Андрей Плеханов

День Дьявола

Посвящается Эмилио Гарсия,

лучшему из представителей

касты Consagrados в Испании.

Автор предупреждает, что по просьбе главного действующего лица им были изменены все имена, фамилии и национальность действующих лиц, время действия, а также названия всех упомянутых городов. Нежелательно также считать, что Парк Чудес - небезызвестный Порт-Авентура. Это совершенно другой Парк, хотя в целом и аналогичный Порт-Авентуре.

В остальном же описываемые события основаны на действительных фактах, имевших место в реальности.

В одной из реальностей…

Introduction

1

Я - полукровка. Знаете, что это такое? Это когда никто не считает тебя своим. В России я был испанцем. «Испанец-иностранец, антониво-гондониво!» Так дразнил меня один мальчишка из нашего класса, проходу мне не давал. Сам он, кстати, был татарином, зато чистокровным. И стоило мне вякнуть «сам нерусский», как он со своими приятелями ждал меня после занятий у школы, чтобы в честном бою показать, кто здесь хозяин. Честный бой - пятеро, против одного… Я вечно ходил с расквашенным носом. Но зато и сейчас могу подраться с пятерыми. Хотите попробовать? Рискните…

Я страшно хотел быть русским тогда. Чистым русским. А почему бы и нет? Мама моя - русская. Зато папаша был испанцем - гипотетическим. Его и других таких, как он, увезли из Испании еще детьми, в тридцатых годах. Выдернули из горящей Испании, из-под носа у наступающих франкистов. Эвакуировали в СССР - оплот мира и прогресса. Спасли.

Тогда их на руках носили - этих маленьких чернявых детишек, родителями которых были погибшие антифашисты. Романтика, черт возьми… Долорес Ибарурри - пламенный лидер пламенной революции. Camaradas! No pasaran! [Товарищи! Они не пройдут!] Из испанских детей собирались вырастить образцовых строителей коммунизма, доказать преимущества советской системы воспитания. Возились с ними недолго, началась Великая Отечественная война. И мало уже кто вспоминал об этих кучерявых голодранцах - самим бы выжить. Разлетелись они по детдомам, по рабочим школам. Какие уж там испанцы? Жили как все. Стали Педры Петьками, Хорхе Жорками, Эухеньо - Женьками. Луисов, за неимением аналогов, окрестили почему-то Володьками - для порядку.

Папаня мой, Хуан, стал Ванькой. И слава богу. Уж больно имя неприличное для русского уха - Хуан. А фамилия осталась. Из-за нее, наверное, и все беды мои были. Ну как, скажите, можно жить в России приличному мужику с такой фамилией - Гомес?

Гомес. Гомик. Maricon [Гомик].

Итак, позвольте представиться: Михаил Иванович Гомес. Так звали меня в России.

А здесь, в Испании, я - русский. Хоть и зовут меня уже Мигель, на испанский манер. Gomez здесь - фамилия вполне приличная, распространенная. А если кто скажет, что я - maricon, тут же схлопочет по морде. Пусть я даже загремлю за это в полицию. Здесь, кстати, в ходу такие шутки. Какой-нибудь водитель грузовика, пьяный козел, может бить себя в баре огромными лапищами в грудную клетку и орать: «Soy pederasto! [Я-педераст!]» И все будут ржать и хлопать в ладоши. Это же просто шутка! Не жили они в России. У нас это не шутка. У нас люди таких шуток не понимают. Сказал, что ты голубой, - значит, и есть голубой, уже не отмоешься.

А ориентация у меня самая что ни на есть нормальная. Я люблю женщин.Есть, конечно, одна проблема, что там скрывать. Не нравятся мне испанские женщины - уж больно они страшненькие. На взгляд привычных испанцев, наверное, ничего. Но по сравнению с нашими, русскими девчонками… Сами понимаете. Разборчивость меня губит, вот что. Всегда она меня губила. И там, в России, и здесь, в Испании.

В советской России я был испанцем. Я ходил в настоящих джинсах, присланных родственниками из Испании, слушал настоящие пластинки Сантаны и «Gipsy Kings». Мне завидовали - поэтому, наверно, временами и били морду. Я варился в общей каше, но большинство считало, что у меня есть своя личная отдушина, из которой я имею возможность сделать глоток кислорода.

Здесь я - русский. У меня испанские имя и фамилия, но русский акцент и русская манера поведения, которую не выведешь ничем, даже испанским вином.

Я, между прочим, не жлоб. Не «новый русский», которых здесь, в Испании, как собак нерезаных. Просто я свободный человек. Я был свободным в России и приехал сюда, чтобы стать еще более свободным.

Наверное, я был прав. Здесь больше возможностей для того, чтоб быть свободным внешне. Здесь выше уровень жизни. Здесь не думаешь о том, не обвалится ли рубль и не обанкротятся ли разом все банки. Но только главное - это внутренняя свобода. Без внутренней свободы ты всегда будешь рабом. И мои испанские родственнички - пример этому.

Отец мой умер в Испании. Всю жизнь он жил в России, всю жизнь болел, но не умирал. А здесь - сгорел за год. Говорят, что от рака. Наверное, это правда. Только я думаю, что его доконало другое - наши испанские родственники.

Здесь много хороших людей. Большинство - хорошие. Нормальные, во всяком случае. Но есть категория людей, которых назвать нормальными нельзя. Я, по крайней мере, не могу. Хотя они считают себя самыми правильными из всех живущих. И уж конечно, имеющими право указывать всем, как жить правильно. Праведно.

Два моих двоюродных дяди, Энрико и Карлос, относятся к такой категории. Говорят, ихний папаша, Освальдо Эскобар Гомес, тоже был таким - известным католическим проповедником. Но я не застал его в живых - к счастью. Мне хватает и двух моих дядь.

Это такая категория людей. Правильные католики. Наверное, они такие же правильные, как хасиды у евреев и приверженцы шариата у мусульман. Среди православных я таких почти не встречал. То ли выбили их всех в революционные годы, то ли сам разгильдяйский русский дух, несмотря на религиозность, препятствует становиться до конца узколобым. Я пил водку с русскими священниками. Они были славными мужиками. С ними было интересно. Они были добрыми людьми.

Послушать дядю Карлоса - никого злее, зануднее и аскетичнее католического Бога нет на свете. Судя по мнению дяди Карлоса, основное занятие Бога - сидеть себе на облаке и высматривать в бинокль, кто там, на Земле, занимается человеческими грешками. Заносить грешников в черный список. Выписывать командировочные удостоверения в ад. А грехи совершают все. Постоянно. Кроме дяди Карлоса, конечно.

Моего дядю Карлоса даже нельзя описать - это надо видеть. Самое большое страдание в его жизни - то, что он не ушел в монастырь. Вовремя не ушел, а теперь он стар и болен. Он боится не выдержать лишений. И у него есть кошки. На кого он их оставит, если уйдет в монастырь?

От дяди Карлоса всегда воняет кошками. У него их штук десять, а может, и больше - попробуй сосчитай. Я один раз был у него дома, сидел там часа три. Мне хватило. Кошки там были везде, мне казалось, что я сижу по пояс в этих мурлыкающих тварях. Как не задохнулся, не пойму до сих пор. Но я терпел. Я прикинулся, что ни черта не понимаю по-испански, я был очень вежлив и любезен. Говорят, я даже понравился дяде Карлосу. Он сказал, что завещает мне свой дом после смерти. Если я буду примерным католиком.

Ну уж нет! Во-первых, дядя Карлос вряд ли помрет в ближайшие сто-двести лет - такие люди самые живучие, хоть и полудохлые с виду. А во-вторых, что я буду делать с этим вонючим домом? Есть только один способ избавиться от его кошачьего запаха - срыть дом бульдозером до основания и построить новый.

Мои родственнички говорят, что я - loco [сумасшедший]. А по-моему, это они - свихнутые, причем на полную катушку.

А что касается того, чтоб быть католиком, я ничего против не имею. Я и так католик, оказывается. Крестили меня в этой вере еще в младенчестве. Но вот только правильным католиком я вряд ли буду. Не получится у меня. Как бы ни старался.

Дядя Карлос говорит, что никогда не имел связей с женщинами, и я ему верю. Это сразу заметно, даже невооруженным глазом. Раньше не имел, а теперь уже поздно. А может быть, всегда было поздно, с самого рождения.

У дяди Энрико есть жена - тетя Кларита. Стало быть, он не такой идеально правильный, как дядя Карлос. Нарушил, так сказать, обет вечной девственности. Думаю, лет десять отсидки в Чистилище ему за это полагается. Чистилище - это специальное место для душ католиков, представителей других христианских конфессий туда почему-то не пускают. Туда попадают души не слишком закоренелых католических грешников, там они проходят соответствующее политвоспитание и санобработку, после чего все же попадают в рай.

Дядя Энрико намного лучше своего братца. И кошек у него нет. Но все равно он занудный. Это у него дома жил отец целый год. И я жил - после смерти отца. Три месяца. На большее меня не хватило.

Жалко мне своего отца. Всю жизнь он был атеистом, преподавал биохимию. А на старости лет попал в такую богадельню, где, простите, рыгнуть нельзя, не прочитав специальную молитву.

Отец не был воинствующим атеистом. И коммунистом никогда не был - более того, тихо саботировал все попытки зачислить его в компартию. Ему была по фигу любая религия - что коммунистическая, что католическая. Жизнь для него выражалась в химических формулах. Если он смотрел на человека, он сразу же прикидывал, какие биохимические процессы идут у этого человека там, внутри. Он был влюблен в биохимию. Это была единственная его любовь, на всю жизнь.

Я думаю, что если бы ему дали почитать книжку под названием «Биохимические процессы божественности», он поверил бы в Бога. Но этой книжки никто не написал. И отец не успел стать верующим человеком. Он просто умер. Его достало все это.

Между прочим, сам я - далеко не атеист, в Бога я верю. И, может быть, вера помогла мне выжить в той заварушке, о которой я хочу вам рассказать. Просто мне кажется кощунственным обращаться с Богом так, как делают это мои дядюшки. Они уничижают Бога, низводят до своего уровня, делают его таким же глупым, как они сами.

В моем представлении Бог - не добрый и не злой. Он даже не правильный. Он просто умнее нас. Умнее настолько, что мы и представить не можем. Я знаю, что Он есть. Я верю в это. Но я не пытаюсь понять Его поступки. Может быть, вы скажете, что я не прав, но так уж я устроен. Я воспринимаю все так, как есть, как устроено Богом. Я - фаталист. Это плохо, наверное, но меня уже не переделать. Это моя жизненная философия.

Я верю в Бога, но католик я плохой. Можно сказать, отвратительный. В средневековье меня сожгли бы на костре как еретика, потому что тогда было менее греховным не верить в Бога вообще, чем верить и иметь на этот счет собственное мнение.

А тот, кому моя философия не нравится, может выучить еще десяток католических молитв и при помощи их попытаться воздействовать на Всевышнего. Можно даже выдумать эти молитвы самому. Потому что все молитвы выдуманы людьми. Не думаю, чтобы Бог занимался такой ерундой, как разучивание псалмов, у него и так дел хватает.

2

К чему я все это рассказываю? Ах, да! Я хочу вам рассказать об одной ночи. Весь мой рассказ - всего лишь об одной ночи. Той самой ночи в Парке Чудес, о которой в газетах написали что-то типа: «Природный катаклизм в Парке Чудес, землетрясение, большой карстовый провал. Много человеческих жертв». И все. Что-то заставило заткнуться всех газетчиков и телевизионщиков, сующих свои носы в любую щель, даже половую.

Там было о чем написать. Даже если газетчики не знали, что произошло на самом деле (а они не знали, потому что кто из нас шестерых стал бы рассказывать им правду?), то одной картины всеобщего разрушения было бы достаточно, чтобы у всей читающей публики встали дыбом волосы на голове. Однако не написали почти ничего. Кто-то заставил их замолчать. Я догадываюсь, кто.

Я расскажу вам. Расскажу, хотя вы мне и не поверите. Люди любят страшные сказки, только они не верят в них. Неприятно верить в то, что такое может случиться с тобой - что рука покойника высунется не откуда нибудь, а из-под твоего дивана, что демон обитает не в каком-нибудь мифическом Колодце Зла, а в твоем унитазе и ежится каждый раз от холода, когда ты сливаешь воду. Страшно не тогда, когда на планете Ркыр пауко-дракон закусывает подвернувшейся на завтрак блондинкой. Страшно то, что происходит с тобой.

Это произошло со мной, и я хочу рассказать об этом. Рассказать не для того, чтобы испугать кого-то, и даже не для того, чтобы донести до людей правду. В конце концов, что это такое - правда?

Просто я начал забывать - также, как уже давно забыли об этом все, кто видел. А их было много. Ван сказал мне, что это неизбежно, что все мы забудем, потому что так написано в Золотой Книге небес.

Так и случилось. Все забыли о произошедшем, как только вышли за пределы Круга. Так, помнили дребедень какую-то, к делу отношения не имеющую. Они были рады, что остались живы. Это было немало - остаться живым в той дрянной заварушке. Очень немало. Не всем это удалось.

А я ничего не забыл. Я просто не мог говорить об этом. Не повезло мне - тот, кто управляет всеми нами, оставил мне память, но сковал язык. Что это было? Наказание за строптивость? Я помнил все, я просыпался с криком среди ночи, когда снова видел гигантские балки, гнущиеся под напором ураганного ветра, как тростинки, видел вагонетки, падающие в бездну, видел безумные глаза людей, сидящих в них, видел рты, открытые в последнем вопле ужаса. Я мечтал забыть все это - так же, как забыли все. Но не мог.

Наверное, эта память должна была убить меня. Добить меня, потому что я не должен был выжить ТАМ. Но я справился и не свихнулся. Я всегда был свободным, но теперь оказался еще и сильным.

Год прошел с той ночи. Целый год. И я не знаю, что было кошмарнее - та катастрофа или год воспоминаний о ней. Я жил как в аду, и никто не мог мне помочь, даже Лурдес.

А потом пришла открытка от Вана. Открытка из Лондона. Там почти ничего не было написано. Только «The Big Weel has turned. All the best. Wang. [Большое колесо повернулось. Всего хорошего. Ван.]». И больше ничего.

Всего одна строчка - вполне в духе старикана Вана Вэя. Не могу даже признаться, что я понял его. «Большое Колесо повернулось»…, Ван всегда изъяснялся, как китаец - немногословно, но многозначно. Любое слово могло означать у него что угодно, но только не то, что вы об этом думаете.

И вдруг меня отпустило. Я по-прежнему не могу произнести об этом ни слова. Но если раньше я не мог написать о той ночи ни строчки, то теперь обнаружил, что могу хотя бы записывать свои мысли. Тот, кто управляет нами, оставил скованным мой язык, но развязал мне руки. Может быть, он ошибся, не предусмотрел что-то, ведь у него так много дел там, наверху? И теперь я пишу эти строки и вздрагиваю в ожидании наказания.

Я спешу. Потому что я начал все забывать. Я больше не вижу снов о том, как Эль Дьябло засасывал в свою воронку все, что мог сожрать, до чего мог дотянуться своими когтистыми лапами. Я больше не кричу по ночам. Я сплю, как младенец, и не вижу снов.

Теперь я боюсь другого. Боюсь забыть. Боюсь не успеть записать самое важное.

Я знаю, что все забуду, и слава богу! Не хочу всю жизнь вспоминать горячий смрад дыхания Дьявола на своем лице. И если эти листки выживут, и не будут стерты кем-либо из Хранителей, и снова попадутся мне на глаза, то я, вероятно, даже не пойму, о чем здесь идет речь. Не поверю, что это случилось со мной.

Парк Чудес открыт, его восстановили быстро. Нельзя лишать удовольствия детишек, да и взрослых, которые хотят прокатиться с «русских горок», промчаться по бушующим волнам и свалиться с высоты под рев вулкана. А что же «Эль Дьябло»? «Эль Дьябло» снова работает - почему бы и нет? Это всего лишь один из аттракционов, причем один из самых безопасных. Вы можете пойти в парк и удостовериться в этом хоть сегодня.

Я спешу. Я должен успеть. Потому что скоро я засну. Засну так же, как большинство людей, которые ходят по улицам, и разговаривают, и смеются, и едят, и любят друг друга. И при этом спят, не видят того, что способны увидеть лишь бодрствующие.

Дьябло заснул. Может быть, он будет спать теперь пятьсот лет. А может, и меньше, потому что мы не дали ему насытиться. Не дай вам бог увидеть, как он проснется от голода.

Потому что когда-нибудь он проснется снова. Обязательно. Так было всегда.

Gaudium magnum annuntio vobis. Habemus carne-ficem. [Радость великую возвещаю вам. У нас есть палач.]

Часть первая: МАТАДОР И БЫЧАРЫ.

1

День Дьявола начался вполне обычно. Не было с утра никаких предвестий того, что он так ужасно закончится. Будильник запищал в семь ноль-ноль, паразит. Заголосил визгливо и даже скандально - как всегда, не вовремя, в серединке самого интересного сна.

Мне снилась девчонка - та самая, черненькая. Самая симпатичная из испанок. Единственная из испанок, которая запала мне в душу.

Черт возьми, никогда не думал, что влюблюсь в испанку. Мне никогда не нравились яркие брюнетки. В моем представлении образу яркой брюнетки обычно сопутствуют тяжелые бедра, пышная грудь, животик - если не круглый, то начинающий круглеть. И, простите, запах пота, перебиваемый наслоениями вылитых в неумеренном количестве дорогих духов. Таково большинство испанок, даже если они перекрашены в блондинистые цвета. Это не в моем вкусе.

Там, дома, у меня были девушки.

Все еще называю Россию своим домом, никак не могу отвыкнуть. А может, и не надо отвыкать? Мне до сих пор бывает страшно при мысли о том, что я не вернусь в Россию. И страшно подумать, что вернусь туда снова. Я живу в Испании уже больше года, я еще не гражданин этой страны, но у меня есть вид на жительство. Я знаю, что стану гражданином Испании. Но прошлая жизнь - она всегда с тобой, она возвращается к тебе по ночам. До сих пор порою во сне я иду по горам Карабаха, где служил в армии, медленно ставлю ноги на неустойчивые камни горной тропинки под блеклым небом, спаленным жарой, и спиной чувствую дуло автомата - азербайджанского ли, армянского, какая разница? Это был наш долг тогда, в конце восьмидесятых - ходить под пулями, чтобы два народа не стреляли друг в друга. Миротворческие силы - вот как это называлось. А они все равно стреляли, их уже ничто не могло остановить. Они стреляли, а мы находились меж двух огней. Мы ловили свои пули. И если бы мне кто-нибудь сказал тогда, что через десять лет я буду жить в Барселоне, и спокойно бродить по улицам в полночь, и смотреть, задрав голову, на звезды, глядящие с черного южного неба в колодцы улиц Готического Квартала, и хлопать по спине человека, с которым только что познакомился в баре, и разговаривать с ним об игре «Реала», я бы засмеялся. У меня была тогда только одна программа-минимум - выжить.

Я выжил. Я научился выживать. И это оказалось совсем не бесполезным умением.

Да, снова о девушках. Конечно, у меня были девчонки там, в России. Смешно думать, что у меня не было девушек, если мне уже двадцать восемь. Пожалуй, дело с этим там обстояло даже получше, чем здесь. Там было все ясно, не было языкового барьера. И пройдя по обычной улице, за один час можно было увидеть больше красивых девчонок, чем здесь за неделю. У меня всегда были девушки. Иногда я даже жил с какими-то из них, если у них было где жить. Я жил с кем-то, и просыпался с кем-то в одной постели, и вяло жевал завтрак, и возвращался вечером «домой», и смотрел телевизор, и о чем-то говорил, и даже ужинал с какими-то людьми, вдруг ставшими нашими общими гостями. Я мог жить так неделями и даже месяцами, а один раз - полгода. Но все равно я уходил.

Один раз я чуть не женился. Опомнился только тогда, когда обнаружил, что уже назначен день регистрации и какой-то красномордый пузатый дядька называет меня «зятюшкой» и подливает мне в стакан самогон. Я позорно сбежал тогда. Я даже был немного испуган.

Кем я был? Зомби? Почему я жил так, что порою не мог вспомнить, что происходило со мной в последний месяц? Я не употреблял наркотиков. Я достаточно попробовал на Кавказе всей этой дряни - и плана, и гашиша, и мака, чтоб сделать вывод, что мне это не подходит. Пил? Тоже не слишком много. Если угощали - вливал в себя всякие жидкости, но никогда не пьянел настолько, насколько хотелось бы. Если нечего было выпить - не вспоминал об этом.

Что со мной было? Порою я ощущал себя полным дебилом. Я говорил себе, что надо прекращать это растительное существование. Иногда пытался убедить себя, что собираюсь поступить в институт, но убежденность в этом была настолько слаба, что я и сам в нее не верил. Я жил, и дышал, и ходил по улицам, и ел, и трахался, и даже где-то работал. Я был вполне приличным человеком. Один раз меня сфотографировали на Доску почета. Но я никак не мог проснуться.

Говорят, я красивый. У меня правильные черты лица - среднеевропейские, не совсем русские и не совсем испанские. Глаза темно-зеленые. Густые темные волосы - без залысин, проплешин и прочих маленьких мужских радостей, которые уже начинают появляться у моих ровесников. Хорошие волосы, которые выглядят замечательно безо всяких там Провитов и Хэдэндшоулдерсов. Но если вы сбреете эти волосы или хотя бы проведете рукой по моей голове, то обнаружите мягкую вмятину на левой стороне. Достаточно большую вмятину, противно проминающуюся под пальцами. По-медицински, кажется, это называется дефект теменной кости - дырка, затянутая только кожей, последствия трепанации черепа.

Я все- таки поймал тогда свою пулю. Хорошо поймал. В смысле, остался жив. Пройди пуля чуток пониже, и меня не спасло бы уже ничто.

Впрочем, мне и так хватило: две операции и пять месяцев в госпитале. И пять лет полурастительного существования.

Я был абсолютно здоров. Был здоров не на сто - на триста процентов. Если до армии я был дохляком, то теперь мог жонглировать пудовыми гирями, хотя с виду оставался таким же худощавым. Я не был больным, мне просто не хотелось думать.

Я был как куколка бабочки, которая висит в заброшенном сортире, прицепившись хвостом к растрескавшемуся потолку. Все думали, что я - тупой из-за последствий черепно-мозговой травмы. А со мной просто происходили метаморфозы. Я медленно превращался во что-то и сам о том не знал.

А что тут такого? Большинство людей так и живет - не думая, куда они идут и идут ли куда-то вообще. Они отживают свой срок, размножаются и умирают. Сейчас то мое существование кажется мне странным. Тогда это было нормально.

Я даже получил профессию. Дело было так: я познакомился на улице с одной девочкой - красивой, конечно. Я всегда знакомился только с красивыми девочками. Поскольку десятиминутные переговоры о том, чтобы лечь с ней в постель, почему-то не увенчались немедленным успехом, я поплелся провожать ее до места учебы. Я не помню, переспал ли я с ней. Скорее всего, переспал. Зато я помню другое: место, где она училась, называлась «Студия циркового жонглирования». И через два дня я уже был студентом этой студии.

Так или иначе, это была единственная профессия, которую я получил - если не считать всяких там профессий кочегара, кровельщика, бульдозериста, грузчика на хлебозаводе, кладбищенского сторожа и прочих. Этим мне приходилось заниматься, но никто не выдавал мне корочек, что, мол, Гомесом Михаилом Ивановичем успешно освоена профессия приемщика стеклотары со сдачей экзамена и оценкой «удовлетворительно». И когда я пересек границу Испании, единственным документом, свидетельствующим о том, что я имею какую-то профессию, была бумажка об окончании Студии циркового жонглирования. Безо всякой оценки.

Я думаю, если бы я получил оценку, то она была бы самой высокой. Когда я пришел в студию, ребятки, большинство из которых были моложе меня лет на десять, занимались уже два месяца. Я стоял и смотрел, как разноцветные шарики мелькают в воздухе, как шарики падают на пол и пытаются удрать от своих неловких хозяев, и тут меня что-то пробило. Я подошел к тренеру и сказал: «Хочу у вас учиться».

На меня посмотрели, как на идиота. Но мне было плевать на это, я уже привык к тому, что на меня смотрят, как на красивого идиота. Я действительно хотел учиться. И через месяц я жонглировал в десять раз лучше любого из этих пацанов. А через четыре месяца, к моменту окончания курса, лучше самого учителя.

Меня звали учиться дальше, говорили, что с моими данными мне нужно быть профессионалом. Мне гарантировали поступление в эстрадно-цирковое училище. Но я просто забрал свою бумажку и ушел. Я не хотел выступать в цирке. Я устроился работать санитаром в морг. Мне было все равно.

Иногда я выступал. Мой учитель вытаскивал меня на сцену, когда нужно было заменить его партнера. Он сдирал с меня грязный халат, провонявший мертвечиной, и надевал на меня накрахмаленную рубашку и эстрадный смокинг. Мы выступали во всяких ночных клубах, казино, дорогих ресторанах, и навороченная публика отбивала ладони и орала от восторга, глядя на то, что мы вытворяли. Мы жонглировали шарами, булавами, горящими факелами, включенными телевизорами, голыми девочками… Тренер отдавал мне деньги пачками, я приносил их домой и флегматично кидал в тумбочку. Я забывал об этих деньгах на следующий день. Я втискивался в автобус и ехал в свой морг, чтобы снова ворочать трупы и бездумно смотреть в кафельную стену, сидя на грязной каталке.

Мой учитель был хорошим человеком. Он был добрым. Как его звали? Не помню… Кажется, я тоже хорошо к нему относился - несмотря на то, что он был голубым. Ни о каких приставаниях с его стороны, разумеется, речи быть не могло. Я всегда имел нормальную ориентацию, а у него было достаточно денег, чтобы общаться с себе подобными. Мне все это было до лампочки.

Но однажды я проснулся. Проснулся, когда обнаружил, что отца нет дома. Я жил тогда с родителями. Я уже говорил, что иногда я уходил и жил с кем-то, но потом всегда возвращался туда, в двухкомнатную квартирку, где я вырос. Меня принимали безропотно. Мама любила меня. Она беспокоилась обо мне, о своем непутевом тупом сыне, таскала меня по врачам - специалистам по мозгам и прочим внутренним органам. Она пыталась меня вылечить. Я проходил обследование, сдавал кровь и мочу, ко мне подключали разноцветные проводки и смотрели, как у меня внутри все устроено и как все работает. Работало все замечательно. Я вяло заполнял бесконечные листы тестов - психологических, интеллектуальных и прочих. Результаты были обескураживающими: по умственному развитию я превосходил выпускника МГУ, психологически был устойчив, как бетонный столб, по скорости физической реакции мог претендовать на профессию наемного убийцы. Профессора чесали в седых затылках, потому что невооруженным взглядом было видно, что я туп и ленив. Я спал на ходу, мне было все по хрену, я забывал, что ел вчера на ужин. И все же был почти идеален, если не считать дырки в голове.

Отца я почти не замечал. В последние годы он все время лежал в больницах. Повезло моей маме, нечего сказать… Двое мужиков - и оба больные, каждый по-своему. Отец харкал кровью. Его обследовали, но не находили ничего - ни туберкулеза, ни рака легких. «У вас бронхит, - говорили врачи, - бросайте курить». Отец не курил никогда. «Вам показана смена климата». Отец проводил в санатории по три месяца каждый год, я давал ему денег на это. Но все равно он харкал кровью. В нашем доме всегда пахло лекарствами.

– Где отец? - спросил я тогда. - Что-то я давно его не видел. Папа в больнице? Навестить его?

– Он уехал, - сказала мама.

– Куда?

– В Испанию. - Мама смотрела на меня с жалостью и привычным страданием - так смотрят на неизлечимо больного ребенка. - Ты опять все забыл, Миша? В последние месяцы только и было разговоров об этом. Неделю назад мы с тобой отвезли его в аэропорт. Сейчас он у дяди Энрико в Жироне. Он звонил, у него все хорошо.

– В Испании… - Я потер лоб, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Я вдруг вспомнил, что я - наполовину испанец. - Это что, навсегда?

– Не знаю… - Мама грустно вздохнула. - Я не знаю, Миша. В последнее время у него было улучшение. Может быть, он поправится? Тогда он заберет тебя к себе. Он всегда говорил, что как только освоится там, в Испании, то вызовет тебя. Ты ведь даже за границей никогда не был.

– Был. В Карабахе, - неожиданно вспомнил я. - Слушай, мам, а как же ты? Если я уеду, ты что, одна здесь останешься?

– Не знаю… - Мама устало опустилась на диван. - Я уже ничего не знаю, Миша. Иногда мне хочется жить так, как живешь ты - не помнить о прошлом и не думать о будущем. Но я так не умею. Не умею…

В тот день меня стошнило. Вырвало на работе, прямо на труп с огрызком головы и развороченным животом, доставленный к нам труповозкой откуда-то из пригородного лесочка. Неизвестно, сколько времени этот бывший человек валялся там в ожидании транспортного средства, но испортиться он успел изрядно. Впервые я осознал, что то, что я вижу, отвратительно. И мой организм моментально среагировал на это.

– Ты че, Михась? - удивленно вытаращился на меня мой коллега, санитар под названием Вася. - Съел чего, Михась? Или с бодуна?

Я не мог ответить. Потому что мой желудок отвечал за меня. Я не мог разогнуться. Я пулей вылетел из морга и два часа сидел на скамейке. Приходил в себя.

В морг я больше не вернулся - почему-то решил, что мне там не место. Успею еще там побывать - когда привезут.

Я вдруг вспомнил, что когда-то мне хорошо давались иностранные языки. Я принялся за английский. Мама говорила, что я трачу время впустую, что мне нужно сразу учить испанский. Но, думаю, она была страшно рада. Никогда я не видел ее такой счастливой. Ее сын неожиданно начал становиться человеком. Мама порхала вокруг меня. Она выписывала все объявления о курсах иностранных языков, покупала мне учебники тоннами, хотя все это мне было совершенно не нужно. Я просто валялся на диване, пил пиво и читал книжку про хоббита.

«There and back again» - «Туда и обратно». Детская книжонка Толкиена на английском языке - адаптированный текст, для тех, кто только начинает. Она попалась мне на глаза на отцовской полке. Мама сказала мне, что я сам купил ее, еще до армии. Я открыл книгу на первой странице и начал читать. Первое же слово оказалось мне незнакомо, пришлось лезть в словарь. А потом - за вторым словом, за третьим, за четвертым…

Я читал эту книжонку два месяца. Я выучил ее наизусть. Я начал думать по-английски. Но еще не мог произнести ни слова вслух.

Я купил магнитофонную кассету и плейер. Когда я ехал в автобусе, то повторял вполголоса английские слова, и все оглядывались на меня. Я не обращал внимания ни на кого.

Иногда отец писал письма. Иногда звонил. Голос у него был глухой. Подолгу говорить он не мог, заходился в кашле. Сообщал, что у него все хорошо. Но в это не верилось.

Он умер через год после того, как уехал. И я поехал на его похороны - в Испанию, вместе с мамой.

Отец родился в Испании и умер в Испании. Но вырос он в Советском Союзе. Вся жизнь его прошла здесь. По-испански он знал не больше двух десятков слов. И вы еще спрашиваете, почему я называю его гипотетическим испанцем?

К этому времени я уже сносно изъяснялся по-английски - гораздо лучше, чем большинство испанцев, которых мне довелось встретить. И я начал учить испанский.

Мы были там недолго. Я хорошо помню кладбище - желтую скалу с выбитыми нишами для урн с прахом, бесконечными табличками и католическими крестами - миниатюрными по сравнению с основательными православными. Здесь слишком мало места, чтобы отводить покойнику апартаменты в полный рост, да еще и с оградой, и со скамеечкой, и с запасным местом для подселения тех, кто загнется позже. Дырка в стене - экономия места и средств. Если я умру здесь, то меня похоронят так же. Я не против. Мне будет уже все равно.

Все, что осталось от моего отца - это красивая коробочка с пеплом. И надпись: «Q.E.P.D. JUAN GOMEZ [Да упокоится с миром]».

Там я впервые увидел своих заграничных родственников. И впервые услышал живой испанский язык.

Мама чувствовала себя очень неуютно - как на чужой планете. Она не понимала, что происходит. Отца больше не было. Погода была отвратительной. Шел бесконечный мартовский дождь, дул холодный ветер. Какие-то люди подходили к маме, брали ее за руку, говорили какие-то слова. Все они были старыми унылыми людьми, одетыми в некрасивую черную одежду. Над головой они держали черные зонтики. Я приблизительно понимал, что они говорили. Мама не понимала ничего, она отвечала невпопад. Даже до неприличия невпопад. Я научил ее нескольким испанским фразам, но она все время говорила «De nada» [Не за что] вместо «Muchas gra-cias» [Большое спрасибо]. Так вообще-то не принято отвечать на сочувствия о покойном. Но люди только снисходительно качали головами. Они улыбались моей маме, но это были улыбки египетских мумий. Я чувствовал пренебрежительное отношение к ней. Я слышал фразы вполголоса: «…Es la viuda de nuestro pobre Juan…» [Это вдова нашего несчастного Хуана] И сразу было ясно, что бедный Хуан потому и был несчастен, что женился на этой русской, вместо того чтобы найти себе достойную испанскую девушку-католичку.

Можно подумать, что в те годы, когда женился мой папаня, испанские девушки набожного поведения рядами стояли в СССР вдоль дорог и размахивали флажками с надписями: «Casase conmigo, рог Dios!» [Женитесь на мне, ради Бога!]

Я думаю, что тогда мама и решила, что никуда не поедет, останется в России. Хотя все как один говорили ей, что надо уезжать из этой ужасной России, где, как они слышали, нечего есть и невероятная преступность. Ей обещали помочь устроиться здесь, в Испании. И я думаю, они не врали. Они хотели сделать ей добро. Они жаждали заполучить ее душу в свои руки.

Но мама умирала от желания вернуться скорее в свою родную ужасную Россию. Ее не радовало ничто - ни магазины, ни архитектура древних городов, ни мрачное мартовское море, ни даже подарки, которыми нас завалили.

Она вернулась домой и была совершенно права. Мои испанские католики свели бы ее в могилу так же быстро, как и отца.

Со мной они не справились. Со мной сам Дьявол не справился, куда уж там каким-то старым тетям и дядям.

А мне Испания понравилась. Я все-таки увидел настоящую Испанию, несмотря на бесконечные похороны и бесконечный дождь.

– Дорогой мальчик, - сказал мне однажды вечером дядя Энрико. Он сидел в кресле и держал меня за руку, кисть его была покрыта желтой пергаментной кожей в коричневых старческих пятнах. - Ты можешь приехать в Испанию. Можешь жить здесь, даже получить гражданство. Я помогу тебе в этом. Твой покойный двоюродный дед Освальдо Эскобар Гомес много сделал для этой страны. К тебе отнесутся благосклонно. Ты можешь написать в документах, что ты испанец и католик?

– Там и так написано, что я испанец и католик, дядя Энрико, - ответил я. Я боялся дышать, чтобы не спугнуть удачу. В тот момент я был готов быть евреем и мусульманином одновременно, лишь бы не сорвалось.

– Ты можешь жить в нашем доме, пока не определишься. Ты знаешь, мы с тетей Кларитой одиноки… Бог не дал нам детей.

Я качал головой, и благодарил, и говорил на ломаном испанском языке о том, что все в руке Божьей. Пожалуй, я даже не слишком лицемерил. Я вдруг резко ощутил свою испанскую половинку. В первый раз. И мне не хотелось терять ее снова.

Пожалуй, судьбу мою решил даже не дядя Энрико. Ее решил один из моих хрен-знает-скольки-юродных испанских братьев. Зовут его Эмилио.

Он старше меня всего лет на пять. Он был самым молодым из родни, присутствующей на похоронах, и, конечно, сразу мне понравился: Такой невысокий, на полголовы ниже меня, худощавый, черненький. В модерновом пиджачке - то ли от Армани, то ли из секондхэнд - понять трудно по причине помятости. Лицо красивое, типичное испанское. Интеллигентное лицо. Очки в тонкой металлической оправе. Иногда Эмилио носит контактные линзы, но обычно недолго - он теряет их или портит по пьянке.

Эмилио оказался своим в доску. Он вырос в другой стране, он ходил в другую школу и лепетал свои первые слова на другом языке. Но мне казалось, что мы выросли с ним на одной улице - настолько мы хорошо понимали друг друга. Я знаю много иностранцев. Да что там говорить, все люди, которые меня сейчас окружают - иностранцы по отношению ко мне. Но никогда я не встречал иностранца, который был бы так похож на меня самого, как Эмилио.

Вот что значит родная кровь. Хотя она и проявилась в несколько неожиданном для благопочтенного семейства Гомес варианте.

Эмилио выглядит вполне благопристойно. Иногда ему удается выглядеть даже респектабельно. И человеку со стороны трудно предположить, что прячется под этой хрупкой интеллигентной оболочкой.

Эмилио - loco. Или, как он предпочитает выражаться по-английски, crazy [сумасшедший].

Он - крейзи с точки зрения Гомесов. Но с моей точки зрения, это самый нормальный человек во всей Испании. У него есть только одна ненормальная черта - он любит «Doors». До умопомрачения.

Нет, конечно, «Doors» - группа неплохая. Я тоже ее ценю, в идеологическом плане - Джим Моррисон и все такое. Но, честно говоря, музыка у нее нудноватая. Крутые тексты - это, конечно, хорошо. Но я люблю, когда еще и мелодия есть, и драйв повеселее. Вот «Deep Purple» - это по мне. К тому же, сколько можно слушать один и тот же концерт? Мы прокрутили «Light my fire» [Зажги мой огонь], наверное, раз сто, пока колесили с Эмилио по Испании на его тачке. Но так во мне ничего и не зажглось.

Это был последний вечер моего первого двухнедельного визита в Испанию. Мыс Эмилио удрали ото всех, чтобы потрепаться и оттянуться на полную катушку. Мы завалились в бар «Кукарача». Бар был грязным и неприличным - вполне соответствовал своему названию. Даже на красном сукне бильярдного стола было огромное грязное пятно - то ли от виски, то ли от мочи, черт его разберет. Зато там было весело, в этом баре. Сидеть там было негде, и все стояли, дрыгались под грохочущий ритм-энд-блюз. Народу там было, как сельдей в бочке - хиппи, водители грузовиков, веселые девчонки со своими мачос, а также люди неопределенного пола и неопределенного занятия. Все эти люди знали друг друга, лакали вино и пиво, орали что-то друг другу, перекрикивая музыку, и хлопали друг друга по плечам. Слово «cabron» [козел] там было обычным обращением к любому человеку, даже незнакомому.

Я слегка оглох с непривычки, но Эмилио тащился на всю катушку. Он уже стрельнул у кого-то «косяк» с марихуаной, бесплатный по случаю чьего-то дня рождения, выкурил его весь, обжигая пальцы на последних драгоценных затяжках, и сейчас наслаждался жизнью as it is [такой какая она есть].

– Мигель, - протрубил он мне в ухо. - Не думай слишком много! Все равно не придумаешь ничего лучше того, что тебе предлагают. Соглашайся!

– Я боюсь! - проорал я.

– Чего?

– Они ведь затрахают меня, эти дядюшка Энрико со своей женой! Сорвусь я, наделаю каких-нибудь глупостей! И все полетит к чертям!

– Ну ты и осел! - Эмилио постучал пальцем по лбу. - Конечно, они тебя достанут в любом случае. Ну и что? Жизнь так устроена - всегда найдется кто-нибудь, кто захочет тебя достать. По крайней мере, делай это с пользой для себя. Они получат свое маленькое удовольствие, насилуя тебя с пыхтением. Ты получишь свою большую прибыль - останешься в Испании! Это своего рода бизнес. Посмотри на меня, Мигель! Ты думаешь, меня никто не трахает? Еще как трахает! И ничего, живой.

Эмилио и в самом деле - пример того, как можно неплохо преуспевать, оставаясь крейзи. Между прочим, он весьма обеспеченный человек. По моим меркам - просто богатый. Он работает агентом по недвижимости, продает коттеджи на Средиземном море - те самые, которые вы, наверное, не раз видели на рекламных проспектах. Но Эмилио позволяет себе быть крейзи в строго отведенное время суток. В восемь вечера он приходит домой, за десять минут готовит себе ужин из полуфабрикатов под музыку, орущую на полную громкость из колонок величиной в человеческий рост. Еще за пять минут он проглатывает этот ужин, запивая его двумя банками пива. А потом падает, не снимая ботинок, на диван, и дрыхнет мертвым сном час, под ту же самую грохочущую музыку. Через час Эмилио просыпается, более или менее свежий, и прыгает в свою «Ауди-купе»двенадцатилетней давности, которую он разбивал по пьянке раз сто и раз сто ремонтировал, хотя давно мог купить себе новую машину. Мне кажется, эта машина - такая же сдвинутая по фазе, как и ее хозяин. Когда я ездил в ней с Эмилио, я всегда вспоминал анекдот: «Полисмен: Мистер, вы превысили скорость! Водитель: Что, я быстро ехал? Полисмен: Нет, вы медленно летели!»

Я не раз летал на этой машине с Эмилио. По сравнению с «Боингом» это действительно было медленно. Но, наверное, там на сиденье до сих пор остались вмятины от моих пальцев. Мне почему-то ужасно хотелось жить в тот момент, когда Эмилио мчался ночью вниз по горному серпантину, позабыв о существовании тормозов, и обеими руками изображал гитариста Джимми Пэйджа в такт музыке, грохочущей из динамиков.

Да… Ну, значит, Эмилио прыгает в свою тачку и медленно летит по направлению к какому-нибудь бару. Там он совершает первый раунд [имеется в виду распитие спиртных напитков в баре] и заодно мучительно решает задачу, с кем ему провести эту ночь. В конце концов он останавливает выбор на какой-нибудь из своих подружек. Вместе с ней и подвернувшимися под горячую руку друзьями он перекочевывает в следующий бар, где совершается раунд под номером два. И так продолжается до тех пор, пока кто-нибудь не заявляет: «Хочу жрать». Тогда они всей толпой направляются в ресторан и ужинают. Происходит это часов в одиннадцать ночи…

Домой Эмилио возвращается в час-два ночи - один или с кем-нибудь, в зависимости от наличия оставшихся сил.

Утром он просыпается в семь часов, выпивает чашку крепчайшего кофе, съедает маленький бутерброд с сыром и отправляется на работу - в соседний городок.

Между прочим, он - классный специалист в своей области, мой Эмилио. Его посылают к самым капризным клиентам. В том числе и русским.

Был я один раз на встрече с русскими клиентами. Эмилио попросил меня помочь в качестве переводчика. Потому что в этом многочисленном новорусском семействе не было ни одного человека, который бы разговаривал на чужом, не новорусском языке. А переводчика нанимать они не хотели, экономили. Они считали, что они - бедные. Правда, дом, который они построили, был раза в два больше, чем соседние дома всяких там англичашек и америкашек. И участок был в два раза больше, хотя для этого пришлось срыть бульдозером половину горы. Обошлось это в половину стоимости самого дома. Зато теперь теща главы семьи собиралась сажать там, на участке, огурцы, помидоры и картошку. Она собиралась таким образом экономить!!! Puta madre! [Испанское ругательство. Довольно неприличное.]

А чего это я возмущаюсь? Какое мое дело, в конце концов? Эта Марьпетровна всю жизнь занималась тем, что копалась в огороде в своей деревне Володоевке. А теперь ее, можно сказать, насильственно вывезли в чужую страну - внуков-оболтусов нянчить. Ну чем ей тут еще заниматься? Пальмы разводить? В супермаркет ходить два раза в неделю? На пляже валяться topless?[Голой по пояс] Тоска ей здесь, да и только. Единственная радость - родные грядочки с картошкой. Картошка, кстати, в каменистой и бесплодной на вид испанской земле дает по два урожая в год. Только собирай да в погреб на зиму клади. Если кто ее есть будет.

Эти люди упорно «экономили» в собственной манере - жали каждую копейку там, где нужно было вложиться, и теряли тысячи баксов там, где можно было этого не делать. Они предпочитали обходиться без переводчика. Они тупо объяснялись со всеми, с кем им приходилось иметь дело, при помощи жестов, подходящих для глухонемых. Все свои дела они делали в России, а в Испанию наезжали два раза в год, вываливая на бедного агента сразу ворох проблем. И когда Эмилио окончательно изнемог от их непереводимых попыток выяснить, что означает та или иная строка в огромном счете, который они должны были оплачивать, он пригласил меня.

Если вы думаете, что я был шокирован, вы ошибаетесь. Я видел таких людей всю свою жизнь. Только раньше они зарабатывали свои шальные бабки в России и там же их тратили, строили трехэтажные гаражи для дружеских посиделок. А теперь появилась возможность выйти на новый уровень, кинуть баксы в другую страну, в недвижимость. А что в этом плохого? Я - не против. Испанцы на этом неплохо зарабатывают. Очень неплохо. России, правда, при этом остается кукиш с маслом. Да только так всегда было, всегда ей этот кукиш оставался. В России так легко украсть. А вот в Испании - намного сложнее.

Как раз это и было камнем преткновения в наших разговорах. Эти люди никак не могли понять, что все, что они здесь делают, находится под контролем - все их деньги в банке, все покупки и выплаты. Что нельзя «сэкономить» на машине кирпича, украв ее у соседа на стройке. Что нужно платить налог на недвижимость, даже если дом еще не достроен. Что набегают проценты. И так далее.

Ор стоял - будь здоров. Почему-то и хозяин, и жена его - красивая, ухоженная женщина - набросились именно на меня, как на козла отпущения. Как будто я был виноват во всех их проблемах. Даже бабуля подавала голос откуда-то с кухни, вякала что-то с рязанским акцентом. Понятно, ей виднее.

Между прочим, с немцами еще сложнее. Когда хозяйка дома протянула Эмилио список недоделок при строительстве, готовясь сражаться за каждый пункт, он схватился за голову и захохотал. Он сказал: «Как я люблю вас, русские женщины!» И в ответ на недоуменные взгляды хозяев достал из своего кейса список дефектов, которые выставил ему один из немецких клиентов. В этом списке было двести шестьдесят три пункта! Там, например, было такое: «На кухне шестая плитка в третьем ряду снизу на стене сдвинута по отношению к соседней плитке на три миллиметра». Или: «Телевизор в гостиной имеет облицовку из черной пластмассы, что не соответствует общей тональности окраски соседствующего с телевизором окна». И прочий маразм.

Мой Эмилио - преуспевающий агент, он умеет решать такие проблемы. Хотя он крейзи, он может прийти на работу в оранжевой рубашке, синем пиджаке, лаковых туфлях и слегка рваных джинсах. Зато он меняет рубашки каждый день.Не надо думать, что Эмилио притворяется, что он ведет двойную жизнь. Просто это естественно для него, так же как и для большинства испанцев. На работе он никогда не говорит об отдыхе. А когда он заканчивает рабочий день, он забывает о работе напрочь. Он живет так, как он хочет жить.

И я сделал свои выводы. Я приехал в Испанию. Я дисциплинированно жил у дяди Энрико три месяца и даже не сорвался и не задушил тетю Клариту, когда она в очередной раз напоминала мне о том, что нужно помолиться перед ужином. Я оказался достаточно приспособляемым, Потому что моя свобода ждала меня впереди.

2

Я снова вспоминаю тот день. День, когда все это произошло. «День Дьявола» - так я буду называть его, чтобы вы не запутались. El dia del diablo. Потому что я буду описывать много и других дней: «День, когда я встретил Девушку», «День, когда я устроился на работу в Парк Чудес». И так далее.

Итак, начало Дня Дьявола. Будильник зазвенел, и я хлопнул по нему рукой. Он обиженно заткнулся.

Мой будильник всегда спешит, минут на пятнадцать задень. Но я нарочно не поправляю его. Мне нравится, что у меня есть пятнадцать лишних минут, чтобы просто поваляться в постели, вспомнить в полудреме что-нибудь хорошее.

Я валялся в постели и вспоминал эту девчонку. Это было действительно то, что стоит вспомнить утром. Хотя…

Хорошо бы, думал я тогда, она бы оказалась в постели здесь, рядом со мной, прямо сейчас. Мне кажется, она не отказалась бы. Что-то было тогда в ее глазах. Желание, вот что было. А я даже не узнал, как ее зовут.

Когда я увидел ее, я стоял на улице. Я, между прочим, большую часть своей жизни проводил тогда на улице. У меня не было еще никакой работы, и поэтому я зарабатывал на жизнь тем единственным, что умею делать хорошо. Я жонглировал.

Здесь полно таких, как я. Слава богу, Испания - страна туристов. Много здесь туристов, в том. числе и богатых - англичан, американцев, немцев, японцев, норвежцев. Русских. Почему бы не кинуть пару песет человеку, который сыграет тебе на гитаре и споет песенку?

Здесь многие зарабатывают подобным образом. Полиция, конечно, теоретически этого не одобряет, но смотрит сквозь пальцы. По сравнению с нашими ментами здешние служители закона - добрые и вежливые, как Санта-Клаусы. Хотя и называют их здесь los cabrones [козлы]. Но какой же это козел, если, обнаружив тебя работающим в неположенном месте, он не хватает тебя за шиворот и не тащит немедленно в кутузку. Он даже не вымогает у тебя денег! Он просто подходит и говорит: «Сеньор, если хотите выступать здесь со своим номером, вы обязаны зарегистрироваться в муниципалитете и заплатить налог. Я даю вам на это два дня». Ты киваешь головой и говоришь: «Конечно, сеньор! Премного благодарен, сеньор!» Ты знаешь, что два дня у тебя в запасе. Через два дня ты перебираешься на новое место, в трех кварталах отсюда.

В Барселоне есть улица, где можно выступать безо всяких проблем. И это самая лучшая улица города. Самая красивая, самая шумная. Центральная часть ее - пешеходная, как московский Арбат. Здесь ходят толпы народа, продираются между торговцами книгами и птицами, фотографируются, смеются и разговаривают на всех языках мира, сидят на скамеечках, едят мороженое, пьют всякие напитки, слушают музыку и наслаждаются жизнью.

Музыкантов на этой улице - пруд пруди. Одна вот только проблема - для того, чтобы проходящий мимо человек остановился и кинул монету в коробку, которая стоит у твоих ног, нужно его чем-нибудь удивить. Иначе проработаешь весь день вхолостую.

Больше всех денег зарабатывают «живые статуи». Я и сам поработал один раз таковой, заменял заболевшего «Колумба». Сосед по квартире подкинул мне такую работенку. Представляете: приходишь в студию, там тебе мажут руки и физиономию краской стального цвета, напяливают на тебя одежду точно такого оттенка, дают в руки картонную коробку и небольшой фанерный пьедестал, и - вперед! Коробку ставишь под ноги, на ней написано: «FOTO, VIDEO = PESETAS [денежная единица Испании]». Такая вот математическая формула. Доходчиво для любого. Ты залезаешь на пьедестал. Отныне ты - статуя, и шевелиться тебе не положено.

Впрочем, в шевелении - весь кайф, нужно только знать, когда это сделать. И уметь это делать. Изящно сменить позу, чтобы дети вокруг заорали: «Смотри! Памятник ожил!», а взрослые смущенно отвели глаза, чтобы не захохотать, не взвыть от того детского восторга, который как-то неуместно показывать друг другу.

У меня это получалось хорошо. Когда мимо пробегал какой-нибудь пузатенький пацан, таращась так, словно видит инопланетянина, я потихонечку подмигивал ему. Обычно детей это срубает, как шашкой на скаку. Если он не падает на землю, то обязательно бежит к родителям. «Папа! Мама! Я хочу сфотографироваться с дядей памятником!!!» В этот момент я меняю позу, по пути делая жест, который означает, что я от души приглашаю сфотографироваться этого карапуза, а заодно и всех его друзей и родственников, и при этом взглядом тактично напоминаю о том, что неплохо бы опустить денежку в мою картонную коробку. Мол, статуям тоже есть надо.

Заработал я тогда неплохо. Но через четыре часа стояния спина у меня уже отваливалась, руки-ноги стали чугунными. Единственная поза, которую мне хотелось принять, это «Колумб, лежащий в гробу горизонтально». Не помню, как я доплюхал до дома.

Нет, не по мне это. Вот жонглирование - это самое то! Это веселое занятие. Они живые - мои мячики. А кастаньеты - тем более живые. Они подпевают мне. Я придумал это сам - жонглировать кастаньетами. При этом я умудряюсь выстукивать ими ритм, довольно сложный. Разноцветные кастаньеты мелькают со всех сторон от меня - спереди, сверху и даже сзади. И выстукивают самбу своими четкими забавными голосками. И если вы не перестали при этом жевать свой гамбургер, значит, у вас нет слуха.

Я могу жонглировать чем угодно, хоть мороженой камбалой. Но это вряд ли понравится зрителям. Мороженая камбала, правда, воняет не так сильно, как жареная. Но все равно попахивает. Это слишком сильные ощущения.

Главное в моей работе - быть экзотичным. И у меня это получается. В национальном испанском костюме, в зеленом камзоле с золотым шитьем и белых штанах я смотрюсь как тореро. Я полон огня. Я - ритм, я - движение. Я - страсть, против которой трудно устоять. И когда я смотрю в глаза женщинам, смотрю в глаза северным сдержанным немкам, англичанкам и норвежкам, их сердца начинают оттаивать. Я чувствую это. Это не стриптиз, конечно, но это призыв, sex appeal [сексуальный призыв]. И часто я вижу, как в глазах их раскормленных спутников появляется ревность, желание съездить мне по морде.

Мне это нравится. Я люблю будить людей.

3

В тот день я жонглировал бандерильями. В тот исторический отрезок времени, который отныне называется «День, когда я встретил Девушку».

Бандерильи - это такие пики, длиной в полметра каждая. Красивые пики, обвязанные желтой и красной мохнатой тесьмой. У них острые стальные наконечники. Бандерильи втыкают в холку быку на корриде, чтобы посильнее разозлить его и выпустить из него излишек крови. Хороший взрослый бык, не какой-нибудь там becerro [бычки моложе двух лет] или novillo [бычки от двух до четырех лет], - это свирепое чудовище. Но меткий удар парой бандерилий останавливает его, когда он несется на пацана-бандерильеро во весь опор. Удар должен остановить быка. Иногда бандерильеро промахивается и зарабатывает себе отличный шанс отправиться на тот свет. Что ж поделать… Чтобы дожить до alterna-tiva [посвящение в матадоры], нужно немало потанцевать перед разъяренной мордой смерти весом в полтонны. Смерти, которая называется бык миурской породы.

Мои быки - это зрители. Не у всех из них есть хвосты и копыта, хотя у многих есть роскошные рога. Я должен раззадорить их, разбудить их, вывести из себя. Они не начнут кидаться на меня - это не принято. Так пусть хотя бы кидают монетки в мою коробку. Платят мне за то, что я остался живым.

Когда я работаю с бандерильями, то выступаю на грани дозволенного. Со стороны вообще невозможно понять, как это мне удается - жонглировать одновременно восемью пиками, да так, что не меньше четырех одновременно находятся в воздухе, подкидывать их плечами и спиной, ловить ногами и запускать обратно в голубое испанское небо. Зрители мои взвизгивают, когда бандерилья летит убийственно острым концом сверху ко мне в рот, и орут от ужаса, когда в последнюю долю секунды я успеваю схватить наконечник зубами. Они уверены, что чертова пика должна с размаху пробуравить мои кишки до самой задницы. Честно говоря, я тоже не уверен, что когда-нибудь это не случится. Ошибки у всех бывают. Но пока я жив, как видите. Пока.

Я слишком много видел в своей жизни смерти, чтобы бояться ее. Я привык к ней. Я умру тогда, когда наступит время, записанное в Золотой Книге Небес. Надеюсь, я приму смерть не от бандерильи - это было бы слишком тупо.

Итак, в тот самый день - «День, когда я встретил Девушку», я работал с бандерильями. Из колонок, установленных на моем мотороллере, играла музыка. Фламенко. Мне в принципе все равно, но лучше, когда выступаешь под музыку. Это производит хорошее впечатление. До этого два месяца я работал вместе с парочкой, которая аккомпанировала мне. Ее звали Жанин, иногда она играла на саксофоне, но чаще трясла баночкой из-под пепси-колы, в которой гремели горошины. Его звали Анри, он играл на гитаре и пел.

Они были французами. Приехали на лето подработатьв Испанию. Собственно говоря, из-за того, что они были французами, мне и пришлось послать их подальше.

Анри играл на гитаре довольно прилично, даже с джазовыми аккордами, но пел только на французском языке. Причем так, как делают это французы - гнусаво и негромко, себе под нос, о чем-то своем, одному ему понятном. Может быть, у них там, во Франции, все тащатся от такого пения. У них это называется «шансон». Но меня от такого шансона тошнило. И моих зрителей, по-моему, тоже.

Я люблю французов больше, чем немцев. Но лучше бы Анри пел по-немецки, залудил бы какой-нибудь тирольский йодль с переливами. Это восприняли бы лучше, чем французское бормотание.

Когда же Жанин брала свой сакс и начинала в него дуть, вообще наступала труба. Я, конечно, понимаю, что девушка с саксофоном - это эротично. Она облизывает губы перед тем, как взять мундштук в рот, и все такое. Только для этого надо быть Кэнди Далфер. А в моей Жанин эротичности было не больше, чем в вешалке для шляп. И мастерство исполнения… Мягко говоря, оно оставляло желать лучшего. Играла она так,, словно выступала в сельском клубе на конкурсе самодеятельности. Никакой импровизации. Трум-пурум-пум-пум. Puta mad re.

Они распугивали всю мою публику, портили ей аппетит. И я расстался с этой парочкой, решил, что фламенко из магнитофона надежнее.

В тот день я работал в Готическом Квартале. Это замечательное место. Когда-то барселонцам запрещали строить дома дальше городской стены. Они же не испанцы, эти барселонцы, они каталонцы. Ужасно гордятся, как и все разновидности испанцев, тем, что они - не испанцы. Каждый говорит про себя: «Я не испанец, я - валенсьянец». Или, к примеру: «Я - андалусиец». Или: «Я - мадриленьо». Все говорят на одном и том же языке, но спорят до хрипоты, какая провинция лучше. При этом пьют вино и обнимаются. Такая вот у них нация.

Так вот, когда-то каталонцы были с кем-то там в ссоре - кажется, с королевским двором в Мадриде. Барселона считала, что именно она должна быть столицей Испании, а не выскочка Мадрид. Мадрид, естественно, имел совершенно противоположное мнение. А потому, чтобы наказать барселонцев за строптивость, запрещено было строить дома за пределами La Muralla [городская стена]. Так и появился Готический Квартал. Это - старая Барселона, та, что находилась внутри городской стены. Каждый квадратный сантиметр был здесь на вес золота. Улицы здесь такие узкие, что нельзя высморкаться с балкона, не попав в глаз соседу, который подсматривает за тобой из окна дома напротив. Улочки узкие, а дома высокие, старинные и очень красивые. К сожалению, стены этих древних домов расписаны снизу совсем не древними надписями. Граффити - вот как это называется. Надписи, которые юные обдолбанные идиоты делают при помощи баллончиков с краской. Вы, наверное, видели такое. Так вот, в Готическом Квартале таких надписей до черта. Что-нибудь типа «LESB1ANA PLEASURE [Лесбиянское удовольствие]», или «LIBERTAD PARA BASCOS!!! [Свободу баскам!]», или даже «SOCIALISMO О MUERTE![Социализм или смерть!]» Идиоты, социализма им захотелось. Не жили они при Советской власти.

Есть в Готическом Квартале одна небольшая площадь рядом со старинным собором из серого камня. Вся эта площадь заставлена столиками. И поверьте мне - не так-то просто найти свободное место за этими столиками, потому что здесь подают кучу всяких холодных закусок,, которых не найдешь в другой части Испании. И наливают какой-то редкостный Jerez, названия которого я так и не запомнил. Для немца, к примеру, один черт, какой херес пить, он вообще пьет пиво. А испанец, стоит ему в первый раз попасть в Барселону, дисциплинированно идет в этот или ему подобный ресторан и говорит: «Рог favor, deme algo local [Пожалуйста, дайте мне ято-нибудь местное]». Он ловит кайф, понятный одним испанцам. Он хочет вернуться к себе в Малагу и сказать друзьям: «Был я в этой Барселоне, пил их хваленый местный херес. Que mierda es! [Ну и дерьмо!] Наш херес лучше».

По мне, так самый лучший напиток - это наша русская водка. Только здесь она жутко дорогая. Когда я говорю, что в России можно купить за три доллара бутылку отличной водки, мне никто не верит.

О чем это я? Черт, опять сбился! Да, выступаю, значит, я на этой самой площади в Готическом Квартале. Подрулил на своем скутере [небольшой мотороллер], прислонил его к стене. Врубил музыку, работаю с бандерильями. Все идет как надо.

Пожалуй, я в тот раз раскочегарился лишку - пошел между столиками. Люди пугаются, когда мохнатые пики летают у самого их носа. Они же не знают, что они в безопасности, что руки мои так устроены, что просто не могут упустить пику без моего ведома.

Но это выгодно - прогуляться между столиков. Это выбрасывает адреналин в кровь людей, отвлекает их от жратвы и выпивки. Это заставляет их лезть в бумажники и охотнее раскошеливаться.

Я не сразу обратил внимание на эту девушку. К тому же она сидела ко мне спиной и даже не пыталась повернуться. Мое внимание привлекло совсем другое - двое парней, сидевших с ней за столиком, разговаривали по-русски.

Эти двое были «быками». Самые натуральные бычары. Я сразу узнаю их. Даже не по одежде - обычно они идут в ближайший магазин и затариваются там по уши местными шмотками. И не по «гайкам» на руках - у иностранцев тоже есть такой обычай - таскать на пальцах кучу колец и печаток. По мордам я их узнаю. По раскормленным жующим физиономиям. И по взгляду - наглому, самоуверенному и все же настороженно рыскающему по сторонам. Не могут расслабиться эти люди, всегда ждут подвоха. Не научила их расслабляться жизнь в России.

Мои бывшие земляки были в изрядном подпитии. На что уж испанцы громко разговаривают, но эти орлы своим ором переходили все грани приличия. Заглушали, прямо-таки скажем, мой фламенко. К тому же матерились, как извозчики. Руками размахивали. Цветастые рубахи их были распахнуты, на мощных грудях висели золотые цепи в два пальца толщиной. Шорты, напоминающие семейные доколенные трусы застойных времен. На ногах - тапочки. Словом, имели мои ньюрашены внешний вид, подходящий для пляжа, а не для ресторана. Но никто на них внимания не обращал. Я с трудом даже представляю, как нужно выглядеть, чтобы на тебя обратили внимание в центре Барселоны. Может 'быть, голову вторую отрастить? Или бивни, как у мамонта?

Никто на них внимания не обращал. Ну, сидят двое пьяных белобрысых мордоворотов, лопочут что-то не по-испански. Немцы, наверное. А им, судя по всему, обидно это было. Вот сидят они, два русских героя, Леха и Вова, два крутых конкретных пацана, в центре Барселоны, пьют ихний херес, жрут ихних улиток со шпинатом, девку классную подцепили, сейчас оттягиваться поедут в полный рост. А кореша-братва далеко в Расее застряли, некому порадоваться на Леху с Вовой. Потому что народ местный - все какие-то фуфлыжники, человеческого русского языка не понимают. Фраера, жируют тут себе в Европах, жизни не знают! К нам бы их! А лучше нас сюда! Мы бы им тут сразу шухер навели, шоб знали, как, в натуре, дела делать надо…

Примерно такой вот базар был у этих братков. Они вели себя так, словно находились на необитаемом острове. Они были твердо уверены, что никто на этой площади не понимает, о чем они говорят. И, в общем-то, они были правы - никто их не понимал и даже не слышал. Кроме меня.

Скорее всего, я тоже не обратил бы на них особого внимания. Но случилось нечто, напрочь выбившее меня из колеи. Слава богу, в тот момент я работал всего с тремя бандерильями. Потому что, будь их в тот момент больше, этих бандерилий, я бы непременно упустил бы парочку и они воткнулись бы прямо в стриженые затылки Лехи и Вовы.

Девушка, которая сидела с ними за столиком, повернулась и посмотрела на меня.

Я уже говорил вам, что мне не нравятся испанки. Но эта убила меня наповал, с первого взгляда.

Грубо я говорю. Привык, наверное, грубовато говорить о женщинах. Так бывает, когда пытаешься скрыть свои истинные чувства. Так проще.

Я не могу описать, что почувствовал в тот момент. Не то чтобы язык мой был беден. Просто это страшно - сказать о том, что ты чувствуешь на самом деле, когда влюбляешься. Страшно показать всем то, что у тебя творится внутри, в душе твоей. Это все равно что оказаться голым на витрине, перед толпой пялящегося на тебя народа.

Боль сдавила мое сердце. И какая-то щемящая грусть - детская и беспомощная. Я вдруг снова почувствовал себя мальчишкой, который не может глаз отвести от самой красивой девочки на танцплощадке, а девчонка эта смеется, и болтает с подружками, и так мило убирает челку со лба нежной рукой, и ты стоишь бледный, прислонившись к стене, и сердце колотится, и невозможно сделать вдох, потому что любовь душит тебя, как грудная жаба, и ты знаешь, что эта девчонка никогда не будет твоей, потому что у нее есть парень, высокий, спортивный, на три года старше тебя., и, конечно, ты ей не чета. И вот она уже уходит с ним под ручку, а ты смотришь на ее хрупкую спину, и она поднимается на цыпочки, и что-то говорит ему на ухо, и они смеются, смеются…

Боже…

Я вдруг обнаружил, что стою с открытым ртом и смотрю на нее, как болван. Каким-то чудом, автоматически, я умудрился поймать свои бандерильи за те секунды, пока был в отключке, и вот сейчас стою, и держу их в руке, и таращусь на эту девушку, а вся площадь таращится на меня и пытается догадаться, что это со мной случилось и почему я перестал кидать в воздух свои желто-красные палки.

– Лех, смотри, в натуре, этот испашка на нашу ляльку запал! Тащится, в натуре, как удав по стекловате!

Один из моих землячков ткнул в меня пальцем и громко заржал. Это спасло меня, вывело из полного ступора.

Я был еще слаб, еще не настолько оправился от поразившего меня удара, чтобы сделать шаг вперед и въехать в морду этому ублюдку, чего он, без сомнения, заслуживал. Я просто суетливо улыбнулся, кажется, даже пробормотал невнятный «пардон» и ретировался к своему мотороллеру.

Я не закончил выступление, но решил сменить бандерильи на безобидные мячики. Потому что руки плохо слушались меня.

Мне больше не стоило глядеть на эту девушку. Это было вредно для моего здоровья. К тому же, я засветился в ее глазах, как полный идиот. Но меня тянуло к тому столику как магнитом. Мне было страшно, что я могу больше никогда не увидеть ее лицо.

Я уже не помнил ее лицо. Только глаза.

«Спокойно, Мигель, - сказал я себе. - Спокойно! Ты только посмотришь на ее личико, и все сразу станет на свои места. Конечно, она окажется уродливым крокодилом. И тебе сразу станет хорошо».

Я снова жонглировал. Я подбирался к их столику бочком, незаметно. Я боялся посмотреть на нее, боялся увидеть ее лицо. Честно говоря, я совсем не был уверен в том, что только что сказал сам себе.

Я боялся, что второй взгляд прикончит меня окончательно. И поэтому в конце концов я оказался спиной к их столику. Стоял к ним спиной и жонглировал своими мячиками, не в силах повернуться к ним.

Парочка бычьих людей уже забыла про меня. Они снова орали в полный голос, перекрикивая мою музыку. А я слушал.

Мне интересно было, о чем может говорить пара редкостных уродов, сидящих за одним столиком с такой красивой девушкой.

4

– Слышь, как ее зовут-то, телку-то нашу? - проорал один.

– А не один ли хер? - язык у другого заметно заплетался. - Че нам ей, письма писать, что ли? Че-то она говорила мне, вроде, как ее имя. Но я в ихнем языке не рублю. Говорят, как нелюди. А еще типа культурными себя считают!

– Ты уверен, что она - проститутка?

– А кто же?

– Че-то с виду не похожа. Смотри, чтоб не было, как в прошлый раз… Помнишь, прокололись мы? Чуть ихние мусора нас не свинтили! Баба какая-то дикая тогда попалась, чумная. Как ты кнутом ей по заднице врезал, так в окно и ломанулась. Голяком прямо. И орет - караул! Еле смотались…

– А хоть бы и не проститутка! Может, так и лучше будет! Эти, профессионалки-то, на них смотреть уж противно. Нам свежачок нужен! Не, ты глянь на нее - просто конфетка! Грудки, попка - супер! Мордашка, опять же, как у модели. Такое кино будет - пацаны дома с руками оторвут!

– Не, ты, в натуре, думаешь, смирная?

– Говорю тебе, проблем не будет! Что голодная, это точно! Как я ей двести баксов показал, глазки так и засветились!

– А ты ей объяснил, что ей делать-то надо будет?

– Как я ей объясню-то, мудила ты стоеросовый? Я ж сказал тебе, что по-ихнему не волоку. Только «пердон» да «грасьяс». Да ниче там объяснять не надо. За бабки они все что хошь сделают! Ты че, их не знаешь, девок этих?

– Ладно. Значит, так: сперва ты ее… а я снимаю. Потом наоборот. Потом я камеру на стол ставлю, на автомат. И мы ее с обеих сторон. А потом уж, как раскочегарится, доставай свой кнут и браслетки. Только не бей сильно - зашибешь еще, чего доброго, до смерти. И так хорошо орать будет. Видео будет - закачаешься!

– Ну ладно. Пора сваливать. В сортир только сходить. Отлить надо.

– Погодь. И я с тобой.

– А она… ничего? Не сбежит?

– Куда она денется? Пока она свои баксы не получит, сама будет за нами бегать, как козочка…

5

Я услышал, как за моей спиной громыхнули стулья. Два урода встали и пошли отливать.

Я повернулся и посмотрел на нее. Я уже не боялся, что это добьет меня. Мне уже не было страшно за себя, потому что то, что я услышал, вернуло мне часть моего рассудка - достаточную, чтобы что-то попытаться сделать.

Теперь мне было страшно за нее.

– Сеньорита, - сказал я ей негромко по-испански, не прекращая жонглировать. - Вы напрасно связались с этими двумя bastardos [ублюдки]. На вашем месте я бы сейчас встал и ушел, пока они не вернулись из туалета.

– Иди к черту, клоун, - сказала она и прикурила сигарету. Руки ее едва заметно дрожали. - Это не твое дело.

– Это неподходящая компания для приличной девушки. Эти два грязных extranjeros [иностранцы] опасны для вас. Хотите узнать, что они говорят о вас?…

– Мне плевать на то, что они говорят! - Глаза ее полыхнули яростью. - Ты - тоже extranjero. Я слышу это по твоему произношению. Не лезь мне в душу, клоун. У меня свои проблемы.

Мои самые худшие предположения сбылись. Она оказалась красивой. Очень красивой. Ей было не больше двадцати пяти лет. Темные гладкие волосы до плеч. Черты лица - чуть неправильные, но милые настолько, что невозможно оторваться. Это была та самая девушка, из-за которой я скитался по свету. Мечтал встретить ее, хотя и не знал еще, как она выглядит. Боялся встретить, потому что знал, что это вдребезги расколотит мою свободу.

Лицо ее было чуть усталым, чуть грустным. Но это «чуть» было только снаружи. Видно было, что там, внутри ее, пылал настоящий костер. Ее тошнило от этих двух ублюдков ничуть не меньше, чем меня. И все же она соглашалась с ними идти. Вынуждена была. В каком-то смысле, сейчас я был свободнее ее. Потому что у меня был выбор, а у нее - почти нет.

Она еще не знала, что я тоже пленник. Я стал пленником, как только увидел ее. Ее пленником. И выбора у меня тоже не было.

Я должен был попытаться справиться с собой, залить свое пламя ледяной водой - хотя бы на время.

Я должен был сделать то, что собирался сделать, как можно лучше.

– Я понимаю их язык, - сказал я. - Они садисты. Они жестокие ублюдки, и единственное место, где им нужно находиться, - это тюрьма…

– Хватит, отвяжись! - Она повернулась ко мне спиной и вцепилась в стакан с вином так, что пальцы ее побелели, Она больше не хотела разговаривать со мной.

Она разговаривала со мной грубо, но это было напускным. Я говорил с ней о том, о чем она сама боялась думать. И сейчас она оборонялась от меня. Ей и без того было страшно.

Впрочем, время для разговора закончилось. Парочка быков уже вываливалась из ресторана обратно на площадь.

Обычно на корриду быков выпускают по одному. Два быка, носящихся по арене и воняющих навозом - это слишком много для одного тореро. Даже если он жонглер.

И когда они подскочили ко мне, роя копытами землю, роняя на землю слюну от нетерпения поднять меня на рога и громко выражаясь на бычьем языке, я сказал «Hasta luego! [Пока!]», свернул свою мулету [красная тряпка, которой дразнят быка] и ретировался.

Мое время еще не пришло. Время фаэны [финальный поединок быка и тореро в корриде].

6

Я прошелся между зрителями с коробкой и собрал те деньги, которые полагались мне за выступление. Денег было меньше, чем обычно. Сам виноват - выступил сегодня позорно, скомкал все представление. Так и не дошел до своего коронного номера с бандерильей во рту. Можно было попытаться исправить положение - потрепаться с кем-нибудь из сеньоров, вынуть у сеньора из-за шиворота шарик и проглотить его, показать пару фокусов детишкам, подмигнуть какой-нибудь дамочке…

Ни к чему сегодня было все это. В конце концов, деньги всегда заработаем. Я ретировался к своему скутеру, запихнул бандерильи и прочий инвентарь в сумку. Я взял своего «ослика» за повод и повел его за угол. Я сделал вид, что закончил свое выступление, что устал, но в целом доволен жизнью, что мне плевать на все и так далее. На самом деле я внимательно наблюдал в зеркальце заднего вида за моими подопечными быками и моей красивой девушкой. Кроме них, ничто меня в этот момент не интересовало.

За углом я быстро изменил внешность. Собственно говоря, в этом-то ничего необычного не было, я всегда меняю внешность после своих выступлений. Я содрал с себя тесный зеленый камзол тореадора - шикарный снаружи и весь пропотевший изнутри. Я быстро натянул безразмерную белую майку. А потом взял носовой платок и стер со своей физиономии грим.

Я стал совсем другим человеком. Эти трое не узнали бы меня сейчас.

Девушка неспроста назвала меня клоуном. Я и в самом деле выступаю, намазав себе лицо толстым слоем белого грима. Не совсем клоун, конечно. Не рисую я себе огромный оранжевый рот и черные круги под глазами величиной с чайное блюдце. Моя маска - скорее что-то вроде Пьеро. Немного сентиментальная, немного аристократичная.

Зачем? Почему я разрисовываю себе физиономию, хотя выступать в гриме в такую жару - удовольствие ниже среднего? Объясняется это очень просто - я не хочу иметь лишних проблем. А они у меня уже были. Еле выпутался - спасибо, братишка Эмилио помог. Но он же и подкинул мне идею тогда, когда выволок меня из чертовой полиции, и отвез к себе домой, и налил стакан виски, потому что после полицейского департамента у меня на лбу было написано: «Мне нужно срочно тяпнуть стакан».

Эмилио сказал мне тогда: «Будь осторожнее, Мигель, ты еще не получил гражданства. Ты - иностранец здесь, Мигель, не забывай об этом. А иностранец, который во второй раз имеет проблемы с полицией из-за нелегальной работы, рискует нажить себе большие неприятности. Конечно, это Испания. Тебе повезло, брат, что ты попал в приличную страну. Во Франции тебя за такие штучки посадили бы в самолет, и через три часа ты оказался бы в родной любимой Москве. В Германии, долбанутой на порядке, ты бы мог даже угодить за это в тюрягу. Но и в Испании не советую шутить тебе с этими los cabrones - всегда можно нарваться на такого идиота, что даже я помочь тебе не смогу»…

«Что же мне делать?» - мрачно спрашиваю, а рука тянется за вторым стаканом виски.

«Найди себе официальную работу, - говорит Эмилио, а сам отодвигает от меня бутылку с виски, потому что это старый добрый шотландский Glenfiddich pure malt, здесь его пьют маленькими глоточками, а не хлещут, как я, стаканами. - Устройся на какую-нибудь работу. Или придумай что-нибудь, чтобы не попадаться больше на глаза этому каброну Фернандесу. Потому что он глаз на тебя уже положил»…

И я придумал.

Проблема моя заключалась в том, что слишком много людей таскается сейчас с видеокамерами. Напялит беззаботный турист японскую «варежку» на лапу и пялится в глазок. Я со своим трюком для него - экзотика. Видеосъемка для него - развлечение. А для меня это уже улика, причем очень весомая. Вовсе не радует меня перспектива снова быть вызванным в департамент и увидеть там на экране видака свою морду с бандерильей во рту.

Вот так- то. Поэтому я и накладываю грим. Теперь вы все поняли. Поняли и даже одобрили. А если и не одобрили, то это особого значения не имеет.

Потому что суть заключается в том, что я стер свою краску с лица и стал более или менее похож на нормального человека. А потом надел мотоциклетный шлем и стал похож просто на мотоциклиста, которых в Барселоне пруд пруди. Еще пять минут назад я привлекал внимание целой площади, а теперь я стал настолько неприметен, что взгляд останавливался на мне не дольше, чем на каком-нибудь дереве или мусорном баке.

Я стал предметом уличной обстановки. Я стоял и ждал. Я был уверен, что они должны выйти именно через этот проулочек. Я предполагал, что они воспользуются такси. Потому что ездить на своей машине по Барселоне - занятие для людей, привычных к хроническому стрессу. Движение в центре города такое, что Москва с ее пробками может показаться безлюдной пустыней. И если ты никогда прежде не ездил по этим улицам, да еще и вмазал крепкого спиртного выше всякой меры, за руль тебе лучше не садиться - далеко не уедешь.

Я оказался прав. Они прошли мимо меня. Один из них чуть не свалился на меня, потому что походка у него была, как у пьяного матроса во время шторма. И все равно они меня не заметили. Они вышли на центральную улицу и начали размахивать руками, пытаясь выловить такси.

Я завел свой скутер и тихонько последовал за ними. Я молил бога, чтобы какой-нибудь резвый полицейский не остановил меня за нарушение правил. Потому что в этот момент я нарушал все правила уличного движения, какие только существуют в Испании.

Черный «Рено» с желтыми шашечками на борту остановился, и они упали внутрь. Втиснулись все втроем на заднее сиденье, сдавили бедную девчонку с двух сторон могучими плечами. Наверное, все еще боялись, что она сбежит или ляпнет что-нибудь неположенное шоферу.

Шофер был пожилым человеком, и это более чем устраивало меня. Старички не любят спешить, они уже свое отспешили. Если ты едешь в такси и твой шофер - старикан, который нарочно цепляет каждый светофор и не пытается вылезти из ряда, то это раздражает. Хочется наорать на него и даже врезать по шее. Но если ты преследуешь такси на мотороллере, то неторопливый старичок за рулем - это благо, чистое удовольствие. Хочется от всей души поблагодарить его и дать ему хорошие чаевые.

В городе я держался в хвосте безо всякого труда. Я уже говорил, что центр Барселоны - сущий ад для машин. Они ползут как черепахи, едва не цепляя друг дружку блестящими боками. Они сдерживают свои лошадиные силы - как мустанги, запертые в ущелье. Они хрипят от нетерпения, мечтают вырваться на свободу, но сделать ничего не могут. Они пойманы в ловушку города, перегруженного автомобилями.

Для маленького шустрого мотороллера здесь не то что рай, но вполне удобоваримое место. Здесь многие ездят на таких же скутерах, как у меня. На забавных «осликах» с маленькими колесами. Это, конечно, менее комфортабельно и престижно, чем «Линкольн». Но стоит вам час потолкаться в автомобильной пробке в том же «Линкольне», и вы вспотеете, несмотря на кондиционер. Вы почувствуете зависть к парням на мотороллерах, пролезающим в щели между грустными большими машинами, шкворчащими, как недовольная яичница.

В городе я был хозяином положения. Но через час мы (черное такси и я на «хвосте») все же протолкались через забитую автомобилями и людьми Барселону и вылезли на автостраду.

Я побаивался. Побаивался того, что водитель такси, почувствовав свободу, надавит на «тапочку» и полетит со скоростью сто шестьдесят километров в час к неизвестной мне резиденции двух русских бандитов. Это было бы серьезным осложнением, потому что мой скутер, не самой дорогой марки, никак не выжимал больше ста двадцати.

Но мой старичок за рулем был последователен в своей неспешной манере езды. Мне хотелось остановить его, вытащить из машины и расцеловать. Потому что он шел ровно на сотке, ni mas ni menos [не больше и не меньше], и следовать в его фарватере было занятием незатруднительным и даже приятным. Может быть, пара быков на заднем сиденье материла его на чем свет стоит - на своем, на родном русском, потому что других языков они не знали.

Но только он вряд ли обращал на это внимание. Он флегматично пилил на средней скорости, и все обгоняли его. Кроме меня, конечно. Я ехал в правом ряду, держась так, чтобы между мной и черным «Рено» были два больших грузовика. Я не хотел, чтобы меня заметили раньше времени.

Фортуна благоволила ко мне.

Не подумайте, что я был спокоен в тот момент. Сердце мое, кажется, стучало в два раза быстрее обычного. Голова же, напротив, еле-еле варила свою рисовую кашку. Я дико боялся. Я собирался совершить черт-те что - такое, чего я никак не мог позволить себе в этой стране, будучи иностранцем с видом на жительство. С моим зыбким статусом я должен был вести себя тихо, как мышка, и безропотно выполнять все законы. А я гнался за какими-то двумя туристами и их девушкой, и минимум, что я собирался сделать - нарушить неприкосновенность их жилища. О максимуме говорить не будем. Я был зол, но не до такой степени, чтобы убить этих двух мясистых увальней. Чего, вполне вероятно, они заслуживали.

Я боялся. Боялся прежде всего потому, что эти двое были русскими, причем русскими самого мерзкого сорта. Они словно вылезли из моих страшных снов, из моих ночных кошмаров, отвратно ухмыляясь, воняя потом и перегаром. В России я боялся бы их меньше, там это было привычно. А теперь я выпал из обоймы. Я расслабился, уже усвоил, что закон имеет в Испании гораздо большее значение, чем в России. И мне тяжело было осознавать, что в этой ситуации от испанского закона не было ни малейшего толка. Что я могу рассчитывать только на себя.

В самом деле, что я мог сделать сейчас? Обогнать их на мотороллере и вырулить поперек дороги, перерезав им движение? Начать разборки прямо на автостраде? Я представил, как два быка тяжело и недвусмысленно вылезают из машины, вежливо интересуются, какого хрена мне надо. Я объясняю им на чистом русском, что они козлы и должны отдать мне свою девчонку. И лежу потом на обочине с разбитой мордой, смотрю в небо и хлопаю глазами. Или еще хуже: сижу в полицейском участке, и прижимаю к фингалу под глазом тряпочку, смоченную холодной водой, и пишу объяснительную, что сделал это исключительно из гуманистических побуждений, потому что подслушал их разговор и понял, что два бандита собираются надругаться над девушкой и снять ее в порнофильме против ее воли.

Мне не стоило попадать в полицию - ни по какому поводу, пусть даже самому справедливому. Поэтому я молчаливо ехал за черным такси по загородному шоссе и давил в себе страх.

7

«Рено» вкатился в какую-то area residencial [поселок, состоящий из коттеджей с небольшими участками]. Здесь был высокий каменный забор и единственный въезд на территорию. Мне пришлось последовать за ними, держась на приличной дистанции. Конечно, я мог бы поддать газу и прилепиться прямо к их заднице, но тогда я открыто подставил бы себя. Нарисовался бы в полный рост.

И все- таки я потерял их. Нас разделяли две сотни метров, когда такси свернуло в какой-то проулок справа. Сотни коттеджей с одинаковыми белыми стенами составляли содержимое этого стандартного поселка.

Дома росли из склонов горы, как опята из пня, и дороги извивались между ними, как черви. Дорожки разветвлялись в самых неожиданных направлениях и не оставляли мне шанса хотя бы случайно наткнуться на любимых соотечественников.

Я осадил своего «ослика» и медленно поплюхал обратно ко въезду. Я остановился у ресторанчика под названием «Rosita» и стал ждать.

Пустой, освободившийся от пассажиров «Рено» появился минут через десять. Я бросился наперерез ему, размахивая руками, как ветряная мельница Сервантеса.

– Сеньор, - сказал я заплетающимся языком. - Плиз спик ми… Май амигос русос… Плиз! Дос амигос и ун чика! Спик ми намбэр оф хаус! Муй аградесидо! Йо буско зэм. Аи эм ихний фрэнд. Грасьяс [Пожалуйста, скажите мне. Мои русские друзья… Два друга и один девушка. Скажите мне номер дома! Премного благодарен! Я ищу их. Я есть ихний друг. Спасибо! (смесь ломаного английского и испанского)].

Если бы я говорил на нормальном языке я бы, пожалуй, вызвал подозрение у водителя. Но сейчас я выглядел так же безобразно, как пара его пассажиров. И говорил на таком же отвратительном языке.

К тому же я сунул старичку десять тысяч песет - хорошую плату за несколько маленьких вопросов. Мне было не жалко этих денег. В конце концов, должен же я был чем-то отблагодарить его за замечательную, неторопливую езду.

– Numero dieciocho, en la calle Verde. A la dere-cha [Номер восемнадцать на улице Зеленой. Направо (исп.)], - сказал шофер, запихивая купюру во внутренний карман пиджака. - Hombre, - вдруг добавил он и внимательно посмотрел на меня, словно оценивая, такойли я дебил, как мои русские друзья, или все же имею пару извилин в голове. - Estan muy borrachos. Dema-ciado. Es mal, no me gusta [Дружище, они очень пьяные. Чересчур. Это плохо, мне это не нравится (исп.).].

– A mi tampoco [Мне тоже (исп.).], - сказал я. Оседлал свою тарахтелку и поехал.

Мне тоже все это не нравилось. Очень.

8

Дом номер восемнадцать был вполне обычным коттеджем: белая шершавая штукатурка, нахлобученная треуголка черепичной крыши, толстые стены, небольшие аккуратные окна. Задницей дом втиснулся в гору, в каменистую землю. С задней стороны он имел только один этаж - второй, потому что первый утонул в горе. А на меня дом смотрел двухэтажным фасадом. Даже как бы улыбался зубастым балконом, подмигивал окнами, в которых отражалось нестерпимо блестящее небо. «Входи, - говорил он, - попробуй войти, тореро. И я с удовольствием выкину тебя со второго этажа, прямо в этот бассейн без воды, переломаю твои косточки о его твердое дно. Потому что я - частная собственность, тореро. В меня нельзя входить просто так, без разрешения. Входи, и я выплюну тебя через разбитое окно. И ты попадешь в тюрьму. А потом тебя депортируют обратно в твою варварскую страну, а я останусь здесь. Потому что я - чистый испанец, в отличие от тебя».

