. Только короткая серебристая дуга на миг нарисовалась в воздухе. И был звук – такой, с каким мясники рубят туши на колодах. «Туккк!»

Голова Короля Крыс отделилась от туловища и покатилась по траве.

Степан и Лека бросились в Круг одновременно. И на этот раз он пропустил их.

Демида не было видно. Обезглавленная огромная туша Короля Крыс накрыла его, заграбастала мертвыми лапами, как медведь. Степан никогда не подумал бы, что может прикоснуться к этому отвратительному чудовищу, пусть даже мертвому. А теперь вцепился в жесткую шкуру Короля Крыс, потащил на себя. Весу в кархе было теперь не меньше центнера. Он хорошо питался при жизни.

Лека помогала ему. Рывок. Еще рывок. Смердящая туша карха медленно сползла на траву. Задние ноги ее еще дрыгались.

Демид лежал на спине и улыбался.

– Лека... – сказал он. – Привет, зайчонок. Опять без трусов бродишь?

Он попытался приподняться на локтях и снова бессильно повалился на траву.

– Степа... Топор не потерял?

– Нет...

– Иди... Выруби кол. Из осины молодой. Надо закончить дело...

Степа исполнительно помчался огромными прыжками за пределы Круга. Срубил какое-то деревце, похожее на осинку. Заточил на манер кола. Руки его дрожали – чуть в ногу себе топор не всадил.

– Вот. Дема. Кол...

Демид уже оживал. Медленно встал, поддерживаемый Лекой. Наклонился над кархом.

– Давай.

Он взял кол из рук Степана, нацелил его в сердце Короля Крыс и ударил.

Кол отскочил от толстой вурдалачьей шкуры, как резиновый мячик от пола.

Дема опустился на колени, приставил кол к грудной клетке карха и навалился всем своим весом. Кол едва проткнул шкуру и остановился. Демид совсем ослаб.

– Помогите...

Степан и Лекаэ встали с двух сторон от него и сжали руками своими осиновый кол.

Кол еще мгновение сопротивлялся, а потом дернулся, пропоров что-то внутри, и провалился в сердце Короля Крыс.

Карх, созданный, чтобы жить вечно, прекратил свое существование. Три руки остановили сердце его – рука кимвера, рука лесного создания и рука обычного человека.

Демид отпустил кол и сел на траву. Он сидел и молчал. А Степан и Лекаэ стояли рядом и смотрели на карха.

О чем они думали?

Этого не знал никто.

Глава 34

Демид сидел и молча смотрел на труп карха. Он сидел и думал о том, что пришел конец этой истории. Истории, в которую он так не хотел влезать, но оказался втянут по самые уши. Истории, в которой с его стороны было сделано так много глупостей и только один удачный удар. Истории, где ему так отчаянно не везло, и все же везло так, как не может везти простому смертному. Истории, где он потерял любимую девушку, потерял друга и брата, потерял иллюзии на свой счет, потерял палец; истории, где он обрел память и не стал от этого счастливее. Он думал, что истории этой пришел конец. На хэппи-энд он, правда, не тянул. Так, что-то промежуточное. Как тамбур. Идешь-идешь по поезду, колеса громыхают, надоело уже все до чертовой матери. Добираешься до последнего тамбура (и точно знаешь, что это – последний). Открываешь дверь, а там – новый поезд. И люди там живут. Не просто сидят, лежат на полках вперемешку с чемоданами, чаи гоняют, а именно живут. И уверены, что всегда жили здесь. И вечно жить будут. Для них ты – чужак, нагло вторгшийся из другого вагона. И ты бредешь уже по этому поезду. Привыкаешь. Порой отвечаешь на тычки людей, которым ты почему-то не нравишься, порой заходишь в вагон-ресторан и ешь позавчерашнюю курицу, порой играешь в карты, чтобы заработать какие-то деньги. Порою ты даже влюбляешься и остаешься на некоторое время, но потом все равно уходишь, потому что ты знаешь, что удел твой – брести по бесконечному поезду, имя которому – жизнь.

Жизнь бессмертного.

Ты можешь рвануть стоп-кран. Тебя слегка поколотят за непослушание, а потом поезд снова начнет свое неумолимое движение. Ты можешь попытаться даже выпрыгнуть в окно. Но у тебя не получится. Потому что, когда ты очнешься, ты обнаружишь, что снова едешь на этом поезде, весь переломанный, но все равно болезненно живой. Потому что ты нужен этому поезду. Потому что, если ты исчезнешь с этого поезда, уйдешь из этой жизни, поезд прекратит свое существование. Сойдет с рельсов, вагоны вомнутся друг в друга, как картонные коробки, превратятся в груду дымящихся обломков и похоронят под собой искореженные до неузнаваемости мертвые человеческие тела.

Не выживет никто.

Ты заключенный в этом поезде. Ты почетный заключенный. Но никто не знает об этом. Никто не воздает тебе почести, не норовит принести тебе изысканную пищу и отдать самую красивую самку. Тебя пинают так же, как и всех остальных людей. И чем больше узнают о твоей скрытой сущности, тем больше норовят тебя убить. А потому ты прячешься. Прячешь суть свою от других и от самого себя. Ты пытаешься все забыть. Притвориться обычным человеком.

Кто может обвинить тебя в этом?

Никто.

И кто угодно.

* * *

– Эй, человек!..

Голос прошелестел над поляной – басовитый, гудящий. Совершенно отчетливый. Демид поднял голову и оглянулся.

Никого, кто мог бы быть обладателем этого голоса. Показалось?

– Не показалось. Ты забыл обо мне? О самом главном?

– Где ты? – спросил Демид.

– Я здесь. Ты пока не догадываешься...

– Кто ты?

Голос назвал Демида человеком, и это не понравилось Демиду. Обычно называли его человеком те, кто сам к людям не принадлежал никоим образом.

– Я помогу тебе. Я избавлю тебя от нескончаемой пытки бесконечной жизни. Это очень тяжело – быть бессмертным. Поверь моему опыту.

– Спасибо за ценное предложение. Но я как-нибудь разберусь со своими проблемами сам.

– У тебя нет выбора. Все решу я. Теперь лишь я решаю, как повернуть ход событий. Ты – явление вторичное, кимвер. Ты сыграл свою роль. Все вы сыграли свою роль. Пора задергивать занавес. Так, кажется, говорится у вас, людей?

