Маргарет ПЕМБЕРТОН

НЕ УХОДИ

Посвящается Майку, как всегда

Глава 1

В этом году весна рано пришла в Сент-Мари-де-Пон. Яростные атлантические ветры, свирепо обдувавшие вершины скал всего в миле отсюда, почти не тревожили лощину, в которой пряталась деревня.

Лизетт де Вальми опустила ноги и, тормозя носками туфель, остановила велосипед. На клумбах уже расцвели бледно-желтые нарциссы и крокусы. Они казались особенно яркими на фоне крытых шифером домов из серого нормандского камня. Лизетт почувствовала раздражение и злость — цветы напоминали о нормальной жизни, канувшей в прошлое. Она прислонила велосипед к стене деревенского кафе, засунула руки в карманы куртки и вошла в заведение, надеясь найти там Поля.

Однако ни Поля, ни других завсегдатаев там не оказалось. Перевернутые стулья были подняты на столики, а владелец кафе Андре Кальдрон, мужчина средних лет, с отсутствующим видом протирал стаканы. Вместо передника он обвязался полотенцем в винных пятнах, а рукава рубашки закатал до локтей.

— А где все? — спросила Лизетт, с такой силой сжав кулаки, что костяшки пальцев побелели. Боже, ей было необходимо с кем-нибудь поговорить и дать выход раздражению!

— Во Вьервиле. — Андре отставил стакан и, упершись в стойку бара мускулистыми руками, подался к Лизетт. — Боши согнали всех в пять утра и отправили строить береговые укрепления.

— Разве им мало того, что понастроено во Вьервиле? — Глаза девушки вспыхнули от возмущения. Она сняла красный берет, и ее темные волосы рассыпались по плечам. — Они все и так перерыли, на пляже заминирован каждый метр.

— А теперь сносят дома. — Андре пожал плечами. — Не останется ни одного с видом на море.

— Сволочи! — выругалась Лизетт, и Андре усмехнулся. Словарный запас восемнадцатилетней графини де Вальми значительно обогатился за последнее время, и она не скупилась на крепкие выражения по адресу оккупантов.

— Их будут возить туда каждый день целую неделю, а то и две. На вашем месте я держался бы подальше от нашей деревни, пока Поль не сообщит, что вы нужны ему.

Легкая дрожь пробежала по спине Лизетт. В случае необходимости школьный учитель попросит ее доставить записки в Байе и Тревьер. Тогда придется провозить через немецкие патрули опасную для жизни информацию. Девушка не знала, кто еще из жителей Сент-Мари-де-Пон участвовал в Сопротивлении. Андре сказал, что она может понадобиться Полю, с какой-то особой интонацией. Значит, догадывается, что Лизетт связная. Однако девушка не желала выяснять, состоит ли сам Андре в деревенской ячейке. Если немцы схватят ее, лучше поменьше знать. Поэтому надо просто забирать записки, переданные Полем, и оставлять их в условленных местах в кафе в Байе и Тревьер, не интересуясь при этом, кому они предназначены и кто их забирает.

— Здесь тоже кое-что происходит. — Андре еще больше подался вперед и понизил голос, хотя в кафе, кроме них, никого не было. — Полтора часа назад через деревню промчался огромный черный «хорх» с охраной. Моя жена думает, что это фельдмаршал Роммель направлялся в Кан.

— Это был не Роммель. — Лизетт нахмурилась. — И машина ехала не в Кан.

Андре удивленно приподнял густые брови.

— В машине сидел майор Мейер, и ехал он в Вальми, — пояснила Лизетт. Глаза ее сверкнули.

Андре помолчал, внезапно охваченный дурным предчувствием, потом спросил:

— А что понадобилось майору от вашего отца?

— Гостеприимство, — бросила Лизетт, вцепившись в берет.

Андре тихонько присвистнул. Шесть месяцев назад Гитлер назначил фельдмаршала Роммеля генеральным инспектором западных оборонительных сооружений, возложив на него задачу укрепить прибрежную полосу протяженностью свыше восьмисот миль так, чтобы немцы могли противостоять вторжению войск союзников. Свою штаб-квартиру Роммель разместил в Ла-Рош-Гюйон. Сформировав из жителей Нормандии трудовые батальоны, их заставили возводить из бетона и стали атлантический вал, минировать пляжи, забрасывать их стальными треугольниками с острыми зубцами и втыкать в песок металлические прутья с заостренными концами.

Жители деревни Сент-Мари-де-Пон уже начали привыкать к присутствию немцев, к грабежам ферм, к штаб-квартирам СС и гестапо в Шербуре и Кане. И вот теперь фашисты вторглись к ним, майор явился незваным гостем к графу де Вальми. Но для чего? Какие новые планы появились у нацистов?

— Выпейте коньяка, — предложил Андре, заметив, что Лизетт побледнела, и прекрасно понимая почему.

Девушка покачала головой:

— Нет, спасибо, Андре. Если увидите Поля, расскажите ему про майора.

— Обязательно. — Андре снова взялся за тряпку и стакан. Глаза его под нависшими бровями были задумчивыми. Лизетт выяснит, по какой причине майор Мейер переносит свою резиденцию в Вальми, и сможет передавать информацию о его деятельности.

У девушки дрожали руки, когда она брала свой велосипед и садилась в седло. Разговор с Андре о том, что немцы поселятся теперь в доме ее отца, еще больше разозлил Лизетт. Отец не раз говорил, что последние четыре года им везло. По всей округе немцы размещались буквально в каждом доме. Семье Лешевалье из Вьервиля немцы позволяли пользоваться лишь небольшой частью собственного дома, все Меркадоры ютились в одной комнате, тогда как офицеры спали в их спальнях и отдыхали в гостиных, запрещая детям играть в саду. В Вальми «постояльцев» не было… до сегодняшнего утра.

Надев берет, Лизетт направилась по главной улице к выезду из деревни. Ей то и дело приходилось поворачивать голову и отвечать на приветствия деревенских женщин. Несмотря ни на что, они продолжали заниматься повседневными делами — ходили за покупками и разговаривали так, словно не замечали на улицах врагов.

«Неужели солдаты, ошивающиеся на углах деревенских улиц, считают, что жители смирились и покорились? — подумала Лизетт. — Если так, они недооценивают ненависть нормандцев. Едва произойдет вторжение союзников, все жители как один — от старой акушерки мадам Пишон, которая последние тридцать лет принимала каждого ребенка в деревне, до одиннадцати-, двенадцатилетних учеников Поля — поднимутся против захватчиков».

Выезд из деревни охраняли часовые в маскхалатах, поэтому Лизетт остановилась и предъявила удостоверение личности. Солдат небрежно взял его, но даже не скользнул по нему взглядом. Отлично зная, кто такая Лизетт, он решил познакомиться с ней поближе. Она отличалась от хорошеньких местных деревенских девушек. В Лизетт де Вальми было что-то особенное. Несмотря на простую одежду и грубые шерстяные чулки, в ней чувствовались порода и хорошее воспитание. Высокомерие Лизетт возбуждало солдата. Вот и сейчас девушка смотрела на него, горделиво приподняв подбородок, а глаза ее выражали такое пренебрежение, будто она была особой королевских кровей, а он — комком грязи.

— Не хотите ли сигаретку? — предложил часовой. Он сделал шаг к Лизетт, не выпуская из пальцев ее удостоверения.

Девушка крепко вцепилась в руль велосипеда и с ненавистью посмотрела на солдата. Ее глаза цвета дымчатого кварца, обрамленные густыми ресницами, были так прекрасны, что у часового заныло в паху. Вот о таких французских девушках мечтают все мужчины, с такими немецкие генералы развлекаются в Париже. Шелковистые темные волосы Лизетт ниспадали на плечи гладкой волной, заколотые с одной стороны черепаховым гребнем, а с другой — убранные под кокетливо надетый пурпурный берет.

Солдат ухмыльнулся.

— Мы могли бы стать друзьями, — сказал он на отвратительном французском.

— Да я скорее умру, чем стану дружить с немцем, — ледяным тоном отрезала Лизетт.

Другие часовые, стоявшие поодаль, загоготали, и улыбка исчезла с лица солдата. Да кем, черт побери, возомнила себя эта девчонка, если разговаривает с ним как с каким-то крестьянином? Проклятые надменные французы! Держатся так, словно это они победители.

— Проходите. — Часовой протянул Лизетт ее удостоверение. Ладно, со временем… командир перестанет требовать, чтобы они по-особому относились к местным родовитым землевладельцам. Вот тогда он и посмотрит, действительно ли эта девчонка предпочтет умереть.

Бросив на часового презрительный взгляд, Лизетт проехала по одному из низких каменных мостиков, которые и дали название деревне [1], потом по дороге с высокими обочинами и через буковую рощу направилась в Вальми.

Утром, когда она завтракала с отцом, передовая дозорная машина на большой скорости влетела на гравийную подъездную дорожку замка и остановилась у входа. Мари, теперь единственная их служанка, открыла дверь двум прибывшим и провела визитеров в столовую. Она заметно нервничала. Лизетт, держа в руках салфетку, поднялась и встала позади отца. У нее перехватило дыхание, когда один из офицеров снял фуражку с высокой тульей, сунул ее под мышку и холодно заявил:

— С десяти часов сегодняшнего утра Вальми переходит в распоряжение майора Мейера. Надеюсь, граф, присутствие майора не доставит вам неудобств?

— Нет, лейтенант. Майор привезет с собой прислугу? — так же холодно отозвался граф.

Лейтенант окинул взглядом столовое серебро, гобелены шестнадцатого века на стенах, старинный ковер. Да, майор выбрал очень уютное гнездышко.

— У вас есть кухарка? — осведомился он.

— Нет. — Вторгшись в Нормандию, немцы угнали тысячи мужчин и женщин из городов и деревень на строительные работы. С тех пор от кухарки и ее мужа не поступило ни одной весточки. Лизетт заметила, как вздулись жилы на шее отца. — Сейчас нам готовит моя жена.

— Пусть готовит и для майора Мейера. — Взгляд светло-голубых глаз лейтенанта скользнул по изящным кружевам скатерти, по вышитому гербу графа на салфетках. Должно быть, графиня необычайно элегантна и обладает врожденным вкусом, недоступным немецким женщинам. — И еще ей придется стирать его вещи, — добавил лейтенант, с удовлетворением отметив, как побагровели лицо и шея графа. Черт побери, если бы он сам остановился здесь на постой, графиня не только готовила бы и стирала на него!

Наглый взгляд лейтенанта переместился с графа на молодую девушку. Лейтенант дал бы ей лет восемнадцать или девятнадцать. Она выглядела такой хрупкой, что так и хотелось сломать ее. Блестящие темные волосы девушки рассыпались по плечам, несколько локонов кокетливо спадали на безупречные щеки. Пухлые губы и чуть опущенные уголки рта придавали ей беззащитный и чувственный вид. Четкая линия подбородка свидетельствовала о своеволии. Взгляд лейтенанта неторопливо переместился ниже, к высокой груди, узкой талии и изящным изгибам бедер под твидовой юбкой. Он ощутил томление плоти. Да, в новой резиденции майору Дитеру Мейеру не придется долго искать объект для развлечений.

Лейтенант щелкнул каблуками и надел фуражку.

— До свидания, граф, — проговорил он, ничуть не оскорбленный тем, что девушка не скрывала презрения к нему. Презрение возбуждало его сильнее, чем рабская покорность.

Когда дверь столовой закрылась за ним, Лизетт тихо спросила:

— А мы не могли отказать ему? Не следовало ли тебе выразить неудовольствие?

Удлиненное, тонкое лицо графа омрачилось:

— Это бесполезно, Лизетт. Майор Мейер только укрепился бы в своем намерении. Так что ничего не поделаешь.

Девушка отвернулась. Она очень любила отца, поэтому не хотела, чтобы он заметил ее разочарование. Лизетт считала, что нужно бороться, как это делал Поль Жильес. Оккупация не обязательно предполагает капитуляцию. Однако, по мнению отца, риск был слишком велик. Он видел, что происходило с людьми, когда немцы изобличали в них участников Сопротивления. Отец не желал геройствовать, подвергая смертельной опасности женщин и детей.

История семьи Анри де Вальми насчитывала свыше шестисот лет. Де Вальми присутствовали в Реймском кафедральном соборе на коронации Карла VII, принимали участие в сражениях Столетней войны. Английские рыцари под командованием Генриха V осыпали стрелами из своих огромных луков стены старого замка. Прекрасный замок Вальми, построенный в 1500-х годах и отмеченный влиянием архитектуры итальянского Ренессанса, неоднократно выдерживал нападения захватчиков. Нацисты были последними в длинной цепи врагов, и нынешний владелец замка понимал, что в конце концов они доберутся до замка. Чтобы сохранить и род Вальми, и замок, он решил проявить стойкость и терпение.

Лизетт остановила велосипед, выехав из рощи, и перед ней предстал замок Вальми с залитыми солнцем высокими окнами. Отец ошибается. Нельзя сидеть и ждать. С немцами необходимо бороться, и она будет делать это по мере сил. Подъездная липовая аллея заканчивалась гравийной дорожкой перед огромными двойными дубовыми дверями. Увидев на этой площадке большой блестящий черный «хорх», Лизетт замерла. Он уже приехал. И сейчас сидит в одной из элегантных комнат, оскверняя замок своим присутствием.

Соскочив с велосипеда, девушка направилась в сторону от замка, к побережью. Вершины утесов, сейчас недоступные, были окружены колючей проволокой, изрыты окопами и дотами. Но Лизетт это не смущало. Еще с детских лет она привыкла находить уединение на длинном пляже и среди скал.

Свернув с тропинки, девушка поехала по твердой земле, поросшей густой травой. Морской ветер разметал ее волосы, и они упали на лицо. Примерно в сотне ярдов отсюда находился дот, жуткий и безликий. Возле него, повернувшись спинами к ветру, стояли несколько солдат. Если бы они увидели Лизетт, ей пришлось бы остановиться. Пляж пустовал уже более двух лет. Жителей деревни пригоняли сюда только на строительство оборонительных сооружений. Но Лизетт дерзко продолжала крутить педали. Черт побери, это французские скалы, французские пляжи! И если ей хочется провести там время, она имеет на это право. Однако перед ней внезапно возникла преграда. Забор из колючей проволоки высотой в шесть футов простирался в обе стороны насколько хватало глаз. Пробормотав выражение, совершенно неподобающее девушке из знатной семьи, Лизетт остановилась, положила велосипед на траву и села, обхватив колени руками.

За колючей проволокой виднелась изуродованная и заминированная земля. За высшей точкой подъема, меловым выступом, скалы круто обрывались к морю. Слева серебрились склоны Понт-дю-Ок острые, как иголки, верхушки скал были обращены к серым водам Ла-Манша. А позади, невидимое отсюда, раскинулось широкое устье реки Вир. Справа побережье плавно огибало Вьервиль, Сент-Клэр и Сен-Онорин. Сейчас очень мало людей оставалось в деревнях, раскинувшихся на побережье. Немцы всех выселили, выгнали из домов, превратив западное побережье Франции в мощный оборонительный вал.

Лизетт метнула гневный взгляд на колючую проволоку, на огромные стальные капканы, установленные вдоль пляжа и соединенные с минами. Роммель напрасно тратил силы. Если союзники осуществят вторжение, то высадятся не в Нормандии, а пересекут Ла-Манш в узком месте между Дувром и Кале. Все это Лизетт объяснил отец, показав на карте, как войска союзников прорвутся через северную Францию в самое сердце Рура.

Глаза девушки затуманились. Отец желал поражения Германии так же страстно, как и она, однако он испугался бы, если бы узнал, что его дочь участвует в Сопротивлении. Над головой Лизетт с резким криком кружилась чайка, и девушка равнодушно наблюдала за ней. Если бы отец догадался, куда и зачем она ходит, то запретил бы покидать замок. Пока же она бывала там, где хотела, и немцы редко задерживали ее. Им было известно, что Лизетт де Вальми, дочь местного землевладельца, регулярно посещает больных и нуждающихся в Сент-Мари-де-Пон и других соседних деревнях. Все привыкли к прогулкам Лизетт, и на нее мало кто обращал внимание.

Юной дочери графа везло. Обычно связной не протягивал более шести месяцев, а она активно работала уже целых восемь. И все это время Лизетт обманывала обожаемого ею отца. Девушка тяжело вздохнула. Это угнетало ее, однако Лизетт понимала, что другого выхода нет.

Несмотря на яркое солнце, дул холодный февральский ветер. Волны с грохотом разбивались о скалы, постепенно разрушая их, как это происходило на протяжении многих веков. Лизетт неохотно поднялась и, взявшись за руль велосипеда, почувствовала, что пальцы закоченели от холода. Впервые в жизни у нее не было ни малейшего желания возвращаться домой.

Небольшой замок Вальми, сложенный из серого камня, располагался между скалами и лесом. Летом сад замка благоухал розами. Немцы сочли, что он слишком мал для штаба местного гарнизона. Этой сомнительной чести удостоилось семейство Лешевалье, владеющее огромным особняком в окрестностях Вьервиля.

Проехав по кочкам, Лизетт вывела велосипед на узкую дорогу. Солдаты собрались в кружок возле дота, они играли в карты. С ненавистью посмотрев на них, Лизетт отвернулась. Теперь ей придется ежедневно встречаться с одним из них — самонадеянным, самовлюбленным майором, щелкающим каблуками. Ненависть была такой жгучей, что, казалось, согревала Лизетт. Что ж, она не станет разговаривать с этим бошем, не бросит на него ни единого взгляда, сделает вид, будто не замечает его присутствия в доме.

Девушка перестала крутить педали, и велосипед сам покатился вниз по узкой дороге. Буковая роща осталась справа, сквозь ветки деревьев Лизетт видела конический шпиль маленькой деревенской церкви и серые крыши домов. Со времен Вильгельма Завоевателя деревня находилась под защитой замка Вальми. Теперь замку уже не защитить ее, потому что враги находились не только у его ворот, но и проникли внутрь.

* * *

Мать Лизетт, сидя в передней гостиной за изящным резным столиком, писала письмо. При появлении дочери графиня подняла голову. Ее тонкое лицо выражало напряжение.

— Мама, ты уже видела его? — Лизетт заметила, что мать бледна, и сердце ее сжалось.

— Да. — Графиня отложила ручку, а девушка подошла к горящему камину.

Некоторое время оба молчали. Прислонившись плечом к мраморной каминной полке, Лизетт уставилась на пламя. Атмосфера замка Вальми изменилась так, будто холодный ветер промчался по комнатам, проникнув сквозь стены.

Графиня отодвинула письмо, решив, что оно подождет, поскольку у нее разболелась голова, и поднялась из-за столика — высокая элегантная женщина с прямой осанкой. Графиня была не только красива, но и породиста, о чем свидетельствовали изысканные черты ее лица. Однако волосы ее уже тронула седина, а холодные серые глаза не выражали живости, присущей Лизетт. Графиня опустилась в одно из глубоких, обтянутых ситцем кресел, стоявших возле камина, и сложила на коленях тонкие руки.

— А он довольно молод, — бесстрастно сообщила она.

Лизетт пожала плечами. Ее не интересовало, молод или стар майор. Главное, что этот немец — захватчик и находится в их замке. Дрова в камине вспыхнули и затрещали.

— Какие комнаты ты ему выделила?

— Папины.

Пораженная, Лизетт вскинула голову.

— Твой отец решил, что они лучше всего подойдут майору, — пояснила графиня, и голос ее дрогнул.

Лизетт вцепилась в мраморную полку камина. Мать очень редко демонстрировала свои чувства, умела держать себя в руках и считала это признаком хорошего воспитания. Дрогнувший голос свидетельствовал о том, что она испытала глубокую горечь, убирая одежду и вещи мужа из комнат, принадлежавших ему, а прежде его отцу.

— Господи, хоть бы скорее пришли союзники! — Лизетт пнула носком туфли полено в камине, и к дымовой трубе взметнулся сноп искр.

Графиня бросила быстрый, тревожный взгляд на дверь.

— Будь осторожна, дорогая. Такие вещи говорить опасно.

Девушка почувствовала угрызения совести, понимая, что ее поведение доставляет матери дополнительную тревогу. Подойдя к графине, она опустилась на колени и взяла ее руки в свои.

— Прости, мама. Я постараюсь держать язык за зубами, хотя это и трудно. Меня слишком переполняет ненависть.

Графиня печально посмотрела на дочь: молодая, красивая, с прекрасными манерами. Ей следовало бы наслаждаться жизнью, посещать приемы и балы, ездить в Париж и на Ривьеру, вращаться в достойном обществе. Сердце девушки должна переполнять любовь, а не ненависть. Графиня вздохнула и подумала о том, сколько еще лет отнимет у них война, тех лет, которые Лизетт уже не вернет.

— Возможно, он у нас не задержится надолго, — не очень уверенно добавила графиня.

Лизетт задумчиво смотрела на огонь.

— Интересно, за что ему выпала такая честь? — пробормотала она. — Что в нем особенного?

Графиня пожала плечами:

— Он немец. Разве нам надо что-то еще знать о нем?

Лизетт промолчала, не желая просвещать мать. Однако кое-кто с удовольствием узнал бы, что за птица этот майор Мейер и почему он поселился в Вальми… Например, Поль Жильес, его друзья да и она сама. Однако этими мыслями Лизетт не могла ни с кем поделиться.

— Я приготовлю чай. — Она поднялась, размышляя о том, скоро ли ей удастся встретиться с Полем, и догадываясь, какое он даст ей задание.

Ужин в этот вечер прошел необычайно тихо. Родители Лизетт были не расположены к разговорам. Казалось, незримое присутствие в доме майора Мейера давило на них. Мари приготовила омлет с овощами. Когда она расставляла тарелки, ее полное лицо было мрачным, а опущенные уголки губ выражали неодобрение. Заметив это, Анри де Вальми пришел в раздражение. Когда он родился, Мари, тогда совсем молоденькая девушка, служила у его отца. Она поднимала маленького Анри, когда он падал, иногда шлепала по заду, утирала слезы, баловала, а позже, когда он вырос, относилась к нему с почтительным уважением. Мари считала графа всемогущим и, без сомнения, полагала, что ему ничего не стоило захлопнуть двери замка перед майором Мейером.

Граф налил себе бокал вина, радуясь тому, что винные погреба пока не опустели. Он напомнил себе, что все еще может радоваться многому. В Нормандии не ощущалось такой нехватки продуктов, как в других районах Франции. Масла, сыра, яиц здесь по-прежнему было много. Граф крепко сжал ножку бокала. Он не страдал от войны, и это вызывало у него чувство вины. У графа не было сыновей, которые могли бы погибнуть за свободу Франции; он сам не сражался за ее свободу. Граф просто жил на своей земле, как это всегда делали его предки.

Едва притронувшись к омлету, граф отодвинул тарелку. Трудно сейчас называть своей землю, которую топчут сапоги немецких солдат. Ощущение беспомощности приводило Анри де Вальми в ярость, однако он не находил способа дать ей выход. Граф поднялся из-за стола, извинился перед женой и дочерью и направился к двери. Встревоженная Лизетт вскочила, намереваясь последовать за отцом, но мать удержала ее:

— Нет, дорогая. Ему надо побыть одному.

Дверь за графом захлопнулась; судя по звуку шагов, он направился через холл в библиотеку. Мать и дочь грустно переглянулись.

Позже, сидя с матерью в передней гостиной, Лизетт снова задумалась о том, почему майор Мейер разместился в Вальми. Возможно, он получил какое-то специальное задание. По словам Андре, «хорх» майора сопровождала охрана, а это наверняка означало, что он важная птица. В камине потрескивали дрова, и запах сосны заполнил комнату с высоким потолком. Графиня низко склонилась над вышиванием, а Лизетт пыталась сосредоточиться на чтении, но не могла. Союзники остро нуждались в информации, касающейся оборонительной системы побережья. И если появление майора Мейера в Вальми связано именно с этим… Книга соскользнула на колени. Этот майор занял комнаты ее отца, его спальню, кабинет.

В отдалении послышались шаги по черно-белым плитам средневекового холла… быстрая, твердая, незнакомая поступь. Рука графини замерла над вышиванием, взгляд устремился на дверь гостиной. Воцарилась зловещая тишина, затем тяжело хлопнули входные двери, а через несколько секунд взревел двигатель «хорха».

Графиня испытала облегчение оттого, что майор не зашел в гостиную. Но Лизетт, поглощенная своими мыслями, не заметила этого. Значит, майор Мейер остановился в замке один. Но долго ли это продлится? Ему наверняка понадобятся ординарец и слуга, поэтому в его комнатах, несомненно, кто-то постоянно будет торчать. Девушка поняла, что такой прекрасный шанс ей едва ли когда-то еще представится.

— Пожалуй, я лягу пораньше. — Лизетт поднялась с кресла. Свитер горчичного цвета и более темная юбка контрастировали с цветом ее глаз и волос. Девушка поцеловала мать, пытаясь успокоить ее, а затем быстро покинула гостиную. Следовало действовать без колебаний. Ведь майор прибыл в замок только сегодня утром, и, если ее застанут в его комнатах, она скажет, что ошиблась… думала найти там отца.

Дверь в библиотеку была закрыта: вероятно, отец размышлял о событиях сегодняшнего дня. Из кухни и из столовой тоже не доносилось ни звука — значит, Мари уже улеглась и приложила бутылку с горячей водой к изуродованным артритом ногам. Наверх вела витая каменная лестница на подоконнике стояла масляная лампа, освещавшая лестницу мягким светом. Лизетт поспешно поднялась на второй этаж, где находились комнаты отца. Перед дверью спальни она помедлила в нерешительности, но затем прошла дальше. Надо действовать быстро, и если у майора есть какие-то бумаги, то искать их надо на столе в кабинете, а не на прикроватном столике, поскольку он еще ни разу не ночевал в спальне.

Лизетт остановилась перед дверью кабинета. Наверное, она заперта… да, наверняка заперта. Затаив дыхание, девушка повернула дверную ручку и толкнула дверь, которая тотчас распахнулась, решительно вошла в залитую лунным светом комнату и направилась к массивному письменному столу. На столе был непривычный порядок. Отец всегда разбрасывал бумаги, письма и счета. Аккуратно расставленные пресс-папье и чернильный прибор свидетельствовали о том, что стол уже не принадлежит графу. В просторных, неглубоких ящиках стола Лизетт нашла только канцелярские принадлежности: майор явно еще не обосновался здесь как следует. Кабинет соединялся дверью со спальней, а поскольку его осмотр занял у Лизетт не более минуты, у нее оставалась еще масса времени.

Лунный свет посеребрил голубую спальню и тускло осветил гравюру Рембрандта, висевшую над кроватью отца. Девушка напряглась. Гравюру необходимо убрать, пока немец не завладел ею. Подойдя к кровати, Лизетт отметила, что вещи в спальне ничего не говорят о характере своего хозяина. На прикроватном столике лежали золотой портсигар и дорогая на вид зажигалка с монограммами, чуть стершимися от времени. Девушка выдвинула ящик прикроватного столика и увидела тоненький томик стихов, роман Золя и записную книжку. Быстро пролистав книжку, она подумала, не забрать ли ее, однако поняла, что делать этого не следует. Вообще-то Лизетт искала официальные документы с указаниями населенных пунктов, фамилий… какую-нибудь полезную информацию. В ногах кровати стоял нераспакованный чемодан. Вдруг девушка услышала, как открылась дверь, ведущая в кабинет из коридора. Сердце ее неистово забилось. Может, это пришла Мари, чтобы постелить майору постель? Или мама решила проверить, есть ли у майора все необходимое…

Ногти Лизетт глубоко впились в ладонь. Стука в дверь не было, а ведь только один человек мог войти без стука в кабинет отца — майор Мейер. Девушка тихо попятилась к двери спальни, выходящей в коридор. До нее оставалось всего несколько шагов. Сквозь открытую дверь в кабинет Лизетт увидела, как майор подошел к столу и выдвинул ящик. Она сделала шаг, потом еще один, зная, что должна сохранять спокойствие. Если повернуться и побежать, майор услышит. Дверь в коридор придется открывать медленно и осторожно. Сделав еще один шаг, девушка наткнулась на кресло, взмахнула руками, чтобы сохранить равновесие, и невольно вскрикнула.

Майор Дитер Мейер направился к двери, включил свет в спальне, окинул взглядом Лизетт, удостоверился, что в руках у нее ничего нет, а затем с беспечным видом прислонился к стене и скрестил руки на груди.

— Черт побери, что вы здесь делаете? — осведомился майор на безупречном французском.

Лизетт вцепилась в спинку кресла.

— Я… пришла узнать, будете ли вы ужинать.

Майор оказался совсем не таким, каким она его представляла себе. Ни монокля в глазу, ни седых волос. Воротник полевого кителя был расстегнут, и девушке сразу бросились в глаза мускулистая шея и широкие плечи. Грудь майора украшали Рыцарский и Железный кресты. Лизетт не шевелилась, опасаясь, что немец набросится на нее. Его спокойная поза не внушала доверия девушке.

— Вы лжете, — холодно бросил майор.

У него были светлые, коротко подстриженные волосы, густые и жесткие, чисто выбритое лицо, крупный подбородок, тонко очерченные губы, красивые и чувственные… лицо человека, читающего Золя. Однако Лизетт тут же отогнала эту мысль. Это немец, и ей наплевать, что он читает. Ее испуг прошел.

— Да, лгу, — призналась Лизетт и беспечно пожала плечами. — Я зашла в кабинет отца просто из любопытства.

К своему неудовольствию, она заметила, что в глазах майора промелькнуло восхищение.

— Эти комнаты больше не принадлежат вашему отцу, — заявил Мейер, и эти слова словно плетка хлестнули по натянутым нервам Лизетт. — Если я снова увижу вас здесь или даже поблизости, то прикажу арестовать. Понятно?

От страха по спине девушки пробежали мурашки. Такой не станет угрожать попусту. Лизетт инстинктивно попятилась к двери.

— Я вас прекрасно поняла, — пробормотала она, схватившись за ручку. — Спокойной ночи, майор Мейер.

Немец удивленно приподнял бровь, а Лизетт тут же разозлилась на себя. Она так твердо усвоила хорошие манеры, что пожелала немцу спокойной ночи. Девушка вспыхнула и выскочила из спальни, желая, чтобы майор провалился в ад.

Она поступила глупо и необдуманно. А ведь Поль постоянно просил ее соблюдать осторожность. Теперь попасть в комнаты майора будет куда сложнее. Он не поверил ни одному ее слову. Немец, конечно, догадался, зачем приходила Лизетт, хотя и понял, что ей не удалось осуществить свой план. Девушка вздрогнула. А что он сделал бы, застав ее с записной книжкой в руках? Отправил бы в отделение гестапо в Кан? Да, такие импульсивные и непродуманные действия сопряжены с риском для жизни. Только сейчас Лизетт по-настоящему осознала, как глупо поступила. Войдя в свою комнату, она опустилась на кровать и обхватила плечи руками. В следующий раз поведет себя более осторожно… и тогда ей, возможно, повезет.

Лизетт увидела майора на следующее утро, когда спускалась по лестнице. Он стоял в холле в сером полевом плаще, держал под мышкой фуражку и натягивал перчатки с крагами. Девушка бросила на него холодный взгляд, не собираясь второй раз допускать оплошность из-за привитых ей хороших манер.

— Доброе утро, мадемуазель де Вальми, — насмешливо бросил майор, словно прочитав ее мысли.

Лизетт, поджав губы, удостоила майора легким кивком и проследовала мимо него в столовую. Ее охватила ярость.

Он еще и смеется над ней! Насмешка была слышна в тоне и светилась в глазах. Садясь за стол, Лизетт заметила, что у нее руки трясутся от злости. Девушка крепко сцепила пальцы. Нет, она не станет объектом его насмешек. Майор, конечно, подумал, что Лизетт всю ночь не спала и дрожала от страха, боясь, как бы родители не узнали, что она заходила в его комнаты. А это совсем не так. Лизетт спала прекрасно, а сожалела только о своей неловкости.

Сквозь высокое арочное окно она видела, как «хорх» с шофером за рулем обогнул лужайку перед замком и умчался на большой скорости по подъездной дорожке. Глаза девушки сузились. Бравый солдат Гитлера ничуть не запугал ее, а только усилил в ней решимость служить делу Сопротивления.

Заметив, что отец озабочен, Лизетт подумала, не рассказал ли ему майор обо всем. Но затем граф улыбнулся и сказал с деланной веселостью:

— Наш гость по крайней мере цивилизованный человек.

— Только внешне, — возразила Лизетт, вспомнив, как холодно немец угрожал ей арестом.

— У него есть высшие награды, — заметил отец. — Не так просто заслужить Рыцарский и Железный кресты.

— Ради Бога, папа! Уж не восхищаешься ли ты им?

— Нет, не восхищаюсь. Мне отвратительно все, что он символизирует собой. Но я пытаюсь найти способ терпеть его.

Лизетт задумчиво водила ножом по тарелке. Надо все рассказать отцу. Если она не сделает этого, майор Мейер получит большое преимущество. Девушка отложила нож.

— Папа, вчера вечером я совершила глупость. Когда майор уехал из дома, я зашла в его комнаты.

Граф побледнел.

— Что? — Он посмотрел на дочь с таким видом, словно она лишилась рассудка. — Да неужели ты не понимаешь, что во власти этого человека вышвырнуть всех нас из Вальми? Он мог бы застрелить тебя, если бы застал там.

— А он и застал, — призналась Лизетт, страдая оттого, что ее слова так расстроили отца. — Майор вернулся, когда я была в спальне.

— Боже мой! — Граф поднялся, побледнев еще более.

Лизетт, вскочив, подбежала к отцу и обняла его:

— Прости, папа. Мне очень жаль, что так вышло.

— И что же Мейер сказал тебе? — с любопытством спросил граф и крепко сжал плечи дочери.

— Чтобы я больше никогда не приближалась к его комнатам.

— Надеюсь, ты подчинишься, Лизетт. А что ты искала у него?

Девушка опустилась на стул.

— Не знаю. Карты, бумаги… что-то такое, что объяснило бы, почему он остановился у нас.

Граф с мрачным видом уселся напротив дочери.

— И что бы ты стала делать с этой информацией?

В столовой воцарилась тишина. Лизетт слышала только тиканье часов и приглушенные шаги Мари на кухне.

— Я бы рассказала об этом… одному другу.

— Полю Жильесу?

Глаза Лизетт расширились от удивления. Граф взял ее ладони и крепко сжал.

— Я не глупец, Лизетт, и знаю, что происходит в моей деревне. Мне известно, кто сотрудничает с оккупантами, а кто участвует в Сопротивлении.

— Тогда почему ты не помогаешь? — встрепенулась Лизетт. — Союзники могут высадиться не в Па-де-Кале, а здесь. Тогда им понадобится любая информация о береговой обороне и перемещении войск.

— Если в Вальми есть такая информация, я найду ее. Я, а не ты, Лизетт. Тебе это ясно?

— Да, папа. — Она испытала неимоверное облегчение. Тайна, которую Лизетт хранила все это время, тяготила ее. — Но тебе нельзя открыто встречаться с Полем, как это делаю я. Так что позволь мне продолжать заниматься этим.

— Но обещай мне оставить в покое майора Мейера.

Их взгляды встретились, и к горлу Лизетт подступил комок. Барьер, разделявший отца и дочь, рухнул.

— Обещаю, папа, — сказала она.

Глава 2

Через неделю в Вальми неожиданно явился фельдмаршал Эрвин Роммель в огромном черном «хорхе» и в окружении эскорта мотоциклистов. За «хорхом» следовала машина с адъютантами. Роммель вошел в замок и пересек холл, выложенный каменными плитками. Низкорослый, плотный, в плаще, он держал под мышкой маршальский жезл с серебряным набалдашником.

— Приступаем к работе, Мейер, — нетерпеливо бросил Роммель и, стянув перчатки с крагами, шлепнул ими по ладони. — У нас есть один настоящий противник, и этот противник — время.

— Слушаюсь, господин фельдмаршал. — Почтительно щелкнув каблуками, майор повел Роммеля в большую столовую замка.

Там на огромном столе были разложены карты; на красивом буфете в стиле Людовика XV стояли разнообразные напитки, однако Роммель, казалось, не заметил их. Он не желал тратить время на подобные пустяки. Сразу подойдя к столу, фельдмаршал мрачно уставился на карты.

— Итак, Мейер, каково ваше мнение? — Роммель сам устроил перевод Дитера Мейера в Нормандию, ибо давно знал майора и его семью. Фельдмаршал ценил таких офицеров — энергичных, умных, с хорошо развитым воображением, да к тому же еще и храбрых.

— Исход войны решится именно на этих пляжах, господин фельдмаршал, — заявил Мейер. — У нас есть только один шанс остановить противника, но сделать это надо, пока он на воде и, перегруженный снаряжением, пытается добраться до берега. Наша основная линия обороны должна проходить по берегу. Единственный способ отразить вторжение, если оно произойдет здесь, — это упредить врага.

Роммель кивнул.

— А вы считаете, Мейер, что высадка произойдет здесь?

— Об этом свидетельствуют показания захваченных участников Сопротивления.

— Что же тогда означают ночные воздушные налеты на Па-де-Кале?

— Это блеф, — с холодной уверенностью ответил Дитер. — Союзники хотят отвлечь наше внимание от настоящего места высадки.

Роммель снова кивнул. Он бы и сам воспользовался подобной стратегией, заставил противника сосредоточить силы на ложном направлении, чтобы настоящая цель осталась практически незащищенной.

Майор заметил, как напряглось лицо фельдмаршала. Он разделял озабоченность Роммеля. Что бы ни говорилось публично, положение Третьего рейха было очень серьезным. Тысячи бомбардировщиков союзников наносили удары по Германии. Русские армии вошли в Польшу. Войска союзников стояли у ворот Рима. Великую армию вермахта теснили и уничтожали повсюду. Конечно, Германия еще не разгромлена, однако высадка союзников во Франции может предопределить ее поражение.

Поэтому здесь, на побережье, решалась судьба Германии. Верховное командование считало, что высадка произойдет в Па-де-Кале, но Дитер нутром чуял: это не так. Чтобы перехитрить противника, нужно проявить особую прозорливость. Стремясь к этому, майор все более убеждался, что высадка произойдет не в Па-де-Кале, не в узком месте переправы, чрезвычайно опасном при интенсивной бомбежке, а на открытых пляжах Нормандии.

Роммель ткнул жезлом в устье реки Шельды на территории Нидерландов и провел им через Нормандию до северного побережья Бретани. Фронт возможного вторжения обширен, поэтому защищать его необходимо везде. Фельдмаршал ударил жезлом по ладони и начал расхаживать по комнате.

— Мейер, вы провели здесь четыре дня и осмотрели побережье. Что еще можно сделать для его защиты?

— Следовало бы лучше использовать низменности и устье реки Вир, — тотчас ответил Дитер. — Эти участки надо затопить, что значительно затруднит высадку парашютного десанта или десанта на катерах. Открытые участки в глубине суши надо забросать минами-ловушками и спиралями Бруно. Таким образом мы устроим им чертовски радушный прием.

Роммель кивнул. Расхаживая по красивому мозаичному полу, он подумал, что не ошибся в молодом офицере.

— Проследите за этим, Мейер, а также за тем, чтобы каждый утес и овраг, ведущие в глубь территории, были заминированы… каждая тропинка, даже самая неприметная. Мы не должны оставить им ни единого шанса. — Фельдмаршал хлопнул Дитера по плечу. — В наших руках будущее Германии, и мы не допустим ее поражения.

Роммель покинул замок так же стремительно, как появился здесь. Его симпатичное лицо было хмурым. Дитер стоял и смотрел вслед «хорху», удалявшемуся по липовой аллее. Разведке не удалось выяснить планы союзников. Лидеры Сопротивления координировали действия, чтобы способствовать высадке. И если операция все же намечается в Нормандии, руководители подполья первыми узнают об этом. Дитер нахмурился. Значит, необходимо поддерживать связь с отделениями гестапо в Кане и Байе.

Повернувшись, он направился в замок, и под ногами у него захрустел гравий. Майор происходил из старинного немецкого рода, история которого насчитывала сотни лет. Его дед и отец были военными, однако принадлежали к числу тех офицеров, которые ненавидели нацизм. Дитер разделял взгляды деда и отца на гестапо, поэтому старался избегать контактов с этими мясниками.

Когда майор вошел в холл, Лизетт направлялась к главной лестнице. Волосы ее разметал ветер, и мягкие темные локоны спадали на щеки. На девушке были поношенные коричневые брюки и кашемировый свитер, на низкие каблуки туфель налипла грязь. Лизетт держала свой велосипед в одной из пустых конюшен позади замка, и Дитер решил, что она только что вернулась с прогулки в Сент-Мари-де-Пон. Большие темные глаза Лизетт холодно взглянули на майора, и его охватило желание.

«Черт побери, да что же в ней так возбуждает меня?» — подумал Дитер. Ему исполнилось тридцать два года, и его никогда не влекло к девственницам. До войны он вращался в высшем обществе, имел очаровательных, опытных любовниц и не находил в девственности ничего соблазнительного. Однако юная дочь графа сразу привлекла внимание майора.

Пренебрежение, с каким она взирала на него в спальне отца, взволновало Дитера. Он никогда не видел таких темных, сверкающих глаз, таких длинных и густых ресниц. Яркость и живость этой девушки волновали майора, и он уже не раз ловил себя на том, что все чаще и чаще смотрит на нее. Как истинную француженку, ее отличали беззаботность и элегантность. Несмотря на поношенные брюки и старый свитер, в ней чувствовался шик, стиль, не имеющий никакого отношения к одежде. Все дело было в том, как она носила эту одежду.

Лизетт остановилась, поставив одну ногу на нижнюю ступеньку лестницы. Изгиб бедра и нога показались майору необычайно соблазнительными. Блестящие темные волосы девушка заколола сзади двумя массивными черепаховыми гребнями. Фиолетово-голубые глаза смотрели на него враждебно.

Бросив на девушку беглый взгляд, Дитер прошел через холл и вернулся в главную столовую. Во Франции множество привлекательных девушек. Не лишать же невинности дочку хозяев, и так принявших его весьма неохотно. Склонившись над картой, Дитер делал пометки карандашом. Надо затопить участки земли к востоку от устья реки Вир, разместить побольше пушек на скалах, а их стволы направлять не на море, а прямо вниз, на пляжи, чтобы они били практически в упор по высадившимся десантникам. Карандаш в руке Дитера дрогнул, когда он внезапно вспомнил пухлые, мягкие губы Лизетт, похожие на лепестки роз. Дитер подумал, как приятно было бы поцеловать их, но тут же раздраженно выругался. Чертова девица! Ему следует размышлять о более важных вещах. Дитер снова сосредоточился на карте побережья, отмечая места, требующие дополнительных средств обороны. В конце концов он пришел к выводу, что, если союзники попытаются высадиться здесь, их удастся отбросить в море.

Лизетт взбежала по ступенькам и направилась в свою комнату. Ей было тяжело дышать, а сердце билось учащенно. Казалось, этот человек заполнил собой весь замок. Дом принадлежал уже не им, а ему. Он с хозяйским видом бродит по комнатам, дает распоряжение установить замок на двойные двери столовой, требует еще одну комнату с видом на Ла-Манш. Говорит любезно, но в голосе слышится угроза.

Девушка закрыла за собой дверь спальни, подошла к окну и посмотрела через мыс на море. Поль дб сих пор работал в ВьервиЛе на строительстве оборонительных сооружений. Наверняка это делалось по приказу майора Мейера. Теперь в замок часто приезжали офицеры связи, мощеный дворик позади дома редко пустовал — обычно там стояли штабные машины и мотоциклы, — а в старых строениях для слуг разместились два десятка солдат.

Лизетт прислонилась лбом к оконному переплету. Внезапный визит Роммеля подтвердил ее подозрения относительно того, что майору Мейеру поручили инспектировать береговые оборонительные сооружения… Значит, высшее немецкое командование все больше склоняется к мысли, что высадка союзников произойдет здесь, в Нормандии. Расстроенная, Лизетт забарабанила пальцами по стеклу. Лондон наверняка заинтересовала бы эта новость, но без Поля у нее нет возможности передать информацию. Чтобы обеспечить безопасность Лизетт и других участников Сопротивления, девушке не сообщили имена тех, с кем связан Поль. Только такая конспирация и помогала Сопротивлению выжить и успешно действовать. Даже руководители обычно знали друг друга под псевдонимами, и ни одна из групп не посвящалась в деятельность другой. Поэтому в случае предательства немцам удавалось схватить лишь несколько человек. Лизетт отвернулась от окна. Пока о высадке союзников ходили только слухи, но немцы в них верили. Значит, им необходимо выяснить, когда и где намечена высадка. Если они заранее узнают об этом, операция обречена на неудачу. А в замке Вальми на главном обеденном столе, наверное, лежат те самые карты и бумаги, которые дали бы союзникам точные сведения о том, какой информацией относительно их планов располагают немцы.

Глаза Лизетт засверкали от нетерпения. Отец обещал что-нибудь разузнать, однако комнаты, где расположился майор Мейер, теперь запирались, а у дверей столовой стоял часовой. Но возможность выведать секреты немцев не представится сама собой, ее следует создать. Лизетт вышла в коридор и спустилась по лестнице в библиотеку.

— Папа, нам надо поговорить, — сказала она. — Но не в доме, а в саду.

Граф кивнул. Его тоже ошеломил визит фельдмаршала Роммеля в Вальми. Какое бы задание ни получил Мейер, ясно, что оно очень важное. Анри де Вальми догадывался: над его семьей стремительно сгущаются тучи.

Когда отец и дочь проходили через холл, часовой, стоявший у дверей столовой, проводил их таким враждебным взглядом, будто это они были оккупантами. Лизетт, охваченная яростью, стиснула зубы, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего в сердцах. Немцы торчали повсюду: сновали вверх и вниз по лестнице, ведущей в кабинет майора Мейера, слонялись по террасе, бросали окурки на пол; они заполонили и подъездную дорожку. Граф, ласково взяв дочь за руку, вывел ее в задний дворик.

— Придется терпеть их присутствие, Лизетт. Это единственный способ выжить.

— Я ненавижу их, — отрезала девушка, как только они пересекли мощеный дворик под прохладными лучами февральского солнца. — Они повсюду; у меня такое ощущение, что мы от них никогда не избавимся.

— Избавимся, — заверил ее граф, и его строгое лицо помрачнело. — А пока надо довольствоваться тем, что майор воспитанный человек.

У Лизетт перехватило дыхание. Майора Мейера она ненавидела больше всех. Других девушка просто презирала, и неожиданная встреча с кем-то из немцев не приводила ее в замешательство. А майор смотрел на нее так, что она испытывала полную растерянность. Одно его присутствие нервировало Лизетт. И все прочие немцы появились здесь из-за майора, так что по его вине замок больше не принадлежал семье Вальми.

— У нас нет причин симпатизировать майору Мейеру, — с отчаянием вымолвила Лизетт.

За двориком находились просторная лужайка и розовый сад. Отец повел ее по заросшим мхом ступенькам к цветочным клумбам, пышно расцветающим летом. Графу нравились старинные сорта: «Слава Дижона» с крупными бутонами, бледная «Офелия». Сейчас кусты роз выглядели чахлыми и невзрачными, и только набухшие бутоны предвещали буйное цветение.

— В Вальми масса ценностей, но до сих пор ничего не конфисковано, — спокойно пояснил граф, сожалея о том, что не надел куртку: солнце пока совсем не грело. — Никто не потребовал, чтобы мы переселились в домики прислуги и освободили помещения для людей майора. Никто не обходится неуважительно ни с твоей матерью, ни с тобой… — Граф прикрыл глаза ладонью. Господи, когда он думал обо всем том, что рассказывали про оккупантов… о грабежах, изнасилованиях, ему становилось жутко. По крайней мере солдаты майора Мейера ведут себя пристойно. Несколько дней назад граф вслед за майором зашел на кухню. Мари в этот момент переносила тяжелую кастрюлю с плиты на стол, а двое солдат стояли у нее на пути. Мари некуда было поставить горячую кастрюлю, и она попросила разрешения пройти, но солдаты не пропускали ее и смеялись, видя, с каким трудом кухарка держит кастрюлю. Майор приказал солдатам немедленно извиниться, и они с неохотой подчинились.

Анри де Вальми заинтересовал этот случай. Солдаты совершили мелкий проступок, чем вызвали недовольство майора. Сам Мейер не извинился перед графом за поведение подчиненных, однако дал понять, что не допустит никаких вольностей, пока он и его люди проживают в замке. И граф был благодарен ему за это.

— Майор пригласил меня сегодня после ужина выпить с ним коньяка, — сообщил граф, гуляя с Лизетт по узким тропинкам.

Девушка остановилась.

— Папа! Ты разве забыл, кто он такой? Он же немец. Этот человек не имеет права находиться в Вальми. Приглашать тебя пить с ним коньяк в твоем собственном доме… Да это же оскорбление! Неужели ты не понимаешь?

— А если это поможет мне проникнуть в его комнаты? — многозначительно осведомился граф.

Лизетт растерялась:

— Вот как? Значит, только поэтому ты и принял его предложение?

— Не знаю, но чем больше времени я буду проводить с ним, тем вероятнее, что удастся раздобыть информацию для Поля.

Лизетт взяла отца под руку, и они пошли дальше.

— Майор ничего тебе не скажет, — уверенно заявила она. — Не тот он человек, даже спьяну не проболтается. А то, что нам нужно, хранится за дверями столовой.

— Да, — задумчиво отозвался граф. — Один комплект ключей, и один часовой… Отнюдь не безнадежная ситуация.

Лизетт радостно улыбнулась:

— Конечно, папа, если мы будем действовать решительно.

Они гуляли по пустынному саду. Глаза Лизетт горели от предвкушения борьбы.

* * *

На следующее утро юная аристократка ехала на велосипеде через лес в Сент-Мари-де-Пон. Она любовалась цветами, и взгляд ее был гораздо благодушнее, чем неделю назад. Майор Дитер Мейер отвечал перед Роммелем за укрепление береговой обороны. Теперь девушка знала это точно. С облегчением вздохнув, Лизетт пересекла мост и последовала дальше мимо желтых нарциссов и пурпурных крокусов. Отныне она будет не просто связной, а добытчицей информации. И если повезет, ее информация окажется важной.

Вдоль улиц деревни стояли подстриженные деревья, и на них уже зазеленели почки. Добравшись до площади, Лизетт устремилась к кафе. Наступала весна, возможно, последняя весна немецкой оккупации. Обрадованная этой пьянящей мыслью, Лизетт поспешила в кафе и возликовала, услышав знакомый голос Поля.

Прислонившись к оцинкованной стойке бара, он разговаривал с Андре. Его поношенные вельветовые брюки покрывала пыль. Поль носил очки. Он был такой высокий и худой, что рукава рубашки и пиджака едва доходили ему до запястий. Поль родился и вырос в Сент-Мари-де-Пон, и жители ценили этого чудаковатого учителя. Школьники сейчас обедали, а Поль, как всегда, проводил время в деревенском кафе, поскольку именно сюда стекались все слухи.

Лизетт мельком взглянула на Поля, и он понимающе улыбнулся, но не прервал разговора с Андре. Девушка огляделась. В углу за столиком сидели мадам Шамо и мадам Бриде, у их ног стояли хозяйственные сумки, а на столике — две полупустые чашки с цикорием. Старик Блериот сидел один, а возле двери стоял немецкий солдат и жевал рогалик, глядя на площадь.

— Андре, рюмку анисовой настойки, пожалуйста, — сказала Лизетт, присаживаясь за столик к женщинам.

— Доброе утро, Лизетт. — Мадам Шамо улыбнулась. Ее черное пальто было застегнуто до самого ворота, седые волосы собраны в пучок. — Как поживает ваша матушка?

— Очень хорошо, — ответила Лизетт, надеясь, что солдат выйдет из кафе и ей удастся поговорить с Полем.

— Рада за нее, — промолвила мадам Шамо, однако в ее голосе чувствовалось недоверие. Такая утонченная светская дама, как графиня де Вальми, не может поживать очень хорошо, когда ее дом заняли эти свиньи. Мадам Шамо бросила злобный взгляд на солдата. Тот, стряхнув с губ крошки, вышел на улицу. — Грязные свиньи! — воскликнула она. — Вы видели это, мадам Бриде? Они никогда не платят за напитки и рогалики. Будь я мужчиной, я бы им показала!

— Если бы вы могли терроризировать бошей так же, как своего мужа, война закончилась бы к Пасхе, — усмехнулся Андре и поставил перед Лизетт рюмку с анисовой настойкой.

— Ох! — Мадам Шамо возмущенно поднялась и взяла свои сумки. — Да я куда воинственнее, чем вы, Андре Кальдрон! А вам следовало бы стыдиться того, что вы бесплатно кормите бошей! До свидания, мадемуазель Лизетт. Пойдемте, мадам Бриде, у нас еще полно работы. Мы не можем бездельничать весь день. — Сгибаясь под тяжестью сумок, две пожилые домохозяйки вышли на улицу.

Когда Андре вернулся к стойке бара, Поль быстро подошел к столику Лизетт и сел напротив нее.

— Слышал о ваших гостях. Ну как, очень тяжело?

Девушка откинула с лица темный локон.

— Терпимо, — ответила она, но глаза ее потемнели от гнева. — Майор Мейер расположился в замке, а его солдаты — в домиках для прислуги.

— Теперь за тобой будут тщательно наблюдать, а это затруднит дело, — сказал Поль, думая о важных поездках Лизетт в Байе и Тревьер.

— Вряд ли, — возразила Лизетт, — никто не обращает на меня внимания. Да и с чего им интересоваться мной? Майор не получает распоряжений из отделения гестапо во Вьервиле, а подчиняется непосредственно фельдмаршалу Роммелю.

Поль огляделся. Андре стоял спиной к ним и, насвистывая, переставлял что-то в баре, старик за соседним столиком дремал.

— В его задачу входит укрепление береговой обороны, — сообщила Лизетт. — Три дня назад Роммель заявился в Вальми. Они с майором около часа провели в столовой. Там полно карт, Поль, я в этом уверена. Да, карты и планы.

Поль полез в карман за сигаретами и спичками. Лизетт продолжила:

— Майор приказал врезать замки в двери столовой, возле нее круглосуточно дежурит часовой. Поль, там должна храниться очень важная информация. Приезд Роммеля — отнюдь не светский визит.

Поль задумчиво посмотрел на Лизетт. Он прекрасно понимал, что она предлагает, однако у девушки совсем нет опыта, и если ее поймают… Поль отогнал воспоминания о судьбе целой ячейки, арестованной и расстрелянной гестаповцами в Кане, потому что в их цепочке оказалось слабое звено.

— Это слишком опасно. — Поль сделал несколько коротких быстрых затяжек. Он лихорадочно размышлял. Если догадки Лизетт верны, то информация, к которой имеет доступ майор Мейер, поистине бесценна. Добыв ее и передав в Лондон, можно обеспечить успех долгожданной высадки союзных войск. Но если из этого ничего не выйдет, мечта нацистов о тысячелетнем рейхе обретет очертания мрачной реальности. Поль похолодел. И все-таки Лизетт слишком молода и неопытна для такого ответственного задания.

— Подготовленный агент мог бы проникнуть в замок под видом служанки или кухарки, — напряженно заметил Поль.

— Это ничего не даст. Появление нового человека сразу вызовет подозрения.

— Должно дать, — раздраженно бросил Поль. — Нам надо узнать, что задумали эти дьяволы и много ли им известно о планах союзников.

— Но то, что Роммель сосредоточил внимание на Нормандии, нам только на руку. Ведь всем известно, что высадка произойдет в Па-де-Кале.

Поль Жильес взглянул ей прямо в глаза:

— Никто не знает, когда и в каком месте произойдет высадка. Но если… если Лис Пустыни [2] точно угадает место операции, произойдет катастрофа.

Хотя Лизетт надела теплое пальто, ее пробрала дрожь. Казалось, будущее Франции зависит от нее и Поля.

— Майор слишком подозрительный и проницательный человек, он не возьмет в замок новую служанку или кухарку, даже самую хорошенькую. — Лизетт крепко сжала пальцы, вспомнив тот мучительный момент в спальне отца, когда суровые серые глаза майора буквально раздевали ее. И тем не менее он сразу понял, зачем она пришла в его комнаты. — Майор сразу насторожится и так усилит охрану, что даже мышь не прошмыгнет в столовую. — Лизетт подалась к Полю. — Папа уже начал входить в доверие к нему. Майор пригласил его сегодня вечером на коньяк. Поль, если папе удастся помочь нам, он это сделает. Он мне пообещал.

Поль нервно стряхнул пепел. По его мнению, граф и раньше мог бы хоть чем-то помочь им. А распивать коньяк с немецким офицером — это скорее сотрудничество, чем разведка.

— Если твой майор один из любимчиков Роммеля, то информация, к которой он имеет доступ, чрезвычайно важна. И мы должны раздобыть ее. Но твой отец не участвует в Сопротивлении, у него нет опыта подпольной работы. Нет, такое задание может быть поручено только одному из наших.

Глаза Лизетт гневно сверкнули.

— Он вовсе не мой майор, Поль Жильес! А вот отец, безусловно, заслуживает доверия. Я ручаюсь за него.

Поль криво усмехнулся:

— Доверившись твоему отцу, мы все поставим на карту свои жизни.

Гнев Лизетт поутих. Поль прав: ею руководит сердце, а не разум. Засунув руки в карманы пальто, девушка посмотрела на улицу через открытую дверь кафе. На противоположной стороне площади сидел немецкий солдат на мотоцикле. Пожилые женщины расстались и потащили свои сумки по домам. Мадам Пишон торопливо направлялась к дому Тельеров. Видимо, у молодой мадам Тельер начались схватки.

Целую неделю Лизетт ждала встречи с Полем, надеясь получить от него задание. Но сейчас она уже не нуждалась в советах Поля. Лизетт не сомневалась, что они с отцом справятся и без его помощи. Поль должен только отправлять союзникам любую информацию, добытую ими, по надежным каналам. Она вздохнула. Нет, Поль и в этом прав. Ни у нее, ни у отца нет опыта подпольщиков. Одна попытка Лизетт уже с позором провалилась, и неизвестно, увенчается ли успехом попытка отца. Да, тут нужен специалист, а она обязана оказать Полю необходимую поддержку.

Оторвав взгляд от немецкого солдата и освещенной солнцем площади, Лизетт снова посмотрела на Поля.

— Что же от меня требуется? — спросила она, как бы признавая свое поражение и его правоту.

Поль усмехнулся. Секс мало интересовал его, однако он отдавал должное обаянию Лизетт. Прямота и честность этой девушки восхищали Поля, как, впрочем, и длинные ресницы, оттеняющие безукоризненную белизну кожи. Если бы Поль хоть на минуту заподозрил, что Лизетт относится к нему не только как к старшему брату, он без колебаний порвал бы с холостяцкой жизнью.

Усмешка исчезла с его лица. Слава Богу, что Лизетт испытывает к нему лишь сестринские чувства. Граф Анри де Вальми счел бы деревенского учителя неподходящей партией для своей единственной дочери. Отогнав ненужные мысли, Поль деловито заговорил:

— Мари — единственная служанка в Вальми?

Лизетт кивнула.

— А кто готовит?

— Мама.

Поль постарался скрыть удивление. Ему и в голову не приходило, что элегантная графиня знакома с кулинарией.

— Вечером, попивая коньяк с майором, твой отец должен сказать, что графиня неважно себя чувствует, и попросить разрешения майора временно нанять племянницу Мари.

— Разве у Мари есть племянница? — удивилась Лизетт.

Поль рассмеялся:

— Теперь будет. Не опасайся вопросов Мари или кого-то еще, это моя забота. Пусть твой отец прощупает почву.

— А что делать, когда появится племянница Мари? — спросила Лизетт, поднимаясь.

— Ничего. Она приедет из Кана, чтобы занять место кухарки. Вот и обращайся с ней соответствующим образом.

Лизетт замялась:

— А если представится возможность, которой сумеем воспользоваться только я или папа?

— Тогда воспользуйтесь ею, — коротко бросил Поль. — До свидания, Лизетт, и желаю удачи.

Девушка вышла на улицу. Несмотря на солнце, в воздухе ощущалась прохлада. Когда она выехала на мощеную дорогу, ее оптимизм улетучился. Как только в замке появится так называемая племянница Мари, над всей их семьей нависнет угроза. Нет ли какого-то другого способа? Однако сколько Лизетт ни думала, ей ничего не пришло в голову.

Солдат, развалившийся на мотоцикле, наблюдал, как девушка выходила из кафе. Когда же кафе покинул Поль, солдат завел мотоцикл, и не успела Лизетт добраться до леса, как он с шумом выехал из деревни в противоположном направлении и повернул на дорогу, закрытую для гражданских лиц, тайком пробиравшихся в Вальми по вершинам скал.

* * *

— Ты уверен, что она приезжала в кафе на встречу с ним? — резким тоном спросил Дитер у рядового. Тот стоял по стойке «смирно» в кабинете, еще недавно служившем Анри де Вальми убежищем от внешнего мира.

— Да, господин майор. Она разговаривала с двумя пожилыми женщинами, но при этом все время следила за Жильесом. А как только женщины ушли из кафе, Жильес сразу подсел к ней за столик.

— Сколько продолжалась их беседа?

— Тридцать семь минут, господин майор.

Дитер нахмурился. Возможно, это было любовное свидание, однако он сомневался в этом. Майор не допускал мысли, что аристократка Лизетт де Вальми связалась с долговязым деревенским учителем.

Погрузившись в размышления, Дитер отпустил рядового. Предприняв малоприятную поездку в отделение гестапо в Кане, майор выяснил, что учителя из Сент-Мари-де-Пон считают одним из активных участников Сопротивления. А Лизетт де Вальми поехала в деревню, чтобы встретиться и поговорить с ним, после того, как его освободили от принудительных строительных работ во Вьервиле. Дитер присел на край массивного стола, постукивая в задумчивости серебряной ручкой по крышке.

Имя Лизетт де Вальми не значилось ни в одном из списков участников установленного Сопротивления. Не было его и в списках тех, кого подозревали в сочувствии подпольщикам. Но она часто совершала велосипедные прогулки, посещая Сент-Мари-де-Пон и окрестности. Патрули, наверное, не обращали внимания на ее прогулки. Однако все это насторожило Дитера. Ему очень хотелось, чтобы интуиция, всегда безупречная, на сей раз подвела его.

* * *

— Ты хочешь сказать, что он будет ужинать с нами? — спросила отца ошеломленная Лизетт. — Нет, это исключено. Ты не вправе требовать от нас, чтобы мы сидели с ним за одним столом.

— Он живет здесь, и нам следует воспользоваться этим, — спокойно пояснил граф. — В конце концов, майор относится к нам с уважением, и мы тоже должны соблюдать правила приличия.

Лизетт попыталась возразить, но не смогла. У нее сдавило горло от ужаса и отвращения… и чего-то еще, очень темного и страшного.

— Я не могу, — прошептала она. — Я буду чувствовать себя дрянью… пособницей.

Граф обнял Лизетт за плечи.

— Тебе не обязательно присутствовать на ужине, дорогая. Я сам смогу убедить майора в том, что твоя мать плохо себя чувствует и поэтому нам нужна еще одна служанка.

— Он не поверит тебе. Я и Полю говорила, что майор нам не поверит. Но Поль полагает, что это не так.

— Разумеется, поверит, — усмехнулся граф. — Это же почти правда, так почему бы ему не поверить?

Лизетт вспомнила взгляд майора Мейера в тот момент, когда их разделяла кровать, накрытая шелковым покрывалом.

— Потому что этого человека невозможно обмануть. — Она отвернулась, ощутив холодок страха.

Изменив укоренившейся привычке, Лизетт переоделась к ужину, но в столовую не спустилась. Делать вид, что майор гость, а не безжалостный и наглый захватчик, было выше ее сил. Она без устали расхаживала по своей спальне, время от времени бросая взгляд в окно на темные воды Ла-Манша. Если бы только англичанам и американцам удалось пересечь пролив! Если бы только корабли и десантные баржи с солдатами преодолели эту узкую полоску воды, разделяющую Англию и Францию! Лизетт прижала пальцы к холодному оконному переплету. Англия до сих пор свободна. При мысли о свободе у Лизетт перехватило дыхание. Настанет день, когда и Франция обретет свободу.

Девушка отвернулась от окна, крепко сцепила ладони и подумала, поговорил ли уже отец с майором Мейером насчет служанки. Интересно, дал ли майор разрешение? А если дал, то позволит ли отцу самому подобрать служанку? Лизетт охватила тревога. Кем бы ни был майор Мейер, он отнюдь не дурак. Она даже представила себе, как Мейер легко соглашается на просьбу отца, а потом, когда отец уже мысленно празднует победу, майор добавляет своим холодным, путающим голосом, от которого мурашки бегут по спине, что он сам найдет подходящую женщину. И при этом майор понимает, что рушит всю схему, наносит графу поражение, и цинично наслаждается этим.

— Будь он проклят! — яростно прошептала Лизетт. Стрелки на небольших часах из золоченой бронзы с фарфором показывали четверть десятого. Наверняка майор уже покинул малую столовую, где они раньше только завтракали, а теперь обедали и ужинали. Ох, с каким же трудом, вероятно, перенесла его присутствие за ужином ее утонченная, хорошо воспитанная мать! Не в силах больше оставаться в неведении, Лизетт вышла из спальни и торопливо направилась к витой каменной лестнице, ведущей в холл.

Сквозь приоткрытую дверь малой столовой девушка увидела, что там никого нет. С облегчением вздохнув, Лизетт пересекла холл и вошла в большую гостиную. И тут она замерла от удивления. Комнату с высокими потолками освещал свет пламени камина и масляных ламп, как это нравилось графине. Отец стоял возле камина, зажав в одной руке трубку, а другую засунув в карман брюк. Девушка услышала, как он добродушно проговорил:

— Лизетт — лучшая лыжница в нашей семье. Мы часто проводили отпуск в Швейцарских Альпах, на курорте Гштад. — Граф замолчал и, заметив дочь, смутился.

Майор Мейер сидел в кожаном кресле с высокими подлокотниками, стоявшем слева от камина. Он держал бокал с коньяком, верхние пуговицы кителя были расстегнуты, его лицо, обычно суровое, выражало умиротворение.

На мгновение в гостиной воцарилась напряженная тишина, затем граф промолвил:

— Входи, дорогая. Я как раз рассказывал майору, какая ты превосходная лыжница.

С трудом овладев собой, Лизетт сделала несколько шагов вперед. Взять в замок нового человека можно было только с разрешения майора. От нового человека зависело очень многое. Ради этого стоило терпеть. Девушка опустилась в кресло, ничем не выдав своего смятения.

Взгляд Дитера, скользнув по Лизетт, вернулся к графу. Не увидев девушку за ужином, майор испытал облегчение, но вместе с тем был разочарован. Он, конечно, понял, почему она не пришла. Граф объяснил, что у дочери разболелась голова, но это не обмануло бы и мальчишку. Просто девушка не пожелала сидеть за одним столом с человеком, поработившим ее страну. Но Дитер не обижался на нее за это. На месте Лизетт он, вероятно, вел бы себя точно так же, а то и хуже.

Поначалу разговор за ужином не клеился. Граф старательно изображал радушного хозяина, принимающего желанного гостя, однако графиня не взялась играть подобную роль. Хорошее воспитание не позволяло ей проявить к майору невнимание, но ее ледяная вежливость покоробила бы любого человека, менее уверенного в себе, чем Дитер. Эта уверенность исходила не от власти, которой он был наделен, а от внутреннего осознания социального равенства с этой семьей.

Дитер принадлежал к старинному роду прусских аристократов, крупных землевладельцев. Первая мировая война в корне изменила их образ жизни. Родовое гнездо представляло собой обнесенный рвом замок в окрестностях Веймара, феодальный, величественный, но невыносимо холодный и грязный. В детстве Дитер проводил здесь лето, а его мать редко выезжала из своей роскошной квартиры на фешенебельной Унтер-ден-Линден. К девяти годам Дитер уже стал настоящим берлинцем.

По семейной традиции старший сын должен был получить военное образование, однако отец Дитера, считавший позором условия Версальского договора и напуганный инфляцией 1923 года, которая обесценила многие состояния, нарушил эту традицию. Вместо того чтобы послать Дитера в военную академию, он отправил его в самую дорогую и престижную в Европе школу «Ле Рози» в Швейцарии, где учились тогда даже особы королевской крови, например родственник Виттельсбахов [3] по женской линии. Однако в «Ле Рози» не ощущалось социального неравенства.

Хотя по политическим соображениям Дитер уже не использовал аристократическую приставку «фон» перед своей фамилией, граф сразу понял, что этот человек принадлежит к высшему обществу, и это принесло ему некоторое облегчение. В отличие от других нацистов майор держался скромно, и Анри де Вальми подумал, что в другое время и в другом месте охотно общался бы с Дитером Мейером. А узнав, что майор разделяет его страсть к поло и прежде играл на самых престижных площадках Германии, граф и вовсе забыл, что перед ним враг. Только заметив удивленный и недовольный взгляд дочери, он заставил себя вернуться к реальному положению дел.

— До войны майор Мейер регулярно бывал в Гштаде, — смущенно сообщил граф не проронившей ни слова Лизетт. — Он обычно останавливался в «Стейнгербергере».

Лизетт вздрогнула. Со «Стейнгербергером», самым роскошным отелем в Гштаде, у нее было связано много детских воспоминаний. Поэтому, узнав, что майор Мейер тоже останавливался там, девушка огорчилась. По умоляющему взгляду отца Лизетт догадалась, что ему нужна помощь. Видимо, майор еще не дал ему разрешения взять в дом племянницу Мари.

Девушка посмотрела на Мейера.

— Как интересно, — сказала она, но голос ее прозвучал теплее, чем ей того хотелось.

Дитер решил не обращать внимания на Лизетт, поскольку она нарушала его душевный покой и манила к себе, сама того не подозревая. Сосновое полено затрещало в камине, пламя вспыхнуло, и комнату наполнил характерный запах хвои. Долг вежливости побуждал майора ответить девушке. Чуть пожав плечами, он взглянул на нее и уже собирался сказать какую-нибудь ничего не значащую фразу, но тут их глаза встретились. Внезапно Дитера охватило желание… такое неистовое, что у него перехватило дыхание.

Волосы Лизетт ниспадали на плечи длинной, гладкой волной, заколотые с одной стороны гребнем из слоновой кости. Глаза, опушенные густыми ресницами, напоминали озера, и майор почувствовал, что утопает в них, лишаясь рассудка и здравого смысла. Платье из алой шерсти открывало шею и облегало бедра девушки. Руки прекрасной формы с длинными пальцами, с ухоженными, но ненакрашенными ногтями лежали на коленях. Хотя в замке было холодно, Лизетт была в тонких чулках, обтягивающих стройные ноги. Дитер заметил, что днем она носила грубые шерстяные чулки, и у него как-то даже мелькнула мысль подарить ей шелковые. Однако майор знал, что она с презрением отвергла бы их, как, впрочем, и любой его подарок.

— Владельцы отеля — друзья нашей семьи, — пояснил Дитер. Он так старался держать себя в руках, что голос его прозвучал резковато.

Лизетт показалось, что комната поплыла у нее перед глазами. Она прекрасно знала владельцев отеля. Эти люди вовсе не симпатизировали нацистам. Но девушку поразило не то, что у нее и майора Мейера есть общие знакомые. Она вдруг осознала, что в присутствии майора испытывает какое-то странное чувство.

Лизетт знала, что такое ненависть, но даже самая острая ненависть никогда не вызывала у нее физической слабости. Она ненавидела немцев, вторгшихся в ее страну, угнавших две трети жителей Сент-Мари-де-Пон на принудительные работы и в довершение ко всему поселившихся в Вальми. Но с этой холодной ненавистью Лизетт все же справлялась, умея управлять собой. Однако когда майор Мейер, стройный и гибкий, как пантера, смотрел на нее своими строгими серыми глазами, Лизетт теряла контроль над собой.

Девушка попыталась снова заговорить, но слова застряли в горле. Отца и мать она видела словно в тумане, ее взгляд был прикован к майору Мейеру. Его белокурые волосы поблескивали золотом в отсветах пламени камина. Лизетт заметила, что у майора волевое лицо, широкие плечи и крупные руки прекрасной формы. От него исходило ощущение властности и уверенности в себе. И туг Лизетт осознала, что с ней происходит. Прозрение было настолько мучительным, что она вздрогнула. Лизетт поняла, что питает к майору вовсе не ненависть, а физическое влечение.

— Лизетт, ты нездорова? — Встревоженный граф шагнул к дочери.

Бледная как мел девушка поднялась с кресла.

— Нет… прошу… простить меня. — Лизетт отстранила предложенную отцом руку. Сейчас она знала только одно: надо немедленно покинуть комнату и убежать от майора Мейера. Открывшаяся девушке правда была такой чудовищной, что она не могла примириться с ней.

Глава 3

Дитер с трудом подавил в себе желание броситься вслед за Лизетт. Его сильное, мускулистое тело напряглось. Пальцы стиснули бокал с коньяком.

Графиня, склонившаяся над вышиванием, заметила внезапный уход дочери, выронила пяльцы и устремила встревоженный взгляд на мужа.

Граф нахмурился:

— Боюсь, головная боль у Лизетт так и не прошла. Прошу извинить ее за внезапный уход, господин майор.

Дитер молча кивнул. Язык не повиновался ему, и майору казалось, будто он коснулся оголенного электрического провода. Он еще сильнее стиснул ножку бокала.

— У меня в комнате есть аспирин, — наконец вымолвил Дитер, напуганный силой захлестнувшего его желания.

— Благодарю вас, майор, — графиня поднялась с кресла, — у меня тоже есть лекарства. Простите, но я должна найти аспирин и отнести Лизетт.

— Да-да, конечно, — холодно отозвался Дитер, крайне недовольный собой. Прежде он всегда гордился тем, что умеет контролировать свои эмоции. Теперь же негодовал на себя за то, что хоть и временно, но утратил эту способность.

— Поскольку вы учились в «Ле Рози», неудивительно, что свободно владеете французским, — заметил граф, пытаясь вернуть беседе прежнюю непринужденность.

— Французский я знаю так же хорошо, как немецкий, — ответил Дитер и внезапно почувствовал, что устал. Стремление графа угодить ему раздражало майора.

Граф тоже ощущал неловкость. Взаимопонимание, установившееся было между ним и майором, внезапно исчезло. Если ему не удастся теперь справиться со своей задачей, то виновата в этом Лизетт, а не он. Граф откашлялся.

— Видите ли, господин майор, у моей жены довольно слабое здоровье. До войны в замке был большой штат слуг, но сейчас настали трудные времена. Лизетт очень помогает матери, но все же жена крайне устает. Племянница Мари готова взять на себя основную часть забот по кухне… если вы позволите, разумеется.

— Племянница Мари живет в деревне? — осведомился Дитер, стараясь не выдать беспокойства.

— Нет, она из Кана… хорошая девушка… надежная.

Майор внимательно посмотрел на графа:

— А документы у нее в порядке?

— Конечно, — поспешно ответил граф. Слишком поспешно.

Майор ощутил разочарование, поняв, что Анри де Вальми лжет. Граф делал это совсем неумело. Допив коньяк, Дитер поставил бокал на столик.

— Передайте ей, чтобы приступала к работе немедленно, — равнодушно проговорил он.

Граф едва сдержал вздох облегчения. Получилось! Девушка поселится в замке. Первый этап своей миссии он выполнил.

— Площадка для поло в Довиле была до войны лучшей в Европе. — Граф решил побеседовать о том, что было интересно и майору. — Я тоже играл в поло, пока не повредил кисть. Такие неприятности случаются с игроками часто, но после травмы я уже не восстановил форму.

В голосе Анри де Вальми прозвучало искреннее огорчение. Глаза Дитера потемнели. Черт бы побрал этого графа! Ему, Дитеру, нельзя проявлять к хозяину замка ни малейшего сочувствия. Ведь они враги. Победитель и побежденный. К тому же несколько секунд назад этот человек солгал ему, и причина этой лжи слишком очевидна. А теперь он пытается разжалобить его.

Дитер посмотрел на часы и поднялся.

— Уже одиннадцать, а мне еще нужно поработать. Спокойной ночи, граф де Вальми.

Майор стремительно вышел из гостиной, жалея о том, что принял приглашение поужинать. Сначала Дитера смутила Лизетт де Вальми, повергнув его в полную растерянность. Потом ложь Анри де Вальми укрепила в майоре сомнения и подозрения насчет Лизетт. Дитеру хотелось, чтобы все участники Сопротивления на побережье были арестованы и допрошены. Ему необходима любая информация, которая поможет разгадать планы противника. Однако Дитеру было бы невыносимо видеть, как Лизетт и ее отца повезут под охраной в штаб-квартиру гестапо в Кане. Никогда еще, даже воюя на Восточном фронте, он так не мечтал о том, чтобы война поскорее закончилась.

Дитер мрачно разглядывал разложенную на столе крупномасштабную карту департамента Кальвадос. В восточной его части находился тот самый курорт Довиль, где Анри де Вальми играл в поло. Господи, как было бы прекрасно, если бы там до сих пор играли в поло… не было мин, уродующих пляжи, дотов, ощетинившихся стволами к набережной! Дитер с тоской подумал, что ему уже никогда не играть там в поло… а Лизетт де Вальми, в большой летней шляпе и красивом шелковом платье, облегающем стройную фигуру, никогда не будет радостными криками подбадривать его с трибуны. Майор сдавленно выругался. Он должен создать надежную оборону, обеспечивающую долговременную оккупацию Довиля. А поло — совсем из другого мира, в который ему вряд ли суждено вернуться.

* * *

Лизетт бросилась в свою комнату. Презрение и ненависть к себе душили ее. Задыхаясь от рыданий, она захлопнула за собой дверь спальни, прислонилась к ней спиной, медленно сползла на пол и обхватила себя руками, стараясь унять дрожь.

Да, Лизетт желала майора, мечтала прикоснуться к его крепкому, стройному телу, погладить белокурые волосы, услышать приятный низкий голос, произносящий ее имя. Девушка закрыла лицо ладонями. Господи, да она сошла с ума! Если бы ей удалось овладеть собой и побыть в гостиной еще немного, это безумие наверняка прошло бы. Она поняла бы, как отвратительна одна мысль о том, чтобы допустить близость с этим немцем.

Постепенно дрожь, сотрясавшая Лизетт, улеглась, дыхание успокоилось. Прислонившись головой к дверному косяку, она даже подумала, что вот-вот рассмеется над своей глупостью. Однако ей не было весело. Ужасная правда продолжала терзать Лизетт. Невероятная, неприемлемая, невыносимая.

Она не помнила, сколько просидела на полу. Когда мать постучала в дверь и спросила, не нужен ли ей аспирин, Лизетт ответила «нет», но дверь не открыла. Графиня удалилась.

Лизетт еще ни разу не влюблялась, но все же понимала, что терзающее ее чувство не любовь. Как же это произошло с ней? Ведь она обменялась с майором не более чем десятком слов да и то злобных и язвительных.

Лизетт подтянула колени к груди. Наверное, это то, что в Библии называется греховной похотью. Девушка вздрогнула. Она много слышала всего, много читала и все же была не готова к этому. Казалось, ее тело и разум разделились. Логика и здравый смысл убеждали Лизетт в том, что она никогда не позволит прикоснуться к себе человеку, захватившему ее страну и занявшему ее дом. Но стоило девушке закрыть глаза и подумать о майоре, как ее бросало в жар от желания вдохнуть мужской запах, увидеть, как темнеют от страсти суровые серые глаза.

Наконец Лизетт поднялась на ноги. Эта постыдная тайна известна ей одной. Никто больше не знает об этом и никогда не узнает. И она будет жить и вести себя так, словно не ведает о правде. Майор — враг и останется врагом. А к своей физической слабости нужно относиться как к болезни, то есть бороться с ней и стараться излечиться от нее. Лизетт разделась и легла в постель. Глядя во тьму, она с болью осознала, что в ней появилось что-то новое, прежде неизвестное и чуждое. Лишь когда забрезжил рассвет, она забылась тревожным сном.

* * *

— Племянница Мари готовит необыкновенно вкусный омлет, — заметил граф за завтраком два дня спустя и внимательно посмотрел на дочь. Последнее время она выглядела болезненно бледной. — Лизетт, ты не хочешь попробовать омлет?

Девушка кивнула. Она прихлебывала цикорий, будто не замечая, что на ее тарелке лежит теплый рогалик.

Графа тревожили ее вид и поведение.

— Как ты себя чувствуешь, Лизетт? Все еще болит голова?

— Нет, папа. Прошу тебя, не волнуйся.

— Но ты очень плохо ешь, Лизетт, а это только ухудшает самочувствие. Может, тебе хочется чего-то другого?

Поняв, что отец взволнован, она через силу улыбнулась.

— Я бы выпила натурального кофе вместо этого жуткого цикория.

Граф печально усмехнулся:

— Боюсь, это не под силу даже Элизе.

— Значит, ее зовут Элиза? Я еще не видела новую служанку. Какая она?

«Молодая, — хотел ответить граф. — Слишком молодая для той задачи, которую возложили на нее». Появление Элизы в доме наполнило его сомнениями и страхом.

— Хорошенькая, — сказал граф и отодвинул свою тарелку. У него тоже пропал аппетит.

Отец и дочь сидели молча. Им хотелось поговорить о новой служанке, однако они опасались, как бы их не подслушали.

— Пожалуй, прокачусь на велосипеде в деревню, — тихо промолвила Лизетт. — В лесу зацвели нарциссы, очень красивые.

Их взгляды встретились. Тайный смысл слов Лизетт заключался в том, что она надеялась встретиться с Полем Жильесом и сообщить ему о благополучном прибытии Элизы, не вызвавшей ничьих подозрений.

— Поезжай, — отозвался граф, удрученный собственным бессилием. — Форсайтия тоже рано расцвела в этом году. Наверное, и я прогуляюсь. Яркие краски всегда поднимают настроение.

* * *

Липы вдоль подъездной дорожки уже начали распускаться. Плотные зеленые почки проклюнулись, и сразу запахло весной. Выйдя во двор, Лизетт с облегчением вздохнула. К тому же теперь ей не грозила встреча с майором.

Проезжая по гравийной дорожке, девушка спугнула белку, и та стремительно отскочила в сторону. Стоял конец февраля, но ветер, уже теплый, освежающе ласкал лицо и трепал волосы. На бледных щеках Лизетт заиграл румянец. В конце дорожки она свернула налево, к деревне, и поехала через лес.

Лизетт уже завидела деревню, когда сзади раздался шум нагонявшего ее «хорха». Девушка прижалась к обочине, но огромный автомобиль все же слегка задел велосипед бампером. Лизетт вылетела из седла, велосипед опрокинулся, и руль больно ударил ее по бедру.

Тормоза взвизгнули, и машина остановилась. Кто-то подбежал к девушке, о чем-то спросил ее, но Лизетт не разобрала слов, подумала только, что голос человека знаком ей. В ушах у нее звенело, а перед глазами все плыло.

— Боже мой, вы в порядке? — снова прозвучал встревоженный голос. Майор Мейер обнял Лизетт за плечи. Глаза его выражали искреннюю тревогу.

— Да… я… — Она попыталась отстраниться, но это ей не удалось. Силы покинули Лизетт, по ноге текло что-то теплое и липкое.

— Господи, да вы же чуть не погибли! — Майор повернул голову и велел испуганному шоферу открыть заднюю дверцу. Затем, на обращая внимания на протесты Лизетт, майор поднял ее на руки и понес к машине. Кровь, стекавшая по ноге девушки, запачкала его безупречно чистую форму.

— Нет… прошу вас… я могу идти сама. — Голова Лизетт кружилась от пережитого страха и от неистового желания высвободиться из объятий майора.

— Не говорите глупости, — бросил Мейер, укладывая девушку на заднее сиденье. — Вы и шага не сможете сделать.

Лизетт заметила смертельно бледное лицо шофера, и ей стало жаль его. Должно быть, он считает, что его немедленно разжалуют.

— Прошу вас… — слабым голосом повторила Лизетт. Ее кровь запачкала роскошное сиденье, форму майора и его ладони. Мейер устроился рядом с девушкой.

— Вы сможете сесть с моей помощью? — спросил он. — Я хочу снять с вас пальто и посмотреть, серьезна ли рана.

Лизетт не успела возразить. Руки майора вновь легли на плечи девушки, он приподнял ее и притянул к себе. Голова Лизетт опустилась ему на грудь. Она слышала, как бьется его сердце, вдыхала легкий лимонный запах одеколона и с ужасом осознавала, что мучивший ее кошмар капитуляции перед майором вот-вот воплотится в реальность.

— Не надо… — Лизетт задохнулась. — Отпустите меня, со мной все в порядке, это просто царапина.

— Перестаньте капризничать как ребенок, — отрезал Мейер и, не обращая внимания на слабое сопротивление Лизетт, с трогательной заботливостью снял с нее пальто.

— Вам помочь, господин майор? — спросил шофер.

— Дай мне аптечку!

Шофер, пораженный странной реакцией майора, даже не подумал об аптечке. Он выскочил из машины и подбежал к багажнику, думая о том, почему майор так суетится. Конечно, шофер узнал дочку хозяев замка, однако из-за того, что девчонка упала с велосипеда, незачем так нервничать.

— Пожалуйста, отпустите меня. — Лизетт вновь попыталась отстранить майора. Голос ее звучал уже увереннее, она постепенно приходила в себя.

— Не отпущу, пока не осмотрю рану, но вам придется снять чулки.