Я промолчал, не хватало еще только вступать в споры со всякими там тупыми домами. Я задвинул свой скутер в кусты, чтобы он не мозолил глаза. Я перелез через изгородь - скорее декоративную, чем преграждающую путь. И оказался во дворике.

Коттедж этот построили совсем недавно. Может быть, его даже еще и не совсем достроили, потому что в большом овальном бассейне, выложенном мелкой голубой плиткой, вместо воды находился всякий строительный мусор.

Наверное, он принадлежал русским, этот коттедж. Потому что он был несуразно большим по сравнению со своими соседями-коттеджами. И потому что не был достроен - чуть-чуть. Так часто бывает. Замахивается какой-нибудь ruso nuevo [Новый русский (исп.).] на шикарный домище. «Че там по мелочи бабки кидать? - говорит этот человек своим друганам где-нибудь в саратовской бане. - Налепили эти испашки домишек, как скворечников! А я хочу дом, типа, нормальный. Большой, типа». Приходит он в испанскую фирму, которая занимается строительством, пьет халявный кофе, перебирает проекты, оттопырив для важности губу, и в конце концов тыкает ногтем в фазенду, приличествующую скорее Джону Траволте, чем торговцу запчастями для «Волги». «Эту, - говорит он. - И, типа, побыстрее. Типа, с бабками проблем не будет».

А с деньгами всегда есть проблемы. Потому что случается вдруг в России кризис, или выборы, или смена правительства. Или просто сбываются чьи-то мрачные прогнозы. Президент привычно болеет пневмонией, рубль с радостным уханьем валится в пропасть, доллар молчаливо взлетает в облака. Спрос падает. Запчасти ржавеют на складе, а должники разбегаются, как крысы, по явочным квартирам и пережидают, пока набьют морды всем их ни в чем не виноватым родственникам.

Новый русский чешет в репе - он не думал, что так получится. Он думал, что ему всегда будет фартить. Он расслабился. Он только вчера просадил полштуки зеленых в ресторане и еще двести баксов кинул на шлюх. А тут такое… К нему приходит факс из Испании, где черным по белому написано - заплатить десять тысяч долларов до конца года. Он лезет в свой бумажник и обнаруживает там только новенький, неиспользованный синий презерватив с сантиметровыми шипами и головой лягушки. Человек расстроено крякает и начинает искать выход из положения.

Все выходит не так, как он думал. За его драгоценную недвижимость в Испании, оказывается, можно выручить денег в полтора раза меньше, чем он уже туда вбухал. И нужно платить каждый год приличную сумму за содержание дома. И оставлять дом недостроенным, оказывается, весьма накладно - здесь вам не Россия. В общем, куда ни кинь, везде хрен, а не белая булочка.

Остается одно - сдать дом в аренду. И то еще чертовы арендаторы воротят нос и говорят, что ни к чему им такое большое помещение, и бассейн не работает, и до моря целых триста метров вниз под гору…

И идет тогда наш горемыка к своим корешам, с которыми недавно еще только пил пиво в бане. А теперь должен он им небольшую гору денег - причем в инвалюте. И говорит он корешам своим: «А не хотите ли вы, кореша мои любезные, - говорит он им, - оттянуться со всем удовольствием на средиземноморском побережье Испании? Хата у меня там, как вы знаете, забубённая. И арендаторы висят у меня на проводе день и ночь и просят, козлы, сдать ее. Никаких, типа, денег не жалеют. Но я вам сдам ее за сумму в два раза меньшую, причем исключительно из уважения и по дружеской любви к браткам»…

Вова и Леха кивают квадратными затылками. Они, типа,, согласны. Они собирают шмотки и едут оттягиваться в Испанию.

Всю эту историю я придумал тут же, стоя перед домом номер 18 на Зеленой улице. Может быть, все было совсем не так. Просто фантазия у меня слишком богатая, и скучно мне было лезть в этот дом, и разбираться с этими хмырями без придуманной мной предыстории. К тому же мне хотелось верить, что дом этот действительно принадлежит какому-нибудь русскому. Неважно, какому. Потому что при мысли о том, что я могу залезть в дом к немцу или американцу, законопослушная душа моя взвизгивала и пыталась пуститься наутек.

Вокруг не было никого, ни души. Испания молчаливо пребывала во времени сиесты - послеобеденного отдыха, священного ничегонеделания. Народ дисциплинированно дрых в постелях, отгородившись от палящего солнца непроницаемыми жалюзи, собирал силы для ночного веселья. Я был один, и никто не собирался мне мешать.

А потому я не стал терять время. Я решительно подошел к двери, которая находилась под балконом, и взялся за ручку.

Дверь была заперта. Я обошел дом и попробовал открыть заднюю дверь - тихонечко, чтобы не создавать лишнего-шума.

Безрезультатно. Мои орлы были не настолько тупыми, чтобы оставлять двери открытыми.

Большая двустворчатая дверь на балконе, на втором этаже, была приоткрыта. Деревянная дверь, двустворчатая, с круглым верхом - огромная, почти что ворота.

Мощный вибрирующий ритм поп-музыки доносился оттуда, и музыка эта очень не нравилась мне. Наверное, Леха с Вовой уже начали свои игрища Мне нужно было спешить.

Я бросил взгляд в бассейн и увидел там лестницу - здоровенную, деревянную, тяжелую, состряпанную кое-как и наполовину изломанную - вероятно, брошенную строителями. Но меня вполне устраивала и такая.

Я вытащил ее из бассейна и приставил к балкону. Я обливался потом - не столько из-за жары, сколько из-за страха.

Я лез на балкон. В руках я держал две бандерильи. Какое-никакое, а оружие. Хотя в этот момент я предпочел бы что-нибудь более серьезное или хотя бы что-нибудь более устрашающее. Например, подствольный гранатомет.

Я уже приблизительно продумал все, нарисовал в своей не в меру развитой фантазии. Значит, так, вот как это все произойдет: я распахиваю дверь, ору по-испански: «Ни с места, полиция!» Мои жлобы с жалобным писком вываливаются в заднюю дверь и бегут голыми по улице, беспомощно размахивая своими мужскими принадлежностями…

Нет, пожалуй, это слишком мягкий вариант, такого не бывает. Все будет по-другому. Я распахиваю дверь и прыгаю внутрь, как Джеки Чан, в каждой руке по бандерилье. «Козлы позорные! - ору я по-русски. - Ща Миша Гомес вам отмашку сделает! Мордами к стене, или я за себя не отвечаю!» Но они, конечно, сдаваться так Просто не собираются. Вова выхватывает пистолет и целится мне прямо в сердце. Он уже нажимает на курок, но я успеваю метнуть бандерилью. Она попадает точно в ствол пистолета и закупоривает его намертво. Раздается взрыв, пистолет разлетается на части. Оба бандита падают без сознания, изрешеченные осколками.

Финал у этих двух сценариев был одинаковым: я поворачиваюсь к кровати, где лежит моя девушка - связанная, обнаженная и изумительно красивая. Она смотрит на меня огромными глазами. Восхищение и любовь - вот что написано в этих глазах. Я подхожу к ней и опускаюсь на одно колено. Я пытаюсь развязать веревки, которыми она спутана, но узлы слишком крепки. Тогда я вцепляюсь в узел зубами, уткнувшись носом в ее шелковистую кожу, и вижу, как высоко и волнительно вздымается ее грудь.

– Сеньора, - говорю я. - Я же предупреждал вас, что эти двое иностранцев - bandidos и bastardos [Бандиты и ублюдки (исп.).].

– Не надо слов! - Она прикладывает уже освобожденный пальчик к моим мужественным губам. - Я знала, что вы придете, что освободите меня! Ведь это судьба…

Вы, конечно, смеетесь. Вы думаете: «Здоровый взрослый бугай, а размечтался, как мальчишка! Мы думали, что ты немножко умнее, Мигель Гомес! С такими фантазиями только романы для дамочек писать…»

И вы абсолютно правы. Потому что реальность не имела ничего общего с тем, что я нафантазировал. Реальность, собственно говоря, была очень лаконичной. Очень короткой.

Она выразилась только в одном звуке.

«Бум мм!»

Как только я просунул свою глупую башку в дверь, что-то тяжелое въехало в мой череп, и я, кувыркаясь, полетел в беспросветный мрак.

9

Я открыл веки. И не поверил своим глазам.

Я валялся на куче полугнилых шкур в какой-то мрачной комнатушке. Стены ее, сложенные из огромных, грубо обтесанных камней, едва освещались фитильком, плавающим в чашке с жиром. Запах стоял здесь ужасный. Вонь горящего жира, вонь годами немытых тел, вонь испражнений. И еще смрад смерти. Почему-то именно смертью пахло здесь, в этом темном и холодном каземате. Я хорошо запомнил запах смерти, когда работал в морге.

Я пошевелился и застонал. Дотронулся рукой до головы - на ней была здоровенная ссадина. Кровь текла по лбу, стекала на глаза, так что я с трудом мог разлепить ресницы. Я попытался приподняться и тут же упал обратно. Боль раздирала меня изнутри.

Две фигуры, облаченные в бесформенные балахоны, стояли рядом. Одежда одного человека была грязно-бурого цвета, и на ней были нашиты голубые многоконечные звезды. Ряса другого человека была белой, не менее, впрочем, грязной. Лица людей скрывали глубоко надвинутые капюшоны. В полумраке я различал только глаза, внимательно глядящие на меня.

На моих русских быков эти двое не были похожи никоим образом.

– Non aya lugar de mas ofender a nuestra Santa fe, - произнес один из людей, тот, что был одет в белое, - asi en los que hasta aqui dios ha querido guardar como en los que cayeron se enmendaron e reduzieron a la santa madre yglesia [Нельзя допустить дальнейшего оскорбления нашей святой веры как в отношении тех, кого Господь сохранил невредимыми, так и в отношении тех, которые пали, раскаялись и вернулись к святой Матери-Церкви (староиспанаский язык).

Он говорил на странном языке. Кажется, это была разновидность испанского - древняя, наполовину напоминающая латынь.

– Святой Матери-Церкви? - Губы человека в буром балахоне искривились в усмешке. - Уважаемый Фернандо де ла Крус, вы все еще верите в святость Папы и его прислужников здесь, в Испании? Вы, alumbrados [«Иллюминаты» - мистическое учение католического христианства. Появилось в Испании в конце XV века] - забавные люди. Забавные и наивные. Вас обвиняет в греховной ереси Инквизиция. Вас пытают в подвалах демоны, рядящиеся под святош. Вас выводят на аутодафе с кляпами во рту, Вас лишают имущества, публично порют розгами, ссылают на каторгу. Благодарите Бога, что вас еще не сжигают живьем, как скрытых евреев. И все же вы верите в то, что Святая Церковь может вернуться к истинной вере!…

Этот человек говорил на таком же архаичном испанском, однако почему-то я понимал его без труда.

– Церковь погрязла в грехе, - сказал Фернандо де ла Крус. - Это несомненно. Но Бог милостив. Он простит заблудших, простит раскаявшихся. Нужно лишь возвыситься до непосредственного соединения с Богом. И внешние религиозные обряды могут лишь помешать этому соединению. Внутренний свет, озаряющий наши души, исходит от самого Бога, а не от предписаний Папы и его церкви. Мы, иллюминаты, не нуждаемся ни в каких человеческих указаниях и должны поступать лишь так, как диктует нам наш внутренний, божественный свет! Религиозные обряды, иконы и церкви нужны лишь для необразованных людей, как нужны игрушки детям. Люди, поднявшиеся на истинную высоту, должны обходиться без них, так как все внешнее отвлекает от созерцательной жизни, от соединения с Богом. И пусть Инквизиция преследует нас! Ибо мученичество всегда было уделом истинных христиан! Да воздастся нам…

– Довольно, дон Фернандо! Я хорошо знаю суть вашего учения. - В голосе человека в бурой рясе не было насмешки - скорее уважение, смешанное с нетерпеливостью. - Прошу прошения, дон Фернандо, но дела наши спешны и не терпят отлагательства. Я не могу долго удерживать своей магической властью здесь этого человека. Силы мои слабы, и скоро он вернется в свое время, предназначенное ему Богом. Нам надо решить, что делать с ним.

– Это и есть он? - Дон Фернандо снова уставился на меня. - Этот странно одетый человек и есть ваш Clavus [Ключ (лат.).], уважаемый Рибасде Балмаседа?

– Да. - Тот, кого назвали де Балмаседой, осторожно дотронулся до меня длинным сучковатым посохом. - Это он, ошибки быть не должно. Я тщательно составил заклинание - на это у меня ушло полтора года. И звезды сегодня наконец-то расположились благоприятным для сего дела образом. Это он, Clavus.

– Кто я? - Потрескавшиеся губы мои едва шевелились. - Клавус? Какой еще клавус? Я - Мигель. Мигель Гомес. Разрешите представиться, ваши светлости…

– Нам неизвестно твое мирское имя, - голос Балмаседы был хладнокровен. - Но роль твоя значительна. Ты - рука Промысла Божьего, и мы допустить не можем, чтобы ты умер, не выполнив своего предназначения.

– Умер? - Я покачал головой, насколько это позволяла боль в разбитом лбу. - Но я вроде бы не собираюсь умирать.

– Там, в своем времени, ты скоро умрешь. По прошествии получаса тебе перережут горло и швырнут тело твое на съедение собакам. Мы знаем об этом, ибо так сказали волшебные книги.

– Эти, что ли, быки отмороженные? - пробормотал я. - Они мне там глотку попишут?

– Говори на языке образованного человека, если хочешь, чтобы тебя поняли, - вмешался дон Фернандо. - Да, двое человеков, не сознающих, что творят, ибо ведомы рукой Диавола, врага Господа нашего, должны убить тебя там. Им кажется, что они тешат свои низменные страсти. Но на самом деле они пойманы в ловушку диавольского наваждения - так же, как и ты. Сети Сатаны расставлены широко, и трудно не угодить в них грешнику.

– Вы хотите спасти меня?

– Мы должны спасти тебя, юноша! - Голос дона Фернандо звучал торжественно, может быть, даже несколько помпезно - ему явно нравилось быть спасителем. - Груз твой велик, и лишь тебе нести его! Не можем мы, озаренные светом Господним, допустить, чтобы погиб ты из-за глупой ошибки и La Puerta del Diablo [Врата Дьявола (исп.).] не были закрыты. Лишь поэтому пренебрег я, иллюминат, советом Господа нашего не прибегать к колдовствам и волхвованиям. Лишь потому преступил я через грех свой и страх свой и обратился к помощи могущественнейшего и скрытнейшего из магов Каталонии - Рибаса де Балмаседы. И пусть покарает за то меня рука Вседержителя нашего…

– Дон Фернандо! - де Балмаседа говорил уже явно с раздражением. - Не поминайте имени Господа всуе, ибо не вам судить, кто ближе к нему! Оставьте ваши святые речи для ваших последователей. У нас остались лишь считаные минуты для выполнения нашей миссии. - Он кивнул на большие песочные часы на полу. - Итак, спрашиваю я вас, Фернандо Хавьер Менее де ла Крус, признаете ли вы, что сей человек, находящийся в сей комнате, - истинный Clavus?

– Да! - Де ла Крус, похоже, был слегка напуган властным голосом мага, заполнявшим сейчас всю комнату. - Признаю!

– Тогда да свершится воля Божия!

Де Балмаседа преклонил колена и опустился на пол рядом со мной. Он извлек из складок своего балахона глиняную бутылочку, вытащил из нее пробку и протянул мне.

– Пей, Clavus, - сказал он мне.

– Подождите… - я слабо сопротивлялся. - Вы, это, сеньор Балмаседа, уж объясните мне, дураку такому, во что я ввязался. Что это за Врата Дьявола? И что у меня за миссия такая секретная? И наконец, что мне делать там, когда я снова наедине с этими быками окажусь? У меня ж голова вся разбита, еле двигаюсь. Может, вы мне оружие какое дадите? Мушкеты у вас еще не изобрели? Хотя бы саблю…

– Мигель Гомес, замолчи! - Одна рука мага грубо схватила меня за затылок, другая ткнула горлышком бутылки прямо мне в рот. - Не заставляй меня сомневаться в результатах моей работы! Ибо не может быть таким глупцом Clavus, проводник воли Божьей! Ты должен сам познать суть вещей! Пей! Ты все увидишь сам!…

Я разжал зубы, и снадобье полилось мне в рот, обожгло мою глотку. Оно остановило мое дыхание, потому что едкий запах был непереносим. Я захрипел, пытаясь сделать вдох, и забился на полу.

Последнее, что я видел - это песчинка, одиноко скользнувшая из верхней чаши часов в нижнюю.

10

Я открыл глаза, На этот раз я вполне поверил тому, что увидел. Потому что это была моя реальность. Я сидел на полу в гостиной комнате того самого дома, в который проник только что без приглашения. Я сидел на полу, прислоненный для устойчивости к стене. Руки мои были заведены за спину и скованы наручниками, а цепь их была пропущена сквозь решетку камина. Толстый железный прут каминной решетки надежно удерживал меня от дальнейших глупостей.

Я, дурень, сунул голову свою прямо в ловушку. И получил по глупой голове чем-то твердым - скорее всего, вот этой кочергой. Она валялась у камина и была покрыта кровью. Моей кровью.

Меня треснули по башке, и поделом - не будь таким раззявой. Размечтался, понимаешь ли. Супермен нашелся. Вообще фантазия у меня развита не в меру. Сколько времени я был в отключке - минут десять? И за это время такая чертовщина мне привиделась. Каземат какой-то, Испания времен Инквизиции. Славная парочка - какой-то повернутый сектант (иллюминат, кажется?) и маг с неприличным названием де Балмаседа. Один в нестираном белом балахоне, другой - в нестираном коричневом, со звездами.

Расскажешь кому - засмеют.

Хотя самому мне было не до смеха. Вляпался я здорово, по самые уши. Вова и Леха завершали приготовления к съемке своего хард-порно. Они уже скинули потные майки и остались в цветастых трусах до колен. Когда я увидел их обнаженные торсы, мне захотелось засмеяться и заплакать одновременно.

Это ж надо! Ну почему я так по-идиотски подставился? Сидел сейчас, прикованный к камину, и ничего не мог сделать. Ведь если бы я вступил в обычную, честную драку с этими двумя бугаями, я бы навешал им обоим по ушам так, что они вспоминали бы об этом всю жизнь. И это были бы не самые приятные воспоминания для них.

Я - не ходячая груда мяса, нет у меня гипертрофированных мышц, накачанных анаболиками. Я не умею драться ногами, как Брюс Ли, и выражение лица у меня не такое убийственно-хладнокровное, как у Стивена Сигала. Но все мои годы, начиная с армии, я занимался в основном физической работой. Я - жилистый, подвижный. Я отжимаюсь сто двадцать раз и подтягиваюсь тридцать пять. Я могу сделать сальто назад и сесть в шпагат - хоть в продольный, хоть в поперечный. Работа у меня такая. Я - жонглер и немножко акробат. Кулаки у меня здоровые и увесистые, могу вас уверить. Русские кулаки. И реакция превосходная - это сказал мне один боксер-перворазрядник, которому я поставил два фингала за пять минут.

Короче говоря, внешне я - самый обычный молодой человек. При росте в сто восемьдесят пять я вешу семьдесят пять килограммов. Не слишком много. Но все эти килограммы - чистые мышцы. По сравнению со средним испанцем я долговязый и худой. По сравнению с Вовой и Лехой я был низеньким и безнадежно тощим, потому что в каждом из них было не меньше ста двадцати кило - навскидку. И росту больше ста девяноста. Они были здоровыми быками, вполне созревшими, чтобы отправлять их на бойню.

Для корриды они, конечно, подходили плохо. Потому что черные быки миурской породы, которых выгоняют на арену, состоят, кажется, из одних мышц. Они хорошо тренированы, эти мощные испанские быки. Мои же, пардон, соотечественники больше походили на свиней. Они были розовыми по причине некоторой обгорелости на солнце. Они были гладкими и блестящими. Они были огромными. И еле двигались. Жира тут было явно больше, чем мышц. Если мышцы вообще были.

Не знаю, кому они собирались продавать свое самопальное порно. Я бы такое кино не купил, меня стошнило бы на втором кадре. Не от девушки, конечно, а от Вовы с Лехой.

Девушка была красивая. Я, в принципе, и так хорошо представлял, как она выглядит. Ее обтягивающее платьице, в котором она сидела там, в Барселоне, ничего не скрывало. Но теперь, когда на ней не было этого платья, она была просто ослепительна. У меня даже голова закружилась от такого зрелища.

Плохо она на меня действовала. Плохо. Я видел много голых девчонок в своей жизни. Со сколькими я спал? Не знаю, сосчитать не могу - память у меня плохая. И многие из них были, наверное, красивее этой испанки. Но для меня это не имело особого значения, потому что она сводила меня с ума. Я был определенно болен. Мне даже пришлось закрыть глаза, чтобы перевести дыхание и не кончить прямо сейчас, в таком неудобном положении.

На ней не было почти ничего, только узкие трусики из черной блестящей кожи. Причем сидела она, расставив ноги, и на трусиках ее был вырез в самом интересном месте.

Конечно, это они надели на нее такую порнографическую одежонку. Скоты. Потому что она ничего такого сама надевать бы не стала. Я думаю, что ей очень не нравилось то, что сейчас происходило. Я думаю даже, что она пыталась сопротивляться этим двум бугаям, потому что была привязана веревками - отдельно каждая рука и нога. Она была распята в сидячем положении, а во рту ее был кляп.

Предупреждал же я ее, с кем она имеет дело. Но она предпочла пойти с этими уродами. А ведь могло получиться все иначе: она должна была встать, пока эти двое орошают писсуары, и быстро пойти вместе со мной к моему мотороллеру. И через пять минут мы бы летели вперед, к нашей любви и свободе. А потом мы сидели бы в лучшем ресторане и пили изысканное вино. Она сама заказала бы это вино, потому что я в испанских винах не разбираюсь. Я дарил бы ей самые красивые цветы на свете, целовал бы ей руки. А потом у нас была бы ночь - самая счастливая в нашей жизни. Потому что я никогда бы не расстался с ней. Я убил бы любого, кто подошел бы к ней ближе чем на десять шагов…

А теперь мы связаны, как бараны перед закланием. И пара жирных свиней собирается глумиться над нами.

Может быть, это и в самом деле - ловушка Дьявола? Потому что так быть не должно.

Я снова открыл глаза. И пожалел об этом. Потому что один из них, по имени Вова, смотрел прямо на меня.

– Гляди-ка ты, оклемался! - сказал он. - Я уж думал, он того, концы отдал. Ты его хорошо кочергой приложил, Лех.

– Ага! - Леха, тоже повернулся ко мне. - Нет, ты прикинь, в натуре, фраер какой! Пилил за нами на инвалидке своей с самой Барселоны, думал, что не заметим. А потом вокруг дома начал шмонаться, за ручки дергать. По лестнице полез. Они что, все идиоты такие, эти испашки? Сразу видно, никогда в нормальной стране не жили, не привыкли бояться. Козел… Вот что с ним теперь делать?

– Шлепнуть его, - сказал Вова. - Он же это, типа жонглер - по улице шляется, шарики свои кидает. Человек никому не нужный. Никто его искать не будет. А если мы его отпустим, он нам такого шухера тут наведет… Он вообще не из этой пьесы, лишний он.

– Сейчас прямо?

– Сдурел, что ли?! - рявкнул Вова. - Твое дело сейчас чего? Кино снимать! Девчонка вон совсем раскисла! Стегнешь ее пару раз кнутом, мигом резвой станет! Оттрахаем, снимем все как надо! Ас этим циркачом потом разбираться будем - без свидетелей.

– В другую комнату его, может?

– Пусть сидит, смотрит. Потом на том свете будет чего вспомнить.

Я сидел и тупо молчал. Не приходило мне в голову ничего подходящего, что мог бы я сказать в этой ситуации.

Бычары все еще возились. Может быть, супераппаратуру свою настраивали - простенькую видеокамеру под названием «Сонька»? Jlexa уже спустил трусы и стоял ко мне задницей - толстой, розовой, размера пятьдесят шестого. Девушка отчаянно дергалась на диване, пытаясь вырваться из веревок.

Леха щелкнул в воздухе кнутом. Дурным кожаным кнутом, купленным, вероятно, в магазине «Все для садомазохистов и онанистов». Вова пошел к видеокамере и заглянул в глазок.

– Пойдет, - сказал он. - Давай!

Мне стало совсем плохо. Я завозился, пытаясь хоть как-то ослабить руки в чертовых браслетках. Я забормотал что-то вполголоса.

Я бормотал что-то. Я произносил какие-то слова, звучащие вполне осмысленно. Самое удивительное, что я этих слов никогда не слышал. И тем не менее я тихо, но четко выговаривал слова на незнакомой мне латыни.

Это звучало как заклинание. Или как молитва.

И когда я произнес последние слова: «…Deo Volente! Sanctus! Amen!»[ Волею Божьей! Свят! Аминь! (лат.)], в наручниках, сковывающих меня, что-то тихонько звякнуло.

Они разомкнулись, эти наручники, и упали на пол.

Я сидел, не в силах пошевелиться. Потому что я был невероятно испуган. Кровь отлила от лица моего. Я никогда не встречался ни с чем сверхъестественным, я даже не верил в сверхъестественное. И вот теперь я сам, самостоятельно, прочитал заклинание, избавившее меня от цепей. И даже не знал, откуда оно взялось в моем съежившемся от страха мозгу.

Знал. Знал, конечно. И хотя мне больше пристало бы радоваться в тот момент, потому что руки мои были свободны и я получил отличный шанс выжить, я с трудом дышал от страха.

Потому что это значило то, что мне вовсе не привиделись те двое людей в балахонах и каземат, в котором я валялся на гнилых шкурах. Они существовали на самом деле - здесь, в Испании, много веков назад. И я каким-то образом в самом деле побывал там.

Девчонка заорала, как ненормальная. Я вздрогнул и снова вернулся к реальности.

Оказывается, бегемот Леха уже вытащил тряпку из ее рта и пытался засунуть туда что-то другое. Он уже начал свое кино. Судя по всему, он успел пару раз хлестнуть мою девушку плеткой, потому что на левой руке ее вспухали багровые полосы.

Я вдруг ощутил, насколько ясна моя голова - словно не били по ней сегодня чугунной кочергой. Я почувствовал, насколько легко и послушно мое тело.

Наступило время фаэны.

11

– Эй ты! - громко сказал я по-русски и поднялся на ноги. - Поросенок жирный! Повернись сюда!

Леха, казалось, поворачивался целый час. Долгий час растянутых секунд, утонувших в прибое адреналина. И я медленно делал свои пять шагов от камина - плыл в кричащей, напряженной тишине. И в тот момент, когда круглое свинячье лицо уставилось на меня круглыми от изумления глазами, оно встретилось с моим кулаком.

Наверное, мне нужно было сделать по-другому - бить его старательно, долго, с пыхтением, вымещая всю ненависть нормального гомо сапиенса к человекообразным скотам. К свиньям, попирающим копытами своими наше достоинство и наш разум, заваливающими навозом своим ту грань, что отделяет человека от животного. Мне нужно было переломать ему кости, разбить коленом то, что он считал своим мужским сокровищем. Но в этот момент я был не просто самим собой. Я был кабальеро, я защищал честь дамы и не мог опуститься до такого.

Мой удар - он был своего рода пощечиной, вполне крепкой. Потому что Леха полетел через всю гостиную, приземлился на стеклянный круглый стол и рухнул вместе с ним на пол, расколотив его на тысячу осколков.

И в тот же момент я был сбит с ног. Я совсем забыл про другого двуногого, про Вову. Он бросился на меня, как борец сумо, всей своей полуторацентнерной тушей. Я упал навзничь, треснулся бедной своей спиной о твердые плиты пола. И полтораста килограммов вонючего свинячьего мяса и сала шлепнулись на меня сверху, выбив дыхание.

Он возился на мне, пытаясь добраться до моего горла. Хотел задушить меня, гаденыш. И я никак не мог скинуть его - слишком уж он был тяжелым. Я пытался выпростать руки свои из-под этой туши, а он не давал мне сделать это. Он сжимал мои руки коленями, он потихоньку полз вперед и скоро уже сидел на моей груди. Наверное, он когда-то занимался борьбой. А почему бы и нет? Не всегда же он был таким жирным? Многие быки начинают свой путь с занятий спортом.

И в тот момент, когда он добрался-таки пальцами до моей глотки, я вытащил одну руку из-под него - правую. Этого было достаточно.

Его передние конечности упирались в мою шею. Он пыхтел, стараясь отжать мой подбородок от груди. Я вынес свою свободную руку вперед и ударил локтем по его рукам.

Есть такой прием. Я долго разучивал его, когда был в армии, а теперь впервые применил на практике. Это хороший прием, потому что основан на законах физики.

Руки его согнулись от моего удара, и он полетел лицом прямо на меня. Я нагнул голову вперед, и нос его встретился с моим лбом - с размаху.

Кто не знает - могу проинформировать: лоб по твердости значительно превосходит нос. Так что я не пострадал. Чего нельзя сказать о Вове. Если б нос его был подлиннее, он выскочил бы с другой стороны его дубовой головы. А так он просто вдавился с хрустом. Вова хлюпнул кровью, глаза его закатились, и он начал медленно сползать с меня.

Я помог ему, поддал коленом, и он грузно шлепнулся на пол. Не знаю - был ли он в сознании. Какая, в конце концов, разница? Есть такая категория людей, которая проводит всю жизнь, не приходя в сознание - он был как раз из таких. Лежал себе тихо, дышал громко ртом, и ладно.

А я поднялся. Поднялся с большим трудом, потому что после этого падения я уже не ощущал легкости в теле, и нога у меня плохо двигалась. А на шее, наверное, были кровавые царапины от Вовиных грязных ногтей. Словом, я получил сегодня свое сполна. И справедливо полагал, что с меня хватит.

– Привет, - хрипло сказал я. - Я же предупреждал тебя, глупая ты девчонка, что эти двое иностранцев - bandidos и bastardos.

– Извини. - Она прятала взгляд. Наверное, неудобно ей было, что она оказалась такой глупой. А может быть, стеснялась оттого, что сидела передо мной, раздвинув ноги, в таком несколько экзотическом костюме и не могла пошевелиться. - Ты что собираешься делать? Может быть, это… Ты хочешь меня? Прямо сейчас?

– Ты еще глупее, чем я думал, - пробормотал я и зашарил взглядом по комнате, пытаясь найти что-нибудь острое, чтобы перерезать веревки.

Всегда так. В уме придумываешь какие-то высокие фразы, чуть ли не стихами говоришь. А произносишь первые слова - и вот она, тупость и банальщина. Наверное, оскорбил девушку. Но и она тоже хороша! Конечно, я хотел ее, она ясно видела это. Это нельзя было бы скрыть даже тремя парами ватных штанов. А что я мог поделать? Она действовала на меня как болезнь. Я с трудом контролировал себя.

Хоть бы ножик завалялся в этой чертовой гостиной! Ничего подходящего!

Ага, вот! Две мои бандерильи лежали в углу. Наконечники их имели не слишком острые грани, но все же возможность перепилить веревку,была. Я взял обе и пошел к моей девушке.

– Не бойся. Тыкать в тебя этими пиками не буду. Надо перерезать веревки и уходить отсюда. Пока твои свиньи не очухались.

– Спасибо… - едва слышно прошептала она.

12

И все же это был еще не конец истории. Если вы думаете, что на этом все кончилось, вы ошибаетесь.

Один раз я был свидетелем такого - на корриде. Я был свидетелем того, как тореро, уже уложивший своего последнего быка, уже предвкушавший роскошный обед в обществе друзей и подружек, получил удар рогом под ребро.

Он оказался жертвой своей самонадеянности. Потому что бычок, вроде бы уже совершенно мертвый, вдруг поднялся на ноги и пырнул его, торжествующего тореадора, стоящего с воздетыми вверх руками и снисходительно принимающего рукоплескания трибун.

Его унесли с арены, того тореро. Я не знаю, умер ли он. Бык проткнул его насквозь, а я, как видите, пока жив. Хотя, по всем законам логики, давно должен кормить червей.

Я стоял на коленях перед моей девушкой. Я только что перерезал последнюю веревку. Я уже думал, в какой хороший магазин отвезти мою даму, чтобы купить ей новое платье взамен разорванного. И вдруг я увидел, как глаза ее округляются.

Она увидела что-то там, сзади меня, такое, что привело ее в ужас.

Я еще не успел повернуться. Моя голова, конечно, начала движение туда, по направлению к источнику опасности. Но я уже знал, что это за опасность. Бык по имени Леха - я не добил его. Не добил, потому что был плохим тореро. Я просто отправил его в аут и успокоился. А он ожил.

Вероятно, мне уже приходилось убивать людей. Я и сам точно не знал, убил ли я кого-нибудь. Мне не повезло четырежды - я попадал в Карабахе в такие заварушки, где был только один выбор - убивать или быть убитым. Четыре раза мой взвод влетал в засаду - не так уж и мало для года службы. Но тогда неясно было - сам ли ты убил этого человека или кто-то другой из твоего взвода? Потому что автоматные очереди грохотали со всех сторон, лупили по барабанным перепонкам, заставляя втягивать голову в плечи, и пули выбивали твердые осколки из камней, за которыми ты прятался. И ты стрелял - сперва в белый свет, а потом, уже попривыкнув, стрелял более осмысленно, целился в черные фигурки, которые перебегали от камня к камню, и кто-то из них валился, и кто-то из наших падал, схватившись за развороченный живот и беззвучно матерясь белыми губами…

А потом они лежали рядком на твердой земле. И солнце палило, и все смотрели на них, и все что-то шептали почти неслышно. Может быть, молились, хотя мы были комсомольцами и молитв нам не полагалось. И мухи появлялись - первые черные мухи, откуда-то они всегда узнавали, что пришла смерть и есть новая еда для их личинок. А мертвые лежали рядком - наши и чужие. Убитые. И наших всегда было меньше. А чужих больше, намного больше. Ведь не зря же нас учили убивать. Убивать мы умели лучше. Тогда, за много лет до позорной войны в Чечне. Чужих убитых было больше, и это почти наверняка означало, что кто-то из них убит моей пулей. Убит мною…

В конце концов я поймал свою пулю. Может быть, камень, за который я упал, был слишком мал. А может быть, я слишком уверовал в свою счастливую звезду и не вовремя высунул глупую голову, чтобы лучше видеть, куда стреляю…

Вот о чем я, наверное, думал в ту долю секунды, пока поворачивался навстречу опасности. А может, и не думал. И даже скорее всего, не думал, потому что не было времени подумать обо всем этом.

Я просто поворачивался и видел уже боковым зрением, что бык действительно ожил, и даже стоит, расставив ноги, как агент ФБР из какого-то сериала, и держит обеими руками пистолет, смотрящий прямо мне в лоб. И даже мысль успела судорожно мелькнуть - не может быть такого, откуда у быка этого пистолет, не может быть такого здесь, в Испании, куда просто так не провезешь оружие, и получить лицензию на ношение оружие этот дебил, конечно, здесь не может…

А руки мои уже знали. Знали, что это - самый настоящий пистолет, и совсем неважно, откуда он взялся. Руки мои знали и действовали совершенно независимо

от меня, самостоятельно они действовали. А может быть, и не самостоятельно, только вот командовал ими теперь не я, а кто-то другой свыше. Во всяком случае, мне хочется верить, что это был кто-то свыше.

И в тот момент, когда я завершил свой поворот и увидел зрачок ствола и дьявольское пламя, вырвавшееся из этого зрачка, потому что бык уже нажал на курок, чтобы убить меня и разрушить мой мир, в этот самый момент руки мои успели вытянуться вперед меня и вытянуть передо мной две мои бандерильи, которые они держали в своих пальцах:

Руки мои скрестили бандерильи и составили крест из двух мохнатых желто-оранжевых палок.

А губы мои вдруг произнесли слово. Это было очень короткое слово, один лишь звук, и я никогда не слыхал его доселе. Я не запомнил его тогда, к сожалению. Но я сказал это слово - едва слышно.

И пуля остановилась. Она тюкнула в перекрестье моих бандерилий, но силы у нее уже не было. Она упала на пол, как обычный сплющенный шарик из металла, и покатилась под диван.

Бык Леха уже снова давил на спусковой крючок своего пистолета. Он даже успел нажать на него. Но вторая пуля полетела в потолок. Потому что я метнул свои бандерильи - обе сразу, как бандерильеро кидает их в быка. Они коротко взвизгнули от радости, мои палки. Они вошли в бычью плоть обе одновременно, как стая пираний атакует свою добычу. Они воткнулись в грудь бычиного человека, они не проткнули его, но опрокинули на спину. Бросок был очень сильным. Это был бросок профессионального жонглера, который втыкает ножи в дерево с расстояния пятидесяти метров.

А дальше я опять сделал что-то непонятное. Я не подскочил к поверженному быку, и не добил его шпагой, и не отрезал ему уши в знак своей победы. Я вообще не смотрел на него больше. Вместо этого я схватил свою девчонку в охапку и потащил ее на балкон.

Я не помню, как я вытащил ее из этого дьявольского дома, как спускался, держа ее на плече, по ломающейся под ногами лестнице, как перемахнул вместе с ней через ограду и как пули осатаневшего от ярости и все еще живого быка свистели вокруг нас. Потому что очнулся я в тот момент, когда мы уже летели на моем скутере по шоссе. Она сидела сзади меня, прижалась ко мне, обхватила меня руками, чтобы не слететь на полном ходу на дорогу. Меня мотало по дороге, как пьяного.

– Стой! - Я вдруг понял, что она кричит мне прямо в ухо. - Ты с ума сошел?! Остановись, ты убьешь нас обоих!

Я сделал резкий вдох - мне показалось, что я совсем и не дышал с тех пор, как начал свое безумное бегство. Я осторожно начал сбавлять скорость. Я оглянулся вокруг. И, конечно, увидел то, что и следовало ожидать в такой ситуации.

Машины притормаживали, объезжая нас. Водители таращились из окон, едва не теряя контроль над управлением. Кое-кто даже гудел и махал нам из окна рукой. И было отчего - моя девчонка сидела за моей спиной абсолютно голая, если не считать кожаных трусиков, которых почти и не было. Один сплошной вырез.

– Может быть, ты все-таки остановишься? - Она прекратила орать и говорила теперь убийственно ледяным тоном. - Мне нужно что-нибудь надеть. Мне не нравится, что половина Испании таращится на мою голую попу.

Я остановился.

– Там, в сумке, камзол, - сказал я, не глядя на нее. - Одежда, в которой я выступаю. Достала его? Надевай.

– Он потный!

– Надевай. Сейчас мы заедем куда-нибудь, и я куплю тебе одежду.

Она молча плюхнулась на сиденье и обняла меня сзади. Камзол мой бархатный, шикарный, вонючий все-таки надела. Все же лучше, чем ничего.

В город заезжать мне не хотелось, слишком экстравагантный был вид у моей девушки. Пожалуй, так и на полицию нарваться можно.

Мне повезло, на ближайшей автозаправке был небольшой магазинчик. Я остановился. Народу здесь не было, только парнишка у колонки близоруко таращился на нас, очевидно, соображая, не галлюцинации ли у него начались.

– Подожди здесь, - сказал я. - Сиди на скутере, не вставай. Тебе лучше не вставать. Камзол короткий, сразу все видно…

Она молчала.

Я зашел в магазинчик и, не выбирая, купил майку и девчоночьи брюки-слаксы. Хотел купить трусики, но передумал. И так уж продавщица, тетка лет пятидесяти, смотрела на меня с подозрением.

– Грасьяс, - пробормотал я. - Можем мы воспользоваться вашим туалетом, сеньора?

– Да, - хрипло сказала женщина. - Туалет открыт. Может, вы все-таки купите нижнее белье вашей девочке, hombre [Дружище (исп.).]? Она одета во что-то странное.

Я поглядел в окно. Девчонка моя все-таки встала и стояла теперь во всей красе, да еще и камзол расстегнула - для вентиляции, наверное. Puta madre.

– Спасибо, не нужно. - Я схватил одежонку и вылетел из магазина чуть ли не бегом.

– Что ты делаешь?! - зашипел я и схватил ее за руку. - Ты ведешь себя, как…

– Ты купил? - Она вырвалась. Улыбалась так, что я чуть с ума не сходил. - Ты все еще хочешь меня, тореро? Давай одежду.

– Вот… - Я сунул ей сверток. - Слушай, тут не все, конечно, но мы сейчас поедем и купим… Можешь переодеться в туалете, он открыт.

– Ага. - Она стащила с себя мой камзол и бросила на мотороллер. - Да, вот еще что… Не обижайся на меня. Спасибо тебе, правда! Ты - замечательный.

Она обняла меня за шею и поцеловала. А потом пошла к туалету. Я смотрел на нее со спины и обалдело хлопал глазами. Голова моя кружилась. Походка у нее была, как у супермодели. И попка… Dios [Боже… (исп.).]…

Она захлопнула за собой дверь. А я медленно опустился на землю, сел прямо на бордюр, потому что стоять уже не мог.

Я сидел и смотрел, как идиот, на дверь этого злосчастного туалета, на которой висела табличка «Privado» [Частный (исп.).]. Не мог глаз оторвать. Я представлял, как она сейчас там умывается, и переодевается, и делает что-то еще… И я знал, что пройдет минут пять, и она выпорхнет - такая красивая, что сердце мое снова даст перебой, и скажет: «Привет, тореро. Как тебя зовут? Мигель? Здорово! Поехали, Мигель»…

А еще я почему-то вспоминал то место, в котором очнулся, когда получил кочергой по голове. Не хотел вспоминать, но все же вспоминал этот смрадный каземат и двух людей, которые рассматривали меня, валяющегося в углу, как выходца из другого мира. Вспоминал двух людей, которые не дали мне умереть сегодня. Которых не могло существовать и которые все же существовали. Я вынужден был признать это. Потому что крест, составленный из двух бандерилий, и короткое заклятие из одного слова остановили пулю. Это нелегко - остановить пулю. И если пуля расплющивается о деревянную палку, то это уже колдовство. А что же иначе?

И вот что еще… Если верить словам Фернандо де ла Круса, препоганейшая ситуация, в которой я имел счастье побывать сегодня, была только цветочками по сравнению с тем, что мне предстояло в будущем. Я, оказывается, был каким-то Клавусом, и место, где мне предстояло выполнить свою, неизвестную мне самому миссию, называлось «La Puerta del diablo».

He очень- то приятное название, смею заметить.

– Простите, сеньор… - Кто-то дотронулся до моего плеча, и я чуть не заорал от неожиданности. Это была та самая матрона из магазина, может быть, владелица этой заправки или жена владельца. Взгляд у нее был начальственный. - Ваша девушка… она не заснула там? Она находится там уже двадцать минут. Это частное заведение, и вы не можете…

– Да-да, конечно… - Я заулыбался извинительно, вскочил на ноги.- Задумался снова, кремлевский мечтатель. - Эй! - Я деликатно постучал пальцем по двери. - Ты скоро… дорогая?

Черт побери. Я даже не узнал, как ее зовут. Ответа не было. Только звук текущей воды. Я испугался. Я потянул дверь на себя. Она бесшумно открылась.

В туалете никого не было.

Там было окно в задней стене туалета. Квадратное окно, довольно большое. И оно было распахнуто. Моя девушка, моя прекрасная дама, из-за которой я сегодня чуть не лишился жизни и попал в странную мистическую историю, сбежала от меня.

Кожаные трусики висели на светильнике. Я тупо сорвал их и сунул в карман.

– Это что еше такое?! - сварливый голос сеньоры раздался из-за спины. - Она взяла мою помаду! И измазала зеркало! Que escandalo! [Какое безобразие! (исп.)]

Только теперь я увидел надпись на зеркале, расплывающуюся большими кровавыми буквами.

«ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УБИЛ ЭТИХ БЫКОВ, ТОРЕРО?» - было написано там.

Часть вторая: ПОЛЫНЬ В СЕРДЦЕ

1

Я думаю, теперь вы начали потихоньку разбираться, что к чему и что это за девушка такая, о которой я думал утром того дня, который называю «Днем Дьявола». Впрочем, я думал об этой девушке не только тем утром, теперь я думал о ней постоянно. Я думал о том, кто она такая, и как ее зовут, и почему так странно она себя вела, и почему сбежала от меня. Я сам придумывал ей имена - каждый день новое, и сам сочинял ее биографию, и сам разговаривал с собой от ее имени. Она жила день и ночь в моем воспаленном воображении, и в то же время я совершенно не представлял, где ее искать и увижу ли я ее когда нибудь еще в своей жизни.

Короче говоря, она стала моей навязчивой идеей. Сами понимаете, это не очень хорошо - иметь в голове навязчивую идею. Это разбивает вашу свободу к чертовой матери. Но я ничего не мог с собой поделать. Она выбила меня из колеи, эта красивая девчонка. Выбила из колеи даже больше, чем пара не добитых мной русских быков и загадочное видение, посетившее меня, пока я валялся в отключке.

Я, конечно, пытался найти ее. В первые недели я таскался каждый день на ту площадь, где в первый раз увидел ее. Само собой, ее там не было. Я не работал там,на этой площади - я не мог там работать, чтобы не примелькаться. Я просто сидел и пил. Честно говоря, после того дня пить я стал очень много, старался растворить свою депрессию в литрах спиртного. Ничего хорошего, разумеется, из этого не выходило. Я просто сидел час за часом за тем самым столиком, на том самом стуле, на котором когда-то сидела она. Я даже сделал специальную пометку на этом стуле, и если он перекочевывал куда-нибудь за другой стол, находил его и с извинениями возвращал обратно. Я сидел на этом стуле и поглощал все, что можно выпить, без разбора. Я тупел, но тоска моя не становилась от этого слабее. Она грызла мое сердце, как голодный пес обгладывает кость, найденную на помойке. Иногда я забывался и стонал от этой боли, и люди за соседними столиками оглядывались на меня. На лицах их было написано сочувствие.

Как видите, я заболел. У меня была болезнь под названием «неразделенная любовь». И конечно, я думал, что это - смертельно и неизлечимо. Я вовсе не собирался подыхать, но чах на глазах. Жить мне стало неинтересно.

Один раз я даже познакомился с двумя девчонками, хорошенькими голландками, лет двадцати, каждая чуть ли не выше меня ростом, светловолосыми студенточками. Вернее, они познакомились со мной. У меня были единственные свободные места за столиком, и они приземлились туда. Они были замечательными, эти девушки. Они щебетали, как птички. Они стащили меня с просиженного стула и повезли к себе. Они пытались сбить мою депрессию, как сбивают температуру. Кажется, я им понравился, хотя и не представляю, кому я мог понравиться в таком сопливом состоянии. А может быть, они просто жалели симпатичного хмурого парня. Я сказал им, что я - тореро и меня выгнали с работы, потому что я не смог убить двух быков. Мне было хорошо с ними, только я ничего не мог сделать в ту ночь. Мы просто сидели, и пили что-то, и трепались, и целовались почти по-дружески, а утром я проснулся с ними в одной постели. Я тихонечко вылез, оделся и пошел домой. Мне было стыдно перед ними, потому что они меня хотели, а я их- нет.

Кстати, тогда я вспомнил фразу, которую моя девчонка, моя любимая хулиганка, написала на зеркале: «Почему ты не убил этих двух быков, тореро?»

В самом деле, почему?

Для меня было совершенно ясно, почему я не убил их, хотя мог это сделать без особого труда. Потому что я вовсе не собирался никого убивать. Все-таки они были людьми, а я - не убийца. Я очень мирный и порядочный человек, между прочим. Непонятно для меня было другое. Почему она, моя девушка, моя прекрасная дама, хотела, чтобы я их убил?

Наверное, она была еще слишком юна и не понимала ценности человеческой жизни. Они жестоко обидели ее и, с ее точки зрения, заслуживали сурового наказания. Смерти…

Нет, не так все это было. Что-то подсказывало мне, что совсем не проста была моя девушка. Она была искушена жизнью гораздо больше, чем мне бы этого хотелось. И истинных мотивов ее поведения я понять не мог. Не мог, и все тут. Наверное, слишком туп был.

Дьявольское наваждение - вот что все это было. Правы были эти двое - де ла Крус и де Балмаседа.

Это были проделки Рогатого.

2

Я был болен - уже сказал, какой болезнью. Но оказалось, что болезнь эта - хроническая. И как у любого хронического заболевания, бывают у нее периоды обострения и светлые промежутки. Поэтому напрасно я боялся умереть. Наметились у меня скоро признаки улучшения состояния.

Началось это тогда, когда кончились деньги. За три недели я благополучно пропил все, что заработал и отложил за последние полгода. Я остался на мели. Жрать же мне по-прежнему хотелось, несмотря на неизлеченную любовь.

Что ж, болен - не болен, а работать надо. Снова я достал свои шарики, и кастаньеты, и бандерильи, количество которых уменьшилось на две, и прочие причиндалы. Я даже постирал свой камзол. И пошел на улицу - жонглировать.

Хотя душа моя была больна, тело чувствовало себя довольно неплохо. Несмотря даже на трехнедельное неумеренное употребление алкоголя. Оно прекрасно управлялось со своей работой, мое тело. Оно жонглировало с каждым днем все лучше.

И однажды случилось то, что давно должно было случиться. Я нашел работу. Вернее, она сама нашла меня.

Я отработал тогда свой номер с бандерильями. С блеском. Все зрители бросили жевать свою паэлью и смотрели на меня, а когда я поймал бандерилью зубами, все дружно заорали от восторга. Открытое кафе, в котором я выступал, находилось за городом. Оно стояло около большого шоссе. Здесь было два десятка столиков и все были заняты, потому что кормили в этом заведении хорошо.

Я прошелся между столиками и собрал свою жатву - довольно скромную, правда. Особенно с учетом того, что мне предстояло «отстегнуть» бабки хозяину этого кафе. Только один господин неожиданно положил в мою коробку неплохую купюру.

– Подойдешь потом ко мне, мучачо [Парень (исп.)], - сказал он. - Поговорить нужно.

И посмотрел на меня внимательно, оценивающе. Ощупал глазами с головы до ног.

О чем он собирался со мной говорить? Черт его знает. Сперва я решил, что он - один из тех богатых гомосексуалистов, которые твердо уверены, что за свои деньги могут купить любого парня. И в этом случае разговор у меня с ним был бы короткий - я бы вежливо послал его на три буквы. Я много чего попробовал в своей жизни, но однополой любви не пробовал. И пробовать не собираюсь.

Я ходил и собирал свои деньги, затем разговаривал с хозяином заведения, толстым Мартинесом, а сам незаметно поглядывал в сторону этого господина. Я прикидывал, стоит ли к нему вообще подходить или лучше незаметно улизнуть на мотороллере, от греха подальше.

И все же я решил подойти к нему. Гомосексуалистом он не был, в этом я готов был поклясться. Было этому господину лет около сорока пяти, и выглядел он, как типичный macho [Самец, щеголь (исп.).]. Я, между прочим, ничего не имею против мужиков, выглядящих как мачо. Я даже сам хотел бы выглядеть таким пижонистым самцом, только денег у меня для этого маловато. Потому что если ты, поддавшись соблазну мачизма, пойдешь в дешевый магазин и купишь там что-нибудь а Lа Антонио Бандерас, то будешь выглядеть соответственно - как дешевый поддельный Бандерас.

Этот выглядел, как настоящий дорогостоящий мачо. Он сидел, положив ногу на ногу. Он откинулся на спинку синего пластикового кресла и курил сигару. Не толстую длинную «Гавану», которыми смачно чадят американцы. Он курил тонкую испанскую сигару - дорогую, с хорошим душистым табаком. Он выпускал дым тонкой струйкой, создавая вокруг себя аристократическую атмосферу. На нем была ослепительно белая рубашка с воротничком-стойкой и двумя рядами маленьких пуговиц из черепахового панциря. На нем были черные брюки, выглаженные, безукоризненно подогнанные в талии, с широким поясом. А на ногах у него были черные узконосые туфли с тонкой подошвой, сделанные из лаковой кожи, настолько отполированные, что в них отражалась половина Испании.

Волосы у него были смазаны бриолином и зачесаны назад - волосок к волоску. Небольшие бакенбарды. И, разумеется, тонкая щеточка усов - как фирменный знак законченного мачизма в его североиспанской разновидности.

Я подошел к нему.

– Садись, амиго [Друг (исп.)], - сказал он, качнув ногой и показав мне сигарой на кресло. - Раздумываешь? Я вижу, ты раздумываешь, зачем я тебя позвал? Не окажусь ли я богатым педерастом и не предложу ли тебе денег за твою невинную задницу? Об этом ты думаешь?

– Да, - ответил я и плюхнулся в кресло.

– Ну, и что ты скажешь на этот счет?

– Вы - не maricon, - сказал я. - Это видно невооруженным глазом.

– Спасибо за комплимент! - Он захохотал, и сразу стало видно, какие у него хорошие, ровные и белые зубы. - Что будешь пить?

– Я за рулем, - скромно ответил я.

– Тогда пиво.

– Виски.

– Ого… - Брови его чуть-чуть поднялись вверх. - И какое же виски ты предпочитаешь, амиго?

– Шотландское blended, - сказал я. - Chivas Regal. Предпочтительно - «Королевский салют». Неплохое пойло, двадцать один год выдержки.

Я назвал самый дорогой сорт виски, который знал. Сам я его, конечно, никогда не пробовал. Но почему бы не хлебнуть глоточек на халяву?

– Хм… - Мужчина озадаченно качнул головой. - Ты хоть представляешь, сколько стоит это твое пойло?

– Точно не помню. Баксов двести пятьдесят за бутылку. Недорого, конечно. Просто я думаю, что в этом заведении вряд ли найдется что-то более дорогое и приличное.

– Понятно. - Мужчина снова улыбнулся. - Сатагего, - подозвал он официанта. - Принесите-ка нам пару виски. «Королевский салют» у вас есть?

– Боюсь, что нет. -Парнишка-официант извинительно осклабился. - Это слишком дорогой сорт для нашего заведения. Могу предложить вам «Джонни Уолкер».

– Давайте. На ваше усмотрение. - Мой незнакомец снова затянулся сигарой и уставился на меня. - Меня зовут Габриэль Феррера. А вас как, уважаемый ценитель виски?

– Мигель Гомес, - Я протянул руку. - Будем знакомы.

– Ты - иностранец, Мигель? Из какой ты страны? Португалец?

– Я - из России, - сказал я.

– Ты - русский? Настоящий русский?!

Почему- то всегда так. Стоит сказать кому-нибудь, что ты из России, и на тебя начинают смотреть, как на инопланетянина. Это «новые русские» нам репутацию подпортили. Никто теперь не может поверить, что русский может быть нормальным, хорошо говорить на испанском, не иметь в кармане пачку долларов, перетянутую резинкой, и не держать пальцы врастопырку.

– Я - полуиспанец-полурусский, - сказал я. - И у меня есть вид на жительство.

– Это хорошо. - Феррера потер пальцем подбородок, что-то рассчитывая в уме. - Это совсем неплохо.

– Неплохо? Что - неплохо?

– Хорошо, что ты полукровка. Полукровки - они талантливые. Я и сам - полукровка. Папа из Валенсии, а мама из Мадрида. - Феррера захохотал над своей шуткой, понятной только долбанутым испанцам. - И вид на жительство - это совсем неплохо.

– Рог salud! [За здоровье! (исп.)] - торжественно произнес я, поднял стакан и выпил свою порцию виски одним глотком. Феррера посмотрел на меня, как на умалишенного.

– Еще виски! - показал я палец официанту. - Господин Феррера, мне очень нравится сидеть тут с вами, в вашей компании и пить за ваш счет. Но, к сожалению, я испытываю сейчас некоторые финансовые трудности и поэтому вынужден постоянно работать. Мне придется покинуть вас минут через пятнадцать, и мне бы хотелось выяснить, в чем состоит ваше дело ко мне. Так сказать, gist of the matter [Суть дела (англ.).].

– Так, - произнес он. - Ты говоришь еще и по-английски. Это тоже хорошо.

– Это просто замечательно!

Он уже начал доставать меня своими «хорошо» и «неплохо». Я решил, что сейчас тяпну свое второе виски - залпом. И поеду.

– У тебя есть медицинская страховка?

– Есть, разумеется. В принципе, она мне не особенно нужна. Я никогда не болею.

Вот оно что. Он, наверное, страховой агент. Попытается мне сейчас всучить какую-нибудь разновидность медицинской страховки с суперскидками. Тоже мне, нашел клиента - полунищего жонглера с видом на жительство. Я был о нем лучшего мнения.

– Я имею в виду другое. Не болезни. У тебя очень рисковый номер с этими бандерильями. Когда-нибудь ты все-таки зазеваешься и захлопнешь свою пасть на полсекунды позже, чем полагается. И тогда ты будешь похож на барашка на вертеле. Тебе понадобится хорошая медицинская страховка.

– В этом случае мне понадобится хорошее место на кладбище. У вас нет недорогого местечка на кладбище про запас, сеньор Феррера? Я бы оплатил авансом.

– Я не страховой агент, - сказал Феррера. - Между прочим, ты мог бы быть со мной повежливее. И оставь свои не слишком умные шутки, потому что я хочу предложить тебе работу.

– Какую?

Не могу сказать, что я подпрыгнул от радости. Потому что мне часто предлагали работу. Узнав о том, что я - безработный и еще не гражданин Испании, мне предлагали работу. Разумеется, без официального оформления. Это хороший способ сэкономить деньги - нанять парня-иностранца за треть цены и заставить его пахать, как Папу Карло - строителем, или сезонным рабочим на винограднике, или мыть посуду и убираться в баре. Меня это не интересовало.

– Ты был когда-нибудь в Парке Чудес?

– Да.

– Я -менеджер. Я работаю в этом парке и могу предложить тебе там неплохую работу.

– Господин Феррера, - я говорил очень серьезно. - Я иностранец, но через некоторое время надеюсь стать гражданином Испании. Я не хочу иметь неприятности с административным отделом по делам иностранных граждан. Поэтому меня может устроить только официальная работа, совершенно законно оформленное рабочее место.

– Ты и так скоро будешь иметь неприятности с административным отделом, - проворчал Феррера. - Если бы ты тренькал на гитаре или рисовал углем портреты, это бы еще куда ни шло. Но твой убойный номер с бандерильями - это маленький вулкан, на котором ты сидишь голой задницей. Он слишком заметен. Я уже слышал о тебе от половины Барселоны, Мигель, в том числе от нескольких полицейских. Счастье твое, что эти полицейские - твои тайные поклонники. Они в восторге от твоего номера и закрывают глаза на то, что ты работаешь нелегально. Но когда-нибудь ты напорешься на какого-нибудь принципиального осла. И, как минимум, останешься без этой работы. А как максимум…

– Я уже напарывался, - сказал я.

– Фернандес? Каброн Фернандес?

– Да.

– Понятно… - Феррера провел пальцем по своим тонким усикам, словно проверяя, не изменили ли они свою идеальную форму. - Ты уже понял, Мигель? Я слышал о тебе. И специально нашел тебя. Нашел, чтобы предложить тебе работу. Ты будешь работать у нас, в Парке Чудес. Жонглером. И будешь показывать свой номер с бандерильями.

– Я буду оформлен официально?

– У нас работает много иностранцев, Мигель. И все, кто выступает с какими-либо номерами, работают на совершенно законных основаниях. И если бы хоть один из них работал нелегально, я бы давно вылетел со своего места и ходил бы сейчас не в брюках от Verri, а в дырявых грязных джинсах - как ты.

– Я куплю себе такие же. - Я посмотрел на брюки Габриэля с обожанием. - С первой получки.

– Твоей первой получки на такие не хватит. - Феррера смахнул с атласной ткани несуществующую пылинку. - Это эксклюзив. Но одеться более или менее по-человечески ты сможешь. Я подскажу тебе, где.

– Но… - Я колебался. - Парк Чудес довольно далеко от Барселоны - сотня с лишним километров. Мне неудобно будет ездить каждый день туда на поезде. И дорого.

– Ты снимаешь здесь квартиру?

– Да.

– Снимешь квартиру там. В ближайшем городке, в Ремьендо[Название города вымышлено автором.]. Там живет большинство наших сотрудников. Мы поможем подобрать тебе недорогую квартирку.

– Секундочку… Дайте подумать…

Я все еще сомневался, глупец, и причина была проста. Я не хотел уезжать из Барселоны, потому что все еще надеялся встретить здесь девушку. Мою девчонку, которая сбежала от меня. Искать ее здесь, в огромнейшем городе, было все равно что искать иголку в стоге сена. Но я еще недостаточно выздоровел, и поиски эти были одним из симптомов моей болезни. Психического расстройства под названием любовь.

– Извини, я чего-то не понимаю… - Феррера наконец-то допил свой виски. - Ваша светлость хочет жить только в Барселоне? Вашему сиятельству катастрофически будет недоставать рева машин за окнами? И ваше высочество не сможет заснуть спокойно, если хотя бы раз в день не посетит комплекс Гауди и не положит цветы к памятнику Колумбу? Конечно, этот вопрос можно уладить. Я думаю, руководство нашей компании сможет присылать каждый день «Роллс-Ройс» к подъезду вашего дворца. Чего не сделаешь, чтобы заполучить такого выдающегося жонглера…

– Извините, я - осел, - быстро сказал я. - Я согласен. Я перееду из Барселоны, ничего страшного.

Я решился. Просто в голову мне пришла новая мысль - не менее бредовая, впрочем, чем все предшествующие. Я подумал о том, что в Парке Чудес я смогу встретить свою девушку с большей вероятностью, чем в распухшей от перенаселенности Барселоне. Парк Чудес посещает огромное количество испанцев, они едут туда со всей страны. Правда, это в основном дети и их родители. Но почему бы моей девушке не съездить в Парк Чудес хотя бы раз в год? Это вполне вероятно, особенно если она живет где-то в этой части Испании.

– Я согласен, - сказал я.

– О боже мой! - Габриэль Феррера воздел руки к небесам. - Невероятно! Он согласен! Надо устроить грандиозный банкет по этому поводу! И карнавальное шествие с голыми девочками!

– Когда можно к вам подъехать? - Я боялся ляпнуть лишнее слово, чтобы не спугнуть этого изумительного Габриэля Ферреру. Я уже готов был молиться на него и клял себя за тупость и капризность.

– Сейчас. Сейчас и поедем.

– Но у меня скутер… У вас, наверное, хорошая машина, сеньор Феррера. Я не угонюсь за вами на своем «ослике», сеньор Феррера.

– За моей машиной не угонится и самолет. - Феррера гордо выдохнул дым тонкой струйкой в потолок. - Поехали. Твой скутер кинем ко мне в багажник.

– Скутер? В багажник? - Я был слегка потрясен. Что же это за машина такая, в багажнике которой может уместиться мотороллер?

– Пойдем. Увидишь.

Габриэль Феррера кинул деньги на блюдечко, на котором лежала бумажка со счетом, и мы отчалили.

Потом уже, когда мы пилили с крейсерской скоростью по автостраде в машине Ферреры, оказавшейся огромных размеров джипом, я спросил его:

– Кто вы, господин Феррера? Почему вы так добры ко мне? Кто вас послал ко мне? Небеса?

– Ага. Лично святые Петр и Павел. Выписали мне командировку. - Феррера повернулся ко мне. - Слушай, Мигель, ты ведь живешь здесь уже достаточно давно. Какого ты мнения об испанцах?

– Очень хорошего. Испанцы - замечательные люди.

– Так вот, я - типичный испанец. Честно говоря, мне позвонил твой дядюшка Энрико, которого, я думаю, ты считаешь занудным старикашкой. Он очень обеспокоен твоим поведением, Мигель. А ведешь ты себя, как идиот. Ты мечтаешь об испанском гражданстве, а сам делаешь все, чтобы это гражданство не получить. Ты работаешь нелегально и при этом нагло светишься в самом центре Барселоны. У тебя уже были неприятности с полицией. К тому же ты - русский! Ты знаешь, какая репутация здесь у русских? Я не знал, что ты - русский. Энрико не сказал мне. Я думал, ты португалец. У Гомесов много родственников в Португалии.

– Я не русский, - упрямо сказал я. - Я - испанец.

– Какой ты испанец?! - Феррера хлопнул ладонью по рулю. - Ты даже не представляешь, какой ты русский! Только со стороны это можно понять. Я, кстати, не говорю, что это плохо, Я люблю вас, русских. Я читал Чехова, и у меня есть пара русских друзей - это замечательные люди, потрясающие интеллектуалы. Но дело совсем не в этом. Кем бы ты ни был, свои шансы на получение гражданства ты значительно подпортил. И если бы не твои занудные дядюшки-католики и не твой братец Эмилио, человек с большими связями, тебе давно могли бы предложить покинуть эту страну.

– Извините… - Уши мои горели от стыда. Что бы еще сказал Феррера, если бы узнал о моей дикой выходке со вторжением в дом тех двух быков? - Дяде Энрико я обязательно позвоню, поблагодарю его. Я съезжу к нему в гости. Он любит меня, я знаю…

– Энрико ничего не говори. - Феррера усмехнулся. - Он не хотел, чтобы ты знал, что он просил помочь тебе. Видишь ли, он мечтает, чтобы ты занялся какой-нибудь приличной работой. Но поскольку ты ни на что больше не способен, кроме как метать свои кастаньеты, он, скрепя сердце, согласен и на это. Только негласно. Не выдавай меня, Мигель, когда навестишь своего дядюшку. И навести его обязательно.

– Спасибо вам большое, господин Феррера! Не знаю даже, как вас отблагодарить…

– Себя благодари. Если бы не был таким потрясающим жонглером, я бы мог пристроить тебя только разве что подметать дорогу. Посмотрел я на тебя сегодня и чуть не подавился креветкой. И от души выругал Энрико: не мог, старый зануда, позвонить мне раньше! Видите ли, считает он работу жонглера неприличной… Ты давно работал бы у меня. Только не думай, что тебя будут на руках носить. Работать придется много и дисциплинированно. Никто там твои выходки терпеть не будет. И научись говорить вежливо с достойными людьми! С твоей манерой разговора тебе только с панками общаться…

Он говорил и говорил, а я кивал головой и почти ничего не понимал. Душа моя пела. В этот момент я любил всех людей на свете.

И больше всех я любил Габриэля Ферреру. Я клялся себе, что с первой зарплаты я куплю бутылку «Королевского салюта» и подарю ее этому потрясающему человеку.

Что, кстати, я и сделал. Когда я стучался в кабинет к господину Феррере с подарочным набором виски, сердце мое бешено стучало. Я боялся, что Феррера скинет меня с лестницы вместе с моим виски, что вполне было ему по силам. Мужик он был мощный. Как оказалось, раньше он был акробатом, но неудачно сломал руку лет пятнадцать назад, в результате чего перешел к карьере менеджера.

– Привет, - сказал Феррера. Он сидел за столом и заполнял какие-то бумаги. На носу его были очки стоимостью в три моих месячных зарплаты. - Тебе чего?

– Вот… - пробормотал я, ставя свой Chivas Regal на стол. - Это вам; господин Феррера. Да.

– Взятка, - констатировал Феррера, поправив очки пальцем. - Вы знаете, сеньор Гомес, что я обычно делаю, когда мне дают взятку в виде бутылки виски «Королевский салют», выдержка двадцать один год, стоимость бутылки двести сорок долларов?

– Нет. - Я соображал, как побыстрее унести ноги.

– У меня есть специальная тактика действий в подобных случаях. - Феррера постучал карандашом по столу. - Очень эффективная тактика, смею заметить. Подойдите вон к той стене, Гомес.

Я подошел.

– Видите декоративную панель? Коричневую?

– Да.

– Нажмите на нее, Гомес! - произнес Феррера голосом инквизитора.

Я нажал на эту квадратную хреновину. Я был уверен, что меня тут же убьет током или на голову мне упадет тяжелое и острое лезвие гильотины. Я даже невольно зажмурился.

Заиграла хрустальная музыка, и небольшой кусок стены отъехал в сторону, открыв зеркальный бар.

– Стаканы для виски видишь, Гомес?

– Да.

– Бери парочку и дуй сюда. Лед в холодильнике. И дверь запри. Не хочу, чтобы видели, как я пьянствую на работе.

Ох уж эти испанцы…

3

Вот так- то я и попал на работу. В замечательное место, которое чуть не стало моей могилой. В Парк Чудес.

Я мог бы рассказать вам о Парке Чудес. Мог бы рассказать о каждом укромном уголке этого огромного Парка, потому что я знаю здесь каждый уголок. Я очень люблю это место. И не только потому, что это место отдыха и наслаждения жизнью, место, где ты можешь расслабиться и позабыть о своих бедах и где никто не будет вымогать у тебя деньги и не плюнет тебе в лицо.

Прежде всего, я люблю это место потому, что знаю людей, которые это место создали. Нельзя было просто так придумать, и распланировать, и нарисовать в чертежах все эти дорожки, и причудливые здания, и безумные аттракционы, и построить их, и просто получать деньги от этого предприятия по производству развлечений. Нет. Тогда это было бы огромным трупом, валяющимся на десятках гектаров бесплодной земли - гигантским трупом парка, холодным, мрачным и уж никак не веселым.

Любовь - вот что было вложено в Парк всеми людьми, которые создали его. Любовь, и немножко сумасшедшинки, и не утраченное взрослыми людьми детское восприятие мира.

Пожалуй, я не буду вам подробно рассказывать о Парке, описывать его устройство. Потому что это будет просто рекламой, а я не вправе превращать свою исповедь в рекламный ролик. Я не умею это делать, да и не хочу. Просто приезжайте сюда сами, и вы увидите все своими глазами. Ей-богу, стоит это сделать хоть один раз в жизни - особенно если у вас есть дети.

Парк Чудес - это царство детей. Причем довольно больших детей - от десяти до двадцати лет. Детей в том возрасте, когда сексуальное чувство уже пробуждается, и в том, когда оно становится уже довольно сильным, и даже чересчур сильным, но еще нельзя, не разрешено откусить от запретного плода, но уже так хочется, и желание лезет через край, грозя разнести все на кусочки. Я вижу это в глазах подростков Парка Чудес. Иногда они достают меня, эти неугомонные мальчишки, у которых темные усики пробиваются над верхней губой, и девчонки, вполне уже развившиеся, с грудью, и с круглой попкой, и со всем, что полагается девчонкам, чтобы сводить с ума одноклассников. Они достают меня своим грачиным ором и бешеной, нерастраченной энергией. Гораздо проще иметь дело с влюбленными парочками - теми, что чуть постарше. Молодожены и просто любовники - эти уже немного ленивы, они уже получили то, что хотели, они знают, что в любой момент могут получить это снова и столько, сколько захочется, и в то же время они еще не надоели друг другу. Они томны и нежны, эти парочки, они ходят, взявшись за руки, и в соприкосновениях их звучит: «Милый, я хочу тебя»…

Здесь очень много взрослых и даже пожилых. Причем если дети в основном испанские, то вот пенсионеры-то - со всех концов света. Спросите меня: как выглядят пожилые парочки в Парке Чудес? И я скажу вам - выглядят они замечательно! Сексуальная энергия, составляющая ауру Парка Чудес, заряжает их, подпитывает их, хотя они, может быть, сами этого не сознают, и заставляет сердца их биться быстрее. И вот уже совсем не по-стариковски блестят глаза, и упругой становится походка, и радостно сияют фарфоровые зубы, и седые головы с аккуратно уложенными прическами вертятся из стороны в сторону - что бы такого еще увидеть?

А увидеть здесь есть что. Честно говоря, здесь даже слишком много всего. Он просто идет по дорожке, и ест мороженое, и читает большие щиты с надписями на всех языках мира, где разъяснено, куда пройти, чтобы свалиться в воду с высоты двадцати метров на надувном плоту или прокатиться вверх тормашками на грохочущей вагонетке. Но в сущности, ничего читать не надо, потому что вы все равно не успеете попасть на все аттракционы. Расслабьтесь, подчинитесь Парку Чудес, и он проглотит вас. Проглотит, чтобы утопить в волне удовольствия. И если вы не получите удовольствия от этого, то вы просто фригидны…

4

Bay!!! И это я такое написал?! Да, пожалуй, надо все-таки подкинуть эти листочки в наш рекламный отдел. Может быть, выпишут мне премию песет этак тысяч в пятьдесят? А лучше в сто. Хотя вряд ли… Сексуальная энергия, грудки, попки и все такое… Цензура зарубит. Нет, скажут, у нас ничего такого. У нас все прилично, скажут. Хотя поймут, конечно, и внутренне со мной согласятся. А может быть, какая-нибудь симпатичная девчонка из рекламного отдела даже подойдет ко мне и скажет тихонечко: «Мигель… Слушай, у тебя там есть интересные мысли. Мы могли бы их обсудить в подходящей обстановке»…

Размечтался.

Так уж я устроен. Все на свете я вижу сквозь призму желания и любви. Она преломляет истинный свет, моя призма, раскладывает ясный и холодный цвет на сотни цветов и оттенков, превращает его в яркую радугу. Но такой уж я человек.

Не говорите мне, что я - сексуальный маньяк. Вовсе нет. Я просто романтик. Неисправимый романтик.

Не говорите мне, что я - здоровый жизнерадостный идиот. Мне приходилось десятки раз сталкиваться с людьми, которые считали себя холодными интеллектуалами, слугами разума. Они смотрели на меня свысока, потому что я выучил наизусть меньше книг, чем они. Они были уверены, что знают в этом мире все, что способны подвергнуть анализу и переварить в своих рафинированных мозгах любую загадку, заданную нам бытием.

Все они были несчастливы, эти люди. Ибо единственным выводом их теоретических изысканий было то, что мир плох, что мир несовершенен, грязен и жесток, и переделать его к лучшему нет никакой возможности. Эти люди были непрактичными и с трудом справлялись с жизнью без посторонней помощи, даже если были богаты. Часто они были больны. И в любом случае они не получали удовольствия от жизни. Они были фригидны.

Я и так знаю, что мир жесток. Меня достаточно били в этой жизни и не раз пытались убить. Но я выжил и даже улыбаюсь. Я не верю в то, что мир нельзя переделать. Потому что, когда я создаю радугу в небе из своих разноцветных шариков, когда я вытаскиваю конфетку из уха у загрустившего карапуза и заставляю его смеяться, когда я тихо шепчу в нежное девичье ушко: «Guapa, te amo» [Красавица, я тебя люблю {исп.).], и щеки девушки вспыхивают смущенным румянцем, я переделываю этот мир. Я переделываю его лично для себя, леплю для собственного пользования - таким, каким я хочу его видеть. Улыбчивым и нежным, как раннее утро.

5

Опять лирическое отступление. Все, хватит. Я обещал рассказывать вам все по порядку, а сам сбиваюсь, отступаю от хода событий на каждой странице. Виноват. Постараюсь исправиться.

Итак, я стал работать в Парке Чудес. Парк Чудес - это место, где представлены самые разные уголки земли. Например, кусочек парка под названием «Восток»: здесь играет китайская музыка, стоят здания с квадратными черепичными крышами, висят надписи с замысловатыми иероглифами, и статуи драконов таращатся на вас выпученными зелеными глазами. А еще здесь есть замечательный китайский цирк, где танцует девочка по имени Ань Цзян. Я зову ее Анюткой. Но это уже моя личная достопримечательность…

А вот - «Канзас», широкая улица с двухэтажными деревянными домами, мощенная булыжником. Здесь ходят ковбои в шляпах, в кожаных штанах с бахромой, со шпорами на узконосых сапогах и с ногами такими кривыми, словно полжизни просидели верхом на бочке. Конечно, кабак здесь называется «Saloon», там танцуют канкан и играют музыку кантри. Здесь есть даже большой эшафот с виселицей и туловищем, только без головы. И вы можете забраться по лестнице на этот эшафот, подойти сзади к этому туловищу и просунуть голову в петлю. И скорчить жуткую рожу, и высунуть язык до пояса, старательно изображая повешенного. И ваши друзья будут хохотать и фотографировать вас на память. Только мне почему-то не нравится эта шутка. Я ни разу не совал голову в эту петлю - не хочу искушать судьбу.

А еще есть «Джунгли» и «Античный Рим». Может быть, я расскажу о них потом, если время останется.

Сам я работаю в той части Парка Чудес, которая называется «Мексика». Потому что должность у меня такая - изображать тореадора. А тореадоров не бывает ни в джунглях, ни в Китае. Их не было даже в античном Риме. Гладиаторы - были. А тореадоров - не было.

А вот в Мексике есть коррида, да еще какая! Я видел по видеомагнитофону, специально интересовался. Конечно, истинные испанцы заявляют, что коррида в Мексике второсортная, как и все в Латинской Америке. Но на то они и испанцы - завоевали половину Америки, навели там свои порядки, а теперь говорят: «Это - не наше». Я претензий не имею, поскольку и сам не настоящий испанец. Я - semiruso [Наполовину русский (исп.).].

Зато я выгляжу почти как настоящий матадор. Мой старый, зеленый, местами протертый до дыр камзол я, конечно, не выкинул. Я сделал его экспонатом своего личного музея, потому что его недолго, пусть полчаса, но все же носила моя девушка. Еще в этом музее были ее трусики, которые она оставила мне на память. Они лежали в кармане этого камзола, а камзол висел в моем шкафу. Собственно говоря, шкаф и был моим музеем - с двумя экспонатами.

А мне сшили все новое, Выглядел я теперь что надо! Может быть, вы не разбираетесь в этом. Какая вам разница, как я одет? Тореадор как тореадор. Короткий жакет, едва достающий до талии. Он темно-зеленый и расшит золотом так, что при ярком солнце смотреть на него больно. Золотые рукава, золотые огромные эполеты на плечах. Широкий атласный синий пояс. Короткие обтягивающие бриджи - чуть ниже колена, тоже все в золотой вышивке и с золотыми (или почти золотыми) пуговицами. Розовые чулки и мягкие черные туфли без каблуков, но с пряжками.

Ничего себе, - скажете вы. Это уже не мужик, это что-то невероятное! Украсил себя, как петух, и счастлив!

И тут вы, конечно, будете абсолютно не правы. Потому что это не я придумал такой костюм. В такой одежде тореадоры выступают уже несколько столетий. Это традиция. Красивая традиция, смею вас заверить. Конечно, начинающий бандерильеро может бегать по арене в джинсах или белых штанах. Но настоящий матадор, выходящий на фаэну, не может позволить себе такого. Костюм его стоит целое состояние, но он обязан его сшить. Иначе какой же это матадор?

Чего это я расхвастался? Можно подумать, я - настоящий тореадор… Я и на корриде-то был раз десять в своей жизни - в качестве зрителя, разумеется. Причем в первый раз меня здорово тошнило, особенно когда бык поднял на рога незадачливого тореро. Я уже рассказывал вам об этом. Я даже не досидел до конца этой первой своей корриды. Я два дня есть не мог, когда вспоминал бурую кровь на желтой утоптанной земле арены - кровь бычью и человеческую. Я думал, что никогда больше не пойду на это отвратительное зрелище, придуманное садистами-испанцами. А через две недели купил себе билет - на воскресенье. На корриду…

Предмет моей гордости - то, что эту одежду сшил мне портной, который шьет костюмы для настоящих торерос. Семья его занимается этим испокон веков. Разумеется, шьют такие костюмы только мужчины. И Леону Рамиресу, который сшил костюм мне, было далеко за семьдесят.

Габриэль Феррера лично позвонил ему в моем присутствии,

– Привет!!! - заорал он в трубку так, как будто провода были лишними и он намеревался докричаться до соседнего города лишь посредством своего мощного голоса. - Дядя Леон, это я, Габриэль! Да!!! Сын Диего Фер-реры! Да!!! Почему я бросил тебя?! Никто тебя не бросал! Да! Я заезжал к тебе два месяца назад, между прочим! Ты забыл уже? Сегодня! Сегодня приеду! Жди! Hasta la vista! [До встречи! (исп.).]

Я слегка оглох.

– Он глухой абсолютно, - сообщил мне Феррера, запихивая мобильный телефон в карман. - Ни черта не слышит старичок Рамирес. Но шьет как бог. Сейчас я тебя с ним познакомлю.

Портной жил в Таррагоне, поблизости. Но добирались мы к нему долго, потому что Феррера битый час рыскал по bodegas [Винным погребкам (исп.).], разыскивая какой-то особый, одному ему известный местный сорт вина. «Для дяди Леона, - говорил он с нежностью, - ему будет приятно». Наконец искомое было найдено, и мы могли без позора войти в дом старичка Рамиреса.

Не таким уж он старым оказался, этот Леон. Со слухом у него действительно было туговато, но выглядел он вполне бодро. Нос его, сиреневый и великоватый в размерах даже для испанца, выдавал в нем изрядного любителя вина. Руки у него были огромные, и кожа на пальцах задубела от десятков лет работы с иглой.

– Габриэль, - сказал он после необходимой порции объятий и хлопания по плечам. - Что привело тебя к старому Леону? Хочешь узнать, кто сейчас лучший из торерос в Барселоне? Или посоветоваться насчет своего племянника Хосе?…

– Вот этот мучачо, - Феррера подтолкнул меня в спину. - Ему нужно сшить костюм тореадора. И побыстрее, если можно. Ему нужно для работы. Парк Чудес все оплатит.

– Мигель, - сказал я и протянул руку для рукопожатия. - Добрый день, господин Рамирес.

Я чувствовал себя очень смущенно. Я впервые здоровался за руку с настоящим портным, который шьет одежду для настоящих тореадоров. Для лучших тореадоров.

– Но он же - не тореро! - Рамирес смотрел на меня с недоумением. - Я по глазам вижу, что он - не тореро! Извините, Мигель, к тому же мне кажется, что вы - иностранец. Я не шью костюмы тем, кто не тореро. И тем более я не шью костюмы для того, чтобы их вывозили из страны в качестве сувениров. Это нарушило бы репутацию моей фамилии. А деньги… Они не имеют для меня значения. Извините. Вы ведь - не тореро, Мигель?

– Я - не тореро, - уныло сказал я. - Я не могу убивать быков. У меня не получается - даже тогда, когда это нужно.

– Он Гомес, - Феррера хлопнул меня по спине. - Он самый настоящий Гомес, племянник Энрико Гомеса. Костюм твой никуда не уедет, дядя Леон, он останется в Испании, я об этом позабочусь. А что касается профессии этого мучачо… Он покажет тебе. Ты пока лжешь ему, Мигель?

– Конечно… - Я понемногу приходил в себя. - Только не здесь. Здесь я расколочу все. Нужно выйти во двор.

В самом деле, небольшой домик Рамиреса был настолько набит всяким хламом, что жонглировать здесь можно было только разве что под столом. Это был настоящий музей. Куда там моему музею из двух экспонатов… Чего здесь только не было, и все - посвященное корриде. Стены были увешаны самыми разнообразными предметами: три пары огромных бычьих рогов, красные мулеты и тяжелые расшитые плащи тореадоров с неотстирывающимися коричневыми пятнами крови.

Шпаги, вымпелы и флажки. Чеканки из желтой меди. И фотографии, бесконечные фотографии - цветные, и черно-белые, и какие-то совершенно уже выцветшие, светло-коричневые. На многих из этих снимков можно было узнать Леона Рамиреса - старого, и далеко не старого, и совсем молодого, но везде выделяющегося своим носом, похожим на руль парусника. Он стоял в обнимку с людьми в костюмах тореадоров. Костюмов, которые он сшил собственными руками на протяжении длинной своей жизни.

А еще в этой комнате были бандерильи. Целый пучок их стоял в вазе на полу. Конечно, они тоже были реликвиями. Но я все же набрался наглости.

Я произнес:

– Сеньор Рамирес, можно, я возьму несколько бандерилий? Штук шесть.

– Ты - бандерильеро? - Рамирес зашевелил мохнатыми бровями. - И куда же ты будешь их кидать? В стену?

– В воздух. - Феррера сам подошел, и набрал шесть пик, и дал их мне. - Сейчас увидишь, дядя Леон. Да, вот еще что - у тебя есть жакет матадора, дядя Леон?

– Есть…

– Дай.

– Зачем? - В глазах старика мелькнуло недоверие.

– Дай. Нужно.

И действительно, старикан полез в древний коричневый шкаф. Он долго возился в шкафу, согнувшись, выставив к нам тощий зад и придерживая рукой дверцу, которая норовила отвалиться. Наконец извлек что-то.

– Это, - сказал Рамирес. - Сам Asesino Carlos выступал в нем. Кажется, он подойдет по размеру.

Я не знаю, кто такой был Карлос и почему у него была прозвище Asesino - «Убийца». Но когда я надел его жакет, мне невольно захотелось подтянуться, встать на цыпочки, как это делают тореадоры, и взмахнуть плащом, и почувствовать, как рога быка рассекают напряженно сжавшийся воздух совсем рядом, в смертельно опасной близости, в родственной близости, и пот выступил на моей спине…

– Пойдемте, сеньор, - произнес я. - Я покажу вам…

Во дворике Рамиреса было тоже не очень-то много места. Но у меня даже не было мысли, что я могу уронить бандерильи или задеть ими какое-то из растений, растущих здесь в изобилии, как в джунглях. Я даже не знаю, как я работал - не чувствовал этого, не видел глаз двух моих зрителей, да и не было мне до этого дела в тот момент. Я просто жил - в тесном движущемся промежутке пространства и времени между вертящимися, острыми пиками. Я даже не стал ловить бандерилью зубами - потому что слишком много было в этом позерства, и показного геройства, и несовместимо это было с этим местом и с этими старыми выцветшими пиками, настоящими бандерильями, не раз сидевшими в холке живого быка. Еще живого…

И вдруг все кончилось. Я обнаружил, что стою и смотрю на старого Леона, а он смотрит на меня. И из глаз его текут слезы.

– Спасибо, сеньор Рамирес, - сказал я. - У вас очень хорошие бандерильи. Возьмите их обратно.

– Не надо. - Старик вытер крючковатым пальцем слезу, затерявшуюся в одной из морщин его коричневого лица. - Оставь их себе, мучачо. Конечно, ты не тореро. Но ты - el maestro real [Настоящий мастер {исп.).] в своем деле. Браво!

И он медленно захлопал в ладоши. Вот так я получил свой костюм тореадора. Настоящий костюм. Я заработал его.

6

Так я и жил теперь. В определенное время, два раза в день, начиналось представление, в котором я принимал участие. Это было мексиканское представление. И работал я теперь не под диско-музыку и даже не под фламенко. Мне подыгрывали марьячи - музыканты, под музыку которых пляшут свои танцы мексиканские обитатели ранчо. Проще говоря, скотоводы. Впрочем, играли мои марьячи вполне хорошо, ритмично. Происхождение все мои мексиканцы имели испанское, никто из них ни разу в Мексике не был и не собирался там побывать. Я уже говорил, как испанцы относятся к Латинской Америке. Кажется, единственный латинос, которого они все поголовно любят - это Че Гевара.