– Кто ты? Господь Бог?

– Я – Господь Червь!

– Черт возьми! – Демид попытался вскочить на ноги, но получилось у него плохо. Скорее это было мучительным, кряхтящим подъемом на высоту человеческого роста. – Где ты, Червь? Выходи, и мы разберемся с тобой!

– Не будем мы разбираться. – Голос стал громче, у Демида уже уши закладывало, но никто – ни Степан, ни Лесные не видели, откуда исходил этот голос. Они лишь недоуменно крутили головами, пытаясь понять, с кем беседует Демид. – Ты слишком ничтожное существо, кимвер, чтобы иметь собственное мнение...

– Был тут один, который говорил так же. – Демид презрительно ткнул тушу карха носком ботинка. – Вот, лежит. А ты, его хозяин, даже не сделал попытки заступиться за него...

– Это было лишним. Карх уже отыграл свое. И он неплохо выполнил свою работу. Он обессилил тебя. Он сломал твое тело и надломил душу. Ты беззащитен сейчас! И теперь я съем твою душу, последний кимвер!

– Ты работаешь на тех, новых! Которые придут после людей?

– Мне нет дела и до них. Я – могильщик. Я как раковая опухоль. Вначале я был мал, но скоро все, что есть человеки, станет лишь частью меня. Я съем все и переварю все внутри себя. Все души человеческие. Так же, как было и в прошлый раз, когда я съел всех предыдущих человеков. Настанет время нового Прилива, и я съем и тех, кто придет на смену человекам, чтобы освободить место еще более новым.

– Ты пришел слишком рано, Червь! Еще не пришло время конца человеков. Ты нарушаешь равновесие!

– Это ты нарушил равновесие, кимвер! Ты запер Абаси – Духов Тьмы – в их мире. И решением Острова Правосудия они лишены права покидать свою обитель до тех пор, пока существуют люди. Я думаю, тебе бы не очень понравилось, если бы тебя заперли дома и запретили выходить на улицу. Дом Абаси – Мир Тьмы – мал, тесен и невыразимо ужасен. Я вполне могу их понять. Впрочем, мне нет дела и до них. Пусть грызутся там, в своем черном колодце, между собой. Главное – они разбудили меня. Досрочно или нет – это уже не имеет особого значения. Потому, что, если я проснулся – значит, наступило время нового Прилива. И я не усну, пока последний из человеков не уйдет с земли. Так велел Создатель. И никто не сможет мне помешать в этом.

– Подожди... – Демид устало потер лоб. – Дело их не пропало... Декабристы разбудили Герцена... Слушай, если ты такой могущественный, то на кой черт тебе понадобился весь этот спектакль с сектой, с кархом? Ведь это ты оживил его?

– Я. Карх стал первым моим телом в этом возрождении. Когда я только проснулся, я был слишком слаб и мал. Я был размером с твой мизинец. За десятки миллионов лет, что прошли со времени последнего Прилива, я переварил всю свою добычу. Спячка истощила меня. Мне нужно было новое, хорошее тело. И, разбуженный, я полз под землей сотни дней во тьме, я вбуравливался в песок и глину, я прогрызал камни, пока не наткнулся на тело карха. Целое и невредимое. Карх не разлагался в земле, хотя и был мертв. Таким создал его Гоор-Гот. Я оживил карха и стал частью его сознания. Я начал набирать силу, пока не смог существовать самостоятельно. И теперь карх не нужен мне. Из карлика я превратился в гиганта. Я могу благополучно существовать в собственном теле. Мне больше не нужны и люди-помощники. Только одно мешает мне – это ты.

– И чем я не угодил вам, Ваша Светлость Червяк?

– Ты знаешь это. Пока ты жив, Последний Из Первых, эпоха человеков не закончится. Но я убью тебя, и все пойдет как надо.

– Да пошел ты на хрен, Червь! – сказал Демид и лег на спину. – Пошли все вы на хрен! Жрать меня захотел? Жри! Думаешь, что я буду сопротивляться? На коленях ползать? Сопли размазывать, умолять, чтобы ты меня пощадил? Не буду. Жри таким, какой я есть. С одеждой этой пропотевшей, провонявшей. С капустой в кишках, которую я вчера проглотил и еще не переварил. С мыслями моими шизофреническими, мне самому непонятными. Пусть я тебе буду противен такой – неподготовленный, недожаренный и потно-пересоленный. Может быть, тебя даже блевать потянет от такой грубой и нездоровой пищи. Мне все равно. Жри, пока мне лень. Лень думать, лень драться, лень жить. Жри, пока я не передумал.

Демид сорвал травинку, и жевал ее, и смотрел в небо, которое так и оставалось черным, как будто не желало никогда больше светлеть, решило остаться навсегда ночным негром в бледных оспинках звезд. Он наблюдал за маленькой белой точкой, тупо ползущей по небесному куполу. Может быть, это был спутник, а может быть – бесхозный ангел-хранитель, парящий в высоте, как беркут, высматривающий в бинокль добычу – какую-нибудь заблудшую душу, чтобы свалиться на нее камнем сверху, окружить заботой и защитой и не дать спокойно подохнуть. А еще в небе была большая-пребольшая Медведица, похожая на корыто, которая подняла заднюю ногу и писала куда-то под созвездие Водолея. А Малая Медведица акробатом летела вверх ногами, зацепившись лбом за Полярную звезду. Много там было интересного, наверху. А внизу ничего интересного не было. Был только очередной демон, собирающийся сожрать Демида. Что же тут интересного – когда тебя жрут?

Кончай валяться, – сказал внутренний голос. – Он не шутит.

«Теперь у меня есть шансы?»

Нет. Почти нет.

«Чего же тогда рыпаться? Хоть отдохну перед смертью...»

У тебя есть долг перед человеками, ты должен сражаться.

«Человеки все равно уйдут. Не все ли равно когда?» .

Встань. Ты теряешь время.

