Валентин Саввич Пикуль

Господа, прошу к барьеру!

Все началось в доме композитора Серова, который по четвергам принимал у себя гостей — любителей камерной музыки.

Нахохлив плечи, Серов взъерошился за роялем, как воробей в весенней лужице, и вдруг, растопырив бледные пальцы, он с силой обрушил их на клавиатуру. И сразу же, похорошев и даже загордившись, встряхивая копною неряшливых волос, он одарил гостей потоками чудной музыки… Александр Федорович Жохов, столичный публицист и чиновник Сената, никогда не мог слушать музыку на людях. Это ему казалось так же невыносимо и нелепо, словно обнимать женщину при свидетелях. Тихонько вышел он в соседнюю комнату, присел перед шандалом возле курительного столика и, блаженствуя, окунул свое рыхлое лицо в пухлые короткопалые ладони… Пробудил его резкий шорох дамского платья.

Молодая невзрачная женщина, склонясь над столом, раскуривала от свечи дешевую копеечную пахитоску. Небрежно выпустив дым, она угловатым жестом подала ему руку, и по ее неопрятным ногтям, незнавшим ухода. Жохов сразу определил в женщине нигилистку худшей формации («нигилье» — как с презрением говорили тогда в чиновных кругах столицы). Впрочем, Валентина Семеновна, жена композитора, и сама была близка к радикальным кругам; можно полагать, эта женщина пришла сюда не ради серовской музыки…

— Я племянница известного вам Лаврова, — резко заявила она. — Того самого! Вы, конечно же, знаете, о ком я говорю.

П. Л. Лавров, полковник и математик, убежденный враг монархии, был слишком хорошо известен в столичном обществе; сосланный под Вологду, он недавно совершил побег за границу.

— Прасковья Степановна, я знаю не только вашего дядю, но и вас тоже. И достаточно извещен о вашем супруге Гончарове, что ныне арестован за распространение прокламаций… Если не ошибаюсь, он студент-технолог?

— Да! Мне нужно ваше содействие в розыске адвоката… Жохов не удивился подобной просьбе: революционеры, невзирая на видное положение, занимаемое им в Сенате, частенько обращались к его помощи, и Жохову иногда удавалось облегчить им судьбу. К тому же он имел славу защитника мужиков в печати, и русские революционеры считали его «почти своим» человеком.

— В чем же дело? — ответил Александр Федорович. — Выбор адвокатов велик: Спасович, Турчанинов, Арсеньев, Потехин… Они никогда не откажут вашему супругу в защите. И даже бесплатно!

— Вы меня не так поняли, — возразила Гончарова. — Мой муж согласится на защиту в том случае, ежели адвокат будет разделять его политические взгляды. Ежели адвокат, как и он, верит в справедливость нашего дела…

— О-о, это, мадам, труднее! — Жохов давно отвлекся от музыки и над пламенем свечи долго раскуривал сигару. — Из числа таковых, — произнес он, окутываясь дымом, — я знаю лишь Ольхина, но он…, простите, Ольхин не совсем гибок. Однако вот Евгений Утин весьма и весьма симпатичен для этого дела.

— Вы думаете, он согласится на защиту моего мужа?

— У меня с господином Утиным отношения несколько натянутые. Я его недолюбливаю, и он сам знает об этом. Но…, не вижу веских причин, чтобы ему отказываться. Обещаю поговорить с ним.

Сын богатого банкира-выкреста, Евгений Исаакович Утин был тогда популярен в кругах молодежи как бойкий журналист и адвокат-либерал; его интимная дружба с французским республиканцем Гамбеттой придавала Утину особый заманчивый колорит.

Он дал согласие на защиту Гончарова в суде!

Скоро в тюрьме на Шпалерной состоялась его встреча с подсудимым, еще молодым человеком. Присутствовала и Прасковья Степановна, больше молчавшая и позволившая себе даже всплакнуть.

— Я хочу от вас, — говорил Гончаров, волнуясь, — не защиты, нет. Сможете ли вы в своей речи забыть о моей личной судьбе, чтобы посвятить весь ее смысл только одному: общему значению моего протеста самодержавию? С меня революция не начиналась — не мной она и закончится. Вы должны выделить в своей речи особо то обстоятельство, что таких, как я, много…

Утин пожал узнику руку. Казалось, все решено. Еще один громкий процесс — еще один лавр в венке Утина как защитника униженных и оскорбленных. Но, оставшись наедине, Евгений Исаакович начал вдруг сомневаться в правильности своего решения и прибегнул к авторитету своего маститого патрона Арсеньева.

