Виктория ПЛАТОВА

БИТВЫ БОЖЬИХ КОРОВОК

Все события, происходящие в романе, вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми — случайно.

Автор

ЧАСТЬ I

…“Сколиоз, аллергия на крыжовник, и к тому же в детстве занималась самыми преступными видами спорта. С точки зрения какой-нибудь зачумленной супер-Линды Евангелисты… Академической греблей, например. Или толканием ядра, ежу понятно… Куда только смотрели имбецилы-родители, так испохабить девчонку! Бедная ты бедная, а со спиной у тебя труба… Не те позы принимаешь, когда дело доходит до секса. Если, конечно, вообще доходит до него, а не до сносок в “Камасутре”, — думал патологоанатом.

"Совсем не похожа на красавчика-брата-погибель-всех-швей-мотористок. Крановщиц из пригорода, приемщиц ателье и кондукторов с высшим филологическим… Даже мои ботинки больше смахивают на красавчика, чем она. Даже шнурки от ботинок. Бедная ты бедная, а растреклятым онучам самое место в мусоропроводе. Три года оттаскал, пора и честь знать”, — думал следователь.

"Голубок и горлица никогда не ссорятся… Этого не может быть. Не может. Не может… Все, что угодно. Только не это. Голубок и горлица никогда не ссорятся. Никогда. Бедный ты бедный, а виноград?.. Целая сумка винограда и твои любимые гранаты… Что я теперь с ними буду делать?” — думала Настя.

— Прошу, — промурлыкал патологоанатом игривым тоном, более уместным для бокала шампанского с последующим приглашением на танец, чем для морга судебной экспертизы.

Следователь посмотрел на него с привычной укоризной и дернул подбородком: креста на тебе нет, мясник-расстрига, дневальный по бойне, креста на тебе нет.

Конечно, нет.

Патологоанатом осклабился и подмигнул следователю разбойной серьгой в ухе: конечно, нет! Я же буддист. И все мои покойнички, выпотрошенные и пронумерованные, тоже приобщаются, ожидают реинкарнации, ковыряясь в мертвых носах. Под белыми простынками. А белый, как известно, цвет траура на родине папаши-Шакьямуни, так что все приличия соблюдены.

— Подойдите, пожалуйста. — Следователь ухватил Настю за локоть и почти силой подтащил к телу, целомудренно прикрытому простыней. А патологоанатом приподнял ее край.

Голубок и горлица никогда не ссорятся.

Это было правдой. Они никогда не ссорились. Настя и Кирюша. Настя — старшенькая, Кирюша — младшенький. Девять лет разницы в возрасте ничего не значили. Девять — любимое число Кирюши, тройственный союз мысли, тела и духа, порядок внутри порядка, девять ангельских хоров. Кирюша тоже пел в хоре — не в ангельском, конечно, а в самом обычном хоре их местного культпросвета. А потом бросил все — и хор, и училище. И родной городишко у моря, где самой большой достопримечательностью была мемориальная доска на здании больницы: “Здесь 3 — 11 сентября (по старому стилю) 1915 года находился на излечении чувашский советский писатель Иоаким Максимов — Кошкинский”.

…Он бросил все — и Настю заодно. И уехал в этот северный, бледнолицый и бесприютный город. Чтобы теперь, спустя три года, покончить жизнь самоубийством.

— Узнаете? — спросил следователь.

Что теперь делать с виноградом? И с гранатами — твоими любимыми?.. И эта полоса на шее — нет, Настин Кирюша никогда бы такого не сделал. Никогда.

— Узнаете? — Следователь начал проявлять признаки сдержанного нетерпения.

Настя отрицательно покачала головой, а потом ухватилась за край каталки.

— Значит, не узнаете? А по документам значится, что это Лангер Кирилл Кириллович. Ваш брат.

Он вовремя поднес ей стакан воды, патологоанатом. Он знал, что нужно делать, в таких случаях: все цепные псы у ворот Смерти это знают. Настя застучала зубами о стакан.

— Это не мой брат. Нет. Нет… Нет… Следователь и патологоанатом переглянулись: может быть, спирту ей в глотку? Может быть, вывести слабонервную страдалицу от греха подальше? И вообще, имеет ли какое-то отношение к душке-самоубийце эта провинциальная фря?..

— Держи ее, — процедил следователь, когда Настя потеряла сознание.

— Твою мать. Третья емкость за неделю, — процедил патологоанатом, когда стакан с остатками воды разбился вдребезги.

…Она пришла в себя на кушетке, в подсобке весельчака патологоанатома, устроившегося как раз напротив, под плакатом “SEX PISTOLS” FOREVER”. От обоих подванивало формалином, а следователь (совсем уж лишний в этой келье) взирал на Настю со свирепым состраданием.

— Ну, как? Полегчало?

— Да, — соврала Настя и машинально одернула юбку. “Напрасный труд, мадам. — Патологоанатом был прожженным циником, как и полагается его собратьям по профессии. — Никому и в голову не придет предположить, что под вашим подрясником скрывается нечто из ряда вон”.

"Напрасный труд, гражданка. — Следователь был прожженным законником, как и полагается людям его профессии. — Пасть жертвой статьи 131 <Статья 131 УК РФ — изнасилование> УК РФ вам не светит даже при самом худшем раскладе”.

— Думаю, не стоит больше…

— Стоит. — Настя уже взяла себя в руки. — Я должна… Черт возьми, ты должна была приехать раньше, только и всего! Сразу же после его странного звонка — собраться и приехать. Не ждать, пока снимут айву, чтобы дозревала на закрытой террасе. Не ждать, пока разольют по бочкам первое в этом году вино. А инжир, а варенье из розы, а сыроварня!.. Все это оказалось важнее, чем Кирюша, сунувший голову в петлю за тысячи километров от ее постылой сыроварни. И ее постылой жизни…

Теперь он лежит за стеной, с фиолетовой полосой на шее, с опущенными уголками губ, с седыми висками.

— Почему он седой? — спросила Настя у следователя. Следователь пожал плечами.

— Ему всего-то двадцать один, — не унималась она. — Почему он седой?

— Когда вы видели брата в последний раз?

Вот он — вопрос, на который у нее никогда не было ответа!.. Она бы многое могла рассказать этому квадратному, отъевшемуся на нераскрытых заказухах представителю закона, имя которого так и не смогла запомнить. О том, как Кирюша выстригал себе челку под самый корень и жег спичками ресницы, — только бы не быть таким по-девчоночьи хорошеньким. О том, как он ненавидел изюм в детстве. И Зазу — в отрочестве и ранней юности (Заза — ее муж и благодетель. “До кровавых соплей благодетель”, — так и сказал Кирюша перед тем, как бросить в сумку головку брынзы и яблоки. Перед тем, как бросить ее саму. И уехать в Питер)…

— Когда вы видели брата в последний раз? — снова напомнил о себе следователь.

— Три года… Три года назад.

— Стало быть, приехали в гости?

— Кирюша… Кирилл позвонил мне…

— Когда? — Снулые глаза законника оживились.

— Уж две недели будет как…

— И попросил приехать? — Следователь больше не церемонился. Впрочем, с Настей никто никогда не церемонился. — Долго же вы собирались, уважаемая.

— Он не просил приехать. — Настя сжалась, как от удара, широкие плечи вздрогнули. — Сказал только: “Если бы ты могла…”

— И что дальше?

— Ничего. Положил трубку.

— Вас разъединили?

— Нет. Не похоже, чтобы разъединили. Просто положил трубку, и все.

Веселая семейка, ничего не скажешь. Сестрица Аленушка от сохи и братец Иванушка от кокаина.

— Вы не знаете, ваш брат не употреблял наркотики? — Следователь старался не смотреть на покрасневшую Настю. — Анашу, например? У вас на юге, говорят, очень этим увлекаются? Может быть, было что-то по молодости, а?

Судя по целомудренно вспыхнувшим щекам, самым большим наркотиком в ее представлении был цейлонский чай Одесской чаеразвесочной фабрики. Со слоном. А чай следователь не любил. Ни цейлонский, ни индийский, ни даже экзотический из Венесуэлы, от которого иногда приключались глюки. И хотелось спровадить на электрический стул половину следственного управления. Следователь пил его только один раз, но самые зубодробительные воспоминания сохранил на всю жизнь.

— Наркотики? Кирюша?

— Именно. Кирилл Лангер.

Эта пейзанка в дешевой черной юбке, с рожей, опаленной таким же черным трудовым загаром, стала раздражать следователя, но все формальности должны быть соблюдены. Сегодня он закончит это дело (впрочем, банальное самоубийство и делом-то назвать нельзя; так, пасхальное яичко, пустячок, даже папки на него жалко) и займется наконец более серьезными вещами.

— Значит, вы не видели его три года.

— Не видела, — с готовностью подтвердила Настя.

— И чем он занимался — не имеете ни малейшего понятия.

— Не имею.

— Он звонил вам?

— Звонил… Много раз. Поздравлял с днем рождения. Потом — с Новым годом. Он всегда поздравлял с днем рождения и с Новым годом…

Зачем ты врешь, Настя? Да еще в таких подробностях. Открытка была только одна, с полустертым обратным адресом. “Счастливого Рождества”. А звонков и вовсе не было. Кроме одного-единственного, совсем недавно, когда они сняли первый виноград… Что же сказал тогда Кирюша? Ага: “Если бы ты могла…” — именно так. А потом швырнул трубку на рычаг, даже не выслушав ответа. Впрочем, никто и никогда не интересовался ее ответами. И в этом нет ничего сверхъестественного, только сумасшедшему придет в голову интересоваться мнением пыльного подорожника (plantago major L.). Или жимолости (Lonicera Periclimenum). Или самого распоследнего молочая (Euphorbia angularis Klotz)… А ты, Настасья, обладаешь еще меньшим правом голоса, чем любой из разделов твоей обожаемой “Энциклопедии растений”…

— Ни одного праздника не пропустил, — сладко врала Настя. — И посылки присылал…

Толстогубый следователь бросил на нее полный тоски взгляд: святочные истории из жизни самоубийц его не волновали.

— Что ж, будем закругляться. Подпишите протокольчик опознания и, как говорится…

"Попутного ветра в горбатую спину”, — хотел добавить он, как раз в духе цинично-разухабистого анатомического театра, но вовремя сдержался. И положил перед собой замусоленный бланк протокола.

— Фамилия, имя. отчество.

— Чьи? — испугалась Настя.

— Ваши.

— Киачели. Ударение на “е”. Киачели Анастасия Кирилловна.

— Странная фамилия. — Следователь не удержался от слегка пренебрежительного комментария по поводу не правдоподобно белых Настиных волос. Уж они-то явно не имели никакого отношения к грузинским окончаниям.

— Это по мужу. — Настя потерла обручальное кольцо, обветшалое и потускневшее от времени, и с готовностью пустилась в пояснения:

— Вообще-то моя девичья фамилия — Воропаева.

— Ваш муж грузин?

— Какое это имеет значение? Хевсур…

Вот так всегда. Муж — хевсур, брат — самоубийца, только этим она и интересна. Да еще сумкой гранатов величиной с младенческую головку каждый…

— Очень хорошо. Значит, ваш брат, Лангер Кирилл Кириллович, вами опознан? — наседал следователь.

— Почему он седой? И рана на голове — откуда она? И потом еще это… Засохшая кровь возле уха, вы видели? Откуда это все?!

— Вы у меня спрашиваете?..

Настя тихо заплакала, чем окончательно вывела следователя из себя. Женским слезам он не верил, женские слезы он терпеть не мог — еще с той поры, как его супружница, наставлявшая ему рога с половиной следственного управления, была спущена с лестницы. Под аккомпанемент таких же вот беззвучных рыданий.

— Как это произошло?..

Да как обычно и происходит, гражданка Киачели. Звонок в милицию три дня назад — от обеспокоенной подружки потерпевшего: бойфренд, мол, дверь не открывает, на телефонные звонки не отвечает, а свет в его квартире подозрительно горит — и в светлое, и в темное время суток. Приехавший наряд вызвал Службу спасения, спасатели вскрыли железную дверь и обнаружили Лангера К.К., 1979 года рождения, висящим на собственном ремне в собственной ванной.

— Мрачная история, — подытожил следователь. — Сочувствую. Скажите, а ваш брат не страдал… э-э… психическими расстройствами?

И снова Настя покраснела, как будто он ляпнул что-то неприличное.

— Почему вы об этом спрашиваете?

Если бы вы только видели квартиру, которую он снимал, гражданка Киачели, все вопросы у вас бы сразу же отпали. Железная дверь с тремя замками и щеколдой (все три замка закрыты и щеколда задвинута), потеки крови на обоях — покойный коротал время за самым бесперспективным занятием: бился головой о стенку. А времени у него было вагон, судя по всему: все крупы в доме сожраны, все съестные припасы выпотрошены. Хоть шаром покати. И дурацкая надпись на оконном стекле. И божьи коровки, которыми было изрисовано все лангеровское сумасшедшее логово! Хватит и минуты для диагноза, и заморачиваться не надо.

— Обстоятельства смерти вашего брата… Они заставляют нас усомниться в его душевном здоровье.

— Не говорите ерунды. — Настя повысила голос и тут же сникла, испугавшись сама себя.

— В армии он не служил?

— Не служил. У него тяжелое заболевание почек.

— Странно, — вклинился патологоанатом. — С почками у него все в порядке, заявляю официально. И вообще, внутренние органы в идеальном состоянии. Отечественная трансплантология рыдала бы по таким запчастям.

Настя не удостоила хохмача-некрофила и взглядом.

— Где расписаться?

— Вот здесь. И здесь. У вас есть где остановиться? — Теперь, когда дело было обстряпано, следователь позволил себе намек на участие.

Пропади ты пропадом, неужели не ясно, что остановиться ей негде? Что она никогда и в глаза не видела этого одичавшего от людских толп города. Что два часа назад она впервые в жизни проехала в метро, а час назад ее впервые в жизни обхамили в троллейбусе. И что переночевать она может только на вокзале. Или здесь, в морге судебной экспертизы…

— Я думаю… Та квартира, в которой он жил… Я бы могла…

Следователь скуксился и яростно почесал заросший кадык.

— Лично я бы вам не советовал. Место не из приятных…

— Разве я не могу там остаться?

В конце концов это проблемы гражданки Киачели. Дело закрыто, квартира, в которой обитал усопший, оперативного интереса не представляет, а возиться с этой Венерой от сохи — удовольствие ниже среднего…

— Можете. За квартиру эту вроде уплачено за полгода вперед, хозяева живут где-то в Псковской области, сюда не приезжают. Думаю, никаких проблем с этим не будет. Только сначала заедем в управление.

— Зачем? — Губы у Насти мелко затряслись, и она снова зарыдала.

И снова стала подозрительно смахивать на бывшую супружницу следователя, записную нимфоманку.

— Заберете кое-какие вещи покойного. И ключ от квартиры.

— А когда я смогу забрать брата?

— Собираетесь везти тело на историческую родину? — Чертов патологоанатом, развращенный упоительной и такой безнаказанной близостью к смерти, снова подначил Настю. — Дешевле здесь все устроить, честное слово. У нас и крематорий есть вполне сносный. И колумбарий при нем уютненький…

Следователь закашлялся: за пять лет совместной работы он так и не смог привыкнуть к дешевым шуточкам трупореза. Подобные шуточки приводили безутешных родственников в неистовство, они писали жалобы начальству патологоанатома, хотя (с тем же успехом) можно было писать жалобы и господу богу. Патологоанатом прочно удерживал позиции в морге, он пережил здесь всех, включая уборщицу и заведующего — третьего за последние полтора года.

— Нам пора. — Следователь еще раз сверился с листком протокола и посмотрел на Настю:

— Нам пора, Настасья Кирилловна.

Симментальская корова в черной юбке даже возразить не посмела. И покорно поплелась за следователем.

…Патологоанатом нагнал их у самого выхода и бесцеремонно ухватил Настю за руку.

— Простите, пожалуйста… Вы не страдаете аллергией?

— Да… — Настя удивленно подняла выгоревшие брови. — Откуда вы узнали? На крыжовник…

* * *

…Записная книжка, портмоне со смехотворной суммой в тринадцать рублей сорок шесть копеек и ключи — вот и все, что досталось ей в наследство от Кирюши. Плюс листок с описью — чтобы не заблудиться в квартире брата на первых порах.

— Он не оставил никакой записки? — вежливо спросила Настя у следователя.

— Записки?

— Когда кончают с собой, то обычно оставляют записки. — Господи, неужели это говорит она, и к тому же таким казенным и безразличным голосом? — Вы следователь, вы должны знать. “В моей смерти прошу никого не винить…” Или что-нибудь в этом роде…

— Нет. Никаких записок не было.

— Я знаю Кирюшу. Он просто не мог покончить с собой.

— Вы не видели его несколько лет.

— Это ничего не меняет. Я никогда не поверю, что мой брат…

— Дело закрыто. И поверить вам придется.

Настя перевела дух. Дело закрыто, и бессмысленно что-то доказывать этому человеку. Человеку из Большого Города. А Кирюша был Человеком из Маленького Городка. В маленьких городках совсем другие отношения со смертью. Гораздо более почтительные. Никто не станет ломиться к ней без спроса.

— Вы говорили что-то о его знакомой… Которая позвонила в милицию. Я могу поговорить с ней?

Следователь скептически осмотрел Настю с головы до ног: к черной, уже намозолившей глаза юбке был пристегнут такой же черный мешковатый свитер. Поношенная куртка из кожзама и темный платок дополняли картину. Вряд ли подружка самоубийцы захочет встречаться с его сестрой, хотя и она тоже была в черном. Но это был совсем другой черный цвет.

Стильный черный.

Подружка самоубийцы пользовала духи “Magie Noire” <“Черная магия”> и подкрашивала губы радикальной помадой “Das Schwarze Perle” <“Черная жемчужина”>. Подружка самоубийцы была с ног до головы увешана шайтанским агатом, косящим под черный опал (продвинутые кольца без оправы для камня и такие же продвинутые кулоны). Подружка самоубийцы отрекомендовалась идиотским и явно где-то украденным именем “Мицуко”, сразу же попросилась в “дабл” (он же сортир при ближайшем рассмотрении). А потом всю дорогу донимала следователя ею же самой изобретенной присказкой “o'key-dokey”.

И даже не всплакнула над бездыханным телом любовничка.

— …Я могу поговорить с ней? — Настя снова напомнила следователю о своем существовании.

— Не думаю, что это прояснит ситуацию… Но если хотите…

— Как с ней связаться?

"Возле урны с прахом и свяжешься”, — хотел было сказать следователь — как раз в духе патологоанатома, — но вовремя сдержался, сердобольный придурок. Впрочем, в Управлении его так и называли — “Забелин — сердобольный придурок”.

Кроме портмоне, записной книжки и ключей от квартиры, Настя получила еще и сопровождающего — стажера с сомнительной фамилией Пацюк. Управленческие шутники отрывались на Пацюке по самые гланды, они преуспели в интерпретациях: за месяц Пацюк побывал и “Поциком” (с ударением на ехидно-непристойном “О”), и “Поссюком”, и “Писюком”, — пока секретарша районного прокурора Оксана, имеющая кровных родственников где-то под Тернополем, не сообщила, что “Пацюк” переводится с хохлацкого как “крыса”.

Тут-то и начался очередной виток пацюковских мучений. Ладно бы только крыса, это еще можно пережить, так ведь еще и хохол!..

Но Пацюк плевать хотел на все эти хихоньки-хахоньки и глубокомысленные замечания в курилке о пользе украинского сала для молодого растущего организма. Напротив, он собирался пустить в Управлении корни и со временем занять в нем видное место. И уже не сходя с этого места, заняться протухшими “глухарями”, коих в Управлении набрался не один десяток. Кроме того, Пацюк читал по ночам “Практическую психологию” и изысканные малостраничные японские детективы. И был уверен, что нераскрываемых преступлений не существует.

Именно Пацюка, этого недобитого адепта Эдогавы Рампо <Эдогава Рампо (1894 — 1965) — японский писатель, автор детективов>, и пристегнули к Забелину. И к забелинским делам, где, кроме серьезного двойного убийства на Наличной, полусерьезного несчастного случая с крупным бизнесменом, выпавшим из окна, и совсем уж несерьезной коммунальной поножовщины на набережной Макарова, а также прочей бескровной шелухи, значилось еще и самоубийство К. К. Лангера.

Пацюк имел неосторожность выехать на место происшествия вместе со следственной группой — и тут же был сражен наповал утонченной красотой приятельницы покойного. Впрочем, поговорить с ней стажеру не удалось. Дело было настолько явным, что следственная группа, пробежав галопом по квартире сумасшедшего, свернула работу в рекордно короткие сроки. Паспортные данные самоубийцы, паспортные данные соседей, паспортные данные (вдох-выдох, выдох-вдох!) черноволосого ангела. Впрочем, паспортные данные его не интересовали. Куда больше его заинтересовало имя, на которое ангел откликался.

Мицуко.

В этом было что-то смертоубийственно-японское.

Нет, японкой она не была, черта с два, но этот черный макияж, этот длиннющий и почти девственно-чистый плащ, который оказался не по зубам питерской грязи, сигарета “More”, небрежно сжатая губами!.. Было от чего прийти в возбуждение.

Самоубийцу Пацюк так и не увидел — его сняли с трубы в ванной и упаковали в черный пластиковый мешок без непосредственного участия стажера. Да и что могло значить какое-то вшивое самоубийство, если на кухне снимали показания с самого прелестного существа, которое только можно себе вообразить! А этот бесчувственный хрен Забелин разговаривал с этим существом так, как будто оно было последней судомойкой, последней официанткой или (господи, прости!) последней шлюхой, которой достаются самые невыгодные и плохо освещенные места на панели!..

Пацюку потребовалось совсем немного времени, чтобы спечься от внезапно вспыхнувшей страсти, — и к тому моменту, когда Мицуко, надув глуповато-черные губки, подписывала протокол, он был уже готов. Хорошо прожарен и приправлен специями. Но подойти к предмету вожделения так и не решился. Во-первых, он был всего лишь жалким стажером, то есть промежуточным звеном между листком протокола и служебно-разыскной собакой. Во-вторых, жалкая куцая куртка и такие же жалкие неначищенные ботинки!.. В-третьих, четвертых, пятых… Добравшись до десятого пункта, Пацюк понял, что никаких шансов у него нет. Во всяком случае — пока.

Дело быстро прихлопнули, как назойливую муху. А протокол, подписанный Мицуко (о папирус фараона, о Священное Писание!), был подколот к еще нескольким листкам, заключен в папку и похоронен в сейфе Забелина. Чуть позже Пацюку удалось выудить адрес черной, как вороново крыло, дивы, но дальше дело не пошло. У стажера не было никакого повода вновь побеспокоить красотку! Не помогла даже “Практическая психология”, не говоря уже об Эдогаве Рампо. И Пацюк подленько отвернулся от своего недавнего кумира и перекочевал на страницы средневековой любовной лирики — конечно же, японской.

Он засыпал под утро с томиком какого-нибудь Хаттори Рансэцу <Хаттори Рансэцу (1654 — 1707) — японский поэт> на груди, — но даже во сне его преследовала чертова Мицуко в одном лишь чулочном поясе. Пацюк почему-то свято верил, что женщины, подобные Мицуко, обязательно носят чулки. В его не замутненных жизненными реалиями представлениях чулки были высшим проявлением сексапильности и — страшно подумать! — женского эротизма.

В мучениях безответной и совершенно бесперспективной любви прошло три дня. Пацюк потерял всякий интерес к делам Управления, он даже забросил графическую схему двойного убийства на Наличной, которую усердно вычерчивал на протяжении двух последних недель. И принялся за новую схему — ненавязчивого знакомства с Мицуко. Но схема не вытанцовывалась. И надо же было такому случиться, что именно в этот момент появился свет в конце тоннеля!

Свет этот возник внезапно, и исходил он от робкой тетехи в черном, которую Забелин приволок в их кабинет на исходе рабочего дня — третьего по счету с момента появления Мицуко в жизни стажера. Поначалу Пацюк не вслушивался в их разговор, но упоминание о Кирилле Лангере заставило его насторожиться. Спустя несколько минут все прояснилось.

Тетеха в черном оказалась родной сестрой покойного! Она приехала откуда-то из Тмутаракани, все время одергивала юбчонку и никак не могла поверить в самоубийство брата. Но главным оказалось совсем другое — мадам настаивала на встрече с его подругой.

На встрече с Мицуко!

Пацюк едва не упал со стула. А над головой нескладной провинциальной сестры покойного вдруг возник нимб. Вот именно нимб. Эта святая приведет его прямиком к такому невыразимо прекрасному японскому имени! Повод — самый невинный. Он станет наперсником, он будет сопровождать эту деревенщину, которая, судя по всему, и двух слов связать не может.

Забелин, даже не подозревавший о буре чувств в груди стажера, вручил сестре удушенного Кирилла Лангера кое-какие вещички и ключ от его квартиры. С последним вышла заминка: следователь начал путано объяснять тетехе, как добраться до Второй линии, а та никак не могла взять в голову, что улица именно так и называется: “Вторая линия”.

— Вторая линия чего? — кротко спросила она, глядя на Забелина такими же кроткими глазами.

— Вторая линия Васильевского острова. — Следователь, очевидно, решил посоревноваться в кротости с придурочной сестрой.

— А улицы на этой линии есть?

— Есть. Вторая линия и есть название улицы. Вторая линия, дом 13, квартира 13.

— Но…

Вот он и наступил — звездный час Пацюка! Задержав дыхание, он встал со стула и самым независимым голосом произнес:

— Если не возражаете, шеф, я могу проводить… нашу гостью.

— Очень меня обяжешь, — Забелин посмотрел на стажера с суровой отцовской нежностью. — Вы как, Настасья Кирилловна, не возражаете, если наш сотрудник вас проводит?

— Нет, — тетеха покраснела. — Я буду очень рада… “А уж как я буду рад, — подумал Пацюк. — Особенно когда придет время представить тебя моей очаровательной луноликой, солнцеподобной красотке!”

— Вот, возьмите… — Черносотенная (если исходить из прикида) мадам как будто что-то вспомнила. — Я Кириллу везла… Но ему теперь не понадобится.

И вынула из сумки несколько огромных гранатов — каждый величиной с прокурорское пресс-папье.

— Да что вы! — сразу же засмущался следователь, постоянно находящийся под дамокловым мечом статьи № 290 УК РФ: “получение взятки должностным лицом”. — Не стоит, право…

— Берите, берите… Это наши, Вознесенские. Из собственного сада.

После минутных прений гранаты рухнули в пропасть рабочего стола Забелина, а Пацюк подхватил мадам под руку. Хотя какая уж там “мадам”, так, перепуганная, ушибленная страшной вестью девчонка. Даром что обручальное кольцо въелось в палец и потускнело от времени.

После того как девчонка скрылась за дверью, Забелин придержал ретивого стажера.

— Ты уж смотри поаккуратнее с ней. Сам понимаешь.

— Все будет в порядке, шеф.

— Останься с ней на некоторое время, если будет нужно.

— О чем разговор!

— Чертова квартира… Там и у нормального человека крышу снесет. А здесь… С кем мы имеем дело здесь?

— С кем? — с готовностью переспросил Пацюк.

— С крестьянкой, Пацюк. С крестьянкой. А подобные квартиры не для их слабого деревенского менталитета… Будет потом всю жизнь ужасы детям на полатях рассказывать. Так что ты уж поддержи ее, если что.

— O'key-dokey! — ляпнул Пацюк Забелину и даже затряс головой от навалившегося на него ощущения полноты бытия.

"O'key-dokey” — это было ее, Мицуко, выражение, случайно подслушанное Пацюком. Забавное, трогательно-наивное и, несомненно, пригодное для всех случаев жизни. А с каким неподражаемым изяществом артикулировал ее рот!.. Пацюк столько раз примерял эту лексическую несуразицу “o'key-dokey” на себя, и вот наконец-то подоспел момент произнести ее вслух.

Неплохо получилось. И главное — в масть.

— Ты что сказал? — сразу же насторожился Забелин. — Где-то я уже слышал эту бредятину…

— В боевичках американских и слышали. Где мировое зло падает с дыркой во лбу и загибается. И все. O'key-dokey. Смотрите лучше мексиканские сериалы, шеф.

После такого напутствия Пацюк прыгнул за дверь и сразу же оказался в опасной близости к женщине в черном. От нее пахло перебродившим вином и козьим сыром. И это сразу же вдохновило Пацюка.

— Как вас зовут? — вежливо спросил он.

— Настя…

— А меня — Георгий Вениаминович. Но можно просто — Егор.

— Нам далеко ехать? — Она совершенно не знала, о чем с ним говорить. И главное — как.

— Здесь рядом. К тому же у меня машина, Настя.

Ну, машина — это было громко сказано. Вот уже несколько лет Пацюк являлся несчастным обладателем такой же несчастной и вечно простуженной “бээмвухи”. “Бээмвуха” ломалась с периодичностью раз в три дня и будоражила окрестности пробитым глушаком. В такую развалину Мицуко не сядет даже под страхом харакири. Но на сельскую жительницу пацюковское сокровище произвело неизгладимое впечатление.

— Это ваша машина? Красивая… — только и смогла выговорить Настя, с почтением взглянув на Пацюка.

Еще бы не красивая, если учесть, что явилась ты из мест, где самым модерновым средством передвижения является какой-нибудь завалященький сивый мерин. Или трактор “Кировец” на худой конец.

Стажер открыл переднюю пассажирскую дверь и водрузил оробевшую Настю на сиденье. Движок, как обычно, захрюкал только спустя три минуты.

— Ну и как вам Питер? — спросил Пацюк, трогая машину с места.

— Еще не знаю, — вежливо ответила Настя и так же вежливо заплакала. — Я только в метро была. В морге и в метро.

Пацюк прикусил блудливый, не ко времени настроившийся на игривый тон язык.

— Ужасная история. Примите соболезнования, Настя…

— Спасибо. Вы ведь тоже занимаетесь этим делом?

— В некотором роде…

— И вы тоже верите в то, что мой брат покончил с собой?

Ежу понятно, что покончил. На этот счет у Пацюка была собственная теория. Кирилл Лангер затянул удавку на шее собственными руками и — почти наверняка — сделал это от неразделенной любви.

К Мицуко.

Женщины, подобные Мицуко, были призваны для того, чтобы косить налево и направо мужское поголовье. Обладать ими было невозможно, не обладать — тоже. Оставалось только либо отойти в сторону и отказаться от мысли приручить богиню. Либо — сгореть в топке порочных страстей. Ухватив лишь напоследок лакомого женского мясца. Поцеловав лишь краешек платья.

Судя по всему, Кирилл Лангер выбрал второй путь.

И бредовая надпись на окне тому свидетельство. Любовь Лангера к Мицуко была любовью несчастной. Во всяком случае — неразделенной. Иначе его подруга вела бы себя совсем по-другому. А Мицуко оказалась совершенно равнодушной — и к телу самоубийцы, и к самому факту самоубийства. С очаровательной детской улыбкой подписала протокол — и только ее и видели…

— Следствие располагает неопровержимыми доказательствами, — пробубнил Пацюк. — И мы с вами ничего изменить не можем. Так что придется принять сей факт как данность.

— Мне сказали, что в милицию позвонила его подруга.

— Да, — Пацюк едва справился с волнением. — Вы правы. Его… подруга.

— А я могу с ней увидеться?

— Думаю, вам необходимо с ней увидеться, — он сделал ударение на слове “необходимо”. — Если хотите, я устрою… Побеседуете с ней в неформальной обстановке.

— Спасибо… Большое спасибо… А когда?

"Да хоть сейчас”, — едва не прокололся Пацюк и лишь в последний момент удержался от подобной глупости.

— Я дам вам номер телефона. Позвоните ей.

— А… это удобно?

— Конечно, — с неподдельным жаром воскликнул стажер. — А я отвезу вас на встречу…

— Я и так отнимаю у вас много времени, — совсем не к месту заартачилась сельская тетеха. — Я бы могла и сама…

— Что вы! Мне совсем не трудно… Вот мы и приехали.

Ржавый пацюковский кабриолет затормозил у мрачного семиэтажного дома с одинокой парадной, выходящей прямо на линию. Высунувшись из машины, Настя задрала голову и несколько минут разглядывала облупившийся модерн начала века.

— Здесь он жил? — благоговейным шепотом спросила она.

— Да. Именно здесь он и жил, — подтвердил Пацюк. —

Квартира на верхнем этаже. Место, конечно, радужных мыслей не навевает…

— Что-то мне нехорошо, — вдруг запричитала Настя, а ее неожиданный покровитель нахмурился.

Недоставало еще, чтобы эту непуганую цесарку хватил кондратий — и тогда прости-прощай Мицуко, прости-прощай родинка на ее правой щеке, прости-прощай шикарный повод…

— Если хотите, можно остановиться у меня, — нашелся Пацюк.

Настя закусила губу, раздумывая над неожиданным предложением.

— Я живу один, так что вы меня не стесните…

— Один? — Настя вспыхнула так, будто он предложил ей мзду за секс-услуги. — Что вы… Идемте…

…Квартира номер тринадцать находилась на последнем этаже, куда Пацюка и Настю доставил лифт, не ремонтировавшийся, должно быть, со времен гибели в заливе Чемульпо крейсера “Варяг” и канонерской лодки “Кореец”. Лифт орал благим матом и лязгал всеми своими стальными конструкциями, чем окончательно доконал простодушную Настю. Она побледнела и впилась ногтями в локоть провожатого.

"Еще стошнит беднягу”, — подумал тот и невольно отодвинулся.

Но, несмотря ни на что, они доползли до седьмого этажа без всяких приключений. Вывалившись из кабины, Настя перевела дух и уперлась взглядом в дверь, единственную на площадке.

— Это она, — отрекомендовал дверь Пацюк. — Квартира, где обитал ваш брат.

Полоска бумаги с суровыми чернильными разводами и такой же суровой пломбой (дверь опечатывал лично Забелин в его, Пацюка, присутствии) произвела на, сестру Кирилла Лангера удручающее впечатление. Она снова затряслась и снова вцепилась в локоть стажера.

— Может быть, спустимся вниз?

— Нет, — Настя протянула ему ключ. — Откройте, пожалуйста. Я не могу сама…

— Понятно.

Пацюк вынул длиннющую кочергу с затейливой бородкой из рук Насти и направился к двери. И только теперь увидел, что печать на двери сломана, а бумажка держится на честном слове — вернее, на чьих-то слюнях. Или соплях.

— Что за черт! — пробормотал он.

— Что-нибудь случилось? — откликнулась Настя.

— Нет, ничего…

Действительно ничего. Кто бы ни сшивался у квартиры номер тринадцать, кто бы ни ломился в нее — теперь это не имело никакого значения. В свете безобидного самоубийства.

И все же, все же…

Пацюк отогнул бумажку — на обратной стороне ясно просматривалась черная короткая полоса. А в воздухе… Пацюк мог бы поклясться, что в воздухе был разлит едва уловимый аромат “Magie Noire”!

— Открывайте же, — поторопила его Настя.

— Сейчас. — Пацюк аккуратно снял полоску с куском поврежденной пломбы, сунул ее в карман и вставил ключ в замок. — Изнутри вам, конечно, лучше закрываться на английский… А этот ключ используйте, только когда выходите куда-нибудь…

— Открывайте!

Через секунду он широко распахнул дверь.

— Прошу, — только и успел вымолвить он, когда Настя, едва не опрокинув его, бросилась в квартиру и исчезла в темноте коридора…

* * *

…Долговязый парень из страшного, как тьма египетская, и недосягаемого, как почившее в бозе Политбюро, следственного управления ушел час назад, оставив Настю одну.

Одну — наедине с Кирюшиным сумасшествием.

Каждый угол в окаянной квартире был пропитан этим сумасшествием, и почти каждая вещь носила его отпечаток. Оно начало проявляться не сразу, а постепенно, как проявляются фотографии в копеечных кюветках (в детстве Кирюша тоже увлекался фотографией).

А поначалу…

Поначалу квартира даже понравилась ей. Просторная комната и кухня со скошенным потолком: окно кухни выходило на соседнюю крышу, на целый выводок крыш, подпирающих низкое небо. А вот комната… Единственное ее окно хмуро глазело на стену соседнего дома. Настя прикинула расстояние до стены — метра два с половиной — три, не больше. Но не это поразило ее, а надпись на стекле: “GOOD-BYE, LADY-BIRD”.

Почерк был Кирюшин. Вне всякого сомнения. Она узнала бы его из тысяч других. Нетерпеливые, подталкивающие друг друга буквы, заносчивые гласные и поникшие согласные. Фраза была выведена белилами прямо на стекле, но предназначалась она не тем, кто рано или поздно войдет в квартиру, чтобы вынуть Кирюшу из петли. Она предназначалась улице, небу, стене напротив. И все потому, что была написана задом наперед, в зеркальном отображении.

— Что это значит? — едва придя в себя, спросила Настя у Пацюка. Он стоял перед ней на коленях и держал ватку с нашатырем.

— Должно быть, предсмертная записка вашего брата. — Стажер наконец-то отнял от ее носа нашатырь. — Ведь это он написал?

— Он…

— .Вот видите.

— Это ведь английский, да?

— Английский. Вам перевести?

— Если можно. Английского я не знаю.

— Прощай, девушка-птица, — с выражением прочел Пацюк. И, не удержавшись, добавил:

— По-моему, очень романтично…

— А кто это — девушка-птица? Та, что позвонила в милицию?

Настина приземленность не понравилась влюбленному стажеру, и он смешно сморщил нос.

— Возможно.

— Так это он из-за нее такое с собой сотворил?

— Не думаю. — Насте даже показалось, что парень обиделся. — Во всяком случае, ничто на это не указывает. Ее имени он не называет. Да вы поговорите с ней, может быть, что-нибудь прояснится.

— Я поговорю…

Отлепившись от Пацюка, Настя начала свое тягостное путешествие по комнате.

Напротив окна с испугавшей ее надписью стояла широкая низкая кровать со сбитым в ком бельем. Настя помяла в руках кончик простыни: ткань была добротная и явно дорогая. На таком белье никогда не спят супруги, осточертевшие друг другу под завязку.

Только — страстные любовники в период их первых ночей.

Настя тяжело вздохнула: никогда, никогда у нее не будет такого белья… Никогда она не расстелет его и не погрузит в него чисто вымытое тело. Разве что зугдидские или цхалтубские родственники Зазы — только они могут рассчитывать на подобную шелковую роскошь в гостевой половине дома…

— Неплохо жил ваш братец, а? — совсем не к месту сказал Пацюк.

Настя оставила его замечание без ответа, опустилась на колени и заглянула под кровать: куча окурков и пустых бутылок с самыми разными этикетками. Спиртное. Странно: когда Кирюша уезжал из дому, он не брал в рот ничего крепче кефира. А всего-то три года прошло!.. Впрочем, кто знает эти Большие Города? В них время идет совсем по-другому.

Мебели в комнате, если не считать кровати и низкого журнального столика, почти не было. Не было в ней и вещей. Только огромный плоский телевизор с разбитым экраном в комплекте с видеомагнитофоном и уйма кассет. Кассеты стояли стопками и валялись просто так. И еще — музыкальный центр, находившийся в таком же плачевном состоянии, что и телевизор. Было похоже, что кто-то сознательно, с остервенением и сладострастием уничтожал дорогую технику. Кто-то…

Наверняка это сделал сам Кирюша. И почему он не вернулся домой, бедняжка?

Настя подняла пару пепельниц с засыпанного пеплом и всего в пятнах ковра и направилась к выходу из комнаты. И только у самой двери обернулась.

— А что это там нарисовано?

Пацюк тяжело вздохнул. Когда-то лихо подогнанные под евростандарт стены были испохаблены множеством рисунков. Вернее, рисунок был один, но постоянно повторяющийся: божья коровка. Сколько их было, маленьких и больших изображений? Сто, триста, пятьсот?.. Даже если она сосчитает их, — Кирюшу все равно не вернешь.

— Что это? — еще раз переспросила Настя. Пацюк вздохнул: диагноз налицо.

— Вы не знаете, почему именно божья коровка? — запоздало спросил он.

Настя пожала плечами. В детстве брат, как и все мальчишки, обожал лошадей и собак и даже разводил меченосцев в крошечном круглом аквариуме… Но божья коровка!

— Вы не в курсе, чем он занимался в последнее время? — спросил у Насти стажер, увязавшийся за ней на кухню.

Настя вытряхнула пепельницы в мусорное ведро и принялась с остервенением их мыть.

— Так вы не в курсе? — продолжал наседать Пацюк.

— Я не знаю… Мы не виделись три года… Тогда он был студентом культпросветучилища.

— А потом?

— Он почти не звонил. — Если следователю Настя соврала, то от сопровождающего решила отделаться полуправдой.

— Да… — Пацюк закатил глаза. — Время такое. Все связи рвутся. Тем более — родственные…

— А разве вы не установили, где он работал? Впрочем, глядя на кислую физиономию Патока, она уже предчувствовала ответ — нет, не установили.

— А его подруга? Разве она не знала?

— Смекаете, — поощрил Настю стажер. — Вам нужно работать в органах. А насчет его подруги… Она этого не знала… Да ее и не особенно трясли. И никого не трясли. Случай-то ясный.

Настя намертво завинтила кран: “ясный случай”, с которым никто не хотел возиться, произошел с ее младшим братом. Любимым и погибшим.

— Ну все, — сказала она. — Я уже здесь освоилась. Спасибо вам.

Это был прозрачный намек, и Пацюк его понял.

— Уже ухожу. Если что — звоните.

Он вынул из нагрудного кармана пиджака ручку и что-то нацарапал на обоях у двери.

— Это мой домашний. Или нет… — Он неожиданно передумал. — Я сам вам позвоню. Завтра с утра. Часов в одиннадцать. Ничего?

— Ничего.

Когда Настя вернулась в комнату, Пацюк застенчиво перерывал стопку с видеокассетами.

— Вы не возражаете, если я возьму несколько?

Чужие люди роются чужими руками в Кирюшиных вещах… Да еще собираются умыкнуть их самым наглым образом!..

— Не возражаю, — только и смогла выговорить Настя.

— Вот. Четыре штуки. Завтра принесу. Спокойной ночи. Приятно было с вами познакомиться. И до завтра…

…Когда за стажером захлопнулась дверь, Настя опустилась на краешек кровати. Как же она устала! А как мечтала приехать к брату! Все эти три года. И вот она здесь, а Кирюши нет. И никогда больше не будет. Есть дурацкие подушки и дурацкое видео, дурацкие кассеты и дурацкие пепельницы, а Кирюши нет. Все эти вещи, сиюминутные и непрочные, равнодушно пережили своего хозяина. И теперь так же равнодушно взирают на Настю.

Нет. Плакать она больше не может.

И почему только она не настояла на том, чтобы сына назвали Кириллом? Ведь она хотела, а Заза решил — Илико. И мальчика назвали этим именем, и многочисленная родня Зазы — зугдидская и цхалтубская — очень этому радовалась. А у Насти не было никакой родни, кроме Кирюши. Да и сам Илико никогда не принадлежал ей по-настоящему. Он был сыном своего отца, Зазы.

Настя вытащила из потертой сумочки кошелек: в большом отделении лежала одна большая фотография, склеенная из двух маленьких: Кирилл и Илико. На фотографии им обоим было по восемь. Два маленьких восьмилетних мальчика, между которыми нет ничего общего. Сейчас Илико двенадцать, почти взрослый, похожий на настоящего хевсура. На Зазу.

…Настя вышла замуж, когда ей едва исполнилось семнадцать. Нет, не вышла, — бросилась, как в омут с головой, так будет вернее. За первого встречного, а им оказался Заза Киачели. Он был вдвое старше ее, но на это можно было закрыть глаза. Вот она и закрыла. И свою первую брачную ночь тоже провела зажмурившись. От Зазы пахло крепким потом и крепким хозяйством, он не тратил время на нежность. Какая уж тут нежность, если на тебе веригами висят виноградник и сыроварня. И с десяток инжирных деревьев.

Заза Киачели появился в пыльном городишке у моря за год до появления на свет Кирюши. Насте тогда было восемь: девочка с косичками и вечно разбитыми коленками. И пока она подрастала, подрастал и дом Зазы — на южной оконечности Вознесенского, у скал, лицом к морю. Он завершил строительство в тот год, когда погиб их отец. И посватался к Насте в год, когда умерла их мать.

Настя до сих пор помнила день сватовства во всех подробностях: было самое начало ноября, она только что привела из продленки Кирюшу и чистила картошку на ужин. Картошки оставалось не так уж много, а мамину пенсию по утрате кормильца они бездарно профукали в луна-парке областного центра, куда ездили в воскресенье. Теперь сахарная вата и низкорослые (кустарного производства) американские горки вылезали им боком.

Тогда-то в квартире и раздался звонок. Настя пошла открывать и страшно удивилась, увидев на пороге Зазу. До этого она встречалась с ним лишь три раза: на похоронах отца, на похоронах матери (Заза здорово помог им, дал денег на поминки. Он всегда принимал самое деятельное участие во всех свадьбах и похоронах). Третий раз она встретила его совершенно случайно — на базарчике, когда покупала селедку. Заза помог ей выбрать селедку покрупнее и пожирнее, заплатил за покупку и даже попытался всучить ей сто рублей. Большие по тем временам деньги!

— Бэдным сыротам, — сказал он с неподдельным сочувствием, неподдельно коверкая русские слова.

Настя оскорбилась и швырнула бумажку в заросшее лицо Зазы. Она отхлестала бы его и селедочным хвостом, если бы не боялась за последствия. Уже вдогонку ей полетели слова Зазы — то ли восхищенные, то ли осуждающие:

— Гордая. Прямо грузинка…

И вот теперь Заза стоял на пороге с кувшином в руках и большой корзиной: поздний виноград и гранаты.

— Я войду? — спросил он и, не дожидаясь ответа, отодвинул ее литым плечом и прошел в квартиру.

Настя, холодея от ужаса, проследовала за ним. Грузин расположился на кухне, по-хозяйски достал из шкафчика три стакана и кивнул ей:

— Зови брата.

Но звать Кирюшу не пришлось: он пришел сам, вцепился в дверной косяк и теперь исподлобья взирал на чужого черного дядьку.

— Гамарджос, — по-волчьи оскалив сахарно-белые клыки, поприветствовал Кирюшу гость. — Ну, давай знакомиться. Я — дядя Заза.

— Я знаю. — Кирюша не испугался волчьего оскала, он никогда ничего не боялся. Не то что трусиха-сестра. — Вы грузин.

— Хевсур, — поправил Кирюшу Заза и разлил по стаканам вино. И снова обратился к Насте:

— Вино — мое, дэвочка. Фрукты тоже мои.

Настя хотела было убрать третий стакан, но Заза остановил ее.

— Пусть он тоже выпьет.

— Он ребенок… Ему только восемь лет…

— Он мужчина, — веско сказал Заза. — Пусть выпьет чуть-чуть.

Возражать Настя не решилась. Она никогда никому не возражала.

После нескольких глотков Кирюша был отправлен в комнату, а Заза, постоянно сбиваясь на грузинский, приступил к изложению своей просьбы.

Он просил Настю стать его женой.

Он говорил медленно, ворочая слова, как куски туфа, из которых был построен его дом. Посуди сама, гогония <Девочка (груз.)>, дэвочка, вы одни, я тоже один… Время сейчас волчье, немудрено и пропасть… А со мной вам будет хорошо. Ты мне нравишься, и брата твоего я не обижу, клянусь господом. Если согласишься и останешься с Зазой — никогда не узнаешь, что такое горэ… Что такое бэда. Я сам рос без матери, знаю, что это такое. А брату твоему еще выучиться надо. И на ноги встать. Потянешь ты это или нет, сладкая моя?..

То ли вино оказалось слишком крепким, то ли гранаты слишком сладкими, то ли их неприкаянное будущее вырисовывалось слишком уж беспросветным, но…

Через месяц Настя уже носила фамилию Киачели.

Она бросила выпускной класс (на этом мягко настоял Заза), забрала из старого родительского гнезда семейный альбом и любимую мамину вазочку. (Ничего другого Заза брать не разрешил: “Ты приходишь к мужчине, дэвочка, и отныне только он будет о тэбе заботиться. Только он и никто другой”.) И вместе с Кирюшей поселилась в трехэтажном доме у скал.

Дом Зазы Киачели испугал Настю своим мрачным величием. Настоящий замок Синей Бороды — эта сказка была кошмаром ее детства. А вот Кирюша относился к сказочке скептически и потому оказался первым, кто облазил дом сверху донизу. Никаких потайных страшных комнат в туфовом особняке не было, если не считать кладовки, наполненной тыквами и садовым инструментом.

Настя научилась готовить лобио, сациви и ткемали, подвязывать лозу и жарить сулугуни. В сентябре они собрали первый виноград. В конце октября сняли груши сорта “Любимица Клаппа”. В ноябре — закрыли новые теплицы.

А в декабре появился на свет Илико.

Тогда-то и пожаловала родня Зазы — зугдидская и цхалтубская.

Рождение мальчика примирило родню с самим Зазой, сдуру женившимся на русской. Заза плакал, родня пила вино и сотрясала стены дома грузинским многоголосием. Чего только не подарила Илико “эртсхали дземби” <“Большая семья” (груз.)> в первый месяц жизни! Перанги и шарвали, расшитые золотой нитью, кинжалы с накладками из драгоценного металла и даже башлык… В саду был торжественно зарыт кувшин с мукузани — его полагалось выпить на совершеннолетие Илико.

Настю тоже не забыли: в память о бурных семейных торжествах у нее осталось кольцо и пара серег. Фамильных, от прабабушки Зазы, жены священника из Самтредиа. Бессмысленный подарок — Настя никогда не любила массивных камней. Да и где в них красоваться? Не перед козами же, не перед семенными огурцами… Этого не оценит даже кахетинский Мцване <Сорт винограда> — король виноградника, привезенный Зазой из Грузии и неплохо прижившийся на каменистой, хорошо прогретой почве…

Да, черт возьми, их виноград был самым лучшим. Их помидоры были самыми красными. Их айва была самой терпкой. Их теплицы — самыми богатыми.

И сын — конечно же, их сын тоже оказался самым-самым. Как получилось, что Заза сразу же отстранил Настю от Илико? Да и что она могла дать мальчику — сама восемнадцатилетняя девчонка? Этот мир создан для него, говаривал Заза, укачивая сына на руках. А если нет — придется создавать новый. Шить на вырост.

Ей оставалось только одно; кормежка и стирка. Даже укачивал мальчика Заза. Ранний вечер — это было священное для обоих время. Они лепетали на своем далеком птичьем грузинском — отец и сын. Они даже смеялись на грузинском. Настя же так и не смогла выучить ни слова. Или не захотела?

В какой-то момент она вообще перестала разговаривать. Она растворилась в огромном, хорошо отлаженном хозяйстве. От земли, в которой она постоянно возилась, исходил покой, которого ей так недоставало. Она чувствовала себя своей среди побеленных деревьев и грядок с кинзой и укропом, она могла наорать на разросшийся куст малины и рыдать над трупиками салатных перчиков, побитых градом. Она ухаживала за виноградником так, как ухаживала бы за Илико (о, если бы только Заза ей позволил!). Она смирилась с мужской реальностью, в которой ей не было места.

А вот Кирилл так и не смирился.

Он слишком рано повзрослел и сразу же отказался впрягаться в арбу домашнего хозяйства. Он приходил домой только на ночь. А потом и вообще перестал приходить. Однажды (сколько же ему было тогда? пятнадцать? шестнадцать?) он застал ее на веранде. Настя шелушила кукурузу Кирилл присел на краешек скамьи и долго наблюдал за ней. Так долго, что она, оторвавшись от своих обожаемых початков, наконец-то заметила его.

— Ты чего? — спросила она.

— Смотрю. Когда же ты, наконец, окончательно превратишься…

— В кого? — удивилась она.

— В растение. Так и будешь всю жизнь рыться в перегное? Стоять раком и выкорчевывать сорняки?

— Зачем ты так? — Ей совсем не хотелось ссориться с Кирюшей.

— А ты зачем? Давай хорони себя дальше, А твой муженек споет “Сулико” на твоей могилке. Да еще лезгинку отчебучит.

— Как ты можешь так говорить? — испуганно зашептала она. — Заза — наш благодетель. Ты только вспомни, как он…

— Ага. До кровавых соплей благодетель. Получил бесплатную рабсилу… А ты знаешь, что ты была шестой?

— В каком смысле?

— Шестой, к кому он подбивал клинья. К кому сватался. И никто не согласился. Кроме тебя, идиотки!

. — Я сделала это ради нас… Мы бы пропали…

— Неужели в тебе нет гордости, Настька?

— Не хочу тебя слушать…

— Конечно, не хочешь, кто бы сомневался. Он ведь тебя даже к родному сыну не подпускает. Мрак какой-то. Средневековье…

— Это не твое дело. — Голос у Насти предательски Дрогнул.

— Ты еще скажи, что счастлива, сестренка.

И тогда она воспользовалась запрещенным приемом. Первый и последний раз.

— А ты сам? Ты сам?! Ешь его хлеб и его же оскорбляешь!

Кирюша побледнел и запустил в сестру кукурузным початком. Настя не успела даже увернуться.

— Зато ты работаешь за двоих… Он тебе хоть зарплату начисляет?

— Не твое дело.

— Вступай в профсоюз работников сельского хозяйства, дура! Может быть, хоть он тебя защитит!..

Настя сидела ни жива ни мертва. Больше всего она боялась, что в разгар семейного скандала появится Заза. И Кирилл наговорит ему целый воз оскорбительных слов. Но Заза, слава богу, не появился, да и пыл самого Кирюши пошел на убыль.

— Ну скажи мне, когда ты последний раз была на море? Ведь два шага до него…

— В каком смысле?

— В прямом. Пошла и выкупалась. Действительно, когда она последний раз была на море?

Закусив губу, Настя принялась соображать.

— В прошлом году, кажется… Нет, в позапрошлом…

— У тебя разжижение мозгов, сестренка. А это не лечится.

Еще через год, когда юношеские прыщи, терзавшие Кирилла, пошли на убыль, он стал просто невыносим. Иногда он поджидал Настю в теплице или в саду и принимался изводить ее непристойностями.

— Ну-ка, скажи братцу, ты хоть оргазм-то получаешь?

Подобные вопросы приводили Настю в полуобморочное состояние. И подобные слова тоже. Уж не море ли, засиженное курортниками, нашептывало их братцу?

— Или по старинке? Сунул, вынул и пошел?

— Как ты можешь?!

— Не-ет, я думаю, все по-другому… Он же грузин, волосатый самец… — Именно это обстоятельство почему-то выводило из себя Кирюшу, который до сих пор не решался брить даже подбородок.

— Он хевсур…

— Один черт! Пилит тебя полночи, а ты лежишь и думаешь совсем о другом пилильщике. Который портит твои яблони!

— Да нет, — по инерции поправляла Настя. — Яблони портят как раз плодожорки. И листовертки. А пилильщики опасны только для смородины.

— Дура ты дура!

Кирюша, как всегда и бывало, сползал в привычную плоскость “тупости сестры”. И это было лучше, чем разговоры о сексе. Это, во всяком случае, было понятно. И Настя успокаивалась. И даже пыталась умиротворить неистового брата.

— Если хочешь, Кирилл, мы можем сходить на море. В следующее воскресенье…

— Обещаешь?

— Обещаю…

Но на море они так и не сходили. В ближайшую к тому воскресенью пятницу случилось нашествие совки на капусту, а после нашествия Кирюша объявил, что поступает в музучилище и перебирается в общежитие.

Ровно полтора года он солировал в училищном хоре (за это время великодушный Заза успел отмазать его от армии, сунув взятку районному военкому), а потом вдруг объявился в доме с пустой спортивной сумкой и новостью года.

— Я уезжаю, — объявил он.

— Куда? В область? — спросила Настя. Областной центр был для нее центром вселенной. Недосягаемым центром.

— В гробу я видел область. Я уезжаю в Петербург. В Питер.

Это была не вселенная. Это было нечто за гранью понимания Насти. Где-то между Огненной Землей и Антарктидой. А от зимнего пальто, которое Заза хотел подарить ему на восемнадцатилетие, Кирюша отказался. Он всегда отказывался от подарков хевсурского зятя.

— А зачем ты едешь в Питер?

— Надоело все. Не могу здесь больше оставаться.

Он бросил в сумку яблоки и головку свежей брынзы. И поцеловал сестру.

— Я напишу. А это тебе.

Кирюша вытащил из-за пазухи плотный пакет, завернутый в бумагу.

— Что это?

— Потом посмотришь…

Последним, что увидела Настя, были спина брата и заросший легкими волосами затылок. Он шел по осеннему саду, беспечно надламывая веточки груш (недавно привитой “Вильяме летний”), прямо к калитке в заборе. Солнце светило так ярко, а спина брата казалась такой родной, что Настя заплакала. Так горько она не плакала с похорон матери.

Как только за Кириллом захлопнулась калитка, Настя развернула сверток. Что ж, подарок был вполне в стиле брата, махнувшего рукой на крестьянку-сестру: “Энциклопедия растений”.

А вечером разразился скандал.

Перед тем как уехать в неизвестность, Кирилл подложил Зазе последнюю свинью: вырыл кувшин мукузани, приготовленный специально для совершеннолетия Илико, и нагло распил его прямо в саду. Он покусился на самое святое — на традицию, и этого Заза не простил ни ему, ни Насте. Целую неделю Настя выслушивала проклятия в адрес брата: гаденыш, неблагодарная тварь, вор и приживала, шэни набичуар <Грузинское ругательство>!..

— Шэни дэда моутхан! — неожиданно ответила таким же ругательством Настя. — Не смей оскорблять моего брата!

Это был первый бунт за десять лет. Зазу как током ударило.

— А ты нэ смэй осквэрнять свой рот такими словами, жэншина! — прикрикнул Заза на жену. Но скандал прекратился.

…Конечно же, Кирюша не написал. Он пропал на три года, он ни разу не вспомнил о них и ни разу не напомнил о себе. Он и понятия не имел, что ее едва не убило сорвавшимся куском черепицы, что Зазе сделали операцию на желудке, а Илико уезжает учиться в Англию. Недаром они с Зазой работали до кровавых мозолей и все эти годы не разгибали спины. Набралась кругленькая сумма, да и родственники подкинули — цхалтубские и зугдидские. Илико Киачели, сын Зазы Киачели, будет первым в роду, кто поедет учиться за границу!

Все лето Илико и Заза оформляли документы и паспорта, а за два дня до их отъезда позвонил Кирилл.

— Если бы ты могла… — Казалось, голос шел не из трубки, а из могилы.

— Что случилось? — крикнула Настя. Ничего. Короткие гудки.

Вышедший на крик Заза подозрительно посмотрел на нее. Настя слишком редко повышала голос, чтобы это осталось незамеченным.

— Кто звонил? — спросил он.

— Никто… С почты. — Зазе совсем не обязательно знать, что звонил ее брат, вор и приживала. — Пришли семена Бере Александр, поздний сорт, помнишь, я заказывала? Они сказали, что бандероль слегка надорвана… Я схожу… Возьму.

…С проводами Илико звонок брата отошел на второй план. Сын уезжал с легким сердцем, он давно не принадлежал матери, а теперь вообще перестанет принадлежать кому бы то ни было. Впереди его ждет совсем другая жизнь.

— Вот увидишь, мой сын вырастет и прославит род. Не будет копаться в земле, как мы, — сказал ей Заза, стоя у такси, которое должно было отвезти их с Илико в областной центр. А оттуда — в Москву. А оттуда — в Англию.

Он никогда не говорил — “наш сын”. Всегда только “мой”.

— Пока, дэда <Мама (груз.)>. — Илико крепко обнял Настю, он так редко ее обнимал. — Я напишу…

Совсем как Кирюша. Тот тоже сказал ей — “я напишу”, но так и не написал.

— Буду чэрэз двэ нэдэли, — Заза даже не стал утруждать себя прощальным поцелуем. — Нино и Тамрико помогут тебе с садом. Я договорился.

Нину и Тамару, их ближайших соседок, Заза иногда нанимал — в особенно урожайные годы.

— Хорошо. — Настя снова потянулась к сыну, но дверцы такси захлопнулись, и машина рванула с места.

"Что же я забыла? — подумала она, глядя на клубящуюся густую пыль. — Ах да! Я забыла заплакать…”

…Дом сразу же опустел, даже горы овощей и фруктов его не спасали. Если бы она могла, то поехала бы следом за мужем и сыном. Сорвалась и поехала. Но у Насти даже не было заграничного паспорта. Почему двенадцатилетнего ребенка нужно было отправлять в Англию? Есть же хорошие, замечательные школы и в области. Не говоря уже о Москве.

Или Петербурге.

Мысль о Питере подняла Настю среди ночи. В Питере живет ее брат, Кирюша. Он звонил ей, он сказал: “Если бы ты могла…” Но ведь она не может. Не может бросить дом и виноградник. За последние тринадцать лет она вообще никуда не уезжала. А вершина ее достижений — паломничество в областной центр в ранней юности.

Нет. Не стоит и думать об этом.

…Настя опомнилась только в поезде, с сумкой винограда и любимыми Кирюшиными гранатами. Как ни странно, поезд вез ее в Питер.

Двое суток она пролежала на верхней полке, холодея от собственного авантюризма. Денег ей должно хватить, она не собирается задерживаться надолго. В конце концов, в доме она оставила Нину и Тамару, так что вполне имеет право посмотреть, как устроился брат. А до приезда Зазы она сто пятьдесят раз вернется! И вообще, в этом нет ничего дурного, навестить Кирюшу. Увидеть брата, которого не видела три года, шэни дэда моутхан!..

Просто увидеть.

И она увидела его. Сегодня в морге.

Он покончил с собой. Сошел с ума и повесился.

А до этого написал странные прощальные слова на окне и испещрил стены рисунками божьих коровок.

А она сидит теперь в его квартире и сама близка к помешательству.

Что скажет Заза? Что скажет его родня? Что скажет Илико?..

Пепельницы. Настя успела вымыть две пепельницы. Это замечательная идея: чтобы хоть чем-то занять себя и скоротать ночь, она уберется в квартире. Выдраит все, что только можно выдраить. Чтобы хозяева вернулись в нормальный дом… Хотя бы через полгода. Она все сделает. И уйдет отсюда навсегда.

Настя побрела на кухню и принялась за уборку: не потому, что кухня выглядела особенно грязной, нет. Просто ей невмоготу было оставаться в комнате, среди рисунков. Тем более ночью, в самое любимое для любого кваджи <Бес (груз.)> время.

Генеральная уборка на кухне заняла три часа. И все это время (в промежутке между слезами и воспоминаниями) Настя удивлялась полному отсутствию каких-либо съестных припасов в шкафах. Имелась только соль в большом деревянном туеске. А мусорное ведро было переполнено целлофановыми пакетиками из-под какого-то гнусного вьетнамского супа. И пустыми блоками от сигарет.

На цыпочках пройдя мимо ванной и так и не решившись туда заглянуть, Настя вернулась в комнату. Она бы никогда этого не сделала (во всяком случае — до утра), если бы не сумка, брошенная на кровать. Там лежали не только ее паспорт и кошелек с фотографией, но и записная книжка, которую передал ей следователь из Управления.

Его, Кирюшина, книжка.

Настя устроилась на полу и углубилась в ее изучение. Просто так, чтобы привстать на цыпочки и хоть на несколько минут дотянуться до его жизни, окончившейся такой нелепой смертью. Но ничего интересного для себя она так и не нашла. Несколько пугающих названий типа “ЭКСПЕРТИЗА ГИБДД”, “КОНТОРА СМОЛЕНСКОГО КЛАДБИЩА”, “РЕКВИЕМ, ритуальный фонд”. Зачем нужны были Кирюше столь тесные контакты со смертью, она так и не поняла. Кроме подробно расписанных похоронных бюро, в книжке было еще несколько телефонов. Совсем немного. Их владельцы скрывались за аббревиатурами С. Е., В. Ч., В. В. П. — дальше Настя не стала и заглядывать.

Все равно они ничего ей не скажут, эти телефоны. Да и не так их много — цифр и заглавных букв с точками. Судя по всему, книжку Кирюша завел совсем недавно. И все-таки успел занести одну-единственную внятную фамилию. Ее Настя прочла напоследок: “ВЕРХОВСКИЙ ИГОРЬ. 941.90.75. МОБИЛА”.

Она осторожно отодвинула простыню, прилегла на краешек кровати и попыталась прикрыть глаза. Бесполезно. Нарисованные насекомые продирались сквозь веки, водили странные хороводы, выстраивались в цепочки и снова распадались.

Божьи коровки, тупо думала Настя, такие полезные божьи коровки, убийцы капустной тли. Настя всегда привечала их, а чтобы помочь им справиться с тлей, обсаживала грядки бархатцами и ноготками. Ноготки — такие милые цветы…

Но что делают божьи коровки на стене этой странной квартиры в этом странном городе? Ведь Кирюша всегда ненавидел и землю, и ее дары, и ее обитателей… Ему нужно было просто сдвинуться, чтобы начать воспевать божьих ко…

Настя ущипнула себя за руку. Да, следователь так и сказал ей, открытым текстом: “Похоже, ваш брат медленно сходил с ума”…

Вот и она приняла их сторону. Предала Кирюшу.

Но и возражать этому было трудно: разбитая аппаратура как-то слишком наглядно поддерживала эту версию. Разве может человек в здравом уме и трезвой памяти разрушить такие дорогие вещи? Интересно, а где остальное имущество-?..

Оно нашлось через двадцать минут в маленькой кладовке в коридоре. Очевидно, кладовка служила Кирюше платяным шкафом. Рубашки, брюки, куртки, носки и ботинки были свалены в кучу. Скорее машинально, повинуясь многолетней привычке, чем преследуя какую-то цель, Настя принялась разбирать завалы: чистое — к чистому, грязное — к грязному. Грязного оказалось намного больше. Закончив сортировку, Настя зарылась носом в нестираное белье брата и снова зарыдала, в который раз за сегодняшний день. Она хорошо помнила детский запах Кирюши, такой же вкусный, как и запах Илико. Но теперь от вещей за версту несло совсем другой жизнью — взрослой, одинокой и уверенной в себе. Пот перемежался с одеколоном и табаком — настоящий, выдержанный мужской букет. Да, Кирюша стал мужчиной, а она так и не заметила этого.

Настя вдавила щеку поглубже в ворох одежды и неожиданно замерла: где-то в глубине кипы послышался нежный, едва уловимый шорох. Она принялась разгребать белье руками — теперь шорох стал явственнее. А через минуту в ее руках оказался и источник — тяжелая кожаная куртка в заклепках. Ужасаясь своему нахальству, Настя принялась рыться в карманах. Первые трофеи не принесли ей особого утешения: скрученные в трубочку шесть сотенных долларовых бумажек, узкие солнцезащитные очки и железная пластина, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся обоймой. В их доме в Вознесенском хранилась пара ружей, но это были коллекционные ружья, гордость Зазы. Обойма из кармана выглядела не в пример современнее. Она угрожающе поблескивала вороненым боком, и Настя засунула ее обратно — от греха подальше. А из другого кармана — внутреннего — извлекла мятый конверт. Именно он и шуршал все это время. На конверте стоял адрес: “В. О. 2-я линия, 13, кв. 13”.

Что такое загадочное “В.О.”, Настя не знала. Но — “2-я линия, 13, кв.13”!

Это был его, Кирюшин, адрес.

Оглушенная этим открытием, Настя залезла в конверт и извлекла из него листок бумаги. На то, чтобы прочесть две строчки, у нее ушло десять секунд. И строчки эти не понравились Насте. Ужасно не понравились.

"ЕСЛИ БУДЕШЬ ПРОДОЛЖАТЬ СОВАТЬ СВОЙ НОС В ЧУЖИЕ ДЕЛА, ТО ОЧЕНЬ СКОРО МОЖЕШЬ ЕГО ЛИШИТЬСЯ”.

* * *

…Подбор кассет оказался из рук вон: два китаезы и мудачина-француз, — и Пацюк убил на них всю ночь. Начал он с француза, с Франсуа-мать-его Озона (так нарекли “сверхновую звезду режиссуры” родители. И почему только их своевременно не стерилизовали просвещенные галльские врачи?). Но, как бы там ни было, Франсуа выполз на свет и явив себя, принялся оскорблять своими киноопусами прогрессивное человечество.

Фильм назывался “Крысятник”. Подобного дерьма Пацюк в жизни не видел! Кроме того, его бесило, что в названии явно просматривалось нечто созвучное его собственной фамилии. Один набор героев мог довести обывателя до блевотины: куча гомосеков, по которым уже давно исстрадался электрический стул; мамаша-извращенка, оттрахавшая собственного сыночка, а также извращенка-дочура — рабыня инвалидного кресла и садомазохистических комплексов. А на верхней строчке хит-парада прочно обосновался старый хрен папочка. Это полуторачасовое секс-действо так обрыдло Пацюку, что, добравшись наконец до финала, он испытал чувство, близкое к оргазму.

Козел ты козел, Франсуа Озон, мрачно думал Пацюк, глядя на экран. Из-за таких вот шедевров люди выходят на улицы, назначают “бархатные революции” на понедельник и громят видеопрокаты.

После того как Пацюк отдышался и смыл под душем впечатления от срамной киношки, пришла очередь китаез. Гонконгских оборотней звали Чинг Сю Танг и Вонг Кар Вай. Малыша Сю Егор схавал не подавившись, а чертов Вонг снова заставил его напрячься. Никаких изысканных, бесшумных, как веер, ходов, к которым стажер так привык в своих обожаемых японских детективах. Торжество смазанного изображения, тупейшее мочилово! Одна радость — косоглазые пачками отправлялись на тот свет, прямиком в преисподнюю, в своем зашморганном “Чанкинском экспрессе” <“Чанкинский экспресс” — фильм Вонг Кар Вая>.

Мысль о преисподней пришлась кстати: теперь, во всяком случае, Пацюк представлял себе, как выглядит ад. Что-то вроде кинотеатрика с “долби стерео”. Тебя садят на первый ряд, намертво привязывают к креслу, суют в зубы поп-корн и заставляют смотреть всю эту гонконгско-французскую мутотень нон-стопом.

Никакого отдыха, никакого перерыва. Ныне, присно и во веки веков.

Пацюк не подошел бы к этим кассетам и на расстояние пушечного выстрела, если бы… Если бы на ребре обложек не было товарного знака Мицуко. Он заприметил его сразу же, еще в логове самоубийцы: отпечаток губ, оттиск помады, черной и пепельной, намек на поцелуй. Этими поцелуями — двумя черными и двумя пепельными — были украшены все четыре дерьмовинки. Зачем она это сделала — непонятно. Хорошо, если просто пробовала цвета… А если помечала таким образом свои кинематографические пристрастия? Что ж, приходится признать, что вкус у Мицуко не ахти, но с ним нужно считаться.

Нужно быть подкованным на все четыре копыта, если хочешь хотя бы приблизиться к экзотическому цветку. А цветок этот вполне может оказаться плотоядным и вполне может держать патрон в стволе, пардон, в тычинке.

С такими вот кисло-сладкими мыслями о Мицуко Георгий Вениаминович Пацюк погрузился в недолгий сон. И весь остаток ночи его преследовали узкие китайские черепа с французскими инвалидными креслами в глазницах.

…Он проснулся от назойливого телефонного звонка и по привычке взглянул на будильник.

Семь тридцать.

Семь тридцать — и суббота. Семь тридцать — и законный, гарантированный Конституцией выходной. Интересно, какой хмырь смеет беспокоить его в такую рань?!

На другом конце провода оказалась забитая сестра самоубийцы, и это сразу же привело Патока в чувство. Ты бы еще в четыре утра позвонила, недовольно подумал он, ты бы еще с вечера начала меня мучить!.. Но секундой позже он сообразил: людишки от сохи всегда поднимаются рано, по указке какого-нибудь облезлого петуха. Семь тридцать для них — разгар рабочего дня, выдоенные коровы, выгулянные козы и прополотые грядки. И засеянная пашня.

— Что-нибудь случилось, Настя? — вежливо спросил Пацюк.

— Да, — трагическим шепотом произнесла она. — Мне необходимо с вами встретиться. Я звонила вашему следователю в Управление… Но там никто не отвечает.

Интересно, а в Пентагон ты звонить не пробовала? Рискни, может быть, тебе ответят…

— Сегодня суббота, Настя. Вряд ли там кто-то появится.

— А вы?

— Я — тем более.

— Сегодня ночью я кое-что нашла. — Голос пастушки сполз на плач. — В квартире…

— Ну хорошо, — смилостивился Пацюк. — Давайте увидимся.

— Сейчас.

— По-моему, еще рано.

— Сейчас, — продолжала упрямиться Настя. Послать бы тебя куда подальше! Секунда — и Пацюк послал бы ее, кулачку недорезанную, но вовремя вспомнил, что она является тем самым живцом, которого должен захватить обворожительный, умело накрашенный ротик Мицуко.

— Хорошо, сделаем вот что. — Спросонья стажер соображал туго. — Подъезжайте к “Адриатике”. Я буду там через полчаса.

Крошечная “Адриатика” работала круглосуточно и располагалась всего лишь в квартале от его дома. Ничего адриатического в ней не было, даже рыбу не подавали. Но Пацюк частенько подъедал там мясную солянку.

— А что это — “Адриатика”? — спросила Настя.

— Кафе на Старо-Петергофском. Напротив кинотеатра “Москва”.

— Хорошо… Я буду.

Пацюк выматерил короткие гудки в трубке и отправился в ванную: скоблить заросшую от непомерных кинематографических впечатлений физиономию. Но стоило ему намылить щеки, как снова раздался звонок.

Проклятая деревенщина никак не хотела уняться!

— Что-нибудь еще? — буркнул Пацюк.

— Да… Я не знаю, где это — кинотеатр “Москва”. Черт возьми, она же приезжая, как он мог забыть! Все эти “Адриатики” вкупе с “Москвой” и Старо-Петергофским проспектом для нее пустой звук.

— Ладно. Ждите меня дома. Я за вами заеду…

…Пацюк подхватил Настю у подъезда: она бросилась к нему, как к давнему знакомому, и даже приветственно подняла руку.

— Раз уж мы встретились, давайте поедем куда-нибудь позавтракаем, — предложил он. И Настя согласилась.

Через полчаса мытарств они нашли наконец-то приличную забегаловку с многообещающим названием “Камасутра”. Интерьер забегаловки полностью соответствовал названию: из всех щелей перло индийскими благовониями, а из замаскированных в пальмовых листьях колонок неслись заунывные звуки — какой-то очередной Рави Шанкар, язви его в душу, медитировал на ситаре <Ситар — индийский музыкальный инструмент>.

Пацюк покорился неизбежному и заказал себе свинину с рисом и ананасами (“пелло” — именно так значилось это блюдо в меню; “пелло” — палач убогого копеечного бюджетника)! Дама же довольствовалась кокосовым молоком.

— Ну, что произошло? — добродушно спросил у Насти Пацюк, отправив в пасть кусок свинины.

Настя сделала маленький глоток и тотчас же отставила стакан.

— Знаете, вы доедайте, а я подожду вас в машине.

— Не понял…

Впрочем, и понимать тут было нечего, стоило только перехватить Настин взгляд.

Скульптурные экзерсисы, стоящие на окне и в нишах, — вот что ее смущало. Весьма пикантные иллюстрации к “Камасутре”. Все подоконники были уставлены статуэтками совокупляющихся индусов: какой-то старательный выпускник Академии художеств довольно удачно скопировал самые распространенные позы из библии секса.

Пацюк не выдержал и улыбнулся: надо же, какая лапотная невинность! Даже обручальное кольцо от нее не спасает!

— Не обращайте внимания, Настя. Выкладывайте вашу новость.

Настя поерзала на стуле, чудовищно изогнулась и нашла наконец выгодный ракурс: теперь в поле ее зрения оставался только Пацюк с недоеденной тарелкой “пелло”.

— Я перебирала вещи брата…

Что ж, вполне почтенное занятие, подумал стажер, перетирая челюстями огрызки ананасов. Как раз в ключе рачительной хозяйки: ни одна запонка не должна закатиться, ни одна пуговица не должна потеряться, даже нитка от пуговицы не имеет права пропасть. Таких рачительных хозяек из глубинки нужно приглашать на должность служебно-разыскных собак. Ничто от них не укроется.

— Я перебирала вещи брата… И в его куртке нашла вот это.

Она протянула Пацюку конверт. Тот вытер пальцы о брюки и осторожно достал листок.

"ЕСЛИ БУДЕШЬ ПРОДОЛЖАТЬ СОВАТЬ СВОЙ НОС В ЧУЖИЕ ДЕЛА, ТО ОЧЕНЬ СКОРО МОЖЕШЬ ЕГО ЛИШИТЬСЯ”.

Пока стажер изучал надпись, Настя не спускала с него глаз.

— Что скажете? — спросила наконец она.

Господи, ну что он мог сказать? Какого черта вы полезли в тряпки, Анастасия Кирилловна? Или — занимались бы лучше сельским хозяйством, Анастасия Кирилловна? Или — заказали бы молебен по братцу, предали бы его земле и на этом успокоились? А у нас и без вашего повешенного шесть “висяков” на отделе. Так что не будем усугублять положение, дорогуша!

Но ничего подобного Пацюк не сказал. Напротив, поднатужился и придал своей физиономии сочувственно-заинтересованный вид.

— А вы что скажете, Настя?

— Я думаю, ему угрожали, — запинаясь на каждом слове, произнесла она. И сама ужаснулась произнесенному.

— Ну-у… Я бы не торопился трактовать записку именно так.

— А как? Скажите, как еще ее можно трактовать? Ему угрожали, он чего-то боялся…

— Откуда вы знаете, что он чего-то боялся? Он сообщал вам об этом?

— Нет, но… Следователь говорил мне, что дверь в его квартиру вскрывали. Что она была заперта на все замки. И на щеколду. Окно тоже было закрыто. А телефонный шнур перерезан. Кирилл якобы сам его перерезал.

— Подождите… — Пацюк сморщил лоб, припоминая оперативно-следственную тусню в квартире. Телефон Лангера действительно не работал. — А вы откуда мне звонили?

— Из автомата. Он там, на углу.

— Понятно.

— Ему угрожали, — снова повторила Настя.

— Ну хорошо. Допустим. А надпись на стекле? А рисунки на стенах? Вы думаете, это тоже как-то связано с угрозами?

Несчастная сестра сникла.

А Пацюк торжествующе доел последний кусок свинины. Попалась, дамочка! Ничтоже сумняшеся хотела повести следствие по кривой дорожке, прямиком к статье 110 УК РФ, как сказал бы следователь Забелин.

Доведение до самоубийства. Наказывается лишением свободы на срок от трех до пяти лет.

Но ничего не выйдет. Дело закрыто. И теперь совершенно не важно, то ли божьи коровки привели парнишку к подметному письмецу, то ли подметное письмецо вызвало к жизни божьих коровок. Факт остается фактом: Кирши Лангер сам наложил на себя руки.

— Ему угрожали… — в который раз повторила Настя.

— И поэтому он разбил аппаратуру в доме, — мягко напомнил ей Пацюк. — Никуда не выходил на протяжении нескольких дней и разрисовывал стены…

— А вы откуда знаете? Про несколько дней?

— Его подруга дала показания. Сказала, что не видела его какое-то время. На телефонные звонки он не отвечал. На звонки в дверь — тоже.

Настя подперла ладонью подбородок и задумалась.

— А почему она обратилась в милицию?

— Не понял? — Теперь уже Пацюк поставил подбородок на ладонь.

— Что же тут непонятного? Ведь прошло-то всего несколько дней. Человек мог просто уехать к друзьям. Или еще что-нибудь… А она сразу побежала в милицию… Они ведь не были мужем и женой, правда?

Пацюка передернуло: только этого не хватало. Женщина, подобная Мицуко, не должна принадлежать никому, она не создана для яичниц по утрам, стеганого халата и вялых супружеских поцелуев в щеку.

— Нет, мужем и женой они не были.

— А она тем не менее обратилась в милицию. Значит, подозревала, что, может, не все в порядке. Я права?

— Увы, — Пацюк развел руками. — Если она и подозревала, то совсем другое.

— Что же?

Пацюк выразительно повертел пальцем у виска.

— Вы понимаете? Девушка стала замечать, что в последнее время с вашим братом начало твориться что-то неладное.

На глазах несчастной Насти выступили слезы, и стажер выругался про себя: не стоило ему усугублять страдания родственницы. Но спустя несколько секунд разразилась настоящая гроза: то, что он вначале принял за кроткие слезы отчаяния, на самом деле оказалось слезами ярости. Да, именно так: Настю душила ярость.

— Я никогда не поверю в то, что мой брат был сумасшедшим…

— Зачем же такие крайности? Возможно, это была всего лишь глубокая депрессия… А в такие минуты человек способен на все. И потом: пограничные состояния, они характерны для нашего времени. Вот взять, к примеру, вас. Разве вы всегда пребываете в хорошем расположении духа?

Ответ крестьянки оказался достойным книжки “Практическая психология”.

— Мне некогда пребывать в расположении духа. Ни в хорошем, ни в плохом. У меня пять коз, парники, сад и виноградник. А еще муж и сын. Я хочу поговорить с этой девушкой.

Ну наконец-то! Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Пацюк не выдержал и расплылся в дурацкой улыбке.

— Думаю, это можно устроить.

— Прямо сегодня.

— Хорошо.

— Тогда пойдемте отсюда.

Оставив в “Камасутре” 169 рублей 45 копеек, Пацюк и Настя вышли из кафе.

— Вас подвезти к дому? — вежливо спросил стажер.

— Нет. Я просто хочу понять… Вы разговаривали только с этой девушкой? Не нашли никого из его знакомых? Я видела его записную книжку, там есть несколько телефонов…

Пацюк хмыкнул и принялся терзать переключатель “дворников”. Хотя не было никакого намека на дождь.

Чертова баба, кажется, он ее недооценил! Но разве можно было предположить в этой белобрысой, изуродованной полевым загаром простушке такую недеревенскую хватку? Еще вчера она была совсем другой: кроткой, как овца, и плаксивой, как латиноамериканский сериал. Впрочем, и представления о жизни были у нее вполне латиноамериканские: в родной семье все должны быть физически и душевно здоровы. Никакого намека на шизофрению, параноический бред или заячью губу. Максимум, что можно себе позволить, — это временная амнезия и такая же временная потеря ребенка. Но к концу повествования память обязательно должна вернуться, а возлюбленное чадо — найтись…

— Да, действительно, — проблеял Пацюк. — Там было несколько телефонов. Но к делу вашего брата они не относятся. Судя по всему, записная книжка была новой. Ваш брат только начал ее заполнять. И, заметьте, первыми внес в список адреса э-э… ритуальных служб.

— И что это может значить? — спросила Настя.

— Очевидно, он думал о смерти.

Получайте, девушка! Вы сами этого хотели! Но сломить Настю оказалось непросто.

— Там был еще один телефон. Какой-то Игорь Верховский.

— Этого мы установили, — Пацюк перевел дух. — Нотариус. Работает здесь же, на Васильевском.

— А при чем здесь нотариус?

— Совершенно ни при чем. Вашего брата он никогда не видел и никаких дел с ним не имел.

— Тогда почему его телефон оказался в Кирюшиной книжке?

— Откуда же я знаю? Если Кирилл думал о смерти, то вполне логично предположить, что он думал и о завещании. Во всяком случае, я расцениваю это именно так.

"Дворники” ходили по лобовому стеклу с завораживающей монотонностью. Некоторое время и Настя, и Пацюк следили за их движением.

— А надпись? — Клекот нехитрого автомобильного приспособления высек из головы Насти очередную неожиданную мысль.

— Какая надпись?

— “Мобила”. “Мобила” — это мобильный телефон. Я правильно понимаю?

Господи, с тоской подумал Пацюк, неужели волна цивилизации накрыла все провинциальное пространство в этой стране?..

— Да. Вы понимаете правильно. И что из этого следует?

— Откуда у Кирюши оказался мобильный телефон нотариуса, если он никогда его в глаза не видел, как утверждаете вы? Ведь его не всякому дают, верно? И в справочниках его не публикуют…

Это была чистая правда. Странно, что Забелин не обратил никакого внимания на это обстоятельство. В “Желтых страницах Санкт-Петербурга” маячили реквизиты конторы Верховского. И служебный телефон выглядел бы в записной книжке гораздо уместнее. А мобильник… Приходится признать, что дамочка права: в нем есть нечто интимное. И сообщают его номер не всякому…

— Даже если это так, — Пацюк горой встал за честь Управления, — что это меняет? Ведь вашего брата не вернешь.

— Да, — помолчав, согласилась Настя. — Не вернешь.

* * *

…До встречи с Мицуко оставалось сорок минут.

Она неожиданно легко согласилась поговорить с сестрой убитого Кирилла, заминка вышла только с местом предполагаемого свидания. Настя долго и почтительно посапывала в мембрану, а потом повесила трубку и объявила:

— Мы должны подъехать в какую-то “Аризону-69”. Вы знаете, где это?

"Аризона-69” была недавно открывшимся кабаком где-то в подбрюшье Московского проспекта. Пацюк не был там ни разу, цифру “69” воспринимал исключительно как разновидность полового акта, но сообщение Насти встретил с энтузиазмом. Тем более что пошел дождь. А Пацюк любил такую погоду. В дожди ему всегда везло, они были его талисманом. И сегодняшний каприз природы (особенно в преддверии обстоятельного — как рассчитывал влюбленный стажер — знакомства с Мицуко) выглядел добрым знаком.

Божьим благословением.

Возвращаться в квартиру брата Настя не хотела ни в какую, к архитектурным прелестям вотчины Петра тоже оказалась равнодушной, так что Пацюку пришлось везти ее к себе на Курляндскую. Ему просто необходимо было принять душ и переодеться. Первоначальный его план был прост: усадить Настю в комнате, сунуть ей в руки пульт от телевизора, а самому скрыться в ванной. Но Настя неожиданно заартачилась.

— Я подожду вас в машине, Егор, — сказала она.

— Почему?

— Вы ведь говорили, что живете один. Было бы неприлично…

Пацюк тяжело вздохнул и уставился на нее: ее застенчивые прелести могли взволновать только электродоилку в коровнике. Или сепаратор для очистки молока.

— Как знаете. Но я могу задержаться.

— Ничего, я подожду.

Поставив кассету “Одинокий пастух” (без всякой задней мысли), Пацюк скрылся в чреве своей “сталинки”, чтобы спустя сорок пять минут снова предстать перед Настей в тоталитарном френче а-ля “великий кормчий”, но с демократической банданоq поверх кадыка. Непокорные вихры Пацюка были загелены, и от них за версту несло одеколоном.

— Ну как? — на секунду забывшись, спросил он у Насти.

— Что — “как”?

— Как я выгляжу? — Отступать было поздно.

— Не знаю… Наверное, хорошо.

За пять лет близости Пацюк хорошо изучил строптивый нрав своей “бээмвухи”: она могла взбрыкнуть в самый последний момент. Так что лучше будет отправиться к “Аризоне-69” сейчас же. Но машина не подвела, и к кабаку они подкатили, имея в запасе сорок минут.

Сорок минут в обществе женщины из глубинки — это было покруче Вонг Кар Вая с его узкоглазыми киллерами. Говорить было решительно не о чем (не подробности же самоубийства обсасывать, в самом деле!), и Пацюк брякнул первое, что пришло ему в голову:

— Простите, а Лангер — это еврейская фамилия?

— Немецкая, — с достоинством ответила Настя. Чертов суицидник! Отправился на тот свет и даже не одолжил никому такую роскошную фамилию! Такую накачанную, украшенную татуировками, черной кожей, черными очками и плохо выбритым подбородком фамилию!.. В пацюковской ксиве эта фамилия смотрелась бы просто зашибись!

— А вы, стало быть, тоже были Лангер? До замужества?

— До замужества я была Воропаева.

— Так это ваш сводный брат…

— Нет, родной. Просто девичья фамилия моей мамы — Воропаева. А Лангер — это наш отец. Но мама решила оставить меня на своей фамилии.

— Почему?

— Чтобы не задавали таких вопросов, который задали вы. Мама не хотела, чтобы у меня были трудности с поступлением в институт.

— Значит, трудностей удалось избежать?

— Ну да. Тем более что до института дело не дошло… Дамочка вовсе не горела желанием распространяться о своей жизни, Пацюк это видел. Разговор сошел на нет. Он принялся щелкать кнопками магнитолы, а Настя углубилась в изучение широких окон “Аризоны-69”. Посмотреть было на что: множество поставленных друг на друга макетов “Кадиллаков” самых невероятных расцветок.

И одинокий кактус, похожий на бейсбольную биту.

Таким кактусом хорошо отгонять койотов в пустыне. Или, на худой конец, злобных питерских комаров.

— Она специально позвала нас сюда? — с укором спросила Настя. — Чтобы сделать больно?

— Что еще случилось?

Но, проследив за взглядом спутницы, Пацюк все понял. И здесь божьи коровки! Они были нарисованы на анилиновых боках “Кадиллаков”, даже кактусу досталась пара штук.

Утешить Настю стажер не успел: у входа в “Аризону” затормозила роскошная иномарка (как же иначе!), и из нее вышла Мицуко.

— Это она? — Чего-чего, а черноземной мудрости крестьянке было не занимать!

"Она”, — подтвердил дернувшийся кадык Пацюка. “Она”, — подтвердили его запавшие щеки. “Она”, — подтвердили его вставшие дыбом волосы.

Мицуко подошла к двери ресторанчика и огляделась по сторонам.

— Пойдемте, — сказала Настя. — Нельзя заставлять ждать такую хорошенькую девушку.

Она выскочила из машины первой. Пацюк на ватных ногах последовал за ней.

Вблизи Мицуко оказалась еще прекраснее. Настолько прекрасной, что Пацюку потребовалось время, чтобы сфокусировать взгляд и унять предательскую дрожь в коленках. И пока он разбирался с забарахлившим организмом, Настя успела завести разговор.

— Это я просила вас о встрече. Я — сестра Кирилла. Мицуко удивленно подняла брови и осмотрела Настю с головы до пят.

— Вы?!

— Да.

— O'key-dokey! Можете звать меня Мицуко. Теперь пришел черед Насти удивляться.

— Странное имя…

— Странная сестра, — парировала Мицуко.

И, высоко подняв точеную головку, направилась ко входу в “Аризону”. Настя и стажер последовали за ней.

Конечно же, она выбрала столик у окна с кактусом, прямо под носом “Кадиллаков”. А кактус при ближайшем рассмотрении перестал походить на бейсбольную биту и перекочевал в разряд фаллоимитаторов. Официант в ковбойской шляпе бросил им меню, и Пацюк углубился в его изучение. А Настя и Мицуко принялись изучать друг друга.

— Миленький загарчик, — сказала Мицуко. — В солярии приобрели?

— У себя дома.

— На дому принимаете?.. А это ваш муж? — Мицуко моментально перевела взгляд с обручального кольца Насти на френч Пацюка.

— Нет.

— Уже развелись?

Пацюк покраснел и уставился в меню. Черт возьми, произошло самое страшное: крошка Мицуко без всяких к тому оснований пристегнула к залетной деревенщине его, Егора Пацюка, питерца в двадцать пятом колене! Неужели он выглядит таким лохом?..