А еще Демид видел, что люди и Лесные суетятся вокруг него на поляне, пытаются растормошить. Он едва видел их маленькие фигурки – и свою маленькую фигурку, жующую огромную травинку. Все исказилось в глазах его. Вот и жрец, пришпиленный к дереву, вел себя как-то странно. Медленно выползал из своей одежды – двумя ногами-колбасами кровавого цвета, обутыми в золотые сапоги. Ноги его все вытягивались и вытягивались и тянулись к Демиду, ползли метр за метром, каждая сама по себе. Одежда жреца сморщилась, лишившись своего содержимого, и осталась висеть распятой на дереве. А картонная волчья голова шлепнулась на землю – пустая, как старая коробка из-под ботинок.

И вдруг Демид заорал и вскочил как ужаленный.

До него дошло.

Он давно хотел увидеть Червя. Но не думал, что это будет выглядеть ТАК.

То, что вытекло из жреца и ползло теперь по поляне, извиваясь, переливаясь миллионами красных нитей, и было телом Червя.

Это был не один Червь. Это было неисчислимое количество маленьких тварей цвета раскаленного металла, каждый размером не больше дождевого червя, слившихся в единую живую, кишащую, блестящую слизью, текущую массу.

Два потока, изошедшие из ног того, что называло себя жрецом, остановились. Они изменили свою форму, превратившись в подобие огромных амеб, и поползли друг к другу. Они слились беззвучно, и вся эта копошащаяся квашня начала вытягиваться вверх.

Вначале она была бесформенной – как гигантский оплывший гриб. Но внезапно разделилась в нижней части своей на две ноги, два столба, короткие и толстые; два отростка высунулись по бокам и превратились в руки, обросли подобием пальцев, дрожащих и извивающихся; наконец голова медленно проклюнулась из вершины – приплюснутый шар без шеи, ушей, носа, лишь с глубокими вмятинами на месте глаз.

– Ого! – сказал Демид. – А ты ничего! Производишь впечатление!..

Голос его сорвался. Никогда в жизни он не был так перепуган.

Фигура молча сделала шаг к Демиду, при этом нога ее не поднялась от земли, а скорее перетекла вперед. Рука неожиданно истончилась, вытянулась на три метра, и огромный круглый кулак полетел вперед, как чугунный шар на веревке. Демид едва успел пригнуться. Шар пролетел над самой его головой и втянулся обратно в тело Червя с хлюпающим звуком.

– Понятно... – Демид уже лихорадочно соображал, что делать. Еще минуту назад он собирался безропотно умереть, а теперь одна мысль о том, что ЭТО может прикоснуться к нему, внушала ему невыразимое отвращение. – Вот, значит, как мы умеем...

Он вытащил из кармана пистолет. Выстрелил не целясь – трудно было промазать. Пуля пролетела насквозь через туловище демона, выплеснув маленький фонтанчик брызг и на мгновенье проделав небольшую дырку, которая тут же затянулась извивающимися тельцами червей.

– Это даже не больно, человечек! – прогудел демон. – А теперь смотри, что я умею!

Демид повернулся и побежал. Вернее, почти побежал. Потому что Червь дал сделать ему только один шаг. А потом десятки отростков-щупалец выстрелили из тела его, захлестнули Демида, опутали, как веревки, сбили с ног и потащили к себе.

– Держись! – Степан схватил серебряный меч и бросился на помощь. Он рубанул по щупальцу, и оно распалось на две части, сократилось в два слизистых обрубка. И тут же «шар на веревке» вылетел торпедой из тела Червя, протаранил Степана так, что тот кубарем полетел по траве, выронив меч.

– Не мешай! – прогудел Червь. – Твое время придет позже.

Демид с ходу влепился в огромное туловище демона, почти утонул в нем. Они стояли, прижавшись друг к другу, как два странных танцора, на мгновение прервавшие свой танец – огромный бесформенный Голем и маленький человек. Мелкие отростки-черви выросли из огненно-красного тела, поползли по Демиду – пока не раня его, пока осторожно ощупывая его – в поисках слабого места.

Демид неплохо потанцевал с Королем Крыс. Но с ЭТИМ танцевать было нельзя. Танец его закончился, не начавшись.

Демид не мог пошевелиться. Скользкие, странно горячие тельца червей облепили его лицо, пытались залезть в ноздри, уши, рот. Он задыхался.

Он в последний раз дернул руками и ногами, сделал последний судорожный вздох.

Последнее, что видел он, – это море копошащихся, беззвучно извивающихся красных червей.

* * *

Лесные стояли и смотрели на то, что происходило.

Они должны были взирать на это беспристрастно – не все ли равно, кто победит? Сейчас победил Демон-Пожиратель, а значит, скоро придет конец Человекам. Уйдут люди, придут другие – не все ли равно?

Но ужас поселился в их сердцах. Невыносимый страх пожирал их души так же, как Червь пожирал сейчас Последнего Кимвера.

Потому что смена эпохи – это всегда катастрофа. Катастрофа, которая растянется на многие тысячи лет. И мало кто из Лесных выживет на этом Страшном Суде. Выживет, чтобы медленно начать восстанавливать число свое.

Лесные живут долго. Так долго, что и сами не помнят, когда родились. Но все же они и умирают. И плодятся они очень медленно.

Лесные сделали первый шаг. Неосознанно, против своей воли сделали шаг к красному демону и распятому на демоне человеку.

А потом сделали и второй шаг. А потом вдруг бросились всем скопом на кишащую червями тварь – ощетинившись иглами и руками-сучьями, оскалив зубы, вопя что-то по-своему от страха и отваги, закипевших одновременно в их древних душах.

Они налетели на Демона-Червя скрипящей, визжащей, царапающейся, кусающейся волной, они свалили его на землю. Они рвали его на части, вырывали клубки извивающихся червей из его тела и разбрасывали их по поляне.

Степан, полуоглушенный, медленно поднялся на ноги. Он прижимал к груди тоненькую книжицу. Псалтирь.

Он раскрыл ее. Он не знал мотива, но это не мешало ему. Он читал нараспев, раскачиваясь в призрачном синем свете Круга, и древние слова расплывались над поляной, над барахтающимися, хрипящими телами.