Я выступал пять раз в неделю. А два дня у меня были полностью свободными.

Короче говоря, ничем не занятого времени у меня теперь было хоть отбавляй. Поначалу мне даже скучновато было. Я ведь уже привык колесить на своем мотороллере с утра до вечера, останавливаться там, где есть возможность заработать хоть пару песет, и показывать свое искусство. Я привык быть свободным.

Теперь я зарабатывал побольше. Ненамного. Зато у меня была легальная работа и нелегальное, но очень весомое покровительство щеголя и ловеласа Габриэля Ферреры. Он чем-то был обязан моему дядюшке Энрико. Хотя чем он мог быть ему обязан? Феррера так же походил на правильного католика, как я - на Папу Римского.

Может быть, все дело было в симпатии Ферреры ко мне как человеку? Мне хотелось верить именно в это.

Ни о каких «левых» подработках жонглером, конечно, больше речи быть не могло. Я пробкой вылетел бы из Парка Чудес. А потом и из Испании.

Мне было скучновато. Я быстро исследовал все близлежащие бары, я познакомился со многими людьми, но друзей себе, конечно, не нашел. Я редко нахожу себе друзей.

А потом я подружился с Анюткой.

Ей трудно давался испанский язык. Я могу ее понять. Я, например, по-китайски и двух предложений не выучил, хотя Анютка повторяла мне их сто раз. Слишком большая разница между восточными и европейскими языками. Другая цивилизация, другой мир.

Я слонялся без дела в перерыве между двумя выступлениями. Мне уже надоело ходить по Парку и смотреть на отдыхающий народ, слушать ребячий гвалт. И в этот момент я шел по зоне, закрытой для туристов. Здесь, между прочим, не менее интересно.

В этот день наиболее интересным местом показалась мне небольшая травянистая лужайка. На этой лужайке находилась девушка. Она выполняла какие-то упражнения. Двигалась она плавно, ноги ее в просторных сатиновых шароварах мягко ставили ступни на траву, руки совершали медленные пассы, разглаживая невидимую воздушную ткань. Движение ее не прекращалось ни на секунду, одна поза перетекала в другую, как меняют свою форму облака в небе - естественно и грациозно.

Это было очень красиво. И это показалось мне совсем нетрудным. Я тоже захотел так сделать.

Я не стал спрашивать разрешения. Я просто встал неподалеку, шагах в десяти, и стал двигаться вместе с ней.

Это оказалось дьявольски тяжелым занятием. Через две минуты мои постоянно полусогнутые ноги запросили о пощаде. Я уж не говорю о том, что я не успевал повторить движения за девушкой. Хуже было другое: то, что казалось таким легким и естественным со стороны, было совершенно невыполнимо. Невозможно удержать равновесие на согнутой левой ноге в то время, как правая нога идет назад и влево, и вот уже даже пяткой невообразимо вперед, и туловище перекручивается, а законы тяготения ласково зовут тебя плюхнуться на шелковистую травку и плюнуть на все к чертовой бабушке.

Что я и сделал.

– Слушай, как это у тебя получается? - спросил я, глядя снизу вверх на девушку. - Это кунг-фу, да?

– Что? - девушка вдруг обратила внимание на то, что я существую на свете и лежу рядом на траве. Она даже остановила свое движение. - Здравствуйте. Что вы сказали, сеньор?

– Я не сеньор. - Я встал в полный рост. Девушка была ниже меня на полторы головы. Она была маленькой и изящной, как куколка. И она была китаянкой. - Меня зовут Мигель. Я говорю: это - кунг-фу? То, что ты сейчас делала?

– Гун-фу - это неправильный название. - Она мило улыбалась. - Гун-фу - это значит просто «мастерство». Или «старание». Так называют европейцы. Китайцы называют «у-шу». Это значит «боевое искусство». Это правильный название.

– Какое же это боевое искусство? - изумился я. - Боевое - это, например, карате или айкидо. Вот, к примеру, Стивен Сигал - он любому голову открутит. Это - боевое! А у тебя - просто танец какой-то. Хотя и красиво, правда.

– Это - тао. - Она откинула со лба челку. - Это такой порядок… Ну, порядок упражнений…

– Комплекс, - подсказал я.

– Да, комплекс. Есть такой Цай Мэнь - Школа Змеи. Там много разных тао. Я учу эти ком… комплекс. Тао. Надо долго делать тао. Потому что тао сначала шепчет, потом негромко говорит и очень нескоро начинает разъяснять тайну. Человек делает тао, а тао делает человека. И когда я все знаю, никто не может на меня нападать. Потому что я могу делать боевое искусство. И я буду бить его морду. Может быть, совсем.

– Не верю, - заявил я самоуверенно. - Мне, например, ты не сможешь набить морду. Тем более совсем. Потому что ты маленькая симпатичная девушка, и я сильнее тебя. Тао здесь не поможет, природа возьмет свое.

– Сила - это мало. Сила - только внешнее. Сила - это совсем не искусство. Искусство - тут, внутри. Здесь, и здесь, и здесь. - Она показала пальчиком на свой лоб, а потом на сердце, а потом на живот. - Надо учить искусство, чтобы правильно распределять свою ци. Тогда большая сила не нужна. Слабый преодолеет сильного, а мягкий - жесткого…

– Давай подеремся, - вдруг ляпнул я. - Не в самом деле, конечно, - так, понарошку. Мне просто не верится, что такая девчушка, как ты, может побить меня. Это только в кино так бывает. На самом деле сразу станет ясно, кто чего стоит.

– Кино - глупое. Там специально все придумано. Я видела много кино. Смеялась. -Девочка стояла, водила нерешительно носком серой своей тапочки по траве. - Вы хотите попробовать со мной спарринг? Я не знаю… Другие могут увидеть, и это будет нехорошо. Они будут думать, что я хотела вас избить. Совсем. Меня будут выгонять. Вы такой хороший жонглер… Плохо, что вы будете ходить с синими глазами.

– Никто не будет тебя выгонять. - Я уже пританцовывал от нетерпения. - Здесь тебе не Китай. Мы - свободные личности. Хотим - морду друг другу бьем, хотим - вино пьем. Ты не бойся, я по-настоящему бить не буду. Я буду медленно бить, а ты мне какой-нибудь приемчик покажешь…

– Вы можете быстро бить, - проговорила она, лукаво опустив глаза. - Бить руками и ногами. Вы хороший жонглер, господин Мигель. Вы должны уметь делать это быстро…

Начал я все же потихонечку. Не дай бог, кто-нибудь увидит со стороны - решит, что я напал на бедную девчушку. На спарринг это походило мало, потому что из одного меня можно было сделать полторы таких куколки, как эта девочка. У нас были разные весовые категории.

Я начинал медленно. Я встал в стойку - среднюю между боксерской и каратистской, как нас учили в армии. У нас это называлось «боевое самбо». И, пританцовывая, свободно помахивая кулачищами и покачивая головой, пошел в атаку.

Я контролировал все пространство. Я чувствовал себя достаточно уверенно. Я участвовал в драках десятки раз, и побеждали меня гораздо реже, чем побеждал я. И то оказывался я в нокауте только в тех случаях, когда противников было двое-трое - как минимум.

Первый мой удар был медленным. Не удар - скорее имитация удара. Так только, дотронуться ногой до плеча девушки. «Обозначить удар» - вот как это называется в спортивной терминологии.

Имеются в виду синяки под глазами.

Но я не дотронулся до нее. Она даже не пыталась парировать мое движение, не поставила блок, просто скользнула в сторону. Она как бы говорила: «Ну что же вы, господин жонглер? Почему вы двигаетесь, как черепаха?»

Я разгонялся постепенно. Бил ногами все быстрее и быстрее, перешел от медленных боковых закруток к прямолинейным и тупым майя-гери, но так ни разу и не дотянулся до нее.

– Стоп! - Я остановился и вытер пот со лба. Я тяжело дышал. - Подожди… Так нечестно! Ты обещала подраться со мной, а сама бегаешь от меня! Если твое искусство состоит лишь в уклонении от ударов, так и скажи. И не говори тогда, что ты можешь побить меня. Совсем, как ты изволила выразиться. Но если ты способна нанести хоть один удар, то сделай это!

– Хорошо. - Девушка чуть заметно поклонилась мне. - Я просто хотела показать вам, чтобы вы били быстрее, что вы не должны бояться сделать мне вред. И… - она замялась. - Извините… Вы совсем не умеете работать ногами. Это делается совсем по-другому. Вы можете делать что-нибудь вашими руками?

– Умею… - пробормотал я и даже слегка порозовел. - Кое-что умею.

Наверное, она не очень понимала, какой смысл могла иметь ее фраза на любом из европейских языков.

– Тогда лучше руками… Делайте это руками.

Не думайте, что я рассвирепел и бросился на нее, как бык на красную тряпку. Совсем наоборот. У меня хорошее самообладание, я становлюсь хладнокровным в минуты опасности. Конечно, эта изящная китаянка не была для меня опасной. Но я представил, что она - настоящий противник, убийца, намеревающийся вырвать мне глотку. Я представил, что поставил на кон свою жизнь.

В последнюю долю секунды я понял, что переборщил. Что серия ударов, которую я зачал в себе, и выносил, и выплеснул на это красивое личико, способна изуродовать девчонку. Что если пройдет хоть один удар, то моя китаянка получит сотрясение мозга - в лучшем случае.

На этот раз она не отступила. Я видел ее лицо, спокойное и сосредоточенное, на расстоянии вытянутой руки, я мог бы дотянуться до него, если бы она позволила.

Я выполнил серию из пяти ударов - отработанную и безотказную. Четыре удара обычных, в разные части тела. И один последний - локтем правой руки - в лицо. Она не могла знать эту серию, это была чисто российская комбинация. Спецназовская. Но она поставила четкий блок руками на каждый из первых моих четырех ударов. И пока рука моя двигалась, рассекала космос, чтобы нанести окончательный, пятый удар, она сделала нечто такое, чего я никогда не видел.

Она опередила меня. Присела почти до земли, а потом выпрямилась, как пружина, и толкнула ладошками меня в грудь. Обе мои ноги одновременно оторвались от земли. Я взлетел в воздух и приземлился на задницу метрах в трех от девушки.

Хуже всего было то, что я не мог сделать вдох. Толчок ее, не такой уж, казалось бы, и сильный, пришелся в какую-то точку, которая перекрыла мое дыхание. Совсем.

Очнулся я от боли в мочке уха. Очнулся и обнаружил, что девушка сидит рядом со мной на корточках и трет мое ухо кончиками пальцев.Я взвыл от боли.

– Тихо, - сказала она и приложила пальчик к губам. - Не надо, чтобы все слышали, как вы кричите. И надо боль, чтобы вы жили. Это сейчас пройдет.

Действительно, боль уходила. Я так и лежал на траве. Повернулся на бок и взял ее за руку, дотронулся пальцами до ее щеки. Кожа ее была изумительно нежной.

– Как тебя зовут?

– Ань Цзян. - Она положила свою руку поверх моей. - Вам стало лучше?

– Мне очень хорошо… - Я закрыл глаза и гладил ее по лицу. - Я буду звать тебя Анюткой. Хорошо? Это имя такое русское - Анютка.

– Хорошо. Только Ань - не имя, это apellido [Фамилия (исп.).]. А имя - это Цзян.

– Неважно. - Я с кряхтением сел на траву. - Слушай, Анютка, ты можешь научить меня так драться? Так же, как ты.

– Это может быть… - Она опомнилась, порозовела, срочно высвободила свою руку из моих пальцев. - Если вы будете заниматься каждый день.

– И сколько это займет?

– Немного. - Она задумалась. Считала что-то в уме. - Десять лет. Но если научиться не очень хорошо, то меньше. Лет пять.

– Замечательно.

Я счастливо улыбнулся. Впереди у меня была целая вечность.

7

Не подумайте, что я влюбился в Ань Цзян. Вовсе нет. Мне было хорошо с этой девушкой. Сперва мы просто встречались с ней, и она давала мне уроки, и вежливо прощалась со мной, когда мне нужно было бежать на представление. Потом я пригласил ее в ресторан, и мы болтали с ней обо всем на свете, и мы перешли с ней на «ты». А скоро мы стали настоящими друзьями. Она бегала за мной хвостиком, и порою я прилагал большие усилия, чтобы остаться наедине. Она смотрела на меня своими милыми восточными глазами, она кротко улыбалась, и я чувствовал себя полной свиньей, потому что вчера сбежал от нее, чтобы в одиночестве надраться в баре и проснуться утром в пятиспальной кровати у какой-то местной красотки, имени которой я не помню - то ли Дикая Роза, то ли Просто Мария. Ань Цзян учила меня древнему искусству у-шу, а я взамен пытался давать ей уроки испанского. Мы дурачились с ней, у нас были какие-то свои приколы, которых никто, кроме нас, не понимал. Мы расставались с ней поздно ночью. Мы целовались с ней. У нас было с ней все. Не было только одного - общей постели.

Потому что Ань Цзян была девочкой.

Я выяснил это довольно скоро - в тот вечер, когда пригласил ее в ресторан.

Я вспоминаю, как все это начиналось. Мы занимались с ней на той самой лужайке. Каждый день. Она была очень терпелива, моя маленькая китайская девушка. Довольно трудное занятие - учить у-шу здоровенного дылду, которому под тридцать лет, который в жизни своей служил в армии, и дрался, и изучал боевое самбо, и убивал людей из автомата. Потому что его приходится не учить, а переучивать. У меня были свои стереотипы, крепко вбитые в покалеченную голову. Я всегда хотел побеждать, я верил в превосходство физической силы, почти всегда был агрессивен.

Я помню, как Цзян стояла, как рисовала передо мной фигуры в воздухе своими изящными ладошками, как говорила мне:

– …Из у-цзи [Беспредельная пустота (кит.).] самообразовалась Вселенная. Она проявляется в состоянии Великого предела. Есть инь и есть ян. Внешняя сила груба, в ней нет взаимодействия двух сторон. В ней есть подъемы и остановки, есть перерывы, есть и разрывы. Старая сила доходит до истощения, а новая не рождается. В этот момент легче всего победить человека. Настоящее искусство использует волю и не использует силу - ли, от начала и до конца оно идет мягко, не прерываясь, оно проходит полный круг и возрождается вновь. Круговорот его безграничен…

– Подожди, Анютка… - Я старался говорить как можно мягче. Я перебил ее, сделав над собой усилие, потому что это было наслаждением для меня - стоять, и слушать ее, и любоваться ею, красивой девочкой, совершенным созданием природы. - Как тебе удается это, Анютка? Обычно ты говоришь по-испански гораздо хуже. Извини… Почему, когда ты начинаешь объяснять мне эти древние истины, ты говоришь, как поэт? Что происходит с тобой?

– Я занимаюсь… - Цзян опустила глаза. - Я беру словарь и перевожу то, что хочу сказать вам завтра.

– Когда ты занимаешься? У тебя есть время?

– Ночью.

Она стояла и глядела вниз, пыталась рассмотреть что-то в вытоптанной траве. Это было признаком крайнего ее смущения.

– Анютка, солнышко… - Я задохнулся, подкатило что-то к горлу. - Значит, ты не спишь ночью, чтобы лучше подготовиться к занятиям со мной? Ты специально заучиваешь все эти тексты на испанском? Господи… Ты просто чудо!

– Это совсем не трудно, - быстро произнесла она. - Мне все равно надо учить язык. И… почему бы и нет? Вы - мое единственное занятие здесь, в этой стране. Единственное, кроме работы.

Я не спросил, есть ли у нее парень. И так было ясно, что нет.

– Слушай, Анютка… Откуда ты так хорошо знаешь все это? Про инь и ян, и все такое? Откуда ты знаешь у-шу?

– Я - мастер спорта, - она наконец-то подняла глаза. - У нас это так называется. Наша страна развивает спорт. У нас Народная Республика. У нас дети могут ходить в секцию, и это бесплатно, за это не платят денег. Это социализм.

– Это знакомо мне, - усмехнулся я. - Я и сам вырос при социализме. Сам ходил в какую-то секцию. Пионеры в красных галстуках, дедушка-бровеносец, пять звездочек… Знаю я эти сказки.

– Не надо ругать! - Она сердито махнула рукой. - Это легко - ругать! Надо жить так и понять, что делали для нас. Здесь я не могла бы так. У меня был учитель там… И он учил меня не для денег. Мы были как его дети…

– Ты скучаешь по дому? Почему же ты уехала оттуда? Почему? Ты, маленькая девчушка, бросила свой дом, и своего учителя, и свой социализм, и своего Великого Кормчего Мао. Ты предала их?

– Мао был плохой! - Ярость и боль полыхнули в ее глазах. - Я ненавижу Мао! Он убил много людей. Он убил моего отца. Социализм… Это не важно для меня, важен Китай. Но там трудно сейчас, много уезжают. Уезжают, кто может. Это обычно. У меня была возможность уехать, и я сделала это. Но я не предательница, нет! Не говорите так, Мигель! Вы не должны так говорить! Потому что ваше слово очень важно для меня! Не говорите…

Она заплакала. Уткнулась лицом мне в грудь, а я стоял и гладил ее по голове, по гладким шелковистым волосам, и чувствовал себя последней скотиной.

Я хорошо понимал ее. Может быть, понимал так, как никто в этом месте. Ей было одиноко. И тем более одиноко, что попала она в общество, в котором все было устроено по-другому. На ее родине остались люди, которых она любила. Она оторвалась от своих корней, и теперь, как растеньице, пересаженное в чужую почву, тянулась к чему-то, что могло согреть ее солнечным светом.

Она тянулась ко мне.

Я вдруг почувствовал тоску. Вспомнил свой город, где я родился и вырос, точку на карте, воткнутую волей истории в холодную середину России. Вспомнил старые улицы, по которым любил бродить. Древние дома с арками, перекошенными ревматизмом времени. Мартовские проплешины луж на асфальте. Желтые любопытные глазки мать-и-мачехи. Шелест берез на ветру. Усталые лица старух. Довольные физиономии студентов на автобусной остановке после экзамена. Прозрачные сосульки, оплакивающие зиму. Тополиный майский снег, медленно плывущий по тротуару…

Я скучал по своему дому, по тому, что оставил там. Я ощутил вдруг, насколько я русский. И насколько мне не хватает всего старого, привычного, родного. Мама моя тоже осталась там. И я не знал, что случится с ней завтра.

– Не плачь, Анютка, - прошептал я. - Не плачь. Все будет хорошо.

8

В тот вечер я пригласил ее в ресторан. И она очень обрадовалась.

– Да, - сказала она, засветившись, как солнечный зайчик. - Спасибо! Я даже знаю, куда мы пойдем. Мы пойдем в китайский ресторан!

Святая непосредственность! Не оставила мне возможности для выбора. Ну не мог я сейчас объяснять ей, что китайские ресторанчики - не место для вечернего посещения. Тем более, если ты приглашаешь девушку в ресторан в первый раз. Днем перекусить - это да. Дешево и быстро - Happy menu, курица в двадцати разновидностях, бамбук, горка белого риса с нахлобучкой из кетчупа. Соевый соус, зеленые огурцы, плавающие в бульоне…

Не могу сказать, что я относился к любителям китайской пищи.

– Я позвоню и закажу столик на сегодня, - сказала она. - Правда, это в тридцати километрах отсюда. Но мы доедем, потому что надо ехать только туда. Там готовят правильно. И там работает мой дядя Сяо Мин. Это он помог мне устроиться сюда, в Парк Чудес, на работу. Он будет рад видеть нас.

Опять дядя… Дядя Энрико, дядя Карлос, дядя Леон, дядя Сяо Mин. Нельзя пройти по Испании, чтобы не наступить какому-нибудь дяде на ногу.

Я со вздохом согласился.

– Звони, - сказал я ей. - Транспорт у меня есть. Доберемся как-нибудь.

Трудно быть настоящим кавалером. Но я оказался не прав. Потому что я еще не пробовал настоящих китайских блюд. И тот ресторан, под на званием «Бао Дин», в который притащила меня Цзян, заставил меня полюбить китайскую кухню.

Ресторан выглядел достаточно солидно. Он не ютился на первом этаже какого-нибудь дома - стоял отдельным зданием и даже имел свой собственный садик - не такой уж и маленький по испанским меркам. Садик ограждала низкая решетка с прозрачным квадратным узором. В садике росло нечто китайское - судя по изломанности силуэтов низких деревьев. У входа в ресторан застыли мордастые гипсовые львы, раскрашенные бронзовой краской. Вечерний ветерок тихо покачивал полотнища из красной ткани, на которых были написаны столбцы иероглифов черной тушью.

– «Весна на лиловой аллее прекрасна, без радостей наша недолгая жизнь пуста и напрасна!» - перевела надпись Цзян.

– Здорово! - восхитился я. - Тонко подмечено! А что написано там, на другом транспаранте?

– «Ты душу распахни, пей радости вино, и седине к вискам не позволяй пробраться».

– Не позволю, - заверил я. И тут же придумал собственный стих. - «Вино рекой у нас польется и стопроцентной радости добьется». Неплохо?

– Ужасно, - сказала Цзян. - Чтобы вам написать хороший стих, надо много учиться.

Внутри тихо звучала китайская музыка. Атмосфера была камерной, расслабляющей. Ажурные фонарики, вырезанные из рисовой бумаги, висели над каждым столом и создавали разноцветный полумрак. Почти все столики были заняты, но никто не разговаривал громко. Благовонный дымок поднимался из курильницы в Углу и ароматно истаивал в воздухе. Мне нравилось здесь. Уже нравилось.

Цзян что- то тихо сказала официанту, и он исчез. Через минуту появился китаец лет сорока, небольшого роста, аккуратный и крепко сложенный. Он был одет в белую рубашку и черный пиджак. На шее его сидела черная атласная бабочка.

– Wanshang hao! - сказал китаец, отвесив поклон и глядя на меня глазами счастливого бульдога. - Kanjian nin, wo hen gaoxing! Tashi shui? Tajiao shenme mingzi? [Добрый вечер! Рад вас видеть! Кто это? Как его зовут? (кит.).]

– Wanshang hao! - ответила моя Анютка и тоже поклонилась. - Tajiao Miguel Gomez. Wo gen ta shi hao pengyou. Women dou zai yikuair gongzuo [Добрый вечер! Его зовут Мигель Гомес. Мы с ним хорошие друзья. Мы вместе работаем (кит.).].

– Та shi haokan [Он красивый (кит.).], - Китаец улыбался так, как будто я собирался подарить ему миллион юаней.

– Buenas noches! [Добрый вечер! (исп.)] - Я тоже изобразил что-то вроде улыбки и поклона. - Извините, я не совсем понял, что вы сказали. Я плохо учил китайский в школе.

– Это мой дядя Сяо Mин, - прощебетала Анютка, - Он сказал «добрый вечер». И еще сказал, что вы красивый сеньор.

– Да, да! - залопотал китаец на ломаном испанском. - Сенор Мигель ошень красивая!

– Понятно… - произнес я на русском, улыбаясь так, что начало ломить скулы. - В таком случае я скажу тебе, братила ты моя китайская, что ты тоже красивая хоть куда… И если ты произнесешь еще хоть слово на своем тарабарском языке, то получишь по лбу. Надеюсь, ты меня не отравишь сегодня вечером?

– Да, да… - Сяомин засуетился. Слов моих он, конечно, е понял. Но, может быть, до него дошло, что неприлично разговаривать в присутствии гостя на языке, который тот не понимает. - Пожалуста! Садитесь туда. Туда!

Oн отвел нас к окну и усадил за столик. Стол был рассчитан на четверых, но мы сидели с Анюткой вдвоем. В центре стола стояла жаровня - не электрическая, как в дешевых китайских ресторанчиках, а с настоящими угольками, вспыхивающими в полумраке раскаленными точками.

– Bay! - сказал я. - Мы тут не сгорим?

– Это маловероятно. - Ань Цзян деловито изучала меню. - Это гореть не будет, если вы не будете кидать туда бумагу. Вы что хотите кушать?

– Котлеты по-киевски и квашеную капусту. Да, вот еще что… Тут водка есть? Мне полный стакан - в качестве противоядия.

– Вы опять шутите, - строго сказала Анютка, сдвинув бровки. - Здесь есть китайская кухня, и немножко филиппинская, и еще вьетнамская - тоже немножко. A el Vodka здесь не бывает.

– И что же здесь пьют? - поинтересовался я, неуклонно зарабатывая себе репутацию алкоголика. - Мне надо выпить чего-нибудь крепкого - хотя бы виски.

– Вам надо кушать, - сказала Анютка тоном, не терпящим возражений. - А пить надо после. И если вы не знаете, что надо заказывать, я буду делать это сама. А вы не будете жалеть. Хорошо?

– Vamos a ver [Увидим (исп.).], - ответил я. - Только побыстрее. Я есть хочу.

Я не пожалел. Кормили в этом заведении так, что у меня глаза лезли на лоб. Честно говоря, я даже не помню толком, что ел, и даже не пытался узнать. С виду это мало походило на человеческую еду, но это было упоительно вкусно. И поэтому я не хотел знать, из чего это было приготовлено. Я только постанывал от наслаждения, когда отправлял в рот очередную порцию длинных, тянущихся на полметра из тарелки, бледных и слизистых на вид отростков растительного происхождения, имеющих божественно тонкий вкус.

Поначалу, правда, у меня возникли некоторые проблемы. Потому что я отказался есть палочками.

– Попроси, чтобы принесли вилку, -сказал я Анютке. - Нож могут не приносить, я умею есть и без него. У меня воспитание такое - мне и вилки достаточно.

– Будете есть палочками, - заявила Анютка.

– Я не умею.

– Я вас научу.

– Я тупой. У меня не получится.

– Вот, смотрите. - Девочка взяла пальчиками палочки и ловко подцепила из тарелки кусочек чего-то зеленоватого - то ли моллюска, то ли мяса неизвестного науке животного. - Это очень просто. Делайте, как я.

– Ага! - Я бодро вставил палочки между пальцами и направил их в кучу овощей. В результате одна палочка выпрыгнула и утонула в стакане с соком, другая улизнула под стол, а овощи с нескрываемым удовольствием свалились на скатерть и остались лежать там.

– Вот… - сокрушенно произнес я. - Я же говорил. Может, мне руками есть? Или прямо ртом из тарелки? У вас так не принято?

– Так едят свиньи. - Цзян взяла своими палочками из моей тарелки изрядную порцию риса, смешанного со специями. - Видите, как просто? Открывайте рот.

Я открыл рот, и Анютка переправила туда все, что подцепила на свои палочки.

– Вкусно, - заявил я. - Еще.

– Вы должны сами…

– Еще!

Она кормила меня как птенчика, и полресторана исподтишка наблюдало За нами. По-моему, все мужчины в этом заведении мне завидовали.

– Простите… - Официант дотронулся до моего плеча. - У сеньора нет палочек?

– Ага! - Я жевал, и что-то свешивалось у меня изо рта. - Они упали. На пол.

– Вам дать новые?

– Дать. Пары три. Я страшно неловкий.

Я немедленно получил три бумажных упаковки с палочками. Я открыл все три и устроил небольшой цирк.

Мне еще не приходилось жонглировать китайскими палочками для еды. Это не самый подходящий объект для жонглирования, они слишком легкие. Но я справился. И когда три палочки сновали у меня между пальцами, я подцепил одной из них грибок из тарелки и подкинул его в воздух. Грибок совершил тройное сальто и упал прямо в мой открытый рот.

– Ay, mi madre! [Аи, мама моя! (исп.)] - воскликнул я. - Кажется, у меня начало получаться!

– Прекратите! - Анютка задыхалась от смеха. - Так неприлично…

– А так? - Я подкинул все шесть палочек, и они по очереди воткнулись в горку риса.

– Амиго, - обратился я к официанту. - У вас есть еще эти чертовы палочки?

Кажется, я снова потерял все. Я же говорил вам, у меня руки не тем концом вставлены…

– Есть. Я дам вам сколько угодно… Узкоглазый парень-официант, услужливо стоявший рядом и таращивший глаза на то, что я вытворяю, не выдержал и громко захохотал. И тут же покраснел, закрыл рот рукой, пробормотал «простите» и убежал за кулисы.

– Вот он, оскал капитализма, - констатировал я. - Не дают человеку проявить свои истинные чувства. Скажи своему дяде, чтобы не лишал его премиальных. Он, в конце концов, не виноват!

– Вы - противный обманщик! - заявила Цзян. - Вы можете есть палочками. И вы будете есть ими…

– Буду, - я кивнул головой. - Но только в одном случае. Если ты, солнышко мое, перестанешь называть меня на «вы». Потому что я вздрагиваю каждый раз, когда ты произносишь свое «Usted» [«Вы», вежливое обращение в Испании.]. Мне тогда кажется, что мне уже лет шестьдесят. Ты будешь называть меня рог tu [На «ты» (исп.).], и немедленно. Иначе я такое представление здесь устрою, что тебя сюда больше пускать не будут, даже несмотря на протекцию твоего замечательного дяди Сяопина!

– Сяо Mина…

– Неважно.

– Хорошо, - произнесла она неуверенно. - Я буду звать… тебя… на «ты».

Это был замечательный вечер. Честно говоря, я устал выпендриваться и мирно доел палочками все, что было у меня в тарелке, а потом доел и то, что было в тарелке у Анютки, потому что порция была слишком велика для ее хрупкой фигурки. А потом мы заказали десерт - жареное мороженое и ягоды личжи в сиропе. В ресторане все успокоились и перестали разглядывать меня, поняли, что на сегодня представление закончено. А мы сидели с Анюткой и разговаривали. Я даже получил разрешение на стаканчик виски. Мне стоило больших трудов разъяснить моей Анютке, что сухое вино меня не забирает и мне нужно что-нибудь покрепче. И что доза в двести граммов не является для меня смертельной, потому что я русский, а не китаец.

– Анюточка, - сказал я, нежно гладя ее руку. - Прости меня. Я обидел тебя сегодня днем?

– Нет, что ты! Это я глупая. Мне просто очень нужен кто-то. Я, конечно, могу приехать сюда, в этот ресторан - здесь мой дядя и некоторые другие родственники. Но это далеко. Ты знаешь, в нашем городке, Ремьендо, у меня совсем нет друзей. Мне бывает очень грустно.

– А китайские рестораны? По-моему, в Ремьендо их полно. Значит, должны быть и китайцы.

– Это другие китайцы. Они не из Народной Республики. Они из Сяньгана [Гонконг.]. Они живут здесь давно. У них европейские имена, и они смеются над нами.

– Понятно… - Я сделал глоток и плеснул виски Анютке в ее стакан из-под сока. - Давай выпьем.

– Я не пью. - Цзян смушенно улыбнулась, махнула рукой. - Я не буду.

– Будешь. - Наверное, я был уже немножко пьян, и мне, по русской привычке, обидно было, что кто-то не хочет со мной пить. - Это нетрудно. Только надо сразу. Залпом, понимаешь?

– Я знаю, - вдруг сказала она. - Я видела, как ты пьешь. Никто больше так не пьет. Ты поднимаешь голову и выливаешь в себя сразу все, что есть в стакане. Это русские так пьют?

– Да. - Я ощутил вдруг гордость за великую русскую нацию. - Главное - правильное дыхание. Иначе задохнешься. Выдыхаешь весь воздух, запрокидываешь голову и вместе со вдохом выпиваешь. Точнее - вливаешь. Ты правильно сказала - это должно литься прямо в твою глотку. Беспрепятственно.

– Я тоже так выпью. Только… - Она замялась. - Я в кино видела. Там пили, когда начинали говорить рог tu. И целовались…

– Это называется «выпить на брудершафт». - Я взял стакан в руку. - По-испански - рог fraternidad. Понимаешь? Мы с тобой как брат и сестра после этого будем.

– Да… - Анютка порозовела. - А что, после этого можно только как брат и сестра? И ничего больше нельзя? Ну, понимаешь…

– Понимаю. - Я с размаху чокнулся с Анюткиным стаканом так, что он едва не развалился, и влил бурую жидкость в глотку.

А Анютка… Она сделала точно так же. Она оказалась хорошей ученицей. Она даже не захлебнулась, хотя пила виски в первый раз в жизни. Только глаза у нее полезли из орбит, и она схватилась за горло.

– Ой! - прошептала она. - Я не думала, что это так сильно. У меня голова кружится.

– Поцеловаться забыли, - хрипло сказал я.

А потом встал, перегнулся через стол и поцеловал ее в губы - по-настоящему. Так, чтобы помнила этот поцелуй всю жизнь. Губы Ань Цзян были немножко сладкими, у них был слабый вкус базилика. Они были нежными. Она ответила мне, ответила со страстью. Хотя, может быть, это был первый поцелуй в ее жизни.

Надеюсь, дядя Сяопин, или как там его звали, не наблюдал за нами в этот момент из-за портьеры.

А потом я шлепнулся на свой стул, высокий стул из плетеного бамбука. Я сидел, откинувшись на спинку, и голова моя кружилась. Наверное, не меньше, чем у этой китайской девочки.

Но я справился с собой, потому что я еще любил другую девушку - ту, что сбежала от меня. Я знал, что еще увижу ее. Я знал, что, когда я увижу ее, брошу все на свете. И я не хотел предавать Ань Цзян - Анютку, милую девочку семнадцати лет, так зависящую от меня.

Я обнаружил на столе недоеденный салат, вооружился палочками и начал его жевать. Неспешно.

Глаза Анютки плавали. Нужно было срочно приводить ее в чувство.

– У тебя есть novio [Парень, жених (ней.).]? - спросил я.

– Novio? - Анюта медленно возвращалась на грешную землю. - Нет. То есть… Дядя Сяомин познакомил меня с одним китайским парнем. Его зовут Чэнь, он скоро получит гражданство. Дядя сказал, что он хороший жених для меня. Мы должны пожениться через два года, и тогда я останусь в Испании.

«Я твоему дяде голову оторву», - подумал я. И ничего не сказал, потому что дядя был абсолютно прав. Они почему-то всегда правы, эти дяди разных национальностей, проживающие на территории Испании.

– Тебе он нравится, этот Чэнь?

– Нет. Я и не видела его почти. Он такой… обычный. Мне нравишься ты.

– А я - необычный? - я смотрел на Цзян пьяноватым взглядом из-под полуприкрытых век.

– Ты - самый лучший. Ты даже не представляешь, какой ты! Я один раз слышала, как наши девчонки в раздевалке тебя обсуждают. Они такое говорили… Неприлично даже. Ты представляешь, они все в тебя влюблены!

– Представляю…

Ничего необычного здесь не было. Девчонки, разговоры… Все было, как обычно. Только одно было не как всегда. Анютка, судя по всему, была влюблена - в меня. И я был влюблен - это было моей болезнью. Увы, влюблен, и увы, не в Анютку. Такой вот любовный треугольник с одной отсутствующей стороной. Где носило эту отсутствующую сторону, одному Богу было известно.

– Ты когда-нибудь занималась любовью? - Я не смотрел ей в глаза, чтобы не смущать.

– Что ты имеешь в виду? Трахаться?

Я слегка поперхнулся салатом. Из всех испанских слов, обозначавших определенное действие, непосредственная Анютка выбрала именно это - не самое приличное.

– Да. Откуда ты знаешь это слово?

– Знаю. Это любимое слово наших танцовщиц. - Она опустила взгляд. - Я никогда не делала это. Правда.

– Ты - virgen [Девственница (исп.).]?

– Да. Но…

– Это хорошо.

Это было хорошо. Потому что это решало многие проблемы.

– Но… Я не думаю, что это совсем хорошо. - Она сбивалась, торопилась сказать мне то, о чем, может быть, мечтала сказать уже несколько недель. Виски раскрепостило ее. - Это просто глупо - быть virgen в моем возрасте. И я хочу… Я хочу узнать, что такое любовь. Я хочу сделать это с тобой!

Я снова подавился салатом - на этот раз более основательно.

– Нет. - Я качнул головой. - Нет. Не такой уж у тебя большой возраст. Не спеши.

– Но почему?

– Нет! - Я протянул руку и сжал ее пальцы. - Не спеши, когда-нибудь ты поймешь…,

Она закусила губу и отвернулась - наверное, чтобы я не увидел ее слез. Она была еще совсем юной девочкой, и довести ее до слез было легко, несмотря на то, что она была мастером у-шу и в совершенстве владела своим телом. Те, кто писал древние трактаты по боевому искусству, учили бороться с врагом. Но они не учили бороться с любовью. Этому могла научиться только она сама.

– Я знаю, - сказала вдруг она, повернувшись ко мне. Глаза ее блестели. - У тебя в сердце выросла полынь.

– Еще чего, - обиделся я. - Ну ты скажешь…

– Полынь - это звучит как аи. Это значит «любовь» по-китайски. Так мы говорим. Я вижу - любовь выросла в твоем сердце. Но ты любишь кого-то другого, не меня. Кто она?

– Не знаю. - Я горько усмехнулся - глупо было, в самом деле. - Я видел ее один раз в жизни и даже не спросил, как ее зовут.

– Но она красивая? - Цзян перегнулась ко мне через стол. От нее едва заметно попахивало виски. - Расскажи, какая она!

– Dejalo [Оставь это (исп.).], - я махнул рукой. - Забудь все, Анютка. Не торопи события, и тогда все будет хорошо. Ты мне веришь?

– Да.

Она смотрела на меня, чуть наклонив голову, и улыбалась, и мне снова становилось хорошо.

Хотя если бы я знал, чем кончится вся эта история, волосы встали бы дыбом на моей голове.

День Дьявола был еще впереди - у меня и у Ань Цзян. И у многих других людей.

Хорошо, что человек не ведает своего будущего.

9

А дальше жизнь моя потекла более или менее размеренно. Приключения, конечно, были. Не получается у меня без приключений.

Теперь у меня была Анютка. Жила она недалеко, в паре кварталов от меня, в том же городке. Снимала небольшую квартиру вдвоем с другой девчонкой, филиппинкой, Паулой, которая тоже работала в нашем Парке. Теперь я каждое утро подруливал к дому Анютки. Она выбегала, садилась на мой мотороллер, обнимала меня сзади, и мы мчались на работу. Мы вечно опаздывали.

Я уже говорил, что мы не спали с ней. Хотя она периодически совершала атаки на меня. Совершала покушения на мою высоконравственность. Иногда, когда мы засиживались допоздна у меня в квартирке, она говорила мне: «Я останусь у тебя». «Ты должна идти, - говорил я ей. - Паула будет волноваться». - «Пауле наплевать, - сообщала мне Анютка, - она сегодня вообще ночевать не придет, останется спать со своим рыжим Джефом. Она имеет большую удачу, чем я - он ее любит». «Тем более нужно идти, - упорствовал я, - ваша квартира будет пустой, и туда могут забраться воры!» - «Нет, я боюсь идти! Сейчас ночь, и на меня могут нападать бандидос!» - «Я провожу тебя», - со вздохом говорил я, и полчаса мы шли по ночному городу, где народу на улицах было больше, чем днем. Народ веселился и пил свое вино, и, уж конечно, не было никаких бандидос. А потом еще час мы стояли у Анюткиной двери, и целовались, и разговаривали, и опять целовались, и я отказывался зайти к ней хотя бы на чашечку кофе, и говорил, что поздно, и надо идти спать, потому что завтра мы будем, как обычно, опаздывать…

Странно было все это. Любой человек, который хорошо знал меня, сказал бы, что я свихнулся. И был бы в чем-то прав.

Анютка была очень хорошенькой девочкой. Для китаянки она была просто красавицей. На нее постоянно оглядывались на улицах. Она была милой и веселой. И она заводила меня. Когда ее маленькие ручки гуляли по моему телу, я заводился так, что чуть не сходил с ума. И все же я не доводил дело до конца. И часто, проводив ее до дома, я шел в первый попавшийся бар, где выпивал стакан виски и снимал на ночь какую-нибудь девчонку, с этим у меня проблем не было. У меня была уже определенная репутация в нашем городке. Reputacion de macho hambriento [Репутация голодного самца (исп.).]1.

А чего бы вы хотели? Попробуйте сами так - целый день тесно общаться с замечательной красивой девчонкой и не иметь возможности… Ну, вы понимаете, о чем речь. Естественно, я набрасывался после этого на других девиц, как озверевший орангутанг. Я размазывал их по кровати, совершал с ними акробатические этюды, доводил их до абсолютного восторга. А сам думал в это время о своих двух девушках - об Ань Цзян и о той, которая от меня сбежала. Я еще никак не мог сделать выбор.

Конечно, я мог бы справиться со своей бредовой любовью, остановить свой выбор на Анютке. Она перебралась бы ко мне жить в тот же день, в тот же час, когда я сказал бы ей об этом. И мы жили бы счастливо.

Но… Но недолго.

С Анюткой нельзя было поступать так. Она была воспитана по-другому. Понятия о свободной любви у нее были самые приблизительные, примерно такие: «Пусть другие этим занимаются, но для меня это не подойдет». Она была достаточно серьезна в этом вопросе. И лечь в постель с Ань Цзян в любом случае означало одно: через некоторое время нам предстоял бы законный брак.

А я вовсе не собирался жениться. Можно было назвать десяток причин этому, но самая главная причина была одна: я просто не хотел жениться.

Пожалуй, я был слишком непостоянным. Я привык к свободе и не хотел себя ни в чем ограничивать. Так что если бы даже я слицемерил перед Цзян и самим собой, если бы я позволил ей выйти за меня замуж, то через некоторое время я сорвался бы. Может быть, я не ушел бы от нее, но гулял бы налево. А это было чревато. Потому что Цзян была мастером боевых искусств.

У меня уже был печальный прецедент. По неопытности я привел домой одну девушку слишком рано, часов в девять вечера. Девушку звали Элиза. Она была бельгийкой - голубоглазой блондиночкой, немножко пухлой и жизнерадостной, как овечка. Мы встречались по меньшей мере раз в две недели. У нее не было никаких претензий ко мне, просто ей нравилось заниматься со мной любовью. Про Цзян она не знала ничего, на свою беду.

В этот день я сказал Анютке, что меня не будет. Что я уеду к брату в Барселону. Или к дяде в Жирону. Или к медведям на Северный полюс. Короче говоря, я взял

отпуск.

И только мы с Элизой выпили вина, и поболтали, и посмеялись, и наконец-то раздели друг друга, и даже успели приступить к самому увлекательному занятию, как раздался звонок в дверь.

– Ой! - Элиза остановила свои движения. - Кто-то идет. Нужно открыть.

– Не обращай внимания… - Я пытался продолжить.

Звонок трещал без умолку. Потом дверь загрохотала от ударов,

– Мигель, открой!!! - знакомый голос раздался из-за двери. - Пожалуйста! Я знаю, что ты здесь! Мне надо с тобой говорить!!!

Надо сказать, что квартирка у меня совсем маленькая. У меня нет никакой прихожей, и входная дверь выходит практически в единственную комнатку. И то, что кричат за дверью, слышно очень хорошо. Тем более, когда орут во всю глотку.

Цзян, это она. Su puta madre!!! Carramba!!! Y maldita sea!!! [Несколько испанских ругательств средней степени неприличности.] Принесло мою маленькую китайскую девочку в самый неподходящий момент. Что ты будешь делать?

– Не открывай, пусть думает, что тебя нет дома, - сказала шепотом Лиз. Она, похоже, перепугалась, и было отчего. Грохот стоял такой, как будто в дверь ломился взвод спецназовцев.

– Не получится. Она видела, что у меня свет в окне горит. Если не открою, может дверь высадить. Решит, что со мной что-нибудь случилось.

– Кто это? - Элиза спешно натягивала трусики.

– Цзян. Мы с ней работаем.

– Что?! - На этот раз заорала Элиза. - Эта маленькая китайская засранка? Ты и с ней спишь, animal [ Животное (исп.).]?

– Нет… - Я замахал руками. - Нет, мы просто работаем вместе. Одевайся, Лиз, и не шуми. Я сейчас выйду на лестничную площадку и узнаю, что ей нужно. А потом вернусь. Не обижайся, Лиз.

– Вот еще, больно нужно! Плевать мне! - Элиза яростно сдирала с себя одежду, которую успела надеть. Сняла все, кинула трусики посреди комнаты и шлепнулась на кровать поверх одеяла. - Плевать на все! - сказала она. - Пусть заходит кто угодно. Я не собираюсь ни от кого прятаться. Тем более от чертовых китайских обезьян!

– Ah, las mujeres!…[ Ох уж эти женщины!., {исп.)]

Я высунул свою физиономию на лестничную клетку. Ань Цзян имела вид фурии. Глаза ее сверкали и, кажется, даже светились в темноте, как у разъяренной кошки.

– Ты обманул меня! - громко заявила она. - Ты сказал мне, что уехал, а сам не уехал! Ты остался дома!

– Я в курсе, - сказал я ледяным тоном. - Ну и что? Можешь считать, что меня нет дома. Нет меня, понимаешь? Занят я. Извини, у меня важные дела. Завтра увидимся.

Я попытался закрыть дверь, но Цзян вцепилась в ручку мертвой хваткой и тянула ее на себя.

– У тебя там кто-то есть? Почему ты не хочешь меня пустить?

– Анютка, - сказал я, внутренне свирепея, но все еще сдерживая желание спустить ее с лестницы. - Иди домой, детка. Не выводи меня из себя,…

Я не успел договорить. Не успел объяснить, что такое неприкосновенность жилища и частная жизнь и что приличные люди заранее договариваются о визите, и так далее. Потому что дверь бешено рванулась, я получил удар ногой в грудь и влетел внутрь комнаты. А Цзян влетела за мной, захлопнув за собой,дверь со столь яростной силой, что чуть не вылетели стекла в окнах.

Элиза возлежала на моей кровати в бесстыдной позе римской гетеры и наблюдала за происходящим с мстительным удовольствием.

– Su crimen lo condeno [Его преступление осудило его (исп.).], - произнесла она торжественным голосом.

Элиза любила показать свою образованность. Она была студенткой в Брюссельском университете, а в Ремьендо приезжала на лето, к каким-то своим родственникам - купаться в Средиземном море, совершенствовать испанский язык, гулять по вечерам в шумной компании своих сверстников и кружить головы симпатичным местным парням - таким охламонам, как я.

На этот раз ей лучше было держать язык за зубами.

– Заткнись, - произнесла Цзян. Произнесла тихо, но у меня мурашки поползли по спине от ее сиплого, сдавленного голоса. Я никогда не слышал, чтобы она говорила так. - Убирайся отсюда, puta [Шлюха (исп.).].

Я сидел на полу и туго соображал, что мне предпринять.

– Что?!! - заорала Элиза. - Кто здесь - puta?! Я - puta? Да ты сама - puta, у la hija de gran puta, y la mona barata de Chino manchado! Me cago en tu padre! Tortiller!!! [Поток испанских выражений, в которых ораторша неуважительно отзывается о Китае, о матери и отце Ань Цзян, а также о ее сексуальной ориентации.]

Она выражалась и выражалась. Пожалуй, она довела свой испанский до полного совершенства - в смысле ругательств.

Когда материшься на чужом языке, не думаешь, как это грязно звучит для того, кто на этом языке разговаривает. Это не каждый может выдержать.

Я не думаю, что Анютка хорошо соображала в этот момент. Потому что она совершила поступок, который вовсе не соответствовал созерцательному восточному мировоззрению. Она быстрым четким шагом подошла к Луизе и схватила ее за глотку.

– А-а!!! - завопила неуемная бельгийка. - Драться?! Сейчас я тебе покажу, tu puta madre!

Она вскочила на колени и полоснула ногтями по щеке Анютки. Она собиралась как следует отделать наглую китайскую девчонку. Но не успела это сделать.

Ань Цзян уклонилась от следующего удара. А потом поднырнула под орущую голую Лиз, размахивающую всеми конечностями, и швырнула ее через всю комнату.

Полет бельгийки был не слишком изящным. Она влетела в стену, грохнулась всем телом. Визг ее взвился до непереносимо высокой ноты и резко оборвался. Она сидела на полу, хватала ртом воздух, глаза ее были круглым и от боли и от ужаса. Она медленно двигалась на попе назад, перебирая ногами. Она пыталась отодвинуться от Цзян, которая наступала на нее с решительным выражением лица. Кажется, Цзян совсем съехала с катушек.

Я наконец-то опомнился. В последнюю секунду я совершил прыжок через всю комнату и схватил Цзян сзади. Я облапил ее, прижав ее руки к ее туловищу - так, что она вздохнуть не могла. Я все-таки был намного сильнее ее, хотя и не мог справиться с ней в открытом бою. Теперь я поймал ее хитростью. Она попыталась стукнуть пяткой по моей стопе, но я уже знал эти ее штучки, расставил ноги, встал в стойку, в которой она не могла меня достать.

– Успокойся немедленно… - прошипел я ей в ухо. - Идиотка, что ты делаешь?

– Я убью ее! - выкрикнула вдруг Анютка и сделала еще одну попытку вырваться. - Она плохая! Она так называла меня! И ты предал меня! Ты - brutal! [Скотина (исп.).]

– Лиз - беззащитная девчонка. Такая же глупая, как и ты, но только гораздо слабее тебя. И сейчас ты избиваешь ее, пользуясь ее слабостью. Подумай, что бы сказал сейчас твой учитель? Он устыдился бы тебя! Я напишу ему, как ты бьешь беззащитных…

Анютка резко обмякла в моих руках. Это была серьезная угроза, и она знала, что я могу ее осуществить. Она сама дала мне адрес своего учителя. И даже сказала, что ее учитель, Хэ Юн, знает русский язык, потому что учился в Советском Союзе.

Я разжал руки, и Анютка упала на колени. А потом прижалась лицом к полу, и плечи ее затряслись. Она беззвучно заплакала.

Я опустился на пол рядом с Лиз. На лице ее не было никаких отметин, но на плече наливался багровым цветом здоровенный синяк. Коленки и локти были ободраны,

– Как ты, Лиз, милая? Тебе больно?

Лиз потянулась ко мне руками, обняла меня за шею, прижалась ко мне всем телом, словно стараясь завернуться в меня, защититься мной. Губы ее дрожали, лицо было мокрым от слез.

– За что она меня? За что?

Она сидела так, прильнув ко мне, спрятав лицо свое на моей груди, и всхлипывала. Я нежно гладил ее, жалел ее. А сам смотрел на Анютку, которая лежала на полу и безутешно плакала. Анютку мне было жалко просто безумно.

– Анютка, солнышко, иди сюда, - позвал я шепотом.

И она подняла голову. Щеку ее пересекали три красных отметины - следы от ногтей Элизы. А в глазах ее, покрасневших от слез, я прочитал страх. Страх, что я накажу ее, прогоню ее, глупую маленькую девчонку, совершившую недостойный поступок.

– Нет… - тихо сказал я и покачал головой. - Я ничего тебе не сделаю, малыш. Иди сюда.

Она подползла ко мне на четвереньках и прижалась лицом к моим ногам. Поднималась все выше и выше, пока не села рядом со мной.

Так мы и сидели втроем, на полу, прислонившись к стене. Одной рукой я обнимал Лиз, а другой - Цзян. А они обе обнимали меня. И конечно, соприкасались между собой.

Цзян вздрогнула, когда неожиданно дотронулась до руки Элизы. А потом пальцы ее медленно поползли вдоль плеча бельгийки. Добрались до груди Элизы, потрогали ее сосок, сразу же напрягшийся, и поползли вниз. Нежно заскользили по животу и утонули в ложбинке между ногами Лиз.

Лиз сжала ноги и сделала несколько глубоких вдохов. Это было совершенно неожиданно для меня. Я никак не думал, что драка моих девчонок кончится этим.

– Цзян… Ты любишь девушек?

– Я люблю тебя. - Глаза Анютки были закрыты, она приблизила губы к моему уху, дышала возбужденно. - Я люблю только тебя, Мигель, ты знаешь об этом. Но ты меня не любишь, ты меня не хочешь. Ты хочешь ее. эту девочку. Я хочу знать, как это - спать с ней? Что у нее есть такого, чего нет у меня?

Она попыталась убрать руку, но Лиз остановила ее, положила ладонь на ее предплечье.

– Еще… - Губы Лиз приоткрылись, и язык заскользил по ее губам. - Тосате [Потрогай меня (исп.).].

– У тебя хорошо получается, - заметил я Анютке не без некоторой ревности.

– Я делала это много раз. - Цзян уже облизывала мое ухо. - Но только с девочками. В нашей школе были только девочки. Нам не разрешали разговаривать с мальчиками. А нам хотелось… Так хотелось…

– Ты - лесбиянка?

– Нет, совсем нет. У нас это было обычно. Все знали, что это неправильно, но все делали это. Я привыкла к этому. Но сейчас я хочу тебя.

Мокрые ее пальцы схватились за молнию на моих джинсах. Молнию, само собой, заело. Анютка боролась с ней, и я думаю, если бы проклятая молния продолжала упорствовать, Анютка просто сломала бы ее. Она смогла бы это сделать. Но я не дал ей сделать это.

– Все, хватит. - Я поднялся на ноги - не без труда, потому что девчонки цеплялись за меня, каждая со своей стороны. - Все, все, все…

Я пошел к дивану и сел на него. Я обхватил голову руками и закрыл глаза.

– Все, - повторял я, - bastante. Mas que bastante [Достаточно. Более чем достаточно (исп.).].

– Почему? - Я открыл глаза и обнаружил, что Лиз очухалась и подбирается ко мне с явными намерениями.

– Почему? - повторила она. - Мы можем заняться этим втроем. Прямо сейчас.

– Перестань! - Я резко отодвинулся. - Лиз, не делай глупостей. Ты ничего не понимаешь!

– Почему? - промурлыкала она. - Все я понимаю. Нечего здесь понимать.

– Анютка! Ты тоже этого хочешь?

– Нет… - Цзян уже вскочила на ноги и оправляла рубашку, распахнувшуюся на груди. - Нет! Лиз, отойди от него, прошу тебя по-хорошему…

Элиза отпрянула от меня как ошпаренная. Она не хотела еще раз спланировать по воздуху и совершить аварийное приземление.

– Вы сумасшедшие! - заявила она, натягивая одежду. - Вы - просто los dos locos [Двое спятивших (исп.).]. Мигель, почему ты не занимаешься с ней любовью? Она такая хорошенькая, и она так хочет тебя. Она вся просто истекает соком…

- Потому… - Я мрачно качнул головой. - Цзян, допустим, мы будем заниматься с тобой любовью. Что ты скажешь, если узнаешь, что я встречаюсь еще с одной девчонкой? Ну, иногда…

– Я убью ее, - заявила Анютка. - И тебя отлуплю, Мигель. Потому что муж… Ну, он не должен делать так.

– Понятно? - Я стукнул кулаком по дивану. - Понятно, Лиз? Для нее заниматься любовью и жениться - это одно и то же. Да?

– Да, - сказала Анютка совершенно прямолинейно.

– Хватит! - Я вскочил на ноги. - Цзян! Ты хочешь посадить меня на цепь и кормить с рук, как любимую собаку! Но я никому не дам покушаться на мою свободу! Она слишком тяжело мне досталась, моя свобода. Значит, так! Я официально заявляю, что, во-первых, жениться ни на ком не собираюсь! И поэтому у нас с тобой, Ань Цзян, отношения останутся чисто дружескими. Сексом мы с тобой заниматься не будем, пока ты держишь меня под надзором, как полиция нравов. А во-вторых, я заявляю вам, что у меня есть девушка, которую я люблю. Правда, я не знаю, как ее зовут и где она живет, но это не имеет особого значения. Я все равно люблю именно ее и найду ее обязательно. Вот так! А кого это не устраивает, может убираться к чертовой матери!!!

На этот раз обе мои девчонки посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Лиз даже покрутила пальцем у виска.

– Eres bicho raro! - сказала она. - Миу гаго [Странная ты тварь! Очень странная (исп.).].

Лиз, конечно, ушла от меня. Иногда мы с ней сталкивались случайно - в барах нашего маленького городка трудно не встретиться. Она всегда отворачивалась и делала вид, что меня не знает.

Ань Цзян, конечно, осталась. И уже на следующий день она притворилась, что ничего не произошло.

Она умела притворяться, когда хотела.

Часть третья: МУКИ АДОВЫ НА ЗЕМЛЕ

Вот так закончилось одно из моих приключений. А вскоре я попал в новое, еще круче. И причиной тому стал мой братец Эмилио.

Я уже говорил вам, что братец мой работал до упаду, но и развлекаться любил в полный рост - в смысле на всю катушку. И хотя он и не был наркоманом, иногда любил покурить травку или даже гашиш.

Я неизменно отказывался от этого. Я мог напороться виски, как свинья, и орать на весь бар, и употреблять не слишком приличные выражения, и проснуться утром с дикой головной болью. Пил я иногда больше, чем следовало. Но я не употреблял наркотики. Совершенно не употреблял.

В армии я видел, что наркотики делают с людьми. Наблюдал, как ребята, здоровенные накачанные жлобы, начавшие с «травки», переходят к маковой соломке, и вот уже садятся на иглу, и превращаются сначала в психопатов, готовых перестрелять полвзвода из-за пустяка, а потом - в слюнявых зомби с черными кругами под глазами и единственной мыслью в пустой башке - об очередной дозе. Я тоже попробовал тогда наркотики, всякие и разные. И решил, что это не для меня.

У меня был небольшой отпуск - целых три дня. И я решил съездить в гости к Эмилио.

Мало того, он тоже взял несколько дней отпуска, чтобы посвятить их мне. Он заявил, что отдыхать я совершенно не умею и он научит меня это делать. Что мы обойдем все злачные заведения его городка, и попробуем все пойло, которое производится в этой части Испании, и познакомимся со всеми девочками, которые будут того заслуживать.

1

Естественно, Анютку я с собой не взял. Я боялся, что население городка, в котором жил Эмилио, может поредеть после этого. Правда, Анютка хорошо вела себя после истории с Лиз, но я не ручался, что не может случиться рецидив. Я даже был почти уверен, что когда-нибудь он произойдет.

Первую половину первого дня мы просто трепались с Эмилио. Я рассказал ему о том, как я встретил свою девушку и как разбирался с двумя быками. Все я ему рассказал - кроме, пожалуй, того, что попал в прошлое и видел там двух странных людей и что они спасли меня от смерти. Потому что я почти забыл об этом, уже и сам не верил в эту бредятину. Мало ли что могло показаться человеку, которого приласкали кочергой по темечку?

Эмилио слушал меня, и хлопал ладонями по коленям, и орал: «Increible!!!» [Невероятно (исп.).] Он никак не мог поверить, что мне так повезло, что я попал в такую классную заварушку. Он откровенно завидовал мне. Взамен он попытался рассказать, как оказался один раз во Франции в горах на двадцатиградусном морозе. «У меня была не очень теплая куртка, - сказал он. - И все чуть не подохли от холода. Представляешь?»

Я представлял. Звучало это, прямо-таки скажем, не очень впечатляюще, особенно для жителя России.

Только я не стал говорить об этом Эмилио.

«Estupendo» [Здорово (исп.).], - сказал я.

А потом мы начали свой полет. Мы промчались по барам городка, как «Конкорд», потерявший управление, сметая на своем пути все, что могло быть сметено. Причем все это носило лавинообразный характер. Не думаю, что две столь маленькие зверушки, как мы с Эмилио, могли бы вызвать такое тотальное веселье и разгильдяйство. Но мы выступали в качестве катализатора цепной реакции, в которой вскоре начинали принимать участие десятки людей - полупьяных и просто пьяных, но неизменно веселых и добродушных. И все мы двигались толпой от одного заведения к другому.

Дело в том, что в этой части Каталонии шла череда праздников, фиест. Волна праздников катилась по городкам, и в ней тонули все, кто в состоянии был передвигаться и вылезти на улицу. Сегодня фиесту праздновали в одном городишке, завтра - в соседнем, и так далее. График празднования был составлен еще пару веков назад, и все знали его наизусть. И, отпьянствовав и отплясав в своем городке всю ночь, половина его жителей перебиралась на следующий вечер в соседний, чтобы продолжить фиесту там.

Сначала часть улиц отгораживали деревянными перегородками. По ним пускали молодых бычков. Бычки неслись резвым стадом, оставляя кучи навоза и пытаясь подцепить на рога парней, которые бежали впереди них. В последний момент парни успевали вспрыгнуть на барьер, чувствуя себя героями. Забава называлась «Стампида». На русский язык это слово можно перевести как «Топталка».

Я отказался участвовать в этом действии. Недавно я чуть не получил свой удар рогом, и слово «бык» вызывало у меня отрицательные эмоции. Не хотел я, чтобы кто-то снова топтал мои хилые телеса.

А дальше, ночью, всех желающих поили бесплатно - дешевым пойлом, состоявшим в основном из кока-колы и кофейного ликера. Алкоголя там было немного, но после пятого-шестого стакана ударяло не только в мочевой пузырь, но и в голову. По улицам бродили люди в карнавальных костюмах. Все они кого-то изображали.

– …Стой!!! Стрелять буду! - Парень лет двадцати пяти наставил на нас пистолеты. Девочки дружно взвизгнули от восторга, а Эмилио тут же повернулся к парню тошей задницей и изобразил, что раздвигает ягодицы.

– Стреляй сюда, - заявил он. - Может быть, хоть какое-то удовольствие получу.

– Перестань, - я отпихнул Эмилио. - Ты кто, ban-dido? - спросил я парня.

– Сам ты бандидо. - Парень попытался ковырять стволом пистолета в носу. - Я - барбудо [Бородач (исп.). Так называли себя кубинские' революционеры 50-х годов.]. Я - Фидель Кастро. Не видишь, что ли?

Парень был голубоглазым и светловолосым, что редко встречается среди испанцев. На подбородке его висела черная бутафорская борода, державшаяся на ушах при помощи резинки. Парень был одет в камуфляжный костюм, грудь его пересекала красная атласная лента с парой картонных орденов, а голову украшала жеваная зеленая кепка, списанная из обмундирования бундесвера. Он был так же похож на Фиделя Кастро, как я - на Нельсона Манделу.

– Здорово, Фидель. - Я схватил его за пистолет, купленный в игрушечном магазине. - Как там у вас, на Кубе?

– Клево. Янки гоу хоум! Социализм или смерть!

– Дурень ты, - сказал я. - Не жил ты при социализме. Там бы тебе быстро задницу надрали. Дурень.

Может быть, это было не совсем вежливо, но «Кастро» не обиделся. Он побрел дальше, размахивая своим стаканом и пистолетом и время от времени оглашая толпу криками: «Руки вверх! Социализм или смерть!» Я усмехнулся ему вслед.

Никто никому не пытался бить морду. Это я помню хорошо. Остальное вспоминаю с трудом.

Еще я помню, что на третий, последний день проснулся в кровати, часа в четыре пополудни. Голова у меня не то чтобы раскалывалась, но брякала от любого движения, как старая алюминиевая кастрюля. Местонахождение мое было мне совершенно неясно. Пришлось вежливо спросить об этом у девушки, случайно оказавшейся в той же самой кровати, под одним одеялом со мной:

– Sorry… shit… Where am I?[ Извините… черт… Где я? (англ.)]

– Ты что, испанский язык забыл? - Девушка нашаривала рукой сигареты на столике. - Вчера ты говорил на нем хорошо. Много говорил.

– Пардон… - Я пытался выловить хоть одну мысль в своей черепной коробке. - Я… это… где?

– У меня. - Девушка приподнялась на локте, в темных глазах ее сверкнули предвестники бури с громом и молниями. - Может быть, ты спросишь еще, как меня зовут?

– Да. - Я жалко улыбнулся. Меня мутило. От виски. От жизни. От самого себя. От всего. - Как вас зовут, сеньора?…

Я громко икнул.

– Скотина!!! - заорала девчонка и вскочила с постели. Она была в кружевном лифчике, едва закрывавшем великолепную грудь. Другой одежды на ней почему-то не было. - Так ты ничего не помнишь?!

– Нет…

– Ты обещал на мне жениться! Ты говорил, что ты - русский аристократ, миллионер, потомок русских царей. Сын последнего русского императора! Что у тебя три дворца там, в этой вашей России!!!

– Нет. - Я слабо помахал в воздухе рукой. - Это невозможно, нашего последнего императора расстреляли семьдесят лет назад. Наверное, я что-нибудь перепутал.

В результате я был вышвырнут на улицу в полуголом виде. Вслед мне полетели одежда, один ботинок и бутылка виски с некоторым количеством жидкости внутри. Бутылку я поймал перед самой землей, не дал ей разбиться. И тут же употребил ее содержимое, влил внутрь себя. Не могу сказать, что я стал соображать лучше, но определенное болеутоляющее действие это оказало.

Потом я поймал такси. Остановил, едва не упав на капот машины.

– Ты пьян, приятель, - сказал таксист. - Пьян с утра. Это вы тут вчера всю ночь куролесили? Полгорода на ушах стояло.

– Д-да, - сообщил я. - М-мы немножко п-повесе-лились. А сейчас м-мне надо домой.

И упал на переднее сиденье. Потому что на заднем уже лежали двое borrachos [Пьяных (исп.).] и дрыхли.

– Куда тебе? - спросил таксист, отворачиваясь от перегарной волны, исходившей из моего организма.

– К… Эмилио. Адрес н-не з-знаю… Где-то т-там… Я махнул рукой вперед. Или назад.

– Я знаю, - сказал таксист. - Здесь все это знают. Поехали.

И таксист отвез меня к Эмилио.

2

Прошла неделя после того, как я погостил у Эмилио и мы с ним «слегка оторвались». Я давно вернулся к себе в Ремьендо, потихоньку восстанавливал здоровье. Даже возобновил утренние тренировки с Анюткой - они хорошо действовали на меня. И, кстати, очень пригодились мне в будущем.

А где же gran aventura? [Большое приключение? (исп.)] - спросите вы. Где большое приключение, которое ты нам обещал? Неужели попойка с Эмилио - это и есть большое приключение?

Подождите. Все будет.

Тем утром я собрался отправить очередное письмо маме. Я даже написал его. Парочка конвертов без марок У меня валялась, и марки были.

Я стащил эти марки у Эмилио. Экспроприировал. Все равно они валялись у него на столе без дела. Не думайте, что я украл у него марки - я спросил разрешения. Невнятно, конечно, спросил. А он невнятно ответил. Что-то типа «Иди к черту». Что, конечно, означало согласие.

И теперь, уже оправившийся от интенсивного отдыха, здоровый телом и в ясном сознании, я стоял на кухне и держал в руках две марки. Конверт с письмом лежал на столе, уже запечатанный.

Я лизнул марки. Облизал их как следует, потому что клей на них, похоже, был старый и не давал привычного ощущения, когда марка прилипает к языку. И шлепнул эти цветные квадратики на конверт.

Это было последним, что я наблюдал в этой реальности. Потому что меня кинуло куда-то в сторону.

Ноги мои решительно забастовали, отказались держать меня, и я рухнул как подкошенный. Я лежал на полу в кухне как паралитик, и единственное, что я мог еще делать, это дышать и пускать слюни. И еще наблюдать за предметами в кухне. Там было на что посмотреть. Странно они вели себя, эти предметы, меняли свои очертания. Стол, под которым я лежал, вдруг вздрогнул и почесал одной ногой о другую. Ноги его медленно обрастали полосатой шерстью. В конце концов столу надоело стоять и чесаться, он взбрыкнул задними конечностями как зебра, взмахнул хвостом с кисточкой на конце и умчался куда-то в саванну. На месте его осталась только кучка лошадиного навоза.

В тело мое медленно возвращалась чувствительность. Я даже смог чуть-чуть приподнять голову, чтобы оглядеться.

Вокруг становилось все темнее. За окном уже была беспросветная тьма. Да и окошко стало совсем маленьким, сузилось, загородилось толстой решеткой. Посудные шкафы уплошались, врастали в стену, пока полностью не исчезли в ней. Стена теперь была сложена из неровных камней, скрепленных грубым серым раствором. Тапочки мои, только что валявшиеся у самого моего носа, подозрительно смотрели на меня маленькими бусинками глаз, обнюхивали меня длинными усатыми мордочками. Одна из них даже попыталась взобраться на мою руку. Я дернулся, и они понеслись прочь, волоча по земле длинные голые хвосты. Они превратились в крыс.

Пожалуй, в том, что теперь окружало меня, не было ничего нереального. Все закончило свою трансформацию, переварило свои странные промежуточные формы и стало вполне определенным. Только это была совсем другая реальность. Не реальность моей кухни. Реальность холодного каменного бункера. И я снова валялся в нем на полу.

Когда- то я уже был здесь и не могу сказать, что сохранил об этом радужные воспоминания. Мне вовсе не хотелось сюда возвращаться.

Я очухался совсем, сел на ворох старых вонючих шкур, пошевелил пальцами, поднес руки близко к глазам, чтобы убедиться, не превратились ли они во что-то непотребное. Например, в звериные лапы.

Нет, это были мои руки. Это был я, собственной персоной. Только вот одежда у меня была другой. Теперь на мне была просторная черная рубаха без пуговиц, короткие широкие штаны из серой холстины и веревочные сандалии на ногах.

Что- то важное сегодня отсутствовало в этой комнате. Ага… Компании мне не хватало. В прошлый раз здесь было еще двое людей: иллюминат Фернандо де ла Крус и Рибас де Балмаседа в грязном балахоне со звездами -человек, которого называли магом.

Де Балмаседа утверждал, что это он перенес меня сюда. Но тогда он сам здесь лично присутствовал. Если и в этот раз я имел дело с его проделками, то неплохо было бы ему появиться здесь собственной персоной. Объяснить, какого черта ему от меня нужно, и быстренько отправить меня обратно на кухню. Тем более, что там, на кухне, на этот раз никто не собирался меня убивать. А я даже не успел позавтракать.

– Эй… - произнес я шепотом. - Сеньор де Балмаседа! Вы где? Не будете ли вы любезны подсказать мне, что происходит?…

Тишина. Потрескивание горящего жира в плошке светильника было единственным звуком здесь.

Я поднялся, сделал несколько шагов по комнате, посмотрел в оконце. Оно выходило на глухую стену, сложенную из камней - такую же, как и в моем каземате.

Нужно было выбираться отсюда. Я не знал, где сейчас существовал реально - здесь или все же в моем, двадцатом веке? Но это было не так уж и важно. Чувствовал я себя вполне реально. Это не было похоже на сон. А значит, нужно было спасать свою шкуру, уносить отсюда ноги.

Нужно было хотя бы произвести рекогносцировку. Небольшую разведку - желательно без боя.

Я обследовал комнату. Никакой мебели, не за что зацепиться взгляду. Только небольшой лист пергамента, коричневый от старости, висел на стене, прибитый ржавым гвоздем. На нем был начерчен какой-то план, что-то вроде средневекового замка в разрезе. Я снял этот пергамент со стены и свернул в трубочку. Если вернусь в наше время, цены ему не будет.

Куча шкур лежала в углу. Я опустился на колени и зашарил под ней рукой, скривившись от мерзкого запаха. Наткнулся на что-то круглое. И вытащил череп - человеческий, вонючий, с выбитыми зубами, полуистлевшей кожей и остатками длинных черных волос. Швырнул его в угол, едва сдержав рвоту. Нет, под эти шкуры я больше не полезу. Хватит с меня работы в морге.

Ага. Сундучок в углу - деревянный, обшитый медными позеленевшими полосами. Даже ключ торчит в замке. Это уже поинтереснее будет. Я осторожно поднял сундучок и тряхнул его. Он не был пустым. Там, внутри, что-то брякнуло. Надеюсь, не человеческие кости?

Замок заржавел, ключ никак не хотел проворачиваться в нем. Я вынул ключ и опустил его в чашку с расплавленным жиром. Подержал там и снова вставил в скважину. Замок щелкнул и открылся.

В сундучке лежало несколько предметов, завернутых в черную мешковину. Так… Кинжал. Отлично. Еще один кинжал. И еще один. Замечательно.

Всего их было шесть штук - кинжалов. Или, вернее, ножей. Все они были одинаковые - не очень большие, с рукоятками, украшенными изображением человечков. Человечки, вытесненные на рукоятках, стояли на коленях, и руки их были сложены в молитвенной позе. Остроконечный клинок ножа - сантиметров пятнадцать длиной. В части, прилегающей к рукоятке, он также был украшен выпуклым орнаментом - головой льва в геральдической рамке. А вдоль всего клинка шли тонкие ребра, поднимающиеся над плоскостью лезвия. Эти ребра придавали клинку прочность, он становился толстым и негнущимся, несмотря на то, что сделан был из светлой среднезакаленной стали. Небольшая гарда разделяла рукоятку и клинок - два толстых усика с окончаниями в виде птичьих головок.

Я не так уж хорошо разбираюсь в холодном оружии. Но в этой разновидности кинжалов я разбирался. Потому что передо мной были метательные ножи.

У меня тоже имелись метательные ножи - там, в моем времени. И они были по-своему хороши. Внешне они мало отличались от тех, что я держал сейчас в руках. Только современные ножи мало подходили для убийства. Они были цельной штамповкой из промышленной стали, их не ковали вручную. И хотя они были прилично сбалансированы и их с успехом можно было использовать в номере на сцене, я не отважился бы выйти с ними против настоящего врага. Они не были созданы для того, чтобы втыкаться в глотки людей.

То, что я вынул из сундучка и рассматривал сейчас, было идеальным орудием для убийства. Средняя часть лезвий была тупой, чтобы не поранить руку при метании, зато кончики клинков были наточены так, что могли пробить медный лист. Когда я проверил балансировку, уравновесив нож на указательном пальце, то застонал от восторга. Тот, кто делал эти ножи, знал свое дело.

Сделаны эти ножи были не в моем времени. Никак не в моем. Наверное, это был век пятнадцатый-шестнадцатый - я слабо разбирался в этом.

Еще в сундуке была какая-то лента из неплохо выделанной овечьей кожи - насколько я понял, перевязь для этих самых метательных ножей. Я надел ее, вставил ножи в колечки и сразу почувствовал себя вооруженным.

Кто припас все это в комнатушке? Кто поставил мне светильник и заправил его? Кто знал, что я не могу обращаться ни с мечом, ни с алебардой, а только с метательными ножами? Может быть, за мной все-таки наблюдали, заботились обо мне? Заботились о том, чтобы меня убили не сразу, а только после того, как я выполню свою, неизвестную мне миссию?

В таком случае, могли быть еще какие-то подсказки. Стоило поискать их здесь.

В комнате не было двери, только маленькое зарешеченное окошко. Может быть, меня замуровали? Нет, такого не может быть. Когда я попал сюда в первый раз, то обратил внимание, что двери не было и тогда. И все же люди каким-то способом попадали сюда. Я читал когда-то, что в замках были потайные двери, замаскированные настолько хорошо, что неопытный глаз не мог различить их.

Я взял светильник в руки и обследовал каждый сантиметр стен. Я вставлял нож в каждую подозрительную трещину. Один раз я даже вскрикнул от радости - мне показалось, что я нашел что-то, похожее на небольшое медное кольцо. Я дернул за него, и оно осталось у меня в руках. Я кинул его в сторону.

Не то. Все не то…

Крысы. Здесь были две крысы. Куда-то же они делись? Это, конечно, были две новоиспеченные крысы, только что изготовленные из моих тапочек. Но крыса есть крыса, она всегда знает, куда бежать, как спасаться бегством.

Единственное место, куда могли деться две мои крыски, были кошмы в углу - те самые, из-под которых я недавно выудил чью-то полуразложившуюся голову. Я скрипнул зубами от отвращения, решительно взялся за верхнюю из шкур и кинул ее в другой угол. Потом следующую шкуру. И следующую…

Под шкурами, на полу, как я и ожидал, лежали человеческие останки, нарубленные кем-то - может быть, много лет назад. К счастью, здесь был неполный комплект. Две руки, отрубленные по локоть, и две ноги -по колено.

И еще здесь были две мои крыски. Они сидели, прижавшись друг к другу серыми бочками, и смотрели на меня выжидательно, даже, как мне показалось, по-дружески. Не убегали от меня.

– Ну, крысенята, - сказал я и сам вздрогнул от звука своего голоса. - Где тут выход? Показывайте.

Крысы молчали.

Я опустился на колени. И сразу увидел очертания люка, квадратной плиты в каменном полу. Люк был довольно большим, я пролез бы в него без труда, если бы он был открыт. Но он был закрыт наглухо. И если бы даже у него была ручка, вряд ли я смог бы его сдвинуть. Базальтовая плита, закрывавшая люк, весила центнера два. Скорее всего, существовал какой-то механизм, сдвигающий эту плиту вниз. А значит, должен быть и рычаг, запускающий эту машину. Не дистанционным же пультом, в конце концов, она управляется?

Ага… Я нашел в одном из углов люка металлический кружок, вдавленный в камень - небольшой, около сантиметра диаметром. Это могло бы быть скважиной для ключа. Тонкого круглого ключа. Только ключа у меня не было.

Я сел на полу и задумался. Больше часа я уже барахтался здесь. Правда, я вооружился. Но в остальном результат был минимален.

В глаза мне бросилась одна из отрубленных рук. Когда я начал обследование люка, брезгливо отшвырнул ее ногой, и теперь она лежала неподалеку и показывала мне средний палец в неприличном жесте. А на пальце что-то блестело.

Я наклонился и посмотрел. Это был большой серебряный перстень.

Я сел обратно. Вовсе мне не хотелось стаскивать этот перстень с мертвой руки - частично сгнившей, частично высохшей, со сморщившейся и побуревшей кожей. У меня были другие проблемы - мне нужно было как-то выбраться отсюда. Жир в чашке кончался, а это значило, что скоро я к тому же останусь в полной темноте.

– Tomalo, - произнес вдруг голос. - Toma este anillo [Возьми. Возьми это кольцо (исп.).].

Я вскочил на ноги и схватился за нож. Я озирался вокруг, готовясь обороняться. Но никого не было.

Голос, который я слышал, не был моим внутренним. Он был вполне живым мужским голосом, совсем не похожим на мой. Откуда он мог исходить?

– Ты где? - произнес я. - Ты невидимка?

Ответа не было. Фитиль в чашке упал, явно намереваясь погаснуть. Я успел подхватить его кончиком ножа и придал ему более или менее вертикальное положение. Минуты три света у меня еще оставалось. Не больше.

Я бросился к мертвой руке, валяющейся на полу, как к деснице Господней. Перстень снимался плохо, но, орудуя ножом и срезая кожу с пальца, как стружку, я все-таки сделал это.

Я уже догадывался, зачем нужен этот перстень.

Он был довольно массивным и выглядел не слишком изящно. Он был, как я уже говорил, серебряным, но из средней его части шел стальной шип, сделанный в виде граненого конуса, острого на конце, сантиметра три длиной. Это был боевой перстень - своего рода разновидность кастета. Мне приходилось видеть такие в музее. Если с размаху засветить такой штуковиной в висок, можно свалить не только человека, но и лошадь.

Но это было еще не все. Конус этого перстня не был ровным, грани его имели нарезки - неглубокие, но довольно хитрой конфигурации.

Это могло быть ключом.

Фитилек еле мерцал, доживал последние мгновения. Я спешил, как мог. Надел перстень на средний палец правой руки, встал на люк, на колени и вставил конус в то колечко, которое посчитал замочной скважиной.

Свет тихо вздохнул и умер. Я оказался в кромешном мраке.

Я медленно поворачивал руку вместе с перстнем. Я молился. Слава Богу, я вспомнил те молитвы, которые заставила меня выучить занудная тетушка Кларита. «Deus, cuius verbo sanctificantur omnia, benedicteonem Tuam effunde super creaturas istas… In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti» [Боже, чьим словом освящается все, ниспошли благословение Твое на сие сотворенное Тобою… Во имя Отца и Сына и Святого Духа… (лат.).]…

Я произносил слова, смысл которых плохо понимал. Но я верил сейчас. Мне даже не нужно было заставлять себя верить. Потому что здесь, в этом средневековом каземате, Бог казался большей реальностью, чем мое собственное бытие. Бог не мог не существовать. И я не просто бормотал слова, придуманные людьми за тысячу лет до моего рождения. Я обращался к самому Создателю. Я надеялся, что он услышит меня, что простит меня за все прегрешения, которые я успел наделать в жизни своей. Ибо если не Бог простит грешников, то кто же?…

Бороздки и выступы перстня зацепились за что-то. Перстень начал поворачиваться сам, без моего участия. Скрежет раздался глубоко из-под пола. Плита, на которой стоял я на коленях, медленно начала опускаться вниз.

3

Плита медленно опускалась, а я стоял на ней на четвереньках. Я не знал, куда я двигаюсь, потому что вокруг была абсолютная темнота. Я надеялся, что спускаюсь не прямиком в ад.

Как оказалось, надеялся напрасно.

Плита вздрогнула и встала. Я зашарил во мраке ногой, нащупал пол и осторожно слез со своего постамента. Я двигался, пока не дотронулся вытянутой рукой до стены. И пошел вдоль нее в поисках выхода. Здесь должен был существовать выход, потому что воздух в этой комнате был относительно свежим.

Я вздрогнул, когда услышал скрежет за своей спиной. Плита возвращалась на место. Лифт доставил меня вниз, и теперь я должен был действовать по собственному разумению. Уповая, разумеется, на волю Господню.

Ага, вот оно. Каменная арка, чуть выше моего роста. Я сделал вдох и решительно отправился туда. «Навстречу приключениям» - мог бы я сказать. Только тогда я не думал о приключениях. То, что я бормотал тогда про себя, было жуткой смесью обрывков латинских молитв и русских матерных ругательств. Пожалуй, почтенный маг Рибас де Балмаседа был прав в том, что не появился здесь собственной персоной. Потому что, наткнись я на него сейчас, он не отделался бы фингалом под глазом и парой выбитых зубов. Я хорошенько поработал бы над ним. Он этого заслуживал. И никакая магия ему бы не помогла.

Дальше шел коридор. Потолок его был низковат. Я медленно продвигался вперед, пригнув голову, чтобы не расшибить ее обо что-нибудь в кромешной черноте. Я не знаю, сколько я шел так. Мне казалось, что не меньше часа. Или десяти часов. Я совершенно потерял ориентацию во времени.

И вдруг я увидел впереди отсвет. Маленький желтый лучик выходил из стены слева, и пылинки плясали в его призрачном конусе.

Я добрался до него и заглянул туда. Это было похоже на глазок. Маленькое отверстие в стене, судя по всему, было предназначено для того, чтобы за кем-то подглядывать.

Я увидел комнату. Я наблюдал за происходящим сверху. Я не знаю, как это было сделано - так, что из небольшого отверстия я обозревал сразу всю комнату. Но видимость была хорошей. И то, что я увидел, очень мне не понравилось.

Это была комната пыток - достаточно большая и достаточно хорошо освещенная. У стены стоял стол, а за ним сидели три человека в коричневых сутанах с широкими белыми воротниками. Сверху было хорошо видно, что головы у них были выбриты - не полностью, а так, что над ушами оставался венчик волос. Тем, кто не знает, объясню - так выглядят католические монахи.

Они сидели за столом, покрытым черной скатертью. На столе стояло высокое медное распятие, и песочные часы, и горящие тонкие свечи необычной высоты - чуть ли не в метр каждая. А еще там лежала большая книга - один из монахов макал в чернильницу гусиное перо и писал в ней.

– Итак, - произнес он, - продолжим. Франсиско Веларде, ваше дело рассмотрено сеньорами инквизиторами, уважаемыми лиценциатами Хуаном Белтраном и Кристобалем Эресуэло, в присутствии дона Луиса де Рохаса, главного викария, замещающего судью, и советниками. Ввиду единогласия в отношении вашего дела, Франсиско Веларде, вы должны сознаться и покаяться для облегчения вашей грешной совести!

– В чем я должен каяться? - прохрипел тот, кого назвали Франсиско Веларде. - В том, что я люблю Бога нашего так, как и должно любить его? В том, что денно и нощно обращаюсь к Нему и слышу глас Его, подобный гласу вопиющего в пустыне разврата вашего и сребролюбия вашего, жалкие вымогатели денег, прячущиеся под маской благочестия? Конечно, вы достигли единогласия в отношении моего приговора! Воры всегда достигают единогласия, когда речь идет о чужом имуществе. Да, я был достаточно богат. Но теперь я лишился всего! Вы забрали все, что у меня было, именем святой инквизиции. Чего вы еще хотите? Не довольно ли с меня? В чем мне каяться?! Вы продаете индульгенции - отпущение грехов за деньги. Неужели денег моих, что вы отняли у меня, недостаточно, чтобы отпустить все грехи мои на двести лет вперед?

Франсиско было лет около сорока. Он был человеком худым, если не сказать изможденным. Это было видно, поскольку он был полностью раздет. И еще было видно, что над ним уже неплохо поработали. Рот его был разорван с обеих сторон, и трудно было уже различить, где кончаются разбитые губы, а где начинается сплошная кровавая рана. Обритая голова вся была покрыта коричневыми пятнами - словно огромными мертвыми мухами. Тело его покрывали фиолетовые полосы кровоподтеков. Он сидел на деревянном стуле с высокой спинкой. Руки его были завернуты назад и связаны за спинкой стула. Ступни его ног находились в черных ящиках с винтами. А на бедре была грубая колючая веревка. В веревку эту была пропущена палка, она закручивала веревку настолько, что веревка впилась уже не в кожу - в мясо. Нога Франсиско посинела. Он испытывал невероятную боль и все же держался достойно.

– Речь его обличает в нем еретика, - заявил инквизитор, повернувшись к двум своим коллегам. - И все же мы творим правосудие, а потому не должны делать поспешные выводы. Еще раз повторяю: Франсиско Веларде, ваше дело рассмотрено всеми уважаемыми людьми, которым должно его рассмотреть. И все они пришли к выводу, что вы говорите неправду, отрицая греховную свою ересь. Но, из любви к Богу, мы милосердно предлагаем вам до начала пытки сказать правду, для облегчения вашей совести…

– Пытки… - Веларде усмехнулся бы, если бы ему позволил это сделать разорванный рот. - Стало быть, мне предстоят пытки? А что же тогда было тем, что я уже вынес? Если это не пытки, то что же тогда?

– Так вы хотите сказать правду, Франсиско Веларде? - невозмутимо произнес инквизитор.

– Я уже сказал правду. Какой-то особой правды для вас у меня не существует.

– Ввиду сего, по рассмотрении документов и данных процесса, мы вынуждены присудить и присуждаем сего Франсиско Веларде к пытанию огнем и веревками и, при необходимости, прочими средствами, по установленному способу, чтобы подвергался пытке, пока будет на то воля наша, и утверждаем, что в случае, если он умрет во время пытки или у него сломается какой-либо член тела, это случится по его вине, а не по нашей, и, судя таким образом, мы так провозглашаем, приказываем и повелеваем в сей грамоте…

Инквизитор громко читал, а подсудимый сидел и корчился от боли, связанный и искалеченный. Рядом с ним стоял большой полукруглый металлический чан на трех ножках, в нем горел огонь. К стене были аккуратно прислонены предметы необычной конфигурации - похожие на большие крючки, вилы и зазубренные пилы. Все они были ржавыми, покрытыми высохшими потеками крови. Только острые части их были наточены и сверкали в свете пляшущего в очаге огня. Инструменты для пыток - вот что это было такое.