— Это друг Кирилла, — неожиданно сказала Настя.

— Егор, — представился стажер.

— Школьный друг?

— Я так не думаю. — Все, чего Пацюк хотел сейчас, — это хоть как-то отлепить себя от Насти. Хотя бы в сознании Мицуко. — Мы ведь с вами виделись в квартире Кирилла.

— Что-то припоминаю. — Мицуко отделалась стандартной фразой, ни черта она не помнила, даже безмятежные ресницы не дрогнули.

Расправившись с ним, Мицуко снова переключилась на Настю.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить?

— О Кирилле.

— Это ужасная история. Ужасная! Я и подумать не могла, что все так плохо закончится!

— Вы ведь были… — Настя сделала паузу. — Его хорошей знакомой…

— Мы спали. Иногда, не очень часто.

От такой детской непосредственности Настя надолго замолчала. И Пацюк решил взять инициативу на себя.

— Скажите, а в последнее время вы не замечали за ним никаких странностей? — спросил он.

— Все люди — странные. Но Кир был гораздо нормальнее всех остальных.

— А когда вы видели его в последний раз? — Настя взяла себя в руки и снова включилась в беседу.

— Не помню. Вокруг меня всегда столько народу… Это точно. Такие красотки не останутся одинокими даже в персональных гробах! Пацюк даже задохнулся от ревности.

— Но вы ведь позвонили в милицию. Почему?

— Не знаю… Было какое-то предчувствие…

— Какое предчувствие?

— Нехорошее. Я не могу объяснить… Мы должны были встретиться. Но на встречу он не пришел. А такого никогда не было. Он меня просто обожал. — Губы Мицуко растянулись в самодовольной улыбке. — Даже если бы он умер, он обязательно бы явился.

— Он умер.

Настя произнесла эти слова и застыла как громом пораженная. А Мицуко… Мицуко торжествующе рассмеялась.

— Вот видите! Я тоже так подумала! Совершенно искренний, детский цинизм красотки сбивал с толку.

— Как вы можете… — промямлила Настя.

— Нет, правда… Я подулась на него несколько дней, а потом решила, что пора действовать. Все остальное вы знаете… Рекомендую оленину в пряном соусе, — Мицуко ткнула в меню наманикюренным пальчиком. — Цены вполне терпимые для такого мяса.

Пока Пацюк тихо ужасался количеству нолей в ценнике, Настя перешла к лобовой атаке:

— Значит, вы его не любили, девушка?

— Разве я хоть слово сказала о любви? Он был забавный, это правда… А вино пусть закажет ваш спутник. Мужчины должны разбираться в вине.

Крошечные невесомые мысли Мицуко перелетали с темы на тему, подобно бабочкам, выбирающим подходящий цветок. Сейчас самым подходящим цветком была оленина в пряном соусе. Вокруг этого все и вертелось.

— Я не знаю… — Пацюк запрыгал глазами по строчкам. — А что предпочитаете вы?

— Здесь очень хороший “Мерло”.

— Пусть будет “Мерло”.

Это уже походило на начало флирта, и Пацюк приободрился. И совсем забыл о Насте. А заодно и о цели визита. Но деревенщина снова напомнила о себе, как кувалдой громыхнув по тонкому механизму любовной игры.

— Заказывать “Мерло” к такому соусу — невежество, — сказала деревенщина. — Если бы была тушеная рыба, еще понятно.

— И что же вы предлагаете? — Мицуко впервые посмотрела на Настю с интересом.

— Вот это. — Смуглый палец Насти с коротко, почти до мяса, состриженным ногтем уперся в строчку меню. — “Барбареско”.

— Пусть будет “Барбареско”, — снизошла легкомысленная любовница самоубийцы. — Значит, вы разбираетесь в винах?

— Разбираюсь. И вам не мешало бы разбираться, если уж посещаете хорошие рестораны.

После этой фразы за столом повисла нехорошая тишина. Черный макияж Мицуко почернел еще больше, а губы сложились колечком.

— Вы из какой деревни? — нанесла ответный удар она. — Что-то я запамятовала. Из Виллариба или из Вил-лабаджо?

— Из Вознесенского. Это на юге.

— Заметно. Извините, я сейчас…

Мицуко, заледеневшая в своем презрении, поднялась из-за столика и двинулась к выходу.

— Куда это ее понесло?

— А вас куда понесло? Забыли, что ли, для чего мы сюда пришли? — Все рушилось, и, стараясь скрыть досаду, Пацюк напустился на Настю.

— Нет. Но…

— Вы же сами настаивали на встрече. — Он махнул рукой и устремился за девушкой.

И ухватил только шлейф ее духов, ведущий к туалету. Недолго наслаждаться ароматом “Magie Noire” не пришлось.

— Так и будете здесь куковать? — насмешливо спросила подошедшая Настя и, отодвинув Пацюка плечом, отправилась следом за Мицуко.

Счастливица.

…Предмет его воздыханий появился, когда Пацюк докуривал четвертую сигарету.

— Так я заказываю вино? — обратился он к Мицуко. Та отреагировала довольно странным образом:

— Сами его и выпьете. За здоровье вашей сумасшедшей. А я ухожу.

Через секунду за ней с треском захлопнулась дверь, а из туалета наконец-то выплыла тупорылая колхозница.

— Что вы ей сказали, идиотка?! — Пацюк не сводил глаз с физиономии Насти — красной и распаренной.

— Еще неизвестно, кто из нас идиотка!

Но он не стал вдаваться в подробности. Другого случая не будет. Нужно немедленно догнать ангела и попытаться ухватить его за крыло.

Когда Пацюк выскочил на улицу, Мицуко уже ловила машину.

— Подождите!.. — просипел он. — Мне нужно поговорить с вами…

— Отвянь! Уже поговорили.

В конце улицы появился джип. О, Пацюк хорошо знал эти машины, охочие до девушек, подобных Мицуко. Сейчас серебристо-черная (как раз под цвет ангельских волос) тварь затормозит у обочины и переедет колесами не только робкие пацюковские чувства, но и всю его нескладную жизнь. Сейчас… Сейчас…

И Пацюк решился. Он схватил Мицуко за руку и выдернул на тротуар. Получилось не очень галантно, зато убедительно. Джип промчался мимо, и улица на некоторое время снова опустела. Действовать нужно быстро, иначе, не ровен час, снова появится какой-нибудь сексуально озабоченный “Мерседес”.

Или “Лексус”.

— Если хотите, я подвезу вас. — Пацюк осторожно выпустил руку девушки.

— А какая у вас машина?

— Это имеет значение?

— В отечественных таратайках я не езжу.

— У меня “БМВ”. — Пацюк решил не вдаваться в подробности.

— O'key-dokey! — смилостивилась Мицуко.

— Куда вам?

— В центр.

Пацюк нахмурился. Экзотическая Мицуко жила совсем не в экзотической Сосновой Поляне, густо заселенной бывшими работягами с бывшей оборонки. Он выучил ее адрес, подшитый к делу, наизусть. Интересно, куда она направляется сейчас? Гадать бесполезно — очевидно, есть слишком много мест, которые жаждут принять красавицу в свои объятья…

— Это и есть ваша машина? — с неподдельной иронией спросила Мицуко, когда они приблизились к “бээмвухе”.

— Не совсем моя, — тотчас же струсил Пацюк. — Вообще-то у меня “Мазда”, но она сейчас в ремонте. Какой-то лох в бочину воткнулся. А эту я у приятеля одолжил. Не бог весть что, конечно…

— Ладно, поехали.

Пацюк бросился открывать переднюю пассажирскую дверь.

Устроившись на сиденье, Мицуко спросила:

— А эта ненормальная и вправду его сестра?

— Да.

— Бедняжка. Наверное, поэтому он всегда утверждал, что сирота…

— У вас замечательные духи, — моментально перевел стрелки Пацюк. Бедные сироты как таковые его не интересовали. Его интересовали “Magie Noire” как повод для контактных видов единоборств и боев без правил. В смешанном, женско-мужском, составе.

— Да? У вас дурной вкус.

Такого Пацюк не ожидал и потому продолжил по инерции:

— Как они называются?

— Лично я называю их “Временные трудности”. Облом-с. Пацюк воткнул ключ зажигания и молодецки (как и подобает прожигателю жизни, случайно выпавшему из “Мазды”) повернул его.

— Куда едем? Ответа не последовало.

Несколько секунд он вслушивался в ровный рокот мотора, а потом повернул голову к Мицуко. И поразился перемене, произошедшей в ее лице. Нет, теперь уже трудно было назвать лицом резиновую маску с черным провалом рта. Глаза Мицуко бешено вращались, с ресниц падали хлопья туши — прямо на безупречную еще секунду назад линию скул. Бастион красоты рухнул, не успев даже выбросить белый флаг. Теперь они сражались в одиночку — глаза, лоб, тонкие ноздри, — сражались и погибали. Мицуко всхлипнула и начала биться в дверцу.

— Да что с вами?

Ответом ему стал сдавленный стон. Скорее машинально, чем преследуя какую-то цель, он потянулся к девушке — только для того, чтобы помочь ей открыть дверцу. Но Мицуко, скользнув по манжету рубашки, оттолкнула его руку, как будто это была сколопендра, мурена, электрический скат… Пацюка пронзила острая и моментально стихшая боль — и через несколько секунд Мицуко вырвалась на свободу. Издав вопль ужаса, она бросилась прочь от машины Пацюка.

Как в замедленной съемке стажер увидел Мицуко, останавливающую первый попавшийся затюканный “Москвич”. Номерной знак “Н ОЗЗ ХВ 78 RUS”. Вот тебе и “ХВ”, вот тебе и “Христос воскресе”!.. Вот тебе и принципы. Вот тебе и “в отечественных таратайках я не езжу”… Прошло уже десять минут после неожиданного бегства девушки, а Пацюк все еще тупо смотрел перед собой. В ушах до сих разносилось эхо ее крика. Так на памяти Пацюка кричала только героиня Шелли Дюваль из незабвенного фильма “Сияние”. Но ее, во всяком случае, можно было понять: трудно удержаться от стенаний, когда за тобой гонится маньяк Николсон с топором.

Пацюк повернул зеркало заднего вида и критически себя осмотрел. Все было на своих местах, даже любимый бритвенный порез под нижней губой (с чертовой опасной бритвой всегда так, постоянные неприятности, но отказаться от этого раритета с ручкой из светлого янтаря он просто не в состоянии). В меру карие глаза, в меру густые брови, в меру длинный нос. Конечно, не голливудский красавец, но и Дракулой его не назовешь. И на Фредди Крюгера он не тянет. Зиппер наглухо застегнут, руки вымыты, никаких предосудительных татуировок на них нет. Разве что две глубокие царапины и одна поменьше — перед тем, как выпрыгнуть из машины, она оставила на нем свое клеймо. Пацюк был вовсе не против подобного клейма, хотя предпочел бы иметь эти царапины на спине. Именно таким образом ангелы, подобные Мицуко, предвосхищают наступление оргазма… Но, в конце концов, он согласен и на этот крохотный знак внимания. Хотя он и не снимает главного вопроса: что же так испугало девушку?

Покончив с исследованием царапин и собственной физиономии, Пацюк переключился на внутренности машины. Но и здесь не нашел никаких изъянов: довольно приличная торпеда, такого же качества магнитола, елочка освежителя, при жизни издававшая кокосовый аромат… Николая-угодника с маленькой иконки тоже нельзя считать сомнительной личностью — вполне уважаемый святой.

Что еще?

Нестандартных размеров руль с пятью приклеенными звездочками — единственная пацюковская отрада: на коже руля красовалась надпись “WOLKSVAGEN SPORT”, a звездочки были куплены Пацюком в Военторге. Вот и все, если не считать грозди ключей, торчащих в замке зажигания. И пристегнутой к ним маленькой нэцкэ. Эту нэцкэ ему подарил когда-то однокурсник по юрфаку, по кличке Борода. Теперь Борода ударился в эзотерику и сидит на кассетах в магазине “Роза Мира”…

А что, если она увидела кого-то на улице?.. Кого-то, с кем связаны не самые приятные воспоминания? Но даже и в этом случае ужас в глазах можно считать чересчур преувеличенным. Да и улица была пустынной, насколько мог судить сам стажер. Инфернальные персонажи Стивена Кинга сюда не захаживают. Окна кабака тоже отпадают: кроме экстатического слияния псевдо-“Кадиллаков” ничего особенного в них нет.

Пацюк заглушил двигатель, расстегнул браслет часов и бросил их на торпеду. Так он делал всегда, когда нервничал, влюблялся до безумия или хотел понять ускользающий от него смысл событий. А чертовы часы удерживали его на цепи тусклой обыденности. Он ненавидел их и все же носил. Это был подарок покойного отца: “Командирские”, с дарственной надписью на обороте “Егору от папы”. Эти часы конвоировали Пацюка по жизни с железобетонным упорством: успели войти в моду и выйти из нее “Саньо”, “Сейко” и “Электроника”, а он все еще щеголял в своих механических “Командирских”. Несколько раз он пытался исподтишка избавиться от них, забывая в кафе, или на работе, или в столовке Управления. Или — в порядке эксперимента — на месте происшествия. И каждый раз они возвращались к нему самым неожиданным образом. Следователь Забелин, страдавший тяжелым, как удушье, чувством юмора, даже придумал термин этому природному феномену: “Возвращение живых мертвецов”.

Сейчас большая стрелка “Командирских” подбиралась к четырем.

Уже четыре, а единственной удачей сегодняшнего дня можно считать разве что легкий запах духов в салоне Немногого же он добился! Разочарование было так велико, что Пацюк перегнулся и рухнул на сиденье, которое совсем недавно уже опробовала Мицуко. Полежав на боку несколько минут, Пацюк скосил глаза на резиновый коврик.

Да, черт возьми, от ангела осталось кое-что поматериальнее, чем шорох крыльев и запах духов! Крошечный кусочек ногтя, покрытый черным лаком. Пацюк поднял ноготь, сунул его за пластиковую подкладку водительских трав и только теперь вспомнил о Насте не-Лангер.

Но когда он вернулся в “Аризону”, чертовой куклы и след простыл. А официант, которому ковбойская шляпа сменяла мозги, даже не смог взять в толк, о ком это его расспрашивает Пацюк.

О Мицуко он говорить отказался.

* * *

…Настя купила раскладушку.

Это была ее вторая глупость за сегодняшний день.

Первую она совершила в туалете ресторана, куда зашла следом за расфуфыренной девицей с дурацким именем Мицуко. Самым дурацким, какое она когда-либо слышалa, если не считать еще одного перла — “Сосико”. Но, во-первых, “Сосико” звали ее любимую козу, а козам наплевать, что думают о них окружающие. И во-вторых, кличками для живности в их семье занимался Заза.

Мицуко не была похожа на козу, это точно. Но сильно смахивала на проститутку. Именно такими они и рисовались в девственном воображении Насти: блудливые глаза, блудливый рот и блудливые речи. Настя никак не могла взять в толк, как ее брат мог связаться с такой фальшивкой. Впрочем, она должна быть честной с собой. Она не шала, что произошло с Кирюшей за последние три года, — это раз. И… Мицуко неожиданно понравилась ей — это два.

"Мы спали”, — сказала она.

Не стесняясь Насти, не стесняясь чужого мужчины за столиком. Не стесняясь себя самой. Если бы Настин рот когда-нибудь произнес что-либо подобное, она сама зашилa бы его суровыми нитками! Не то чтобы она была ханжой, нет. Трудно быть ханжой, имея сына и мужа. И раз десять приняв роды у коз. Но… Но “спать с кем-то” — вещь довольно интимная, а устраивать стриптиз в самом неподходящем месте и для случайных зрителей… А ее новая знакомая никаких угрызений совести не испытывала, наоборот, всячески подчеркивала свое бесстыдство и половую распущенность. И Егору, человеку, призванному охранять нравственность, это даже понравилось. Больше чем понравилось. Все то время, что они сидели за столиком, он пожирал паршивку глазами. Бедный Кирюша! Наверняка завел себе черную куртку только для того, чтобы соответствовать ее крашеным ногтям.

"Мы спали”, — сказала она. Ни слова о любви.

…Когда Настя просочилась в туалет, Мицуко стояла у зеркала и пудрила бледный нос. Несколько секунд Настя наблюдала за ее отражением в зеркале. Конечно же, девушка была хороша, особенно если смыть с нее излишки грима. Конечно же, Кирюша мог запросто влюбиться в нее. Нельзя не влюбиться в женщину-птицу, особенно когда держишь ее в руках! И она запросто могла в него влюбиться. Если бы это было так! Они бы обнялись и поплакали! И она рассказала бы Насте о брате. И они выпили бы — не “Барбареско”, нет… А чего-нибудь крепкого. Ну почему, почему она не сказала, что Кирюша был ей дорог?.. Ведь не зря же она беспокоилась… Чужой, равнодушный человек не станет бить во все колокола и ломиться в закрытые двери!

— Если вам в дабл, то все кабинки свободны, — сказала Мицуко. И ядовито улыбнулась.

— Скажите, вы любили его?

— О! Самое подходящее место для вопросов…

— Мне важно это знать. — Настя умоляюще посмотрела на девушку.

— Ну хорошо. — Мицуко легко вспрыгнула на край умывальника и забросила одну ослепительную ногу на другую. А потом достала из сумочки длинную черную сигарету и закурила. — Поговорим. Я неплохо к нему относилась, я уже говорила. Он был amiable guy.

— Не поняла…

— Милый мальчик, — снисходительно перевела Мицуко. — Такой красавчик! Он был очень романтичным… До поры до времени.

— А потом? — упавшим голосом произнесла Настя.

— Потом у него стал портиться характер.

— Почему?

— Ну откуда же я знаю, почему? Вы сестра, вам виднее…

— И вы решили с ним расстаться?

— Расстаться? Ну нет… Для того чтобы расстаться, нужно по крайней мере жить вместе. Мы не жили с ним. Так, встречались иногда. По его инициативе.

— А потом? Вам расхотелось встречаться?

— Ну да. Иногда отношения начинают напрягать, даже если они — by the way <Мимоходом (англ.)>… Вы меня понимаете?

— Нет.

— Еще бы! В любом случае — я назначила ему встречу, на которую он не пришел… Ладно, не буду повторяться…

Мицуко выпустила изо рта кольцо удивительно правильной формы. Как зачарованная Настя наблюдала за его плавным движением. Кольцо поднялось и нимбом застыло над головой Мицуко. Нет, черт возьми, она не имела права на нимб. Она не была святой! Хотя бы потому, что Кирюша покончил с собой и его последние слова на стекле были обращены к этой холодной женщине…

— Он сделал это из-за вас, — тихо сказала Настя.

— Я так не думаю.

— Он сделал это из-за вас, и вы знаете об этом.

— Чушь! — Мицуко начала волноваться.

— И вы знали, что он может это сделать… Иначе вы не пришли бы к нему домой! Не стали бы вызывать милицию.

Ответом Насте был нервный смешок.

— Откуда, говорите, вы приехали?

— Из Вознесенского.

— Думаю, вам лучше там и оставаться… А не пытаться устраивать расследования.

— Вы чувствовали свою вину… — упрямо повторила Настя.

— O'key-dokey! Хотите знать правду? — Похоже, Мицуко хотела добить Настю окончательно. — Не думаю, что она вам понравится… Мне нужно было попасть к нему в квартиру. Только и всего. А дурных мыслей я и в голове не держала.

— Зачем? Зачем вам нужно было попасть к нему в квартиру?

— В последний раз, когда я у него ночевала… я забыла там духи. — Глаза Мицуко мечтательно прикрылись. — Очень редкие духи. Мои любимые духи. “Наэма”. До вашего сельсовета они не доходили?

— Нет… — Умывальник, на котором сидела Мицуко, закачался перед Настиными глазами.

— Естественно. Они даже здесь не продаются… Встречаются разве что на левом берегу Сены… В самых фешенебельных кварталах. Слыхали что-нибудь о фешенебельных кварталах? Не путайте с картофелеуборочными машинами…

— Нет.

— Так я и думала… Словом, я перебрала всех своих знакомых…

— Каких знакомых?

— Тех, у кого они теоретически могли быть. И методом исключения выяснила, что остались они у Кира. Сбросила сообщение ему на автоответчик, назначила встречу. Он не пришел — и это было странно…

— А вам нужны были духи?

— Позарез. Сами должны понимать.

— Духи, и больше ничего?

— Если уж быть совсем откровенной — то да. Я говорила, что у вашего брата в последнее время стал портиться характер. Даже в койке он стал отвлекаться. А я не люблю, когда в койке думают о чем-нибудь, кроме меня.

— Значит, вы устроили все это из-за духов… Позвонили в милицию, чтобы они вскрыли дверь?!

Мицуко радостно закивала головой:

— Ну подумайте сами. Если бы я просто заявилась в жэк, меня послали бы ко всем чертям. Так что пришлось прибегнуть к тяжелой артиллерии… А “Наэма” была мне необходима, у меня как раз начинался новый роман… Нет, я определенно забыла их у Кира! Так и вижу, как они стоят на полочке, возле его бритвенного прибора. Умопомрачительный запах, очень сексуальный… А вы говорите, что ваш брат сделал это из-за меня…

— А из-за кого? — Неожиданно Настя почувствовала, что ей не хватает воздуха. — Из-за кого он это сделал?

— Откуда же я знаю? Может быть, у него были неприятности с работой… Или что-то в голове замкнуло… Вы же видели его квартиру.

Наконец-то нимб над головой мнимой святоши развеялся и…

…Как она оказалась рядом с Мицуко, как та оказалась на кафельном полу и как руки Насти оказались на шее очаровательной идиотки — этого Настя сама не помнила. Но хватка у нее — после многолетних битв с сорняками и козьим выменем — была железная.

Мицуко, приоткрыв рот, тихонько захрипела: кажется, она всерьез собралась умереть от удушья.

— Значит, у него были неприятности? — Настя слегка ослабила хватку.

— Не зна…

— С работой?

— Не зна…

— И что-то замкнуло в голове?

— Отпусти!..

— И не подумаю. — Господи, неужели это говорит она, в жизни не сказавшая слова поперек не то что своему мужу, но и собственному брату, собственному сыну и собственной козе по кличке Сосико.

Мицуко оказалась гораздо слабее, чем она предполагала. Она уже не просила о пощаде. Она вообще ни о чем не просила. Она вытянулась на полу и закрыла глаза. Продолжение экзекуции было бессмысленным, и Настя разжала руки.

— Прости…

Ответа не последовало.

Уж не перестаралась ли она в своем праведном гневе? Не хватало еще, чтобы этот пустоцвет загнулся раньше времени!..

— Эй, — тихонько позвала Настя. И снова — никакого ответа.

— Ты жива?

Наконец-то Мицуко начала подавать признаки жизни. Она коснулась лица кончиками пальцев и приоткрыла один глаз. И скосила его на собственную сумочку. И только потом села и достала из сумочки пудреницу. Совершенно сбитая с толку, Настя наблюдала, как девица внимательно осматривает шею.

— Успокоилась? — спросила Мицуко, закончив осмотр. — Дура! Я здесь ни при чем! Ни при чем, понятно?

— Да…

— Ты и твой брат… Вы оба ненормальные… — Мицуко страшно хотелось продолжить тираду, но, взглянув на сжатые кулаки Насти, она замолчала. — Я тоже дура, что согласилась на эту встречу… Хотела посмотреть на сестрицу, о которой братишка никогда не упоминал…

— Никогда? — переспросила Настя упавшим голосом.

— Никогда. Как будто тебя и нет вовсе. Он говорил, что в прошлом у него был полный мрак… Ни одного светлого пятна.

— Ни одного?

— Ни единого. Вот так!

Они были квиты. И Мицуко даже позволила себе взглянуть на Настю со стервозной симпатией.

— Если у вас там все такие дуболомы, то понятно, почему он сбежал! А ты поздно спохватилась. Ковыряешься в своем дерьме — и ковыряйся. Я не возражаю.

Настя молчала. То, что говорит эта одноразовая шлюха, не имеет никакого значения. Главное — Кирюша ни разу не вспомнил о ней. Не хотел, стеснялся вспоминать о ней. Да и кто будет помнить о гнилой соломе или о прокисшем молоке? Ты никто, и звать тебя никак! А Илико… Ее Илико, он ведь тоже так думает… Вернее, стесняется думать. И никогда не напишет ей…

Если бы рядом не было этого эффектного, темноволосого и темноглазого приложения к пудренице, Настя наверняка бы разрыдалась. Но вместо того чтобы пустить слезу, она неожиданно спросила у Мицуко:

— Где он работал?

— Откуда я знаю… — огрызнулась та. — Где они обычно работают, если хотят произвести впечатление на женщину?!

— Где?

— Как же ты меня достала!..

И прежде чем Настя успела что-либо сказать, Мицуко принялась трясти свою сумочку, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении братской могилой всевозможных визиток. Изумленная Настя несколько секунд наблюдала за дождем из крохотных жестких прямоугольников.

— Это называется “визитка”, — торжественно объявила Мицуко. — Ви-зит-ка. Поясняю для дикарей. Одно из средств обольщения понравившейся женщины. Чем больше на ней золотого тиснения — тем самец глупее. Чем больше телефонов — тем самец богаче. Чем больше пояснений — тем самец тщеславнее. Еще вопросы будут?

— А Кирилл…

— Возможно, он тоже затесался в это стадо… Я не помню. Ну, теперь ты отстанешь от меня или нет?

Настя впилась глазами в пол. Визиток было никак не меньше пятидесяти, ничего не скажешь, богатый урожай! Интересно только, как долго он вызревал и за какое время был собран?.. Через минуту она уже запуталась во всех этих “топ-менеджерах”, “коммерческих директорах”, “арт-дизайнерах”, “управляющих клубом” и загадочных “public relations”.

Грязное белье в кладовке, пакетики от вьетнамского супа в мусорном ведре… Нет, Кирюшу нельзя было отнести ни к одному из этих широко представленных видов, подвидов, классов и семейств! И все же на четвертом десятке Настя нашла то, что искала.

Никакого золотого тиснения (что свидетельствует в пользу ума); всего лишь один разнесчастный телефон (что свидетельствует в пользу благородной бедности). И никаких лишних пояснений (что свидетельствует в пользу сдержанной самооценки).

Сама же визитка гласила:

"ВАЛМЕТ”

ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО Надежно и конфиденциально!

Под телефонным номером ясно просматривалась приписка шариковой ручкой: “KIRILL”. И еще один телефонный номер. Это был его, Кирюшин, номер!..

Настя ухватила плотный кусочек картона и сунула его в карман куртки. Разбираться с визиткой она будет потом.

— Ну как, откопала братца? — спросила Мицуко.

— Что это еще за детективное агентство “Валмет”?

— Понятия не имею.

— Он там работал, да? На визитке его домашний телефон…

Мицуко посмотрела на Настю, как смотрят на больных чесоткой: с сочувствием, переходящим в брезгливое сострадание.

— Думаю, все эти агентства — сплошное надувательство. Сборища прыщавых неудачников. Следят за чужими женами, вместо того чтобы завести своих. И это в лучшем случае…

— А в худшем?

— В худшем? — Мицуко задумалась. — В худшем ищут всей конторой какого-нибудь пропавшего мраморного дога. У нас сейчас принято заводить мраморных догов. А у вас?

— У нас только козы, — честно призналась Настя.

— Это заметно. — Мицуко, сунув все свои визитки обратно в сумку, принялась подводить и без того безупречные губы.

— А духи? — Вопрос был совершенно идиотским, но другого Мицуко не заслуживала.

— Какие духи? — Помада едва не выскочила за границы верхней губы. Но все обошлось, и контрольно-следовая полоса не была нарушена.

— Которые пропали… Из-за которых…

— Я их не нашла… Слишком много ментов, которые слишком много на себя берут. Меня даже в ванную не пустили. — Мицуко сердито почмокала губами, а затем облизала их острым маленьким языком. — А ты случайно не у него тормознулась?.. На правах сестры?

— Нет.

— Жаль… Но если ты их случайно обнаружишь… Передай здешнему бармену. А я потом их заберу. O'key-dokey?..

Настя промолчала. Распространяться на эту тему было все равно что плясать на могиле Кирюши. Еще не похороненного. Но Мицуко, судя по всему, была совсем не прочь отчебучить у склепа какой-нибудь краковяк.

— А может быть, подъедем туда? К нему… Поищем хорошенько, в четыре глаза… Если, конечно, эти следственные сволочи не конфисковали их в пользу своих коров-жен.

— А надо для антилоп-любовниц?

— Сразу видно, что ты далека от цивилизации. У следственных сволочей не бывает любовниц. Это дорого, это им не по карману. Зарплата с гулькин нос, даже взятки не спасают… Так как, едем? Услуга за услугу…

Теперь, только теперь картина прояснилась окончательно. И повод, по которому Мицуко так легко согласилась встретиться с ней, предстал перед Настей во всей неприличной нищенской наготе: флакон духов, вот что интересовало эту девицу больше всего!

— Нет. Никуда мы не поедем.

Мицуко досадливо сморщила лоб, отошла к двери и уже оттуда нанесла последний удар. Как раз в стиле ее бессмысленного имени:

— Знаешь, что сказал бы о тебе твой брат, если бы хоть однажды вспомнил твое имя? Он сказал бы, что ты тупая деревенская баба. Вот! Ну, я пошла… Дальше все произошло так, как и должно было произойти: приставленный к Насте следователь Георгий Вениаминович побежал за бессердечной шлюхой, как осел за морковкой. Но Настя не стала даже сокрушаться по этому поводу.

Пусть волочится, дурачок. В конце концов, она тоже одна не останется, — у нее есть адрес на визитке. А это уже кое-что.

…На то, чтобы добраться до ближайшего метро, ушел добрый час. И все из-за того, что Настя путалась в улицах и подсказках случайных прохожих. И когда наконец на горизонте замаячила буква “М”, Настя почувствовала себя почти счастливой.

Из купленной в ларьке карты следовало, что переулок Бойцова, указанный в визитке, находится недалеко от станции “Сенная площадь”. Туда-то Настя и отправилась, наскоро перекусив холодной сосиской в тесте и подтаявшим мороженым.

Искомое “стр. № 3” оказалось двухэтажным флигельком с полуслепыми, давно не мытыми окнами. Несколько минут Настя собиралась с духом перед железной дверью (никаких опознавательных знаков на ней не было), а потом решительно нажала кнопку звонка. Где-то в глубине помещения раздался тревожный гул, от которого у нее слегка затряслись колени.

"Господи, хоть бы никого не оказалось”, — трусливо подумала она, вспомнив о спасительном субботнем дне. Весь свой пыл она потратила на вероломную Мицуко и теперь чувствовала себя совершенно опустошенной.

Но господь не внял ее молитвам: за дверью послышался легкий шорох и скрежет открываемого замка. Через секунду она распахнулась. На пороге стоял парнишка лет двадцати, чем-то неуловимо похожий на Кирюшу. Не на того, который лежал сейчас в морге, а на того, который надламывал веточки “Вильямса летнего” перед тем, как уйти из дома навсегда. Где-то в самой глубине горла у Насти сразу же образовался комок, а к глазам подступили предательские слезы.

— Наконец-то! — сказал парнишка строгим голосом, который совершенно не вязался с юными прыщами на щеках.

"Сборище прыщавых неудачников”, — бросила ей Мицуко всего лишь полтора часа назад. Похоже, шлюхи в больших городах любят выступать в качестве пророков. В свободное от основной работы время.

— Я вас уже час жду.

— Правда? — удивилась Настя.

— Мы же на три договаривались! Входите.

Он посторонился, пропуская ее внутрь помещения.

— Значит, так. Три окна по пятьдесят рэ за каждое. Плюс уборка двести. Итого триста пятьдесят за все удовольствие. Правильно?

— Вам виднее.

— Ведра и тряпки в туалете. Там же порошок. Я покажу. Деньги по окончании работ. Приступайте…

Ошеломленная таким напором, Настя безропотно последовала за юношей.

— А фронт работ? — только и смогла сказать она. Впрочем, подобный вопрос можно было и не задавать: передовая линия проходила по узкому коридорчику и микроскопической кухне. Единственная комната была заметно больше вспомогательных помещений. И выглядела бы просторной, если бы не обилие стеллажей и металлических шкафов. Имелась в комнате и почти антикварная конторка. А кроме того, планировку безбожно портила выгородка в углу.

— А там что? — Настя указала подбородком на выгородку.

— Начальство, — охотно пояснил парень. — Но сегодня оно отдыхает. Выходной.

— Да.

— Ну, не буду вам мешать. — Парень отлепился от Насти, подошел к письменному столу и устроился за компьютером.

Через секунду послышались щелчки, обрывки фраз и электронная музыка. Эту музыку Настя уже слышала: прыщавый юнец дулся в “Секретные материалы”, любимую электронную игрушку Илико. Тот называл ее “квестом”.

Настя начала с окон, потом переместилась на кухню, где над раковиной висел написанный от руки листок: “НЕ ОСЛОЖНЯЙТЕ ЖИЗНЬ КОЛЛЕГАМ! МОЙТЕ ЧАШКИ ПОСЛЕ СЕБЯ!” Судя по всему, жизнь коллег была нелегкой: мойка ломилась от грязной посуды. Покончив с наведением порядка в кухне и туалете, совмещенном с ванной и к тому же оказавшемся еще и маленькой фотолабораторией, Настя протерла от окаменевшей пыли стеллажи в комнате. А потом — уже по своей инициативе — вымыла лестничную площадку и взрыхлила почву в горшке с квелым цветком алоэ (Aloe Margaritifara, очень редкая разновидность).

И только после этого решилась подойти к парню за компьютером.

— У вас цветочек гибнет, — сказала она. — Если хотите, я напишу, что нужно делать…

— Да к черту цветочек… Тут игра гибнет. — Очевидно, что-то у него не складывалось с виртуальными поисками вечных, как гамбургер, и назойливых, как мухи, агентов Малдера и Скалли.

— Я напишу… У вас есть ручка?

— Возьмите на соседнем столе. Бумага в пачке. Настя пристроилась на краешке стула, вытащила из стеклянной банки остро заточенный карандаш, положила перед собой листок и принялась составлять план оперативных работ по спасению Aloe Margaritifara.

— Смесь удобрений для кактусов… Она должна продаваться в цветочных магазинах. Я там все указала.

— Завтра же пойдем и купим… — Парень даже не повернул голову в ее сторону. — Прямо с утра. Черт возьми, даже солюшен не скачать!.. Поставят когда-нибудь в этой шарашке Интернет или так и будем каменным топорами махать?!

— Вообще-то я все закончила, — прервала его стенания Настя.

— Одну минутку. — Не отрывая взгляда от монитора, парень сунул руку в ящик стола и вытащил купюры. — Триста пятьдесят рублей, как договаривались. Захлопните дверь, пожалуйста.

— Хорошо…

…Через десять минут Настя робко покашляла, напоминая о себе.

— Вы еще не ушли?

— Нет… Я хотела спросить… Это ведь “Валмет”. Детективное агентство, да?

— С добрым утром, мамаша! — Юный наглец рассмеялся. — Значит, и у техперсонала бывают проблемы криминального характера?

— Бывают.

— Муж сбежал с соседкой в Карабсельки? Или банку огурцов, не дай-то господи, свистнули?

— А вы можете найти?

— Мужа или огурцы? Или Карабсельки на карте области?

Парнишка, насильно оторванный от материнской груди Даны Скалли, явно издевался, но хватать его за шею и гнуть к полу было явным перебором. Да и всю свою ярость Настя ухлопала на переговоры с Мицуко.

— …И вообще — у нас выходной, мамаша.

— Я понимаю. Не беспокойтесь, двери я захлопну… Из флигелька она вышла отягощенная новым знанием.

Во-первых, таинственный “Валмет” является не чем иным, как курсами повышения квалификации местных хамов. Во-вторых, возможно, Кирюша был не так уж не прав, если само ее появление провоцирует тряпки, ведра и чистку грязной посуды. В-третьих, она прошляпила переход в возрастную категорию “мамаш”. И в-четвертых, где-то в недрах прилегающей к Питеру области затаился населенный пункт Карабсельки…

Но раскладушку она купила вовсе не из-за агентства “Валмет”.

Никакого другого жилья, кроме квартиры, которую снимал брат, у нее не было, а спать в комнате, украшенной свидетельствами его сумасшествия, было выше ее сил. Завтра же она смоет надпись на окне и поклеит обои. И божьи коровки исчезнут навсегда. Во всяком случае, для нее.

…Настя проснулась в четыре утра.

Четыре утра — выработанная годами привычка. Четыре утра — время, когда работа начинает вздыхать, ворочаться и дышать тебе в ухо.

Но никакой работы не было. Только дождь.

Дождь начался еще, вчера, на кладбище, во время похорон Кирилла. Это было совсем непросто — решиться оставить его здесь, в глинистой бедной земле. Но Настя хорошо помнила, как он уезжал из Вознесенского: отъезд, больше похожий на бегство. Он ненавидел их захудалый деспотичный дом, и захудалое море, и захудалые скалы, — он никогда бы не простил ей, если бы снова вернулся в тихий и благостный провинциальный ад Вознесенского.

Даже мертвый.

Никто не провожал Кирюшу в последний путь, кроме Насти и двух могильщиков, — ни один человек. Да и могильщики торопили ее — их ждали еще одни, более хлебные похороны. Но сотенная сверх положенной таксы сделала свое дело: она получила еще несколько лишних минут для прощания. Но и за эти минуты они не стали ближе: ссадина на лбу Кирюши отвергала ее, и седые виски отвергали, и даже темная полоса на шее, которую удалось прикрыть воротником рубахи, — тоже отвергала…

После кладбища она заехала в магазин и купила бутылку водки: никогда нельзя нарушать традицию. Это была из немногих Зазиных истин, которую Настя усвоила за тринадцать лет супружества. Другие истины гласили:

— женщина принадлежит мужу;

— мальчик принадлежит отцу;

— мужчина никому не принадлежит.

Кроме того, в Настином случае имела место более расширенная формулировка: “женщина принадлежит мужу, иначе гореть ей в аду”.

Придя в квартиру Кирилла и уже привычно поплакав, она налила водки в стакан, прикрыла его хлебом и принялась за поиски фотокарточки брата. Но так ничего и не нашла: ни единого альбома, ни единого снимка, даже негативов не было. Странное дело, трехлетняя жизнь Кирилла в Питере не имела никаких документальных подтверждений!

Поразмыслив, Настя вытащила из кошелька двойную фотографию сына и брата — и отрезала изображение маленького Кирюши. Только сейчас она вспомнила день, когда был сделан снимок: последнее воскресенье перед сватовством Зазы. Тогда они ездили в областной центр кататься на аттракционах…

Пристроив фотографию к стакану, Настя немного успокоилась.

Недели ей хватит на то, чтобы привести квартиру в порядок. А потом она уедет. Бессмысленно обивать пороги каких-то сомнительных агентств, бессмысленно пытаться найти авторов угрожающего письма, юбочник из Управления прав: это ничего не изменит. И Кирюшу не вернешь. А если еще Заза узнает, что она задержалась в незнакомом городе дольше отпущенного скорбью времени… Даже трудно представить себе, что он сделает!..

Но на девять дней она должна остаться. Это тоже традиция, которую нельзя нарушать.

С этими мыслями она заснула и проснулась ровно в четыре часа. И долго лежала с открытыми глазами. Если бы эта девушка не оказалась бессердечной шлюхой, если бы она хоть чуточку любила Кирилла, ее можно было бы пригласить. И Настя рассказала бы ей о маленьком Кирюше, которого та знала только как Кира, затянутого в черную кожаную куртку. Конечно, Настя бы кое-что переврала и кое-где приукрасила, и — почти наверняка — перемешала бы детство Кирилла и детство Илико, это только на фотографии они не похожи…

Если бы Мицуко была другой…

Настя резко повернулась, и купленная только позавчера раскладушка отчаянно взвизгнула. И поминальная водка в стакане покачнулась. Даже если бы Мицуко была другой, любящей и верной; даже если бы у нее была всего лишь одна Кирюшина визитка вместо пятидесяти других, — даже тогда ничего бы не изменилось.

Потому что Насти никогда не существовало. Он никогда не вспоминал о ней. Проще было залезть в петлю, чем вспомнить о старшей сестре! Так тебе и надо, Кирка-дырка, будешь знать…

Проговорив вслух последнюю фразу, Настя струсила так отчаянно, что у нее подломились колени. Хотя, если разобраться, это был всего лишь отголосок детства, когда смерть не существовала так явно, что ею можно было смело шантажировать окружающих. “Вот умру, тогда узнаешь, — часто говорил ей маленький Кирилл. — Вот умру, и посмотрю тогда, что ты будешь делать!”

Во всяком случае, свою детскую мечту он осуществил.

А смотреть не на что. И что делать, она не знает.

Разве что остаться до девятого дня, привести в порядок квартиру, взять билет до областного центра и вернуться в Вознесенское. И ждать писем от Илико. Они с Зазой давно уже в Англии, ходят по какому-нибудь Лондону, и никто им не нужен. И не скоро еще понадобится. А она, идиотка, забыла положить ему носки из козьего пуха, которые сама вязала для такого торжественного случая.

Идиотка. Идиотка.

Настя несколько раз стукнулась лбом о дверь и с удивлением обнаружила, что это дверь ванной. За ней она не была еще ни разу. За ней Кирюша свел счеты с жизнью.

— Не открою, — сама себе сказала Настя. — Не открою. Никогда. Ни за что.

И открыла.

Ничто в ванной не напоминало о случившейся здесь трагедии. Стиральная машинка в углу, сдвинутая пластиковая занавеска в веселеньких пляжных человечках (“bye-bye, sunny boy”), широкая полка с зеркалом, бритвенный станок, кремы — до бритья и после; банка геля, оранжевая мыльница, ножницы, поролоновая мочалка в виде сердечка, одинокий шлепанец на полу.

И махровый халат на вешалке.

И выкрашенный водоэмульсионкой змеевик трубы с едва заметной, но довольно широкой царапиной.

Именно здесь…

Настя прыгнула в ванну, задернула улыбающихся “санни-боев” и только потом начала раздеваться, перебрасывая вещи через занавеску. А затем, свернувшись клубком на дне, пустила воду. Можно было зажмуриться, сунуть ладони под струю и представить, что Кирилл варит кофе на кухне. Можно было растереть спину мочалкой-сердечком и представить, что Кирилл валяется на диване в комнате. Можно было исподтишка побрить подмышки его “Shick'oM” и представить, что Кирилл вышел за вином в честь приезда сестры…

Да мало ли какую еще бытовую сценку можно было представить, мало ли какую утешительную не правду можно было придумать!.. Но весь ужас ситуации был не в том, что Настя опоздала приехать.

А в том, что ее здесь никто не ждал.

Она протерла мутное от пара зеркало и, близко придвинув к нему лицо, начала изучать собственное отражение. Она не делала этого лет пять, а то и больше. И теперь пожинает плоды. “Тупая деревенская баба” и “мамаша” — вот и все комплименты, которыми удостоил ее, этот город. Но ведь не будешь хватать за руки всех его представителей и объяснять, что тебе всего лишь тридцать!..

Это все юг и постоянное солнце. Юг иссушает кожу и оставляет на ней светлые бороздки морщин. Юг — самый изощренный серийный убийца, он не оставляет женщинам никаких шансов.

Настя перевела взгляд на ключицы. Именно здесь, под ключицами, и проходила граница дозволенного и недозводенного в их семье. Обуглившиеся до самых плеч руки, обуглившаяся до самых ключиц шея и бледная грудь; загар и отсутствие загара мирно сосуществуют. И именно по этой идеальной выкройке подбираются все ее летние майки и футболки. Открытый ворот и короткие рукава — вот и все, чего добилась освобожденная женщина Востока.

Настя принялась яростно стирать мочалкой грань между черным и белым.

Напрасный труд. Она убедилась в этом через полчаса, а убедившись, решила вылезать из воды. Уже перебросив ногу через край ванны, она вспомнила, что ее собственное полотенце осталось на, кухне, аккуратно разложенное на табуретке. И что никаких других полотенец в ванной нет. Одинокий халат и одинокий шлепанец — вот и все имеющееся в наличии.

Не мешало бы найти ему пару.

Настя вытащила швабру, стоящую за стиральной машинкой, и принялась шарить ею под ванной. Первой в ее руки приплыла пустая бутылка из-под джина (во всяком случае, именно так было написано на этикетке). Потом пришел черед окурков и каких-то журналов с голыми девицами. Шлепанец так и не нашелся, но зато Настя выудила небольшую косметичку. Это был ее последний и главный трофей. Если бы не грязь, облепившая добычу со всех сторон, ее смело можно было бы причислить к произведениям искусства.

Во-первых, бока косметички матово поблескивали — настоящая, хорошо выделанная кожа, тут сомнений быть не может. Во-вторых, она была черной и смотрелась очень дорого. Абсолютно, стопроцентно женская вещь, и, кажется, Настя знает, кому она принадлежит… Присев на корточки, Настя очистила ее бока и щелкнула застежкой.

Вещей в косметичке было немного: два серых карандаша, губная помада и небольшой флакончик духов. На обоих карандашах было вытиснено “ANGEL”; такая же надпись сопровождала помаду, к ней прибавился только номер тона — “63”.

И, наконец, духи.

Духи назывались “Nahema”.

Даже далекая от каких-либо языков, кроме русского и грузинского, Настя смогла перевести: “Наэма”. Тот самый потерянный флакон, по которому так убивалась Мицуко. Ради которого она была готова на все. Несколько секунд Настя раздумывала: разбить ли ей флакон о пол или кафельная стена больше подойдет для этой цели. Так ничего и не решив и все еще злясь на Мицуко, она осторожно открыла плотно притертую пробку.

Бр-р!..

Даже под страхом смерти Настя не стала бы пользоваться такими духами. Проще сорвать лепесток розы и растереть его в руках. Проще влезть в банку с ванилью и выпачкать в ней нос. А чистка гнилых фруктов, ежегодный летний кошмар! О, она знает, что это такое…

Она поставила духи на полку, сняла с вешалки халат и снова зацепилась взглядом за царапину на батарее. Пусть все, что сказала Мицуко, — правда, пусть он никогда не вспоминал ее… Но Кирюша все-таки позвонил ей, — быть может, в самый последний момент! Что именно он не успел или не захотел ей сказать?

Этого она не узнает никогда, а стиральная машина называется “Аристон”.

У них в доме, на огромной, заполненной связками перцев и чеснока кухне, тоже стоит машинка. Не такая роскошная, конечно, но стирать в ней — одно удовольствие…

Настя вышла из ванной и направилась в кладовую, где уже лежали рассортированные на стопки Кирюшины вещи. Уже поношенные и совсем новые. Оставлять их здесь не имеет смысла, надо бы перевезти все в Вознесенское. Но Зазе эти вещи не подойдут, Заза всегда был плотным и кряжистым, а в последнее время, после сорока пяти, вообще заметно расплылся. Кирилл же был сух и поджар, он пошел в мать, не то что ширококостная, широкоплечая Настя. Куртки, рубашки и штаны Кирилла могут подойти разве что Илико, но он еще мальчик. Надменный грузинский мальчик. Он никогда не будет носить тряпки с чужого плеча…

Настя отобрала веши для стирки и сунула их в стиральную машину. И под ее тихий ровный гул снова занялась косметичкой. Не то чтобы ей особенно понравились карандаши и помада… Просто…

Просто она никогда не пользовалась косметикой.

Она даже и вспомнить не могла, почему так повелось. В ящике у зеркала, в их с Зазой спальне, хранились ее нехитрые, еще девичьи радости — выцветшие польские тени, мамина тушь “Ленинград”, почти бесцветный блеск для губ — в Вознесенском всегда следили за нравственностью. И боевой раскраской пользовалась только продавщица одного из двух Вознесенских магазинов Лидуха — бедовая разведенка.

Вряд ли все эти причиндалы Мицуко подойдут к ее выцветшим белым волосам, узким бровям и смуглой коже… Но они такие маленькие, такие аккуратненькие, такие замечательные…

И Настя решилась.

Сначала она подвела один глаз, потом другой. Получилось не очень хорошо и не совсем ровно, но глаза, такие же выцветшие, как и волосы, неожиданно сверкнули и приобрели глубину. Покончив с глазами, Настя раскрыла помадный тюбик. Помада “Angel № 63” оказалась серо-пепельной, под стать карандашам. Довольно странно, если учесть, что перед ней Мицуко предстала в демонически-черном макияже. Похоже, что Мицуко постоянно экспериментирует, и все ее косметические эксперименты зависят только от какой-нибудь мужской визитки.

Тонкий слой помады веригами повис на губах. Нет, волочить на себе такую тяжесть она не способна! Но перед тем как избавиться от нее, Настя все-таки заглянула в зеркало. И… осталась там на добрых десять минут. Пожалуй, она ошиблась, определив цвет как серый. Влажный, слегка подрагивающий мутновато-жемчужный, блеск — так будет вернее. И так блестеть мог только восковой бок груши сорта “Любимица Клаппа”.

Нет, конечно же, в самой Насте ничего не изменилось, и все же…

Теперь самоуверенный прыщ из конторы “Валмет” никогда бы не сунул ей в руки ведро и тряпку!

Настя вздохнула и подобрала с пола свою одежду: черная широкая юбка с подкладкой (подарок зугдидской родни Зазы), черная, расшитая люрексом кофта (подарок цхалтубской родни Зазы) и черный батистовый платок на голову — подарок самого Зазы. Вещи удобные и практичные. Но все дело в том, что в этом городе совсем другое представление о вещах: униформа для техперсонала, вот как называются все эти Настины сокровища!

И надевать их теперь ей вовсе не хотелось.

Настя вернулась на кухню и посмотрела на часы.

Семь утра. Три часа прошли незаметно, кто бы мог подумать. Она присела на табуретку, вытащила из сумки блокнот для заметок “Российский садовод” и принялась писать. Перечень дел получился довольно большим, и нужно очень постараться, чтобы до отъезда успеть их переделать.

1. Купить билет домой.

2. Купить обои.

3. Купить хорошие семена помидоров (импортные), если найду магазины.

4. Поклеить обои в комнате.

5. Навести в квартире окончательный порядок.

6. Поставить свечку за упокой Кирюши.

7. Поставить свечку за здравие Илико и Зазы, черт с ним.

8. Поехать на кладбище на девять дней.

9. Отправить Кирюшины вещи посылкой в Вознесенское.

10. Купить подарок для Илико.

11. Купить подарок для Зазы, черт с ним.

12. Купить что-нибудь Нине и Тамаре.

13. Позвонить Нине и Тамаре и узнать, сняли ли Мцване. Сказать, чтобы Рислинг до моего приезда не трогали.

14. Выбросить шлюхину косметику.

Последний пункт всплыл так неожиданно, что Настя даже удивилась: неужели это ее рука вывела на бумаге столь категоричную строчку? Но отпираться бессмысленно: она.

До открытия всех мыслимых магазинов оставалось по меньшей мере два часа, и Настя решила всерьез заняться квартирой. И отправилась в кладовку, подыскать себе кое-что из старых Кирюшиных вещей. Не будешь же корячиться в подарочном люрексе, честное слово!.. Какой-нибудь — спортивный костюм ее вполне устроит.

Но спортивного костюма Настя так и не нашла.

Зато совершенно неожиданно обнаружила кожаные джинсы. Такого Настя еще не видела! Черная кожа была мягкой, ни дать ни взять настоящий, тонко выделанный сафьян. И заклепки! Вот Заза — он никогда не позволил бы себе надеть такую женственную безделицу. А Кирюше, наверное, они очень шли, недаром в детстве он был похож на девчонку. Настя подумала секунду и решительно облачилась в штаны брата. С некоторой натяжкой можно сказать, что они сидят как влитые. Только немного жмут в бедрах. Насте пришлось до невозможности втянуть и без того впалый живот, чтобы застегнуть “молнию”. И постараться по максимуму увеличить промежуток между вдохом и выдохом.

А дальше…

Как на ней оказались ремень и черная (почти новая) рубашка Кирилла, она не помнила. И объяснить появление на своих плечах куртки (той самой, в которой было найдено письмо) — тоже не могла. Все остальное было делом техники.

Она вернулась в ванную, машинально изменила режим работы стиральной машины и как безумная (неужели безумие заразно?) набросилась на “шлюхину” косметику. Теперь подкрашивать глаза стало легче — у нее появился маленький опыт.

"Angel № 63” довершил картину ее морального падения.

Холодея от предчувствия, она заглянула в зеркало. Да. Светлые глаза, вызывающе светлый рот, разбавивший загар; черное-белое, черное-белое — витрина непристойности, лярва-продавщица Лидуха может отправляться на заслуженный отдых!

Настя запустила пальцы в воланы на макушке, прошлась по затылку и подергала себя за косу.

Чего-то явно не хватает, голова кажется совсем незащищенной, как какой-нибудь только что привитый черенок яблони. Скорее назад, к любимому и такому вечному платку: эта крепость надежно укроет ее от всех напастей!..

Но в Настю как бес вселился. Хитрый грузинский ква-джи.

Плохо соображая, что делает, она взяла с полки ножницы и отрезала половину косы. Безропотной, всегда услужливой и верной мужу косы. А потом распустила волосы и опрокинула на голову полбанки геля.

Теперь она не нуждалась в зеркалах.

Теперь она наверняка обманула бы Большой Город. Теперь ни один сопляк не всучил бы ей стиральный порошок. И все было бы совсем по-другому, если бы она пришла в “Валмет” именно в таком виде. Настя вышла на кухню и присела перед фотографией маленького Кирилла.

— Значит, я никто и звать меня никак? — спросила она у фотографии. — Сельская родственница, которую нужно стесняться? Ну ладно…

Ей все еще было не по себе, но цепь безрассудств продолжалась. И чтобы ухватиться за кончик этой цепи, она открыла холодильник, достала оттуда водку и сделала большой глоток прямо из горлышка. В другой ситуации она обязательно поперхнулась бы и кашляла по меньшей мере минут пятнадцать, но сейчас все прошло гладко.

Самое время отправляться за обоями. Наверняка они продаются где-нибудь на рынке. А рынок здесь недалеко, она даже видела его из окон троллейбуса, когда проезжала мимо.

. Но стоило ей выйти в прихожую, как флер Кирюшиных вещей моментально улетучился: и всему виной были ее старенькие резиновые сапоги. Именно в них Настя приехала в Питер. А все Тамара! Напела ей в уши, что в Петербурге не прекращаются дожди и часто бывают наводнения. Теперь сапоги, стоящие у входа, служили ей немым укором. Совместить их и кожаные джинсы с курткой было так же невозможно, как лакать молоко после селедки!

Но во сто крат более невозможным представлялось ей возвращение на кухню, к ее собственной, разложенной на табуретке одежде. Настя намотала на палец прядь волос и задумалась. Есть два варианта дальнейшего развития событий. Она переодевается, пристраивает свои же сапоги к своей же юбке и идет на рынок за обоями. Это первый вариант. И второй — она не переодевается, а вынимает из кладовки Кирюшины ботинки — и идет на рынок за обоями.

Она видела эти ботинки в кладовой. Огромные, с высокими голенищами и толстой подошвой. Илико это чудо обувной промышленности обязательно бы понравилось.

Вот только у Кирюши нога сорок второго размера. А у нее всего лишь тридцать восьмой… Через пять минут Настя устранила и это препятствие, забив носки ботинок туалетной бумагой. Не очень-то удобно, но привыкнуть можно. Она быстро ко всему привыкает. И никогда ни на что не жалуется.

Несколько раз подпрыгнув, она сунула руку в карман куртки и вытащила Кирюшины очки. Совсем неплохо, только не хватает какого-то одного-единственного штриха. Она задержала дыхание и спустя секунду поняла — какого именно.

Духи.

Дрянные, пошлые, сомнительного аромата духи “Наэма”.

…Выйдя на улицу, Настя остановила первого попавшегося прохожего (им оказался старик с крошечным шпицем на поводке) и кротким голосом спросила у него:

— Вы не подскажете, есть ли здесь где-нибудь поблизости магазин “Товары для дома”? Или “Стройматериалы”?..

* * *

…Метелица остановил свой выбор на журнале “ДАМЫ И АВТОМОБИЛИ” после многолетней мучительной селекции. И вовсе не потому, что являлся обладателем роскошной тачки (тачек у него отродясь не было). И не потому, что являлся обладателем роскошной телки (телки сбегали от него на следующее утро, забыв даже принять душ). И не из-за качества полиграфии, и не из-за количества пикантных снимков, вовсе нет.

Все дело было в гороскопах.

Гороскопы были фишкой “ДАМ И АВТОМОБИЛЕЙ”, а в гороскопы Метелица верил свято. Он и шагу не мог ступить, не проконсультировавшись с колонкой “Астропрогноз” на последней странице. И еще ни разу благословенный “ДиА” и ведущий (-ая) рубрики Д. Корзун не подводил(-а) Метелицу. Все его (ее) предсказания сбывались, во всяком случае — для Метелицы.

Метелица был Овном, и все его неприятности произрастали именно из принадлежности к этому знаку. Он был упрям, прямолинеен, несдержан в гневе и гнусен в быту. Чертов знак толкал его на самые необдуманные поступки, из всех возможных путей решения проблемы он выбирал самый тернистый. И никогда не доходил по нему до конца.

И все же некоторая последовательность в судьбе Валентина Метелицы просматривалась. Его с завидной методичностью выпихивали отовсюду: сначала из института киноинженеров, потом — с должности второго оператора на киностудии “Ленфильм”, затем — с должности помощника звукорежиссера на студии документальных фильмов, позже — с должности ассистента на кабельном телевидении района Ржевка-Пороховые. И, наконец, — с должности осветителя в Театре музыкальной комедии.

После унизительного увольнения из гребаного опереточного сераля терпению Метелицы пришел конец.

Он на время забросил свой любимый портвейн “Три семерки”, сбрил бороду и поклялся себе, что больше никогда не будет слепо доверять судьбе. Наоборот, сам ее взнуздает. Но для того, чтобы взнуздать судьбу, нужно было по крайней мере просчитывать ее выбрыки. И тогда Валентин обратился к гороскопам. Он скупил всю литературу по теме, он даже пытался сам составлять “карты судьбы”, но все было напрасно. Звезды словно сговорились обманывать Метелицу и обводить его вокруг пальца. Если гороскоп с утра утверждал, что “говорить правду в лицо иногда бывает очень даже приятно…”, то вечером Валентин обязательно приползал домой с расквашенной у пивного ларька физиономией. Если гороскоп с вечера обещал ему, что “все ваши финансовые проблемы будут решены”, то утром у него обязательно вытаскивали кошелек в абсолютно пустом общественном транспорте. С последней сотенной. Но чем больше астрологические календари били Валю мордой об стол, тем крепче становилась его уверенность в том, что он на правильном пути. И что подсказка обязательно будет. Нужно только немного подождать.

Журнал “Дамы и Автомобили” попался ему в руки случайно. Вернее, даже не в руки, а в ноги: Метелица поднял несколько аляповатое издание с пола в троллейбусе. И сразу же сунул нос на задворки, где каждый уважающий себя журнал печатал гороскоп.

"Крепитесь, потеря близкого человека необратима”, — предостерегла его рубрика “Астропрогноз” в лице ее ведущей (-его) Д. Корзун. И действительно, бабка Метелицы, врач-гинеколог на пенсии, никогда не болевшая даже простудой и собиравшаяся дожить до столетней годовщины Октябрьской революции, отдала богу душу, угодив под инкассаторскую машину.

Самого Метелицу поразила не столько скоропостижная кончина старой перечницы, сколько пророчество скромной журнальной рубрики.

"Дамы и Автомобили” выходили с периодичностью раз в две недели, и следующий номер журнала Метелица купил уже совершенно осмысленно.

"Крепитесь, вас ждет фантастическая удача”, — напел в его уши журнал.

И точно — покойная бабка, с которой он расплевался десять лет назад на почве полной несовместимости идеологических платформ, завещала ему дом в Лисьем Носу. Дом был не так чтобы очень, но земля в Лисьем Носу стоила дорого. Курортная зона, залив — пятьсот метров и престижное соседство: напротив бабкиного двухэтажного скворечника свили себе гнездо (по финской технологии) какие-то ушлые ребятки из Норильска. Поговаривали, что и сам норильский мэр не гнушается наведываться в это фешенебельное бунгало.

Последние два года Метелица действовал только по указке Д. Корзун.

Он переехал в Лисий Нос и продал свою скромную квартирку на метро “Проспект Большевиков” после короткой резолюции Д. Корзун: “Операции с недвижимостью в четверг будут особенно удачны, а смена жилья принесет вам много приятных неожиданностей”. Приятных неожиданностей оказалось немало, и в их числе — небольшое наследство, оставленное все той же бабкой.

Но поворотным в своей судьбе Метелица по праву считал выпуск “Дам и Автомобилей” за декабрь прошлого года. Из небесной канцелярии была спущена новая директива для Овнов, а ее педантичный (-ая) ведущий (-ая), как всегда, донес (-ла) ее до широких народных масс:

"ПОПЫТАЙТЕСЬ ОТКРЫТЬ СОБСТВЕННОЕ ДЕЛО — Я РЕЗУЛЬТАТ НЕ ЗАМЕДЛИТ СКАЗА ТЬСЯ!”

Следует отметить, что такие мысли и раньше приходили в голову Метелице, но теперь он решился. Собственное дело было хорошо уже тем, что выгнать его с работы мог теперь только он сам. Это обстоятельство оказалось едва ли не главным. И после двухмесячного хождения по инстанциям, инспекциям и комиссиям, а также с помощью самой обыкновенной мзды “Управлению по лицензионно-разрешительной работе”, “собственное дело” торжественно открылось.

Часть квартирных денег Метелица потратил на взятки санэпидстанции и пожарной инспекции, еще часть ушла на аренду однокомнатной квартиры в переулке Бойцова и закупку офисной мебели, компьютера, канцелярских принадлежностей и сотового телефона. Мобильник был нужен Метелице, как рыбке зонтик, но наличие номера сотовика на визитках — свидетельство финансовой стабильности фирмы. А это благотворно влияет на потенциальных клиентов.

Оставался еще неприкосновенный запас — на зарплату будущим сотрудникам детективного агентства “Валмет”.

"Валмет” расшифровывался просто, по первым буквам его имени: “ВАЛЕНТИН МЕТЕЛИЦА”. Уже потом, от старого приятеля Додика Сойфера, Метелица узнал, что “валмет” — это еще и марка винтовки, находящейся на вооружении финской армии.

Что ж, тем лучше, причинно-следственная связь сугубо штатского Метелицы с хорошо вооруженным миром — налицо.

Собственно, Додик Сойфер и был тем самым человеком, который надоумил Валентина открыть детективное агентство. Додик начинал свой трудовой путь, как и положено скромному еврейскому юноше, — зубным техником. Но копаться в чужих зубах ему быстро надоело, и он укатил в Израиль, где обитал последние восемь лет. В Израиле он успел послужить в полиции и даже собирался сделать карьеру, если бы не темная история с двумя палестинцами, после которой арабы оказались в морге, а Сойфер — в когда-то брошенной им гойской России.

После неудачных попыток пристроиться в какую-нибудь охранную структуру Додик прибился к Метелице и к денежкам его покойной бабки. Так как полицейский зуд все еще одолевал его, а почесаться никак не удавалось, Додик предложил Вале открыть ни от кого не зависимое детективное агентство.

— И что мы будем делать? — спросил лох Метелица.

— То, что делают все детективы. Выслеживать, вынюхивать, собирать сведения… Дело верное.

— Ты думаешь?

— Еще бы! Ты знаешь, сколько сейчас “новых русских”…

— Старых евреев, — осторожно поправил Метелица, многолетний подписчик газеты “Завтра”. — Все “новые русские” — это старые евреи! Разграбили страну, сволочи!..

Подобные разговоры Додик пресекал в зародыше.

— Всему виной ваше русское пьянство. И воровство. Но дело не в этом. А в том, что “новые русские” слишком заняты бандитскими разборками. Их жены остаются без присмотра и вполне могут нарваться на какой-нибудь левый фаллос. Мужья, естественно, легко просчитывают эту ситуацию — сами с фаллосами, — Додик сделал ударение на предпоследний слог. — И что они делают в таком случае?

— Что''

— Обращаются к детективу. Чтобы он, так сказать, выпас их сокровище.

Метелица надолго задумался.

— А я думал, что у бизнесменов есть своя служба безопасности, — наконец сказал он.

— Есть, — Додик ничуть не смутился. — Но существует и другой вариант: крутой папик боится огласки. Не хочет выносить сор из избы. Стыдлив-с… Значит, нужна третья, незаинтересованная сторона. Или повернем ситуацию по-другому: жена какого-нибудь папика подозревает его в неверности. И слежка устанавливается уже за ним.

Эта мысль показалась Метелице и вовсе абсурдной.

— Если ты начнешь следить за крутым папиком, то не проживешь и двух дней. У них ведь профессионалы работают… Это даже хуже, чем с арабами лаяться.

Но и это не смутило Додика.

— Хорошо… Пример с папиками не совсем удачный, признаю… Но есть же масса других деликатных дел…

— Каких?

— Других, — упрямо повторил Додик. — В жизни все случается. Например, уголовка отказалась от ведения какого-нибудь заведомо обреченного дела. Потерпевшие в панике, пишут жалобы в Генеральную прокуратуру, копия — на оппозиционный правительству телеканал. А тут — мы. Бросаемся на “глухарь”, как гиены на падаль…

Метелица иронически хмыкнул, и Додик сразу же поправился:

— С гиенами перебор, конечно… Скажем так, частному детективу можно доверить самую неприличную тайну. Частный детектив — это душевный гинеколог.

"Душевный гинеколог” — это было совсем неплохо. Это был привет бабке, сидящей сейчас где-то под небесными кущами. В конце концов, именно смерть отставной гинекологини дала ему средства к существованию.

И Метелица сдался.

А Додик побежал заказывать визитки., Через две недели они поместили в газетах первые объявления. А еще через три дня объявились и первые кандидаты на должность сотрудников. Два совсем молодых парня. Кирилл Лангер и Арик Дергапутский.

Первый забрел в “Валмет” совершенно случайно: он был торговым агентом и попытался втюхать Метелице автопылесос с пятью насадками, электрогриль и целую коллекцию вибромассажеров. Вещи, безусловно, первой необходимости.

Но как только Лангер узнал о профиле их конторы, вибромассажеры были напрочь забыты. Он остался и был принят Метелицей в штат.

Нельзя сказать, что работы у “Валмета” было завались и вся она была серьезной. Так, мелочи, оскорбленные мужья, униженные жены, свихнувшиеся экстрасенсы и такие же ненормальные любители экзотических животных… Первым соскочил Кирилл Лангер, которому было поручено какое-то пустяковое дельце. Суть этого дельца сейчас, по прошествии полутора месяцев, Метелица не вспомнил бы и под дулом пистолета. Какой-нибудь очередной клон любовной слежки, не иначе. Но, судя по всему, в ходе этой слежки Лангер отследил другое место работы. Этим и объяснялся его скоропалительный уход из конторы, а вернее — бегство. Лангер смылся в его, Метелицы, отсутствие (вызванное сезонным обострением портвейновой лихорадки). Бегство было таким скоропалительным, что Лангер даже не освободил свою половину стола. Стопка журналов, пара блокнотов, ручка, связка каких-то ключей, фотография какой-то красотки… Не то чтобы уход сотрудника как-то особенно расстроил Метелицу, нет. Просто Кирилл не посчитал нужным даже проститься с ним, хотя исправно, на протяжении двух месяцев, получал приличную зарплату.

Он позвонил и сказал, что больше не придет. И попросил придержать его вещи. Он-де зайдет за ними в самое ближайшее время.

Но так и не зашел.

И уже потом всплыло, что Лангер смылся не просто так, а оставив бешеный счет за переговоры с Испанией. Ни сам Метелица, ни остальные его сотрудники в Испанию не звонили и потому не стали оплачивать подленький счет из принципа. Телефон благополучно отрубили, и с тех пор вся команда пользовалась только одним-единственным на контору сотовым.

А Арик Дергапутский собрал весь хлам предателя Лангера в коробку и задвинул ее в самый дальний угол железного шкафа. Коробка так до сих пор и стоит в углу, а Арик… Ох уж этот Арик!

Если Кирилл Лангер попал в контору случайно, то “прыщавый Дергапут” (как называл его за глаза Метелица) оказался в “Валмете” по знакомству. Он был сыном двоюродного брата первой жены Додика. Арику недавно исполнилось восемнадцать, и он дневал и ночевал в “Валмете”. И все потому, что в офисе стоял компьютер, а Арик обожал компьютерные игры. И не всякие, а исключительно интеллектуальные бродилки.

Квесты, так он их называл.

Только раз “дядя Додик” перекинул ему вшивое дельце некоего господина Таратуты, у которого украли фамильный перстень в городской бане № 17. Арик отправился туда с целью собрать информацию о возможном круге подозреваемых, но был нещадно бит банщиками и с позором бежал с поля боя. Больше его никуда не посылали и никаких дел не поручали, да и дела сходили на нет, их и без того тоненький ручеек пересыхал и грозил высохнуть окончательно.

Фонд заработной платы стремительно таял, и так же стремительно таял интерес Метелицы к своему скоропалительному детективному детищу. Спрятавшись за фанерной перегородкой, он тайком от Додика Сойфера обдумывал" новый, гораздо более перспективный, если не сказать — грандиозный проект: создание экспериментальной кинокомпании платного кинодебюта. Он даже подыскал ей название — “Я и звезды”.

Метод платного кинодебюта был прост, как геморроидальные свечи.

И рассчитан на жен, дочерей и любовниц “новых русских”, или “крутых папиков”, как называл их Додик Сойфер. Если какой-нибудь сумасшедший папик согласился бы профинансировать постановку, то его жена, дочь или любовница автоматически получила бы роль в фильме. Второстепенную или главную — на выбор новоиспеченной исполнительницы.

Причем роль ей доставалась без всяких проб.

Критерий оценки мастерства потенциальной актрисы был только один: толщина “папикиного кошелька”. Подобную творческую беспринципность Метелица стыдливо именовал “Новая оригинальная политика в кино”. И вот уже две недели работал над манифестом кинокомпании “Я и звезды”. Манифест начинался так:

"КОМПРОМИССНОЕ КИНО И МЕТОД ПЛАТНОГО КИНОДЕБЮТА”

ПРАКТИЧЕСКИЙ МЕТОД МОЛНИЕНОСНОГО ФИНАНСОВОГО

ВЗЛЕТА РОССИЙСКОГО

КИНОПРОИЗВОДСТВА В ПЕРИОД КРИЗИСА

Если бы Додик накрыл Метелицу с этими писульками, детектива-отступника постигла бы участь двух несчастных палестинцев…

* * *

…Утро начиналось из рук вон. Вчера Валентин получил очередной номер “Дам и Автомобилей” с очередным набором директив Д. Корзун. Директивы выглядели следующим образом:

— “в ближайшее время вам стоит опасаться представителей противоположного пола. Их появление в состоянии нарушить хрупкое равновесие вашей жизни”;

— “во всем, что касается работы и ведения юридических документов, следует соблюдать осмотрительность. А лучше вообще прекратить какую-либо деятельность”;

— “прежде чем вернуться к решению застарелых проблем, хорошенько подумайте, так ли вам это необходимо? Никогда не стоит забывать старинную русскую поговорку “Не буди лихо, пока тихо”;

— “чрезмерная доверчивость может обернуться невосполнимыми потерями. Новые знакомства на данном этапе — верный путь к крушению благополучия”.

Заведенный журнальным оракулом, Метелица так расстроился, что по приезде в офис закрылся у себя в закутке и настрочил три страницы манифеста. Хотя собирался ограничиться одной. Очередная по счету глава заканчивалась лозунгом: “НАША ПРОГРАММА-МАКСИМУМ — СОЮЗ МЕЖДУ БИЗНЕСОМ И…”

Слово “искусством” он дописать не успел. В комнате раздался низкий глухой зуммер дверного звонка.

"Додик, — подумал Метелица, пряча бумажки в сейф. — Додик, или бабы из жэка проверяют отопление”.

— Открой! — крикнул он из-за перегородки Арику. Эта ленивая скотина и с места не сдвинется, если ее не понукать.

В приоткрытую дверь начальнического бокса ему было видно, как Арик, оторвавшись от компьютера, направился в коридор. И застрял там надолго.

Спустя несколько минут он просунул лохматую голову в Метелицын закуток. Прыщи на лице Арика горели, а грудь тяжело вздымалась.

— Там, — едва переводя дыхание, сказал он. И замолчал.

— Что — “там”? Там труп? Или бомба? Или налоговая 'полиция?

— Там… Женщина…

Это было что-то новенькое. Впервые из уст Дергапута вырвалось слово “женщина”. До этого всех представительниц слабого пола он классифицировал иным способом. Они были (в зависимости от возраста):

А) сосками (девицы от 18 до 25);

Б) подсосами (бабенки от 25 до 45);

В) обсосками (мамаши от раннего климакса и до могилы со всеми остановками).

И вот теперь — пожалуйста! — “Женщина”…

— Женщина? — Метелица безмерно удивился. — Клиентка?

Последние несколько недель их вообще никто не беспокоил.

— Она сказала, что клиентка? — снова переспросил Метелица.

— Она хочет поговорить с начальством…

— Хорошо. Проводи ее ко мне.

Арик исчез и вернулся спустя несколько секунд.

С Женщиной.

У Метелицы сразу же загорелась проплешина на макушке. Да, это действительно была Женщина. Самовлюбленная и самодостаточная. Сквозь пелену, упавшую на глаза, Метелица наблюдал, как Арик почтительно распахивает дверь перед гостьей. Она на секунду застыла на пороге, и теперь Валентин смог наконец-то рассмотреть ее повнимательнее.

Женщина была затянута в черное: черная кожаная куртка с поднятым воротником, кожаные джинсы, умопомрачительно-тяжелые ботинки, черные солнцезащитные очки. И белые, абсолютно белые волосы! И запах. От незнакомки шел совершенно дерзкий запах, который сразу же вскружил голову Метелице. Этот запах манил и предостерегал. Так должны в идеале пахнуть тела после любовных утех. Так должны пахнуть места преступления. Порочно и притягательно одновременно.

— Здравствуйте, — сказала Женщина. — Мне нужен главный. Это вы?

Метелицу накрыла вторая ударная волна. Голос. Нет, голос был самый обыкновенный, разве что мягкий акцент, происхождение которого несчастный глава “Валмета” определить не мог. Южный? Восточный?..

— Это вы? — переспросила Женщина.

— Да. Метелица Валентин Куприянович. Проходите, пожалуйста.

И, не удержавшись, он подскочил и пододвинул гостье стул для посетителей.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, когда она села на краешек стула и почему-то провела ладонями по коленям, как будто оправляя несуществующую юбку.

— Значит, у вас детективное агентство?

— “Валмет”, — подтвердил Метелица.

Черт, неужели это существо высшего порядка нуждается в услугах частных детективов? Неужели мужчина в здравом уме и трезвой памяти станет бегать от женщины, совершенной, как… как мотоцикл, как какой-нибудь “Kawasaki Ninja ZX-7RR”, максимальная скорость 265 км/ч… Только камикадзе решится променять эту роскошную ниндзя ZX-7RR на весь остальной блеклый и неказистый мир…

— Вы меня слушаете? — переспросила гостья.

— Да, да, конечно, я весь внимание… У вас угнали мотоцикл? — неожиданно ляпнул Метелица.

— С чего вы взяли?

— Простите… Это я так… Вы так смотритесь… Я подумал…

— Нет, мотоцикла у меня нет.

Она закинула ногу на ногу. И взгляд Метелицы переместился на кончики ее ботинок. Настоящие “гриндера”, очень дорогие. Отступник Кирилл Лангер ходил точно в таких же, прыщавый Дергапут даже потерял несколько килограмм живого веса от зависти к шикарной лангеровской обувке.

— Меня интересуют ваши сотрудники, — сказала ниндзя ZX-7RR.

— В каком смысле?

— Сколько их у вас?

Он мог бы и не отвечать на этот вопрос, но суперблондинка парализовала его волю.

— Немного, но все они — профессионалы, — вдохновенно соврал Метелица. — Каждый из них прошел тщательный отбор.

— Значит, штат полностью укомплектован?

Господи, что он должен сказать? Что он должен сказать, господи? Если бы здесь сейчас был Додик Сойфер с еврейской изворотливостью и умением отвечать вопросом на вопрос… Почему, ну почему мама Метелицы не была семиткой?! Но его мама была мастером в цехе по изготовлению резиновых изделий № 2 на заводе “Красный треугольник”…

— Укомплектован? — снова сказала она.

— У нас вообще нет такого понятия — “штат”. Индивидуальности слишком различны… “В одну упряжку впрячь не можно коня и…”

— Трепетную лань, — почему-то обрадовалась незнакомка. — Очень хорошо.

— Вы полагаете?

— Конечно. Я хотела бы у вас поработать.

У Метелицы отвисла челюсть. Если бы суперпроект “Я и звезды” вступил в жизнь уже сейчас, то лучшей кандидатки на главную роль в каком-нибудь крутом боевике и желать было бы нельзя. Тем более что женщины с такой внешностью надороге не валяются, у них обязательно должен быть муж. И не просто богатый, а фантастически богатый. Олигархическое мурло, сидящее на трубе… Нет, на двух трубах… На трех…

— Вы замужем? — спросил Метелица.

— Замужем. А разве это что-то меняет? — посетительница потерла тусклое обручальное кольцо.

— А ваш муж?.. Он в курсе?

— Речь не о муже.

Жаль. Для “компромиссного кино” такая кандидатура — просто находка…

— Он… обеспечен? — продолжал тянуть свою волынку Метелица.

— Конечно. Но, повторяю, речь не о нем. Вы согласны взять меня на работу?

— Видите ли… У нас очень специфическая сфера деятельности…

— Я понимаю.

— А что вы умеете делать?

— Все, — отрезала женщина.

Конечно, все, никаких сомнений. Кружить голову запахами, забираться в любые постели, провоцировать неверных мужей, втираться в доверие к неверным женам…

— Ваши сотрудники должны питаться, а я совсем неплохо готовлю. Уборка — это пожалуйста…. Могу брать стирку на дом…

Черт возьми, да она еще и с чувством юмора! Метелица расхохотался и почтительно подмигнул незнакомке.

— Сдаюсь. Считайте, что я оценил вашу шутку. У нас как раз есть вакансия.

— Значит, вы меня берете?

Женщина сняла очки, и Метелица впервые увидел ее глаза — два прозрачных родника в пустыне; глаза — слишком светлые для такой смуглой кожи. И тотчас же в сомлевших мозгах Метелицы зажглась тревожная предупреждающая надпись: “В ближайшее время вам стоит опасаться представителей противоположного пола. Их появление в состоянии нарушить хрупкое равновесие вашей жизни”.

— Берете?

— Да!

Вот так! Хрен тебе, астрологическая страница “Дам и Автомобилей”! Хрен тебе, лжепророк Д. Корзун.

— Должность младш… просто детектива вас устроит? Слова Метелицы произвели странное впечатление на женщину. Она снова надела очки, потом опять сняла их.

— Должность кого? — переспросила она.

И в этом вопросе Метелице послышалось легкое недоумение. Как будто он предложил ей вовсе не то, чего она ожидала. А что же вы хотели, душечка? Нет, пора, пора и ему отстегнуть красотке хохму — как раз в стиле ее надменных кожаных штанов.

— Я бы, конечно, мог уступить вам кресло руководителя… — Метелица похлопал по спинке своего стула. — Но, к сожалению, оно уже занято.

— Да… Я вижу.

— Так как? Согласны?

— Нет… То есть согласна…

— Очень хорошо. Заполните вот эту форму. Метелица вынул из крошечного сейфа бланк заявления о приеме на работу. Вернее, это была небольшая анкета, которую в свое время состряпал Додик Сойфер. В сейфе хранилось на сегодняшний день четыре таких анкеты: самого Додика, Валентина, Аркадия Дергапутского и бежавшей с их маленького суденышка крысы по имени Кирилл Лангер.

— Можете заполнять прямо здесь. Я выйду, не буду вам мешать.

Метелица поднялся и двинулся к выходу из своего начальственного вольерчика. И едва не снес бутафорской дверью Арика Дергапутского. Удар пришелся по уху, и “прыщавый Дергапут” тихонько взвизгнул.

— Подслушиваем? — Метелица начал теснить Арика от двери.

— Тренируемся на подручных средствах, — парировал тот. — Издержки профессии, как же иначе. Для того чтобы добывать сведения различного характера, детектив всегда должен быть в форме.

— Ну, ты, положим, можешь добыть только сопли из носу, детектив!

Арик не обиделся. Он изящно увлек Метелицу на кухню, прикрыл за собой дверь и спросил:

— Ну, и кто она?

— Будущая сотрудница… Сигареты есть?

Арик вытащил из кармана распотрошенную пачку “Pall Mall” и протянул ее шефу. И щелкнул зажигалкой. Валентин, не куривший последние два года, с тех пор как “Дамы и Автомобили” предупредили Овнов о плачевных последствиях табака, нервно затянулся.

— Что значит — будущая сотрудница?

— То и значит. Принял ее на работу.

— В качестве кого?

— Ну, не уборщицы же!.. — Метелица посмотрел на Арика как на идиота. — Так что освобождай стол. Теперь сидеть там будет она.

— А я? Я куда?

— Сообразим что-нибудь. Пристроишься к Додику.

— Да у него же конторка!

— Конторка — тоже неплохо. За конторкой, некоторые “Войну и мир” написали.

— Там и одному тесно! — заныл Арик. — А я не один, я с компьютером…

— Компьютер придется оставить на столе у дамы… Поскольку она будет у нас единственной. — Сам должен понимать.

От такой безрадостной перспективы Арик даже заскрипел зубами.

— Я подаю заявление об уходе, — сказал он.

— Подавай. — Метелица в последний раз выдохнул дым и затушил окурок в горшке с цветком, стоящим на подоконнике.

Вот тут-то его и настигла кара небесная. Громы и молнии. Громы и молнии извергали прозрачные глаза незнакомки, которая остановилась на пороге.

— Вы с ума сошли, — бросила она. — Это же Aloe Margaritifara, очень редкая разновидность. Совать в цветок бычки — это преступление.

Метелица залился краской, а “прыщавый Дергапут” мстительно хихикнул и злорадно шепнул на всю кухню:

— Уже квалифицирует ваши действия, патрон. Наш человек.

Суперблондинка не обратила никакого внимания на замечание Арика. Она прошлась по кухне, отодвинула Метелицу плечом и вынула окурок из цветочного горшка. Потом достала из своего рюкзака какой-то пакет, надорвала его и принялась ссыпать содержимое пакета в цветок.

— Это еще зачем? — спросил Арик.

— Это подкормка для цветов, — пояснила суперблондинка.

— Все как с ума посходили с этими цветами… Позавчера уборщица тоже над ним убивалась…

— А вы всегда носите с собой землю? — Метелица с интересом наблюдал за смуглыми пальцами гостьи.

Та промолчала, зато снова откликнулся Арик:

— Думаю, всегда, патрон. Надо же куда-то зарывать своих врагов…

Незнакомка не удостоила его и взглядом. Закончив манипуляции с цветком, она протянула листок анкеты Метелице.

— Я заполнила.

— Очень хорошо. Аркадий, покажите девушке ее место работы, а я ознакомлюсь с анкетой.

…Вот уже пятнадцать минут Валентин держал в пальцах заветную бумажку. Он трижды пробежал глазами каждую строчку, и теперь у него непрерывно покалывало в левом боку. Чтобы унять это неприятное чувство, он снова принялся читать. В четвертый раз.

1. Ф.И.О. — КИАЧЕЛИ АНАСТАСИЯ КИРИЛЛОВНА. (Фамилия — грузинская. Грузины — или бандиты, или бизнесмены, или режиссеры. Сплошь творческие профессии. Очень хорошо!)

2. Прежнее место работы — ДОМОХОЗЯЙКА.

(Агата Кристи тоже писала во всех анкетах, что она — домохозяйка. Скромность украшает женщину. Замечательно!)

3. Владение огнестрельным оружием — ВЛАДЕЮ. ОХОТНИЧЬИ РУЖЬЯ.

(Наверняка муженек берет ее с собой на охоту, развлекает экстремальную женушку. Превосходно!)

4. Владение другими видами вооружения — ВЛАДЕЮ. САТИТЕНИ. РУСУЛИ.

(Интересно, что это за фигня такая? Грузинские мечи? Палаши? Кинжалы? В любом случае — зубодробительно!)

5. Владение транспортными средствами — ВЛАДЕЮ. МИНИ-ТРАКТОР “БОБКЕТ-453”.

(У богатых свои причуды, но все равно — очень мило!)

6. Владение единоборствами — ВЛАДЕЮ. ЧИДАОБА. МУШТИС-КРИВИ.

(Ум за разум заходит! Непонятно, но потрясающе!)

7. Знание иностранных языков

(Что ж, это даже хорошо. Такой женщине даже говорить ничего не надо. Обо всем скажут ее глаза… Прелестно!)

8. Фотодело — ФОТОАППАРАТ “NIKON COOLPIX-990”.

(Да, черт возьми! Вы, господин Метелица, вместе с вашим долбаным офисным столиком, и долбаным сейфиком, и долбаным Додиком стоите дешевле, чем крышка объектива от этого фотоаппарата! Восхитительно! Умопомрачительно!.. Парад-алле!..)

Метелица отложил листок в сторону и призадумался. Взять в толк, почему эта женщина-терминатор до сих пор не возглавляет какой-нибудь спецназ, он не мог.,

Из раздумий его вывел звонок по мобильнику. Звонил Додик.

— Я в ментовке, — жарким шепотом сообщил Додик Метелице.

— Поздравляю.

— Приезжай и захвати шестьсот семьдесят рублей. На меньшее они не соглашаются.

— А почему именно шестьсот семьдесят? — удивился Валентин.

— Такса, — бросил Додик и отключился.

…Через сорок минут Додик и Метелица уже выходили из дверей милицейского отделения. Додик плевался и поносил ментов последними словами.

— Ну, хватит, — прервал поток нецензурщины Метелица. — Что еще произошло?

— Ты же знаешь, у нас осталось одно-единственное дело.

— Елизаветы Саластей.

— Ты в курсе, слава богу. Так вот, с утра я следил за ней, поскольку через неделю писать отчет ее винторогому муженьку… А эта дрянь меня вычислила. Настучала ближайшей пэпээске… Ну, меня под белы руки, как кандидата в секс-маньяки… Полный привет! Нет, нужно сворачивать деятельность…

Еще утром Метелица возликовал бы от такого неожиданного резюме. Оно означало только одно: проект экспериментальной кинокомпании “Я и звезды” можно выводить из подполья. Но теперь он почему-то не испытал никакой радости.

— Заняться чем-нибудь другим, — продолжил Додик.

— Я так не думаю, — в голосе Метелицы неожиданно послышался металл.

— Не думаешь?

— Даже больше чем не думаю. Дело в том, что сегодня я нанял нового сотрудника. Вернее, сотрудницу.

Для того чтобы переварить эту новость, Додику Сойферу понадобился заплыв в ближайшую рюмочную. Опрокинув в себя три по пятьдесят “Синопской” и закусив бутербродом со свиной рулькой, Додик спросил:

— Значит, сотрудницу… И кто такая?

— “Кавасаки-Ниндзя ZX-7RR”, — мечтательно произнес Метелица. — Четыре цилиндра, шесть передач…

— Блондинка?

— Не то слово!.. Блондинистее любой блондинки… Блондинистее не бывает… Вот, смотри… — И Метелица протянул Додику анкету.

На изучение анкеты у Додика ушло чуть больше тридцати секунд.

— Что скажешь? — спросил Метелица.

— Пожалуй, это не “Кавасаки…”. — Додик ухватил себя за длинный нос. — Это “Кенворт” <“Кеnwоrth” — марка грузового автомобиля> какой-то, честное слово. В гоночном варианте. Шесть цилиндров, девятьсот лошадок…

— Ты думаешь?

— Я вижу. Знаешь, что такое “Чидаоба”? — Что?

— Национальная грузинская борьба. Про остальное ничего сказать не могу, кроме как про фотоаппарат “Никон”…

— Это я и без тебя знаю. — Метелица заерзал на высоком табурете. — Тысяча девятьсот девяносто гринов — и то в подержанном варианте… А новый…

— И что ты собираешься делать?

— Сохнуть… Ты знаешь, как она пахнет?

— Уже знаю. — Додик, отставной горе-полицейский, видел приятеля насквозь. — Она пахнет местом преступления.

Метелица закашлялся, а Додик снисходительно похлопал его по плечу:

— Дерьмовая идея, друг мой Валентин. Она нам все агентство развалит. Наверняка скучающая шлюха, наследница мандариновой империи. В анкете половину наврала, если не две трети. Ну какая нормальная телка напишет: “Мини-трактор “Бобкет-453”?..

— Не знаю…

— У тебя совсем мозги поехали. А знаешь почему? Потому что жрешь грязную пищу.

— А сам-то? — Метелица выразительно скосил глаза на жалкие остатки противозаконной свиной рульки. — А еще еврей!

— Что ж поделаешь… — Где добропорядочному еврею найти кошерное в этом содомском городе? Где, я у тебя спрашиваю?!

…Когда Метелица и Додик Сойфер вернулись в офисную халупу на Бойцова, они застали откровенную пастораль: новая сотрудница сидела за столом, забросив ботинки на клавиатуру компьютера. А старый сотрудник расположился на полу, сложив ноги по-турецки.

— Знакомьтесь, Анастасия… Это До…

Сойфер незаметно ткнул Метелицу в бок и закашлялся.

— Давид, — представился он, и глаза его подернулись плотоядной пленкой. — Для вас просто Давид… Вы не просветите меня, дремучего, что такое сатитени?

— Боевое кольцо… Что-то вроде кастета… — Девушка растянула в улыбке вызывающе накрашенные губы.

— Понятно. Кстати, а что вы делаете сегодня вечером?

— Клею обои, — подумав, ответила новая сотрудница.

* * *

…Пацюк страдал.

Лелеял ангельские царапины на руке и страдал.

Операция по приручению ангела благополучно провалилась. Ему не удалось блеснуть перед Мицуко познаниями в области распротак-его-авторского-кинематографа. Ему не удалось пригласить черного ангела даже на ситро в подворотне. Ему не удалось даже подвезти ее. Мицуко в ужасе бежала. И не просто в ужасе, а в животном ужасе.

До сих пор это оставалось самой главной загадкой. О второй тайне, поменьше, — куда подевался второй персонаж трагифарса, убогая чухонка, — Пацюк и думать забыл.

А вот Мицуко…

Мицуко сбила ему крышу окончательно.

Мицуко — это был диагноз.

То, на что стажер убил остаток субботы, не поддавалось никакому описанию. Спустя час после того, как ангела увез “москвичок" — разлучник, Пацюк позвонил ей домой и досыта наелся длинными гудками. Последующие звонки тоже не принесли никакого результата, хотя Пацюк даже приготовил речь, отдаленно смахивающую на выступление нобелевского лауреата. Во всяком случае, так же как и любой нобелевский спич, его домашняя заготовка была посвящена глобальным проблемам:

"Мне очень жаль, что все произошло именно так”.