— Константин Константинович, — сказал ему Утин, — я прошу ответить, прав ли я буду в защите пациента, отступив от правил адвокатской этики? Верно ли вставать на защиту неких партийных принципов, отвергая при этом защиту самой личности?

Матерый юрист профессор Арсеньев, сияя крохотными очками, яростно вступился именно за этику адвокатской практики.

— Категорррически прротестую! — зарокотал он. — Вы не имеете никакого права, следуя по стезе защиты человека, забывать о его личности ради каких-то там идей и прочих нереальных материй. Задача любого адвоката сводится лишь к единой благородной цели: облегчить, сколь возможно, участь подсудимого. А вместо этого что собираетесь делать вы? Ваша речь с партийной окраской лишь отяготит пациента новыми винами… Побойтесь бога!

— Благодарю вас, Константин Константиныч, — отвечал Утин. — У меня осталась теперь одна дверь, в которую я и войду.

— Именно так! — подхватил профессор. — Зачем же вам, молодой человек, забегать в храм правосудия с черного хода, если перед вами всегда открыт вход парадный — со швейцаром: пожалуйста!

***

Утин поднялся на кафедру. Элегантный, во фраке, сшитом в Париже, в тонком белье, которое отсылалось для стирки в Лондон, Евгений Исаакович улыбнулся знакомым дамам, пришедшим в судилище страстей человеческих, чтобы посмотреть на «душку адвоката», и повел рукою, призывая публику ко вниманию.

На скамье подсудимых напрягся Гончаров…

Но вот Утин, простирая в его сторону руки с гремящими от крахмала манжетами, заговорил — и в лице Гончарова не осталось кровинки. Глазами, полными смятения, он отыскивал в зале жену.

— Мы имеем в лице этого юноши, — твердо чеканил Утин, — лишь неустойчивого одиночку, заманенного путем демагогии в липкие тенета революционных интриг. Гнетущая домашняя обстановка, обусловленная влиянием сильной воли жены, которая (прошу обратить внимание!) намного старше его годами, все это, вместе взятое, поставило моего пациента перед роковым исходом…

— Мерзавец! — выкрикнул Гончаров, порываясь к своему защитнику с кулаками, но его туг же отбросили назад стражники.

— И даже этот вульгарный выкрик, господа судьи, — упоенно продолжал Утин, — свидетельствует нам о полном расстройстве душевных сил подсудимого. И потому я, господа судьи, еще раз взываю к вашему милосердию, ибо посторонняя воля иногда бывает сильнее нашего разума и наших действительных побуждений.

— Но какой же ты подлец! — зарыдал подсудимый… Чего же Утин добился? Милости для подзащитного? Так милости не было: речь, построенная на ходульном пафосе, должного впечатления не произвела, и Гончаров был осужден на много лет каторги. Но пошел он в Сибирь — опозоренный своим адвокатом. Утин акцентировал внимание суда на том, что Гончаров жалкий и растерянный хлюпик, сам не сознающий — ради каких идеалов добра и зла он ступил на дорогу революционера. К тому же в речи Утина была задета женская честь его жены, Прасковьи Степановны…

Посвященные в тайну джентльменского соглашения между адвокатом и узником были искренне возмущены публичным шельмованием революционной четы, но особенно остро переживал этот конфликт Александр Федорович Жохов, сам же и предложивший Утина для защиты. На одном литературном обеде у Кюба он сказал Утину:

— Лучше б вы, миляга, драли деньги за свои речи, но делали бы, что вас просят. Спасибо, хоть дегенератом никого не назвали. Утин оправдывал себя традициями адвокатской этики.

— Этикой-то вы как раз и погрешили. Вы унизили своего подсудимого, и процесс потерял свое политическое звучание. А ведь, прибегая к вашей помощи, вас именно и просили об яркой протестации. Моего доверия вы не оправдали тоже. С какими глазами я встречусь с Прасковьей Степановной?..

Бывшие друзья отвернулись от Утина, а он уже привык к всеобщему поклонению и тяжело переживал одиночество. Наконец это ему надоело — надо было как-то избавиться от темного пятна в своей светлой биографии. Но при этом Утин пошел на клевету.

— Я не виноват, — сообщил он Суворину (тогда еще молодому журналисту, в будущем владельцу книгоиздательского концерна). — Если б вы знали всю подноготную, вы меня не винили бы. Известно ли вам, например, что этот сенатский Жохов, предлагая мне план протестации, имел личные корыстные цели?

— Да ну? — поразился Суворин.

— Сущий вы младенец, Алексей Сергеич, ей-богу! Жохову давно нравится жена Гончарова; сообща они и договорились упечь муженька, куда и ворон костей не заносит, а потом — сойтись. Вот и выбрали меня, дурака, чтобы я протестовал погромче, и тогда Гончарова зашлют подальше… Неужели неясно?