И все это называлось ПРАВОСУДИЕ.

Волосы встали дыбом на моей голове. Я, конечно, представлял, что такое святая инквизиция. Теоретически. Но теперь я понял, что это такое на самом деле. Нужно увидеть это своими глазами, чтобы понять, что это. Все это уже было в истории человечества - повторялось раз за разом, как дурной сон. И я уже видел такое своими глазами.

Когда я был мальчишкой, мы часто играли во дворе в войну. В фашистов и НАШИХ. Никто не хотел быть фашистом. Все хотели быть НАШИМИ. Гордо стоять, изображая сцену допроса, надменно поворачивать голову к мучителям и произносить громким героическим голосом: «Я ничего не скажу вам, проклятые фашисты! Можете меня пытать!!!»

И мы пытали друг друга. Изображали, что пытали, потому что так было в фильмах. Отвратительные фашисты пытали там отважных партизан, и те хладнокровно переносили все жалкие потуги вырвать у них правду: о том, где находится партизанская база, и сколько у партизан оружия, и где находится подпольный обком.

Мы играли. И я еще не знал тогда, и никто из нас, мальчишек, не знал, что на самом деле все совсем не так. Что чаще всего настоящие пытки бывают не тогда, когда пытают врагов на войне. Чаще всего свои пытают своих. И вовсе не из желания узнать какую-то правду. Пытают своих из ненависти. Из любви к деньгам, которые можно у них отнять. И просто из любви к пыткам. Из удовольствия заглянуть в глаза человеку, которого ты знал много лет, и теперь ты можешь посмотреть, как расширяются его зрачки, когда раскаленное железо протыкает кожу, и мрак затопляет сознание, и крик вырывается из горла, потому что нет уже сил терпеть боль, Разрывающую на части тело.

Свои пытают своих.

Я увидел это живьем, когда служил в армии. Мне не повезло, я попал прямиком на войну. И это была гражданская война на Кавказе. Я думал, что сойду там с ума. Мы разнимали их - вчерашних соседей, только вчера еще приглашавших друг друга на свадьбу, а сегодня охотящихся друг на друга с винтовками. Они уже сошли с ума, полностью. И когда мы хватали плачущего человека (армянина ли, азербайджанца ли - какая разница?) с отрезанной головой мальчика в руках, головой, которую он только что сам отрезал у живого ребенка, и он, рыдая в полный голос, говорил нам, что должен был так сделать, что на то есть воля Божья, потому что он должен отомстить, потому что эти - звери, и они сделали так же с его детьми, и они отравили пять тысяч халатов в Звартноце, и дали их детям, и все умерли, и они клали женщин на дорогу, на асфальт, и переезжали их машинами, и вырезали им половые органы, - мы уже ничего сделать не могли. Мы только могли плакать ночью в подушку. Но никто из нас не делал даже этого. Мы очерствели тогда. Мы оглушали себя - кто водкой, кто наркотиками, а кто-то (как я) просто говорил себе, что немного осталось, что скоро вернемся на гражданку и все кончится…

Когда мы демобилизовались, проблемы только начались. Души наши были отравлены. Я уже рассказывал о том, каким дебилом я стал и как не скоро вышел из этого состояния. Но я знаю многих людей, моих бывших друзей по роте, для которых это кончилось хуже. Гораздо хуже.

Только не говорите мне, что все это произошло из-за распада Советского Союза. Что если бы продолжался социализм, то они не стали бы убивать друг друга. Что при коммунистах все было хорошо. Не терплю я такого фарисейства. Не могу видеть, как старичок с портретом Усатого на груди шамкает: «А ведь при Сталине все было хорошо, правильно все было! Жидов и интеллигентов стреляли, и порядку было больше! Никто безобразиев не позволял! А рабочий человек жил как следовает». Потому что это не имеет отношения ни к коммунизму, ни к социализму. Это было то же самое - свои отстреливали своих. Конечно, этот старичок всю жизнь работал токарем на заводе, делал свою норму, участвовал в своем социалистическом соревновании, а по вечерам пил свою водку и бил свою жену. Кому до него было дело? Никому. А в кабинетах Лубянки разговаривали «по-партийному» со своими - с теми, кто молился тому же самому коммунистическому богу. Но оказался слишком умен, или слишком честен, или просто перешел кому-то не тому дорогу, или просто попал под горячую руку. Попал под разверстку: «Выловить столько-то троцкистов, столько-то правоуклонистов, столько-то космополитов. И расстрелять всех к чертовой матери Только сперва пытать их как следует». Чтоб помучились. Чтобы рассказали все честно. Чтобы, когда шли на свое аутодафе, на свой расстрел, публичный или скрытый, плакали, и говорили, что согрешили, и каялись в ереси, измене горячо любимому делу Ленина - Сталина…

Все это уже было… Боже мой… Знает ли Бог, сколько садистов с наслаждением удовлетворяли низменные страсти свои к терзанию человеческой плоти, прикрываясь Его именем?

И сейчас я снова видел такое: ничтожные люди пытали человека. Несомненно, верующего человека. Верующего, наверное, более искренне, чем они сами. И поэтому он заслуживал пыток, заслуживал боли, и зазубренных крючьев, и даже смерти. Мучительной смерти. Какую правду они хотели от него узнать? О какой правде вообще можно было сейчас говорить? Правда существовала только одна: они заполучили его в свои лапы, и он был обречен.

Я уехал из России именно поэтому. Потому что началась война в Чечне. И то, что я много лет видел в кошмарных снах, заново переживая свою службу в армии, теперь увидел по телевизору. Сводки событий в новостях - сперва бравурные, затем все более пессимистические. А потом обреченные глаза матерей, пытающихся узнать сыновей своих в куче обгорелых трупов. И, наконец, окровавленные отрезанные головы русских мальчишек в грязном, садистском и все же правдивом фильме Невзорова.

Я уехал сюда, в Испанию. Я читал историю Испании и знал, что история эта черна и жестока, как сам ад. Испанцы все века убивали своих. Убивали друг друга безо всякой жалости - тысячами и сотнями тысяч. И только сорок лет назад перестали делать это. И за эти сорок лет достигли вдруг такого расцвета, что смогли себе позволить стать нацией доброй, и улыбающейся, и необычайно жизнерадостной.

Я жил среди испанцев. Я знал их достаточно хорошо. Я любил их. Я даже завидовал их темпераментному жизнелюбию. И только теперь, заглянув в этот чертов глазок, я поверил в то, что инквизиция существовала на самом деле. Что это не было ложью, кошмарным бредом параноика.

В комнате появилось еще два человека. Одеты они были в серые балахоны, а на головах их сидели серые колпаки, закрывающие лица полностью, с прорезями для глаз и для рта.

Вы видели таких людей на рисунках - так обычно изображают средневековых палачей. Именно так они и выглядели. Именно палачами они и были.

Один из них взял инструмент, похожий на двурогую вилку, и положил его в огонь.

– Пусть раскалится получше, - сказал он. - Потому что ты - очень неразговорчивый, еретик. Ты делаешь ошибку. Все равно ты расскажешь все. Я не могу сказать, что жалею тебя, потому что это было бы противно Богу - жалеть проклятого еретика. Но все же я могу дать тебе хороший совет: говори охотнее. Рассказывай все, и это уменьшит твои муки.

– Что? - просипел Веларде. - Что я еще могу сказать вам? Вы и так все знаете обо мне. Убейте меня побыстрее, прошу вас. Убейте меня, если на то есть воля Господня. Проявите христианскую милость ради Матери Божьей…

– Назови имена. - Инквизитор привстал с места. - Назови нам тех, кто, как и ты, проповедовал лютеранскую ересь! Назови нам их, и судьба твоя будет облегчена! Может быть, ты даже будешь отпущен. Ибо Бог всемилостив, и мы, проповедники воли Божией…

– Я же сказал вам, что я не лютеранин!!! - Веларде дернулся в своих путах, пытаясь вырваться, глаза его горели яростью. - Сколько раз повторять вам, тупые ослы, хвастающиеся своей ученостью, что я не имею никакого отношения к лютеранству! Я - alumbrado!!! Я - иллюминат и не скрываю этого! Но я не имею никакого отношения к ереси подлого немца и не могу быть судим за это! Кто позволил вам подвергать таким пыткам иллюминатов? Мы - католики, всего лишь католики! Мы не замешаны в иудействовании, мы не терпим ереси Лютера и сами боремся с ней! С каких это пор с alumbrados стали обходиться, как с презренными морисками? [Мориски - насильно крещенные испанские арабы.]

– Да. - Инквизитор снова сел на свое место, и два других монаха безмолвно кивнули головами. - Да, так и было. До сих пор вы, проклятые иллюминаты, пользовались негласным покровительством сверху. Но хорошие времена для вас кончились! Карл V отрекся, и теперь у нас новый король. И, смею заметить, Филипп II умнее своего сиятельного отца. Умнее и благодетельнее. Он не заигрывает более с еретиками - такими, как вы, греховные alumbrados. Потому что он понимает всю опасность протестантской ереси. Он выжигает ее каленым железом! Он предпочел бы остаться королем без подданных, чем иметь еретиков среди своих подданных. А чем, скажи, ваша иллюминатская ересь отличается от лютеранской? Да почти ничем! Вы рядитесь в тогу истинной веры, считаете себя безгрешными, а сами обманываете верующих своим мистицизмом. Вы выступаете против святых обрядов, против церкви, против икон, против самого Папы! Вы утверждаете, что сие внушено вам Богом - но кто докажет, что сие не исходит от Дьявола? Вы действуете по наущению Дьявола. И в этом вы равны отвратительнейшим лютеранам!

– Мы католики… - Веларде говорил едва слышно. - Мы католики. Не избивайте иллюминатов, почтенные инквизиторы. Это не добавит вам ни денег, ни добродетели.

– Вы - гнусная секта, наущаемая врагом нашим, Дьяволом! - На этот раз вскочил с места другой инквизитор - жирный боров с визгливым голосом. - Супрема приказала нам, святой инквизиции, учредить за вами особый надзор! Великий инквизитор Вальдес написал в своем письме Папе нашему, Павлу IV, что лютеранская ересь ведет начало от тех., кого зовут иллюминатами! И он прав, тысячу раз прав! Будь моя воля, я бы сжег вас всех живьем на костре, так же, как мы сделали это год назад с четырнадцатью лютеранами в Вальядолиде, и избавил бы мир от богомерзкой скверны!

– Тише, почтенный Эресуэло. - Главный из троицы инквизиторов тронул за рукав толстяка, и тот тут же остыл, сел на место. - Вы чересчур усердны в своем праведном деле. Грешник, конечно, будет наказан по злодеяниям своим, но никто не намеревается сжигать его. Если он, конечно, покается… - Инквизитор хитро сощурился. - А он обязательно покается. Он расскажет нам о своих сообщниках…

– Нет. - Веларде плюнул в сторону инквизиторов. - Ничего я вам не скажу.

– Ну что ж, понятно. - Главный инквизитор, похоже, был доволен. - Тогда приступим.

Палач вынул из огня свой инструмент, раскалившийся почти добела. Второй палач встал сзади стула, схватил пытаемого за уши и прижал голову его к спинке стула. Первый палач высоко поднял свой отвратительный инструмент и медленно опустил его. Раздалось шипение, и запахло горелым. Франсиско завопил так, что у меня заложило уши.

Теперь я понял, что за коричневые пятна были на голове у Веларде. Это были места, где кожа обуглилась.

Я отпрянул от глазка, не мог я больше этого видеть. Будь моя воля, я ворвался бы сейчас в эту комнату и перебил всех этих садистов-инквизиторов. Нет, пожалуй, я не стал бы их убивать. Нельзя убивать людей, какими бы кошмарными они ни были. Я просто вырубил бы их и вытащил отсюда несчастного Франсиско. Он Никак не заслуживал таких пыток.

Глупо было так думать. Что мог я сделать один в этой крепости, где наверняка полным-полно вооруженных стражников?

Я медленно побрел дальше. И скоро наткнулся на следующий глазок.

4

Здесь допрашивали женщину. Она была обнажена до пояса, связанные руки ее лежали на коленях. Ее еще не пытали. Наверное, ее и не было нужды пытать, потому что она и так ничего не скрывала. Она, бедненькая, испуганная до смерти, и так соглашалась со всем тем, что говорили ей четыре урода с бритыми макушками, сидящие за столом. Она была готова признаться в чем угодно и просила благородных великодушных сеньоров инквизиторов не применять к ней пытки. И вот тут-то она, конечно, ошибалась. Потому что пытки были фирменным блюдом в этом заведении, ради них-то все это и затевалось. И четверо людей в бурых сутанах уже облизывались в предвкушении лакомого зрелища.

– …И все же она упорствует в своей ереси, - заметил один из них. - Придется допросить ее должным образом - прибегнув к пытке! Палач!…

– О, нет! - Женщина упала на колени и воздела связанные руки перед собой. - Прошу вас!… Милостивые сеньоры! Что я еще не сказала? Я призналась вам, что принадлежала к отвратительной секте alumbrados…

– Ты еще не призналась в своей лютеранской ереси!

– Да, да, я признаюсь, - поспешно сказала женши-на. - Если вам будет так угодно, досточтимые господа, я могу признаться и в этом. Правда, сама я не ругала Папу, клянусь. Я не отрицала власть Папы, и не отрицала существование Чистилища, и не говорила, что молитвы Ave Maria и Salve надо читать не дальше слов mater dei. Я была хорошей католичкой! Но я знала одного фламандца. Он говорил много дурного про испанцев, говорил, что они - грешники и свиньи, и много добра говорил про фламандцев. Говорил, что у фламандцев правильная вера, и говорил, что Лютер - святой…

– Как звали этого нечестивого иностранца?

– Я не помню! - Женщина зарыдала. - Я видела его всего два раза! И он…

– Вот видите, уважаемые лиценциаты. - Инквизитор наставительно поднял указательный палец вверх. - Обвиняемая созналась в страшном грехе. Лютеранская ересь - что может быть страшнее? Отпустить лютеранина без пыток - это согрешить перед Богом. К тому же, она упорствует в нежелании своем выдать своих отвратительных сообщников…

Женщина обреченно молчала, оцепенев от ужаса. Она наконец-то поняла, куда попала.

– …а потому обвиняемая донья Катерина де Ортега приговаривается к tortura del agua [Пытке водой (исп.).], снисходительно учитывая то, что она женщина благородного происхождения и имеет склонность к примирению с Богом…

Палач извлек из ящика огромную воронку. Потом он схватил бедную женщину за руки, швырнул ее на скамью и начал привязывать ее ноги к скамье широким черным ремнем.

– В каком виде будет проведено испытание, коллега? - обратился один из инквизиторов к другому. - Per os или per anum?[Через рот или через заднепроходное отверстие? (лат.)]

Я отвернулся от глазка. Не хотел я видеть то, что произойдет дальше. Я представлял, как это происходит, видел в Музее инквизиции. Такая пытка применялась обычно к женщинам. У этих садистов пытка водой почему-то считалась более великодушной. Жертву клали на скамью вверх лицом, привязывали и в рот ей вставляли специальную воронку. В воронку наливали воду, литр за литром. Несчастная должна была глотать все это - или захлебнуться. И скоро живот ее раздувался, как пузырь. Боли были адские. Мало того, если обвиняемая упорствовала и не хотела сознаваться в том, в чем ей было предписано признаться, ее били деревянной палкой по животу. Несколько хороших ударов - и внутренности разрывались…

Впрочем, до этого доходило редко. В цели добрых, благочестивых и набожных инквизиторов не входило убить свою жертву. Ее надлежало только должным образом искалечить, но оставить в живых. Чтобы жертва могла доползти до аутодафе [Аутодафе (auto-de-fe) - акт публичного покаяния еретиков, оглашения их приговора и часто - исполнение наказания (вплоть до сожжения).], взобраться собственными ногами на помост и предстать перед ликующей глазеющей толпой черни и знатными вельможами, восседающими на креслах из черного бархата. Произнести слова покаяния перед Богом. И может быть, даже быть прощенной, «примирившейся с Богом». После чего раскаявшийся милостиво приговаривался к тюремному заключению, нередко пожизненному, или к ссылке, или к заключению в монастырь, или к публичной порке розгами. И уж конечно, в любом случае - к конфискации имущества, каковое, по воле Божьей, отходило в государственную казну.

Я мог бы еще много рассказать об этом. Но если вы захотите узнать об этом побольше, вы сами об этом прочитаете. Так интереснее - узнать обо всем самому.

А я двинулся дальше. Я был голоден, и мне хотелось пить. Но еще большей жаждой во мне было желание действовать. Я хотел знать, для чего помещен в эту мрачную темницу.

И скоро я узнал это. Следующий глазок, на который я наткнулся, был последним. Я заглянул в него и увидел своего знакомого - дона Фернандо де ла Круса. Того alumbrado, с которым имел разговор не так давно.

Его тоже пытали, но не так уж и сильно. Так, подкручивали веревки на руках и ногах - скорее для виду, чем для боли. Дон Фернандо орал как оглашенный. Его не надо было сильно пытать, он трепал языком со всей скоростью, на которую был способен. Он называл имена всех своих друзей, и единоверцев, и знакомых, и просто мужчин, и женщин, и даже детей. Он обвинял всех их в иллюминистской ереси, и в лютеранской, и в иудействовании, и в исполнении исламских обрядов, и во всех грехах, которые существуют в больных католических мозгах. Он покупал себе избавление от боли. Секретарь за столом довольно строчил пером, он едва успевал записывать.

Я скривился от отвращения. Я знал, чего будут стоить всем этим людям, не виновным ни в чем, лживые наветы де л а Круса. Потому что по законам инквизиции denunciacion - одиночный донос - был достаточным поводом для ареста обвиняемого, для описи его имущества, а заодно и главным доказательством его вины. Всех этих людей вызовут в инквизиционный трибунал, и если кто-нибудь из них не явится, то он автоматически будет считаться закоренелым еретиком, вплоть до при-говорения к смерти. Явятся все как миленькие и будут строго опрошены в отношении грехов своих. И самым лучшим способом в этом случае будет немедленно раскаяться во всем, что тебе предъявлено, хотя бы ты этого и не совершал и даже не знаешь, собственно говоря, о чем речь идет. Лучше немедленно раскаяться. Потому что если обвиняемому повезет и его сочтут виновным лишь в малых грехах, речь пойдет всего лишь о денежном штрафе - разумеется, достаточно внушительном, и об abjuratio de levi [Так называемое «малое покаяние»], и об ущемлениях в правах. В этом случае обойдутся даже без аутодафе. Если же он начнет упорствовать хоть в малейшей степени, или будет уличен во лжи (а это случалось очень часто, поскольку ученые господа инквизиторы после тайного следствия знали о малограмотном подсудимом гораздо больше, чем он сам знал о себе), то его ждет допрос с пытками, audiencia de tormento - то, свидетелем чему я был сейчас. На пытках признавались очень быстро и в чем угодно. Попробуй не признайся…

Но самыми страшными грешниками считались nеgativos - упорные, отрицающие вину свою еретики. Их ждала relaxation al brazo seglar - выдача в руки светской власти. Это было самое страшное наказание. Инквизиция этим как бы заявляла, что ей с преступником делать нечего, так как душу его спасти нет возможности, и светской власти остается только казнить его. Такая выдача означала сожжение на костре. Однако к тем, кто после произнесения приговора публично каялся, проявляли величайшее снисхождение. Их сперва душили насмерть, а потом уже сжигали. Нераскаявшихся сжигали на костре живыми.

Такое вот правосудие. Такая вот Божья любовь.

Франсиско Веларде, которого я наблюдал на первом из допросов, был, судя по всему, отрицающим свою вину еретиком, negativo. Его ждал костер. И он вызывал y меня гораздо большую симпатию, чем обмочившийся от страха де ла Крус. Хотя де ла Круса я ни в чем обвинять не мог, он был просто дитя своего времени.

Будь моя воля, я вытащил бы их всех из этих отвратительных казематов. Но что я мог сделать?

– Ты должен спасти одного человека, - услышал я вдруг тихий голос у самого уха. - Всего одного человека ты можешь спасти. В том будет тебе помощь Бога.

– Где вы? - я резко обернулся, но рядом со мной опять никого не было. - Где вы, Рибас де Балмаседа? Откуда вы говорите со мной?

– Я - далеко. Мой голос - это магия. Но я могу видеть тебя, могу направить тебя в действиях твоих, С1аvus. Теперь ты все видел сам. И ты должен спасти одного человека - дона Фернандо де ла Круса.

Во мне вспыхнул гнев. Дон Фернандо был человеком, которого я стал бы спасать в последнюю очередь. Но я промолчал. Не я делал окончательный выбор в этой ситуации. Сейчас меня больше интересовало, что вообще я мог предпринять в этой крепости, наверняка содержащей немало вооруженных стражников.

– Иди вперед. Коридор скоро кончится. Ты сам все увидишь. Будь осторожен.

И я пошел вперед.

5

Я еще не успел дойти до конца коридора, когда услышал звуки. Это было похоже на рычание собаки. Я немедленно извлек два ножа из их гнезд и взял их наизготовку. Правда, я не был уверен, что смогу попасть в собаку без труда, потому что вокруг была абсолютная темнота. Собаки ориентируются в темноте по запаху очень хорошо. И у большого пса было бы преимущество передо мной.

Но скоро появился и свет - сперва призрачный, а потом все более сильный. Я медленно, стараясь передвигаться бесшумно, подобрался к решетке.

Я стоял по одну сторону большой решетчатой двери, склепанной из толстых ржавых прутьев. А по другую сторону находилась небольшая комнатка, и там был человек. Он сидел на охапке сена, вжавшись затылком в каменный угол, алебарда его лежала на полу. Он спал. Он храпел. Храп его и был тем звуком, который я принял за рычание собаки. Берет его сполз на лоб, и запах крепкого винного перегара распространялся по всей комнатке.

Это был первый стражник, встретившийся на моем пути. Особого впечатления на меня он не произвел. Он был очень маленьким, почти карликом. И еще, судя по всему, он был очень пьяным.

На двери висел большой замок. Я осторожно потрогал его, подергал за дужку. Так просто открываться он не хотел. А на поясе у стражника висела связка ключей. Она очень понравилась мне - такой, знаете ли, антиквариат. Мне захотелось заполучить ее в свои лапы, и немедленно.

Я тихонько свистнул. Стражник всхрапнул мне в унисон.

Я свистнул сильнее. Он и не думал просыпаться, идиот. Я мог бы убить его без труда. Но если бы я метнул в него свои кинжалы сейчас и он остался бы лежать трупом в дальнем углу, я не добрался бы до его связки ключей, не дотянулся бы. Мне нужно было, чтобы он подтащил свои ключи поближе. Вместе с собой.

– Эй, ты, осел!!! - заорал я во всю глотку. - Ты проснешься когда-нибудь, el hijo de gran puta?!! [Сын большой шлюхи (исп.).]

Человечек встрепенулся. Поднял голову на тонкой шейке, как птенец, зашарил мутным взглядом вокруг.

– Я здесь! - завопил я. - Ты что, не видишь меня, проклятый католик?

– Ты… хто? - Стражнику, кажется, удалось сфокусировать взгляд. - Т-ты, мать твою, что там д-делаешь?

– Я грешник, - гордо произнес я. - Я - великий еретик, и сейчас я пытаюсь сбежать из вашей сраной тюрьмы, Меня зовут Мартин Лютер Кинг [Мартин Лютер Кинг - известный американский проповедник XX века, защищавший права негров. Стражник путает его с немцем Мартином Лютером - основоположником протестантской церкви (1483-1546 гг.)]. Не слышал о таком?

– Лютер? - Стражник медленно поднимался на ноги, цепляясь за стены. - Ты - сам Лютер?! Но я слышал, что ты уже подох…

– Сам ты подох! - Я пританцовывал от нетерпения. - У тебя нет желания меня арестовать? Ты должен арестовать меня. За меня обещана большая награда!

– Щас!!! - Человечек понесся на меня, выставив корявую свою алебарду вперед. Как ни странно, метил он довольно точно. Я лениво подвинулся вправо, и ржавое его оружие прошло в десяти сантиметрах от моего бока, между прутьями двери. Я быстро просунул руки между прутьями и схватил человечка за лохматые нечесаные волосы.

– Как тебя зовут? - спросил я.

– Х-х-хуан…

– Извини, братишка Хуанито. У меня мало времени…

С этими словами я треснул лбом Х-х-хуана о железный прут. Человечек счастливо улыбнулся и рухнул на пол. Я подтянул его поближе и снял связку ключей с его пояса. И через две минуты я уже открыл замок и стоял, расставив ноги, над вырубленным стражником. Раздумывал, стоит ли мне взять его алебарду с собой в дальнейшее путешествие.

Решил не брать. Со мной были метательные ножи, а с алебардой я обращаться не умел. Ни к чему тащить с собой лишний груз. Я швырнул в коридор охапку сена, потом бережно кинул на нее Хуана вместе с его ублюдочной алебардой. И закрыл дверь на замок. Пускай проспится.

Я присел на корточки и развернул пергамент, который нес с собой. Это был план той самой крепости, в которой я сейчас находился. Ага, вот этот потайной коридор. Вот комнатка стражи, в которой я сейчас сижу на корточках. А вот комнаты для допросов. Не так уж и далеко.

Вперед.

Коридор, по которому я шел теперь, был гораздо шире и выше, и факелы неплохо освещали его. И значит, здесь должны были находиться люди. Что, честно говоря, меня не радовало.

Я старался идти тихо. Но я уже обнаружил себя каким-то неизвестным мне способом. И стража уже бежала ко мне. Они вылетели на меня, ощетинившись мечами и копьями. Их было четыре человека.

И тут же осталось два. Я еще не успел подумать, а у передних двух торчало в груди по ножу - руки мои сделали работу за меня. Эти двое сделали по инерции по паре шагов вперед, а потом рухнули на пол…

Я уже стоял как вкопанный, и в каждой моей руке снова был нож. И двое оставшихся тоже остановились. Они прекрасно знали, что не успеют сделать ничего, что я уложу их на месте, стоит им только сделать лишнее движение. Они тяжело дышали, на лицах их выступили крупные капли пота.

– Не убивайте нас, сеньор gigante [Великан (исп.).], - сказал один из них. - Пощадите нас, милостью Божией. Ради Всевышнего!

Они все были удивительно низкорослыми, такими же карликами, как тот пьяный Хуан. Чуть больше полутора метров каждый. По сравнению с ними я, со своими восьмьюдесятью пятью сантиметрами роста, действительно был настоящим великаном. Странно - почему такую мелочь набирают в стражу?

– Хорошо. - Я показал глазами на дверь справа. - У тебя есть ключи?

– Да… милостивый государь.

– Открывай замок. Что это?

– Кладовка.

– Хорошо. Полезайте туда. И этих двух своих тащите туда же. Быстро!

– Да, да, конечно! - человечки спешили, волокли в дверь раненых своих товарищей. - Да хранит вас Господь за ваше милосердие…

– Замок!

– Да… - Стражник протянул мне замок, в котором торчал ключ. Я схватил его за грудки и подтянул ближе к себе. Он зажмурился от ужаса.

– Там много еще стражников?

– Еще четверо. Но они в другом крыле крепости. Они сюда не должны прийти. И еще стража у выхода - два человека. У них есть мечи и щиты.

– Где допрашивают иллюминатов?

– Это недалеко, пятьдесят шагов отсюда…

– Там есть кто-нибудь? Кто может быть моим соперником? Настоящим соперником?

– Только Альваро. Это один из палачей. Он невероятно сильный, он сильнее быка. Он не такой высокий, как вы, но он сильнее вас. Никто не может ему противостоять. Он убивает одной рукой.

– Спасибо. - Я зашвырнул стражника в кладовку и защелкнул замок.

Пока все шло гладко. Но, судя по всему, мне предстояла встреча еще с одним быком.

Vamos a ver, Miguel. Vamos a ver!. [Увидим, Мигель. Увидим (исп.).]

6

Комнаты для допросов оказались за углом, недалеко от места нашего необычайного сражения, прославленного бы в веках, будь оно известно широким массам бродячего рыцарства. Я надеялся, что никто не слышал звуков этого сражения. А то, пожалуй, мне не поздоровилось бы, несмотря на мои доблесть и неустрашимость, покрывшие меня неувядаемой славой с ног до головы. Теперь мне нужно было уповать более на внезапность и военную хитрость, чем на отважный и открытый кавалерийский наскок.

Так думал я и сам удивлялся изящности и высокому полету своих мыслей, достойных пера самого Антоньо де Торкемады, написавшего, как известно всякому просвещенному читателю, «Повествование о непобедимом рыцаре Оливанте Лаврском, принце Македонском, ставшем, благодаря чудесным своим подвигам, императором константинопольским» [Речь идет об одном из напыщенных рыцарских романов (1564 г.), которые высмеивает Сервантес в «Дон Кихоте».]. Однако же парение духа моего было прервано тем, что заглянул я с великою ос-торожностию в глазок, имевшийся в толстой дубовой двери камеры допросов, и обнаружил, что в комнате оной нечестивые инквизиторы пытают высокоблагородного дона Фернандо де ла Круса…

Все, я достиг конечной цели своего путешествия. Теперь остались мелочи: вломиться в комнату, подраться с тремя бритыми доминиканцами, одним горбатым секретарем и одним палачом. Надавать им всем достойных тумаков, освободить, выказывая знаки почтения, благородного дона, вывести его из этих казематов, посадить рядом с собой на белого коня и унестись в заоблачные дали. К черту на рога.

Я оторвал глаз от двери и пошел дальше.

– Подожди, что ты делаешь?! - тут же услышал я встревоженный шепот мага у самого уха. - Дон Фернандо здесь, в этой камере. Ты что, не видел его?

– Видел.

– Освободи его! Немедленно! На то есть воля Божья!

– Отвяжитесь, сеньор Балмаседа.

Рибас де Балмаседа продолжал что-то бормотать мне в ухо, а я упрямо шел вперед. Он сам был виноват. Лично надо присутствовать при таких событиях! Хитро придумал - сидит где-то там, в безопасном месте, командует по своему магическому радио, а я должен подставлять задницу. Пошел к дьяволу!

Во вторую дверь я заглядывать не стал. Я и так знал, что там допрашивают Катерину де Ортегу, иллюминатку. Это было, конечно, неблагородно с моей стороны - не заступиться за женщину. Но я предполагал, что с ней не сделают ничего ужасного, поскольку она не отрицала вины своей и вела себя покаянно. А я знал, что могу спасти только одного человека. И я уже сделал свой выбор.

Я хотел помочь тому, кому уже никто не мог помочь, кроме меня. Кого, вероятнее всего, ждал костер, потому что он плюнул в лицо своим мучителям.

Третья дверь была слегка приоткрыта. Я устроил перевязь для кинжалов поудобнее, взял в каждую руку по ножу и шагнул вперед.

Похоже, здесь была временная передышка, связанная с тем, что пытаемый в очередной раз потерял сознание. Один из палачей обливал его из глиняного кувшина водой, второй устраивал поудобнее в горящем очаге свой жуткий инструмент.

Я сделал пять быстрых шагов и оказался у стола с инквизиторами. Они оторопело вытаращились на меня.

– В чем дело?! - завизжал вдруг один из них, тот самый толстяк. - Какое право имеют входить на заседание трибунала всякие простолюдины? Кто допустил этого босяка на audiencia de tormento? Палач, выведи его отсюда! И пусть будет наказан примерно за свою неучтивость! Сто розог ему! Нет, двести!

– Это кто здесь простолюдин? - прошипел я, приставив нож к его жирному горлу. - Ты хоть представляешь, с кем имеешь дело, жирная и неграмотная свинья?

– Если ты не босяк, то, по крайней мере, разбойник! - прохрипел монах. - Брось свой нож, негодяй, иначе костер покажется тебе легким развлечением…

Я уже собирался гордо произнести что-нибудь вроде: «Я - благородный дон Мигель Гомес де Ремьендо, сын Хуана I Нижегородского, лиценциат, магистр теологии, странствующий кабальеро», - но взглянул на свою одежду и осекся. Холщовые рубаха и штаны, веревочные сандалии… Люди благородного сословия так не одеваются.

– Неважно. - Я слегка уколол толстяка острием в шею, и он взвизгнул. - Да, я и вправду разбойник, о благородстве имею очень смутное представление. Во всяком случае, я не настолько благороден, чтобы пытать огнем и веревками ни в чем не повинных людей! Я просто и неблагородно перерезаю глотки тем людям, которые мне мешают, особенно жирным доминиканским монахам, лживым шакалам, алчным прислужникам Папы и Дьявола! А поэтому советую всем вам не совершать никаких движений без моего приказа. Очень советую. И если вы будете плохо себя вести…

Наверное, я произносил слишком длинную и выспреннюю речь. Короче надо было: «Лечь мордами в пол, руки на затылок и не дышать!!!» Потому что я не слишком испугал их. Один из палачей опомнился. Он выхватил из чана свои двурогие вилы с раскаленным докрасна наконечником и метнул их в меня. Он сделал это на редкость быстро, его мастерству можно было позавидовать. К тому же он учел мою ошибку. Я держал правой рукой нож у горла инквизитора, свободна была только левая моя рука.

И все же я успел. Метнул в него нож левой рукой и схватил этой же рукой летящий на меня двузубец. Я хорошо умею ловить предметы на лету. Потому что я - жонглер.

Лучше бы я этого не делал. Лучше бы я уклонился, пусть даже свалился бы при этом на пол. Я вполне успел бы это сделать. Мои хватательные рефлексы профессионального жонглера подвели меня. Я привык ловить все, что мне кидают. И на этот раз я поймал вилы из раскаленного железа.

Я завопил так, что сам чуть не оглох. Я выронил вилку прямо на сутану монаху, и она задымилась. К тому же во время броска я резко дернулся и чиркнул монаху ножом по горлу. Не думаю, что я перерезал его, потому что люди с перерезанным горлом так не визжат. Они булькают. Но из царапины на шее толстяка текла кровь, от сутаны его валил дым, и он был уверен, что его подожгли и обезглавили одновременно. Он верещал и взывал к Божьей Матери голосом тоньше, чем у кастрата.

Главный инквизитор, сидевший ближе всех к двери, воспользовался суматохой. Он свалился со стула на четвереньки и помчался к выходу с похвальной для любого четвероногого скоростью. Наверное, мне не нужно было трогать его, но я уже плохо соображал. Я метнул в него нож - тот, что еще находился у меня в правой руке, обагренный кровью толстяка. Нож воткнулся в ягодицу инквизитора. Инквизитор взвыл и все же нашел в себе силы для последнего прыжка и исчез за дверью.

Так, один сбежал. Этого еще только не хватало.

Я попытался охладить свою голову, хотя левая рука болела так, что лишала меня разума. Так. Так-так-так… Растак, разэдак.

Я обвел глазами комнату. Толстяк перестал визжать, опустил голову и осторожно ощупывал свою шею - очевидно, проверяя, нельзя ли вложить в рану персты, как это делали в отношении Христа. Я думаю, что он чувствовал себя великомучеником и прикидывал грядущее свое место в сонме католических святых. А палач, в которого я метнул нож, лежал на полу недвижно. Нож торчал из его груди, выше сердца, вонзившись по самую рукоятку. Он, очевидно, был мертв. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы он умер и оставил смертью своей несмываемый грех на моей душе. Но для меня все же лучше было бы, если бы он умер. Потому что у меня и без него было много противников.

Второй палач стоял без движения. В руках он все еще держал кувшин.

– Ты не собираешься на меня нападать? - спросил я его. - Предупреди меня сразу, и я убью тебя без лишних мучений.

– Нет, сеньор… Прошу вас…

– Возьми веревку. Иди сюда.

Он взял моток веревки и пошел к столу. Я осторожно отступал спиной к стене, соблюдая между нами дистанцию метра в три. Я помнил о том, о чем предупредил меня стражник - среди этих палачей есть один, который мог стать мне серьезным соперником. С меня хватало и обожженной руки. Я не собирался распрощаться еще и с жизнью.

– Связывай этих двух жирных святош, - сказал я палачу. - И покрепче. Я слежу за тобой.

– Да, конечно, сеньор…

Тем временем я добрался до моего пленника. До моего negativo Франсиско Веларде. Он уже очухался, таращил на меня глаза, круглые от изумления. Но он ничего не мог сказать, потому что изо рта у него торчала тряпка.

– Я пришел за тобой, голубчик, - сказал я и вытащил кляп у него изо рта. - Ты как? Идти сам можешь?

Он отрицательно помотал головой. Говорить он тоже не мог. Он вообще был еле жив.

Я удрученно нахмурился и перерезал веревки, которые его держали. Потом взял большое дубовое полено, которое лежало около очага, и шагнул к столу.

Палач уже заканчивал связывать инквизиторов. Может быть, он даже перестарался в этом, сделал это слишком профессионально. Посадил двух доминиканцев спиной к спине и скрутил так, что веревки впились в их тучные тела, совершенно утонули в складках жира. Но, в конце концов, они того заслуживали. Они пытали веревками тысячи людей из года в год. Пусть теперь попробуют, что это такое.

Палач заканчивал свою работу. Он стоял ко мне спиной. Я поднял полено и с размаху опустил на его затылок, закрытый серым колпаком. Он попытался обернуться - крепким оказался. Но уже не успел. Схватился руками за стол, упал на колени, сдирая со стола скатерть с подсвечниками, и рухнул на пол, вниз лицом.

Вот что я натворил. Никогда не ожидал от себя такой прыти.

Я даже не мог сказать, что был доволен собой. Потому что у меня не было времени думать об этом. Один из чертовых инквизиторов сбежал, и хотя скорость его передвижения, вероятно, была значительно снижена ножом, торчащим в заднице, с минуты на минуту мне следовало ожидать новой партии стражников.

И тут я вздрогнул. Источник света находился сзади от меня. И я увидел, как Над тенью моей головы на стене взметнулась другая, черная тень. Я не успел повернуться, смог только несколько податься в сторону. Это спасло мою голову, но не спасло мое плечо. На левую мою ключицу обрушился страшный удар. И я покатился вниз.

Я полетел под стол. Я был оглушен, но тело мое думало за меня. Оно кинуло меня под стол, и следующий удар пришелся по столу. Деревянные доски треснули, и стол просел. Но я нырнул между ножек и, проворно перебирая ногами, откатился к стене. Я лежал на полу, я тяжело дышал и смотрел на человека, который медленно приближался ко мне, держа в руках здоровенную дубину. Боли в плече я почти не чувствовал. Но я не чувствовал и левой своей руки. Ее словно не было, моей руки.

Человек этот был палачом. Тем самым, которого я счел мертвым. Нож и сейчас торчал из его груди. Но этот человек вовсе не был трупом - он был, как говорится, живее всех живых.

Он снял свой колпак, и теперь я видел его отвратительное лицо. Кожа его, вся исполосованная шрамами, была цвета обветренного мяса. Лиловый пористый нос был провален в переносице - так, словно человек этот много лет болел сифилисом. А глаз был только один - утонул в набрякших веках. На месте другого глаза была яма, затянутая розовой кожицей рубцов.

Он не говорил ничего, смотрел на меня равнодушно - так смотрят на кролика, пойманного в силок, перед тем, как убить его ударом палки по голове. Он размахнулся дубиной и ударил, намереваясь переломать мне голени. И наклонился при этом.

Я отпрянул, и дубина прошла мимо. А потом я резко выпрямил ноги, ударил палача ногами в живот со всей силой, на которую был способен. Он отлетел к противоположной стене и шлепнулся на спину. Дубина его покатилась в сторону.

Мне нужно было бы резво вскочить на ноги и добить его. Но у меня никак не получалось вскочить резво. Я поднимался медленно, со стоном, цепляясь за обломки стола. Палач в другом конце комнаты делал то же самое - медленно поднимался.

И вот мы уже стояли, не спуская друг с друга глаз. Я судорожно ощупывал пальцами свою перевязь. Проклятье, ножей там не было. Пока я катился под стол, все три оставшихся кинжала вылетели из гнезд и теперь валялись на полу, сзади от палача.

Теперь я был безоружен. И он тоже. Он даже не думал поднимать свою дубину - деревянную, грубо окованную железом. Он медленно двигался на меня и засучивал рукава.

– Ты - Альваро? - Я попытался двинуться назад, Но отступать было некуда.

– Да. - Его безобразная физиономия растянулась в усмешке. Зубов в его вонючей пасти было не более четырех, и цвета они были скорее черного, чем даже серого. - Я - Альваро Мясник. Ты слышал обо мне?

– Да.

– Это хорошо. Меня знают все, от Гранады до Сарагосы. Все знают, какой я хороший мясник. Как хорошо я рублю мясо…

Он был ниже меня, как и все люди, встреченные мной здесь. Но весил он больше меня раза в полтора. И плечи его были гораздо шире моих. Он был невероятно мощен. Кисти его, с короткими толстыми пальцами, с вырванными ногтями, напоминали кувалды. Предплечья, толщиной почти с мою ногу, поросли длинными черными волосами.

Я попытался скользнуть вбок, но он неуловимо быстрым движением перехватил меня, попытался вцепиться мне в глотку и промахнулся. Я сделал это первым. Я схватил его за горло правой рукой, потому что левая рука у меня не работала.

Мои руки были длиннее. Это было моим преимуществом. И теперь я держал одноглазого мясника на расстоянии вытянутой руки, и он не мог достать мою глотку.

Пока не мог.

Преимущество мое было мнимым, потому что я не мог ничего сделать. Я не мог задушить его, не мог сломать ему кадык. Его шея была слишком мощной, мышцы на ней были как камни. И я стоял, и тщетно пытался сделать хоть что-нибудь.

– Ты высокий, иностранец. Но ты слабый. - Он усмехался, и слюна текла из угла его рта. - Ты похож на фландрийца. Вы, чертовы еретики северяне, все такие. Я много убивал вас, фландрийцев, и голландцев, и англичан, и алеманов. Вы еретики. Вы слабые.

С этими словами он ударил ладонью по моему предплечью. Это было похоже на удар чугунной сковородкой. Рука моя подогнулась, и пальцы разжались. Он схватил меня, но почему-то не за горло, а за лицо. Одна лапа его обхватила мой рот и подбородок. Я задыхался, я никогда не думал, что ладонь может так вонять. Наверное, он никогда не мыл руки. Другой рукой он стиснул единственную мою здоровую руку - как клещами. Я не мог пошевелиться.

– Ты хорошенький мальчик. - Альваро Мясник приблизил гугнивую свою пасть к моему лицу. - Красивый. У тебя даже есть все зубы. Ты какой-то странный. Я раньше не видел таких. Откуда ты?

– М-м-м!… - попытался я промычать что-то из-под его ладони.

– Неважно. Совсем не важно. Я употреблю тебя, красавчик. Ты не против? Ты не должен быть против. Только знаешь… У меня болезнь. Французская. Я подцепил ее в Марселе, когда отбывал каторгу на галерах. Но пусть тебя это не пугает. Французская болезнь - это не страшно. Все равно ты сегодня умрешь…

С этими словами он отпустил мое лицо и зашарил рукой по моим ягодицам, полез в мои штаны. Я стоял, совершенно обомлев. Никак я не ожидал, что мое путешествие, пускай опасное, пускай жестокое, но все же отчасти романтическое, окончится таким казусом. Что меня изнасилует каторжник-сифилитик с четырьмя зубами во рту и грецким орехом в голове вместо мозга.

Я стоял и даже не сопротивлялся. А он, конечно, принял это за мое согласие. Уже издавал похотливое хрюканье, дышал взволнованно. Любовничек… Ослабил свои тиски. Зашарил пальцами под своим балахоном - искал, очевидно, инструмент своей жизнедеятельности, полусгнивший от болезни.

Я собрался. Я знал - у меня только секунда на то, что я собирался сделать. И только одна попытка. Я сделал резкий выдох и схватился за рукоятку ножа, торчащую из его груди.

– Ты чего, гаденыш?! - заорал он. Я моментально получил пощечину - такую, что мир обрушился со звоном, как хрустальная люстра Большого театра. Но пальцы я не разжал. Проклятый нож никак не вытаскивался. Он крепко сидел между ребрами этого живучего монстра.

– Получай! - он ударил меня другой рукой в солнечное сплетение.

Нож наконец-то выскользнул из его тела, и я, не удерживаемый больше ничем, полетел по воздуху и грохнулся головой об пол. Пальцы мои ослабели, отпустили нож, на который я так рассчитывал, и он зазвенел по камням. Мясник надвигался на меня бесформенной черной тушей. Все расплывалось в моих глазах. Я сделал последнюю попытку сделать вздох и отключился.

7

Очнулся я оттого, что кто-то лил на меня воду.

Еще не открывая глаз, я вспомнил все: что Альваро Мясник вырубил меня, что он собирается изнасиловать меня, а заодно заразить дурной болезнью. И только потом убить.

Все это никак меня не устраивало. И даже не могу сказать, что больше.

Я чуть- чуть пошевелил пальцами правой руки. Двинул ногами. Все слушалось меня -более или менее.

Я вспомнил уроки Цзян, моей милой девочки Анютки. Она учила, что делать в таких случаях, как из горизонтального положения резко перейти в стойку и при этом не дать себя убить.

Я немного приоткрыл глаза. Надо мной нависал черный силуэт. Человек лил на меня воду, приводил в чувство. Не хотел, наверное, насиловать меня в бессознательном состоянии. Чувства ему нужны были.

«Раз, два, три», - сосчитал я про себя. И начал свое движение.

Это была довольно сложная комбинация. Не могу сказать, что там, дома, я отработал ее до автоматизма. Но на этот раз у меня получилось неплохо, Особенно если учесть, что каждый поворот давался мне с дикой болью. Но стоило потрудиться. В конце концов, я спасал свою задницу - в прямом смысле этого слова.

Здесь был один перекат вбок, один кувырок через левое плечо с ударом ногой, потом еще один кувырок с подсечкой «вертолетом» и наконец последний кувырок с опорой на правое плечо, после которого я оказывался на ногах в низкой стойке, лицом к спине противника. Все это называется «выход из круга». Ничего особенного. Можете попробовать, действует эффективно. Если вас окружает много противников, второй из описанных кувырков можно не делать. Лучше сразу встать на ноги и бежать. Чем быстрее, тем лучше.

Таким образом, я оказался за спиной соперника, который после моего удара ногой спикировал на инквизиторский стол и доломал его окончательно. Сейчас он лежал без движения и смотрел в потолок. Это был Франсиско Веларде.

Надо мне было открыть глаза как следует, перед тем как начать свои акробатические этюды. Потому что я ударил ногой того человека, которого хотел спасти. Это он лил на меня воду, приводил в чувство. Я проклял себя за поспешность. Обругал себя такими словами, цитировать которые здесь не решусь.

А Альваро Мясник? Что же он? Он лежал у стены скрючившись, в огромной луже крови. И кровь еще текла из раны на его груди. Он был мертв. Совершенно очевидно, мертв.

– Франсиско! - Я бросился к Веларде. - Вы слышите меня?

Молчание. Господи, не хватало только убить еще и его! Я бросился к кувшину с водой, окатил бедного Франсиско и начал хлопать его по щекам.

– Что? - Глаза его вдруг резко открылись. - Я жив? Я еще не на том свете?

– Нет. Пока нет. Как вы, Веларде? Вы можете идти?

– Не уверен. - Веларде говорил едва слышно. Он сделал попытку приподняться на локте. - Возможно, если бы я полежал пару часов, я бы смог медленно идти…

– Нам надо уходить немедленно! Сейчас здесь будет вся стража!

– Они уже там. - Веларде показал на дверь, почему-то запертую изнутри на засов. - Они ждут нас. Мы не выйдем отсюда живыми.

– Кто запер засов?

– Я. Я услышал, что они бегут.

– Почему они не ломают дверь?

– Они ждут. Они боятся вас. Я думаю, что тот, кто убежал отсюда, рассказал им про вас. Какой вы невероятный гигант. Они ждали. Они надеялись, что Альваро справится с вами. Теперь они увидели, что он мертв. Теперь они, конечно, попытаются войти. Но они боятся вас.

– Спасибо вам, Франсиско, - с чувством сказал я.

– За что?

– За то, что вы убили Мясника! Я не знал, что вЫ такой молодец. Что можете с ним справиться.

– Я не убивал его…

– А кто же это сделал?

– Вы.

– Я?!

– Вы выдернули нож. Это убило его. Разве вы не знаете, что нож нельзя выдергивать без лекаря? Сосуды открываются, и дух покидает тело.

– Конечно! - Я хлопнул себя рукой по лбу. - Идиот я!

В дверь уже начали ломиться. Сперва орали какую-то чушь вроде: «Откройте именем святой инквизиции!» А потом начали таранить дверь. Но я не спешил с действиями. Засов был железный, длиной метра в полтора, адверь крепкая, дубовая. Времени у нас еще было немало. Я просто хотел дать Франсиско время хоть немного прийти в себя.

– Козлы, - заметил я философски. - Святые задницы, гореть им в аду!

– Не богохульствуйте. - Веларде улыбнулся, если можно было назвать улыбкой эту болезненную гримасу лица с разорванным ртом. - Как вас зовут, сказочный богатырь?

– Мигель. Мигель Гомес. И вовсе я не богатырь. У нас много таких.

– Много? Из какой вы страны?

– Из Испании.

– Из Испании?! - Брови Франсиско удивленно поднялись. - Но у вас очень странный говор, я не всегда понимаю его. И выглядите вы очень необычно. Я почти никогда не видел огромных людей.

– Да какой я огромный? Это вы тут все карлики. - До меня начало доходить, в чем дело. - Наверное, это акселерация. Я читал где-то, что в Средние века люди были сантиметров на двадцать ниже обычного роста современного человека. А я - высокий даже для нашего времени.

– Акселерация? Средние века? Сан… сантиметров?… Как вы сказали? Я не знаю таких слов. - Веларде морщил лоб, пытаясь вспомнить. - Я ученый человек, лиценциат. Но мне непонятно. Простите…

– Какой сейчас год?

– Тысяча пятьсот шестидесятый от Рождества Господа нашего, Иисуса Христа. Пятнадцатое августа.

– Bay! - Я хлопнул ладонью по колену. - Это ж надо, куда меня закинуло! А я - из самого конца двадцатого века.

– Я же говорил - он демон! - раздался вдруг визг из угла. - Только демон может переходить во времени и бесчинствовать безнаказанно в святом месте! Он демон из ада, а то и сам Дьявол!

Я подскочил от неожиданности. И увидел у стены двух монахов, сидящих на стульях и связанных спина к спине. Я совсем забыл про них.

– А-а, господа инквизиторы! Я-то думал, что вы уже на том свете.

– Ты, исчадие адово! Сгинь, сгинь, пропади, наваждение лютое! - Толстый доминиканец попытался плюнуть мне в лицо, но во рту его было сухо. - Auditorium nostrum in nomine Domini…[ Помощь наша в имени Господа… (лат.)]

– Молись, молись, жирный святоша. Только знаешь, у меня для тебя плохая новость. У нас в аду для таких, как вы, инквизиторов-доминиканцев есть специальный зал пыток! Вы истязаете здесь, на земле, невиновных людей именем Божьим! Вы разрываете их кожу, терзаете плоть их огнем, подвешиваете их на дыбе и корчитесь от наслаждения, глядя, как жертвы ваши кричат от непереносимой боли! Вы вливаете им внутрь воду, пока не начинают рваться кишки, вы сдавливаете их пальцы в тисках и медленно крутите винты, вы протыкаете кожу иглами… Вы приговариваете их к костру, а сами ерзаете от нетерпения побежать и поскорее запустить ваши жадные персты в добро, конфискованное у несчастных! Золото - вот ваш единственный Бог! Так это?

– Нет, нет… - забормотал инквизитор. Глазки его бегали.

– Так ли это?! - заорал я и схватил его за глотку.

– Так! - Инквизитор задергал связанными ногами, выпучил глаза. - Так. Простите, милостивый сеньор Демон Из Ада, истинная правда, что так. Но я не самый сребролюбивый, клянусь… Я знаю многих из инквизиции, кто жаден, как сам Сатана! Я назову их немедленно…

– Заткнись, гнусный доносчик! - Я отпустил его горло. - Я не убью тебя сейчас, не хочу марать руки свои о такую кучу дерьма, как ты! Но помни: то, что свершаете вы, инквизиторы, на этом свете, есть самый наистрашнейший грех пред Богом! И муки ваши на том свете будут неописуемы и бесконечны! Не будет в них перерыва даже на Страшный суд, не увидите вы Чистилища, не будет вам надежды на прощение, ибо вам уготовлена прямая дорога в ад, на самое дно его, в самое пекло! Сам Дьявол разорвет ваше горло кривыми когтями своими, и назначены вам будут муки: за каждую иглу, загнанную под ноготь жертв ваших, вам острый кол да загнан будет; за каждую веревку, закрученную на Руке либо ноге, скручено все ваше тело будет тысячу Раз, подобно веревке; за каждого осужденного, сгоревшего на костре, будете гореть вы десять тысяч лет, и кричать в корчах, и не сможете вы задохнуться, и остаться в огне без чувств, ибо не отмерен будет срок мук ваших здовых…

Я замолчал. Наверное, я перестарался в своих описаниях. Потому что у ног монаха расплылась лужа мочи, а сам он сидел без сознания. Глаза его закатились под лоб, рот был открыт, и слюна текла на подбородок. Я обошел вокруг стола и посмотрел на второго доминиканца. Он тоже был в обмороке.

– Вот она, разящая сила слова. - Я взял скатерть со стола и накинул на инквизиторов. - Пусть посидят в темноте, подумают о своем поведении. Тем более, что их, кажется, скоро освободят.

Похоже было на то. Дверь с той стороны уже рубили топором. Это была на редкость прочная дверь. В наше время в нее просто бросили бы пару гранат, и она разлетелась бы на куски. Но здесь гранат не существовало, и дверь пока держалась.

Пока.

– Их освободят… - задумчиво произнес Франсиско. - Их освободят, а нас с вами сожгут на костре. Если мы, конечно, доживем до костра. Если же нас замучат до смерти и мы не доживем до аутодафе, что вполне вероятно, то нас сожгут in effigie [Посмертно (лат.).].

– Черта с два! Простите за богохульство. - Я вспомнил вдруг, что желательно предпринять какие-то действия, чтобы унести отсюда ноги. Я нагнулся, собрал с пола три оставшихся кинжала и вставил их в гнезда перевязи. Потом повернулся к Веларде.

– Как вы себя чувствуете, Франсиско?

– Уже лучше. - Франсиско медленно, опираясь на мою руку, встал. Стоял, смотрел на меня и улыбался.

– Почему вы улыбаетесь?

– Мне приятно… Просто приятно, что в будущем будут такие люди, как вы - высокие, красивые и свободные.

– Да. - Я смущенно кашлянул в кулак. - Возможно, и так. Но мне бы все равно не хотелось, чтобы меня поджаривали на костре. Тем более, такие жирные индюки, как эти, - я кивнул на монахов.

– Вы можете что-нибудь предложить?

– Могу. - Я достал из-за пазухи сверток. - Вот пергамент с планом этой самой крепости. Только здесь написано на каком-то чертовском языке, так что я ни черта не пойму! Простите…

– Интересно… - Франсиско не обратил внимания на то, что я в очередной раз помянул черта. Он внимательно разглядывал пергамент, водя по нему длинными пальцами. - Это всего лишь сокращенная латынь. Все очень просто, я могу прочитать это.

– Мы сейчас вот здесь! - Я ткнул пальцем в план. - Вот в этой комнате. И, смотрите, сюда подходит какой-то коридор, нарисованный пунктиром. Может быть, это потайной ход?

– Да. - Веларде изумленно поднял руки. - Dios! И здесь есть потайная дверь. И написано, как ее открыть. Это не столько план крепости, сколько план тайных ходов!

– Как ее открыть?!

– Идите к стене. К той, задней, за стулом!

– Иду. Тут полки для инструментов палачей.

– Левее. - Веларде сам уже ковылял ко мне. - Уберите этот ящик.

– Ну… - Я сгорал от нетерпения, и на то у меня была веская причина От внутренней поверхности двери Уже начали отлетать щепки. Грохот от ударов стоял, как в преисподней. Веларде стоял нагнувшись и считал камни в нижнем ряду стены.

– Вот этот камень!

– Этот? - Я надавил на камень изо всей силы.

– Не давите. Тут написано, что по нему надо стукнуть три раза молотом.

– Ага! - Я прыжками помчался за большим молотком, который лежал на полке. - Бью!

– Подождите! - Веларде протиснулся в самый угол, схватил меня за пояс. - Теперь бейте.

Верхняя часть двери со скрежетом развалилась. Оттуда с победным воплем появились две верхние половины каких-то людей. Я положил молоток на пол, схватил два ножа из перевязи и метнул их. Не знаю, попал я или нет, но парочка стражников с криком провалилась обратно.

Я взял молоток и три раза врезал по камню. И тут же плита, на которой мы стояли, понеслась вниз.

Если тот потайной спуск, которым я воспользовался в первый раз, можно было назвать обычным лифтом, то теперь, без сомнения, мы имели дело с лифтом модернизированным, скоростным. Он грянулся о землю так, что зубы мои клацнули друг о друга. И тут же я получил ощутимый толчок в грудь, не удержался и полетел на землю. Веларде плюхнулся на меня сверху.

– Вы что, Веларде?!

Я хотел было возмутиться бесцеремонностью иллюмината, но вдруг увидел, что плита, на которой мы только что стояли, взмыла обратно вверх. Она взлетела вверх со скоростью ракеты и заткнула дыру в потолке, из которой мы только что имели счастье спуститься. Погас единственный источник света, я снова лежал в кромешной темноте. И Веларде лежал на мне.

Под руками моими был не камень, а рыхлая земля.

– Земля, - сказал я. - Здесь грунт на полу. И пахнет плесенью. Похоже, мы вывалились из этого чертового замка.

– Это не замок. - Франсиско наконец-то сполз с меня и, кажется, делал попытку подняться. - И даже не крепость, как вы его называли. Это просто очень большой дом. А точнее, много больших домов, связанных между собою. Раньше этот дом принадлежал одному богатому марану [Мараны - крещеные испанские евреи.], по имени Алонсо Гарсиа. А потом достался святой инквизиции. Они устроили здесь свое логово. Этот маран был очень хитрым и осторожным, как и все мараны. Говорят, он устроил в своем доме множество скрытых дверей и проходов, а также сделал тайный подземный ход, ведущий за черту города. Но никто из инквизиторов за двадцать лет так и не нашел всех этих секретов.

– А что случилось с этим мараном? - поинтересовался я.

– Сожгли, - сказал Франсиско безо всякого чувства. - Он оказался скрытым иудеем. Дед его, оказывается, был евреем. А сам Алонсо Гарсиа признался под пытками, что является скрытым иудеем и исполняет законы Моисея. Его сожгли.

– Скрытым евреем… - пробормотал я. - Знакомые дела. Я-то думал, что это Гитлер придумал. А тут, за четыреста лет до него…

– Что? - переспросил Веларде. - Что вы говорите?

– Ничего. - Я встал и отряхнул руки от земли. - Нам пора топать, высокочтимый лиценциат Веларде. А то на голову нам свалится орда наших преследователей.

– Не свалится. Вы сохранили пергамент?

– Да.

– Там сказано, что plazo de retencion [Срок задержки (исп.).] механизма этого тайного спуска - четыре часа. Иными словами, даже если они ударят по этому самому камню три раза, снова сработать он может только через четыре часа, когда мы будем уже далеко за городом.

– А вы молодец, Франсиско. - Я покачал головой. - Я думал, вы только в теологии соображаете…

– Не только, друг мой. Не только. И мы пошли дальше. На ощупь.

8

Путь наш был прямым и однозначным, как канализационная труба. И это радовало. Хотя и скучно было идти, но свернуть с пути и запутаться было невозможно.

Веларде быстро выбился из сил. Я тоже чувствовал себя неважно, левая рука еще плохо слушалась меня, но по сравнению с Веларде я был свеж, как огурчик. Честно говоря, я с трудом понимал, как он вообще умудряется передвигаться после тех жестоких пыток, которые к нему применяли.

Веларде прошел не более трехсот метров. Потом я услышал в тишине его задыхающийся шепот:

– Подождите… Мне надо немного отдохнуть.

– Франсиско, давайте я понесу вас на плечах. Я смогу.

Это было правдой. Несмотря на то, что я устал, я вполне мог нести его на плечах - как мешок с картошкой. Он и весил-то, наверное, почти как мешок с картошкой, килограммов пятьдесят. Как я уже говорил, Франсиско Веларде был изможденным человеком небольшого роста.

– Не получится… Здесь слишком низкий потолок…

Это тоже было правдой. Временами я задевал макушкой рыхлый потолок, и земля сыпалась мне за шиворот.

– Пойдемте. - Я нащупал во мраке руку Веларде, приподнял его, положил его руку на свои плечи. - Я буду помогать вам идти. Нам нужно выбираться быстрее. Не нравится мне этот подземный ход. Им не пользовались уже много лет, из потолка растут корни. Я боюсь, что в любой момент он может обрушиться.

– Спасибо вам. - Веларде поднимался, и чувствовалось, какой болью отдается в теле его каждое движение. - Вы, наверное, благородный идальго, сеньор Гомес? В вас чувствуется высочайшая образованность!

– Это просто приметы двадцатого века. У нас любой человек может быть образованным, даже жонглер. Дворяне у нас бывают, но… мало кто знает, что они дворяне. Кроме них самих. А чтоб быть образованным, нужно не звание и титул. Нужно желание прежде всего.

– А деньги?

– Деньги нужны, конечно. И немалые. Но за деньги не купишь знание. За деньги можно купить только диплом. А без желания знать никакие деньги тебе не помогут.

Я промолчал, конечно, о том, что у меня самого никакого диплома, кроме бумажки об окончании жонглерской студии, не имелось. Но я и в самом деле тянулся к знаниям. Я читал книги. Знания легко давались мне. И я знал многих людей, которые кичились высшим образованием, а сами были тупыми как пробки.

Подземный тоннель никак не кончался. С одной стороны, это было хорошо - чем дальше мы уйдем от гадючьего логова инквизиции, тем лучше. Но, с другой стороны, Веларде совсем уже устал. Он еле перебирал ногами, дрожал от холода и временами стонал от боли. Нужно было отвлечь его. Нужно было поговорить о чем-то. И я спросил первое, что мне пришло в голову.

– Эти двое инквизиторов чуть не умерли от страха, когда я рассказывал им о муках адовых. А что же вы, Франсиско? Вы не были испуганы. Вы не думаете, что я посланец из Преисподней? Вы не боитесь ада?

– Нет, вы не посланец из Преисподней. И я не боюсь ада. Я вообще не верю в существование ада.

– Не верите? Но какой же вы тогда христианин? В Библии ведь говорится про ад…

– Видимо, вы не читали Библию, сеньор Гомес. - Веларде было трудно говорить, но он говорил, и страстная убежденность появлялась в его голосе. - В Библии ничего не говорится об аде. Адские муки придумали люди - такие, как эти инквизиторы. Те, кто творит ад на земле. Они придумали ад и Чистилище, чтобы оправдать грехи свои.

– В Библии не говорится про ад?

– Нет, ни слова. Если Бог любит человеков, то как же он может истязать их? Вот что говорится у Екклесиаста: «Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится во прах. Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что память о них предана забвению». Понимаете - нет здесь ни слова об огненном аде! «Мертвым нет воздаяния!»

– Но это же плохо! - Я даже разволновался. - Если нет воздаяния и нет адских мук за прегрешения, то что удержит людей от зла? Если не верить в ад, то получается, что на этом свете можно творить все, что захочешь!

– Эти верят в ад. - Франсиско ткнул пальцем в направлении покинутой нами инквизиции. - Ну и что с того? Стали ли они от этого менее грешными? Нет! Напротив, они сами решают, что является грехом, а что нет. Они предписывают сами, именем Бога, что нам делать, а что нет. Станет ли человек, верящий, что Бог истязает людей, считать пытку чем-то отвратительным? Вряд ли. Напротив, он найдет себе оправдание в мерзких делах своих. Те, кто верит в Бога жестокого, часто так же жестоки, как их Бог.

– Да, теперь я понимаю, почему вас считают еретиком…

– Еретик для них - это прежде всего человек, который пытается думать. Пытается думать сам, а не слепо следовать схоластическим догмам. Если это так, то я горжусь званием еретика. И многие гордятся, пусть их и жгут за это на кострах.

– Но если нет ада, где же тогда воздаяние для негодяев? Неужели все грехи останутся безнаказанными?

– Не останутся. Об этом тоже сказано в великом Слове Бога. Вспомните, как рек сам Иисус: «Приходит час, когда все, находящиеся в могилах, услышат голос Его и выйдут; сотворившие благое - в воскресение жизни, сделавшие злое - в воскресение суда». Грядет Великий суд, и Бог тогда устранит Зло, и земля тогда превратится в Рай. Но места в этом Раю не будет для таких, как эти инквизиторы. Те, кто сеял при жизни зло, просто исчезнут навсегда, и не будет им прощения. «Не станет нечестивого; посмотришь на его место, и нет его. А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира».

Я задумался. Раньше я никогда не думал о таких вещах. Я и Библию-то, честно говоря, не читал. Так, Новый Завет в адаптированном переводе пару раз пробегал глазами. Для меня и так были ясны все противоположности: Бог с раем и Дьявол с адом. Хочешь - верь, не хочешь - не верь. Свобода выбора…

– А Дьявола, что, тоже нет, стало быть? - спросил я.

– Есть.

– Почему?

– Читайте Библию. Там говорится о нем.

– У вас железная логика, Веларде! - Я начал ерничать. - Оказывается, все очень просто: существует только то, что есть в Библии! Если в Библии сказано, что есть демоны, то, значит, они существуют. А если там нет ни слова про самолеты, значит, они не существуют!

– А что такое самолеты?

– Ну, это такие летательные машины. Люди летают на них по воздуху. Очень быстро передвигаются.

– Люди не могут летать, - уверенно сказал Франсиско. - Летательных машин не существует. Многие пробовали их построить, но ничего у них не получилось. И не получится.

– Ага, полетишь с вами, теологами, - проворчал я. Расхотелось мне с ним говорить. Он был намного образованнее меня в том, что касалось божественных наук. Но в остальном он был полным неучем, средневековым человеком. Может быть, одним из моих предков.

Скоро повеяло свежим воздухом. И через пять минут путь наш окончился. Мы вышли из подземного хода, вылезли из полуобвалившейся дыры в земле. Она находилась на склоне холма. Городская стена была уже далеко, и сам город терял во тьме свои очертания - расползся внизу, в долине, огромным неровным пятном. Нас окружала летняя испанская ночь - теплая и ласковая. Звезды мелкими точками были рассыпаны по ночному небу - такие же звезды, как и в моем времени. В остальном здесь все выглядело по-другому. Не было здесь ни заасфальтированных дорог, ни полей, засаженных ровными рядами низких кустов винограда, ни узких полосок блестящей пленки, обтягивающих бока холмов - так в наше время выращивают клубнику. Только невысокие старые горы, поросшие короткой травой. И тихий шепот ветра.

Зато здесь был человек. Всадник. Он стоял, держа под уздцы двух лошадей. Он был одет в темный плащ. Шляпа с широкими полями была надвинута на его лоб и бросала черную тень на его лицо. На поясе его висел узкий длинный меч.

– Добрый вечер, сеньоры, - сказал он. - Приветствую вас, сеньор Clavus и досточтимый сеньор де ла Крус. Счастлив, что предприятие наше закончилось успехом и вы благополучно выбрались из мрачных казематов инквизиции. Судьба сегодня благосклонна к нам, милостью Божией.

Веларде не ответил ничего. Он стоял, и дрожал на ветру, и цеплялся за меня из последних сил, чтобы не упасть.

– Привет, - сказал я. - Клавус - это, наверное, я. Хотя у меня есть имя. Меня зовут Мигель Гомес, и я предпочитал бы, чтобы вы называли меня так. А досточтимого дона Фернандо де ла Круса с нами, увы, нет.

– Где же он?!

– Там остался. - Я махнул рукой в сторону города. - Я думаю, ничего страшного с ним не случится.

– Но почему? В планы наши, насколько я знаю, входило освободить именно сеньора де ла Круса! И то, что он остался в застенках, может иметь самые тяжелые последствия…

– Не знаю я ваших планов. - Я начинал выходить из себя. - Вы не изволили посвятить меня в ваши планы. Я вообще не знаю, кто вы такие! Вы выпихнули меня на арену боя, как гладиатора с завязанными глазами! Я вообще с трудом понимаю, как мне удалось выжить в этой заварушке и еще вытащить сего достойного человека. Это сеньор Франсиско Веларде - не менее достопочтенный, чем ваш де ла Крус! И я требую, чтоб ему немедленно была оказана помощь. Он срочно нуждается в помощи…

– Приношу свои глубочайшие извинения, - спешно сказал человек. - Меня зовут Педро. И я всего лишь слуга. Слуга благородного сеньора Рибаса де Балмаседы. Мне приказано встретить вас здесь и доставить в имение его со всей наивозможнейшей заботой и с елико возможной поспешностью.

– Тогда поспешим, Педро. - Я припоминал, ездил ли я когда-нибудь на лошади. Выходило, что если и ездил, то только в детстве, на пони, вокруг клумбы за десять копеек. - Как мы поедем?

– Я возьму сеньора Веларде и поеду с ним. Сам он на лошади, вероятно, держаться не сможет. А вы поедете на другой лошади, сеньор. Надеюсь, у вас это не вызовет затруднений?

– Нет, - сказал я и полез ногою в стремя.

9

Мы ехали около часа. Веларде хлебнул крепкого вина из фляжки и теперь спал, покачиваясь в седле. Педро бережно придерживал его. Я, промучившись минут двадцать, кое-как приспособился к рыси лошадки и даже перестал сползать набок.

Местность вокруг была определенно знакома мне. Я готов был поклясться, что уже проезжал здесь. А точнее, буду проезжать - через четыреста лет, когда появлюсь на белый свет, и переберусь в Испанию, и буду ездить каждый день на работу на своем скутере.

Через четыреста лет в этих окрестностях построят Парк Чудес.

Это было то самое место, я все более убеждался в этом. Пока же эта местность была довольно безлюдной. Никто не встретился нам на пути. И слава богу! Меньше всего мне хотелось бы сейчас видеть людей, особенно стражников из города. За нами должны были выслать погоню. И то, что нас до сих пор не догнали, говорило, вероятнее всего, о том, что сбежали мы удачно. Что наши преследователи не знали, в каком направлении мы совершили свою эскападу.[ Escapada - бегство (исп.).]

– Значит, сеньор Рибас де Балмаседа - благородный дворянин? - спросил я Педро.

– Да, он знатный и богатый идальго.

– А… А я думал - он просто маг. Творит всякие колдовские штучки, живет где-нибудь в хижине на отшибе и сушит жаб…

– Не говорите так, - Педро понизил голос. - Непозволительно называть человека магом в присутствии посторонних лиц! Ибо обвинение в колдовстве - очень опасный грех. Человек, заподозренный в колдовстве, легко может быть обвинен в сношении с Дьяволом и попасть на костер. Прошу вас, не стоит говорить о том, что дон Рибас - маг. Он достопочтенный hidalgo [Идальго, испанский дворянин (исп.).], воин, храбро сражавшийся в жизни своей на многих войнах и во многих странах в защиту веры Христовой. Да, он был в плену у мавров и научился у мавров многим премудростям, неведомым обычным людям. Но хозяин мой, дон Рибас Алонсо де Балмаседа - добродетельный христианин. И никто не имеет права обвинять его в колдовстве…

– Извините.

Я замолчал. Ехал и думал о том, как легко было попасть на костер в этом обществе, зацикленном на чистоте Santa fe.[Святая вера (исп.).] Я надеялся, что застрял в этом мрачном времени не навсегда. Потому что понятия не имел, как нужно себя вести, чтобы выглядеть если не ревностным, то хотя бы нормальным католиком. Здесь было столько условностей, что, боюсь, даже мой дядюшка Карлос, попади он сюда, был бы быстро обвинен в какой-нибудь ереси - по неопытности.

Имение дона Рибаса было похоже на небольшой замок. Оно было хорошо защищено от непрошеных гостей и разбойников, каковых немало существовало в эти неспокойные времена. Каменная стена высотой метра в три окружала его со всех сторон. Педро подъехал к полукруглым, наглухо запертым воротам и спешился. Он долго бухал кулаком в створки, но только лай собак с той стороны был ему ответом. Наконец в воротах открылось маленькое окошко, и оттуда появилась заспанная усатая физиономия.

– Открывай быстрее! - Педро, похоже, едва удерживался от желания засветить привратнику между глаз. - Хозяин заждался нас, а ты спишь, нерадивый бездельник!

И через пять минут мы предстали перед очами хозяина гасиенды - самого Рибаса де Балмаседы. Мага и колдуна, как бы его там ни называли.

10

– Так-так-так… - Де Балмаседа задумчиво барабанил пальцами по столу. - Вы нарушили наши планы, сеньор Гомес. Но теперь я думаю, что, возможно, многое поправимо. Если на то будет милость Божья…

Я рассказал ему все, что произошло со мной. Мне удалось рассказать все более или менее связно, несмотря на то, что во время рассказа я громко чавкал, булькал вином и вытирал рот рукавом. Я уничтожил трех или четырех куропаток, жаренных на вертеле, большой ломоть пресного хлеба, запил их огромным кувшином вина и только теперь почувствовал, как блаженное чувство сытости растекается по моему телу. Я даже простил де Балмаседу. Я больше не испытывал желания набить ему физиономию, тем более что вряд ли мне удалось бы это сделать. Дон Рибас был настоящим воином. Он изрубил бы в капусту пятерых таких, как я, за пять минут.

Теперь он выглядел совсем иначе, чем во время первого моего визита в средневековую Испанию. Не было на нем идиотского бурого балахона с нашитыми звездами. Дон Рибас был одет так, как и надлежало одеваться знатному дворянину. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу. Высокий и пышный кружевной воротничок подпирал его величественную голову. Ослепительно белыми были и манжеты из атласного кружева, обрамляющие его кисти - по-аристократически длинные, с ухоженными ногтями, но сильные и привычные к тяжелому оружию. Рубашка из драгоценного индийского шелка переливалась зеленым изумрудом под темно-синим камзолом тонкой фламандской шерсти. Шпага висела на поясе де Балмаседы, и он поглаживал ее рукоятку и золоченый витой эфес, выкованный с невыразимой изящностью и вкусом.

Он словно сошел с картины Веласкеса, хотя, насколько я понимал, Веласкес к этому времени еше и не появился на свет.[ Великий испанский художник Диего Сильва де Веласкес (1599- 1660) вошел в историю мировой живописи как мастер, в совершенстве владевший искусством психологического портрета] Рибасу де Балмаседе было около пятидесяти лет. Голова его была лысой и по форме напоминала остроконечное яйцо. Остатки черных волос были тщательнейшим образом подстрижены и уложены. Аккуратная бородка клинышком, тонкие усики… Я начинал понимать, откуда берут происхождение современные мне испанские щеголи, подобные Габриэлю Феррере.

– Я приношу свои извинения, сеньор Гомес, что все случилось именно так и что вы оказались в Доме инквизиции в неподготовленном состоянии, - произнес Балмаседа и приложил руку к сердцу в вежливом жесте. - Я выражаю восхищение вашей храбростью и воинским мастерством, приведшим к освобождению несчастного Франсиско Веларде, и, в свою очередь, попытаюсь объясниться. Произошел ряд странных событий, нарушивших запланированную нами очередность действий. Прежде всего, инквизицией был произведен арест многих alumbrados, в том числе и моего ближайшего сподвижника Фернандо дела Круса, с которым вы уже имели честь быть знакомым. Это стало неожиданным для всех нас, поскольку до сих пор иллюминаты пользовались покровительством одной важной персоны в Толедо, а именно графа S. Как я только что узнал, граф был на днях злодейски убит неизвестными личностями, и немедленно вслед за этим начались упомянутые мной репрессии в отношении иллюминатов. Я думаю, что все это - звенья одной цепи и является делом рук коварнейшего Вальдеса, Великого инквизитора Испании. Он уже погубил толедского архиепископа Карансу, единственного честного человека в своре папских шакалов. Он же, Вальдес, добился от Папы Римского, Павла IV, нового бреве [Бреве - письмо от высшего католического руководства, имеющее значение закона.] на свое имя. Если раньше у еретиков и рецидивистов был хоть один способ избежать смерти - покаяться, то теперь, согласно новому бреве, их раскаяние может считаться неискренним и они все равно подлежат смертной казни! Господи, есть ли справедливость на земле твоей?

Он воздел руки вверх.

– Угу. - Не могу сказать, что я много понимал в его речи, но в этот момент заприметил на столе блюдо с замечательнейшей рыбой, нарезанной тонкими янтарными ломтиками, истекающими жиром. И я решил пока воздержаться от лишних вопросов и уделить внимание изысканному деликатесу.

– Таким образом, начались гонения на alumbrados, - продолжал Балмаседа, - и де ла Круса арестовали. Поскольку он является крайне важной фигурой в осуществлении нашего общего Плана, а именно одной из вершин Пятиугольника, я немедленно начал обдумывать действия, могущие привести к его освобождению. Сам я должен был тщательнейшим образом скрывать хоть какое-то свое отношение к иллюминатам, чтобы самому не попасться в сети инквизиции. Таким образом, переговоры с Супремой о денежном выкупе за освобождение де ла Круса исключались. Мне необходим был человек, могущий вытащить дела Круса не только из тюрьмы, но и из самого ада. И звезды указали мне на такого человека. Это - вы, сеньор Гомес!

– Польщен, - буркнул я и сделал большой глоток вина из серебряного бокала на тонкой высокой ножке.

– Разумеется, вызов ваш в наше время и подготовка ваша для этого опасного предприятия тщательнейшим образом были продуманы мной и учеником моим, Педро. И Педро побывал уже в тайной комнате Дома инквизиции и оставил в ней все то, чем вы в последующем не преминули разумно воспользоваться. Но самое главное - в этой комнате должен был находиться в момент вашего появления и я сам! Чтобы надлежащим образом объяснить вам вашу задачу и наилегчайшие способы ее осуществления.

– Да? - Я рыгнул - тихонечко, чтобы громким звуком сим не портить обшей аристократической атмосферы. - И где же, позвольте спросить, вы были, почтенный сеньор де Балмаседа? Не скрою, что отсутствие ваше в оном месте вызвало у меня некоторые трудности, едва не переросшие в осложнения фатального характера.

– Вы появились там раньше запланированного времени! На два часа раньше. Это было плохо не только потому, что меня еще не было в оной комнате, но также и по той причине, что еще не был закончен допрос обвиняемых иллюминатов и вам пришлось заниматься освобождением не из камеры, содержания, что было бы легче, а из самой комнаты допросов. Я не успел бы подойти к вам в любом случае, потому что находился в своем замке, вы же, вместо того чтобы ждать, начали действовать с достойной изумления скоростью и в течение часа уже выбрались из этой комнаты самостоятельно. Но самое главное, для меня остается великой загадкой, каким образом вы оказались в этой комнате в это время? Ведь я еще не закончил все приготовления и не произнес главного вызывающего заклинания. Возможно, случилось что-то там, в вашем времени?

– Случилось, - сказал я. - Я лизнул пару марок и пошел в аут.

– Простите? - Похоже, моя фраза не имела для Балмаседы ни малейшего смысла. - Что вы лизнули?

– Марки, - объяснил я. - Почтовые. Вы их еще не изобрели. Так что забудьте…

– И наконец, самым большим сбоем в нашем плане является то, что вы освободили не сеньора де ла Круса, а племянника его, лиценциата Франсиско Веларде. Несмотря на всю значимость совершенного вами подвига, я не могу не укорить вас, сеньор Гомес. Как вы могли так поступить? Ведь я же ясно подсказывал вам: освобожден должен быть именно дон Фернандо де ла Крус, и никто иной!

– Ваш дон Фернандо - предатель! Честно говоря, я удивляюсь, как вы, сеньор Балмаседа, такой благородный дон, возлагаете какие-то надежды на такого слабодушного человека? Да, конечно, я понимаю, что пытки заставят разговориться любого человека. Но нельзя же при этом закладывать всех своих знакомых - направо и налево, без вины и без разбора! Я не удивлюсь, если он и вас выдаст инквизиции, почтенный де Балмаседа, черт подери!

Я стукнул кулаком по столу.

– Нет, меня он не выдаст… - Дон Рибас теребил свою бородку. -Он слишком умен для этого. В сущности, сейчас на нем нет особых грехов, кроме иллюминатской ереси. И он может успешно откупиться. Но если он признается в пособничестве колдовству, аутодафе ему не избежать. Конечно, у дона Фернандо есть свои особенности… Не слишком приятные. Вероятно, за пламенностью и убежденностью его речей прячется слабая душа. Но все же он Посвященный. И ему известно о нашем Плане.

– Отлично! - Я поднялся в полный рост. - А теперь у меня есть пара вопросов. И если вы на них не ответите, на мою помощь можете больше не рассчитывать!

– Хорошо. На некоторые вопросы я, возможно, отвечу. - Балмаседа устроился в кресле поудобнее, посмотрел на меня с интересом. - Хотя, молодой темпераментный сеньор, могу отметить, что участие ваше в сием предприятии не зависит от вашего желания. Не зависит оно и от меня, хотя меня очень радует, что именно вас милостивая судьба выбрала в качестве Клавуса. Ибо все, что мы имеем счастие или несчастие свершать, предопределено свыше, самим Богом. Только он решает, что делать нам и каков наш жребий…

– Вы все время упоминаете неких Посвященных, - буркнул я и сел обратно на свой стул. - Я тоже желаю быть Посвященным. Я хочу понимать, что я делаю и ради чего меня выдергивают из моего цивилизованного времени, не дав даже позавтракать, и заставляют бегать по загаженному экскрементами замку и сражаться с какими-то нечесаными недоумками. Меня, между прочим, чуть не изнасиловали сегодня!

– Альваро? Это он?

– Да. - Меня передернуло, когда я вспомнил, как вонючие лапы палача шарили по моему телу. - Я убил его, прирезал этого bastardo.

– Браво! - Балмаседа изящно похлопал, подняв руки перед собой. - Я вижу, что вы действительно хороший воин, Мигель! Убить самого Альваро Мясника! Что ж, для начала неплохо.

– Что у вас там за План? Что вы за человек, сеньор де Балмаседа? Вы могущественный маг! В наше время никто не может вытворять такое, что умеете вы! И как все это связано - иллюминаты, вы, этот самый План и моя скромная персона?

– Видите ли, в чем дело, - Балмаседа сделал какой-то неопределенный жест рукой. - Мне пришлось много путешествовать, и бывать в разных странах, и даже бывать, как бы это сказать помягче, в плену у неверных…

– У мавров.

– Да.

– Вас продали в рабство?

– Нет. - Гримаса отвращения появилась на его лице. - Нет, Бог миловал меня, и мне не довелось побывать в унизительной роли раба. Напротив, мавры отнеслись ко мне весьма благосклонно, и, общаясь с образованнейшими людьми султаната, мне удалось получить некоторые весьма специфические знания…

– Магию.

– Нет, не совсем так. - Взгляд Балмаседы утратил вдруг туманность, и он посмотрел на меня с жесткой ясностью. - Речь идет совсем о другом. Знаете ли вы, мой молодой друг, что такое демоны?

– Ну… - Я замялся. - Это, типа черти такие. Из ада. Да я и не верю в них.

– Напрасно. - Балмаседа качнул головой. - Напрасно, друг мой. Не верящий в демонов подвергает себя серьезной опасности. Особенно если в судьбе его записано стать убийцей демонов.

– Это кому, мне что ли?

– Вам. Вам, Мигель Гомес. Вам предстоит стать Убийцей демонов. Consagrado.[ Посвященный (исп.).] Убийцы демонов - это и есть Посвященные.

– Знаете, по-моему, где больше всего людей, верящих в демонов? В больнице для душевнобольных. Не верю я в демонов. В Бога еще с натяжкой верю. А в чертей? Извините…

– А в магию верите?

– Теперь - да.

Попробовал бы я не поверить в магию после всего того, что со мной случилось.

– Значит, и в демонов поверите - после того, как увидите их воочию.

– Что-то не хочется мне видеть демонов воочию. - Я поежился.

– Дьявол, враг Создателя нашего, не одинок, - сказал Балмаседа. - Он окружает себя множественными слугами. Но слуги эти вовсе не из ада. Я вообще не уверен, что ад существует - в таком виде, как представляют его себе правоверные христиане. Демоны - такие же природные создания, как и люди и животные. Но природа их совершенно иная. Тело их слабо и непрочно, и только временами принимает оно определенную форму, ужасную в своей разрушительной силе. Тела демонов слабы, но дух демонов сильнее в тысячи раз, чем души обычных людей. Демоны принадлежат к другим мирам. Мы, Посвященные, называем их тонкими мирами. Тонкие миры окружают наш большой Средний Мир со всех сторон. Но обычно проходы в тонкие миры прочно закрыты - такова воля Создателя. Собственно говоря, демоны - это и есть обитатели тонких миров. Они древни, как сама Вселенная, и они, в большинстве своем, бессмертны. Многие из них безвредны и даже дружественны людям. Но есть многие, совращенные Дьяволом, что стремятся вредить людям. Они восстают против законов Бога и прорываются в мир наш, и поистине ужасны последствия этого. Так же, как демоны эти - служители Дьявола, так же и мы, consagrados - служители Бога. Истинные служители. Независимо от религии, и от страны, и от времени, в котором выполняем мы долг свой. Мы удерживаем равновесие в этом мире, чтобы злобные твари не разорвали его на части и не превратили землю в ад!

– Как же вы можете называть себя убийцами демонов, если, по вашим словам, демоны бессмертны?

– Убить демона - это убить тело его. Тогда дух оного демона изгоняется обратно в мир его, и многие тысячи лет пройдут, прежде чем он накопит достаточно сил, чтобы создать себе новое тело или войти в чье-то чужое тело и выйти из мира своего в большой Средний Мир, чтобы нести злобу и разрушения.

– Да… - Я обхватил голову руками. - Значит, демоны окружают нас со всех сторон? Что-то я не слышал в нашем времени о том, чтобы кто-то воевал с демонами - кроме разве что двух десятков закоренелых психопатов, готовых видеть нечистую силу даже в сломанном утюге!