"Мне бы хотелось извиниться перед вами”

"Мне бы хотелось загладить вину перед вами”.

"Не могли бы мы увидеться в ближайшее время? Мне нужно кое-что…”

Впрочем, и ребенку ясно, что ему нужно. И не “кое-что”, а все. И сразу. Вот только телефону Мицуко, затаившемуся где-то в Сосновой Поляне, было на это совершенно наплевать. Пацюк не хотел мириться с таким положением вещей. И потому следующим этапом в его прогрессирующей любовной горячке стало посещение парфюмерного магазина. Здесь он, ужасаясь сам себе, купил за бешеные деньги духи “Magie Noire” и радикальную губную помаду “Das Schwarze Perle”. Затем пришел черед магазина белья. Самый дорогой гарнитурчик (черные шелковые трусики и такая же черная коротенькая комбинация) был сметен Пацюком с прилавка. А чтобы гарнитурчик не чувствовал себя одиноким, Пацюк присоединил к нему дружка: легкое кимоно (а как же иначе!), по совместительству являющееся еще и пеньюаром.

"Ебеньюаром”, как сказал бы его приятель Борода, если бы не был поклонником учения Дао.

Зубная щетка.

Изящная зубная щетка стала последним штрихом в картине пацюковского помешательства. Вместе со всеми этими трофеями он вернулся домой, поставил новую зубную щетку в стаканчик — рядом со своей, полулысой, которой пользовался вот уже четыре года. Точно таким же образом на полочке в ванной оказались духи и помада. Но прежде чем водрузить их туда, Пацюк обильно смочил духами пеньюар-кимоно и…

…о кошмар, о ужас, о извращение!.. — накрасил губы “Черной жемчужиной”,

И закрыл глаза.

Привкус помады на губах при всем его желании не смог сымитировать привкус поцелуя ангела, но Егору было достаточно и этого. Всю ночь, лежа на пеньюаре, он представлял себе картины одну непристойнее другой и изнурял себя дешевым онанизмом.

Но и это не помогло.

К утру воскресенья его крайняя плоть взбунтовалась и перестала ему подчиняться. Впрочем, и мысли тоже не подчинялись ему.

Они были такими острыми и такими нестерпимыми, что Пацюк вызвонил старого университетского приятеля Бороду и пригласил его на кружку пива в “Адриатику”. Но даосист Борода оказался глух к стенаниям пацюковской плоти, душераздирающий рассказ о бегстве Мицуко выслушал с иронией и посоветовал Егору сменить машину на общественный транспорт, чтобы в будущем такие ситуации не повторялись.

— Если бы это произошло в метро, она смогла бы выйти только на остановке. А за две минуты ты бы все ей объяснил…

— Ты думаешь?

— Конечно. За две минуты можно объяснить теорию относительности и значение двух сотен основных китайских иероглифов. Все зависит от настроя.

Пацюк послал Бороду подальше и отправился путешествовать по продвинутым кабачкам в полном одиночестве. Последним пунктом в его программе стало посещение “Аризоны-69”, но свободных мест там не оказалось.

Как не оказалось там и Мицуко.

Вернувшись домой, он позвонил Анне Николаевне, приходящей домработнице. Анне Николаевне было около пятидесяти, в свое время она была художницей, занималась росписью по шелку и даже где-то выставлялась. Но грянула перестройка, а за ней и десятилетие ползучих революций, на пятки стали наступать конкуренты — молодые, зубастые и закончившие не какую-нибудь там “Муху”, как несчастная Анна Николаевна, а “Репинку” и даже Флорентийскую академию с обязательной практикой в галерее Уффици. Анну Николаевну выкинули на помойку вместе с ее батиком в стиле “сталинский ампир”. И последние два года она перебивалась тем, что устраивала у Пацюка небольшие постирушки и два раза в неделю прибирала его логово. Он платил ей триста рублей в месяц, и оба они были довольны друг другом. Но теперь, когда в комнате Пацюка поселился “ебеньюар” с примкнувшими к нему трусиками, а в ванной — губная помада, Пацюк решил отказать художнице от места.

Не навсегда. Только лишь на время.

Его пугала одна лишь мысль о том, что любопытная Аннет (как она сама себя называла) будет рыться в вещах, которые гипотетически могли принадлежать Мицуко.

Мекнув в трубку, что он уезжает в командировку на месяц (дальше — будет видно), Пацюк заверил Аннет, что позвонит, как только приедет. И пообещал ей аппетитную гору грязного белья и прибавку к жалованью.

Уладив вопрос с домработницей, Егор весь остаток воскресенья посвятил просмотру ладно скроенных и крепко сшитых американских страшилок про маньяков. Поточные хот-договские триллеры были так же любезны его сердцу, как и изысканный Эдогава Рампо. Но теперь Пацюк не просто наслаждался крупными планами окровавленных ножей преступников (как обычно и бывает — самых обыкновенных, кухонных). И крупными планами окровавленной груди жертв (как обычно и бывает — самого расхожего, третьего размера).

Пацюк искал подсказку.

Из маньяческой эпопеи следовало, что леденящий ужас у жертв вызывают:

— струны от карниза;

— стрекот кинокамеры;

— гулкие шаги в подземных гаражах;

— непроизвольно поехавший лифт;

— внезапно заговорившее радио;

— ночные звонки по телефону;

— тень за стеклом комнатных дверей;

— тень за прозрачной занавеской душа;

— упавшая кофемолка;

— мяуканье кошки на карнизе окна;

— ни с того ни с сего перегоревшие пробки.

Ни один из этих атрибутов не был задействован в безобразной субботней сцене. Как ни напрягался Пацюк, но вспомнить о наличии какого-либо демона в радиусе двадцати метров от машины он так и не смог. Как не смог и не захотел объяснить отсутствие Мицуко — последний звонок в Сосновую Поляну был сделан им, совершенно обезумевшим от безвыходности ситуации, в два часа ночи. Вот если бы случилось чудо, фантастическое и совершенно необъяснимое, если бы ангел сам позвонил ему…

Но ангел не позвонил.

Зато (ранним утром понедельника) позвонил дежурный по Управлению и сообщил стажеру, что машина за ним вышла. Проклиная хрёнову работу, Пацюк вылез из кровати и через двадцать минут уже трясся в управленческом “рафике” в обществе старшего следователя Забелина и судмедэксперта Крянгэ. Они направлялись в Юкки, небольшой поселок за Парголовом, на северной оконечности города. Там, в одном из коттеджей, было обнаружено тело молодой женщины.

Убитой молодой женщины.

Известно пока было немногое: женщину обнаружили рабочие, строившие соседний коттедж. Они же вызвали милицию.

До сегодняшнего утра Пацюк был в Юкках только один раз. В прошлом году его вывез туда институтский приятель Борода, который славился тем, что променял блестящую карьеру адвоката на место продавца кассет в эзотерическом магазине “Роза Мира”. Еще Борода славился тем, что сам по винтику собрал гоночный мотоцикл. А его гоночный мотоцикл славился любовью к экстремальным трассам.

А Юкки славились своими холмами.

Именно в холмистых Юкках пролегали основные трассы Бороды. Он выезжал в Юкки каждые выходные и отдавался гонкам по крутым холмам с такой бешеной страстью, что приводил Пацюка в немое изумление.

— Если ты будешь так наяривать, то к сорока годам станешь импотентом, — как-то сказал Бороде Пацюк.

— Все мы станем импотентами, — философски заметил тот. — Какая разница — раньше или позже…

— Или убьешься. И тогда прощай, молодость.

— Молодость — это неверие в свою старость, не больше. А я верю в свою старость…

Спорить с Бородой было бессмысленно. Он слыл недорезанным приверженцем даосизма. И сквозь призму учения Дао рассматривал окружающий мир. И не просто рассматривал, а пытался классифицировать. В свободное от кассет “New Age” и мотоцикла время Борода писал трактаты. Трактатов было три:

"Учение Дао как средство ухода за личным автотранспортом”.

"Учение Дао как средство борьбы с насекомыми”.

"Учение Дао как средство воспитания щенков акитаину”.

Никаких щенков акитаину у Бороды не было. Зато с личным автотранспортом он легко взбирался на холмы под углом семьдесят градусов и падал вниз под углом в сто пять. Только один раз Пацюк наблюдал эту душераздирающую картину. Только один. На большее его не хватило.

— Неужели ты не можешь ездить по ровной дороге? — спросил он Бороду, когда они возвращались в Питер. — Неужели ты не можешь ездить по прямой?

— Прямая только потому прямая, что соединяет две точки. Что может быть ничтожнее двух точек?.. А вещь, соединяющая две другие ничтожные вещи, — и сама ничтожна…

Пока Пацюк вспоминал всю эту псевдофилософскую мутотень, “рафик” успел выехать за город, свернуть на развилке в сторону Приозерска и вкатиться в Юкки.

Если бы… Если бы Мицуко хотя бы подмигнула ему или намекнула на возможность встречи хотя бы у какой-нибудь кондитерской, Пацюк бросил бы Управление, переквалифицировался в “тамбовца”, или “казанца”, или какого-нибудь руководителя какой-нибудь региональной топливной компании. И прикупил бы себе недвижимость в Юкках.

Юкки были едины в трех лицах, как всемогущий господь: собственно Юкки, Малые Юкки и Русская Деревня. И все это вместе окружала сумасшедшая природа (сосны-березы-дубы). И все они стояли на холмах и холмиках. И были райским уголком на земле.

В собственно Юкках и Малых Юкках жили аборигены в деревянных домишках и палисадниках с густо разросшейся малиной. Но уже здесь наблюдались вкрапления дорогой породы: вновь отстроенные особняки потихоньку наступали на хижины коренного населения.

Русская же Деревня, как следовало из названия, была прибежищем сильных мира сего. Одна лишь коробка (стены плюс фундамент) стоила здесь от семидесяти тысяч “зеленых”. Верхняя планка цены поднималась на недосягаемую высоту. А на этой высоте парили индивидуальные проекты, рукотворные альпийские луга, рукотворные японские сады камней и мрачные стилизации под курные избы.

Но до Русской Деревни “рафик” не доехал. После собственно Юкков он завалился за подкладку леса и затрусил по только что заасфальтированной дороге. Пацюк хорошо знал эту дорогу — она вела к песчаной холмистой трассе, на которой еженедельно щекотал себе нервы Борода. Миновав трассу, “рафик” приблизился к разношерстной группе особняков на самом краю леса. Все они были либо не достроены и брошены, либо находились в стадии строительства.

— Увидишь подобный недострой, знай — хозяин либо сидит, либо лежит! — заметил судмедэксперт Крянгэ, широко известный своими левацкими взглядами.

— Ну, сидит, понятно. А лежит-то где? — переспросил Пацюк.

— Где-где… В могиле!

Через пять минут, попетляв по растрескавшейся бетонке, они углубились в лес. А еще через три — вынырнули на крохотную равнинку между двумя большими холмами.

— Кажется, приехали. Это здесь, — сказал Забелин, когда “рафик” остановился.

Пацюк задрал голову и покачал головой, а судмедэксперт Крянгэ присвистнул.

То, что открылось их взору, даже трудно было назвать особняком в общепринятом, краснокирпичном. смысле этого слова. Это был настоящий замок. Мрачный средневековый замок с обилием башенок, узких, как бойницы, окон и мрачных, как ночь, витражей. Замок был сложен из цельных кусков камня, первый этаж его был облицован гранитом.

— Неплохо устроились, черти, — сказал старый материалист Крянгэ. — Раскулачивать пора. Интересно, кто только в этом теремочке живет?

— Дракула арендует, не иначе, — подпел судмедэксперту Пацюк. — А в подвале — гробы…

И не только гробы. Пацюк с любопытством осматривал окрестности. От поселка особняк был отделен стеной леса, он был одинок. Совершенно одинок. Если не считать еще одного строительства: в трехстах метрах от суровой готики еще один сумасшедший возводил еще один дом. И Пацюк с удовольствием зацепился за него взглядом: самый обычный новорусский винегрет из кирпича и бруса. Только — идиоту могла прийти в голову мысль расположиться под крылом у замка Дракулы.

На крыльце курили два оперативника и милиционер — очевидно, местный участковый. Забелин подошел к ним и поздоровался за руку с каждым.

— Ну что тут, ребята? — спросил он.

— Дрянь дело. Идите сами посмотрите… На втором этаже в зале, — сказал первый оперативник: тот, что повыше.

— Зданьице то еще… Само провоцирует, — добавил второй: тот, что пониже.

— Спаси господь от таких напастей, — резюмировал участковый.

Спустя минуту готический особнячок уже принял Забелина с Пацюком и Крянгэ под свои своды. Влекомые профессиональным долгом, Забелин и Крянгэ сразу же устремились на второй этаж, а Пацюк тормознулся на первом. В конце концов, мертвечиной он питается довольно часто и умышленными убийствами его не удивишь. А вот подобный дизайн увидишь нечасто.

Прямо перед ним лежал внушительных размеров холл с пологой широкой лестницей, ведущей наверх. Холл тоже был отделан хорошо отшлифованным камнем. Справа от лестницы располагался камин, в котором при желании могла поместиться какая-нибудь скромная малолитражка. Уж “Запорожец” — точно. Никакой мебели в холле не было, если не считать — мебелью строительные козлы и раскладушку, едва прикрытую тонким солдатским одеялом. На тумбочке возле раскладушки стояла маленькая двух-конфорочная электроплитка с чайником и кастрюлькой. А в самом дальнем углу — пишущая машинка на грубо сколоченном ящике. Пацюк подошел к камину и принялся внимательно осматривать вырезанный из камня орнамент.

Листья, шипы, головы химер, демонов, сатиры с разверстыми пастями — не иначе как юморист-владелец слямзил зловещие образы из какого-нибудь пособия по оккультизму. Та же нечисть осадила многочисленные полуколонны, поддерживающие свод. Копошилась она и в пилястрах.

Пацюк поежился.

Даже удивительно, что нашли только один разнесчастный труп. Обстановка располагает по меньшей мере к шабашу и массовой резне. Стажер прошелся по холлу и снова вернулся к камину с сатирами. И присел перед ним на корточки. Похоже, в камине уже отметились оперативники: остатки свежего пепла были тщательно просеяны и переворошены.

Пацюк поднял голову и посмотрел прямо в каменные глаза ближайшего сатира. “Шел бы ты отсюда, Егор, — открытым текстом сказали ему глаза. — Заждались уж тебя, ленивца, твои товарищи”.

Пацюк внял настойчивой просьбе сатира и поднялся на второй этаж.

Планировка второго этажа была гораздо более изощренной. Прямо с лестницы он попал в коридор. Его освещал и тусклые светильники, в которых Пацюк с неподдельной радостью узнал своих новых старых знакомцев — вопящих демонов. Такая узкая специализация дома стала несколько раздражать Пацюка, равно как и коридор, непрерывно петляющий, как горная река. Или как змея между камнями. Но делать было нечего — он послушно шел по этому коридору, послушно поднимался и опускался по ступенькам и в какой-то момент едва не ополоумел от обилия переходов и с трудом подавил в себе желание позвать на помощь.

Наконец пытка закончилась, и Пацюк наткнулся на дверь, за которой раздавались приглушенные голоса.

Слава богу!

Перед тем как толкнуть дверь, Пацюк посмотрел на часы. Марш-бросок по коридору занял добрых десять минут. Ничего себе!

Все еще безмерно удивляясь этому факту, он толкнул дверь и оказался в зале, от которого вели сразу четыре двери. Все двери были обиты тяжелыми листами оцинкованного железа. Таким же листом был прикрыт еще один камин, очевидно, не сделанный до конца. Во всяком случае, никаких злобных демонов по его углам не было.

В зале работала следственная группа.

"Бедняги, — Пацюк почувствовал приступ раздражения. — Бедняги мы бедняги. Несчастные. Надо же было вляпаться в ритуальное убийство”.

А то, что убийство было ритуальным, можно было определить, даже не подходя к трупу, с которым сейчас возился Крянгэ. Все сатанинские прелести были налицо: целая свора оплывших свечей, перевернутая, заключенная в круг пентаграмма на стене и надпись под ней: “ГИБИЛ ГАШРУУМУНА ЙАНДУРУ!” И пентаграмма, и надпись были сделаны красным, но чем именно — об этом сейчас думать не хотелось.

Бедная жертва.

— Куда ты подевался? — настиг стажера голос Забелина.

— Заблудился. Там внизу кто-то жег камин… Может быть, в пепле…

— Уже порылись, умник. Кое-что есть…

— А что с телом? — равнодушно спросил Пацюк. — Установили личность убитой?

Забелин странно посмотрел на него и кашлянул.

— Думаю, с этим проблем не будет… Это, конечно, трудно себе представить, но… Но она совсем недавно проходила по одному делу.

Пацюк насторожился:

— По какому?

— Самоубийство на Второй линии. Помнишь? Самоубийство на Второй линии, Кирилл Лангер на брючном ремне, бросивший Пацюка прямиком в объятия Мицуко… Ангел с черными волосами, проваленная встреча в “Аризоне-69”, кусочек ногтя, стремительное бегство; “Magie Noire” и их второе название — “Временные трудности”… Все это молнией пронеслось в мозгу Пацюка.

— Алексеева Елена Сергеевна… Собственной персоной и с перерезанным горлом. Такие дела…

Алексеева Елена Сергеевна, рядовое, никчемное, как сломанный зонтик, имя. Ничего общего с сахарным, вафельным, хрустящим на зубах японским именем… На секунду ему полегчало. Но только на секунду. Спустя мгновение длинная острая игла пронзила сердечную сумку Пацюка и выкачала из нее весь воздух.

Алексеева Елена Сергеевна и была Мицуко…

* * *

…Все было кончено.

Во всяком случае — для Пацюка. Он не помнил даже, как оказался возле тела Мицуко. Она лежала на огромной мраморной столешнице, уже прикрытая простыней. А невозмутимый судмедэксперт Крянгэ колдовал над ее перерезанным горлом.

— Чистая работа, — удовлетворенно сказал судмедэксперт. — Видишь, какие ровные края? У убийцы определенные навыки. Да что с тобой?

— Ничего, — едва слышно пробормотал Пацюк.

— Красотка, правда? — не унимался Крянгэ. — Ох уж эти мне мясники!.. Никакого эстетического воспитания! А я бы хоть сейчас такую головку в музее выставил. Изящных искусств. Да ты хоть взгляни на нее!..

Высоко поднятые брови, нежная кожа, темный рот, ямочка на щеке — ему не нужно было вспоминать Мицуко. А судмедэксперту не нужно было…

Когда Забелин оторвал Пацюка от тщедушного Крянгэ, стажер тяжело дышал и сучил перед носом эксперта сжатыми кулаками.

— Совсем озверел, что ли? — бросил следователь стажеру.

— Да нет, это наш отдел кадров озверел, — поправил Забелина Крянгэ. — Берут на работу всякий сброд, а потом еще чему-то удивляются. Не контора, а филиал Пряжки, честное слово! Скоро будем стационар открывать…

— Ладно… — Забелин был истым патриотом Управления и не терпел, когда посягают на святыни. — Что скажешь о трупе?

— Смерть наступила около полутора суток назад или чуть меньше… Точнее скажу после вскрытия. Но ориентировочно в субботу, между восьмью и двенадцатью вечера. Других ран или повреждений на теле нет. Горло перерезано профессионально. Возможно, убийца и раньше проделывал такие вещи…

— У нас ничего подобного не было, — резко прервал фантазии судмедэксперта Забелин. — Во всяком случае, последние года три-четыре…

— Я же не говорю о ежеквартальном избиении младенцев. И не о постоянно действующих секциях поклонников Сатаны… Но для подобного рода жертвоприношений нужно иметь определенные навыки. Так что не исключено, что преступник мог работать и на бойне. Или в хирургическом отделении, что в общем одно и то же. Последнее даже более вероятно.

— Ты думаешь?

— Я вижу. Орудие, которым была зарезана жертва, его не нашли?

— Пока нет.

— Неважно. Сто к одному, что рана была нанесена медицинским скальпелем.

— Ты думаешь? — снова повторил Забелин.

— Я вижу. Обрати внимание на характер раны: тонкий разрез, идеально ровные края. Ни один нож, даже остро заточенный, не даст такого эффекта. Только скальпель.

— А следы насилия… обнаружены?

— Нет. Во всяком случае, внешний осмотр ничего не дал.

— А следы борьбы?

— На первый взгляд ничего. Ни синяков, ни гематом, ни видимых повреждений нет. Чуть позже предоставлю тебе детальный отчет… Возможно, кое-что еще проявится. Но, повторяю, кожные покровы не повреждены, кости не сломаны, и вряд ли жертва отчаянно сопротивлялась… Хотя… Кое-что все-таки есть. Вот взгляни.

Крянгэ помахал перед носом Забелина лупой и приблизил ее к беспардонно поднятой им правой руке девушки.

— Ноготь указательного пальца сломан. А под ногтем среднего — частички волокна растительного происхождения. Под ним же — запекшаяся кровь. И под указательным тоже. Но это все, что я пока могу тебе сообщить…

— Значит, кровь… Она царапалась, что ли?

— Думаю, да. Так что ты должен искать человека с царапинами на теле. И довольно глубокими… — Крянгэ на секунду задумался, а потом протянул сухопарый кулачок и ловко ухватил Патока за руку. Ту самую, на которой оставила свою печать Мицуко. — Вот видишь? Примерно с такими. Три полосы. Две глубокие, одна — едва заметна. Так что ищите, други мои, какого-нибудь сумасшедшего докторишку с отметинами.

. Забелин, как будто потеряв всякий интерес к жертве, принялся мять в ладонях руку стажера. Пацюк потянул руку на себя и едва удержался на ногах, когда Забелин выпустил ее.

— Уже кое-что, — сказал он и подмигнул стажеру, переводя взгляд на красноречивые царапины. — Семейные разборки? Утехи выходного дня? Помнится, в пятницу у тебя их еще не было.

— Кошка поцарапала, — ляпнул Пацюк первое, что пришло в голову, и покрылся испариной.

— Ну-ну…

Крянгэ сложил лупу и засопел. Самое время поддеть непочтительного сопляка:

— Ну, это не кошка тебя цапнула, заявляю как эксперт… В лучшем случае — собака. А в худшем — сука какая-нибудь отпетая… Любишь отпетых сук, стажер?

— С чего вы…

— Все мужики любят отпетых сук. Такая уж наша доля…

— А может, все-таки кошка его оприходовала? — добродушно захохотал Забелин.

— Если и кошка, то драная, — поддержал следователя эксперт. — Таких типов, как наш Поцик, приличные женщины за три версты обходят. Остаются только неприличные…Те самые отпетые суки, на которых я намекал. А вообще, эта вся история меня совсем не радует… Не вдохновляет, понимаешь ли…

— Что именно? — сразу же перешел на деловой тон Забелин.

— Да тело! Уж как-то вяло она защищалась… Ну, ноготок сломала, ну поцарапала кого-то… А ведь ей глотку перерезали. Поактивнее надо было быть, поактивнее…

Потрясенный этим производственным цинизмом Пацюк переводил взгляд со следователя на эксперта и обратно.

— Так ведь она и защищалась! Как могла, так и защищалась. Следы под ногтями, ты сам говорил… — возразил Крянгэ Забелин.

— Да, конечно…

— Может быть, ее сначала оглуш… — начал было Пацюк, но Крянгэ предупредительно поднял палец:

— Никаких повреждений на теле, душа моя! Не забывай.

— А если какое-нибудь снотворное? Психотропные препараты?

— Психотропные препараты выносим за скобки сразу же. Глазное дно абсолютно чистое. Никаких изменений.

А что касается снотворного — вскрытие покажет. И все равно… Печенкой чую, эта девица доставит вам хлопот… И эта стенка распрекрасная тоже, — Крянгэ перевел взгляд на пентаграмму.

— Ну, сатанисты у нас наперечет, — вяло возразил Забелин. — Не все, конечно, но…

— Вот именно. А сколько новых идиотов каждый день отпочковывается? А вообще, чего-то здесь явно не хватает…

— Чего же? — спросили Пацюк и Забелин хором и с неподдельным вниманием воззрились на тщедушного всезнайку.

— Антураж какой-то блеклый. Пентаграмма, это понятно, это я приветствую. Ну а где перевернутый крест? Где сатанинское распятие? Где алтарь, скажите мне на милость? Куцевато все это выглядит для полноценной черной мессы.

— А если они того… — робко возразил Забелин. — По упрощенному варианту? Унифицированному. А?

— Все может быть… — Крянгэ был вынужден согласиться со следователем. — Ладно, будем увозить. К завтрему предоставлю тебе полный отчет. Может быть, картина изменится. — Крянгэ, потерявший всякий интерес к Пацюку и Забелину, снова уставился на ровные края раны на шее Мицуко. — Да, редкостная была красотка. Ангел во плоти…

Пацюку снова стало дурно. На столе перед ним лежала самая прекрасная девушка в мире. Лежала и улыбалась ему широко раскрытым обескровленным горлом. Он пришел в себя только после того, как тело Мицуко, любовно закутанное в черный пластиковый мешок, переместилось на каталку, а Забелин снова подергал его за рукав:

— Ладно. Здесь и без нас справятся. Пойдем. — Куда?

— Показания снимать. Со свидетелей. И с подозреваемого.

— А что, есть уже и подозреваемый? — спросил Пацюк, пряча оцарапанную руку за спину.

— Есть. Сторож. Он здесь круглый год живет. На первом этаже. Раскладушку видел?

— Ну.

— Так вот, у него под этой самой раскладушкой тазик стоял. Эмалированный. Догадываешься с чем?

И снова перед Пацюком закачалось тоненькое горлышко Миц… Алексеевой Елены Сергеевны — русло этого горлышка пересохло около полутора суток назад. Или что-то около того. Старый хрен эксперт Крянгэ установит точное время. И завтра предоставит подробный отчет.

— С чем?

— С кровью жертвы. Вот так-то.

— А… подозреваемый?

— Ничего внятного по поводу таза сказать не может. Во всяком случае — пока.

…Через час картина происшедшего (во всяком случае, ее финальная часть) была полностью восстановлена.

Тело было найдено сегодня в семь пятнадцать утра некими Павло (он так и просил указать в протоколе — не Павел, а Павло) Полтавченко и Бабаджоном Насруллае-вым! Первый был уроженцем города Очакова Николаевской области. Второй — житель Ура-Тюбинского района Таджикистана. Полтавченко и Насруллаев вместе с еще двумя таджиками и молдаванином, такими же нелегалами-гастарбайтерами, работали на строительстве коттеджа. Коттедж этот (тот самый новорусский винегрет) находился в трехстах метрах от особняка, где произошло преступление. Все пятеро рабочих вот уже три месяца безвылазно сидели в недостроенном доме и не выбирались не только в город, но и в ближайший магазин. Продукты им привозил человек хозяина, он же следил за строительством. Такая оседлая аскетичная жизнь несколько удивила Забелина, но и ей нашлось объяснение: денег строителям на руки не выдавали, опасаясь, как видно, что они будут потрачены на спиртное.

— Дураки, — так охарактеризовал работодателей Павло. — Мы и сами не пили бы. Это кацапы водку глушат, а мы — ни-ни. Чурки мои вообще спиртного не потребляют, им религия не позволяет. Они больше по анаше прикалываются. И вообще… У нас семьи, нам гроши зарабатывать надо, а не водку пить. Мы и без выходных работаем. Шесть часов на сон всего — а так круглые сутки…

К работе строители приступали в восемь утра. А в семь Павло Полтавченко, в прошлом спортсмен-пятиборец, как правило, выбегал на пробежку. Вне зависимости от погодных условий. Сегодня он тоже отправился по старому маршруту через холмы. Когда он возвращался с пробежки, то заметил сидящего на вершине одного из двух ближайших к особняку холмов Бабаджона Насруллаева. Таджик наблюдал за окнами особняка. Когда Полтавченко подошел к приятелю, тот указал ему на свет. Колеблющийся неровный свет в широком окне второго этажа.

— И что вас в этом так удивило? — спросил у Полтавченко Забелин.

— Как же не удивило! Раньше же свет никогда не горел. Все три месяца, что мы здесь, ни разу не зажегся. А тут — пожалуйста, горит. Да еще такой странный. Что не электричество — это я сразу понял.

— И решили посмотреть, что там происходит?

— А вы бы что решили? — задал риторический вопрос Полтавченко. — Вообще, если честно, я сначала не хотел… Ну, вроде как нехорошо это — в окна подглядывать. А потом как сатана меня дернул. Воистину, сатана и есть! Я ведь на ту сторону — где окно это — никогда и не бегал раньше. А тут…

Полтавченко взъерошил колом стоящие волосы и надолго замолчал.

— Что же было дальше? — поощрил его Забелин. Дальше началось самое ужасное. Влекомый демоном любопытства и подстрекаемый лепетом таджикского приятеля, Полтавченко влез на стену высокого забора, перепрыгнул с нее на сосну у дома и заглянул в окно. И увидел прямо перед собой сатанинскую трапезу…

Личные впечатления Полтавченко по поводу увиденного интересовали Забелина мало, и потому он сразу же перешел к конкретике.

— Что вы можете сказать нам о гражданине Спасском Феликсе Олеговиче? — спросил он.

— Это еще кто такой? — безмерно удивился Полтавченко.

— Сторож особняка. Вы работаете здесь уже три месяца. Разве вы ни разу его не видели?

— А-а… Малахольный? Малахольного знаю.

— Малахольный?.

— Ну да. Отмороженный какой-то… Разговаривать не разговаривал. Только улыбался издали, да и то так паскудно. По-кацапски…

— Как? — переспросил Забелин.

— Ну, в смысле вроде как лыбится тебе, но сам как будто сквозь тебя смотрит. Да и лыбится-то как-то криво. Как будто у него зубы болят или свищ на шее. Как будто он на огороде кошку сиамскую зарыл. Живьем. Взглянет на тебя — и бочком, бочком к себе в хатку… Мы тут с хлопцами договориться с ним хотели, чтобы он, значит, нас по этому особняку поводил… Который охраняет… Такое нечасто увидишь. А увидишь — так не уснешь. Одни колонны перед домом какие.

— И что? Поводил он вас по дому?

— Держи карман шире — “поводил”… Поухмылялся нам из-за забора ухмылкой своей кацапской — и все. А я сразу его заподозрил. Как увидел девушку, так сразу и понял — он, собацюра, вампир, поганец!..

Забелину пришлось приложить определенные усилия, чтобы вернуть беседу в более спокойное русло. Впрочем, и сам Полтавченко уже перегорел. Теперь его интересовало только одно: когда будут судить гнусного ката <Палача (укр.)>, оборотня и извращенца. Прозрачно намекнув, что следствие разберется во всем произошедшем и авторы преступления будут наказаны по справедливости, Забелин выпроводил экспансивного хохла восвояси.

Следующим на очереди был Бабаджон Насруллаев, забитый улыбчивый дехканин с лицом Авиценны. Сорок минут мучительных выкладок на пальцах — и Насруллаев подтвердил все сказанное приятелем. Да, он первый заметил свет в окне особняка во время совершения утреннего намаза. Он давно выбрал себе это чистое место на отдаленном, самом высоком холме — для молитв. Да, когда молитва была закончена, он на некоторое время задержался на вершине, привлеченный светом. В это время к нему присоединился Павло. Он указал ему на свет. Оба решили выяснить происхождение загадочных отблесков.

Приятели Насруллаева и Полтавченко ничего существенного к уже данным показаниям добавить не могли. Русский они знали “мало-мало, якши?”, но общую картину состряпать сумели. Все пятеро эти два выходных провели на рабочих местах — как и предыдущие субботы и воскресенья. Никто из них понятия не имел даже об имени соседа; никто никогда с ним не разговаривал; никто никогда не видел возле дома посторонних; никто никогда не видел, чтобы к Спасскому приезжали гости. Слова “никто” и “никогда” доминировали в лексиконе залетных строителей, и Забелину пришлось смириться с тем, что ничего больше он из косвенных свидетелей не выдоит.

Как ничего не выдоит и из самого Спасского.

Этот — крепкий орешек, этот будет держаться до последнего. Забелин хорошо знал этот тип лютиков-хиппи, модернизированных урбанистических дурачков в очочках без оправы “Арриведерчи, Roma” и с университетом за плечами. И не просто с университетом, а с каким-нибудь гуманитарным вывертом. Английский с французским да немецкий с испанским их не прельщают, подавай им что-нибудь поэкзотичнее. Португальский без примесей, японский с каллиграфией или малайский с диалектами…

Да, такие типы никогда не нравились Забелину. Кроме приснопамятных очочков, в джентльменский набор Феликса Спасского входили: копеечная серьга в ухе (в виде дракона, кусающего свой хвост), копеечный перстенек на мизинце (в виде скорпиона, жалящего себя в голову) и не поддающиеся исчислению веревки на запястьях.

Во времена юности Забелина собирательный образ Феликса Олеговича Спасского украшал собой стенды “ОНИ МЕШАЮТ НАМ ЖИТЬ”.

Сам Спасский держался совершенно спокойно, если не сказать — отстранение. Его совсем не смущало то обстоятельство, что задержан он был неподалеку от места преступления, а именно — спящим на раскладушке, под которой стоял таз с кровью убитой.

— Вы же понимаете, что это ничего не значит, господин следователь, — мягко увещевал подозреваемый Забелина.

— Значит, вы полагаете, что убийство в доме, который вы сторожите, ничего не значит?

— Я к нему непричастен.

— А таз с кровью под вашей раскладушкой… Как он там оказался?

— Вот вы и должны установить, как он там оказался. Вы ведь сотрудник правоохранительных органов, не я. И вы должны доказать мою невиновность или найти более существенные доказательства моей виновности, чем эта… емкость с кровью. Разве на ней уже обнаружены мои отпечатки?

Спасский снял свои старенькие “Арриведерчи, Roma” и аккуратно протер их рукавом. И кого-то живо напомнил Забелину. Где-то он уже видел и эту лисью мордочку, и эти бесцветные, сдвинутые к переносице глазки, и такие же бесцветные волосики… И короткую верхнюю губу.

— Кое-какие отпечатки на … как вы сказали, “емкости”, обнаружены, — соврал Забелин. Соврал от отчаяния: не было на тазу никаких отпечатков. — Так что нам остается подождать только результатов дактилоскопии.

— Подождем. Время ведь у нас есть? — Спасский, этот блеклый обмылок, откровенно хамил следователю.

— Время есть. А пока расскажите мне, где вы были в субботу вечером.

— Когда было совершено убийство, я так понимаю? — холодно уточнил Спасский.

— Правильно понимаете.

— Меня не было. Я уезжал на выходные.

— Надеюсь, найдется хотя бы несколько свидетелей, которые это подтвердят?

— Надеюсь. — В голосе Спасского послышались тревожные нотки.

— Мать, сестра, возлюбленная. — Забелин сразу же ухватился за кончик этой тревоги и принялся рвать ее зубами.

— Мама сейчас в санатории… “Северная Ривьера”. Это недалеко от Зеленогорска. Санаторий для сердечников, — пустился в пространные и совершенно ненужные объяснения Спасский.

Он явно занервничал. Это было уже кое-что, и Забелин воспрянул духом.

— Значит, вы ездили к ней?

И снова сторож продолжил манипуляции с очками.

— Не совсем.

— Что значит “не совсем”?

— Я собирался поехать. Даже взял билет на электричку… Но в последний момент решил остаться в Питере.

— Что вы говорите! И почему вы решили остаться?

— Купил книгу, — просто сообщил Спасский. — Довольно редкую. Я давно ее искал. А когда нашел, то…

— То?

— Просто вернулся домой. Я так безуспешно за ней гонялся, и когда, наконец, заполучил, — просто стало жаль тратить время на пустяки.

— На мать и санаторий “Северная Ривьера”?

— Возможно, я не совсем точно выразился…

— И что это за книга?

— “Бодо Тодол”, — после непродолжительного молчания раскололся Спасский. — Тибетская “Книга Мертвых”. Дореволюционное издание. Без купюр…

Только теперь Забелин понял, кого так сильно напоминает ему Феликс Олегович Спасский. Гиммлера! Такого же тихоню-палача и доморощенного оккультиста!

— Вы ведь видели место преступления, Феликс Олегович.

— Да. Я видел место преступления, — после непродолжительного молчания подтвердил сторож.

Забелина передернуло от бесстрастности его голоса. Даже если Спасский, как он утверждает, и невиновен в убийстве, мог бы проявить хоть какое-то сочувствие к жертве, хоть какое-то сострадание.

— И что вы скажете по этому поводу?

— Глупость.

— Глупость?

— Люди, которые… Которые совершили это, не имеют никакого отношения ни к одному из культов. Они понятия не имеют о сатанизме.

— Зато вы очень хорошо о нем осведомлены. Та литература, которую мы нашли у вас в тумбочке…

— Это легально изданные произведения.

— И “Майн кампф”? — тотчас же подловил Забелин жалкого человеконенавистника. — Насколько мне известно, распространение этой книги запрещено.

— Я купил ее в начале девяностых. Нравы тогда были значительно либеральнее.

— А все остальные издания?

Книги, выуженные из тумбочки сторожа, не отличались особым разнообразием: “Некрономикон”, “Сатанинская Библия”, “Сборник литаний и молитв Культа Люцифера”… И целая кипа отксерокопированных брошюр сходной направленности.

— Я много лет занимаюсь изучением сатанизма. И даже собираюсь опубликовать комментарии к “Сатанинской Библии”.

— Почтенное занятие, ничего не скажешь. Вы закончили университет?

— Психологический факультет. Но в последнее время специализировался по шумеро-аккадской мифологии. Отголоски некоторых шумерских культов мертвых можно найти в знаменитом “Некрономиконе”…

Глаза оголтелого адепта шумеро-аккадской мифологии заблестели так нестерпимо, что Забелин зажмурился. На своем веку в Управлении он повидал парочку серийных убийц и с десяток маньяков помельче. И мог с уверенностью утверждать, что именно этим они и отличались от остальных людей — таким вот торжествующим блеском в глазах. Блеском высшего знания о том, что же находится за Чертой.

За чертой смерти.

— И что же там находится, за чертой смерти? — спросил однажды Забелин у одного из своих подследственных, обвиняемого в убийстве пяти человек.

— Жизнь, — ответил тот.

Через полгода он повесился в камере.

— …В том самом “Некрономиконе”, который лежал у вас в тумбочке, — сказал Забелин и поморщился: то ли парень действительно дурачок и не понимает, что над ним нависло. Или просто косит под дурачка. А умники, косящие под дурачков, — только лишний геморрой для следствия. Со временем, конечно, расколется, но нервы потрепать — потреплет.

— Я объяснял вам, я профессионально занимаюсь теорией сатанизма.

— Только теорией? Не применяете знания на практике?

— Я никого не убивал.

— Значит, вас не было около двух суток, — перевел разговор Забелин.

— Чуть меньше, если быть совсем точным. Я уехал в субботу утром и вернулся сюда вечером в воскресенье.

— И вернувшись, не заметили ничего необычного?

— Нет. Я очень устал. Сразу же лег спать.

— И на второй этаж не поднимались?

— Нет. Я вообще нечасто там бываю.

— Как долго вы работаете сторожем? Спасский на секунду задумался.

— Около года. Хотя я не вижу особого смысла в этой своей деятельности. Дом законсервирован, мебель вывезена, красть здесь особенно нечего.

— И все же вы продолжаете работать.

— Да. Это очень выгодное место. Приличная зарплата, минимум обязанностей и масса свободного времени.

— На изучение сатанинских культов, — поддел Спасского Забелин.

— Не только.

— Вас нанял на работу хозяин особняка?

— Нет. Хозяина я никогда не видел. Говорят, что, пока еще строительство было не закончено, с ним произошла какая-то темная история. В подробности мне вдаваться не хотелось.

— Тогда кто же вас нанял?

По лицу Спасского пробежала легкая усмешка.

— Она и нанимала.

— Что значит — “она”? — опешил Забелин.

— Девушка… та самая, которая…

— Вы хотите сказать, что именно гражданка Алексеева…

"Скверно, должно быть, я выгляжу, — подумал Забелин. — Глаза из орбит, и язык во рту не помещается… Вот это сюрприз, мать его за ногу!..”

— Что же вы раньше… — Забелин мог бы многое сказать сатанисту-теоретику, но только махнул рукой.

— Не знаю, почему я этого не сказал. А разве вы всегда можете объяснить свои поступки? — Похоже, сейчас Спасский говорил искренне.

— А теперь, значит, решили об этом рассказать.

— Вы ведь все равно все установите.

— Ну хорошо. На работу вас наняла гражданка Алексеева. Елена Сергеевна.

— Я знал ее под другим именем. И не ты один!

— Под каким же?

— Мицуко. Она называла себя Мицуко.

— Она приезжала сюда?

— Нет. Никогда. Мы встречались в городе. Раз в месяц. Всегда в одном и том же месте. В метро, на выходе из “Маяковской”.

— Вот как! Ей было удобно встречаться с вами в метро?

— Думаю, это мне так было удобно. Я живу недалеко, на Рубинштейна. Мне так было удобно, а она не хотела лишний раз меня напрягать.

Забелин едва не засмеялся в лицо ушлому парню. Похоже, по травле басен этот карманный Гиммлер не имеет себе равных!

— И откуда такая забота?

— Дело в том, что я был одиннадцатым. Одиннадцатым из кандидатов на должность сторожа. И первым, кто согласился здесь работать.

— Что так? — по инерции спросил Забелин, хотя и без его вопроса все было ясно.

Зловещий лабиринт коридора, архитектура, заимствованная прямиком из фильма ужасов, скульптуры и барельефы, от одного присутствия которых хочется пить водку декалитрами. Даже сейчас, когда на улице октябрь, довольно приличная погода и есть какой-то намек на солнце, — и то кровь перманентно стынет в жилах от всего этого дьявольского великолепия. А что творится здесь зимой и поздней осенью? Не каждый человек согласится добровольно обречь себя на заточение в этом склепе. Тут и у здорового крыша поедет…

— Дом мрачноват, — мечтательно произнес Спасский.

— А для вас оказался в самый раз.

— Для меня — да.

— И как же вы вышли на нее?

— На кого?

— На девушку? Ну, и на работу, разумеется.

— По объявлению. Знаете, такие бесплатные газеты… “Центр-плюс” называются. Их в почтовые ящики кладут… По-моему, у меня она где-то сохранилась.

— И что же было в газете?

— Требуется сторож и все такое… Оставьте свое сообщение на пейджере, вам перезвонят. Я оставил. Мы встретились с хозяйкой… Приехали сюда. Я все осмотрел, сказал, что согласен. Обговорил с ней условия. Она дала мне деньги вперед. И ключи от дома. Рассказала, что к чему. Потом мы встречались с ней во второе воскресенье месяца, она передавала деньги. У “Маяковской”, я уже говорил…

— Только она?

— В каком смысле?

— Только она передавала?

— Два или три раза приезжал мужчина. Думаю, это когда хозяйка куда-нибудь уезжала.

— Он сам вам об этом говорил?

— Кто я такой, чтобы передо мной отчитывались? Просто я так предположил, вот и все.

— А сама Алексеева — она никогда сюда не приезжала?

— Кроме единственного первого раза — нет… Сюда вообще никто не приезжал.

— А вы ни с кем не общались? Вы ведь здесь уже около года.

— Нет… Я не люблю людей. У меня от них ногти слоиться начинают.

"Отмороженный какой-то… разговаривать не разговаривал. Вроде как лыбится тебе, а сам сквозь тебя смотрит”, — вспомнил Забелин короткую характеристику, данную сторожу хохлом Полтавченко. Совсем недалек от истины хитрый хохол!..

— Ничего, что я здесь сижу? — спросил Забелин.

— А что мы можем сделать? И вы, и я?

— Значит, в субботу и воскресенье вас здесь не было?

— Нет.

— А свидетели утверждают…

— Этот строительный мусор? — На лице Спасского возникло выражение гадливости. — Что он может утверждать?

"Статья 101 УК РФ по тебе плачет, попрыгун ты чертов… “Принудительное лечение в психиатрическом стационаре”. А уж за убийство с особой жестокостью по статье 105 УК РФ, часть 1, тебе корячиться наверняка…”

— И тем не менее свидетели утверждают, что в субботу и в воскресенье вечером в том крыле дома, где вы проживаете, горел свет.

— Я этого и не отрицаю. — Поймать Спасского за рукав засаленного свитера оказалось не так-то просто.

— Не отрицаете?

— Видите ли… В городе я бываю редко, только раз в месяц, когда приезжаю за зарплатой. Все остальное время нахожусь здесь. Я — сторож, для этого меня и нанимали. Чтобы отпугивать всякий сброд — мародеров, бомжей. Детей, которым делать нечего. И когда я уезжаю отсюда — всегда оставляю свет. Это — психологический фактор. Не всякий решится залезть в дом, если он не кажется пустым.

— И в эти выходные…

— Не просто выходные, — снисходительно поправил Спасский Забелина. — Второе воскресенье месяца. Я должен был встретиться с хозяйкой и получить свою зарплату. А потом уже уехать к матери.

— К матери вы не поехали. И денег не дождались, если я правильно понимаю.

"Да и кто бы тебе платил, если работодательница к воскресному утру уже лежала на мраморном столе-с перерезанным горлом…”

— Отчего же… Деньги я получил. Подъехал тот самый человек, который обычно подменяет Миц… Алексееву.

— А вернулись вы в воскресенье вечером. И не заметили ничего подозрительного.

— Я уже говорил. Я отправился спать. И потом… Я не поднимаюсь на второй этаж. Живу в том крыле, которое мне определила хозяйка. Плюс хозблок. Это было одно из условий моего найма на работу.

— И вы ни разу его не нарушали.

— Я и не мог его нарушить. Дверь на второй этаж всегда закрыта.

Очкастый врал таким наглым образом, что Забелин даже задохнулся от негодования.

— Свидетели утверждают, что дверь была открыта. Именно из нее они спустились в холл.

— Они могут говорить все, что угодно. Вы не исключаете, что с их стороны имел место сговор? Так что здесь имеет место быть их слово — против моего. Патовая ситуация, вы не находите?

— Одну из улик, а именно эмалированный тазе кровью жертвы, нашли у вас под раскладушкой гораздо позже. Уже во время проведения оперативно-разыскных мероприятий. Надеюсь, этот очевидный факт вы не отрицаете.

После этой реплики Забелина Феликс Олегович Спасский надолго замолчал. А Забелин, близко придвинувшись к пижонским очкам поклонника Сатаны, задушевно произнес:

— Ты хоть понимаешь, во что вляпался, парень? И если не найдется хоть какой-нибудь завалящий господь бог, который подтвердит твое алиби на субботний вечер… А лучше — сразу два или три со святым духом в придачу… Я тебе не завидую.

Наконец-то! Наконец-то он прищемил хвост этой велеречивой академической гадине!

— Я буду разговаривать только в присутствии адвоката, — прошелестела гадина и дрожащими кончиками пальцев вытерла пот со лба. — А вам больше ни слова не скажу.

— Еще как скажешь! — улыбнулся Забелин и сразу же перешел на официальный тон:

— Подпишите ваши показания, Феликс Олегович. Я задерживаю вас до выяснения всех обстоятельств дела.

— Но… Я не убивал…

Но стенания юного Гиммлера уже мало трогали Забелина. Косвенных улик было хоть отбавляй, наверняка найдутся и прямые. Теперь только одно обстоятельство смущало его. Только одно. Личный досмотр показал, что на теле Спасского не было найдено ни одной царапины. Ни свежей, ни подсохшей — никакой. Только два застарелых шрама и родимое пятно в паху, по форме и цвету напоминающее раздавленную клубнику.

И больше ничего.

…Спасского увезли. Судмедэксперт Крянгэ уехал вместе с оперативниками. А Забелин остался у “рафика” поджидать Пацюка. Тот появился спустя двадцать минут в самом мрачном расположении духа. Да что там мрачном — он был не похож сам на себя, тень от человека, тень от тем и человека. И круги под глазами. Черт возьми, да из него как будто весь воздух выкачали!..

— Где ты пропадаешь?

— Кое-что собрал о хозяине особняка, — глухим голосом сказал Пацюк. — Некто Манский Андрей Иванович. Бывший владелец бумажного комбината в Карелии. В Питере у него было свое издательство… “Бельтан”. Профиль — учебные пособия, книги для детей… И, представьте себе, литература по оккультизму…

— Я тоже собрал… кое-что. Покойная была его женой, как тебе такая информация?

Нет, определенно с парнем что-то происходит. Вот и сейчас, развернулся и ушел. Никакого почтения к непосредственному начальству.

…“Рафик” уже выехал за Юкки, когда Пацюк, до этого молчавший, неожиданно заговорил:

— Она не могла быть его женой, шеф. Дело в том, что Андрей Иванович Манский год назад попал в психушку. Потому что убил свою жену…

ЧАСТЬ II

…Настя не соврала Додику Сойферу,

Весь вечер она клеила обои.

Нежно-кремовые тона, хижина в зарослях и лодка на реке. Сотни крошечных лодок и сотни хижин… Сотни раз сама Настя оставалась в хижине, и сотни раз мимо нее проплывали по реке Заза, Илико, теперь вот — Кирилл. Уплыл в своей лодочке дальше всех. Да и жизнь тоже катила свои теплые, нежные, как рисунок на обоях, воды — мимо, мимо, мимо…

Впрочем, не так-то хорошо она и поклеила. Последняя полоска — та, что у окна, — неожиданно запузырилась, и у Насти засосало под ложечкой в предчувствии каких-то новых грозных перемен. И дело было не только в том, что идеальный многоцелевой механизм для всех видов работ, надежная заводская марка “Анастасия Киачели” дала сбой.

Дело в том, что этого сбоя не могло не произойти.

Как не могло существо, которое Настя увидела сегодня в зеркале чужих, мужских глаз, махать тяпкой на огороде, обтягивать полиэтиленом теплицу, доить коз, стоять у плиты и…

И клеить обои.

Черной коже, в которую она была затянута весь сегодняшний день, это бы и в голову не пришло.

Как она оказалась на Бойцова сегодня утром, Настя объяснить не могла. Она вышла из дому с твердым желанием купить с десяток рулонов обоев и прочую хозяйственную мелочь. Но… То ли машины притормаживали возле нее слишком часто, то ли люди смотрели на нее как-то особенно, то ли вся ее тридцатилетняя сущность вошла в жесткое противоречие с определением “мамаша”…

Факт оставался фактом.

Ноги, обутые в ботинки Кирилла, сами принесли ее к флигельку. И ей ничего не оставалось, как подняться по лестнице к железной двери и нажать кнопку звонка.

Открыл ей все тот же прыщавый юнец, но теперь их встреча носила совсем другой характер. Челюсть у паренька отвисла, волосы встали дыбом, а глаза едва не вылезли из орбит. Настя и сама испугалась подобной реакции. Неужели вчера, убирая загаженный до последнего миллиметра “Валмет”, она пропустила какой-нибудь темный угол? Неужели объявилась настоящая уборщица и теперь самозванку-Настю ждет расплата?

— Здр… Здравствуйте. — Парень не просто ел ее глазами, было впечатление, что он ею подавился. — Вы к нам?

Неужели он не узнал ее? Поколебавшись, Настя отнесла это к магии “Секретных материалов”, которыми так был увлечен юноша в прошедшую субботу. На то, чтобы запомнить уборщицу по найму, у него просто не хватило времени.

Что ж, тем лучше. Никто не будет изводить ее ироническими замечаниями по поводу каких-то Карабселек.

— К вам.

— Здорово! — неизвестно чему и совершенно неожиданно для себя обрадовался парень.

— Вы думаете?

Ни о чем он не думал. Просто смотрел на нее, и все. Но тем не менее такое бравурное начало приободрило Настю.

— Я могу поговорить с вашим директором?

— Конечно. Он будет рад. Подождите секундочку. Юнец попятился от двери и только в самый последний момент (с видимой неохотой!) повернулся к Насте спиной. И исчез в темном коридоре. А она осталась ждать.

Она оперлась рукой на дверной косяк и задумалась. В рюкзаке (Кирюшином рюкзаке) у нее лежал пакет с удобрением для Aloe Margaritifara. Она купила его совершенно случайно, в маленьком магазинчике “Флора”, уже на подступах к переулку Бойцова. Ведь нет никакой уверенности в том, что этот компьютерный маньяк будет следовать листку с указаниями приходящей уборщицы. А это — прямой путь к гибели редкой разновидности алоэ. Она не должна позволить цветочку умереть. Если ничего не выгорит с “Валметом”, хотя бы Aloe Margaritifara будет спасен!..

Итак.

Удобрение для цветка у нее было, а никакого плана не было.

Но в самый последний момент Настю осенило. Если “Валмет” откажется предоставить ей информацию о Кирилле (да и кто она такая, чтобы предоставлять ей информацию?), она может сделать ход конем.

Попроситься на работу.

За символическую плату. Уборщицей, то есть тем, кем она, по сути, и являлась все эти годы. Она никого не обманет, она будет делать то, что умеет. Только и всего. Нужно только зацепиться за это дурацкое агентство, а уж там она сумеет хоть что-то раскопать. Если Кирюша работал здесь, она обязательно это почувствует.

А Кирюша здесь работал. Иначе не было бы никакой визитки. Это первое.

И второе: письмо с угрозами пока еще никто не упразднял. Как там было написано? “ЕСЛИ БУДЕШЬ ПРОДОЛЖАТЬ СОВАТЬ СВОЙ НОС В ЧУЖИЕ ДЕЛА, ТО ОЧЕНЬ СКОРО МОЖЕШЬ ЕГО ЛИШИТЬСЯ”.

Вот. Именно так. Именно таким угрожающим шрифтом. Они очень легко отмахнулись от письма, работники доблестных органов в лице Георгия Вениаминовича Пацюка. Это письмо было им как кость в горле, как бельмо в глазу. Даже если бы они нашли его раньше Насти, то все равно сделали бы вид, что никогда его не находили! Еще бы, все так замечательно складывается: пришлый, никому не нужный молодой человек повесился в квартире, которую снимал! При закрытых дверях и при закрытых окнах, при перерезанном телефонном кабеле. Без всякой записки, без всякой надежды на то, что в самый последний момент появится кто-то, кто вытащит его из петли. Таких никому не нужных молодых людей полно, тут вряд ли поспоришь.

И пусть… Пусть ее почти убедили в том, что у Кирюши оказались проблемы с психикой. Что он не вынес испытаний Большим Городом, что рисовал своих божьих коровок в надежде на то, что они отнесут его подальше от этого промозглого муравейника.

На небо. А куда еще могут унести божьи коровки?..

Но письмо!

Письмо с угрозами никак не вписывалось в схему благостного сумасшествия и благостного самоубийства! Кирюше угрожали, и угрожали реально. “Если будешь продолжать совать свой нос в чужие дела…” А кто сует свой нос в чужие дела?

Вот эти дурацкие частные детективы!

— …Вас ждут! — торжественно провозгласил один из этих самых детективов (лохматый, прыщавый и только что вернувшийся).

И Настя даже вздрогнула от неожиданности.

— Патрон вас ждет, — еще раз, уже громче, повторил он. — Прошу вас.

Спустя минуту Настя уже сидела в кабинете директора, представившегося ей как Валентин Куприянович Метелица. Директор оказался совсем не страшным мужичком лет сорока, с небольшой плешью на макушке, скорбными глазами и порочной, ярко-малиновой прорезью рта. Края прорези топорщились, как у вскрытой консервной банки. Кроме того, мужичок был отдаленно похож на Малхаза из Цхалтубо, двоюродного брата Зазы. Цхалтубский Малхаз относился к Насте гораздо лучше, чем Малхаз зугдидский, еще один Зазин двоюродный брат. Цхалтубский Малхаз вообще относился к ней лучше всех из родни, и Настя приободрилась.

Чего никак нельзя было сказать о директоре “Валмета”.

По лицу Валентина Куприяновича задумчиво бродили красные пятна, на висках выступил пот, верхний край консервной банки задрался, и он робко спросил:

— У вас угнали мотоцикл?

Издевательства над посетителями, похоже, являются фирменным знаком этого агентства. Хорошо еще, что Метелица не упомянул неверного мужа! Тезис об угоне мотоцикла Настя сразу же отвергла. Но директор все еще продолжал пялиться на нее. Примерно так же пялился залетный зугдидский Малхаз на Вознесенскую продавщицу Лидуху. Смысл этого взгляда сводился к трем словам: “Я тебя хочу”.

Конечно, взгляд Метелицы не был столь откровенен, и все же, все же… В любом случае он отнесется к Насте снисходительно.

При такой снисходительности вполне может пройти вариант устройства на работу. Ей не должны отказать, она неожиданно почувствовала это. Ей не должны отказать, ей просто невозможно отказать. До сих пор так смотрел на нее только виноград на винограднике… А уж с ним-то она справлялась играючи, особенно с нежным, тонкокожим Мцване кахетинским.

Почувствовав в парусах ветер удачи, Настя пошла напролом и принялась расспрашивать Метелицу о сотрудниках. Логика подсказывала ей, что место уборщицы вакантно, иначе никто не стал бы приглашать человека со стороны. Которого и в глаза-то никто не видел. А накопленный опыт нашептывал на ухо: Большой Мужской Мир не может обойтись без уборщиц, иначе он давно бы утонул в собственной грязи. Маленький Мужской Мир “Валмета” был частью Мира Большого. Но все равно нуждался в мойке полов и окон.

И Настя, отбросив ложную скромность, брякнула Метелице:

— Я хотела бы у вас поработать.

Такого “патрон” не ожидал. И принялся увиливать от ответа.

— Вы замужем? — спросил он.

Но теперь Насте было наплевать на увиливания. Наскоро покончив с вопросом замужества, она выложила карты на стол: она умеет делать все. Готовить, стирать, убираться в доме. Даже вязать носки из козьего пуха. И это была чистая правда.

— Ваши сотрудники должны питаться, а я совсем неплохо готовлю. Уборка — это пожалуйста. Могу брать стирку на дом… — со сдержанным достоинством сказала Настя.

Возможно, даже с чересчур сдержанным, потому что потрепанный шеф рассмеялся. И показал Насте всю свою металлокерамику, покоящуюся на остатках родных зубов. Да, пожалуй, соседка Тамара была права, говоря, что в Петербурге слишком мягкая вода и зубы летят так, что мама не горюй!

Просмеявшись, Метелица неожиданно сказал:

— Сдаюсь. Считайте, что я оценил вашу шутку. У нас как раз есть вакансия.

— Значит, вы меня берете?

Настя не поверила своим ушам. Она сняла чертовы солнцезащитные очки, чтобы лучше разглядеть благодетеля.

— Берете?

— Да!

Но и на этом сюрпризы не закончились. Вероятно, господин Метелица решил добить ее окончательно.

— Должность младш… просто детектива вас устроит?

Настя едва не упала со стула. Интересно, за кого он ее принял? За сельскую идиотку?

— Должность кого? — переспросила она.

Ну и шуточки! Это, видимо, особый петербургский стиль. Даже она, в своем забитом Вознесенском, слышала о нем!

— Я бы, конечно, мог уступить вам кресло руководителя… — Метелица похлопал по спинке своего стула. — Но, к сожалению, оно уже занято.

— Да… Я вижу.

— Так как? Согласны?

А если он не шутит? Да или нет? Да или нет? Если да — у нее будет возможность осторожно покопаться в детективном прошлом Кирюши… Да или нет?!

— Нет… — прошептала Настя. — То есть согласна…

— Очень хорошо. Заполните вот эту форму. Метелица достал из ящика стола какой-то листок и поднялся. И вышел, не желая мешать кандидату в сотрудники. Настя осталась один на один с грозным листком бумаги. Буквы плыли перед глазами, и она никак не могла сосредоточиться.

Неужели все так просто?

В том, что это далеко не просто, Настя убедилась, как только к ней вернулась способность соображать. Вопросов было немного, но любой из них ставил ее в тупик. Любой, кроме, пожалуй, вопроса о фамилии, имени и отчестве. И о прежнем (прежнем ли?!) месте работы.

Далее следовали вещи одна другой страшнее. И ровно пять минут ушло у нее на то, чтобы перестать бояться. Тем более что два первых невинно-биографических пункта не потребовали от нее никаких усилий. Поразмыслив, Настя решила действовать в том же ключе: не врать, но и не говорить всей правды о себе. Довольно куцей правды, приходится признать…

Умение изворачиваться понадобилось ей уже в третьем пункте.

3. Владение огнестрельным оружием — ВЛАДЕЮ. ОХОТНИЧЬИ РУЖЬЯ.

(В конце концов, Заза отлично стреляет, а муж и жена — одна сатана.)

4. Владение другими видами вооружения — ВЛАДЕЮ. САТИТЕНИ. РУСУЛИ.

(Русули — меч-палаш, висит в гостиной, на ковре. Раз в неделю, по воскресеньям, она стирает с него пыль. Так что с определенной натяжкой можно сказать, что она им владеет. И владеет гораздо чаще, чем Заза, который в доме и за холодную воду не берется! А с сатитени вообще все просто — с помощью сатитени легко превращать в мусс переспелые абрикосы.)

5. Владение транспортными средствами — ВЛАДЕЮ. МИНИ-ТРАКТОР “БОБКЕТ-453”.

(Хоть здесь не соврала, слава богу!)

6. Владение единоборствами — ВЛАДЕЮ. ЧИДАОБА. МУШТИС-КРИВИ.

(Заза обучал этой грузинской борьбе Илико. А сын сам показал ей несколько приемов, и это святая правда! Правда, еще не приходилось применять их на практике… Не на козе же Сосико тренироваться.)

7. Знание иностранных языков .

(Языков она не знает, из песни слова не выкинешь.

Нет, она могла бы написать “грузинский”, но матерное (о боже!) выражение “шэни дэда моутхан” вряд ли будет иметь успех в культурной столице.)

8. Фотодело — ФОТОАППАРАТ “NIKON COOLPIX-990”. (Этот фотоаппарат Заза подарил Илико перед самым отъездом в Англию. Вещь запредельно дорогая. Она сама держала его в руках, и это святая правда!)

Пройдя опасный участок в анкете, Настя перевела дух. Далее следовали сущие мелочи, с которыми она справилась достаточно легко. Заполнив листок, она поставила закорючку “Анастасия Киачели” и негромко кашлянула.

Но никто не отозвался.

Настя поерзала на стуле: одно из двух — либо работники агентства слишком почтительны, либо… Додумать она не успела: а все из-за ключа, который торчал в замке небольшого, недовольно массивного сейфа. Приоткрытое чрево сейфа как будто парализовало Настю. Плохо соображая, что делает, она в два прыжка оказалась рядом с металлической коробкой и потянула за дверцу.

Ничего выдающегося в сейфе не было. Открытая коробка с печатью и множество каких-то папок. На папки были небрежно брошены листы бумаги. Настя скользнула глазами по верхнему. Крупными буквами на листе было написано: “Я И ЗВЕЗДЫ”.

Интересно, что означает таинственное — “Я И ЗВЕЗДЫ”? Может быть, “Валмет” заключил договора о сотрудничестве с крупнейшими представителями кино — и шоу-бизнеса? А что, это совсем не исключено, у подобных людей всегда найдется что скрывать… Или звезды собирают компромат друг на друга? Нравы на Олимпе оголтелые, об этом даже в Вознесенском известно… А если еще понятие “звезды” распространяется на бизнесменов и политических деятелей?..

Тогда куда она влезла — с суконным рылом, да в калашный ряд!

Настя даже затряслась от осознания величия “Валмета”, а спустя несколько секунд ее снова тряхнуло — уже совсем по другому поводу.

Совершенно отдельно от общей стопки в сейфе стояла папка с надписью “АГЕНТСТВО “ВАЛМЕТ” ЛИЦ. № 2753421. СОТРУДНИКИ”.

Боясь даже повернуть голову к фанерной двери, Настя судорожно развязала тесемки. В папке оказалось четыре листка-анкеты, аналогичные той, которую она только что заполнила. Эти четыре анкеты принадлежали четырем разным людям.

1. МЕТЕЛИЦЕ ВАЛЕНТИНУ КУПРИЯНОВИЧУ.

2. СОЙФЕРУ ДАВИДУ МАРКОВИЧУ.

3. ДЕРГАПУТСКОМУ АРКАДИЮ БОРИСОВИЧУ.

4. ЛАНГЕРУ КИРИЛЛУ КИРИЛЛОВИЧУ.

Настя едва не выронила из рук последний листок. Кирюша!

Кирилл Лангер до сих пор лежит в папке “Сотрудники”, он работал здесь, а тунеядцы-дознаватели даже не почесались, даже круг знакомых Кирилла установить не смогли.

Вот только не смогли или не захотели?

Она сунула листок с анкетой Кирилла себе в карман, схватила в руки свою собственную анкету и решительно направилась к выходу из закутка. Не век же здесь оставаться! И вообще, нужно напомнить о себе.

Поймав себя на этой мысли, Настя не выдержала и прыснула. Впервые в жизни она решилась напомнить кому-то о себе.

…Когда она вышла на кухню, Валентин Куприянович и его юный помощник (Давид Сойфер? Аркадий Дергапутский?) что-то горячо обсуждали. И по их затуманившимся глазам, по вибрирующим ноздрям, по воцарившемуся напряженному молчанию Настя сразу же поняла — обсуждают они ее. А глава агентства даже сунул бычок в горшок с Aloe Margaritifara — очевидно, от полноты чувств.

Так обращаться с цветком!

Настя сразу же почувствовала жжение в груди — как будто ее саму проткнули раскаленным до двухсот градусов прутом для чистки садовой мелиорационной мини-системы “Журавушка-3”…

— Вы с ума сошли! — прикрикнула она на директора. — Это же Aloe Margaritifara, очень редкая разновидность. Совать в цветок бычки — это преступление.

Метелица покраснел, как школьник, а его прыщавый подчиненный (Давид Сойфер? Аркадий Дергапутский?) ехидно заметил:

— Уже квалифицирует ваши действия, патрон. Наш человек.

Впрочем, для Aloe Margaritifara все закончилось благополучно. Он был почищен и накормлен, а юнец даже вспомнил о ее субботней писульке, за что Настя была несказанно ему благодарна.

За перипетиями с цветком Настя не заметила, что глава “Валмета” неожиданно исчез, а она осталась с глазу на глаз с юношей. Юноша показал ей рабочее место (зачем только ей рабочее место, скажите на милость?). Оно оказалось тем самым столом, за которым юноша позавчера так безуспешно пытался разрешить навязшую в зубах загадку агентов ФБР Малдера и Скалли. Парень довольно демонстративно вытащил из стола свои пожитки и еще более демонстративно перенес их на конторку, стоящую у окна.

Похоже, она, сама того не желая, согнала кулика с насиженного болота.

Пока Настя тихо переживала свое невольное вероломство, парень коршуном завис над компьютером. С одной стороны, перетаскивать его за конторку было верхом глупости. С другой — это дитя высоких технологий просто умрет без своего разлюбезного монитора. Зачахнет, как Aloe Margaritifara. Никакая подкормка не поможет.

— Как вас зовут? — вежливо спросила Настя. Не пропадать же юнцу!

— Аркадий.

— А меня — Анастасия. — Настя хотела добавить “Кирилловна”, но воздержалась. И, вспомнив о “мамаше”, неожиданно добавила:

— Но можно Настя.

— Можно Арик.

— Знаете что, Арик… Не стоит перетаскивать компьютер. Пусть останется здесь.

— А я? — В его голосе послышалось отчаяние.

— А вы без него жить не можете?

— Конечно.

— Как же раньше вы без него обходились? Ведь было же время, когда этого компьютера и в помине не было.

— Нет. Компьютер существовал всегда. Так же как безопасная бритва, жвачка и презервативы. И сериал “Санта-Барбара”. Его Шекспир сочинил.

— Понятно. — Настя улыбнулась. — А еще агенты Малдер и Скалли.

— Точно. От них произошли динозавры и все живое на Земле.

— Ага. А до этого бог изгнал их из рая.

— Вам тоже нравится, с какой помпой он это сделал? Интересно, был ли Арик дружен с Кирюшей? Настю так и подмывало спросить об этом. Но сначала нужно приручить мальчика. Чтобы ее вопросы не застали врасплох компьютерного божка.

— Пусть компьютер останется здесь. И вы оставайтесь… Никаких столов мне не нужно.

"Конечно, не нужно. Ты вполне можешь обойтись одной кроватью. Двуспальной”.

Именно эти немудреные мысли Настя прочла во взгляде Арика. Интересно, с каких это пор она научилась так бегло читать по мужским глазам?

— Расскажите мне об агентстве, Арик.

Этот простейший вопрос поверг его в глубокую задумчивость.

— Что именно вам рассказать? Чем мы занимаемся?

— Ну да.

Арик закатил глаза. Ему очень хотелось произвести впечатление.

— Самыми разными делами, Настя… Собираем конфиденциальную информацию… Разыскиваем пропавшие ценности… Пропавшие документы… Пропавших людей, если повезет…

Настя внимательно вслушивалась в список добрых дел агентства “Валмет” и не могла отделаться от мыслей, что все это ей что-то напоминает. Близко увиденное и успешно позабытое.

— Словом, делаем ту работу, от которой отказываются официальные власти, — закончил Арик, и Настя вспомнила.

Ну конечно же, полка с компьютерными играми в комнате Илико! “Византия: Убийство в Стамбуле”, “Ацтеки: Проклятие золотого города”, “FATAL ILLUSION: Хроника одного расследования”, “Сломанный меч”…

— И все это вы?

— Представьте себе, — перевел дух Арик.

— И никаких сбоев?

— Ну, сбои неизбежны…

"Если сбои неизбежны, нужно подавать рекламацию в фирму-разработчик”, — эта фраза едва не сорвалась с ее языка. Насте ужасно хотелось поддеть лгунишку, но она сдержалась. В конце концов, если действовать с поощрительной осторожностью, Арик обязательно выведет ее на Кирилла. Настя забросила ноги на стол (интересно, кому она подражает?) и спросила:

— И сколько человек у вас работает?

— Немного… Не все выдерживают психологические нагрузки.

Вот здесь ты говоришь правду. Кирюша был как раз тем, кто нагрузки не выдержал.

— Были прецеденты?

Арик не сразу ответил ей. Несколько минут он тупо смотрел на подошвы Настиных-Кирюшиных “гриндеров”.

— Что-нибудь случилось?

— Нет… — Арик тряхнул головой. — О чем вы спрашивали?

— О людях, которые здесь работают…

— Да, конечно… Некоторые и башмаков не сносили, а уже увольняются.

Только теперь Настя перехватила взгляд Арика. Похоже, ему не нравится поза, в которой она сидит: поза разомлевшего от обилия преступлений на расовой почве американского шерифа. То есть — представителя официальной власти. То есть — врага частного детектива по определению. Настя сняла ботинки со стола, но взгляд Арика не стал менее напряженным. Теперь юноша созерцал тупые носы “гриндеров”.

— Очень интересно, — пробормотал он. — Царапины в виде креста… На левом… Да, именно на левом…

— Вы о чем?

— Ни о чем… Удобные ботинки?

— Удобнее не придумаешь… Вам нравятся?

— Не очень. Был у нас один деятель… Любитель такой вот экстремальной обуви.

Пальцы Настиных ног, обложенные туалетной бумагой, затряслись.

— И что же с ним случилось?

— Сбежал от перегрузок.

— Так уж и сбежал… Может быть, просто ушел?

— Сбежал, — упрямо повторил Арик. — Если уходят — то уходят основательно. Не оставляя напоминаний о себе. Материальных.

— А он?

— А он целый ящик оставил…

Настя с трудом подавила в себе желание спросить о ящике напрямик.

— И чем же он занимался?

— Не знаю. Меня он в это не посвящал… Мне кажется, они вам велики.

— Кто? — не поняла Настя.

— Ботинки. Нет?

— В самый раз. — Она почувствовала себя неуютно. Ну что он прицепился к проклятым ботинкам, в самом деле!

Шум и легкая возня в коридоре избавили Настю от неприятных размышлений на эту тему. Она снова — теперь уже демонстративно — закинула ноги на стол. А в дверном проеме появился наконец долгожданный симпатяга Метелица. Он привел еще одного, довольно колоритного типа. Вот уж с кем она никогда бы не хотела столкнуться на узкой дорожке, ведущей от их сыроварни на границе участка к расщелине в скалах… Она бы просто со страху умерла. Глаза спутника Метелицы, похожие на черный хитиновый панцирь скорпиона, угрожающе посверкивали, а длинный нос вытянулся в сторону Насти. Чтобы не хлопнуться в обморок, она перевела взгляд на добродушного Валентина Куприяновича. И на его такие же добродушные припухлости под глазами.

— Знакомьтесь, Анастасия… — приветливо осклабился Метелица. — Это До…

— Давид, — представился незнакомец. — Для вас просто Давид…

Давид… Наверное, это и есть Давид Сойфер. Вот кому нужно поручать трепетную роль киллера в боевиках! Даже гримироваться не надо.

— Вы не просветите меня, дремучего, что такое сатитени?

Началось. Этот тип гораздо более проницателен, с таким нужно держать ухо востро. Того и гляди вонзит свой скорпионий экспертный хвост прямо в Настино темечко!..

— Боевое кольцо… Что-то вроде кастета… — Настя с трудом заставила себя улыбнуться. От скорпиона Сойфера можно ожидать чего угодно. А что, если он вытащит из кармана тот самый сатитени, собственноручно окольцует им Настю и потребует, чтобы она показала, как им владеет? Что делать тогда? Не станешь же требовать перезрелые абрикосы для приготовления мусса…

— Понятно. — Неужели он удовлетворился ее ответом? — Кстати, а что вы делаете сегодня вечером?

— Клею обои, — честно призналась Настя.

* * *

…К утру морщины на обоях разгладились. В любое другое время она порадовалась бы этому знаменательному событию. В любое другое — но только не сейчас. Сейчас ее ждал ящик с вещами Кирилла, затерянный где-то в недрах агентства “Валмет”.

Она приехала на Бойцова к восьми — за два часа до официального начала рабочего дня. Два часа ей должно хватить на то, чтобы обыскать весь офис. Впрочем, “обыскать” — не совсем подходящее слово. Обыскать можно контору конкурирующей фирмы, вторгшись туда нелегально. А Настя сейчас — на абсолютно легальном положении сотрудника и даже имеет ключ от офиса.

…Придя в “Валмет”, она сразу же отправилась на кухню, к Aloe Margaritifara. Цветочек выглядел сегодня куда привлекательнее, чем вчера. Во всяком случае, его подувядшее мясистое тельце приподнялось, а на нижнем листе появилась крошечная белая бородавка.

Неплохо бы приготовить себе кофе по такому радостному случаю.

Пока вскипал чайник, Настя выудила из мойки грязную чашку и машинально принялась мыть ее. Странно, вчера, когда она вместе со всеми тремя мужчинами покидала “Валмет”, мойка была девственно-чистой.

Или кто-то из парней работает по ночам?

Впрочем, это не ее куцего ума дело.

Налив кофе, Настя отправилась в комнату и, остановившись на пороге, огляделась. Дверь в начальственный закуток была плотно прикрыта. Но вряд ли ящик с вещами Кирюши будет стоять в кабинете начальника — много чести отступнику, каковым они его считают. В конторке ящик тоже не поместится, в столе его нет — вчера она сама была свидетельницей, как Арик перетаскивал свой нехитрый скарб. Значит, остаются стеллажи и два железных шкафа.

Впрочем, стеллажи сразу же пришлось отмести. Они были забиты всякой офисной дребеденью вперемешку с чисто мужскими предметами самоутверждения: боксерскими перчатками, эспандерами, пепельницами в виде жгучих одалисок, оптикой… Были даже пара наручников и фонарь с длинной ручкой. Настя сняла фонарь с полки и подержала в руке. Килограмма полтора, никак не меньше. Если такой рукоятью заехать кому-нибудь в зубы — никакая металлокерамика не выдержит.

Теперь шкафы.

Едва Настя открыла дверцу, как у нее сразу же закололо в висках. Не то чтобы полки шкафов ломились от ящиков, но пара-тройка картонных коробок в них стояла. Через две минуты она нашла нужную.

Это была коробка из-под упаковки печенья. Она была яростно перемотана скотчем, а сверху красовалась бумажка: “К. ЛАНГЕР”. Трясущимися руками Настя принялась разматывать скотч. Он отделялся от коробки с тихим треском вместе с кусками слоеного картона. Ясно, что восстановить все в первозданном виде не удастся, но теперь это не имеет никакого значения!.. Вещи из коробки принадлежали Кирюше, и, возможно, они расскажут ей что-нибудь интересное о последних месяцах жизни брата.

Настя перетащила коробку на стол и начала выкладывать из нее содержимое. Несколько блокнотов, карта Питера, расписание электричек, идущих со всех вокзалов города, пакет с надписью “Привет из солнечного Крыма” (в пакете просматривались контуры фотопленки). Две гелевые ручки и карандаш, коробка скрепок, два полусмятых талончика на прием к врачу (если судить по плохо пропечатанной шапке “МЕДИ-СЕРВИС”), связка ключей, тоненькая, почти самиздатовская брошюрка “Дьявол наше имя — дьявол мы сами”, распечатка каких-то телефонных счетов, несколько окаменевших “барбарисок”.

"Барбариски”…

Настя едва удержалась от слез — маленький Кирилл обожал эти незатейливые карамельки. Да еще монпансье в жестяных круглых коробочках. Он не меняется… Он совсем не изменился.

Через секунду Настя нашла и монпансье.

И…

И фотографию Мицуко. Фотография была так себе, к тому же обрезанная по линии плеча ее спутника. Еще какой-то мужчина сидел к ней лицом. И соответственно — спиной к фотографирующему.

Бедный Кирюша… Фотографировал Мицуко исподтишка… Насильно отрывал от нее своих потенциальных конкурентов. А потом она еще смеет утверждать, что он ее не любил…

Настя даже не стала тратить время на слезливое негодование по этому поводу — сейчас ее больше всего интересовали блокноты. Устроившись за столом, она углубилась в их изучение. Первый блокнот принес ей только разочарование. Все страницы были испещрены странными надписями:

1. Вибромассажеры (мал., бол., ср.) — $ 11

2. Пыл. “LG” — $93, без НДС

3.

Насадки — $ 6

4. Эл. гриль (3 пр.) — $ 67

5. Эл. гриль (2 пр.)

Сух.гор. — $ 69

ОБЩ. ПО ПРАЙС-ЛИСТУ.

12.05. : 1 — ++; 4 — +

13.05. :/ — ++; 2 — +!!!!!!!>!!!!!!

14.05. — СУКИН!!!

15.05.: ОБЛОМ ПО ВСЕМ ПОЗИЦИЯМ.

16.05. : / —+++

+

17.05.: ПИДОРАСЫ!

18.05.: НИЩИЕ СКОТЫ! ПОКУПАЙТЕ НОСОВЫЕ ПЛАТКИ НА ТРОИЦКОМ!КОРМИТЕ ГРУДЬЮ ОТЕЧЕСТВЕННОГО ПРОИЗВОДИТЕЛЯ!

19.05.: Кафе “Фрегат”, Люся. Об. взять № 5!!! (Прайс отдал). Стучу по дереву!!!

Следующая надпись содержала в себе элемент психологического анализа:

20.05. : Люся-курва. Наколола с грилем. Просто запала и назначила сеид., старая б…дь. Послал подальше. Прайс накрылся Люсиной п…и. НЕ ДОЖДЕТЕСЬ!!!

Подобным заметкам не было конца и краю. Покраснев, Настя машинально исправила “ПИДОРАСЫ” на “ПЕДЕРАСТЫ” и вздохнула. Ничего не скажешь, культурная столица оставила на Кирюше неизгладимый отпечаток!

Записи обрывались на цифре 05.06. Под ними стояла жирная черта и несколько восклицательных знаков. Настя отложила первый блокнот и взяла второй. Если и здесь ей не повезет…

Ей не повезло.

Половина блокнота была безжалостно и неровно вырвана — осталась только жалкая первая страничками чистые листы в конце. А в край плексигласовой обложки с внутренней стороны была вставлена измочаленная визитка:

ДМИТРИЙ БЫКОВ

PRIVAТЕ DESIGN LINE BYDMITRYBYCKOV

Дизайн и изготовление галогенных светильников.

Создание уникальных изделий VIР класса

Далее следовало целое сонмище номеров телефонов и адресов.

"От алиментов, что ли, скрывается? Живет на разных квартирах. А телефонов-то, телефонов!” — подумала Настя. И перевернула визитку. Обратная сторона была гораздо скромнее, к тому же — украшена от руки. Только одно имя — “МАРИНА”. И только один телефон.

Настя сунула визитку обратно. И углубилась в изучение первой страницы. Минимум комментариев. Только три коротеньких предложения — зато с датами и цифрами. И даже местом действия.

"16 июля. 21.00. “ШТАНДАРТЪ”. СТОЛИК НА ЧЕТВЕРЫХ. НУ, ДАЮТ! ТЕЛКА СУПЕР. ЕГО ПОНИМАЮ, ЖЕНЕ СОЧУВСТВУЮ”.

"17 и юля. 00.05. В ЗАДНИЦУ ГАЛОГЕНА И СТО БАКСОВ. НО ЗАЧЕМ Я ДЕЛАЮ ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ? ДЕВУШКА СБИВАЕТ МЕНЯ С ТОЛКУ…”

"25 июля. 23.15. ЭТО НЕ ОШИБКА. А ЕСЛИ И ОШИБКА… НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДУМАТЬ. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, БУДУПР…”

На этом записи обрывались. Часть последнего предложения должна была переползти на следующую страницу, но страницы-то как раз и не было!.. Половину блокнота как коза языком слизнула! Мысли Насти тотчас же, сверкая пятками, помчались к брошенному на произвол судьбы дому, и лишь усилием воли она заставила себя снова воткнуться в блокнот. Хотя и так все ясно. Чистые страницы. Она погладила кончиками пальцев следующий лист и ощутила его необычную, совершенно избирательную шершавость. Должно быть, Кирюша слишком давил на карандаш.

Но если финал истории в тумане, то ее начало просматривается довольно четко. Во всяком случае, это начало можно воспроизвести. Если в блокноте валяется визитка, значит, исчезнувшее содержимое блокнота может быть связано с этой визиткой. Простая логика подсказывает, что…

Бред. Простая логика ничего не подсказывает. Нет никакой связи между визиткой и блокнотом. Но почему же она решила, что есть? Почему?

Настя зажмурилась.

По хронологии событий можно предположить, что Кирюша следил за каким-то человеком, очевидно, изменявшим жене. В первой записи это есть: “ТЕЛКА СУПЕР! ЕГО ПОНИМАЮ, ЖЕНЕ СОЧУВСТВУЮ”. Потому и сочувствует, что выполняет ее поручение. Но почему все-таки она решила, что эти записи связаны с визиткой?

Ага. Вот.

"Дизайн и изготовление галогенных светильников”.

А производное от “галогенных светильников” слово — “галоген”. Или — наоборот? Но это, впрочем, не так важно. Важно, что Кирюша вполне мог так его называть, этого человека… Это в его, Кирюшином, стиле… Хотя что она знает теперь о его стиле?.. Его стиль — сумасшедшие божьи коровки на стенах.

А что значит — “КАК Я МОГ ОШИБИТЬСЯ, БОЛВАН!”!

А что значит — “ДЕВУШКА СБИВАЕТ МЕНЯ С ТОЛКУ…”!

А что значит — “ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, БУДУ ПР…”!

"Буду присматриваться”? “Буду прислушиваться”? “Буду просить больше денег”?

Нет, так она ни к чему не придет. Во всяком случае, кончик нити у нее есть. Она сейчас же позвонит таинственной Марине…

Настя протянула руку к стоящему на столе телефону и сняла трубку.

— Дохлый номер, — услышала она чей-то голос из-за конторки. — Телефон-то отрублен, Настенька! Уже месяц не фунциклирует.

Как она не взвизгнула от испуга — просто непонятно. В любое другое время, в любом другом месте… Но Настя не взвизгнула, напротив, спокойно повернула голову в сторону конторки.

Над ней возвышалась лохматая голова Арика.

— Давно сидишь? — сочувственно спросила Настя.

— С семи утра.

— Понятно.

Значит, он пришел раньше. И все это время, пока Настя обшаривала комнату, скрючившись сидел за конторкой. Он видел, как она доставала ящик из шкафа и вещи из ящика. Он видел, как она копалась в вещах, как читала надписи в блокноте…

Пока Настя, залившись краской, восстанавливала в памяти события последнего часа, Арик бочком вылез из-за конторки и так же бочком подошел к стеллажам. И уцепился за громоздкую ручку фонарика. И принялся поигрывать ею.

— Фонарик американских полицейских, — глядя в пространство, отрекомендовал он так необходимый в домашнем хозяйстве предмет. — Радиус направленного светового действия — тридцать метров. Кроме того, ручка может использоваться в качестве тяжелой полицейской дубинки.

Арик похлопал фонариком по ладони и улыбнулся. Ничего обнадеживающего в этой улыбке не было.

Черт!!! Черт, черт, черт!!! Она и сама околачивалась возле этого фонарика и даже брала его в руки. Вот этим-то женщины и отличаются от мужчин: нет, ну нет у них в мозгах извилины, отвечающей за моделирование возможных опасных ситуаций! И вообще, только мужчины видят в любых предметах повод к войне. Даже самых невинных.

— …Эффект от такой ручки — как от бейсбольной биты, — продолжал лениво запугивать Настю Арик.

— Все ясно. Какими пулями стреляет?

— Не понял…

— Какими пулями она стреляет? — спокойно спросила Настя. Не показывать же этому сопляку, что испугалась, в самом деле! — Разрывными?

Арик наконец-то оценил шутку и улыбнулся:

— Пулями “дум-дум”.

— А разве их еще не сняли с производства?

— Нет, я серьезно. Вы ведь не случайно здесь появились, правда?

Настя сочла за лучшее промолчать.

— Вы ведь пришли за этим? — Арик обвел рукой вещи Кирилла, разложенные на столе. — Правда?

— С чего вы взяли? Я просто… Обыкновенное женское любопытство. Разве вы никогда не лазили по ящикам в комнате родителей?

— Так не пойдет, Настя.

Арик неожиданно включил фонарь, и ей в лицо ударил концентрированный, ослепительно холодный свет.

— Не валяйте дурака. Уберите фонарь.

— Уберу, когда скажете, зачем вы здесь.

— Я уже сказала.

— Нет. Вы пришли специально за вещами Кирилла. Вы знали его. Но почему-то не сказали об этом…

— Да нет же. — Настя решила держаться до конца. Да и не стоит начинать день со скандала.

— Да. Ботинки. — Арик переместил сноп света на “гриндеры”.

— В каком смысле — “ботинки”?

— Это его ботинки. Я бы их из тысячи узнал…

— Мало ли таких продается? — начала было Настя, но Арик перебил ее:

— Может быть, и немало. Но эти одни. Это его ботинки. Он тоже любил забрасывать ноги на стол. Как и вы вчера. Они месяц у меня перед носом маячили. Или больше. Я их изучил вдоль и поперек. На левой подошве — полоса во всю пятку. И лейбл с фирмой вырван. А на правой — он целенький. Зато на правой все впадины в рисунке камешками забиты. Мелким гранитом. Можете снять и посмотреть.

— Я вам верю…

— На левом носке — глубокие царапины в виде креста. Он очень сокрушался по этому поводу. Ну, их вы и сами видите.

— Вижу. — Настя обреченно опустила голову. Чертов крест! Он стоял теперь не только на ботинках Кирилла, но и на Настиной деятельности в агентстве “Валмет”. Можно, конечно, наплевать на это агентство, более того, она это с удовольствием сделает. Если ей позволят уйти с вещами Кирилла. В конце концов, она сестра, она имеет на них право… Даже следователь был вынужден…

— Хорошо. Опускайте фонарь, и поговорим спокойно. Я вчера не сказала вам… Я действительно знаю Кирилла. Я его сестра. Родная.

Арик хихикнул.

— Вы мне не верите? — обиделась Настя.

— Почему не верю. Верю. Во-первых, ботинки. Этот черт никогда бы их кому ни попадя не отдал… Он над ними трясся. Во-вторых, вы даже на него похожи. Только гораздо красивее… Как женщина, я в этом смысле…

Настя прикрыла глаза. Нужно быть идиотом, чтобы сравнивать ее и красавца брата!

— Давайте не будем вдаваться в эти подробности, Арик. Главное вы теперь знаете. Я — его сестра и пришла за его вещами.

— Он вас послал?

Ты попал в самое яблочко этим вопросом, Арик. В десятку, в самый центр мишени. Вот только вместо мишени в дальнем углу тира стоит несчастная сестра КириллаЛан-гера. С несчастным, разбитым, натруженным сердцем. И что может сказать это разбитое сердце? ОН ПОСЛАЛ МЕНЯ. Послал куда подальше — и свою сестру, и свою жизнь.

— Да. Он меня послал.

— Что ж сам не пришел?

— Так получилось. Я заберу его вещи?

— Нет.

Вид у Арика был решительный, но ведь не собирается же он бить ее фонарем — бейсбольной битой — по башке. А потом приковывать наручниками к батарее парового отопления…

— Нет? Почему — нет?

— Потому что он не заплатил за телефон, — заявил Арик. — Смылся, а за телефон не заплатил. Вот его и отрубили.

— За какой телефон?

— За международный. С Испанией говорил? Говорил! А счета пусть Билл Гейтс оплачивает, так?

— Кто это?

— Один компьютерный миллиардер…

— Тогда почему нет… Раз он миллиардер, — неудачно пошутила Настя. — А на сколько наговорил мой брат?

— На восемьсот двадцать три рубля, — отчеканил Арик.

— Господи… Это же смешно! И сумма небольшая.

— Небольшая, но принципиальная.

— Хорошо. Я отдам вам деньги. Прямо сейчас. И заберу его вещи.

Не “хорошо”, а очень хорошо. Просто великолепно. Замечательно все разрешилось. Сейчас она пойдет в ею же вылизанный до блеска туалет. И вынет несчастные восемьсот двадцать три рубля из специального кармашка, нашитого на трусы. Замечательное изобретение, еще мамино. Таким образом остаются в полной сохранности все купюры достоинством от десятки и выше. Ни один карманник не залезет, ни одна глазастая цыганка не покусится.

Голос Арика остановил ее на полпути к выходу из комнаты:

— А что ж он сам не пришел, Кирилл? Мне нужно было кое-что передать ему. Лично.

— Что именно? — Настя резко обернулась.

— Его искал один человек. — Кто''

— Я же сказал. Только ему. Лично.

Настя вернулась к столу, подпрыгнув, присела на краешек и посмотрела на Арика.

— Вот что. Он не придет, потому что его нет.

— В каком смысле — нет?

— В прямом. Он умер.

— То есть… — Арик недоверчиво улыбнулся.

— Он погиб, — сказала Настя.

Это было чистой правдой: он погиб, а не покончил с собой. И даже если он сам сунул голову в петлю, существовал кто-то, кто повесил ремень и заманил Кирюшу в его кольцо. И пусть ее попробуют убедить в обратном!

— Погиб? Нет, правда, что ли? Настя кивнула головой.