— Я этого дела так не оставлю! — обещал Суворин… Журналист прибежал домой, заварил чаю покрепче, надел валенки и одним махом выплеснул на бумагу пасквиль. Сам он укрылся за псевдонимом «Незнакомец», а про Жохова сказал, что есть еще такие чинодралы на Руси, кои, проникнув в передовую журналистику, причисляют себя к прогрессивным личностям, а на самом деле, под маркой прогресса, обделывают свои грязные страстишки… Каша заварилась крутая! В письме к Гончаровой Жохов в эти дни сообщал: «Один из моих знакомых, которого я очень люблю, сказал мне при других, что я человек нечестный… Говорят, будто я причиною гибели Гончарова… Вера Ивановна (Грибоедова) передавала, что Чайковский и Ватсон слышали от Утина, БУДТО Я ЖЕЛАЛ ПОГУБИТЬ ВАШЕГО МУЖА, ЧТОБЫ ОБВЕНЧАТЬСЯ С ВАМИ». Суворинский фельетон был напечатан в «С. — Петербургских Ведомостях», его прочли все — даже те, кто не имел к нему никакого отношения. Знаменитый балетоман Скальковский, очень видный столичный чиновник, автор скандальных романов, принял фельетон даже на себя и тут же нанес визит Суворину:

— Знаю я этих «незнакомцев»! Это вы на меня киваете, будто я, пользуясь своим положением в свете, иногда позволяю себе слабость порезвиться с молоденькими балеринами…

— Да бог с вами! — заорал Суворин и, шаркнув валенками, рухнул на колени. — Какие там балерины…, тут все хуже!

Жохов, человек осторожный и умный, все-таки доискался до автора клеветы и послал Утину письмо, в котором потребовал от него публичного извинения перед ним, а когда тот отказался, он вызвал его на дуэль. Такого оборота событий, признаться, никто не ожидал. Писатель Ватсон предупредил Жохова:

— Саша, ты бы не зарывался с этим «утенком»! Или забыл, что он в Париже брал первые призы за меткость стрельбы?

— Я, мой милый, в руках оружия не держал, — ответил Жохов. — Но меня так обгадили, что дальше некуда… Будем стреляться!

Евгений Утин в смятении событий кинулся за поддержкой к писателю Буренину, о котором тогда ходили такие стихи:

По Невскому бежит собака,

За ней — Буренин, тих и мил.

Городовой! Смотри, однако,

Чтоб он ее не укусил!

Такой посредник в делах чести, каковым являлся троглодит Буренин, естественно, не мог внести в смуту успокоения. Да и никто уже не мог предотвратить поединка. Дуэль состоялась 14 мая 1872 года близ Муринской дороги на лесном участке господина Беклешова… Жохову в самый последний момент показали, как надо взводить курки, как целиться, как прищуривать глаз.

— Предлагаем помириться, — прокричали секунданты. Отказались.

— Тогда…, можно приступать.

Ватсон, секундировавший Жохова, подсказал ему:

— Саша, ты локоть левой руки согни и прижми…, вот так!

— Зачем? — спросил Жохов.

— Пуля застрянет в локте, не дойдя до сердца.

— Ну, вот еще…, чепуха! — отвечал Жохов. Буренин, секундант Утина, суетился, уже предвкушая, как он заработает верных три рубля с фельетона об этом поединке:

— Господа, прошу к барьеру! Сходитесь…

Жохов даже не успел поднять пистолет. Он сделал лишь один шаг, и пуля Утина уложила его на месте.

Лобная кость была пробита насквозь ровно посередине…

Известный хирург Мультановский (тогда еще молодое светило русской медицины) осмотрел рану, серую по краям от пороха, и решительно отбросил окровавленный корнцанг:

— Здесь мое искусство бессильно, — сказал он… Александр Федорович, не приходя в себя и никого не узнавая, скончался на руках своего брата, срочно вызванного из провинции. Глаза ему закрыла Прасковья Степановна, состарившаяся за эти дни от бед, павших на ее долю.

***

И были пышные похороны, каких давно не видывал Петербург. Шли за гробом в золотых мундирах сенаторы и сановники, камергеры и прокуроры. И шагали рядом с ними студенты и писатели, революционеры и курсистки. Чиновная столица знала Александра Федоровича как видного бюрократа, подающего надежды на звание статс-секретаря. А молодой Петербург знал покойного как своего товарища… Двигались за гробом люди как бы двух миров, двух поколений, столь различных, и между ними было негласно решено: никаких речей, никаких слащавых слов и венков — при полном молчании гроб опустили в могилу.