– Consagrados - скрытная каста. Мы свершаем дела свои в тайне, и много лет проходит, прежде чем мы находим по особым признакам мужчину или женщину, могущего стать Посвященным, и учим его ремеслу нашему. Когда я попал к маврам, в Алжир, так и случилось. Я был дерзок, я любил свободу и скорее совершил бы грех и наложил руки свои на себя, чем стал бы рабом. Но я был отмечен одним из местных Посвященных. Он выкупил меня и взял к себе, и скоро я уже знал, какой крест мне предстоит нести всю мою жизнь.

– Тогда я могу вам предложить хорошую кандидатуру в Посвященные. Это Франсиско Веларде. Он замечательный человек. По-моему, он подойдет не хуже вашего де ла Круса. Нет, правда! Видели бы вы, как он держался на допросе!

– Посмотрим… - Балмаседа слегка нахмурился. - Нужно будет испытать его. А с вами, милостивый государь Гомес, вопрос уже решен. Вы отмечены печатью господней, и хотите вы того или нет, но ваш удел…

– Нет, подождите! - Я замахал руками. - Вы знаете, дон Рибас, я - ужасный разгильдяй по жизни. Я постоянно попадаю в какие-то идиотские истории, я трах… простите, занимаюсь любовью со всеми симпатичными бабенками, которых встречаю на своем пути, и я не уверен…

– Это хорошо. - Дон Рибас улыбнулся. - За мной тоже есть такой маленький грешок. Всю жизнь был. Но это одна из характерных черт для многих убийц демонов - любвеобильность. Видите ли, сам Бог дал нам любовь! Любовь мужчины и женщины - что может быть прекраснее, ближе к божественному просветлению? Наши монашеские ордена - доминиканцы и иезуиты - проповедуют аскезу и воздержание. И что же, это делает их лучше и возвышеннее? Они полны желчи и злобы, и рукоблудие является для них лучшим выбором, альтернатива которому - мужеложество, к которому они постоянно и прибегают, жалкие mari-cones. Простите.

– Так… - Я снова потянулся к кувшину с вином, но он был, увы, пуст. - Сеньор де Балмаседа! Еще стаканчик этого вашего з-замечательного вина, и я, пожалуй, соглашусь быть consagrado. Набить морды паре невоспитанных клыкастых демонов - хм, а почему бы и нет? Тем более, что и девочки, оказывается, не возбраняются!

– Не слишком ли много вы пьете, Мигель? - Балмаседа дернул за шнур, висевший на портьере, и появился Педро. - Педро, принеси, пожалуйста, еще вина. Этого, из Сарагосы, которое присылает нам кривой Мендоса. Молодой сеньор в восторге от него. Nos omnes biberimus rubrum toxicum, diabolis capiat posteriora nostra.[ Все мы будем пить красный яд, и Дьявол допьет остатки за нами (лат.).] Кстати, как там наш гость, сеньор Веларде? Как его драгоценное здоровье?

– Лучше, много лучше. - Педро смотрел на меня с некоторым подозрением. Видимо, прикидывал, как скоро я упаду со стула после такого невероятного количества употребленного вина. - Сеньор Веларде спит. После снадобий, которые вы дали ему выпить и которым смазали его раны, он должен быстро прийти в себя.

– Наливай, Педра, - сказал я. - Не жмись. Я сегодня хорошо поработал, Франсиско спас. Я сегодня человека замочил, между прочим. Насмерть. Мне стресс снять надо. Тебе приходилось когда-нибудь человека на тот свет отправлять, Педра?

– Приходилось, сеньор Гомес, - вежливо сказал Педро. - И не одного. И зовут меня не Педра, а Педро. Прошу прощения. Педра - это звучит неприлично.

Он удалился, унося с собой пустой кувшин.

– Подумаешь… - Я помахал в воздухе рукой. - Гордый какой! Много он народу поубивал! Скажет тоже…

– До того, как стать моим учеником, Педро был солдатом. Ему тридцать семь лет, и пятнадцать из них он воевал. А вам, сеньор Гомес, следовало бы поучиться У него сдержанности. И трезвости.

– Я - русский! - гордо заявил я, уперевшись обоими кулаками в стол. - Вы хоть в курсе были, когда выбирали меня на роль Посвященного, что я - русский?

– Что такое «русский»? - холодно поинтересовался дон Рибас.

– Это национальность! Мы - великая нация, между прочим! И мы пьем лучше всех! В смысле - мы пьем, сколько в нас влезет, и нам х-хоть бы хрен! Не пьянеем…

Я горделиво махнул рукой и нечаянно сшиб со стола тарелку и пару бокалов. Тарелка разбилась. Бокалы покатились по полу.

– Пардон! Между прочим, это на счастье!!! - весело заявил я. - Так, значит, еще по стакану, и вы рассказываете мне про ваш План. Че мне т-там делать надо. Я это, не подведу. Б-будьте уверены. Все будет в ажуре…

Дон Рибас Алонсо де Балмаседа щелкнул пальцами, и я явно увидел, как из ладони его вылетел рой голубых искорок. Они плясали в воздухе, как крошечные феи из сказочного леса. Рот мой расплылся в улыбке от уха до уха. Никогда мне не было так хорошо.

«Дон Рибас, - хотел сказать я. - Дай я тебя поцелую в лысину. Классный ты мужик, хоть и средневековый, мать твою! Плюнь ты на своих демонов. Пойдем, в бар завалимся. Двинем там по сто вис каря»…

Но я не сказал этого. Вместо этого я медленно сполз на пол. Последнее, что я слышал, когда Педро нес меня, было:

– Положи его на кровать, друг мой. Ему пора возвращаться. Пора…

Слова плавали в вине, как маленькие серебристые рыбки. Я в последний раз устало икнул и закрыл глаза.

11

Я лежал на полу в своей кухне. Это была моя кухня, вполне обычная. Правда, все предметы в кухне медленно покачивались, но скорее всего это было связано с вином, которое еще шумело в моей голове. Я был еще изрядно пьян. Только веселье куда-то ушло.

Из комнаты доносился разговор. Два голоса - мужской и женский.

– Ну что ты будешь делать? - сказал Эмилио. - Пропал, поганец, и все тут! Где теперь его искать? Уже сутки, как нет его. Хоть бы по телефону позвонил, что ли.

– Надо обращаться в полицию, - твердо произнесла Цзян. - Потому что Мигель очень умеет попадать в разные авантюры и плохо тогда делает контроль над собой. К тому же он любит бить морды разным плохим людям. И они могли бить его сами. И он может лежать сейчас в какой-нибудь больнице.

Знала бы моя Анюточка, каким плохим людям я бил морды за эти сутки! Нет, не поверит. Нормальный человек в такое не поверит.

Я попытался сесть, но снова свалился на пол. Голова моя дико кружилась.

– Эй, люди, - тихо позвал я. - Помогите встать. Я сам не могу.

Они примчались на кухню, топая, как носороги. Не знаю, чего им больше хотелось в этот момент - обнять меня или дать мне по физиономии. Изумление было написано на их лицах. Изумление и невероятное облегчение.

– Dichosos los ojos! [Глазам своим не верю! (исп,)] - заорал Эмилио. - Ты когда yспел прийти?! Мы только что здесь сидели, на кухне, минут пять назад! Ты как сюда попал?

– Телепортировался. - Я скривился, потому что вопль Эмилио иглой вонзился в мою больную голову. - Не ори, ради бога! У меня башка раскалывается.

– Понятно, - Цзян смотрела строго, руки сложила на груди. - Ты опять пьяный. Ты пил много виски. А теперь лежишь на полу. А мы тут беспокоились про тебя, потому что ты не был целый день и не приходил работать.

– Меня закинуло в прошлое. - Я облизал губы сухим языком. - А дон Рибас Алонсо де Балмаседа… Это он напоил меня. Я так понимаю, что специально, чтобы я потерял сознание и телепортировался обратно. Он колдун, этот дон Рибас, Там еще инквизиция была…

– Алкогольный бред, - констатировал Эмилио. - Наш русский упился до чертиков. Слушай, братишка, я же предупреждал тебя - не пей столько, будешь иметь проблемы… Ты посмотри - ты же весь в синяках. Опять подрался, что ли.?

– Попробовал бы ты не напиться, если бы ты убил человека, - пробормотал я. - Посмотрел бы я на тебя.

– Ты еше и убил кого-то? - Глаза Эмилио полезли на лоб.

– Да. Зарезал одного гада - Альваро Мясника. Он палач, сифилисом меня хотел заразить. Да ты не беспокойся, это не здесь, а в тысяча пятьсот шестидесятом году от Рождества Христова.

– Так, - скомандовал Эмилио. - Берем этого шизофреника за руки, за ноги и тащим в ледяной душ. Пусть протрезвеет маленько. Иначе он меня до инфаркта доведет.

– Не надо в душ, - запротестовал я. - Положите меня на диван. Я и так отойду. Только мне надо тоника - холодного, литра два. Он в холодильнике стоит.

Уговорил, кажется. Наклонились надо мной Эмилио и Анютка, дабы помочь встать. Эмилио нежно обхватил меня за живот и приподнял. И тут же заорал и уронил меня обратно на пол. Так, что я шмякнулся затылком о линолеум.

– Т-ты полегче, мать твою, - пробормотал я. - Че ты меня бросаешь-то как? Как прям не знаю кого…

– Я укололся! - Эмилио рассматривал дырку на своей рубашке. - Что у тебя там?

Он задрал майку у меня на животе и присвистнул:

– Ого! Посмотри, Цзян! Твой дружок еще и с холодным оружием по улицам шляется. Нет, по нему определенно тюрьма плачет!

– Это что? - спросила Цзян.

– Это? - Я с трудом поднял голову и посмотрел на свой живот. - Это нож.

– Я догадался. Ты им что, колбасу режешь? Таким кинжалом? Настоящим.

– Это метательный нож. Оттуда, где я был. Вот вам, кстати, доказательство.

Голый мой живот перепоясывал черный пояс из овечьей кожи. И только одно из семи гнезд было занято. Там находился метательный нож - тот единственный, который я не использовал и с которым дошел до самого имения дона Рибасаде Балмасёды.

– Мне нужно уходить на работу. - Цзян смотрела на часики. - Ты сейчас не можешь уходить на работу, Мигель?

– Нет. - Я протянул руку. - Анюточка, солнышко, иди сюда поближе.

Она присела на корточки и погладила меня по голове.

– Мигель… Ты - loco. Ты знаешь это?

– Да. Я - consagrado loco.[ Посвяшенный сумасшедший (исп.).]

– Я не буду целовать тебя сейчас, потому что ты пахнешь… Неприятно. Как muerto.[ Мертвый (исп.).

– Я живой, - сказал я. - Это не мой запах. Это запах других… Других мертвых. Я приму душ и снова буду пахнуть, как живой. Я расскажу тебе все, что случилось, солнышко. Потом. Ты скажи там на работе, что я заболел. Я выйду завтра. Обязательно.

– Ты не сможешь завтра.

– Смогу.

– Я возьму твой скутер?

– Да. Езжай осторожно.

– Хорошо. Да… вот еще что. Я тебя люблю. И она все же поцеловала меня.

12

Я лежал на диване. А Эмилио нервно ходил по комнате.

– Слушай, - сказал он. - Это ты стащил у меня пару марок? Признайся честно.

– Не стащил, а взял, - сказал я. - Ты сам разрешил мне взять их.

– Я? Разрешил?! Не может такого быть! - Он стукнул себя кулаком по лбу. - Наверное, я был очень пьяный.

– Наверное. Думаешь, я один бываю очень пьяный?

– Ну, и где сейчас эти марки?

– Чего ты привязался к этим несчастным маркам? Использовал я их. Приклеил на конверт. Он на кухне лежит.

– Приклеил?! - заорал Эмилио. - Ты что, лизал их? Языком?!

– Не ори, - я сделал страдальческую гримасу. - А чем я еще мог лизать их, если не языком? Чем еще можно лизать марки?

– Боже мой!… Боже, почему ты дал мне брата-идиота?!! - Эмилио понесся на кухню и вернулся через две секунды с моим конвертом. Глаза у него совершенно вылезли из орбит от изумления.

– Глаза заправь на место, - сказал я. - А то линзы свалятся. Ты объяснишь что-нибудь, черт подери?

Эмилио захохотал. Он рухнул на стул, и сидел, и истерически, до слез, хохотал, держа перед собой конверт. Марки отклеились от конверта и медленно спикировали на пол.

– Плохой клей, - отметил я. - Не держит ни черта. Я, когда еще приклеивал их, обратил на это внимание.

– Там вообще не было клея, - сказал Эмилио. Он все-таки дохохотался, и контактные линзы его сползли от слез куда-то на шеки. Теперь он достал свои специальные баночки и мочил линзы в растворе.

– А что же там было?

– ЛСД.[ ЛСД - синтетический наркотик е галлюциногенным действием.]Знаешь, что это такое?

– Слыхал. Знаешь, кто ты, Эмилио? Ты - наркоман проклятый! Загонишь меня когда-нибудь в могилу.

– Ты что, обе сразу лизнул?

– Да.

– Тогда понятно. - Эмилио прилепил-таки линзы к своим глазам и теперь усиленно моргал. Глаза у него были красные, как у кролика. - Двойную дозу ЛСД, значит, ты принял. Неудивительно, что ты путешествовал в шестнадцатый век. Мог и вообще копыта отбросить.

– Я на самом деле был там, в шестнадцатом веке. Только вот ты, со своим ЛСД, все испортил. Я потерял сознание и попал в Дом инквизиции на два часа раньше, чем планировалось. Меня чуть не убили из-за этого.

– Слушай, хватит, а? - Эмилио встал, и подошел ко мне, и нависал сейчас надо мной острым своим клювом. - Я же тебе объясняю: все это были гал-лю-ци-нации!!! Понимаешь? От ЛСД еще и не так улететь можно. Я, например, один раз на динозавров охотился. Что там шестнадцатый век?…

– А где же я был тогда все эти сутки? И нож откуда этот метательный?

– Откуда я знаю, где ты шлялся? Крыша у тебя съехала, ну ты и пошел гулять куда-то - в полной отключке. Так бывает. Куролесил где-то. Физиономия вся в царапинах. Надеюсь, ты не прирезал никого на самом деле.

– А домой я как попал? Обратно на кухню?

– Думаю, так же, как и мы, - через окно. Я вчера утром обнаружил, что марок нет, и сразу ломанул к тебе. Отмахал сто километров за полчаса. Несся, как ветер. Приезжаю - а тут подружка твоя стоит у двери. Цзян. Девчонка изумительная, кстати. Говорит, что ты не открываешь. И на работе не появился. Ну, думаю, все, труба. Найдем сейчас труп в квартире. Я говорю: «Цзян, у тебя ключ есть?» Она: «Нет. Я залезу через окно, оно открыто». И что ты думаешь? Влетела на третий этаж, как кошка. Я обалдел прямо. Как это у нее так получается?

– Она мастер спорта.

– Вот. Открыла мне дверь изнутри. Тебя нет. Я - в трансе. Все, думаю, подставил братишку. Принял братишка дозу и улетел через форточку.

– Вы здесь ночевали?

– Она ночевала, тебя ждала. А я домой ездил. Сегодня вернулся, за час до твоего прибытия. Она, чувствуется, тебя любит очень. Такая девчонка замечательная! И умница, и красивая. И фигурка такая… м-м-м! Редкое сочетание. Повезло тебе.

– Повезло…

– Ты, это… Живешь с ней?

– Нет. Мы просто друзья.

– Как?! - Эмилио не поверил. - Она что, не соглашается?

– Она соглашается. А я - нет.

– Que va![ Да ну! (исп.)] - Эмилио воздел руки к небесам. - Я чего-то не понимаю.

– Она - девочка. Не делала этого еще никогда.

– Ну и что? Это дело поправимое.

– Отвяжись, - буркнул я. - Дай спокойно умереть в своей постели.

И повернулся к стене.

Часть четвертая: ДЬЯВОЛ ПРОСЫПАЕТСЯ

1

Итак. Так. Дайте мне сосредоточиться.

Я обещал вам рассказать о Дне Дьявола и о том, что случилось в этот день на самом деле. А сам все время рассказываю о чем-то другом: о «Дне, когда я встретил Девушку», о «Дне, когда я устроился на работу в Парк Чудес», о «Дне, когда Анютка подралась с Элизой», о «Дне, когда меня закинуло в Дом инквизиции».

Все это было необходимо. Потому что события не случаются просто так в нашей жизни. Они ведут нас как ступеньки - может быть, вверх, а может быть, и вниз. И вот ты стоишь на этой лестнице, и окидываешь взглядом все те ступени, что прошел в жизни своей, и думаешь: все это было не случайно. Все это ты прошел. Ты шел по этой лестнице - то летел, как на крыльях, то оступался, то проваливался на древних ступенях, что сгнили за столетия долгого своего существования. Ты карабкался вверх и вниз, ты был мучим жаждой и голодом, ты ругался и скрипел зубами, и временами тебе хотелось спрыгнуть к чертям с этой лестницы, чтобы наконец обрести покой. Вечный покой.

И вот ты добрался. Ты стоишь на ступени. На той желанной ступени, которая еще недавно казалась тебе недосягаемой целью. Ты можешь на минуту перевести дыхание, подумать о том, что было, и что было в этом хорошего и плохого. А что ждет тебя дальше?

Та же лестница. Порою хочется, чтобы кончилась она поскорее, эта утомительная escalera.[ Лестница {исп.).] Но лучше пусть она не кончается. Что может быть в конце лестницы-жизни? Только смерть.

Никому не хочется думать о смерти. Но порою все же приходится заглядывать ей в глаза. Как глянул я в глаза смерти в тот день - День Дьявола. В глаза своей собственной смерти. И в глаза смерти многих других людей.

Мне повезло. Я выжил. Не всем так повезло. Я мог бы назвать этот день «Днем сломанных лестниц».

Но об этом позже.

2

Этот день начался вполне обычно. Собственно говоря, я уже рассказывал вам, как он начался. Зазвонил будильник, я повалялся в постели, помечтал о своей Девушке, которую уж и не надеялся снова увидеть. Потом проглотил бутерброд на бегу, потому что уже опаздывал, как обычно. Прыгнул на свой скутер и поехал за Анюткой. А потом мы вместе поехали в Парк Чудес - на работу.

Я отработал утреннее выступление, и времени у меня было полно. С Цзян я сегодня не тренировался - она была занята. Они там, в своем китайском цирке, репетировали новый номер. Поэтому я решил прогуляться в ту часть Парка, которая называется Канзас.

Я шел по этому самому Канзасу и занимался тем,что единственно и мог я делать в этом месте. Я разглядывал людей.

Я давно уже насмотрелся на все аттракционы Парка Чудес. Накатался на всех этих железных дорогах, лодках и горках на всю жизнь. Я побывал во всех магазинах Парка Чудес и выучил имена всех хорошеньких продавщиц. Я по сто раз посмотрел все представления - и пляски дикарей в Джунглях, и Волшебный Цирк Китая, где моя подружка Ань Цзян танцевала и показывала акробатические номера, и Родео в Канзасе, и уж конечно, большое представление под названием «Да здравствует Мексика», где выступал я сам и которое давно набило мне оскомину. И все равно мне не было скучно бродить по Парку Чудес. Потому что здесь были новые люди. Каждый день, каждый час здесь были новые посетители. Они разглядывали нас, артистов, как забавных зверей в зоопарке. И мне было интересно самому превратиться в разглядывающего. Снять костюм тореадора, повесить его на плечики в шкаф и превратиться на пару часов в обычного человека.

Лучше всего это делать так: выбрать себе хорошее местечко за столом в каком-нибудь кафе, которых здесь так много. Совместить приятное с полезным. Заказать немножко хорошей еды. И пивка - холодного, разумеется. И сидеть, и потягивать это пиво, и слушать, как вокруг тебя люди разговаривают на всех языках мира. Лично мне уже одно это доставляет кайф. Посмотрел бы на меня сейчас кто-нибудь из моих одноклассников, к примеру тот, который называл меня «Антониво-Гондониво». Он бы провалился от зависти под землю.

В тот день я приземлился на скамью за длинным деревянным столом, под деревянным навесом, закрывающим от палящего солнца. Это было весьма кстати. Был конец августа. В Испании это весьма жаркое время года, смею заметить. И самый разгар сезона.

В загончике рядом только что закончилось родео. На настоящее родео это, конечно, тянуло с трудом, но для Парка Чудес было вполне прилично. Тройка ковбоев заставляла своих лошадей изображать, что они дикие и необузданные. Лошадки дисциплинированно взбрыкивали крупами, лягали воздух задними ногами и ржали. Над зрителями.

Родео закончилось, и подростки толпой ломанули прямо через мое открытое кафе к Стампиде. Чуть пиво мое со стола не сшибли - прыгали через скамьи, как неловкие кузнечики. Чума! Стампида - самый любимый аттракцион подростков. Это огромные горки, поднимающиеся до самого неба ажурными деревянными конструкциями. Как на любых горках, там имеются рельсы, и по ним носятся со страшным ревом открытые вагонетки с орущими от восторга подростками. Стампида не такая гигантская, как Большой Змей, но дети любят ее больше. Потому что в Стампиде стартуют одновременно два составчика из вагонеток - голубой и розовый. И можно соревноваться, кто из них придет первым.

Видели бы вы, что творится на этой Стампиде! Собственно говоря, видеть-то там как раз нечего, это нужно слышать. Я как-то наблюдал по телевизору, в передаче «В мире животных», птичий базар. Сотни чаек, гагар, каких-то там тупиков и баклуш на скалах одновременно голосили и размахивали руками, пардон, крыльями. Это было то же самое.

Мне, в принципе, все равно - что голубые, что розовые. Я ни за тех, ни за других. Я сидел, и пил себе пивко, и ел отличный стейк, потому что именно в этом заведении стейки жарят так, как нигде в целом мире. Я наслаждался жизнью.

И еще я рассматривал одного инвалида. В Парке Чудес очень много инвалидов каких угодно разновидностей - дэцэпэшников, паралитиков, безногих и безруких, слепых, всяких sordomudos[Глухонемых (исп).], на протезах, костылях и колясках. Разве что на носилках еще нет.

Сперва меня шокировало это. Я привык относиться к инвалидам совершенно по-другому. Я с детства знал, что у инвалида есть два пути. Первый - торчать дома и не высовываться, не раздражать своим неполноценным видом окружающих. Второй - сидеть на тряпке на грязном полу подземного перехода, поджав под себя обрубки ног, смотреть в пол и ждать, когда в кепку тебе кинут немного мелочи, и знать, что в конце «рабочего дня» придет здоровый молодой ублюдок, развозящий инвалидов по местам их «работы», и загребет деньги себе, оставив лишь чуток, чтобы не умереть с голоду.

Не то чтобы я считал инвалидов неполноценными людьми. Просто я так был воспитан - в совковой системе.

Здесь я увидел совершенно другое. И сам стал относиться к инвалидам по-другому.

Я вспомнил вдруг, что и сам легко мог стать инвалидом, на всю жизнь. Тогда, когда пулей зацепило мою бедную черепушку. Я вполне мог бы провести остаток жизни в коляске или даже кровати.

Инвалиды - замечательные люди. Я убедился в этом. Я восхищен тем, как мужественно они борются со своими бедами, как радуются тому, что для обычного человека является естественным и обычным, и как они умеют сопереживать чужому несчастью. Любовь к жизни светится в их глазах. Я не могу сказать, что я просто терпимо отношусь к этим людям, совсем нет. Я вырву глотку любому здоровому лосю, который на моих глазах обидит увечного человека. Я не могу назвать себя сентиментальным, но эти люди - моя слабость. Я не могу просто так видеть, как смеется человек, прикованный к инвалидному креслу, и как пытается хлопать плохо слушающимися руками, и как радость озаряет его бледное лицо. Он заслужил эту радость больше чем кто бы то ни было.

Здесь очень много сделано для тех, кто не может ходить своими ногами и не может распихивать локтями здоровых своих собратьев. Но самое главное - здесь относятся к ним как к людям.

Извините, я снова отвлекся. Значит, я сидел, и пил пиво, и потихоньку рассматривал человека, показавшегося мне интересным. Он был инвалидом и сидел в коляске. Но он был необычен.

Он сидел абсолютно неподвижно, как мумия. Сидел в большой инвалидной коляске - довольно допотопной. Сейчас здесь таких почти не осталось. В его коляске не было ни электрического привода, ни даже ручных рычагов для передвижения. Такая коляска могла предназначаться только для человека, который не мог сделать самостоятельно ничего, даже нажать на кнопку управления.

Естественно, к такому человеку и такой коляске должен был прилагаться провожатый, чтобы эту коляску передвигать. И провожатый наличествовал. Это был человек небольшого роста, с желтым морщинистым лицом и узкими глазами. Пожилой китаец или кореец. Короче говоря, дедуля был с Востока.

Китаец этот был, пожалуй, ничем не примечателен. Кроме того, что одет был в полный костюм. Брюки, и длинный модный пиджак с четырьмя пуговицами, и безукоризненную сорочку с пуговками на воротнике. У него была даже булавка на галстуке - золотая, с маленьким бриллиантиком. Ручаюсь, что настоящим.

Все это выглядело жутко несуразно. Если предположить, что китаец - слуга господина в инвалидной коляске, то на кой черт слуге надевать костюм от Валентино за четыре тысячи баксов, и золотые запонки, и лаковые ботиночки, и эксклюзивный шелковый галстук? Человек в таком костюме в Парке Чудес выглядел чужеродным элементом. Вы представьте, что идет светский раут, и все - в классических смокингах, и нет ни одного человека даже в обычном пиджаке, и дамы блистают драгоценностями в глубоких декольте, и пьют шампанское Freixenet Cordon Negro, и разговаривают о музыке Рамо… И вдруг распахивается дверь, и на пороге появляется небритый мужик с шевелюрой, не знавшей расчески с пионерских лет, в семейных трусах и рваной майке, в домашних тапочках. Он идет, почесывая волосатую грудь в татуировках. И все делают вид, что ничего особенного не происходит, что так и должно быть.

Сейчас было, как говорится, с точностью до наоборот. Все таращились на этого китайца исподтишка, как я. Все вокруг были одеты преимущественно в шорты и майки. И тапочки, само собой, - по причине тридцатиградусной жары. В костюме, застегнутом на все пуговицы, при такой температуре можно было расплавиться, как в мартеновской печи.

Впрочем, что это я все про китайца? Китаец как китаец. Может быть, у него украли все вещи, когда он был на приеме у управляющего банком Credit Suisse? И ему больше не в чем было идти на прогулку, чтобы везти мумию, у которой он был слугой, в Парк Чудес?

Тот, кто сидел в инвалидной коляске, мало напоминал живого человека. Скорее, это был сидячий манекен. У него были длинные, довольно светлые волосы. Кожа лица его была бледна как воск - это при испанском-то солнце! Глаза его закрывали черные, абсолютно непроницаемые очки. Руки его лежали неподвижно на коленях, на теплом клетчатом пледе красного цвета. Плед бережно укутывал ноги человека. А верхняя половина человека была облачена в спортивный костюм - дешевенькую синюю олимпийку с длинными рукавами, застегнутую до самого горла.

Трудно сказать, сколько лет было этому человеку. Наверное, около тридцати лет. Но выглядел он так, словно умер не менее десяти лет назад и над ним потрудились хорошие специалисты по бальзамированию.

Такая вот парочка. Старый китаец в дорогущем костюме привез развлекаться молодого европейца в дешевой турецкой олимпийке и ржавом допотопном кресле в Парк Чудес. Только не видно было, что молодой человек развлекался. Он никак не реагировал на звуки, которые окружали его со всех сторон.

Они просто стояли посреди широкой улицы, на мощеной мостовой Канзаса, и все обходили их с обеих сторон. Старик смотрел неподвижно в некую точку, находящуюся между Салуном и Ковбойским тиром. Куда смотрел парень в коляске, было непонятно. Возможно, он спал. Но мне казалось, что он даже не дышал.

Назвать развлечением это было трудно.

Они стояли так минут десять. Недалеко от меня, метрах в десяти. Я смотрел на них, и выпил уже свое пиво, и разобрался со своей отбивной. Меня уже начала доставать их неподвижность. И вдруг старик медленно пошел и покатил коляску перед собой. Я с облегчением вздохнул.

Они двигались по направлению к Мексике. Я двинул туда же, потому что подходило время дневного представления.

Я участвовал в нескольких представлениях, в разных амплуа. Если в утреннем «Да здравствует Мексика» я жонглировал бандерильями, то в дневном представлении я работал с кастаньетами под музыку марьячей, а потом метал ножи.

Это было моим новым номером. Точнее, я жонглировал ножами - четырьмя, а потом пятью, а потом даже шестью. И только в конце номера я кидал их - и просто так, и с поворотом, и не глядя, через голову. И все они втыкались в специальную доску. Для меня это было довольно просто. Но выглядело эффектно.

Я собирался в спешке. Слишком долго, пожалуй, я сидел сегодня и таращился на эту странную парочку. Я быстро переоделся, достал свои кастаньеты - большие, их специально сделали для этого номера. А вот ножи никак собрать не мог.

Обычно они лежали в коробке - шесть моих метательных ножей. Я уже говорил о них - декоративные цельнометаллические ножи, я купил их в лавке сувениров. Я даже сам подпиливал их напильником для лучшей балансировки. Я чувствовал себя с ними достаточно уверенно. Я знал их, как свои шесть пальцев.

Один нож куда-то пропал. Я чертыхался, и искал его под полками, и чихал от пыли. Но время поджимало, и тогда я решил взять шестым другой нож. Боевой нож - тот самый, единственный, что я умудрился вытащить из Дома инквизиции, из шестнадцатого века.

Он лежал в той же самой коробке. Я не решился оставить его дома, потому что он был настоящим холодным оружием, и нужно было его регистрировать, и объяснять, где я взял такую реликвию, и так далее. Так просто дома он лежать у меня не мог, и я взял его на работу. Здесь никто не стал бы интересоваться им. Подумаешь, нож как нож. Инвентарь для работы. Пусть лежит.

И теперь он должен был поработать по-настоящему в первый раз. Я покачал его на ладони. По весу он не слишком отличался от моих рабочих ножей. По размерам тоже. Ладно, пойдет. Пора бежать.

В начале моего выступления все шло нормально - я подкидывал свои кастаньеты, они выписывали круги в воздухе вокруг меня и выбивали испанский ритм. А я смотрел на китайца и его инвалида.

Они стояли здесь. Теперь я уже точно знал, куда смотрит китайский старикан. Он смотрел точно на меня и, кажется, даже не мигал.

Они мешали мне. Я люблю, когда народ пританцовывает в такт музыке, и хлопает в ладоши, и веселится, и цокает языками, и даже отпускает всякие скабрезные шуточки. Но никогда еще так не было, чтобы на меня таращились неподвижно, как статуи, два человека. Или полтора. Они выводили меня из себя.

Впрочем, ничего страшного. Не стреляли же они в меня, в конце концов? Пусть себе смотрят, работа у меня такая. Какая мне разница, кто на меня смотрит? Вон та девчонка смотрит на меня еще пристальнее, даже ротик открыла розовый. Немка, наверное. Беленькая. Нет, я определенно ей нравлюсь! А ну-ка, крошка, подвигай попкой! Молодец! Может быть, мы с тобой познакомимся поближе? После представления?

К тому времени, когда подошло время для номера с ножами, я успокоился совсем. Как выяснилось, напрасно.

Меня подвел новый нож. Тот, средневековый. Он все-таки был боевым ножом, и ему, наверное, скучно было втыкаться в доску, как это сделали один за другим

пять его мирных собратьев. Ему нужна была другая цель. Живая.

Этот нож был последним. Я уже повернулся спиной к доске, лицом к зрителям, чтобы метнуть его в доску не глядя, через голову. Назад. И вдруг нож вырвался из моей руки и полетел вперед.

Это был великолепный бросок - очень точный. Точно в лоб молодому парню в черных очках, который сидел в инвалидной коляске.

Нож летел и, наверное, радовался, что наконец-то ему нашлось настоящее дело. И все вокруг даже успели замереть от ужаса и ахнуть. И я оцепенел, одеревенел, окаменел, охренел, и сердце мое остановилось.

Только нож не долетел - совсем немного, пару сантиметров. Потому что парень в кресле поднял руку и поймал его. У самого своего лба.

И тут все завопили. Я чуть не оглох от такого дружного рева. Кто-то хлопал и кричал «Браво!», кто-то начал возмущаться, что хотя, конечно, парень в кресле и переодетый артист, но номер слишком рисковый и когда-нибудь он закончится плохо. Марьячи дружно наложили в штаны и хоть и продолжали играть, фальшивили так, словно в первый раз в жизни взяли инструменты. Я стоял с открытым ртом, и ветер гулял в моих кишках.

А парень так и сидел. Мало того, что он поймал нож, он умудрился схватить его за рукоятку! Теперь он так и сидел - с поднятой рукой и с ножом, зажатым в руке. Острый кончик лезвия почти касался его лба.

Старик- китаец невозмутимо, беззвучно разжал его руку и вынул нож. Потом бережно положил руку инвалида обратно на колено. При этом ему пришлось приложить некоторое усилие, словно рука эта была сделана из плохо гнущейся резины.

Лицо парня в коляске оставалось все таким же безжизненным. Ни один мускул не дрогнул на этом лице.

Я со стуком захлопнул пасть и поклонился. Я благодарил Господа, что все закончилось именно так. И предвкушал ураганный нагоняй от шефа, уважаемого Габриэля Ферреры. Прикидывал, во сколько бутылок виски обойдется мне сегодняшний фокус.

Марьячи издали последнюю порцию лажовых нот и ретировались мимо меня гуськом. В глаза мне они смотреть избегали. Конферансье, у которого, кажется, взмок от пота даже галстук-бабочка, сиплым голосом поблагодарил за внимание и объявил конец представления. Народ, как обычно, резко потерял к нам интерес и кинулся к ближайшим качелям-каруселям. А я собрал в кулак всю свою силу воли и пошел к китайцу.

`- Сеньор, - сказал я. - Я не знаю, как так могло случиться. Я приношу свои глубочайшие извинения. И уверяю вас, что в том не было ни малейшего моего злого намерения. Это ужасная случайность…

– Это не случайность, - произнес старик. Говорил он на чистом английском языке. - Это вмешательство злых сил. Того, кого вы, европейцы, называете демонами.

Рот мой снова неприлично распахнулся. Я стоял и не знал, что сказать.

– It's a good dagger.[ Это хороший кинжал (англ.).] - Старик держал нож на открытой ладони, и я видел, что он знает цену этому оружию. - Только знаете, мой юный друг, нежелательно использовать этот нож для таких забав. Это особый предмет, я вижу здесь следы магии. Этот нож предназначен Для других целей. И если использовать его не по назначению, он может выкинуть с вами плохую шутку.

– Я… Извините… Простите… -Английские слова коверкались и ломались в моем пересохшем рту. - Откуда вы все это знаете?

– Я старый человек. - Китаец вдруг улыбнулся, и глаза его утонули в морщинах темного лица. - А к старости узнаешь много интересных вещей. Хотя… Многое забывается.

– Господин… - Я уже обращался к человеку, который сидел в кресле. Я приложил руку к сердцу и извинительно наклонился. - Я виноват перед вами. Я чуть не убил вас: Простите великодушно!

Парень молчал. Теперь я видел его лицо ближе. Это было довольно правильное европейское лицо, но все оно было в шрамах. Очки его бросали солнечные блики мне в глаза. Молчал он не из невежливости - ей-богу, он был в полной отключке. Вряд ли он слышал меня.

– Его очень трудно убить, - произнес китаец. - Почти невозможно. Во всяком случае, никому до сих пор не удавалось сделать это окончательно.

Теперь я уперся взглядом в руки этого человека. Они лежали на коленях недвижно. Это не были кисти аристократа. Скорее так могли выглядеть руки профессионального бойца карате. Некоторые пальцы были в прошлом сломаны и срослись не совсем правильно. Один палец на правой руке вообще отсутствовал. На багровых костяшках были белые мозоли, набитые бесконечными ударами. И шрамы, шрамы, шрамы.

Руки этого человека были вполне похожи на руки того, кого много раз пытались убить

Наверное, он был профессиональным спортсменом и получил страшную травму - например, перелом позвоночника. За свою жизнь в качестве спортсмена он заработал достаточно денег, чтобы его слуга мог себе позволить одеваться в костюм от Валентино. Увы, тому, кто сидел сейчас передо мной в кресле, все это было уже безразлично. Он был неподвижной мумией. Если его и не убили окончательно, то убили почти окончательно.

Хотя существовала одна маленькая неувязка. Он поймал мой нож. Это не лезло ни в какие ворота, не поддавалось никакому объяснению. Вообще.

– Что у него за болезнь? - спросил я.

А чего мне было стесняться? Все равно парень ничего не слышит.

– Невежливо говорить о болезнях людей при тех, кто от этих болезней страдает, - заметил китаец. - У господина моего довольно редкая болезнь. Более того, он единственный из людей, кто страдает сейчас на земле от этой болезни.

– А от этой болезни можно вылечиться?

– Лекарство от этой болезни - только смерть. Старик произнес эту зловещую фразу совершенно обыденно. Словно смерть была для него каким-то обычным лекарственным средством - вроде аспирина.

– Жаль, - сказал я. - Такой молодой сеньор, и совершенный инвалид.

– Он не инвалид, - сказал вдруг китаец. - Он сильнее нас с вами. Намного сильнее.

– Но почему же он так сидит? - Я уже начал уставать от этой череды загадок. Вечно китайцы так разговаривают - не поймешь, то ли шутят, то ли у них крыша поехала. - Он не выглядит здоровым. Он живым, и то еле выглядит!

– Не говорите так о моем господине. - Старик дотронулся пальцами до плеча парня, и скрытая нежность была в этом жесте. - Он отдыхает. Просто отдыхает.

– От чего?

– От жизни. Он набирается сил.

– Для чего?

– Для жизни.

– Для какой жизни?

– Для его жизни. Чтобы жить.

– Все мы живем, чтобы жить, - заметил я философски.

– Мы живем не просто так. Мы живем, чтобы выполнить свое предназначение, начертанное в Золотой книге Небес. - Старик показал кривым пальцем куда-то вверх. - Вы знаете, что такое карма, друг мой?

– Не знаю, - сказал я. - Это что-то не христианское. А я - католик. Вроде бы.

– Вы узнаете, что такое карма. Вы изучите этот вопрос сами, когда у вас будет больше времени, чтобы отвлечься от суеты жизни и подумать об истинном просветлении.

Ф- фу. Я вытер вспотевший лоб рукой. То ли было так жарко, то ли я устал. Устал разговаривать по-английски. Устал пытаться понять, что хочет сказать мне этот китайский божок. Просто устал стоять здесь рядом с парнем в черных очках, от которого веяло могильным холодом.

– Еще раз прошу прощения, - сказал я. - Мне нужно идти.

– До свидания, - китаец сложил перед собой ручки и едва заметно поклонился. - See you.[ Увидимся (англ.).]

И я пошел. Фыркнув про себя. «Увидимся». Вот еще. Надо больно.

Видеться с этой парочкой мне больше не хотелось. Я просто боялся их.

3

Это был день сюрпризов. И следующий сюрприз ждал меня неподалеку, не успел я пройти и двадцати шагов.

Она стояла, прислонившись к дереву. Смотрела на меня и улыбалась.

– Ну, - сказала она, - ты закончил свои переговоры? Я тебя уже полчаса жду.

Я снова открыл рот. Я не знал, что сказать. Видать, судьба такая выпала мне в этот день - стоять с открытым ртом и выглядеть полным болваном.

– А ты неплохо устроился, тореро! Хорошая у тебя работенка. И костюмчик хороший. А где твой зеленый камзол? Выкинул его, наверное? Он был весь потный.

– Ты… - Я пытался заставить себя сказать что-нибудь легкое и доброе или хотя бы просто не тупое. Но только разевал рот, как рыба, выброшенная на берег. - Ты чего? Хочешь узнать, почему я не убил тех двух быков?

– Неостроумно. - Она качнула головой. - Я еле нашла тебя. Я приехала сюда, к тебе. Я стою здесь, у дерева, и смотрю, как ты ловко кидаешь все эти свои штучки. Как ты красиво работаешь и как на тебя все смотрят. И никто не знает, что я приехала именно к тебе. Я стою и волнуюсь, и думаю, что ты скажешь, когда увидишь меня. А ты начинаешь нести всякую чепуху.

– Почему ты сбежала от меня тогда?

– Может быть, ты угостишь меня чашечкой кофе?

– Почему ты удрала? Как ты могла так поступить?

– Так получилось. Потом объясню.

– Сейчас. Объясни мне сейчас! Я рисковал своей шкурой, чтобы вытащить тебя из той заварушки, а ты сбежала от меня! Я едва не подох, а ты вылезла через окно…

– Я в курсе. Я знаю, что я сбежала от тебя. Ты говоришь мне об этом уже в третий раз подряд. Еще что-нибудь ты можешь сказать? Я ехала сюда, я так хотела тебя увидеть! Понимаешь, я не могла тебя забыть, хотя и пыталась это сделать! Я очень рада тебя видеть.

– Подожди…

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти, а потом до двадцати пяти, но помогло это мало. Я пытался привести себя в порядок. Она все-таки вредно действовала на меня - превращала меня в полного идиота. Опять все было не так. Опять мы встретились, и вместо того, чтобы сказать ей то, что я мечтал сказать ей все эти месяцы, я опять начал портить ей настроение.

– Что-то не так. - Я открыл глаза. - Подожди. Все не так… Все должно быть совсем не так.

Она была красива, даже красивее, чем тогда. Мне трудно было смотреть ей в глаза. Она снова делала меня больным. Я видел ее всего несколько минут и уже снова чувствовал, что не могу без нее жить. Снова боялся, что она исчезнет и оставит меня наедине с моей болезнью.

Она стояла и ждала, пока я скажу ей хоть что-то. А я даже не знал, стоит ли мне говорить с ней. Потому что если бы она дала мне сейчас надежду, а потом снова отняла ее, это добило бы меня.

Я боялся. И это было не похоже на меня.

– Как должно быть? - спросила она.

– Ты говоришь правду? Или ты опять обманываешь меня?

– Ты о чем?

– Ты сказала, что ты рада меня видеть…

– Это правда.

– Правды не существует.

– Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

– Я не хочу, чтобы ты меня предала. Я боюсь этого. Я не знаю, кто ты такая, не знаю даже, как тебя зовут. Знаю только одно - ты моя болезнь, бредовая фантазия.

– Ты мечтал обо мне?

– Да.

– И ночью, лежа в постели?

– Да.

– И когда был с другими? Я знаю, что у тебя должны быть другие. Много девушек. Я думаю, ты очень нравишься девушкам…

`- Да, да, да. - Я попытался отвести глаза, но взгляд ее не отпускал меня. - Я ни с кем еще так не разговаривал. Это… Это как-то странно. Ты читаешь мои мысли? Ты - демон?

– Я не демон, я человек. Просто человек. Меня зовут Лурдес. И я не читаю твои мысли. Я читаю твои глаза. И слышу, как бьется твое сердце. - Она осторожно дотронулась пальцами до моей груди. - Вот здесь. Оно стучит очень громко. Я слышу его даже сквозь сон. Оно зовет меня.

– Лурдес… - Теперь она была не просто Девушка, Которая Сбежала От Меня, теперь у нее было красивое имя. - Скажи мне, что происходит, Лурдес? Почему тишина звенит в ушах так, что можно оглохнуть? И почему облака так странно плывут по небу? И почему так трудно сделать вздох? Это какое-нибудь колдовство? Ты Украла мое дыхание?

– Все очень просто, - сказала она. - Ты полностью запал на меня. Ты влюбился, проще говоря. А влюбленные люди - всегда больные. Иногда - очень больные, тронутые умом.

– И что же будет дальше? Что меня ждет?

– У тебя хорошие перспективы. Не на выздоровление, нет, Надеюсь, ты не выздоровеешь, но и не умрешь. - Она смущенно улыбнулась. - Потому что твое заболевание - немножко заразное. Кажется, я тоже подцепила его.

– Давно?

– Не знаю. - Она пожала плечами. - В тот день я еще не почувствовала этого. Но потом это пришло, я почувствовала признаки болезни. Эта болезнь росла во мне, и я ничего не могла поделать. Иногда мне было совсем плохо. Я не знала, как мне вылечиться, потому что понятия не имела, как найти тебя. Но однажды я увидела тебя по телевизору - показывали, как ты жонглируешь. Несколько дней я пыталась бороться с собой - говорила себе, что я обидела тебя, что ты не захочешь меня видеть. Но болезнь победила меня. И вот я приехала сюда, к тебе. Не думай, что это было легко.

– Полынь выросла в твоем сердце. - Я улыбнулся и дотронулся до ее руки. - Ты увидела меня в рекламе Парка Чудес?

– Да. Увидела и узнала, где тебя искать.

– Мы будем бороться с нашей болезнью? Вместе?

– Нет. - Она сделала шажок вперед и положила руки на мои плечи. - Мы не будем бороться. Мы вместе будем болеть.

– И умрем вместе.

– Да. Умрем в одной постели.

– И будем умирать каждый день.

– Да, будем умирать и возрождаться к жизни - как солнечный свет.

– Ты - фея, - сказал я. - Ты сказочное создание из волшебного леса. У тебя есть прозрачные крылышки за спиной.

– Я - лесбиянка, - сказала она и поднялась на цыпочки. - Я сплю с женщинами, потому что мне за это платят. А еще у меня отвратительный характер.

– У меня тоже.

– Не ври.

Она прикоснулась губами к моим губам, и мир растаял, как мороженое.

От нее пахло земляникой.

4

Я, как сумасшедший, ворвался в свою служебную комнатенку и начал переодеваться. Стаскивал с себя свой помпезный рабочий костюм, боролся с рукавами, отрывал пуговицы и едва не упал, запутавшись в брюках.

Не положено было в сценическом костюме разгуливать по парку. Да и глупо было бы это - сидеть где-нибудь на травке в костюме тореадора, есть гамбургер и запивать фантой. Как известно, тореадоры едят только бычьи уши и пьют только вино «Sangra del toro».[ «Бычья кровь» (исп.).] Поэтому я срочно сдирал с себя кожу тореро и менял ее на свои обычные рубашку и джинсы.

Я спешил. Лурдес ждала меня на улице. Я уже меньше боялся, что она снова исчезнет. Но все равно боялся. Не мог не бояться.

Я сложил свой инвентарь в коробку - ножи, шары, бандерильи. А потом наклонился и извлек оттуда один предмет. Кинжал.

Средневековый нож. Сегодня он подвел меня, чуть не убил парня-инвалида. Он оказался странным, неуправляемым, этот нож. Там, в своем времени, эти ножи были самыми обычными - они слушались меня, втыкались туда, куда им было положено втыкаться, и не предъявляли никаких претензий. Но я протащил этот нож на себе сквозь четыре столетия, и он как-то изменился. Старик-китаец сказал, что на нем есть следы магии.

Я не решился оставить этот нож в коробке, почему-то решил держать его при себе. Это был не совсем нормальный поступок - собираясь на свидание, брать с собой кинжал. Но именно так я и сделал.

Я надел перевязь для ножей - на голый живот, под рубашку. Полюбовался на себя в зеркало. Рубашка топорщилась, вид был если не подозрительным, то по крайней мере дурацким. Снял перевязь, достал пластмассовый колпачок из тех, что прилагались к моим современным ножам, надел его на острый кончик кинжала - чтобы не порезаться - и сунул в карман джинсов. Так было намного лучше. Если не считать маленького неудобства - при любой попытке сесть кинжал втыкался мне в… Ну, в общем, не место ему было в кармане. Не мог же я сегодня весь день только стоять и ходить?

В конце концов я придумал, что делать. Нашел толстый шнурок, вдел его в маленькое колечко на конце рукоятки и повесил нож на шею. Сперва было неудобно, нож ерзал на груди и щекотал кожу. Но скоро я привык к этому. И даже забыл о том, что на груди у меня болтается кинжал. Как у Маугли.

Так я и выпорхнул к моей девушке. В джинсах, в свежей рубахе навыпуск и в кинжале. Я был готов к труду и обороне.

Сперва мы действительно выпили по чашечке кофе. А потом отправились развлекаться.

В этот день в Парке творилось что-то ужасное. Никогда еще я не видел столько народа. Очереди стометровыми змеиными хвостами тянулись к каждому аттракциону, даже самому захудалому. Народ млел от жары, литрами глотал ледяную колу, исходил потом. И все равно люди прибывали и прибывали в Парк Чудес. Люди летели в Парк Чудес, как комары на ультразвуковую приманку. Прилетали и не знали, что могут обжечься о раскаленную проволоку ловушки и упасть в поддон, специально приготовленный для трупов комаров.

Я думаю, что El Diablo уже позвал их. Он собирал побольше жертв, чтобы утолить свой неуемный голод. Но они этого не знали. Еще не знали. Они просто летели на неслышимый зов.

И я тоже не знал. Сейчас я не замечал людей, они перестали существовать для меня. Для меня существовал только один человек - Лурдес.

Может быть, надо было сделать по-другому: удрать с ней из Парка, из разопревшего от зноя человечьего стада, поехать на море, или в горы, или хотя бы ко мне домой. И наслаждаться друг другом вне вороньего грая толпы подростков. Но она заявила, что должна посмотреть Парк. Что она никогда не была здесь и ей здесь безумно нравится. Что я должен показать ей как можно больше и она хочет покататься вон на тех плотах, слететь под водопад брызг вон с того вулкана, обязательно выкрутить себе кишки на Большом Змее и обогнать всех к чертовой матери на Стампиде.

– Только не на Стампиде, - сказал я. - Милая Лурдес, я сделаю для тебя все что угодно, но на Стампиду я не пойду. Я не люблю, когда сто тысяч детей одновременно орут мне в ухо, у меня барабанные перепонки не из легированной стали. Пойдем лучше на El Diablo, - сказал я, - это тоже горки, но не такие дурные, и там есть шахта, и там всякие эффекты, и немножко страшно, но в целом очень романтично. Тебе понравится, я буду держать тебя за руку.

– Хорошо, - сказала Лурдес. - Не пойдем на Стампиду, пойдем на Эль Дьябло. Но только потом. Мы оставим Эль Дьябло на сладкое. А сперва прокатимся на всем остальном.

Нам нужно было уходить отсюда. Но Эль Дьябло уже цепко держал нас в своих объятиях. Он приглашал нас в свой комфортабельный ад. Ад развлечений и удовольствий. И мы остались.

– Хорошо, - сказал я.

И мы скатились с вулкана в Джунглях, и волна окатила нас с головы до ног, и все хохотали, и Лурдес смеялась, и тонкое платье ее, под которым, конечно, ничего не было, промокло насквозь и обрисовало ее грудь, и я смотрел на ее грудь и облизывался. А потом мы мчались по порогам Большого Ущелья на надувном плоту, и мальчишки сверху поливали нас из брызгалок, и мы промокли еще сильнее и хохотали еще сильнее. Мы сходили в Пирамиду Майя и заглянули сверху в открытую гробницу и увидели там скелет, и я сказал ей, что это скелет Великого Жреца, моего дяди. Мы стреляли в тире, я убил всех гангстеров и пиратов, влепил им по пуле прямо в лоб, получил приз и подарил его Лурдес, которая не могла попасть ни в одну мишень и смотрела на меня с завистью и восхищением. Приз мы потом потеряли или отдали кому-то из детишек, я даже не помню, что это был за приз. Мы съели полтонны мороженого и выпили небольшое озеро пива. А потом Лурдес плюхнулась на скамейку. И я плюхнулся рядом с ней.

Я обнаружил, что мы находимся на территории Востока. Артисты, переодетые в больших бамбуковых медведей, размахивали лапами, усмехались черно-белыми круглыми мордами и звали детей сфотографироваться с ними.

– Я хочу пойти в Китайский Волшебный Цирк, -заявила моя девушка. - Там сейчас начинается представление. Там всякие чудеса, магия. Я хочу на это посмотреть.

– Не сейчас, - сказал я. - Ничего там особенного, детские штучки-дрючки. И магия там не настоящая. Декоративная это магия - как бумажный фонарик. Настоящая магия выглядит совсем по-другому.

Я вдруг вспомнил о существовании Ань Цзян. Подумал о том, что мне еще предстоят разборки с Ань Цзян по поводу того, что у меня появилась девушка. Та Самая Девушка. Я не знал, какой войной могло кончиться это разбирательство, но в любом случае решил отложить его на потом. Я не был готов к нему сейчас.

– Тогда пойдем на Большого Змея! - Лурдес уже вскочила и тянула меня за руку. Змей ревел за ее спиной. Он выгнул свои красные и зеленые кольца высоко в небе, побелевшем от зноя. Все то, что я съел и выпил за день, немедленно перевернулось в моем желудке вверх ногами при одной мысли о том, что мне предстоит промчаться по этим кольцам вниз головой со скоростью сто тридцать километров в час. Я печально вздохнул, потому что знал, что на этот раз мне не отвертеться.

– Ты хоть представляешь себе, что такое этот Змей? - поинтересовался я. - Ты хоть раз ездила на таком?

– Нет. На таких больших горках я еще не была! Классно! Там, наверно, все внутренности узлом завязываются?

– Совершенно верно. - Я мысленно представлял, что случится со свиной отбивной, съеденной два часа назад, после того, как она десять раз совершит внутри меня сальто, пять раз - тройной пируэт и три раза свалится вместе со мной с высоты сто метров. - Тебе нравятся внутренности, завязанные узлом? По медицински это называется заворот кишок.

– Пойдем, заворот кишок! - Она уже тащила меня к Змею, чуть ли не за шиворот. - Трусишка! Ничего с тобой не случится.

Там,, конечно, была гигантская очередь, хотя Змей исправно заглатывал по несколько десятков людей каждую минуту. Большой Змей - это огромные горки, которые у нас называют американскими, а во всех остальных странах - русскими. Каждые пять минут из исходной точки Змея отправляется открытая вагонетка. В принципе, «вагонетка» - это слишком шикарное название. На самом деле это просто длинная тележка, состоящая из восьми рядов сочлененных сидений. В каждом ряду - по четыре сиденья. Эта тележка похожа на гусеницу - достаточно гибкую и подвижную, чтобы вписаться во все дуги и сложные кривые аттракциона. Пассажиры прижаты к сиденьям специальными рамами, которые опускаются сверху, через голову, чтобы люди не высыпались на полном ходу, как помидоры из ящика. Вагонетка медленно, с лязгом, поднимается на головокружительную высоту. Когда стоишь на этой самой высокой точке, вниз лучше не смотреть. Люди внизу ползают, как букашки, и весь Парк Чудес кажется маленьким и игрушечным.

Вспоминаю, как я в первый раз сидел на этой самой верхотуре и дурные предчувствия булькали внутри меня, как медленно закипающий суп. Я отвратительно переношу высоту и быстрые спуски. Раньше с этим было все в порядке, но после трепанации черепа что-то испортилось - наверное, сдвинулась пара шестеренок в моей бедной голове. Я сидел в медленно двигающейся вверх вагонетке, вцепившись в раму до боли в пальцах, и прикидывал, будет ли приличным начать сейчас биться в конвульсиях и орать: «Остановите поезд, я слезу!» Как ни странно, никто из подростков, что сидели со мной в одном вагончике, не выказывал ни страха, ни сомнения. Они дружно подвывали в предвкушении удовольствия. Один я готовился к смерти. Или, во всяком случае, к полусмерти.

Дурные предчувствия мои оправдались полностью. Мы ухнули вниз по почти отвесному склону. Я сказал «А-а-а-а-а», внутренности мои взлетели вверх и уперлись куда-то в подбородок. Я сжал зубы и зажмурил глаза так, что глазные яблоки вдавились внутрь почти до ушей. Это немного помогло. Я ничего не видел, только слышал, как молодежь вокруг меня орет от счастья. Железная рельсовая тряска долбила меня, как отбойный молоток. Меня кидало из стороны в сторону. Половину пути я провел в состоянии невесомости, паря над сиденьем. Только рама сверху удерживала меня, чтобы не улететь, как пушечное ядро, в белесое испанское небо.

Пару раз я пробовал открыть глаза, но то, что я видел, настолько мне не нравилось, что я тут же зажмуривался снова.

Когда все это кончилось, я с трудом разжал пальцы. Меня шатало. И, конечно, я дал себе торжественную клятву никогда больше не садиться в это орудие пытки.

И все же мне пришлось сделать это. И не раз. Ань Цзян заставила меня сделать это.

– У тебя имеется плохая работа вестибулярного аппарата, - сказала она, когда выяснилось, что я не могу сделать даже кувырка на траве без головокружения. - Это не страшно. Его надо тренировать. Езди на Большой Змей каждый день. Лучше много раз.

– Я умру. Я не могу. Меня тошнит.

– Тогда ездить на Стампида. Она не такая быстрая.

И я начал со Стампиды. Я заработал себе аллергию на Стампиду на всю жизнь, но начал потихоньку привыкать. И однажды все-таки добрался до Большого Змея. К моменту, когда Лурдес снова появилась в моей жизни, я совершил уже около десятка спусков со Змея и даже мог ездить по нему с открытыми глазами. Цзян была права - мой вестибулярный аппарат тренировался. Как у космонавта. Но все равно я переносил эту свистопляску в десять раз хуже, чем любой нетренированный, обычный мальчишка.

– Там огромная очередь, - сказал я Лурдес. - Придется стоять часа два.

– Опять ты врешь, - Лурдес запустила в меня оберткой из-под мороженого. - Везде, значит, лезли без очереди, а здесь будем стоять?

Это было правдой. В самом деле, везде мы лезли без очереди. Мы пробегали по служебному коридорчику, и я тащил Лурдес за руку, и нас пропускали, и все дружески подмигивали мне. Это не поощрялось - нагло пользоваться служебным положением, но в этот день я плюнул на всякие условности.

– Ладно, - сдался я, - идем. Но если тебе будет плохо, пеняй на себя.

– Мне будет хорошо. Это только тебе бывает плохо. Она оказалась права. Полностью права.

5

Что- то сегодня было не так. Никогда мне не было так страшно. Даже в самый первый раз, когда я садился в пластиковое сиденье Змея, мне не было так страшно. Меня просто выворачивало.

– Я не буду держать тебя за руку, - сказал я Лурдес. - Не дай бог, переломаю тебе пальцы.

– Я поймаю тебя, если ты вывалишься, - заверила она меня. - Я вообще не понимаю, чего ты боишься. Ты просто побелел весь.

Я молча сжал зубы. Вагонетки лязгнули, и мы начали восхождение на Голгофу.

Мы упали вниз, а потом свалились на левый бок и понеслись по большой дуге. Парни на передних сиденьях дружно подняли вверх руки и завопили: «Оле, оле!» Все шло, как обычно.

Я видел, как другие вагонетки с ревом пролетают мимо нас во всех направлениях. Кольца Большого Змея закручены так, что по ним мчатся несколько тележек одновременно. Это, в общем-то, правильно. Если бы приходилось ждать каждый раз, пока вагонетка пройдет весь путь Змея и вернется обратно в исходную точку, пропускная способность аттракциона уменьшилась бы намного. А так все рассчитано правильно: вагонетки запускают со строго определенным интервалом, и они никогда не могут встретиться. Когда мы мчимся вниз гвловой по большой мертвой петле, в десяти метрах от нас другая группа пассажиров совершает тройной пируэт. Это выглядит эффектно, и все математически выверено - вагонетки просто не могут столкнуться друг с другом.

Если… Если только одна из них не остановится.

Меня всегда интересовало, что будет, если хоть одна из тележек остановится. Интересно, правда? Особенно если сам ты сидишь в одной из этих тележек.

Дело в том, что вагонетка поддается управлению только тогда, когда забирается на самый большой подъем и некоторые малые подъемы. В это время ее цепляет за днище и тащит вверх мощная цепь. Дальше вагонетку отпускают, и она летит с огромной скоростью, подчиняясь только направлению рельсов, по инерции. И эта инерция неслабая, я вас уверяю. Остановить вагонетку, в которой сидит в четыре ряда тридцать шесть человек, - задача не из простых.

Нет, не должно быть никаких неприятностей. Никаких инцидентов просто быть не может, даже теоретически. Потому что Парк Чудес - самое безопасное место в мире. Здесь сделано все для блага человека, все для кайфа его…

Так думал молодой повеса, несясь в пыли на почтовых. Я уже достаточно освоился, чтобы сидеть с открытыми глазами и даже рассмотреть какие-то детали конструкции аттракциона. Оказалось, что я, крайний справа, зависаю практически в воздухе. Под моим сиденьем не было ничего, кроме ревущего ветра. Петли Большого Змея - всего лишь толстая изогнутая металлическая труба, и два рельса идут по сторонам от этой трубы на тоненьких отростках и по ширине не захватывают больше двух внутренних сидений. Маленькие колесики с грохотом катятся по этим рельсам и, не совсем понятным мне образом, умудряются не соскальзывать. Я еще раз подивился человеческому гению, создавшему такую хрупкую с виду, но на самом деле невероятно прочную (ПРОЧНУЮ, сказал я себе, не смей в этом сомневаться!!!) конструкцию. И решил для себя окончательно и бесповоротно, что больше я в эту тележку не сяду.

И тут я увидел, как тележка слетела с рельсов.

Не наша. Это была другая тележка. Она уже была близка к концу пути, ей оставалось пройти последнюю петлю, лежа на левом боку. Центробежная сила крепко прижимала ее к рельсам, не давая слететь. Все было, конечно, замечательно просчитано.

Только рельс с одной стороны вдруг обломился. Нет, не просто обломился. Металл взвизгнул, и огромный кусок рельса, метров пять, вырвало с корнями-подставками из трубы. Пятиметровая черная полоса взлетела в воздух и закувыркалась там. А потом обрушилась вниз, в кусты.

Вагонетка уже прошла эту дугу, и до павильона, откуда отправлялись пассажиры, ей оставался только тормозной путь - метров сто. Но она потеряла равновесие. На той стороне, где вырвало рельс, у нее срезало большую часть колес. Вагонетка пролетела по инерции еще метров двадцать, а потом голова ее зацепилась, заклинилась, хвост задрался, как у невероятной величины членистого скорпиона. Люди, зажатые рамками, взлетели в воздух в своих сиденьях, размахивая руками. Сила инерции была велика, тележка перевернулась вверх ногами, но все еще летела вперед, не могла остановиться, просто упасть на землю. Передние сиденья разорвало пополам. Зацепившийся за рельсы нос вагонетки остался на месте, а основная часть ее, с намертво заклиненными в своих рамах пассажирами, с грохотом упала на бетонную площадку, подпрыгнула, снова упала, перевернулась, проскрежетала по бетону, оставляя широкие кровавые полосы, и врезалась в большую витрину павильона. В нем находились сейчас сотни людей - ждали своей очереди.

Я наблюдал все это в течение нескольких секунд. Тех секунд, пока мы тормозили, поднимаясь на очередную горку. А потом мы ухнули вниз, закрутились в пируэте, и вагонетка, летящая по воздуху, выпала из моего зрения.

– Ты видела?! - заорал я. - Ты видела, что случилось?!

Лурдес тоже заорала. Потому что я, оказывается, все-таки держал ее за руку.

– Отпусти! Ты мне руку сломаешь! Чего ты кричишь?

– Ты что, не видела? Там вагонетка слетела с рельсов. Перед нами! Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Не понимаю!

В этот момент мы вынырнули из виража, и место катастрофы снова попало в зону видения. Я оцепенел от ужаса. Вагонетка врезалась в павильон всей своей массой. Удар невероятной силы разорвал тележки на отдельные звенья, разметал сидевших в них людей, раскидал их тела кровавыми ошметками. Кресла с трупами пассажиров влетели в павильон и протаранили тех, кто находился там, как снаряды. Осколки стекла влетели в здание, как залп шрапнели, уложив на месте десятки людей. Удар был настолько силен, что не выдержала легкая алюминиевая металлическая опора и крыша над одним из углов рухнула, придавив под собой тех, кто имел несчастье оказаться в этом месте. Люди пытались спастись, они выдавливались из сплющенного павильона, как паста из тюбика. Окровавленная зубная паста: белая полоса - красная полоса. Кровь текла по платформе и ручьем лилась на траву.

Это все было впереди нас. И сами мы уже выходили на финишную прямую. Прямую, которая заканчивалась лужами крови. Люди еще пытались спастись там, но на них летел новый снаряд, новая боеголовка, начиненная разделяющимися зарядами-людьми, одним из которых был я.

Мне приходилось думать о своей смерти. Но никогда я не думал, что она будет такой.

Я отчаянно задергался в кресле, вцепился в хромированные ручки рамы - ловушки, прижимающей нас к сиденьям. Я хрипел, я пытался отжать раму вверх. Но она была сделана надежно. Она имела механизм, который намертво защелкивал ее и мог быть отключен только на станции прибытия. Она имела солидный запас прочности.

– Помоги мне! - Голос мой сорвался на визг. - Лучше мы спрыгнем сами, чем врезаться…

– Прекрати!!! - Лурдес сидела, смотрела на меня округлившимися от изумления глазами. Темные волосы ее развевались потоком воздуха. - Мигель, успокойся, прошу тебя! Я тут, с тобой!

– Лурдес… - Я оставил раму в покое. Нужно было вести себя достойно - все равно уже ничего не изменишь. - Ты молодец, Лурдес. Я не думал, что ты такая… Такая сильная. Извини меня. Мы умрем вместе…

– Да, конечно… Мы умрем и возродимся снова… Как солнечный свет.

Она попыталась погладить меня по голове, но крутой вираж бросил ее в сторону. Последний отрезок пути надвинулся на нас, как кинжал. Вагонетку ударило стотонным молотом, металлический импульс прошел через каждого из людей и конвульсией боли выгнул длинное тело вагонетки. Меня тряхнуло так, что дыхание застряло в глотке. Тележку развернуло боком - мгновение она еще цеплялась за что-то, но последняя связь с опорой оборвалась, и мы взлетели в воздух. Понеслись прямо в кровавый ад.

– Боже, - шепнул я. - Прости меня, грешного…

А больше ничего сказать я не успел. Потому что мы грянулись о бетон вверх ногами, голова моя оторвалась и катилась по платформе, пока не слетела с нее и не застыла лицом в липкой багровой луже.

6

– Жив он. Жив твой Мигель. Рано еще ему помирать.

Я услышал голос и сделал вдох. И тут же закашлял и замахал руками. Потому что, оказывается, под носом у меня была ватка с нашатырным спиртом.

Я открывал веки медленно. Туманные фигуры, которые сидели передо мной, постепенно превращались в людей. И это было уже неплохо. Я скорее ожидал увидеть ангелов. Или чертей. В зависимости от того, куда мне удалось попасть после смерти - в ад или в рай.

Человек напротив меня напоминал Дьявола в его самом соблазнительном варианте. Он был черен, носат, красив и хладнокровен. Он курил дорогую сигару и смотрел на меня, чуть прищурившись.

– Красавец, - сказал он. - Я всегда говорил, что наш Мигель - красавец. Ты посмотри, какое бледное вдохновенное лицо, какая томность во взгляде! Дай ему тазик. По-моему, его сейчас снова стошнит.

Это был Габриэль Феррера - мой шеф собственной персоной. Он сидел, положив ногу на ногу. Рубашка его больше не была белоснежной. Она была вся в алых пятнах.

Рядом с ним сидела девушка - самая красивая на свете. Ее звали Лурдес.

Она была вся в крови. Правый рукав ее болтался пустыми лохмотьями. Руки не было - ее оторвало в той катастрофе, которую мы пережили. Лицо ее напоминало освежеванного кролика - кожа с половины лица была сорвана, и мутный вытекший глаз пытался повернуться в своей орбите, чтобы посмотреть на меня. Волосы слиплись в бесформенные сосульки.

– Боже! - Я застонал, и слезы полились из глаз моих. -Лурдес, милая моя… Милая, почему все так получилось? Я ждал тебя всю жизнь, а теперь ты так изуродована… Я найду денег, мы сделаем тебе самую лучшую пластическую операцию. Только не умирай…

`- Я думаю, он все-таки перегрелся, - сказала Лурдес, взяла из рук у Ферреры сигару, глубоко затянулась и выпустила дым в открытое окно. - Сегодня адская жара.

Я моргнул, и вдруг все исчезло. Исчезла кровь. Габриэль и Лурдес все так же сидели передо мной, но сорочка Ферреры стала безукоризненно белой. Лурдес улыбалась своей изумительной улыбкой, своими полными губами, и в уголках ее чувственных сюрреалистических глаз, нарисованных Дали, собирались забавные морщинки. Она вытянула правую свою руку - ту, которая только что отсутствовала, валялась на платформе среди прочих оторванных конечностей, и дотронулась до моего лица.

– Да нет, лоб вроде бы холодный. Может быть, он пива перепил?

– Для него пиво - как вода. Он же русский. - Феррера хотел было забрать свою сигару, но вспомнил, что перед ним дама, и полез в портсигар за новой. - У него свои особенности. Проведи рукой чуть левее, по его голове. Чувствуешь?

– Что это? - Лурдес нащупала вмятину на моем черепе. - Там все мягко. Там что, кости нет?

– Он воевал там, в своей России. Его дядюшка рассказывал мне. Его просто пристрелили однажды, нашего Мигеля. По всем правилам медицины он должен был умереть. А он взял да выжил. Так что не удивляйся, что время от времени он путешествует на тот свет - такое бывает с теми, кто воевал. С теми, кто убивал и кого самого убивали.

– Мудилы… - Это было самое ласковое слово, которое я мог произнести. - Там столько людей погибло, детей сколько искалечено! А вы тут шуточки отпускаете. Габриэль, ваш гондонский Большой Змей оказался полным дерьмом. Я всегда говорил, что однажды он накроется…

– Как вы думаете, Феррера, - поинтересовалась Лурдес, - он окончательно свихнулся? Или, может, еще поправится? Можно что-нибудь еще сделать?

– У тебя какие-то виды на него?

– Не знаю. По-моему, я влюбилась в него, пока он был нормальным. А теперь… Теперь мне просто страшно. Он полностью съехал с катушек,

И это она обо мне! Спасай вот таких…

– Попробуем его вылечить. - Феррера нагнулся, ласково улыбнулся мне и вдруг схватил меня за шиворот и рывком поставил на ноги. Я заорал. Я же был весь в ранах, и руки-ноги мои были переломаны напрочь. Я дернулся, но Феррера крепко держал меня. Он прижал меня лицом к окну так, что нос мой расплющился о стекло.

– Смотри, - сказал он. - Смотри, cabronsito[Козленок (исп.).], и скажи, кто из нас мудила. Ты видишь что-нибудь?

– Да, - просипел я. Говорить мне было неудобно - я боялся, что сейчас выдавлю окно собственными зубами. - Отпустите меня, шеф. Я все вижу.

В окно я увидел петли Большого Змея. Вагонетки бегали по ним как ни в чем не бывало. А еще я видел павильон, откуда отправляли пассажиров. Он был цел, сиял в лучах солнца чистыми стеклами, отражал в стеклах своих деревья, и людей, и безоблачное небо. К павильону тянулся огромный хвост очереди. Феррера оттащил меня от окна, придал легкое ускорение, и я шлепнулся на диван.

– Стараюсь быть терпеливым, - сообщил Феррера моей девушке. - Это входит в правила успешного администрирования. Стараюсь. Но иногда всякие идиоты выводят из себя, достают сверх меры.

– Боже мой!!! - Я поднял руки к небу, смотрел в потолок счастливыми глазами, благодарил тех, кто сидит на верхнем этаже мироздания. - Так это что, все причудилось мне?! Никто там не разбился, на Большом Змее?!

– Ты перепугал всех посетителей, - Феррера мрачно ткнул в моем направлении сигарой. - Бился с пеной у рта. Кричал, что рельсы разрушены, что вагонетки разбились, что крыша рухнула, что все погибли, что ты стоишь по колено в крови. Ладно, ты хоть вовремя потерял сознание. А то бы пришлось везти тебя в психиатрическую клинику.

Я опустил глаза. Мне было очень стыдно - особенно перед Лурдес.

– Наверное, тебе нужен отпуск. - Феррера не смотрел на меня. Он смотрел в зеркало и поправлял неправильно лежащий волосок в своей лысеющей прическе. - Наверное, ты переутомился. Сегодня ты запустил ножом в посетителя. Честно говоря, до сих пор непонятно, каким образом он остался жив. Потом ты устроил истерику на Змее. Не слишком ли много для одного дня? Я дал бы тебе отпуск, Гомес. Но только боюсь, что ты опять проведешь его в барах, упиваясь в стельку со своим братцем Эмилио. Для здоровья это не есть полезно. Честно говоря, я даже не знаю, что с тобой делать, Мигель.

– Lo siento[Сожалею (исп.).], - пробормотал я. - Все это было настолько реально, сеньор Феррера! И это крушение, и погибшие люди. Я не знаю, что со мной творится, сеньор Феррера. Раньше никогда со мной такого не было.

Я врал. Если бы я рассказал о моих двух путешествиях в прошлое, то диагноз «паранойя» был бы полностью обоснован. Но, кстати, тогда я еще не связывал эти события - мои прыжки в средневековую Испанию и крушение Большого Змея.

Да и что между ними могло быть общего?

7

Целый день мы проторчали в чертовом Парке Чудес. Время подходило к вечеру. Солнце лениво сползло к горизонту, уже не так слепило, но духота продолжала висеть над землей. Горячий воздух был неподвижен, и даже лопасти вентиляторов, сонливо крутящиеся под потолком, не добавляли прохлады.

Мы сидели в ресторанчике. Ресторан, обычно полупустой, был переполнен. Люди потели, пытались утопить жару в стаканах напитков со льдом, замуровать ее в тающем мороженом. Они страдали от жары, но все же никто не расходился,, не разъезжался из Парка. Все ждали чего-то, не осознавая, что находятся в ожидании, и не зная о том, что ждет их впереди. Не один я свихнулся в этот день, все немножко потеряли разум.

– Странно, - сказал я. - Как-то фатально мне не везет. Я так мечтал увидеть тебя. Ты появилась, и вот…

Я заткнулся. Сделал вид, что занят научным исследованием того, как лед тает в моем виски.

– Почему ты замолчал? - Лурдес протянула руку. подняла пальцами мой подбородок так, что я встретился с ней взглядом. - Я знаю, что ты хотел сказать. Я приношу тебе несчастье, да? Как только я появляюсь в твоей жизни, тебя сразу втягивает в какие-то дурные истории.

– Нет, нет, - забормотал я. - Ну что ты, не говори так…

– Я нужна тебе? Ты в этом уверен? Может быть, не стоит тебе со мной связываться? Так иногда бывает - люди сами по себе хорошие и живут нормально, а вот встречаются - и все сразу начинает идти кувырком.

– Подожди! - Я выставил вперед ладонь, защищаясь от ее слов. - Ты говоришь глупости! Мы с тобой почти и не встречались. Видимся второй раз в жизни. А ты уже спешишь сделать выводы. То, что произошло с нами до сих пор, - это все не так важно! Это случайности, дальше все будет совсем по-другому.

– Как - по-другому?

– Подожди! Я хочу выяснить самое главное… Вот… - Я запыхался. - Самое главное: скажи, как ты ко мне относишься?

– Хорошо.

– Это слово ни о чем не говорит. Хорошо относиться можно к мебели. Ты любишь меня?

– Не спеши. - Лурдес покачала головой. - Куда ты так торопишься, Мигель? Я же совсем не знаю тебя. Как я могу говорить о том, люблю я тебя или нет?

– Ты должна это знать! Уже должна знать.

– Хорошо, я скажу, - сказала она. - Ты очень мне нравишься, правда. Не потому, что ты красивый, хотя и поэтому тоже. Ты необычный. Ты совсем не такой, как все люди, которых мне приходилось встречать. Ты говоришь по-другому, думаешь по-другому, делаешь поступки, которые нормальные люди не совершают…

– Значит, что? - спросил я, мрачнея лицом. - Значит, я заинтересовал тебя, как экзотическое животное, любопытный экземпляр? Сперва ты сбежала от меня. А потом вдруг вспомнила обо мне - что есть такой на свете, что такого у тебя еще не было. И стоит навестить его…

– Замолчи! - Лурдес врезала кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули и кубики льда звякнули в них. - Тебя бросает из крайности в крайность! То ты требуешь, чтобы я немедленно призналась тебе в любви, то говоришь мне всякие гадости!

– Я хочу знать совсем немного. Расскажи мне, как ты ко мне относишься. То, что чувствуешь, когда ты думаешь обо мне.

– Я хочу тебя, - сказала Лурдес. - Она закрыла глаза - наверное, чтобы я не мешал ей рассказывать обо мне. - Я думаю о тебе очень часто. И когда я думаю о тебе, я хочу тебя. Я хочу раздеть тебя - медленно, нежно. Я думаю о запахе твоей кожи. Это не должно быть обычным сексом, совокуплением. Это не может быть как обычно - переспали и разошлись. Потому что ты должен быть совсем не таким. Ты слышишь, ты не должен быть таким, как все! Потому что если ты окажешься обычным животным с членом, то это не ты, это совсем другой человек. И значит, я снова ошиблась.

– Какой я? Расскажи еще.

– Ты нежный. Ты добрый. Ты романтичный. Ты увидел в первый раз девушку в компании двух bandidos, ты услышал краем уха их разговор, и ты решил, что она в опасности. И ты полез в самое пекло, чтобы вытащить ее оттуда. Такое может сделать только неисправимый романтик. Ты - человек, который чувствует душу. Ты умеешь сострадать.

– Еще…

– Ты сильный. Тебя много били в жизни, но ты не очерствел от этого. Ты умеешь выбирать, но это делает тебя слишком разборчивым. Тебе не из чего выбирать, поэтому ты всегда одинок. Ты веселый, но печаль живет в твоем сердце. Ты нравишься девушкам. Ты любишь их, но относишься к ним, как к детям. Ты даешь им больше, чем получаешь. Ты можешь получать от них удовольствие, но не получаешь удовлетворения. Ты вечный странник. И еще… Ты - человек-загадка. В глубине души твоей имеется нечто, чего ты сам не знаешь. Я не знаю, темное или светлое это нечто, но оно древнее. Оно гораздо древнее, чем ты сам. Ты боишься этого. Но это все равно проснется когда-нибудь и заставит тебя выполнить то, ради чего ты рожден.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я сама придумала все это. - Лурдес открыла глаза, и я вдруг увидел в ее глазах страх. - Я продавала свое тело. Но я не могла продать свою любовь, потому что ее не было, этой любви. Меня использовали, как вещь. Первосортную, красивую вещь. Дорогую вещь. Но все же меня просто использовали. В меня влюблялись, но я не могла ответить на это чувство. Я думала, что внутри меня уже все умерло. И я начала защищаться, как могла. Я сама придумала свою защиту. Я придумала тебя. Когда я трахалась с богатыми лесбиянками, которые платили мне, я представляла себе тебя. Я была с тобой, и это давало мне силу, чтобы жить, чтобы не перерезать себе вены. Я не знала, как ты выглядишь. Я не знала, как тебя зовут. Я не знала, в какой стране ты живешь. Но я знала, каким ты должен быть. А теперь ты спрашиваешь, люблю ли я тебя? Откуда я знаю? Если ты - это ты, тот, которого я себе придумала, то да! Если же я тебя не люблю, то ты - это вовсе не ты. Это совсем другой человек.

Теперь я понял природу страха в ее глазах.

– Очень опасно придумывать человека для самого себя, - тихо сказал я. - Так можно всю жизнь прожить, отвергая людей, которые любят тебя. Только потому, что они в чем-то не соответствуют придуманному тобой идеалу.

– Да. - Она сжала голову руками, опустила лицо. - Да, да, да. Прости меня. Я наговорила тебе всяких глупостей… Но я просто сказала о том, о чем думала. Думала по ночам и не могла заснуть. Я никогда никому не говорила об этом. Потому что я могла сказать это только тебе.

– Мы поменялись с тобой местами. - Я протянул руку через стол, погладил ее по щеке, а она вдруг схватила мою руку и прижалась губами к моей ладони. - Это я не спал по ночам. Это я мечтал сказать и боялся сказать тебе, как мне не хватает тебя в этой жизни. Это я придумывал тебя и все равно знал, что в жизни ты еще лучше, чем я могу придумать. А теперь ты плачешь и рассказываешь мне обо мне, и мне страшно. То, что ты сказала обо мне, похоже на меня. Но вдруг в чем-то я не окажусь похожим на твой идеал? Что ты сделаешь тогда? Опять убежишь от меня?

Она подняла голову, и я увидел серебристые дорожки слез на ее щеках. Она улыбалась. Она все еще держала мои пальцы обеими руками.

– Ты русский, - сказала она. - Забавно. Я так и думала, что ты окажешься русским.

– Почему?

– Ты русский. И говоришь по-испански. Я однажды встретила человека, который был русским и мог говорить на испанском языке. Это был замечательный человек. Я влюбилась в него. В первый раз в жизни я влюбилась в мужчину, а не в женщину. До этого мне приходилось спать с мужчинами, но я не думала, что смогу влюбиться в мужчину.

– Какой он был?

– Он был сумасшедшим. Вы, русские, все сумасшедшие. Он был в тысячу раз умнее и сильнее любого человека, которого я встречала до этого. В его глазах была древность. Он ничего не боялся. И мне показалось, что он был добрым.

– Как его звали?

– Я не знаю, как его звали на самом деле. Он сказал, что его зовут Иван. Но это не было его настоящее имя. Я никогда больше его не видела.

– Где ты встретила его?

– В России.

– Ты была в России?!

– Да, год назад. Мы совершали небольшое… как бы это сказать… лесбиянское турне. Мне противно об этом вспоминать. Там было три тетки, совершенно отвратных, которым захотелось дикой экзотики. Латинскую Америку они уже облазили вдоль и поперек. От Африки они шарахались, как от огня, потому что боялись подцепить там какую-нибудь заразу. И они поехали в Россию. Они заплатили мне, чтобы я поехала с ними, потому что я была единственным более или менее нормальным человеком в их компании. Без меня они перегрызлись бы за три дня. А так все эти их дерьмовые разборки достались мне.

– Тебе понравилась Россия?

– Да, Я не понимала вашего языка, но нигде больше я не видела таких людей - сумасшедших, иногда опасных, но естественных. И часто добрых. Мне показалось, что в России не любят геев и лесбиянок. И из-за этого Россия понравилась мне еще больше. Мне было стыдно там, что я таскаюсь в обществе этих теток, у которых на лбу написано, что они - лесби. В первый раз в жизни мне стало стыдно, что я делю постель с женщиной. И мне был приятен этот стыд. Мне показалось, что я начинаю становиться самою собой.

– А эти двое животных? От которых я тебя вытащил? Как ты могла связаться с такими ублюдками?

– Я не собиралась с ними трахаться, - быстро сказала Лурдес. - Они идиоты. Мне пришлось сделать так, потому что у меня не было денег, ни единой песеты. Я даже обрадовалась, когда один из них подошел ко мне. Они совершенно не ориентировались в Испании, они не знали языка. Они вообще не понимали, где они находятся и что где-то могут быть правила не такие, как в том в хлеву, из которого они выползли. Их было очень просто обмануть. Я хотела получить от них деньги, хотя бы сотню баксов, и улизнуть.

– Через окно в туалете?

– Да. - Лурдес нервно закурила. Как видно, воспоминания о том дне тоже не доставляли ей особой радости. - Ты помешал мне. Когда они увидели тебя, они запсиховали. Они поняли, что что-то идет не так. Они сорвались с места раньше, чем следовало. Я осталась без денег. И меня чуть не убили. Из-за тебя, тореро.

– Теперь я понимаю, почему ты написала это на зеркале…

– Спасибо тебе, Мигель. - Она смотрела на меня и пыталась улыбнуться. Рука ее едва заметно дрожала, и пепел с сигареты сыпался на скатерть. - Я была дурой. Я переоценила себя. А может быть, у меня нет опыта в таких вещах. Я - неопытная мошенница, они все равно не дали бы мне денег. Ты был прав, Мигель. Извини.

Она сидела, и курила, и молчала. И я молчал, думал о том, что все только начинается, и как здорово, что она оказалась такой земной и вовсе не такой уж сильной, как показалось мне сначала, и от этого она была мне только ближе, со своей неустроенной жизнью и душой, ищущей тепла. И еще я думал о том, что мы, кажется, начали понимать друг друга. И о том, что все у нас еще будет, будет. Я смаковал эти. минуты, последние минуты в преддверии счастья. Я сам не верил, что мне наконец-то повезло.

Это были последние часы. Но никто не знал об этом.

8

Между тем бесконечный день медленно катился к своей развязке. Летом Парк работает до полуночи, и я надеялся, что в прохладе вечера наконец-то обрету спокойствие, народ разойдется и я мирно поужинаю с моей девушкой в ресторане с хорошей кухней, и поброжу с ней по аллеям Джунглей, и мы спрячемся где-нибудь в тропических зарослях, и будем просто лежать на земле, и смотреть на звезды сквозь покачивающиеся острые листья бамбука.

Выпил я в течение дня изрядно. Мне нужно было немного успокоить свою нервную систему - очень уж много свалилось на бедного меня в течение одного дня. Однако не могу сказать, что я был пьян. Более того, я был совершенно явно, неприлично трезв. Ничто меня сегодня не забирало - даже виски.

Мы много говорили с Лурдес. Темы любви мы больше не касались, это слишком будоражило нас обоих. Мы наложили негласное табу на эту тему - до поры до времени. Нам нужно было познать друг друга. И этот момент, el tiempo de felicidad y dolor [Время счастья и боли (исп.).], был у нас впереди.

Я рассказывал ей что-то о своей жизни, она мне - о своей. Мы приземлились в заведении, которое называлось «Ла Косина дель Map», сидели за столиком на открытой веранде на берегу озера, в Древнем Риме. Я уже заказал какую-то рыбу, обсудив предварительно ее достоинства с официантом. Я даже спросил у официанта, свежая ли рыба, и он крутил головой, стараясь понять мою шутку, и вежливо уточнял, что именно я имею в виду, ведь если рыба несвежая, сеньор, то ее нельзя есть. И мы подняли свои бокалы с вином, и громко чокнулись, и я поздравил Лурдес с возвращением, когда вдруг я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я повернулся вправо и увидел Цзян.

Я совсем забыл про нее.

Она стояла, прислонившись к колонне. Руки ее нервно теребили большой цветок розы, обрывали багровые лепестки и роняли их на пол - как большие кровавые капли. Слезы текли по лицу Цзян, и губы ее кривились, как у плачущего ребенка.

Взгляд у нее был такой… Мне стало страшно. Я уже видел такой взгляд - в тот день, когда она отдубасила Элизу.

Цзян не должна была затеять драку прямо здесь, в ресторане, где было полно людей. Она могла вылететь из-за этого с работы. И все-таки она могла устроить это. Она была умная девочка, но когда речь шла обо мне, глупела катастрофически. Наверное, я действовал на нее так же плохо, как Лурдес на меня.