— Да. У меня даже документ есть. Свидетельство о смерти… — Господи, зачем она заискивает перед этим мальчишкой?

— Сочувствую, — сказал Арик.

"Сочувствую”, надо же! Ни черта он не сочувствовал, это и невооруженным взглядом видно, даже ресницы не дрогнули, даже складка у губ сохранила безмятежность. Да и что значит сочувствие, если даже смерти для него не существует? Так, голова распадается на куски на каком-нибудь тринадцатом уровне. А совсем нестрашные куски превращаются в арбуз и две смородинки. Далее следует титр “GAME OVER”. Но и “GAME OVER” — не вопрос • для игрока со стажем, в, любой игре он сохраняется через каждые десять минут…

— И что же с ним случилось?

— Его убили, — с неожиданной и потому не праведной ненавистью бросила Настя. — Поэтому я здесь. И поэтому я забираю его вещи.

Да, убийство выглядело куда лучезарнее, чем какая-нибудь черноземная смерть. И Арик даже покраснел от удовольствия.

— А вы думаете, что в них что-то можно найти? В вещах? — Жгучее любопытство сжирало его изнутри.

— Не знаю.

— А нашли уже что-нибудь?

— Идите сюда, Арик. Попробуйте объяснить мне вот это… — И Настя ткнула пальцем в блокнот с эпохальной историей Люси из кафе.

— “Пидорасы”, — с выражением прочел Арик. — Вообще-то уже давно практикуется термин “голубые”… Вам объяснить, что это такое?

— Да нет, — поморщилась Настя. — Вот здесь. Смотрите выше. “Вибромассажеры (мал., бол., ср., ) — $ 11; Пыл. “LG” — $ 93, без НДС; насадки — $ 6”.

— А-а… Так это его старая тетрадь. Торгового агента. Он до того, как сюда прийти, торговым агентом работал. Коммивояжером. Пылесосы, электрогрили, вибромассажеры… Раз вы его сестра — должны были знать…

— Так. Значит, вначале он был коммивояжером, а потом переквалифицировался в детективы.

— Ага, — подтвердил Арик. — С ходу перековался.

— И никаких особых знаний ему не потребовалось? “…Но все они — профессионалы, — совсем не к месту вспомнила Настя полную пафоса речь Метелицы. — Каждый из них прошел тщательный отбор”. Тщательный отбор, держи карман шире! Тщательный отбор насадок для пылесосов, по шесть баксов каждая!.. Или они стоили шесть баксов все скопом — “мал., бол. и ср.”?! Ах ты, плешивый клоун!..

— Значит, никаких знаний? — Голос Насти не предвещал ничего хорошего, и Арик слегка поджал хвост.

— Ну, кое-какой теоретический курс он прошел… Мы все проходили…

— И у кого он прошел этот курс?

— У До… У Давида… Давид — профессиональный полицейский.

— И что же преподавал этот профессиональный полицейский?

— Разное… — уклонился от прямого ответа Арик. — Наружное наблюдение, классификация улик… Да что вы. ей-богу! Это же все просто. Достаточно пару квестов пройти, и…

Сделать это сейчас было гораздо проще. Выгнув тело и совершив стремительный прыжок, Настя упала прямо на Арика и прижала его к полу. И обхватила пальцами болтающийся воротник рубашки. Почему она не сделала этого раньше? Даже вооруженный полуметровым фонарем, Арик представлял не большую опасность, чем какой-нибудь недоношенный стручок перца в самой глубине грядки, как же она этого сразу не сообразила! А уж без фонаря… Прыщи Арика налились фиолетовым, а рот вытянулся в нитку.

— Единоборствами владеете, — мечтательно прошептал он. — Верю. Запамятовал, как называются…

— Чидаоба… Я на вас в суд подам, сволочи! Я вас затаскаю…

Первый порыв ярости угас, и Настя слегка ослабила хватку. Но, странное дело, Арик этим не воспользовался. Он устроился поудобнее под Настиным телом и даже забросил руку за голову.

— В суд? Не подадите.

— Это почему же?

— Потому что такие, как вы, не подают.

— Какие это — “такие”?

— Такие крутые… Вы посмотрите на себя со стороны! Суперовая женщина, вся в коже… Да у вас на лице написано, что в каждом вашем кармане по пушке с глушаком и по пакету с героином. И в ггупке у вас бриллиант… И, пардон, лобок вы бреете. И ногти на ногах вам красит сам директор салона красоты. И сигареты вы курите только с мундштуком. Исключительно…

— Я вообще не курю, — растерянно сказала Настя.

— Закурите, куда денетесь. А вы говорите — суд. Да никакой суд у вас заявления не примет.

Спорить с обезбашенным юнцом было бесполезно. Настя вздохнула, отлепилась от Арика, но так и осталась сидеть на полу. А Арик… Он не торопился подниматься. Он беспокойно заерзал, как будто его лишили верблюжьего одеяла в холодную осеннюю ночь.

— Могли бы еще полежать… — В его голосе послышалась легкая укоризна.

— Дурак ты, братец, — бросила Настя.

— На братца — не согласен.

Настя не выдержала и фыркнула. Похоже, что этот щенок клеит ее самым примитивным образом. Даже если бы она занесла над ним тесак, или припугнула бы его бензопилой, или принялась бы наверчивать его кишки на вертел, — даже тогда он клеил бы ее. Извращенец. Изуродованный компьютером извращенец!

— С тобой невозможно разговаривать.

— В принципе, можно вообще не разговаривать. Это необязательно…

Что-то с ним происходит, определенно. Стоило ей приблизиться, перейти заветный рубеж в один метр десять сантиметров (это был домашний стандарт, которого четко придерживался Заза: замужняя женщина не должна подходить к чужим мужчинам ближе чем на один метр десять сантиметров — иначе гореть ей в аду!)… Стоило ей только приблизиться, как она стала внушать мальчишке греховные мысли. Установив эту немудреную причинно-следственную связь, Настя поднялась и побрела к столу. А спустя минуту поднялся и сам Арик.

И затряс головой, стараясь избавиться от наваждения.

— Хорошо, — примирительно сказала Настя. — В суд подавать я не буду.

— Здравая мысль.

— Лучше помоги мне разобраться с вещами.

— Мы перешли на “ты”? — Арик улыбнулся. — Это не может не вдохновлять…

Вдвоем они перебрали оставшееся, но Арик так ничего и не смог сказать ни по поводу ключей, ни по поводу богохульной брошюры “Дьявол наше имя — дьявол мы сами”, ни по поводу двух гелевых ручек, ни по поводу карандаша. Зато вызвался сам проявить фотопленку в ванной-лаборатории и по ходу оценил фотопрелести Мицуко.

И исподтишка заложил за щеку одну “барбариску”.

— Вот видите, — сказал он. — Ничего крамольного здесь нет. Ничего такого, что было бы причиной смерти вашего брата. Так что не стоит катить бочку на агентство.

— Мне нужен телефон…

— Я же говорил. Телефон отрубили.

— Ладно, придется звонить из другого места.

Но, видимо, распустившему перья Арику вовсе не хотелось, чтобы Настя покинула его так быстро.

— Позвонить можно и с сотового. Он у патрона в кабинете на столе. Им все сотрудники пользуются. А поскольку вы теперь тоже сотрудник… Сейчас я принесу.

…После манипуляций с кодом Арик подал телефон Насте. В жизни она не видела сотового так близко. И хотя Заза совсем недавно раскошелился на мобильник (чтобы произвести впечатление на директора Вознесенского дегустационного зала “Затон”, куда они сбывали свое вино), но жену к аппарату не подпускал. От телефона-де исходят магнитные волны, и особенно они вредны нестойким в умственном отношении женщинам. Разжижают их и без того немногочисленные извилины.

— Да и с кем тебе говорить? Со своими козами, что ли?.. — пресекал все ее попытки приблизиться к цивилизации Заза.

…И вот теперь она держала в руках крошечное чудо электроники. Циферки поблескивали успокаивающим зеленым светом, а сама ифушка радостно пищала.

— Дорогой? — спросила Настя с почтением.

— Что, милая? — тотчас же откликнулся не в меру расшалившийся Арик.

— Да не ты, а телефон!

— Пустяки. Двадцать два цента в минуту.

— А не проще ли было заплатить восемьсот двадцать три рубля? За нормальный аппарат? Все равно получилось бы дешевле.

— Я же сказал. Это — вопрос принципа.

Настя пожала плечами и набрала номер. Тот самый, который был указан на визитке, прямо под именем “МАРИНА”.

Трубку сняли только после шести безнадежно-длинных гудков. А Арик так жарко дышал ей в затылок, что Настя сочла за лучшее покинуть комнату и уединиться на кухне. Как только трубку сняли и недовольный голос на том конце провода произнес: “Алло”, Настя почувствовала, что совершенно не готова к этому разговору.

— Доброе утро, — собравшись с силами, сказала она.

— С ума сошли? Какое утро?! Только начало десятого! Недовольный женский голос хлестнул ее с такой силой, что Настя едва не отключила кнопку вызова.

— Простите, ради бога… Мне нужна Марина.

— Предупреждаю, если ты, кто бы ты ни была, звонишь по поручению этого козла…

— Я не от козла, — успела вставить Настя. — Я совсем по другому поводу. Я из агентства “Валмет”. Детективного агентства…Переулок Бойцова, шесть, строение три…

Женщина надолго замолчала. Очевидно, тщетно пыталась вспомнить, что же собой представляет агентство “Валмет”. После минуты сосредоточенного сопения ей наконец-то это удалось.

— Агентство “Валмет”? Помню эту шарашкину контору…

В этом пункте Настя была полностью солидарна с невидимой собеседницей. И как только она могла подумать, что г-н Метелица заключает контракты с сильными мира сего!

— И что же вы хотите? Выплатить мне неустойку за плохо проведенную работу? Из рук вон плохо проведенную!

Теперь Настя знала, что делать. Обиженная “Валметом” женщина сама подсказала ей решение.

— Не исключено.

— Поздновато опомнились… А этот ваш сотрудник?..

— Наш сотрудник уволен, — отчеканила Настя, ужасаясь в душе своему холодному тону. — Если вы не возражаете, я подъеду к вам.

— Еще чего!

— Тогда, может быть, вы сами приедете?

— Вы меня за идиотку держите, девушка? Я уже имела глупость туда приехать. Один раз.

— Что же вы предлагаете?

— Встретимся на нейтральной территории…

Из всех нейтральных территорий в этом городе Настя имела представление только о Витебском вокзале, магазинчике “Флора” и Василеостровском рынке, где покупала обои. Но женщина ждала ответа, и Настя решилась.

— “ШтандартЪ” вас устроит?

— “ШтандартЪ”? — в голосе телефонной Марины послышалось легкое удивление. — Хорошо. Как я вас найду?

— Блондинка. В кожаной куртке. И в оч…

— Хорошо, можете не продолжать… Этого достаточно. Я буду там в два.

— Тогда до встречи.

Вместо ответа Марина хмыкнула и повесила трубку. А Настя перевела дыхание. Пока все складывается довольно удачно.

Когда она вернулась в комнату, Арик сидел за столом и тупо пялился в блокнот Кирилла.

— Послушай, Арик! Где находится “ШтандартЪ” и что это вообще такое?

Арик даже не повернул головы в ее сторону, и Настя даже позволила себе обидеться. Совсем чуть-чуть. Ведь еще несколько минут назад он реагировал на нее совсем по-другому.

— Я кое-что нашел… Идите сюда.

Настя подошла к столу и приблизила подбородок к дремучим волосам Арика.

— Не дышите мне в затылок, — обмякшим голосом сказал он. — Мешаете сосредоточиться… Вы же не хотите, чтобы я к вам приставал?

— Не хочу, — ответила Настя и послушно отодвинулась от юноши.

— Его блокнот. — К Арику вновь вернулась способность соображать. — Часть страниц вырвана, но на последней кое-что есть. Я просто затушевал ее карандашом, и получился совсем недурственный отпечаток. Дедовский способ, но иногда срабатывает. Смотрите.

Арик пододвинул к Насте заретушированную страницу. Отпечаток действительно был неплох, во всяком случае, она без труда прочла его:

"…ОЛОСА В ГОЛОВЕ СВОДЯТ МЕНЯ С УМА… ГОСПОДИ,

ВО ЧТО ТОЛЬКО Я ВВЯЗАЛСЯ, ГОСПОДИ… БЕСПОЛЕЗНО, БЕССМЫСЛЕННО, ОНИ ВСЕ РАВНО НАЙДУТ, КАК БЫ Я НИ ПРЯТАЛ… ПОТОМУ ЧТО ОНИ ВНУТРИ МЕНЯ, ОНИ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ДО ЭТОГО ДОБЕРУТСЯ…”

* * *

…Вот уже полчаса Настя сидела в “Штандарте”, проклиная себя за провинциальную наивность. Полчаса назад многое прояснилось: и то, почему женщина с визитки так многозначительно хмыкнула, и то, почему Арик так многозначительно выдал на-гора начальные такты “Траурного марша” Шопена… Как в воду глядел, соплячок! “ШтандартЪ” оказался хорошо обставленной братской могилой кошельков обывателей.

И все цены здесь были указаны в валюте.

Впрочем, вначале Настя даже не заметила этого, очарованная имперской роскошью интерьера. Ни одной детали в простоте — мрамор, дерево благородных пород, гобеленовые простенки, восхитительные живые цветы на столах: целых четыре вида орхидей (Cattleya, Phalaenopsis, Masde-vallia и обожаемый Настей Papheopedilum).

Именно за столиком с Papheopedilum она и устроилась.

Целая свора вышколенных официантов торжественно преподнесла ей меню — так подносят ключи от сдавшейся без боя крепости. Но сдавшаяся крепость “ШтандартЪ” оказалась ловушкой, стоило только Насте открыть меню.

Самый дешевый напиток с сомнительным названием “Похищение Венеры” стоил шесть баксов! Шесть баксов, поганцы! Проще уж купить набор насадок для пылесоса!.. Но насадками в “Штандарте” Никто не торговал, и после пятиминутного колебания Настя все же взяла “Похищение Венеры”.

Потягивая странную смесь из корицы, ванили и перебродившего апельсинового сока, она попыталась сосредоточиться на последней записи в Кирюшином блокноте. Она не говорила ни о чем, кроме того, что Кирюша (во всяком случае, к концу своих записей) был на грани сумасшествия.

И чего-то боялся.

Вернее — кого-то. Этот кто-то прятался за определением “они”. “Они” — это “…олоса в голове”. Голоса в голове. Спрятаться от которых можно только одним способом — сунуть голову в петлю. Но Кирюша не прятался.

Он прятал. Что?

Прятал свой страх перед надвигающимся безумием? Или что-то другое, более материальное?.. Черт возьми, как можно растянуть двухсотграммовый бокал с ванильным пойлом на полчаса?! Может быть, имеет смысл заказать воду из-под крана? Интересно, они возьмут за это деньги или нет? Теперь она понимает Кирюшу — от этого города, от цен в этом городе действительно с катушек спрыгнешь! Хоть бы Марина не опоздала!..

…Марина не опоздала. Она была на редкость пунктуальной женщиной. Она появилась в зале “Штандарта” ровно в два, и Настя сразу же узнала ее. Просто потому, что кроме самой Насти и официантов с метрдотелем, в ресторане никого не было.

Марина оказалась довольно эффектной брюнеткой с точеной фигурой. Пожалуй, ее можно было назвать даже красивой, если бы не чересчур топорная лепка лица. И вызывающий, чересчур откровенный макияж. В ее возрасте (на вид Марине было лет сорок — сорок пять) не мешало бы несколько умерить пыл. Впрочем, не Насте судить о макияже. Для нее даже слегка подведенные губы до недавнего времени были верхом непристойности.

Брюнетка подошла к столику, энергично отодвинула стул и уселась напротив Насти. В ее движениях было столько скрытой ярости, что Настя поначалу даже струхнула. И только спустя минуту сумела выдавить из себя:

— Вы Марина.

— Да, — брюнетка ощупала глазами лицо Насти и нахмурилась.

— Меня зовут Настя.

— Я предпочитаю более официальный вариант. Анастасия… — Марина приподняла брови.

— …Кирилловна, — подсказала Настя. — Анастасия Кирилловна. Что-нибудь закажете?

— Ничего. Я привыкла, чтобы за меня платили мужчины. А не… — Она вложила в свой взгляд максимум презрения.

— Очень хорошо, — вырвалось у Насти.

Действительно хорошо, потому что если брюнетка захочет плотно пообедать, то Насте может не хватить и посмертного Кирюшиного шестисотдолларового вливания.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить, Анастасия Кирилловна?

— Вы обращались в наше агентство…

— В ваше безобразное, бездарное агентство, в вашу шайку шаромыжников, которую уже давно пора лишить лицензии…

— Вы обращались в наше безобразное, бездарное агентство, в нашу шайку шаромыжников… — послушно повторила Настя. — …для того, чтобы решить одну деликатную проблему, не правда ли?

— Эту проблему я уже обсуждала с вашим сотрудником, который оказался последним тупицей и идиотом.

— Наш сотрудник, который оказался последним тупицей и идиотом, уволен.

— Жаль, что вы не позвали меня на процедуру увольнения. Я бы рукоплескала. Поверьте, вряд ли бы нашелся более благодарный зритель! Я заплатила ему сто долларов в качестве аванса, а этот тип так ничего и не сделал!

— Сто долларов?

— Сумма, конечно, небольшая, но принципиальная. Я бы могла судиться с вами…

Где-то Настя уже слышала про небольшие, но принципиальные суммы! Ага, счет за переговоры с Испанией… Город Санкт-Петербург каждый раз поворачивается к Насте самыми разными участками своей обширной болотистой задницы. Теперь его смело можно назвать еще и столицей принципиальных людей. Настя осторожно запустила руку под стол, оттянула штаны, с выражением почтительности на лице отстегнула булавку и принялась рыться в заветном кармашке. Счастье, что сегодня утром она положила туда одну зеленую бумажку. Пять остальных были растыканы по квартире — две за сливным бачком в туалете и три — в Кирюшиных носках…

— Что с вами? — спросила Марина.

— Все в порядке.

Сотенная никак не находилась. И тогда Настя, плюнув на условности, вытащила всю пачку и положила ее перед собой. Лукавая сотенная сразу же нашлась — в створе между двумя замусоленными десятками.

— Вот. Возьмите ваши деньги.

Но Марина даже и не думала прикасаться к долларам. За столом наступила неловкая пауза, и Настя пыталась лихорадочно сообразить, как спасти положение.

— Надеюсь, летний инцидент исчерпан? — Ничего более элегантного в ее голову не взбрело.

— Существует такое понятие, как моральный ущерб. Но…

Только этого не хватало! Шевели мозгами, Настена, шевели мозгами, шэни дэда моутхан!..

— Я бы хотела узнать, как разрешилась… ваша деликатная ситуация?

— Никак, — бросила Марина.

— Насколько я понимаю, вы договаривались с Кир… с нашим сотрудником, последним тупицей и идиотом, что он… — Настя выжидательно посмотрела на склочную брюнетку.

Вместо ответа та вытащила визитку и бросила ее на стол. Ничего нового Настя в ней не увидела. “Агентство “Валмет”. Надежно и конфиденциально”.

— “Надежно и конфиденциально”, — с выражением процитировала Марина. — Молю бога, чтобы все в вашей богадельне исповедовали сходные идеи.

— Так оно и есть. Мы избавляемся от балласта. И все же… Вы хотели проследить…

— …за этим подонком! — наконец-то она сорвалась. — За этой свиньей! Я давно бы могла уйти, но я не хочу уходить в гордом безмолвии, под хихиканье его шлюх! Я хочу хлопнуть дверью так, чтобы ему на башку сорвались все его светильнички, все его люстрочки, все его торшерчики, мать его за ногу!!!

Настя испуганно посмотрела на притихшую отару официантов и успокаивающим тоном произнесла:

— Я вас понимаю, Марина. Я очень хорошо вас понимаю…

— Понимаете? — Ярость Марины улетучилась так же внезапно, как и возникла. — Тем лучше. Думаю, мы сможем с вами договориться.

— О чем?

— Вы то, что мне нужно. Вы детектив, насколько я понимаю. И женщина, насколько я могу судить. Замечательное сочетание. Вы ведь не так давно работаете в этой конторе?

— Да. Не так давно, — честно призналась Настя. И тотчас же опять впала в ересь:

— Но у меня есть опыт…

— Я вижу. Вы производите впечатление… м-.м… опытного человека. — В устах Марины это прозвучало как “прожженная шлюха, бессовестная лярва, беспринципная кокотка, эт сэтэра, эт сэтэра” <И прочес (лат.)>.

Настя покраснела.

— Это даже хорошо, что вы объявились. И мы можем поговорить с вами, как две понимающие друг друга женщины. — В устах Марины.это прозвучало как “белый лебедь и черный ворон, ангел во плоти и черт в ступе, порок и добродетель, эт сэтэра, эт сэтэра”.

Настя побледнела.

А сумасшедшая брюнетка вынула из сумочки изящный кошелек, из него — еще одну сотенную, абсолютно новую купюру — И аккуратно положила ее рядом с помятой Настиной.

— Я готова забыть о моральном ущербе. И даже дам вам вдвое больший аванс. При условии, что вы соблазните моего мужа.

— Не поняла? — Настя застыла, как громом пораженная.

— Что же тут непонятного? Вы соблазните моего мужа и представите мне доказательства. Материальные.

— В каком смысле — материальные?

— Не мне вас учить, дорогуша. Если вы детектив — вы должны это знать. Снимки, пленки, видеокассеты.

— Видеокассеты с чем?

— Со свидетельствами его разнузданности.

— Чьей?

— Да моего мужа, кочергу ему в задницу! Ввергните его в пучину порока, да так, чтобы он там захлебнулся, подонок! Чтобы костей не собрал!

— Я не понимаю… Вы что, предлагаете мне?..

— Почему бы и нет? Я — выгодный клиент. А вы должны бороться за выгодных клиентов, тем более что конкуренция на рынке в детективной сфере довольно высокая.

— Боюсь, это не входит в перечень услуг, которые предоставляет наше агентство.

— А вы расширьте рамки, — елейным голосом пропела Марина. — Проявите творческую инициативу. В конце концов, ваше агентство — не единственное… И я могла бы…

— Думаю, что не могли, — вырвалось у Насти. — Иначе не сидели бы сейчас здесь. И не согласились бы на встречу так легко.

— А вы проницательны. Похоже, я вас недооценила. Настя смущенно принялась теребить нежно-восковой лепесток Papheopedilum. Впервые кто-то публично признался в том, что недооценил ее.

— Я пыталась пробить парочку сходных контор. Встречаются, конечно, биологические нонсенсы в виде женщин-детективов. Но, увы… Либо смазливы, но дуры кромешные. Либо с мозгами все в порядке, но в койку с ними можно лечь только после десятилетнего воздержания. И то если все другие ресурсы исчерпаны, а единственная надувная кукла приказала долго жить. А вы — идеальный вариант!

— Что вы говорите!

— Вы как раз в его вкусе.

— Вы меня интригуете.

Настя положила локти на стол и облизнула губы. Господи прости, неужели это она? Как будто все джанку из цхалтубской и зугдидской преисподней — вырвались наружу и уселись на ее плечи.

— Да какая уж тут интрига! Не говоря уже о вкусе. Натуральная блондинка… Вы натуральная блондинка?

— Да.

— Вот видите! Натуральная блондинка с загорелой мордой… Загар карибский или антальский?

— Карибский, — ляпнула Настя.

— Так я и думала. Ну-ка, улыбнитесь.

"А не пошла бы ты…” — подумала Настя и растянула губы в улыбке.

— Отличные зубы, — похвалила Марина. — Предупреждаю, зубы — это его конек, моего скота. Его иконостас. Определяет круг знакомых по зубам и сам к стоматологам шастает чуть не каждую неделю, как инвалид в бордель.

— Коренные показать? — не удержалась Настя.

— Не стоит. Все ваши?

— Все мои. Без единой пломбы.

— Завидую, — Марина вздохнула. — И как вам только удается?

— Просто грызу иногда молодые вишневые веточки. Это укрепляет десны и счищает налет с зубов. Старинный хевсурский рецепт.

— Да, вы определенно в его вкусе. И глаза дерзкие. Такая не только может раком встать, но и по яйцам врезать, если понадобится.

Настя приоткрыла рот и тотчас же закрыла его. А Марина продолжила как ни в чем не бывало:

— Так. Теперь грудь. С грудью вроде все в порядке. Ну-ка, привстаньте!

"А не пошла бы ты…” — опять подумала Настя и неловко вылезла из-за стола.

— Фигура тоже ничего. — Марина оценивающе прищурила левый глаз. — Не скелет, но и не квашня. Разумное сочетание пропорций. Разве что плечи чуть широковаты… Но сейчас это даже модно, уверяю вас.

— Я могу сесть?

— Конечно.

Настя снова угнездилась за столом. А чертова ломбардная оценщица вперила взгляд в носки ее ботинок.

— Какой размер?

— Груди?

— Да нет же. Ваших ботинок.

— Сорок второй…

— Это ваш настоящий размер?

— А если мой, то что?

— Тогда это несколько усложнит ситуацию. Ластоногих мой подлец не любит. Предельно допустимая планка — тридцать девятый.

— У меня тридцать восьмой.

— Отлично! — Марина откинулась на спинку стула и рассмеялась. — Готова заплатить вам вперед не двести, а триста долларов. Если согласитесь.

Настя прикрыла глаза. Кирюшин-дневник начинался с мужа этой безумной женщины с повадками мясника на бойне. Или какого-нибудь ассистента по актерам… А закончился его собственным безумием. В любом случае сейчас она стояла в самом начале пути, который Кирюша прошел до конца. Она может сию минуту встать и уйти, потеряв всего лишь шесть долларов за “Похищение Венеры”. А может остаться — и тогда неизвестно что приобретет. И приобретет ли вообще. Он очень не нравился Насте, этот путь, усеянный божьими коровками и надписями на стеклах. И вообще — она не готова к таким подвигам. Сейчас она встанет и уйдет. Встанет и уйдет.

— …Я согласна, — сказала она.

— Отлично. Так и я думала. У вас на лице написана склонность к здоровому авантюризму. Выбита аршинными буквами.

— Неужели? — изумилась Настя.

— А это привлекает таких негодяев, как мой драгоценный муженек. Чем непредсказуемее баба, тем легче они на нее летят. Вы ведь непредсказуемый человек?

— Не знаю.

— Во всяком случае, не очень разборчивый в средствах. — Марина по-свойски подмигнула вконец ошалевшей Насте.

— С чего вы взяли?

— Да вы только посмотрите на себя! Вся в коже, загорелая, обветренная; зубы как у ротвейлера… Не удивлюсь, если вы любите сырое мясо и гоняете на мотоцикле.

— Мотоцикл у меня увели, — непонятно зачем соврала Настя. И даже не покраснела. Первый раз в жизни.

— А муж сбежал сам, судя по всему. — Марина протянула руку и бесцеремонно коснулась ее обручального кольца. — С вами жить — все равно что на крокодильей ферме подрабатывать. Того и гляди хобот оттяпаете!

Она расхохоталась, чрезвычайно довольная собой, а Настя… Настя позволила себе снисходительно улыбнуться.

— Кажется, мы здесь для того, чтобы обсуждать не мои проблемы, а ваши.

— Да, простите. — Женщина резко оборвала смех и снова полезла в сумочку. И вынула оттуда увесистый сверток. — Приступим к делу.

Через минуту новоиспеченная сыщица уже держала в руках несколько фотографий. Нельзя сказать, чтобы ее особенно вдохновил тип со снимков. Даже Додик Сойфер, ее новый сослуживец, выглядел куда приличнее, не говоря уже о добродушном и по-своему очень симпатичном Meтелице. Тип был одутловат, мелкозернист, тонкогуб, и к тому же волосы у него были зализаны так, что череп казался по-младенчески голым. А над вытянувшейся, как у верблюда, верхней губой топорщилась опереточно-узкая полоска усов. В таких же узких рысьих глазах его было нечто такое, что заставило Настины уши поплотнее прижаться к голове: они всегда первыми реагировали на опасность — будь то град в начале июля или ранний неожиданный снег в конце октября.

— Вот, — торжественным голосом произнесла Марина. — Вот это он и есть, мой дражайший супруг. Быков Дмитрий Борисович. Подонок, мразь, тварь, грязная скотина, прохиндей, ублюдок, сатир-недоносок, дерьмовое желе, мешок с навозом, чертово семя, жертва аборта, мудак — штопаные яйца!..

Переведя дух, Марина уставилась на Настю.

— Что еще я забыла? — отрывисто бросила она.

— Не знаю, — Настя пожала плечами. — Может быть, дурак?

— О нет! Он далеко не дурак. Хитрая бестия… А кольцо вам придется снять.

— Зачем?

— Он не любит замужних женщин. Он считает, что в браке всякое безумие убивается безвозвратно. Особенно сексуальное. Обожает свободных от супружеской узды сексапилок, смолы ему в глотку!..

Настя так и не смогла поддержать разговор на такую деликатную тему. Ее тусклый тринадцатилетний опыт супружества безмолствовал. А вообще, если говорить о безумии, Марина не права: уж ей-то брак явно пошел на пользу.

— Что еще я должна сделать?

— Вам самой решать, как заманить его в постель. Я дам вам адреса мест, в которых он часто бывает. Всякие там галерейки, где клубится нищий авангардный сброд; рестораны, где собирается сброд побогаче. Его мастерская… У него, видите ли, есть мастерская! Он, видите ли, дизайнер!

— И чем же он занимается?

— Изготовляет светильники, скотина! Изобретает новые формы, идиот! Берет их, так сказать, напрокат у жизни. То есть в бабских койках. Вот, возьмите его визитку. — Марина припечатала долларовые купюры ненавистной визиткой ненавистного фонарщика. — А вообще не надо изобретать велосипед. Отправляйтесь прямо к нему в мастерскую.

— Но как я могу… Мы незнакомы…

— Не нужно никакого особого знакомства. Скажете, что виделись на какой-нибудь богемной вечеринке. Ну, я не знаю… К примеру, на Лиговке, у Эль-Хамади…

— Но я не хожу на богемные вечеринки.

— Неважно, он и не вспомнит. Он стольким потаскухам тычет эти визитки, ухлопывает на них такое количество денег, что давно можно было бы накормить всю голодающую Африку.

— А кто такой Эль-Хамади?

— Еще один кретин. Давно собираюсь на него настучать в компетентные органы как на исламского фундаменталиста, да все как-то руки не доходят.

— А он исламский фундаменталист?

— Не знаю… Проповедует какое-то эзотерическое учение, впечатлительным дурам головы морочит… Да какая вам разница! Эль-Хамади ни при чем. Эль-Хамади — повод. А вы только намекните моему кобельку на возможность близости — все остальное он сам сделает.

Настя спрятала визитку в карман и вопросительно посмотрела на деньги. Ей не особенно хотелось брать их; взять — означало обмануть Марину. Ведь ни о какой (господь наш всемогущий!!!) близости (Пресвятая Богородица!!!) и речи быть не может (ныне, присно и во веки веков!). И вообще, чур меня, чур!.. Но, с другой стороны, если она не возьмет деньги, это будет выглядеть подозрительно.

Когда купюры перекочевали в Настин карман, Марина спросила:

— А профессиональная аппаратура у вас есть?

— Аппаратура?

— Ну да. Видеокамера, “жучки” всякие…

— Этого добра навалом, — соврала Настя. — А для чего?

— Господи ты боже мой! Чтобы его низость получила документальное подтверждение, мы ведь с вами уже говорили об этом.

— Да, да, я помню.

— Отлично. Как мы условимся?

— Я позвоню вам через неделю.

— Хорошо, через неделю. Но, думаю, вам хватит и трех дней. С женщинами вашего типа у него все развивается довольно стремительно.

— С женщинами моего типа?

— С самоуверенными стервами. Кстати, а почему вы назначили мне встречу именно в этом ресторане?

Настя набрала в легкие побольше воздуха и выдохнула:

— Иногда, знаете, люблю здесь пообедать. Вдали от родных деревянных… Приятно расплачиваться гринами. Чувствую себя как в Америке.

— Бред, — отрезала Марина. — Америки не существует. Как таковой.

— То есть как это — “не существует”? — испугалась Настя. — А что же тогда существует?

— Островок в океане. Возможно, даже Северном Ледовитом. Там много киностудий, и все они делают фильмы. Про некое виртуальное пространство, которое все условились называть Америкой. Америка — это декорация, не больше. А этот ресторан — еще одно место, где бывает мой муженек. То есть — тоже декорация, здесь он иногда разыгрывает сцены соблазнения. Так что все очень символично. Вы не находите?

— Нахожу, — только и смогла сказать Настя.

— Кстати, Анастасия Кирилловна… Как называются ваши духи?

— “Наэма”. Вам не нравятся?

— Отчего же… Есть в них что-то такое… В букете… Думаю, мой подонок будет приятно удивлен…

Марина еще раз с удовольствием щелкнула ногтем по фотографии подонка.

— Я его голым в Африку пущу. Он у меня допрыгается, скотина!

* * *

…Это была тридцать шестая сигарета за сегодня, и отдавала она сливовыми косточками. Далеко за флагом остались запахи коньячного спирта (двадцать девятая сигарета) и сыра “Рокфор” со слезой (тридцать первая сигарета). А впереди Забелина ждали еще имбирь, лаванда, жженый сахар — вплоть до баклажана с чесноком.

Запах баклажана с чесноком был запахом сороковой сигареты.

Запахом принятия решения.

А принимать решение было необходимо. Особенно после того, что всплыло во время обыска в доме убитой гражданки Елены Сергеевны Алексеевой. Которую Забелин запомнил как Мицуко.

Хотя поначалу ничто не предвещало никаких особенных сюрпризов.

В Сосновую Поляну, на улицу Пограничника Гарькавого, Забелин выехал уже отягощенный кое-какими знаниями. О происшедшем в особняке и о самом особняке, и о его бывшем хозяине.

Замок в стиле “Здравствуй, Дракула” был построен два года назад в самом заброшенном углу Юкков, в глубоком овраге между двумя холмами. Почему Андрей Иванович Манский выбрал именно это вовсе не престижное и глухое место, хотя кругом было полно живописных склонов, так и осталось загадкой для администрации поселка.

Но факт оставался фактом: Манский предпочел именно низину с прилегающим к ней леском и примкнувшим болотцем. Некоторое время (сразу после того, как постройка дома была закончена) к особнячку шастало множество любопытных из числа местных жителей. И дальних соседей-толстосумов, владельцев унылого, как бабские рейтузы, кирпичного евростандарта. В среде аборигенов особнячок получил прозвище “Чертова мельница”. А в среде завистливых и бескрылых соседей — “С понтом Нотр-Дам”.

Майский поселился на “Чертовой мельнице”, когда строители еще доделывали единственную башенку с круглым зарешеченным окошком, вокруг которого кольцом обвивался дракон. Когда же особняк был закончен полностью, в нем появилась и молодая жена Майского, Татьяна.

Манский и Татьяна представляли собой довольно колоритную пару. Он — высокий брюнет, она — невысокая блондинка. Манский часто бывал в разъездах (бумажный комбинат в Карелии требовал его постоянного присутствия). Татьяна же практически все время проводила в загородном особняке. Чей она занималась — неизвестно. И вообще, образ ее жизни никак не напоминал образ жизни жены преуспевающего бизнесмена. Фитнесс-центры и бассейны она не посещала, дорогие магазины и дорогие вечеринки — тоже. Кроме того, у Майских никогда не было даже приходящей домработницы (хотя площадь дома была довольно внушительной).

И никогда не было гостей.

Впрочем, по Юккам ходили слухи, что время от времени на “Чертовой мельнице” собирается какое-то общество. Кто-то когда-то видел огни и множество теней в узких окнах и даже слышал голоса. Но это были только слухи: единственная машина, принадлежащая Майской, стояла в гараже. А никаких других машин к особняку никогда не подъезжало.

"С понтом Нотр-Дам” будоражил сознание жителей Юкков недолго. Его мрачная архитектура перестала потрясать воображение, к тому же в округе появился новый объект пристального интереса юкковской общественности.

Ровно через полгода после ввода в строй “Чертовой мельницы” в отрогах примыкающей к Юккам Русской Деревни осел известный сериальный актер Владислав Хомутов.

Сериал, где играл Хомутов, пользовался бешеной популярностью и успел стать национальным достоянием. У его дома вечно торчали толпы любопытных. К нему стекались грубо сколоченные джипы и эстетские “Рено”, там можно было увидеть весь питерский бомонд. Нельзя сказать, чтобы этот бомонд (никому по большому счету не известный) особенно любил выскочку Хомутова. Многие помнили его еще по буфету старого, разваливающегося “Ленфильма”, где он постоянно сшибал копеечки на пиво. Но теперь, спустя каких-нибудь три года, студийный выпивоха стал российским киногероем № 1, и каждый спешил припасть к царственной руке любимчика фортуны.

А Майские никакого интереса не представляли. Подумаешь, еще один тусклый богатенький, с тусклой лопатой, гребущей такие же тусклые денежки. А дальше — полная неизвестность и мрак забвения. Слава — вот единственная валюта, вот единственное мерило ценностей…

Но “Чертовой мельнице” все же удалось еще раз напомнить о себе.

Это случилось в тот день, когда Андрей Майский убил свою жену.

Об этом не узнали бы так быстро, если бы сам Манский не пришел в администрацию Юкков и не сообщил об этом. Вид еще совсем недавно преуспевающего бизнесмена был страшен. Заросший и — несмотря на позднюю зиму — в рубашке с короткими рукавами и в ботинках на босу ногу, Манский бешено вращал глазами и твердил только одно:

— Я принес жертву в Имболк… Я убил свою жену… Я убил свою жену.

А прибывшей на место происшествия оперативной группе оставалось только констатировать очевидное: Манский действительно убил свою жену. Увиденное поразило оперативников: Татьяна Манская лежала на широкой мраморной плите (очевидно, до того, как стать смертным одром женщины, она служила самым тривиальным обеденным столом). Горло Манской было перерезано, а все вокруг залито кровью. Кровью был наполнен и таз, стоящий у стола. А нишу между перепончатыми щелями окон занял черный камень метров полутора в диаметре. Камень был украшен пентаграммой, заключенной в круг. На пяти концах перевернутой пентаграммы находилось пять предметов: блюдце с землей, стакан с водой, оплывшая свеча и догоревшая дотла ароматическая палочка. Нижнюю же, обращенную к столу вершину пентаграммы прикрывала довольно внушительных размеров книга. На обложке книги значилось: “Антон Шандор Л а Вей. Сатанинская Библия”. Значение предметов было не совсем понятно оперативникам, да и сам Манский, окончательно повредившийся в мозгах, ничего толком объяснить не мог. Он твердил только одно:

— Мне было приказано… Я принес жертву в Имболк… Я убил свою жену… Мне было приказано… Я убил свою жену…

Манский был помешен в психушку, а к делу привлекли специалистов по сатанизму. Они быстренько состряпали заключение, из которого следовало:

1. “Имболк (или Кэндлмас) — один из основных праздников исповедующих культ Сатаны. Отмечается 2 февраля по григорианскому календарю. В Имболк торжествуют темные силы.

2. Черный камень кубической формы представляет собой Алтарь для отправления службы. На камне начертана пентаграмма. Каждый конец пентаграммы символизирует определенную стихию и представлен определенным ритуальным предметом:

— стихия Земли (блюдце с землей. По канонам сатанизма земля должна быть кладбищенской);

— стихия Воды (стакан с водой из реки, в которой находили утопленников);

— стихия Огня (черная свеча, символизирующая разрушительный ритуал);

— стихия Воздуха (ароматические палочки, символизирующие разрушительный ритуал);

— Дух (“Сатанинская Библия” — Книга, символизирующая Духовное Начало).

3. Ритуал жертвоприношения (с некоторыми оговорками) соответствует общепринятым канонам”.

Хотя не возникало никаких сомнений в том, что убийство жены — дело рук самого Майского (об этом красноречиво свидетельствовали отпечатки), толком допросить его так и не удалось. Спустя две недели после помещения его в психиатрическую клинику имени Скворцова-Степанова он покончил с собой. Майский не был буен, наоборот, за несколько дней до смерти впал в странную апатию. И, несмотря на усиленно проводившийся медикаментозный курс, жаловался на голоса, которые звучат у него в голове. Возможно, именно эти голоса и подтолкнули его к роковому шагу.

Вопрос, почему преуспевающему бизнесмену и абсолютно здоровому человеку был уготован такой страшный конец, оставался открытым до тех пор, пока следователи вплотную не познакомились с деятельностью его издательства.

Издательство называлось “Бельтан” и специализировалось на выпуске учебных пособий и книг для детей. Но в свободное от излюбленных детками Шалтаев-Болтаев и Винни-Вилли-Винки время выдавало на-гора целые кипы оккультной литературы, в том числе и литературы по черной магии и сатанизму.

Так что происшедшее с Майским вполне вписывалось в схему производственной травмы. Предприниматель пал жертвой своей собственной трудовой деятельности. Хоть сейчас больничный выдавай!

В особняке были найдены целые связки подобной литературы. Да еще несколько сотен амулетов, магических рун и прочих ритуальных принадлежностей.

Со смертью главы семьи дело было закрыто, выгодный бумажный бизнес в Карелии перекочевал к конкурентам, а издательство “Бельтан”, так и не сменив имени, сменило владельцев. Новые хозяева послали подальше детские книжки-раскраски вместе с учебными пособиями по физике и основам начертательной геометрии. И оккультные опусы заодно. И переключились на производство адреналиновых боевиков-однодневок.

А “Чертова мельница” так и осталась чахнуть у кромки леса.

Формально у Майского не было наследников. И во владение домом вступила старшая сестра жены, которую никто и никогда не видел. Она не пыталась продать дом, но, следует отметить, никто даже не пытался его купить. Иногда в окрестностях особняка появлялись ушедшие на покой криминальные авторитеты, которые желали прибрать к рукам место трагедии. И поселить там многочисленную родню, выписанную из Казани или Тамбова. Но, как правило, все это оканчивалось ничем.

Было и еще одно серьезное предложение — на этот раз от администрации Юкков. Одного из владельцев крупной сети питерских казино посетила здравая мысль устроить в особняке развлекательный комплекс с бильярдом, боулингом, игровыми автоматами и прочими радостями. Радости эти, вкупе с готической архитектурой и такой же готической историей бывших жильцов, гарантировали бы комплексу процветание.

Администрация направила деятеля игрового бизнеса прямиком к наследнице, но на этом все и закончилось. До сих пор неизвестно, имели ли место переговоры. Вот только спустя месяц деятель покончил с собой в Монте-Карло, куда приезжал за передовым опытом. В его номере нашли пять тысяч долларов, выигранных накануне в казино.

А на “Чертовой мельнице” появился сторож.

Феликс Олегович Спасский.

Обвиняемый сейчас в убийстве гражданки Алексеевой Елены Сергеевны. А сама Алексеева оказалась родной сестрой Татьяны Сергеевны Майской. И первой женой самого Андрея Ивановича Майского.

И — нынешней владелицей особняка.

Эти два потрясения обрушились на голову Забелина на следующий день после того, как тело было обнаружено. Так что Феликс Спасский был не так уж не прав, когда заявил, что на работу его нанимала жена Майского. Возможно, она просто забыла упомянуть, что является бывшей женой.

Личность же самой двадцатишестилетней Мицуко тоже оказалась достаточно колоритной. Следствию удалось установить, что она приехала в Петербург из Южно-Сахалинска, где до сих пор проживала вся ее семья. Спустя полгода в ЗАГСе Центрального района на Суворовском, 41, был зарегистрирован ее брак с Андреем Ивановичем Манским. А еще спустя три месяца в Питер приехала ее младшая сестра Татьяна.

То, что Манский переметнулся от старшей сестры к младшей, не вызвало у Забелина никакого удивления. Он хорошо помнил Мицуко (уж не территориальная ли близость ее малой родины к Японским островам вызвала к жизни столь странное прозвище?) как свидетельницу по делу о самоубийстве Кирилла Лангера. Забелин помнил и ее вызывающую помаду, и ее вызывающе острые скулы, и дурацкую присказку “o'key-dokey”, и надменную дерзость, с которой девчонка отпрашивалась в “дабл” в самый разгар дачи показаний. И вялую работу оперативников, которых она буквально парализовала одним своим появлением. Такие женщины были не способны ни на что другое, кроме как загаживать мужские мозги и лишать мужчин воли к жизни. Да, Мицуко играла мужчинами, но в то же время не была шлюхой.

Респектабельной гейшей, так будет правильно.

Хотя для гейши ей явно не хватало ума и образования. Зато в избытке присутствовали деспотизм и капризное вероломство. И жажда постоянной смены — и партнеров, и себя самой. Квартира Мицуко была забита массой тряпок, массой косметики, массой модных журналов, массой дорогих безделушек — из тех, что богатые мужчины дарят легкомысленным женщинам от избытка чувств.

Такого количества золотых украшений Забелин не видел ни в одном музее. Эксперты, осматривавшие скромную квартирку Елены Алексеевой, только руками разводили: кольца и броши старинной работы, пасхальные яйца с большим подозрением на авторство Фаберже; массивные цепи, украшенные такими же массивными камнями; колье, кулоны и даже одна диадема с бриллиантами. Все это великолепие было разбросано по квартире как ненужный, вздорный хлам, — даже к закончившимся тюбикам с губной помадой у Мицуко было больше почтения.

Даже к остаткам пудры.

Золото доставали отовсюду: из пепельниц, из тарелок для фруктов и хлебницы, из разбросанных по дому туфель, из мыльницы и даже из тарелки с недоеденным салатом. Странно, что женщина, имеющая в арсенале такие побрякушки, ходила в дешевых поделках из шайтанского агата, которые можно купить в любом уличном ларьке.

Впрочем, это легко увязывалось с взбалмошным характером Мицуко, так что и здесь Забелин не насторожился.

Насторожил его отпечаток большого пальца на бокале, стоявшем рядом с тарелкой. С тем самым недоеденным салатом, в креветочной плоти которого затерялся перстень с довольно внушительным изумрудом.

Отпечаток принадлежал явно не Мицуко. И это был единственный чужой отпечаток в квартире.

Да и стол, сервированный на двоих, с бутылкой дорогущего “Chateau Petrus” в центре явно не вписывался в окружающую обстановку.

И все потому, что Мицуко была кем угодно, но только не примерной домохозяйкой. В квартире царил такой бедлам, что приглашать сюда (без урона для репутации) можно было только членов профсоюза общества слепых. А предположение, что в квартире побывали воры, выглядело и вовсе нелепым в ярком, завораживающем свете нетронутых драгоценностей. И прочих вещичек, общая стоимость которых тянула на кругленькую сумму.

Из укоренившегося, окаменевшего беспорядка в квартире следовало только одно: Мицуко была восхитительной неряхой во всем, что не касалось ее внешности.

И второе — вряд ли здесь бывал кто-то еще: кроме злосчастного отпечатка на бокале, все (до единого!) отпечатки принадлежали Мицуко.

И все же он был, этот чужой отпечаток. И вступал в явное противоборство не только с квартирой, но и с образом жизни ее владелицы.

Мицуко была, безусловно, эксцентрична, но не до такой степени, чтобы устраивать образцово-показательный ужин среди вселенского хаоса. И пока Забелин размышлял над этим странным обстоятельством, оперативники принесли в зубах еще один трофей: несколько волос, подобранных на подушке в спальне. На первый взгляд эти светло-русые жесткие волоски Мицуко не принадлежали. И Забелин сильно надеялся, что они не будут принадлежать ей и на второй взгляд, после проведения экспертизы.

А затем…

Затем пришел черед главной улики.

Улики, найденной в ванной, на полке. Улики такой откровенной и такой глупой, что Забелин даже растерялся. Он в полной растерянности приобщил ее к нескольким другим уликам (менее откровенным и менее глупым). И постарался на некоторое время забыть о ней.

И сосредоточиться на самой Мицуко.

То, что унаследовавшая особняк была убита в этом особняке, еще имело какой-то смысл. Но то, что она до сих пор не продала “Чертову мельницу” и ютилась в квартирке на окраине города, — это смысла не имело.

Вернувшись в Управление, Забелин заперся у себя в кабинете, достал тетрадку и попытался изложить вопросы, сумрачной толпой теснящиеся в его голове. Он вообще в последнее время стал замечать за собой эту болезненную склонность: записывать все, что только в голову ни придет.

Возможно, это преддверие старости, а возможно — и смены профессии. Некоторые ушлые ребятки из их (и не только их) ведомства уже перескочили в авторы милицейских романов. А так, как писали они, мог бы написать и сам Забелин.

Мысль об этом пришла ему в голову еще в прошлом году. Она оказалась такой назойливой, что Забелин не смог ей сопротивляться. И результатом неравной борьбы с обуревающим его зудом графоманства стала трехсотстраничная рукопись ментовского триллера “Кровь на погонах”. Поставив в рукописи точку, Забелин дал себе слово, что в первый же выходной снесет “Кровь…” в одно из издательств. И он действительно снес. Сначала в одно, потом в другое, потом — в третье… Профаны от остросюжетной прозы так и не смогли оценить “Кровь…” по достоинству. Но Забелин надежды не терял. В конце концов, Ван Гога тоже признали после смерти…

Итак, Забелин (мельком бросив взгляд на любезную его сердцу пятую копию своей нетленки, лежащую в нижнем ящике стола) вынул из того же ящика пухлую тетрадь с надписью “ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ”, раскрыл ее на середине и вывел:

ЕЛЕНА СЕРГЕЕВНА АЛЕКСЕЕВА

1. Родственница покойной Майской Татьяны Алексеевны и покойного Майского Андрея Ивановича.

Майский А. И. — покончил с собой. Манская Т. С. — убита.

2. Подруга покойного Лангера Кирилла Кирилловича. Лангер К. К. — покончил с собой.

3. Возможно, вела переговоры о продаже дома с владельцем казино “Понт Неф” Коровиным Геннадием Николаевичем.

Коровин Г. Н. — покончил с собой.

4. Алексеева Елена Сергеевна как таковая. Алексеева Е. С. — убита.

ВЫВОД: СЛИШКОМ МНОГО ПОКОЙНИКОВ. И ВСЕ ПОКОЙНИКИ ОТВЕЧАЮТ ДРУГ ЗА ДРУГА. НИКОГО ЛИШНЕГО.

Графа “Вывод” была поэтической вольностью Забелина. Впрочем, в поэтических вольностях он был не силен, не то что милицейские писатели. Иначе он обязательно бы облек в слова мысли, которые тревожили его. А именно: из всего списка только сама Мицуко разорвала круг, то есть была убита третьим лицом. Все остальные двигались по этому кругу либо по часовой стрелке: убил — покончил с собой, либо против нее: имел неосторожность знать Алексееву Е. С. — покончил с собой.

В любом случае все ниточки сходились к Мицуко.

Но теперь мертва и она, и некому задавать вопросы.

Забелин перевернул страницу и снова принялся строчить:

ЕЛЕНА СЕРГЕЕВНА АЛЕКСЕЕВА

(продолжение) ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

1. Почему Е.С. Алексеева, став владелицей особняка, не продала его? Жить там она не собиралась, а сумма, вырученная за его продажу, могла бы составить около 100 тысяч долларов (рыночная стоимость, консультировался в агентстве недвижимости “Рио-Гранде”. Прим. мое. Забелин).

2. Почему она наняла сторожа и оплачивала его услуги на протяжении года, если доподлинно известно, что особняк не готовился к продаже и медленно разрушался (см. пункт № 1. Прим. мое. Забелин)'?

3. Почему она представилась Феликсу Спасскому женой покойного Майского, хотя таковой не являлась?

4. Каким образом она оказалась в особняке в субботу вечером? Следов вокруг дома не обнаружено, а свидетели (рабочие из соседнего коттеджа) утверждают, что никаких машин к дому не подъезжало и никто в субботу к дому не подходил (свидетели Полтавченко, Насруллаев:и Бызгу работали с 8.00 до 23.30 субботы в том крыле соседнего дома, из которого хорошо просматривается вход в особняк. (Прим. мое. Забелин)

5. А может, она ведьма?! (Прим. мое. Забелин)

Покончив с Мицуко, Забелин переметнулся к Феликсу Олеговичу Спасскому. Тот был одной-единственной, зато верной кандидатурой на роль убийцы. Алиби на субботу он предоставить так и не смог, хотя утверждал, что уехал из “С понтом Нотр-Дам” в субботу утром, а вернулся в воскресенье вечером.

И сразу же лег спать.

Со Спасским вообще получалась занятная история. Он ничего не отрицал, он как будто сам клал голову на плаху.

— В особняке в субботу и в воскресенье вечером горел свет, — настаивал Забелин.

— Я всегда оставляю свет, когда уезжаю. Он горит и ночью, и днем, как иллюзия присутствия, чтобы на заброшенное имение никто не покусился, — парировал Спасский.

— Молодая женщина убита согласно сатанинскому ритуалу. А вы известны как давний адепт сатанизма, — настаивал Забелин.

— Я известен как ученый, изучающий сатанизм. А что касается ритуала, то он воспроизведен не правильно и второпях, — парировал Спасский.

— Под вашей раскладушкой найден таз с кровью жертвы, — давил его Забелин.

— Я его туда не ставил, — возражал Спасский.

— И литература весьма специфического свойства, — ликовал Забелин.

— А разве я прятал эту литературу? Она свободно лежала в тумбочке. И под кроватью тоже. И только вас и дожидалась, — огорчил его Спасский.

— Два свидетеля обнаружили вас спящим в доме, где за сутки до этого произошло убийство, — добивал его Забелин.

— Все нормальные люди, кроме залетных строителей, в семь утра спят. Вы, я надеюсь, тоже, — язвил Спасский.

— Неужели, вернувшись из города, вы не обошли весь дом, не проверили, все ли в порядке?

— Я никогда не поднимаюсь на второй этаж. Мне вполне хватает и моего угла…

И далее — в том же духе.

Сторож по-прежнему отрицал свою причастность к убийству. Но как-то вяло, без огонька, задора и страсти. Да и сам Забелин донимал доку-сатаниста в том же духе — без огонька, задора и страсти. Уж слишком явной была картина. Уж слишком много обстоятельств ополчилось против Феликса Спасского. Уж слишком бесповоротной была вина.

А такого Забелин не любил и такому не верил.

И потом — против Спасского были только косвенные улики. И они никак не хотели превращаться в прямые. Орудие преступления так и не было найдено. Отпечатки Спасского на месте преступления тоже отсутствовали, хотя это было и не принципиально. За сутки можно было дезинфицировать и не такую площадь… Но на его теле не было найдено ни одной царапины. А ведь Мицуко оставила на ком-то свою метку!

Забелин перевернул страницу и без всякого удовольствия написал:

СПАССКИЙ ФЕЛИКС ОЛЕГОВИЧ

1. Болван (редкостный болван. Прим. мое. Забелин).

Ничего другого на ум не приходило, и первый пункт оказался единственным. Только болван (при условии, конечно, что он убийца) мог не позаботиться об алиби. Хотя бы о простейшем, для которого нужен один-единственный звонок какому-нибудь старому приятелю.

— Только болван (при условии, конечно, что он — не убийца) мог не проверить дом, вернувшись после двухдневного отсутствия.

Только болван (при условии, конечно, что он — редкостный болван) мог целую ночь провести рядом с трупом и даже ухом не повести. И даже не заглянуть к себе под раскладушку. И не почувствовать приторного запаха крови…

И уже не болван, а законченный идиот мог сторожить дом целый год и не поинтересоваться его историей.

А тут еще улика, найденная на полочке в ванной в квартире Мицуко… Забелин пристегнул к ней несколько других улик. Которые добыл сам, незаконно, в обход дела. И попросил Крянгэ сделать по ним заключение. Теперь оставалось только ждать визита судмедэксперта.

…Крянгэ появился в конце дня, когда Забелин, загнавший себя в угол размышлениями по скользкому сатанинскому делу, рисовал в заветной тетрадке круги, ромбы и параллелепипеды.

— Работаешь? — спросил он у Забелина.

— Пашу, — хмуро отозвался тот. — Как конь педальный.

— Как кто?

— Такие игрушечные лошади, знаешь? G педалями. Вжик-вжик. Вжик-вжик. Ну, о чем нам нашептала экспертиза?

— Ты по поводу того, что мне дал? Слушай, где ты вообще это надыбал? — Нос у Крянгэ подозрительно лоснился, что было первым признаком сжирающего эксперта любопытства.

— Сначала официальное заключение, — отрезал Забелин.

— Ну хорошо. Смерть гражданки Алексеевой Е. С. наступила в субботу вечером, между десятью тридцатью и одиннадцатью часами, в результате…

— Да сам я знаю, в результате чего! — заорал на Крянгэ Забелин. — Что дальше?

— А дальше у меня для тебя интересное известие, — улыбаясь, сказал тот. — Незадолго до смерти девушка имела сексуальный контакт.

— Действительно интересное…

— Тебя, я смотрю, это совсем не волнует…

— Отчего же… Волнует. Сексуальные контакты являются моим приоритетом.

— Тогда продолжу. В каминной золе содержатся небольшие фрагменты ткани. Скорее всего — это одежда жертвы. Сожжена практически полностью. Кроме одежды, жгли еще какие-то бумаги, довольно жесткие, возможно — кусочки картона. На это указывает специфический состав пепла. Бумаги эти жгли уже после того, как одежда была уничтожена.

— Что еще?

— Теперь по поводу нитки, которую мы извлекли у нее из-под ногтя. Нитка — достаточно плотная, от красной фланелевой рубашки…

— Неужели кто-нибудь до сих пор носит фланелевые рубашки?

— Не кто-нибудь, а скорее всего убийца. Что касается микрочастичек кожи… Опять же у нее под ногтями… Экспертиза по ним займет чуть больше времени. Но к концу недели, думаю, справимся. А группу крови предполагаемого убийцы могу сообщить тебе уже сейчас. Четвертая группа, резус отрицательный…

— Н-да… — Забелин откинулся на спинку кресла. — А у самой жертвы?

— Вторая, резус положительный.

— А у Спасского?..

Крянгэ надолго замолчал. А потом произнес с едва скрытой досадой:

— Первая, резус положительный.

— И что мы имеем, Федор Игнатьевич? — Что?

— А имеем мы полную задницу. Как я, впрочем, и предполагал. Да, если тебе интересно… Феликс Спасский длительное время состоит на учете в одном частном пикантном кабинете… После тяжелой травмы три года назад… Короче, он импотент… Во всяком случае, был им до последнего времени.

Лицо Крянгэ исказила гримаса, и он инстинктивно прикрыл рукой пах.

— На себе не показывай, — посоветовал Забелин.

— Бедняга… — Крянгэ принялся интенсивно плеваться через левое плечо.

— Так что твое сообщение о романтическом соитии в жилу, как ты понимаешь… Ладно, оставляй мне это чертово заключение, я попозже с ним ознакомлюсь. Что с моей просьбой?

— Ну, наконец-то! А то заключение, заключение…

Крянгэ бросил на стол Забелина красную папку, присел на стул и принялся постукивать пальцами по еще одной папке. Зеленой.

— Зеленый — цвет надежды. Колись, — воззвал следователь к эксперту.

— Может быть, ты мне объяснишь для начала?

— Все будет зависеть от того, что ты мне принес.

Крянгэ, невольно поддавшись торжественности момента, раскрыл папку и хорошо поставленным голосом взвыл:

— Начнем с волос. Структура образца “а”, найденного в квартире убитой, и образца “б”, предоставленного эксперту Крянгэ Ф. И. следователем Забелиным Д. К., абсолютно идентична. Из чего следует вывод, что волосы эти принадлежат одному человеку.

— Дальше.

— Пункт второй. Отпечаток большого пальца правой руки, обнаруженный на бокале в квартире убитой, и отпечаток, предоставленный эксперту Крянгэ Ф. И. следователем Забелиным Д. К., полностью совпадают. Из чего следует вывод, что отпечатки эти принадлежат одному человеку.

— Да… Одному человеку.

— И ты знаешь, кто этот человек?

Забелин поднялся и принялся ходить по кабинету. — Возможно, Федор Игнатьевич. Возможно… И все равно, кем бы он ни был… Я не понимаю, как они попали в особняк! И он, и девушка… Свидетели утверждают, что к особняку никто и близко не подходил…

— Ну, на свидетелей в таких делах…

— Их было трое! Трое свидетелей. Ты понимаешь — трое. Они работали на открытой площадке, в том крыле, которое выходит на “Чертову мельницу”. Я сам ее видел… Оттуда хорошо просматривается вход в особняк… Начали в субботу, в восемь утра. Там же и обедали. И закончили в половине двенадцатого ночи. И никого в особняке не было.

— Стало быть, уходящего Спасского они тоже не видели?

— Нет. Но это не противоречит показаниям самого Спасского. Он ушел в половине седьмого, в сторону Юкков. Там вышел на трассу. Говорит, что поймал попутку. Так что видеть они его не могли. И вообще видели сторожа крайне редко, даже когда он был в доме. Спасский мог неделями не выходить из особняка. Слыл затворником.

— Чем же он там занимался? — удивился эксперт.

— Не знаю. Писал свои исследования… Пишущая машинка в наличии, а что еще нужно импо… Человеку в его положении, — тотчас же поправился Забелин.

А Крянгэ снова трижды сплюнул через левое плечо.

— Значит, твои свидетели утверждают, что Спасского они не видели, — закончив магический ритуал, сказал он.

— Да.

— А что, если эти трое…

— На объекте их пятеро.

— Неважно. Что, если эти трое… или пятеро лгут? — осторожно спросил Крянгэ. — Если это они сами, так сказать, совершили надругательство? И в данном случае имел место сговор…

— Сговор хохла, молдаванина и таджиков? Да еще в России… Ты надо мной смеешься. Они нелегалы, по шестнадцать часов работают, всего боятся, лишний раз с объекта не выходят… Даже в магазин не заглядывают. Это и Спасский подтвердил. И парень, который к ним приставлен. Ты же их видел, Игнатьич! Дремучие люди.

— Вот именно. Дремучие люди с первобытными инстинктами, — Крянгэ задумчиво дернул себя за ухо.

— Интересно, как ты себе это представляешь? Владелица приезжает в особняк, в котором, по утверждению Спасского, была только один раз. И это, заметь, в течение года… А потом ей попадает шлея под хвост, и она неожиданно решает приехать. И приезжает, когда сторожа нет на месте. И на нее тотчас же набрасывается свора из пяти человек?

— Я просто высказал версию…

— Ты же эксперт, Игнатьич, — Забелин укоризненно покачал головой. — Есть разница между тем, когда насилует один человек или когда насилуют пять?

— Анализ спермы мы проводим…

— Молодцы, — похвалил Забелин эксперта. — Думаю, что следов на теле было бы больше. А так — перерезанное горло и сломанный ноготь. Только и всего.

— Только и всего, — как эхо повторил эксперт.

— И вообще их слишком много, чтобы сговориться. И чтобы давать совершенно идентичные показания. И не путаться в них. И потом… Зачем им городить весь этот огород с сатанинским алтарем, а потом бить во все колокола и вызывать милицию? И привлекать к себе всеобщее внимание? Нет, огласка им не нужна. Им деньги нужны. Чтобы семьи кормить в ближнем зарубежье. Ведь нет же никаких гарантий, что после этого случая их не выкинут со строительства… А если уж взыграли инстинкты, как ты говоришь, — дремучие… Куда проще прищучить дамочку на нейтральной территории, где-нибудь на полянке, у пенька с опятами… Сделать свое дело и зарыть труп тут же… А? Они ведь не знали, что сторожа в особняке нет. И не знали, когда он вернется…

— Сдаюсь, сдаюсь, — поднял руки Крянгэ. — Очень убедительно выступил. Пора тебе в адвокаты переквалифицироваться.

— Я тоже сдаюсь… Не могу понять, как же она там оказалась, эта чертова шл… гражданка Алексеева… А все-таки… Что там у тебя вырисовалось с отпечатком на стакане?

— Есть кое-какие соображения.

— Может, поделишься?

— Поделюсь. Но не сейчас.

— Тогда объясни хотя бы, какое отношение имеют квартирные улики к особняку в Юкках?

— Думаю, самое прямое. Думаю, что человек, который наследил в квартире у Алексеевой, наследил и в особняке.

— И ты его знаешь? — снова спросил Крянгэ.

— Возможно… — уклончиво ответил Забелин.

— Ну! Гений сыска! Гордость управления! — ядовито польстил Крянгэ. — Молодежь должна брать с тебя пример. А кстати, где она?

— Кто?

— Да молодежь твоя. Стажер… Он мне сотенную должен. Еще вчера обещал вернуть…

— Вот он вчера и отпросился. До завтра. Проблемы со здоровьем. В постели лежит с приступом сенной лихорадки.

— Надо же! — изумился Крянгэ. — А сегодня утром выглядел вполне цветущим. Ни тебе насморка аллергического, ни тебе конъюнктивита…

— То есть как это — сегодня утром? — Теперь пришло время изумиться Забелину. — Ты что, навещал его, что ли?

— Я не навещал, а вот он… Скажем так, мы вместе навестили одного человека.

— Кого?

— Вернее будет сказать не кого, а что. Труп в морге.

— Труп?! Чей труп?

— Угадай с двух раз. Нашу овечку сатанинскую, безвременно погибшую. Которую мы тут с тобой так горячо обсуждали. Елену Алексееву. Я и зашел-то на полминуты, заключение по трупу забрать. А Пацюк твой там сидит. Вернее, стоит, холодильный шкаф подпирает. Увидел меня и запрыгал, как блоха. Чуть прозекторский стол не опрокинул и в дверь — шмыг… Я его понимаю… Кому охота сотенную отдавать…

— Никому. Никому не охота, — подтвердил Забелин.

* * *

…Баклажан с чесноком.

Сороковая сигарета.

Наконец-то он до нее добрался. А значит, пора действовать.

Вот уже полчаса Забелин сидел под окнами серого шестиэтажного дома, по карнизу которого прогуливались мордатые голуби и гипсовые колхозницы с рабочими. Рабочие сжимали в жилистых руках отбойные молотки, а колхозницы несли снопы колосьев. И над всей этой развесистой социалистической клюквой гордо реял год издания дома: “1951”. Единицы по краям светлого прошлого подпирали колонны. И Забелина страшно интересовала одна из этих колонн — левая. Именно к ней прилепилось окошко на пятом этаже.

В нем горел свет.

Добив баклажан с чесноком, Забелин поднялся, вывернул из крошечного скверика на такую же крошечную торговую площадь и, пройдя между озябшими парусиновыми палатками, свернул во двор. Двор примыкал к кинотеатру “Москва” и был заставлен вышедшими в тираж иномарками.

Через минуту Забелин уже поднимался по лестнице в угловом подъезде.

На пятом этаже, возле квартиры № 44, он остановился и прислонил к косяку похолодевший лоб.

Что ты делаешь, Забелин? Это ведь статья.

Статья 316 УК РФ. “Укрывательство преступлений”. А ты прыгаешь в ее объятья, как девка к скотнику на сеновал. Еще не поздно развернуться и уйти, еще не поздно перестать чувствовать себя вероотступником.

Еще не поздно…

Забелин сунул папку, которую держал в руках, под мышку и нажал кнопку звонка.

Дверь распахнулась тотчас же, как будто его ждали. Нет, он совсем не изменился, все такой же всклокоченный и такой же молодой, с молодой щетиной и молодым порезом на подбородке. Незаживающим порезом. Одна морока с ним, когда бреешься. У Забелина в молодости был точно такой же порез.

На том же самом месте.

Забелин коротко вздохнул и попытался улыбнуться.

— А я вот проведать пришел. — Улыбка получилась вымороченная. — Как твое ничего?

— Ничего…

— А выглядишь неважно. Из рук вон.

— Правда? — Конечно же, он совсем не ожидал увидеть Забелина и потому страшно смутился.

Нет, “смутился” было не совсем точным словом. И дешевенькое, как паленая водка, словосочетание “впал в ступор” не подходило.

Пацюк испугался.

Испугался, именно так.

Хотя чего пугаться, если в девять вечера тебя навещает коллега по работе? Девять вечера — не четыре утра. Наоборот, радоваться надо — лежал в постылой койке, позабыт-позаброшен, а тут к тебе старший товарищ. Да не один, а с гостинчиком.

— А я тебе кетотифен принес, — сказал Забелин Пацюку. — И пива. “Калинкин”. Ноль тридцать три.

— Не понял…

— Очень хорошее средство от сенной лихорадки. У тебя ведь сенная лихорадка, да?

— А… То есть… Да.

Врать Пацюк не умел. Разлетающиеся волосы, разлетающиеся ноздри и моментально покрасневшие мочки ушей выдали его с головой.

— Я войду? — спросил Забелин и, не дожидаясь ответа, навалился на Пацюка плечом. А потом, оттеснив его в глубь коридора, сам захлопнул дверь. Или мышеловку?

Вот только для кого мышеловку и чей хвост защемит быстрее? Его собственный, на конце которого двадцать два года службы, три почетные грамоты и нагрудный знак “За безупречную…”? Или пацюковский — молоко на губах не обсохло, дипломник тоненький, всего-то младший юрист… Если исходить из фамилии — то именно его крысиный хвост и должен пострадать. Впрочем, Забелин никогда не вдавался в особенности хохлацкого национального перевода, он никогда не называл Пацюка ни “Поциком”, ни “Писюком”, ни “Поссюком”.

Даже про себя.

Но теперь это было неважно, потому что в нос Забелину ударил тяжелый аромат “Magie Noire”. Нельзя сказать, что Забелин не предполагал нечто подобное. Но к такому концентрированному, такому удушающему запаху мертвой любви он был не готов.

И когда только они успели поладить?

Или она решила поиграть с ним, как с подросшим щенком? Одного ее кольца (со скромным бриллиантиком в скромной оправке в стиле “ornato” <Витиеватый (ит.)>, рыночная цена восемь тысяч долларов)… одного ее кольца, брошенного в банку с остатками консервированной кукурузы, было бы достаточно, чтобы купить с потрохами и Пацюка, и его неказистую квартиренку, и даже его сенную лихорадку, чтоб ей пусто было!

Или у нее были другие — далеко идущие цели? Уложить в койку и — вместе с загустевшей от страсти спермой — выдоить из него какие-то сведения? Такой красотке, как покойная Елена Алексеева-ибн-Мицуко, это стоило бы всего лишь пары-тройки мышечных сокращений. Пары-тройки “производственных фрикций”, как сказала бы бывшая супружница Забелина, записная нимфоманка.

Вот только — почему именно Пацюк? Никаких серьезных дел на нем не висит, о существовании Майского и его особняка он узнал одновременно со всеми остальными, да и над самой Мицуко ничего не капало — во всяком случае, до последнего времени. Во всяком случае, по тем сведениям, которыми располагает сам Забелин.

А может, что-то от него ускользнуло?

Ведь не придавал же он значения ни воспаленным глазам Пацюка в последние пару недель, ни бесцветному, как слежавшийся куриный помет, лицу, ни выраженьицу “o'key-dokey”, который стажер стал употреблять в последнее время к месту и не к месту. А благородная сенная лихорадка, которой он так низменно прикрылся? А его сегодняшний визит в морг?.. Добродушный Федор Игнатьевич Крянгэ застал Пацюка в опасной близости от тела Мицуко… И неизвестно, сколько стажер проторчал у этого тела, прежде чем его спугнули.

Визит в морг был понятен. Преступника всегда тянет на место преступления. А если до такового не дотянуться — то к близлежащему, им же организованному трупу.

Забелин споткнулся о стоящие посреди коридора ботинки и выругался про себя.

Вот ты все и сказал, вот ты и назвал вещи своими именами.

Преступник.

Пацюк — преступник.

Неважно, что подтолкнуло его к этому. Важно, что множество самых разных улик зафлажковало Пацюка, обложило как бешеного пса.

Вот именно — как бешеного.

Как ненормального. Как сумасшедшего. Офонаревший от чувств стажер точно вписался в схему, придуманную покойным Андреем Ивановичем Манским: “спрыгнул с мозгов — убил — и сам убился”. Первые два пункта были полностью соблюдены Пацюком. Теперь дело было за третьим.

То, что Пацюка втянуло в воронку, в которой уже сгинули родственники Елены-Мицуко, Забелин понял во время обыска на ее квартире. А сегодняшний разговор с Крянгэ и экспертная зеленая папочка только утвердили следователя в его худших предположениях.

Даже если Пацюк влип с Мицуко случайно, поддавшись настоятельным и беспокойным требованиям собственной мошонки, это не отменяет схемы.

И он, Забелин, здесь не только для того, чтобы выяснить все до конца, но и предотвратить последний, совершенно безнадежный пункт этой схемы.

— …Это неожиданно… Я не ждал, Даниил Константинович… У меня не убрано… Болею, — промямлил Егор, переминаясь с ноги на ногу у распахнутой двери, ведущей в единственную комнату. — Может быть, на кухню пройдем?

— Может, и пройдем, — с готовностью согласился Забелин. — Отчего же не пройти?

И самым бесцеремонным образом ощупал глазами ничем не защищенное пространство комнаты.

Ему хватило и нескольких секунд, чтобы понять все.

Роковая Мицуко бывала здесь неоднократно. Настолько часто, что успела пометить территорию. На разворошенной пацюковской кровати валялся распяленный халат-кимоно ( а в чем еще прикажете ходить женщине, спутавшей Южно-Сахалинск с префектурой Осака?); на кресле рядом с кроватью — груда самого вызывающего женского белья. Из разряда тех самых провокационных тряпок, по которым сходила с ума бывшая забелинская супружница, записная нимфоманка.

И кассеты.

Мать их, видеокассеты, лежащие на подушке.

Забелин сфокусировал зрение, хотя и без наведения фокуса все было понятно. Тщедушные ребра кассет были украшены отпечатками губной помады.

Черной и пепельной.

Пепельную помаду Забелин видел первый раз, а вот черная была ему хорошо знакома. Именно помеченным этой помадой прелестным ртом Мицуко извергала прелестные глупости. “Да, я прекрасно знаю Кирилла… Самоубийство?.. Говорите, он повесился на собственном ремне? фи, как это неэстетично… Вы позволите мне отлучиться в дабл, мой дорогой?” …

Все не прибранные вовремя улики вертелись вокруг кровати стажера, вокруг этого импровизированного алтаря с порнографическим оттенком. Подобные алтари создаются для того, чтобы снова и снова насиловать уже изнасилованных мертвых богов.

Или богинь.

Нечто подобное уже встречалось в обширной следственной практике Забелина: маньяки, славившиеся особенной жестокостью, создавали целые пантеоны из вещей, принадлежащих жертвам. И, приходится признать, иногда это выглядело даже изысканно.

Почти так же изысканно, как женское кимоно, которое сейчас лежало на кровати Пацюка. И не просто лежало. Пацюк постарался придать ткани изгибы человеческого тела. Женского тела. Заломленные края рукавов, распахнувшаяся пола… Да-а…

Даже если у Забелина оставались какие-то сомнения, то теперь исчезли и они.

С Пацюком неладно.

И Андрей Иванович Майский уже машет ему рукой. С того берега.

Пока Забелин рассуждал о других берегах, Пацюк легонько подтолкнул ногой дверь в комнату и захлопнул ее. И снова уставился на следователя. Нехороший блеск в его глазах заставил Забелина поежиться.

— Слушай, Егор… Ты болен, я с улицы… Я руки вымою? Где у тебя тут ванная?

Секунду подумав, Пацюк указал рукой на дверь в самом конце коридора, рядом с кухней.

— Ну ладно… Ты пока чаек поставь, а я быстренько.

— Давайте я пока вашу папку возьму, — Пацюк протянул к папке худую, покрытую черными редкими волосами руку.

— Ничего. Мне не мешает.

Юркнув в ванную, как какая-нибудь перетрусившая курсистка, Забелин набросил крючок и только, тогда перевел дух. И, вытащив из-за пояса “Макаров”, переложил его в карман. Так-то лучше. Нет, Забелин и мысли не допускал, что придется им воспользоваться, и вообще к оружию в руках следователя он относился скептически. Но… Черт его знает, что взбредет в голову Пацюку. Религиозные фанатики обычно до последнего защищают свои святыни.

На тот случай, если фанатик стоит за дверью и прислушивается (в его нынешнем состоянии все может статься), Забелин открыл воду и смочил кончики пальцев.

Прямо перед ним, на загаженной засохшим кремом для бритья полке, красовались сложенная опасная бритва (так вот откуда порез на пацюковском подбородке. Опасной бритвой не каждый распорядиться умеет) и пузатенький флакончик “Magie Noire”. А к флакончику прилепился тюбик губной помады “Das Schwarze Perle”. Забелин снял флакончик с полки, открыл его и понюхал черный ароматический столбик. И даже лизнул его для убедительности.

И зубная щетка в стаканчике.

Рядом с еще одной — вытертой и облезлой, очевидно, хозяйской — она смотрелась верхом совершенства. Ушлая бабенка эта гражданка Алексеева… Даже щетку успела перетащить. А когда женщина перетаскивает к тебе зубную щетку, знай, что завтра она перетащит и мебель. А послезавтра ты проснешься со штампом в паспорте. Точно так же начинала бывшая забелинская супружница, записная нимфоманка… Забелин вспомнил квартиру самоубийцы Лангера на Васильевском. Там никаких посторонних зубных щеток не было, хотя Мицуко и утверждала, что является его постоянной подружкой. Но это и понятно, покойный Лангер был парнем хоть куда, красавчик, атлет. Даже лежащий на прозекторском столе, даже распотрошенный, он вызывал легкую зависть. А Пацюк… Никаким особенным красавчиком и тем более атлетом он не был. А между тем в оставшихся за кадром отношениях стажера и покойной наблюдался явный прогресс.

Что странно.

Закрутив кран, Забелин огляделся в поисках полотенца.

Не первой свежести, украшенное махровыми выпуклыми розами и такими же выпуклыми бабочками, оно висело прямо за его спиной. Поверх измятого, выпачканного в известке темно-синего пиджака. Поначалу Забелину показалось, что это форменный пиджак. И он недовольно покачал головой. Подобного отношения к форме следователь не одобрял.

Если тебе плевать на форменную одежду, то тебе плевать и надело, которому служишь. Арифметика простая.

У самого Забелина форма — отутюженная и почищенная — хранилась в шкафу, под белой простынкой. Он свято верил, что театр начинается с вешалки, а юрист — с формы. Поскольку форма вводит в круг посвященных, в круг приближенных, в круг разделяющих ответственность. Если бы все ходили в форме, то и ответственности было бы больше…

Забелин осторожно счистил известку с полы пиджака и только тут понял, что никакого отношения к форме этот, с позволения сказать, маоистский френч с накладными карманами не имеет.

Но было поздно.

Рука Забелина уже наткнулась на какую-то тяжесть в кармане. Воровато оглянувшись на дверь, он запустил пальцы вовнутрь и извлек две небольшие, прилепившиеся друг к другу книжечки. Первая оказалась служебным удостоверением Пацюка. Вторая — закатанными в яркую пластиковую обложку водительскими правами. Забелин машинально пролистал права — “BMW 316, 1982 г., номер кузова…” — и добрел до самого конца, до плексигласовой корочки.

За плексиглас был заткнут небольшой кусочек чего-то черного, поначалу показавшийся Забелину жестким крылышком какого-то жука. Он поднес плексиглас к глазам…

Лучше бы он этого не делал!

И перекладывать “Макаров” больше вроде не стоит. Впору выбегать с ним наперевес из преступной ванной и тыкать дулом Пацюку в резаный подбородок. Вот оно, последнее звено, так любовно сохраненное убийцей.

Ноготь.

Выкрашенный черным лаком ноготь убитой Елены Алексеевой!

Непослушными пальцами Забелин рванул “молнию” папки, перевернул заключение и целый ворох приложений к заключению. И вытащил конверт с фотографиями.

Ошибки быть не может.

Контуры сломанного ногтя с увеличенной фотографии руки Мицуко полностью совпали с нижней кромкой злополучного кусочка. Интересно, зачем Патоку понадобилось хранить его? Или это тоже часть алтаря, вариант передвижной армейской церквушки?.. В любом случае улика, которую Забелин считал на сегодняшний день главной, перестала быть таковой. И галантно уступила место этому крошечному ноготку.

В дверь ванной постучали, и Забелин сунул пластиковые корочки с правами в папку.

Приобщил.

Вполне может случиться так, что права Пацюку понадобятся не скоро.

— Вы скоро, Даниил Константинович? — тревожным голосом спросил из-за двери Егор. — Чай уже готов…

— Иду.

Застегнув папку и похлопав себя по карману с пистолетом, Забелин взглянул в зеркало. Своим лицом он остался доволен: непроницаемые глаза, абсолютно спокойный, почти безмятежный лоб. Что ж. он совсем не похож на первооткрывателя убийственных тайн, которые хранит эта ванная комн…

Стоп.

Что-то кольнуло его в затылок, а от этого так просто не отмахнешься.

В самой глубине забелинского затылка много лет назад свила себе гнездо его же интуиция. Большую часть времени она спала, питалась подножным кормом, выщелкивала блох из перьев, высиживала немощных птенцов. Но иногда интуицию пробивало на откровения. И тогда она принималась долбить клювом шейные позвонки.

Вот и сейчас она неожиданно пробудилась. С добрым утром!

Забелин принялся шарить глазами по полке, надеясь обнаружить, что именно заставило интуицию выйти из спячки.

Стаканчик с двумя щетками, крем для бритья “ДИМА” (уж не со времен ли “примкнувшего к ним Шепилова” он здесь лежит?), зубная паста “Аквафрэш” (а “Поморином” слабо?), “Magie Noire”, бритва, помада “Das Schwarze Per-1е”, шампунь, коробка с палочками для ушей… Коробка с палочками для ушей, шампунь, помада “Das Schwarze Per-1е”, бритва, “Magie Noire”… “Magie Noire”, бритва…

Бритва.

Опасная бритва, как улитка, свернувшаяся в темно-янтарной ручке.

Что говорил ему Крянгэ о так и не найденном орудии преступления? Это не нож, лезвие ножа не смогло бы оставить такой идеально тонкий порез. Это не тесак и не топор. Скорее всего — хирургический скальпель.

Или бритва, от себя добавил Забелин и протянул руку к янтарю.

Лезвие бритвы, выскочившее из янтарной ручки, угрожающе блеснуло. Да что там, оно ослепило Забелина идеально наточенным краем. Наверняка он натачивает ее на ремне, старинный дедовский способ. Потом бреет подбородок, а потом полосует горло любовницы. На бритве не было никаких следов жертвенной крови, она сверкала белозубой улыбкой, как звезда сороковых Марика Рокк… Еще бы, отличная сталь, скорее всего — немецкая…

С величайшими предосторожностями Забелин сложил бритву и сунул себе в левый карман. В правом лежал “макаров”, и теперь карманы уравнялись.

Вооружившись этими противовесами, Забелин откинул крючок и толкнул дверь. И едва не сбил с ног Пацюка. Тот стоял перед Забелиным в красной, не первой свежести рубахе в крупную клетку и спортивных штанах. Худой и несчастный, с запавшими щеками, запавшими глазами и запавшим ртом, похожий на фоторобот всех серийных убийц сразу.

— Что-то вы долго, шеф, — сказал он, тщетно пытаясь заглянуть в ванную, из которой только что вышел Забелин.

Как будто это что-то могло изменить.

— Кровь носом пошла, — соврал Забелин. — У меня бывает иногда… А я, хоть и старый черт, до сих пор этого боюсь. А ты?

— Нет. Не боюсь.

— Не сомневаюсь.

— В каком смысле? — насторожился Пацюк.

В самом прямом, парень. Да и чего тебе бояться крови, если ты ее тазами с места на место таскаешь. Да еще по моргам бегаешь. Но ничего подобного Забелин вслух не произнес. Наоборот, осклабился в приветливой улыбке.

— Тебе привет от Крянгэ. Просил передать, что про сотенную помнит.

Кровь прилила к щекам Пацюка, и это тоже не укрылось от Забелина. Явно смутился, покраснел — интересно, почему? Потому что стыдно деньги не возвращать? Или потому, что Крянгэ застукал его в морге?

— Я тоже помню. — Пацюк посторонился, пропуская Забелина в кухню. Но тот даже не подумал пройти. Поворачиваться спиной к типу, у которого и на уме, и в кулаках, спрятанных в карманы, неизвестно что… Это извините!..

— Сначала ты. На правах, так сказать, хозяина…Кухня была самой обыкновенной. Холодильник у окна, стол у стены, несколько навесных шкафчиков, несколько давно вышедших из моды чеканок: “Девушка и лань”, “Девушка и березка”, “Девушка и лунный свет”. В окружении одинаковых, как патроны к “АКМ”, девушек можно было немного расслабиться. Слава богу, хоть здесь нет никакого намека на присутствие покойной. Однако будь его, забелинская, воля, он присовокупил бы к трем чеканкам еще две: “Девушка и таз с кровью”, “Девушка и опасная бритва”. И снабдил бы их соответствующим артикулом.

Сам же Пацюк опасным не выглядел. Во всяком случае, пока разливал по чашкам странную жидкость наглого, ярко-рубинового цвета.

— Это что такое? — удивился Забелин.

— Каркадэ, — пояснил Пацюк. — Цветочный чай. Очень полезный. Вам сколько сахару?

— Три. Нет, четыре.

Забелину предстоял серьезный разговор, который мог кончиться чем угодно. А перед “чем угодно” никогда не помешает накачаться дармовой глюкозкой.

Пока Пацюк заправлял забелинский чай сахаром, следователь крутил головой, изучая возможное поле боя. В кухне не особенно развернешься и состязания по вольной борьбе не проведешь — слишком тесно. Так что, вооружившись пистолетом и спрятав бритву, он до некоторой степени себя обезопасил. Никаких ножей в обозримом пространстве, никаких утюгов, паяльников, напильников, штопоров; никаких подсвечников и канделябров. И отбившихся от рук пестиков для картофельного пюре.

Можно приступать.

Забелин отхлебнул широко разрекламированный Пацюком каркадэ (оказавшийся на поверку самым обыкновенным компотом, в котором плавали скукоженные тельца каких-то цветов) и ласково, по-отечески, улыбнулся:

— Да, брат… Лицо у тебя не того. Не внушает оптимизма…

— Вы уже говорили об этом, — напомнил Пацюк.

— Что-то припоминаю. Часто тебя так накрывает?

И снова мочки пацюковских ушей вспыхнули, а на глаза навернулись слезы. Забелин сильно подозревал, что — крокодиловы.

— Не часто, — выдавил из себя Пацюк. — Редко. Никогда такого не было.

— Я сенную лихорадку имею в виду, — уточнил Забелин.

— Я тоже. — Лихорадочный румянец переместился с мочек на щеки.

— А ты что подумал? — продолжал донимать Пацюка следователь.

— Про сенную лихорадку… подумал.

— Тебе отлежаться надо. А не по моргам шастать. Кстати, ты что там делал?

Пацюк открыл было рот, снова закрыл его и ничего не сказал. Только волосы у него зашевелились. Именно зашевелились, издавая какое-то странное, едва уловимое ухом шипение. Забелин завороженно наблюдал за каплей слюны, приклеившейся к уголку пацюковского рта. Наверняка почище серной кислоты будет. Сейчас сорвется и упадет. И тогда прости-прощай чистенький пластмассовый столик. Прожжет до основания.

Но до порчи мебели дело не дошло. Пацюк слизнул слюну, судорожно дернул кадыком и спросил, глядя прямо в глаза Забелину:

— Вы зачем пришли?

— Кетотифен принес. И пиво, — Забелин достал из кармана плаща, который так и не снял, упаковку таблеток и маленькую бутылку.

— И все?

— Не все. Еще вот это.

Торжественный момент явления народу бывшей Главной Улики наступил. Забелин отогнул рукав и легко сдернул с запястья часы “Командирские”. С трогательной гравировкой на внутренней стороне: “Егору от папы”. Но передавать часы по назначению Забелин не спешил. Он повертел механизм в руках, поднес к уху и даже потряс им в воздухе.

Прямо перед носом Патока.

— Твои? И надпись имеется: “Егору от папы”.

— Мои. — Как ни странно, Пацюк не выказал никаких признаков беспокойства. — А я-то думал, что наконец от них избавился.

— Не избавился, дорогой мой, не избавился…

"А надо было бы избавиться в первую очередь”, — хотел сказать Забелин. Но промолчал.

— И где же вы их нашли, шеф? В сейфе, как всегда? Или в ватерклозете? Я их обычно там забываю… Или из буфета принесли?

— Думай. Думай.

— Ну, не знаю. — Пацюк наблюдал за Забелиным, явно заинтригованный. — В “рафике”?.. Оксана-секретарша подсуетилась?

— Опять не угадываешь.

— Сдаюсь. — Для убедительности Пацюк даже поднял руки.

Давай, Даня! Давай, Даниил Константинович Забелин! Сейчас все станет на свои места.

— На Пограничника Гарькавого, — с выражением, четко отделяя одно слово от другого, произнес Забелин. — Знакомый адрес?

Пацюк затравленно смотрел на Забелина. Ай парень, ай актер, ничего не скажешь! Сейчас будет разыгрывать удивление, потом — изумление, потом — оскорбленную невинность. А играет как! Надо же, прямо Смоктуновский тебе из “Гамлета” с черепом в обнимку… Верный “Макаров” и только что прирученная янтарная бритва приятно холодили забелинские бока, а сам он разглядывал стажера с детским любопытством Христа, только что вознесенного на небо.

К пункту “оскорбленная невинность” Пацюк так и не перешел. После “изумления” последовало “сильное изумление”, затем — “очень сильное изумление”, а затем — “изумление в 12 баллов по шкале Рихтера”. Пацюка заколотило, как Японию (опять чертова Япония!) во время землетрясения 1996 года, и он только и смог выдавить из себя:

— Я не понимаю…

— Что же тут непонятного? Часы нашли на Пограничника Гарькавого, двадцать три, квартира сто восемь. Во время обыска у убитой гражданки Алексеевой Елены Сергеевны. В ванной, на полке.

— Этого не может быть…

— Еще как может. Все задокументировано, запротоколировано и приобщено к делу.

— Но ведь меня там не было… — Пацюк потихоньку приходил в себя. Теперь он даже был в состоянии говорить более-менее связно. — Меня не было при обыске.

— При обыске не было, верно. Но, думаю, ты успел там побывать раньше. Гораздо раньше.

— Что значит — гораздо раньше?

— Это значит, когда девушка была еще жива.

— Это… Это бред какой-то… Я никогда не был в ее квартире…

— Может быть, ты с ней вообще незнаком?

— Я не утверждаю этого…

Положительно, по парню убивается “Оскар” за лучшую мужскую роль. Что-что, а отчаяние вперемешку с яростью и скорбью он подавать умеет. Изворотливый, подлец… А Забелин еще всегда ему симпатизировал… Спокойный, уравновешенный, детективы японские в столе… Из серии, где одно несчастное убийство пятьсот страниц готовят, а потом столько же обсасывают… И не дурак, и с честолюбием все в порядке… Такой может перерезать горло только из любви к чистому искусству. Сукин сын!

— Тогда, может, объяснишь мне, как они там оказались?

— Нет… Я не могу объяснить.

— Плохо, — нахмурился Забелин.