– «...Господи! – Услышь молитву мою, внемли молению моему по истине Твоей; услышь меня по правде Твоей... Враг преследует душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших. И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое... Скоро услышь меня, Господи; дух мой изнемогает; не скрывай лица Твоего от меня, чтобы я не уподобился нисходящим в могилу. Даруй мне рано услышать милость Твою, ибо на тебя я уповаю. Укажи мне путь, по которому идти, ибо к Тебе возношу душу я мою. Избавь меня, Господи, от врагов моих; к тебе прибегаю. Ради имени Твоего, Господи, оживи меня; ради правды Твоей выведи из напасти душу мою. И по милости Твоей истреби врагов моих, и погуби всех угнетающих душу мою, ибо я – Твой раб...»

И показалось даже на мгновение Степану, что моление его возымело силу. Что разорван совершенно Демон-Червь, разметан на шевелящиеся отвратительные части, что показался освобожденный Демид. Но нет... Лесные, при всем усилии своем, не могли доставить значительного вреда демону… Ибо не было у него единого тела. Черви, отброшенные в сторону, ползли с необыкновенной скоростью обратно. Они снова сливались, поднимались на новообразованные ноги и разили новыми руками и щупальцами без пощады. Один Лесной тихо вскрикнул, разломленный пополам, и начал медленно истаивать в воздухе призрачным зеленоватым дымом. Еще один... Лесные гибли. А Червь был неуязвим.

И не мог он быть другим. Ибо существовал столько, сколько существовала Земля, и впитал всю силу ее, и не имел сомнений в единственной цели своей – проснуться, и насытиться, сожрав всех, кто считает себя хозяином в этом мире, и снова погрузиться в спячку – до нового Прилива.

Дикий рев разнесся над поляной. Вопль разъяренной лесной кошки был в этом звуке, и басистое рявканье медведя, и еще что-то тоскливое, ужасающее, и вместе с тем почти человеческое. Степан оглянулся, и волосы дыбом встали на его голове.

То, что ворвалось в Круг, нельзя было представить даже в кошмарном сне. Длинное огромное тело, покрытое в нижней своей части мокрой, висящей грязными космами шерстью, было согнуто невероятным образом под прямым углом вверх. Это был почти кентавр. Из медвежьего туловища, вальковато трусившего на четырех когтистых лапах, росла грудная клетка обезьяны – со вздувшимися, как у культуриста, буграми мышц, с кошмарно длинными руками, достающими до земли и порою помогающими бежать задней половине – прыжками, на обезьяний манер. А голова существа была кошачьей. Оскалившаяся пасть огромной кошки – то ли барса, то ли гепарда – вопила так, что закладывало уши. Желтые глаза сверкали огнями неукротимой ярости.

Степан упал ничком. Ему показалось, сам дьявол вырвался из Ада, чтобы помочь Червю в богопротивной его работе. Чудовище перемахнуло через Степана в огромном прыжке и приземлилось у шевелящейся кучи дерущихся с Червем лесных тварей. И разметало их ударами могучих лап в разные стороны, как ворох старого хвороста.

Оно схватило обезьяньими руками бесчувственное тело Демида, полуоблепленное клубками червей, и подняло его вверх – безо всякого труда. Ноги медведя пришли в движение и понесли монстра к центру Круга. К огню, что в человеческий рост поднимал синий конус свой на пересечении черных теней.

Лесные бросились вдогонку, но соревноваться в скорости с таким монстром было трудно.

И клубки червей, валяющиеся там и сям на траве, шевелящиеся безо всякого смысла, вдруг выстроились в полосы, извивающиеся, как змеи, и поползли за ними.

«Кентавр» затормозил у самого пламени – резко, так, что когти выдрали клочья дерна. И аккуратно, даже нежно, поставил Демида в самое пламя.

Степан закричал. И еще один голос пронзительно завизжал, когда пламя охватило Демида и скрыло его с головой. Степа узнал этот голос.

Лека. Это была она.

Чудовище медленно повернуло кошмарную свою голову на крик.

– Лека, это ты орешь? – проскрипело оно. – Заткнись. Раньше орать надо было!

Визг Леки резко оборвался.

Тишина нависла над поляной. Слышно было только шипение. Это черви подползали к пламени, валились в него, пузырились и лопались во всепожирающем ледяном огне.

* * *

Демид лежал на земле. Лежал неподвижно, закрыв глаза, и, кажется, даже не дышал. «Кентавр» вынес его из центра Круга. И бережно положил здесь, у подножия старого дуба.

– Он умер? – спросил Степан.

– Ты, в натуре, думай, чё говоришь-то, пень христианский! – Голос монстра мало чем отличался от звука бензопилы, наскочившей на гвоздь. – Ежли он того, концы отдаст, то вам, людям, вообще кранты. Хана вам будет с музыкой, век воли не видать!

Степан недоуменно полез пятерней в затылок. Никогда он не мог предполагать, что сказочный зверь может выражаться как блатной на тюремных нарах.

Червей больше не было. Они сгорели. Сгорели все в синем пламени Круга. Демиду этот огонь не нанес никакого видимого вреда.

Кроме того, пожалуй, что он был мертв.

Он совершенно определенно был мертв, и уже достаточно давно. Степа опустился на колени и взял запястье Демида в свою руку.

Пульса не было.

– Он умер, – сказал Степан. Слезы побежали из глаз его.

– Братан! – произнес кошкообезьяномедведь. – Я бы тебе в лоб дал за такие слова. Но ты – человек, тебе простительно. Ты – единственный человек здесь, и для тебя есть работенка. Только ты можешь сделать ее. Она мерзкая, эта работенка. Но ты должен справиться.

– Что? Какая работа?

– Открой рот.

Степан послушно открыл рот.

– Да не свою пасть, пентюх! Его открой рот. Демида!

Степан трясущимися пальцами надавил на подбородок Демида и открыл рот его.

– Крест теперя свой сымай!

– Крест?! Я не могу... Да кто ты вообще такой?!

– Сымай, сказал, фраер! Чё гонишь-то? Время не резиновое!

– Снимай, Степа, – тихо произнесла Лекаэ. – Он знает.

Степа, путаясь в цепочке, потянул крест через голову.

– В рот ему теперя крест свой засавывай. И смотри, не вздумай рот его закрыть! Что бы ни случилось!

Степан осторожно, побледнев от горя и страха, стал заталкивать медный крест свой в мертво разинутый рот Демида – миллиметр за миллиметром.

В глотке Демида раздался булькающий звук. Что-то бурлило внутри его и медленно поднималось на поверхность.