— Нет! — На этот раз Лизетт воспротивилась столь яростно, что майор пришел в замешательство. Сейчас девушка не выказывала к нему своего обычного холодного презрения. Широко раскрыв глаза, она вжалась спиной в спинку кожаного сиденья, и Дитер решил, что Лизетт испытывает к нему непреодолимое отвращение. Он впервые столкнулся с этим, ибо женщины, как правило, питали к нему совсем иные чувства. Более всего Мейера задело то, что он заметил это именно в тот момент, когда позволил эмоциям выплеснуться наружу. Прелестная француженка явно отвергала Дитера, и это оскорбило его.

— Черт побери, делайте то, что вам говорят! — бросил он, взяв у шофера аптечку. Открыв крышку, Мейер с удовлетворением отметил, что там достаточно индивидуальных пакетов.

Лизетт, возмущенная повелительным тоном майора, хотела послать его ко всем чертям, однако слова застряли у нее в горле. Она закрыла глаза, стараясь успокоиться. Майор между тем стянул свои перчатки и отдал их шоферу. «Он не посмеет дотронуться до меня, — подумала Лизетт, — я ему этого никогда не прощу».

— Вы не смеете… я не позволю… — хрипло пробормотала она, но майор опустился возле нее на колени и осторожно закатал юбку до самых бедер. Нижнее белье Лизетт разительно отличалось от грубых шерстяных чулок и простой твидовой юбки. Трусики ее были явно парижскими. Дитер судорожно вздохнул. Маленькая полоска светло-бежевого атласа с тонкими кружевными оборками едва прикрывала мягкий бугорок волос на лобке. Несколько курчавых завитков выбились из-под трусиков и были в нескольких дюймах от пальцев Дитера. Его охватило желание, жгучее и невыносимое.

— Может, отвезем ее в замок, господин майор? — предложил шофер, желая загладить свою вину.

Дитер мысленно выругался. То, что шофер напомнил о себе, отрезвило майора. Изнасиловав раненую французскую девушку, он вряд ли впоследствии вспоминал бы об этом с гордостью.

— Хорошо, — процедил Дитер сквозь зубы. — Но сначала нужно остановить кровь.

Он начал спускать один чулок, и, как только его пальцы коснулись голой кожи на внутренней поверхности бедра, по телу Лизетт пробежала дрожь, а с ее губ сорвался стон.

— Я не сделаю вам больно, обещаю, — пробормотал Дитер, едва сдерживая страсть.

Глаза девушки наполнились слезами стыда. Она дрожала, но вовсе не от боли. Однако Лизетт скорее умерла бы, чем позволила бы майору понять, что боль здесь, ни при чем.

Дитер осторожно спустил чулок до колена. Не защищенная резиновым наконечником рукоятка руля старого велосипеда серьезно и глубоко поранила бедро. Майор приложил к ране стерильный тампон и ловко забинтовал бедро.

Лизетт лежала не шевелясь, отвернув голову и крепко сцепив пальцы. Скоро все будет кончено. И она забудет о том, как встревоженный майор опекал ее. Лизетт сама выведает все его планы, не поручая это Элизе. Так она отомстит ему за то, что он посягал на ее тело и чувства.

Перевязав рану, Дитер спустил испачканный кровью шерстяной чулок ниже колена. Собравшись с силами, Лизетт открыла глаза и приподнялась на локте. На колене была еще одна рана, а на голени — несколько длинных царапин.

— Колено я сама забинтую, — заявила девушка.

Дитер посмотрел на нее, слегка приподняв бровь.

— Не сомневаюсь, но у меня это получится лучше. Мои руки не дрожат, — заметил он, — а ваши дрожат.

Щеки Лизетт вспыхнули от стыда и унижения.

— Это потому, что я упала…

Дитер помешкал, прежде чем приложить тампон к ране на колене Лизетт. То, что девушка испугалась, было очевидно, однако она слишком настойчиво подчеркивала это. Дитер просунул руку ей под колено и потянулся за бинтом. И тут он снова услышал сдавленный стон, который в прошлый раз приписал боли.

Дитер посмотрел в глаза Лизетт. Зрачки ее, все еще расширенные, на фоне мертвенно-бледного лица казались очень темными. Майора охватило необычайное возбуждение, когда он понял, что Лизетт задрожала не от боли, а от его прикосновения. Примерно так же чувствовал себя и сам Дитер, когда впервые смотрел на Лизетт, отделенную от него просторной постелью под шелковым покрывалом.

Лизетт заметила, что взгляд майора изменился. Он, конечно, обо всем догадался, и теперь его взгляд светился нежностью.

— Не прикасайтесь ко мне! — с отчаянием выкрикнула Лизетт. — Прошу вас, не прикасайтесь!

Губы Дитера тронула улыбка. Он не собирался уступать девушке, поскольку с самого начала заподозрил, что под маской ее равнодушия таится огонь. Сейчас этот огонь обжигал майора. Быстро, но очень осторожно Дитер забинтовал ей колено. Он понимал, что, как бы сильно Лизетт ни желала его, ей будет трудно преодолеть психологический барьер и отдаться ему. Однако она должна сделать это по доброй воле. Для него, Дитера Мейера, неприемлемы ни жестокость, ни грубое насилие, к которым прибегают многие из его соотечественников.

— Не бойтесь. — Дитер взял руки Лизетт в свои ладони.

«Вот мой кошмар и стал реальностью», — подумала девушка. Она видела светлые волосы на запястьях майора, сильные красивые пальцы.

— Нет… — прошептала она, когда Дитер поднес ее ладони к губам. — Пожалуйста, не надо…

Настойчивые теплые губы майора коснулись ее кожи. Лизетт вздрогнула и закрыла глаза. Ей захотелось снова ощутить его ладони на своих обнаженных бедрах, на груди… отдаться ему целиком и бесповоротно. Дитер осторожно взял девушку за подбородок и повернул ее голову к себе.

— Посмотри на меня, — глухо попросил он. Ресницы Лизетт затрепетали, она открыла глаза, и Дитер привлек ее к себе.

Она снова услышала биение его сердца, вдохнула свежий, резкий запах одеколона. Ее охватило желание вцепиться ногтями в его спину, ощутить на губах вкус его кожи и отдаться ему прямо здесь, на заднем сиденье машины.

— Дай мне твои губы, — попросил Дитер.

Момент капитуляции наступил, и Лизетт показалось, что время остановилось. Удары его сердца громко отдавались в ее ушах. Она вскинула голову и плюнула майору в лицо.

— Никогда! — Глаза Лизетт засверкали. — Я никогда не выполню ни одного вашего желания, майор Мейер!

Он судорожно вздохнул, стиснул зубы и потупил взгляд. А затем заявил с пугающей уверенностью:

— Выполнишь, Лизетт, и мы оба знаем это.

У девушки пересохло во рту. Еще одно его слово, одно прикосновение руки, и ее победа, добытая с таким трудом, обернется поражением. Лизетт отпрянула от майора. Ее пронзила острая боль, и темная кровь начала просачиваться сквозь повязку на бедре.

— В замок, быстро! — крикнул Дитер шоферу и, не обращая внимания на протесты Лизетт, прижал к ране кусок бинта.

Шофер, удивленно наблюдавший за ними, поспешно завел двигатель и развернул машину. Ничего себе ситуация: майор Мейер и восемнадцатилетняя дочь графа. Он не поверил бы, если бы не видел всего собственными глазами. Интересно, знает ли еще кто-нибудь об этом? Да вроде бы никаких слухов не было. Шофер резко надавил на педаль газа. Неудивительно, что майор так разозлился, когда машина сбила эту девчонку.

У Лизетт все плыло перед глазами, она смутно различала лицо майора, но уже не могла отодвинуться от него. Голова девушки упиралась в плечо майора, а его руки крепко обнимали ее.

— Быстрее! — крикнул Дитер, испуганный кровотечением. Он сорвал с шеи шарф и воспользовался им как жгутом. Глаза его потемнели от страха, и Лизетт поняла, что это страх за нее. И в этот момент, уже на грани обморока, Лизетт забыла о форме майора, о войне. Он стал ее защитником, и она прильнула к нему, успокоенная мыслью о том, что майор позаботится о ней…

— Все будет хорошо, дорогая, — заверил девушку Дитер, когда машина остановилась перед дубовыми дверями с медными заклепками. — Поверь мне.

В голосе майора прозвучало такое глубокое чувство, что шофер бросил на него изумленный взгляд. Майор, известный своей безжалостностью к врагу, участвовал в боях за Киев и Севастополь, где заслужил одну из высших наград за доблесть. Шофер долго служил у майора, но не помнил, чтобы тот терялся или проявлял слабость. А сейчас побелел как мел из-за пары царапин у девчонки.

Однако, оставив свои мысли при себе, шофер выскочил из машины, распахнул заднюю дверцу и вытянулся по стойке «смирно», когда из «хорха» выбрался майор с девушкой на руках.

К ним уже спешила Мари. Глаза ее вылезли из орбит, когда она увидела задранную юбку Лизетт, кровь на повязке и голову, лежащую на груди майора Мейера.

— Привези доктора! — приказал Дитер шоферу, поднимаясь по каменным ступенькам крыльца. — Возьми с собой двух солдат и немедленно доставь его сюда!

— Боже мой, что случилось?! — воскликнул Анри де Валь-ми, появившийся из сада.

— Лизетт упала с велосипеда, — объяснил Дитер не останавливаясь. — У нее сильное кровотечение, нужна чистая простыня или скатерть.

Взглянув на майора, граф не задал больше ни одного вопроса и вместе с Мари поспешил к комоду, в котором хранилось постельное белье.

Дитер не понес Лизетт в ее комнату, поскольку точно не знал, какую из спален в восточном крыле замка она занимает. Кроме того, он считал вполне естественным отнести девушку на свою кровать.

Когда майор уложил Лизетт на голубое шелковое покрывало, она промолвила так тихо, что он едва услышал ее:

— Я даже не знаю вашего имени.

Майор посмотрел на ее бледное лицо и темные волосы, разметавшиеся по подушке.

— Дитер, — напряженно ответил он.

Слабая улыбка тронула губы Лизетт. Дитер. Хорошее имя. Она попыталась повторить его, но тут ее закружил какой-то странный водоворот, в котором смешались яркие краски и свирепые ветры. Затем в комнату вбежала графиня, за ней следовала Мари. И краски исчезли — Лизетт поглотила тьма.

Местный доктор Оже не верил своим глазам: за ним приехал «хорх» с двумя охранниками. Приказ немедленно прибыть в замок Вальми исходил не от графа, а от высокопоставленного офицера вермахта, избравшего Вальми своей резиденцией. Доктор быстро прошел через холл замка и поднялся по винтовой каменной лестнице, охваченный дурными предчувствиями.

— Моя дочь упала с велосипеда, — сообщил граф, встретив доктора на лестничной площадке второго этажа. — Мы не можем остановить кровотечение.

— Где рана? — спросил доктор, переводя дыхание.

— В верхней части бедра.

Доктор Оже двинулся вперед еще быстрее. Судя по всему, повреждена артерия. Если так, девушка наверняка потеряла много крови. Остановившись возле распахнутой двери спальни, доктор удивленно вскинул густые брови. С одной стороны кровати стояла на коленях графиня и держала дочь за руку, а с другой — немецкий офицер. Его форма была перепачкана кровью, лицо выражало тревогу.

Доктор бросил встревоженный взгляд на графа. Может, хозяин замка что-то утаил от него? Или просто не осмелился сказать? Анри де Вальми, опередив мсье Оже, вошел в комнату и сообщил:

— Приехал доктор.

На бедро Лизетт был наложен жгут, возле кровати стояли кувшины с теплой кипяченой водой. Доктор отвел взгляд от зловещей фигуры майора, стараясь не думать о том, каким образом Лизетт получила травму.

Покрывало пропиталось кровью, девушка была без сознания. Доктор Оже с черным саквояжем в руке поспешил к постели. Немецкий офицер не сводил с него пристального взгляда. Нервничая, доктор начал снимать окровавленные повязки. Он очень опасался, что ответственность за Лизетт де Вальми возложат на него. Промокнув тампоном кровь, доктор с облегчением вздохнул. Рана была серьезной, но артерия оказалась неповрежденной. С такой травмой он справится.

— Воды, мадам, — обратился доктор к графине и, закатав рукава, приступил к работе.

Пока он зашивал рану, немецкий офицер не покидал комнату. Закончив, доктор отложил в сторону иглу и вновь задумался о причине травмы. Насилие он сразу исключил, поскольку не видел никаких его признаков. Глубокая рана с рваными краями наверняка нанесена не ножом. Порез на колене и царапины на голени, вполне возможно, объяснялись тем, что девушка упала с велосипеда, а металлическая рукоятка руля вонзилась ей в бедро. Так сказал граф.

Доктор закрыл саквояж.

— Несколько дней придется походить с костылем. Рану следует промывать, пока я не сниму швы.

— А когда вы снимете швы? — прозвучал холодный голос немецкого офицера.

— Через неделю… возможно, через десять дней, — ответил доктор, радуясь, что его миссия выполнена, и желая побыстрее покинуть замок.

— Мадемуазель де Вальми потеряла много крови, — продолжил майор, — и я был бы весьма признателен вам, если бы вы каждый день посещали ее.

Поняв, что это не просьба, а приказ, доктор не стал возражать.

— Разумеется, — поспешно отозвался он, — завтра с утра зайду. До свидания, мсье граф, графиня. До свидания, господин майор.

Доктор ожидал, что майор попросит его не распространяться о визите в замок. Впрочем, немец ждал визита завтра утром, поэтому, наверное, решил, что еще успеет предупредить.

Доктор Оже покинул комнату с чувством облегчения. Он с сомнением относился к тому, чего не понимал, а сейчас не понимал, какие отношения связывают четырех человек, оставшихся в спальне.

Лизетт лежала, откинувшись на подушки; под глазами у нее были темные круги. Придя в себя, она увидела Дитера и испугалась, поняв, что это приятно ей. Девушка избегала смотреть на него.

— Дорогая, тебе нужно отдохнуть, — заботливо промолвила графиня, поправляя покрывало.

Граф откашлялся.

— Думаю, лучше перенести Лизетт в ее спальню.

Графиня удивленно посмотрела на мужа, и на ее щеках выступил легкий румянец. Встревоженная, она совсем забыла, что эти комнаты уже не принадлежат им.

— Да, конечно, очень глупо с моей стороны…

— Лизетт останется здесь, — спокойно возразил Дитер. — Сейчас ее рискованно переносить, рана снова может открыться. Я прикажу, чтобы до выздоровления Лизетт отсюда убрали мою одежду и вещи.

— Спасибо вам, майор Мейер. — Граф с искренней благодарностью посмотрел на немца. — Мы очень признательны вам за то, что вы сделали. Возможно, ваши решительные действия спасли Лизетт жизнь. Если бы она осталась на дороге с таким сильным кровотечением… — Он невольно вздрогнул.

— Мари перенесет ваши вещи, майор, — сказала графиня. — А Элиза приготовит легкий завтрак. Может, позавтракаете с нами, прежде чем вернуться к своим обязанностям?

— Благодарю вас. — Дитер понял, что графине нелегко далось это приглашение.

Графиня снова взглянула на дочь:

— Я пришлю к тебе Элизу с подносом. Ты обязательно должна поесть, дорогая.

Все направились к двери, и Лизетт поняла, что Дитер вот-вот уйдет.

— Думаю, вам будет удобнее всего в спальне, когда-то принадлежавшей моей матери, — обратился граф к Дитеру. — Конечно, она не такая большая, но с видом на Ла-Манш.

— Спасибо, меня это вполне устроит.

Тень Дитера упала на кровать, и Лизетт уловила запах его одеколона. Он смотрел на нее. Ждал.

— Лизетт? — В голосе майора прозвучала такая нежность, что благие намерения тотчас покинули девушку. Помимо своей воли она подняла на него взгляд. Лизетт показалось, что в этот момент вся ее жизнь изменилась.

Дитер взял ладонь девушки, поднес к губам и замер. Несмотря на богатый опыт, он не был готов к такой ситуации. В жизни майора было много женщин, но, насладившись ими, он забывал о них. Однако в эту минуту Дитер понял, что всем этим женщинам очень далеко до Лизетт де Вальми. Ее своенравие и беззащитность пробудили в нем чувство, о существовании которого он и не подозревал. Дитеру хотелось защищать Лизетт, и он понимал, что она нужна ему не только сейчас, но и на всю оставшуюся жизнь. Это открытие потрясло его.

Неохотно отпустив ладонь Лизетт, Дитер вышел из комнаты вслед за графом. Он знал, что осуществить свое желание может только одним способом. Уголки его рта дрогнули в безмолвной усмешке. Интересно, как отреагирует Анри де Вальми на то, что захватчик, вторгшийся в его страну и в его дом, вознамерился жениться на Лизетт?

Дверь спальни закрылась. Девушка, подавленная, лежала на кровати. Она влюбилась в него! Мысль эта терзала ее. Как бы Лизетт ни пыталась логически объяснить то, что произошло между ними, у нее ничего не получалось. Логика и здравый смысл не имели никакого отношения к их личной драме.

Острая боль пронзила девушку, но она терпела эту боль, размышляя о том, сколько пройдет времени, пока заживет ее душевная рана, о будущем… о том, как можно любить немца, не предавая при этом свою страну. Лизетт пришла в отчаяние и сжала кулаки. Должен же быть какой-то выход. Обязательно должен. И вместе они найдут его.

Глава 4

Через десять минут в спальне появилась Элиза с подносом. Она оказалась моложе, чем предполагала Лизетт, светловолосой, с узлом на затылке и приятным, умным лицом.

— Я принесла вам суп, бутерброды и горячее питье. — Элиза дружески улыбнулась и поставила поднос на прикроватный столик. — Хотя, на мой взгляд, от бокала коньяка пользы было бы больше.

Лизетт через силу усмехнулась:

— Супа и бутербродов мне точно не хочется. Вы не могли бы их тайком унести?

— Конечно, чтобы не расстраивать графиню. Она и так похожа на призрак, ведь ей приходится терпеть за столом общество Мейера.

Глаза Лизетт потемнели. Вот так всегда и будут говорить о Дитере, и ей придется привыкать к этому.

— Вы бывали раньше в Сент-Мари? — спросила она, меняя тему разговора.

Элиза покачала головой и взяла с подноса чашку:

— Нет, я из города.

Теперь она была участницей Сопротивления. Но девушки имели право говорить не обо всем, поэтому внезапно воцарилось молчание. Элиза первая нарушила его:

— Я слышала, что с вами произошло. Они делают это ради развлечения. Мальчишку Савари неделю назад сбила штабная машина, а вчера он умер.

Лизетт вспомнила Савари, слишком маленького для своего возраста, но необычайно энергичного. Неугомонный ребенок, доставлявший массу неприятностей своему учителю Полю Жильесу. Она закрыла глаза. Ей было очень жаль мальчика.

Элиза подошла к закрытому тяжелыми портьерами высокому окну, выходившему на задний двор.

— Они заплатят за все, что сделали с нами, — твердо проговорила она. — Ждать осталось не долго. Еще несколько недель, несколько месяцев, и на французской земле не останется ни одного немца.

Всего час назад Лизетт охотно согласилась бы с Элизой, а сейчас ей хотелось сказать: «Не все немцы одинаковы. Дитер не такой». Однако она сказала совсем другое:

— То, что произошло со мной, — это несчастный случай.

Элиза недоверчиво посмотрела на Лизетт:

— Неужели вы действительно верите в это? Да Мейер просто развлекался.

— Но именно майор Мейер оказал мне первую помощь и послал машину за доктором.

Элиза пожала плечами:

— Возможно, для него это тоже было забавой. И не обманывайте себя, он ничем не отличается от других. С той же легкостью, с какой майор привез вас домой, он мог бы бросить вас умирать.

Лизетт знала, что Элиза ошибается, но не решалась разубеждать ее. Она страдала от головной боли и чувствовала себя очень усталой.

— Мейер собирается во Вьервиль инспектировать новые укрепления. — Элиза подошла к кровати и взяла поднос. — Господи, хоть бы он взорвался там на своих минах! — Она подмигнула Лизетт. — А если не взорвется сегодня, мы сами отправим его на тот свет.

Элиза вышла из спальни, а Лизетт охватили противоречивые чувства. Нет, после того, что случилось, она осталась такой же патриоткой, с нетерпением ждала высадки союзников и готова была пойти на любой риск, лишь бы способствовать успеху этой операции. Лизетт мечтала, чтобы Германия потерпела поражение, а Франция обрела свободу. Однако вместе с тем ей хотелось, чтобы Дитер Мейер остался жив. Пусть он даже будет ранен, но только бы не погиб. Лизетт устремила взгляд на окно… Перед глазами ее плыл туман, сердце ныло. Господи, как же она ненавидела войну!

Доктор Оже, появившийся в замке на следующее утро, подтвердил, что маленький Савари умер. Не успел он покинуть комнату, как на подъездную дорожку замка въехал эскорт мотоциклистов. Внизу, во дворе, забегали люди, захлопали двери.

— Да что это такое… — пробормотал доктор, и в его воспаленных глазах вспыхнул испуг.

— Подойдите к окну, — попросила Лизетт. — Посмотрите, что там происходит.

Доктор быстро направился к окну и выглянул во двор, где стояли мотоциклы и штабные машины.

— Немцы снуют туда-сюда, как муравьи, — удивленно сообщил он. — Можно подумать, что в замок приехал Гитлер.

— Не Гитлер. — Глаза Лизетт засверкали. — Роммель. — Она попыталась спустить ноги с кровати и тоже подойти к окну, однако доктор Оже стремительно покинул свой наблюдательный пост и остановил ее.

— Нет, ни в коем случае, — решительно заявил он. — Никакой нагрузки на ногу как минимум еще один день.

В коридоре послышался стук приближающихся высоких каблуков, и в комнату вошла графиня, спокойная и элегантная, несмотря на переполох, вызванный неожиданным визитом.

— Мама, это Роммель? — спросила Лизетт, вспомнив о запертой главной гостиной с разложенными на столе картами и схемами.

— Да. — Графиня не выказывала ни малейшего волнения. Пусть немцы суетятся в связи с приездом своего фельдмаршала, а ее это не касается. — Вы довольны тем, как заживает рана? — обратилась она к доктору, подходя к кровати.

Доктор Оже смотрел на графиню во все глаза. Роммель! Возможно, фельдмаршал находится всего в нескольких комнатах отсюда. Доктор расстегнул ворот сорочки.

— Да, мадам, — ответил он, пытаясь скрыть замешательство. — Никаких признаков заражения. Конечно, останется шрам, но осложнений я не предвижу. Лизетт молода, все заживет быстро.

— Ну и слава Богу.

Доктор Оже услышал в голосе графини облегчение. Значит, она не такая уж холодная и бесстрастная, как ему показалось.

— Я зайду завтра, мадам. — Доктор взял свой саквояж и пиджак, попрощался и вышел из спальни, надеясь выбраться из замка через боковую дверь незамеченным. Графиню, возможно, и не смущало присутствие Роммеля в ее доме, но доктор относился к этому иначе. Одна только мысль о том, что он столкнется с многочисленной охраной фельдмаршала, повергала его в страх.

— Он в главной столовой с майором Мейером? — спросила Лизетт у матери, присевшей на край кровати.

Графиня кивнула, не желая говорить о Роммеле. Ей хотелось забыть о том, что в доме немцы.

— Племянница Мари очень приятная девушка, — заметила она. — Странно, почему Мари никогда не упоминала о ней раньше, не просила взять на работу в замок.

Сердце Лизетт тревожно забилось. Ее наивная мать ничего не подозревала. Но если Элизу схватят при попытке проникнуть в главную столовую, маме тоже придется плохо. Мысль об ужасных последствиях такой попытки до смерти перепугала Лизетт. Отогнав ее, девушка спросила:

— А папа уже починил мой велосипед?

— Майор Мейер вчера послал за велосипедом своих солдат. — В последнее время графиню очень смущало поведение майора. Она, конечно, была благодарна ему за то, что он немедленно оказал помощь Лизетт, но вместе с тем она не хотела быть обязанной этому человеку. Графиня считала, что, пригласив его позавтракать вместе с ней и с мужем, она совершила ошибку, и теперь страдала от этого.

— Так на нем можно ездить?

— Сомневаюсь. — Графиня вздрогнула, вспомнив покореженный руль и засохшую кровь на злополучной рукоятке.

Лизетт озабоченно нахмурилась. Без велосипеда ей ничего не удастся сделать.

— А может, папа все-таки починит его… или Поль?

— Возможно, — ответила графиня, совсем не желая, чтобы велосипед починили. Пусть уж лучше Лизетт побольше времени проводит в Вальми. Не дело часами разъезжать по окрестностям и заводить слишком дружеские отношения с деревенскими учителями и владельцами кафе. Графиня приложила кончики пальцев к ноющим вискам. Боже, как все это ужасно! Если бы не война, год своего восемнадцатилетия Лизетт провела бы в Париже. Посещала бы приемы, балы, знакомилась с достойными молодыми людьми.

— Элиза рассказала мне, что маленького Савари сбила машина и он умер. — У Лизетт внезапно пересохло во рту. — Известно, кто это сделал?

Графиня отогнала бесплодные мысли о Париже, Елисейских Полях и одежде от самых модных портных.

— Немецкая штабная машина из Вьервиля. Шофер даже не остановился.

Из Вьервиля. Лизетт испытала облегчение, хотя ей было стыдно признаться в этом даже себе.

— Сволочи! — бросила она, и глаза ее сверкнули от гнева.

Графиня не упрекнула дочь за грубое слово. Чтобы выразить свое возмущение, она и сама с удовольствием употребила бы его.

Графиня оставалась с Лизетт до обеда, когда в замке снова развернулась лихорадочная деятельность и захлопали двери. Через минуту взревели двигатели мотоциклов, и хотя мать и дочь ничего не видели, но поняли, что в этот момент низкорослый, плотный фельдмаршал Роммель вышел из замка и направляется к своей машине. Лизетт показалось, что она слышит голос Дитера, прощающегося со своим начальником. Интересно, о чем они говорили? Какие составили планы для отражения высадки союзников? А знают ли они, на какой день намечена операция? И где? После того как с грохотом отъехали машины и мотоциклы, в комнате повисла напряженная тишина.

Графиня встала с кровати, подошла к окну и посмотрела на затихший двор.

— Я почти забыла о том, что майор Мейер — немец и враг, — неожиданно призналась она. — Роммель напомнил мне об этом. Теперь я уверена, что впредь не забуду.

Лизетт позавидовала тому, с какой легкостью мать приняла это решение. От подушек исходил едва ощутимый запах лимонного одеколона, и стоило девушке закрыть глаза, как перед ее мысленным взором появлялся Дитер, склонившийся над ней… его белокурые волосы, серые глаза — то холодные от злости, то темные от желания, — широкие плечи и узкие бедра… Лизетт хотелось снова ощутить магнетизм этого человека, которому она так упорно, но тщетно пыталась противостоять.

Графиня посмотрела на бледное лицо дочери и с сожалением заметила:

— Мне не следовало так долго оставаться с тобой, дорогая. Я тебя утомила, поэтому ухожу. Отдохни немного.

Лизетт не возразила матери, хотя прекрасно понимала, что плохо себя чувствует и выглядит больной вовсе не от усталости. Она с горечью осознавала, что, пытаясь выведать планы Роммеля и Дитера против союзников, предает того единственного мужчину, которого могла бы полюбить.

Когда Элиза принесла на подносе чай, Лизетт поудобнее устроилась на подушках и тут же почувствовала, что сейчас услышит новости.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила она. — Вы видели Роммеля? Придумали, как проникнуть в столовую?

— Да, я видела его. — Элиза была почти так же бледна, как Лизетт. — И все продумала. Это нелегко осуществить, многое зависит от случая, но мы должны рискнуть. — Поставив поднос на прикроватный столик, она торопливо зашептала: — Я устрою диверсию, чтобы отвлечь часовых, охраняющих столовую. Сделать это нужно поскорее, потому что нет времени ждать, пока такая возможность представится сама собой. Мейера могут в любой момент отозвать отсюда, а тогда он увезет с собой все документы.

— А что за диверсию вы задумали? — спросила Лизетт, внезапно охваченная дурным предчувствием.

— Я устрою пожар в комнатах Мейера.

— Вы с ума сошли! Думаете, часовой бросит столовую и побежит тушить пожар? Совсем не обязательно. А если даже и так, то у вас будет очень мало времени.

— Времени мне хватит, — уверенно заявила Элиза.

— Это безумие! — бросила Лизетт, удивляясь, что Поль Жильес счел Элизу более опытной, чем она, в таких делах. — Вы спалите замок, но ничего не добьетесь! Знаете, как поступят немцы, когда паника закончится и они обнаружат, что бумаги пропали? Ведь они не подумают, что их стянул случайный воришка. Немцы сразу догадаются о причине пожара и не станут долго искать виновных. Они нас расстреляют! Всех, включая маму и Мари!

— Никого они не расстреляют, — возразила Элиза, — потому что ни карты, ни бумаги не пропадут. Я сфотографирую то, что найду в столовой. Никто не заподозрит, что там кто-то побывал.

— Это невозможно! Безумие, дурацкий план…

— Но это шанс, — настаивала Элиза. — Боже мой, главный инспектор оборонительных сооружений составляет военные планы чуть ли не в соседней комнате, а вас пугает опасность!

— Меня пугает не опасность, а риск провала.

— Провала не будет, все пройдет как по маслу.

— А Полю известны ваши намерения?

— Он дал мне фотоаппарат. А как проникнуть в комнату и выбраться из нее — это уж мое дело.

— Нет, не только ваше, — возмутилась Лизетт, подумав о матери. — Это и мое дело. Я не желаю подписывать родителям смертный приговор из-за вашей горячности и опрометчивости.

— Но у вас нет выбора, — раздраженно бросила Элиза. — Все равно вы еще несколько дней будете прикованы к постели.

Глаза Лизетт сверкнули. Она предполагала подняться с постели не через несколько дней, а через несколько часов, однако не видела смысла посвящать Элизу в свои планы.

— А моему отцу вы рассказали о том, что задумали?

— Еще нет. Чем меньше людей осведомлено, тем лучше. А вам я рассказала потому, что именно вы потом спрячете фотоаппарат в своей постели. Даже если возникнут какие-то подозрения, и немцы устроят обыск, Мейер едва ли позволит солдатам стащить вас с постели и рыться под матрасом. Майор явно неравнодушен к вам: я слышала, как он дважды справлялся о вашем здоровье.

— Не выдумывайте, — холодно возразила Лизетт, но по ее спине пробежала дрожь.

Элиза неожиданно улыбнулась:

— Я не выдумываю. Мне и в голову не приходило, что такой солдафон, как Мейер, способен на обычные человеческие чувства, а оказывается, по отношению к вам способен. Но не пугайтесь. Мы воспользуемся этим для своей выгоды.

— Конечно, — согласилась Лизетт, решив, что ей надо как можно скорее встретиться с Полем Жильесом.

Когда Элиза ушла, Лизетт спустила ноги с кровати и попыталась встать. Она считала план Элизы непродуманным и слишком рискованным, а Поль был противником неоправданного риска. Ставки слишком высоки, поэтому нельзя допустить провала.

Лизетт сделала шаг, другой, и на лбу у нее выступил пот. Даже если немцам ничего не известно о планах союзников, все равно эта информация очень важна для Лондона. Бедро ныло от боли, кровь стучала в висках, и девушка с облегчением вздохнула, когда добралась до окна. Ей необходимо попасть в деревню и поговорить с Полем. Она увидела, как молодой капрал загнал мотоцикл в пустую конюшню; потом взгляд ее упал на машину Дитера, чистую, сверкающую, но, увы, недоступную. Элиза сказала, что осуществит свой план в ближайшее время. Конечно, удобнее всего сделать это сразу после визита Роммеля, но кто знает, когда он появится в замке в следующий раз. Дурное предчувствие, охватившее Лизетт при виде Элизы с подносом, сменилось страхом. Может, Элиза рассказала о своем плане только потому, что намерена немедленно осуществить его? И тогда она, Лизетт, не успеет поговорить с Полем и предложить ему более продуманный и надежный план.

Раздался громкий стук в дверь. Лизетт быстро обернулась, испугавшись, что сейчас ей сообщат о пожаре в Вальми.

— Почему вы не в постели? — властно осведомился Дитер. — Доктор Оже запретил вам вставать.

— Мне захотелось чуть-чуть пройтись, я устала лежать.

Лизетт показалось, что Дитер заполнил собой всю комнату. Он был в форме, фуражку и перчатки аккуратно держал на сгибе локтя; награды за доблесть, пожалованные Гитлером, поблескивали в лучах полуденного солнца. Он закрыл за собой дверь, положил фуражку и перчатки на кресло и подошел к Лизетт.

— Я хотел пораньше навестить вас, но ваша матушка сказала, что вам нужен отдых.

Лизетт потеряла дар речи, чувствуя, что если сейчас Дитер коснется ее, то поражение, с которым она уже мысленно смирилась, станет реальностью. Кровь тяжело стучала в висках, Лизетт прижалась спиной к оконному переплету.

Дитер, остановившись в нескольких дюймах от нее, протянул руку, приподнял голову Лизетт и провел указательным пальцем по скуле и подбородку.

— Не бойтесь. — Его голос дрожал от напряжения. Он притянул девушку к себе. — Я не обижу вас, Лизетт. Никогда.

Она затрепетала, оказавшись в его объятиях, и издала тихий стон. В этот момент Дитер прильнул к ее губам. Лизетт попыталась воспротивиться и оттолкнуть его, но он крепко сжимал ее в объятиях. Твердые властные губы, казалось, обжигали Лизетт, и она, сгорая от желания, все теснее прижималась к Дитеру. Вскинув руки, девушка обняла его за шею, губы ее разомкнулись, и она задохнулась от страсти.

Лизетт забыла обо всем на свете: о форме Дитера, о том, что он немец, и даже о Вальми. Сейчас она инстинктивно поняла, что нашла свою половину, того единственного мужчину, без которого никогда не будет счастлива.

— Я люблю тебя, — беспомощно прошептала Лизетт, когда горячие, пытливые губы Дитера скользнули к ее шее и плечам. Он спустил с ее плеч ночную рубашку, и пальцы его коснулись мягких, теплых грудей.

Нежность к этой девушке захлестнула Дитера, напугала его, вызвав дрожь во всем теле. Ему хотелось утолить свое неистовое желание, но, когда он поднял Лизетт на руки и направился к постели, именно страсть и отрезвила его.

Девушка до сих пор не оправилась от потери крови. Доктор обещал снять швы через несколько дней. Только тогда и можно будет заняться любовью, не рискуя причинить Лизетт боль. С неведомой ему прежде нежностью Дитер опустил Лизетт на постель. Он уже знал, что ему придется подождать, но предвкушал радость близости с ней.

Взяв руки Лизетт, Дитер прижался к ним губами. У него было много женщин, утонченных, умных, красивых, и он легко завоевывал их. Но ни одна из них не обладала шармом и привлекательностью Лизетт. Ведь только при одном взгляде на нее сердце Дитера начинало неистово биться.

На губах Дитера заиграла улыбка. Его семья будет обескуражена. Друзья решат, что он просто рехнулся. Француженка. Представив себе их ошеломленные лица и возмущенные реплики, Дитер небрежно пожал плечами. Не все ли равно, что о нем подумают? Он решительный человек и знает, чего хочет. А хочет он Лизетт де Вальми.

— Тебе придется нелегко. — Дитер оправил на Лизетт ночную рубашку, подавив горячее желание положить ладони на ее прекрасные груди. Он понимал, что стоит ему только сделать это, и его уже ничего не остановит.

— О чем ты? — спросила Лизетт, впервые заметив небольшой шрам на левой брови Дитера и тонкие морщины в уголках рта и глаз.

— Француженке нелегко быть женой немца.

— Женой? — удивилась Лизетт.

— Разумеется. А как же иначе? — Глаза Дитера блеснули.

Оба прекрасно понимали, что есть и другие варианты. Немецкие офицеры не женились на французских девушках, а пользовались ими как военными трофеями. Иногда соблазняли, иногда даже любили. Но никогда не женились.

— Но как же…

Дитер наклонился к Лизетт и поцеловал ее в губы долгим, страстным поцелуем.

— Об этом не беспокойся. Предоставь все мне.

— Нет! — Лизетт схватила его за руку, внезапно испугавшись. — Мои родители… жители деревни…

— Дурных поступков по отношению к себе со стороны жителей деревни можешь не опасаться, — твердо сказал Дитер. — А что касается родителей… им это понравится не больше, чем моим. Но и тем и другим придется смириться. У них не будет выбора.

Лизетт покачала головой, и лучи послеобеденного солнца заплясали в ее волосах.

— Меня не интересует, что скажут или сделают жители деревни. Но вот родители… Ведь меня сочтут пособницей оккупантов. Сейчас ты сможешь защитить их, но как быть, когда война закончится?

Слова Лизетт как бы разделили их. «Когда война закончится»… Каждый из них понимал это по-своему. Для Дитера окончание войны означало покорение Англии, капитуляцию Америки, вечное господство Германии над Францией. И никто из французов не посмеет враждебно относиться к тем, кто принял неизбежное и склонился перед поработителями.

А для Лизетт окончание войны означало освобождение Франции. Франция сбросит нацистское ярмо, а тех, кто сотрудничал с врагами, будут считать предателями.

Дитер и Лизетт удивленно смотрели друг на друга. Война стояла между француженкой и немцем, словно высокая, залитая кровью стена. Она разделяла и отдаляла их. Заметив, как изменилось лицо Лизетт, Дитер стиснул зубы.

— Нет! — воскликнул он и привлек девушку к себе. — Мы с тобой не попадем в эту ловушку, Лизетт. Пусть война идет сама собой, к нам она не должна иметь отношения. Твоим родителям я сообщу, что мы намерены пожениться, но кому-то еще знать об этом незачем. Пока, во всяком случае. А может, и вообще. — Дитер зарылся лицом в волосы Лизетт. Он увезет ее в Берлин. Конечно, возникнут трудности, но с ними можно будет справиться.

Дитер говорил как человек, привыкший принимать ответственные решения. Лизетт прижалась к нему, обняв руками за талию и положив голову на грудь. К ней снова вернулось то же ощущение безопасности, которое она испытала на заднем сиденье «хорха», когда Дитер впервые обнял ее. Его губы нежно коснулись висков и щек девушки, затем прильнули к ее жаждущим губам, и Лизетт поняла, что никакая сила на земле не разлучит их. Ни семья. Ни война. Ничто.

— Возьми меня, — взмолилась она. — Прошу тебя, возьми меня!

Дитер напрягся, сдерживаясь из последних сил.

— Нет. — Он отстранил Лизетт и уложил на подушки. — Сейчас ты еще слишком слаба.

— Но когда же?

Ее беззастенчивость обескуражила Дитера, и на губах его появилась усмешка.

— Когда доктор Оже сочтет, что ты больше не нуждаешься в его услугах. Мы уедем с тобой на весь день подальше от Вальми. Устроим обед с шампанским и… будем любить друг друга.

Лизетт взяла руку Дитера и поднесла ее к губам. Он погладил ее мягкие, шелковистые волосы, поднялся с кровати и торопливо вышел из спальни, опасаясь, что не сможет сдержаться, если останется.

Легко сбежав по ступенькам лестницы, Дитер пересек холл и направился к главной столовой. Ему предстояла неприятная беседа с Анри де Вальми, а уж говорить с фельдмаршалом Роммелем — все равно что закрыть своим телом амбразуру вражеского пулемета. По уставу военнослужащим немецкой армии запрещалось жениться на представительницах неполноценных рас. Дитер пожал плечами. Посол Германии во Франции женился на француженке, а чем он хуже этого толстопузого посла?

Часовой, стоявший у дверей столовой, щелкнул каблуками и вытянулся по стойке «смирно», когда Дитер проследовал мимо него в увешанную гобеленами столовую. Криво усмехнувшись, майор уселся за длинный стол и подумал: кого больше огорошит новость — графа или фельдмаршала?

Его незавершенный доклад для Роммеля лежал на столе. В нем Дитер высказывал свое мнение по поводу намерений союзников. Роммель должен ознакомиться с докладом, после чего он уйдет с еженедельной почтой армейской группы в штаб-квартиру фельдмаршала фон Рундштедта. Там его переработают, включат в состав общего доклада о состоянии театра военных действий и отправят дальше, в главный штаб вермахта и ставку Гитлера. И одному Богу известно, что произойдет впоследствии с этим докладом. Временами Дитеру казалось, что все отправленное в главный штаб вермахта уничтожается там без прочтения. Ведь не обращали же в штабе внимания на неоднократные требования Роммеля.

Дитер мрачно усмехнулся. Роммель требовал, чтобы в Нормандию перебросили танковые дивизии. Сколько бы мин и различных ловушек ни установили на пляжах, побережье невозможно удержать без поддержки танков. Однако командование оставляло танковые дивизии в резерве, вдали от побережья, и фюрер лично распорядился не трогать их. Поэтому фон Рундштедт не имел права распоряжаться ими; не мог вытребовать их и Роммель, так удачно использовавший танковые соединения в Северной Африке.

Озабоченность Дитера усилилась. Чтобы отразить вторжение союзников, им необходимо как минимум пять танковых дивизий. В начальной стадии операции они просто жизненно важны. Дитер без устали работал три часа, забыв о Лизетт, о своих личных проблемах. Он всецело сосредоточился на одном вопросе: когда и где произойдет высадка союзников и каким образом лучше всего разгромить противника.

Во время последнего визита в Вальми Роммель был утомлен и раздражен, поскольку тоже много и интенсивно работал, готовясь к высадке союзников.

— Никаких признаков подготовки высадки, — сообщил фельдмаршал, нервно расхаживая по столовой. — Мейер, я начинаю думать, что англичане и американцы разуверились в успехе своего плана.

Дитер придерживался иной точки зрения. Нет, союзники не потеряли уверенность. Они выжидают. И когда наступит подходящий момент, нанесут удар. Но где? Дитер сжал кулаки. Гитлер дал понять, что склоняется к мысли о Нормандии, и на этот раз Дитер был полностью согласен с фюрером. А Роммель и другие представители ставки предполагали, что это произойдет в Па-де-Кале.

Откинувшись на спинку кресла, Дитер позвонил в колокольчик и приказал принести кофе. Уже в тысячный раз он начал внимательно изучать разложенные перед ним фотографии и данные воздушной разведки. Где бы союзники ни собирались высадиться, им потребуется поддержка с воздуха, а эффективный радиус боевых действий их «спитфайров» составляет сто пятьдесят миль. Значит, появление союзников западнее Шербура исключается. Нельзя высадить десант у подножия обрывистых скал, поэтому следует исключить еще несколько обширных участков побережья. Ширина водной преграды должна быть минимальной, поэтому все указывает на Па-де-Кале. Однако…

Дитер прищурился. Па-де-Кале — слишком простой, слишком очевидный вариант. Но пляжи Нормандии представляют собой идеальное место для высадки десанта. Они не так сильно укреплены, как Па-де-Кале, и союзникам это прекрасно известно. Дитер все более убеждался в этом, теперь у него уже не осталось ни малейших сомнении в том, что высадка союзников произойдет в Нормандии.

Но когда и где конкретно?

В январе немецкая разведка проинформировала командование о том, что ей известен двойной сигнал, которым участников Сопротивления предупредят непосредственно перед высадкой. Роммель с презрением отнесся к этой информации, однако адмирал Канарис уверял, что она достоверна. Он обещал также, что разведка будет тщательно следить за всеми радиопередачами союзников. Дитер подумал о том, какое странное сообщение по радио должно означать начало вторжения союзников. Первым сигналом станет начальная строчка «Осенней песни» Поля Верлена: «Издалека льется тоска скрипки осенней», а вторым — следующая строчка того же стихотворения: «И, не дыша, стынет душа в оцепененьи».

Отыскав в библиотеке замка томик Верлена, майор с удовольствием прочитал стихи. И все же ему не верилось, что строки Верлена возвестят о решающем для рейха сражении. Несмотря на поздний час, Дитер взял ручку и продолжил работу над докладом.

Между тем Лизетт каждый час вставала с кровати, подходила к окну, стояла возле него и возвращалась в постель. Ей не давала покоя мысль о необходимости поговорить с Полем. Она должна удержать Элизу от опрометчивых поступков. Ведь если девушка попытается осуществить свой план, ее схватят. Тогда уже никакая информация из Вальми не поступит к союзникам, а обитателей замка постигнет ужасная участь. Лизетт прижалась лбом к оконному стеклу, понимая, что, служа своей стране, предает Дитера.

— Но я не желаю ему смерти, — в отчаянии прошептала девушка. — Господи, прошу тебя, только не это!

Информация обеспечит победу союзников, а только эта победа позволит им свободно и открыто жить вместе.

В Вальми? Да разве она сможет когда-нибудь свободно и открыто жить здесь с немецким офицером? С болью в сердце Лизетт медленно вернулась в постель. Гравюра Рембрандта тускло поблескивала в лунном свете. Элиза, принеся поднос с ужином, злобно сказала, что все немцы грабители и варвары. Лизетт промолчала, хотя прекрасно знала о вывезенных из Франции сокровищах. Но пока Дитер здесь, за сокровища Вальми нечего опасаться.

Лизетт казалось, что слово «пособница» буквально витает в воздухе. Но это не так, она не пособница и не помогает врагу порабощать ее страну. Лизетт скорее умрет, чем пойдет на это. Но и любовь к Дитеру грозит ей смертью.

Она бросила взгляд на книги, оставленные Дитером на прикроватном столике. «Нана» Золя, томик стихов Поля Верлена, «Отцы и дети» Тургенева. Странный выбор для офицера. Лизетт взяла томик Верлена в кожаном переплете и, полистав его, заметила карандашную пометку над стихотворением «Осенняя песня». Интересно, почему Дитера так привлекли стихи о неразделенной любви? Погрузившись в чтение, Лизетт незаметно уснула.

* * *

Элиза поднялась рано. Тихо, но быстро двигаясь по кухне и готовя завтрак, она услышала отдаленный звон колокола деревенской церкви. Закончилась еще одна ночь действия комендантского часа, и наступил тысяча триста шестьдесят третий день оккупации. Элиза понимала, что Лизетт считает ее план очень рискованным и непродуманным, но другого она предложить не могла. Ей необходимо проникнуть в главную столовую. Но осуществить план следует в отсутствие Мейера. Слишком уж он проницательный, может «не клюнуть» на пожар, как бы умело она его ни подготовила. В отсутствие Мейера резные двери столовой всегда под охраной часового и к тому же заперты на замок.

Элиза вынула из печи противень, и кухня наполнилась ароматом свежеиспеченного хлеба. Она достала из буфета банку с медом. Ключ есть только у Мейера, а о том, чтобы стащить у него ключ и сделать копию, не стоит и мечтать. Когда часовой покинет свой пост, замок придется открыть отмычкой, причем сделать это очень быстро.

Она налила себе чашку цикория, прислонилась к каменной раковине и задумчиво отпила глоток. Благодаря ловкости рук ее и отправили на задание в Вальми. Отец Элизы был слесарем и обучил дочь своему ремеслу. Теперь умение открывать замки Элиза использовала на благо Сопротивления. Интересно, сколько комбинаций у замка на столовой? Если там стоит замок с пятью ригелями, то работа займет у нее десять минут или пятнадцать, но таким временем она не располагает. Из дальнего крыла замка донесся топот бегущих людей, а затем во дворе взревели мотоциклы. Элиза выплеснула остатки цикория в раковину и сняла с полки над плитой тяжелую чугунную сковородку для приготовления омлета.

Какую бы диверсию она ни устроила, никто не оставит столовую неохраняемой на пятнадцать минут. Страх Лизетт вполне обоснован. А неудача будет означать смертный приговор не только для нее самой, но и для всех обитателей Вальми. Значит, надо убить часового. Но тогда все поймут, что в столовую кто-то проник, и вынести из замка непроявленную пленку будет невозможно.

Дверь кухни распахнулась, и туда вбежала Мари.

— В деревне обыскивают дом за домом, — задыхаясь, сообщила она. Грудь ее тяжело вздымалась, лицо побелело. — Ищут английского летчика, который две недели назад совершил вынужденную посадку в окрестностях Вьервиля.

— Найдут? — коротко спросила Элиза.

— Кто знает? — Искривленные артритом пальцы Мари нервно теребили фартук. — Если найдут, начнутся аресты и расстрелы. Кто-то может не выдержать и проговориться, и что тогда с нами будет?

Элиза резким движением разбила яйцо о край сковородки. Господи, только бы никто не проболтался, ведь если начнутся аресты, цена слова будет очень высока.

* * *

Дитер с силой швырнул телефонную трубку на рычаг. Час назад его разбудил звонок из штаба главнокомандующего. Ему приказали провести повальные обыски в Сент-Мари-де-Пон. Один из арестованных участников Сопротивления во время допроса в штаб-квартире гестапо в Кане сообщил, что летчика прячут в деревне. Дитер потребовал, чтобы уточнили детали, но это оказалось невозможно: арестованный умер во время допроса.

«Идиоты!» — подумал Дитер, одеваясь и раздраженно отдавая распоряжения. Жестокость гестаповцев всегда выводила его из себя. Конечно, тонкий, умный допрос требует затрат времени, но позволяет добыть ценную информацию.

— Пивные бочки, нацисты, — бормотал Дитер, выходя из комнаты и прекрасно понимая, что ему придется самому ехать в деревню и руководить обыском.

— Доброе утро, майор, — сказала графиня, встретив его внизу, у лестницы. — Сегодня все проснулись на удивление рано. Лизетт волнуется в ожидании визита доктора Оже.

Дитер замялся. Во дворе уже ждала машина, чтобы доставить его в деревню.

— Могу я увидеть Лизетт? — спросил он.

Графиня холодно промолвила:

— Как вам угодно, майор Мейер.

Дитер помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. А графиня, подавив волнение, поспешила в комнату мужа. Ее очень огорчал интерес майора к дочери.

Дитер громко постучал в дверь и вошел в спальню. Радостное удивление Лизетт обрадовало его.

— Ты хорошо спала? — спросил Дитер, подходя к кровати.

Сквозь ночную рубашку он видел плавные изгибы ее тела.

— Да… я… — начала Лизетт, но не успела ничего сказать, потому что губы Дитера накрыли ее губы. Когда наконец майор оторвался от девушки и поднял голову, в глазах его пылал огонь.

— Так вот как ты выглядишь по утрам, — хрипло промолвил он, отведя с лица Лизетт прядь волос.

Она счастливо улыбнулась:

— Ты выяснил это нечестным способом. Ну что, разочарован?

На щеке Лизетт появилась ямочка, и Дитер поцеловал ее.

— Нет. — Он откинул одеяло и помог девушке спустить ноги на пол. — И едва ли когда-нибудь разочаруюсь.

Подняв Лизетт на ноги, Дитер крепко прижал к себе ее податливое молодое тело. Девушку охватило такое неистовое желание, что она, громко застонав, поднялась на цыпочки и прильнула к губам Дитера. Восторг, захлестнувший майора, изумил его. Любовь пришла к нему, когда он меньше всего ожидал этого — в разгар войны на земле врага.

— Сегодня же вечером поговорю с твоим отцом, — сказал он. Почувствовав, как задрожала Лизетт, Дитер крепче прижал ее к себе, вдохнул свежий запах ее волос и страстно поцеловал. Первые лучи утреннего солнца озаряли их золотистым светом. Посмотрев на прекрасное лицо Лизетт, Дитер понял, что этот момент останется в его памяти навечно.

— Я люблю тебя, — промолвил он и замер, ошеломленный правдивостью своих слов. — Никогда не забывай об этом. — Дитер повернулся и быстро вышел из спальни. Придется вернуться к служебным обязанностям, хотя он испытывал глубокое отвращение к тому заданию, которое предстояло выполнить в Сент-Мари-де-Пон.

* * *

А Лизетт так и стояла посреди комнаты, когда вошел доктор Оже. На лестнице он столкнулся с майором и, взволнованный происходящим в деревне, почти ворвался в спальню Лизетт.

— Что случилось, доктор Оже? — спросила девушка, заметив, что доктор расстегивает воротник сорочки дрожащими пальцами.

— Деревня окружена. — Он нервно осмотрелся. — Боши обыскивают дом за домом, ищут английского летчика. Один Бог знает, что случится, если его найдут.

Ошеломленная, Лизетт уставилась на доктора, радостное настроение моментально испарилось.

— А давно они ищут? — Она ощутила холод, пустоту и боль.

— С рассвета.

Ледяная дрожь пробежала по спине Лизетт. Пока она наслаждалась в объятиях Дитера, немцы бесчинствовали в деревне. Подумав о том, знал ли Дитер про обыск, Лизетт ответила на этот вопрос утвердительно. Наверное, он и собирается в деревню.

— Простите. — Она поспешила к двери спальни, надеясь увидеть Дитера до его отъезда из замка. Необходимо все выяснить.

— Мадемуазель! — возмущенно окликнул ее доктор Оже. Но Лизетт не остановилась. Не обращая внимания на пульсирующую боль в ноге, не замечая того, что на ней только ночная рубашка, она выскочила в коридор. До нее донесся визг тормозов остановившейся машины, а потом раздались голоса, громкие и грубые. Лизетт показалось, что она тонет… и жизненные силы покидают ее.

— Что это такое?!. — послышался из холла крик отца.

Добравшись до лестницы и взглянув вниз, Лизетт увидела, как распахнулись массивные дубовые двери замка. И все ее надежды и мечты рассыпались в прах.

Немцы захватили троих: незнакомого ей изможденного молодого мужчину, Поля Жильеса, с окровавленным лицом и разбитыми очками, и Андре Кальдрона.

Лизетт вскрикнула.

— Мы поймали их, господин майор. — Один из солдат толкнул каждого пленного, и они, со связанными за спиной руками, упали к ногам Дитера.

Глава 5

В древнем, залитом солнцем холле повисла тишина. Анри де Вальми распахнул дверь библиотеки, решив выйти в холл и выяснить, что там происходит. Он замер на пороге, и глаза его расширились от ужаса.

Солдаты стояли по стойке «смирно». Молодые, широкоплечие арийцы ожидали похвалы от командира за то, что быстро и четко выполнили его приказ.

Поля и Андре солдат толкнул с такой силой, что они ничком растянулись на полу. Только летчику удалось хоть как-то сохранить достоинство. Поставленный на колени, он бросил высокомерный взгляд на Дитера, а затем отвернулся и посмотрел на лестницу, где в шелковой ночной рубашке стояла бледная как мел девушка. Сердце Лизетт неистово колотилось, она задыхалась. В глазах летчика не было страха, только любопытство. В этот момент Дитер направился к лестнице, прервав немую сцену.

Он остановился у нижних ступенек с застывшим, как маска, холодным лицом. Лизетт вцепилась в перила. Она попыталась заговорить, спуститься к Дитеру, но ей не удалось ни то ни Другое. Девушке показалось, что вся ее жизнь рассыпалась в прах за эти секунды… Надежды и мечты рухнули, оставив после себя мрачную бездонную пустоту, которую уже ничем не заполнить.

Дитер поднял взгляд на Лизетт, и в его глазах она увидела отчаяние. Он поднялся на несколько ступенек и снова остановился, напряженный, со вздувшимися на шее венами. Его светлые, коротко подстриженные волосы поблескивали в свете солнечных лучей. Лизетт бросился в глаза шрам на брови, который она совсем недавно любовно гладила пальцем.

— Отпусти их, — прошептала девушка и, опираясь на перила, медленно опустилась на колени. — Пожалуйста, ради меня… ради нас!

Дитер ощутил такую пронзительную боль, что ему захотелось закричать. Он отвернулся, и Лизетт поняла, что ее мольбы напрасны.

— Доставьте англичанина в Кан, — приказал Дитер солдатам.

— Нет! Умоляю, нет! — Лизетт задохнулась от ужаса.

— Немедленно! — бросил Дитер. Его приказ означал смертный приговор для летчика.

Солдаты рывком подняли англичанина на ноги. Он снова взглянул на Лизетт, и на губах его появилось подобие улыбки.

— Благодарю вас, мадемуазель. — Летчик склонил голову, но в этот момент солдаты поволокли его к выходу.

Лизетт услышала протестующие возгласы отца и сдавленные всхлипывания Мари. Затем солдаты подняли на ноги Поля и Андре.

— Поль! — Лизетт с трудом встала на ноги и, прихрамывая, начала спускаться по лестнице. Она совсем забыла о том, что на ней только прозрачная ночная рубашка.

— Остановите ее! — приказал Дитер графу.

Анри де Вальми бросился вверх по лестнице и крепко обнял дочь.

— Поль! — снова крикнула она, тщетно пытаясь вырваться из объятий отца.

Поль повернул к ней голову, бледный, с отсутствующим взглядом.

— Так ты им не поможешь, — прошептал граф, крепче прижимая к себе Лизетт. — Надо будет поговорить с ним наедине, а не в присутствии солдат.

— Уведите их, — приказал Дитер и стиснул зубы. На его скулах заходили желваки.

Поля и Андре увели. Лизетт услышала громкий крик, исполненный боли, и не сразу поняла, что кричала она сама.

— Пойдем, — настойчиво попросил граф, — он не отправит Поля и Андре в Кан, пока не допросит их. А это дает нам время.

Оставшись в холле один, Дитер посмотрел на Лизетт. Глаза его выражали гнев и смятение.

Лизетт заплакала. Слезы стекали по ее лицу на ночную рубашку. Дитера охватило желание броситься к девушке, обнять ее, осушить поцелуями слезы, успокоить.

— Отпусти их, — снова взмолилась Лизетт. Ее отчаяние было столь искренним, что у Дитера заныло сердце. Она просила его за Поля и Андре, зная, что от этого зависит ее и Дитера будущее.

Глаза Дитера потемнели, его охватило отчаяние. У них нет будущего. Как немецкий офицер, он не может выполнить эту просьбу.

— Уведите ее в комнату, — холодно бросил Дитер графу и удалился в главную столовую. Холл снова опустел. В солнечных лучах плясали пылинки.

Не веря в реальность происходящего, Лизетт проводила Дитера взглядом и с трудом поднялась по лестнице. Она должна одеться, а потом попытаться убедить Дитера отпустить пленников.

Доктор Оже со страхом смотрел на девушку. Услышав, что творится в холле, он осторожно вышел в коридор и увидел, как солдаты увели англичанина, а затем Поля Жильеса и Андре Кальдрона.

— Что происходит? — с тревогой спросил доктор. — Деревня не пострадала? Будут репрессии?

— Они арестовали Жильеса и Кальдрона, — печально сообщил граф. — А что будет дальше, неизвестно.

Доктор Оже вытер пот со лба носовым платком. Вероятно, вскоре последуют казни. Обычно боши выбирали жертвы без всякого разбора.

— Я спущусь вниз и поговорю с ним, — решительно заявила Лизетт. — Папа, он должен их отпустить! Если майор отправит этих людей в Кан, их расстреляют!

Глубокие морщины пролегли на лице графа от носа до рта. Он почувствовал себя внезапно постаревшим.

— Нет, это мой долг, Лизетт.

Девушка зашла за ширму, сняла ночную рубашку, надела бледно-лиловый шерстяной свитер и фиолетовую твидовую юбку.

— Ошибаешься, папа, это мой долг, — возразила она.

Сунув ноги в домашние туфли, Лизетт вышла из-за ширмы. Глаза ее потемнели от боли.

Граф покачал головой:

— Дитя мое, с чего ты взяла, что это твой долг — говорить с майором?

— Потому что еще пять минут назад я собиралась стать его женой.

Лизетт увидела, что отец ошеломлен. Как только граф оправился, она вышла из комнаты. Спеша к лестнице, девушка старалась не думать о чувствах отца. Сейчас надо позаботиться о Поле и Андре. Она обязана спасти их.

Англичанину уже ничем не помочь. Дитер отправил его на явную смерть, с таким же успехом он мог расстрелять его во дворе замка. Интересно, сколько еще смертей на его совести? Как же до этого момента она позволила себе забыть о том, что означает его военная форма? Как посмела мечтать о том, чтобы разделить с ним постель, носить под сердцем его ребенка?

Казалось, даже стены старого замка знали ответы на эти вопросы, и Лизетт зажала уши ладонями, надеясь облегчить свои страдания. Все потому, что она любит его и сразу полюбила. Но теперь уже не любит и, наверное, никогда не будет любить.

Когда Лизетт направлялась через холл к охраняемой часовым двери столовой, из библиотеки с подносом в руках вышла Элиза. Ее маленькое узкое личико было бледным, но руки не дрожали. Девушки обменялись понимающими взглядами, после чего Элиза поспешила на кухню, а Лизетт подошла к часовому и решительно сказала:

— Мне надо поговорить с майором Мейером.

— Нельзя. — Часовой не удостоил ее даже взглядом. Главная столовая была строго запретным местом, даже офицерам не разрешалось заходить туда.

Лизетт охватил страх. Ей необходимо поговорить с Дитером, пока он не приказал отправить Поля и Андре в Кан.

— Я настаиваю. — Лизетт вскинула голову, и глаза ее сверкнули.

— Нет, — отрезал часовой, преградив девушке путь прикладом карабина.

В холле появились двое солдат, арестовавших Поля и Андре.

— Эй, уберите ее, — сказал им разозлившийся часовой.

Солдаты засмеялись и, отпуская похабные шутки, подошли к Лизетт.

— Не трогайте меня! — воскликнула она, а потом в отчаянии закричала: — Дитер! Дитер!

Дверь столовой распахнулась так резко, что солдаты попятились. На пороге стоял бледный майор и смотрел на Лизетт. Он знал, что она придет, но так и не подготовился к разговору с ней.

— Входи, — обратился он к Лизетт и коротко бросил солдатам: — Свободны.

В комнате с высокими потолками и консольными балками почти ничего не изменилось. Буковый паркет все так же сверкал в свете солнца, проникавшего сквозь витражные стекла окон. Камин, сложенный из крупного камня, украшали начищенные до блеска декоративные медные пластины. Рядом стояла массивная железная подставка для дров. Длинный обеденный стол, за которым собирались многие поколения Вальми, был на своем месте, посреди комнаты, но серебряные подсвечники заменили настольной лампой. На столе лежали карты и стопки документов.

Как только дверь закрылась, Лизетт посмотрела Дитеру в глаза. Всего час назад этот человек держал ее в объятиях, клялся в любви, говорил о свадьбе. Но сейчас Дитер понимал, что, хотя он по-прежнему любит Лизетт, о свадьбе не может быть и речи. Они думали, что любовь сильнее войны, сильнее обстоятельств, но жестоко ошиблись.

— Тебе следовало оставаться в своей комнате. — В голосе Дитера звучала горечь рухнувших надежд. — Ты не должна была видеть этого. Лучше бы тебе вообще ничего не знать.

Дитер не сделал ни шага навстречу ей, не попытался обнять, и Лизетт оценила его деликатность.

— Я всю жизнь знаю Поля Жильеса и Андре Кальдрона. Я все равно услышала бы о том, что с ними произошло.

— Ничего уже не изменишь. — Глаза Дитера холодно сверкнули. — Боже мой! Почему этот англичанин и два чертовых француза должны разрушать наше будущее? Это безумие!

Лизетт покачала головой, внезапно почувствовав себя старше и мудрее Дитера.

— Нет, это не безумие. — На ее глаза навернулись слезы. — Это реальность.

— Черт побери! — Дитер с силой опустил кулак на стол. — Идет война! У меня нет выхода. Я должен отправить англичанина в Кан!

— А Поля и Андре? — Лизетт впилась взглядом в лицо майора. — Что ты сделаешь с ними?

Сейчас, как никогда прежде, Дитер чувствовал в изящной и хрупкой девушке огромную внутреннюю силу. Одевалась она явно наспех, волосы не успела собрать в пучок, и они шелковистыми волнами рассыпались по плечам. Шерстяной свитер соблазнительно обтягивал высокую грудь, и Дитер почувствовал, как восстала и затвердела его плоть. Майор желал Лизетт, и будь он проклят, если допустит, чтобы события сегодняшнего утра отняли ее у него.

— Поль Жильес и Андре Кальдрон знали, чем рискуют, пряча английского летчика, — начал Дитер, и девушка увидела, как потеплели его глаза, заметила в них неприкрытое желание. — Забудь о них, Лизетт. Забудь обо всем, что случилось.

Он шагнул к ней, но она попятилась. В домашних туфлях Лизетт казалась беззащитной, как дитя.

— Отпусти их, — взмолилась она. — Разве тебе мало англичанина?

Дальше отступать было некуда. Лизетт наткнулась на стену, обитую деревянными панелями.

— Они связаны с Сопротивлением, — проронил Дитер, прижимая девушку к стене своим телом. — И будут допрошены.

Его ладони скользнули под свитер Лизетт и легли на грудь. Она глубоко, судорожно вздохнула, чувствуя, как набухают соски.

— Но ты освободишь их? — Сердце ее затрепетало, когда пальцы Дитера коснулись сосков, тело охватило сладостная истома. Глаза Лизетт потемнели от страсти.

— Нет. — Дитер опустил голову, убежденный в том, что его желание передалось и Лизетт.

Она поняла, что все кончено. Сердце ее разрывалось, но она вскинула голову и плюнула майору в лицо.

— Убийца! — Оттолкнув Дитера, Лизетт открыла дверь. — Будь ты проклят!

— Боже мой! — Дитер побледнел как полотно и бросился за Лизетт, но она уже захлопнула дверь. Лизетт быстро проскочила мимо изумленного часового, понимая, что в таком состоянии Дитер способен изнасиловать или убить.

Майор вцепился в дверную ручку, а затем со всего размаха ударил кулаком по двери. Он потерял Лизетт. Бежать за ней не имело смысла. Дитер повернулся и твердым шагом вернулся к столу. Похлопывая по нему ладонью, он проклинал Жильеса и Кальдрона, пытался обуздать гнев и отчаяние.

Поль Жильес и Андре Кальдрон. Дитер собирался задать им те же вопросы, которые задавали в гестапо. О ячейках Сопротивления в окрестностях Сент-Мари-де-Пон. И если бы они ничего не сказали ему, в гестапо им сумели бы развязать языки. На допросах молчат либо необычайно храбрые, либо необычайно глупые. Они дали бы информацию, назвали бы имена. И тут все подозрения Дитера насчет велосипедных прогулок Лизетт и появления в замке Элизы переросли в твердую уверенность. Теперь у него не оставалось ни тени сомнения в том, что среди тех, кого могут назвать на допросе Жильес и Кальдрон, окажутся Элиза Дюра и Лизетт де Вальми.

Дитер выругался. В штабе уже знали об аресте англичанина и французов, поэтому ему не удастся найти никакого предлога, чтобы освободить их. Но отправить французов в Кан — значит собственными руками передать гестаповцам и Лизетт.

При этой мысли Дитер похолодел от ужаса. Надо действовать, и как можно скорее. Нельзя, чтобы Жильес и Кальдрон попали в руки гестапо. Над Лизетт нависла слишком большая опасность.

Дитер подошел к телефону, решив отдать приказ, чтобы пленных немедленно расстреляли, однако трубку так и не снял. Весьма опрометчиво уничтожить их, получив указание гестапо доставить пленных в Кан для допроса. Возникнет гораздо меньше подозрений, если они будут убиты при попытке к бегству.

Дитер сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Как же поступить, чтобы не потерять Лизетт бесповоротно? Сейчас она возмущена его действиями. Если же пленные погибнут, девушка проникнется к нему холодной молчаливой ненавистью. И все же их необходимо уничтожить — ради ее же блага.

Достав из кармана небольшую связку ключей, Дитер подошел к окну. Стальная решетка защищала столовую от проникновения снаружи. С одной стороны она висела на петлях, прикрепленных к фрамуге, с другой — запиралась на замок, чтобы ее можно было открыть в случае пожара. Дитер быстро отпер замок. Витражное стекло позади решетки открывалось наружу, а подоконник находился всего в трех футах над землей.

С этой стороны замка не было ни ухоженного розового сада, ни конюшен, ни дворика. Полоса голой земли отлого спускалась к скалам. Майор заметил, что низкие облака заволокли солнце, а земля, окутана туманом. Он задумался. Только дурак мог бы попытаться сбежать этим путем, но и такой шанс для Жильеса и Кальдрона предпочтительнее, чем верная смерть, ожидающая их в Кане.

Нахмурившись, Дитер закрыл решетку, но не запер ее и подошел к телефону.

— Приведите ко мне школьного учителя.

«Интересно, как этот Жильес будет держаться на допросе? — подумал майор. — Тощий, тщедушный на вид, однако именно такие часто оказываются самыми стойкими». Дитер очень надеялся, что во время допроса Жильес выдаст Лизетт, тогда ему гораздо легче будет осуществить свой план. Майор от души надеялся, что Поль Жильес не внушит ему уважения.

Выждав несколько секунд, Дитер крикнул:

— Войдите. — Будь он сам на месте Жильеса, даже самые изощренные пытки не заставили бы его выдать Лизетт. Но он, Дитер, любит эту девушку и дорожит ее жизнью куда больше, чем своей. А она из-за Жильеса и Кальдрона прокляла его.

Майор выругался сквозь зубы, когда часовой ввел в столовую Жильеса. В разбитых очках и с окровавленным лицом, учитель выглядел жалким, но глаза его дерзко сверкали.

— Сволочи! — крикнул Жильес, когда его, со связанными за спиной руками, бесцеремонно подтолкнули к стулу.

Велев часовому удалиться, майор с любопытством оглядел учителя. Когда-то он с ревностью размышлял о том, не влюблена ли Лизетт в этого Жильеса, но сейчас увидел, что это невозможно. В этом неприглядном французишке не было ничего привлекательного для женщин. Дитер достал из кармана пачку сигарет. Ему незачем дотошно расспрашивать пленника, поскольку сейчас получение информации не входит в его планы. Самое главное — сделать так, чтобы Поль Жильес не попал в руки гестапо и там под пытками не назвал имя Лизетт де Вальми.

— Кто твой связной в Сент-Мари-де-Пон? — угрожающим тоном осведомился Дитер.

Поль бросил на майора презрительный взгляд. Начался допрос вполне цивилизованно, но учитель знал, на какие зверства способны немцы.

— Напрасно теряете время. От меня никто ничего не услышит. Никогда.

Дитеру было известно, какие методы допроса применяют в гестапо, и он с жалостью посмотрел на Поля:

— Не валяй дурака и ответь на мой вопрос.

Поль только усмехнулся. Майор посмотрел на часы. Сейчас летчика уже подвозят к Кану. Очень скоро позвонят из гестапо и поинтересуются, где два арестованных француза.

— Зря ты так уверен, Жильес, что тебе не развяжут язык. Раскалывались люди и похрабрее. — Дитер подробно объяснил Полю, что его ожидает в Кане.

Он заметил, что в глазах учителя промелькнул страх, однако Поль повторил:

— Напрасно теряете время. Я ничего не скажу. Никогда.

— Твоей связной была Лизетт де Вальми, не так ли? — неожиданно спросил Дитер.

Поль замешкался на долю секунды, но Дитер заметил это и с ужасом осознал, что такая реакция не укроется и от гестаповцев. И тогда Поль сломается под пытками. Если он попадет в гестапо, там вытянут из него показания о Лизетт.

Внезапно зазвонил телефон. Дитер сразу понял, что это за звонок.

— Доброе утро, майор Мейер, — услышал он голос коменданта Кана. — Похоже, у нас не хватает двух пленных.

— Жильес и Кальдрон здесь, в Вальми.

— Допросами участников Сопротивления занимаются у нас, майор. Это вам ясно?

— Да, господин комендант.

— Тогда я жду их через час, майор.

На этом разговор закончился. Через несколько секунд Дитер набрал номер лейтенанта из охраны.

— Приведите ко мне Кальдрона, — сказал он и снова обратился к Полю: — Возможно, Кальдрон расскажет мне о связи мадемуазель де Вальми с Сопротивлением, этим он спасет свою шкуру.

В глазах Поля снова промелькнул страх, и это подсказало Дитеру, что именно Кальдрон, а не Жильес первым сломается на допросе. Значит, Кальдрон уж точно ни в коем случае не должен попасть в Кан.

Втолкнув в столовую хозяина кафе, конвоиры хотели увести Поля, но майор взмахнул рукой:

— Этого тоже оставьте, лейтенант Гальдер.

Отпустив конвой, Дитер взглянул на перепуганного Кальдрона:

— Расскажи мне об участии Лизетт де Вальми в Сопротивлении.

Андре с глупым видом уставился на него. Он ожидал вопросов о летчике, об адресах явок, но никак не о Лизетт.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотал Андре.

— Уверен, что понимаешь, — спокойно проронил майор и прищурился. — И ты расскажешь мне все, если не хочешь попасть в Кан.

Над пухлой верхней губой Андре выступил пот, и Дитер понял, что этот расскажет. Ему стало не по себе. Он не хотел, чтобы его подозрения подтвердились. Пальцы майора задрожали, когда он прикуривал сигарету. Тем не менее придется все выяснить. Ради блага Лизетт необходимо знать, насколько она замешана во всем этом.

Дитер остановился в нескольких дюймах от покрытого испариной Кальдрона.

— Если хочешь получить свободу, рассказывай о Лизетт де Вальми.

За пять минут тучный, с бычьей шеей француз выболтал все. Бледный Поль Жильес то и дело осыпал своего сообщника непристойной бранью. Услышав крики, лейтенант Гальдер постучал в дверь и осведомился, не нужна ли его помощь, но Дитер поспешно ответил, что управится сам. Не хватало, чтобы лейтенант услышал от Кальдрона имя Лизетт.

— Я рассказал вам о ней все, что знаю, — закончил Андре. — Теперь я свободен?

Дитера охватило отвращение к нему. Этого ублюдка и пальцем не тронули, а он наговорил более чем достаточно для того, чтобы Лизетт уничтожили. Какой подлый трус!

— Сволочь! — с искаженным от ненависти лицом закричал Поль Жильес. — Ничтожество, трусливый негодяй!

— Расскажи мне про Элизу.

Заметив недоумение Кальдрона, Дитер перевел взгляд на Поля. Тот задыхался от ярости. Майор тотчас догадался, что Кальдрон ничего не знает про Элизу в отличие от Жильеса. Но у Дитера уже не было времени допрашивать учителя.

Он медленно подошел к окну, крайне удрученный тем, что намеревался сделать. В этом были подлость и лживость, несвойственные ему. Человек не должен погибать от выстрела в спину. Дитер распахнул окно и выбросил окурок. Он идет на это только потому, что у него нет выбора. Необходимо спасти Лизетт. Ради этого майор был готов стереть с лица земли всю деревню.

Дитер вернулся к пленным, оставив окно открытым. Слабый ветер трепал края плотных портьер.

— Я свободен? Я рассказал вам все, что знал, — заискивающе проговорил Кальдрон.

— Нет, — холодно отрезал Дитер. — Через десять минут тебя отправят в Кан.

Кальдрон смертельно побледнел.

— Но вы же обещали! Вы дали слово!

Майор словно не слышал его. Это ничтожество не стоило того, чтобы разговаривать с ним. Посмотрев на Поля Жильеса, Дитер почувствовал жалость к нему. Учитель не заслуживал смерти в обществе трусливого негодяя.

— Позор Кальдрона не имеет к тебе никакого отношения, — бросил Дитер, выходя из комнаты. Вслед ему неслись крики Кальдрона.

Часовой удивленно посмотрел на майора, но промолчал. Если уж майор оставил двух пленных в комнате с секретными документами, значит, на это есть веская причина.

Дитер снова полез в карман за сигаретами. Прошла минута, вторая, но из-за закрытых дверей не доносилось ни звука. Уже прикуривая сигарету, майор уловил чуть слышный звук шагов, а затем мягкий шлепок ботинок о землю.

— Веди огонь на поражение, — быстро сказал он часовому, распахнул дверь и бросился к окну.

Поль Жильес был уже в тридцати футах от окна и бежал изо всех сил. За ним неуклюже следовал Кальдрон.

Дитер вскинул пистолет и тщательно прицелился. Он не испытывал никаких угрызений совести, стреляя в человека, который струсил и выдал Лизетт в надежде спасти свою шкуру. Майор хладнокровно нажал на спусковой крючок, и Кальдрон рухнул на землю. Пуля разнесла ему череп. Дитер не знал, чей выстрел — его или часового — сразил Жильеса, да и не хотел знать. Дело сделано, и это главное. Теперь имя Лизетт не будет внесено в список участников Сопротивления. Дитер опустил пистолет, внезапно показавшийся ему очень тяжелым, и отвернулся от окна. Из холла в столовую вбежали лейтенант Гальдер и несколько солдат. Майор приказал им убрать тела и в этот момент увидел, что в столовую протискивается Лизетт.

Она остановилась перед Дитером. Глаза ее расширились от ужаса. Девушка дрожала.

— Ты убил их! Боже мой, ты убил их!

Взглянув на ее мертвенно-бледное, но прекрасное лицо, Дитер понял, что ему нечего сказать Лизетт. Он никогда не признается в том, почему застрелил этих французов. Столь тяжелое бремя не для нее.

— Уведите девушку, — устало распорядился майор.

Лизетт попыталась вырваться, когда солдаты взяли ее под руки. Глаза девушки выражали невыносимую боль.

— Убийца! — вскричала она, а затем повторила еще громче, с дикой ненавистью: — Убийца! Убийца! Убийца!

Глава 6

Через час в комнату Лизетт зашла Элиза.

— Он что-то подозревает, — сообщила она. — Приказал мне немедленно убраться из замка.

— Будь это так, майор арестовал бы вас и расстрелял, как Поля и Андре.

— Подозревает, — повторила Элиза. Увидев, в каком отчаянии Лизетт, она вспомнила слухи о ее отношениях с Полем Жильесом и впервые задумалась об их достоверности. — Теперь майор никого не допустит в замок, разве что специально устроит ловушку. Прощайте, Лизетт, мне пора уходить.

— Где фотоаппарат? — спросила Лизетт.

Элиза нахмурилась.

— У меня в сумке.

— Но вас же обыщут. Отдайте его мне, я спрячу.

— Это слишком опасно.

— Отдайте его мне, — повторила Лизетт с настойчивостью, удивившей Элизу. Сейчас перед ней была совсем другая Лизетт — решительная, целеустремленная.

Элиза наклонилась к сумке, стоявшей возле ее ног, и расстегнула «молнию».

— Он здесь. — Она протянула Лизетт банку из-под сухого молока.

— Пленка заряжена?

— Да, но…

— Кому ее передать?

— Вам это не удастся, вы не сможете проникнуть в столовую.

— Попытаюсь. И если у меня получится, я должна знать, кому передать пленку.

В этот момент в холле послышались голоса и топот сапог. Элиза метнулась к двери.

— Мне надо уходить, меня уже ищут.

— Кому передать пленку?

— Жан-Жак, бар «Кандид», Байе. Прощайте, Лизетт, удачи вам.

Элиза пробежала по коридору и спустилась по лестнице. Через несколько секунд хлопнула дверь и наступила тишина.

Лизетт опустилась на кровать и открыла банку. Пошарив пальцами в порошке, девушка наткнулась на что-то твердое. Глаза ее заблестели. Она сделает то, что не успела Элиза. Поможет союзникам выяснить планы немцев, и тогда грош цена этим планам. Смерть Поля и Андре не останется неотомщенной, даже если это будет стоить ей жизни.

* * *

Через пять дней тело Андре Кальдрона похоронили на церковном кладбище. Перед этим Дитер сообщил графу, что никому из обитателей Вальми не разрешено присутствовать на похоронах. Этот запрет более всех возмутил графиню.

— Но ты же почти не знала Кальдрона, — удивился граф.

— Это дело принципа, — спокойно возразила Элоиза де Вальми, надевая маленькую черную шляпку на гладко причесанный шиньон. — Он умер в Вальми, и мой долг присутствовать на его похоронах. Никто не смеет запретить мне этого, а уж тем более майор Мейер.

— Дорогая, поверь, я понимаю твои чувства. Но с Мейером лучше не связываться.

Элоиза де Вальми опустила на лицо темную вуаль. Она выглядела так, словно собралась на обед в отель «Ритц», а не на похороны владельца деревенского кафе. Ее длинные, стройные ноги были обтянуты черными шелковыми чулками, которые графиня не надевала три года, надеясь сделать это в день освобождения Франции. Однако смерть Поля Жильеса и Андре Кальдрона на территории замка потребовала от Элоизы соблюдения всех приличий. Черный костюм от Бальмена графиня купила во время последней поездки в Париж, перед самым началом войны.

— Он не позволит тебе пойти на похороны, — предупредил граф. — Майор требует, чтобы его приказы исполнялись неукоснительно.

Элоиза молча взяла свой молитвенник. Анри смотрел на нее с трепетной нежностью. Жена всегда восхищала его. Она не выносила скандалов и склок и по возможности избегала их, но сейчас, чтобы выполнить свой нравственный долг, была готова противостоять Мейеру.

— Я давно не говорил, что люблю тебя. — Граф подошел к жене и нежно поцеловал ее в висок. — Но я действительно люблю тебя, дорогая. Всем сердцем.

На щеках графини появился легкий румянец.

— Спасибо, Анри. — Увидев, что муж следует за ней к двери, Элоиза заметила: — Нет, Анри, не ходи со мной. Мне хочется сделать это самой.

Возле лестницы графиня на секунду остановилась, стараясь унять легкую дрожь, а затем спустилась вниз, внешне совершенно спокойная.

Дитер прекрасно понял намерения графини. Она была такой же храброй и решительной, как и ее дочь. Распахнув дверь столовой, майор осведомился:

— Куда вы собрались?

— На похороны Андре Кальдрона. — Мелодичный, высокий голос Элоизы прозвучал отчужденно и холодно. Прежде она по-своему благоволила к майору, даже пригласила отобедать с ними, надеясь, что он отличается от других немцев… поскольку не нацист. Но увы, ошиблась.

Дитер смотрел на графиню с восхищением и раздражением. Эта пятидесятилетняя женщина поразительно сохранилась. Майор представил себе Лизетт в таком возрасте, но при мысли о ней ему стало не по себе.

— Я запретил обитателям Вальми присутствовать на похоронах, — резко проговорил он.

Элоиза не удостоила его даже взглядом.

— Мне известен ваш приказ, майор Мейер.

— И вы отказываетесь выполнять его?

— Если вы намерены помешать мне присутствовать на похоронах человека, застреленного вами, вам придется применить физическую силу.

Дитер вздохнул. Интересно, что сказала бы графиня, узнав, что тот, кого она собиралась проводить в последний путь, выдал ее дочь как участницу Сопротивления?

— Ладно, я прикажу, чтобы вас отвезли на машине.

— Неужели вы полагаете, что я отправлюсь на похороны вашей жертвы в немецкой машине? Да лучше я поползу туда на коленях! — Стуча высокими каблуками по плитам холла, графиня с горделивым видом направилась к двери.

Дитер вернулся к отчету, надеясь завершить работу над ним. Но ему не удавалось сосредоточиться. Его мысли то и дело возвращались к Лизетт. Невыносимое нервное напряжение заставило майора стремительно покинуть замок. Он зашел в конюшню, где стоял «хорх», и велел шоферу везти его во Вьервиль.

Система оборонительных сооружений все еще оставалась неудовлетворительной. Нужны были бетон, сталь, вращающиеся башни для дотов, чтобы расширить секторы обстрела.

В памяти Дитера всплыло лицо Лизетт, и он тяжело вздохнул. Когда же его страсть к ней хоть немного поутихнет? Майор мог бы забыться с другой женщиной. Не отправиться ли на выходные в Париж? Однако эта мысль не вдохновила Дитера. Его уже не привлекали женщины, с которыми легко расставаться. Майора влекло к Лизетт.

Он вспомнил, как билось сердце девушки под его ладонью, ласкавшей ее грудь, вспомнил тихий гортанный смех, мягкие чувственные губы, а затем неистовую ненависть и едва сдерживаемый гнев. Английский летчик здесь был ни при чем; Лизетт так страдала из-за того, что считала себя виновной в смерти Поля Жильеса. Если бы она по глупости не влезла в Сопротивление, то ему, Дитеру, не пришлось бы устранять Жильеса.

А может, сказать Лизетт, что он знает об ее участии в Сопротивлении? Однако это грозило окончательным разрывом. После гибели учителя Дитер видел девушку всего один раз. Лизетт сама попросила о встрече, и на мгновение в нем вспыхнула надежда, что она пришла мириться. Но Лизетт лишь сообщила, что Поля Жильеса похоронят в Вальми.

— Почему, черт побери, в Вальми? — взорвался майор.

— У несо нет семьи. Он погиб в Вальми, поэтому здесь и будет похоронен. — Лизетт была до крайности напряжена, голос дрожал, как натянутая струна.

На ней было платье, которого Дитер раньше не видел: облегающее, из черной шерсти, с длинными рукавами и вырезом под горло. Никаких ювелирных украшений, волосы зачесаны назад, собраны в узел и завязаны бархатной лентой. Лизетт выглядела просто потрясающе. У Дитера перехватило дыхание, но, оправившись, он спросил:

— Разве в Вальми есть кладбище?

— Да, а рядом со сторожкой есть маленькая часовня. Всех де Вальми всегда хоронили на их земле.

— А теперь здесь похоронят Поля Жильеса?

Лизетт вздрогнула, услышав гнев в голосе Дитера.

— Да, — ответила она.

Дитер не мог спокойно выносить ее близость.

— Ну и хороните его в Вальми! — крикнул он и быстро вышел из комнаты, охваченный злостью и ревностью.

Из Сент-Мари-де-Пон пришел священник, и Поля Жильеса похоронили на фамильном кладбище Вальми.