— Плохо? — переспросил Пацюк.

— Очень плохо. Хреново. Полные кранты. У тебя неприятности, Егор.

— Из-за этих часов?

— Не только. Хотя, как я успел заметить, вы с потерпевшей обменялись верительными грамотами. У нее твои часы и еще кое-что…

— Что?!

— Об этом потом. А она, как я посмотрю, расположилась у тебя основательно. Даже щеточку зубную перетащила… Я уже не говорю о косметике…

Лицо Пацюка исказилось. Если бы он мог — он бы зарыдал.

— Черт возьми… Вы не понимаете…

— А ты просвети меня, темного, откуда это все у тебя… Или, может, в комнату пройдем и ты мне вещи покажешь? Которые у тебя в кровати пораспиханы…

Пацюк схватился за голову и стал раскачиваться, как самый натуральный китайский болван.

— Нет. Нет… Вы не понимаете, нет…

— А чего же тут понимать? Все и так ясно. Думаю, это не единственные ее вещи…

— Это я купил, — Пацюк наконец-то перестал качаться, и в глазах у него появилось осмысленное выражение. — Это я купил… Но она никогда…

— Кто ж сомневается, что ты купил? Мужчины иногда делают подарки любимым женщинам… Не всякие мужчины, конечно, и не всяким женщинам, — Забелин невольно вспомнил свою бывшую супружницу, записную нимфоманку. — И не всякие подарки. Хотя, если мужик преподносит бабе белье… Что это значит?

— А что это значит? — послушно переспросил Пацюк.

— А это значит… — призрак бывшей супружницы, записной нимфоманки, по-прежнему зудел перед лицом Забелина стрекозиными крыльями. — А это значит, что они вступили в определенные отношения. Так сказать, в войну полов, с рукопашными схватками по два раза на дню… Или у тебя больше выходило?

— Что вы имеете в виду? — Пацюк наконец-то нашел себе занятие: теперь он сгибал и разгибал чайную ложку.

— Близость. — Язык во рту Забелина моментально распух и превратился в детский валенок двадцать четвертого размера. — Близость я имею в виду.

Такую близость, что дальше некуда. Можно и ушко облизать в порыве страсти, а можно и глотку перерезать…

— Близость?!

Несколько секунд Пацюк сидел молча, а потом начал хохотать. Да так, что глаза его едва не вылезли из орбит, а челюсть едва не сорвалась с насиженного места.

— Вы думаете, что?..

— Ну, я не могу утверждать…

Смех Пацюка не очень понравился Забелину. Тем более что в нем проявилось то самое легкое сумасшествие, в котором следователь некоторое время назад стал подозревать стажера.

— Отчего же не можете? — Пацюк резко оборвал смех и теперь угрюмо смотрел на Забелина. Сумасшедший, как есть сумасшедший! — Давайте, подозревайте. Навесьте на меня ее убийство. И все другие убийства в городе. За последнюю неделю. Прямо по сводке. Давайте, ну!!!

— Если бы я хотел навесить на тебя что-то, я бы сюда не пришел…

— А пришли зачем?

— Чтобы ты объяснил мне кое-какие вещи.

— Про часы я сказал. Не знаю, как они там оказались… И кому нужно было…

— Ладно, оставим часы в покое.

Еще раз осмотрев кухню на предмет очагов пацюковского сопротивления, Забелин открыл папку. Пацюк же затих окончательно.

— Теперь давай по пунктам. В квартире покойной были найдены твои отпечатки пальцев. На бокале в кухне.

— Бред.

— Кроме того, на подушке в ее спальне обнаружены твои же волосы.

— Чушь.

— С наукой не поспоришь, дорогой мой. — Забелин похлопал по папке. — На все имеется заключение эксперта.

— И где же вы взяли мои отпечатки? И волосы?..

— Ну, работаем бок о бок… Пацюк вцепился в край стола.

— Статья 303 УК РФ “Фальсификация доказательств”. От трех до семи. И статья 299 УК РФ “Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности”. От трех до десяти. Вы рискуете, Даниил Константинович. Забелин улыбнулся.

— Это ты рискуешь, Егор. Какая у тебя там группа крови? Запамятовал…

— А зачем вам моя группа крови?

— Ты смотри, мне ведь еще пару-тройку документов поднять ничего не стоит.

— Четвертая… резус отрицательный… — нехотя сказал Пацюк.

— Ага. Достаточно редкая. У станции переливания крови ты на вес золота, а? Кровь сдаешь?

— Сдаю.

— Одной рукой сдаешь, а другой отнимаешь, — со значением произнес Забелин и сам улыбнулся своей немудреной шутке.

— Мне все труднее вас понимать.

— Да чего уж трудного. Часы на полке, отпечатки в квартире, волосы на подушке…

— Это преступление?

— Да нет, конечно. Не преступление и то, что ты снюхал… что ты стал встречаться с этой женщиной. Твое дело. Плохо, что ее убили.

— К чему вы клоните? Вы меня подозреваете?

Вот видишь, ты сам об этом заговорил. Хороший мальчик.

— Рубашка из фланели? — неожиданно спросил Забелин.

— Не знаю. — Пацюк дернулся, как от удара током, и инстинктивно спрятал руки под стол.

— Сдается мне, что из фланели. Причем красной. И из-под ногтя жертвы было извлечено нечто похожее. Ну да экспертиза установит…

Тело Пацюка обмякло, готовое вот-вот свалиться на пол. Бедняга… Хорошо, что Забелин зашел к стажеру. Может, удастся хоть что-то прояснить. Если кто-то думает, что Забелин испытывает моральное удовлетворение, загоняя беднягу в угол, то глубоко ошибается. Пацюк, конечно, сукин сын, но наш сукин сын, как говаривали сильные мира сего! Да и сама потерпевшая слова доброго не стоила, положа руку на сердце. Точная копия забелинской бывшей супружницы, записной нимфоманки. А со своей бывшей супружницей Забелин бы и не такое сотворил, будь его воля. Не только бы надрезал горлышко (и кто там только не побывал!), но и добавил бы еще с десяток рукотворных отверстий к естественным, ей-богу…

Забелин поймал себя на этой кровожадной мысли и сам себе ужаснулся. А еще больше ужаснулся тому, что привело его к Пацюку. И что подсознательно гнало его к стажеру все это время — с тех пор, как он обнаружил в квартире беспривязной Мицуко старенькие часы “Егору от папы”.

Если окажется правдой, что Пацюк приложил руку к смерти Алексеевой, то, черт возьми… Черт возьми, черт возьми… он будет на его стороне! Даже когда передаст все материалы по делу в суд. Даже когда будет выступать свидетелем обвинения.

Ведь Пацюк сделал (дай бог, чтобы сделал) то, на что сам Забелин никогда бы не решился. Хотя неоднократно находил в своей собственной квартире не то что часы или какие-то там ничего не значащие ошметки волос… А использованные презервативы не хотите? Использованные презервативы, самым наглым образом валяющиеся в мусорном ведре. Да что там презервативы, когда сам Забелин вытащил из своей семейной кровати районного прокурора! Даже добрейший и далекий от сексуальной разнузданности отец четверых детей, эксперт Крянгэ — даже он согрешил с его бывшей супружницей, записной нимфоманкой! А потом лил скупые мужские слезы и причитал, что бес его попутал.

О, Забелин хорошо знал имя беса! Этого беса он распинал на кресте из гигантских вибраторов, душил с помощью гигантского презерватива, топил в ванне и выбрасывал из окна. Но только в беспокойных ночных фантазиях, когда бес тихо спал рядом с Забелиным. И даже закидывал на него ногу во сне.

А жалкий максимум, на который в конце концов решился Забелин, — это спустить беса с лестницы и подать на развод.

Но и это не принесло Забелину удовлетворения. Потому что его бывшая супружница, записная нимфоманка, тотчас же выскочила замуж за районного прокурора. И теперь изменяла уже ему (по информации следователя, с тремя старшими и одним государственным советниками юстиции 1-го класса). Последний раз они виделись на дне рождения камикадзе — районного прокурора. И его бывшая супружница, записная нимфоманка, предложила ему (ему!) уединиться в ванной. А Забелин в очередной раз испытал желание ее в этой ванне утопить. И в очередной раз этого не сделал.

Так что руки у Забелина были коротки.

А у Егора Пацюка — в самый раз.

Вот почему следователь идентифицировал себя с Пацюком. Вот почему он пришел сегодня на Курляндскую. Не только для того, чтобы узнать всю правду, но и для того, чтобы выяснить все подробности. Вплоть до того, что испытал Пацюк, когда бритва коснулась горла девушки… Вот почему несколько минут назад он спустил с поводка свои самые тайные, самые греховные, самые чудовищные мысли.

Ведь на мысли действие статей УК РФ не распространяется.

Главное сейчас, чтобы Пацюк был адекватен ситуации и не впадал ни в какие крайности.

— …Таких красных рубашек полно. — Взявший себя в руки Пацюк вывел Забелина из сладостной задумчивости.

— Ну мы же с тобой профессионалы, Егор. Конкретная нитка принадлежит конкретной вещи. Мог бы спросить об этом у Федора Игнатьича. Да хотя бы сегодня… Вы же виделись.

Забелин снова ненавязчиво вернул Пацюка к его утреннему визиту в морг.

— И потом… Я тут у тебя позаимствовал, уж не взыщи…

Из папки были тотчас же извлечены права Пацюка. И Забелин затряс перед физиономией стажера кусочком ногтя.

— Ну, откуда это у тебя оказалось, скажи на милость? Некоторое время Пацюк молчал.

— Подобрал на месте преступления, — наконец разродился он. — В особняке.

— Вот как, — Забелин досадливо поморщился. — А что же никому об этом не сообщил?

— Забыл. Не придал значения.

— Не придал значения? После того, как мы вместе с тобой — заметь — с тобой! — осмотрели тело? Чему же тебя в институте учили?! Уликам значение не придавать?

Пацюк кобенился, вертелся, как уж на сковородке, не хотел признавать очевидное, — и это стало раздражать Забелина.

— Кстати, как твоя рука? — бухнул он напоследок тяжелой артиллерией.

— В каком смысле — рука?

— У тебя же царапины на ней были, если память мне не изменяет. Ты еще говорил, что кошка тебя оцарапала.

— Что-то-не припомню… Про кошку.

— Ну как же! А Игнатьич сказал, что на кошку это не похоже.

— А на что похоже?

— Ну, как тебе сказать. На женщину, когда она бывает чем-то недовольна. Или когда бывает с чем-то не согласна.

— С чем не согласна?

Статья 302 УК РФ “Принуждение к даче показаний” тотчас оскалила зубы, и Забелину очень захотелось удержаться. Но он не удержался.

— С чем она может быть не согласна? Да что ей горло режут.

Снаряд достиг цели. Волосы Пацюка уже не шипели, а трещали, левый глаз дергался, а правая рука (та самая, с поджившим трезубцем царапины) принялась выбивать бешеную дробь.

— Вы сумасшедший, Даниил Константинович.

— Я?

— Вы и вправду думаете, что это я… Я ее убил?

— Пока что я только опираюсь на факты, которые мне известны. Если ты дашь им другую интерпретацию, буду только счастлив.

Счастлив он не будет, это так, оборот речи, утешительная глупость для салажонка Пацюка. Счастлив он не будет уже потому, что не будет отомщен. Это точно. Забелин запихнул подальше свои гаденькие корыстные мыслишки и вполне дружелюбно произнес:

— Под ногтями жертвы обнаружены микрочастички кожи, тебе это известно. Если тебя прижмут к ногтю… О, это я удачно скаламбурил…

— Мне нужно подумать, — хмуро бросил Пацюк.

— Я не тороплю. Вот и ладушки.

Забелин допил остатки каркадэ и дружески улыбнулся Пацюку:

— Вообще-то я тебя понимаю…

— Да?

— Лучшая женщина — мертвая женщина. Ладно, это я так, шучу. Но мне твоя пассия с самого начала не понравилась…

— Мне нужно кое-что показать вам, шеф.

Парень явно сломался. Так что “Макаров” не понадобится. Тихушные типы, подобные Пацюку, способны только на преступление из-за страсти. А когда преступление совершено, их можно голыми руками брать. Мухи не обидят.

— Подъедем в одно место? — спросил у Забелина Пацюк.

— Какое?

— Увидите…

Видя, что шеф колеблется, Пацюк быстро, глотая слова, заговорил:

— Мы можем поехать не одни. Возьмите кого-нибудь, если опасаетесь. Я не виноват ни в чьей смерти, и у меня есть доказательства.

Тезис о невиновности не слишком вдохновил Забелина, но на предложение Пацюка он согласился.

— Хорошо.

— Я только переоденусь.

И, не дожидаясь ответа, Пацюк сорвался с места и выбежал из кухни.

Черт.

Проклиная собственную нерасторопность (годы аналитической (а попросту — бумажной) работы давали о себе знать), Забелин выкатился следом. И наткнулся на запертую в комнату дверь.

Такой подлости от стажера Забелин не ожидал и принялся колотить в хлипкую дверь кулаками.

— Эй, ты что задумал?!

— Все в порядке, шеф, — раздался из-за дверей голос Пацюка. — Штаны натягиваю.

— Смотри без глупостей.

Несколько успокоившийся Забелин приложил ухо к двери — и тотчас же услышал треск открываемого окна. Что за черт… Пятый этаж! Что он задумал?.. Хорошенько навалившись плечом, Забелин высадил дверь и оказался в комнате.

Окно была распахнуто настежь, а Пацюк… Пацюком в комнате и не пахло.

У Забелина потемнело в глазах. Холя и лелея свои собственные амбиции и увлекшись игрой в кошки-мышки с беднягой стажером, он напрочь забыл о схеме. О схеме, которую предлагала Елена Алексеева всем своим покойным родственникам.

Убийцу обязательно постигнет участь убитого.

Одного она уже довела до смерти. Теперь пришел черед Пацюка. А виноват в его смерти будет он, Забелин…

На полусогнутых ватных ногах следователь подошел к окну и осторожно выглянул в него. Но там, где должно было валяться бездыханное, с переломленным позвоночником тело Пацюка, ничего не было. Девственно-чистый асфальт, слегка сдобренный дождиком.

Забелин повертел головой, на полкорпуса высунулся наружу и только теперь заметил узкий карниз, идущий прямо под окнами. А на самой оконечности дома — стажера, идущего по карнизу. И прежде чем Забелин успел что-либо сообразить, тот прыгнул на крышу соседнего — четырехэтажного дома. Только железо загрохотало.

Тарзан чертов!..

Бежать за Пацюком было бесполезно. Пока Забелин спустится, пока обогнет дом и выскочит на улицу… А потом снова обогнет дом — уже со стороны улицы… К тому времени Пацюк уже успеет натурализоваться на Каймановых островах…

Забелин присел на краешек кровати, брезгливо отодвинул кимоно покойницы, пропитанное духами, и взял в руки видеокассету со следами помады.

Вонг Кар Вай. “Падшие ангелы”.

Вот уж воистину — падшие.

Он машинально потряс кассету, и из нее выпал листок. Счет из ресторана “Аризона-69”. Шестьдесят девять, шестьдесят девять. Это что-то живо напомнило Забелину… Какое-то важное событие из его собственной жизни.

Ах да. В шестьдесят девятом году тринадцатилетний Даня Забелин поимел первый привод в милицию. За ограбление продуктового ларька в городе Аксай Казахской ССР…

* * *

…Как она могла решиться на это?

И существуют ли оправдания ее поступку? И что скажет Заза?

Если вообще пустит ее домой после того, что она совершила. А если она лишится Зазы — то лишится и Илико. У ребенка не должно быть такой преступной матери…

— Вам нехорошо? — участливо спросил у Насти рыжий парнишка.

— Нет, все в порядке.. Спасибо вам…

— С вас двадцать пятьдесят…

— Да-да, конечно.

Настя выложила деньги на стойку, а парень протянул ей ее собственное, аккуратно разрезанное обручальное кольцо.

Выйдя из ювелирной мастерской, Настя присела на лавочку и поднесла к главам вероломную, предательскую руку. На том месте, где еще десять минут назад красовалась ее обручалка, не было ничего. Кроме светлой полоски кожи.

Тринадцать лет она носила кольцо на пальце; в этом кольце она впервые легла в супружескую постель, в этом кольце был зачат Илико, в этом кольце она возилась и с виноградником, и с теплицами, и с огородом, и с любимой козой Сосико. И с любимыми цветами. Это кольцо стало частью ее самой, оно вросло в палец. И — Настя сильно на это надеялась — оно будет сопровождать ее до могилы. И опустится туда вместе с ней.

Но…

Десять минут назад она хладнокровно избавилась от него. Один взмах ювелирного резака — и все. Акт предательства совершен. Совершен по наущению какой-то взбалмошной бабенки, которую она и не увидит-то больше никогда. Ради какой великой цели она наплевала на свою прошлую жизнь?

Утерев слезы, Настя вытащила кольцо из кармана. И поцеловала тонкий золотой ободок.

— Прости…

Впрочем, все еще можно исправить. Можно снова спуститься в мастерскую и попросить рыжего, чтобы он починил кольцо. Запаял, залатал, залудил… Вернул все на свои места. И будет так, как раньше…

Настя сжала кулак.

"Как раньше” все равно не будет. Хотя бы потому, что брата больше нет в живых. Ты приняла решение, и ты пойдешь до конца.

Она сунула кольцо в карман и несколько секунд прислушивалась к себе. Странное дело, первые приступы отчаяния и сладкого ужаса по поводу содеянного прошли, и…

И вдруг она почувствовала себя свободной.

То есть — абсолютно, безвозвратно, исключительно свободной. Как будто кольцо было тем якорем, который удерживал корабль Настиной жизни в тихой заводи Вознесенского. Корабль, обросший ракушками обязательств и водорослями привязанностей. Она знала только одного мужчину, она знала только один дом, она знала только одну землю… Что толку, что она умеет вязать носки из козьего пуха, варить сыр и сбивать масло?

И ходить по кругу, как лошадь, привязанная к жерновам.

А теперь она свободна. Пусть на время, зато без оглядки.

С ума сойти! Американские горки из областного центра, в котором она последний раз была в возрасте семнадцати лет. Вместе с восьмилетним Кирюшей.

И все это она делает уже для Кирюши взрослого. И точка.

…К вечеру изменения в Настином сознании стали почти необратимыми. Она выпила две банки джин-тоника, потом купила себе еще одну. И чтобы скрыть белую полоску на смуглой коже, она зашла в ювелирный и купила себе кольцо. Вернее, это было даже не кольцо, а серебряный перстень в виде крошечного замка с маленьким фианитом-крышей. Настя надела кольцо на бывший замужний палец, и воротца замка захлопнулись, отрезая ее от прошлой жизни.

А в жизни нынешней ей предстоял визит к Дмитрию Борисовичу Быкову.

Ровно в девять вечера (раньше беспокоить подлеца-мужа Марина не рекомендовала) Настя остановилась возле длинного двенадцатиэтажного дома у метро “Приморская”. Дом был самым обыкновенным, вот только окна верхнего этажа оказались гораздо больше и выше обычных. Там (опять же по рассказам Марины) располагались мастерские художников. Одну из таких мастерских и занимал Дмитрий Быков, оттяпавший себе сначала членство в Союзе художников, а потом и стопятидесятиметровые хоромы на “Приморской”.

Настя критически осмотрела себя в стекле подъездной двери, еще раз сверилась с адресом на визитке, которую дала ей Марина. И решительно вошла в подъезд.

Последнюю банку с джин-тоником она допила стоя в лифте, отчего в голове наступила подозрительная легкость и даже бесшабашность. Несколько минут она постояла возле широких металлических дверей с табличкой “ДМИТРИЙ БЫКОВ. ДИЗАЙНЕР”, по пунктам вспоминая инструкцию Марины. Инструкция была несложной.

1. Ничего не объяснять. Подлец обожает внезапные визиты хорошеньких женщин.

2. Не сразу идти на сближение. Подонок это любит.

3. Раскрутить его на бабки. Скотина готова платить за женщину при условии, что женщина в результате заплатит и ему. Натурой.

4. Вести себя цинично и вызывающе. Ублюдок обожает циничных стерв. Сам такой.

5. Провоцировать его на грязные откровения и самой откровенничать напропалую (на определенные темы, разумеется). Мешок с дерьмом охотно это поддержит.

6. Выбирать только дорогие рестораны. Чем дороже ресторан, тем дороже женщина. По его, кретинской, шкале ценностей.

7. Если у недоноска окажется в гостях третье лицо (вне зависимости от пола и возраста) — сразу же переходить к животрепещущей теме группового секса. Это, как правило, чрезвычайно заводит похотливую тварь.

8. В постели брать инициативу на себя и стар… Список был так ужасен, что, даже и не добравшись до его отвратительного конца, Настя нажала на кнопку. Джин с тоником бурлили у нее в крови, постукивали по барабанным перепонкам и растягивали рот в неопределенной улыбке.

"Хоть бы в мастерской никого не оказалось!” — взмолилась Настя про себя.

Но бог не внял молитве, и спустя несколько секунд дверь в мастерскую распахнулась настежь. И на пороге предстал Дмитрий Борисович Быков. Собственной персоной.

Настя сразу же узнала его, хотя Дмитрий Быков не слишком смахивал на свою фотографию. Он был и неприятнее, и в то же самое время притягательнее, чем снимок. Все было на месте: те же опереточные усики, тот же тонкий нос, тот же вялый подбородок, без всякого стеснения перетекающий в шею. Вот только волосы сейчас не были зализаны, а, наоборот, курчавились и клубились, придавая Быкову некоторое сходство с разжиревшим поэтом Александром Блоком. И все же…

Что-то такое в нем было. Возможно, это “что-то” исходило от губ, пересохших от самой уважительной жажды в мире: жажды жизни. “Подлец” был наполнен жизнью до краев. Как какой-нибудь римский патриций, обржающий мясо во всех его проявлениях — от жареных быков до молоденьких гетер…

"Слишком много мяса”, — подумала Настя, едва не хлопнувшись в обморок.

А Дмитрий Борисович Быков прищурил свои и без того узкие рысьи глаза.

— Вы ко мне? — спросил он, обдав Настю густым винным букетом, из которого она сразу же вычленила “Мукузани”, “Вазисубани” и “Токай” пятилетней выдержки.

Ну, с богом, Настя. Вернее, с чертом… Бог бы не одобрил.

— Вы ко мне? — снова переспросил Дмитрий Борисович.

— А вы против? — Памятуя о зубах, которые так высоко оценила несчастная Марина, и о том, что сам Быков выбирает себе круг общения по челюсти, Настя широко улыбнулась.

— Нет… — Быков ощупал ее глазами. — Такая амазонка… Как я могу быть против!

— Тогда почему я еще не в квартире?

Это прозвучало как “почему я еще не в кровати?”, и хозяин страшно оживился. Даже его пижонские усики распушились, и каждый волосок теперь пытался соблазнить Настю самостоятельно.

— Прошу вас! — Быков изогнулся, пытаясь одновременно втянуть брюхо, и простер руку в сторону мастерской.

Настя вошла, совершенно неумышленно задев дизайнера плечом.

…Мастерская начиналась прямо от порога. Никаких коридоров, никаких прихожих, только сто пятьдесят квадратов впереди. Внушительная площадь.

Интересно, кто все это убирает?..

И все-таки сто пятьдесят квадратов имели и выгородки, и укромные закоулки. А все свободное пространство было заставлено светильниками, светильничками, лампами (большими и малыми, напольными и настольными), бра, торшерами, стилизованными стеклянными подсвечниками. И это великолепие так или иначе было связано с Женщиной. Вернее, с женскими формами, иногда — довольно откровенными. Такого количества самых разнообразных “ню” с заключенными в них электрическими лампочками Настя, конечно, не видела никогда. Ей даже в голову не могло прийти, что можно поместить два патрона для лампочек в женскую грудь, или в самый центр живота, или в самый низ живота…

— Оригинальный проект? — спросила Настя, делая ударение на слове “проект”.

— Очень оригинальный, — ответил Быков, делая ударение на слове “оригинальный”. — Надеюсь, у вас будет время убедиться.

— Мне говорили, что вы… опасный человек…

— И? — Быков плотоядно улыбнулся.

— И поэтому я здесь, — закончила Настя.

— Обожаю отважных женщин. — Он улыбнулся еще плотояднее, но тут же улыбка сползла с его лица. И все потому, что он переместил взгляд на злополучные Настины-Кирюшины ботинки сорок второго размера.

Он же не любит ластоногих… Как она могла забыть! Стекло, этот такой непрочный материал, диктовало дизайнеру Быкову свои представления о совершенстве: чересчур выступающих частей должно быть как можно меньше, иначе они рискуют разбиться и разрушить гармонию.

Теперь, глядя на стеклянные объемы, которыми была заполнена мастерская, Настя вдруг неожиданно поняла, откуда растут ноги у столь изысканного вкуса Быкова.

Ничего выпирающего. Нос не должен быть слишком длинным, а грудь — слишком большой, задница не должна отклячиваться сверх меры, а живот соответственно не должен изо всех сил липнуть к позвоночнику. А уж размер ноги…

Мельком удивившись своему неожиданному прозрению, Настя присела на корточки и принялась расшнуровывать ботинки.

— Вы полагаете? — строго спросил Быков.

— А вы — нет?

Быков молчал, а Настя, повинуясь неизвестно откуда взявшемуся вдохновению, кроме ботинок, сняла еще и носки. И даже легонько пошевелила пальцами, уставшими от обилия неудобной туалетной бумаги в “гриндерах”.

И только после этого посмотрела на Быкова. Снизу вверх. Он ощупал глазами Настины ступни, нашел размер вполне приемлемым и снова улыбнулся. Теперь уже призывно.

Что ж, опасность миновала, и теперь можно чуть-чуть расслабиться.

— Вы очень оригинальная девушка, — сказал Быков. — Жаль, что вас не было под рукой, когда я еще только собирался жениться.

— И что бы вы сделали?

— Женился бы на вас.

— Вы всем это говорите?

— Почти всем. — Быков уже прощупывал подходы к игре “завали самку”. — Кроме своей жены, разумеется.

— Разумеется. Бедняжка.

В стенаниях по “бедняжке жене” Быков и Настя прошли большую часть мастерской и оказались за легкой перегородкой в японском стиле. Из-за перегородки негромко звучали грузинские многоголосия, и Настя почувствовала себя в родном загоне. Только на секунду мелькнула жалкая мыслишка о зугдидской и цхалтубской родне Зазы, которая должна была бы вооружиться “русули” и снести голову коварному соблазнителю. А потом побить камнями неверную жену, посмевшую войти в дом к чужому мужчине да еще раздеться до голых пяток…

А Заза бы ее живьем закопал. Прямо под грядкой с перчиками.

От того, что расплата возможна, но никогда не наступит и можно безнаказанно творить глупости, Настя едва не рассмеялась.

— Музыка не мешает? — спросил Быков.

. — Ну что вы… Это ведь “Кахури алило”, не правда ли? Да, это была “Кахури алило”. Заза и два Малхаза — зугдидский и цхалтубский — затягивали ее после пяти литров просветленного, нежного, как слеза ребенка, “Цоликаури”.

— Правда… — Быков даже не пытался скрыть своего удивления. — Вы разбираетесь в этом?

— И не только в этом. — Настя тряхнула волосами и изрекла первую пришедшую на ум многозначительную банальность.

— Очаровательная блондинка, которая знает, что такое грузинское многоголосие… За это стоит выпить. — Быков запустил руку в усики и (по Настиному примеру) тоже изрек первую пришедшую на ум и такую же многозначительную банальность.

…За японской перегородкой было довольно просторно. От окна в сторону перегородки шел невысокий подиум с несколькими кубами белого цвета. На них были небрежно наброшены драпировки. А сам подиум, подобно сцене, подсвечивался снизу крошечными софитами. У стены, прямо напротив подиума, располагалось ложе.

Именно ложе, а не кровать. Не софа, не тахта, не раздвижной диван. Именно ложе — назвать его по-другому язык не поворачивался.

Низкое ложе, покрытое такими же драпировками, только гораздо более плотными. К ложу почти вплотную примыкал журнальный столик, уставленный самыми разнообразными напитками. А венчали все это гедонистское великолепие белые стеллажи самой причудливой формы. На них расположился музыкальный центр с колонками, пара низеньких ваз, кисти, банки с красками — и женские статуэтки. Статуэтки были сделаны из довольно грубого материала — камень, обожженная глина, терракота, — но именно они придавали белому безмолвию стеллажей удивительно живописный вид. Они — и еще один светильник.

Сидящая в позе лотоса обнаженная женщина.

Посреди комнаты стоял огромных размеров мольберт, призванный, очевидно, подчеркивать творческие метания владельца мастерской.

— Раз уж мы заговорили о грузинском многоголосии… Предпочитаете “Мукузани”?

— Предпочитаю “Вазисубани”. Если, конечно, оно настоящее, — приподняв бровь, сказала Настя.

И оглянулась в поисках кресел. Или хотя бы стульев. Или хотя бы самых обыкновенных кухонных табуреток.

Но ничего подобного в комнате не было. Только ковер на полу, задрапированное ложе и задрапированный подиум. Очевидно, все в этом гнезде разврата очень хорошо продумано. Женщине ничего не остается, кроме как устроиться на полу. Или на подиуме, на огромных кубах с драпировками.

Или на ложе.

Быков внимательно наблюдал за Настей: что же она выберет. Интересно, сколько еще у него таких вот психологических тестов в заначке?

Настя раздумывала: усесться на ложе — дать повод. Усесться на ковре — дать повод. Холя… Чего там скрывать, пройдя босиком по мастерской, она этот повод дала…

Оставался подиум. И Настя выбрала его. Она подошла к одному из кубов и даже попыталась усесться на него, но тут же потерпела сокрушительное фиаско. Куб оказался из бумаги, плотно натянутой на деревянный каркас.

Быков захохотал как ненормальный.

А Настя, лежа на подиуме, среди деревяшек, громко выругалась:

— Шэни дэда моутхан!..

Действительно подлец — бедняжка Марина была права. Дешевый трюк в стиле камешка, завернутого в конфетную обертку. В детстве Кирюша рыдал над такими киндер-сюрпризами.

— И что это значит? — спросила Настя.

— Это значит, что нельзя сопротивляться неизбежному. — Быков уже отсмеялся, и в голосе его послышались влюбленно-угрожающие нотки.

Все ясно. Стоит женщине попасть в поле притяжения этого подонка, как он сразу же начинает расставлять волчьи капканы. Даже деспотичный Заза за тринадцать лет супружества не догадался так изощренно ее унизить.

— Вы со всеми это проделываете? — спросила Настя.

— Почти со всеми. Кроме своей жены, разумеется.

— Разумеется. Счастливица. — Теперь Настя сместила акценты. Теперь она понимала Марину.

— Ваш ход. — Быков с любопытством смотрел на Настю.

Она поднялась и, секунду подумав, принялась крушить оставшиеся три куба. Быков наблюдал за ней в немом изумлении. Закончив погром, Настя как ни в чем не бывало уселась на краешек подиума и посмотрела на Быкова.

— Так где же мое “Вазисубани”?

Быков почтительно поднес ей бокал и сказал:

— Вы мне нравитесь.

— Вы очень своеобразно это демонстрируете.

— Вы нравитесь мне настолько, что я даже согласен отложить на время флирт с вами.

— Неужели? Я этого не переживу.

— Как вас зовут?

— Анастасия.

— Прелестное имя. Что ж, тогда займемся?

— Чем?! — неожиданно даже для самой себя пискнула Настя. Точно так же пискнула бы в случае опасности Настя прежняя. Та самая, только что приехавшая из Вознесенского. Та самая, которая даже на море купаться не ходила. Та самая, которая ходила по дому, опустив глаза.

— Работой, дивная моя, работой. Раз вы пришли сюда, значит, согласились на мои условия.

Что за черт? Какие еще условия? Какая еще работа? Может быть, Быков ждет от нее того же, чего ждал лохматый Арик, — вымытых окон, полов и унитаза? Нет, этого просто быть не может. Иначе Марина, даже не присев за столик в “Штандарте”, послала бы ее куда подальше. А она прекрасно знает сальные вкусы собственного мужа.

— Кто вам сказал, что я согласилась на ваши условия?

— Но разве вы… Где я вас подцепил?

— А вы разве не помните? — Перед Настиными глазами тотчас же всплыли ресторанные россказни Марины о мусульманском фундаментализме. — На вечеринке у Эль-Хамади.

— В прошлую среду? — неуверенно спросил Быков.

— В прошлую среду, — подтвердила Настя.

— Что-то я не… — начал было мямлить Быков, а Настя презрительно подняла бровь.

Откуда такая нерешительность, милый? Неужели босая натуральная блондинка с загорелой мордой настолько не интересует тебя, что ты готов копаться в своей нетвердой памяти до второго пришествия и выяснять, насколько законно ее проникновение в дом?

Ты меня разочаровываешь.

— Что-то не так? — наглым тягучим голосом спросила Настя.

— Нет… Все в порядке. Конечно же, там я вас и видел… Но…

— Что — “но”?

— Если бы я действительно видел вас там, то с вечеринки мы бы ушли вместе.

Это похоже на комплимент. Причем не только даме, но и себе. Очень хорошо.

— Не думаю, Дмитрий. Я пришла на вечеринку… Скажем так, со спутником.

Быков снисходительно хохотнул.

— А вы знаете, для чего существуют вечеринки, прелесть моя?

— Для чего же?

— Для того, чтобы приходить с одним спутником, а уходить — совершенно с другим. Иначе клубное движение теряет смысл.

— Вы так в себе уверены? — не удержалась от шпильки Настя.

— Но вы же сейчас здесь. Так в чем я не прав?

Прав, конечно же, прав. Узкое место пройдено, и сейчас нужно закреплять успех. — Я здесь, потому что вы дали мне визитку.

Настя порылась в карманах и извлекла визитку, переданную ей Мариной. На визитку Быков даже не взглянул.

— Значит, я дал вам визитку…

— Вы что-то говорили о работе. — Быков сам подсказал ей ход несколько минут назад. — И о том, что я для нее подхожу.

— Вы можете раздеться, Настя? И могу ли я так называть вас?

О боже, только этого не хватало! Если бы на пальце Насти до сих пор было обручальное кольцо, она подскочила бы и бросилась к выходу, не разбирая дороги. Забыв даже ботинки у чужого похотливого мужика. А потом стояла бы где-нибудь в подземном переходе и рыдала бы в голос о своей едва не поруганной чести. Но сейчас место кольца занял перстень с фианитом, и Настя, ужасаясь сама себе, оперативно составила перечень причин, по которым она не может раздеться:

— загар. Линия загара проходит по плечам, шее и коленям. Все оставшиеся части тела — белее молока, так что выглядеть она будет просто комично;

— белье. Сатиновый, колом стоящий лифчик с костяными, пожелтевшими от времени пуговицами и кондовые, сочиненные чуть ли не из листового железа трусы. Весь умопомрачительный комплект “Прощай, молодость!” был куплен у продавщицы Лидухи прошлой осенью за десять рублей восемьдесят копеек;

— заветный кармашек. Не хватало еще, чтобы из нее посыпались трудовые десятки, полтинники и сотенные. К тому же кармашек заколот английской булавкой величиной с крупного майского жука, а это уже совсем ни в какие ворота!..

Взвесив все “за” и “против”, Настя наконец сказала:

— Называть меня Настей вы, безусловно, можете. Но насчет всего остального — это весьма проблематично.

— Почему? Ведь в этом и состоит работа… Извините, что не ввел вас в курс дела раньше…

Подонок еще более отвратителен, чем описывала его Марина. Ну ничего, до какой-нибудь из терракотовых статуэток она успеет дотянуться в любом случае. А увесистая статуэтка всегда может привести в чувство не в меру расшалившегося мужика.

— Работа состоит в том, чтобы раздеться?

— В том, чтобы позировать. — Быков сделал широкий жест в сторону мольберта.

— Вы художник?

— Я дизайнер. Об этом сказано в визитке. Да вы и сами должны были это знать, если уж оставили ботинки у входа. Вы показались мне необычной, непохожей на всех. Сто крошечных изящных свечей для вас не предел. Вы бы блистали в прямом и переносном смысле слова. За подобную натуру любая VIP-персона отвалит приличное количество денег…

Только теперь до Насти стал доходить смысл сказанного Быковым. И обилие женских фигур-светильников в мастерской. А также вскользь брошенное Мариной: “Изготовляет светильники, скотина! Изобретает новые формы, идиот! Очевидно, самец-дизайнер сначала зарисовывает модели, а потом переносит их в стекло. Беспроигрышный бизнес.

— Значит, вы хотите, чтобы я вам позировала?

— Ну конечно же…

— Но… Стоит ли придавать такое значение анатомии? Быков досадливо поморщился.

— Вы не понимаете… Дело не в анатомии. Формы не столь важны. Стекло все равно подомнет под себя любую форму. Характер — вот что главное. Характер женщины — какая она? Страстная? Испуганная? Уверенная в себе? Или неуверенная в человеке, которого любит?.. И как расположить свет… Как спрятать его в стекле так, чтобы подчеркнуть характер? Подождите, я сейчас…

И прежде чем Настя успела что-либо сообразить, Быков подскочил к стене у японской перегородки, открыл небольшой щиток и щелкнул рубильником. И мастерская тотчас же погрузилась во тьму.

Вот здесь-то Настя испугалась по-настояшему.

Какая же она клиническая дура! И что за помутнение на нее нашло? Отправиться черт знает куда, к незнакомому человеку с сомнительной репутацией… А что, если она больше не выйдет отсюда? Никогда… Если этот странный город с его странными жителями сожрет ее, как сожрал Кирюшу? А что, если этот тип видит в темноте, как кошка, и Настя стоит сейчас перед ним самой незатейливой мишенью? И статуэткой для ударов в уязвимые места она не запаслась…

— Эй… — тихонько позвала Настя. — Эй, вы где, Дмитрий?

Где-где, стоит у нее за спиной с кривым ножом в руках. Только и ждет удобного момента! А она еще сама провоцировала его, идиотка.

— Эй! — снова крикнула Настя. И снова — никакого ответа.

Прямо как в той самой детской сказке, которую она боялась до умопомрачения. Про утонченного и безжалостного потрошителя женщин. Который только прикидывался ягненком.

— Я знаю, почему вы бреете бороду… — выдавила из себя она. — Потому что борода у вас синяя!

Он наконец-то не выдержал. И рассмеялся.

Но не рядом, а где-то в глубине мастерской.

И сразу же зажегся один светильник. Потом — другой. Потом — еще и еще… Они вспыхивали, как звезды в южном небе, один восхитительнее другого. Они были по-настоящему красивы, по-настоящему страстны, по-настоящему нежны.

Пожалуй, можно послать Марину к черту. Человек, который создает такое чудо, не просто использует женщин. Он умеет их боготворить!

Зачарованная и притихшая, Настя смотрела на светильники из темного закутка с мольбертом и “Кахури алило”. Она даже не заметила, как Быков оказался рядом с ней. И как осторожно коснулся ее плеча. И как осторожно повернул ее к себе…

Черт, он ее поцеловал!

"Мукузани”, “Токай” пятилетней выдержки, тонкие усы. Настя даже не знала, что делать — и с его поцелуем, и со своими губами. И на всякий случай сжала их покрепче.

— Хочу тебя видеть! — шепнул он.

Нет, Марину рано посылать к черту! Теперь только держись за свое сталепрокатное белье!

Пока Настя раздумывала, как бы ей защититься от посягательств на бездарное белье и бездарный загар, Быков включил ночник. Женщина, сидящая в позе лотоса.

И стоило только свету вспыхнуть изнутри, как Настя тотчас же забыла и про загар, и про белье, и даже про английскую булавку. И про Быкова, который действительно оказался талантливым художником… Художником VIP-класса с пренебрежительной кличкой Галоген. Визитка не соврала.

А Настя сразу же узнала женщину, сидящую в позе лотоса.

Это была Мицуко.

Капризная Мицуко с легкой синей подсветкой; невыносимая Мицуко с легкой розовой подсветкой; сумасшедшая Мицуко с легкой желтоватой подсветкой… Когда лампа была не зажжена, Насте и в голову не могло прийти, что это — ее скоропалительная и такая экстравагантная знакомая. Но теперь все стало на свои места. И Настя совсем не удивилась бы, если бы Мицуко открыла сейчас свой нежный стеклянный рот и сказала ей: “Ты тупая деревенская баба”.

Значит, Мицуко бывала здесь. Она позировала Быкову.

Кусочки мозаики постепенно складывались в Настиной голове. Может быть, отрезанная часть фотографии, которую она нашла в ящике Кирилла, хранит изображение Быкова? Может быть, Кирюша, изначально приставленный к нему, переметнулся потом на девушку? Это вполне в его стиле.

Но тогда…

Тогда это ничего не дает ей, и визит можно считать бессмысленным!

И все же… Она не зря пришла сюда. Если разгадка Кирюшиной смерти состоит в том, что он пошел в тот вечер за девушкой, то имеет смысл потрясти саму Мицуко.

Наверняка она сказала ей далеко не все, что знала.

Найти ее не составит труда. Достаточно только прийти в этот ресторанчик… Как же он назывался… “Аризона-69”!.. И расспросить о Мицуко у бармена. Или позвонить долговязому следователю… Как же его звали… Георгий Вениаминович!.. Это по его инициативе Настя встречалась с девушкой, и он даже сам набирал ее номер телефона. А до этого оставил ей свой.

Да, пожалуй, так она и сделает!

Эта мысль так увлекла Настю, что она даже треснула по лицу не в меру инициативного Быкова. Чем выполнила пункт № 2 Марининой инструкции: “Не сразу идти на сближение. Подонок это любит”.

И действительно, пощечина отрезвила ретивого дизайнера.

— А у вас тяжелая рука, — потирая ушибленную щеку, сказал он.

— Натренированная. Думаете, вы один такой? Быков с уважением посмотрел на Настю.

— Думаю — не один. Чем вы занимаетесь?

Хороший вопрос. Если сейчас сказать, что она домохозяйка, вряд ли это вдохновит Быкова. А кокетливое “хожу за козами” может и вовсе отвратить. Красиво соврать она не сможет, потому что не имеет представления ни о чем, кроме как о выращивании перцев сорта “Свитт-Чоколит” и уничтожении проволочников.

Несколько секунд Настя молчала, закусив губу. А потом — совершенно неожиданно — нашелся и ответ. Ответ ей подсказали ее же собственные мозги, которые в этом не приспособленном для южан городе вдруг начали проявлять известную активность. “Сомелье, — шепнули Насте извилины, свернувшиеся калачиком в ее черепной коробке. — Почему бы тебе не стать сомелье? Ведь в винограде ты разбираешься совсем неплохо”. Ну конечно, как она могла забыть! Удивительное по красоте слово Настя вычитала в каталоге “Grape and Wine” <“Виноград и вино” (англ.)>, который заказала не где-нибудь, а в Калифорнийском университете. Каталог ей прислали наложенным платежом, но для того, чтобы его перевести, Илико (единственному в семье, владеющему английским) понадобился целый год.

— Так чем вы занимаетесь? Модель, судя по всему. Да уж, модель!

— Я сомелье, — скромно потупилась Настя.

— Это еще что такое?

— Эксперт по винам…

— Так я и думал! — почему-то обрадовался Быков. — Так я и думал, что вы сразу же начнете преподносить мне сюрпризы.

После неудачной и не совсем продуманной попытки соблазнить Настю он на некоторое время затих. Она сама налила себе очередную порцию “Вазисубани” и, остановившись перед светильником-Мицуко, спросила:

— Это ваша жена? Быков засмеялся.

— Ну что вы! Идемте, я покажу вам свою жену.

— А это… не опасно? — Настя сразу же вспомнила энергичную, импульсивную брюнетку.

— Это опасно только для меня.

— Неужели?

— Думаю, я даже знаю, чем она занимается в данную минуту.

— И чем же?

— Передает аванс какому-нибудь киллеру. Чтобы он пристрелил меня, когда я буду выходить из продуктового магазина…

Что ж, отнюдь не плохая идея. Интересно, почему Марина, при ее-то темпераменте, решила ограничиться только частным детективом?..

— Ну что, хотите посмотреть на мою жену?

— Было бы любопытно…

Настя в сопровождении Быкова проследовала в дальний угол, где прямо за ложем скрывалось нечто бесформенное, прикрытое цветастой индийской шалью.

— Зрелище не для слабонервных, предупреждаю. Вы готовы?

Поджилки не тряслись, сердце было на месте, ладони не потели — да, она была готова!

Жестом фокусника Быков сдернул шаль, и перед Настей предстал внушительных размеров стеклянный шар, который со всех сторон обволакивало нечто отвратительное, зубастое и пупырчатое: адская смесь дракона и самой обыкновенной жабы. В отличие от всех остальных затейливых светильников этот был самым простым: выдуть подобный шар не составляло никакого труда даже начинающему стеклодуву. Весь смысл заключался в обрамлении. Том самом драконе, который так испугал Настю. Подобные прелести должны освещать крестный путь вампиров, в респектабельных домах им делать нечего. Содрогаясь от отвращения, Настя ощупала глазами пасть чудовища и, повернувшись к Быкову, сказала:

— Странно, что вы до сих пор живы.

— Сам удивляюсь.

— Не проще ли развестись?

— Она не дает мне развода.

— Она вас так любит, бедняжка?

Настя тотчас же вспомнила все нелестные эпитеты, которыми награждала Быкова Марина. Каждый из них мог запросто сбить человека с ног. А может быть, и вправду любит?..

— Объективности ради скажу: это единственная женщина, в которой я вызываю стойкую ненависть.

— Тогда в чем же дело?

Быков обвел руками пространство:

— Во всем этом. Это очень дорого стоит. Она не хочет уходить просто так. Она хочет забрать у меня все. Галерею уже отобрала, а теперь хочет наложить лапу и на производство. До чего додумалась, мерзавка, — нанимает детективов, чтобы они следили за мной. Чтобы фиксировали каждый мой шаг.

— Что вы говорите! — посочувствовала Настя.

— А некоторые специалисты, в чьей компетенции я сильно сомневаюсь, даже роются в бухгалтерских книгах моей фирмы.

— Зачем?

— Чтобы ущучить двойную бухгалтерию, а потом меня же ею и шантажировать… Она пытается залезть в мои отношения с женщинами. И вытащить из них что-то особенно непристойное. Что-то оскорбляющее общественную мораль. Возможно даже, уголовно наказуемое.

— Уголовно наказуемое?

— Ведь нет никаких гарантий, что кто-то из приходящих ко мне моделей работает на нее. И нет никаких гарантий, что на следующее утро этот кто-то не побежит в ближайшее отделение милиции с заявлением об изнасиловании. Меня, несчастного, сажают в тюрьму, а эта сволочь берет в свои руки управление фирмой.

Быков призывно посмотрел на Настю и облизнул пересохшие губы.

— Надеюсь, вы не даете вашей жене… поводов для шантажа? — с надеждой спросила Настя.

— Даю… Еще как даю.

Нет, пожалуй, светильник с драконом не так отвратителен, как ей показалось на первый взгляд. Но у него есть один существенный недостаток: слишком уж близко к ложу он стоит. И слишком близко от Насти находится Быков. И ему ничего не стоит одними кончиками пальцев подтолкнуть ее к кровати. Она не удержит равновесие, шлепнется на драпировки — и пиши пропало!

Почувствовав кончики быковских пальцев в опасной близости от своего плеча, Настя резко развернулась на пятках и затрусила в сторону голубовато-желто-розовой Мицуко. И устроилась прямо перед ней, сложив ноги по-турецки.

Ничего не поделаешь, “лотос” ей не по зубам.

— Кто это? — спросила Настя. — Ваша модель?

— Одна из моих… моделей. — Подошедший Быков тоже сел перед Мицуко по-турецки.

— Она какая-то особенная.

— Все мои девушки выше всяких похвал.

— Но ведь она стоит не в общем зале. Значит…

— Это ничего не значит, дорогая. Это означает только одно: последнюю по времени работу. Я бился над ней около трех месяцев. Закончил только два дня назад.

Около трех месяцев… На первой странице Кирюшино-го дневника проставлена дата: “17 июля”. Сейчас конец октября, следовательно, по времени все сходится. Или практически все. Возможно, обрезанная фотография Мицуко сделана именно в ресторане “ШтандартЪ”, где ее окучивал Быков. В роскошных имперских декорациях, как сказала бы Марина. И Мицуко согласилась ему позировать, этой пухлой гадине с проволочными губами.

Возможно, она даже осталась здесь на ночь, закутанная в драпировки…

А Кирюша страдал. Знал обо всем об этом — и страдал.

Настя с неприязнью посмотрела на жидкие усики соперника брата. А он еще пытался ее поцеловать! А она еще пыталась накачаться его вином! Ужасно!

— Два дня назад?

— Да… А теперь нахожусь в бесплодных поисках новой музы… Впрочем, мне кажется, что не таких уж бесплодных.

— Есть положительные сдвиги?

— Еще какие!

Настя и опомниться не успела, как оплывший донжуан уже положил голову ей на колени. Не очень-то грациозно у него получилось, но брюшко, растекшееся по бокам, все-таки исчезло.

— Вы полагаете, что это я? — спросила Настя.

— А вы разве возражаете?

— Нет, но…

Определенно, у нее что-то не в порядке с головой. Или это сухое “Вазисубани” (Кирюша всегда называл его “Вася с зубами”), наложенное на джин-тоник, играет с Настей злую шутку? Или это из-за кольца? Или из-за помады, которую она вытащила у Мицуко из косметички? Или из-за волос, которые она так безжалостно обкорнала ровно наполовину? Или из-за Кирюшиной одежды? Или из-за его тяжелых, как утюги, “гриндеров”? Вздор, ведь сейчас же она сидит босиком!

А вот теперь еще и почетное звание музы. Как говорила Марина — “загорелая, обветренная, с зубами как у ротвейлера”? Ничего не скажешь, у Быкова странные представления об эфемерных спутницах художников.

— Значит, не возражаете?

Сама Мицуко, должно быть, сильно бы веселилась, увидев, как преуспевающий дизайнер окучивает “тупую деревенскую бабу”. Или вцепилась бы ей в волосы. Мицуко не из тех женщин, которых устраивает приставка “бывшая”.

Пусть даже и “бывшая муза”.

— Как ее зовут? — спросила Настя, безуспешно пытаясь сдвинуть с колен тюленью голову Быкова.

— Кого?

— Эту девушку?

— Я знал ее как Мицуко. Справедливости ради, ей очень шло это имя.

— А она видела этот светильник?

— Увы…

— Разве вы не показываете девушкам конечный результат их работы?

— Показываю, конечно. Я даже позвонил ей позавчера. Чтобы она заглянула на огонек.

— . И что же? Она отказалась?

— Нет. Она уже не могла отказаться. Она уже ничего не могла. — В голосе Быкова послышались меланхолические нотки.

Неужели взбалмошная Мицуко послала его к черту?

— Почему не могла?

— С ней произошла неприятная история…

Странно, когда в прошлую субботу они так мило поговорили в туалете ресторана “Аризона-69”, Мицуко не производила впечатления человека, попавшего в неприятную историю. Напротив, все истории — неприятные и даже страшные — могли вызвать в ней только одно чувство. Чувство жгучего, немного детского любопытства.

— Моя жена как в воду глядела. Но все равно проиграла — как всегда… Она как-то застала Мицуко здесь.

— И что же произошло? — Настя даже затаила дыхание.

Две брюнетки: одна — капризна и хамовата, другая — импульсивна и хамовата ничуть не меньше. Одна в состоянии сказать любую непристойность. Другая — в состоянии любую непристойность совершить. Две пантеры, две тигрицы, два боксера в весе пера. Чем закончится встреча — неизвестно…

— Представьте себе, Настя… В самый разгар сеанса в мастерскую врывается эта тварь, эта провокаторша… моя женушка… И устраивает здесь выездное выступление Берлинского мюзик-холла. А моя обнаженная муза терпеливо выслушивает все гадости, после чего говорит, что в возрасте Марины нужно уже попивать валерьяночку в отдельной палате геронтологического центра.

Настя живо представила себе всю картинку: голая Мицуко, сидящая на подиуме в позе лотоса. И раздающиеся над ее головой проклятья Марины. Нет, Мицуко идеальная женщина. Только идеальная женщина никогда не чувствует неудобств от того, что обнажена. В любой ситуации.

— И что ваша жена?

— Сказала, что геронтологический центр — это вопрос времени. А время проходит очень быстро. И что койка в центре для Мицуко уже забронирована. Как, впрочем, и для всех остальных.

— Надеюсь, муза нашлась что ответить?

— Конечно. Иначе она не была бы музой. Подождите, я даже попытаюсь воспроизвести дословно… “Я не доставлю такой радости ни вам, ни времени… Я никогда не постарею”. И, представьте, у нее получилось.

— Получилось что?

— Не постареть, дорогая моя, не постареть! Смерть — вот лучшее лекарство от старости… — торжественно провозгласил Быков. — И главное — принимать его в точном соответствии с рецептами врача.

— Подождите, я не поняла…

— Она умерла, что ж тут непонятного? Позавчера я позвонил ей. Хотел пригласить на… так сказать, интимную презентацию нового шедевра. А мне сообщили, что в субботу девушка скончалась.

Быков даже хихикнул от полноты чувств, а у Насти потемнело в глазах.

— Как — скончалась?!

— Очень просто. Раз — и в дамках. Обвела мою гремучую змею вокруг пальца! Оставила ее с носом, да что там с носом — с ее любимыми угрями на носу! Моя-то будет дряхлеть и злиться на весь мир по этому поводу. А красотке — ничего уже не страшно.

— Вы хотите сказать, что девушка умерла?

Шэни дэда моутхан, в субботу, подкрашивая пухлые губки в туалете “Аризоны-69”, Мицуко вовсе не собиралась умирать, наоборот! Мицуко была полна капризов и пороков, которые единственно и придавали смысл ее жизни. Капризов и пороков, которых она, Настя, напрочь лишена.

— Но… Как же так… — пролепетала Настя. — Это невозможно…

— Еще как возможно, — с готовностью подтвердил Быков. — А вы-то что взволновались?

— Нет, ничего. А что с ней произошло?

— Меня никто не посвящал в подробности. Просто сказали, что Лены больше нет в живых. И что звонить по ее домашнему телефону бессмысленно…

Лена.

Оказывается, ее зовут Лена, самое обыкновенное имя. С таким именем не посидишь голой в позе лотоса. И не будешь поднимать на ноги всю милицию — только для того, чтобы вызволить из ванной своего любовника сумочку с помадой “Angel № 63”… Имя “Мицуко” — совсем другое дело. Имя “Мицуко”, взращенное на русской почве, — это индульгенция на любое безумие. А вот Кирюша, на некоторое время оказавшийся рядом с ней, этого не выдержал.

Ну, конечно же, как она могла забыть, зачем явилась сюда! Ведь ни на какой вечеринке никакого Эль-Хамади она не была и никакого предложения о работе не получала. И мясистого господина Быкова видит в первый раз! И вообще — она здесь только потому, что двинулась по Кирюшиной тропе. И ей даже удалось ухватиться за ниточку Быков — Мицуко — Кирилл, но…

На этом она и оборвалась…

И даже если Мицуко знала больше, чем сказала Насте, все равно к ответу ее теперь не призовешь. Она обвела вокруг пальца не только гремучую змею Марину, но и бесхитростную, как коза тоггенбургской породы, Настю.

Смерть — вот она, маленькая и невинная женская хитрость!..

Настя так была погружена в свои собственные невеселые мысли, что даже не заметила, что с Быковым творится что-то неладное. И только когда затылок дизайнера с силой ударил ее по коленям, только тогда Настя пришла в себя.

— Что с вами, Дмитрий? — Она нагнулась к лицу Быкова и едва не вскрикнула от страха.

Быкова трясло.

Тряслись слипшиеся кольца волос, тяжелые щеки, стрелки усов; трясся подбородок — вернее, желеобразное его отсутствие.

— Да что с вами?!

— М-м-м… а-а-а… о-о-о… боже… а-а-а…

Все так же продолжая держать голову дизайнера на коленях, Настя изогнулась и схватила крошечную подушечку, украшенную вышитыми белыми розами. А потом, подложив подушечку под голову Быкова, осторожно высвободила колени.

Припадок. У него припадок. А вдруг это эпилепсия? Когда-то она читала, что нужно делать при эпилепсии. Господи, что же нужно делать?!

Тело Быкова изогнулось дугой, как будто он хотел пробить головой пол. Что же делать?! Спокойно, Настя, сосредоточься. Ты не паниковала, даже когда Илико пробил ногу ржавым гвоздем. Заза тогда чуть с ума не сошел… Есть! Вспомнила. При эпилепсии нужно попытаться разжать больному зубы (иначе он может откусить язык). И сунуть туда… да, какой-нибудь предмет. Пластмассовую расческу, например, или нбсовой платок. О-о-о…

— Не волнуйтесь… Я сейчас… Сейчас что-нибудь придумаю!..

— А-а-а… Не могу… Не могу больше…

Бог мой, он еще в состоянии говорить!.. Подгоняемая воплями Быкова, Настя заметалась по комнате и спустя несколько секунд нашла то, что искала: широкую кисть с деревянной ручкой. Это должно подойти…

— Я нашла… Не волнуйтесь.

Голова Быкова все еще лежала на подушке. Настя близко придвинулась к нему и с ужасом поняла, мто никакой палки не понадобится. Рот Быкова был широко раскрыт, он как будто замер в ожидании нового приступа боли.

А белые шелковые розы? Ведь они еще несколько секунд назад были белыми — когда же они успели поменять цвет? Замерев, Настя наблюдала, как они медленно окрашиваются рубиновым — из ушей Быкова сочилась тонкая струйка крови.

Нет, на эпилепсию это не похоже.

— Вам легче? — спросила Настя.

Но распяленный рот Быкова молчал. Настя осторожно обтерла кровь вокруг ушной раковины концом веселенькой рыжей драпировки.

— Вам легче? — снова повторила она.

— Не могу… Я больше не могу, — прохрипел Быков. — Вытащите это у меня из головы…

— Что — “это”?

— Вытащите, вытащите, вытащите…

— Я принесу воды…

— Вытащите это у меня из головы! — Передохнув секунду, он снова начал вопить. — К черту воду! Спасите меня…

— Я вызываю “Скорую”. Где у вас телефон?

Быков ничего не ответил. Не успел ответить. Его снова подбросило от страшной боли. Все Настины усилия оказались напрасными — кровь хлынула из ушей с новой силой. А узкие рысьи глаза побелели и округлились: теперь Настя видела даже красные прожилки в уголках век.

— О-о-о!.. — теперь он кричал в голос.

Всего лишь раз в жизни Настя слышала такой исполненный предсмертной страсти крик — когда их пес Машук сорвался со скалы и сломал позвоночник. Он прожил после падения всего несколько минут, но минуты эти были взорваны и искорежены страшным, пугающим воем, от которого стыла кровь и леденело сердце.

И вот теперь — за тысячи километров от дома, и не собака со сломанным позвоночником, а человек с разорванными барабанными перепонками.

— Нет… Нет… Умоляю, нет…

В какой-то момент Быков даже попытался встать. Но и это ему не удалось. Настя попыталась поддержать его, но он отбросил девушку, как сдувшегося резинового утенка. Встав на четвереньки и мотая головой, он пополз к выходу. И тоненькая струйка потянулась за ним — кровь будто не хотела расставаться со своим хозяином.

— Где у вас телефон? — снова закричала Настя.

— Все в порядке… Мне лучше… всевпорядкевсевпорядсовсевпорядке, — безостановочно лепетал Быков. — Мнелучшемнелучшемнелучше…

Сеанс самовнушения закончился так же внезапно, как и начался: коротко взвыв, он повалился на бок, прямо на стеклянную Мицуко. Хрупкое стекло разлетелось на части, тоненькие галогеновые трубочки взорвались — и Мицуко перестала существовать.

Быков лежал затылком к Насте: мокрым от страха и боли затылком. Ей даже показалось, что он не дышит. Она не помнила, как подошла к нему, как упала на колени и как перевернула тяжелое тело на спину. Острый нос дизайнера заострился еще больше и… на безупречных до того висках пробился ледок седины… Но ведь его не было еще десять минут назад, Настя могла бы подтвердить это под присягой!

— Дмитрий! — позвала она. — Дмитрий, вы живы?

Он был жив. Слава богу, он был жив! Губы Быкова раздвинулись, обнажив идеально ровную полоску зубов, а на щеки возвращался румянец. Но теперь это не был торжествующий румянец римского патриция, нет. Это было личное клеймо человека, получившего отсрочку от смерти.

Совсем недолгую отсрочку, Настя это видела.

— Налейте мне чего-нибудь… — Голос Быкова звучал как из бочки. — Налейте… Когда-нибудь я этого не переживу.

Руки у Насти все еще дрожали, и потому первый бокал она разбила, а второй перелила: тягучие капли “Мукузани” упали на ковер, и без того безнадежно испорченный кровью Быкова.

— Что же вы копаетесь? — прикрикнул он. — Бросьте эти наперстки. И тащите сюда всю бутылку, сомелье!..

Настя повиновалась.

Быков отлип от бутылки только тогда, когда она была полностью опустошена. На это у него ушло добрых пять минут, и все это время Настя как зачарованная наблюдала, как движется плюшевое безволосое горло дизайнера.

Отбросив бутылку в сторону, Быков мрачно уставился на осколки лампы.

— Вам лучше? — робко спросила Настя.

— Три месяца работы псу под хвост. — Он скрипнул зубами. — Три месяца, и к тому же эту вещь у меня уже купили. Две тысячи долларов…

Осколки двух тысяч долларов лежали на полу — бесполезные, никому не нужные, запачканные кровью. Быков поднял небольшое стеклышко, которое еще совсем недавно было губами Мицуко, и сплюнул в него. Слюна была розовой от крови.

— Давайте вызовем “Скорую”, — в который раз предложила Настя.

— Не нужно никакой “Скорой”.

— Как часто у вас бывают… такие приступы?

— Не знаю. — Он явно не был расположен говорить на эту тему. — Может быть, четвертый или пятый раз. Как будто что-то внутри взрывается. Как будто кто-то сидит там, внутри. И тыкает во что ни попадя раскаленной иглой. И боль адская.

— А что говорят врачи?

— Вы думаете, я пойду с этим к врачам?

— Я бы на вашем месте пошла…

— Не хотел бы я, чтобы вы оказались на моем месте, — совершенно искренне сказал Быков.

— А если это что-то серьезное?

— Опухоль мозга, вы хотите сказать? Это не входит в мои планы.

Это действительно не входило в его планы — планы римского патриция, который хватал куски жизни прямо с жаровни и вовсе не собирался отказываться от своих дурных привычек.

— А кровь? Почему идет кровь?

— Спросите у моей жены, — изрек Быков после непродолжительного молчания.

— А при чем здесь ваша жена?

— Это наверняка ее рук дело. В прошлом году таскалась на Гаити. Якобы по турпутевке, погреть старые кости в Карибском море. Но я-то знаю, что она там делала. Не свои кости грела, а мои перемывала. Брала уроки у какого-нибудь полоумного колдуна вуду. А теперь сидит у себя в келье и тычет иголки мне в темя.

— В каком смысле — тычет?

— В самом прямом. Вы разве не знаете, как это делается? Состряпала из воска мою фигурку, нарядила ее в тряпицы и теперь таким вот образом развлекается…

Настя поежилась. Она хорошо понимала Быкова. Жена Малхаза цхалтубского — Кетеван в свой первый приезд в Вознесенское так невзлюбила Настю, что насовала иголок в ее любимую пуховую подушку, оставшуюся от мамы. Как же она мучилась головными болями!.. А иголки были торжественно извлечены уже после того, как Настя родила Илико. Только появление на свет маленького грузина примирило неистовую Кетеван с русской родственницей.

— И вы верите в вуду? — спросила Настя.

— А вы нет? После того, что увидели?

— И все-таки вам лучше показаться врачам.

Ответить Быков не успел — где-то в глубине мастерской раздалась трель звонка. Протяжная и настойчивая. Так мог звонить человек, который пришел требовать свое. Уж не Марина ли решила заявиться, чтобы проверить, как прошел сеанс иглотерапии? Нет, конечно же, в вудуизм Настя не верила, но… С тем, что ненависть Марины материальна, она была готова согласиться.

— Кажется, к вам кто-то пришел, Дмитрий, — осторожно сказала Настя.

— Откройте, если вам не трудно.

— А если это ваша жена?

— Ну что вы! — Эта мысль показалась Быкову такой забавной, что он даже позволил себе улыбнуться. — Моя гремучая змея приползет сюда только после того, как смерть Дмитрия Быкова будет засвидетельствована тремя инстанциями. Как минимум. Запротоколирована и увенчана тремя печатями. Как минимум. Ей нужно время, чтобы поверить своему счастью.

Черт, они будут ненавидеть друг друга, даже лежа в соседних гробах! Даже жарясь на соседних сковородках в аду!..

— Откройте, — снова попросил Быков, и Настя отправилась к выходу.

…На вид ему было лет тридцать. Он стоял, широко расставив ноги, обутые в точно такие же, как у Насти, “гриндеры”. И куртка у него была точно такая. И штаны. И волосы. И загар.

Да-а…

"Может быть, мы были сиамскими близнецами? — подумала Настя между двумя ударами сердца. — Родились со сросшимися затылками, а потом нас разделили, разорвали кожу кухонным ножом, — подумала Настя между двумя ударами сердца. — Почему мама скрывала? — подумала Настя между двумя ударами сердца. — Почему не он муж Марины? Если бы он был мужем Марины, все восемь пунктов инструкции были выполнены сами собой, — подумала Настя между двумя ударами сердца. — Но ведь это страшный грех — желать брата… И вдвойне страшный — желать брата-близнеца, — подумала Настя между двумя ударами сердца. — Быть может, все это оттого, что я избавилась от обручального кольца, разорвала его магический круг? И в него, как волны, хлынули искушения, — подумала Настя между двумя ударами сердца. — Кажется, я съела всю помаду с губ… Сожрала самым беззастенчивым образом”, — подумала Настя между двумя ударами сердца.

Сердце посетителя билось, очевидно, гораздо быстрее Настиного. Он осмотрел ее с головы до ног и понимающе улыбнулся.

"Это совсем не то… Я здесь, потому что…” — хотела сказать она. И не сказала. Да и зачем ей говорить, если Он сам будет говорить за двоих… И решать за двоих. Всю оставшуюся жизнь.

— У вас кровь на ноге. — У незнакомого близнеца оказался низкий и довольно приятный голос. — Вы видели?

— Да… То есть — нет…

С трудом оторвавшись от бледной шевелюры гостя, Настя скосила глаза на собственные, вызывающе голые ступни. Из щиколотки левой ноги сочилась кровь. Очевидно, она порезалась, когда прыгала вокруг Быкова.

— Вам нужно ее перевязать, — посоветовал незнакомец и тотчас же перешел к делу:

— Митька дома?

— Да… Он там… У себя…

— Я пройду?

— Я не знаю. — О господи, разве она может сопротивляться ему? — Да, конечно.

Парень двинулся к японской перегородке. Он ни разу не оглянулся. Насти для него не существовало. Ну хорошо, пусть так. Ты еще пожалеешь… В конце концов, не ты меня сюда приглашал, и я имею право вернуться и налить себе вина. И даже укутаться в одну из драпировок. Пришедший в себя Быков меня не остановит, ведь с сегодняшнего вечера я официально вступила в должность музы. Или — преемницы музы, как ему будет угодно.

Настя уже собиралась войти, когда ее остановили тихие голоса Быкова и его гостя. Было похоже, что они очень недовольны друг другом. Солировал блондин.

— …я заплатил, и я хочу получить свою вещь.

— Слушай, Кирилл. Я уже объяснял тебе. Ты же видишь, что случилось. К тому же я плохо соображаю сейчас. У меня опять это началось. Наверняка что-то не в порядке с головой…

— У тебя всегда было не в порядке с головой.

— Черт бы тебя побрал! Можешь завернуть в бумагу каждый осколок и вывезти их хоть сейчас к чертовой матери… Вещи нет. Она разбилась. Форс-мажорные обстоятельства.

— Мне плевать на твои форс-мажорные обстоятельства. — Блондин не повышал голоса, и это выглядело откровенной угрозой. Прямой и явной.

— Я сейчас верну тебе твои деньги.

— Мне не нужны деньги. Мне нужна вещь.

— Ее нет.

— Мне нужна вещь.

— Выбирай любую лампу. Их здесь четыреста пятьдесят. Можешь забрать две. Плюс все твои деньги. Это даже больше чем справедливость. Это безумие с моей стороны… Но, черт с тобой, у меня сейчас нет настроения ругаться и выяснять отношения.

— Мне нужна вещь.

— Забирай три. Забирай уровские… Не глядя. Я отвернусь… Я отчалю в гальюн на время. Я ничего тебе не скажу, что бы ты ни взял.

— Ты не понял. Мне нужна именно эта вещь.

Слушать это дальше было невыносимо. Настя вернулась к двери, сунула ноги в ботинки и принялась медленно их зашнуровывать.

Блондин разочаровал Настю.

Он оказался слишком нудным и слишком привязанным к разбитой лампе. К Мицуко, если уж быть совсем честной. Интересно, знает ли блондин Мицуко настоящую? Наверняка знает, если не хочет смириться с потерей даже ее бледной стеклянной копии.

В любом случае ей здесь больше нечего делать.

…Настя тихонько прикрыла за собой дверь и через две минуты уже была на улице.

Накрапывал мелкий нудный дождик — такой же нудный, как и быковский гость, окна дома горели издевательски-уютным светом, и к тому же только теперь у нее заболела нога.

Кирилл.

Она вспомнила. Быков обращался к своему приятелю именно так — Кирилл. Вот оно — подтверждение ее шальной мысли о близнецах. В раннем детстве их разлучили, Кирилл пропал, исчез из Вознесенского. Был увезен цыганами. Был увезен бродячим цирком. Был увезен косматыми рыбаками на немодной теперь фелюге. А потом родился еще один мальчик. И его назвали Кириллом — в честь того, первого… Но почему мама ничего не рассказала ей о брате?..

Чушь. Бред. Вздор.

Он не может быть ее братом, потому что… Настя присела на забрызганную листвой скамейку и запустила пальцы под ремень. Давай договаривай!

Он не может быть твоим братом, потому что в этом случае у тебя нет шансов.

Чушь. Бред. Вздор.

У тебя нет шансов в любом случае…

* * *

…Метелица с трудом добрался до налоговой.

А все оттого, что раз и навсегда установленный распорядок (подъем, ванная, сортир, завтрак, ванная, сапожная щетка, зеркало в предбаннике, забыл последний номер “Дам и Автомобилей”, твою мать, опять придется возвращаться, зеркало в предбаннике, автобус, метро, трамвай, “Валмет”) — этот раз и навсегда установленный порядок был безжалостно нарушен.

И виной всему была Блондинка в Коже, которую он только вчера принял на работу. Блондинка снилась ему всю ночь. Она перекидывала Метелицу через плечо, как мешок с отрубями, точила на его проплешине свой устращающе-грузинский “русули”, щелкала его “NIKON СО-OLPIX-990” в бане с разбитными потаскухами, а в скорбном финале выкинула вещички Метелицы из начальственного закутка и заняла его место. А его самого отправила выслеживать материнское стадо зеркальных карпов в поселке Ропша Ломоносовского района.

Метелица проснулся в холодном поту. Во-первых, потому, что плавать он не умел. А во-вторых — он ненавидел рыбу.

Но и утро не принесло облегчения.

Он сжег яичницу и опрокинул на себя чашку с горячим кофе. Кроме того, чистых носков в доме не оказалось, и ему пришлось довольствоваться позавчерашними, которые уже начали испускать отчетливый козлиный душок.

Но и на этом неприятности не кончились.

Уже выйдя из дому, уже заперев дверь на висячий замок и приставив к ней внушительное бревно, Метелица вспомнил, что сегодня ему предстоит культпоход в налоговую инспекцию, а все бумажки остались на столе.

Пока он проделывал все хозяйственные манипуляции с дверью в обратном порядке, пока искал и засовывал в папку документы, пока смотрелся в зеркало (“на удачу”, шепнула Метелице его собственная, унылая и помятая физиономия), пока, наконец, добрался до трассы — его автобус ушел.

А до следующего был целый час.

Он добрался в Питер на попутке, и еще сорок минут заняла дорога до налоговой инспекции. В общем, когда он наконец добрался до предпринимательской Голгофы, оказалось, что Додик Сойфер ждет его уже целый час.

Додик всегда сопровождал Метелицу в присутственные места. Он выполнял роль группы поддержки, только коротенькой юбочки не хватало. Кроме того, за эти тягостные культпоходы Додик исправно получал ежемесячную прибавку к жалованью в размере ста рублей. Эти сто рублей шли в фонд игровых автоматов “однорукий бандит”, у которых Додик не выигрывал ни разу.

Когда Метелица с языком на плече ворвался во двор налоговой инспекции, Додик сидел на лавочке, поджав под себя ноги: небритый, немытый и нечесаный. Если бы Шерлок Холмс тридцать лет проработал в оркестре народных инструментов балалаечником — он выглядел бы точно так же.

— Опаздываешь, — укоризненно заметил Додик, когда Метелица плюхнулся рядом с ним.

— Расстаться с деньгами никогда не поздно, — парировал Метелица.

— Но всегда неприятно. Ты, я смотрю, тоже попался…

— В каком смысле?

— Милашка Черити. — Додик заносчиво вздернул рулевидный нос. — Тебе ведь она тоже снилась, признавайся.

— А тебе?

— Я первый спросил.

— Снилась, — сознался Метелица. — Но если бы ты знал, в каком виде!

— Ну, не в голом — это точно.

— С чего ты взял?

— Если бы она снилась тебе без тряпок — у тебя была бы совсем другая физиономия. Не такая кислая. Что она с тобой делала во сне, колись!

— Заставила сунуть нос в личную жизнь зеркальных карпов. Я собирал на них досье, можешь себе представить!

— Ну, это еще куда ни шло… А меня, мерзавка, заперла к арабам. Чистить ботинки всему “Хезболлаху”. И делать оттиски с подошв — на предмет их причастности к террористическим актам.

Закончив обмен предутренними кошмарами, Додик и Метелица надолго замолчали. Первым нарушил молчание Метелица — на правах начальника.

— У тебя нет шансов, — сказал он Додику.

— Почему это нет?

— Во-первых, ты еврей. Во-вторых — у тебя перхоть. В-третьих — ты любишь чеснок. В-четвертых — у тебя слишком длинный нос, целоваться неудобно. В-пятых…

Но Додик, как истинный еврей, не стал дожидаться пятого пункта.

— Ты на себя посмотри, Валик! Лысый, ботинки не чищены, держишься за хренову астрологию, как младенец за сиську, шагу без нее не можешь ступить… Мракобес ты, да еще живешь за городом, в халупе, которой три копейки Цена!..

— Зато в курортном районе. И не три копейки, а семнадцать тысяч баксов. А вообще у нее есть муж. Грузин.

— Да что мне грузины, я сам еврей! Давай так, Валентин. Пусть сама решает, с кем ей оставаться — с тобой, со мной или с мужем-грузином. Никаких обид.

— Никаких, — подумав, согласился Метелица.

Они проторчали в налоговой целый день, а когда выползли из нее, Додик попросил у Метелицы законную сотенную.

— Получишь в конце месяца, — отрезал тот.

— Ты издеваешься? Мне она сейчас нужна.

— Рабочий день, между прочим, еще не закончился. Так что пусть твои однорукие бандиты подождут.

Додик на время отстал, он не тревожил Метелицу ни в трамвае, ни в метро. Но стоило им только подняться по эскалатору и выбраться на Сенную, пропахшую моментальными лотереями и пирожками с повидлом, как помощничек снова занудил. И нудил вплоть до магазина “Флора”, пока вконец обессилевший Метелица не всучил ему два мятых полтинника. Получив денежку, Додик подмигнул Метелице и скрылся в магазине “Флора”.

И вышел оттуда с роскошным букетом роз.

Метелица едва не задохнулся от такого вероломства.

— Что же это ты делаешь, гад? — прошептал он. — На мои же деньги меня же и…

— На мои деньги, Валик! На мои…

Сойфер захохотал мефистофельским хохотом и затрусил к переулку Бойцова. Чтобы успеть приложиться к ручке первым, скотина! Почему, ну почему самому Валентину не пришла в голову эта светлая идея с цветами?! Но каков подлец Додик! Какого удава он пригрел у себя на груди! Ладно… Лучше роз могут быть только розы… Мы еще посмотрим, чей букет очарует красавицу “Kawasaki Ninja ZX-7RR”!..

…Когда Метелица с еще более роскошным, чем у Додика, букетом вломился в “Валмет”, первое, что он увидел, был несчастный Сойфер, стоящий за конторкой. Прямо перед ним лежали поникшие, разочарованные розы. Что ж, молниеносный штурм Карфагена не удался. Тем лучше. Сейчас шансы у них уравнялись. А Метелица со своим букетом (девять роз против Додиковых трех) выглядит даже предпочтительнее.

— Ну что, ухажер, погорел?

— Сам погорел, — огрызнулся Додик. — Не нужны никому наши цветочки. Подарим их английской королеве-матери, если она как-нибудь к нам завернет… В ближайшие выходные.

— А где Арик? Где Дергапут прыщавый?

Вопрос застал Сойфера врасплох. Арик, сутками сидящий перед компьютером в поисках Скалли и Малдера, как будто испарился. За всю историю “Валмета” это случилось впервые. Он уходил позже всех и приходил раньше всех. Возможно, он даже жил здесь, на что Метелица всегда закрывал глаза.

Додик повел носом и голосом, не предвещающим ничего хорошего, произнес:

— Он где-то здесь. Я чую.

Осмотр офиса занял минуту, после чего Додик и Метелица встретились у закрытой двери совмещенного с ванной туалета. У закрытой изнутри двери. Свет в туалете не горел, но сквозь широкие щели пробивалось густо-красное свечение.

— Он там, — шепнул Додик.

— Надеюсь, что он там один, — таким же шепотом ответил Метелица.

— Если он там не один, я ему ноги вырву. И еще кое-что. Обрезанное.

— Я его уволю, — подпел Метелица.

— Я его на борьбу с палестинцами отправлю…

— А я — на корриду, к бешеным быкам…

Коррида — это было слишком. И чересчур дорого. Додик громыхнул в дверь кулаками. За дверью никто не откликнулся, но раздался шорох.

— Они там… Ай да Арик! Ай да прощелыга! — Не решаясь на более крепкие эпитеты, Сойфер навалился на дверь плечом, подбил ее несколько раз — и она с треском распахнулась. А декоративная щеколда так и осталась висеть на одном гвозде.

Арик действительно был в ванной. Но был он там один, если не считать целого выводка снимков, которые сушились сейчас на бельевой веревке.

— Очень хорошо, что вы пришли, — задумчиво произнес Арик. — Может быть, вы мне объясните, что это такое?

— Что? — хором спросили Сойфер и Метелица. Арик указал пальцем на кюветку, в которой плавал только что проявленный снимок. Это был снимок мертвого мужчины с окровавленной, неестественно повернутой головой…

ЧАСТЬ III

…Что он подумал тогда, идиот? Что-то о господе нашем Иисусе Христе, это точно.

"Вот тебе и Христосе воскресе!” — это были его собственные мысли, но упакованные в богохульный контекст поговорки “Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!”.

А до православной Пасхи еще полгода.

И неизвестно, где он ее встретит, если в самое ближайшее время не докопается до истины. Но Забелин!.. Такой прыти от собственного шефа он не ожидал! К тому же шеф оказался дураком, и это было самое большое потрясение последнего времени, если не считать, конечно, убийства Мицуко…

Как только Пацюк вспомнил об ангеле, у него похолодело в голове.

Хотя не исключено, что это всего лишь реакция на дождь и пронизывающий ветер, которые сейчас гуляют по разбитому, поставленному на капремонт дому. После впечатляющего прохода по карнизу Пацюк спрыгнул на полуразобранную крышу соседнего (вот этого самого) здания. Потом через пролом спустился на четвертый этаж, потом перебрался на третий. Здесь, на третьем этаже, среди битого кирпича и осколков мертвецки-черных чугунных ванн, он и решил затаиться.

Чтобы обдумать ситуацию и решить, что же делать дальше, Пацюк устроился на фаянсовом унитазе и поджал под себя голые ноги. Одежонка не по сезону, это точно: рубашка, спортивные штаны со штрипками и драные шлепанцы. В такой экипировке и двух кварталов не пройдешь: либо от холода подохнешь, либо на своего же брата мента нарвешься.

А уж мент-то — любой мент! — тебя не пощадит в свете последних трагических событий. И в свете смерти ангела.

Нет, об ангеле он будет думать потом, в более подходящей обстановке. Сейчас главное — дуболом Забелин. Что предпримет шеф после его побега?

Стажер прикрыл глаза и живо представил себя на месте непосредственного начальника: скорбные морщины вокруг глаз, складки на шее, короткий седоватый ежик. Человек устал от жизни, устал настолько, что в руины за Пацюком не побежит. Это ясно. Наверняка он видел, как Егор балансировал на карнизе и совершал прыжки над бездной. Единственное, что Забелин мог подумать в таком случае… Что он мог подумать? Пацюк напрягся и даже крякнул от натуги. Ага, вот: “Бежать за Пацюком бесполезно. Пока я спущусь, пока обогну дом и выскочу на улицу… А потом снова обогну дом — уже со стороны улицы… К тому времени Пацюк уже успеет натурализоваться на Каймановых островах…”

Почему именно на Каймановых — неизвестно. Зато известны дальнейшие действия Забелина. Он обнюхает квартиру, облапает вещи и получит новые подтверждения своей версии. Самой дурацкой версии, которую только можно предположить! Он, Егор Пацюк, убил ангела. Перерезал его серебряное горлышко!..

От этой чудовищной мысли Егору снова поплохело.

Хотя приходится признать, что он сам загнал себя в ловушку. Не станешь же объяснять шефу, зачем купил эти ничего не значащие двойники — духи, помаду, белье, халатик… И есть ли вообще объяснение такому безумному поступку. И что может знать об этом бобыль Забелин, тупой служака, старый хрыч? Он, наверное, никогда и женат-то не был. А если и был, то ограничивался покупкой набора терок на Восьмое марта. Вот и все его романтические отношения с женой.

Впрочем, отношения Забелина и женщин (вернее, отсутствие всяких отношений) волновали Пацюка меньше всего. Другой вопрос — почему возникла версия о его причастности к убийству. Царапина, оставленная Мицуко, — это да, против этого не попрешь. Но для начала царапина должна была выползти на свет, и броситься в объятья Забелина, и прошептать: Пацюк виноват, ловите его. И как же должны были встать звезды, чтобы к воплям этой случайной царапины прислушались?

Унитаз под Пацюком треснул, и под аккомпанемент этого тихого треска нашелся и кончик нити.

Часы.

Всю началось с папочкиных часов, которые самым непостижимым образом оказались в квартире у Мицуко. Мимоходом позавидовав бесхитростному механизму (он был в чертогах ангела!), Пацюк пришел к единственно верной мысли: часов на полке в ванной у Мицуко не должно быть по определению. Во-первых, потому, что хотя Пацюк и ошалел от любви, но все равно отдавал себе отчет, где и когда он находился. А то, что в Сосновой Поляне он не был со времен студенчества, он мог бы подтвердить и на Страшном суде. Хотя… Все последнее время (после роковой встречи с роковой красоткой Мицуко) Пацюк всерьез подумывал о том, чтобы подкараулить девушку у дома. И завязать романтический разговор о продвижении следствия по делу Кирилла Лангера. Но пока он подумывал, ангела убили…

Во-вторых: когда Мицуко так скоропалительно покинула его “бээмвуху”, часы все еще находились при нем. Помнится, только потом он снял их и положил на торпеду. И благополучно забыл о них. И вспомнил только через несколько дней. А это значит… Это значит, что кто-то забрался в его машину и украл часы.

Для чего? Чтобы подбросить их в квартиру еще живой девушки? Ведь Мицуко погибла только несколькими часами позже… Получается, что кто-то изначально задумал избавиться от нее и заранее (чтобы обезопасить себя) перевел стрелки на совершенно невинного человека.

На него, Пацюка!

Кто-то его подставил, причем самым циничным и беспроигрышным способом. Кто-то, кто знал о надписи “Егору от папы” и о том, что он оставляет часики где ни попадя! Черт возьми, да об этом знали все!

Но его старенькие “Командирские” были только началом.

Полтора часа назад Забелин тыкал ему в зубы и другие якобы улики. Отпечатки пальцев на бокале, волосы с подушки в спальне Мицуко. И то и другое принадлежало Пацюку. И от этого… Да, именно от этого у несчастного Егора закружилась голова. Если бы это только могло быть правдой — и ужин на двоих в ее доме, и… (держись, Егорушка, держись!) визит в спальню… Ради подобного визита (пускай и гипотетического), ради обладания Мицуко (пускай и гипотетического) он готов отправиться в колонию строгого режима и…

Пацюк сунул замерзшие руки в подмышки.

Нет. Отправиться в колонию строгого режима он не готов.

А кто и готов — так это Забелин. Готов посадить Егора на полную катушку! И ведь как складно звонил, мерзавец! С экспертными выкладками!.. И ход мыслей шефа в общем понятен: после того, как закончены все мероприятия в особняке, Забелин отправляется на квартиру убитой. Что естественно. Там он находит часы Егора (что неестественно, ну да бог с ним). И сразу же вспоминает о том, как вел себя Пацюк в вотчине покойного Майского.

Был не совсем адекватен. Это точно (в этом месте своих размышлений Пацюк пустил дежурную горючую слезу)… Говорил невпопад. Впадал в оцепенение. И это не укрылось от всевидящего ока шефа, он даже что-то крякнул по этому поводу… Итак, Забелин вспоминает похоронное настроение Егора Пацюка, связывает его с находкой в квартире Мицуко часов, волос и отпечатков.

И еще эта злосчастная царапина, от которой не отвертишься.

Под ногтями у Мицуко нашли запекшуюся кровь (его, между прочим, кровь). И кусочек ногтя, который Пацюк обнаружил у себя в машине и засунул за обложку прав! Странно, что такой аккуратный ангел не вымыл руки после того, как до крови оцарапал Пацюка!

Пацюк покачнулся на хлипком фаянсе: лак! Все дело в черном лаке. Ободок крови просто не был виден сквозь него!

И клеврет Забелина Крянгэ! Этот недопесок с самого начала намекал шефу, что один сломанный ноготь и кровь под остальными — следы борьбы Мицуко за ее ангельскую жизнь. И крохотный кусочек нитки от рубахи Пацюка. Той самой рубахи, в которой он сейчас мерзнет, сидя в заколоченном доме. И это тоже играет против стажера. А его сегодняшний визит в морг? Пацюк не сделал ничего дурного, он просто пришел попрощаться с ангелом… Нет, не совсем так. Он пришел., чтобы еще раз увидеться с ним. И ангел не возражал против этой встречи… И надо же было появиться там еще и Крянгэ!..

Что ж, приходится признать, что шеф не так уж не прав. Сам Пацюк, имея на руках подобные улики, сделал бы сходный вывод. Вот только почему Забелин пришел к нему один? Хотел поговорить, что ли? Узнать все из первых рук? Хотел помочь? Хотел сам распутать дело и получить за него нагрудный знак “Почетный работник прокуратуры Российской Федерации” с одновременным вручением грамоты Гепрокурора?!

Карьерист!

А сам… Сам-то ты, Егор Вениаминович, разве не карьерист? Разве не ты мечтал о своем светлом будущем в качестве следователя по особо важным делам? И если бы ты оказался на месте Забелина…

Если бы он оказался на месте Забелина, а тот соответственно — на его, Пацюка, месте, то сейчас следователь не сидел бы на воле. Сейчас бы Забелин давал показания, пытаясь убедить следствие, что он не верблюд. Но Забелин его упустил… А может, подсознательно дал ему шанс?

Что ж, теперь Егору остается только одно: доказать, что он сам не верблюд.

Но для того, чтобы доказывать это, нужно по крайней мере утеплиться. Иначе до Пасхи он не доживет…

Егор выбил зубами дробь: что же он так привязался к Пасхе? Ага… Затюканный “Москвич”. Номерной знак “Н ОЗЗ ХВ 78 RUS”. Вот Егор и вспомнил! Именно в машину с таким номером и села Мицуко после того, как выбежала из его “бээмвухи”. Что ж, у Егора есть знакомые в ГИБДД, так что установить хозяина по номеру не составит особого труда. Водитель наверняка запомнил субботнюю пассажирку, ее просто нельзя было не запомнить. А уж Пацюк сумеет выколотить из него, где он высадил Мицуко и куда она отправилась потом. Это уже кое-что. Но сначала не мешало бы переодеться. Согреть кости в горячей воде и обдумать, что же ему делать дальше…

Ведь всю оставшуюся жизнь на разбитом унитазе не просидишь!

— …Ты чего это? — спросил Борода, когда синий, как какой-нибудь алжирец с побережья, Пацюк ввалился в его квартиру. — На улице плюс пять, а ты в таком виде! В ивановцы, что ли, записался?

— Угу, — быстро закивал Пацюк, нацелившись на спасительную дверь ванной. — Ивановец, ивановец!

— Так ивановцы босиком ходят, а не в лаптях.

— Я новообращенный! Босиком ходить пока не получается. — Эту тираду Пацюк произнес уже из-за двери.

Спустя час он уже сидел на подушках в комнате Бороды.

Впрочем, комнаты как таковой не было, как не было и кухни. Несколько лет назад Борода снес все перегородки, и получился весьма вместительный вольерчик, служивший спальней, гостиной и храмом одновременно. Посередине комнаты стоял знаменитый гоночный мотоцикл Бороды, увешанный колокольцами и металлическими и деревянными палочками на нитях, более известными под названием “Музыка ветра”. А по затянутым бамбуком (и где только Борода умудрился добыть его в таких количествах!) стенам были развешаны аляповатые даосские копии с таких же аляповатых даосских картинок: “Патриарх Люй Дунбинь. Один из восьми бессмертных”, “Повелитель Востока Дун Вангун со своими прислужниками” и “Бог монет Лю Хай, играющий с золотой жабой”.

Оттаявший Пацюк ел рассыпчатый рис с соей и расслаблялся. Борода сидел в углу за бесконечной правкой своего трактата “Учение Дао как средство ухода за личным автотранспортом”, он ничем не донимал Пацюка. За это тот был бесконечно ему благодарен. Как и за одежду, врученную ему безропотным Бородой по первому требованию.

Одежда состояла из потертых джинсов, старых кроссовок, шелковой рубашки с изображением основателя даосизма Лао-цзы и траченного молью полудетского джемпера с вышитыми на груди мухоморами. Кроме этой кучи тряпья, Пацюку удалось выклянчить у Бороды еще и потертую гоночную куртку с массой лейблов и огромным номером “21” на спине.

— Ну, как я выгляжу? — спросил Пацюк у Бороды, облачившись в мухоморы.

— Разве это важно?