Крест в руке Степана завибрировал. Что-то там, изнутри Демида, пыталось вытолкнуть крест наружу. Степан давил все сильнее и сильнее, навалился всем весом на крест. Пальцы его онемели, словно он пытался удержать за наконечник работающий отбойный молоток.

– Так! Порядок! – Монстр сделал шаг назад. – А теперь самое главное, человек! Я до трех, значится, считать буду. А как «три» скажу, так ты, значится, крест-то свой отпускай и прыгай скорее в сторону, пока башку тебе не сорвало...

– Считай скорее... – прохрипел Степан, на последнем издыхании.

– Раз. Два, значится, в натуре! И это, как его? Три!

Степа разжал пальцы и мешком свалился на бок.

Крест подлетел высоко вверх, тускло сверкнул в воздухе и исчез где-то в кустах. А за ним изо рта Демида вылетела алая молния – тонкая, живая, раскаленная.

– Хватай его! – завопил Степан. – Это Червь! Уйдет ведь, гад!

Червь мелькнул красной полуметровой змейкой в траве, проскользнул между ног Лесных, боязливо отпрыгнувших в стороны, вбуравился в почву и исчез.

– Ушел-таки! – Степан стукнул себя кулаком по коленке. – Последний ведь из червяков остался! Раздавить его надо было...

– Дурень ты все-таки, Степа! – Существо сложило руки свои, почти человеческие, на груди. – Кто ж его раздавить-то может? Это ж Червь! Если его кто и убить сможет, то разве только тот, кто сотворил его. Сам Создатель, поди. Не нашего ума это дело.

– А что ж тогда – наше дело?

– А вот что! – Обезьянья лапа ткнула пальцем в Демида.

Степан повернулся к Демиду.

* * *

Дема лежал и смотрел в небо. Дышал спокойно и ровно. И жевал какую-то травинку, которую сорвал и сунул в рот.

– Слушай, Кикимора, – сказал Демид. – Вот что мне интересно. Слышал я, что кимверы ни в рай, ни в ад попасть не могут. Но вот ты посмотри, сколько звезд там, в небесах! Может быть, там и для нас какое-нибудь неплохое местечко припасено? Не такое скучное, как Рай, и не такое адское, как Ад. Нормальное местечко. Где есть чем заняться. И где тебя не пытаются убить по три раза на дню.

– Всякое быть могет. – Кошачья голова Кикиморы, конечно, не могла улыбаться, но Степану показалось, что рот его разъехался в чеширской ухмылке от уха до уха. – Но ты, братишка Дема, и не мечтай туда попасть! Потому как тебе еще жить да жить. Ты еще охренеешь от своей земной жизни. Потому как умирать тебе еще долго не полагается. И вот, когда завоешь ты от тоски, и скучно тебе станет до невозможности, заглядывай на огонек в это болото. К Кикиморе в гости. Клуб «Маньхеттен» я тебе не обещаю, но пара приключений найдется.

– Увидим... – Демид выплюнул свою травинку, присел, оперевшись на руку, и повернулся к Лесным. – А ты, дриада Хаас Лекаэ – пригласишь меня? На березе повисеть вместе?

– Демка... Милый... – Лека опустилась рядом с Демидом, обвила его шею руками. – Я опять разрываюсь... Я знаю, что родина моя и дом мой – здесь. Но, ты знаешь, если ты не будешь приходить ко мне сюда, я снова сбегу к тебе в город. И буду мучиться там, и снова портить тебе настроение, и выкидывать твои деньги на ветер, и приходить домой поздно, и ревновать тебя, и висеть на телефоне, а может быть, снова запишусь на прием к психотерапевту...

– Хватит. – Демид приложил палец к губам девушки. – Я уже понял. Ты, как всегда, хочешь ухватить лучшие кусочки и там и сям... А ты, Степан, что? Делать что собираешься? В монастырь идти?

– А я женюсь! – неожиданно буркнул Степа и покраснел. – Хватит рукоблудием заниматься. Прав ты был. Грех это...

Кажется, даже Лесные на поляне захохотали.

Глава 35

– Ну, как там брат наш Кикимора? – спросил подполковник Антонов, вальяжно раскинувшись в кресле. Бутылка кагора стояла у его ног и время от времени он наклонялся, хватал ее за горло крепкими пальцами, чтобы сделать очередной глоток.

– Нормально. Формалином все еще пованивает. Выветрится... В болото к себе ушел. В гости приглашал.

– В гости... – Антонов покачал головой. – Да, пожалуй, самим к нему переться придется. Клюкву собирать. Теперь ведь его в гости не пригласишь... Под фокстерьера не замаскируешь. Слушай, а он может сделать так, чтоб комары не кусали?

– Может быть. – Дема аккуратно, оттопырив мизинец, вылил в горло стопочку водки и занюхал соленым огурцом. – Он вообще-то таким кудесником оказался, наш Кикимора! Если б не он, я бы сейчас... черви бы меня ели. Слушай, одного я понять не могу. Почему он сразу тогда не ожил в новом теле, если мы все правильно с тобой сделали?

– Промах наш с тобой. Внимательнее надо было хронику читать, которую он нам показывал. Я вот потом перечитал эту бумажку, которая после него осталась, и по лбу себя хлопнул. Мать твою! Федька-то Шагаров, умерший, если ты помнишь, на третий день из гроба восстал, когда только хоронить его понесли! Три дня надо Кикиморе, чтобы новое тело освоить и живым снова стать! Я, как допетрил, так и ломанул в морг, аккурат третий день шел! Прибегаю – а там и дверь с петель сорвана, а на месте, где медведь наш заперт был, вообще – будто граната разорвалась. Погнул Кикимора наш железо, как картон, и побежал в лес. Тебя вызволять.

– А с этой что? С Волчицей? С Фоминых?

– Отдал я ее. В МВД. Как и просил ты. Лично особистам в мягкие лапки. Без меня ее крутят. Может, это и к лучшему. Не могу я ее видеть спокойно. Рука к пистолету тянется.

– Свои, стало быть, ее допрашивают?

– Ей они уже не свои. Она своих так подставила... Начальника-то ихнего сняли. Можешь быть уверен, что новый начальник либеральничать с ней не станет. Ему работу показать теперь надо. Что не зря на своем месте сидит. Так ей впаяют, что мало не покажется...