На следующий день Дитер велел шоферу остановить машину возле часовни и, сам не понимая зачем, направился к могиле Жильеса. Там он увидел только что посаженные цветы: голубые гиацинты, розовато-лиловый лунник и ярко-желтую форсайтию. Полуразрушенные стены часовни были закрыты глицинией, ломоносом, кустами дикой розы, и Дитер подумал, что летом дворик часовни будет напоен благоуханием. Здесь было так тихо, что Дитер слышал отдаленный шум моря и щебет птиц в буковой роще. Спустя много лет в этом месте похоронят Лизетт, ее детей и внуков. Майор вернулся к машине, неотступно терзаясь мыслями о Лизетт. Но все кончено. Да, у него помутился разум, но сейчас он опять здоров.

«Хорх» плавно затормозил на скалах Вьервиля. Дитер вышел из машины, ощутил под ногами влажную траву и устремил взгляд на море. Ла-Манш. Водная преграда, защищающая Англию. Прохладный западный ветер гнал волны на пляжи, покрытые галькой. Майор попытался сосредоточиться на своей главной задаче — обороне побережья и атлантическом валу, — но опять убедился, что не может выбросить из головы Лизетт, как многих ее предшественниц. На зрелого, опытного тридцатидвухлетнего мужчину внезапно, как удар грома, обрушилась безумная страсть, от которой ему не удавалось избавиться. Дитер нахмурился. Он не прощал слабости другим, значит, должен преодолеть ее в себе. Отныне Лизетт для него не существует.

* * *

Лизетт спрятала банку с сухим молоком глубоко в буфет, туда, где стояли такие же банки. Там она не вызовет подозрений, не то что в ящике туалетного столика. После ухода Элизы отец решил, что проникнуть в охраняемую столовую невозможно, и Лизетт не пыталась разубедить его. Она сама со всем справится.

Нога уже почти зажила, и доктор Оже больше не появлялся в замке. Велосипед Лизетт починила сама, выпрямив молотком руль и вставив спицы в колесо. Наступил март, и в укрытых от ветров уголках сада зацвели тюльпаны. Лизетт подрезала розовые кусты, спиливала пораженные болезнями и замерзшие ветки деревьев, работала в саду до наступления сумерек. Это отвлекало ее от тяжелых, разрывающих сердце мыслей.

Дитера она видела редко, но, встречая его, тут же представляла себе окровавленные тела Поля и Андре со связанными за спиной руками. Дитер уезжал в Париж, в штаб-квартиру Роммеля в Ла-Рош-Гюйон, совершал инспекционные поездки. Но в его отсутствие оставалась такая же строгая охрана. Теперь часовые стояли и у дверей замка, поэтому никто не мог войти или выйти, минуя их. Лизетт оказалась узницей.

Дважды она ездила на велосипеде в Байе, и оба раза чувствовала, что за ней следят, поэтому не заходила в бар «Кандид». Выпив в уличном кафе рюмку анисовой настойки, она возвращалась домой. Элиза была права: Дитер что-то подозревал. Он выжидал, надеясь выйти через Лизетт на других участников Сопротивления, как будто ему было мало смерти Поля и Андре. Лизетт жаждала отомстить за них.

К тому времени как она добралась до Сент-Мари-де-Пон, нога разболелась так сильно, что девушка едва сдерживала слезы. Поездка и на этот раз оказалась бесплодной, однако Лизетт понимала, что должна установить контакт со связным, названным Элизой. Доехав до замка, она прислонила велосипед к стене возле кухни, прошла через пустынный нижний этаж и поднялась в свою спальню.

Было уже пять часов вечера. Мать, наверное, отдыхала, а отец совершал привычную прогулку. Мари предупредила, что пойдет навестить мадам Шамо, заболевшую бронхитом. Устав от очередной бесполезной поездки, Лизетт не раздеваясь легла в кровать и закрыла глаза. Она решила не наведываться в Байе до тех пор, пока не отснимет пленку. Внезапно в памяти Лизетт всплыло лицо Дитера, мужественное и заботливое. У нее возникло странное чувство полного единения с другим человеческим существом.

— Я люблю тебя, — прошептала она, — люблю тебя… люблю…

Под окном послышались торопливые шаги.

— Уезжаете в Кан, господин майор? — прозвучал голос лейтенанта Гальдера.

Лизетт открыла глаза. Ее прошиб пот. Значит, это был сон, а она-то уже поверила, что ужас больше не повторится, что Дитер обнял ее, поцеловал, вышел из комнаты… и не было никакого обыска в деревне, летчика не нашли и не арестовали.

— Да. Проведены дополнительные аресты. Если вторжение произойдет здесь, то местные маки должны быть первыми проинформированы об этом. Хочу сам послушать, что они говорят.

У Лизетт перехватило дыхание. Она не слишком хорошо владела немецким, но следующий вопрос поняла прекрасно.

— А что рассказал летчик, которого мы поймали в деревне?

— Как и можно было ожидать, он ничего не знает о местном Сопротивлении. Два дня назад его расстреляли. — Голос Дитера звучал равнодушно и казался Лизетт совершенно незнакомым и враждебным.

Лейтенант снова заговорил, но девушка больше ничего не услышала. Шаги офицеров затихли, а она уставилась в потолок, окаменев от боли.

Расстреляли. Как Поля и Андре. Интересно, английского летчика тоже застрелили в спину? Лизетт охватила дрожь. Ведь мысленно она уже отдалась Дитеру и даже сейчас, на каком-то примитивном, неконтролируемом уровне, принадлежала ему. К горлу ее подступил комок. Лизетт спустила ноги с кровати, борясь с тошнотой и ненавидя себя.

Значит, сейчас он едет в Кан. Его не будет часа два, а то и больше. Если уж она решила пробраться в главную столовую, делать это надо немедленно.

Но как? Лизетт после ухода Элизы ежедневно задавалась этим вопросом. Помочь ей мог только неизвестный Жан-Жак, но Лизетт не удалось установить с ним контакт. Значит, надо раздобыть ключ, а он есть у одного Дитера. Дубликата не было даже у часовых. Мучаясь от головной боли, Лизетт прижала пальцы к вискам. Став его любовницей, она получит возможность завладеть ключом. Ведь придется же ему снимать китель и галифе. Перед глазами Лизетт поплыли красные круги, она вскочила на ноги и отогнала эту мысль. Нет, она не станет его любовницей. Никогда, никогда, никогда!

Внизу раздался шум двигателя. Девушка ждала, когда он стихнет вдали. Дитер уехал. Лизетт надеялась испытать радость и облегчение, но чувствовала только холод, боль и ужасающую опустошенность.

Она поняла, что уже не заснет. Стоило только закрыть глаза, и перед ее мысленным взором появлялись тела Поля и Андре, лицо английского летчика, бросившего на нее мимолетный взгляд перед тем, как его отправили в Кан, на смерть. А еще пылающие, властные глаза Дитера, убеждающего ее забыть об арестованных… и обо всем, что случилось.

Лизетт решительно вышла из комнаты. Она приготовит чай, потом погуляет вокруг замка и убедится, все ли решетки на окнах столовой заперты. Ведь однажды они оказались незапертыми, и не так уж невероятно, что такое может повториться еще раз. Но тут она вспомнила выражение лица лейтенанта Гальдера в тот момент, когда он узнал, каким образом Полю и Андре удалось убежать. Его ошеломило, что самая важная и секретная комната замка охранялась с такой беспечностью. Конечно, ничего подобного больше не допустят и ее вылазка бесполезна. Наверняка решетки заперты, а солдаты могут заметить, что она чем-то интересуется. Однако Лизетт сознавала, что пора действовать.

Подойдя к лестнице, она увидела, что в холле никого нет, кроме молоденького часового. Девушка с ненавистью посмотрела на него сверху. Он оскверняет ее дом своим присутствием. Украдкой наблюдая за часовым, Лизетт заметила, как он сменил позу и посмотрел на часы. У нее учащенно забилось сердце. Часовому скучно, его начальник уехал в Кан. А вдруг…

«Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы он оставил пост!» — мысленно взмолилась Лизетт.

Часовой еще раз взглянул на часы, а затем, чуть пожав плечами, направился к входной двери. Девушка увидела, как он вытащил из кармана пачку сигарет, распахнул тяжелую дубовую дверь и шагнул на порог.

Лизетт затаила дыхание. Если он останется на пороге, ей ничего не удастся сделать. Часовой огляделся в поисках укромного местечка, где можно тайком покурить, и быстро шагнул вперед.

Дверь главной столовой осталась без охраны, но она была заперта. Сердце Лизетт забилось еще быстрее. Вот если бы здесь сейчас была Элиза, она сумела бы воспользоваться ситуацией, отпереть замок и проникнуть в комнату. Лизетт быстро спустилась по ступенькам. Ноги ее дрожали, ладони покрылись потом. Ведь проявили же они один раз беспечность, оставив незапертой решетку окна. А вдруг и сейчас дверь открыта…

В холле стояла такая тишина, словно замок совершенно опустел. Если бы только при ее прикосновении красивая ручка на резных дверях повернулась…

Лизетт стремглав пробежала через холл и схватилась за дверную ручку, истово молясь про себя. Закрыв глаза, она нажала на ручку и потянула дверь на себя. И та, как всегда, легко открылась. Девушка запыхалась, кровь стучала у нее в ушах. Чудо свершилось! Господь дал ей шанс! Фотоаппарат. Ей нужен фотоаппарат!

Быстро повернувшись, Лизетт понеслась по коридору к кухне. Часовой не покинет надолго свой пост. Выкурит сигарету, может, две, и вернется. У нее есть, наверное, минут пять; она должна взять фотоаппарат, вернуться в столовую и сфотографировать все, что удастся найти. Распахнув дверь кухни, Лизетт бросилась к буфету.

Девушка нащупала банки с цикорием и с сушеной морковью. Господи, неужели нельзя действовать быстрее? Отыскав нужную банку, Лизетт сорвала крышку, высыпала прямо на пол сухое молоко, вытащила фотоаппарат и прижала его к груди. Сколько же прошло времени? Минута? Две? Девушка помчалась назад к столовой так быстро, словно за ней гнался дьявол. Время! Ей нужно только время!

Дверь главной столовой оставалась открытой, в холле по-прежнему никого не было. Лизетт судорожно вздохнула. У нее есть несколько минут! Всего несколько минут! Она скользнула в столовую и дрожащими руками закрыла за собой дверь. Необходимо успокоиться, чтобы действовать быстро и эффективно. На стене висела карта побережья, на столе рядом с пресс-папье и чернильницей лежала стопка бумаг. Хорошо, что не надо разбираться в бумагах и определять, какие важные, а какие нет.

Лизетт поспешно обогнула длинный стол. Бумаги были сложены очень аккуратно, в таком же виде они должны остаться и после ее ухода. Ни в коем случае нельзя допустить небрежность, ибо это сведет на нет все ее усилия. Она окажет своей стране неоценимую помощь, если в руки союзников попадут все планы, тщательно разработанные Дитером Мейером.

Поверх стопки бумаг лежала сопроводительная записка на имя фельдмаршала Роммеля. Глубоко вздохнув, Лизетт навела фотоаппарат на первую страницу и нажала кнопку затвора…

— Идиотка! — прозвучал позади нее тихий голос Дитера. — Ты просто пустоголовая маленькая дура.

Лизетт обернулась так резко, что часть бумаг слетела на пол. Она потеряла дар речи. Дитер направлялся к ней, и, несмотря на охвативший ее ужас, девушка заметила, что ни в его лице, ни в голосе нет злости, только глубокая усталость.

— Неужели ты вообразила, Лизетт, что дверь оставлена открытой случайно, а часовой так же случайно покинул пост именно в тот момент, когда ты решила спуститься?

Лизетт с трудом перевела дыхание.

— Но ведь однажды решетка окна оказалась незапертой… и я рискнула, так же как Поль и Андре.

Дитер остановился в двух ярдах от девушки.

— Ты попала в ловушку так же как Поль и Андре.

Лизетт съежилась под взглядом Дитера.

— Я не понимаю тебя, — прошептала она. Глаза ее расширились, лицо смертельно побледнело.

Дитеру хотелось обнять и успокоить ее, но он холодно сказал:

— Не думай, что Жильес и Кальдрон воспользовались чьей-то оплошностью. И решетку, и окно оставили открытыми специально, чтобы они попытались сбежать… Мне нужен был повод, чтобы застрелить их при попытке к бегству.

Лизетт казалось, что ужас ее достиг предела. Однако ужас напоминал бездонную пропасть, глубину которой невозможно измерить. Отшатнувшись, она наткнулась на стол, и еще часть бумаг слетела на пол.

— Но зачем? — задыхаясь, прошептала Лизетт. — Зачем тебе это понадобилось?

Молча посмотрев на нее, Дитер присел на край стола.

— Я сделал это ради тебя, — мрачно сообщил он. — Ответственность за смерть этих людей лежит на тебе, Лизетт. Виной всему твоя глупая, наивная попытка проявить героизм во имя Франции.

Девушка замерла. Пауза явно затянулась, и Дитер понял, что следующие его слова еще больше поразят Лизетт.

— Поль Жильес был руководителем местной ячейки Сопротивления, а ты — его связной. Как по-твоему, если бы учитель попал в гестапо, через какое время я получил бы приказ арестовать тебя?

— Поль Жильес ни за что бы не выдал меня, — заявила Лизетт, и от ее уверенности у Дитера защемило сердце.

— Да, Поль Жильес молчал, а вот Кальдрон выдал тебя сразу.

Майор увидел, что девушка вздрогнула, но попыталась скрыть свои чувства. И тут он понял, что проиграл битву с собой, поскольку ему никогда не забыть Лизетт. Это сверх его сил.

Дитер встал и шагнул к ней:

— Выслушай меня, Лизетт, и попытайся понять. Я убил этих людей ради тебя. Жильес и Кальдрон умерли бы в любом случае через несколько дней или недель от пыток. А так их смерть наступила быстро, без мучений здесь, в Вальми.

— Без мучений! — Лизетт отпрянула. — Боже мой… без мучений! Да что такое ты говоришь? Ты убил их! Убил Поля, Андре и англичанина! Ты зверь! И ничем не отличаешься от гестаповских садистов из Кана! Ты убийца, грязный нацист!

Озлобленный создавшейся ситуацией, угнетенный страхом за жизнь Лизетт, разочарованный ее нежеланием понять его, Дитер потерял контроль над собой. Он поднял руку и с такой яростью ударил девушку по лицу, что она рухнула на колени.

— Боже мой! — воскликнул Дитер, ненавидя себя за то, что сделал, а Лизетт за то, что она довела его до этого. — Неужели ты не способна понять? Кальдрон предал тебя, и он мертв! А Поль Жильес сам предпочел бы умереть в Вальми, чем сидеть в камере, опасаясь выдать под пытками тебя и других!

Лизетт всхлипывала, слезы заливали ей глаза, щека покраснела.

— А летчик? Его смерти ты тоже найдешь оправдание? — задыхаясь, спросила она.

Дитер опустился перед девушкой на колени и с такой силой схватил ее за плечи, что она вскрикнула от боли.

— Да черт с ним, с этим летчиком! — взревел он. И когда Лизетт зарыдала, жадно впился в ее рот губами.

Обняв Лизетт, Дитер понял, что для него нет пути назад. Он слишком сильно желал ее. Дитер подмял ее под себя. Он уже не обращал внимания на ее слезы и кулачки, молотившие его по плечам. Дитер всегда получал то, что хотел, а он страстно хотел Лизетт. Майор уже смирился с тем, что семья будет против этого брака, что друзья осудят его, что ему придется нарушить устав. И все это ради того, чтобы Лизетт стала его женой. А она все разрушила, отвернулась от него. Нет, так дальше продолжаться не может.

Обхватив запястья Лизетт, он закинул руки ей за голову. Расстегнув брюки, а затем задрав юбку и бежевую комбинацию Лизетт, Дитер добрался до кружевных трусиков.

Желание сжигало его. Он слышал крик девушки, видел ее отчаяние. Глаза Дитера потемнели, стали почти черными. Грубым движением он раздвинул ноги Лизетт, глубоко вошел в нее и задрожал от облегчения.

Глава 7

Лизетт стонала под Дитером, заливаясь слезами. Его дыхание стало хриплым. Боже, что он делает?! Как низко он пал! Дитер приподнялся на локтях, посмотрел на Лизетт и понял, что она будет сопротивляться до конца.

— Лизетт? — Он вытер ладонью слезы с ее лица, но она быстро повернула голову. Волосы, хлестнув его по лицу, рассыпались по ковру. — Лизетт, — повторил Дитер, и в его голосе прозвучала мольба. — Лизетт, посмотри на меня. Послушай меня.

Девушка оцепенела от напряжения, костяшки пальцев побелели, лицо покрылось испариной и мертвенно побледнело. Дитер понял, что сделал ей больно, унизил ее. Он обошелся с Лизетт как со шлюхой, овладел ею с такой жестокостью, что теперь стыдился себя. По бедрам Лизетт стекала кровь, смешанная со спермой.

— Позволь я тебе помогу. — Дитер встал на колени и обнял девушку за плечи.

Громко вскрикнув, она отпрянула, с трудом поднялась на ноги, опустила юбку и посмотрела на Дитера.

— Не прикасайся ко мне! — Зрачки ее необычайно расширились. — Боже мой! Не прикасайся ко мне! Никогда! — Нетвердой походкой она направилась к двери.

Дитер, пошатываясь, поднялся и осознал, что изнасиловал ее. До такого он еще никогда не опускался. Всегда презирал мужчин, прибегавших к насилию. Его оцарапанное лицо кровоточило. Две верхние пуговицы на кителе были оторваны и теперь валялись на полу, там же, где и страницы, упавшие со стола. Майор нагнулся и начал собирать листы бумаги, на которые намеренно позволил Лизетт взглянуть: они не представляли для союзников никакого интереса.

Поднимая фотоаппарат, он задумался о том, кто дал ей его. Поль Жильес? Элиза? Ладно, выяснять незачем. Расследование этого дела привлекло бы к Лизетт внимание гестапо. Лучше уж считать, что ничего не произошло.

Дитер повертел в руке фотоаппарат. Что ж, он сможет вести себя так, будто ничего не произошло. Изнасилование француженки — вовсе не то преступление, которое угрожает ему бессонницей. Однако Дитер изнасиловал не просто француженку, а девушку, пробудившую в нем доселе неведомые ему чувства. Да, в эту девушку он, что называется, влюбился по уши. Так что легкой жизни у него все равно не будет.

Нахмурившись, Дитер положил фотоаппарат на стол и вышел из столовой. Необходимо увидеть Лизетт и поговорить с ней. Надо выбираться из той чудовищной ситуации, в которой они оба оказались.

* * *

Лизетт бегом поднялась по лестнице и промчалась по коридору, ничего не видя перед собой. Только не думать! Не думать! Ни о чем не думать! Влетев в комнату, она захлопнула за собой дверь и зажала ладонями рот, чтобы сдержать крики, готовые вырваться из груди. Только не думать! Начав думать, она сойдет с ума!

Силы, которые позволили Лизетт убежать, покинули ее. Девушка опустилась на колени и поползла как раненое животное на четвереньках к кровати. Она сопротивлялась! Вот об этом и надо думать, и ни о чем другом. Лизетт забралась на кровать и раскинула руки. Слезы заливали ее лицо и шею. Она сопротивлялась… сопротивлялась… сопротивлялась…

Дверь спальни распахнулась, и Лизетт поняла, что пропала. Она тонет. И никто не поможет ей.

— Убирайся! — задыхаясь, вымолвила она и повернула к Дитеру лицо, опухшее от слез. — Боже мой, убирайся!

Глаза Дитера были темными, почти черными. Он еще никогда в жизни ни перед кем не извинялся.

— Прости. — В его голосе звучало страдание. — Прости меня, Лизетт… прошу тебя.

Густые светлые волосы Дитера были взъерошены, оцарапанное лицо побледнело и осунулось. Сквозь распахнутый ворот кителя Лизетт видела, как пульсирует жила на его шее.

— Не прикасайся ко мне, — хрипло прошептала она, съежившись на кровати. — Не трогай меня.

— Я люблю тебя. — Дитер обнял девушку за плечи, поднял с кровати и пбставил на ноги. — Я понимаю, Лизетт, как ты ненавидишь меня. И для этого у тебя есть все основания…

Дрожь охватила Лизетт. Казалось, волны сомкнулись над ее головой и не осталось никакой надежды.

— Ошибаешься, — прошептала Лизетт. — Я ненавижу себя. — Она посмотрела Дитеру прямо в глаза, и тут он все понял.

— Боже мой! — Он притянул девушку к себе. — Лизетт…

любимая моя!

Она поняла, что ей не спастись, оставалось только покориться неизбежному. Ее руки обвились вокруг шеи Дитера, губы беспомощно приоткрылись под натиском его губ. И на этот раз он опустил ее на пол с необычайной нежностью.

— Я не сделаю тебе больно… обещаю…

Юбка и свитер Лизетт упали на пол, как и мундир Дитера. Она дрожала в объятиях любимого, изумленная красотой его тела, упругостью натренированных мышц. Ладонь Дитера ласково скользнула от шеи Лизетт к бедру, и она едва не лишилась чувств от наслаждения. Такого Лизетт никогда не испытывала.

Дитер вошел в нее, и у Лизетт замерло сердце. С опытом и терпением превосходного любовника он медленно, шаг за шагом, вел Лизетт в неведомую ей страну наслаждений. И она, слившись с ним в одно целое и забыв обо всем на свете, снова и снова повторяла его имя.

* * *

Следующие дни и недели были самыми странными, сладостными и горькими в жизни Лизетт. Дитер не сообщил графу и графине об их любви, как собирался вначале. Смерть Поля Жильеса и Андре Кальдрона сделала это невозможным. Так что ни родители Лизетт, ни солдаты Дитера не догадывались об отношениях майора с молодой графиней. Дитер полагал, что после всего случившегося так будет лучше.

Они встречались по ночам в комнате, когда-то принадлежавшей бабушке Лизетт и выходящей окнами на море. Поэтому, вспоминая о том, как они занимались любовью, Лизетт явственно слышала шум моря и видела свет масляной лампы, слабо мерцавшей в темноте.

Они поведали друг другу о своих детских годах. Дитер рассказывал о прогулках с отцом по Тиргартену, где всего в нескольких ярдах от Курфюрстендам благоухали яблони и груши; о том, как в Вене ему приносили шоколадные пирожные из отеля «Сашер»; о том, как он пил холодный лимонад в берлинском отеле «Адлон».

А Лизетт рассказывала о своем детстве, проведенном в Вальми; о том, как они всей семьей отдыхали в Санкт-Морице; о годах, проведенных в женском монастыре; о том, что если бы не война, она поехала бы учиться в Швейцарию, Они говорили о книгах и музыке. Дитер любил Золя, Кафку и джаз, а Лизетт — Флобера и Шопена. Они касались всех тем, кроме войны, словно до их комнаты, расположенной в башне и освещенной масляной лампой, не долетали даже ее отголоски.

Пили они хорошее шампанское, без которого Дитер не представлял себе существования, и кальвадос — яблочную водку, приготовленную самим графом. Дитер редко улыбался, но то, как он смотрел на Лизетт и прикасался к ней, убеждало девушку в том, что ее возлюбленный счастлив не меньше, чем она.

Лизетт мечтала быть с Дитером всегда, всю жизнь, спать рядом с ним каждую ночь, будить его каждое утро. Ей отчаянно хотелось, чтобы поскорее закончилась война, и она постоянно размышляла о том, как сложится их будущее.

Дитер же знал, что их будущее зависит от вторжения союзников. Поэтому ждал и боялся его. Если союзники потерпят поражение, то пройдут месяцы, а возможно, и годы, прежде чем они предпримут повторную попытку. А Германия тем временем соберет в кулак все силы и разобьет русских. На Англию обрушатся новые ракеты «Фау-1», и Черчиллю придется просить мира. Вот тогда они с Лизетт смогут на что-то рассчитывать.

Если же союзники высадятся успешно, поражение Германии неизбежно. И тогда у него, Дитера, нет будущего.

Он видел, что Лизетт еще не понимает этого. Она считала, что, каков бы ни был исход вторжения союзников, они останутся вместе. И у Дитера не хватало смелости разочаровывать ее. Ему хотелось, чтобы ничто не омрачало их хрупкое и, вероятно, недолговечное счастье.

В кабинете у Дитера был радиоприемник, и каждый вечер, перед тем как отправиться на встречу с Лизетт, он, надев наушники, слушал сообщения Би-би-си, которые передавались после сводок новостей. Все сообщения были зашифрованы, они звучали на французском, голландском, датском и норвежском языках и предназначались подпольщикам. И только для них имели смысл. Каждый вечер Дитер ожидал шифрованного сообщения, предназначенного для французского Сопротивления, которое, по утверждению адмирала Канариса, должно было стать сигналом для вторжения во Францию. Однако сообщения все не поступало. Дитер понимал: когда оно прозвучит, им уже не встретиться в комнате с видом на море.

Весь апрель стояла теплая и ясная погода, идеальная для высадки. Однако в проливе Ла-Манш не появлялось ни единого корабля.

26 апреля Дитер получил из штаба служебную записку, сообщавшую о том, что моральный дух населения Англии необычайно низок. Раздаются призывы «Долой Черчилля!», народ все чаще требует мира. Дитер всей душой надеялся, что это правда.

К началу мая так и не появилось никаких признаков высадки союзников, и он сказал Лизетт:

— Они не придут, дорогая. Высадки не будет, союзники попросят мира.

Лизетт вздрогнула в объятиях Дитера, теснее прижалась к его сильному телу, и он понял, что она не разделяет его радости по этому поводу. Ведь без высадки союзников Франция не обретет свободы. Лизетт хочет невозможного — чтобы Германия потерпела поражение, а он остался с ней.

— Извини, дорогая, — начал Дитер, зная, что Лизетт не выносит разговоров о том, что может разлучить их, — но нам придется поговорить об этом. Если я ошибаюсь и союзники все же предпримут высадку, то тебе и твоим родителям нельзя будет оставаться в Вальми.

Лизетт вскинула голову.

— Уехать из Вальми? — В голосе ее прозвучало недоумение.

Дитер приподнялся на локте.

— Если высадка произойдет здесь, вся Нормандия превратится в поле битвы.

— Но ты же останешься.

— Я солдат, — ответил Дитер, погладив Лизетт по щеке.

Ее глаза потемнели.

— А жители деревни? Они смогут уехать?

— Им прикажут уехать. Гражданские только мешают боевым действиям.

Потом они лежали молча и каждый думал о своем, не решаясь высказаться вслух, чтобы не углубить пропасть, которая разделяла их.

— Нам надо договориться, — наконец нарушил молчание Дитер, гладя Лизетт по голове. — У тебя есть родственники или друзья, к которым ты могла бы уехать?

— Брат отца живет в Париже.

— Значит, туда и уезжай.

Лизетт посмотрела на Дитера:

— А скоро?

Ему очень не хотелось, чтобы Лизетт уезжала. Ведь если она уедет, неизвестно, встретятся ли они вновь. Но в случае вторжения союзников она не может остаться в Вальми. Это слишком опасно. Дитер крепче обнял Лизетт.

— И все же лучше, если бы они не предприняли высадку, — промолвил он.

Было слышно, как в отдалении волны накатывают на пустынный берег.

— А нас предупредят? — спросила Лизетт. — Мы узнаем об этом заранее?

Дитер вспомнил о сигнале по радио для участников Сопротивления.

— Нет, никакого предупреждения не будет, — ответил он и поклялся в душе никогда не обманывать Лизетт после того, как война закончится.

Ему на ум пришли слова Роммеля: «Англичане и американцы потеряли уверенность в успехе высадки». Но скоро ли они окончательно откажутся от этой идеи? Скоро ли запросят мира? Сейчас Дитеру хотелось иметь то, что раньше он называл буржуазными ценностями: семью и детей. И еще он хотел, чтобы наступил мир.

Лизетт заметила знакомые морщинки в уголках рта Дитера, означавшие, что он очень напряжен.

— Что с тобой? — спросила она, испытывая почти физическую боль от безграничной любви к нему. — О чем ты думаешь, Дитер?

— О тебе. О нас.

— Тогда расслабься и наслаждайся счастьем. — Она прижалась к нему обнаженным телом, обняла его за шею и начала целовать складки в уголках рта.

Когда они занимались любовью, непреодолимая пропасть между ними исчезала, их соединяли радость и счастье.

— Я люблю тебя, — сказал Дитер, накрывая Лизетт своим телом. — Никогда не забывай об этом, дорогая, что бы ни случилось. Никогда не забывай…

* * *

Непрерывно поступали все новые данные разведки, свидетельствующие о том, что англичане требуют отставки Черчилля и призывают правительство к капитуляции. Дитер сомневался в их достоверности. Все англичане, с которыми ему приходилось когда-либо встречаться, были необычайно упрямы, и он не верил в то, что они капитулируют, даже сознавая безнадежность своего положения. А из-за того, что Германия совершила глупость, ввязавшись в войну с русскими, положение Англии было не таким уж безнадежным. Германия посягнула на кусок, который не могла проглотить. У нее уже не хватало ни солдат, ни самолетов, чтобы вести войну на два фронта. Дитер прекрасно знал, что сделал бы на месте Черчилля. Он нанес бы Германии удар ниже пояса, высадившись в Нормандии. И поступи он так, со страхом думал Дитер, через несколько недель войска союзников уже проникли бы в самое сердце фатерланда.

* * *

Утром, направляясь через двор к «хорху», Дитер встретил Анри де Вальми, который возвращался с прогулки перед завтраком.

— Простите, граф, могу ли я поговорить с вами? — обратился к нему Дитер.

Граф застыл. После гибели Жильеса и Кальдрона он избегал майора.

— Как вам угодно, — холодно ответил Анри де Вальми.

— Только не здесь. — Сделав знак шоферу, Дитер отпустил машину.

— В библиотеке? — предложил граф, стараясь не выказывать беспокойства.

— Нет, давайте прогуляемся. — Дитер медленно направился к террасе, ведущей в розовый сад. Интересно, как отреагирует граф, если он попросит у него руки дочери? Впрочем, он знал, что для графа это будет настоящий удар. Он застрелит не только его, но и Лизетт. Если бы этот разговор состоялся до ареста английского летчика и двух французов, тогда еще можно было бы на что-то надеяться. Когда они спускались по ступенькам, покрытым мхом, Дитер сказал:

— Как вы знаете, большую часть жителей прибрежных деревень эвакуируют в глубь страны из соображений безопасности. Оставшимся тоже прикажут уехать.

— И…

— И мне придется попросить вас покинуть Вальми вместе с женой и дочерью.

— Из соображений безопасности? — переспросил уязвленный граф.

— Нет. — Дитер остановился и взглянул на графа. — Если союзники решатся на вторжение, то произойдет это довольно скоро. Для вашей семьи будет лучше, если во время высадки вы окажетесь подальше от Вальми.

Граф сжал кулаки.

— Опасность, грозящая нам, исходит не от Англии.

— Но и не от меня! — раздраженно бросил Дитер. — Я прошу вас покинуть Вальми и объясняю, почему делаю это. Господи, ведь не хотите же вы, чтобы ваши жена и дочь оказались в самом пекле боевых действий!

— Не хочу. Но я также не хочу, чтобы они остались без дома и имущества, как тысячи других людей по всей Европе!

— Некоторые из этих бездомных и неимущих — жертвы английских бомбардировок Берлина!

— Это Германия вторглась на мою землю, и не требуйте от меня сочувствия, майор Мейер. Вы не дождетесь его.

Дитер был крайне недоволен собой, поскольку позволил вовлечь себя в эмоциональный спор и не сумел сдержать свои чувства. Глубоко вздохнув, он проговорил:

— Насколько я знаю, у вас есть родственники в Париже.

—Да.

— Тогда предлагаю вам поехать к ним.

— В Париже отнюдь не легкая жизнь, майор, там ощущается нехватка продуктов, и моей семье лучше остаться в Вальми.

— Но только не в то время, когда вокруг Вальми разгорится битва за Европу.

— Если это произойдет, в опасности окажетесь вы и ваши люди, майор, а не моя жена и дочь.

— Не говорите глупости. Здесь будут рваться бомбы и снаряды, гражданских погибнет не меньше, чем военных.

— А я и не знал, что вас волнуют жертвы среди гражданского населения.

Намек на смерть Жильеса и Кальдрона был столь очевиден, что Дитер побледнел.

— Вы поступите так, как я говорю, — властно заявил он. — Соберете вещи и вместе с семьей покинете Вальми. — С этими словами Дитер направился к замку.

Охваченный дрожью, Анри де Вальми опустился на садовую скамейку. Боже, неужели он действительно разговаривал с немецким офицером в таком вызывающем тоне? Графу стало не по себе. Но почему Мейер стерпел этот тон? Он ведь не из тех, кто допускает подобные вольности. Чем больше граф размышлял над этим, тем удивительнее казался ему этот странный спор. Он понял бы, если бы ему приказали покинуть замок из соображений безопасности. Мало кому из окрестных жителей разрешили остаться в такой близости от оборонительных сооружений. Но уехать всей семьей из-за предстоящего вторжения? Поразительно.

Граф вытер лицо носовым платком и поднялся. Мейер, всегда такой корректный и сдержанный, почти вышел из себя. Может, его выбило из колеи сознание неизбежности высадки союзников? Но граф тут же отогнал эту мысль. Мейер не испугался бы предстоящей битвы. Он награжден Рыцарским и Железным крестами за храбрость.

Тогда в чем же дело? Неужели майор искренне заботится об их безопасности? Прежде это показалось бы графу вполне вероятным. Несмотря на обстоятельства, при которых майор появился в Вальми, граф поначалу испытывал к нему нечто вроде симпатии. Он берлинец, и, конечно, жесткий и сильный, но все же в майоре ощущались цельность и доброта. Однако расстрел Поля Жильеса и Андре Кальдрона полностью дискредитировал Мейера. По какой бы причине он ни требовал, чтобы они покинули Вальми, это не имеет ничего общего с заботой о безопасности их семьи. Граф понял, что ошибся в этом человеке. В нем нет ни цельности, ни доброты.

Анри де Вальми медленно побрел назад к замку, решив поговорить с Элоизой. Если высадка произойдет здесь, а не в Па-де-Кале, то действительно следует подумать об отъезде. Однако граф понимал: никто и ничто не заставит его вместе с семьей уехать в Париж. Впрочем, имеет смысл немного удалиться от побережья, пока войска союзников укрепятся на побережье и обратят в бегство немцев. Но ведь возможно и то, что войска союзников отбросят в море и Франция останется под пятой оккупантов без надежды на освобождение. Нет, об этом варианте граф не желал даже думать.

* * *

Из окна своей комнаты Лизетт увидела отца, бредущего по террасе. Заметив, что он взволнован и мрачен, девушка хотела броситься к нему, но сдержалась. Прежде чем разговаривать с отцом, она должна разобраться со своими проблемами.

Лизетт отошла от окна и приложила ладони к животу. Возможно, ей следовало бы рвать на себе волосы и уж во всяком случае не радоваться. Однако она испытывала именно радость. У нее будет ребенок, ребенок Дитера. И что бы ни произошло, этот ребенок навсегда свяжет их. Лизетт смущало не то, что она забеременела. Вопрос состоял в том, говорить ли об этом Дитеру. Он уже и так очень волновался из-за того, что будет с ней, если в Нормандии начнется кровавая бойня. Узнав о ее беременности, Дитер совсем потеряет покой. И все же Лизетт мечтала поделиться с ним своей радостью. Ведь это будет дитя их любви. Дай ему Бог расти в том мире, где не будет войны. Они не станут жить ни во Франции, ни в Германии. Сейчас Лизетт понимала: как бы ни повернулась судьба, ни в одной из этих стран они не смогут чувствовать себя дома. Значит, они поселятся в Швейцарии.

Высадка союзников завершится успешно, и Германия потерпит поражение. Дитер снимет свою форму и больше никогда не наденет ее. И они, как обычная счастливая семья, начнут строить свою жизнь в послевоенном мире. Таким Лизетт представлялось будущее. А как быть с настоящим?

Придется обо всем рассказать родителям, но Лизетт понимала, как потрясет их эта новость. Они не поймут и не простят ее. Со временем об этом узнают и жители деревни. Тогда они сочтут ее пособницей. И Вальми уже не будет для Лизетт домом и раем. В тот день, когда Дитер заключил ее в объятия, она пожертвовала Вальми, но сейчас не жалела об этом, поскольку отдала себя ему на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Разговор с Анри де Вальми очень расстроил Дитера. Он с горечью осознал, что мнение графа о нем кардинально изменилось. А Дитеру хотелось видеть в этом человеке друга, а не врага. Вернувшись в замок, он сообщил солдатам, что инспекционная поездка в районы реки Вир, подлежащие затоплению, откладывается. И еще раз проклял в душе тот день, когда поймали английского летчика, потому что после этого добрые отношения с Анри де Вальми стали невозможны.

Зайдя в главную столовую, Дитер обнаружил на столе сообщение из штаба, где высказывалось предположение, что высадка союзников произойдет в Па-де-Кале около пятнадцатого мая. Интересно, какие новые данные получила разведка, если с такой уверенностью называет место и время высадки? Раз так, то Лизетт будет гораздо безопаснее в Вальми, чем в Париже. Неизвестность и ожидание угнетали Дитера. Оставалось только надеяться, что и союзников это тоже угнетает.

Составив отчет за день, Дитер налил себе коньяка и выпил за то, чтобы война побыстрее закончилась и они с Лизетт оказались в Берлине. Там он водил бы ее ужинать в рестораны на Курфюрстендам, в театры, ночные клубы. При мысли о Лизетт у Дитера перехватывало дыхание. Он никогда не думал, что можно так сильно любить. Дитер был уверен, что нежная, женственная, изящная Лизетт никогда не наскучит ему. Она вошла в его кровь и плоть, стала частью Дитера. Он посмотрел на часы: десять минут седьмого. Оставалось еще около двух часов до того, как Лизетт тайком проберется в комнату в башне. Дитер с трудом заставил себя сосредоточиться на работе и на докладе для Роммеля, ожидавшем завершения.

* * *

— Мейер требует, чтобы мы уехали из Вальми, — сообщил граф за ужином жене и дочери.

Нож и вилка Элоизы звякнули о тарелку.

— Уехали? — переспросила она, пораженная словами мужа. — Но почему мы должны уезжать? И куда?

— Дорогая, прошу тебя, не расстраивайся. Я не намерен подчиняться его требованиям. Во всяком случае таким образом, как он это себе представляет. И все же нам следует обсудить, где ты и Лизетт укроетесь, если высадка произойдет в Нормандии.

— Но ты же говорил о Па-де-Кале, — напомнила побледневшая Элоиза.

— Что ж, это вполне вероятно. Но надо быть готовыми к любым вариантам. Я тут подумал и решил, что вам лучше всего будет уехать к семье Мари в Баллеру.

— А ты уже говорил об этом с Мари?

— Да. Она уверена, что вас там с радостью приютят.

— И когда нам надо уезжать?

— Мы сделаем это только в двух случаях: если Мейер будет настаивать или если ситуация сложится так, что гражданским лицам здесь станет невозможно оставаться.

— А во всех других случаях мы останемся в Вальми?

Граф внимательно посмотрел на жену.

— Да, дорогая.

Лизетт испытала облегчение. Баллеру находился от Вальми всего в шестидесяти милях. Если даже она не уговорит Дитера оставить ее в Вальми, то он сможет приезжать за ней и отвозить обратно в течение дня. И родителям там будет гораздо безопаснее, чем на побережье, в случае начала военных действий.

— Лизетт, ты согласна в случае необходимости уехать в Бал-леру? — с озабоченным видом обратился граф к дочери.

— Да, папа. — Лизетт замялась. — Хотя, возможно, высадки вообще не будет. Союзники могут запросить мира.

Ошеломленные и напуганные такой перспективой родители уставились на Лизетт.

— Ох нет, — вымолвила наконец графиня. — Они придут. Обязаны прийти.

— Кто это подкинул тебе подобную мысль? — поинтересовался граф. — Мари?

— Нет. — Лизетт посмотрела на родителей. Она так сильно любила их, что у нее защемило сердце. — Майор Мейер.

Она должна была упомянуть его имя. Не могла же Лизетт сказать родителям, что носит ребенка Дитера, не подготовив их, не намекнув на свои особые отношения с ним.

Воцарилось напряженное молчание, которое прервал встревоженный граф:

— А разве майор ведет с тобой доверительные разговоры?

— Да. — Лизетт поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат ноги. — Мне он очень нравится, папа. — Большего она сказать не могла, потому что мать побелела, а у отца был такой вид, будто его ударили.

— Но как ты можешь! — с болью воскликнула графиня. — После того, что он сделал, это невозможно!

— Весьма сожалею, мама, но он мне действительно очень нравится. — Лизетт вышла, заплакав от жалости к родителям.

* * *

Дитер уже ждал ее. Большая кровать была расстелена, на каменных подоконниках окон-бойниц горели масляные лампы. Он бросился навстречу Лизетт и обнял ее.

— А я уж подумал, что ты никогда не придешь, — сказал Дитер, с наслаждением вдыхая запах Лизетт.

Она тихо засмеялась:

— Любимый, сейчас только пять минут десятого.

— Эти пять минут показались мне вечностью.

— Но все уже в прошлом. — Твердые, властные губы Дитера прильнули к губам Лизетт. Она слышала, как громко бьется его сердце, чувствовала, как напряжение покидает его. Лизетт охватило ощущение, что она пришла домой и ее встретил муж. Лишь об этом она и мечтала.

Дитер удивленно посмотрел на Лизетт:

— Эй, да ты же плачешь.

— Нет, не плачу, — солгала Лизетт. Дитер не должен знать, что она так страдает из-за родителей. — Наверное, немного простудилась.

— Значит, тебе нужно горячее питье с медом и лимоном.

— Возможно, — Лизетт улыбнулась, — но я не хочу, чтобы ты пошел на кухню готовить мне питье.

— Тогда выпей коньяка. — Дитер подошел к старинному комоду, превращенному им в подобие бара.

Пока он наливал коньяк и кальвадос, Лизетт легла на кровать. Эта комната стала их миром. Бабушка Лизетт устроила здесь для себя своего рода убежище, служившее ей и спальней, и гостиной. После смерти бабушки этой комнатой никто не пользовался. Все здесь было выдержано в светло-серых тонах: шелковая обивка на стенах, пушистые ковры, плотные бархатные портьеры на окнах. На прикроватном столике лежали книги Дитера, а на туалетном — стояла фотография его матери в серебряной рамке. С нее смотрела улыбающаяся женщина с мягкими белокурыми волосами. Несомненно, она ужаснулась бы, узнав, что ее сын собирается жениться на француженке… которая уже носит под сердцем его ребенка.

— Ты что-то очень серьезна сегодня, дорогая, — Дитер протянул Лизетт коньяк.

— Я подумала о твоей матери. О том, как она огорчится, узнав, что ее невесткой будет француженка.

На губах Дитера заиграла улыбка.

— Моя мама стойко принимает любые сюрпризы. Кроме того, доверяет моему вкусу. Она не расстроится, дорогая. Тем более когда познакомится с тобой.

Лизетт наклонилась над шахматной доской, не желая, чтобы Дитер заметил ее сомнения.

— А твоей королеве по-прежнему грозит опасность, — насмешливо заметила она. — Ты знаешь, как спасти ее?

Волосы Лизетт рассыпались, закрыв ее лицо, и Дитер откинул их.

— Да. — Он передвинул коня, чтобы защитить королеву, — Но шахматы могут подождать. — Осторожно уложив Лизетт на кровать, Дитер начал расстегивать ее блузку.

Лизетт прижалась к нему, решив рассказать обо всем Дитеру сегодня ночью, только чуть позже.

Глава 8

Положив голову на плечо Дитера, Лизетт гладила светлые волосы на его груди.

— Мне надо кое-что сказать тебе, — тихо промолвила она, чувствуя, как теплый ночной ветерок принес в комнату благоухание роз.

— Что именно, дорогая?

Лизетт приподнялась на локте и посмотрела на Дитера.

— У нас будет ребенок.

— Что? — Мгновенно приподнявшись, он уставился на нее.

— У нас будет ребенок, — спокойно повторила Лизетт.

— Боже мой! Ты уверена? Когда ты узнала об этом?

— Я догадалась об этом пару недель назад, но теперь совершенно уверена.

Лизетт поняла, что Дитера обуревают те же чувства, которые испытала в первый момент и она: оцепенение, удивление, постепенное понимание, радость и, наконец, тревога.

— Но что же нам делать? Как ты справишься одна? Нам ведь придется расстаться. Последний срок завершения строительства системы обороны — восемнадцатое июня, а после этого меня могут отправить…

Лизетт улыбнулась:

— Справлюсь, как и любая женщина, рожающая во время войны. Даже еще лучше, зная, что ты рад этому.

Дитер привлек ее к себе. Глаза его пылали такой страстной любовью, что у Лизетт учащенно забилось сердце.

— Еще как рад, дорогая! Но теперь я должен обеспечить безопасность не только твою, но и ребенка.

— Дитер, даже если союзники высадятся в Нормандии, нам будет лучше здесь, чем в Париже. Там не хватает продуктов, а кроме того, мне очень тяжело видеть Париж униженным и побежденным.

Зная, что Лизетт не хочет уезжать, он взял ее за плечи и серьезно посмотрел ей в глаза:

— Если Вальми станет местом боевых действий, ты не сможешь оставаться здесь. Побережье будут бомбить с такой же яростью, с какой бомбят Шербур и Кан.

— Отец поговорил с Мари. Ее семья живет в Баллеру, и мы отправимся туда. Это довольно далеко от побережья, но вполне доступно для тебя.

Дитер кивнул. Граф правильно рассудил. В Баллеру графине и Лизетт будет гораздо лучше, чем в Париже. Глаза влюбленных встретились. Оба сейчас думали о ребенке, о будущем.

— Боже, как же мне хочется, чтобы у нас были общие мечты! — воскликнула Лизетт. — У меня разрывается сердце, когда мы говорим о победе и поражении, потому что вкладываем в это разный смысл.

— Мы мечтаем об одном, — тихо сказал Дитер. — О мире.

— При Гитлере ни за что не будет мира! — в отчаянии возразила Лизетт. — Никогда! Союзники должны победить, Дитер. Неужели это тебе не ясно?

Нахмурившись, он поднялся с кровати, подошел к комоду и налил себе коньяка. Лизетт подтянула колени к груди и обхватила их руками, твердо решив довести до конца начатый ею разговор.

— Мы должны одинаково думать о нашем будущем и будущем нашего ребенка. И я предпочла бы, чтобы он вообще не родился, чем жил под пятой такого монстра, как Гитлер!

Лизетт показалось, что между ними разверзлась зияющая пропасть. Дитер молчал, на скулах его заходили желваки.

Ее охватил страх. Лишь несколько минут назад все казалось возможным. А сейчас почва уходила у нее из-под ног. Дитер покрутил коньяк в бокале, затушил лампу, отодвинул в сторону портьеру и уставился в окно.

Он полностью доверял Лизетт. Сейчас она бесконечно предана ему. Лизетт носит под сердцем его ребенка. Она будет его женой.

— Лизетт, нашему сыну не придется жить под пятой Гитлера, — тихо промолвил Дитер, глядя в темноту. — Через несколько месяцев Гитлер будет мертв. — Услышав, как она вскрикнула от изумления, Дитер повернулся к ней. — Германия больше не может терпеть Гитлера. Он уничтожает страну.

— Не понимаю… — прошептала Лизетт, и глаза ее округлились. — Откуда ты знаешь, что он умрет?

Дитер стремительно подошел к Лизетт, взял ее за руки и заговорил быстро и уверенно:

— Высокопоставленные армейские офицеры и ведущие гражданские политики намерены свергнуть его. Он будет арестован, осужден и казнен. После чего Германия заключит мир с Соединенными Штатами и Великобританией.

Лизетт прерывисто вздохнула.

— И ты один из этих офицеров? — спросила она, уже зная ответ.

Дитер кивнул, испытывая огромное облегчение от своего признания:

— Да. Когда руководство ведет страну к гибели, мятеж не только правое дело, но и долг каждого порядочного человека. Гитлер и его головорезы из СС не должны больше управлять Германией. Они принимали никуда не годные решения. Нападение на Советский Союз было чистым безумием. И сейчас нам необходим достойный лидер, способный вытащить нас из того кошмара, в который нас ввергли.

— Но кто? — удивилась Лизетт. — Ведь нет ни одного…

— Роммель. — Глаза Дитера сверкали в лунном свете. — Роммель сменит Гитлера. У него хватит сил предотвратить гражданскую войну и резню между армией и СС. И тогда настанет мир, Лизетт! Как только Гитлера арестуют, Роммель вступит в переговоры с генералом Эйзенхауэром. Они предотвратят дальнейшее кровопролитие. Союзники подпишут с нами мирный договор, а потом помогут нам разгромить русских. Еще до конца года во всей Европе установится мир.

Охваченная смятением, Лизетт едва верила этим словам.

— А если что-то пойдет не так? — прошептала она пересохшими губами.

— Нет, все сложится именно так. — Дитер прижал к себе Лизетт. — Германия освободится от коричневорубашечников, которых ей пришлось терпеть все эти годы. Не будет больше ни Геббельсов, ни Гиммлеров, ни тех, кто, не нюхав никогда пороха, посылал сотни тысяч немцев на смерть на Восточный фронт. Исчезнет гестапо, а армия сможет действовать свободно под руководством таких людей, как фон Рундштедт и Роммель. Германия с честью выйдет из этой войны, хотя и побитая и израненная. — Обхватив ладонями лицо Лизетт, Дитер посмотрел ей в глаза. — Мы будем жить так, как захотим, дорогая. Но чтобы добиться этого, предстоит пойти на огромный риск.

Он крепко обнял Лизетт, и она снова почувствовала под ногами твердую почву. Разделявшая их пропасть исчезла.

— Я люблю тебя, — прошептала Лизетт.

— Это прекрасно, — пробормотал Дитер, целуя ее, — потому что я намерен снова заняться с тобой любовью.

* * *

Как только Лизетт сообщила о том, что ждет ребенка, Дитер понял: ему следует поговорить с графом. Ведь его, Дитера, могут в любой момент перевести из Нормандии. Поэтому надо убедиться, что о Лизетт позаботятся. А граф должен знать, что у него благородные намерения.

На следующее утро, перед отъездом из замка по делам службы. Дитер направил Роммелю письмо с просьбой об аудиенции. Конечно, фельдмаршал не одобрит его намерения, но все поймет. Участники заговора против Гитлера, они безгранично доверяли друг другу.

Выйдя из замка на сверкающее майское солнце, Дитер увидел Лизетт и ее отца. Держась за руки, они направлялись по террасе к розовому саду. Дитер озабоченно нахмурился, догадавшись, о чем они беседуют. Впервые в жизни он растерялся. Дитер сам собирался поговорить с графом, желая убедиться, что родители не отнесутся жестоко к Лизетт. Отец и дочь уже начали спускаться по широким ступенькам, ведущим в сад, а Дитера все еще терзали сомнения. Разум подсказывал ему, что в данный момент его место рядом с Лизетт, однако он все еще был в смятении.

Давно заметив, что Лизетт очень близка с отцом, Дитер сейчас не решался присоединиться к ним. Интересно, что он сам почувствует лет через двадцать, если ему придется вести подобный разговор со своей дочерью? Дитер стиснул кулаки. Черт побери, ему наверняка не понравится, если в их разговор вмешается негодяй, обесчестивший его дочь. Боже! Да он сломает шею любому, кто хоть пальцем дотронется до его дочери! Дитер грустно усмехнулся, понимая, что такие мысли весьма позабавили бы Лизетт. Он повернулся и направился к машине, решив поговорить с графом позже, вечером. И наедине.

— Думаю, меня не обрадует твое сообщение, — сказал Анри де Вальми, спустившись с дочерью в сад.

— Мне очень жаль, папа, но я не могу утаить это от тебя.

Граф взглянул на дочь:

— Это так серьезно?

Лизетт кивнула. Под глазами у нее залегли синие тени. Она очень мало спала, обдумывая, как лучше сообщить обо всем отцу.

— Мне очень трудно говорить тебе об этом, — начала Лизетт, когда они пошли по гравийной дорожке между цветущими розами.

— Не волнуйся. Речь пойдет о майоре Мейере, да?

— Да, — тихо промолвила Лизетт. — Папа, я люблю его. — Лицо графа болезненно исказилось, и Лизетт поспешно добавила: — Все не так плохо, как ты думаешь. Пожалуйста, выслушай меня.

Граф тяжело опустился на деревянную скамью.

— Да как ты можешь это объяснить? Мейер — немец. Он застрелил Поля и Андре. Как же объяснить твою симпатию к такому человеку?

Лизетт села рядом с отцом и взяла его за руку.

— Поля и Андре он застрелил из-за меня. Это я виновата в их гибели. И буду нести бремя этой вины всю жизнь. Я бы сделала все, что угодно, и отдала бы все, лишь бы только этого не случилось. Но по крайней мере я поняла, почему майор сделал это. Так что ответственность за случившееся лежит на нас обоих.

— Да при чем здесь ты? — Граф оцепенел от изумления.

— Дитер… майор Мейер… знал, что я была связной. Знал, зачем в замке появилась Элиза. Когда арестовали Поля и Андре, он не мог освободить их, потому что об этом аресте уже было известно в штаб-квартире гестапо в Кане. Майор Мейер понимал, какой допрос им там предстоит. — Лизетт побледнела. — Он испугался, что Поль и Андре под пытками назовут меня. И оказался прав: Андре действительно выдал меня ему. Именно из-за меня майор позволил им бежать, а потом застрелил при попытке к бегству, чтобы у гестапо не возникло подозрений. Так что во всем виновата я! Если бы он не влюбился в меня, этого не случилось бы.

— Ты уверена, что ему известна роль Элизы? — прошептал перепуганный граф.

Лизетт кивнула и смахнула слезы ладонью.

— Он знает, что Элиза собиралась проникнуть в столовую и сфотографировать карты и документы.

Анри провел по лбу дрожащей рукой. Его охватил ужас. Ведь это он взял в замок Элизу. И если бы девушку арестовали, убили…

— И майор дал ей возможность скрыться? — дрожащим голосом спросил граф.

— Да, он отпустил ее. Если бы мог, майор отпустил бы и Поля, и Андре. Папа, прошу тебя, постарайся понять! Мне очень жаль, что так получилось. Дитеру пришлось принять решение в считанные минуты. Если бы их отправили в Кан, то через несколько часов гестапо потребовало бы, чтобы арестовали меня, Элизу, тебя, возможно, даже маму… Да, майор совершил преступление, но в тех обстоятельствах ему не оставалось ничего другого. Постарайся это понять, папа.

Лизетт показалось, что отец сразу постарел. Плечи его поникли.

— Я понимаю, — вымолвил он наконец, — но простить не могу. Ничего не могу простить. Ни их присутствия в моем доме и в моей стране, ни их отвратительных убеждений, ни их высокомерия, ни крови, которой они никогда не отмоют. Вокруг много мужчин, Лизетт. Почему же ты влюбилась именно в майора Мейера? В немца?

— Не знаю, но так уж случилось, что я полюбила его. И тут ничего не изменишь. Я люблю Дитера и хочу стать его женой.

— Женой? — Граф посмотрел на дочь с таким видом, словно она лишилась разума. — Но ты не можешь выйти за него замуж, Лизетт. Немцы не женятся на француженках.

— У меня будет ребенок, папа, и я стану его женой.

— Но, мое дорогое дитя, он не женится на тебе! — с болью воскликнул граф. — А если обещал, то его обещания ничего не стоят!

Лизетт крепко сжала руку отца.

— Стоят, папа. Дитер сделал мне предложение еще до того, как узнал о ребенке.

Анри закрыл глаза. Лизетт, его единственное дитя! Он не способен отречься от нее, оставить без поддержки. Граф вспомнил свое первое впечатление о майоре Мейере. Ему ведь понравился этот человек. А потом этот расстрел. Неужели Лизетт действительно арестовали бы, если бы Поль и Андре попали в гестапо? Вполне вероятно. Нельзя предвидеть, как поведет себя человек под пытками. Значит, ценой жизни Поля и Андре его дочь избежала ареста, допросов и смерти. Граф горько вздохнул.

— Тебе будет тяжело, — сказал он. — Проиграют немцы войну или выиграют, ты все равно не сможешь растить ребенка в Вальми, если станет известно, кто его отец.

— Война скоро закончится, папа. — Лизетт очень хотелось рассказать отцу о заговоре против Гитлера и об участии в нем Дитера. — И когда это произойдет, мы поселимся в каком-нибудь тихом и спокойном месте. Скажем, в Швейцарии.

Анри улыбнулся и погладил руку дочери.

— Конечно, дорогая. Когда закончится война.

* * *

Дитер вернулся в Вальми с наступлением сумерек. Граф уже поджидал его.

— Дочь рассказала мне о ваших отношениях, — начал Анри, увидев Дитера. — Конечно, я не одобряю всего этого, но ради Лизетт вынужден смириться.

— Благодарю вас. — Дитер наклонил голову. Он заметил, что граф подавлен, но держится с достоинством. — Выпьете со мной? — предложил Дитер.

Анри покачал головой:

— Нет.

Дитер задумчиво посмотрел на графа.

— Вы знаете, что я хочу жениться на Лизетт?

— Да. Она сказала, что ждет ребенка.

— Об этом я тоже желал бы поговорить с вами, но не здесь. Прошу вас, граф де Вальми, давайте выпьем и потолкуем.

Граф замялся, Дитер взял его под руку и повел к кабинету.

— Я написал письмо фельдмаршалу Роммелю с просьбой об аудиенции, ибо намерен попросить его разрешения на брак. И он даст мне такое разрешение, уверен.

— Но брак нельзя заключить здесь, — возразил граф, когда Дитер распахнул дверь кабинета. — Если ваши отношения станут известны в округе, Лизетт обвинят в пособничестве оккупантам. Общество изгонит ее и ребенка.

— Я прекрасно понимаю, какие трудности нас ожидают. — Дитер подошел к бару.

Граф удивленно посмотрел на него:

— А при чем здесь вы? Какие трудности могут возникнуть у вас?

Майор улыбнулся.

— У меня есть мать, граф, и я сильно сомневаюсь, что она хочет иметь невесткой француженку.

— О да, конечно, — смутился граф. Ему и в голову не приходило, что у немецких офицеров могут быть матери. И уж тем более то, о чем эти матери думают.

— Но прошу вас, не волнуйтесь. Все это вопрос времени. Что будете пить? Коньяк? Виски?

— Коньяк, пожалуйста. — Графу и впрямь захотелось выпить. Ожидая майора, он собирался сказать ему лишь несколько слов и уж точно не предполагал говорить о его матери. Слава Богу, что удержался от вопроса, хорошие ли отношения у майора с матерью. Граф помотал головой, понимая, что он очень устал и здорово состарился за последние несколько месяцев.

— Я должен поинтересоваться вашими планами на будущее. — Анри попытался вернуть разговор в надлежащее русло.

— Разумеется. — Дитеру нравилось, что граф с таким достоинством держится в этой необычной ситуации. Наливая коньяк, он подумал, что для него не составит труда подружиться с будущим тестем. — Прежде всего позвольте сказать вам, граф де Вальми, что я очень люблю Лизетт.

Граф онемел от изумления. Он уже давно догадался, что майор человек скрытный и немногословный, поэтому никак не ожидал от него подобного признания.

— Все это произошло помимо моей воли, — продолжал Дитер. — Я просто встретил Лизетт и влюбился, хотя и старался подавить в себе это чувство.

Он посмотрел графу в глаза. Анри опустился в кожаное кресло. От него не укрылась ни страсть в голосе майора, ни искренность его взгляда. Видимо, он действительно любит Лизетт.

— Если бы только… — беспомощно пробормотал граф, — если бы только вы не были немцем.

Дитер поставил свой бокал на стол.

— Да, я немец, граф де Вальми, и горжусь этим. Надеюсь, рас немного успокоит, что я не нацист и никогда не был нацистом.

Анри тяжело поднялся с кресла.

— Тогда я не завидую той моральной дилемме, которая стоит перед вами, — тихо промолвил он. — Спокойной ночи, майор Мейер.

Проводив графа взглядом, Дитер снова наполнил свой бокал коньяком. Он решил эту моральную дилемму, вступив в заговор против Гитлера. Но Анри де Вальми прав: ему сейчас не позавидуешь. Напряженное ожидание вестей из Берлина становилось просто невыносимым.

* * *

— И что намерен предпринять полковник фон Штауфенберг? — спросила Лизетт, когда они с Дитером сидели у камина и слушали сообщения после сводок новостей Би-би-си, что делали теперь каждый вечер вместе.

— Как штабной офицер генерала Ольбрихта, фон Штауфенберг имеет доступ на совещания, которые проводит Гитлер. Он тайком пронесет туда бомбу, спрятанную в портфеле.

— Но когда? Почему он тянет? — Лизетт положила голову на грудь Дитера.

— Не так-то это просто. Гитлер патологически подозрителен, не доверяет никому, даже ближайшему окружению. Постоянно меняет свой распорядок дня, уходит с совещаний раньше либо вообще не появляется. Но рано или поздно возможность представится, и фон Штауфенберг воспользуется ею.

— Господи, хоть бы это произошло поскорее! — прошептала Лизетт. — До высадки союзников, иначе будут убиты и покалечены тысячи людей.

Дитер нахмурился. Да, это должно произойти скоро. Каждый день, каждый час он ожидал новость о том, что фон Штауфенберг подложил мину и заговор увенчался успехом. После этого Дитеру предстояло немедленно встретиться с Роммелем и сопровождать его в Берлин. В течение последующих трех часов связь ставки Гитлера с внешним миром будет нарушена.

Сводка новостей закончилась, и диктор стал передавать шифрованные сообщения для групп Сопротивления по всей Европе: «Троянская война не начнется», «Завтра меласса обгонит коньяк», «У Джона длинные усы». В длинном списке сообщений отсутствовала цитата из стихотворения Поля Верлена «Осенняя песня». Когда диктор закончил, Лизетт с облегчением вздохнула и обхватила руками колени. Поскольку в самое ближайшее время готовилось свержение Гитлера, высадка союзников казалась ей необязательной, напрасной тратой человеческих жизней. Сначала должны поступить новости из Берлина.

— Как ты думаешь, сколько у нас еще времени? — спросила она Дитера.

Он покачал головой, и его светлые волосы заблестели в свете огня.

— Не знаю. Весь май стояла благоприятная для высадки погода, а сейчас долговременный прогноз ухудшился. Возможно, до высадки пройдет еще месяц.

— А к этому времени фон Штауфенберг использует свой шанс?

— Да. — Дитер чувствовал себя изолированным, отрезанным от соратников по заговору. Штюльпнагель находился в Париже, Штрелин — в Штутгарте. Дитер хотел бы поговорить с кем-то и убедиться в том, что план заговора продолжает осуществляться. — Возможно, на эти выходные поеду в Париж. — Он прищурился, глядя на огонь. — Мне надо поговорить со Штюльпнагелем. — Дитер обнял Лизетт. — Заодно сделаю кое-какие приготовления к свадьбе. И тебе не следует дольше тянуть, пора все рассказать матери.

— Но папа просил меня ни о чем ей не рассказывать. И я ему пообещала молчать.

— Ладно, это не имеет значения. — Дитер напрягся, когда его ладонь скользнула по все еще плоскому животу Лизетт. — Все равно на свадьбе будем только мы с тобой. И наш ребенок…

Он прижался к губам Лизетт, сначала ласково, потом со все нарастающей страстью. Затрепетав от удовольствия, Лизетт обняла Дитера за шею. Он не могла думать о том, что произойдет с Дитером, если покушение на Гитлера закончится неудачей или если заговор будет раскрыт. Сейчас, забыв обо всем, Лизетт испытывала лишь радость от ощущения его тела, сильных рук, тепла губ на своих волосах и коже. Принадлежа Дитеру, Лизетт получала сокровища, которые, как она знала, навсегда сохранятся в ее сердце.

* * *

Дитер отправился в Париж в сырое и туманное утро. Лизетт поднялась рано и вышла в голубом атласном халате, привезенном матерью из ее последней поездки в Париж, попрощаться с ним. Когда они остались в кабинете одни, Дитер поцеловал Лизетт и внимательно посмотрел на нее, как бы стараясь запомнить каждую черточку.

— Береги себя, дорогая. Я вернусь через три дня, максимум через четыре.

Когда он направился к машине, Лизетт охватило такое ужасное ощущение потери и надвигающейся беды, что она бросилась за ним и обхватила за шею, не обращая внимания на наблюдавшего за ними шофера.

— Будь осторожен. — Лизетт крепко обняла Дитера. — Умоляю, будь осторожен.

Он осторожно высвободился.

— Не беспокойся. Я обязательно вернусь. Даю тебе слово.

Дитер сел в машину, а Лизетт, стоя на гравийной дорожке, наблюдала, как «хорх» свернул направо и скрылся из виду. Она поежилась от сырости. Наступил первый день июня, но Лизетт казалось, что до лета еще очень далеко.

* * *

Тем же вечером она слушала сводки новостей Би-би-си и следовавшие за ними сообщения.

— Сабина просто не в духе и ревнует, — произнес четкий, беспристрастный голос из Лондона. И затем: — Издалека льется тоска скрипки осенней.

Лизетт замерла, а сердце ее неистово забилось. И снова:

— Издалека льется тоска скрипки осенней. — И далее: — Дети скучают по воскресеньям. Дети скучают по воскресеньям.

Она едва дышала. Дитер в Париже, а высадка союзных войск в Европе неизбежна.

Глава 9

Ошеломленная сообщением, Лизетт выбежала из комнаты и поспешила в кабинет отца.

Граф мрачно рассматривал лежавшую на столе крупномасштабную карту Франции. В руке он держал бокал с кальвадосом.

— Началось, папа! — задыхаясь, вскричала Лизетт. — Передали сообщение для групп Сопротивления о скорой высадке!

Граф удивленно посмотрел на дочь:

— Какое сообщение? Ничего не понимаю.

Лизетт стремительно подошла к нему.

— Дитер рассказал мне о том, что Лондон должен передать накануне высадки определенное сообщение. Оно состоит из двух частей. Первую передали по радио несколько минут назад.

Граф поднялся.

— Ты слушаешь Би-би-си? — удивился он. — Здесь? В Вальми?

Лизетт кивнула:

— Да, папа, мы с Дитером вместе каждый вечер слушали Би-би-си.

Анри провел ладонью по лицу. За владение радиоприемником отправляли в концентрационный лагерь, а то и казнили по обвинению в шпионаже. Лизетт же не только слушала запрещенные радиопередачи, но делала это вместе с немецким офицером!

— Когда же начнется высадка? — осведомился граф, стараясь привести в порядок свои мысли. — И еще важнее — где?

— Не знаю, папа. Но это сообщение — сигнал для групп Сопротивления к началу взрывов и засад на дорогах, ведущих к побережью. Дитер убежден, что высадка произойдет здесь, в Нормандии. Папа, тебе надо увезти маму в Баллеру.

— Мы все должны отправиться в Баллеру. — Голос графа дрогнул от волнения. — Эта высадка станет крупнейшей битвой в истории Франции! — Он схватил дочь за руку. — Лизетт, даже не верится! После стольких лет ожидания и надежд! Франция обретет свободу!

Лизетт обняла отца.

— Вы должны уехать утром. Дитер оставил документы, которые обеспечат вам беспрепятственный проезд по дорогам. На пропускных пунктах неприятностей у вас не будет.

— У нас не будет, — поправил граф.

Лизетт отстранилась от отца и покачала головой:

— Нет, папа, я не поеду с вами. Дождусь в Вальми возвращения Дитера.

— Ты не можешь остаться здесь одна, — возразил граф. — Это неразумно! Надо ехать всем вместе либо не ехать никому.

Лизетт устремила на отца твердый взгляд.

— Нет, папа, — решительно повторила она. — Я не уеду из Вальми, не попрощавшись с Дитером. И не проси меня об этом. Я останусь здесь до его возвращения, а потом сама доберусь до Баллеру.

— Но твоя мать ни за что не пойдет на это, — возразил граф. — Если высадка начнется до твоего отъезда, ты окажешься в центре боевых действий.

— Не рассказывай маме об этом сообщении. Просто убеди ее поехать в Баллеру, в гости, и отправиться рано утром, чтобы не попасть в пробку военных машин, следующих к побережью.

Граф поник, поняв, что спорить с дочерью бесполезно.

— Нам надо попытаться связаться с кем-то, чтобы передать сообщение? — спросил он, смирившись.

Лизетт покачала головой:

— Нет. Те, кому оно предназначено, сами получили его и будут действовать по плану. Неделю назад Дитер приказал эвакуировать население Сент-Мари-де-Пон. Так что нам остается только ждать.

У графа защемило сердце. Он понимал, что дочь думает о Дитере. В ходе предстоящего сражения, как выяснилось, уже неизбежного, мог погибнуть ее любимый. Анри вздохнул. До чего же все осложнилось!

— Пойду поговорю с твоей матерью и с Мари. — Он и не подозревал о том, какое облегчение доставляет своим решением дочери. — Господи, помоги, чтобы эта битва стала последней.

Лизетт взглянула на карту Франции.

— Очень надеюсь на это. Всем сердцем надеюсь, папа.

* * *

В эту ночь Лизетт почти не спала. В два часа она услышала уже знакомые ей отдаленные разрывы бомб, падающих на Шербур. Оцепенев, девушка ждала начала высадки, гула самолетов над Ла-Маншем. Но ничего не произошло. Самолеты отбомбились и вернулись в Англию, провожаемые стрельбой зениток.

Родители и Мари уехали в семь утра. Лизетт ожидала, что лейтенант Гальдер и его солдаты предпримут какие-то действия, готовясь к высадке союзников, однако во дворе замка не было никакой суеты. Если ночью немцев и проинформировали о предстоящей высадке, то они не выказывали осведомленности.

— Анри, я уверена, мне незачем ехать с вами, — сказала графиня, когда граф усаживал Мари и ставил большую корзину с яйцами на заднее сиденье старенького «ситроена».

— И все же, дорогая, ты поедешь с нами, — твердо заявил граф, удовлетворенный тем, что сохраняет власть хоть над одной женщиной из своей семьи. — Люди предложили нам приют, и мы просто обязаны поблагодарить их за это.

— Но Лизетт целыми днями будет одна.

— До свидания, мама. — Лизетт распахнула переднюю дверцу «ситроена» и поцеловала мать. — За меня не волнуйся, все будет в порядке.

Граф захлопнул заднюю дверцу машины и с болью посмотрел на дочь.

— Лизетт… прошу тебя, поедем с нами.

— Нет, папа, — твердо возразила Лизетт. — Здесь со мной ничего не случится. И очень скоро мы будем вместе, обещаю.

Графиня опустила стекло в машине и с любопытством взглянула на дочь. Чтобы не возбуждать подозрений матери, Лизетт ослепительно улыбнулась, отошла от машины и помахала рукой.

— До свидания, папа… мама. До свидания, Мари.

Граф вздохнул и завел двигатель. Дочь приняла решение, и ничто на свете не заставит ее изменить его. Хорошо, что Элоиза согласилась уехать из Вальми, а Лизетт, возможно, вскоре присоединится к ним.

«Ситроен», которым не пользовались уже почти два года, со скрипом тронулся с места, подпрыгивая на мощеных плитах двора, направился к каменной арке, а затем выехал на подъездную дорожку.

Лизетт махала рукой, пока машина не скрылась из виду. Как и в то утро, когда провожала Дитера. Но на этот раз она осталась совсем одна, теперь ей не с кем даже поговорить. Опустив голову, она пошла к замку. Лейтенант Гальдер знает, что родители и Мари уехали. Это не нравилось Лизетт. Интересно, скоро ли вернется Дитер? Вчера он, конечно, тоже слышал сообщения по радио и, если все будет хорошо, вернется к обеду, а может, и раньше.

Зайдя на кухню, Лизетт приготовила себе чашку цикория. Ничего особенного пока не происходило. Никаких признаков тревоги — ни скопления штабных машин, ни телефонных звонков.

Прошло время обеда, но Дитер так и не вернулся.

Из комнаты в башне открывался самый лучший вид на море. Лизетт час за часом стояла у окна, но не видела кораблей в Ла-Манше. С наступлением сумерек она вернулась на кухню, сделала себе омлет, а затем, утомленная ожиданием, включила радиоприемник, чтобы послушать передачи Би-би-си.

Сквозь помехи Лизетт прослушала сводку новостей, а затем знакомый голос диктора произнес на прекрасном французском:

— А теперь передаем частные сообщения.

Лизетт опустилась на пол и обхватила руками колени. И вот наконец прозвучало: «Издалека льется тоска скрипки осенней». Девушка слушала, затаив дыхание, но второй части сообщения не последовало. Повторив первую строчку стихотворения, диктор перешел к другим сообщениям.

Лизетт выключила приемник. Вторую строчку не передали. А что, если немецкая разведка ошиблась? Может, в сообщении и не должна прозвучать вторая строка? Или это сообщение означает не то, о чем они думали? У нее разболелась голова, и она спустилась по винтовой каменной лестнице в свою комнату. Она сама сказала отцу, что им остается только ждать. Значит, надо подождать еще немного.

Но ожидание затянулось. Весь следующий день, длинный и тоскливый, немцы вели себя в Вальми и его окрестностях как обычно. Вечером снова прозвучала по радио первая строка стихотворения Поля Верлена, а затем обращение к французам, проживающим на побережье: «Настоятельно советуем временно покинуть свои дома и перебраться в безопасные места в глубь страны».

Дитер до сих пор не вернулся, а немцы не проявляли признаков тревоги.

Вечером в воскресенье разразился сильный шторм. С крыши замка посрывало черепичные плитки. От ураганного ветра дребезжали оконные рамы, непрерывно хлестал дождь. Охваченная отчаянием, Лизетт лежала в постели. Корабли не выйдут в море в такую погоду, но, если через пару дней Ла-Манш все же успокоится, высадке могут помешать приливы и отливы. Дитер говорил, что за месяц бывает лишь несколько идеальных для высадки дней. Может, он не возвращается в Вальми, понимая, что, несмотря на сообщения по радио, высадка невозможна?

Лизетт взбила подушку и снова попыталась заснуть. Не удалось. Дитер уехал в Париж, намереваясь ускорить осуществление плана по уничтожению Гитлера. Но за эти три дня его могли арестовать, даже убить. Лизетт знала, что ей остается только ждать… ждать… и ждать.

Утром небо прояснилось, и только сломанные бутоны роз в саду напоминали о ночной буре. Направляясь в конюшню за своим велосипедом, Лизетт ловила на себе любопытные взгляды немецких солдат. Сейчас у нее не было причин для поездок в Сент-Мари-де-Пон. В деревне разрешили остаться только двум фермерам, которые снабжали солдат свежими яйцами и молоком. Выезжая через арку на гравийную подъездную дорожку, Лизетт опасалась, что ее окрикнут и остановят.

Лейтенант Гальдер проводил девушку прищуренным взглядом. Заметив это, она высоко подняла голову. Чтобы остановить ее, ему придется применить силу. В этот момент прозвучал окрик «Стой!» и какой-то солдат побежал к Лизетт, но резкая команда лейтенанта Гальдера остановила его. Солдат с ненавистью смотрел, как девушка, крутя педали, удаляется от них.

Она не собиралась уезжать далеко, опасаясь пропустить тот момент, когда вернется Дитер. В конце дорожки Лизетт свернула налево и поехала в противоположную от деревни сторону, к морю. Ей захотелось посмотреть, не усилена ли охрана побережья.

Она подъехала поближе к колючей проволоке, преграждавшей дорогу к скалам. Одни солдаты болтались без дела возле дота, другие играли в карты. Это удивило Лизетт. Ни танков, выдвинутых к побережью, ни дополнительных войск, вообще никакого усиления обороны. А между тем три вечера кряду из Лондона передают сообщение о скорой высадке. Почему же немцы ничего не предпринимают? Неужели так уверены в своих силах?

Расстроенная и подавленная, Лизетт поехала в Вальми. Но если Гитлер не умрет… а союзники высадятся… то Дитеру придется сражаться против них. И он будет сражаться не за Гитлера, а за Германию. На него ляжет ответственность за гибель людей, пришедших освободить Францию. Вполне вероятно, что Дитер погибнет. При мысли об этом Лизетт стало дурно. Съехав с дороги в поле, она упала на траву.

Время. Единственное, что жизненно необходимо и чего остро не хватает: время для фон Штауфенберга, чтобы пронести бомбу в ставку Гитлера; время для Роммеля, чтобы взять на себя роль лидера; время на подписание мирного договора; время для прекращения боевых действий.

Посмотрев на небо, на проплывавшие над ней облака, Лизетт с ужасом подумала, что время неблагосклонно к ним. Оно предаст и погубит их. Минута за минутой оно ведет не к счастью, а к катастрофе.

Вечером Лизетт уже в четвертый раз слушала радио в одиночестве. «В Суэце жарко… В Суэце жарко, — четко произнес голос диктора. — Игральные кости на столе… Игральные кости на столе». Лизетт напряженно ждала. И вот наконец прозвучала вторая строка стихотворения, означавшая, по словам Дитера, канун вторжения: «И, не дыша, стынет душа в оцепененьи… И, не дыша, стынет душа в оцепененьи». Лизетт судорожно вздохнула и тут же услышала рев мощной машины, подъезжающей к замку.

Выскочив из комнаты, она сбежала по лестнице. Это, должно быть, Дитер. Вряд ли кто-то другой. В отдалении хлопнула дверца, и Дитер пожелал шоферу спокойной ночи. В его голосе не было ни тревоги, ни напряжения. Едва Дитер вошел в холл, Лизетт поняла, что он еще ничего не знает.

Дитер вскинул голову, почувствовав на себе взгляд Лизетт.

— Добрый вечер, господин майор, — приветствовал его часовой, охранявший дверь столовой.

— Добрый вечер, ефрейтор. — Дитер снял фуражку, стянул перчатки и побежал вверх по лестнице. — Я соскучился, — прошептал он, прижимая Лизетт к себе.

Она внимательно посмотрела на него.

— Так ты ничего не знаешь, да? Сообщение… После твоего отъезда его передавали четыре раза. А сегодня, несколько минут назад, прозвучала вторая строчка.

Радость от встречи с Лизетт сменилась озабоченностью.

— Это невозможно!

— А еще передали сообщение для всех гражданских, проживающих на побережье, и предложили им уехать в безопасные места. Папа увез маму и Мари в Баллеру, а я пообещала приехать к ним позже… после встречи с тобой.

Схватив Лизетт за руку, Дитер быстро повел ее в комнату.

— Черт побери, что же происходит? Об этом никто не говорил! — В комнате он включил свет и подошел к телефону. — Сигнал, который, по утверждению адмирала Канариса, означает скорое вторжение, передавали четыре вечера подряд! — раздраженно проговорил Дитер, соединившись с лейтенантом Гальдером. — Какие приказы поступили из штаба?

Стоя рядом, Лизетт слышала удивленный голос Гальдера. Он ответил, что никаких приказов не поступало.

Дитер швырнул трубку на рычаг.

— Ты уверена? Точно уверена, что слышала сообщение?

Лизетт онемела. Ей и в голову не приходило, что немцам ничего не известно о сообщении. Ведь информация о нем поступила от немецкой разведки. Не может быть, чтобы они не слушали радио. Но если все-таки не слушали… значит, именно она предупредила их…

— О Господи! — Лизетт побледнела, поняв, что совершила предательство. — Не говори им, Дитер. Прошу тебя…

— Я должен! — В глазах Дитера промелькнула боль. — Фон Штауфенберг начнет действовать только в начале следующего месяца. И нам необходимо выступать с позиции силы, когда с Гитлером будет покончено. Иначе Роммелю не удастся вести переговоры о почетном для Германии мире. А если союзники высадятся во Франции, мы потерпим поражение и о почетном мире придется забыть.

Дитер набрал номер телефона. Лизетт не знала, кому он звонит, да это и не имело значения. С быстротой молнии она метнулась к телефонному шнуру и ухватилась за него.

— Говорит майор Мейер, сообщение, о котором предупреждал адмирал Канарис…

Лизетт, изо всех сил рванув шнур, выдернула его из стены. Затем на пол полетел телефонный аппарат.

— Я не жалею о своем поступке. — Лизетт задохнулась, когда Дитер рывком повернул ее к себе. — Я обязана была сделать это! Я не могу позволить тебе сообщить им о высадке, если они еще ничего не знают!

— Боже мой! — Бледный Дитер отшвырнул ногой телефонный аппарат и схватил Лизетт за плечи. Ей показалось, что он хочет ударить ее. Но Дитер, застонав, прижал Лизетт к себе. — Я понимаю, — хрипло проговорил он. — Но и ты должна понять меня, Лизетт. — Она увидела в его глазах любовь к ней, заботу, страх за нее. — Я отправляюсь на побережье, когда вернусь — не знаю. Как только рассветет, уезжай в Баллеру.

Лизетт кивнула, охваченная предчувствием, что в этой жизни им осталось пробыть вместе лишь несколько минут.

— Я люблю тебя! Господи, дорогой, я люблю тебя!

Дитер на мгновение прильнул к ее губам, а затем вышел из комнаты. Спустившись вниз, он надел на ходу фуражку и перчатки, распахнул входную дверь и бросился к машине.

* * *

Через два часа над побережьем появились первые самолеты. Потушив свет и раздвинув плотные портьеры, Лизетт напряженно вглядывалась в небо. Она никогда еще не видела одновременно столько самолетов. Их было гораздо больше, чем во время обычных бомбардировок Шербура. Она стояла одна в темной комнате, прижав руки к груди, а над Вальми волна за волной низко пролетали самолеты. Войска союзников начали операцию по высадке во Франции.

* * *

«Хорх» Дитера на огромной скорости мчался по узкой дороге, ведущей к наблюдательному пункту. Небо на востоке и на западе стало красным от вспышек, повсюду гремели разрывы бомб. Машина остановилась у периметра зоны береговой обороны, и уже через несколько секунд Дитер в сопровождении лейтенанта Гальдера и двух автоматчиков быстро взбирался на скалы по крутой песчаной дорожке.

— Они бомбят Гавр и Шербур, — сказал Гальдер, тяжело дыша. Дитер только хмыкнул.

Дорога к бункеру была очень опасна в темноте, с обеих сторон окруженная колючей проволокой и минными полями. Наблюдательный пункт, к которому они пробирались, находился почти на самой вершине скалы. Дитер, ловко спрыгнув в траншею, спустился по ступенькам в бункер.

Дежурившие там трое солдат удивленно посмотрели на него. Он ничего не объяснил им, а сразу проследовал к мощной артиллерийской буссоли и, медленно перемещая окуляр слева направо, осмотрел залив. На темной поверхности моря не было видно ни единого огонька, даже ни одной рыбацкой лодки.

— Там ничего нет, — обратился Дитер к Гальдеру. — Но будет. Даю голову на отсечение. — Подойдя к телефону, Дитер набрал номер штаба. — Говорит Мейер. Несколько минут назад по радио передали сообщение, о котором предупреждал Канарис. Вам известно об этом?

Говоривший с Дитером подполковник не выказал никакой тревоги:

— Нет, дорогой Мейер. Но не стоит так волноваться. Едва ли противник настолько глуп, чтобы сообщать о начале операции по радио.

Дитер побледнел.

— Но это сообщение жизненно важно для нас, — прошипел он в трубку. — Оно означает, что вторжение произойдет в течение сорока восьми часов.

— Тогда отправляйтесь на побережье и информируйте меня. Спокойной ночи, Мейер.

Дитер подумал, что если бы подполковник находился рядом, то он точно пристрелил бы его. Позвонив в штаб Роммеля, Дитер потребовал, чтобы его соединили с фельдмаршалом.

Адъютант сказал, что фельдмаршал уехал в Герлинген навестить жену, это в окрестностях Ульма. Да, сообщение перехвачено, но никаких экстренных мер не предпринимается.

Дрожа от ярости, Дитер швырнул трубку на рычаг. Немецкая разведка предоставила войскам возможность подготовиться к вторжению союзников, а армия этой возможностью не воспользовалась. Скоро союзники начнут высадку, а армия сидит на заднице и ничего не делает. Уму непостижимо!

Дитер снова поглядел в буссоль. При дневном свете с этой точки, расположенной в сотне футов над берегом, просматривался весь залив — от оконечности Шербурского полуострова до Гавра. Однако видимость и сейчас была хорошей, но море по-прежнему оставалось пустынным.

Дитеру казалось, что это самая длинная ночь в его жизни. В течение нескольких месяцев он делал все возможное, чтобы укрепить пляжи Нормандии. Теперь ему больше нечего делать. Он старался не думать о Лизетт. Ведь мысли о ней вызывали страх за ее судьбу, и Дитер боялся, что подчиненные заметят его состояние. Он постоянно звонил по телефону и связывался с подразделениями. Ни один вражеский солдат, высадившийся на берег Нормандии, не должен уйти с этого берега. Как не раз говорил Роммель, противника надо сбросить в море, не пропустить на территорию Франции. Не пропустить к Вальми.

Резко зазвонил телефон.

— Получено сообщение о парашютном десанте на полуострове, — взволнованно доложил подполковник. От его благодушия не осталось и следа. — Объявляйте тревогу, Мейер.

— Понял вас. — Дитер не сказал ему, что его люди уже несколько часов назад были подняты по тревоге.

— Светает, господин майор, — заметил Гальдер.

Дитер подошел к буссоли и снова осмотрел море. Над водой стелился густой низкий туман, пенящиеся волны с шумом разбивались о берег. Дитер медленно развернул буссоль в сторону Шербурского полуострова, затем опять направил окуляр на залив. Он уже хотел отойти от буссоли, но внезапно замер.

Они приближались. Корабль за кораблем выныривали из тумана, скрывавшего их. Сотни, тысячи кораблей! О таком количестве Дитер даже не помышлял. Мощная армада, прекрасная и устрашающая, заполнила горизонт.