– Лурдес, - произнес я негромко. - Я должен предупредить тебя… Тут, в парке, есть одна девочка. Ее зовут Ань Цзян, Сейчас она стоит в десяти шагах от нас и плачет.

– Она китаянка?

– Да. Она еще совсем девчонка. Но она очень сильная, мастер кунг-фу. Она может быть опасной.

– Для кого - опасной?

– Для тебя. Но прежде всего для самой себя. Я боюсь, что она наделает глупостей и ее выгонят с этой работы. Мне бы очень не хотелось, чтобы с ней что-нибудь случилось.

– Ты любишь ее?

– Да, очень люблю ее. Но речь не идет о постели. Это мой лучший друг здесь. Она как сестра мне. Как маленькая любимая сестренка.

– Понимаю… - Поза Лурдес была несколько напряженной - ей хотелось повернуть голову и посмотреть на Цзян, но она не могла себе этого позволить. - Проблема в том, что она любит тебя совсем не как брата. Она мучается. Она хочет тебя. Она теряет контроль, когда видит тебя с другой.

– Да, именно так. И вот еще что: она выросла в спортивном интернате, в социалистическом Китае. Ее всю жизнь учили кулаками прокладывать себе дорогу. Ее учили активно бороться за свое счастье. Она еще не привыкла к западному образу жизни. И пускает кулаки свои в ход без особых раздумий - к сожалению. Она не задумывается о последствиях.

– Это был интернат только для девочек?

– Да. Они там все были… немножко лесбиянками. И теперь ей очень нужно общество мальчишек - может быть, ее ровесников. А ее заклинило на мне.

– Ты спал с ней?

– Нет. Она еще девочка.

– Это жестоко с твоей стороны, - сказала Лурдес. - Ты должен был полюбить ее. Заниматься с ней любовью и жить с ней. Подарить ей радость. Почему ты не сделал этого?

– Из-за тебя. Я ждал тебя. Мне не хотелось обманывать ее.

– Как ее зовут? Цзян? - Лурдес затушила сигарету в пепельнице и решительно поднялась с места. - Я поговорю с ней.

– Лурдес! Нет!

Я еще мучительно просчитывал в голове варианты разговора с Анюткой, думал, как объяснить ей, что бывает такое в жизни - неразделенная любовь, и что мы будем друзьями всегда, и что Лурдес такая замечательная, и что Анютке нужно найти себе хорошего парня, только не этого козла из китайского ресторана, что она такая красивая и хорошая и мы с Лурдес никогда не оставим ее… А Лурдес уже подошла к Цзян, и что-то сразу сказала ей, и что-то протянула ей на ладони. Я не видел, что.

Анютка хотела отвернуться - я видел это. Она не хотела ударить Лурдес - Лурдес была слишком красива, чтобы у неизвращенного человека возникло желание ее ударить. Анютка просто хотела отвернуться и заплакать навзрыд. Но она не сделала этого. Она схватила то, что дала ей Лурдес, и впилась в это глазами. Она рассматривала это, а Лурдес что-то тихо говорила ей на ухо.

А потом Анютка спросила что-то. И Лурдес ответила. Анютка улыбнулась. На меня она не смотрела. Лурдес достала из кармана платочек и начала вытирать слезы с лица Цзян. Цзян стояла терпеливо, лишь иногда плечи ее вздрагивали - как у ребенка, который уже перестал плакать, но все еще всхлипывает.

Музыканты негромко играли медленную мелодию. Цзян взяла за руку Лурдес и повела ее в центр зала. Она положила ей руки на плечи, нежно прикоснулась губами к губам Лурдес и закрыла глаза.

Они танцевали, и я не мог оторвать от них взгляд. Все в зале бросили жевать и смотрели на них. Они медленно кружились, они были заняты только друг другом.

Они трогали друг друга и что-то шептали друг другу. На меня они не смотрели.

Ревность уколола меня в сердце. Сладкая боль. Я любовался ими -двумя изумительно красивыми созданиями. Лурдес была чуть выше Цзян. Она тоже была маленькой и хрупкой - моя Лурдес. Она была гибкой и сильной, как и моя Цзян. Они были похожи на сестер - красивая китаянка и красивая испанка. А еще они были похожи на любовников.

Музыка закончилась. Все захлопали. Скрипач церемонно поклонился, шаркнув смычком по полу. Лурдес шла ко мне и вела за собой Цзян. Пальцы их переплелись. Только Цзян по-прежнему не смотрела на меня. Взгляд ее плыл, губы подрагивали. Она крепко сжимала в кулачке то, что дала ей Лурдес.

Они сели. Я взял бокалы и наполнил их рубиновым вином.

– Выпей, Цзян, - сказал я. - Пожалуйста.

Она не ответила мне.

– Что ты ей дала? - спросил я Лурдес.

– Посмотри. Посмотри сам.

Я взял руку Анютки и разжал ее кулачок. Она не хотела отдавать мне это, она бросила на меня испуганный взгляд, словно боялась, что я отниму это навсегда.

На ладони ее лежал маленький блестящий цилиндр. Я взял его и поднес к глазам.

Это была игрушка, но ее можно было назвать и украшением. Кулон. В вытянутом цилиндре из хрусталя находился золотой китайский дракон - длинный, тонкий, чешуйчатый, с четырьмя когтистыми лапками. Гребень шел вдоль всего его извилистого тела.

Я перевернул кулон, и золотистый мелкий дождь медленно поплыл вниз в прозрачной жидкости, переливаясь мельчайшими драгоценными крупинками.

Сердце у меня защемило. Я никогда не видел таких красивых игрушек.

– Что это?

– Это подарила мне мама, - в больших темных глазах Лурдес жила печаль. - Моя мама умерла, когда мне было одиннадцать лет. Она подарила мне это, когда уходила…

– А теперь ты подарила это ей?

– Да.

– Мигель… - Цзян неуверенно водила пальцем по столу. - Надо что-то говорить, да?

– Ты хочешь что-то сказать, Цзян, солнышко?

– Я не знаю… Мне кажется, я забыла испанский. Я могу говорить это по-китайски.

– Хорошо.

Цзян произнесла какую-то фразу на своем языке. Она звучала, как печальный звон колокольчиков на ветру.

– Что это значит?

– Она хорошая. Она очень хорошая, твоя девушка. Я влюбилась бы в нее, если бы не любила тебя, Мигель. Это плохо?

– Я не знаю. -Я качнул головой. - Не знаю, что для тебя плохо и что хорошо, Цзян. Я люблю тебя, ты знаешь это. Но я люблю тебя совсем по-другому, чем Лурдес.

– Ты не хочешь со мной спать. Я знаю. - Цзян взяла за руку мою девушку. - Лурдес, а ты хочешь спать со мной?

– Да. Я хочу тебя, Цзян. Но это не было бы правильным. Спать с женщиной - это не даст тебе настоящего счастья, Цзян. Я уже делала так. Это не любовь. Это бегство от любви.

– Я рада, Мигель, что ты нашел свою девушку, -

сказала Цзян. - Лурдес, он очень любит тебя. Он сходил с ума по тебе. Он провел ночь с половиной девчонок нашего городка. Он - caballo [Жеребец (исп.).], этот Мигель. Но он все время думал о тебе. Полынь выросла в его сердце.

– Полынь… - Лурдес провела рукой по груди. - В моем сердце, кажется, тоже что-то выросло. Только не строй иллюзий, девочка. Я ведь шлюха. Ты это знаешь?

– Нет, - сказала Цзян твердо. - Ты не имеешь права говорить так про себя. Ты просто искала - так бывает. Ты искала свой путь. Очень трудно найти свой путь. Мне казалось, что я нашла его. А теперь… Теперь я не знаю, что мне делать. Мне будет плохо без вас. Мне было бы плохо без тебя, Мигель. А теперь будет плохо еще и без тебя, Лурдес. Es la perdida doble. La dolor doble.[ Двойная потеря. Двойная боль (исп.).]

– Ты будешь с нами. - Лурдес посмотрела на меня. - Ты ведь не против, Мигель? Мы снимем большую квартиру, и у тебя будет своя комната, Цзян. Мы сделаем это - почему бы и нет?

Я хотел сказать, что она с ума сошла. И что бедная Анютка тоже сойдет с ума, если будет жить с нами и видеть, как мы голые ходим по квартире, и целуемся, и нежно смотрим друг на друга, и занимаемся любовью в каждом углу. Она будет хотеть нас обоих. И кончится это плохо.

Это было по меньшей мере неправильным. И Лурдес, умная, опытная (может быть, более опытная, чем мне того бы хотелось), не могла предложить это просто так. Либо она имела какие-то виды на Цзян, либо просто ее устраивало делить постель с другой девушкой. Лурдес была бисексуалом, и, наверное, ей мало было только мужской любви. Она хотела довершить наш треугольник. Если бы Цзян жила с нами в одной квартире, она оказалась бы в нашей постели - в первый же вечер. Это не вызывало у меня никакого сомнения.

Но Лурдес плохо знала Анютку. Она не видела, как Анютка избила Лизу, а я видел. Я подозревал, чем может кончиться наша любовь втроем, когда первые эмоции улягутся, и радость станет привычной, и придется расставлять все по своим местам. В Испании двоеженство запрещено. И я вовсе не хотел, чтобы в мою счастливую жизнь с Лурдес ворвался такой диссонанс.

Я ничего не успел сказать. Потому что Анютка вспыхнула, как розовый фонарик, и схватила меня за руку.

– Ой, - прощебетала она. - Это может быть? Правда? Мигель, скажи, что это так! Я не буду вам мешать! Я буду хорошо себя вести! Я буду платить за свою комнату. Нет, я буду платить за половину квартиры! Я буду готовить вам. И стирать. И приносить вам кофе в постель. (И оставаться в этой постели.)

Я медленно тонул в трясине любви, меня засосало уже по самые уши. Я просто не знал, что мне делать. Мне хотелось заняться любовью с обеими этими изумительными девчонками, и немедленно. Я возбудился уже настолько, что раздумывал, как буду вставать из-за стола. Штаны мои приобрели треугольные очертания в области ширинки. Лурдес и Цзян сводили меня с ума.

Но я пытался думать и о будущем. Потому что обе они недвусмысленно заявили мне, что секс ради секса их не устраивает. Обеим была нужна настоящая любовь и серьезные отношения. Я же был один. Один Мигель на двоих, и разорваться пополам я никак не мог. Да и не желал я рваться пополам.

И я сделал так, как поступает любой разумный человек в такой ситуации. Я не стал решать ничего, не стал думать ни о чем. Запретил себе думать. Оставил рее на потом.

– Amigo, счет, пожалуйста, - щелкнул я пальцами официанту. - Милые мои девушки, - обратился я вежливо к дамам. - Прошу прощения, но в настоящий момент я не в состоянии принимать какие-либо решения, поскольку изрядно пьян. Мне необходима прогулка на свежем воздухе. Как вы относитесь к этой потрясающей, гениальной идее?

– Потрясающе, - сказала Цзян.

– Гениально, - произнесла Лурдес.

И мы отправились гулять на свежий воздух. Втроем.

9

Лурдес было скучно гулять просто так. Наверное, она была права - глупо просто так бродить по дорожкам, если находишься в таком крутом месте, как Парк Чудес. Здесь надо отдыхать активно.

– Я хочу на чем-нибудь покататься, пока не поздно, - заявила она. - А то совсем стемнеет.

– Ой, как хорошо! - Анютка захлопала в ладоши. - Я знаю, на чем надо кататься! Это на Большом Змее. Он у нас на Востоке. Это мой любимый аттракцион!

– Только не на Змее!!! - выкрикнули мы с Лурдес одновременно и бросили на Анютку такой взгляд, что она съежилась. Она понятия не имела о том, что случилось сегодня днем, но сообразила, что ляпнула что-то не то.

– Ну ладно, - пробормотала она. - Лурдес, тебе не нравится Змей?

– Меня тошнит от него, - заявила Лурдес. - А Мигель вообще теряет от него голову.

– Водные аттракционы уже закрыты. Поздно. Может быть, поехать на Эль Дьябло? На Эль Дьябло вечером хорошо. Там красиво вечером.

– Точно! - Лурдес подняла вверх палец. - Кое-кто обещал прокатить меня на El Diablo. И этот кое-кто забыл о своем обещании.

– Ладно, уговорили, - произнес я. - Пойдемте, девушки, прокатимся с ветерком.

Эль Дьябло - тоже горки. Несмотря на столь устрашающее название, это очень милое место. Дьябло успокаивает нервы, а не будоражит, как Змей и Стампида. Здесь все сделано красиво. Здесь можно было бы снимать фильм о Мексике конца прошлого века: заброшенная старая шахта, туннели, где из обломков труб вылетают облачка дыма, серые каменные стены и причудливые конструкции - то опускающие рельсы под землю, то поднимающие их на высоту, откуда открывается загадочный, немного мистический вид. Милый паровозик везет открытые вагонетки по шахте старого Эль Дьябло, и пыхтит, и колеса стучат на стыках рельсов. А вечером вдоль пути загораются газовые фонари на тонких столбиках, и хочется ехать по этому пути бесконечно, и вдыхать теплый воздух, смешанный с паровозным дымом, и чувствовать себя счастливым, как в детстве.

Эль Дьябло, конечно, имеет резкие спуски и виражи, где вы падаете набок. Но там нет мертвых петель, как на Большом Змее, и никто не перевернет вас вниз головой. И там есть нормальные надежные рельсы.

Я был совершенно спокоен, когда садился в низкую открытую тележку. Сиденья здесь располагались попарно. Лурдес и Цзян сели сзади от меня. Вместе. Это, в общем-то, было разумно с их стороны - не нужно было делить меня. Я сел прямо перед ними, на самое переднее место. Почему-то никто не сел со мной, хотя все остальные места в шести коротких сцепленных вагонетках были заняты. Паровозик сказал «чух-чух», свистнул и медленно пополз вверх.

Я оглянулся назад. Цзян обняла Лурдес за пояс и положила голову ей на плечо. Ветерок развевал их волосы. Они определенно решили меня соблазнить, эти противные девчонки. Прямо здесь.

Я повернулся и гордо уставился вперед. Я путешествовал, ловил свой маленький кайф. И никто не мог помешать мне в этом.

Я закрыл глаза. Я сидел в маленькой вагонетке и держался руками за железный поручень, и колеса мерно постукивали подо мной: «тук-тук, тук-тук». Теплый воздух ласкал мое лицо, и я улыбался. Куда я ехал? Я не знал этого. Только я видел сквозь свои закрытые веки, как пробегают мимо меня дома со спальными колпаками черепичных крыш, и согнутые старостью фонари, смотрящие желтыми глазами на гуляющих под ними гномов, и далекие страны - конечно же, с густой порослью джунглей и с обезьянами, раскачивающимися на ветках. Слоны осторожно высовывали длинные свои хоботы из-за деревьев и махали мне носами, как огромные фарфоровые чайники. Плюшевые медведи сидели на полках - всех размеров и расцветок - и держали в лапах ценники. «Купи меня» - было написано на огромном плакате. Маленькие заводные вертолетики сновали в воздухе, как феи, они врезались в радужные бока мыльных пузырей, и те лопались, оставляя взвесь мельчайших капель, падающих вниз.

Наверное, я спал и снова был в стране снов своего детства. Я улыбался, и невидимая в темноте мама гладила меня по голове. А отец кашлял где-то за стеной.

Полынь росла в моем сердце, ветвилась, как плющ, цеплялась усиками за горячие стенки моего сердца и за шершавые стенки души и поднималась все выше и выше, на ней зрели гроздья винограда, горького и сладкого, ядовитого и оживляющего, как сама любовь.

Мы ехали по месту плоскому, как тарелка, и я почему-то знал, что место это называется саванна. Рельсы заросли высокой травой, маленькие изумрудные птички сидели на стеблях тростника и удивленно провожали нас блестящими глазками. Деревья, что росли на горизонте, имели высокие голые стволы и пожелтевшие от жары кроны - сплющенные и широкие, как кепка грузина. Животные медленно передвигались по степи, и ели траву, и ели друг друга - зебры, антилопы, носороги, орангутанги, лошади Пржевальского, саблезубые тигры, велоцерапторы и птеродактили, пингвины и па-хицелозавры.

Что- то вдруг резко переменилось в мире, окружающем меня. Облака охнули, дернулись, словно их ударило током, и безвольно поползли вниз мертвым клейстером по белой стене небосвода. Деревья согнулись под напором неслышимого ветра, замахали руками, побежали, перебирая короткими ножками корней, стараясь прижаться друг к другу, сбиться в стадо, чтобы спастись от врага, и вдруг вспыхнули все разом, как факелы. Животные тоже менялись. Некоторые из них начали чудовищно распухать, заглатывая всех, кто попадал в их поле зрения, Я видел, как свинья-бородавочник ростом с пятиэтажный дом перемалывает зубами сразу двух жирафов, и пятнистые шеи жирафов свисали у свиньи из пасти, мертво мотали рогатыми головами. Пингвины расправили свои широкие крылья, выстроились клином в небе и, курлыкая, отправились домой -в Антарктиду, или на Марс, или в закусочную Макдональдс. Они пытались спастись бегством, но тот, кто шел сюда, вырос огненной башней на горизонте, заграбастал всю стаю огромной когтистой лапой и, не глядя, сунул в рот. Он шел, и от каждого шага его растресканная кожа земли болезненно вздрагивала, морщилась складками, не желая принимать на себя ЭТО. Земля содрогалась в конвульсиях, и гигантские скалы рушились с вершин далеких гор, утонувших в тумане.

Я узнал его. Я еще не мог различить его лицо - только черный силуэт на фоне посеревшего от боли неба. Только рубиновый огонь глаз, сгорающих в нечеловеческой страсти. И большие козлиные рога, растущие вверх, царапающие небо. Рога его оставляли на тучах рваные раны, из которых кровью стекали капли дождя.

– Зачем ты пришел? - тихо спросил я. - Я не звал тебя, Эль Дьябло.

– Ты сам пришел ко мне. - Голос его, против моего ожидания, не оказался грохочущим - он звучал, как шум полночной вьюги, прорывающийся сквозь шели в покрытых инеем окнах, он превращал кровь в лед. - Ты сам сел в мой поезд, тореро. Сел сам и посадил двух своих шлюх. Разве ты не читал мое имя на вывеске? «El Diablo» - написано там. Ты сам пришел ко мне, и значит, я нужен тебе. Нужен так же, как нужен всем вам, людям, любимым детям моим. Дай мне руку, я отведу тебя в страну твоего детства. Ты ведь хочешь попасть туда?

– Мы не твои дети, - сказал я. - И вообще, это звучит банально. При чем тут мое детство? Это дешевый трюк, Дьябло. В детстве моем не было места никаким дьяволам. Если бы ты хотел соблазнить меня сказкой моего детства, ты мог бы притвориться Карлсоном, Чебурашкой или, на худой конец, добрым волшебником. Хотя… В детстве я не доверял волшебникам. Даже добрым.

– Я соблазню всех, - голос его шелестел, как газета, гонимая ветром по асфальту. - Соблазню всех, кто того хочет, а таких большинство. Я найду, как их соблазнить. Я умею это. Я умел это за многие тысячелетия до того, как появились первые люди. Подманю их к себе, усыплю их. А потом сожру их.

– А что будет с теми, что не захочет соблазниться?

– Они умрут тоже, но смерть их будет намного страшнее. Легче умереть в сладком сне, с закрытыми глазами. Гораздо хуже умереть, видя смерть свою в лицо. Видя, как тело твое разрывается крючьями и обнаженное сердце твое вздрагивает в последней невыносимой боли…

Путь наш изменил направление. Рельсы вдруг начали подниматься в воздух безо всякой опоры, и паровозик усердно карабкался по ним вверх. Пыхтение его все меньше напоминало обычное, паровозье, машинное «чух-чух-чух». Это было уже живое сопение, и ворчание, и даже тоскливое завывание голодного животного. Я увидел, как на спине паровоза под гладкой темной кожей перекатываются бугристые мышцы. Лопатки его работали, не зная устали. Он уже не мог больше притворяться машиной - черный паровоз Дьявола. Костлявый таз его вихлялся из стороны в сторону. Длинный толстый хвост, которым он зацепился за мою вагонетку, был покрыт толстыми пластинками чешуи, а между ними росли длинные грязные волосы. Уже не дым, а пар вырывался из его ноздрей - смрадный пар дыхания старого хищного зверя.

Рельсы обвивались вокруг Дьявола, как толстые змеи. Мы ехали вокруг горы, которой был Эль Дьябло, и я мог рассмотреть красную растрескавшуюся кору его кожи, спутанные многометровые лохмы его волос, в которых копошились белесые вши величиной с крокодила. Я задыхался от вони его тела, которая напоминала человеческую, и козлиную, и, конечно, знакомую мне вонь разложившихся трупов. Это был полукозел-получеловек ростом с Останкинскую башню. Он почти не шевелился, чтобы не сбросить ненарочным движением с себя наш локомотив, чтобы дать нам всем насладиться его силой, его мощью, его выдающимся безобразием и дикой красотой.

Рот его был открыт. Задрав голову, я мог увидеть далеко вверху его пасть, окруженную частоколом желтых острых клыков, огромных, как ледяные скалы. И рельсы наши заканчивали свой путь там - в глотке Дьявола.

Я бросил взгляд вниз. Состав наш, ведомый животным-паровозом, был бесконечен. Я не видел конца этого поезда - вагонетки вытянулись за горизонт, как бесчисленные членики гигантского черного солитера. Я видел только, что люди в вагонетках сидят, и улыбаются счастливо, как в детстве, и размахивают воздушными шариками, на которых написано: «Мы едем домой».

Единственные две пары глаз, которые были осмысленными, находились в вагонетке, следующей за мной. Две пары темных блестящих глаз, вытаращенных от ужаса.

Лурдес и Цзян. Это были они.

– Лурдес, это ужасный сон, - печально сказал я. - Я все-таки схожу с ума. Днем я увидел крушение Большого Змея. Теперь я вижу, как Эль Дьябло собирается проглотить нас. Я завидую вам, потому что вы этого не видите. Я хочу поскорее очнуться. И клянусь, что я никому не расскажу того, что мне привиделось, потому что точно сразу попаду в психушку.

– Он летит!… - Цзян зажала рот рукой, чтобы не закричать от ужаса. - Ты что, не видишь, он летит!

Она смотрела на что-то впереди меня.

Я стремительно повернулся обратно, лицом к паровозу. И подавился собственным воплем. Потому что то, что я увидел, поразило меня больше, чем Эль Дьябло.

Дьявола- горы больше не было. Не было саванны. День снова стал ночью. И паровоз снова стал обычным паровозом, сделанным из железа. Я снова вернулся в свою реальность. В нашу реальность.

Но между паровозом и моей тележкой находился человек. Он висел в воздухе, расставив руки. Он был похож на парящего в темноте распятого Христа. Он слабо светился во мраке ночи белым своим балахоном. И он двигался вместе с нашим поездом, оставаясь в то же время неподвижным в двух метрах от меня.

Это был Франсиско Веларде. Я узнал его.

– Дьявол просыпается, - сказал он.

– Веларде! - заорал я. - Это вы?! Что происходит, черт возьми?! Вы ничего мне так и не объяснили тогда.

– Не чертыхайтесь. - Веларде едва заметно улыбнулся. - Не пристало упоминать имя Врага человеческого истинному consagrado. Вам требуется терпение, друг мой. Терпение и мудрость. Сила и страсть. И любовь.

– Что мне делать?

– Путь ваш лежит к смерти. - Голос Веларде затухал, словно столетия, через которые ему приходилось прорываться, разметывали его шквальными ветрами времени. - Вам нужно сойти с этого пути. Ибо вы нужны - все трое. Вы нужны, чтобы найти еще двоих… И тогда…

Голос его погас, как огонек обессиленной свечи. Прозрачная фигура еще мгновение колебалась на ветру, а затем разлетелась на призрачные обрывки и медленно истаяла в темноте.

Я закрыл глаза, уперся локтями в колени и обхватил руками голову. Сил у меня больше не было - безумный день полностью истощил меня. Мне хотелось спать.

Голубой воздушный шарик заплясал перед моими глазами. «Домой, - было написано на нем веселыми буквами. - Пора домой».

Крепкие ладони опустились сзади на мои плечи. Они встряхнули меня так, что зубы мои клацнули и больно прикусили язык. Кто-то схватил меня сзади за волосы и развернул лицом к себе.

Это была Лурдес.

– Не вздумай спать, тореро! - прошипела она. Ноздри ее раздувались от ярости, а глаза светились огоньками в отраженном свете фонарей. - Ты слышал, что сказал этот, который здесь летал? Нам надо слезать с этого поезда. Иначе всем нам крышка!

– Это глюки, - сказал я. - Все это галлюцинации. И лужи крови на Большом Змее, и рога Дьявола, и Франсиско Веларде, висящий в воздухе на манер простыни.

– Сам ты - глюк! - Лурдес еще раз дернула меня за волосы так, что я зашипел от боли. - Не знаю, как насчет остального, но этот чудик болтался перед тобой совершенно реально. И то, что он говорил, мне не понравилось! А ты все пытаешься дрыхнуть!

– Цзян, ты что-нибудь видела? - Я вырвал свою голову из пальцев Лурдес, сведенных судорогой. Я не собирался стать лысым, пусть даже в такой экстраординарной ситуации. - Ну, чего ты молчишь?

– Он летал… - Цзян медленно вытянула руку вперед и вверх. - Он летал и говорил. И нам надо уходить отсюда. Скорее.

Я перевел дыхание. Если Веларде и был массовой галлюцинацией, то только для нас троих. Остальные люди - все те, кто сидел в поезде сзади нас, - вряд ли видели его. Потому что они улыбались. Они размахивали руками, и о чем-то говорили друг с другом, и смеялись. Только все они спали - и дети, и взрослые, и старики. Глаза их были открыты, но осмысленности в этих глазах было не больше, чем у лунатика, бредущего по карнизу. Они спали и ехали на поезде Дьявола к своему счастью.

Мы давно уже должны были прибыть обратно на пункт отправления и остановиться. Но мы даже отдаленно не приближались к этому пункту, Я видел павильончик, стилизованный под железнодорожную станцию. Я видел его то справа, то слева, то даже мы проносились над ним. Но мы не подъезжали к нему и не замедляли своего хода. Мы мчались со всей скоростью.

Аттракцион El Diablo рос. Он выращивал новые петли, закручивал новые виражи, горбился в небо новыми горками и вгрызался в землю новыми шахтами и туннелями. Новые километры рельсов блестели в свете газовых фонарей и тащили на себе черный локомотив. Аттракцион занимал уже площадь в три раза большую, чем час назад. И он вовсе не собирался останавливать свой рост.

И поезд, в самой голове которого мы ехали, имел уже не десяток, а сотни вагонов. Я не мог увидеть хвост этого поезда - он терялся где-то в путанице виражей и поворотов. Но я догадывался, что поезд становится все длиннее и длиннее. Потому что он должен был вместить много людей. Всех людей, которые пришли в этот день в Парк Чудес.

– Веларде сказал, что Дьявол просыпается, - произнес я. - Интересно, что будет, когда он окончательно проснется?

– Мне это совсем неинтересно, - заявила Лурдес. - Думаю, что ничего хорошего в этом не будет. Кстати, кто такой этот Веларде? Похоже, что вы с ним знакомы.

– Я думаю, что он тоже стал consagrado, как и я. Я говорил тогда де Балмаседе, что Веларде подходит на эту роль…

– Ты можешь говорить понятнее?! - заорала Лурдес. - Мы попали живьем в какой-то фильм ужасов, один только ты понимаешь, что происходит, и вместо того, чтобы объяснить все путно, несешь всякую чушь…

– Он оттуда, - прошептала Цзян. - Этот человек оттуда, из прошлого, в котором ты побывал. Он летал и говорил странные вещи. А значит, все то, что ты говорил, правда. Ты был там, Мигель.

– Я был там. - Шея моя уже затекла оттого, что я вынужден был сидеть, повернувшись назад, но я не мог развернуться обратно и снова остаться один, не видеть глаза любимых моих девчонок. - Я был в Испании шестнадцатого века. Это произошло не по моей воле, меня перенес туда человек по имени Рибас Алонсо де Балмаседа. Его называют магом, колдуном, но он говорит про себя другое. Он говорит, что он - consagrado - Посвященный, убийца демонов. И еще он сказал, что мне тоже предстоит стать consagrado. Что таково мое предназначение, такова моя судьба. И мне не уйти от этого.

– Что ты делал там, в старой Испании?

– Я убивал - к сожалению, не демонов, а людей. Я вынужден был так делать, чтобы спасти иллюмината, этого самого Франсиско Веларде, которого вы сейчас видели. Я убивал, но иначе убили бы меня самого…

Некоторое время мы молчали. Вагонетки наши то пролетали над самой землей, то взмывали к облакам. Мы ехали по пути, который казался бесконечным. Но он не был бесконечным. Веларде сказал нам, куда он ведет.

К смерти.

В вагонетках El Diablo рамы не такие большие, как на Змее. Они не прижимают вас сверху так, что пошевелиться нельзя. Но здесь тоже есть рамы - прочные никелированные дуги из стальных дюймовых труб. Они страхуют вас, прижимают ваши бедра к сиденью, чтобы вы не смогли спьяну или сдуру встать на полном ходу и вывалиться из вагонетки. Покинуть поезд.

Я попробовал приподнять дугу, и сразу сработало невидимое стопорное устройство. Наверное, можно было сломать защелку, если встать сверху рамы, и упереться ногами, и выгнуть спину, как при становой тяге штанги, и дергать раму со всей силы. Но так, из сидячего положения, снизу вверх, согнутыми руками, не получалось ничего.

Все было продумано с умом.

Стыки рельсов стучали под колесами. Они не говорили уже больше «тук-тук-тук». Они говорили «труп-труп-труп». Они смеялись над нашим бессилием. Поезд набирал ход.

– Я знаю, что можно сделать, - сказала вдруг Цзян. - Надо двигать ноги вбок, пока они не выпрямятся. И выйти из-под дуги. Мне кажется, тут достаточно свободного места.

Я заерзал, попробовал выскользнуть из-под дуги. Не получилось. Мой коленный сустав, по-мужски широкий, намертво заклинивался между рамой и сиденьем.

– Не выйдет ни черта! - Я сидел потный и злой. - Если бы я был ребенком лет десяти, я бы, наверное, сделал это. Но с моим ростом… Я и так еле умещаюсь в этой детской колясочке, коленки у меня упираются. Я влип.

Я снова повернул голову к моим девчонкам и обомлел. Лурдес изо всех сил тужилась, поднимая вверх дугу, общую на два сиденья. А Цзян, милая моя Анютка, медленно просовывала коленку под трубу. Лицо ее побелело от боли, нога выгнулась в немыслимой позиции. И все же она продвигалась миллиметр за миллиметром. Я перегнулся назад, насколько это позволяла мне моя собственная рама, и вцепился сверху в дугу, удерживающую Цзян.

– Давай… - Я едва дышал, настолько мне пришлось перекрутить бедное свое туловище назад. - Давай… На счет три…

Я рванул. Цзян со стоном выдернула ногу.

– Bay! - заорал я. - Еще немножко!

Она освободила и вторую ногу. Она была молодцом.

Теперь была очередь Лурдес. Цзян, следует признать, выскочила сравнительно легко. Физически она намного превосходила Лурдес и к тому же была в обтягивающих джинсах. Лурдес была в коротком хлопчатобумажном платьице. Ножки ее не были прикрыты ничем, и гладкий никель рамы сразу прилип к ее коже. Лурдес вскрикнула и вернула ногу на место, под раму.

– Я не могу, - сказала она. - Не знаю, что мне делать.

– Цзян, снимай джинсы, - сказал я.

– Но… - Анютка покраснела. - Как же я буду?… Там же ничего нет, под джинсами.

– Трусы есть? -Да…

– А хоть бы и не было. Снимай джинсы. Быстрее.

– Тут столько много людей…

– Это не люди, - сказал я. - Это манекены, куклы, храпящие сладким сном. И если ты хочешь, чтобы они когда-нибудь снова превратились в людей, снимай свои чертовы джинсы. Умоляю тебя!

Поезд между тем все так же несся по своим виражам и петлям - то падал с горы, то заваливался набок. Слава богу, нас хоть не переворачивало вниз головой, как на Большом Змее. И все же Анютке приходилось прилагать все силы, чтобы не вылететь из вагонетки. Обратно на сиденье сесть она не могла, потому что отдавила бы рамой ноги Лурдес. Она стояла на одной ноге, дер. жалась одной рукой за раму, а другой рукой стягивала с себя непослушные, норовящие прилипнуть к ногам джинсы. Это едва не кончилось плохо - вагонетка резко переменила направление, Анютку кинуло вбок. Она вылетела бы, наверное, если бы я не поймал ее зато единственное, за что я мог схватить ее одной рукой - за трусики. Я едва не сдернул их до колен, но Анютка пискнула, согнулась крючком и свалилась на дно вагонетки. Не знаю, как она умудрилась там уместиться - места на дне было совсем немного.

– Ты что! - возмутилась она оттуда. - Совсем стал сумасшедшим?

Так- то вот. То пытается затащить меня в кровать, то возмущается из-за каких-то пустяков. Трусики я с нее, видите ли, стащил.

– Джинсы сняла?! -Да!

– Лурдес, надевай джинсы.

Невероятно, но эта уловка помогла. Лурдес стонала от боли, когда протаскивала свои коленки под рамой. И все же протащила их.

А еще через минуту обе они были в моей вагонетке. Втиснулись обе на свободное пространство. Это был достаточно сложный акробатический трюк. Цзян проделала его без особого труда. Лурдес было страшно - она едва сдерживалась, чтобы не закричать. Вагонетки грохотали, их мотало в стороны. Лурдес переползала из одной тележки в другую, цепляясь так, что пальцы ее сводило судорогой. Цзян держалась одной рукой за поручень, а другой тянула Лурдес, едва не вися в воздухе. И все-таки они сделали это.

– Девчонки, как вы думаете, - спросил я неуверенно, - меня удастся вытащить из этой мышеловки?

– Удастся, - Лурдес тяжело дышала. - Я этот чертов поезд зубами разгрызу, только бы тебя вытащить. Помнишь, как ты меня вытащил из той передряги? Там потяжелее было. А здесь - что? Так, ерунда.

Она никак не могла перевести дыхание. И бодрый ее тон означал только одно - она сама отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то сказал ей: «Не бойся».

– Не бойся, Лурдес, - я взял ее за руку. - Тебе повезло, ты оказалась в компании двух физически развитых людей. Мы тренировались с Цзян несколько месяцев, каждый день. Иногда я спрашивал себя - какого черта я делаю это? Теперь я понял, какого…

– Ты так не вылезешь, - Цзян рассматривала мои ноги и хмурилась. - Так ты не сможешь вынуть ноги никогда. И раму мы не можем ломать. Она очень прочная. У нас будет мало сил.

– Надо сделать что-то с сиденьем, - сказала вдруг Лурдес. - Чего мы привязались к этой раме? Она так и останется на месте - ни вверх, ни вниз. Надо вырубить ямки в сиденье. Для ног. И вылезешь без проблем.

– Чем ты будешь их рубить? Ногтями своих рук? - язвительно поинтересовалась Цзян. Кажется, в ней неожиданно проснулось чувство юмора. - Если ты имеешь за пазухой топор, то доставай его…

– Есть! - Я хлопнул ладонью по лбу. - У меня есть Кое-что…

Я расстегнул рубашку. На груди у меня висел нож.

– Ого! - Лурдес присвистнула. - Крутой кинжальчик! Это тот самый? Им ты пытался убить инвалида в коляске?

– Он самый.

– Это нож, с которым ты появился в кухне, - утвердительно произнесла Цзян. - Он из прошлого, да?

– Да.

Я уже вытащил нож и резал искусственную кожу сиденья. Сиденье снаружи было обтянуто дерматином, выглядело довольно архаично. Но внутри оно оказалось самым что ни на есть современным. Под дерматином оказался тонкий слой поролона. А под поролоном - пластина из пластика. Твердая пластмасса, резаться она не будет. А вот колоться - вполне возможно.

Я всадил свой нож в сиденье. Я колотил по ручке, пока ладонь моя не распухла, а лезвие не вошло в пластик достаточно глубоко. А потом нажал на нож, как на рычаг.

К счастью, нож выдержал. Он был сделан достаточно прочно. А вот пластик с хрустом сломался. Из сиденья вылетел большой кусок и тут же исчез в темноте за бортом.

– Ура!!! - завопили девчонки.

Я ломал и крушил проклятый пластик, пока не проделал две дыры в сиденье. А также шесть дыр в штанах и три кровоточащих дыры в собственных ногах. А потом вылез из-под рамы. Не буду рассказывать, как это происходило. Это было занятием непростым и довольно болезненным. Пару раз я даже задумывался, не проще ли мне отпилить ножом ноги.

И вот мы уже все втроем стояли в вагонетке, скрючившись в своеобразной позе, держались за поручни и смотрели, как земля проносится мимо - то далеко внизу, то всего лишь метрах в трех от нас. Что тоже, в общем-то, было вполне достаточно, чтобы сломать себе шею, спрыгнув с поезда.

Мы стремительно приближались к очередному тоннелю. Я никогда раньше не видел его. Это был новообразованный тоннель - как и все, что теперь встречалось на нашем пути. Аттракцион El Diablo продолжал расти, как причудливая раковая опухоль,

– Надо прыгнуть, - Анютка показывала рукой вверх. - Когда начнется этот тоннель, прыгнуть и хватать руками его край. Так мы будем висеть наверху, уже не в поезде.

– Поезд бесконечный, - сказал я. - Сколько мы так сможем провисеть? Свалимся обратно в поезд. Только ноги себе переломаем.

– Мы переберемся на край тоннеля. А потом слезем по его стенкам вниз.

То, что мы называли тоннелем, было длинным высоким коридором, сколоченным из толстых побуревших досок. Было весьма проблематично точно рассчитать, где прыгать, чтобы уцепиться за его край в самом начале. Нужно было иметь большую силу, чтобы допрыгнуть до его верхнего края. И чтобы, перебирая руками, добраться до стенки и слезть по этим довольно гладким стенам. Это было вполне возможно для нас с Цзян. Но для Лурдес - никоим образом.

Тоннель стремительно надвигался на нас квадратной черной дырой.

– Прыгай, Лурдес! - крикнул я, И сам уже согнул колени, приготовился к прыжку.

– Я не смогу!

– Прыгай!

Нужно было делать прыжок, и Цзян сделала его. Я успел увидеть, как она взлетела вверх, вцепилась в крайнюю доску и начала подтягивать ноги. Дальше она исчезла из поля зрения. Мы с грохотом неслись по тоннелю, в полной темноте.

Сам я стоял в вагонетке. Я увидел, что Лурдес не сможет прыгнуть. В общем-то, она была права. Она разбилась бы насмерть в этом грохочущем аду. И я остался с ней.

Лурдес прижалась ко мне. Я не видел ее лица. Но думаю, что оно было не очень веселым.

– Нужно слезать быстрее! - прокричал я ей в ухо. - Поезд разгоняется. Он больше не тормозит даже на подъемах. Дьявольская сила тащит его.

– Как? Как мы сможем это сделать?

– Найти местечко пониже и прыгать на землю. Другого выхода просто нет!

Мы вынырнули из тоннеля, и теперь перед нами был длинный прямой отрезок пути. Рельсы шли по деревянным подмосткам, метрах в двух-трех от земли. А внизу были кусты и трава. Идеальное место для бегства с поезда - лучше я пока не видел.

Я знал, что нельзя терять ни секунды. И еще знал, что если буду уговаривать Лурдес прыгать, мы потеряем время и упустим шанс - может быть, последний.

– Лурдес… - Я обнял ее сзади за поясницу. - Ты знаешь, как надо прыгать? Нужно приземлиться на ноги - как можно мягче.

– Ты что?! Сейчас прыгать? Нет, подожди! Мне нужно собраться с духом.

– Когда приземлишься, не сопротивляйся своему телу. Оно само знает, что ему делать. - Я торопливо говорил, не обращая внимания на слова Лурдес. - Не держи ноги жесткими, позволь им сразу согнуться. Ты можешь упасть на четвереньки, покатиться по земле. Но главное - не бойся! Тут невысоко…

– Подожди, черт возьми! - Лурдес уже поняла, что я собираюсь сделать, дернулась из моих рук, попыталась вцепиться в поручень. Но я не дал ей сделать это. Я схватил ее обеими руками за пояс, приподнял и выкинул из вагонетки.

Я видел, как она кубарем покатилась по травянистому склону и с треском влетела в кусты. Выглядело это довольно неплохо. Для первого раза это было просто роскошным падением. Вряд ли она сломала себе ноги.

Я перевел дух. Прыгать мне почему-то не хотелось, но я не сомневался, что сделаю это. Прямой участок уже заканчивался, и дальше шел крутой подъем вверх. Я сосчитал до трех и прыгнул.

И не смог прыгнуть. Что-то обрушилось на меня сзади, плашмя ударило по шее, жгуче ободрав ее, и схватило меня за шиворот. А теперь тянуло вниз, пытаясь свалить на пол вагонетки.

Я повернул голову назад, насколько мог. Сплющенная с боков мертвенно серая голова, величиной с лошадиную, фыркнула мне прямо в глаза, обдав лицо мое каплями едкой горячей слизи. Голова эта сидела на длинной, как у бронтозавра, шее, а шея тянулась из спины паровоза. Длинные игольчатые зубы головы лошаде-ящера сомкнулись на моей рубашке. К счастью, не на моей шее - они прокусили бы ее насквозь.

Дьявол успел схватить меня. Почему-то он не хотел убивать меня сейчас. Он хотел удержать меня на паровозе.

Я выхватил нож и ударил им.в желтый глаз твари, прямо в узкий вертикальный зрачок. Рев боли вырвался из трубы паровоза со струей смрадного пара. Зверь дернулся, хватка его на мгновение ослабла. Я рванулся вперед изо всех сил, выпрямил ноги и вылетел из вагонетки. И закачался над бездной.

Поезд поднялся вверх по горе уже метров на пятнадцать и неумолимо карабкался все выше. Я болтался в воздухе. Зубы твари держали мой воротник, но рубашка уже трещала по швам. Паровоз ревел, ярость и голод были в его протяжном крике.

Я еще раз, не глядя, ударил ножом. Зверь мотнул башкой от боли, воротник с треском оторвался, и я полетел вниз.

Я врезался прямо в деревянный брус - один из тех, что ажурной конструкцией уходили в небо и несли на горбе своем рельсовый путь Эль Дьябло. Я ударился поясницей, перелетел через балку и, кувыркаясь, полетел вниз, ударяясь о брусья. Нож вылетел из моих рук. Кажется, от очередного удара головой я потерял сознание. Но, наверное, не до конца. Потому что, когда я очнулся, то обнаружил, что болтаюсь на одной из балок, перегнувшись через нее животом и вцепившись пальцами в соседний брус. Под ногтями моими были занозы.

Я еле дышал. Наверное, я сломал пару ребер. Но теперь я уже не спешил, я отдыхал. Высоко надо мной грохотали колеса бесконечного поезда, а земля была подо мной, метрах в десяти внизу. И еще я увидел Лурдес. Она медленно, неумело поднималась ко мне, лезла, осторожно ставя ноги на раскачивающиеся брусья.

– Лурдес… - прохрипел я. - Слезай. Я спущусь сам…

– Ты жив, Мигель? - Она подняла голову, и я увидел, как кровь и слезы блестят на ее лице в далеком свете фонарей. - Я думала, ты убился!

Я сам еще не был уверен, что не убился. Но одно я знал точно - все трое мы соскочили с этого дьявольского поезда. А значит, имелся смысл бороться дальше за свою шкуру.

Спуск был нелегким, в основном из-за моей поврежденной грудной клетки. Острая боль пронзала меня при каждом вдохе. Я спускался, как альпинист без страховки с отвесной скалы - медленно, сантиметр за сантиметром, брус за брусом. И все же я сделал это. Я лег на землю и посмотрел вверх, на черную гремучую змею поезда, ползущую на фоне звездного неба.

– Мигель, как ты? - Лурдес склонилась надо мной. - Ты выглядишь совершенно измочаленным.

– Ты на себя-то посмотри. - Я попытался изобразить улыбку. Платье Лурдес разорвалось спереди и больше не прикрывало грудь - самую красивую на свете. А джинсы Цзян, которые еще оставались на Лурдес и были ей, честно говоря, тесноваты, лопнули в промежности.

– Цзян тебя убьет. За свои штаны. - Я взял Лурдес за руку, потянул ее к себе. - Лучше сними их, а то доконаешь окончательно.

Она легла рядом со мной и стащила с себя джинсы. Я положил руку ей на грудь. Мне хотелось ее. Но я не мог сделать это сейчас. Для того, чтобы двигаться ритмично и энергично, мне потребовалась бы большая порция обезболивающего. Я просто лежал и гладил ее.

– Я люблю тебя, Лурдес, - сказал я.

– Я люблю тебя, Мигель, - сказала она. - Прости, что не сказала этого раньше. Я просто боялась этого слова. Теперь я знаю, что ты - это ты.

10

Я предполагал, что встать на ноги мне будет не так-то просто. Но, к удивлению моему, чувствовал я себя довольно неплохо. Наверное, это Лурдес так целительно действовала на меня. Все переменилось. Ее присутствие начало приносить мне спокойствие и силу, а не боль и полное отупение мозгов, как это было раньше. И это радовало меня,

Я исследовал свою грудную клетку, осторожно надавил пальцами на ушибленные места. Ничего не хрустело. Пара ребер, наверное, треснула, но не сломалась напрочь. Все было не так уж и плохо.

– Надо найти мой нож. Он должен быть где-то здесь. Он упал.

Лурдес присела на корточки рядом со мной и шарила руками в траве. Искала нож. Лурдес в платье, изорванном напрочь… Это было возбуждающим зрелищем. Я никак не мог сосредоточиться на том, что мне надо искать этот злополучный нож. Мне хотелось заняться совершенно другим.

– Слушай, неужели это происходит с нами на самом деле? - Лурдес подняла голову. - Такого ведь просто не может быть. Помнишь, у тебя на Большом Змее началась галлюцинация? У тебя одного. Может быть, сейчас галлюцинация только для нас троих? Для тебя, для меня и для твоей китайской девочки?

`- Нашей китайской девочки, - уточнил я. - Я был бы рад, если бы все это было только наваждением, дурным сном. Рад был бы очнуться в холодном поту, с криком «Puta madre!!!», сунуть голову под холодный кран, тяпнуть стаканчик тоника из холодильника… И все, и нет ничего - ни чертового Дьявола, ни его чертового паровоза. Только боюсь я, что все это происходит на самом деле. Что мы здесь - единственные люди, которые не галлюцинируют. А вот все остальные погрузились в спячку, загипнотизированы, как кролики, послушно и радостно ползут в пасть к удаву. El Diablo проснулся.

– Почему так случилось? Почему на нас не действует этот гипноз? Мы что, какие-то особенные?

– Наверное, мы особенные, только сами об этом не знаем. И никогда не узнали бы, если бы не случилась эта чертовщина. Я думаю, что здесь мы оказались не случайно. Почему ты приехала сюда именно в этот день, День Дьявола?

– Сама не понимаю. Это началось около месяца назад. Иногда мне казалось, что что-то заставляет меня сделать это - приехать сюда и найти тебя. Я пыталась сопротивляться. Не люблю, когда меня заставляют что-то делать, подталкивают в спину… Но этой ночью я сдалась. Я не могла больше сопротивляться этому призыву, не могла уснуть этой ночью. Мне казалось, что я умру, если немедленно не попаду в Парк Чудес. Я задыхалась. Я готова была выскочить из дома и бежать в этот чертов Парк - прямо ночью, своими ногами. Я еле дождалась рассвета. И в пять утра я уже была на вокзале. Села на первый же поезд, который шел в этом направлении. И вот я здесь, приехала к тебе. И, как оказалось, не только к тебе - еще и к Дьяволу.

– Они говорили про Дьявола. О том, что наступит День Дьявола и откроются Врата Дьявола. И о том, что я должен быть в этот момент рядом с этими вратами. Потому что я - Clavus.

– Что такое Clavus?

– На латыни это означает «ключ». Я должен быть ключом. Может быть, тем ключом, который закроет эти Врата?

– «Они» - это кто? Те люди, которых ты видел в прошлом?

– Да. Сперва их было двое. Один - благородный идальго Рибас де Балмаседа, маг. Тайный маг, потому что в Испании тех времен колдовство было преступлением, за которое сжигали на костре. Вторым был Фернандо де ла Крус, член христианской секты alumbrados. Тоже, судя по всему, дворянин. Только он не показался мне благородным…

А дальше я рассказал Лурдес всю эту историю - вкратце. Потому что я уже рассказывал все это Анютке и Эмилио. Анютка и Эмилио восприняли тогда все это как бред сумасшедшего. Не могу сказать, что мне понравилось такое отношение. Только Лурдес не смотрела на меня, как на параноика, она верила мне. Другого выхода у нее не было.

– Значит, этот Балмаседа и компания и есть те люди, которые притащили нас сюда? Они просчитали там, в своем прошлом, что Эль Дьябло проснется именно сегодня. И заставили нас прийти сюда, чтобы мы выполнили какую-то работу. Они запихнули нас в этот зверинец и ни о чем толком не рассказали тебе. Тебе не кажется, что они просто подставили нас?

– Думаю, что это не совсем так. - Я устал шарить в темноте руками и сел на землю. - Мне кажется, что они и сами такие же наемные работники, как и мы. Только, может быть, более информированные.

– А кто же тогда начальник? Тот, кто управляет процессом? Тот, кто дергает за рычаги и нажимает на кнопки?

– Они говорят, что у них только один начальник - сам Господь Бог. Только у меня это вызывает сомнение. Я думаю, что должен быть кто-то на земле пониже Бога и повыше простых людей. Начальник, как ты его назвала. Не думаю, что сам Бог будет заниматься такой мелочью, как наведение порядка в Парке Чудес.

– Не богохульствуй. - Лурдес суеверно перекрестилась. - Ты католик?

– Да.

– А где же твой крестик?

– У тебя, по-моему, тоже нет крестика. - Я дотро-

нулся пальцем до груди Лурдес. - Ты что, стала вдруг ревностной католичкой?

– У меня есть крестик. Дома, - пробормотала Лурдес. - Если бы я знала, что попаду в такую жуткую историю, взяла бы его с собой.

– Цзян - не католичка. Я даже не знаю, кто она по религии. Наверное, атеистка. Она же воспитывалась в социалистической стране. Но не думаю, что это имеет значение. Де Балмаседа говорил, что среди убийц демонов есть люди любых религий. Потому что Бог - один. Один для всех. А демонов много…

– Вот он! - воскликнула вдруг Лурдес.

Она нашла мой нож. Мы искали его в траве, а он торчал из бруса в двух метрах от земли. Поблескивал своим изящным лезвием, красавец. Наверное, он был устроен так, чтобы всегда втыкаться, даже без чужой помощи. Всегда находить свою цель.

Я вытащил его из бруса. Вытер о траву слизь, которой он был испачкан. Слизь и кровь демона, который схватил меня за шкирку.

– Молодец, ножичек, - любовно сказал я, засовывая кинжал в ножны, которые все еще болтались на моей груди. - Ты спас меня. За это я прощаю твою сегодняшнюю хулиганскую выходку. Надеюсь, мы с тобой сработаемся. Ты в хороших руках.

Нож молчаливо висел на моей груди. Возможно, у него имелось собственное мнение на этот счет.

– И что теперь? - Лурдес пыталась как-то связать обрывки платья на груди. - Я думаю, нам нужно убираться из этого Парка. Здесь очень опасно.

– Надо найти Анютку, нашу девочку Цзян. А там видно будет.

Мы двинулись вдоль пути назад, к туннелю, где Цзян покинула поезд. И мы нашли этот туннель довольно скоро. Цзян там не было.

Зато на деревянной стенке туннеля было что-то написано. Нацарапано куском угля. Большие буквы гласили: «Migel у Lurdec, yo boy a mi sirko. Encontraremos alyi. Anutca».[ Мигель и Лурдес, я иду к своему цирку. Встретимся там. Анютка (ломаный испанский).]

– Неплохо, - заметил я. - Семь орфографических ошибок в одном предложении. Зато трудное слово «encontraremos» она написала правильно. Я горжусь Анюткой, она делает успехи в испанском. Теперь, по крайней мере, мы знаем, куда нам надо идти - на «Восток».

`Мы пошли дальше. Мы двигались куда-то, прочь от дьявольского поезда. Я и сам не понимал толком, куда мы шли. Я хорошо знал Парк Чудес, но теперь здесь все переменилось. Я с трудом узнавал прежде знакомые места.

Аттракцион Эль Дьябло был теперь не просто огромен. Он стал поистине колоссальным. Петли его, отмеченные мигающими огоньками фонарей, образовывали в небе причудливые знаки. Эль Дьябло занимал уже всю территорию Мексики. Пробуравил туннелями рестораны, обвился вокруг аттракционов и переварил их, включил в себя, наполз змеиными кольцами на Пирамиду Майя. Мир еще не видел таких огромных американских горок. Я думаю, что миллионы людей во всем свете многое отдали бы, чтоб покататься на таком аттракционе. Эль Дьябло был невероятен. Он был загадочен и дьявольски привлекателен. Он манил к себе всех, только не нас с Лурдес. Мы не поддались его чарам.

Мы шли по направлению к той части Парка Чудес, которая называлась «Восток». Там был китайский цирк, и Цзян должна была ждать нас там. А люди двигались навстречу нам. Их было много - людей, которые еще не сели на поезд Дьявола. Они спешили. Они двигались к начальной станции Эль Дьябло. Они шли прямолинейно и целенаправленно, и детская радость была написана на их лицах. Вряд ли они осознавали, что делают. Они уже находились в мире грез, и только телесные их оболочки еще задерживались в грубом материальном мире.

Я увидел мужчину, которого, вероятно, призыв Дьявола застал в туалете, потому что он брел со спущенными штанами. Брюки его волочились двумя штанинами по земле и мешали идти. Он падал, снова поднимался и брел вперед. На лице его, разбитом в кровь, застыла идиотская улыбка. В руке он сжимал рулон туалетной бумаги. Бумага разматывалась, и было видно, что на ней бесконечно повторяется фраза, напечатанная веселой голубой краской: «Мы идем домой».

Женщина несла на руках своего младенца. Карапуз ее, месяцев шести от роду, совершенно распеленался, сбросил свои одежонки. Памперс его раздулся, потому что его уже давно нужно было сменить. Но малыш не замечал неудобств. Он довольно дрыгал толстыми ножками, и гулил, и пускал слюну. Он тоже хотел побыстрее попасть на поезд.

– Сеньора, подождите… - Я схватил женщину за руку. _ Не ходите туда. Это дьявольская ловушка. Вам нужно позаботиться о своем малыше, одеть его. Он может простудиться.

Она отшатнулась от меня, и ее улыбка сменилась вдруг гримасой отвращения и ненависти. Она ударила меня в лицо. Удар ее был слабым, неумелым, но мне показалось, что сам Дьявол отвесил мне оплеуху. Я стоял, оторопев.

– Убирайся прочь, подонок! - выкрикнула женщина. - Таким, как ты, не место на нашем поезде! Ты умрешь, сдохнешь в помойной яме, и жуки выедят твои свиные потроха!

Карапуз на ее руках строил сердитые рожицы, и угрожающе гукал, и размахивал крохотными кулачками. Наверное, ему тоже хотелось ударить меня.

– Пойдем, Мигель. - Лурдес тянула меня за руку. - Ты не можешь ничего сделать для них. Они все сошли с ума.

11

Мы добрались до «Востока», но Цзян здесь не было. Китайский цирк был заперт, и, как мы ни стучались в дверь, никто не открыл нам. Не было нашей Анютки ни в пустых магазинах с распахнутыми дверями, ни в одном из ресторанов, из которых ушли все - даже официанты и повара. «Восток» был пустынен. Музыка еще играла из колонок, недопитые стаканы стояли на столах, но ни единого человека мы не встретили. Все отправились к Дьяволу - прокатиться на его поезде в последний раз в жизни.

Я перемахнул через стойку бара и теперь стоял, придирчиво изучая полки с бутылками.

– Ты что там делаешь? - Лурдес сидела в кресле, положила усталые свои ноги на стол.

– Халява, - сказал я по-русски. - Хочу разживиться на халяву. Всегда мечтал об этом.

– Хальава? - Лурдес попыталась повторить мое слово. - Это что такое?

– Вот что это такое! - Я показал ей две бутылки виски самого лучшего сорта. - Мое любимое пойло. И совершенно бесплатно.

– Ты - мародер! - заявила моя девушка. - А еще ты алкоголик. Ты знаешь это? Сегодня ты уже выпил столько, что быка можно свалить. И тебе все мало?

– Посмотри на меня! - бодро заявил я. - Выпил, и ничего! Бодр, свеж, с кинжалом на груди. Чем не Тарзан? Если бы я был алкоголиком, давно бы уже валялся под забором.

– Не вздумай пить сейчас! - Лурдес вскочила на ноги. - Тарзан нашелся, ostia puta![ Испанское ругательство.] Нам нужно уносить отсюда ноги, а ты только о бутылке думаешь! Я тебя тащить волоком не собираюсь…

– Сам дойду! - заявил я и сделал большой наглый глоток из горлышка. И тут же на меня спикировала тарелка с салатом. Я еле успел увернуться. Посудина влетела в зеркало и расколотила его вдребезги. А небольшой рой летающих тарелок уже шел на таран. Лурдес раскочегарилась не на шутку. Я успел подкинуть свои бутылки вверх, поймал три тарелки, упустил одну, и она разбилась об пол, успел поставить стопку тарелок на стойку бара, поймал свои бутылки, получил очередной тарелкой по голове, потому что руки мои были теперь заняты, и нырнул под стойку.

– Лурдес!!! - заорал я из-под стойки. - Что с тобой случилось? В тире ты не могла попасть даже в слона. А тут вдруг такая меткость! Ты проломила мне голову! У меня весь череп расколот, и мозг вываливается из дыры. Сотрясение мозга, наверное…

На той стороне стойки было подозрительно тихо. Я спешно сделал глоток из бутылки и двинулся вперед - на четвереньках. Быстро и неслышно, как и полагается умелому разведчику. И тут же на то место, где я только что находился, свалилась целая гора посуды, разбилась с ужасным грохотом. Но я уже был на другой стороне бара - неустрашимый герой, человек-паук, быстрый, как удар молнии. Лурдес лежала животом на стойке, перегнулась через нее и с любопытством ребенка рассматривала, осталось ли там что-нибудь от меня. Я прыгнул на нее сверху, прижал так, что она не могла пошевелиться. Она попалась.

– Ты попалась, шпионка! - заявил я. - Террористка! Ты пыталась убить меня! Но твое подлое покушение сорвано! Теперь ты в справедливом плену. И я буду подвергать тебя суровому допросу! Ты будешь кричать, но пощады тебе не будет! Я буду допрашивать тебя два раза подряд. Нет, три! Один раз сзади и два раза спереди.

– Три раза спереди, - произнесла она. - Когда меня допрашивают сзади, я не кричу. Хотя сзади мне тоже нравится. А еще я знаю один оригинальный способ допроса. От него закричит даже немой…

Но я не успел приступить к допросу. Хотя и был полностью к этому готов. Потому что голос, который раздался сзади, охладил меня, как ледяной душ.

– Так-так, - сказал этот голос. - Bueno, bueno.[Ладно, ладно (исп.).] Мародерством, значит, занимаемся? Грабеж и насилие. Руки вверх! Я сейчас из тебя кишки выпущу, идиот ты этакий! Пристрелю тебя насмерть, а потом сдамся в полицию. Пусть лучше меня судят, чем смотреть на очередные твои выходки, el hijo de регго![ Сукин сын (исп,).]

Я поднял руки и выпрямился. В одной руке у меня еще находилась початая бутылка виски. Штаны мои свалились на пол.

– Не стреляйте в меня, сеньор Феррера, - жалобно сказал я. - Дядя Энрико вам этого не простит.

– Простит! - прорычал мой шеф. - Если я расскажу ему, что ты умудрился натворить в течение одного дня, он сам застрелит тебя! Из гранатомета!

– Габриэль, это ты? - Лурдес выскользнула, бросилась к Феррере, обняла его за шею. Трусики свои, спущенные почти до колен, она умудрилась подтянуть на бегу. - Габриэль, так значит, ты такой же, как мы? Ты тоже не поддался этой чертовщине?

– Черт его знает. - Габриэль мягко отстранил ее и рухнул в кресло. - Я уж и сам не знаю, какой я. Не мог же я остаться единственным нормальным среди нескольких тысяч сумасшедших?

– Ага… - Я уже застегнул штаны, нервно барабанил пальцами по столу. - Откуда вы знаете друг друга? Почему ты обнимаешь его, Лурдес?

– Потому что рада видеть еще хоть одного нормального человека! - Лурдес бросила на меня испепеляющий взгляд. - Ты что, ревнуешь? Что значит, откуда я его знаю? Мы же вдвоем с ним тебя откачивали - когда ты на Большом Змее психовать начал.

Лурдес стрельнула у Ферреры сигару, и минут десять мы сидели, обменивались мнениями. Мне опять пришлось рассказать о своих путешествиях в прошлое. Феррера пытался не поверить, но ему пришлось это сделать.

– А ты, оказывается, герой, Мигель! - сказал он. - А я-то начал склоняться к мнению, что ты - полный идиот.

– Я - идиот, сеньор Феррера, - заявил я. - По этому поводу дико извиняюсь. Но я встану на путь перевоспитания. Немедленно. Я больше не буду такого делать, - я обвел разгромленный бар рукой. - Вы верите мне?

– Нет, - категорично сказал Феррера. - Но куда мне деваться? Так уж мне повезло, что один из четверых, не сошедших с ума в этом Парке, - герой-идиот с холодным оружием на груди. Кстати, а где наш четвертый? Где Цзян?

– Наверное, она пошла к выходу из Парка, - произнесла Лурдес. - Надо искать ее там. И самим попытаться выбраться.

– Пошли. - Феррера поднялся на ноги. - Мигель, прекрати хлебать свое виски! Мне это на нервы действует!

Он вырвал у меня из рук бутылку и запустил ею в угол. Я печально вздохнул. Не такой уж я алкоголик, пью я умеренно. Но в этот момент мне хотелось напиться в стельку. Чтобы не думать ни о чем.

Я печально вздохнул и отправился в путь. За Лурдес и Габриэлем Феррерой.

Часть пятая: ПЯТЬ И ОДИН

1

Мы шли к выходу из Парка Чудес. Мы прошли через «Восток» и теперь пересекали Джунгли.

Изменилось все. И продолжало меняться на глазах. Эль Дьябло переделывал Парк, созданный руками человека, по своему вкусу. Вкусу странному, причудливому, а порою, на человеческий взгляд, просто извращенному.

Джунгли разрослись. Мы едва продрались сквозь них - словно Дьявол не хотел выпускать нас из своих владений. Еще только этим утром Джунгли были красивыми аллеями, окруженными бережно выращенными кущами пышных тропических растений - не диких, скорее декоративных. Пальмы всех видов, бамбук, рододендрон, фикусы и лианы. Попугаи всех цветов радуги перепархивали здесь с ветки на ветку и перекрикивались резкими голосами - как испорченные радиоприемники со сбитой настройкой громкости. Плетеные навесные мосты были перекинуты через искусственные ручьи, лестницы с широкими ступенями карабкались вверх по рукотворным горам и звали отдохнуть на скамейках, спрятанных в тени широких перистых листьев.

Теперь дороги почти не было. Каменистое покрытие аллей лопнуло, взломанное снизу мощными рычагами узловатых корней. Горки осыпались, рухнули оползнями, просели. Огромные ямы зияли посреди дороги, как песчаные язвы. Спокойные ручьи превратились в речки, вода ревела в них, бурлила с сумасшедшей яростью, варя в своем супе мусор, ил и тушки мертвых птиц.

Здесь стало опасно. Это не было даже похоже на настоящие джунгли. Место это стало заколдованным лесом, камни и деревья смотрели здесь на чужака с ненавистью, желая убить его, растерзать его, насытиться его мясом и кровью. Я чувствовал, что за нами следят, ощущал присутствие неких существ, полных агрессии. Я не понимал, кто может так злобно буравить мою спину взглядом, но, кто бы это ни был, я понимал, что нужно скорее драпать отсюда. Здесь трудно было дышать. Я уже почти бежал, и Феррера бежал впереди меня - тренированный атлет. А Лурдес задыхалась, она устала, ноги ее еле двигались, и я тащил ее за руку.

Опасность исходила от растений, ставших вдруг хищно подвижными. Я понял это очень скоро - когда толстая лиана, покрытая редкими тупыми иглами, выхлестнулась на тропинку и попыталась обвиться вокруг моих ног. Я прыгнул, и щупальце тупо прошелестело под моими стопами, разметав песок. «Лурдес, осторожно!» - крикнул я. Мы ускорили наше движение, насколько это было возможно. Я не чувствовал усталости, Наверное, в обычной ситуации все виски, влитое в меня за день, дало бы себя знать. Но сейчас я был трезв как горный хрусталь. Адреналин вымыл алкоголь из моей крови. Адреналин тек по моим артериям, стучал в висках, заставлял мои кулаки сжиматься от ярости, я едва сдерживался, чтобы не завизжать и не наброситься на врага. Только я не видел врага. Если бы ко мне в руки сейчас попал огнемет, я выжег бы напалмом эти джунгли, как это делали американцы во Вьетнаме. Только американцы ничего не добились этим, им все равно надрали задницу и выкинули вон. Тупо было воевать с джунглями. И я не собирался воевать с ними, я просто хотел убраться отсюда поскорее.

Так думал я, и бежал, и тащил Лурдес за руку. Ноги вязли в проклятом зыбучем песке, откуда-то появившемся на дорожке, вымощенной до этого гладкими каменными плитами. Я бежал и даже не оглядывался назад. И вдруг Лурдес резко остановилась. Она не выпустила моей руки, а я не смог сразу затормозить. Поэтому я уронил Лурдес на землю. Я обернулся. Лурдес вцепилась в мою руку отчаянно - так, что кровавые лунки остались на коже под ее ногтями. Она барахталась и извивалась на земле. И не могла встать. Ноги ее по щиколотку были затянуты в песок. И то, что схватило ее там, и держало, и доставляло, судя по всему, адскую боль, тащило ее на себя, затягивало под землю все глубже и глубже.

– Феррера, сюда! - завопил я. Я потянул Лурдес за руки, пытаясь вытащить ее из песчаной воронки. Но она застонала так, что мне самому стало плохо. Она закусила губу до крови. Она почти не могла говорить.

– Жжет… Не тяни… - прошептала она. - Надо раскопать там… Убей его, Мигель. Пожалуйста!

Я подскочил к ее ногам, затянутым в песок почти по колено, и заработал передними конечностями как собака, роющая яму. Песок разлетался легко, и скоро я увидел, что ступни Лурдес утонули в чем-то, похожем на огромный багрово-красный помидор. Только помидор этот был хищным. Блестящая кожа его двигалась, он недовольно двигался в своей яме, ежился от воздуха. Пульсирующие волны пробегали по его бокам, когда он пытался все глубже наползти на щиколотки бедной моей Девушки. Круглая пасть, окруженная белыми тупыми ипами-зубами, жевала лодыжки Лурдес. Кровь Лурдес стекала по багровому шару и впитывалась в песок.

Я взял кинжал в руку. Я не ударил наотмашь, чтобы не нанести вреда Лурдес. Я осторожно воткнул в шар кончик ножа, острый, как скальпель, и начал препарировать этот шар.

Не знаю, чувствовал ли этот кошмарный «помидор» боль. Может быть, и нет. Все-таки он был растением. Но подземному монстру, кем бы он ни был, вовсе не хотелось расставаться со своей добычей. Ему не понравилось, что я режу его ножом. Конвульсия прошла волной от шара вдоль тропы. В трех метрах сзади от меня песок взметнулся фонтаном. И из новой воронки, которая образовалась там, выпростался корень. Может быть, это было хвостом твари, спрятавшейся в песке, а может - щупальцем. Но это была та же самая тварь, потому что на длинном отростке, толщиной с мою руку, сидело бесчисленное количество багровых шаров, подобных тому, который схватил Лурдес. Некоторые из них были маленькие, как бородавки. Другие - крупнее, с кулак, они напоминали нагноившиеся нарывы. А самый большой из них несся на меня, как лиловый футбольный мяч с открытой зубастой пастью, и тащил за собой весь хвост. Я выпустил свой нож и отпрыгнул назад. Зубы клацнули в воздухе, не дотянувшись до меня полметра. А дальше я, не думая, ударил ногой по «мячу». Получился неплохой футбольный удар, сам Майкл Оуэн [Известный английский футболист.] оценил бы его. «Мяч» оторвался от своего отростка, описал дугу в воздухе, врезался в дерево и разлетелся вдребезги, как и положено помидору. Потек по стволу вниз огромной томатной кляксой.

Хвост, лишившись главного кусательного органа, трусливо заскользил обратно в песчаную яму. Лурдес сама уже схватилась за нож, резала свой шар, оказавшийся на редкость упругим и живучим, распластывала его на полоски. Шар вдруг разинул пасть и с чмокающим звуком выплюнул ступни Лурдес. Ее отбросило на несколько шагов от воронки. Разлохмаченный шар закрутил головой и скрылся в окровавленном песке.

– Скотина! - Я плюнул прямо в осыпающуюся воронку. - Как твои ноги, Лурдес?

– Не знаю… - Она сидела на земле и рассматривала лодыжки, ощупывала их, морщась от боли. - Он так сжал ноги… Я думала, что он сломал мне кости. Кошмар…

– Нужно перевязать, - Я опустился на колени рядом с Лурдес и взял ее ножку в свои руки. Выше щиколоток девушки шел ряд мелких кровоточащих разрезов, словно она попалась в капкан с зубьями. - Лурдес, милая моя девочка, тебе больно?

– Очень больно. - Лурдес медленно приходила в себя. - Но это неважно. Главное, чтобы я смогла идти сама. Потому что ты не сможешь донести меня. Нас сожрет по пути какой-нибудь другой bastardo de verdura.[ Овощной ублюдок (исп.).]

– Все будет хорошо, - бормотал я, когда перевязывал ноги Лурдес полосками ткани, оторванными от подола ее же платья, и без того короткого. - Сейчас мы сделаем красивую повязочку и поцелуем нашу маленькую бедненькую девочку, и все сразу пройдет. И наши ножки сами побегут по дорожке. Добрый доктор Айболит всех излечит-исцелит. Пришла к Айболиту лиса. Меня укусила оса. А потом зазвонил телефон. Кто говорит? Слон. Мне, говорит, надо сто тонн мармелада…

Лурдес терпела. Она слушала, как я плету ласковую чушь на русском языке, и молчала, только иногда сильно сжимала мое плечо, когда уже было трудно выносить боль.

– Где Габриэль? - спросила вдруг она.

– Впереди. Мы догоним его.

Я и так старался не думать, где Феррера. Если уж сам Габриэль Феррера не смог прийти нам на помощь, то, значит, с ним случилось что-то поистине ужасное. Либо… Либо он бросил нас. Что было бы еще ужаснее, потому что я верил Феррере больше, чем самому себе, и втайне поклонялся ему. Я собирался стать таким же, как он, - в перспективе, лет через двадцать.

Первые шаги дались Лурдес с трудом. Но потом она притерпелась. Она была просто молодцом, моя Лурдес. Конечно, она была не такой сильной, как моя Цзян, но терпения ей было не занимать.

Мы двигались медленно, я почти тащил Лурдес на себе. Но все же мы двигались прочь от Дьявола. И если бы кто-нибудь сказал мне, что всем нам придется вернуться обратно к Дьяволу, я не поверил бы этой глупой шутке.

Я надеялся, что мы сбежим от Дьявола. Просто сбежим.

2

Ферреру мы нашли очень скоро, метров через пятьдесят. Мы могли и не заметить его, потому что он не находился на тропинке. Он висел сбоку от нее. И только потому, что я крутил головой во все стороны, пытаясь предупредить возможную атаку какой-нибудь новой твари, я увидел его покачивающиеся лаковые ботинки.

Он висел в десяти шагах от тропы, метрах в двух от земли. Я видел его брюки, уже не безукоризненно наглаженные, мятые и испачканные землей, его разорванную рубашку и золотой крест на волосатой груди, его мощные руки, безвольно, мертво свисающие вдоль тела. Лица его я не видел. Голова его была скрыта за длинными черными листьями дерева неизвестной мне породы.

– Лурдес, стой. - Я никак не мог успокоить свое сердце. - Я вижу Ферреру.

– Где он?! - Лурдес слепо зашарила глазами вокруг.

– Тебе лучше не смотреть…

Конечно, Лурдес сразу же увидела его и замахала рукой.

– Габриэль! Габриэль! Мы здесь! Слезай! Габриэль Феррера, или тот, кто еще недавно был Габриэлем Феррерой, само собой, не отвечал. Он висел молча. Было какое-то движение там, я видел, что что-то бледное шевелится во мраке. Только это не выглядело как движение самого Ферреры. Что-то ползало по нему - словно большие грязно-серые желваки перекатывались по его груди.

– Габриэль, спускайся! Хватит валять дурака!

– Он не спустится, - хрипло сказал я.

– Почему? - Лурдес смотрела на меня с недоумением. - Он сейчас слезет. Ты слышишь, как он поет? Он поет «Besame mucho». Он просто еще не знает, что мы нашли его. Он шутит. Он думает, что хорошо спрятался.

– Он не спустится. - Я еле сдерживался, чтобы не упасть лицом на землю, не закрыть голову руками, чтобы не видеть и не слышать ничего. - Он не спустится. Потому что повешенные сами не слезают. Они так и висят, пока кто-нибудь не перережет веревку.

– Он живой, -тонким голоском произнесла Лурдес. Она дышала судорожными рывками, словно боялась отравиться густым воздухом Джунглей, глаза ее не мигали. - Я слышу, как он поет. И говорит. Он говорит что-то о шахматной партии. Ты что-нибудь понимаешь в шахматах, Мигель?…

Сначала нас было четверо. Четверо, не поддавшихся Дьяволу. Но мы рано расслабились, думая, что Эль Дьябло оставил нас в покое. Он вовсю охотился за нами. Цзян пропала, ее не было на том месте, где она обещала быть, и это было очень не похоже на нее. Габриэль болтался, повешенный на дереве. А Лурдес сошла с ума.

Я был следующим?

Бешенство захлестнуло меня. Со мной уже бывало такое. Ледяное, хорошо контролируемое бешенство, которое отличалось от нормального состояния только одним - я полностью терял страх. Мне было все равно, умру я или нет. Я желал только добраться до глотки противника и вцепиться в нее зубами.

Такое было, когда я разбирался с быками, которые уволокли Лурдес. Такое случилось сейчас, когда подлая тварь свела ее с ума. Я взбесился. И я был хладнокровен, как ледяная статуя.

– Лурдес. стой здесь! - крикнул я. - Я сейчас пойду к Габриэлю! Вот тебе нож! - Я сунул свой кинжал ей в руку. - Если кто-нибудь попытается напасть на тебя, бей его этим ножом! Режь его на кусочки! Не раздумывай! Ты поняла?

– Да…

Я метнулся прямо в объятия Джунглей, в пасть зловонного темного леса, собирающегося сожрать меня. Только я был слишком быстрой дичью, меня трудно было схватить. Я услышал, как жесткие концы лиан щелкнули сзади, как кнуты, - не успели. Я преодолел расстояние до Ферреры в несколько прыжков. В последнем рывке я подпрыгнул и уцепился за сук дерева, на котором он висел. Подъем с переворотом - и я уже находился на уровне его лица. Я мог видеть, что с ним произошло.

Наверное, он угодил в веревку-лиану на тропе, когда бежал, - головой прямо в петлю. Вряд ли он успел сообразить что-нибудь. Живая лиана вздернула его, как пирата на рее.

По груди его ползали какие-то bichos.[Твари (исп).] Безголовые личинки - огромные, каждая размером с французскую булку. Бледные членистые тела их переливались, как мертвый студень. Они искали что-то. Наверное, искали способ залезть внутрь тела повешенного. И одна из тварей уже нашла этот путь. Рот Ферреры был открыт, и оттуда наполовину торчала жирная личинка. Она вяло извивалась, работала своим туловищем, протискиваясь внутрь человека. Внутрь еды, лакомого блюда.

Я протянул руку и схватил тварь за хвост. Я боялся, что личинка лопнет в моей руке, но она оказалась достаточно жесткой, Холодное ее тело с мелкими колючками щетинок извивалось в моих пальцах. Я вытягивал тварь изо рта сантиметр за сантиметром. Я вытащил ее - вместе с языком Ферреры, в который она успела впиться, как пиявка. Я сжал ее, так что она съежилась от боли и отпустила язык своей жертвы. Я размахнулся и швырнул отвратительное создание в кусты.

И тут веки Ферреры дернулись!

Я ясно увидел это и не стал раздумывать. Я вцепился обеими руками в лиану, на которой болтался Феррера, и повис на ней. Толстый живой стебель извивался подо мной, как змея, пытался набросить на меня удушающее кольцо. Но я был хладнокровно взбешен. Я впился в лиану зубами. Я собирался перегрызть ее. Я не думал, смогу ли я сделать это, - просто действовал.

Лиана вздрогнула. Она, наверное, испугалась. Она начала быстро разматываться сверху вниз, и мы грохнулись на землю. Личинки посыпались с Ферреры и сразу же стали искать пищу снова, слепо тыкаясь в пучки травы. Я не обращал внимания на них. Теперь я видел ясно, что петля на шее Габриэля затянута не туго. Если у него не были сломаны шейные позвонки, он имел шанс выжить.

Ayudame, Dios…[ Помоги мне, Боже (исп.).]

Конец лианы обвивался вокруг шеи Ферреры, а дальше закручивался несколькими витками на стебле. Я зашарил рукой по земле. И Бог, конечно, помог мне. Он подсунул мне в руку камень с заостренным краем - вполне подходящее орудие для неандертальца. Я схватил его в лапу и начал бить по лиане - выше петли. Я собирался просто отрубить эту петлю.

Видимо, хищное растение решило, что с него довольно. Оно не привыкло, что жертвы его так решительно сопротивляются. Витки лианы выше петли начали разматываться. Мгновение, и лиана освободила шею бедного Ферреры, хлестнула меня напоследок по лицу, дернулась вверх и исчезла среди ветвей.

Феррера лежал неподвижно и не дышал. Я положил пальцы на его шею и ощутил пульс -~ слабый, как отзвук агонии уснувшего, но живого еще сердца. Я открыл рот Габриэля. Я припал к нему губами и вдул туда первую порцию воздуха. Грудная клетка его надулась, как футбольная камера.

Я делал искусственное дыхание по всем правилам. Я знал, как это делается. У меня была хорошая практика - один раз. Я отдыхал тогда у своего приятеля в деревне где-то на правом берегу Волги. Приятель мой был врачом. Более того, он был главным врачом участковой больницы. Мы уже сели в тенечке под яблоней, вонзили зубы в первую порцию шашлыка и выпили по первой чарке самогона, и я уже начал рассказывать первый анекдот, когда за нами прибежали.

Нам быстро объяснили, в чем дело, Утонул мальчик, пацан лет восьми. Утонул в бассейне, который находился в их саду. Никто не знал, сколько он пролежал так на дне. Кто-то говорил, что пять минут, а кто-то - что не меньше пятнадцати. И теперь моего приятеля звали оживлять его. Смотрели на него собачье-преданными глазами. Смотрели, как на волшебника. Прикидывали, наверное, сколько бутылок первача выставить волшебнику, если он выдернет бедного пацана с того света.

А мы не были волшебниками. До того сада только бежать было, наверное, минут пять, но мы проделали этот путь за одну минуту. Мы обогнали бы самого Карла Льюиса. Мы перепрыгнули через забор и пробуравили толпу, которая собралась вокруг мертвого мальчишки, чтобы тыкать в него пальцем и обсуждать, кто виноват, и что никто, в сущности, не виноват, кроме врачей, которые, разумеется, в выходной день сидят в своем огороде и пьют водку и едят шашлык, вместо того чтоб нести свой врачебный долг и следить за окрестными мальчишками, не собирается ли утонуть кто-нибудь из них в бассейне. И приятель мой, человек возрастом под сорок и весом под сто двадцать, богатырский человек, побелел весь, а потом побагровел - то ли от злости, то ли от того, что увидел, что мальчишка уже мертв. Дело происходило на берегу этого самого злополучного бассейна, который оказался огромным квадратным железным баком, врытым в землю, - местами крашенным синей краской, местами ржавым. Утонуть там было проще простого. Приятель мой Коля схватил этого пацана огромными своими руками, перетащил его на ровное место, а потом рухнул на колени, прямо на землю, и припал губами к его детскому ротику. Он вдыхал воздух в его синие губы, а потом нажимал несколько раз на его грудную клетку - делал массаж сердца. И снова дышал. Дышал за покойника. Через две минуты я уже понял суть процесса и присоединился. Я еще не знал, что мальчишку нельзя спасти. Мне казалось, что он начал розоветь и в груди его что-то клокотало. Я опустился на колени и прижался к его губам. Коля нажимал своими сильными пальцами, каждый из которых был в два раза толще моих, на грудину малыша, и я боялся, что он сломает что-нибудь. Но я не мог сказать это. Я вдыхал воздух и выдыхал его в мертвое тело, чтобы оживить его.

Минута проходила за минутой. Сколько времени прошло? Минут двадцать, наверное. Мне они показались годом. Вокруг все уже плакали в полный голос. Они поняли, что мы не оказались волшебниками. Мы не оправдали их надежд. А мы все так же выполняли свою работу - сперва с умирающей надеждой, а потом уже тупо, с остервенением. Мы не могли просто так встать, и развести руками, и сказать: «Извините, не получилось».

Я все время чувствовал вкус малины. Мальчишка (я так никогда и не узнаю, как его звали) наелся малины перед тем, как нырнуть в этот чертов бассейн и удариться головой о дно. У него был полный желудок пережеванной малины. И теперь его желудок, мертвый уже, освобождался от своего содержимого. У меня уже был полный рот этой малины, и кислой, и сладкой, как начинка для пирога. Мелкие зернышки хрустели на моих зубах, я отплевывался и снова принимался вдувать в него воздух. Голова моя кружилась, я с трудом уже соображал, что делаю…

А потом приехала «Скорая помощь». И мы все-таки поднялись на ноги, не глядя на людей, хотя мы-то не были ни в чем виноваты. И Коля сам сделал укол адреналина в сердце. Но сердце мальчика, конечно, не забилось. Он был окончательно мертв задолго до того, как мы прибежали.

В тот день я надрался вусмерть. Я валялся под яблоней, и не мог встать, и так и остался под ней спать, а утром проснулся, облепленный с ног до головы комарами, пьяными от моей крови. А Коля… Он бросил пить. Вообще.

Я видел много трупов в своей жизни, но никогда не воспринимал их как настоящих людей. Мне никогда не приходило в голову, что их можно оживить. Ведь я - не Иисус Христос. Но в тот день я понял, что это все-таки возможно. Главное - успеть вовремя.

Я прижался губами ко рту Габриэля Ферреры, моего шефа, и меня уколола щеточка его тщательно подстриженных усов. Я в первый раз дотронулся губами до губ взрослого мужчины. Голова моя закружилась. Я едва не свалился на землю. Я ощутил…

Что я ощутил? Конечно же, вкус малины. Зернышки захрустели на моих зубах.

Дьявол стоял за моей спиной и усмехался. Он знал, куда ударить больнее. Он въехал мне прямо под дых.

Я сделал глубокий вдох. Я открыл глаза, чтобы ясно видеть того, кто лежал передо мной. Это был Габриэль Феррера, мать его. И пахло от него так, как только и должно было пахнуть от моего шефа Габриэля Ферреры - дорогими сигарами, французским парфюмом и немножко коньяком.

– Феррера, - сказал я. - Ты должен ожить. Ты должен ожить, сукин ты сын. Если ты не оживешь, я тебя так отлуплю, что ты будешь бегать от меня по всем Джунглям. Я тебя так отделаю, что ты месяц в больнице валяться будешь! Я не посмотрю, что ты - мой шеф.

Я должен был спешить. Но я не спешил, старался сделать все правильно.

И я сделал все правильно. После десяти вдохов-выдохов шеф мой кашлянул, забив мне своей слюной весь рот. И начал дышать. Сам.

Но, к сожалению, мне не удалось насладиться своим триумфом. Дьявол не дремал, он напал на меня сзади. Я не зря чувствовал его смрадное дыхание за своей спиной. Ему не понравилось то, что я сделал.

Я услышал жужжание - сперва громкое, потом оглушающее и через долю секунды совсем уже непереносимое. И тут же что-то долбануло меня в голову сбоку. Я покатился по земле, пытаясь стряхнуть с себя то, что вцепилось в мои волосы и обхватило мою шею, царапая ее острыми коготками в кровь. Оно било меня чем-то острым по темени и по лбу и пыталось добраться до моих глаз, чтобы проткнуть их хоботком, похожим на длинный, остро заточенный карандаш.

Я вскочил на ноги, сделал прыжок к ближайшему дереву и ударил в него головой. Точнее, тем, что сидело на моей голове, обхватив ее жесткими членистыми лапами. Раздался хруст. И это слетело с моей головы, взвизгнув так, что я едва не оглох.

Это валялось теперь на земле. Прозрачные крылья его, длиной в полметра каждое, работали так интенсивно, что сливались в размытое гудящее пятно. Но ему никак не удавалось перевернуться. Оно размахивало шестью бурыми лапами, покрытыми длинными жесткими волосами. Полосатое толстое брюхо - черно-желтое, как у осы, вздувалось и опадало, и из него высовывался кривой зазубренный кинжал - то ли жало, то ли яйцеклад.

Это было насекомым - гигантским, длиной чуть ли не в мою руку, и весом, наверное, килограммов в десять. Любой энтомолог мира описался бы от счастья, глядя на него. Но я не был энтомологом. Я был простым жонглером, которого преследовал Дьявол.

Я присел, поднял с земли первый попавшийся под руку камень и запустил в эту тварь. Конечно, я не промазал, я никогда не мажу. Но лучше бы я этого не делал. Потому что камень мой отскочил от толстого хитинового панциря твари, не причинив ей особого вреда. Наоборот, он помог ей. Он помог перевернуться кошмарному насекомому - то ли осе, то ли слепню. Тварь взмыла в воздух как небольшой вертолет. Сделала крутой вираж и сразу же пошла в атаку.

Наверное, это ее личинки ползали по Феррере. Скорее всего, в дьявольском мире, куда мы попали, эти твари таким образом выращивали своих детенышей - откладывали живых личинок на людей, пойманных хищными лианами. Я затоптал ее детей, не дал им нажраться и вырасти в новых монстров. И теперь шли крутые разборки.