– Что она там говорит-то? Король Крыс попутал? Червь во всем виноват?

– Ничего подобного. – Антонов довольно усмехнулся. – В деле никакой мистики не фигурирует. Без всяких, кстати, внушений с моей стороны. Она и сама удивительно сообразительна в этом плане. Понимает, что если лепить начнет про конец человеков и пришествие Новых, то это – явный закос на психушку. А на дурку ей соскочить не дадут. Не положено. Слишком многим она яйца отдавила. А поэтому ведет себя наша Волчица тихо, как мышка. Все подписывает, что ей следователь придумывает. Раскаяние изображает. Так что нарисуют ей как миленькой соответствующие статьи, а их у нее несколько, и отправят в зону для бывших ментов. Тут и сказке конец.

– Конец, говоришь? – Демид задумчиво покачал головой. – Концов тут еще много торчит незаземленных. Она одна идет по этому делу? А остальные где? Там должно быть еще пяток людей, как минимум. Умных людей. Матерых.

– Есть еще парочка. Те самые, что на вокзале пробовали тебя достать. Один – стрелок. Ворошиловский. Так себе, лопушок молодой. Спортсмен-разрядник. А вот другой, тот, которого ты в нокаут отправил, он, конечно, личность интересная. Весьма интересная...

– Кто он?

– Косач Сергей Иванович. Специалист он – очень серьезный. Это я тебе гарантирую. Есть такая структура, никому не известная. В народе она называется техническая разведка. И дорогой наш Косач там семь лет работал. Пока не вышел в тираж.

– Почему? Выгнали его?

– Таких людей не выгоняют. Слишком много они знают. Переводят на другую работу, но контролируют так, что они пикнуть не могут. А бывает, что и... – Антонов провел рукой по горлу. – Но это редко. Много надо плохого сделать, чтобы так с тобой поступили.

– Ничего не понимаю... – Дема недоуменно развел руками. – При чем тут техразведка? Там, наверное, проводочки всякие, аппаратура... А он – боец высшего класса. Убийца.

– Ладно. Буду с тобой откровенным. Техразведка – это и есть специалисты высшего класса. По всем вопросам. В том числе и по отправлению людей на тот свет.

– Так что, значит, мне эта самая техразведка на хвост села? – Демид встревожился. – Мало мне своих неприятелей? Этим-то я зачем понадобился?

– Ни черта подобного. – Антонов откинулся в кресле, потянулся. – Косач давно уже к этой структуре никакого отношения не имеет. Более того. Я уже говорил тебе, что он в тираж вышел. Проштрафился он сильно. Своих подставил. Думали тогда, что случайно. Вроде по всем обстоятельствам выходило, что непреднамеренно. Ошибки у всех бывают. А пока решали, что с ним делать, герой наш испарился. Исчез.

– Куда?

– Неизвестно. Сам понимаешь, хоть и сложно убежать от таких же профессионалов, как он, но сделать это можно. Косач сумел. Переполох тогда был большой. Искали его тщательно. Но – без результата. Прошло годков несколько, и о нем подзабыли. Явной утечки информации не ощущалось, а это значило, что либо друг наш спит в земле сырой, либо действительно в тугую завязку пошел и булыжником прикинулся. Потому как информацией он владел весьма значительной. Это бы быстро выплыло, если бы он кому-то не тому петь начал...

– А он...

– А он, видишь, кому служить надумал? Червю. Волчице. Видать, решил сделать правильную ставку. Крупную. Конец, мол, человекам. Здесь уже даже не деньги. И не просто власть. Здесь нечто большее...

– Так это он мою генетическую линию запустил? Кархов пытался вырастить?

– Вряд ли. – Антонов покачал головой. – Не его это уровень. Не его специализация. Вот если бы здание взорвать...

– Меня вот что интересует. – Дема озадаченно нахмурил брови. – Если так, то кто мою линию запустил? Это должен быть очень крутой специалист. И скорее всего, мне даже знакомый. Уж очень это область узкая – направленная мутация. Может быть, мы с ним каждый день сталкиваемся, а он только посмеивается? Очень бы мне хотелось с ним познакомиться...

– Наверное, есть такой. – Антонов разглядывал бутылку, словно пытался найти в ней истину, которая, как известно, находится in vino. – Да только мы его не знаем. И эти, которых мы повязали, конечно, не скажут ничего. Стрелок – он сопляк еще, сам не знает ничего. А Косач – не тот человек, из которого что-то можно выбить. Крепкий мужичок. Камень.

– А детектор лжи попробовать?..

– Дема... – Антонов укоризненно покачал головой. – Что ты дурачка-то строишь? Ты сам знаешь прекрасно, что это такое – полиграф. Для дилетантов штучка. Для тех, кто в первый раз на допрос попал, и сидит, и дрожит, и думает, как его сейчас раскрутят. Проверить, как лоб у тебя вспотеет, когда мыслишки твои сокровенные вслух произнесет. И что с того? Косач и так ничего не отрицает. Да, убивал, мол. С целью наживы, мол. А имя того типа, который линию твою запустил, из головы Косача полиграфом никак не выловишь. Потому что полиграф мысли не читает. Так что сам вычисляй своего соперника...

– Увидим... – пробормотал Дема. – Высунется он еще. Не может не высунуться. Где-нибудь в следующей серии...

– А ты-то как? Эксперименты свои продолжаешь? Линию думаешь восстанавливать?

– Дерьмо все это, – сказал Демид. – Вся эта моя линия. Никому она не нужна. Кому сейчас нужно это мясо? Мяса в магазинах – завались! Колхозники бывшие сдают его по бросовой цене – лишь бы взяли. И из-за границы везут сотнями тонн – не важно, какого качества, какими препаратами напичканное, чем зараженное, – главное, дешевое. Я могу сделать мясо более чистое и дешевое. Теоретически. Только для этого нужно вбухать столько денег... Кто мне их даст? Только идиот какой-нибудь. А мне не везет. Я никак не могу найти идиота еще большего, чем я сам.

– Не жалко труда своего многолетнего?