— Боже мой! — тихо промолвил Дитер. — Взгляните, Гальдер, едва ли вы еще такое увидите.

Гальдер прильнул к буссоли. У Дитера стояли перед глазами развевающиеся на ветру морские флаги и вымпелы. Лейтенант отшатнулся от буссоли и повернул к майору побледневшее лицо.

— Это конец, — прошептал он. — Никакая сила не устоит перед этим.

— Ошибаетесь, Гальдер, — мрачно возразил Дитер. — Мы устоим. — Он вернулся к телефону и связался со штабом. — Вторжение началось, — бросил Дитер в трубку. — Они уже здесь.

* * *

Бомбежка продолжалась всю ночь, порой бомбы рвались где-то вдалеке, над Шербуром, иногда в пугающей близости от Валь-ми. Лизетт покинула кабинет Дитера и поднялась по лестнице в башню. В дневное время оттуда просматривалась вся полоска земли и море, а сейчас Лизетт видела только облака, проплывавшие на фоне луны, да самолеты, следовавшие волна за волной. Распахнув окно, она высунулась из него и увидела, что небо на востоке и на западе охвачено племенем. Это горели Шербур и Гавр.

* * *

Ночь казалась бесконечной, но потом медленно и словно нехотя начало светать. Наступили предрассветные сумерки. Сквозь утренний туман проступили очертания мыса и скал. Лизетт пристально вглядывалась в море. Сначала она ничего не видела, но затем небо озарила серебристая полоска света, и перед ней предстали корабли. Множество кораблей, закрывших весь горизонт.

Лизетт подбежала к радиоприемнику, включила его и прижалась ухом к динамику, чтобы лучше слышать сообщения сквозь грохот артиллерийской канонады и разрывы бомб.

— Говорит Лондон, — донесся сквозь помехи слабый голос диктора, — передаем срочные инструкции верховного главнокомандования. Жизнь многих из вас зависит от быстроты и точности их выполнения. Более всего это касается тех, кто проживает в двадцатимильной прибрежной зоне. Немедленно покидайте города и деревни. Держитесь подальше от основных дорог. Уходите пешком, с собой берите только самое необходимое. Как можно скорее…

Снаряд разорвался так близко, что Лизетт уже не слышала слов диктора. Здравый смысл подсказывал ей, что надо побыстрее спуститься в погреб, но оттуда она не увидит берег и приближающиеся к нему корабли.

Пренебрегая опасностью, Лизетт снова подошла к окну и почувствовала, как от стрельбы береговой артиллерии дрожит под ногами пол.

Оглушительный грохот и плотный дым мешали ей рассмотреть, что происходит на улице. Стекло в окне разбилось и вылетело, чиркнув осколком ей по лбу. Самолеты продолжали реветь над головой. На огонь немецких батарей боевые корабли отвечали разрушительными залпами. Лизетт зажала уши ладонями. Из-за дыма, вползавшего в комнату, ей стало тяжело дышать.

Затем она увидела в небе вспышку, и один из самолетов, охваченный пламенем, вывалился из боевого порядка. Он с воем пронесся над скалами и рухнул в буковую рощу позади Вальми. Лизетт заметила, как раскрылся один парашют, затем другой, услышала пулеметные очереди и поняла, что стреляют в беззащитных людей, висящих на стропах.

Она бросилась к лестнице, спустилась вниз, ворвалась в кухню, распахнула массивную заднюю дверь и, выскочив во двор, очутилась в аду, в который превратилась Нормандия.

Грохот пулеметов и пушек оглушил ее; в воздухе столбом стояла пыль, пахло дымом и порохом. Кровь из пореза на лбу заливала глаз, но Лизетт, не замечая этого, понеслась через сад в поля.

Самолеты все так же кружили над головой, бомбя береговые батареи. Иногда они промахивались, и тогда их смертоносный груз падал на луга и поля. Сначала Лизетт увидела среди деревьев один купол парашюта, затем второй. Судорожно глотая ртом воздух, она перебралась через невысокую изгородь, отделявшую сад от рощи, и побежала к белеющим парашютам.

* * *

Люк Брендон яростно выругался, когда пулеметная очередь задела его ногу. Черт побери, он совсем не так намеревался ступить на землю Франции! Не хотелось умирать, не сделав ни единого выстрела по врагу. Люк попытался разглядеть, жив ли его второй пилот, но это ему не удалось из-за парашюта, повисшего среди деревьев.

Поджав губы, Люк попытался прикинуть, какие у них шансы остаться в живых. Выполняя роль корректировщика, он передал последнее сообщение на линкор «Техас», известив о том, что колонна грузовиков быстро движется к Сент-Мари-де-Пон, деревне, находившейся в полумиле от места их падения. Немцев в этом районе так много, что ускользнуть не удастся, тем более с раненой ногой. Люк вытащил пистолет и стал ждать. Да, их здесь много, но хоть одного из этих сволочей он заберет с собой на тот свет.

Лизетт подбежала к первому парашюту и замерла. Никогда еще ей не приходилось видеть убитых. Летчик был совсем мальчик, лет восемнадцати-девятнадцати, и на лице его застыло удивление. Оправившись от страха и оцепенения. Лизетт двинулась дальше, в рощу.

Второй, лежавший на животе возле дерева, приподнялся на локтях. В дрожащих руках он сжимал револьвер «веблей». Выскочив из кустов, Лизетт остановилась и уставилась на ствол револьвера.

Сначала она испугалась, что он застрелит ее. Его указательный палец лежал на спусковом крючке, но, увидев девушку, летчик медленно опустил револьвер.

— Простите, — произнес он по-французски с английским акцентом, — я подумал, это немцы.

Лизетт подбежала к летчику и опустилась возле него на колени.

— Вы можете встать? А идти?

Прядь темных волос упала ему на лоб, когда он помотал головой, морщась от боли. Лизетт осторожно просунула руку под плечо летчика.

— Обопритесь на меня. Быстрее.

— Нет, я слишком тяжелый. Мой второй пилот упал поблизости. Найдите его, скажите, что мне нужна его помощь.

— Он мертв. Опирайтесь на меня и делайте то, что я говорю.

Лизетт увидела в его глазах горечь и злость, но он подчинился. Девушка согнулась под его тяжестью.

— Вы здесь одна? — спросил летчик. По его лицу струился пот.

Лизетт кивнула.

— Молчите, сейчас не время для разговоров.

Летчику было на вид лет двадцать шесть — двадцать семь. Его холодный взгляд не выражал никакой тревоги. Он дважды терял сознание, и тогда Лизетт опускала его на землю.

— Куда вы меня тащите? — Летчик тяжело дышал, лицо его покрывала мертвенная бледность.

— К себе домой. В Вальми. Больше мне негде вас спрятать. Прошу вас, не разговаривайте, берегите силы.

Летчик что-то пробормотал, но Лизетт не разобрала слов, и их мучительное путешествие продолжилось.

Из леса они вышли в поле, потом пробрались в сад, а оттуда в замок. К тому времени как за ними захлопнулась дверь кухни, Лизетт едва держалась на ногах. У нее все плыло перед глазами, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Она опустила летчика на каменный пол, дотащилась до раковины и налила в чашку воды. Ему необходим доктор, а в замке, кроме нее, никого нет. Так что жизнь летчика все еще была в опасности.

Глава 10

Грохот стоял такой, будто они находились в кратере действующего вулкана. Пыль сыпалась на Лизетт, дым проникал во все щели, от грохота пушечной канонады болели уши. Она бросила в воду щепотку соли, прежде чем передать чашку англичанину, впавшему в полубессознательное состояние. Лизетт понимала, что, когда немцев выбьют с побережья, они отступят в Вальми, поэтому ей надо побыстрее остановить кровь и спрятать летчика.

Разрезав ножницами штанину, Лизетт раздвинула ткань и вздрогнула при виде рваной раны. Боже, как ему удалось столько пройти, даже с ее помощью?

— Я не могу извлечь пулю, — сказала Лизетт, опускаясь на колени, — но промою рану и попытаюсь остановить кровотечение…

— Который час? — на удивление твердым голосом спросил летчик.

— Около семи.

Англичанин поморщился от боли, когда Лизетт начала очищать рану от листьев и травы.

— Пляж далеко отсюда?

— Чуть меньше мили.

— Но нам говорили, что в такой близости от берега гражданских нет, — удивленно заметил летчик.

Лизетт продолжала очищать рану. Вода в чашке покраснела от крови.

— А их здесь и нет, — подтвердила она. — Несколько фермеров, вот и все.

— И вы?

— Да. — Объяснять Лизетт ничего не стала, слишком занятая обработкой ран на ноге и бедре.

Промокнув кровь полотенцем, она сбегала за простыней, разорвала ее на полосы и дрожащими пальцами перебинтовала раны. К концу перевязки лицо летчика посерело.

— На кухне вам нельзя оставаться, — сказала Лизетт, поднимаясь с пола. — Здесь в любой момент могут появиться немцы.

Худощавое лицо летчика напряглось от боли.

— Не исключено, что появятся и американцы. — Он через силу улыбнулся. — Здесь есть удобный наблюдательный пункт, откуда мы могли бы увидеть, кто подходит к замку?

— Есть, но наверху, — ответила Лизетт, с сомнением глядя на его ногу.

— Тогда я попрошу вас помочь мне. — Летчик представился. — Меня зовут Люк Брендон. Я обязан вам жизнью. Спасибо.

Девушка взяла его под руку, помогая подняться.

— А как вас зовут?

— Лизетт, — ответила она, сгибаясь под его тяжестью.

Поморщившись от боли, летчик проговорил:

— Мне нравится ваше имя. Оно вам подходит.

Улыбка тронула губы Лизетт. Впервые с того момента, когда она нашла его в роще и увидела окровавленную ногу, у нее появилась уверенность, что он не умрет. Умирающий не стал бы говорить комплименты.

— Нам надо выйти в холл и добраться до главной лестницы. Но это довольно далеко.

Люк кивнул и стиснул зубы, стараясь не упасть. Ему повезло, и очень не хотелось, чтобы удача отвернулась от него. Только бы не попасть в руки к немцам. Сейчас семь часов. Американцы уже, наверное, высаживаются на берег. Скоро ему окажут медицинскую помощь и он попросит оставить его во Франции, чтобы не возвращаться на корабле в Англию. Люку казалось, что ступенькам не будет конца. Летчик тяжело вздохнул. Надо преодолеть их, тогда он увидит, что происходит на берегу.

Все вокруг потонуло в грохоте. Древние, прочные стены замка сотрясались.

— Это наши пушки? — крикнула Лизетт.

Люк кивнул:

— Да, это бьет корабельная артиллерия. Она уничтожает немецкие береговые батареи. Когда они закончат, на берегу не останется ни одного живого немца.

Лизетт споткнулась и вскрикнула. Чтобы не упасть, Люк вцепился в перила.

— Не бойтесь, — сказал он, заметив, как девушка побледнела. — Еще несколько минут, и для вас война закончится.

— А если немцы сдадутся, их возьмут в плен, да? Не расстреляют? — с тревогой спросила Лизетт.

Люку показалось, что она на грани обморока. «Ничего удивительного, — подумал он, — они же здесь не привыкли к такой канонаде». Превозмогая боль, летчик заставил себя сделать еще один шаг.

— Немцы обычно не сдаются, но не волнуйтесь. После того как американцы займут «Омаху», немцы вас больше не потревожат.

— Какую «Омаху»?

Люк прислонился к перилам и перевел дыхание.

— Это кодовое название местного пляжа. Его штурмуют американские войска. Англичане, канадцы и французы действуют дальше к востоку.

— Но вы же не американец.

— Нет, я англичанин.

Почти взвалив летчика на себя, Лизетт с трудом втащила его в просторную комнату, стены которой были обиты голубым шелком. Оглядев комнату, Люк через силу улыбнулся, но, когда его взгляд остановился на окнах с выбитыми стеклами, улыбка исчезла. Он увидел мыс и далекое море, но там не было ни американских солдат, заполнивших пляж, ни американских танков, двигающихся от пляжа в глубь территории. Его взору предстала совсем иная картина: немецкие береговые батареи вели убийственный огонь по пляжу, пулеметы косили американцев прямо на десантных трапах.

— Боже мой, — прошептал Люк, — они в ловушке! Им не удастся высадиться!

Он сполз на пол, не отрывая взгляда от того ада, в который превратился пляж «Омаха». Позади десантных барж расположились линкоры «Техас» и «Арканзас», они вели непрерывный огонь по немецким батареям, но немецкие пушки яростно огрызались. Очередная партия солдат высадилась с барж — 29-я пехотная дивизия, 1-я пехотная дивизия — закаленные в боях солдаты, которые высаживались на пляжи Северной Африки, Сицилии, Салерно. Но им не удавалось пересечь пляж, усеянный трупами. В воде плавали тела убитых. Однако американские солдаты, продолжая спускаться по десантным трапам, двигались к берегу.

Лизетт опустилась на колени рядом с Люком. Наверное, она уже никогда не сможет думать о Ла-Манше с любовью. Воды его покраснели от крови, высокие волны бились в борта десантных барж, захлестывая их, а немецкие пули дождем сыпались на баржи. Закрыв глаза, девушка молча молилась за людей на пляже… за Дитера.

Взрывной волной ее опрокинуло на спину.

— Спускайтесь вниз, — закричал Люк, когда на них посыпались куски штукатурки.

Лизетт покачала головой:

— Нет, я останусь здесь.

Все это долгое кровавое утро они провели на полу спальни, лишь изредка поднимая головы и пытаясь разглядеть сквозь облака пыли и дыма, что происходит на пляже «Омаха».

Люк решил, что американцам придется отступить. Корабли отойдут от берега и направятся к другим пляжам, которые штурмовали англичане и канадцы. Однако американцы не отступили. Корабли даже приблизились к берегу и теперь вели огонь по немецким батареям прямой наводкой. Бомбардировщики союзников с бреющего полета сбрасывали бомбы на позиции немцев. Невероятно, но американские солдаты, пробираясь по телам мертвых, медленно заполняли полосу пляжа.

— Они прорвутся! — дрожащим голосом воскликнул Люк и подполз ближе к окну. — «Красный полк» прорвется!

— «Красный полк»? — переспросила Лизетт.

Летчик радостно улыбнулся и с облегчением вздохнул:

— Так называют полк, который сейчас штурмует пляж. Самые отчаянные ребята среди американцев, их ничто не остановит.

— А они берут пленных? — со страхом спросила Лизетт и подползла ближе к Люку. Но в этот момент очередная серия взрывов сотрясла стены замка.

— Если бы у вас был бинокль, я бы, возможно, разглядел. А так только вижу, что они уже на пляже. Теперь в любую минуту немцы могут броситься наутек.

Хорошенькое личико Лизетт было перепачкано копотью и искажено от напряжения. Внезапно Люк задумался о том, что она делает одна в этом огромном замке, который находится в зоне, тщательно охраняемой немцами.

— А где ваши родители? — спросил он, стаскивая летную куртку.

— В Баллеру, это в шестидесяти милях к югу отсюда.

Чуть глуховатый голос Лизетт очень нравился Люку. Впервые увидев эту девушку, он подумал, что бредит. Летчик предполагал, что его найдут немецкие солдаты, а тут из леса выбежала самая красивая девушка из тех, кого он встречал, и спасла его. Даже сейчас, глядя на нее, Люк все еще сомневался, что она реальное существо.

— А почему вы не уехали с ними? — полюбопытствовал он.

Лизетт пожала хрупкими плечиками и потупила темно-фиолетовые глаза. Люк никогда еще не видел глаз цвета аметиста.

— Я присоединюсь к ним, — ответила Лизетт, — когда представится возможность.

Она обещала Дитеру уехать на рассвете, но это ей не удалось. А теперь уже слишком поздно. Лизетт подумала о Дитере: он должен остаться жив. Американцы захватят побережье, а Дитер и другие сдадутся. Став военнопленными, они дождутся конца войны. А когда наступит мир, она и Дитер начнут новую, совместную жизнь.

Заметив напряжение девушки, Люк поспешил успокоить ее:

— Ждать осталось не долго. Час, может, два. Немцы горько пожалеют о том, что ступили на землю Франции.

Влажные локоны прилипли ко лбу и щекам Лизетт. Откинув их, она сменила тему разговора:

— А что вы делали, когда вас сбили?

— Вели разведку целей и корректировку огня, наводили линкоры на цели, — ответил Люк.

У него был приятный и спокойный голос человека, презирающего страх, слишком темные для англичанина волосы, голубые глаза, четко очерченный рот. Летчик держался с холодной уверенностью.

— Здесь наверняка разместят госпиталь, — заметил Люк, сдвинув темные брови. — Докторам понадобятся вода, простыни.

Лизетт отвела взгляд от пляжа «Омаха», где шло сражение.

— Я спущусь вниз и посмотрю, идет ли вода. Если нет, то наберу из колодца у конюшни.

— Не выходите на улицу! — воскликнул Люк, но Лизетт уже подбежала к двери, и его крик утонул в реве пикирующих самолетов.

Картины упали со стен, лампы разбились. Под ногами Лизетт хрустели осколки стекла, когда она бежала по коридору и спускалась по главной лестнице. Двери главной столовой, так тщательно охраняемые на протяжении долгого времени, теперь казались незащищенными. Сейчас можно было легко проникнуть в столовую, но это уже не имело смысла. Немецкие планы по отражению высадки устарели. Лизетт пробежала мимо столовой в кухню. Как и в комнатах наверху, здесь были выбиты все стекла. Пол, который Мари всегда тщательно мыла, покрывали копоть и осколки стекла. Лизетт осторожно добралась до раковины и открыла кран. Оттуда вылилось лишь несколько капель. Лизетт разозлилась. Следовало заранее наполнить водой все емкости, а теперь придется таскать ведра из колодца на дворе конюшни. Девушка распахнула дверь и в ужасе застыла на пороге. Через двор замка к ней бежали четыре немца.

* * *

— Прекратить огонь! — закричал Дитер в трубку телефона, отдавая приказ береговым батареям. — Не выдавайте огнем свои позиции! Ждите, пока они высадятся на пляж!

Наблюдательный пункт содрогнулся от разрыва снарядов, ударивших в скалу. Сквозь клубы белой пыли Дитер увидел самолеты союзников, следующие в боевых порядках. «Спитфайры» и «тандерболты», «мустанги» и «Ланкастеры», «фортресы» и «либерейторы» — сотни, тысячи самолетов. Их было так много, что, казалось, небо едва вмещает все это. Самолеты пролетали над кораблями, атакуя с бреющего полета пляж и мыс, потом взмывали вверх, разворачивались и снова пикировали на пляж.

Снаряд ударил в скалу чуть ниже наблюдательного пункта. Дитера сбило с ног, швырнуло на бетонную стену и засыпало пылью, грязью и осколками бетона.

— Как вы, господин майор? — крикнул Гальдер, когда Дитер с окровавленным лицом и в изодранной форме поднялся на ноги. Еще один снаряд разорвался выше наблюдательного пункта, в амбразуры полетели куски земли и камни.

— Гальдер, узнайте, все ли батареи целы!

Вокруг Дитера начали подниматься солдаты, похоже, убитых и раненых не было.

— По местам! — Дитер прильнул к окуляру буссоли.

— Все батареи целы, господин майор! — доложил Гальдер, закашлявшись от мелкой белой пыли. — Они ждут приказа!

— Передайте: без приказа не стрелять. Я хочу, чтобы десантные баржи оказались прямо под нами.

Дитер наблюдал в буссоль, как десантные баржи, вздымаясь и опускаясь на волнах, приближались к берегу. Они уже находились почти на расстоянии прямого выстрела. Еще три минуты… две. Дитер начал по телефону отдавать приказы артиллеристам:

— Цель номер один, всеми орудиями, дальность четыре восемь пять ноль, прицел двадцать, осколочным…

Очередной залп с кораблей обрушился на скалу. С потолка посыпались камни, удушающий дым пополз в амбразуры, людей отшвырнуло к стенам.

Дитер остался у буссоли. Наблюдательный пункт был построен таким образом, что мог выдерживать огонь прямой наводкой корабельной артиллерии. Все береговые батареи остались целы и ждали приказа. Одна минута… тридцать секунд… Серая масса десантной баржи надвинулась на берег… Опустился трап…

— Цель номер один, — крикнул Дитер в трубку. — Огонь!

К половине двенадцатого Дитеру стало ясно, что сопротивление бесполезно. Несмотря на шквальный огонь артиллерии и минометов, американцы занимали пляж. Они взбирались на утесы и продвигались вперед по минным полям, оставляя позади убитых и раненых. Немецкая батарея левого фланга была уничтожена огнем базук, батарею правого фланга захватили десантники.

— Атакующие заняли пляж и продвигаются в глубь территории, — сообщил Дитер на центральную батарею. — Колонна с боеприпасами разбита, снарядов больше не будет. Готовьтесь к ближнему бою.

Немцы потерпели поражение, и Дитер понимал это. Как бы сейчас пригодились танковые дивизии, которые Гитлер упорно не желал передавать им! Американцы штурмовали скалы, и уже не было никакой возможности отбросить их в море. Они высадились на землю Франции и не собирались покидать ее.

В памяти Дитера всплыло лицо Лизетт. Он увидел ее глаза, светящиеся от любви к нему, пухлые губы, водопад шелковистых волос. Американцы займут Вальми, и с ней все будет в порядке.

— Прости, любимая, — прошептал Дитер и повернулся к своим солдатам. — Приготовьтесь оставить наблюдательный пункт и вступить в бой с противником, — скомандовал он и обратился к Гальдеру: — Вперед! Зададим хорошую трепку этим сволочам!

* * *

Лизетт захлопнула дверь перед немцами и побежала к лестнице, но они ворвались и сбили ее с ног. Форма на немцах пропиталась потом и запахом пороха. Они сразу направились к лестнице, решив превратить верхние комнаты замка в огневые позиции. Лизетт поднялась и бросилась в холл, громко крича, чтобы предупредить Люка Брендона. Немцы уже поднимались по лестнице.

Чуть отставший офицер обернулся, схватил девушку за руку, швырнул на пол и вскинул пистолет.

Лизетт, не отрывавшая глаз от направленного на нее пистолета, не видела, как Дитер распахнул массивную дубовую дверь и выпустил очередь из автомата.

Трое солдат обернулись и застыли на лестнице, с изумлением наблюдая за тем, что происходит внизу. Майор вермахта с окровавленным лицом и в изодранной форме застрелил немецкого офицера.

В это время наверху, у лестницы, появился Люк. Навалившись на перила, он открыл огонь из револьвера. Застигнутые врасплох солдаты, убитые и смертельно раненные, покатились вниз по ступенькам. Лизетт услышала, как Дитер выкрикнул ее имя, увидела, как он шагнул к ней. Она крикнула ему, чтобы он не стрелял, и в эту секунду Люк вскинул револьвер и выстрелил. Дитер рухнул на пол, и на груди его расплылось кровавое пятно. Лизетт поднялась и бросилась к нему, вопя от ужаса. Дитер чуть поднял голову и посмотрел на нее. Уголки его рта тронула улыбка.

— Дитер! Не умирай! Господи, прошу тебя, не дай ему умереть! — Рыдая, Лизетт опустилась возле него на колени.

— Прости, любимая, — прошептал Дитер. — Я не знал, что у тебя здесь другой защитник.

Лизетт задыхалась. Кровь Дитера заливала ее и пол.

— Не разговаривай. Береги силы! Я перевяжу тебя.

— Слишком поздно, любимая, — прошептал Дитер. — Я просто хотел… попрощаться. — Он захрипел. Лизетт обняла его, прижала к себе.

— Нет, милый! — в отчаянии вскричала она. — Ты не умрешь! Я не позволю тебе умереть! — Она повернулась к Люку, который спускался по лестнице, держась за перила. — Помогите мне! Ради Бога, помогите!

— Не понимаю… — Люк оглядел немца, умиравшего на руках у Лизетт, застреленного им офицера и троих солдат, которых застрелил сам. — Не понимаю… — удивленно повторил он.

— Принесите бинты, — взмолилась Лизетт. — Пожалуйста!

— Не надо, — прошептал Дитер, взяв ее за руку. Он чувствовал, что англичанин стоит над ним, но не видел его. — Позаботьтесь о девушке, пока все не кончится, — еле слышно попросил Дитер. — Позаботьтесь о ней… и о ребенке. — Зная, что жизнь покидает его, он в последний раз посмотрел на Лизетт. Глаза ее были полны слез. Прекрасные глаза. Глаза, в которых мужчина может утонуть. — Я люблю тебя, Лизетт. — Голова Дитера безжизненно упала на грудь Лизетт, пальцы разжались, и рука безвольно повисла.

Она потеряла его! Лизетт всегда боялась потерять Дитера. Она любила его всем сердцем, душой и телом, и вот он умер. Рыдая, Лизетт прошептала его имя и крепче прижала к груди голову Дитера. Все, прощайте мечты о счастливом будущем!

Смущенный Люк спросил:

— Кто он такой?

— Дитер Мейер. — Лизетт подняла к нему глаза, полные слез. — Мой любимый.

— Немец? — Темные брови Люка удивленно взметнулись вверх.

— Да, немец, — с достоинством ответила она.

Даже в горе она была прекрасна. Такая трепетная, такая чистая… Люк никак не мог представить ее в роли пособницы.

— Так вы симпатизируете нацистам? — уточнил он, пытаясь хоть что-то понять.

— Нет. — Лизетт поднялась на ноги. Ее плечи поникли от горя. — И он тоже не симпатизировал.

Пораженный Люк Брендон уставился на нее.

— Все очень странно. Он же немец, да? Майор?

— Да. — Лизетт хотела чем-нибудь накрыть Дитера. Перетащить его из холла без посторонней помощи она не могла, значит, надо было подождать. Девушка прошла в гостиную, перешагивая через трупы немцев, и вернулась с большой, вышитой вручную скатертью, когда-то предназначавшейся для торжественных обедов. Аккуратно накрыв Дитера, Лизетт тихо сказала:

— Он был одним из тех немецких офицеров, которые намеревались уничтожить Гитлера.

Люк судорожно вздохнул:

— Боже, но как они собирались это сделать?

— Они хотели пронести бомбу в ставку Гитлера. После взрыва власть в свои руки взял бы Роммель и заключил мир с союзниками. Они надеялись осуществить свой план до высадки союзников, но возможности не представилось. Им не хватило времени, — с болью закончила Лизетт.

Мысли лихорадочно теснились в голове Люка. Возможно, британская разведка знает об этом заговоре, а может, и нет. Как бы там ни было, необходимо при первой же возможности сообщить информацию начальству. Посмотрев на девушку, Люк понял, что она держится из последних сил. Эх, если бы не раненая нога, он помог бы Лизетт унести из холла труп Дитера Мейера.

— Ребенок, о котором он говорил, — осторожно начал Люк, — это ваш брат? Или сестра?

Лизетт покачала головой.

— Нет, он говорил о нашем ребенке, — с невероятным достоинством ответила она. — О ребенке, которого я ношу под сердцем.

У Люка защемило в груди. Да она сама еще почти ребенок.

— Вас ждут неприятности? — смутившись, спросил он. — Внебрачный ребенок от немца…

Что-то сверкнуло в аметистовых глазах девушки, и Люк понял: это та же отчаянная храбрость, которая заставила Лизетт выбежать из замка под артиллерийским огнем и спасти его.

— Неприятности грозят моим родителям. А я уеду отсюда далеко. Если бы Дитер остался жив, мы отправились бы в Швейцарию. Возможно, туда я и поеду. Когда закончится война.

Люку было больно за Лизетт. Она рисковала жизнью, спасая его, а он застрелил отца ее ребенка. Летчика охватило жгучее желание помочь девушке, позаботиться о ней.

— После окончания войны жизнь будет очень трудной, Лизетт. Позвольте мне помочь вам. Не стоит ехать в Швейцарию. Поедемте в Англию.

Неизвестно, кого больше ошеломило это предложение: девушку или его самого. Лизетт уставилась на Люка как на безумного.

— Что вы хотите этим сказать?

Он взял девушку за руки. Люка почему-то переполняла пьянящая уверенность в том, что он поступает правильно. Ему хотелось отплатить ей добром… и более того, Люк понимал, что ему нужна эта женщина.

— Выходите за меня замуж, — сказал он. — Ребенок родится в Англии. Дитер Мейер попросил меня позаботиться о вас, а это лучшее, что я могу вам предложить.

Лизетт высвободила руки. В глазах ее застыло изумление.

— Нет… это невозможно. Вы сами не понимаете, что говорите…

С каждой секундой Люк все больше и больше убеждался в том, что такова воля судьбы.

— Понимаю. Я хочу жениться на вас и выполнить просьбу Дитера Мейера.

— Нет, — повторила Лизетт. — Мне ясно, почему вы делаете мне предложение, и я благодарна вам за это. Но это невозможно.

— Но вас станут считать пособницей нацистов, — жестко заметил Люк. — Все, кто сотрудничал с немцами, подвергнутся репрессиям. Вам необходимо начать новую жизнь… хотя бы ради ребенка. Я предоставляю вам эту возможность, Лизетт. Не отвергайте ее!

Тело Дитера лежало всего в метре от них. Лизетт посмотрела на него, и по ее лицу покатились слезы.

— Нет, это невозможно, Люк. Простите меня.

Свою неудачу летчик воспринял как временную. Он еще раз сделает предложение Лизетт, когда Дитера Мейера похоронят и она сможет рассуждать более здраво.

И тут Люк осознал, что вокруг стоит грохот, оглушительно трещат пулеметы, рвутся снаряды. Со стороны кухни послышался топот.

— Осмотреть все комнаты! — послышался приказ на английском, и Люк опустил револьвер.

— Господи! — Молодой подполковник, возглавлявший взвод десантников, ворвался в холл. Оглядев трупы немцев, он перевел взгляд на раненого Люка. — Похоже, тебе пришлось тут повозиться, — усмехнулся подполковник. — Потерпи, медики сейчас будут здесь. — Заметив девушку, он удивленно уставился на нее.

Лизетт сделала шаг вперед.

— Добро пожаловать в Вальми, подполковник, — с аристократической любезностью промолвила она и протянула руку. — Добро пожаловать во Францию.

Грег Диринг подумал: «Уж не сон ли это?» Им говорили, что на побережье нет гражданских, и он никак не ожидал, что его встретит темноволосая, темноглазая француженка, словно сошедшая с картины Рафаэля.

— Всегда к вашим услугам, мадемуазель, — улыбнулся Грег и, вспомнив о том, что он во Франции, поднес к губам руку Лизетт.

В стальной каске, из-под которой выбивались курчавые каштановые волосы, с ножом на бедре, в высоких десантных ботинках, он напомнил Лизетт средневекового воина. Она почувствовала нежность к этому человеку.

— Подполковник, не хотите ли использовать мой дом в качестве госпиталя? — предложила Лизетт.

— Спасибо, мы так и сделаем. Сюда уже идут грузовики с медиками и оборудованием. Ребята, уберите трупы, — приказал подполковник своим людям.

Американцы бесцеремонно потащили трупы на улицу. Увидев, что они направляются к телу Дитера, побледневшая Лизетт преградила им дорогу.

— Не надо, прошу вас.

— А почему? — полюбопытствовал англичанин.

Люк видел, что на глаза Лизетт снова навернулись слезы. Ему было ясно, что через несколько секунд тело Дитера Мейера, накрытое вышитой скатертью, вытащат на улицу и бросят вместе с другими трупами.

— Он не из них, — поспешно вмешался Люк. — Это друг семьи. Думаю, надо помочь девушке похоронить его.

Грег Диринг кивнул.

— Помогите леди похоронить друга, — сказал он двум солдатам. Лизетт наградила подполковника благодарным взглядом, а он направился к лестнице, чтобы проверить комнаты верхнего этажа.

Лизетт похоронила Дитера на семейном кладбище де Вальми в тени вишни. Вокруг еще грохотал бой, но девушка знала, что к тому времени, когда черешня снова зацветет, здесь уже воцарится мир. Свежие морские ветры будут овевать могилу Дитера, шиповник прикроет ее цветами. Лизетт опустилась на колени и разгладила ладонями могильный холмик.

— Прощай, любимый, — прошептала она со слезами на глазах. — Прощай навсегда.

Глава 11

Бомбардировки и артиллерийская стрельба продолжались с неослабевающей силой. Два американских солдата помогли Лизетт похоронить Дитера и тут же вернулись в замок. Они прибыли во Францию убивать, а не хоронить немцев.

Лизетт поднялась с колен, подавленная горем, которым ни с кем не могла поделиться, пока тысячи искалеченных мужчин умирали в агонии на соседнем пляже. Вытерев слезы, Лизетт вернулась в замок. Там вовсю кипела работа. Дом превращался во временный госпиталь. Что ж, надо помочь людям, а предаться горю она сможет позже, для этого у нее впереди вся жизнь. Лизетт поставила кипятить воду, начала рвать простыни на бинты. До прибытия медиков и оборудования раны приходилось промывать растворами соли и хлорки.

* * *

— Черт побери, что происходит на «Омахе?» — обратился Люк к Грегу Дирингу, ковыляя с автоматом в руках к окну.

— Слишком большая волна, — крикнул в ответ Грег, мрачно глядевший в соседнее окно на то, как часть немцев, отступающих с пляжа, пробирается к замку. — Нам пришлось высаживаться в нескольких милях от намеченного места, прямо под немецкими пушками. Треть моих людей погибли, не добравшись даже до берега.

Люк вытер лоб тыльной стороной ладони. Американцы, штурмовавшие «Омаху», были закалены в боях, они имели опыт высадки в Северной Африке и на Сицилии. И если уж эти парни понесли такие потери, страшно подумать, что творится на пляжах дальше к востоку, которые штурмовали англичане и канадцы.

— Думаете, мы удержимся? — спросил Люк.

— Сделаем все, что сможем, — отозвался Грег, готовясь стрелять. — Проиграв эту битву, мы проиграем войну.

Первые немцы приблизились на расстояние выстрела, и оба мужчины открыли огонь.

* * *

В течение часа Лизетт ни разу не удалось выйти во двор и принести столь необходимую воду. Немцы решили захватить замок и превратить его в опорный пункт обороны, поэтому бой был жестоким и кровопролитным.

— Уходите вниз! — крикнул подполковник Лизетт.

Пули влетали в замок сквозь разбитые окна, отскакивали от стен и сыпались на пол как град, в воздухе летали осколки мин. Лизетт почти ничего не видела и не слышала и даже дышала с трудом. От порохового дыма першило в горле, уши закладывало от разрывов ручных гранат. Солдата, занявшего пост возле дальнего окна, ранило в живот, он громко закричал, и Лизетт побежала к нему. Оторвав лоскут от нижней юбки, она попыталась воспользоваться им как тампоном и остановить кровотечение.

— Вниз, я сказал! — снова закричал взбешенный подполковник, но девушка, словно не слыша его, под огнем потащила солдата от окна.

Бой длился семьдесят пять минут, но казалось, будто прошла целая вечность.

— Все, конец ублюдкам! — торжествующе воскликнул Грег Диринг, когда смолк последний немецкий автомат, и подошел к Лизетт.

— Он умер? — спросила она, когда подполковник опустился на колено возле раненого.

— Пока нет. — Грег Диринг вытащил индивидуальный пакет. — Господи, где же медики? Они просили освободить для них замок. Мы так и сделали, а сейчас нам нужна их помощь.

— Сэр, с пляжа вышли грузовики и танки! — крикнул кто-то из солдат. — Они движутся сюда!

Грег с облегчением вздохнул. Если уж на пляж выгрузились танки, значит, немцам не выбить их с плацдарма. Можно сказать, что сражение наполовину выиграно. Он попытался оказать помощь раненому, но понял, что тому необходима квалифицированная медицинская помощь, иначе молодой парень умрет.

— А с вами, мадемуазель, все в порядке? — озабоченно осведомился он.

Лизетт кивнула. Ее ладони и нижняя юбка были залиты кровью раненого американца.

— Он умрет, если помощь не подоспеет вовремя.

— Медики уже едут сюда. — Грег подумал о том, что тысячи солдат уже умерли. Господи, ну и мясорубка! Почти половина танков-амфибий, предназначенных для поддержки десанта, затонула. Высокие волны захлестывали десантные баржи, и те шли ко дну с сотнями солдат. Но слава Богу, им удалось захватить плацдарм. Грег услышал шум приближающихся грузовиков и танков. Рев джипов почти утопал в вое пикирующих немецких «юнкерсов». И в центре этой кровавой бойни оказалась хрупкая девушка! Невероятно!

Глаза Лизетт выражали жгучую боль, лицо было мертвенно-бледным. Грег вспомнил об убитых немцах, которых они обнаружили, ворвавшись в замок. Три года враги находились в стране этой девушки, понятно, что она хлебнула горя. В отличие от англичан и американцев война коснулась французов непосредственно, и им пришлось перенести все ужасы оккупации. Немцы маршировали по их улицам, занимали их дома.

Возле замка остановился грузовик.

— Медики, сэр! — крикнул кто-то из солдат.

— Скажите им, что здесь тяжелораненый. — Грег ласково коснулся плеча Лизетт. — Ну вот, почти все кончено. — Он подумал о том, осознает ли она это. — Теперь вы свободны. Свободны!

Лизетт Подняла на него взгляд и увидела незнакомую американскую форму, мужественное, добродушное лицо. Она поняла, что этот человек старается как умеет успокоить ее.

— Спасибо вам, — промолвила подавленная Лизетт. Свободна. В ее положении это относительное понятие. Ведь свободу она потеряла, отдав свое сердце Дитеру, и теперь знала, что больше никогда не будет по-настоящему свободной.

В комнату вбежали медики и немедленно начали оказывать помощь потерявшему сознание раненому солдату. Через минуту к замку подошли еще несколько грузовиков с ранеными и медицинским оборудованием. Дом быстро превращался в полевой госпиталь.

Лизетт показала санитарам, откуда брать воду, потом помогла оборудовать в главной столовой операционную. После того как из ноги Люка Брендона извлекли пули, Лизетт перевязала ему рану и с облегчением вздохнула. Теперь он вне опасности. Весь долгий день и еще более длинный вечер Лизетт помогала медикам: разрезала окровавленные бинты и сапоги, промывала раны, даже делала уколы.

— Вы просто замечательная девушка, — похвалил ее доктор. только что ампутировавший ногу другому раненому. — Да и медицинская сестра вы прекрасная, мадемуазель.

К тому времени, когда Грег со своими солдатами вернулся из разведки, Лизетт бодрствовала уже более двадцати часов.

— Все, хватит, — решительно заявил Грег и взял ее за руку. — Вам надо отдохнуть. Когда вы ели последний раз? Когда последний раз пили кофе?

Губы Лизетт чуть дрогнули.

— Последний раз я пила кофе три года назад, подполковник, — призналась она, отбрасывая с лица влажные пряди волос.

Пристально посмотрев на нее, Грег нахмурился. Девушка походила на призрак: под глазами темные круги, лицо мертвенно-бледное.

— Что ж, тогда вам необходимо сейчас же выпить кофе. — Он решительно увлек Лизетт из операционной и отвел в комнату, где разместился его временный штаб. Ладони у Грега были слегка обожжены, но обработать ожоги можно и позже. Это все пустяки в сравнении с ранами и травмами солдат, заполнивших комнаты и коридоры замка.

Грег заботливо усадил Лизетт на единственное в комнате кресло и разжег примус. Сейчас в его задачу входило обеспечение взаимодействия с войсками, высадившимися на пляже под кодовым названием «Юта», а он находился милях в пятнадцати к западу. Им вместе предстояло взять город Карентан, небольшой, но важный в стратегическом отношении. Этот город был не только железнодорожным узлом, через него проходило шоссе № 13 — главная магистраль, связывавшая порт Шербур и Париж.

Грег насыпал кофе в изящную чашку с гербом де Вальми. Через день Карентан необходимо взять, иначе невозможно будет овладеть Шербуром. Подполковник вытер потный и грязный лоб. Немцы затопили большие участки болотистой местности, по которым можно было пробраться к городу, и теперь к нему вела лишь узкая проселочная дорога. В таких условиях при штурме не избежать больших потерь.

— Вот, пейте. — Грег повернулся к Лизетт с чашкой.

Девушка спала, свернувшись в кресле клубочком. Ее лицо было перепачкано копотью, свитер и юбка покрыты пылью и пятнами засохшей крови. Она казалась очень юной, беззащитной и привлекательной. Грег осторожно укрыл ее шинелью.

В Лизетт было что-то истинно европейское. Грегу нравилось, как она, говоря, чуть вскидывает голову, нравился ее глуховатый голос, блестящие шелковистые волосы. Она совсем не походила на американских девушек. Люк Брендон рассказал, что Лизетт спасла ему жизнь, под бомбами притащив из леса в замок. А ведь на вид она такая хрупкая! Внимательно посмотрев на девушку, Грег вышел из комнаты.

Проснувшись, Лизетт с удивлением увидела, что укрыта шинелью. И тут же вспомнила, что подполковник привел ее в эту комнату, пригласив выпить кофе. Чашка с остывшим напитком так и стояла на примусе. Стрельба продолжалась, но в отдалении, и никто не вел сейчас огонь по замку. Судя по всему, бой шел в полях и в лесу, отделявшем Вальми от Сент-Мари-де-Пон. Лизетт сбросила шинель и пошла в операционную.

— В деревне идет бой? — спросила девушка у врача, помогая перевязывать пехотинца в окровавленной форме.

Осунувшийся и серый от усталости доктор кивнул:

— На пляже сопротивление немцев подавлено, войска и техника выгружаются без помех, однако мы отбросили врага не слишком далеко. Так что бои продолжаются.

Основную часть раненых отправляли на эсмины, стоявшие возле берега, но далеко не всех удавалось доставить на борт кораблей живыми. Утром на глазах у Лизетт умерли тридцать человек. Временами она цепенела от ужаса. Медики старались оказывать помощь раненым прямо там, где находили их, но рук не хватало. А под ногами солдат рвались мины, с высоток, из ям били снайперы и пулеметы. Каждый метр продвижения приносил все новые жертвы.

Лизетт промывала раны, делала перевязки, облегчала страдания умирающих. Временами ей казалось, что она больше не вынесет всего этого. Несколько раз она вспоминала молодого подполковника с добрыми глазами.

Люк Брендон был крайне удручен. Ему хотелось присоединиться к британским войскам, действовавшим восточнее, однако раненая нога делала это невозможным. Если бы только удалось найти какой-нибудь транспорт — грузовик, легковую машину… что угодно. Но весь американский транспорт пробивался на запад, к Шербуру. Поэтому Люку оставалось только торчать в замке и молиться за победу.

* * *

Шоссе № 13 проходило прямо по затопленным полям, его покрытие выступало над мутной водой примерно на шесть футов. Грег понимал, что он и его люди в такой ситуации — прекрасная мишень, но другого пути к Карентану не было. Узкая полоска асфальта не давала возможности для маневра, не говоря уже о прикрытии. Немецкие десантники-парашютисты поливали американцев огнем, по длинной колонне били бомбардировщики и минометы. Но, обливаясь кровью, американцы дюйм за дюймом продвигались вперед. И даже в этом аду Грег вспоминал хрупкую девушку, свернувшуюся калачиком в кресле. Ему хотелось бы получше узнать ее, прежде чем он стряхнет со своих сапог пропитанную кровью землю Нормандии.

В Вальми не знали ни дня, ни ночи. Иногда, уже едва держась на ногах, Лизетт приходила в ту комнату, которую занял Грег Диринг, падала в кресло и на несколько часов забывалась сном. Временами она думала, где он сейчас и жив ли.

Вода в колодце замка не иссякала, но ее постоянно не хватало. Как только медикам сообщили, что ближайший город занят войсками союзников и там есть вода, они погрузили на грузовики раненых и оборудование.

Лизетт наблюдала за отъезжающей колонной со смешанным чувством радости и страха. Она радовалась, что немцев так стремительно вытесняют из Нормандии. Вместе с тем Лизетт понимала, что больше не сможет забыться в тяжелой физической работе. И это пугало ее.

Обхватив руками плечи и поеживаясь от прохладного утреннего ветра, Лизетт смотрела, как последние два грузовика выехали на подъездную дорожку. Дитер погиб. Это реальность, с которой придется смириться. Позади нее был замок, наполненный воспоминаниями… об их ссоре в главной столовой, о часах любви в башне, о смерти Дитера, о его крови, засохшей на каменных плитах холла. Лизетт не могла вернуться в замок. Пока не могла. Люк Брендон остался в замке. Он не терял надежды при первой же возможности присоединиться к британским войскам, но и его присутствие не утешало Лизетт. Когда последний грузовик с красным крестом скрылся в клубах пыли, Лизетт решительно направилась по тропинке, ведущей к морю.

Огромные мотки колючей проволоки, так долго закрывавшие проход на пляж, были разбросаны и смяты гусеницами танков союзников. Повсюду лежали еще незахороненные трупы немцев и американцев, стояла подбитая и покореженная техника.

Отведя взгляд от этой страшной картины, Лизетт устремила его в бескрайнее чистое небо. День обещал быть жарким, утренняя прохлада уже отступала под горячими лучами солнца. В море все еще стояли корабли, на берег высаживались все новые и новые подразделения, выгружались танки и пушки. А с берега на корабли доставляли раненых. С начала высадки прошло уже семь дней. За это время британцы заняли Байе и осадили Кан, американцы захватили все прибрежные города в полосе от Коллевиля до Сент-Мер-Эглизе и, по словам Люка, сейчас подошли к стратегически важному порту Шербуру. Союзники высадились на землю Франции и оставались на ней. Лизетт вспомнила, что, по словам Дитера, союзников можно будет разбить только в момент высадки на берег. А еще он ругал Гитлера за то, что тот не желает передать под командование Роммеля дополнительные танковые дивизии. Ясно, что появление этих дивизий на побережье могло обернуться для американцев поражением.

Закрывая глаза, Лизетт слышала голос Дитера. Перед ее мысленным взором возникало его лицо, красивое и мужественное. Сияющие серые глаза с черными ресницами с любовью смотрели на нее. К горлу Лизетт подступил комок, на глаза навернулись слезы. Она упала на траву и разрыдалась.

Теперь Лизетт поняла, что у них с Дитером не могло быть будущего; Они жили в придуманном ими мире, поэтому в нынешних обстоятельствах все равно не изведали бы счастья, даже если бы Дитер не погиб. Видно, судьба не хотела, чтобы они были вместе. Застонав, Лизетт подняла голову, вытерла слезы и устремила невидящий взгляд на высокие серые волны. Хорошо, что им хоть на какое-то время удалось обмануть судьбу. Они любили друг друга неистово и страстно, как бы торопясь насытиться любовью в отведенные им несколько месяцев. И вот теперь все кончилось.

Пошатываясь, Лизетт поднялась с земли. В небе проплывали перистые облака. Оттуда, где находился Вьервиль, донесся тихий звон церковного колокола. Девушка прижала ладони к животу. Да, закончилась одна жизнь, но начинается другая. У нее будет ребенок. Ребенок Дитера, с золотистыми волосами и теплыми серыми глазами. Ребенок, которым отец непременно гордился бы.

* * *

Люк, опираясь на костыли, открыл ей дверь.

— Я беспокоился за вас, не знал, куда вы ушли.

— Я гуляла. Здесь, поблизости. Во Вьервиле звонит церковный колокол.

— Гулять одной опасно. Уходя, американцы просили соблюдать осторожность. Они считают, что в Сент-Мари-де-Пон еще прячутся небольшие группы немцев.

— Я не ходила в деревню. Прошлась до пляжа и назад. — На губах Лизетт появилась легкая улыбка.

У Люка перехватило дыхание. Он впервые видел, как эта девушка улыбается. Улыбка словно озарила ее строгую красоту. Когда он импульсивно предложил Лизетт выйти за него замуж, им руководило чувство вины и желание защитить ее. Но сейчас Люк понял, что готов повторить свое предложение.

— Лизетт, нам надо поговорить. — Последовав за девушкой в кухню, он наблюдал, как она готовит кофе из пайков, оставленных американцами.

— Англичане уже заняли Кан? — спросила Лизетт.

Люк печально покачал головой.

— Новостей давно не было — город не так-то легко взять. Немцы готовы обороняться до последнего патрона. Но я хотел поговорить не о Кане, а о нас.

Лизетт нахмурилась.

— В этом нет никакого смысла. Я благодарна вам за предложение, но…

— К черту благодарность! — Густые темные брови Люка сошлись на переносице. — Мне нужна не благодарность!

Девушка вспыхнула, и от этого раненый летчик растерялся и смутился.

— Я ищу не плотских утех. Лизетт, я не могу больше оставаться здесь. Мне надо вернуться в свою часть, даже если для этого придется ползти туда на коленях. Одному Богу известно, когда я вновь увижу пас. Но мне нужно знать, будете ли вы ждать меня.

— Да, я буду ждать вас, — ответила Лизетт.

— Как моя невеста? — оживился он, и его голубые глаза заблестели.

Лизетт покачала головой:

— Нет, как ваш друг.

— Но мне нужно не это! — в отчаянии воскликнул Люк. — Я хочу от вас той любви, которую вы дарили Дитеру Мейеру!

Ее лицо исказилось от боли, и Люк мысленно обругал себя, понимая, что разрушил их хрупкие, едва зарождающиеся отношения.

— Я уже никому не смогу подарить такую любовь. — В глазах Лизетт сверкнули слезы.

Взяв ведро для воды, она направилась к двери.

Люк беспомощно смотрел ей вслед. Вот если бы отбросить костыли, догнать ее и обнять! Они были знакомы уже семь дней, и Люк видел Лизетт в самых трагических ситуациях. Видел, как она вернулась в замок, похоронив Дитера Мейера, как мужественно вела себя под огнем противника, как без устали с необычайной заботливостью ухаживала за ранеными и старалась облегчить страдания умирающих.

И была в ее красоте какая-то хрупкость, от которой у Люка перехватывало дыхание, хотя он уже знал, что Лизетт вовсе не хрупкое создание. Люк мечтал жениться на ней. В первый раз его предложение было продиктовано чувством вины, поскольку он застрелил отца ее будущего ребенка. Через час после того, как Лизетт отважно спасла ему жизнь.

Но теперь Люк влюбился в Лизетт, покоренный ее красотой и силой духа. Присоединившись к своим войскам на востоке, он едва ли скоро вернется в Вальми. Поэтому Люк хотел точно знать, что Лизетт останется здесь, не покинет Вальми и не вольется в толпы сотен тысяч бездомных, кочующих по опустошенной войной Европе. Но ее не должны коснуться репрессии, направленные против тех, кого будут считать немецкими пособниками.

Люк никогда не относил себя к числу романтиков, однако знакомство с Лизетт казалось ему знаком судьбы. Он боялся потерять эту девушку, уверенный, что не перенесет этого.

Лизетт быстро пересекла мощеный двор и подошла к колодцу. Ей было так трудно держать себя в руках, а слова Люка снова выбили ее из колеи, и горе опять представлялось бесконечным и неизлечимым.

На подъездной дорожке замка послышался шум грузовика. Испуганная, Лизетт оставила ведро и бросилась через двор к дверям замка. В подъехавшем американском военном грузовике сидели веселые солдаты. Лизетт заслонила глаза ладонью от солнца. Грузовик остановился в метре от нее.

— Госпиталь уехал… — начала девушка, но в этот момент рослый, крепко сложенный военный выпрыгнул из кабины и подбежал к ней. Узнав его, девушка улыбнулась.

Грег Диринг в светло-коричневой форме, перепачканной пылью и грязью, в каске, с «кольтом» 45-го калибра, пристегнутым к бедру, обнял Лизетт за талию, оторвал от земли и закружил.

— Нам и не нужен госпиталь!

— Я очень рада, — сказала девушка, когда Грег наконец опустил ее на землю. — Люк тоже обрадуется, увидев вас. Вы заняли Карентан? Мы здесь не получаем никаких новостей.

Грег усмехнулся, глядя на Лизетт. Пока они под пулями врага добирались из Карентана до Вальми, он несколько раз спрашивал себя: правильно ли поступает? Подполковник запросто мог отправить кого-то другого для прочесывания Сент-Мари-де-Пон и других прибрежных деревень. Однако решил сам возглавить операцию, поскольку это давало ему повод еще раз увидеться с Лизетт. И вот он здесь, и девушка улыбается ему. Значит, он поступил совершенно правильно.

— А разве Брендон еще здесь? — спросил Грег, следуя за Лизетт в замок.

— Да. Он решил не отправляться домой из-за ранения. Как только нога заживет, Брендон присоединится к английским войскам в районе Кана. — Лизетт оглянулась и посмотрела на американских солдат, оставшихся в кузове грузовика. — А они почему не вылезают? Медики оставили кофе…

Грег покачал головой:

— Нет. Нам надо проверить Сент-Мари-де-Пон и другие прибрежные деревни, убедиться, что там не осталось немцев.

— Надеюсь, немцев там нет, — сказала Лизетт. — Ведь жители начинают возвращаться в свои дома. Если бы там остались немцы, они бы предупредили. — Она подумала о пожилых мадам Бриде и мадам Шамо, о мадам Тельер, которая недавно родила. С начала высадки Лизетт никого из них не видела. — А можно я поеду с вами? Кое-кому из жителей деревни, наверное, нужна помощь. Полагаю, им лучше провести несколько недель в Вальми, чем в своих домах.

— Нет, — ответил Грег. — Это слишком опасно.

— Если вы не возьмете меня с собой, я поеду в деревню одна на велосипеде. А это куда опаснее! — упрямо возразила девушка.

— Ладно, — неохотно согласился Грег, уверенный в том, что в Сент-Мари-де-Пон немцев они не обнаружат. — Но только туда. А потом я доставлю вас назад. Идет?

Лизетт с улыбкой кивнула. В этот момент Люк Брендон распахнул дубовые двери замка и сразу нахмурился. Уходя из кухни, девушка была подавлена горем, а сейчас, при появлении Диринга, буквально преобразилась, кажется веселой и беззаботной. Люк подавил в себе внезапный приступ ревности. Ладно, если приезд Диринга развеселил Лизетт, слава Богу. Хорошо, что этот загорелый американец с широкой улыбкой не погиб в том кровавом сражении, которое наверняка разгорелось за Карентан.

— Подполковник Диринг согласился взять меня с собой в Сент-Мари-де-Пон, — сообщила Лизетт, снимая с вешалки пальто и надевая его. — Возможно, кто-то из пожилых жителей деревни захочет провести некоторое время в Вальми. Теперь здесь есть место.

Люк метнул настороженный взгляд на Грега.

— Это опасно?

— Во всяком случае безопаснее, чем ехать туда одной на велосипеде, — сухо отозвался Грег. — Мы прочесываем все прибрежные деревни. Не хотим оставлять в тылу разрозненные группы немцев.

— А как Карентан?

— Мы его взяли вчера. Но ценой больших потерь.

Люк не хотел при Лизетт расспрашивать о подробностях. В Карентане базировался немецкий 6-й парашютно-десантный полк, один из лучших в рейхе. Так что он представлял себе, какие потери понесла американская 101-я воздушно-десантная дивизия.

— Если отыщете в деревне какой-нибудь джип, пришлите его за мной, — попросил Люк, когда Лизетт и американец собрались уезжать.

— Непременно, — пообещал Грег.

— И берегите девушку, — добавил Люк, когда они подошли к грузовику. — Я женюсь на ней, как только закончится война.

— Не волнуйтесь, я позабочусь о Лизетт. — Грег пристально посмотрел на Люка. — Но имейте в виду, что постараюсь расстроить ваши планы.

Люк опустил голову. Значит, его подозрения верны. Диринг заехал в замок только для того, чтобы повидаться с Лизетт.

Девушка сидела в кабине грузовика, зажатая между подполковником и шофером. Ее раздражала каска, которую велел надеть Грег. При выезде из Вальми их не встретил огонь снайперов, но он мог начаться в любую минуту и из любого места.

В конце дороги грузовик повернул налево и направился через рощу к деревне. По обеим сторонам дороги лежали уже разлагающиеся трупы немцев и американцев.

— Почему их не похоронили? — удивилась Лизетт.

— Для этого нет ни времени, ни людей, — ответил Грег. — И кроме того, немцы часто ставят под трупы убитых мины-ловушки.

Сквозь деревья Лизетт увидела фермы, затянутые черным дымом. Она похолодела, зная, что владелец одной из них — Жан Кефе — оставался в деревне и ежедневно снабжал немцев молоком и яйцами. Машина спустилась к мосту, едва не столкнувшись на узкой дороге со встречным грузовиком.

Грег, махнув рукой, остановил встречный грузовик.

— Куда вы едете? — спросил он шофера.

— Во Вьервиль. Поступило сообщение, что там обнаружена небольшая группа немцев.

Грег кивнул.

— Мы позже догоним вас. Желаю удачи.

Грузовик тронулся с места и вскоре скрылся в облаке пыли.

— Если они благополучно проследовали через деревню, значит, немцев здесь нет. — Грег понимал, что девушка очень волнуется, хотя и не показывает этого.

— Надеюсь, что так. Две фермы, мимо которых мы только что проехали, разбомбили.

— Здесь повсюду бомбили, — мрачно заметил шофер.

Когда их машина проезжала через мост, к ним навстречу бросился Жан Кефе. Его румяное лицо светилось от радости.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — закричал он. — Да здравствуют англичане! Да здравствуют американцы! Да здравствует Франция!

Лизетт протиснулась к окошку.

— Жан, люди начали возвращаться в деревню? Кому-нибудь нужна помощь?

Француз расплылся в улыбке:

— Уже почти все вернулись. А Лаффоны и не уезжали. Они два дня сидели в погребе вместе с пятью детьми, козами и курами. Старая мадам Шамо перецеловала столько американских солдат, что сбилась со счета. Все здорово! Просто замечательно!

Грузовик остановился. Солдаты быстро разбежались по улицам, проверяя, действительно ли в деревне нет немцев.

— С вами все в порядке, мадемуазель де Вальми? — К Лизетт подбежала мадам Бриде и крепко обняла ее. — Слава Богу! А ваши родители? Они в Баллеру? Это хорошо, но сегодня я хотела бы быть только в Сент-Мари-де-Пон! Наконец-то мы свободны! Даже не верится. Я вывесила на окне французский флаг. Чудесно, правда? Никаких немцев, будь они прокляты!

У мадам Бриде разбомбили курятник, и Лизетт пообещала подыскать в замке место для ее кур. Мадам Аешевалье сломала руку, когда на нее обрушилась часть стены кухни. Старика Бле-риота нашли в саду пьяным; многие считали, что он провел там в таком состоянии все время боев за побережье.

— Ну, у вас поднялось настроение? — спросил Грег, когда Лизетт вышла из опустошенного дома мадам Шамо, сказав, что принесет ей постельное белье и посуду.

— Да. Когда деревню бомбили, все находились далеко отсюда, в безопасном месте. Никто серьезно не пострадал, хотя говорят, что сегодня утром южнее деревни слышалась стрельба.

Грег кивнул.

— Наверняка там скрывается горстка немцев. Нужно время, чтобы всех их уничтожить. А сейчас я отвезу вас в Вальми. Еще кто-нибудь поедет с нами?

— Нет. Они все так рады, что вернулись в свои дома.

— Тогда отправляемся. — Грег помог Лизетт забраться в кабину грузовика, но в этот момент со стороны Вальми послышались автоматные выстрелы.

— Что за черт?.. — Встревоженный Грег занял место шофера.

— Что случилось? — спросила Лизетт.

— Пока не знаю, но надо выяснить.

Грег завел двигатель, солдаты быстро забрались в кузов. Не дожидаясь шофера, подполковник надавил на педаль газа. Грузовик помчался к выезду из деревни.

Когда они подъехали к мосту у подножия холма, Лизетт услышала автоматные очереди, а потом внезапно все смолкло. Звуки выстрелов стали уже такими привычными, что девушка вряд ли обратила бы на них внимание, если бы не очевидная озабоченность Грега. Грузовик стремительно поднялся на холм, и тут Лизетт внезапно осознала, что стреляли из Вальми.

— Скорее, — прошептала она. — Прошу вас, скорее.

Уже перед самым выездом из рощи они увидели дым, поднимавшийся вверх большими черными клубами. Когда деревья расступились, их взорам предстал величественный древний замок, охваченный огнем.

Глава 12

Морской бриз относил в их сторону искры и хлопья пепла. Из окон с разбитыми стеклами вырывались языки пламени.

Грузовик въехал на подъездную дорожку. От дыма першило в горле, щипало глаза.

— Быстрее! Быстрее! — всхлипывая, умоляла Лизетт. Увидев перед замком военный грузовик с американскими солдатами, Грег резко затормозил и выскочил из машины.

— Что тут произошло?! — крикнул он. Следом за ним бежала Лизетт, прикрыв руками лицо от сильного жара.

— Наверное, немцы проникли в замок после того, как вы уехали, — доложил капитан с усталым лицом, сжимавший в руках винтовку. — А мы здесь сразу напоролись на ожесточенный огонь. У меня двое раненых, один тяжелый.

— А Люк? — задохнулась Лизетт. — Где Люк?

Капитан, похоже, не понимал, о ком его спрашивает девушка.

— В замке находился английский летчик, — пояснил Грег. — Вы видели его?

Капитан покачал головой.

— Немцы уже хозяйничали в замке, когда мы приехали. Их было человек шесть, но сопротивлялись они отчаянно. Двоих уцелевших мы забросали гранатами. Но после этого выстрелов не было, наверное, и эти двое готовы.

Лизетт бросилась к замку, но Грег схватил ее за руку.

— Вы уже ничем не поможете. Там не осталось живых!

— Но я должна посмотреть! Мне надо убедиться!

На них сыпались искры. Грег крепко сжал руку Лизетт.

— Это бесполезно. Он мертв! Немцы наверняка убили его еще до того, как их забросали гранатами.

Вдруг что-то громко затрещало, и огромная горящая балка рухнула на пол главной столовой. Лизетт окаменела от горя и отчаяния. Она спасла жизнь Люку, и вот теперь он мертв… как Дитер, как сотни и тысячи других.

— Что нам теперь делать, сэр? — спросил капитан у Грега.

— Осмотрите соседние деревни. Я встречусь с вами через час.

Солдаты ушли, а Лизетт стояла не шевелясь. Горел даже сад. Лепестки роз, съеживаясь, падали на землю, тлели кусты жимолости. Грег обнял девушку за плечи.

— Идемте, Лизетт. Спасти ничего не удастся, а пожар со временем сам потухнет.

Со временем. Семьсот лет замок возвышался над буковой рощей и морем. Семьсот лет гордился своим величием. Лизетт увидела, как жадные языки пламени добрались до комнаты в башне, как вспыхнули шелковые занавески.

Грег осторожно оттащил девушку назад.

— Я отвезу вас в Сент-Мари-де-Пон, — решительно сказал он.

Лизетт кивнула. Она остановится у мадам Шамо, а позже, когда дороги станут безопасными, поедет к родителям в Баллеру.

— Мне очень жаль Люка Брендона, — смущенно промолвил Грег, распахивая перед Лизетт дверцу кабины грузовика.

— Благодарю вас, — чуть слышно ответила она.

Они молча доехали до моста, и Лизетт попросила высадить ее.

— Я хочу немного побыть одна, прежде чем пойду к мадам Шамо.

Грегу не хотелось отпускать девушку, но он остановил грузовик.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Да. — В голосе Лизетт прозвучала уверенность в том, что судьбе не сломить ее. — До свидания, подполковник Диринг, и спасибо вам. Вы были очень добры ко мне.

Грегу многое хотелось сказать Лизетт, но все это сейчас было неуместно. Совсем недавно девушка похоронила друга семьи, возможно, даже родственника. Люк Брендон, собиравшийся жениться на ней, погиб. И дом ее сгорел дотла. Обняв Лизетт за талию, Грег помог ей спрыгнуть на землю. Боже, как же ему не хотелось отпускать ее!

— Вы уверены, что у вас не будет проблем в Сент-Мари-де-Пон?

Лизетт тронула его забота.

— Уверена. До свидания, подполковник Диринг.

Грег поцеловал руку Лизетт.

— До свидания, — ответил он и подумал, как нелепо звучат эти слова — ведь ему не хотелось расставаться с ней до конца жизни.

* * *

Мадам Шамо ужасно расстроилась, узнав о пожаре в Вальми, и сразу предложила Лизетт погостить у нее. Через три дня после пожара Лизетт в сопровождении старика Блериота отправилась на руины, чтобы поискать вещи, которые пощадило пламя. Они нашли каменную хлебницу, потемневшую от огня серебряную рамку, где была когда-то свадебная фотография родителей, и оловянную вазу.

Однако обгоревших человеческих останков Лизетт не обнаружила. Когда она вернулась вечером в дом мадам Шамо, судьба нанесла ей еще один жестокий удар. Ослабевшая, измотанная физически и эмоционально, Лизетт поначалу не обратила внимания на тупую боль в нижней части спины. И только почувствовав, как по ногам струится теплая кровь, все поняла.

Лежа на узкой кровати, Лизетт молилась о том, чтобы кровотечение прекратилось. Но оно периодически продолжалось три дня, после чего не осталось никакой надежды на то, что она сохранила ребенка Дитера. Лизетт была в отчаянии.

* * *

Через неделю из Баллеру вернулся граф, и они вместе посетили руины замка.

— Наружные стены сохранились. — Андре де Вальми мужественно переживал трагедию. — Главную столовую уже не восстановишь, но, возможно, со временем удастся отремонтировать другие комнаты.

— А где ты до этого будешь жить? В Баллеру?

— Нет, здесь.

— Здесь? — удивилась Лизетт. — Но здесь нельзя жить. В замке нет ни крыши, ни полов.

— Сохранились комнаты над конюшней. Они тоже часть Вальми.

Упорство отца приободрило Лизетт. Да, в комнатах над конюшней жить будет очень трудно, там нет ни электричества, ни воды, но… Впервые после того как Лизетт поняла, что потеряла ребенка, она почувствовала желание жить.

— Мы вместе будем жить здесь, — решительно сказала она. — И постепенно приведем в порядок комнату за комнатой.

Граф потрепал дочь по плечу.

— Твоя мать не разделит нашего энтузиазма, но ей сейчас неплохо и в Баллеру. Когда же война закончится, она захочет вернуться в Париж, а не в Вальми.

Мадам Шамо убеждала Лизетт отказаться от этого абсурдного плана, но та твердо решила обосноваться в Вальми, считая, что это для нее единственный выход.

Старик Блериот навещал их, приносил новости, которые узнавал от солдат, продолжавших выгружать на побережье технику и боеприпасы. В конце июня прошел слух, что американцы заняли Шербур. Говорили, что сражение было жестоким и американцы понесли большие потери.

— Папа, я надеюсь, что он остался жив, — сказала Лизетт, разбирая с отцом остатки пола в малой столовой.

— Кто, дорогая? — спросил граф. У него болела спина, а руки были в порезах и царапинах.

— Подполковник Диринг. Тот американец, который останавливался в замке.

— Я тоже надеюсь.

Лизетт рассказала отцу про американского офицера, проявившего к ней доброту, про Люка Брендона, сбитого английского летчика, который погиб от рук немцев. И про смерть Дитера Мейера.

Граф выразил сочувствие дочери, но вместе с тем испытал облегчение. Слава Богу, теперь не возникнет неприятностей, связанных с браком немца и француженки. Анри де Вальми огорчился, узнав, что Лизетт потеряла ребенка, однако он надеялся, что со временем она посмотрит на все это иначе. Окружив Лизетт любовью и заботой, граф молился о том, чтобы дочь снова обрела счастье… настоящее счастье, без всяких осложнений.

Горе Лизетт не проходило и временами просто душило ее. Ей больше нечего было ждать, не на что надеяться, не о чем мечтать. Они с отцом привели в более или менее жилой вид несколько комнат над конюшнями, тщательно вымыли их и побелили. Однако оба сознавали, что еще очень не скоро смогут восстановить какой-нибудь уголок замка. Графиня объявила, что никогда не вернется в замок. Она понимала нежелание мужа покидать Вальми, но не разделяла его. После окончания войны Элоиза решила отправиться в Париж. Граф обещал навещать жену в Париже, возможно, даже проводить там по несколько месяцев в каждый приезд, но при этом знал, что семья уже не соберется под крышей Вальми.

Родители считали, что после войны Лизетт тоже лучше уехать в Париж. Вытаскивая из руин очередной кусок балки, девушка пыталась представить себе свою новую жизнь в Париже, но не могла. Теперь она не думала о будущем и жила одним днем, находя радость в таких мелочах, как семейство хомяков, поселившееся в руинах, или глициния, цветущая на закопченных стенах замка.

В окрестностях больше не стреляли, однако битва за Нормандию была еще далека от завершения. Грубо сколоченные деревянные кресты вдоль дорог отмечали могилы наскоро захороненных убитых. На востоке англичане до сих пор не заняли Кан. На западе американцы вели ожесточенные бои за Сен-Ло. Опасность того, что войска союзников отбросят в море, до сих пор не исчезла, поэтому Лизетт по крупицам собирала любую информацию.

Однажды вечером она с отцом сидела возле масляной лампы. Граф отмечал на карте тс районы, которые, по слухам, перешли в руки союзников.

— Им необходимо к концу лета вырваться из Нормандии и захватить Париж, — озабоченно заметил граф. — Зимние шторма затруднят поставку по морю продовольствия и боеприпасов. Но они не могут уйти из Нормандии, пока не взят Кан.

Лизетт думала сейчас не о Кане, а о Сен-Ло. Именно там сражались американцы, и, вполне возможно, среди них находился подполковник Диринг. Она всей душой надеялась, что он жив. А если и погиб, то ей все равно не узнать об этом. Ведь никто не напишет в Вальми и не расскажет о его смерти. Лизетт уныло взглянула на карту. В Сен-Ло размещалась штаб-квартира немецкого генерала Маркса, которым Дитер всегда восхищался. Он командовал мощным 84-м пехотным корпусом, поэтому Сен-Ло мог оказаться таким же крепким орешком, как и Шербур.

Каждый день Лизетт спрашивала у старика Блериота, что он слышал о продвижении союзников, но он рассказывал только о прибытии новых войск. Старика мучил ишиас, и, чтобы заглушить боль, он выпивал в день не менее кувшина кальвадоса.

* * *

Грегу Дирингу пришлось признать: он выбрал чертовски неподходящее время для того, чтобы думать о женщине. Вот уже три недели подполковник со своими солдатами находился под беспрестанным огнем противника. Усталые, перепачканные, небритые, американцы переходили вброд небольшие речки, ползком преодолевали поросшие лесом холмы, пробирались через болота, натыкались на танки, огонь пулеметов и минометов. Слыша крики раненых, они отступали и с болью в сердце оставляли убитых на поле боя. Дорога на Сен-Ло была уже скользкой от крови. Грег понимал, что, когда все закончится, он не останется во Франции ни одного лишнего дня. Это означало, что ему следует жениться на Лизетт немедленно, как только наступит хоть небольшая передышка в боях и он сможет получить краткосрочный отпуск.

Вытерев пот со лба, подполковник ползком направился к объекту — фермерскому дому, занятому немцами. Француженка! Его мать наверняка полюбит ее. Дочь миллионера с восточного побережья, она преклонялась перед французской культурой.

Вокруг Грега свистели пули, плотный огонь из стрелкового оружия прижимал к земле подполковника и его солдат. Они еще успели бы отползти назад и укрыться за постройками, оставив при этом врагу значительную часть захваченной территории. Начав же штурм фермы, американцы рисковали сорвать всю операцию. Дирингу предстояло решить, какой из этих вариантов предпочтительнее.

Грег крикнул своему заместителю, прижавшемуся к земле по другую сторону узкой проселочной дороги:

— Майор, обеспечьте дымовую завесу! Под ее прикрытием мы пойдем на штурм.

Подполковнику даже не приходило в голову, что Лизетт может отказать ему. Он не знал слова «поражение». Добродушный с виду, Грег был весьма уверен в себе, что подкреплялось богатством и положением в обществе. Его мать по рождению принадлежала к высшему свету. Отец достиг всего сам. Грег унаследовал многое от родителей. От матери — авантюризм и острую интуицию, когда-то побудившие ее сбежать с мускулистым телохранителем незадолго до того дня, когда она должна была выйти замуж за человека своего круга. От отца Грег унаследовал честолюбие и упорство, благодаря которым тот стал президентом одной из самых могущественных компаний. Грег с малых лет понял, что интуиция — Божий дар и к ней непременно надо прислушиваться. Вот и сейчас интуиция подсказывала ему, что он возьмет штурмом ферму и женится на Лизетт де Вальми.

* * *

По мере того как жаркий, душный июль подходил к концу, Лизетт охватывала все большая тревога. Она пыталась заглушить ее тяжелой физической работой, но это не помогало. Когда тревога становилась невыносимой, девушка отправлялась к морю и смотрела на волны. Прежняя Лизетт в красном берете и потрепанном пальто, по приказу Поля разъезжавшая на велосипеде по дорогам Нормандии, навсегда исчезла. Но в теперешней жизни не было места и для новой Лизетт… той, которая любила так страстно, той, что стала женщиной при свете лампы в маленькой комнате в башне.

Засунув руки поглубже в карманы юбки, Лизетт отвернулась от серых рокочущих волн. Впервые в жизни они не успокоили ее, а только усугубили беспокойство и смятение.

Вернувшись к замку, Лизетт увидела Грега, который небрежно прислонился к воротам в конце подъездной дорожки. Его курчавые каштановые волосы были растрепаны, на загорелом лице сияла белозубая улыбка.

Девушка замерла, не веря своим глазам, но, осознав, что он жив, радостно бросилась к нему:

— Подполковник Диринг! Какой приятный сюрприз!

Улыбка Грега стала еще шире. Он распахнул объятия, и, к его радости, Лизетт без колебаний прильнула к нему.

Смущенная, она подумала, что ее порыв вовсе не означает чувственного влечения. Однако, оказавшись в объятиях Грега, Лизетт тут же поняла, что заблуждается. Осознав свою ошибку, она уперлась ладонями в грудь Грега, покраснела и попыталась отстраниться от него.

Диринг внимательно посмотрел на нее. В его теплых карих глазах сверкали золотистые искорки, а взгляд выражал не только дружеские чувства.

— Я скучал без тебя, — без обиняков заявил Грег. — И хочу жениться на тебе.

Лизетт не назвала его безумцем. Уже ничто в этом мире не удивляло ее. Жизнь перечеркнула все старые правила, а война изменила нормы поведения. Поэтому даже самые примитивные чувства казались теперь естественными.

— Но я ничего о вас не знаю. — Лизетт тут же поняла, что это неправда. Ей было известно, что подполковник пользуется уважением у своих солдат. Знала, что он добрый, нравится ей и дает ощущение безопасности.

Грег ослепительно улыбнулся:

— Это легко поправить. Я из Калифорнии. Мне двадцать семь лет. Материально вполне обеспечен. Психически здоров. Никогда не был женат. Достаточно для начала?

Лизетт рассмеялась. Впервые после смерти Дитера она ожила, испытала человеческое тепло и любовь. Однако, высвободившись из объятий Грега, девушка сказала:

— И вы обо мне ничего не знаете.

Услышав ее печальный голос, Грег нахмурился. Лизетт направилась к заброшенному розовому саду, и он последовал за ней.

— Я был бы полным идиотом, если бы не вернулся к тебе. Я знаю все, что мне нужно. Уверен, что не ошибаюсь и мне не придется пожалеть о своем решении.

Лизетт остановилась и посмотрела на Грега. Аромат роз, уцелевших после пожара, плыл в жарком июльском воздухе. Внезапно ее охватило жгучее желание снова обнять Грега, избавиться от тревоги в его крепких объятиях.

— Тот, кого я любила и за кого собиралась замуж, умер всего несколько недель назад, — тихо промолвила она.

— Знаю. — Грег взял Лизетт за руки. — Люк говорил мне об этом.

Лизетт замерла. Ей и в голову не приходило, что Люк Брендон говорил с Грегом о Дитере.

— Я и не ожидаю, что ты забудешь прошлое, словно его вообще не было. Но нельзя жить прошлым, Лизетт. Оно ушло и никогда не вернется.

— Но я не знаю, как мне перестать любить его! — воскликнула Лизетт, не в силах больше сдерживать свое горе. — Не знаю, как полюбить кого-то другого!

Улыбка тронула уголки рта Грега.

— Позволь мне научить тебя. — Он притянул Лизетт к себе.

Девушку ошеломило внезапное ощущение того, что это уже было в ее жизни. Точно так же она бросилась в объятия Дитера, едва зная его, доверяя лишь своей интуиции, уступив примитивному желанию, которое возобладало над здравым смыслом.

Лизетт приподняла подбородок и посмотрела на загорелое лицо Грега. Сейчас она могла трезво рассуждать, у нее был выбор. Оттолкнув Грега, она останется со своей тревогой, с призраками прошлого, без надежды на будущее. Сейчас у нее появился шанс бесповоротно изменить свою жизнь, как она сделала это тогда, когда ринулась в объятия Дитера. Да, сейчас выбор за ней, и Лизетт предстоит сделать его.

Она еще раз внимательно вгляделась в лицо Грега. На губах его играла улыбка, в глазах светились веселые огоньки. Густые брови гораздо темнее, чем каштановые волосы. Симпатичное лицо. Лицо уверенного в себе человека, общительного, щедрого.

Грег крепче прижал Лизетт к себе. Его ладонь скользнула по спине, утонула в волосах, нежно легла на затылок. Лизетт затрепетала, когда губы Грега потянулись к ее губам.

На секунду девушку охватили сомнения, чувство вины, но затем она прильнула к сильному телу Грега, обвила руки вокруг его шеи и приоткрыла губы.

Ошеломленному близостью Лизетт Грегу захотелось прижаться к ее обнаженному телу, погладить ладонями набухшие соски, почувствовать, как, изнывая от страсти, она двигает бедрами. В саду никого не было, и Грег едва подавил желание уложить девушку на землю, расстегнуть блузку, задрать юбку… Он вовремя понял, что, сделав это, потеряет ее навсегда. От него не укрылись колебания Лизетт, а это означало, что она до сих пор любит Брендона. Девушка сама призналась в этом, сказав, что пока не может любить никого другого. И если Грег зайдет слишком далеко, ускорит события, то поселит в ее душе страх. Глаза Грега сверкнули. Со временем Лизетт полюбит его, и это произойдет, когда он женится на ней.

— Через сорок восемь часов я покину Нормандию и двинусь на Париж, — сказал Грег, не выпуская Лизетт из объятий. — Давай поженимся до моего отъезда.

Она улыбнулась:

— Но это невозможно. Во Франции бракосочетание требует времени. Свадьбе предшествует гражданская церемония, получение разрешения на брак, затем оглашение в церкви имен жениха и невесты…

— Разрешение у меня уже есть, а мэр Сент-Мари-де-Пон только обрадуется, если гражданская церемония пройдет без задержки. Священник с полным пониманием отнесся к тому, чтобы огласить имена без промедления. Сейчас он ждет тебя и отмечает с твоим отцом на карте новую диспозицию войск союзников.

— Я не верю тебе!

Грег усмехнулся:

— Придется поверить. — Он обнял Лизетт за талию и повел через двор к конюшням. — Отец Лафорт хочет поговорить с будущей невестой.

— Но откуда ты знал, что я соглашусь? — спросила Лизетт, едва сдерживая смех. — Ты ведь даже не спросил меня!

Грег повернул Лизетт к себе.

— Вот я сейчас и спрашиваю. Согласна ли ты выйти за меня замуж?

Она вскинула голову, и ее темные волосы заблестели на солнце.

— Да, — промолвила Лизетт, и у нее закружилась голова, когда Грег с ликующим криком обхватил ее за талию и закружил в воздухе.

* * *

Когда они вошли в импровизированную гостиную, расположенную над конюшнями, Анри де Вальми удивленно посмотрел на них. Американец и Лизетт крепко держались за руки. Глаза дочери светились тем счастьем, которое граф уже не надеялся когда-нибудь увидеть в ее глазах.

— Папа, я выхожу замуж за подполковника Диринга.

Граф поднялся, а отец Лафорт по-прежнему сидел за столом, на котором была разложена крупномасштабная карта Франции.

— Да, дорогая, приехав, подполковник сказал мне об этом. Но я, признаться, подумал, что здесь какая-то ошибка…

Высокий американец усмехнулся:

— Никакой ошибки, сэр. С вашего позволения, мы хотели бы пожениться немедленно, до моего отъезда в Париж.

— Но всякие бумаги… — нерешительно начал граф.

— У меня есть свидетельство о рождении, медицинская карта и разрешение командования на брак. — Грег достал бумажник из внутреннего кармана кителя. — У отца Лафорта возражений нет. Он готов обвенчать нас немедленно, если вы согласны, сэр.

Граф взглянул на дочь:

— Ты хочешь этого, дорогая? Ты уверена?

Лизетт подошла к отцу и взяла его за руки.

— Да, папа, уверена.

— А полковник знает о?.. — спросил граф почти шепотом, но так и не произнес имени Дитера, зная, что у отца Лафорта очень острый слух.

Лизетт кивнула:

— Да, Люк рассказал ему.

Граф испытал облегчение. Если американец знает про Дитера Мейера, то и говорить больше не о чем. Мешать дочери он не станет. Лучше уж иметь зятем американца, чем немца.

* * *

Венчание состоялось через три часа в маленькой деревенской церкви. Розами, сохранившимися в Вальми, украсили каменные подоконники и подножие алтаря.

На церемонии венчания присутствовали мэр Сент-Мари и еще семь человек. Отец Лафорт, маленький подвижный человек, радовался тому, что выполняет столь приятную миссию после всех заупокойных служб. Мадам Шамо настояла, чтобы несколько оставшихся часов молодожены провели в ее коттедже. Старик Блериот, умытый и выбритый, неловко чувствовал себя в лоснящемся костюме в полоску. Майор Гаррис выполнял роль шафера. Главными участниками церемонии были, конечно, жених, невеста и граф Анри де Вальми.

Лизетт была в платье мадам Шамо, которое та последний раз надевала тридцать лет назад на пикник в Довиле, — кремового цвета, с кружевами, закрытым горлом и длинными рукавами. Волосы Лизетт собрала в высокий тугой узел, но от висков к шее спускалось несколько локонов. Вуаль, позаимствованная с одной из летних шляпок мадам Шамо, заменяла фату и была прикреплена к волосам бутоном розы.

Грег сменил потрепанную в боях форму на чистый, выглаженный комплект. Его уверенность и беззаботные манеры успокоили всех, даже Анри. Когда граф вспоминал о горе, пережитом ими за последние несколько месяцев, свадьба дочери показалась ему огромным облегчением.

Когда начали сгущаться сумерки, в церкви зажглись свечи. Собравшиеся пропели церковный гимн, который любила Лизетт, а затем отец Лафорт остановился перед женихом и невестой.

— Лизетт и Грегори, — медленно и отчетливо начал он, желая, чтобы американец понял его, — вы пришли в эту церковь, чтобы Господь скрепил вашу любовь в присутствии священнослужителя и свидетелей.

Свидетели, старик Блериот и мадам Шамо, выпрямились и замерли на старинной церковной скамье.

— Господь с радостью, благословляет эту любовь. Он уже освятил вас при крещении, а теперь одаривает особым таинством, чтобы вы могли выполнять супружеский долг во взаимной и нерушимой верности.

У Лизетт стиснуло горло. Когда-то она надеялась услышать эти слова, стоя перед алтарем с Дитером. На секунду она представила себе, как это было бы, и крепко сжала букет роз. Но Дитер мертв. Она выходит замуж за Грега Диринга — храброго человека со смеющимися глазами и добрым сердцем. Да, она станет женой Грега и сделает его счастливым.

— Именем церкви я прошу вас подтвердить свои намерения, — торжественно объявил отец Лафорт.

Грег посмотрел на Лизетт понимающе и ободряюще. Она улыбнулась Грегу, стараясь рассеять его тревогу.

— Лизетт и Грегори, — продолжал отец Лафорт, — я спрашиваю вас: по доброй ли воле вы изъявили желание вступить в брак и нет ли юридических препятствий для заключения этого брака? Согласны ли вы вверить себя друг другу без всяких условий и оговорок?

— Согласен, — твердо заявил Грег.

Отец Лафорт улыбнулся Лизетт:

— А ты, Лизетт?

— Согласна, — четко и спокойно ответила она.

— Готовы ли вы любить и уважать друг друга до скончания дней?

— Готов, — сразу отозвался Грег.

— Готова, — промолвила Лизетт и, подняв голову, посмотрела на высокого широкоплечего мужчину, стоявшего рядом с ней. Глаза его светились теплом и уверенностью, не оставляя повода для сомнений.

Отец Лафорт обратился к Грегу:

— Прошу, повторяйте за мной: «Я клятвенно заверяю, что не знаю никаких юридических препятствий к тому, чтобы я, Грегори Джеймс Диринг, не мог жениться на Лизетт Элоизе де Вальми».

Глаза Грега и Лизетт встретились. Они повторили слова клятвы, а затем Грег надел свой перстень-печатку, слишком большой для Лизетт, на ее безымянный палец.

— А теперь можете поцеловать невесту, — объявил отец Лафорт.

Грег поднял вуаль, закрывавшую лицо Лизетт, и с похвальным послушанием выполнил указание отца Лафорта. Мадам Шамо промокнула глаза носовым платком, старик Блериот усмехнулся, а Анри де Вальми вспомнил, как крестили Лизетт, и изумился тому, что так быстро пролетело время.

Лизетт передала свой букет мадам Шамо, ласково поцеловала майора Гарриса и старика Блериота, затем крепко обняла отца. Никакого свадебного торжества не предвиделось, поскольку через три часа Грегу предстояло вернуться в Сен-Ло и готовить солдат к утреннему штурму города.

Майор Гаррис, пожелав молодым счастья, поспешил в лагерь. Граф и старик Блериот отправились в Вальми, чтобы распить бутылочку кальвадоса. Мадам Шамо сунула в руку Грегу ключи от своего коттеджа и пошла ночевать к мадам Пишон.