Просветленный Борода вставил в магнитофон кассету с релаксационной музыкой “Тао Ши” и придвинул к себе покрытую лаком деревянную дощечку. На дощечке лежали три ритуальных свечи и плоская вычурная закладка для книг из сандалового дерева. Борода аккуратно раздвинул концы закладки, которые оказались импровизированными ножнами, и из них выскочил тонкий узкий ножик. Перехватив ножик двумя пальцами и придвинув к себе одну из свечей, он принялся вырезать по ней затейливый узор.

— Могу я в таком прикиде отправиться к незнакомому человеку и получить у него информацию? — не отставал Пацюк.

— Если человек не захочет расстаться с информацией, он с ней не расстанется, будь ты даже в тиаре папы римского. А если он захочет расстаться с информацией — он с ней расстанется, будь ты даже с фиговым листком на причинном месте.

— Убедил. Слушай, Борода… Ну что ты загибаешься в своей “Розе Мира”? Зарплата небось копеечная?

— Мне хватает…

— Все наши давно в адвокатурах сидят. В нотариатах… Следователи, юрисконсульты… Все солидные люди… А ты?

— Что я? Вот ты следователь, Егор, а что толку? Это ведь ты прибежал ко мне с… прости, голым задом. Ты ко мне, а не я к тебе. Так стоит ли быть следователем, чтобы скрываться? Не лучше ли торговать кассетами и не скрываться? Не лучше ли просто есть рис, чем поучать тех, кто в поучениях не нуждается?

Невозмутимая логика Бороды раздражала Пацюка. Но в чем-то тот был прав, и это раздражало еще больше.

— Что думаешь по поводу моей истории? — Пацюк все еще не хотел отставать от приятеля, слывшего на курсе самым башковитым.

— Увэй! — Борода торжественно поднял палец. — Следуй увэй, Егор.

Глаза Пацюка стали слезиться от обилия зажженных ароматических палочек и пачулей. Это означало только одно: контрольное время его пребывания в доме у Бороды подходит к концу. Личный его рекорд подобного пребывания в вонючем дыму ароматизаторов составлял два часа двадцать три минуты. Но сейчас Егор был настроен решительно: даже если у него вылезут глаза из орбит, с места он не сдвинется. Просто потому, что идти ему некуда. А тут еще какой-то дурацкий увэй, которому он почему-то должен следовать.

— Что это еще за фигня такая — увэй? — спросил Пацюк.

— Увэй есть концепция недеяния, друг мой. Все само собой образуется, следуя предрешенному судьбой ходу событий.

— И что же ты предлагаешь? Чтобы я сдался властям?

— Ты можешь остаться здесь и жить сколько хочешь. Ты можешь отправиться к своему начальнику и ждать справедливости от него. Ничего не изменится. Девушка убита. Убил ты ее…

Пацюк даже задохнулся от возмущения.

— Очумел ты, что ли? Я ее и пальцем не трогал! Да я бы себе руку отрубил, если позволил бы. Я бы себе голову снес.

— …Я не закончил. Убил ты ее или нет, не имеет никакого значения. Судьба решит, как правильно поступить с тобой.

— Да за меня уже давно кто-то все решает, Борода! И я сильно сомневаюсь, что это судьба. Судьба не крадет из машин наручные часы.

— А ты точно оставил их в машине?

Этот вопрос Пацюк и сам задавал себе не раз. И так и не смог найти на него ответа. А что, если он действительно не оставлял их в машине, а потерял много позже?

— Не знаю, Борода.

— Жаль. Это важно.

— Ты думаешь?

— Ну конечно… — Борода незаметно для себя скатился на менторский тон, которым прославился, еще будучи отличником на юридическом. — Либо их украли еще до смерти девушки. Либо украли, когда девушка уже была мертва. В первом случае мы имеем дело с хорошо спланированным предумышленным убийством, когда хотели подставить именно тебя. Тогда получается, что и убийство было затеяно только для того, чтобы тебя скомпрометировать. И тогда девушка неважна. А важен ты!

— Я?! — Пацюк был поражен настолько, что подавился соевым бифштексом. — Кому я могу быть важен?

— Ну, не ты, а одно из дел, которым ты занимаешься. Ты ведешь какие-нибудь важные дела?

Двойное убийство на Наличной, несчастный случай с крупным бизнесменом, коммунальная поножовщина на набережной Макарова, самоубийство Кирилла Лангера… Ничего серьезного. Если не считать того, что Мицуко какое-то время была… подругой повешенного. Нет, ничего серьезного.

— Нет у меня никаких важных дел. Да и веду я их не сам, а мой старый хрыч-шеф. Логичнее было бы в таком случае компрометировать его, ты не находишь?

Борода поиграл ноздрями.

— Ну, тогда остается только один вариант. Сначала ее убивают, а уже потом у тебя крадут часы. Подставляют первого попавшегося. То есть — тебя.

— Но тогда этот человек должен хорошо знать ее и совсем неплохо знать меня. Вряд ли это возможно. У нас разный круг общения. К тому же у меня и друзей-то нет.

— А я? — обиделся Борода.

— Ты не в счет.

— Это почему же?

— Но ты же не хочешь сказать, что убил девушку, а потом хладнокровно меня подставил! — Пацюк даже засмеялся от явной глупости такого предположения.

— Нет. Я не убивал. — Борода отнесся к шутке Пацюка довольно серьезно. — Это противоречит пути Дао. Дао — религия философов, а не самураев…

— А третьего не дано? — с надеждой спросил Егор.

— Почему же? — Борода воздел руки к потолку. — Судьба, друг мой. Не борись с судьбой, жди ее приговора, прими увэй!

"Прими увэй” прозвучало как “прими обет безбрачия” или “оскопи себя в честь восьми бессмертных”. А на это Пацюк согласиться не мог.

— Пошел ты со своими увэями… Лучше расскажи мне о Юкках…

— О Юкках?

— Ты ведь там катаешься. Знаешь теремок под названием “Чертова мельница”? Или его еще величают “С понтом Нотр-Дам”.

— Впервые слышу.

— Особняк в стиле графа Дракулы. Химеры на фронтоне, черти на башнях… Разве ты его не видел?

Борода погрузился в глубокое раздумье. И спустя минуту изрек очередную даосскую патетическую бессмысленность:

— Зачем смотреть на дома, когда есть холмы? Зачем смотреть на дома, когда есть дорога?

— Да, — согласился Пацюк. — Да. Ты прав, кретин. Зачем смотреть на дома, когда есть соевые бобы? Зачем смотреть на дома, когда есть противозачаточные пилюли? Зачем смотреть на дома, когда есть презервативы с музыкой? Зачем смотреть на дома, когда есть шарики для члена? Зачем смотреть на дома, когда есть недорогие симпатяжки в мини на Старо-Невском?

— Ключ на полочке, — кротко сказал Борода. — Возьми его, если надумаешь уйти.

— А ты куда собираешься?

Пацюк, вылизавший весь рис и вылакавший весь зеленый чай, теперь с интересом наблюдал за Бородой. Тот выполз из своего священного угла и бесшумно заходил по комнате, на ходу надевая длинную рубаху с Лао-цзы (еще одного удачного клона рубахи самого Пацюка) и потертую меховую безрукавку. Довершила картину преображения меховая кепка с оторочкой.

— Я иду в гуань.

— Куда?!

— Вообще гуань — это даосский монастырь. Но мы так называем место, где собираются адепты Дао.

— И много вас там?.. — “Таких сумасшедших”, — хотел добавить Пацюк, но сдержался. В конце концов, чумовой Борода предоставил ему кров. И сколько Егор будет здесь околачиваться — неизвестно.

— Нас немного. Но ведь дело не в количестве, правда?

— Это точно.

* * *

…Владельца “Москвича” с номерным знаком “Н ОЗЗ ХВ 78 RUS” (того самого, который увез ангела) звали Тимур Манивальдович Жумыга. Проживал Жумыга на самых задворках Сосновой Поляны, на улице Летчика Пилютова. Сведения о Жумыге добыл Пацюку еще один его однокурсник по универсу — Гена Ладошкин, подвизающийся ныне в ГИБДД.

…Известие о Тимуре Манивальдовиче в контексте улицы Летчика Пилютова чрезвычайно возбудило Пацюка. И все потому, что сама улица находилась в двух кварталах от жилища Мицуко.

У метро “Ветеранов” Пацюк втиснулся в переполненный троллейбус, который выплюнул его едва ли не на конечной. Несколько раз он порывался сойти раньше — на Пограничника Гарькавого (ведь именно там находились чертоги убитого ангела). Но так и не сошел. От лукавого Забелина можно было ждать чего угодно — в том числе и засады на квартире Мицуко.

Жумыга жил в замызганном “корабле”, вокруг которого группировались такие же замызганные пятиэтажки, сломанные качели, старые гаражи и старые тополя.

Пацюк без труда нашел нужный подъезд и нужную квартиру. И решительно позвонил в дверь, из-за которой доносились собачий лай, детский рев и женский визг.

Ему открыли только через пять минут, когда собачий лай перешел в тихое поскуливание, детский рев — в громкое сопение, а женский визг застыл на самой высокой ноте.

— Добрый вечер, — приветливо сказал Пацюк, разглядывая женщину в испачканном мукой переднике. — Мне нужен Жумыга Тимур Манивальдович.

— Правда? — почему-то обрадовалась женщина. — Мне он тоже нужен. Два часа назад ушел за маслом, падлюка, и до сих пор его нет.

— И где же он? — по инерции спросил Егор.

— Где? Это у тебя, алкаша, нужно спросить где! У тебя и у дружков твоих поганых, забулдыг, хронь подзаборная, чтоб вам ни дна ни покрышки! И когда ж вы все передохнете, а?

Пацюк хотел было возмутиться, но по зрелом размышлении делать этого не стал. Глупо возмущаться, когда на тебе старые кроссовки и такая же курточка. И пионерский свитер с мухоморами. А служебное удостоверение, которое могло пролить свет на его личность, осталось в лапах у Забелина. Вместе со всеми остальными его документами.

Женщина уже была готова с треском захлопнуть дверь перед носом Пацюка, когда его осенило.

— Я, собственно, хотел долг ему отдать. Я у него деньги одалживал.

Известие о долге смягчило сердце женщины.

— И сколько? — осторожно спросила она.

В кармане Пацюка лежала сотенная, позаимствованная у добрейшего Бороды, и несколько мятых десяток. Сотенная, безусловно, произвела бы на женщину большое впечатление, но… Будь реалистом, Егор, разве может Тимур Жумыга одалживать кому-то сотенную, имея в наличии жену, неизвестное количество детей и собаку? Придется ограничиться двадцаткой.

— Сколько? — снова повторила женщина.

— Двадцать, — выдохнул Пацюк и с готовностью зашуршал купюрами.

— Значит, двадцать! — Голос тетки не предвещал ничего хорошего. — Я десять лет в отрепьях хожу, детям ботинки купить не на что, а он двадцатки одалживает! А у тебя, подлеца, еще совести хватает из семейного человека деньги тянуть! А?!

Под кликушеские завывания два червонца перекочевали в руку жены несчастного Жумыги, после чего Пацюк счел себя вправе спросить:

— Так где я могу его найти?

Что ни говори, позолоченная ручка несколько смягчила сердце женщины, и она — уже без всякой злости — сказала:

— Иди за гаражи. Может, он там, у своей развалюхи, и околачивается. И скажи, что я его дома жду, падлюку. С маслом подсолнечным.

И прежде чем Пацюк успел поблагодарить грозную жену Тимура Манивальдовича, дверь перед ним захлопнулась.

Ну что ж, гаражи так гаражи…

Побродив по окрестностям минут с пятнадцать, Пацюк вышел-таки на цель. Воротца одного из гаражей были распахнуты, в его глубине стоял искомый “Москвич”, номерной знак “Н ОЗЗ ХВ 78 RUS”, а перед гаражом, за импровизированным фанерным столиком, смахивающим на кладбищенский, сидела компания из трех человек.

Все трое были примерно одинакового возраста, роста и комплекции, с одинаковыми красно-кирпичными лицами. Пацюк живо представил себе всех троих в нежном пубертатном возрасте: наверняка они ходили в один класс, в одну секцию по боксу и плаванию, затем дружно отнесли документы в какой-нибудь электромеханический техникум и так же дружно его закончили. Так они и шли по жизни вместе, волоча за собой жен, детей, собак и несданные пивные бутылки. Да и теперь каждый день собираются у гаража… С заветной бутылкой водки “Праздничная”.

Вот и теперь “Праздничная” стояла перед друзьями в окружении нескольких подгнивших яблок.

Пацюк подошел к компании и громким, хорошо поставленным голосом произнес:

— Мне нужен Жумыга Тимур Манивальдович.

Все трое на секунду задумались. Задумался и стажер. Действительно, глупо спрашивать имя и отчество у каждой из голов трехглавого змея. Потому он так и зовется — змей трехглавый, без всяких там изысков.

— Жумыга Тимур Манивальдович, владелец “Москви-ча-412”, номерной знак “Н ОЗЗ ХВ 78 RUS”, — еще раз воззвал Пацюк.

Три брата-акробата синхронно повернули головы в сторону машины, стоящей в гараже.

— Это же твоя тачка, — так же синхронно сказали два брата, сидящие по бокам, третьему — в центре. — Значит, ты и есть Жумыга.

— Точно! — обрадовался центровой. — Я и есть Жумыга Тимур Манивальдович. А что случилось-то, командир?

— Мы можем отойти на несколько минут?

— С какой радости?

— Мне нужно поговорить с вами.

— А мне — нет, — ответил краснорожий Тимур Манивальдович под одобрительное похмыкивание присутствующих.

— Меня зовут Пацюк Георгий Вениаминович, я следователь по особо важным делам… — самочинно повысил себя в звании стажер. А что, звучит совсем неплохо: Пацюк Георгий Вениаминович, следователь по особо важным делам. А еще лучше — Пацюк Георгий Вениаминович, Генеральный прокурор Российской Федерации.

— Следователь по особо важным делам? Ну а я тогда — Хуан Антонио Самаранч, в натуре! — захохотал Жумыга.

И-эх, если бы при Пацюке были его заветные корочки, а не эти молью траченные мухоморы, этот алконавт попрыгал бы у него, как вошь на гребешке! Но корочек не было, и с этим приходилось считаться. Что ж, придется все-таки нарушить статью № 309 УК РФ “Подкуп или принуждение к даче показаний…”. Пацюк вытащил из кармана сотенную и поманил ею Жумыгу.

Сотенная сразу сделала того сговорчивее. Напрочь забыв, что он “Хуан Антонио Самаранч, в натуре”, Жумыга двинулся за Пацюком.

При помощи нехитрых манипуляций с купюрой Егор загнал его в кабину “Москвича”, а сам уселся рядом, на водительское сиденье.

— Ну? — спросил Жумыга, не сводя глаз со ста рублей.

— В прошлую субботу, во второй половине дня вы были в районе Московского проспекта…

— А вы откуда знаете?

— …вы были в районе Московского проспекта и проезжали мимо ресторана “Аризона-69”. Проезжали?

— Не знаю. — Поджарая румяная сотенная гипнотизирешала Жумыгу. — Вам виднее. Если говорите — проезжал, значит, проезжал.

— Около ресторана вас остановила черноволосая девушка. Очень красивая, — задержав дыхание, добавил от себя Пацюк.

— Ну, этих девушек как грязи…

— Очень красивая. Черные волосы, броский макияж, черная помада, на щеке небольшая родинка с правой стороны. Черный длинный плащ, на левой руке три кольца. Одно — с большим черным камнем без оправы — на безымянном. Еще одно — на указательном, камешек помельче, овальной формы. И серебряное кольцо на большом — дракон с витым хвостом. Небольшая черная сумочка…

Жумыга завороженно слушал Пацюка.

А Пацюк… Он помнил каждую крошечную морщинку у нее на лице, каждую складку на сгибе рукава! И даже длину каждой ресницы.

— Вспомнили?

Чертов Жумыга, пропивший свою память еще тогда, когда Адам и Ева шастали по райскому саду без фиговых листков, напряженно молчал.

— Вспомнили? — еще раз повторил Егор. Сотенная стремительно вырывалась из рук Жумыги, и он не мог, не хотел, не желал с этим соглашаться.

— Может, еще какие приметы? — с затаенной надеждой спросил Тимур Манивальдович. — А то какие-то кольца, черный плащ… Ей-богу, так каждая вторая прошмандовка выглядит, если не первая. Вы по существу говорите.

Пацюк с трудом удержался, чтобы не влепить алкашу оплеуху. Поставить производство ангелов на поток и цеплять каждому сопроводительный ярлык “Прошмандовка. Расфасовщик № 1” — это было слишком.

— Красивая девушка! Очень красивая. Вы меня понимаете?

— Все очень красивые, — продолжал упрямиться Жумыга. — Вы какие-нибудь особые приметы сообщите.

— Ну хорошо. У нее был сломан ноготь на правой руке. На указательном пальце, — уже ни на что не надеясь, сказал Пацюк.

И тогда Жумыга вспомнил. Определенно вспомнил: глаза Тимура-Самаранча расширились, нос расплющился, а губы вытянулись в трубочку.

— Ну! Что же ты раньше не сказал, деятель?! Про ноготь. Точно! Подсела ко мне одна сумасшедшая. Всю дорогу по этому ногтю убивалась, рыдала даже.

— Откуда знаешь, что по ногтю?

— Да сама она и сказала! Не сразу, конечно. Сначала, когда машину остановила… ну, не остановила даже, а, считай, под колеса бросилась… Так вот, минут пять она тряслась, все приговаривала: “Что же теперь делать, что делать?!” Я спрашиваю: “Что случилось-то?” Она замолчала, а потом давай мне про свой сломанный ноготь талдычить. Даже мне его под нос совала, говорила, что растила-де не одну неделю, и так бездарно потерять! Да, именно так она и сказала: “бездарно потерять”. Я думал, ее валерьянкой придется отпаивать. Один раз даже остановился, банку пива ей взял, чтобы успокоилась.

— А она?

— Даже спасибо не сказала. И не успокоилась, заметьте. Так и проплакала всю дорогу.

Да, это было вполне в стиле Мицуко — такой, какой ее запомнил Пацюк. Не проронить ни единой слезинки, узнав, что бывший возлюбленный покончил с собой. И лить потоки над каким-то жалким ногтем.

Что ж, именно это делает женщину женщиной.

Но Жумыга, похоже, так не думал.

— Не может нормальная женщина так из-за пустяков исходить! Я вот что думаю. Она, скорее всего, со своим хахалем полаялась. Я, конечно, утверждать не могу, но, по-моему, она до того, как меня тормознуть, из какой-то машины выскакивала. Может, кто-то ее расстроил или под юбку полез. Обычное дело. А то и того похуже.

— Чего — “похуже”? — насторожился Пацюк.

— Дело молодое, — ограничился туманным намеком Жумыга.

— Она о чем-нибудь еще с тобой разговаривала?

— О хахале своем?

— Да при чем здесь хахаль! О чем-нибудь…

— Да нет.

— Ну хорошо… А потом? — спросил Пацюк.

— А что потом? Дала деньги, сказала, чтобы я подождал.

— Ну?

— Я ждал. Почти час. Но она не вышла.

— Откуда?

Жумыга снова напрягся.

— Подожди… Она же называла адрес… С самого начала назвала. Только села — и назвала. Еще перед тем, как по своему ногтю чертовому панихиду заказать… Точно, сказала, что ей нужно… Куда же ей было нужно?

— Давай вспоминай! — Пацюк снова потряс бумажкой.

— Где-то в центре… Дай бог памяти… То ли на Фонтанке, то ли на канале Грибоедова…

— Соображай быстрее, дядя!

— Нет, и не на Грибоедова…

— А где?!

Пацюк едва не ухватился за ворот Жумыгиной рубахи. Сам дьявол, казалось, дергал алкаша за нитки, заставляя его дарить надежду Пацюку и снова отнимать. Дьявол скалил зубы, отплясывал джигу в сонных зрачках Тимура Ма-нивальдовича, грозил Егору пальцем и показывал язык. Если сейчас этот идиот не вспомнит, куда в конце концов он отвез Мицуко, — дела стажера будут совсем плохи. Дока Забелин знает все. Знает даже больше, чем сам стажер.

Или думает, что знает.

А у Пацюка есть один-единственный козырь — вот этот болван, который в субботу вечером доставил Мицуко прямиком в гостиную к ее собственной смерти. Ждать пришлось еще несколько часов, прежде чем смерть вышла и пригласила Мицуко войти. Да, единственный козырь — этот болван и номер его машины. Если он не выжмет из Жумыги правильный ответ, козырь превратится в проходную карту ниже самой захудалой двойки — и над ней будет смеяться вся колода.

— Если ты сейчас не скажешь мне, куда ты отвез девушку, я тебя удавлю. — Пацюк сжал кулаки. — Удавлю вот этими самыми руками! И ни секунды об этом не пожалею. А у тебя язык вывалится и глаза из орбит выскочат.

— И ты в себя больше не то что портвейн “Три семерки”, ты в себя молока не вольешь! Я не шучу, слышишь?!

Должно быть, у Пацюка был такой решительный вид, что Жумыга понял: не шутит. Он раздулся, как древесная лягушка, и страшным голосом заорал:

— Вспомнил! Точно вспомнил! Это не канал Грибоедова! Это Добролюбова! Ты понимаешь, Добролюбова! Я почему спутал — оба революционеры, а их столько развелось, что черт ногу сломит. Точно — Добролюбова. Мы еще через Английский проспект ехали. Объехали — и привет! Добролюбова! До-бро-лю-бо-ва!!!

Закончив скандировать, Жумыга уставился на Пацюка. Он ждал поощрительную сахарную косточку в лице ста честно заработанных рублей.

Но Пацюк не спешил.

— Где конкретно ты ее высадил?

— Да она маленькая, эта улица. Ее можно за пять минут пройти.

— Где конкретно? — снова нажал Пацюк.

— Погоди, не напирай. Значит, мы тормознулись возле фабрики, где костюмы напрокат дают… Всякие там маскарадные…

— Она просила подвезти ее именно к этой фабрике?

— Да нет, фабрику мы как раз проехали. За фабрикой — маленький магазинчик. То ли хозяйственный, то ли еще что-то… А рядом с магазинчиком какое-то заведение… То ли увеселительное, то ли нет… Я не помню. Честное слово. Но там еще какие-то бутылки по бокам…

— Какие бутылки? По каким бокам?

— Понятия не имею. Вроде украшений.

— Так куда она вошла? В магазинчик или в увеселительное заведение?

— Вроде в заведение… Или в магазинчик… Не помню, ей-богу… Нет, все-таки в заведение.

— А ты не проследил?

— Зачем мне за какими-то девками следить? Тем более что она сказала, что сейчас выйдет… А, вот еще что… Она звонила! Точно звонила! По этому… По сотовому телефону. Еще перед тем, как мы с Фонтанки свернули. Позвонила и начала лепетать что-то типа “Хотел, хотел!”, быстро так… Несколько раз повторила…

— И?

— И все. Отключилась. Я ведь еще почему про хахаля подумал… Из-за этого звонка. Похоже, что хахаль чего-то хотел, да не смог. Или она ему не дала… Вот и жаловалась кому-то…

— Кому? — невольно вырвалось у Пацюка.

— Ну, не тебе же, правильно? Или тебе?..

Да, Жумыга действительно попал в точку. Он, Пацюк, “хотел, да не смог”. Все верно. Все абсолютно, безнадежно правильно. А ведь если бы он тогда удержал Мицуко… Нет… Он бы не удержал. В том состоянии, в котором она была, удержать ее было невозможно. Этот факт снова отсылал Пацюка к вопросу: что же такое увидела девушка в его машине или около его машины? Но даже приблизиться^ к ответу на этот вопрос он не мог. И что значит “Хотел!”? “Хотел убить меня?”… “Кто-то хотел убить меня?”…

А может, она увидела смертельного врага в окне “Аризоны”, которого он сам не заметил…

— …Ну, так как, командир? — бесцеремонно встрял в мысли Пацюка Жумыга. — Вроде я все рассказал, что знал. И даже больше. Гони пити-мити.

— Значит, магазинчик рядом с фабрикой, где даются напрокат карнавальные костюмы? — еще раз уточнил Пацюк.

— Ну!

— И увеселительное заведение с бутылками?

— Ну!

— Не забудь жене подсолнечного масла купить, Тимур Манивальдович, — напутствовал его Пацюк, протягивая сотенную.

…Бросив в ненасытную пасть трехглавого змея остатки своего состояния, Егор оказался перед выбором: либо возвращаться к Бороде, либо двигать в сторону улицы Добролюбова. Здравый смысл подсказывал ему: магазинчик в столь поздний час закрыт, а в увеселительное заведение “с бутылками” вряд ли пустят человека без денег… Лучше уж ароматические палочки с рисом! Но кто и когда прислушивался к голосу здравого смысла?..

Вот почему спустя какой-нибудь час Пацюк оказался на улице Добролюбова.

Не самой длинной и не самой известной. Хотя бы потому, что коренной питерец Егор. Пацюк даже не подозревал о ее существовании.

Он сразу же обнаружил замшелое здание фабрики по изготовлению театральных костюмов. Тут же, справа от двери, не открывавшейся по меньшей мере лет десять, висела потрескавшаяся табличка “ПРОКАТ”. Это и был ориентир, заданный Жумыгой. За фабрикой следовал шестиэтажный жилой дом с аркой.

Именно в этом доме, на первом этаже, и расположился магазинчик, который простак Жумыга сдуру принял за хозяйственный.

Впрочем, определение “магазинчик” не совсем подходило к двум широким вычурным витринам. В них были выставлены светильники, которых Пацюк, пользовавшийся одним-единственным прибором под названием “прищепка, артикул 2349-84”, в жизни своей не видел.

Особенно потрясла его воображение лампа, стилизованная под фигуру какого-то египетского бога. Пацюк мог бы поклясться, что она инкрустирована драгоценными камнями! Запястья и щиколотки бога вспыхивали и гасли с завидной периодичностью. Пацюк простоял у витрины несколько минут, загипнотизированный этой тягучей цветомузыкой. А затем перевел глаза на соседнюю витрину. И соседняя витрина не подкачала: она тоже оказалась пантеоном каких-то неизвестных Пацюку божков. Африканских? Индейских?.. От их широко раскрытых глаз, широко раскрытых ртов, широко расставленных кривоватых ног веяло такой языческой необузданностью, что стажер поежился. Интересно узнать, чье же воображение вызвало их к жизни? И кто придал хрупкому стеклу такую властность, свойственную разве что мрамору? Или граниту. Или дереву твердых пород…

Пока он размышлял о вещах, даже близко не лежавших в плоскости его изысканий, в глубине магазинчика возникло какое-то движение. Ободренный этим, Пацюк заколотил ладонью в стеклянные двери. И колотил до тех пор, пока за стеклом не возникло лицо женщины лет сорока — очевидно, жрицы. Назвать ее по-другому (старшим продавцом, например) у Пацюка не повернулся бы язык. Слишком уж изысканны были лампы, выставленные в витринах.

Такие вещи не продают.

Такие вещи созидают, творят, ваяют в единственном экземпляре, а потом торжественно вносят их в храмы.

Теперь, во всяком случае, понятно, куда летел на своих крылышках черноволосый ангел.

— Мне нужно поговорить! — крикнул он женщине за стеклом.

Эффектная, хотя и несколько потасканная брюнетка поджала губы: о чем можно разговаривать с плохо одетым шерстяным мухомором?

— Всего лишь несколько минут, — четко проартикулировал Пацюк сквозь стекло и сложил руки на груди.

Но жрица была непреклонна. Она демонстративно щелкнула замком и так же демонстративно выставила табличку “CLOSED”.

— Мне нужно поговорить об одной девушке. Это важно! О девушке!.. Я знаю, что она была здесь… — не унимался Пацюк.

Неизвестно, то ли его несчастный вид смягчил сердце брюнетки, то ли словосочетание “одна девушка” взволновало ее, но дверь открылась. Женщина, застыв на пороге, скептически осмотрела Пацюка и так же скептически улыбнулась.

— Еще одна жертва несчастной любви, — бесцеремонно заявила она.

Пацюк покраснел.

— С чего вы взяли?

— А сюда другие не ходят.

Егору понадобилось несколько секунд, чтобы переварить это заявление.

— Ну, что с ней стряслось? Оставила вас?

Чего-чего, а нахрапистости ей было не занимать. И самой обыкновенной рыночной наглости. Женщина подняла руку и коснулась спущенной петли на мухоморах. И потянула за нее. В немом изумлении Пацюк наблюдал, как в узких жестких пальцах жрицы исчезает конец нити.

— Я бы тоже оставила, — категорично заявила женщина, оставив нитку в покое. — Выкладывайте. Она встретила какого-нибудь богатого подлеца и ушла от вас?

— Не совсем так.

— А как?

— Видите ли… Есть сведения, что в прошлую субботу она была здесь. Зашла в ваш магазин…

— Это не магазин, а галерея. Читать умеете? И она ткнула Пацюка носом в табличку:

"КИБЕЛА” ГАЛЕРЕЯ СТЕКЛА

Название “Кибела” не слишком понравилось Пацюку и вызвало в нем смутные ассоциации с чем-то давно забытым, почерпнутым из старых книг. Но времени на анализ собственных ощущений не было: женщина могла в любую минуту закрыть дверь.

— Извините. Она зашла в галерею.

— В прошлую субботу? — Женщина нахмурилась. — Она хотела что-нибудь купить? Или, может быть, купила?

— Не знаю. Возможно, она кого-то искала, — высказал предположение Пацюк.

— В субботу — это вряд ли. Обычно девушки ищут здесь кого-то по понедельникам. — Лицо жрицы исказилось. Видимо, она питала к понедельникам особую ненависть.

— А почему по понедельникам?

— Потому что по понедельникам здесь бывает один наш автор. — Женщина произнесла это слово с невыразимой гадливостью. — Девушки очень им интересуются. Может, это был все-таки понедельник?

— Нет, — твердо заявил Пацюк. — Это была суббота. Пять часов вечера или около того. Вы были здесь?

— Я всегда здесь, — ответила она.

Глупый вопрос: где еще находиться жрице, как не в собственном храме, у жертвенных плошек с жертвенным огнем!..

— Тогда вы сможете мне помочь.

Несколько секунд Пацюк раздумывал. Конечно, все было бы совсем по-другому, если бы у него в кармане (и не этой дурацкой куртки, а его собственного пиджака!) лежало удостоверение. И разговаривал бы он с брюнеткой не на улице, как последняя собака, а внутри стеклянного пантеона. Или — в худшем случае — в своем рабочем кабинете. И звал бы он брюнетку не жрицей (про себя), а, исходя из броской внешности, какой-нибудь Анаис (вслух и — “можно без отчества, господин следователь”). А сейчас нет никакой гарантии, что она захочет говорить о Мицуко, даже если что-то знает о ней. Или знает ее, или кого-то, кто знает ее…

Но он все равно должен рискнуть. Хотя бы потому, что другого выхода у него нет.

— Дело в том, что на сегодняшний день окрестности вашей галереи — это единственное место, где девушку видели в живых. В последний раз.

— А вы грозный милиционер, которому поручено все выяснить? — Брюнетка даже рассмеялась собственной — такой удачной! — шутке.

— Я не милиционер. А девушку звали Мицуко. Может быть, вы слышали это имя?

Ну вот, теперь он высказался. Теперь ход за жрицей “Кибелы”.

— Как вы сказали? Мицуко? — Жрица резко оборвала смех. — Ну-ка повторите.

— Мицуко, — с горечью повторил Пацюк. — Мицуко. Можно сколько угодно произносить это имя, цедить его, как родниковую воду, от которой ломит зубы, — все равно ангел мертв. И лежит в морге со сломанными крыльями и вспоротым горлом.

— Мицуко… Вы что-то сказали насчет “видели в живых”… Она умерла?

— Она умерла.

— Это абсолютно точная информация?

— Точнее не бывает.

— Ошибка исключена? Знаете, иногда путают тела.

— Ошибка исключена, — с каким-то странным, болезненным сладострастием Пацюк вколачивал гвозди в гроб своего чувства.

Жрица наклонила голову, и на секунду ее лицо пропало из поля зрения Пацюка.

— Меня зовут Марина, — сказала она после непродолжительного молчания. — Можно без отчества. А вас?

— Георгий… Егор.

— Отлично, Егор. Хотите кофе? С коньяком?

— Хочу. — Пацюк был так удивлен поведением секунду назад еще неприступной жрицы, что ничего другого ему на ум не пришло.

— Очень хорошо. Просто великолепно. Входите же быстрее.

И она почти втолкнула его в галерею. Они прошествовали мимо целого собрания стеклянных представителей кельтской и ассиро-вавилонской мифологии, углубились в дебри каких-то странных, причудливо изогнутых электрических подсвечников, призванных, должно быть, олицетворять полузабытые древние божества.

— Занятные у вас экспонаты, — заметил Пацюк.

— Покупателю нравится весь этот мифологический сброд. Он его возвышает в собственных глазах. Если бы вам пришлось выбирать между лампой-прищепкой, артикул № 2349-84, и лампой “Бык Апис”, художественное стекло с накладками из горного хрусталя и ценных пород дерева, что бы вы предпочли?

— “Быка”, — честно признался Пацюк. — “Аписа”.

— Вот и покупатель тоже предпочитает изысканные вещи. А если за ними тянется хвост мифов и легенд, вообще замечательно. Так что спрос рождает предложение, милый Егор.

Интересно, когда это он успел перескочить в разряд “милых”?

— И сколько в среднем стоит… такой бык?

— От полутора тысяч. Долларов, разумеется. — Марина взглянула на его стоптанные кроссовки и улыбнулась. — Но лично вам я могу сделать скидку.

— Буду признателен, — от всей души поблагодарил Пацюк.

Пока Марина рассказывала Егору о предпочтениях клиентов, они успели миновать торговый зал и углубились в крошечный коридорчик.

— А вот и моя вотчина. Прошу. — Странная владелица “Кибелы” распахнула дверь перед Пацюком. — Да входите же, не стесняйтесь!

Кабинет Марины резко контрастировал с экспозицией галереи: никаких обильных излияний из художественного стекла, никаких образцов продукции. Черные жалюзи на окнах, черный кожаный диван, такие же кресла; черная стенка ручной работы, черный массивный стол с умилительной игрушкой посередине: композиция из металлических шариков в стальном каркасе — как символ досужего представления дизайнеров о строении Вселенной.

Бизнес-леди, ничего не скажешь.

Марина указала Пацюку на диван, а сама села в кресло, прямо перед журнальным столиком с батареей бутылок на нижней полке.

— “Хэннеси”? “Наполеон”? Или, может быть, “Реми Мартен”?..

С большим удовольствием Егор сейчас заглотнул бы какой-нибудь “Большеохтинской” водочки, но выбирать ему не приходилось.

— Вы же сказали — кофе!

— Кофе никуда от нас не убежит. Коньяк, Егор, только коньяк! Предлагаю “Реми Мартен”.

— Валяйте.

Марина проворно разлила коньяк по низким бокалам и почти насильно всучила один Пацюку.

— Сегодня удачный день, Егор! Чрезвычайно удачный! И я хочу за это выпить. Прозит, юноша!

Она лихо чокнулась с оторопевшим Пацюком и так же лихо влила в себя темно-янтарную жидкость. Егор, все еще не понимая причин столь бурной радости и совершенно сбитый с толку, последовал ее примеру.

— А теперь расскажите мне, как это произошло? Я хочу знать подробности.

— Какие подробности?

— Подробности ее смерти, разумеется!

— Вы знали ее? Знали Мицуко?

— Имела несчастье. — Марина кровожадно рассмеялась. — Мицуко, надо же! Подобрала себе имечко! Такое же идиотское, как и сама! Мицуко, держи карман шире! Наверняка какая-нибудь Клава или Марфа. Или, не дай-то господи, Нюся из Жмеринки!

— Ее звали Елена Алексеева, — вступился за Мицуко Пацюк.

— Не все ли равно? Жалкая выскочка. Вообразила о себе невесть что! Ни вкуса, ни темперамента, ни ума — одна только доморощенная провинциальная наглость. К сожалению, иногда это действует… на отдельных извращенцев.

Жрица говорила с такой страстью, с такой внутренней убежденностью, что Пацюк взмок от пота: как будто его, одного из ярких представителей когорты извращенцев, застали за любовными утехами с молодняком зоопарка.

— Так как же все это произошло? На нее свалился кирпич? Или ее раздавило асфальтоукладочным катком? Или поезд не сбросил скорость на переезде? А может, какой-нибудь бедняга не выдержал и перерезал ей горло?

Пацюк вздрогнул. О чем говорит эта женщина?!

— Ага! — Похоже, он попался, и Марина сразу же уличила его в этом. — Уже тепло! Речь идет об умышленном убийстве, не так ли?

— Да. — Черт возьми, почему он идет на поводу у этой сумасшедшей? — Речь идет об умышленном убийстве.

— Так я и знала. Эта мерзавка никогда бы своей смертью не умерла!

Марина больше не предлагала Пацюку коньяк. Она пила свой обожаемый “Реми Мартен” сама. И быстро хмелела — но не от спиртного, нет, а от ни с чем не сравнимого, сладостного, острого чувства торжества.

— Ну что же вы молчите, Егор? Я жду деталей!

Почему он не встанет и не выплеснет содержимое бутылки в лицо этой злобной фурии? Почему он до сих пор сидит здесь? В то время как у его беспомощного мертвого ангела отрывают крылья?

— Вы не очень-то ее жалуете, — мрачно сказал Егор.

— Это мягко сказано. Я ее ненавижу. Так же как и еще некоторых засранцев. Например… — Но примера не последовало. Марина сдержалась и не стала вытаскивать список смертельных врагов из лифчика.

— Значит, в субботу вечером она не заходила к вам?

— Попробовала бы она зайти!

— И вы не видели ее.

— Нет. Хотя… Если честно, сейчас бы я на нее взглянула. И даже сфотографировала бы ее на память. Как вы думаете, это не запрещено?

— Не знаю…

Марина допила коньяк и с силой швырнула бокал об пол. Хрупкое стекло разлетелось на сотни таких же хрупких брызг.

— К счастью. — От полноты чувств она потрепала Егора по щеке. — Посуда бьется к счастью, дружок! Что ж, кое-кому не довелось дожить до геронтологического центра! Ура! Да здравствует спокойная старость! А я иду готовить кофе!

Она выпорхнула из кабинета, оставив Пацюка в тягостном раздумье.

Сумасшедшая! Она просто сумасшедшая. Или демоница, призванная сокращать поголовье серафимов и херувимов на Земле. Безусловно, Марина знала Мицуко, а Мицуко — Марину: только совершенная красота способна вызвать такую совершенную дистиллированную ненависть. Ненависть без примесей, без жалких вкраплений сострадания…

Но не похоже, чтобы Мицуко стремилась именно сюда, в этот стеклянный рай. Страх и ненависть слишком разные, почти полярные чувства, хотя они и могут быть вызваны сходными причинами. Но если Мицуко чего-то боялась — значит, ей нужна была защита. Она и ехала за защитой, она хотела успеть вовремя. А получила ножом по горлу.

Пацюк встал и прошелся по кабинету.

Ничего особенного, кабинет — каких тысячи. Он сам успел пересидеть в нескольких, заполняя протоколы обысков. Зрелище — забавнее не придумаешь. Как, право, смешно иногда выглядят самые обыкновенные вещи, когда их застаешь врасплох! При обыске они вдруг становятся похожими на застигнутых на месте интимного преступления любовников. И почти всегда хранят какую-то не совсем приличную тайну. Впрочем, точно так же, как и люди…

Воровато оглянувшись на дверь, Пацюк выдвинул ящики письменного стола. В верхнем не было ничего особенного — так, офисные радости: от амбарных книг до скрепок. Зато в нижнем!.. На самом дне небрежно валялись какие-то странные фигурки. Пацюк вытащил одну из фигурок и поднес к лицу. Черт возьми, да это кукла, надо же, какая гадость! — затвердевший воск, подобие одежды, кончики обуглившихся спичек вместо глаз. Да к тому же подушечка с иголками! И не просто с иголками, а с сапожными иглами.

Уж не отделение ли “Актер и режиссер кукольного театра” заканчивала Марина?

Пацюк повертел жалкий комок воска в руках и решил, что — нет. Уж слишком непрезентабельны были поделки, ничего общего с хрустальным совершенством основной экспозиции…

Шорох за дверью заставил Пацюка бросить фигурку обратно в ящик и отпрыгнуть от стола.

Когда в кабинет вплыла Марина с кофе, он уже чинно сидел на диване.

— Не скучали? — спросила Марина.

— Что вы!

— Кофе готов. Прошу. Вам с сахаром или без?

— С сахаром.

— Все мужчины обожают сахар. Мой подл… — Марина неожиданно помрачнела. — Кое-кто так и называет возлюбленных: “Мой сахарок”. А вы как называете свою девушку?

— Ангел, — секунду подумав, ответил Пацюк.

— Тоже неплохо. Но “мой сахарок” звучит гораздо интимнее. А ангелы принадлежат всем. Вы не находите?

— Нахожу.

Пацюк действительно находил, что Марина неглупа и даже в какой-то мере философична. Ангелы принадлежат всем, тут она права. Это национальное достояние.

— Значит, вы знали девушку, — в который раз безуспешно начал Пацюк, отхлебывая кофе.

— Шапочное знакомство, поверьте. — Марина скрипнула зубами. — Если бы она не заявилась сюда в один из понедельников… Дожидалась открытия этой своей конторы, видите ли… Я была бы избавлена от этого знакомства. Равно как и…

Она не договорила.

— Если вы хотите узнать о ней побольше, я могу порекомендовать вам одного человека. Он очень, очень близко с ней знаком.

— Правда?

— Боюсь, что да. А ее убийц уже нашли? — Марина перескакивала с темы на тему с быстротой блохи.

— Нет. Пока еще нет.

— А вы сами выступаете как частное лицо?

— Да. Пожалуй, что так. — Пацюк сказал святую правду. — Я выступаю как частное лицо.

— Тогда тем более. Я дам вам адрес. Поезжайте туда и разберитесь. Думаю, этот подл… этот человек сможет рассказать вам много интересного.

— Я могу сослаться на вас? Марина хихикнула.

— На меня не стоит. И учтите, он понимает только язык грубой силы. Вы были ее любовником? — Очень изящный пируэт, ничего не скажешь!

— Я предпочитаю другие термины.

— Суть от этого не меняется. Если вы были влюблены в девушку, а она пострадала от рук этого подл… этого человека, не грех его и прихлопнуть, а? — заговорщицки подмигнула Марина. — А я дам вам пистолет.

У Пацюка отвисла челюсть.

— Пистолет? Зачем мне пистолет?

— Поруганная честь, разве это не мотив, милый мальчик? Вас оправдают.

— Статья № 107 УК РФ “Убийство в состоянии аффекта”, — машинально констатировал Пацюк. — До трех лет.

— Что такое три года для молодого человека!.. — Марина посмотрела на Пацюка почти влюбленно. — И не заметите, как они пройдут…

— Знаете что? Давайте пока ограничимся адресом.

— Ну хорошо. — Мимолетная влюбленность Марины улетучилась как дым. — Все время забываю, что Питер — это не Сицилия. А наши ротозеи на вендетту не способны.

Она поднялась, подошла к столу, вынула из ящика визитку черного цвета и швырнула ее Пацюку. Примерно так же швыряют кость шелудивому, всем надоевшему псу.

Пацюк не глядя сунул визитку в карман и поднялся. И в полной тишине направился к выходу. Он уже открывал дверь, когда Марина остановила его:

— Подождите, Егор. У меня для вас маленький подарок.

— Подарок?

— Ну да…

Она подошла к стенке, раскрыла нижние створки и вытащила наружу небольшую, но очень изящную лампу из голубого стекла: ее основание представляло собой точную копию скульптуры Родена “Грешница”.

— Это вам, Егор!

— Мне? Я не могу принять.

— Бросьте. “Кибела” имеет право подносить дары.

— Но… за что? — наконец догадался спросить Пацюк.

— Вы принесли хорошую весть, мальчик. А гонцов, принесших хорошую весть, как правило, награждают. Ну, идите. Мне действительно пора закрываться. И не потеряйте визитку, милый мой!

…Когда Пацюк проводил взглядом новехонький “Рено-Меган” владелицы “Кибелы”, наваждение исчезло. Она не предложила Егору подвезти его до метро (очевидно, потому, что боялась осквернить велюровый салон сомнительной чистоты пацюковским задом), но приветливо посигналила ему на прощание. Должно быть, если бы “милый Егор” согласился воспользоваться пистолетом, то Марина на руках отнесла бы его к квартире своего обидчика.

Но Пацюк не согласился и довольствовался теперь утешительным призом — лампой “Грешница”.

Он снова стоял перед входом в галерею стекла и тупо смотрел на табличку “CLOSED”. Вот уж воистину — “CLOSED”.

Тупиковая ветвь.

Все произошедшее с ним за последние полчаса казалось совершенно нереальным. Эта женщина знает Мицуко, эта женщина откровенно радуется ее смерти, она купается в ней, как какая-нибудь пресыщенная финикийская царица в бассейне с розовым маслом. А несчастный, сбитый с толку Пацюк выполняет при царице роль раба на серебряной цепочке. И щекочет пятки повелительницы павлиньим пером. И к тому же ублажает рассказами об умышленных убийствах…

Если бы Мицуко пропала в недрах галереи, если бы она отправилась отсюда прямо на жертвенный алтарь — вряд ли владелица галереи была бы столь откровенна. А она откровенна — глупо откровенна, пугающе откровенна. Она может быть роковой убийцей и тупым орудием мести, но только в своем воображении. Именно поэтому она так обрадовалась известию, которое принес Пацюк. Дело сделано, и сделано не ее руками. Интересно, чьими?.. Пацюк вынул из кармана визитку, которую дала ему Марина, и прочитал:

ДМИТРИЙ БЫКОВ

PRIVATE DESIGN LINE BY DMITRY BYCKOV

Дизайн и изготовление галогенных светильников.

Создание уникальных изделий VIР класса

Очевидно, это и есть тот самый “автор по понедельникам”, которого Марина так ненавидит! Преуспевающий дизайнер, другой бы здесь не выставлялся. Но зачем Мицуко приехала сюда, если была суббота и до понедельника оставалось еще целых два дня?

Логичнее было бы сразу отправиться к этому самому Дмитрию Быкову, раз уж они были так неразлучны, раз уж они были так… Подумав об этом, Пацюк снова почувствовал укол ревности. Странное дело, любовь умерла, даже не родившись, а ревность пережила ее, как дети переживают своих родителей.

Пока Пацюк переживал драму любви и ревности, ноги сами вынесли его к “увеселительному заведению с бутылками”, как охарактеризовал его Жумыга. Увеселительное заведение следовало сразу же за “Кибелой”, стоило только пройти мимо темной подворотни проходного двора.

Просто Лас-Вегас какой-то в убогом российском варианте. Или ощипанный Мулен-Руж.

Несколько минут Пацюк зачарованно глазел на двухэтажный особнячок в стиле модерн, несколько испорченный чрезмерной иллюминацией. То, что Жумыга принял за “бутылки”, оказалось самыми обыкновенными люминесцентными кеглями. А расплывчатое “увеселительное заведение” конкретизировалось в самый обычный кегельбан. Кегельбан носил романтическое название “Бухта Провидения” и был украшен двумя пальмами в кадках (очевидно, морозоустойчивыми).

После разговора с Мариной посещение кегельбана теряло всякий смысл, и Пацюк уже собирался пройти мимо него, когда вспомнил фразу, случайно оброненную владелицей галереи: “Дожидалась открытия своей конторы, видите ли…”

А где можно дожидаться “открытия своей конторы”? На другой конец города не поедешь. Значит, контора находится где-то поблизости. Жаль, что он не расспросил об этом Марину (профессиональный минус), но можно попытаться найти контору самому методом исключения (профессиональный плюс).

Успокоившись на этом, Пацюк принялся методично прочесывать окрестности на предмет обнаружения контор. Какое из зданий, предложенных ему коротенькой улицей Добролюбова, может прокапать под “контору”, пришлось определять на ходу.

Контора — понятие растяжимое, решил Пацюк. За ней может скрываться и самое банальное ЖЭУ, и какой-нибудь проектный институт, и столовка, и вахта рабочего общежития, и госпредприятие по сбору нефтяных пятен в акватории Невы и Малой Невки…

Но все эти “конторы” имели один существенный недостаток: они не могли быть стойлом для ангела — это во-первых. И во-вторых: на улице Добролюбова их просто не было. Исключение составляли лишь неработающая фабрика театрального костюма (жизнь там, очевидно, прекратилась сразу же после съемок исторической фрески “Александр Невский” в 1938 году), галерея “Кибела” и платный туалет у небольшого скверика.

И — кегельбан “Бухта Провидения”,

А кегельбан — при известной доле воображения — можно классифицировать как контору. Она же — синоним злачного места. Читай — увеселительного.

Успокоив себя этими мыслями, Пацюк устремился к дрожащим на ветру пальмам. В конце концов, он может только поинтересоваться девушкой. За спрос не дают в нос, как говорится.

…Попасть в кегельбан оказалось непросто.

"Бухта Провидения” была заведением с размахом. В холле, затянутом зеленым сукном, среди обилия никелированных ручек, поручней, зеркал и чучел представителей северной фауны скучал охранник, сам похожий на чучело. Прежде чем подойти к свирепому смотрителю, Пацюк критически осмотрел себя в зеркало.

Н-да…

Остается утешать себя тем, что в Америке уже давно никого не встречают по одежке. И дети миллионеров могут позволить себе щеголять в рваных джинсах.

Он, конечно, не сын миллионера, но попытать счастья стоит.

Пацюк придал лицу выражение известной денежной независимости (в пределах двухсот-трехсот баксов на выпивку, наглеть не надо) и двинулся к охраннику.

— Здравствуйте, — бодрым тоном начал он.

— Рановато пришел, — не сразу откликнулся охранник.

— Да? А когда приходить?

— Часам к шести утра. Тогда и соберешь. Последняя фраза заинтриговала Пацюка.

— Что именно?

— Бутылки… Ты же за бутылками пришел? Рановато, брат. Еще и посетители не собрались, а ты уже приперся, воздух портишь. Сказано тебе…

Неожиданно охранник замолчал. Он молчал так долго, что Пацюк не на шутку забеспокоился. И только когда ему удалось перехватить взгляд тупорылого тюленя, вскрылась и причина его молчания.

Лампа “Грешница”.

Подарок на внеплановое Рождество.

Мозги Пацюка заработали с бешеной скоростью. Лампа “Грешница” — вот его пропуск в закрытый сад наслаждений!

— Вот, — самым независимым тоном произнес Пацюк. — Продаю.

— Почем? — Пудовая лапа охранника потянулась к произведению искусства.

— Пятьсот.

— Рублей?

— Долларов. — Пацюк затаил дыхание.

— Краденая небось?

— По наследству… досталась.

— Дорого.

— Дешевле только в Иностранном легионе.

При чем здесь Иностранный легион, Пацюк объяснить не мог, но его последние слова произвели на охранника благоприятное впечатление.

— Дорого… Не потянуть, брат.

— Может быть, кто-нибудь из ваших возьмет? Из обслуги? — робко предложил Пацюк.

— Может, и возьмет. Ты рискни.

— А куда идти-то?

— Сейчас прямо и вверх по лестнице. Дверь там одна, не ошибешься.

Прижав спасительницу-лампу к груди, Пацюк бросился выполнять инструкции охранника. Если бугай передумает и решит вырвать у него не только “Грешницу”, но и яйца, — шансы Пацюка невелики.

Никто за ним не последовал. Должно быть, в “Бухте Провидения” уважали частную собственность. Даже таких отстойных типов, как обладатель старой гоночной куртки с номером “21”.

Добравшись до второго этажа, Пацюк потоптался на малиновом ковре и осторожно распахнул дверь. Никогда прежде ему не доводилось бывать в кегельбанах, и открывшийся Пацюку попсовый ангар поразил его воображение.

Это было нечто среднее между школьным спортзалом и палубой большого прогулочного корабля. Для того чтобы попасть на эту палубу, Пацюку пришлось спуститься вниз по крутой металлической лестнице, увешанной шкурами животных. Вряд ли все они были подстрелены в настоящей бухте Провидения, но их обилие впечатляло.

Скатившись по лестнице, Егор прошествовал мимо закутка с металлическими шкафчиками, ячейки которых были заполнены совершенно одинаковыми ботинками. Стандартная обувка для боулинга, не иначе. Пацюк с удовольствием поменял бы покоцаные шузы Бороды на любую из этих пар. Но…

Впереди его ждали стойка бара с барменом, пара слоняющихся без дела охранников и разгоряченные метанием шаров посетители. Воздух кегельбана сотрясался от уханья и эханья, а также от торжествующего визга смазливых спутниц игроков.

Пацюк вздохнул: что ж, такое место вполне подходит для ангела. Мицуко, грациозно изгибающаяся, чтобы запустить шар, — на это зрелище, должно быть, собрался бы весь состав Страшного суда! Понаблюдав за игроками несколько минут, Пацюк отправился к стойке.

За стойкой орудовал колоритный тип с лицом кинозлодея. Совсем недавно он видел точно таких же кинозлодеев в фильме (чтобы ему пусто было!) “Падшие ангелы”. Вот только киношные плохиши были китаезами, а крошечный бармен, судя по всему, провел детские и юношеские годы в яранге на окраине Чукотского автономного округа.

Волосы бармена были забраны в хвост, а голый птичий торс украшала кожаная жилетка. А уж в количестве амулетов и медальонов, густо окольцевавших шею чукчи, Пацюк запутался, как в девственном лесу. Картину дополняли татуировки, от которых тело Хранителя Стойки блестело, как рыбья чешуя. Если бы малыш-нацмен вытащил скорострельный “узи” и принялся бы палить в белый свет, как в копеечку, Пацюк нисколько бы не удивился.

Сделав первые психологические прикидки, Пацюк осторожно присел на высокий стул перед чукчей и торжественно объявил:

— Стакан воды.

— Огненной? — осведомился чукча.

— Просто воды.

— “Просто вода” в кране течет.

Поделившись таким ценным наблюдением, чукча потерял к Пацюку всякий интерес. Он занялся протиркой стаканов и приготовлением коктейлей. И чтобы снова привлечь внимание татуированного колибри, Пацюку пришлось долго и надсадно кашлять.

— Я ищу девушку по имени Мицуко, — сказал стажер, когда бармен, звякая амулетами, приблизил к нему блинообразное, изрытое кратерами оспы лицо. В каждом таком кратере смело мог поместиться сам Пацюк вместе со своим начальником Забелиным и начальником начальника — районным прокурором…

Ничего не изменилось от того, что он произнес имя ангела вслух; вот только пальцы малыша принялись барабанить по стойке.

— Она бывает здесь?

— Зачем вам она? — У бармена была странная особенность говорить, не разжимая губ.

Слава богу, хоть какие-то подвижки! Расчет Пацюка оказался верным: Мицуко бывала здесь, и не только бывала, если бармену знакомо ее имя.

— Кое-что передать.

— Оставляйте, я передам.

— Нет. Я должен передать ей лично в руки. Некоторое время чукча соображал.

— Она назначила вам встречу?

— Да, — соврал Пацюк. — Она назначила мне встречу.

— На сегодня? — уточнил бармен.

— Да. — Если уж врать, то врать до победного конца. Глаза бармена за узкими бойницами век угрожающе блеснули. Это было предупреждение: жалких врунов закатывают в цемент, предварительно отстрелив выступающие части тела. Будь осторожен, парень. Тем более когда у тебя в руках такая глупая лампа.

— Не думаю, что она сегодня придет, — осторожно сказал бармен.

Он смотрел не на самого Пацюка, а на заветную точку на лбу, облюбованную не одним поколением снайперов. У Егора сразу же возникли неприятные ощущения в животе. Но отступать было поздно.

— А когда она придет?

— Когда захочет, тогда и придет. У нас вход свободный.

Пацюку до дрожи в коленях захотелось спросить: “А выход?”, но он сдержался. В конце концов, ничего предосудительного он не совершил, просто поинтересовался знакомой девушкой. Вот и все. Можно даже поблагодарить чукотского деятеля за исчерпывающую информацию.

— Спасибо, — сказал Пацюк и покачнулся на стуле.

— Что ей передать?

— Передайте, что заходил Егор.

— Егор. — Чукча пошевелил губами, запоминая имя. — Хорошо. Выпить не хотите?

— Нет. Я пойду.

— Может быть, сыграете? — не унимался бармен. — У нас не только боулинг, но и бильярд.

— Как-нибудь в другой раз.

— Смотрите, другого раза может и не быть. — Он не угрожал, он просто клал вишенки в стаканы с пойлом. И цеплял крошечные бумажные зонтики за мясистую плоть лимона.

— Ничего, я переживу.

Пацюк неловко слез со стула и направился к лестнице, затылком чувствуя, как его буравят глаза вытатуированной рыбы, нашедшей тихую заводь на бледном плече чукчи. И зачем он только вообще обратился к кургузому линчевателю с вопросом о Мицуко? Совсем нюх потерял! Хорошо еще, что при нем нет удостоверения — таких типов, как этот оленевод в отставке, любые удостоверения заставляют хвататься за моржовый клык!

Спустя секунду Пацюк понял, что петляет как заяц и к тому же движется на полусогнутых. А спустя еще две секунды его окатил острый приступ ненависти — и к себе, и к бармену. Сидел бы ты в чуме, Кола Бельды, а не пугал среднестатистического обывателя!

Впрочем, приступ расизма прошел, как только Пацюк добрался до спасительной двери и выскользнул из кегельбана.

Охранник у входа встретил его как старого знакомого.

— Ну что, втюхал, братан? — спросил он.

Вопрос был риторическим, поскольку “Грешница” факелом маячила в потной пацюковской руке.

— Говорят, что дорого.

— Кто говорит-то?

— Ваш парень за стойкой. Бармен.

— Вася? Нашел кому предлагать! Ему даже туалетную бумагу купить дорого!

Пацюк едва не сплюнул от досады. Неужели его мог напугать человек с простецким и ласковым, как теленок, именем Вася? На такое имя даже рыбы не клюнут. Татуированные. Ладно, черт с ним, с Васей… У него есть еще одна попытка, и он ее использует, даже если придется расстаться с таким ценным подарком.

— Он сказал, что здесь есть одна девушка. По имени Мицуко. И что она может заинтересоваться. Вы про нее ничего не знаете?

Охранник крякнул и надолго замолчал.

Молчал и Пацюк.

Молчание становилось почти неприличным, но Пацю-ку было наплевать на приличия. В конце концов, любой человек имеет право подумать.

— Вообще, я не знаю, — изрек наконец охранник. — Ты бы у Василия уточнил, братан.

— Ладно. Пошел я.

Поняв, что из охранника ничего не выдоить, Пацюк засеменил к выходу. И когда спасительные пальмы уже махали ему листьями, зычный голос тюленя-привратника остановил Егора:

— Эй, братан! Иди-ка сюда! Пацюк со всех ног кинулся на зов. — Ну?

— Может, уступишь мне свою деваху? Пятисот баксов у меня нет, но за полторы тысячи вполне могу купить. Плюс выпивка за счет заведения. А?

Пацюк только рукой махнул и ляпнул совсем уж не по уставу “Бухты Провидения”:

— Отдыхай, братан!

…Выйдя из кегельбана, он перевел дух. Как бы то ни было, культпоход в “увеселительное заведение с бутылками” можно считать наполовину удавшимся. Он ничего не выяснил о Мицуко, кроме одного: она часто здесь бывала. Мало того, вызывала определенные чувства у работников шаров и кеглей. Можно уже сегодня отправить Бороду с депешей к Забелину: так, мол, и так, старый вы хрыч, процедите зеркальную гладь “Бухты Провидения”, а также местного Главного Чукчу по имени Вася. Авось что-нибудь и всплывет. Тем более что на груди последнего кучку-ются всевозможные амулеты, и нет никаких гарантий, что все они — языческие. Может, и сатанинские найдутся…

Влажный осенний вечер прибавил Пацюку оптимизма, и все равно он не чувствовал себя в безопасности. И не будет чувствовать, пока осиное гнездо “Бухты Провидения”, случайно потревоженное им, не скроется с глаз. И чтобы приблизить этот волнующий момент расставания, Пацюк свернул в ближайшую подворотню.

Сейчас прямиком через проходной двор — и свободен. Для газовой атаки благовоний Великого Посвященного Бороды.

…Они раздались за спиной совершенно неожиданно, как будто материализовались из стоячего, как болотная вода, воздуха в самой глубине двора-колодца.

Несколько томительных секунд Пацюк тешил себя мыслью, что эти гулкие, множащиеся и делящиеся на неопределенное число шаги не имеют к нему никакого отношения. Мало ли кому еще придет в голову прогуляться по двору или просто сократить путь к ближайшему кварталу. Он и шаги за спиной движутся параллельным курсом, только и всего.

Но поверить до конца не получилось.

Шаги как будто издевались над ним, удалялись и приближались снова, плотно сжимали кольцо и снова размыкали его. Эта игра в кошки-мышки была так невыносима, что Пацюк даже засвистел.

И даже — из почти ставшего классикой репертуара.

"Призрак оперы” Эндрю Ллойд Веббера.

Ничего более подходящего ему на ум не пришло. А заветный свет в конце туннеля и выход на непорочную, как одежды Девы Марии, улицу никак не хотел приближаться. В конце концов, это так разозлило Пацюка, что он бросил “Призрака…” на произвол судьбы и побежал.

Лучше бы он этого не делал.

Шаги приблизились, задышали ему в затылок, в шею, в лопатки, в душу гроба мать, и на Егора обрушился первый сокрушительный удар. Затем последовали еще и еще. Как сквозь вату он услышал звук разбившегося стекла — и этот звук был единственным. Его били молча и остервенело, отрывали от искореженного мокрого асфальта — и снова били. И уже перед тем, как потерять сознание, он услышал чей-то придушенный, невыразительный, плоский голос:

— Если будешь продолжать совать нос в чужие дела, то очень скоро можешь его лишиться!

…Когда Пацюк пришел в себя, то даже не сообразил, где находится. Во рту было солоно от набежавшей крови.

Встать удалось только с пятой попытки. И сразу же под ногами хрустнуло стекло.

Бедная “Грешница”!

— А женщина при чем, сволочи? — заорал Пацюк. Ему никто не ответил.

До выхода из арки было не больше десяти метров, но Егор преодолевал их добрых полчаса. Тело ныло, голова раскалывалась от невыносимой боли, да и костей оказалось больше, чем нужно: они мешали ему двигаться, их осколки выпирали из всех щелей. Странно, что он вообще идет… Сам. Без посторонней помощи, только кровавая пелена в глазах. А Кибела… Стоило ему попасть в месилово, как давно забытые вещи вернулись сами собой… Кибела, Мать Всех Богов, кровожадная, страшная, бесконечно плодородная… И без жертвоприношений она не обходится… Будем считать, что он и совершил… свое маленькое… персональное… жертвоприношение…

Выбравшись наконец из западни, Пацюк без сил рухнул на ступеньки ближайшего подъезда и затих.

Аи да Вася, аи да сукин сын! Что ж вы так все взволновались, сволочи?!

В том, что именно чукча возглавлял шайку ночных головорезов, у Пацюка не было никаких сомнений. Вот только терпения им не хватило — неужели не могли прищучить на нейтральной полосе? Дешевле бы обошлось. И еще угрожали, сволочи! “Если будешь продолжать совать нос в чужие дела, то очень скоро можешь его лишиться!”

Где-то он уже слышал подобное. Вот только где? Большие корявые буквы, мятый листок… Слева направо, справа налево, все равно смысл не меняется…

"ЕСЛИ БУДЕШЬ ПРОДОЛЖАТЬ СОВАТЬ СВОЙ НОС В ЧУЖИЕ ДЕЛА, ТО ОЧЕНЬ СКОРО МОЖЕШЬ ЕГО ЛИШИТЬСЯ”.

Ну, конечно, письмо, которое ему показывала сестра покойного Лангера, деревенская тетеха… Как же ее звали?.. Да и неважно, как ее звали, черт с ней…

Пацюк лег на спину и постарался прикрыть глаза. Но заплывшие веки и не думали опускаться, а прямо над ним, на покачивающейся стене дома, реяла табличка: ИЗДАТЕЛЬСТВО “БЕЛЬТАН”

* * *

Предсказания Д. Корзун сбывались. Во всяком случае, два из четырех:

— …“в ближайшее время вам стоит опасаться представителей противоположного пола. Их появление в состоянии нарушить хрупкое равновесие вашей жизни”;

— “чрезмерная доверчивость может обернуться невосполнимыми потерями. Новые знакомства на данном этапе — верный путь к крушению благополучия”.

Никто из широко разрекламированных пророков — от святого Ильи до Збигнева Бжезинского — не высказался бы точнее.

Именно об этом подумал Метелица, стоя над просохшими фотографиями.

— Что скажешь? — спросил Додик, меланхолично обрывая лепестки с роз.

Для большего эффекта Метелица совместил оба пророчества, тем самым обостряя их звучание:

— Новые знакомства с представителями противоположного пола на данном этапе — верный путь к крушению благополучия…

— Старые знакомства были не лучше. Тоже мне, открыл Америку через форточку! — Додик даже сплюнул от досады.

Утренние сцены с роскошной “Kawasaki Ninja ZX-7RR” потрясли воображение Метелицы — даже в бледном изложении Арика они выглядели фантастично. Готовые вклейки к шпионскому боевику, да и только! Известие о смерти Кирилла Лангера (так и не заплатившего за международные переговоры) даже не оцарапало его душу.

А вот их новая сотрудница — совсем другое дело.

Еще совсем не факт, что она является сестрой покойного. Доверчивому, потерявшему со своим компьютером чувство реальности Арику можно втюхать все, что угодно. Только одно не вызывает никаких сомнений: девушка появилась здесь не случайно. И то, что она попросила Арика проявить фотографии, возможно, является частью какого-то дьявольского плана.

По дискредитации их маленького дела.

По дискредитации несчастного, открытого всем ветрам агентства “Валмет”.

По дискредитации их самих. Со всеми вытекающими… И если сейчас сюда ворвется спецназ и заставит их лечь на пол и раздвинуть ноги (извращенцы!), доказывай потом, что эти фотографии оказались в их руках по недоразумению!

И почему только они не выбросили проклятую коробку?!

Но девушка!

При мысли о красотке сердце Метелицы заухало филином. Ведь если разобраться, брат Валентин Куприянович, именно такой она и рисовалась тебе в самых потаенных уголках воображения. А окажись она другой, ты бы сильно разочаровался. Льняные волосы, загорелое лицо, дерзкие глаза, единоборства и владение холодным оружием — разве это не женщина твоей мечты? Шпионка экстракласса, вольный стрелок, римская волчица!.. И когда она появилась — ты оказался к ней не готов. Не побеспокоился даже о лосьоне против облысения!

Метелица (совершенно машинально) попытался прикрыть предательскую проплешину пучком волос, но под ироническим взглядом Додика отдернул руку. Вот уж кому не приходится беспокоиться о волосах, так это мохнатому, войлочному Сойферу! А сам Метелица согласился бы даже на обрезание, если бы оно автоматически влекло за собой такую густую поросль…

Пока патрон предавался мыслям о красотке-ниндзя и волосяном покрове, Сойфер и Арик закончили сортировку фотографий. В результате этой сортировки выделились три магистральных направления, три основных объекта съемки:

1. Мальчик.

2. Девушка.

3. Трупы.

Иногда объекты даже соседствовали друг с другом на одном снимке: это касалось девушки и трупов.

Мальчик стоял особняком, что было правильно. Ребенку ни к чему кровавые кошмары.

Собственно, сама пленка с мальчика и начиналась. Его фотографий было немного, и все они носили идиллический характер.

Крошечная фигурка мальчика в окне;

Мальчик сидит на скамейке в каком-то дворе;

Мальчик ест кашу;

Мальчик клеит воздушного змея;

Мальчик запускает воздушного змея.

На вид пацану было лет семь-восемь, черные волосы, черные глаза, худенькие плечи. Мальчик как мальчик. Но что-то в его облике сильно смущало Метелицу. Только перебрав фотографии по десятому разу, он понял, что именно.

Ни на одной из фотографий мальчик не улыбался.

Смотрел в объектив невидящим взглядом — и не улыбался.

И это было противоестественно: в возрасте этого пацана Метелица прыгал по жизни с разбитыми коленками и радовался всему как ненормальный. А уж такому событию, как запуск воздушного змея!.. Да Валя Метелица просто скакал бы от радости! А этому — что змей, что рыбий жир, никаких эмоций. Отложив фотографии ребенка, Метелица пришел к единственно верному выводу: хреновые у тебя родственники, пацан. Да и что другого можно ожидать от людей, которые даже не платят за международные переговоры…

Если с несчастным парнишкой все было более-менее ясно, то с девушкой оказалось сложнее. Ее снимки следовали за снимками пацана, и ничего необычного в них поначалу не было. Так, запечатленные мгновения ее жизни. И преобладали при этом общие и средние планы: ни разу художник не приблизился к модели. К тому же девушка не смотрела в объектив, из чего Метелица с Сойфером сделали вывод, что сделаны фотографии исподтишка. И человеком, безусловно, влюбленным.

А именно — напрочь потерявшим ориентацию в пространстве Кириллом Лангером.

Вкусов Лангера Метелица не разделял, и подобный тип женщин ему никогда не нравился. Худосочная стерва с глупо выгнутыми бровями. У таких девиц мозгов обычно не больше, чем у банки со сливовым джемом; и любое их высказывание по любому поводу можно без купюр отправлять в юмористические рубрики “Нарочно не придумаешь”. А кукольные глазки, а кукольные реснички, а кукольный ротик! Стоит только завалить эту Барби на спину, как ротик тотчас же начнет механически скандировать: “Ма-ма! Ма-ма!” И ничего другого от него не дождешься.

Хотя приходится признать, что многие мужики клюют на эту сюси-пуси-псевдодевственность. Даже если шахта выработана до последней возможности и степень износа технологического оборудования равна ста процентам…

Вот и Лангер попался.

Потанцевав на костях дуры-Барби, Метелица углубился в изучение снимков:

1. Барби выходит из какого-то ресторана в сопровождении какого-то очарованного мускулистого павлина. Снимок сделан со спины.

2. Барби садится в машину.

3. Мускулистый павлин целует Барби ручку. Снимок сделан со спины.

4. Барби выходит из подъезда.

5. Барби стоит на углу какой-то улицы и смотрит вверх.

6. Барби стоит на углу какой-то улицы, смотрит вверх и улыбается (верхний край снимка смазан).

7. Тело, лежащее на асфальте все той же улицы (этот снимок был сразу же перенесен впечатлительным Метелицей в стопку “Трупы”).

8. Барби удаляется от места падения тела.

9. Барби в кафе. Попивает кофеек и улыбается.

10. Барби у витрины магазина, похожего на сувенирный.

11. Барби входит в стеклянные двери какого-то заведения. У двери дежурят пальмы в кадках.

12. Барби, облокотившись на крышу какой-то машины, смотрит вверх и улыбается (верхний край снимка смазан).

13. Тело, лежащее на асфальте (последовало за своим собратом в стопку “Трупы”).

14. Барби удаляется от места падения тела.

15. Барби протискивается в подъезд какого-то полуразрушенного дома.

16. Барби стоит у выбитого окна, в бинокль наблюдая за домом напротив.

17. Окно в доме напротив. В окне ничего не видно.

18. Из подъезда дома выносят на носилках тело, упакованное в черный пластиковый мешок (и его, несчастное, туда же, к “Трупам”!).

На этом эпопея с кукольной девочкой заканчивалась. Закончилась и пленка.

В полном молчании Арик разложил все снимки на полу соответственно их классификации. Несколько минут все молча взирали на хронику страшных событий, а затем слово взял Метелица.

— Что скажете? — спросил он у притихших сотрудников.

— Круто, — выдохнул прыщавый Дергапут. — Просто-таки сюжет для квеста! Готовая разработка, юзеры будут на дерьмо исходить от восторга.

— Увянь, молокосос, — окоротил родственника Додик и, глядя на Метелицу, добавил:

— Не знаю, как юзеры, но то, что мы сейчас по уши в дерьме, — это точно.

— Да ладно тебе, Додик, — примирительно сказал Метелица. — Сейчас сожжем эти снимки. И пленку заодно. И все. Привет семье. Никто никогда не узнает.

— А Настя? — не ко времени встрял Арик. — Она же приедет за снимками. Она знает, что я их проявлял.

— Это она тебя попросила проявить?

— Нет, я сам вызвался. Просто… хотел помочь.

— Вот ты и помог. Нам всем. Может, она специально все это подстроила! Может, она вообще здесь потому, что существует эта пленка! — заорал Додик. — Ты знаешь, что это за пленка?! И кому она вообще предназначалась? И кто ее отщелкал?

— Кирилл… — сказал Арик.

— Это который транзитом на тот свет последовал? Без промежуточных остановок? — ехидно осведомился Сойфер.

— Именно! — огрызнулся Дергапут. — Именно! Его сестра мне рассказала!

— Сестра! — Додик бешеными темпами предавал розы, которые купил красотке на последние деньги. — Откуда ты знаешь, что сестра?! Она тебе что, паспорт свой показывала?

— В паспорте такие отметки не проставляются, — попробовал урезонить разошедшегося Додика Метелица.

— Один хрен! Может, она такая же сестра, как я — транссексуал!

— А ты транссексуал? — Метелица с Ариком синхронно приподняли брови.

— Ну, неудачный пример, согласен, — сразу же пошел на попятный Додик. — И все равно… Мы не знаем, почему она пришла к нам. А она соответственно может лепить к стене любого горбатого, за руку ее не ухватишь! Еще и мужа грузинского приплела! А может, у нее в каждом городе по такому мужу! А то и по два!

Нет, Метелица не мог, физически не мог вынести обвинения в адрес обожаемой “Kawasaki Ninja ZX-7RR”. И потому застучал ладонью по конторке. Неожиданно вспыхнувшая любовь к ниндзя заставила его соображать быстрее и открыла в его душе такие бездны, о которых он даже не подозревал.

— Предлагаю не обсуждать этого, пока не придет Анастасия. Надеюсь, она все нам объяснит. Давайте лучше поговорим о снимках. Есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

— Да какие тут соображения! — бросил Додик. — Парень снимал свою подругу на фоне трупов. Вот и все. Развлекался.

— Не думаю. — Метелица уселся за стол. Он с удовольствием забросил бы на него еще и ноги (как делала вчера неподражаемая, затянутая в кожу ниндзя), если бы… Если бы успел с утра вычистить ботинки.

— А как же вы думаете, патрон? — В их споре с Додиком прыщавый Дергапут сразу же принял сторону “патрона”, и Метелица это почувствовал.

— Вряд ли она была его подругой. Подруги обычно улыбаются в объектив своим бойфрендам. А она на него ни разу не взглянула. Это раз. Да и он не приближался к ней больше чем метров на десять. Это два. И потом, с этими трупами тоже не так все просто.

Метелица подскочил со стула и плюхнулся на колени перед лежащими на полу снимками. Спустя секунду и Дергапут, и Сойфер присоединились к нему.

— Возьмем не все снимки, а хотя бы вот эти четыре. Под порядковыми номерами пять, шесть, семь и восемь…

Метелица аккуратно разложил снимки друг под другом.

— Теперь что мы имеем?

— Интересное кино, — бухнул Арик.

Кино действительно было интересным, во всяком случае — законченным. Небольшая короткометражка из жизни самоубийц.

— Вот, смотрите. Снимок номер пять. Девушка стоит на улице, задрав вверх голову, как будто кого-то высматривает в окне. Или просто наблюдает за окном. Теперь снимок шесть. Та же композиция с небольшим смазанным вкраплением в верхней части. Вопрос: что это за вкрапление?

— Если изображение смазано, значит, объект движется с определенной скоростью по отношению к снимающему. Это и арабу понятно, — хмуро, как бы нехотя, бросил До-дик. Он уже понял, куда клонит Метелица.

— И не просто с определенной скоростью, а именно с 9, 8 м/с. — Метелица вовсе не был уверен в этой школьной цифири, но надеялся, что его сотрудники еще тупее, чем он сам. — То есть — тело движется к земле.

— Какое тело? — спросил Арик.

— Обыкновенное. Будущий труп, — ответил за Метелицу Сойфер. — Арабу понятно.

— Все верно. На следующем снимке мы видим сам труп. Теперь уже труп настоящий, а не будущий. И, наконец, последний, восьмой снимок. Девушка уходит.

— Ну и что? — Арик решил вступиться за Барби. — Что в этом предосудительного? Ну, посмотрела соска, как человек из окна выпал. И пошла себе своей дорогой. Не век же возле трупа околачиваться.

— Вот! — почему-то обрадовался Метелица. — Ты это верно заметил: “посмотрела и пошла”. Это как в театре. Спектакль закончен, актерам спасибо, можно отправляться в гардероб. И что из этого следует?

— Обыкновенное человеческое любопытство. — Теперь голос Арика уже не звучал так уверенно. — Вы бы небось тоже губы распустили, патрон.

— Не отрицаю. Смерть, как инородное тело, всегда вызывает желание рассмотреть ее поближе. Но разница в том, что Барб… что девушка оказалась не просто случайной свидетельницей. Она ждала этой смерти.

— Ну да?!

— Более того, это ожидание ее забавляло. Видите, на пятом снимке она улыбается. Она знала, где и когда произойдет происшествие, и специально приехала, чтобы посмотреть на него. Спе-ци-а-льно!..

— С чего вы взяли, что специально? — вступился за Барби Арик. — Она, конечно, соска последняя, тут я не спорю. Но мало ли что бывает… Может, она рядом живет и никуда специально не приезжала. И вообще — смотрел человек на облака, думал о своем, улыбался, радовался жизни, а тут пожалуйста — труп на голову. Никто от этого не застрахован. Мог бы и вам свалиться.

— Я бы с тобой согласился, Аркадий, если бы не одно “но”. Это, как ты называешь, “интересное кино” прокручивается на пленке не единожды. То же развитие событий мы наблюдаем на снимках двенадцать, тринадцать, четырнадцать. И — косвенно, правда — на снимках шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

— И охота ей была каблуки ломать, по разрушенному дому шастая, — недовольно добавил Додик.

— Вот! Вот именно! Приличные девушки в одежде от Версаче по руинам не бегают. А она даже бинокль захватила, чтобы получше рассмотреть.

— А что рассмотреть? — снова вклинился Арик. — Что рассмотреть-то? Ведь никто из окна не вываливался!

— А необязательно из окон сигать. — Теперь и Додик стал на сторону Метелицы. — Можно и газовые конфорки открыть до упора. И голову в петлю сунуть. И вены испохабить.

— Ну что за мрачный взгляд на жизнь? А если она просто наблюдала за… за каким-нибудь своим возлюбленным? Такое ведь тоже не исключается, — не сдавался Дергапут.

— Это за каким возлюбленным? — поинтересовался Додик. — Которого потом в пластиковом мешке вынесли?

— Ас чего ты взял, что именно его, дядя?

— Из предыдущих снимков, — Сойфер потрепал Арика по щеке. — Из номеров пять, шесть, семь, восемь и так далее.

— С этим ясно. — Метелица волевым усилием прервал полемику родственников. — Будем подводить черту. К какому выводу можно прийти, исходя из этой пленки? Додик?

Додик собрал все снимки с Барби и принялся тасовать их, как карточную колоду.

— Лично я так скажу: не знаю, кто эта девушка, но не хотел бы, чтобы она возле меня отиралась. Стоит ей только появиться, как следующим пунктом программы следует мертвое тело.

— Вот! — радостно подхватил Метелица. — Именно! Ты, Додик, сказал, что “парень снимал свою подругу на фоне трупов”. Думаю, это не совсем верно. Парень снимал девушку в предвкушении трупов! В предвкушении! Она эти трупы ждала, как ждут любимый сериал. Наслаждалась зрелищем и уходила! Как ни в чем не бывало!

— Даже бинокль с собой брала, соска, — поддержал старших товарищей Арик.

— Хотите сказать, что она каким-то образом узнавала, что с кем-то должно случиться несчастье? — Додик славился умением задавать неудобные вопросы. — Но несчастье это не предупреждала, а, наоборот, смаковала?

В комнате на несколько мгновений воцарилась тишина. Все усиленно переваривали услышанное.

— Кукла бессердечная! — не выдержал наконец Метелица.

— Ага. Соска ненормальная! Дурдом по ней плачет, — поддакнул Арик.

— Тюрьма по ней плачет, а не дурдом! Электрический стул, — с пафосом закончил Сойфер. — Ну, что будем делать со всем этим?

— Будем ждать Анастасию. Она должна объяснить…

— Ну-ну. — Додик изорвал в клочки все купленные розы, и перспектива “ждать Анастасию” уже не казалась ему такой волнительной.

Сам же Метелица такой глупости не допустил, и его розочки (все девять!), гордые и непреклонные, как ракетный комплекс “Тополь”, стояли сейчас на кухне в трехлитровой банке. Самое время проверить, как там они поживают.

Метелица оставил Арика и Додика, живо обсуждавших проблемы электрического стула вообще и электрического стула “для этой соски” в частности, и выскользнул на темную кухню. Ни одна из роз не опустила головку, и Метелица почувствовал себя счастливым.

Хорошо все-таки, что рев “Kawasaki Ninja ZX-7RR” взорвал почти кладбищенскую тишину их богадельни. И такой же прыщавый, как Дергапут, цветок алоэ она реанимировала. Подыхал пыльный и никому не нужный, окурки в него сбрасывали, а теперь — пожалуйста…

Ожил.

И даже пустил несколько новых отростков.

Метелица подумал, что и сам он похож на алоэ — с той лишь разницей, что Анастасия никогда не будет его подкармливать так, как подкармливает цветок. И не будет так о нем заботиться.

Метелица подошел к цветку и коснулся рукой его мясистых листьев. Он бы и сам пустил корни в этом горшке, если бы это к чему-то привело.

Зря.

Зря он бросил курить и не купил лосьон от облысения.

От безрадостных мыслей Метелицу отвлек странный шум под окнами флигеля — очевидно, только что подъехавшей машины. Метелица сложил ладони лодочкой и стал вглядываться в темноту за стеклом. Впрочем, и вглядываться особенно не пришлось. По заколотившемуся, как у школьника, сердцу он понял — приехала Она.

Но на чем!

Подобной машины Пацюк в жизни не видывал: огромное чудовище поигрывало космическими формами, блестело молдингами, сверкало багажником и переливалось литыми трубами. В утробе чудовища мог смело спрятаться основной состав Театра музыкальной комедии, где Метелица долгое время работал осветителем. И не только основной состав, но и кордебалет, технические службы и даже завлит с главрежем.

Но Анастасия вышла вовсе не со стороны водительской дверцы, как полагал Метелица. Напротив, водителем оказался именно тот, кого и на километр нельзя было к ней подпускать.

Белобрысый урод, с очками на лбу и красным платком на голове. Длинные ноги, короткая куртка, напяленная только для того, чтобы оскорблять нравственность обывателя вызывающих размеров гульфиком.

"Баклажан он, что ли, туда засунул? Или у коня полководца Жукова хозяйство одолжил?” — меланхолично подумал Метелица. И посмотрел вниз. На то самое место, где линия живота безмятежно и плавно переходила в линию ног. Никаких холмов, никаких барханов, никаких возвышенностей. Да, черт возьми, а если взглянуть на Валентина Куприяновича Метелицу абстрактно — как на представителя вида, — то можно подумать, что человечество размножается почкованием.

Подобные мысли никогда раньше не приходили в голову дважды разведенному директору агентства “Валмет”, но сейчас — пришли. И это был тревожный симптом. Настолько тревожный, что Метелица едва не сбил кулаком цветок возрожденного алоэ.

А длинноногий жеребец споро обежал свою машину, приоткрыл пассажирскую дверцу и…

Появилась Она.

"Kawasaki Ninja ZX-7RR”.

Красавица и чудовище о чем-то переговорили, стоя у дверцы, при этом белобрысый коснулся (гад!) пальцами (гад!) ее лица (гад-гад-гад!!!). Если даже они и сослуживцы — и вместе брали дворец Амина или Форт-Нокс или совершили Большое ограбление поезда в 1897 году, — все равно это выглядело чересчур интимно!

После этого вульгарного прикосновения Анастасия отделилась от жеребца и пошла по направлению к подъезду. Метелице даже показалось, что она чуть-чуть прихрамывает. Нет, она действительно хромала. Жеребец, по-видимому, хотел ей помочь, но Анастасия вовремя отстранилась.

Великая Женщина!

А если она еще отправит коня полководца Жукова восвояси, тогда Метелица смело сможет назвать ее Праматерью Человечества!

— …О, а вот и группа захвата! — не ко времени появившийся на кухне Додик обдал Метелицу чесночным ароматом. — Только на грузина он не похож.

— К твоему сведению, настоящие грузины беловолосы и светлоглазы, — не оборачиваясь, ответил Метелица.

— Прямо как настоящие евреи. Ладно, пошел открывать.

Ушлый Додик опять перебегал Валентину дорогу. И не просто перебегал, а вооружившись его же собственным букетом. Метелица и глазом не успел моргнуть, как Сойфер вытащил трепещущие розы из банки и направился к двери.

В ту же секунду раздался глухой зуммер входного звонка.

— Отдай цветы, скотина, — угрожающе зашипел Метелица. — Отдай!.. Это мой букет!

Додик сделал вид, что его не услышал, и ускорил шаги.

Но не тут-то было!

Метелица коршуном налетел на обидчика и свалил его с ног. Конечно, грузинской борьбой чидаоба он не владел, но заехать в ухо и намять бока мог. Директор и первый заместитель директора молча тузили друг друга под аккомпанемент звонка и успокоились только тогда, когда от роз остались одни ошметки.

— Старый дурак, — бросил Метелице Сойфер, потирая ушибленный локоть.

— На два месяца моложе, чем ты, — бросил Сойферу Метелица, потирая ушибленное колено.

Звонок наконец затих.

Как и следовало ожидать, дверь открыл мудрый и совершенно нейтральный Арик.

Метелица затолкал измочаленные розы под мойку и хмуро потянулся в коридор. Додик последовал за ним.

Анастасия стояла, опершись рукой о косяк, и поджимала левую ногу.

— Привет, — сказала она Арику.

— Я проявил то, что ты просила. Сделал два экземпляра пленки.

Метелица заскрежетал зубами. И когда этот восемнадцатилетний хлюст успел перейти с ней на “ты”?! Будь он его папашей — порол бы наглеца каждый день. За вандализм и оскорбление национальных святынь!

Пока Метелица исходил завистью к прыткому Арику Дергапуту, Анастасия наконец-то заметила и его самого, и прохиндея Сойфера.

— Здравствуйте, — надменно произнесла она. — Я не думала, что вы… Так поздно…

И пока Метелица соображал, как бы половчее поздороваться с прекрасной ниндзя, из-за его спины высунулся Додик.

— А у нас ненормированный рабочий день, — с пафосом хрюкнул Сойфер. — Профессия иногда подкидывает сюрпризы, знаете ли.

— Я проявил фотографии… — Арик снова начал тянуть одеяло на себя.

— …И мы были бы очень вам признательны, если бы вы снабдили их своими комментариями.

Хрюканье стало еще громче, пафос — еще невыносимее… Ну, что ты за тип, Додик Сойфер!..

Зато Анастасия была на высоте. Не удостоив Додика и взглядом, она обратилась к Метелице:

— Вы позволите, я промою порез?

— Вы поранились? — Глупый вопрос. Метелица сам видел, как она хромала!

— Пустяки. Царапина.

Интересно, где она умудрилась порезаться? Неужели ходила босиком по наточенным мечам? Кажется, Метелица что-то слышал о подобных трюках.

— Пять минут, не больше, — сказала девушка и скрылась за дверью ванной-туалета-фотолаборатории.

Она действительно уложилась в пять минут.

Еще двадцать минут заняла трагическая история ее брата.

Зато о себе Анастасия не сказала ни слова. Никаких объяснений, хотя картина ясна и так. Во всяком случае, самому Метелице. Обыкновенный молодой человек, выросший под сенью незаурядной старшей сестры. Притяжение ее личности так велико, что ему не остается ничего другого, кроме как вырваться из кольца этого притяжения. Типичная история старших и младших, любимчиков судьбы и аутсайдеров, мужчины и женщины, — самая обыкновенная гражданская война. Теперь понятно, почему Кирилл никогда не упоминал о сестре: он представляет самостоятельную ценность, а не только является братом матерой волчицы. Именно это он и пытался доказать всем. Себе — в первую очередь.

Именно потому он оказался в маленьком детективном агентстве.

Маленькое агентство — только слепок с большой, настоящей жизни, но для старта вполне годится и оно. А он способный малый, этот Кирилл! Толково отщелкал пленку. Вот только сестра забыла предупредить его, что в этой самой настоящей жизни и играют по-настоящему. И по-настоящему умирают.

Почему Метелица сразу не присмотрелся к мальчишке? И костерил его на чем свет стоит из-за жалких восьмисот двадцати трех рублей!..

Дурак ты, Валентин!

Дурак еще и потому, что опоздал с фотографиями. Хитрый Додик выложил Анастасии соображения Метелицы по поводу отснятой пленки — и, ничуть не смущаясь, выдал их за свои. Она долго рассматривала фотографии — профессионально долго. А потом сказала:

— Я знаю эту девушку. Ее звали Мицуко.

— Звали? — переспросил Додик.

— Теперь ее нет в живых.

"Собаке — собачья смерть”, — было написано на лице у Сойфера. Но высказать крамольные мысли вслух он не решился. А на Анастасию посмотрел с уважением: времени даром она не теряла.

— Что вы собираетесь делать? — спросил у девушки Метелица.

— Не знаю… Быть может, имеет смысл поискать улицы?

— Какие улицы?

— Улицы, которые засняты на. пленке. Это возможно? — Она с надеждой посмотрела на Метелицу.

С надеждой, господи ты боже мой!

— Может быть… Прочесать задний план. Увеличить фотографии, если нужно. Наверняка найдутся какие-то особые приметы.

— Да, — поддержал Метелицу Сойфер. — Каждая улица в Петербурге неповторима. Вы не находите, Настя?

— Нахожу…

— Мы займемся этим, — заверил Настю выскочка Додик.

Дохлый номер, друг мой Давид Маркович, дохлый номер. И вы, как уволенный из рядов доблестной израильской полиции за тупость, должны это понимать. Даже если хотя бы одна из улиц по счастливой случайности будет найдена — они никогда не двинутся дальше. Без доступа к оперативной информации, без человека в органах, который мог бы эту информацию предоставить…

Дохлый номер.

Но если бы язык Метелицы захотел произнести это вслух — он вырвал бы его. Вместе с гландами, легкими, желудком и обеими кишечниками — толстым и тонким. А о такой малозначащей детали, как сердце, и говорить не приходится…

— Если вы не возражаете, я заберу один комплект фотографий. И вещи брата…

Как они могли возражать! А юный Дергапут даже собственноручно заклеил скотчем коробку с надписью “К.Лангер”.

Ох уж этот Арик! Вечно снимает сливки, вечно оказывается в нужное время в нужном месте и к тому же проворачивает самые нужные делишки!.. И получает за это по полной программе.