– Не жалко. – Дема улыбнулся как-то по-детски, мечтательно и беззащитно. – Я ведь знаешь когда все это дело начинал разрабатывать? В первые годы перестройки. Горбач всем свободу обещал. Вот они – Гласность, Демократизация. Кооперативы первые появились. А в магазинах – шаром покати! Полный голяк! Это мясо у меня бы с руками оторвали! Я тогда даже ночью не спал. Мечтал. Знаешь, о чем я мечтал? Сказать смешно... Думал, запущу свой завод, а потом – еще один... Целую сеть заводов. Передовая технология. Всех едой завалю. Весь народ накормлю. А деньги заработанные, огромную кучу денег, потрачу... Конечно, на благую цель потрачу. Новый город построю. Небольшой такой городок – как конфетку. Чистый, изумительно красивый, богатый. И поселю там только своих настоящих друзей – всех тех, кого люблю, и с кем жизнь наша веселая обходится как с полным дерьмом. Только хороших людей. Сам каждого буду отбирать. Думал я – может быть, не только дурной пример заразителен, но и хороший? Посмотрят на нас люди и захотят жить так же. И я им помогу – тем, кто хочет жить так же – в мире, любви и счастье...

– Забор, – произнес Антонов. – Вот что тебе понадобилось бы. Забор железобетонный, метров двадцать высотой. Колючка по периметру. И вышки с автоматчиками через двадцать метров, чтобы охранять твой Город Счастья. Мощная полиция. А лучше – армия. Маленькая, но хорошо вооруженная. С тяжелой артиллерией. Только это все равно не помогло бы. Потому что враг – он сидит в каждом из людей. Особенно если речь идет о Счастливой Жизни и Больших Деньгах. Повезло тебе, Дема. Повезло, что ты не построил свой город. Это даже утопией не назовешь. Потому что утопия – она как бы без денег. Это – антиутопия какая-то получилась бы. Нормированное счастье по спецпропускам за бетонным забором.

– Да... – Дема поскреб в затылке. – Да, да, да. А ты говоришь – не жаль тебе? Чего жалеть-то? Линию мясную я еще доделал по инерции, только к чему ее теперь применить-то? К городу этому? Не будет его никогда, конечно. И не я первый придумал это. Вижу я теперь, чем все это кончается. Квартиры свои продали и все имущество. Построили свой Город Солнца. А теперь с голоду пухнут. Богов себе сами придумывают. На мессию своего молятся! А он... Сам ты знаешь, каких слов он достоин...

– Дема! Успокойся! – Антонов привстал даже, протянул бутылку Демиду. – Глотни. Настоящий кагорчик-то. Из старых запасов церковных. Ты, Дема, зря переживаешь. Знаю, душа у тебя болит за человеков. Да только не сделаешь ты их счастливее, хоть из кожи вон вылези. Таковы законы социума. Один человек может быть счастлив. Если убедит себя в этом. И уже одно то, что он счастлив, будет раздражать и сделает несчастливым другого. Общество в целом не может быть счастливым. Слишком много там индивидуумов, готовых глотки друг другу перегрызть за теплое местечко под солнцем.

– Ладно... – Дема махнул рукой. – Ты знаешь прекрасно: я к этой жизни замечательно приспособлен. Так уж я устроен: в любых условиях я устроюсь неплохо – и деньги найдутся, и работа. И в любых условиях не будет покоя в моей душе как бы богат я ни был. Одно только я понимаю – в духовные лидеры нечего мне лезть. Не приспособлен я для этого. Да и не выходит ничего хорошего из этого. Вот ты Бондарева, к примеру, вспомни. Отца Ираклия...

– Ты ж не помнил его! – встрепенулся Антонов. – Ты ж говорил, что забыл все начисто!

– Вспомнил. – Дема невесело усмехнулся. – Все я вспомнил. На поляне я все вспомнил. Когда попал в пламя Круга. Все, что со мной было раньше, вспомнил. И даже то, что не со мною было, а с теми, кто был до меня, Коробова Демида Петровича, и то кое о чем вспомнил.

– Елки зеленые! – Антонов аж привскочил с места. – Что ж ты раньше-то не сказал? Расскажешь сейчас! Ведь это ж столько всего прояснит...

– Ничего я не расскажу. – Демид устало закрыл глаза. – Ничего. Меня все это не обрадовало – то, что я узнал. А тебя и вовсе с ума сведет. Так что живи себе спокойно. На твой век тебе и без того приключений хватает.

– То есть что? Это, так сказать, информация для служебного пользования?

– Да. Информация для одного-единственного выродка. Последнего из ему подобных. Который не может умереть своей смертью.

– Понятно... – Антонов посмотрел на Демида несколько испуганно – так смотрят на соседа, которого каждый день встречаешь на лестничной клетке, и даже спрашиваешь о здоровье, и который оказался вдруг шпионом Танзании или Свазиленда. – Каково это – быть бессмертным?

– Пока никак, – сообщил Демид. – Не ощутил я пока своей бессмертности. Знаешь, трудно ощутить это, когда тебе – всего тридцать. Проживем еще лет двести – увидим. Если, конечно, дадут мне прожить.

– Дем, вот что я думаю, – зашептал вдруг Антонов. – Ты – человек, сам понимаешь, уникальный. Нужный, можно сказать, всему человечеству. Подстраховать тебя нужно. Ну, чтоб не было никаких идиотских случайностей. Вроде как в этот раз, когда тебя в тюрьму ни за что посадили. Тебя, если хочешь знать, охранять нужно как зеницу ока. Я тут переговорил с одним человеком. Большим человеком. Большим, хотя и неприметным. Из нашей структуры. Ну, конечно, подробностей я ему не сообщал. Так, в общем... И знаешь, это вполне возможно!..

– Что?!

– Включим тебя. В проект. Есть у нас кой-какие проекты. Высшей группы секретности. Сам понимаешь, не у одних американцев зеленых человечков вскрывают. Вот... – Антонов даже запыхался от непонятного волнения. Видать, не одну неделю эту идею вынашивал. – У тебя все свое будет, Дема. Условия для работы... Аппаратура, информационная сеть. Люди свои для охраны – проверенные ребятки, не подведут. Коттеджик тебе неплохой дадим, атомной бомбой его не пробьешь, не в этом только городе, понятно, тут ты уже примелькался...

– Федорыч! – Демид резко встал с места, уронив табуретку. – Что ты за херню порешь?!!