В густых сумерках Грег и Лизетт стояли под поросшей мхом церковной аркой. Муж и жена. Грег обнял Лизетт за талию.

— Не желаете ли начать наш медовый месяц, миссис Диринг? — ласково спросил он.

Лизетт положила голову на плечо Грега, охваченная воспоминаниями, от которых изо всех сил пыталась избавиться: Дитер несет ее в замок; Дитер рассказывает о заговоре против Гитлера; Дитер склоняется над ней в башне, и лицо его светится любовью. Лизетт вздрогнула, поняв, что изменила ему.

Грег, заметив состояние Лизетт, обнял ее за плечи.

— Если, по-твоему, все произошло слишком быстро и ты не успела даже привыкнуть ко мне, меня это не удивляет. — Глаза его потемнели от страсти. — Но мы не можем провести несколько оставшихся у нас часов на церковном дворе. Давай пойдем в дом мадам Шамо и поговорим.

Лизетт кивнула, благодарная ему за чуткость.

Грег приподнял подбородок Лизетт, наклонил голову и провел губами по ее волосам.

При первом же прикосновении его губ по телу Лизетт разлилось приятное тепло. Он ее муж. Лишь несколько минут назад она поклялась любить его в богатстве и бедности, в болезни и здравии. Им предстоит вместе прожить жизнь, завести детей, стать счастливыми.

Губы Грега медленно скользнули по шее Лизетт. Она прильнула к нему, изгоняя из памяти прошлое.

— Давай начнем наш медовый месяц, — прошептала Лизетт, обнимая мужа.

— Тогда идем. — Прижав к себе Лизетт, он вывел ее с темного церковного двора на узкую мощеную улицу и направился к коттеджу мадам Шамо.

Глава 13

Мадам Шамо тщательно подготовилась к приходу молодоженов. От простыней на кровати Лизетт исходил аромат розового масла, под подушками с кружевными оборками лежали мешочки с ароматической смесью. Грег зажег масляную лампу, стоявшую на туалетном столике. Зная, что у них очень мало времени, он все же не хотел торопить Лизетт. Лучше уж совсем не заниматься любовью, чем делать это против ее воли.

Когда Грег снял китель, сердце Лизетт учащенно забилось. Он подошел к окну и задернул занавески.

Она видела, как перекатываются его мышцы под легкой хлопчатобумажной рубашкой. Двигался Грег легко и грациозно. Его сексуальность волновала и возбуждала Лизетт, а уверенность успокаивала ее. И когда он отошел от окна, Лизетт попросила дрожащим голосом:

— Помоги мне, пожалуйста, расстегнуть пуговицы.

У Грега перехватило дыхание. Лизетт дала понять, что ему незачем сдерживать желание и что она тоже желает его. Ладони Грега опустились на плечи Лизетт, и по ее телу пробежала дрожь.

— Я люблю тебя, — сказал Грег. — Никогда в жизни я не видел такой красавицы.

Лизетт вскинула голову, и глаза ее, прикрытые темными ресницами, засверкали. Она не могла сказать Грегу, что любит его. Пока не могла. Лизетт еще не любила его так, как Дитера. Но знала, что полюбит его. Ей хотелось сделать Грега счастливым, отблагодарить его за терпение, понимание и любовь.

Она подняла руки, вынула шпильки, и ее темные волосы рассыпались по плечам. Зарывшись в них лицом, Грег прижал их к губам, потом повернул Лизетт к себе спиной и расстегнул платье.

Оно соскользнуло на пол, и Грег, увидев нежный изгиб бедер Лизетт, мягкую округлость ягодиц, прикрытых полоской шелковых трусиков, затрепетал. Кровь стремительно заструилась по его жилам, застучало в висках. Она была прекрасна! Великолепна! Именно о такой женщине он мечтал всю жизнь. Грега охватило желание поцеловать каждый дюйм ее тела, вытеснить поцелуями из сознания Лизетт все мысли о прошлом, возбудить в ней страсть.

Откинув волосы с шеи Лизетт, он поцеловал шелковистую кожу. Пальцы его спускались все ниже и ниже, пока сильная, большая ладонь не легла на ягодицы. Лизетт задыхалась и дрожала от этих прикосновений. Грег повернул жену к себе, и его взору предстала вся прелесть ее наготы.

Груди Лизетт были высокими, упругими и полными, розовые соски набухли. На лобке из-под треугольника шелковых трусиков выбивались курчавые волосы. Застонав от желания, Грег заключил Лизетт в объятия.

— Все будет хорошо, — прошептал он, целуя ее виски, веки, уголки рта. — У нас с тобой всегда все будет хорошо, Лизетт.

Ошеломленная своим влечением к Грегу, она мечтала забыть в его объятиях о горе и боли, испытать наслаждение.

Губы Грега ласкали ее шею, и она изнывала от желания. Ей хотелось отдаться ему целиком, без остатка.

Губы Лизетт жадно потянулись к губам Грега, и он прижал ее к себе. Его язык скользнул между ее губами. К Лизетт наконец пришло забвение, которого она так жаждала. Тени прошлого исчезли. Остались только губы Грега на ее губах, только его руки, ласкающие ее тело, только их тела, тесно прижатые друг к другу.

Грег подхватил Лизетт на руки, осторожно опустил ее на ароматные простыни, сорвал с себя рубашку и стянул брюки. У него кружилась голова. Его стройное, загорелое тело поблескивало в мягком свете лампы, на груди темнели курчавые волосы, а между ребер белел шрам от ножа. Лизетт раскинула руки навстречу Грегу, и узкая кровать прогнулась под его тяжестью.

Тепло Грега согрело ее, и она выгнулась навстречу ему, желая любви и облегчения.

Задыхаясь, Грег прошептал ее имя и одним быстрым движением снял с нее шелковые трусики. Раздвинув ноги Лизетт, он со стоном вошел в нее.

Она вцепилась в его плечи. Грег не мог сдерживаться и ждать, пока Лизетт достигнет пика блаженства, но они испытали его одновременно, и крики, слетевшие с их губ, слились в один. Этот взрыв потряс их обоих до самых глубин. Они не ожидали такого.

Грег думал, что ему придется сдерживать себя. Лизетт полагала, что ей придется притвориться и подыграть ему. Однако оба ошиблись и теперь лежали, тяжело дыша, опустошенные и расслабленные.

Наконец Грег приподнялся на локте и с улыбкой посмотрел на жену.

— Если такое будет повторяться каждый раз, миссис Диринг, то мне понадобится дополнительная медицинская страховка. Мое сердце подобного не выдержит.

Лизетт охватила радость. Она доставила ему удовольствие и, сделав это, излечилась от боли. Лизетт с удивлением осознала, что любовь, как и страдания, не имеет предела. Зародившаяся в ней любовь к Грегу не вытеснила любви к Дитеру. Пальцы Лизетт нежно скользнули по спине мужа и утонули в его густых волосах.

— Есть только один способ выяснить это, — прошептала она, лукаво посмотрев на него.

— Тогда незачем терять время, — отозвался Грег. Его ладони легли на груди Лизетт, тело напряглось от желания.

Они двигались медленно, в едином ритме. Грега ошеломило неистовство его любви. Лизетт казалась ему принцессой из волшебных сказок: загадочной, соблазнительной, прекрасной. Когда же они вновь вместе достигли вершины блаженства и он услышал, как Лизетт выкрикнула его имя, радости Грега не было предела. Он чувствовал, что сейчас Лизетт полностью принадлежит ему. И не все ли равно, кого она любила раньше. Сейчас Грег был совершенно уверен в том, что Лизетт любит только его. И так будет всегда. Она его жена, его любовь.

У них не осталось времени понежиться в постели. На темной, тихой деревенской улице послышался шум приближающегося джипа.

Грег крепко обнял Лизетт, понимая, что через несколько минут ему придется возвращаться в лагерь, а с наступлением рассвета он поведет своих солдат на штурм города, который продолжали удерживать немцы.

— Мне пора, любовь моя. — Его карие глаза были полны сожаления. — Пройдут недели, возможно, месяцы, прежде чем я вернусь. Но я обязательно вернусь, обещаю тебе.

Охваченная страхом, Лизетт сжала мужа в объятиях. Дитер мертв. Люк Брендон мертв. Она потеряла ребенка и дом. Если еще и Грег не вернется, ей этого не перенести.

— Береги себя, — взмолилась Лизетт.

Он посмотрел на нее и улыбнулся:

— Не волнуйся, ничего со мной не случится.

Джип затормозил возле коттеджа. Грег нехотя поднялся с кровати. Подойдя к окну, он сделал знак шоферу, давая знать, что сейчас выйдет.

— На следующий год к этому времени все уже закончится, — сказал он, торопливо одеваясь. — В июле сорок пятого ты уже будешь удивлять калифорнийскую публику своим французским акцентом!

Лизетт села на кровати, волосы ее рассыпались по плечам, глаза округлились. Калифорния. Она не думала об этом, поэтому сейчас ее охватили противоречивые чувства.

Грег снова улыбнулся:

— Тебе там понравится. Солнце, море. И никаких воспоминаний.

Лизетт вцепилась в простыню. Никаких воспоминаний. Ни Вальми, ни дождливого неба над буковой рощей, ни кукурузных полей, ни яблоневого сада.

Шофер в нетерпении несколько раз нажал на педаль акселератора. Надев китель и фуражку, Грег заключил жену в объятия.

— Господи, как же я люблю тебя! — воскликнул он, прильнув к ее губам.

С улицы послышались сигналы клаксона. Грег с трудом оторвался от Лизетт.

— Я вернусь. Жди меня.

— Буду ждать, обещаю.

Грег последний раз привлек к себе жену, а затем стремительно вышел из комнаты, сбежал по ступенькам на улицу и прыгнул на сиденье джипа. Грег даже не оглянулся, когда машина рванулась с места.

Лизетт долго стояла у окна, глядя на освещенные лунным светом крыши Сент-Мари-де-Пон. С рассветом Грегу предстояло отправиться в бой. Когда же сопротивление немцев на западе Нормандии будет сломлено, одни американские части переведут на юг, в Бретань, другие — перебросят на восток, где они попытаются оттеснить врагов за Сену. Лизетт не знала, куда отправят Грега. Не знала она и того, когда ждать его возвращения.

Уснуть ей не удалось. С первыми проблесками рассвета Лизетт оделась, тщательно застелила постель и вышла из дома.

Мощеная улица была пустынна. Подходя к мосту, Лизетт услышала крики петухов и отдаленный звон молочных фляг. Поросшие травой берега речки были влажными от росы, в траве виднелись закрытые головки ноготков и болотной калужницы.

Лизетт направилась по узкой тропинке к буковой роще. Ей оставалось выполнить один долг, прежде чем начать новую жизнь.

Деревья постепенно редели, и вот перед Лизетт обозначились руины замка. Она свернула в сторону. Высокая трава щекотала ее голые ноги, когда Лизетт шла к часовне и растущей позади нее вишне.

* * *

Через месяц, в августе, немцев все еще не удалось отбросить за Сену. Информации о боевых действиях почти не поступало. Войска союзников взяли Кан, но дальше к югу продолжались ожесточенные бои. Лизетт чувствовала слабость и усталость. Месячные были скудными и быстротечными, почти незаметными. Зная, как отец тревожится за нее, Лизетт понимала, что, заметив ее недомогание, он отошлет ее к матери в Баллеру. Скрепя сердце она отправилась к доктору Оже.

Доктор поздравил ее с замужеством, осмотрел и задумался. Интересно, кто же отец ребенка? Явно не американец, который высадился на берег шестого июня и женился на Лизетт лишь месяц назад. А беременность насчитывала более двенадцати недель. Что ж, американец будет не первым солдатом, не подозревающим о том, что он воспитывает чужого ребенка.

— Недомогание пройдет через пару недель…

— Откуда вы знаете? — спросила Лизетт. — Чем оно вызвано? Что со мной?

Доктор Оже покрутил в пальцах ручку, не веря в то, что Лизетт неизвестна причина ее недомогания. Впоследствии она будет убеждать всех, что ребенок родился недоношенным. Доктор вздохнул. Зря Лизетт считает его таким простаком.

— У вас примерно трехмесячная беременность, — заявил он. — Недомогание обычно заканчивается на четвертом месяце, и…

— Этого не может быть! — Лизетт с недоумением уставилась на доктора. — Это невозможно… несколько недель назад у меня были месячные…

— Месячные, гораздо более скудные, чем обычно, иногда нерегулярно продолжаются в течение всей беременности. — Доктор Оже с интересом наблюдал за Лизетт. — Особенно если женщина перенесла эмоциональный стресс.

Лизетт медленно поднялась.

— Наверное, вы ошиблись в сроках, доктор, — промолвила она. — Возможно, я беременна несколько недель, ну, от силы месяц.

Доктор Оже покачал головой:

— Никакой ошибки, мадам Диринг. Ребенок зачат месяца три назад. В мае.

Лизетт едва держалась на ногах. Значит, у нее будет ребенок. Ребенок Дитера! Тот самый, которого она желала больше всего па свете. Но теперь она замужем за Грегом, и он подумает, что Лизетт намеренно обманула его. Вышла замуж только ради того, чтобы дать ребенку имя.

— Боже мой! — прошептала Лизетт, мертвенно побледнев. — Боже мой…

— Мадам Диринг… — встревожился доктор Оже.

Но Лизетт уже не слушала доктора. Ей надо было выйти на свежий воздух и все обдумать.

— Я хотел бы еще раз осмотреть вас через месяц… — начал доктор, но дверь за Лизетт уже закрылась.

Ребенок. Ребенок Дитера! Страх сменился радостью. Значит, она не потеряла ребенка. У нее будет его ребенок. Частичка Дитера останется с ней навсегда. А как же Грег?

Лизетт прислонилась к платану. Она все объяснит ему, расскажет всю правду. Он уже знает про Дитера, Люк Брендон рассказал ему. И Грег все понял, не стал задавать вопросы, а просто пообещал научить ее снова любить. Тревога Лизетт начала постепенно отступать. Ведь готов же был Люк Брендон жениться на ней, зная, что у нее будет ребенок от Дитера. Наверняка и Грег, с его необыкновенной щедростью души, тоже все поймет.

* * *

Граф со страхом уставился на дочь.

— Ребенок? Ребенок Мейера?

— Да, папа. — Лизетт очень хотелось успокоить его. — Доктор Оже говорит, что у меня трехмесячная беременность.

— Боже мой! — Граф рухнул на стул. — Что же ты будешь делать, когда вернется Диринг? Что ему скажешь?

Бледное лицо Лизетт выражало решимость:

— Расскажу ему всю правду, папа.

Граф вздрогнул.

— Свадьба состоялась месяц назад. Я помню, как твоя мать говорила мне, что жена Жана постоянно рожает детей семимесячными.

Лизетт покачала головой:

— Нет, папа. — Она поняла, как сильно расстроен отец, если уж решился предложить ей пойти на обман. — Лучше я останусь одна, чем буду лгать Грегу. Да, пусть он бросит меня.

— Возможно, и бросит, дорогая. Чужой ребенок. Ребенок немца! Трудно ожидать от мужчины, что он смирится с этим.

Лизетт снова охватила тревога. Ей не хотелось терять Грега. Ведь она уже почти полюбила его. Мысль о жизни без Грега испугала Лизетт.

— Все будет хорошо, — твердо сказала она, отправляясь готовить кофе. — Грег все поймет, я знаю.

Граф с сомнением покачал головой. Или ребенок Мейера, или новая жизнь в Америке с Грегом Дирингом. Анри де Вальми полагал, что это несовместимо.

* * *

Через две недели был освобожден Париж. Граф плакал от радости, забыв о горе, которое причинила ему Лизетт своим сообщением о ребенке. Шампанского не было, поэтому они отмечали это событие кальвадосом.

— Да здравствуют американцы! — восклицал граф, высоко поднимая бокал. — Да здравствуют канадцы! И англичане! Да здравствует Франция!

В начале сентября Лизетт отправилась с отцом в Баллеру навестить мать. Поездка оказалась не из легких. Их старенький «ситроен» едва тащился, а все дороги были забиты военными машинами. В полях лежали скелеты животных, убитых во время боев; в кустах и на опушках леса стояли сожженные танки.

Графиня очень обрадовалась Лизетт, с удовольствием выслушала из первых уст рассказ о свадьбе. По взаимной договоренности и дочь, и отец умолчали о том, что Лизетт ждет ребенка. Они решили сообщить об этом графине, когда вернется Грег.

К началу октября живот Лизетт заметно округлился. Мадам Шамо и мадам Бриде поздравили ее, не находя ничего странного в этом состоянии. И только мадам Пишон поглядывала на Лизетт с подозрением. За свою жизнь мадам Пишон приняла более пятисот младенцев и, как и доктор Оже, понимала, что ребенок не мог быть зачат в первую брачную ночь. Американцы высадились на берег только шестого июня, а этот ребенок зачат задолго до того, как подполковник Грег Диринг ступил на землю Франции. Все это казалось мадам Пишон странным и загадочным, но, любя Лизетт, она держала свои мысли при себе.

В ноябре Лизетт получила письмо от Грега. Его батальон штурмовал позиции немцев восточнее Ахена. А в декабре он находился в Арденнах и вел кровопролитные бои с танковыми дивизиями в лесистой местности.

Жизнь в Сент-Мари-де-Пон постепенно налаживалась. В окрестностях еще находились солдаты, но только американские. Они патрулировали перекрестки дорог, охраняли железнодорожные мосты, разгружали на пляжах продовольствие и боеприпасы.

Лизетт раз в месяц посещала доктора Оже. Ребенок должен был родиться в начале февраля. Доктор продолжал гадать, кто его отец. Он никогда не видел Лизетт в обществе деревенских парней. Дружеские отношения ее связывали только с Полем Жильесом. Но Жильеса застрелили в начале года, поэтому он не мог быть отцом ребенка. Все это поражало доктора Оже, но пациентка явно не собиралась посвящать его в свою тайну. Лизетт чувствовала себя хорошо и с нетерпением ждала возвращения мужа. Да, доктор был очень удивлен, но считал, что это не его дело. Он внимательно наблюдал за здоровьем Лизетт. Поскольку у нее были довольно узкие бедра, доктор Оже предполагал, что во время родов могут возникнуть проблемы.

Битва в Арденнах продолжалась весь январь. Части 1-й американской армии и 30-го английского корпуса медленно продвигались вперед. Им мешали сильно пересеченная местность и плохие погодные условия.

— Передают, что войска свободной Франции входят в Эльзас, — сообщил граф, сидя с дочерью у печки в уже вполне обжитой и даже уютной комнате над конюшней. — Де Голль заявил, что Франция выйдет из этой войны с честью.

В отдалении послышался слабый шум двигателя машины, который постепенно нарастал, приближаясь к Вальми.

Лизетт вскочила.

— Папа, это машина!

— Да, джип. — Граф поспешил к окну и вгляделся в темный двор.

Лизетт сбежала вниз по ступенькам. Сердце ее неистово колотилось. Это Грег! К ним больше некому приехать на армейской машине. Возможно, сведения о продолжающихся боях в Арденнах оказались неточными. Наверное, немцы обращены в бегство. Лизетт промчалась через пустую конюшню и выскочила во двор. Джип въехал под каменную арку, и Лизетт тут же поняла, что это не Грег. Она разочарованно вздохнула, и на глаза ее навернулись слезы.

— Разве я не заслуживаю улыбки? — спросил высокий военный, выпрыгнув из джипа.

Лизетт не верила своим глазам.

— Сколько же месяцев я мечтал об этой минуте! — воскликнул Люк Брендон и с улыбкой направился к Лизетт.

— Люк! Не может быть! Мы все считали тебя погибшим! О, Люк, Люк!

Он обнял Лизетт и, не успела она отвернуться, поцеловал ее в губы долгим, страстным поцелуем.

— А я уж думал, что опоздаю помочь этому ребенку законно появиться на свет, — сказал Люк, чуть отстранив Лизетт. — Ты ведь не собираешься воспитывать его одна, правда?

Лизетт опустила руки и сделала шаг назад. В темноте Люк не разглядел выражения ее глаз, поэтому уверенно продолжил:

— Понимаю, тебе нужно время, чтобы пережить смерть Мейера… но когда это произойдет, ты поймешь, что жизнь в Англии — лучший выход для тебя. Я по-прежнему хочу, чтобы ты стала моей женой, Лизетт. И не только потому, что обещал Мейеру позаботиться о тебе, но и потому…

Лизетт вскинула руку, и на ее пальце тускло блеснул перстень-печатка.

Люк посмотрел на перстень, потом на Лизетт.

— Не понимаю. Что это значит?

— Я замужем, Люк, — тихо промолвила Лизетт. — Уже четыре месяца.

Он побледнел.

— Не верю! Ты не могла… Уже четыре месяца?

Лизетт кивнула. Вспоминая о предложении Люка, она считала, что причина тому — его обещание Дитеру… и чувство вины в его смерти. Только сейчас Лизетт поняла, что все гораздо сложнее. Люк действительно хотел жениться на ней, его не останавливало то, что произошло в Вальми.

— В конце июля я вышла замуж за подполковника Диринга, — смущенно сообщила Лизетт.

— Боже мой! — Люк слегка пошатнулся и ядовито спросил: — Ты не теряла времени даром, не так ли? А я-то думал, ты страдаешь по Мейеру, поскольку уверяла, что никого не полюбишь так, как его.

Глаза Лизетт сверкнули.

— Да, я так говорила. Но потом открыла для себя, что любить можно по-разному.

— Значит, ты любишь Диринга?

Лизетт вспомнила свое чувство в тот момент, когда решила, что это Грег едет к ней на машине.

— Да. — В ее голосе прозвучало удивление. — Да, я люблю его.

— А как же Мейер? Диринг знает о нем?

— Но ты же сам рассказал ему про Дитера.

Люк в изумлении уставился на Лизетт, но прежде чем он заговорил, она уже поняла, что произошла чудовищная ошибка.

— Я никому ни слова не говорил о Мейере. С чего ты взяла, что я рассказал о нем Дирингу?

Лизетт показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

— Но он сказал, будто знает о том, что я собиралась выйти замуж. И что это ты рассказал ему об этом.

— Лизетт, я сказал Дирингу, что намерен жениться на тебе, но не упоминал о Дитере Мейере.

Во дворе совсем стемнело. Лизетт пронизывал холодный январский ветер.

— А Диринг знает о ребенке? — спросил Люк.

Лизетт покачала головой. Она-то думала, что Грегу известно о Дитере и он с пониманием отнесся к ее чувству. А Грег, оказывается, считал, что речь идет о Люке Брендоне, когда она говорила ему о смерти любимого человека. Неудивительно, что он сочувствовал ей и не задавал никаких вопросов. Лизетт задрожала. Люк обнял ее и прижал к себе.

— Когда я убегал из замка, то снова был ранен и несколько месяцев провел в госпитале. Для меня война закончилась, и я хотел бы немного пожить здесь, пока не родится ребенок или пока не вернется Диринг.

— Это замечательно, — сказала Лизетт, не смея даже думать о том, чем может обернуться эта ошибка и как отреагирует Грег, узнав правду. Она глубоко вздохнула. Люк уже не сердился па нее, а предлагал дружбу и поддержку. Лизетт через силу улыбнулась. — Пойдем в комнату, я познакомлю тебя с отцом. Он много слышал о тебе и очень обрадуется, что ты убежал от немцев. — Они вошли в конюшню. — А как же тебе удалось убежать? — спросила Лизетт, поднимаясь по лестнице. — Когда мы с Грегом вернулись из деревни, замок пылал и возле него уже находились американцы. Они рассказали про бой с немцами.

— Я увидел, как немцы пробираются к замку, и спрятался в конюшне. А когда начался бой, ускользнул в сад, собираясь обогнуть замок и присоединиться к американцам. Наверное, немцы уже из замка заметили меня. Я получил две пули — в грудь и в плечо — и потерял сознание. Когда пришел в себя, было уже темно, замок пылал. Кое-как выбрался на дорогу, где меня и подобрал грузовик с американцами, направлявшимися в Байе. Их медики оказали мне первую помощь, а потом меня отправили на север, в госпиталь.

Лизетт крепко сжала ему руку.

— Я так рада, Люк, что ты жив. Не могу тебе сказать, как мне было тяжело… смерть Дитера, уверенность в том, что и ты погиб, пожар в Вальми…

— И с тех пор вы живете здесь? — спросил Люк, когда они поднялись.

Лизетт кивнула, и в этот момент в дверях комнаты появился граф. Он протянул руки навстречу гостю, но лицо его выразило удивление.

— Папа, это Люк Брендон. Оказывается, он не погиб. Ну разве это не чудо?

— Мой дорогой молодой человек! Это просто великолепно! Добро пожаловать. Увы, шампанского нет, но кальвадоса у нас много!

* * *

В начале февраля Люк повез Лизетт в Байе на «ситроене». Джип, на котором он приехал в Вальми, пришлось вернуть туда, где он его одолжил. Ожидая, что ребенок родится через несколько дней, Лизетт хотела сделать кое-какие покупки. Подходя к рыночной площади, они увидели, как какие-то люди вытаскивают из дома на улицу девушку лет восемнадцати и при этом бьют ее.

— Пособница! Предательница!

Буквально за несколько секунд пустынная улица заполнилась народом. Люк попытался оттащить Лизетт подальше, но было уже поздно. Они оказались в центре орущей, беснующейся толпы.

— Боже мой! — воскликнула Лизетт, увидев, как оплевывают и освистывают несчастную девушку. — Останови их, Люк! Останови!

Но Люк понимал, что удержать толпу от расправы невозможно, поэтому хотел увести Лизетт, пока не начался настоящий ужас.

— Где твой дружок-нацист? — крикнул мужчина в полосатом костюме, швыряя гнилой помидор в лицо перепуганной девушки. — Шлюха! Немецкая подстилка!

Кто-то притащил на середину улицы деревянный стул. Пожилые женщины в платках, завязанных на груди, пробились в первые ряды. Они дергали девушку за волосы, царапали ей лицо, плевали в нее.

Лизетт охватил ужас.

— Нет! — вскричала она, когда слабо сопротивлявшуюся девушку усадили на стул и привязали к нему. — Нет! — Лизетт попыталась протиснуться сквозь толпу. — Отпустите ее! Ради Бога, отпустите!

Люк схватил Лизетт за руку, но она вырвалась, не оставляя намерения пробраться к девушке.

— Пособница! Шлюха! Предательница!

Эти слова гулким эхом отдавались в ушах Лизетт. Что бы ни натворила эта девушка, она виновата ничуть не больше, чем сама Лизетт. Они обе были любовницами немцев, а Лизетт еще и ждала от немца ребенка.

— Прекратите! — закричала она. — Вы же звери! Вы ничуть не лучше, чем боши!

Кто-то сильно ударил Лизетт по губам, кровь залила ее ладони и пальто. Она бы упала, если бы не напиравшая со всех сторон толпа.

В плачущую девушку продолжали лететь гнилые фрукты, тухлые яйца, рыбья требуха. Лизетт предприняла последнюю отчаянную попытку добраться до девушки, но безуспешно. На груди девушки появилась табличка с красной надписью «Пособница», и женщины начали неистово вырывать у нее волосы.

— Мы ничем ей не поможем! — крикнул Люк, пробившись к Лизетт. — Уйдем отсюда, пока это еще возможно.

Волосы девушки клочьями летели на землю под одобрительные крики толпы. Лизетт отвернулась, бледная как мел. Люк прав, они ничего не могут сделать. Подобные сцены происходили почти в каждой деревне и в каждом городе Франции. Лизетт стало дурно. Такая же участь ждала бы и ее, если бы жители Сент-Мари-де-Пон узнали о том, что отец ее будущего ребенка немец.

Расталкивая толпу, Люк увлек Лизетт за собой.

— Приедем на рынок в другой день, — сказал он, торопливо ведя Лизетт к «ситроену». — Закончив расправу над этой несчастной жертвой, они начнут искать другую и вспомнят твои негодующие крики.

Лизетт дрожала с головы до ног.

— Ты в порядке? — спросил Люк, распахивая дверцу «ситроена».

— Нет. Похоже, у меня начались схватки.

Глава 14

Люк бросил взгляд на Лизетт, с силой надавил на педаль газа, и «ситроен», промчавшись по мощеным улицам Байе, выехал на узкую дорогу.

— До Вальми полчаса езды, дотерпишь? — с тревогой спросил он.

— Роды начнутся через несколько часов. Первый ребенок так быстро не появляется на свет, — успокоила его Лизетт, подбадривая заодно и себя, поскольку у нее начались боли. А ведь доктор Оже предупреждал, что схватки будут усиливаться постепенно.

Люк еще сильнее вдавил педаль газа. Он ничего не знал ни о продолжительности схваток, ни о первом ребенке, но интуиция подсказала ему, что роды могут начаться сразу после их прибытия в Вальми.

— Оказывается, все не так… как я ожидала. — Лизетт прижала ладони к животу.

Люк вспомнил толпу, отвратительную сцену на площади, ужасные страдания Лизетт и понял, что все это ускорило события.

— Держись, мы уже подъезжаем, — сказал он.

— Поторопись, похоже, ребенок просится на свет!

— Боже мой! — Люк до отказа выжал педаль газа. «Ситроен» миновал холм и устремился к буковой роще, оставляя за собой облако пыли.

Надо было еще привезти в Вальми доктора Оже или мадам Пишон. Это займет минут тридцать или сорок. А вдруг роды начнутся без него? Люк не мог оставить Лизетт на отца. Практически беспомощный, Анри де Вальми ничем не поможет дочери, значит, это он, Люк, должен остаться с Лизетт, а граф пусть отправляется в деревню за доктором или акушеркой. Если же Лизетт права и ребенок родится вот-вот, то, вполне возможно, ему самому придется принимать роды.

— Боже мой! — снова воскликнул Люк, выезжая из рощи и устремляясь по длинной, обсаженной липами аллее. Ему казалось, будто он вступает в бой, не зная, что его ждет и что ему предстоит делать.

Визжа тормозами, «ситроен» затормозил перед конюшней. Лизетт выбралась из кабины, и в этот момент ее словно ножом пронзил очередной приступ боли. Люк подбежал к ней и обнял за талию. Лизетт, тяжело дыша, оперлась на него. Поднимаясь по лестнице, Люк позвал графа на помощь.

Анри де Вальми выскочил из комнаты и с тревогой уставился на них.

— В чем дело? Что случилось?

— Роды начались, — сказал Люк. — Берите машину и привезите доктора Оже или мадам Пишон!

Лизетт скрутил очередной приступ боли, и она застонала, повиснув на руках Люка.

— Быстрее! — крикнул Люк. — Не теряйте времени!

Граф поспешил к машине.

На лбу Лизетт выступила испарина.

— Ох, Люк, ребенок уже идет! — задыхаясь, закричала Лизетт.

Люк помог ей добраться до кровати, распахнул пальто Лизетт, задрал юбку и стянул с ног панталоны. Уже не было времени греть воду и искать полотенца. Не было времени ни для чего. Показалась головка ребенка.

— Спокойнее, Лизетт, спокойнее.

Головка ребенка вышла. Люк увидел плотно закрытые глаза, сморщенное красное личико, крохотный ротик, уже раскрывшийся для крика. Лизетт судорожно вздохнула, и, к изумлению Люка Брендона, сын Дитера Мейера, пронзительно крича, выскользнул на его ладони.

* * *

Когда Анри де Вальми вернулся с доктором Оже, ребенок был уже закутан в шаль и Лизетт, надевшая ночную рубашку, прижимала его к груди.

— Господи! — Доктор Оже остановился в дверном проеме. — А мне тут какая-нибудь работа осталась?

Люк усмехнулся:

— Я не перевязал пуповину, доктор, подумал, что вы предпочтете сделать это сами.

Доктор поспешил к кровати.

— Удивительно, а я думал, что роды будут трудными. — Он взял ребенка у Лизетт и положил его на кровать.

Младенец снова начал кричать. Доктор Оже развернул шаль и удовлетворенно осмотрел его.

— Примите мои поздравления, мадам Диринг. У вас прекрасный сын. Возможно, несколько худощав, но в нашей жизни, полной лишений, этого и следовало ожидать. Есть здесь какие-нибудь весы? — спросил он, полагая, что всех интересует вес ребенка. — Два килограмма триста пятьдесят граммов, — сообщил доктор через пять минут. — Ему потребуется тщательный уход, но малыш вполне здоров, судя по крику. Дайте ему грудь, мадам. Завтра я снова зайду. До свидания, господин граф, до свидания, мадам, до свидания, мсье.

Доктор поспешил во двор, размышляя, кто этот англичанин и не он ли отец ребенка. Англичанин темноволос и голубоглаз, а у ребенка волосы золотистые и, похоже, такими и останутся. Нет, англичанин не отец ребенка. Но и муж мадам Диринг тоже не его отец.

Доктор нахмурился, укладывая саквояж на заднее сиденье потрепанного автомобиля. У него мелькнула одна догадка, но слишком уж невероятная и нелепая, чтобы ее стоило рассматривать всерьез.

* * *

— Как ты назовешь его? — спросил Люк присаживаясь на край кровати. Лизетт баюкала ребенка, и лицо ее светилось радостью.

— Я бы хотела назвать его Люк, в честь тебя.

— Не надо, это все осложнит. Не забывай, Грег считает, что ты была влюблена в меня.

— Думаешь, он очень огорчится? — насторожилась Лизетт. — Грег ведь спокойно отнесся к тому, что я якобы была влюблена в тебя. А когда выяснится, что это был Дитер…

— Не знаю. — Люк отвернулся, чтобы Лизетт не видела его лица. В душе он надеялся, что Грег Диринг придет в бешенство, узнав правду, бросит Лизетт и никогда не вернется к ней. Справившись со своими чувствами, Люк посмотрел на Лизетт: — А что, если он откажется признать ребенка и бросит тебя? Ты очень огорчишься?

Люку очень хотелось услышать, что Лизетт не любит Диринга и никогда не любила, что сейчас она счастлива с ним, с Люком, и с ребенком.

— Да. — Лизетт побледнела, в глазах ее застыло страдание. — Это будет для меня невыносимо.

Люк стиснул зубы. Зря он задал этот вопрос. Лизетт предана мужчине, которого едва знает. Но когда Диринг вернется, ее наверняка постигнет разочарование. А до тех пор он, Люк, будет заботиться о ней, любить ее. И ждать.

* * *

Лизетт назвала сына Доминик. Это французское имя не показалось бы странным в Калифорнии. Начиналось оно с той же буквы, что и Дитер, однако на этом ассоциации заканчивались.

Спокойный ребенок совсем не походил по характеру на темпераментного Дитера. Однако в нем безошибочно угадывались черты отца: твердо очерченный подбородок, черные ресницы, золотистые волосы.

Через неделю после рождения ребенка Лизетт уже вовсю занималась хозяйством: готовила и убирала. Малыш постоянно находился рядом с ней в самодельной кроватке, сооруженной графом.

В марте Лизетт получила короткое, написанное наспех письмо от Грега, который сообщал, что его батальон движется к Рейну. В конце месяца пришло известие о том, что войска союзников форсировали Рейн. Люк заверил Лизетт, что война перешла в заключительную стадию и немцам остается только капитулировать.

В апреле Грег написал, что американские и русские солдаты встретились на берегах Эльбы. Из сообщений по радио, позаимствованного у старика Блериота, они узнали, что русские войска штурмуют Берлин, а 1-я французская армия вышла к Констанцскому озеру.

— Капитуляция произойдет со дня на день, — сказала, просияв, Лизетт. — И вскоре после этого Грег вернется. Возможно, через несколько дней, а максимум через несколько недель.

— А где сейчас Грег? — спросил Люк, не желая, чтобы подполковник вернулся. Ему было бы больно видеть счастливую встречу влюбленных. К тому же он опасался, что может произойти невероятное — Диринг признает сына Мейера своим ребенком.

Лизетт просмотрела последнее письмо от мужа.

— Они продвигаются на юг, к Мюнхену. Грег пишет, что через день они будут в местечке под названием Дахау. Не знаю, где это. Никогда раньше не слышала о нем, его нет ни на одной карте.

Люк тоже не слышал о Дахау, но если американцы продвигаются на юг так стремительно, а русские уже в Берлине, то окончание войны — это вопрос нескольких дней.

Война закончилась через неделю. Они услышали по радио сообщение о капитуляции Германии, и почти в тот же момент в деревенской церкви зазвонил колокол.

Люк подхватил Лизетт и, ликуя, закружил по комнате. Граф был вне себя от радости. Расцеловав Лизетт, Люка, ребенка, он вывесил в окно трехцветный флаг. Все позади! Кошмар закончился. Германия поставлена на колени, а Европа снова свободна.

* * *

Грег вернулся в Вальми через месяц. Люк и граф в это время навещали в деревне старика Блериота, который упал в пьяном виде и сломал ногу. Лизетт пересаживала розу в горшок, стоя у открытого окна, а ребенок лежал рядом в кроватке. Заслышав шум двигателя приближающейся машины, Лизетт оцепенела. Это был джип, армейский джип.

Она спустилась вниз по лестнице и выбежала во двор. Грег был в военной форме: крепкий, ладно скроенный и невероятно обаятельный.

Лизетт замерла. Увидев ее, Грег громко вскрикнул и, сияя, устремился к ней. Лизетт бросилась в его объятия и, только прижавшись к мощной груди Грега, осознала, как боялась того, что он никогда не вернется… и она больше не увидит его.

— О, как я счастлива, что ты вернулся! — радостно воскликнула Лизетт, крепко обнимая мужа. — Я так скучала без тебя, Грег! О, как же я скучала!

Грег испытал огромное облегчение. С тех пор как они расстались, прошло десять месяцев. За это время Лизетт могла изменить отношение к скоропалительному замужеству, к которому он склонил ее. Но по тому, как она прижалась к нему, Грег понял: Лизетт ждала и не забыла его. Наверное, она, как и он, все эти месяцы черпала силы в воспоминаниях об их брачной ночи.

— Больше мы никогда не расстанемся, — сказал Грег. — Теперь ты уедешь со мной. — Он жадно впился в губы Лизетт.

Подхватив жену на руки, Грег понес ее по лестнице в гостиную, где лежал в кроватке Доминик. Но, не заметив ребенка, он проследовал с Лизетт на руках в другую комнату и опустил ее на кровать. Она пыталась заговорить, рассказать ему о ребенке, но Грег ничего не слушал.

— Потом, — бормотал он, — поговорим потом. Сейчас мне хочется одного — любить тебя. Как же это было давно! Очень давно!

Пальцы Грега расстегивали пуговицы на блузке Лизетт, губы ласкали ее лицо, шею. Она уже и не помышляла о том, чтобы поговорить с мужем, ошеломленная его напором и своим желанием.

Быстро раздевшись, он не стал ждать, пока Лизетт снимет подвязки и чулки. Увидев черный треугольник курчавых волос внизу живота, Грег застонал и уткнулся в него лицом, вдыхая аромат Лизетт. Ощутив горячий, жадный, ищущий язык Грега, Лизетт изогнулась от наслаждения.

— Я люблю тебя… люблю… люблю, — задыхаясь, шептала она и с радостью сознавала, что это правда. И когда Грег накрыл собою Лизетт и вошел в нее, она задрожала в экстазе и обхватила мужа ногами, желая, чтобы это блаженство длилось вечно.

Одновременный оргазм сотряс их тела. Лизетт казалось, что она умирает. Взглянув на Грега, она увидела, что глаза его плотно закрыты, а на лице застыло выражение сладостной муки. Грег, ее муж. Ничто не омрачит их любовь, не затмит обретенного ими счастья.

Грег положил ладонь на грудь Лизетт, но в это время тихо захныкал, а потом громко заплакал малыш, не привыкший подолгу оставаться без внимания.

Грег вскинул голову:

— Черт побери, что это?

— Ребенок, — ответила Лизетт, и в висках у нее запульсировала кровь. — Мой ребенок.

Пораженный, Грег поднялся с кровати и пошел в гостиную. Поспешно надев юбку и блузку, Лизетт последовала за ним.

— Я не писала тебе, думала, ты разозлишься.

— Разозлюсь? — Нагой Грег стоял посреди залитой солнцем комнаты, подняв ребенка над головой. — Да он же чудесный! Потрясающий!

Лизетт прерывисто вздохнула.

— Когда же он родился? Сколько ему?

— Пять месяцев. Доминик родился в феврале.

Грег радостно рассмеялся:

— Фантастика! Изумительный ребенок. Сколько же он весил?

К горлу Лизетт подступил комок. Грег ничего не понял!

— Два килограмма триста пятьдесят граммов. Грег, он не…

— Очень неплохо для недоношенного ребенка. — Грег с восхищением оглядел Доминика. — Моя сестра родила семимесячного, но он весил всего кило восемьсот. Мама не верила, что он выживет. А с этим парнем все в порядке. Ты только посмотри, как он уцепился за мой палец!

Доминик, расплывшись в беззубой улыбке, ухватился за палец Грега и радостно повизгивал.

— Грег, ты не понял. Выслушай меня…

В этот момент во двор конюшни въехал «ситроен».

— А с тобой, малыш, мы поговорим попозже. — Грег осторожно уложил Доминика в кроватку и оделся.

— С папой приехал Люк Брендон, — поспешно сказала Лизетт. — Представь себе, он не погиб, ему удалось спастись. Люк живет здесь с января.

Пальцы Грега замерли на пряжке ремня.

— Брендон живет здесь?

Заметив, как насторожился муж, Лизетт схватила его за руку.

— Грег! Я никогда не любила Люка! Никогда! Ты заблуждаешься! Он живет здесь как друг…

На лестнице послышались шаги мужчин.

— Это правда? — угрожающим тоном спросил Грег. — Ты действительно никогда не любила его?

— Нет. Я люблю тебя!

Впервые услышав от нее эти слова, Грег просиял:

— Тогда все в порядке. Мне остается лишь пожалеть его.

— Лизетт? Грег приехал? — донесся крик графа.

— Да, папа. — Глубоко вздохнув, она вышла в гостиную. Придется поговорить с Грегом позже. Рассказать ему всю правду о Доминике, Дитере, Люке. — Он приехал полчаса назад, папа. — Лизетт сразу поняла, что Люк заметил беспорядок в ее одежде.

— Чудесная новость. Он в отпуске? Или уезжает домой?

— В отпуске, сэр, — ответил Грег, входя в гостиную.

— Очень рад снова видеть вас. — Граф сердечно пожал руку Грега. — И надолго вас отпустили? На сутки? Двое?

— На сутки. — Грег протянул руку Люку. — Рад видеть тебя, Брендон. Я всегда считал, что такой хитрый парень, как ты, не попадет в руки немцам.

Люк подавил приступ ревности.

— Не так-то легко было сбежать от них, — уныло проговорил он, понимая, что никогда не сможет возненавидеть этого высокого обаятельного американца. — Как ты воевал последнее время?

— Последние несколько дней были самыми тяжелыми. Ты когда-нибудь слышал о местечке под названием Дахау?

Люк покачал головой.

— Лизетт говорила, что ты упоминал о нем в одном из писем. Что это? Город? Деревня?

— Это концлагерь, — ответил Грег таким тоном, что Люк похолодел.

— Концлагерь для военнопленных?

— Нет, для евреев и прочих изгоев. — Он подошел к окну. — Освободив лагерь, мы увидели тысячи заключенных — мужчин, женщин и детей, голодных, измученных пытками, едва живых. — Голос Грега дрогнул. — Такое невозможно даже вообразить… Зловоние, трупы… Охранники сбежали, а заключенные остались. Они не могли двигаться. — Помолчав, Грег продолжил: — Там была комната, доверху набитая детскими горшками. Матери брали с собой горшки для детей. Не знаю, что говорили им немцы, забирая их в лагерь, но горшки детям так и не понадобились. Когда заключенные прибывали туда, их уничтожали в газовых камерах. Сотнями, тысячами.

Все в ужасе смотрели на Грега.

— Больше я никогда не ступлю на землю Германии, — дрожащим голосом добавил он. — Никогда не смогу находиться в одном помещении с немцем или с человеком, говорящим по-немецки.

В этот момент заплакал ребенок. Грег взял младенца на руки. У Лизетт потемнело в глазах, и она без чувств рухнула на пол.

Придя в себя, она обнаружила, что лежит на софе, а встревоженный Грег сидит рядом.

— Прости, дорогая. Я совершил непростительную оплошность, рассказав про этот ад, ведь ты еще не окрепла после родов. — Он ласково погладил жену по плечу. — Ты вынесешь поездку? Следующие шесть месяцев я буду служить в Париже и хочу, чтобы ты поехала со мной. Но отправляться надо сегодня вечером.

Граф с трубкой в руке стоял возле печки. Люк пожирал взглядом Лизетт. Мужчины ждали, что Лизетт расскажет мужу правду. Но она понимала, что, если сделает это, Грег бросит ее. Конечно, Люк женится на ней, но Лизетт не хотела выходить за него. Она ценила в нем друга, но не любила его.

Лизетт взяла мужа за руку.

— А можно взять в Париж Доминика?

Грег улыбнулся:

— Конечно, черт побери. Отныне мы больше не расстанемся. Никогда.

Лизетт увидела, как напрягся Люк. Граф, стараясь не встречаться с дочерью взглядом, начал выколачивать трубку.

Если бы Лизетт не влюбилась в Грега, то непременно рассказала бы ему правду. Но теперь ее ужасала мысль потерять его.

— Я готова ехать с тобой куда угодно, — твердо сказала она.

Прерывисто вздохнув, Люк сделал шаг вперед, но Лизетт устремила на него умоляющий взгляд.

— Тогда решено. — Грег поднялся. — Я помогу тебе собрать вещи.

— Мне надо поговорить с тобой. — Бледный Люк посмотрел на Грега.

Лизетт вскочила:

— Нет! Прошу тебя, Люк!

Грег перевел взгляд с Люка на жену.

— Что бы это ни было, я не желаю ничего слышать, — отрезал он.

Люк небрежно пожал плечами.

— Речь идет о пустяке. Я хотел спросить, не подбросишь ли ты меня до Кана. Я и так слишком загостился в Вальми. Пора возвращаться домой.

* * *

Они покинули Вальми с наступлением сумерек. На фоне темнеющего неба руины замка выглядели особенно мрачно. Граф крепко обнял дочь, просил не скучать по дому и пожелал счастья.

Пока Грег и Люк укладывали чемоданы в джип, Лизетт, улучив минутку, пробралась во двор часовни, чтобы сказать еще одно, самое тягостное «прощай».

— А где Лизетт? — спросил Грег, уложив последний чемодан.

Люк пожал плечами:

— Наверное, последний раз смотрит на свой дом. — Догадавшись, куда пошла Лизетт, он снова ощутил укол ревности, но уже не к Грегу.

Вернувшись, Лизетт подошла к отцу, державшему на руках ребенка, и забрала у него сына.

— До свидания, папа. Я люблю тебя.

— До свидания, дорогая, — нежно ответил граф. — Будь счастлива со своим американцем.

Грег сел за руль и завел двигатель.

— До свидания! — крикнул он графу. — Я привезу ее сюда в отпуск, обещаю!

Расположившись на переднем сиденье, Лизетт положила малыша на колени. Поникший и мрачный Люк устроился сзади.

— До свидания, папа! — крикнула Лизетт, когда под колесами джипа захрустел гравий. — До свидания!

Глава 15

Последние лучи солнца еще золотились на липах, когда джип, миновав подъездную дорожку, выехал за ворота. Лизетт крепко прижала к себе Доминика. Она уезжает. На глаза ее навернулись слезы. Лизетт знала, что этот момент наступит, но все же была не готова к нему.

Грег болтал с Люком, спрашивал, чем тот займется теперь, когда война закончилась. Лизетт не прислушивалась к их разговору. Муж обещал, что они вернутся в Вальми, а до сих пор он всегда держал слово. Что ж, отныне ей придется научиться быть счастливой вдали от Вальми.

Улицы Сент-Мари-де-Пон были пустынны, когда джип промчался по ним, и Лизетт решила, что это к лучшему. Ей не хотелось ни с кем прощаться. Она и так едва сдерживала слезы. Миновав деревню, они на большой скорости направились в сторону Кана. Лизетт понимала, что сейчас чувствует Люк, и, если бы это было возможно, попросила бы у него прощения.

Она не любила Люка, однако их связывало очень многое. Кроме графа, только он знал правду об отце Доминика. Помнила Лизетт и о том, что именно Люк помог ее сыну появиться на свет. За короткое время Люк сумел стать для нее самым надежным другом.

Когда джип подъехал к разрушенным бомбежками окрестностям Кана, Лизетт задумалась о том, увидит ли она еще Люка. К горлу ее подступил комок. Лизетт понимала, что этот человек стал частью ее жизни.

В центре города Грег остановил машину.

— Вот здесь и будем прощаться. — Он метнул быстрый взгляд на жену. Она была бледна, а глаза ее подозрительно блестели. Грег выбрался из машины. — Пойду посмотрю, нельзя ли здесь купить сигареты, — небрежно бросил он. — Вернусь через несколько минут.

Лизетт ощутила благодарность к мужу. Он давал им возможность попрощаться наедине. Это поступок мужчины, который не только любит ее, но и доверяет ей. Когда Грег удалился, Люк выбрался из джипа и закинул на плечо свой вещевой мешок.

— Пиши мне по этому адресу. — Он протянул Лизетт клочок бумаги. — Это адрес моей матери. Где бы я ни был, она всегда передаст мне письмо.

— Спасибо. — Их пальцы переплелись.

— Если у тебя не сложится жизнь, сообщи мне, — попросил Люк. — Обещай, что напишешь!

— Обещаю. Но я буду счастлива, Люк, уверена.

В последние несколько недель Люка одолевали неприятные мысли. Он не хотел, чтобы Лизетт обрела счастье с Грегом Дирингом. Более того, Люк надеялся, что ее жизнь с ним превратится в сущий ад, тогда она осознает свою ошибку и исправит ее, бросив Грега.

— Я буду ждать тебя. — Люк с такой страстью впился в ее губы, что Лизетт ощутила во рту вкус крови. И вздрогнула, услышав шаги мужа.

— Думаю, вы уже попрощались, Люк, — сказал Грег, ничем не выказав ревности.

Люк крепко пожал его руку и повернулся к джипу.

— До свидания, Лизетт. Я буду скучать без тебя. — С этими словами он, не оглядываясь, пошел прочь.

— Он все еще любит тебя? — спросил Грег, усаживаясь за руль. Лизетт кивнула. — Что ж, ему придется страдать от неразделенной любви. — Грег завел двигатель. Джип выехал на шоссе и помчался к Парижу.

Эта поездка так утомила Лизетг физически и эмоционально, что она не оценила по достоинству великолепный дом в Шестнадцатом квартале.

— Где мы? — спросила она.

Белые зубы Грега сверкнули в улыбке.

— Дома. Во всяком случае, этот дом будет принадлежать нам в течение нескольких месяцев.

Они подошли к высоким кованым чугунным воротам, Грег отпер их и повел жену через прекрасный ухоженный сад.

— А кому принадлежит этот дом? — спросила заинтригованная Лизетт.

— Банкиру. Перед самой оккупацией он сменил парижский климат на женевский, более благоприятный для здоровья. Этот дом облюбовали немцы, а теперь им воспользуемся мы. В доме двое слуг, но оба пожилые — боюсь, уход за ребенком им не по силам. Придется найти няню.

От нежной улыбки Лизетт у Грега потеплело на душе.

— В этом нет необходимости, — возразила она. — Я же обходилась без няни в Вальми, обойдусь и здесь.

Грег понимал, что жена еще не осознала, как кардинально изменился образ ее жизни. Париж пребывал в праздничном настроении, опьяненный свободой. По вечерам все высыпали на улицы. Лизетт необходимо обновить гардероб, купить духи и косметику и взять няню. Та будет сидеть с ребенком, а они — наслаждаться жизнью в самом красивом городе мира.

Пол в холле роскошного дома был выложен розовым мрамором. На стенах большой гостиной висели полотна Моне. Инкрустированные комоды эпохи Людовика XV, кресла С бархатной обивкой, персидские ковры и хрустальные подсвечники поражали воображение. Но несмотря на элегантность, обстановка казалась безжизненной и холодной. Очень скоро Лизетт сделала ее уютной и теплой, уставила комнаты букетами цветов.

Они прожили здесь три счастливых месяца. Париж ожил после мрачных дней оккупации. По бульварам прогуливались хорошенькие француженки с американскими солдатами, уличные кафе украсили флаги, на улицах слышался оживленный смех. Все вокруг дышало радостью освобождения.

Они наняли няню, молоденькую уроженку Савойи, и Лизетт спокойно оставляла с ней Доминика. Она и Грег гуляли по ночному городу под усыпанным звездами небом, ужинали у «Максима» или в «Мулен Руж», танцевали до рассвета в ночных клубах. Нередко их сопровождала и мать Лизетт.

Грег купил жене дюжину платьев, два костюма, пять шляпок, туфли, сумочки, шарфы, белье. Он засыпал ее подарками.

— У меня никогда не было такого количества одежды. — Лизетт стояла посреди их просторной спальни, а на полу валялись открытые коробки и оберточная бумага.

— А не хочешь открыть вот эту коробочку? — Грег нежно обнял жену за плечи, протягивая ей маленькую бархатную коробочку.

Только что купленное пальто соскользнуло с плеч Лизетт. Открыв крышку, она увидела кольцо с крупным розовым бриллиантом чистейшей воды, окруженным мелкой россыпью драгоценных камней.

— О, Грег, это чудо! — прошептала Лизетт. Грег снял с ее пальца свой перстень-печатку и надел на него кольцо с бриллиантом.

— А ты еще чудеснее. — Он обнял жену и страстно припал к ее губам.

В ноябре они покинули Париж и отправились в Америку. Бросив на дом банкира прощальный взгляд, Лизетт села в лимузин, и они отправились на Северный вокзал. Она понимала, что Париж был прекрасной интерлюдией к новой жизни в стране, находившейся на другом краю света.

Из Франции они отплыли на пароходе «Либерти». Симонет, няня Доминика, отправилась вместе с ними, ибо была убеждена, что никогда не найдет лучшей хозяйки, чем мадам Диринг.

— Да, это судно не сравнить с той старой калошей, откуда я высаживался на берег Франции, — с усмешкой заметил Грег, когда стюард проводил их в царство позолоты, пурпурного бархата и хрусталя.

— Потрясающе! — Лизетт засмеялась. — Да это просто дворец!

Волосы она уложила в узел, ее изумительные аметистовые глаза сверкали. На плечи было небрежно накинуто норковое манто, купленное по настоянию Грега; под ним виднелись красный кашемировый свитер и узкая серая юбка. В жемчужных клипсах и таком же ожерелье, Лизетт была так хорошо собой, так изысканна и грациозна, что у Грега защемило сердце от любви к ней.

Он вспомнил, какой впервые увидел Лизетт: растрепанные, влажные от пота волосы, мертвенно-бледное лицо. Пробравшись через окровавленные трупы немцев, она с невероятным достоинством поздравила его с прибытием в Вальми и во Францию.

В тот момент Грегу захотелось сделать ее счастливой, и сейчас он был уверен в том, что справился с этим. Люк Брендон прислал ей письмо. Она показала его Грегу, как и свой ответ, дружеский, заботливый, но без тени любовного чувства. Значит, Лизетт сказала правду: она никогда не любила Люка Брендона. Так что ревность, вспыхнувшая в Греге, когда он увидел страстный прощальный поцелуй Люка, оказалась совершенно беспочвенной. Это Люк любил Лизетт, а не она его. Она любит его, Грега, и он сбережет эту любовь.

Лизетт многое узнала за время их девятидневного путешествия через Атлантику. Еще в Париже она поняла, что Грег состоятельный человек, и это приятно удивило ее. Сейчас выяснилось, что Грег не просто состоятельный, а очень богатый человек. Фамилию Диринг, известную многим пассажирам парохода, произносили с уважением. Лизетт также заметила, что не только она находит Грега необычайно привлекательным. Другие женщины, красивые, утонченные, с восхищением смотрели на него.

— Боже мой, это ведь Грег Диринг, да? — обратилась стройная блондинка к своей спутнице. Лизетт в этот момент вошла в бар и остановилась чуть позади женщин.

— Тот самый Диринг, у которого банки и сталь? — Собеседница блондинки удивленно приподняла подведенные бровн.

— Да, но умерь свой пыл, дорогая. Я читала в «Пари-матч», что после высадки союзников он женился на француженке.

Дама с золотисто-каштановыми волосами, в изящном платье, отделанном бисером, нервно усмехнулась:

— Боже мой, он нашел невесту на войне! Как на это отреагируют Диринги?

— Она отнюдь не плохая партия, дорогая, — дочь графа. К тому же Изабель Диринг сама довольно свободного нрава. Возможно, она сочтет этот брак романтическим и вполне достойным.

— А Жаклин Плейдол отнесется к этому иначе. Она считала, что станет миссис Грег Диринг, как только он вернется домой.

Блондинка рассмеялась и устремила взгляд на Грега, стоявшего у стойки бара: густые каштановые волосы с завитками на шее, широкие плечи, обтянутые дорогим белым смокингом.

— Да уж, Жаклин не окажет герою теплой встречи. — Блондинка дразняще обвела кончиком языка ярко накрашенные губы. — А он завидный жених, правда? Будь у меня шанс, я бы его не упустила.

Заметив, что мужчины с интересом наблюдают за ними, дамы прошли в зал для коктейлей, выполненный в стиле рококо. Лизетт чуть нахмурилась. Невеста военного времени. Неужели именно так воспримет ее семья Грега и их друзья? И кто такая эта Жаклин Плейдол? Муж никогда не упоминал о ней, однако совершенно очевидно, что они были обручены, хотя, возможно, и неофициально, перед тем как он отправился сражаться в Европу.

Лизетт охватило смятение. Странно, ей никогда не приходило в голову спросить Грега о его прошлом. А ведь он явно не был обделен вниманием женщин. И можно легко предположить, что одна из них ждет не дождется его возвращения и ее потрясет известие о браке Грега с француженкой.

Грег заметил жену, и их взгляды встретились. Радостное чувство охватило Лизетт. Грег любит ее, он ее муж. Ослепительно улыбнувшись, она направилась к нему. Чувствуя себя счастливой, Лизетт от души жалела незнакомую мисс Плейдол.

* * *

Вечером, лежа в постели и листая журналы, купленные Грегом перед отплытием, Лизетт наткнулась на большую статью о Берлине. Грег, стоя под душем, спросил сквозь шум воды, не хочет ли Лизетт завтра с утра пойти с ним в гимнастический зал. Она не ответила ему. Берлин, город, который так любил Дитер, лежал сейчас в руинах.

Фотографии свидетельствовали о бедственном положении гражданского населения. Люди стояли в очередях за хлебом и картошкой, ждали у колонок, когда начнет капать отвратительная на вкус вода. Величественный прежде город был теперь разделен войсками союзников на четыре оккупационные зоны. Американские солдаты, жующие резинку, развязно расхаживали по Тиргартену, где ребенком гулял Дитер. Британские солдаты слонялись без дела перед обветшалым фасадом отеля «Адлон», где Дитер пил когдато холодный лимонад.

Лизетт закрыла журнал, у нее защемило сердце. Как Дитер ненавидел бы оккупантов, вторгшихся в его город, какое отвращение вызывал бы у него вид солдат союзных войск! Может, и мать Дитера стоит вместе с этими бедными женщинами в очереди за едой? Может, и она осталась без дома и средств к существованию? Лизетт вспомнила фотографию, стоявшую на прикроватном столике в комнате Дитера в башне: улыбающаяся, окруженная цветами женщина. Теперь она потеряла сына и никогда не узнает, что у нее есть внук.

— Так мы пойдем завтра в гимнастический зал перед завтраком? — Грег вышел из душа, энергично растираясь полотенцем. Он замер, заметив, как бледна Лизетт. — Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

Лизетт покачала головой.

— Я вызову корабельного доктора. — Грег протянул руку к телефону.

— Нет! Прошу тебя, дорогой, не надо. Просто немного болит голова. К завтрашнему утру все пройдет.

Грег недоверчиво посмотрел на Лизетт, и она через силу улыбнулась.

— Пожалуйста, не беспокойся.

— Ну, как хочешь. А может, выпьешь аспирин? Или коньяк?

Лизетт снова покачала головой:

— Нет, мне просто надо поспать. Спокойной ночи, Грег.

— Спокойной ночи, любимая.

Когда он юркнул в постель, Лизетт прижалась к нему. Однако ей долго не удавалось уснуть.

* * *

Через неделю их пароход на рассвете проследовал мимо статуи Свободы.

— Она великолепна! — Глаза Лизетт радостно засверкали. — Я даже не представляла себе, что статуя такая огромная!

Они стояли, облокотившись на поручни. Грег обнял жену за талию и крепко прижал к себе. «Либерти» входил в спокойные воды гавани Нью-Йорка.

— А мы задержимся в Нью-Йорке? — спросила Лизетт, когда они прошли таможню. — Покажешь мне Эмпайр-стейт-билдинг и Центральный парк?

Грег засмеялся, радуясь тому, что оставил за океаном истерзанную войной Европу и снова ступил на американскую землю.

— Мы пробудем здесь столько, сколько ты пожелаешь, дорогая. Можем провести здесь медовый месяц.

— А я уж подумала, что с прибытием в Америку наш медовый месяц закончился. — Лизетт лукаво улыбнулась.

— Наш медовый месяц никогда не закончится. — Глаза Грега излучали нечто такое, от чего у Лизетт перехватило дыхание. — Мы остановимся в отеле «Плаза», и я покажу тебе город.

Лизетт крайне удивило, что в Нью-Йорке так мало людей говорят по-французски. Портье в отеле знал несколько фраз, а весь прочий персонал был способен лишь пожелать доброго дня или доброго вечера.

— Да, надеялась, что здесь все хоть немного говорят по-французски, — встревожилась Лизетт. — Как же я буду обходиться без тебя? Мой английский акцент ужасен.

— Твой английский акцент очарователен, — заверил ее Грег. — Он всех восхитит. Как и ты сама.

Лизетт усомнилась в словах Грега, но уже через несколько дней убедилась, что он был прав. Все, с кем она заговаривала, тут же расплывались в улыбке и терпеливо выслушивали ее.

Нью-Йорк Лизетт понравился. Большой, шумный, он совершенно не походил на торговые города Нормандии, но было в нем нечто возбуждающее, притягательное.

При посещении одной из картинных галерей они встретили старого друга Грега, с которым тот вместе учился в колледже. Когда Грег представил ему жену, американец восторженно приветствовал ее и поздравил Грега с тем, что ему чертовски повезло. Потом друзья заговорили о людях и местах, неизвестных Лизетт, и она, извинившись, удалилась в дамскую комнату. Возвращаясь оттуда, Лизетт услышала, как американец сказал:

— Она потрясающая женщина, Грег, но ты ведь рисковал, не так ли? Как я слышал, на территории действия режима Виши многие французские девушки проявляли благосклонность к немцам.

Лизетт подумала, что Грег ударит собеседника, но он только сурово сказал:

— Никогда больше не смей так говорить о моей жене и ее стране! Ты ничего не знаешь о французах и о том, что им пришлось пережить! Боже мой, когда я думаю, сколько выстрадала из-за немцев Лизетт… они сожгли ее дом… она одна похоронила родственника, убитого ими…

Приятель Грега смутился.

— Я же не знал этого. «Ньюсуик» публиковал фотографии французских девушек, которые сотрудничали с немцами. Потом им публично обривали головы. И таких было много. Они развлекались, пока мы рисковали жизнью, освобождая их. Вот и все.

Жилы вздулись на шее Грега.

— Никогда так больше не говори! — угрожающе прорычал он. — А теперь убирайся к черту!

— Ладно-ладно, не горячись. Чертовски много американцев погибло, вытаскивая Европу из дерьма, в которое она сама себя загнала. И, встречая европейца, я просто хочу знать, на чьей он был стороне во время войны.

Терпение Грега иссякло, он шагнул вперед, но его приятель поспешно ретировался.

Лизетт задрожала. Ей пришлось наблюдать отвратительную сцену, как тогда, в Байе, в день рождения Доминика.

Обернувшись, Грег увидел, что жена потрясена, и быстро подошел к ней.

— Не обращай внимания на болтовню этого кретина. Он ни черта не знает о том, что происходило в Европе.

— Ничего… Я все понимаю.

Но на самом деле Лизетт не понимала, что имел в виду Грег, рассказав, как она одна похоронила родственника, убитого немцами. Лизетт похоронила только Дитера. И Грег сам разрешил ей сделать это. У нее закружилась голова.

— Пойдем пообедаем где-нибудь, — предложил Грег, увидев, что перебранка привлекла к ним внимание посетителей галереи. Лизетт кивнула и через силу улыбнулась, но настроение было испорчено. Она представила себе, что было бы, если бы «Ньюсуик» поместил на своих страницах и ее фотографию. С каким ужасом и отвращением Грег рассматривал бы ее!

Спустя две недели они отправились с Центрального вокзала в трехдневное путешествие в Сан-Франциско. Когда поезд отошел от перрона, Грег с тревогой посмотрел на Лизетт. В глазах ее застыло странное, испуганное, почти затравленное выражение. Может, жену опечалило, что они покидают Нью-Йорк?

— Мы вернемся сюда, как только пожелаем, — заверил ее Грег. — Поэтому не стоит огорчаться.

— А я и не огорчаюсь. — Лизетт взяла мужа под руку. — Уверена, что полюблю Сан-Франциско, да и Доминику понравятся солнце и море.

— Поезд, во всяком случае, ему уже нравится. — Улыбаясь, Грег указал на Доминика. Мальчик радостно смеялся в переносной колыбели.

Лизетт повернулась и стала смотреть в окно. Она не лукавила, сказав, что не огорчается, однако до сих пор не находила подходящего объяснения той внутренней тревоге, которая все нарастала в ней после той злополучной встречи в картинной галерее. Лизетт чувствовала себя виноватой, поскольку скрыла от мужа самый важный период своей прошлой жизни, точнее, обманула его. Люк был прав, убеждая ее рассказать Грегу всю правду, но тогда она не сделала этого, а сейчас уже слишком поздно. Лизетт позволила Грегу считать чужого сына своим, и теперь ей оставалось лишь все оставить как есть.

* * *

В Чикаго они пересели на другой поезд и продолжили путь по просторным равнинам в направлении Денвера и Скалистых гор.

— Это моя Америка, — радостно говорил Грег. — Она нравится тебе, дорогая?

— Да, она прекрасна, — искренне сказала Лизетт. Прекрасна… высокие горы с покрытыми снегом вершинами… Однако ее одолевала тоска по дому, по цветущим лугам, по обдуваемым ветрами мысам Нормандии.

На следующее утро Скалистые горы остались далеко позади и вновь потянулись равнины.

— Уже подъезжаем, дорогая, — возбужденно объявил Грег, и Лизетт поняла его радость. Он приближался к дому, где его ждали родители, сестра. А Лизетт охватил страх, и она приложила все силы, чтобы подавить его. Семья Грега… теперь это и ее семья. Ослепительно сверкавшие лазурные воды Тихого океана подействовали на Лизетт умиротворяюще. Она прижала сына к груди.

— Ты готова, дорогая? — спросил Грег, когда поезд остановился.

— Да.

Стоял прекрасный декабрьский день, ярко светило солнце. Лизетт надела белую шелковую блузку, светло-серый костюм, подчеркивающий ее тонкую талию, на шею повязала шарфик. Наряд дополняли серые замшевые туфли на высоком каблуке. Из ювелирных украшений на ней было кольцо с розовым бриллиантом и двойная нитка черного жемчуга, принадлежавшая бабушке Лизетт. Выглядела она потрясающе: стройная, очаровательная… истинная француженка.

— Не волнуйся, они полюбят тебя, — заверил жену Грег, заметив, что она встревожена.

Семья Грега встретила Лизетт очень приветливо. И страх перед тем, что родные Грега не одобрят его скоропалительный брак, моментально исчез.

— Как мы рады наконец-то познакомиться с тобой! — Мать Грега крепко обняла Лизетт. — Добро пожаловать в Сан-Франциско, дорогая! Добро пожаловать домой!

Это была высокая, чуть полноватая женщина с твердым подбородком и сияющими глазами. Конечно, она мечтала не о таком браке для сына, но, раз уж Грег влюбился именно в эту девушку, Изабель была готова любить невестку и поддерживать ее.

Едва она увидела Лизетт, все ее сомнения рассеялись. Изабель уже не думала о том, разумно ли поступил Грег, женившись на француженке, которую почти не знал. В этой девушке чувствовались природные грация и утонченность, которые всегда импонировали Изабель Диринг. И Лизетт сразу прониклась симпатией к свекрови. Наконец Изабель выпустила ее из объятий и обняла сына.

— Слава Богу, что ты вернулся целым и невредимым, — прошептала она.

Между тем отец Грега нежно поцеловал невестку.

— Добро пожаловать в Сан-Франциско, Лизетт. Наверное, наш город сильно отличается от Нормандии, но я надеюсь, что ты будешь здесь очень счастлива.

Как и сын, отец был высоким и крепко сложенным. Его загорелое лицо покрывали глубокие морщины, тянувшиеся от носа к уголкам рта. Седые, чуть вьющиеся волосы были еще густыми, а глаза — добрыми, как у Грега.

— Не сомневаюсь, — ответила Лизетт, пораженная столь теплым приемом.

— Привет, я Крисси, — нетерпеливо вмешалась в разговор хорошенькая девушка, стоявшая рядом. — Никогда не видела такой потрясающей женщины. Рядом с тобой я чувствую себя полной провинциалкой. Покажешь мне, как сделать такую прическу, как у тебя? А то у меня совсем нет стиля!

Симонет остановилась позади них с Домиником на руках и с любопытством наблюдала за этой сценой. Наконец Диринги заметили, что к ним приехали не только Лизетт и Грег. Изабель оторвалась от сына и оглядела Симонет. Грегори Диринг удивленно вскинул брови, ожидая объяснений. Крисси, увидев Доминика, приоткрыла рот.

Грег усмехнулся.

— Разрешите представить вам кое-кого еще. — Он осторожно взял у Симонет сына. — Мама, папа, познакомьтесь, это ваш внук Доминик.

Последовала немая сцена. Затем Изабель Диринг пробормотала:

— Боже милостивый! Я же ничего не знала. Да он просто чудо. — Она шагнула вперед. — Дай мне обнять его! Почему ты ничего не сообщил нам, Грег?

— Не хотел разом обрушить на вас столько ошеломляющих новостей, — весело отозвался он. — А кроме того, я сам узнал о сыне лишь несколько месяцев назад. Он родился в феврале, а я в это время воевал в Германии.

Взяв внука на руки, Изабель Диринг просияла.

— Он прекрасен, Грег! Неужели я держу на руках внука? — Она посмотрела на Лизетт, и в глазах появились слезы радости. — Спасибо тебе, дорогая. Это самый лучший подарок, который я когда-либо получала.

Грег обнял Лизетт за плечи, и она поняла, что сейчас ни в коем случае нельзя дать волю своим эмоциям. Боже, как же она не подумала об этом? Почему не предположила, что родители Грега так отреагируют на внука? Ведь сейчас она обманывает не только Грега, но и всю его семью! Осознав чудовищность своего поступка, Лизетт едва не лишилась чувств. Нельзя допустить, чтобы Изабель Диринг считала Доминика своей плотью и кровью. Это же ужасное преступление! Гнусное преступление!

Лизетт побледнела. Необходимо что-то сказать и положить конец этой неприятной ситуации.

— Я должна кое-что сообщить… — нерешительно начала она.

Но Грег перебил ее:

— Ребенок родился недель за шесть-семь до срока, но я сказал Лизетт, чтобы она не беспокоилась: в нашей семье не возникнет никаких сомнений на этот счет. — Он улыбнулся жене. — В нашей семье привыкли к недоношенным детям, дорогая. Посмотри на Крисси! Она родилась семимесячной, и врачи говорили, что сестра проживет несколько часов. Никто из тех, кто видел ее новорожденной, никогда бы не подумал, что из нее вырастет такая симпатичная баскетболистка!

Крисси шутливо шлепнула брата по плечу:

— Хватит обзываться, братец. А можно я подержу малыша? Невероятно! Я его тетя. А что положено делать теткам? Вы позволите мне гулять с ним? Или менять пеленки?

Все рассмеялись. И только Грегори Диринг нахмурился. Свадьба состоялась в июле, а ребенок родился в феврале. Значит, он был зачат не просто до свадьбы, а даже до того, как Грег высадился во Франции. Неудивительно, что девушка так взволнована. Бросив быстрый взгляд на Лизетт, Грегори Диринг почувствовал облегчение. Он всегда полагался на свою интуицию, благодаря чему и стал миллионером. Нет, его невестка не шлюха, за это Грегори мог поручиться. И если они утверждают, что ребенок родился недоношенным, значит, так и есть.

— Поехали домой, — сказал Грегори Диринг. — Вокзал не место для семейной встречи.

— Нет… прошу вас, подождите минутку… — Лизетт казалось, будто она падает в пропасть, разверзшуюся у нее под ногами.

— Все в порядке, дорогая, — успокоил ее Грег, еще крепче обнимая за плечи. — Они все понимают, и говорить тут больше не о чем. Поехали домой.

Лизетт вдруг подумала, что Грег знает правду о рождении ребенка.

— Нет. — Она задохнулась, увидев, как отец Грега направился к поджидавшему их лимузину. — Они не поняли. И ты ничего не понял. Грег. Пожалуйста, выслушай меня!

— Потом, — бросил Грег. — Ты устала и переполнена впечатлениями. Мы обо всем поговорим потом. — Он усадил жену в лимузин.

Лизетт чувствовала себя разбитой и подавленной. Крисси, сидевшая рядом с ней, расспрашивала о Париже, о моде, восхищалась ее жемчужным ожерельем. С трудом отвечая на ее вопросы, Лизетт пыталась привести в порядок свои мысли, однако это ей не удавалось. Действительно ли Грег все понял или опять заблуждается? Лизетт прижала ладонь к пульсирующему виску. Если он знает правду, то, конечно, не желает, чтобы эту правду знали другие, поэтому и не позволил ей заговорить.

Изабель Диринг сидела впереди с Домиником на руках.

— А волосики у него уже вьются, совсем как у тебя. — Она повернулась к Грегу.

— А еще у него мои нос и рот, — с гордостью заявил Грег.

«Нет, он ни о чем не подозревает, — подумала Лизетт. — Грег просто пытается успокоить меня. Ведь ребенок родился недоношенным, и муж считает, что я страдаю из-за этого».

— Вокзал находится в довольно некрасивой части города, — сказал Грег. — Но через несколько минут ты увидишь, как прекрасен Фриско.

— Никогда еще я не была так счастлива! — воскликнула Изабель Диринг. — Мой сын дома, цел и невредим… У меня чудесные невестка и внук, о каких можно только мечтать. Господи, благодарю тебя за твою доброту!

Лизетт чуть не застонала. Все, момент упущен. Рассказать сейчас правду — значит разрушить счастье не только Грега, но и Изабель Диринг. Что ж, ей и дальше придется жить с грузом вины на душе.

— Въезжаем в самое сердце города, — с энтузиазмом сообщил Грег. — Вон мост «Золотые ворота». Ты когда-нибудь видела подобную красоту?

— Нет. — Лизетт через силу улыбнулась, тронутая искренней любовью Грега к родному городу.

Справа от них раскинулся залив, по его спокойной сверкающей глади скользили лодки и яхты. Залив окружали пологие холмы, а стоявшие на них дома напоминали картинки из детских книжек. Разнообразие архитектурных стилей удивило Лизетт, привыкшую к высоким, крытым черепицей домам Сент-Мари-де-Пон. Большая часть домов была выкрашена в пастельные тона: светло-розовые, голубые, бледно-лиловые и зеленые. Их окружали чудесные сады.

— Как прелестно, Грег! — искренне восхитилась Лизетт. — Похоже на волшебную сказку.

— Подожди, ты еще не видела дом, — сказала Крисси, радуясь, что француженке понравился их город. — Мама сама занималась подготовкой к вашему приезду. Она считает, что ты можешь все поменять по своему усмотрению, но очень старалась угодить тебе.

Лизетт взглянула на мужа, не совсем поняв, о чем идет речь.

— Видишь ли, холостяцкая квартира, в которой я жил до отъезда в Европу, была бы для нас слишком мала, поэтому я попросил маму подыскать что-нибудь подходящее к нашему приезду.

— Ты хочешь сказать, у нас будет свой дом? — удивилась Лизетт. Она приготовилась жить вместе с родителями Грега.

— Совершенно верно.

— И если тебе что-то не понравится в обстановке, позвони декораторам и объясни, что бы ты хотела. Я ничуть не обижусь на тебя за это, — с улыбкой заметила Изабель Диринг.

Въехав на пологий холм, лимузин повернул направо, миновал чугунные кованые ворота и остановился перед большим домом в испанском стиле. Лизетт онемела от изумления. С вершины холма открывался вид на залив и город, раскинувшиеся внизу. Мост «Золотые ворота» сверкал в ярких лучах солнца.

— Вот мы и на месте. — Изабель выбралась из лимузина, крепко прижимая к груди Доминика. — Надеюсь, тебе понравится здесь, Лизетт. Мы с Крисси просто влюбились в этот дом, пока готовили его к вашему приезду.

Все окна выходили на залив и соседние холмы. Пол в кухне был выложен оранжевой и белой плиткой. С крючков, вбитых в высокий деревянный потолок, свисали экзотические растения. В гостиной, выдержанной в светлых тонах, стояли уютные диваны и низкие столики с цветами.

В строгой столовой висели тяжелые портьеры, стены были обшиты деревянными панелями. В центре стояли обеденный стол и стулья красного дерева. В доме было шесть спален и столько же ванных комнат. Лизетт увидела простыни, отделанные кружевами ручной работы, полотенца, украшенные вышитыми монограммами. На полках стояли французские и английские книги, на стенах висели акварели. Дом явно обставляли с большой любовью.

— Все просто великолепно, — сказала Лизетт свекрови. — Большое вам спасибо.

— Мне это доставило удовольствие, дорогая. Однако сегодня я не позволю вам долго наслаждаться этим домом. Нас ждет праздничный обед в нашем семейном гнезде. Отныне у тебя, Лизетт, два дома. Один — этот, а другой — наш, в Пасифик-Хайтс.

Семейное гнездо Дирингов походило на дворец. Они обедали в столовой, по роскоши не уступавшей Версалю. Вечером повидаться с Грегом и познакомиться с его женой пришли друзья и родственники: тетушки и дядюшки, двоюродные братья и сестры. День получился длинным и утомительным. К тому времени как ужин завершился, Лизетт чувствовала себя усталой физически и выжатой эмоционально.

Как много всего произошло за такой короткий период времени! Лизетт была рада тому, что перед отъездом в Америку они пожили в Париже. Иначе после Нормандии великолепный дворец в Пасифик-Хантс ошеломил бы ее. Но даже сейчас Лизетт не вполне верила в реальность происходящего. Война как будто не коснулась людей, сидевших за обеденным столом. Они не знали страданий и лишений. И Лизетт казалось, что она чужая им. Лизетт не из их мира, а им не понять мир, из которого пришла она: ее поездок на велосипеде как связной Сопротивления, тайного прослушивания радиопередач из Англии, отчаянного ожидания освобождения. Сейчас, находясь далеко от дома, на другом краю света, она думала, что эти счастливые, общительные американцы — существа с другой планеты. Внезапно Лизетт осознала, что у нее было гораздо больше общего с Дитером, чем с этими людьми. Она и Дитер — европейцы. Он знал культуру и историю ее страны. Лизетт охватила острая тоска по Дитеру. В памяти всплыло его лицо, волевое, мужественное, коротко подстриженные золотистые волосы, серые глаза с черными ресницами, смотревшие на нее со страстной любовью.

— Устала, дорогая? — Грег улыбнулся.

Лизетт кивнула. После того как миновали первые месяцы беременности, она еще ни разу так не уставала. И тут она насторожилась. А ведь вполне возможна и новая беременность, ведь они с Грегом не предохранялись. Может, у нее пройдет чувство вины, если она родит Грегу его ребенка? Эта надежда окрылила Лизетт.

— Поедем домой, Грег, — ласково прошептала она, взяв его под руку. — И будем любить друг друга.

Глава 16

Неловкость, которую Лизетт ощущала во время торжественного обеда, исчезла. Родные Грега и друзья семьи очень хорошо относились к молодой француженке, изо всех сил старались, чтобы она чувствовала себя как дома. Лизетт и Грег побывали на озере Тахо, в Йосемитском национальном парке, в Монтеррее. Грег любил Америку и страстно желал, чтобы и Лизетт полюбила ее.

Европу Грег вспоминал с ужасом. Картины нищеты и страданий, увиденные им, продолжали преследовать его: бесконечные колонны изможденных беженцев со скудными пожитками за спиной; Кан и Шербур, превращенные бомбардировками в руины; закопченные стены сгоревшего замка в Вальми. Грег благодарил Господа за то, что увез оттуда Лизетт. Он очень любил ее и надеялся, что теперь и жена отвечает ему взаимностью.

Чисто французское обаяние Лизетт восхищало Грега: грациозность, женственность, природный шик. Он очень гордился женой. В личной жизни у него все складывалось замечательно, профессиональные дела тоже шли хорошо. Грег был чертовски счастлив и понимал это.

Еще до войны он основал рекламное агентство «Диринг адвертайзинг», и оно процветало благодаря деньгам семьи и недюжинному таланту Грега. Оборот составлял уже миллион долларов в год, когда японцы напали на Перл-Харбор. Пока Грег был в армии, делами агентства занимался его довольно способный заместитель, однако особых успехов тот не добился. Вернувшись домой, Грег обнаружил, что дела агентства идут еле-еле, но не слишком огорчился. Он понимал, что послевоенный мир ждет нового, динамичного подхода к рекламе, поэтому уже через несколько месяцев после его возвращения в рекламе появились живость и «изюминка».

Грег с удивлением узнал, что Люк Брендон устроился в одно из крупнейших рекламных агентств. Грег вступил в борьбу за право рекламировать продукцию крупной международной компании «Кемико», надеясь, что это значительно улучшит дела «Диринг адвертайзинг». Но тут выяснилось, что директор по работе с заказчиками конкурирующего лондонского рекламного агентства — Люк Брендон.

— А ты знаешь, что Люк тоже занялся рекламным делом? — спросил Грег у Лизетт, когда они сидели возле бассейна.

Легкий румянец тронул щеки Лизетт.

— Да. Разве я не говорила тебе об этом?

Грег подавил легкое беспокойство. Брендон регулярно писал Лизетт, и она всегда сообщала мужу о письмах, даже оставляла их распечатанными на столе. Но значит, было по крайней мере одно письмо, о котором Лизетт не упомянула.

— Сразу после увольнения он несколько месяцев работал в издательской фирме, — спокойно сказала Лизетт. — А затем получил предложение от агентства «Томсонс» и с радостью принял его. — Легкая улыбка тронула ее губы. — Люк написал, что издательское дело — это профессия джентльменов, поэтому его и не тянет к ней.

Грег усмехнулся:

— Возможно, когда-то это и была профессия джентльменов, но сомневаюсь, что она осталась таковой. Послевоенный мир резко отличается от довоенного.

Лизетт устремила взгляд на изумрудно-голубую поверхность бассейна. Люк сообщил ей, что сменил профессию, и в том же письме он спросил, счастлива ли она с Грегом. Если нет, он предлагал ей немедленно приехать к нему в Лондон. Люк написал, что до сих пор любит ее и верит: сама судьба предназначила их друг другу. Он утверждал, что, обманывая Грега, Лизетт обманывает и сына. Доминик никогда не узнает, кто был его настоящий отец, поскольку Лизетт не сможет рассказать ему про Дитера Мейера.

Лизетт сразу разорвала письмо. Ее давно терзала мысль о том, что она не сможет рассказать Доминику о его настоящем отце. Но что же ей делать? Обманув мужа, она сама угодила в ловушку, и с каждым днем груз лжи все сильнее давил на нее.

Лизетт страдала, когда Грег с гордостью говорил о Доминике, когда Изабель благодарила ее за внука. Однако Лизетт не рассказала об этом Люку. Она написала ему в самом решительном тоне и просила никогда не предлагать ей уйти от Грега… сообщила, что счастлива… и, возможно, скоро у нее родится второй ребенок… что дом ее там, где Грег, и так будет всегда.

Через месяц Лизетт получила столь же решительный ответ. Люк извещал ее о том, что женится. Невесту зовут Анабел Лей-си. Он познакомился с ней еще до войны, а после возвращения в Англию регулярно встречался. Люк признался, что не любит ее, но она любит его. Анабел из состоятельной семьи, у нее есть собственный капитал. Он язвительно заметил, что этот брак такой же, как у нее. Это письмо Лизетт тоже разорвала.

— Судя по свадебной фотографии, у него очень хорошенькая жена, — сказал Грег, и Лизетт через силу улыбнулась.

— Да, — согласилась она. — Они венчались в церкви Святой Маргариты в Вестминстере. Наверное, все было очень торжественно. Но мне странно видеть Люка в гражданском костюме.

Волосы Лизетт мягко ниспадали на плечи, совсем как в тот день, когда Грег впервые встретил ее. Она казалось очень юной и хрупкой, но ведь Лизетт всего девятнадцать лет. Тревога Грега усиливалась. Лизетт говорила, что счастлива и любит его. Но так ли это? Он замечал, что порой, когда жена думала, что за ней никто не наблюдает, глаза ее затуманивались слезами, а тонкие брови сходились к переносице, словно Лизетт терзала глубокая печаль. Может, причина ее страданий — Люк Брендон? Может, упоминание о его женитьбе так расстроило Лизетт и сейчас?