Вот и сейчас она поцеловала компьютерного хиляка в прыщавую щеку. На глазах у начальства!.. И даже нашла секунду, чтобы заглянуть в его компьютер.

— Покончил с Малдером и Скалли? — спросила она.

— Малдер и Скалли вечны, как Резервный банк США, так что покончить с ними нельзя. Так, отдыхаю от них… Вот нашел одну детскую игрушку… Без всяких наворотов… Забавно.

Пока Анастасия разговаривала с Дергапутом, а Метелица молча переживал этот факт, практичный Сойфер ухватился за ящик и теперь держал его наготове.

— Если позволите, я провожу вас, Настя.

— Не стоит. Меня довезут… Спасибо вам большое. До завтра?

…Проводив Анастасию, все трое прилипли к темному кухонному окну. Вот она подходит к летающей тарелке, лишь по недосмотру властей растаможенной как джип “Чероки” последнего года выпуска. Вот летающая тарелка приветливо мигает бортовыми огнями. И улетает (взмывает, взвивается свечой, берет с места). Ничего не поделаешь, против жеребца с крутой тачкой между ног у скромного агентства “Валмет” нет никаких шансов.

— Никаких шансов, — пробормотал Метелица.

— Никаких, — подтвердил Сойфер.

— А может… рискнуть? — В голосе Арика послышался совершенно неуместный щенячий оптимизм.

— Ты сначала прыщи выведи, племянничек! — Додик похлопал Дергапута по плечу. А потом обратился к Метелице:

— Кстати, Валик, ты не сказал ей, что по законам жанра все самые крутые любовники оказываются самыми большими злодеями?..

* * *

…Он ни на чем не настаивал.

Даже на том, чтобы донести коробку до дверей квартиры.

Он не был любопытен. Он не спросил о коробке. И о том месте, куда она заезжала. Он просто подвез ее, потому что у нее болела нога.

Собственно, он сам напомнил ей о ноге.

— У вас все в порядке? — спросил он.

И Настя обнаружила себя сидящей на все той же мокрой скамейке у дома Быкова. С поджатыми к подбородку коленями. Странно, ей казалось, что она уже дошла до метро и спустилась вниз по эскалатору.

Эскалаторы метро — вот что ей понравилось больше всего в этом обветшалом помпезном городе. Но об этом никому не скажешь — засмеют.

Можно только удивляться, как он сумел обнаружить Настю в кромешной тьме.

— У вас все в порядке?

— У меня? — Поначалу она даже не поняла сути вопроса.

— Кажется, это были вы? У Дмитрия?

Ну вот, он даже не запомнил ее лица. А спросил просто из вежливости.

— Да. Это была я.

— Как ваша нога? Болит?

Это была уже не вежливость. Это была обыкновенная логика: естественно, что у нее болит нога, и поэтому она пережидает боль. Иначе зачем ей как дуре сидеть под дождем на скамейке у чужого дома? А интересно, сколько же вообще она здесь просидела?

— Терпимо, — сказала Настя, хотя никакой боли не чувствовала. Пока.

— Меня зовут Кирилл.

Он говорил совершенно спокойно и даже ласково. Совсем не похоже на то, что еще некоторое время назад это он вусмерть ругался с Быковым из-за светильника.

— Я тоже должна представиться? — глупо спросила Настя.

— Совсем необязательно.

— Тогда…

— Просто для того, чтобы вы сказали мне: “Спасибо, Кирилл”.

— За что?

— Я собираюсь подвезти раненую к ее дому.

— Спасибо, Кирилл.

— Вот видите, — он рассмеялся. — Вы уже меня благодарите.

— Меня зовут Настя.

— Замечательно. Я подвезу вас.

Интересно, откуда у него такая уверенность в том, что она согласится? А что, если она вышла просто подышать свежим воздухом и через минуту вернется в мастерскую к Быкову?

— Сами дойдете?

Неужели он думает, что ее раны так глубоки?

— Со мной все в порядке.

— Тогда идемте.

Она встала со скамейки и тотчас же почувствовала тупую боль в левой ноге.

— Моя машина рядом.

Его машина действительно оказалась рядом — устрашающих размеров фургон с обтекающими формами, с мощными дугами спереди и сзади и широким багажником на крыше. Именно такой она и должна быть. А если бы она была другой — Настя была бы разочарована.

— Куда вам ехать? — спросил он, заводя двигатель.

Только теперь она вспомнила, что Арик обещал проявить фотографии. И Кирюшины вещи… Она должна забрать Кирюшины вещи.

— На Бойцова.

— Это конечный пункт?

— Я живу здесь, на Васильевском. — Зачем она это говорит совершенно незнакомому человеку?

— Отлично, — почему-то обрадовался он. — Время у меня есть, так что план такой: сначала на Бойцова, а потом снова — на Ваську.

— Куда? — не поняла Настя.

— Васька и есть Васильевский. Вы не из Питера?

— Нет.

Сейчас он начнет расспрашивать, нравится ли ей Санкт-Петербург. А что она может сказать? Что она в восторге только от одной вещи — от эскалаторов в метро?

Но он не стал ни о чем расспрашивать — ни о городе, ни о ней самой. И до Бойцова они доехали в полном молчании. Да, и еще одно: Кирилл № 2 очень хорошо водил тяжелую, неповоротливую машину. Во всяком случае, он довольно легко прошел кукольный лабиринт домов и лихо припарковался у флигелька. А потом выскочил из машины и открыл Насте дверцу.

С ума сойти!..

С такой галантностью она сталкивалась впервые и едва не потеряла сознание. А возможно, и потеряла, потому что совершенно не помнила, как пальцы Кирилла № 2 оказались на ее щеке.

— У вас щека запачкана…

— Спасибо.

— Я провожу вас?

— Нет, не стоит. Я быстро.

Отделившись от Кирилла № 2, Настя пошла в сторону флигеля. В левом ботинке что-то хлюпало и чавкало, а боль в ноге усилилась.

…Дверь ей открыл Арик — с радостным известием о проявке пленки. Но по-настоящему обрадоваться она не успела: в коридоре появились грозный директор “Валмета” и его грозный помощник. Директор так посмотрел на нее, что у Насти затряслись колени. Наверняка Арик рассказал своему начальству и о Кирюше, и о ней самой. Сейчас ее выгонят с позором!

Что ж, она к этому готова. Главное, чтобы ей вернули вещи брата.

— Я проявил фотографии. — Черт возьми, мальчишка сдает ее с потрохами, выслуживается перед начальством.

А лица начальства не предвещают ничего хорошего. И от этих лиц никуда не спрятаться.

— …И мы были бы очень вам признательны, если бы вы снабдили их своими комментариями, — сказал помощник директора — Давид.

Интересно, что значит — “своими комментариями”? Что непонятного может быть на пленке? Наверное, Кирюша что-то напортачил, и теперь они хотят притянуть к ответственности ее — как сестру?

— Вы позволите, я промою порез?

Это было первое, что пришло ей в голову.

— Вы поранились? — Наконец-то и сам директор агентства снизошел до нее. Ни капли сочувствия в голосе, сплошная подозрительность. И, как показалось Насте, ничем не прикрытая ирония. Он видел ее насквозь, этот Метелица. Метелица! Замечательная фамилия — как раз для того, чтобы сбивать с ног таких провинциальных дур, как она. Даже кровь в Настином ботинке застыла от почтительного страха.

— Пустяки. Царапина, — прошептала Настя. И добавила, сама не зная почему:

— Пять минут, не больше.

Она юркнула в ванную, пустила воду и расшнуровала ботинок.

В нем было полно крови.

Настя вытряхнула из носка пропитанные кровью остатки туалетной бумаги и сунула ногу под горячую струю. И решение пришло сразу же, как только обнажился розоватый, неровный порез.

Она все им расскажет.

О самоубийстве и о безумии брата. И о том, что она в это не верит. И что ее появление здесь — простительно. Во всяком случае — оправданно. Что, даже мельком просмотрев записи Кирюши и оттиск последней страницы дневника, она поняла, что дело вовсе не такое простое, каким кажется.

Даже ей, далекому от профессии детектива человеку.

А что уж говорить о профессионалах!

Да. Так она и сделает.

Она извела на портянку для своей многострадальной ноги полрулона бумаги и, тихонько перекрестившись на внушительного вида фотоувеличитель, отправилась в клетку к тиграм. В пасть к матерым волкам.

…Волки выслушали ее рассказ внимательно. И даже сочувственно.

А потом…

Потом они показали ей фотографии. И уже сами прокомментировали их. Да, они были профессионалами высокого класса, ничего не скажешь! А Настю потрясли не столько сами фотографии (даже от одной из них еще неделю назад она впала бы в кому!) и даже не выводы, которые сделал из снимков волчара-аналитик Давид.

Самым ужасным оказалось то, что на пленке была заснята Мицуко.

А сам Кирюша даже не подозревал, что, отщелкав эту пленку, не успеет заправить в фотоаппарат следующую.

Из-за своей собственной смерти.

Он просто был последним в списке неизвестных Насте умерших людей. Или не последним?..

— Я знаю эту девушку. Ее звали Мицуко, — сказала Настя.

— Звали? — переспросил Давид.

— Теперь ее нет в живых.

Так ей сказал Быков. А она в который раз удивилась, насколько затянутым оказался узел, насколько близко все они подошли друг к другу. Во всяком случае, люди, с которыми она встречалась в последнее время, так или иначе соприкасались с девушкой…

Нет, самой ей в этом не разобраться.

— Что вы собираетесь делать? — спросил у Насти до сих пор молчавший Метелица.

Если бы она знала! Если бы она знала причину смерти этих людей!..

— Не знаю… Быть может, имеет смысл поискать улицы? — осторожно спросила Настя.

— Какие улицы?

— Улицы, которые засняты на пленке. Это возможно?

— Может быть… Прочесать задний план. Увеличить фотографии, если нужно. Наверняка найдутся какие-то особые приметы.

Слава богу, они все-таки согласились помочь ей!

— Мы займемся этим, — заверил Настю Давид, и она облегченно вздохнула.

…Но это было временное облегчение.

Настя поняла это, когда осталась наконец одна, в квартире брата.

Кирилл № 2 довез ее до дома, и этот — второй — рейс был разительно похож на первый. Полное, абсолютное молчание. Непроницаемая тишина большой машины. Даже магнитолы в ней не было, что совсем уж странно.

— У вас нет музыки в машине. — Настя решилась нарушить молчание первой. В конце концов, нужно как-то выразить свою благодарность совершенно незнакомому человеку со знакомым именем Кирилл.

— Вас это смущает?

— Нет, но…

— Я просто устаю от звуков. Предпочитаю тишину. Раз ты предпочитаешь тишину, то и говорить больше не о чем. Но… неужели ты согласился подвезти меня только из чувства сострадания?

— Вы вернули свои деньги? — И зачем только она снова заговорила?

— Какие деньги? — удивился Кирилл № 2.

— За светильник…

— А-а… — Он нервно откинулся на сиденье.

И только теперь Настя поняла, почему начала этот разговор. Это был самый невинный повод для расспросов о Мицуко. Может быть, Быков соврал? И девушка жива-здорова? Соврал-соврал, теперь Настя даже не сомневалась в этом… С художниками часто такое бывает, она сама читала романтические книжки в ранней юности. Уже написанное, сделанное, созданное перестает для них существовать. То есть в каком-то смысле умирает. А этот… этот светловолосый парень, так похожий на Настю, — совсем не похож на художника. То есть он вполне адекватен реальности. И он должен сейчас сказать ей то, в чем она сама убеждена.

Мицуко жива.

Иначе это противоречит здравому смыслу. И фотографиям, которые лежат сейчас у нее в ящике. Человек, который предчувствует смерть других, и все о ней знает, и ходит смотреть на нее, как на оперу “Травиата”, — разве он может не почувствовать приближение своей собственной кончины?..

— Жаль, что он разбился.

— Жаль, — односложно ответил Кирилл № 2.

— Очень красивая модель… Дмитрий говорил мне, что ему позировала реальная девушка.

— Дмитрию всегда позируют реальные девушки. — Ни один мускул не дрогнул на лице Кирилла № 2. — Это его кредо.

— А вы ее знали? — Ну вот, она наконец-то решилась.

— Кого?

— Девушку.

— Я заплатил две тысячи за лампу. Девушки обычно стоят гораздо дешевле.

— А вам никогда не хотелось… познакомиться с оригиналом?

— Если бы мне захотелось познакомиться с оригиналом, я бы познакомился. Но хорошая лампа для меня сейчас важнее.

— Именно такая?

— Именно такая. Декоративная. Она стояла бы в нише и радовала глаз.

— Вы так переживали. Мне показалось, что это не только из-за разбитой лампы.

— Вам показалось, — отрезал Кирилл.

— Вы так расстроились…

— Расстроился? — Кирилл даже ударил рукой по рулю. — Я не расстроился. Я был взбешен. Я привык получать то, что хочу. И за что заплатил.

— Но теперь ярость прошла?

— Теперь прошла.

— Дмитрий сказал мне, что этой девушки уже нет в живых.

— Очень жаль. — Он даже не отвлекся от дороги. — Светильника тоже нет в живых, и второй такой лампы я не получу… Наш общий друг ненавидит делать копии.

Насте захотелось выйти из машины, и железобетонный водитель джипа это уловил. Он даже слегка сбросил скорость.

— Послушайте, Настя. Вы что, хотите, чтобы я сострадал человеку, о котором даже никогда не слышал? Это просто глупо. И нечестно. Если она ваша приятельница, тогда конечно… Вы ее знали?

— Я как-то виделась с ней. У нее довольно оригинальное имя — Мицуко.

— Ничего оригинального. Это все равно что француженку звали бы Таня. Или американку — Наташа. Во Франции это было бы оригинально. Или в Америке. Вопрос географии, только и всего. Так она ваша приятельница?

— Она была подругой моего брата.

— Тогда извините. Но сказать, что сочувствую, я не могу. Кстати, как называются ваши духи?

— “Наэма”.

— Вам идет этот запах. Кажется, мы приехали.

Джип затормозил у парадной Кирюшиного дома. Интересно, что он сейчас будет делать? Попросит телефон? Попросит пригласить на чашку кофе? Иначе зачем было убивать на нее полтора часа и без толку гонять машину по городу?

— Мы приехали, — снова напомнил Кирилл № 2.

Это прозвучало как: “Выметайтесь, мадам, пора и честь знать. И скажите спасибо, что денег за проезд не беру”.

— Да. Спасибо, Кирилл.

— До свиданья.

— Всего хорошего.

Настя вышла из машины и, не удержавшись, хлопнула дверью. Черт возьми, универсальная формула ее внешности, выведенная Мариной: “загорелая, обветренная, зубы как у ротвейлера”, оказывается, действует не на всех. Оказывается, Настя уже успела позабыть, что ее законное место — при законном сорокасемилетнем, без всяких изысков, муже Зазе. И при вымени козы Сосико… А этот Кирилл странный тип. Никогда никому не сочувствует и вот так, за здорово живешь угробил на нее полтора часа своего драгоценного времени. Получается — только из сочувствия к ее больной ноге.

Никакой логики!

А вывода — только два. Он либо прикидывается хорошим, либо прикидывается плохим.

Либо остается таким, какой он есть на самом деле. Хороший — плохой, плохой — хороший. Диалектика, дэда, как сказал бы Илико…

Новоявленный Кирилл, которого она поначалу приняла сдуру за своего брата-близнеца, не раскошелился даже на банальное: “Было приятно с вами познакомиться”.

Уже зайдя в лифт, Настя принялась смеяться. А она еще думала всю дорогу о своем нелепом загаре и о том, как бы он ее нелепый загар оценил. Идиотка!..

Впрочем, она тотчас же забыла о таинственном Кирилле. Стоило ей только закрыть дверь, устроиться на полу в комнате и раскрыть коробку.

Все было на своих местах: два блокнота, карта Питера, расписание электричек, пустой пакет из-под пленки с надписью “Привет из солнечного Крыма”. Две гелевые ручки и карандаш, коробка скрепок, два смятых талончика на прием к врачу, связка ключей, тоненькая, почти самиздатовская брошюрка “Дьявол наше имя — дьявол мы сами”.

Недоставало только “барбарисок” (их наверняка сожрал Арик). Зато прибавились фотографии.

Фотографии.

Для того чтобы рассмотреть их — уже в полном одиночестве, — ей нужно хорошенько подготовиться. Как необходимо готовиться к тому, чтобы вырвать зубы у гадюки.

А пока она начнет с чего-нибудь невинного. С брошюрки “Дьявол наше имя — дьявол мы сами”, например.

И интересно, с каких это пор Кирюша увлекся передовыми идеями сатанизма? То, что ее они не вдохновляют, Настя поняла, прочтя первые три абзаца. Странно, что, переварив всю эту ересь, Кирюша ограничился только божьими коровками. Которые перепрыгивали с листка на листок, делали в полете сальто-мортале и плевались росой в подруг-листоблошек.

Да-а, листоблошки — отвратительные насекомые, в прошлом году извели всю Настину морковь. Но при чем здесь сальто-мортале? Нарисованные Кирюшей божьи коровки были гораздо спокойнее. Настя улеглась на ковер, подложила руки под голову — и вспомнила. Ну конечно, прыгающих божьих коровок она видела не далее как сегодня, на мониторе у Арика. Он что-то сказал ей про забавную детскую игру.

Детскую игру.

Ребенок.

На фотографиях Кирюши была не только Мицуко, но и какой-то мальчик. Впрочем, она никогда не узнает, зачем ее брат снимал чужого, неизвестного ей ребенка. Может быть, он скучал по Илико? Ведь когда Кирилл уехал из Вознесенского, Илико только исполнилось девять…

Прежде чем закрыть дурацкую брошюру, Настя осмотрела ее со всех сторон. И только теперь заметила одну-единственную пометку. Реквизиты издательства были жирно обведены гелевой ручкой (возможно, одной из тех, которые лежали в коробке):

"БЕЛЬТАН” Санкт-Петербург — 1998 г.

Интересно, что так заинтриговало Кирюшу? Само издательство или год издания? Или книги, которые оно выпускало? Или омерзительная философия, которую эти книги проповедуют?

Об этом она тоже никогда не узнает. Можно, конечно, съездить туда, но что это даст? Пользы будет не больше, чем от гелевых ручек, карандаша и коробки скрепок. И от талончиков к врачу… И от связки ключей, которые открывают неведомо какие двери!..

И пора переходить к фотографиям. Все равно от них не отвертеться.

Вздохнув, Настя открыла пакет.

Мальчика — в одну сторону. Почетную зрительницу Мицуко — в другую. А еще лучше расположить фотографии одну под другой, чтобы картина была яснее.

Но ясной картины не получилось. И все потому, что Настя затряслась от страха, как только увидела рядом мертвые тела и улыбающееся лицо Мицуко. В офисе “Валмета”, в окружении суровых, знающих свое дело мужчин, все выглядело совсем по-другому.

Все выглядело препарированным и потому не таким страшным. А ее херувим Кирюша, лучший голос в хоре музыкального училища, — он все это снимал. И ему тоже, наверное, было страшно. И эта брошюра — “Дьявол наше имя — дьявол мы сами”, — может быть, она и появилась в его ящике после того, как он понаблюдал за деяниями дьявола во плоти.

Не сатана, не Люцифер, не Иблис, не Вельзевул, не Асмодей, — но Мицуко…

Настя смела все фотографии Мицуко в кучу, отодвинула их и — для верности — прикрыла видеокассетами.

Мальчик.

Смотреть на мальчика было гораздо приятнее и спокойнее. Ведь его тоже фотографировал Кирюша…

Снимков мальчика было всего пять.

Мальчик стоял в окне, мальчик сидел на скамейке в каком-то дворике, ел кашу и запускал змея. Настя даже всплакнула над ними — уж очень грустным выглядел парнишка, совсем не улыбался. Или это Кирюша был грустным и его настроение передалось ребенку? Вот если бы схватить его, прижать к себе, прошептать в маленькое ухо много хороших слов… Налить молока в кружку, надеть на него пижамку, убаюкать перед сном… А он обовьет руками Настину шею — так делал Илико, когда был совсем маленьким…

Только бы он не грустил, не стоял печально у окна!..

Настя поднесла снимок к глазам: вряд ли это первый этаж, фундамента совсем не видно. А снимок сделан метров с трех: можно разглядеть не только ссутулившуюся фигурку мальчика, но и забавного зайца у него на футболке. И само окно. Выкрашенная белой краской рама и кирпичи вокруг окна — в шахматном порядке, веселенькая такая клетка: белый кирпич, красный кирпич, белый кирпич, красный кирпич… Шашечки, как у такси… Конечно, это не совсем удачная идея — с белой краской. Она бы выбрала совсем другие: красную, синюю, немного зеленой… Тогда бы получилось замечательно: утреннее солнышко, трава и море. А так — всего лишь шашечки. Неинтересно.

Неинтересно, неин…

Хотя почему же неинтересно?! Совсем наоборот!

Где-то она уже видела эти бело-кирпичные клетки. И они даже раздражали ее — всего несколько секунд, а потом она о них забыла.

А забыла только потому…

Только потому, что больше ни разу не подходила к окну!

На следующий день после приезда она смыла, надпись на стекле — и больше никогда наружу не выглядывала!

Ведь за окном Кирюшиной комнаты был не самый лучший пейзаж на свете. Глухая стена.

Каменный мешок с одним-единственным просветом — окошком с выкрашенной рамой!..

Настя вскочила с ковра и через секунду уже путалась неверными пальцами в шпингалетах. Когда створки окна с треском раскрылись и черная громада соседнего дома надвинулась на нее, то все встало на свои места…

Кирюша фотографировал окно напротив! И мальчика в этом окне! Странно, что она раньше не догадалась, когда лишь увидела фотографию.

Усевшись на подоконнике, Настя жадно вглядывалась в смутно белеющую раму. Никаких признаков жизни окно не подавало.

А ведь всего лишь половина одиннадцатого вечера!

Это у них, в маленьком Вознесенском, все засыпают вместе с землей и опущенными головками подсолнухов. А здесь, в Большом Городе, никогда не спят!

Нет, все не так. Не стоит забывать, что на фотографии в окне стоял мальчик. И эта комната — она вполне может оказаться детской. А в половине одиннадцатого дети уже видят десятый сон…

Снова не так.

Настя даже тряхнула головой — какая же она идиотка! Разве любящие родители допустят, чтобы детская их ребенка выходила на глухую стену! С единственным окном, с дурацкой надписью на нем… И Кирюша тоже хорош — вместо того чтобы украсить стекла веселеньким рисунком для своего маленького друга (а в том, что мальчик был знаком ее брату, Настя не сомневалась, они ведь вместе запускали змея!), придумал совершенно бессмысленную надпись. Да еще на английском! Да еще обращенную к окну напротив — иначе буквы были бы написаны нормально, а не справа налево!..

Именно — обращенную к окну напротив.

Зачем ребенку смотреть на эту надпись? И что малыш восьми или девяти лет может понять в ней, если сама Настя, которой, слава богу, тридцатник, ничего не поняла?! Кроме “Good-bue”, что означает — “до свидания”.

"До свидания” — это значит проститься. Но проститься ненадолго.

Бедный Кирюша, знал ли он, когда краска капала с его кисточки, что — навсегда?..

Он прощался с мальчиком? Или с кем-то еще, кто был по ту сторону окна?

Кажется, ее начинает бить дрожь.

Совершенно обессиленная, Настя сползла с подоконника и прикрыла створки. В конце концов, она должна все выяснить. И выяснить немедленно! Пол-одиннадцатого — это не очень поздний вечер. Она может взять фотографии и отправиться в квартиру напротив. Сказать родителям, что принесла снимки их сына, и, если повезет, поговорить о Кирилле. В этом нет ничего предосудительного, кроме времени визита…

И, может быть, они объяснят ей, что же, в конце концов, означает эта надпись:

GOOD-BYE/LADY-BIRD

…Путешествие к маленькому глухому тупичку между домом Кирюши и домом мальчика лишь убедило Настю в правильности предпринимаемых ею шагов. Задрав голову вверх, она смотрела на стены, почти смыкающиеся вверху. Только крошечная полоска неба отделяла дома друг от друга. Отсюда, снизу, оба окна не были видны, и Настя окончательно убедилась в том, что надпись на стекле, сделанная справа налево, точно указывала единственного адресата.

Или адресатов.

Для того чтобы попасть в дом напротив, ей пришлось изрядно попотеть. Почему, ну почему в этом городе обожают строить дома с черными лестницами и парадными, не очень отличающимися от них? Нет, сама Настя никогда не согласилась бы добровольно обречь себя на этот склеп, со всех сторон окруженный темной водой!

Слишком мало солнца, слишком мало тепла, слишком много странных людей. Неудивительно, что Кирюша здесь не выжил! Неудивительно, что дети в окнах домов такие грустные…

И совсем неудивительно, что лестничные площадки в домах пребывают в таком запустении.

Вот и сейчас Настя стояла на одной из них, снедаемая жгучим желанием набрать ведро воды и хорошенько отдраить и выложенный битой плиткой пол, и стены с налетом паутины, и даже железные, затертые множеством рук перила лестницы. Это желание было так велико, что она даже дернула себя за мочку уха: совсем вы обалдели, Анастасия Кирилловна! Ведь не для этого же вы, поминая всех русских и грузинских святых, вскарабкались на седьмой этаж!..

Она была почти у цели, и только одно останавливало ее: на площадку выходило две двери. Две, а ей нужна была одна-единственная.

Настя столько сил потратила на поиски дома, к которому пришлось выходить через соседнюю линию, что не подумала о самом главном: как найти нужную квартиру. Впрочем, две двери — это не пять и не шесть и, слава богу, не коридорная система. Пятьдесят на пятьдесят, что ей повезет сразу же. Тем более что обе двери разительно отличались друг от друга: одна была обита довольно респектабельным дерматином, а вторая, голенькая и обшарпанная, смотрела на Настю множеством фанерных заплаток: должно быть, замки в ней меняли неоднократно.

Вряд ли милый мальчик с зайцем на футболке живет за этим деревянным монстром, ключи от которого то ли теряются, то ли вовремя не попадают в замки. Лично она выбирает дерматин.

Придя к такому выводу, Настя переложила фотографии с правой руки в левую и позвонила.

Ей открыли не сразу: сначала мелькнула тень в глазке, затем послышался легкий звон набрасываемой цепочки, и только после этого дверь немного приоткрылась. И на нее взглянул любопытный старушечий глаз.

— Вам кого? — спросила старуха.

Настя наклонилась к образовавшейся щели, и в нос ей ударил сильный запах камфары, старой кожи, старых книг и старых цветов в старых гербариях. Собиравшихся, должно быть, ко дню тезоименитства августейшей императрицы Александры Федоровны.

— Вам кого?

— Простите за поздний визит, ради бога. Мне нужен мальчик. Он живет здесь… Маленький мальчик… Наверное, ваш внук.

— Нет здесь никаких мальчиков, — сердито бросила старуха и захлопнула дверь.

Несколько секунд Настя растерянно стояла перед черным рифленым дерматином. Первая попытка оказалась неудачной, а с мальчиком вообще вышел перебор. И никаким внуком этому высохшему Лютику он быть не может. Судя по запаху в квартире, по несохранившемуся цвету глаз старухи, ее внук и сам уже имеет внуков.

Что ж, у нее остается еще один шанс, зато верный.

…Верный шанс обратился в ничто спустя десять минут.

Все эти десять минут Настя билась в искореженную дверь. Вначале она робко звонила, потом звонила отчаянно, потом принялась стучать, потом колотить в дверь обоими кулаками. И, вконец обессиленная, прибегла к помощи ботинок.

Никакого эффекта.

За обшарпанной дверью никого не было. Ни движения, ни дуновения ветерка, ни запахов — даже камфарного.

Квартира была нежилой. Или, во всяком случае, хотела так выглядеть.

Квартира обманула Настю. Спрятала от нее мальчика в футболке! А ведь ей ничего не стоило приветливо открыться, и Настя вошла бы в нее, и ее напоили бы чаем, и, приложив палец к губам, показали бы спящего мальчишку, а она сказала бы: “У вас замечательный малыш. Такой серьезный… Смотрите, он улыбается во сне”.

Да, так бы она и сказала. А родителям было бы приятно.

И они обязательно рассказали бы Насте о старшем друге мальчика — Кирилле, который делал таких замечательных воздушных змеев. И Настя тоже рассказала бы. им о Кирилле — в детстве он обожал запускать змеев. Он ведь из Вознесенского, а это маленький поселок на юге, где нет больших домов, зато всегда тепло и море никогда не замерзает. Земля у них не очень хорошая, каменистая, но им с мужем привозят настоящий чернозем для теплиц. Она рассказала бы им об Илико: это ее сын, ему двенадцать, и этим летом он уехал учиться в Англию. Да, он уже взрослый. Слишком взрослый. Он взрослее, чем ей хотелось бы…

Настя изо всех сил стукнула ботинком по двери.

Напоследок.

А потом присела на грязные ступеньки лестницы и положила голову на колени. Фотографии, которые она прихватила с собой, теперь никому не понадобятся.

— …Что же вы двери высаживаете, девочка? Старческий голос за спиной заставил Настю вздрогнуть. — Вы же видите, что никто не открывает. Скажите спасибо, что я милицию не вызвала.

— Спасибо…

— И не сидите на холодном полу. Вы еще очень юная, вам детей носить. Разве можно так, милая?

Настя поднялась со ступенек и осторожно приблизилась к старухе. Она была совсем крошечная, похожая на девочку, которая забыла вырасти. Забыла, да так и состарилась, не вспомнив.

— В этой квартире никто не живет, — сказала состарившаяся девочка.

— И давно? — спросила Настя.

Вопрос ее был абсолютно лишен смысла: какая разница, как давно здесь не живут? Главное, что не живут сейчас.

— С лета… Может быть, с конца июня… Не помню точно, но разве в моем возрасте это важно?

— Извините, что побеспокоила вас. Я сейчас уйду.

— Думаю, им было бы приятно. — Старуха задумчиво пожевала губами.

— Кому? — удивилась Настя.

— Жильцам… К ним редко кто приходил. Зрение у меня неважное, но слух, слава богу, хороший. Вот вы стучали только что, а у меня даже в поджелудочной железе отдавалось. Она у меня больная…

— Простите, ради бога. Я просто искала мальчика… Мне кажется, он жил в этой квартире. Вот, посмотрите…

И прежде чем Настя успела сообразить, что делает, рука ее потянулась к карману куртки, где лежали фотографии.

— Это он. Вы знаете его?

— Предупреждаю, у меня неважное зрение… Старуха поднесла фотографии к глазам и долго, мучительно долго их рассматривала.

— Отвратительное зрение… Почти ничего не вижу… И поджелудочная… А лекарства такие дорогие… Если у вас будет возможность, никогда не старейте, девочка! Это так ужасно, так ужасно быть n'est pas frais!.. <Не первой свежести (фр.)>

— Не понимаю…

— Конечно, не понимаете, милая! Но лет через шестьдесят… О, как вам будет это близко…

Настя попыталась взять фотографии из разбитых артритом пальцев старухи. Но не тут-то было! Старуха перебирала снимки, цепко держась за их края и причитая по поводу безвозвратно утраченного зрения.

— А ведь раньше у меня были великолепные глаза. И я даже стреляла из духового ружья, представьте себе… Это Владик.

— Что? — не поняла Настя.

— Мальчика зовут Владик. Они жили здесь с бабушкой. Очень замкнуто. Ни с кем не общались. А потом уехали куда-то.

— В конце июня?

— Да-да… В конце июня звучит как “в конце жизни”, вы не находите?

— Они уехали насовсем?

— Они вывезли мебель… Правда, мебели было совсем немного.

— Может быть, они оставили адрес?

— Ну что вы! Я же говорила, они жили очень замкнуто. И этот мальчик… Владик… По-моему, он был серьезно болен.

Ну конечно, на фотографиях он совсем не улыбался!

— Серьезно болен? — переспросила Настя.

— В наше время это называли Melancolie de noire… Черная меланхолия. Это так печально…

Что такое “черная меланхолия”, Настя не могла взять в толк. В их семье никто не болел, кроме плодовых деревьев и винограда. Из года в год Настя боролась и с антракнозом черной смородины, и с ржавчиной малины, и с монилиозом груш, и с мучнистой росой на винограде, называвшейся довольно романтично — “милдью”.

Была еще и ее собственная застенчивая аллергия на крыжовник, но она под категорию “болезни” не подпадала.

И вот, пожалуйста, какая-то черная меланхолия!

— А вы не знаете, к мальчику… к Владику приходил когда-нибудь молодой человек? Темноволосый, очень красивый…

— Все молодые люди красивы, милая. Хотя бы потому, что они молоды. Вы тоже очень красивая.

— Спасибо, — Настя покраснела. — И все-таки?

— Не знаю, милая… Они ни с кем не общались. А я не привыкла навязываться.

— Я возьму фотографии…

— Подождите… Это же воздушный змей, правда? — Старуха потрясла снимком перед Настей. — Это воздушный змей, какая прелесть! Tres joli! <Очаровательно! (фр.)>

Если сейчас старуху не остановить, она вполне может углубиться в воспоминания о том, как запускала змеев с Павлом Первым. И играла в куклы с Екатериной Второй, когда та еще была бедной немецкой принцессой на горошине!

— Значит, адреса они не оставили? — переспросила Настя.

— Увы, милая. Возьмите ваши фотографии…

— Может быть, его можно где-то узнать?

Старуха развела руками, и фотографии выпали из ее нетвердых пальцев. Неловко нагнувшись, Настя принялась собирать их.

— Простите, что побеспокоила. И спасибо вам за все, — с чувством сказала она.

— Ну что вы. Мне приятно было поболтать с вами. Ко мне тоже редко заходят. Хотя теперь я точно знаю, кто придет следующим.

— Кто?

Старуха улыбнулась и погрозила Насте пальцем:

— La mort <Смерть (фр.)>, милая…

…Визит к старой даме не принес Насте облегчения. Она не узнала ровным счетом ничего, кроме имени мальчика и имени приходящей медсестры старухи с красивой фамилией Ламорт. У Кирюши тоже была красивая фамилия — Лангер. Но надпись на стекле он адресовал совершенно пустой квартире. Все то страшное, что произошло с ним, относилось к осени. А мальчик уехал в конце июня.

Но тогда все бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно!

Как бессмысленно его “до свидания”!

С кем он прощался, ведь окно Кирюшиной комнаты видно только из окна мальчика?! Нужно успокоиться на том, что сказал ей следователь: Кирилл Лангер был безумен и не ведал, что творил!.. Как не ведают, что творят, божьи коровки. Не те, свихнувшиеся в страшном танце под обоями, а совсем другие, которых она видела на мониторе у Арика. Бегают сломя голову, зарабатывают очки… А может, “Lady-bird” не что иное, как название воздушного змея?..

Бегают сломя голову, зарабатывают очки… А по низу экрана бегут буквы и цифры. Цифры и буквы. Буквы!

Настя едва не упала с лестницы.

Буквы, ну, конечно же, буквы. Очень похожие буквы!

От напряжения у нее заломило в висках. Она вспомнила, она почти догадалась! Нужно только найти телефон, чтобы… Чтобы…

Слава богу, что единственный автомат на углу работал. Настя юркнула под пластиковый навес и, трясясь всем телом, набрала номер. Только бы он оказался на месте! Окажись, пожалуйста! Ну же, ну!..

— …Арик! — заорала она, как только милый, юный, бесконечно прыщавый и бесконечно родной мальчишка снял трубку. — Арик, это я, Настя.

— Ну?

— Та игра, в которую ты играешь…

— “Секретные материалы”?

— Нет, другая, детская… Ты говорил… Вспомни!

— А чего вспоминать?

— Как она называется?

— Игра?

— Игра.

Несколько томительных секунд Арик сопел в трубку.

— “Битвы божьих коровок”, — наконец сказал он.

— Так и называется?

— В оригинале — “Lady-birds Battles”… He понимаю, что в этом смешного? Битвы — они разные бывают. И такие тоже…

Настя смеялась так отчаянно, что у нее вымокли волосы на висках. И… кажется, опять пошла кровь из раны на ноге.

— Эй, ты с ума сошла, что ли? — тревожно переспросил Арик.

— Нет. Никто не сошел с ума. Никто никогда с него не сходил. Ты понял?

Настя повесила трубку. И веселье, обуявшее ее так внезапно, так же внезапно отступило. Теперь она знает, как переводится вся фраза.

"Прощай, божья коровка”.

Ну и что? Она просто перевела фразу, только и всего. Она могла бы сделать это, взяв любой словарь. Англо-русский.

Взять англо-русский словарь и отгадать загадку, которая вовсе не нуждалась в том, чтобы ее отгадывали. Потому что загадкой себя не считала.

…В квартиру Кирюши возвращаться не хотелось, и Настя отправилась в небольшой кабачок, единственное преимущество которого заключалось в том, что он был ближайшим к дому. Кабачок назывался “Морской волк”, и Настя уже обедала там однажды.

Теперь было время романтического ужина при свечах. Но ни свечей, ни спутника у нее не было, и потому придется ограничиться бокалом вина.

Заказав себе двести грамм самой дешевой “Алазанской долины” (какая же она все-таки взрослая, серьезная женщина!), Настя забилась в самый дальний угол кабачка, под дощатый стенд с морскими узлами. Если бы сейчас ее видел Заза! Одиноко сидящую в заведении, где полно чужих мужчин, вина и сигаретного дыма! Он собственноручно собрал бы ей вещи и купил плацкартный билет до ада, где отступницы-жены лижут чугунные сковородки. Настя вздохнула: несуществующее обручальное кольцо все еще сжимает ей сердце! Но совсем чуть-чуть. Иначе она не потягивала бы сейчас вино (какая же она все-таки взрослая, серьезная женщина!).

И независимая. И может забросить ногу на ногу.

Если бы она приехала в Питер при других обстоятельствах и Кирюша был бы жив, он обязательно пригласил бы ее сюда. И устроил бы прямо под морскими узлами. И улыбался бы, бросая в рот орешки. А она говорила бы ему: “Не смейся, это мое первое кафе за тринадцать лет. Не смейся, иначе мы поссоримся. Прямо сейчас”. Интересно, что бы он ответил?

Голубок и горлица никогда не ссорятся.

Вот что бы он ответил.

Но он мертв. Он никогда и ничего ей не скажет.

Он попрощался даже со своим маленьким другом из окна напротив. Вот только малыша там уже не было. “Прощай, божья коровка” — это звучит очень трогательно и совсем не страшно. Божьи коровки, которых он рисовал на стене, они гораздо страшнее. Или оттого, что их много? Или это оттого, что Кирюша не умел рисовать? И почему она подумала, что “божьей коровкой” зовется воздушный змей? Потому что маленький Владик на фотографии запускал змея? И эта надпись — зачем было оставлять ее, если Кирилл знал, что мальчик никогда ее не увидит?

А может, в этой фразе есть еще один, тайный смысл?..

Пора бежать за новой порцией “Алазанской…”. Нет, к черту вино! Дожив до тридцати, она имеет право и на коньяк. Всегда мечтала попробовать…

Не то чтобы спиртное ударило Насте в голову — оно просто пустило ее зашоренные, уставшие мысли в совершенно другом направлении. И Настя начала все сначала.

Никакого тайного смысла в простой фразе нет. Смысл в том, как она написана. А она написана так, что нормально прочитать ее может только человек, стоящий в окне напротив. Значит, она и предназначена для человека в окне напротив. А не для несчастной сестры Кирилла Насти и прочих людей, которые толкутся в квартире, вынимая его тело из петли…

Запомним: надпись предназначена для человека в окне напротив.

Этого человека зовут Владик, и он очень маленький. И вряд ли умеет читать по-английски. И — самое главное — он там больше не живет. Но есть другие люди (например, сестра Кирилла — Настя), которые узнали о существовании мальчика Владика. Тогда получается, что надпись предназначена не только и не столько малышу, сколько тем, кто догадается, что малыш жил там.

Запомним: надпись предназначена еще и тем, кто узнал о человеке в окне напротив.

Но малыш уехал. И адреса его никто не знает. И тогда надпись приобретает еще одно значение: нужно найти малыша.

Вот только как его найти, черт возьми?!

А коньяк совсем не так прост, как кажется. Вот только запах… Но если смешать его с вермутом… Дожив до тридцати, она имеет право и на вермут… И на вермут с коньяком… Всегда мечтала попробовать…

Настя вдруг почувствовала странную, бессильную ненависть ко всему, что проделал с ней брат. Мало того, что он никогда и в грош ее не ставил, так еще и ничего толком не объяснил! Неужели нельзя было найти другой, более легкий способ оставить сообщение.

Если он вообще оставлял хоть какое-то сообщение!

А если все-таки оставил? Но не в пустой же, заколоченной квартире его искать! Не в надписи, к тому же стертой! Не в божьих коровках на стене, в которых сам черт ногу сломит!..

Настя отставила бокал и почувствовала, что совершенно пьяна.

А почему бы и не поискать в божьих коровках, хи-хи, ведь их не так уж много, хи-хи, всего каких-то сто пятьдесят — двести штук, хи-хи, или больше, хи-хи, перебрал ты, Кирюша, со своими насекомыми, хи-хи, и какой милый молодой человек смотрит на нее из противоположного угла, хи-хи, хи-хи-хи!..

Надо выбираться отсюда, пока она не упала под стол!..

Видел бы ее Заза, хи-хи-хи, который испортил ей жизнь, приковал к куску земли виноградной лозой и пристукнул сверху грушей “Любимица Клаппа”! А ведь она, не рабыня!

— Я не рабыня! — сказала Настя вслух, и люди, сидящие за соседними столиками, моментально стихли.

И, кажется, посмотрели на нее с веселым одобрением.

Нет, пора выбираться…

…Даже ночной, пахнущий мороженой рыбой воздух не привел Настю в чувство.

Даже стоящий у подъезда джип не заставил ее протрезветь. Кажется, она уже видела где-то эту машину. Может быть, в автокаталогах, которые Заза выписывал для Илико?..

В любом случае ей лучше обойти эту машину стороной.

— Настя!..

Интересно, ее действительно позвали? В любом случае ей лучше обойти этот голос стороной. Настя уже ухватилась за спасительную ручку подъезда, когда ее снова окликнули:

— Настя!

Скрыться за дверью она не успела. Чьи-то железные пальцы ухватили ее за плечо.

Кирилл № 2. Тот самый плохой-хороший парень, который так любезно согласился подвезти ее сегодня вечером.

— Поздновато возвращаетесь! Э-э, да вы нарезались! — Его голос вовсе не звучал осуждающе. — Давайте-ка я вас провожу.

— Зачем?

— Потому что вы нарезались. Можете не дойти.

— Зачем вы здесь?

— Вы забыли пояс у меня в машине. От куртки.

— И вы ради этого приехали? — Лицо Кирилла № 2 качалось у нее перед глазами. Да, она пьяна, но не настолько, чтобы не суметь оценить абсурдность ситуации. Большой человек гоняет большую машину и торчит у подъезда большое количество времени только для того, чтобы отдать ей маленький пояс?..

— Ради этого, — подтвердил Кирилл.

— Вы говорите чушь. — Настя покачнулась и едва не упала ему на руки.

— Почему же чушь?

— Потому что вы приехали совсем из-за другого. — Настя уперлась кулаком в грудь Кирилла. Впрочем, не совсем в грудь. Он был слишком высок, так что ей пришлось довольствоваться солнечным сплетением.

— И из-за чего, вы думаете, я приехал?

— Из-за меня, — Настя захихикала. — Потому что я загорелая, обветренная, и зубы у меня как у ротвейлера.

— Правда? Ну-ка покажите. Настя послушно открыла рот.

— Ничего не видно. Давайте-ка к свету!

Кирилл легко приподнял ее и после недолгих колебаний установил против фонаря. И принялся исследовать Настину пасть.

— Нет. Зубы у вас совершенно нормальные. Так что насчет ротвейлера не обольщайтесь.

"И насчет всего остального тоже”, — говорил весь его вид.

— А где пояс? — спросила Настя, как только осмотр был закончен.

— Вот, — Кирилл № 2 вытащил из кармана свернутый кусок кожи и поболтал им перед ее лицом. — Но сейчас я вам его не дам. Снова потеряете.

— А когда отдадите?

— Когда отведу вас домой.

— А зачем вести меня домой?

— Потому что вы нарезались. Вы на каком этаже живете?

— На седьмом.

— Очень хорошо. Идемте.

Путешествие в лифте полностью выпало из Настиной впервые в жизни помутившейся памяти. Но у дверей квартиры наступило неожиданное просветление.

И перед тем как достать из кармана ключ, Настя торжественно объявила:

— Я замужем.

— На здоровье. — Это известие никак не взволновало ее нового знакомого. Напротив, он как будто даже обрадовался.

И с видимым интересом стал наблюдать, как Настя пытается попасть ключом в преступно узкую замочную скважину. Но после пятиминутных мытарств с замком интерес стал резко падать.

— Может, имеет смысл позвонить в звонок? — предложил Кирилл № 2. — Мужу? Он откроет.

— Он уехал. В командировку. В Англию, — ляпнула Настя первое, что пришло ей в голову.

— И вы праздновали его отъезд? Давайте сюда ваш ключ. Я помогу.

Последнее, что услышала Настя, был скрежет открываемого замка.

Нельзя сказать, что ее сознание полностью погрузилось во тьму. Изредка оно напоминало о себе и даже пыталось привстать и оправиться. Во всяком случае, в нем смутно отпечаталось несколько сцен.

Кирилл обмывает ей лицо водой.

Кирилл снимает с нее ботинки.

Кирилл рассматривает видеокассеты.

Кирилл стоит у окна.

У нее очень болит голова… Просто раскалывается. Как будто кто-то топчет ее несчастные мозги коваными сапогами…

Именно с этим ощущением топота кованых сапог в голове и привкусом подгнивших яблок во рту она и проснулась. И несколько минут лежала в полной растерянности. Вчерашний вечер едва просматривался сквозь мутные стекла бокалов.

С “Алазанской долиной”, коньяком и вермутом.

И одно лишь воспоминание о них заставило Настю броситься в ванную.

Спустив чертово воспоминание в толчок и немного отдышавшись, она подумала о Кирилле. Как могло случиться, что она позволила незнакомому мужчине зайти вместе с ней в квартиру?! А переведя взгляд на босые ноги, Настя и вовсе похолодела.

Он! Он снял с нее ботинки (боже!).

Он снял с нее куртку (боже!).

А если он сделал что-то еще? Что иногда проделывают мужчины с нестойкими женщинами?! Что, если он увидел пожелтевшие пуговицы на лифчике? Нашел ее заветный кармашек?.. Боже-боже-боже! Она — преступная жена и преступная мать!..

Эта мысль была так ужасна, что даже кованые сапоги перестали вздымать пыль на плацу и замерли в голове на счет “Стой! Раз-два!”. Готовая каждую минуту хлопнуться в обморок, Настя зажмурилась, а потом, приоткрыв один глаз, принялась ощупывать им одежду.

Рубашка задраена на все пуговицы.

"Молния” на штанах незыблема, как волжский утес. Ремень застегнут. Деньги — в заветном кармашке. Все до последней десятки.

С ней ничего не произошло. Но тогда куда делся Кирилл?

Соблюдая все меры предосторожности, Настя обошла квартиру. Фотография Кирюши и поминальная водка на месте. Из коробки с его вещами ничего не пропало. Снимки с Мицуко оказались там же, где она вчера оставила их, — под самой дальней кучей видеокассет. Снимки с Владиком — на законном месте в кармане куртки.

Как бы ей этого ни хотелось, но приходится признать: новый, или Второй, Кирилл — благородный человек. Не воспользовался беспомощностью подвыпившей дамочки.

Настя подошла к двери и подергала ручку. Дверь оказалась закрытой на собачку. Кирилл № 2 просто вышел и захлопнул ее за собой. А к двери прилепил записку.

"ВАШ ТЕЛЕФОН НЕ РАБОТАЕТ. ОСТАВЛЯЮ СВОЙ. ПОЗВОНИТЕ И СООБЩИТЕ, КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕТЕ. ПРИВЕТ МУЖУ. К. Н. 2 ч. 40 мин”.

Что ж, придется позвонить и сообщить.

С запиской в руках Настя отправилась на улицу. К ближайшему таксофону.

Тошнота все еще не отпускала ее, а палец путался в кнопках. Несколько раз она пыталась набрать номер, но, дойдя до третьей (четвертой, пятой) цифры, сбивалась.

И зачем только она перемешала коньяк с вермутом? А все этот дурацкий Город!

Мало того, что он отнял у нее брата и разорвал на части обручальное кольцо, — он еще попытался споить ее!.. И зачем только Настя пошла у него на поводу?

Да так резво пошла, что сейчас не может попасть пальцем в кнопки. Вчера, когда она была трезвой, у нее получалось значительно лучше. Вчера…

Вчера она тоже звонила… И звонила Арику! Зачем она звонила Арику? А затем, чтобы узнать, как переводится английское слово “Lady-bird”! Божья коровка, вот как это переводится! С этим знанием она отправилась в кабачок “Морской волк” (бр-р, сейчас опять стошнит!)… И долго там сидела. И думала о малыше Владике. И что-то такое придумала…

Что нужно найти малыша.

Потому что надпись на стекле указывала на его окно. А потом она напилась и непотребно хихикала. Над своими же собственными мыслями. Вернее, над одной-единственной — и бредовой — по поводу адреса: а почему бы и не поискать в божьих коровках, хи-хи, ведь их не так уж много, хи-хи, всего каких-то сто пятьдесят — двести штук, хи-хи, или больше, хи-хи, перебрал ты, Кирюша, со своими насекомыми, хи-хи, хи-хи-хи…

Так, дурацкое хихиканье можно опустить. И тогда остается только: а почему бы не поискать в божьих коровках?..

Настя сразу же забыла о Кирилле № 2.

Действительно, почему бы не поискать в божьих коровках?.. И как только она задала себе этот риторический вопрос, ей сразу стало легче.

Вернувшись в квартиру и зайдя в комнату, Настя минут десять тупо смотрела на недавно поклеенные обои. На такие симпатичные и безмятежные лодочки, хижины, стрелы бамбука. Она убила на эти лодочки целый вечер и ночь и почти семьсот рублей живых денег. Неужели у нее поднимется рука содрать их? И снова оказаться в обществе плохо прорисованных насекомых?

Поднимется, еще как поднимется!

Закрыв глаза, Настя принялась сдирать бумажное чудо.

Через полчаса все было кончено. И проклятые Ladybirds предстали перед ней во всей красе. Неумело нарисованные, танцующие только им одним известную самбу. Или румбу. Или краковяк. Никакой системы в их хаотичном движении не было.

Напрасная затея.

Напрасная затея, думала Настя, сидя на полу и завернувшись в остатки обоев. Напрасная-напрасная-напрасная. Урок № 1: никогда не стоит слушаться внутреннего голоса, если он нетрезв. Если он пьян как сапожник.

Никакой системы, никакого смысла. Ничего хотя бы отдаленно напоминающего очертания букв или цифр. Никакой подсказки. Но разве она ожидала чего-то другого?..

Настя поднялась с пола и забралась на кровать. И приблизила лицо к самому нижнему рисунку. Ничего, кроме неровных, неумелых линий на шероховатой стене…

Ей повезло только на двадцатом рисунке.

Сначала Настя подумала, что это всего лишь царапина, дефект поверхности, из-за которого не стоит и глаза ломать. Тем более что они уже начали слезиться. Но, послюнив палец и потерев штукатурку, она явственно увидела на крылышке божьей коровки цифру “9”.

Любимую Кирюшину цифру. Девять лет разницы между ними, девять ангельских хоров…

То, что Настя нашла именно девятку, было знаком свыше!

"Девятка” была совсем маленькой, процарапанной чем-то острым — может быть, иголкой. Скорее всего иголкой. Цифра проступила, отделилась от стены, стоило Насте только затемнить ее границы. Но если есть девятка, то есть еще, по крайней мере, восемь цифр!

…Их оказалось не восемь. И не девять.

Пятнадцать.

Причем цифра “13” была повторена два раза. А возле цифр “4”, “8” и “11” к тому же стояли точки. Изрядно намучившись с ними, Настя вспомнила любимые маленьким Кирюшей загадки: нужно было соединить цифры по порядку, чтобы в результате получить какое-то изображение.

Волка. Или вороны. Или маленького ослика.

Возможно, Кирюша взял за основу именно эти детские невинные построения.

Соединив первые четыре цифры, Настя получила букву “П” и на радостях побежала в ванную — подставлять разгоряченное лицо под душ. И именно под струями воды к ней пришла здравая мысль: точка у буквы означает ее конец.

Дальше дело пошло быстрее: она собрала еще две буквы — “О” (стилизованную под ромб — для удобства) и “Г”. И споткнулась на последней. Варианта могло быть только два — “А” или “Л”. ^

Но две повторяющиеся “13” так и просили соединить их. И Настя соединила.

Лучше бы она этого не делала!

В результате титанических усилий гора родила мышь, и перед Настей предстало не имеющее смысла слово:

П О ГА

Она едва не расплакалась от обиды.

У Кирюши, с его игрой в детектива, совсем сбило крышу. Потратить столько времени — и своего, и Настиного — на то, чтобы зашифровать в рисунках этот бред!.. А может, это всего лишь часть слова — стоит только найти недостающее, как сразу прояснится вся картина?

Настя принялась за осмотр Lady-birds — поголовья с новой силой, но так ничего больше не нашла. Ни единой цифры, ни единого намека на цифру!

Что ж, придется довольствоваться бессмысленным “ПОГА” и кусать локти от отчаяния.

Если, конечно, это не гнусная аббревиатура.

А если аббревиатура?

Тогда все, привет. Ей никогда ничего не узнать.

Улегшись на обои и закрыв глаза, Настя принялась соображать. В конце концов, надпись вполне может иметь какой-то смысл, тем более в этом совершенно непонятном ей Городе с прилегающими к нему окрестностями. Например, название какого-нибудь населенного пункта. Но… если это населенный пункт, то почему не указан более точный адрес? Или Кирюше просто не хватило времени и желания продолжать свои игры?

Битвы. Битвы божьих коровок, как сказал бы Арик.

И потом, что это за название — Пога?

Разве уважающий себя поселок станет носить такое название? Вот у них на юге: всего лишь четыре улицы, три пятиэтажки, три коммерческих ларька, два магазина, одна школа и одно музучилище — зато как звучит!

Вознесенское!

А тут какая-то Пога. Ничуть не лучше, чем Карабсельки, о которых говорил ей Арик.

Настя поднялась с пола и на четвереньках поползла к ящику. В конце концов, если существуют Карабсельки и станция Мга, то почему же не быть Поге?

Распотрошив ящик, она достала из него потрепанную книжицу “Расписание электропоездов”. К книжице прилагалась свернутая до трухи по сгибам карта Ленинградской области. Перелопатив карту, она нашла наконец то, что искала.

Пога (поселок? деревня?) все-таки существовала. В каком-то Лодейнопольском районе, у черта на рогах. Да и выглядела она весьма сомнительно — мелкий шрифт. Даже Настино родное Вознесенское смотрелось на карте гораздо лучше — и это всего лишь при двух магазинах и продавщице Лидухе!

Но до конца насладиться зрелищем Поги Насте не пришлось: в дверь раздался звонок. Долгий и требовательный.

Такой долгий и такой требовательный, что Настя, перед тем как откликнуться на него, без всякого сожаления расстегнула штаны и с мясом вырвала заветный кармашек.

Отныне никаких компрометирующих ее незавидное происхождение деталей! Во всяком случае, пока она остается в этом городе!

— …Почему вы не позвонили? — спросил Кирилл № 2, когда Настя открыла дверь. — Вы прочли записку?

— Да.

— Тогда почему вы не позвонили?

— А вы волновались?

— Я просил вас позвонить. Вы этого не сделали.

— Вы тоже, — неожиданно вырвалось у Насти. Господи, о чем она думает? О рубашке, задраенной на все пуговицы? О наглухо застегнутом ремне?

— Вы о чем? — Кирилл № 2 удивленно поднял брови.

— Ни о чем. Просто так.

— Неужели вы думаете, что мне больше делать нечего, кроме как ездить к вам как на работу?

— Думаю, да, — сказала Настя, обмирая от страха. — Больше вам делать нечего.

Кирилл № 2 внимательно посмотрел на нее и почесал переносицу.

— Верно. Вы свободны?

— Я замужем, — напомнила Настя.

— Я не об этом. Вы свободны сейчас?

— У меня дела… Я уезжаю.

— Куда?

— За город. — Зачем только она говорит ему все это?

— Какие дела могут быть за городом? За городом нужно отдыхать.

— Отдыхать пока не получается.

— Куда вы едете?

— Далеко… Наверное… В Лодейнопольский район, — старательно выговорила Настя. — Вы не подскажете, с какого вокзала до него лучше добраться?

— Подскажу. Могу даже вас добросить. До вокзала. Что ж, это хорошая идея. Хотя она и лишается своего любимого эскалатора, в машине тоже неплохо. Не то что в мини-тракторе “Бобкет-453”, который достиг больших высот в сезонном отбитии задниц… Тем более что, воспользовавшись услугами Кирилла № 2, она сэкономит массу времени.

— Вы подождете меня?

— Где? — Он даже не делал попыток проникнуть в квартиру.

— Внизу. Я сейчас спущусь.

Закрыв за Кириллом дверь, Настя отправилась в ванную, вычистила зубы и сняла проклятый лифчик. Лучше уж совсем никакого, чем этот жалкий линялый кусок сатина с такими же жалкими, вечно перекручивающимися бретельками!..

А той части Анастасии Кирилловны Киачели, которая робко взывала к здравому смыслу из вознесенской навозной кучи, было приказано замолчать.

Шуганув простушку из верхней части зеркала, Настя придирчиво осмотрела нижнюю. Грудь даже не делала попыток упасть на живот, она держалась молодцом. Она еще была ого-ого-го! Освобожденная от тринадцати лет затворничества, Настина грудь и думать не хотела о том, что же этот странный человек забыл в ее жизни. И откуда вообще он появился? И чего он хочет от нее? И почему возникает снова и снова?

В конце концов, он просто подбросит ее до вокзала. Только и всего.

…Через сорок минут стало окончательно ясно, что никаких вокзалов не будет.

Хотя они проехали по меньшей мере два. В полном молчании.

Но когда высотные дома сменило шоссе с прилепившимся к нему пунктом дорожно-постовой службы, Настя все-таки решилась заговорить.

— У вас вокзалы за городом? — спросила она, искоса глядя на Кирилла.

— У нас за городом только аэропорт.

— Вы думаете, имеет смысл лететь самолетом? Учтите, паспорт я не взяла.

— Думаю, имеет смысл воспользоваться моей машиной. Раз уж я взялся вас подвезти, двумястами километрами больше, двумястами меньше — какая разница?

— Действительно, никакой…

— Тем более что я ни разу не был в Лодейнопольском районе. Что вы собираетесь там делать?

— Мне нужно навестить… родственников, — соврала Настя.

— И каков конечный пункт?

— Пога. — Запираться не было смысла. Ведь не остановит же она машину посреди шоссе, в самом деле! Не начнет выпрыгивать из салона на ходу! — Вы знаете, где это?

— А вы? — спросил Кирилл.

— Понятия не имею.

Он сделал легкую попытку улыбнуться. Не очень-то у него и получилось. И все из-за хищно сжатых челюстей, больше похожих на паучьи холицеры.

— Но эта Пога есть на карте. Я сама видела.

— Если есть на карте — и волноваться нечего. Найдем. После такого успокоительного заверения Кирилл надолго замолчал.

Лучше не придумаешь. Откинувшись на сиденье, Настя смотрела в окно. Вернее, делала вид, что смотрит. Куда больше ее волновали соблазнительные и совершенные детали автомобиля. Обшитая деревом панель, ручки, к которым страшно было даже прикасаться, масса блестящих кнопок, датчиков, приборов… Рулевая колонка, украшенная перламутром, и болтающиеся в ней ключи — тоже произведение искусства. И даже не совсем подходящий по стилю брелок в виде маленького божка не очень ее портил.

А сиденья! Натуральная кожа!

Тайком от владельца машины Настя заелозила ладонями по сиденью. Шикарная обивка, даже любимое кресло Зазы, стоящее на почетном месте в их доме, меркнет по сравнению с этой красотой!.. А сам джип! Нет, они, конечно, тоже не безлошадные, кроме мини-трактора у них есть еще “КамАЗ”, на котором дальний родственник Зазы и по совместительству их сезонный рабочий Нодар возит на рынок овощи и фрукты.

Но такой машины Настя не видела никогда!.. И вряд ли увидит.

— Чем вы занимаетесь, Кирилл? — спросила она.

— Это вас действительно интересует?

А если он бандит? Рэкетир? Преступный авторитет? Лучше не знать этого, не будить лихо. В конце концов, до сих пор он ничем не проявлял своих преступных наклонностей.

— Нет, — голос у Насти слегка дрогнул. — Меня это не интересует. Я просто не понимаю, почему вы…

"Почему вы ко мне привязались”, — вертелось на ее языке. И лишь волевым усилием язык удалось укротить.

— Почему я к вам привязался? Вы это хотели спросить?

— В общем да.

— У меня относительно вас далеко идущие планы. Далеко идущими планами в понятии Насти было:

А) дать образование сыну;

Б) вывести новый сорт хризантем путем скрещивания золотистой “Свемба Каре” и сиреневой “Мальчиш-Ки-бальчиш”;

В) установить на винограднике автономную мелиоративную систему “Дождик-4”.

Что же подразумевает под далеко идущими планами Кирилл, Настя не знала. Но на всякий случай спросила:

— Это не опасно для жизни?

— Для жизни все опасно. Даже сама жизнь. Произнеся эту псевдофилософскую сентенцию, Кирилл № 2 снова заткнулся. И молчал до самой Поги.

…Они добрались до нее только к исходу третьего часа.

К тому времени шоссе благополучно ушло вправо, в сторону Карелии, и Онежского озера (как пояснил ей Кирилл). Джип перескочил на бетонку, а затем на проселочную дорогу. Вот тут-то и начиналось самое интересное: леса.

Последний раз Настя видела леса в учебнике природоведения. Леса потрясли ее детское воображение, но лишь на пять минут. После этого Настя и думать забыла о лесах, ей вполне хватало южного пейзажа. И вот пожалуйста — сосны, ели и облетевшие березы во всей своей красе.

А вот Пога оказалась совсем не такой очаровательной.

Они проскочили бы ее, если бы Кирилл не заметил покосившийся, покрытый ржавчиной указатель: “ПОГА”.

К тому же какой-то шутник крест-накрест (очевидно, крупным гвоздем) зачеркнул само название.

— Вы именно сюда так стремились? — спросил Кирилл, впрочем, без всякой иронии.

Настя пожала плечами.

Все дома (они насчитали что-то около пятнадцати дворов) были заколочены. Настя с тоской смотрела на прикрытые гнилыми досками ставни, вросшие в землю двери, поваленные заборы. Под ногами хлюпала жирная, никем не потревоженная грязь, а вдалеке виднелась кромка леса.

— Хотите прикупить здесь недвижимость? — Очевидно, на природе у Кирилла № 2 проснулось чувство юмора.

Настя ничего не ответила. Да и что было отвечать? Если окажется, что столь долгий путь оказался напрасным, нет никаких гарантий, что Кирилл не зароет ее здесь же, в первом попавшемся разрушенном хлеву.

— Что будем делать? — спросил он. — Может, пикничок устроим? Чтобы день не пропал… Ну, не расстраивайтесь! Отнеситесь ко всему философски…

Философии в окружающем пейзаже было хоть отбавляй. Но Кирюша! Отправил сестру за двести километров, в непролазную грязь. Хорошо еще, что машина подвернулась. А если бы ей пришлось ехать на электричке до ближайшего более-менее крупного населенного пункта? А потом добираться на автобусе до гораздо менее крупного. А потом на чем? На дровнях? На лошадях? На оленях? На козе?..

— По-моему, здесь еще не все умерли, — сказал Кирилл. — Вон, смотрите.

И действительно, из трубы ближней к лесу избенки тонкой струйкой поднимался дым.

Путь до избенки занял совсем немного времени, а у ветхой изгороди их встретила старуха в ватнике, по самые глаза повязанная платком. На диковинную машину она и внимания не обратила, зато люди — люди вызвали у нее живейший интерес.

Но первой в разговор она так и не вступила. Напротив, царственно ждала, когда к ней обратятся. А уж она посмотрит, стоит ли разговаривать с пришлыми или нет. А уж если они выберут неверный тон…

К расспросам о маленьком Владике Настя приступила только через полчаса. А до этого терпеливо выслушала всю историю Поги от Новгородского веча до наших дней. И узнала много интересного. О том, что последний старик умер два года назад, а сейчас живут одни старухи. Что передвижная лавка привозит хлеб раз в десять дней, а раньше приезжала раз в неделю. Что свет у них отключили еще раньше, чем умер последний старик. Что старухи нанимают двух мужиков из соседнего, еще не до конца развалившегося Нюшкиного Погоста заготавливать дрова на зиму, а те требуют чересчур много водки. Что у единственного на всю округу участкового жена работает в сельпо. И что с периодичностью раз в три месяца она в паре с участковым-мужем обирает сельпо до последнего гвоздя.

А потом они его поджигают.

А затем муж-участковый составляет акт о пожаре. И благодаря этому промыслу дом у них — под железной крышей. И отхожее место — в доме, прямо как в самом Лодейном Поле. Или (страшно подумать!) в самом Питере… Она, правда, своими глазами не видела, но Фирсовна. из автолавки ей рассказывала…

Только после пассажа о Фирсовне, явно размягчившего сердце старухи, Настя решилась завести разговор о мальчике Владике. А старуха, крестясь и мелко шевеля губами, вдруг принялась рассказывать о видении отроку святого Варсонофия…

Услышала ли она Настю?

Может быть, и не услышала, только махнула рукой в сторону близкого леса.

А бесполезные фотографии так и остались лежать в кармане куртки. И Насте ничего не оставалось, как последовать за указующим перстом старухи.

…До леса Настя не дошла.

Подобие дороги неожиданно сделало странный кульбит и резко покатилось под горку. А в открывшейся низине она увидела еще один, отлученный от остальной деревни дом. Дом не был заколочен, напротив, поблескивал чисто вымытыми маленькими окошками. А на изгороди, окружающей дом, сидел тот самый мальчик, ради которого она приехала сюда, за двести с лишним километров. Мальчик смотрел прямо на дорогу, а над ним, привязанный к жерди, упруго реял воздушный змей.

А в руках…

Несмотря на расстояние, которое отделяло ее от Владика, Настя могла бы поклясться, что в руках малыш держал игрушку.

Плюшевую божью коровку…

* * *

…Пацюку несказанно повезло.

Он не лежал сейчас на прозекторском столе с осколками зубов в деснах и осколками костей в теле. Его не обмывали и не наряжали в одноразовый костюм с разошедшимся на спине швом. И стеснительная урна не маялась в ожидании его пепла.

А бог и сатана не дулись в “очко”, где на последний кон выставлялась душа Пацюка. И в забеге на приз Страшного суда Егор не попал в число финалистов.

Он задерживался в лучшем из миров, он получил отсрочку, и эту отсрочку необходимо было отметить.

Вот почему после того, как кроткий Борода сделал ему свинцовую примочку на разбитый подбородок, Пацюк послал его за водкой. Водку Борода не принес, зато явился с детским яблочным пюре, кефиром “Парнасский”, полукилограммовым пакетом китайских (а каких же еще!) пельменей.

Если бы Пацюк находился не в таком беспомощном состоянии, он обязательно запустил бы в Бороду и пельменями, и кефиром. Но тупая боль во всем теле и острая в боку (должно быть, призраки ночи подпортили-таки ему ребро!) заставила Пацюка безропотно съесть все яблочное пюре.

И даже попросить добавки.

— Вот тебе и увэй, — сказал Егор Бороде, доедая вторую банку.

— Вот именно. Если бы ты покорился судьбе и не отправился бы шляться по всяким злачным местам, ничего бы с тобой не произошло.

— И что же я должен был делать? Сидеть в твоей келье до скончания века?

— Думаю, все разрешилось бы гораздо раньше.

— Ничего не разрешится, если я не буду предпринимать никаких шагов.

— Шаги не важны. Важно направление движения, — как всегда, туманно выразился Борода и, поставив перед собой высушенную тыкву с изображением Лао-цзы, принялся медитировать.

А Пацюк остался наедине с саднящим боком и невеселыми мыслями.

Сегодняшний поход по местам боевой и трудовой славы Мицуко закончился плачевно. А мог закончиться еще плачевнее, если бы не…

Если бы не что?

Ощупав себя, Пацюк неожиданно понял, что испытывает, если так можно выразиться, всего лишь поверхностную боль. Ни один жизненно важный орган не был задет, не считая треснувшего ребра (и то еще не факт, что оно треснуло!). Да и с лицом обошлись по-божески. Всего лишь разбитый подбородок.

А в недавно закончившейся бойне можно было смело рассчитывать не только на оба подбитых глаза, но и на сломанную челюсть. Как минимум.

После того как положение с пошатнувшимся здоровьем немного прояснилось, Пацюк почувствовал прилив неожиданной симпатии к своим неожиданным обидчикам. Что и говорить, они обработали его профессионально-нежно. При их-то мастерстве и численном превосходстве можно было ожидать совсем другого исхода.

Нет, они вовсе не хотели забить Пацюка до смерти. И даже попугать.

Они элегантно предупредили его.

"Если будешь продолжать совать нос в чужие дела, то очень скоро можешь его лишиться!”

Тогда, сидя на ступеньках у издательства “Бельтан”, на светлой стороне улицы, Пацюк вспомнил о том, что уже слышал эти слова. Вернее, видел.

Анастасия Киачели, в девичестве Воропаева, хотя вполне могла оказаться и Лангер, если бы дура мамаша не решила бы, что фамилия “Лангер” сильно смахивает на еврейскую, показала ему их.

Анастасия Киачели была страшно напугана большим городом, смертью брата, юбкой, которая может задраться и (не дай бог!) обнажить распухшие от крестьянского труда щиколотки. И тем не менее этой провинциальной крольчихе удалось найти то, чего не нашла следственная группа.

Обрывок письма. Или само письмо — не важно.

С тем же текстом, который сегодня ночью был озвучен напавшим на него заградотрядом. А это в корне меняло дело.

И переводило отношения Мицуко и покойного Лангера в совершенно иную плоскость.

На этом месте своих рассуждений Пацюк заскрежетал зубами и понял, что нижний правый резец у него шатается.

Нет, пожалуй, он все-таки переоценил профессионально-нежных деятелей из подворотни.

Но черт с ними, с деятелями.

Мицуко и Лангер. Лангер и Мицуко.

Если они были близки (какое кощунство!), как следовало из полученной им информации, то зачем Мицуко или кому-то из ее друзей посылать парню подметные письма?

И потом — оставалось неясным, кто же именно напал на него?

Пацюк открыл рот и начал задумчиво расшатывать несчастный резец.

Дырка от чума, кусок оленьего дерьма, недоеденный ягель, хвост от кеты, отрыжка белого медведя — недоносок-чукча Вася. Вот кто отправил своих дружков на избиение младенца Егорушки Пацюка! Вот только нападение было совершенно бессмысленным.

От Пацюка не требовали никаких сведений, его избили, можно сказать, профилактически.

Ничего при этом не объяснив. А только вывесив табличку: “Осторожно, вход воспрещен! Напряжение 5000 вольт”.

И теперь для того, чтобы снять это напряжение и обесточить сеть, ему необходимо было вернуться к рубильнику по имени Кирилл Лангер. И к сестре рубильника по имени Анастасия Киачели. Придя к такому решению, Пацюк повернулся на здоровый бок, прижал верхним здоровым резцом нижний, шатающийся, и, с умилением глядя на медитирующего Бороду, заснул.

…Когда он проснулся, Бороды в квартире не было.

А на столе, прижатая партийным бюстиком Чжуан-цзы, верного ученика и последователя Лао-цзы, белела записка: “КУШАЙ ПЕЛЬМЕНИ И КЕФИР. И ПОМНИ ОБ УВЭЙ. БОРОДА”.

Ребро почти не давало о себе знать. А о вчерашнем избиении напоминали только глухая боль во всем теле, рваный подбородок и разорванный в клочья шелковый Лао-цзы. Пошарив по бородинским сусекам, Пацюк вытащил еще один экземпляр даоса — на этот раз с короткими рукавами. Вот только со свитером вышла закавыка: вязаные мухоморы напрочь потеряли белые пятна на шляпках, — они были залиты жертвенной пацюковской кровью.

Надевать подобную дерюгу было бы просто безумием. В кровавом свитере стажер дошел бы только до первого милиционера. А уж первый милиционер обязательно постарался бы, чтобы бандероль по имени Пацюк Г. В. дошла до адресата по имени Забелин Д. К.

Не дождетесь.

Пацюк с тоской вспомнил свой любимый френч, и служебное удостоверение, лежащее в его кармане, и ключи от ласточки-“бээмвухи”, и саму “бээмвуху”… Он еще прокатится в ней по Песочной набережной и новой Ушаковской развязке. И сиганет в Сестрорецк, Репино, Комарове и Зе-леногорск по нижней трассе… И далее — со всеми остановками!.. А дурака Забелина нужно отправлять на заслуженный отдых!

Заподозрить его в ритуальном убийстве ангела!..

Пускай Борода наживает себе геморрой, лежа на кане < Кан — китайская печка> и нюхая свой распроклятый увэй.

А судьба Патока — в руках самого Пацюка.

Эти мысли придали ему силы, и он напялил гоночную куртку с номером “21” прямо на шелковый абрис Лао-цзы. Затем настал черед джинсов и кроссовок, которые пострадали во вчерашнем избиении меньше всего.

Завершив экипировку, Пацюк выполз в коридор и прилип к зеркалу в бамбуковой раме. Как и следовало ожидать, зеркало тоже оказалось “Made in China”, но сюжет на этот раз был гораздо более светским: китайская (весьма сомнительная) красавица кормит таких же сомнительных китайских журавлей — с такими же узкими, как у нее, глазами. А вокруг расцветают хризантемы, хризантемы, хризантемы, и речной лотос протягивает к скромной чаровнице лепестки.

Тьфу.

Недоброй памяти Забелин Даниил Константинович характеризовал подобное одним-единственным, но емким словом: вампука.

Вампукой, помимо таких вот плоских пасторалей, для него были: обман потребителя (статья № 200 УК РФ), заведомо ложная реклама (статья № 182 УК РФ), лжепредпринимательство (статья № 173 УК РФ) и некоторые другие явления.

Например, лохотроны у станций метро.

Усилием воли заставив себя не глазеть на китаезу (живо напомнившую ему чукотского богатыря Васю), Пацюк принялся рассматривать свой потрепанный подбородок. И помятое лицо человека без определенного места жительства. В таком виде никогда выходить нельзя. А для маскировки ему необходимо нечто нейтральное. Что-нибудь такое, что могло бы скрыть его увечья.

Ватно-марлевую повязку, например.

Или рыцарский шлем.

Пошарив глазами по вешалке у входной двери, Пацюк нашел то, что искал: весьма скромный шарфик без всяких признаков национальности.

Вот так, обмотав шарфиком нижнюю часть лица, Пацюк отправился на Вторую линию Васильевского острова.

Дом тринадцать. Квартира тринадцать.

…Он добрался до Васьки <Васька — Васильевский остров (для непроживающих в Питере)> без всяких приключений — очевидно, потому, что большинство ментов всю прошедшую ночь отдавали старые супружеские долги своим женам. И теперь пребывали в самом благодушном расположении духа.

У дома номер тринадцать его встретил чей-то роскошный джип. Джип в отличие от Пацюка никого и ничего не боялся и выглядел не в пример приличнее загнанного в угол стажера. Пацюк снова вспомнил о своей несчастной “бээмвухе”, но уже не с сожалением, а с легкой брезгливостью.

Ему даже захотелось подойти и потрогать космическую безделицу и испытать чувство благоговения от совершенства линий. В таких вот совершенных машинах должны сидеть совершенные люди. Которые никого не подрезают, никогда не ездят на красный свет, никого не зарывают живьем в землю, никому не ставят утюги на брюхо, никого не расстреливают у кинотеатра “Прибой”…

И всегда платят налоги.

И обожают маленьких комнатных собачек и певчих дроздов.

Впрочем, благодаря своей, еще совсем небольшой практике Пацюк вывел странную закономерность: чем прекраснее была машина, тем отвратительнее было мурло, которое сидело за ее рулем.

Особенно это касалось таких вот внедорожников.

Владельцы джипов — все эти парни с тупыми и не очень затылками — как будьте-нате и через одного подпадали под целую главу в Уголовном кодексе: “Преступления в сфере экономической деятельности”. Наверняка и владелец красавца “Чероки” из той же когорты.

…Владелец внедорожника вышел через две минуты. Ничего демонического в его облике не было, но таких хлюстов Пацюк терпеть не мог. Длинные ноги (уж не у китайского ли журавля он их вырвал с мясом?), соломенная шевелюра, лицо с обложки журнала “Экстремальные виды спорта”, черный куртец из самого дорогого магазина, штанишки из дорогого магазина (который наискосок от самого дорогого), неприличный для квелого Питера загар и холеные подошвы ботинок.

Пока сукин сын плейбой ставил на место “дворники”, из подъезда выпорхнула его Женщина. В такой же чертовой коже, с таким же нагло-прекрасным загаром карибского происхождения, с такими же нагло-прекрасными глазами, обведенными серебристым. И рот у красотки тоже был светлым — почти белым, ну, молодцы, научились-таки производить помады для подобных суперженщин. Улыбнется тебе такая цыпочка (при условии, конечно, что у тебя счет в швейцарском банке) своими бледными губами — как будто выкинет белый флаг над крепостью. И ты, развесив уши, в эту крепость ломанешься.

А потом и оглянуться не успел, она тебе — расплавленный свинец в горло и колодки на ноги, то есть обручальное кольцо на палец. И все, готов.

Никуда не вырваться.

Впрочем, от такой-то и вырываться не хочется. “Девушка из Эпонимы” в исполнении Синатры, тум-там-тара-тум-там-тара — тум-там-тара-тум… И-эх!..

Пока Пацюк под аккомпанемент “Девушки…” рассуждал о методах борьбы самок с самцами, парочка погрузилась в свой джип и укатила.

А самого несчастного стажера чуть не прибила простенькая мысль о том, что он в первый раз за время знакомства с Мицуко обратил внимание на другую женщину.

И даже позволил себе немного подумать о ней. О смуглой коже в вырезе рубашки и стоячей груди… тьфу ты черт! Конечно же, о глазах. О глазах, подведенных серебристым…

Нет, он не предавал своего ангела, он просто встретил противоположного по масти.

Вздохнув, Пацюк зашел в подъезд, и поднялся на седьмой этаж.

И поцеловал замок лангеровской двери.

Черт возьми, он совсем не подумал о том, что перепуганная насмерть цесарка могла запросто укатить на родную птицеферму. А это не есть хорошо.

Это — облом.

И, можно сказать, — гнездец.

Покрутившись возле двери еще минуты две и сбив остатки кроссовок о неприступный металл, Пацюк неожиданно заметил маленький листок бумаги, сиротливо валяющийся на полу. Это была записка, и текст ее гласил:

"ВАШ ТЕЛЕФОН НЕ РАБОТАЕТ. ОСТАВЛЯЮ СВОЙ. ПОЗВОНИТЕ И СООБЩИТЕ, КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕТЕ. ПРИВЕТ МУЖУ. К. Н. 2 ч. 40 мин”.

Далее следовал номер сотового. А сама записка оказалась датированной сегодняшней ночью.

Это сразу же привело Пацюка в прекрасное настроение.

Значит, цесарка никуда не уезжала, а, наоборот, выписала сюда еще и своего цесаря, или цесаревича (отсюда и “привет мужу”). А заодно и обзавелась подругой, какой-нибудь Калерией Натановной или Капитолиной Никодимовной, к тому же связанной с фармацевтикой или медициной (отсюда: “как вы себя чувствуете”?)…

А Калерия Натановна (Капитолина Никодимовна) тоже хороша, задает дурацкие вопросы.

"Как вы себя чувствуете?”, понимаешь ли!

Как может чувствовать себя забитая женщина, потерявшая брата в столице! В любом случае у Пацюка появился шанс рано или поздно выловить гражданку Киачели. Но просидеть здесь неизвестно сколько в ожидании Годо <“В ожидании Годо” — пьеса Беккета (Прим. ред.)> Пацюку вовсе не улыбалось. И потому он решил заглянуть сюда вечером, а сейчас…

Сейчас он направится в “Бельтан”.

По странному стечению обстоятельств ночная драка привела его к порогу издательства, которым около полутора лет назад руководил покойный бизнесмен Андрей Манский. Неплохо, совсем неплохо было бы навестить сие издательство под видом… скажем, начинающего автора, который справляется об условии принятия рукописей в редакцию.

С легким сердцем Пацюк втиснулся в лифт, а между вторым и третьим этажами…

Между вторым и третьим этажами ему пришла на ум довольно экстравагантная мысль.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении она оказалась вовсе не такой уж экстравагантной. Если верить показаниям Тимура Манивальдовича Жумыги (а у Пацюка не было никаких оснований им не верить), Мицуко остановила машину в непосредственной близости от двух мест: от галереи стекла “Кибела” и кегельбана “Бухта Провидения”. Куда именно направился ангел, Жумыга не знал. Либо в галерею, либо в приют для кеглей.

Теоретически.

Но при этом оставался совершенно неучтенным проходной двор между “Кибелой” и “Бухтой Провидения”. А ведь попасть по этому проходняку на соседнюю улицу — как два пальца об асфальт. Тяжелый случай Пацюка не в счет, он просто пал жертвой обстоятельств. А что, если Мицуко, наплевав на два симпатичных заведения, направила свои стопы к третьему?

А именно — к издательству “Бельтан”!

Ведь ни “Бухта Провидения”, ни “Кибела” никак не связаны с прошлой жизнью Мицуко. А вот “Бельтан”!..

"Бельтан” был бывшим издательством ее бывшего мужа. И, рассуждая логически, у Мицуко было гораздо больше поводов навестить именно “Бельтан”, а не полусумасшедшую стеклянную “Кибелу”. И не драчливую “Бухту Провидения”.

Впрочем, к кегельбану у Пацюка было множество претензий. Мало того, что там знали Мицуко, так еще и шатающийся правый резец взывал к мщению. Если стажер выйдет сухим из воды, в покое он их не оставит. И не уймется до тех пор, пока чукча Вася не вырежет куски солонины из своей собственной спины и не сожрет их на глазах у Пацюка.

В присутствии раскаявшегося и публично осудившего свои противоправные действия Д. К. Забелина…

Но до этого надо дожить.

И пока еще существует “Бельтан”. И от этого нельзя отмахнуться.

…Вход в издательство “Бельтан” оказался на удивление свободным.

Никакого тебе обрюзгшего охранника на входе, никаких рам металлоискателя, никаких пуленепробиваемых дверей. А из всех средств защиты Пацюк узрел только недоверчивый глазок видеокамеры.

Именно под прицелом этого глазка он прошел мимо стендов с планами выпуска новинок и поднялся на второй этаж. Там Пацюка встретило множество дверей с самыми разнообразными табличками. И множество снующих по коридору молодых девах в строгих костюмах бизнес-леди. Ловко обойдя их по флангу, Пацюк остановился возле обитой дорогой кожей двери с лоснящейся благополучием табличкой:

НЕЩЕРЕДОВ КИРИЛЛ ЯКОВЛЕВИЧ директор издательства

Вот ведь твою мать! И здесь Кирилл!..

"Воздух полон богов”, — сказал бы философ Борода.

"Воздух смердит от количества Кириллов на один квадратный метр площади”, — сказал бы битый жизнью Егор Пацюк.

И эта жизнь подсказывала ему сейчас: не суйся к директору со своим суконным рылом, найди сошку помельче и попытайся охмурить ее.

"Сошка помельче” нашлась минут через семь, рядом с женским туалетом, где Пацюком была обнаружена табличка:

ЗВОННИКОВА ФАИНА АЛЕКСАНДРОВНА

Старший редактор отдела приема рукописей

Фамилия старшего редактора показалась Пацюку обнадеживающей, не говоря уж об имени Фаина, действующем на организм как успокоительные капли. Поймав себя на этом ощущении, Пацюк приободрился и толкнул дверь.

И оказался в крошечном предбаннике.

Почти весь предбанник занимала дородная мадам с халой на голове и с брошью на груди. При виде броши (ящерица, разевающая пасть в тщетном стремлении ухватить навозную муху) Пацюк откровенно струхнул.

— Вы Фаина Александровна Звонникова? — присмиревшим голосом спросил он.

"Хала” отрицательно покачала головой.

— А могу я видеть Фаину Александровну?

— Вы по какому вопросу?

— По вопросу приема рукописей.

— Фаина Александровна занята. У нее автор. — И хозяйка ящерицы кивнула головой в сторону двери в глубине предбанника. Сейчас дверь была приоткрыта, и из-за нее раздавались приглушенные голоса.

— Если вы позволите, я подожду… — Пацюк был сама вежливость.

— Ждите. — благосклонно разрешила дама. Несколько минут Пацюк и “хала” сидели молча.

— А что у вас? — она не выдержала первой.

— В каком смысле?

— Роман, повесть, сборник рассказов?

— Повесть, — соврал Пацюк. — Тематическая…

— На какую тему? — дама никак не хотела отставать от него.

— Про собаку…

— Про собаку? — Хала на макушке дамы удивленно закачалась.

— Ну да…

— Значит, это экологическая повесть?

— Почему же экологическая? — Пацюк и сам не заметил, как втянулся в разговор. — Милицейская.

— И что же здесь милицейского?

— Собака. Собака по кличке Даниил Константинович. Работает в органах.

— Не бывает собак по кличке Даниил Константинович, — отрезала дама. Видимо, в свое время она набила руку на редактуре произведений социалистического реализма.

— Даниил Константинович — это ее полное имя. А сокращенно — Даня. Даня всю жизнь ловил преступников, но на старости лет потерял нюх, стал бросаться на своих и…

— Его пристрелили, — удовлетворенно закончила за Пацюка дама.

Эх, если бы!.. Стажер вздохнул:

— Не совсем. Его хотели пристрелить, но за Даню вступился молодой милиционер Егор Пацюк. Егор забрал Даню к себе домой, и пес спокойно дожил свой век.

— Спокойно? — Дама презрительно выгнула губы.

— Ну, не совсем спокойно… Иногда молодой милиционер Пацюк поднимал Даню среди ночи с подстилки, тыкал ему в нос глобус и кричал: “А-ну, покажи Колумбию! Колумбию, гад, покажи!..”…

История про глобус с заплаткой из родины кокаина на боку не очень понравилась даме.

— Не пойдет, — отрезала она.

— Почему?

— Издевательство над животными. Ни одно уважающее себя издательство это не опубликует. А если опубликует — его по судам затаскает какой-нибудь “Гринпис”…

Крыть было нечем, и Пацюк замолк. И от нечего делать стал прислушиваться к разговору за дверью старшего редактора. Обрывки фраз не очень обнадеживали: “ходульный герой…”, “слабо прописанный второй план…”, “случайные убийства…”, “случайностей быть не должно…”, “явная творческая неудача…”, “быть может, вам лучше заняться чем-то другим?..”

"Бедняга ты бедняга, а ведь еще Карл Маркс говорил: “Не в свои сани не садись, “Капитала” не наживешь…”, — успел подумать Пацюк.

И тотчас же дверь, ведущая в кабинет Фаины Александровны Звонниковой, распахнулась.

И на пороге возник следователь районной прокуратуры Д. К. Забелин собственной персоной!..

Даже если бы дородная дама с халой сбросила платье и голой исполнила бы на столе танец живота, и тогда Пацюк удивился бы меньше.

А сама мысль о том, что Забелин мог оказаться писателем, выглядела гораздо более абсурдной, чем мысль о том, что Пацюк мог оказаться убийцей.

— Ты? — прошептал Забелин. На него было жалко смотреть.

— Я… — Пацюк вскочил со стула и, прикрываясь им, как щитом, бросился к двери. И, уже ухватившись за ручку, повернулся к Забелину:

— Я!.. Ваш ходульный герой. Ваша творческая неудача. Спасибо, что не забываете!..

Это был явный перебор, это был откровенный вызов, после которого Забелин наверняка поднимет на ноги не только городскую, но и Генеральную прокуратуру. Но отказать себе в секундном триумфе Пацюк не мог.

— Ах ты!.. — выдохнул Забелин и бросил узкое тело в сторону стоящего у двери стажера.

Пацюк успел загородиться стулом, а потом и швырнуть его в Забелина. Запутавшись в перекладинах, тот потерял драгоценные мгновения, и Пацюк успел выскочить за дверь.

До спасительной лестницы было рукой подать, каких-нибудь жалких тридцать метров. Обставить его на прямой Забелин не сможет, к тому же у Пацюка фора во времени. И неплохое знание местности (О-ой! Совсем — неплохое знание, до сих пор в боку отдается!)… Пацюк успеет выскочить в проходной двор — и ищи-свищи…

Но “ищи-свищи” не выгорело.

На лестнице Егора ждала неожиданная и потому обидная западня. Два неповоротливых, как шкафы, грузчика тащили наверх еще один шкаф. Судя по вычурной инкрустации и обилию перламутровых вставок, шкаф предназначался кому-нибудь из издательских бонз, а возможно, и верховному главнокомандующему: Кириллу Яковлевичу Нещередову.

Но это дела не меняло.

Пацюк оказался отрезанным от спасительного выхода на улицу. А от женского туалета в конце коридора надвигалось грозное сопение пришедшего в себя Забелина.

— Эй, парни! — зычным голосом закричал следователь едва показавшимся макушкам грузчиков. — Не пускайте его!.. Задержите!..

Впрочем, и без того было ясно, что Пацюк попался. Заметавшись как мышь в мышеловке, он попытался сунуться в какие-то двери, смутно понимая, что если воткнется в любой из этих каменных мешков, то лишь продлит агонию.

Никакого выхода. Никакого.

Сзади — Забелин, снизу — представительский шкаф, а сверху…

Сверху была неизвестность, и Пацюк смело бросился ей навстречу. Он с ходу перемахнул пролет третьего этажа, вырвался на просторы четвертого, пронесся по коридору, заставленному какими-то станками, и очутился в маленьком крытом переходе. Совсем маленьком — метра три, не больше. Переход венчала узкая дверь, и Пацюк молил бога только об одном: пусть она окажется открытой!

Пусть она будет открытой! Пусть!

Дверь действительно была не заперта.

Пацюк едва не вынес — и ее, и двух мрачного вида волосатых мужчин. Очевидно, писателей. Синхронно поперхнувшись окурками, "писатели посмотрели на него с ненавистью.

Как на собрата по перу.

Волосатики стояли на небольшой площадке с внешней стороны двери. Сам пятачок, судя по всему, служил курилкой, и от него шла лестница прямо вниз, в глубину двора.

Раздумывать не приходилось.

Пацюк скатился по металлической, страшно гремевшей под ним лестнице и едва не рухнул в объятия двух огромных мусорных контейнеров. Здесь, под сенью пищевых и промышленных отходов, прикрывшись пустыми картонными коробками, Пацюк и затаился. Несколько минут ушло на то, чтобы оценить ситуацию.