– Нет, ты пойми! – Антонов тоже вскочил на ноги, глаза его горячечно блестели. – Никто у тебя над душой стоять не будет. Просто нельзя же так... Любой пэпээсник тебя сейчас за шиворот взять может. О бандитах я уж не говорю. Случайная пуля... Дурацкий случай, и все полетит к чертям! А так – один твой звоночек, и полное прикрытие! Ты даже не заметишь ничего. Ты будешь жить, как раньше. Почти...

– Почему же ты у меня разрешения спрашиваешь? – медленно произнес Демид, раскаляясь изнутри, как мартеновская печь. – Какого хрена ты у меня разрешения спрашиваешь, если ВЫ всегда делали то, что считали нужным, безо всякого разрешения?! Если я их даже не замечу, что ж меня-то спрашиваешь?!

– Заметишь. – Антонов виновато улыбнулся. – Другой бы никто не заметил. Но ты – заметишь. Можешь не понять, что это – свои. Покалечить можешь своих...

– Для меня они – не свои! Понял?!! – Демид сделал шаг вперед, схватил Антонова за грудки, поднял здоровенного Антонова одною рукой в воздух, как пушинку. – Ты для меня – свой, Антонов. А больше никто! И если я замечу у себя хвост, пусть даже самый лучший, мягкий, пушистый, я его обрублю. Начисто!!! Я всегда обрубаю хвосты, Антонов! Пожалей людей!

Он отпустил Антонова, и тот шлепнулся обратно в кресло.

– Почему ты такой, Демид? – пробормотал подполковник Антонов. – Почему ты о пользе общества не думаешь? Нельзя же так...

– Можно. – Демид в ярости шарахнул кулаком по столу. – Можно! Я должен быть свободен! Я не знаю, почему я поступаю так или иначе. Может быть, я – игрушка в чьих-то руках. Но я хочу иметь выбор. И не верю я, что вы мне этот выбор дадите! Не нужен мне ваш контроль, пусть даже и самый дружественный! Не хочу я жить в Городе Счастья за колючей проволокой! Тем более, если город этот – для одного человека!..

Он широкими шагами направился в прихожую, и дверь захлопнулась за ним.

Антонов сидел один, молчал и ошарашенно смотрел на стол, добротный дубовый стол, у которого после Деминого удара подломились сразу две ножки.

Раздался звонок в дверь.

Антонов нашарил ногами тапочки, медленно встал и пошел открывать.

Там стоял Демид.

– Да, вот еще что, Валер, – сказал он, словно ничего не произошло. – У тебя кагор еще в заначке есть?

– Да...

– Дай бутылочку.

– Ага... – Антонов, словно зомби, поплелся к холодильнику. Достал последнюю бутылку. Принес Демиду.

– Хорошее винцо, – сообщил Демид, запихивая бутылку в хозяйственную сумку. – Валер, ты этому... Ну, большому своему человеку ничего лишнего не сказал?

– Нет...

– Ну и слава Богу. – Демид протянул руку ошалевшему Антонову. – Пока.

И зашлепал вниз по лестнице.

– Дем!.. – выкрикнул Антонов почему-то осипшим голосом. – Ты куда?

– Прогуляюсь.

Демид встал на лестничной площадке, обернулся. Стоял на фоне мусоропровода, со старой сумкой, из которой торчало бутылочное горлышко.

Антонов понял вдруг, что не скоро увидит его снова. Если увидит когда-нибудь вообще.

– Увидишь, – сказал Демид. И улыбнулся.

Антонов устало поплелся назад. Долго шарил по буфету, пока не нашел старую, запыленную бутылку водки.

Кагор его сегодня уже не брал.

* * *

Демид тыкал пальцем в кнопки телефона. Набирал длинный международный номер.

– Алло, – произнес он в трубку. – I am Korobov from Russia. Could I talk to Doctor Van? [Алло. Это Коробов из России. Могу я поговорить с доктором Ваном? (англ.)]

– Hello. That's him. – Голос в трубке, такой родной и знакомый, был приглушен шорохами помех, тысячами километров расстояния, тысячами лет древней истории. – Nice to hear you, Demid. I'm glad you are O.K. Good for you! [Привет, это я. Приятно слышать тебя, Демид. Я рад за тебя. Ты – молодец! (англ.)]

– Я знаю, – сказал Демид. – Спасибо тебе, Ван. Спасибо за подсказку. За елки, которые говорят.

– Did it help you? [Это помогло? (англ.)]

– Да. Да. Без этого было бы хуже.

– Дьемид! – Собеседник Демида заговорил по-русски с сильным китайским акцентом. – Ты видель Бьехо? Знаюшего? Гофорил с ним?

– Да.

– Как он? Какой он? – Ван заволновался там, на другом конце провода.

– На тебя похож. Древний и коричневый.

– Демид, что ты хотешь делать? Теперь?

– Тебя хочу навестить.

– Да?! – Сегодня, похоже, пришел черед Вана удивляться. – Is that possible? I mean, you're under police supervision after your getaway from prison... [Это возможно? Я думаю, что ты – под надзором полиции после своего бегства из тюрьмы... (анг.)]

– Я вырвусь: – Дема усмехнулся. – Удирать пора, пока мне не сел на шею кое-кто посерьезнее полиции. Слушай, Ван, как насчет небольшой экспедиции? В какую-нибудь испаноязычную страну? С этнографическими целями?

– Почьему нет? Я думаю, это хорошо возмошно.

– Есть небольшая проблема. С деньгами у меня сейчас туговато...

– Туго... ффато?

– Денег нету у меня, – пояснил Дема доступнее.

– О! Это не есть a problem! I'll cope!1 Я пришлю тьебе вызов!

– Не надо. – Демид качнул головой. – Не надо, Ван. Не надо тебе светиться в этой истории. Я все сделаю сам.

– Ты сможешь?

– Смогу, – сказал Дема. – Жди в гости.

И положил трубку.

* * *

Вот так, уважаемый читатель, и кончилась эта история. Кончилась, чтобы дать жизнь другой. Новой. Потому что жизнь бессмертных – длинная. Намного длиннее, чем у остальных людей.

Апрель 1997 г. – февраль 1998 г.

Content

Плеханов Андрей Лесные твари

Андрей Плеханов Лесные твари

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35