Грег помнил, как Люк собирался жениться на Лизетт. Помнил, с какой болью Лизетт говорила о том, что мужчина, которого она любила, умер и что она не знает, как ей снова научиться любить. Позже, уже после их свадьбы, Лизетт сказала, что никогда не любила Люка, однако время от времени Грег сомневался в правдивости этих слов. Но как бы там ни было, она вышла замуж за него, Грега, и нечего ворошить прошлое.

— Ты не забыла, что в семь часов мы приглашены на коктейль к Уорнерам? — спросил Грег, мечтая навсегда избавиться от сомнений.

— Нет, не забыла. — Лизетт бросила взгляд на крохотные золотые часики. — Пожалуй, приму душ и переоденусь.

Грег поставил на столик свой бокал и поднялся с шезлонга. Воротник его белой шелковой сорочки был распахнут, джинсы плотно облегали бедра.

— Тогда пойдем вместе. — Он притянул жену к себе. — Мы успеем не только принять душ и переодеться.

Грегу всегда доставляло наслаждение заниматься с Лизетт любовью. Он любил в ней все: изгиб шеи, гладкие молочно-белые груди, тонкую талию… Даже длинный шрам на внутренней стороне бедра не нарушал ее гармоничной красоты. Увидев этот шрам впервые, Грег погладил его пальцем и сразу заметил, как напряглась Лизетт. Пытаясь успокоить ее, он сказал, что шрам почти незаметен. Однако Грег понял. — Лизетт ему не поверила. Этот шрам очень огорчал жену, поэтому Грег делал вид, будто не помнит о нем.

Через полчаса Лизетт неохотно выскользнула из объятий мужа и встала с кровати.

— Мы опоздаем, дорогой, — уже половина седьмого.

Грег приподнялся на локте, с удовольствием разглядывая обнаженную жену.

— Из-за этого не грех и опоздать, — с усмешкой промолвил он.

Увидев выражение его глаз, Лизетт затрепетала. Она думала, что уже никогда не полюбит другого мужчину так, как Дитера. Но сейчас Лизетт с изумлением осознала, что ее любовь к Грегу гораздо глубже и сильнее, чем отчаянная страсть к Дитеру. Она никогда не была женой Дитера, никогда не проводила с ним целые дни, как делала это с Грегом. Дитер научил ее любви, это был его дар ей, за который она и Грег должны быть благодарны ему.

Лизетт пошла в душ. Ей очень хотелось бы рассказать Грегу о Дитере… о его храбрости, о том, как бесстрашно он вступил в заговор против Гитлера. Лизетт наивно предполагала, что Дитер понравился бы Грегу.

Но нет, нельзя даже думать об этом. Она должна любить Грега, стараться, чтобы он гордился ею.

Лизетт надела светло-голубое платье, лайковые туфли цвета слоновой кости, сделала высокую прическу и заколола волосы длинными шпильками с драгоценными камнями.

— Ты выглядишь потрясающе! — воскликнул восхищенный Грег, и Лизетт почувствовала себя очень счастливой. Она решила больше не вспоминать о письме Люка и не позволять прошлому затмевать радость настоящего. Однако уже через двадцать минут ее добрые намерения рассыпались в прах.

— Рад видеть вас обоих, — сердечно сказал Фрэнк Уорнер, встретив их у дверей своего особняка в колониальном стиле. — Прошу вас в дом. Надеюсь, вы рассудите мой спор с Брэдом Деннингтоном. Он утверждает, что Нюрнбергский процесс — отнюдь не обязательный элемент эксгибиционизма. Что вы думаете по этому поводу?

— Я думаю, что он кретин, — резко бросил Грег. Лицо его напряглось, уголки рта задергались. — На скамье подсудимых должны сидеть все немцы, а не двадцать один специально отобранный экземпляр.

— Вот тут я с тобой не согласен, Грег, — возразил Фрэнк Уорнер, предлагая гостям напитки. — Нельзя возлагать на всю нацию ответственность за преступления небольшой кучки главарей. Это несправедливо. У меня есть друг, он немец… но с детских лет живет в Лос-Анджелесе. По твоим словам выходит, будто он так же виновен, как звери из СС, просто потому, что он немец. Но мой друг ни в чем не виноват, это обаятельный, культурный…

— Чушь! — Грег пришел в такое неистовство, что хозяин невольно попятился. — Ты не знаешь, о чем говоришь, Фрэнк. А я знаю, потому что был там. И видел такое, чего ты себе и представить не можешь. Вся нация умственно больна. Это она допустила такие мерзости, как Освенцим и Дахау. И не говори мне об обаятельных, культурных немцах, ибо таких не существует!

Фрэнк засмеялся, стараясь сгладить неловкость. Он понятия не имел, что Грег так непримиримо настроен против немцев. К тому же, как хозяин, Фрэнк не желал превратить свою вечеринку в обсуждение военных преступлений немцев.

— Ладно, забудем об этом. — Фрэнк похлопал Грега по плечу. — Давай я познакомлю тебя со своим другом из Нью-Йорка. Его компания подумывает о том, чтобы поменять рекламное агентство. Думаю, ты поможешь ему сделать выбор.

Грег глубоко вздохнул и взял Лизетт за руку. Фрэнк повел их через заполненную гостями комнату к крупному седовласому джентльмену, курившему сигару.

Поглощенная своими мыслями, Лизетт не слышала, о чем они говорили. Сейчас она отчетливо поняла, что Грег питает глубочайшую ненависть к немцам. То, что он увидел в Дахау, потрясло его, и теперь Грег считал всех немцев нацистами. Без исключения. Значит, он никогда не простил бы ей то прошлое, которое Лизетт всеми силами пыталась забыть.

—…и он действительно потрясающий фотограф. — Дайна Уорнер оживленно улыбнулась Лизетт. — А детей фотографирует просто замечательно. Уверена, фотографии Доминика…

Доминик. Наполовину француз, наполовину немец. Доминик. Ребенок, которого Грег считает своим сыном. Доминик — копия своего отца-немца.

— Ты в порядке? — встревожилась Дайна Уорнер. — Ты хорошо себя чувствуешь? Может, присядешь? Я схожу за Грегом.

Лизетт увидела, как Дайна прервала беседу Грега с бизнесменом из Нью-Йорка. Озабоченный Грег устремился к жене. Заметив, какие взгляды бросают на него женщины, Лизетт подумала, что он и впрямь очень сексуален.

— Устала, дорогая? — заботливо спросил Грег.

Лизетт кивнула, охваченная нежностью к мужу и чувством вины перед ним.

Этой ночью, когда они занимались любовью, Лизетт впервые притворялась, симулируя страсть. Она по-прежнему желала Грега, но мысль об ее чудовищном обмане подавляла желание. Казалось, тело Лизетт расплачивается за преступление.

Долгое время она лежала без сна в объятиях мужа, с трудом сдерживая слезы и умоляя Господа послать ей новую беременность. Да, если она родит от Грега, этот ребенок положит конец постоянно терзающему ее кошмару.

Грег необычайно обрадовался, когда спустя два месяца жена сообщила ему, что ждет ребенка.

— Это будет самый замечательный рождественский подарок, правда? — Глаза Лизетт сияли счастьем.

Он крепко прижал жену к себе, и его нежный поцелуй стал ответом на ее вопрос.

— А как же наша поездка? — Грег чуть нахмурился. — Помнишь, я обещал тебе, что новый, тысяча девятьсот сорок седьмой год мы встретим во Франции?

— Поездка поездкой, а я хочу родить ребенка и сделать тебя счастливым. — Лизетт беспечно пожала плечами.

— Чтобы сделать меня счастливым, тебе вовсе не обязательно рожать второго ребенка, — усмехнулся Грег, сверкнув белоснежными зубами. — И по-моему, нам незачем менять планы. У нас и ребенок будет, и во Францию мы поедем. А Люк и Анабел не передумали встречать Новый год в Вальми?

Лизетт покачала головой, с удовлетворением отметив, что уже не смущается при упоминании Люка.

— Папа жаждет продемонстрировать ему, как идут реставрационные работы. Приехав в Вальми несколько месяцев назад, Люк заявил папе, что жить в замке можно будет только лет через пять. Вот папа и хочет доказать Люку, что он ошибся.

— Вот это будет встреча! — Грег обнял жену за талию. — Мы, все трое, снова окажемся в Вальми. Как тогда, в мае сорок четвертого.

Лизетт быстро отвернулась, однако Грег заметил, как на ее лице промелькнуло странное, непонятное ему выражение. Что это было? Боль? Страдание? А может, Лизетт до сих пор жалеет о том, что так поспешно вышла за него замуж, считая Люка погибшим?

— Пойдем спать. — Грег потянулся к груди Лизетт. Вот уже несколько месяцев его терзали ревность и сомнения. И ему не хотелось, чтобы они усугублялись.

Стараясь унять внутреннюю дрожь, Лизетт обняла мужа. На секунду в ее памяти ярко всплыл образ Дитера. Тогда, вернувшись из Парижа, он подхватил ее на руки и сказал, что любит ее и будет любить всегда…

Грег осторожно вытащил шпильки из волос Лизетт, расстегнул блузку и отнес жену на кровать. Она изо всех сил пыталась отогнать воспоминания и ответить на ласки мужа, однако ей мешало чувство вины, усугубившееся после вечеринки у Уорнеров. Лизетт любила Грега, нуждалась в нем, но не могла платить ему взаимностью. И он понял это.

— Что случилось? — спросил Грег и пристально посмотрел на жену. — Дело во мне? Ты не любишь меня, Лизетт?

— О нет! — Лизетт крепко обняла мужа и прижалась к нему. Ее слезы обожгли его кожу. — Я люблю тебя, Грег! Но… — Слова застряли у нее в горле. Если и имеет смысл что-то говорить ему, так только правду. Но это значит потерять Грега навсегда. — Просто я устала… — Очередная ложь показалась Лизетт отвратительной. — Наверное, все из-за беременности. Ничего, через несколько месяцев все будет в порядке, обещаю тебе.

На вечеринке, состоявшейся за неделю до их отплытия в Европу на пароходе «Нормандия», Лизетт увидела Жаклин Плейдол. Вообще-то Лизетт не хотела идти на эту вечеринку. Живот у нее был гораздо больше, чем во время первой беременности, да и чувствовала она себя хуже, чем тогда.

— Ты выглядишь потрясающе, — заверил жену Грег, когда она с неудовольствием смотрела на себя в зеркало.

— Теперь я могу надеть только мешок из парусины.

— Тогда надевай мешок, ты и в нем будешь прекрасна.

Лизетт фыркнула, не убежденная словами Грега. Он считал, что и с большим животом его жена — самая красивая женщина на свете. И если бы не внезапная холодность Лизетт, которую она приписывала беременности, Грег, пожалуй, не возражал бы, чтобы жена постоянно была беременна. Между тем усталость Лизетт так и не проходила, поэтому Грег с грустью думал, что, пока не родится ребенок, их сексуальные отношения не наладятся.

— Как только появится малыш, все образуется, — уверяла его Лизетт. — Я это точно знаю.

Грег успокаивал ее и старался обуздывать свои порывы. Пока Лизетт носила Доминика, Грег воевал, поэтому то, что жена избегает близости с ним, удивляло его. Он с нетерпением ждал появления ребенка, надеясь, что тогда в Лизетт вновь вспыхнет страсть.

В просторном платье из малинового шифона Лизетт казалась почти стройной. Она надела жемчужное ожерелье и такие же серьги.

— Готова? — спросил Грег. По горячему блеску в его глазах Лизетт поняла, что стоит ей только коснуться его, сказать лишь одно ободряющее слово — и ни на никакую вечеринку они не поедут.

— Да. — Она и сама изнывала от желания. Однако ее останавливал страх перед тем, что она не сможет дать Грегу то наслаждение, которого он заслуживал, не сможет преодолеть свою холодность. Ладно, через два месяца эти мучения закончатся. Она родит ребенка от Грега и избавится от тяжкой вины перед ним.

Лизетт уже привыкла к тому, что на вечеринках собирается небольшой круг знакомых между собой состоятельных людей. В этом отношении Сан-Франциско напоминал ей Сент-Мари-де-Пон. Войдя в дом, Лизетт вскоре заметила высокую, стройную блондинку, которую никогда раньше не встречала.

— А кто та девушка у окна? — с любопытством спросила она Грега. — Вон та, в черном платье?

Грег посмотрел в указанном направлении и встретился взглядом с блондинкой. Лизетт почувствовала, как муж напрягся. Девушка же, покраснев, отвернулась.

— Это Жаклин Плейдол, — натянуто ответил Грег. — Последний год она живет в Нью-Йорке, одевается у лучших модельеров.

Лизетт словно током ударило. Она снова бросила взгляд на блондинку, но та уже стояла к ним спиной и разговаривала с Фрэнком Уорнером.

— Ты был обручен с ней? — Лизетт внезапно смутилась.

— Нет, — удивился Грег. — С чего ты взяла?

— Кажется… слышала от кого-то.

— Это все выдумки, — отрезал Грег. — Да, когда-то нас связывали очень близкие отношения, но мы никогда не были обручены.

На время Лизетт отвлеклась, но вскоре поймала себя на том, что то и дело посматривает на стройную блондинку, когда-то мечтавшую стать миссис Грег Диринг. Жаклин была очень хороша собой: светлые волосы с золотистым отливом мягкими волнами спадали на плечи, модный макияж, чувственный рот. Эта типичная американка казалась весьма уверенной в себе, но вместе с тем покраснела как школьница, встретившись взглядом с Грегом. Жаклин стояла у окна, но Лизетт прекрасно понимала, что ее интересует и Грег, и женщина, на которой он женился. Лизетт жалела о том, что не спросила у мужа о Жаклин на пароходе, когда впервые услышала о ней.

— А он считает это формой экономического империализма, — проговорил Фрэнк Уорнер и посмотрел на Лизетт.

Она смущенно улыбнулась.

— Прости, Фрэнк, я прослушала. Кто считает это экономическим империализмом?

Грег беседовал с хозяином дома. Жаклин Плейдол, любезно отвечая на поклоны знакомых, медленно направлялась к Грегу.

— Сталин, — пояснил Фрэнк. — Он считает кабальным план Маршалла по финансовой помощи разоренной войной Европе, в том числе и Германии. Сталин не понимает его сути… искреннего желания Америки помочь возрождению Европы.

Лизетт стиснула бокал с шампанским. Ей совсем не хотелось говорить о Европе с друзьями Грега. Они красноречиво рассуждали о войне и ее последствиях, хотя очень мало разбирались в этом. Немецкие сапоги не топтали улицы Сан-Франциско. Музеи и картинные галереи не подвергались грабежам. Немецкое командование не реквизировало их особняки. Американцы считали, что знают о том, как страдала Европа, однако понятия об этом не имели. Даже те из них, кто сражался в Европе, относились к происходящему там иначе, чем английские, французские и русские солдаты, чьи земли опустошали захватчики, чьи города превращались в руины под бомбами немцев.

—…и русские считают, что за нашей помощью в виде тракторов и грузовиков стоят политические и даже военные планы…

Грег посмотрел на Жаклин Плейдол, и она робко, нервно улыбнулась ему.

— Лично я не уверен в том, что нам стоит оказывать помощь Германии, — продолжал разглагольствовать Фрэнк. — В конце концов именно Германия нанесла такой ущерб Европе, разве не так?

Занятая своими мыслями, Лизетт не слушала его. Она увидела, как Грег отделился от группы гостей и подошел к Жаклин Плейдол. Он держался совершенно непринужденно и, хотя Жаклин пожирала его взглядом, поглядывал по сторонам, словно искал кого-то.

Лизетт вздохнула. Он искал взглядом ее. Тревога, сжимавшая ее сердце, исчезла. Она улыбнулась собеседнику.

— Прости, Фрэнк, я отлучусь на минутку. — Лизетт быстро подошла к мужу.

— Привет, дорогая, а я уж думал, что ты потерялась, — усмехнулся Грег и обнял жену за талию. — Ты не знакома с Жаклин? Жаклин, это Лизетт. Лизетт, это мисс Жаклин Плейдол.

— Очень рада познакомиться с вами, — промолвила Лизетт.

— Я тоже, — ответила Жаклин, и щеки ее снова вспыхнули. В ее взгляде, обращенном на Грега, Лизетт заметила страдание. — Давно мы не виделись с тобой, Грег. — Жаклин говорила таким тоном, словно ее ничуть не смущало присутствие Лизетт. — Пять лет. Фрэнк сказал, что ты ненавидишь Германию.

— Как и сотни тысяч других людей.

— Мне было бы интересно послушать тебя…

Рука Грега легла на талию Лизетт.

— Через несколько дней мы уезжаем в Европу, но, когда вернемся, милости просим к нам на обед. О кулинарных талантах моей жены уже ходят слухи во Фриско.

Жаклин закусила нижнюю губу, и Лизетт внезапно почувствовала жалость к ней. Обед втроем — это явно не то, чего хотелось бы этой женщине. Она любила Грега, а он женился на другой.

— Извини нас, Жаклин, — вежливо промолвил Грег, — но нам надо со многими попрощаться перед отъездом в Европу.

— Да-да, конечно. — Глаза Жаклин подозрительно блестели. — Приятного путешествия, Грег.

Лизетт заметила, что Жаклин наблюдает за ними. Интересно, написал ли ей Грег из Франции о том, что женится? Или сообщил уже после женитьбы?

— Поехали домой, — прошептал ей Грег. — Я уже сыт этими разговорами. Хочу побыть с тобой.

Она приникла к мужу, охваченная желанием. Может, сегодня все будет иначе? Может, ей удастся забыть о своей вине перед Грегом? Вдруг сегодня все будет так же чудесно, как в Париже?

В полумраке лимузина Лизетт взяла мужа за руку.

— Ты очень любил ее?

Грег свернул в Пасифик-Хайтс.

— Наверное. — Оторвав взгляд от дороги, он улыбнулся жене. — Пока не встретил тебя.

Лизетт с облегчением вздохнула.

— Знаешь, — промолвила она, положив голову на плечо Грега, — по-моему, она до сих пор любит тебя.

— А я очень люблю тебя, миссис Диринг.

Лимузин въехал на подъездную дорожку, ведущую к дому. Лизетт решила никогда больше не говорить с Грегом о Жаклин Плейдол, однако не забывать о ее существовании. Ведь она, Лизетт, не удовлетворяет сейчас Грега в спальне, а между тем Жаклин готова выполнить любое его желание.

* * *

Лизетт чуть не прыгала от радости, когда их пароход подошел к Гавру.

— Вот мы и вернулись к дождю и ветрам, — уныло заметил Грег, вглядываясь в туман, затянувший скалы.

— Да, но это же прекрасно! — воскликнула Лизетт, подставляя лицо дождю и с восторгом глядя на серые штормовые облака.

Грег бросил на жену быстрый удивленный взгляд. За время, что они прожили в Америке, Лизетт ни разу не выказала ностальгии. Грег считал, что она с радостью покинула разоренную войной Францию. Нормандия казалась ему невыносимо холодным и тоскливым местом. Грегу и в голову не приходило, что Лизетт испытывает к этой стране иные чувства.

— Посмотри! — закричала Лизетт, когда пароход подошел к берегу. — Солончаки, Грег! Песчаные дюны! А вон там шпиль церкви в Сент-Мари, да? Грег, неужели это Вальми? Да, это Вальми, я уверена!

На причале их поджидал Анри де Вальми.

— Добро пожаловать домой, дорогая! — Он крепко обнял дочь. — С возвращением во Францию!

— Как хорошо оказаться дома, папа! — Лизетт забрала у Симонет укутанного ребенка. — Это Франция, Доминик! Свои первые шаги ты должен сделать на родной земле.

Доминик радостно засмеялся.

— Гулять, мама, — оживился мальчик. — Гулять.

— Как приятно видеть вас дома! — На глаза графа навернулись слезы. — Твоя мать ждет нас в Вальми. Последнее время она неважно себя чувствует. Еще не вполне оправилась от недавно перенесенного гриппа.

— Графиня надолго приехала в Вальми? — спросил Грег, когда они направились к ожидавшему их «ситроену».

— Приехала встретить Рождество и Новый год. Замок уже преобразился, реставрационные работы безостановочно ведутся с апреля. В левом крыле уже вполне можно жить, а вот для восстановления главной столовой и гостиной понадобится еще много времени.

— Папа, а Люк и Анабел уже приехали? — спросила Лизетт, садясь в машину.

— Да, два дня назад. У Люка очень хорошая жена. После свадьбы они заезжали ко мне на несколько дней. Думаю, Люк предпочел бы жить здесь, если бы имел такую возможность. По-моему, он влюбился в Нормандию.

Грег поинтересовался, сколько времени понадобится для полного завершения реконструкции замка и что думает граф по поводу взглядов Черчилля на железный занавес в Европе. Лизетт молчала, пока «ситроен» проезжал по знакомым сельским дорогам. Она отсутствовала чуть более года и вот вернулась, а здесь ничего не изменилось.

Видавший виды «ситроен» остановился во дворе замка. Лучи зимнего солнца озаряли стекла высоких узких окон, башня с черепичной крышей, казалось, устремилась в небо. Массивные дубовые двери распахнулись, и из замка выбежала графиня. За ней следовали Люк и высокая светловолосая девушка.

— Добро пожаловать домой, дорогая! — крикнула графиня, и располневшая Лизетт бросилась в объятия матери.

Глава 17

Радуясь тому, что вернулась домой, Лизетт гладила стены замка. Значительная часть его уже была восстановлена, оставалось отремонтировать главную столовую, гостиную и несколько других помещений. И все же здесь уже снова можно было жить.

— Это же чудо, папа! — Лизетт оглядела оштукатуренные стены и деревянные панели. — Поразительно, что так много сделано всего за один год!

— Я занимался только тем, что подгонял рабочих, — ответил граф, довольный похвалой дочери.

Люк, прислонившись к стене, наблюдал за Лизетт. При встрече она поздоровалась с ним тепло и дружески, но не более того. Лизетт крепко обняла его, а затем Анабел. И сейчас Люк с трудом подавил желание броситься к Лизетт и заключить ее в объятия. Боже, как же она красива!

Остались в прошлом ее грубые чулки и крепкие башмаки, поношенные шерстяные свитера и твидовые юбки. Теперь на ней были тонкие шелковые чулки, изящные туфли из серой замши и светло-лиловое платье. Волосы Лизетт, прежде свободно падавшие на плечи, сейчас были изысканно уложены. Люк мечтал прижать Лизетт к себе, вытащить шпильки из ее волос, посмотреть, как они волнами рассыплются по плечам и груди, а потом зарыться в них лицом.

— Папа говорит, будто ты тоже не верил в то, что к Рождеству в замке уже можно будет жить, — ласково обратилась к нему Лизетт.

Все собрались в кабинете графа, превращенном ныне в гостиную. Кресла и мягкие диваны были обтянуты розовым ситцем, в камине потрескивали дрова. Анри де Вальми налил Анабел хереса. Грег и графиня обсуждали перемены, происходящие в Париже.

Люку не хотелось поддерживать светскую беседу.

— Пойдем куда-нибудь, где можно поговорить, — попросил он Лизетт, понизив голос.

Она бросила взгляд на мужа, занятого беседой с графиней. Анабел внимательно слушала графа. Наверняка никто не услышал слов Люка.

— Не сейчас, — промолвила Лизетт. Она очень надеялась, что Люк встретит ее как друг, что, женившись на Анабел, он излечился от своей любви к ней.

— Нет, черт побери! — яростно прошептал Люк. — Я хочу поговорить с тобой немедленно.

—…уход де Голля с поста временного президента Франции — трагедия для страны, — с сожалением закончил граф и взглянул на Люка и дочь. — Согласен со мной, Люк?

Люк понял: ускользнуть с Лизетт ему не удастся.

— Он намерен создать коалиционное правительство, — отозвался Люк. — Совершенно очевидно, что в парламенте возникнут резкие разногласия по поводу президентских полномочий, но так же очевидно, что де Голль не пойдет ни на какие уступки.

— Да, но отставка! — воскликнула Анабел. — Не могу в это поверить. Я помню, как видела его в хрониках, посвященных освобождению Парижа… Он шагал по Елисейским полям, такой гордый и печальный, а за ним следовала огромная толпа людей. Де Голль показался мне исполином! На голову выше всех окружающих. А диктор сказал, что этому человеку суждено стать главой Франции.

— Он и станет, дорогая, — уверенно заявил Анри де Вальми. — Со временем.

Элоиза, отложив вышивание, спросила Анабел, по-прежнему ли Лондон страдает от нехватки продовольствия. Анри поднялся с кресла, подошел к камину и подкинул в него полено. Люк схватил Лизетт за руку.

— Идем, — прошептал он, дрожа от нетерпения.

— Люк, как победитель я хочу выразить тебе свои соболезнования, — внезапно прозвучал голос Грега, направившегося к буфету с напитками.

Люк тут же отпустил руку Лизетт.

— Черт побери, о чем это ты?

Грег налил себе кальвадос.

— О договоре с «Кемико», — беспечно бросил он. — Я выиграл, а ты проиграл.

— Ах, ты об этом! — успокоился Люк. — Я уж и забыл.

Грег покрутил напиток в бокале.

— Трудно забыть договор на такую большую сумму. — Он слегка вскинул бровь. — А ты о чем подумал, Люк?

Атмосфера в гостиной изменилась. Анабел перевела удивленный взгляд с Грега на мужа. Оказывается, между ними существуют какие-то трения. Люк пришел в ярость, когда контракт с «Кемико» заполучила «Диринг адвертайзинг», однако Анабел не думала, что это повлияет на отношения мужа с Грегом. Она знала, что Грег и Лизетт познакомились с Люком сразу после высадки союзников, и ее муж очень дорожил воспоминаниями о тех днях. После окончания войны он дважды за год посетил Нормандию и навестил Анри де Вальми. Анабел знала и то, что Люк мечтает повидаться с четой Дирингов.

— Ни о чем, — бросил Люк, но, заметив, как все насторожились, заставил себя улыбнуться. — Только не делай этого слишком часто, Грег. Я хочу занять место в совете директоров компании «Томсонс», но, если буду продолжать уступать тебе контракты, это не осуществится.

От рекламных дел перешли к вопросу о том, скоро ли закончится кризис, связанный с предполагаемой отставкой де Голля, и когда генерал снова возьмет власть в свои руки. Люк злился, понимая, что ему не удастся поговорить с Лизетт, пока Грег в комнате. Он и не предполагал, что ему будет так трудно скрывать свои чувства. При виде беременной Лизетт его охватила жгучая ревность.

— Грег считает, что, раз уж мы здесь, надо на денек съездить в Париж, — обратилась Анабел к мужу. — Это прекрасная мысль, да, дорогой?

— Я не для того улизнул из Лондона, чтобы тут же окунуться в атмосферу другого столичного города, — резко возразил Люк. — Если хочешь посмотреть Париж, отправляйся туда с Грегом.

Грег сразу понял: Люк рассчитывает на то, что беременная Лизетт не сможет поехать в Париж.

— Я с удовольствием сопровождал бы Анабел и Лизетт в Париж, но, боюсь, для моей жены эта поездка слишком утомительна. Так что мы останемся в Вальми до рождения ребенка.

— А мы здесь уже две недели, дорогой. — Анабел взяла мужа за руку. — И один день, проведенный в Париже, наверняка не испортит твой отпуск.

Люк знал, что этот день лишит его общества Лизетт, возможности видеть ее и слышать ее голос. Но Анабел так умоляюще смотрела на него! Да, жена обожает его. И ничуть не виновата в том, что он не любит ее.

— Но только на один день, — согласился Люк, подавив раздражение. — И никаких походов по магазинам, Анабел. Я приехал во Францию не для того, чтобы парижские кутюрье обчистили мои карманы.

Все засмеялись, и в гостиной вновь воцарилась беззаботная атмосфера. Элоиза де Вальми была счастлива оттого, что дочь снова рядом с ней. Анри радовался тому, что брак Лизетт с Грегом, похоже, оказался удачным. Анабел с удовольствием наконец-то познакомилась с Лизетт, которая спасла жизнь Люку, и с Грегом, пережившим вместе с ним все ужасы высадки союзников. Лизетт испытала облегчение, когда Люк уступил просьбам Анабел, и теперь с улыбкой слушала шутки отца.

Люк не отрывал взгляда от Лизетт. Америка совсем не изменила ее. Она осталась все той же изысканной француженкой… грациозной, чувственной.

Люка терзала ревность. Он не мог простить себе, что потерял Лизетт, не мог видеть ее обручального кольца. Мысль о том, что она ждет ребенка от Грега, приводила его в неистовство. Интересно, рассказала ли она Грегу про Дитера Мейера, или он до сих пор считает, что Доминик — его сын? Если рассказала и их брак после этого не распался, то у него, Люка, не остается никаких надежд. Но если Лизетт все еще хранит свою тайну, то у него остается шанс сломать жизнь Грегу Дирингу, разрушить этот союз.

О своем браке Люк почти не думал. Он знал Анабел более десяти лет. Она любила его, имела состояние, была симпатичной, умной, отличной хозяйкой и хорошей любовницей. Во всех отношениях прекрасная жена. Но Люк не любил ее и знал, что никогда не полюбит. Он любил Лизетт. И теперь окончательно понял, что не может жить без нее. Да, надо действовать решительно. Прежде всего выяснить у Лизетт, знает ли Грег Диринг правду.

Грегу всегда удавалось сохранять внешнее спокойствие. Но в душе он сейчас ненавидел Люка. Его хорошенькая жена не слышала, как настойчиво Люк просил Лизетт поговорить с ним наедине. Но сам Грег слышал. Если бы не Анабел и родители Лизетт, он с удовольствием набил бы Люку морду. С той минуты как они приехали в Вальми, Грег не пропустил ни одного слова, ни одного взгляда, которыми обменялись Лизетт и Люк. Он не заметил признаков того, что все еще не утихшая страсть Люка находит отклик у Лизетт. Она встретилась с ним тепло, дружески, но ничто в ее поведении или голосе не свидетельствовало о ее былой любви к этому человеку. И сейчас, наблюдая за Лизетт, Грег понял, что у него нет повода для ревности. Однако на Люка он злился, поскольку тот своим поведением мог расстроить не только Лизетт, но и свою молодую жену.

Грег бросил быстрый взгляд на Анабел. Приятная, чуть полновата, светлые волосы уложены в модную прическу. В этот момент Анабел встала и поставила свой бокал с хересом на кофейный столик. Только тут Грег заметил, что полнота ее — от беременности. Да что же, черт побери, вытворяет Люк? Ведь он женат всего шесть месяцев, Анабел явно обожает его, скоро он станет отцом. И всем этим Люк рискует ради женщины, которая уже не любит его… да и никогда не любила.

— Может, поужинаем? — предложила Элоиза де Вальми, поднимаясь с кресла.

Грег направился к жене. В ее глазах, устремленных на него, светилась любовь. У Грега перехватило дыхание. К черту Люка Брендона и все его поползновения! Ему не удастся разрушить их брак. И вообще, ничто в мире не сможет разлучить их.

* * *

Ночью Лизетт почти не сомкнула глаз. Оказавшись под крышей родного дома, она невольно погрузилась в воспоминания. В башне над их спальней был зачат Доминик. Лизетт до сих пор помнила свет лампы, стены, украшенные гобеленами, отдаленный шум моря. Вместе с тем она осознала, что воспоминания о Дитере уже не причиняют ей боли. Грег пошевелился во сне и обнял жену. Лизетт вспомнила, как в первую брачную ночь ей казалось, будто она изменяет Дитеру. Дитер одобрил бы ее выбор.

Уже начало светать, когда Лизетт выскользнула из замка, нарвала букет зимних аконитов и пурпурных ирисов и направилась к часовне. Миновав могилы предков, она подошла к двум могилам без надгробий. Поняв, что отец ухаживал за ними, Лизетт почувствовала к нему глубокую благодарность. На могилах Дитера и Поля он посадил зимние жасмины и гиацинты.

Положив букет на могилу Поля, Лизетт подошла к вишне, раскинувшей ветви над холмиком, под которым покоился Дитер. Она стояла здесь, пока не поднялось холодное декабрьское солнце.

Лизетт положила ладони на живот. Ребенок родится через несколько недель, и тогда ее покинет чувство вины перед Грегом. Она видела перед собой счастливое, безоблачное будущее с мужем, Домиником и младшим ребенком.

— Все будет хорошо, Дитер, — тихо сказала Лизетт. — Я это знаю. — Положив второй букет на его могилу, она направилась к замку, уверенная в том, что ее ждут перемены к лучшему.

В розовом саду Лизетт поджидал Люк.

— А Грег знает об этом раннем визите? — резко осведомился он, не в силах скрыть ревности.

— Нет. — Лизетт всей душой желала, чтобы Люк перестал терзать ее. — Грег ничего не знает о Дитере и Доминике. Тебя это интересует, Люк?

Он схватил Лизетт за руки.

— Неужели ты не понимаешь, что совершила ужасную ошибку? Он ведь бросит тебя, узнав об этом! Ты построила свой брак на лжи, Лизетт!

Она тщетно пыталась вырваться.

— Я построила его на любви! Отпусти меня, Люк! Ты ничего не добьешься, разговаривая со мной в таком тоне! Ничего!

— А с кем еще ты можешь поговорить об этом? Даже твоя мать ничего не знает. Только мне все известно.

— Отец знает, но не заставляет меня страдать.

— Твоему отцу хочется верить, что этого вообще не было. Но это было, Лизетт. Боже, ведь именно я убил Мейера! Его последние слова были обращены ко мне! И я имею полное право говорить с тобой об этом!

— Но ты не имеешь права заставлять меня страдать! Я приняла решение и живу с этим. И если ты мой друг, то поддержи меня, а не пытайся уничтожить!

Застонав, Люк обнял Лизетт и зарылся лицом в ее волосы.

— Прости, любовь моя, — прошептал он. — Я не хочу причинять тебе боль. Но ты должна понять, что совершила ошибку. — Люк поднял голову. Его лицо исказилось от муки. — Мне нужно одно: чтобы ты любила меня, а не Грега. Не память о Дитере Мейере, а меня.

Лизетт прижала ладонь Люка к своей щеке.

— Но я же люблю тебя, Люк. Люблю как друга. И не хочу терять такого друга, как ты. Пожалуйста, не заставляй меня разочароваться в тебе.

Люк отвернулся.

— Прошел год, и я решил, что у меня появился шанс. Я надеялся, что ты поняла: нельзя жить с Грегом, скрывая от него правду.

Лизетт вспомнила о страданиях последних месяцев, о том, какой стыд испытывала всякий раз, когда Грег с гордостью говорил о Доминике, а Изабель Диринг умилялась внуком.

— Ты не прав, — солгала она. — Я люблю Грега и счастлива с ним.

Люк пожал плечами.

— Тогда нам больше не о чем говорить, — Он усмехнулся. — Как вчера сказал Грег, он выиграл, а я проиграл.

— Глупости, ты вовсе не проиграл, Люк. У тебя есть Анабел, и она очень, очень любит тебя.

— С этим я не спорю. — Они медленно направились к замку. — Ты знаешь, что к Пасхе она ждет ребенка?

— Нет, не знаю, но это чудесная новость. Я так рада за тебя!

— Как бы мне хотелось искренне сказать, что и я рад за тебя!

— Ничего. Скоро все изменится, Люк. Не сомневаюсь.

* * *

Радостное чувство не покидало Лизетт все рождественские и новогодние праздники. До появления на свет ребенка они останутся в Нормандии, а в Америку вернутся уже обновленной, полноценной и счастливой семьей.

— Как, по-твоему, Доминик отреагирует на появление сестренки или братика? — спросил Грег жену, прогуливаясь с ней в окрестностях Вальми. На плечах у него сидел тепло укутанный, розовощекий Доминик.

— Он очень обрадуется, дорогой. — Лизетт посмотрела на сына и послала ему воздушный поцелуй.

На второй неделе января Люк и Анабел вернулись в Лондон.

— Обещай мне сразу же сообщить о рождении ребенка. — Люк бросил взгляд на Лизетт, усаживая Анабел в машину.

— Обещаю. — Лизетт держала за руку Грега. — Ты не забыл, что мы просили тебя стать крестным отцом?

— Не забыл и тотчас приеду. Лондон всего в шести часах пути отсюда. — Люк вспомнил появление на свет Доминика. Тогда они с Лизетт были очень близки, и Люк думал, что их уже ничто не разлучит. — До свидания, Лизетт, — взволнованно сказал он. — Береги себя.

Лизетт и Грег долго махали вслед удалявшейся машине, а затем, держась за руки, направились в замок.

Следующие две недели на душе у Лизетт было спокойно и безмятежно, как никогда. Сейчас она не сомневалась в том, что они с Грегом вновь обретут то счастье, которое испытывали в Париже. И с нетерпением ждала рождения ребенка.

— Жаль, что доктор Оже переехал в Ниццу, — сказал граф за обедом. — Он с удовольствием принял бы этого ребенка. И порадовался бы, что ты приехала рожать в Нормандию.

— С меня достаточно и того, что ты рад этому. — Лизетт видела, как отец доволен тем, что и второй его внук родится по Франции.

Ребенок появился на свет через пять дней в родильном доме в Байе. Грег повез туда жену на «ситроене», боясь, чтобы роды не случились в дороге. Но этого не произошло. Грегу пришлось ждать целых пятнадцать часов, прежде чем медсестра сообщила, что у него родилась дочь.

Когда ему разрешили навестить жену, Грега поразил ее изможденный вид.

— А я-то думал, что роды пройдут легко. — Он взял Лизетт за руку.

— Я тоже так думала. — Слабая улыбка тронула губы Лизетт. — Будет мне урок впредь не загадывать.

Грег поцеловал жену.

— Слава Богу, все позади. Я бы не перенес, если бы с тобой что-то случилось.

Лизетт ласково провела рукой по лицу мужа.

— Ничего со мной не случится. — От любви к Грегу у нее защемило сердце, но она лукаво добавила: — Может, хоть взглянешь на дочь после всех мучений, которые я перенесла, чтобы родить ее?

Грег усмехнулся. Тревожась за жену, он совсем забыл о ребенке.

— Конечно, но только после того, как еще раз поцелую тебя.

Крепко спеленатая девочка лежала на руках Грега.

— Она очаровательна! — радостно воскликнул он. — А она похожа на новорожденного Доминика?

— Немного.

Их темноволосая дочь ничуть не походила на Доминика.

— Она очаровательна, — повторил Грег, нежно и осторожно прижимая малютку к себе. — Просто чудо!

Радостная Лизетт лежала на кровати, опершись спиной на подушки. Наконец наступил момент, которого она так ждала. Грег держит на руках своего ребенка.

Но когда Грег с гордостью и любовью произнес имя Доминика, угрызения совести снова охватили Лизетт.

— Как мы назовем дочь? — спросила она.

— Но мы ведь уже решили. — Грег уложил девочку в кроватку. — Люси.

* * *

Крестили девочку в той же маленькой церкви, где они венчались. На церемонии присутствовали мадам Пишон, мадам Шамо и старик Блериот. Люк приехал из Лондона, чтобы стать крестным. Анабел передала через мужа поздравления и извинялась за то, что не может сопровождать его, поскольку беременность и путешествие через Ла-Манш несовместимы. Она прислала в подарок связанную ею шаль.

Доминик стоял на крепких ножках, держась за руку деда, и с любопытством наблюдал, как отец Лафорт брызгал водой на голову малютки. Лизетт с любовью смотрела на сына. Ему почти два года. Два года… и вот она родила второго ребенка, дочь. Они одна семья и через три дня отправятся домой.

* * *

Лизетт стояла на палубе, облокотившись на поручень, когда пароход отошел от французского берега. Берег постепенно удалялся, а затем и вовсе исчез из виду. Лизетт думала о том, когда они снова вернутся во Францию и она сможет вдохнуть чистый, свежий аромат яблоневого сада, услышать крики чаек над пенящимися волнами Ла-Манша. Порыв прохладного морского ветра заставил ее поежиться. Уходя с палубы, Лизетт чувствовала щемящую любовь к своей стране, которую покидала уже второй раз.

Через шесть недель после рождения Люси Грег возобновил интимные отношения с Лизетт, однако к ней так и не вернулся прежний пыл.

— В чем дело, дорогая? — Грег внимательно посмотрел на жену. — Почему ты так напряжена, как будто боишься чего-то?

Лизетт через силу улыбнулась:

— Глупости, чего мне бояться? Просто прошло еще слишком мало времени после родов, вот и все.

Через месяц она проконсультировалась у гинеколога.

— Незначительная эрозия шейки матки, но ничего страшного, — успокоил врач. — Но я бы посоветовал вам хотя бы год не беременеть.

— А не могло ли это сказаться на… на изменении моего отношения?..

Врач нахмурился.

— Мне непонятен ваш вопрос, миссис Диринг.

— Мое отношение… в постели… сейчас это уже не так, как было раньше. Может, виной этому эрозия?

Врач покачал головой:

— Нет, но, прошу вас, не волнуйтесь. Рождение ребенка — большая эмоциональная нагрузка, поэтому нужно время, чтобы супружеские отношения вошли в обычное русло.

Уйдя от гинеколога, Лизетт повезла Доминика на прогулку в зоопарк.

— Мама, улыбнись, — попросил ее сын, бросая орехи обезьянам. — Пожалуйста, улыбнись.

Лизетт улыбнулась и крепко обняла мальчика. Ее охватил страх. Она понимала, что паниковать не стоит. Роды были сложными, а после них прошло всего два месяца. Нужно время, вот и все. Чувство вины ее больше не гложет, это просто последствие трудных родов.

— Папа! Папа! — Доминик бросился к Грегу, как только они вернулись домой. — Мы были в зоопарке. Там львы, тигры и огромный слон!

Грег нагнулся и подхватил мальчика на руки.

— А еще обезьянки! Мы бросали им орехи, они кривлялись, а я смеялся!

Грег внимательно посмотрел на жену.

— У тебя усталый вид, Лизетт.

— Да нет, я не устала. — Лизетт улыбнулась, но Грег понял, что она говорит неправду. — Мы чудесно провели время.

Грег опустил Доминика на пол.

— Иди поздоровайся с Люси, — сказал он. — Малышка с Симонет в детской.

— Что происходит, Лизетт? — спросил Грег, когда Доминик выбежал из комнаты. — В наших отношениях что-то не так, и я хочу знать, в чем дело.

— Все в порядке, — торопливо отозвалась Лизетт, снимая жакет.

Прислонившись к двери их спальни, Грег печально наблюдал за женой.

— Ты обманываешь меня, — вымолвил он наконец. — Обманываешь уже много месяцев. И я хочу знать почему.

Лизетт резко обернулась, испугавшись, не докопался ли муж до правды. Это означало бы, что она потеряет его.

— Не понимаю, о чем ты говоришь! — Голос Лизетт дрожал, в глазах застыл страх.

Грег подошел к жене и обнял ее за плечи.

— Черт побери, в чем дело, Лизетт? Чего ты боишься?

Она отпрянула. Как было бы хорошо забыть о страхе и боли в его объятиях!

— Ничего, — прошептала Лизетт. — Все в порядке, Грег, прошу тебя, поверь мне.

В эту секунду Грегу показалось, что жена готова в чем-то признаться. Он приподнял ее подбородок.

— Мне тридцать два года, Лизетт. — В его голосе прозвучала такая твердость, какой она раньше не слышала. — Я хорошо знаю женщин. И прекрасно понимаю, что в постели ты притворяешься, обманываешь меня.

Лизетт почувствовала, как пол уходит из-под ног. Перед ней разверзлась пропасть, в которую она так давно боялась упасть.

— Нет, Грег, — задохнулась Лизетт. — Я люблю тебя, как никого во всем мире!

— Тогда докажи мне это! — Он положил ладони на бедра жены и задрал юбку.

Лизетт всхлипнула. Ее одолевали желание и страх перед тем, что она не сможет доставить Грегу удовольствие.

Опустив жену на пол, Грег страстно впился в губы Лизетт. Она задохнулась, обняв его. Ей казалось, что она умирает от любви к мужу. Грег грубо, не сдерживая себя, овладел Лизетт. Она вскрикнула и закрыла глаза.

За несколько секунд до оргазма Грег посмотрел на Лизетт. Он хрипло дышал, но глаза его не выражали ни триумфа, ни наслаждения… а только боль и подозрительность.

Глава 18

— У Люка и Анабел родилась дочь! — сообщила Лизетт, входя в залитую солнцем столовую. В руке она держала письмо. — Отличная новость, правда, Грег? Они назвали ее Мелани.

— Не представляю себе Люка в роли любящего и заботливого отца, — сухо бросил Грег, разрезая теплый рогалик. Он уже забыл, как завтракают в Америке. Лизетт сама готовила и пекла, как делала это во Франции.

— А почему, дорогой? — удивилась Лизетт. — Думаю, из Люка получится прекрасный отец. Он истинный англичанин, настоящий джентльмен.

Грег рассмеялся. Раздражение, вызванное сообщением жены, исчезло.

— Если бы родился мальчик, его бы ожидали Итон, Оксфорд и гвардия. Не знаю, какую судьбу он уготовит девочке.

Лизетт, в розовом шифоновом пеньюаре с оборками, села за стол.

— Надо послать Анабел подарок ко дню крещения девочки. С утра я отправлюсь за покупками, но, может, вместе пообедаем?

Грег собирался обедать с Ником Эллиотом из «Клейтон адвертайзинг», но тут же решил отменить эту встречу. С Ником можно встретиться и в другой день. Он не откажет себе в удовольствии пообедать с женой.

— Встретимся в час дня в «Атлантис». — Грег нехотя поднялся. — Мне пора, дорогая, в девять собрание совета директоров. Если хочешь подарить Анабел что-нибудь действительно необычное, почему бы тебе не поехать к «Тиффани»?

— Но там же все очень дорого!

Грег усмехнулся.

— Раньше тебя это не останавливало. Так в чем же теперь загвоздка? — Приподняв подбородок жены, он заглушил поцелуем возражения, готовые слететь с ее уст.

Лизетт рассмеялась. С утра у них всегда все было хорошо. Она спокойно выражала любовь к мужу, точно зная, что в это время поцелуи и ласки не приведут их в постель. А именно там Лизетт охватывала паника и терзало чувство вины, которое она тщетно пыталась подавить.

Лизетт посмотрела в широкое окно на холм, покрытый пышной листвой, на город и сверкающие голубые воды залива. Она была уверена, что с рождением Люси чувство вины исчезнет, однако жестоко ошиблась.

Ее глаза затуманились. Лизетт не знала, продолжает ли Грег ощущать, как она напряжена в постели. После того дня, когда Лизетт ходила с Домиником в зоопарк, ни она, ни Грег не заводили разговора о физической близости, словно понимая, что это подтолкнет их к пропасти.

Грег уже не так часто, как прежде, занимался с ней любовью. Когда же это происходило, Лизетт изо всех сил старалась доставить ему удовольствие. Иногда ей почти удавалось убедить себя в том, что физическая близость снова стала для них такой же радостью, как в первое время после женитьбы… когда они еще не приехали в Америку, когда она еще не увидела счастливого лица Изабель Диринг, державшей на руках внука, не услышала, с какой гордостью говорит Грег о Доминике родственникам и друзьям.

Лизетт поднялась из-за стола, молясь о том, чтобы муж верил в ее любовь и не сомневался в ней. И о том, чтобы Грег любил ее… Ведь иначе жизнь потеряет смысл.

Зайдя в детскую, Лизетт поцеловала детей и, сказав Доминику, что уезжает, попросила его слушаться Симонет.

Поездка в город доставила Лизетт удовольствие. Грег подарил жене темно-синий «линкольн-зефир» с откидным верхом, и Лизетт очень нравилось водить. Купив старинную серебряную кружку для крещения, она попросила выгравировать на ней имя Мелани и дату ее рождения. Затем побродила по художественной галерее на Грант-авеню, после чего отправилась в «Атлантис» на встречу с мужем.

Этот новый, небольшой, но роскошный ресторан обслуживал узкий круг клиентов. Грег заметил, что, когда его жена вошла в ресторан, метрдотель тотчас бросился к ней, а посетители устремили на Лизетт восхищенные взгляды. Легкой, грациозной походкой она последовала за метрдотелем в центр зала. Лизетт никогда не старалась походить на американок и осталась все той же француженкой, как и в день их первой встречи. Даже самые простые туалеты выглядели на ней в высшей степени элегантно.

Свои блестящие волосы Лизетт собрала в узел, в ушах и на шее у нее был жемчуг. Лизетт очень шло шелковое платье цвета слоновой кости с неглубоким вырезом. К нему она надела замшевые туфли-лодочки. На руке у нее висел жакет цвета кофе с молоком, подаренный Грегом после рождения Люси.

Глаза Грега вспыхнули от восторга, когда жена села за стол напротив него.

— Ты выглядишь потрясающе, — промолвил он, ощущая чистый запах ее волос и чуть уловимый аромат французских духов. Грег подался вперед и взял Лизетт за руку. — А может, черт с ним, с обедом? — прошептал он. — Давай поедем домой и займемся любовью.

Она тут же отвела взгляд, и Грег молча выругал себя за глупое предложение. Уже несколько месяцев он обуздывал свою страсть, боясь, отпугнуть от себя жену. Пьянящая радость, охватившая его при виде Лизетт, исчезла. Грег ощутил холод и пустоту. Уверенный в том, что Лизетт не любит его и никогда не любила, он через силу улыбнулся.

— Нет, лучше не надо. — Грег откинулся на спинку стула и взял со стола меню в кожаной обложке. — Это напрочь испортит твою чудесную прическу.

Лизетт засмеялась, но Грег понял, что она испытала облегчение. К горлу его подступил комок. Лизетт совершила опрометчивый поступок, выйдя за него замуж, но доброта не позволяла ей сказать ему об этом. Подозрения у Грега возникли давно, еще тогда, когда Лизетт забеременела Люси. А теперь он уже не сомневался, что так оно и есть.

— Салат «Цезарь» [4], улитки, двойной виски, — сказал Грег официанту, — и бутылку бургундского.

Он был зол на Лизетт и на себя. Когда-то Грег уверял ее, что она научится любить его, но Лизетт это так и не удалось. Грег почувствовал, как напряглось его тело под легким, отлично сшитым деловым костюмом. Он мог бы обвинить ее в этом, как уже едва не сделал однажды. Но если Лизетт признается, что муж прав, что тогда? Готов ли он расстаться с ней, позволить вернуться во Францию с Домиником и Люси, забыть об их браке?

Выпив виски, Грег заказал еще одну порцию. Нет, это невозможно. Ведь он влюбился в Лизетт, как только увидел ее, и любит до сих пор. Любит так сильно, что готов отдать за Лизетт жизнь. Грег с силой сжал стакан. Он знал, что не должен терзать жену, домогаясь близости с ней. Надо радоваться тому, что Лизетт охотно дарит ему, — ее дружбе и заботе.

— Что ты купила в подарок Мелани? — спросил Грег, стараясь не выдать своего волнения.

— Старинную серебряную кружку. — Лизетт бросила быстрый взгляд на мужа, не зная, разочаровало ли его то, что она не хочет ехать с ним домой.

— А дарственную надпись сделала?

Грег вдруг заметил, что у него побелели костяшки пальцев. Господи, можно подумать, будто ему не все равно, что она купила в подарок Брендонам! Он до боли отчетливо вспомнил, как Люк сказал ему, что намерен жениться на Лизетт. А ведь Люк прожил в Вальми несколько месяцев, в то время как Грег сражался в настоящем аду — в Арденнах. Да, Люк был рядом с Лизетт в момент рождения Доминика, любил ее тогда и любит до сих пор. Грег отогнал воспоминания. Если думать еще и о Люке, то вообще можно свихнуться.

— Давай отправимся на уик-энд на озеро Тахо, — предложил он, отодвигая почти нетронутую тарелку с улитками. — Мы не были на озере уже несколько месяцев, а Доминику там очень нравится.

Лизетт просияла:

— Замечательно, Грег! Леса вокруг озера напоминают мне буковые рощи в Вальми!

Грег засмеялся:

— Но ведь нет ни малейшего сходства между секвойями и буковыми деревьями, дорогая. Среди секвой могла бы запросто затеряться вся Нормандия.

— Ну и что, — со смехом ответила Лизетт, радуясь, что неловкость, возникшая после того, как муж предложил поехать домой, исчезла. — Леса озера Тахо и Эльдорадо действительно напоминают мне буковые рощи Вальми, но это вовсе не означает, что секвойи красивее буковых деревьев.

В выходные они отправились на озеро Тахо, а в течение последующих нескольких месяцев посетили долину Напа, Солт-Лейк-Сити, Ла-Холью и Мехико. Рекламное агентство процветало. Когда Грег ездил по делам в Нью-Йорк, Лизетт сопровождала его. В помощь Симопет они наняли еще одну няню. Теперь Грег и Лизетт вращались в еще более высоких кругах. Успехи компании «Диринг адвертайзинг» привлекли к ним внимание прессы, поскольку Грег был молодым и симпатичным миллионером. Их фотографии все чаще стали появляться в газетах и журналах. Эта супружеская чета восхищала всех: Грег, с взъерошенными волосами, выгоревшими на солнце, широкоплечий, энергичный, общительный, и Лизетт, темноволосая, с очаровательным французским акцентом и пленительной грацией. Этой паре, казалось, имевшей все, очень завидовали.

* * *

— Я помогу вам только в том случае, миссис Диринг, если вы полностью доверитесь мне, — сказала доктор Элен Росман, с интересом разглядывая Лизетт.

— Но я доверяю вам, — ответила Лизетт, чувствуя, как во рту пересохло. Она не знала, чего ожидать от психиатра. Прошло несколько месяцев, прежде чем Лизетт набралась храбрости и отправилась к врачу. И вот теперь, в кабинете, она поняла, что ей не хочется говорить с незнакомой женщиной о своей интимной жизни с Грегом. — Извините. — Лизетт поднялась. — Я совершила ошибку, мне не следовало приходить к вам. Простите, что отняла у вас время, доктор Росман.

— Ничего страшного, — невозмутимо промолвила та. — Но поскольку вы заплатили, не советую вам уходить. Давайте посидим немного молча. Редко ведь появляется возможность побыть в тишине, не так ли?

Лизетт недоверчиво посмотрела на врача, но все же опустилась в кресло. Она не могла определить, сколько лет Элен Росман. На вид — от тридцати пяти до пятидесяти. Ни макияжа… ни стремления выглядеть женственно… волосы пепельно-серого цвета, собранные сзади в тугой узел.

Молчание начало действовать Лизетт на нервы.

— Мне нужен вовсе не психиатр, — внезапно сказала она. — Я не сумасшедшая, поэтому сама знаю, что со мной. И мы действительно понапрасну тратим ваше время, доктор Росман. — Лизетт вновь поднялась.

Доктор Росман улыбнулась.

— Расскажите мне все, — попросила она. — Мне это очень интересно.

И тут Лизетт заговорила:

— Я люблю мужа. Люблю всем сердцем. Но я цепенею, когда он прикасается ко мне. Я не могу дать ему той физической любви, какой он заслуживает, и сама не получаю того, в чем нуждаюсь.

— Но ведь когда-то все было нормально, не так ли? — Доктор Росман взяла со стола карандаш и задумчиво повертела его в руке.

— Да, в самом начале. Когда мы жили в Париже.

— Вы сказали, миссис Диринг, будто знаете, что с вами. Означает ли это, что вам известна причина подобной перемены чувств?

Лизетт напряглась. Кроме отца и Люка, она никогда и никому не рассказывала о Дитере. И сомневалась в том, что сейчас сможет сделать это. Лизетт глубоко вздохнула.

— Я француженка, доктор Росман. С мужем я познакомилась во время высадки союзников в Нормандии. А через шесть недель мы поженились. — Она замолчала. В кабинете воцарилась тишина. Доктор Росман, казалось, с большим вниманием изучает рисунок на портьере. — Через несколько часов после свадьбы муж вернулся в свою часть, и я увидела его только через десять месяцев. — Лизетт провела дрожащей ладонью по лбу. — Когда он вернулся, ребенку было уже три месяца. Муж очень обрадовался, сказал, что его сестра тоже родилась семимесячной. Он просто не дал мне возможности объяснить ему…

На этот раз пауза затянулась. Доктор Росман терпеливо ждала. Теперь ее внимание переключилось на ковер.

— Ребенок был не от него. Я собиралась рассказать ему…

И снова воцарилось молчание.

— Но так и не сказали, — закончила за пациентку доктор Росман.

Лизетт кивнула:

— Отец ребенка был немцем. А мой муж участвовал в освобождении Дахау. Он никогда не понял бы меня. И, рассказав ему все, я потеряла бы его.

— Вот оно что, — промолвила доктор Росман, чертя что-то на листе бумаги. — И когда вас начали терзать угрызения совести?

— После приезда в Америку. Когда я увидела, как радуется внуку свекровь, а муж с гордостью показывает знакомым Доминика как своего сына. — Глаза Лизетт засверкали. — Я понимаю, доктор Росман, почему испытываю чувство вины! Но почему это влияет на меня именно таким образом? Почему я стала почти фригидной?

Взгляд Элен Росман выразил сочувствие.

— Потому что вы боитесь, — тихо сказала она. — Боитесь наступления оргазма, боитесь потерять контроль над своими чувствами. Ведь, потеряв контроль, вы стали бы беззащитны перед терзающим вас желанием рассказать обо всем мужу. В момент оргазма вы не владеете собой. Это эмоциональный и физический взрыв, когда теряют себя и чувство личности… моментальное растворение в партнере. В такой момент подсознание убеждает вас рассказать мужу правду. И чтобы предотвратить это, вы инстинктивно защищаетесь. То есть стараетесь избегать подобных моментов, оберегая себя от опасности.

Ошеломленная Лизетт уставилась на врача:

— Значит, я ничего не могу поделать с этим?

Доктор Росман продолжала что-то чертить в блокноте.

— У многих женщин есть такие же или сходные проблемы, миссис Диринг. Женщина не всегда знает, кто отец ребенка. Это бывает в тех случаях, когда замужняя дама имеет любовника. С наступлением беременности большинство женщин, если они намерены оставить ребенка, оказываются перед выбором: сохранить брак или разорвать его и начать новую жизнь, с любовником. И в любом случае они убеждают себя, что отец ребенка — тот мужчина, с которым они решают остаться. В таких ситуациях они правы на пятьдесят процентов.

— Но это ужасно! — воскликнула Лизетт.

— Возможно, но такова реальность. И это позволяет сохранить здоровую психику. Человеческий разум очень гибок, миссис Диринг. Мы верим в то, во что хотим верить, а если верим, это становится правдой.

— Но я ведь точно знаю! — возразила Лизетт. — В моем случае не существует пятидесятипроцентной вероятности, что Доминик — ребенок Грега! Это не его ребенок! Это сын Дитера! Я не желаю лгать себе! Это невозможно!

— Тогда вам следует рассказать мужу правду. Я не могу избавить вас от чувства вины. Это способны сделать только вы сами. Однако советую вам молчать, пока не убедитесь совершенно точно в том, что сможете пережить последствия признания.

Выехав из города, Лизетт остановила машину на обочине шоссе и несколько часов бродила по пустынному пляжу. Морской ветер трепал ее волосы. Визит к доктору Росман не решил ни одной проблемы. Да, доктор поняла причину ее фригидности, но и только. Она не могла ничем помочь ей. Лизетт по своей воле оказалась в западне; она попала туда давно, в тот самый день, когда обнаженный Грег стоял в комнате над конюшней, впервые взяв на руки Доминика.

* * *

Грег понимал, что большинство мужчин в его положении искали бы развлечений на стороне. Иногда и у него возникало такое желание, но он решительно подавлял его. Грег любил Лизетт. И проклял бы себя, если бы замарал их любовь случайными связями.

После рождения Люси он все реже и реже бывал близок с женой. Эти усилия едва не убили его. И только сознание того, что чем реже он требует внимания Лизетт, тем спокойнее она себя чувствует, придавало ему силы.

Грег видел лишь один выход из этой ситуации — им надо спать отдельно. Даже сейчас, год спустя, Грег помнил, что ему пришлось пережить, когда он сказал об этом жене. Грег надеялся, что она ужаснется, предполагал услышать возражения. Но ничего подобного не произошло. Лизетт спокойно вытряхнула из сандалии песок, забившийся туда во время прогулки по пляжу.

— Ты говорила, что плохо спишь, и я подумал…

— Да, понимаю, — поспешно согласилась Лизетт. Слишком поспешно.

На ней был свитер василькового цвета и белые слаксы. Грега охватило почти невыносимое желание прикоснуться к ней, обнять…

— Это просто мои соображения, Лизетт, и нам незачем делать это, если ты не хочешь. — Грег шагнул к жене, собираясь прижать ее к себе, сказать, что ему этого совсем не хочется.

Но Лизетт отвернулась.

— Мне кажется, это хорошая мысль, — промолвила она, избегая взгляда Грега. — Я действительно плохо сплю и понимаю, как это тебе мешает. Завтра я перенесу твои вещи в другую спальню.

Сомнения Грега переросли в уверенность. Он повернулся и вышел из комнаты.

* * *

— Папа себя плохо чувствует. — Лизетт нахмурилась, прочитав последнее письмо из Франции. — Мама считает, что у него был удар в легкой форме. Она хочет, чтобы отец перебрался в Париж насовсем, а не только на зимние месяцы, но он отказывается. Говорит, что никакая сила на свете не заставит его навсегда покинуть Вальми.

Грег посмотрел на жену. Сидя во внутреннем дворике, они наблюдали, как Доминик и его друзья ныряли с вышки в бассейн. Каждый раз при получении письма из Вальми Лизетт охватывала печаль, и Грег замечал это, как бы она ни старалась скрыть свою подавленность. Лизетт тосковала по пасмурному небу, яблоневым садам, тенистым деревенским улицам. Грег нахмурился. После их последнего визита в Вальми прошло шесть лет. Агентство «Диринг адвертайзинг» процветало и вполне могло бы пять-шесть недель обойтись без него, однако Фрэнку Уорнеру пришел вызов в Комитет по антиамериканской деятельности, и Грег обещал оказать ему поддержку.

— Ты хотела бы повидаться с ним? — спросил Грег.

— Конечно, очень хотела бы! — Глаза Лизетт засверкали. — Но агентство… и школа Доминика…

— Справятся без нас, — буркнул Грег и нехотя добавил: — Правда, мы не сможем уехать до конца следующего месяца: Фрэнку прислали повестку, его вызывают в Комиссию по антиамериканской деятельности.

— Фрэнка? — удивилась Лизетт. — Боже мой! Но разве может кто-то, даже такой фанатик, как Маккарти, подозревать Фрэнка в том, что он коммунист? Фрэнк ведь даже не политик!

Грег стиснул зубы. Он не хотел говорить Лизетт о повестке, полученной Фрэнком, потому что развернутая Маккарти «охота на ведьм», то есть на коммунистов и радикалов, была настоящим позором для страны.

Лизетт с недоумением посмотрела на мужа:

— Ты же сам называл комиссию болотом, где обитают расисты и лишившиеся влияния политики.

— Да, так оно и есть. Но к сожалению, Маккарти все там перевернул вверх дном. Он выявил в правительстве нескольких коммунистов, посеял панику, и теперь у него развязаны руки. Он может послать повестку любому, кто заподозрен в коммунистических взглядах и радикализме.

— Но Фрэнк! Он не высказывал никаких убеждений! Почему они к нему прицепились?

— Потому что он вращается в правительственных кругах. И потому что он болтун. Комиссии нужна информация, и они хотят, чтобы Фрэнк дал показания на своих знакомых, давних и теперешних.

Лизетт побледнела.

— Сволочи! Это же отвратительно! Не могу поверить, что такое происходит здесь, в Америке! — Она откинула волосы с лица, в глазах ее пылала ярость. — Кто следующий, кого еще намерен преследовать мистер Маккарти? Гомосексуалистов? Евреев?

Грег покачал головой:

— Нет, так далеко не зайдет, Лизетт. Во всяком случае, пока президент страны Эйзенхауэр.

— Но Фрэнк? Что же ему делать?

— Он намерен воспользоваться Пятой поправкой.

— А что это значит? — Лизетт смутилась. — Он откажется свидетельствовать против своих друзей?

Грег кивнул.

— Но что тогда будет с ним?

Грег поднялся, подошел к бару и наполнил стаканы.

— Его могут занести в черный список. Никто не станет вести с ним финансовых дел. Его компания разорится.

— А его могут посадить в тюрьму? — Лизетт взяла у мужа джин с тоником. — Разве не так они поступили с писателем Дэшиллом Хэмметтом, когда он отказался давать показания?

— Да, но Фрэнк поступит правильно, воспользовавшись Пятой поправкой. Он даст им отпор, и, возможно, многие вскоре последуют его примеру, но в еще более крупных масштабах.

Что-то в голосе мужа насторожило Лизетт.

— Господи! Грег, ты тоже получил повестку? Тебя вызвали для дачи показаний?

Он усмехнулся. Этот разговор неожиданно сблизил их.

— Нет, обо мне не беспокойся. Но когда срок правления Эйзенхауэра закончится, я окажу всемерную поддержку кандидату от демократов. А может, даже выставлю свою кандидатуру на выборах в конгресс.

* * *

Через месяц Фрэнк предстал перед Комиссией по антиамериканской деятельности и, воспользовавшись Пятой поправкой, отказался давать показания. Его отправили в тюрьму за неуважение к комиссии, и Грег прилетел из Вашингтона один, взбешенный от ярости.

— Ему можно помочь? — спросила Лизетт, когда муж принял душ и переоделся.

Грег покачал головой:

— Пока нет, но дни Маккарти сочтены. Он начинает открыто демонстрировать свое враждебное отношение к Эйзенхауэру, поэтому стремительно теряет поддержку в сенате. Когда мы вернемся из Франции, я воспользуюсь всеми возможностями «Диринг адвертайзинг», чтобы показать общественности истинное лицо Маккарти.

Лизетт чуть нахмурилась.

— Сегодня утром я получила письмо от мамы. Одновременно с нами приедут Люк и Анабел. Ты не возражаешь, дорогой?

— Нет. — Грег отвернулся, и только очень чуткое ухо уловило бы напряжение в его голосе. Он уже давно решил, что не Люк Брендон причина несчастий, омрачивших их жизнь. Поэтому не собирался откладывать отъезд во Францию только из-за того, что в это время в Вальми будет Люк.

Посмотрев на Лизетт, Грег внезапно ощутил такую же внутреннюю дрожь, как в тот момент, когда впервые увидел ее.

— Мелани составит компанию Люси, — сказал он, думая только о том, что страстно хочет заняться любовью с Лизетт. Но Грег понимал, что, если это случится, жена, как всегда, будет притворяться. Он давно заметил этот обман, но у него не хватало смелости сказать ей об этом.

* * *

— А бабушка и дедушка говорят только по-французски? — полюбопытствовала «типичная американка» Люси, когда они стояли на палубе.

— Да, — рассмеялась Лизетт. — И тебе тоже придется говорить по-французски, Люси.

Розовые щеки девочки напоминали спелые яблоки. Ее кудри взметнулись, когда она тряхнула головой.

— Мама, мне не нравится говорить по-французски. Пытаясь выразить свою мысль, я трачу слишком много времени. Это Доминик знает много слов. А мне нравится говорить быстро.

— Это все потому, что ты у меня болтушка, дорогая. — Лизетт крепко обняла дочь. — Смотри! Видишь белые скалы? Это Франция. Мы почти дома!

Люси с любопытством посмотрела на мать.

— Но мы же только что уехали из дома, — заявила она, следуя детской логике. — И долго не вернемся туда. До конца лета.

Лизетт ухватилась за поручни, глаза ее сияли.

— Это мой дом! — восторженно воскликнула она. — Это Франция!

* * *

Лизетт поразило, что отец так сдал. Он сгорбился, походка и движения стали неуверенными.

— Ох, как же хорошо оказаться дома, папа! — Лизетт присела на подлокотник кресла, в котором расположился граф, и нежно обняла его за плечи. — Почему Сан-Франциско так далеко отсюда?

Граф прижал ладонь дочери к своей щеке. Он очень радовался, что Лизетт снова дома, а по саду и замку с криками бегают его внуки.

— Люк, Анабел и Мелани приехали пять дней назад, — улыбаясь, сообщил он. — Люк выглядит настоящим англичанином: всегда в темном костюме, белой сорочке и строгом галстуке в крохотную крапинку. — Граф хмыкнул. — А распаковав багаж, надевает свитер с высоким воротом и просторные брюки. Черный же костюм висит в шкафу до дня возвращения в Англию.

Лизетт с нетерпением ждала встречи с Люком. Шесть лет их письма пересекали Атлантический океан. Люк писал Лизетт и Грегу, а Лизетт — Люку и Анабел. Однако оба понимали, что это только дань вежливости. На самом деле ни Грега, ни Анабел эта переписка не интересовала. Люк рассказывал о своих регулярных посещениях Вальми, о новостях в Сент-Мари-де-Пон, о здоровье старика Блериота, о делах мадам Пишон. Лизетт в основном писала о Доминике и Люси, но о сыне — гораздо чаще. Не потому, что она любила сына больше. Лизетт обожала дочь, но только с Люком она могла откровенно говорить о Доминике. Лизетт сообщала, как он выглядит, рассказывала о его успехах, и при этом ей незачем было лгать, что сын похож на Грега. С Люком она обходилась без этой лжи. Ведь Люк уже много лет был ее лучшим другом.

* * *

А Люк сгорал от желания увидеть Лизетт. Шесть лет! Боже! Как он выдержал это? Нет, больше терпеть он не намерен. Недавно Люк стал председателем правления компании «Джонсон-Матти-адвертайзинг». Поскольку же отделение компании находилось в Лос-Анджелесе, Люк решил, что найдет причины для регулярных посещений западного побережья Америки.

К приезду Лизетт он опоздал на несколько минут, потому что Анабел уже в десятый раз попросила его натянуть сетку на теннисном корте, где могли бы играть взрослые и дети.

— Она пошла поздороваться с отцом, — мягко сказала Анабел. — Грег в библиотеке, пьет с Элоизой кальвадос. Доминик повел Мелани на прогулку, Люси спит.

Правила хорошего тона требовали, чтобы Люк отправился в библиотеку и поздоровался с Грегом. Но ему этого не хотелось. Грег подождет. Перепрыгивая через две ступеньки, Люк поднялся по лестнице, пробежал по галерее, снова спустился на первый этаж и остановился в коридоре, с нетерпением ожидая, когда Лизетт выйдет из комнаты, служившей Анри де Вальми спальней и гостиной.

И как только Лизетт появилась в коридоре, Люк понял, что его ожидания были не напрасны. Ей исполнилось двадцать семь, уже не девушка, а молодая женщина. Аккуратный узел волос, собранных на затылке, подчеркивал изысканную форму маленьких ушей и великолепные аметистовые глаза. На Лизетт был льняной костюм кремового цвета, светлая шелковая блузка и открытые босоножки на высоком каблуке. От нее исходил тот нежный аромат духов, который Люк помнил все эти шесть лет.

— А я уже начал думать, что вы потонули, пересекая Ла-Манш. — Положив ладони на плечи Лизетт, Люк залюбовался ею.

Она рассмеялась, радуясь тому, что снова видит Люка, хотя его откровенная страсть всегда смущала ее.

— Но мы не опоздали, Люк. Пароход причалил два часа назад.

— Ты опоздала на шесть лет, — заметил он и наклонил голову, чтобы поцеловать Лизетт.

Она резко повернула голову, и его поцелуй пришелся в щеку, а не в губы.

— Мы друзья. — Лизетт высвободилась. — Друзья, Люк, а не любовники. Прошу тебя, не омрачай мой приезд домой.

— Ты счастлива с ним? — спросил Люк. — Ты все еще любишь его?

Лизетт проще было ответить на второй вопрос, чем на первый.

— Да, я все еще люблю его, — ответила она, глядя Люку в глаза. — И всегда буду любить.

— И ты счастлива? — не сдавался он. — Грег уже знает? Ты сказала ему?

Лизетт, покачав головой, пошла к лестнице.

— Я ничего ему не сказала, Люк. Прошло слишком много времени. Сейчас я уже не могу рассказать Грегу правду.

— А Доминик? — настаивал Люк, терзаясь мыслью о том, что через несколько минут ему придется «делить» Лизетт с ее матерью, с детьми, с Грегом. — Неужели у тебя нет желания рассказать сыну о Дитере? Разве ты не хочешь, чтобы Доминик знал, кто его отец?

Увидев боль в глазах Лизетт, Люк понял, что слова его попали в самую точку.

— Он мог бы узнать, если бы ты не боялась того, что Грег бросит тебя.

Лизетт обернулась и со злостью посмотрела на Люка:

— Да, я боюсь, что Грег бросит меня! Потому что люблю его! И не представляю себе жизни без него! Пойми наконец: я готова заплатить любую цену, лишь бы Грег любил меня!

В ее голосе было столько страсти, что Люк понял — он проиграл битву за Лизетт.

— Что ж, тогда и говорить не о чем. — Он повернулся и пошел в другую сторону. Лизетт бросилась за ним и схватила за руку.

— Не глупи, Люк! Мне так хотелось снова увидеть тебя, увидеть, как Мелани и Люси играют вместе! Прошу тебя, не будем ссориться.

Сознавая свое поражение, он с раздражением посмотрел на Лизетт. С лестницы донеслись детские голоса.

— Прошу тебя, Люк, — умоляюще повторила Лизетт.

Пожав плечами, Люк печально улыбнулся:

— Ладно. Ты победила. Будем союзниками.

Лизетт рассмеялась, взяла его под руку, и они спустились по лестнице вниз, где их ожидали дети, Анабел, Грег и графиня.

— Теперь буду говорить только по-французски, потому что я во Франции, — заявил Доминик.

— А я тоже хочу говорить по-французски, — поддержала его Мелани, с восхищением глядя на Доминика. — Мама, ты позволишь мне говорить по-французски? Что такое «по-французски»? Это хорошо? Люси умеет так говорить?

— Уверена, что Люси немного говорит по-французски, — ответила Анабел. — Но может, для начала ты пойдешь со мной в ванную и вымоешь руки и колени? Где ты так перепачкалась?

— Я гуляла с Домиником. Мы нашли так много красивых мест и…

— Простите, — сказала Анабел, — но я должна отвести ее в ванную. Господи, как же она перепачкалась! А ведь я выпустила Мелани из виду всего на несколько минут.

Грег усмехнулся, наблюдая, как Анабел повела упиравшуюся Мелани туда, где ее ожидали мыло и вода.

— Анабел следует привыкнуть к мысли о том, что, раз уж Доминик выбрал Мелани в спутницы для прогулок, у нее теперь постоянно будут царапины на коленях и грязные руки. Я обнаружил их, когда они пытались забраться на крышу конюшни. Но думаю, Анабел лучше этого не знать.

Кисло усмехнувшись в ответ на слова Грега, Люк засунул руки в карманы брюк.

— Тут ты прав. Дома Мелани гуляет только с матерью или няней. А за недели, проведенные в Вальми, для нее откроется совсем новый мир.

Все направились в большую гостиную пить чай с ячменными лепешками и маслянистыми кусочками местного сыра. Люк с удивлением отметил, что, несмотря на ревность, не испытывает неприязни к Грегу. И если бы не Лизетт, он относился бы к Грегу вполне дружески.

— Я слышал, что в прошлом месяце ты получил большой куш от «Эллоиз интернэшнл» и «Куэй мед»? — обратился Люк к Грегу, когда графиня, все еще царственно красивая, в серебристо-сером шелковом платье, начала разливать чай.

— Но ты ведь тоже пощипал «Куэй мед», не так ли? — Грег охотно перешел на профессиональную тему, понятную только им.

Черт побери, он прекрасно понимал, где Люк находился несколько минут назад. Подкарауливал Лизетт и, без сомнения, приставал к ней… тогда как Анабел и Мелани были поблизости. Злость снова охватила Грега, и он с трудом сдержал ее. Что ж, влюбленность Люка в его жену уже давно не была секретом для Грега, и он научился жить с этим. Люк заговорил о компании «Куэй мед», а Грег посмотрел на Лизетт. Она сидела на обтянутой ситцем софе, скрестив стройные ноги, слегка склонив набок голову, и слушала подробный рассказ матери о болезни отца. Грег хорошо понимал страсть Люка к Лизетт, поскольку сам до сих пор питал к ней страсть. Однако и он почти так же, как Люк, не обладал Лизетт. Физиологический барьер, возникший между ними несколько лет назад, не исчез. Порой Грегу даже казалось, что ему приснилась та брачная ночь… и длинные, жаркие ночи в Париже. Тогда Лизетт отдавалась ему с неистовым желанием, выражая тем самым любовь к нему. А сейчас ее чувства настолько изменились, будто той любви вообще не существовало. Когда же она осознала, что совершила ошибку? Может, когда впервые покинула Францию? Возможно, этот отъезд и стал переломным моментом, после которого жена охладела к нему.

— В конце года я поеду в лос-анджелесское отделение нашей компании, — сообщил Люк. — Можно мне навестить вас в Сан-Франциско? Интересно встретиться с вами в Америке, а не во Франции.

— Сан-Франциско — город большой, нам не будет в нем тесно вдвоем, — бросил Грег тем небрежным тоном, который всегда смущал Люка. Ему не удавалось понять, что Грег знает, подозревает и чувствует в душе. Он один из тех, кто скрывает амбиции под личиной безразличия. Именно это и помогло «Диринг адвертайзинг» превратиться в одно из ведущих рекламных агентств. Кроме того, этот человек в двадцать восемь лет командовал батальоном в звании подполковника, поэтому очень опасно недооценивать его.

Элоиза де Вальми предложила погулять в розовом саду, прежде чем разойтись по комнатам и переодеться к обеду. Грега позабавили слова графини.

— Дорогая, неужели твоя мать действительно предполагает, что я надену смокинг к обеду? — спросил он, вернувшись с женой в их комнату.

Лизетт устало опустилась на постель, сбросила туфли и растянулась на голубом шелковом покрывале:

— Боюсь, именно так, дорогой.

Грег зашел в ванную и включил душ.

— Но Люк говорил, что в Вальми он постоянно ходил в обычной одежде.

Легкая улыбка тронула губы Лизетт.

— Это когда они с папой оставались вдвоем, а мама уезжала в Париж. В присутствии мамы он не посмел бы сесть за стол не переодевшись.

Грег снял сорочку и носки. Через открытую дверь Лизетт видела, как он расстегнул «молнию» на брюках, стянул их и бросил в сторону. Когда муж встал под душ, к горлу Лизетт подступил комок. В Сан-Франциско они пользовались разными спальнями, и это лишало ее удовольствия видеть мужа обнаженным. У Лизетт все оборвалось внутри, когда Грег предложил спать отдельно. Тогда ей хотелось броситься в его объятия и сказать, что у нее нет и никогда не было такого желания. Однако Лизетт не сделала этого, потому что ее одолевал мучительный страх.

Газеты пестрели историями о брошенных женах. Мужчины в разгар войны поспешно женились на них, потом привозили к себе домой — в Америку, Францию, Нидерланды, Англию. Жены, оказавшись в чужой стране, среди чужой культуры, без родных и друзей, очень страдали, и такие браки чаще всего распадались. Почувствовав, что Грег охладел к ней, Лизетт перепугалась. Она решила, что муж начал осознавать, как неудачно женился, и уже сожалеет об этом.

Грег закрыл воду, вытерся и, обернув полотенце вокруг бедер, вошел в спальню.

— Похоже, Люси придется мало общаться с Мелани. — Он открыл гардероб, снял с вешалки сорочку, темные брюки, смокинг. — Мелани весь день бегала за Домиником как тень.

Лизетт приподнялась на локте. Протянув руку, она могла бы коснуться загорелого тела Грега. Но Лизетт понимала, к чему это может привести. Ей очень хотелось коснуться Грега, однако ее пугали холодность и отчужденность, которые последовали бы за этим.

Грег положил одежду на стул и, опустившись рядом с Лизетт на край постели, застегнул ремешок часов. Она видела сверкающие капли воды в его густых курчавых волосах, сильные широкие плечи. От желания у нее закружилась голова. Господи, ну почему же чувство вины вселяет в нее такой страх и подавляет сексуальность? Почему она и Грег должны страдать от этого?

— Может, хочешь выпить перед душем? — Повернувшись, Грег встретился взглядом с Лизетт.

Его движение, слишком быстрое и слишком неожиданное, застало Лизетт врасплох. Грег с удивлением увидел в ее глазах страстное желание. Неприкрытое желание. В ту же секунду страсть охватила и его.

— Лизетт! — Опустившись на постель, он притянул жену к себе. Она ощутила его влажную кожу, запах шампуня и мыла. Вскрикнув, Лизетт обняла мужа за шею, и их губы слились в поцелуе.

В эти потрясающие секунды ей показалось, что никакой преграды между ними никогда не существовало. Полотенце соскользнуло с бедер Грега на пол, и он накрыл собою Лизетт. Целуя ее, Грег поспешно расстегнул шелковую блузку и высвободил груди из кружевного бюстгальтера. У него перехватило дыхание.

— Боже мой, Лизетт, я люблю тебя… люблю… — Голос Грега срывался.

Задрав юбку, он обхватил ладонями бедра жены и приподнял их. Громко застонав, Лизетт прильнула к нему всем телом, по которому, как расплавленное золото, разливалось желание, обжигая ее и сводя с ума. Грег со стоном вошел в Лизетт, а она, изогнувшись, подалась навстречу ему… но не от страсти, а желая скрыть страх и холодность. Лизетт самым чудовищным, самым бесстыдным образом обманывала мужчину, которого безумно любила и который так много дал ей в этой жизни. Узнав об этом, Грег непременно бросил бы ее. Он смотрел бы на Лизетт с презрением и отвращением и никогда больше не захотел бы прикоснуться к ней.

— Что с тобой, Лизетт? — с отчаянием спросил Грег. Он заметил ужас в ее глазах, и его желание тут же угасло. Уже многие годы он делал вид, будто ничего не замечает. Но сейчас не мог притворяться. — Ты не хочешь меня? — Его лицо исказилось от муки. — Ты меня не любишь?

— Люблю, — всхлипнула Лизетт. — Прошу, поверь мне…

Но Грег не поверил и с такой силой схватил жену за плечи, что она вскрикнула от боли и уперлась ладонями ему в грудь.

— Черт побери, да что с тобой творится?! — закричал Грег. — Почему ты застываешь в страхе, когда я дотрагиваюсь до тебя?

— Не знаю! — Из глаз Лизетт хлынули слезы. — Но я люблю тебя, Грег! Я люблю тебя, как никого на свете!

— Я не верю тебе! — Он вскочил с постели, едва сдерживая ярость, быстро прошел в ванную и оделся.

— Ты куда? — Лизетт встала на колени. Одежда ее была в беспорядке, волосы рассыпались по плечам.

— Не знаю! — Грег побледнел, а глаза его потемнели от боли. — Куда-нибудь, где мне удастся забыть о пародии, в которую превратился наш брак. — Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Глава 19

Лизетт не плакала. У нее просто не было слез. Она сидела на краю постели, сжавшись в комок, обхватив плечи руками, дыша тяжело и прерывисто. Грег ушел. Она не знала куда, не знала, когда он вернется, не знала, что скажет ему. Грег обвинил ее в том, что она не любит его, но Лизетт отрицала это. А если бы она обвинила в том же Грега, то стал бы он отрицать это с такой же твердостью, как она? Лизетт сомневалась в этом.

Поднявшись с кровати, она подошла к окну и уткнулась лбом в прохладный оконный переплет. Странно, что их отношения, зародившиеся здесь, в Вальми, здесь же и подошли к такому ужасному концу. Грег женился, почти ничего не зная о ней. Интересно, когда он пожалел о своей поспешности? Может, встретив Жаклин Плейдол? Или в тот день, когда предложил спать в разных спальнях? К обеду Лизетт не спустилась, сославшись на головную боль. Она попросила мать извиниться за нее перед гостями. Лизетт подумала и о том, что, если Грег тоже не появится за столом, это вызовет нежелательные подозрения, однако сейчас ей было не до этого. Сейчас она мечтала обнять Грега, положить голову на его сильную грудь, убедиться в том, что он любит ее. Лизетт понимала, что теперь ей такой возможности не представится.

Выскочив из замка, бледный Грег прошел через розовый сад и направился к мысу. Дневная жара уже спала, с Ла-Манша дул сильный ветер, по пасмурному небу плыли серые облака. Он ускорил шаг, а затем побежал, надеясь, что быстрое движение избавит его от боли и ярости. Господи, зачем он позволил обиде, которую так долго скрывал, выплеснуться наружу? Теперь уже не вернуть таких дорогих ему дружеских отношений с женой. Он разрушил их, домогаясь близости с Лизетт, и пришел в ярость, когда снова заметил ее холодность и фальшь.

Грег остановился и засунул руки в карманы брюк. Брови его сошлись на переносице. Он устремил взгляд на высокие волны. Как отреагирует Лизетт на предложение развестись? А если он скажет, что ей необязательно возвращаться с ним в Америку? Повернувшись, Грег посмотрел на Вальми, на буковую рощу, на видневшийся в отдалении шпиль деревенской церкви. Нет, он не мог сделать этого, потому что не представлял себе жизнь без Лизетт. Если она решит оставить его, пусть сделает это по своей воле.

Утопая в высокой траве, Грег побрел к замку. Ему оставалось только вернуться. Он должен держать себя в руках. Грег громко выругался. Придется терпеть присутствие Люка, вынести любопытные взгляды тестя, если тот поймет, что они с Лизетт поссорились. Придется изображать счастливый брак, по крайней мере до тех пор, пока они здесь. А потом? Грег сжал кулаки. Об этом он еще успеет подумать. Сейчас следует отобедать с родственниками и четой Брендонов.