Хотя особой оценки не требовалось: он находился на задворках издательства “Бельтан”.

Прямо перед собой Пацюк видел узкий проход. Слева и справа его подпирали стены; едва не сталкиваясь лбами, они уходили ввысь, что делало проход похожим на Большой каньон. Каньон углублялся в сторону улицы Добролюбова.

Пацюк убрал со лба обглоданный селедочный хвост, вывалившийся из какого-то пакета, и только теперь заметил Забелина. Тот — правда, с совершенно другой скоростью — повторил его собственный путь. Вот только подойти к зловонным мусорным бачкам не решился.

Постояв на перепутье между бачками и входом в каньон, старый хрыч выбрал последнее. Любой бы выбрал на его месте.

Через секунду Забелина поглотило ущелье, а Пацюк остался в обществе картонных ящиков и селедочного хвоста. Он дал хрычу десять минут на то, чтобы пройти весь путь по каньону и снова вернуться. Потом накинул еще пятнадцать. Потом добавил еще пять.

Потом, когда надежда на возвращение коварного шефа окончательно иссякла, Пацюк приплюсовал к контрольному времени двадцать пять минут.

Теперь уже для себя.

Но выдержал он только семнадцать с половиной, больше отсчитывать секунды не хватило сил. А к запаху рыбьего хвоста прибавился запах сгнивших помидоров и разлагающихся картофельных очисток.

Все!

Пусть лучше Забелин схватит его за руку! Пусть натравит на него ОМОН! Лучше так, чем пасть жертвой гнилого помидора и умереть от удушья на его глазах!

Пацюк вылетел из мусорных бачков, как пробка из бутылки, и…

По инерции пробежал весь каньон. И материализовался на улице Добролюбова.

Черт возьми! Вот это открытие! Между фабрикой театрального костюма и галереей “Кибела” существовал узкий проход, который был практически не виден с улицы: его закрывал огромный, не в меру разросшийся тополь.

А Забелина нигде не было.

Очевидно, шеф отдал должное пацюковскому умению бегать от опасности, а не встречать ее лицом к лицу. Высоко же он ценит Егора Пацюка, нечего сказать!..

Переведя дух, Егор заглянул в правую витрину “Кибелы”.

Пантеон стеклянных божков был на месте. На месте была и сумасшедшая верховная жрица пантеона — Марина. Жрица сливалась в потребительском экстазе с кем-то из покупательниц — это было явственно видно сквозь стекло. На месте Марины Пацюк не торопился бы так по-матерински прикладываться к груди какого-то сомнительного сутулого плащика и сомнительного старомодного кашне. И не менее сомнительной тирольской шапочки, вывезенной, очевидно, в качестве трофея, из замка Каринхалле.

Впрочем, Пацюк тотчас же вспомнил себя вчерашнего (шелковый Лао-цзы у кадыка, вязаные мухоморы на груди, курточка “Мама, не горюй!” на плечах) и сразу же устыдился. Он тоже зашел в “Кибелу” сирым и убогим, а вышел отягощенный лампой “Грешница”.

Может быть, и этому тирольскому пугалу повезет.

Может быть, и оно принесло Марине какую-нибудь радостную весть. Например, что ее ненавистника — как же его звали?.. Ага, Быков! — ее ненавистника Быкова разорвало кумулятивным снарядом. Или он отравился парами таллия. Или его покусала бешеная собака…

Так что вперед, Тироль!

Но, очевидно, Быков до сих пор коптил небо и ни одна из его понедельничных девочек не пострадала. Во всяком случае, переходящей лампы Тиролю не досталось. И во внутренние покои Тироль приглашен не был.

Напротив, отделившись от Марины, покупательница двинулась к выходу.

Через несколько секунд раздался мелодичный звон колокольчиков, и входная дверь “Кибелы” распахнулась. И тирольская шапочка, только что разговаривавшая с Мариной, выпорхнула наружу. Вернее, выползла, с некоторым трудом передвигая ноги, обутые в отмотавшие не один срок сапоги-чулки.

Черт возьми, Пацюк хорошо знал эти сапоги-чулки!

И если бы он не ухватился за шершавый ствол тополя, то просто рухнул бы наземь. Как подкошенный.

Из супермодной и супердорогой “Кибелы” вышла его совсем не модная и уж никак не дорогая бывшая домработница Анна Николаевна. Приборка влажной тряпкой, легкие постирушки, легкий супчик, легкое сожаление: “Время художников безвозвратно ушло, Егорушка”.

Анна Николаевна, совсем недавно отлученная от дома.

Аннет.

Собственной персоной.

* * *

Мальчик страдал аутизмом.

Он изо всех сил отталкивал от себя окружающий мир, он был глух ко всему происходящему. Он смотрел и не видел, он слушал, но не слышал, и даже едва уловимый шелест змея на ветру значил для него больше, чем все Настины сбивчивые речи, чем протяжные автомобильные гудки Кирилла № 2.

Поначалу Настя даже возненавидела мальчика. И себя заодно — уж очень ей хотелось содрать жуткую, неподвижную, хотя и изящно нарисованную маску. Только по недоразумению она может называться лицом.

Лицом ребенка.

Мордашка ее собственного сына постоянно менялась, она ни минуты не могла оставаться в покое. Если уж Илико обижался — он закусывал губы до крови, если радовался — раздувал ноздри и даже мог пошевелить ушами. Тысячи выражений, тысячи эмоций сменяли друг друга, как в калейдоскопе, бегали наперегонки, падали, сбивали колени и снова поднимались. Глаза Илико были полны птиц, брызг, листьев, бабочек, мелкой гальки, оловянных солдатиков…

Лицо Владика казалось электронной схемой, инструкция к пользованию которой была безвозвратно утеряна. Мальчик и понятия не имел, зачем существуют глаза, уши, губы, даже веснушки на носу.

Старенькая пациентка медсестры Ламорт была не права: Melancolie de noire здесь и не пахло. Меланхолия — все же эмоция, все же реакция.

А Владик не реагировал.

Сжимал в руках плюшевую божью коровку и не реагировал.

Утирая внезапно подступившие слезы, Настя направилась к дому, возле которого сидел мальчик.

И через час узнала все. От его бабушки Александры Зиновьевны.

Владику совсем недавно исполнилось восемь. Родители мальчика погибли в катастрофе — то ли автомобильной, то ли авиационной, и Владик с Александрой Зиновьевной остались одни.

Нет, врачи говорят, что сделать ничего нельзя. Что это довольно редкое психическое заболевание. Или отклонение, кому как нравится.

Конечно же, она хорошо знает Кирилла. Милый молодой человек из окна напротив. Владик любит стоять у окна, к сожалению, в деревенских домах окна маленькие… Кирилл однажды даже сфотографировал Владика, потом они случайно встретились во дворе, а потом… Как-то само собой получилось, что он стал бывать у них. Нет, они никогда бы не уехали из Питера, но мальчику противопоказано такое обилие сырости и камня. Пришлось купить домик здесь, на большее не хватило денег.

Но она не жалеет.

Да, этого змея сделал для Владика Кирилл. И ей кажется, что Владик привязан к Кириллу. Кирилл помогал им переезжать сюда, о, он прекрасный человек. Странно, что в наше жестокое время встречаются такие прекрасные молодые люди.

Вы его сестра?

Очень, очень приятно! Вы передавайте ему привет, Кириллу.

Настя едва сдержалась. Сказать Александре Зиновьевне, что его уже нет в живых, она не могла. Тем более что Владик смотрит на дорогу. Невидящим взглядом.

Да, подтвердила Александра Зиновьевна. Внук часто сидит на изгороди. И каждое утро она привязывает к изгороди змея, которого соорудил Кирилл. Владик не просит ее об этом, нет, но она знает, что так нужно.

Вы передавайте ему привет, Кириллу.

Он ведь приезжал сюда недели две назад. Привез кое-каких продуктов, игрушку для Владика — божью коровку. Но пробыл совсем недолго, сказал, что у него дела в городе… Она не стала его задерживать, она понимает — у молодого человека молодая жизнь. Но они так благодарны Кириллу — и сама Александра Зиновьевна, и Владик… Хотя малыш почти не говорит.

Вы передавайте Кириллу привет. Обязательно.

Она не может настаивать, но… Мальчик все время ждет своего старшего друга. Он ничего не говорит об этом, но она — бабушка, и она знает.

Кстати, как он себя чувствует? В последний приезд он выглядел неважно. Жаловался на усталость и головную боль…

Игрушка?

Нет, что вы! Владик с ней не расстается. Не выпускает из рук. А она не может отбирать игрушку у внука. Она понимает, что только посмотреть. Но это невозможно…

Невозможно.

…Почему Настя так вцепилась в эту простую, бесхитростную мысль о плюшевой божьей коровке?

Может быть, потому, что она увидела здесь то, что совсем не ожидала увидеть: ласковую, ушибленную горем пожилую женщину и мальчика, из которого слова не вытянешь.

И пожилая женщина, и мальчик не способны нести на своих хрупких плечах груз какой-либо тайны. Чьей-либо тайны. Просто потому, что они и понятия не имеют, что такое тайна. И потом, Кирилл никогда бы не стал подвергать опасности жизнь старого человека и жизнь ребенка.

А плюшевая божья коровка — она просто отбилась от своих нарисованных подруг. Или наоборот? Или все божьи коровки в квартире на Второй линии подгонялись под нее? Именно она была царицей, маткой, родоначальницей всего стада.

И именно этой маткой Насте нужно завладеть.

Ведь не зря же Кирилл приехал сюда дней за десять до смерти!..

Ей все-таки удалось уломать Александру Зиновьевну — не забрать игрушку, нет! Просто рассмотреть ее. Бабушка Владика была немало удивлена такой странной просьбой, но ведь Настя — сестра Кирилла. А Кирилл — почти член семьи и почти святой.

Почти святой член почти святого семейства.

План был выработан за несколько минут: Александра Зиновьевна уложит Владика спать (он всегда безропотно спит днем, не то что другие дети!), и…

Во всяком случае, можно будет хотя бы попытаться.

Решающую фазу операции Настя ждала больше часа.

И все потому, что очень много времени тратилось на суровые, неулыбчивые ритуалы. Ритуалы, заведенные раз и навсегда. Сначала Александра Зиновьевна отвязала змея от изгороди и пошла с ним в дом. Мальчик, еще секунду назад казавшийся каменным изваянием, аккуратно слез с бревна и пошел за бабушкой.

Или за змеем, что, в общем-то, было одно и то же.

Вымытые над эмалированным ведром руки (малыш подставлял сначала одну ладошку, потом — другую, и все только для того, чтобы не выпустить божью коровку из рук), обед, откинутое одеяло на кровати…

Настя самым бессовестным образом подглядывала за Владиком сквозь приоткрытую дверь. Не прощала себя за хамское, болезненное любопытство и все же подглядывала. Вернее, даже не за самим мальчиком.

За его руками.

Руки Владика были вовсе не такими безжизненными, как лицо. Напротив, они были единственными проводниками воли мальчика, его скрытых в скорлупке черепа мыслей.

Он не просто держал игрушку. Он сильно сжимал ее в руках. Побелевшие косточки предупреждали: нельзя касаться ее, нельзя трогать, иначе произойдет что-то страшное…

Через десять минут Настя не выдержала и подошла к Александре Зиновьевне.

Мальчик спал.

Мальчик спал как самый обыкновенный маленький мальчик. Черты его лица смягчились, как будто во сне он тихонько освобождался от оков своей болезни, выскакивал из нее, как выскакивают из окна, чтобы тайком от старшей сестры и родителей искупаться в утренней речке.

Да и недетская хватка ослабла.

— Берите, — прошептала Александра Зиновьевна. — Берите, он не проснется.

Настя протянула руку и, чувствуя себя воришкой и предательницей, потянула игрушку из разжавшихся рук.

И, не выдержав, погладила кончиками своих пальцев пальцы Владика.

Все.

Плюшевая божья коровка перекочевала к ней в руки. Можно вздохнуть спокойно. Она уже готова была отойти от кровати, когда…

Когда заметила, что глаза Владика открыты. И в упор смотрят на нее.

Кровь бросилась ей в голову. Воровка. Воровка, воровка!.. Воспользовалась моментом, воровка!.. Настя даже замерла от охватившего ее отчаяния. А Владик… Владик снова закрыл глаза. И ей показалось, что в их глубине промелькнуло отстраненное одобрение: я ждал, и ты пришла. И все сделала правильно. Чушь, ей только показалось!

Не успев даже отойти от кровати, Настя принялась ощупывать игрушку.

Ничего.

Но ведь не может быть, чтобы ничего!

Раздосадованная, она подошла к окну и начала просматривать на свет каждый шов, даже самый маленький.

И вскоре обнаружила то, что так смутно искала. Один из швов на подбрюшье божьей коровки был не фабричным. Его зашивали руками. Может быть, не очень аккуратно, но достаточно надежно.

— У вас есть ножницы? — спросила Настя у Александры Зиновьевны.

— Зачем вам ножницы?

— Это минутное дело… Всего лишь крошечный участок. Я буду предельно осторожна… Никто ничего не заметит. Все будет даже лучше, чем раньше.

Нельзя сказать, чтобы бабушка Владика была в восторге от подобной идеи, но ножницы все-таки дала.

Настя сделала крохотный надрез и сунула туда два пальца.

И когда это произошло, она даже не поверила своей удаче: подушечки пальцев натолкнулись на неплотное бумажное сопротивление. Настя ухватила краешек бумаги и осторожно потянула на себя.

И спустя секунду вытащила на поверхность скатанные в трубочку листы бумаги. Листов было довольно много, и, развернув их, Настя едва не вскрикнула от радости!

Пропавшие, вырванные с мясом страницы блокнота. Того самого, который начинался с “16 июля. 21.00. “ШТАН-ДАРТЪ”. СТОЛИК НА ЧЕТВЕРЫХ. НУ, ДАЮТ! ТЕЛКА СУПЕР! ЕГО ПОНИМАЮ, ЖЕНЕ СОЧУВСТВУЮ”…

И заканчивался:

"…ОЛОСА В ГОЛОВЕ СВОДЯТ МЕНЯ С УМА… ГОСПОДИ, ВО ЧТО ТОЛЬКО Я ВВЯЗАЛСЯ, ГОСПОДИ… БЕСПОЛЕЗНО, БЕССМЫСЛЕННО, ОНИ ВСЕ РАВНО НАЙДУТ, КАК БЫ Я НИ ПРЯТАЛ… ПОТОМУ ЧТО ОНИ ВНУТРИ МЕНЯ, ОНИ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ДО ЭТОГО ДОБЕРУТСЯ…”

А между этими двумя записями свернулась вся Кирюшина жизнь. Которая привела его к такой страшной смерти.

…Настя даже не помнила толком, как зашила веселую плюшевую букашку, как сказала ничего не значащие слова благодарности Александре Зиновьевне, как выскочила из дома, как села в джип. И как Кирилл № 2 заводил машину, она тоже не помнила.

Свернутые тетрадные листы — вот что интересовало ее сейчас больше всего.

Странная легкость и странная усталость ощущались во всем ее теле: как будто она долго шла к поставленной цели и наконец добилась своего. Эй, Кирюша, я решила задачку, я расщелкала ее, как семечки в кинотеатре на первом ряду! Ты указал только направление пути, а я прошла его почти до конца. Ты зарыл клад, а мне удалось найти его! Не такая уж я тупая деревенская баба, какой виделась тебе из этого твердокаменного, гранитнолобого убийцы-Питера!..

— Вы не сказали, что мы едем к ребенку, — бросил Кирилл, когда они преодолели первые семьдесят пять километров.

— Простите. Но вы ведь и не спрашивали, к кому мы едем…

— Приезжать к ребенку с пустыми руками… Не думаю, что это правильно. — Он покачал головой, а Настя вдруг испытала жгучий укол совести.

И странного раздражения.

Владик не нуждается в ее подарках. В зайцах, мишках и гоночных машинках. У него совершенно другие отношения с миром, запертая комната его сознания пропускает в себя так мало предметов, что каждый из них становится значимым.

Нужно быть рядом с этим мальчиком, нужно приручить его, чтобы иметь право дарить ему подарки. Кирюша это право заслужил. А кто такая она? Всего лишь старшая сестра, от которой сбегают тайком, чтобы искупаться в речке.

Или умереть.

Все это она хотела высказать Кириллу № 2. Но промолчала.

Так, в полном молчании, он довез ее от Поги до Васильевского. И припарковал машину напротив подъезда.

— Спасибо за поездку. — Настя вовсе не чувствовала угрызений совести из-за того, что этот человек убил на нее целый день.

Более того, она хотела побыстрее отделаться от не в меру любезного автовладельца. Дневник брата — вот что волновало ее сейчас больше всего.

Она должна докопаться до истины!

— Пожалуйста, — бросил он.

— Я пойду.

— Идите.

Поразительное хладнокровие и поразительное отсутствие мотива! Зачем он таскался с ней целый день, жег бензин и чавкал по грязи, если Настя нисколько не нравится ему как женщина? А если все же нравится, тогда почему он не пытается ухаживать? Он даже упивается этим состоянием — состоянием романтического неприставания!

— И вы никуда не хотите меня пригласить? — все-таки не выдержала Настя. И на секунду забыла о бумагах в кармане куртки.

— Почему не хочу? Хочу!

— Ну так приглашайте!

— Завтра вечером вас устроит? Поедем куда-нибудь за город. Вы не против?

Она едва не ляпнула томное: “Позвоните мне, ми-и-лый”. Но вовремя сдержалась.

— Я не против.

— Я заеду за вами.

Закрепить право на Кирилла № 2 стервозным лозунгом “Буду ждать” ей в голову не пришло.

А потом Настя и вовсе забыла о всяких лозунгах, и о Кирилле № 2, и о себе заодно — стоило ей только расположиться на ковре в комнате и разложить перед собой листочки Кирюши.

Но начала она вопреки логике не с первых строк.

Некоторые из листков были переложены небольшими газетными заметками. Всего заметок было три, и все три проходили под рубрикой “ПРОИСШЕСТВИЯ”.

Два-три, в лучшем случае четыре абзаца, обведенные жесткой стремительной ручкой. Да, Кирюша знал, что делает, она может им гордиться.

В первой заметке речь шла о некоем Кабрине Н. С., достаточно известном в городе предпринимателе. Н. С. Кабрин погиб в результате несчастного случая: вешая гардины на окна в своей собственной квартире на улице Большая Пушкарская, он оступился и рухнул с высоты седьмого этажа. Свидетелями несчастного случая стали мать и жена пострадавшего.

Вторая повествовала еще об одном бизнесмене: Давыдове К. С. С Давыдовым произошла сходная история: он тоже вывалился из окна собственной квартиры. В этом случае свидетельницей оказалась четырнадцатилетняя дочь Давыдова. На вопрос, что же произошло, девочка вразумительного ответа дать не могла. Лепетала что-то о котенке, который сидел на карнизе, маленький и несчастный… Отец якобы собрался достать его, но в последний момент не удержался за края подоконника.

Десятый этаж и мгновенная смерть.

А вот директора одной из крупных компьютерных фирм господина Газаряна С. П. смерть застала в ночной пижаме. Он вышел на кухню заправить в тостер бутерброды с сыром. И пал жертвой натекшей за ночь лужи под мойкой. Вода сработала как проводник, и от господина Газаряна остались только дыбом вставшие волосы… И беременная жена, которая была свидетельницей кошмарного поведения тостера.

На каждой заметке рукой Кирилла было проставлено число.

Кабрин Н.С. — 24 июля текущего года.

Давыдов К.С. — 7 августа текущего года.

Газарян С.П. — 16 августа текущего года.

Отложив газетные вырезки, Настя задумалась. Просто эпидемия несчастных случаев! Мор какой-то. Сходные обстоятельства и почти сходные цифры. А жизнь бизнесменов оборвалась в течение слишком уж небольшого временного промежутка.

Слишком небольшого, чтобы считать это случайностью.

Да и сам Кирюша — он ведь не зря собрал три сходные смерти в одном блокноте.

Вот блокнотом-то она и займется. Как бы тяжело ей ни было и каким бы ужасным ни оказался путь до последней записи: “…ОЛОСА В ГОЛОВЕ СВОДЯТ МЕНЯ С УМА… ГОСПОДИ, ВО ЧТО ТОЛЬКО Я ВВЯЗАЛСЯ, ГОСПОДИ…”

…Поначалу Кирилл и сам не понимал, во что ввязался.

Во всяком случае, первые записи были достаточно беззаботны. И отсылали Настю к взбалмошной Марине Быковой и ее такой же взбалмошной просьбе: последить за мужем. Кирилл — вот кто единственный из всего агентства “Валмет” взялся за дело. И даже поначалу попытался жестко придерживаться инструкций.

"16 июля. 21.00. “ШТАНДАРТЪ”. СТОЛИК НА ЧЕТВЕРЫХ. НУ, ДАЮТ! ТЕЛКА СУПЕР! ЕГО ПОНИМАЮ, ЖЕНЕ СОЧУВСТВУЮ”.

Но все инструкции пошли к черту, стоило только Кириллу совершить самую обыкновенную пылкую мужскую глупость.

"17 июля. 00.05. В ЗАДНИЦУ ГАЛОГЕНА И СТО БАКСОВ. НО ЗАЧЕМ Я ДЕЛАЮ ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ? ДЕВУШКА СБИВАЕТ МЕНЯ С ТОЛКУ…”

Кирилл привел к “Штандарту” одного человека (Дмитрия Быкова, проходящего в дневнике под именем Галоген), а отчалил от ресторана совсем с другим. Даже сто долларов и профессиональное реноме потеряли для него всякое значение, стоило лишь элегантному парусу Мицуко появиться на сосредоточенном горизонте Настиного брата.

Впрочем, имя Мицуко возникло где-то ближе к середине записей. А именно двадцать третьего августа, когда миновали все три смерти бизнесменов. Смерти были описаны достаточно скупо и помечены сносками “*”, “**”, “

* * *

". Сноски были призваны проиллюстрировать слово “фотографировал”. Но к этим же сноскам вплотную приблизились и другие слова. С гораздо более размытым смыслом: “ничего не понимаю”; “она ведь не господь бог” (сверху приписано: “НО БОГИНЯ!!!”); “этого не может быть”; “просто сумасшествие какое-то!!!”

23 августа. День, когда Кирилл познакомился с ней.

Этому событию уделены целых три страницы, исписанные взволнованным, летящим почерком брата. Мицуко сама подошла к нему в кафе с символическим и роковым названием “ВСТРЕЧА”.

А дальше — дальше следовали причитания, многоточия, зачеркнутые слова и целые предложения (когда эпитеты, которыми осыпалась Мицуко, казались Кириллу недостаточно яркими). И что бы он ни делал — ходил ли с ней в кино (23, 25, 26 августа, 2, 5, 8 сентября), лечил зубы (27 и 30 августа), сидел в ресторанах (26, 29 августа, 3 сентября), ездил за город кататься на лошадях (31 августа и 7 сентября) — все происходило под знаком Мицуко.

Роковое прозрение “У НЕЕ ЕСТЬ ДРУГОЙ” наступило 10 сентября и было обведено черной рамкой. Здесь же присутствовало странное название “ЮККИ”, заставившее Настю вспомнить пожухлую связку из Карабселек и Поги.

Впрочем, справедливости ради, Пога тоже упоминалась. Особенно в самом начале дневника, пока у Кирилла не поехала крыша от любви.

Он очень привязался к Владику. Это было правдой.

Как правдой было и то, что Владик был забыт и принесен на алтарь Мицуко. Так же как и все остальное. А после записи “У НЕЕ ЕСТЬ ДРУГОЙ” и еще одной “ГОВОРИЛ О ДРУГОМ” начался совсем иной Кирилл.

Сломавшийся от безнадежной любви.

Записи этого периода стали носить отрывистый характер, слова путались, почерк стремительно портился. А рефрен “Часто думаю о смерти” заставил Настю заплакать.

А потом появились “ГОЛОСА”.

"ОНИ ПРЕСЛЕДУЮТ МЕНЯ”. “СЕДЬМОЙ — ГОРАЗДО БЛИЖЕ К НЕБУ, ЧЕМ К ЗЕМЛЕ”. “ЭТО ПОХОЖЕ НА КАБРИНА”…

А с пятнадцатого сентября началось вообще невероятное: “СНЯЛ СЕБЯ С ПОДОКОННИКА. КАК Я ТАМ ОКАЗАЛСЯ? ЕЩЕ МИНУТА, И ВЫСКОЧИЛ БЫ. ПОМОГ ВЛАДИК. НЕ УВИДЕЛ ЕГО В ОКНЕ”.

А от короткой неровной записи “ЭТО НЕ Я, ЭТО ВО МНЕ” Настя задрожала.

Потом последовало еще одно уточнение: “ЭТО НЕ Я, НО ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ ЭТО БЫЛ Я”.

Эту запись венчала целая страница уже знакомых Насте сносок:

"*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”, “*****”,

"*”, “*”, “*”, “*”; “*”, “*”, “*”, “*”, “*”; “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”, “*”,

"**”, “**”, “**”; “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, «**», “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”, “**”.

У Насти даже закружилась голова от целой страницы подобной каллиграфии. Да и Кирилл изредка жаловался на головную боль.

А предпоследнюю страницу занимала одна-единствен-ная фраза. Отсутствие знаков препинания делало ее бессмысленной:

"Я ПОНЯЛ ЗАЧЕМ ОНИ УБИВАЮТ НО НЕ ЗНАЮ КАК МОЖЕТ БЫТЬ КТО-ТО НАЙДЕТ И ПОЙМЕТ ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ ТОЛЬКО БЫ НЕ ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ ПРЯЧУ ДНЕВНИК”.

Сумасшедший.

Ее брат оказался сумасшедшим. Та изощренность, с которой он прятал свой дневник, та изощренность, с которой он заставил Настю искать его… Только сумасшедшие могут быть такими скрупулезными, такими последовательными. Только сумасшедшие могут так искусно симулировать душевное здоровье.

А Владик и его бабушка? Зачем он втравил во все это ребенка? И чего на самом деле стоят эти интимно-безумные записи?

А эта маленькая дрянь Мицуко, которая превратила ее Кирюшу в сумасшедшего! Впрочем, Мицуко никогда и не утверждала, что без ума от брата. А эти заметки, вырезанные из газеты? Возможно, директор агентства “Валмет” и прав: в снимках присутствует сомнительной чистоты тайна. Но она не так страшна, чтобы терять из-за нее рассудок.

Не нужно было вообще разыскивать этот проклятый дневник. Он только подтвердил то, что было известно с самого начала. То, о чем ей намекнули оба следователя: в смерти Кирилла Лангера никто не виноват.

Кроме него самого.

Настя сглотнула комок в горле и принялась машинально расставлять знаки препинания в предпоследней записи Кирилла. Той самой, которая заставила его выдумать трюк с божьими коровками. Но и с ученически правильными запятыми и точками текст вызывал большие сомнения: “Я понял зачем. Они убивают. Но не знаю, как может быть. Кто-то найдет и поймет все остальное. Только бы не… Они были первыми. Прячу дневник”.

Кто — они? Голоса? Но голоса и так звучат, тут уж ничего не поделаешь.

Слава богу, что она сама не слышит никаких голосов. Разве что звонок в дверь, который назойливо жужжит над ухом уже несколько минут…

Настя прислушалась. Действительно, кто-то звонит. Неужели Кирилл № 2 передумал и решил перенести завтрашний загородный тур на сегодня? А ходить без лифчика очень даже ничего.

Заза бы убил ее за это.

Звонок становился все настойчивее, как раз в бесцеремонном стиле Кирилла. Это было бы совсем неплохо — развеяться. Особенно после того, что она прочитала.

Настя поднялась с ковра и направилась в коридор — открывать.

Это был не Кирилл.

На площадке стоял странный, очень бедно одетый молодой человек. Но самым странным было то, что она его где-то видела… Вот только где? Кафе “Камасутра”, кабак “Аризона-69”…

Георгий Вениаминович, следователь…

* * *

…Наконец-то за дверью возникло хоть какое-то подобие жизни.

Пацюк нервно затеребил ворот рубашки. Залетные провинциалы, видимо, решили всерьез потрепать ему нервы. Забились, как кроты, в дальнюю комнату, никого не хотят видеть, никому не открывают, кроме фармацевта Калерии Никодимовны… тьфу ты, Капитолины Натановны с флакончиком ландышевых капель… Накупили копченых куриц и сидят на чемоданах в ожидании отъезда в свой богом забытый Выдропужск.

В общем прицепном вагоне.

Пока Пацюк на все лады костерил общие вагоны, дверь успела распахнуться, и на пороге появилась… девушка из Эпонимы. В исполнении Фрэнка Синатры.

Тум-там-тара-тум-там-тара-тум-там-тара-тум… И-эх!..

Сумасшедшей красоты глаза, сумасшедшей красоты волосы, масть совсем другая, чем у Мицуко, но все равно прекрасная, а где же наш блондинистый экстремал с помповым ружьем и самурайской собакой акита-ину, почему Пацюк до сих пор жив? Так стройна и так красива девушка из Эпонимы, тум-там-тара-тум…

И-эх!

— Извините, кажется, я ошибся дверью, — просипел Пацюк, обшаривая красотку глазами. Пока муж не выполз.

— Нет, — сказала девушка, обшаривая глазами Пацюка. Нет? Интересно, почему нет?

— Проходите, — сказала она.

С ума сойти! Но раз приглашают…

Нет, квартирой он не ошибся. Квартира была та же самая. Впрочем, все легко объяснимо: покойный Лангер квартиру снимал, а это, наверное, настоящая хозяйка. Владелица. Владычица. А где же сам бледнолицый папик? Все на джипе катается?..

Интересно, зачем она его пригласила?

Пацюк перевел дыхание и облизал губы. Самый расхожий сюжет в жестком порно: тяжко работающий муж и прелестница-жена. Женушка целыми днями скучает в своей золотой клетке и развлекается только тем, что заманивает в супружескую спальню косильщиков лужаек, дорожных рабочих и потных плотников. Пацюк, конечно, к этой категории больных не относится, но может сойти за бедного девственного философа, в жизни не нюхавшего мастурбации.

Нужно только выпятить Лао-цзы.

Пацюк поправил истрепанный воротник: давай, стари-чок-китаеза, не подкачай!

— Чаю? — спросила дива.

Мысль о чае подкосила Пацюка. Какой чай, при чем тут чай, в таких случаях предлагают виски с содовой или “Кровавую Мэри” на крайняк!

— Чаю?

— Нет.

Испытывает, ясно. Но как хороша!..

— Что-нибудь случилось, Георгий Вениаминович? Пацюк даже крякнул от неожиданности. Откуда это прелестное создание может знать его низменное черноземное имя?

— Простите, — сказал он, осторожно подбирая слова. — Мы с вами знакомы?

— А… вы разве меня не узнаете?

— Нет… Мы не можем быть знакомы, никак. — Пацюк даже дернул шелкового Лао-цзы за шелковую же бороду. — Я бы не забыл…

— Это я. Настя. Анастасия Киачели.

На то, чтобы поверить в невозможное, у Пацюка ушло пять минут. Ничего общего с задрыгой-пейзанкой, а волосы, а глаза, а запах, идущий от ложбинки на шее? Она просто не может быть Анастасией Киачели!..

— Что с вами произошло? — севшим голосом спросил Пацюк.

— Сильно изменилась? — в ее голосе послышалось легкое кокетство.

— Просто разительно. Другой человек…

— Вы пришли, потому что что-то случилось? Да-а… Он даже забыл, зачем пришел!..

— Честно говоря… — Пацюк махнул рукой и надолго замолчал.

Молчала и Анастасия Кирилловна Киачели. Настя.

— Вообще, очень хорошо, что вы пришли. Я хотела вам показать кое-что. Это касается брата. Может быть, не только брата… У вас есть время?

Есть ли у него время? Да у него вагон времени!..

— У меня дневник Кирилла. Каких-то вещей я не понимаю… Есть еще фотографии. В них-то как раз все понятно, но страшно. Есть еще кое-какие веши… Вы ведь следователь… Вы должны помочь.

Пацюк как привязанный поплелся в комнату за преображенной Настей.

И пришел в себя только тогда, когда оказался один на один с ящиком, полным огрызков чужой жизни: каких-то наспех вырванных листков из блокнота, целой пачки фотографий, газетных вырезок, брошюрок…

Настя забилась в дальний угол комнаты, чтобы не мешать.

Поначалу Пацюк посматривал на нее, а потом так увлекся содержимым ящика, что даже забыл о ее существовании.

Первое потрясение он пережил: смерть Мицуко.

Теперь выскочившая из глубины ящика Мицуко вновь ожила, но предстала в каком-то новом, еще не совсем понятном свете. Не то чтобы записи в дневнике относительно девушки как-то особенно потрясли Пацюка. Нет. Он понимал их, как никто другой, он сам бы мог сочинить подобные.

Вот только ему и в голову не пришло бы связать все это с тремя погибшими бизнесменами.

Эти трое — Кабрин, Давыдов и Газарян — утяжеляли всю конструкцию. А если учесть фотопленку, которую, по словам его сестры, отщелкал Кирилл Лангер, — способны были и вовсе ее разрушить. И похоронить под обломками версию о трех несчастных случаях в конце этого питерского лета.

На пленке были отсняты все трое погибших, причем один из них в момент падения. Получается, что Лангер знал о будущей трагедии и даже заранее приехал, чтобы заснять все это? Нет, это не правильно. И так быть не должно.

Потому что предсказать несчастный случай и оказаться рядом с ним только потому, что ты знаешь, где и когда он произойдет, — невозможно.

Невозможно.

Даже самоубийство можно предугадать по некой совокупности сопутствующих факторов. А вот несчастный случай — нет.

Или в данном конкретном случае Кирилл Лангер был всего лишь тенью Мицуко, видел ее глазами и просто следовал за ней?..

Мысли о Мицуко все еще причиняли ему боль, и поэтому Пацюк решительно перескочил на совершенно нейтральных бизнесменов.

О несчастье, произошедшем с Давыдовым и Газаряном, он только слышал. Оно и понятно, люди подобного калибра никогда не уходят бесследно, они хлопают дверью напоследок.

А вот с Николаем Семеновичем Кабриным он столкнулся вплотную. Проще говоря, Пацюк лично проводил беседу с очевидцами трагедии.

Мать и жена Кабрина в голос утверждали, что из окна тот вывалился сам по неосторожности. То же самое касалось и двух других: несчастный случай и обязательно — свидетели этого несчастного случая.

Любая другая версия исключалась. Любой другой версии просто быть не могло.

Но почему покойный юноша так живо заинтересовался этим делом? Не потому ли, что в нем была замешана Мицуко?

И он что-то подозревал. Во всяком случае, начал подозревать. Отсюда и “СЕДЬМОЙ ГОРАЗДО БЛИЖЕ К НЕБУ, ЧЕМ К ЗЕМЛЕ”. “ЭТО ПОХОЖЕ НА КАБРИНА”…

Идиот Лангер уделил слишком много внимания своим чувствам к девушке (еще один выпавший из гнезда здравого смысла), но совершенно наплевательски относился к обстоятельствам дела. Интересно, где он работал?

— Где он работал? — спросил у Насти Пацюк.

— В детективном агентстве “Валмет”. Вы слышали о таком?

Час от часу не легче! Мальчик решил поиграть в детектива и дорого за это поплатился.

— Нет. Не слышал.

— Там работают высококлассные специалисты. Это они проявили пленку. И рассказали мне, что она может означать…

— И что она может означать?

Настя почти дословно пересказала Пацюку версию Метелицы. И тот вынужден был с ней согласиться. Не с самой версией, конечно. А с той своеобразной железобетонной логикой, которую она в себе несла.

Но в любом случае Мицуко выглядела неприглядно. Или ангел оказался с карающим мечом, а других ангелов просто не бывает?.. А как изменилась Анастасия Киачели!.. Ведь еще совсем недавно… Блажен тот мир, в котором ангелы заступают на караул, сменяя друг друга…

Фраза, целиком занимающая предпоследнюю страницу, позабавила Пацюка своим психиатрическим пафосом:

"Я ПОНЯЛ ЗАЧЕМ ОНИ УБИВАЮТ НО НЕ ЗНАЮ КАК МОЖЕТ БЫТЬ КТО-ТО НАЙДЕТ И ПОЙМЕТ ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ ТОЛЬКО БЫ НЕ ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ ПРЯЧУ ДНЕВНИК”.

Для начала Пацюк расставил точки и запятые. Получилось: “Я понял, зачем они убивают, но не знаю как. Может быть, кто-то найдет и поймет все остальное. Только бы не они были первыми. Прячу дневник”.

Никакой логики. Получается, что самоубийца Лангер обвинял в убийстве жертв несчастного случая. Или намекал, что несчастный случай вовсе не является таковым. Даже если все свидетели, взявшись за руки, будут скандировать: “Никто, никто не виноват, рок сзади лыс, а спереди космат!”

По Кириллу Лангеру, несчастный случай является убийством.

— Откуда у вас этот дневник? — спросил он у Насти.

— Долго объяснять. — Кажется, ей вовсе не хотелось разговаривать на эту тему. — Как-нибудь потом…

Покончив с дневником, который вызвал у него головную боль (почти такую же, о которой через строчку ныл сам Лангер в своих последних записях), Пацюк углубился в изучение ящика. Он копался в нем несколько часов, снова переходил к дневнику, потом к фотографиям, обнюхивал сатанинскую (!) брошюрку издательства (!!) “Бельтан” (!!!), снова копался в мелочах. Никакой видимой (во всяком случае, предосудительной) связи между самоубийством Кирилла и гибелью трех крупных бизнесменов не было.

Так что “ОНИ УБИВАЮТ” можно смело отнести к тараканам, заведшимся в голове Лангера на почве неразделенной любви…

И все-таки совершенно неясная, эфемерная связь между Лангером и одним из троих (а именно Кабриным, делом которого они занимались) существовала. Пацюк просто не мог ее нащупать, только и всего.

Только к концу третьего часа он понял что.

Вернее, вспомнил.

Но того, что он вспомнил, явно не хватало для закономерности.

— Я заберу ящик, — торжественно объявил Насте Пацюк. — Весь ящик с вещами. Вы не будете возражать?

— Нет.

— Очень хорошо. А теперь расскажите мне об этом агентстве. Вы были там?

— Да… Я туда устроилась… Временно.

— Вы? — у Пацюка округлились глаза. — Кем?

— Делопроизводителем. — Господи, ну почему она так краснеет? Даже загар не может спасти.

— Понятно. Я могу посмотреть ему в глаза?

— Кому?

— Агентству.

— Да, наверное… А когда?

— Прямо сейчас.

— Конечно. Едемте.

— А коробку я беру.

— Я же сказала… Да.

…В небольшой однокомнатной квартире, назвать которую “агентством” можно было лишь с большого бодуна, никого не оказалось. Настя открыла дверь своим ключом и провела Пацюка в комнату. В углу маячила фанерная перегородка (Настя с придыханием представила клетушку за перегородкой как “кабинет начальника”, умора); левую часть комнаты занимали совершенно бесполезные шкафы, бесполезный компьютер с набором игр (тоже мне, работнички!), бесполезная конторка и бесполезный стол с бесполезным стулом.

Пацюку даже не потребовалось особых усилий, чтобы представить себе сотрудников. Наверняка свора неудачников числом до четырех максимум (больше здесь и не поместится). И все — уволенные по сокращению штатов труженики пригородного тепличного хозяйства, либо — луна-парка, либо почившего в бозе НИИ. Но зато в квартире есть горячая вода (у несчастного аскета Бороды ее ни с того ни с сего отключили вчера вечером).

— А телефон? — спросил Пацюк. Телефон был ему жизненно необходим.

— Телефон отключен за неуплату. Но у нас есть сотовый…

— Отлично. Вы не возражаете, если я здесь заночую? Мне нужно поработать.

Возвращаться в липкий ароматический фимиам поклонника даосизма Пацюку явно не хотелось, а здесь можно было хотя бы вымыться.

— Я не знаю, — заколебалась Настя.

— Это ради вашего брата, — напомнил ей Пацюк.

— Хорошо… В основном все приходят к десяти.

— Все понял.

— Вот, возьмите ключ.

— А вы? — с робкой надеждой спросил Пацюк.

— Я поеду домой.

…Проводив Настю до дверей и оставшись один, Пацюк принялся терзать телефон.

Он сделал бесчисленное количество звонков уже подрастерявшимся университетским друзьям, и друзьям друзей, и друзьям друзей друзей. Он выслушал бесчисленное количество бородатых милицейских анекдотов и совсем свеженьких историй о свежих трупах и даже посмеялся паре удачных реприз. Но, как бы там ни было, к концу второго часа он выудил все, что ему было нужно. И это “все” замкнуло круг.

Завтра же Пацюк попробует его разомкнуть.

* * *

…“МЕДИ-СЕРВИС” оказался довольно скромной конторкой, затерявшейся на длинном, как кишка, канале Грибоедова.

Пацюк даже не сразу нашел его. Никакой вывески на фасаде шестиэтажного, украшенного битой лепниной дома не было. И тем не менее, стоило ему войти в подъезд, как первая дверь подтвердила: Пацюк попал по адресу.

Он дернул за язык колокольчика, висящего под скромной табличкой:

МЕДИ-СЕРВИС

Часы приема 12 — 18

И ему тотчас же открыли.

— Вам назначено? — спросила медсестра, в свободное время, должно быть, подрабатывающая в стриптизе.

— Острая боль, — пробубнил Пацюк. — Сил нет терпеть. Шел мимо, дай, думаю, зайду.

— У нас частный кабинет. Прием строго по записи. — Медсестра дежурно улыбнулась Пацюку. — И по талончикам. А по поводу острой боли обращайтесь в поликлинику по месту жительства. Или в центральную стоматологическую.

— Я пошутил.

— Что значит — пошутили? — Глупенькие ресницы медсестры взлетели вверх.

— Мне нужен Виктор Афанасьевич Кульчицкий.

— Так бы сразу и сказали. — Теперь медсестра улыбнулась по-настоящему — так, что Пацюк успел разглядеть частокол отменных зубов и безмятежное, как кусок мраморного мяса, небо.

— Он давно приехал?

— Сегодня утром.

— Очень хорошо, — обрадовался Пацюк. — Я пройду?

— Пожалуйста…

По достаточно широкому, поблескивающему натертым паркетом коридору медсестра отконвоировала его к дубовой двери, за которой стояла строгая библиотечная тишина.

— К вам, Виктор Афанасьевич, — заглянув в кабинет, проворковала она. И снова обратилась к Пацюку:

— Входите, не бойтесь!

— Я не боюсь… Но…

— У нас новейшие аппараты. Отличная анестезия. Никакой боли.

Стриптизерша в крахмальной наколке медработника почти насильно втолкнула его в кабинет.

В кабинете слегка подрагивали скрипочки из “Времен года” Вивальди, царил вопиющий евростандарт, а единственное кресло, расположившееся в центре, больше смахивало на трон фараона.

Аменхотепа, не иначе.

Трон окружало огромное количество никелированной блестящей техники, от которой у Пацюка сразу же застыла в жилах кровь и свело пальцы на ногах.

— Здравствуйте. — Виктор Афанасьевич Кульчицкий оказался коренастым мужичком лет сорока с мощным торсом, скрыть который не мог даже халат, мощным крутым лбом и такими же мощными мускулистыми руками.

"Тебе бы на бойне работать, мил-друг”, — обреченно подумал Пацюк.

— Добрый день, Виктор Афанасьевич, — сказал он.

— Мы знакомы? — дантист поднял бровь.

— Опосредованно, так сказать.

— Опосредованно?

— Меня направила к вам одна девушка… Мицуко. — Пацюку даже не пришлось изображать страсть: губы и глаза все сделали сами. — Она сказала, что вы — кудесник.

На лице Кульчицкого отразилась борьба чувств. Судя по всему, в представлениях дантиста Мицуко несколько не вязалась с потрепанным Лао-цзы, кроссовками, изготовленными в провинции Сычуань, и курткой на босы руки.

— Лена Алексеева, — на всякий случай подсказал Пацюк.

— Мицуко, да, — он все еще колебался.

— О вас очень хорошие отзывы… — продолжал напирать вконец обнаглевший Пацюк. — Мой компаньон, Николай Семенович Кабрин…

Кульчицкий поднял вторую бровь.

— К сожалению, покойный…

— Что вы говорите! — Теперь на непростительной от век высоте болтались обе брови. — Надеюсь, ваш покорный слуга здесь ни при чем?

— Что вы! — Пацюк угодливо захихикал. — Несчастный случай…

— Я хорошо его помню. Два верхних резца.

— Несчастный случай, но речь не об этом. Он высоко оценил ваш кабинет. А Мицуко… та просто уши мне прожужжала, девочка. Ты обязательно должен сходить. Обязательно.

— А что у вас?

— Нижний резец шатается… Честно говоря, я уже давно в рот не заглядывал. Совсем его запустил… Постоянно мотаешься, сегодня только из Пекина приехал… Так что все по-походному… А Мицуко очень настоятельно вас рекомендовала.

— Как вас зовут?

— Георгий.

— Садитесь, Георгий, — наконец-то смилостивился Кульчицкий. — Посмотрим, что у вас.

Пацюк устроился в кресле, открыл пасть и закрыл глаза. И тотчас же, прямо сквозь веки, его ужалил яркий свет лампы. До самых шейных позвонков.

— Э-э… Действительно, рот у вас запущен. Резец будем укреплять в следующий раз. Я выпишу вам талончик. А вот нижний второй коренной, прочистим и — пломбу, пока не потеряли.

— А-а… рентген? — Пацюк откровенно струсил.

— Ваш случай никаких трудностей не представляет. Так что рентген необязателен. И не волнуйтесь вы, не стоит так трястись. Американские технологии, ничего не почувствуете.

— А не прогорает ваш кабинет?

— Держите рот раскрытым, — посоветовал Кульчицкий Пацюку. — Наш кабинет не прогорает. У нас респектабельная клиентура.

Монотонное гудение докторишки, монотонное позвякивание инструментов вкупе с меланхоличными скрипочками Вивальди убаюкивали Пацюка.

— А у вас только это? — спросил он, жутко артикулируя.

— Почему же… Есть Рэй Чарльз и вообще хороший джаз… Есть блюзовая гитара. А Вивальди вас раздражает?

— Да нет… Терпеть можно.

— Терпеть не понадобится. Сейчас сделаем вам укольчик, и ничего не почувствуете…

…Когда Пацюк пришел в себя, Кульчицкий все еще возился с его зубом.

— Ну как? — спросил он.

— Что как?

— Как ощущения?

— Да нормально. — Пацюк лишь слегка привирал: в голове его бродил какой-то туман. Впрочем, довольно приятный.

— Теперь сплюньте.

Пацюк повиновался и выплюнул кусок ваты и накопившуюся слюну.

— Пломба временная. Постоянную поставим через неделю.

— Я не понял, — заволновался Пацюк. — Это что, все?

— Все.

— А…

— Все уже сделано. Новейшие технологии.

— Спасибо… Сколько я вам должен? — Интересный вопрос, особенно если учесть, что в кармане у Пацюка нет ни копейки.

— Светлана заведет на вас карточку. Окончательный расчет — после окончательного ремонта, так сказать.

— Вы работаете в кредит?

— Мы можем позволить себе такую роскошь, — Кульчицкий широко улыбнулся. — Особенно когда дело касается рекомендаций наших друзей.

Интересно, говорил ли он то же самое Кириллу Лангеру? Или Кабрину? Или Давыдову? Или Газаряну? “МЕДИ-СЕРВИС” оказался единственной точкой пересечения Лангера и Николая Кабрина, делом которого они с Забелиным в свое время занимались.

Единственной точкой.

Ни образ жизни, ни круг знакомств, ни сфера трудовой деятельности — ничто их не связывало. Пожалуй, Лангер и Кабрин были даже социальными антиподами. Но и у того и у другого были талончики в этот загадочный частный кабинет. Талончик Кабрина лежал в записной книжке. Записная книжка лежала в кармане джинсов. Именно эти джинсы были на Кабрине, когда он выпал из окна…

Было и еще два смятых пропуска в “МЕДИ-СЕРВИС”. И покоились они в коробке с вещами Кирилла Лангера.

Что ж, Пацюк не зря всю ночь сидел на телефоне. Не зря искал людей, которые так или иначе были причастны к делам других бизнесменов. Давыдова и Газаряна.

Они тоже не были знакомы друг с другом, как не были и конкурентами, их бизнес лежал в разных плоскостях. Пересеклись они тоже только раз — и все в том же частном кабинете “МЕДИ-СЕРВИС”.

Каждый из них незадолго до смерти посетил этот кабинет. Посетил точно так же, как посетил его Пацюк. И точно так же добрый доктор Айбо… Кульчицкий ставил каждому временную пломбу.

По рекомендации Мицуко.

Вот и связочка образовалась. А дожил ли кто-нибудь до настоящей пломбы?..

Нет, Пацюк не был на сто процентов убежден, что безумная версия, пришедшая ему в голову сегодня ночью, верна. Но из песни слова не выкинешь. Единственная точка пересечения всех четырех жертв — это креслице. И новая американская технология.

И Мицуко.

А до этого был первый муж Мицуко — Андрей Манский. И он покончил с собой.

Наверное, и его карточку можно будет найти в этом кабинете. Хотя вряд ли. Слишком много воды утекло.

…Пацюк вышел на улицу, потянул носом стоячий воздух канала Грибоедова и вздохнул полной грудью. Будем надеяться, что ничего с ним в ближайший час не случится. А сейчас — в родную ведомственную поликлинику, где и зубы рвут, и детей из лона тащат одними и теми же щипцами. И где всем наплевать на анестезию.

И это замечательно!

И да здравствует российская голозадая медицина! И да здравствует сукин сын следователь Забелин Д. К.!

Если, конечно, все подтвердится.

* * *

…Никогда еще Забелин не чувствовал себя так отвратительно. Даже в шестьдесят девятом году, когда вскрыл продуктовый ларек в городе Аксай Казахской ССР и был схвачен милицейским нарядом. Но тогда, в шестьдесят девятом, ему, тринадцатилетнему сопляку, все это было простительно.

А сейчас?

Как могло случиться так, что он потерял нюх? Что позволил себе заподозрить смышленого служаку и отличного парня, к которому всегда относился с симпатией? Что едва не загнал его в угол, заставил прыгать по карнизам в одних тапках? Что жалкие часы, жалкие клочки волос и жалкий отпечаток большого пальца на бокале — весь этот ничего не значащий хлам, как он мог перевесить его профессиональное чутье?!

Помутнение, не иначе.

Хорошо еще, что он не поддался искушению выписать ордер на арест Пацюка Г. В. (статья № 301 УК РФ. “Незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей”). Стареющий дурак!.. Права, права Фаина Александровна Звонникова: “явная творческая неудача…”, “быть может, вам лучше заняться чем-то другим?..”

А Пацюк-то, Пацюк каков!

Если и дальше так широко шагать будет — до Генерального дослужится. Если, конечно, штаны не порвет…

Сегодня днем он появился у Забелина с такими неожиданными уликами и с такой сумасшедшей, но стройной версией, что выписать ордер на обыск не составило труда.

И вот уже полтора часа частный зубоврачебный кабинет “МЕДИ-СЕРВИС” трясут как грушу. И точно так же трясут гражданина Кульчицкого Виктора Афанасьевича.

До чего же иногда бывает неприятной человеческая натура! У такого типа, как Виктор Кульчицкий, он, Забелин, не то что зубы не стал бы лечить, но и пачку горчичников не купил! И комнатный термометр. Расплывшийся тип, лицо стекает на плечи, плечи — на грудь, грудь на живот… Если бы не ремень — живот свалился бы на пол.

Но и это не помешало бы Кульчицкому колоться со страшной скоростью. То есть сотрудничать со следствием. Что он успешно и проделывал последние полтора часа, когда его вывели из глубокого обморока. А Пацюк молодец, хорошо работает.

— …Вам знаком этот предмет? — спросил Пацюк, манипулируя перед Кульчицким лупой, пинцетом и маленькой стеклянной кюветкой, в которую был опущен крохотный блестящий предмет величиной с половину ногтя. — Он был изъят из моего нижнего второго коренного сегодня в 13.34 в присутствии понятых. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста…

Пацюк протянул Кульчицкому листки протокола, на которые тот даже не взглянул.

— А вот эти предметы были изъяты из вашего рабочего стола. — В руке Пацюка появилась еще одна кюветка, в которой лежало как минимум десять подобных предметов. — Техническая экспертиза, разумеется, установит, что это такое.

У Кульчицкого задергалась щека.

— Это передатчик новейшего поколения. Прошу занести в протокол, что я добровольно… Прием в радиусе до ста пятидесяти километров… Можно использовать, в частности, ультразвук…

— Ну что ж, — Пацюк отодвинул от себя протокол. — Подпишите, и будем звонить.

— Кому?!

— Подельникам вашим.

— Я не знаю… — едва не заплакал Кульчицкий.

— Чего не знаете? Номеров телефонов? Сейчас вы наберете номер телефона человека, с которым связаны…

Кульчицкий, подтирая жижицу под носом, вцепился в телефон мертвой хваткой и принялся судорожно накручивать диск.

— Мицуко, — истошным голосом завопил он, когда последняя цифра была набрана.

— Не пойдет, — Пацюк тотчас же положил ладонь на кнопку. — Боюсь, что с этим номером у вас будут проблемы. Давайте другой.

— Да-да, сейчас, конечно… Но я не знаю главного… Я только пешка… Меня запугали… Меня заставили… Я с красным дипломом окончил второй медицинский… Меня запутали, клянусь вам… Я клянусь вам… Я не знаю…

— Набирайте.

Упитанные пальцы Кульчицкого снова заскребли по диску.

— Возьмите себя в руки, Виктор Афанасьевич.

— Да-да, конечно… Я возьму.

Он действительно притих. И даже умудрился провести коротенький разговор достойно.

— Это я, Витек. Срочно приезжай, у нас неприятности… Нет, не по этому поводу. Немедленно. Жду.

— Ну, — спросил Пацюк, когда Кульчицкий положил трубку. — Он подъедет?

— Вы же слышали…

— Через сколько он будет?

— Если это срочно, то минут через двадцать… Не позже.

— Хорошо. Пусть ваша медсестра…

— Она ни при чем… Она хорошая девушка, — запричитал Кульчицкий.

— Пусть она его встретит. Или вы сами встречаете его?

— Нет… Обычно я жду в кабинете.

— И без глупостей. — Предупреждение Пацюка, топором повисшее в спертом евростандарте кабинета, выглядело излишним.

…Ровно через двадцать одну минуту кто-то подергал ручку снаружи.

— Витек, это я.

— Входи. — Если голос Кульчицкого и дрожал, то лишь совсем чуть-чуть.

Забелин напрягся. Насторожились и все остальные. Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге показался ничем не примечательный молодой человек лет тридцати с чисто выбритым черепом. Внешность его можно было бы назвать абсолютно ординарной, если бы на самом конце подбородка не курчавилась крошечная, заплетенная в косицу борода.

— Привет, Витек, — мельком осмотрев кабинет, произнес молодой человек. Совершенно спокойным голосом. То ли по инерции, то ли потому, что вообще привык никому и ничему не удивляться. — Это твое срочное дело? Так я и знал…

За его спиной уже мелькали тени. А парень смотрел на Кульчицкого в упор, не выказывая ни малейшего признака волнения.

— Дурак ты, Витя, — ласково произнес парень, когда ему завели руки за спину. — А дуракам везет. И тебе повезло… Не успел я до тебя добраться.

Но Забелин как будто не видел ни парня, ни покрывшегося испариной Кульчицкого. Егор Пацюк — вот кто занимал его сейчас больше всего.

А на Пацюка…

На Пацюка страшно было смотреть. Рот его приоткрылся, глаза выпрыгнули из орбит, а и без того непокорные волосы встали дыбом.

— Борода, — пролепетал Пацюк. — Ты что здесь делаешь?

— Это он, — услужливо вякнул Кульчицкий. — Это я ему звонил.

— Ты что здесь делаешь, Борода?!

— А ты? — совершенно спокойно спросил Борода. — Что ты здесь делаешь? Мог хотя бы сообщить, что не придешь ночевать…

— Это ты, Борода?! Как же… Борода!..

Бритый череп дернулся, и человек, которого Пацюк назвал Бородой, тихо рассмеялся.

— Увэй, друг мой… Увэй. Но учти, в этой истории я не самый главный…

* * *

…Это была старая, ничем не примечательная двухэтажная дача. Они дошли до нее в полной тишине, только раз Кирилла № 2 потревожил телефон.

— Нещередов, — бросил он в трубку. — Нет, сегодня меня не будет. Завтра, возможно, тоже. Переговорите с секретарем.

— Нещередов. — Настя сбила прутиком желтый березовый листок. — Это ваша фамилия?

— Уж какая досталась… Отца и отца отца… И моя соответственно.

— А куда мы идем?

— Увидите.

Но Настя уже видела. Мрачный лес, где сосны были небрежно перемешаны с березами и осинами; мрачная дача с мрачной сеткой голландских окошек; узкая, засыпанная хвоей тропинка. И зачем нужно было оставлять машину чуть ли не в километре отсюда?..

— Мне можно начинать бояться? — Она хотела пошутить, но голос дрогнул, и шутки не получилось.

— Нет. Я скажу, когда будет можно. — Интересно, а он шутит или нет?

Настя недоверчиво хихикнула. А лицо Кирилла № 2 осталось неподвижным.

Неожиданно на втором этаже кажущейся безжизненной дачи зажегся свет. Он возник так внезапно, что Настя даже поежилась.

— Там кто-то есть? — спросила она.

— Наверняка. В таких домах всегда водится всякая нечисть. Не обращайте внимания.

Тропинка, угрюмо подбежав к самому крыльцу, закончилась. Кирилл № 2 поднялся по ступенькам и толкнул дверь. И протянул Насте жесткую руку:

— Прошу.

Только теперь она испугалась по-настоящему. Какой же надо быть дурой, чтобы согласиться поехать с малознакомым человеком в совсем незнакомое место. Где обещанное респектабельное заведение? Где каминный зал в хорошем ресторане? Она совсем не настаивала, но… А этот лес, а эта деревянная дача!.. Если с ней что-нибудь случится…

Если с ней что-нибудь случится, то никто не узнает — это во-первых.

И никто не пожалеет — во-вторых. Потому что ей давно пора гореть в аду за свои дела и делишки. И за снятый лифчик тоже…

— Прошу, — повторил Кирилл.

Далеко она все равно не убежит. Да и Кирилл… Она ездила с ним к черту на рога, и он был угрюмо-мил и не делал ничего предосудительного, хотя, наверное, мог бы… А как он трогательно о ней заботился, когда она надралась в “Морском волке”! Даже снял с нее ботинки. А всего остального не трогал. Да и не стоило везти ее сюда, она бы могла и в городе…

Интересно, что такого она могла сделать в городе? Уж не то ли самое, из-за чего был отправлен в отставку лифчик?..

— Вы идете?

— Иду. — сказала Настя и поднялась по скрипучему крыльцу.

… Дом встретил ее затхлой рассохшейся тишиной. Тишина по углам, тишина на старых, никому не нужных стульях, на перилах лестницы, ведущей на второй этаж. Узенькая полоска света лежала на половицах и указывала направление.

— Наверх, — продублировал указание света Кирилл № 2. Голос его странно изменился, стал жестким и сосредоточенным. И не предвещал ничего хорошего.

Настя подчинилась. А что еще оставалось делать?

— Осторожно, пятая половица снизу приподнята, — сказал Кирилл, когда Настя уже споткнулась и больно ударилась коленом о ступеньку, — Я предупреждал.

— Вы очень галантны, — проглотив слезы, она продолжила движение наверх, которое казалось бесконечным.

На последних трех ступенях Кирилл обогнал ее и широко распахнул дверь на второй этаж.

…Комната была небольшая, но довольно уютная, с яблоками-дичками, разбросанными прямо на полу, со старой горкой из мореного дуба, с соломенным креслом-качалкой, с круглым столом посередине. С низко висящей лампой под абажуром. Со странной печью, больше напоминающей топку, с драпировками, наброшенными на ребра старинных ширм…

И… с Дмитрием Быковым.

Быков сидел на оттоманке в позе лотоса. Глаза его были закрыты, а глотка сама по себе высвистывала полузабытый пошленький мотивчик: “Мальбрук в поход собрался”.

— Я привел ее, — бросил Кирилл, прикрывая дверь за собой.

— Очень хорошо, — обрадовался Быков. И тотчас же раскрыл глаза и расплел ноги. — Привет, о муза!.. Я же говорил, что назначаю вас музой… Кстати, вы никогда не были у Эль-Хамади. Я наводил справки.

Кирилл, все еще остававшийся за спиной у Насти, громко зевнул.

— Как твои уши? — спросил он у Быкова.

— Получше. А вы были правы… Кажется, Анастасия? Вы были правы, мне просто нужно было обратиться к врачу. Знаете, что мне сказали?

— Что? — прошептала Настя.

Быков выгнул губы в ласковой улыбке:

— Воспаление среднего уха. Очень запущенное, а потому протекающее в такой тяжелой форме. Но сейчас, как говорится, все более-менее устаканилось.

— Ну что, ты готов? — совершенно бесцеремонным образом перебил Быкова Кирилл.

— Да.

— Чтобы не было как в прошлый раз. Я плачу тебе не за твои эксперименты. И косяков больше не потерплю. Когда все будет готово?

Быков сложил пальцы обеих рук вместе и посмотрел на Настю. Долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— С музой разговор короткий. Так что не думаю, что вся экзекуция займет больше двух-трех часов. На все остальное… ты сам знаешь. — Быков подмигнул Насте. — Попались, барышня!

— Я жду внизу.

— Ты даже не хочешь посмотреть?

— Ненавижу это зрелище.

— Напрасно, напрасно. — Быков сказал это уже захлопнувшейся двери.

Настя и сумасшедший дизайнер остались одни. Комната поплыла у Насти перед глазами; при этом старинные ширмы оседлали кресло-качалку, яблоки упали в гудящую топку, моментально испеклись там до золотистой корочки — и лопнули. И забрызгали комнату кроваво-красным шипящим соком… Боже мой, почему она до сих пор не в обмороке? Упущение…

— Ну что, попались? — Быков рассмеялся. — А я вот решил уехать из города. Подальше от этой твари… От моей женушки. Ухо ухом, а гаитянские вуду не дремлют… Мало ли… Ну, давайте.

— Что?..

— Раздевайтесь.

Настя с ужасом смотрела на Быкова. До нее все еще плохо доходил смысл его слов.

— Я буду делать новый светильник. А модель, естественно, вы. Он так захотел, Кирилл. Он захотел, чтобы вы стояли в специальной нише и радовали глаз. Ну, не стесняйтесь… Корона с головы не упадет. Максимум два часа, большего от вас не потребуется. А потом Кирилл отвезет вас в город. Так что ничего страшного, моя дорогая…

ЭПИЛОГ

…Все трое стояли у темного кухонного окна. Две минуты назад она попрощалась со всеми. Роскошный “Kawasaki Ninja ZX-7RR” навсегда покидал маленькую конюшню детективного агентства “Валмет”. Вот она подходит к серебристому “БМВ” и садится на пассажирское сиденье. И “БМВ”, покоренный такой сладкой ношей, тихо трогается с места. Нет, против иномарок у ботинок фабрики “Скороход” нет никаких шансов.

— Никаких шансов, — пробормотал Метелица.

— Никаких, — подтвердил Сойфер.

— А может… рискнуть? — В голосе Арика послышался совершенно неуместный щенячий оптимизм.

— Ты сначала прыщи выведи, племянничек! — Додик похлопал Дергапута по плечу. А потом обратился к Метелице:

— Валик, ты не сказал ей, что по законам жанра все самые крутые любовники оказываются самыми большими злодеями?..

Метелица задумчиво коснулся пальцами Aloe Margaritifara, неожиданно расцветшего и выбросившего крупные желтоватые цветы. Нет никаких шансов встретить ее снова. Нет никаких шансов заставить ее обратить внимание на него, Метелицу. Кроме одного… Может быть, со временем, если все получится, он сможет предложить ей нечто оригинальное. Перед чем ни одна женщина не устоит…

— Кстати, о жанрах. Я тут подумываю… Может, закрыть нам к чертовой матери детективное агентство? Ну какие мы детективы? А вот кино…

— Кино? — Сойфер повел в сторону Метелицы рулевидным носом.

— Экспериментальную кинокомпанию какую-нибудь? Со скромным названием, ничего вычурного… Например, “Я и звезды”, а?..

* * *

…Она так и не привыкла к лесу.

И к старой “бээмвухе”, казавшейся после джипа “Чероки” разбитой колымагой.

Но зато она привыкла к вечно всклокоченным волосам Георгия Вениаминовича Пацюка и даже научилась звать его Егором.

В отличие от Насти, тихонько смотревшей на медальный профиль Пацюка, Егор болтал без умолку.

— Когда я увидел ее в галерее, Анну Николаевну… ну, Аннет, я рассказывал тебе… Я вдруг подумал: а ведь у нее были все шансы меня подставить. Взять стакан с моими отпечатками, взять часы… А она просто приходила к этой ненормальной Марине устраиваться на работу… Расписывать стекло… Но Борода…

Пацюк надолго замолк.

— А вы нашли главного? — спросила Настя.

— А его и искать не нужно было… Он уже сидел у нас. Вернее, досиживал свои положенные семьдесят два часа. Спасский Феликс Олегович. Виноват во всех преступлениях, кроме непосредственно убийства Мицуко.

— Подожди… Я запуталась… — Настя умоляюще посмотрела на Пацюка.

— Ну как же, очень просто… Мы вместе учились на юрфаке — я и Борода. Спасский закончил психологический, а до этого еще — Московский физико-технический. Петрил в электронике так, что будьте-нате! В общем, там они и спелись, в универсе. Спасский, видишь ли, увлекался еще и разными оккультными науками. Ездил на какие-то там семинары в Европу по обмену опытом. Там познакомился с серьезными людьми из серьезных сект. Которые так промывали мозги своим членам, что те отписывали организации все до последнего гвоздя. Какой-то умный парень-электронщик, то ли из сайентологов, то ли из “Секты последнего бога”, порекомендовал ему новейшие разработки в области оболванивания масс…

Не снижая скорости, Пацюк сунул руку в нагрудный карман и достал блестящий плоский кусочек металла величиной с половинку ногтя.

— Передатчик. Он же приемник. Заколачивается в зуб и готов к работе. Постоянно работает у жертвы в башке и внушает разные мысли. Например: отдай, раб божий, все свои богатства своей же организации… Изо дня в день, изо дня в день, с привлечением профессиональных гипнотизеров. Тут не то что трусы, кожу с себя снимешь и отдашь… Спасский привез один из экземпляров в Питер, и они с Бородой начали разрабатывать план.

— Создания тоталитарной секты?

— Мелко плаваешь. Выкачивания денег из богатого, но узкого слоя не широких, но народных масс. Непонятно, кому принадлежит авторство этой идеи. Но это и не важно. Важно было другое: для того чтобы реализовать ее, им не хватало двух компонентов.

— Зубного врача, — вставила Настя.

— Именно. Зубного врача и приманки. Которая бы к этому зубному врачу элегантно подводила. Ну, зубного врача они нашли. А потом и подружку.

— Мицуко.

Пацюк, наплевав на дорогу, задрал подбородок вверх и некоторое время даже не смотрел на дорогу.

— Да. Зубной врач — господин Кульчицкий, обожал боулинг. А Мицуко работала в кегельбане “Бухта Провидения”. Она стала его любовницей, а потом влилась в маленькую, но дружную контору.

— Она была очень красивая…

— Да… Никто не мог устоять. В общем, Мицуко уволилась с работы и начала искать богатых мужичков. Те дарили ей драгоценности, были без ума, лезли целоваться по поводу и без повода. А она со своим зубным врачом была уже наготове. Так, мол, и так, а не поправить ли тебе зубки, милый? У меня есть очень хороший врач… Для начала они заарканили ни много ни мало одного очень богатого человека по фамилии Майский. Манский строил особняк в Юкках в стиле графа Дракулы. Там был даже прорыт подземный ход. Он выходил на поверхность метрах в ста от дома. Так что вполне можно было проникать в дом незамеченными. Эту готическую отрыжку заприметил Борода. Он обожает скоростные мотоциклетные трассы и холмы. А особняк как раз и стоит в этих холмах. Катался Борода, катался, да и решил наложить лапу на “Чертову мельницу” Майского.

— Они запустили Мицуко?

— Да. И она его заарканила. И даже вышла за него замуж. А потом приехала ее младшая сестра и Майского от Мицуко увела.

— Ну и что?

— Все дело было в том, что четверка собиралась расположить в одной из подвальных комнат особняка свой командный пункт, свою лабораторию, установить передатчик и так далее. А тут облом-с вышел. Новая жена, краше прежней, а старую — на выселки, на Пограничника Гарькавого.

— Но ты ведь не хочешь сказать, что они… подшили Майского? — спросила Настя.

— Именно. Передатчик у них был один, эта электронная кроха — тоже одна. Так что действовать им нужно было наверняка. Спасский поднял все книги по психологии, гипнозу, сатанизму и оккультизму и стал устраивать сеансы в голове у бедняги Майского. Вот у того крыша и поехала. Для начала Спасский приказал бизнесмену убить свою жену. Принести ее в жертву сатане, — Пацюк шмыгнул носом. — Понимаешь, все думали, что он сошел с ума. А он просто повторял тексты, которые внушал ему Феликс Олегович. Когда Майских не стало, дом отошел Мицуко, и уж тогда они развернулись вовсю. Мицуко унаследовала и часть денег, принадлежащих супругам. На эти денежки они обзавелись суперсовременной аппаратурой, новыми технологиями… Установили всю эту бодягу, как и собирались, в одном из подвальных помещений. Спасский устроился якобы сторожем у якобы новой хозяйки и жил себе в особняке припеваючи.

— А если бы комнату нашли?

— Это вряд ли. — Пацюк прибавил скорость, и несчастная “бээмвуха” задрожала крыльями, как пожилая стрекоза. — Никто не видел окончательного варианта планировки, Майский менял бригады чуть ли не каждую неделю, чтобы у рабочих не создалось общей картины. Ты понимаешь, о чем я говорю? Он действительно был одержим Дракулой. И сыграл на руку нашим четырем злодеям.

— Ну хорошо… Но ведь те трое… Давыдов, Кабрин, Газарян… Они погибли в результате несчастного случая, разве нет? — спросила Настя.

Пацюк грустно рассмеялся.

— Они были ребятами с клепкой. И сразу поняли, что сатанизм не очень хорошо пахнет. Если с Майским и его особняком все получилось более-менее органично, то большое количество сатанистов среди преуспевающих людей — это, извини, нонсенс. Так что несчастный случай — это идеальный вариант, это подарок судьбы. Несчастные случаи перетряхивают не так тщательно, как убийства и даже самоубийства. Никакого детального ознакомления с личностью потерпевшего, его образом жизни и т.д. Голая констатация… И к тому же вся трагедия разворачивается на глазах у родственников, тут уж не подкопаешься. Развешивал гардины и рухнул вниз… Кстати, тебе не кажется, что “новый русский”, собственноручно развешивающий гардины в доме, — это нонсенс.

— Почему нонсенс? — удивилась Настя. — Разве мужчина не может повесить тяжелые занавески?

— Да… — Пацюк неожиданно сбросил скорость, повернулся к Насте и коснулся ее щеки кончиками пальцев. — Вот что значит жить натурхозяйством… Ладно, не обижайся.

— Я не обижаюсь. Они извели таким образом троих?

— Да. И погорели из-за пустяка. Мицуко обожала держать шлейф у чьей-то смерти. Это страшно ее заводило.

— Фотографии Кирилла. Я помню.

— Да. И Спасский, и Борода, не говоря уже о ее любовничке Викторе Афанасьевиче, относились к этому ее увлечению снисходительно. Смотрели сквозь пальцы. Даже потакали. И развлекали. Например, подцепит Мицуко богатого папика, и ну тащить его в ювелирный. И тут папику через зуб в мозг начинает идти информация: “Купи своей козочке, купи, купи, купи, вот эту дивную скромную брошь… Всего-то там каких-то несчастных двадцать бриллиантиков, всего-то и стоит она каких-то несчастных три тысячи долларов”.

— И он покупал? Папик?

— А куда ему было деваться? — Пацюк неожиданно захохотал хорошо поставленным классовым смехом председателя комитета деревенской бедноты. — Покупал да еще в ножки кланялся!.. Но, видишь ли, бриллианты Мицуко не любила. И на золото ей было наплевать.

— Мне тоже, — заметила Настя.

— Значит, ты — редкая женщина. А она — редкая сука!.. Сука! Сука!!!

Пацюк заколотил кулаками по рулю, и они едва не съехали в кювет. Настя даже вжала голову в плечи от такого бурного проявления темперамента.

— Что с тобой? — наконец она осмелилась спросить, когда Пацюк повернул ключ зажигания.

— Все в порядке. На чем я остановился?

— На том, что она была редкой сукой.

— Да. Она обожала предчувствие смерти. Или ее предощущение. Она жаждала видеть переход от живого к мертвому во всех деталях… И она бы обязательно придумала, как бы подобраться еще ближе, как бы устроиться в первом ряду, если бы…

— Если бы не Кирюша…

— Да. Если бы не твой брат. Твоему братцу просто делать было нечего! Пристроился в детективное агентство, дурачина!

— Потом была Марина Быкова, да?

— Эта ненормальная… Послала мальчишку следить за мужем. А детективом Кирилл оказался никаким. Ни ответственности, ни профессионализма. В ресторан провожал одного, а из ресторана другую.

— Не смей! Он просто влюбился.

— Нашел в кого! — Пацюк скрипнул зубами. — Две тысячи сорок четвертый в ее донжуанском списке.

Настя покачала головой:

— Но он был первым, кто догадался следить за ней, не приближаясь. И он все увидел.

— Что он увидел, господи ты боже мой? Как, стоит ей появиться, и через несколько минут кто-то умирает? И она смотрит на это с улыбкой на лице?.. Что бы ты подумала, если бы оказалась на его месте?..

— Не знаю, — честно призналась Настя. — Наверное, не отстала бы. Наверное, пошла бы до конца.

— Это потому, что ты женщина. А все женщины любопытны.

— Нет, Егор. Когда дело касается смерти, чрезмерно любопытными становятся все. Но почему она обратила на него внимание, Мицуко?

— Ретивый доктор Кульчицкий уже дает показания… Помнишь фотографию в старом полуразрушенном доме и Мицуко с биноклем? Она хотела подсмотреть, как будет умирать Самвел Газарян. Еще ночью Спасский внушил ему пойти на кухню, открыть кран и заткнуть мойку. Вода вылилась на пол, он — опять же по наущению Спасского — ухватился за тостер — и привет. А окна его кухни как раз выходили на дом, где затаилась с биноклем Мицуко.

— И она видела все это?

— Не знаю. Но точно знаю, что она слышала. Звук треснувшей рейки и шорох чьей-то тени за спиной. Она рассказала обо всем Бороде и Кульчицкому. А выследить твоего лоха-брата не составило особого труда. А когда Кирилл Лангер был вычислен, заарканить его при помощи троянской кобылицы не составило особого труда. Ведь он был влюблен, твой брат…

— Был тот же сценарий?

— Да… Помнишь два его талончика в “МЕДИ-СЕРВИС”?

— Я помню.

— Ему вставили жучок, так же как и всем остальным. Но особо заморачиваться с сопляком… прости, с твоим братом… не стали. Изощренное внушение они подбирали для других, более перспективных кандидатур. А на мальчика обратили внимание потому, что он начал кое-что сопоставлять. Смерть самых разных людей — и Мицуко, радующаяся смерти, как семилетняя девочка, которой Барби подарили! Смерть самых разных людей — и статьи в газетах о несчастных случаях. Помнишь реквизиты похоронных контор в его записной книжке? Твой брат ездил на их похороны и, возможно, говорил с кем-то из родных.

— А телефон мобильника? Ты помнишь? Некто Игорь Верховский.

— Тоже фигура. Он нотариус, довольно известный. Я говорил тебе, в чем заключался план Спасского и Бороды: выкачивать деньги из богатых при помощи гипноза, болевых ощущений и хитрого “жучка”, полностью лишая жертвы воли и рассудка. Превращая их в безмозглых дойных коров. Так вот, при помощи этого самого Верховского писались дарственные на все, что только возможно подарить, и открывались счета на подставные лица и подставные фирмы. Здесь уж вовсю развернулся мой старый даосский друг… Борода… У него ведь тоже юридическое образование…

Но Насте вовсе не хотелось слушать про Бороду.

— А Кирилл?

— А у Кирилла не было ничего, кроме кожаных штанов. Поэтому с ним не стали особо церемониться. Грубо попугали, запустили голоса в башку, отполировали ультразвуком.

Бедный Кирюша!.. Настя заплакала.

— Он понимал, что творится что-то неладное. И пока у него были силы, сопротивлялся. Отвез дневник мальчику и при этом достаточно ловко спрятал концы в воду… — Пацюк с уважением посмотрел на Настю. — Я бы не догадался…

— Я бы тоже.

— Это было в его дневнике: “Я понял, зачем они убивают, но не знаю как. Может быть, кто-то найдет и поймет все остальное. Только бы не они были первыми”. Он не знал, в чем корень зла. А ведь его можно было вырвать. В самом прямом смысле. Думаю, что у них был какой-то разговор с Мицуко, в котором она пыталась выведать, что же знает Кирилл. Своим обычным способом. Горизонтальным. Скорее всего, именно тогда она забыла сумочку.

Настя несколько секунд сидела, откинувшись на сиденье. А потом вытащила из кармана куртки помаду “Angel № 63”, карандаш и духи “Наэма”.

Пахнущие тленом духи.

И, изо всех сил размахнувшись, выбросила их в окно.

— Думаю, что после этого они дожали его. Без проблем. Он закрылся в квартире… Все остальное ты знаешь…

За окном проносился близкий лес, и сейчас Настя ничего к нему не чувствовала.

— Но кто же убил Мицуко? — спросила она. И улыбнулась.

— Тут-то и начинаются пауки в банке. В какой-то момент старый даос и смиренный законник Борода понял, что пора выходить из игры. Что Мицуко совсем сорвалась с катушек со своей жаждой смерти. Что рано или поздно кто-то из папиков, сопоставив в своей заплывшей жиром голове кое-какие факты, расковыряет пломбу. Или она выпадет… А ведь доктор практиковал вполне легально и был, между прочим, не только душегубом, но и профессионалом высокого класса. И клиентура у него, помимо смерт-ничков, была самая разная. И все больше респектабельная. И подобный поворот дела был им вовсе ни к чему. Конечно, умница Спасский до такого дерьма дело не доводил, старался провернуть все в первую неделю. Но ведь бывают и нехорошие случайности… Вот ты, например… Ты ведь тоже — случайность. Если бы ты не появилась…

Но Насте было совершенно наплевать, что бы случилось, если бы она не приехала в этот город.

— Кто убил Мицуко?

— Старый даос, Борода.

— Но зачем?

— Хороший вопрос. Не думаю, чтобы он питал к ней особую ненависть, равно как и ко всем остальным. Просто Борода, как настоящий даос, умел вовремя остановиться. И к тому же ему хотелось иметь шикарный мотоцикл, уехать из страны и наконец-то оторваться где-нибудь в Австрийских Альпах… Кстати, у него дома нашли паспорт с открытой шенгенской визой.

Тут Пацюк замолчал..3агранпаспорт Бороды и довольно внушительную сумму в валюте выудили из-за того самого бамбукового зеркала, на котором кроткая красавица кормила журавлей. Красавица выглянула теперь из самых глубин пацюковской души, в которых плескался добряк Борода с поплавками трактатов в голове:

"Учение Дао как средство ухода за личным автотранспортом”.

"Учение Дао как средство борьбы с насекомыми”.

"Учение Дао как средство воспитания щенков акитаину”.

А гонки по крутым холмам, а шелковые крылья Лао-цзы, а джемпер с мухоморами, а маленький ножик-закладка из сандала, который на поверку оказался орудием преступления…

— А почему, имея такие богатства, он не бросил свою “Розу Мира”?.. Ты сам говорил…

— Эзотерический магазин со свободным графиком был отличным прикрытием… К тому же, ты будешь смеяться, он действительно был приверженцем даосизма. Но это был скорее прикладной вариант. Ведь даосизм — это не только философия, но и целая система психологических установок, обрядов, ритуалов. Со временем Борода мечтал поставить все это себе на службу…

— Со временем?

— Ну да. А подельники раздражали его: Спасский, которому он вынужден был подчиняться, Мицуко, старый донжуан Кульчицкий. Борода хотел выпрыгнуть за рамки роли, которую предоставил ему Спасский: человека, отвечающего за юридическую поддержку, счета и так далее. Спасский осуществлял общее руководство и сидел на пульте: использовал политику кнута и пряника — то ли гипноз, то ли сверхвысокой частотой по ушам, и делу конец. Мицуко приманивала клиентов. С доктором тоже вроде бы все понятно. У каждого свое поле деятельности. А Борода решил поле поменять. Соскочить с темы. Забрать все деньги — и смыться. Ни с кем не делиться, самому завладеть всем накопленным.

— Он что, так ее ненавидел, Мицуко? Что решил ее убрать?

— Ну, не совсем. Это была просто… скажем, производственная необходимость. Потому что важна была не Мицуко, важен Феликс Спасский. Мицуко он убрал не только в силу ее прогрессирующей психопатии, которая могла бы в конечном счете погубить дело, но и для того, чтобы подставить Феликса. Убийство не было самоцелью.

— Подожди, а письмо, которое я нашла в кармане куртки? Письмо Кирюше…

— Насчет того, что можно лишиться носа? Я помню… Я сам получил точно такое предупреждение. Как-то раз, — Пацюк потер уже слегка подживающий подбородок, — помнишь, я говорил тебе о кегельбане “Бухта Провидения”…

— Да, — Настя вспомнила это название еще и потому, что оно упоминалось в дневнике Кирилла.

— Там работает барменом один тип. — Пацюк неожиданно взял несколько высоких нот и умудрился пустить петуха. — То ли чукча, то ли якут… По имени Вася. Итак, этот Вася оказался одноклассником Мицуко. Они заканчивали одну школу в Южно-Сахалинске. Когда Мицуко появилась в Питере — еще задолго до Спасского, — она первым делом отправилась к Васе на предмет работы. Тот устроил ее в кегельбан на должность официантки плюс интим-услуги плюс продажа наркоты. Вася специализировался на этом. И Мицуко набила на этом руку, пока не встретила в кегельбане докторишку. А пока приторговывала наркотой. Вася чрезвычайно ее ценил, они, скорее, были партнерами. И даже когда Мицуко соскочила с темы, — все равно продолжала свое маленькое дельце у Васи. Думаю, что Кирилл в период бурной слежки за Мицуко наведался туда, чтобы навести справки о ней. Васе это, естественно, не понравилось, он поделился своими опасениями с Мицуко. А та уже тогда крутила подобие романа с твоим братом и сама написала ему письмо. И даже показывала его Кульчицкому. Собственно, именно поэтому мы сейчас и знаем об истории письма — сам Кульчицкий об этом и сообщил. А рассказала она об этом не только своему любовнику, но и Василию. Тот, уже много позже, этот текст использовал. Когда один молодой человек обратился к нему с аналогичным вопросом о Мицуко… Но не это самое важное.

— А что?

— Важной была наша встреча в “Аризоне-69”.

— Тебе виднее.

— Когда ты пропала… — начал было Пацюк, но Настя его перебила:

— Мне кажется, что пропала не я, а твоя Мицуко. И, видимо, ты отправился ее искать. — Странно, даже после всего, что произошло, Настя до сих пор помнила подробности своего второго дня пребывания в Санкт-Петербурге.

— Я просто собирался подбросить ее в центр. Она даже согласилась, хотя это было непросто.

— Еще бы! — не удержалась от сарказма Настя. — Довез до места назначения?

— В том-то и дело, что нет! Она выбежала из машины, причем так внезапно и с таким ужасом в глазах, что я подумал, что с ней что-то случилось. Неладное.

— И что же с ней случилось?

Пацюк так резко остановил машину, что Настя едва не выбила лобовое стекло. Вытащив ключи из замка зажигания, он отсоединил их от брелка: маленького божка с мешком за спиной.

— Вот. Она увидела вот это.

— Брелок? — удивилась Настя.

— Именно. Это Хотэй, символ благополучия… Кстати, его подарил мне Борода. Но самое главное — эта фигурка принимала участие в маленькой войне “Бухты Провидения” за сферы влияния в продаже “дури”. Год назад или около того двух ближайших сподвижников бармена замочили с особой жестокостью, прямо в помещении кегельбана. Им выпустили кишки, а в самый центр раны вставили такой вот маленький брелок. Символ благополучия. Мицуко была первой, кто нашел трупы. И фигурки божков заодно. И когда она увидела подобный брелок у меня в машине — страшно испугалась, выскочила и бросилась в кегельбан. И даже звонила по сотовому, объяснялась с Васей, рассказала ему о Хотэе… А кое-кто принял слово “хотэй” за “хотел”…

— Ты так осведомлен?

— Я умею собирать сведения. В отличие от твоего брата, — сказал Пацюк и тотчас устыдился, увидев Настино погрустневшее лицо. — В общем, Мицуко меня оцарапала. Полоснула ногтями по руке и убежала.

— Вы протягивали к ней руки? — Настя перешла на “вы”: неожиданно-ревниво.

— Не совсем. Просто хотел помочь ей открыть дверцу… Она отправляется в кегельбан, сообщает Васе о брелке, о том, что ей, возможно, угрожали. Тот ее, как может, успокаивает. Сцена разворачивается в присутствии-доктора, который ее ждал. Потом они едут к нему домой.

— Они были… — Настя замялась в нерешительности, — …любовниками?

— До последнего дня. Скажем, это был ее единственный постоянный партнер. Все остальные… — Пацюк махнул рукой и поморщился. — Докторишка в тот вечер собирался лететь в Прагу на пару-тройку дней, вот они и решили оттянуться напоследок. А во время, так сказать, ужина при свечах Мицуко по сотовому позвонил Борода и попросил срочно приехать в Юкки.

— Он не знал, что Мицуко находится у Кульчицкого?

— Нет, в том-то и дело. Мицуко прощается со своим крутым парнем и едет в Юкки. Там ее уже ждет Борода. С маленьким ножиком-закладкой. Дело в том, что в субботу, когда произошло убийство, Спасского действительно не было в особняке. И Борода это знал. И ничего не боялся, ведь ему никто не мог помешать. Попасть незамеченным на “Чертову мельницу” — пара пустяков. И все из-за подземного хода, которым пользовались и Мицуко, и Борода. И даже доктор, который не очень любил туда приезжать… Итак, Борода начинает претворять в жизнь задуманное (ведь в кармане у него уже лежит шенгенская виза): одним взмахом ножа освободиться от Мицуко и Спасского, стать единоличным (или почти единоличным) хозяином средств, которые всей шайке удалось скопить за год работы. Но план Бороды претерпевает коррективы. Мицуко не была бы Мицуко, если бы не попыталась соблазнить аскетичного даоса.

— Ей это удалось?

— Увы. Или к счастью. В общем, она таки его соблазняет, но это ничего уже не может изменить. Он все равно избавляется от Мицуко, сразу же после полового акта перерезав ей горло. Дело остается за малым: бросить подозрение в убийстве на отсутствующего Спасского. План проигрывался Бородой неоднократно, и он знает о горах сатанинской литературы в том крыле, где живет лжесторож. Подать убийство Мицуко как ритуальное — пара пустяков. Он пользуется предметами из ритуальной коллекции Спасского, оформляет алтарь, но в тумбочке главного идеолога их предприятия Бороду поджидает неприятный сюрприз.

— Неприятный сюрприз?

— Медкарта. Великий Спасский оказался самым банальным импотентом. Я не знаю, проклинал ли себя Борода за минутную слабость или нет, но дело сделано. И Феликс Спасский не может быть причастен к убийству по определению. Во всяком случае, любая экспертиза подтвердит, что незадолго до смерти девушка имела половой контакт… Борода откладывает решение этой проблемы на потом, заканчивает оформление жертвоприношения в каминном зале и уходит. Никем не замеченный…

— А потом?

Пацюк недовольно засопел.

— Потом появляюсь я. Кромешный идиот. Вызываю Бороду, талдычу ему о несчастной любви… — Дальше Егор продолжать не стал, только досадливо махнул рукой. — Для Бороды это просто подарок. Знак судьбы. Затаив дыхание, он таскается со мной по пивным, где полно стаканов с моими отпечатками, крадет часы. И эта чертова царапина… Словом, вряд ли экспертиза будет на моей стороне. А тут еще часики “Егору от папы” в ванной у Мицуко… Если бы не ты, все было бы сложнее.

— Но он признался?

— А ты бы призналась? Хотя анализ спермы дал положительный результат, плюс показания Кульчицкого, плюс орудие преступления… Господи боже ты мой! Где мы находимся?

Резко затормозив, Пацюк едва не въехал в покосившийся, покрытый ржавчиной указатель: “ПОГА”.

К тому же какой-то шутник крест-накрест (очевидно, крупным гвоздем) зачеркнул само название.

— Я приехала. Спасибо, — сказала Настя и попыталась открыть дверцу “бээмвухи”. Удалось ей это только с третьего раза.

— Тебя проводить?

— Не надо. Здесь недалеко.

— Если хочешь, я могу подождать.

— Не нужно. Я остаюсь здесь. Поживу немножко…

— Здесь? Что ты будешь делать здесь? Это же погост какой-то, честное слово.

Не говоря ни слова, Настя поцеловала Пацюка в щеку и подхватила сумку.

— Ты не против, если я приеду сюда как-нибудь на выходные?

Она пожала плечами и улыбнулась.

…Через несколько минут дорога скатится под горку.

Что она будет делать здесь? Глупый вопрос. Здесь много земли, пусть не очень хорошей, бедной, но можно поставить теплицы. И завести коз, чтобы всегда было молоко. Потом надо будет заняться светом… Чтобы по вечерам писать письма Илико. Интересно, скопит ли она когда-нибудь денег, чтобы добраться до Англии?.. Но сейчас это не важно. Зазе она тоже напишет письмо. Но и это не важно. В конце концов, у нее далеко идущие планы. Хотя автономная мелиоративная система в этом дождливом климате совершенно не нужна.

Дорога, как и в первый ее приезд, упала в низину. И дом поблескивал чисто вымытыми маленькими окошками. Ничего не изменилось. И на изгороди, окружавшей дом, по-прежнему сидел тот самый мальчик, ради которого она приехала сюда, за двести с лишним километров.

Или за тысячи километров?..

Мальчик смотрел прямо на дорогу, а над ним, привязанный к жерди, упруго реял воздушный змей.

А в руках…

Несмотря на расстояние, которое отделяло ее от Владика, Настя могла бы поклясться, что в руках малыш по-прежнему держит игрушку.

Плюшевую божью коровку…

Content

Виктория ПЛАТОВА
БИТВЫ БОЖЬИХ КОРОВОК

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

ЧАСТЬ III

ЭПИЛОГ