Утин попал на скамью подсудимых. В день суда над ним жена Гончарова зарядила револьвер пулями и отправилась на процесс. Брат покойного Жохова, почуяв неладное, поспешил за нею.

— Прасковья Степановна, — убеждал он ее, — вы убьете его, но подумайте о своем муже. Посмотрите, сколько собралось публики! Как вы будете стрелять? Вы же обязательно заденете невиновных…

Он почти силком увел женщину из суда. Поехали.

Сидя в коляске, Гончарова твердила одно:

— Вот аптека… Хлоралу мне, хлоралу! Не хочу жить… За ней не уследили: пулей, предназначенной для Утина, она в ту же ночь убила себя…

Утин на скамье подсудимых чувствовал себя неуютно. Нарушив правила дуэльного кодекса, он выстрелил в Жохова, когда тот, близоруко щурясь, даже не успел поднять пистолет. Спасович, выгораживая коллегу по адвокатскому цеху, сделал недостойную попытку доказать правомерность дуэлей; он говорил, что честь — это такой нежный инструмент, которого не имеют права касаться грубые руки законов.

— Человек, — говорил Спасович, — не вполне поглощается государством, честь его не охраняется государством, ибо честь — не имущество, и для большинства людей обиженный так и останется навсегда со следами обиды на лице… — Он говорил, что дуэли вообще нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить и войны в мире. — Война будет существовать всегда, и один миг такой грозы сразу очистит воздух гораздо в большей степени, нежели десятки лет жаркого мира с его безрезультатными конгрессами в защиту мира. — Спасович подошел к развязке трагедии, рисуя сомнительные «доблести» своего подзащитного. — Наконец, палец сделал движение, и курок был спущен, пуля полетела и попала в самый лоб противнику. Жохов упал, вслед за ним упал на мокрую траву и сам Утин, ибо с ним приключился истерический припадок…

Как бы подтверждая слова своего адвоката, Утин пошатнулся и упал в обморок. В зале начались истерики прекрасных дам, больших поклонниц судебного красноречия. Публика волновалась, часто поминая три нерусских слова, без которых никакой судебный процесс вообще немыслим: экстаз, экспрессия и эксцесс!

Приговор: окружной суд усмотрел г-на Утина ВИНОВНЫМ и постановил заключить его НА ДВА ГОДА В КРЕПОСТЬ, но…, ввиду особых уважений к облегчению участи подсудимого через министра юстиции ходатайствовать перед Его Императорским Величеством о смягчении наказания.

Александр II ознакомился с решением суда.

— Чего они хотят от меня? Чтобы я смягчил приговор, уже и без того смягченный? Ну, ладно. Пусть посидит полгодика…

Когда же крепостные ворота открылись перед ним, Евгений Утин снова обрел столь необходимый ему ореол мученика и страдальца за правду. Однажды он сидел в своем роскошном кабинете и сочинял очередную статью, радовавшую его либеральное сердце.

Спиною, нервами, инстинктом Утин ощутил опасность…

Обернулся и вскрикнул:

— Вы зачем здесь? Как вы сюда проникли? В дверях его кабинета стояла незнакомая женщина. Деловитым жестом она что-то пыталась достать из ридикюля, из которого на пол сыпались пудреница, деньги, платок. Наконец в ее руке оказался револьвер с нарядной перламутровой ручкой. Перед выстрелом она спросила:

— Ты думаешь, негодяй, что все уже забыто? Выстрел прогремел в упор — Утин грохнулся на ковер. Женщина, увидев его лежащим без движения, туг же прижала револьвер к своему виску, и в кабинете модного адвоката раздался второй выстрел. На этот раз — верный!

Живой и невредимый, Утин вскочил на ноги, с брезгливостью тронул запястье женщины. Биение пульса уже не было. Это была сестра Прасковьи Степановны Гончаровой! Утин взял со стола колокольчик и звонил в него до тех пор, пока на пороге не выросла фигура сонного лакея.

— Спишь, черт тебя побери! А тут всякие посторонние…, прямо в кабинет проходят, и никто из вас не почешется!

Он поставил колокольчик на стол и зябко поежился:

— Звони в полицию, — сказал он лакею…

Герцен ненавидел этого человека!

В конце 60-х годов, ознакомясь с Утиным и другими «утятами», как он их называл, Герцен заклинал русское общество:

«Их надобно выставить к позорному столбу во всей наготе, во всем холуйстве и наглости, в невежестве и трусости, в воровстве и в доносничестве».

Всю эту компанию «утят», вкравшихся в доверие русского общества, Герцен определил одним убивающим словом: гной!

Content

Валентин Саввич Пикуль
Господа, прошу к барьеру!