— У Лизетт разболелась голова, — сообщила Элоиза, скрыв удивление по поводу того, что Грег появился в столовой в брюках и свитере. К тому же ей показалось, что его мало волнует состояние Лизетт.

— Путешествие оказалось более утомительным, чем мы предполагали, — пояснил Грег, заметив любопытство, промелькнувшее в голубых глазах Люка. — «Франция» — не такой уж устойчивый пароход, как нас убеждали.

Анри, никогда не плававший на пароходах, рассмеялся. Он давно уже не спускался к обеду в столовую и сейчас радовался тому, что пришел сюда.

— Лучше уж «Франция», чем эти маленькие суденышки, которые доставляют Люка и Анабел из Англии, — сказал граф жене, зажигавшей свечи в красивых серебряных подсвечниках.

Грегу обед казался бесконечным, ему хотелось поскорее подняться к Лизетт и как-то уладить ссору.

— Что ты думаешь о том, что журнал «Тайм» назвал канцлера Германии «человеком года»? — спросил у него Люк, когда после форели с миндалем подали деревенский суп. — Довольно странно, правда?

Грег пожал плечами.

— Ничего странного. Аденауэр сейчас в фаворе. Он производит впечатление ответственного, осторожного человека.

— Ответственный и осторожный, как же, — пренебрежительно бросил Люк. — Да он просто хитрая лиса — пытается заручиться поддержкой Америки на случай вторжения русских.

Грег не ответил. Он с трудом переносил общество Люка. Многие годы Грег обманывал себя, полагая, что Люк ничего не значит для Лизетт. А сейчас он считал иначе.

— Аденауэр — прекрасный политик, а его антинацистское прошлое безупречно, — заметил граф.

— А разве не он был мэром Кельна перед тем, как к власти пришли нацисты? — подала голос Анабел.

Грег не слышал ответа графа, он думал о Лизетт, о том, что она нужна ему… о своей любви к ней.

— Не хотите ли сыра, Грег? — спросила Элоиза, озабоченная тем, что ей пришлось уже третий раз повторить этот вопрос.

— Нет, благодарю вас, Элоиза. — Грег через силу улыбнулся. Он понял: Люк что-то заподозрил.

— А как насчет рюмки хорошего французского коньяка? — предложил граф. — Сейчас мне не позволяют пить его много, но маленькая рюмочка не повредит.

— Нет, спасибо, Анри. — Грег старался ничем не выдать своего напряжения. — Пойду к Лизетт, возможно, ей нужно теплое питье или аспирин. А коньяк мы выпьем завтра.

— Что ж. — Анри не слишком огорчился, поскольку мог выпить и с Люком. — Спокойной ночи, сынок.

Грег с облегчением покинул столовую. Он устал притворяться, поэтому и произошла та ужасная сцена между ним и Лизетт. Их брак больше не мог держаться на лжи, надо искать для него новую основу — правду.

Когда Грег вернулся, Лизетт спала. О том, что она крайне удручена, свидетельствовали небрежно брошенные на кресло костюм и блузка. Грег тихо разделся, юркнул в постель, лег на спину, закинул руки за голову и уставился в темный потолок, размышляя о том, куда исчезли счастье и радость их семейной жизни.

Когда он проснулся, Лизетт сидела у туалетного столика в темно-серых брюках и черном свитере, аккуратно причесанная. Их взгляды встретились в зеркале, и Грег сказал:

— Когда я вчера пришел, ты спала. Надеюсь, не потревожил тебя?

— Нет, не потревожил. — Лизетт не повернулась к Грегу. Лицо ее было так напряжено, словно она ожидала удара. — Куда ты ходил?

Грег сел, опираясь спиной на подушки.

— На мыс.

Крепко сжав пальцами резную ручку гребенки, Лизетт спросила:

— Ты хочешь развестись со мной?

Грега ошеломил ее вопрос. Ему показалось, что его полоснули ножом.

— Нет! — Он быстро спустил ноги с постели и в зеркало уставился на Лизетт. Лицо ее было мертвенно-бледным.

— Но я подумала…

— Никакого развода, — отрезал Грег.

Она обернулась и посмотрела на мужа.

— Ты уверен? — Ее глаза казались огромными на побелевшем лице.

— Совершенно уверен. Мы женаты восемь лет, и я не хочу ничего менять.

— Хорошо. — Лизетт вцепилась дрожащими руками в спинку стула. Конечно, Грег не хочет разводиться. Развод расстроит его мать, плохо скажется на детях. Он стоял всего в трех футах от нее… обнаженный… Лучи утреннего солнца падали на его широкую грудь, мощные плечи, стройные бедра. Лизетт увидела темные курчавые волосы на лобке, набухший член и отвернулась, охваченная желанием. Желанием, которому мешало осуществиться чувство вины. Шатаясь, она поднялась со стула.

— Я обещала детям, что сегодня утром поведу их ловить креветок.

— Хорошо. — Грег смотрел на жену, но его взгляд не выдавал ужасной душевной муки. — Что касается вчерашнего вечера, Лизетт, нашей близости… Это больше не повторится, обещаю.

— Да, — напряженно проронила Лизетт и выбежала из комнаты, чтобы Грег не заметил, как она страдает.

* * *

Лизетт повезла детей в лагуну в окрестностях Вьервиля. К тому времени, когда они вернулись к обеду в Вальми, она уже вполне овладела собой. После обеда все втиснулись в старенький «ситроен» и отправились в Фалез, где родился Вильгельм Завоеватель.

— А кто такой Вильгельм Завоеватель? — спросил Доминик, когда они взбирались по склону холма к замку.

— Ты не знаешь про Вильгельма Завоевателя? — изумилась Мелани, полагавшая, что Доминик знает все. — Он завоевал Англию.

Мальчик равнодушно пожал плечами:

— Это английская история. Почему я должен ее знать?

Мелани растерялась, ибо считала, что английскую историю знают все. Она старалась идти в ногу с Домиником, который шел впереди родителей и Люси.

— Потому что он был французом, — наконец вымолвила она.

Доминик усмехнулся. Мелани была первой девчонкой, которая понравилась ему.

— Глупышка, он был нормандцем, — поправил ее Доминик. — Бежим вперед, Мел!

— Боже мой, ну почему они всегда все строили на холмах? — рассмеялась запыхавшаяся Анабел. — У меня пропал всякий интерес к средневековой архитектуре. Пожалуй, останусь здесь и поброжу по деревенской площади.

— Я тоже останусь, — сказала Лизетт.

Анабел покачала головой:

— Не надо, Лизетт. Я обещала Мелани, что ты расскажешь ей об истории замка. Встретимся у машины. А я, если повезет, выпью в кафе холодной минеральной воды.

Дружески улыбнувшись, Анабел помахала всем рукой и отправилась назад в поисках тени и холодных напитков.

— А что за история у этого замка? — Люк с полным равнодушием отнесся к уходу жены.

— В тысяча семьсот втором году Роберт, герцог Нормандский, возвращаясь в этот замок, влюбился в молодую девушку, которая стирала белье на деревенской улице. Девушку звали Арлет, и здесь, в Фалез, у них родился сын Вильгельм.

— А почему герцог был так уверен, что это его сын? — поинтересовался Люк, глядя в сторону, на главную башню замка.

— Наверное… наверное, он доверял ей, — пробормотала Лизетт.

Лучезарно улыбнувшись, Люк посмотрел на нее.

— Конечно. С мужчинами всегда так бывает. Они верят, что дети, которых они воспитывают, их кровь и плоть. А если девушка и обманула Роберта, он не единственный, кого обманывали таким образом, не так ли?

Лизетт остановилась. Она побледнела и выглядела испуганной, как затравленный зверь.

— Думаю, Анабел права, — неуверенно промолвила она. — Гораздо разумнее в такую жару посидеть в тени со стаканом холодной минеральной, чем бродить среди руин замка.

— Глупости, — возразил Люк, — Мелани сгорает от желания услышать историю герцога и Арлет. Теперь ты уже не можешь покинуть нас.

Грег шел чуть впереди, но внезапно остановился и огляделся, прикрыв ладонью глаза от солнца.

— А где Доминик и Мелани? Что-то я их не вижу.

Теперь уже все начали настороженно оглядываться. Люси собирала полевые цветы, но Доминика и Мелани нигде не было видно.

— А в замке безопасно? — спросил жену Грег.

— Не знаю. Наверное… но я не была там много лет…

— Вон они! — воскликнул Люк. — Какого дьявола они забрались туда?

Грег тихо выругался. Доминик с беспечным видом шагал по крепостной стене, а вспотевшая, радостная Мелани следовала за ним. Грег побежал к замку. За сына он не волновался, зная, что тот ловкий парень, но вряд ли и Мелани такая же.

Люк не выказал ни малейшего беспокойства. Обратившись к Лизетт, он спросил резким тоном:

— Черт побери, в чем дело?

— Ни в чем. — Лизетт направилась дальше, но Люк схватил ее за руку.

— Не лги мне, Лизетт! Я очень хорошо тебя знаю. Что произошло?

— Грег не любит меня, — тихо ответила Лизетт. — Уже давно не любит.

— То есть как это не любит? Конечно же, любит! Да он без ума от тебя!

Поникшая Лизетт покачала головой:

— Все не так, как кажется, Люк. Дома мы спим в разных спальнях. Любовью занимаемся редко, а когда это случается… — Она пожала плечами. — Если ты желал, чтобы я была несчастлива с Грегом, то твои пожелания сбылись.

Да, именно этого он и желал, молился об этом. Но теперь, когда это произошло и охваченная горем Лизетт стояла перед ним, Люк понял, что совсем не рад случившемуся.

— Мне очень жаль, Лизетт, — пробормотал он. — Действительно очень жаль.

— Спасибо. — Лизетт положила ладонь на плечо Люка, и печальная улыбка тронула уголки ее рта. — Не всегда все в жизни бывает так, как ожидаешь, не правда ли?

Бросив взгляд на деревенскую площадь, Люк увидел, что Анабел сидит со стаканом в руке под большим полосатым зонтиком.

— Да, ты права, — уныло промолвил он.

Лизетт было приятно, что Люк понял ее.

— Грег добрался до детей, — сказала она, посмотрев в сторону замка. — Странно, что Мелани так подружилась с Домиником, а не с Люси.

— У Мелани, как и у Доминика, есть авантюрная жилка. Люси более робкая, чем Доминик. Но ты, наверное, и сама это знаешь.

— Нет. Все утверждают, что они очень похожи, хотя это явно не так.

— А Грег?

Лицо Лизетт исказилось от боли.

— Едва ли он думает об этом. Грег просто любит детей такими, какие они есть. И они любят его.

У ворот замка их поджидал Грег. Он держал за руку Доминика, умолявшего позволить ему вскарабкаться на башню, и Мелани. Сердце Люка болезненно сжалось. На него Мелани никогда не смотрела с таким обожанием. Интересно, что в Греге так притягивает к нему людей? А вдруг Лизетт права и Грег больше не любит ее? Это казалось Люку невероятным, однако надежда так окрылила его, что он дружелюбно улыбнулся Грегу.

— Ну, так что же все-таки случилось с герцогом Робертом и его прачкой? — спросил Люк. — Они были счастливы или она сбежала к другому?

— После рождения сына Роберт выдал ее замуж за нормандского аристократа, и она родила тому еще двоих сыновей. — Лизетт избегала взгляда Люка.

— Как печально! — Мелани разочарованно вздохнула. — Если бы она всю жизнь прожила с герцогом, то эта история имела бы счастливый конец.

— А она и так закончилась хорошо, — сказал Люк, с улыбкой направляясь к главной башне, —…для аристократа.

* * *

Дни проходили однообразно. По утрам дети играли в окрестностях замка, потом устраивали пикник, после чего Грег садился за руль старенького «ситроена» и они осматривали аббатства, замки, торговые города. Анабел не интересовалась ни историей, ни архитектурой, но ей нравились эти поездки. Они посетили замок Гайард, крепость Ричарда Львиное Сердце, рыночную площадь в Руане, где когда-то сожгли на костре Жанну д'Арк. Они навещали мадам Пишон и мадам Шамо. Долго молча стояли на американском кладбище над пляжем «Омаха» и на английском кладбище в Байе.

— А здесь есть немецкое кладбище? — спросил Доминик. Услышав это, Лизетт судорожно вздохнула.

— Есть, Доминик, — ответил Грег, — но нам незачем посещать его.

Несколько дней они провели на яхте, арендованной Грегом в Трувиле, ели рубец по-кански, со смехом убеждая Анабел, что это грибное блюдо. Они купались в прохладном море у берегов Довиля, в Брионе играли в шары с местными жителями. Внешне все было великолепно, и никто, кроме Люка, не подозревал о размолвке Грега и Лизетт. Ночами Лизетт лежала без сна, чувствуя рядом мужа, такого близкого и такого далекого.

Грег, сдержав свое слово, ни разу не домогался физической близости с Лизетт. А она скучала по его сильным, нежным объятиям. Временами, когда у нее возникало особенно острое желание, Лизетт, как бы во сне, поворачивалась к Грегу и клала голову ему на грудь. Он не отодвигался, но и не делал попыток приласкать жену. Грег больше не желал ее. Теперь ей не надо было притворяться, изображая страсть, однако это не принесло Лизетт облегчения, а только усугубило ее страдания.

* * *

— Мама, я не хочу уезжать домой, — хныкала Мелани, когда Брендоны вынесли багаж на улицу и ждали такси. — Я хочу остаться здесь с Домиником.

— Успокойся, дорогая. Доминик тоже уедет домой.

— Тогда я хочу поехать с Домиником, — настаивала заплаканная Мелани. — Можно, мамочка? Я буду себя хорошо вести, обещаю.

— Нет, милая. Доминик живет в Америке, а это очень далеко.

— Ты хочешь сказать, что я больше никогда не увижу Доминика? Никогда? — перепугалась девочка.

— Конечно, увидишь. А теперь поцелуй тетю Элоизу, попрощайся со всеми и садись в такси.

Мелани, даже не взглянув на элегантную тетю Элоизу, бросилась к Доминику:

— Я не хочу уезжать, Доминик! Попроси, чтобы меня отпустили с тобой! Пожалуйста!

Доминик уныло пожал плечами:

— Мне очень жаль, Мел, но тебе надо возвращаться в Лондон. Не огорчайся, мы увидимся, даю слово.

Мелани с отчаянием посмотрела на мать. Раз Доминик сказал, что ей надо возвращаться в Лондон, значит, так тому и быть. Только бы не умереть от одиночества! Попрощавшись со всеми, девочка села на заднее сиденье такси. Мелани решила больше не плакать, а то Доминик подумает, что она маленькая.

Ее отец поцеловал на прощание тетю Лизетт, а у дяди Грега при этом как-то смешно перекосился подбородок. Мелани нравился дядя Грег. Ей нравилась Франция. А поскольку Доминик живет в Америке, то наверняка понравилась бы и Америка. Мелани совсем не хотелось возвращаться в Лондон. Отец уселся в такси и захлопнул дверцу. Им махали все, кроме Доминика. Он стоял в сторонке, засунув руки в карманы, и глаза его подозрительно блестели.

— До свидания, Доминик, — прошептала Мелани. Она махала ему до тех пор, пока он не скрылся из виду. Машина повернула налево в конце длинной липовой аллеи, спустилась по пологому склону холма и направилась в сторону Сент-Мари-де-Пон.

* * *

Лизетт понравилось пятидневное путешествие из Гавра в Нью-Йорк. Казалось, Франция оставалась с ней до того момента, пока она не ступила на американскую землю. Меню в ресторане было на французском, блюда — французские. Персонал парохода говорил по-французски, да и пассажиры в основном были французами. И только сойдя на берег в Нью-Йорке, Лизетт ощутила острое отчуждение, как и много лет назад. Здесь она уже была не мадам Диринг, а миссис Диринг, незнакомка в стране, которая так и не стала ей родной. Лизетт тяжело вздохнула. Раньше это не имело значения. Грег любил ее, а она страстно желала сделать его счастливым. Но теперь Грег уже не любил ее, хотя и не сказал этого, потому что был слишком добр. Но Лизетт и сама все понимала. В тот день, когда муж предложил ей спать в разных комнатах, привлекательность их брака померкла для него.

Грег отменил предварительный заказ, сделанный в отеле «Плаза». Раньше он предполагал провести с семьей несколько дней в Нью-Йорке, но теперь не хотел продлевать отпуск. И вообще он считал, что их отношения должны поскорее подойти к определенному концу. Стоя на стене замка Фалез, Грег видел, как Лизетт держала Люка за руку, видел, как страдание исказило ее лицо, когда она смотрела на Люка… Конечно же, она страдает оттого, что им слишком редко удается оставаться наедине. Грег понимал, что ему придется развестись с женой. Он пытался сделать ее счастливой, но у него ничего не получилось. В его отношениях с Лизетт не было легкости и доверия, сближавших ее с Люком. С ним она явно чувствовала себя спокойно, забывая в его обществе обо всех заботах и тревогах.

Но Грег не мог предложить жене развестись. Потеряв Лизетт как любовницу, он очень хотел сохранить хотя бы то, что осталось. Ведь пока она рядом, он видит и слышит ее. Внешне их семья все еще казалась прочной. И если Грег не будет домогаться физической близости, вполне вероятно, все останется по-прежнему. Но он же не евнух! Да, ему придется искать другую постель. Грег полагал, что Лизетт не будет возражать, если он заведет любовницу. Однако следовало убедиться в этом.

Они сидели в купе вдвоем. Поезд миновал Чикаго и приближался к прериям.

— Пока мы были во Франции, наши отношения серьезно изменились, — начал Грег. — Я хочу знать, Лизетт, довольна ли ты этим.

Она отложила книгу, которую пыталась читать.

— Тебя интересует, довольна ли я тем, что ты больше не занимаешься со мной любовью?

— Нет, с этим и так все ясно, — бросил Грег так резко, что Лизетт вздрогнула. Муж не смотрел на нее, он уставился в окно, обозревая бесконечные поля пшеницы. Глаза его были прищурены, в уголках рта обозначились морщины.

Лизетт вспомнила того смеющегося солдата, который заключил ее в объятия, вернувшись в Вальми… вспомнила их радостную жизнь в Париже.

— Тогда извини, но я не понимаю тебя, — сказала она.

Грег повернулся к ней:

— Мы с тобой решили не разводиться. Развод создаст слишком большие проблемы. Ты пожелаешь вернуться во Францию, а я, наверное, не смогу отпустить с тобой детей. — Увидев, что Лизетт вздрогнула, он мысленно выругал себя за эту невольную угрозу. Грег хорошо понимал, что Лизетт не согласится уйти, оставив детей. — Но поскольку я теперь не сплю в твоей постели, мне придется подыскать другую, — безжалостно продолжил он.

Осознав смысл этих слов, Лизетт с ужасом уставилась на него.

— А ты можешь предложить что-то другое? — Грег метнул на жену гневный взгляд.

Лизетт нечего было предложить. Ей не удалось сделать Грега счастливым в постели, а теперь он уже не желает ее. Лизетт показалось, что она идет ко дну.

— Нет, мне нечего предложить, Грег.

Прежде чем он отвернулся, Лизетт успела заметить, что муж горько разочарован. Значит, Грег надеялся услышать, что она согласна на развод, а детей оставит ему. Лизетт извинилась, вышла из купе и побрела по коридору, заливаясь слезами.

Через неделю Лизетт увидела Грега в обществе Жаклин Плейдол. Доминик и Люси приступили к занятиям в школе. После того как муж заявил о том, что не намерен хранить ей верность, Лизетт была едва жива. Она по-прежнему завтракала с Грегом перед тем, как он уезжал в агентство. Говорила с ним об успехах Доминика во французском, о делах агентства, об открытии местной картинной галереи. Но это были разговоры почти чужих людей.

Позвонила Крисси, желая обменяться с Лизетт новостями после двухмесячного перерыва. Женщины договорились пообедать вместе, а потом походить по магазинам.

Лизетт припарковала машину возле ресторана и уже собиралась выйти, как вдруг увидела Грега, возвышающегося над другими пешеходами. На нем был прекрасный темно-синий костюм, густые волосы отливали на солнце бронзой. Грег улыбался, и от этой улыбки сердце Лизетт дрогнуло. С тех пор как они отправились во Францию, она не видела мужа таким оживленным. Лизетт улыбнулась в ответ ему и уже взялась за ручку дверцы «линкольна», но тут поняла, что муж улыбается не ей. Даже не заметив Лизетт, он устремил взгляд на высокую, стройную блондинку, которая переходила улицу, спеша ему навстречу. Лизетт вжалась в сиденье. Между тем блондинка подбежала к Грегу, он обнял ее, и они, взявшись за руки, вошли в ресторан.

Лизетт казалось, что смерть Дитера была для нее самым большим потрясением. Однако она ошибалась. Да, Грег предупредил ее, но в глубине души Лизетт не поверила ему. Она быстро включила передачу, и «линкольн» рванул с места, вливаясь в поток машин. Лизетт даже не посмотрела, свободен ли путь. О Крисси она напрочь забыла. Ее охватило желание умчаться как можно дальше от Грега, обнимавшего за талию Жаклин Плейдол.

Она вела машину на большой скорости, почти не обращая внимания на другие автомобили. Грег не хочет разводиться с ней. Он сам сказал об этом. И Лизетт ухватилась за его слова, как утопающий за соломинку. Значит, на примирение уже нечего рассчитывать? Да и о каком примирении может идти речь, если ее фригидность превратила их постель в сущий ад? Резко нажав на тормоз, Лизетт остановила машину. Нет, это не Грег предал ее, это она предала его. Вцепившись в рулевое колесо, Лизетт опустила голову на руки и разрыдалась.

* * *

Как ни странно, но ее отношения с мужем улучшились после того, как Лизетт узнала, что в жизнь Грега вернулась Жаклин Плейдол. Лизетт не рассказала мужу, что видела их вместе, опасаясь последствий подобного разговора. Она уже много лет любила Грега, но через несколько месяцев после того ужасного события поняла, что испытывает к нему самую настоящую влюбленность. Лизетт видела в Греге не только мужа, доброго и заботливого, но — как и другие женщины, включая Жаклин Плейдол, — очень обаятельного мужчину: высокого, стройного, сильного, щедрого.

Продолжая спать в разных спальнях, они сохранили некоторые старые привычки. Завтракали всей семьей во внутреннем дворике, ходили на пляж, в горы. Лизетт радовалась любому физическому контакту с Грегом. А это иногда случалось: их пальцы встречались, когда они одновременно тянулись на пикнике к корзине с едой; муж порой брал ее под руку во время прогулок в лесу в окрестностях озера Тахо.

Лизетт теперь с горькой иронией осознала, что Грег уже не нуждается в ее теле, которое сейчас освободилось от пут, так долго сковывавших его. И если бы муж пожелал ее, она ответила бы ему с той страстью, какую всегда испытывала к нему. Но он не предпринимал никаких попыток к сближению.

Лизетт с удивлением поняла, что с самого начала Люк и Грег считали ее чрезвычайно сексуальной. Страх притупил, почти подавил чувственность Лизетт, однако сейчас она снова испытывала страсть к мужчине, уже не искавшему ее близости. Когда Люк, позвонив ей из Лос-Анджелеса, сказал, что приехал на ежегодное общее собрание акционеров компании «Джонсон-Матти», и попросил о встрече, Лизетт не решилась встретиться с ним.

— Почему ты не можешь увидеться со мной? — изумился он. — Конечно же, можешь!

— Нет, Люк, я не могу с тобой встретиться: я обещала детям свозить их в Кармел.

— Не лги, Лизетт. Дети в школе. Я знаю, потому что пять минут назад говорил по телефону с Грегом.

— Ох… — Люк был ее другом, лучшим другом, и ей хотелось увидеть его, как никого другого. Она не любила Люка и не собиралась спать с ним. Поэтому опасаться ей нечего. — Ладно. Ты доберешься сюда на машине за пять часов, я встречу тебя возле военной базы Пресидио, и мы вместе пообедаем.

— Отлично, — обрадовался Люк. — Я соскучился по тебе.

— Я тоже соскучилась, — сказала Лизетт и дрожащей рукой положила трубку на рычаг.

Глава 20

В доме никого не было. Дети ушли в школу, у домоправительницы сегодня был выходной. Лизетт быстро спустилась вниз, думая только о предстоящей встрече с другом. Будь Грег дома, они, без сомнения, отправились бы на встречу с Люком вдвоем. Но мужа нет, и наверняка он вернется поздно, поскольку проводит время с Жаклин Плейдол. Войдя в ванную, Лизетт включила душ. Нет, нельзя думать об этом, иначе она сойдет с ума. Быстро раздевшись, Лизетт встала под горячие струи и подняла лицо. Прислушиваясь к своим ощущениям и вдыхая аромат мыла, она старалась отогнать мысль о том, что перед ней разверзлась пропасть.

Оделась Лизетт так, словно ей предстояла встреча с Грегом: кремовое шелковое платье, жемчужное ожерелье, тонкие чулки, замшевые лодочки. Поглядев в зеркало, она решила, что выглядит как настоящая француженка, к тому же очень элегантная… Именно такой она нравилась Грегу. Лицо ее исказилось от боли. Взяв сумочку, Лизетт выбежала из дома. Она должна забыть о Греге, а тем самым и о Жаклин Плейдол… о том, как эта женщина наслаждается поцелуями Грега, его телом…

Три часа Лизетт ходила по магазинам, а затем, стараясь подавить нарастающее внутреннее напряжение, поехала к военной базе Пресидио. Бросив взгляд на часы, она поняла, что отправилась слишком рано, Люк наверняка еще в дороге. Но как только Лизетт остановила свой «линкольн» на стоянке, из синего «кадиллака», стоявшего впереди, выскочил Люк.

Не успела Лизетт выбраться из машины, как Люк заключил ее в объятия.

— Ты, наверное, летел на крыльях, — рассмеялась она, но умолкла, почувствовав его крепкое, сильное тело.

— Господи, как же я скучал по тебе! — Люк страстно впился в губы Лизетт.

И она поняла то, что уже знала с того самого момента, как согласилась встретиться с Люком. Он любит ее, а ее тело жаждет любви. Тихо застонав, Лизетт прижалась к нему, обняла за шею и приоткрыла губы.

Дрожь пробежала по телу Люка, и Лизетт догадалась, что он ошеломлен. Остановившись, он устремил на нее горящий вопросительный взгляд. И то, что он увидел в этих глазах, заставило его распахнуть дверцу «линкольна», усадить Лизетт на пассажирское сиденье и сесть за руль.

— Куда? — спросил Люк глухим от волнения голосом.

— Не знаю… куда-нибудь…

Влившись в поток машин, Люк повел «линкольн» на юг, и Лизетт поняла, что он ищет не ресторан. Она даже не обратила внимания на название мотеля, к которому они подъехали, потому что желание, накапливавшееся годами, требовало выхода. Ухватившись за руку Люка, Лизетт последовала за ним к стойке портье. Заказав номер, Люк выхватил у портье ключ и пошел по коридору так стремительно, будто на карту сейчас была поставлена его жизнь.

Захлопнув дверь номера, он почти набросился на Лизетт, осыпая ее поцелуями.

Лизетт сознавала, что делает. Она не любит Люка и никогда не любила… Сейчас ею владело плотское желание, а не любовь. Да, именно плотское желание. Люк знал о ней все. Знал то, что, кроме него, было известно только ее отцу. Знал, но это не останавливало его. И в эту минуту Лизетт хотелось только одного — испытать наслаждение.

Они вместе рухнули на кровать, с какой-то звериной яростью срывая друг с друга одежду. Сорочка Люка была расстегнута, но он не стал снимать ее, потому что для этого ему пришлось бы убрать руки с тела Лизетт. А сейчас, когда его ладони наконец-то ощущали обнаженную кожу Лизетт, он не мог оторваться от нее ни на секунду. Лиф элегантного французского платья сполз с плеч, обнажив груди, юбка задралась до талии. Занятые только каждый собой, они не давали друг другу ни ласки, ни нежности. Люк подмял Лизетт под себя, расстегнул брюки и, обхватив ладонями ее груди, вошел в нее со страстью, копившейся годами.

Лизетт впилась в плечи Люка, укусила его, почувствовала привкус крови, изогнулась всем телом и, закрыв глаза, затрепетала. Но, испытав долгожданное наслаждение, она выкрикнула имя Грега.

Но Люк не слышал этого. Ослепленный и оглушенный, он растворился в мире, где сейчас были только он и Лизетт. Она стонала под ним, ее губы и язык ласкали его, ноги обвивали его, ногти впились в плечи… Она так же сильно желала его, как и он желал ее все эти годы. И, содрогнувшись от оргазма, Люк издал торжествующий крик и замер, обессиленный.

Долгое время они не шевелясь лежали на смятой постели. Наконец Люк поднялся на локте и пристально посмотрел на Лизетт.

— Почему? — спросил он. — Почему именно сейчас, после всех этих долгих лет, Лизетт?

Она открыла глаза, и в их темных глубинах Люк увидел боль и печаль.

— Потому что ты любишь меня.

— А Грег не любит?

Выбравшись из-под Люка, Лизетт встала с кровати, надела платье и подошла к окну.

— Нет, — ответила она, глядя сквозь жалюзи на газон и деревья. — Грег меня не знает. Я стала для него чужой, потому что позволила ему считать Доминика своим сыном. Надеялась удержать Грега с помощью этой лжи, а вместо этого потеряла его.

— Но ты до сих пор любишь его?

Лизетт обернулась и посмотрела на Люка. Они никогда не лгали друг другу.

— Да, но в отличие от тех первых дней в Париже я физически не могу доказать ему, как сильно люблю его. А сейчас это больше и не интересует его.

Люк знал, что Лизетт не любит его. Но теперь они стали любовниками.

— Распусти волосы, — попросил он.

Люк был не тем, кого желала и любила Лизетт, но в его объятиях она ощутила свободу. Ведь между ними не было ни тайн, ни притворства. Лизетт вытащила черепаховые заколки, и копна густых блестящих волос рассыпалась по плечам. Глаза Люка заблестели. Вот такой он и увидел ее в первый раз — не причесанной и элегантной, а бледной от напряжения и тревоги, со сверкающими глазами и растрепанными волосами.

— Иди ко мне, — промолвил Люк. — У нас еще много времени.

Она сняла платье и пошла к кровати, охваченная сознанием неизбежности. К этому моменту они шли очень долго, но Люк твердо верил, что все это произойдет. Лизетт склонилась над Люком. Пробивавшиеся сквозь жалюзи лучи солнца освещали ее нагое тело.

— Я не люблю тебя, — промолвила Лизетт, когда ладони Люка легли на ее груди. — Как бы ни сложились наши отношения, пусть в них не будет лжи.

Пальцы Люка коснулись ее сосков, затем он обнял Лизетт и привлек к себе. Ее охватила дрожь.

— Я так устала от лжи, — прошептала она.

Опрокинув ее на спину, Люк впился в ее губы, и тишину теперь нарушали только хриплые крики и стоны.

Уже смеркалось, когда они вышли из мотеля и вернулись на стоянку к «линкольну».

— Через два дня я улетаю в Лондон, — сказал Люк, распахивая дверцу для Лизетт. — Мы не увидимся до отлета, но я скоро вернусь в Америку. В течение месяца. — Он сел за руль и вывел машину со стоянки. — И больше никаких мотелей. Бывший исполнительный директор лос-анджелесского отделения компании уже год живет в Лондоне. Он предложил мне воспользоваться его пляжным домиком в Кармеле. Теперь я буду очень часто приезжать в Америку.

— А как же Анабел? — спросила Лизетт. — Что, если она захочет сопровождать тебя?

— Нет, Анабел не любит покидать Лондон, где живут все ее друзья. И она не скучает в мое отсутствие. Пьет кофе с подругами в «Фортнуме», посещает Королевскую академию искусств, премьеры в «Ковент-Гарден». Я уважаю Анабел как жену, но не люблю ее.

— И никогда не любил? — Лизетт внезапно почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Конечно, нет. Как я мог любить ее? Ведь все эти годы я люблю только тебя, и ты это знаешь.

— Бедняжка Анабел!

— Она вполне счастлива. У Анабель прекрасный дом в Найтсбридже, очаровательная дочь, муж, почти всегда выполняющий ее просьбы. Если уж хочешь пожалеть кого-то, то пожалей меня. Почему я должен страдать оттого, что нас разделяет Атлантический океан?

— Ты найдешь способ справиться с этим, — ответила Лизетт, понимая, что ей не стоит думать об Анабел.

Люк усмехнулся, вывел «линкольн» из потока машин и остановил его позади синего «кадиллака».

— Я позвоню тебе. — Выключив зажигание, он посмотрел на Лизетт. — И тогда же сообщу адрес коттеджа в Кармеле. — Люк обнял ее и поцеловал в губы. А через секунду захлопнул за собой дверцу «линкольна».

Лизетт, сев за руль, наблюдала, как синий «кадиллак» исчезает в потоке машин. Подождав, пока он скроется из виду, она включила зажигание. Лизетт понимала, что Грег уже дома и из любезности поинтересуется, как она провела день. А ей снова придется лгать.

* * *

— Лизетт не сказала, куда собирается, не оставила записку? — спросил Грег у Симонет, которая привела детей на ужин.

— Нет, мистер Диринг. Я с утра пошла к дантисту, а когда вернулась к обеду, не было ни машины, ни записки.

— Наверное, мама поехала к тете Крисси, — предположила Люси. — Вы знаете, что тетя Крисси выходит замуж, а я буду подружкой невесты? На мне будет розовое атласное платье с розовыми бутончиками на рукавах и по подолу…

Доминик иронически хмыкнул, и сестра бросила на него сердитый взгляд.

— Доминику просто завидно, он понимает, что в роли пажа на свадьбе будет выглядеть глупо, а значит, ему там вообще нечего делать.

— Вот и слава Богу, — обрадовался Доминик. — А то тетя Крисси просила, чтобы я вырядился в белую атласную рубашку и белые атласные штаны. — Он подмигнул отцу. — Я сказал ей, что уже взрослый для такого наряда и не хочу выглядеть глупо. Пусть пажом будет племянник ее жениха.

Люси заявила, что племянник жениха тети Крисси подойдет для этой роли гораздо лучше, а Грег, понимая, что этот спор может затянуться, потрепал сына по волосам и вышел из столовой.

Было уже около восьми. И хотя Лизетт часто уезжала на машине далеко, в поисках уединения, но всегда возвращалась к ужину. Грег налил себе виски, вышел во внутренний дворик и задумчиво посмотрел на склон холма, возвышавшегося над заливом. Его еще не беспокоило исчезновение Лизетт, даже отчасти радовало ее отсутствие. Он хотел побыть один, подумать о письме от Жаклин, полученном утром на работе.

Возобновив отношения с ней, Грег понимал, что поступает нечестно. Жаклин поверила, что его брак не удался, поэтому считала, что со временем Грег освободится от семейных уз. Он сжал стакан с виски. Насчет того, что его брак не удался, Жаклин, черт побери, права, но он никогда не собирался разрывать брачные узы да и сейчас не собирается. Грег не взял письмо домой, в этом не было необходимости. Это письмо дышало достоинством.

«…если я приму предложение стать редактором отдела моды журнала „Фам“, мне придется постоянно жить в Париже. Сомневаюсь, что когда-либо получу другое столь же выгодное предложение. У этого журнала очень большой тираж, и должность редактора отдела моды считается весьма престижной. Но если я приму предложение, это будет означать, что между нами все кончено. Прошу тебя, дорогой, скажи мне, что я не должна делать этот шаг, что у нас с тобой есть будущее. Я ждала твоего возвращения, пока ты сражался в Европе. Но ты вернулся с француженкой, на которой женился, едва познакомившись с ней. Теперь ты понял, что совершил ошибку. Но почему, почему не признаешь этого? Я очень люблю тебя и даже сейчас уверена, что моя „любовь не останется без ответа. Сегодня вечером я уезжаю в Нью-Йорк, потому что если снова увижу тебя, то, каков бы ни был твой ответ, у меня не хватит сил расстаться с тобой. Я остановлюсь в отеле „Плаза“. Прошу тебя, дорогой, прошу, скажи мне, что я должна отклонить предложение журнала „Фам“ и вернуться в Сан-Франциско, зная, что ты действительно любишь меня и мы скоро поженимся…“

Прочитав утром письмо, Грег скомкал его. Он презирал себя за то, что в прошлом причинил Жаклин боль. Однако знал, что может причинить ее снова. Господи, Жаклин просто обожает его! Она хранила ему верность все те годы, пока он воевал в Европе с немцами. Жаклин любила его тогда и любит сейчас. А он намерен продолжать отношения с женщиной, с которой давно уже не спит… с женщиной, которая больше не пытается хоть как-то выказать ему свою любовь, которая так терзает его, что лучше бы расстаться с ней.

Мрачный Грег вернулся в дом, подошел к телефону и попросил телефонистку соединить его с Нью-Йорком, с отелем «Плаза».

* * *

Проходя мимо закрытой двери гостиной и направляясь наверх, к себе в спальню, Лизетт услышала, как щелкнул рычаг телефона. Часы показывали половину девятого. Интересно, поужинал ли Грег один или дожидается ее? Лизетт со страхом посмотрела на себя в зеркало: прическа в беспорядке, макияж стерся. Быстро сняв помятое платье, она достала из гардероба другое и положила его на кровать. Попудрив лицо и подкрасив губы, она собрала волосы в узел, надела шелковое платье изумрудного цвета, побрызгала духами на шею и запястья и выскочила из спальни.

Войдя в гостиную, Лизетт подумала, что Грег получил очень плохие новости. Он заметно осунулся и побледнел.

— Что случилось? — с тревогой спросила Лизетт. Вспомнив щелчок телефона, она тут же подумала о детях.

— Ничего, — усмехнулся Грег, — я просто пожелал знакомому успехов на новом поприще в Париже.

— Ох! — Лизетт с облегчением вздохнула. И все же она не сомневалась, что Грег чем-то очень расстроен, возможно, какими-то неприятностями на работе. — Ты ужинал?

— Нет еще. Хочешь выпить?

— Да, с удовольствием. Виски.

Грег удивленно вскинул бровь. Лизетт редко пила что-нибудь, кроме вина.

— Похоже, у тебя выдался плохой день. — Он налил виски Лизетт и себе.

— Вовсе нет. — Голос прозвучал неуверенно. Господи, да как же она вообразила, что вынесет еще и новый обман? Грег протянул жене стакан виски. Избегая взгляда Грега, Лизетт направилась к окну.

— Люк звонил мне сегодня утром из Лос-Анджелеса, — сообщил Грег, с любопытством наблюдая за Лизетт. — Сказал, что постарается заехать в Сан-Франциско перед отлетом в Лондон. Тебе он не звонил?

— Нет… то есть да, звонил. — Лизетт нервно сжала стакан. — Но сказал, что у него нет времени заехать к нам.

— Очень жаль, — равнодушно отозвался Грег. — Я не представляю себе Люка нигде, кроме Вальми. Тем более здесь, у нас.

Лизетт устремила взгляд на залив. Люк и Вальми. Люк, стреляющий в Дитера; Люк, предлагающий ей выйти за него замуж. Да, было бы лучше, если бы она приняла его предложение. Она не любила его тогда, не любит сейчас, но, если бы они поженились, никто не страдал бы. Ни Грег. Ни Анабел. С Люком отпала бы необходимость в обмане. Она не стала бы той Лизетт, которую сейчас презирала.

— Давай поужинаем, — предложила она, зная, что Симонет оставила для них еду. Впервые Лизетт солгала очень давно, скрыв от отца свое участие в Сопротивлении. Когда же влюбилась в Дитера, обман стал неотъемлемой частью ее жизни. На короткий период времени Лизетт избавилась от лжи — до тех пор, пока Люк не сказал ей, как глубоко она заблуждается, полагая, что Грег знает о ее любви к Дитеру. Сейчас Лизетт уже почти не помнила, каково ей жилось без обмана. С того момента как Грег взял на руки Доминика, считая, что это его сын, ложь неотступно преследовала ее. А теперь Лизетт по своей воле усугубила эту ложь.

— Ты, наверное, огорчена тем, что не удалось увидеться с Люком? — Грег сел напротив Лизетт за обеденный стол.

— Да, — сказала Лизетт, утрачивая остатки уважения к себе.

Глава 21

Их роман бурно развивался жарким летом. Иногда Лизетт задумывалась, удастся ли ей когда-нибудь снова стать счастливой. Она получала сексуальное удовлетворение, которого была лишена так долго, однако душа ее не ощущала ни радости, ни покоя. Неверность окончательно отдалила Лизетт от мужа. Теперь они обменивались любезностями, но и только. Супруги встречались за завтраком и ужином, но нежная привязанность и знаки внимания, когда-то составлявшие часть их совместной жизни, исчезли. Лизетт уже не могла называть Грега «дорогой», зная, что стоит только Люку позвонить, и она окажется с ним в одной постели. Лизетт уже редко вспоминала мечты о спокойной, надежной жизни, посещавшие ее в первые дни замужества. Теперь они рассыпались в прах.

Раз, а иногда и два раза в месяц Лизетт уезжала на машине в Кармел. Она никогда не оставалась там на ночь, даже в тех случаях, когда Грег отправлялся по делам в Нью-Йорк или Лондон. Если бы она не ночевала дома, то пришлось бы лгать Доминику и Люси. А Лизетт не хотела приумножать ложь, обманывая еще и детей.

Коттедж в Кармеле стоял в стороне от пляжа, защищенный от ветров деревьями. В сумерках Лизетт порой казалось, что она снова в Нормандии, однако теплый вечерний воздух разрушал эту иллюзию, и давняя тоска завладевала ею. Лизетт скучала по другому морю, по другому побережью.

— Я отвезу тебя туда, — пообещал Люк.

Лизетт не спросила куда, потому что Люк всегда угадывал ее мысли. Он подошел к ней сзади, обнял за плечи, начал целовать волосы, щеки, шею.

Лизетт устремила взгляд на волны. Нормандия, с ее солончаками и песчаными дюнами, с холодным, чистым воздухом. Нормандия и Вальми. Ее дом. Но Нормандия и Вальми чужие для Доминика и Люси. Их дом здесь, в Америке, и Грег никогда не позволит ей забрать детей.

— Нет, — тихо промолвила Лизетт. — Я не вернусь в Нормандию, Люк. Никогда.

Люк пожал плечами, уверенный, что в один прекрасный день Лизетт вернется в Вальми, и тогда он будет рядом с ней.

— До твоего отъезда во Фриско мы можем еще раз заняться любовью. — Люк крепко обнял Лизетт и повел ее к коттеджу. — Ведь неизвестно, когда мы увидимся снова — через три дня или через месяц.

Она прильнула к Люку. Огромное расстояние между Сан-Франциско и Лондоном Люк был готов преодолеть в любой момент. Иногда они проводили вместе лишь несколько часов, и Лизетт не раз говорила ему, что такие расходы не стоят кратковременного свидания. Но Люк усмехался и отвечал, что ему плевать на расходы. Ему было все равно, куда лететь, лишь бы увидеться с Лизетт, поэтому Атлантический океан казался Люку не шире Ла-Манша.

Они зашли в коттедж и заперли дверь. Осень уже вступила в свои права, и возле камина лежала вязанка дров. На полках теснились французские книги. На столике стояла в серебряной рамке фотография родителей Лизетт, а рядом с ней фотография замка Вальми. Эта комната отвечала вкусам каждого из них: Лизетт украсила ее цветами в красивых фарфоровых вазах, Люк повесил на стены современные картины, купленные им в картинных галереях Лос-Анджелеса.

Пока они поднимались по лестнице в спальню, Лизетт снова спросила себя о том, почему без страха и скованности отдается Люку, а с Грегом у нее ничего не получается. Остановившись на пороге спальни, она почувствовала, что ей не хочется входить в нее. Их с Люком тянуло друг к другу, временами они занимались любовью почти исступленно. Однако в их близости не было ни духовности, ни нежности, только животная страсть.

Люк разделся.

— В чем дело? — удивленно спросил он, увидев, что Лизетт застыла на пороге.

— Уже поздно. — Она смущенно пожала плечами. — Прости, но мне пора уезжать.

Люк нахмурился. Он преодолел тысячи миль, чтобы встретиться с ней, а она смотрит на часы!

— А куда тебе спешить? — Охваченный ревностью, Люк шагнул к Лизетт. — Грег не ждет тебя. Он сейчас развлекается с подружкой!

Лизетт поморщилась, когда Люк с силой схватил ее за плечи.

— Ради Бога, забудь о нем! — закричал он. — Грег не хочет тебя! Не любит! Этот сынок богача решил привезти из Франции жену в качестве трофея! Но теперь ему надо жениться на добропорядочной американской девушке… у которой нет прошлого, нет родины, по которой она скучает, и которая не будет обманывать его!

— Но он женился на мне! — гневно возразила Лизетт. — И если Грег не любит меня, я рада и тому, что когда-то он все же питал ко мне это чувство… и захотел жениться на мне!

Люк поднял подбородок Лизетт и устремил на нее горящий взгляд. Он понял, что сейчас может снова потерять ее.

— Грег не любит тебя. А я люблю и готов доказать это как угодно!

* * *

Откинувшись на спинку кожаного кресла, Грег просматривал последний рекламный ролик, изготовленный его агентством. Заказчиком была одна из крупнейших компаний в стране по производству сладостей. Рекламировались новые шоколадные конфеты. Удовлетворенный роликом, Грег выключил телевизор, подошел к бару и налил себе виски. Часы показывали уже половину десятого вечера, и в роскошном зале для совещаний, кроме него, никого не было. Ник Барнетт, исполнительный директор, хотел задержаться после работы, чтобы обсудить стратегию рекламной кампании новой косметики, но Грег предложил ему поговорить об этом завтра утром.

Бросив в стакан кубики льда, Грег поморщился. За последние шесть месяцев его легкость в общении с людьми исчезла. Сделав глоток виски, он подошел к окну и устремил взгляд на воды залива. Ему тридцать шесть лет. Он богат, удачлив, пользуется успехом у женщин… и все же чертовски несчастен. На столе Грега лежало письмо от Жаклин.

«…поэтому я намерена выйти за него замуж. Не думаю, что мое письмо расстроит тебя и ты осознаешь, какую совершил ошибку, настояв на моем отъезде в Париж. Ты не любил меня, но, надо отдать тебе должное, и не притворялся, что любишь. Но одного я не пойму: зачем тебе этот брак? Я очень люблю тебя, Грег, и сомневаюсь, что когда-нибудь так же полюблю своего француза, но постараюсь. Прощай, мой дорогой…»

Жаклин оказалась права, предполагая, что ее письмо не расстроит Грега. Он испытал только облегчение. Страдания Жаклин вызывали у него тяжелые угрызения совести, но теперь наконец он избавился от них. Она будет хорошей женой и матерью. И без сомнения, со временем полюбит своего француза так же сильно, как любила его. Во всяком случае, Грег надеялся на это.

И все же письмо Жаклин расстроило его. Она задала тот же вопрос, который и сам Грег задавал себе много раз. Зачем ему нужен этот брак? После возвращения из Франции прошел уже почти год, но у него с женой не было близких отношений. Она отдалилась от него не только телом, но и душой. Грег уже не знал, о чем она думает, что чувствует. Лизетт оставалась отличной хозяйкой, прекрасной матерью, однако была далека от Грега, как луна.

Он отошел от окна и снова налил себе виски. Лизетт несчастлива, Грег видел это по ее глазам, выражавшим опустошенность и отстраненность, когда она думала, что за ней никто не наблюдает… Но ведь когда-то он считал, что сможет сделать жену счастливой. Выяснилось, что это не так. Именно брак сделал ее несчастной, а Грег не знал, как изменить это. Что, черт побери, случилось, почему они стали чужими? Почему, живя под одной крышей, спят в разных постелях? Почему вместе появляются на публике, а дома избегают друг друга? Ничего странного, что Жаклин удивляет их брак. Грег и сам ничего не понимал. Он знал только то, что еще не настал момент, когда жизнь без Лизетт покажется ему предпочтительнее тех страданий, которые доставляет ему этот брак.

Приехав домой, Грег увидел, что Лизетт сидит за столом в своем кабинете. Она что-то писала; мягкий свет настольной лампы освещал ее волосы, оставляя в тени лицо.

— Я звонил в обед, но тебя не было дома. Ты ездила к Крисси? — спросил Грег.

Лизетт подняла голову и отчужденно посмотрела на него.

— Нет… я ездила на машине… прогулялась, — напряженно ответила она, и Грег почувствовал себя инквизитором.

— На север или на юг? — Он заставил себя улыбнуться. Ему хотелось хоть как-то продолжить разговор. При этом Грег прекрасно понимал, что его визит в эту комнату Лизетт считает вторжением в свою жизнь.

— Я… на юг. В Кармел. — Она отвернулась, и Грег уже не видел ее лицо. Он догадался, что Лизетт писала отцу. Перед ней лежали незаконченное письмо и голубой конверт авиапочты.

— А я думал, тебе не нравится в Кармеле, поскольку там слишком много туристов.

— Да, но тамошний пляж напоминает мне дом.

Грегу показалось, что Лизетт вот-вот расплачется. Дом. Все эти годы она жила в Сан-Франциско, но все же считала домом Нормандию. Он подошел к жене и положил ладони ей на плечи. Это было первое прикосновение за много месяцев. Почувствовав, как задрожала Лизетт, Грег ласково сказал:

— Я не знал, дорогая, что тебя до сих пор терзает ностальгия. Если хочешь, мы можем съездить во Францию.

Она всхлипнула.

— Если тебе плохо, поговори со мной, — предложил Грег и нежно погладил ее шелковистые волосы, чего не делал так давно.

Лизетт повернулась и посмотрела на Грега. В глазах ее вспыхнула решимость.

— Да, — руки Лизетт дрожали, и она положила их на колени, — я давно хотела поговорить с тобой, Грег. Давай поговорим.

Он понял, что, если сейчас поцелует ее, она не отвернется. У него так стиснуло грудь, что стало трудно дышать. Благоприятный момент возник случайно, и Грег не хотел упустить его.

— Давай поговорим, дорогая. — Он взял в ладони лицо Лизетт и потянулся к нему губами.

Авторучка выпала из ее пальцев. Грег так давно не называл ее «дорогая»! Сначала ей даже показалось, что она ослышалась. К ней прижались губы Грега, такие теплые и нежные. Лизетт поняла, что сейчас должна забыть о Люке, обо всем случившемся несколько часов назад в Кармеле. Вообще нельзя думать ни о чем, что ввергает ее в ступор. Грег поднял жену с кресла и прижал к себе, желая, чтобы она ощутила его восставшую плоть.

— Я люблю тебя, Лизетт. — Голос Грега срывался от страсти. — Я всегда любил тебя и никогда не переставал любить.

Лизетт словно обожгло, когда ее коснулись губы Грега. Ей хотелось задать ему тысячу вопросов. Любит ли он до сих пор Жаклин Плейдол? Хочет ли, вернуться в ее, Лизетт, спальню? Пальцы Лизетт нырнули в волосы Грега, и, прижавшись к нему, она поняла, что момент для вопросов упущен. Сейчас Лизетт не могла допустить, чтобы чувство вины испортило этот момент. Сегодня она не разочарует Грега, покажет, как сильно и страстно любит его…

Внезапно тишину разорвал звонок телефона. Грег не оторвал своих губ от губ Лизетт, а она, сняв трубку, выронила ее, и трубка упала на крышку стола.

—…я звоню из аэропорта. — Нельзя было не узнать легкий, но очевидный английский акцент. — Анабел позвонила мне час назад, перед моим отъездом из Кармела. Она хочет знать, может ли Мелани приехать к вам погостить на пару недель…

Грег, побледнев, медленно отстранился от Лизетт и посмотрел ей в глаза.

—…она может пожить и в коттедже в Кармеле, если меня в это время не будет в Америке…

— Боже мой… — прошептал Грег, не веря своим ушам. Он так резко разжал объятия, что Лизетт едва не упала. — Так вот с кем ты провела весь день!

—…ради Бога, Лизетт. Так да или нет? — нетерпеливо продолжал Люк. — Уже объявили посадку на мой рейс.

— Он был здесь по делам. — Губы Лизетт так пересохли, что она едва говорила. — Конечно, я встретилась с ним. Я хотела тебе рассказать…

— Нет! — Лицо Грега застыло. — Ты не собиралась мне ничего рассказывать. Ты все скрывала от меня. Одному Богу известно, сколько раз он прилетал сюда и сколько раз ты встречалась с ним. — Ноздри Грега раздувались, вокруг губ обозначились тонкие белые линии. — Все, я больше не буду отнимать у тебя время, можешь тратить его на более приятные занятия. — Грег вышел из комнаты, боясь, что более не сможет сдержаться.

— Лизетт, ради Бога, в чем дело? Ты меня слышишь?! — гремел в трубке голос Люка.

Туман застилал Лизетт глаза, она с трудом нашарила на столе трубку.

— Да, слышу.

Через пять минут телефонный звонок Люка уже не имел бы значения. Она рассказала бы Грегу все, что так долго держала в тайне. Рассказала бы о Дитере, о Доминике. Даже о Люке. И как бы Грег ни отреагировал на это, Лизетт освободилась бы от тяжкой ноши. А теперь эта ноша стала такой неподъемной, что могла раздавить ее жизнь.

— Что мне сказать Анабел? Может Мелани приехать к вам?

Лизетт присела на край стола и откинула волосы с лица.

— Да, — ответила она, понимая, что нельзя отказать. Этим она обидела бы и Анабел, и Мелани. А Доминик, узнав об отказе, вообще пришел бы в ярость.

— Отлично. Мелани прилетит в следующие выходные. Я сообщу тебе номер рейса. А мы с тобой увидимся через две недели. До свидания.

— Люк!

Он уже собирался повесить трубку.

— Да? — Люк встревожился, расслышав отчаяние в голосе Лизетт. — Что такое? Уже идет посадка. Я опоздаю на рейс.

— Мы не увидимся с тобой через две недели. И Мелани лучше не останавливаться у нас. Это невозможно.

— Ой, да брось ты! Конечно же, мы увидимся. Мелани нам не помешает.

— Я не могу принимать Мелани у себя дома, а сама ездить на свидания с ее отцом! — крикнула Лизетт, чувствуя, что она на грани истерики.

— Ты все принимаешь слишком близко к сердцу, — возразил Люк. — Мы обязательно увидимся. До свидания, дорогая, мне надо бежать.

— Я не увижусь с тобой! — закричала Лизетт, но было уже поздно. Связь оборвалась.

Она положила трубку на рычаг, понимая, что больше никогда не встретится с Люком… как с любовником. Все, их любовная связь закончилась. Грег сказал, что любит ее, а он никогда не лгал ей. Пройдут недели, возможно, даже месяцы, прежде чем между ними снова возникнет доверие. И когда это произойдет, Лизетт позаботится о том, чтобы Люк не разрушил его.

* * *

Утром, обсудив с Ником Барнеттом рекламу новой косметики, Грег спросил:

— Не знаешь, часто ли бывает здесь Люк Брендон из «Джонсон-Матти»?

Ник, взяв со стола Грега рекламные проспекты, задумчиво потер нос.

— Так часто, что заставляет нервничать конкурентов в Лос-Анджелесе. Говорят, он арендует коттедж Стива Бернбаха в Кармеле.

— Тот самый коттедж, который «Джонсон-Матти» использовала в прошлом году для съемок «Ностальгии»?

— Да. Домик отделан дубом. Очень престижное местечко. Наверное, его аренда здорово бьет Брендона по карману.

Грег заставил себя беспечно улыбнуться:

— Ладно, Ник, спасибо. Новый проект представь мне как можно скорее.

Ник вышел из кабинета, а Грег написал в блокноте слова «Бернбах» и «Кармел», обвел их кружком и долго смотрел на них с окаменевшим лицом.

— Значит, Мелани приезжает сюда? В Сан-Франциско? Сегодня? — переспросил Доминик. — Но почему ты мне не сказала? Ты давно узнала об этом? Она долго пробудет у нас?

— Я узнала об этом неделю назад, — невозмутимо ответила Лизетт, наливая Люси молоко. — А не сказала тебе потому, что знала — ни о чем другом ты думать и говорить уже больше не сможешь.

Легкий румянец тронул щеки Доминика.

— Это неправда, — буркнул он, пытаясь изобразить равнодушие. — Просто интересно, вот и все. — Мальчик небрежно пожал плечами, и, увидев это характерное для Лизетт движение, Грег впервые за несколько дней улыбнулся.

— Ты, наверное, будешь слишком занят и не сможешь уделять ей много времени, — заметил Грег, прекрасно понимая, что Мелани и Доминик будут неразлучны.

Мальчик усмехнулся. Отец явно дразнил его, но стоит ли обращать на это внимание? Лучше уж пусть дразнит, чем сидит с таким хмурым и неприступным видом. Последнее время Доминика беспокоила замкнутость отца. А ведь когда-то он часто смеялся. Доминик посмотрел на родителей и задумался о том, почему они так редко улыбаются друг другу и почти не разговаривают. В этом месяце родители впервые завтракали вместе.

— А мы пойдем в поход, пока Мелани будет здесь? — спросил мальчик. — А то уж давненько не выбирались на природу. Хорошо бы поехать на озеро Тахо, там я научу Мел ловить рыбу.

Грега охватили сомнения. Возможно, у семилетней Мелани пропали мальчишеские ухватки и она уже не такой сорванец, каким была в шесть лет. Вдруг Доминика ждет разочарование?

— Конечно, поедем, если Мелани захочет. А что, если она предпочтет остаться в городе с твоей мамой и Люси?

Доминик удивленно посмотрел на отца:

— Я думал, мы все поедем на озеро Тахо.

Наступила неловкая пауза. Люси, оставив рогалик с медом, с любопытством взглянула на родителей.

— Едва ли твоей маме захочется… — Грег внезапно поднялся и снял со спинки стула свой пиджак.

— Я бы с удовольствием поехала на озеро Тахо, — торопливо сказала Лизетт, не дав Грегу закончить.

Их взгляды встретились, и Лизетт почувствовала, как учащенно забилось ее сердце. Такой шанс представлялся впервые после того очень несвоевременного звонка Люка.

— Я скучаю по нашим пикникам в горах, — сказала Лизетт, всей душой желая, чтобы Грег понял ее, пошел ей навстречу. — Мы уже два года не выбирались на природу. Пора возобновить наши путешествия.

В тихом, ласковом голосе Лизетт слышалась мольба. Грег, надевавший пиджак, замер в напряжении. Узнав, что Лизетт тайком встречается с Люком, он вырвал ее из души и сердца, словно отрезал скальпелем. Фотомодель из Нью-Йорка, ставшая любовницей Грега после отъезда Жаклин во Францию, пришла в восторг, когда он сказал ей, что подумывает о разводе. Однако Грег тут же добавил, что не собирается жениться на ней.

— В это время года тебе вряд ли понравится на озере. — Голос Грега прозвучал так резко, что Доминик бросил на отца удивленный взгляд.

— Ох! — Лизетт, быстро отвернувшись, вытерла рот Люси салфеткой. Она не хотела, чтобы Грег увидел, как ей больно. Они уже так давно стали чужими, что Грег превратился для Лизетт в незнакомца — высокого, хорошо сложенного, с густыми вьющимися каштановыми волосами и светло-карими глазами. Но в этого незнакомца она была отчаянно и безнадежно влюблена.

«Интересно, Лизетт выразила желание поехать на озеро Тахо для того, чтобы показать Мелани, какая у нас дружная семья, или для того, чтобы доставить удовольствие Доминику?» — подумал Грег и нахмурился. Доминик замечает, что они в размолвке, и страдает от этого. Черт побери, что бы ни произошло между ним и Лизетт, нельзя допустить, чтобы дети страдали от этого! Взглянув на напряженного, побледневшего Доминика, Грег сказал примирительным тоном:

— Лизетт, если ты действительно хочешь поехать с нами на озеро Тахо, купи себе теплую куртку, да и Мелани тоже. Сомневаюсь, что она привезет подходящую из Лондона.

Лизетт бросила взгляд на Грега, но он уже не смотрел на нее. Потрепав Доминика по волосам и вытерев со щеки следы от поцелуя Люси, Грег пообещал пораньше вернуться с работы по случаю приезда Мелани и ушел.

Лизетт, стоя у окна, наблюдала, как его серебристо-голубой «кадиллак» удаляется от дома. Теперь она уже не знала, как Грег проводит свои дни. Какие-то сведения о нем Лизетт черпала лишь из колонок светской хроники. Газеты рассказывали о том, как последовательно Грег поддерживал Эйзенхауэра в ходе президентской избирательной кампании, намекали на то, что и сам Грег намерен баллотироваться в конгресс.

— А можно я поеду с тобой встречать Мелани? — спросил у матери Доминик, когда Люси вышла из-за стола и начала собираться в школу.

— Нет, дорогой, нельзя пропускать занятия.

Доминик устремил на мать умоляющий взгляд:

— Но она же будет ждать именно меня. Ну прошу тебя, мама!

Лизетт обняла сына.

— Неужели это так важно для тебя?

— Да. Ведь мы же друзья.

Лизетт погладила мальчика по золотистым волосам.

— Ладно, тогда поедем вместе. Я скажу Симонет, что сегодня в школу пойдет только Люси.

— Спасибо, мама! — просиял Доминик.

— А мы сводим Мел в Чайнатаун и в зоопарк? — спросил Доминик уже в аэропорту.

— Мы покажем ей все, что она захочет посмотреть. — Лизетт задумалась о том, как отнесся бы Дитер к тому, что его сын дружит с дочерью Люка Брендона. Последнее время она все чаще вспоминала Дитера, мысленно советовалась с ним. Дитер ненавидел ложь, очень ценил храбрость. Увидев, как стюардесса ведет за руку радостную Мелани, Лизетт поняла: Дитер посоветовал бы ей рассказать Грегу правду, а там будь что будет. В худшем случае Грег бросит ее, но ведь он и так уже почти бросил ее.

— Тетя Лизетт! Доминик! — закричала Мелани.

Крепко обняв девочку, Лизетт приняла окончательное решение. Назад пути нет. Правда, она ничего не станет предпринимать, пока здесь Мелани. Девочка не должна заподозрить, что Лизетт состоит в любовной связи с ее отцом. Но как только Мелани вернется в Лондон, Лизетт поедет в Кармел и заберет из коттеджа свои вещи. Положит конец этой истории, а потом расскажет Грегу всю правду.

— Ох, как же долго я летела! — возбужденно щебетала Мелани, забираясь в «линкольн». — Я в самолете завтракала, обедала и даже ужинала и совсем не спала, хотя папа говорил, что я буду весь полет спать.

— Только сейчас не усни, — усмехнулся Доминик. — Мы покажем тебе мост «Золотые ворота».

— Ух ты! — воскликнула Мелани, когда они выехали на шоссе. — Какая широкая дорога! Доминик, я знаю, мне очень понравится Америка!

* * *

Компания «Диринг адвертайзинг» занимала пять этажей. Грег прошел через отдельный вход, устланный коврами, и пересек просторный холл. В лифте он поднялся на самый верхний этаж, где располагались его «частные владения». Именно здесь принимались все важные решения, заключались контракты. Он перебрал в уме деловые встречи, назначенные на сегодняшний день.

Встреча с Ником, просмотр первых вариантов рекламы косметики. В девять тридцать встреча с Хэлом Грином, обсуждение последних деталей присоединения агентства Хэла к «Диринг адвертайзинг». Встреча с главным бухгалтером. В одиннадцать встреча с представителями средств массовой информации, затем совет директоров, после этого обед с главой «Юнайтед ойл». Далее он встретится в Акапулько с председателем совета директоров «Уэйнрайт» и обсудит возможности объединения. Грег намеревался полететь в Акапулько на личном самолете и, возможно, задержаться там на сутки. Но в таком случае он не сможет выполнить обещание, которое дал Доминику.

— Отмените встречу в Акапулько, — сказал Грег секретарше, ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и бросил «дипломат» на крышку огромного стола из белого дуба. — Перенесите ее на понедельник. Передайте Расселу, что я хочу поговорить с мистером Фоксом из «Юнайтед эрлайнз» за десять минут до их совещания. А Гранту сообщите, что наша реклама «Крайслера» в утреннем номере «Нью-Йорк тайме» мне не нравится. Заказчик прав: слоган следует набирать более крупным шрифтом.

— Хорошо, мистер Диринг. — Секретарша торопливо записала все в своем блокноте. Если бы шеф попросил, она отдала бы за него жизнь. Предшественница предупреждала ее, чтобы она не вздумала влюбиться в шефа, но это проще сказать, чем сделать. Ходили слухи, что его любовница — фотомодель из Нью-Йорка и он встречается с ней каждый раз, когда посещает по делам восточное побережье, а это обычно случалось два-три раза в месяц. Секретарша не знала, правдивы ли эти слухи. Во всяком случае, фотография жены-француженки в серебряной рамке до сих пор стояла на столе у шефа.

— Все готово для совещания, назначенного на одиннадцать? — Грег снял пиджак и повесил его на спинку кожаного кресла.

— Да, мистер Диринг. — Секретарша еще раз перебрала в уме все, что должна была приготовить: пепельницы, карандаши, холодные напитки, толстые блокноты, в которых шеф всегда машинально что-то рисовал или чертил во время совещаний.

— Отлично. — Грег уселся в кресло и потянулся к телефонной трубке. Выходя из кабинета, секретарша отметила про себя, что шеф звонит в Нью-Йорк.

К девяти пятнадцати Грег понял, что не может сосредоточиться на работе. Он невнимательно слушал пояснения Ника, его совершенно не интересовала предстоящая встреча с Хэлом Грином. Грег думал только о том, как говорила с ним Лизетт во время завтрака… Да, явная мольба звучала в ее тихом, глуховатом голосе. Ему казалось, что Лизетт пыталась навести мосты. Еще вчера Грег размышлял о разводе, а теперь его терзали сомнения.

— Вас ожидает мистер Грин, — доложила секретарша.

Лизетт выразила желание поговорить с ним, а он лишил ее этой возможности. Может, она догадалась, что Грег готов сделать последний шаг и развестись с ней? И это расстроило ее? Или ей все равно? Грег быстро поднялся с кресла.

— Отмените совещание, назначенное на одиннадцать, — распорядился он, надевая пиджак. — А Грину скажите, что я встречусь с ним завтра.

— Но, мистер Диринг… — Секретарша бросилась за Грегом. — Мистер Грин специально прилетел из Хьюстона…

— Отмените встречу. А если ему это не понравится, скажите, что наша сделка аннулируется.

— Но, мистер Диринг…

Дверцы лифта закрылись за Грегом. Потрясенная секретарша посмотрела на Ника.

— Но эта сделка стоит сотни тысяч долларов! Неужели случилось что-то более важное? Ник пожал плечами.

— Кто знает. — Он уныло уставился на фотографии, которые держал в руке. — Лично я понятия не имею.

* * *

Грег рывком включил передачу и на большой скорости вывел «кадиллак» из подземного гаража на улицу. Сверкало зимнее солнце, рассеявшее утренний туман. Он чувствовал себя так, как в тот далекий день в Нормандии, когда после кровавого сражения за Сен-Ло мчался в Вальми, зная, что снова увидит Лизетт.

Выехав на главную улицу, Грег взглянул на часы. Десять. Сейчас Лизетт в аэропорту, встречает Мелани. Не обращая внимания на знак ограничения скорости, Грег обогнал несколько машин. Каждый, кто впервые приезжает в Сан-Франциско, непременно хочет увидеть мост «Золотые ворота», а лучший вид на него открывается с крыши отеля «Марк Хопкинс» на Ноб-Хилл.

Въехав во внешний двор отеля, Грег испытал облегчение, ибо заметил на стоянке «линкольн» Лизетт. Поставив свою машину рядом, он снова почувствовал, что подобная ситуация уже была в прошлом. Тогда Грег отправился из Сен-Ло в Вальми, руководствуясь интуицией; эта же интуиция привела его и сюда. Он выбрался из машины, заслонил ладонью глаза от солнца и тут же увидел Лизетт. В васильковом свитере и белых брюках, она стояла ярдах в пятидесяти от него и что-то показывала Мелани.

Грег не сделал ни шага навстречу. Прислонившись к дверце «кадиллака», он засунул руки в карманы. В той же беспечной позе уверенного в себе человека Грег ожидал когда-то Лизетт возле ворот замка.

Доминик тоже что-то говорил Мелани, указывая на корабль, входивший в залив. Лизетт внезапно посмотрела на «линкольн» и замерла, встретив взгляд Грега.

Некоторое время ни один из них не шевелился, но затем, как и тогда, Лизетт двинулась навстречу Грегу. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Он усмехнулся и широко распахнул объятия. Лизетт бросилась в них, радостно улыбаясь, как и в тот далекий день, когда Грег вернулся в Вальми и предложил ей стать его женой.

Глава 22

Когда Лизетт, дрожа, прижалась к Грегу, он вновь ощутил ту уверенность, которую почувствовал в Вальми, — уверенность в том, что он любит Лизетт, а она непременно со временем полюбит его. Тогда он точно знал, что хочет провести вместе с ней всю оставшуюся жизнь. Грег крепче сжал объятия. Лизетт так безоглядно не бросалась в них со времени тех чудесных ночей в Вальми. Впервые за долгие мучительные месяцы Грег подумал о том, что все это время Лизетт, как и он, страдала от одиночества.

Грег поднял ее лицо и нежно провел пальцами по щекам и подбородку.

— Как это было давно! — отрывисто проговорил он, не понимая, как мог помышлять о разводе, о том, что будет жить без этой прекрасной женщины.

— Очень давно, — прошептала Лизетт, вновь ощутив себя в безопасности в объятиях Грега.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Грегу хотелось спросить, почему после столь долгой «разлуки» Лизетт возвращается к нему. Хотелось спросить о ее встречах с Люком, о том, что же все-таки произошло между ними после рождения Люси. Но вместо этого он сказал:

— Я люблю тебя, Лизетт. И всегда любил. — А когда к ним подбежали смеющиеся дети, Грег нагнулся и поцеловал Лизетт со страстью, не оставляющей никаких сомнений в его словах.

— Папа! Папа! Ты весь день будешь с нами? — радостно спросил Доминик.

Грег нехотя оторвался от губ Лизетт.

— Это прекрасная идея. — Его позабавила создавшаяся ситуация. Ему и Лизетт страстно хотелось после долгого перерыва заняться любовью, но этому мешало присутствие детей.

Словно прочитав его мысли, Лизетт рассмеялась. Они еще успеют заняться любовью. Она взяла Грега за руку, и их пальцы переплелись.

— Думаю, мы спустимся к заливу, покормим Мелани, а потом, если она не очень устала, поедем в зоопарк, — предложила Лизетт, понимая, что их с Грегом счастье продолжится и до отъезда Мелани… а потом им придется серьезно поговорить, и тогда…

— Да, я с удовольствием поеду в зоопарк! — обрадовалась Мелани. — Я ни капельки не устала!

— Тогда все садимся в «кадиллак», а «линкольн» я потом заберу, — скомандовал Грег и подумал, что сказали бы те бизнесмены, с кем у него на сегодня были назначены встречи, узнав, чем он занимается вместо этого.

Они позавтракали на набережной, с удовольствием наблюдая за оживлением Мелани, впервые отведавшей черничный джем и местные бублики. Затем поехали в зоопарк, где кормили тюленей и медведей, наблюдали за львами, гуляющими в загоне. Лизетт купила на набережной лакомства, и они устроили пикник на траве. Доминик и Мелани спорили, где слоны больше — здесь или в лондонском зоопарке, а Лизетт казалось, что они счастливая и дружная семья, как и многие другие семьи, гулявшие в зоопарке.

— Ты хотела поговорить со мной, — напомнил Грег, и все иллюзии Лизетт рассеялись.

— Да. — Лизетт сидела на траве, положив голову на грудь Грега, но, услышав эти слова, выпрямилась. Она почувствовала необходимость отстраниться от Грега, прежде чем продолжать этот разговор. — Я уже много лет хочу поговорить с тобой, Грег. С того самого момента, как ты вернулся в Вальми после окончания войны.

— Так почему же не поговорила? — спросил Грег, стараясь сохранять спокойствие.

Повисло молчание. Лизетт устремила вдаль невидящий взгляд.

— Потому что боялась, — вымолвила она наконец.

— И до сих пор боишься? — Грег нахмурился.

— Нет. Худшее, что могло произойти, уже произошло. Ты разлюбил меня.

— Но это неправда! — Грег схватил ее за плечи и повернул к себе.

— Ты сам предложил, чтобы мы спали отдельно. И возобновил связь с Жаклин Плейдол.

— Я предложил это, надеясь, что ты скажешь «нет». Просто хотел дать тебе понять, к чему может привести твоя холодность.

Лизетт пристально посмотрела на Грега:

— А Жаклин Плейдол?

— Я вернулся к ней, так как был потрясен тем, что произошло между нами. Она успокоила меня, утешила, а я по глупости уступил.

— И она до сих пор успокаивает и утешает тебя?

— Боже мой! Неужели ты думаешь, что у меня с ней до сих пор роман? — Увидев, как смотрит на него Лизетт, Грег обхватил голову руками. Если он признается, что порвал с Жаклин, ему придется сказать о другой связи, возможно, еще более оскорбительной для Лизетт. — Жаклин хотела от меня того же, что и всегда, — замужества. Но я предупредил ее, что это невозможно. Несколько месяцев назад она уехала во Францию, и с тех пор я не видел ее. В своем единственном письме Жаклин сообщила, что выходит замуж за француза. Вот и все. — Увидев, что Лизетт испытала облегчение, Грег продолжил жестокие признания: — Я горько обидел Жаклин, поэтому решил никого больше не обижать подобным образом. У меня были и другие женщины, Лизетт, но они знали, что я не намерен жениться на них.

— А сейчас у тебя кто-нибудь есть?

Грег чуть заметно пожал плечами:

— Да. У меня есть женщина в Нью-Йорке.

По его тону Лизетт поняла, что эта женщина почти ничего не значит для Грега.

Лизетт понимала, что теперь он ждет признаний от нее.

— Мне трудно сказать то, что я хочу. — Голос Лизетт дрогнул, когда она увидела, что Доминик и Мелани возвращаются к ним. — Это касается Люка… а я предпочла бы не говорить о нем, пока Мелани гостит у нас.

Грег взглянул на приближавшихся детей.

— Хорошо. — Он понимал, что слова Лизетт отнюдь не обрадуют его. — Оставим откровения, касающиеся Люка, до отъезда Мелани. — Поднимаясь, Грег услышал тихий вопрос Лизетт:

— А другие откровения?

— А есть и другие?

Она кивнула.

— Они ждали все эти годы, — решительно сказал Грег, помогая жене подняться. — Подождут еще две недели.

Лизетт испытала такое облегчение, что у нее подкосились ноги. Это отсрочка… что бы ни произошло после того, как она расскажет Грегу об отце Доминика и о своей связи с Люком, впереди еще две недели. За это время она докажет Грегу, как сильно любит его.

* * *

Ночью, когда дети уснули, они занялись любовью. Муки и страдания, преследовавшие их столько лет, отступили. Казалось, после рождения Люси они вновь очутились под крышей коттеджа мадам Шамо и снова познавали друг друга, охваченные первой страстью.

— Я люблю тебя… люблю… люблю… — шептала Лизетт, когда Грег накрыл ее своим телом. Его ладони ласково гладили мягкие изгибы ее бедер, а губы жарко целовали шею и набухшие розовые соски. Голова Грега скользнула ниже, и Лизетт вскрикнула от удовольствия, ее бедра подались навстречу ему, а пальцы погрузились в его волосы, когда горячий, пытливый язык нашел то, что искал.

С губ Лизетт слетел стон наслаждения, ибо ласки Грега доставляли ей истинное блаженство. У нее возникло ощущение полета, полета во сне, словно у Лизетт появились крылья и она парила высоко над землей. Не в силах больше сдерживаться, Грег со стоном вошел в нее. Лизетт задохнулась и крепко обняла его, понимая, что в этот раз ее не охватит оцепенение, а оргазм, испытанный ими одновременно, будет таким же потрясением, как все случившееся той далекой ночью в Сент-Мари-де-Пон.

— Я люблю тебя, Лизетт… люблю… — хрипло прошептал Грег.

Их тела двигались в едином ритме, устремляясь к пику блаженства. Грег услышал, как Лизетт выкрикнула его имя, и, задрожав от оргазма, вдруг понял, что они зачали еще одного ребенка.

Лизетт казалось, что она в Вальми, в башне, в объятиях Дитера. Она перенеслась в те дни, прекраснее которых у нее не было ни до, ни после. Лизетт наслаждалась каждым мгновением, пытаясь запечатлеть их в памяти навечно.

* * *

— Я не хочу, чтобы Мелани возвращалась в Лондон, — заявил Доминик, когда закончилась первая чудесная неделя и началась вторая.

Лизетт обняла сына, боясь, что он увидит боль в ее глазах.

— Я тоже не хочу этого, дорогой, — прошептала она.

Когда огорченный мальчик ушел, Лизетт со страхом подумала, не перестанет ли Грег относиться к нему как отец, узнав правду. Своим признанием она поставит под удар не только свое счастье, но и счастье Доминика. Если так, ей придется заплатить ужасную цену. Оставалось молиться о том, чтобы ее простил не только Грег, но со временем и Доминик.

* * *

— Я не смогу поехать с вами в аэропорт и проводить Мелани, — сказал Грег за день до отъезда девочки. — Приезжают представители «Юнайтед ойл», чтобы обсудить планы на следующий год.

— Не волнуйся, дорогой. — Лизетт ласково улыбнулась. Гоня мысли о том моменте, когда Мелани уедет, она думала только о сегодняшнем дне, который Грег пообещал провести с ней.

Он подошел сзади и обнял ее за талию.

— А не съездить ли нам на следующей неделе на несколько дней в Техас? Теперь, когда сделка с Хэлом Грином прошла без сучка без задоринки, я хотел бы сам посмотреть на новое агентство.

— Техас — это здорово. — Голос Лизетт слегка дрогнул. Возможно, к следующей неделе Грег не захочет не только куда-то ехать с ней, но даже жить вместе.

— Вот и отлично. — Грег положил ладони на груди Лизетт. — А сейчас, поскольку Симонет увела этих непоседливых детей в кегельбан, мы можем отправиться в постель.

Было всего десять утра, но они вернулись в постель и с таким нетерпением набросились друг на друга, будто не виделись несколько месяцев. На обед Грег отвез Лизетт в самый шикарный ресторан Сан-Франциско, где заказал омаров и шампанское.

— Вот что значит быть дома и не работать. Я, пожалуй, отойду от дел, — засмеялся он.

— И бросишь все эти совещания и сделки, которые ты так любишь? Боюсь, дорогой, ты очень скоро затоскуешь.

— Едва ли затоскую. Иногда от этих дел одна морока. Вот сейчас, например, компания «Делавэр эрлайнз» назначила нового директора по маркетингу, а ему не нравится наша реклама, одобренная его предшественником.

— А может он расторгнуть контракт? — спросила Лизетт, понимая, как мало в последнее время Грег рассказывал ей о своих делах и как она отдалилась от всего, что было важным для него.

— Может, если мы не предложим ему самую великолепную рекламу.

— Так не лучше ли тебе отправиться в агентство, чем сидеть здесь со мной?

— Не волнуйся, дорогая. Ник как раз занимается этим вопросом. Если возникнут проблемы, он позвонит мне. Я сказал ему, где буду обедать.

— А ты не сообщил ему, как с тобой следовало связаться в десять утра? — смеясь, осведомилась Лизетт.

— Нет, нахалка ты этакая, не сообщил. И еще я не говорил ему, как связаться со мной в три часа дня, поскольку подозревал, что в это время окажусь там же, где был в десять утра.

— Простите, мистер Диринг, вас просят к телефону. — К ним подошел метрдотель.

— Черт побери! — Грег извинился перед Лизетт и направился к телефону.

Когда он вернулся, Лизетт поняла, что их счастливый день закончился.

— Извини, дорогая, но дела требуют моего присутствия. Я даже не смогу отвезти тебя домой. Придется вызвать такси.

— И даже обед не закончишь?

— Нет, я уеду немедленно. Совещание, возможно, затянется, поэтому не волнуйся, если вернусь поздно. Но на следующей неделе мы с тобой обязательно поедем в Техас.

— Да. — Лизетт нежно поцеловала Грега, хотя ее сердце разрывалось от тревоги. — На следующей неделе.

Грег ушел от нее так же быстро, как Дитер в день вторжения союзных войск. Телефонный звонок… и стремительный уход. Лизетт содрогнулась, осознав сходство событий.

— Не желает ли мадам десерт? — спросил официант.

— Нет, благодарю. — Лизетт взяла сумочку и встала. Господи, она, должно быть, сходит с ума. Дитер покинул ее, чтобы встретить смерть в бою, а у Грега просто неприятности на работе.

Метрдотель помог Лизетт надеть норковую шубу. Ее знобило. Дитер вернулся только для того, чтобы умереть на ее руках. А когда вернется Грег, она сама, добровольно расскажет ему то, что убьет его любовь к ней.

— Такси ждет, мадам, — сообщил метрдотель, недоумевая, почему эта красивая дама, жена богатого, обаятельного человека, явно обожающего ее, так печальна.

— Благодарю вас, — сказала Лизетт.

— До свидания, мадам. — Желая сделать ей что-то приятное, метрдотель повторил по-французски: — Оревуар.

* * *

Вечером, ожидая Грега, Лизетт сидела одна во внутреннем дворике и смотрела на темные воды залива. Грег так и не приехал, но позвонил.

— Прости, дорогая, но, похоже, совещание продлится всю ночь. До отъезда Мелани я вернуться не успею. Попрощайся с ней за меня и собирай вещи. Завтра вечером мы с тобой летим в Хьюстон.

— Это замечательно, дорогой. — Голос Лизетт слегка дрожал, что не вязалось с ее словами. Грег нахмурился. Он чуть не забыл о признании, которое собиралась сделать Лизетт.

— Насчет нашего предстоящего разговора не волнуйся. — Грег сделал знак Нику, ожидавшему его, что сейчас вернется в зал для совещаний.

— И все же я волнуюсь. — Лизетт всей душой желала, чтобы сейчас Грег оказался рядом с ней и она могла дотронуться до него, утонуть в его объятиях. — Я так долго оттягивала этот разговор… а сказать надо много…

— О Люке?

— Да, дорогой. О Люке… и о Доминике.

— Только что пришел ответ на ваш телекс, мистер Диринг, — вмешалась секретарша.

— До свидания, дорогой, — промолвила Лизетт. — Я тебя люблю.

Грег хотел было спросить, при чем здесь Доминик, но Лизетт уже положила трубку.

— Все ждут вас, мистер Диринг, — напомнила секретарша, видя, что шеф снова собирается набрать номер.

— Да. — Грег постарался отогнать мысли о Люке Брендоне. Они поговорят о нем, когда завершится это нескончаемое совещание, по пути в Хьюстон. — Приготовьте побольше кофе, — сказал он секретарше.

— Я не хочу ехать домой! — заявила Мелани на следующее утро, когда ее чемодан вынесли из комнаты и уложили в багажник «линкольна».

— Но ты еще приедешь к нам, дорогая, — заверила ее Лизетт, хотя сомневалась, что Люк теперь позволит дочери это сделать.

— По-моему, это несправедливо, — возмутился Доминик. — Мел живет в Лондоне, а я — в Сан-Франциско, и мы не можем с ней видеться.

— Когда станем взрослыми, будем видеться часто! — с воодушевлением воскликнула Мелани. — Папа живет в Лондоне, но летает в Лос-Анджелес раз, а то и два в месяц. Маме это не нравится. Она удивляется, почему папа не живет здесь постоянно.

— Мама, это правда? — оживился Доминик. — Но почему же дядя Люк не приезжает к нам?

— Потому что он прилетает по делам и бывает слишком занят. — Лизетт вспыхнула и быстро отвернулась.

— А почему мне нельзя поехать в аэропорт? — спросил мальчик.

— Ты должен идти в школу, Доминик. — Лизетт понимала, что причина совсем не в этом. Когда Грег вернется домой после этого чертова совещания, им предстоит откровенный разговор. К нему надо подготовиться. Тянуть больше нельзя.

* * *

Лизетт поднялась на смотровую площадку и подождала, пока авиалайнер вырулил на взлетную полосу, а затем взмыл в небо. Через четырнадцать часов Мелани будет в Лондоне, с Анабел, а может, и с Люком.

Быстро спустившись с площадки, Лизетт направилась к стоянке машин. В ближайшие дни Люк появится в Кармеле и потребует, чтобы она встретилась с ним. Распахнув дверцу «линкольна», Лизетт села за руль. Она не сказала ему, что между ними все кончено, не забрала из коттеджа свои вещи. Сделать это надо немедленно, потому что после разговора с Грегом отношения с Люком прекратятся. Надавив на педаль газа, Лизетт миновала поворот к дому и направилась к Кармелу.

* * *

Из зала совещаний Грег вышел в половине десятого, усталый и всклокоченный, однако конфликтная ситуация была разрешена. Он бросил взгляд на часы. Самолет Мелани вылетал в десять, если повезет, он успеет попрощаться с ней. Отпустив шофера, Грег вывел «кадиллак» из подземного гаража. Он был доволен результатами совещания и теперь думал только о тех нескольких днях, которые проведет с Лизетт в Техасе. Что бы она ни сказала ему о Люке, для него это не станет страшным потрясением. Грег давно подозревал, что Лизетт любила Люка до того, как встретилась с ним. Просто надо поставить в этой истории точку, и все.

Движение на шоссе было интенсивным, и Грег подъехал к повороту на аэропорт в пять минут одиннадцатого. Значит, самолет Мелани уже улетел, но Лизетт могла задержаться на смотровой площадке. Въехав на стоянку аэропорта, Грег заметил, как через дальний выезд со стоянки на большой скорости выскочил знакомый «линкольн». Развернув «кадиллак», Грег бросился вдогонку и даже посигналил клаксоном, чтобы привлечь внимание Лизетт. Но «линкольн» быстро удалялся.