– Спокойно, мамаша…

Я ждал до последнего, пока жужжащая тварь пикировала на меня. И только в самый последний момент, когда я уже видел ее двигающиеся черные зазубренные челюсти, нырнул вниз и покатился по земле.

Оса врезалась в дерево. Ее сшибло в сторону, но на этот раз она оправилась быстрее - взлетела с ходу, произвела перестроение и снова ринулась на меня.

Она была не такой уж и большой по сравнению со мной. Но она была быстрее меня раз в десять. Она была летучей, черт бы ее побрал. А главное, она была ядовитой. Я уже видел, как она выставила в пике вперед свое жало. Капля яда повисла на ее черном длинном клинке, и без того способном проткнуть меня насквозь.

А у меня уже не было времени встать. Я вылетел на песчаную тропу, оставив Габриэля в чаще. Я барахтался спиной на песке и видел, как смерть летит на меня со скоростью артиллерийского снаряда.

Я не успел проститься с жизнью и прошептать последний «Аминь», потому что вдруг ощутил в руке знакомый острый холодок. Кинжал оказался в моей руке, и я метнул его не глядя. И тут же покатился вбок, неловко перебирая руками. Лицо мое зарылось в землю и рот забился песком.

Оса врезалась в мою спину.

3

Я не потерял сознание. Напротив, я помчался вперед на четвереньках со всей скоростью, на которую был способен. Совершил небольшой спринт, в ходе которого проклятое членистоногое все-таки свалилось с меня. Я перекувыркнулся еще раз через голову и встал в боевую стойку. Я плохо видел - песок запорошил мои глаза. Мой торс, потный и обнаженный до пояса, был облеплен песком настолько, что напоминал статую из песчаника. Я тряхнул головой, чихнул и приготовился к бою.

Никто не нападал на меня.

– Ну ты даешь… - Лурдес сидела на тропе и смотрела на меня. Ее темные усталые глаза смотрели на меня с изумлением и даже со страхом. - Ты, наверное, тоже демон? Признайся, Мигель. Человек не может двигаться так быстро…

Кошмарная тварь лежала на песке. Она еще двигалась, перебирала своими лапами, и черные мохнатые рычаги конечностей щелкали в суставах, как сломанный механизм. Она разевала свои челюсти в беззвучной агонии, но уже не могла взлететь. Я попал осе прямо в талию - ту тонкую часть тела, которая соединяла ее брюхо и грудь. И этот удар перерубил ее пополам. Это спасло меня. Если бы ядовитая тварь всадила в меня свое жало, я бы умер в долю секунды. Но на меня свалилась только верхняя ее половина. А полосатое брюхо со смертельным жалом осталось лежать на обочине тропы, рядом с кустами.

– Там Габриэль… - Я решительно двинулся обратно в Джунгли. - Он лежит там. Надо вытащить его скорее. Ты можешь мне помочь?

– Да. - Лурдес поднялась. - Мигель, что все это значит? Такого не бывает в природе!

– Это значит только одно - нам нужно убираться отсюда как можно быстрее, пока на нас не налетел целый рой таких bichos. Или еще что похуже.

Мы вытащили Габриэля. Он еще не пришел в себя, но дышал сам, и глазные яблоки под его веками двигались - похоже, что он видел сон. Он был жив, и это было пока самое главное. И невероятное.

Я поднял нож, надел его на шею. И решил больше не расставаться с ним.

– Спасибо, Лурдес. Ты вовремя сунула мне в руку мой нож.

– Это не я. Он сам… Когда ты выкатился из кустов и эта тварь полетела на тебя, он сам прыгнул из моей руки в твою. Мне так показалось… Я боюсь твоего кинжала, он живой.

Я промолчал.

Габриэль Феррера между тем просыпался. Он ворочался, мычал что-то невнятное, а потом вдруг присел, открыл глаза и сказал громко и ясно:

– А все потому, что он загромоздил пешками центр. Надо было развивать фланговые атаки. А что получилось в результате? Белый король остался на эс-три, а ладья на а-один. Это не эндшпиль, это какое-то совершенное недоразумение…

Вот что он сказал.

– Что?! - изумленно просипел я. - Ostia puta [Испанское ругательство.], что ты говоришь?

Волосы мои, забитые песком и пылью, встали дыбом. Они торчали вверх и в стороны, как пакля. Я был похож на Сида Вишеса [Один из членов панк-группы «Секс Пистолз». Был арестован за то, что зарезал свою подружку в состоянии наркотического опьянения. Был выпущен из тюрьмы под залог, но через два дня покончил жизнь самоубийством.], выпущенного из тюрьмы.

– Он опять говорит о шахматах, - отстраненным голосом произнесла Лурдес. - Габриэль, очнись. Турнир давно закончился. Ты выбыл на втором круге.

Шторки упали в открытых глазах моего шефа. Он вдруг увидел нас.

– Мигель, Лурдес… - Он медленно поворачивал голову, и на лице его появлялось смятение, смешанное с ужасом. - Куда меня затащило?

– Ты когда-нибудь играл в шахматы?

– Да, только что… То есть мне казалось, что я играю. Это был сон? Или вы - сон? Это странное место, я никогда не был здесь. Мне здесь не нравится.

– Мне тоже. - Я повернулся к Лурдес. - Слушай, ты в самом деле знала, что он играет в шахматы - в тот момент, когда он болтался в петле, а душа его прощалась с телом?

– Я слышала, как он говорит о шахматах, - Лурдес устало провела рукой по лбу.

– Ты не могла слышать его слова. Ты слышала его мысли!

– Может быть… Я не знаю. Он говорил про шахматы - белиберду какую-то. А еще пел «Besame mucho».

– Это не я, - хрипло сообщил Феррера. - Там на стене были колонки - в зале, где шел турнир. Какой-то идиот включил Хулио Иглесиаса на полную громкость. Это мешало мне сосредоточиться. Я зевнул коня.

– Ты чуть не зевнул жизнь.

– Мигель, спасибо, что спас меня.

– Пока спас. Но что будет с нами дальше, я не знаю. Только надеюсь, что кто-то поможет нам. - Я вяло отряхивался от песка. - Кто-то уже помогает нам, путает планы Дьявола. Этот магический нож, который сам прыгает в руку… Моя нечеловеческая быстрота… И мое волшебное падение с пятнадцатиметровой высоты… Я должен был убиться насмерть, а я жив. И ты, Габриэль, уже должен был кормить личинок, но, как видишь, сидишь здесь живой и хлопаешь глазами. А ты, Лурдес, вдруг начала читать мысли. У тебя такое было когда-нибудь раньше?

– Нет. Но в последние недели я стала какой-то… Более чувствительной, что ли. Я не читала мысли, но чувствовала, о чем думают люди. И я слышала твой зов, Мигель. Слышала издалека. Я говорила тебе об этом.

– Надо идти. - Я помог Феррере подняться на ноги. - Лурдес, как ты думаешь, куда мы должны идти сейчас? Что ты чувствуешь на этот счет?

– Туда… - Лурдес махнула рукой. - Надо идти к выходу. Они ждут нас там.

– Кто - они?

– Не знаю. Но они ждут. Мы задерживаемся.

– Тогда вперед. Нужно спешить.

4

Джунгли пропустили нас. Казалось, они испугались чего-то нового, появившегося в наших душах - того, о чем мы и сами не знали. Может быть, у Эль Дьябло закончился запас уловок? Или он заманивал нас в новую ловушку, еще более страшную? У нас не было выхода - нас ждали там, впереди, и мы шли вперед. Медленно, потому что силы наши были на исходе. Вместо сил пришла боль.

Сколько времени мы пробирались сквозь Джунгли? Мне показалось, что минут двадцать. Лурдес потом утверждала, что это заняло не меньше трех часов. Феррера плел что-то про то, что мы шли чуть ли не полдня, и даже останавливались, и поймали кролика, и жарили его на костре. Каждый из нас воспринимал время по-своему. И стрелки на наших часах крутились с разной скоростью - на моем «Ориенте» с треснутым стеклом, на маленьких изящных часиках Лурдес и на шикарных швейцарских «Raimond Weil» Габриэля Ферреры, золотых часах с четырьмя циферблатами. Время вело себя здесь странно - так же, как и все в этом странном дьявольском мире. Время то сгущалось до осязаемой плотности, и можно было дотронуться до него рукой, брести в нем наощупь, как в утреннем промозглом тумане, то разжижалось до полной призрачности, превращалось в бесконечность и вообще прекращало существовать. Мы брели куда-то, и каждый раз, когда мы начинали новый шаг, одна наша нога оставалась в нашем мире, а другая нога шагала в мир Дьявола. Мы еще не горели в аду, но чувствовали, как жар его опаляет наши обветренные лица.

Не могу сказать, что мне было страшно, - я уже сжег свой страх, переварил его, сжился с ним, как с привычной болезнью. Я чувствовал только оцепенение и боль в стертых ногах.

Потом я обнаружил, что мы вышли из Джунглей и идем по Античному Риму. Еще недавно ухоженный, теперь он напоминал Рим тех времен, когда германское племя вандалов захватило его. Я видел огонь, пожирающий крыши древних домов, видел толпы людей, мечущихся в ужасе. Огромные варвары были одеты в меховые безрукавки и полотняные штаны, вши копошились в их рыжих бородах. Они охотились на людей, как на свиней. Они с хохотом вытаскивали за волосы красивых римских женщин, красивых римских мальчиков, насиловали их, а потом отрубали головы. Мы брели по щиколотку в крови. Я видел, как вандалы с дикарской радостью крушат дубинами мраморные статуи, как изящные руки и головы античных богинь падают в лужи крови и разбиваются на куски. Я видел, как сам вандальский король Гейзерих, восседая на черном коне, кричал, размахивая мечом: «Во имя истинной веры, смерть Папе и проклятым католикам!»[ Католический Рим был захвачен и разграблен в 455 г. германским племенем вандалов, которые приплыли на кораблях из северной Африки, где тогда существовало вандальское королевство. Вандалы в то время проповедовали христианство, но не в форме католичества, а в виде арианскои ереси (по имени александрийского проповедника Ария).]

Мы шли сквозь пламя и безумный страх. Но все это было лишь призраком. Люди пробегали сквозь нас, не замечая нашего присутствия. Камни с грохотом рушились на наши головы и не причиняли нам вреда. Горячечная память Дьявола воскрешала события полутора-тысячелетней давности. Было ли это сделано специально для нашего устрашения или было следствием искажения времени, побочным эффектом дьявольских фокусов, подобием радиопомех? В этом не было логики. В этом не было ничего, кроме садистски изощренного ужаса.

Я ждал подвоха. Не мог Дьявол так просто дать пройти нам сквозь территорию Рима, просто напугать нас живыми кошмарными картинками и не причинить никакого вреда.

Но мы прошли, и никто не напал на нас.

– Может быть, Эль Дьябло боится нас? - предположил я. - Он понял, что мы - единственные, кто не поддался его гипнозу. Мы можем сопротивляться ему, Мы опасны для него, со всеми нашими необычными способностями. И он дает нам уйти, чтобы мы не мешали ему.

– Уйти? - Лурдес встала как вкопанная. Разглядывала что-то впереди. - Вряд ли нам удастся уйти. Выход закрыт.

Я поглядел туда. Впереди уже виднелся выход, конец территории Парка Чудес. И там находилось какое-то новое сооружение. Раньше его здесь не было. Сперва я не понял, что это такое. Издали это напоминало баррикаду, низкую сплошную стену, сложенную из мешков с песком. Разноцветных мешков.

Но по мере того, как мы двигались вперед, я начинал понимать, что это не мешки. Мешки не имеют рук, ног и голов. И мешки в баррикаде должны лежать ровными рядами. А это было свалено беспорядочной кучей. Огромной кучей людских тел.

Это не было иллюзией, баррикада состояла из настоящих тел людей - тех, кто пришли сегодня в Парк Чудес, гонимые зовом просыпающегося Дьявола, но не поплелись на Поезд Дьявола, как послушные бараны, а направились к выходу. Они попытались сбежать - так же, как и мы. И не смогли этого сделать.

Нас ждало то же самое?

То, что простиралось перед нами, можно было назвать валом - невысоким, слоя в три-четыре людей. Но мы не решались сделать шаг вперед и подойти ближе.

Вал из людских тел не был прямым, он представлял собой гигантское кольцо. Окружность, центром которой был аттракцион Эль Дьябло - там, далеко позади. Словно существовал огромный круг, переступив который человек падал и оставался лежать в общей человеческой куче.

– Смотри, они шевелятся!

Лурдес показала пальцем на мужчину, который задергал одновременно руками и ногами, словно к нему подключили ток высокого напряжения. Но я и сам уже видел: сотни людей - те, кто лежал по внутреннему краю Кольца, начали шевелиться. Они двигались как роботы - медленно выползали, высвобождали тела свои из завалов сплетенных конечностей, вставали на четвереньки, поднимались на ноги. И делали шаги - сперва вялые, потом все более уверенные. Они прошли мимо, не замечая нас. На лицах их застыли кретинские счастливые улыбки.

– Они все живые, - сказал я. - Они просто спят. Дьявол усыпил их, как только они попытались вырваться из сферы его чар. А теперь он будит их. Будит их и зовет к себе. И так будет до тех пор, пока последний человек не сядет на поезд Эль Дьябло.

– А что будет потом?

– Думаю, что все провалится в преисподнюю. - Я мрачно усмехнулся. - Сперва этот Парк, потом вся Испания. А в конце концов и весь мир полетит к чертовой матери! У Дьявола хороший аппетит - он сожрет все, до чего дотянется. И при этом будет расти, вбирать в себя людей, как гигантский пылесос. Если, конечно, с небес не спустится архангел Михаил и не поразит его копьем…

– ОН УЖЕ СПУСТИЛСЯ.

Голос раздался за моей спиной, и я вздрогнул от неожиданности. Повернулся, выхватив на ходу нож. И застыл.

Я ожидал увидеть все что угодно, только не это. Я уже забыл про этого человека, а теперь он снова появился в моей жизни. Стоял, улыбался, и улыбка его тонула в темных морщинах. Волосы его были седыми, почти белыми, со странным голубоватым оттенком. А сам он был китайцем в шикарном пиджаке с четырьмя пуговицами. На выглаженных брюках его не было ни пылинки.

Рядом с ним стояла инвалидная коляска. А в ней сидела все та же мумия человека в темных очках. Неподвижно.

Китаец держался за одну ручку инвалидного кресла. А за другую держалась Анютка, моя китайская девочка Цзян. Она была в майке и трусиках, и я сразу вспомнил, что ее джинсы мы потеряли с Лурдес где-то по пути. Ноги Анютки были все в царапинах - видно было, что ей здорово досталось по пути, не то что этому франтоватому китайцу, который и сейчас выглядел так, словно только что вышел из итальянского бутика.

– Господи, Анютка! - сказал я. - Ты жива! Слава богу!

– Привет, - сказала она и счастливо улыбнулась. - Я тоже рада вас видеть. Тебя, Мигель. Тебя, Лурдес. И вас, сеньор Феррера. Извините, у вас порвались брюки, сеньор Феррера. Наверное, вы много падали…

– Ты жива! - Я сделал шаг к Анютке, не выдержал и обнял ее. И она расслабилась в моих руках, и прижалась ко мне горячей щекой, и вздохнула с облегчением. - Я боялся, что с тобой что-нибудь случилось.

– Со мной случилось… - тихо сказала она. - Там, где я проходила, были очень странные твари, я никогда не видела таких. Они пытались убить меня. Я погибла бы, если бы не этот хороший человек. Он вытащил меня оттуда.

– Спасибо вам! - Я повернулся к китайцу. - Кто вы - ангел-хранитель?

– Я просто Хранитель. - Китаец снова заговорил по-английски. - Приветствую тебя, Михаил. Тебе не кажется, что пора приступать к своим обязанностям?

– Каким обязанностям? - пробормотал я. - Нет у меня никаких обязанностей…

– Обязанности твои просты - поразить Дьявола. Копьем или каким-нибудь другим холодным оружием. Например, вот этим артефактом. - Китаец ткнул пальцем в кинжал, висящий на моей груди.

– Какая чушь! - Я нервно засмеялся. - Я, конечно, Михаил. Мигель по-испански. Или Майкл, если называть меня по-английски. Родители дали мне такое имя. Но если вы пристальнее взглянете на меня, то вы вынуждены будете с глубоким разочарованием обнаружить, что я вовсе не архангел. У меня нет больших белых крыльев. Я просто человек - Мигель Гомес. Жонглер.

– Тот Михаил, который поразил Дьявола в прошлый раз, тоже не был архангелом, он был человеком. А потом уже легенды пририсовали ему крылья и всякие другие причиндалы. Таково любимое занятие человеков - придумывать красивые сказки.

Я едва не взвизгнул от изумления. Или все-таки взвизгнул? Было от чего: слова эти произнес человек, сидящий в инвалидном кресле. Причем произнес на чистейшем русском языке!

– Ты - русский?! - завопил я.

– Русский я, русский. Сам не видишь?

Он снял темные очки и аккуратно засунул их в карман. А потом поднялся в полный рост - без малейшего усилия. Но это был еще не последний сюрприз.

– Иван!!! - заорала Лурдес. - Dichosos misojos, que erestu!!! [Глазам своим не верю, что это - ты!!! (исп.)]

– Это я, - сказал человек на испанском языке. - Привет, Лурдес. Помнишь, я говорил, что мы еще встретимся с тобой - где-нибудь в другом мире. Вот мы и встретились. В мире Дьявола.

– Ostia puta!!! - Лурдес бросилась к Ивану. Прыгнула на него, обняла его, повисла на нем. Я думал, что она сшибет с ног несчастного инвалида, но он даже не покачнулся. Он стоял, и гладил ее по голове, и смотрел на меня своими серыми глазами. Казалось, что из глаз его исходят невидимые лучи энергии. Я отвернулся, потому что голова моя вдруг закружилась.

– Я не инвалид, - сказал Иван. - Я сильнее вас всех, вместе взятых.

– Какого же черта ты ездишь в инвалидной коляске? И молчишь, как паралитик?

– Я отдыхал. - Иван улыбнулся. Улыбка его была кривой, словно половина лица действительно была парализована. - Я много работал в последнее время. Мне нужно было набраться сил до того, как Эль Дьябло проснется.

– Великолепно!!! - Я воздел руки к небесам. - Лурдес знает Ивана. Иван знает Лурдес. Мы с Иваном оба русские! И я догадываюсь, какие новости ждут нас в ближайшие две минуты! Ань Цзян окажется двоюродной внучкой этого почтенного пожилого господина. А Габриэль Феррера - моим троюродным дядей, братом сестры Ивана, сводным племянником Лурдес, любимым внуком Анютки и тайным зятем диктатора Аугусто Пиночета.

– Я тебе зубы вышибу, чтобы ты не скалил их когда не следует, - пообещал Феррера. - Или лишу тебя премии. Иди сюда, чертов жонглер!

Он облапил меня своими ручищами и прижал к себе.

– Мужайся, Мигель, - сказал он. - Я никогда не говорил тебе, но сейчас вынужден сказать. Твой настоящий папа - король Хуан Карлос Второй! Он написал мне об этом в открытке, обещал материальную поддержку. Поэтому я так о тебе и забочусь, козленок!

– А мама? - Я изумленно поднял брови.

– А мама - Арнольд Шварценеггер! Он такой же идиот, как и ты!

И Габриэль Феррера довольно захохотал, хлопая себя по ляжкам в разорванных брюках.

5

Мы организовали небольшой ужин. Так сказать, пикничок на обочине.

Это было странно, если не сказать страшно, - сидеть на травке, вокруг расстеленной скатерти и что-то жевать и запивать пепси-колой, в то время как последние партии людей, усыпленных и теперь снова разбуженных Дьяволом, отправлялись в свое последнее путешествие. Эль Дьябло разросся уже неимоверно. Аттракцион стоял на самой высокой части Парка Чудес, и отсюда, из низины, хорошо было видно, что он добрался справа до Техаса, а слева - до Востока. Он проглотил их, похоронил под бесчисленными завитками рельсовой дороги. Он присосался к другим горкам - Стампиде и Большому Змею, присоединил их к себе и трансформировал их виражи в свои собственные. До старого Эль Дьябло теперь было не так уж и далеко - слышно было, как грохочут колеса бесконечного поезда. Рев паровоза, похожий на вой голодного хищника, доносился до нас и портил настроение.

А вообще- то, это была неплохая мысль -перекусить. Мы потеряли много сил. Мы были выжаты, как лимон. Да и боялся я теперь, честно говоря, намного меньше - присутствие двух новых людей придало мне уверенности. Похоже было на то, что эти люди кое-что понимали в происходящем. И пришли сюда специально из-за происходящего. Возможно было, что они даже попадали в своей жизни в подобные передряги. И выжили в них.

Они были похожи на охотников, причем очень специфических - на убийц демонов.

– Извините, господа, - обратился я к новоприбывшим. - Не знаком ли вам такой термин - consagrados?

– Я плохо знаю испанский, - вежливо сказал китаец по-английски. - Не будете ли вы любезны перевести? Вы можете говорить по-русски, я знаю этот язык.

– Иван, ты-то знаешь испанский?

– Знаю. И английский тоже. В сущности, мне все равно, на каком языке говорить. Я и китайский знаю. Но нам нужно договориться о каком-то едином языке. Английский все знают?

– Лурдес, ты знаешь английский?

– Sure.[ Конечно (англ.).] Два года только на этом чертовом языке разговаривала. Два года жила в Америке.

– А ты, Габриэль? - спросил я скорее для приличия.

– Спрашиваешь…

– Я не знаю, - сказала Цзян. - Я не знаю английский. Я знаю только слово shit.[ Дерьмо (англ.).]

– Итак, английский знают все, кроме Цзян, - подытожил Иван. - Испанский тоже знают все, кроме Вана. - Он кивнул головой старику-китайцу. - И все же я предлагаю говорить на английском - для пользы дела. Я в первый раз в жизни в Испании, мой испанский далек от совершенства, и какие-то важные детали нашего дела могут ускользнуть от меня. А уж Ван переведет своей землячке Цзян на ушко то, что он считает нужным, на китайски язык.

– Well, well,[ Ну, ну (англ.).] - сказал я.

Человек, который только что был мумией, уже командовал всеми нами. И я совсем не возражал, мне было даже приятно, что кто-то взвалил эту ношу на себя. К тому же он был русским, а я всегда любил умных русских, я уже соскучился по ним. Он был ненамного старше меня - было ему, наверное, лет тридцать с небольшим. И я не мог сказать про него совершенно ничего определенного. Он был из людей, не обладающих яркой внешностью и бросающимися в глаза чертами, по которым можно было бы человека классифицировать, причислить к какой-либо категории людей. Он имел очень среднюю внешность, на улице он был бы малозаметен. И более того, казалось, что он старался быть как можно менее заметным. Но я уже знал от Лурдес, что именно этот человек, Иван, поразил ее больше, чем любой из людей, которых она встречала в жизни, - даже больше, чем я. Что в нем чувствовалось несомненно - это интеллект. И странная сила, природу которой я пока не мог определить. Он чем-то напомнил мне Рибаса де Бал-маседу, хотя внешне между ними не было ничего сходного.

– Итак, Мигель, ты произнес слово «consagrados», - сказал Иван. - Это слово мне неизвестно. Переведи, пожалуйста.

– Это означает «Посвященные». Это слово я услышал от некоего дворянина де Балмаседы, когда гостил в его имении. Это было в шестнадцатом веке. Я сбежал тогда от святой инквизиции. Мне нужно было спасти одного иллюмината. Это было нелегко…

Я нарочно вывалил на них ворох слов, звучащих со стороны как бред сумасшедшего. Мне хотелось посмотреть на их реакцию. Но они даже бровью не повели - ни Иван, ни китаец.

– Хм… - Я откашлялся в кулак. - Простите… Вы не находите в моих словах чего-либо… Ну, скажем, невероятного?

– Нет. Совсем нет. - Иван даже не улыбнулся. - Дон Хуан Рибас Алонсо де Балмаседа был весьма уважаемым человеком. Мы были всегда хорошего мнения о его аналитических способностях. Я не думаю, что он сказал тебе что-нибудь несущественное или недостоверное. Это маловероятно. Дон Рибас всегда тщательно подбирал слова. Продолжай…

Я поперхнулся бутербродом. Плохая привычка - жевать во время разговора. Тем более, когда говоришь с человеком, который может изумить тебя до смерти.

– Посвященные - особая каста людей, - продолжил я. - О них можно много рассказывать, но суть их занятия очень проста. Это убийцы демонов…

– Не сказал бы, что это очень просто - убивать демонов… - заметил Иван. - Убивать демонов - утомительная работа. - Он посмотрел на китайца в поисках согласия, и китаец кивнул головой.

– Что тебе нужно?! - заорал я. - Ты издеваешься, что ли? Это ты мне должен все рассказывать, мать твою, а не я тебе!

– И что же мы должны рассказывать? - Иван почесал в подбородке и флегматично посмотрел на меня.

– Вы и есть убийцы демонов! - Я вскочил на ноги и ткнул пальцем поочередно в Ивана и в старика-китайца. - Вы знаете о Рибасе де Балмаседе больше, чем я! Вы оказались в этот день в Парке Чудес, специально пришли сюда! И Дьявол не действует на вас. И наконец, Франсиско Веларде сказал мне, что я должен найти именно вас, потому что вы все знаете. У меня получилось, я нашел вас! А теперь вы тянете резину. Не видите, что происходит? Последние из людей уходят к Эль Дьябло. Нам нужно действовать быстрее, иначе все провалится в тартарары!

– В чем-то он прав, - заметил китаец. - Хотя и чрезмерно тороплив. Не зря Балмаседа упрекал его в излишней горячности, эмоций в его голосе было не больше, чем в куске деревяшки.

– Сядь, Миша, - сказал Иван, - сядь и остынь. Не ты нашел нас, это мы нашли тебя. Потому что ты нужен нам. Потому что без тебя у нас ни черта не выйдет. Ни у нас, ни у кого. Не дергайся, времени у нас пока хватает. -

Он посмотрел на часы, и китаец снова кивнул ему.

– Все мы тебе объясним как следует. А ты как думал?

Я плюхнулся на траву и разлил стакан с колой на безукоризненные брюки старика-китайца. Нечаянно, само собой.

Он даже не пошевельнулся.

– Прежде всего, позвольте представиться, - церемонно произнес Иван. - Этого господина зовут Ван Вэй. Он профессор, специалист по древней истории и религии. Преподает в Лондоне.

Китаец осклабился и изобразил что-то вроде поклона, насколько это можно было изобразить, не вставая с места.

– Моя фамилия - Коробов, - продолжил Иван. - Я тоже научный сотрудник, биолог, кандидат наук. А зовут меня Демид.

– Черт возьми! - Лурдес хлопнула ладонью по скатерти. - Я догадывалась, что Иван - это не настоящее твое имя! А где та девушка, которая была с тобой тогда?

– Она живет в лесу, - ответил Демид.

– В лесу?!

– Ей там больше нравится. Но не будем отвлекаться. - Демид поднял указательный палец вверх. - Суть состоит в том, что уважаемый профессор Ван, исследуя архивы одного из европейских университетов, обнаружил прелюбопытнейший документ. Рукопись эта была составлена при помощи тайнописи, к которой прибегали в Испании в шестнадцатом-семнадцатом веках. Видите ли, в это время в Испании свирепствовала инквизиция, и многие ученые мужи прибегали к шифровке своих исследований, чтобы не быть объявленными еретиками. К счастью, по прошествии веков тайнопись эта перестала быть секретом, и профессору Вану удалось расшифровать документ.

– И что там было? - Я уже ерзал от нетерпения.

– Документ был составлен неким идальго Рибасом де Балмаседой. И там говорится… Впрочем, я думаю, что нам будет удобнее зачитать его вслух. Будьте так добры, Ван.

Старикан полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда футляр для очков. Открыл его. Протер очки специальной тряпочкой. Нацепил очки на нос. Убрал футляр. Убрал тряпочку, засунув ее в специальный пакетик. Достал электрический фонарик. Проверил, насколько хорошо тот работает. Подрегулировал свет. И когда я готов был уже взорваться и снова вскочить на ноги, он выловил в одном из своих карманов бумажку, отпечатанную на принтере, развернул ее, направил на нее луч фонарика и начал монотонно читать.

– «Я, Хуан Рибас Алонсо де Балмаседа, обращаю эти записи тем, кто сможет их расшифровать и поступить со знанием, что заложено в них, надлежащим образом. Молю Бога, чтобы записи сии попали в достойные руки - к человеку, почитающему Господа нашего, обремененному опытом, сильному внутренним духом своим и рассудительному. Ибо, как мне приходилось многажды видеть, излишняя горячность, происходящая даже от чистых помыслов, способна погубить любое дело, в том числе и подготовленное кропотливым трудом многих достойных людей. Особенно же это замечание относится к Мигелю Гомесу, с коим мне приходилось встречаться. Его пылкость, с одной стороны, вызывает сочувствие, но с другой стороны, ему необходимо больше хладнокровия и обдуманности в поступках.

Имение мое находится близ места, которое пользуется долгие века среди местных жителей дурною славой. Это каменистая россыпь, представляющая собой скопление больших валунов среди холмистого взгорья. В том числе среди оных камней есть несколько, числом пять, больших валунов, которые составляют собою как бы естественную пентаграмму. Это-то место и называемо местными жителями «La Puerta del diablo», то есть «Врата Дьявола». По ходящему в оной местности преданию, сам Дьявол заточен в этих Вратах, и камнями сими закрыт ему выход в мир человеков, дабы не возмущать спокойствие душ христианских. Однако же раз в пятьсот лет камни эти раздвигаются сами по себе, и Дьявол является в мир во всем своем ужасном безобразии, хитрости и коварстве, имея обычную свою цель - захватить этот мир и править в нем как князь, попирая ногами своими законы Бога.

И так происходило уже не раз, и Дьявол, изрыгая огонь и зловоние, выходил из Врат своих, и начинал шествие свое, и захватывал сотни душ и тел людей, что были гонимы зовом его к La Puerta del diablo. Однако каждое пришествие Дьявола было магическим образом прервано с помощью Божией и с напряжением всех сил и духа человеческого. И вроде бы каждый раз, когда начиналось пришествие Дьявола, на месте этом появлялось пятеро не известных никому людей, пришедших из разных стран, и удавалось им справиться с Дьяволом и загнать его обратно в преисподнюю.

Эти легенды слышал я с самого детства и, разумеется, верил в них. Тем более, что последнее пришествие Дьявола пришлось на 1498 год от Рождества Христова, то есть всего лишь за двенадцать лет до моего рождения. И приходилось мне встречать очевидцев явления Дьявола, хотя и немного таковых выжило после этого страшного катаклизма. Картина, которую они описывали, была страшна и включала в себя адский огонь, разрушение и сцены самого разнузданного насилия. Впрочем, картина произошедшего была весьма невразумительна и противоречива, так как наблюдалась ими со стороны. Те же, кто побывал близ самых Врат и выжил благодаря чудесному вмешательству Пятерых, не могли сказать ничего, потому что были как бы усыплены чарами Дьявола и пребывали в блаженной уверенности, что возвращаются к идиллии своего детства. Известно только, что образовался гигантский круг, внутри которого находилось огромное множество привлеченных Дьяволом людей, и за пределы оного круга никто из них выйти не мог. По мнению одних, вышеупомянутые Пятеро находились в этом круге с самого начала, по утверждению же других, они пришли туда после пробуждения Дьявола и прошли через круг Дьявола беспрепятственно. И ровно в полночь произошли великие трясения земной поверхности, видны были молнии и сверкания неба, слышен был великий крик нечеловеческий, и все исчезло. Наутро же были найдены камни Врат, сдвинувшиеся обратно к заведенному Богом порядку, и следы большого огня, и множество людей - мертвых, и раненых, и совершенно невредимых, но крепко спящих. Пятеро же, столь смело выступившие против врага человеческого, найдены не были - ни в живом, ни в мертвом виде.

Как я уже говорил, я верил в эту легенду, однако она оставляла меня в значительной степени безучастным. В самом деле, мне можно было лишь порадоваться, что следующее появление Дьявола грядет лишь через пять веков и ни в коей мере не может затронуть мое собственное существование. Но судьба моя распорядилась совершенно иным образом. Ибо в скитаниях моих по свету волею Божьей довелось мне встретиться с людьми, которые научили меня магическим наукам, и открыли мне глаза на существование мира демонов, и поведали об опасности, которую оный мир представляет для мира человеческого, греющегося под светом Божьим. Открылись во мне способности, о которых я до того и не подозревал, и посвятил я свою жизнь служению Богу, но не в сутане проповедника и не в жалком одеянии монаха, а в доспехах воина. Я много странствовал и участвовал во многих происшествиях, каковые показались бы постороннему человеку невероятными, а человеку набожному - порою даже и грешными. Но таков жеребий Посвященного - ходить по краю ада. Дабы не позволить вырваться из ада силам, супротивным Богу.

Когда же, по прошествии многих лет, вернулся я в свое имение, утомленный сражениями, и решил предаться отдыху и успокоению, вспомнил я про La Puerta del diablo. И поскольку ничто теперь не отвлекало меня от неспешных и холодных расчетов, удалось мне исчислить тщательнейшим образом время нового появления Дьявола. И представить, каким образом удалось бы остановить Дьявола, если б он снова попытался открыть Врата свои. И даже составить заклинание, изгоняющее его обратно в преисподнюю.

Как я говорил, теперешние занятия мои носили чисто умозрительный характер, ибо самому мне не грозило встретиться с оным Дьяволом в моей короткой жизни. На досуге я бродил близ Врат Дьявола. Они влекли меня неудержимо. Я представлял, каким образом происходили здесь события шестьдесят лет назад. Я точно определил, на каких местах должны были стоять эти отважные Пятеро, и нашел эти места, и даже, признаюсь, немного завидовал им, ибо хотел бы схватиться с таким грозным и ужасным противником, как сам Дьявол.

Но однажды, в очередной раз исследуя место внутри предполагаемого круга, я наткнулся в камнях на тайник. Не буду описывать, где и как он был устроен - пусть это останется секретом для меня и того, кто им ранее воспользовался. И в этом тайнике нашел я грамоту, совершенно не пострадавшую ни от огня, ни от времени. Содержание этого документа повергло меня в смятение и совершенно перевернуло представление мое о способе изгнания Дьявола и собственной моей роли в этом процессе.

Оказалось, что в процессе этом участвовало не пятеро человек, а целых десятеро! Ибо сила оного Дьявола такова, что появление его производит великое возмущение во времени и происходит как бы отдача во времени назад, достигающая четырех с половиной веков. И там, в прошлом по сравнению с его очередным появлением времени, необходима поддержка еще пятерых людей, облеченных знанием. Говоря более простыми словами, если Пятеро, которые будут противостоять Дьяволу в конце грядущего двадцатого века, произнесут свое заклинание, то Дьявол не будет полностью изгнан, а будет только отброшен в прошлое. Прямо в то время, в котором дано судьбой проживать мне!

Таким образом, рассудил я, послание сие не случайно, а адресовано именно мне - единственному Посвященному в данной части Испании. К тому же владельцу местности, в которой находятся Врата Дьявола. В том увидел я руку Господа и решил приступить к действиям немедля.

Ясно, что в действиях мне необходимы были еще четверо помощников - людей, безусловно, не случайных и обладающих качествами, необходимыми для того, чтобы стать Посвященными. Первого из них мне удалось отыскать сравнительно легко. Вспомнил я, что приходилось мне встречать при службе в армии одного солдата. Человек он был простой и скромный, но наделен большой силой духа и некоторыми необыкновенными способностями, скрытыми от людей, в том не понимающих, но не скрытыми от моего опытного взгляда. Я отправился в Кордову, разыскал его, освободил от воинской службы и взял к себе слугой. Звали его Педро. Он довольно легко усвоил многие премудрости тайного искусства Посвященных. Немногословный и сдержанный, Педро стал мне настоящим помощником, преданнее которого я не встречал.

Далее же судьба столкнула меня с иным человеком. Имя его было Фернандо де ла Крус. Он был иллюминатом - из той разновидности христиан, что считают себя святее самого Папы и веруют, что Бог лично обращается к ним с небес и дает им особое право наставлять людей на путь истинный. Не буду вдаваться в особенности учения иллюминатов, скажу только, что дон Фернандо произвел на меня большое впечатление своей ученостью и готовностью отдать жизнь свою ради святого дела. Правда, все это сочеталось с излишней пышностью речей и несколько пренебрежительным отношением к людям, в том числе и ко мне. Да и особые способности, кои необходимы для человека, борющегося с демонами, были у него в весьма слабом состоянии. Но я надеялся развить их в должной степени, благо время для того у нас еще было.

Тот же дон Фернандо воспылал идеей, новой для меня и показавшейся мне вначале совершенно несбыточной. Он заявил, что если я владею истинной магией, то должен суметь заглянуть в будущее время, в момент следующего пришествия Дьявола. Или же вызвать в наше время из будущего одного из грядущих Пятерых. Для дона Фернандо это было как бы проверкой моих сверхъестественных сил и, возможно, было вызвано скорее развлечением и даже детским любопытством, чем строгой необходимостью. А потому вначале я отказал дону Фернандо в этом, заявив, чтобы он не ждал от меня чудес и магических фокусов. Однако же по прошествии некоторого времени и долгих размышлений самая возможность перенесения человека во времени заинтересовала меня. Я совершил путешествие на север, в провинцию Астурия. А точнее, в Бискайю - Страну Басков, где, по имеющимся у меня сведениям, среди гордых и недоверчивых горцев имелись люди, хранящие древние секреты, забытые ныне христианами как опасные и недозволенные Богом. Я предполагал, что поездка эта будет короткой. Однако мы с Педро задержались там на целых два года. Мне повезло - благодаря некоторому знанию языка басков, а также прямоте и открытости моего характера мне удалось завоевать расположение влиятельных дворян Астурии. И вскоре это привело к знакомству с неким Т., благородным сеньором, хранителем древних секретов, многие из которых вводили в крайнее изумление даже меня, искушенного в магии и колдовстве.

Таким образом, стал я учеником этого Т. и провел два года в изучении нового для меня искусства, основою которого оказались, несмотря на внешнюю волшебность, строгие математические вычисления и глубокое знание астрологии. Не раз смотрел я ночью на чистое черное небо горной страны, наблюдал за мерцающими звездами и завидовал им. Ибо звезды видят наше прошлое и знают наше будущее - так, как не удастся ни одному мудрецу из людей, пусть даже самому величайшему.

Тогда же начал я вычисления формулы, по которой мог бы вызвать в наше время человека из будущего - одного из Пятерых. Вначале я вовсе не собирался переносить этого человека в наше время и занимался исчислениями лишь из необходимости практики. Тем не менее, год кропотливых расчетов познакомил меня с одним из будущих Пятерых. Я еще не знал его имени, не знал, как он выглядит, но очень хорошо уже представлял душу его. И еще я знал, что он совершенно не ведает о той миссии, которая уготовлена ему. Это пугало меня. Иной раз я раздумывал об этом долгими ночами и размышлял, не стоит ли мне каким-нибудь образом предупредить этого человека о скором пришествии Дьявола в его времени.

Человека этого я называл Clavus, что означает ключ. Ибо он - самый главный из пятерых. В нем сосредоточено качество человеческое, именуемое Силой. Напарники же его, остальные четверо, должны будут представить собой другие качества человека, могущие противостоять мощи Дьявола. Это Терпение, Мудрость, Страсть и Любовь. Два самых страшных для Дьявола качества должны будут слиться воедино. И только так можно поразить Дьявола в самое сердце его.

Я закончил свое обучение в горах Страны Басков и вернулся домой. Но вернулся не один. Кроме нас с Педро, с нами приехала еще одна девушка: волосы ее были черны как ночь, а глаза - голубые, как вода горных ручьев. Чудесное создание природы, Росита, внучка моего учителя Т. Он отправил ее со мной - с внешней целью повидать Кастилию и Каталонию, познать мир испанской знати, столь далекий от замкнутого мира Бискайи. Но истинным же предназначением Роситы было стать одной из Посвященных. Ибо обладала она тайными силами, еще не разбуженными, но могущество их иногда приводило в трепет даже меня.

Вернувшись, я нашел родину свою ужасной. Казалось, что самые злые силы вырвались из ада и начали победное шествие по многострадальной моей земле. Только происхождение эта сила имела не дьявольское, а человеческое. Алчность и невежество, жестокость и властолюбие сплелись в том, имя чему было - святая инквизиция. Многие люди, которых я считал друзьями, пострадали уже от этой черной чумы, и никто не мог считать себя в безопасности. За мною немедленно начали охоту domini canes[Псы господни (лат.). Игра слов. Имеются в виду dominicanes - члены ордена Св, Доминика.], и только связи мои и богатство мое помогли избежать мне жалкой участи - быть объявленным еретиком, лишиться всего имущества своего и быть сосланным в монастырь или на галеры.

В это же время мы часто встречались с Фернандо де ла Крусом. В одну из ночей, когда бодрствовали мы с ним и я пытался научить его некоторым премудростям астрологии, мы вдруг исчислили по звездам, что в некоторый летний день подвергнется наш Clavus великой опасности и, вероятно, будет даже убит. Таким образом, все предприятие изгнания Дьявола в конце двадцатого века становилось весьма сомнительным. Все это, безусловно, было проделками самого Дьявола, который подготавливал освобождение свое из темницы преисподней и стремился, таким образом, заранее избавиться от своих грядущих противников.

«Мы не можем допустить этого! - вскричал дон Фернандо. - Мы должны сделать все, чтобы не допустить гибели этого человека. И я знаю, что это в ваших силах, дон Рибас!»

И я срочно начал приготовления, чтобы в момент наибольшей опасности перенести этого человека в наше время и попытаться, по возможности, помочь ему…»

Профессор Ван замолчал. Положил листок, который читал, на колени. Снова достал из кармана тряпочку и начал протирать очки.

Гнетущая тишина повисла в воздухе.

– И что же дальше? - хриплым голосом осведомился я.

– Дальше - ничего, - сказал Демид. - На этом записи обрываются.

6

– Я знаю, что было дальше, - сказал я. - Потому что я присутствовал при событиях, которые происходили дальше. Надеюсь, вы догадываетесь, что Clavus - это я?

– Догадываемся, - произнес Демид. - Мы невероятно прозорливы. Хотя, честно говоря, это было несложно. В этом отрывке ясно названы твои имя и фамилия - Мигель Гомес. Также там обозначено место предполагаемого пришествия Дьявола. Нам с профессором Ваном пришлось выяснить, где находилось имение дворянского рода де Балмаседа. Выяснилось, что родовое поместье продано много веков назад. Оно много раз переходило из рук в руки, но хозяева его постоянно менялись, потому что место это считалось, мягко говоря, нехорошим. Хотя я назвал бы его проклятым - никому из хозяев оно не приносило счастья. Наконец несколько лет назад оно было сравнительно недорого продано, и на месте этом был построен Парк Чудес. А на том месте, где находились La Puerta del diablo, был построен аттракцион под названием Эль Дьябло. Забавное совпадение, не правда ли?

– Я слышал эту легенду. - Феррера, молчавший весь вечер, вдруг заговорил. - Я был против того, чтобы взывать американские горки «Дьявол». Я, конечно, не ревностный католик, но традиции стоит уважать. Увы, к моему мнению не прислушались.

– Дело не в названии, - сказал старый китаец. - Этот аттракцион можно было назвать «Ангелочек», но он не стал бы от этого менее опасен. Все дело в том месте, на котором он был построен. Ваши строители… Они не разрушили каменную пентаграмму?

– Ее нельзя было разрушить. Эти огромные камни не удалось бы взорвать даже динамитом. Да никто и не осмелился бы это сделать. Когда шла стройка, тут все бегал какой-то очкарик. Доказывал, что эти камни - памятник кельтской культуры. Что их возвели жрецы-друиды, и это было еще до римского завоевания, при иберах.[ Иберы - древние предки испанцев.] Что-то вроде местного Стоунхеджа. Профессор, как вы думаете, это возможно?

– Вряд ли… - Китаец снова водрузил очки на нос. - Я думаю, Врата Дьявола древнее Стоунхеджа. Гораздо древнее. Да, кстати, как звали этого вашего «очкарика»?

– Не помню. Он скоро погиб, разбился в автомобильной катастрофе около самого Парка. А потом на этих чертовых камнях распрощались с жизнью двое рабочих, неудачно сорвались на землю. Высота у этих камней вроде небольшая, но они были все переломаны, словно упали с небоскреба. А потом еще один… Какой-то мальчишка ночью пытался выбить на одном из камней зубилом свое имя. Он обгорел страшно - прямо до костей. Предположили, что в него попала шаровая молния. В ту ночь была сильная гроза.

– И что вы сделали?

– Мы замуровали эти проклятые камни. Забетонировали их, превратили в основание для платформы. Там стоит павильон, откуда отправляются поезда Эль Дьябло.

Холодок пробежал по нашим спинам, несмотря на теплую ночь.

– А сейчас я расскажу вам, как я встретился с Рибасом де Балмаседой, - сказал я. - Хотя, честно говоря, мне надоело рассказывать эту историю…

И я снова рассказал, что случилось со мной, - довольно подробно. Китаец и Демид слушали внимательно, не перебивали, только иногда кивали головами. Почему-то у меня складывалось впечатление, что они знали мою историю лучше, чем я сам.

– Вот так все и произошло, - закончил я свой рассказ. - Меня, можно сказать, подставили. Говорят, что я - самый главный в этой Пятерке. Но я совершенно не представляю, что я должен делать! Глупо, правда? Это же сам Дьявол, не какой-нибудь мелкий бес! Я для него не опаснее бутерброда с анчоусами - проглотил, косточку из зубов вытащил - вот и все дела…

– Это не Дьявол, - задумчиво произнес Демид. - Тут ты ошибаешься, Мигель. Это вовсе не Дьявол.

– А кто же это такой, по-твоему?! - взорвался я. - Выброс галлюциногенного газа? Колония разумных гамбургеров? Инопланетный сортир?

– Это демон. Один из старых земляных демонов. Как ты думаешь, Ван?

– Думаю, это действительно похоже на земляного демона. По классификации Филдинга его можно отнести к демонам следующей категории: «Большая Каменная Глотка третьего разряда»,

– Ты думаешь, пока у него еще третий разряд?

– Думаю, да. Надеюсь, что он не дорос до второго. Посмотри, здесь нет новых гор. Только старые.

– Ничего не понимаю! - раздраженно заявил я. - Я вижу, что вы крупные специалисты в классификации всякого дерьма. Объясните мне тогда, где же сам Дьявол? Балмаседа сказал мне, что все это - его проделки!

– Никто не видел Дьявола. - Демид пожал плечами. - Может быть, он и существует на самом деле - некий командир некоторой армии демонов. А может быть, и нет его вовсе. Во всяком случае, тот земляной демон, с которым мы имеем сейчас дело, - индивидуал. Он - сам по себе, что-то вроде природного явления. Но от этого он не менее опасен.

– Так как же его зовут, если он не Дьявол?

– Черт его знает… Имя любого разумного существа - будь оно демоном, или лесной тварью, или человеком - это самое главное в демонологии. Без истинного Имени не составишь изгоняющее заклинание. Эль Дьябло - это, так сказать, псевдоним этого демона. Причем псевдоним, который мы сами ему дали. А мне очень хотелось бы узнать его настоящее Имя…

– Значит, перед нами - земляной демон под названием «Каменная Глотка»? И как же он выглядит?

– А вот так, - Демид вытянул руку перед собой в направлении аттракциона Эль Дьябло, разросшегося уже на половину Парка Чудес. - Он выглядит так, как мы его видим.

– И что, он всегда выглядел как американские горки? Даже пятьсот лет назад? - Я глупо хихикнул.

– Не знаю, как он выглядел пятьсот лет назад. Наверное, это было что-нибудь соответствующее тому времени. Демон не имеет своего постоянного тела. И когда он прорывается в Средний Мир, обычно он занимает тело подходящего ему человека. Но Большая Каменная Глотка - не простой мелкий демон, это серьезный монстр. Он поглощает души человеческие тысячами, десятками тысяч и потому может принимать любые материальные формы. В сущности, для каждого человека он может выглядеть по-своему. Пока он не может сдвинуться со своего места - из-под тех камней, под которыми заточен. И поэтому ему приходится приманивать людей к себе - как мух на липкую ленту. Он великий обманщик - этот старый земляной дух. Людям, летящим на его зов, он показывает самые лучшие иллюзии, которые могут осуществиться только в детских мечтах. Те же, кто не подчинился ему или наблюдает его из-за пределов Круга, видят бушующий огонь, разнузданное насилие и всепожирающую смерть.

– Значит, все, что мы видим, - галлюцинации?

– Это материализованные галлюцинации, - Демид усмехнулся. - Врагу не пожелаю иметь с ними дело. Не думай, что ты сейчас проснешься и все исчезнет. Мы имеем дело с демоном, а не с бутылкой виски и не с дозой наркотика. Все очень серьезно.

– Насколько серьезно?

– Ван, как ты считаешь?

– Я думаю, наш шанс выжить - десять-пятнадцать процентов, - невозмутимо заявил китаец. - Хотя если подсчитать по шкале Вейнцвейга, шанс повышается до восемнадцати процентов.

– Неплохо, - Демид почесал в затылке. - Неплохо, бывало и хуже.

– Ничего себе неплохо! - Я уже было воспрял духом, когда эта странная парочка появилась и взяла руководство в свои руки, и тут вдруг такие убийственные цифры! - Я жить хочу! Я ни с кем контракта не подписывал, что, мол, обязуюсь сражаться с демоном

к тому же со старым и земляным! Я даже не знаю, что он из себя представляет, этот демон!

– Он обитал в этом месте всегда, еще задолго до появления людей. Он просыпался всегда, раз в пятьсот лет, чтобы покушать. Не было людей - он ел тех, кто был до людей, - Прежних. А еще раньше - тех, кто был прежде Прежних. Демонам нужна не только плоть, для питания им нужны души. А это большой демон. Думаю, очень большой. Ему нужно много душ, чтобы наесться на пятьсот лет вперед.

– Может, не нужно трогать его, этого монстра? Ты же сам говоришь, что он что-то вроде природного явления. Покушает и угомонится себе. Мы же не боремся с природными катаклизмами, не сражаемся с землетрясениями, не пытаемся заткнуть вулкан пробкой. Мы только стараемся держаться подальше от места катаклизмов. И устраняем их последствия, когда они заканчиваются. Проще говоря, подбираем трупы и восстанавливаем разрушенное.

– Так не получится, - Демид покачал головой. - Не получится, увы…

– Почему? Этот Эль Дьябло когда-нибудь нажрется и уползет обратно под землю. В конце концов, в Испании есть государственная армия. Если Эль Дьябло не угомонится, приедут войска и сожгут его к чертовой матери огнеметами. Или даже бомбу сюда сбросят мощную. Все-таки человек много придумал за эти пятьсот лет, научился убивать своих врагов.

– Только хуже будет - демон проглотит эту бомбу. Возможно, она даже не долетит до него. Или он выплюнет бомбу куда-нибудь на Барселону. С демоном нельзя воевать обычным оружием, демоны подчиняются совсем другим законам, чем материальный мир. Этот демон будет расти, и если не загнать его обратно, он вырастет до демона второго разряда. Тогда он будет похож на вулкан - тот, что засыпал некогда процветающую Помпею пеплом и лавой.

– И как сильно он вырастет?

– Точно не знаю. Не думаю, что он вытянется больше, чем на пятьдесят километров в поперечнике. Но это будет не просто живой вулкан, а фурункул высотой в пять миль. Фурункул с гноем, язва на теле Земли. И самое ужасное, это будет только началом. Потому что равновесие начнет сдвигаться.

– Какое равновесие?

– Я объясню тебе, Мигель, - Демид вдруг легко поднялся и зашагал вокруг нас, разминая затекшие ноги. - Попытаюсь объяснить всем вам… Может быть, я погибну сегодня. Очень может быть… Вы ненадолго переживете меня в таком случае. Но я хочу, чтоб вы знали: в мире почти не осталось Хранителей. В мире остался только один Перворожденный. И это означает только одно: эпоха человеков заканчивается. Сейчас - конец века. Всплески демонической активности в середине столетия - то, что описывает Рибас де Балмаседа - это так, мелочи. Настоящие катаклизмы происходят всегда на переломе тысячелетий, и нас с вами угораздило жить именно в это кошмарное время. Мелкие демоны - всякие там полтергейсты - не в счет. Хуже, что начинают оживать большие демоны третьего и второго порядка - такие, как эта Большая Глотка. Если не остановить их, Земля покроется гнойниками. Она будет корчиться от боли, наша прекрасная Земля, и океанские волны высотой в сотни метров будут заливать города, и молодые горы будут рушиться, хоронить под обломками скал все то, что мыс таким трудом отстроили за последние столетия. Так было уже не раз в истории Земли. Нас ждут великие засухи и великое оледенение. Люди будут умирать миллионами, миллиардами, и бесконечные цепочки почерневших их тел, еще живых и оживленных, вытянутся по равнинам. Они будут брести к зовущим их язвам на теле Земли, будут проваливаться в зловонные ямы, и души их будут умирать - навсегда. Они уже не возродятся. Потому что этот проснувшийся земляной демон, - Демид поднял руку и указал на Эль Дьябло, - один из предвестников! Недавно произошло событие гораздо страшнее этого - проснулся сам Демон-Червь! Это самый малый из демонов ПЕРВОГО ПОРЯДКА и самый ненасытный из них! Он будет пожирать человеков и души их, пока не сожрет все!!! Только тогда он успокоится. Но человеков уже не будет. На смену им придут Следующие…

Демид вышагивал вокруг нас, и жестикулировал, и выкрикивал слова, которые я мало понимал. Глаза его светились в темноте.

Я вдруг понял, с кем имею дело. Передо мной был сумасшедший, самый обычный шизофреник. Может быть, он сошел с ума при виде Эль Дьябло. А может быть, был психом уже давно - судя по тому, что его возили в инвалидной коляске. Просто он вышел из кататонии, увидев жуткую картину метаморфоз Дьявола. И сейчас его шизофрения росла, кустилась и приносила свои ядовитые плоды. Да и тот, кто возил его в колясочке, мало был похож на нормального человека. Профессор… видали мы таких профессоров. Ладно, хоть Юлием Цезарем себя не называет. Перед нами была парочка сумасшедших. Просто они сошли с ума по-своему, не так, как тысячи людей, с идиотскими улыбками катающиеся сейчас на поезде Дьявола. У этих двоих был бред преследования и мания величия одновременно.

– Зря ты так думаешь, - сказал вдруг Демид, прервав свою речь. Он заговорил по-русски, и я вздрогнул от русских, таких знакомых и таких страшных слов. - Я хорошо понимаю тебя, Мигель, Михаил. Слышу, о чем ты думаешь, парень, и вспоминаю себя самого. Я был чуть старше тебя, когда мне пришлось столкнуться со всем этим дерьмом. Я не верил ни в мистику, ни в колдунов, ни в демонов, не верил в переселение душ и телепатию. Я был простым материалистом. Все мы были материалистами - так нас воспитывали. Я надеялся прожить всю жизнь материалистом и подохнуть тоже материалистом. Я был хорошим бойцом. Я умел хорошо драться, и мне всегда везло. У меня были деньги. У меня были кое-какие паранормальные способности, но я не обращал на них внимания. Я резал крыс и мечтал изобрести что-нибудь полезное для людей. И я всегда мечтал узнать, в чем состоит мое предназначение. Потому что единственное, во что я верил, - это в то, что у меня есть предназначение. А когда я узнал, в чем оно состоит, отказался в это поверить - настолько ужасно оно было. Но в этом наша беда: мы не выбираем свое предназначение. Мы можем сделать только один выбор - идти по тому пути, что нам предназначен, или сойти с этого поезда, уйти из жизни, покончить жизнь самоубийством. Потому что если мы будем жить, мы все равно будем избывать свою карму. Единственное, что мы можем, - постараться сделать это достойно. Так, чтобы не было стыдно перед самим собой. И перед Создателем.

– Докажи мне, - тихо сказал я. - Докажи мне, что то, что ты говоришь, не бред, и, может быть, я попытаюсь заставить себя поверить в твои слова.

– Посмотри на Эль Дьябло. - Демид ткнул пальцем в направлении громыхающих рельсов, и глаза его полыхнули во мраке серым яростным огнем, - Посмотри на этот хренов поезд, тупой осел! На эти веселенькие завиточки в небе! Тебе этого мало? Ты уже привык к нему? Он кажется тебе невинным развлечением? Ты был испуган до колик в животе, ты просил небеса прислать к тебе кого-нибудь, кто объяснил бы тебе всю эту хренотень - твои путешествия в прошлое, и твои кошмарные видения, и твои паранормальные способности. А теперь, мать твою, ты отказываешься мне верить! И я объясню тебе, почему!!! Ты жидко обгадился, ты готов визжать от страха! И все потому, что выяснилось, что тебе придется принимать участие в ликвидации этой кучи навоза - и не какое-нибудь, а самое главное. Ты надеялся сбежать отсюда, спасти свою задницу? Давай! Вот он, выход. Может быть, ты думаешь, что не сможешь пройти через круг Дьявола? Ты сможешь, Мигель, Дьявол пропустит тебя. Он сделает все, чтобы выпихнуть тебя подальше. Потому что ты - единственный, кого он здесь боится! Иди! Ну, чего ты ждешь, катись колбасой! Меня тоже затянули в это дело против моего желания. И я ненавидел тех людей, которые это сделали. А теперь они умерли. Или ушли… Оставили меня одного расхлебывать эту кашу. Иди, больше я тебя уговаривать не буду.

– Я все равно не смогу… - Мне хотелось закрыть лицо руками и зарыдать от собственного бессилия. - Ты - боец, Демид. А я кто? Так, жонглер…

– Ты - не боец? - Демид прищурил глаза. - А кто же тогда боец? Кто - хладнокровный и талантливый убийца? Я не убил ни одного человека за всю свою жизнь, хотя мог сделать это десятки раз. А ты… Ты хоть представляешь, сколько людей ты отправил на тот свет? Не пора ли искупить свою вину перед Богом, сентиментальный и романтичный киллер Гомес?

Я вдруг увидел картину из своего прошлого словно вживую. Снова увидел вереницу трупов, лежащую на горной тропе. Трупов наших врагов, что погибли в бою в Карабахе. Только на груди у некоторых из них светилась голубым огнем надпись: «УБИТ ТОБОЙ». Их было много, убитых мной, - каждый второй, не меньше десяти человек. И командир хлопал меня по плечу и говорил: «Ну, ты даешь, Гомес, мать-перемать. Медаль тебе надо. Ты, блин, ворошиловский стрелок просто! Двадцать пуль - и двенадцать человек отправил к Аллаху!» А потом я увидел Дом инквизиции. Стражники за ноги волокли своих мертвых товарищей, и из груди каждого торчал нож, всаженный мной. «Четыре стражника и два палача убиты этой ночью, - ворчали они. - Что мы скажем их женам и детям? Не иначе, сам Сатана посетил нас, не может простой человек обладать такой невероятной меткостью». И наконец я увидел, как бык Леха склонился над быком Вовой, быком со сломанным черепом, пытающимся сделать последний свой вдох. «Вовка, братан, не умирай, - шептал он и держал Вову за холодеющую руку. - Вован, ну ты че, в натуре? Я «Скорую» щас вызову»…

Похоже, я все-таки прикончил одного из быков. Я был великим грешником. Душа моя похолодела от ужаса.

– Я не убивал из жестокости, - пробормотал я. - Я защищался. Я никогда не хотел убивать.

– Ну так защищайся! - Демид неожиданно улыбнулся. - Ты помнишь, что написал де Балмаседа? Ты - это СИЛА! Ты - совершенно особая сила, живая и быстрая. Ты единственная сила, которая может справиться со старым земляным трупоедом. Защищайся от него, и мы поможем тебе. Ну?

Он протянул мне руку ладонью вверх.

– Коньо! - в сердцах сказал я и хлопнул по его ладони.

Это означало согласие.

7

– Ну, господа, переговоры окончены! - громко объявил Демид. - Предлагаю отметить наше согласие. Как говорится по-русски, спрыснуть наше нерушимое братство!

Ван уже будил Цзян и Лурдес, которые умудрились задремать под шум наших с Демидом разборок. А Демид достал откуда-то бутылку виски. Большую бутылку.

– Bay! - произнес я. - Виски! Ты все-таки телепат, Демид! Ты читаешь мои мысли.

– Это не виски. - Ван открутил пробку и начал разливать по пластмассовым стаканчикам напиток, резко пахнущий лекарством. Что-то знакомое было в этом запахе. - Хотя алкоголь там тоже присутствует, около пятидесяти объемных процентов. Пить нужно осторожно.

– Я не пью такое крепкое! - Цзян отстранила стакан рукой. - Я буду совсем пьяная и не буду думать, что мне делать.

Старик Ван вдруг встал и начал говорить ей что-то на ухо. Думаю, что по-китайски. Анютка улыбнулась, потом тряхнула головой и взяла стакан в свои крепкие пальчики.

– Hen hao, Wang, - сказала она. - Wo xihuan.[Хорошо, Ван. Мне это нравится (кит.).]

– О чем вы там шепчетесь? - Я немного заревновал.

– Он говорил… Это есть специальный напиток. Бальзам. Он сделан из китайских трав. Он дает много сил против врагов. Только он это… Он очень сильно увеличивает потенцию. Это побочное действие.

Я вдруг вспомнил этот запах. Нечто подобное влил в мою глотку де Балмаседа, когда отправлял меня обратно в мое время. Тогда это зелье полностью сняло с меня усталость и сделало меня восприимчивым к магии. И еще… Я очухался тогда с жуткой, почти болезненной эрекцией.

– Я не буду это пить, - заявил я. - Я не могу сражаться с Дьяволом, если мой член будет выпирать из штанов.

– Ты выпьешь, - сказал Демид. - Насчет члена не беспокойся - всему свое время.

Мне оставалось поверить ему на слово. Я зажмурился и влил варево в свою глотку.

Сперва я, как положено, задохнулся. Потом жидкий огонь пробежал по моему пищеводу и прожег меня до прямой кишки. Я даже с облегчением подумал, что сейчас умру и мне не придется сражаться ни с какими демонами. Еще через секунду мне удалось сделать вдох и сказать какое-то невнятное ругательство. Потом я внимательно прислушался к своему мужскому аппарату - не собирается ли он совершить что-либо непристойное. Аппарат не подавал признаков жизни. И только после этого я открыл глаза.

Стало заметно светлее. Точнее, я воспринимал теперь то, что видел, по-иному, как будто через прибор ночного видения. Мрак рассеялся, и мне казалось, что я могу рассмотреть самую мелкую козявку на расстоянии пары километров. Рядом стояли Лурдес, Цзян и Феррера, глотнувшие той же гадости. Они изумленно озирались.

– Не пугайтесь, - сказал Ван. - Зрение ваше теперь обострилось, как и другие чувства. И вот еще что: постарайтесь двигаться осторожнее. Особенно поначалу, пока не привыкли. Потому что ваши двигательные реакции тоже ускорились. Таково действие этого снадобья.

Я хотел почесать в затылке, но в результате съездил ладонью по уху. Отвесил себе чувствительную оплеуху.

– Не спешите. Вам нужно минут пять, чтобы освоиться. - Демид смотрел на часы. - А потом нам нужно будет идти. Близится полночь. В полночь Дьявол должен быть изгнан.

– Как… Полночь?… - Язык еще плохо слушался меня. - Я думал… уже скоро утро… У м-меня часы…

– Выкинь свои часы, они сломались. - Демид ткнул мне в нос циферблат. - Вот правильные часы, специальные. Единственные здесь, которые не подчиняются дьявольским завихрениям времени. Если мы выживем, я подарю тебе их.

Я тупо расстегнул браслет моего «Ориента». Собирался запустить им в кусты. Но потом подумал, что негоже разбрасываться часами, пусть даже и сломанными. И протянул их Демиду.

– Давай поменяемся сейчас. Если не выживем, все равно они тебе не понадобятся. А мне пригодятся твои часики. Ты представь: опоздаю на пару минут - и ку-ку, Эль Дьябло останется цел и невредим. Ведь именно мне, насколько я понял, предстоит поразить демона…

– Ладно. - Демид снял часы и отдал их мне. Это были советские часы «Ракета» столетней давности, на кожаном полустершемся ремешке. Они показывали десять минут двенадцатого.

– Пора двигаться. Куда идти-то?

– К Эль Дьябло. К самому его сердцу. К Вратам Дьявола.

– Мигель, - сказала Лурдес, - мне страшно! Мы еле вышли оттуда. А теперь снова лезть в эти Джунгли? Они, наверное, стали совсем жуткими!

– Через Джунгли не пройдешь, - сказал Демид. - Ты можешь что-нибудь предложить, Мигель?

– Я знаю другой путь, - произнесла вдруг Цзян. - Это через служебную зону. Там опасно, но я прошла там. Пойдемте, я покажу.

И мы молчаливой вереницей двинулись обратно к Дьяволу. Впереди шли Цзяы с Ваном. Потом - Феррера. Дальше - Лурдес. За ней - я. И замыкал нашу процессию Демид.

Ван и Демид уже успели вооружиться. Вероятно, они посетили кухню одного из ресторанов и экспроприировали там два тесака - огромных, прямоугольных и острых, как бритвы. Такими рубят мясо. Это было весьма кстати. Потому что скоро мы подверглись очередному нападению, если это можно было так назвать.

На этот раз нашими врагами выступили кактусы.

Нам пришлось пересечь небольшое поле, до пришествия Дьявола бывшее вполне мирной лужайкой в мексиканском стиле - с подстриженными акациями, мохнатыми опунциями и колючими свечами цереусов в человеческий рост. Теперь кактусы вели себя агрессивно. Опунции разрослись, оплели пространство плоскими зелеными лапами в меху длинных белых иголок. Цереусы больше напоминали баобабы. Иглы их, длиной в полметра, шевелились и пытались насадить на себя все живое. Перед нами была непроходимая стена.

Ван и Демид работали своими тесаками, как мачете.

Они кромсали мясистые тела кактусов, и куски зеленой плоти летели в разные стороны. Продвижение давалось с огромным трудом. Демид и Ван были сплошь уже покрыты зеленым кактусовым соком, на руках и лицах их кровоточили царапины от игл, и только узкий проход оставался за ними. Кактусы двигались, они росли на глазах, тянулись, как толстые змеи, к проходу, норовя затянуть его, замуровать нас в своей удушающей колючей массе. Коридор, вырубленный в чудовищных растениях, смыкался за нами. Мы прижались друг к другу. Нам нечем было дышать.

Я достал свой кинжал. Он был малопригоден для такого дела. Он был слишком короток и вовсе не предназначен для того, чтобы рубить. Но ярость переполняла меня. Смерть от каких-то там тупых кактусов была слишком оскорбительна для меня. Я махнул своим ножом. Острый кончик его оставил глубокий порез на мясистом стебле цереуса, и сок потек из него, как зеленая кровь. И вдруг кактус охнул, я явственно услышал это. Он дернулся от боли, задрожал, как в лихорадке, и начал съеживаться. Цвет его из жизнерадостно-зеленого стал коричневым, по коре поползли морщины. И через пять секунд на месте бывшего толстого кактуса стояла только высохшая скрюченная палка. Иглы дождем сыпались с нее на землю.

– Демид! Ван! - заорал я. - Пустите меня вперед!

Я протиснулся в авангард отряда и начал работать ножом, коля им во все стороны. Я не рубил растения, я только заражал их. Потому что стоило ткнуть магическим оружием в любой из кактусов, и он был обречен, высыхал на глазах. Скоро мы стояли уже на свободном круге диаметром в три метра, и ломкие трупы бывших кактусов хрустели под нашими ногами. Кактусы начали бегство. Они пытались спастись от меня, движимые пробудившимся кактусиным инстинктом самосохранения. Они раздирали сплетенные отростки перед нами, удирая от смертоносного ножа.

Мы продрались сквозь колючее стадо. Выглядели мы ужасно, но времени подумать об этом не было. Я постоянно смотрел на часы. Минутная стрелка неумолимо двигалась вперед.

– Нам придется сделать марш-бросок, - заявил я. - Бросок по пересеченной местности. Местности, пересеченной всякой дьявольской мерзостью. Впереди побегу я - на правах единственного служившего в армии. До Эль Дьябло осталось немного, чуть больше километра. Насколько я вижу, никаких особых препятствий на нашем пути нет, Демид, у меня к тебе просьба: Лурдес у нас не очень тренированная, вела нездоровый образ жизни. Если она начнет отставать, тащи ее, как на буксире. Темп я возьму довольно быстрый…

Наверное, именно это спасло нас - то, что летели мы, как на крыльях. Я слышал, как ловушки Дьявола щелкают сзади нас, захлопывают свои створки, но не успевают схватить. Хитрости Дьявола имели растительное происхождение. Думаю, что у них была слишком медленная реакция. Все-таки растения - это не животные.

Я затормозил, едва не врезавшись в первую из опор аттракциона. Перед нами был Эль Дьябло - вернее, окраина его гигантского деревянно-железного тела. Дьявол еще продолжал катать людей на своей многокилометровой сороконожке. Он еще не наигрался с мышкой перед тем, как проглотить ее.

– Где мы находимся? - спросил я Цзян.

– Подожди… - Она растерянно оглядывалась, искала хоть какие-то признаки, оставшиеся от прежнего Парка, чтобы сориентироваться. - Я не знаю, Мигель. Здесь все так одинаково…

Место, где мы теперь находились, напоминало мертвый, высохший лес. Длинные узловатые подпорки уходили вверх, держа на своих стволах рельсы высоко над нами. Демон использовал все, что можно, для строительства своих дьявольских горок. Он разрушил рестораны и дома, повыдергивал с корнем деревья, скрутил, как проволоку, толстые железные балки. Это выглядело шатко и непрочно, и непонятно было, как все это не разрушалось и не падало нам на головы. Конструкция не подчинялась законам физики, плевать она хотела на земное тяготение. Она держалась только на причудливой фантазии и воле старого земляного демона. Сзади нас было поле, и взбесившиеся растения приближались к нам, хищно стегая по сухой земле жесткими плетьми. Спереди вытянулись бесконечные подпорки аттракциона. И часы на моей руке тикали в такт моему колотящемуся сердцу. Время, отмеренное нам, пожирало само себя с каждой секундой.

– Я знаю, где он, - неожиданно сказала Лурдес. - Я слышу, как он думает. Я слышу, о чем думает этот демон. Это не испанский, это вообще не человеческий язык. Но я понимаю его. Он говорит: «Вы не успеете, человечки. Вы слишком долго разговаривали там, у выхода, вы потеряли время. И вы не знаете самого главного - как убить меня. Уходите, я отпускаю вас. Вы не нужны мне, вас убьют другие»…

– Где он?! - выкрикнул я. Вовсе мне не хотелось знать, о чем думает Эль Дьябло. Мало ли о чем могут думать Большие Глотки. У меня было на этот счет свое собственное мнение.

– Он там. - Лурдес показала рукой. - Там его сердце - La Puerta del diablo.

– Теперь вперед пойду я. - Демид постукивал своим тесаком плашмя по ладони. - Лурдес, ты пойдешь со мной. Будешь показывать мне направление. Вперед!

8

И Демид оказался прав. Сам аттракцион оказался более уязвимой частью Эль Дьябло, чем та территория, которая его окружала. Я чувствовал, что Дьявол наблюдает за нами, болезненно передергивается от нашего передвижения. Но теперь он не мог достать нас так просто, как раньше. Мы проникли внутрь его тела - гигантского уродливого аттракциона. Мы заразили его, как микробы. Наверное, он работал над этим сейчас, вырабатывал против нас какую-нибудь вакцину. Но для этого ему нужно было время - то самое, которое решало сейчас все.

Мы мчались вперед, ведомые Лурдес. Я удивлялся ее энергии. Зря я боялся, что у нее не хватит сил на такой длительный забег. Я сам едва успевал за ней. Она почти растеряла остатки своего рваного платья, только на бедрах ее еще болталось что-то вроде короткой юбки. Она была похожа на амазонку, полную яростного огня и желания убить врага. Длинные босые ноги ее мелькали в призрачном свете далеких фонарей. Временами она оборачивалась, подбадривала нас криками, и глаза ее светились желтыми кошачьими огнями. Сейчас пришел ее черед стать вожаком нашей стаи.

Цзян бежала рядом со мной. Она держала меня за руку и никак не хотела отпускать ее. Я уже говорил, что из-за нас с Лурдес она осталась без джинсов. Теперь на ней были только трусики, некогда белого цвета, и розовая обтягивающая маечка-топ. Темные кружки сосков проглядывали сквозь мокрую ткань, и упругие грудки идеальной формы подпрыгивали при каждом шаге. Капли пота блестели на голом животе. Анютка выглядела так соблазнительно, что мне хотелось немедленно остановиться, и прижаться к ней, и сказать ей, что я согласен - да, мы будем жить втроем - я, ты, и Лурдес, и черт с ними, со всеми моральными устоями, потому что я не могу жить без вас обеих… Цзян бежала без труда, она дышала ровно, и только сильные мышцы перекатывались под смуглой кожей ее стройных ног. И все-таки я чувствовал, что что-то не так. Она совсем не думала о Дьяволе, она просто забыла о нем. Она думала обо мне. Призыв ее нерастраченной любви передавался через ее руку моему телу и заставлял кружиться мою голову. Она думала только обо мне. Она хотела меня, и немедленно. Она не боялась собственной смерти, но боялась, что могу погибнуть я, и она так никогда и не узнает терпкого и сладкого вкуса нашей любви, мучительной радости слияния наших тел.

Ван бежал сзади нас. Иногда я оглядывался, чтобы убедиться, что он не отстал - все-таки он был пожилым человеком. Весьма пожилым. Выглядел он бодро, но я догадывался, что лет ему было под семьдесят. В таком возрасте люди если и бегают, то маленькими семеняшими шажками, утром, с оздоровительными целями. И не с такой скоростью. Старое сердце может не выдержать такого напряжения.

Старичок Ван Вэй действительно бежал мелкими шажками, только он и не думал уставать. По-моему, он даже не вспотел - единственный из всех нас. Лицо его было спокойной и отрешенной маской - темной и морщинистой. Глаза его были полузакрыты. По-моему, он медитировал на бегу. Он был похож на статую мудрого Будды. Казалось, что он не бежит, а просто летит - перемещается в воздухе, поддерживаемый силой познания и просветления.

Демид был поистине неутомим. Он то мчался впереди и о чем-то переговаривался с Лурдес, то притормаживал, отставал и проверял, все ли в порядке с теми, кто бежит сзади. Он скинул свою майку, и вид его тела поразил меня. Тело настоящего атлета - с эластичными, мощными мышцами, красивое и удивительно пропорциональное. Но не только это потрясло меня. Теперь, с моим обострившимся зрением, я видел, сколько затянувшихся старых рубцов покрывает белую, незагоревшую кожу Демида. Он был весь исполосован, словно когда-то попал в гигантскую мясорубку и чудом выжил. Представляю, сколько пришлось вытерпеть ему в жизни. И в отличие от нас, на нем не было ни одной свежей царапины. После того, как мы продрались сквозь стену кактусов, все тела наши были покрыты кровоточащими ссадинами. У Демида не было ни одной.

– Они были, ссадины, - шепнул он на бегу, поравнявшись со мной. - Эти чертовы кактусы исцарапали меня, как взбесившиеся кошки когтями. Только все мои царапины уже затянулись. За десять минут, все до одной. Таковы свойства моего организма. Я регенерируюсь, как гидра.

– Кто ты, Демид? - выдохнул я вопрос, мучивший меня. - Ты человек? Или, может быть, ты тоже демон - в обличье человеческом?

– Я человек. - Демид усмехнулся. - Только я особый человек. Таких больше не осталось, к великому моему сожалению.

И умчался вперед огромными прыжками, беззвучно отталкиваясь ногами от деревянной гниющей трухи, покрывающей землю.

Наверное, это волшебный бальзам так действовал на нас. Он давал нам силу, но он же и выявлял те качества, которые определяли наши личности, но были до сих пор неявными и только теперь вырастали, выпирали из наших душ, подавляя все остальное. Мы становились все совершеннее, и это пугало меня.

Единственный, кто не изменился, - Габриэль Феррера. Когда-то он был профессиональным акробатом. За последние годы он подрастерял большую часть своей физической формы. Он много курил. Но и сейчас он был совсем неплох. Тело его вспоминало прежние навыки, ноги двигались ровно, грудь уже перестала хрипеть и работала ровно, как машина. К нему пришло второе дыхание. И все же он отличался от нас. Он был несколько чужеродным элементом в нашем пестром обществе.

Я уважал Ферреру, я любил его как старшего товарища. Пока он еще не стал настоящим моим другом из-за разницы в возрасте и положении, но я надеялся, что со временем эта граница сотрется. Я был рад, что Феррера не поддался отупляющему давлению Дьявола. Но никак не мог понять, что Феррера делает здесь, среди нас - Пятерых.

Мы бежали, мы приближались к сердцу Дьявола. Это можно было понять по запаху. Слабое пованивание гниюшего дерева все более забивалось острым, волнующим смрадом горячей крови и дымящейся плоти. Так пахнет на бойне - там, где быкам, только что убитым током, распарывают животы длинными ножами, там, где их рубят на куски топорами. Так пахнет там, где свиней подвешивают за задние ноги и сдирают с них шкуру.

И все мы слышали звук - ритмичное глухое сокращение. Туф-туф… Туф-туф… Это не было похоже на стук колес. Билось огромное сердце. Сердце демона, выросшего из земли. Мы приближались к Вратам Дьявола.

9

Мы стояли около широкой бетонной площадки. Мы узнали ее - фундамент, в который замурованы камни Врат Дьявола. Еще недавно это было полом павильона-вокзала, откуда отправлялись поезда аттракциона Е1 Diablo. Только павильона больше не было, и от рельс остались лишь глубокие, полуобвалившиеся борозды. Колеса адского поезда шумели высоко над нами. Эль Дьябло посадил на свой поезд последнего человека в Парке Чудес, отправил в последний путь свой единственный поезд - длиной в бесконечность забвения и смерти. А потом он разрушил вокзал. Он разрушил все. Теперь здесь была лишь площадка размером десять на двенадцать метров. Бетон пересекали глубокие трещины, он крошился, пятна темного мха и струпья грязно-серого лишайника покрывали его. Это место выглядело так, словно человек лет сто не ступал сюда. Бетон доживал последние свои минуты, он умирал. Он прожил сотню лет за последний час и скоро должен был рассыпаться гравием и песком. Он мешал старому земляному демону, он закрывал камни - пять огромных камней, стоящих здесь испокон веков. Я слышал стук из-под земли: Туф-туф-ф… Туф-туф-ф… Земля содрогалась при каждом сокращении сердца Дьявола. Трещины черными извитыми молниями ползли от центра площадки. Что-то прорывалось оттуда наружу, вверх.

Дьявол проснулся. Он приготовил достаточно еды для первой своей трапезы. Пища эта каталась сейчас на очень длинном поезде по очень длинному и извитому пути и ловила свой кайф. Все эти люди, наверное, пребывали в замечательном настроении. Может быть, так они были вкуснее - люди с веселыми, радостными душами? Души их вернулись а детство. Все они были сейчас детьми - там, в поезде Дьявола. Я подумал вдруг: может быть, детские души вкуснее для Дьявола? Или для того, кого мы называли Дьяволом.

– Сколько времени, Мигель? - спросил Демид.

– Половина двенадцатого.

Я не поверил этому. Мне казалось, что мы добирались сюда, продирались сквозь иглы, бежали сквозь мертвый лес подпорок не меньше часа. Я потерял ощущение времени. Но допотопные советские часики непостижимым образом держали ритм, они знали свое дело. Они стали в шатающемся мире первой стабильной точкой, на которую мы могли опереться.

– Дьявол!!! - заорала вдруг Лурдес и подняла вверх кулаки. - Ты слышишь нас, el hijo de gran puta? Мы добрались до тебя!!! Заткнись, скотина! Мы все равно перережем тебе глотку! Заткнись! Я убью тебя, Дьявол, если ты не заткнешься! Заткнись!!! Заткнись!!!

Она бросилась на бетонную площадку и ударила ее босой ногой. А потом еще раз…

Я схватил ее одной рукой и потащил от фундамента. Одной рукой, потому что в другую вцепилась Цзян и не отпускала ее. Я тащил Лурдес, мокрую, извивающуюся, а она вырывалась и визжала: «Заткнись!!!»

Мы упали все втроем. Я упал на Лурдес и закрыл ей рот своими губами. Она замолчала.

– Что случилось, Лурдес, солнышко? - Я целовал ее губы и щеки, соленые от пота и слез, целовал ее глаза. - Мы пришли, Лурдес. Мы уже пришли. Успокойся.

Цзян лежала рядом и обнимала нас обоих. Она возбужденно дышала. Я понимал, чего ей хочется.

Чувства выпирали из нас, как иглы из ватной подушечки. Как булавки из головы Страшилы, набитой отрубями. Горячность Лурдес, влюбленность Цзян… Но где же была моя сила?

– Скажи ему, чтобы он заткнулся, - прошептала Лурдес. - Я больше не могу! Дьявол кричит в моей голове… Он смеется там. Я глохну от этого. Мне больно, Мигель. Мне так больно… Он убьет меня…

Лурдес оказалась телепаткой, она слышала мысли демона. И теперь, когда Эль Дьябло был совсем рядом, она сходила с ума от этого. Я видел, как расширились от боли ее зрачки. Пальцы ее вцепились в землю, царапали землю, метались, как умирающие сороконожки. Лурдес вскрикнула, тело ее выгнулось, дыхание стало прерывистым. Дьявол убивал ее быстро и хладнокровно, и я ничего не мог поделать с этим.

Могучие руки схватили меня за поясницу, подняли в воздух и кинули прочь. Я покатился кубарем. Я сразу же вскочил и помчался обратно, но место мое уже было занято. Там находился Демид.

Он хладнокровно сел на живот Лурдес и прижал ее к земле. Он надел ей что-то на голову. А потом положил обе руки на ее грудь и начал массаж. Он растирал ее грудь, и плечи, и мочки ушей. Я не мог понять, дышит Лурдес или нет. Казалось, что она умерла.

Я наклонился над ней. На голове у Лурдес был тонкий серебряный обруч.

– Я тоже проходил через это, - тихо сказал Демид. - Очень тяжело стать вдруг телепатом. Отвратительно слышать мысли людей, которые окружают тебя. Все равно что стоять по макушку в дерьме. Все равно что засунуть голову в работающий мотор. Нечем дышать, ты глохнешь. Это сводит с ума. Самое трудное - научиться не слышать.

– Что с ней будет?

– Все будет в порядке.

Демид пружинисто поднялся на ноги, и вот уже вышагивал между нами, и блестел своими завораживающими глазами, и отдавал распоряжения:

– Мы теряем время! Цзян, быстро поднимайся на площадку. Мигель, хватит таращиться на свою красотку, тащи ее сюда. Ван Вэй, какого черта ты стоишь? Ты нашел пять точек?

– Да, сэньшэн! - Старик отвесил поклон Демиду. - Я вижу их.

– Разведи всех по местам. Шустрее двигайтесь! Спать потом будете!

Лурдес очнулась. Мне хотелось поговорить с ней, успокоить, но некогда было. Слава богу, кажется, она чувствовала себя неплохо. Да нет, что там неплохо! Желтые огоньки снова зажглись в ее глазах, она снова рвалась в бой. Демид знал, что говорил.

Мы вскочили на платформу. Ван нарисовал в центре платформы какой-то знак черным и желтым мелом и поставил на него восемь черных свечей в виде сидящих человечков. Потом он начертил на бетоне красным мелом пять кругов, отстоящих друг от друга метров на пять. В один из них он поставил Цзян и начал что-то объяснять ей. Остальные круги, очевидно, должны были занять я, Демид, Лурдес и сам Ван.

– А я? - раздался вдруг голос. - А мне что делать? Куда мне вставать?

Феррера. Мы совсем забыли про него. Он стоял, удрученно опустив руки, - никому не нужный сильный и умный человек.

– Стой там, где стоишь! - Демид ткнул ему в грудь пальцем. - Ты не принадлежишь к нам, пятерым. Обижаться тут не на что, дружище, просто так разложились кости. Ты тоже не поддался влиянию демона - как минимум, это говорит о том, что ты - тоже скрытый паранорм. Наверное, ты не просто так пришел сюда, в этом деле не бывает случайностей. Но пока для тебя работы нет. Поэтому стой здесь и молчи. Если понадобится, я позову тебя.

Демид прыгнул на платформу. Он подошел по очереди к каждому из нас, нарисовал каждому на лбу китайский иероглиф красным маркером. Сам надел каждому из нас серебряное кольцо - на мизинец правой руки. Зажег свечи в центре площадки. А потом встал в последний оставшийся кружок.

Да, в излишней мягкости обвинить его было нельзя. Он был жестким руководителем. Но и быстрым, что было крайне необходимо в нашей теперешней ситуации.

Поэтому я удивился, когда Ван вытянул в его направлении палец и сказал:

– Демид - это ТЕРПЕНИЕ.

Все замерло вокруг нас. Казалось, даже шум поезда начал стихать. Удары сердца демона стали глуше. Мы стояли и слушали, что говорит Ван Вэй негромким голосом, боялись пропустить каждое его слово.

– Демид - это ТЕРПЕНИЕ особого рода, - продолжал старик. - Демид может показаться вам резким, но терпение его рассчитано не на дни, а на тысячелетия. Иногда это человеческое свойство бывает главным. Но не сегодня. Звезды сказали, что сегодня главное - это СИЛА. Сила - это Мигель, Сила его живая и быстрая, но только такая и нужна в борьбе с большими демонами. Ань Цзян - это ЛЮБОВЬ. Любовь чистая и нежная, подобная благоухающему цветку лотоса, она расцветает и тянется к самым звездам. Лурдес - это СТРАСТЬ. Страсть, сжигающая себя и всех, кто прикоснется к ней. Ты - самый опасный человек здесь, Лурдес. Ты можешь быть опасной для себя и других, если не сумеешь справиться со своей страстью. Направь же природу свою против врага нашего, и усиль всех нас, и не сгори при этом сама. Обруч, который у тебя на голове, поможет тебе в этом. Вот и все. Я сказал все, что хотел сказать.

– А ты кто? - Может быть, сейчас не положено было задавать вопросов, но я не удержался.

– Я - МУДРОСТЬ, - произнес он. И замер окончательно.

– Значит, так, - заговорил Демид. - Мы присутствуем при очень интересной процедуре - изгнании большого демона посредством пентаграммы и заклинаний. Никто из вас, естественно, ни черта не понимает, но это не так уж и важно. Это технические детали - увы, у меня нет времени объяснять их, все расскажу потом, если выживем. Выглядеть эта процедура будет так: мы с Ваном будем произносить всякие непонятные слова. Потом появятся лучи, они свяжут наши серебряные кольца подобием пятиконечной звезды. Это и есть магическая пентаграмма. Потом, вероятно, вы увидите демона. Выглядеть он будет не очень приятно, это я вам обещаю. При этом будут, как водится, трясения земной поверхности, великий глас, всепожирающий огонь и прочие прелести. Вы должны стоять. Просто стоять и ничего не делать. Это будет самым трудным - устоять на месте. Потому что все, что вы испытывали в своей жизни до этого, покажется семечками по сравнению с этим. И наконец! Внимание, Мигель! Когда я скажу: «Кидай!», ты метнешь свой кинжал. Тебе придется сделать это левой рукой, правую поднимать нельзя. Ты сможешь попасть демону в сердце?

– Постараюсь, - пробормотал я. - А где у демонов сердце?

– У демонов нет сердца. Но ты кидай туда, где у него должно быть сердце. Представь, что оно там есть. Хорошо?

– Пойдет.

– Тогда начинаем.

Демид говорил оживленно и довольно остроумно. Он держался так, словно каждую неделю убивал по демону. Конечно, он подбадривал нас таким образом. Но я хорошо помнил про те пятнадцать процентов, в которых заключался наш шанс на выживание. И еще вот что пришло мне в голову: никто не говорил, что все Пятеро могут погибнуть или, наоборот, выжить. У каждого из Пятерых была своя судьба. Мог погибнуть кто-нибудь один, наименее стойкий. Или даже трое… И вполне было вероятно, что шансы выжить у таких опытных людей, как Ван и Демид, были намного выше, чем у нас, троих новичков.

Руки мои слегка дрожали.

Я боялся. Я не чувствовал в себе какой-то особой силы, не видел какой-то особенной роли, делающей меня в нашей пятерке первым. Метнуть кинжал вовремя-а почему бы и нет? На это, пожалуй, я был способен - всегда, в любом состоянии. Единственное, что я осознавал хорошо, это была торжественность момента. Конечно, мы не были облачены в церемониальные одежды. Собственно говоря, на всех нас, кроме Вана, не было почти никакой одежды. У нас не было молитвенников в руках, не играл орган, никто не размахивал кадилом и не разбрызгивал святую воду. Мы работали, так сказать, в походных условиях. Но все равно: эти мгновения, последние перед началом изгнания демона, были самыми красивыми и торжественными за весь сегодняшний сумасшедший день.

Низкий звук раздался над площадкой. Он вибрировал в странной гармонии несочетаемых нот. Слова - растянутые, искаженные, не похожие на звуки, которые может издать человек. Это Ван, закрыв глаза, запел мантру,

– Adiutorium nostrum in nomine Domini, qui fecit coe-lum et terram… - громко провозгласил Демид. - Surge, illuminare![ Помощь наша в имени Господа, сотворившего небо и землю. Восстань, светись! (лат.)] I maan toe lataan sijerusta ex ton, ex toan! Bas wisago erta, erta res ertanio…

Понять то, что произносил Демид, было совершенно невозможно. Здесь были обрывки из католических молитв и фразы на совершенно непонятном языке. Но звучало это красиво. Я стоял и ждал.

– Именем Божьим, аминь! - закончил Демид.

Я видел, как он прищурил глаза и сжал зубы. Такие лица бывают у людей, которые ожидают, что сейчас их окатит ледяной водой. Демид знал, что сейчас произойдет что-то очень неприятное. Он уже видел такое. Он приготовился к этому.

И… И ничего не произошло.

10

Часы на моей руке все так же ритмично тикали. Мы стояли и смотрели на знак в центре нашего круга, на ровные красные язычки восьми свечей, смотрели друг на друга. Смотрели все более недоуменно. Ничего не произошло и не собиралось происходить.

– Где демон? - Лурдес первая нарушила тишину. - Где демон, черт его возьми?!

– Помолчи, - прошипел Демид. - Подождите… Подождите немного…

– Не будет никакого демона! - взвизгнула Лурдес. Она сорвалась со своего места и решительно зашагала к Демиду.

– Стой на месте! - заорал Демид. - Ван же предупреждал тебя, goddamned fury[Проклятая фурия (англ.).], чтобы ты не куролесила! Умерь свои страсти! Ты сейчас все испортишь!

– Это ты все испортил! - Лурдес толкнула Демида в грудь, он не удержался и сделал шаг назад со своего места, обведенного красным мелом. - Ты - самоуверенный болван! Ты ни черта не знаешь! Ты делаешь все неправильно, а времени у нас осталось в обрез! Нет у нас времени на твои идиотские эксперименты. Неужели ты ничего не слышишь?! Ты же тоже телепат, черт тебя побери! Разве ты не слышишь, что говорит Дьявол?

– Ты с ума сошла… - пробормотал Демид. - Господи, вот невезение! Попались мне помощники сумасшедшие. Ты не должна слышать демона. У тебя обруч на голове, он защищает от посторонних мыслей…

– А я все равно слышу его! - Лурдес наступала на Демида, и он вынужден был отходить назад. - Слабо, но слышу! Он смеется над нами. Он говорит: «Они все делают неправильно! Они - ослы, они не могут даже правильно понять подсказки!» Он говорит: «Никогда мне не попадалось таких тупых Пятерых. Они не успеют!»

– Демид, - вмешался я. - Может быть, дело в том, что ты не знаешь истинного Имени демона? Помнишь, ты говорил? Это то, чего не хватает в твоем заклинании.

– Дело не в этом… - Демид торопливо шагал ко мне словно надеясь спастись от Лурдес, поговорить с нормальным человеком. - Понимаешь, Мигель… Словесная формула, которую я произнес, еще не изгоняет демона, она только как бы выдергивает дух его на поверхность. Что-то должно было произойти обязательно. И - ничего… Даже кольца не сработали.

– Значит, все-таки что-то не так?

– Что-то не так, - удрученно признался Демид.

– Демид - не профессионал! - заявила Лурдес. - Он возомнил о себе слишком много. Ван, может быть, ты что-то скажешь? Мне кажется, что ты умнее, чем этот гений демонологии.

Ван молчал.

– Я знаю, - сказала вдруг Цзян. - Мы забыли. Была подсказка… Мы пропустили очень важное. Мигель, ты чувствуешь силу? Свою большую СИЛУ?

– Нет, - сказал я. - Ничего я не чувствую.

– Мы не обратили внимания. Там, в послании де Балмаседы, было написано… Я сейчас вспомню. «Два самых страшных для Дьявола качества должны будут слиться воедино. И только так можно убить Дьявола в его сердце». Кажется, так.

– Что ты имеешь в виду? - На этот раз я покинул свое место и быстро пошел к Цзян. - Какие два качества?

– Одно - это СИЛА. Это ты, Мигель. А второе - ЛЮБОВЬ. Это я ЛЮБОВЬ… Нам нужно слиться воедино.

– Я не совсем тебя понимаю.

– Почему это ты так решила? - раздался голос Лурдес. Она, кажется, все уже поняла. - Может быть, должны слиться СИЛА и СТРАСТЬ? Это тоже может победить Дьявола!

– Ань Цзян права. - Тихий голос старика вдруг перекрыл все наши крики. - Сила и любовь. Конечно, как я мог это забыть? Вы должны быть вместе. Вы должны действовать как единое целое, Мигель и Цзян. Только тогда, Мигель, ты обретешь свою большую СИЛУ, которой нам сейчас не хватает.

– Но как это можно сделать? - Я все еще недоумевал. Я был самым тупым здесь, на этой платформе. Правильно говорят: сила есть - ума не надо.

– Все уже давно поняли, - Цзян положила руки ладонями мне на грудь, посмотрела мне прямо в глаза, и мне стало не по себе от ее любви, обволакивающей как туман. - Мы должны с тобой слиться в любви. Совсем, понимаешь? Мы должны с тобой стать единым. Должны заниматься любовью.

– Ну не сейчас же?

– Сейчас, - твердо сказала Цзян.

– Я - против! - выкрикнула Лурдес и топнула ногой. - Вы сбрендили, ей-богу! У нас остается двадцать минут, а вы собираетесь устраивать тут секс-шоу! Цзян, отойди от Мигеля! Он мой!

– Он будет твой… - Цзян говорила тихо, но руки ее действовали, медленно стягивали маечку. - Он будет твоим, Лурдес. Но сейчас он - мой. Я люблю тебя, Мигель…

– Я люблю тебя, Цзян, - прошептал я и дотронулся до ее рта губами.

– Ostia puta! - Лурдес рванулась к нам с явно агрессивными намерениями, но Ван поймал ее за руку.

– Потом тебе будет стыдно, - тихо сказал он. - Им не будет стыдно, что они делали это перед нами. Потому что это - чистое чувство. Это - красота. Это - любовь, земная и небесная. А тебе будет стыдно за ту ярость, что не смогла сдержать ты в себе. Тебе будет стыдно, потому что ты обнажилась этим больше, чем они, снявшие свои одежды. Ревность - тоже страсть, но не лучшая из страстей. Но знаешь, Лурдес, не мучайся и не стыдись этого. Потому что такова твоя внутренняя природа. Здесь такое место - оно заставляет нас проявлять свои истинные чувства. Когда все это кончится, ты снова обретешь себя. Ты станешь сильнее и мудрее, Лурдес, ты успокоишь пламя своей души. Ты - хороший человек, Лурдес, мы любим тебя. Успокойся. Все будет хорошо.

И Лурдес вдруг прижалась к нему, обняла его, спрятала лицо свое. Она не хотела, не могла видеть нас с Цзян. Я не знаю, плакала ли она в этот миг. Но она расслабилась, отдала свою боль Вану.

И Ван тоже не смотрел на нас, он закрыл глаза. Скорее всего, ему не было особого дела до нас. Он что-то тихо говорил Лурдес.

И Демид не смотрел. Он сидел на платформе, спиной к нам, болтал ногами в воздухе и о чем-то раздумывал. Что-то вырезал из деревяшки своим кошмарным тесаком.

Ферреру я не видел вообще. Может быть, он обиделся и ушел?

Мы с Цзян словно остались одни. Мы не видели никого. Мы забыли, в каком месте мы находимся. Мы видели только друг друга. Чувствовали друг друга.

– Цзян, тебе страшно? - спросил я.

– Нет, нет. - Цзян улыбнулась. - Я знаю, что это немножко больно, когда в первый раз. Но ты ведь будешь со мной ласковым, Мигель? Я не боюсь боли. Я хочу тебя. Я так тебя люблю…

Она опустилась на колени. Развязала тесемку, удерживающую мои широкие хлопчатобумажные брюки. Спустила их и прижалась лицом к моему животу.

– Вот ты какой… - Она медленно водила язычком по моей коже. - Ты такой красивый… Я всегда знала это, я так хотела тебя увидеть. Почему ты не позволял мне это сделать?

Она облизывала меня, как кошка. Она наслаждалась моим вкусом.

Я опустился на колени рядом с ней и обнял ее. Ее упругие грудки прижались к моей груди. Я провел рукой по ее спине, и она выгнулась, подалась ко мне. Я опустил руку ниже, моя ладонь скользнула по ее попке - нежной и гладкой. Девушка оторвалась от меня, откинулась и мягко легла на землю, прямо на мох, покрывавший бетон толстой подушкой. Она подняла руки и закрыла глаза.

Я снял с нее трусики. Я гладил ее. Я целовал ее везде и чувствовал, как глубокая ложбинка ее наполняется влагой.

Она не вскрикнула, когда я вошел в нее. Она только прикусила нижнюю губу, глубоко вздохнула и тут же прижалась ко мне, обвила мою спину ногами. Она двигалась вместе со мной - и сразу же правильно, словно мы снова занимались с ней на лужайке и делали упражнение, которое разучивали уже много раз. Она была горячей - там, внутри, и я чувствовал, как капельки крови стекают по ее коже и мягко зарываются в мох.

Я закрыл глаза. Мы летели. Космос окружал нас - почему-то не черный, а мягко-синий, драгоценное шелковое покрывало в белых крапинках звезд-жемчужин. Цветы тянули к нам свои девственные бутоны, дотрагивались до нас нежными нетронутыми лепестками, распускались под нами, над нами, в нас самих, раскрывая благоухающие сердца. Мы двигались друг к другу. Мы танцевали и не могли вырваться друг из друга. Мы слились, и любовь наша и сила наша смешались в одной чаше пряным и сладким, соленым и ароматным бальзамом - тем самым, выпить который можно только один раз в жизни. Потому что он всегда бывает разным.

Со мной было такое уже тысячу раз. И никогда не было такого. Мы неслись, обняв друг друга, через тысячелетия страдания и боли, через тысячелетия любви и нежности. Это было покаянием, пробившимся сквозь жесткую кору старых человеческих грехов. Это была жертвенная кровь. Радость, вспыхнувшая среди мрака и ужаса. Любовь земная. Любовь небесная.

Я не помню, что было с нами дальше. Как все это кончилось.

Когда я открыл глаза, я обнаружил, что лежу на спине. Лицо Цзян склонилось надо мной, губы ее изгибались в нежной улыбке. Я хотел что-то сказать, но она приложила пальчик к моему рту.

– Спасибо, Мигель, - сказала она почти беззвучно. - Вставай, нам пора. Я не знаю, что будет дальше. Но знаю, что жила на этом свете не зря.

Она пошла к своему месту, и я смотрел, как она идет, ступает по мху босыми ногами. Она уже оделась. Я поднялся. Натянул штаны и завязал тесемку.

– Мы готовы, - произнес я. - Можно начинать.

11

Я и в самом деле был готов. Я чувствовал себя совсем по-другому. Все изменилось. Изменилось вокруг нас, изменилось в нас самих. Я чувствовал, что мы, все Пятеро, стали вдруг такими, какими и должны были быть. Цзян обрела свою любовь. Демид - свое терпение. Лурдес справилась со своей страстью, и теперь страсть ее была похожа не на бурлящий вулкан, а на жало со смертоносным острием, готовое поразить врага. А я обрел свою силу.

Только Ван не изменился. Он, наверное, всегда был мудрым - за десятки лет до того, как мы родились. Он был слишком старым, чтобы меняться. Да и ни к чему ему это было.

Я обрел свою силу. Я не знал, в чем это выражалось. Только вот стоял теперь спокойно, и сжимал в левой руке нож, и ждал, что произойдет. Я не беспокоился больше ни о чем, не думал о том, что мы не знаем имени демона. Я просто дожидался своей минуты. Теперь я знал, что я - не простой статист, не подставка для магического кольца. Я знал, что роль моя важна.

Времени у нас оставалось мало. Часы неумолимо отсчитывали последние минуты до полуночи. Атмосфера вокруг сгустилась. Не было уже так темно - красные облака выползли на небо, как огромные слизни, и бросали тревожный отсвет на наши лица. Облака закручивались гигантским водоворотом, занимающим все небо, образовывали воронку, смерч, вихляющийся кончик которого висел прямо над центром площадки. Он находился еще высоко, но, как хобот, медленно опускался вниз. Страшный треск слышался со всех сторон - это ломались подпорки, удерживающие рельсы аттракциона. Петли змеиного тела Эль Дьябло проседали тут и там, но каким-то образом не рушились пока на землю. И еще один звук был слышен все громче. Он нарастал и закладывал уже барабанные перепонки, но нельзя было поднять руки, чтобы заткнуть уши и не слышать этот ужасный звук. Крик - сперва тихий и изумленный, потом все более громкий и просто оглушительный, состоящий из криков тысяч людей. Люди в дьявольском поезде пробуждались и обнаруживали, куда занес их зов Дьявола. Детские грезы кончались, сменялись кошмаром настоящего.

Эль Дьябло прекратил создание иллюзий. Закончил свое шоу.

Биение сердца демона превратилось в яростные удары, Бетонная площадка сотрясалась, все новые трещины ползли из ее центра, и свечи в круге жалобно качались, чудом удерживая свои огоньки.

Дьявол вылезал из своей могилы.

– Начали, - произнес Демид. И тут же начал снова произносить заклинание. А Ван запел мантру.

Только на этот раз все было по-другому. Тонкие лучи, как серебряные струны, связали наши кольца. Сперва они были еле видны, а потом вспыхнули фиолетовым сиянием и разрезали мрак на геометрические фигуры. Дрожь прошла по моему телу. Гигантская пятиконечная звезда светилась над Вратами Дьявола.

Мощный удар снизу выломил большой кусок бетона из центра площадки и подкинул его вверх. Свечи разом погасли, разбросанные в стороны.

– …Аминь! - произнес Демид. Сказал он это почему-то с хищной кривой усмешкой, и в глазах его вспыхнули огни. Таким тоном можно было произнести: «Охота начинается».

Огромная когтистая лапа показалась из пролома в платформе и зашарила вокруг. Она шутя отбросила кусок бетона весом в пару центнеров в сторону. Каждый палец этой руки был размером со взрослого человека. Когти на ней были метровой длины. И она была покрыта длинной рыжей, почти красной шерстью. Воистину - рука Дьявола. А потом она снова исчезла в провале.

Через некоторое время на краю ямы показались сразу две руки. На этот раз они были простыми человеческими, нормального размера. Потом из-за края ямы появилась остроконечная лысая макушка. Следом - два маленьких настороженных глаза. И наконец весь человек подтянулся, уперся коленом в край ямы и вылез наружу.

Он был гол, если не считать экзотической набедренной повязки. Особым изяществом фигуры не отличался - тонкие и непропорционально длинные руки и ноги с огромными кистями и стопами. На тонкой шее качалась голова грушевидной формы - с толстыми щеками и острой маковкой. Мясистый розовый нос, свисающий чуть ли не до рта. Впалая грудь, толстый живот. Бледная кожа, покрытая рыжими волосами на груди и на спине.

– Уф-ф, - сказал он, сел на бетонную глыбу и вытер пот со лба. - Жарища у вас тут - ужас просто! Как вы тут живете?

Я стоял, открыв рот. Я ожидал увидеть все что угодно, но только не такое. Этот человек больше всего напоминал пожилого сантехника на пляже, не хватало ему только шляпы, сделанной из газеты.

– Вы кто? - ляпнул я. - Вы как в эту яму попали? Демона там не видели?

– Видел, - сказал дядька. - Страшный такой - полкилометра шириной, полкилометра высотой. Или наоборот.

– Назови свое имя! - торжественно провозгласил Демид.

– Щас. Разбежался. - Человек ткнул в направлении Демида волосатым кукишем. - Может, тебе еще паспорт показать?

– В таком случае, начинаем процедуру изгнания.

– Ну вы что, ребята? - человек развел руками. - Дайте хоть отдышаться-то, в самом деле! Думаете, легко такие камни ворочать? Тем более, не жрал уже давно. Видишь, опух весь с голодухи. Нет, ну просто никакого почтения к старикам! В наше время не так было…

– Мигель, ты готов? - Демид не обращал на его слова ни малейшего внимания.

– Да, - сказал я. Хотя, честно говоря, не уверен был, что смогу воткнуть нож в сердце такого мирного пенсионера,

– Это ты зря, - Демид недобро блеснул глазами. - Сейчас увидишь, какой он мирный.

Первым начал Ван. Он снова затянул тягучую хриплую мантру. А потом вступил Демид:

– Teen vaalas ten, afiama ten vijerusta…

– Я все объясню вам, юноша. - Уродливый человечек обращался явно ко мне. - Вы, я вижу, терзаетесь вопросом, почему я такой маленький и нестрашный? Дело в том, что проклятые люди испортили мой дом, покрыли его вот этой безобразной коркой искусственного камня. Как вы его называете? - Он показал пальцем вниз.

– Бетон.

– Да. Бетон. Мне надоело ломать его…

– … Visszontlatarista, kedves baratom! Visszontlatarista… - громко продолжал произносить свою тарабарщину Демид. Человек не обращал на него особого внимания.

– Вот. Я, видите ли, довольно большой, - заявил человечек. - И я решил проделать маленькую дырку и вылезать из нее по частям. Делается это довольно просто. Вот так…

Он вытянул руку в направлении пролома, и та начала расти. Рука его вытянулась, как бледный кожаный шланг, и погрузилась в дыру. Она пульсировала, раздувалась и опадала, словно по телу белого толстого червя протискивались большие куски пищи.

– Я старый, - сказал он. - И земляной. Я там, внизу. И к тому же я большой. Я уже говорил вам, что я большой?

Я кивнул.

– … Y poshol ty na chren, staaryi zjemljanoi urod, ubiraysja k chertu, ty wsekh nas dostal!… - торжественно провозглашал Демид. Впрочем, за точность того, что он произносил, я не ручаюсь. Вполне возможно, что говорил что-нибудь совсем другое. Я не успел записать.

Между тем человечек наш совершенно менял свой вид. Он раздувался. Он все меньше был похож на человека - скорее на гигантскую бледную гусеницу, увенчанную подобием человеческой головы. Кожа лопалась на нем и слезала большими клочьями, и куски ее падали на землю, сворачиваясь в трубки. Образина эта была уже метра три длиной, корчилась, извивалась и сбрасывала с себя шкуру слой за слоем. Мне очень хотелось вонзить нож ей в сердце - но куда теперь я мог его воткнуть? Все это было сплошной задницей. Мне оставалось только ждать. А Демид все произносил и произносил свои бессмысленные слова. Как только он мог такое запомнить? Или он придумывал все это на ходу?

Ручки, и ножки, и голова, оставшиеся от прежнего человечка, сперва болтались по бокам монстра, как бесполезные отростки, а потом окончательно втянулись в разбухшую аморфную массу. А теперь две новых могучих ноги росли из нижнего конца огромной десятиметровой твари. И сразу четыре руки. Из той уродливой шишки, которая, наверно, означала голову, высунулись два длинных улиточьих рога. Мутная слизь текла с них и падала каплями на землю.

Метаморфозы происходили и с аттракционом El Diablo. Он сворачивался. Сжимался со страшным треском деформирующихся рельсов. Подпорки его переступали, как ноги огромных голенастых птиц, подтаскивали петли рельсов все ближе к центру аттракциона, подламывались временами, но пока еще не обрушивали железную дорогу на землю. А поезд не прекращал своего движения! Наоборот, он несся все быстрее, умудряясь каким-то образом не слетать на виражах, становящихся все запутаннее и круче. Эль Дьябло сжимался в компактный клубок, и мы находились в самом центре его.

– …You, bloody dogshit, dirty stupid asshole, fuck away to your goddamned hell for Heaven sake… - провозглашал Демид. Ван Вэй монотонно пел мантру и раскачивался взад-вперед.

Огромная пятиконечная звезда горела над платформой. Демон корчился внутри нее, дергал руками и ногами, как невероятных размеров младенец, только что появившийся на свет. Острые рога его затвердели, торчали вверх и в стороны - каждый длиной в две моих руки. Сам демон не был уже похож на личинку, он обрел форму. Теперь он выглядел, как Дьявол. Самый настоящий Дьявол, словно сошедший с картины средневекового художника. У него были две мощные ноги, увенчанные острыми козлиными копытами, две пары когтистых рук и длинный хвост, заканчивающийся змеиной головой. Демон был покрыт длинной красной шерстью, свалявшейся клочьями. Он лежал на спине, и моргал толстыми роговыми веками, и смотрел в небо. Хобот облачного смерча спустился уже низко, он бешено вращался и втягивал в себя пыль и мелкие камешки, как пылесос. Дьявол протянул трехметровую лапу вверх, схватил этот хобот и подтянул его к себе. Открыл пасть, ощерившуюся длинными желтыми клыками, и присосался к небесному шлангу. Облака на небе закрутились быстрее, проваливаясь в воронку смерча. Младенец-демон с хлюпаньем втягивал в себя кровь облаков, он насыщался, и брюхо его раздувалось, становясь похожим на шар.

Все это жутко не нравилось мне. Демон завершал свое возрождение к жизни, а Демид и не думал заканчивать выкрикивать свою безумную тарабарщину. Я начал уже сомневаться, что от нее есть хоть какой-нибудь толк. Пентаграмма наша дрожала и колебалась в воздухе. Все труднее было удерживать ее - казалось, что лучи, связывающие наши кольца, сделаны из раскаленных металлических прутьев. Они вибрировали, и дрожь их сотрясала наши тела, как приступ лихорадки. Правая рука моя онемела, я уже не чувствовал ее. Зубы мои клацали, пот заливал лоб, но я не мог поднять руку, чтобы вытереть его. Я стоял из последних сил.

Пора было заканчивать с этим. Время наше завершалось. Начиналось время демона.

Дьявол отбросил вдруг в сторону свой небесный шланг и громко рыгнул, обдав нас облаком горячего смрадного пара. Он уперся одной из рук в землю и легко вскочил на свои козлиные ноги. Он был теперь высотой с трехэтажный дом. Он дышал с присвистом. Жуткая звериная вонь заполнила все пространство.

– Все, хватит, - прорычал он. В реве его был слышен бешеный свист ледяного ветра, и грохот сталкивающихся скал, и низкий рокот надвигающегося землетрясения. - Я вырос бы больше, но ваша проклятая ловушка мешает мне. Это неважно. Неважно… Вы слишком глупы, чтобы причинить мне вред. Время человеков кончается. Люди больше не обладают силой!

Хвост его вытянулся в сторону Демида. Сплюснутая змеиная голова, размером с телячью, качалась на конце хвоста, высовывала раздвоенный язык, и капли яда стекали с ее длинных клыков.

– Бесссмертный… - прошипела она. - Зря ты пришшшел сюда, кимвер… Ты попался, кимвер. Ты умреш-шь первым…

Что- то изменилось в голосе Демида. Появилась в нем некая торжественность, и скрытая ярость, и даже нетерпение. Он выкрикнул последние слова заклинания, и все замолкло. Только огромная треугольная голова качалась перед его лицом и готовилась к змеиному броску.

Демид поднял вверх левую руку и повернул ее ладонью вверх. На ладони его появился маленький оранжевый шар. Он рос, и достиг уже размеров апельсина, и ослепительно светился в темноте.

– Вот тут ты ошибаешься. - Демид ухмылялся, лицо его пылало в оранжевом отсвете шара. - Я намного переживу тебя, Большая Каменная Глотка. Не тебе решать, когда мне умирать.

Он дунул на шар, и тот покатился по ладони, скользнул по пальцам и продолжил свое движение в воздухе. Змеиная голова бросилась на Демида, распахнув пасть до немыслимых пределов. Шар влетел прямо в змеиную глотку. Большую глотку.

Голова рептилии разлетелась на части, словно проглотила разрывную гранату. Огонь побежал по хвосту Дьявола как по бикфордову шнуру, шипя и рассыпая искры. Шкура демона вспыхнула вся разом, как тюк сухой пакли. Демон взмахнул четырьмя когтистыми лапами и взревел от боли. И весь огромный аттракцион дернулся от боли вместе с ним. Дьявольский паровоз затормозил, завизжал, выпустив из ноздрей струи зловонного зеленого дыма. Вагонетки еще продолжали свое движение, они не могли остановиться так резко. Они сшибались друг с другом, наползали друг на друга, сталкивали друг друга с рельсов. Рамы, державшие пассажиров, поднялись вдруг вверх - одновременно во всем огромном поезде. Эль Дьябло не держал больше своих пленников, он отпустил их. И теперь большая часть его пленников находилась в свободном падении. Люди вылетали со своих мест, кувыркались в воздухе, вышибленные ударами, они сыпались с неба, как визжащий окровавленный дождь, размахивающий сотнями рук, сотнями ног. Подпорки начали рушиться с грохотом, погребая тела под своими обломками. Рельсы падали на землю. Они вели себя как живые - как обезглавленные змеи, бьющиеся в агонии. Они извивались, скручивались гигантскими клубками и превращали все, что попадалось на их пути, в кровавые ошметки.

Катастрофа, которая привиделась мне сегодня на Большом Змее, была невинной детской игрой по сравнению с этим. Дьявол, объятый огнем, метался на площадке. А огромное змеиное тело аттракциона, созданное его фантазией, распадалось на части вокруг нас, калеча и убивая людей. Пространство сворачивалось вокруг нас. Деревянные балки, бревна, куски рельсов многометровой длины, горящие обломки вагонеток, расчлененные, разорванные тела людей - все это летело сюда, к сердцу аттракциона, к бетонной платформе, под которой находились Врата Дьявола. Летело, крутясь ураганным смерчем смерти. И падало вниз, нагромождалось в кучи, не в силах преодолеть невидимой преграды.

Мы, Пятеро, стояли, сжав кулаки, сжав зубы, на границе двух рушащихся миров, чтобы не дать этим мирам поглотить друг друга. Мы и были границей этих миров. Мы повернулись спиной к своему миру, в котором умирали люди, чтобы не дать Дьяволу пройти дальше и убить всех. Мы стояли лицом к миру старого земляного демона, проснувшегося, чтобы насытить свой многовековой голод. Мы не держались за руки. Но руки наши связывали магические лучи пентаграммы. Связывали крепче самых толстых цепей.

Мы смотрели прямо в мир демона. Балмаседа когда-то сказал мне, что такие миры называются тонкими. Но я не назвал бы его тонким. Он был груб и безобразен, этот нечеловеческий мир. Чернота двигалась в нем, ворочалась, как зверь, разбуженный от спячки, свивалась клубами копошащихся голодных червей. Они пожирали время и пространство, эти твари. То, что некогда было бетонной платформой, на глазах превращалось в прах, осыпалось серой пылью в стометровый колодец.

Пола под нами уже не было. Только пять кругов, очерченных красным мелом, на которых мы стояли, оставались еще стабильными в распадающемся мире. Мы висели над бездной. Под нами выросла глубокая шахта. Невидимые стены ее, в форме пятигранной призмы, опускались вниз от нашей звезды-пентаграммы. И заканчивались на дне, на лучах другой пентаграммы. Ее вершины образовывали пять человек. Другие Пятеро.

Я видел их фигурки там, внизу. Они стояли на зеленой холмистой равнине. Там не было Парка Чудес. Еще не было, потому что его должны были построить только через несколько сотен лет. Я узнал их. Один из них был дон Рибас де Балмаседа, он стоял прямо под Демидом. Под Ваном находился Педро. А подо мной - Франсиско Веларде собственной персоной. Не зря все-таки я рисковал собственной шкурой, спасая его.

Они видели нас. Они подняли головы и смотрели на нас оттуда, из бездонного колодца прошлого. Может быть, Франсиско хотелось помахать мне, но он не мог поднять руку. Потому что он, как и я, удерживал пентаграмму. Удерживал границу миров.

А еще там были две девушки. Они стояли под Лурдес и Цзян. Дона Фернандо де ла Круса там не было, и это обрадовало меня. Мне не хотелось видеть его. Врата Дьявола теперь находились там, на дне. Я ясно видел пять огромных валунов - остроконечных, наклонившихся друг к другу макушками, как пять жал гигантской пиявки, высунувшей челюсти из земли.

Демон визжал, подобно стаду свиней, одержимых легионом бесов. Он метался от стены к стене и отлетал от них, как гигантский теннисный мяч, объятый пламенем. Он был заперт в ловушке.

– Мигель, ты готов? - услышал я голос Демида.

– Да.

– Кидай нож!

Я хотел сказать, что не знаю, куда метать свое оружие, что понятия не имею, где находится сердце в этой взбесившейся горе полыхающей демонической плоти. Но я не успел. Демон с воем метнулся вниз. Он прочертил пространство, как комета, оставляя за собой огненный хвост. И растекся по дну шахты морем раскаленной лавы.

Все они должны были сгореть заживо, те пятеро внизу. Я даже закрыл глаза от ужаса. Не выдержал. Но когда я открыл глаза, я увидел, что все они стоят на своих местах. А демон, съежившись, сидит на камнях. Рибас де Балмаседа громко говорил что-то, А Педро пел.

- Они творят заклинание, - сказал Демид. - Оно будет короче нашего. Намного короче. Но они знают главное - знают имя этого демона. И я думаю, что теперь нам немного еще осталось.

– А что будет дальше? Мы не свалимся туда, вниз?

– Не знаю. - Демид покачал головой. - Я не знаю, чем все это кончится. Каждый раз это бывает по-новому. Каждый раз. Природа демонов не терпит однообразия…

И тут же там, внизу, произошел взрыв. Огромная шаровая молния - демон - несся теперь обратно к нам, в наше время. Он никак не хотел сдаваться, проклятое дитя ада.

Он затормозил, вырос над нами, как гора. Он висел теперь в воздухе, стоял в воздухе, опираясь на свои мощные козлиные ноги. Он сложил две пары своих рук на груди и смотрел прямо на меня.

Я хорошо мог рассмотреть его лицо теперь. Оно двигалось, менялось, словно черви двигались под кожей лица и превращали его в шевелящуюся маску, искаженную злобой и мукой. Только немигающие глаза оставались постоянными на этом лице. Желтые глаза с красными вертикальными зрачками.

– Я ухожу! - прогрохотал он. - Но я скоро вернусь! Пять веков для меня - лишь краткий сон. И когда я вернусь, людей уже не будет. Потому что вы, люди, недолго еще просуществуете! Срок ваш отмерен. Великий Демон-Червь проснулся, я чувствую его запах! - Дьявол втянул воздух волосатыми ноздрями. - Я ухожу, но уйду не один! Я заберу одного из вас. Тебя!!!

И он показал на меня пальцем. А потом руки его, все четыре сразу, метнулись ко мне.

Он почти схватил меня. Но все же не успел. Потому что моя левая рука совершила движение. Она метнула нож, о котором я совсем забыл. Метнула его прямо в грудную клетку зверя.

Нож мой прочертил серебряную молнию сквозь мрак. Он стал серебряным - магический нож из прошлого. Он воткнулся прямо в сердце демона. В то место, где у демона могло бы быть сердце.

Я не целился. Но этот нож не мог не воткнуться, он всегда точно знал цель. Он сам выбирал ее.

Что мог значить маленький нож для огромной туши Дьявола? Что? Удар его был не сильнее комариного укуса.

Нет, все было не так. Это был поистине великолепный удар - невесомые, призрачные стенки всех тонких миров демонов задрожали от него. Удар остановил Дьявола. Демон дернулся. Он попытался взреветь от боли, но не мог сделать вдоха. Он замахал всеми четырьмя лапами, закрутил головой в беззвучном крике, и из разинутой пасти его ручьем потекла кровавая пена.

А потом демон начал рассыпаться. Он стал желтым из красного. Он еще пытался сделать последний шаг, но не смог. Он не состоял больше из живой плоти. Кости его, и кожа, и кровь, и мощные мышцы превратились в песок. Долю секунды колоссальная статуя Дьявола, вылепленная из песка, качалась еще над нами. А потом рухнула. И погребла нас под собой.

Я видел это. Видел, как небо упало на нас песчаным ураганом. Я даже рванулся назад, отпрыгнул, насколько мог, от рушащегося колосса. Но опоздал. Тонны сухого колючего песка обрушились на меня и похоронили с головой.

Я еще пытался бороться. Я бешено разрывал землю ломающимися ногтями. Но время мое кончилось. Воздух мой кончился. Я в последний раз кашлянул, выдохнул пыль из своих легких, и красные круги в моих глазах стали черными.

Дьявол все-таки забрал меня с собой.

12

Сколько раз в этой истории мне пришлось умирать и возрождаться? Я уже сбился со счета.

Кто- то бил меня по щекам, настойчиво пытался выдернуть меня с того света.

Я с трудом понимал, кто передо мной. Я вообще плохо соображал, что происходит. Я попытался сказать что-то, но рот мой был забит песком. Я только вяло поднял руку, что означало: «Хватит лупить меня по морде, я уже реанимировался».

– Живой, - произнес человек. - Опять ты выжил. Везучий ты, Гомес. Везучий, черт возьми. Не всем так повезло.

Я потихоньку промаргивался. Человек сидел рядом со мной на корточках. Он был невероятно грязен, но все-таки я узнал его. Габриэль Феррера - это опять был он.

Кто- то закашлял -мучительно, надрывно. Я приподнялся на локте, повернулся всем телом в эту сторону, потому что не мог голову повернуть, шея у меня не ворочалась. Я увидел девушку, которая сидела на земле, опустив голову между колен, и кашляла. На ней не было одежды. Совсем никакой. Коричневые разводы грязи и кровоточащие царапины покрывали ее кожу. Но все равно она была самой красивой девушкой на свете, Лурдес, - стоило выжить для того, чтобы очнуться и увидеть, что она тоже жива. Жива и сидит рядом со мной.

Мы находились в нескольких шагах от большого провала, рядом с тем местом, где раньше была платформа Эль Дьябло. Теперь это место стало ямой, диаметром метров двадцать, глубиной метров пять. Неровные края нависали над огромной песчаной воронкой. Воронка еще не успокоилась - что-то ворочалось под землей, зарываясь в глубину, как муравьиный лев невероятных размеров. Песок тек ручьями к центру ямы, пересыпался с тихим шорохом, и обломки деревянных конструкций, покореженные балки и рельсы, куски человеческих тел и обрывки одежды медленно крутились и тонули в песке.

А в середине ямы, на дне ее, торчали пять серых гладких валунов - Врата Дьявола.

– Где остальные? - Я уже мог кое-как ворочать языком. - Где Цзян? Где Демид? Где китаец?

– Там. - Феррера качнул головой в сторону ямы. - Я умудрился вытащить тебя и Лурдес. Я увидел, как вы барахтаетесь. Господи… Сам не понимаю, как мне удалось это сделать. Чертов зыбучий песок, он засасывает, как трясина. Правда, яма тогда не была такой глубокой. Я прыгнул… Нет, в самом деле, я не представляю, как я сумел такое сделать. Это невозможно… Бог помог мне, иначе это никак не объяснишь.

– Там Цзян… Надо вытащить их. Их всех. - Я попытался встать, но боль стрельнула в колене, и я со стоном снова осел на землю.

– Прошло уже минут пятнадцать. Бесполезно… Смотри. - Феррера взял большую палку и кинул ее в яму. Палка воткнулась в песок. И тут же песок пришел в движение. Он закрутился, и палку затянуло вниз. За несколько секунд. Как будто кто-то дернул ее снизу.

– Боже мой… - Я был слишком опустошен сейчас, чтобы по-настоящему осознать, что произошло. Только боль сидела в сердце раскаленным штырем и не давала дышать. - Господи, упокой их души… Надо помолиться, да, Габриэль? Ты знаешь подходящую молитву?

– Я не знаю, заснул ли Дьявол, - Габриэль говорил глухо. Он словно не слышал моих слов. - Но нам нужно выбираться отсюда. Здесь слишком опасно.

Я все- таки встал, доковылял до края ямы. Долго всматривался -не появится ли хоть малейшее движение на поверхности песка. Движение, похожее на шевеление человеческой руки.

Ничего.

– Простите… - сказал я. - Я предполагал, что кто-то из нас пятерых может погибнуть, чувствовал это… Но не думал, что получится так. Простите, что мы уходим, что не можем вытащить вас из этой живой могилы. Прости, Цзян. Я любил тебя, правда. Если бы ты не погибла, все могло бы получиться по-другому. Ты нашла бы свое счастье, маленькая моя девочка. Я люблю тебя. Прости…

Я вытер слезы, бегущие по моим щекам горячими дорожками.

Лурдес подошла ко мне. Обняла меня сзади, прижалась. Она дрожала. Она не говорила ничего.

– Простите меня, Демид и Ван, - я все еще произносил слова, словно они могли услышать меня. - Я сомневался в вашей силе. Я - дурак. А вы молодцы. Вы - настоящие убийцы демонов, consagrados. Вы все сделали правильно. Вы только не спаслись сами. Может быть, это была ваша ошибка. А может быть, просто судьба. Кровавая гримаса судьбы.

Я расстегнул ремешок часов - тех, что дал мне Демид. Я снял их с руки и кинул их в яму.

– Возвращаю твои часы, Демид, - сказал я. - Больше я ничего для тебя сделать не могу. Извини…

13

Мы снова брели через Парк Чудес, прочь от Врат уснувшего Дьявола. Феррера шел впереди нас, только оглядывался иногда, не отстали ли мы. Колено моей правой ноги работало плохо, что-то хрустело и щелкало в нем при каждом шаге. Лурдес помогала мне идти. Она была молодцом - моя Лурдес. Вот только она ничего не говорила, не сказала еще ни слова. Она молча шла и поддерживала меня, чтобы я не упал. Она вздрагивала временами, и испуганно оглядывалась назад, и прижималась ко мне. Губы.ее дрожали, двигались, словно она хотела сказать что-то, но голос не повиновался ей. Глаза ее были сухими - и это было особенно страшно. Лучше бы она плакала.

Хаос и разрушение царили вокруг нас, но все же это выглядело совсем не так, как всего лишь двадцать минут назад. Дьявол ушел, и иллюзии его распались. Картина, которую мы видели, была ужасной, но не было в ней уже ничего мистического. Исчезли огромные петли горок Дьявола, перепоясавшие весь Парк Чудес. Стампида и Большой Змей выглядели теперь почти неповрежденными. Остатки аттракциона Эль Дьябло были искорежены, но не было уже здесь узловатых подпорок и сумасшедших туннелей, созданных фантазией проснувшегося демона. Это смотрелось так, как будто небольшое землетрясение разрушило основание аттракциона и он просел, местами обрушив рельсы на землю. Это выглядело как следствие природного катаклизма. Паровозик лежал на боку - мертвая черная машина. Просто машина, с трубой, вырванной с корнем.

Здесь было много людей - раненых, покалеченных и даже совершенно невредимых. Они медленно передвигались, вставали, озирались, и на лицах их были написаны страх и недоумение. Большинство из них выглядели поврежденными скорее душой, а не телом. Они выходили из наркотического транса, навеянного демоном. Здесь были трупы. Пока мы проходили, я насчитал несколько десятков мертвых тел. Но все же количество их исчислялось десятками, а не сотнями и десятками сотен, как это казалось при Дьяволе.

Мы шли той же дорогой, которой бежали сюда, добираясь до сердца Эль Дьябло. Теперь здесь больше не было стены из кактусов. Из двух десятков гигантских опунций и цереусов, которые росли здесь до пришествия Дьявола, уцелело не более пяти. Остальные были изуверски порублены на кусочки. Я догадывался, кто это сделал.

Это сделали мы.

Теперь уже трудно было сказать, что в мире, созданном демоном, было иллюзорным, а что - настоящим. Я был уверен, что Дьявол разрушил все строения здесь, в Техасе, использовал их как строительный материал для создания своего огромного сооружения. Но нет - большинство магазинов и прочих зданий стояло на месте, только стекла были выбиты - абсолютно все. И гладкое покрытие дороги полопалось. Может быть, это действительно было следствием землетрясения, и только в страшном сне мне привиделся хищный поезд, проносящий безумных людей по безумным виражам?

Я зашел в первый попавшийся магазин, взял с прилавка футболку и брюки-слаксы. Лурдес нужно было одеться.

Все повторялось. Начинался новый круг.

Она убежала от меня тогда, в тот день, когда я отбил ее у двух быков. Я принес ей тогда одежду, она оделась и сбежала от меня. Могло ли случиться это снова? А почему бы и нет? Я не знал, кто такая Лурдес. Я ничего не успел узнать о ней, потому что она пришла ко мне в День Дьявола. Я знал только, что те дни, когда она появлялась, были самыми сумасшедшими днями в моей жизни. И еще я знал то, что я люблю ее. Знал, что если она снова уйдет от меня, движимая непонятной мне ломаной линией судьбы, я все равно найду ее. Она была необычным человеком. И, конечно, все это было не случайно - и появление ее здесь в этот день, и способности, которые в ней проявились, и ее воля, и сила. Ее страсть. Но мне сейчас не было до этого дела. Я надеялся, что вся чертовщина закончилась. Я хотел снова стать обычным человеком. И хотел бы, чтобы Лурдес тоже стала обычной. И осталась со мной.

Сегодня я уже потерял одного любимого человечка- Цзян. И боялся потерять Лурдес.

– Возьми, - я протянул ей одежду. - Одевайся, малыш.

Она стояла и непонимающе смотрела на меня. На лице ее появилась слабая, испуганная улыбка. Улыбка ребенка, который боится, что его накажут.

– Это одежда, - сказал я. - Брюки и майка. Ты должна одеться, солнышко. Нельзя ходить в таком виде по Парку, тебя могут оштрафовать. Понимаешь?

Она молчала. Смотрела на одежду так, как будто видела ее впервые в жизни. И часто моргала.

Я поднял ее руки, надел на нее футболку. Надеть слаксы оказалось сложнее. Она не понимала, что я делаю. Она едва не упала, когда я поднял ее ногу, чтобы засунуть ее в штанину. Я одевал ее, как беспомощную куклу.

– Лурдес, - прошептал я ей. - Все будет хорошо, малыш. Не бойся. Все уже кончилось. Сейчас мы поедем домой.

– У нее психический шок. - Феррера тоже подыскал себе какую-то одежонку и одевался. - Она ничего не понимает. Ей нужна помощь психиатра. У меня есть хороший доктор, мы позвоним ему.

– Не нужен ей психиатр! - огрызнулся я. - Она в порядке! Если кто-нибудь попытается запихнуть ее в клинику, я ему голову оторву! Она будет со мной. Со мной! И больше ей ничего не нужно! Лурдес, ты слышишь меня?

Она молчала. Стояла, подняв голову, смотрела на звезды и болезненно щурилась. Ветер слабо шевелил ее грязные волосы.

Рокот мотора послышался в небе. Луч мощного прожектора конусом спускался сверху и шарил по земле. Вертолет пролетел над нами. Вертолет с надписью «Policia» на синем блестящем боку. Я помахал ему рукой. В Парк Чудес возвращались люди. Нормальные люди из нормального мира.

Мы шли к выходу. Большое искусственное озеро в центре Парка было наполовину опустошено - наверное, землетрясение вызвало какой-нибудь разлом в дне его, и теперь вода уходила. Все ручьи и водопады Парка Чудес были сухи, все мосты рухнули.

Мы встречали все больше людей. Они брели в том же направлении, что и мы, - к выходу. Нас там уже ждали. Издалека видно было, что там, на площади у выхода, уже разворачиваются службы спасения. Они только что прибыли, но уже вовсю работали. Полицейские автомобили, машины реанимации с красными крестами на капотах, подъемные краны с выдвигающимися стрелами. Торопливые санитары с носилками, деловитые фигуры в оранжевых комбинезонах и подтянутые люди в черных костюмах, отдающие команды в мегафоны. Они профессионально исполняли свое дело. Они немного опоздали, но просто не смогли бы войти в Парк Чудес раньше. Они не прошли бы через круг Дьявола.

Всем нам повезло - тем, кто выжил. Могло быть гораздо хуже.

– Мистер Феррера! - Невысокий человек в пиджаке схватил Габриэля за руку. - Господи, Феррера! Слава богу, вы здесь! Вы пострадали? Ранены?

– Я в порядке. - Феррера озирался по сторонам, прикидывал уже, чем ему заняться. - Вы - Рикардо Касона? Из муниципалитета?

– Да! - Человек волновался. - Что произошло, сеньор Феррера? Землетрясение?

– Что-то вроде этого. - Феррера махнул рукой. - Вы курите, Рикардо?

– Да. - Касона вытащил из кармана пачку «Мальборо». - Господи, кошмар какой-то. Было несколько толчков - не очень сильных. Но эпицентр, похоже, находился именно здесь, в Парке Чудес. Много людей пострадало.

– Много. - Феррера затянулся сигаретой и сморщился. - Но могло пострадать гораздо больше. Гораздо…

Еще несколько человек быстрым шагом подошли к Феррере. Они начали обсуждать что-то, размахивая руками. Феррера тыкал пальцем в план Парка Чудес и говорил четким голосом, отдавал распоряжения. Он снова стал управляющим. Не думаю, что он сказал что-нибудь этим людям о демоне. Да и какое это. имело теперь значение?

– Сюда, сюда! - Женщина с красным крестом на повязке показывала нам дорогу. - Проходите в том направлении. Вас посадят в автобус. Вам нужна какая-нибудь медицинская помощь?

– Нет, - сказал я,

Лурдес испуганно пряталась за мою спину.

– Проходите. Там автобусы, вас отвезут домой. Или в клинику, если это необходимо. Может быть, вы хотите горячего чаю? Это вон там, в той палатке…

Домой, домой. Не время сейчас чаи гонять.

– Пойдем, Лурдес. - Я взял ее за руку. - Домой… Господи, не верится, что когда-нибудь я попаду домой.

Лурдес вдруг метнулась в сторону. Попыталась вырвать свою руку.

– Лурдес! - сказал я громко и отчетливо. - Мы уходим отсюда!

Она замотала головой, закусила нижнюю губу. В глазах ее была невысказанная мольба. Почему она не могла говорить со мной? Что мешало ей?

– Ты хочешь остаться здесь? Она кивнула головой.

– У тебя есть еще какое-то дело тут? Снова кивок.

– Куда нужно идти?

Она потащила меня за руку.

Она вела меня за руку, как слепого. Только она была похожа на слепого больше, чем я сам. Я вообще начал сомневаться, не потеряла ли она разум. Она мало была похожа на нормального человека.

Мы снова шли в глубь Парка Чудес. Мы двигались к «Востоку». И тревога росла в моей душе.

14

Лурдес почти бежала. Я еле успевал за ней - ковылял, как журавль с подбитой ногой. Я едва удерживал ее руку.

– Подожди! - Я рывком остановил ее. Поднял веревку, валяющуюся на земле. И прочно привязал ее руку к своей руке. Я не хотел бы, чтобы она снова сбежала от меня и оставила меня наедине с моей болью и моими кошмарами.

Она была нужна мне.

На территории «Востока» было пустынно. Только ресторанчики зияли черными провалами распахнутых дверей. Щерились острыми обломками разбитых стекол в окнах.

Лурдес тащила меня вперед. Я вдруг увидел в одном из окон огонек, призрачное желтое мерцание. Мне стало дурно. Я никогда не думал, что слабый свет может так напугать меня.

Мы вошли в ресторан - тот самый, в котором я пытался стащить бутылку виски. Здесь никого не было. Только свеча горела на столе, и моя початая бутылка стояла рядом с ней. Я узнал ее.

Кто- то мрачно пошутил -поставил на стол черную свечу и зажег ее. Поставил рядом бутылку виски. И поставил пять стаканов на столе. Пять стаканов стояли на столе и образовывали окружность. В каждом из них было налито на два пальца виски. И пять стульев стояли вокруг стола.

Лурдес села на стул, затеребила веревку, которой я привязал ее к себе. Я сделал хороший узел, но она справилась с ним за несколько секунд. Она освободила руку и растерла пальцами красную полосу, оставшуюся от веревки.

Я сел рядом, взял один из стаканов. Хотел сделать глоток, но Лурдес остановила меня жестом руки. Она тоже взяла стакан с виски и подняла его.

– Ты хочешь помянуть наших друзей? - спросил я. - Для этого ты привела меня сюда?

Лурдес молча чокнулась со мной и выпила виски. Одним залпом.

– Нельзя чокаться. - Комок в горле мешал мне говорить, горестная боль потери снова нахлынула на меня. - Когда поминают ушедших, нельзя чокаться. Эй, ребята, вы слышите меня? Цзян, и Демид, и Ван, я пью за вас. Жалко, что вы ушли. Нам очень плохо без вас. Надеюсь, что вы меня слышите…

Я закрыл глаза, притронулся губами к стакану. И мне показалось, что он наполнен слезами - солеными и горячими. Я пил свою чашу горечи. Душа моя плакала, но глаза были сухими. Как у Лурдес.

Я услышал, как звякнул стакан. Кто-то чокнулся со мной.

– Я тоже хочу выпить, - сказала Цзян. - За тебя, Мигель. Ты нашел свою силу. Ты вышиб Дьявола обратно в его мир. Ты - молодец. Помнишь, как ты учил меня пить по-русски? Я выпью сейчас так. У меня получится.

– Цзян… - прошептал я. - Ты мне снишься… Ты, наверное, сердишься на меня? За то, что я оставил тебя в этой песчаной яме, не вытащил твое тело. Но я бы не смог… Не смог бы смотреть на тебя мертвую. Мое сердце разорвалось бы. Ты умерла, Цзян. Так жаль… Ты не должна была умереть. Это несправедливо.

– В этом мире нет справедливости, - услышал я голос Вана. - Но есть судьба, и есть карма. Помнишь, Мигель, я говорил тебе о карме? Теперь у тебя есть время узнать, что это такое. Не спеши. Путь твой изменится теперь. Ты сделал первый шаг по этому пути. Никто не знает, каковы будут твои дальнейшие шаги и придется ли тебе их сделать. Но будь готов. Ты - consagrado, Мигель. Будь готов к тому, что тело твое и дух твой подвергнутся новым испытаниям. Мир меняется, время человеков подходит к концу, и жизнь наша более не будет спокойной. - Я снова услышал стеклянный звук соприкосновения стаканов. - Я пью за вас, Мигель и Лурдес. За живых. За ваше здоровье.

– Спасибо, Ван, - шепнул я. - Спасибо, hombre. Я сидел во мраке, с закрытыми глазами. И души умерших разговаривали со мной.

– Не переживай за Лурдес, дружище. - Демид говорил по-русски. - Она придет в себя. Но только знаешь… Она не сможет говорить о том, что произошло сегодня в Парке Чудес. Да и ты тоже. Ваши уста будут запечатаны. Это не мое колдовство - так бывает всегда. Только Посвященные могут говорить между собой на эти темы. Для посторонних это навек останется тайной, и скоро все они забудут об этом. Все. Они будут уверены, что попали в центр землетрясения. Наверное, это к лучшему. В жизни людей и так слишком много чертовщины. Не стоит примешивать к ней еще и настоящих демонов. Все забудут о том, как проснулся Дьявол, потому что так написано в Золотой Книге Небес.

– Ты тоже хочешь выпить, Демид? - спросил я.

– Хочу. Вместе с тобой. - Тихий смешок раздался у меня за спиной. - Открой глаза и повернись, придурок. Ты все еще считаешь, что мы говорим с тобой с того света?

Я открыл глаза. Я увидел свой стакан и взял его в руку. Я встал и медленно повернулся.

Трое стояли у меня за спиной. Цзян, в белом спортивном костюме, умытая и даже аккуратно причесанная. Старик Ван - в синей китайской куртке с палочками-пуговицами и маленьким белым воротником. И, наконец, Демид. Руки Демида были сложены на груди. И на левом запястье его были часы - те самые, что я кинул в его могилу.

– Черт бы побрал всех фокусников и колдунов, - сказал я. - Черт бы вас всех побрал. Вы с ума меня сведете.

– Тебя непросто свести с ума. - Демид качнул головой. - У тебя непрошибаемая нервная система, парень. Я тебе просто завидую.

– И что же мы будем делать? - Я стоял и теребил стакан в руке. Я не понимал уже решительно ничего.

– Что будем делать? - Демид почесал в затылке. - Хороший вопрос. Философский, я бы сказал.

– Ты можешь выражаться яснее?

– Мы будем немножко пить! - громко произнес Демид. - Будем обмывать нашу удачную работу и чудесное спасение. Прошу всех к столу. - Демид гостеприимно махнул рукой. - Нам нужно проститься, сказать друг другу последние хорошие слова. По-моему, мы их сегодня заслужили.

– Как - проститься? - Я опешил. - Вы что, не можете задержаться хоть на пару дней? Ван, Демид, я полагал, что вы хотя бы теперь объясните нам, что произошло. Теперь мы стали Посвященными, и вы должны ввести нас в курс дела, чтобы новые беды не застали нас врасплох. Или… Знаете что, можете ничего не объяснять. Просто отдохнем где-нибудь, расслабимся. Съездим куда-нибудь в горы Валенсии - я знаю хорошее местечко…

– На аттракционах покатаемся… - язвительно встрял Демид. - Миша, знаешь, что я хочу сказать тебе? Ты замечательный парень, но для настоящего соnsagrado ты еще не созрел. В тебе есть сила особого рода, но ты не знаешь ее. Ты не умеешь ею пользоваться. А потому не спеши! Ван правильно сказал тебе: наведи порядок в душе своей, стремись к гармонии. Это главное, чего ты должен достичь. А ремесло убийц демонов… Нужны десятки лет, чтобы проникнуть хотя бы в самую малую из тайн его. Мы найдем тебя и Лурдес, если вы нам понадобитесь.

– Но мы же с тобой почти ровесники! - протестующе заявил я. - Про какие десятилетия ты говоришь? Или ты отмечен особой гениальностью?

– Я стар, - сказал Демид. - Я невероятно стар. Ты даже представить не можешь, сколько мне лет. Не лезь лучше в эти подробности, Мигель. Это сложно объяснить.

– Что же мне делать? - пробормотал я. - Как совершенствовать свой дух? Может быть, оставите какие-либо инструкции на этот счет?

– Есть Путь, ведущий к познанию, - произнес Ван. - Ты сделал первые шаги по нему. Продолжай идти по этому пути и учись смотреть вокруг себя, смотреть внутрь себя. И когда ты станешь зрячим, многие тайны мира станут для тебя ясными. Только так можно обрести свою силу.

– Ничего не понял из ваших слов, мистер Ван! - заявил я. - Извините, но вы как профессор могли бы изъясняться не только общими фразами. Могли бы сказать и что-нибудь конкретное.

– Все уже давно придумано. - Ван приложил палец ко лбу. - Бесчисленное количество людей прошло по Пути Воина. Ты слышал об этом искусстве, оно называется у-шу. Вначале оно кажется лишь изощренной гимнастикой для тела. Но делая шаги по этому пути, непременно заглянешь ты и в душу свою и захочешь изменить дух свой, познать его и сделать совершеннее. Ты перейдешь от наружных стилей к внутренним. Ты научишься управлять своей ци - вначале малым кругом, а потом и большим. Но на это нужны долгие годы. К тому же в одиночестве ты не сможешь достичь совершенства. Тебе нужно будет найти хорошего учителя. Настоящего учителя. Хороший наставник может дать тебе то, о чем ты и помыслить не можешь.

– У меня уже есть учитель. Это Ань Цзян. - Я протянул руку через стол. - Цзян, ты слышала? Нам придется много заниматься. Но я готов к этому, я буду хорошим учеником…

– Мигель, извини… - Пальчики Анютки нежно дотронулись до моей руки. - Я не смогу больше с тобой заниматься. Я сама - ученик. Тебе нужен настоящий шифу.[ Учитель (кит.).] А я уеду. Уеду с ними, к сэньшэну Вану, в Англию. Теперь он будет моим учителем. Мне нужно двигаться дальше.

– Ты - уедешь? - Я не поверил тому, что услышал. - Ты переменишь всю свою жизнь и бросишь все, что обрела здесь, в этой стране, о которой ты так долго мечтала?

– Да.

– Такова твоя судьба? - спросил я горько.

– Да. Это - больше чем судьба. Это - Дао.

– Понятно. - Я налил полстакана виски, медленно осушил его, вытер губы. - А что ты сама думаешь обо всем этом, Анютка? Ты сама хочешь этого?

– Ты слишком много пьешь, Мигель, - улыбнулась Цзян. - Так ты скоро станешь алкоголиком. Плохо, что теперь я не смогу присматривать за тобой. За тобой нужен контроль. Я надеюсь, ты найдешь хорошего учителя. Я пришлю тебе его адрес. Он - китаец…

– Ты не о том говоришь! - Я сжал ее пальцы. - Я говорю о нас с тобой. О том, что было между нами. О том, что есть между нами. Неужели ты можешь просто так встать и сказать: «Все, мне пора, у меня теперь своя жизнь». Просто так уйти? Я не знаю, увижу ли я тебя еще хоть раз в жизни. А ты говоришь о каком-то учителе, об у-шу. Какое все это имеет теперь значение?

– Я люблю тебя, Мигель, ты знаешь это. - Губы Цзян дрогнули. - Ты - моя первая любовь, Мигель. Но говорят, что первая любовь не бывает счастливой. У тебя есть Лурдес, вам будет хорошо вместе. Я завидую вам и рада за вас. Я лишняя, я буду мешать вам. Я не могу не мешать тебе, не могу сохранять спокойствие. Ты хорошо знаешь, на что я способна. Все это может кончиться плохо, ведь я такая глупая. Мне надо поумнеть…

– Ты не глупая, Цзян. - Я упрямо покачал головой. - Ты самая умная девочка на свете. Прости, иногда я плохо с тобой обходился…

– Иван… - произнесла вдруг хрипло Лурдес. - То есть Демид. У меня есть дурное предчувствие. Предчувствие, что ты еще появишься в нашей жизни. И снова все полетит к чертям, и непонятно будет, выживем мы или отправимся на тот свет. Об одном прошу тебя: если ты еще хоть раз вздумаешь появиться в моей жизни, пришли мне накануне телеграмму. Или позвони. Потому что если ты еще хоть раз неожиданно вырастешь на моем горизонте, у меня будет сердечный приступ. Здоровье мое не такое крепкое, чтобы переносить твое присутствие. Ты идешь по земле, и ураганы бегут за тобой, как ручные псы. Ты невероятный тип! Ты - разрушитель спокойствия. И мне кажется, тебя не очень-то интересует мнение других на этот счет.

Лурдес наконец-то заговорила. И она больше не была похожа на сумасшедшую. Хотя… У нее был такой вид, словно она собиралась заехать Демиду по морде. Они поцапались с Демидом там, на платформе El Diablo, и похоже, восторженное отношение Лурдес в отношении Демида изрядно поугасло.

– Я позвоню тебе, Лурдес. - Демид криво ухмыльнулся. - Если только ты позвонишь мне накануне и сообщишь свой телефон. Веди себя хорошо, детка. Не приставай больше к пожилым теткам. И не занимайся мелким мошенничеством - для этого у тебя нет способностей. Займись лучше историей лингвистики.

– Чем?!

– Историей лингвистики. Очень интересная штука.

– Опять ты со своими дурацкими шутками, Демид…

– У каждого человека есть свое призвание, - заявил Демид. - Только часто сам человек не представляет, в чем оно состоит. К примеру, он думает, что его предназначение, данное Богом, - тусоваться в ночных клубах, просыпаться только к ужину, пить текилу с лимоном и колоться наркотиками. А на самом деле Бог предназначил этому человеку жить в лесу и ухаживать за березами. И только там этот человек может найти свое счастье и гармоничное существование. Или другой пример: какой-нибудь человек, к примеру некая Лурдес, всю жизнь активно занималась тем, что ни черта не делала. Проще говоря, тунеядствовала. Она пыталась изобразить из себя лесбиянку, хотя истинной склонности к этому у нее не было. Таким способом она зарабатывала деньги. И все же счастья в ее жизни, несмотря на такую замечательную работу, не наблюдалось. Теперь же эта Лурдес находится на перепутье. Ей необходим совет мудрого человека, ей надоело быть тунеядкой. И вот этот мудрый человек появляется и говорит ей: «А тебе, девица, предрекаю быть специалистом по истории лингвистики! Проще говоря, займись-ка ты, радость моя, древними языками! Может быть, какой-нибудь толк из тебя и выйдет. К тому же древние языки - настоящий кладезь мудрости. Их, например, используют при составлении заклинаний. Я бы и сам ими занялся, - говорит этот мудрый человек, - да только времени нету. Полно другой работы»…

– Это ты, что ли, мудрый человек? - вспылила Лурдес.

– А что, не похож? - Демид внимательно осмотрел Себя. - Да нет, вроде бы все на месте. Все, что полагается мудрому человеку, у меня наличествует. Даже голова есть. Миша, вот ты скажи этой темпераментной девочке - похож я на мудрого человека?

– Похож, - сказал я. - Только расскажи мне, как вы выбрались из этой песчаной ямы? И как ты умудрился вернуть свои часы? Я умираю от любопытства…

– Некогда, - сурово сказал Демид. - Нам пора двигаться, наш самолет вылетает из Барселоны через три часа, и нам еще нужно добраться до него. Предлагаю налить по последней - на посошок, так сказать. По русскому обычаю.

– Счастливого вам пути, - сказал я и поднял свой стакан. - Счастливого пути вам троим. Пусть путь ваш будет легким.

Мы чокнулись и выпили. В последний раз. День Дьявола закончился.

EL FINAL

Я заканчиваю свои записи. Не думал, что это будет стоить мне такого труда, стольких бессонных ночей, когда я комкал листы, густо исписанные корявым почерком, и с остервенением кидал их на пол. Не могу сказать, что меня не устраивало то, как все это было написано - стиль, манера изложения и все прочее. Я вовсе не собирался стать писателем. Более того, вначале я собирался сухо изложить факты. Только факты. Не упустить ничего важного и в то же время описать картину ясно, логично, чтобы любому стало ясно, что же, собственно говоря, случилось.

У меня получилось совсем не так. Наверное, я плохо подчиняюсь логике. Я живу чувствами. Я не мог описать то, что произошло. Я описывал совсем другое - то, как я себя при этом чувствовал. Для меня было крайне важным, о чем я думал, когда крался по сырым коридорам Дома инквизиции и бежал под ломающимися подпорками аттракциона Дьявола, каков был вкус овощей в китайском ресторанчике «Бао Дин», какое отвращение я испытывал от смрада старого земляного демона и как волновался, дотрагиваясь до гладкой кожи Цзян. Я зацикливался на своих ощущениях. Я ругал себя за это, но не мог по-другому. Я снова переживал все это - вздрагивал от страха, и скрипел зубами от ненависти, и ежимал кулаки, готовясь броситься в драку, и готов был плакать от любви.

Я дописал эту рукопись, но не могу больше читать ее. Я слишком неравнодушно воспринимаю то, что там написано. Теперь я и в самом деле хочу забыть все это. Вы можете сказать: «Чего ты переживаешь, Мигель, все кончилось хорошо». Но я так не думаю. Не так уж хорошо все кончилось. Слишком много трупов в этой истории. В том числе и тех, кого сделал трупами я лично.

А самое главное вот что: я думаю, что эта история не кончилась. Совсем не кончилась.

Конечно, я говорю не об Эль Дьябло. Надеюсь, он заснул достаточно надолго, хотя бы на пару сотен лет - на мой век этого хватит. Я говорю о другом. О том, о чем упоминал Демид. О конце человеков.

Я уже не могу читать газеты спокойно, в любых сообщениях вижу подвох. Землетрясения, наводнения, извержения вулканов… А я, придурок, вижу в этом новых проснувшихся больших демонов. «Гнойники на теле нашей прекрасной Земли» - так, кажется, назвал их Демид. Кто скажет нам правду? Оказывается, Посвященные скрывают от людей правду, они не хотят, чтобы люди знали о тонких мирах. Правы ли они в этом, таинственные Consagrados, с кланом которых я соприкоснулся? Сколько их в нашем мире - Посвященных? По каким признакам отличить их от простых людей?

Я думаю, ничего не кончилось. Все только начинается. И если бы люди знали хоть что-то об этом, если бы они были настороже, то смогли бы предпринять хоть какие-то меры для своего спасения.

Где он, жуткий Демон-Червь? В каком обличье ходит он сейчас по земле?

Я ушел из Парка Чудес.

Парк Чудес снова работает, я уже говорил вам об этом. Через месяц он снова начал приглашать к себе посетителей. Слишком большие деньги были вложены в него, чтобы он бездействовал. Когда Парк Чудес только что вновь открылся, половина его была отгорожена - западная часть, в наибольшей степени пострадавшая от старого демона. Пострадавшая от «землетрясения», как об этом было написано в газетах. Восстановительные работы шли день и ночь, самые лучшие специалисты исследовали это место, и дали свое заключение, и подробно объяснили в прессе, что данный участок не принадлежит к сейсмоопасным, и что случившееся, в сущности, не было землетрясением, а представляет собой карстовый провал земной поверхности, и приняты тщательнейшие меры, чтобы подобное больше не повторилось, и безопасность посетителей отныне гарантирована на сто процентов, и так далее… Я не знаю, участвовал ли кто-нибудь из consagrados в этом ретушировании действительности. Может быть, и нет. Если речь идет о больших деньгах, люди умеют скрывать неприятные факты получше всяких Посвяшенных. Так или иначе, через три месяца работал уже весь Парк, кроме аттракциона Эль Дьябло. А еще через полгода заработал и Дьявол. Его восстановили.

Да- да, я не шучу. El Diablo отстроен заново, и даже под тем же названием. Правда, построили его на новом месте. Участок, где находятся Врата Дьявола, был признан негодным для строительства из-за опасности повторного карстового провала.

Я был на этом месте через две недели после Дня Дьявола, но не увидел никакой песчаной воронки. Я не увидел вообще ничего, потому что это место уже было надежно скрыто от человеческих глаз. Над Вратами Дьявола и провалом в земле построили бетонный саркофаг. Не такой, конечно, уродливый, как в Чернобыле. Построили довольно симпатичную пирамиду, стилизованную под мексиканскую. Теперь в Парке Чудес две пирамиды Майя, только в одну из них нельзя зайти - в ту, которая стоит над логовом Большой Каменной Глотки. В эту пирамиду вообще нет входа. Может быть, вся она состоит из монолитного бетона? Я не знаю. Вряд ли это будет препятствием для демона, если он вздумает снова проснуться. Я видел, как он ломает бетон.

А Эль Дьябло снова возит пассажиров. Выглядит он теперь по-другому - стал поменьше, поскромнее, но по-прежнему симпатичен и притягателен, даже уютен. Он приглашает прокатиться всех в своих вагонетках, влекомых милым черным паровозиком. Только я не поддался его обаянию. Не сел на сиденье, обтянутое дерматином, не услышал добродушное «чух-чух», и никелированная рама не опустилась на мои колени.

Хватит с меня.

Что- то надломилось в моей душе. Я не могу больше спокойно идти по Парку Чудес. Не могу переносить грохот Большого Змея, потому что снова вижу лужи крови и оторванные человеческие головы на его платформе. Я вздрагиваю, когда прохожу мимо кактусов, -мне кажется, что они тянут ко мне зеленые щупальца, пытаются насадить меня на свои длинные иглы, как бабочку на булавку. Я задыхаюсь от удушья в Джунглях, втягиваю голову в плечи, когда жужжание гигантской осы снова раздается за моей спиной. Сердце начинает бешено колотиться в моей груди, когда я вижу ресторан, где мы распрощались с Цзян, и мерцающий огонек свечи снова чудится мне в темном его окне…

Я пытался работать в Парке Чудес целый месяц после Дня Дьявола. Кастаньеты и шарики падали из моих рук. О бандерильях и ножах вообще не было речи - я просто поубивал бы зрителей. Мне предложили курс психической реабилитации за счет Парка Чудес, Габриэль Феррера очень настаивал на этом. Но я сделал проще - ушел из Парка. Я нашел другую работу.

Это было не так уж и трудно. Теперь у меня была хорошая профессиональная репутация, меня знали в Испании. Лично Феррера помог отыскать мне неплохое место. Я думаю, он понимал меня.

Но мне так и не удалось поговорить с ним о Дне Дьявола и обо всем, что было связано с пришествием демона. Мне очень хотелось спросить Габриэля, есть ли у него мозги в голове и о чем он думает, когда позволяет заново отстраивать аттракцион Эль Дьябло почти на старом месте. Но я не смог этого сделать. Не смог даже узнать, помнит ли он что-нибудь о том, что действительно происходило в ту ночь.

Кто- то запечатал наши уста. День Дьявола стал запретом для нашей речи.

Я уехал из Ремьендо и перебрался в другой город - тоже на берегу моря. Теперешний мой городок находится на сто пятьдесят километров севернее Барселоны, достаточно далеко от Парка Чудес. Мне хотелось бы уехать еше дальше - куда-нибудь в Андалусию, подальше от Большой Каменной Глотки третьего разряда. Но у меня нет такой возможности. Я должен жить неподалеку от Барселоны, потому что Лурдес учится там. А я не могу жить без Лурдес.

Я не хочу много рассказывать о Лурдес. Она оказалась человеком с довольно сложным характером, мне с ней непросто. Впрочем, кого винить? Она предупреждала о том, что у нее плохой характер. Я даже назвал бы его не столько плохим, сколько чересчур независимым. Лурдес всегда стремится к лидерству. Ей проще быть одной, чем зависеть от кого-то. Она поступает так, как хочет, и переубедить ее в чем-то почти невозможно.

Демид сказал ей, что она должна учиться, и я был уверен, что она сделает наоборот только потому, что это сказал ей Демид. Но я оказался не прав. Однажды вечером Лурдес не вернулась домой. Она приехала только через два дня и начала собирать свои вещи.

– Что ты делаешь? - спросил я весьма нервно. Согласитесь, на моем месте любой начал бы нервничать.

– Я поступила на подготовительные курсы в Барселоне. Ты ведь не думаешь, что я просто так, без подготовки, смогу поступить в университет?

– Ты собираешься учиться?

– Да.

Я не стал спрашивать, по какой специальности она собирается учиться. Я и так догадывался. Фортуна уже дергала за ниточки, и мы послушно выполняли ее волю. Мы сели в свой поезд, в вагон, в который нам предписано было сесть, заняли положенные нам места и начали свое путешествие по Пути. К этому времени я уже знал, что у каждого человека - свой Путь. И сойти с него очень сложно.

У меня появился Учитель. Он сам позвонил мне.

– Добрый вечер, Мигель, - сказал он мне по телефону. - Меня зовут Диего Чжан. Я буду твоим учителем. С завтрашнего дня мы начинаем занятия.

Такие вот дела. А мы еще говорим о свободе выбора… Лурдес учится в Барселоне. Она приезжает ко мне каждые выходные. Я очень скучаю по ней и вижу, что она искренне скучает по мне. Она сильно изменилась в последние месяцы, моя Лурдес. Демид точно угадал ее предназначение - заниматься интеллектуальной работой. Она еще не поступила в университет, но я не сомневаюсь, что поступит. Она впитывает знания, как губка. Лурдес экстерном прошла за три месяца то, что изучают за год. Теперь она носит очки в тонкой золотой оправе и реже употребляет нецензурные выражения. Только она стала чересчур задумчивой. Ее трудно развеселить.

Мы никогда не говорим с ней о том, что произошло с нами год назад в Парке Чудес. И о том, для чего она поступает в университет, а я занимаюсь пять раз в неделю боевым искусством. Я даже не говорил ей о том, что пишу эту книгу. Потому что боюсь, что она уничтожит рукопись. Я занимаюсь запрещенным.

Я люблю ее. Вы не поверите - у меня даже не возникает желания ухлестнуть за какой-нибудь другой девушкой. Желания, которое было таким естественным всего лишь год назад. Я тоже меняюсь?

Впрочем, это небезопасно - завести себе подружку на стороне. Лурдес узнает об этом. Обязательно узнает. Способности к телепатии не пропали у нее после той ночи. Она не сознается в этом, но я знаю это. Вижу некоторые признаки.

Может быть, это одна из причин сложности ее характера? Нелегко знать, что творится в головах окружающих тебя людей, особенно близких тебе. Люди лживы. И я, конечно, в том числе. Мы лжем постоянно, пусть даже непреднамеренно. С Лурдес этот номер не проходит.

Она любит меня, я в этом уверен. И мне хорошо с ней. Только мне не хватает ее. Я, наверное, дурак, потому что уже год прошел с тех пор, как мы живем с ней, а я хочу видеть ее каждую минуту. Я хочу ее.

О Цзян я не слышал ничего целый год. Даже в открытке Вана ничего не сообщалось о ней. И учитель мой, Диего Чжан, на вопросы об Ань Цзян только качает головой и говорит: «Я ничего не знаю».

Врут они все. Вряд ли может быть, что мой учитель ничего не знает о ней. Потому что все они из одной команды - и Ван, и Демид, и Чжан. Я не знаю, является ли Диего Чжан Посвященным. Такие, как он, никогда не скажут о сокровенном. Но в некоторых словах его, иногда проскальзывающих на тренировках, я слышу знание тайных вещей. Вещей, которые не положено знать обычным людям.

Я забыл многое. Я знаю, что если перечитаю свою рукопись, то многое вспомню. Но я не хочу вспоминать. Не потому, что мне страшно. Просто мне кажется, что мне придется еще вспомнить это - в какой-нибудь из дней, который может оказаться пострашнее Дня Дьявола. Не хочу торопить события. Пусть все идет так, как идет. Так, как это записано в Книге Небес.

У всех нас есть свой Путь.

* * *

Я хотел поставить на этом точку в рукописи - последнюю, окончательную. Но нет, я расскажу вам еще об одной встрече. Это случилось сегодня.

Я приехал в Барселону. Лурдес сказала, что не сможет приехать ко мне в выходные, и я не выдержал, сорвался к ней сам.

Я прибыл немножко рановато. До окончания ее занятий оставался еще час. И я сидел в баре напротив ее места учебы, и ждал ее, и потягивал из стакана что-то легкое, Cuba libre.[ Коктейль из рома и кока-колы.] Виски мне теперь запрещено. Я сидел, и разглядывал немногочисленных посетителей, и смотрел в окно, и любовался красивыми домами, и думал о том, как Лурдес выйдет из двери своего учебного заведения - серьезная, в очках, с тетрадями под мышкой, и вдруг увидит меня, и просияет, как солнышко, и бросится мне на шею, и озабоченность сойдет с ее лица…

Один из людей в баре был чем-то знаком мне. Он сидел ко мне спиной, клетчатая ковбойская рубашка обтягивала его крепкие плечи. Русые волосы его были коротко подстрижены, и на белой незагорелой шее четко выделялись два розовых рубца - крест-накрест. Он сидел за столом один и читал газету - насколько я мог видеть, на английском языке.

Я вдруг встал, взял свой стакан и быстро пошел к нему. Я боялся, что он исчезнет. А мне очень хотелось с ним поговорить.

Я подошел и увидел его лицо. Я взял газету из его рук и положил ее на стол.

– Привет, Демид, - сказал я по-русски. - Ты снова в Испании? Почему ты не позвонил мне? Снова намечаются какие-нибудь приключения?

– Никаких приключений. - Демид улыбнулся. - На этот раз - никаких. Привет, Мигель, садись.

Он протянул мне руку. Рукопожатие его было коротким и сильным.

– Ты ждешь Лурдес, да? - спросил я. - Вы видитесь с ней здесь, в Барселоне? Ну да, у вас какие-то там свои дела. Мне не положено знать об этом. Я понимаю…

– Лурдес? - Демид задумчиво поднял брови, словно вспоминая, кому может принадлежать это имя. - Ах да, Лурдес! Чем она сейчас занимается? Бросила свои лесбиянские штучки-дрючки?

– Я думаю, ты прекрасно осведомлен, чем она сейчас занимается.

– Нет, я не в курсе. - Демид развел руками. - Мне кажется, что ты переоцениваешь мои возможности, дорогой Миша.

– Она учится. Через неделю она сдает экзамены в университет. Она собирается стать лингвистом или чем-то в этом роде.

– Отлично! - Демид снова улыбнулся. - Я всегда говорил, что Лурдес - молодец. Из нее выйдет толк - со временем.

Он сделал глоток из стакана и посмотрел на часы. Я тоже схватился за свой коктейль, как утопающий за соломинку. Я пил Cuba libre и молчал. Мне очень хотелось задать Демиду тысячу вопросов. Но язык мой отказывался слушаться меня.

– Замечательная у вас тут погода, - произнес Демид. - А у нас, в Англии - черт знает что. Опять идет дождь. Впору надевать калоши.

– Демид! - взорвался я. - Что за чушь ты несешь? Я не верю, что ты оказался здесь просто так, случайно! И что все это кончится без очередных ужасов. Что ты тут делаешь?

– Ай-яй-яй! - Демид иронично покачал головой. - Что за вопросы? «Что ты тут делаешь?» Где ваше хваленое испанское гостеприимство? Ладно, я скажу тебе, любознательный ты мой. Я приехал, чтобы повидаться с тобой, заглянул на пять минут. С Лурдес я не встречался и встречаться пока не собираюсь. Еще рано, она побаивается меня. Не хочу портить ей настроение.

– Извини, Демид. - Я быстро отходил. - Я рад тебя видеть. Прости, дружище. Ты сам знаешь… Пуганая ворона куста боится.

– Я привез тебе кое-что. - Демид полез в карман. - Привет от одного человека. Она просила передать тебе привет и кучу поцелуев. Но целовать я тебя не буду - извини, Мигель. Как-нибудь в следующий раз…

Он достал из кармана цветную фотографию и положил ее на стол.

У меня защипало в глазах.

Цзян, это была она. Стояла на зеленой полянке с коротко подстриженной травой, на фоне большого красивого дома в викторианском стиле. Анютка была одета в белое платьице с кружевами. Она держала в руках букет полевых цветов и улыбалась. Она была такая миленькая…

– Как она? - спросил я. - Много занимается?

– Много.

– Успешно?

– Успех не приходит быстро. - Демид перевернул фотографию. - Вот, она написала здесь тебе что-то. Прочитай.

Я побледнел. Я не понимал - было это дурацкой шуткой или просто издевательством? На обратной стороне фотографии сверху вниз шел столбец иероглифов, написанных черной тушью.

– Извини, Демид. - Я еле сдерживался, чтоб не сорваться, не выплеснуть свой гнев. - Я не знаю китайского языка. Ты можешь прочитать мне, что здесь написано?

– Попробуем… -Демид повернул надпись к себе. - Так… «Дорогой Мигель, привет. У меня все хорошо, правда. Я люблю тебя. Очень люблю тебя и скучаю по тебе». И еще… - Демид склонился над карточкой. - Что это она тут написала, свинка маленькая? О-о! Нет, это ни к чему. Это мы уберем!

Не успел я сказать и слова, как он достал из кармана маркер и густо перечеркнул три последних иероглифа.

– Что ты делаешь? - завопил я. - Это мне написано! Что там было?

– Ничего, - сказал Демид и посмотрел на меня невинными глазами. - Тебе показалось, Миша.

Иероглифы, зачеркнутые желтыми чернилами, исчезали на глазах. Через секунду на их месте была только девственно белая бумага.

– Спасибо, - буркнул я, схватил фотографию и сунул ее в карман. - И на этом спасибо. Все же лучше, чем ничего. Ты это, Демид… Я, конечно, понимаю, что у вас, Посвященных, свои понятия о чести и о правилах хорошего поведения. О дружбе, в конце концов. Понимаю, что вам плевать на такую мелкую шушеру, как я, на недоразвитых по сравнению с вами. У вас свои большие проблемы, и наши дела кажутся вам ерундой. Но все равно - передай ей огромный привет. Передай привет Цзян. Скажи, что я все еще люблю ее.

– Я передам. - Демид снял темные очки, положил их на стол, и я увидел усталость в его серых глазах. Демид больше не выглядел суперменом, он вдруг оказался осунувшимся, измученным человеком. - Конечно, передам. Она будет очень рада. Она все время думает о тебе. Цзян - замечательная девчушка. Она требует, чтобы называли ее Анютка. Она говорит, что это имя ей больше подходит. Ты представляешь?

– Представляю, - сказал я осипшим голосом. Стакан задрожал в моей руке.

– Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется, Мигель?

– Чего?

– Остаться здесь хоть на пару дней. Надраться с тобой и с Лурдес - где-нибудь в баре или на берегу моря. Сидеть втроем на старых гладких камнях, при свете луны, упираться лбами друг в друга, пить вино, жарить на углях колбаски, говорить о чем-то, хохотать без причины и думать о том, что мы нужны друг другу. Думать о том, что когда будет тебе в жизни хреново, то будет о чем вспомнить - об этом вечере в Испании, о теплой ночи под мерцающими добрыми звездами. О том, что ты был нужен кому-то - хоть раз в жизни. Думать о любви… - Он устало провел рукой по лицу. - Я вижу, ты не в восторге от моей компании. Ты считаешь меня высокомерным. Но это не так, поверь мне. Не так. Я умею быть хорошим. Или умел быть? Уже не знаю…

Он замолчал. Смотрел куда-то в стол, думал о своем. Барабанил пальцами по столу.

– Демид - Я положил руку ему на плечо. - Останься, плюнь на свои дела. Останься. Ты прав - я плохо представляю, какой ты на самом деле. Мы с тобой познакомились в слишком сложной ситуации, чтобы я мог понять тебя тогда. Но я думаю, что мы найдем с тобой общий язык. Тебе нужно расслабиться…

– Я не могу расслабиться. - Демид упрямо качнул головой. - Не могу!

– Почему?

– У меня была девушка, которую я любил. - Демид уставился на меня в упор, и я снова съежился от его ненормального пронзительного взгляда. - Она прочно сидела на наркотиках, но я все-таки снял ее с иглы. Я вытащил ее из дерьма. Она была неуправляемой, как дикая кошка. В один прекрасный день она выстрелила в меня из пистолета и разнесла мне башку, убила меня. Но когда я вышел из реанимации, я простил ей это. Потому что я любил ее. Она не раз убегала от меня, всегда делала все наоборот. Она подставляла меня так, что я чудом спасал жизни - ее и свою. И однажды она ушла от меня - навсегда. Ушла в лес, чтобы жить там.

– В лес?

– Да, Она сказала, что там ее дом. Понимаешь, там ей лучше, чем со мной. А мне очень не хватает ее. Тоскливо мне, понимаешь, Мигель? Нет у меня никакой радости в жизни. У меня только одно хобби - спасать свою шкуру. Я в бегах с того времени, как сбежал из тюрьмы.

– Ты сидел в тюрьме?

– Сидел. Сбежал. А потом сбежал и из своей страны. Теперь я живу в стране, от которой меня тошнит, - в Англии. Мой названый брат перерезал себе горло на моих глазах. Меня убила моя девушка. Потом меня убил Табунщик. А в третий раз меня убил Червь. И каждый раз я воскресал. Потому что мое время умереть еще не пришло. А ты говоришь - расслабиться…

То, что говорил Демид, походило на бред сумасшедшего. Только почему-то я не воспринимал это как бред. Я и сам пережил такое, что не вписывалось ни в какие разумные рамки.

Передо мной был сильный и умный человек, но мне было жаль его. Он не был счастлив и не видел способа, как найти свое счастье.

– Я пойду. - Демид поднялся на ноги. - Пора. Извини, всегда не хватает времени. Извини, дела…

– Пока, - пробормотал я. - До встречи.

Я сидел и смотрел, как он идет по бару, как расплачивается у стойки, как выходит на улицу и ловит такси. Он спешил. Он не оборачивался. Но мне показалось, что я увидел его улыбку через стекло автомобиля. Что он даже махнул мне рукой на прощание.

Фотография Цзян и сейчас лежит в моем кармане. Я не говорил о ней Лурдес. Но думаю, что она и так знает об этой фотке. Она умеет читать мысли.

Мы живы - и это уже очень немало.

Я живу и готовлюсь к чему-то. Меня готовят. Готовят к дню, который придет однажды.

Каким будет этот день?

Content

Андрей Плеханов
День Дьявола

Introduction 1

2

Часть первая: МАТАДОР И БЫЧАРЫ. 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая: ПОЛЫНЬ В СЕРДЦЕ 1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть третья: МУКИ АДОВЫ НА ЗЕМЛЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть четвертая: ДЬЯВОЛ ПРОСЫПАЕТСЯ 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть пятая: ПЯТЬ И ОДИН 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

EL FINAL