— Проклятие, — пробормотал Грег, стараясь не выпускать из виду машину Лизетт. Теперь придется ехать за ней до самого дома.

* * *

Лизетт выехала на прибрежное шоссе и двинулась на юг через Давенпорт, прикидывая в уме, когда вернется домой. Два часа езды, полчаса — чтобы собрать вещи, пятнадцать минут — на телефонный звонок Люку в Лондон, потом еще два часа в обратную сторону. Стрелка спидометра колебалась между отметками шестьдесят пять и семьдесят миль в час. Никогда еще Лизетт так не стремилась в Кармел, и никогда еще ее не переполняла такая решимость больше не возвращаться туда.

* * *

Грег усмехнулся, обогнав красный «форд» с откидным верхом. Он не выпускал из виду «линкольн» Лизетт. Вот бы она удивилась, если бы увидела, кто ее преследует! Когда Лизетт на большой скорости проскочила поворот в город, Грег нахмурился. Ведь она знает, что к этому времени он уже вернется домой и хотел бы поскорее улететь с ней в Техас. Грег никак не мог понять, куда направляется Лизетт.

Но минут через пять он догадался. Они двигались по федеральному шоссе 101, которое пересекало старую Ройал-роуд — дорогу, построенную испанцами свыше двухсот лет назад. И эта старая дорога вела в Кармел.

Грег боялся верить в это, однако дорожные указатели подтверждали, что он не ошибся — Лизетт отправилась на встречу с Люком. Грег чуть сбросил скорость и откинулся на спинку сиденья. Ему уже совсем не хотелось, чтобы Лизетт заметила его. Стиснув зубы, он следовал за женой, спешившей на свидание.

* * *

Слева от Лизетт открывался прекрасный вид на горы, но она не обращала никакого внимания на пейзажи. В Лондоне сейчас раннее утро. Хорошо, если сегодня Люк ночует в своей холостяцкой лондонской квартире. Если же он дома с Анабел, то звонок разбудит не только его, но и ее. Что ж, придется рискнуть. Нельзя порвать связь с Люком, написав ему письмо. Судьба связывала их столько лет, что Лизетт не могла обойтись с ним так бесцеремонно. Придется поговорить с ним, если не с глазу на глаз, то хотя бы по телефону. Сбавив скорость, Лизетт проехала по главной улице Кармела, заполненной туристами, и свернула на дорогу, которая вела к пляжу и к коттеджу. Над морем поднимался легкий туман, раскачивал деревья, окружавшие коттедж, и они напомнили Лизетт те, что защищали Вальми от ураганов.

Остановив машину, Лизетт выбралась из нее и вдохнула соленый морской воздух. Она сказала Люку, что никогда не вернется в Вальми, но сейчас понимала, что не вернется туда без Грега. Ностальгия, никогда не покидавшая Лизетт, охватила ее с новой силой. Местный пляж, белый, как алебастр, тянулся на много миль и был более ухоженный и красивый, чем пляж под скалами в Вальми. Здесь не погиб ни один солдат и не лились реки крови, и все же в Кармеле она не ощущала того спокойствия, как на родных пляжах Франции.

Бросив последний взгляд на море, Лизетт достала ключ, отперла входную дверь и вошла в коттедж, уверенная, что посещает его в последний раз.

* * *

Пальцы Грега с силой сжимали рулевое колесо. Он не мог поверить в то, что видит, не мог поверить, что Лизетт способна на такое. Когда они въехали в Кармел, Грег отпустил вперед «линкольн», поскольку знал, куда направляется Лизетт. Он бывал в коттедже Бернбаха, когда тот устраивал «отвальную», уезжая к месту новой работы в Лондон. Грег хорошо помнил дорогу к коттеджу и понимал, что он прекрасное место для свиданий. Сейчас он вел машину на малой скорости, как бы оттягивая момент, когда ему придется убедиться в неверности Лизетт.

* * *

Лизетт быстро осмотрела маленькую гостиную. Ее томик «Терезы Ракен» так и лежал открытым на низком кофейном столике. Книги, фотографии, французские сигареты… Торопливо поднимаясь по лестнице в спальню, Лизетт удивилась, что перевезла сюда так много своих вещей.

Открыв гардероб, Лизетт вынула оттуда платья и бросила на кровать. Похоже, она совершила глупость, не заехав домой за чемоданом. Теперь придется перевозить вещи в багажнике, то есть раза три, а то и четыре ходить к машине. Через несколько минут в гардеробе осталась только одежда Люка. Подойдя к туалетному столику, она собрала косметику и прочие мелочи. И вдруг застыла от ужаса.

Внизу хлопнула дверь, и по звуку шагов было ясно, что в коттедж вошел мужчина. Миновав гостиную, он начал подниматься наверх.

Лизетт обернулась, уверенная, что это грабитель, но в этот момент дверь спальни распахнулась.

— Люк!

— А кого же ты ждала? — усмехнулся он.

— Но я думала, ты в Лондоне.

— Я прилетел прошлой ночью. Только что отогнал свою машину в мастерскую и вернулся пешком.

Люк увидел на кровати платья Лизетт, а в ее руках туалетные принадлежности.

— Черт побери, что ты делаешь? — Он схватил Лизетт за руки, и косметика посыпалась на пол. — Почему ты здесь, если думала, что я в Лондоне? Какого дьявола ты собрала свою одежду?

— Я увожу отсюда свои вещи, — ответила она, ненавидя себя за то, что причиняет боль Люку. — Больше я сюда не приеду. Наш роман закончен…

— Как бы не так! — Он притянул Лизетт к себе, и лицо его исказилось от ярости.

— Люк, прошу тебя, прояви благоразумие. Нам не следовало этого затевать… все равно ничего не могло получиться…

— Мне плевать на то, что может получиться, а что нет. — Глаза Люка сверкали. — Все останется так, как было.

Она попыталась вырваться.

— Нет, Лизетт, нет. Ты никуда не уйдешь. Останешься здесь, со мной. А уедем мы отсюда только вместе. Ты не вернешься в Сан-Франциско. Хватит скрывать нашу любовь. Пусть о ней знают, и мы будем жить вместе. А если надо, то и умрем вместе.

— Господи, что ты несешь, Люк! Мы не имеем права быть вместе. Анабел любит тебя. Сейчас она ждет тебя…

— Да плевать мне на Анабел! — Люк толкнул Лизетт на кровать и накрыл своим телом. — Не Анабел мне нужна! Не к Анабел я летел сюда за тысячу миль! Я спешил к тебе, и теперь ты не уйдешь от меня!

— Нет, Люк, прошу тебя! — закричала Лизетт, когда он, закинув ей руки за голову, стал расстегивать блузку. Покусывая розовый сосок, Люк с силой раздвинул ноги Лизетт. — Ради Бога, прекрати! — взмолилась она, беспомощно извиваясь под ним. — Я не люблю тебя, Люк!

Люк вскинул голову: на его темном, худощавом лице появилось хищное выражение.

— А мне плевать! — Он задрал юбку, рывком разорвал трусики и, зажав рот Лизетт ладонью, грубо вошел в нее.

Грег остановил «кадиллак» за деревьями. Кровь стучала в его висках. Увидев, как в коттедж вошел Люк, он понял, что способен убить человека не только в бою. Захлопнув дверцу машины, Грег сжал кулаки и решительно направился к коттеджу.

Гостиная была совсем не такой, какой он помнил ее. Бернбах украшал стены рекламными плакатами процветающих компаний, но теперь плакаты исчезли. Их место заняли картины современных художников, а стильную мебель сменили красная кожаная софа и кресла с высокими подлокотниками. На кофейном столике лежала открытая книга. Грег взял ее: «Тереза Ракен» на французском. На полках тоже стояли французские книги, на этажерке лежал экземпляр журнала «Монд». Грег посмотрел на дату: вышел в прошлом месяце. Оглядевшись, он увидел фотографию Анри и Элоизы, фотографию замка в Вальми. Коттедж явно не был местом случайных встреч. Это постоянное убежище Лизетт посещала часто и давно. А он-то думал, что встречи Лизетт и Люка ограничиваются только совместными обедами! Значит, она собиралась признаться не в том, что Люк по-прежнему любит ее, а в супружеской измене…

Сверху донесся скрип кровати, а затем крик блаженства, крик мужчины в оргазме. Охваченный яростью, ревностью, пронзительной болью, Грег начал медленно подниматься наверх.

Глава 23

Полуденное солнце освещало желтые стены спальни и паркетный пол, покрытый разноцветным лоскутным ковром. Ни Люк, ни Лизетт не услышали шагов Грега. Придавив Лизетт к кровати, Люк впился в ее губы. Они так спешили, что даже не разделись. Блузка Лизетт была распахнута, бретельки бюстгальтера спущены с плеч. Грег почему-то заметил, что ладони Люка кажутся очень темными на кремово-белой коже Лизетт.

Все детали комнаты и фигур на кровати запечатлелись в мозгу Грега, как на фотографии: горшок с зимними розами на прикроватном столике; волосы Лизетт, разметавшиеся по подушке; сорочка Люка, выбившаяся из брюк; расстегнутый пояс; в спешке сброшенные на пол ботинки. Представшая глазам Грега картина ужаснула его. Красная хлопчатобумажная юбка Лизетт, задранная до талии, напоминала окровавленную полоску бинта на фоне белого кружевного покрывала. Ладони Лизетт упирались в грудь Люка: она пыталась оттолкнуть его, словно почувствовав присутствие постороннего.

— Сволочь! — Чувствуя, что крик застрял в горле, Грег бросился вперед, схватил Люка за плечи, стащил его с Лизетт и со всего размаха ударил кулаком в челюсть. Люк отлетел к стене. Грег увидел недоумение в его глазах, услышал мучительный крик Лизетт. Сжав кулаки, Люк бросился на Грега.

Они сошлись в жестокой схватке. Брызнула кровь, горшок с зимними розами повалился на пол. Люк нанес Грегу удар ниже пояса, и тот скорчился от боли. Но и Грег не остался в долгу. Грязно выругавшись, он ребром ладони ударил Люка по горлу. Тот, попятившись, рухнул на спину, и Грег набросился на него. Лицо Грега взмокло от пота, кровь струилась по щеке. Тяжело дьгша, он вцепился пальцами в горло Люка, но тому ударом колена удалось отбросить его. Шатаясь, оба поднялись с пола и замерли, с ненавистью глядя друг на друга.

— Прекратите! — закричала Лизетт. — Ради Бога, прекратите!

Но в этот момент Люк, пригнув голову, как разъяренный бык бросился на соперника. Грег отпрянул, но кулак Люка врезался ему в грудь, и между ними снова завязалась жестокая драка. Их кровь и пот смешались. Грегу вновь удалось свалить Люка, и тот рухнул спиной на осколки разбитого горшка.

— Сволочь! Сволочь! Сволочь! — орал Грег, сжимая пальцами горло Люка.

— Прекрати! Ты убьешь его! — Лизетт, подбежав к Грегу, изо всех сил пыталась разжать его пальцы.

— Мне следовало убить его много лет назад!

Язык Люка вывалился, глаза вылезли из орбит.

— Отпусти его, ради Бога! — Лизетт не удавалось оторвать от горла Люка пальцев Грега, сильных, как стальные прутья. Люк посинел и захрипел. Грег наконец разжал пальцы. Голова Люка дернулась, и его вырвало.

Пошатываясь, Грег поднялся, с отвращением посмотрел на Люка, затем на Лизетт, растрепанную, с безумным взглядом.

— Да жив он, — презрительно бросил Грег. — Можешь забрать его. Тебе ведь этого хотелось, да? Радуйся, теперь он твой.

Он направился к двери, но Лизетт схватила его за руку.

— Нет, Грег! Ты не понял. Выслушай меня.

— Я все прекрасно понял. — Он вырвал руку. — Давно уже понял. Так давно, что ты и представить себе не можешь. — Грег оттолкнул Лизетт, и она ударилась о стену.

— Нет, ты ничего не понял тогда. И сейчас не понимаешь.

Грег начал быстро спускаться по лестнице, Лизетт последовала за ним.

— Грег, подожди, прошу тебя! — крикнула она, заливаясь слезами. — Подожди!

Кровь стекала по щеке Грега. Он подошел к своему «кадиллаку» и распахнул дверцу, даже не взглянув на Лизетт.

— Все кончено, — бросил он, повернув ключ в замке зажигания. — Тому, что я видел в спальне, нет оправдания.

Лизетт бросилась к машине.

— Нет, Грег! Не уезжай! Выслушай меня, умоляю!

Громко выругавшись, Грег включил передачу. Лизетт протянула руки к автомобилю, но «кадиллак» резко взял с места, и она, отлетев в сторону, упала на землю. Вскочив, Лизетт побежала за машиной, но было уже поздно. «Кадиллак» на большой скорости удалялся от коттеджа, оставляя за собой облако песка и пыли.

* * *

Грега трясло. Все оказалось гораздо хуже, чем он себе представлял. Грег свернул на дорогу, ведущую в Кармел. Он знал о том, что они встречаются, знал о коттедже, но не допускал мысли об их любовной связи. Сколько же это продолжается? Несколько месяцев? Несколько лет? Грег с силой надавил на педаль газа. Теперь понятно, о чем Лизетт хотела поговорить с ним и почему этот разговор так пугал ее.

Обогнав «форд», а затем какой-то фургон, Грег помчался по середине дороги. Пальцы его с неистовой силой вцепились в рулевое колесо, кровь бешено стучала в висках. Люк и Доминик. Она хотела поговорить о Люке и Доминике. Грег едва увернулся от встречного грузовика. При чем здесь Доминик? Какая связь между Брендоном и их сыном? Очевидный ответ отозвался острой болью в груди. Брендон любил Лизетт еще до того, как Грег познакомился с ней. Брендон хотел жениться на ней. Казалось, нестерпимая боль вытесняет воздух из легких. Брендон хотел жениться на Лизетт, чтобы дать свое имя их будущему ребенку… ребенку, который родился через восемь месяцев после вторжения и через семь месяцев после того, как он женился на Лизетт.

Грудь разрывалась от боли. Грег понял, что всегда подозревал это. Доминик — не его сын. Ребенок, которого он любил и воспитывал, не его. Скорчившись от невыносимой боли, Грег упал грудью на рулевое колесо. Перед тем как «кадиллак» вылетел с трассы, он подумал: «Доминик никогда не должен узнать об этом».

* * *

Лизетт стояла в облаке пыли, поднятой колесами машины Грега. Все, теперь нечего мечтать ни о поездке в Техас, ни о счастливом будущем. Все кончено. Грег сам сказал это. Лизетт вытерла слезы. Она еще успеет наплакаться. Ладно, надо покончить с тем, зачем она приехала сюда, а потом вернуться домой, и будь что будет.

Люк сидел в ванной, обхватив голову руками. Войдя туда, Лизетт увидела на его горле багровые следы от пальцев Грега.

— Мы уезжаем. — Люк поднялся, подошел к раковине и плеснул себе в лицо холодной водой. — Есть рейс на Лондон в четыре часа дня. Мы успеем на него. — Он вытер лицо.

— Я никуда не поеду с тобой, Люк. И больше мы никогда не увидимся.

Отшвырнув полотенце, он бросил:

— Поедешь. Ты разведешься с Грегом, а я — с Анабел. И мы поженимся, что следовало сделать еще много лет назад. — Взяв Лизетт за руку, Люк вывел ее в спальню. — На сборы нам хватит пятнадцати минут. Сюда мы не вернемся, будем жить в Лондоне…

Лизетт высвободила свою руку.

— Я не поеду с тобой, Люк, — повторила она. — Я возвращаюсь в Сан-Франциско.

— Господи, но почему? У тебя здесь нет будущего. Твое будущее в Лондоне, со мной!

— Нет, Люк, нас с тобой объединяет только прошлое. А этого всегда было мало, и уж тем более сейчас. — Лизетт посмотрела на Люка, вспоминая тот день, когда впервые увидела его в Вальми. — Прощай, Люк.

Спускаясь по лестнице, она навсегда вычеркнула Люка из своей жизни.

* * *

Приехав домой, Лизетт сразу поняла: случилось нечто ужасное. Машина Симонет стояла не на месте и с открытой дверцей. Увидев Лизетт, бледная и встревоженная девушка бросилась к ней.

— Ох, мадам, слава Богу, вы вернулись! Я пыталась разыскать вас, но никто не знал…

— Что случилось? Что-то с детьми? Где Люси и Доминик?

— Они еще в школе. Я подумала, что им лучше остаться там…

— Что случилось?!

— Мистер Диринг… он ехал на машине… у него сердечный приступ…

— Нет! — в отчаянии вскричала Лизетт. — Где он? — Она бросилась к своей машине.

— В Центральной больнице. — Симонет устремилась за хозяйкой. — Но вы не можете вести машину в таком состоянии.

Лизетт захлопнула дверцу «линкольна» и дрожащими руками включила зажигание. Сердечный приступ. Он мог умереть. Или сейчас умирает. «Линкольн», визжа покрышками, рванулся с места. Сейчас она должна быть рядом с ним.

— Боже, — взмолилась Лизетт, вливаясь в поток транспорта, — спаси Грега!

* * *

— Он в операционной. — Медсестра усадила Лизетт в кресло. — Возможно, мистер Диринг пробудет там несколько часов. Может, попросить кого-нибудь приехать и побыть с вами?

Лизетт не хотела никого видеть. Она ни с кем не могла поделиться своим горем, никому не могла рассказать о том, как они расстались… А если Грег умрет? У нее были обязательства перед его родителями, перед Крисси.

— Сообщите, пожалуйста, его родителям и сестре.

— Хорошо, я позвоню им. Если будут какие-то новости, доктор известит вас.

Это ожидание было самым долгим в жизни Лизетт. В шесть часов усталый хирург в белом халате и в маске вышел из операционной и сказал, что Грега отправляют в палату интенсивной терапии. У него сломаны рука и таз, поврежден нижний отдел позвоночника. Но он жив и будет жить.

— Можно мне увидеть его? — спросила Лизетт, а ее свекровь, опустив голову на руки, залилась слезами облегчения.

— Как только мистера Диринга переведут в палату, сестра проводит вас к нему. Но оставаться в палате интенсивной терапии нельзя. Туда не допускают посетителей, а кроме того, он еще часов шесть-семь будет без сознания.

— Понимаю. — Увидев, что врач нахмурился, Лизетт встре-воженно спросила: — В чем дело? Вы что-то недоговариваете?

— Повреждение нерва в нижнем отделе позвоночника чревато серьезными последствиями, миссис Диринг. И вам следует быть готовой к тому, что ваш муж не сможет ходить.

* * *

Лизетт провела в больнице всю ночь и без конца пила крепкий кофе. Доктор считал, что сердечный приступ мог случиться в любое время. Однако Лизетт помнила, как исказилось страданием лицо Грега, когда он сказал ей, что между ними все кончено. И она поняла, что сердечный приступ случился из-за нее.

— Скажите, мой муж может сейчас вынести стресс? — спросила Лизетт у молодого интерна, который ближе к утру сообщил ей, что Грег приходит в сознание, и разрешил посидеть возле него.

Интерн удивленно посмотрел на нее.

— Простите, миссис Диринг, но я не понимаю. Ваш муж перенес сердечный приступ и сложную хирургическую операцию. Ему противопоказаны любые стрессы. Почему вы спросили об этом?

— Незадолго до этого несчастного случая мы с мужем поссорились, — пояснила Лизетт. — Возможно, он не захочет видеть меня.

— Думаю, муж захочет увидеть вас, — с сочувствием проговорил интерн. — А если не пожелает, то медсестра поймет это и попросит вас уйти.

— Благодарю вас.

Лизетт уже направилась в палату, но интерн нерешительно обратился к ней:

— Миссис Диринг… простите меня… вы, наверное, считаете, что ваша ссора с мужем спровоцировала сердечный приступ? То есть считаете себя ответственной за это?

Лизетт обернулась.

— Да, я уверена в этом.

— А я сомневаюсь, миссис Диринг. У сердечных приступов иная природа, и семейная ссора не вызовет приступ у здорового человека. Однако на протяжении длительного периода времени не должно быть ни ссор, ни отрицательных эмоций.

— Доктор, а длительный период — это сколько?

— Пока ваш муж полностью не оправится, но даже и после этого — никаких потрясений. Не стоит рисковать.

* * *

Лизетт опустилась на стул возле кровати, всей душой желая взять Грега за руку, но не смея сделать этого. Чуть выше запястья торчала игла капельницы, и Лизетт боялась, что Грег, открыв глаза и увидев ее, попытается вырвать руку. Тогда игла выскочит из вены.

Лицо Грега было удивительно спокойным и почти мальчишеским. Ярость и боль, искажавшие его, сейчас исчезли. Не удержавшись, Лизетт все же слегка коснулась руки Грега. Она любила его всем сердцем, но вместе с тем понимала, что ей нечего теперь надеяться на взаимность.

— Он может прийти в сознание в любую минуту, миссис Диринг, — тихо сказала медсестра, следившая по мониторам за состоянием пациента.

Сердце Лизетт сжалось от страха. Что она увидит в глазах Грега, когда он посмотрит на нее? Вспомнит ли он ту ужасную сцену? А вдруг потребует, чтобы она ушла и больше никогда не приходила? Ресницы Грега затрепетали, и он медленно открыл глаза.

— О дорогой! — прошептала Лизетт. — Пожалуйста, позволь мне остаться с тобой. Не прогоняй меня.

— Здравствуй, дорогая, — тихо отозвался Грег, и Лизетт поняла, что он еще ничего не вспомнил и, возможно, не вспомнит в течение нескольких часов. Ей снова предоставлялась отсрочка.

— Я люблю тебя, мой милый, — пробормотала Лизетт. — Ты даже не представляешь себе, как я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. — Он попытался улыбнуться. В этот момент к кровати подошла медсестра и склонилась над Грегом. — Все хорошо, мистер Диринг. Но прошу вас больше не разговаривать.

— Ладно, — Грег закрыл глаза, снова погружаясь в сон, — как скажете…

Покидая палату, Лизетт почувствовала, что эти несколько драгоценных минут вселили в нее надежду. Медсестра разрешила ей повидать Грега через семь-восемь часов. За это время она успеет вернуться домой, принять душ, переодеться и немного поспать.

Симонет ждала ее в машине. Лизетт уселась на пассажирское сиденье, позволив служанке вести «линкольн». Она немного успокоилась. Грег не захочет видеть ее, когда к нему вернется память. Потребует развода. Но развода не будет. Лизетт останется с ним, что бы он ни говорил и ни делал. Сейчас она осознала, что Грег любил ее до того самого момента, как вошел в спальню коттеджа в Кармеле. Именно тогда исчезли все его иллюзии. Теперь уже не до признаний. Доктор сказал вполне определенно: никаких стрессов и волнений. Правда о Доминике, которую Лизетт скрывала девять лет, должна оставаться тайной. Она не расскажет Грегу о том, что страдания и чувство вины отдалили ее от него и бросили в объятия Люка. Но не оставит Грега. И если он откажется считать ее женой, Лизетт станет его сиделкой. Кем угодно, лишь бы остаться с ним.

* * *

Надежды Лизетт на то, что память к Грегу вернется лишь через несколько дней, испарились, как только она вернулась в палату.

— Тебе нужен развод, чтобы выйти замуж за Люка, — отрывисто проговорил Грег.

— Нет, — спокойно возразила Лизетт и подумала: «Неужели он не помнит, что несколько часов назад, придя в себя, говорил мне о любви?» — Мой роман с Люком закончен.

— Почему? Из-за этого? — Откинув простыню, Грег указал на трубки капельницы и повязки.

— Простите, миссис Диринг. — Медсестра быстро подошла к кровати. — Если мистер Диринг будет волноваться, мне придется попросить вас уйти.

— А миссис Диринг и так уходит, — заявил Грег, безжалостно посмотрев на Лизетт.

И она ушла. Следующие несколько дней Лизетт провела на жестком стуле возле дверей палаты. Туда заходили мать и отец Грега, Крисси, Ник. Их удивленные взгляды причиняли ей боль, но она не пыталась ничего объяснить им.

— Не хочет ли муж увидеть меня? — постоянно спрашивала Лизетт медсестер, но каждый раз получала отрицательный ответ.

Хирург, оперировавший Грега, разговаривал с Лизетт более часа, показывал рентгеновские снимки, объяснял характер повреждения позвоночника. Нервы тоже повреждены, но восстановятся. Вероятно, Грег снова будет ходить, хотя пока лечение не принесло ощутимых результатов. Выписавшись из больницы, Грег будет в инвалидной коляске. Курс физиотерапии займет несколько месяцев, а может, и лет.

Ник регулярно навещал Грега, который потребовал, чтобы ему приносили деловые бумаги и корреспонденцию.

— Он не говорил вам, что намерен делать с агентством? — спросила как-то Лизетт, когда Ник вышел из палаты с пачкой документов.

Ник покраснел. Его очень смущало то, что Лизетт постоянно сидит в коридоре, ожидая, пока муж согласится увидеть ее. Одному Богу известно, что произошло между ними. Никто ничего не знал — ни родные Грега, ни медперсонал. Но что бы ни произошло, Ник был уверен: подобная ситуация не способствует выздоровлению Грега.

— По его словам, миссис Диринг, никаких перемен не будет. Он решил продолжать руководить агентством.

— Спасибо, Ник.

Под глазами Лизетт залегли синие круги, бледная кожа казалась прозрачной. Ник подумал: «Сколько же времени она по-настоящему не спала и не ела?»

— Миссис Диринг… — Ник замялся, — я знаю, это не мое дело… но, что бы ни произошло между вами и мистером Дирингом… мне очень жаль.

— Спасибо, Ник, — повторила Лизетт так печально, что у Ника заныло сердце. Выходя из больницы, он размышлял о том, насколько правдивы слухи о том, что у Грега есть женщина в Нью-Йорке и шеф намерен развестись с женой. Если так, очень жаль — они прекрасная пара.

Лизетт подошла к двери палаты и замерла в нерешительности. Она не упрекала Грега за то, что он не желал видеть ее. Грег считал Лизетт неверной женой и не поверил бы, если бы она сказала, что Люк взял ее силой. Лизетт закрыла глаза. Господи, сколько же несчастий она причинила тем, кого любила, да и себе тоже! Собравшись с духом, Лизетт открыла дверь и вошла в палату.

— Нам не о чем говорить, — бросил Грег, увидев ее.

— Но мне необходимо кое-что сказать тебе, дорогой, — промолвила Лизетт. Грега поразили страдание в ее голосе и огромные синие круги под глазами. — Я люблю тебя и хочу быть рядом с тобой. Хочу остаться частью твоей жизни.

Грег неоднократно прокручивал в уме то, что скажет ей. Она обманула и предала его, совершила худшее из предательств. Заставила поверить в то, что ребенок другого мужчины — его сын. Много лет, наверное, состояла в связи с настоящим отцом Доминика. Грег поморщился, как от физической боли, вспомнив их отпуск в Вальми и те моменты, когда видел ее с Люком. Тогда он не сомневался в верности Лизетт. Наверное, они уже были любовниками; скорее всего их связь возобновилась, когда Люк вернулся с войны, то есть за несколько недель до рождения Доминика.

Грег часами лежал без сна, сжимая в кулак пальцы покалеченной руки. Как же она могла спокойно наблюдать за играми Доминика и Мелани, как могла согласиться на приезд Мелани в Америку? Это было за пределами его понимания.

Думал Грег и о Доминике, которого любил и считал своим сыном. Он предполагал, что теперь его отношение к Доминику изменится, однако, узнав правду, не стал любить сына меньше. В конце концов, в самом широком смысле он и есть его настоящий отец. К нему Доминик приходил за советом, у него искал понимания.

Если сказать Лизетт, что ему известна правда, уже ничто не помешает ей уехать в Лондон к Люку и забрать с собой Доминика. В таком случае Грега лишат ребенка, которым он так дорожит и считает своим сыном.

Лизетт стояла в ногах кровати, черное шерстяное платье облегало ее высокие, крепкие груди и округлые бедра. Нет, Грег не представлял себе, что в его жизни больше не будет Лизетт. С волосами, собранными в узел, она казалась особенно красивой, а ее аметистовые глаза — особенно глубокими. Это лицо постоянно всплывало в его памяти, пока он сражался во Франции и в Германии. И Грег знал, что никогда не сможет забыть его. Грег с отчаянием понял, что по-прежнему любит ее. А она, чувствуя свою вину, уверяет, что хочет остаться его женой, что ее роман с Люком закончен.

И Грег не сказал ни слова из того, что заготовил и отрепетировал.

— Сядь. Ты плохо выглядишь, — бросил он.

Заметив, что в глазах Лизетт вспыхнула надежда, Грег подумал, не ошибается ли в мотивах ее поступков.

— Доктор рассказал мне про твои ноги, дорогой, — взволнованно проговорила Лизетт. — Мне жаль, очень жаль!

Грег понимал, что Лизетт считает себя виновной в его сердечном приступе, в последовавшей за этим катастрофе, в полученных им травмах. И не любовь, а чувство вины заставляет ее оставаться с ним… Долг не позволяет поступить иначе. В этом Грег ничуть не сомневался. Но если он отвергнет ее, что тогда? Разразится настоящая битва за право опеки над детьми. И возможно, Грег потеряет не только Доминика, но и Люси. И не останется ни малейшей надежды вновь обрести то счастье, которое они когда-то испытывали все вместе. Грег нахмурился. Ему этого не вынести. А значит, ради Доминика, ради Люси он сохранит этот странный и запутанный брак.

Глава 24

Выписавшись из больницы, Грег уехал в Мексику чтобы продолжить лечение, один, без Лизетт. Не осталось никакой надежды на то, что они вернутся к тем отношениям, которые соединили их во время визита Мелани. Грег считал, что Лизетт любит и всегда любила Люка. А в жалости он не нуждался.

Пока Грег находился в Мексике, Лизетт потеряла ребенка, зачатого в те незабываемые недели. Грег понимал, какое это для нее горе, однако она замкнулась и не желала ни говорить об этом, ни слушать утешения.

В мае Лизетт получила письмо от отца. Он сообщал, что Люк решил развестись с Анабел, оставить Лондон и купить ферму в окрестностях Байе. Грег, зная, о чем это письмо, наблюдал, как Лизетт читала его.

Всем уже было известно, что компании «Джонсон-Матти» нужен новый председатель совета директоров. В рекламных кругах моментально распространились слухи о том, что Люк Брендон не только уходит из «Джонсон-Матти», но и вообще бросает бизнес, оставляет жену и дочь и уезжает на ферму, купленную в Нормандии. Говорили, будто Люк стал отшельником после смерти какой-то девушки, которую очень любил.

Грег посмотрел на Лизетт, когда она, прочитав письмо, убрала его в ящик стола. Лизетт ничем не выдала своих чувств, и Грег не сомневался, что она, сдержав слово, порвала все отношения с Люком.

— Что пишет отец? — поинтересовался Грег, подъехав на коляске к Лизетт.

Она небрежно пожала плечами, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— В этом году мама не приедет в Вальми. В июне они проведут вместе две недели в Ницце, потом мама вернется в Париж, а папа и его сиделка — в Вальми.

— А что еще?

После едва заметной паузы Лизетт оживленно добавила:

— Мадам Бриде по-прежнему страдает от артрита, а мадам Шамо уехала в Тулузу навестить дочь. Жизнь в Сент-Мари-де-Пон протекает как обычно.

Грег стиснул зубы. Какой-то дьявол, сидевший в нем, нашептывал, что он должен услышать из уст Лизетт имя Люка, увидеть выражение ее глаз, когда она произнесет его. Ревность охватила Грега. Он смирился со своей инвалидностью, смирился с тем, что Доминик — не его сын. Однако никак не мог смириться с тем, что Лизетт любит другого.

— Утром я улетаю в Вашингтон. — Грег развернул коляску. — Хочу сам оформить сделку с «Юнайтед мотелз».

— Мне поехать с тобой, дорогой? — спросила Лизетт, заранее зная ответ.

— Нет. Я буду очень много работать, на тебя времени не останется.

— А твоя секретарша поедет с тобой? — равнодушно осведомилась Лизетт.

Грег обернулся и внимательно посмотрел на Лизетт.

— Да, она всегда сопровождает меня в поездках. — И он выехал из комнаты.

Хотя после несчастного случая Грег не выражал сексуальных желаний, Лизетт понимала, что причиной тому не инвалидность. Грег мог заниматься любовью и был по-прежнему очень привлекателен. Вернувшись из Мексики, он решил, что инвалидная коляска не должна нарушать его привычную жизнь. И здорово преуспел в этом.

Каждый день Грег усиленно занимался физическими упражнениями и сам водил машину, в багажнике которой помещалась инвалидная коляска. Он продолжал летать в Вашингтон, Нью-Йорк, Хьюстон, Акапулько, посещал званые обеды и банкеты, премьеры кинофильмов. Те, кто не видел Грега после несчастного случая, опасались, что при встрече с ним будут испытывать сочувствие и жалость. Однако забывали о жалости, как только перед ними появлялся этот сильный и обаятельный мужчина.

Секретаршу Грега — блондинку, шведку по происхождению — Лизетт видела всего несколько раз, да и то случайно. Но она сразу поняла, что девушка влюблена в Грега. Поднимаясь из-за стола, Лизетт с болью подумала о том, спит ли Грег со своей секретаршей и продолжает ли во время своих частых поездок в Нью-Йорк встречаться с той женщиной, в любовной связи с которой сам признался.

Проходили недели, месяцы, а отношение Грега к Лизетт не менялось, и это приводило ее в отчаяние. Многие мужчины были бы счастливы утешить Лизетт, но она не желала заводить любовные связи. Ей нужен был только Грег и его любовь.

Лизетт вышла под теплые лучи утреннего солнца. Вскоре ей исполнится тридцать. Дитеру сейчас было бы сорок четыре. Он любил и понимал Лизетт, между ними не стояла ложь, и сегодня, во дворе ее дома в Сан-Франциско, боль потери была так же свежа, как в то утро, когда Дитер умер.

— Что мне делать? — прошептала Лизетт. — Дитер, любовь моя, что же мне делать?

* * *

— Почему Мел не приедет к нам на Пасху? — спросил Доминик, когда Лизетт вечером пришла к нему в комнату проверить, как он выполнил домашнее задание.

Он убавил громкость магнитофона, приглушив хрипловатый голос молодого певца.

— Кто это поет? — спросила Лизетт, размышляя, как бы смягчить разочарование, ожидающее сына.

Доминик пожал плечами.

— Какой-то Пресли. — Он достал из школьного портфеля голубой конверт авиапочты. — Мел пишет, что ей придется на три недели уехать к бабушке, поскольку ее мама отправилась с друзьями в Италию. А бабушка считает Мел слишком суматошной и надоедливой. Мел спрашивает, можно ли ей приехать к нам на летние каникулы.

Лизетт обняла сына.

— Дорога очень длинная, дорогой. И потом, возможно, у мамы Мелани другие планы.

— Так надо спросить у нее. Ну пожалуйста, мама!

Лизетт подумала о том, согласится ли Грег, чтобы Мелани снова жила с ними под одной крышей. Девочка ему очень нравилась, и он слишком великодушный человек, чтобы вымещать обиду на ребенке, как бы ни относился к ее отцу.

Разговор состоялся вечером того дня, когда Грег вернулся из Вашингтона.

—…и Доминик мечтает, чтобы Мелани приехала к нам на летние каникулы. Им очень хорошо вдвоем, и если Анабел согласится…

— Дочь Брендона — у нас?! — воскликнул ошеломленный Грег. — Она же Доминику с… — Он оборвал себя на полуслове. — После всего, что произошло? Боже мой, ты, должно быть, рехнулась!

Лизетт, писавшая письмо отцу, подняла голову, и кровь отхлынула от ее лица, когда она увидела, в какой ярости Грег. Глаза его горели, как раскаленные угли, треугольник вокруг рта побелел.

— Прости, — пробормотала Лизетт, испугавшись, что у Грега случится новый сердечный приступ. — Я больше никогда не заговорю об этом… Грег, прошу тебя… — Она быстро поднялась, но Грег развернул коляску и, не оглянувшись, выехал из комнаты.

* * *

Через неделю Лизетт получила короткое, отпечатанное на машинке письмо от Анабел. Та сообщала, что обнаружила письма Доминика к Мелани. Сама она запретила дочери продолжать переписку и просила Лизетт поступить так же с Домиником. Люк жил в Нормандии, что формально и послужило причиной. Однако он сказал Анабел, что никогда не любил ее, а любит и всегда любил только Лизетт. Признался в их любовной связи. Поэтому Анабел считала, что дети не должны больше общаться. Предательство Люка положило конец их дружбе.

Доминик не понимал этого.

— Но почему мне нельзя переписываться с Мел? — удивился он. — И почему тетя Анабел запретила Мел писать мне?

— Потому что тетя Анабел и дядя Люк больше не живут вместе. — Лизетт ненавидела себя за то, что стала источником неприятностей для сына. Люка же она презирала за его признания, в которых не было необходимости.

— Но я не понимаю…

— Тетя Анабел очень обижена, Доминик. Она не хочет вспоминать о прошлом, а мы — часть ее прошлого. Поэтому она и просит нас не писать ни ей, ни Мелани.

— Но это глупо, и я все равно буду писать! — решительно заявил Доминик и отстранился от матери, не позволяя ей утешать его.

* * *

Лизетт не знала, продолжал ли Доминик писать Мелани, но ответных писем не приходило. Анри де Вальми сообщил, что Анабел и Мелани не появлялись в Нормандии, а Люк очень редко говорит о них. Люк купил полторы тысячи акров земли и ферму в десяти милях от Вальми, поэтому был частым гостем в замке.

В своих письмах отцу Лизетт никогда не упоминала о Люке, но отец продолжал подробно рассказывать о его визитах, не подозревая, что эта тема неприятна дочери. В 1959 году Анри де Вальми прислал дочери радостное письмо в связи с возвращением де Голля к власти: «Наконец-то Францией правит человек, достойный этого. Не могу передать тебе, как я счастлив оттого, что генерал вновь обосновался в Елисейском дворце. Что касается Люка, то он собирается жениться на молоденькой учительнице из Кана. Ее зовут Жанет Дюбо, она несколько раз приезжала в Вальми. Очень хорошенькая и гораздо моложе Люка».

Лизетт мысленно пожелала Люку счастья, зная, что сама никогда уже не будет счастлива. Ничего не изменилось в ее отношениях с Грегом. Между ними существовал невидимый, но непреодолимый барьер. Воспоминания о тех счастливых днях, когда у них гостила Мелани, теперь не успокаивали, а терзали Лизетт. Она всегда отличалась чувственностью и сейчас понимала, что именно это предопределило ее связь с Дитером, а потом подтолкнуло к браку с едва знакомым мужчиной. Но теперь ее темперамент не находил выхода. Лизетт исполнилось тридцать четыре. Она все еще была красива и привлекательна, но в душе ее зияла пустота.

Очень редко до Лизетт доходили новости об Анабел и Мелани. Анабел и Элоиза де Вальми иногда обменивались открытками и рождественскими поздравлениями. Через год после того, как Люк второй раз женился, Анабел вышла замуж за пэра Англии, очень богатого вдовца. Мелани исполнилось четырнадцать, она училась в привилегированной частной школе для девочек «Бененден скул», находившейся в графстве Кент. Лизетт почему-то казалось, что новый муж Анабел считает Мелани обузой и охотно избавился бы от нее.

Доминик больше не спрашивал про Мелани. Ему было уже шестнадцать, он прекрасно учился, обзавелся кучей друзей. Несмотря на болезнь, Грег по-прежнему выезжал с сыном на природу. Как-то летом они даже побывали на Аляске. Грег никогда не предлагал Лизетт составить им компанию; те дни, когда они путешествовали вместе, давно миновали.

— Мне бы очень хотелось навестить летом дедушку и бабушку, — сказала однажды Люси, когда они сидели возле бассейна. — Мы так давно не были в Вальми, хотя папа часто летает в Европу по делам.

— Да, почему бы нам не съездить во Францию? — оживился Доминик. Он перевернулся на живот и отложил в сторону книгу. — Летом у нас полно свободного времени, а дедушка и бабушка очень обрадуются нам.

Успокоенная тем, что глаза ее спрятаны за солнцезащитными очками, Лизетт пожала плечами:

— Ладно, там будет видно.

— А папа заезжает в Вальми, бывая в Европе? — спросила Люси, глядя туда, где спал Грег.

— Думаю, да, — ответила Лизетт, прекрасно зная, что это не так. Поскольку Люк жил поблизости от Вальми, подобные визиты были исключены.

— В Нормандии такое чудесное лето, — мечтательно промолвила Люси, закинув руки за голову. — Это будет здорово.

— Но возможно, ничего не получится. — Лизетт старалась не выдать напряжения. — Дедушка и бабушка собираются летом в Биарриц.

Доминик с любопытством взглянул на мать:

— Но ты ведь не виделась с ними с тех пор, как мы были срвсем маленькими. Неужели не скучаешь по ним?

Лизетт улыбнулась:

— Конечно, скучаю. Но мы почти каждую неделю обмениваемся письмами и фотографиями…

— И мне дедушка на прошлой неделе прислал фотографии. — Люси полезла в пляжную сумку. — А я совсем забыла о них. Вот, смотрите, это бабушка в розовом саду, а вот она с дядей Люком.

На фотографии Люк, обнимая Элоизу де Вальми за плечи, улыбался в объектив. Лизетт быстро перевернула фотографию, но Доминик забрал ее.

— А вот еще одна, — сказала Люси. — Это новая жена дяди Люка. Правда, симпатичная? А я уже и не помню, как выглядит тетя Анабел. Ох, смотрите, это любимые бабушкины спаниели!

Люси буквально сунула фотографии в руку матери. С фотографии на Лизетт смотрела симпатичная стройная девушка с темными курчавыми волосами.

— А Мел бывает в Вальми? — Доминик сдвинул брови и так напомнил Лизетт Дитера, что у нее екнуло в груди.

— Не думаю, — ответила Лизетт, но, заметив напряжение сына, добавила: — Хотя кто знает.

Люси заговорила о школе и своих подружках. Это отвлекло внимание от фотографий, и Лизетт испытала облегчение. Временами она задумывалась: неужели отъезд Люка в Нормандию — проявление той же безжалостности, с какой он заявил Анабел, что не любит и никогда не любил ее? Ведь пока Люк регулярно посещает Вальми, приезд туда Лизетт невозможен. Намеренно или невольно, но Люк отрезал ей путь к возвращению домой.

Служанка сообщила Люси, что ее просят к телефону.

— Ох, это Род! — Люси вскочила. — Мы с ним собрались в кино. Ладно, увидимся позже. — Торопливо чмокнув Лизетт, она поспешила в дом.

— Мне тоже пора. — Доминик поднялся. — У меня сегодня бейсбол.

— Ты вернешься к ужину, дорогой? — Глядя на сына, Лизетт чувствовала гордость. В свои шестнадцать лет он уже был под метр восемьдесят, широкоплечий и такой же внутренне уверенный в себе, как его отец.

— Возможно. Но я позвоню тебе. — Проходя мимо шезлонга, где сидела Лизетт, Доминик улыбнулся ей. Он обожал мать.

Когда мальчик ушел, Лизетт услышала тихий голос Грега:

— Ты, конечно же, не позволишь им поехать.

Она поняла, что Грег все слышал и просто ждал, пока уйдут дети.

— В Вальми? Разумеется, не позволю.

Прищурившись, Грег посмотрел на Лизетт. Лишь несколько минут назад Люси, ни о чем не подозревая, показала Доминику фотографию его отца, и Лизетт спокойно наблюдала за этим. Интересно, что она сейчас чувствует к Люку? А может, Анри присылал ей и другие фотографии Люка, которые Лизетт никому не показывала?

— Если Доминик и Люси хотят навестить Элоизу и Анри, они вполне могут сделать это, — проговорил Грег. — Не в Вальми, конечно, а в Биаррице.

На Лизетт был голубой цельный купальник, лучи солнца золотили ее кожу, волосы мягко спадали на плечи. Никто не подумал бы, что она мать шестнадцатилетнего сына. На вид ей не больше двадцати пяти.

— Но это же отличная идея, Грег!

Он понимал, что, если предложит ей сопровождать детей, Лизетт сможет увидеться с Люком. От Биаррица до Байе всего день езды на машине. Но Грег видел в ее глазах тоску по дому, слышал эту тоску в ее голосе.

— А почему бы тебе не поехать с ними? — спросил он, со страхом ожидая, что заметит радость в ее глазах. Грег понимал, что рискует: Лизетт может сойтись с Люком и не вернуться.

Просияв, она импульсивно бросилась к Грегу, намереваясь отблагодарить его поцелуем. Но он быстро снял трубку телефона, стоявшего возле его шезлонга, и этот его жест остановил Лизетт.

— Соедините меня с Торонто, — попросил Грег телефонистку.

Лизетт замерла. Грег понимал, что стоит только ему поднять на нее взгляд, и она подойдет к нему. Но он этого не сделал. Только подавляя в себе все чувства к Лизетт, Грег мог сохранять с ней брак, напоминавший пародию. Свои физиологические потребности он удовлетворял с другими женщинами, которыми двигала не жалость к нему, с теми, кто не испытывал перед ним чувства вины или долга.

— Спасибо, дорогой. — Опечаленная Лизетт отошла.

Два последующих года Лизетт проводила июль и август в Биаррице вместе с детьми и родителями. Едва ступив на землю Франции и до самого отъезда она говорила только по-французски, к неудовольствию Люси, довольно плохо владевшей этим языком. Доминику очень нравилось в Биаррице, где он с удовольствием занимался серфингом. Лизетт здесь тоже нравилось. Закрыв глаза, она представляла себе, что снова находится дома, на пляже в Вальми.

* * *

В 1963 году отец написал Лизетт, что в этом году они не поедут в Биарриц. Анри проболел всю зиму, поэтому Элоиза покинула Париж и поселилась с ним в Вальми. Граф выразил надежду, что Лизетт с детьми летом присоединится к ним.

— Нет, — отрезал Грег, когда Лизетт показала ему письмо. — Ни в коем случае.

Она не стала спорить с мужем, однако ее удивила его категоричность. Ведь прошло уже девять лет с того жуткого дня в Кармеле. Все это время она не только не видела Люка, но и не переписывалась с ним. Грег не был мстительным человеком, он всегда отличался добротой и широтой души. Но при упоминании Вальми в его глазах появился пугающий блеск, и Лизетт поняла, что виной этому Люк… его почти еженедельные визиты в Вальми.

— Но раз мы не поедем в Биарриц, можно мне отправиться с Морганами на Гавайи? — Люси накладывала на веки аметисто-во-голубые тени и с интересом разглядывала в зеркале результат своих трудов.

— Думаю, да, — ответила Лизетт, наблюдая за дочерью.

— А Доминик собирается путешествовать по Европе. Он намерен проехать через Бельгию в Германию, а оттуда в Италию. Говорит, что, возможно, доберется даже до Африки.

— А мне казалось, что он собирался объехать Францию и Испанию.

— Передумал. Хочет попрактиковаться в немецком, посмотреть Альпы и попить кьянти среди холмов Тосканы. — Закончив свое занятие, Люси посмотрела на мать. — Мама, ты что такая печальная? Завидуешь Доминику? Рим, Венеция, Флоренция…

Лизетт улыбнулась.

— Да, завидую. — На самом деле она не завидовала, а думала о том, что Доминику предстоит посетить родину его отца. Лизетт вспомнила, как Дитер рассказывал ей о своем детстве, о прогулках в Тиргартене, лимонаде со льдом в отеле «Адлон», шоколадных пирожных… В эти дни многие говорили о Берлине, газеты пестрели сообщениями о визите в Берлин президента Кеннеди. Он остановился перед стеной, разделявшей город, посмотрел на нее и сказал: «Я берлинец». На глаза Лизетт навернулись слезы. Дитера не задел бы приезд Джона Кеннеди в Берлин, и он одобрил бы его слова.

— Мама, а почему бы тебе летом не съездить в Италию? — спросила Люси, вертясь перед зеркалом. — В Сан-Франциско летом тебе будет очень одиноко. Папа отправится в Лондон на лечение к новому нейрохирургу. Доминик будет в Европе, я — на Гавайях. Что ты будешь делать здесь одна до нашего возвращения?

— У меня много дел. Масса благотворительных мероприятий, работа в фонде в поддержку демократов, несколько лекций по французскому искусству и литературе, занятия французским с детьми из приюта. Расписание такое жесткое, что едва ли останется время скучать о вас.

Люси улыбнулась.

— Конечно, ты будешь скучать. — Она поднялась и взяла сумочку. — Я вернусь в десять. Пока.

— До встречи, дорогая. — Как только дочь вышла из комнаты, улыбка исчезла с лица Лизетт. Она посмотрела на свое отражение в зеркале туалетного столика. Да, она будет занята, но одинока. За годы, проведенные в Америке, Лизетт так и не обзавелась настоящими друзьями. Те, с кем она обедала, играла в бридж, посещала театры и художественные галереи, были их общие с Грегом друзья. Но у нее так и не появилось никого, кому Лизетт захотелось бы откровенно рассказать о том, что она несчастна в браке с мужчиной, которого так любит, что не может уйти от него.

Да, ей предстоит долгое лето. Нейрохирург из Лондона, пообещавший Грегу восстановить подвижность ног, предупредил, что ему придется провести в клинике не меньше трех месяцев. А может, Люси права? Не поехать ли куда-нибудь одной? Но куда? Лизетт хотелось только одного — отправиться в Лондон вместе с Грегом, но он уже объявил, что поедет туда один.

* * *

— Пиши мне каждый день, дорогой, хотя бы одну строчку на открытке, — попросила Лизетт сына, провожая его в аэропорту. — Я хочу знать, где ты находишься, и буду отмечать на карте твои перемещения по Европе.

Доминик рассмеялся и поцеловал мать в щеку:

— Ладно, буду писать.

Лизетт смотрела, как он шел к выходу на летное поле: высокий, широкоплечий, с пружинящей походкой. Она заметила, что женщины бросают на Доминика восхищенные взгляды.

А вот Грег не позволил проводить его в аэропорт, потому что это было одним из немногих мест, где он ощущал свою неполноценность. Грег уезжал, полный надежд на то, что вернется уже не в инвалидной коляске, а на своих ногах. Доктор Мьюир, нейрохирург из Лондона, согласившийся лечить его, достиг блестящих результатов в аналогичных случаях и делал оптимистические прогнозы.

— Денег у тебя на счете хватит на все время, пока я буду отсутствовать, — сказал Грег, когда шофер понес его вещи в машину. — Но если они понадобятся, позвони в банк и на твой счет переведут необходимую сумму.

Лизетт хотелось говорить не о деньгах, а о предстоящем лечении, о вероятности того, что Грег снова сможет ходить. Хотелось обнять и поцеловать мужа на прощание, сказать, как сильно она любит его. Но вместо этого Лизетт сказала:

— Спасибо, дорогой. Возможно, я поеду в Италию, а на обратном пути могу на несколько дней остановиться в Лондоне…

— Нет! — Глаза Грега потемнели. Хватит с него и того напряжения, которое предстояло ему в течение трех месяцев. Не стоило усугублять его еще и присутствием жены, которая не любит его. Грег уже смирился с мыслью о том, что, если он снова встанет на ноги, Лизетт, вероятнее всего, уйдет от него. Тогда ее уже не будет удерживать долг перед ним. — Обо мне не беспокойся, — холодно добавил Грег. — Все будет в порядке. Я позвоню тебе из клиники. До свидания, Лизетт.

— До свидания, — печально ответила она.

* * *

Первая открытка от Доминика пришла из Брюсселя.

«Пишу из кафе на Гран-плас, и ты ни за что не угадаешь, кто сидит рядом. Мел! Она здесь на каникулах вместе с тетушкой. Отсюда они поедут в Кельн, а оттуда отправятся вниз по Рейну до Гейдельберга. Путеводители утверждают, что если достаточно долго просидеть в кафе на Гран-плас, то мимо постепенно проследуют люди почти со всего мира. Но кто бы мог поверить, что я встречу Мел после стольких лет! Невероятно, но она совершенно не изменилась! Я сидел, с наслаждением пил пиво и вдруг услышал, как женский голос с типичным английским акцентом жалуется на то, что голубь испортил ей прическу. Я обернулся и увидел Мел! Ну все, мне пора. Очень люблю. Д.».

Лизетт несколько раз перечитала открытку. Мелани. Интересно, она все такая же хорошенькая и такая же егоза, какой была в детстве? Как странно, что после всех попыток Анабел разорвать детскую дружбу между Мелани и Домиником они все же встретились на площади в Бельгии! Лизетт решила, что это судьба, и больше не думала об этом, пока не получила от Доминика еще две открытки — из Кобленца и Мангейма.

«Мел не поедет домой с тетушкой, когда они доберутся до Гейдельберга, а отправится со мной в Италию. Южная Германия великолепна, здесь потрясающие сельские пейзажи. Очень люблю. Д.».

Лизетт со страхом смотрела на строчки, написанные уверенным почерком. Мелани так молода. Наверняка она не спросила разрешения у Анабел. Потому что если бы спросила, то, несомненно, получила бы отказ. Уж никак не Доминика пожелала бы Анабел в спутники своей дочери. Одно только упоминание его имени вызвало бы у нее воспоминания о неверности Люка. Анабел, как и Грег, категорически не хотела никаких отношений между их семьями.

Лизетт написала сыну письмо, молясь в душе, чтобы оно пришло в Гейдельберг раньше, чем молодые люди уедут в Италию. Она писала, что Мелани должна вернуться домой, и просила их не проводить лето вместе. Лизетт мотивировала это тем, что Мелани очень молода, поэтому ее путешествие с Домиником, которого она не видела много лет, несомненно, расстроит Анабел. Лизетт потребовала, чтобы Доминик немедленно позвонил домой.

Но ни ответа, ни телефонных звонков не последовало. Следующие открытки пришли из Австрии. Тетушка Мелани вернулась в Англию. Альпы потрясающие. Во время купания в горном озере захватывает дух от холода. В начале следующей недели они надеются быть уже в Италии.

Лизетт ничего не могла изменить. Она позвонила в справочное бюро международной телефонной службы и попросила дать ей номер телефона Анабел, но оказалось, что его нет в справочнике. В конце июля открытки стали приходить из Италии — из Пизы и Флоренции. Флоренция им так нравится, что они не хотят уезжать. Лизетт едва не лишилась чувств и подумала, почему никак не реагирует Анабел. К началу августа Лизетт решила, что ни тетушка, ни Мелани не сообщили Анабел, кто сопровождает ее дочь в поездках.

Беспокоило Лизетт и другое. Грег перенес четыре операции, и, хотя ноги начали шевелиться, все еще оставались сомнения в том, что он сможет ходить.

В последнюю неделю августа открытка Доминика пришла из Женевы. Он возвращается в Англию вместе с Мел. Хочет навестить в Лондоне отца. Лето было просто фантастическим. У него масса новостей, и ему не терпится поделиться ими.

Рука Лизетт, державшая открытку, бессильно упала на колено. Ее охватило такое сильное предчувствие беды, какого она никогда не испытывала.

Глава 25

Грег ухватился за низкие параллельные брусья, установленные в кабинете физиотерапии. Казалось, пот струится из каждой клеточки его тела. Он прошел три ярда, что было для него равносильно восхождению на Эверест. Три ярда, а завтра будет шесть, послезавтра — двенадцать. Чудо, которого он ждал девять лет, наконец начало свершаться.

Спинномозговые нервы, к счастью, не повреждены, поэтому надежда, не покидавшая его, обрела черты реальности. Грег снова уселся в инвалидную коляску. Слишком рано рассказывать кому-нибудь о своих успехах. Пройдет еще много недель, прежде чем он научится ходить без посторонней помощи, но вернется в Америку непременно на своих ногах.

— К вам посетитель, мистер Диринг, — с улыбкой сообщила медсестра, заходя в кабинет физиотерапии. — Я сказала ему, что вы вернетесь в палату через десять минут.

Грег нахмурился. Он не ожидал посетителей. Никого. Ведь о том, где он, знают только члены семьи и Ник. Грегу не хотелось, чтобы его жалели, если лечение не даст результата.

— Посетитель назвал себя? — Он взял протянутое медсестрой полотенце и вытер лицо и шею.

— Это молодой мистер Диринг. — Медсестра улыбнулась еще шире. — У него такой огромный рюкзак, каких я никогда не видела. Если мистера Диринга увидит старшая сестра, она выставит его отсюда, прежде чем вы успеете поздороваться.

— Тогда лучше, чтобы она не видела его. — Грег усмехнулся, отдал полотенце медсестре, выехал на коляске в коридор и быстро покатил к лифту.

Через несколько минут Грег въехал в свою палату. За ним следовал Доминик в потертых джинсах и футболке. В палате Доминик крепко обнял Грега.

— Рад видеть тебя, папа! Как дела? Лечение проходит успешно?

— Дай мне еще месяц и увидишь, каких успехов я добился.

— Ты снова сможешь ходить? Фантастика! А мама знает? А Люси?

— Нет, я решил никому ничего не говорить, пока не смогу продемонстрировать свои возможности. И ты помалкивай.

— Ладно, договорились. У меня для тебя новости, о которых еще никто не знает. Я обручился. Мы поженимся, как только Мел получит разрешение на брак.

Грег приподнял брови:

— А тебе не кажется, что ты еще малость молод для женитьбы? И кто такая Мел? Твою последнюю девушку звали Джоди Брукс.

— Джоди Брукс? А кто она такая? — Доминик рассмеялся. — Ты прекрасно знаешь мою избранницу. Я собираюсь жениться на Мел Брендон.

Грег побледнел. Он попытался заговорить, но не смог. Снова попытался, но закашлялся.

— Что с тобой? — встревожился Доминик. — Дать воды? Или вызвать медсестру?

Грег помотал головой:

— Нет. Ничего не надо. — Он старался овладеть собой. — Ты не можешь жениться на Мелани Брендон. Не смей даже думать об этом!

— Но почему? Я понимаю, мы оба слишком молоды, но провели вместе все лето и…

— Боже мой!

— Да что такое, папа? Ты уверен, что мне не следует позвать медсестру?

— Нет! — Увидев, что сын потянулся к кнопке вызова медсестры, Грег быстро подъехал к нему на коляске и схватил за руку. — Послушай меня, Доминик. Ты не можешь жениться на Мел! Ни в коем случае! Это тебе понятно?

— Нет, не понятно. — Удивление Доминика сменилось яростью. Он не ожидал, что отец придет в восторг от его сообщения, но никак не предполагал такой реакции. — Я люблю Мел. И всегда любил. Я женюсь на ней.

В голосе Доминика слышалась стальная решимость. Лоб Грега покрылся испариной.

— Вы любовники? — дрогнувшим голосом спросил он.

Доминик дернулся, как от удара током.

— Нет, — резко бросил он, покраснев. — Ты думаешь, она беременна, да? И поэтому мы так торопимся пожениться? Все не так. Мы любим друг друга и хотим пожениться, но мы не любовники. Пока!

— Слава Богу! — Грег закрыл глаза ладонью. Ему казалось, что он видит кошмарный сон и никак не может проснуться. Нельзя заставить Доминика оставить Мелани, не объяснив причину. Но уж тем более нельзя допустить кровосмешения. — Ты не можешь жениться на Мелани, — повторил Грег. — Прошу тебя, Доминик, поверь мне на слово.

— Нет! — Это была их первая ожесточенная ссора, и Доминик не понимал, в чем дело. Мрачный, он поднял свой рюкзак. — Мне очень жаль, папа, но я женюсь на Мел!

Мука исказила лицо Грега. Наступил самый ужасный момент в его жизни, и избежать его было невозможно.

— Тебе нельзя жениться на Мелани. Она твоя единокровная сестра.

Доминик нервно рассмеялся.

— Да ты бредишь, отец. — Он подошел к Грегу и положил ладонь ему на плечо. — Наверное, тебя перекачали наркотиками. Ты должен отдохнуть. Я зайду позже.

Грег стиснул ладонь Доминика, лежавшую на его плече.

— Я в здравом уме! Ничто на свете не заставило бы меня открыть тебе правду, если бы не твои слова. А теперь выслушай меня, Доминик. Люк Брендон — твой отец. Ты был зачат до того, как я познакомился с твоей матерью. Когда мы поженились, она думала, что Брендон мертв. Теперь ты понимаешь? — Глаза Грега были похожи на горящие угли. — Ты не можешь жениться на Мелани!

Доминик отшатнулся.

— Ты лжешь, — прошептал он. — Она не моя сестра… Мел не может быть моей сестрой… Это слишком безжалостно… чудовищно… Боже мой! Ты лжешь! Скажи мне, что ты лжешь!

Грег взял сына за руки.

— Я не лгу, Доминик. Это правда, и тебе придется жить с этим.

— Господи! — Доминик вырвал руки. — Но почему ты ничего не сказал мне… все эти годы?.. — По его щекам покатились слезы. — Я считал тебя отцом… я думал… — Доминик подбежал к раковине, и его вырвало.

— Доминик! Послушай меня! — Голос Грега срывался. — Ты всегда был для меня родным сыном! Я люблю тебя… я тебя воспитывал… гордился тобой…

— Нет! — Доминик поднял искаженное болью лицо. — Мой отец — Брендон! Боже мой, Брендон! — Шатаясь, он побрел к двери. — Я тебе этого никогда не прощу! И матери не прощу! И Брендону! Я не желаю больше тебя видеть! Никогда в жизни!

— Доминик!

Дверь распахнулась, но, когда Грег подъехал к ней на коляске, Доминик уже бежал по коридору, расталкивая изумленных посетителей и медицинский персонал.

— Доминик! — снова закричал Грег, но было уже поздно. Его сын ушел.

* * *

На улице Доминик снова почувствовал себя плохо, и его опять вырвало. Прохожие с отвращением смотрели на него и обходили стороной. Никогда в жизни Доминик не думал, что можно так страдать. Казалось, он истекает кровью от ран, нанесенных словами отца. Нет, не отца. Его отец — Люк Брендон. Напыщенный краснобай англичанин, который никогда ему не нравился, даже в детстве. Доминик задыхался. Невозможно жить с такой болью. Невыносимо терпеть ее. А Мелани? Боже милосердный! Мелани!

Доминик, не глядя по сторонам, пошел через дорогу. Автобусы и такси резко тормозили, сигналили, люди кричали на него. Мелани! Как сказать ей об этом? И как жить без Мелани?

Они договорились встретиться в час дня возле Национальной галереи на Трафальгарской площади. Но Доминик не смог бы найти туда дорогу, даже если бы постарался. Сейчас он не знал, где находится и куда идет. Полицейский остановил его и вежливо осведомился, не нужна ли ему помощь. Доминик отказался и вытер слезы с лица. Незнакомые улицы вывели его на Оксфорд-стрит. За ней находилась небольшая площадь. Доминик сел на скамейку, уронил голову на руки и разрыдался как ребенок.

Когда через пять часов он вышел из такси у входа в Национальную галерею, Мелани все еще ждала его. Она бросилась ему навстречу, и ее темные кудрявые волосы развевались на бегу.

— Доминик! Что случилось? — Ее розовое и веселое личико выражало тревогу. — Что-то с отцом? Он…

— Отец в полном порядке. — Доминик не знал, как начать разговор с Мелани. Грег не его отец. Его отец — Люк Брендон. Люк Брендон. Отец Мелани. Их общий отец. Это кошмар, как на картинах Босха… Казалось, он в аду и его хоронят заживо.

— Но ты так опоздал… — Мелани взяла Доминика под руку. — И похож на призрака. Дом, что случилось?

Доминик попытался оттолкнуть руку Мелани, но не смог. Его конечности налились свинцом, отяжелели от горя.

— Я гулял… думал… — Доминик знал, что надо делать и что сказать Мелани. И все же не мог сказать ей правду. Не мог погрузить ее в тот ужас, которым отныне всегда будет наполнена его жизнь. Он вспомнил ночи, проведенные с Мелани в Италии… когда они лежали, прижавшись друг к другу, в палатке… вспомнил нежную кожу Мелани, тепло ее тела, прикосновение к ее губам… свои ладони на ее маленьких, округлых грудях. — Мы слишком поторопились, Мел. Мы провели вместе чудесное лето, но оно кончилось. И глупо было бы воображать, что это нечто большее…

— Дом! — Глаза Мелани округлились от изумления. — Я тебя не понимаю…

— Ты слишком молода, Мел. Надо сойти с ума, чтобы обручаться в нашем возрасте.

— Но мы можем и не обручаться, если не хочешь. Главное для нас — быть вместе.

— Нет. — Чтобы не смотреть на Мелани, Доминик уставился на статую английского короля. — Мы здорово отдохнули, Мел. Я не забуду это лето. Но я не поеду с тобой в Кент. Сегодня вечером я улетаю домой.

— Дом! — Голос Мелани сорвался от горя. — Дом, ты ведь не хочешь этого. Скажи мне, что это не так. — Лицо Мелани, всегда такое радостное и оживленное, сейчас было белым и застывшим. — Дом…

Доминик понял: еще несколько секунд, и он не выдержит.

— Я люблю тебя, Мел, — промолвил он задыхаясь и бросился прочь. Потом остановился, вскинул руку и юркнул в остановившееся такси.

— Дом! — донеслось до него сквозь шум транспорта. — Дом!

Он не оглянулся. Все кончено. У него больше нет семьи. У него больше нет Мелани.

— Куда ехать? — спросил водитель.

— В аэропорт Хитроу.

У Доминика были кредитные карточки и одежда в рюкзаке. Но прежде чем вступить в жизнь, где не будет мамы, Грега, Люси и Мел, он должен поговорить с отцом. Доминик поедет в Нормандию и скажет Люку Брендону, что знает обо всем.

* * *

— Вам звонят из Америки, мистер Диринг. — В палату заглянула медсестра.

Грег все еще не пришел в себя.

— Вам плохо, мистер Диринг? — встревожилась медсестра.

— Нет, все в порядке.

Медсестра нахмурилась, понимая, что пациент лжет.

Звонок из Америки. Наверняка звонит Ник в связи с делами агентства. Грег посмотрел на часы — половина первого: значит, в Калифорнии половина пятого утра. Это что-то важное. Грег снял трубку.

— Привет, Ник, что случилось?

— Это не Ник, — раздался в трубке печальный голос Лизетт. — Папа умер… — Она замолчала, и Грег понял, что Лизетт плачет. — Я сегодня вечером вылетаю в Париж. Похороны в четверг.

Господи, только этого не хватало! Похороны члена семьи. Доминик неизвестно где. Брендон в Вальми. А Лизетт не знает, что ее сыну известна тайна его рождения и то, как она обманывала его.

— Я приеду.

— Но как же твое лечение, дорогой?

— С операциями закончено, а физиотерапию можно прервать на несколько дней. — Грег не представлял, как перенесет встречу с Лизетт. Ведь она разрушила не только его жизнь, но и жизнь Доминика. Никогда они уже не будут семьей. Доминик потерян для них обоих.

— Спасибо, дорогой. До свидания. — В голосе Лизетт прозвучали теплота и благодарность.

Рука Грега дрожала, когда он клал трубку на рычаг. Следовало сказать ей. А может, и к лучшему, если он все расскажет Лизетт в Вальми. Вызвав медсестру, Грег попросил собрать его дорожную сумку и заказать билет на самолет.

* * *

Самолет Лизетт приземлился в аэропорту Орли утром. Там она наняла машину и попросила шофера отвезти ее и Люси в Вальми. Полет утомил Лизетт, она чувствовала себя эмоционально опустошенной. Не так она мечтала вернуться домой.

— Ты очень любила дедушку? — спросила Люси, обнимая мать.

— Да, дорогая. Он всегда был добрым и терпеливым. — Глаза Лизетт затуманились, когда в памяти всплыли далекие годы. — Он понимал меня и знал лучше, чем кто-либо другой.

— Лучше, чем папа? — удивилась Люси.

— Да. — Лизетт смотрела в окно машины. В ее голосе было столько печали, что Люси не стала больше ни о чем спрашивать.

Миновав Берне, они въехали в самое сердце Нормандии. Ярко светило теплое сентябрьское солнце, золотились поля спелой пшеницы.

— Я бы не смогла здесь жить, — проговорила Люси. — Здесь тихо… пустынно… не как в Америке.

Лизетт промолчала. А вот она не знала, найдет ли в себе силы вернуться в Америку.

— А ферма дяди Люка где-то здесь? — поинтересовалась Люси, когда они проехали Байе и направились к побережью.

— Да, где-то здесь, — ответила Лизетт, чувствуя, как слова застревают у нее в горле.

Люк. Он непременно придет на похороны. Возможно, он уже в Вальми с новой женой. Им будет неуютно под одной крышей: ей, Люку, Грегу. Окно автомобиля было приоткрыто, и Лизетт ощутила соленый запах моря. Они уже почти приехали. Буковая роща расступилась, и их взору предстал замок Вальми во всем своем древнем великолепии. Он по-прежнему был красив, в его окнах отражались солнечные лучи, а башенка поднималась в небо, как в замках из детских сказок.

Когда машина въехала во двор, массивная дверь распахнулась и на крыльцо вышла Элоиза де Вальми.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — со слезами промолвила Элоиза. Лизетт подбежала к матери и обняла ее.

Всю дорогу Лизетт сдерживала слезы, но теперь они хлынули из глаз. Ей не верилось, что отец умер, и только когда мать вышла встречать ее одна…

— В гостиной вас ждет чай, — сказала Элоиза. — Доминик уже приехал. Самолет Грега приземлился полчаса назад, он позвонил из аэропорта и скоро будет здесь.

— Доминик? — удивилась Лизетт. — Но откуда он узнал? Кто ему сообщил?

— Никто ему не сообщал, дорогая. Он очень расстроился.

— Но где он? Я думала, Доминик в Лондоне…

— Он постоял у гроба дедушки, а потом сказал, что хочет навестить Люка. Доминик не знал точно, где его ферма, и я ему объяснила. Он взял у садовника велосипед и уехал час назад.

Лизетт в недоумении уставилась на мать:

— Доминик поехал навестить Люка? Но они виделись последний раз, когда сыну было восемь или девять лет! — Лизетт вспомнила о Мелани и в растерянности опустилась в кресло. — О нет, — прошептала она, — только не сейчас…

Элоиза начала разливать чай.

— Дорогая, а почему бы Доминику не навестить Люка? Не знаю, как твой отец обходился бы последние годы без Люка. Они звонили друг другу каждый день. Люк относился к Анри с сыновней добротой.

Доброта. Этого качества Лизетт не замечала у Люка. А сейчас, вполне вероятно, Доминик говорит ему о том, что любит Мелани и что они провели лето вместе.

— Мама, я не хочу чая. — Лизетт поднялась. — Пойду лучше подышу свежим воздухом, погуляю…

— Пойти с тобой? — предложила Люси, озабоченная состоянием матери.

— Нет, спасибо, дорогая. — Лизетт хотелось побыть одной, подумать о том, что она скажет Грегу. Придется открыть ему правду о любви Доминика и Мелани. А что сказать Доминику, если Люк по своей бессердечности сообщит ему, почему их семьи перестали общаться?

У Лизетт разболелась голова. Она вышла из гостиной в холл, где умер Дитер, миновала двери отреставрированной главной столовой и через кухню попала на задний двор. На нее нахлынули воспоминания. Дитер. Элиза. Отец. Роммель в машине с охраной. Грег в джипе, его курчавые каштановые волосы, выбивающиеся из-под каски, а в уголках глаз морщинки, широкая улыбка, белые зубы…

Пройдя мимо конюшен, Лизетт спустилась в розовый сад. Здесь цвели все те сорта, которые так любил отец: «Слава Дижона», «Офелия». Как быстро пролетели годы! Если бы эти годы были наполнены взаимной любовью, Лизетт ничуть не сожалела бы о том, что они прошли. Но она прожила во взаимной любви лишь несколько коротких месяцев. А все остальное время ее преследовало чувство вины… Да, это были годы одиночества, утраченные годы, и Лизетт не хотела бы вернуть их.

Глава 26

Мрачный Доминик ехал на велосипеде по дороге. За последние сутки он потерял все, что было для него дорого, — уважение к матери, убеждение в том, что Грег — его отец, надежду жениться на Мел. А теперь еще узнал и о смерти дедушки.

Доминик был в состоянии стресса. Как могли Грег и мать дружить с Люком после их свадьбы? А почему Люк ни разу не проявил к нему отцовских чувств? Люк всегда относился к Доминику с полным безразличием. Но ведь он так же относился и к Мелани. Дети его не интересовали, и он никогда не притворялся, что любит их.

На обочине стоял указатель с названием фермы. Доминик свернул на проселочную дорогу, проходившую среди кукурузных полей и яблоневых садов. Дом был просторным, с шиферной крышей и большими окнами. Доминик остановился. У него защемило сердце. Узнав о том, что Люк — его отец, он должен изменить отношение к нему. Неприязнь к Люку теперь пройдет.

Возле массивной дубовой двери стояли вазы с цветами. Внезапно разозлившись, Доминик с силой стукнул дверным молотком. Этот человек воспользовался неопытностью матери, которой в то время было всего восемнадцать лет, и, по словам Грега, заставил мать поверить в то, что он умер. Доминик в нетерпении снова схватился за молоток, но в этот момент дверь распахнулась.

Она была так молода, что Доминик в растерянности уставился на нее. Темные волосы были стянуты в хвост и перевязаны лентой. Ее сходство с матерью потрясло Доминика.

— Что вам угодно? — с любопытством спросила она.

— Я хотел бы поговорить с Люком Брендоном. Меня зовут Доминик Диринг.

Ее глаза заблестели, на губах появилась радушная улыбка.

— Доминик! Как здорово! Я так много слышала о вас от Мелани. Прошу, входите.

Доминик совсем растерялся. Он снова внимательно посмотрел на нее, глубоко вздохнул и последовал за ней в просторный холл.

— Люк, дорогой! У нас гость! — крикнула она, подходя к широкой деревянной лестнице.

— Иду! — Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги. К горлу Доминика подступил комок. Его отец. Просто невероятно! Уму непостижимо!

Люк спускался по лестнице, поправляя рукава свитера и приглаживая волосы. Входная дверь осталась открытой, поэтому холл заливало солнце. Люк посмотрел на жену, и ему показалось, что он видит Лизетт. Хрупкую, стройную, темноволосую. А рядом с ней он увидел Дитера. Высокого, сильного, с взъерошенными светлыми волосами. Его суровое лицо было искажено от боли. Люк замер на ступеньке и схватился за перила. Это не Лизетт, а его жена. И это не Дитер.

— Черт побери… — пробормотал Люк.

— Это Доминик! — радостно воскликнула его жена. — Приятный сюрприз, правда?

Люк судорожно вздохнул, и лицо его покрыла смертельная бледность. Сходство Доминика с Дитером было столь очевидным, что Люку почудилось, будто он снова в замке Вальми, вскидывает пистолет, прицеливается и стреляет.

— Боже мой! — прошептал Люк и тут же резко бросил: — Мелани здесь нет. Она приедет только вечером.

Доминик смешался:

— Я не понимаю…

Люк быстро преодолел оставшиеся ступеньки.

— Тебе ведь нужна Мелани, да? Она сказала, что вы поссорились. Попросила разрешения до школы пожить у меня. Ее паром прибывает в Гавр после шести.

— Я пришел не к Мелани, а к вам.

— Выпьете кофе? — предложила жена Люка. — Или, может, аперитив?

— Зачем? — спросил Люк.

— Хочу поговорить с вами.

Люк прищурился:

— О чем? — Парень явно не в себе.

— О войне. О Вальми.

Люк нахмурился. Значит, парень узнал о том, кто его отец, узнал, как он погиб. Интересно, кто ему рассказал?

— Тогда пойдем на улицу. — Люк быстрым взглядом оглядел карманы Доминика, ремень. Его успокоило, что он не вооружен: стало быть, пришел не мстить.

— Но может, все-таки кофе… — робко повторила удивленная Жанет.

— Потом. — Люк чмокнул жену в висок. — И коньяка, пожалуй.

— Но сейчас только два часа дня…

Люк свистнул, подзывая крупного Лабрадора, и сказал Доминику:

— Пойдем прогуляемся.

Они вышли на гравийную дорожку, и собака радостно побежала вперед. Оба молчали. Люк повел Доминика к небольшой роще, вытащил из кармана трубку, набил ее табаком и раскурил.

— Ну, так о чем ты хотел спросить? — нарушил он молчание, когда они удалились от дома примерно на полмили.

Доминик остановился и посмотрел ему в глаза:

— Я хочу знать, почему вы всегда молчали о том, что я ваш сын.

Люк вытащил трубку изо рта, и клубочек синего дыма взмыл вверх. Он ожидал услышать совсем другой вопрос, поэтому испытал огромное облегчение.

— Повтори, пожалуйста, — попросил он. — Боюсь, я не совсем понял тебя.

— Вы, лживый негодяй! — Доминик потерял контроль над собой, на глаза его навернулись слезы. — Я знаю, черт побери, что вы мой отец! Вы с моей матерью были любовниками! А за Грега она вышла потому, что считала вас погибшим!

— И кто же вбил тебе в голову подобную чушь?

— Негодяй! — снова закричал Доминик, и его кулак метнулся к челюсти Люка. Однако тот легко уклонился от удара.

— Прекрати! — Он схватил Доминика за руку. — Так кто тебе сказал, что я твой отец?

— Грег! — задыхаясь, выкрикнул Доминик и поморщился от боли.

Люк рассмеялся:

— Вот так шутка! — Он отпустил руку Доминика. — Боже мой, если бы много лет назад я знал о том, что он так считает!

— Так это неправда? Вы не мой отец?

Люк покачал головой:

— Нет, Доминик, этой чести я не удостоился.

— Так кто же мой отец? — начал Доминик, но внезапно вспомнил о Мелани, и все его мысли переключились на нее. — Господи! — с облегчением и радостью воскликнул он. — Значит, я могу жениться на Мелани! Я могу жениться на Мелани!

— Можешь, если твоя мать разрешит, — сухо бросил Люк.

— А вы разрешаете?

Люк пожал плечами:

— Если вы намеревались пожениться еще тогда, когда и в школу не ходили, то не собираюсь вам мешать. — Губы Люка тронула улыбка. Интересно, давно ли Грег знает, что Доминик не его сын? И давно ли считает его, Люка, отцом Доминика? — Поскольку я не твой отец, не хочешь ли узнать, кто он? — с любопытством спросил Люк.

Доминик внезапно поник.

— А вы знаете?

— Да, знаю. И всегда знал.

— Тогда скажите мне.

Люк покачал головой, поднял с земли палку и швырнул ее собаке.

— Нет, это не мое дело. Тебе об этом должна сказать твоя мать. Сейчас она в Вальми. Элоиза говорила, что ожидает их к полудню.

Доминик посмотрел на часы: половина третьего. Паром, на котором приедет Мелани, прибудет почти через четыре часа.

— Я спрошу у нее. — Он повернулся и бросился бежать.

* * *

Лизетт гуляла в розовом саду. Спрыгнув с велосипеда, Доминик пробежал по террасе и спустился в сад по поросшим мхом ступеням. Он сразу увидел мать и заметил, что она плачет. Ему стало стыдно. Узнав, что Мелани ему не сестра, он так обрадовался, что совсем забыл о смерти дедушки.

— Доминик! — Лизетт улыбнулась сквозь слезы, испытав при виде сына огромное облегчение. Она его мать, он любит ее, и, кем бы ни был отец Доминика, это не имеет отношения к чувствам сына.

— Здравствуй, мама. — Доминик крепко обнял ее.

— Я так скучала по тебе, дорогой! — Лизетт улыбалась, хотя слезы дрожали на ее длинных ресницах. В ушах у нее были серьги с жемчугом, на шее — жемчужное ожерелье. Она выглядела не старше той девушки, на которой женился Люк Брендон.

— Мама, мне надо поговорить с тобой. — Доминик взял Лизетт за руку, и они пошли по тропинке, усыпанной лепестками роз. — Я хочу поговорить о моем отце.

— Об отце? — Лизетт не ожидала, что Доминик заговорит о Греге. — С ним все в порядке. Врач полон оптимизма, последняя операция прошла удачно…

— Не о Греге, мама, — нетерпеливо пояснил Доминик. — О моем настоящем отце.

Лизетт замерла, и кровь отхлынула от ее лица.

— Прости, мама, но мне нужно знать правду.

— Но кто тебе сказал? — прошептала Лизетт. — Как ты узнал?

— Папа сказал. Кто бы ни оказался моим настоящим отцом, Грег всегда был для меня папой. Это его слова, но я не поверил ему. Тогда я не понял, что он имеет в виду. А сейчас понимаю.

— Грег сказал тебе… — Лизетт вздрогнула.

— Он думал, что мой отец — Люк. И сказал, что вы с Люком были любовниками еще до того, как он познакомился с тобой. Ты решила, что Люк погиб, поэтому и вышла за него замуж.

Лизетт вскрикнула, как раненый зверь.

— Но почему и Грег не знает правду, мама? Почему ты не призналась ему?

— Потому что… боялась, что он бросит меня, ужаснется, узнав правду, и больше никогда не захочет видеть меня…

Доминик нежно обнял мать за плечи.

— Грег любит тебя, мама. И ничто в этом мире не заставит его бросить тебя.

— Я сама убила эту любовь много лет назад. — Глаза Лизетт потемнели от горя.

Доминик покачал головой, внезапно почувствовав себя старше и мудрее матери.

— Ты не могла убить его любовь к тебе, мама. Это невозможно. А теперь я хочу знать: кто мой отец?

— Пойдем со мной, дорогой.

Лизетт взяла сына за руку и вывела из сада на лужайку, позади которой находились маленькая часовня и кладбище. Над одной из могил стояла цветущая вишня.

— Его звали Дитер Мейер, — с облегчением сказала Лизетт. — Он появился в Вальми весной сорок четвертого…

Она рассказала ему все. О той роковой поездке на велосипеде, о том, как страдала, влюбившись в немца. О Роммеле, об Элизе, о попытках добыть информацию для союзников. Рассказала о Поле Жильесе и Андре Кальдроне, о том, как они погибли. О заговоре против Гитлера, свиданиях в маленькой комнате в башне, о планах на будущее, о радости Дитера, узнавшего, что у них будет ребенок.

Рассказала о дне вторжения и о гибели Дитера, но умолчала о том, кто произвел тот роковой выстрел, убивший его. Поведала о горьких днях, когда она думала, что потеряла ребенка, о своем решении выйти замуж за Грега. О возвращении Грега в сорок пятом, о его участии в освобождении Дахау, о том, как была уверена, что он бросит ее, узнав, что она любила немца.

— Ты была не права, мама, — тихо проговорил Доминик, когда Лизетт закончила свой рассказ. — Он подозревал нечто гораздо худшее и жил с этим. — Сорвав дикую розу, Доминик положил ее на могилу отца. — Я сейчас еду встречать Мелани, мама. И привезу ее сюда, в Вальми.

Лизетт задумалась. После смерти Элоизы де Вальми замок будет принадлежать ей. Но здесь будет жить не она, а Доминик и Мелани. Их дети будут бегать по замку, в котором отец Доминика появился как завоеватель.

Когда сын ушел, Лизетт еще долго стояла у могилы, размышляя о прошлом, о той боли, которую испытывал Грег, о силе его любви к ней. Грег узнал о том, что Доминик не его сын, но его чувства остались прежними. Сейчас Лизетт понимала, что, если бы рассказала ему о Дитере, и это не изменило бы его отношения к ней. Она недооценила своего мужа, и ее трусость повергла их в пучину бед.

Услышав знакомый скрип инвалидной коляски, Лизетт обернулась. Грег остановил коляску в метре от нее. Он был в джинсах, в рубашке с распахнутым воротом, облегающей его мощный торс. Лизетт охватило такое желание, что она почувствовала слабость в ногах.

— Доминик сказал мне, где тебя найти. — В глазах Грега появилось выражение, которого Лизетт никогда не видела раньше, — облегчение, любовь и сочувствие. — И он объяснил мне, почему ты здесь.

— Значит, ты все знаешь?

— Да, теперь знаю.

— О дорогой! — Лизетт шагнула к Грегу и протянула руки. — Прости меня!

Губы Грега тронула улыбка.

— Я давно простил тебя, дорогая. — Он поднялся с коляски и сделал несколько уверенных шагов.

— Грег! — Сияющая Лизетт бросилась в его объятия. — Почему ты не сообщил мне? Почему не позвонил?

— Потому что хотел продемонстрировать сам. — Он подвел Лизетт к вишне, стоявшей над поросшим травой могильным холмиком, и с глубоким сочувствием спросил: — Ты очень любила его, дорогая?

— Да. Всем сердцем. — Лизетт посмотрела на Грега. — Так, как люблю тебя. Всегда любила и буду любить.

Грег обнял жену. Поверх ее головы он видел замок, по которому Лизетт тосковала уже восемнадцать лет. Она скучала по полям Нормандии, по холодным серым водам Ла-Манша. А Лизетт, замирая от счастья в объятиях Грега, поняла: она не будет больше скучать по Вальми, годы страданий и одиночества для нее закончились.

— Ты моя жизнь, Лизетт, — прошептал Грег. Его теплые, нежные губы коснулись губ жены. Они стояли обнявшись, пока сумерки не поглотили их.

Примечания

1

Понт — мост (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Прозвище Роммеля со времен командования африканским корпусом.

3

Династия Виттельсбахов правила в Баварии с 1180 по 1918 г., ее представители были германскими королями и императорами Священной Римской империи.

4

Салатные листья с гренками, яйцом, сыром, мелко нарезанным чесноком, залитые смесью растительного масла и лимонного сока.

Content

Маргарет ПЕМБЕРТОН
НЕ УХОДИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания