Виктор Пронин

Падай, ты убит!

1

Если хотите знать, из газет никого не увольняют, из газет гонят — под зад коленом и вслед поленом. И вовсе не потому, что в редакциях осели какие-то уж особенно злобные люди с садистскими наклонностями, жаждущие не просто убрать человека, а так ему поддать напоследок, чтоб он долго еще после этого поеживался и вздрагивал по ночам. Вовсе нет. Ничего подобного. Увольняют, как и везде. Просто в газетах собираются люди с повышенной образностью мышления, люди, стремящиеся к самоутверждению и ниспровержению. И самое милое, можно сказать, травоядное увольнение они воспринимают остро, гневно и болезненно. Даже покидая редакцию по доброй воле, по собственному желанию и взаимной договоренности, человек не может удержаться, чтобы не поделиться с друзьями: «Вытурили меня, ребята, шуганули, не смогли больше выносить». За этими словами предполагается гражданская дерзость, разумеется, талант, а то и вольнодумство.

Шихина тоже выперли из газеты — не то из «Факела юности», не то из «Молодежного стяга», что-то в этом роде. Вышибли с треском, в двадцать четыре часа, как персону крайне нежелательную, не способствующую нужному воспитанию и правильному освещению событий. «Нужное воспитание и правильное освещение» — это когда через час после поступления газеты в киоски звонит редактору высокое начальство из Большого дома и говорит: «Молодец, Прутайсов! Умница! Так держать! Покажем им кузькину мать, растуды ее в наковальню!».

Конечно, Шихин прекрасно помнил, как именовалась эта газетенка, ему ли не помнить, если ее название было словно вытатуировано у него на лбу, но он прикидывался, что подзабыл, и этим как бы отвечал на нанесенное оскорбление.

Вот-вот, увольнение из газеты — это еще и оскорбление.

Самое интересное, однако, было в том, что никто толком не мог сказать, за что же все-таки его выгнали. Ни он сам, ни редактор Прутайсов, который на заседании редколлегии так яростно и свирепо вращал единственным своим глазом, будто решалась его собственная судьба. Чтобы хоть как-то объяснить происшедшее с Шихиным, скажем так: редактор в нем усомнился. Несмотря на всю неопределенность этих слов, они будут, пожалуй, наиболее верными. Усомнился. В его способностях, в анкетных данных, приверженности чему-то возвышенному, устремленному в будущие тысячелетия, чему тот обязан быть привержен до беспамятства, поскольку работал в газете. Вы, наверно, заметили, что начальству вообще нравятся подчиненные, способные впадать в неистовство по тому или иному поводу. За этим, правда, просматривается туповатость, но это наша туповатость, надежная, привычная.

Поговаривали о шихинском фельетоне с диковатым названием «Питекантропы». Обитателям Большого дома фельетон не понравился, в его названии увидели вызов и пренебрежение. В самом деле, назвать питекантропами граждан, которые ходят на субботники, берут обязательства, а случается, и выполняют их, поднимаются к трибунам, охотно впадая и в неистовство, и в беспамятство... Тут у кого угодно волосы встанут дыбом.

Виновником изгнания Шихина из газеты называли и его непосредственного начальника, заведующего отделом со странной уменьшительно-ласкательной фамилией — не то Воробышек, не то Куренок... Сам Шихин произносил эту фамилию каждый раз по-иному, так что установить ее удалось не без труда, понадобились поиски, исследования, встречи с непосредственными участниками событий. И в конце концов Автор доказал — Тхорик. Глазки у Тхорика были маленькие, остренькие, всегда настороженно блестевшие из-за стекол очков, выдавая аккуратненький такой умишко, четкий и шустрый. Прыг-скок! Прыг-скок! Из кабинетика в кабинетик, от столика к столику, везде находя по зернышку и везде оставляя милую такую какашечку. На одного уронил, на второго, и дальше, дальше...

А происходило все так.

Прутайсов, с обильным бабьим лицом цвета силикатного кирпича, вызвал Шихина в кабинет, когда там уже собрались члены редакционной коллегии. В кресле, поджав ноги, полулежал Нефтодьев, главный мыслитель. Это уж точно, идеи посещали Нефтодьева в бесконечном множестве, и, что удивительно, все они, обладая необычайной социальной полезностью, в то же время не выходили за пределы дозволенного. Тут же сидела Моросилова, известная на всех этажах здания интимной походкой и печальным взглядом, причем печаль ее была того удивительного свойства, что каждый, кто решался заглянуть в ее глаза, кому удавалось пробиться сквозь мохнатые ресницы, остро ощущал свою личную вину в моросиловской безутешности и готов был на все, чтобы хоть немного скрасить Моросиловой жизнь, развеять ее грусть. Дальше — дерзко-обворожительная Игонина, закинув ногу на ногу и уставившись на Прутайсова потрясающими своими коленками, тоже весьма популярными в этом громадном сумрачном здании времен культа личности. Рядом с редакторским столом, касаясь его локотком, положив на уголок блокнотик с заложенным карандашиком, расположился Тхорик — маленькие ладошки, коротенькие розовые пальчики и туфельки тридцать шестого размера с надставленными каблучками. Были еще какие-то сотрудники, но Шихин никого не запомнил по причине их полнейшей невыразительности. Жили они, не оставляя следов в чьей-либо памяти. Лишь для полноты картины можно упомянуть гордую очеркистку Гусиевскую — беременную, с трепетными ноздрями и тяжелым шагом, суматошного фотографа Антипко, ответственного секретаря Фуршаткина — желчного, с хриплым хохотом и доброй душой, спортивного обозревателя Борисухина, ставшего впоследствии музейным специалистом по проблемам первобытнообщинного строя. Его тоже, пришло время, вышибли, впрочем, в разные годы шуганули из газеты едва ли не всех, но в этом не столько случайность и стечение дурных обстоятельств, сколько железная закономерность. А Шихин, просто Шихин оказался первым.

Вспоминая то давнее заседание, Шихин и сейчас видит скорбно-значительные лица своих товарищей — им будто предстояла гражданская панихида. Члены редколлегии хмурили юные свои брови, качали еще кудлатыми в те времена головами, шелестели какими-то важными бумагами и на татарский манер горестно цокали языками, дескать, ай-яй-яй, как нехорошо!

О! Как глуп был Шихин, как наивен и счастлив! Он вошел, улыбчиво посмотрел на всех и сел на свободный стул у двери. Конечно, он знал, зачем Прутайсов вызвал его в кабинет, но не мог заставить себя отнестись к происходящему всерьез, более того, он был даже польщен столь пристальным к нему вниманием. Шихин был совершенно уверен в том, что эти люди не желают ему зла и никогда не поступят с ним дурно. Ему казалось, что под хорошее настроение они договорились пошутить, потешить друг друга игрой в значительных и неприступных, занятых серьезным делом, но его забыли предупредить об этой игре, и вот он вынужден теряться в догадках и валять дурака. А они, увлекшись, продолжали сурово говорить о какой-то непримиримости, убежденности, преданности, говорили о продажности, но так никто и не уточнил, кто продался, кому, сколько взял и за что...

Да, все состоялось здесь, на четвертом этаже здания, в котором размещались редакции, издательства, профсоюзы, суровые коммунальные службы, управление бань и театров, транспортная милиция и, кажется, музей какой-то славы. В коридорах этого здания можно было встретить большого начальника, ну просто невероятно большого — районного, а то и городского значения. Все уступали ему дорогу, жались к стенам, провожали взглядами, шептались восторженно, расходились взволнованные. Частенько никто не знал, что это за начальник, чем и кем он командует, чьи судьбы решает и есть ли пределы его власти, но приобщенность к чему-то государственному оставалась в робких душах служащих и долго еще давала им ощущение счастья и наполненности.

Во время войны здесь располагался госпиталь с моргом в подвале, а до этого как раз там, где сегодня обитало издательство, выпускающее прозу, поэзию и брошюры о передовом опыте, допрашивали врагов народа, которых одно время расплодилось неимоверное количество. И ведь признавались, каялись, хитрили, некоторым даже удалось избежать подвального помещения, хотя потом они об этом крепко пожалели. С тех пор прошло много времени, но мертвенная стыл ость в комнатах осталась, от толстых стен, из подвала постоянно тянуло чем-то сырым, вызывающим дрожь в теле, желание принюхаться и осмотреться. Разумеется, это не могло не отразиться на художественных особенностях издаваемых произведений, они тоже получались какими-то стылыми, несмотря на отчаянные усилия местных писателей сказать и свое восторженное слово о великом времени, в котором им довелось жить, в котором живем и мы с вами, дорогие товарищи.

Дом много раз пытались перестроить, добавляли этажи, возводили навесы, парадные лестницы, окружали колоннадами, куда более внушительными, нежели в афинском Акрополе, — все старались придать сооружению вид торжественный и величавый, под стать времени. Но проходил год-второй, и все осыпалось, опадало трухой, и снова перед глазами изумленных горожан возникали хорошо знакомые им казарменные стены.

Люди, работающие здесь, невольно, сами того не замечая, менялись, становились сдержанно-значительными, в повадках появлялась спесивость, а у некоторых застывала в глазах грусть отторгнутости от настоящей жизни. Однако стоило им покинуть это здание, и они довольно быстро превращались в нормальных людей — пили вино, одалживали деньги до зарплаты, блудили, являли миру истинные образцы самоотречения во имя...

Тут, похоже, Автора слегка занесло, однако он вовремя остановился. Пусть каждый закончит оборванную мысль в меру своего разумения и гражданской сознательности.

Вернемся к Шихину.

— Знаете, зачем вас пригласили? — спросил Прутайсов, припав грудью к столу и устремив на Шихина глаз, горящий острой непримиримостью ко всякого рода человеческим недостаткам.

— Не-а! — ответил Шихин и улыбнулся простодушно, а потому вызывающе. Он посмотрел на каждого, перевел взгляд на окно. Начинались ранние декабрьские сумерки, в домах уже светились окна, ветер заносил в раскрытую форточку снежинки, и они падали на редакторский стол мелкими холодными капельками, опускались Прутайсову на лицо, но тому, похоже, это нравилось, и он не закрывал форточку — даже слегка повернулся к окну, пытаясь ловить лицом снежинки.

— Так, — редактора покоробила безмятежность Шихина, она разрушала его суровую обеспокоенность, ломала значительность события и даже как-то принижала его самого.

— Перестань паясничать! — строго сказал Тхорик и осторожно покосился на редактора, — как, мол? — Если натворил, имей мужество признаться.

— А чего натворил-то? — Шихин никак не хотел проникнуться важностью происходящего. Однако, оглянувшись по сторонам, он наткнулся на отчужденные лица, ускользающие взгляды. И только тогда в него начало просачиваться страшноватое понимание — перед ним сидят совсем не те люди, которых он знал до сих пор. Словно чужие существа надели на себя шкуры его товарищей, приняли их облик и собрались вершить свой суд над ним. С возрастающим удивлением он увидел, что и выражения лиц у них незнакомые, а в глазах неподвижно застыла праведная безжалостность, готовность поступить сурово, но справедливо, в полном согласии с требованиями великого времени и последними установками Большого дома. И еще он увидел полнейшее нежелание понять что-то, вникнуть, разобраться. Все было утрясено, осталось лишь огласить решение, или уж, скажем прямо, — приговор. «Они собрались на казнь, но боятся крови, — усмехнулся про себя Шихин. — Однако казнь состоится в любом случае. Неумелая и оттого особо жестокая, она пугает их самих, но остановиться они уже не смогут».

Так все и произошло.

Выступили все. Осудили Шихина за безнравственность и идеологическую безграмотность, выразившуюся в написании фельетона «Питекантропы», пренебрежение духовными достижениями, стремление осмеять что-то всем родное и бесконечно всеми любимое. Заодно припомнили опоздания на дежурства, невыход на субботники, перегибы и перекосы в устных заявлениях. В выступлениях чувствовалась боль за порученное дело, все скорбели о Шихине, всем было жаль расставаться с ним, но что делать, что делать, ребята, есть в нашей жизни ценности, пренебрегать которыми мы не можем.

Моросилова, мерцая как никогда прекрасными глазами, повлажневшими от нахлынувших чувств, поделилась наболевшим — не любит Шихин газету, ох, не любит, и для негоже будет лучше, если он уйдет, если подыщет себе дело по душе, по способностям. Это грустно, но не всем дано работать в газете, ох, не всем!

Предстоящее материнство придавало Гусиевской силу и твердость духа, поэтому она была менее обходительна: пусть пишет заявление и уходит подобру-поздорову, сказала очеркистка, не придавая слишком большого значения своим словам, поскольку ничему последнее время не придавала значения — она была где-то в конце седьмого месяца, и этим все объяснялось.

Даже Нефтодьев поднялся из своего кресла — оказывается, он был потрясен способностью Шихина шутить над вещами святыми, неприкосновенными, шутить над которыми непозволительно.

— А над какими позволительно? — доверчиво поинтересовался Шихин. — Давайте составим список, согласуем где надо и вывесим на видном месте возле туалета — там всегда полно народа. И будем себе шутить безбоязненно сколько душе угодно. А?

— Перестань паясничать! — повторил Тхорик, холодно сверкнув очками. Произнес он эти слова столь веско, сильно, с такой внутренней убежденностью, что все тут же позабыли и о его малом росте, и о красноватых, туго обтянутых кожей ладошках, и о тридцать шестого размера туфельках.

— Что-то уж больно много святынь, — проворчал Шихин. — Не редакция, а храм какой-то...

— Да, храм! — взвился Прутайсов. — И мы никому не позволим глумиться над нашими святынями! Люди, понимаешь, кровь проливали, а он... — Прутайсов не успел проглотить выделившуюся гневную слюнку, закашлялся и продолжать не смог.

— О чем говорить! — воскликнула Игонина, забросив правую ногу на левую, что не ускользнуло от напряженного глаза Прутайсова. — Конечно, Митяй, тебе не мешает поработать над собой.

— А кому мешает?

— Знаешь, кончай трепаться! — весело сказала Игонина и села поудобнее, не забыв про коленки — они у нее неизменно оказывались обращенными к редактору. Так золотые цветы подсолнечника какая-то неведомая сила неумолимо поворачивает вслед за солнцем.

Все жалели Шихина, расставаться с ним было тяжко, но понимали — надо. Был звонок, да, был звонок. Прутайсову намылили шею, намяли бока, отстегали по заднице, а собрание, советы и укоры — все это чепуха.

Проголосовали.

Решили единодушно — не соответствует.

— Хочешь что-нибудь сказать? — спросил Прутайсов, с трудом оторвав глаз от солнечных игонинских коленок и поворотив его в сторону Шихина.

— Не-а!

— Скажи, как относишься к своим ошибкам, как воспринимаешь дружескую критику товарищей, как намерен жить дальше в конце концов!

Шихин вздохнул, склонил голову к одному плечу, к другому, как это делают озадаченные чем-то собаки, посмотрел в светлый, почти прозрачный глаз Прутайсова, обрамленный воспаленными веками, посмотрел во второй, затянутый молочно-белой пленкой, пожал плечами.

— Даже не знаю, чем вам помочь...

— Но мы должны что-то записать в протоколе!

— Запишите, что... Что все присутствующие приняли участие в обсуждении, единодушно выразили озабоченность судьбой своего товарища, его творческими заблуждениями. А жить... Жить я собираюсь и дальше, если вы не возражаете...

— Как?!

— В полном соответствии...

— Ну? — напрягся Прутайсов. — Ну? В полном соответствии с чем?

— С этими... Установками.

— Какими установками?

— Ну, укажите какие-нибудь... Мало ли их... Какие вам покажутся наиболее уместными.

— Перестань паясничать!

— Запишите, что я очень благодарен за... За что я вам благодарен? Сейчас соображу... Я благодарен за искреннюю заботу о моем росте, о моем будущем. Запишите, что я постараюсь оправдать оказанное доверие и никогда... никогда не буду паясничать в столь ответственные моменты своей жизни, — Шихин почувствовал, что невольно включается в игру, которую никак не мог постичь столько лет. А теперь, стоя на ковре в редакторском кабинете, уже отторгнутый, вышибленный, он вдруг осознал, что ему открылись тайные правила этой игры, ее суть и назначение. Главное — подыгрывать, поддакивать, просто кивать, но с восторгом и убеждением. Глаза должны сверкать, голос звенеть и вибрировать от страсти и неистовства. И упаси Боже, если в твоем взгляде, в складках твоих штанов или в непокорной пряди над правым ухом проявятся сомнение, колебания или просто раздумье. Упаси Боже! От непокорных прядей надо избавляться заранее.

— Ну ладно, — устало проговорил Прутайсов. — Достаточно. Учти, Шихин... У нас были основания провести сегодняшнее мероприятие не столь гуманно. Ты понял? Далеко не столь гуманно. Тебе здорово повезло, что все решилось здесь. А не в другом месте.

— А что, посадить могли? — спросил Шихин шепотом.

— Перестань... — начал было Тхорик, но его перебил Прутайсов.

— Да! — гаркнул он. — Да! На твой вопрос я отвечаю — да! Понял?

— А за что?

— Для порядка. Понял? Чтоб порядок у нас был. На страницах, в мозгах, на языке!

— В государстве? — спросил Шихин.

Прутайсов встал, давая понять, что заседание окончено. Все поднялись, загалдели с облегчением, заговорили о чем-то постороннем. Шихина обходили стороной, он уже был чужаком, здесь оказался случайно, ненадолго и скоро вообще уйдет. У всех было такое ощущение, будто пришлось проделать нечто неприятное, но необходимое. А теперь, когда работа сделана, можно вздохнуть, снять с лица строгость и непреклонность. В коридоре некоторые даже осмелились подойти к Шихину, похлопать но плечу. Опять чуть не плакала Мороси-лова, и ее голубые глаза были особенно печальны. Как ни в чем не бывало, с шалым вызовом улыбалась Игонина, сознающая, что и она сама, и ее потрясающие коленки выглядят недоступно, но в то же время оставляют надежду смельчаку, если таковой сыщется. Шихинский начальник прошел мимо с высоко вскинутой головкой. Поскольку все люди, с которыми Тхорику приходилось общаться, были выше его, то ему ничего не оставалось, как жить, прижав затылок к лопаткам. И была в его маленьких, сжавшихся кулачками ягодицах горделивость — вот, мол, какие вопросы решаем, судьбы решаем! И правильно, черт возьми, решаем! А годы спустя, вспомнив их, Шихин понял — нет, не в кулачки они были сжаты, их свело судорогой — нелегко далось Тхорику это государственное мероприятие. Государственное? Да, все правильно. Заботой о государстве можно объяснить любой свой поступок, вам не кажется? Более того, ваше объяснение будет с пониманием принято. Поначалу придется, конечно, нелегко, угрызения, то-се, а потом все станет на свои места, потом вы и не сможете иначе.

Шихин сидел за своим фанерным однотумбовым столом, не торопясь разбирал бумаги, беззлобно комкая их и бросая в корзину. Не родившись, не успев вмешаться в судьбы и в борьбу за справедливость, умирали фельетоны, статьи, репортажи. Никогда он уже не вернется к этим письмам, к этим бедам, схваткам и надеждам. Простите и прощайте, жалобщики, склочники, анонимщики и доносчики! Не смог я откликнуться на ваши призывы, доказать вашу правоту. Жалуйтесь другим, отсылайте письма по иным адресам. Авось где-нибудь вам поверят так же, как поверил я, авось у кого-то найдется для вас время, кто-нибудь посочувствует вам и проникнется...

В отделе молчали, а если кто заглядывал невзначай в дверь, то тут же смолкал на полуслове и отшатывался назад, будто попадал в палату к тяжелобольному, которому только что поставили безнадежный диагноз. А Шихин прощался со своими бумажками, и все сильнее охватывало его чувство освобождения. И декабрьские снежинки освобождение) проносились за темными окнами, и освобождение хлопала форточка на ветру, и красный трамвай, пересекая площадь, скрежетал колесами пронзительно и освобождений.

Шихину в лицо дул легкий ветерок новой жизни, и и душе его росла тревога, но в ней не было безнадежности, нет. И, запуская очередной бумажный комок в железную корзину, а в этом городе очень многое было железным, чугунным, кованым и литым, он запускал его в бабий лик Прутайсова, в мудрую физиономию Нефтодьева, в гордо вскинутую умненькую мордочку Тхорика, который все делал настолько солидно и обстоятельно, что смотреть на него без смеха не было никакой возможности. Всю жизнь Тхорик боролся с паясничаньем, и до сих пор любые шутки над государством, его службами, над его героями, жертвами, скоморохами, над его дураками, пройдохами и вождями он воспринимает так, будто смеются над ним, и очень переживает. Что делать, слишком уж он породнился с государством, слишком прикипел к нему, как приживалка к состоятельному родственнику.

— Да! — Шихин поднял голову. — А где Валуев? Его, кажется, не было на этом изумительном мероприятии?

— Уехал в командировку, — ответила Моросилова.

— Давно?

— Сегодня утром. Прутайсов отпустил. Очень просился. — Игонина смеялась, но Шихин не обижался на нее, ему нравилось, когда она смеялась, улыбалась и вообще, когда она была на расстоянии прямой видимости. Ему нравилось почти все, связанное с Игониной, но он впадал в беспокойство, когда видел воспаленный взгляд Прутайсова, устремленный на нее с устойчивостью прибора автоматического наведения артиллерийских орудий.

— Он же никуда не собирался, — пробормотал Шихин, охваченный горьким прозрением.

— Валуев уехал, когда узнал, что будет редколлегия. Вы же друзья! — Игонина опять рассмеялась. — Против тебя он выступить не мог, поддержать тоже... было бы некстати. Очень грамотно поступил. Остался твоим другом и не позволил Прутайсову усомниться в себе. А редактору нужно было единогласие. И он его получил.

— Разумно, — кивнул Шихин. — Да! — Он повернулся к Моросиловой. — Что ты там говорила о моей политической непочтительности? Это как понимать?

— Митя! Ну ведь надо было что-то сказать этим болванам! Иначе они не отвяжутся, ты же их знаешь! — Моросилова обратила на Шихина свой лучистый взор, полный неподдельного смятения. — Мне так жаль, что ты уходишь от нас, Митя!

— Что делать, — вздохнул Шихин, боясь оскорбить Моросилову нечуткостью. — Мне тоже жаль... Но, может быть, все к лучшему.

— О, если бы было именно так! Как бы мне этого хотелось!

— И мне тоже, — ответил Шихин, маясь необходимостью произносить столь трепетные слова. Ответил и опять вздохнул, стараясь, чтобы Моросилова услышала его вздох и поняла бы, как он ценит ее сочувствие. И бросил в корзину очередной комок из замыслов, горений и неуместных своих устремлений.

— Не дрейфь, Митяй! — воскликнула Игонина, сверкнув очами. — Все к лучшему, все к лучшему! — Она выглянула в коридор и поплотнее закрыла дверь. — Черт подери! Я бы, кажется, сама ушла отсюда к ядреной матери! Тебе еще повезло, Митяй, что ты вовремя смотался из этой помойки! Помяни мое слово — мы встретимся, мы обязательно встретимся, и тебе будет смешно вспоминать эту дерьмовую редколлегию, этих недоумков, этих бездарных приспособленцев!

— Ну, ребята... это... только благодаря вам... только с вашей помощью мне удалось уйти... и избежать...

— Ты, Митяй, всегда можешь на нас рассчитывать! Надейся на нас, Митяй!

— Спасибо, ребята! Вы — настоящие друзья...

— Как нам будет тебя недоставать! — чуть не плача проговорила Моросилова. — Ты не представляешь, Митя, ты не представляешь... — она замолчала, доверив остальные свои мысли и чувства устремленному на Шихина голубовато-мерцающему взору.

— Ничего, вы справитесь. Я верю в вас.

— Спасибо, Митя. Давайте будем помнить друг о друге и никогда не забывать, а?

— Давайте, — охотно подхватил Шихин, поскольку такое согласие ни к чему его не обязывало. — Это очень полезно — помнить и не забывать.

— Митяй! — воскликнула Игонина, спрыгивая с подоконника, на котором она сидела весьма соблазнительно, и Шихин это видел, несмотря на бумаги, на корзину, несмотря на свое огорчение, видел, злодей, все видел. И коленки, и локотки, и ту нестерпимую линию, которая от мочки уха, из-под темных волос шла вниз, постепенно переходя в плечо, обтянутое тонким свитером. Видел все, что выступало, выпирало из-под свитера, а недостающее легко дорисовывал, дополнял и восстанавливал. По молодости это нетрудно, все мы прошли через это, разве нет? — Митяй! — воскликнула Игонина, спрыгивая с подоконника. — Как бы ты ко всему этому ни относился, но в магазине напротив продают болгарское вино в оплетенных бутылях. Тебе придется смотаться. Мы проголосовали за то, чтоб тебя вышибли, но это ни от чего не освобождает. Дуй, Митяй, за вином! Такова жизнь!

Вернувшись в отдел, Шихин с удивлением обнаружил, что его корзина пуста. Он осмотрел другие корзины — его родных бумажных комков нигде не было. Моросилова грустила, глядя на него тихо и светло, Игонина весело орала по телефону, пытаясь подвигнуть кого-то на трудовой подвиг — написать сто строк о субботнике на заводе металлургического оборудования. Больше никого в отделе не было, да и быть не могло. Шихин лишь усмехнулся про себя, выяснять не стал. Вскоре его корзина опять наполнилась неосуществленными затеями, ненужными уже блокнотами, неотпечатанными фотопленками, снимками, которых никогда не увидят читатели «Офлажкованной юности» — все забываю название этой паршивой газетенки, сюсюкающей, восторженной и лживой, которая лезла в душу и трусила, призывала и трусила, а напечатав однажды по оплошности шихинский фельетон, тут же наделала в штанишки, кинулась клеймить виновного, срамить его и гнать. А дай ей волю, дай другие времена, о! Собрали бы весь тираж и сожгли на нем автора, сожгли бы с праведным гневом и с государственностью во взоре.

Корзина с несостоявшимися замыслами...

Прошло немало времени, а она до сих пор у Шихина перед глазами — сплетенная из ржавой проволоки, перекошенная, заваливающаяся от каждого комка бумаги. Корзина покорно принимала недописанные очерки во славу передовиков производства, питалась графоманскими стихами, черновиками ликующих рапортов, поглощала зарезанные фельетоны о высокопоставленных героях. Успевали, успевали они позвонить куда надо, до Самого добирались, а уж оттуда спускали Прутайсову звонки с ласковыми предостережениями и добрыми советами. Только из-за того, что Шихина никто не принимал всерьез, и проскочили на газетную страницу его «Питекантропы», но это стоило ему места в газете, нескольких потерянных лет, горьких раздумий о смысле жизни. Однако утешало то, что успел он кое-кому подмочить карьеру, остановить продвижение в распорядители судеб. Сумел все-таки напакостить, шалопут голубоглазый.

2

Ну ладно, сбегал Шихин за вином, выпил с друзьями, которые недавно столь дружно проголосовали за его изгнание, и отправился домой. Игонина и Моросилова, раскрасневшиеся от выпитого и потому необыкновенно привлекательные, видели из окна четвертого этажа, как Шихин вышел из подъезда и, запахнувшись в серое пальтецо, надвинув берет на лоб, сунув руки в карманы, зашагал через необъятную площадь. В этот сумеречный час не было на ней ни единого человека, только ветер гнал поземку, трепал шихинские штанины, гудел в трамвайных проводах. По самой середине площадь рассекали трамвайные рельсы, и пока Шихин приближался к ним, пронеслись, роняя искры, два красных трамвая — освещенные изнутри, заиндевевшие, с темными контурами пассажиров. Один прогрохотал направо, другой — навстречу ему, налево. Шихин посмотрел вслед одному, другому и зашагал дальше. И вскоре скрылся в просторах необъятной площади. А девушки, склонившиеся на подоконник, тут же забыли о нем, заговорили о вещах более приятных и насущных. Они были молоды, красивы, и тягостные раздумья не задерживались в их очаровательных головках.

А Шихин, Шихин никогда больше не поднимется на четвертый этаж этого стылого здания и не войдет в редакцию «Моложавого стяга».

Моросилову он встретит лет через десять в Ялте, на набережной, душным вечером. Не удержалась и она в той газете, уехала и увезла в другие города зовущую свою походку, лучистый взгляд и непреходящую грусть по поводу несовершенств мира. Судьба ее затерялась среди сотен газет средней полосы России, и найти Моросилову вряд ли возможно, тем более что, как слышал Автор, фамилия у нее несколько раз менялась и каждый раз на совершенно неожиданную, а однажды даже непотребную. Она, как и прежде, выступает на собраниях, а если кого вышибают, очень огорчается, переживает прямо до слез и никогда не забывает пожелать вышибленному скорейшего исправления, желает ему найти свое место в жизни, свое призвание, чтобы приносить как можно больше пользы.

Шихин и Моросилова обрадовались друг другу, бросились в объятия, немного поболтали о старых временах, потом заскучали и разошлись. У Моросиловой осталась прежняя поющая походка, печальный голубой взгляд и насморк, непроходящий насморк, который даже здесь, на южном берегу Крыма, не отпускал ни на один день. Пока она разговаривала с Шихиным, на углу ее нетерпеливо ждал летчик с Камчатки, заслуживший эту поездку рискованными полетами и почтительным отношением к начальству. Он чуть раздраженно похлопывал по ноге прутиком, и от его зеленой штанины отлетала легкая, почти невидимая пыль. Уходя, Моросилова оглянулась на Шихина, и в глазах ее он увидел знакомую грусть расставания. Она махнула ему рукой — простой, трогательный взмах, от которого у Шихина могло бы разорваться сердце, будь он хоть немного влюблен в Моросилову. Она крикнула «Счастливо!», и навсегда в нем остался этот ее вскрик, словно от боли. А летчик, не связанный с Шихиным прежней жизнью, медленно удалялся в сторону гостиницы «Ореанда». Вот Моросилова догнала его, летчик отставил в сторону локоть, Моросилова ухватилась, и они пошли рядом.

А с Игониной Шихин встретится только через пятнадцать лет, в Москве, на станции метро «Пушкинская». Игонина будет весела, в манто и с ридикюлем. «Ну, ты даешь, Митяй! — воскликнет она прежним голосом. — Слышала, слышала, все про тебя знаю!». И исчезнет в вечерней московской толпе. К большому своему сожалению, Шихин так и не увидит ее коленок, но, судя по манто, они оставались в порядке. Впрочем, в Москве хорошие коленки редкость, поэтому, если судить только по манто, можно ошибиться.

У Игониной вначале дела пошли куда как хорошо, она стала расти административно и, как это ни огорчительно, слегка поправилась, однако коленки ее при этом нисколько не потеряли привлекательности, даже наоборот. Случилось так, что из-за этих коленок она и погорела — слишком много завертелось вокруг них событий, слишком много участников оказались замешанными, и уцелеть удалось не всем. Да-да, аморалка, как ни прискорбно произносить это слово. Но ни Шихин, ни Автор не нашли в себе сил осудить Игонину, а если о чем и сожалеют по сей день, то лишь о том, что в той соблазнительной круговерти они оказались ни при чем. Жаль, очень жаль. Игониной пришлось поменять специальность, теперь она преподает, читает лекции на разные темы, отдавая предпочтение перестройке и ускорению демократизации в общественной жизни. Но иногда ей вспоминается бурная политическая молодость, и она, тряхнув стариной, возьмет да и прочтет что-нибудь о Распутине, Родзянко, Романове. Естественно, с осуждением, но дело не в этом. Если бы вы видели, как при этом пылают ее щеки, горят глаза, как светятся эти... коленки, будь они неладны!

Увидит Шихин однажды и Прутайсова. Это произошло в те времена, когда еще можно было невзначай остановиться у пивного ларька и, отстояв очередь в пять человек, взять кружку пива. Ныне количество ларьков уменьшилось в сотни раз, соответственно увеличились очереди, так что нетрудно вычислить, в каком примерно году они встретились. Так вот, отрывается Шихин от своей кружки и неожиданно видит устремленный на него глаз, плавающий над пивной пеной. «Узнаешь?» — спросил Прутайсов. «Узнаю», — ответил Шихин и только после этого понял — перед ним бывший редактор. Лицо Прутайсова стало еще обильнее, пошло складками, как у породистого пса, второй глаз так и не прозрел, несмотря на громадные успехи Святослава Николаевича Федорова. Пиджак на Прутайсове был тесноват, рубашке в коричнево-зеленую клетку недоставало нескольких пуговиц, но самая верхняя оказалась на месте и была застегнута. Прутайсову было душно, в седоватой щетине щеки нависали над воротником, но бывший редактор, видимо, полагал, что застегнутая верхняя пуговица подчеркивает достоинство. «Ну как, не посадили?» — спросил он. «Пока нет», — ответил Шихин. «Ну и ладно, и хорошо. А то могли...» — как бы для себя проговорил Прутайсов и больше не обронил ни слова. Молча допил пиво, вытер ладонью рот, подмигнул глазом, повернулся и ушел, помахивая пустоватым портфелем.

Глядя вслед удаляющейся грузной фигуре, Шихин никак не мог вспомнить — что же тогда, при увольнении повергло его в такое горе? И газетенка-то была никудышная, осторожная и почтительная, печатала какие-то производственные сводки, сообщала о сверхплановых килограммах, километрах, кубометрах и была скорее вестником соревнования металлургических гигантов, нежели газетой в полном смысле слова...

Взяв еще одну кружку пива и вернувшись к высокому круглому столику, заваленному рыбьей шелухой, Шихин подумал, что тогда, наверно, все получилось не самым худшим образом — Прутайсов не стал для него выдающимся мыслителем, Игонина и Моросилова не затмили остальное человечество, Нефтодьев не заразил опасливостью и подозрительностью. И от воробышка своего, от Тхорика, он тоже спасся, а ведь тот действительно мог отучить Шихина паясничать, а это уже было бы самым страшным. Ныне Тхорик, или как там его, говорят, далеко залетел, в теплых странах обитает, заморские зернышки поклевывает. Правда, какашечки роняет, как и прежде. Крепится, крепится, а потом возьмет, да и уронит. И до того, сукин сын, наловчился, что ни одна какашечка зря не пропадает, обязательно в кого-нибудь угодит. И все: тот человек уж больше не жилец — начинают к нему присматриваться, прислушиваться, принюхиваться, обязательно кто-нибудь на него кулаками постучит, ногами потопает, пальцем погрозит, в общем, усомнится. И все, конец человеку. Нет его. А там ищи-свищи — чья какашечка ему на голову свалилась, кто ее изготовил своим организмом, с какой целью уронил, в него ли метил или в кого еще...

Нет, уберегла Шихина судьба от всей этой напасти и нечисти, остался жив. А ведь не все уцелели, не все. Хотя многим тогда казалось, что куда как хорошо жизнь наладилась — хвалил Прутайсов, здоровался Тхорик, Игонина одаривала шалой улыбкой, Моросилова мерцала вслед глазами, а навстречу шла так влекуще, так призывно и столь на многое готовой, что... А Нефтодьев кивал головой и делился мыслями. А за заметки на сто строк Прутайсов платил трешку, а то и две. Это казалось счастьем, успехом, победой на все времена...

Шихин допил пиво, взглянул вдоль улицы, куда все еще удалялся Прутайсов, и зашагал в противоположную сторону. Через несколько минут он вышел к залитой закатным солнцем маленькой горбатой площади, через которую, не торопясь, ковылял красный трамвай. Неужели это та самая площадь? Да, ребята, да! Та самая. А припомните-ка свои дворы, заборы, припомните свои трамваи... От них исходил звон пронзенного насквозь пространства, у них из-под колес летели искры, на поворотах они закладывали такие виражи, что дух перехватывало! А сейчас... Они кажутся развалюхами, хотя работники трамвайного управления и утверждают, что скорости их растут, как и вместимость, долговечность, а с точки зрения экологии им вообще цены нет!

Проводил Шихин взглядом трамвай и... И вдруг вспомнил, увидел себя здесь же — той зимой, тем декабрьским вечером, на этом асфальте, подернутом голубоватой поземкой...

* * *

В сером берете и осеннем пальто выше колен, согнувшись от ветра, уходил Шихин в темноту бесконечной площади, к светящимся окнам на противоположной стороне, а потом узкими ночными переулками пробивался к набережной. Здесь ветер был сильнее, а поземка на льду замерзшей реки в свете редких фонарей вызывала озноб. И было тогда Шихину чертовски паршиво. Если откровенно, то он даже всплакнул, что случалось с ним чрезвычайно редко.

Так сильно его еще не били.

И вот так легко, мимоходом, с улыбками, тостами и подбадриваниями его еще не предавали. Можно, конечно, прикинуться дураком и сделать вид, что ничего страшного не произошло, а тебе на все наплевать. Можно сделать вид, что не замечаешь ни трусости, ни подлости, поскольку они вынужденные, но... Но они всегда вынужденные. Можно не придавать всему слишком большого значения, опять же не злодеи какие вокруг, а твои же друзья так вот необычно проявили свое внимание и заботу. Можно...

Но если все понимаешь и никого не оправдываешь? Тогда можно и заплакать. От досады, бессилия, обиды. А если еще дует зимний ветер, снежинки тают на твоих щеках, и рядом никого нет, то кто удержится...

Когда Шихин пришел в детский сад, детей уже разобрали, и он некоторое время молча стоял, прислонившись к двери и наблюдая сквозь щель в занавеске за своим дитем — в очках, в дареном платье с чьего-то выросшего плеча, в босоножках, к которым он сам недавно приклеивал подошву. Катя расставляла по казенным детсадовским полкам разбросанных кукол, сносила в угол пластмассовые лопатки и ведра. Это была обычная ее вечерняя обязанность. Так уж случалось, что Шихин частенько приходил за ней последним. Он покорно выслушивал ворчание воспитательницы, вынужденной торчать лишних пятнадцать минут из-за одной только Кати, молча одевал ее, а Катя молча поворачивалась, поднимала голову, чтоб ему удобнее было застегнуть пуговицу под подбородком, и все это время искоса поглядывала на отца, пытаясь понять его настроение.

— Пораньше надо приходить, папаша! — услышал Шихин голос из глубины комнаты.

— Шести еще нет.

— Мало ли что! А ребенок один остался. Это вредно.

— А шести еще нет. Я могу не забирать ее до половины седьмого.

— Она плачет, когда остается одна.

— Значит, ее надо утешить.

— Вот и утешайте! — с непонятной злостью проговорила воспитательница.

— Вот и утешаю, — проворчал Шихин, застегивая на Кате пальто. Куцее, с коротковатыми рукавами, облезлым воротником — третий ребенок вырастал в этом пальто.

— Какая невоспитанность! — продолжал скрипеть голос из-за шкафа. — Так разговаривать с воспитателем! А еще в газете работает!

— Уже не работаю. Выгнали.

— Неужели? — воспитательница вышла, наконец, на свет и, кажется, боялась поверить в счастливую новость. Она оказалась женщиной не старой еще, мощного сложения, с алыми губами и со столь замысловато собранными на затылке волосами, что невольно при взгляде на нее приходило множество мыслей. Думалось, например, о том, что для такой прически не менее трех часов ей пришлось маяться перед зеркалом за шкафом, пока дети воспитывались сами по себе среди сломанных совков, обезглавленных кукол и комков пластилина, в котором застряли оборванные пуговицы, шарики драже, обломленные грифели карандашей. Возникало подозрение, что воспитательница в душе гораздо моложе, чем кажется, что прическа эта — не просто украшение, а последняя надежда и отчаянная попытка. Мелькнула в непочтительной голове Шихина и мыслишка о том, что, очевидно, через минуту-вторую на детсад нагрянет киногруппа, воспитательница предупреждена и готова давать интервью для программы «Время» о подготовке граждан к подвигам и свершениям.

— Видите, мне и вас удалось утешить, — улыбнулся Шихин. — Много ли надо простому человеку... Сообщи о себе какую-нибудь пакость — и он счастлив.

— Ну почему же! Я вам очень сочувствую! Как вы можете так думать! — несмотря на горестные интонации, Шихин просто не мог не услышать в голосе глубокого удовлетворения. Теперь собственная судьба не будет казаться воспитательнице столь беспросветной.

— Я уже не думаю. Мне это ни к чему. Отдумался.

Шихин и Катя постояли на крыльце, привыкая к темноте, ветру и снегу. Уже совсем стемнело, и только на фоне окон можно было увидеть, как валит снег и как он несется вдоль улиц.

— Я ничего не вижу, — сказала Катя.

— Это не беда, — ответил Шихин. — Мне хуже — я ничего не понимаю. Представляешь?

— Давай так — ты будешь смотреть вперед, а я буду все понимать, а? Договорились?

— Не возражаю.

Взяв в руку теплую ладошку Кати, Шихин зашагал к девятиэтажной громаде. Там, на самом верхнем, девятом этаже занимал он со своим семейством комнату в шестнадцать квадратных метров. Эту комнату, или, скажем, эту квартиру, получила жена Шихина, Валентина, от какой-то невообразимой конторы, которая занималась художественной самодеятельностью, контролировала качество продукции местной промышленности и отвечала на письма и жалобы трудящихся по поводу коммунальных несправедливостей.

Много лет прошло с тех пор, Шихин сменил берег на шляпу, потом долгое время отдавал предпочтение кепке, снова вернулся к берету, Катя стала взрослой женщиной, носит собственные платья, ходит без очков, в них отпала надобность, живут Шихины под Москвой, на пятом этаже, купили машину, вдребезги разбились на ней, завели еще двух дочек... Но стоит, стоит у него перед глазами это возвращение домой темным зимним вечером после того, как вышибли его из газеты за паясничанье и непочтительность. Запомнились и встречный ветер, насыщенный снегом, набережная, ресторан «Поплавок», темнеющий громадной бочкой среди льда и торосов, новый мост с движущимися огнями машин... И он сам в коротком пальто с поднятым воротником тащит за руку своего разнесчастного очкарика. Очки у Кати залеплены снегом, лицо сморщено от ветра, тонкие колготы продуваются насквозь, на голове — неизвестно откуда взявшаяся вязаная шапка с длинным, как у гнома, верхом и помпоном на конце...

Нет, она нисколько не напоминала тогда высокую красивую женщину, с которой Автор как-то встретил Шихина в Столешниковом переулке. Это был тот самый год, когда Катя окончила художественное училище и стала дипломированным знатоком народных промыслов России, когда у нее состоялась выставка живописных работ и она пребывала в тревожной и сумбурной переписке со штурманом, который водил теплоходы не то по Оби, не то по Иртышу. Она как раз готовилась поступать в Суриковское училище, а Шихин только вернулся из Греции, где он десять дней пил вино, шатался по улицам, толкался в сувенирных лавках, любовался Парфеноном и озадаченно рассматривал гречанок, не находя в них ничего общего с Афродитой, — они больше походили на цыганок, которых он видел у Белорусского вокзала и в подземном переходе на площади Пушкина. А Катя шла рядом с этюдником на плече, охотно смеялась, и Шихин смеялся — оба загорелые, освещенные солнцем, и по всему было видно, что дела у них идут не очень плохо, или же они просто умеют держать себя в руках.

Но это будет не скоро, так не скоро, что может вообще не произойти и все ограничится лишь авторским предвидением. А пока все еще тянется тот вечер, наполненный снегом, обидой и унижением, и идет по бесконечной набережной Шихин, и плетется за ним мужественное неплаксивое дите, которое уже поняло, что обязано быть мужественным и неплаксивым, чтобы выжить. И оно выжило.

Войдя в дом, Шихин втиснулся с Катей в исцарапанную, изрисованную кабину лифта, поднялся на девятый этаж, вышел и захлопнул за собой тяжелую, как у сейфа, железную дверь. В квартире было темно, пусто и, если уж откровенно, несколько голодно.

В хорошую погоду с девятого этажа открывался вид на большую, просторную реку, на ее мосты, баржи и пристани, на ее пляжи, моторные лодки, катера рыбинспекции, вид на уже упомянутый ресторан «Поплавок», на дома городского начальства, отличавшиеся нездешней добротностью рядом с блочными сооружениями для простых граждан. Но ничего этого Шихин не видел, поскольку его окна выходили на противоположную сторону — на корпуса металлургических гигантов, которыми, как утверждал «Юный вымпел», или как там его, гордился не только город и каждый житель, гордилось и государство. В этой стороне заходило солнце, и закаты нравились Шихину странным смешением природного явления с делом рук человеческих. Испарения жидкого металла подсвечивались красным солнцем, прямо на глазах опускавшимся в доменные и мартеновские печи, сверкали бесчисленные рельсы заводских путей, из кирпичных и железных труб било пламя, и трубы эти, будто разноцветные факелы, полыхали в желтовато-фиолетовом небе. Солнце постепенно исчезало, разлитое на заготовки, и жидкие его остатки долго еще плескались и остывали в желобах, освещая сполохами сумрачные, красноватые от руды печи. Запах кипящего чугуна, сгоревшего угля, раскаленных газов постоянно ощущался в городе.

В тот давний печальный вечер не было ни заводов, ни сполохов. Шихин увидел за окном лишь темноту и заснеженный жестяной карниз. Он отряхнул от снега освеженное ветром пальто, которое за день насквозь пропитывалось в редакции сигаретным дымом, встряхнул берет, раздел Катю, стоявшую в полной беспомощности. Потом пошел на кухню, поставил на плиту чайник, включил газ, заглянул в холодильник и тут же захлопнул его с досадой, будто по собственной оплошности сделал пустую работу.

Не будем подробно описывать этот вечер. У каждого из нас бывали такие вечера, и все они похожи. Шихин бродил из угла в угол, вздыхал, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрел в ночь, на редкие городские огни, бесцельно брел на кухню, но, издали увидев ненавистный холодильник, возвращался в комнату. Катя пила чай, потом рассаживала кукол и играла с ними в детский сад — покрикивала, грозила наказанием, обещала все рассказать родителям. Шихин рассеянно слушал ее наставления куклам и понимал, что ничего не может вмешаться в это общегосударственное воспитание.

Пришла жена. Валентина. Румяная с мороза, радостная, в серой шубке с поясом, с авоськой, в которой Катя тут же высмотрела пакеты молока и хлеб.

— Ты что? — спросила она, чутко уловив настроение мужа.

— А что? Ничего.

— Какой-то ты не такой, а?

— Знаешь... Похоже, меня из газеты вышибли.

— Все-таки вышибли... Ну и правильно сделали.

— Это почему же? — обиделся Шихин.

— Нечего тебе там делать.

— Ну, ты даешь.

— Пусть ковыряются, тебе-то что! — Валя отличалась трезвостью мышления и умением сразу оценить суть, отметая все наслоения из самолюбия, лукавства, отвлекающих подробностей. — Гори они все синим огнем!

— Знаешь, за что они меня шуранули?

— Понятия не имею, — донесся голос Вали из кухни. — Какая разница! Они могли выгнать тебя за то, что Катя носит очки, за то, что ты не подписался на «Флагоносца», или как там вы называете эту газету, за то, что ты подписался на нее трижды, за то, что фельетон назвал «Питекантропы», а не назвал «Неандертальцы»... Все это чепуха. Иди чай пить.

За чаем они обсудили происшедшее, включая прощальные тосты, срочное бегство Валуева в командировку, осчастливленную неожиданной вестью воспитательницу — нам нет надобности воспроизводить весь разговор. Как это обычно бывает, они повторялись, по нескольку раз возвращаясь к волнующим моментам, и за это время поужинали, помыли посуду, уложили Катю спать. Потом позвонила веселая Игонина, потом грустная Моросилова. Обе заверили Шихина, что ему крепко повезло, что они страшно завидуют его свободе и независимости, тому, что ему не нужно завтра идти в редакцию, в эту постылую контору, вызванивать, выбивать, выпрашивать у заводских диспетчеров производственные успехи, случившиеся за ночь, тому, что он не обязан сдавать эту унизительную обязаловку — Прутайсов высчитал, что газета сможет выходить только в том случае, если сотрудники ежедневно будут класть на стол по двести строк каждый. Шихин уныло благодарил, а сам думал, что и в самом деле тягостно каждый божий день сдавать двести победных строк.

Ну ладно, хватит об этом. В конце концов Автор затеял вовсе не производственный роман. Это повествование о личной жизни героев, об их маленьких, невидимых миру горестях и радостях, об их отчаянной попытке сохранить в себе какие-то крохи достоинства, вырастить дите, и чтоб не все в нем было растоптано, чтоб хоть слабые ростки совестливости, порядочности оставались в этом бедном очкарике, посапывающем на диване и все еще вздрагивающем от окриков любимой воспитательницы.

И, наконец, поздним вечером, в полной темноте, уже, простите, в постели, Валя произнесла слова, перевернувшие жизнь Шихина и наше повествование.

— В этом городе нам больше делать нечего.

— Почему? — спросил Шихин. — Есть телевидение, радио, другие газеты.

— Ты еще не наелся этой? Тебя нигде не возьмут. Ты меченый. Тебя выгнал не Прутайсов, тебя выгнал... Порядок. Будем перебираться в Москву.

— Ну что ж, — согласился Шихин. — Тоже, говорят, город ничего.

— С завтрашнего дня начнем разменивать квартиру. Авось кто-нибудь соблазнится нашей берлогой.

— В Москву так в Москву, — проговорил Шихин, засыпая. И, провалившись в сон, снова оказался на заседании редколлегии. Но сейчас редактор выглядел сущим чудищем — единственный глаз его сверкал посредине лба, был Прутайсов без одежд, сплошь заросший клочковатой рыжей шерстью, не такой густой, как у обезьян, но гораздо гуще, нежели мы привыкли видеть на людях. Челюсть у Прутайсова выступала вперед, а скошенный назад лоб слегка нависал над лицом. Но больше всего поразился Шихин не внешностью Прутайсова, а его поведением — на виду у всех членов редколлегии он бесстыдно домогался Игониной, прилаживаясь к ней то с одной стороны, то с другой, хватал волосатыми лапами ее голые коленки, а Игонина хохотала, не то пытаясь образумить редактора, не то делилась с ним своими опасениями:

— Володя, вокруг же люди, Володя...

— Где люди? — спрашивал Прутайсов, бешено поводя красноватым глазом, пылающим первобытной страстью. — Не вижу никаких людей!

— А кто же они, Володя? — игриво спрашивала Игонина, отталкивая Прутайсова и одновременно подсаживаясь к нему на колени.

— Питекантропы! — ревел Прутайсов. — Питекантропы! Питекантропы!

Тхорик тоже был без привычных своих штанов и пиджака, но он оказался пернатым, на нем росли перья, причем какие-то рябые, несвежие, на голове прорезался красноватый гребень, и руках он держал красную папку с надписью в правом верхнем углу — «На подпись». Этой нанкой Тхорик пытался прикрыть у Прутайсова одно место, которое откровеннее прочих говорило о его желании немедленно возобладать хохочущей Игониной. Тхорик следил за тем, чтобы даже в этом положении Прутайсов выглядел достойно, как и подобает редактору газеты «Молодящийся стяг».

Моросилова стояла одинокая, совершенно нагая, разве что на ногах были длинные черные чулки и новые блестящие калоши с алыми внутренностями. Ее никто не домогался, и она в задумчивости листала свой блокнот с записями о производственных достижениях металлургов, прокатчиков, шахтеров.

На шкафу, свесив ноги, пристроился Нефтодьев, и сидел он точь-в-точь в такой же позе, в какой скульптор Марк Матвеевич Антокольский изобразил Мефистофеля. Единственно, чем отличался Нефтодьев — перстнем на большом пальце левой ноги. Перстень был громадным, выглядел потертым, покрывавшая его медь во многих местах слезла, и стало ясно, что он вовсе не золотой, а скорее всего алюминиевый, да и вместо драгоценного камня в него было вправлено куриное яйцо, правда, раскрашенное, как на Пасху.

В самом углу дивана пристроилась Гусиевская. Шихин с удивлением увидел, что она не беременная, уже родила и, высвободив грудь размером с солдатский котелок, кормила младенца. Но когда Шихин подошел ближе, он с ужасом увидел, что в пеленках у Гусиевской лежит мордатый детина, к тому же небритый, а из одежды на нем был лишь замусоленный пиджак в клетку. Оторвавшись на секунду от груди, он крякнул, будто рюмку водки хлопнул, утер рот рукавом, и, подмигнув Шихину, опять приник к соску.

Тут вдруг наступила тишина, и, оглянувшись, Шихин увидел, что Игонина уже не хохочет, обессиленно затихнув в мохнатых объятиях Прутайсова, а возле них стоит Тхорик, прикрывая красной папкой самое главное, что происходило в комнате. Но сам Тхорик с опасливым интересом заглянул за папку, и рябые перья на его спине тут же вздыбились и зашевелились. Шихин встретился с затуманенным взглядом Игониной, и она, с трудом, видимо, узнав его, прошептала:

— А, это ты, Митяй... Чего стоишь без дела... Дуй за вином... — добавила она совсем тихо, и Шихин увидел, как впились ее наманикюренные пальцы в клочья шерсти на спине Прутайсова. — Дуй за вином, Митяй, — простонала Игонина сквозь зубы. — Дуй за вином...

Прутайсов затих, устало прикрыв глаз, Тхорик махал папкой, отгоняя откуда-то налетевших мух, опять крякнул небритый младенец Гусиевской, со шкафа раздался мелкий смех Нефтодьева, расплющив нос, в окно заглядывал сбежавший в командировку Валуев...

Как же это он... Ведь мы на девятом этаже, — подумал Шихин и проснулся, постепенно расставаясь с бесовскими видениями. Рядом лежала Валя, свернувшись калачиком. Он провел рукой по ее позвонкам, и жена замурлыкала, не просыпаясь. По ее ровному дыханию можно было догадаться, что если ей и снится сон, то куда нравственнее, нежели Шихину. Что-то заставило его подняться, и он подошел к окну, тускло светящемуся в темноте.

Небо на горизонте полыхало разноцветными зарницами — там разливали по ковшам не то остатки солнца, не то расплавленную луну. Шихин глянул вниз. Внимание его привлекла маленькая человеческая фигурка, четко выделявшаяся на свежем снегу у фонаря. Это был мужчина, и стоял он каким-то невероятным образом — одновременно и ссутулившись, и глядя вверх. Шихин был уверен, что мужчина видит его в темном окне, за шторами, потому что едва он обратил на него свой взор, как тот призывно замахал руками, приглашая спуститься. И Шихин, ничуть этому не удивившись, кивнул, дескать, сейчас приду. Человечек, еле видимый с высоты девятого этажа, тут же успокоился, будто увидел его согласный кивок. Шихин прошел в прихожую, наскоро оделся, сунул босые ноги в домашние шлепанцы с поднятыми носками, не найдя в темноте своей беретки, натянул на голову вязаную шапку Кати и осторожно проскользнул за дверь. Чтобы не будить весь дом громыхающим лифтом, бесшумно спустился по лестнице. Любой жилец, увидев его, был бы несказанно удивлен — в вязаной шапке с помпоном на конце, в шлепанцах, с длинным Валиным шарфом вокруг шеи — его концы болтались где-то у колен, Шихин неразличимо походил на громадного гнома.

Во дворе его поджидал Нефтодьев.

— Привет, — сказал Шихин.

— Здравствуй, Митя, — ответил Нефтодьев каким-то тихим, несовременным голосом. Необычный наряд Шихина нисколько его не удивил, он его даже не заметил. Сам Нефтодьев выглядел обеспокоенным, поминутно оглядывался, словно боялся кого-то, все стремился стать в тень от столба и наконец предложил войти в дом, а там сразу прошмыгнул в лифт, подождал Шихина, запутавшегося в концах шарфа, захлопнул дверь и нажал кнопку девятого этажа. Что-то заревело, взвыло, кабина рванулась вверх, но едва набрала скорость, едва оказалась где-то между пятым и шестым этажами, Нефтодьев, злорадно хихикая, нажал красную кнопку «Стоп». Лифт остановился.

— Ну вот, — удовлетворенно проговорил Нефтодьев со своей мефистофельской улыбкой, которую Шихин совсем недавно видел во сне, — здесь нас никто не подслушает.

— А что... Были попытки?

— Постоянно! — сразу посерьезнев, зловеще прошептал Нефтодьев. — Постоянно. Я их шкурой чую. По запаху узнаю! По цвету!

— Кого? — осторожно спросил Шихин.

— А! Всех этих, — Нефтодьев неопределенно описал тощей ладошкой некий круг, что должно было, видимо, означать, что подслушивать могут со всех сторон, что враги оцепили его, офлажковали и только ждут одного неверного слова, движения, взгляда. — А ты что, не знал?

— Да как тебе сказать... Не придавал значения.

— Во! — Нефтодьев настораживающе погрозил указательным пальцем. И Шихин вздрогнул, заметив то самое кольцо, которое видел во сне, только это было поменьше, и пасхальное яичко, оправленное в алюминий, тоже оказалось маленьким. Он никогда не видел у Нефтодьева этого кольца, и его охватило такое ощущение, будто сон продолжается. — Слушай, Митя... Я рискую, но хочу предупредить... Ты должен быть осторожным, понял?

— Нет, — растерянно ответил Шихин.

— Нужно соблюдать осторожность не только в поступках и словах, это ерунда... Главное — осторожность в мыслях. Ни в коем случае ни в трезвом состоянии, ни под хмельком не позволяй себе думать что угодно, как угодно, о ком угодно... Понял? — Нефтодьев приблизил к Шихину мокрое от растаявшего снега лицо и уставился в него напряженным взглядом.

— Почему? — единственное, что нашелся спросить Шихин.

— Нельзя. Все записывается и подшивается. Ничто не исчезает без следа.

— И мысли?

— Особенно мысли. Все улавливается.

— И этот наш разговор?

— Нет, — хитренько засмеялся Нефтодьев. — Здесь железная кабина, они еще не научились ее просвечивать. Но в ней нельзя долго находиться, засекут. И мое отсутствие, и твое. Они сразу поймут, что мы встретились, что у нас сговор.

— И что будет?

— Бросятся искать. И найдут. Я уже пробовал. Специально не брал билет, чтобы не распознали, забирался в железнодорожный вагон и ехал. Сутки ехал, двое... И находили. Понял? Ну ладно, я тебя предупредил. Записи сжечь. И снимки. Особенно негативы, это очень опасно. Да, письма. И телефонные номера, адреса, фамилии — все уничтожить. Они собираются с силами. Они всех берут на учет.

— И меня взяли? — с опаской спросил Шихин.

— Наверняка. Иначе я не был бы здесь.

— А как ты узнал об этом?

— Мир не без добрых людей, — загадочно произнес Нефтодьев. — В случае чего знаешь, где меня найти.

— Угу, — кивнул Шихин в полумраке лифта.

Нефтодьев нажал кнопку первого этажа, кабина задрожала от каких-то усилий, загудела и провалилась вниз. На первом этаже Нефтодьев прислушался.

— Пока, — проговорил он и, быстро открыв дверь, тенью выскользнул из дома. Когда Шихин уже из окна своей комнаты выглянул во двор, внизу, под фонарем, он увидел Нефтодьева. Тот словно дожидался, когда Шихин поднимется к себе, словно хотел убедиться, что с ним ничего не случилось. Махнув рукой, он тут же пропал. Видимо, шагнул в темноту с освещенного круга.

Через много лет после этой ночи Автор встретил однажды Нефтодьева в родном городе, на проспекте Гагарина, недалеко от винного магазина. Увидев Автора, мгновенно узнав его, Нефтодьев перебежал на другую сторону улицы и прибавил шагу. Нет, не было на его лице всепонимающей и порочной улыбки дьявола, который, шутя и играючись, выдавал когда-то в меру смелые и безмерно почтительные идеи для «Моложавой юности». Убежал Нефтодьев, убежал вдоль проспекта, оглядываясь, виляя между прохожими и путая следы, словно спасаясь от погони. Ветер вышибал слезы из его затравленных глаз, пыль и песок скрипели на его зубах, и, как флаг разбитого полководца, полоскались штанины на тощих ногах Нефтодьева. А убегал он, увидев в руках Автора небольшой чемоданчик, в котором вполне мог поместиться магнитофон, записывающий не только слова, но и неосторожно возникшие мысли, срамные желания, несвойственные обществу мечты, страсти и даже недостаточно почтительные идеи.

О Нефтодьеве надо сказать подробнее, поскольку и события, с ним происшедшие, довольно необычны, и в дальнейшем повествовании время от времени он намерен возникать в качестве неопасной нечистой силы. Дело в том, что вскорости после описанной редколлегии Нефтодьев... как бы это сказать деликатнее... слегка тронулся умом. Да, в самом прямом и полном смысле слова. Причем страхи, которые его посещали, были далеко не случайны, они стали как бы продолжением страхов, преследовавших его еще в здравой и разумной жизни. Нефтодьеву повсюду мерещились враги, которые подслушивали, записывали его слова, окружали доносчиками, а те выпытывали, выпытывали разные мысли, выспрашивали, как он к чему относится, в чем сомневается, чем огорчается. А потом вроде повадились всюду его фотографировать. С кем бы он ни встретился, с кем бы стакан вина ни выпил, на какую бы игонинскую коленку взгляд ни бросил — тут же раздавался перещелк фотоаппаратов. Даже дома, чтобы поговорить с женой, миловидной, между прочим, женщиной, Нефтодьев вынужден был на полную мощность пускать воду из крана, включать репродуктор да еще ставить пластинку с записями Шаляпина. Только в таких условиях он мог решить с женой, кому идти в очередь за картошкой, утрясти вопрос с прачечной, прикинуть, у кого перехватить десятку до зарплаты, предложить ей под покровом ночи вместе забраться под одеяло, чтобы откликнуться на те невнятные голоса, которые время от времени звучали в нем призывно и нежно.

Прошло совсем немного времени, и жена поняла, что сама потихоньку трогается умом. И тогда она ушла от Нефтодьева, оставив его с включенным репродуктором, беспрестанно рассказывающим о перестройке в промышленности и сельском хозяйстве, с открытым краном, из которого бешено била струя воды, с Федором Ивановичем, громко и с подъемом исполняющим «Из-за острова на стрежень». В песне рассказывалось о свободолюбивом волжском разбойнике Степане Тимофеевиче Разине, известном тем, что как-то по пьянке утопил в Волге красавицу чужеземку, совсем еще юную, можно сказать, ребенка, предварительно надругавшись над ней. Но проделал он это с такой твердостью и уверенностью, что вот уже триста лет люди поют, ноют и успокоиться не могут. Нефтодьеву было жаль девочку, которую изнасиловал и убил атаман со своей братвой. Уже одно это обстоятельство вынудило Автора заподозрить — а может, Нефтодьев вовсе и не трогался умом, может, его и на самом деле подслушивали да записывали, а? Чего не бывает! А что, очень даже похоже — взяли и записали и сфотографировали, уж если он действительно мыслью своею проникал туда, куда проникать не положено... И никакой беды в этом нет, подумаешь, все мы через это прошли и ничего, стерпели, переморгали.

Скажите, нежный какой!

Но нет, наверно, все-таки тронулся. Искать спасение в шуме унитазов и грохоте радостных вестей из репродукторов — последнее дело, нормальный человек на это никогда не пойдет. Если наша общественная и умственная жизнь проходит в основном на кухне, то к кранам наверняка что-то подсоединено, а поскольку именно возле унитаза мы делимся самым заветным с товарищем и другом, именно на унитазе приходят к нам самые смелые и дерзновенные помыслы, то, конечно же, доверяться ему нельзя. Нефтодьев тронулся умом не потому, что чувствовал себя в безопасности у гудящего унитаза, а как раз наоборот — потому что доверился унитазу. Этого делать нельзя ни в коем случае, если не хотите, чтобы вас записали, сфотографировали, просветили, а потом начали задавать всякие вопросы...

Как бы там ни было, Нефтодьев и поныне, невзирая на дозволенное вольнодумство, спускает воду по нескольку раз во всех унитазах на своем жизненном пути. Он, простите, даже мочится, стараясь, чтобы это получалось с шумом, бульканьем и заглушающим разбрызгиванием струй, поскольку боится тишины, в тишине, дескать, легко просматриваются мысли, особенно если в них крамола, если они опасны для общественного устройства. И не понять ему, бедолаге, что у него давно уже нечего записывать, что мысли его кончились, и похоже, навсегда, что осталась лишь опасливость да горькое воспоминание о тех счастливых молодых временах, когда ему все было ясно в этом мире, все было просто и он ничегошеньки не боялся.

То, что от Нефтодьева ушла жена, увела с собой ребенка, не было самой большой бедой, беды посыпались позже, когда он в отчаянной попытке сделать свои мысли непригодными для прочтения стал употреблять глушитель — красное болгарское вино, которым все мы тоже кое-что глушили в себе, еще как глушили. И улыбка Мефистофеля, каким того изобразил знаменитый скульптор, — тоже с острыми коленками, но без штанов, — возвращалась к Нефтодьеву лишь после стаканчика-второго. Ощущая путаность мыслей, он радовался, что оставил в дураках всех этих стукачей-слухачей. Они голову сломят в своих дубовых кабинетах, пытаясь состыковать рваные клочки его мыслей, пытаясь уличить его в чем-то противоправном и для государства небезопасном.

Но это все были цветочки.

Пришло время, когда Нефтодьев убедился раз и навсегда, что из горячего крана водопровода идет проявитель, а из холодного — закрепитель. И он гасил свет, включал красный фонарь, бросал в раковину чистые листы писчей бумаги и в зловещих красноватых сумерках видел возникающие на белом листе знаки. Что-то виделось ему в них, что-то открывалось, он становился нервным, выхватывал мокрые листы и, всмотревшись в них, тут же рвал на мелкие кусочки, ссыпал в унитаз и спускал воду. Нефтодьев не выходил из туалета, пока не убеждался, что все до единого клочка смыты водой и уже никакие силы не извлекут их из гулкой канализационной трубы, уходящей куда-то в вечность, откуда нет возврата.

После такой колдовской ночи он исчезал на несколько дней, появлялся неожиданно, даже лучше сказать, возникал, был рассеянным, долго с нечеловеческой пристальностью смотрел на луну, стараясь, чтобы никто не застал его за этим занятием. Словно узнавая на ней знакомые пещеры, горные тропы, перевалы, он улыбался затаенно, поглядывая на окружающих его людей с превосходством, как человек, постигший нечто такое, чего остальные лишены. Нефтодьев шепотом произносил непонятные слова — не то заклинания, не то названия. На все попытки заговорить с ним, узнать, где он пропадал и как все это понимать, Нефтодьев замыкался, стремился уединиться, однако, оставив неприметную щель, продолжал наблюдать за людьми, от которых сам же только что скрывался.

Когда Автор рассказал об этом случае Аристарху, заглядывавшему иногда в художественную мастерскую Юрия Ивановича Рогозина в полуподвале на улице Правды, тот передернул плечами и заговорил о другом. Тогда я снова вернул разговор к Нефтодьеву.

— Не понимаю, что тебя волнует? — чуть раздраженно спросил Аристарх. — Ну, бывает человек на Луне, ну и что! Я сам недавно оттуда. У меня есть знакомая, тетя Нюра, кстати, ты ее знаешь, так она вообще отлучается...

— Подожди-подожди! — остановил я Аристарха и в самом деле разволновался. — Как, на Луне? С американской экспедицией?

— При чем здесь американцы? Как только ему знак явится на бумаге — это вроде разрешения, приглашения, командировочного удостоверения, он тут же и отправляется. Хочешь, устрою? Ненадолго, правда, ну, сам понимаешь, день приезда — день отъезда... Это как турпоездка за рубеж... Проверка, собеседование, медицинское обследование, характеристика, заключение треугольника... Здесь даже проще. Хочешь?

— Конечно, было бы интересно...

— Я не спрашиваю, интересно ли тебе, я спрашиваю о другом — хочешь?

— А эта... тетя Нюра, она где бывает?

— У нее нет ограничений. Раньше были, но потом сняли. Главное, говорят, чтоб одевалась поприличнее и без кошелки являлась, а это для нее самое тяжелое — она всю жизнь с кошелкой по базарам шастала, кое-что подавали, на жизнь хватало.

— А кто снял ограничения?

— Слишком торопишься, — улыбнулся Аристарх, показав железный передний зуб — настоящий зуб ему выбил хулиган в первый месяц работы Аристарха в милиции. — Так что?

— С удовольствием, но...

— Ты не отвечаешь на вопрос, — холодно сказал Аристарх. — Я не спрашиваю про твои или чьи-то там удовольствия. Я спрашиваю о другом — хочешь ли ты получить приглашение? Сам понимаешь, оно дает право на гостиницу, питание и так далее. Не исключено, что тебя кто-то примет, ответит на вопросы... Хочешь?

— Да, — наконец выдавил я из себя, преодолев какое-то сопротивление.

— Договорились. Помни — передумать, отказаться, сослаться на другие важные дела ты уже не сможешь. Я включаю тебя в систему. Теперь ты будешь там в любом случае. Не исключена и принудительная доставка.

— А это... один?

— Можно хоть с Нефтодьевым, хоть с тетей Нюрой.

— Ну, все веселее...

— Как знаешь, — отстраненно проговорил Аристарх. — Но я бы не советовал.

— Возвращение обеспечено?

— Разумеется. Хотя известны случаи, когда... Но это очень редко. Требуется слишком уж невероятное стечение обстоятельств. Тебе вряд ли это грозит.

— Подожди, что значит «стечение обстоятельств»? Полнее ты не можешь сказать?

— Не могу.

— А как я узнаю, что мне уже можно, что пора и... вообще?

— Получишь знак. На твой балкон с верхних этажей упадет мятый лист бумаги. Всмотрись в него и все поймешь. Или среди облаков что-то заметишь. Или человека встретишь с таким взглядом, что станет ясно... Или слово в толпе услышишь. Или вспомнишь такое, чего вспомнить в нормальной жизни никогда бы не смог...

— Например?

— Например, детей своих, которых никогда не было и не будет уже...

— Ну, так уж и не будет!

— Будут другие, — отрезал Аристарх. — И в тот же день встретишь Нефтодьева. Он сам к тебе подойдет.

— Послушай, а Нефтодьев...

— Хватит о нем. Жизнь предложила ему условия, которых он не вынес. Одни и те же поступки люди совершают и от силы, и от слабости. Когда за поступками сила, готовность рискнуть, пожертвовать — они восхищают. Когда на эти же поступки человека толкают отчаяние, страх, угодничество, корысть — это смешно. Твой Нефтодьев — слабак. Хотя человек он далеко не самый плохой.

Не будем смеяться над несчастным Нефтодьевым — все мы трогаемся рано или поздно и даже не замечаем, не подозреваем того, а беды свои и несчастья пытаемся объяснить записанными мыслями, неосторожными словами, шуточками, в которых позволили себе раскрыться, сказать об истинном своем отношении к...

Остановись, Автор. Остановись, пока не поздно, если не хочешь, чтобы тебя постигла участь Нефтодьева. Скажи проще — всему виной непочтительность. И все. Этого вполне достаточно. Вот об этом и можешь немного поговорить, пока тебя не уличили в том, что ты тоже того...

О, непочтительность!

Нет более страшного недостатка в глазах твоего начальника, и не только ближайшего. Ты можешь быть груб и невежествен, ленив и бездарен, и даже если выяснится, что ты законченный подлец и многоразовая сволочь, твоя почтительность все окупит и возместит. Будь почтителен, мой тебе совет. И тогда ты сможешь воровать скрепки и гвозди, тащить с работы доски, электрические лампочки, мясо и мыло, отдаваться пьянству и блуду, можешь писать доносы или вообще ничего не делать — простится. И прощается. И будет прощаться. Ты сможешь даже дерзить начальству, но в таком случае дерзость должна являть собой высшую степень почтительности. К примеру, ты говоришь начальству с этаким вызовом, оттетенив нижнюю губу, оттопырив зад, выставив одну ногу вперед и легонько потопывая носком по паркету:

«Нет, так работать с вами я больше не могу!»

«Что так?» — изумляется начальство.

«Стоит мне о чем-нибудь подумать, а у вас уже все предусмотрено, все продумано и учтено! Это черт знает что!»

«Ну, так уж и все...» — зардеется начальство.

Так вот, наш герой, надежда наша и боль, Дмитрий Алексеевич Шихин, почтительностью не обладал. Лишен он был этого драгоценного качества, а потому жизнь его была полна досадных, как ему казалось, случайностей, глупых оплошностей, всяких обстоятельств, которые вмешивались в его судьбу пагубно и необратимо. Не почитал Шихин не только непосредственное свое начальство в лице Тхорика, но даже общепринятые светила, чьи портреты напечатаны в школьных учебниках, чьи портреты многие годы носили демонстранты, самозабвенно размахивая ими над головами и производя колебания воздуха над планетой, не вызывали в нем должного трепета и душевного смятения. О том же Михаиле Васильевиче Ломоносове он мог выразиться примерно так: «Ничего был мужик, и ученый приличный, и писал неплохо, и за себя постоять мог». И все. Будто о соседе по лестничной площадке речь шла. Согласимся — маловато для Михаила Васильевича. Мы как-то привыкли слова употреблять, ну самые что ни на есть высокие, предельные, а то и запредельные, такие, чтоб на всем белом свете выше их, значительнее и не сыскать.

А истинно простые и ясные слова кажутся нам уже чуть ли не похабными, оскорбительными, они режут слух, будто мат какой, самый что ни на есть непотребный. Однако тут многих подстерегает неожиданность — какое бы слово вы ни произнесли, обязательно сыщется слово еще почтительнее, возвышеннее и для слуха приятнее. Это как в математике — какое бы число вам в голову ни пришло, неизменно найдется число побольше вашего. Закон природы, тут никуда не деться. Потому и почтительность человеческая неисчерпаема, пределов она не имеет. Причем вовсе не обязательно почтительность эту проявлять исключительно к начальству, с почтением можно относиться и к самому себе, к достижениям нашего государства, к его дальней и ближней истории, к развивающимся странам, даже к тем, где пока еще, случается, правят людоеды.

А впрочем, людоеды — понятие широкое, так что вполне возможно, людоеды стоят во главе организаций и учреждений не только в Африке...

3

Знаю, многие ехидно улыбнутся наивности и невежеству Автора, решившего вот так запросто перебросить своего героя с берегов Днепра на берега Москвы-реки. Пусть сам попробует, пусть переберется.

Никакой наивности, ребята, никакого невежества.

Попробовал и перебрался.

Мы как-то забываем, что живем в демократическом государстве, в стране, где приняты прекрасные законы, где нас хранит лучшая в мире Конституция. То ли мы с вами получаем слишком мало доказательств всего этого, то ли доказательства, которые мы получаем, убеждают нас в чем-то другом, может быть, даже обратном, но забываем. Конечно, не везде действуют наши гуманные законы, не постоянно, не в полной мере, но добиться кое-чего можно. Можно. А то мы как-то уж очень охотно собственную робость, душевную лень, боязнь потерять задрипанного воробья, неспособность к малейшему риску, к святому и праведному гневу оправдываем суровыми ограничениями, бездушными параграфами, человеконенавистническими инструкциями.

Да, есть такие ограничения и инструкции. Есть.

Не будем лукавить.

Но не для того ли они существуют, чтобы их преодолевать натуресмелой и отчаянной! Кто-то из нас, конечно, погибнет, наверняка многие растеряют свежесть и чистоту помыслов, превратятся в хитрых и слезливых кляузников. Но каждая маленькая победа над самым паршивеньким параграфом разве не приближает всех нас ко всеобщей радостной победе? Пусть она далеко, нам до нее не дожить, но наши дети, наши внуки... И потом, если не дождутся и они, разве борьба сама по себе не прекрасна! Чего не бывает — а вдруг! Выигрывают же люди и в спортлото, и в другие не менее замысловатые игры. Да я и сам не далее как на прошлой неделе выиграл полновесный трояк, поспорив с одним восторженным хмырем — достану ли я картошки в Одинцове или придется ехать в Москву. Я выиграл — пришлось ехать в Москву.

Так что вперед, дорогой товарищ!

Не будем подробно описывать последующие месяцы жизни Шихина. Это потребует слишком много времени, сил и страниц. Опустим. А полюбившихся нам членов редколлегии забудем. И все, что с ними произойдет, нам безразлично.

Возможно, кто-нибудь другой найдет в себе силы рассказать о том, как возвысился Тхорик, как посадили Гусиевскую, как отовсюду выперли Прутайсова, — все это скучно. Нас ожидают другие события и другие герои, ради которых, собственно, Автор все это и затеял.

За несколько месяцев Шихин убедился, что россказни о хороших заработках на разгрузке железнодорожных вагонов — чистая ложь. Может быть, ему крепко не везло, может, вагоны не те попадались или же расплачивались с ним не самым честным образом, однако трешка в день получалась не всегда. Это, согласимся, маловато для жизни молодой семьи. За неделю он мог заработать на одну рубашку для себя, или на перчатки для Вали, или на ботинки для Кати. Попробовал ретушировать снимки для того стылого издательства, выпускающего производственные плакаты. Не пошло. Какая-то маленькая злобная бабенка по фамилии Змеюко решила, что он отнимает у нее кусок хлеба. Скорее всего так это и было. И Шихину за ретушь ничего не заплатили, а он надеялся рублей на двадцать — двадцать пять. Поработал и в строительной организации, в отделе изысканий. Девяносто рублей дали. За месяц, который он мерз на мокром зимнем ветру.

Можно было бы перечислить еще кое-какие его заработки, но они ничего не добавят к нашему знанию Шихина и источников его о существования. Как бы там ни было — жил. Каждое утро водил дите в сад, вечером забирал. В саду прониклись его бедами и разрешили сфотографировать детишек у Новогодней елки, а снимки предложить родителям. Шихин за педелю заработал сто рублей и был счастлив. Как-то Валуев на день рождения позвал, соседи нагрянули с водкой и колбасой, сам напросился в гости...

А жена его Валентина в это время осаждала Москву. Мы запомнили ее румяной с мороза, с веселыми глазами, в короткой серой шубке. Когда человек пытается обменять однокомнатную квартиру на любую жилплощадь в Москве, включая коммуналки, чердаки и подвалы, он невольно меняется и сам. Изменилась и Валя, не очень, но все же. Веселья в ней поубавилось, румянец тоже сделался слегка приглушенным. Конечно же, Шихины не писали в объявлениях, что окрестные заводы иногда попахивают не очень вкусно, что окна квартиры выходят отнюдь не на реку, что Театр имени Горького, попросту говоря, прогорает, и только солдаты, которых вместо увольнения привозят сюда в закрытых автобусах, да победители соцсоревнований, награжденные бесплатными билетами, дают театру какое-никакое ощущение полезности в мире. В шихинских объявлениях кратко, но с достоинством говорилось: в двух шагах прекрасный драматический театр — имелись в виду колонны, парк в тылу здания, пруд, летняя эстрада, где постоянно выступали гипнотизеры и фокусники, собирая тыщи людей, жаждущих в искусственном сне проникнуться таинственностью жизни и бесконечностью ее проявлений. Не писали Шихины и о том, что в соседнем гастрономе обсчитывают даже тех, кто ничего не купил, что цены на рынке кусаются, как комары в тайге, — долго еще приходится почесываться да озираться по сторонам, что Днепр безнадежно зацвел и люди выходят из его волн зеленые, будто лешие какие, будто нетопыри или кикиморы болотные.

А москвичи к самой захудалой своей конуре относились так, будто отдавали невесть что, и это в общем-то понятно. В придачу к конуре они давали магазин на углу, где можно купить кусок колбасы, гастроном, где бывал кефир, они лишались овощной лавки, в которой частенько случалась капуста, а потратив денек-второй, могли купить обувку дитю, портфель, а то и школьную форму. И потому никакая жилая площадь в Москве не обменивалась на однокомнатную квартиру в Днепропетровске — со всеми удобствами, у реки, в центре города, с совмещенным санузлом, с лоджией и телефоном, рядом театр и рынок, прямо на воде ресторан «Поплавок», тут же почта, выставочный зал...

О мусоропроводе Шихины не писали. Упоминали, что есть, но в подробности не вдавались, и правильно делали. Что происходило с этой бетонной трубой, пронизывающей дом от самого подвала, и черной дырой, устремляющейся в космическое пространство, как удавалось жителям в маленькие окошки проталкивать предметы, во много раз превосходящие размеры самой трубы, — оставалось загадкой. Из забитого мусоропровода газосварщики, разрезая на части, вытаскивали детские коляски, искореженные раскладушки, на которые уже никто никогда не сможет прилечь, стиральные машины без внутренностей, внутренности без машин, скелеты аквариумов, велосипедные колеса, какие-то странные сооружения, понять смысл и назначение которых было невозможно. Сантехники как-то неделю потратили, высвобождая из мусоропровода корпус «Запорожца». Самое удивительное, что при нем оказался мотор, более того, он завелся и тут же нашлись желающие приобрести автомобиль в личное пользование. Возникла затяжная тяжба — на «Запорожец» претендовали сантехники, принявшие участие в его освобождении, жители седьмого этажа, где он застрял, да и руководство домоуправления не пожелало остаться в стороне. Но в конце концов все ссоры и многостраничные анонимки оказались лишними. Выяснилось, что автомобиль похищен, у него есть хозяин, некий Собко, геодезист, он живет в соседнем Запорожье с женой и сыном и жаждет снова соединить свою судьбу с пожарно-красным чудищем.

Если бы в мусоропроводе завелось какое-нибудь разумное существо, оно легко представило бы себе весь ход развития нашей цивилизации, наши духовные, нравственные, материальные ценности, у него была бы возможность следить даже за модой — что устарело, что отошло, за чем в очередях стоят, оно бы поняло, как легко люди отказываются от того, что еще вчера казалось им смыслом жизни.

Впрочем, это касается не только мусоропровода. Соседняя свалка, стихийно возникшая на месте сгоревшею частного дома, — поговаривали, что он был законодательно подожжен осенней ночью для пресечения частнособственнических устремлений, — так вот, свалка, образовавшаяся на этом месте, тоже позволяла судить о некоторых нравственных смещениях общества в красную часть спектра, что, как известно, происходит при очень быстром удалении от общепринятых норм человеческого существования. Шихин мог бы немало рассказать об этой свалке, он обожал свалки и не пренебрег еще ни одной из встретившихся ему на жизненном пути. Однажды среди мусора нашел он все восемьдесят шесть томов энциклопедии Брокгауза и Ефрона, причем в прекрасном состоянии, просто в отличном состоянии, будто все эти годы простояли они в дубовом шкафу за толстыми стеклами, что вовсе не исключено, несмотря на грандиозные преобразования, постигшие страну. Это было время упадка. Когда энциклопедии оказываются на свалке, тут уж никаких сомнений быть не может — развал и угасание. А как-то среди пустых консервных банок, причудливых водочных бутылок, изготовленных в виде шишек, фляжек, штофиков, древесных стволов, кремлевских башен, только пей, дорогой товарищ, только пей, среди дохлых кошек и презервативов отечественного производства — неважного, между прочим, качества, что стало причиной некоторого нежеланного увеличения нашего народонаселения, — так вот, среди всего этого добра увидел Шихин однажды и собрание сочинений Иосифа Виссарионыча. Начинался подъем. Когда книги любимых тиранов оказываются на свалках — верный признак отрезвления и духовного пробуждения. Книги были уменьшенного формата, издатели не поскупились на бумагу, которая до того отпускалась лишь на альбомы по искусству, рядом со всемирно-историческим текстом шли широкие поля — чтоб томов получилось больше, чтоб толще они выглядели и внушительнее. Вождю всех времен и народов не была чужда простая человеческая слабость — желание поразить воображение подданных необъятностью познаний, интересов и умственных усилий. Шихин любил диковинные вещи вроде угольных утюгов и глиняных свистулек, подобрал он и несколько томиков Виссарионыча. А придя домой, с удивлением обнаружил, что того тоже интересовали питекантропы, способ изложения мыслей на заре человечества, изъяснение и согласовывание действий. Так вот откуда эта первозданная краткость слога, вот откуда умение выразиться сильно, сжато и, главное, необратимо, поразился своему открытию Шихин. Необратимость у Иосифа Виссарионыча была, конечно, на высоте, та еще необратимость...

* * *

Три месяца, а потом еще два отдала Валя Шихина обмену жилья. И единственное, что ей удалось сделать полезного за это время, — прорваться к министру не то угольной, не то металлургической промышленности и передать привет от непутевого сына, который проживал в том самом городе, из которого собрались бежать Шихины. Валя не знала сына, не была с ним знакома, но о его похождениях был наслышан весь город, поэтому она все-таки имела право передать министру низкий сыновний поклон. Старик растрогался до слез, выпроводил из кабинета ткнувшихся было к нему хмурых докладчиков с панками, вынул ноги из стоявшего под столом тазика с теплой водой и приблизился к Вале босиком, да-да, босиком, ступая мокрыми, изуродованными жизнью ногами по красному ковру и оставляя на нем мокрые следы, напоминающие медвежьи, приблизился и облобызал. Он был счастлив узнать, что любимый сын Алик в свое пятидесятилетие поднял за него тост, был здоров, почти трезв и велел кланяться отцу. Старик, не глядя, подписал бумагу, протянутую Валей, и, не переставая промокать глаза каким-то важным документом, махнул рукой. Дескать, иди, милая, иди.

А надо вам сказать, что подписал он разрешение на право обмена жилья.

Да-да-да, дорогие товарищи, да!

Такие бумаги может подписывать только человек в ранге министра и выше, в крайнем случае зам. Но это в самом крайнем случае. Автор искренне надеется, что не выдал государственного секрета и что массы народа из Бобруйска, Моршанска и Днепропетровска не хлынут но шихинскому пути в министерские кабинеты за разрешением на вечное поселение в столицу.

Да, лукавство проявила Валя, сноровку, авантюру провернула, называйте как хотите, но шло это не от испорченности натуры, не от наглости и корыстолюбия, а от безвыходности положения, в котором оказались Шихины. Однако рано торжествовала Валя победу над немощным старцем. От нее потребовалось еще немало усилий, чтобы обмен все-таки разрешили, хотя в бумаге с высокой подписью говорилось, как остро она необходима в Министерстве, что Министерство без нее не выполнит своих задач, завалит дело, осрамит государство, ослабит его могущество, подорвет авторитет на международной арене и не исключены будут серьезные оргвыводы. В конце концов все именно так и произошло. Несмотря на отчаянное сопротивление старикашки, несмотря на слезы его, мольбы и заверения, ему пришлось перенести тазик с теплой водой из служебного кабинета на дачу.

Но вины Валентины в том уже не было.

А обмен все-таки состоялся. За шестнадцатиметровую комнату выменяла Валя не больше и не меньше как дом. Да, большую бревенчатую избу, правда, не в самой Москве, а в Одинцове, в семи километрах от кольцевой дороги, на Подушкинском шоссе. Обмен оказался тройным. Две старушки выехали из избы и московскую угловую комнатенку на Остоженке, а одинокая мамаша из этой комнатенки перебралась в шихинскую квартиру поближе к сыну.

Среди рассчитанных Валей вариантов были и семикратные обмены, охватывающие едва ли не все столицы союзных республик, был даже двенадцатикратный с участием обменщиков с улицы Школьной поселка Никольское, что на острове Беринга, входящего в группу Командорских островов. К сожалению, эта затея лопнула, поскольку командорцы передумали и остались жить среди сивучей, которые хоть и кричали громко, но этим и ограничивались. А жаль! Шихин не прочь был поработать в «Алеутской звезде», выходящей на Командорских островах. Эти надежды были связаны с наивным предположением, что туда не дошли еще слухи о его увольнении.

Разгружая вагоны на станции Лоцманская, фотографируя детишек у Новогодней елки, стоя в очереди за молоком для Кати, Шихин еще не знал, не знал, негодник, что он — домовладелец. Шагая по Набережной с авоськой и трояком в кармане, не знал Шихин, что рядом с его домом дубовый лес, по которому бродят косули и лоси, что калитка выходит в березняк с подосиновиками и подберезовиками, что сад, его сад, наполнен ежами и белками. И что жизнь его меняется куда круче, чем ему могло тогда показаться.

Не знал Шихин, что в тот самый момент, когда он опрокидывает в гастрономе на проспекте Карла Маркса стаканчик сухого красного, жена его в далеком Подмосковье растревоженно ходит по заснеженной террасе, ступает в темные промерзшие сени, заглядывает в громадную бревенчатую кухню, а за нею обреченно и безмолвно бредут две маленькие старушки, изредка взглядывая на нее с опасливой настороженностью. Старушки боялись, что дом их не понравится, что обменщица отвернется от него с презрением и насмешкой, увидев прогнившие рамы, выбитые стекла, обвалившуюся печь, просевший пол. И им придется опять зимовать здесь, в комнатке, которую они смогут протопить, им придется колоть дрова, просевать уголь, таскать воду из колодца но скользкой тропинке, а теплая комнатка на Остоженке уйдет от них, уплывет и растает. И не знали, не ведали бедные старушки, что не находила Валя ни единого недостатка в их доме и замечала одни л ишь достоинства — деревянные ступени, просторные сени, большие окна в яблоневый сад, кусты роз у крыльца, пока еще заснеженные кусты, березы у забора и невероятной величественности дуб...

Освещенные зимним солнцем, удивительно похожие друг на дружку, хотя одна из них была матерью, а другая дочкой, старушки стояли на открытой террасе по колено в снегу и ждали, когда Валя скажет, что приехала зря, что жить здесь невозможно, и они согласятся с ней.

— Ну что, плох дом? — не выдержали старушки, когда Валя вышла из сеней. И сами себе ответили: — Плох, ох, плох... Без хозяина стоит, уж который год без хозяина...

— Да нет, ничего дом, жить можно, — осторожно произнесла Валя, боясь вспугнуть обменщиц.

— Можно, — закивали старушки. — Можно жить.

— Меняемся?

— Отчего же не поменяться, коли душа просит...

— Подаем документы?

— А как же, без этого нельзя, — оживились старушки. — Дом-то хорош, хорош еще дом... Жить бы да жить.

Не будем описывать, сколько крови, нервов, денег стоил обмен Шихиным, старушкам, московской мамаше — она прямо-таки трепетала от дурных предчувствий. Приметы витали и вокруг Шихиных, вокруг старушек, все страшно боялись, причем боялись не кого-то определенного, с фамилией и должностью, боялись вообще, как все мы боимся, привыкнув к опасностям, приходящим с самой неожиданной стороны, к препонам, возникающим там, где никто их не ждет, к тому, что в наших деяниях вдруг обнаруживается злонамеренность, хотя с раннего детства нас приучили быть примерными и послушными. Многочисленным начальникам ужас как не хотелось этого обмена. Они видели в нем угрозу своему существованию, потакание чуждым взглядам и даже опасность для государственного устройства. Но обмен все-таки состоялся. Государство вроде уцелело, начальники усидели в своих кабинетах, Шихины получили право на избу, старушкам вручили ордер в теплую комнату на Остоженке, одинокая мамаша устремилась на юг, на девятый этаж, и теперь каждый день вместе с сыном посещает драматический театр, ресторан «Поплавок», участвует в психологических опытах в парке имени Чкалова.

Заказали контейнер. Первый раз в жизни. Как порядочные.

Пришла машина с красным сундуком в кузове. Это и был контейнер. Водитель — тощий, лысоватый парень, вышел из кабины, пнул шину, плюнул в сторону, посмотрел в небо, раскрыл кованые ворота сундука и сказал:

— Грузите. А то мне некогда.

Почему-то торопясь и раздражаясь, в контейнер запихнули все тряпье, оставшееся от прежней жизни, — раскладушки, книги, подшивку «Моложавого флагоносца» с фельетоном «Питекантропы», чемодан с игрушками, холодильник, он и сейчас, двадцать лет спустя, исправно служит Шихиным, забросили в контейнер несколько досок, подобранных у мусорных ящиков, — пригодятся. В мешок сложили шторы, занавески, скатерти, следом пошли коробка с тарелками, обувь, которую еще можно было починить, но сундук оставался оскорбительно пуст.

— Да! — крякнул водитель, — на фига вы контейнер заказывали? В двух авоськах все бы и перевезли.

— А холодильник? — спросил Шихин, пытаясь восстановить уважение к себе.

— Холодильник можно багажом. Вместе с вами одним поездом приехал бы. А так три месяца ждать будете. Тоже еще... хозяин! — водитель захлопнул железные ворота сундука, продел в петли проволоку, нацепил свинцовую пломбу, пнул шину, плюнул в сторону, посмотрел в небо и уехал. И в том, как пустовато болтался и раскачивался контейнер, как прыгала на выбоинах машина, и даже в том, что водитель выехал со двора на дорогу, не дожидаясь зеленого света светофора, было что-то унизительное, словно насмешливый укор нищете.

Шихин посмотрел вслед грузовику, недовольно прошел за ним несколько шагов, оглянулся. Вокруг валялись обрывки газет, выпавший из какого-то узла носок, колесо от детской машины, шариковая тридцатикопеечная ручка. Он поднял ее, убедился в пригодности и сунул в карман. Из окон на Шихина смотрели отрешенные старушечьи лица. Какое-никакое, а событие, жильцы уезжают. Кто-то новый приедет. Очень интересно. На неделю разговоров.

Шихин поднялся в квартиру, вышел на балкон. Из мокрого, подтекающего снега торчали горлышки бутылок, лыжные палки, мятые ведра. Да, обмен не дается легко, над городом уже гудела весна. Шихин увидел влажное небо, слабое солнце в разрывах туч, блики на железных крышах домов. С севера на них еще лежал тяжелый снег, а с южной стороны крыши успели просохнуть и у нагретых солнцем кирпичных труб неподвижно сидели коты, истосковавшиеся по теплу, по весне, но любви. Машины неслись, разбрызгивая лужи, прохожие жались к домам, на соседнем пустыре предавалась бесстыдству разношерстная собачья свадьба. Дети, оставив свои игры, смотрели на нее с каким-то оторопелым испугом. Заводы в этот день были серыми, и серый дым поднимался над их корпусами.

Продрогнув, Шихин вошел в квартиру, не снимая пальто, прошелся по комнате. Поддал жестяную банку, картонную коробку, сношенный туфель. Катя в обвисших колготах и в великоватом платье рылась в мусоре, пытаясь спасти свои разоренные сокровища — пуговицы, бусинки, обрывки цепочек, бантики для кукол, шнурки от ботинок. Не увидев стула, Шихин сел на иол, прижался спиной к батарее и закрыл глаза.

Страдал Шихин? Возможно.

Вспоминал? Конечно, вспоминал. И перед его мысленным взором...

Нет, не будем. Все мы прошли через подобное и можем хорошо себе представить его состояние. Если кто-то очень задушевный подойдет к нему и спросит: «Чего тебе, Митя, сейчас хочется больше всего?» «Водки, — не задумываясь ответит он, — граммов сто семьдесят — сто восемьдесят». И возникни в эту минуту на подоконнике тонкий стакан с водкой — он ее выпьет. И останется сидеть у батареи, ожидая, когда придет расслабленность и легкое пренебрежение к дальнейшей собственной судьбе.

— Ты чего? — спросила Катя, подходя к Шихину. — Тебе, наверное, грустно?

— Маленько есть...

— Хочешь, я подарю тебе бусинку? — она протянула на ладошке красный пластмассовый шарик.

Шихин взял бусинку, внимательно осмотрел ее со всех сторон и положил в карман.

— Спасибо. Очень хорошая бусинка. У меня никогда такой не было.

— Смотри не потеряй!

— Что ты! Упаси Боже!

— Тебе уже не грустно?

— Нет, теперь все в порядке.

— А то я могу тебе еще что-нибудь подарить. — Катя сунула руку в карман, долго шарила там, что-то вынимала, опять прятала, а Шихин смотрел на нее и будто впервые видел перекошенные, исцарапанные очки, застиранное платье, стоптанные тапочки, у которых он сам срезал носки, чтобы они не были тесны, и теперь пальцы у Кати торчали не только из колгот, но и из тапочек. «Ничего, — подумал Шихин, — в одинцовском саду она и босиком сможет бегать».

— Что ты на меня так смотришь? — спросила Катя.

— А как я смотрю?

— Будто первый раз увидел и не знаешь, кто я такая.

— Нет, что ты... Я просто... любуюсь.

— А если уйду, ты опять будешь грустить?

— С такой бусинкой разве можно!

— Почему ты не смеешься?

— Ха-ха-ха!

— Разве так смеются...

— А как смеются?

— Весело.

— Ну, покажи как, — попросил Шихин.

— Нет, — Катя покачала головой. — Сейчас не получится. У меня сейчас нет никакого смеха. И вчера не было. У меня, наверно, уже целый месяц нет смеха.

— Подумаешь — месяц! У меня, кажется, вообще нет смеха. Хочешь, я подарю тебе одну вещь? — Шихин вынул из кармана подобранную на улице ручку.

— А она пишет?

— Конечно. Стал бы я тебе се дарить, если бы она не писала... Вот смотри, — подняв с пола клочок бумаги, он нарисовал на нем рожицу и протянул Кате вместе с ручкой.

— Спасибо, — сказала она. — Только ты все равно не развеселился.

— Ничего, я исправлюсь, — заверил Шихин. — Вот увидишь. Ты меня даже не узнаешь — я буду хохотать, вертеться на одной ноге и выкрикивать глупые слова.

— Тебя накажут, — сказала Катя. — Так нельзя. Ты уже большой.

— Кто накажет?! — вдруг закричал Шихин. — Кто?

— Кто-нибудь накажет, — и Катя отправилась на кухню. Шихин слышал, как она рассказывала Вале, что папа грустит, но она его вылечила, подарила бусинку и он немного повеселел. Та почти не слушала ее, торопясь наварить картошки, стушить капусты, нарезать огурцов — приготовить стол. Скоро должны были подойти друзья.

Прижавшись спиной к теплой батарее, Шихин осматривал квартиру и впервые поражался ее убогости, безуспешным своим попыткам придать жилью хоть сколько-нибудь пристойный вид. Они с Валей красили стены, передвигали мебель, вешали занавески, но только теперь Шихин понял, что ничего не добились. В стенах торчали гвозди, на которых еще вчера висели фотографии, календари, рисунки, остался светлый прямоугольник детской кроватки, овал от керамической тарелки. Теперь, когда вынесли стулья, стол, диван, обнаружились елочные иголки, осыпавшиеся еще в январе, угол, залитый чернилами, нашлась даже черная ладья, которую Шихин безуспешно искал несколько лет. Окно без штор казалось неестественно большим, и слабое солнце высветило самые дальние, заветные углы жилища, заполненные каким-то дешевым мусором. И Шихин казался себе таким же ненужным и выброшенным, как эти клочки бумаги, сломанные игрушки, осколки новогодних шаров. Он переводил взгляд с одного предмета на другой, не торопясь расставаться со своими невеселыми мыслями.

А впрочем, какие мысли! Никакие мысли в эти минуты не беспокоили его. Было паршивое настроение, была какая-то растерзанность в душе и... прозрение. Он понял, что к тридцати годам ни к чему не пришел, никем не стал, не сделал ничего стоящего, да и сделает ли? Уж коли эта разнесчастная газетенка вышвырнула без всякого сожаления и продолжает выходить как ни в чем не бывало, то о чем говорить, о чем? А ведь работа в ней, святая дурь, казалась смыслом жизни, счастливо обретенным шансом, деятельностью! О Боже, деятельностью, которой он готов был отдавать и отдавал силы, время, жизнь!

А ведь он обманывал людей, убеждая их в том, что они могут добиться правды, справедливости, достоинства. Шихин рассказывал им нравоучительные истории о том, как кто-то чего-то доказал, и призывал читателей следовать примеру этого несгибаемого человека. Шихин говорил — смотрите, вот он ни перед чем не остановился и выстоял. И люди шли, как идут бараны за сонным и жирным своим собратом, который уже столько лет водит их в загон, где начинается бойня. В последний момент поводырь уходит под перекладину, она опускается, и стадо оказывается перед людьми с ножами на изготовке.

Шихин полагал, что он отстаивает истину, а оказывается, он просто служил поводырем.

Он говорил читателям — смелее! Они шли за ним и сгорали. Его не винили, потому что он говорил правду. Но правда эта была и с общего пользования. К ней прорывались единицы, и путь к ней был усеян трупами.

Спокойно, Митя, подумал Шихин. Хорошо, что пробивались хоть единицы. Жертвы? А чего дельного можно добиться в мире без жертв? Пусть жертвы. Зато не исчезло само понятие правды. А люди, прошедшие через унижения, обретали новую ценность. Для общества? Да, для того общества, которое обошлось с ними столь...

* * *

Раздался звонок, и Шихин поднялся встречать гостей. Они пришли шумной, говорливой толпой, видимо, собрались заранее или у подъезда поджидали друг друга. Кто-то нетерпеливо заглянул в комнату, надеясь увидеть накрытый стол, но стола не оказалось, и оживление быстро пошло на убыль. Но Шихин знал, что друзья, в эти минуты так в нем разочарованные, скоро утешатся и опять полюбят его — едва он попросит кого-нибудь пройти на балкон и вынуть стынущие в мокром снегу бутылки. Прощание происходило до Указа о борьбе с пьянством, поэтому Автор беззаботно сообщает об этих невинных подробностях, простодушно надеясь, что редактор и нынешнюю пору гласности пропустит его шалости, если, конечно, гласность сохранится ко времени опубликования этой истории, если, конечно, дойдет до этого, если, конечно...

Чтобы соорудить стол, пошли на старый испытанный прием — сняли с петель дверь, положили ее на две кухонные табуретки и накрыли газетами. Осталось принести бутылки с балкона, картошку, капусту, колбасу из кухни, осталось расположиться вокруг на ведрах, на стопках журналов, на корточках. Самые чинные остались стоять, чтобы не мять штаны, не делать пузырей на коленях. Тем лучше — не задержатся слишком долго, а нам не придется тратить бумагу на описание этой в общем-то незначительной сцены, совершенно не обязательной для дальнейшего повествования. Единственная цель Автора — назвать новые имена, поскольку с газетчиками мы попрощались и возвращаться к ним у него нет ни малейшего желания. Да и надобности никакой. Они — отработанный материал. И не только для нас. С годами все яснее и убедительнее обнаруживается какая-то зловещая закономерность — люди, хоть несколько лет проработавшие в таких вот захудалых газетенках, вложившие в них пыл юности, жар молодости, здравое и разумное тщеславие, через годы действительно превращались в людей со своими хитренькими истинами, тлеющими обидами, с целями, достигая которых хочется что-нибудь над собой сотворить. Но и здесь их хватало лишь на то, чтобы попросту напиваться время от времени самым зверским образом, объясняя это своей незаурядностью, черт подери!

Комната, залитая бессовестным солнечным светом, обнажавшим печаль брошенного жилья, запомнилась Шихину какой-то горькой праздничностью — был стол, круг друзей, они собрались ради него, и за веселым перезвоном стаканов, за отчаянными безответственными тостами, за криком и хохотом была, все-таки была грусть расставания. Так уж получится, что все они, человек двенадцать, наверное, целая дюжина, никогда не соберутся вместе без него, без Шихина. Он их связывал, придавал смысл их знакомству. И даже сейчас, у стола, кто-нибудь нет-нет, да и взглядывал на соседа с ревнивым недоумением — а ты, мол, по какому праву сидишь в этом тесном кругу и питаешься нашими тайнами в столь заветный час прощания? Но, наверно, они все-таки были близкими друзьями. Хорошо знали друг друга, поскольку не первый раз собирались у Шихина и переговорено между ними было предостаточно. И ссорились здесь, и мирились, трепались обо всем на свете, на все имея мнение, которое не всегда, это надо признать, далеко не всегда совпадало с мнением как местных, так и центральных газет. Но вот что интересно — те давние яростные ниспровержения, которые будоражили своей непочтительностью к государственным ценностям, теперь, только теперь подхватили газеты, как местные, так и центральные. Сегодня наши герои могут быть удовлетворены тем, что стены их услышали, что розетки, выключатели, предохранители, которыми нашпигованы наши квартиры, мысли их записали и куда надо переправили. Нефтодьев зря боялся, записанные мысли не всегда во вред. Однако ныне нет-нет, да и растерянность охватывает наших вольнодумцев, да и нас с вами, ведь мы привыкли быть смелыми, высказывать нечто чреватое, рисковое, а тут вдруг оказывается, что запретность исчезла, что мы вовсе не кощунствуем над нашим духовным обнищанием, над оскверненными святынями, над вопиющим невежеством нашим и темнотой, а просто пересказываем друг другу газетные статьи. И когда самых знаменитых наших вождей называем взяточниками и палачами, мы не кощунствуем, нет, пересказываем, слегка ошарашенные столь полным подтверждением давних своих догадок и подозрений.

Какой конфуз для человека, привыкшего считать себя канатоходцем под куполом цирка — дескать, люди в ужасе, люди восхищены его смелостью, готовностью рискнуть жизнью, чтобы распотешить их! А на самом-то деле канат давно уже безвольно лежит в пыли, на циркача никто не смотрит, все спешат по своим делам, а он с уморительно серьезным видом продолжает свой номер... А ведь не выдумка. Автору известен один такой мыслитель, который вот уже лет двадцать, размахивая, как дурак, руками, ходит по валяющемуся канату в полной уверенности, что тот звенит и вибрирует, натянутый где-то в поднебесной выси. А он, с мужественным прищуром голубых глаз... Ну и так далее.

Возвращаясь к нашим героям, можно сказать — авось. Автор верит в них, верит, что соберутся они еще разок-другой и опять нащупают запретную жилу, опять ворвутся в нечто опасное и для государства нежелательное. Не может такого быть, чтобы не осталось у нас ненаказуемого. И опять зазвенит канат под ногами, и замигают сигнальные лампочки, завертятся катушки с магнитной лентой, и начнут наматываться на них мысли дерзкие и непочтительные — программы будущих преобразований.

* * *

Дмитрий Алексеевич Шихин.

Уезжает он из своего города, и поджигается шнур, пускается маховик, замыкается контакт — называйте как хотите, но теперь уже ничто в мире не предотвратит прекрасных выстрелов в предрассветном лесу, в котором не был еще ни один из наших героев. Дай Бог им удачи уцелеть, выжить, унести ноги. И хотя далеко Рихард Янеш со своей пятнадцатизарядной береттой, и палит он из нее пока лишь по гифхорнским мишеням, и Абдулгафар Абумуслимович Казибеков прячет парабеллум где-то в дербентских подземельях, и нет еще ружья, его надо найти, починить, смазать, патроны подогнать, и нет еще повода. Но выстрелы прогремят. И вздрогнут невозмутимые лоси, метнутся влюбленные кошки, взлетят пыльные вороны над мусорными ящиками города Одинцова, взвизгнув, сорвется с места утренняя электричка и унесется к Голицыну, к Звенигороду, к Можайску. И рухнет, рухнет человек в мокрую траву и будет ловить воздух слабеющими пальцами, и черт его знает, что в этот момент возникнет у него на лице — то ли скоморошья ухмылка, то ли предсмертный оскал. Но уже кому-то обо всем этом известно, есть уже в мире знания о назревающих событиях.

Когда шихинские друзья собрались вокруг стола, сооруженного из картонной двери, линии их судеб, словно скрученные в зеленую пружину вьюны, вздрагивая от распирающей их силы, взвились над головами и устремились в будущее. Присутствуй при этом мой друг Аристарх, выдающийся провидец и милиционер, он наверняка увидел бы вонзившиеся в потолок светящиеся линии, наполненные будущими событиями, как провода бывают наполнены опасным для жизни электричеством. И хорошо, что его при этом не было, не то по доброте душевной он мог бы предупредить о пересекшихся судьбах, о линиях, которые с тихим шелестом, слепяще и невидимо, одна за другой уходили в потолок и, пронзая железобетонные перекрытия, асфальто-рубероидные слои, кирпичные перегородки, уносились в космическое пространство, а там, попав в зону действия черных дыр и красного смещения, изгибаясь, возвращались на землю, чтобы пересечься над крышей невзрачной одинцовской избы.

Но это потом.

А пока застолье.

— Значит, едешь? — с теплотой в голосе спросил Шихина его лучший друг Ваня Адуев, человек, немало повидавший на своем веку. Он плавал на стальных кораблях, заходил в скалистые бухты Кольского полуострова, совершал вынужденные всплытия и вынужденные погружения, посадки и взлеты, впрочем, он всю жизнь этим и занимался.

— Вроде к тому идет, — и ответил, и увернулся Шихин. Это была его обычная манера — он все остерегался обидеть собеседника черствостью, неспособностью откликнуться на задушевность. Но это продолжалось недолго, и если слишком уж его донимали, происходило неуловимое превращение, когда Шихин, все еще благодушный и снисходительный, чутко уловив скрытое превосходство, тут же делался хамом и задирой. И ничего уже не значили для него прочувствованные госты, товарищеские поцелуи, которых он, кстати, терпеть не мог, и даже многолетняя дружба — гори все синим огнем!

— А на фига? — продолжал допытываться Адуев.

— Кто его знает. — Не любил Шихин разговоров по душам после рюмки водки. Они без того мог сказать все откровенно, но как бы между прочим, не бия себя в грудь и не припадая к сочувствующему плечу. Адуев же, решив в чем-то довериться, неделю намекал, назначал время встречи, долго молчал, играл глазками и шумно дышал. И вздрагивали его желваки, пальцы в волнении сжимались и там, в глубинах кулака, нагревались и потели, а голубые, с мужественным прищуром глаза излучали тепло и участие, прежде чем он скажет, восторгаясь широтой собственной души, — «Как же я люблю тебя, собаку!».

За подобными разговорами Шихин видел натужность, стремление выглядеть тонко чувствующим и значительно опечаленным. «Плевать!» — думал он в таких случаях. Даже не думал, просто жило в нем это словцо, время от времени выскакивало наружу, выдавая явный недостаток воспитания и невысокую культуру общения. Он тихо страдал, ощущая на себе чей-то долгий, теплый, бесконечно добрый взгляд, до стона маялся, когда кто-то жал ему руку, заглядывал в глаза и произносил что-то настолько нежное и сочувствующее, что хотелось дать ему по шее. Подергивая свою ладонь, пытаясь освободиться, вертя головой в поисках случайного избавителя, пряча глаза от настойчивого взгляда, Шихин бывал почти уверен, что от него хотят чего-то непристойного. И ныне, годы спустя после того прощального застолья, встречается Шихину в коридорах одного красивого журнала подпрыгивающий человечишко с лысеющей головкой и пористым носом. Коричнево-кожаный член редколлегии, одно упоминание о котором везде вызывает веселый смех, прямо-таки обожает, ухватив человека за ладошку и уставившись в него чуткими глазенками, затевать разговоры о том, что у него опять пропала собака — от него почему-то все время сбегали собаки, впрочем, Шихин их понимал. Поговаривали, что этот человечишко просто съедает своих собак, и столько съел их, что давно состоит сплошь из собачатины, и лишь когда он напился по случаю Восьмого марта и залаял, у всех окончательно открылись глаза. Но соседу оставалось три года до пенсии, и его решили не трогать.

— Ты не должен ехать, — твердо сказал Адуев. — Погибнешь. Ты здесь не смог удержаться в газете, а там вообще загнешься. Здесь твой город, твои друзья, готовые прийти на помощь в любую минуту. Посмотри, сколько у тебя друзей! Да они гору своротят. А там? Пустота и одиночество. И никому до тебя нет дела. Ты меня понял? Я почему все это говорю — ведь я люблю тебя, дурака! Люблю! — Адуев одним махом выпил полстакана водки, ткнул себе под нос кусок хлеба и отвернулся, не в силах сдержать нахлынувшее.

— Ваня, — Шихин положил руку на массивное плечо Адуева. — Ты ведь говоришь это не для того, чтобы я остался, верно? Вещи на вокзале, билеты в кармане, а эта квартира нам уже не принадлежит. Только нерасторопность ее нынешней хозяйки позволила нам собраться здесь. У нас другое жилье. Дом. В семи километрах от Москвы. В Одинцове. Приезжай, буду рад.

— Ты видел тот дом? Халупа!

— Но ведь кто-то жил в ней до нас? Значит, можно жить. Починим, подлатаем, застеклим... Валя видела, говорит, ничего дом.

— И все с нуля?

— Да, если тебе нравится это слово. С нуля.

— Как же я люблю тебя, бедолагу! — Глаза бывалого моряка или летчика, не помню уж, где он там служил, предательски увлажнились. Шихин отвернулся. Не любил он столь сильных проявлений чувств. Не верил им. И правильно делал.

— Митя, ты должен все взвесить, — сказал Игореша Ююкин, человек сдержанный, с мягкими повадками, почти незаметной улыбкой и с очень заметной сединой. К моменту застолья он уже тронул сердце присутствующей здесь же Селены Матвеевны, женщины молодой, красивой, светловолосой, всегда готовой посмеяться над кем угодно. У Селены был широкий шаг, кожаная юбка и химическое образование. А узнать ее вы всегда сможете но белокурому локону, который иначе, как буржуазным, назвать нельзя. Стоит лишь мельком взглянуть на этот локон, заворачивающийся вроде молодого полумесяца на фоне щеки, покрытой почти неуловимым пушком, как перед вами невольно возникают картины жизни раскованной, может быть, даже разнузданной, если не распутной. Шихину очень нравилась Селена, во всяком случае, он никогда не забывал, что перед ним женщина, готовая на поступки весьма отчаянные, на грани морали, а при случае — и за гранью. Кто знает, как бы сложились их отношения, если бы не гордыня Селены. Она могла пойти на что угодно, но — снисходя. И к Игореше Ююкину она снизошла, однако того это устраивало. — Ты должен обязательно все взвесить, — повторил Игореша, пригубив свой стакан. Он никогда не пил, только пригубливал.

— Правильно! Все взвесить, чтобы лишние узлы сдать в багаж! — подхватила Селена и рассмеялась удавшейся шутке. И Игореша улыбнулся, посмотрев на нее чуть внимательнее и доброжелательнее, нежели прежде. Через год она выйдет за него замуж, еще через некоторое время у них родится ребенок, умный в отца, красивый в мать и до того нахальный, что даже трудно сказать, в кого он пошел больше. Селена будет возить его по всем киностудиям страны, предлагая, и небезуспешно, в качестве кинозвезды. Его портреты с мамой, с папой и без них вы сможете обнаружить в картотеках всех киностудий, если их оттуда, конечно, не выбросили — ребенок-то растет, натура устаревает. Как бы там ни было, с ранних лет он будет сниматься в кино и думать о себе очень хорошо. Но не ищите его на экране, в гриме он становится почти неузнаваемым, а кроме того, кадры, где он появляется, режиссеры безжалостно вырезают, и не потому, что юный Ююкин не справляется, нет, играет он настолько ярко и самозабвенно, что остальные актеры рядом с ним попросту блекнут.

Был здесь и Костя Монастырский, создатель новой экономической теории, настолько смелой и глубокой, что вот уже лет двадцать не может найти ни сообщников, ни соучастников. И что самое удивительное — даже в соавторы не может никого заманить. Впрочем, последнее время дело сдвинулось, монастырские идеи подхватили на самом высоком уровне, но, к сожалению, Косте никак не удается доказать свое авторство. Все то, о чем он говорил двадцать лет назад в забегаловке «Снежинка», в пирожковой и вареничной, все, что он яростно отстаивал после стакана красного, за бутылкой белого, все это теперь на устах, все перекочевало в газетные заголовки, в программу «Время». Вроде бы и нет у Кости оснований печалиться, жизнь подтвердила его предвидение, подтвердила все, чем он делился с Автором, с Шихиным, с Ванькой Адуевым, однако неудовлетворенное тщеславие терзает Костю. Но мы-то с вами прекрасно знаем, кто начинал, кто будоражил, кто открыл, установил и доказал. Знаем, кого таскали по кабинетам, уличая во враждебном настрое, знаем, кого гнали с работы, вычеркивали из очереди на квартиру, кого лишали премии, рисовали в стенных газетах и поминали с высоких трибун — Монастырского.

Поседели, поредели его волосы, но, как и прежде, мелкими завитушками растут назад, и поэтому кажется, будто в лицо ему постоянно, всю жизнь, дует сильный злой ветер. А в общем-то так оно и есть. Многих свалил с ног этот ветер, с иных сорвал одежды, оставив голыми, в чем мать родила, некоторых просто унес в небытие. А Монастырский продолжает идти вперед. Ветер рвет его волосы, делает острыми и пронзительными черты лица, но в глазах, как и прежде, нет ни усталости, ни жалости. Вот только горечи и обиды все больше.

— Удачи тебе, Митя, — сказал Монастырский. И залпом, до дна выпил свой стакан. Семикопеечный граненый стакан — мы пьем из таких стаканов газированную воду в автоматах.

— Ты почему не закусываешь, Костя? — спросила Селена, толкнув Игорешу локотком. Дескать, слушай.

— Жду результата, — без улыбки ответил Монастырский. Он был очень четкий человек, он понимал только суть вопроса, остальное отбрасывал как несущественное. При желании Костя мог бы услышать в слезах Селены внимание к себе, насмешку, намек на то, что за этим столом и закусывать-то особенно нечем. Но он ответил только на поставленный вопрос. Он ждал результата. Вот так. И дождался. Через пятнадцать минут Монастырский заливался счастливым смехом, и ничто не могло его остановить. Смеялся, и все. Это и был результат. В таких случаях он отсмеивался на год вперед, а потом месяцами ходил суровый и вдумчивый.

— Митька! — громко сказал Илья Ошеверов, тот самый, который вскоре уедет в Салехард, наймется фотографом, вернется без копейки, будет подрабатывать аквариумными делами, потом бросит все и станет водителем на междугородных перевозках, в каковом качестве приедет в Одинцово. Там мы с ним и встретимся. — Митька! — повторил Илья. — Не слушай никого. Ванька несет чушь. И Игореша несет чушь. Они оба несут чушь. Надо ломать карту. К утру повезет. Если нет козырей, ходи бубну. Понял? Ходи бубну. Карта — не лошадь. За тебя!

Молча выпил и принялся охотно закусывать Васька-стукач, известный своими кулинарными способностями и непотребной кличкой, о которой знали все, кроме, пожалуй, его самого. Похоже, не знали об этой кличке и в далекой таинственной конторе, на которую Васька работал нештатно, а может, даже и бесплатно, из одной только любви к порядку. Васька-стукач славился потрясающей своей памятью. После самой жестокой пьянки он мог точно сказать, какие были тосты, в каком порядке, кто их произносил, кто что добавил, в какой руке при этом Шихин держал вилку, о чем говорила Валя но телефону в соседней комнате и так далее. Качество это у него было чисто профессиональное, удивляться тут нечему. Упомянули мы о Ваське-стукаче единственно из добросовестности, поскольку линия его судьбы тоже взвилась в этой комнате, унеслась в бескрайнее пространство и, круто развернувшись вокруг черной дыры, устремилась в Одинцово.

Тут же вертелись и некий Федулов со своей очередной женой — укороченной бабенкой с выпирающим животиком. Животик у нее выпирал не потому, что она собиралась продлить род человеческий, просто Федулова любила поесть, даже если на столе не было ничего, кроме картошки и колбасы. В самые неожиданные моменты она сипловато взвизгивала, будто кто-то забирался к ней за пазуху и никак не мог там успокоиться. Федулов улыбался, кланялся, взмахивал пуками, все порываясь что-то сказать, но так и не сказал, потому что каждый раз, когда он открывал рот, вскрикивала его жена, выныривая то с одной стороны стола, то с другой.

Федуловы тоже прикатят в живописный московский пригород, хотя, честно говоря, никто их туда не звал, их вообще никто никуда не звал, но они везде бывали и везде чувствовали себя превосходно.

Чтобы не увлекаться перечислением шихинских гостей, на этом остановимся, разве что послушаем их самих, недолго, совсем недолго.

— Как я тебя люблю, собаку! — прочувствованно повторил Ванька Адуев.

— А все-таки нам будет тебя недоставать, — покатываясь от хохота, просипел Монастырский.

— Чует мое сердце, долго я здесь не задержусь, — сказал Ошеверов.

— Мы всегда будем помнить о тебе, Митя, — это Игореша Ююкин. Трогательно, с чувством и по делу. Правда, его слова прозвучали несколько заупокойно, но по пьянке и не то скажешь.

— Я обязательно к тебе приеду, — сказал Васька-стукач.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — ответил Шихин. Ему единственному ответил. Остальным он лишь кивал, подливал и поднимал свой стакан с красным болгарским вином.

Из редакции никто не пришел, хотя знали, что Шихин уезжает, знали, что именно в этот день будет застолье. Даже болгарским красным не соблазнились, хотя, казалось бы, такие уж любители, такие ценители...

Не пришли.

Шихин чутко прислушивался к грохоту лифта, к шагам на лестничной площадке, к голосам, порывался даже встать, открыть дверь, выглянуть — вдруг к нему. Но, видно, не пустил он корней в газете, хорошо ли, плохо ли, не пустил. И пока молча улыбался за шумным столом, понял, что веселость, с которой посылали его за вином, и им не далась легко. Это тяжелая работа. Можно какое-то время морочить себе голову, называя предательство как-то иначе, находя в нем забавные подробности, можно его оправдывать простоватостью, подневольностью и даже заботой о государстве, но недолго. Очень недолго, ребята.

Самые убедительные оправдания в таком деле очень быстро теряют свою силу.

4

Отъезд.

В звучании этого слова есть что-то от звука ножа, отсекающего живое, вам не кажется? Если отъезд, если всерьез и надолго — отсечение. Легко и безболезненно, как корки от зажившей раны, отпадают связи омертвевшие, но годами болят и сочатся живые, полные любви и ненависти. Что говорить, все мы прошли через это и знаем, и помним — тяжело.

Но почти всегда необходимо.

Останься — и многое потеряет смысл, обесценится, дохнет пустотой и тщетностью. Милые твои улочки, усеянные желтой листвой, пронизанные летним солнцем павильончики с мороженым и сухим вином, заснеженный Ботанический сад или залитая дождем Набережная — все погаснет. А настоящее, зовущее уже переместилось туда, за горизонт, куда ты не поехал, чего-то испугавшись, дрогнув. Нет, надо ехать. Надо отсекать. Может быть, для этого требуется мужество или какая-то осатанелость, но, наверное, полезнее всего ограниченность. Она дает твердость под ногами, уберегает от колебаний, от капризов и влюбленностей, от пустых надежд, уберегает от всей многозначности жизни. Когда мы готовы взмахнуть крылами, чтобы унестись в небо за еле видным журавлем, когда рвемся вслед за поездом, из которого, как нам показалось, махнули знакомой косынкой, когда душа содрогнется от неожиданной бесовской любви, единственно, что спасает нас — ограниченность. Навалится дурнотой, глухотой, пьянкой, болезнью, страхом... И спасет.

И спасает.

И дрогнут вагоны, дрогнут губы, заголосят проводники, желтыми своими палками выталкивая из вагонов провожающих. И побегут они по перрону, сшибая друг друга, потому что если не побегут, то мы на них обидимся, упрекнем мысленно в холодности и равнодушии. Да-да, надо хоть немного пробежать за вагоном. Махнуть рукой. Крикнуть что-то бессмысленное, много раз говоренное, повторенное и записанное — номер телефона, название станции, напоминание о курице в пакете, о скором дожде. Так принято. Пусть знают отъезжающие, как тяжело с ними расставаться, как любят их и как будут без них страдать. Им это нравится. Всегда приятно, когда мы узнаем, что кто-то безнадежно страдает из-за нас, ждет безутешно, пишет письма и рвет их, заказывает телефонные разговоры и тут же заказы отменяет. Сердце замирает в сладостной грусти, и мы готовы простить этому человеку все... Единственное, чего мы простить ему не сможем, это его страдания по кому-то другому. Нам почему-то всегда хотелось бы верить, что только мы достойны чистых и глубоких чувств.

Боль разлуки.

Мы стремимся ослабить ее пренебрежением, тоже надежным болеутоляющим средством. Оно хорошо помогает, когда от нас уходят, когда нас гонят, когда в нас не нуждаются. А мы лишь хохотнем мимоходом, оглянемся улыбчиво и пойдем своей дорогой. Куда глаза глядят. Дескать, не так все это важно, и если уж на то пошло, то не столь мы с вами значительны в этой жизни, не столь изящно воспитаны, чтобы придавать значение собственным страданиям. Чепуха все это, истинно чепуха.

И, отсмеявшись, покуражившись над заветным, отхлопав но плечам первых попавшихся приятелей, которых в другое время и не узнал бы, бредешь домой, постанывая сквозь зубы, припадая к заборам, столбам, витринам, отсиживаясь в темных углах автобусных остановок, чтобы перевести дух, собраться с силами и идти дальше с этакой непринужденностью в походке. Пусть все знают, как мы неуязвимы, как веселы и беззаботны.

А за окном вагона уже мелькает железный частокол клепаных мостовых ферм, они проносятся мимо и перечеркивают город, в котором прошло так много твоего времени, в котором произошло столько всего, сколько с тобой уже больше никогда не случится. Тяжелые, ржавые фермы проносятся мимо и перечеркивают улицы, разбитые фонари, громыхающие телефонные будки, Постамент из красного гранита, на котором когда-то стояла Екатерина, основавшая город; а теперь не менее величаво возвышается Михаил Васильевич Ломоносов, не имеющий никакого отношения ни к городу, ни к Постаменту. И если он к чему-то имеет отношение, то лишь к самой Екатерине. Она заложила город, он прославил ее время — пусть потомки разбираются, кому стоять на высоком холме, кому смотреть в даль будущих веков в позе церемонной и великодержавной.

Да, и друзья!

Твои верные и неверные, заботливые и завистливые, продажные и преданные друзья — тоже перечеркнуты. Они остаются здесь. И черт с ними, и подальше от них, подальше, пока цел, пока жив, пока не подхватил цирроз, пока веришь в добро и хоть немного в себя — подальше. Есть среди них самые что ни на есть настоящие подонки, но расставаться с ними не менее тяжело, чем с наиблагороднейшими. Для чего-то они нам нужны, почему-то требует их душа, хотя знаем — легко и бездумно предадут нас и продадут, и недорого возьмут. Да что там — уже продают, знаем, кто из них берет за это, знаем, ребята, как ни горько в этом признаваться, знаем. Есть у нас странные заведения, готовые оплатить их услуги. И оплачивают.

А мы говорим — плевать!

А мы говорим — авось!

А мы говорим — а!

А он, получив деньги, покупает бутылку и идет с нею к нам же, потому что ему некуда идти, ему больше не с кем эту бутылку распить. Мы пьем с ним водку, прекрасно зная, за какие деньги она куплена. И продолжаем болтать своим дурным языком, давая материал для нового доноса, но жажда выговориться куда нестерпимее, нежели страх и опасливость. Он уходит, облегчив душу, а в глазах у нас печаль понимания, и он видит эту нашу печаль и знает ее причину.

Но если не корежит, не отвращает его подловатость, значит, и в нас завелась порча, значит, и мы тронуты всеядностью, рабским смирением и безысходностью, а? Мы уже не верим, что когда-нибудь будет иначе, что может быть иначе, что переведутся доносчики и стукачи, или что хотя бы их будет поменьше, или хотя бы они будут не столь усердны и исполнительны...

О чистота! О честность! Честь!

Как глубоко вы в нас сидите, как неприметно в нас живете! Как редко голос подаете! И сколько надо с нами сотворить, чтобы заставить вас заговорить...

Так о чем это мы?

Да, телефонные будки, танцплощадки, гастрономы... Прощался Дмитрий Алексеевич Шихин со всем этим хозяйством, похоже, навсегда прощался, глядя на город сквозь косо мелькающие фермы моста. И видел, только мысленно видел телефонную будку, из которой объяснялся в любви, впрочем, нет, это неправильно сказано, просто он сказал одной девушке, что ему чертовски паршиво без нее, чем немало ее потешил. Он видел дежурные гастрономы, куда забредал с полуночными друзьями на прощальный стакан. Да, это происходило в те недавние и невозвратные уже времена, когда в гастрономах из стеклянных конических колб очаровательные девушки в белых кокошниках продавали в розлив болгарское красное, венгерское белое, румынское сладкое и охотно шутили с вами, улыбались вам, глядя в ваши восторженные хмельные глаза. Это было давно, и это никогда уже не повторится. Нет уже ни тех девушек, ни ваших восторженных глаз. Да и вина того уж нет. А танцплощадки были огорожены толстыми железными прутьями, благо металлургическая промышленность города поставляла металл в неограниченном количестве. На несколько часов танцплощадки превращались в клетки, словно бы предназначенные для диких и не очень выдрессированных зверей. Преодолевал, преодолевал Шихин эти заборы, перемахивал, рискуя быть пронзенным сразу десятком заостренных штырей. Но надо сказать, что он редко бывал на танцах, и упомянута эта площадка лишь потому, что парк, где она расположена, был хорошо виден с железнодорожного моста, но которому в данный момент проносился Шихин. Что делать, самая невзрачная, ненужная вещь становится дорогой и вызывает трепетные воспоминания, стоит лишь ее потерять.

На перроне сиротливой — а может, осиротевшей? — кучкой остались друзья. К каждому тянулась заветная ниточка, вызывая в растревоженной шихинской душе щемящее натяжение. Что-то было между ними, и это «что-то» не может исчезнуть легко и просто, и никто не может сделать вид, что ничего не было. И даже если они уже не встретятся и не будут друг к другу испытывать никакой привязанности, интерес останется, как к судьбе дальнего, полузабытого родственника. Как он там? Жив? Надо же...

Ванька Адуев стоял на перроне, как всегда, величественный и непогрешимый, в светло-голубом тесноватом костюме и с испытующим прищуром глаз. С таким выражением лица он входил на подводной лодке в скалистые фьорды, сажал самолет на заснеженную полосу, сидел в засаде, приставал к женщинам. Никто не знал еще, да и сам Ванька вряд ли догадывался, что совсем скоро он уйдет от своей жены Маши, которая стояла тут же, суматошная, оживленная и любящая Ваню, уйдет к другой женщине, куда моложе и кудрявее Маши.

И Селена махала изысканной своей ручкой, не предполагая даже, что скоро она тоже будет жить в Москве и, отряхнув с ног пыль химико-технологических познаний, станет большим специалистом но части кукольных театров. И фамилия ее изменится, и семейное положение — она станет Ююкиной.

Федулов с Федуловой. Он, естественно, прыгал, воздевая руки, а она привычно вскрикивала, повисала на нем, пытаясь заставить вести себя приличнее.

И толстобрюхий Ошеверов. Пьяный, грустный, бородатый.

И Костя Монастырский, и Васька-стукач, и Вовушка Сподгорятинский...

Да мало ли их было!

По лицу Шихина хлестали черные тени мостовых ферм, в глаза били солнечные блики от волн покидаемой реки, в спину толкались взволнованные отъездом попутчики... И тут он понял, что вернуться в город он сможет только гостем.

Никогда ему здесь не жить.

И странно, что так много времени потребовалось, чтобы понять простую истину — ему давно уже здесь нечего делать. Глядя на уменьшающиеся лица друзей, Шихин понимал, что многим из них тоже нечего делать в этом городе, но они не решатся покинуть его. Их нигде не ждали. Вот если бы ждали, тогда другое дело. Это была робость. Пройдут годы, многое изменится, о многих из них Шихин забудет, забудут его, это случается и с самыми близкими друзьями, но робость в их душах останется. Хотя они ни за что не признаются в ней.

Если углубиться в некую внутреннюю, потайную область шихинского сознания, куда он и сам не заглядывал годами, то там мы обнаружим что-то вроде исчерпанности. Здесь была основная причина отъезда. А увольнение, обмен, дом — это все бытовые подробности. У каждого могут угаснуть отношения с ближними, может вымереть город, и самые любимые места делаются бездушными, не вызывая ни волнения, ни трепета. Можешь исчерпаться ты сам — в том качестве, в каком пребывал до сих пор.

Требуются перемены.

Ты чувствуешь это, знаешь — нужна встряска. Да, конечно, приложив некие усилия, не трудно убедить себя в том, что желание перемен временное, что оно ложное, и если перетерпеть, пройдет. И действительно проходит. Ты остаешься. Там, где был, с кем был, каким был. Но это потеря. Ты не стал другим, хотя все естество твое требовало перерождения. Да, ты проявил силу воли, одолел себя. Но свежие ростки, которые выбросила было твоя душа, засохли и отвалились.

Теперь ты чаще оказываешься прав, все реже случаются ошибки, твои заблуждения стали безобиднее, они никому ничем не грозят, и ты склонен в этом видеть достоинство. Милые слабости, невинные причуды, гастрономические капризы — это все, что осталось от твоих безумств и смятений. Ты стал неуязвимее. Всему знаешь цену, трезв, спокоен, сыт. И почти забыл о тех временах, когда до болезненной дрожи хотел перемен в своей жизни. Удалось перетерпеть. Ну что ж, поздравляю. Теперь ты гораздо сильнее. Ты выздоровел. С чем я тебя и поздравляю.

В Одинцове все было залито солнцем, играли бликами ручьи, разноцветная россыпь пасхальных яиц украшала платформу, и даже в вагонах электрички пол был усеян скорлупой. Катя выглядывала из окон, радовалась, видя на пригорках первые весенние цветы. Но это были не цветы, это была все та же пасхальная скорлупа. А Шихину она напоминала румяные лица друзей. Сутки назад он видел их на таком же перроне в тысяче километров отсюда. Все были возбуждены вином, растревожены расставанием и тостами. Да, ты уезжаешь, но мы останемся верными и преданными. Ни злые силы, ни корысть, ни слабость не заставят нас усомниться друг в друге, а иначе зачем жить? Разве не стоило уехать только ради того, чтобы услышать подобное? К Автору, например, никто с такими словами не обращался, и это его очень огорчает. То ли не уезжал он так решительно и бесповоротно, то ли с друзьями ему не повезло.

Шихин с трудом открыл заваленную мокрым снегом калитку, протиснулся в узкую щель и оказался в колючих зарослях боярышника. Среди голых ветвей темнел деревянный дом. Следом в калитку вошла Валя. Последней на участок проскользнула Катя, едва не потеряв очки в ветвях боярышника.

По обе стороны крыльца росли кусты. Серые, колючие, в клочьях чьей-то шерсти. У кустов чернела дыра, и из-под дома кто-то напряженно смотрел на пришедших. Когда Шихин наклонился, в дыре уже никого не было.

— Это розы, — сказала Валя, показывая на кусты. — Хозяйка сказала, что это розы.

— Розы — это хорошо, — ответил Шихин. И поднялся по заснеженным ступенькам на террасу. На снегу четко отпечатались чьи-то следы. Были и раздвоенные копыта, и сплошные, были следы с подушечками, с коготками, мелкими цепочками тянулись отпечатки лап величиной со спичечную головку, попадались звездатые следы, оставленные не то петухом, не то вороной. Но больше всего Шихин удивился следам босых человеческих ног. Следы возникали и исчезали без продолжения, тянулись к перилам открытой террасы и обрывались, начинались у бревенчатой стены и через несколько шагов снова пропадали.

— Их не было, когда я сюда приезжала, — озадаченно проговорила Валя.

— Домовой выходил подышать, — ответил Шихин, возясь с замком.

— Белки! Смотрите, белки! — закричала Катя скорее с ужасом, чем с радостью.

— Да, это белки, — согласился Шихин невозмутимо, но все ликовало в нем, все трепетало в счастливом волнении.

Открыв наконец ржавый замок, он распахнул большую дверь, сколоченную из толстых досок, и ступил в сырую темноту дома. Вначале шли сени, уставленные досками, банками, ведрами, лопатами, потом еще одна дверь — в жилую часть дома.

— Здесь где-то выключатель, — напомнила Валя.

— Найдем, — Шихин принялся шарить в темноте, натыкаясь на бревна, свисающую паклю, торчащие гвозди. Загорелась маленькая желтая лампочка на длинном мохнатом шнуре. Свет ее не достигал всех углов, но и так было видно, что пол в кухне просел и косо уходит вниз, печь рухнула, сквозь стены в большой комнате пробивались солнечные лучи. Стекол в рамах не хватало, вместо них старушки вставили картонки, но за зиму они промерзли, размокли, покоробились. Внутрь намело снега. В осевшей печи послышался сильный, быстрый шорох и тут же затих, будто кто-то замер, готовый скрыться.

— Мыши, — прошептала Катя.

— Нет, скорее крысы.

— Что же они едят?

— Зимуют, — неопределенно ответил Шихин.

— А теперь, когда мы здесь... уйдут?

— Трудно сказать... Может быть, им здесь нравится.

— А они нас не покусают?

— Вряд ли. А вот стащить чего-нибудь могут. Это им раз плюнуть. Ну ничего, разберемся.

Вторая печь была цела, но, когда Шихин открыл чугунную дверцу, оказалось, что внутри все завалено сырой слежавшейся сажей. Из печи дохнуло запахом жженых кирпичей, мокрой глины, старого жилья.

— Похоже, старушкам здесь доставалось.

— Под тремя одеялами спали. А вообще... как тебе дом?

— Отличный дом.

— Нравится? — недоверчиво переспросила Валя.

— Никогда не видел ничего более прекрасного.

— А ничего, что здесь... легкий беспорядок?

— Впереди лето, — беззаботно ответил Шихин, чему-то смутно улыбаясь. — Впереди долгое теплое лето. Разберемся.

— Смотри, они оставили нам стол, стулья, лежаки...

А еще старушки оставили настольную лампу, правда, разбросанную по углам дома, но все ее части оказались целыми — от молочно-белою колпака причудливой формы долитого медного основания. Оставили розово-голубую стопку журналов «Китай», где на громадных обложках были изображены то русский с китайцем, по-братски обнявшиеся навек, то щекастые китаянки с нежной кожей, в воздушных одеждах и в таких изысканных позах, что непонятно было, то ли они танцуют, то ли завлекают, как умеют, то ли у них работа такая. На чердаке Катя обнаружила два самовара с царскими медалями, три чугунных утюга и уйму непонятных вещей, которые хотелось чистить, драить, чинить и расставлять но полкам.

На участке возвышался такой роскошный дуб, что он и поныне снится Шихиным, хотя с тех пор прошло много лет и живут они в грязно-сером пятиэтажном сооружении, оборудованном водопроводными трубами, газом и канализацией. На закате его можно было принять за скалу, ночью он казался фантастическим сооружением, а на восходе походил на сгусток таинственного тумана. А днем, днем он превращался в дуб. Остались после старух и пять антоновок, которые в первый же год принесли столь обильный урожай, что яблоки пришлось ссыпать в дальнюю холодную комнату, и всю зиму оттуда распространялся по дому освежающий запах зеленовато-золотистых антоновок — легких, бугристых, с медовыми прожилками на срезе. Таких громадных яблок Шихины не встречали в своей жизни, вполне возможно, что таких яблок больше нет и никогда не будет.

А кусты боярышника у калитки! А шиповник! А орешник с рыжими белками! А малиновые заросли, в которые однажды забрался небольшой медведь, но, напуганный собаками, с шумом и треском умчался в лес! А ель!

Ведь было — стояла посреди заснеженного сада елка в разноцветных новогодних лампочках, увешанная кусочками сала, хлеба, колбасы, и окрестные птицы, привлеченные щедрым застольем, собирались со всего леса. И грудастые снегири слетались, и желтые синицы, нахальные воробьи скандалили с утра до вечера, тяжелые вороны, стыдливо похаживая в сторонке, даже тропинку в снегу протоптали, не решаясь включиться в гам всей этой мелюзги.

Окно из кухни смотрело в дубовую рощу, постепенно переходящую в березняк, в сосняк, а дальше — озера, ручьи, лесные тропинки. Изредка, в тихие зимние вечера, на поляну выходили лоси. Настороженно втягивали воздух трепетными ноздрями и, уловив в нем что-то, снова уходили в лес, не торопясь уходили, с достоинством. Темными тенями скользили между дубами кабаны, казавшиеся в сумерках громадными и опасными.

А вдоль забора к осени появилось видимо-невидимо чернушек. На всю зиму запасались Шихины солеными чернушками. А под елями встречались маслята. А под березами, сами понимаете, подберезовики. А однажды среди всего этого роскошества вымахал громадный белый гриб. О, сколько было шуму, криков, суеты! Прибежали соседи спросить — не случилось ли чего.

— Случилось! — отвечали им. — Случилось!

Но самое главное — за домом оказалась свалка, которая по живописности соперничала с натюрмортами Юрия Ивановича Рогозина. Свалку украшали продавленные самовары, утюги с чугунным кружевом, диковинные бутылки с распростертыми крыльями императорского орла, были тут потрясающие ручки от чемоданов, ножки от комодов, амбарные замки невероятных размеров, россыпи ключей на все случаи жизни — если вам вдруг понадобится открыть чего запретного, что, как вам кажется, плохо лежит, найдется ключ и для такой надобности. Когда сошел снег и Шихин впервые увидел свалку, дыхание его перехватило от счастья, он сел на траву, не в силах сделать ни шага, и с полчаса оцепенело смотрел на все эти сокровища. Кстати, здесь он нашел и розовую детскую коляску, в которой выросла его следующая дочь Анна, в этой же коляске он перевозил добро на новое жилье, в то самое сооружение, начиненное унитазами, газовыми плитами и чугунными батареями.

Много чего осталось от старушек, никогда у Шихиных не было столь богатых даров. И не будет, Автору это уже известно. Тогда Шихины не знали еще, что наступили самые счастливые их времена, отведенные высшими силами. Но в то же время ни сам Шихин, ни Валя никогда не считали свои дни в полуразрушенном доме худшими. Ни разу дом не услышал в свой адрес проклятия или просто недовольного ворчания, ни разу бревенчатые стены его не были осквернены раздраженным, злым словом.

Всю весну на участке горело пять, а то и шесть костров. Шихин сжигал сушняк, которого в саду накопилось немало, сжигал оставшееся после старушек тряпье, мусор, бумагу, щепу — освобождал дом для новой жизни. Под пол на кухне забивал сваи, приподнимая просевший угол, первый весенний дождь помог ему точно установить, в каких местах течет крыша, а крыша текла во многих местах. Он растапливал смолу и заливал дыры в шиферных листах, подсовывал под них куски черного толя, стеклил окна.

А Валя отмывала полы, стены. О как засветились бревна после теплой воды со стиральным порошком, какими ясными стали окна, когда сквозь чистые стекла в дом хлынул солнечный свет, как приблизился к окнам лес, какой просторной, какой деревянной стала кухня, когда пол вспыхнул теплым сосновым светом, как заблестела под дождем тропинка в саду и позвала, позвала...

Простите, ребята, не могу остановиться.

Так исстрадался в известковых стенах, среди бетонных лестниц и заплеванных площадок, что, рассказывая о деревянном доме, отдыхаю душой, кажется, будто и мне позволено будет когда-нибудь вселиться в такую вот завалюху и посвятить жизнь ее восстановлению, чего не бывает... Но сам-то наверняка знаю — не будет этого. Тысячи опустевших домов гниют, однако говорят, что если их отдать людям, то государство наше может ущерб понести, а то и вообще рухнуть. Весь мир победить можем, а вот домишки такие, оказывается, таят в себе опасность. И таят. Поскольку дают человеку иные ценности, иной отсчет, иное к миру и к себе отношение...

А это был настоящий бревенчатый дом. Терраса, потом сени, коридор, который по нынешним временам обязательно переделали бы в две-три комнаты, кухня... Одну эту кухню можно назвать дачей, и никак не меньше. Три окна выходили в сад. Стоило их распахнуть, и в дом бесшумно вламывались цветущие яблоневые ветви, комнаты наполнялись запахом холодных осенних антоновок, покрытых ночной изморосью, шумом дождя, невнятным шелестом мокрой листвы, летним зноем, настоянным на цветах шиповника. И хотелось прислониться к бревнам, прижаться к ним спиной, затылком, закрыть глаза и замереть, ощутив себя частью стен, бревен, сада, дубравы...

Старушки не отходили от крыльца более чем на несколько метров, и весь участок постепенно превратился в настоящий заповедник. Зверье наслаждалось полной независимостью, никто не зарился на их шкуры, рога, мясо. Забор в нескольких местах был завален лосями, под орешником можно было увидеть рытвины, оставленные кабанами, белки проносились в ветвях легко и невесомо. Искорками вспыхивали они в ореховых зарослях, появляясь и исчезая быстрее, чем глаз успевал привыкнуть к их изображению. И ежей оставили Шихиным добрые старушки. Стоило вечером неподвижно постоять среди деревьев несколько минут, как все вокруг наполнялось шорохом, деловым таким, озабоченным, торопливым шорохом ежей.

На участке было две калитки. Одна выходила на небольшую улочку, по которой разве что иногда пройдет бабуля с сумкой или с бидоном молока, пронесется велосипедист, поскрипывая несмазанной цепью, пробежит по горячей пыли беспризорная собака. Вторая калитка вела в дубовую рощу, такую чистую и свежую, будто ее каждое утро выскребал усердный и неутомимый садовник. Из плотного покрова травы прямо в небо росли громадные дубы. Не думаю, что Королевский парк, Булонский лес, Альгамбра или Боробудура выглядят величественнее. И Аристарх заверил меня, что это действительно лучшая в мире дубрава. Иначе не свели бы ее за одно лето под строительство какого-то загадочного пансионата. Поговаривали — для работников по части техники безопасности. Конечно, работа у них ответственная, веемы держимся только благодаря их неустанным заботам, но пансионат можно было построить в двухстах метрах, и не пришлось бы бульдозерами выкорчевывать вековые корневища, не пришлось бы взрывать эти дубы, как взрывали церкви. Взорвали. Ямы бульдозерами засыпали, страшные шрамы на травяном покрове подровняли и загладили, месиво из глины, корней, ветвей вывезли грузовиками...

Ладно, не будем.

До этого еще далеко.

Дубрава стоит, гудит сильный ветер в мощных ветвях, несокрушимо возвышаются стволы, бродят на рассвете невозмутимые лоси. И дом еще стоит, и окно из кухни светится оранжевым теплым светом, единственное окно среди заснеженных дубов, зеленых дубов, среди засыпанных желтыми листьями дубов, среди дубов, заливаемых дождем, тускло отражающихся в весенних лужах... Это окно и поныне светится где-то в подсознательных шихинских глубинах.

А как тревожен был и зовущ гул ночных электричек, сколько в нем было тоски, стремления к несбыточному! Электрички будто врывались в тебя, чего-то требовали, куда-то звали, обещали. И охватывала счастливая смятенность. Потом что-то произошло, что-то случилось не то с электричками, не то с тобой — гул стал словно бы тише, его не всегда и услышишь, неделями не замечаешь, да и нет уже в нем ничего...

Подушкинское шоссе, шесть...

Завораживающее звучание этих слов до сих пор заставляет Шихина остановиться, замереть и сквозь блочные стены соседней пятиэтажки увидеть деревянный дом в вечерних сумерках, услышать голоса в саду, шорох осенних листьев, когда идешь невидимый и как бы несуществующий сквозь деревья. В самих словах слышится шелест листвы — Подуш-ш-ш-кинское ш-ш-шоссе, ш-ш-шесть...

Долго Шихины не могли познать все чердачные тайны, столько там было всего. Старые журналы со следами прежней жизни, сундук, наполненный ненужными ныне вещами, нашелся даже орден «Материнская слава» — кто-то славно рожал в этом доме, здесь звенели детские голоса, грохотали шаги, что-то утверждалось и рушилось. В какой-то чердачной щели Катя нашла толстую книгу в кожаном переплете. Оказалось, «Хиромантия». Книга была полна запретных предсказаний, примет, книга все знала о Шихиных — что ждет их, через что им пройти придется и чем все кончится. На жутковатых страницах с обгрызенными временем краями изображались человеческие ладони, линии бед и смертей. От книги исходило ощущение проклятия. Наверное, не каждому позволялось вчитываться в ее тайны, должен был возникнуть какой-то знак, дозволение. Но поздними зимними вечерами, когда вьюга была так близка, что слышалось поскребывание жестких снежинок в стекло, Шихин усаживался под абажуром, на деревянный стол укладывал темный том и с холодком в душе рассматривал линии судеб, сверяя их с собственной ладонью. Хотя и молчал он о том, что открылось ему на колдовских страницах, напрасно он это делал, ох, напрасно. Тогда судьбы еще прятались в книге, таились в переплетении букв и рисунков, теперь их там нет. Они вырвались на свободу, вмешиваются в жизнь, путая надежды, привязанности, приближая то, чему положено быть через годы и годы...

Проходя как-то по улице «Правды», я увидел, что окна полуподвальной рогозинской мастерской призывно светятся зеленым светом. Поначалу мне показалось, что я ошибся — слишком долго его не было, и, приходя сюда, я натыкался на темные холодные окна, затянутые железными полосками, и запертую дверь. Но нет, все правильно — рядом булочная, через перекресток молочный магазин, вот и его дверь, исколотая кнопками, — Юрий Иванович имел обыкновение, уходя, прикреплять записки к двери, ему тоже прикалывали послания, некоторые его гости таким образом переписывались между собой, сообщали телефоны, назначали встречи, сговаривались, куда отправиться на этюды.

Таки есть — Рогозин вернулся с Мангышлака, и мастерская его была, как обычно, полна народу. Кипел чайник, стол ломился от пряников и леденцов, скромные девочки, положив на тревожащие их самих коленки замызганный альбом живописца Шилова, изданный, между прочим, в Японии, несмело поругивали знаменитость за отсутствие полета, за льстивость и угодливость, сам Юрий Иванович носился по мастерской, заваривал чай, мыл чашки, и его седоватая борода развевалась от быстрых и порывистых движений. Тут же сидела странная дама средних лет — она тайком ото всех, а может быть, и от себя тоже, писала что-то о Юрии Ивановиче и все выпытывала, впитывала, пытаясь проникнуться атмосферой мастерской. Слава Кочин, только вернувшийся с гастролей по Англии, сидел, растерянно пощипывая изысканную бородку, словно никак не мог понять — куда делась королева, куда запропастилась Марго Тэтчер, ведь только что они были рядом, улыбались ему, хвалили его мастерство и, похоже, намеревались всегда быть рядом. Молча, с каменным лицом сидел разжалованный, раскосый, раздосадованный прокурор из Алма-Аты. В невероятно изящной позе откинулся в кресле чемпион Мавритании но шашкам Али Абидин.

И так далее. Перечислять всех нет никакой надобности. Но прошу заметить — всех этих гостей вы действительно можете встретить в рогозинской мастерской. И не только этих. Если вас больше устраивает директор издательства «Правда», командир подводной лодки или будущий глава правительства Удмуртии — прошу!

— О! Кто пришел! — закричал Юрий Иванович, увидев меня в дверях. — Сколько зим! Чайку маханешь? Махани, махани! Без чая жизнь плохая!

— Махану, — ответил Автор, присаживаясь на угол серого дивана. Девочки, рассматривавшие совершенно голую шиловскую тетеньку, лежащую уже в постели, застеснялись, зарделись и сдвинулись в сторону. После того как Даная погибла в кислотных пузырях полового бандита, который тронулся умом, глядя на нее, Шилов своими скромными усилиями, видимо, решил возместить эту потерю человечества.

— Это, простите, Маха? — вежливо спросил Автор.

— Ты чайку махани, а Маху потом! — засмеялся Юрий Иванович, и все засмеялись невинности его шутки.

Стены мастерской были увешаны картинами, многие из них побывали на выставках, опубликованы в альбомах, в журналах, весь угол занимал станок для литографии, в центре стоял мольберт, на стене тикали часы и, как обычно, отставали часа на полтора. Все знали об этом, но почему-то верили часам, поглядывали на них, собираясь выскочить позвонить в назначенный час из автомата, торопясь к электричке на соседний Белорусский вокзал, прикидывая время до закрытия метро, до последнего автобуса. И надо же, все получалось, никуда не опаздывали. По кругу у стен, у столов, у стульев стояли новые работы, как выяснилось, привезенные с Мангышлака, куда Юрий Иванович ездил в командировку, чтобы воспеть этот забытый Богом и людьми край. На листах были изображены лунные скалы, мертвые пески, кратеры, барханы, провалы в земле, причудливые итоги выветривания и вымывания. Юрий Иванович уже успел оформить свои листы, вставил их под стекло, подобрал рамы.

Ввалились несколько молодых художников — в джинсах, кроссовках и солдатских шинелях. Они хохотали, вскидывали тощими коленками, трясли юными бородами, были румяны и веселы. Как выяснилось, художники только из соседней бани, от них еще шел дух распаренных веников. Готовые над чем угодно посмеяться и кого угодно с чем угодно поздравить, они были настолько доброжелательны, что невольно напрашивался вывод — не приходилось, ох, не приходилось им еще отстаивать себя, переносить унижения и обиды, да и серьезные победы вряд ли были у них за плечами. Победы ничуть не меньше, чем поражения, излечивают от столь щедрой веселости. Наверное, они были хорошими людьми, но пока это не имело значения, поскольку никак не отражалось ни на их делах, ни на жизни ближних. В таком возрасте еще не происходит разделения на плохих и хороших. Это случится потом, и превращения возможны самые неожиданные. Но не будем каркать, пусть они остаются наивными и смешными — эти качества, случается, сопутствуют и настоящим талантам.

Был среди художников и сын Юрия Ивановича, Михаил, но звали его почему-то Мефодием, и, похоже, тому это нравилось. С ним пришел худощавенький парнишка со светлыми волосенками и курчавой бородкой. Оказалось — Таламаев, актер, совсем недавно сыгравший Михаила Васильевича Ломоносова и своей игрой наделавший много шума в некоторых московских гостиных. Спектакль был с чертовщинкой, среди героев мелькали и цари, и шуты гороховые, и не всегда их можно было различить, небесные пришельцы неземной красоты, блуждающие во времени возлюбленные поэтов, императрица Екатерина и опять же Михаил Васильевич. Об этом можно бы и не говорить, но неожиданно обнаружилось, что императрица и ученый уже возникали на страницах этого повествования, более того, Автора гложут предчувствия, что они возникнут опять. Поэтому появление в мастерской актера, сыгравшего Ломоносова, Автор воспринял как предупреждение.

И правильно сделал.

Это и было предупреждение.

Вот так все сидели, пили чай, болтали о мангышлакских диковинах, о шиловской Махе, девочки с пылающими коленками продолжали осуждать этого выдающегося живописца, вслух подсчитывали волосенки в бородах и шевелюрах его портретов, оказалось, это вполне возможно, Юрий Иванович опять наполнил электрический чайник, и из его никелированного носика уже била нетерпеливая струя пара, юные художники, распахнув шинели, весело хохотали друг над другом... И тут вдруг открылась дверь, будто ее распахнуло сильным порывом ветра, и вошел еще один человек. В синих джинсах, в синей вельветовой рубашке с молниями и перламутровыми пуговицами, оправленными в металл. Вначале я увидел только эту рубашку и сразу почему-то подумал, что мне такой никогда не иметь. Человек посмотрел на меня и сказал:

— Ничего. Перебьешься. Я тоже ее не сразу достал.

— Вы о чем? — спросил я, чувствуя в груди холод.

— О рубашке, — ответил он. И протянул руку. — Аристарх.

— Очень приятно...

— Приятно? — удивился Аристарх, но продолжить не успел, потому что к нам подбежал Юрий Иванович. Бородой трясет, глазками улыбается, щечки горят, да-да говорит, знакомься, пожалуйста, это наш новый друг, Аристархом зовут, у него жена в соседнем детском саду работает. И дальше выясняется, что когда Аристарх приходит за женой слишком рано, идет в мастерскую, пьет чай и рассказывает всякие истории из милицейской жизни.

Да-да, Аристарх — лимитчик, в милиционеры пошел, чтобы получить прописку, а в Москву хочет, потому что в других местах ему показалось скучновато, он уже забраковал Бангкок, Багдад и Бремен, и даже Севилья ему не понравилась жарой и бестолковостью. Разумеется, я сразу сообразил, что ребята без меня раздавили пару бутылочек и теперь не прочь потрепаться и припудрить мозги кое-кому, то есть мне. И не стал цепляться к словам Юрия Ивановича, тем более что и Аристарх отнесся к ним невозмутимо, словно и не о нем речь.

— Между прочим, Аристарх обладает удивительными способностями, — начал было Юрий Иванович, но тут же умчался к чайнику, который, похоже, потерял всякое терпение и прыгал на каменных плитах, брызжа пеной и паром.

И снова мы пили чай, говорили о том, кто, где и с кем банился, румяные тощеногие художники и с ними Таламаев сидели в ряд на диване, о чем-то тихо шептались, потом начинали как-то самозабвенно хохотать. Девочки, накрыв Шиловым коленки, смотрели на них опасливо, но без осуждения.

— Новая работа? — спросил Аристарх у Юрия Ивановича, показывая на застекленные коричнево-зеленые провалы в земле.

— Да, Мангышлак, — кивнул Юрий Иванович. И не удержался, чтобы не добавить обычную свою присказку. — Без пейзажа жизнь плохая, не годится никуда.

— Мангышлак? — удивился Аристарх и с сомнением посмотрел на Юрия Ивановича. — А ты уверен... что это не Луна?

— Откуда?! Кто меня пошлет на Луну! Туда, знаешь, какие командировочные? Шилова пошлют, Глазунова пошлют, дорогу оплатят, суточные... А меня... Чайку маханешь?

— Ладно, — Аристарх махнул рукой. — Не будем об этом... А что там за растительность в углу возле самой рамки? — спросил он равнодушно, без интереса, просто чтобы снять неловкость.

— Это так... Для компоновки. Без компоновки жизнь плохая...

— Но ведь дерева на том обрыве не было, ты его придумал, — с еле заметной укоризной заметил Аристарх.

— Откуда ты знаешь? — в голосе Юрия Ивановича было примерно равное количество озадаченности и заинтересованности.

Аристарх подошел к картине, поводил над стеклом раскрытой ладонью и вернулся к своему чаю.

— А кто стоял за спиной, когда ты рисовал эти ущелья?

— Краюшкин, — быстро ответил Юрий Иванович. — Николай Григорьевич Краюшкин. Я давно его знаю, мы туда вместе ездили. И у него командировка, и у меня. Он раньше в Калининском училище преподавал, — Юрий Иванович даже не заметил, как начал оправдываться, будто хотел заранее отмести подозрения.

— Тогда понятно, — Аристарх взглянул на часы, отстающие на полтора часа, и продолжал прихлебывать чай, кусать пряники, разворачивать карамельки, но разговоры в мастерской смолкли. Художники перестали хохотать, девочки тихо прикрыли японский альбом Шилова, невозмутимый лик алма-атинского прокурора медленно поворотился к Аристарху, и все остальные уставились на Аристарха, ожидая еще каких-то слов, потому что сказанное требовало пояснения. Возникла невнятица, когда вроде бы ничего не произошло, но всем ясно — ни в какие ворота. Аристарх, видимо, ощутив на себе общее внимание, оглянулся обеспокоенно, как человек, брякнувший невзначай бестактность.

— Я смотрю, кто-то за спиной стоит, вот и поинтересовался... Хорошая работа, тебе удалось в общем-то отразить... Я только подумал — не Луна ли... Если говоришь, Мангышлак, пусть будет Мангышлак, хотя я и не уверен... А человек, который стоял за твоей спиной...

— Он тоже рисовал! — крикнул Юрий Иванович несколько нервно. — Маслом! А я — гуашью!

— Возможно, — кивнул Аристарх. — Потом вы быстро закончили работу, свернулись в пять минут и ушли. Что-то вам помешало... Вот из-за этого холма появилось... Какая-то неожиданность, явление, человек... А?

Художники дружно взбрыкнули, захохотали и тут же смолкли, уставившись на Аристарха глазами, в которых был еще смех, но уже начал появляться ужас.

— Никакого явления там не было, — твердо сказал Юрий Иванович, будто кто-то заставлял его давать показания не в свою пользу, что, между прочим, запрещено Уголовным кодексом Российской Федерации.

— Ну как же, — мягко проговорил Аристарх, — вы с Краюшкиным работали, собирались еще часа полтора-два побыть на этом месте, а потом вдруг ушли. Вам помешали. Возникло явление. Вот здесь, — Аристарх поднялся, подошел к картине и показал точку на вершине холма.

Юрий Иванович замер, мысленно перенесясь в тот день, на прожженный солнцем полуостров, и вдруг лицо его расплылось, розовые щечки проступили из седоватой бороды.

— Ну, ты даешь! — воскликнул он. — Какое же это явление... Председатель исполкома пришел!

Художники засмеялись облегченно, обрадовавшись, что все объяснилось так просто, девочки переглянулись без всякого выражения, Али Абидин вежливо улыбнулся, не поняв ровным счетом ничего из происшедшего.

— Вот я и говорю, — невозмутимо продолжал Аристарх, не обратив ни малейшего внимания на присутствующих. — И жизнь ваша после этого изменилась. К лучшему, — добавил Аристарх, взяв чайник и долив кипятка в стакан.

— Точно, — кивнул Юрий Иванович. — Он пришел и сказал, чтоб мы собирались быстрее, есть возможность поселиться в гостиницу. И еще разрешил питаться в райкомовском буфете. Ничего особенного там не было, но хоть молока, кефира, творога возьмешь... А мне больше ничего и не надо.

Странный это был вечер. За окном проносились маршрутные такси в сторону площади Пушкина, рядом работал комбинат «Правда», сообщая человечеству о потрясающих новостях (американцы вошли в Персидский залив, афганские душманы сбили транспортный самолет, в Мекке погибло несколько сот паломников), рядом хлопали двери булочной, мимо окна проходили люди, а здесь, в полуподвале, происходили события, которые начисто переворачивали все мои представления о человеческих возможностях. Постепенно гости расходились, Рогозин со всеми прощался церемонно, приглашая еще заходить, напоминая, что без чая жизнь плохая. Потоптавшись у порога, ушли девочки, пообещав снова прийти посмотреть Шилова, ушел на репетицию Слава, уехал на заказанном такси Али Абидин, как-то незаметно сдуло ветром художников. Таламаев зазвал их на спектакль, где мертвая панночка три ночи подряд соблазняет, и небезуспешно, живого философа Хому, что его и погубило в конце концов. Да только ли его! А мы, ребята, а мы? На чем гибнем мы, философы, мыслители, вольнодумцы!

Ладно.

Вскоре мы остались втроем — Юрий Иванович, Аристарх и я. Аристарх был гладко выбрит, худощав, носил короткую прическу, один зуб у него был железный, но какой-то радужный, вроде маленького яичка. Оказывается, Аристарх не только охранял общественный порядок в Москве, но еще баловался живописью, и у него с Юрием Ивановичем завязался разговор о голландской гуаши, китайском колонке, красках, кистях, холстах, а я отвлекся, рассматривая северные пейзажи, развешанные на стенах, потом забыл и о них, как-то незаметно скатившись к привычным своим мыслям, довольно невеселым, да и бывают ли свои мысли веселыми? И вдруг ощутил на колене руку Аристарха.

— Ничего, — сказал он. — Все будет в порядке.

— Ты о чем?

— О ней, — он улыбнулся. — Ты получишь все, кроме одного.

— Кроме чего? — спросил я, хотя сразу подумал тогда, что не следует спрашивать, нельзя мне было знать ответ. Но, с холодком в груди, я все-таки задал вопрос, понимая, что нарушаю какие-то законы бытия, что моя поспешность не пройдет безнаказанно и, забегая вперед, могу признаться — все так и было. — Кроме чего? — повторил я, видя, что Аристарх замялся.

— Кроме радости, — ответил он. — Счастья не будет. Но все пройдет. Отпустит.

— Неужели пройдет? — спросил я с надеждой. Да, тогда я был в таком состоянии, что мог спросить и с надеждой. — Точно отпустит?

— Быстрее, чем ты сам того захочешь.

— Разве я к этому стремлюсь?

— В этом твое спасение.

— Ты уверен, что я хочу спастись?

— Это не имеет значения. Однажды увидишь, что на кону ничего нет и ворота открыты. Ты выйдешь через эти ворота и пойдешь к реке. Босой и продрогший. И наступит освобожденность. Но она не будет радостной.

Мы помолчали. После такого разговора трудно говорить о чем-то другом. Потом я подумал, что уж если Аристарх, злоупотребив своими возможностями, посмел влезть в мои терзания, то не грех и мне спросить его о чем-либо.

— А почему тебя зовут Аристархом? Это твое настоящее имя?

— Конечно, нет, — он улыбнулся. — Но, согласись, если бы меня звали Колей, Петей, Федей... Это было бы глупо. А так — ничего. Я привык, и ты привыкнешь. — И впервые за весь вечер в его взгляде промелькнула твердость. Во всяком случае я увидел нечто такое, что убеждало — он знает, что говорит.

— Думаешь, привыкну? — спросил я растерянно.

— Мы будем с тобой встречаться... Иногда. И сегодня я заглянул сюда ради тебя.

— Ради меня?!

— Да, — кивнул Аристарх. — Ты позвал. Я пришел.

— Но я и сам не знал, что буду здесь! Зашел в правдинский гастроном за сыром и увидел, что окно у Юрия Ивановича светится. А направлялся к Белорусскому вокзалу, на одинцовскую электричку...

— Все это неважно, — отмахнулся Аристарх. — На земле много необычного, такого, чего в земной природе быть не может. Но люди по своей ограниченности не видят нарушений законов бытия, всему нашли объяснения, удовлетворились ими и успокоились. Перед ними загадки совершенно невероятные, а они с легкостью подбирают несколько терминов позаковыристее — и все, готово, научно растолковали. Ну, ладно, я отвлекся. Давай к делу, а то мне уже пора. Значит, договорились? Поработаем?

— Поработаем, — ответил я, еще не представляя толком, что стоит за моим согласием, к чему оно меня обязывает, чем грозит.

— Хорошо. Начнем. Нужно место, где бы они могли встретиться и без помех выяснить отношения. В конце концов человеческое общение сводится к выяснению отношений. У тебя есть такое место?

— Есть. Дом в Одинцове. На Подушкинском шоссе.

— Ты его хорошо знаешь?

— Дом? Знаю. Я три года прожил в нем.

— А что вокруг? Дома, улицы, город?

— Да, но рядом лес, дубовая роща, дальше березняк...

— Лес? — переспросил Аристарх. — Дубовая роща? Годится, это подойдет.

— Рядом свалка.

— Свалка не помешает. Она придаст еще одно толкование... Они будут стреляться?

— Конечно! Иначе все теряет смысл.

— Правильно, — одобрил Аристарх. — Пусть стреляются.

— Согласятся ли вот только... Нынче как-то не принято...

— В наше время тоже стреляются. Не часто, не все, не всегда... Но стреляются.

— И потом, надо же их как-то всех собрать, причем чтобы это выглядело убедительно, достоверно, правдоподобно...

— Не думай об этом, — поморщился Аристарх. — Собрались — и все тут. Причин — хоть отбавляй. Иван Адуев привез дочку в институт устраивать. Конечно, она не поступит, но они приедут. Ошеверову я устрою командировку в Москву, пусть привезет какой-нибудь важный народнохозяйственный груз. Рыбу, например, из Грузии. Морского окуня. Ююкины к тому времени сами в столицу переберутся, а в Одинцово они приедут как на дачу, воздухом подышать, о чем-то возвышенном потрепаться. Пусть покажут свою одухотворенность, незаурядность, что там еще у них есть?

— Спесь, — подсказал я.

— Пусть и спесь покажут, — согласился Аристарх. — Кто тебе еще нужен? Федуловы? Эти вообще не подчиняются никаким разумным закономерностям, их поступки предсказать невозможно, их мнение о чем бы то ни было меняется в зависимости от атмосферного давления, температуры, влажности воздуха и так далее. Шелупонь. И говорить о них не стоит. Не появятся — черт с ними. Монастырский приедет пробивать свой новый экономический закон. Приедет к академику Благодееву, а остановится у Шихина, негде ему больше в Москве остановиться. Васька-стукач, сам понимаешь, по делу приедет. Ему отчет писать надо об умонастроениях своих ближних. Он и не захочет ехать, а приедет. В командировку его пришлют. Возможно, еще кто-то заявится — не думай об этом. Причины, объяснения будут у всех, это я беру на себя. Главное в другом — выстрелы. Должны прогреметь выстрелы. И взлетят вороны. — Аристарх поднялся, лицо его напряглось, стало взволнованным. — И взлетят пыльные вороны над мусорными ящиками, истерично залают беспородные одинцовские собаки, забыв захлопнуть двери, сорвется с места и унесется в предрассветный туман голицынская электричка, вспыхнут окна в ближних домах и приникнут к ним плоские заспанные лица. И рухнет в высокую росистую траву...

— Кто рухнет? — успел вставить я.

— Кто хуже стреляет, — ответил Аристарх недовольно: ему, видимо, хотелось подробнее рассказать о своем предвидении. Он снова посмотрел на часы. И вышел так легко и спокойно, будто в мастерской, кроме него, никого и не было. А Юрий Иванович отнесся к его уходу равнодушно, будто и не видел Аристарха, не слышал нашего разговора.

Мы выпили еще по чашке чая, съели по прянику, по карамельке, и я начал прощаться.

— До скорой встречи! — как всегда, радостно воскликнул Юрий Иванович, пожимая мне руку жесткой и сильной ладонью.

На улице была глубокая ночь. Ни одного прохожего, ни одной машины. Над корпусом «Правды» висела круглая Луна непривычно оранжевого цвета. Да и размер ее показался мне несуразно большим. Я оглянулся — зеленое окно мастерской было темным. Наверно, Юрий Иванович уже лег спать, он часто оставался здесь на ночь. Булочная тоже давно закрылась. Мимо меня тихо прошуршала черная правительственная «Чайка», но выглядела она почему-то длиннее обычной и чуть приземистей. Я хотел проголосовать, вдруг водитель подвезет до Белорусского вокзала, но неуверенно опустил руку — сквозь затемненные стекла мне не удалось увидеть ни водителя, ни пассажиров. Непонятно все это было, казалось, я просидел в мастерской не более часа, время должно быть не поздним, обычно в такой час и прохожих полно, и магазины еще работали...

Поколебавшись, я зашагал к вокзалу. У пустой платформы стояли ярко освещенные вагоны электрички. Двери были распахнуты, на табло четко светилось слово «Одинцово». Я вошел в последний вагон, и двери тут же захлопнулись. Электричка тронулась с места. Решив, что в Одинцове мне удобнее выйти из первого вагона, я двинулся через весь состав. И ни в одном вагоне не увидел ни единого попутчика.

Да, ребята, да!

Автор ехал один в этом поезде.

И не охватило его жутковатое чувство, и не был он нисколько удивлен этим обстоятельством, будто всегда ездил домой в личной электричке. Она исправно останавливалась на всех указанных в расписании станциях, платформах, распахивались двери, грохотал голос диктора, объявлявшего остановки, но ни один человек так и не вошел. Выйдя из вагона на конечной станции, я заглянул в окошко машиниста. Его там не оказалось. Электричка была пуста.

5

И вот настало лето, настал час, когда линии судеб наших героев, умчавшись в космическое пространство и проблуждав там среди звезд и туманностей, среди бурлящего вакуума и молчаливо затаившихся черных дыр, начали возвращаться на Землю, пересекаясь неподалеку от Москвы в небольшом городке Одинцово над домом под номером шесть по Подушкинскому шоссе.

Внешне ничего не изменилось ни в доме, ни в жизни хозяев. Шихин не обладал способностями моего друга Аристарха и в упор не видел разноцветных линий, тянувшихся со стороны красивой, но невидимой туманности Андромеды к кирпичной трубе его дома. Голый до пояса, в рваных тренировочных штанах, давно превратившихся в некое подобие растянутых колгот, Шихин таскал в мятых ведрах кирпичи, разбирая рухнувшую печь. В доме стоял устойчивый запах сажи, пережженных кирпичей и той сырости, которая бывает на месте развороченного жилья. Печи, как оказалось, были во всех трех комнатах, но одну из них Шихин решил выбросить начисто, дыру заделать досками, пол выкрасить и оставить комнату свободной. А если уж слишком прижмут морозы, ее можно будет запереть до весны. За лето он привык к этой комнате, к яблоневым ветвям, стучавшим в окно, впрочем, лучше сказать, что ветви скреблись, да-да, дерево было старое, при небольшом ветре усохшие ветви именно скреблись, а в мае, когда яблоня покрылась большими белыми цветами, они раскачивались прямо в комнате, проникая через распахнутое окно. Часто, войдя в комнату, Шихин не мог выйти — садился на пол у противоположной стены и неотрывно смотрел на яблоневые цветы, слушал гул залетающих жуков и блаженно улыбался. Входила Валя и, постояв, присаживалась рядом. Потом их находила Катя и тоже, не говоря ни слова, присоединялась к родителям. На японский манер они называли это весенним любованием яблоневыми цветами.

Валя вскопала две грядки, посадила лук и петрушку, а когда наступали сумерки, поливала их колодезной водой. В синеве сада светились розовые флоксы — они выросли сами по себе, их тоже оставили старушки. Вечерами под темными деревьями что-то шуршало, там шла своя жизнь, неведомая, таинственная, и, вслушиваясь в шорохи, Шихин чувствовал себя польщенным — значит, невидимые обитатели решили остаться. На крыльце лежала собака — рыжая, мохнатая и жизнерадостная. Свесив язык в сторону, она поглядывала в сад с деланным равнодушием, прекрасно зная, что под деревьями возятся ежи, но вреда хозяевам они не принесут и ей до них нет никакого дела. Собаку звали Шаман. Знатоки утверждали, что у нее невероятный нюх и на охоте ей цены нет. Говорили, что она может идти по нижнему следу, но верхнему, может идти за зверем или за человеком без всякого следа. Когда я заговорил об этом с Аристархом, он сказал, то такое вполне возможно, более того, что и он запросто может проделать то же самое. Правда, добавил, что нюх, запах здесь ни при чем, дело в другом — живое существо оставляет в пространстве психическую энергию, которую улавливают собаки и особо одаренные люди.

Первая линия пересекла небо и вонзилась в саду рядом с дорожкой, которую Шихин выложил кирпичами, оставшимися после разборки печи. Линия была слегка лиловая. Никто ее не заметил, только Шаман обеспокоенно встал, гавкнул в глубину сада и снова лег. Но не было уже в его взгляде прежнего благодушия. Через некоторое время он опять поднялся, сбежал с крыльца, принюхиваясь, прошел но дорожке, опасливо оглянулся и, вернувшись на террасу, улегся подальше от ступенек, косясь в сад черными негритянскими глазами.

А линия продолжала светиться, становясь все ярче, и напоминая уже тонкую стеклянную трубку, из которой делают рекламные буквы, наполнив их неоном и подключив электричество. Линия почти вертикально уходила вверх и постепенно слабела, растворяясь в ночной темноте. Проследив взглядом за ее направлением, можно было убедиться, что уходила она куда-то в пустоватую часть звездного неба — не было там ни ярких звезд, ни созвездий с древнегреческими названиями. Аристарх как-то рассказывал, что светящаяся линия судьбы возникает, когда ее обладатель где-то недалеко, когда он уже присутствует здесь мысленно. Причем линия бывает тем ярче, чем сильнее его желание прибыть, когда он внутренне как бы встречается с хозяевами, хотя на самом деле может находиться достаточно далеко. Но если линия возникла, вспыхнула, значит, ничто уже не помешает ему — ни авария, ни болезнь, ни подлые замыслы. Он уже здесь, и дело только за временем, необходимым для того, чтобы его телу преодолеть оставшееся расстояние.

Действительно, когда сумерки в саду сгустились до синевы, звезды налились ясной чистой силой и на одинцовские улочки опустилась ночная тишина, изредка разрываемая гулом электричек да пассажирских поездов из Бремена, Берлина, Бреста, Подушкинское шоссе озарилось вдруг вспышками света, послышался грохот мощного мотора, и по деревьям, по заборам, по стенам дома полоснул слепящий свет фар. Сияние приближалось, становясь все более нестерпимым, потом оно замерло, словно в неуверенном раздумье, раздался железный грохот открываемой кабины и прозвучал голос, сипловатый, знакомый, но все-таки еще неузнаваемый голос:

— Эй, люди! Это Подушкинское шоссе?

— Оно! — крикнул Шихин, стоя посреди освещенной террасы в своих тренировочных штанах и в клетчатой рубашке нараспашку. Почему-то заволновался, словно ощутив приближение событий.

— А номер какой? — продолжала допытываться сиплая ночь.

— Шестой!

— Тогда я приехал, — удовлетворенно проговорил голос. Мотор смолк, через некоторое время погасло сияние. В темноте за забором слышалась какая-то возня, железные удары, сопение. Подбежав к калитке, Шихин увидел, как из кабины необъятного грузовика на землю тяжело спрыгнул человек в комбинезоне. Толстоватый и неуклюжий, он с силой захлопнул дверцу, повернул ключ, для верности подергал ручку.

И лишь тогда Шихин узнал Ошеверова. Тот уже успел к этому времени посетить Мангазею, разочароваться в Ханты-Мансийске, а Салехард покинул в двадцать четыре часа, как персона крайне нежелательная. Окончательно обнищав, он удирал первым попавшимся самолетом, едва успев собрать в рюкзак свои пожитки, боясь передумать и вернуться. Злой, бородатый и пьяный, Ошеверов успел еще на прощание выпить с такими же неприкаянными ловцами собственных судеб, оборванный и обворованный, он ввалился в самолет, бухнулся в кресло, сунул под ноги тощий рюкзак и, откинувшись на спинку, закрыл глаза. Грудь его вздымалась, глаза под веками беспокойно двигались, пальцы намертво вцепились в подлокотники — попробуй оторви, попробуй высади!

Представить это нетрудно, мы все убегали, спасались бегством от погони, позора, пожара. Мы все испытывали счастливое облегчение, когда самолет, закончив наконец бесконечные маневры на летном поле, прогрев моторы, в чем-то убедившись и в чем-то уверившись, трогался с места, набирал скорость, отталкивался пузатенькими колесиками и уходил, уходил к чертовой матери, в небо, в тучи, в звезды, в черные беспросветные дыры. Помните, как бешено колотилось сердце, как били в нем литавры, гудели барабаны, ночными совами ухали трубы, и протискивался в пространство слабенький самолетик, и тонкая, еле слышная свирелька начинала звучать где-то в груди — упование на удачу, на счастье и покой.

Вот вам и Ошеверов.

А мы лучше? Хуже?

Ничуть, ребята, ничуть.

Побыв недолго режиссером телевидения, потерпев поражение в аквариумных аферах, занялся Ошеверов междугородными перевозками. Так что сделать крюк в сотню километров для него не составляло большого труда.

Когда вслед за Шихиным прошел Ошеверов в калитку, она сама захлопнулась за его спиной на косых петлях. Не зная, где пригнуться, где отвести невидимую ветку, он с треском продирался на свет маленькой лампочки, на радостный лай Шамана, на голос Вали.

— Забогатели, помещики поганые, — ворчал Ошеверов, борясь с колючими зарослями боярышника. — Ишь, размахнулись, ишь, разгулялись... Не пробиться к ним... Псов кровожадных завели, чтоб добро охраняли... Видать, немало добра нажили-скопили... Ишь... — неожиданно кусты раздвинулись, и Ошеверов увидел мерцающие в темноте флоксы, увидел деревянное крыльцо, террасу, растревоженного Шамана, оглянулся на таинственную глубину сада, и в голосе его появилась ошарашенность. — Ни фига себе... — сказал Ошеверов шепотом. — Ни фига себе, — повторил он с некоторой религиозностью в голосе.

— Ну как, Илья, ничего мы устроились? — спросила Валя. Она все еще искала подтверждений, что обмен получился не самый худший, что можно смириться с разваленными печами, протекающей крышей и щелями в стенах и что ее вина не так уж велика...

— Что значит ничего?! — взревел Ошеверов. — Да вы самые счастливые люди из всех, кого я знаю! Ребята, вы даже не представляете... И цветы успели посадить! Мать вашу...

— Сами выросли, — пояснила Валя. — Это флоксы. Они многолетние, каждую весну вырастают и все лето цветут.

— А пес! Боже мой, какой пес! — Ошеверов присел перед Шаманом, посмотрел ему в глаза, потрепал за уши. — Да это же самая настоящая сибирская лайка! А окрас! Это страшно редкий окрас — рыжий с чернью, причем, обратите внимание, — рыжина мягкая, гладкая, но с чернью. Кубачинские мастера золото чернят, а у вас собачий хвост золотой с чернью! Какой хвост, какой хвост! На Севере большие деньги дают за таких собак. Сколько отдали? — Ошеверов повернулся к Вале.

— Сам пришел.

— Боже! — Ошеверов схватился за голову. — Неужели такое бывает! Как его зовут?

— Шаман.

— А почему Шаман?

— Сам сказал, — улыбнулась Валя.

— Прекрасное имя, — одобрил Ошеверов. — С северным отголоском. И чертовщина в нем какая-то есть — Шаман, Шайтан, Шабаш...

Из дома не слышно вышла Катя и остановилась на пороге, щурясь на неяркую лампочку. Она была в длинной цветастой рубашке, видно, только проснулась, услышав шум.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы к нам в гости приехали?

— О! — закричал Ошеверов. — Кого я вижу! Да это же Екатерина! Да какая большая, да какая красивая, да какая сонная! Здравствуй, Екатерина! Рад тебя видеть в добром здравии! Как поживаешь?

— Не знаю, — Катя пожала плечами. — Наверно, хорошо... У нас еще есть кот Филимон, только он прячется, не привык еще.

— А Шаман его не обижает?

— Нет, Шаман его любит, зализывает, когда Филимон израненный возвращается.

— Я смотрю, этот Филимон большой жизнелюб! — засмеялся Ошеверов. — Запирать его в дом на ночь!

— Нет, — Катя покачала головой. — У него здесь друзья, подруги, он заскучает... Хотите посмотреть? — она метнулась в дверь и через минуту вынесла громадного сонного кота с необыкновенно длинной белоснежной шерстью. Кот, словно понимая свою значительность, был невозмутим, позволяя провонявшим бензином ошеверовским пальцам себя гладить и трепать.

— Разве это кот, — урчал Ошеверов. — Это владыка местных крыш, подвалов, чердаков. Владыка! Правда, не все его признают, — добавил он, нащупав шрам на кошачьей морде, — но с владыками это случается... Невероятный кот. Где взяли? Сам пришел?

— Нет, — Катя покачала головой. — Знакомые из Москвы привезли, у него там родня осталась — отец, мать, братья... Им тесно в коммунальной квартире, вот его и привезли. Он еще не привык. А Шаман его любит.

Понимая, что разговор идет о нем, что его хвалят, Шаман заливался радостным лаем, уносился в сад, шуршал там где-то, выскакивал на дорожку, одним махом впрыгивал на террасу и тут же снова исчезал, описывая по саду стремительные рыжие круги из шороха и лая. Но каждый раз что-то заставляло его уйти с дорожки в том месте, куда вонзилась свисавшая из космоса, невидимая светящаяся линия непутевой ошеверовской судьбы.

— Первый прибыл, — сказал бы Аристарх, окажись он здесь. — Второй в пути.

— Почему ты так решил? — спросил бы его Автор, попади он тоже в шихинский сад этим вечером.

И тогда Аристарх показал бы вторую линию, которая пересекалась с первой над кирпичной трубой и уходила в землю недалеко от дуба. Она была не столь яркая, но с чистым фиолетовым отливом.

__ Он скоро будет здесь и примет посильное участие во всем, что произойдет, — это слова Аристарха.

— А что здесь произойдет?

— Автор должен знать. Не могу же я тебе постоянно подсказывать. Привыкли, понимаешь, к указаниям, шагу ступить не могут! Тоже еще мыслители! Прорицатели! Властители дум!

— Ты не знаешь или тебе нельзя говорить? Или не хочешь сказать? Или возможны отклонения?

— И на эти вопросы не отвечу, — сказал бы мне Аристарх, как он говорит частенько, когда я становлюсь слишком уж назойливым. — Этого нельзя знать преждевременно, — пояснил бы он погодя. — Понимаешь, важно не само знание, а способность правильно его истолковать. Подари дикарю пистолет, чтобы облегчить ему участь, подари из самых лучших побуждений. И чем кончится? Он убьет себя. Начнет в ствол заглядывать, пальцы туда совать, кнопки и крючки нажимать... Нужно знать, что стоит за явлением, что им движет, к чему все идет. Любое знание должно быть своевременным. Много ли проку от того, что я знаю тайны испанского двора? А лет триста-четыреста назад, да в Испании... О! Я стал бы могущественным человеком. Хотя и сейчас не жалуюсь. Торопиться со знаниями не стоит, нельзя. Мы ведь скрываем от детей наши тайные страсти, скрываем от ближних нашу униженность, от любимых скрываем нищенство, зависимость. А сколько всего мы скрываем от самих себя, — грустно добавил Аристарх.

— Например? — вставил я несколько бесцеремонно.

— О! — Аристарх улыбнулся, и я понял, что лучше бы мне промолчать. — Зависть. Мы не так скрываем ее от ближних, как от самих себя, мы не признаемся в ней, даже когда для всех она очевидна... А разве мы не скрываем от себя измену жены... Случаются дни, когда для нас нужнее всего непробиваемое невежество, спасительная ограниченность, надежная тупость... А собственная наша никчемность... Разве мы не прячем ее от себя за семью замками... Разве не оправдываем стечением обстоятельств, невезением, людской неблагодарностью... О, — Аристарх замолчал, и на этот раз я не решился нарушить его печаль.

* * *

Фыркая и взвизгивая, Ошеверов мылся до пояса под яблоней и сел за стол вместе с хозяевами.

Посредине террасы.

Пить чай.

Начался дождь, редкие капли застучали по листьям, сбивая с них дневную пыль, по крыльцу, по железному корыту, оставленному у забора. С крыши потекли струйки воды, и Ошеверов, время от времени протягивая руку, подставлял под них свою крупную горячую ладонь, которая весь день сжимала баранку тяжелого грузовика. Капли разбивались о ладонь, остужали ее, мелкие брызги летели в стороны, и лицо Ошеверова говорило о неземном блаженстве, которое он испытывал в эти мгновения.

— Как я понимаю японцев, — вздохнул он.

— А что японцы?

— Вот вы не знаете но темноте своей, — без улыбки проговорил Ошеверов, — а японцы, эти потрясающие мастера икебаны, всегда у дома, под окнами сажают широколистные растения... А почему? А потому что, когда идет дождь, капли разбиваются о листья и шуршат, рождая в душе японца неописуемое наслаждение.

— А у нас вон корыто под дождем стоит, — заметил Шихин, — тоже ничего звук.

— Пожалуй, — согласился Ошеверов. — Даже четче. Звонче. Понятней нашему неизбалованному уху.

Под шум дождя, при свете желтой лампочки Шихины и Ошеверов пили чай. Катю отправили спать, вскипятили еще один чайник, продрогнув, оделись потеплее, теснее сдвинулись к столу.

Где-то у станции оглушительно громыхнуло, сверкнула молния, на мгновение осветив сад холодным голубоватым светом. Дождь пошел сильнее, корыто у забора наполнилось и уже не звенело под ударами капель. Шаман иногда поднимался, подходил к краю террасы, долго всматривался в шуршащую дождем темноту, потом возвращался и укладывался в углу.

— Что везешь? — спросил Шихин.

— Рыбу. Мороженую рыбу. Морского окуня; Филе морского окуня.

— Ого! — восхитилась Валя. — А у нас за этим окунем такая давка... Только участникам войны да местному начальству и достается — у них отдельная очередь.

— Но им же положено вообще без очереди? — удивился Ошеверов.

— Вот те, которым положено без очереди, выстраиваются в свою очередь. И она побольше общей.

— Ладно, подарю. Плитку-вторую подарю.

— Будут неприятности? — спросил Шихин.

— Не должно. Довез хорошо, вовремя... Все в порядке, ребята, все в порядке.

— А что Салехард?

— Гори он синим огнем, этот Салехард! Я думал, они любят фотоискусство, жаждут сфотографироваться у настоящего мастера, надеялся, что от заказчиков отбоя не будет... Оказывается, им не до этого. Их милиция не может заставить на паспорт фото принести. Штрафы платят, а сниматься не хотят. Некогда. Понял? Деньгу зашибают. Давай, говорю, портрет сделаю. А он смеется. Сколько заплатишь, спрашивает.

— А где жил?

— В фотолаборатории. Среди проявителей, закрепителей и этих... осведомителей.

— Что-то унюхали?

— А! Какой-то псих донес в пожарную инспекцию. Так, дескать, и так, спит в служебном помещении. Не положено. Как бы пожара не случилось. Представляешь, я с девочкой беседу провожу, о жизни рассказываю, о себе, ее расспрашиваю, время идет, ночь... И вдруг — стучат! Представляешь?

— И что? Конфуз? — улыбнулся Шихин.

— Никакого конфуза. Я взял кочергу и гнал их три квартала. Участкового, пожарника и коменданта. Три квартала, понял? Думаю, не догоню, так согреюсь. В Салехарде, по снегу, в шлепанцах на босу ногу. Представляешь?

— А девочка?

— Девочка хорошая оказалась... Чаю за это время вскипятила, хлеба нарезала, постель приготовила... Когда вернулся, мне из бороды снег выбирала. Очень хорошая девочка. Затейница из Дома культуры. После этого скандала пришлось, конечно, сматываться в двадцать четыре часа. Девочка обещала помнить... Как она пляшет, как поет! Не говоря уже... Нет, не буду.

— А в водители надолго?

— Как получится, ребята, как получится... Пока езжу. Живу. Дышу. И крыша над головой. И пропитание. И друзей вот повидать удается. И ладно. Пусть. Там видно будет. Жизнь покажет. Авось.

Он замолчал, прислушиваясь к влажному шуму сада. При вспышках молний было видно, что дождь совсем рядом стоит сплошной стеной. Гром раскалывался с таким оглушительным треском, что казалось, будто где-то там, в ночном поднебесье, действительно что-то раскалывается вдребезги, осыпается потускневшая штукатурка, а утром из-под нее покажется чистое, обновленное небо.

— С фотографией завязал?

— С фотографией... — Ошеверов поморгал светлыми ресничками, потер тяжелыми ладонями толстые заросшие щеки, поводил головой из стороны в сторону, словно что-то мешало ему дышать. — Завязал. Нету духу, ребята. Духу нету. Фотками нельзя заниматься без азарту. Ничем нельзя заниматься без азарту. Блоху, и ту не поймаешь.

— А как Зина?

— Зина? — с удивлением переспросил Ошеверов. — А кто это?

— Как кто, жена твоя!

— А... Съехала. Не то пятый, не то седьмой раз съехала. Вывезла гардероб, диван и этот... и как его...

— Холодильник, — подсказал Шихин.

— Да, и холодильник. А ты откуда знаешь?

— Сам же говоришь — седьмой раз.

— Вообще-то да... Я вот подумал — не заняться ли мне... Это... Арбузы разводить. Или роман о скифах напишу. Не знаешь, сколько за роман платят?

— По-разному. Но не так много, как за арбузы.

— Понятно. Начальству больше, подчиненным меньше...

— Какие подчиненные в литературе? — спросила Валя. — А что, нету? Это хорошо, это мне подходит... Только вот не верю я, что где-то есть место, где ни начальства, ни подчиненных... Такого не бывает. Без начальства жизнь остановится. Начальники — это отцы наши родные. А жены — пушки заряжены. Никогда не знаешь, когда бабахнет. Живешь, как на войне, ребята.

Шихин даже не улыбнулся столь неожиданным колебаниям Ильи, тот в самом деле мог заняться и арбузами, и романом. С равным успехом. Но Шихин знал, что не будет у Ошеверова успеха нигде, чем бы он ни занялся. Слишком непоседлив, неспокоен, непредсказуем.

Поговорили о друзьях, оставленных в родном городе, посплетничали, посмеялись. Истории, приключившиеся с ними, пересказывались постоянно, стоило им только встретиться, выпить по стакану вина, по стакану чая. Шихин и Ошеверов еще раз рассказали друг другу, как карманники украли у Жорки Верстакова диссертацию, а потом потребовали за нее бутылку водки, и Жорка долго колебался и раздумывал, пока жена сама не отнесла поллитровку и не забрала у карманников потрепанную папку с чертежами, схемами, графиками, отражающими горное давление в пустотах. Потом напомнили друг другу, как Иван Адуев слал себе телеграммы и с днем рождения поздравлял, актерами подписывался, учеными, маршалами, все якобы его чтили и торопились засвидетельствовать и пожелать. Адуев народ собрал к столу и знай телеграммы вслух зачитывает, а от поздравления министра обороны даже прослезился, не смог до конца дочитать. Припомнили, как Васька-стукач на свою жену анонимку написал, пытаясь уберечь ее от неверности и прелюбодеяния, но его затея вскрылась, и был позор, срам, все смеялись, показывая на Ваську пальцами, любопытствовали — не чешутся ли рога, когда растут, не давят ли, не зудят ли по ночам, не стоит ли проделать в шляпе дыры для тех же рогов, нельзя ли их использовать в домашнем хозяйстве, например кашу помешивать, или галстуки вешать, или неверной жене спину чесать? В общем, все получилось смешно и печально. Это были злые шутки, но Васька-стукач их заслужил своей неустанной совместительской деятельностью.

Однако в эту грозовую ночь старые истории не позабавили наших героев, что-то мешало им смеяться легко и освобожденно.

— Какой-то ты не такой сегодня, — не выдержал наконец Шихин. — Затейницу забыть не можешь?

— Не могу и не хочу. Но дело не в ней.

— Уж если Васька-стукач тебя не позабавил, то дело плохо. Давай выкладывай, чего там у тебя...

— Ну, хорошо... Тебе как здесь вообще... Нравится? — спросил Ошеверов.

— Ничего, жить можно.

— Не жалеешь, что уехать пришлось?

— Уехал и уехал. Делать там нечего. Ни мне, ни Вале.

— Почему... Контор полно, заводов еще больше, при заводах многотиражки...

— Понимаешь, — Шихин помолчал, — появилась какая-то... офлажкованность.

— Значит, ты это почувствовал?

— Да, — кивнул Шихин. — Офлажкованность или что-то на нее похожее. Куда ни ткнешься, везде от ворот поворот. Будто кто-то бежит впереди и предупреждает, дескать, сейчас придет заразный, поганый, дурной, гоните его, не то и вам достанется. Прихожу и по глазам вижу — он уж побывал здесь, определил меня. Ткнулся в одну газету, во вторую, на радио, телевидение, в те же многотиражки... Глухо.

— А здесь? Ничего такого не появлялось?

— Здесь вроде... пока... ничего. Да и не до того. Дом вот надо к зиме готовить — печи перекладывать, стены конопатить, крышу латать, рамы менять... Устроился на местный заводик — какая-то ремонтная шарашка. Записали разнорабочим, но в основном наглядную агитацию рисую. Даешь ускорение, даешь усиление, даешь умиление... Но удобно — в двух шагах.

— А что на плакатах?

— Разное! — рассмеялся Шихин. — На прошлой неделе, например, родил мощного полуголого мужчину, тут же молот и гора блестящих болтов, а сам он смотрит на тебя призывно и страстно, следуй, дескать, моему примеру, производи качественные заготовки. Сегодня изобразил конструктора в глубокой задумчивости у чертежной доски. Это надо понимать так — раньше он работал, не думая, а теперь под влиянием неодолимых общественных сил в душе у него началась перестройка. Начальству очень понравилось. Обещали премию выписать.

— Большую?

— Ну какую премию могут выписать разнорабочему? Вряд ли ее хватит на плитку филе, которую ты собираешься подарить.

— Подарю-подарю, не напоминай. Я ничего не забываю. Хотя кое-что и хотелось бы забыть. Как и тебе, наверно, а?

Ответить Шихин не успел. На террасу вышла Валя с большой тарелкой, наполненной вареной картошкой. От нее поднимался пар, она светилась, а если учесть, что рядом шумел дождь, сверкали молнии, было зябко и сыро, то картошка производила неизгладимое впечатление. Это было семейное блюдо Шихиных, и каждый, кто заглядывал к ним, всегда мог рассчитывать на вареную картошку. Приготовить ее несложно, запоминайте. Прежде всего требуется картошка. Ее нужно почистить, залить водой и поставить на огонь. Когда вода закипит, в кастрюлю можно бросить укроп, лавровый лист, гвоздику, корицу, душицу — все, что найдется в доме. Важное условие — картошка должна быть немного недоваренной. Рассыпчатой, но плотной. А если еще под рукой окажется подсолнечное масло, лук, петрушка, то тут уж начинается настоящее чревоугодие. Это был именно такой случай — нашлись у Шихиных и зелень, и подсолнечное масло.

* * *

А ведь Автору хотелось показать приезд Ошеверова совсем иным. Это должен быть радостный штурм беззащитной деревянной избы с хлопками шампанского, с бараньей ногой, с ворохом дорожных анекдотов, может быть, даже с заблудшей девицей, которую Ошеверов вез с собой уже вторую тысячу километров, а у девицы свои капризы, уже запутанные отношения с Ильей, надежды на него, разочарования в нем, но и то и другое скороспелое, дорожное и потому неокончательное. И Ошеверов должен был кричать, воздевать руки, топать ногами, поднимать Шихина в воздух и кружиться с ним по саду, он должен был ловить ежей, орать на белок, явиться ему положено было днем, в солнечную погоду, и не на этом пропыленном грузовике, а на сверкающем такси, грузовик намечалось оставить при какой-то дорожной забегаловке, для Ошеверова у Автора был готов прекрасный костюм, как говорится, цвета сливочного мороженого...

И так далее.

Но вышло совсем иначе. Каким-то печальным приехал Ошеверов, на грузовике с прицепом, в замасленном комбинезоне, без девицы и без бараньей ноги, в ночь заявился, в дождь, чем-то озабоченный, за столом сидит усталый, разговаривает без подъема... Будто другой человек. Автор хорошо знал Илью Ошеверова и может утверждать, что таким вот, безутешно подставляющим ладонь под струйки дождя, Илья бывал чрезвычайно редко, если вообще бывал. И уж, конечно, он не позволил бы себе в плохом настроении, в замызганном виде явиться к Шихину. По той роли, которую он усвоил в жизни, Илье надлежало вести себя шумно и жизнерадостно, даже когда ему бывало чертовски паршиво, а ему чаще всего и бывало чертовски паршиво.

Все в этом мире взаимосвязано — дело в том, что у самого Автора день, когда писались эти страницы, оказался не из лучших. Ему пришлось выстоять не то две, не то три очереди, чтобы купить билет на самолет в Москву, а это непросто, где бы вы ни оказались. Пришлось с кем-то поругаться, а в таких случаях не удается препираться лениво и равнодушно, материшься со страстью и убеждением, с истинной оскорбленностью, исступлением и, конечно, выкладываешься полностью. До самых глубин ума и души добираешься, чтобы в долю секунды найти слова обиднее, неожиданнее, злее и одним ударом переломить ход склоки в свою сторону. Да что говорить, все мы с детства усваиваем суровые законы очередей, на всю жизнь закаляемся и можем постоять за себя, можем таким словцом под дых садануть, что человек пошатнется, за сердце схватится, и дай ему Бог устоять, выжить и сохранить силы для следующей очереди. В этот день на долю Автора выпало несколько переполненных автобусов, легкая перепалка у газетного киоска, стычка посерьезнее на почте, потом лай в столовке, когда вместо обещаний и уже оплаченной курицы Автору подсунули какую-то костлявую хребтину, да еще обсчитали на полтинник, да еще вслед таким словцом между лопаток огрели, что...

Что делать, это происходит с нами каждый день, и потому мы такие, а не другие. Хотя в глубине души мы, конечно, добрее, терпимее, легко знакомимся, доверяя самое заветное, охотно прощаем чужую оплошность, мы веселы, щедры, остроумны. В душе. Но жизнь требует от нас отнюдь не лучших качеств, жизнь испытывает нас на непреклонность, мы постоянно готовы к схватке, чтобы уберечь себя от обиды и поруганья.

Вот и получилось, что когда Автор добрался наконец до машинки и, заложив чистую страницу, взмахнул руками, чтобы исполнить нечто бравурное и удалое, чтоб гудки ошеверовского грузовика слышались за несколько километров, чтобы девица в кабине оказалась прельстительной феей дорог, а не зашморганной побирушкой, чтобы под сиденьем у Ошеверова нашлись две-три бутылки шампанского, как это частенько и бывало...

Не получилось. Ошеверов безрадостно остановился у калитки, закрыл дверцу, вы слышали, как она захлопнулась? С какой-то безнадежной смиренностью. Этот звук эхом отразился на настроении Ошеверова, на разговоре, который чуть позже произошел у него с Шихиным. Не случись у Автора столь тяжелого дня, Илья никогда бы не пал до того, чтобы в день приезда, в час встречи со старым другом сообщить тому неприятность. А так — сообщил.

— Знаешь, — сказал он, когда с картошкой было покончено, — пройдем к машине... Дождь вроде кончился... Посмотрим, как там и что... Мало ли...

— Да у нас тут спокойно, — не понял Шихин. — Вот если бы ты на «Жигулях» приехал, тогда другое дело — колпаки могли бы снять, и колеса свинтить вместе с колпаками, и щеточки-решеточки...

— Пройдем, — сказал Ошеверов, и было в его голосе что-то такое, что заставило Шихина подчиниться. Он недоуменно оглянулся на Валю, мол, сам не знаю, в чем дело, и направился к ступенькам.

Шихин и Ошеверов спустились в мокрый сад, прошли мимо царственных флоксов и углубились в чащу. От малейшего прикосновения к веткам падали крупные капли дождя, подзадержавшегося в листьях, и Ошеверов каждый раз вздрагивал — это было так непохоже на его сегодняшнее путешествие в парах бензина, в грохоте горячего мотора, в вое проносящегося мимо железа, в злом слепящем свете встречных фар...

Грузовик стоял тихо и понуро, как лошадь, которую забыли выпрячь из телеги после дальней дороги. До сих пор что-то в нем капало, вздыхало, иногда раздавался еле слышный металлический звон — ослабевали стальные жилы машины. В свете дальних фонарей тускло блеснули ветровое стекло, изгиб кабины, ребристые шины. Мимо станции прогрохотала электричка — отсюда был виден лишь длинный ряд окон. Когда вагоны проносились мимо озера, светящиеся квадраты отразились в нем, раздвоились, и картина стала совсем уж какой-то ненастоящей. Шихин еще не привык к шуму электрички, к ночному ее виду, к ее предрассветным крикам, все это волновало его, словно зыбкое напоминание о чем-то таком, что имеет с ним давнюю таинственную связь. Он проводил взглядом огни, дождался, пока скроются за деревьями красные огоньки последнего вагона, и лишь тогда повернулся к Ошеверову.

— В Звенигород пошла, — сказал Шихин.

— Слушай, Митя... Я узнал одну вещь... Узнал на прошлой неделе, поэтому не смог сказать раньше... На тебя была анонимка.

— Не понял?

— Какой-то тип написал донос. Поэтому тебя и шуранул и из газеты. Фельетон — это так, повод.

— А что на меня можно написать?

— Ты слишком много болтал.

— Ну и что? Все, о чем я болтаю, о чем думаю, о чем хочу написать... Я пишу. И собираюсь заниматься этим в дальнейшем. И мне плевать...

— Митя! — Ошеверов нашел в темноте локоть Шихина и сжал его. — Остановись. Обсуждать тут нечего. Тут больше думать надо. Важно не то, что ты сказал, а как истолковано, подано, куда направлено. Результаты ты ощутил на собственной шкуре. Ты здесь. Я знаю несколько строк из анонимки. Они... дают повод усомниться в тебе. Понял? Я допускаю, что ты мог их произнести, эти слова допускаю. Но близкому человеку. Случайно такие вещи не говорят.

— Что же я такого опасного сказал? Чем заставил наше государство содрогнуться от ужаса?

— Не больше того, что ты сказал сию минуту. В тебе отсутствует почтительность. А требуется именно это. В твоих словах снисхождение к государственным ценностям, понимание его слабостей, капризов, страхов и претензий. Ты произнес пять слов, и с тобой все ясно. Ты высказал пренебрежение, посмеялся над мудростью государства, над его бесконечной заботой о тебе, дураке, чтоб, не дай Бог, ты не вздумал жить как-то по-своему. Ты не виноват, Митя. Это у тебя в крови.

— Значит, надо сменить кровь?

— Недавно в таких случаях просто пускали кровь.

— Помогало? — спросил Шихин с интересом.

— Не всегда. Но цель достигалась. Человек замолкал.

— Надолго?

— Да. Надолго. Слушай, Митя... Я частенько выражаюсь покрепче. Как и все мы. Но нашелся тип, который все истолковал как надо. Изложил письменно и отправил куда надо. Адрес, слава Богу, известен. Этот адрес будут помнить еще не одно столетие.

— Что же это за адрес такой?

— Контора глубокого бурения. Понял? Она занимается техникой безопасности.

— Что-то о ней последнее время не слыхать... Она еще существует?

— Да, Митя, да. Если о ней не слыхать, значит, она прекрасно себя чувствует. Бумага пришла по почте. Была должным образом оформлена. И стала документом. Человек, к которому она попала, уже не мог обращаться с ней как ему захочется. Он может считать донос дурью собачьей, отрыжкой вонючего прошлого, но он на службе. На особой службе. И обязан отнестись к информации со всей серьезностью. Если, конечно, он тоже не собирается менять квартиру на такой вот особняк в лесах, не столь близкий к столице. Следует звонок твоему редактору. Он тоже не может сказать — отвалите, ребята. Иначе усомнятся в нем самом. Прутайсов наделал в штаны. И поспешил избавиться от тебя. А подметное письмо стало не просто документом, оно стало подтвердившимся документом, по которому приняты срочные и жесткие меры. И все, падай! Ты убит. Дмитрий Алексеевич Шихин официально признан человеком, опасным для общества. В каком качестве и принимаешь меня сегодня. И ты должен оценить мое мужество и преданность тебе, охламону. Я осмелился, дерзнул и приехал, понял? На это способны немногие. Повывели людей, способных осмелиться и дерзнуть. От них избавились, как говорится, самым решительным образом. И правильно сделали! — во весь голос заорал Ошеверов, обернувшись на звук хрустнувшей в саду ветки.

— Чушь какая-то, — пробормотал Шихин. — Ну их всех к черту!

Дмитрий Алексеевич Шихин хорошо помнил, как уходил из газеты. Непочтительность не была отражена в его трудовой книжке. Он написал заявление с просьбой уволить по собственному желанию и пошел к Прутайсову подписывать. Вошел без робости, хотя раньше всегда у него была готовность получить нахлобучку и он, покорно опустив голову, вытянув руки по швам, ковыряя пол носком, терпел редакторский гнев. О, как бесило Прутайсова это скоморошье раскаянье, бессловесное признание полнейшей своей зависимости. Ведь видел, понимал — играет Шихин и придуривается. Но когда тот принес заявление, большое лицо редактора казалось даже опечаленным, а в единственном глазу светилось что-то вроде обреченности. Наверное, это и была обреченность. Вскорости после этих событий Прутайсова самого вышибли из газеты — неосторожно подписал письмо в чью-то защиту, потребовал чьего-то там оправдания, к кому-то снисхождения. В результате самому потребовалось снисхождение, но он его не получил и ныне заведует наглядной агитацией в парке имени Чкалова. Плакаты вывешивает, транспаранты к праздникам, лозунги сочиняет, подбирает слова, которые более других выражали бы восторг и ликование народа по тому или иному поводу. Работа осталась прежней, но престиж не тот.

Солидарность, сочувствие, порядочность — это все хорошо, да только надо знать... О, как много чего надо учитывать, прежде чем высказать свое мнение. Не учел Прутайсов, не рассчитал, не предусмотрел, циклоп одноглазый, а уж до чего был хитер, до чего осторожен! Видно, не судьба ему оставаться редактором. Да и в парке с наглядной агитацией успел что-то напутать — то ли в избытке усердия, то ли в недостатке восторженности допустил скрытую непочтительность, и дела его сейчас плохи.

А тогда, увидев вошедшего в кабинет Шихина, он поднялся навстречу, чуть ли не у двери взял из рук заявление и вернулся, сутулясь, к своему столу.

— Я все правильно написал? — спросил Шихин, остановившись на пристойном расстоянии и давая понять, что, даже уходя, он не намерен сокращать разделяющее их пространство.

— А? Да, — Прутайсов махнул рукой в пустоватом рукаве. — Я подпишу... Но дело не в этом...

— Да, конечно, я понимаю, паясничать действительно нехорошо, и я искренне сожалею, что своими поспешными и опрометчивыми словами дал повод...

— Кончай, Шихин, — поморщился Прутайсов. — Я вот о чем... Ты должен правильно понять происшедшее...

— А что, есть основания думать, что...

— Заткнись наконец! Мы все тут неплохие ребята, ты тоже не лучше и не хуже других... Тебе бы вот только пообтереться, пообтесаться, усвоить правила игры... Но все это ты сделаешь уже в другом месте. Не здесь. А понять должен вот что... Да садись ты уже, ради Бога, а то я никак не могу собраться... Садись. Вот. И убери руки с колен, хватит дурака валять. И из меня дурака не делай. Пойми, мы не всегда поступаем так, как нам хочется. Чаще мы поступаем так, как должно поступать, как нам советуют старшие товарищи, — единственный глаз Прутайсова устремился в потолок. — Ты меня понял?

— Знаете, такое ощущение... что не до конца.

— Это ничего. Не все сразу. Поймешь. Тебе не повезло...

— Да, наверно, и это есть.

— Не перебивай. Тебе не повезло с друзьями.

— Вы хотите сказать...

— Ты устрой им... как бы это... небольшую инвентаризацию. Может быть, кое-кого следует списать за непригодностью... Ну? Понял? Да пойми же наконец! Ну?! Понял? Не понял, — Прутайсов безутешно взмахнул руками, прошелся по кабинету. — Ты доверяешь своим друзьям больше, чем они того заслуживают, — проговорил Прутайсов, остановившись перед Шихиным, проговорил тихо, но внятно, по слогам, буравя его красноватым, воспаленным глазом. — С друзьями можно говорить о бабах, о водке, о... О чем еще? — Он задумался, приложив палец к сероватой щеке. — И больше ни о чем. Теперь понял?

— Кажется, начинает доходить.

— Слава тебе, Господи! — Прутайсов облегченно упал в кресло. — Ну, тогда будь здоров. Желаю творческих успехов. Чего напишешь — приноси. Туго станет — приходи. А туго тебе станет обязательно. Приходи. Но не слишком быстро... Через полгодика, через год... Вот так примерно. Дай нам немного передохнуть. Ты вот дурачился, спрашивал, не могли ли тебя посадить... Я тебе ответил честно — могли. Понял?

— Угу.

— А теперь катись!

— Дай вам Бог здоровья, — смиренно проговорил Шихин.

Прутайсов некоторое время исподлобья смотрел на него, потом пошарил глазом по столу, но, видимо, не найдя ничего подходящего, сказал негромко:

— Если ты произнесешь еще хоть слово, я запущу в тебя этой корзиной! А если...

Шихин не стал дослушивать и благоразумно выскользнул за дверь, понимая, что редактор не шутил.

— Чушь какая-то... — повторил Шихин. — Ну их всех к черту! Пошли чай пить.

— А у меня и водка есть, — вкрадчиво сказал Ошеверов. — Не возражаешь?

— Нет. Не возражаю.

— А Валя не осудит?

— Авось, — ответил Шихин, направляясь к калитке. Странное ощущение охватило его. Ночной сад, холодные влажные листья, гул поездов, самолеты на Внуково, мигающие в разрывах туч красноватыми огоньками, — все это уже не приносило радостного волнения. Во всем появилась враждебность, везде таились опасность и предательство. Хотелось долгим, бесконечно долгим зловредным молчанием обесценить собственные промашки, сбить с толку затаившиеся силы, которые ждут неосторожных его слов, чтобы тут же уличить в недозволенном и поступить с ним по всей строгости ими же придуманных законов.

— Хочется заткнуться и молчать, — сказал он.

— Многие так и поступили, — ответил Ошеверов. — И удивительно, что до тебя только сейчас доходят столь простые и очевидные истины. Оглянись, Митя! Самый безудержный болтун и пустобрех, человек, который не замолкает ни на минуту... На самом деле он молчит. Вслушайся в его треп — он ни о чем не говорит. Он не выражает своего мнения, даже если оно у него есть. Только пересказывает, ссылается, цитирует... Это не мое, дескать, это вон классик наговорил, сосед нагородил, попутчик наболтал! Мы огораживаемся цитатами и сидим за ними, как за частоколом в круговой обороне. Даже открыв что-то свое, бросаемся тут же искать цитату, чтобы доказать — это не мы придумали, упаси Боже! Мы поганые и дурные!

— Заткнуться и молчать! — повторил Шихин. — Может быть, это выгодно государству?

— Все проще, Митя, все проще... Оно и существует благодаря нашему молчанию.

— А если мы перестанем... Оно рухнет?

— Нет, станет другим.

— Лучше? — спросил Шихин с улыбкой. — Хуже?

— Хуже не будет.

— Не верю, — проговорил Шихин. — Не верю, что оно станет другим. Слишком много людей окажется без дела, без дубовых своих кабинетов, без машин, дач, заказных балыков и армянских коньяков... Поэтому они не жалеют усилий, чтобы сохранить завоевания отцов и дедов. Насколько позволяют умственные возможности.

— Если они столько лет... столько десятилетий правят бал... Значит, с умом у них все в порядке.

— Чтобы нажимать на спусковой крючок, много ума не надо, — еле слышно проговорил Шихин.

— Митя, — предостерегающе сказала Валя, которая, казалось, не слушала их разговора, думая о чем-то своем. Она считала себя человеком более чутким и бдительным, нежели Митька, и была права, в этом она была права. — Митя, — повторила Валя врастяжку, все так же неотрывно глядя в сад.

— Что?

— Заткнись.

— А я что? Я ведь ничего, Илья, правда? Я ведь ничего такого не сказал, что бы не понравилось Шаману, ежам в саду, вон тому дубу... Илья, я ведь ничего такого не болтанул, за что меня можно к стенке? А?

— Как подойти, Митя, как подойти... — Ошеверов не принял куражливого настроения Шихина.

А того охватила какая-то внезапная шалость — назло неведомым силам, столпившимся вокруг в угрожающем хороводе, Шихину хотелось говорить непочтительные глупости, хвалить все подряд, покатываться от счастливого хохота и восхищаться, всплескивать руками, изумленно цокать языком, хлопать в ладоши, кричать «бис» и «браво», приседать и вертеться на одной ноге, чтобы все видели, насколько он предан, как далек от всего дерзкого и своенравного, какие ответственные посты ему можно поручить, ему даже передовую статью не грех заказать о непревзойденных достижениях промышленности, о подъеме сельского хозяйства, о привлекательности наших людей, идей, чертей...

Оборвем внутренний монолог Шихина, пока он не добрался до чего-то уж совершенно непозволительного, пока не пришел к мыслям, попросту опасным и для него самого, и для Автора. Тем более что врожденное шихинское легкомыслие опять дало себя знать. После третьей стопки темный сад уже не внушал ему опаски, поздняя электричка пронеслась без ощутимой угрозы, а шорох в деревьях был просто шорохом, а не чьим-то подкрадыванием, подглядыванием, подслушиванием. И к пролетевшему самолету он отнесся без всякой подозрительности, несмотря на то, что тот мигал откровенно красным фонарем. Что касается зловещего предупреждения Ошеверова, то оно казалось далеким и несерьезным. Конечно же, Илья чего-то недопонял и нес чушь от усталости и желания потешить хозяина чем-то забористым. С кем не бывает, все мы горазды потрепаться и нагнать страху друг на друга. Только тем и занимаемся, а называем это напряженной духовной жизнью. Бог с ним, с Ошеверовым, с его прозрениями и подозрениями. В мире есть нечто куда более важное — в мире есть недопитая бутылка водки, где граненые стопки и но картофелине на брата. И предлагай тост, какой только душа твоя пожелает.

Да и дело-то прошлое.

Все позади, ребята, все позади.

Мало ли чего было, мало ли чего еще будет... в прошлом. Или скажем трезвее — мало ли чего еще вынырнет из пучины лет и ужаснет размякших и раздобревших современников, о... — Будем живы! — сказал Шихин, поднимая стопку.

Почувствовав перемену в настроении Шихина, Ошеверов тоже повеселел, что-то отпустило в душе, ушло чувство вины за плохую весть, и он, смеясь и плача, рассказал о седьмом отъезде своей жены Зины. Поскольку седьмой ее отъезд ничем не отличался от предыдущих шести, мы можем рассказать о нем вкратце, не касаясь причин и подробностей. Кстати, и Прутайсов в свое время настоятельно советовал Шихину за бутылкой водки говорить о бабах — это интересно и безопасно, а кроме того, подчеркнет наши мужские достоинства. Так воспользуемся же советом человека, знающего толк в этих делах и настроенного к нам не самым худшим образом.

* * *

Зина была из тех женщин, которые, раз убедившись в собственной неотразимости, несут это святое чувство через всю жизнь. И никакие годы и невзгоды не могут лишить их этой уверенности. Действительно, был у нее период, когда она, взволнованная первым ощущением дозволенности и весны, все происходящее на белом свете воспринимала как бесконечные но разнообразию ухаживания за нею, за Зиною. Стоило на улице спросить у нее, как пройти к кинотеатру, она мгновенно заливалась краской, будто ее уже щупали в темноте этого кинотеатра, а если в очереди к ней подходил мужчина и спрашивал, не вы ли, девушка, последняя, она готова была влепить ему пощечину за бесстыдные намеки средь бела дня. В тот недолгий период Зина в самом деле выглядела, как бы это поприличней выразиться... весьма соблазнительно. Светлые волосы, несколько крупноватое лицо, а в глазах — искорки тайны, заключающейся в том, что к жизненным утехам она относится не просто благосклонно, а с явным нетерпением. Мы можем замечать или не замечать искорки, можем содрогаться от таящегося в них смысла или быть к ним равнодушными. Это неважно. Зину понимали с первого взгляда. От нее исходило нечто, действующее на подсознание. А все эти глазки-волосики, хиханьки-хаханьки... Большинство в упор ничего не видит, а худо-бедно род людской продолжает.

Не приходится удивляться тому, что когда на жизненном пути Зины оказался Илья Ошеверов, толстый, рыжий, разведенный и потому постоянно пребывающий в приподнятом настроении, ее мальчику к тому времени шел десятый год. Да-да-да! И не задавайте, ребята, лишних вопросов. Парнишка уже все понимал, рос смышленым, правда, со своеобразным уклоном — там украл, там продал, там только пытался сделать либо то, либо другое. Такой вот странный сынок оказался у Зины. Ни к чему серьезному это пока не приводило, все по мелочам — карточка в милиции, учет на всякий случай, дружинники иногда по вечерам захаживали и всем отрядом, и порознь. Трудно сказать, привлекала ли их обязанность следить за трудным подростком или же неосознанное влечение к его непутевой мамаше. Зина смотрела на дружинников с такой томной задумчивостью, что стражи порядка замирали в сладком ожидании, уверенные, что в эту минуту она выбирает кого-то из них. И были очень близки к истине, истина находилась от них на расстоянии вытянутой руки. Они преодолевали это расстояние, протягивали руки, и никто по их блудливым рукам не бил. Ну что ж, дежурства бывали изнурительны, а порой и опасны, поэтому Автор не находит в себе силы осудить их за столь невинное злоупотребление обязанностями. Кто в наше время ими не злоупотребляет! К тому же здесь была и польза — за чреватым подростком дружинники следили с удвоенным вниманием, а если бы не следили и не знали, где в данный момент находится предмет их общественных забот, разве могли бы безнаказанно посещать его мамашу? А так посещали, потому знали — в данный момент объект задержан и дает важные показания.

Однако же как ошарашивающе быстро идет время!

Как быстро оно уходит, и ладно бы в добрые руки, хорошему человеку, красивой и щедрой женщине, нет же! В холодное космическое пространство уносится безвозвратно наше время, в черных дырах исчезает, в чьих-то там сундуках оседает. Вот и получилось, что к моменту нашего повествования называли Зину красивой далеко не все, некоторые вообще могли пройти мимо и не заметить ее. Низкий голос, ранее тревожащий обещанием, сделался слегка осипшим, а шаловливые огоньки, которые едва ли десять лет беспутно плясали в ее глазах, теперь как бы соединились и стали излучать спокойный ровный свет определенного значения. В манерах у Зины появилась пикантная вульгарика, которая не столько коробила, сколько влекла, суля наслаждения хоть и грубые, но долгие и неожиданные. Так что к моменту знакомства с Ошеверовым Зина была женщиной скорее опасной, нежели красивой. А Илья по простоте душевной эти два понятия спутал. Впрочем, вполне возможно, он сделал это сознательно. И потом, нужно было очень много всего сохранить в себе со времен безрассудно юных, чтобы увидеть в этой полноватой медлительной женщине прежнюю Зину, при виде которой содрогался весь двенадцатый квартал Шинного завода. Илья сохранил и увидел. И его можно понять. Мы часто жертвуем нашими добродетелями, если есть уважительная причина, причем охотнее всего ссылаемся на собственную простоватость. И лукавим, ребята, лукавим. Ведь все заранее предвидели, все знали, но уж очень хотелось. Так бывает.

Размолвки, ночные встречи, судорожные телефонные звонки, обвинения в измене... Это все Ошеверов, не мог он вот так просто и толково утрясти свои отношения с Зиной. Но в конце концов утряс, хотя к тому времени уже брали его сомнения, уже что-то скулило в нем, стонало и маялось. Вскоре и обнаружилась эта милая манера Зины ссориться. Ну как мы все ссоримся с женами или еще там с кем... Очень просто. Замолкаем на неделю-вторую, молчим упорно, непримиримо, оскорбленно. Действует. Можно к маме уехать. Зина, к примеру, могла пожаловаться первому мужу, тот бы позволил ей покочевать, могла бы пожаловаться третьему любовнику, десятому воздыхателю, какому-то там поклоннику и везде нашла бы понимание, стол и кров. Никто ей не возбранял написать жалобу но месту ошеверовской работы — мы все к этому прибегаем. И помогает. Вон Васька-стукач анонимку на свою бабу накатал, и кому — жене любовника. Правда, ничего, кроме срама, не получил, но способ запантентовал.

А Зина... О Зина...

Поссорились. Хорошо. Приходит Ошеверов с работы, цветы купил, то-се, шампанское, как поется, на любовь свое сердце настроил... И что же видит он у своего порога? Он видит громадную военную машину, крытую зеленым маскировочным брезентом. Машина победно ревет мотором, так что ее самое трясет и звенят стекла в окнах двух соседних пятиэтажек, в голубых клубах выхлопных газов суетится взвод солдат, ими командует майор, на выезде со двора стоит солдат с флажком, готовый по знаку майора перекрыть уличное движение и пропустить четырехосную машину.

И как вы думаете, чем заняты солдаты?

А заняты они тем, что выносят мебель из ошеверовской квартиры. Шкаф, диван и, сами понимаете, холодильник. Все происходит быстро, четко, с озабоченным солдатским пыхтением, перестуком подкованных сапог по лестничным пролетам, подхлестываемым командами невзрачного, маленького, кривоногого майора, который поминутно снимал фуражку, обмахивался ею и вытирал шею платком. «Заноси! — вскрикивал майор. — Живей! Подхватывай! Осторожней!» А в перерывах между командами он еще успевал улыбнуться Зине, которая стояла тут же, потупив взор и прикрыв одной коленкой другую. И каждый раз, взглядывая на нее, майор словно бы набирался убежденности в правоте совершаемого. А вокруг из окон смотрели соседи и откровенно наслаждались бесплатным представлением.

Ошеверов не успел и рта раскрыть, как все приданое Зины исчезло в необъятном чреве машины. Мотор взревел с еще большей силой, солдаты на ходу попрыгали в кузов, последним втащили майора, Зина сиганула в кабину с чемоданом, из которого свисали, простите, тесемки от лифчика. Последний раз из-под задравшейся юбчонки призывно мелькнуло ее белое бедро, в лицо Ошеверову ударила жаркая волна отработанных газов, он отшатнулся, солдат на перекрестке поднял флажок, машина с ревом рванулась со двора, не замедляя скорости, свернула на проспект имени Кирова и...

И все.

Побродил Ошеверов по комнате — все разбросано, все валяется, ящики раскрыты и перерыты, как после добросовестного обыска, и нет нигде ни милочки, ни, сами понимаете, записочки. Ничего ему не оставалось, как открыть принесенную бутылку шампанского, сесть в кресло и посмотреть программу «Время». И не успели дикторы поведать о трудовых успехах хлеборобов Кубани и шахтеров Кузбасса, металлургов Запорожья и нефтяников Заполярья, как бутылка была пуста, и опять ему ничего не оставалось, как отправиться на кухню, где в укромном уголке стояла неприкосновенная «Столичная». И пока шел, мысленно видел ее — чуть запыленную, с нетронутой алюминиевой нашлепкой, с надорванной, перемазанной клеем красной этикеткой... Но, к великому его сожалению, бутылки на месте не оказалось. То ли Зина в последний момент успела сунуть ее в свой чемодан, то ли солдаты прихватили, поощрив себя за исполнительность. Как бы там ни было, это вроде бы невинное обстоятельство огорчило Ошеверова больше всего.

А ровно через две недели под командованием того же кривоногого майора, находившегося с Зиной в невыясненных отношениях, приехала знакомая уже военная машина под брезентовым верхом, и те же солдаты внесли на пятый этаж шкаф, диван и холодильник. Правда, диван, как потом уже с болью прозрения заметил Ошеверов, был не столь упруг, не столь. Впрочем, не исключено, что это ему лини, показалось. Обида у Зины прошла, она ступила на порог со светлой улыбкой и была несколько удивлена тем, что Ошеверов не сразу бросился в ее объятия, а спустя минут пятнадцать — двадцать. И лишь на следующий день он осмелился спросить, где же она была. Зина ответила отрешенной улыбкой, с которой обычно вспоминают отпуск у моря, счастливую юность, недавний грех, который не вызывает ни раскаяния, ни сожаления. Илья не стал повторять свой вопрос, чтобы не услышать то, о чем подумал и сам.

Все это и рассказал Ошеверов своему другу Шихину на полутемной террасе под шум дождя и гул поздних поездов западного направления. Они уносились в манящую даль, где, конечно же, живут иначе, нам так никогда не жить, и погода там хорошая, моря синие да теплые, а магазины переполнены всякой снедью, а шмотье такое, что хоть за голову хватайся да завывай от безнадежности. Но когда утром Шихин стоял на платформе, ожидая электричку, эти же поезда проносились обратно в Москву — у окон он видел сонных, нечесаных людей в мятых пижамах, на лицах у них были пустота и равнодушие. Побывали, посмотрели, вкусили. И понимал Шихин, что ничего они там не нашли, ничего не открылось им такого, что сделало бы их жизнь взволнованно-прекрасной. А потом уже на Белорусском вокзале он видел, как свекольные от натуги дяди тащили необъятные чемоданы к стоянке такси, покрикивали на отстающих теть, тоже постанывающих от тяжести, как и те и другие матерились вполголоса уже по-нашему, по-отечественному, и не завидовал им Шихин, честно говорю, не завидовал.

— Единственно, чем отличался ее седьмой отъезд от всех предыдущих, — закончил Ошеверов свой печальный рассказ, — так это тем, что солдаты прихватили еще и мою раскладушку. Спать пришлось на зимнем пальто и с рюкзаком под головой. Надеюсь, вы найдете мне что-нибудь не столь суровое?

— Найдем, — заверила его Валя. — Заканчивайте. Стол уберем утром. Пора спать.

— Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит, — проговорил Ошеверов как-то уж слишком искренне.

— Неужели просит? — уточнил Шихин.

— Вот сейчас только понял — пора принимать решения. Спокойные. Твердые. Окончательные. Хватит, как безголовому петуху носиться по двору, хлопать крыльями и заливать все собственной кровью. А до сих пор, похоже, происходило именно это.

— Послушай, а Зина...

— Зина, она и есть Зина! Хлопочет, мечется, руки заламывает, каждый день к следователю шастает — сына ее посадить собираются.

— За что? — ужаснулась Валя.

— А! В химчистку забрался. Ну ладно бы в банк, а то на старое барахло позарился, дурака кусок! Вот я и вкалываю — зарабатываю на взятку для следователя. Сейчас от него все зависит... Как истолковать, какую статью применить, какие смягчающие, отягчающие обстоятельства изыскать. Ну, и так далее.

— Возьмет? — спросил Шихин.

— Зина уверена, что возьмет. Посмотрит на него и так и этак, из-под той брови, из-под этой... Умеет... Не будем. Спать, ребята. Пора спать.

Ошеверов протянул руку, набрал полную ладонь дождевой воды, плеснул себе в лицо и... И перед Шихиным сидел прежний Ошеверов, разве что чуть более усталый.

Они посидели еще с часок, посудачили о том о сем, обменялись незначащими словами, вообще-то слова были полны важного для них смысла, но нам это неинтересно, оставим их, тем более что они действительно вскоре отправились спать.

И никто, кроме Шамана, не заметил, что, пересекшись у кирпичной трубы, в саду, недалеко от дуба, светились уже четыре линии, исходившие из пространства ночного неба.

* * *

А стреляться нужно на рассвете.

И грохнут два выстрела в предутреннем тумане.

Взлетят вороны над мусорными ящиками, залают беспородные одинцовские собаки и, взвизгнув, сорвется с места и уйдет в темноту звенигородских лесов первая электричка.

Кровь? Не обязательно. Но лучше с кровью. Все настоящее, все искреннее и дельное дается с кровью. Так было всегда и, наверное, останется во веки веков. Никакие самые заботливые общественные сломы не отменили этого закона, хотя крови пустили столько, что до сих пор бродим в ней по колено. Крови требуется все больше, чтобы чего-нибудь добиться, доказать, выпросить, теперь уже твоей собственной крови.

И крик в тумане.

И хриплый лай ворон.

И ржавое ружье, и старые патроны с отсыревшими капсюлями, и спор, который должен окончиться словами: «Или тебе ходить по земле, или мне!» Страх, растерянность, затравленность: «Зачем же вот так?! Ведь мы можем поговорить!»

— О чем говорить, если ты сволочь!

— Я сволочь?!

— Ты! Стреляться будешь?

— Дай мне по лицу, может, успокоишься...

— У тебя нет лица! У тебя морда, рыло, харя, рожа! Стреляться будешь?

— Ты в самом деле хочешь меня убить?

— Ничего более дельного мне в жизни не совершить.

— Может быть, поставить на голосование — стреляться или нет... Можно тайно, можно открыто, в полном, как говорится, соответствии с принятыми нормами общественной жизни. Насколько мне известно, ты всегда...

Автор просит прощения — эта страничка попала сюда по ошибке, ее место в самом конце.

Ну, ничего, доберемся и до конца. Важно уяснить с самого начала, что стреляться в наше время действительно глупо и пошло, уговорить героев взять в руки ружье будет непросто. Изменился смысл этого благородного акта. Если раньше он говорил о личном мужестве, то теперь за ним просматриваются слабость и отчаяние. Сильные люди в наше время иначе подтверждают свое достоинство — туфли от Саламандры, магнитофон от Сони, загар от Сочи. И хоть стреляйся, а этого не перешибить. И когда появляются основания всадить кому-то пулю в лоб, единственное, что можешь себе позволить, — обложить матом, дать по морде, накатать донос и...

И это все, ребята.

Это все.

Потом остается только заткнуться. Сходить в церковь и проклясть его тоже нам не дано — церквей-то не осталось, снесли их из каких-то высших соображений, взорвали, сровняли с землей.

6

Утром первой на террасу вышла Катя. И тут же увидела, что в углу на старом, продавленном лежаке спит человек. Рядом стоял непомерно раздутый портфель, который выдавал в спящем командировочного. В стороне красовались размокшие туфли, а обильная грязь на них говорила о том, что добирался этот человек не самым ближним путем, что не все встречные давали ему правильное направление, если они были, эти встречные. Похоже, он нашел дом самостоятельно, полагаясь лишь на собственную сметку и физическую закалку. Тут же валялся сползший с лежака пиджак. На нем довольно уютно устроился Шаман. Понимая, что совершил нечто безнравственное, пес виновато бил хвостом по доскам пола. Дескать, я ненадолго, а если вы полагаете, что в моих действиях есть что-то нехорошее, то могу и встать, я лег только потому, что пиджак лежал на полу, и вполне можно было допустить, что хозяин решил его выбросить или дать мне попользоваться на время...

— Дядя, ты кто? — спросила Катя, отдалившись на безопасное расстояние и приготовившись тут же нырнуть в дверь.

Человек открыл глаза, погладил себя по загорелой лысине, сел, с удивлением осмотрелся. Увидев собаку на своем пиджаке, осторожно потянул за рукав. Но Шаман не торопился уходить.

— Скажи — пусть встанет. Это мой пиджак. И, между прочим, парадный. Мне сегодня в нем к министру идти. Что это у нас с министром за разговор такой получится, если мой пиджак вывалян в собачьей шерсти? Видишь, он его еще и заслюнявил, кость на нем глодал... Хам какой-то.

— Шаман! — строго сказала Катя. — Отдай пиджак! Кому говорю!

Пес встал, боком отошел в сторону и лег на сырые доски. Причем сделал это с желанием показать Кате ее безжалостность. Человек поднял пиджак, встряхнул его и положил рядом.

— Меня зовут Вовушка, — сказал он. — А ты кто?

— Я — Катя.

— Очень приятно. Именно такой я тебя и представлял. Только не думал, что ты уже такая большая.

— Это потому, что время идет очень быстро. А откуда ты взялся?

— С электрички. С самой последней. А потом еще час колесил по Одинцову, пока нашел Подушкинское шоссе. Между прочим, дом ваш стоит неправильно. Подушкинское шоссе вон где, а дом? Двести метров до шоссе.

— Зато машин не слышно.

— У вас уже было темно, все спали, и я не стал будить. Пристроился на этом лежаке, Шаман не возражал. Позволил и войти, и прилечь...

— Ты всегда здесь будешь спать?

— Всегда не всегда, а разика три не прочь переночевать.

— Это место Шамана.

— Ну, извини... Я же не знал. Мы можем и вместе...

— Он не любит вдвоем. Ему тесно.

— Надо же... А где твои родители?

— Спят. Они устали.

— Устали? — переспросил Вовушка сочувствующе. — Бедные... Что же они делали?

— Кирпичи таскали. Смотри, какая куча лежит.

— Откуда таскали? Издалека?

— Печку разбирали. У нас печка завалилась. Там крысы раньше жили. Теперь они к соседям перебрались.

— Боже, что творится! Повезло вам, что печка летом завалилась. А вот зимой...

— К зиме у нас новая будет.

— Это хорошо. Что же твои родители, все кирпичи за день перетаскали?

— Нет, они уже третий день таскают... И еще полпечки осталось.

— Значит, и на мою долю...

— Может, их разбудить?

— Разбудить? А что, конечно, буди. Хватит им спать. Солнце встало, белки вон по орешнику скачут, собака некормленная лежит, гость неухоженный не знает, куда ткнуться, где водицы испить... Буди. Так и скажи — Вовушка приехал. У них быстро сон пройдет.

— А у нас уже есть гость... Он приехал вон на той машине, что за забором стоит.

— Кто же это? Как его зовут, вашего гостя?

— Его зовут дядя Илья. А фамилия у него... это... У него фамилия начинается на букву "О...

— Ошеверов? — недоверчиво спросил Вовушка.

— Да, — кивнула Катя. — Ошеверов. Вы его знаете?

— Его все знают. Что же это он, из самого Салехарда прикатил на этом мастодонте?

— Нет, он приехал из Днепропетровска.

— Ну, дает мужик... Ну, дает!

— Он сказал, что от него жена ушла.

— Опять? — без интереса спросил Вовушка. — Ну, ничего. Вернется. Вот заступит майор на дежурство по гарнизону, и вернется. Главное — чтобы майора не разжаловали.

Мне уже как-то приходилось рассказывать о Вовушке, но я с удовольствием сделаю это еще раз, поскольку повториться, говоря о нем, почти невозможно — столько у него обличий, столько числится за ним похождений, столько он всего натворил. Тихий и почти беспомощный, он входил в любые кабинеты, стесняясь и хамя, задавал начальникам бесцеремонные, по их мнению, вопросы, не подозревая даже, что других за подобные вопросы попросту спускали с лестницы. Нет на свете ни единого вида транспорта, на котором Вовушка не ездил бы зайцем — от собачьей упряжки до пассажирского лайнера ИЛ-86. И не потому, что он такой жлоб, нет, дело в том, что купить билет в наше время куда бы то ни было... В общем, все мы знаем, что попасть на поезд, на самолет, в театр, в баню, в ресторан, в магазин, где дают колбасу, туалетную бумагу или комнатные шлепанцы, просто вот так, с одним лишь своим желанием...

Невозможно.

То ли это рост культурных запросов, то ли полное их падение... Да так ли уж это важно! Суть-то одна — стоим в очередях, лезем без очереди, суем взятки, берем взятки, называя это искренней благодарностью хорошего человека. И что-то теряем, что-то из нас выветривается, и превращаемся, ничего не поделаешь, в причудливый, дырявый, мертвый итог этого выветривания. Вспоминаются фотографии из школьных учебников — скалы, как решето, сквозняки свистят в них и воют, глыба на одной точке стоит тыщу лет, все качается да никак упасть не может, столбы в вековых морщинах... И ничего на них не растет, и никакой от них пользы. Все, что было дельного, давно повыветрилось. Так, диво природы, наглядное пособие. Конфуз и казус.

Не так ли и мы, ребята...

Но не будем об этом, вернемся к Вовушке.

Ездил он, ездил зайцем, когда не было билетов, не хватало времени выстаивать за ними очередь, а началось... Когда на билеты не было денег. Потом это стало привычкой, слабостью. И ни штрафы его не останавливали, ни фотографии, вывешенные на видных местах для сраму, ни письма на работу. Вовушка краснел, каялся, сильно и искренне переживал, но зловредное свое передвижение по земле не прекращал. И не собирается, тут Автору можно довериться, он и сам в зайцепромысле не последний человек. Еще не известно, действительно ли Вовушка ездит зайцем или Автор пытается таким образом оправдать нарушения собственной психики.

Приезжая в Москву, Вовушка иногда останавливался у Шихина, иногда у Автора, иногда у Аллы Несравненной, хотя вряд ли она в этом признается. Какой-то министр взялся достать ему французскую газовую плиту с четырьмя конфорками, секретарь обкома похлопотал, чтоб книжные шкафы сделали. И сделали. Не очень, конечно, хорошие, но ведь и денег не взяли, что по нынешним временам почти невероятно. Правда, мастера, пока делали, выпили столько, что Вовушке куда дешевле обошлась бы финская стенка. Но отказаться от услуг секретаря он не посмел и правильно сделал. Ради дружбы с таким человеком можно потерпеть и казарменные полки в своем доме. Не то терпим. Автор как-то часа два своего начальника в доме терпел, тосты поднимал, однако тот все равно недоволен остался. Потом уж сообразил — полагалось тому с собой бутылку дать. Тот еще начальник пошел...

Взгляд у Вовушки был не то блудливый, не то забитый, но когда он улыбался, становилось ясно, что оба эти впечатления ложные. Впрочем, люди, знающие Вовушку еще с институтских времен, Шихин, Анфертьев, который вот-вот появится на этих страницах, не говоря уже об Авторе, утверждают, что та же пакостливость проявлялась в нем именно в периоды униженности, подневольности, когда ему ничего не оставалось, как выкинуть какой-нибудь отчаянный кандибобер. А когда у нас нет выхода, о, нас может зашвырнуть куда угодно и совесть наша будет чиста. Что делать, отсутствие выбора дает нам право на многое, если не на все. II собственная корысть кажется естественной, умение приспособиться вызывает даже гордость за самого себя. А самолюбие наше переродилось и сделалось спесью, и на обиды мы уже неспособны; осталась обидчивость, и гордости нету — гонор. Глядишь, и кто-то однажды скажет, что, мол, песок у тебя, дедушка, сыплется. И правильно, песок. Крошево из того, что было в нас твердого. Медики научились звуковыми волнами разбивать камни в человеческом организме, почки освобождать, печень, пузыри там всякие... Простите, ребята, но пока до этого дойдет, волны жизни успевают раскрошить все твердое, что есть в наших душах. А мы и не грустим даже, смеемся, слава Богу, чаще по пьянке и не видим собственного смеха, не слышим его. Куда деваться, говорим, не было выхода. Но если бы это утешало, если бы это хоть в чем-то оправдывало... Когда у буддийских монахов нет выхода, они сжигают себя. Средь бела дня. На площади. И надо же, в страшном свете живого факела вдруг обнаруживается выход. Потом вспыхивает новый факел, и опять на короткое время виден выход. Мы тоже сгораем, правда, без огня, просто медленно истлеваем, и нужна слишком уж темная ночь, чтобы увидеть наши гнилушки...

* * *

— Ой, какие вы сонные! — закричал Вовушка, увидев выходящих на террасу Шихина, Ошеверова, Валю. — Ой, сколько же вас! И еще, наверное, кто-то в доме остался?

— Ой, как у вас красиво! — восклицал он через час, обходя сад и касаясь руками стволов деревьев, земли, листьев. — Какие вы все-таки, всех перехитрили!

— Ой, какая вкусная картошка! — восхищался он, когда все, наконец, сели завтракать. — Нигде такой картошки не ел...

— С Кубы самолетом доставили, — пояснил Шихин. — В Россию. Картошку. Из Западного полушария. Через весь земной шар. Понял? Потому и вкусная. Попробовал бы ты сказать, что она невкусная. Каждая картофелина не меньше рубля тянет.

— Да ну тебя! — засмущался Вовушка от столь неожиданного поворота шихинской мысли. — Скажешь еще... Значит, и на Кубе о нас заботятся, беспокоятся, чтоб нам было чего поесть... Значит, хорошие люди там живут. Друзья.

— Ага, — кивнул Шихин. — Скоро уголь с Луны будем доставлять. А с Марса щебень для дорог.

— Какие-то вы все недовольные! Посмотрите, вон белки прыгают, Шаман на солнышке лежит, весь прямо горит и сияет, вон цветы какие красивые... Интересно, как они называются?

— Флоксы.

— Очень красивые цветы, — Вовушка явно стремился сделать беседу приятной. — Мне нравятся. А тебе, Илья?

— Портфель у тебя какой-то несуразный... Он не беременный? — Ошеверов не пожелал присоединиться к Вовушкиным усилиям. — Что у тебя там?

— Документы, — охотно ответил Вовушка. — В карманы не поместились, вот я и сложил их в портфель. А что, не нужно было? — он явно переигрывал Ошеверова. Ты, дескать, попрекнул меня портфелем, ты очень умный и насмешливый? Очень хорошо. Тогда я буду совсем дураком, чтоб тебе приятней было, чтоб ты еще большее превосходство испытал. — Можно было, конечно, в авоську все сложить, но, понимаешь, во время дождя документы мокнут, теряют достоверность и убедительность, — рассудительно продолжал Вовушка. — Но самое главное — когда едешь в метро или в электричке, попутчики могут запросто читать документы, а этого мне бы не хотелось. Понимаешь, Илья, сквозь портфель ничего не видно, а вот сквозь авоську прочитываются подписи, просматриваются печати и, таким образом, легко догадаться о содержании...

— Важные документы? — спросил Ошеверов, чтобы хоть на секунду прервать безостановочный поток слов.

— Очень, — кивнул Вовушка. — Компра.

— Это что, организация такая?

— Нет, компра — это компрометирующие сведения. Понимаешь, Илья, хочу снять с занимаемой должности управляющего трестом. Он мне не нравится. Вообще-то он никому не нравится, но воюю с ним я, можно сказать, в одиночку. Трусоват народ у нас, ох, трусоват. То ли повывели смелых, то ли сами перестроились... И я собрал компру. Фотографии, приказы, копии распоряжений, у меня есть даже несколько любовных его записок к личностям женского пола, причем записки весьма требовательные, что можно истолковать как злоупотребление служебным положением.

— Боже, да ты страшный человек! — воскликнул Шихин.

— Как же ты раздобыл эти записки? — спросил Ошеверов. — Ведь они же, насколько я понимаю, сугубо личного пользования?

— Я отправился к этим дамам... Конфет взял в красивых коробочках, вина, приоделся, галстук надел, шею помыл... Так и так, говорю, решено музей создать в честь нашего уважаемого начальника треста... Нет ли у вас каких свидетельств его благотворной деятельности на благо народа... И они дрогнули.

— Врешь! — сказал Ошеверов.

— Конечно, — охотно согласился Вовушка. — А как же иначе? Им врал, вам вру и вот, пожалуйста, — жив.

— Мы тоже живы... — проворчал Ошеверов, но продолжать не стал.

— Не знаю, не знаю... — проворковал Вовушка. — Митя, ты жив?

— Нет. Я убит. Только еще не упал. Поэтому все думают, что я жив.

— И куда ты с ним? — Ошеверов кивнул на раздутый портфель.

— О! У меня много адресов. От и до.

— Надеешься пробиться?

— Разве я живу не в самой демократической стране? Разве я не имею права обратиться к человеку, который покажется мне наиболее подходящим? — Из лукаво-безобидного Вовушки на миг показался человек пробивной и беспредельно уверенный в себе.

— Так-то оно так, — усмехнулся Шихин. Он сидел в подкатанных до колен тренировочных штанах, в распахнутой клетчатой рубашке, болтал босыми ногами, улыбался словам Вовушки, собственным мыслям и во всем вокруг, казалось, видел некую благость. — Так-то оно так, — повторил Шихин, — да только не всегда. Когда дойдет до дела, то самая что ни на есть лучшая демократия...

— Заткнись! — сказал Ошеверов.

— Оказывается обыкновенным трепом...

— Помолчи! — опять оборвал его Ошеверов. — Ты уже достаточно поговорил в свое время. Пора и помолчать. Понял?

— Тебя, Илья, я понял, а вообще-то не желаю ни фига понимать.

— У меня к тебе вопрос, Вовушка, — начал Ошеверов, но тот его перебил.

— Не надо больше вопросов. Ты уже задал их достаточно. Я действую в полном соответствии с конституцией.

— Когда я работал в одной газете, все забываю ее название, мне приходилось заниматься людьми, которые оказались за колючей проволокой именно потому, что слишком уж надеялись на конституцию, — заметил Шихин, щурясь на солнце. — Помнишь Леню Кучеренко?

— Значит, он действовал непоследовательно. Или остановился преждевременно. Или дрогнул. Или недостаточно знает страну, в которой живет. Действуешь ты по конституции или против, все равно борьба остается борьбой.

— А вопрос я тебе все-таки задам, — заговорил Ошеверов. — Зачем тебе вся эта суета? Не проще ли твоего управляющего ахнуть анонимкой по темечку? — Ошеверов под столом наступил Шихину на ногу — дескать, слушай внимательно. Но Вовушка коварный ошеверовский капкан смел мановением руки.

О! — воскликнул он. — Я столько на него анонимок написал, что все они в этом портфеле и не поместились бы!

— Не боялся, что раскроют?

— Боялся, — застеснялся Вовушка. — Еще как боялся. Но все обошлось. И для него, и для меня.

— А он знает, что это ты писал?

— Конечно, знает. Я ему сам сказал. Попробуй, говорю, теперь от моих анонимок очиститься. Очищусь, отвечает. Но и ты, того... Осторожней улицу переходи.

— Неужели и на это мог пойти?

— Нет, если улицу упомянул, значит, на улице я мог чувствовать себя спокойно. У него и без того много чего есть... Миллионер. Бывало, из окна люди выпадали, по пьянке замерзали, на взятке попадались...

— Это как? — не понял Ошеверов.

— Приходит милиция, так, дескать, и так, поступило сообщение, что вы промышляете взятками. Обыск. И на вешалке, в кармане твоего пиджака находят пятьсот рублей. Появляется человек, который вроде бы дал тебе эти деньги... Номера у него переписаны, купюры помечены, ну, и так далее. Технология проста, неотвратима и необратима. А улица — это так... Предупреждение. Как в мафии — поцеловал тебя глава семейства, и с тобой все ясно. А уж какой смертью умрешь... Несущественно. Они сейчас меня по московским гостиницам ищут. — Вовушка улыбнулся. — Пусть. Здесь не скоро найдут. Неделя понадобится, не меньше.

— А за неделю найдут? — усомнился Шихин.

— Да, у них это отлажено. Но я к тому времени буду далеко. У меня в запасе и Казань, и Ростов... Генка Ткачев в Усинске... Дмитриев на Сахалин звал. Вот там я смогу задержаться подольше.

— Неужели на Сахалин мотанешь? К Толику?!

— Конечно, нет, — улыбнулся Вовушка. — Но когда они выйдут на меня здесь, вы их направите на Сахалин. А у меня опять передышка.

— А нам не боишься все это выкладывать?

— Нет, не боюсь. Я вру. Называю места, куда наверняка не поеду.

В этом месте Автор почувствовал легкое беспокойство, что-то его насторожило. Он посмотрел под стол, выглянул в окно, сходил на кухню, чего-то выпил, опять сел к машинке. Тревога не проходила. Тогда он перевернул одну страницу назад, вторую, перечитал довольно бестолковый разговор старых друзей. Говоря вроде бы о пустяках, они почему-то раздражались, но давняя дружба обязывала подтрунивать, о серьезных вещах заставляла говорить, ерничая, как бы не придавая значения, будто они знали, что кто-то невидимый и страшно проницательный находится здесь же, и все слышит, видит, делает выводы. Куда деваться, все мы опасаемся невидимого существа, которое судит о нашей с вами почтительности. Пьем водку, трепемся, валяем дурака, а в уме трезво и четко отвечаем на незаданные еще вопросы, очищаемся от невозникших еще подозрений, отвергаем непредъявленные пока еще обвинения и уже сейчас, загодя, торопимся произнести слова, которые потом, когда посадят нас на табуретку и направят свет в глаза, докажут наше невежество, слабоумие, запойное состояние и — спасут. Но это так, в уме, а когда свет в глаза — другой разговор... И это мы знаем. И не исключаем. Вот что главное — не исключаем.

Какие беседы иногда случаются! Не далее как вчера один говорит: «Что-то у нас с перестройкой задержка вышла», а второй, не задумываясь ни секунды, отвечает: «Если эту свинину еще немного потушить, то она будет гораздо мягче». «Да, — соглашается первый, — но если мы говорим о торможении, значит, есть люди, которые этим занимаются». Второй тут же режет в том духе, что свинину можно и не отбивать. Первый опять за свое: «Если мы всех оставим на своих постах, то ни черта у нас не получится». А второй убежденно, даже со страстью в голосе криком кричит: «Мать твою так, а лавровый-то лист мы забыли положить!»

А мы толкуем о смелости мышления. Этот второй-то не начальник какой-нибудь, не председатель, не секретарь — так, песни сочиняет и сам их поет под гитару, а голос у него до того сильный, мужественный и дерзкий, что просто ужас. И Автору открылось — сочинитель давно чувствует себя на жесткой табуретке, и не свет рампы бьет ему в глаза, нет, он видит слепящий свет настольной лампы, и не крики «браво» звучат у него в ушах, он слышит совсем другие крики, и не может забыть о них ни на минуту. Даже во время дружеской попойки щурит глаза от яркого света и отвечает, отвечает на незаданные еще вопросы...

О чем это мы?

Да, Автор почувствовал необъяснимую тревогу и на одной из предыдущих страниц обнаружил причину. Беспокойство его вызвали слова Шихина: «Я убит. Только еще не упал». Рискованные слова. Их надо обосновать, слишком они необычны, чтобы можно было их вот так походя бросить и пойти дальше. Да и слишком красивые они какие-то, вам не показалось? Шихин так не выражается, он все упрощает, словно опасаясь, как бы не подумали, что он слишком всерьез относится к себе.

Подумал-подумал Автор и решил все оставить как есть.

Уж если у Шихина сорвались эти слова с языка, значит, так надо. У нас тоже иногда выскакивают слова — злые и вежливые, трепетные и искренние... Мы потом, конечно, страдаем и маемся, но ведь сказанного не вернешь. Случается так, душевно кому-то посочувствуешь, такие утешения подвернутся, так проникнешься чьей-то бедой, что потом от стыда и неловкости хоть сквозь землю проваливайся. Будто выдал себя в чем-то непристойном. Пусть и у Шихина сорвутся такие слова, пусть. А то взяли манеру — всему найди объяснение, всему найди обоснование... В жизни так не бывает. В жизни такая сумятица и бестолковщина, что иногда диву даешься, как только умудряемся сквозь будни продираться, дом находить, своих узнавать.

И еще... Слова могут сорваться случайно, но сами по себе они случайными быть не могут, за ними всегда что-то стоит, за ними наша жизнь, о которой никто ни черта не знает, о сущности которой мы можем только догадываться.

И потом — разве не бываем мы убиты, когда рушатся наши надежды, когда любовь на наших глазах превращается в что-то другое, хотя и очень на нее похожее, когда друг, вроде того же Васьки-стукача, пишет донос и самые заветные твои слова излагает пером усердным и озабоченным? А ничего, живем, посвистываем.

— А тебе не кажется, что бороться за правое дело с помощью подметных писем... мм... не совсем пристойно? — спросил Ошеверов. — Только не подумай, что я тебя осуждаю, нет, как я могу осуждать... Мне просто интересно.

— Нет, не кажется. Когда борешься, все средства хороши, если они, конечно, не обесценивают цель, — Вовушка впервые в упор посмотрел на Ошеверова. — Не знаю, приходилось ли тебе с кем-нибудь или с чем-нибудь схватываться всерьез... Кроме кривоногого майора, — это был удар под дых, однако Ошеверов сам напросился. — Но если тебя интересуют мои нравственные устои, могу сказать... Будь возможность запустить в него кирпичом, не рискуя при этом собственной головой, я бы...

— Зная, что у него жена, дети?

— Да. Зная, что у него больная жена, глупые дети, голодные внуки, убогие племянники, я бы опустил на его череп кирпич, булыжник, обрезок трубы... У нас повысили пенсии сиротам, многодетным матерям, инвалидам с детства — дурным, кривым, неудачно родившимся... Не помрут. Выживут. Выбор оружия диктуют условия. Я не могу выступить против него открыто — мне попросту сломают хребет.

— В прямом смысле слова? — уточнил Шихин.

— И в прямом ломали, — ответил Вовушка, улыбаясь, но на этот раз не было в его улыбке стеснительности, просьбы простить за невежество. Так улыбается хирург во время операции, водитель на крутом вираже, дрессировщик, уламывающий строптивого тигра.

— Но письмо можно и подписать.

— Подписанное письмо — это мнение одного человека, со своими недостатками, расчетами, может быть, даже корыстными. Анонимка как бы свыше. Ее автор неизвестен и потому неуязвим. У нас ведь как принято — чуть человек высунется, подставится, чуть из траншеи приподнимется, сразу по нему огонь. Кто такой? Чем дышит? С кем живет? И никого не волнует — о чем, собственно, он написал, что растревожило душу его, что смутило разум его... Анонимка сильнее, — повторил Вовушка. — У анонимки есть важное преимущество — она бьет человека в самое уязвимое место, даже в то, о котором не знаешь. Я, к примеру, пишу, что этот человек ворует, но начальник, получивший анонимку, прекрасно знает, что моя жертва еще и блудит, подделывает подписи, берет взятки, носит чужие ордена, слушает но ночам зарубежные голоса, а нашим родным голосам доверяет не слишком... То есть анонимка — это самонаводящаяся ракета с разделяющимися боеголовками.

— А на друзей не приходилось доносы писать? — невинно спросил Ошеверов.

Но Вовушка только усмехнулся его коварству.

— Анонимка и донос — вещи разные, — сказал он. — Тебе объяснить их различие?

— Если не трудно.

— Пожалуйста. Доносом можно обвинить человека в государственной измене. Но когда ты вскрываешь перед общественностью супружескую измену — это анонимка. Называя мое письмо доносом, ты пытаешься меня обидеть. Разумом своим ты еще не постиг разницы, однако нюх твой собачий, обостренный салехардскими морозами, нутро твое, подсознание эту работу уже проделали. Отвечаю — доносов не писал. И на самого злого врага ненапишу. За доносами кровь. Кровь миллионов, если угодно. Как пишут в газетах — лучших сынов и дочерей.

— А за анонимками?

— А! — Вовушка махнул рукой. — Семейные, служебные неприятности.

— Значит, на друзей не писал? — повторил вопрос Ошеверов.

— Тебя, Илья, заклинило на самом слове. Если анонимка, значит, ужас, позор! Все проще. Анонимки пишутся и для пользы дела, и не так уж редко... Например, я обвиняю человека в чем-то несусветном. Его проверяют — не крал ли слонов на складе, не использует ли крокодилов в корыстных целях, не предавался ли бесстыдству с Софи Лорен... Убеждаются — чист. И к человеку даже симпатия возникает как к невинно оклеветанному людьми злыми и завистливыми. И он начинает набирать очки. Ребята, вы упускаете самое существенное. Анонимки — это продолжение наших достоинств и наших недостатков. Они получили потрясающее развитие, обрели популярность и массовость в пашей стране не случайно. Их породили формы общественной жизни, в которых мы обитаем. Если выступаю за начальника — ссорюсь с коллективом, выступаю за коллектив — навлекаю гнев начальства. И я молчу, чтобы, не дай Бог, не выдать своего мнения. Я вообще отказываюсь от вкусов и привязанностей, чтобы только не разоблачить себя. Штирлиц в ставке Гитлера — беспомощный кутенок по сравнению со мной. Я чаще рискую, прячусь и лукавлю из-за таких мелочей, которых он и не замечает! А вы? Вы живете иначе? Ни фига, ребята! У меня был случай — пришлось на самого себя... Вы слышите? На Сподгорятинского анонимку написал! И не потому, что пошалить захотелось, — для пользы дела!

— Боже! — Ошеверов был сражен. — В чем же ты обвинил себя?

— В плагиате, — Вовушка смущенно улыбнулся. — Когда я пробивал свою лазерную приставку к теодолиту, поначалу со мной даже разговаривать не хотели, дескать, не дано тебе что-то придумать. И штаны у тебя не такие, какие положены изобретателю, и стрижка диковатая, и фамилия какая-то уж больно простецкая. Не дано, и все тут. Да еще лазер! Впервые в мире! Хохотали до колик. Одному даже «скорую помощь» вызвали, но он и в машине все икал да порывался хохотнуть... Помер, бедняга. Не довезли до больницы.

— Как, номер? — не понял Ошеверов. — По-настоящему?

— Называй как хочешь. Что-то у него в организме оборвалось и... Клиническая смерть. А у них такой случай впервые, чтоб человек от смеха помирал... Пока искали обрыв, пока нашли, клиническая смерть и кончилась. Наступила... ну, уже всамделишная. Так и хоронили бедолагу с улыбкой на устах. Могильщики эти, гробокопатели или как их там... зарывать отказывались, он, говорят, живой, вначале чуть улыбался, а когда к яме поднесли — улыбка до ушей, зубы сверкают, сам розовый...

— Может, он и был живой? — усомнился Шихин.

— Какой там... Уж его, смехунчика нашего, так вскрывали, что живого места не осталось... Но копатели оказались правы, улыбка все шире становилась... Не исключено, что, когда зарыли, он там вообще в хохот ударился, опять корчи начались...

— И что же анонимка? — напомнил Ошеверов, уходя от жутковатого Вовушкиного рассказа.

— А что... Написал я на себя, написал все-таки, — горестно повторил Вовушка. — Дескать, спер Сподгорятинский замысел, что у этой приставки есть автор где-то в Англии, сама идея опубликована в каком-то очень научном журнале, прибор уже прошел испытания на японских островах, и даже более того, фирма «Сигимицу мамиеси» наладила промышленный выпуск приборов. Может, есть такая, может, ее и нету. Сам придумал. Вроде по-японски звучит, да? «Сигимицу мамиеси»! Мне нравится. Что началось! — Вовушка схватился за голову, закрыл глаза и завыл сквозь зубы. — Что началось! Вот когда развернулась деятельность, вот когда наши заработали по-настоящему. Перелистали сотни журналов, подшивки за десятки лет, списались с Академией наук, посылали запрос в Англию, вышли на японцев, так, дескать, и так, просим сообщить адрес фирмы «Сигимицу мамиеси», а когда им ответили, что такой нет, просветленно посмотрели друг на друга — все понятно, мол, военная фирма. Два года катавасия продолжалась! И все для того только, чтобы доказать: Сподгорятинский — вор. Урон народному хозяйству я нанес, конечно, немалый, — с некоторой удовлетворенностью сказал Вовушка. — Но зато было доказано, что нигде в мире такой приставки нет. Все комиссии были страшно огорчены. Представляете? Им бы, дуракам, радоваться, что парень невиданную штуковину придумал, а они беснуются и все прикидывают, куда бы еще написать, какой бы еще невиданный запрос учинить... Моя приставка, конечно, вернет народу потраченные деньги, но не скоро, ребята, не скоро, уж больно много сил и средств потребовала проверка. И что же вы хотите, чтобы при всем при этом я думал еще о какой-то нравственности? Митька, ты согласен со мной?

— Угу, — кивнул Шихин.

— А ты, Ошеверов?

— Видишь ли, смотря что иметь в виду. Дело в том...

— Ты только что ел кубинскую картошку?

— Ну? — насторожился Ошеверов. — И что же?

— Это нравственно?

— Понимаешь...

— Понимаю, — оборвал его Вовушка. — Какой-то ты сегодня перепуганный. Тебя что, вызывали, вопросы задавали? Уж коли сидишь с друзьями, то хотя бы вид сделай, что доверяешь им, притворись. Или ты работаешь не только на автотранспортную контору? — спросил Вовушка, щурясь на солнце и тыкаясь босыми ногами в мягкую шерсть Шамана, разметавшегося под столом.

Ошеверов поперхнулся, набрал полную грудь воздуха, чтобы ответить, но Шихин опередил его, не дат прорваться ошеверовскому гневу.

— Послушай, Вовушка, а почему вообще так получилось? Почему все эти люди ополчились на тебя?

— Они ополчились не только на меня! Они ополчились на всех, у кого варит голова. Они на народ ополчились. А на тебя? Не ополчились?

— Но почему? — повторил Шихин.

— Потому что сами тупы и бездарны. И совершенно искренне не могут поверить, что человек, который вырос рядом с ними, отстоял полжизни в одних с ними очередях, отмаялся в коммуналках, годы отмаршировал в пионерских и прочих колоннах, вдруг оказывается не такой, как они. Значит, надо его запретить, остановить, упрятать. Ведь они полагают, что поставлены государством именно для этого. И правы, они действительно поставлены для этого, иначе было бы очень просто их убрать. Но проходят десятилетия, сменяются поколения, а они сидят и запрещают. Это свое открытие я ценю ничуть не меньше, нежели лазерную приставку, которая позволяет с точностью до миллиметра определить расстояние до Луны, глубину черной дыры и даже, — Вовушка понизил голос, — узнать, мальчик родится или девочка.

— Не он, — чуть слышно выдохнул Ошеверов.

— Что?

— Я сказал, что ты очень хороший человек и правильно мыслишь.

— Да ну тебя, — застеснялся Вовушка. — Скажешь еще... Я плохой человек, я это... влюбился.

— А как же дети, жена?

— Вот и говорю... Плохой я человек. Рассказать?

— Конечно!

— Только не смеяться, — поставил Вовушка условие.

* * *

Не будем приводить Вовушкин рассказ. Не стоит. Он не имеет к нашему повествованию никакого отношения, да и сам Вовушка против обнародования интимных сторон его жизни. Если он что-то и рассказал в минуту слабости, то это вовсе не значит, что мы должны тут же ею воспользоваться. К тому же в его рассказе не было постельных сцен, не описывал он и прелестей своей подружки. Для этого он был слишком целомудрен, да и слушатели оказались не из тех, кого подобные вещи очень уж интересовали.

Но поведал Вовушка о том, как он преодолевал транспортные трудности, как на гигантском аэробусе ИЛ-86 пересекал страну, чтобы увидеть привязавшееся к нему голубоглазое существо, как сочинял причины отлучек, как доставал денег и как эти деньги ему доставались, как подкупал гостиничных стражей, срамился, унижался перед дежурными, швейцарами, горничными, которые время от времени вламывались в номер, чтобы убедиться не то в добропорядочности жильца, не то в его испорченности. Во всяком случае, они неудержимо хотели в чем-то убедиться, поскольку в выполнении указаний и инструкций заключался смысл их жизни. Казалось, все силы страны, вся ее подслушивающая и подсматривающая мощь были направлены на то, чтобы не произошло прелюбодеяния на втором этаже моршанской гостиницы — единственного пристанища в европейской части страны, где Вовушке удалось устроиться на ночь. А оно все-таки произошло, хотя радости никому не принесло, потому что к тому моменту все было настолько истоптано и изгажено во влюбленной Вовушкиной душе и в душе белокурого существа, согласившегося преодолеть с ним тяготы измены, что свидание превратилось в сущее наказание, и оба перенесли его с терпеливой покорностью.

Впрочем, вряд ли стоит жалеть бедного Вовушку. Все мы так привыкли к терпеливой покорности и изгаженности в душе, что давно уже не считаем это состояние каким-то особенным. В таком состоянии мы ходим в магазины, в конторы за справками, являемся на вызов к начальству, сидим на собраниях, что-то массово одобряем, против чего-то не менее массово гневаемся, упиваемся, так сказать, долгожданной демократией...

Заметили?

Стоит произнести это слово, как чувствуем, что ляпнули что-то запретное, заметили? Ладно, если ничего не случится, я это место вычеркну, когда буду править рукопись. А пока оставлю, приятно хоть какое-то время, пусть наедине с самим собой, побыть этаким вольнодумцем, а потом умудренно вычеркнуть сомнительные места. Издательские планы составляются на четыре-пять лет вперед, за это время может кое-что измениться, хотя жизненный опыт Автора заставляет его в этом месте криво ухмыльнуться.

Кстати, вы заметили, что слово «умудренно» имеет отрицательный смысл? За ним стоит осторожность, опасливость, хитренькая предусмотрительность. Поступить мудро — это поступить правильно, пренебрегая мелочью жизни и даже собственной судьбой. Поступить умудренно — значит, найти наиболее безопасный ход, оставить за спиной запасной выход, предусмотреть возможность скрыться черным ходом.

Кстати, именно черным ходом Вовушка и скрылся из моршанской гостиницы ранним летним рассветом. И трепетное существо увел с собой, похитив из стол а сонной дежурной оба паспорта.

* * *

Перечитывая рукопись, Автор обнаружил несколько лишних листков, показавшихся ему любопытными, и он решил сохранить им жизнь, введя в основной текст. Это были наброски — что необходимо сделать, что учесть, о чем помнить, чтобы повествование получилось цельным, без досадных белых пятен и безвольных провисаний.

Вот эти листки...

Предусмотреть появление кого-нибудь из редакционной братии.

Нефтодьев? А почему бы и нет? Пусть он.

Не бывает так, чтобы люди без особых причин расставались навсегда, обычно они прописываются в наших душах на постоянное жительство. Хочется нам того или нет, но мы являем нечто вроде арбатской коммуналки на двадцать комнат с одним туалетом. Крику, шуму, скандалов, выяснений отношений! Но ничего, живем, и все в нас уживается.

Не забыть о случае, когда Шихин с Игониной заперлись после работы в редакционной фотолаборатории, чтобы срочно отпечатать снимки о пуске какого-то шарикоподшипникового стана. Красные в красноватом свете фонаря, они почему-то разговаривали шепотом, наблюдая таинство возникновения пролетов цеха на белом листе бумаги в покачивающейся ванночке, неосторожно касались друг друга руками, касались коленками, да, и коленками тоже, смотрели друг другу в глаза, настороженно и смятенно...

Хотя нет, это не пригодится. Можно выбросить.

Моросилова? С ней тоже не все ясно, не все просто, а может быть, Шихину так только казалось. Он вообще воображал о жизни больше, чем следовало, за что и поплатился. Но когда однажды Прутайсов заглянул в общежитие, где жила Моросилова, и застал ее там с Шихиным за бутылкой вина... Конечно, он мог подумать все, что угодно, да что там говорить, он наверняка подумал все, что угодно, и даже некоторое время после этого случая уважал Шихина и краснел, встречаясь с ним. И напрасно.

И это вряд ли пригодится.

Вот Нефтодьев должен появиться. Он несет в себе чертовщину и сумасшествие. Такие люди сопровождают нас по жизни, и если вначале их мелькание перед глазами тяготит, то потом мы не можем без них обходиться, какая-то сила тянет нас к ним, чем-то мы от них питаемся. Слишком просто было бы объяснить жаждой собственного превосходства, скорее, мы ощущаем зависимость. Кажется, что всегда можно оборвать связь с этими выжившими из ума людьми, но когда пытаемся это сделать... Не тут-то было. Без них существование становится пустым, нам не хватает безумных взглядов, бессвязных речей, их безмерной уверенности в истине, которой они якобы обладают. Они не выдержали напряжения жизни и пребывают в мире, где опасности подстерегают их на каждом шагу — в родном отечестве, на обратной стороне Луны, в шихинском саду, даже оставаться наедине с самими собой они остерегаются. И правильно делают.

И, конечно, Тхорик. Он немного раздался, очки стали толще, глаза за ними сделались крупнее и выразительнее, от жизненных успехов ягодицы его расслабились, и не было в них уже прежней юношеской напряженности. Он тоже перебрался в столицу, но не как Шихин, а но приглашению, по переводу, за государственный счет, и не один контейнер заказывал, как Шихин, а целых три. Водитель упрекнул и его — за то, что поскупился и не заказал четыре. Ныне они встречаются с Шихиным в одних коридорах, не часто, но встречаются, и если обстановка позволяет, не узнают друг друга. В бумажки смотрят, газеты на ходу разворачивают или делают вид, что увидели кого-то желанного в конце коридора. А если уж деваться некуда, бросаются друг другу навстречу, жмут руки, хлопают по плечам, улыбаются до хруста за ушами и тут же разбегаются — торопясь, оглядываясь и делая ручкой.

Нет, Тхорик нам не пригодится. Ну его! Стреляться не заставишь, слишком он для этого трезв.

У федуловской бабы привычка — оттягивать сквозь платье резинку трусов и, бросая ее, звонко щелкать по мягкому животу. Видно, ей душно в срамной шерстяной темноте, и она время от времени запускает туда струю свежего воздуха.

Васька-стукач. Молчит-молчит, а потом как разразится руганью, как пройдется по нашим порядкам! Но все спокойны, знают, что он просто задает тему, ему но должности положено. Но когда ругается, трудно отделаться от ощущения, что он искренен. Конечно, искренен, ведь под одним небом живем.

Ружье. Оно должно быть старым, не просто ржавым, а именно старым, с длинным граненым стволом. Патроны отсырели, спусковой крючок проржавел, приклад обгрызли мыши.

Стреляться нужно на рассвете. И чтоб был туман. И дубы в тумане.

На чердаке загородка для Нефтодьева. В доме он появился никем не замеченный и жил никем не замечаемый.

Молодая мосластая баба в гамаке. Медлительная и созревшая для греха.

Адуев на постаменте. С блажным блеском в глазах и с каплями морских волн на лысеющем темечке.

Шихин собирает бутылки и сдает их в приемный пункт но двадцать копеек за штуку.

Смерть Ошеверова. Он уже выздоравливал, но неожиданно ему стало плохо в больничном туалете, и он рухнул на загаженный кафель. Два часа пролежал ночью, и, надо же, никому не приспичило, никто не пришел на помощь. И он умер.

* * *

Солнце поднималось все выше, заливая светом террасу. Свесив набок длинный, влажный язык, Шаман лежал на солнечном квадрате и нетерпеливо поглядывал на всех, боясь упустить момент, когда произойдет что-то важное. Но гости никуда не торопились, в их словах он не слышал призыва отправиться в лес, искупаться в озере, не звали его на станцию, никто не откликался на скрежет тормозящей электрички. Но когда еле слышно скрипнула калитка, Шаман поднял голову и радостно насторожился. Так и есть. Он не зря томился в ожидании. Кто-то шел по кирпичной дорожке, разговаривал вполголоса, значит, пришел не один человек.

И в самом деле, вскоре из кустов под звонкий лай Шамана выбрались двое. Мужчина был в джинсах, в майке с собаками на груди, на шее у него висел фотоаппарат. Следом шла молодая женщина в светлом платье из мешковины. Женщина была смущена и потому особенно хороша, ее даже хотелось назвать девушкой, да, наверное, никто к ней иначе и не обращался.

— Ой! — воскликнул Вовушка обрадованно. — Смотрите! Вадька!

Вовушка вышел из сумрака дома, глаза его еще не привыкли к солнечному свету, и только этим можно объяснить вопиющую оплошность, которую он допустил.

— А кто это с тобой такой нарядный? Наталья? Иди сюда, Наталья, буду тебя приветствовать!

— Это не Наталья, — невозмутимо ответил гость. — Ее зовут Света. Я ей очень нравлюсь, она тоже слегка мне нравится, и мы решили, что неплохо бы денек нам побыть вместе. Надеюсь, вы не будете возражать, если мы проведем его здесь?

Света взглянула в глаза появившимся на крыльце людям, улыбнулась Вовушкиному конфузу и сделала наилучшее из возможного — присела у цветов и, не гася улыбки, погрузила в лиловые флоксы зардевшееся лицо.

— Какие хорошие цветы, — сказала она. — Верно, Вадим?

— Здесь все прекрасно. Особенно Вовушка, — ответил Анфертьев.

Да, это был Анфертьев, давний однокашник Вовушки, друг Митьки Шихина и добрый знакомый остальных. Когда-то они встречались чаще, находилось время, чтобы обсудить все на свете, находились деньги на пару бутылок сухого вина, да и вино тогда еще можно было купить. Анфертьев окончил горный институт, какое-то время работал на шахте, потом его слегка помотало по стране от Сахалина до Сыктывкара, и наконец он осел в Москве в должности фотографа на каком-то захудалом заводике.

Но Вовушка, что делает Вовушка! Пытаясь исправить свою оплошность, он допускает еще одну.

— А где же Наталья? — спросил он обескураженно.

— Наталья дома, — холодновато ответил Анфертьев. — У нее сегодня большая стирка. Она сказала, что, к великому ее сожалению, повидаться с тобой не может. Не может, — повторил Анфертьев, видя, что Вовушка опять что-то хочет спросить. — Но она всегда рада тебя видеть, и можешь отправиться к ней хоть сейчас. Она в прачечной, а одной управляться с гладильно-сушильным агрегатом очень тяжело.

— Как же она управляется? — спросил Вовушка самое безобидное, что пришло ему в голову.

— С трудом, — ответил Анфертьев.

— А это кто?

— Это Света. Ты тоже можешь ее так называть. Мы вместе работаем. А это — Вовушка, — Анфертьев повернулся к Свете. — Я тебе о нем рассказывал. Грубый, невежественный, окончательно одичавший в своих степях, горах, пустынях... Где он там еще был? В снегах. Не обращай на него внимания, и он сам отстанет.

— Как это не обращать на меня внимания?! — возмутился Вовушка. — Я не хочу, чтобы на меня не обращали внимания. Я исправлюсь. Я заслужу. Я не буду больше огорчать вас своими нахальными вопросами. Я хороший. А Наталью я вспомнил случайно. Я больше не буду ее вспоминать. Кто она мне в конце концов? И она далеко. А Света — вот она...

Все это Вовушка проговорил очень серьезно, пожал Свете руку, посмотрел в глаза, и что-то в нем содрогнулось. Что делать, Вовушка еще не потерял способности содрогаться и не скрывал этого.

Ошеверов подошел к Свете, постоял, склонив голову набок, поморгал светлыми ресничками. Лицо его было скорбным, борода отливала медью, а руки, опущенные вдоль тела, говорили о какой-то потерянности, о том, что нет у него твердой опоры в жизни.

— Позвольте выразить вам искреннее свое восхищение, — наконец проговорил он.

— Чем? — удивилась Света и беспомощно оглянулась на Анфертьева.

— Вами.

— Позволь ему, Света... Пусть выразит, — сказал Анфертьев. — Скажи только, чтоб не очень долго.

Ошеверов поцеловал Свете руку и молча отошел в сторону, не замечая, что ступает босыми ногами по острой кирпичной крошке.

— Это все? — спросил Анфертьев.

— Тебе мало?

— Нет-нет, вполне достаточно. Я просто уточнил на случай, если тебе захочется продолжить.

— А захочется — спрашивать разрешения у тебя не буду. Оборвем этот пустой в общем-то разговор. Они долго еще могут болтать в том же духе — шутливо и серьезно, с подковырками и без. Все потихоньку знакомились с новым человеком — Светой, открывая для себя в Анфертьеве неожиданные устремления и, похоже, не слишком строго осуждая его. К чести Светы нужно сказать, что она, понимая двусмысленность своего положения, держалась вполне достойно.

— По-моему, они приняли меня за твою любовницу, — улучив момент, сказала она Анфертьеву.

— Это плохо? — спросил он.

— Это неверно.

— Исправимся.

— Чтобы не огорчать твоих друзей?

— Чтобы самим не остаться в дураках. А для начала будем вести себя мужественно.

— Это как?

— Без стремления оправдаться, покаяться, всем объяснить, что мы порядочные, что мы не согрешили, а только собираемся...

— Ты уверен? В том, что собираемся?

— За себя я отвечаю, — ответил Анфертьев и твердо посмотрел Свете в глаза. Наверно, лучше сказать, что он посмотрел бесстрашно.

— Ты пригласил меня сюда, чтобы сказать это? — проговорила она, не опуская глаз, что тоже далось ей нелегко.

— Разговор скатился сам по себе... — Анфертьев смог только сейчас расслабиться и улыбнуться. — И потом, Света... Разве я сказал что-то уж совершенно неожиданное?

— Да нет, — она чуть передернула плечами. — Чего-то похожего можно было ожидать... Я начинаю думать, что от тебя вообще можно ожидать многого.

— И это правильно, — кивнул Анфертьев и вскоре доказал, что Света права, но это уже другая история. Мы воздали должное этим двум молодым людям, и пусть они будут благодарны за то, что заметили их и согласились прикоснуться к их тайнам. Так ли мало вокруг людей, которые не находят никакого отклика, никакого интереса к своей судьбе. Живем, проносясь мимо, и не хватает у нас сил повсюду откликнуться, отозваться, произнести душевное слово. Мается где-то в глубинах Азербайджана Абдулгафар Казибеков в неравной схватке с местной мафией, а я не звоню ему, и не потому, что безразличен к его судьбе, вовсе не потому. Надеюсь, не прочь услышать мой голос Рихард Янеш из Гифхорна, и Черкашин из Житомира, и Подгорный в Запорожье, и Кучеренко в Саянских горах... Притом, заметьте, названы люди из одною ряда, я не трогал людей, упомянуть которых не могу по тем или иным причинам...

А кто может назвать всех? Кто настолько смел и свободен? Да и смелость ли это? Где кончается раскованность и начинается болтливость?

Оставим. Пора явиться Аристарху, а то совсем можно забыть, кто главный в этом романс, кто всем движет и всем руководит.

* * *

Когда я спустился в полуподвал рогозинской мастерской, Аристарх уже был там. Он сидел в кресле бывшего главного редактора «Правды», да-да, я сам иногда сиживаю в этом кресле, обессилев после бесконечной московской гонки. Вместительное, прочно сколоченное, оно не кажется массивным, изящным его тоже не назовешь, скорее всего это стиль сороковых годов, когда при наименьших затратах и отсутствии истинного мастерства, ушедшего в небытие вместе с мастерами в тридцатых годах, стремились создать нечто внушительное, вызывающее в душах подчиненных трепет и поклонение. Подлокотники были украшены небогатой резьбой, и я хорошо представляю себе, как главный редактор главной газеты, мелко-мелко скользя пальцами по этой резьбе, беседовал с Иосифом Виссарионычем или Никитой Сергеевичем. Получив на складе это кресло, Юрий Иванович ободрал обивку, поскольку затерта она была донельзя, да и дух от сиденья шел тяжелый, из чего можно было заключить, что и большим людям знакомы отправления простого человеческого организма. Сиденье Юрий Иванович обил зеленой тканью в искру, и теперь, усевшись в высокое кресло, я могу вообразить, что прозвенит сейчас телефонный звонок, да что там прозвенит, он войдет в меня штопором, и раздастся из трубки неторопливый голос с кокетливым кавказским говором, и побегут, побегут по резьбе подлокотника мелкой прытью мои пальцы... Вместе с креслом на складе списанной мебели Юрий Иванович прихватил дюжину стульев, изготовленных в комплекте с креслом, в том же стиле, но скромнее, чтобы сразу было видно, где главный, а где всего лишь члены редколлегии. Теперь на этих стульях сидят девочки в джинсах или без оных, рассуждают о творчестве, бесстрашно насмехаются над государственным художником Шиловым, что ясно говорит о счастливых переменах в искусстве и жизни.

Так вот. Аристарх, расположившись в кресле, закинув ногу на ногу, внимательно рассматривал новое произведение Рогозина, изображающее запись добровольцев в начале войны. Судя по обстановке, действие происходит в «правдинских» помещениях, поэтому Юрий Иванович предерзко счел себя вправе изобразить на полотне кресло и стулья из редакторского гарнитура. Аристарх молча созерцал грустную очередь в кепочках и косынках, тянувшуюся из коридора в сумрачную комнату к столу, застеленному кумачом. Картина была заказная, для какого-то музея, и Юрий Иванович ее слегка стыдился поскольку не мог блеснуть в ней богатством своих живописных возможностей.

— Что скажешь? — спросил он, расставляя чашки на столе.

— Из этих людей никто не вернулся, — ответил Аристарх.

Ха! — хмыкнул Юрий Иванович непочтительно. — Я их выдумал. Их не было в жизни.

— Это тебе так кажется, — невозмутимо ответил Аристарх. И, показав на девчушку в глубине очереди, добавил: — Она погибла первая. Во время бомбежки. А дольше всех продержался вот этот, — он указал пальцем на коренастого крепыша в кепке и со стриженым затылком. — Он вернулся живым и даже с орденами, но в сорок седьмом, во время голодовки, стал грабителем. Его настигла милицейская пуля зимней ночью в районе станции Одинцово, — Аристарх со значением посмотрел на меня. — Там есть небольшая деревня Подушкино... Их окружили на рассвете. Была лунная ночь, черные фигуры милиционеров хорошо выделялись на голубом снегу. Он успел ранить троих, прежде чем пуля попала ему в голову.

Все некоторое время молчали, слегка ошарашенные рассказом, потом бородатенький актер с Малой Бронной, тот самый Таламаев, с блеском сыгравший не то Михаила Васильевича Ломоносова, не то его отца, нервно передернул плечами, словно сбрасывая с себя оцепенение, и сказал:

— Я бы охотно тебе поверил, старик, если бы мог проверить!

— Сделать это очень просто, — ответил Аристарх. — Существует архив московской областной милиции. Возьми где-нибудь отношение, попроси дела начала сорок седьмого года, примерно январские, да, это был январь. Тебе принесут папку с делом банды, захваченной в деревне Подушкино. Там есть фотографии. И ты найдешь этого человека, — он снова показал на парня в кепке. — Прочти его биографию. Он записался добровольцем в сорок первом. В этом помещении. А работал в типографии издательства.

— Ты что, занимался этим делом? — спросил Таламаев, присмирев.

— Зачем? — Аристарх холодно усмехнулся. — Это же и так видно.

— И про меня все знаешь?

— Не все, но кое-что знаю, если говорить о ближайшем времени...

— Ну?!

— Международные гастроли, портрет на обложке. Ты не прогремишь, но многие театры будут счастливы заполучить тебя к себе.

— А что мне грозит?

— Недооценка самого себя.

— Ну, с этим я справлюсь! — облегченно рассмеялся Таламаев.

— Да? — Аристарх вскинул брови. — Ну-ну.

— Махнешь китайского чаю с жасмином? — предложил мне Юрий Иванович. — Махани чайку, а?

— Ну что, все съехались? — спросил Аристарх, устремив на меня свой взор, и я заметил в его глазах почти незаметные голубоватые сполохи, какие можно увидеть в перламутровой раковине, освещенной солнцем. Через секунду сполохи сделались лиловыми, потом ярко-оранжевыми. Словно спохватившись, Аристарх закрыл глаза, а когда открыл их, они были вполне нормальными, и ничего бесовского разглядеть в них я уже не мог.

— Да нет, только съезжаются, — промямлил я виновато, хотя и не знал, в чем же моя вина.

— Сколько ж им съезжаться! — насмешливо воскликнул Аристарх, — скоро двухсотая страница, а они все едут! Ты что, собираешься тысячу страниц измарать, как этот твой недоумок, Ванька Адуев? Тот все пишет свои «Жизнеописания», ну и пусть, если приспичило, ты-то должен меру знать! Есть издательские планы, есть типографские ограничения, есть твои не больно богатые возможности, которые призывают тебя к сдержанности, к скромности в конце концов!

— Что же делать? Отказаться от остальных?

— Зачем? Пусть живут... Глядишь, и польза какая от них случится, слово скажут, поступок совершат... На потеху благодарному читателю... Считай, что они уж на месте. И все тут. Что ж, так и будешь двадцатый раз описывать, как очередной гость идет но этой злосчастной кирпичной дорожке? Не надо. Все уже на месте. Им стреляться скоро, а они еще к делу не подошли, ружье не нашли, патроны не испытали!

— Думаешь, все-таки надо стреляться?

— Ну, ты даешь! — изумленно воскликнул Аристарх. — А зачем же тогда все затевал?

— Может, это... морду друг другу набьют или поматерятся всласть, как это нынче и случается чаще всего... Пусть чай кому-то в физиономию плеснут... Катин горшок вместе с содержимым можно кому-нибудь на голову надеть... А?

Только стреляться! — твердо сказал Аристарх, и в глазах его опять полыхнуло. — Эта стрельба будет дурацкой, бездарной, но она состоится. Да, вы растеряли гордость, растворили в соседних понятиях честь и достоинство, но хоть что-то у вас осталось?! Пусть не у всех, но у кого-то, у одного на десять человек что-то осталось в душе непреклонного, непродажного?! Хоть один из всей твоей толпы питекантропов, стукачей и дешевок может возмутиться, взбелениться потерять рассудок от гнева? И если уж они все такие слабаки, сам-то ты можешь впасть в неистовство? В чистое, благородное, святое неистовство?!

— Ладно, впаду, — сказал я примирительно. — Разберемся. Вот подъедут еще двое-трое, и разберемся. Без них нельзя! А то и стреляться некому. Я вообще не уверен, что они согласятся.

— В жизни стреляются, — жестко сказал Аристарх. — И поныне. Понял? И поныне.

— Разберемся, — повторил я и, не допив чай с жасмином, покинул мастерскую. Оглянувшись от двери на редакторское кресло, я увидел, что в нем никого нет. Только над спинкой, там, где положено быть голове сидящего человека, на какую-то секунду полыхнуло пламя радужно-синего цвета.

Да, чтоб не забыть, — ночью, никем не замеченный, проник в дом и затаился в его чердачных потемках Нефтодьев. Даже Шаман не учуял его невесомых шагов, не смог уловить в пространстве психического рисунка его натуры. Некоторое время он висел в воздухе, напоминая забытые с вечера подштанники на веревке, которые сами по себе перемещались вдоль террасы, в саду, и были почти прозрачны, почти невидимы. А легкий предрассветный ветерок окончательно разметал но саду нефтодьевские запахи, черты характера и особенности мироощущения.

7

Перед завтраком решили размяться — завалить печь в дальней комнате. Шихин забрался на табуретку и штыком времен наполеоновского нашествия выковыривал из плотной кладки странные кирпичи — с одной стороны белоснежные после многократных побелок, с другой — черные от сажи, а с двух сторон красные, кажется, еще не остывшие после обжига. Были в них и чернь земли, и холодная белизна смерти, и горячие краски жизни.

Шихин чувствовал, что происходит нечто более значительное, нежели разрушение печи, что в этой простой работе таится неведомый ему смысл, ускользающий от сознания. Сбрасывая кирпичи слой за слоем, он словно добирался до какой-то истины, которая вот-вот должна была открыться ему.

Ошеверов с Вовушкой выносили кирпичи из комнаты и складывали у крыльца, выстраивая черно-бело-красную башенку. Воздух в комнате был наполнен летающей сажей, и пронизанные солнечными лучами черные тучи поворачивались в пространстве сверкающими своими микроскопическими гранями и, казалось, предвещали что-то печальное. И весь путь Ошеверова и Вовушки, по которому проносили они раскрашенные в сатанинские цвета кирпичи, — во вторую комнату, мимо кухни, в сени, на террасу, вниз по крыльцу, весь этот путь тоже посверкивал черными искорками. Вокруг стоял дьявольский серный запах, не иначе, как Аристарх со своими приятелями поработал. Из черного провала печи тянуло не то подземной сыростью, не то космической стылостью и, похоже, дыра эта, начинаясь у шихинской головы, уходила мимо пола куда-то в земные глубины, где наверняка творится черт знает что, где дела темны и смысл их непонятен.

А Шихин казался беззаботным в своих тренировочных штанах, голый до пояса, босой и белесо-нечесаный. Руки его были перемазаны сажей, живот белой известью, на щеке образовался красный кирпичный румянец, и весь он был какой-то красно-бело-черный, словно вылез только что из печного провала, а там, кто его знает, ребята, кто его знает, может, и вылез, может, Шихин и в самом деле подумает-подумает, да и опять с жутковатым присвистом нырнет в эту развороченную им же дыру. И только затихающий бесовский хохот донесется из темноты и дохнет оттуда жженой серой и вековым холодом.

Как знать...

Работа продолжалась. Печь становилась все ниже, вскоре Шихин спустился на пол, отставив табуретку в сторону. Ошеверов и Вовушка, покряхтывая, таскали носилки, Валя во дворе складывала кирпичи в столбик, время от времени отлучаясь на кухню, где уже кипела картошка, которую она собиралась подать по-шихински — с хлебом, лавровым листом, с солью и подсолнечным маслом. Ошеверов, правда, обещал филе морского окуня, но в работе, видно, позабыл, а напомнить Валя не решалась. Может быть, в этом проявлялась гордыня, которая, конечно, всем нам не по карману, может, робость. Но робость и гордыня часто живут неразлучно, и не всякий их различит. Так двойняшки дурачат людей, подставляясь один вместо другого. А может, и не двойняшки они, а сиамские близнецы, сросшиеся намертво, — с разными головами, но единой кровеносной системой. Как бы там ни было, печь исчезала, картошка кипела, и на кухне стоял дух распаренного лаврового листа.

О, классики!

О, Николай Васильевич! Какие обеды, какие невероятные застолья с безжалостными подробностями описаны твоим опрометчивым пером! А тут уж не знаешь, как изловчиться, что сказать о Вале Шихиной, которой хочется и накормить гостей, и ублажить их, но не может она что-то преодолеть в себе и напомнить близкому другу о мороженой рыбе, хотя рядом, за ближайшим забором, ее, этой рыбы, десяток тонн!

Помнится, где-то раньше промелькнула фраза, что Шихин подбирал бутылки на обочинах... Подбирал, куда деваться. Прогуливался в лесу по местам чьих-то выпивок и почти всегда находил в кустах презренную стеклотару, благо суровый Указ тогда еще только зрел в головах, горячих и трезвых, и пили люди в лесу, можно сказать, бесконтрольно. Хотя Катю никто об этом не просил, сама сообразила и сносила в дом пустые бутылки, подобранные на полянах, на свалках, вдоль дорог. Шихин видел это, но как бы не замечал, ничего не говорил Кате, не хвалил ее, не понукал к новым заработкам.

А вот Валя не могла заставить себя поднять бутылку. Не могла, и все. Что-то в душе становилось колом, и, еще издали заметив сверкнувший в траве бок поллитровки, она напрягалась, помимо своей воли отмечала, что бутылка цела, и горлышко в порядке, не надколото, и брошена бутылка, по всей видимости, прошлом вечером, вчера ее на этом месте не было. Валя искоса смотрела на бутылку, чтобы, не дай Бог, кто не подумал, что она присматривается к ней... И деревянно проходила мимо, презирая и кляня себя за гордыню, не позволившую наклониться, обтереть посудину и сунуть в сумку. Мимо двадцати копеек прошла. А ведь это буханка хлеба или два килограмма картошки, казенной, правда, картошки, наполовину сгнившей, но хоть килограмм-то после чистки останется, а это ужин для троих. Или четыре поездки в метро, или один билет на электричку в Москву. И пока шла домой, не могла остановить в сознании эти унизительные прикидки. Пыталась отвлечься, рассматривала заборы, считала шаги, следила взглядом за козой, а где-то в ней продолжался горестный подсчет. Шихин давно уже не подбирает бутылок, но эти цифры нет-нет да и всплывут в его памяти: двадцать копеек — это полкилограмма мерзлой мойвы, это плавленый сырок размером с два спичечных коробка, это пакет молока для Кати, это жизнь и смерть, это...

Автор уже собрался было приступить к следующему абзацу, но перед его глазами еще сверкало в пыли соблазнительное горлышко пустой бутылки — в те времена в Одинцове существовал пункт по приему стеклотары, он бы и сегодня многим пригодился, но уровень жизни, говорят, невообразимо вырос, и теперь сдать бутылку куда сложнее, нужно проявить немало терпения, настойчивости, смекалки.

Печь наконец исчезла с поверхности пола. На ее месте осталась развороченная дыра. Решили кирпичи из-под пола не вынимать, оставить их к такой-то матери, а дыру заделать досками. Все равно отсыревшие кирпичи в дело не годились, они разваливались в руках.

Анфертьев со Светой в это время медленно и безутешно раскачивались в гамаке, остро ощущая невозможность совместного счастья, которое можно было построить лишь на преступном пренебрежении к ближним, к той же Наталье Михайловне Анфертьевой, женщине деятельной, способной вроде бы и обойтись без редких и вымученных ласк мужа, но которые тем не менее давали ей некую уверенность в жизни и в себе самой. Лишить ее этой призрачной уверенности значило нанести удар безжалостный, а может, и смертельный. Она, конечно, не пропадет и без Анфертьева, но сделается в значительной мере неживой, да и она ли это будет... Нечто подобное случилось с женой Адуева, которая после развода стала смеяться так часто и заразительно, что сердце сжималось, на нее глядя...

В общем, пока Анфертьев со Светой раскачивались между дубом и рябиной, наши трудолюбивые герои разбрелись по дому, по двору в поисках каких-никаких досок, пригодных для заделки дыры от печи. Они залезали на чердак, переворачивали рухнувшую крышу сарая, присматривались к выветренным плашкам забора и, конечно, кое-что нашли. Доски оказались разной длины, толщины, некоторые выкрашены, другие обиты жестью, две вообще оказались не досками, а горбылями, но ни Шихина, ни его помощников это не смутило, наоборот, даже подстегнуло их творческий запал.

Что делать, нам всем приятно преодолевать не очень суровые трудности, с честью выходить из не очень сложных испытаний, одерживать победы там, где они сами просятся в руки. Сначала у досок отпилили подгнившие концы, потом их подогнали под одну длину. В дыре снизу, из-под пола, приколотили два мощных горбыля и на них уложили доски. Правда, под некоторые пришлось подложить щепки, другие стесали у концов, а потом старыми гвоздями намертво приколотили их к горбылям. И отошли в сторонку полюбоваться. Требовательно склоняли головы к одному плечу, к другому — всем нравилось, как ловко, в одно утро они решили такую задачу. Шихин в одиночку неделю провозился бы, да и неизвестно, смог бы он вообще заделать дыру. Так и жил бы с провалом посредине комнаты, заставляя его кроватью, закрывая жестяным листом или фанерой, опасаясь зайти сюда в потемках, рискуя жизнью своей и своих близких. Впрочем, в последнее допущение Автор и сам не верит, но уж коли легли строчки, пусть живут, все-таки они подчеркивают значительность проделанной работы.

В распахнутое окно виднелся сад, залитый солнцем, листва играла бликами, как рябь на море в одном из самых счастливых шихинских снов, а солнечные квадраты на полу сверкали так, что на них больно было смотреть. У Шихина на ушах висела паутина, в небогатых Вовушкиных волосах сверкали опилки, на розовом животе Ошеверова отпечатался срез доски со всеми годовыми кольцами, так что без труда можно было установить, сколько лет прожила в прежней своей жизни только что отпиленная доска.

Осталось помыть пол, выкрасить его, чтобы вытравить из комнаты запах сырой глины, подгнивающего дерева, горелый дух сажи. И — начать новую жизнь среди шелеста яблоневых листьев, под шум дождя за окном, омывающего сад и душу, жизнь с чистым и ясным смыслом, долгую и счастливую, полную радостных встреч с друзьями.

И в это время, как напоминание о жизни суровой и тяжелой, полной горестей, предательств и измен, в окно со стороны сада заглянула усатая физиономия Васьки-стукача.

— О! — закричал Ошеверов. — Явился не запылился!

— Привет, — широко улыбнулся Шихин, ловя себя на противоестественной радости. Ведь знал, что кличка у Васьки неслучайная, заслуженная кличка, знал, что память у Васьки просто невероятная и уже навсегда отпечатались в его мозговых закоулках оставшиеся гвозди на полу, количество опилок на Вовушкиной лысине, годовые кольца на ошеверовском животе, и так же подробно отпечатается все услышанное и получит вторую жизнь уже на государственном уровне.

— А я слышу — пила визжит, топоры стучат, молотки гвозди заколачивают, — широко улыбается Васька, тоже радуясь встрече. — Ну, думаю, не иначе, как Митька обживается! Что ж меня не подождали, мать вашу разухабистую!

Васька тоже обрадовался встрече, причем искренне, от всей души. Не было у него других друзей, только здесь его принимали, сажали за стол, только здесь он находил какое-то отдохновение. И не его вина, а может быть, его беда, что, покидая теплый дружеский круг, он, охваченный чувством бдительного усердия, принимался описывать разговоры, которые, по его мнению, могли представить интерес для некоторых служб, связанных с техникой безопасности.

Васька-стукач уже упоминался здесь — это тот самый, который написал анонимку на собственную жену, обвинив ее в неверности. Безрассудным своим актом он пытался вернуть ее на супружеское ложе, где бы он смог и дальше совершать предусмотренную природой жизнедеятельность.

Остановимся и переведем дух.

Прочтем еще раз последние слова.

Да, они получились пошловатыми. Права, тысячу раз права Евгения Александровна, которой, боюсь, придется опять перепечатывать эту рукопись, когда подобные авторские отступления она называет «похабщиной». Автор далеко не всегда с ней согласен, но здесь он невольно выдал свое пренебрежительное отношение к Ваське, причем сделал это недостойно, с каким-то злорадством. Нехорошо. Ну, есть у человека маленькая слабость, подрабатывает на стороне лишнюю копейку, гражданскую озабоченность проявляет, охраняя своих друзей от опрометчивых устремлений. И, видя потрясающую действенность своих донесений, он решил, что этот способ поможет ему и в личной жизни. Ан нет. А ведь мужику-то под пятьдесят, зубы далеко не все, были времена, когда улыбка Васьки-стукача сверкала золотом, однако многое с тех пор переменилось, золото проелось, и однажды остатки его нечаянно были даже проглочены по пьянке и ушли, ушли в зловонный общественный туалет на Калужском автовокзале. Васька это почувствовал остро, с болью не только нравственной, ребята, не только финансовой.

Так вот, когда все выяснилось и анонимка получила огласку, имя Васьки-стукача покрылось рогатым позором, и он вынужден был оставить работу, уехать куда-то, снова вернуться — заметался Васька, заметался, и даже на время прекратил свою важную общественную работу, в результате чего образовался в личных делах наших героев почти годичный просвет.

Но что происходит дальше! Первая Васькина жена, от которой он ушел, пылая любовью к этой подлой изменщице, подала на него в суд за неуплату алиментов, а изменщица, уйдя от него, тоже потребовала средств на содержание. В результате жизнь для Васьки, можно сказать, повернулась одной из своих самых тяжких сторон. Не тогда ли он и взялся за ночные свои писания, надеясь постыдным ремеслом поправить пошатнувшееся благополучие?

Хотя нет, раньше.

Гораздо раньше.

Но до какой степени безысходности и злой ревности нужно дойти, чтобы написать подметное письмо на жену, без которой он жить не может и готов принять ее, большеглазую, нервную и насмешливую, в любом виде, чтобы привести домой, обмыть, обтереть и уложить в постель! Для этого нужно потерять рассудок. И Васька-стукач его потерял. Вместе с ним он потерял остатки гордости, мужского самоуважения, впрочем, нет, не потерял, он сознательно отказался от всей этой нравственной дребедени, поняв затуманенным горем умом, что ничего это не стоит но сравнению с ушедшим счастьем. И до чего, ребята, все дошло, до чего докатилось, до каких печальных границ бытия — она не пустила его в дом, и он вынужден был жить какое-то время у Шихина. А однажды, выпив стакан кубанской водки, в те времена она еще продавалась в гастрономе на улице Болгарской, отправился в милицию и потребовал, чтобы его вселили в свою же квартиру. И его вселили. С помощью группы захвата, которой в этот вечер нечем было заняться. На следующий вечер все повторилось опять, но, к сожалению, захватчики выясняли отношения с цыганским табором, самовольно вселившимся в дом Валентина Павловского, а сам Павловский в это время снимал фильм об опасности самовозгорания в бытовых условиях...

Да что это мы все про Ваську да про Ваську! Он, может, того и не стоит.

Хватит о нем.

Возвращаемся в шихинский сад.

* * *

Под дубом, в зарослях малины утренние труженики разделись догола и ну плескаться, ну отмываться да озоровать! Вода из колодца была холодная, так что повизгивали все помимо своей воли. Розовая ошеверовская спина оказалась удивительно похожей на спину знаменитой купальщицы Ренуара. Илья, видимо, знал об этом, и движения его были величавы, исполнены внутреннего достоинства и сознания собственной значительности. Выставить его в Музее имени Пушкина — и очередь желающих полюбоваться роскошными ошеверовскими формами, цветом и наполненностью его тела выстроилась бы на Волхонке ничуть не меньшая, чем к картинам миллиардера Хаммера. А вот Шихин выглядел явно тощеватым, и Автор даже затрудняется назвать какое-либо известное полотно, которое хотя бы отдаленно напоминало о шихинском телосложении и облагородило бы его одним лишь сравнением. А Вовушка, несмотря на упитанность, был мускулистым, мышцы четко просматривались на его животе шоколадными плитками, которым в наше время может похвастаться разве что один человек из тысячи. Подобное Автору довелось видеть на некоторых статуях в солнечной Греции, да и то не при всяком освещении.

— Эй вы! Три грации! — хохотала на крыльце Валя. — Поторопитесь! Картошка стынет!

— Картошкой тебе не отделаться! — кричал Ошеверов, приплясывая и повизгивая под струями воды. — Ты давай чего покрепче, погорячее, а то как бы пол опять не провалился к чертовой матери!

— Перебьетесь! Указ, слава Богу, еще никто не отменял!

Здесь надо заметить, что Автор допускает непростительную оплошность, позволяя героине упомянуть Указ с намеком, что это, дескать, Указ, направленный против пьянства, а описываемые события происходят во времена, когда его еще и в помине не было. Но уж коли эти слова у Вали выскочили, пусть их, не перепечатывать же из-за такого пустяка целую страницу. Но мы про себя будем помнить — ошибка. А оправдывается она последующими словами Шихина, который тут же привычно впал в вольнодумство.

— Разберемся с Указом! — сказал Шихин. — Подумаешь, Указ! Видели мы их, перевидели!

— А ты помолчи! — оборвал Ошеверов. — Твоего мнения о правильности действий правительства никто не спрашивает. Ведь не спрашивают? А когда спросят, официально, на бланке, со штампом, тогда и скажешь. Если позволят обстоятельства. Если Васька-стукач окажется на безопасном расстоянии, поскольку я уверен, что произносишь ты только те слова, которые наверняка кажутся ему интересными. Что за человек, не пойму! Как ни слово, так мнение, сомнение! И все поперек, поперек! Митя, ради Бога, заткнись хоть на год! Ведь было уже, было! А оно опять мыслит! — Илья употребил средний род «оно» как крайнюю степень уничижения. Оно! Непонятное какое-то существо, живность невзрачная, не то бесполая, не то двуполая, в общем, черт знает что!

— Илья! — раскаянно воскликнул Шихин. — Ну что я такого сказал?!

— Прежде чем обсуждать указы, — Ошеверов победно оглянулся на Ваську-стукача, — срам прикрой! До чего же отвратительные у тебя ягодицы... Кошмар какой-то. Тощие, голубоватые, в гусиную кожу...

— Да уж с твоими тягаться трудно.

— С моими никто не может тягаться, потому что в сути своей они жизнеутверждающие! Понял? От них разит силой, страстью, жизнью!

— Сказал бы я тебе, чем от них разит...

— О Боже! — у Ошеверова горестно упали руки. — Ничего приличного от тебя не услышишь! Ничего светлого, чистого, что давало бы силы и желание жить.

Шихин уже хотел было что-то ответить, но неожиданно присел, выпучил глаза и приложил палец к губам. Взгляд его указывал направление, откуда шла опасность. От калитки шли двое, мужчина и женщина.

В светлых одеждах, на фоне густой листвы и темных бревенчатых стен они казались необыкновенно привлекательными. Мужчина был безудержно сед, но шел молодо, как молодо ходят люди в хорошем уже возрасте, улыбался одобрительно, словно вокруг видел старательное исполнение собственных указаний. Женщина была гораздо моложе, ее золотистые волосы светились в солнечных лучах, особенно одна прядь, которая порочным полумесяцем сворачивалась на щеке покрытой нежным пушком, сравнить который можно разве что с поверхностью спелого персика, виденного Автолом несколько лет назад на пицундском базаре, известном нахальными ценами и веселым нравом торгашей. На женщине были белая вязаная накидка и ослепительно желтые бархатные штаны, подтверждающие, что в ее характере есть вызов, дерзость и разумное пренебрежение к мнению окружающих.

— Кто это? — в полнейшем ужасе прошептал Вовушка, безуспешно пытаясь что-то прикрыть у себя ладошками.

— Ююкины, — ответил Шихин. — Игореша и Селена.

— Ты их звал? — спросил Ошеверов, почесываясь и вертясь в колючих зарослях малины.

— Они каждое воскресенье приезжают из Москвы, — ответил Шихин. — Там горячий асфальт, машины воняют бензином, а здесь тихо и свежо. Я им говорю — приезжайте на воскресенье... Вот они и приезжают.

— Ясно, — коротко ответил Ошеверов, в полу присядку пробираясь к рябине, на которой висели его штаны.

— Ой, мне стыдно! — шептал Вовушка. — Такая красивая женщина, а я раздет...

— Другой бы радовался, что представилась возможность... Пришла красавица, а ты голый, — хохотнул Ошеверов.

— Да ну тебя, — зарделся Вовушка. — Скажешь такое... Совестно прямо слушать! — Выплясывая на одной ноге, он второй пытался попасть в штанину, и никак у него это не получалось. — Вот и радуйся... Еще неизвестно, еще посмотрим, — бормотал он не то оправдания, не то угрозы. — Ну и крапива... Митька, почему ты не борешься с крапивой?

— А ты напиши на нее, — посоветовал Ошеверов.

— Думаешь, поможет?

— Тебе виднее.

— Злой ты, Илюша... Как крапива. Кусаешь без разбору... Когда-нибудь тебе станет совестно.

— А крапива, это вам надо знать, как никакое другое растение чувствует слабинку хозяев, — сказал Шихин, — она сразу выделяет обреченных, недолговечных и ленивых. Прежние хозяйки участка дрались с нею до последнего дня, но крапива вышла победительницей. Теперь она взялась за меня...

— Неужели и тебя выживет? — ужаснулся Вовушка.

— Разберемся... Пошли, Ююкины ждут.

* * *

От прочих людей Ююкины отличались подчеркнутым пренебрежением к быту, для них такие слова, как стирка, очередь, деньги, были хуже самой отъявленной матерщины. Они замечали вокруг себя лишь прекрасное, возвышенное, утонченное и этим были счастливы. Свои отношения они узаконили совсем недавно, а до этого жили как Бог на душу положит — свободно, раскованно, каждый сам по себе, однако под одной крышей, исправно выполняя но отношению друг к другу несложные обязательства. В подобной жизни оба находили дополнительные радости и наслаждения, поскольку каждый их день оказывался неожиданным, каждая ночь была немного порочной, а потому особенно желанной.

Одной из причин, почему Ююкины тянули с распиской, было то, что независимость каждого позволяла легче утрясать жилищные неудобства. Там комната, там какие-то права на какие-то метры, обмены, доплаты, прописки-выписки, а в результате трехкомнатная квартира в спальном районе Москвы.

Некоторое время и Селена, и Игореша никак не могли признать окончательно, что видят перед собой именно того человека, с которым не соскучишься до конца жизни. И, зная об опасениях друг друга, усвоили этакую смешливую манеру поведения. Это развлекало, позволяло уйти легко, посвистывая и похлопывая свернутой газетой но ноге. И уберегало от того, чтобы не оказаться в дураках, не оказаться брошенным, отвергнутым, забракованным. Они шли по жизни, словно бы легонько касаясь друг друга ладошками. В этом была взаимная привязанность и готовность в любой момент оттолкнуться от ладошки друга и выйти на другие круги, начать вращение вокруг иных тел.

Но настал момент, когда игры обоим надоели и захотелось чего-то простого, надежного, спокойного. И они расписались. И на здоровье. Даже ребенка завели.

В Селене Игорешу привлекла молодость и красота. Да и во всех других женщинах его привлекали опять же молодость и красота, независимо от того, обладали женщины этими качествами или же давно их утратили. Селена чаще всего бывала белокура, а уж упомянутый локон в виде буржуазного полумесяца придавал ей вид соблазнительно нездешний. Глядя на него, вы невольно вспоминаете Гонконг, Гамбург, Амстердам и другие города, куда вы не прочь съездить, одним глазком глянуть, чтобы затем смириться и успокоиться. Несколько крупноватый нос Селену только красил, подчеркивая необычайность и загадочность натуры. По земле она передвигалась размашисто, крупным шагом, чуть выворачивая носки в стороны, смотрела на мир насмешливо, умом обладала едким и очень ценила правильное произношение слов. Да, и главное — смех. Наверное, его можно назвать русалочьим. Смеялась Селена нечасто, но продолжительно, со странными подвываниями и орлиным клекотом. Неподготовленного человека ее смех заставлял цепенеть и ощущать в воздухе опасность. При этом он оставался вполне пристойным, не следует думать, что смеялась Селена чуть ли не сатанински. Да и не портили ее ни клекот, ни взвизгивание, наоборот, придавали всему облику непознаваемость, вызывали желание пренебречь приличиями и откинуть таинственный полог.

Стоит сказать еще об одном... Дело в том, что Игореша был не первым мужем Селены. И не вторым. До того, как стать Ююкиной, Селена сменила если и не дюжину фамилий, то около того. Началось еще в школе. Вначале она училась под фамилией своего первого отца, потом под фамилией матери, потом перешла на фамилию второго, неродного, отца, а в десятом классе опять вернулась к материнской фамилии, которая к тому времени тоже изменилась. Замужество, еще одно замужество, еще что-то, в общем, Ко времени нашего повествования Селена Матвеевна отзывалась на все фамилии, произнесенные громким голосом. Стоило ей на улице услышать крик «Иванова!», и она оглядывалась — кто ее зовет? Сзади восклицали — «Петрова!», и Селена, обернувшись, долго всматривалась в толпу. «Сидорова!», — звучало где-то за деревьями, и она устремлялась туда, решив, что там собрались друзья и для полного счастья им только ее и не хватает. В этом было определенное неудобство, но, как каждое неудобство, оно давало и преимущества. Поскольку у Селены остались различные удостоверения, справки, выписки, свидетельства, выданные на самые разные фамилии, она при желании могла предстать кем угодно — дочкой профессора, женой артиста, внучкой шахтера, а в шалом настроении даже племянницей космонавта или теткой члена правительства. Но что самое забавное — для пользы дела или из чувства противоречия Селена не только прикидывалась тем или иным человеком, она этим человеком становилась, и психолог без труда мог обнаружить в ее характере шахтерскую наглость и даже вполне правительственную спесь.

Ююкин был старше Селены. Гораздо старше. Если и не вдвое, то где-то в этих пределах. И он прекрасно сознавал, что это обстоятельство накладывает на него немалые требования. Уж коли снизошли к его возрасту, то и он, в свою очередь, должен был прощать некоторые невинные шалости своей жены. И он прощал Селене многолетние макароны по утрам, холодный чай по вечерам, прощал ее изысканный юмор, хотя в глубине души и полагал, что шутить над его возрастом, над его сединой, над его скромными возможностями в той или иной области семейной жизни — тема не самая лучшая для посторонних. Старался не придавать значения странным звонкам, когда он, подняв трубку и сказав «да», в ответ слышал лишь сильное молодое дыхание и понимал, что, конечно же дыхание и молчание были мужскими.

В ходе долгой жизни у него выработались манеры сдержанные, в жестах сквозило достоинство, во взгляде ощущалась некоторая поощрительность, уважительный интерес к собеседнику. Смеялся он, в отличие от Селены, тихо, стыдливо, с какой-то трогательной беспомощностью. К деньгам Игореша относился строго, без нужды из кармана не извлекал, будто догадывался, что на свету они теряют свою силу, так что многие, знавшие Игорешу годы и годы, так и не видели денег в его руках. А держал он их в тонком чистом кошельке, распрямленными, разложенными по отделениям. Рубли содержались отдельно, трешки и пятерки отдельно, а десятки и выше запирались на «молнию» с блестящим шариком. Кстати, то незначащее вроде бы обстоятельство, что шарик всегда блестел, говорило о том, что им часто пользуются, что это отделение Игореша все-таки открывал, а вот для какой-такой надобности, непонятно. Не для того же в конце концов, чтобы любоваться этими бумажками или то и дело пересчитывать их.

А вот когда мимо проходила красивая девушка или же оказывалась с ним за одним столом, в купе, на площадке автобуса, в лифте, Игореша слегка терял самообладание. Это в нем осталось, тут уж никуда не денешься, но и корить его, право же, не стоит. Ну видел человек прекрасное в жизни, ценил его, стремился к нему всей душой — и на здоровье, как говорится. Но в таких случаях он попросту не поспевал следить за девушкой, за собой, за тем, что делается вокруг и, махнув рукой, следил только за девушкой. Селена, поймав его за этой мимолетной изменой, пронзительно смеялась, как это умела делать только она, Игореша вздрагивал и часто моргал глазами, как бы спешно стирая с них срамные видения. А то, что видения ему мерещились не вполне нравственные, Селена не сомневалась, поскольку Игореша краснел, терялся и далеко не сразу обретал естественность во взгляде и голосе.

Кормились Ююкины рекламой. Они сочиняли захватывающие истории, суть которых сводилась к тому, что вам, ребята, для полного счастья не хватает какой-либо вещи. Естественно, ею оказывалась вещь, которая никому на всем белом свете не нужна и расхваливалась она с единственной целью — спасти народное хозяйство от полнейшего развала, хотя вообразить себе развал более полный, нежели тот, которого мы достигли, вряд ли возможно. Например, одно время Ююкины настойчиво предлагали всем приобретать отечественные аэросани, жить без которых внутри Садового кольца вам дальше невозможно. Или тросик. У вас есть автомобиль? Ююкины уверены, что есть, и потому настоятельно советуют приобрести тросик. Вдруг вы застрянете где-нибудь в своих путешествиях или лопнет шина, кончится в стране бензин, забарахлит мотор... Во всех этих случаях без тросика не обойтись, а потому вы поступите благоразумно, если приобретете тросик, ауж потом, когда представится возможность, и сам автомобиль.

Такие вот истории сочиняли Ююкины, лежа в постели до глубокого полудня, проявляя при этом изощренность мышления, смекалку, даже собственную склонность к авантюрам. Они бросали своих героев в темные леса, в болота, в ночные ущелья, где рыскали дикие звери и водились опасные разбойники. Как-то заставили даже заглохнуть автомобиль прямо на железнодорожном переезде — а поезд уже мчится, он все ближе, мы видим бледное лицо машиниста, который не может ничего сделать, перепуганные насмерть герои не в силах побороть оцепенение и, похоже, смирились со своей участью. Но тут в кустах неожиданно обнаруживается новенький бульдозер, за рулем которого сидит очаровательная девушка в комбинезончике, явно сшитом но рекомендациям журнала «Бурда», один номер которого, кстати, стоил нынешним летом двадцать пять рублей. Девушка подгоняет свой роскошный бульдозер, чтобы стащить машину с пути, но... Да, ребята, да! В багажнике нет тросика. А состав несется с бешеной скоростью, рельсы дрожат под ногами, нервы наши не выдерживают, и мы кричим от ужаса. Но бурдовая девушка в мановение ока достает из-под своего сиденья тросик, ловко цепляет за машину и стаскивает ее на безопасную обочину. Все спасены, все счастливы и тут же разбегаются по ближайшим магазинам занимать очередь за тросиками.

Конечно, девушка — плод Игорешиной фантазии. Четкий и здравый ум у Селены занят тем, чтобы привести зрителя к безжалостному выводу купить, приобрести, завладеть. Подобные истории обычно излагались в десяти строках машинописного текста, но за них хорошо платили, и супруги Ююкины, если и не процветали, то перебивались вполне прилично.

Кстати, Селене в этом промысле очень помогала многокрасочность ее прошлого — семейные произведения она подписывала различными своими фамилиями, предъявляя самые невероятные удостоверения личности. И хотя все знали почерк Ююкиных (прельстительная девушка попадает в сложные житейские обстоятельства, из которых ее счастливым образом выручает многоопытный седоватый мужчина, предложив в нужный момент утюг, скороварку, зонтик, резиновые сапожки, дачу, машину, южный берег моря), в бухгалтерии, как это водится, могли выписывать деньги лишь на различных лиц, а всевозможным проверяющим приятно было сознавать, как все-таки много талантливых людей посвятило себя рекламе, этому двигателю торговли. И невдомек было простодушным контролерам, что за дюжиной авторов стоят лукавые супруги Ююкины.

Истины ради следует заметить, что Селена далеко не всегда занималась рекламой. Получив техническое образование с химическим уклоном, она несколько лет посвятила созданию новых автомобильных шин, изучала проходку шахтных стволов наклонным способом, потом увлеклась художественной самодеятельностью, писала о фокусниках, чечеточниках, дрессировщиках. Свои заметки несла в газету, где и познакомилась с Шихиным. Однако вскоре переехала в Москву, к Ююкину, который перед этим нашел довоенную еще свою жену, вновь женился на ней, а прописавшись, тут же развелся, вызвал к себе красавицу Селену, потом, как остронуждающийся... А дальше вы сами знаете.

Что делать, ребята, попасть в столицу непросто. На какие только уловки не идет человек, чтобы приобщиться к высокой культуре столичного города, чтобы оказаться рядом с его святынями, с памятниками древней истории, а главное, рядом с продуктовыми магазинами. Искренне советую — перебирайтесь в Москву. Ююкинский путь далеко не самый худший. Есть и другие, но они хлопотны, требуют денег, здоровья, некоторых несимпатичных всем нам качеств, а впрочем, как повезет.

Однако оставим ерничество, будем выше. Мы уже преодолели многие низины быта, отказались от забот о вкусной и здоровой пище, о модной и красивой одежде, о путешествиях в дальние и ближние страны, и если нам великодушно оставлена возможность некрасиво ухмыльнуться по тому или иному поводу, то, право же, грех хоть изредка не воспользоваться ею, даже зная, что тем самым мы проявляем зыбкость убеждений. Но желание быть искренним столь велико, что мы и здесь готовы принести в жертву собственные понятия о хорошем.

8

Когда трое хорошо поработавших мужчин, освеженных холодной водой и зудящими покусываниями крапивы, поднялись на террасу, в низких плетеных креслах, оставленных старухами в приличном еще состоянии, они увидели Селену и Игорешу Ююкиных, которые негромко говорили о том, как прекрасно все-таки наше родное Подмосковье, какой отличный день и как правильно они поступили, приехав сюда на выходной, как здорово, что есть у них старый и надежный друг Митька Шихин, владелец роскошного деревянного дома собаки Шамана, кота Филимона, дочери Кати и жены Валентины. И еще они говорили о том, как все-таки хорошо перевести дух после московской сутолоки, очередей, беготни по рекламным конторам, где все норовят украсть друг у друга идею, вырвать заказ, урвать договор, где никто писать не умеет, законов рекламы не понимает, книгу Ривза о рекламном моменте никогда не читали и даже не знают о ее существовании. Слова собеседников были спокойны, выверены, расположены в правильном порядке, в полном соответствии с требованиями русского языка, и слушать беседу Селены с Игорешей составляло великое наслаждение.

— Прекрасный участок, не правда ли? — говорил Игореша.

— Да, мне тоже нравится, — соглашалась Селена.

— Я бы, пожалуй, не отказался от такой дачи.

— Провести здесь денек неплохо... Но жить постоянно... Ты уж меня извини.

— Если этот участок привести в порядок, ему цены не будет, — проговорил Игореша, с практичным прищуром окидывая взором сад, дом, сарай.

— Почему же, — заметила Селена, — у него будет отличная цена. Не так ли?

— Разумеется... Если у Митьки хватит сил, вкуса и денег.

— Условия, ко многому обязывающие... Силы, вкус, деньги... Найдется ли у него хоть что-нибудь из этого набора?

— Хм, — тонко усмехнулся Игореша. — Как тебе эта собака?

— спросил он, сочтя предыдущую тему исчерпанной. — Роскошный цвет... Рыжий с темными подпалинами... Смотри, тут и белки... Точно такого же цвета... Надо полагать, что и Митька со временем порыжеет, а подпалины у него уже есть, однажды он уже серьезно погорел.

Звонкий русалочий смех огласил окрестности. Белки бросились врассыпную. Шаман ошалело выскочил в сад, несколько раз пролаял в пространство, дескать, кто тут есть, по какому праву, чего замышляет? Из-за забора выглянул перепуганный сосед Савчук, готовый броситься на помощь, с лопатой наперевес, но, убедившись, что никого вроде не убивают, сконфуженно скрылся в листве. Надо сказать, что Селенин смех произвел результат еще не самый сильный, бывало кой-чего и нестрашнее.

— Рад приветствовать вас! — сказал Шихин, поднимаясь на террасу. — Привет, Селена! — он обнял ее, поцеловал в щеку, приподнял от земли, обернулся кругом, Селена восторженно взвизгнула, Игореша сдержанно улыбнулся. Ему далеко не все нравилось в отношениях Шихина и Селены, и он весьма настороженно всегда наблюдал, как они здоровались, как прощались, как ссорились и мирились. Между Шихиным и Селеной действительно ощущалась какая-то недосказанность, незавершенность, все время они были словно бы на грани какого-то поступка, но проходил год за годом, продолжения не получалось, однако опаска Игореши не исчезала, и единственное, что он мог себе позволить, это снисходительно-поощрительную улыбку. Ну-ну, дескать, покажите, на что вы способны, на что решитесь, на что хватит у вас бесстыдства!

— Здравствуй, Митя, — произнес Игореша, вставая с кресла, — как поживаешь?

— Уже лучше! С одной печкой разделался. А ты? Жив-здоров?

— Местами, — усмехнулся Игореша.

— Но самые важные места в порядке?

— Смотря какие считать важными... У одних важно то, у других это...

— А у тебя что, не так, как у всех людей? — изумился Шихин.

И смех Селены подтвердил, что победа все-таки за ним.

— Привет, Илья! — воскликнула Селена, увидев Ошеверова. — А тебя какие черти сюда занесли?

— Занесли, — добродушно проворчал Ошеверов, по-медвежьи обхватывая Селену и тыкаясь в ее нежное лицо своей щекастой щетинистой мордой. — А что, Селена, поехали со мной, а? Прокачу тебя тыщу-другую километров по нашей необъятной родине, а? Некоторые соглашаются и не жалеют. Еще просятся, а?

— А куда мы денем Игорешу?

— К черту пошлем твоего Игорешу! По-моему, только там он еще не был!

— Ой, ну что вы такое говорите? — ужаснулся Вовушка. — Разве так можно! Ведь они муж и жена, они любят друг друга, заботятся. У них дети будут, их воспитывать надо, дети пользу принесут...

— Если дело за этим, Селена, не дрейфь! Заведем в дороге детей, а?

— Фу! — замахал Вовушка руками. — Она вон какая нарядная, красивая, а ты приглашаешь ее в свою конуру на колесах, да еще намеки всякие неприличные...

— Вся ее нарядность до второй сотни километров! А там сама комбинезон попросит.

— Здравствуй, Илюша, — Ююкин прорвался наконец к Ошеверову. — Привет, Вовушка! Илья, так как же ты все-таки оказался здесь нежданно-негаданно?

— Да вот привез Митьке радостную весть — оказывается, из газеты его шуганули не из-за фельетона, а по причине куда более простой — анонимка на него была.

— И что в ней?

— Что бывает в анонимке... Поклеп. Усомнился кто-то в симпатиях нашего друга Митьки. Только усомнился. И этого оказалось достаточно.

— А что ты, Митя? — повернулась Селена к Шихину. — А что Митя! — воскликнул Ошеверов. — Чепуха, говорит, все это. Но ведь кто-то написал! И написал кто-то свой! Тот, кого мы знаем, привечаем, руку жмем, целуем куда попало...

— А куда именно? — уточнила Селена.

— Как скажешь, Селена, как скажешь... Для меня в любом случае это будет радость и наслаждение. Ты не писала?

— Анонимку?! На Митю?! Как ты можешь, Илья?! — Селена зарделась от гнева, и глаза ее сделались как никогда прекрасными.

— Селена, ты очень красивая женщина и нравишься мне все больше. Ты просто обалденная. Даже не представляю, как я смогу уехать без тебя. Немного в моей кабине перебывало женщин, которые сравнились бы с тобой... В более спокойной обстановке я бы сказал это тебе полнее и откровеннее, но... Но пока мой вопрос к тебе прям и прост — ты писала?

— Конечно, нет!

— Вот и все. Прошу прощения. А ты, Игореша?

— Все, что мы пишем в последнее время, мы пишем с Селеной вместе. Ее ответ — это и мой ответ.

— Э нет! — Ошеверов поводил в воздухе из стороны в сторону коротким сильным пальцем, из которого еще не вымылись мазут, сажа, глина и прочие почетные доказательства его трудовой деятельности. — Анонимки не пишутся коллективно. Анонимки пишутся в одиночку, правда, Васька? — неожиданно обернулся Ошеверов к молчаливо стоявшему в сторонке стукачу.

— По-разному бывает... Например, когда я писал анонимку на свою жену, мне помогал один человек. Поправил стиль, а то, говорит, больно страсти много, сразу догадаются, кто писал.

— Ясно, благодарю. Игореша, я ведь не прошу у тебя никаких доказательств. Я просто спрашиваю. И мне непонятно, зачем тебе понадобилось прятаться за столь прекрасную спину.

— Откуда ты знаешь, что у Селены прекрасная спина? — нервно улыбнулся Игореша.

— Видел. Да, Игореша, видел собственными глазами.

— Когда?

— Долго перечислять. И потом, это не только моя тайна верно, Селена?

— Да, Илья, не отвечай ему. Он не отвечает на твой вопрос, и ты не отвечай.

— Почему же, я могу ответить... — Игореша говорил, явно преодолевая внутреннее сопротивление, ему неприятно было оправдываться, коробила бесцеремонность Ошеверова. — Я не писал, — проговорил он и, чувствуя вымученность этих слов, добавил: — И не собираюсь.

— А ты, Вовушка? — круто повернулся Ошеверов всем своим розовым корпусом.

— На Митьку? На Митьку, вроде, нет. Если это важно, могу" уточнить, у меня копии остались. Дело в том, ребята, что я отвечаю за каждое слово в анонимке, поэтому раскрытие меня не пугает. Анонимка — это жанр, своеобразное выражение своего мнения, позиции... Не подписывая письмо, я тем самым придаю ему вес, убедительность, неоспоримость. Это уже не только мое письмо, это глас народа! Раза два или три меня раскрывали, — Вовушка конфузливо улыбнулся. — Ноя сознательно оставлял в письме следы, чтобы они, поломав голову, все-таки догадались, кто писал. И догадывались. Не дураки. О, как со мной разговаривали! Уважительно, обстоятельно, с извинениями... А когда своим именем подпишешь, даже ответа не пришлют, — Вовушка заморгал глазами, словно до сих пор переживал обиду.

— Ладно, с тобой мы еще разберемся, — хмуро проговорил Ошеверов. — А ты, Васька? Писал?

— Анонимку? — переспросил Васька-стукач. — Нет, анонимок я не писал. Кроме одной. Но о ней ты знаешь.

— Так, — протянул Ошеверов, оглядываясь по сторонам и прикидывая, в кого бы еще воткнуть свой твердый указательный палец, у кого бы еще потребовать ясного и четкого ответа. — Так.

— А ты, Илья, не писал? — спросил Игореша, затаенно улыбаясь. — А то ты весь в таком горении, что у меня невольно возникают всяческие мысли. А?

— Но ведь я же и затеял разговор, — растерялся Ошеверов.

— Может, ты потому его и затеял... Ну, сам понимаешь...

— Ребята! Как на духу — не писал.

— Знаете, кончайте, — проговорил Шихин, падая в плетеное кресло. — Далась вам эта анонимка... Я здесь. И я доволен, что я здесь. Какие силы меня сюда забросили, уже не важно. Я даже благодарен этим силам. Они уделили мне внимание, поместили в этот сад, в этот дом, в это кресло... На кого из нас не писали, ребята! Замнем для ясности. Если у человека нет возможности сказать впрямую о чем-то, то как ему удержаться от анонимки? Верно, Вовушка?

— А зачем от нее удерживаться? Анонимщик — это человек неуспокоенный, граждански активный, жаждущий борьбы и схваток! Двигатель прогресса! Где бы мы сейчас были, не будь у нас доносчиков, анонимщиков, стукачей и слухачей! В каменном веке. Как бы мы боролись с нетрудовыми доходами, вредными идеями, склочными соседями, самогонщиками, дурными начальниками, как?!

— Вот и я говорю, — подхватил Шихин.

— Митька! — предостерегающе проговорил Ошеверов. — Перестань заниматься словоблудием. Скажи, ты согласен и впредь пожимать руку сволочи, пить за нее, лобызать ее свиную харю?

— Конечно, — легко улыбнулся Шихин. — Ведь эта сволочь — мой друг. Как же мне не пожать ему руку, не выпить за его здоровье?

— Но в таком случае ты будешь каждого немного подозревать, слегка опасаться. Хочешь ты того или нет, но и меня ты станешь недолюбливать. Мне этого, Митя, не надо. Я хочу твоей любви безраздельной, преданной и по гроб.

— Именно так я тебя и люблю.

— Но я хочу, чтобы ты и Селену любил так же!

— И за Селену не беспокойся.

— А вон Васька стоит, смотрит, слушает... Как с ним быть?

— Васька анонимок не пишет. У него другая слабость.

— Митя! — Ошеверов ткнул своим указательным пальцем в голый шихинский живот. — Слушай сюда, Митя. Его подловатость ты разбросал на всех поровну, и оказалось, что мы еще терпимы для дружбы и любви, да? Поскольку грязи на каждого попало не столь уж много, то мы не столь уж и отвратны, да?

— Илья, ты взялся за дело с таким азартом, будто ищешь предателя времен войны, — заметил Игореша.

— Нет, я ищу человека куда более гнидного! Если тогда на кону стояла жизнь и, предавая друзей, кто-то покупал себе спасение, то здесь предательство в чистом виде. Бескорыстное. А потому особенно опасное. Здесь не задашь вопрос — кому выгодно. Митя, это предательство не вынужденный поступок, а натура!

— Выходит, самое натуральное предательство, — улыбнулся Шихин.

Анфертьев и Света, покинув гамак, вышли к дому, сели на ступеньки. И, глядя в сад, Анфертьев заговорил негромко, будто продолжал неспешный разговор со Светой:

— Что получается, ребята, что получается... Дружим со сволочами, делимся заветным со стукачами, ищем помощи у подонков, одалживаем деньги у воров, посвящаем стихи распутницам, заискиваем перед дураками... И ведь не заблуждаемся, знаем, с кем имеем дело, отлично видим, кто есть кто... Что же заставляет нас все это проделывать с ясным взглядом и искренней дрожью в голосе? А ребята? — Анфертьев встал, поднялся по ступенькам на террасу. — Но когда тебя прижмет, прижмет по-настоящему, на помощь приходит эта отвратительная шелупонь, которую так презирают твои ближние, твои высоконравственные друзья и подруги. Может быть, ею, шелупонью, движут не самые лучшие чувства, может быть, за ее великодушием стоят корысть и расчет, но когда ты под колесами, так ли уж это важно? А если мы наберемся хамства и обратимся к честнейшему и благороднейшему... О, на сколько вопросов нам придется ответить, пока мы докажем, что достойны участия, что он не выпачкается и не осквернит себя, связавшись с нами. А сволочь вопросов не задает. Наплевав на собственную чистоту и непорочность, на нашу возможную испорченность, не интересуясь даже, на кой нам эти деньги, что нам даст этот звонок, куда мы сунемся с его рекомендацией... Что-то в этом есть, ребята, что-то есть... Наши нравы сложнее, чем это кажется.

— Если я правильно понял, — медленно проговорил Ошеверов, — ты хочешь сказать, что анонимщик может оказаться хорошим человеком?

— А почему бы нет? Ведь терпим же мы его столько лет... И даже не заподозрили... Значит, что-то в нем привлекает.

— Понятно, — кивнул Ошеверов. — Лирическое отступление. Пусть так. Тоже лыко в строку. Кстати, я у тебя еще не спрашивал... Ты не писал?

— Нет, — ответил Анфертьев. — Я не писал. Мне, слава Богу, есть чем заняться после работы, — и он положил руку на плечо Светы.

— Ребята, — подал голос Вовушка, — послушайте старого опытного анонимщика... Митька прав — не надо нам затевать это частное расследование. Если кто-то и написал под горячую руку... Может, он сам мучается от непродуманного своего шага? Это вы допускаете?

Некоторое время все молчали — слишком уж неожиданную версию предложил Вовушка. С одной стороны, она вроде бы всех примиряла, но с другой... Не о своих ли раскаяниях говорит Вовушка, не он ли так тяжко страдает?

— Нет-нет, я говорю не в свою защиту... Я боюсь, что мы все переругаемся, ничего никому не докажем и разойдемся в разные стороны.

— В разные стороны мы разойдемся в любом случае, — произнес Ошеверов.

— А я бы многое отдала, чтобы знать, кто это сделал, — сказала Валя.

— Зачем? — чуть слышно спросил Шихин.

— Чтобы подойти и дать по морде.

— И все?

— О, это не так уж мало! Это дало бы мне силы на многие годы вперед. И потом... Если мы будем знать, кто... Это всех нас очистит.

— Очистит? — переспросил Шихин. — От чего?

— От подозрительности. От уверенности в том, что нас всегда подслушивают, в каком бы тесном дружеском кругу мы ни находились. Не слушают, Митя, а подслушивают. Вася, ты куда?

— Да я здесь, — нескладно ответил Васька-стукач. — Мне отсюда все слышно.

— А, ну тогда ладно, — кивнула Валя.

— Ты уверена, что нас и сейчас подслушивают? — спросил Анфертьев, глядя в сад.

— Конечно. И Илья уверен. И Митька. Хотя он иначе к этому относится.

— А как я к этому отношусь?

— Как к неизбежному злу, бороться с которым бесполезно. Я тоже считаю, что подслушивать будут в любом случае, даже когда нас останется вдвое, втрое меньше, но бороться с этим нужно. Простите — пока сердца для чести живы.

— А почему — простите?

— Больно красиво получилось.

— Что делать! — одобрительно кивнул Игореша. — Часто красивые слова оказываются наиболее точными. А мы их стесняемся, ищем чего попроще, погрубее и в конце концов впадаем в такую невнятицу, что стыдно становится. Боимся красивых слов, красивых чувств, красивых поступков...

— Красивых женщин боимся, полагая, что они предназначены для каких-то иных целей, чем остальные женщины, — проговорил со ступеньки Анфертьев. — А потом выясняется, что они тоже ничего...

— Давайте к столу, — сказала Валентина. — Картошка стынет.

— Валя! — Ошеверов в ужасе схватился за голову. — Прости великодушно! Забыл! Забота о справедливости всегда связана с материальными и нравственными потерями. Пошли, Вовушка, ты тут самый надежный человек, как я вижу.

Быстро и озабоченно они пересекли сад, вышли на дорогу к ошеверовской машине. Разогретый на солнце грузовик поблескивал пыльным стеклом, забрызганными фарами, крашеным металлом. Воздух над ним дрожал и клубился, мелкая летающая живность, попадая в знойные восходящие струи, шарахалась в сторону, ища спасения в прохладе соседних садов. Свисающие из слепящего неба линии были почти незаметны.

Илья обошел вокруг своего мастодонта, попинал ногами шины, постучал кулаком в бок прицепа и, кажется, остался доволен осмотром.

— Это... — сказал он, оглядываясь. — Надо бы контейнер вскрыть. Там внутри рыба. Мороженый окунь. Филе. Очень вкусный и редкий по нынешним временам продукт.

— Но ведь нехорошо, Илья!

— Что нехорошо? Есть жареного окуня?

— Нет, вскрывать контейнер нехорошо, — стесняясь, сказал Вовушка. — Оно... это... ну... наказуемо.

— А ты знаешь, как можно забраться в контейнер, не вскрывая его?

— Нет, я такого способа не знаю, но ведь это... Отвечать придется. С тебя же спросят за сорванную пломбу?

— Обязательно спросят, — обреченно кивнул Ошеверов. — А что делать? У Митьки вон одна картошка, да и ту мы сейчас прикончим.

— Пойдем купим чего-нибудь, а? Здесь должны быть магазины...

— Ни фига ты в этом паршивом Одинцове не купишь. Понимаешь, Вовушка, если я приеду на базу, а пломба окажется целой... Меня на смех поднимут и уважать перестанут. А так... Ну проверят они весь груз, ну установят, что десяти килограммов не хватает. Может, они усохли, может, мне не доложили при загрузке, может, я в дороге изголодался и на костре этого окуня изжарил... И за такую адскую работу меня попрекнут двумя плитками окуня? Ни у одного контролера язык не повернется, а если повернется, тут же типуном покроется и окостенеет. В самом худшем случае оплачу я эти десять килограммов. И дело с концом. Зато мы будем с рыбой, будем весело общаться с друзьями, вкушать морские яства, оставим о себе хорошую память в этом прекрасном доме. Риск стоит тою, а? Давай, Вовушка, не робей. Инструмент есть, хватка тоже при мне, да и опыт кое-какой... Понимаешь, — Ошеверов подцепил ломиком проволочку и с наслаждением разорвал ее, — понимаешь, это как с твоими анонимками... Ты вынужден писать анонимки, чтобы доказать свою правоту, я вынужден вскрывать контейнер, чтобы выглядеть достойно. Мы нарушаем мораль, нарушаем законы, чтобы хоть чего-нибудь добиться, чтобы остаться людьми. Утверждаемся в воровстве, блуде, пьянстве... Какой-никакой, а все же вызов. Ты доказал свое первенство в изобретении лазерной штуковины? Доказал. Как? С помощью анонимок, клеветы и доносов на самого себя. Теперь моя очередь, — Ошеверов с силой ударил ломиком по металлической планке, и контейнер оказался вскрытым. — Теперь моя очередь подтвердить, что не зря я прожил на земле сорок лет с гаком, что могу для друга плитку мороженой рыбы раздобыть... Из самой Грузии вез! Это же надо так опозориться — до Москвы семь километров, а пломба цела! Стыд и срам! Наши ребята частенько вообще с пустым контейнером приезжают — все по дороге распродают, а потом говорят, что, дескать, изголодавшиеся жители какой-то там деревни ограбили... И ничего, сходит. Потому как за этим не выдумка, а правда святая!

— Из Грузии? — переспросил Вовушка. — А как окунь там оказался?

— Завезли самолетами, я вот вывожу грузовиками. В космос ракетами могут запустить, новая ракета, говорят, больше ста тонн мороженой рыбы на орбиту выводит. Там же у них в черных дырах все по талонам, по карточкам, по спискам. Бормотуху пьют по-черному, и вся тебе жизнь! Сказано — дыра!

И вскрыл Ошеверов контейнер, доверенный ему государством, вскрыл все-таки, чревоугодник толстобрюхий. Сорвал пломбу, откинул щеколду и распахнул дверь. Изнутри дохнуло холодом и темнотой. Вовушка озирался по сторонам, забегая с одной стороны машины, с другой, чтобы вовремя увидеть милицейскую цепь, окружающую их на месте преступления. Ошеверов, кажется, слышал, как с судорожными перебоями бьется его сердце, чувствовал, как не хочется тому быть застигнутым народными контролерами или просто сознательными гражданами, которых с каждым постановлением у нас становится больше, и, похоже, через год-второй все мы начнем ловить расхитителей, воров, взяточников, хватать их и тащить, хватать и тащить, неизвестно вот только, кто будет делом заниматься.

— Не боись, Вовушка, — сказал Ошеверов. — Авось. Ты веришь в авось?

— Кто же в него не верит...

— Тогда держи, — и Ошеверов, взяв из ближайшего ящика две заиндевелые, с красноватыми прожилками плитки, сунул их Вовушке в руки. А сам принялся не торопясь запирать двери контейнера. Закинул щеколду, натянул проволочку, подсунул ее под свинцовый бочоночек пломбы, закрепил. И только тогда увидел приплясывающего Вовушку — руки его, сжимавшие мерзлые плитки, покраснели, ладошки стали похожи на морских окуней. — А чего ты стоишь? — тараща глаза, прошептал Ошеверов. — Беги в дом, пока не поймали!

Вовушка не заставил себя упрашивать и, вскидывая коленками, бросился к дому, но не рассчитал, ткнулся в калитку всем телом, выронил ледяную плитку, кое-как ухватил ее, поднял, сунул под мышку и, страдая от холода, чувствуя, что бок его стынет и покрывается изморозью, протиснулся в ель, напоролся на куст боярышника, жалобно вскрикнул и боком, боком, приседая, приплясывая и постанывая, метнулся по дорожке к терассе.

А Ошеверов забрался в кабину так, что наружу торчал лишь его внушительный зад, обтянутый трусами из прекрасного черного сатина, поднял сиденье, повозился там, поминая кого-то недобрым словом, и из пружин, железок, тряпок извлек пластмассовую канистру литров на десять, а то и на все двенадцать. Вместе с канистрой тяжело спрыгнул на дорогу, подняв фонтанчики пыли босыми ногами, захлопнул дверцу и, затаенно улыбаясь, поволок гостинец к калитке.

Да, это было сухое грузинское вино. И все мы, герои, читатели, редакторы, рецензенты, издатели, обязаны отдать должное Илье Ошеверову за его выдержку и долготерпение, поскольку довезти за две тысячи километров канистру виноградного вина способен далеко не каждый. Всю дорогу, ощущая задом приятную тяжесть под сиденьем, он улыбался, предвкушая вот эту самую минуту, когда он будет тащить канистру, сопя и хмурясь — дескать, могли бы и помочь. А все, онемев, уставятся на него ошарашенно, потом начнут всплескивать ладошками, наперебой что-то говорить друг другу, и смысл сказанного будет примерно в том духе, что вот, мол, не знали мы до сих нор Илью Ошеверова, не ценили по-настоящему, посмеивались над ним, над его женой, над ее странным приятелем в майорском звании, а он-то, Ошеверов, вона, оказывается, какой! Канистру вина приволок! И откуда — из Грузии.

А ну-ка, пооглянемся, а ну-ка, поприкинем — сколько у вас друзей-приятелей, способных на такое самоотречение?

Много насчитали?

Вот то-то, ребята, и оно!

В этом месте Автор почувствовал острую необходимость прервать плавное повествование и немедленно, всеми доступными ему средствами осудить зловредный поступок Ошеверова.

Мало того, что он похитил государственного окуня в весьма крупных размерах, теперь мы знаем, почему в Москве так трудно с мороженой рыбой, Ошеверов нарушил и Указ о борьбе с пьянством. Ведь подумать только — за тысячи километров он вез этот отвратительный напиток, это зелье, растворяющее человеческую личность и препятствующее нашему движению. Да, можно выпить с друзьями по стакану сухого вина, но при этом должно твердо знать, что совершается нечто безнравственное, что самым пагубным образом отразится и на нашем здоровье, и на умственных способностях наших детей, и на вышеупомянутом движении.

Автор заложил в машинку новую страницу, сжал зубы и даже поворочал желваками, пытаясь вызвать в себе праведный гнев против Ошеверова. Гнев возникал, но недостаточный. Тогда он, обхватив голову руками и вперившись взглядом в стенку перед собой, принялся вспоминать разные случаи из своей жизни, которые помогли бы ему впасть в неистовство.

Вспомнилось, как в камере хранения аэропорта Внуково у него похитили фотоаппарат «Киев», с которым Автор прошел Сахалин и Курилы, Крым и Иссык-Куль... Очень было жаль. Проклял воров, пожелал им подавиться всем, что они купят на вырученные деньги, смерти ворам пожелал — так был зол и свиреп. Пропажа обнаружилась, когда самолет с Автором на борту уже был в воздухе, и только это обстоятельство спасло жизнь тому хилому, пьяному созданию с небритыми щеками и нахальным взглядом, который принимал вещи в камере хранения и спер, спер фотоаппарат, воспользовавшись доверчивостью Автора, его любовью к людям. Этот тип не знал, что доверчивость и любовь могут толкнуть Автора и на самое страшное, и толкали... Везучим гад оказался.

Потом Автор с гневом вспомнил молодую цыганку на автовокзале в городе Никополе, которая нагло обманула его на целый рубль — пообещала сказать, как его зовут и не сказала. Взяла рубль и ушла. Ушла, злодейка, подметая пыль и окурки длинным подолом. Обернулась, засмеялась весело, дескать, дурак ты, и больше никто, и нет тебе другого имени. И забыла об Авторе. Вызывая в себе колдовские силы и с их помощью переносясь в тот год и в тот город, на замызганную базарную площадь у автовокзала, Автор видит странного субъекта в коротком плаще, в выгоревшей застиранной беретке и с фотоаппаратом на боку... Это он, Автор, устремивший на гадалку восторженно-затравленный взгляд. Нет, ничего у них быть не могло. Исключено. Но до сих пор, ребята, до сих пор стоит перед глазами цыганка вполоборота и весело смеется прямо Автору в лицо. А в глазах у нее и молодость, и бесконтрольность, и еще черт знает что такое, о чем и вспомнить страшно. Обидно? Обидно. Хоть бы сказала, как ее саму зовут, все было бы легче. Безымянной ушла. За сотню километров вновь приезжал растревоженный Автор на этот автовокзал, все киоски обошел с зажатой в кулак рублевкой, чтоб снова погадать, все подворотни этого несчастного Никополя излазил, но цыганки не встретил. Что с них взять, кочующее племя... А потом вдруг припомнилось, как в уважаемом журнале, куда с трепетом душевным отнес Автор свой труд, его... Страшно произнести — потеряли. Не найдя, потерянным и зарезали. А когда нашли, то уж и резать надобности не было. Велика ли цена рукописи, которую можно вот так легко и безнаказанно потерять, найти... А говорят, так это и есть тот самый роман, который потерялся сам по себе, а потом сам по себе нашелся? И весело смеялись. Гнев душил Автора, когда он с милой улыбкой, раскланявшись и поприседав от почтения к стенам, к стенам, только к стенам, ушел в дверь, и были глаза его пусты, и не скоро в них появилась жизнь.

Вспомнилось — зарплату три месяца не платили, так до сих пор и не отдали. Как же, говорят, помним! И весело смеются. Было — гонорар не заплатили. И даже причины не назвали. Подавайте, говорят, на нас в суд, заплатим с удовольствием. А пока решения суда нет, вроде бы и прав у нас недостаточно. В суд Автор подавать не решился. Морду свою поганую утер рукавом и пошел своей дорогой. Душил ли его в это время гнев? Нет, уже не душил. Сколько можно... Так ведь и задохнуться недолго. Но на душе было паршиво.

Пусть благовоспитанного редактора не покоробит выскочившее ненароком слово «морда» — оно ныне на каждом шагу: в автобусе, в театре, в очереди, стоят ли за лифчиками или за селедкой. В нем, в этом слове, появилась в последнее время даже какая-то ласкательность. Дескать, не со зла тебя так называю, а, можно сказать, любя, сочувствуя и обожая. А если кто начнет вежливо да обходительно изъясняться, настораживаемся и чувствуем, что шерсть на загривке шевелиться начинает, — все ясно, превосходством кичится и мордой опять же в нашу невоспитанность тычет...

Ну ладно, суть-то в другом — не поднимается в душе Автора гнев против этого толстозадого проходимца Ошеверова. Вдумчивый читатель сразу поймет — неплохо бы к самому Автору присмотреться, узнать, чем дышит, на что живет, каким богам молится? О читатель! Когда-нибудь я сам отвечу на все эти вопросы подробно, обстоятельно, а пока все недосуг, с Шихиным разобраться надо.

А так ли необходимо осудить Ошеверова? Уж больно привыкли мы стыдить, уличать, клеймить, все никак остановиться не можем. Ведь Автор рассказал о его неприглядном поступке? Рассказал. Без утайки, без скрытого или явного восхищения, никого не призывая следовать его примеру. И ладно. Каждый сам разберется, что к чему, и, кто знает, может быть, в чьей-то душе поднимется высокая, ясная волна гнева, которая сокрушит...

И так далее.

В этом месте Автора опять, уж который раз, охватили сомнения в затеянном им предприятии. Странички набегают, роман толстеет на глазах, а до сих пор неизвестно, кто будет стреляться и чья лужа крови обагрит сырую траву в предрассветном тумане. Попробуйте, заставьте кого-нибудь стать под пули из-за такой чепуховины, как честь, гордость, оскорбление... Не те времена. Работа предстоит тяжелая, и Автор уже сейчас всматривается в шихинских гостей, прикидывает — кто же способен ощутить в душе такой гнев, чтобы взять в руки оружие, несмотря на то, что это запрещено Уголовным кодексом. И знаете, кое-кого удалось высмотреть, кое-кому придется выйти в дубовую рощу на рассвете следующего дня. Меньше суток осталось, совсем немного.

Но до этого нужно провести тщательное расследование и безошибочно установить — кто же написал на Шихина анонимку кто совершил злодейство и сломал его судьбу, кто забросил его в эту полусгнившую одинцовскую избу? Следствие началось. Может быть, не все заметили, но у Автора уже есть кое-какие соображения, подозрения, кое-что предстоит выяснить, задать вопросы, получить чистосердечные ответы, а если они окажутся лукавыми, значит, и в этом необходимо разобраться. Так что работы предстоит достаточно, запасаемся терпением и не будем торопить героев хвататься за ружье, чтобы палить в живого человека. Для этого надо созреть, и не только героям. Автору тоже не мешает кое-что уяснить для себя. Стреляемся не каждый день, у жизни на каждого из нас свои виды, и еще неизвестно, что она нам завтра сунет в руки — ржавое ружье, ошеверовскую канистру, цыганскую ладошку... Или издательский договор. Прошу прощения, но тут у Автора невольно выскочило его собственное заветное желание. Хотя и он не прочь иногда вместо договора взять в руки ружье.

Не часто, но и такое желание его посещает.

Как и всех нас, наверно, как и всех нас...

Итак, спрыгнув со ступеньки грузовика и подхватив канистру с вином, Ошеверов направился к калитке, чтобы порадовать своих друзей и порадоваться вместе с ними. Но едва он сделал шаг по горячей дорожной пыли, как дорогу ему преградило небольшое стадо коз. Погоняла коз сухой хворостиной пожилая, высохшая, дочерна загорелая босая женщина. Но что поразило впечатлительную ошеверовскую душу, так это взгляд, который бросила на него женщина. Он был откровенно высокомерен и осуждающ. Пригвожденный к дороге этим взглядом, Илья даже не сразу смог сдвинуться с места, а когда наконец сделал шаг, то увидел, что к калитке одновременно с ним приближается мужчина в голубом, тесноватом во многих местах костюме, лысоватый, в плечах широкий, а сильные, обтянутые голубыми брюками ягодицы выдавали натуру самолюбивую, может быть, даже способную к любви и ненависти. Рядом с ним шла юная девушка. Неуловимое сходство с мужчиной позволяло предполагать, что это его дочь. То ли смотрели они на мир с одинаковой горделивостью, то ли вышагивали на манер деревенского петуха — вроде и озабоченно, а в то же время и в величавости не откажешь.

— Кого я вижу! — воскликнул Ошеверов скорее озадаченно, нежели радостно. — Здоров, Ванька!

Да, это был Иван Адуев со своей дочерью Марселой. Таким именем назвали ее родители, выдавая необычайность собственного духовного склада и уверенность в счастливой судьбе дочери. Вообще-то вначале она была Марьей, но вы заметили что нынешние Иваны, словно спохватившись, рванули к красивой жизни и начали спешно плодить Анжел, Лионел, а Адуев вот на Марселу сподобился. Вроде и Марья, да не такая как у всех, облагороженная.

— Здоров, — без подъема ответил Адуев. — А ты кто такой?

— Ты видишь перед собой мастера междугородных перевозок, рыцаря дальних дорог, бывшего фотографа, а ныне следователя Илью Юрьевича Ошеверова. — Илья замер посредине дороги, так резко и старательно приставив ногу к ноге, что фонтанчики пыли опять взбурлили у него между пальцами.

— А здесь что делаешь? — спросил Адуев с требовательностью в голосе.

— Несу вино.

— Куда?

— В дом. К Митьке Шихину.

— И я к нему же... Надо же...

— Удивительное рядом! — отчеканил Ошеверов, не двигаясь, словно ожидая команды. — Надо только его увидеть, почувствовать, распознать.

— Что увидеть? — не понял Адуев.

— Удивительное.

— Ну пошли, чего стоять... Вино может нагреться на солнце, — сказал Адуев заботливо, но в то же время и растерянно, поскольку почувствовал какой-то подвох в словах Ошеверова.

— А как ты узнал, что у меня есть вино? Как догадался, что я решил именно сегодня с ним расстаться? — спросил Ошеверов, и ни одна жилка не дрогнула на его толстомордой физиономии, ничто не сверкнуло в маленьких, отороченных короткими светлыми ресничками глазах.

— Я и не знал, что у тебя есть вино! — возмущенно ответил Адуев. — Откуда мне было знать... Вот и Марсела подтвердит. Сюда мы приехали на электричке... Часа полтора назад сошли с поезда на Курском вокзале... Что-то ты, Илья путаешь, — и Адуев величественно прошел в калитку. Вслед за отцом с неестественно распрямленной спиной двинулась его дочь. Девушка она была рослая, профиль имела гордый, даже с некоторой внушительностью в области носа, улыбалась не то чтобы неохотно, а с разбором. Просто так улыбками не одаривала, ценя свое расположение к кому бы то ни было. А кроме того, она находилась в том возрасте, когда девушки, одолеваемые пробуждающимся воображением, остерегаются улыбаться, полагая, что их улыбка говорит о немедленном согласии на невесть что.

Говоря о юной Марселе, необходимо подчеркнуть еще одно обстоятельство — она подозревала, что именно в этот момент где-то рядом стрекочет направленная на нее кинокамера, причем заправлена она цветной пленкой, скорее всего импортной, которая прекрасно передаст цвет лица, блеск умных глаз, высокую шею, на которой, конечно же, трепещет солнечный зайчик. Эта милая уверенность накладывала отпечаток на все ее слова, жесты, передвижение в пространстве, поведение за столом. Она постоянно и беспрерывно снималась. Да и в Москву Марья-Марсела приехала, чтобы поступить в институт кино. Решение Иван Адуев принял дальновидное — поступать Марсела будет на экономический факультет, где конкурс гораздо меньше, а потом, когда проникнет внутрь сказочного мира, когда проберется в институт и обоснуется там, вот тогда, тонко мыслил Иван, мы уточним ее способности, ее будущее. Думая так, он щурился, будто видел перед собой врага сильного и опасного, но которого он, Иван Адуев, нисколько не боялся.

— Ишь, обосновались, — ворчал Адуев, продираясь сквозь боярышник, и его литая голубоватая спина становилась похожей на клочок неба, мелькнувшего среди ветвей. — Живут же некоторые... Неужели к угощению попали...

— Похоже, на угощение рассчитывать не приходится, — заметила Марсела, глаз у которой был пристальнее и острее — она уже видела пустоватую террасу, одинокую горку вареной картошки на столе.

— Простите, мадемуазель, — живо подхватил Ошеверов. — Вы что-то про угощение?

— Да нет, ничего. Это я так... Про себя.

— А, про себя... Тогда ничего. А то я уж подумал было, что про меня. А про себя каждый может выкладывать все, что ему заблагорассудится, — и взбежал по ступенькам. — Митька! Принимай пополнение. Гости приехали, жрать хотят, угощение требуют!

— Она имела в виду «про себя» — значит, негромко, то есть говорила не для кого-то, а для себя, — пояснил Адуев оскорбленно. — Русский язык позволяет...

— Русский язык позволяет мне понимать сказанное так, как я того пожелаю, — Ошеверов не принял адуевских объяснений. — Тут у меня в машине кой-чего завалялось, — сказал он, устанавливая канистру посредине террасы. — А то некоторые жалуются, отощали, мол, в дороге, животы у них подвело, хотя животы приличные! — Ошеверов быстро глянул на живот Адуева. — Духовной пищей питаться надо почаще, духовной!

— Приятно, когда так говорит водитель грузовика, — заметил Иван. — Растем. Это всегда радует.

— Водитель грузовика еще много чего может сказать, но, боюсь, не все тебя, Ванька, будет радовать. — Ошеверов захохотал. — Но все равно... Человек, который многократно вынужденно всплывал и погружался, зарывал голову в песок, дышал в болоте через соломинку, отстреливался из общественного туалета — для меня святой человек! — Ошеверов церемонно склонил голову. И хотя слова его были шутовскими, Адуев покраснел от удовольствия. Ему настолько нравилось, когда отмечали какие-либо его достоинства, что он простите, глупел прямо на глазах. — Все еще бегаешь? -спросил Ошеверов.

— Да, — кивнул Иван с достоинством. — Каждое утро по пять километров вдоль набережной. Босиком. В любую погоду.

— Долго жить будешь, — одобрил Ошеверов. — И помрешь здоровеньким. Молодец. Но я имел в виду другое... Ты все еще бегаешь к той кудрявой красотке? — последний вопрос он задал, понизив голос, чтобы не слышала Марсела.

Адуев оскорбленно поджал губы и отошел к Шихину пообниматься, потом направился к Вале, обошел всех гостей, но описывать это так скучно, что Автор, сжалившись над читателем, выбросил не то три, не то четыре страницы, на которых описывалось вживание Адуева и его дочери Марселы в сложившийся коллектив гостей. Будем считать, что они вжились, всех облобызали и вручили Шихиным гостинец на новоселье — скатерть. Ошеверов тут же постелил ее на стол, расставил стаканы, разлил в них вино и, конечно, плеснул на скатерть, но этого никто не заметил, кроме Адуева. В этом маленьком происшествии он увидел пренебрежение к себе и обиделся, что, впрочем, никого не удивило, поскольку все знали — в Адуеве постоянно живет не та, так другая обида, а то и по нескольку сразу. А если говорить о Вале, то она была даже рада тому, что залежалый подарок из семейного гардероба Адуевых оказался оскверненным или освященным в первые же минуты своего пребывания в этом доме. И были тому причины, о которых знали Автор, Валя и сам Адуев.

Как бы это выразиться пообходительнее... Дело в том, что Иван Адуев, в быту Ванька, некоторое время назад, до шихинского еще переезда, простым, как казарменная команда, языком... предложил Вале мм... обратить на него более пристальное внимание, нежели прежде, более нежное, что ли... и немедленно. Пока дома никого нет, а кровать, как говорится, расстелена. Было, ребята, было.

— Стой! — сказал Аристарх самым жестким тоном, на какой только был способен. — Ты что, совсем ошалел?

— А что? — спросил Автор невинно.

Мы оба внезапно оказались в мастерской Юрия Ивановича Рогозина, хотя я готов был поклясться, что нахожусь на южном берегу Крыма, а если точнее — в Коктебеле, в напоминающейпарилку комнатке, выделенной Литфондом для работы и отдыха на двадцать четыре дня. Секунду назад, чувствуя, как между лопаток пробирается ручеек пота, а с правого уха вот-вотсорвется капля на обнаженное плечо Автора, который в том состоянии пытался раскрыть сложный и противоречили образ Ваньки Адуева, я ощутил тошноту, сильный сквозняк свист рассекаемого пространства и тут же понял, что Коктебель от меня далеко, что вокруг зеленоватый полумрак полуподвальной полумастерской-получайной Юрия Ивановича, что сижу я в кресле бывшего главного редактора «Правды», а напротив, на диванчике, расположился в несколько напряженной позе Аристарх и смотрит на меня светящимися своими глазам и, в которых вспыхивают искорки гнева и разочарования во мне, в Авторе.

Да, передо мной сидел всеведущий Аристарх, который то дежурит в милицейском участке, то скрывается где-то на острове Кипр, причем предпочитает монастырь на вершине горы Троодос. Но чаще стоит у меня за спиной и с интересом смотрит, какие-такие слова выскакивают из моего сознания и подсознания.

И еще я откуда-то знаю, что мастерская заперта, причем заперта снаружи, там висит замок, а сам Юрий Иванович в Гриве под Козельском, а в этот момент стоит в тени серебристых тополей на вершине Барского холма и озирает живописные окрестности с петляющей речкой Сереной. Да, это та самая Серена, на берегу которой, на месте деревеньки Грива и стоял исчезнувший город Серенск. Аристарх и указал нам это место. Светится, говорит, изнутри, из-под земли, говорит, сияние пробивается. И объясняет — там скопилась нервная, или психическая, энергия древних славян. И хватит ее не на одну сотню лет, пока снова не возникнет некорыстный и неблудливый город с мастерами, красавицами и летописцами. Но пока здесь лишь полуразрушенные избы, умирающие старухи, еще лет на пять старух осталось, и шелест серебристого тополя, посаженного барином Кавелиным в начале века. Его дом сожгли революционно настроенные крестьяне, барина месяц кормили селедкой, не давая воды, все золота требовали, а потом расстреляли, прослышав, что это поощряется и греха в том нет.

— Ванька Адуев возжелал Валентину? — спросил ледяным голосом Аристарх. — Ты в своем уме? Дурак, самовлюбленный индюк, графоман, исписывающий пятую тысячу страниц своего жизнеописания и изводящий начальство требованиями напечатать всю эту чушь... Обжора и павиан...

— Вот именно, — успел вставить я. — Обжора и павиан. Потому и возжелал. Павианы... они этим славятся.

— Чем?

— Неутомимостью в этом деле. И вот еще что учти, Аристарх, — пошел я в наступление, воспользовавшись его секундной заминкой, — нашего брата постоянно призывают быть ближе к настоящей жизни, а мы все робеем, создаем какие-то бледно-розовые тени, но стоит приблизиться к жизни даже на безопасное расстояние, как нас тут же обвиняют в очернительстве, воспевании похоти и вообще черт знает в чем!

— Не употребляй здесь этого слова, — негромко, но твердо произнес Аристарх.

— Какого слова? Похоть?

— Нет... Черт, — прошептал он.

— А кто услышит? — улыбнулся я.

— Уже услышал. Ладно, улажу... Значит, ты хочешь сказать, что Ванька действительно... Но ведь это уже предел какой-то... Доносчик выглядит куда благороднее.

— Возможно, — я сел поудобнее в редакторском кресле, ощутил под пальцами стертую резьбу, закинул ногу на ногу, приготовившись к разговору долгому и обстоятельному.

— Не торопишься? — спросил Аристарх.

— В Коктебель? Нет, там жарко. Посижу еще немного. И потом... Сейчас в моей комнатке уборщица... Минут через десять она уйдет, тогда и вернусь.

— Послушай... А тебе не кажется, что твои герои... слегка...

— Ты хочешь видеть героя, с которого можно было бы брать пример?

— Не надо! — Аристарх раздраженно махнул рукой. — Не надо делать из меня дурака. Я о другом...

— Аристарх! — сказал я. — Оглянись вокруг. Ты видишь других людей? Ты знаешь других? Ты можешь мне их показать?

Он некоторое время молча смотрел на меня, и в полумраке мастерской я видел, как в его глазах, будто на горизонте поздним летним вечером, вспыхивали далекие зарницы.

— Ты хочешь сказать... — медленно начал он и опять замолчал.

— Аристарх, ты слишком близко к сердцу принимаешь те маленькие слабости, которые я сообщаю о своих героях.

— Так это маленькие слабости? — усмехнулся он.

— Конечно. У кого их нет... Причем, заметь, это самые невинные слабости нашего времени. Мои герои никого не расстреливают, хотя и привыкли к слову «расстрел» относиться так же спокойно, как к словам «дождь», «хлеб», «луна»... Они не грабят по ночам. Не берут взятки, во всяком случае на моих страницах. Не насилуют...

— Зато пишут доносы!

— Ну и что? Они выросли в обществе, где доносы считаются в порядке вещей... Как цветы на лугу, как облака на небе, листья на деревьях. И все остальное они тоже взяли из окружающего воздуха. Это не ими придумано, Аристарх! Подумаешь, доносы... Такая мелочь! Это как старое ржавое оружие... Меч с Куликова поля. Убить им, конечно, можно, но воевать нельзя.

— Ну что ж, — Аристарх устало откинулся на спинку дивана. — Как знаешь... Но смотри, чтобы с Адуевым перебор не вышел.

— Из песни слова не выкинешь.

— Не надо! — Аристарх опять махнул рукой. — Все съехались?

— Федуловы остались.

— А они-то тебе на кой ч... Зачем они?

— Пусть приедут... Некуда больше им, бедолагам, деться в воскресенье. Да, чтоб не забыть... Кузьма Лаврентьевич приехал, отец Вали.

— Этот ладно. Еще кто?

— Нефтодьев на чердаке. Пока не показывался.

— И не покажется. Пусть там сидит. Ты упоминал Монастырского?

— Будем считать, что приехал.

— А он тебе нужен?

— Авось сгодится. Все, Аристарх, уборщица уже вышла из моего номера, мне пора.

— Ружье есть?

— Пока нет... надеюсь...

— Будет ружье, — сказал Аристарх. — Подброшу я твоим героям одну игрушку. Есть на примете... Но придется починить.

— Починим. А патроны?

— И патроны будут.

— Вот за это спасибо.

— Ну, что ж... Ни пуха. Мне тоже пора. На Троодос.

— У тебя же сегодня дежурство?

— А! Успею. Пока!

И Аристарх пропал. Некоторое время, правда, на уровне его лица еще посверкивали еле видные зарницы и сохранялся в пространстве контур его тела. Но недолго. Потом неожиданно возникло такое ощущение, будто дверь мастерской с треском раскрылась от сильного порыва ветра, распахнулись окна, бессильно забились шторы, прижатые воздухом к железной решетке, раздался знакомый уже свист разрываемого пространства, редакторское кресло ушло из-под меня, опять наступила слабая тошнота, я закрыл глаза, а когда открыл их, то сразу почувствовал пот на лопатках, сильное коктебельское солнце, от которого, казалось, прогибались стекла в моей парилке, ощутил каплю, свисающую с правого уха, услышал крики на пляже, увидел на странице фамилию «Адуев» Продолжим.

То ли пленила его жизнерадостность Вали, то ли ее доброжелательство он принял за особое к нему расположение то ли выпил больше обычного. Об этом стоит рассказать подробнее отнюдь не из желания Автора коснуться тем, всех нас волнующих, а чтобы лучше понять самого Адуева, который в данный момент сидел за общим столом в небесно-голубом клетчатом костюме и с застывшей оскорбленностью косился на красное винное пятно, расплывающееся по скатерти, причем больше всего его возмущало то, что никто пятна ни видит, никто не отчитывает Ошеверова за неловкость, а все галдят так, будто ничего и не произошло.

Автор не может не поделиться еще одним маленьким наблюдением. Скатерть была накануне выстирана и поглажена в сложенном виде таким образом, чтобы возникало ощущение ее чистоты и непорочности. Для подтверждения этого Адуев самолично наклеил на угол скатерти клочок бумаги, а когда клей высох, эту бумажку небрежно отодрал. Остатки клея и вроде бы ярлыка должны были подтверждать девственность скатерти, ценность подарка и щедрость самого Адуева.

Так вот о том случае.

По какому-то поводу все решили собраться у Ивана. Случилось так, что Валя пришла первой, Шихин задерживался в очереди за вином, жена Адуева, вечно хохочущая от мужниной нелюбви и пренебрежения, убежала куда-то за мясом. Адуев тут же сел на диван и начал привычно зачитывать бесконечные свои воспоминания о вынужденных всплытиях и посадках в сложных условиях Кольского полуострова, Кавказских гор, Каспийского моря, а потом, оборвав чтение и заложив на этом месте спичку, чтобы знать, с какого абзаца начинать после перерыва, сказал:

— Ну, ты это... Иди ложись, а я сейчас приду, — и направился в ванную. Что он там делал, нам остается только догадываться, а когда вышел в одних трусах, застал Валю в той же позе, в которой он ее оставил. — Ты что? — спросил он удивленно.

— А ты? — обрела она наконец дар речи.

— Боишься? Мы не откроем, если кто-то позвонит... Иди-иди... Я уже все приготовил. Не пожалеешь, — добавил Адуев, видимо, еще раз мысленно прикинув свои возможности. Но единственное, о чем сожалеет Валя и поныне, — что не врезала тогда по мудрой, многоопытной адуевской морде. Уж больно растерялась.

Сцена постыдная, и описывать ее дальше у Автора нет ни сил, ни желания. Поэтому покидаем грязноватую квартиру Адуева с немытой посудой, повсюду валяющимися постельными принадлежностями, вечным гулом воды в сломанном унитазе, переносимся на Подушкинское шоссе, на солнечную террасу шихинского дома. Друзья сидели вокруг большого стола, оставленного старухами, пили вино, наслаждаясь его виноградным духом, легким хмелем и обществом друг друга. Пили из чайных чашек, стаканов, баночек, а сам Шихин пил из соусницы, на донышке которой был изображен синий царский герб, — Шихин нашел соусницу под полом, когда разбирал печь. За столом сидели молчаливые, улыбчивые Анфертьев и Света, Васька-стукач, веселый и жизнерадостный, что бывало с ним нечасто, блаженствующий Ошеверов, Адуевы, настороженные, словно ожидающие подвоха, беззаботный Шихин, захмелевшая и потому слегка опечаленная Валя. Кто еще? Шумные Федуловы, будем считать, что они уже прибыли, Вовушка, Монастырский, Автор... Да, Автор тоже был, вино там пил, но, учитывая особое свое положение, больше помалкивал. В сторонке лежал Шаман, довольный невиданным скоплением людей, в саду между рябиной и дубом раскачивалась в гамаке Катя. И казалось, что это навсегда — будет пениться вино и друзья вокруг общего стола будут вспоминать разные смешные случаи, произносить тосты, один другого сердечнее и желаннее...

Но это только казалось.

Так уж больше не будет.

Никогда. Все прощались друг с другом, но еще не знали этого.

9

Едва канистра опустела на треть, Ошеверов отставил свой стакан и сказал трезвым голосом:

— Кстати, вам известно, за что Митьку выперли из газеты?

— Опять, — простонал Ююкин. — Неужели это когда-нибудь кончится?

— Кончится, Игореша. Это я тебе обещаю. Кончится сегодня же. К вечеру. Или к утру. Так вот, фельетон здесь ни при чем. «Питекантропы» раздуты, чтобы скрыть истинную причину увольнения. Докладываю всем, кто не знает, — на Митьку была анонимка... Донос, другими словами. Какова должна быть анонимка, чтобы привести в ужас твоего плоскозадого Прутайсова, тебе, Митя, знать лучше. Как мог ты раскрыться, подставить бок, поддаться непростительному соблазну искренности и откровенности — тебе знать лучше.

— Соблазн искренности? — переспросил Васька-стукач, хотя обычно не переспрашивал, только слушал в сторонке, так что о нем начисто забывали и спохватывались, лишь когда было поздно что-то изменить в вылетевших словах.

— Да, Вася, именно так, — подтвердил Ошеверов. — Я не оговорился. Это самый опасный соблазн, на котором мы все и горим. Так можешь и записать.

— А кто тебе сообщил об анонимке? — спросил Адуев.

— Пусть это будет моей маленькой тайной. У каждого должна быть маленькая тайна, верно, Селена? У тебя есть, у Ваньки Адуева тоже наверняка кое-что припасено, вот и у меня завелась... К вечеру отправлюсь в Москву и там мне передадут копию анонимки. И мы все, Митя, будем знать чьими усилиями ты оказался в этом прекрасном, но не пригодном для жилья доме. Поэтому просьба — никому не расходиться. Проведем денек вместе. Завтра выходной, спешить никуда не нужно, посвятим это время Митьке. Ей-богу, он того заслуживает!

— А ты, Илья, уверен, что я хочу знать автора анонимки? — тихо спросил Шихин.

— Боишься потерять верного друга? — Ошеверов исподлобья уставился на Шихина. — Хочешь ты того или нет, но одного дружка я тебя лишу. Доносы не пишут чужие люди. Наша жизнь им безразлична. Пишут те, кого волнуют наши радости, тревожат успехи, гнетут надежды и упования. Когда узнаем доносчика, то окажется, что мы часто пожимали ему руку, чокались с ним и пили за дружбу.

— Это печально, — заметил Шихин. Он посмотрел в свою соусницу и, убедившись, что она пуста, наполнил ее, наполнил остальные стаканы, чашки, баночки. — Я полагаю, нам надо выпить. За дружбу.

— Да! — подхватил Адуев. — Обязательно! Нам нужно выпить за истинных друзей, без которых жизнь была бы тусклой и бесполезной, без которых мне бы никуда не всплыть из морских пучин, не справиться с вынужденной посадкой! Выпьем за то, чтобы никогда черная кошка не пробежала между нами, чтобы и через годы мы, собравшись за этим столом, были столь же близки, чтобы искренни и чисты были наши помыслы! Налей, налей бокалы полней! — надсадно запел Иван Адуев, не в силах выразить чувства обычными словами. Надо сказать, что, подвыпив, он частенько затягивал нечто бравурное, особенно когда за выпивку платил кто-то другой. — А тебе нельзя, — сказал Иван дочери. — У тебя послезавтра экзамен.

— И не собираюсь, — ответила Марсела, передернув плечом.

Пусть передергивает, нас это в общем-то не касается, тем более что и экзамены у нее не затянутся — она завалит первый же, и зареванная, с распухшим носом, вернется в свой город, где вскорости выйдет замуж и успокоится. Но ненадолго, потому что муж окажется простоватым, явно ее недостойным ни по своим внешним данным, ни по внутренним. Посоветовавшись с папой, то есть с Иваном Адуевым, она скажет мужу, чтоб тот уходил. И тот уйдет. Молоденький парнишка, со своими незрелыми представлениями о семейном счастье, чего от него требовать? Обиделся и ушел. Просто поднялся и вышел в дверь. В домашних шлепанцах на босу ногу. Ничего поступок, а? И характер тоже ничего. Даже пиджак его остался на спинке стула, а в нем двадцать семь рублей. За одеждой своей не заглянул, хотя Марсела очень на это надеялась. К тому времени она уже отвыкла спать в одиночку и когда оказалась на своем диване одна, когда прошла неделя, месяц, а она все спала одна, а чаще и не спала вовсе, единственной ее надеждой стал пиджак, за которым муж, как она надеялась, рано или поздно придет. Он не пришел за своим тряпьем до сих пор, хотя прошло уже немало лет. И надо же, какие бывают извивы человеческой психики — мужнины трусики, носочки, рубашонки и штанишки, все, что осталось от того замужества, Марсела хранит, можно сказать, свято. Ни единого носового платка не выбросила. Сейчас ей далеко за тридцать, она работает не то механиком, не то контролером в кинотеатре, и если и есть у нее недостаток, то вполне объяснимый и простительный — любит Марсела выпить. А выпив, как бы возвращается к себе изначальной, становится обыкновенной Маруськой. Протрезвев, опять ощущает наплыв адуевского гонора и не может ничего с ним поделать. А так ничего, в остальном все в порядке. Но до этого еще далеко, так далеко, что неизвестно, состоится ли все это, хотя чего это я, уж состоялось. Но пока — далеко. Пока возвращаемся на Подушкинское шоссе, где Ошеверов, взбудораженный вином и предстоящим разоблачением доносчика, ходил по дому, громыхая и восторгаясь.

— Невероятно! Самые настоящие бревна! Бревна! Митька! Валя! Да вы не знаете, где живете! Вот когда окажетесь на пятом этаже дома, у которого нет даже чердака и потому крыша его и промерзает, и раскаляется на солнце, когда вы нанюхаетесь запаха сырого бетона, извести, масляной краски и прочей гадости, когда вы с мое пострадаете в бетонной клетушке...

— Между прочим, в тех клетушках есть канализация! — несколько назидательно заметила подвернувшаяся Марсела.

— О Марселина! — Ошеверов положил девушке на плечо тяжелую руку. — Если бы ты знала, как приятно иногда в дальних и опасных путешествиях встретить человека, который сразу увидит главное! Дай Бог тебе счастья в жизни, а пока не мешай мне восхищаться, я так редко чем-то восхищаюсь, и самое обидное — потом оказывается, что зря.

— Боюсь, Илья, что тебя и сейчас подстерегает нечто похожее, — заметила Валя.

— Не гневи Бога! — серьезно сказал Ошеверов. — Вы в хорошем месте. У вас все в порядке.

— Нет-нет, на дом я бочку не качу! — рассмеялась Валя. — Просто боюсь, как бы ты в нем не разочаровался.

— Не успею! — заверил Ошеверов. — У меня не будет на это времени. Так... — Он оглянулся по сторонам. — В подвал я уже заглядывал... Террасу освоил... Чердак! Хочу видеть чердак, — и он, приставив лестницу напротив лаза в потолке, полез наверх и вскоре скрылся в чердачной темноте. Некоторое время сверху доносилось лишь невнятное бормотание, шуршание сухого сена, потом послышались металлические удары, что-то упало, раздался испуганный вскрик и наконец все стихло. Но когда Шихин решил тоже подняться и убедиться, что с Ошеверовым ничего не случилось, в лазе показались его пятки. Сосредоточенно сопя, Ошеверов спускался вниз. И что-то тащил с собой — неудобное, тяжело постукивающее о лестницу, о бревна и даже, похоже, об ошеверовскую голову. Когда Илья спрыгнул наконец на пол и повернулся к свету, все увидели у него в руках большое ржавое ружье.

— Боже! — воскликнул Шихин. — Где ты его взял?

— Понимаешь, развалился я на сене, лежу, балдею, руки разбросал в стороны, ну, думаю, здесь и заночую — сеном пахнет, никто про канализацию не напоминает... И тут рука моя, сама по себе начинает так тихонько сено перебирать и соскальзывает к тому месту, где стропила крепятся... Как черт подтолкнул! Чувствую — что-то там лежит! Я уже внимательней ощупал щель и, пожалуйста! — Ошеверов с изумлением рассматривал свою находку. — И вот там же обнаружил, — он с трудом выдернул из кармана небольшой мешочек, затянутый шпагатом. Развязав узелок, Ошеверов вытряс на ладонь из мешочка пять патронов тускло-желтого цвета.

— Судя по весу, с боевыми зарядами патроны, — зловеще проговорил Ошеверов.

К этому времени вокруг столпились гости, что-то говорили, восклицали, удивлялись, но в общем-то ничего существенного не сказали, и воспроизводить их бессвязные восклицания не будем. Главное — ружье видели все, его ощупали, подержали в руках, кое-кто попытался даже целиться в белок, в Шамана, но Ошеверов счел это безнравственным и свою находку отобрал.

— Да, кстати, — Илья взял Шихина под локоток и отвел в сад. — Там, на чердаке, как бы тебе сказать... Никто не живет? Человек? Или зверь какой, нет?

— А что?

— Понимаешь, когда я туда забрался, мне показалось... мелькнула тень мимо окна... Там слуховое окно и это... Тень... Вроде человек... Но когда я прошел до конца и все осмотрел — никого. Представляешь? Может, после вина показалось?

— Не исключено.

— Знаешь, даже как-то жутковато стало... Я потому и лег... Чтобы успокоиться. Думаю, подожду, может, оно опять покажется...

— Показалось?

— Ни фига! Ни шороха, ни звука, ни тени.

— Может, домовой? — предположил Шихин.

— Да ну тебя... Домовой!

— А что... Мне рассказывали, тут в некоторых домах остались. Живут, иногда к хозяевам на ужин спускаются, посидят, посидят, молча и уходят к себе.

— Куда к себе? — спросил Ошеверов подозрительно.

— Ну, у каждого домового — свое место... Кто на чердаке приживается, кто в кладовке, некоторым за печкой нравится... Вот мы печку разгромили, он теперь и мается, шастает по дому, место новое подбирает... Ты и столкнулся с ним. Чего не бывает на белом свете, Илья.

— Разыгрываешь?

— Ничуть. Когда мы приехали сюда, первым делом домового поприветствовали, к столу позвали, жить пригласили, за печку водки плеснули, чтоб не обижался... Вот он и остался.

— Ну, ты даешь! — не то восхитился, не то возмутился Ошеверов. И, подхватив ружье под мышку, направился на террасу. Смахнув остатки завтрака вместе с обесчещенной адуевской скатертью, он положил на стол ружье и углубился в его изучение. Вокруг ходили люди, останавливались, касались ствола, приклада, трогали курок, произносили слова, но Ошеверов их не слышал. Старое ружье с граненым стволом и с изъеденным мышами прикладом было ему интереснее. Переломив ствол, Ошеверов заглянул в этот круглый металлический ход в неизвестность, но ствол был забит пылью, сеном, паутиной, и увидеть, понять события, к которым ствол вел, оказалось невозможным.

* * *

И тогда Ошеверов, не раздумывая больше, направился к своей машине и через несколько минут вернулся с инструментальным ящиком, с пузырьком машинного масла, с паклей и куском толстой проволоки. После этого он забыл об окружающих. Отделил приклад от ствола, вывинтил все шурупы, которые можно было вывинтить, и принялся чистить, смазывать, продувать. Сделав из пакли плотный пыж, он прогнал его несколько раз через ствол, потом, пропитав пыж бензином, снова забил его в ствол и наконец уже чистым пыжом щедро смазал ствол маслом. Теперь спокойный и холодный блеск металла внутри ствола говорил о том, что ружье готово исполнить то, ради чего его изготовили.

— Прекрасное ружье! — сказал Ошеверов, увидев подошедшего Шихина.

— Чем?

— Ха! Чем прекрасны цветы, женщины, вино, друзья? Тем что они есть, тем, что они нам нравятся. Они прекрасны своей предназначенностью, самим своим присутствием на земле.

— И ружье тоже?

— Особенно ружье! Оно придает ценность всему остальному — женщинам, друзьям, вину и цветам. Оно очищает их, в ружейных бликах они смотрятся куда привлекательнее. Посмотри, какое оно большое, тяжелое, и в то же время в нем ничего лишнего, ни единого завитка, шурупика, выступа! Его формы не менее изысканны, чем у... чем у Селены! Посмотри на эти грани, нет, ты их потрогай, коснись этих изгибов, полюбуйся этим ласковым, послушным курком, изящным, как лепесток ромашки. Он такой невинный, так льнет к пальцу, у него такой нежный изгиб, он умоляет тебя — тронь легко, невесомо, так, чтобы ружье даже не почувствовало твоего прикосновения и не дрогнуло в руке, и ты поймешь, как он послушен и исполнителен! Прижми щеку к этому прикладу — и ты ощутишь исходящее от него тепло! Он предан тебе, готов породниться с тобой и навсегда стать твоим другом, защитником. А ствол! Строг и сдержан. Чист и огнедышащ! В нем суровая непреклонность, он не прощает оплошности, неуверенности, трусости. Если почувствует дрожь в твоих руках, будет презирать тебя, и никогда вам не стать друзьями. Да, он будет выплевывать все, что ему положено, но именно выплевывать, а не стрелять. И не требуй от него точности, самое большее, чего добьешься, — это снисходительного и вялого выполнения обязанностей. Но если он ощутит твою твердость, мужество, непреклонность... О, он полюбит тебя. Он сам исправит твою ошибку. Если дрогнет рука, поддержит ее, но ты этого даже не почувствуешь!

— Боже! — ужаснулся Шихин. — Ты поэт или убийца?

— Не вижу большой разницы. Многие настоящие поэты брали в руки оружие, когда в этом была надобность, когда только оружие могло сказать окончательное слово. А я... Я ни то, ни другое... Я механик. Люблю железки, и мне нравится, когда они в порядке. Им это тоже нравится.

— Врешь, Илья. Прибедняешься.

— Не без этого, — захохотал Ошеверов. — А как же иначе, Митя! Прибедняться, прикидываться дураком, чтобы, не дай Бог, никто не принял за порядочного, — это наша национальная черта. Ты заметил, мы все слегка придуриваемся, притворяемся худшими, чем есть на самом деле, стараемся выглядеть невеждами, ворами, пошляками, и... И постепенно ими становимся. Это от нас уже не зависит. Почти век живем в странных условиях, когда дураку, подхалиму, сволочи легче выжить, легче выбиться в люди. Несколько поколений честных, гордых, умных уничтожено. Им придумывали вину и расстреливали. В результате таланты прикидываются дураками и уже не могут иначе. Но зато как прикидываются! И нужно еще несколько поколений, чтобы дураки, гении, подонки снова расселись по своим местам. А пока придуриваемся, пьем, блудим и больше всего боимся, как бы кто не заподозрил в нас ум, честь, гордость. Люди наверху дают пример самой беззастенчивой лжи, показывают пример безудержности в получении благ, они спесивы и, прости меня, глупы. А те, для которых льготы действительно безразличны, вынуждены их хватать, чтобы выжить. Прикидываются не только дураками, ной злобными, жадными, бездушными. Чтобы выжить, Митя, чтобы выжить. И это уже в крови, в генах. Может быть, не навсегда, но на несколько поколений вперед мы надежно обеспечили себя пакостниками и доносчиками... — Ошеверов замер, приложил палец к губам, тише, дескать, и тут же нарочито громко, не зная, с какой стороны прозвучит ответ, спросил: — Вася, ты со мной согласен?

— С тобой трудно не согласиться, — тут же прозвучал голос Васьки-стукача.

— А мои мысли опасны?

— Мысли всегда опасны, если они настоящие... Смотря для кого.

— Для меня, например? — продолжал спрашивать Ошеверов, тараща глаза в пространство сада.

— Конечно, в первую очередь мысли опасны для автора. Окружающая действительность вынуждена как-то защищаться, — голос Васьки-стукача звучал словно бы ниоткуда и отовсюду одновременно, словно в самом деле заговорила окружающая действительность.

— А как ты думаешь, они станут известны в заинтересованных кругах?

— Мысли трудно скрыть... Их не запрешь, не спрячешь...

— Другими словами, можно считать, что они уже там?

— Да, — просто, как о чем-то само собой разумеющемся сказал Васька-стукач и показался наконец из двери — печальный, с разновеликими усами и честным взглядом, который не вилял и не ускользал в сторону, как у некоторых литературных злодеев. Васька медленно спустился в сад и скрылся между деревьями, изредка безвольно касаясь рукой листвы и, похоже, находя в этом радость общения с природой.

— Как все-таки приятно иметь своего надежного стукача — пробормотал Ошеверов. — Стукача, на которого можно положиться, которому можно доверить и жизнь свою, и судьбу... Лишнего не скажет, зря не оговорит, все сделает добросовестно, без злобы... Повезло нам все-таки с Васькой, другим знаешь, какие достаются... С три короба наговорят, лишь бы самим выглядеть для государства незаменимыми... Как ты думаешь, патроны остались пригодными?

— Вряд ли... Наверняка больше десятка лет провалялись на чердаке.

— Пужанем наш слабонервный народ, а? — засмеялся Ошеверов, вкладывая патрон в ствол.

— Стерпят, — заметил Шихин, щурясь на солнце. — Белки вот только могут испугаться.

— Ничего, пусть привыкают, надо и им закаляться. Шаман не возражает, верно, Шаман? — Ошеверов направил ствол в синее беззащитное небо и нажал на курок. Раздался четкий металлический щелчок. Тогда он переломил ружье и вставил другой патрон. На этот раз выстрел прогремел оглушительно громко. Где-то, за дорогой залаяли собаки, закаркали вороны, вскочил и радостно залаял Шаман. — Оказывается, патроны не так уж и безобидны, — отрешенно проговорил Ошеверов. — Надо же, — он взвесил на ладони три оставшихся патрона. Они тускло и многообещающе сверкнули на солнце желтоватым металлом. Подцепив отверткой верхнюю картонку, прикрывающую заряд в патроне, Ошеверов вытряхнул на ладонь тяжелую свинцовую пулю. — Понял? — Повернулся он к Шихину. — На кабана можно ходить, на лося...

— На человека, — добавил Шихин.

Из сада выскочил возбужденный Адуев, за ним следом, храня достоинство, вышла Марсела. Из дома показалась Валя, прибежала Катя. Потянулись к крыльцу остальные гости.

— Что за стрельба? — спросил Адуев, почему-то запыхавшись.

— На кого охота? — поинтересовался Игореша.

— Небольшие полигонные испытания, — пояснил Ошеверов, показывая на ладони дымящийся патрон. — Мы думали, что они уже никуда не годятся... Оказывается, не все... Некоторые годятся. Этот слабак осечку дал... А этот ничего, сохранил свежесть восприятия жизни. — Ошеверов ссыпал оставшиеся три патрона в брезентовый мешочек, затянул его шнурком, нашел на бревенчатой стене гвоздь и повесил ружье, зацепив за ременную петлю. На этот же гвоздь Ошеверов прицепил и мешочек с патронами. — Теперь видишь, чего недоставало в доме? — спросил он у Шихина. — Оружия. Пусть это будет топор, пусть пулемет или такое... старое, но грозное оружие.

Сюда бы еще пару кинжалов, — мечтательно проговорил Шихин, отступив в сторону и склонив голову набок.

— Привезу кинжалы, — пообещал Ошеверов. — Вот поеду на Кавказ за мороженой рыбой и привезу. Есть у меня там верные люди.

— Врешь, никого у тебя там нету, — заметил Игореша.

— Нет, Игореша, это ты насобачился брехать в своих рекламных конторах! Вот и не веришь, что люди могут говорить правду, даже когда им за это не платят, — Ошеверов сознательно перешел грань допустимой грубоватости. — У меня есть в Дербенте друг. Его зовут Абдулгафар Абумуслимович Казибеков. Если не веришь, мы с тобой заключаем пари на сто рублей, если хочешь, на тысячу, едем в Москву и из Центрального телеграфа созвонимся с дорогим моему сердцу Абдулгафаром. И ты сам спросишь — в силах ли он достать для меня пару хороших кинжалов. Если тебе потребуются короткие мечи времен Македонского, или турецкие ятаганы, или казачьи шашки — только скажи. Подвалы, подземелья и тайные пещеры древнейшего города земли Дербента — к нашим услугам. Правда, Селену придется оставить в заложницах. Или наложницах. Как договоримся... А, Селена?

— Я б в наложницы пошла... Пусть меня научат.

— Заметано.

Нет, не знал тогда Илья Ошеверов, что у судьбы по отношению к нему совсем другие планы. Не поедет он на Кавказ и обещанные кинжалы не привезет. Другие события ждут его за пределами шихинского участка, и стоит ему лишь покинуть Подушкинское шоссе, как они навалятся на него, начнут мять и корежить, ставить препоны на ровном месте, и кончится все, ребята, очень печально. Помрет Ошеверов от заражения крови, после того как зацелованная и захватанная сестричка, не глядя, всадит в его розовую ягодицу грязную иглу. Надо же, не взяли Ошеверова северные морозы, и далеко не безопасная наша дорога его миловала, и зловредные козни жены Зины он перенес почти без потерь для здоровья, а вот в больнице сковырнулся. Многие почувствовали себя осиротевшими на этой земле, многим до сих пор не хватает бестолкового, толстобрюхого Ошеверова, с сипловатым голосом, авантюриста и пройдохи, мыслителя и шофера дальних перевозок. Не привез кинжалы, не написал роман о скифах, не женился на телевизионной дикторше города Днепропетровска, хотя обещал...

Много чего не успел.

Жаль.

Но не будем его хоронить раньше времени, пока жив Ошеверов, и еще как жив!

Гости исправно восхищались участком, и в самом деле прекрасным участком пятьдесят метров в длину и пятьдесят в ширину, а если честно, то он был почти вдвое меньше, но это тоже очень много, потому что сейчас и такого не достать, во всяком случае Автор уж многие годы мечтает обрести в тех же одинцовских или прилегающих к ним лесах какую-нибудь халупу, и ничего не получается. Хотя и завел он знакомство с председателем Валентиной Матвеевной, красивой и волевой женщиной, превосходно разбирающейся во всех сложных и многозначных проблемах города и района... Замечаете? Не жалею слов! Но знаю наверняка — ничего не получится. И к ее помощнице, очаровательной жизнелюбивой женщине, сохранившей все свои формы и все свои желания, тоже ходил на поклон и мордой своей поганой улыбался и лебезил. Не помогло. К самому секретарю Сергею Федоровичу, прекрасному человеку, душевному, самоотверженному в деле, которому без колебаний доверил бы самый высокий пост в государстве, тоже на поклон ходил. Всем свои книги дарил — все пытался показать, какой Автор значительный да замечательный человек. И ни фига. Ни фига, ребята. Хотя в Московской области сорок тысяч деревень и в каждой стоят заколоченные дома, а часто стоят целые заколоченные деревни... Завалящую избушку приобрести, чтоб в ней запереться на зиму да переписать еще разок рукопись... Невозможно. Только стон из души, и ничего более. А в одинцовских правительственных кругах и поныне рады видеть Автора, творческими успехами интересуются, новых побед желают. Нобелевскую премию готовы вручить немедля... Но не более.

А что может написать человек, какие-такие истины и образы он извлечет из своего подсознания, втиснувшись, как сказал поэт, между шкафом стенным и гостиничным тусклым трюмо? Хватит ли у Автора сил подавить в себе естественное недоброжелательство, хватит ли у него сил воспарить над бытовыми своими неурядицами, над обывательской злобой и кухонной системой ценностей? Не знаю, ребята, не знаю. Стараюсь, слежу за собой, каждое слово на вкус, запах и цвет пробую, но не уверен, что нигде ничего не просочилось. Поэтому просьба — если поймаете на чем, не судите строго, не торопитесь выводы нехорошие делать. Кто может знать, что таится в нас, какие черные дыры в душах скрываются, какие сквозняки гуляют в этих дырах, какие чудища выглядывают из них, привлеченные запахом обид и беспомощности...

Ладно, значит, договорились, как только в ком-либо из шихинских друзей появится надобность, будем считать, что он уже здесь, что он в саду бродит и ждет не дождется, пока мы обратим на него свой взор и упомянем в рукописи.

Вкратце можно сказать, что прибыл Костя Монастырский с откинутыми назад волосами, будто до сих пор дул ему в лицо сильный встречный ветер, правда, волос оказалось поменьше, чем ожидалось, да и поседели они, и взгляд у Кости оказался не столь пронзителен, в общем, маленько постарел Костя, как и все мы в общем-то, как и все мы.

Кто еще? Гектор Емельянович — странная неопознанная личность, нечто среднее между проходимцем и борцом за справедливость. Он весьма охотно вступал в схватки, отстаивая честь доверившегося ему человека, мог отстаивать и его материальные и матримониальные интересы. Есть такие, есть, их немало, но они затаились, не зная, каким своим качествам отдать предпочтение, и с грустью сознавая, что попали не в то время, в котором могли бы расцвести и утвердиться. И потихоньку что-то отстаивают, потихоньку мухлюют, не добиваясь выдающихся результатов ни там, ни там. Подворачивается лихой заработок — не откажутся рискнуть и поставить на карту все, включая собственную свободу, а понадобится срочно скрыться — скрываются. И выныривают в других краях, в другом качестве. Гектор Емельянович был вхож в дом к Брежневу Леониду Ильичу, и однажды даже приготовил тому обед из трех блюд, одно время числился тренером чемпиона мира по шашкам Анатолия Гантварга, но случались и проколы — есть города, куда он не может появиться без риска быть опознанным и, простите, пришибленным.

Мы можем относиться к таким людям по-разному, можем их презирать, стыдиться, по пьянке, случается, восхищаемся ими, но когда нас прижмет, когда за нами погоня, когда уж в спину дышат, а кто-то затвор взводит или бумагу о всесоюзном розыске подписывает, — к ним идем. Не прогонят, не захлопнут дверь перед носом, испугавшись правосудия. Наверно, и такие нужны для полной гармонии общества. Что делать, вступаем мы время от времени в конфликты и с самим собой, и с непосредственным начальством, вон Митька Шихин умудрился даже в ссоре с государством оказаться.

Чтобы уже закончить об этом, добавим, что к вечеру на участок ввалилась группа никому не известных молодых людей, голодных, веселых, нагловатых. Долгое время на них не обращали внимания, и они тоже словно бы никого не замечали, но каждый раз дружно усаживались за стол, пили вино, охотно присоединяясь к тостам, переговаривались о чем-то своем и вообще чувствовали себя раскованно, как и подобает современным молодым людям. Потом выяснилось, что Селена в некоей светской озаренности пригласила двух приятелей, предупредив, чтобы они не очень к ней льнули на даче, поскольку она будет с мужем. Однако приятели приехать не смогли и передали приглашение своим дружкам, заверив, что их ждут, что без них ничего не получится и если они не поедут, то всех здорово подведут. И те, прихватив уже своих знакомых, прибыли плотной группой.

* * *

Федуловы.

Вот о ком нора рассказать, о Федуловых, которые давно уже шастают по шихинскому саду, оглушая окрестности какими-то плотоядными воплями. Федулов-муж с впалой безволосой грудью, с крупными, но далеко не всеми зубами, разгуливал в женской кофточке и розовых рейтузах, что говорило о его неиссякаемом чувстве юмора, а то и таланте. В чем заключается талант Федулова, никто не знал, да он и сам вряд ли смог бы ответить на этот вопрос. Когда Федулова-жена, толстая коротышка с длинными спутанными волосами, шла по дорожке, то казалось, что она не идет, а катится на маленьких пухлых колесиках. Автор не скрывает своего отрицательного к ним отношения, и если уж упоминает эту пару, то исключительно из чувства добросовестности, чтобы потом, когда Ошеверов вплотную займется установлением анонимщика, читатель не укорял бы — вот, дескать, мы подозревали, подозревали, а преступник-то, оказывается, и не упоминался, появился на последней странице с самой неожиданной стороны. Это явное нарушение законов жанра, решит образованный читатель, и будет, конечно, прав.

Неосторожно выйдя на дорожку, Шихин неожиданно оказался в прямой видимости Федуловой и сразу затосковал, что-то в нем заныло и напряглось. Коротышка тут же умудрилась так ловко стать рядом, что он ощутил и ее рыхлое бедро, локоть, жаркое, не очень свежее дыхание, а главное — желание говорить долго, с намеками, подмигиваниями и томными придыханиями.

— Митя, скажи мне, ну почему вы все такие унылые, скованные, почему не хотите расслабиться? — ухватив сквозь платье резинку трусов, она оттянула ее и с силой бросила, звонко щелкнув себя по животу. — Ну затеяли бы что-нибудь, разыграли бы кого-нибудь, баб чужих порасхватали... Ведь не старые еще мужики! Давайте жить весело!

— Не возражаю, — обронил Шихин. — Давайте. — Он в упор посмотрел на изнывающую от неутоленных желаний женщину и вдруг увидел ее какую-то космическую пустоту, аппетит, готовность есть, говорить, с кем угодно спать, и все начинать сначала. Федулова могла часами не вылезать из-за стола и поглощать неимоверное количество пищи, причем для нее не имело значения, какая это пища, вкусна ли, голодна ли сама Федулова.

— Слушай, Митя, — она ткнулась в него вздыбленной грудью, — давай моего дурака в бабу нарядим, а? Вот смеху будет! Мы тут загнемся от хохота!

— Да он уж нарядился... У Вали кофточку выпросил, где-то рейтузы нашел, в них и щеголяет. По-моему, они от прежних хозяек остались, старухи почему-то пренебрегли этими рейтузами.

— Да мои это панталоны, мои! — сипловатым смехом зашлась Федулова. — Вы там отвлеклись маленько, он их с меня и содрал! Думаю, чего ему надо, неужели наконец собрался обесчестить, — Федулова изогнулась в хохоте, и Шихин некоторое время вынужден был смотреть лишь на ее вздрагивающую спину. — А оказалось, ему панталоны нужны... А может, мы ему юбку найдем, парик какой-нибудь или пакли из стен надергаем, а? И сделаем невероятный начес, а? Как у Аллы Пугачевой, а?

— Да он, по-моему, и так всю жизнь в юбке ходит, — неосторожно заметил Шихин и, спохватившись, замолчал.

— Точно! — взвизгнула Федулова. — Я ему это всегда говорю, он не обижается, привык! Ему даже нравится! Но уйду я от него, уйду, ей-богу! До того надоел, до того опротивел... Хочешь, к тебе уйду?

— Соблазнительно, конечно, — промямлил Шихин. — Но как же нам быть с Федуловым, он может обидеться...

— А ты знаешь, что он затеял? — Федулова развернула Шихина в обратную сторону и повела к калитке. — Он хочет найти работу, где бы ему засчитывался подземный стаж или какие другие вредные условия, чтобы в пятьдесят лет выйти на пенсию. Представляешь?! Дурак, дурак, а хитрый! Но это же здорово, правда, Митя? У нас один мужик в институте, он помогает мне диссертацию делать, мы ему как раз полсотни отмечали, так он, скажу я тебе, ничего еще мужик! — она восхищенно покрутила головой. — И в глазах игрец, и ущипнуть может, и по заду шлепнет так, что внутри замирает все от какого-то предчувствия...

— И как предчувствие. Сбывается?

— Ишь ты какой! — Федулова шаловливо погрозила Шихину пухленьким пальчиком. — Но если между нами, — она потянула его за руку, чтоб он наклонился, — сбывается. Не всегда, не так часто, как хотелось бы, но... Ведь совместная работа обязывает к какому-то общению, правильно? Должно же быть у женщины чувство признательности, согласен? А там, где общие интересы, общая увлеченность... Там настоящие чувства, как ты думаешь?

— А зачем ему в пятьдесят на пенсию? — спросил Шихин, с трудом распрямляясь и высвобождая свое ухо от жаркого шепота Федуловой.

— Он хочет выйти на пенсию и заняться этим... творчеством...

— Каким?! — чуть не заорал Шихин.

— Мы еще не решили... Понимаешь, у него врожденный вкус... Он может кое-чем заняться, может... Вот ходит сейчас в кофточке, смешно, конечно, но, с другой стороны, какая в этом артистичность, а, Митя?! Ведь на это способен далеко не каждый!

— Да, пожалуй, — солидно кивнул Шихин.

— Я ему советую обратить внимание на живопись. А что... — Федулова развернула Шихина в очередной раз и повела к террасе. — Всегда на свежем воздухе, культурное общение, разговоры о красках, образах... А знаешь, сколько стоит штуковина примерно метр на полтора? Две сотни! Митя, две сотни! А то и три! Три с половиной! Сама видела. Я сначала глазам не поверила, в кассу мотанулась — точно, три с половиной сотни. А на картине — полдюжины цветков в глиняной кружке! Ошалеть! Да если моего охламона в руках держать, он такие цветочки будет рисовать каждый день. А в году триста шестьдесят пять дней, ну, пять дней пусть водку пьет, останется триста шестьдесят, умножаем на триста рублей и получаем... Сколько? Десятки тысяч, Митя! Десятки тысяч!

— Может, ему уже сейчас стоит начать?

— Рановато! — Федулова с досадой щелкнула пальцами, показав этим невинным вроде бы жестом и склонность к авантюрам, и расчетливость. — Рановато! Во-первых, ему надо на пенсию выйти, а то в тунеядцы запишут. Знаешь, как их поприжали! Пищат! Потом нужно маленько подучиться, не сразу же... В нашем жэке есть художественная студия, туда многие захаживают. И школьники, и постарше... Пусть походит, позанимается, освоит это дело, узнает, что почем, что к чему... И через месяц-второй пойдет, Митя, пойдет! Я тебе обещаю! Слушай, давай музыку поставим, что ли, а? Пугачеву! Хочу Пугачеву! «Паромщика», а? Обожаю «Паромщика»! О! — Федулова закатила глаза и тихонько завыла. Как выдаст — «Вас много, а я одна!» — обалдеваю! Будто про меня, будто про меня...

Шихина спас Ююкин. Некоторое время он с улыбкой наблюдал за истязанием бедного Шихина, потом, решив, видимо, что тот настрадался достаточно, позвал его.

— Митя! — крикнул он. — Срочно сюда! Надо решить один очень важный вопрос.

— Обожаю решать важные вопросы! — вскричала Федулова и бросилась вслед за Шихиным.

— Нет-нет, — твердо отмел ее притязания Игореша. — Разговор мужской, ты, Наташенька, будешь только краснеть.

— Я готова! — не сдавалась Федулова.

— Да, но мы не готовы, — с великолепной светской улыбкой одним ударом Игореша закончил перепалку в свою пользу. — Ведь нам тоже придется краснеть, Наташенька!

— Покраснеем вместе! — Федулова явно шла на нарушение правил игры.

— Хорошо... Но не при всех же, — Ююкин развел руками. — Мне нечего скрывать! — и, навалившись на сидящего в низком кресле Игорешу, Федулова принялась ерзать на нем и целовать. Игореша вскрикнул подстреленно, дернулся и затих.

— Что здесь происходит? — раздался спокойный голос Селены. — Игореша, ты опять за свое?

— Нет-нет, это все я, — заявила Федулова, сползая с Ююкина. — Мы тут решили слегка расслабиться... Если ты, конечно, не возражаешь.

— Что ты, Натали! Пожалуйста, пользуйся, но, боюсь, тебя ждут огорчения.

— Разберемся! — азартно воскликнула Федулова и, разведя руки в стороны, невесомой бабочкой сбежала по ступенькам и покатилась на своих колесиках куда-то в сторону зарослей, где мелькали розовые рейтузы ее мужа.

— Не знаю, как тебя и благодарить, Селена, — проговорил Игореша, приводя себя в порядок.

— У меня было такое ощущение, что это никогда не кончится, что это уже навсегда, — рассмеялся Шихин.

— Твои муки я пережил полчаса назад, — Ююкин вытер рот платком и принялся внимательно его рассматривать, словно ожидая увидеть какие-то следы психической атаки Федуловой. — В мои годы не часто приходится отбиваться от дам, я уж не помню, откровенно говоря, когда это было в последний раз... А знаешь, Митя, хорошо, что сегодня собралось столько гостей. Любопытно посмотреть на всех сразу, сравнить с тем, что мы являли собой раньше, припомнить, к чему стремились, и сопоставить с тем, что в конце концов получили... И знаешь, что интересно... Все остались на тех же ступеньках, что и раньше... В отношениях между собой. Та же Наташка... И диссертацию защитила, где-то возвысилась, стала большим специалистом... А между нами, как и прежде, — оторви-баба! Кстати, может и пользу принести!

— Не может быть! — убежденно сказал Шихин.

— У тебя есть дырявые кастрюли, сковороды, медные тазы? Она же спец по лужению.

— На чердаке полдюжины самоваров... По-моему, некоторые из них нуждаются в ремонте.

— Хорошие самовары?

— Наверно... С медалями, с царскими профилями.

— Это потрясающе. Люблю самовары. Как зайду в салон на Октябрьской, душа разрывается. Все бы домой притащил.

— В чем же дело... Тащи.

— Дорого, да и некуда ставить... А потом, я же понимаю, что это блажь. Но, знаешь, в обилии гостей есть и недостаток — нам так и не удастся поговорить. Вот с Вовушкой вы бы всю ночь трепались?

— Это точно, — улыбнулся Шихин. — А заявились бы только вы с Селеной, нам бы и ночи не хватило. Да и ошеверовской канистры тоже оказалось бы маловато.

— Ну, я по этой части слаб, а вот вы с Селеной могли бы позабавиться, вино Илья привез неплохое. Кстати, а где он?

— Куда-то Селену поволок... По-моему, под дубом беседуют.

— Пусть побеседуют, — согласился Ююкин. — Над чем работаешь, Митя? — В низком кресле, в светлом костюме, в светло-желтых туфлях Игореша выглядел весьма изысканно.

— Над чем работаю?.. Сочиняю детектив.

— Да? — радостно изумился Игореша. — Кто убил? Кого? За что? Как попался?

— Если бы я знал все это, можно было бы считать, что детектив готов. Вот скажи, ты человек мудрый... За что один человек может убить другого?

— Ревность! — подсказал Вовушка. Он сидел в дальнем конце террасы и раскладывал документы, которыми собирался добить начальника строительного треста. — У нас в Запорожье была страшная история... Один мужчина узнал, что жена ему... Ну, как сказать...

— Изменяет? — подсказал Игореша.

— Да, — покраснев, сказал Вовушка. — И он ее убил.

— Как убил? — спросил Шихин заинтересованно. — Зарезал? Повесил? Выбросил в окно? Отравил? Как?

— Не угадал, — Вовушка грустно покачал головой. — Он ее ударил по голове. И она скончалась в больнице. Мне женщина в очереди рассказала.

— А с кем она ему изменяла?

— С соседом. У них рядом жил сосед. Холостой... И он начал с этой женщиной всякие разговоры затевать... Что-то подарил ей, как-то молоко из магазина принес, помог мороженую рыбу до дому донести... И постепенно она его полюбила. А он ее полюбил.

— Может, просто у них тяга возникла друг к другу? — предположил Ююкин. — А никакой любви и не было?

— Я знаю, что она мужу изменяла, — повторил Вовушка понятные ему слова. — А насчет тяги... Это вон в печи тяга.

— А перед убийством муж напился, наверно?

— Да, он крепко выпил, — подтвердил Вовушка.

— Чем он ее ударил?

— Этим... Утюгом. Она как раз гладила, он ее утюгом и ударил. Горячим.

— Фу, какая пошлость, — воскликнул Ююкин. — Его тут же, наверно, и взяли?

— Нет, он сам в милицию пришел.

— Где же тут детектив?

— А я и не говорил, что это детектив... Я сказал, что мужчина из ревности убил свою жену.

— Не годится, — вздохнул Шихин. — Мне нужно убийство продуманное, хитроумное. Кто может пойти на такое? Из-за чего? С какой целью? Вот смотри, человек прожил жизнь, прошел через пионерские лагеря, производственные собрания, смотрел фильмы, посещал стадионы, книги читал... А потом совершает убийство. Что с ним произошло? И как отличить его от прочих людей? Ведь в чем-то он отличается, в чем-то очень важном! Или ничем не отличается?

— Главное, мне кажется, в другом, — сказал Ююкин. — Или человека довели до такого состояния и ему уже ничего не остается... Или же он сам себя довел, измотал завистью, злобой...

— Нет-нет, — остановил его Шихин. — Это все больно высоко. Мне бы чуть пониже. За что?

— Ну, тут проще... Кто-то избавляется от жены, чтобы не мешала любить красивую девочку, кто-то убирает с дороги соперника на должность, кто-то хочет устранить опасность...

— По статистике, — подал голос Вовушка, — девяносто процентов убийств совершают люди, близко знавшие свои жертвы, находящиеся с ними в семейных отношениях, в родственных, дружеских...

— Значит, и друзья друг друга шлепают, — задумчиво проговорил Шихин.

— Тут нужно уточнить само понятие «друг», — заметил Игореша.

Согласимся с Игорешей Ююкиным.

Он прав.

Далеко не всегда можно поддержать его, не все его слова нам нравятся, но надо признать — здесь Игореша прав. Действительно, святое слово «друг», не найдя места в, настоящей жизни, перекочевало в песни, фильмы, пьесы, а мы, не видя вокруг истинных друзей и даже не представляя, что это такое, щедро и бездумно награждаем этим словом первых попавшихся, поскольку так уж сложилось, что не иметь друга, как не иметь девушки, не иметь женщины, считается позором. Оглянемся, присмотримся, сопоставим — есть у вас человек, готовый броситься на выручку, одолжить денег, рискнуть ради вас, чем-то пожертвовать? Есть человек, с которым вы можете безбоязненно поделиться личными бедами, идеологическими сомнениями, социальным недовольством?

С самыми близкими людьми, которых принято называть друзьями, мы обходимся полунамеками, делимся полупризнаниями, отделываемся похлопыванием по плечу. Мы киваем головой, разводим руками, строим глазки, и этим как бы являем откровенность и доверчивость. Зачем? А затем, чтобы потом, когда нас возьмут за одно место, а мы нисколько не сомневаемся, что рано или поздно нас возьмут за одно место, что друг окажется кем-то другим, а в глубине души и не сомневаемся, что он окажется кем-то другим... Вот в ожидании этих предстоящих испытаний мы киваем, разводим руками и строим глазки. Чтобы, когда возьмут, с искренним возмущением запричитать: «А он меня неправильно понял!». «А я совсем не то имел в виду!». «А я кивнул совсем в другом смысле!»

Неужели, ребята, вы не ловили себя на том, что мы живем как бы в двух временах — тешимся осторожненьким вольнодумством, и в эти самые секунды, морщась от яркого света лампы, направленной нам прямо в глаза из какой-то черной дыры, отвечаем на вопросы, понимая, что не отмыться, не отвертеться. И уже сейчас подбираем доводы и оправдания, смотрим на нашего верного, милого друга, или как там его, и прикидываем, просчитываем его слабые места, чтобы сослаться на них, когда он окажется кем-то другим, когда нам зачитают его донос и попросят ответить, объяснить, уточнить...

Вряд ли Игореша Ююкин, полулежа в плетеном кресле и подставив лицо лучам летнего солнца, все это имел в виду, произнося безобидные свои слова. Но уж коли он их произнес, наше право истолковать их так, как мы того пожелаем.

— Вовушка, — произнес Шихин негромко. — Ты мог бы убить своего начальника, с которым борешься так долго и безуспешно?

— Запросто! — не задумываясь, ответил Вовушка. — Если я здесь, в Москве, ничего не добьюсь, то придется тебе писать документальный детектив о продуманном и коварном убийстве.

— А как ты будешь его убивать?

— Главное — самому остаться на свободе. Думаю, что лучше всего устроить взрыв в машине.

— Хорошо, — кивнул Шихин. — Это мне нравится. Но где ты возьмешь взрывчатку? Как сделаешь, чтобы взрыв произошел в нужный момент? Как избежать смерти водителя?

— О, у меня все продумано. — Вовушка сложил свои бумаги в портфель, щелкнул замочками и вместе с табуреткой приблизился к Шихину. — Значит, так... Водитель отпадает. Начальник машину водит сам. Ему нравится чувствовать себя настоящим мужчиной. А кроме того, за день он совершает столько разных сделок, что лучше не иметь свидетеля. Водителя он берет с собой, лишь когда предстоит большая пьянка. Дальше... В нашем карьере постоянно ведутся буровзрывные работы. Взрывчатка есть. Уже есть. Шнур тоже есть. Любому взрывнику предложи бутылку водки, и он тебе взрывчатки, шнуров достанет столько... На этих шнурах хозяйки белье вешают, бикфордами у нас все дворы перетянуты вдоль и поперек. Отрезай сколько надо и иди своей дорогой.

— Кошмар какой-то, — пробормотал Игореша. — Вы же взлетите на воздух!

— Пока держимся, — ответил Вовушка. — Хотя случается всякое, не часто, но случается... Продолжаю. Моя задача — достать ключ от багажника его черной «Волги». Это несложно — ключи начальник оставляет в машине. Ему и в голову не приходит, что кто-то может ее угнать, как-то воспользоваться... В наших местах его машина вроде правительственной. Снимаю оттиск с помощью пластилина, отдаю в будку металлоремонта. Там сидит инвалид с оторванными ногами — подзалетел на взрывчатке. Он делает мне надежный ключ. Дальше рассказывать?

— Обязательно! — сказал Шихин. — Есть взрывчатка, есть шнур, есть ключ от багажника и есть решимость избавиться от проходимца. Дальше!

— Выбираю удобный момент и закладываю взрывчатку в багажник. Причел" в неприметном месте, где-нибудь между номерным знаком и подфарником, оставляю маленький, почти невидимый кончик бикфордова шнура. А внутри, в багажнике, он должен быть достаточно длинным, минут на десять горения, чтобы начальник мог отъехать на какое-то расстояние, но в то же время он не должен успеть приехать куда-либо, а то машина взорвется пустой.

— Дальше!

— Дожидаюсь начальника. Выходит. Я, как последний дурак, бросаюсь к нему с надеждой уговорить, образумить, призвать к какой-то там справедливости. Он, конечно, посылает меня матом. Я, естественно, кланяюсь, прошу прощения за беспокойство, приседаю от сознания ничтожества своего, прячу сигаретку в кулак, в рукав, потому что мое убожество не позволяет мне курить при нем, осквернять воздух, которым он дышит. Он может попросту взбеситься, воспримет мою сигаретку как намек на наше с ним в чем-то равенство... Поэтому я сутулюсь, раскачиваюсь от глупости и беспробудности... Тебе интересны эти подробности?

— Да, — сказал Шихин. — Не отвлекайся.

— Покрыв меня матом с головы до ног, он бухается на сиденье, захлопывает дверцу и включает мотор. И тут я, полнейшая мразь и гнида, вроде бы торопясь сказать ему нечто важное, бросаюсь следом, тычу сигаретой в кончик бикфордова шнура, но он меня уже не видит, машина трогается и исчезает за поворотом. Рядом толпятся сочувствующие, они меня утешают, стараются образумить, убедить в тщетности моих попыток, я киваю, собираю рассыпавшиеся бумажки, а про себя думаю — вокруг свидетели. Они подтвердят мое алиби, я был здесь среди них, огорченный и обесчещенный. Я еще во дворе, среди этих беспомощных, слабых и продавшихся людей, когда где-то на окраине города раздается взрыв. Никто не обращает на него внимания, только я знаю истинный смысл происшедшего.

— Слушай, да у тебя же все разработано! — не то восхитился, не то ужаснулся Ююкин.

— Нет, не все. Остались еще некоторые технические детали. Мне нужно точно знать, какая длина шнура требуется, чтобы он горел, к примеру, семь минут — за это время начальник отъедет на километр-полтора. Лучше, конечно, чтобы он отъехал километра на три, на пять... Да, — задумчиво повторил Вовушка, — километров на пять. Он обычно не обращает внимания на светофоры... Дальше — количество взрывчатки. Я же не хочу снести полквартала, как это делается в Ливане, мне нужно взорвать машину, и больше ничего. Следовательно, необходимо провести испытания.

— Ты что же, другие машины будешь взрывать? — опасливо спросил Шихин.

— Зачем машины... Это вызовет подозрение, все станут опасливы и настороженны. Нет, все проще... У нас в карьере валяются сотни железных бочек. Прочность бочки и багажника примерно одинакова. Я взорву в бочке один заряд и посмотрю результат. Потом в другую бочку закладываю два заряда и взрываю. Потом три... Постепенно установлю, сколько требуется взрывчатки, чтобы разнести машину вместе с хозяином, но чтобы город остался целым, чтобы американцы не приняли мой взрыв за испытания атомного оружия.

— Вовушка, ты страшный человек, — сказал Шихин.

— Да ну, — сконфузился Вовушка. — Какой я страшный... Я очень жалостливый, я в кино плачу, а однажды напился и тоже расплакался. И потом, я всегда выбираю способ самый гуманный, самый добрый... Сначала я с ним поговорил, на прием записался, все рассказал ему, поделился, можно сказать... Не помогло. Тогда я на собрании выступил, в газету написал, в прокуратуру. Никакого результата. Пришлось за анонимки взяться — к тому времени уже все знали, кто их пишет. Помогло, но ненадолго, все опять началось.

— Что началось?

— Ну что... Взятки, квартиры, премии... И так далее. Ордена знаешь кому давали? В общем, покупали у нас ордена. И не очень дорого, тысяч за десять можно было приторговать вполне приличный орден.

— А ты не пытался купить? — спросил Ююкин.

— Будь у меня такие деньги, я бы не пожалел, а так... Пришлось бы телевизор продать, макулатурные книжки... дети возражали. Вот и живу без ордена, знаешь, как тяжело без ордена жить... Ужас! Как увидел своего соседа с орденом Дружбы народов, он за него двенадцать тысяч отдал... Ребята, вы не поверите, совсем другая жизнь. И продукты к подъезду, и дети в английскую школу, и путевки на море... Тихий ужас.

— И что же... У тебя все решено?

— Я же говорю — осталось небольшие испытания провести. Взрывы в карьере гремят постоянно... Никто и не удивится.

— Но ведь у него жена, дети...

— Я буду им помогать. Анонимно. Уже решил — двадцать пять рублей в месяц.

— Маловато, — сказал Игореша.

— Так ведь и государство добавит, — рассудительно заметил Вовушка. — Потеря кормильца в результате несчастного случая на производстве.

— А ты не боишься вот так свободно об этом рассказывать? — раздался из орешника голос Васьки-стукача.

— Кто тебе поверит! — рассмеялся Вовушка. — Тебя же за сумасшедшего примут. И правильно сделают. Потому что шуток не понимаешь.

— Как сюжет? — спросил Игореша у Шихина. — И убийство продуманное, подготовленное, социально обусловленное! А как можно расписать испытания, взрывы бочек, волнения Вовушки, который выкуривает у машины десятую сигарету, а начальник все не выходит, потом не удается поджечь бикфордов шнур, потом удается... А изготовление ключа, безногий инвалид, который берется за такую работу...

— Больно уж зловеще, — неуверенно проговорил Шихин.

— Пиши, Митя, не теряй времени!

— Не надо, — сказал Вовушка. — Напиши лучше про любовь. Возьми хорошего парня, кудрявого, веселого, с гармошкой, чтоб в соревновании участвовал, флажок бы у него на станке висел... И девушка чтоб красивая была, веселая...

— И будут они вместе петь по утрам: кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка! — рассмеялся Игорешка, но взгляд его был насторожен, скошен в сторону калитки, откуда изредка слышался русалочий смех Селены, сипловатый голос Ошеверова, взвизги Федуловой — там шла какая-то жизнь, она тревожила Игорешу, ему хотелось быть там и знать, что с Селеной все в порядке, что она любит его и верна ему.

— Понимаешь, Митя, — Вовушку, видимо, увлекла идея с лирической повестью, и он вплотную подъехал на своей табуретке к Шихину. — Девушка должна быть светлой, волосы до плеч, может быть, чуть короче, а чтоб цвет был такой, знаешь... с сероватым оттенком...

— Пепельный, — подсказал Игореша и, потеряв интерес к разговору, поднялся и направился в сад.

— А что, есть такое название? — удивился Вовушка. — Тогда пусть пепельный... И чтоб она была загорелая, это очень важно. Будто с юга приехала, а в глазах море синеет, и брызги еще на плечах...

— Так, — протянул понимающе Шихин, — понятно. Только давай мы ее оденем во что-нибудь, не будет же она по городу в одних брызгах ходить.

— А зачем ей по городу в брызгах ходить? — покраснел Вовушка. — Пусть она по берегу ходит, по пляжу, по камушкам... А в город наденет платье... Знаешь, такие сейчас появились... Тонкий светлый материал, но он бывает сероватый, розовый, голубой...

— Пастельный? — уточнил Шихин.

— Да ну тебя, — опять покраснел Вовушка. — Все у тебя постель на уме... На этих платьях нашивают всякие поясочки, хлястики, молнии, кожаные нашлепки, погончики... Знаешь?

— Все понятно, — проговорил Шихин устало. — Опять виделись? Признавайся!

— Виделись, а что? Завидно? Знаешь, зависть тоже может стать причиной убийства. Самого жестокого, кровавого, безрассудного...

— Как поживает? Была в этом году на море?

— Была, — кивнул Вовушка, сразу сделавшись печальным. Плечо у него поникло, стало ниже другого, голова склонилась набок, бровь новело куда-то в сторону.

— Она тебе обрадовалась?

— Обрадовалась? — переспросил Вовушка, словно бы сам только сейчас задумался об этом. — Не знаю... Такой уж безоглядной радости я не заметил... Все было, а вот радости... Вряд ли...

— А что тебе мешает поступить правильно, жестко и быстро?

— Ха! — Вовушка оторвал руку от колена и безвольно повертел ею в воздухе.

— Видишь ли, Митя, мне кажется, что жизнь наша не приспособлена для быстрых и правильных решений. Ну хорошо, поступлю я так, как мне хочется. Допустим. Знаешь, что начнется? Кошкин дом. Размен квартир, дележ детей, крики жен, рев и слезы, разбор моральных обликов, жалобы, письма и анонимки — у нас без анонимок не обходится ни одно дело. Ее муж не захочет выписываться из квартиры, потому что ему больше некуда прописаться, она не может выписаться, потому что с ребенком ее никуда не впишут, а ребенка надо кормить, а он еще имеет способность, как и все дети, болеть, соседи будут осуждать, начальство предостерегать.. Если мы на это пойдем, все умрет, Митя. Все кончится. Мы возненавидим друг друга. Огонь погаснет. А так — хоть издали, хоть изредка, хоть что-то... Да, терзания, да, страдания... И знаешь — больно! Настоящая физическая боль. Вот здесь, — Вовушка ткнул себя в грудь чуть повыше сердца, там, где обычно носят звезды Героев.

— Лечиться надо, выздоравливать.

— Не хочу. Я не хочу, чтобы это все кончилось. Ну, выздоровлю я, ну, отрезвею, стану сильным и спокойным... Но это уже буду не я. Я умру. Будет вместо меня жить человек, очень на меня похожий, нас постоянно будут путать, но никто даже не догадается, что это идет не Вовушка Сподгорятинский, а совсем другой. Он будет мне неприятен, он уже сейчас мне неприятен.

— Но рано или поздно ты им станешь. Тем человеком. Огонек горит, пока есть газ в твоем баллоне. А если горит, значит газ уходит. И ты даже не знаешь, сколько его осталось. Может, он уже на донышке?

— Ну, спасибо, ну, утешил, — Вовушка обиженно поморгал и отъехал на своей табуретке.

— Зато тебе стало легче, — улыбнулся Шихин.

Вовушка прислушался к себе, посмотрел на то место, куда он через пять лет повесит звезду Героя, а он ее повесит, и в программе «Время» покажут, как Президент вручает Вовушке небольшую желтенькую звездочку, а тот что-то говорит Президенту, но слово мы не услышим, а вот шалый огонек в глазах, когда он стрельнет в сторону телекамеры, увидим и порадуемся не столько Звезде, сколько сохранившемуся огоньку. Так вот, посмотрел Вовушка на то место, где положено висеть Звезде, склонил голову, прислушиваясь к доносившемуся оттуда невнятному гулу, поднял на Шихина удивленные глаза.

— Знаешь, действительно... Отпустило. Надо же, отпустило. Я все на ошеверовскую канистру налегал, а оно хоть бы хны! Слушай, а что ты сделал?

— Просто расспросил, — усмехнулся Шихин. — Ты рассказал... Выяснилось, что болезнь твоя не так уж и редка, что она пройдет и важно не излечиваться от нее раньше времени, не торопиться с лечением... Пострадать надо всласть.

— Слушай, а почему бы тебе не убить своего героя анонимкой? — Вовушка резко переменил тему разговора. — Если ее с умом составить, похлеще выражения подобрать да запустить в хороший адрес... Можно очень крепкого человека с ног свалить. А если у него инфаркт был, то и сомневаться нечего — откинет копыта, как нить дать.

— Анонимкой? Но в таком случае будет убит хороший человек, верно? Сволочь анонимку пережует и не похудеет.

— Пусть погибнет хороший человек, — согласился Вовушка. — Они помирают даже чаще, чем нам кажется. Однако в его смерти должен быть заложен какой-нибудь положительный заряд, чтобы все схватились за головы и сказали — ах, какого хорошего человека потеряли, как же нам его, бедного, жаль, как же мы недосмотрели, на кого же он нас покинул, как же без него жить будем... И так далее. Знаешь, как у нас насобачились причитать да соболезновать? Прямо профессиональные плакальщицы. И главное — искренне. И никому в голову не приходит, что спасти покойничка можно было одной фразой, Митя! Надо было позвонить ему и сказать: «Да плюнь ты на эту анонимку! К чертовой ее матери! Мало ли сволочей на белом свете!» И у человека камень с души и просвет в жизни. А так... Помирает. Это не всегда видно, мы думаем, что ходит по земле хороший человек, а он уже не очень хороший, он уже не совсем человек, да и не ходит он, а больше ползает, некоторые даже пресмыкаются... Он уже никакой. А хороший — помер. Они мрут, как мухи, хотя после смерти еще долго могут отправлять всякие естественные надобности. Так что давай, Митя, не робей! Добивай его анонимкой.

— Еще одного, значит, — тихо проговорил Шихин, но Вовушка его услышал.

— А что, кто-то уже преставился?

— Иногда мне так кажется.

10

Нефтодьев.

Помните такого? В начале повествования он тронулся умом, опасаясь за свои мысли... Он еще проголосовал за изгнание Шихина из редакции, но это было последнее, что он успел сознательно сделать для газеты «Молодежная юность» или как там ее называли. В страхе, что мысли его будут прочитаны и, может быть, даже записаны на магнитную ленту, он последние месяцы блуждал в ветреном земном пространстве, пока не набрел на шихинскую избу. На участок Нефтодьев проник тихо и не слышно, вошел лишь дух, оставив тело за калиткой, и только потом, убедившись, что его не гонят, что он может задержаться здесь на какое-то время, дух воссоединился с телом, которое до этого времени мертво лежало в канаве. Наполнившись духом, тело ожило, поднялось, отряхнуло штаны от сухой травы, поправило на себе волосы, вошло на участок, проникло на чердак и там затаилось. Но сначала тело встретилось с Шихиным на террасе.

А! — заулыбался Шихин, выйдя из сеней, освещенных слабой лампочкой. — Нефтодьев! Рад тебя видеть. Как ты меня нашел?

— Понимаешь, Митя, я случайно познакомился на Белорусском вокзале с одним человеком... Его зовут Аристарх... А перед этим я был у твоей тетки...

— Какой тетки?

— Ее зовут тетя Нюра.

— Ясно.

— Она уже вернулась, чувствует себя неплохо, велела кланяться.

— Откуда вернулась? — спросил Шихин. И, испугавшись, что ответ будет слишком уж неожидан, задал еще один вопрос: — И как ей там, понравилось?

— Ничего, говорит... Но есть места и получше. Хотя там какие-то горячие грязи, а у нее ревматизм... Совместила приятное с полезным, — разговаривая, Нефтодьев озирался по сторонам, всматривался в шуршащую темноту, вздрагивал от резких звуков, а когда завыла электричка, набирая скорость, он даже хотел было броситься бежать, но Шихин его удержал. — Митя, я могу у тебя побыть день-второй?

— Конечно! В чем дело!

— Только я должен предупредить тебя, что это небезопасно, у тебя могут быть неприятности...

— Как! — весело удивился Шихин. — Опять? Разве они еще не кончились?

— Видишь ли, — Нефтодьев прислушался, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, так что Шихину показалось даже, будто он слегка поводит ушами, — видишь ли, теперь неприятности другие... Они могут быть связаны со мной... Никто не знает, что я у тебя, хотя просчитать, конечно, могут... Но пройдет неделя, не меньше, я немного запутал их, — Нефтодьев улыбнулся, сверкнув глазами, как в прежние времена, когда он засыпал газету бесконечными народнохозяйственными идеями. — Мне нужно спрятаться, пока спадет наплыв мыслей...

— А что, ожидается спад? — серьезно спросил Шихин.

— Да, но сейчас как раз вспышка. Их так много, что они запросто меня засекут... Если не возражаешь... Я бы хотел побыть здесь... Как только мысли спадут, сразу уйду.

— Да не думай ты об этом! — махнул рукой Шихин. — Сиди себе в дальней комнате...

— Нет-нет! — воскликнул Нефтодьев, отчего-то возбуждаясь. — Я лучше на чердак заберусь. Аристарх сказал, что как раз над твоим домом простирается черная дыра, вроде озонной, ее пока не открыли, но он о ней знает. И заверил, что под этой дырой вполне безопасно, потому что она со страшной силой отсасывает мысли, и уловить их, засечь, записать никак нельзя.

— Он правильно сказал, — заметил Шихин, который в отличие от Автора не знал никакого Аристарха.

— Если ты не возражаешь, я прямо сейчас туда и заберусь, — робко сказал Нефтодьев.

— Может, перекусишь?

— Нет, мне нельзя, когда я поем, начинается такой наплыв, что совладать...

— А это... О чем они, твои мысли?

— О чем? — Нефтодьев с нескрываемым ужасом посмотрел на Шихина, оглянулся, прислушался к невнятному шороху сада. — Будет лучше, если ты этого никогда не узнаешь.

— Ну, как хочешь. Тебе постелить?

— Ни в коем случае! — замахал Нефтодьев длинными тощими руками. — Не должно быть никаких следов. Когда они придут и увидят на чердаке постель, сразу все поймут и устремятся за мной.

— Да? — с сомнением проговорил Шихин. — А как же они узнают, в какую сторону ты пошел?

— А как собаки идут по следу? — хитро спросил Нефтодьев. — От мыслей знаешь какой запах?! Неделю не выветривается.

— Надо же...

Шихин ни на чем не настаивал, и это успокоило Нефтодьева. Он поднялся на чердак, внимательно следя за лучом фонарика, которым Шихин обшаривал все углы, чтобы убедить гостя в полной безопасности. В луче возникали старые ведра, стоящие под дырами в крыше, корыта, розово-голубые журналы «Китай», ребристые бока самоваров, умершие события, завернутые в связки старых газет.

— Смотри, — сказал Шихин, — здесь, возле трубы, тебя никто не увидит, даже если кому-то взбредет в голову забраться на чердак. Тут газеты, сено, можешь устроиться...

— А если придется спрятаться?

— Спрятаться? — переспросил Шихин. — Вон стоит сундук, там тряпье, я еще не успел с ним разобраться... В сундуке и спи, только, боюсь, душновато будет... А у трубы, видишь, доски положены прямо на балки... Там пространство сантиметров на сорок высотой... Тоже можно устроиться. На трубе выступ видишь? Если туда заберешься, то увидеть тебя невозможно. Разве что кто-нибудь протиснется между этими балками, взберется на стропила и глянет вверх... Да и то ничего не увидит, примет тебя за тень от трубы, за мешок с сеном... Место надежное.

— Да, мне здесь нравится, — сказал Нефтодьев, и впервые по его лицу пробежала слабая улыбка, искаженная неверным светом фонаря. — Хочешь, я тебе одну мысль скажу?

— Конечно, хочу.

Нефтодьев оглянулся, взяв фонарь, сам пошарил лучом по углам, заглянул в сундук, под доски и лишь после этого приблизился к самому уху Шихина. Его шепот напоминал слабое дуновение ночного ветерка в ветвях...

— Шихин... Слушай меня, Шихин... Слушай... Ты должен знать, что ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя... Иначе все обнаружится и ты не сможешь оправдаться. Нельзя, Шихин. Никогда. А если прижмет, если не будет выхода... Или в лес, или здесь, на чердаке... И все скажи. И отпустит... Понял? Но никогда никому, ни за что... Нельзя. Понял?

— Все понял, — заверил Шихин. — Спасибо. Ты настоящий друг. Я этого не забуду.

— Шутки. Понял? Особенно шутки. И смех. Ни в коем случае. Все слышится, пишется... Ну, пока. Хватит шушукаться... Это тоже нехорошо...

— Пока, — сказал Шихин, а повернувшись к Нефтодьеву, уже не увидел бедолагу. — Все в порядке? — спросил он.

— Да-да... Все хорошо... Спокойной ночи, — прозвучало где-то совсем рядом. — Не обманул Аристарх... Чувствую, как дыра все отсасывает, все уходит... Хорошо, как хорошо...

Нефтодьев появился за день до наплыва гостей, но спуститься с чердака не пожелал. Валя несколько раз носила ему еду, забегала туда и Катя. И, ничего не увидев, лишь ощутив что-то неведомое ей до сих пор, кубарем катилась вниз. Глаза ее за очками были раскрыты широко, а собственный ужас, видимо, нравился.

Так стоит ли удивляться страху, который обуял Ошеверова, когда он поднимался на чердак. Вряд ли он увидел Нефтодьева въявь, но что-то его насторожило — то ли тень заметил, то ли блеск глаз из-за трубы, но понял Ошеверов, что водится у Шихина на чердаке какая-то нечисть, догадался. И, улучив минуту, сказал негромко:

— Уж если столько нечисти вокруг, то стоит ли удивляться, что она и на чердаке завелась... Все правильно. Только ты поосторожней, воли не давай. И это... Никакого курева. Кто он такой?

— А черт его знает, — беззаботно ответил Шихин.

— Надолго обосновался?

— Понятия не имею.

— Не мешает, не тревожит?

— Да нет! Смирный... всего боится...

— Боится? Это хорошо, — сказал Ошеверов, что-то прикинув в уме. — Но должен сказать, что самые опасные, это те, которые боятся. И чем больше боятся, тем опаснее. Страх избавляет от нравственности. Мы можем позволить себе быть подлыми, продажными — над нами страх. Он все объясняет все оправдывает.

— А! — Шихин махнул рукой. — Это тоже люди... А тут другой случай.

— Смотри, Митя, — предупредил Ошеверов. — Смотри. Среди нас и тут люди есть... И некоторые, как мне кажется, трусоваты.

* * *

Как-то Аристарх, заглянув ко мне в Одинцово, увидел большую фотографию, на которой были изображены воскресные гости Шихиных. В тот день Илья Ошеверов, расположив всех на крылечке, включая Шамана на первом плане и белок на заднем, щелкнул аппаратом «Искра» на широкую пленку, потом щелкнул еще несколько раз, чтобы техническая оплошность не помешала получить хороший негатив. И пленка вышла на славу! Ошеверов отпечатал кучу снимков и разослал всем участникам сборища.

Аристарх долго рассматривал фотографию, поворачивая и так и этак, чтобы блики глянца не скрывали выражений лиц, потом спросил с некоторым недоумением:

— Кто эти люди?

— Это друзья Митьки Шихина, — сказал я тоже с недоумением, поскольку привык, что Аристарх все знает и без пояснений.

— Да? Хм... А как они оказались вместе?

— Приехали в гости... А что тебя удивляет? — взяв снимок, я еще раз вгляделся в него, нашел себя, я себе нравился там, среди улыбающихся гостей. Все были слегка возбуждены грузинским вином, всем хотелось выглядеть молодыми и красивыми, чтобы запомниться друзьям в лучшем виде. Ошеверова на снимке не было, он фотографировал. Его первым и не стало среди нас. Тоже, наверно, какой-то знак был.

— Видишь ли, — Аристарх снова взял фотографию, — это очень разные люди, у них нет ничего общего...

— Ну, ты даешь! — воскликнул я опрометчиво, поскольку в разговорах с Аристархом следил за собой и старался выражаться с уважением к его необыкновенным способностям. Но Аристарх, похоже, не заметил моей непочтительности.

— Это разные люди, и ничто их не связывает, — повторил Аристарх холодновато. — То, что они оказались вместе... удивительно и очень временно. Я знал, конечно, что ты намерен собрать у Шихина дюжину друзей, но допустить не мог, что тебе придет в голову пригласить всю эту разношерстную братию, — в последних словах прозвучало осуждение, будто я своим легкомыслием подвел его.

Но в них есть и нечто привлекательное...

Скорее, забавное... А что касается привлекательности... Впрочем, тебе виднее, — Аристарх бросил снимок на стол.

— Может быть, их связывал Митька?

— Шихин? — Взяв снимок, Аристарх медленно провел по нашим физиономиям кончиками своих пальцев. — Это он? — указательный палец Аристарха безошибочно ткнулся в простоватую шихинскую улыбку.

— Точно! — восхитился я.

— Тот еще тип, — добродушно заметил Аристарх. — У, сколько в нем намешано... Скажите, пожалуйста! А гордыни-то, гордыни! Ну-ну...

Сколько я ни добивался от Аристарха каких-либо подробностей, сколько ни выспрашивал — что же открылось ему в Митькиной физиономии, он ничего не добавил.

— Не притворяйся, — сказал Аристарх. — Ты знаешь о нем больше. Все. Я пойду. Мне пора. Нужно поговорить с Рогозиным.

— Вы договорились о встрече?

— Нет, но он скоро будет у газетного киоска на улице «Правды».

— Откуда ты знаешь? — я пошел на явное нарушение допустимого.

— Понятия не имею, — улыбнулся Аристарх. — Откуда-то знаю... Пока. Как говорит Юрий Иванович, до скорой встречи.

Когда он ушел, я нашел лупу, взял фотографию. Долго рассматривал себя, вспоминал тот день, когда всем было так хорошо от вина, от сознания, что вокруг друзья, от уверенности, что так будет всегда. Потом навел лупу на Митьку. Тогда волос у него на голове было побольше, да и усов он еще не носил, все никак не мог решиться. Митька сидит на перилах открытой террасы, в подкатанных штанах, болтает в воздухе босыми ногами, на лице беззаботная улыбка. Что здесь мог увидеть Аристарх, что его насторожило? Если у этих людей нет ничего общего, значит, их связывал сам хозяин? Сколько же лиц должно быть у Митьки, если столь разные люди съехались к нему? Да, они могли посмеиваться над ним, над его неказистой избенкой, незадачливой судьбой, Адуев обнаглел даже до того, что положил на Валю свой немигающий взгляд, кто-то анонимку настрочил, Васька-стукач вообще постоянно зарабатывал на нем свои полставки — если его отчеты принимали, заказывали новые, значит, действительно у Шихина было не все в порядке с техникой безопасности...

Что же получается, друзья тешились его простоватостью? Или же он собирал в свой загон этих диковинных существ и забавлялся, наблюдая за их кривляньями и прыжками? А его неподдельный интерес к каждому убеждал их, что они действительно что-то собой являют, может быть, каждый рядом с Шихиным чувствовал себя самобытным и значительным... Сказать, что все гости любили Шихина, его жену, дочь этого сказать, конечно, нельзя. Отнюдь не заблуждаясь на этот счет, он вполне удовлетворялся тем, что ему перепадало. Признание невеселое, оно даже унижает нашего героя, но посмотрим правде в глаза: а разве все мы получаем от дружбы только высокое и чистое? Разве наши друзья — все сплошь пример преданности? Торгуют нами, торгуют. И недорого берут. Продают за одну только возможность продать — для забавы, для потехи. В этом смысле их можно назвать бескорыстными. А что касается шихинских друзей, то рядом с Митькой каждый из них чувствовал себя тем, кем только желал.

Ты первая красавица? Очень хорошо. Поздравляю тебя и искренне тобою восхищаюсь.

Ты мыслитель, воин и покоритель дамских сердец? Мастер по вынужденным посадкам в районах Крайнего Севера? Рад за тебя! Мягкой тебе посадки и радостного всплытия. С интересом жду возможности прочесть жизнеописание твоей жизни.

Тебе изменила жена, предавшись любовным ласкам с начальником прямо на его служебном столе? Какой ужас! От всей души сочувствую и гневаюсь вместе с тобой. Действительно, тебе ничего не оставалось, как написать анонимку...

И так далее.

Когда Шихин уехал, многие ощутили неудобство. Что-то ушло. Поубавилось уверенности в себе, в правильности своих слов и поступков. Ведь все мы ждем одобрения наших действий, подтверждения надежд на ту или иную роль в мире, ждем, чтоб кто-то похлопал нас по плечу и сказал нечто поощрительное. Это вовсе не значит, что без этого мы не сможем обойтись, прекрасно обходимся, но душа-то жаждет, жаждет участия и понимания.

Вот накатила однажды на Ивана Адуева блажь — решил он подыскать себе место для памятника, а в том, что памятник ему обязательно поставят, может быть, даже при жизни, Адуев нисколько не сомневался. Походил он в раздумье по городу, на том углу постоял, к тому скверу примерился, как-то ночью взобрался даже на пустующий несколько десятилетий Постамент Екатерины, да-да! Залез Адуев, вскарабкался на гранитный цилиндр, украшенный каменной резьбой, постоял наверху, ощущая холод и зной веков. Ветер истории трепал небогатые его волосенки за ушами, милиционер уже свистел, сзывая полуночных свидетелей, а Адуев все не мог слезть, уж больно место ему понравилось. Рядом исторический музей, горный институт, вниз уходит проспект имени Карла Маркса тут же прекрасное здание художественного музея, занятое железнодорожной конторой, дальше танк времен войны в честь смелого генерала Пушкина. Но... Ничего не получилось. Не успел Иван документы оформить. Сейчас на императорском Постаменте стоит Михаил Васильевич Ломоносов.

А кто помогал Адуеву забраться, примериться, осмотреться?

Митька Шихин помогал.

Месяц Иван пил беспробудно, когда увидел Михаила Васильевича на царском граните. А потом опять пошел по городу место подбирать. Тянуло его в уголки ухоженные, обжитые и опять же связанные с его жизнью-деятельностью. Тут вино покупал, там в общественный туалет забегал, здесь мысли высказывал, а мыслей у него одно время было просто видимо-невидимо. И нашел — на Набережной, рядом с улицей Ленина, как-то сам по себе образовался уютный скверик с клумбой. Клумба была сплошь засажена алыми, обжигающими взгляд цветами, которые безудержно цвели до глубокой осени. В центре клумбы Адуев и решил поставить себе памятник, высеченный из северного гранита, — с Кольским полуостровом у него были давние связи.

Как быть дальше? С кем обсудить, с кем поделиться счастливо найденным местечком? Адуев, не колеблясь, идет к Шихину. Что делает Митька? Хохочет? Катается по полу, не в силах устоять на ногах? Шутит и куражится? Ничуть. Шихин внимательно выслушал Адуева и сказал:

— Подожди. Сейчас оденусь и пойдем посмотрим.

И они идут, смотрят, прикидывают высоту постамента, Митька соглашается, что серый карельский гранит будет очень кстати. Потом обсуждают материал для адуевской фигуры — мрамор, бронза, обсудили даже возможность исполнить Ивана Адуева из раскрашенного фарфора. Но эту идею отвергли — в фарфоровом обличье Адуев выглядел бы чистым чайником. Да и хулиганы могли нос отколоть, ухо, глаз выбить. Остановились на бронзе как наиболее долговечном материале. И землетрясение не страшно, и во время уличных беспорядков, если таковые случатся, бюст, упав на плиты Набережной, не расколется, его снова можно будет водрузить на прежнее место. Одно время Адуев прикидывал — не высечь ли его фигуру на коне. Шихин возражал. И дорого, и несовременно. Иван согласился, но не без колебаний. Утешился тем, что будет изваян во весь рост, установят его лицом к городу, которому отдал столько лет неустанных хождений по улицам, а за спиной чтобы простиралась могучая полноводная река, и чтобы шли по ней баржи и пароходы, и приветствовали бы Адуева мощными гудками. Но главное, о чем тревожился Иван, чтоб по лицу его, по глазам потомки могли определить — стоит воин, мыслитель, провидец, чтоб у потомков обязательно возникало такое впечатление, будто на лице сверкают капли морской воды, будто до сих пор, спустя века и тысячелетия, обдувается оно, адуевское лицо, северными ветрами, обжигается безжалостным солнцем.

Но случилось самое страшное — и на этом месте во весь рост поставили Тараса Шевченко. Иван Адуев, запыхавшийся, пьяный и потерянный, прибежал к Шихину допытываться, не выдал ли тот тайну, не рассказал ли городским властям про облюбованную клумбу.

А Костя Монастырский, открывший новый экономический закон! Куда ему с законом-то? К непосредственному начальнику? Нельзя. Или украдет, или анонимку напишет, дескать, обнаружил крамольника и вольнодумца. И посадят. А что, запросто могут посадить. Им же неважно — хорош ли закон, плох ли, верен ли... Уж коли что-то отрицает, значит, вредный. И Костя идет к Митьке Шихину. Что делает Шихин? Хохочет на всю редакцию, бегает но кабинетам, оповещает, что к нему чайник пришел? Ничуть. Он отодвигает в сторону редакционные бумаги, выпроваживает из кабинета Игонину и Моросилову и внимательно слушает Монастырского. Задает вопросы, сомневается, переспрашивает.

— Представляешь?! — Костя наотмашь рассекает воздух прямой и такой тонкой ладонью, что с ребра она почти не видна. Когда рядом Монастырский, в воздухе постоянно стоит опасный свист, все время хочется пригнуться — не то плеть свистит, не то сабля прошла рядом, не то вражья пуля. — Представляешь?! В магазине восемь торговых мест и четыре кассы. Если поступившую колбасу разбросать на восемь прилавков и пустить в дело все кассы, ее можно продать за полчаса. Усек? Полчаса. Остальные восемь часов магазин пуст — ни товара, ни покупателей. Что директор? Директор находит решение, отмеченное высокой государственной мудростью, принимает решение политически зрелое, идеологически выдержанное, безупречное с точки зрения законов торговли, а в общем-то сволочное. Всю колбасу он отписывает одному продавцу. И сажает одного кассира. Результат? С утра до вечера в магазине давка. Не протолкнешься ни к прилавку, ни к кассе, ни к самому директору. Весь день в магазине торговля, изобилие, шум и гам покупателей. Где злопыхатели? Где враги? Директор заткнул их поганую, зловонную пасть. Но это еще не все! — взмах ладони, свист в воздухе и запах жженого. — В очереди за колбасой стоит человек сто. И еще одна очередь в кассу. Ты решишься отстоять две очереди? И я не буду. Чайком обойдусь. Таким образом, директор провел перераспределение продуктов. Усек? За колбасой станет лишь тот, кому она нужна позарез. Позарез! — Опять где-то рядом свист и легкий дымок над ладонью Монастырского. — Но и это еще не все! Чтобы купить полкило колбасы, а больше не дают, нужно отстоять в общей сложности три-четыре часа. Какое учреждение может занять на три-четыре часа тысячи людей? Кино? Театр? Стадион? Ни фига! Только гастроном. В этом есть закон или нет закона?!

— Закономерность есть наверняка, — ответил Шихин. — Тут у меня нет сомнений. Но что касается экономического закона всего общества, закона, который определяет взаимоотношения граждан и государства, распределение материальных благ... Костя, тут нужно иметь твою голову! — говорит Шихин озаренно. А Монастырский, мгновенно потеряв весь свой запал, счастливо смеется, подхватывает клеенчатый портфель и, не в силах дождаться лифта, несется вниз по ступенькам, обнадеженный и окрыленный. Человеческий глаз не поспевает за мельканием его молодых сильных ног. С тех пор прошло много лет, Монастырский обошел многие кабинеты, но заинтересовать кого-либо вновь открытым законом ему так и не удалось, однако он не теряет надежды, хотя ноги его мелькают по ступенькам не так быстро, да и лифтом он уже не пренебрегает. Сильный ветер, а скорее всего пылесос, который до сих пор дует ему в лицо, похоже, собрал где-то белой пыли и обсыпал Монастырскому волосы, а многие даже вырвал с корнем.

А к кому ткнулся Игореша Ююкин, написав шесть страниц сценария для полнометражного художественного фильма? Это будет прекрасный сценарий, сказал Шихин, только его надо закончить.

А Ошеверов, собравшийся в Салехард подзаработать?

А Вовушка! Ночь он просидел с Митькой Шихиным за бутылкой водки, а наутро его смутное предчувствие стало решением, твердым и единственно правильным, — надо ехать в Пакистан строить металлургический завод.

А Федулов, на пятом десятке бросивший канализацию и посвятивший себя живописи?

Все они обкатали свои авантюры на Шихине. Это вовсе не значит, что он все замыслы одобрил, нет, некоторые он забраковал, в иных усомнился, но ведь к нему шли не для того, чтобы он обязательно восхитился, да и вообще не для того мы спрашиваем совета, чтобы тут же им воспользоваться. Это гак, способ убедиться в собственной проницательности.

И была еще одна особенность в отношениях Дмитрия Алексеевича Шихина с его друзьями. Едва ли не каждый из них считал себя его учителем в той или иной области и, конечно, слегка обижался, когда Шихин проявлял непослушание. Но советы и наставления выслушивал признательно, с серьезным, проникновенным взглядом. Не из лукавства, да и в розыгрыше его нельзя было заподозрить. Он принимал человека таким, каким тот хотел быть. Это не так просто, ребята. Ведь приходится жертвовать своим самолюбием, мнением, жизненным опытом. Но от всего этого Шихин отказывался легко, прекрасно чувствуя себя в тени своих замечательных друзей. Однако воспринималось это как ограниченность, если не слабоумие. Да, дескать, Шихин неплохой парень, и мы хорошо к нему относимся, но в общем-то знаем ему цену, о чем тут говорить!

Знал ли об этом Шихин или пребывал в блаженном заблуждении?

Знал, видел, чувствовал, но не возражал.

* * *

— Ну хорошо, найдешь ты анонимщика, а дальше? — спросил Федулов. — Что дальше?

— Ничего, — Илья пожал полными плечами. — Разве разоблачение само по себе... Этого недостаточно? А обезопасить всех на будущее?

— Найдя автора, ты будешь считать себя в безопасности? — Федулов изогнулся сутулым телом вперед и ощерился, показав провалы в зубах. — Но ведь у тебя нет явного кандидата в анонимщики? Правильно? Другими словами, ты допускаешь, что ее мог написать каждый из нас. Так? — Федулов постоянно требовал согласия с собой, иначе он не мог продолжать.

— Более или менее, — настороженно ответил Ошеверов.

— Значит, ты согласен с тем, что никто из нас не выглядит хуже других... А если найдешь злодея и скажешь — вот он... Разве мы все сделаемся лучше?

— Но с вас снимется подозрение! — заорал Ошеверов.

— Значит, сейчас мы все на равных, кроме тебя, конечно... И каждый может оказаться в злодеях? Так? Безопасность невозможна, Илья. Анонимка сидит в каждом из нас... Следующий раз напишет кто-нибудь другой... Мы все подпорчены. Да-да-да! — запричитал Федулов, горестно качая головой.

— Чем?

— Средой обитания. Знаешь, иногда обезьяны крадут детей... Так вот, человеческий детеныш, прожив с обезьянами год, никогда не станет полноценным человеком. А мы в этой системе прожили жизнь... Мы — гнилушки, Илья. Нам не вернуться в полноценное человеческое общество. И дети наши не годятся, им уже не потянуть... Они тоже подпорчены.

— Что ты предлагаешь? Все бросить?

— Как хочешь... Я просто поделился с тобой. Анонимщик окажется ничуть не хуже и не лучше любого из нас.

— Ну что ж, — угрюмо проговорил Ошеверов после долгого молчания, — тогда будем считать, что я работаю для внуков и правнуков. Ведь нас приучили жить для будущего, устремлять помыслы в будущее, собственную сегодняшнюю жизнь можно и в грош не ставить. Так и поступим. Вася, ты согласен со мной? — громко спросил Ошеверов, повернувшись к саду.

— Будущее светло и прекрасно, — ответил Васька-стукач, и голос его прозвучал совсем рядом. — Цените будущее, уважайте его, работайте на него, стремитесь к нему...

— Вот видишь, и Васька со мной согласен!

— Ни пуха, — сказал Федулов и подставил солнцу лицо, чтобы оно загорело, чтобы в понедельник, когда в канализационном управлении кто-то скажет, что он неплохо выглядит, Федулов мог бы небрежно бросить — провел выходной на даче, отличная была погода!

* * *

Козы.

Не забыть о козах.

При удобном случае нужно подробнее рассказать о том, как по горячей пыли мимо шихинского участка несколько раз в день проходило стадо коз — тридцать три козы насчитала Катя. Погоняла коз пожилая, дочерна загоревшая женщина. Она была босая, на ней неизменно висело выцветшее платье, какой-то передник и, кажется, цепочка на шее... Да-да, у женщины на шее была простая железная цепочка, скорее всего от ходиков.

К концу лета Шихин уже знал, что недалеко находится изба этой женщины, впрочем, уместнее было назвать ее землянкой. Там она и жила вместе с козами. Заглянув как-то в окно, Шихин увидел на полу корыто, наполненное водой, в углу стояла мятая миска, у подоконника — железное ведро. Видимо, крыша потекла во многих местах, и женщина под струи воды, льющиеся с потолка, подставляла все, что могла найти в доме.

Летом она пасла коз в лесу, вдоль дорог, на заброшенном стадионе, на котором никогда никто ни с кем не состязался, а зимой перебивалась как могла, ее запасов сена явно не хватало и до Нового года. То ли не могла он заготовить сена, то ли негде было его хранить, а может, попросту не верила, что опять наступит зима. Но зима все-таки наступала, и тогда случался падеж, но это уже к весне. Как-то в феврале Шихин видел, как, привязав к детским раскрашенным санкам два козьих трупа, женщина волокла их куда-то в сторону леса. Лицо ее, как обычно, было напряжено, она словно пыталась что-то понять, вспомнить, а на людей смотрела так, будто хотела кого-то узнать.

После Нового года она собирала по одинцовским дворам выброшенные елки, козам хватало их на месяц. Дрова, которые ей удавалось собрать к холодам, тоже, видимо, заканчивались вскоре после новогодних праздников. Шихин однажды видел, как она во дворе выламывала ножки у стола — без топора, раскачивая их и выворачивая из гнезд. Шихин помог тогда ей развалить этот съеденный шашелем стол, и она кивком поблагодарила его. А как-то летом Катя испуганно принесла в дом пол-литра козьего молока — оказывается, женщина остановила ее на дороге и молча вручила свой подарок. В тот день ничего, кроме этого молока, не было у Шихиных на столе. Они выпили его молча, а потом сидели на ступеньках крыльца и смотрели в полыхающий зеленью сад, пока не засветились в сумерках розовые, фиолетовые, белые флоксы.

Нет уже ныне той женщины, нет ее коз, на месте землянки проходит дорога, и Шихина всегда охватывает острая грусть, когда он бывает возле этого места. «Вам не понять моей печали, — бормочет он, — вам не понять моей печали...» А в те времена Шихин частенько собирал бутылки вдоль оттаявших весенних ручьев, вдоль тропинок, на местах удалых лесных застолий. Женщина бутылок не собирала. А как-то, увидев, что Шихин подобрал бутылку, посмотрела на него с такой укоризной, что он поторопился уйти за деревья. Нет, он не выбросил ту пивную бутылку за двадцать копеек, принес ее домой, как обычно, отмыл и поставил в угол. Вроде не произошло ничего особенного, однако настроение у него в тот день было неважное.

Зашел как-то Шихин в булочную на станции, прекрасно зная, что нету него в кармане ни копейки. Но не мог совладать с собой, услышав запах горячего хлеба. И он встал в очередь, взял батон и пока подошел к кассе, успел надкусить ею с двух сторон. А потом так искренне шарил по карманам в поисках восемнадцати копеек, так суматошно заглядывал в какие-то неприметные щели в одежде, что кассирша поверила — забыл мужик деньги дома. Ладно, потом занесете, сказала она.

Шихин возвращался домой счастливый — как же, добытчик, кормилец!

Однажды я рассказал Аристарху об удивительном случае, происшедшем с Шихиным в то время. Собравшись как-то в Москву, он обнаружил, что пятака на метро у него нет. Однако отправился на электричку в полной уверенности, что пятак найдет по дороге. Он даже мог сказать, где именно найдет — на шпалах, недалеко от кассы. Рядом будут валяться бутылочные осколки, ребристые пробки от пива, выпавшая из неверных рук пьяного мужичка сигарета. Так все и случилось. Подойдя к кассе и глянув вниз, на рельсы, Шихин увидел пятак, который давно уже сиял в его воображении.

Аристарх внимательно выслушал меня, кивнул.

Тренироваться ему надо, — сказал он, как о чем-то само собой разумеющемся. — Из него кое-что стоящее может получиться.

* * *

Мы все время забываем о двух участниках событий — Кате и Шамане, хотя на их долю выпало немало веселых происшествий в этот день. Гости посчитали для себя обязательным поговорить с Катей, расспросить о жизни, а рассказать ей было что — осенью она собиралась в школу, в первый класс, ну а уж о Шамане и говорить нечего. Добродушный пес сразу всем полюбился, и каждый трепал его за уши, Шаман звонко лаял, припадая на передние лапы, угрожающе вертел хвостом и всячески потешал публику. Общаться с ним было тем более приятно, что его никто ни в чем не подозревал, от него исходило чистое и бескорыстное сияние.

Катя решила показать необыкновенные способности Шамана, и тот с удовольствием согласился. Когда все гости собрались на террасе, Катя дала Шаману понюхать свой носовой платок, попросила Шихина придержать пса, чтобы он не устремился за ней, а сама, скрывшись в саду, постаралась надежнее и хитрее спрятать платок, а выскочив на дорожку, крикнула:

— Шаман! Ищи!

Тут уж удержать рыжего пса не было никакой возможности. Он рванулся, одним прыжком преодолел все четыре ступеньки, приземлился в нескольких метрах от крыльца и унесся в чащу. Не прошло и минуты, как пес взлетел на террасу, и в зубах у него был Катин платок. Гости восхитились, загалдели, по-человечьи Шаман ничего, конечно, не понимал, но догадывался, подлец, что его хвалят, что он нравится, что все от него просто в восторге. Он кружил, заглядывал всем в глаза и, казалось, просил: ну давайте еще раз, ну, пожалуйста, вы увидите, как это интересно! Тогда Ошеверов, уступая настойчивым просьбам, пошел в сад и спрятал в малиннике свой туфель, дав его Шаману предварительно понюхать.

— Разве можно собаке подсовывать такую гадость? — возмутилась Селена. — Ведь он лишится нюха!

— Ты думаешь, у твоего Игореши туфли пахнут иначе?

— Да от твоих бензином несет за две версты! Твой туфель и я бы по запаху нашла!

— Я зарыл его! — прошептал Ошеверов, чтобы Шаман не услышал. — Зарыл в землю. Поняла?!

— Ну что, можно? — спросила Катя. И увидев, что Ошеверов согласно кивнул, крикнула: — Шаман! Ищи!

И снова рванулся в сад золотисто-рыжий комок. Шаман пронесся по дорожке, вильнул влево, вправо и скрылся. Только по яростному шороху листвы можно было догадаться о его передвижениях.

— Ты хоть неглубоко зарыл-то? — спросил Анфертьев.

— Ребята, вы не знаете, что это за собака! — проговорил Ошеверов потрясение — Это невероятная собака. На Севере за таких платят большие деньги. И не зря платят. С ним можно ходить на медведя, кабана, лося, на черта лысого. Он берет верхний след, нижний след, может найти любого зверя вообще без следа. Если вы хотите знать, эта собака обладает...

Договорить Ошеверов не успел. Из малинника выскочил Шаман с растоптанным туфлем в зубах. Восхищенные необыкновенными способностями шихинской собаки гости пожелали прятать разные вещицы, но каждый свою, чтобы Шаман обязательно нашел ее и принес хозяину. Селене захотелось припрятать сумочку, кто-то понес в сад и забросил в заросли кепку, Вовушка оттащил на чердак и зарыл в сено портфель с компрометирующими документами. Но когда спустился, глаза его были округлены, а сам он тут же тихонько стал протискиваться к Шихину.

— Митя, — проговорил Вовушка слабым голосом. — Это самое... у тебя на чердаке все в порядке?

— Все, — ответил Шихин, не уточняя, что имел в виду Вовушка, что его так смутило и насторожило.

— Но, видишь ли... Мне показалось, что...

— Вовушка! — так же тихо и с нажимом произнес Шихин. — Все в порядке. Ни о чем не думай. У нас отличный чердак, и мы не собираемся там ничего менять. Понял?

— Понял. Хорошо. А ничего, что я спрятал там портфель? А то Шаман по лестнице взбежит и... удивится или испугается?

— Не беспокойся за Шамана. Он все знает.

— Тогда ладно, тогда другое дело. — Вовушка отошел в сторону, потому что как раз в эту секунду мимо пронесся Шаман, роняя слюну с красного языка, и рванулся по лестнице вверх. Не прошло и минуты, как он, подтащив к краю тяжелый портфель, спихнул его вниз. Портфель рухнул, замки его звякнули и бессильно раскрылись, а из многочисленных отделений полезли пачки бумаг. Причитая, Вовушка бросился спасать свои сокровища. Шихин трепал Шамана за ухо, Валя угостила его морским окунем, и все были счастливы. Только Ошеверов сумрачно сидел на диване в глубине террасы и молча смотрел на гостей, пытаясь просветить каждого насквозь, понять, кто несет в своей душе предательство. Но, похоже, ничего утешительного не увидел, потому что взгляд его оставался хмурым и настороженным. Шаман, словно поняв, кто здесь больше всех любит его, ценит и понимает, подошел к Ошеверову и улегся у его ног со смирением и преданностью.

Вот от кого никогда не дождешься подлости и злодейства, грустно проговорил Ошеверов, запустив руку в густой собачий загривок. — Вот кто здесь самый лучший, самый честный и преданный, вот кто самый умный и талантливый, — добродушно ворчал Ошеверов, и лицо его светлело и взгляд становился добрым и улыбчивым.

А ведь Шаман похож на своего хозяина Митьку Шихина, вам не кажется? Разве что тот не бегает по саду на четвереньках на потеху своим гостям, а в остальном... даже отличить трудно. Как и Шаман, радуется каждому гостю, восторженно лает... простите, каждого приветствует, не очень-то заботясь о собственной безопасности. Он счастлив уже тем, что его посетили, вспомнили о нем, согласились словечком переброситься. И, похоже, так было всегда. А когда кому-то пришла в голову мысль продать его вместе с потрохами, этот человек недолго колебался — о чем речь, подумаешь, Митька Шихин...

Поэтому не исключено, что донос написан действительно без всякого зла, а так, для забавы. А может, для того чтобы проверить бдительность нашего государства — не размякло ли оно, не потеряло ли хватку, не забыла ли охрана, за что ее кормят, чей хлеб ест, на чьей шее сидит...

Как выяснилось, не забыла.

11

Вовушка нашел Шихина под кухней — тот пытался поднять подгнившую балку. Пол в кухне шел круто вниз, и нельзя было ни ведро поставить, ни стул — все соскальзывало и катилось куда-то в дальний правый угол, будто там действительно завелась домашняя черная дыра куда-то в космическое пространство.

— Послушай, — сказал Вовушка, втискиваясь в сырое подполье, — а почему вы этого Ваську... Почему вы все его стукачом зовете? Он же может обидеться...

— А он и есть стукач, — просто ответил Шихин, стараясь приподнять балку и подсунуть под нее кирпич.

— Как?! — опешил Вовушка. — А разве они еще есть?

— Как видишь... Попадаются изредка... На запущенных лесных участках, в старых домах, где сырость, темнота, где затхлый воздух. Это для них самый климат.

— И он... это самое... ну...

— Да, Вовушка, да. Доносы пишет. Кто какой анекдот рассказал, кто о ком непочтительно отозвался, зло посмеялся над нашими мнимыми победами или истинными провалами... Вот ты сказал за завтраком, что колбаса в магазине вонючая и какого-то несъедобного зеленого цвета, что в ней может даже какая-то жизнь образоваться сама по себе... Сказал? Все. Считай, что ты уже на крючке.

— Напишет?! — ужаснулся Вовушка.

— Считай, что уже написал. Он это быстро делает, а память у него знаешь какая... Кошмар! Он может сказать, куда ты смотрел, когда про колбасу трепался, сколько у тебя на рубашке было застегнутых пуговиц, сколько расстегнутых, в каком состоянии была твоя ширинка, где в это время стоял твой портфель, был он заперт или открыт, бегал Шаман но саду или лежал под столом... И так далее. Он свои доносы отправляет каждый день, а то и по два раза. Смотря какая срочность.

— Слушай! — прошептал Вовушка. — А почему вы его терпите? Почему к себе подпускаете, разговариваете при нем и о сельском хозяйстве, и о промышленности? Я даже слышал про это... ну... про... что два поезда столкнулись... Вас же всех расстреляют!

— Если начнут, то с тебя. Они этой колбасы никогда не простят. И мой совет — не говори шепотом. Васька-стукач шепот слышит за несколько километров.

— Послушай, — Вовушка пренебрег предупреждением Шихина. — Ну, допустим, сейчас вас не тронут, оставят в живых, а если что-то переменится? Если ветер с другой стороны подует, Луна другой стороной повернется, другой человек в кресло сядет... Ведь все доносы в сохранности, их не уничтожают.

— Не должно, — проговорил Шихин без особой уверенности. — Авось.

— А что такого произошло необратимого? Какие такие законы приняты, кто разоблачен и покаран? Что изменилось вверху или внизу? Что? Частная столовка на Кропоткинской открылась? Старухам разрешили носки вязать? Этого... как его... все забываю... Да, Иосифа пару раз прилюдно матом покрыли? И все?

— Тише, — прошептал Шихин и замер, уставившись в щель между досками пола.

И оба услышали над собой тихие, мягкие шаги. Они затаили дыхание и одновременно увидели, как на щель в полу легла чья-то тень. Прошла минута, вторая. Человек не двигался.

— Эй! — крикнул Васька-стукач. — Есть тут кто живой? — Он помолчал, потоптался на месте и медленно вышел из кухни. — Шепчутся, шепчутся, — проворчал он. — Эй, где вы? — шаги его раздавались уже в сенях.

— Ну, что я тебе говорил, — усмехнулся Шихин. — Будешь знать, как шептаться в подполье, — он говорил почти не снижая голоса. — Дело вот в чем... Если не будет он писать, найдется кто-нибудь другой, третий... Без этого не бывает. Пусть уж лучше свой, как-то спокойнее. И потом... знаешь, приятно знать, что где-то, в каких-то папках останется свидетельство...

— О чем свидетельство? — шепотом заорал Вовушка.

— Что не такие уж мы дураки. Пусть убедятся потомки, что думали мы, ворчали, брюзжали, сплетничали, хихикали себе под мышку... Что не только «ура!» кричали, не один только красный цвет вокруг себя видели...

— А он давно этим занимается?

— Точно не знаю, но что не первую пятилетку, это уж наверняка. — Шихин оставил наконец попытки поднять бревно и поудобнее уселся на кирпич. — У него как все получилось... Прорвало батарею парового отопления. А рядом стройка. Васька пошел, взял новую батарею и прет домой. Его задержали. Оказалось, что со стройки похищена сотня батарей — все записали на Ваську. Ему светило пять лет. Но ребята из конторы по технике безопасности пришли на помощь. Давай, говорят, ты нам поможешь, мы тебе. Васька согласился. Дело замяли. С тех пор и пишет. По-моему, ему даже понравилось, чувствует себя нужным человеком, гражданственность у него образовалась, еще что-то... Следит за тем, чтобы не возникала какая-либо угроза, чтоб не затеяли враги отторжение Перхушкова, Подушкина, Жаворонков... Это очень известные места, и если они отойдут от нашего государства, возникнет прямая опасность и для Москвы...

— Митя! — свистяще прошептал Вовушка. — Гнать его надо в три шеи.

— Но-но! — Шихин предостерегающе поднял палец. — Говори, да не заговаривайся! Ишь! Представь... Мы его прогоним, так? А в конторе решат, что у них завелся провокатор. Что происходит дальше? Назначат чистку, она неизбежно перекинется на другие государственные органы... Знаешь, что в стране начнется?! Вот тогда уж точно придется кое-кого к стенке ставить. А остановиться будет трудно, не знаю, можно ли будет тогда вообще остановиться. Так пусть уж лучше Васька-стукач занимается своим делом, пусть пишет и про зеленую колбасу, и про гнилую картошку... Может, польза какая будет... Напрасно ты на него взъярился, ей-богу, напрасно! Знаешь, как он готовит! Обалденно! И главное, любит готовить, любит порадовать друзей вкусной и здоровой пищей. Он и за бутылкой смотается, и пожарит, и сварит, и соус такой загуляет, что ты сам себе пальцы отгрызешь.

— А вы как догадались, что он стукач?

— Там же у них в конторе тоже разные люди сидят. Дали понять. Дескать, много треплетесь, поостыньте маленько, Васька ваш совсем запарился, да и мы не успеваем все его доносы обрабатывать.

— А я бы его или пришил, или отшил, — раздумчиво проговорил Вовушка.

— Смотри мне! — Шихин постучал кулаком по бревну. — Ваську не трожь. Отличный парень. Он хотя бы анонимок не пишет. А в доносах за каждое слово свое отвечает. Ты мне лучше скажи — что нам с этим бревном делать? — как ни в чем не бывало спросил Шихин. — Представляешь, в кухне на пол ничего поставить нельзя — все катится в угол, и что самое интересное, куда-то исчезает, как в воронку. Я думал, под пол закатывается, а здесь ничего нет... Таз скатился и пропал. Катька коляску в кухню затащила, она тут же покатилась вниз, и нет ее... Я уже не говорю про ложки, кружки, тарелки. Шамана было затащило... Как он выл, бедный, как скулил! В самый последний момент мне удалось оттащить его от этой воронки.

— Тут и думать нечего, — сказал Вовушка. — Все ясно. Черная дыра. Нужно у Ошеверова взять домкрат, поднять балку, а под нее столбик из кирпичей сложить. И все. Дыра исчезнет. Когда я свой лазер испытывал, ого... Такие воронки возникали... У меня луч в дугу согнуло, понял? Луч лазера гнулся, как тростинка на ветру!

Мощный ошеверовский домкрат легко приподнял балку вместе с кухонным полом, Шихин даже поднял выше, чем требовалось, чтобы потом, когда кирпичи осядут, пол как раз принял бы горизонтальное положение. Он восторженно ходил по ровному полу, приседал, подпрыгивал и даже решился испытать, нет ли воронки в углу. Бросив в угол резиновый мячик, Шихин ожидал, что он тут же исчезнет, но мячик отскочил от стенки, попрыгал но доскам и остался на полу. Валя тоже была счастлива, поскольку ведра у нее больше не опрокидывались, кухонную утварь не затягивало в дыру и не слышалось оттуда тонкого свиста удаляющихся со страшной скоростью предметов. И не тянуло больше из угла сквозняком космического холода. Кухня стала просто кухней. Правда, с каким-то фантастическим освещением. Дело в том, что постоянно промокающий левый дальний угол Шихин решил высушить с помощью медицинского отражателя — мощная лампа, направленная в сырое место, но прикрытая металлическим колпаком, хотя и не слепила, но давала неестественно яркое место на бревнах, от которых поднимался легкий пар. Чтобы эта лампа не разорила его вконец, Шихин вставил жучок в электросчетчик и все время пребывал в легкой тревоге — не пришел бы инспектор, не заметил бы обмана, не оштрафовал бы на круглую сумму...

Раскрасневшийся у печи Васька-стукач трогательно напевал о весне, которая может нагрянуть нечаянно, унести покой, а то и сон. Он жарил морского окуня, подливал масло на сковородку, переворачивал розоватые ломти и был весьма доволен жизнью. Умел Васька добиться корочки, внутренней пропаренной мякоти, которая, казалось, дышала, а дух от нее шел такой, что гости, помимо своей воли, собрались на террасе и время от времени, трепеща ноздрями, втягивали воздух, шедший из кухни. И был грех — в этот момент все прощали Ваське-стукачу маленькие слабости: у кого их нет! Его слабость казалась милой, немного смешной, забавной и говорила всего лишь о трогательной и неустанной Васькиной заботе о государстве. Ну, беспокоится человек, не очень ловко это делает, не соразмеряет слабых своих сил с громадностью задачи, которую поставил перед собой... Зато как окуня пожарил! И даже если это он написал на Митьку, ну что ж, бывает. Не расстреляли же того в конце концов, нечего и ерепениться. Он и на жену свою написал, и ничего, жива, слава Богу.

В какой-то момент Васька-стукач, не сказав никому ни слова, выскользнул за калитку, рванул на базар, купил несколько пучков петрушки, лука, редиски и опять, никем не замеченный, проскользнул на кухню. Валя ахнула, когда увидела зелень. Теперь она знала наверняка — ничто уже не может предотвратить радостного вопля изголодавшихся гостей.

— Послушай, Вася... Я не могу поверить, что тебя, с твоими кулинарными способностями, женщина может... предпочесть другому! — воскликнула Валя. — Твоя Раиса...

— А, Раиса, — проворчал Васька. — Кошелка старая.

— Но если ты написал анонимку, чтобы уберечь ее...

— Сдуру написал. Да и не столько на нее, сколько на охламона, с которым она спуталась.

— А как ты думаешь, кто на Митьку написал?

— Я не писал. Анонимку на Митьку я не писал, — уточнил Васька-стукач.

— А кто, по-твоему, это мог сделать?

— Кто угодно. Я бы ни с кого подозрения не снимал.

— Но ты, лично ты, подозреваешь кого-то?

— Я не знаю здесь никого, кто бы не мог этого сделать, — Васька-стукач выскочил в дверь и тут же вернулся с доской — У Вали на кухне не было разделочной доски. Он протер ее мокрой тряпкой, еще одной тряпкой, положил на стол и взялся за зелень.

— Где ты ее взял? — восхитилась Валя.

— За сундуком стояла... Видно, старухи использовали ее как полку... Шкаф унесли, а доску забыли. Если ты спрашиваешь, кого бы я выбрал в анонимщики... Федулов. Такие способны на что угодно. Он сейчас по саду в твоей кофточке и в розовых панталонах гуляет, чтобы хоть как-то выделиться, обратить на себя внимание... Дерьмо! А баба его — кошелка драная. Прилипла сейчас, тыкается в меня своими титьками, морда в бородавках, из-под мышек несет, как... Ваш туалет в саду по сравнению с ее подмышками — шанель номер пять.

— А почему пять?

— Понятия не имею! — засмеялся Васька-стукач. — Слышал, что шанели идут под номерами, а чем отличаются...

— Она кандидат наук, — заметила Валя.

— Бедные науки!

— Хочет доктором стать...

— Станет... Если будет вот так липнуть... Некоторым и такие годятся... Для круглого счета.

— А что... Ваш брат счет ведет?

— Некоторые... Они же ведь не женщин считают, а кошелки. Женщин считать — особо не разгонишься... Раз-два, тык-мык и обчелся.

— А ведь он жил у нас... Федулов... Несколько месяцев. Там еще...

— Этого он вам не простит. Знаешь, как сейчас говорят... Что я вам сделал хорошего, что вы меня терпеть не можете?

— Ты так говоришь, будто уже доказано, что именно Федулов...

— Если окажется, что написал кто-то другой, Федулов же не станет лучше! И жена его не перестанет быть кошелкой.

— Что-то уж очень ты на них взъярился! — рассмеялась Валя.

— Да ты посмотри на них в упор! Это же не люди, это нечисть! Только увидишь их — перекреститься хочется!

— Что-то она тебе сказанула, а, Вася?

— Я, говорит, уйду от своего Федулова, давай объединим наши усилия... Ты свободный человек, я свободный человек... И резинкой себя по животу — щелк! А оттуда дух... — Васька покрутил носом. — Меня выбрала! Решила, что я буду счастлив каждый день слышать ее щелчки по животу! Кошелка!

— Она шутила, — заметила Валя. — Она всем сообщает но секрету, что уходит от Федулова. Он тоже говорит, что от Наташеньки уйдет, что будет свободным... Это семейный юмор. Они просто обожают друг друга, собираются даже ребеночка завести.

— Что-то долго собираются, — проворчал Васька-стукач.

— Она ждала, пока диссертацию защитит, а он все хотел найти такую работу, чтобы в пятьдесят лет на пенсию выйти... Теперь она защитилась, ему до пенсии лет семь... И тогда заведут.

— А он возьмет и не заведется! — расхохотался Васька. — Ну ладно, черт с ними... У меня все готово. Можно сзывать народ?

— Сзывай! — Валя знала, что ему будет приятно оповестить всех о том, что обед готов.

Васька-стукач взял тряпку, смахнул все со стола, протер разделочную доску, схватив веник, быстро подмел пол, сгреб мусор на какую-то жестянку, вымыл руки, насухо вытер их полотенцем и, одернув рубаху, направился на террасу с радостной вестью.

* * *

Света нашла Анфертьева на крыльце и присела рядом. Он подвинулся, чтобы ей был удобнее, положил руку на плечо.

— Знаешь, — сказала она, — мне кажется... ты меня, конечно, извини... Мне кажется, что мы здесь лишние.

— Ошибаешься, — улыбнулся Анфертьев. — Здесь все лишние.

— Удерем? У меня такое ощущение, что все меня рассматривают.

— А кого им еще рассматривать!

— Они и не заметят, что мы ушли, а?

— Света, мне некуда удирать, я сказал дома, что приеду завтра. Илья опять же предупредил... Если уедем, это может показаться подозрительным.

— Но ты же не писал на Митю?

— На Митю? Нет.

— А на кого то писал?

— Не помню... Что-то было...

— Ты на человека написал анонимку?!

— Почему же на человека... Вовсе нет. Я не хотел бы уезжать еще и потому, что Ошеверов обещает нас немного позабавить...

— Но это не ты?

— Спокойно, Света. Спокойно. Не будем опережать события. Каждый раз, когда мы с тобой пытаемся опередить события, ничего не получается. Кроме конфуза.

— Что ты имеешь в виду?

— То самое, о чем ты сейчас подумала... У нас с тобой было не так уж много конфузов, чтобы теряться в догадках. — Анфертьев заглянул ей в глаза. — Я имею в виду тот случай, когда мы с тобой заперлись в...

— Мы же договорились об этом не вспоминать.

— Я и не вспоминаю. Просто этим живу.

— Да ну тебя! — Света поднялась и пошла в сад. Анфертьев остался сидеть на крыльце, подперев подбородок ладонями. В глазах его была печаль и безнадежность, но он всегда смотрел на Свету такими глазами.

Мы застали Анфертьева как раз в то время, когда он готовился взять Сейф, обдумывал детали, готовил пути отхода и колебался, сомневался, маялся. Он взял этот Сейф, но лучше бы этого не делал. Все у него получилось, все удалось, однако Света ушла, и сам он опустел, как может опустеть дом. Если в этом брошенном доме, в каком-то углу лежит куча денег, ведь это ничего не меняет, дом все равно останется пустым. Но это другая история.

* * *

Из авторских заметок, не вошедших в основной текст рукописи...

Ружье висит на самом видном месте, и все трогают его, берут в руки, примеряются, никто не знает еще, что кому-то придется стреляться. Но все оставляют на затворе, на стволе, смазанном заботливым Ошеверовым, отпечатки своих пальцев, словно бы заранее заботясь о том, чтобы усложнить будущее расследование.

Приблудшая собака. Она была такая большая, с такой громадной головой и такими печальными глазами, что ни Шихин, ни Валя не решились прогнать ее. Кончилось тем, что она сжевала лучшие, более того, единственные туфли Вали, очевидно, проникнувшись любовью к ней самой и к ее запахам. Но и тогда собаку не прогнали.

Кот Филимон с громадными, ясными, янтарно-желтыми глазами, смотревшими на мир устало и презрительно. Он из семьи Ассимакопулоса, московского фокусника и чародея. К Шихиным попал случайно — кто-то по пьянке подарил на новоселье. Кот много раз сбегал, храня верность Ассимакопулосам, бродил по Одинцову в поисках родни, но в конце концов бросил это занятие. Однако вкус к свободе в нем остался. Это его и погубило. Роскошное, величественное, белоснежное создание, созданное для того, чтобы потрясать публику необъяснимыми появлениями и исчезновениями, Филимон оказался неприспособленным к бродячей жизни и погиб от мелких неудобств, несмотря на отчаянные усилия Вали спасти его, залечить раны, нанесенные кривомордыми бандитскими котами. Филимон погиб от нравственных ран, не вынеся измены блудливой облезшей кошки, которая заполонила своим отвратительным потомством половину Одинцова.

Перед началом обеда необходимо рассказать еще об одной особенности шихинского сада. Некоторые гости, столкнувшись с нею впервые, вздрагивали, погружались в долгое и рассеянное молчание, но, осознав, что им ничто не угрожает, постепенно привыкали и успокаивались. Явление видели далеко не все, а видевшие не торопились рассказывать. Уединившись в саду, между дубом и рябиной, или где-нибудь среди старых яблонь, гость вдруг краешком глаза замечал в стороне еле уловимое движение. Поначалу он не придавал этому значения, убеждая себя в том, что ему показалось, что колыхнулась листва, дрогнула тень или неслышно пронеслась по ветвям белка. Всмотревшись, гость видел, что ствол яблони или то, что он принимал за ствол, прямо на глазах медленно и бесшумно плывет но саду. Обомлев от ужаса, где-то на высоте чуть меньше двух метров он сталкивался с улыбчивым взглядом неведомого существа. Взгляд был голубой, доброжелательно-затаенный, точь-в-точь как у врубелевского Пана. Только Врубель изобразил свое чудище бородатым, вросшим в землю, на фоне ветвей, сумрачного неба, полумесяца, наполненного необъяснимой языческой силой, а существо шихинского сада было гладко выбрито и как бы устремлено ввысь. Встретить его скорее всего можно было тоже в загустевающих синих сумерках, когда красноватый полумесяц поднимался над станцией Одинцово. Стоило столкнуться с ним взглядом, дать понять, что его увидели, существо тут же исчезало. Только легкое движение воздуха, шелест листьев и скользнувшая по земле лунная тень.

Объяснялось это явление, как и все на белом свете, очень просто — к Вале приехал отец, Кузьма Лаврентьевич, постоянно проживающий в Кировограде со своей женой Степановной, которую он чтил, как и всех предыдущих жен, умерших по разным причинам в ходе его длинной жизни. Это был высокий, худой и бессловесный старик. Он приехал к Шихиным месяц назад, помогал, мастерил, сколачивал разные деревянные вещи — любил Кузьма возиться с деревом, и за все это время если и сталкивался Шихин со стариком, то только случайно, поскольку найти его в саду было почти невозможно. В ответ на все вопросы Кузьма Лаврентьевич улыбался, и в улыбке его читалась признательность за то, что его увидели, о нем вспомнили, не пренебрегли и даже вот что-то говорят ему, интересуются. Похоже, все это так поражало старика, что смысл вопроса от него ускользал. Его глаза теплели, он благодарно кивал головой, и тогда отличить его от Пана уже не было никакой возможности.

Руки у Кузьмы Лаврентьевича обычно висели вдоль тела. Сухие и загорелые, они казались такими тонкими, что становилось страшно — не оборвутся ли сами по себе под тяжестью громадных ладоней. Ноги тоже были высохшие и заканчивались неестественно мощными, почти квадратными ступнями. На землю они становились плотно, зарываясь в грунт, так что их и увидеть-то было непросто среди опавшей листвы, травы, мелких обломившихся ветвей. Как-то Шихин, остановившись в саду, положил ладонь на яблоню и вдруг ощутил, что ветка теплая, живая. Присмотревшись, он увидел, что это рука Кузьмы Лаврентьевича. Вздрогнув от неожиданности, Шихин принялся шарить глазами по чешуйчатым старым ветвям, пока не наткнулся на смущенный взгляд старика.

— Это я, Митя, — сказал тот. — Это я тут стою...

— А чего стоять-то? Темнеет уже, зябко... Домой нора.

— Не... Тут хорошо... Яблони... Листья... Молчат... Касаются... Я постою, ладно?

— Конечно, — Шихин дернул плечом. — Отчего ж не постоять.

— Никто не торопит... Луна движется но небу... Когда я остановился здесь, она вон у той ветки была, а сейчас перебралась к березе... Чую на щеках ее свет и это... Не могу... Ты иди, Митя... Я скоро.

Была у Кузьмы клетчатая рубаха, мятая, со скрученными уголками воротника, но чистая, он сам через день стирал ее, вывешивал на веревке и сидел на крыльце, пока она сохла. Теплую от солнца и надевал, брал авоську, бидон и исчезал среди листвы. А потом вдруг возникал посредине кухни — в авоське хлеб, в бидоне молоко. Авоську вешал на гвоздик, вбитый в бревно, бидон с молоком ставил в тень, предоставляя Вале распоряжаться всем но своему усмотрению.

Иногда Шихин из любопытства пытался проследить за Кузьмой. Он видел, как тесть медленно бредет по террасе, высокий, сутулый, с непомерно длинной тенью, спускается по ступенькам на кирпичную дорожку... И вдруг пропадает. Колыхнулись флоксы на высоких стеблях, кружась, упал с яблони подсохший лист, дрогнули ветви малины... И нет Кузьмы Лаврентьевича. А через полчаса, через час на него можно было наткнуться у ствола старой, шершавой яблони с сучковатыми ветвями, встретиться с голубовато-прозрачным взглядом. И не поймешь сразу, не то взгляд это человеческий, не то просвет в ветвях, не то клочки неба...

Но происходило с Кузьмой и нечто непонятное. Стоило ему вот так постоять недолго, как от его ступней устремлялись в землю еле видимые тонкие корешки. Едва войдя в почву, они закреплялись, набирали силу, наливались соком, но Кузьма этого вроде и не замечал. Он переступал ногами, шел дальше, корешки обрывались, но сохраняли свою жизненную силу, потому что едва Кузьма останавливался, корешки вздрагивали и снова вонзались в землю. Причем происходило это не только в саду, но и в любом другом месте, где Кузьма Лаврентьевич оказывался босиком. Как-то пророс в магазине, где ему несколько часов пришлось простоять в очереди за молоком, пророс прямо в асфальт, когда Валя послала его сдавать бутылки в приемный пункт, а заняв очередь в баню, пророс прямо в жужельницу. Заметив за стариком эту особенность, Шихин стал беспокоиться, как бы Кузьма Лаврентьевич совсем не врос в землю. Кто знает, как истолкуют соседи, местные власти — довели, скажут. Поэтому время от времени Шихин подходил к крыльцу и кричал в сад:

— Кузьма Лаврентьевич! Как вы там?

— Ничего... — шелестело откуда-то. — Жив, слава Богу...

— Чайку попьем?

— Попьем... Отчего ж не попить... Чайку надо...

— Я уж заварил! — кричал Шихин.

— Иду... — И на дорожке возникала нескладная фигура.

— А по глоточку?

— Можно, — отвечал старик, и в голосе его что-то неуловимо менялось.

Кузьма Лаврентьевич долгие годы работал начальником режима в тех лагерях, где были собраны вместе наши непочтительные сограждане. За это время он стал в необычайном своем деле хорошим специалистом, заранее мог предвидеть поведение подопечных, знал, что им понравится, против чего они будут возражать, чувствовал, как далеко может зайти их возражение и как их переубедить, добиться того, чтобы они вели себя прилично, в полном соответствии с действующими инструкциями. Знал Кузьма Лаврентьевич, на какие крайние меры он имеет право, когда будут уместнее меры половинчатые, в каких случаях можно ограничиться сугубо символическими, которые, он это тоже знал, будут истолкованы как его слабость, уступка, а то и великодушие. Но никогда ни с кем Кузьма Лаврентьевич не делился своими знаниями, ему казалось, что говорить об этом так же недопустимо, как о постельных игрищах, где у каждого свой тайный опыт, своя срамная сноровка.

Слушая шихинские споры с друзьями, Кузьма Лаврентьевич лишь поводил головой, словно что-то беспокоило его, тревожило, и в глазах проступала не то пустота, не то настороженность. Он пересекал мелкими шагами террасу, спускался к флоксам и пропадал. А вернувшись, долго молчал, глядя в пространство, и наконец, что-то преодолев в себе, произносил:

— Не надо так... Плохо это.

— Что не надо? — переспрашивал Шихин, который к тому времени уже забывал, о чем шла речь час назад.

— Эти разговоры... Все продолжается. Уходит, приходит... Нехорошо.

— Вы о чем, Кузьма Лаврентьевич?

— Непочтительный ты...

— Это плохо?

— Не знаю, — улыбался в сад Кузьма Лаврентьевич. — Плохо, когда знают...

— Вы думаете, все может повториться?

— Почему все... Каждый раз бывает по-разному... Было так, будет этак...

— Папа! — вмешивалась в разговор Валя. — Я помню, в тот поселок, в котором мы жили, приходили колонны людей, они у меня и сейчас перед глазами стоят — темные, бесконечные колонны понурых молчаливых людей... И все шли туда, в твою зону... А вот чтобы уходили — не помню.

— Правильно, — кивнул Кузьма Лаврентьевич. — Так и было. Они не уходили.

— Куда же девались?

— Ну как куда... Кто куда... Умирали...

— Как, умирали? Почему?

— Почему люди умирают... По-разному... — старик неотрывно смотрел в пространство, отрешенно улыбался и молчал.

— Их убивали? — прямо задал вопрос Шихин.

— Условия были не очень хорошие... Некоторые не выдерживали... Питание тоже... Климат, неважный там был климат... Зима длинная, морозы... Одежка... Какая там одежка... Так и получалось... Ну и, конечно, инструкции не позволяли возвращаться.

Старик встал, все с той же застывшей улыбкой вышел из-за стола. Скрипнула в сенях доска под его тяжелыми ступнями, и все стихло. В это время шел сильный ночной дождь. Где-то над Москвой погромыхивало, время от времени вспыхивали молнии, озаряя мокрый сад резким синеватым светом. Возникали на мгновение крона дуба, кирпичная дорожка, черная крыша рухнувшего сарая, и опять все тонуло в темноте.

— Кузьма Лаврентьевич! — кричал Шихин, но старик не откликался. Пришлось взять фонарь и идти искать его, ощупывая все деревья. Наконец Шихин наткнулся на впалый живот Кузьмы Лаврентьевича. — Пошли домой, — сказал он. — Холодно.

— Я ему говорю... Падай, ты убит... А он поднимается... Дескать, жив еще... Снова говорю... Падай, дурак! Падай, ты убит! А он обхватил березку и раскачивается вместе с ней. Тут уж наши приближаются, собаки лают, голоса, сучья трещат, стреляют... Я снова — падай, мать твою... Ты убит! Падай и замри! А он стоит, смотрит на меня и ничего не понимает... Улыбается.

— И что же дальше?

— Упал...

— Сам упал? Догадался? Сообразил?

— Не... Не сообразил... Да уж и поздно было соображать... Нас увидели... И он упал.

— Убитый?

— Да...

— Он что же, убежать хотел?

— Все хотели...

— Но кому-то удавалось?

— Не знаю... При мне нет... Может, потом... Но вряд ли... Некуда было бежать... Болота, людей нет... Это уж если совсем кто умом тронется... А в своем уме не бежали... Некуда.

При вспышке молнии Шихин увидел, что по морщинистому, улыбающемуся лицу Кузьмы Лаврентьевича, как но памятнику, стекают струи дождя, косая челка прилипла ко лбу, стриженый затылок старика казался бугристым, а тонкая шея — беспомощной и обреченной.

Шихин взял старика за локоть и потащил к дому. Где-то рядом в землю вонзилась сильная молния, и Шихин, не выпуская стариковского локтя, сжался в ожидании. Небо грохнуло так, что погасли все остальные звуки, их словно прижало к земле. Кузьма Лаврентьевич был слаб и послушен, дал уложить себя в кровать и тут же затих, подтянув острые коленки к подбородку. Шихин набросил на него одеяло и выключил свет.

А как-то, вернувшись домой раньше времени и пройдя на кухню, Шихин увидел старика за пустым и чистым столом. Кузьма Лаврентьевич сидел, улыбчиво уставившись в пространство, а по репродуктору к нему обращалась Изабелла Юрьева и спрашивала давним своим голосом, полным любви и печали:

— Саша, ты помнишь наши встречи? А вечер голубой? Взволнованные речи, хороший мой, родной... Помнишь? Саша!

Шихин уже знал, что в молодости Кузьма Лаврентьевич стеснялся своего неказистого имени и, знакомясь с женщинами, представлялся Александром. Это имя казалось ему красивым, достойным, привлекательным для женского уха. И все знали его как Александра, называли Сашей, это приятно волновало Кузьму. А потом что-то переменилось в жизни и он попал в такие места, на такую работу, где все это потеряло всякое значение, где его не знали ни как Сашу, ни как Кузьму, где и фамилию-то его почти никто не знал, хватало одной должности — Начальник Режима.

— Саша, ты помнишь наши встречи? — из довоенных времен допытывалась красавица Изабелла, и горло Кузьмы Лаврентьевича дергалось, глаза были красными, и по щекам старика струились два еле заметных ручейка. — А вечер голубой, Саша? Хороший мой, родной... — Казалось, Изабелла сама готова была разрыдаться над необратимостью времени, над несостоявшейся судьбой.

Шихин тогда принес бутылку крепленого вина, может быть, даже портвейна, хотя по нынешним временам в это трудно поверить. Кузьма Лаврентьевич выпил стакан, рассеянно налил себе еще полстакана, глаза его стали печальнее и веселее, он даже нашел в себе силы улыбнуться Шихину, и отличить его от врубелевского Пана действительно стало невозможно. И хотя Изабелла продолжала выпытывать у старика подробности их давней встречи, явно злоупотребляя нежным и обещающим голосом, Кузьма уже не обращал на нее внимания. Он не привык придавать значения своим переживаниям, жизнь убедила его, что это не самое главное, всегда найдется более существенное, за что отвечаешь головой, всегда найдутся обязанности, для которых ты, собственно, и родился.

— Есть будешь? — спросил Кузьма Лаврентьевич, одним махом отвергая домогательства Изабеллы и возвращаясь из далекого прошлого, куда он неосторожно попал по собственной доверчивости, куда затащили неведомые силы, воспользовавшись его одиночеством и беспомощностью в ту минуту.

— Да надо бы, — ответил Шихин. — А есть что?

— Найдем! — воскликнул Кузьма Лаврентьевич и, вскочив с редкой для него живостью, принялся грохотать кастрюлями, крышками, банками, дверцами. И надо же — нашел. Когда пришла Валя, они сидели по обе стороны большого деревянного стола, между ними стояла пустая бутылка из-под портвейна, хотя сейчас мало кто вспомнит, что это такое, стояла пустая тарелка, на которой, похоже, не так давно была яичница. А над столом висел оранжевый абажур. Шихин купил его в небольшом магазинчике у Белорусского вокзала, где продавались уцененные электротовары — надколотые светильники, разношерстные хрусталинки для люстр, подставки без стекол и даже такой вот абажур, который создатели его замышляли в виде роскошного спального торшера.

Нет уж того дома, разметало друзей, близкие люди стали чужими, но теплится где-то в шихинских глубинах оранжевое окно, одно-единственное во всем доме. Зимней ночью, осенней ветреной ночью, в весенних сумерках и в летней темноте светится окно бревенчатой кухни. Там жизнь, голоса, мелькают тени на занавесках, его ждут, и уж накрыт стол, и пар поднимается над картошкой, нарезан хлеб, он войдет, и оранжевый круг объединит всех теплом и светом...

* * *

Начитавшись художественных произведений, насмотревшись талантливых передач, наслушавшись своих учителей, к которым неизменно, вот уже многие годы хранит настороженную опасливость, Автор искренне полагал, что понятие «друг» остается в силе, несмотря на всевозможные сдвиги земной коры, социальные смещения, возвышение кого-либо или падение. И своему герою он внушил эти заблуждения, не предполагая даже, к каким нравственным страданиям они приведут Дмитрия Алексеевича Шихина.

Узнав о том, что на него была написана анонимка и что сделал это, судя по всему, близкий друг, с которым он безрассудно делился своими сомнениями, Шихин был попросту вышиблен из колеи. И если кому-то показался беззаботным — ошибка. Да и кто в его положении сможет остаться спокойным? Он не впадал в неистовство, ни от кого не требовал признания и раскаяния, но было ему по-настоящему паршиво. И, бродя по саду, поднимаясь на чердак, забираясь под пол или поднимая стакан с красным грузинским вином, он все время прикидывал — кто? Сам того не замечая, Шихин стал сдержаннее. Если раньше он общался с друзьями посредством радостных криков, шуток, розыгрышей, то теперь для всего этого вроде и не было оснований, более того, звучало бы бестактно, будто он обрадовался, что в их кругу завелась, простите, сволочь. Надеюсь, никто не упрекнет Автора, назвавшего анонимщика сволочью? Хотя, конечно, крамола здесь есть, поскольку анонимщики ныне вроде как на государственной службе, в газетах пишут об их вкладе в правосудие, в борьбу с преступностью, в утверждение нашей нравственности...

Опечалился Шихин, опечалился.

Что ж, значит, редко его били под дых, значит, слишком везло ему с друзьями, если только на четвертом десятке познал он подлость в столь чистом виде. Автор мог бы пожалеть Шихина, найти ему нечто утешительное, но не стал этого делать. Он и сам прошел через подобное, и обстоятельства были куда безысходнее. Отверг Автор неуместную жалостливость и решил до конца протащить Шихина по ухабам предательства. Без этого трудно идти дальше, расти и мужать. Это ведь не последнее испытание, они еще будут и у Шихина, и у всех нас, куда деваться. Через многое еще придется пройти, да что там придется, мы постоянно продираемся через болота неудач и невезения, опираясь на редкие кочки поддержки, проваливаясь в трясину злорадства, выкарабкиваясь на твердь здоровых отношений, переводя дух на зыбком пятачке порядочности, и снова устремляемся вперед, зная, что не допрыгнуть до надежного берега, что опять провалимся по уши и, дай Бог, дотянуться до корня, до ветки, до пучка травы, чтобы вцепиться и продержаться, еще немного продержаться, самую малость — авось проснемся, авось все это сон и кто-то догадается ткнуть в бок, ужаснувшись душераздирающим нашим стонам... Как это было с Автором прошлой ночью. А все-таки выкарабкался. Последнее воспоминание перед пробуждением — на чистую воду вынесло мощное упругое течение...

«Кто? — думал Шихин. — Кто мог это сделать по складу ума своего и нутра, у кого были причины, у кого — необходимость?»

И произошло то, что и должно было произойти, — чем дольше Шихин прикидывал, тем больше возникало в его смятенном уме воспоминаний, сопоставлений, подозрений... Он ужаснулся тому, что можно, оказывается, подозревать каждого. Шихина втягивало в подозрения, как в какую-то черную дыру, он сопротивлялся из последних сил, находил оправдания для поступков и слов своих друзей, но память подсовывала все новые воспоминания, и Шихин терялся среди нагромождений случайных слов, странных поступков, необъяснимых обстоятельств. Он, оказывается, помнил самые невинные прегрешения своих друзей, оплошности, смешные злодейства и милые мерзости. А казалось — забылось начисто, ушло из памяти, ушло и растворилось в бескрайнем пространстве прошлого.

Ан нет!

Все вспомнилось.

И Шихин пришел в ужас от собственной испорченности. Разве можно помнить подобное?! Да это само по себе подло! Но проходило какое-то время, и он, отбросив подозрения, снова возвращался к ним, и опять беспомощно барахтался в воспоминаниях, и не мог ответить себе — с болью ли, с наслаждением? Так бывает, когда расковыриваешь поджившую рану, отдирая от нее полоски мертвой кожи, запекшиеся корочки, пока не увидишь просачивающуюся капельку живой крови. Рана уже не болит, осталось только воспоминание о боли и непреодолимое желание трогать и трогать ее, зная, что настоящая боль где-то рядом.

Потом вскипало возмущение — почему кто-то вообще берется судить о нем, вмешиваться в его жизнь, в его судьбу?! Почему кто-то, зная, что само письмо есть подлость, отправляет его дальше, возводя в ранг документа, уличающего доказательства, в орудие расправы наконец?!

Кто и по какому праву узаконил все это?

Зачем?

Ведь получается, что подлость не обрывается на самом написании доноса, она продолжается, и каждый, кто его читает, кто ставит свои подписи, даты, штампы, тоже участвует в подлости... Что же выходит... Достаточно сделать маленькую пакость, и она катится вниз, вызывая лавину из подозрений, обвинений, уличений... И эта лавина настигает человека, сбивает с ног, выворачивает руки, ломает хребет и наконец погребает под собой на веки вечные... А тот, бросивший в почтовый ящик маленькое письмишко в стандартном конвертике, знает об опасности схода лавин? Наверняка знает, на лавину он и надеется. Значит, он хотел увидеть меня погребенным?

И добился... И пришел... И он здесь?

Шихин с изумлением огляделся по сторонам. Сад был спокоен. Вызывающе и свежо светились флоксы у крыльца. На верхней ступеньке лежал Шаман, устав от иг-рищ. Матовые стволы берез излучали чистоту и честность. Несколько елей у забора темнели таинственно и обреченно — к Новому году их срежут ночью какие-то пьяные идиоты и продадут у гастронома по трояку за штуку.

И еще сад был наполнен голосами — это Шихин ощутил как-то непривычно остро. Негромко переговаривался Анфертьев со Светой, орала, ошалев от безнадежности, Федулова, проникновенно говорил Игореша, иногда взвивался шутливый смех Селены, сипел, отчитывая кого-то, Ошеверов, Адуев сам себе рассказывал о вынужденной посадке в суровых условиях Кольского полуострова, посапывала в гамаке его дочь Марсела, грустный Васька-стукач делился с Валей своими горестями, бесхитростно раскрывая подробности прелюбодеяния жены...

И Шихина охватила горечь прощания — никогда больше этот день не повторится. С неожиданной ясностью он ощутил кратковременность жизни и, сделав над собой еще одно усилие, увидел, как будут разбирать дом на дрова, а рядом могущественная организация выстроит пансионат для своих уставших сотрудников, и он, Дмитрий Алексеевич Шихин, придет сюда, на развороченную землю, подавленно будет бродить среди искореженных деревьев и вспомнит, все-таки вспомнит свое мимолетное ощущение — сад, наполненный голосами...

И, охваченный горечью предвидения, он малодушно заклинал — пусть все хоть немного продержится, пусть звучат голоса, шелестит листва, пенится красное вино в ошеверовской канистре, и пусть среди его гостей ходит сволочь, только бы все продержалось еще хоть немного. Пусть конается Вовушка в документах, тоскует по жене Васька, пусть Федулов все так же сидит в туалете и подсматривает за своей бестолковой Наташенькой, оберегая от чьего-либо слишком уж пристального внимания, пусть...

И тут же, заметив мелькнувшие рейтузы в приоткрытой двери туалета, Шихин вспомнил, что Федулов жил в его квартире — больше ему приткнуться было некуда. У всех у нас бывают времена, когда приткнуться некуда и, пораскинув умишком, перетасовав знакомых, сослуживцев, должников, мы наконец на ком-то останавливаемся. Обостренная бедой интуиция подсказывает — вот здесь ты можешь на что-то надеяться. Так уж получалось, что интуиция многим указывала на шихинский дом, этот ли, прошлый, позапрошлый. Федулов тогда крепко подзалетел. То ли от радости, то ли от горя, но однажды он так напился, что был задержан дружинниками, острижен наголо, осужден на пятнадцать суток, которые не без пользы для своего образования отработал на городской свалке. А вернувшись, обнаружил, что с работы изгнан что над его головой торжествующе парит позор. И он, сбежав из города Севастополя, рванул к Шихину.

Вся история неинтересна, а суть ее заключается в том, что когда Шихин, отлучившись на несколько дней, отвез к своим старикам Валю с Катей, по возвращении увидел, что ящики его письменного стола не просто вскрыты, а взломаны, все перерыто, все с ног на голову. Стол был тот еще, фанерный, клееный, за тридцать девять рублей, кстати, он и сейчас двадцать лет спустя, исправно служит Шихину, а вывернутые гнезда замков напоминают ему о славных днях молодости.

Промаявшись тогда неделю, Шихин решился спросить, что же случилось со столом, и Федулов признался, что в трудный жизненный момент искал в столе чего-нибудь противозачаточного, якобы оно потребовалось срочно и в большом количестве, а обуявшая его страсть лишила разума, в результате чего он самолично, в присутствии некоей соблазнительной особы и совершил надругательство над столом.

— Нашел? — потерянно спросил Шихин. На что Федулов лишь блудливо рассмеялся.

Ну что ж, наверно, среди друзей случается кой-чего и похлеще, в конце концов важно, как к этому отнестись. Можно посмеяться, обидеться, набить морду. Но тогда Шихину было не до смеха, обижаться на друзей он не смел, а уж о том, чтобы набить морду Федулову, он и думать себе запретил. Да тот вскоре и исчез, не оставив даже записочки, по слухам, перебрался к какой-то девице.

— А что он искал в столе на самом деле? — вслух спросил у себя Шихин. А коварная память тут же подбросила не менее яркое воспоминание — как-то пришел Иван Адуев. В то время Шихин жил на Набережной, Адуев коротал жизнь рядом и время от времени захаживал, как сейчас понимает Шихин, в расчете на выпивку. Выпить Иван любил всегда, а дармовщина возбуждала в нем такое красноречие, что его вполне хватало, чтобы расплатиться за самый роскошный стол. И вот Шихин, радостный от встречи с другом, метнулся на кухню приготовить закуску. Что у него могло быть... Хлеб, вареная картошка, иногда грибы — соленые валуи и чернушки, которые, упаси вас Бог, вываривать перед засолкой, только вымачивать, ребята, только вымачивать, несколько раз меняя воду на протяжении трех суток... И вся закуска. Но, положа руку на сердце — бывает ли лучше? Так вот, возвращается Шихин из кухни, и что же видит? Он видит, как Адуев внимательно изучает толстый блокнот, найдя его в ящике стола. Увидев застывшего в дверях Шихина, Иван отложил блокнот в сторону, спокойно так отложил, будто томик с одами Михаила Васильевича Ломоносова, и говорит... Правильно, говорит, мыслишь, Митя, одобряю... А Шихин, вот дурак-то, Господи! Вот блаженный! — был польщен.

В те времена Шихин любил большие блокноты, сам их сшивал, из старых кожаных сумок делал переплеты, раскаленными гвоздями выжигал узоры, прошивал шелковыми шнурами... Неудивительно, что каждому хотелось получить такой блокнот, каждый был уверен, что только блокнота ему не хватает, чтобы постоянно одаривать человечество мыслями смелыми и проникновенными. Шихину тащили голенища от сапог своих жен и подруг, старые портфели, драные куртки, но большинство приносили пошлую клеенку — не в состоянии были отличить ее от кожи. И у всех блокноты оставались девственно чистыми, разве что кто-то на первой странице записал свой адрес, чтобы в случае утери мысли бы не пропали, не были кем-то присвоены, чтобы духовная жизнь человечества не пострадала. Но свои блокноты Шихин исправно исписывал до конца, заводил следующий, так что к моменту нашего рассказа в верхнем правом углу его очередного блокнота уже стоят цифры «22».

— Что он искал в моем блокноте? — спросил у себя Шихин, упершись лбом в темную кору дуба. — Что нашел, что надеялся найти? Ведь я обо всем трепался, как на исповеди, по пьянке зачитывал из этого же блокнота целые страницы — Ивану нравилось слушать... Значит, перепроверка?

А Ошеверов... Что-то и с ним было связано невнятное, неловкое.

И Шихин вспомнил. Вернувшись из какой-то очередной авантюры, Ошеверов привез японский магнитофон, маленький «Панасоник» с блестящими кнопками, лампочками и двумя круглыми динамиками. По этому случаю собралась вся компания, все восторженно цокали языками, осторожно трогали пальцами кнопки, но потом забыли о магнитофоне, увлекшись очередной канистрой, Ошеверов всегда питал слабость к канистрам, начали болтать обо всем на свете.

И вдруг кто-то заметил, что магнитофон, позабытый на полке и полуприкрытый газетой, давно уже с японской старательностью все записывает — до вздоха, до всхлипа, до последнего неприличного словечка. Разоблаченный Ошеверов слегка растерялся, смутился, но громким хохотом и размахиванием рук сумел погасить недоумение друзей, тут же включил запись, и все с воодушевленным хохотом слушали собственные прогнозы — что ожидает всех нас в ближайшие годы, а чего ждать не следует ни при какой погоде.

Но самое интересное случилось на следующее утро. Шихину позвонил Ошеверов и сказал, что не может найти запись. Причем Ошеверов сожалел не столько о самой записи, сколько о кассете — она тоже была японская, дорогая по тем временам. Ошеверов спрашивал, не прихватил ли ее случайно Шихин, но по голосу чувствовалось, что обеспокоен он другим, что он предупреждает — кассета пропала. Он всем сообщил об этом прискорбном случае, но его подняли на смех, посоветовали пошарить в мусорном ведре, в собственных карманах, велели и ему, и себе об этом забыть.

Кассета так и не нашлась.

Значит, кто-то все-таки взял.

Значит, кому-то понадобилась...

Ошеверов... Зачем он сделал запись? По чьему заказу? И как понимать его сегодняшнее беспокойство? Что это? Желание загладить свою промашку, свой вольный или невольный донос? Или бескорыстный порыв?

А тогда, что было тогда? Шалость? Желание потешить друзей?

Обессилев, Шихин сел на землю, прижавшись затылком к мощному стволу дуба, к его жесткой и честной коре, закрыл глаза. И тут же перед его мысленным взором возникли Ююкины... А они? Чисты и непорочны?

Селена... Красотка в желтых бархатных штанах и с буржуазным локоном у правого уха... Черт ее знает! Было, и с ней кое-что было... Как-то в те времена, когда у Шихиных еще не было роскошной однокомнатной квартиры на девятом этаже с видом на металлургическую промышленность города и они с Валей переселялись с уголка на уголок, он оставил у Ююкина свой чемодан — там были наброски фельетонов, несколько блокнотов, письма. Но когда через неделю пришел за чемоданом, оказалось, что все его бумаги ссыпаны в мешок. Игореша, не дожидаясь расспросов, пояснил, что, дескать, Селена уехала в командировку, но, поскольку приличного чемодана у нее не нашлось, она решила воспользоваться шихинским, если он, конечно, не возражает. Шихин не возражал. Он был счастлив тем, что Селена где-то щеголяет с его чемоданом.

О, это милое, дружеское хамство!

Но ведь ни разу не возмутился Шихин, ни разу никого не спустил с лестницы, никому не дал по шее. Значит, все принимал как нечто естественное... Он перебрал Вовушку, Анфертьева, Ваську-стукача. Нет, ни с кого не удалось снять вины, и подозрений тоже ни с кого не снял.

Встал, отряхнул штаны от сухих листьев и побрел к дому.

* * *

Как-то, выбрав удобный момент, я снова подсунул Аристарху фотографию, сделанную в шихинском саду. Аристарх молча взял ее и так же внимательно, как и в первый раз, всмотрелся в лица гостей, расположившихся на крылечке.

— Слушаю тебя, — сказал он через некоторое время.

— Скажи... Ты можешь на этом снимке узнать анонимщика?

Аристарх подошел с фотографией к окну, поводил пальцами над улыбающимися физиономиями, при этом на лице его было такое выражение, будто вспоминал что-то важное и никак не мог вспомнить.

— Знаешь, — сказал он, — здесь несколько человек, способных это сделать. Кто из них наверняка — сказать не могу.

— Писали несколько? — удивился я.

— Если ты спрашиваешь об анонимке, написанной на Шихина, то писал один. Хотя... Способных сделать это — несколько. У меня такое ощущение, что ее готовил не один человек. Может быть, все они время от времени... И писали не только на Шихина... Ведь анонимки узаконены и не являются чем-то безнравственным, позорным, постыдным... Ты со мной не согласен?

— Мне всегда казалось, что анонимка — это нечто из ряда вон, это некая крайняя степень падения...

— Ошибаешься, — спокойно сказал Аристарх. — Анонимка... Это вроде признака гражданской зрелости. Если ты не писал анонимок, значит, как гражданин стоишь немного, значит, ничто тебя не возмутило, ничто не разгневало и ничего в нашей жизни ты не принимаешь близко к сердцу... Это плохо. Надо активнее включаться в жизнь. Я смотрю, ты относишься к анонимке, как... Анонимщики не одинокие рыцари, они представляют целое общественное явление — анонизм. За ним — и крик вопиющего в пустыне, и гнев человека, которого лишили права гневаться по какому бы то ни было поводу, и робкая попытка быть услышанным, и откровенная пакостливость, одобренная властью и моралью государства. Пишут в редакции, правительству, в Академию наук, пишут друг другу... Не подписываясь. Все, вместе взятое, и есть анонизм.

— Какое-то слово неприличное, — пробормотал я.

— Слово как слово, оно не может быть приличным или неприличным. У тебя мысли неприличные. Я вот сказал, что на снимке вижу несколько анонимщиков, но вовсе не обязательно, что они плохие люди. Они могут быть и порядочными, и отважными...

— Отважный анонимщик?!

— Да, — кивнул Аристарх. — Отвага вовсе не обязывает безрассудно бросаться на кого-то, не думая о последствиях. Это способность, трезво оценив возможности, выбрав оружие и цель, принимать решения и поступать с полным самообладанием. Если выбрана шпага — значит шпага. Если ружье — пусть будет ружье. Если анонимка...

— Кстати, о ружье... Оно уже появилось.

— Это хорошо.

— Ошеверов провел испытания. Стреляет.

— Ружье и должно стрелять. А если не стреляет, то это не ружье, а приспособление для заколачивания гвоздей. Согласись чтобы подсунуть взрывчатку в машину — тоже нужна отвага. Спокойная, здравая готовность идти до конца.

— Послушай, Аристарх... Когда ты, глядя на фотографию можешь сказать — жив этот человек или мертв, здоров он или болен, и можешь даже назвать его болезнь, я тебе верю. Ты уже доказал, что можешь. Когда ты говоришь, глядя на фотографию, что этому человеку нужно срочно менять железные зубы на золотые, при том, что рот его закрыт и ты не знаешь, есть ли у него вообще какие-нибудь зубы, я тебе верю. Убедился. Но когда ты вот так, походя, судишь о нравственности общества...

— Почему походя? — возразил Аристарх. — Я живу в этом обществе, каждый день общаюсь с тем или иным его представителем. Чаще приходится общаться не с самыми лучшими, поскольку я — все-таки милиционер. Да, мне легче распознать человека с пороками. Глядя на человека, я всегда знаю, чего он стоит, как далеко готов пойти... Я вхожу в троллейбус и знаю, кто из его пассажиров написал анонимку, кто только собирается, а кто никогда этого не сделает.

— И сколько же пассажиров одного троллейбуса готовы это совершить?

— Если едут человек двадцать, то пятнадцать — готовы. Или уже лишились этой своей невинности. Ты напрасно думаешь об анонимке как о чем-то чрезвычайном. Это мешает тебе понять простую вещь, — Аристарх помолчал. — Анонимка для многих — единственный способ и самоутверждения, и самовыражения.

— Ты хочешь сказать...

— Да. Именно это я и хочу сказать. Когда у вас хотят опровергнуть чье-то мнение, то о сути не говорят. Первый вопрос: «А кто ты, собственно, такой, чтобы мнение иметь? Кто позволил тебе слова произносить? По какому праву воздух колеблешь?»

— Ты становишься трибуном, — сказал я.

— Нет, для трибуна у меня нет гнева.

— Но... разве ничего не меняется? Газеты дышат новизной, переменами, свежий ветер...

— Прости, — Аристарх сделал почти незаметное движение ладонями, как бы разводя их в стороны, — я не вижу ничего такого, чего не происходило бы и раньше. Газетные страницы не первый раз дышат столь взволнованно... С ними это частенько случается. Кстати, они уже успокаиваются.

— Слушай, — сказал я серьезно, на тебя напишут анонимку.

— Я даже знаю, кто это сделает, — Аристарх поднялся. — Сейчас у тебя раздастся телефонный звонок, ты его ждешь, разговор будет долгим... Я пошел.

— А кто позвонит? — быстро спросил я, торопясь использовать последнюю минуту, пока Аристарх не исчез. Дело в том, что не на все звонки мне хотелось отвечать, не на все я мог что-то ответить, а некоторых просто боялся.

— Она уже набирает номер в автомате на Петровке, как раз напротив Художественного салона. Там целый ряд автоматов, она стоит в третьем слева. Пока. Как-нибудь договорим и я расскажу тебе о человеке, который обдумывает анонимку на меня. Он неплохой парень, но слишком страстно читает газеты.

— Но это буду не я? — не удержался Автор от дурацкого вопроса.

— Надеюсь! — ответил Аристарх уже от порога.

И в этот момент прозвенел звонок. Я бросился к трубке, а когда оглянулся, Аристарха уже не было.

— Это ты? — спросил голос из трубки.

— Да.

— Ну, здравствуй!

— Здравствуй... Рад тебя слышать!

— Я тоже... Как поживаешь? Хватит.

Тайны Автора должны оставаться священными для читателя. Аристарх оказался прав, разговор был долгим, и человек, послушавший его, много бы понял, но к нашей истории это не имеет никакого отношения. Хотя, если задуматься, то как знать, как знать... Не будь этого разговора, не было бы следующей главы или она получилась бы другой... Все в этом мире взаимосвязано, и дай нам Бог силы и разума отличить причину от следствия, силу от слабости, счастье от беды, любовь от чего-то очень на нее похожего...

12

Автор опустил описание обеда вовсе не потому, что забыл. Ну соберем мы снова всех за столом, опять начнут говорить глупости и уминать жареные куски морского окуня, запивая грузинским вином. Ничего нового сказано не было, никто не проболтался, не проявился с какой-то неожиданной стороны.

Пообедали. Насытились. Отвалились. Разбрелись по саду, обсуждая предстоящий дождь, расписание электричек на Москву, плотность Шаманьего подшерстка.

Когда солнце стало клониться к закату, а со стороны Бородинского поля потянуло свежестью и на горизонте возникли тяжелые округлые тучи, так набитые молниями, что они прямо торчали изо всех дыр в тучах, Ошеверов засобирался в Москву. Он вылил на себя ведро колодезной воды, достал из чемодана светлый костюм, попросил Валю выгладить сорочку и в полчаса был готов.

— Илья! Да ты прямо жених! — возбужденно воскликнула Селена. Но не стоит ее тон относить насчет особого отношения к Ошеверову, — Селена всегда была немного возбуждена. Ум, красота, образование давали ей тот тонус, благодаря которому она постоянно казалась несколько навеселе, если можно так выразиться.

— А что, Селенка! Поехали со мной! — неожиданно предложил Ошеверов. — Поехали!

— Куда?

— В Москву! Туда и обратно на моем мастодонте. Обернемся за два часа, если гаишники не прихватят. Но у меня для них версия готова. В Москву еду, потому что груз доставил, из Москвы еду, поскольку база закрыта, откроется в понедельник, ночевать буду в Одинцове.

— А как объяснишь Селену в кабине? — спросил Шихин.

— Скажу, что у меня к ней слабость. Они поймут и простят. Селена? Пообщаемся, поболтаем, поведаем друг другу наши маленькие тайны — девичьи секреты, мужские сокровенные желания... А то в такой толпе и словечком-то не перебросишься!

— В этом что-то есть... — засомневалась Селена. — А как быть с Игорешей?

— Ну его к черту, твоего Игорешу! Надоел — спасу нет!

— Вот тут ты, Илюша, прав, ой, как ты прав! — по-русалочьи расхохоталась Селена, и несколько подсохших листьев упало с деревьев. — Мороженым угостишь?

— Мороженым ты только закусишь то, чем я тебя угощу!

— Заметано! Игореша! Где Игореша? Впрочем, неважно, а то он еще переживать будет... Митя, скажешь Игореше, что я с Ошеверовым решила прошвырнуться, ладно? Он, конечно, огорчится, но ты утешь его, ладно? Похвали за что-нибудь, скажи, что он молод, красив, талантлив...

— Будет сделано, — заверил ее Шихин. — Послушай, Илья, — он отвел Ошеверова в сторону, — ты в самом деле едешь за анонимкой или хочешь с Селеной пообщаться?

— За анонимкой. И Селена пусть едет. Свидетелем будет. Читать письмо я ей не дам, но возможность убедиться предоставлю. Одну канистру вина я уже своему агенту вручил в качестве аванса. У меня для него еще одна приготовлена. Пусть отрабатывает.

— Кому вручил?

О, это моя маленькая тайна! Ты слышал, что я только что говорил Селене о тайнах? Обожаю маленькие тайны! Они обволакивают меня со всех сторон и создают над моей головой еле уловимое, но очень пикантное сияние! — Ошеверова понесло. — Я ни за что не признаюсь, каково мне пришлось в Салехарде! Не скажу, за что люблю Зину, свою жену единственную! Не выдам, откуда у меня это вино. Тебе не выпытать, кого я подозреваю...

— Уже подозреваешь?

— Как и ты, Митя, как и ты. И я уже просек, кого ты подозреваешь. Это заметно. Думаю, и преступник почувствовал. И не убеждай меня, что тебе это безразлично. В этом саду много народу, но спокойных нет. Почему все так веселятся, кричат, вспоминают всякие забавные случаи? Они возбуждены. Каждый про себя просчитывает, копается в прошлом, пытается найти корни анонимки. Все, кого ты видишь сейчас, — это следователи, мастера сыска и дознания. Держись, Митяй! Недолго осталось.

— Что говорить, когда кто-нибудь спросит о тебе?

— Обо мне может спросить только Селена, да, Селена? Вот кого я люблю, вот кого мне не хватало в Салехарде, на Сахалине, в Синельникове, но хоть в Москве она будет со мной, да, Селена? Митя! Все до единого знают, куда я еду, я чувствую на себе всеобщие взгляды. И если кто спросит, знай — лукавит. А ты, — Ошеверов наклонился и зашептал Шихину на ухо, — посмотри за народом, этак невинно, доброжелательно, ладно?

— Не нравится мне все это, ей-богу!

— Не переживай. Гости прекрасно себя чувствуют, сыты, пьяны... Все очень хорошо получилось. А причина для волнений есть только у одного человека, только одному может не понравиться сегодняшний вечер...

— Кому?

— Доносчику. Но его недовольство можно стерпеть. Стерпим? Переморгаем? Оботремся?

— Слушай, мне становится страшно.

— Ничего, это приятный страх. Как у девушки перед брачной ночью. Что-то откроется, что-то познается, что-то будет преодолено... А там, глядишь, радость будет, сладость неземная и наслаждение... Знаешь, в некоторых деревнях остался обычай — наутро после брачной ночи вывешивать во дворе окровавленные простыни. Чтобы все знали — девушка была настоящая, а не подпорченная. Правда, в последнее время обычай несколько облагородили — вместо простыни вывешивают красный флаг. Но по мне пусть уж лучше будет простыня. И истолкована она может быть только в истинном смысле — белый флаг поражения, красный флаг победы... Чья-то победа — это всегда чье-то поражение... А если то и другое на крови замешено, это всерьез.

Ошеверов стоял в светло-кремовом костюме, в белоснежной рубашке, в светлых замшевых туфлях, выкупанный, гладко выбритый и причесанный. У калитки его поджидала прекрасная Селена в желтых бархатных штанах и зеленой шелковой блузе, которая на слабом ветерке раздувалась, как парус, готовый увлечь куда-то за горизонт, где ждут события тревожные и радостные.

— Держись, Митя! Я с тобой! — воскликнул Ошеверов, поняв смятение друга. — Держись! — И частой упругой походкой направился к рефрижератору.

— Ни пуха! — успел крикнуть Шихин.

— К черту! — с удовольствием откликнулся Ошеверов. И, нырнув под боярышник, пропал с глаз. Шихин медленно прошел следом. Селена уже сидела в кабине, с любопытством оглядываясь по сторонам, Ошеверов ворочал рычагами, ключами, тыкал пальцами в кнопки, к чему-то прислушивался. Наконец мастодонт вздрогнул, чихнул чем-то ядовитым, заревел и попятился назад. Ошеверов ловко завел мощный зад машины в переулок, переключил скорость и двинулся к Подушкинскому шоссе, повернул налево, потом через двести метров еще раз налево и с грохотом покатил к Москве.

Жара спала, сквозь ветви елей пробивались лучи солнца, под деревьями установилась предгрозовая сумрачность, но было тепло, тихо, ясно. Где-то над Жаворонками прогудел самолет. На фоне темных туч он казался радостным вестником, его иллюминаторы вспыхивали красноватыми бликами отраженного солнца. Самолет торопился во Внуково, чтобы успеть сесть до грозы. Должно быть, пассажиры видели фантастическую картину — Москву, подсвеченную закатным солнцем, и надвигающиеся темные тучи с торчащими из них острыми молниями.

— Ни пуха, — повторил Шихин и, взглянув на темнеющее небо, вернулся в сад. И тут внимание его привлек басовитый голос, бубнивший где-то рядом. Раздвинув кусты малины, Шихин увидел Адуева. Рядом в гамаке лежала Марсела, разбросав мосластые свои конечности. Иван тихонько раскачивал гамак, при этом с выражением зачитывая что-то из книги.

— Образ положительного героя всегда отличали высокие душевные качества, — голос Ивана вибрировал, опускался до еле слышного придыхания и тут же снова набирал силу убежденности, уверенности в правоте. — Человек завтрашнего дня — это мужественный, умный, готовый к самопожертвованию во имя...

Глаза у Марселы были закрыты, чтобы ни красное небо, ни прыгающие но ветвям белки, ни вид заботливого отца не мешали ей проникнуться услышанным. Но Шихин заподозрил, что глаза у Марселы не просто закрыты, что дышит она куда ровнее и безмятежнее, нежели требовала вдумчивая сосредоточенность.

— Она не спит? — спросил он.

— Спит, — шепотом ответил Адуев, приложив палец к губам. — Не мешай... Во сне очень хорошо все усваивается.

— А ничего, что она... слегка храпит?

— Когда начинает всхрапывать, я читаю громче.

— А тебе не кажется, что ее храп — защитная реакция?

— Это как? — Адуев с подозрением уставился на Шихина.

— Она подсознательно глушит тебя, чтобы не слушать этот собачий бред.

— Знаешь что, — яростно прошипел Адуев, — иди! — Он замахал рукой, прогоняя Шихина, словно надоедливую муху. — А то она усвоит не то, что нужно, и получит двойку! У нее сочинение на носу.

— Про что сочинять будет?

— Мы решили не рисковать и взять свободную тему... А о чем может быть вольная тема, — рассудительно зашептал Адуев, которому, видимо, и самому надоело зачитывать страницу за страницей. — Герой литературы и жизни, строительство нового общества или уж на худой конец перестройка в условиях зрелого монументализма. А если брать какого-нибудь писателя, то недолго и впросак попасть... Сегодня тот хорош, завтра этот, потом возвращаются к тому, по которому топтались вчера... Пусть лучше про героя пишет.

— Вот именно! — горячо поддержал его Шихин. — Это будет удар наверняка.

— Ну то-то, — облегченно проговорил Адуев. — Да, Митя... Ты это самое, — Адуев перешел на шепот, — я Вале утку дал, чтоб она приготовила... Проследи, ладно?

— За чем проследить? За уткой? Она что, живая?

— Да нет! — досадливо крякнул Адуев. — Мороженая.

— Так чего за ней следить? — прикидывался дураком Шихин.

— Ну как, — Иван помялся, — налетит эта шелупонь, и крылышка не достанется. Ноты это... можешь полакомиться, если, конечно, в меру. — И он засмеялся с той выверенной доверительностью, чтобы Шихин понял — это, конечно, шутка, но сказана всерьез.

— Что ты, что ты! — Шихин приложил руки к груди. — Конечно! И не сомневайся! Прослежу! Ни одна косточка, ни одна перепоночка не пропадет. А то ишь! Они и на запах слетятся, воронье поганое! За ними глаз да глаз!

— Вот-вот, и я о том же, — Адуев посмотрел на Шихина с испытующим прищуром, который выработался у него при вынужденных посадках и всплытиях в суровых условиях Кольского полуострова, когда он всматривался в окуляры, в объективы, перископы и панорамы, изыскивая самый ничтожный шанс спасти для государства технику и собственную жизнь. И тут же обратив взор в книгу, Адуев заговорил нараспев и с выражением в голосе: — Образ строителя нового общества будущего всегда характеризовался выдающимися душевными качествами, высочайшей степенью нравственности, самозабвенной преданностью всевозможным идеалам, радостной готовностью пожертвовать своей жизнью и жизнью близких во имя всеобщего торжества, во имя победы угнетенных трудящихся всех стран и народов, ради счастливого ликования наших далеких потомков, которые со слезами благодарной признательности воспримут...

Шихин, уже собравшийся уходить, заинтересованно обернулся.

— Там что, так и написано?

— Нет, я еще и от себя добавляю. А что, заметно?

— Я слышу, текст прямо за душу берет... Неужели, думаю, в учебниках стали так писать... Только это... Насчет будущего... Вот как ты смотришь, если, к примеру, Иван Грозный решил бы построить общество будущего? Для нас с тобой, к примеру...

— А почему Иван Грозный? — подозрительно спросил Адуев.

— Ну какая разница! Пусть будет Василий Темный!

— Не понял! — сказал Адуев так твердо, будто был уверен, что каждое его слово записывается на магнитную ленту, тут же расшифровывается и машинистки уже печатают текст, который мгновенно передается куда надо и становится уличающим документом.

— Вот ты говоришь, что мы строим общество будущего, то есть для наших иотомков. А я спрашиваю — что получилось бы, если бы наши великие предки задумали сварганить общество для нас?

— Да это был бы кошмар какой-то! — расхохотался Адуев, что-то сообразив.

— А мы вот строим и ничего не боимся — ни смеха потомков, ни их сочувствия... Наверно, будут и смех, и жалость... Заглядываем на тыщу лет вперед, а сами от доносов отказаться не можем. Как ты думаешь, в строительстве ликующего общества анонимки помогают?

Адуев некоторое время в упор смотрел на Шихина, и чувствовалось, что за крепким лбом его идет напряженная работа мысли, которая охватывает не только настоящее, но устремляется вдаль и ввысь. Видимо, не обнаружив в будущем ничего обнадеживающего, увидев там одни лишь опасности и подвохи, Адуев взял Шихина за локоть, отвел за малинник поближе к туалету, но, заметив в деревянной будочке розоватую суету, увел Шихина к рябинам. И только там, обернувшись по сторонам, спросил:

— Тебе что, одной анонимки мало? Еще хочешь?

— Ваня! Но ведь я говорю с тобой, с человеком надежным, с другом, с верным и неподкупным товарищем...

— Заткнись. Марсела все твои мысли во сне улавливает. А у нее сочинение. Возьмет да изложит... Меня, само собой, за задницу и на солнышко... Что же прикажешь, тоже такую халупу подыскивать в лесах Среднерусской возвышенности?

— Зачем, есть леса и погуще — в Коми, на Сахалине, Камчатке... Прекрасные леса! Там, знаешь, белые грибы некому собирать!

— Вот там и договорим, — Адуев развернул Шихина и подтолкнул к дому.

* * *

Из авторских черновиков.

Не забыть описать ночной сад, тени от луны, невидимое шуршание ежей, вечерний дождь в саду, лунную рябь листьев... И дождь, побольше дождя. Его струи текут с крыши на флоксы, мерцает под дождем влажная кирпичная дорожка, Шаман врывается на террасу и встряхивается так, что всех окатывает брызгами...

Ночной сад должен стать как бы еще одним действующим лицом. И когда въедливый и бдительный редактор спросит, а где, Виктор Алексеевич, ваш положительный герой? — ему тут же под нос этот сад с ежиками, белками, чернушками, полоумным медведем, перепуганным лосем... Чтоб не думал он, что Автор занимается сплошь очернительством.

Марсела...

Ее будоражат пробуждающиеся желания. Мечтает прогуляться по лунному саду нагишом. И прогуливается. И ничего страшного не происходит. Мелькнет иногда среди ночи обнаженная женская фигура и пропадет в листве. Соседи стали поговаривать о привидениях... Но больше всего это должно взволновать Нефтодьева, который в самых простых вещах расположен видеть символы, знаки, приметы...

Федулов все-таки затащит Марселу на чердак, это ему удастся... Но кончится все конфузом. У Федулова слабость — здороваясь и прощаясь, норовит лизнуть человека в щеку. Лизун. Собачья привычка. Вроде шутка, озорство, а на самом деле болезнь. Или норок? Он и Марселу лизал на чердаке.

Шихина Катя...

Вот о ней нужно подробнее — ее судьба простирается в будущее.

Она листала на чердаке розово-голубые подшивки журнала «Китай», общалась с Нефтодьевым, всерьез принимая его за домового, рисовала каких-то чудищ, питалась от случая к случаю. По саду Катя ходила молчаливая и неприметная, в странных одеяниях, то великоватых на ней, то маловатых. Все это были гостинцы дальних и близких родственников, помогавших Шихиным обживать новое место. Сердобольные тетки присылали стертые босоножки, которые Катя сможет надеть разве что года через два, если, конечно, Шихин соберется их подклеить, подшить и довести до ума, щедро дарили ношеные колготы, пальтишки с подшитыми рукавами, штопаные вязаные шапочки. Попадались и почти новые платья, из которых кто-то вырос, не успев сносить, но это случалось нечасто. Все принималось с благодарным восторгом, Катя счастливо прыгала вокруг коробки с тряпьем, Валя смотрела на нее с грустной улыбкой, а Шихин прикидывал объем работы но восстановлению вещей.

Во времена, к которым относится наше повествование, Катю часто можно было увидеть в вельветовом халате с розовыми разводами, с громадными карманами, сделанными, похоже, из рукавов, а сами рукава отсутствовали, поскольку продырявились еще у прежней хозяйки. Катя любила этот халат именно за безразмерные карманы — у нее там всегда можно было найти несколько сухарей разной степени сгрызенности, и она постепенно съедала их, никому не докучая и не напоминая о себе.

Катю часто можно было увидеть на дереве, причем она предпочитала рябину — ее ветви шли от самой земли, и забраться на рябину было куда проще, нежели на необъятный дуб, на скользкий ствол березы или на колючую сливу. В теплых ветвях рябины она сидела долго и неподвижно, дожидаясь, когда рядом сядут сойки, синицы, снегири. Как-то Шихин обнаружил Катю на дереве во время дождя. Она сидела, забравшись в прозрачный целлофановый мешок, по которому часто и звонко стучали капли. Проделав в мешке дыру, Катя смотрела на соседку за забором, которая поливала грядки из резинового шланга. Катя терялась в догадках — зачем делать такую пустую работу? И придумывала десятки причин, по которым та могла поливать огород во время дождя. Например, соседка не заметила дождя, задумавшись о чем-то важном, или дождь мог быть ядовитым, во всяком случае не очень полезным для редиски, морковки, огурцов, или соседка сомневалась, что дождь продлится слишком долго, или ее растения, привыкнув к водопроводной воде, не принимали дождевой, а может, соседке просто нравилось поливать огород и она поливала его, несмотря ни на что...

— Что происходит? — спросил Шихин, обнаружив высоко в ветвях застывшую в целлофановом мешке Катю. В своем посверкивающем одеянии она таинственно темнела среди звезд.

— Это космический корабль, — отвечал из мешка приглушенный голос, казалось, он действительно доносился из небесного пространства.

— Куда же ты летишь?

— Я уже прилетела.

— И где находишься?

— Еще не знаю... Присматриваюсь вот...

— Ну, давай, присматривайся, — отвечал Шихин, отходя от рябины. — Тут, похоже, ко всем нам не мешает присмотреться.

Он не мог отделаться от мысли, что страсть к космическим путешествиям у Кати чисто наследственная — чуть ли не каждую неделю моталась на Венеру непонятно по каким надобностям его тетка Нюра, пока не улетела однажды в запредельное пространство, а дальний родственник Ваня из деревни Грива, надев шинель, подаренную генералом ракетных войск, и взобравшись на холм, где когда-то стоял барский дом, и светился окнами, и звучал музыкой, а теперь лишь змеи ползают в остатках его фундамента да растет серебристый тополь, которым так гордился барин Кавелин, так вот, взобравшись в лунную ночь на этот холм, в распахнутой генеральской шинели и с непокрытой головой Ваня часами что-то высматривает на Луне, изредка произнося странные слова, потому что человеческих слов он произносить не умеет. Когда было Ване три года, протянул он свою немытую ручонку к вареной картофелине на столе, а мать, злобная от недоедания и дурного воспитания, ударила по руке и навсегда отняла у Вани речь. Вот и мычит он, бедный, уж семьдесят лет — ровесником революции оказался Ваня, и высохшая его рука не может удержать ничего, кроме куска хлеба и стопки водки, которой баловал его иногда Шихин, приезжая в деревню перевести дух. До прошлого года приезжал, пока какая-то сволочь не облила поздним вечером его избушку бензином и не сожгла до пепла. И никто уже не подкармливал Ваню, и нашли его однажды в канаве... В генеральской опять же шинели.

А теперь, выходит, и Катя заинтересовалась ночным небом и звездным пространством. Задумавшись об опасной наследственности, Шихин поймал себя на том, что у него болит шея, ему неудобно, а стоит он, оказывается, на кирпичной дорожке с запрокинутой головой, пристально рассматривая какое-то смутное движение в Млечном Пути. Там явно что-то происходило, звезды перемещались, их сияние то усиливалось, то исчезало вовсе. И хотя Шихин уже вроде бы привык к странностям одинцовского неба, и никакого дела ему не было до событий в тысячах световых лет, он продолжал неотрывно смотреть в этот участок Млечного Пути, о чем-то догадываясь, что-то начиная понимать. Потом, спохватившись и встряхнувшись всем телом, как это делал Шаман, выбираясь из лесного озера, торопливо зашагал к дому. Шихину казалось, что, встряхиваясь, он освобождает невидимую свою шерсть от звездной ныли, сумасшедших мыслей и дурных предчувствий.

Но вот что интересно — пройдут годы, и Шихин начисто забудет о многих подробностях своей жизни в то время, весны и зимы сольются в его сознании в одну счастливую полосу под названием «Подушкинское шоссе», он забудет, кто приезжал к нему в гости, о чем говорилось, какие тосты поднимал и, а если ему о чем-то напомнить, будет долго морщить лоб и наконец произнесет: «Да, кажется, что-то похожее было».

А вот Катя запомнит каждый день, прожитый в бревенчатом доме с разваленными печами, протекающей крышей и стенами, сквозь которые пробивалось солнце, разбрасывая по полу жизнерадостные зайчики.

Шихин однажды ужаснулся, когда, уже взрослой, красивой и смешливой, Катя спросила:

— А ты помнишь, что устроил однажды Адуеву в саду?

— Ваньке? Адуеву? — Шихин насторожился. — А что я ему устроил? Ничего я ему не устраивал... Да и что ему можно устроить... Адуев он и есть Адуев...

— Он позволил себе несколько пренебрежительно отозваться о нашем доме...

— Даже так? — опять, как и пятнадцать лет назад, взъярился Шихин. — И он сам заговорил об этом?

— Весьма доброжелательно, как говорится, из самых лучших побуждений...

— Самое отвратительное пренебрежение — это доброжелательное! Любящее! Якобы! — почти в голос закричал Шихин. Нет, он не вспомнил случая, о котором заговорила Катя, но, представив адуевский прищур, его ягодицы, выпирающие из голубовато-клетчатого тесноватого костюма, его индюшачью величавость, взбесился.

— Ты поставил одну табуретку на другую, сверху водрузил мусорное ведро и сказал что-то в том духе, что, дескать, взбирайся, Ваня, там тебе будет удобнее. Он конечно, удивился. И тогда ты пояснил, что поскольку с высоты нормального человеческого роста он разговаривать не может, поскольку ему для этого возвышение требуется, то вот постамент, и надо поторопиться, пока он свободен, а то в этом саду собирается публика, которая без постаментов обходится с большим трудом, как и без унитаза...

— Ничего сказал, — раздумчиво проговорил Шихин... — И по смыслу, и по исполнению... Вполне.

— Да, но Адуев с тех пор не появлялся.

— Ну что ж, наверно, нашел постамент поприличнее... Боюсь, однако, что он поторопился...

— Почему?

— По моему разумению, скоро освободится много постаментов, выбрал бы... И бронзовые поступят, и гранитные, в окружении роз, фонтанов из полированного камня... И на фоне гор, равнин, на фоне заводских труб... У нас постаменты живут дольше своих хозяев, они становятся чем-то вроде общежитий. Их занимают, заранее зная, что это временно... Один Иосиф Виссарионыч освободил столько постаментов...

— Думаешь, их снова заселят?

— А почему бы и нет? Вон императорский лет сорок пустовал, пока Михаил Васильевич не взобрался и не замер в позе ученого и провидца. Но это, слава Богу, надолго.

— А знаешь, папаня, ты стал гораздо сдержаннее. Иногда тебе удается выглядеть даже воспитанным. Но сказать, что о людях ты стал думать лучше...

— Ты полагаешь, что думать о ближних с любовью и восторгом, несмотря ни на что, — это хорошо? — хмуро спросил Шихин.

— Ой, папаня! Какой же ты наивный! Даже не представляю, как тебе удалось выкарабкаться!

— Думаешь, удалось?

— Оглянись. Разве нет?

— Пожалуй, — согласился Шихин, который будет жить через пятнадцать лет. Шихин, который в данный момент мается на Подушкинском шоссе, никогда бы не ответил словом «пожалуй». До этого нужно дорасти, нужно кое-что иметь за душой, чтобы ответить так неопределенно и с достоинством, вроде и согласился, но оставил при себе свои сомнения, оговорил право возразить.

А словцо это он произнес, прогуливаясь с Катей по суматошному вестибюлю Центрального дома литераторов, в ожидании открытия выставки Юрия Ивановича Рогозина, той самой, которую сам и организовал, воспользовавшись своим влиянием. Собственно, влияние было довольно скромным, но для выставки его хватило. Лысоватый Шихин с шалым взглядом, в сером костюме, при красном галстуке, и Катя в джинсах, купленных в гамбургском универмаге, и свитере, привезенном с острова Кипр, обращали на себя внимание непосредственностью общения, а также заметной разницей в возрасте, хотя в Доме литераторов разницей в возрасте между мужчиной и женщиной никого не удивишь.

Такие вот разговоры иногда случались у Шихина со старшей дочерью, и он всегда относился к ним с опаской, не зная, какой еще случай припомнит Катя. Вдруг из прошлого выплывет нечто такое, о чем он из чувства самосохранения забыл навсегда, а вспомнив, содрогнется от стыда и раскаяния. И Шихин, взглядывая на Катю искоса, тут же прятал глаза, чтоб не заметила она его боязни.

И подумал Шихин, бродя по осенней Гриве, — сколько бездумных слов произносим, сколько гримас производим своими лицами, не придавая этой неустанной деятельности никакого значения, полагая по самовлюбленности, что все понимают нас и прощают наши нелепости. А слова-то, оказывается, кого-то тешат, кого-то убеждают в собственном превосходстве, кого-то смертельно оскорбляют. И мы, кружа по жизни, оставляем за спиной не восторженный шепот, оставляем завистников, недоброжелателей, уязвленных нашими беззаботностью и великодушием. Мы можем оглянуться на шелест упавшего листа, улыбнуться собственным мыслям, махнуть рукой незнакомой девушке, можем под хорошее настроение подмигнуть, сморщить нос, показать язык, и часто нам отвечают тем же. Не потому что мы столь уж неотразимы, нет, просто эти гримасы никого ни к чему не обязывают.

К большому сожалению.

Да, в определенном возрасте мы добиваемся независимости суждений, мы не скованы робостью и нищенством, знаем, на что способны и чего хотим, и, глядя на ту же девушку, знаем, на что способна и чего хочет она...

И это наше знание бывает очень печальным.

* * *

Аристарх как-то всерьез заверял Автора, что видит в некоторых местах торчащие из земли световые столбы — будто в траве замаскирован мощный прожектор, который бьет вертикально вверх, прямо в небесное пространство. Причем видны они не только ночью, но и днем. Столбы эти отличаются по цвету — есть желтовато-золотистые, есть розовые, лиловые, голубоватые. Что значит их цвет, Аристарх не сказал, и сколько Автор ни допытывался, лишь отмалчивался да отшучивался.

— В таких местах всегда что-то происходит, — вымученно произнес Аристарх, видимо, уже этим нарушив какой-то запрет.

— Печальное? Радостное?

— Трудно сказать, — Аристарх, кажется, и сам впервые задумался над этим, — Происходят события... которые отражаются на судьбах людей.

— То есть меняют судьбы?

— Мм... Не обязательно. Вроде бы судьба не изменилась, она как шла, так и идет, совпадая с направлением Млечного Пути или поперек...

— А это имеет значение — вдоль или поперек?

— Вдоль, конечно, идти легче, жизнь складывается беззаботнее.

— Счастливее? — подсказал я.

— Не обязательно. Человек может быть сытым, одетым и обутым... И в то же время несчастным. И наоборот.

— Что же тогда, по-твоему, счастье? В чем оно заключается? Или скажем иначе — из чего оно состоит?

— Счастье... — раздумчиво повторил Аристарх. — Счастье заключается в том, чтобы жить своей жизнью.

— И все? — удивился я простоте ответа.

— О! — рассмеялся Аристарх невесело. — Это не так уж мало. Уйма людей даже не знает, что это такое — жить своей жизнью. Почти все играют в жизни не те роли, для которых родились, не на тех подмостках... И только очень немногим удается найти свое место. Люди заблуждаются, полагая, что чем большую роль они возьмут, тем будут счастливее. Дерутся за посты, должности... И кое-чего, конечно, добиваются... Но все дальше уходят от самих себя, от своей жизни...

— А ты счастлив? — спросил я довольно бесцеремонно.

— Я? Нет... До конца тысячелетия мне определено быть милиционером... Не думаю, что я создан для этой роли. Я могу быть на хорошем счету у начальства, поскольку у меня стопроцентная раскрываемость, но счастье, — Аристарх усмехнулся. — Это что-то другое. Знаешь, на моем участке вообще прекратились преступления. Недоумки стали утверждать, что мне достался такой участок. Меня перебросили на другой, самый сложный.

— И что?

— Я же говорю — стопроцентная раскрываемость. Мне даже удалось раскрыть несколько преступлений, совершенных три, пять, десять лет назад...

— А что завистники?

— Да ну их... Несчастные люди. Им кур разводить, а они в милицию подались.

— А чем бы тебе хотелось заняться?

— Мне нравится разговаривать с людьми, — ответил Аристарх. — С хорошими людьми. Плохие однообразны и скучны. Они тут же пытаются найти какую-то выгоду, спрашивают о своих болезнях, опасностях, которые их подстерегают... Ну, скажу о будущем, предскажу о зарождающихся болезнях — это ничего не изменит. Или не поверят, или пренебрегут моими словами...

— Ну хорошо. Если я правильно понял, во дворе шихинского дома есть световой столб?

— Да, и довольно неплохой. Ты не забыл, что на чердаке живет Нефтодьев? По каким, думаешь, признакам он нашел Шихина?

— По столбу?! — воскликнул я, не смея поверить в догадку.

— Точно.

— Значит, Нефтодьев тоже видит столбы?

— Видит, — кивнул Аристарх.

— Не оттого ли он тронулся умом?

— А почему ты решил, что он тронулся умом?

— Ну как же... Эти все преследования, подслушивания...

— Что же здесь невероятного? Невозможного? Ненормального?

Ты хочешь сказать... — начал я и не осмелился продолжить.

— Открой глаза и уши, поверь наконец самому себе! Поверь тому, что видишь и слышишь, перестань тешиться надеждой, что все это тебе кажется, что Нефтодьев — сумасшедший, а вы нормальные, здоровые люди. Все в этом мире проще и печальнее, чем вы привыкли думать. Ты отличаешься от Нефтодьева только одним — выбрасываешь из головы все, что неприятно, что раздражает, с чем не хотелось бы сталкиваться... А он лишен этой способности.

— И его... ищут?

— Конечно. Такого человека нельзя оставлять без присмотра, — усмехнулся Аристарх. — Ладно, — Аристарх махнул рукой, — разбирайся с ним сам. Мне пора.

— Заглянем к Юрию Ивановичу?

— Его нет в мастерской, опять в Гриве. Пишет деревенское кладбище, виды от барского холма вниз, к Серене... Кстати, Ванька-немой пропал, нашли полуживого от голода в канаве, отправили в Козельск, его больше никто не видел.

— Но он жив?

— Еле-еле... Да, иконка, которую ты у него выменял за дне пачки сигарет, цела? — Аристарх пристально посмотрел мне в глаза.

— Цела. С иконкой все в порядке, — твердо сказал я, но почувствовал, что краснею.

— Вот когда он расстался с ней, на него и посыпались беды. Скоро помрет в доме престарелых. У кого-то сигаретку стащит, его изобьют. И он умрет. Иконку то... береги.

Аристарх поднял воротник плаща, надвинул беретку на лоб и, согнувшись, зашагал к Белорусскому вокзалу. Да и мне пора было к Шихину, там назревали события. В Одинцово уже мчался на своем грузовике Ошеверов, ощущая спиной десять тонн мороженого окуня, похрустывание конверта, который только что получил на Центральном телеграфе. Селена сидела рядом. После бокала шампанского она стала еще прекраснее, еще веселее, и от ее звонкого смеха шарахались в сторону машины и ныла влюбчивая ошеверовская душа.

* * *

Из авторских заметок, не вошедших в основной текст.

Не забыть группу молодых людей, которых заманила к Шихину Селена. Какое-то время они бесцельно бродили по саду, приняли живое участие в опустошении ошеверовской канистры, потом, как истинные ценители старины, обошли весь дом в поисках самоваров, утюгов, подсвечников, настольных ламп, и ясе найденное складывали в кучу, намереваясь прихватить с собой в Москву. Молодым людям и в голову не приходило, что это добро может пригодиться хозяевам, если не для дела, то хотя бы для душевной утехи.

Шихин с пристальным вниманием наблюдал за их деятельностью, она настолько его заинтересовала, что он забыл и об анонимке, и о предстоящем возвращении Ошеверова. Дождавшись удобного момента, когда молодые люди забрались под дом, надеясь, видимо, найти там что-то уж совершенно необычное, он, не говоря никому ни слова, оттащил в дом все их находки, свалил в сундук и запер его.

Выбравшись на свет, добытчики впали в беспокойство, охлопали себя руками по бокам, о чем-то возбужденно лопотали и даже повышали голоса, но ни одного самовара, утюга, подсвечника обнаружить не могли и, закручинившись, ушли в глубину сада, а там растворились, сделавшись невидимыми. Спросить же, куда девались собранные сокровища, они не могли по той простой причине, что жили в другом времени, в ином нравственном измерении, и никого из присутствующих в упор не слышали. Они могли общаться только с людьми одних с ними убеждений и немного с Соленой, но и она была для них почти прозрачной, и сквозь нее они видели бревенчатые стены, флоксы у крыльца, друг друга. А от остальных людей ощущали лишь кратковременное беспокойство, как от невнятного шороха или неожиданно мелькнувшей тени.

Но если людей они ощущали как запах или сгусток тумана, то предметы видели явственно, остро. Особенно ярко чувствовали молодые люди продукты питания и, надо думать, каждый раз бывали очень удивлены, находя в доме вино, горячего жареного окуня, картошку, сваренную по-шихински, и не видя при этом вокруг ни единого человека. Они осторожно пробовали пищу, убеждались в полной ее пригодности, с аппетитом уминали и снова уходили в сад, изумленные этим чудом природы. Иногда кто-то из них, столкнувшись взглядом с Марселой или почуяв на тропинке густой дух федуловских подмышек, ощущал смутное волнение, но вскоре снова успокаивался, видимо, объяснив спою тревогу приближающейся грозой.

Когда раздавались голоса людей, они настороженно прислушивались, не зная, как это объяснить, но поскольку умственные их усилия не могли быть продолжительными, молодые люди забывали об этом странном явлении и снова предавались дружескому общению. По виду их можно было предположить, что некоторые попали в сад из далекого прошлого — длинноволосы, босы, в лохмотьях, слов знали немного, смеялись с надсадным хрипловатым клекотом. Другие были стрижены чуть ли не наголо, некоторые выбрили лишь часть головы, кто сбоку, кто сзади, одежду испещрили непонятными словами, рисунками — эти явно из будущего. Попадались особи и мужского пола, и женского, отличаясь разве что голосами. Поскольку молодые люди не видели никого вокруг, они время от времени, не найдя другого занятия, предавались утехам, которым принято предаваться в сугубом уединении, многократно перепроверив запоры, шторы, убедившись, что ушли соседи, что спят дети, отключен телефон и включен телевизор.

Все это очень возбуждало Федулову, она просто не находила себе места, пыталась даже помешать молодым людям, уличить их в безнравственности, потом предприняла отчаянную попытку сойти за свою, но пришельцы не видели ее, и Федулова поняла своим умом — не притворяются. И посрамленная, уходила, набрасывалась на Ююкина, повергая того в сложные, неоднозначные чувства, ему было и лестно, и страшно. Он хохотал, вырывался, вскрикивал жалобно — видимо, жажда жизни все-таки брала верх над жаждой наслаждений.

13

А здравомыслящий и не угасший еще читатель, конечно, задумается — что же получается, при таком скоплении мужчин и женщин в одном саду ни разу не возникли, не прошелестели, не пролепетали нежные чувства?

Пролепетали. Но настолько постыдно, что об этом, возможно, и говорить бы не стоило, но если заговорили, то уж ладно. Опять же замечено, что постыдность более привлекает, нежели отношения безупречные с точки зрения морали и политики. Не будем удивляться и делать вид, будто не знаем, что у нас мораль и политика слились, что человека блудливого мы называем идеологическим врагом, а если кто соблазнится чуждой идеологией, немедля заклеймим как морального извращенца.

Уже упоминавшийся Федулов, помните — сутуловатое существо с отвратительно голым, без следов шерстистости телом, тот самый Федулов, который шарил но дому в поисках кофточки и рейтуз, поскольку не представлял, как еще можно потешить честную компанию, так вот этот самый Федулов и впал в блуд. Или уж во всяком случае попытался впасть, что равносильно совершенному преступлению, если отталкиваться от Уголовного кодекса.

Ведомый непутевой своей судьбой, Федулов вышел к гамаку под дубом как раз в тот момент, когда Марсела потянулась, хрустнув сильными суставами, с удивлением посмотрела на отца, но, узнав, улыбнулась виновато.

— Я долго спала?

— В самый раз, — ответил Адуев. — Хотя могла бы и еще с полчаса поспать. Две главы остались, — он с сожалением пролистал несколько страниц учебника.

— О чем осталось? — полюбопытствовал Федулов.

— Торжество идей в застойный период. Очень важная тема. Ну ничего, после ужина проработаем... Скоро ужин.

— Вот это дело, — Марсела спустила с гамака длинные ноги, не очень-то заботясь, чтобы прикрыть место, откуда они росли, потерла глаза и, кажется, только тогда увидела Федулова. — Не пойму, — не то мужик, не то баба? — проговорила она озадаченно.

— Мужик, — раздраженно ответил Адуев. — Неважный, правда, но мужик.

— Почему же неважный? — оскорбленно спросил Федулов.

— Вид у тебя не то что неказистый, а даже какой-то отвратный, — убежденно сказал Адуев. — И пришел сюда некстати, и жену свою бросил, она, бедная, который час по дорожке взад-вперед шастает, пристает к кому попало.

— Ты что-то насчет ужина говорил? — напомнила Марсела.

— Придется потерпеть... Но я уже слышу запах жареного.

— Неужели опять окунь? Ошалеть можно... Гостей положено ублажать.

— Окунь — ладно, — проговорил Адуев озабоченно, — с ночлегом бы утрясти... А то как бы не пришлось в гамаке ночевать. Надо поговорить с Митькой, пока все свободные места не расхватали. Похоже, дождь будет, — Адуев потянул носом воздух, окинул взглядом часть неба, где уже темнели, загустевали тучи.

— Хватит всем места, — беззаботно проговорил Федулов. — Там на чердаке рота солдат поместится.

— Солдаты, может, и довольны будут, а у нее экзамены на носу. Кое-что придется еще раз повторить, — хмуро заметил Адуев, недовольный настырностью Федулова.

И тут заговорила Марсела, да не просто заговорила, а выдала такое, что заставило Адуева и Федулова с изумлением посмотреть друг на друга и примолкнуть.

— Если бы ты зная, папа, — сказала она, снова опрокинувшись в гамак, — как мне надоели эти самоотверженные герои! Тебе не кажется, что все они... вроде религиозных фанатиков? Во что-то там верят, к чему-то стремятся, с чем-то борются... Оказывается, верят они в какое-то будущее, которое, никогда не видев, называют прекрасным. Ведь это немножко глупо, а? Их не интересуют факты, им плевать, что их слова не стыкуются с делами, что над ними смеются, их ненавидят — они верят! И в этом видят смысл существования. Не понимаю... Бредут по колено в собственной крови, а взгляды устремлены за горизонт, где они надеются с минуты на минуту увидеть желанные вершины. И ведь знают, что кровь им по колено, но не опускают глаза, иначе придется ответить хотя бы на собственный вопрос — из кого ее столько натекло? А кто-то будет оценивать мои знания и умственные способности по той восторженности, с какой я к ним отношусь. Чем больше восторженность, тем умнее я буду выглядеть, тем более достойна буду получить высшее образование. Я правильно все понимаю?

— Ну, ты даешь, девка! — Федулов покрутил головой, словно бы для того, чтобы размять затекшую шею, но заодно посмотрел по сторонам — не прислушивается ли кто, а если прислушивается, то как бы половчее нырнуть в малиновые кусты и затеряться там среди ежей и пауков. Дескать, не было меня среди заговорщиков, не было, и потому знать ничего не знаю и знать не хочу.

— Так нельзя говорить, — мрачно сказал Адуев.

— А думать? Можно?

— И думать нельзя.

— Не надо, папа, — Марсела повела юной своей рукой. — Не надо... Церковь рассказывает о великих лишениях, которые претерпели святые, о том, как за все им воздастся в прекрасном будущем на небесах... А чем отличаются от них вон те герои? — она кивнула на учебник. — Верь, говорят они, и воздастся. Не тебе, так детям, внукам... Разве это не религия? Разве можно поверить в эти сладкие обещания, не будучи фанатиком? И как во все времена, новая религия прежде всего принимается за разрушение прежних храмов. Говорят, татары разрушали церкви, но разве их не разрушают сейчас? У меня такое ощущение, что татары еще не ушли и только сейчас по-настоящему взялись за дело. Хотя не уверена, что татары подняли бы руку на храм Христа Спасителя... А твои приятели, — она вновь кивнула на учебник, — сделали это, не задумываясь, с восторгом и наслаждением. Дескать, на этом месте мы наш, мы новый храм построим... Ни фига не построили. Кишка тонка. И со всеми прочими обещаниями кишка оказалась тонка. Нет, не наступит прекрасное будущее.

— А что наступит? — почему-то шепотом спросил Федулов. — Какое-то будущее должно наступить!

— Какое-то наступит, — Марсела передернула плечами. Адуев некоторое время молчал, глядя в землю, наконец произнес каменным голосом:

— Я хочу, чтоб ты получила образование. Диплом. И все. А то, что ты выдала сейчас, не советую повторять нигде и никогда. Иначе с тобой произойдет то, что произошло с хозяином этой великолепной усадьбы.

— Разве я представляю для кого-нибудь опасность?

— Ты сама только что ответила на свой вопрос — будешь иметь дело с фанатиками, — вмешался Федулов. — А они ребята простые, на мир смотрят через амбразуру, перекрестие нитей, через прорезь прицела... Предприимчивые опять же, на руку скорые, образованием не отягощенные. Как ты справедливо заметила, стыдиться им нечего, взглядов не опускают и ничего предосудительного у себя под ногами не видят.

— Ладно, папа, — сказала Марсела. — Постараюсь кое-что для тебя сделать. Напишу я это сочинение, напишу. Не переживай. Я им столько самоотверженности вывалю, такие восторги выдам, такой захлеб, что они взвоют от счастья.

— Не забудь про самосожжение, — добавил Федулов. — Живой факел на фанатиков производит благоприятное впечатление. Хотя... все мы немного факелы, все немного живые, — произнес Федулов странные слова.

Но не будем его корить, у каждого случаются прорывы в истину, хотя мы не всегда это замечаем. Вот и Адуев не обратил внимания на слова Федулова, а редакторы, рецензенты, прочие ценители отечественной словесности и политической почтительности наверняка увидят в них крамолу, и каждый в этом месте поставит закорючку — дескать, с Автором надо разобраться.

Не надо, ребята, со мной разбираться. Если хотите объяснений, пожалуйста. Я имел в виду, что каждый день мы сгораем на работе. Сгораем в своих мечтах и надеждах, в безрассудном стремлении к тем, с кем даже словом обмолвиться не о чем. Сгораем в бесконечных просьбах, покаяниях и заверениях. И потому, пока живы, являем собой живые факелы. И потому горим. И все. И никакой непочтительности. А если наш с вами соотечественник, не вынеся десятилетий ожидания жилья, вылил себе на голову канистру бензина и сам же чиркнул спичкой, то это его личное дело. В конце концов у каждого из нас всегда найдется повод рвануть по магазинам в поисках канистры, а потом у первого встречного водителя купить по дешевке десяток литров бензина... И факелы наши, как световые Аристарховы столбы, запылают на каждом углу. И пылают. Только, опять же, их видит далеко не каждый. Чтобы заметить, как сгорают наши ближние, как орут они от боли и бессилия, как сгораем мы сами, тоже нужно слегка тронуться умом на манер Нефтодьева. Все мы горим синим пламенем, но насобачились делать это с таким непробиваемым чувством собственного достоинства, с такой уверенностью в прекрасном будущем, что никому и в голову не придет пожалеть нас и пригорюниться.

И не надо нас жалеть.

Перебьемся.

Авось не сразу сгорим, авось не вмиг... Авось...

Не выдержав разговора со своей дочерью Марселой, Адуев ушел, треща сучьями, и в его крутой спине можно было увидеть родительское недовольство и растерянность.

Федулов проводил его взглядом и тут же подсел к Марселе. А гамак — это не садовая скамейка, сама его конструкция предполагает некую близость находящихся в нем людей, хотят того или нет, но они скатываются друг к другу.

— Странное вы все-таки поколение, — заметила Марсела. — Когда говорите вслух, получается выспренно и глупо, произнося нечто искреннее, оглядываетесь и переходите на шепот... А разойдясь по домам, друг на друга анонимки пишете...

— Ничего, девочка, — Федулов погладил ее по спине, чуть ласковее, нежели требовал разговор. — Ничего... Подрастешь, тоже писать начнешь.

— Зачем? — удивилась Марсела и с очень близкого расстояния посмотрела на Федулова ясными, почти неиспорченными глазами голубого цвета.

— Ну, как зачем... Справедливости захочется, правды, честности... Вот и возьмешься за перо.

— Ты уверен, что я буду писать доносы?

— А как же?! — удивился Федулов. — Как же иначе?

— Но ведь можно... По-человечески... Открыто, в глаза...

— Моя ты деточка! — В голосе Федулова прозвучала неподдельная жалость к Марселе.

— Ты не веришь в перемены?

— Я?! — Федулов опасливо оглянулся но сторонам. — Что ты, что ты! Я очень в них верю! — Он раздул щеки, выпятил грудь, уперся кулаками в бока. — Они идут, долгожданные, вот они, перемены, я их вижу! Они будут скорыми и необратимыми! Мы вздохнем свободной, не откладывая, примемся за ударный труд, поскольку нам в очередной раз скажут, что каждый, кто хочет хорошо жить, должен хорошо трудиться!

— Я же говорю — выспренно и глупо. Может быть, ты мне что-нибудь скажешь шепотом?

— Скажу, — Федулов наклонился, обнял девушку за плечи. — У тебя невероятно красивая фигура!

— Ну, это уже кое-что, — покраснела Марсела. — У тебя тоже... в кофточке и в этих милых штанишках... Ничего видок. Где брал товар?

— Вон там, на веревке висели. Пока никто не востребовал — ношу. Прикидываюсь дураком.

— Зачем?

— На дураков не строчат доносы.

— А сами дураки?

— С нами это случается. Иногда до того хочется быть таким же, как все... Вот и срываемся. Пишем, не зная даже толком, на кого, зачем, чего добиваемся...

— Если пишешь... Значит, кому-то завидуешь?

— Не без этого... Живой ведь человек.

— Точно живой? — лукаво спросила Марсела и так сузила глазки, что не понять ее вопроса было нельзя. И Федулов понял, и замер, боясь поверить, и испугался, и обрадовался, и все в нем заколотилось, затрепетало, напряглось. — А чему завидуешь? — Марсела все-таки владела разговором, во всяком случае, ей так казалось.

— Как ты думаешь, Марсела, чему можно завидовать? Чему можно завидовать страшно, до помутнения мозгов, до зубовного скрежета, до душевного неистовства? Чему?

— Не знаю... Машина, дача, деньги, любовница...

— Чепуха. Все это, Марсела, чепуха, потому что достижимо. Тяжко, накладно, хлопотно, но достижимо.

— Тогда... Слава?

— Слава — это нечто настолько неуловимое, непредсказуемое, что рассчитывать на нее, надеяться на нее, стремиться к ней — дело дурное и неблагодарное.

— Что же тогда?

— Спокойствие. Завидуют спокойствию, с которым человек живет, пьет вино, ест картошку. Многих бесит, когда они не замечают в ком-то зависти. Этого не прощают. Они видят в этом оскорбление, — Федулов положил руку на обнаженное плечо Марселы и принялся раскачиваться в гамаке, вызывая непристойный скрип крепления. Марсела улыбнулась понимающе, Федулов, поймав ее взгляд, незаметно убрал руку.

— Продолжай, — сказала она. — Я слушаю.

— Возьми того же Митьку Шихина. Слышала, что сказал Ошеверов? На него пошла анонимка. И парня тут же вышибли из газеты, вышибли из города, из собственной судьбы вышибли. Хорошо, что он сразу все скумекал и умотал. А некоторые десятилетиями пытаются доказать, что с ними поступили несправедливо. И не понять им, убогим, что такова и была цель — поступить несправедливо. Знаю одного типа... Ходит, клянчит, обивает пороги, трясет какими-то там заслугам и перед отечеством, заверяет, что исправился и вполне достоин хорошего обращения. Но ему не верят. И правильно делают. Он лукавит. Он затаил недовольство. Ему бы и рады все простить и возместить, но нельзя. Он заразный, в нем уже завелась бацилла непочтительности, и она рано или поздно даст о себе знать. Он болен. Он обречен. Ему нельзя давать никакой должности, нельзя пускать к людям, иначе от него могут заразиться. Его попытки оправдаться глупы и мелочны. Его отовсюду гонят, плюют вслед, а он никак не может понять происшедшего. Это еще и от самовлюбленности. А Митька все понял. В два счета. И молодец. Но донос-то был на него. Почему? Ведь, между нами говоря, он существо самое травоядное.

— Это травоядное существо писало довольно злые фельетоны, — заметила Марсела.

— Фельетоны нас не касались. А анонимку написал кто-то из присутствующих. Почему? Карьеры Митька не сделал. Нужно быть дураком, чтобы работать там, где он работал. Жилье у него и тогда, и сейчас — наихудшее. О зарплате и говорить нечего. Дите в поцарапанных очках, жена в халате, старухами оставленном, сам в штанах, которыми давно нора пол мыть... А донос на него. Почему? Ююкины на машине ездят, моя — кандидат наук, у меня самого американские джинсы, которые по нынешним временам стоят приличного состояния, у твоего Адуева военная пенсия, независимый источник дохода, Анфертьева баба кормит, да и сам он на снимках подрабатывает, Вовушка, Васька-стукач...

— Может, Васька-стукач? — предположила Марсела.

— Он стукач, а не анонимщик, — весело сказал Федулов, спрыгивая с гамака. — Это все равно что медвежатника обозвать карманником. Так вот, несмотря на все это, Митька спокоен. Никому не завидует. Более того, я подозреваю, что он тихонько посмеивается над нами.

— Не замечала...

— Посмеивается. Что-то он знает о себе такое, что дает ему право...

— А может, он знает что-то не о себе, а о всех вас?

— Ты хочешь сказать, что в каждом он видит что-то забавное? — озадаченно переспросил Федулов. — Не знаю, не знаю... Во всяком случае, ему с нами почему-то интересно, он никого не гонит, хотя кое-кого стоило бы... Например, твоего Адуева.

— Почему? — спросила Марсела с любопытством.

— Какой-то он спесивый... Ходит и по сторонам оглядывается — не покушается ли кто на его честь и достоинство.

— Немного есть, — со смехом согласилась Марсела.

— Смотри, что получается... Начинаю с Митькой говорить, несу чушь, знаю, что несу чушь, но вижу в его глазах интерес. Я, естественно, завожусь впадаю в раж, в треп, в визг, расправляю крылья! Чтоб, значит, оправдать его надежды. А потом прикидываю — не смотрел ли он на меня как на диковинку невиданную? А? О! У! — Федулов поправил воротничок с вышитым цветочком, передернул плечами — чтобы вырез был и достаточно глубок, и в меру скромен. — И ты хочешь, чтобы на такого человека никто не написал?! А жить тогда зачем?

— А ради этого стоит?

— Только ради этого и стоит! Ну, может быть, еще чтобы поболтать немного с тобой... В не столь оживленном месте.

Федулов, о, этот старый словоблуд, болтал без умолку, завлекая Марселу в дебри двусмысленностей и срамных намеков, рассказывал о том, как строил космодром Байконур, как однажды чуть было не улетел на Луну вместо автоматической станции, поскольку по весу и по гладкости форм с нею полностью совпадал, как с помощью одной из своих предыдущих жен пробрался на Центральное телевидение, его ботинок попал в кадр и сто миллионов человек смотрели несколько секунд на его ботинок. Марсела посмеивалась, но Федулов не врал. Как специалист по подземным коммуникациям, он действительно привлекался для работ на Байконуре, а в кадре был не только его ботинок, но и ухо, правда, со спины.

Федулов хохотал, вертелся вокруг оси, вокруг яблонь, вокруг Марселы, стараясь при этом извернуться так, чтобы она не смогла посмотреть ему в лицо. Дело в том, что у Федулова были необыкновенно большие зубы, крепкие, правильной формы, но, к сожалению, далеко не все, и ни один зубной мастер не брался изготовить недостающие. Чтобы заделать провалы, пришлось бы спиливать оставшиеся зубы, а на это Федулов решиться не мог. Вот и приходилось мириться с черными дырами во рту, вот и приходилось вертеться, стараясь оказаться относительно Марселы в таком немыслимом повороте, чтобы она не заподозрила его в беззубости.

— Марсела! — говорил он, сидя на дереве и свисая вниз головой. — Марсела, тебе не кажется, что эта листва под солнцем напоминает россыпь янтаря на Рижском взморье?

— О! — Марсела собирала губки в щепотку, чем доводила бедного Федулова до состояния умопомрачения. — Ты был на Рижском взморье?

— Что значит, был! Да я там частенько бывал!

— Наверно, очень давно? — спрашивала Марсела и так моргала невинными своими глазками, что Федулов с легкостью невероятной взлетал на следующую ветку, запрокидывался навзничь, восторженно взвизгивал.

— Да уж порядком, Марселина, порядком, моя красавица!

— Лет двадцать назад?

Федулов спохватывался, понимая, что его толкают на признание старческого возраста, а возраст у него был вовсе не старческий, у него только с зубами непорядок случился, да еще в одном-двух местах.

— Что ты, что ты! — восклицал он, спрыгивая на землю. — Лет пять назад, может быть, шесть, не больше!

— И побережье было усыпано янтарем?

— Но это же образ, Марсела! — До Федулова дошло, что наивность в глазах девушки весьма обманчива. — Это же образ! — повторял он, оглядываясь по сторонам — не крадется ли кто, не подслушивают ли, не разгадан ли его безнравственный замысел.

— Жаль, что ты не взял меня с собой на Рижское побережье, — протянула Марсела, убедившись в полнейшей своей власти над этим человеком.

— Но я могу взять тебя с собой в любое другое место! — тут же заверил Федулов и ощутил вдруг, как горячая волна предчувствия чего-то рискованного и сладкого ударила ему в голову. И не понимал бедный Федулов того, что эти слова он произнес не по собственной воле, он попросту вынужден был сказать нечто подобное, если считал себя мужчиной, если надеялся и в будущем привлекать к себе какое-никакое женское внимание. О, сколько вынужденных слов мы проговариваем, боясь, что нас заподозрят в невежестве, в трусости, в слабости. А произнося подсказанные нам слова, именно в этом и расписываемся. — Я действительно могу взять тебя в любое место! — с жаром подтвердил Федулов, увидев в глазах Марселы сомнение.

— Возьми, — протянула она, приложив указательный пальчик к щечке, и Федулов понял, что запретная дверь не заперта и достаточно чуть толкнуть ее, чтобы...

— Хорошо! — сказал он, надеясь бездумной решительностью разрушить разговор, неуловимо скатывающийся к греховности. — Хорошо. Я как раз собираюсь в одно очень приличное местечко. В нем мало кто бывал, подозреваю, что там вообще давно не ступала нога человека.

— Сахалин? Курилы? Камчатка?

— Нет, — Федулов с тоской понимал, что отступать с каждым словом все труднее, да почти и не осталось уже путей отхода. — Чердак.

— Чердак? — Марсела ничуть не удивилась. — И там не ступала нога человека?

— Если и ступала, то очень давно.

— А Ошеверов? Он нашел ружье на чердаке...

— Ты считаешь, что Ошеверов — человек?

— С тобой не соскучишься, — сквозь смех произнесла Марсела слышанную где-то фразу, которая, как ей показалось, очень подходила к этому разговору. А старый пройдоха Федулов увидел в ее глазах и колебание, и страх, и согласие. Но прошло совсем немного времени, он не успел произнести ни слова, и в глазах осталось только согласие, только решимость и нетерпение. — Ну так что же? — спросила Марсела.

— А что?

— Ты приглашаешь меня в это путешествие?

— Разве я еще не пригласил?

— Скоро пойдет дождь, — сказала Марсела, глядя вверх, и Федулову ничего не оставалось, как поцеловать ее в высокую юную шею. Думаете, Марсела возмутилась, обиделась, вспыхнула, удивилась или еще что-то такое изобразила на лице? Ничего подобного. Она не заметила. Федулов понял, что отступать действительно некуда. — Да, скоро дождь, — Марсела посмотрела на Федулова затуманенным взглядом, от которого, ребята, кто угодно мог впасть в неистовство.

— Я, пожалуй, пойду посмотрю, все ли там в порядке, — смазанно проговорил Федулов.

— Где? — спросила Марсела, глядя в грозовое небо.

— На чердаке. А вот и Ошеверов...

— Наверно, принес новости с анонимного фронта. Сейчас начнете выяснять, кто из вас более сволочь, кто менее...

— Может быть, для кого-то это и важно, но я не собираюсь заниматься таким грязным делом.

— Чем же ты намерен заняться? — медленно проговорила Марсела, потягиваясь и изгибаясь всем телом.

— Хочу показать тебе чердак, — жарко прошептал Федулов, но в глазах его, ребята, была обреченность.

— Ну что ж...

Воздух на чердаке был темным и душным, из сада доносились голоса, там чему-то радовались, над чем-то смеялись, и в бессмысленных криках таилась опасность, потому что им, гостям, могло прийти в голову все, что угодно, они могли сдуру даже забраться на чердак, и все увидеть, и все понять.

Федулов жалел, что затеял эти игрища, но отступать было поздно, да и некуда. Его словно втянуло в какую-то воронку, и малейший шаг в сторону был просто невозможен. Ухватив Марселу за горячую ладошку, он в отчаянии тащил ее в сумрачную глубину чердака, пронзенного тонкими лучами солнца, за сундук, за облезшую кирпичную трубу — там ему казалось безопаснее...

Вдруг оба остановились, их ладони впились друг в дружку: совсем рядом послышался легкий вскрик, шуршание сухого сена, чье-то дыхание. С минуту они стояли неподвижно, невидимые и неслышимые.

— Показалось, — прошептал Федулов.

— Мне тоже...

— Никого нет... — И Федулов двинулся дальше, пока не увидел у самого скоса крыши голубовато-родовую чешуйчатую россыпь журналов «Китай» тех еще времен, когда у нас все было в порядке, мы обнимались и называли себя братьями. Теперь от обложек несло тонкоголосой разнузданностью хунвейбинов, из журналов слышалась даманская пальба, на память невольно приходили сообщения о том, что их братские ракеты запросто долетают до Москвы, что есть у китайцев атомные и водородные бомбы, что их самих больше миллиарда, что они себя кормят, а их промышленность вышла на уровень мировых достижений, в то время как наша...

Все это невнятно пронеслось в сознании Федулова, и он опасливо ступил на скользящие обложки журналов, и Марсела ступила на них, как на нечто греховное, может быть, даже политически неблагонадежное. Он обнял ее, ногами ощутил ее коленки, холодно и настороженно прислушался к себе — позволительно ли ему быть решительным и дерзким?

— Думаешь, получится? — спросила Марсела, почувствовав его неуверенность.

— А что, нет? — В голосе Федулова прозвучала немыслимая надежда на избавление, на то, что случится нечто и снимет с него ответственность, убережет от позора. Высшие силы услышали его призывы — ворвался Шаман, радостно бросился к греховодникам и звонким лаем принялся сзывать всех на чердак, где так соблазнительно пахнет мышами, так сладко шуршит сено, где собрались такие хорошие люди, как Федулов и Марсела.

В светящемся квадрате дыры возник Адуев. Иван по грудь торчал из сеней и, освещенный снизу, был величав, как бюст римского императора. Он внимательно всматривался в чердачную темноту, но после яркого солнца ничего не видел, да и Федулов с Марселой отшатнулись за трубу, прижавшись друг к другу в объединяющем страхе.

— Шаман! — позвал Адуев. — А ну ко мне! — Бюст стал опускаться, и когда из дыры осталась торчать голова, чувствовалось, что это голова воина и мыслителя, и даже когда от нее остался лишь поблескивающий блик лысины, в нем тоже было что-то от воина и мыслителя.

Шаман бросился на зов и скатился по лестнице вслед на Адуевым. Федулов с Марселой все еще стояли за трубой, но теперь уже не страх держал их вместе. Ладошка Марселы скользнула по федуловским лопаткам, опустилась ниже, прошла вперед и, поколебавшись, медленно протиснулась под резинку его рейтуз. Пальцы Марселы чуть вздрагивали, и Федулов со сладостно-горестным стоном плотнее прижался к пей, мысленно пытаясь все свои умственные, физические остатки нравственных сил направить в одно русло, как окруженный полководец собирает разбитое воинство, чтобы бросить его на прорыв, и с отчаянием понимает, что сил нет, боеприпасы кончились, а воинский дух слаб.

— Ну, что же ты?! — спросила Марсела.

— Он сейчас опять придет.

— Кто?

— Шаман. Будет смотреть.

— Пусть смотрит. Они вон на улицах вообще средь бела дня что хотят вытворяют!

— Я же не кобель.

— А кто же ты? Самый настоящий кобель. Неважный, правда, — Марсела отстранилась.

— Кошки, и те сутками ходят друг вокруг друга, пока что-то у них сладится.

— Вот к кошкам и приставай.

— Я так и делаю.

— Это я кошка, что ли?

— А кто же ты?

— Пусть кошка. Только кошкам на чердаках больше везет. А меня сюда больше не тащи. Я еще не встречала таких слабаков.

— Навстречаешься, — пробормотал Федулов, пробираясь к выходу. — Этого добра хватает на белом свете... Чего-чего, а этого хватает. Ишь ты, чего захотела, — бормотал Федулов, спускаясь по ступенькам. — Скажите, пожалуйста... Губа не дура. Я бы тоже не возражал, а жизнь, она того... Как скажет, так и будет.

Федулов сошел с последней ступеньки и, не дожидаясь Марселы, шагнул на залитую солнцем террасу. Он благодушно зажмурился, увидев людей, не обремененных темными страстями. Срамное происшествие отдалилось и растаяло в ярком солнечном свете.

— Похоже, будет дождь, — сказал Федулов, услышав, как громыхнуло где-то за лесом. И ему стало легко от простоты к необязательности этих слов. Будет дождь, не будет дождя — так ли уж это важно. Никто не укорит его, не попрекнет. — Надо сказать Вале, чтобы белье убрала, — Федулов кивнул на веревку, увешанную детскими майками, трусиками, платьицами.

— А где Марсела? — спросил Адуев.

— Где-то здесь, — беззаботно ответил Федулов и с облегчением понял, что слова эти он произнес с искренней беззаботностью, да и правдивыми слова оказались — Марсела действительно была где-то рядом. Может, еще в сенях, может, на кухню прошла, чтобы снять с себя сухие травинки, прилипшую паутинку — следы недолгого ее пребывания на чердаке.

14

Уверенно и жизнеутверждающе, играя румянцем, хранящим дух шампанского, и ягодицами, хранящими бензиновый дух мягкого сиденья, как вестник чего-то светлого и радостного, шествовал по кирпичной дорожке Илья Юрьевич Ошеверов.

Кирпичная дорожка...

Автор прекрасно понимает неуместность этого повтора, но ничего не может с собой поделать, и потом, если уж откровенно, он засел за рукопись вовсе не для того, чтобы изобличить подлого доносчика, ужаснуться или восхититься нравами своих друзей, вовсе нет... Хотелось еще раз, хотя бы мысленно, пройтись но кирпичной дорожке, подняться по мокрым ступенькам, оглянуться на замершие в сумерках флоксы, вслушаться в шуршание листвы под ночным дождем. И все, ребята, и все... Остальное — повод. Только повод. Красноватые кирпичи перемежались черными, прокопченными, между ними светились белые, покрытые бесчисленными слоями извести и мела. Нынешние маломерки лежали рядом с громадными, прошлых времен кирпичами, которые делались вручную и оттого были неодинаковы, отличались и размерами, и цветом, у каждого кирпича был свой изгиб, свои впадины и выступы. Шихин собрал все половинки и четвертушки вдоль заборов, на соседней свалке, прошелся по ближнему лесу и наконец, натянув от крыльца к калитке проволоку, вдоль нее выложил дорожку. Кое-где пришлось стесывать землю, кое-где досыпать, некоторые кирпичи он врыл, в общем, повозился достаточно, но зато и дорожка получилась на славу. С каждым дождем, после каждой весны уходила белизна, смывалась чернь сажи, и постепенно дорожка становилась красновато-теплого цвета. Она теплилась в лучах закатного солнца, пробивающегося сквозь березовую листву, матово поблескивала под луной, увлекая трепетные души в темноту сада, в простые и волнующие тайны. И в каждом кирпиче таился свой свет, скрывалось прошлое — кто провел жизнь в печи, каждый день раскаляясь докрасна, кто в ее основании, и так отсырел, что никакой зной уже не просушит его, кто провалялся годы под забором, вбирая и влагу росы, и тепло солнца, и свет луны, покрываясь зимней изморозью, осенним мхом. Некоторые кирпичи, пролежав жизнь под полом, в сухости и темноте, выглядели новенькими, словно бы только испеченными. В них было даже что-то трогательное — чувствуя, что выглядят лучше других, они словно бы просили к себе снисхождения.

Но больше всего волновала Шихина дорожка в сумерках во время дождя, когда дальний ее конец скрывался в туманной дымке сада, когда на ней лежали опавшие уже листья березы, дуба, рябины, и была в этом своя жизнь, своя истина, своя тихая, непоколебимая нравственность. Была чистота и ясность.

Сотни раз разбитый, усталый и обескураженный неудачами, возвращался Шихин из Москвы по этой дорожке и с каждым шагом чувствовал, как что-то в нем оживает, словно душа выбрасывает зеленые побеги, и Валя возвращалась после тягостного обхода одинцовских магазинов, и Катя возвращалась из школы, перекошенная тяжелым портфелем производства соседнего Баковского завода резино-технических изделий. И столько раз они уходили по этой дорожке в большой враждебный мир, и снова приходили в тишину сада, и каждый раз эти уходы и возвращения были связаны со столькими надеждами и разочарованиями, что дорожка перестала быть просто дорожкой, а ее кирпичи превратились в кирпичики судьбы. Среди них появились любимые, и наступить на него невзначай считалось хорошей приметой, обнадеживающим добрым знаком. Появились зловредные кирпичи, помеченные чьим-то дурным глазом, и, уходя из дома, Шихин больше всего боялся зацепить его, задеть, коснуться, но в то же время, по неписаному закону суеверий, он не должен был менять длину шага, направление движения, не должен был предпринимать ничего, чтобы избежать встречи с этим кирпичом, если уж судьбе угодно было предупредить его о бесполезности сегодняшнего похода за удачей. Шихин шел но кирпичной дорожке, затаив дыхание, и наметанным глазом за несколько метров уже знал — ляжет, все-таки ляжет ему под каблук этот медно-красный кирпич, изготовленный чьей-то злобной рукой сто лет назад. И тогда он обреченно понимал, что можно уж никуда не ехать, что ничего у него в этот день не выйдет, никто не захочет разговаривать с ним, что все двери на его пути окажутся запертыми, начальники окажутся занятыми, или же глаза у них, как говорится, залитыми. Но он ехал, стучал в двери, стараясь забыть о дурном предзнаменовании, надеясь, что кирпич в конце концов переменит свой нрав и в какой-нибудь захудалой редакции ему дадут командировку, он получит деньги на проезд, поедет, напишет о каком-нибудь выдающемся передовике производства, его очерк напечатают, дадут гонорар и он столько всего накупит, столько накупит, что...

В те времена ему больше всего хотелось купить Кате детский велосипед, но не суждено было исполниться этому невинному мечтанию. Покато да се, выросла дочка, и велосипед ей стал совершенно ни к чему. Много чего не успел купить Шихин в своей жизни. Так и не удалось ему купить кожаные босоножки с пряжками, пристойную пишущую машинку, у которой бы не западали буквы, не отваливались клавиши, не рвалась лента, не проскакивали интервалы. Не купил он столь желанную китайскую авторучку, тоже не успел — испортились у нас отношения с этой великой авторучковой державой. Теперь вроде налаживаются, но Шихин уже смирился и обходится ручкой отечественной. Из нее, правда, капает, она дерет бумагу, и на кончике пера постоянно болтаются бумажные волокна, отчего буквы получаются мохнатыми, как первобытные люди. Когда, наконец, появилась у него приличная ручка, она вскоре переломилась во время автомобильной аварии, а вместе с ней переломились три ребра, о чем Шихин, благодаря неусыпным заботам бесплатной медицины, узнал лишь два месяца спустя, когда при очередном просвечивании костную мозоль срастающихся ребер врачи приняли за туберкулезное затемнение легких. К тому времени, когда все выяснилось, Шихин, в ожидании близкого конца, успел пропить чуть ли не сотню рублей, ту самую сотню, за которую он мог бы при некоторой самоотверженности купить новую ручку, может быть, даже паркеровскую. Выручил все тот же Рихард Янеш, срочно прислав «пеликан», благодаря чему работа над этой рукописью продолжается, а когда славная Эдельтраут Гугель прислала «монблан», Автор понял, что уже ничто не остановит его и рукопись будет доведена до конца, а злодей изобличен и покаран.

Не купил Шихин и серый бельгийский костюм, поразивший однажды его воображение в одинцовском универмаге — чтобы купить его, требовалось не только заплатить две месячные зарплаты, но и внести в местные заготовительные конторы два центнера картошки или пятьдесят килограммов мяса. В то время такого количества продуктов у Шихина не было, как их нет и сейчас. Не купил Шихин дореволюционный пятитомник сказок Афанасьева, виденный им в магазине на улице Горького, не купил и уж, похоже, никогда не купит двухлитровую бутыль шотландского виски, потрясшую его в магазине возле издательства «Правда» своими размерами, золотистым цветом и роскошными наклейками.

Одно время Шихину мучительно хотелось иметь черную рубашку, и лет через десять, подчиняясь подсознательному порыву, все-таки купил, купил себе черную рубашку в днепропетровском магазине на проспекте Карла Маркса. Принеся ее домой, он долго с недоумением рассматривал покупку, пытаясь понять — что же его толкнуло к этой замухранной тряпице, как он решится надеть на себя этот мятый и косо скроенный наряд с громадным белым лоскутом, на котором размазанными буквами сообщалось, откуда рубашка, кто ее делал, из какого материала, сообщалось даже, как ее стирать, но ни слова не было о том, зачем она вообще понадобилась в этом мире. Шихин озадаченно всматривался в фиолетовые кляксы на лоскуте, пытаясь уловить в них некий колдовской смысл, объяснивший бы, что заставило его выгрести из карманов последние пятнадцать рублей и отдать кассирше, которая с обидным равнодушием ссыпала заветные рубли в общий ящик. Когда же он надел обновку, оказалось, что один уголок воротничка меньше другого, тощие пуговицы пришиты вразнобой, на животе вздувался черный пиратский парус, а по спине шла рябь поперечных складок. Валя, как могла, улучшила рубашку, перешила пуговицы, проделала для них дырки, обметала, отрезала страшный лоскут с таинственными недобрыми письменами, укоротила один уголок воротника, расширила второй, прострочила, простирала, прогладила. Рубашка стала вполне приличной, но Шихин так и не смог полюбить ее, она висит в шкафу, напоминая о наличии чего-то странного в его сознании, непознанного и настораживающего.

С тех нор Шихин стал опасаться исполнения желаний. Каждый раз сбывшаяся мечта оказывалась удручающе чуждой, получив сверкающую коробку, перетянутую лентой и украшенную бантом, он совершенно не представлял, что с ней делать, куда сунуть, как избавиться. И Шихин понял, что любое желание, любое стремление старятся, как и все на свете, и надо торопиться, пока они живут, пока в них еще что-то пульсирует.

* * *

Возвращаемся к Ошеверову, который к этому моменту солнечным зайчиком прошел вдоль всей кирпичной дорожки, поднялся по ступенькам и остановился световым Аристарховым столбом.

— Вина оставили? — спросил он у Вали.

— И не прикасались! Тебя ждали.

— Какие хорошие люди! О! — простонал Ошеверов и повернулся к Селене. — Ты слышишь? Они не прикасались к вину.

— И правильно делали, — заметила Селена, опускаясь в кресло.

— Всю дорогу я только и думал, только и мечтал о стаканчике холодного вина. Теперь мне за все воздастся.

— Как съездила? — осторожно спросил Игореша, окидывая Селену взглядом.

— Представляешь, Игореша, оказывается, Москва совсем рядом, через полчаса мы были на улице Горького! Митька, тебе обязательно нужно купить машину! Игореша в них разбирается, когда надумаешь, он тебе поможет. Верно, Игореша?

— Отчего же... Конечно... Все, что смогу, — пожалуйста.

— Сегодня я, наверно, уже не успею ее купить, — раздумчиво проговорил Шихин, — а вот завтра с утра можно и заняться. Звонко расхохоталась Селена, усмехнулся шутке Игореша, передернула плечами Валя — в предложении Селены она уловила издевку. Ошеверов в разговоре не участвовал, он знал нечто более важное и не намерен был тратить время на пустой треп. На террасу взошел Адуев, бдительно окинул всех прищуренными глазами и, не увидев ничего подозрительного, опасного для своего достоинства, успокоился. На дорожке показалась Марсела. Она шла независимо, ногу ставила твердо, носком чуть наружу, и в этом просматривались вызов, снисходительность и даже недоступность. Голову Марсела вскинула чуть больше, чем требовалось, так идти было неудобно, но зато все сразу видели, с кем имеют дело. Из кустов выкатилась Федулова. Уцепившись за руку Кости Монастырского, она с таким пристрастием выпытывала у него подробности о новом экономическом законе, будто решалась ее собственная судьба, будто по этому закону ей светило не менее пяти лет, но Шихин видел, что все свои умственные силы Федулова тратила на вопрос, а выслушать ответ у нее уже не было никакого желания. Да и спрашивала они лишь для того, чтобы показать всем, как она проницательна, умна, тонка, как многосторонни ее интересы. Васька-стукач молчаливо и сосредоточенно готовил ужин — нарезал куски окуня, очищал их от чешуи, промывал, солил, перчил и, казалось, ничего вокруг не видел и не слышал. Но это только казалось. Вернулись с прогулки Анфертьев со Светой. Понимая, что сейчас может начаться нечто важное, Вовушка спешно складывал в портфель документы, изобличающие преступную деятельность начальника треста... Прибежала из сада Катя с первыми каплями дождя в волосах.

— Там где-то дедушка, — сказала она, запыхавшись. — Только я не могу его найти. — Несколько дождинок сверкали на стеклах ее очков. — Я говорю — давай в прятки поиграем, он говорит — давай. Спрятался, и все. Я все кусты облазила, все деревья...

— Кузьма Лаврентьевич! — крикнул Шихин.

— Сейчас, — тут же донесся из сада глухой голос, но никто точно не мог определить — шел он от калитки, с вершины дуба, из зарослей слив.

Не прошло и минуты, как на дорожке возникла длинная, сутулая фигура голого по пояс старика. Он словно сгустился из листьев, капель, света. Руки его висели вдоль тела, голова наклонена вперед, он улыбался, благодарный, что о нем не забыли. Кузьма Лаврентьевич неслышно поднялся по ступенькам, прошел по террасе, оставляя на досках почти квадратные следы, отдаленно напоминающие медвежьи лапы, и, пригнувшись, вошел в сени. Некоторое время его голубоглазая улыбка висела в воздухе, хотя он уже там, в глубине дома, натягивал на себя застиранную рубаху с коротковатыми рукавами и свернувшимся воротником.

Солнце на западе быстро опускалось за крыши маленьких одинцовских домиков, ухолило в сторону Москвы, к ее сиротливым куполам, напоминающим о былом величии, гордости и достатке, к высотным домам и стеклянным стенам, где оно могло бы отразиться и покрасоваться еще какое-то время. Впрочем, нет, ошибка. Москва на востоке от Одинцова. И солнце уходило в сторону Голицына и Звенигорода, а с Москвы надвигались тяжелые громоздкие тучи, наполненные грохочущими звуками, будто в них, в тучах, что-то перекатывалось, взрывалось, накапливалось, и в воздухе ощущалась неопасная, скорее желанная угроза.

Со станции неожиданно громко донесся нарастающий визг электрички, и Шихину почему-то показалось, что у этого звука должен быть зеленый цвет. Видимо, впечатление шло от зеленого цвета железнодорожных вагонов, от зеленого светофора, от зеленого коридора из деревьев, по которому сейчас мчалась электричка. С легким дробным топотом мимо калитки пробежали козы, за ними прошла босая женщина, и через некоторое время в воздухе запахло поднятой ими пылью. Пыль была уже прохладная, и в ее запахе ощущалась тревога. И Шихин подумал, что визг электрички, козий топот, запах вечерней пыли, грохот приближающейся грозы запомнятся ему надолго, может быть, навсегда.

Гости расположились на террасе в полном соответствии со своими характерами и с пониманием о себе. Кто-то сидел на перилах, кто-то успел занять плетеные кресла. Шихин сел на пол, прижавшись спиной к бревнам, Игореша изысканно, но неудобно стоял, прислонившись плечом к стойке, Анфертьев со Светой облюбовали Шаманий диван, а сам Шаман, прибежав последним, в каждого мимолетно ткнулся носом, каждому заглянул в глаза, словно извиняясь: «Ничего, что я немного задержался по своим делам?» И, не услышав осуждения, лег, положил голову на вытянутые лапы и пытливо поглядывал на всех, посверкивая негритянскими белками. Что-то он учуял в воздухе, что мешало ему беззаботно шалить и звонко лаять, припадая на передние лапы. То ли гроза тревожила его, то ли между людьми собирались какие-то тучи.

Говорили о погоде, о том, как прекрасна гроза за городом, потом всем страшно захотелось иметь такие же вот дома, чтобы рядом жили друзья, готовые прийти на выручку в трудную минуту, чтобы можно было ходить друг к другу в гости, играть в карты, шахматы и другие умственные игры, одалживать деньги, нить вино, праздновать праздники, дарить подарки, улыбаться и общаться, общаться, общаться. И чтобы дети переженились между собой, и псе сделались бы родственниками, и зажили бы одной большой и дружной семьей... О пошловатых предложениях Федуловой упоминать не стоит, все, что на уме у Федуловой, нам известно. И над чем звонко смеялась Селена, шало поглядывая то на Ошеверова, то на Игорешу, тоже говорить не будем, ни к чему это, хотя кое-кому, возможно, и покажется забавным.

Важно другое — в разговоре ощущалась почти незаметная нервозность. Все знали, что Ошеверов ездил за анонимкой, что она в данный момент лежит в его кармане, но спросить о ней никто не решался, в этом виделась бестактность, как если бы из толпы кто-то начал поторапливать палача. Ошеверов участия в разговоре не принимал — пощипывал рыжую бороду, щурился, поглядывая на говоривших сквозь короткие реснички, усмехался скорее собственным мыслям, нежели словам друзей.

Редкие капли дождя слились в плотный шорох, и незаметно начался хороший сильный дождь. Капли застучали по пыльным листьям, прерывистые ручейки потекли с шиферной крыши, мелкую водяную пыль порывами ветра забрасывало на террасу, но после дневного зноя она была приятна, и в дом никто не уходил. Сверкнула ветвистая молния, вонзившись в землю где-то возле станции, в облаках прогремел мощный взрыв, эхо раскатисто покатилось по Подушкинскому шоссе в сторону Барвихи, постепенно затихая и отдаваясь в душе приятной тревогой.

Валя накрывала на стол, носила из кухни тарелки с кусками жареного окуня, Федулова, как могла, помогала ей, катаясь на мягких своих колесиках и стараясь нигде не пропустить ни единого сказанного слова. Селена, бесстрашно сбежав под дождь, срезала чуть ли не десяток флоксов на высоких стеблях и снова взлетела на террасу. Шихин только застонал про себя, увидев, как она уже поднимается, опустив носатое свое лицо в мокрые лиловые цветы. Найдя в углу оставленный старухами надколотый синий кувшин, Селена наполнила его водой, ткнула туда срезанные стебли и водрузила букет посредине стола.

— Здорово, да? — она победно оглядела всех.

— Селена умеет поставить недостающую точку в любом деле, — похвалил супругу Игореша. — Теперь я вижу, что без этих цветов и стол не стол.

— Митька, ты обязательно должен нарвать мне цветов с собой, — сказала Селена, воодушевленная поддержкой.

— Я бы тоже не отказалась, — успела вставить Федулова, примчавшись из кухни.

— Дулю с маслом! — непочтительно ответил Шихин, стараясь рассмотреть за струями дождя нанесенный урон.

— Не дашь? — удивилась Селена.

— Не дам.

— Мне не дашь цветов?! Ты?! Почему?!

— Жалко.

— Для меня?! Тебе для меня жаль этих несчастных флоксов?

— А зачем тебе несчастные флоксы? Подожди, пока вырастут розы.

— Может бить, ты осуждаешь меня за то, что я и эти сорвала?

— Осуждаю. Тебе никто не разрешал их рвать. Вот вернешьсядомой и там рви все, что под руку попадет.

— Да? — Селена поняла наконец, что разговор у них давно идет совсем не шуточный. — Ну... Тогда выбрось их, если так...

— Ты их уже выбросила. Будешь уезжать — можешь захватить с собой.

— Митя, — Селена в растерянности заморгала красивыми глазами. — Митя, но ведь они... они на Белорусском вокзале рубль за букет! О чем разговор!

— Тебе дать рубль?

— А на хлеб останется? — почти неслышно спросил Игореша.

— С такими гостями ни фига не останется.

Селена отвернулась, обиженно глядя в полыхающий дождем сад. И Игореша не стал спорить, лишь усмехнулся чему-то своему и обратил взор к Шаману, как к существу единственно здесь достойному.

С Шихиным это случалось — месяцами пребывал он в полнейшем благодушии, улыбался, поддакивал, позволяя желающим прохаживаться на его счет сколько кому хотелось. Многих это вводило в заблуждение, они полагали, что с Шихиным можно не церемониться. Но вот звучало вроде бы невинное слово, ничего не значащее по сравнению с теми насмешками, которые минуту назад лишь забавляли Шихина, и... все вдруг видели перед собой другого человека — обидчивого, несправедливого, готового немедленно порвать отношения с кем угодно и навсегда. А потом над ним словно проносилось какое-то облако, и Шихин снова возвращался к самому себе. А там как знать, когда Шихин бывал самим собой — позволяя потешаться над ним или же противясь этому, причем неумело, неуправляемо, как противится пробуждающееся сознание. Так просыпаются рабы, крепостные, каторжники — круша и убивая, чувствуя краткость, обреченность своего протеста.

Возможно, где-нибудь стоит рассказать о том, как однажды, уже зимой, Шихину удалось выбить на каком-то топливном складе машину мелкого грязного угля. Нанял самосвал с пьяным водителем, тот привез и ссыпал уголь прямо на дороге. Шел снег, и черная гора в ранних сумерках постепенно светлела, светлела, пока не стала белой. Шихин решил перетащить уголь под террасу, но отложил назавтра. А утром обнаружил, что куш на треть растащена соседями и в белой горке после вечернего снега зияет черная дыра — там ночью брали уголь старухи, живущие по соседству.

И еще случай, связанный с углем, это произошло на следующую зиму. Шихину привезли уголь в громадных глыбах, которые приходилось раскалывать кувалдой. И вот сидит он, согнувшись в три погибели, колет уголь, сам весь перемазанный, пальцы сбиты, на ногах какие-то резиновые чуни, после удара кувалдой мелкие брызги угля вперемешку со льдом бьют по лицу, и вдруг видит, что лаз, через который он забрался под террасу, потемнел. Став на четвереньки и подобравшись к выходу, он увидел рядом с собой... Селену. Она стояла, освещенная зимним солнцем, в светлой дубленке и вязаной шапочке, из-под которой вроде бы нечаянно выбивался все тот же невероятной привлекательности буржуазный локон.

Можно дать их изысканную беседу о погоде, розовых снегирях на кустах, о чем-то упоительно прекрасном, что тревожит душу и влечет ее в туманную даль... После чего австрийские сапожки Селены прошли мимо шихинских глаз и поднялись по ступенькам. Он слышал ее женские шаги у себя над головой, потом каблучки простучали в сенях и стихли. Наколов ведро угля, Шихин выкарабкался на дневной свет и, изогнувшись под тяжестью, поковылял вслед за Селеной в дом...

И был он тогда тощ, зол и молод.

Желтая сумка Селены пахла кожей, и в ней на боку лежала холодная с мороза бутылка красного вина «Кабинет». Помните? Это вино продавали в бутылках, чуть зауженных к донышку... Кажется, венгерское... Да, венгерские вина были куда лучше и болгарских, и румынских...

Шихин выпил тогда это вино в одиночку. Обидевшись на что-то, Селена ушла, всколыхнув воздух полами дубленки. Может быть, она и приходила для того, чтобы обидеться и уйти, схватив в последний момент сумку, от которой так недоступно пахло настоящей кожей.

* * *

Выходка Селены, безжалостно срезавшей флоксы, взбесила Шихина. Сам того не заметив, он понятием жилья охватил и березы, и дуб у калитки, и флоксы, и грибы вдоль забора. Это все была круговая линия его обороны против наступающих враждебных сил. Он латал крышу, менял прогнившие доски пола, стеклил окна, спиливал сухие ветви у яблонь, ходил в паршивую одинцовскую баню, брился, сжигал тряпье — и все это с единым чувством сопротивления этим силам. С той же жаждой выжить, с той же неустанностью, если не осатанелостью, с какими защитники козельской крепости подвозили смолу, заделывали пробоины в стенах, укрепляли ворота и подтаскивали камни, чтобы сбросить их на головы татарвы поганой, Шихин завозил уголь, подклеивал подошву к Валиным сапогам, обходил московские редакции. Ему, потомку козельских защитников, в то время часто снился один и тот же сон: темное от дыма небо, плач и стенания, приближается вражеское войско, идут татары, а он, среди таких же взбудораженных людей, ищет, чем бы вооружиться, и каждый раз оказывается, что меч слишком слаб, да и без рукояти, что у вил сгнила ручка, что топор надо бы заточить. И он спешно пытается заменить держак у вил, направить топор, приделать рукоять к мечу, а тут кто-то кричит, причем он ни разу не слышал голоса, крик рождался в нем самом — «Пора, пора!» То с дубиной, то с простой штыковой лопатой Шихин устремлялся навстречу визжащей, мохнатой татарской толпе. Но вот самой схватки не видел ни разу, сон обрывался на том месте, когда он бросался к посверкивающей кривыми саблями живой стене татарвы. Небо полыхало заревом, вместе с ним бежали люди в беспорядочной обреченной отваге, и он тоже бежал, маясь оттого, что оружие у него неважное, ненадежное, но ни разу ничто его не остановило, ни разу он не дрогнул в своем сне и не подумал о спасении. Однако каждый раз после пробуждения помнил ощущение обреченности. Видно, далекий предок, передавший ему свою память подлинной генной цепочке, пережил все это, но потерял сознание или же природа лишила его воспоминаний о самой схватке, стерла из памяти кровавую бойню, чтобы не тревожили потом страшные картины далеких потомков.

Странное отношение было у Шихина к этому сну — он воспринимал его всерьез, как действительность и, проснувшись, долго лежал, глядя в темноту и стараясь подольше сохранить в себе тревогу и отвагу шестисотлетней давности. И заметил Шихин, что дни после таких снов получались у него не самые худшие. То ли он сам становился тверже, то ли обстоятельства слабели и теряли уверенность в каком-то извечном своем превосходстве. Несколько дней, а бывало и до недели, помнила его ладонь ощущение грубой рукояти зазубренного клинка, которую он сжимал во сне, устремляясь вместе с людьми в белых одеждах навстречу огненному зареву где-то на окраине низкорослого городка, построенного из таких же вот бревен, с такими же венцами, только окна были меньше, он это запомнил, в них не было стекол, в них ничего не было, просто провал в дом, и там суета, там мечется что-то родное, надеясь на его защиту. И, увидев лишь первые картины сна, Шихин с замиранием сердца ждал — может быть, на этот раз дело дойдет до боя, и он увидит больше, дольше побудет в сне. Хотя и было ему нестерпимо страшно, но страх ничему не мешал, он лишь подстегивал его, и единственно, о чем болела душа, — ручка у вил слишком слаба, топор не закреплен на топорище, меч жидковат. И, проснувшись, он с утра насаживал топор, закрепляя его навеки березовыми клиньями, которые вытесывал и вколачивал с такой силой что даже опасался — не разорвет ли он топор. Потом менял ручку на вилах, укрепляя ее, подгоняя, ввинчивая медный нержавеющий шуруп в отверстие, чтобы не вырвало вилы, когда застрянут они в татарских ребрах...

Как-то после такого сна Шихин собрался, поехал в Москву, на Киевском вокзале взял билет до Калуги, а через четыре часа сел в автобус до Козельска. Побродив несколько часов но городу, Шихин был разочарован. Тихая Другусна, на которую он смотрел с пугающим чувством узнавания, была завалена битым бетоном, какими-то развороченными плитами, балками и выглядела обесчещенной теперь уже не татарскими, а местными властями. Музей, куда ткнулся было Шихин в поисках подробностей давней схватки, оказался закрытым, поскольку здание находилось в аварийном состоянии. Только мокнущий под дождем каменный языческий крест, как и прежде, был тверд, уверен в себе и совершенно цел, если не считать просверленных в нем дыр для закрепления таблички из нержавеющей стали. Эти дыры — единственные повреждения, которые нанесли кресту тысячелетия. В соборе располагалось отделение швейного объединения «Большевичка». А когда Шихин попытался было подойти поближе, пьяный вахтер бросился на него с такой озлобленностью, будто шесть веков уже защищал эту проходную от врагов. В Оптиной пустыни бесчинствовало училище механизаторов, загадивших ее до такой степени, что содрогнулись бы, наверно, и древние татары. Хлеба в магазине не было, обещали привезти на следующий день, на витрине лежали желтые комья жира, леденцы и мерзлая рыба мойва. Голодный Шихин отправился в обратный путь, и всю дорогу перед его глазами стоял невзрачный белый обелиск, напоминающий о крупнейшем сражении тысячелетия, и Вечный огонь, который ежегодно зажигали к дню Октябрьской революции, каждый раз зарывая у забора красный газовый баллон. Когда Шихин уезжал из Козельска, Вечный огонь в память жертв второй мировой войны уже выключили, и два веселеньких мужичка с грохотом катили баллон куда-то вниз, как раз к тому месту, где прошедшей ночью бежал он с вилами наперевес навстречу своей погибели.

* * *

— Митя, — Ошеверов положил руку Шихину на плечо, — хочешь, я угощу тебя прекрасным грузинским вином?

— Хочу!

— Это здорово! Меня всегда, Митя, поражала твоя способность ответить прямо, искренне и лестно для собеседника. Ты вот сказал «хочу», а во мне все захолонуло от необъяснимого счастья, можешь поверить?

— Конечно!

— Как приятно с тобой разговаривать! Что ни слово, все на душу, как бальзам. Ни тебе подковырок, ни сомнений, ни насмешек над кем бы то ни было, не считая, конечно, нашей общественной системы, о недостатках которой, — он оглянулся на Ваську-стукача, — уже открыто пишется в некоторых центральных газетах. А что касается цветов, Митя, они ведь в самом деле украсили стол, ну посмотри! А как похорошела всеми нами любимая Селена! А что цветы сделали с террасой! Хотя при таких дамах ее, казалось бы, уже ничто не сможет улучшить... А как флоксы идут к вину, к дождю, а?

— Возможно.

— Все еще гневаешься... А не приходило ли тебе, Митя, в голову, как нам всем не хватает прекрасных впечатлений? Что мы получаем от окружающей действительности? Разбитый асфальт, бараки вместо домов, загаженные обочины, потные толпы в подземельях метро. А одежки на нас! Будь наша воля, мы бы никогда их не надели, а надели бы другие, которых нам не иметь... Ты должен понять трепетную душу Селены. Попав в этот роскошный сад, она опьянела от всего, что увидела здесь, слегка потеряла самообладание и сорвала, сорвала, бедняжка, аленький цветочек... Можно ли корить ее за это и попрекать цветочным базаром на Белорусском вокзале, где черномазые тетки с непонятных гор хватают за руки, брызжут в лицо слюной и суют, суют продажные свои букеты, стараясь выгрести из твоего кармана побольше денег... А тут...

— Ладно, — вздохнул Шихин. — Ты что-то говорил о вине?

— О! — радостно закричал Ошеверов. — Вижу, что полегчало, вижу, что отпустила тебя душевная судорога! А знаешь, что сказала Селена? Единственный здесь настоящий человек, мужчина, рыцарь — это ты. Призналась, когда мы ездили в Москву за анонимкой.

— Ты врешь, Илья! — воскликнула Селена.

— Конечно, — невозмутимо кивнул Ошеверов. — Но ты не стесняйся хороших чувств, — по-отечески добавил он. — Хорошие чувства тебя только красят. Они всех красят. И еще, Митя... Не жадничай. Цветы вырастут краше прежних. Ведь флоксы положено время от времени срезать, иначе заглохнут. А так они постоянно обновляются свежими побегами.

— Точно? — удивился Шихин. И раскаяние затопило его душу.

— Можешь не сомневаться. Конечно, я понимаю, что при дырявой крыше, трухлявых стенах, при туалете, в который опасно заходить, поскольку он может в любой момент рухнуть вместе с клиентом, цветы — единственная отрада. И когда набегают гости, словно татарва поганая, и срезают для собственной услады последний оплот в душе... Кто угодно к ружью потянется, а, Митя?

— Остановись, а то заплачу, — без улыбки сказал Шихин.

— Да? Ну, ладно... — И Ошеверов повернулся к Селене. — Не подумала ты, Селена, не подумала. Поддалась минутному порыву. Это и оправдывает тебя, и твою вину усугубляет. Как и все в нашей жизни, ребята, как и все остальное. Наши слова, поступки и помыслы позволяют и пожалеть нас, и посадить лет эдак на пять, на десять... Скажи, Вовушка, есть повод тебя посадить, повод, о котором знаешь только ты?

— И не один, — ответил Вовушка, не задумываясь.

— А тебя? — повернулся Ошеверов к Ваське-стукачу.

— Посадить можно каждого, — ответил тот. — Было бы указание.

— А тебя, Иван? Есть за что посадить?

— Посадить... не знаю. А вот наградить можно.

— Наверно, ты и памятник заслужил?

— Не возражаю, — поспешно сказал Адуев, словно опасаясь, что у него больше не будет возможности сказать о наболевшем.

— Ну, вот видите, — Ошеверов устало опустился в кресло. — Не будем ссориться из-за этою маленького недоразумения. Повод поссориться у нас будет. Это я вам обещаю.

* * *

Запись из блокнота.

Обязательно нужна лунная сцена, впрочем, это не обязательно должна быть Луна. Марс, Венера, задрипанная цефеида, какое-то космическое образование на самом дне черной дыры... Какая разница! Тот же мангышлакский пейзаж, который и поныне висит в мастерской Юрия Ивановича, тоже вполне годится как место действия. Эта сцена должна все высветить, поставить на свои места и замкнуть мистические, полоумные или какие там еще мотивы — необыкновенные способности Аристарха, подозрительное помешательство Нефтодьева, космическая шалопутность их подружки тети Нюры, непонятная привязанность Автора к этим тинам, которые вроде бы в нашей жизни совершенно чужие, а единственно, что им удается, так это создать некоторую ненормальность происходящих событий.

Но, с другой стороны, разве мы смогли бы выжить, если бы каждую секунду отдавали себе отчет в том, что вокруг происходит, если бы мы все знали и обо всем имели полные сведения? Вы в самом деле считаете, что мир, в котором мы выжили, — нормальный? Но разве можно в здравом уме славить рябого, косноязычного убийцу, у которого руки по локоть в крови наших родных? Мы этим занимались десятилетия. До сих пор не можем отвыкнуть. Разве можно в здравом уме разрушать собственные храмы и плясать на пожарищах, выбивая чечетку на ликах святых? У нас до сих пор дергаются ноги в такт этой чечетке с кавказским акцентом. А ставить памятники детям, отправляющим на расстрел собственных отцов? Миллионы людей вынуждены были отказаться от здравого смысла, от своих желаний и судеб и сооружать нечто предназначенное не для их детей и внуков, а для тех неведомых существ, которые, возможно, останутся на земле через тысячи лет. Это громоздкое кровавое сооружение на костях назвали счастливым будущим и попытались убедить всех, что высшая цель — вложить и свои кости в основание чудища. Было. Древний, великий и мудрый народ оказался повергнутым в пучину доносительства, продажности, словоблудия, и десятилетия пел гимны, стоя но колено в собственной крови... Может такое быть?

Фантастика?

Но жизнь, как всегда, богаче.

Поэтому появление Аристарха в черном плаще среди лунных скал Мангышлака или в тени кратера Ломоносова — проще пареной репы. Да, он должен быть в черном длинном плаще с фиолетовой подкладкой. Он у себя дома, озабочен, у него много дел, он почти не замечает Автора. А как легко Аристарх управляется с этим безбрежным плащом, закрывающим временами весь лунный небосвод, как естественно висит у него на боку длинный испанский меч с алой рукоятью. Только такой меч у него и должен быть — длинная рукоять, кованый эфес, граненое лезвие с чеканными чудищами и какими-то зубастыми растениями. Автора охватывает робость, он чувствует себя лишним, мешающим.

— Он тебе нужен? — единственно, что он решается спросить у своего земного друга, указав на меч.

— Положено, — отвечает Аристарх, думая о другом, о чем-то более важном, ради чего он здесь и оказался.

— Зачем мы здесь? — осмелел Автор.

— Сам же просился, — это не ответ, это называется «отстань». Смотри, слушай, присутствуй, и с тебя этого вполне достаточно.

И тетя Нюра со своей неизменной кошелкой, купленной на днепропетровском базаре за трешку. Хотя нет, ныне эти кошелки стоят не меньше пяти рублей. Она в отдалении шастает среди безжизненных камней — наклоняется, что-то поднимает, кладет в кошелку. Будь это на Земле, у Автора не было бы сомнений — тетя Нюра собирает грибы. Но какие здесь грибы! Нет воздуха, нет ветра, хотя время от времени возникают смерчи и постепенно гаснут, укладываясь, как засыпающие змеи, или же, слившись воедино, набирают силу, захватывают камни, целые скалы, перемалывают их внутри себя и уносят в космическое пространство. Гибкое, упругое, вздрагивающее тело смерча ввинчивается в черное небо, подсвеченное красным смещением спектра, становится все тоньше, тоньше и наконец исчезает среди звезд.

— Что она делает? — спросил Автор.

— Кто? — раздраженно обернулся Аристарх.

— Тетя Нюра...

— Где? А... Камни собирает.

— Камни?

— Да, здесь попадаются иногда... Изумруды, рубины, сапфиры... Но мелкие, не больше куриного яйца, да и необработанные. Тут еще сноровка нужна, чтобы их узнать.

— Тетя Нюра узнает?

— Она же лет двадцать работала уборщицей в Днепропетровском горном институте, каждый день минералы от ныли протирала.

— В Горном институте... Это там, где стоит Постамент с...

— Да, с Ломоносовым. Поправь плащ! — с легкой досадой сказал Аристарх, и только сейчас Автор увидел, что и на нем черный плащ с фиолетовым нутром, а на боку висит меч, только в отличие от Аристархового выглядит как-то проще, как может выглядеть копия известного клинка, изготовленная на потребу туристов.

— А зачем камни тете Нюре?

— А! — махнул рукой Аристарх, продолжая вглядываться в близкий угластый горизонт. — Продает, приторговывает, перебивается...

— Где продает?

— Где попало. Кроме Земли.

— А почему она не привозит камни на Землю?

Аристарх посмотрел на автора как на человека, который при важном событии увлекся какой-то чепухой, вздохнул, еще раз оглянулся на горизонт — что-то он ждал, что-то там должно произойти.

— Нельзя. Купить их все равно никто не сможет за десятую за сотую часть цены, а посадить могут запросто. Она выменивает на Марсе эти камни за колготы, привозит их домой и сбывает цыганам на Рижском рынке.

— А откуда на Марсе колготы?

— Нет на Марсе колгот, — ответил Аристарх, не скрывая раздражения. — Она берет весь комбинезон, нижнюю часть отрезает и продает, как колготы. А верхнюю распускает и вяжет вуальки. Вуальки тоже продает.

— Кому? Их же не носят?

— Носят. В прошлом веке.

— Новедь в прошлый век...

— Тете Нюре удается. Пока удается.

— Как?!

— Не знаю. Она не говорит. У нее странные знакомства, я не о всех знаю. Она проникает туда, куда даже мне дорога заказана. Бывает и в прошлом веке, и в позапрошлом. И частенько, насколько мне известно. Ты присмотрись, какие у нее вещи дома... Видел?

— Я думал, со свалки...

— Ни черта! Из живых человечьих рук. Хочешь, Пушкин тебе стихи посвятит? Тетя Нюра для его Наташки кое-что пообещала достать... Хочешь?

— Пусть лучше Ломоносов, у него это получается торжественнее, с почтением... А Пушкина еще занесет в какое-нибудь неприличие...

— С Ломоносовым сложнее. Она его побаивается, алхимиком считает, от него вечно жженой серой несет... Да и он ее недолюбливает.

— Кто?

— Ломоносов.

— Кого?!

— Тетю Нюру. Она пообещала ему кое-что привезти с Венеры... не то образцы грунта, не то стекляшки какие-то... И подвела, не доставила. Не смогла, если уж па то пошло. По-моему, у нее за это делячество на какое-то время пропуск изъяли.

— А почему именно с Венеры?

— Не знаю... Ломоносов в последнее время Венерой увлекся, что-то он там заподозрил... Это его дело.

Ну и так далее.

И сюда же Нефтодьева, который здесь выглядел спокойным, ироничным, снисходительным. Ни о каком помешательстве нет и речи. Он здрав, мужествен и тоже озабочен чем-то важным.

И звуки. Время от времени раздаются звуки, переносить которые человеческое ухо почти не в силах — скрежет раздавливаемого стекла, разрывание металла, хруст костей... В общем, примерно тоже самое, что испытал и услышал Автор во время автомобильной аварии, из которой выбрался живым, но до сих пор не может в это поверить.

15

Приходили и уходили электрички, останавливаясь на минутку у станции Одинцово, проносились скорые поезда из Берлина и Варшавы, уносились в Вильнюс и Гомель, Париж и Амстердам, в знаменитый когда-то Брауншвейг, но кто помнит ныне брауншвейгскую колбасу, кто? Тут бы «Останкинской» достать. Шли поезда и в Гифхорн, в котором живет-мается со своей красавицей Алисой тот самый Рихард Янеш, обладатель пятнадцатизарядной беретты, десятизарядного вальтера, маузера и парабеллума, а также кавказского кинжала, которым одно время владел Автор, а до него Абдулгафар Абумуслимович Казибеков — гроза азербайджанской плодовой мафии и командир ночного взвода Дербента. Еще ранее кинжал принадлежал древнему правителю Дагестана Сурхай-хану, потомок которого Юра Сурхайханов звонит иногда Автору и зовет на рыбалку в Гриву, где уже стоит с этюдником Юрий Иванович Рогозин, всматриваясь с Барского холма в козельские дали...

Шаман спустился по ступенькам в сад, но тут же поднялся обратно, испытывая неловкость оттого, что все могли заметить его робость перед приближающейся грозой. Ошеверов вынул из железной бочки канистру с холодным вином и, намокнув под усиливающимся дождем, взбежал с ней по ступенькам. С канистры стекала студеная колодезная вода, внутри обнадеживающе плескалось красное вино. Заботливо осмотрев ее со всех сторон, Ошеверов смахнул прилипший лист, наклонил, проверяя — не протекает ли пробка. Нет, пробка была в порядке. Значит, вода в канистру не просочилась, вино не разбавила, как это случается иногда в нашей жизни.

Все внимательно наблюдали за этими простыми, необходимыми действиями, которые невозможно было истолковать двусмысленно, лукаво. Несуетная работа Ошеверова снимала напряжение, вызванное его же словами, когда он так уверенно пообещал обеспечить всех поводом для ссоры.

— Так что анонимка? — спросил Адуев, не выдержав неизвестности. — Тебе ее выслали?

— Выслали, Ваня, выслали. Ты не переживай.

— А чего это мне переживать! — тут же обиделся Адуев и залился краской гнева и оскорбленности. — Я и не собирался переживать. Пусть переживает тот, кто...

— Хватит, папа! — перебила Марсела. — Все ясно.

— Нет, я только хотел сказать, что мои переживания никого не касаются, а если и касаются, то не переживания...

— Хватит! — уже не сдерживаясь, закричала Марсела.

— Ребята, вы торопитесь, — улыбнулся Ошеверов. — Не стоит так круто. У нас еще канистра почти непочатая... Да и к анонимке пока не приступали, — он неловко обернулся в низком кресле, дотянулся пухлой рукой до стула, подтянул к себе, в пиджаке, висящем на спинке, нащупал внутренний карман и вынул из него помятый конверт с алым знаменем и гвоздикой, которые, по замыслу художника, призваны были олицетворять нетленные ценности революции. Автор еще раз бросил взгляд на конверт, который держал в руках Ошеверов, и обнаружил, что описание рисунка неполное: гвоздика одновременно служила древком, вправо от нее трепыхалось знамя, из чего следует, что ветер дует слева, на знамени явственно просматривалась дата свершения революции, а слева от гвоздики полыхали лучи восходящего солнца — намек на скорое наступление чего-то прекрасного и долгожданного. То обстоятельство, что анонимка находилась именно в этом конверте, под прикрытием красного знамени, навело Автора на некоторые мысли, но к нашему повествованию они отношения не имеют и говорить о них пока не стоит, эти времена еще не наступили. — Не торопитесь, ребята, — повторил Ошеверов, помахав в воздухе конвертом. — Сейчас все наше внимание мы уделим окуню и вину, а уж потом займемся анонимкой. Дело деликатное, оно требует чистых рук и ясной головы, верно, Вася? В одном могу заверить — доносчик здесь, за этим столом, — Ошеверов с каждым встретился глазами, и все его взгляд выдержали, а у Федулова от усердия даже слезы выступили, так он боялся моргнуть, чтобы не выдать свою слабость и внутреннюю неуверенность. — Но поскольку сам он не признается, мы, как говорится, продолжим наши игры, — Ошеверов сунул конверт обратно в карман пиджака. — Если хозяйка не возражает, прошу к столу! — И грохот раскалывающегося неба подтвердил правильность его слов и их своевременность.

Вспышка молнии навсегда отпечатала в сознании Автора неподвижные фигуры голубовато-зеленого, патинного цвета. Шихинские гости, замершие в пространстве не существующей уже террасы, остались не то напоминанием о славных временах, не то памятником несостоявшейся дружбе. Да она и не могла состояться, поскольку шихинские гости были просто не приспособлены к ней, более того, только сейчас Автор понял, что они и не знали, что это такое. Так слепорожденные рыбы, живущие в подземных пещерных водах, не знают света и потому не стремятся к нему, хотя в генной памяти осталось у них смутное ощущение солнца, которым наслаждались их предки миллионы лет назад.

— А знаете, что я подумал? — спросил Вовушка, снова обретя вид живого человека в тусклом свете лампочки. — Сейчас мы друзья, хорошо относимся друг к другу, шутим и улыбаемся... А если начнем выяснять, да еще ошибемся... Написал один, а мы, как те следователи из Белоруссии или из Кривого Рога, укажем пальцем на другого... И никогда уже не соберемся ни здесь, ни в другом месте...

— Ты полагаешь, — медленно проговорил Ошеверов, — что если мы сейчас все оставим как есть, то сможем снова собраться?

— А почему бы и нет? — улыбнулся Игореша.

— Другими словами, ты тоже не хочешь знать, кто анонимщик, кто сломал судьбу нашему лучшему другу Митьке Шихину и в будущем может сломать кому угодно из нас?

— Ну, кому угодно! — хохотнув, воскликнул Федулов.

— Времена меняются!

— А из чего это следует? — спросил Шихин. — Почему ты решил, что отношение к анонимкам как к мощному подспорью в обеспечении нашей общей безопасности изменилось?

— Хочу пояснить сказанное, — вмешался Ошеверов. — Митька не возражает, что действительно отношение к анонимкам, к этому своеобразному проявлению общественной жизни, изменилось. Он просто хочет знать доказательства, чтобы и самому впасть в восторг и недержание.

— Недержание чего? — поинтересовалась Федулова.

— Слов. Только слов. Восторженных и любвеобильных.

— По отношению к кому? — не унималась Федулова.

— К нашим победам и достижениям. И только. Значит, ты, Игореша, против выяснения?

— Нет, я не против. Но я считаю, что и Вовушке не откажешь в убедительности. А если ты так ставишь вопрос, что...

— Ну, вы даете, ребята! — заорал Федулов дурным голосом. — Отказать в убедительности, ставить вопрос, проявление общественной жизни... Во пошли выражения! А что будет?! Лучше уж на мат переходите!

— А ты, Митя? — спросила Селена. Задав простенький свой вопрос, она поставила на место самонадеянного Федулова, начисто зачеркнув его слова, простила Шихина за его вспышку и попросила у него прощения. Кроме того, Селена вернула разговор к заданному направлению, указала, кто здесь является основной фигурой, за кем в конце концов последнее слово. И, главное, напомнила честной компании и о своем скромном существовании.

— Если Илья знает... он должен его назвать, — ответил Шихин. — Иначе мы не сможем разговаривать друг с другом. Разве что о бабах. Да и то недолго.

— Почему недолго? — подал голос Анфертьев.

— Годы выйдут.

— Тоже верно...

— Можно еще над чукчей посмеяться, — добавила Валя. — Например, как чукча покупал часы со Спасской башни.

— И ты, Валя, хочешь крови? — усмехнулся Ююкин.

— Да. Хочу.

— И ты готова пожертвовать любым из нас?

— Я бы выразилась иначе — я смогу прожить без любого из вас. Кроме Митьки, конечно.

— Анфертьев! — Ошеверов продолжал опрос. — Будем искать анонимщика или оставим его жить и плодиться среди нас?

— Надо искать.

— А ты, Света?

— Надо, — кивнула Света, покраснев от всеобщего внимания. — Иначе жить не стоит.

— Прекрасно. Костя? — Ошеверов безжалостно вывел Монастырского из оцепенения, вызванного мыслями о новом экономическом законе.

— Нам никуда не деться, — Монастырский полоснул острой смуглой ладонью с такой силой и резкостью, что в воздухе осталась щель и запахло жженой серой. — Мы просто вынуждены взяться за это черное дело. Иначе завязнем. Не сможем говорить ни о чем другом. Вернее, говорить сможем о чем угодно, но думать будем только о доносе.

— Вовушка?

— Конечно, я за. Но как опытный анонимщик хочу предупредить, что дело это не столь легкое, как может показаться. Вряд ли анонимщик сам писал донос. У нас, слава Богу, желающих хватает, каждый почтет за честь принять участие в спасении государства. Он мог воспользоваться машинкой, склеить письмо из газетных заголовков, а тогда анонимка приобретает газетную неопровержимость, неумолимость, неотвратимость...

— Заткнись, пока на тебя не написали! — закричал Федулов, придя в радостное возбуждение.

— Авось! — Вовушка махнул рукой. — У меня противоядие. Как у каждого, кто всю жизнь общается с ядовитыми змеями.

— Вася, ты как?

— Будем искать, — тихо, но твердо ответил стукач.

— Федуловы! — Ошеверов повернулся к супругам, сидящим рядышком на перилах, как две розовые вороны.

— Валяй, Илья, я не против.

— Да, конечно, это так интересно! — поддержала Федулова и заерзала на жесткой доске, будто... Ладно, замнем.

— Адуев?

— Припоминаю один случай... Однажды на Кольском полуострове во время вынужденной посадки...

— Хорошо, — сказал Ошеверов. — Я понял. Ты не возражаешь, — и, не обращая внимания на обиженно умолкнувшего Адуева, продолжал: — Большинство хочет знать злодея. Вовушка, правда, предупредил о технических сложностях и даже впал в крамолу, сравнив анонимки с газетами, но, надеюсь, это ему простится на страшном суде.

— А он будет? — уточнил Шихин.

— Над тобой же состоялся... Или тебе он не показался страшным? Думаешь, страшный, это когда кипит смола, пляшут черти и визжат красавицы блудницы? Нет, Митя, страшный суд вершится каждый день над всеми нами, только приговор по нынешней моде может быть отсрочен, да и вообще ты можешь о нем ничего не знать! Ведь нынешнее свое положение ты не считаешь исполнением приговора?

— Откуда у тебя письмо? — спросил Адуев, справившись с обидой.

— О! Для этого мне пришлось познакомиться с секретаршей Прутайсова! Очаровательная девушка! Одни веснушки чего стоят!

— Раечка? — обрадованно спросил Шихин.

— Раечка, — кивнул Ошеверов. — Когда у нее наступил отпуск, я взял ее с собой на полуостров Мангышлак. Места дикие, мертвые, но нам понравились. Мы оживили пески, скалы, провалы, проехали вместе не одну тысячу километров, доверили друг другу свои тайны, надежды и заветные желания. Некоторые наши желания совпали, некоторые мечты исполнились...

— Какие именно? — перебила Федулова с какой-то угрюмой заинтересованностью.

— Ну, какие... Раечка давно мечтала встретить восход солнца в поле, в копне сена и чтобы рядом был человек, с которым она могла бы поделиться своими представлениями о жизни... И надо же — у меня, оказывается, была точно такая же блажь. Раечка мечтала хоть раз просидеть до утра у костра, на берегу реки, в лесу, и говорить, говорить с хорошим человеком обо всем на свете! О себе, о нем, о жизни...

— И что же, вы так всю ночь и просидели у костра? — хохотнула Федулова.

— Да, — неуязвимо кивнул Ошеверов, — всю ночь. До самого рассвета. Но не больше.

— И...

— Да, Наташенька, да! — пресек Ошеверов дальнейшие расспросы. — И там же Раечка поклялась найти анонимку. И нашла. Хотя это было непросто. В редакции целая кладовка забита анонимками. И ни одну нельзя выбросить. Все вписаны в книги, все пущено в дело, все работают на нашу с вами безопасность, на наши с вами судьбы, дорогие товарищи... Что-то мы заболтались... — Ошеверов пусто посмотрел в сад, зябко передернул плечами. — Последний вопрос. Может быть, автор сам хочет признаться и объяснить... Что заставило его, какие жизненные обстоятельства вынудили поступить столь странно? Что вызвало в нем неуправляемый порыв преданности и усердия?

Наступила тишина.

Упруго и настойчиво шелестел дождь в саду, капли стучали по жестяному корыту, прислоненному к забору, на станции гудели электрички, над шоссе иногда возникали сияние, сумятица света, и тут же все исчезало — там проносились машины в сторону Барвихи, где большие начальники отдыхали, блудили, придуривались больными, скрывались от ответственности, залечивали душевные и административные свои раны.

Красное грузинское вино темнело в стаканах, ломти морского окуня красновато отсвечивали в большой тарелке, люди, сидящие вокруг стола, казались значительными и печальными. При вспышках молний их лица становились голубоватыми, и казалось, будто все они едины в главном, а собрались, чтобы решить нечто важное в их жизни. Гром поглощал их голоса, и они говорили, бесшумно шевеля губами. И молнии вбирали в себя слабые земные источники света, обесценивали их и поглощали.

Где-то среди туч прогудел самолет, очередной раз заходя на посадку во Внукове в такую неприкаянную погоду.

Из сада прибежал вымокший и радостный Шаман. Остановившись, он принял устойчивую позу и с силой встряхнулся всем телом до самого кончика хвоста. В стороны полетели брызги, все вскочили, закричали, замахали руками, и Шаман снова умчался в сад и пошел, пошел носиться кругами, изредка возникая темным клубком и тут же снова исчезая в мокрой листве.

— По-моему, молчание затянулось. — Наклонив канистру, Ошеверов наполнил стаканы, пенистая струя лилась тяжело и безошибочно.

— Не выпить ли нам за что-нибудь, как вы смотрите?

— Очень дельная мысль, — согласился Шихин.

— За дружбу! — крякнул заждавшийся Адуев. — За верность настоящих друзей, за взаимовыручку и преданность!

— Вот дурак-то, Господи! — пробормотал Васька-стукач с растерянностью в голосе.

— Правильно, Ваня! — вскрикнула Федулова. — Как ты хорошо говоришь, как душевно!

Адуев зарделся и, перегнувшись через стол, чокнулся с Федуловой, благодаря за добрые слова. Та в ответ лихо щелкнула резинкой и выпила, играя глазками и со значением поглядывая на Адуева сквозь красноватые от вина грани стакана. И было в ее взгляде что-то такое, от чего Иван вмиг приосанился, разволновался, а потом и вовсе, потеряв самообладание, ушел в дом, долго там искал что-то в темноте, а когда вернулся, на голове его красовался берет — не мог, ну не мог он обмениваться такими вот взглядами с женщиной, не прикрыв предательскую плешь.

— Что-то стало холодать? — спросил Ошеверов.

— Почему? — не понял Адуев.

— Головка зябнет.

— Да нет, это я так просто, — покраснел Адуев. — Попался под руку, вот и надел...

— Годы, это все годы. Ножки зябнут, ручки зябнут... Не пора ли нам дерябнуть? — беззаботно продолжал Ошеверов, глядя, как наливается гневом Адуев.

— Не знаю, может, у кого и зябнут, — проговорил тот сдержанно, однако под струю вина стакан подставил исправно и не убирал его, пока он не наполнился до краев. Обида обидой, а выпить Иван на дармовщинку любил, это осталось у него с тех пор, когда на флоте, в авиации, в пехоте или еще где-то там ему ежедневно выдавали вино — то ли при перелете через экватор, то ли при всплытии на полюсе, в общем, выдавали, и, главное, совершенно бесплатно.

— Вася, как ты думаешь, Адуев — стукач? — негромко спросила Валя. Весь день она провела на кухне с Васькой, между ними возникло понимание и желание обмениваться мыслями. Они сидели рядышком на диване и тихонько переговаривались о качестве филе, о цвете грузинского вина, о фигуре Ошеверова, желтых штанах Селены, будущем Марселы. Добрались и до Адуева.

— Адуев? — переспросил Васька-стукач. — Очень даже может быть. В нем есть какой-то верноподданнический азарт. Но он мог написать и по личным мотивам.

— А какие у Адуева могут быть личные мотивы?

— Тебе виднее, — ответил Васька.

— А знаешь, он однажды подкатился ко мне с диким предложением...

— Знаю.

— Да? — удивилась Валя, но уточнять не стала. — А Игореша?

— Не исключено. Он уверен в каком-то своем превосходстве, но я никак не могу понять, в чем оно... А сознание превосходства толкает людей на самые неожиданные поступки.

— А Федулов?

— Этот просто создан для стукачества. Люди смеются над ним, не опасаются, раскрываются... А он не дурак. Прикидывается. Зачем вот только... Значит, ему это нужно.

— Вася, а как ты думаешь, есть вообще люди, о которых наверняка можно сказать, что стукачами они быть никак не могут?

— Не знаю. Не встречал. Вряд ли... Они могут по-разному объяснять это свое... увлечение, по-разному оправдывать...

— А ты?

— Смотря что иметь в виду, — легко ответил Васька-стукач. Помолчав, подумал и повторил: — Смотря что иметь в виду.

* * *

Остановимся. Переведем дух.

Вспомним об Авторе, тоже ведь живой человек, и заботы у него, и настроение, и недомогание... А он знай сидит за машинкой, и единственное, что может себе позволить, это подойти к окну и с высоты пятого этажа взглянуть на многолетнюю стройку, на белый пар над котельной, на первый подтаивающий снег, из которого торчит мертвая белесоватая трава, да на идущего через пустырь соседа Сашку — бывшего милиционера, а ныне вахтера на ликеро-водочном заводе. У Сашки всегда можно достать бутылку водки, если, конечно, он при хорошем настроении и не опасается тебя в этот вечер. А засомневается — откажет. И никогда нельзя знать заранее, как отнесется к тебе Сашка, выручит ли, уважит ли... Но его можно понять, уж больно велик риск, особенно сейчас, в момент крайнего обострения борьбы за трезвость, за спасение будущих поколений от идиотизма, когда так много развелось дебилов, причем не только явных, но и скрытых, затаившихся, проникших на самые высокие хозяйственные, культурные, государственные посты. Они такие же, как мы, но, зачатые в состоянии сильного алкогольного, политического, административного опьянения, не могут отличить хорошее от плохого, разумное от бессмыслицы, честного человека от проходимца, дурака от гения, черное от белого. И не хотят. Так им проще и выгоднее. Разоблачить их почти невозможно, они с легкостью необыкновенной усваивают правильные слова, произносят их в подобающих случаях, а это, сами понимаете, главное в нашей странной жизни, огороженной густым частоколом святых имен, великих идей, неприкосновенных понятий, славных дат, а также достижений, о которых все говорят, но которых никто не видел. И как знать, не близится ли эпоха дебилов, не дадут ли они решительный бой нам с вами, дорогие товарищи...

И как знать, кто победит, как знать...

А может, за своих признают? Найдут в нас что-то для себя близкое, родное, хорошо им знакомое, и жить оставят... А может, и мы с вами уже того, а? Может, и нас зачали в каком-нибудь опьянении — в состоянии страха, слабоумия, вызванного стремлением к всемирному переустройству? В состоянии верноподданнического азарта, как выразился Васька-стукач...

Сашка скрылся за углом, и тут же начался зимний дождь, тихий и неуверенный. Капли с еле слышным звоном разбивались о карниз окна, о жестяную крышу, которую Автор как-то соорудил над балконом с соседом Колей, причем тот за помощь взял совсем недорого, бутылку водки еще до предпоследнего повышения цен. Коля всем рассказывал, что отсидел несколько лет за неосторожное убийство — превысил пределы необходимой обороны и на платформе станции Одинцово зарезал человека тем самым ножом, которым тот хотел зарезать его, приняв по ошибке за какого-то своего смертельного врага. Коле никто не верил, над ним смеялись, а он злился, щурил глаза и опасно дергал ноздрями. У него были необыкновенно сильные, тяжелые руки, и, натыкаясь на них, я невольно отшатывался, как от бронзовой тверди статуи, на которую однажды натолкнулся в толпе германского города Дюссельдорфа. Такая у них там манера — статуи в натуральный рост человека ставить прямо на тротуаре.

Зимний дождь сбивал оставшиеся на деревьях подмерзшие листья и вызывал странную уверенность, что это дождь из моего детства, что он долго бродил но земле и вот только теперь нашел меня, и мы снова вместе. Но радости нет, кажется, дождь пришел, чтобы попрощаться уже навсегда. Ощущение оказывается неожиданно грустным. Кажется, что совсем недавно была юность... А может быть, так кажется всегда? И сегодняшние мои уставшие годы через некоторое время тоже будут выглядеть юными? Все равно печально. Истинная юность была давно, а дороги, на которых надеялся встретить веселых и добрых людей, увидеть шумные и густые деревья, эти дороги оказались пустыми и гулкими, как бетонные коридоры, да и позади уже, дороги-то...

Из окна мне хорошо видно, как тускло и холодно светятся под дождем асфальт, крыши машин, перепончатые зонтики прохожих. В деревьях, покрытых белесыми листьями, сейчас тоже идут дожди — в каждой кроне свой маленький дождь. И когда общий дождь кончится, внутри деревьев еще долго будут идти невидимые и почти несуществующие дожди.

И во мне сегодня дождь. Я не могу сесть за машинку, если во мне нет дождя, если не мерцают во мне покрытые изморозью листья и булыжники, не барабанит во мне дождь по жестяным карнизам, если не бредет по пустырям моей души вахтер Сашка с буханкой хлеба под мышкой, если Коля не воет во мне по-звериному от одиночества, беспорядочно колотя тяжелыми пальцами по разлаженной, расстроенной, рассохшейся гитаре. «Чайки! — орет он за стеной. — Белокрылые чайки! Черноморские чайки! Моя мечта!» И колотится головой в пол — его жена опять не ночевала дома... А пол, между прочим, с нечеловеческой старательностью выложен им самим из плашек красного дерева — всю зиму он таскал их с комбината мебельных деталей, где работает в ночную смену, его назначают только в ночную смену за то, что приходит на работу под хмельком... Попробуйте не прийти на работу под хмельком, отсидев несколько лет за превышение обороны, да если еще к тому же ваша жена далеко не всегда приходит домой ночевать, попробуйте... А мать слепа от старости, а дочь воняет табачищем, пропускает уроки и красится, чтобы не было видно синяков под глазами и на нежной детской шее...

Попробуйте...

Ни фига у вас, ребята, не получится. И не пытайтесь.

Все.

Коля вроде затих за стеной, Сашка пересек пустырь, в воздухе появились снежинки...

Пора к столу.

* * *

Летний ночной дождь над Подушкинским шоссе, над станцией Одинцово, над шихинским домом. С треском, будто рвется кожа на груди, разрывается небо в космической выси, обнажая черные дыры пространства, и оттуда на короткое мгновение полыхнет чем-то ослепительно-голубым, и снова смыкается темнота, и хлещет из нее дождь, и почему-то хочется, чтобы он продолжался, чтобы гремела гроза, и потоки воды стекали с крыши, и достаточно было протянуть руку, чтобы ладонь наполнилась небесной влагой.

И что-то отзывается в душе, что-то трепещет и ждет.

И шумит дождем ночная темнота, и в миг прозрения ты понимаешь — никогда этого больше не будет, не будет такой ночи, сада, такого скопления гостей. Все, что происходит, — прощание. С друзьями, с самим собой, прежним собой, со своими надеждами и глупыми счастливыми представлениями о чем-то возвышенном и потому ложном...

И так ли уж важно — было ли все это. Не будем в этом сомневаться. Было вино. Была терраса, освещенная слабой лампочкой. Был Ошеверов с анонимкой за пазухой, и действительно хватило у него самоотверженности довезти вино из самой Грузии, был Шаман, забившийся от грозы в угол и вздрагивающий при ударах грома. Были Селена, Адуев, Вовушка... Да и остальные тоже. Все было. Усомнимся лучше в чем-нибудь другом, у нас, слава Богу, есть в чем сомневаться, и с каждым выпуском утренних и вечерних новостей поводов для прозрений и разочарований все прибавляется...

Шихин выволок из сеней корыто, два ведра, мятый алюминиевый бидон и потащил все это на чердак. Оказывается, в коридоре уже давно бежали по стенам ручейки, вода канала и в таз, установленный посредине кухни, и в большую миску, стоявшую у лежака Кузьмы Лаврентьевича. Поставив босые ноги по обе стороны от таза, он отрешенно смотрел, как падают капли в миску, вслушивался в тихий, неопасный, ни к чему его не обязывающий звук, и Бог его знает что вспоминал при этом, да и вспоминал ли...

Костя Монастырский, оторвавшись от грустных мыслей об экономике страны и увидев Шихина с корытом, резко поднялся, чуть ли не прыжком подскочил к лестнице и устремился следом. На чердаке в свете карманного фонарика тонкие струйки воды сверкали безобидно и переливчато. Некоторые посудины, установленные Шихиным днем, уже наполнились, и вода беззвучно лилась через край. На секунду из-за трубы блеснули опасливые очи Нефтодьева, продрогшего здесь в сырости и сквозняках, но Костя его не заметил, а Шихин не обратил внимания — он был озабочен тем, чтобы поточнее расставить ведра. Корытом он охватил сразу три струи, потом обнаружил еще несколько слабеньких ручейков и поставил под них самовары. Сдавленным ведром Шихин вычерпал воду из переполненных тазов, сливая каждый раз наружу сквозь выбитую раму. Костя помогал ему как мог, суматошливо бегая по чердаку и освещая фонариком дорогу.

— Слушай, Митя, тебе надо крышу менять, — убежденно произнес Костя с готовностью немедленно доказывать и отстаивать свое предложение, привыкнув к тому, что любую идею нужно защищать. — Осень начнется, дожди неделями... А зима... Весной снег потечет... Не будешь же весь чердак ведрами уставлять.

— Что-нибудь придумаю.

— Да тут и думать нечего! Купи толь, постели, пришей ее рейками, планками...

— Сделаю, Костя. Толи достану и все сделаю.

— Слушай... Надо бы нам как-то организоваться... По сотне скинуться, что ли... А?

— Нам с тобой скинуться? — уточнил Шихин и улыбнулся, сразу представив себе до самого последнего слова весь разговор, который сейчас произойдет.

— Тут же народу вон сколько собралось! Глядишь, и тысчонка наберется, на первый ремонт хватит!

— Не получится!

— Почему?

— Потому... Не получится, и все.

— Ты уверен?

— Да.

— А откуда такая уверенность? — Монастырский во всем любил точность и предельную ясность. Он не признавал недоговоренностей, не улыбался — хохотал, орал в голос. Увидев вспыхнувший зеленый светофор, принимал это как команду к бегу и бросался через дорогу, увлекая за собой медлительных прохожих. С его появлением мнения обострялись, голоса становились повышенными, самые невинные суждения обретали непримиримость и превращались в убеждения.

Обнаружив несоответствия в экономической системе, он не стал думать над ее усовершенствованием, а попросту предложил заменить другой, еще более всенародной, чем та, которую мы безуспешно латаем уж какое десятилетие, вкладывая в нее все новые и новые поколения, которые уходят в небытие, как в какую-то черную дыру, и ни их жизнь, ни их смерть никак не приближает нас к долгожданным вершинам.

Странный человек этот Монастырский, перекошенный какой-то, асимметричный, как говорят ученые люди. В конце концов у всех нас есть мнение о том о сем, но ведь не кричим же мы об этом в голос, разве что по пьянке сорвется рисковое словечко, да и то пытаемся смягчить, объяснить, чтоб, не дай Бог, наш заветный собутыльник не позвонил из ближайшего автомата куда следует. Но сами-то знаем, наверняка знаем — позвонит. И наступает, ребята, мерзкое состояние отрезвления, когда знаешь, что выпил достаточно, но вместо хмельной беспечности ворочается в тебе страх и растет обреченность.

— Не скинутся, — обронил Шихин, глядя в темноту.

— Ни за что и никогда, — откликнулось откуда-то от сырой трубы, но которой бежали жидкие струйки глины.

— Что это? — вздрогнул Монастырский.

— Эхо, — Шихин пожал плечами.

— Странное какое-то... Что, оно само слова добавляет?

— Здесь многое кажется непривычным, — заметил Шихин.

— Все же, почему не скинутся?

— Не знаю... Мне так кажется.

— И это ты говоришь о своих друзьях?! — Монастырский вскочил, грохнулся темечком о балку и сел.

Шихин повернулся к нему, глядя в то место темноты, где должно быть лицо Монастырского. Он хорошо его представил сейчас — откинутые назад волосы, словно бы от сильного ветра, устремленный нос и бешеные глаза за толстыми стеклами очков.

— Костя, — тихо прозвучал голос Шихина, — я ведь кое к кому уже сунулся с этим предложением, или, скажем, с просьбой...

— И что?

— Один мой лучший друг сказал, что полсотни он дать не может, поскольку...

— А второй?

— Второй сказал так... Ну, хорошо, дам я тебе сотню, но ты ведь мне ее пятерками отдавать будешь, трояками... Так я своей сотни и не увижу.

— Он здесь?!

— Да, вино пьет.

— Кто?!

— Костя, — Шихин положил ему руку на плечо, — это не самый обидный ответ.

— Вот именно! — донеслось от трубы. Монастырский покосился назад, сверкнув круглыми стекляшками очков, поспрашивать ничего не стал.

— Как я понимаю, — продолжил Шихин, — нельзя от друзей требовать слишком много. Да, мы хорошо друг к другу относимся, можем поговорить на разные темы, выпить, поднять тост за дружбу, но всему есть предел. Я так понимаю. С некоторых пор. На меня ведь написан только один донос, правильно? И за то спасибо, значит, насытились одной анонимкой. И вы опять со мной, опять любите меня и готовы разделить стол и кров. Это же прекрасно!

— Дальше некуда! — Нефтодьев совсем потерял осторожность. Да и Монастырский, похоже, перестал обращать внимание на домового, который не только вмешивался в разговор, да еще и имел, похоже, свое мнение.

— Представляю, что ты думаешь о нас, — в голосе Монастырского прозвучало прозрение.

— Я о вас не думаю. Я рад вам всем. Я счастлив, что вы нашли время посетить меня.

— Значит, и я в общей куче?

— А почему бы нет? — прозвучало от трубы.

— Потому, что я не хочу быть в такой куче! — заорал Монастырский, повернувшись на звук голоса. — И мне плевать — эхо ты, привидение, домовой, подпольщик или убийца, которого Шихин прячет от правосудия! Понял?! Плевать! — Костя бесстрашно включил фонарик, но сколько ни шарил лучом по балкам, стропилам, кирпичам, ничего не увидел. — Я, кажется, начинаю тихонько трогаться, — пробормотал он виновато. — Кто тебе сказал о трояках и пятерках?

— Не надо, Костя... Это такая мелочь! Днем дождь начинался, помнишь? Я поднялся сюда поправить ведра и нечаянно выглянул наружу. Вон в той стороне стоит сарай, его сейчас не видно. Он, правда, обвалился, но у меня с ним связаны большие надежды — зимой на дрова пойдет...

— Ну?! — заволновался Монастырский. — И что же?!

— Ну что, посмотрел я и увидел за сараем двух моих друзей... Они ели колбасу. И, похоже, очень торопились.

— Подожди, — осевшим голосом сказал Монастырский. — Я не понял. Как, ели колбасу? Почему они ели за сараем?

— Видимо, принесли с собой, прихватили для общего стола. А когда увидели, что застолье у нас не очень... Решили не выкладывать. Уединились за сараем и съели. Без хлеба, представляешь? Заглатывали куски, будто... У нас Шаман так не ест. А ты говоришь — скинуться...

Шихин не то увидел, не то почувствовал, как напряглись у Кости желваки — они всегда играли и плясали, когда его возмущало что-либо, когда он рассекал воздух своей длинной, узкой и отточенной, как сабля, ладонью, круша чьи-то взгляды, доводы и заблуждения. Но сейчас Монастырский сидел обессиленный и разбитый, желваки лишь изредка вздрагивали, каменели и снова опадали.

Звенели цинковые ведра под ударами капель, глухо булькало в самоварах, часто и ровно стучал дождь по крыше, доносились еле слышные голоса. И вдруг среди этих звуков Шихин уловил что-то лишнее. Он прислушался, оглянулся, всмотрелся в Костю и понял, что тот плачет. Острый кадык дергался, очки сидели косо, да и весь он был какой-то скособоченный.

— Ничего, Костя, — Шихин похлопал рукой по его угластой коленке. — Авось. Приедешь как-нибудь зимой по снегу, мы натопим печь, Валя испечет пирогов, я угощу тебя самогонкой... Ты когда-нибудь пил мою самогонку? О! Ты много потерял! Я ее перегоняю с помощью специальных лабораторных приборов, очищаю марганцевым раствором, древесным углем, потом настаиваю на мяте, можжевельнике, зверобое... А если уж тебе захочется совсем одуреть, дам попробовать самогонки на багульнике — тогда наверняка забудешь все свои земные огорчения.

— Останутся небесные? — улыбнулся Монастырский. — Что же ты о нас думаешь...

— А что... Мне повезло с друзьями. У других и таких нету — вот это уже страшно! И потом у меня далеко не самые худшие друзья. Ты слышал, какие тосты Ванька Адуев произносит в честь бескорыстной мужской дружбы? А какие арии поет! «Вот то-то все вы девки молодые...» Сердце стынет! А если еще выпьет чего-нибудь покрепче... Ну, глуповат мужик, ну, скуповат, что с него взять... Он ведь всю жизнь на казенных харчах пробыл, не привык тратиться...

— Валя знает, что ты у ребят денег просил?

Да.

— Напрасно ты ей сказал.

— Это ее ничуть не удивило. Она мне иногда рассказывает кой-чего похлеще.

— Неужели было и похлеще? — ужаснулся Монастырский.

— Было.

— Скажи!

— Нет, это Валины тайны.

— На нее кто-то глаз положил?

— Вот видишь, ты сам все знаешь, — усмехнулся Шихин.

— Адуев?

— А почему ты решил, что он?

— Только у него дурь и самовлюбленность могут соединиться в такое дикое пожелание. Надеюсь, ни до чего серьезного не дошло?

— Я тоже надеюсь.

— Знаешь, Митя, я не могу туда спускаться... И не хочу. Мне нужно в себя прийти. А то кусаться начну.

— Кто угодно начнет, — прошелестело от трубы.

— Все в порядке, Костя, все в порядке... У нас ведь и раньше кое-что случалось. То с тем, то с другим... Так что не стоит столь остро воспринимать эти маленькие недоразумения. Пошли, Костя. Жизнь продолжается. Сейчас начнется самое интересное. Ошеверов обещает познакомить нас с анонимщиком.

— Иди, я тут поправлю ведра и спущусь. Оставь мне фонарик. Постараюсь найти общий язык с твоим домовым. Мне кажется, он все правильно понимает.

— Разберемся, — тут же отозвался Нефтодьев, который от долгого пребывания на чердаке действительно приобрел многие черты домового, научился появляться и исчезать без следа, подавать голос из-за печи, делался даже внешне похожим на хозяина, на Митьку Шихина.

— Ну вот видишь, — сказал Монастырский и осторожно двинулся в дальний конец чердака, откуда слышался голос.

А гости... Кто-то из вас, ребята, знает других гостей? Чистых, порядочных, великодушных, которые не прочь принести с собой бутылку водки, потешный анекдот про очередного нашего спасителя-избавителя и не прикидывают, как бы половчее забраться в постель к вашей жене? И не тащат ее в свою постель? Вам повезло, вам крепко повезло.

Ну, да Бог с ними, люди выросли в суровых условиях искаженной красным смещением действительности, чего с них взять? Своих сил, внутренних, от папы и мамы они не получили, так стоит ли их судить за то, что поддались влиянию толпы, надышались в отравленной атмосфере и возжелали того, чего нормальный человек желать не может... Но не будь их, как нам знать, чего опасаться, чего стыдиться, из-за чего стреляться... А так знаем. И за то им спасибо.

* * *

О чем Монастырский говорил с Нефтодьевым в темных глубинах шихинского чердака, пронизанных невидимыми струями дождевой воды? Тут и сомнений нет. Монастырский мог говорить с людьми, с животными, с чистой и нечистой силой, с самим собой и собственной женой в заветный час ночной любви только об одном — о новом экономическом законе. Жена отворачивалась к стене, отпихивала его пылающими ягодицами и обливалась горючими слезами, друзья гнали его из-за стола, когда он пытался произнести тост за хозрасчет и самофинансирование, собаки из-за заборов облаивали его, как последнего бродягу, нюхом чуя в нем что-то опасное и чреватое для всеобщего блага.

Вряд ли стоит об этом законе говорить подробно — сейчас многие его положения обсуждают в газетах, правда, наши мыслители неизменно прибавляют слово «эксперимент», но это перестраховка, результат многолетних застойных явлений, которыми поражены мозговые и нравственные центры мыслителей. Все мы, ребята, прекрасно знаем, что самые смелые предложения Монастырского идут не от великого его ума, идут от здравости, и только. Но мы живем во времена, когда именно для здравости требуется самая отчаянная самоотверженность, готовность положить голову на плаху и класть ее каждый божий день.

Впрочем, часто и готовности никакой не требовалось, голова оказывалась на плахе без всякого к тому повода со стороны владельца. И катились здравые головы от Прибалтики до Тихого океана, миллионы, десятки миллионов голов, и каких голов! А те, что оставались, — они никому не страшны со своими усохшими мозгами и просеянными мыслями, если, конечно, можно назвать мыслью непроходящее желание есть, пить, гадить и прелюбодействовать с соседкой, секретаршей, с попутчицей в лифте, с телевизионной дикторшей, с кассиршей гастронома... Что делать, здравость и разумность всю нашу историю считались качествами антигосударственными. Не потому ли и держава уцелела? В том виде, в котором уцелела... Ведь они и в самом деле несли угрозу государству. Тому, которое уцелело...

Закон Монастырского... Уберите у мыслителей и ниспровергателей робость, угодливость и новую, смелую, бесстрашную продажность, — это и будет закон Константина Дмитриевича Монастырского. А вообще-то, ребята, разве не обсудили мы за бутылкой сухого, за бутылкой крепленого, за бутылкой днепропетровской водки или мандриковской самогонки все, что ныне предложено нашему народу или выстроенным в очереди злым толпам, которые от него, от народа остались? Разве не прикинули мы двадцать лет назад и первоочередные задачи, и последующие, разве не посмеялись мы над худосочными сегодняшними переменами еще тогда, на молодых и дерзких улицах, на полночных площадях, по которым гуляло наше лунное эхо, смущая постовых милиционеров, — они не трогали нас только из-за того, что не хотели быть замешанными в историю с антигосударственной деятельностью! А сколько было сказано на влюбленных набережных, в пьяных подворотнях, на бестолковых лестничных площадках!

Все было сказано, все.

И теперь у меня такое ощущение, будто я читаю невышедшие наши газеты двадцатилетней давности, газеты, которые мы запросто могли бы выпускать, еще когда нас вышибали из редакций, благопристойных, трусливых и верноподданнических! Кстати, люди, которые гнали Монастырского в шею двадцать лет назад, гонят его и нынче, поскольку перестроились и впали в административный восторг куда раньше Монастырского, куда быстрее, и ликование их оказалось куда блаженнее.

И не надо говорить, что вот мы наконец счастливо прозрели, оплодотворенные всевышним позволением мыслить. Мы давно прозрели. И теперь, когда наши прозрения подхватили газеты, обозреватели и государственные деятели, мы можем спокойно и печально улыбнуться друг другу. Чего уж темнить, ребята, все нынешние политические, экономические, социальные открытия совершены нами еще тогда, но щедрость и безысходность вынуждали пренебрегать ими, поскольку приучены были и научены — пока не одобрят с высот, то тебя вроде и нет, и открытия твоего нет, и вообще, мразь ты и дерьмо. Это намертво сидело в нас, да что там, сидит поныне, и дай нам Бог сил и удачи избавиться от этого за те же два-три поколения.

А пока...

Пока мы опять треплемся, собравшись у бутылки кайдацкого самогона, с великими предосторожностями доставленного в Одинцово верными людьми, опять прозорливо смотрим в простирающееся перед нами ветреное пространство будущего, и все видим, и все понимаем, и бесстрашно предсказываем свершения, поджидающие нас через десятки лет.

И даже мой лучший друг Аристарх, милиционер и провидец, послушав нас, ничего не смог добавить, ничего не возразил. А уж насколько дальновиден и всемогущ! Как-то я показал ему фотографию Ошеверова и попросил сказать что-либо об этом человеке. Аристарх, едва взглянув на счастливую, толстомордую физиономию, тут же помрачнел и вернул мне снимок.

— Он мертв, — сказал Аристарх.

И это было правдой.

16

Шихин неподвижно стоял в гуще сада, слушая, как влажно шуршит в листьях дождь. Пронеслась поздняя электричка, и здесь, в яблоневой листве, он ясно представил, как отражаются в озере ее огни. Несется двойной ряд окон, прямой и перевернутый, скапливаются машины у переезда, нетерпеливо мигают красные вспышки, стоит под навесом хмурая дежурная с желтым флажком, намотанным на короткое, как дубинка, древко.

Говорят, желтый цвет — знак прощания.

В глубине сада, за деревьями, светилась терраса, оттуда слышались негромкие голоса. Часто и нервно залаяла собака. Шихин знал ее: черная, маленькая, суетливая, она лаяла особенно злобно, когда знала, что ее видит хозяин и может оценить собачье усердие. Собака зарабатывала на хлеб, и Шихин не осуждал ее за исступленную озлобленность. Но как-то, не выдержав, запустил в нее портфелем так, что тот, вертясь в воздухе, парил над собакой, чем привел ее в неописуемый ужас. Шихин улыбался, вспоминая, как визжала она, как улепетывала, поджав хвост так, что он торчал у нее где-то возле уха, как забивалась, поскуливая, под крыльцо.

После этого Шихина уже не раздражала злобная сучка, он видел ее трусость и знал, что за лаем — угодничество. Да и она словно бы перестала замечать его, не желая встречаться с существом, видевшим ее позор. Шаман был доверчивее, простодушнее, может быть, потому, что знал — от него не требуется ни злости, ни усердия. Будь таким, каков ты есть, и хозяевам этого достаточно. Шаман это чувствовал, да что там Шаман, мы все это чувствуем.

А как часто от нас требуется совсем немного злости и усердия, чтобы повыситься и возвыситься, а мы, вот дурачье-то, Господи, никак не можем выдавить из себя ни того, ни другого и потом сами же себя клянем, и жены наши клянут нас за неспособность переступить через пустяк, а если всерьез — через самих себя. Но проходят годы, и в душе что-то светится, мы немного гордимся давним случаем, когда требовалось совсем немного злости и усердия, а мы в себе этого не нашли или, лучше сказать, не пожелали откликнуться на властный голос, хоть и нелегко это далось.

— Митька! — услышал Шихин сипловатый голос Ошеверова и, обернувшись, увидел на крыльце его мощный торс. От головы Ошеверова, закрывающей лампочку, исходило несильное золотистое сияние. — Митька! Давай сюда! Народ жаждет хлеба и зрелищ!

Шихин провел лицом по мокрым листьям, ощутив их свежесть и прохладу, и, не смахивая со лба влаги, вышел на дорожку. Все в тех же подкатанных до колен тренировочных штанах с обвисшими коленями, с налипшими на босых ногах листьями, в отсыревшей клетчатой рубахе выглядел Шихин весьма тщедушным, и сегодняшняя заматерелость придет к нему еще не скоро, лет через двадцать. А все-таки была в нем Шаманья готовность ответить на улыбку, откликнуться на шутку, на оброненное мимоходом слово, совсем даже не ему предназначенное. Человеку, живущему в каменных джунглях Москвы, он мог показаться даже заискивающим, но скорее это шло от какой-то неискоренимой доброжелательности. Валю растерянная улыбка мужа не вводила в заблуждение, она знала, что за ней крылись и самое настоящее тщеславие, уверенность в каких-то лишь ему известных достоинствах, но никто еще не добирался до этих глубин, и никто не мог предположить, что шихинскую улыбку можно объяснить такими примерно словами: «Ничего, меня не убудет... Ко мне не пристанет... Валяйте, ребята. Ваше самолюбие я уж как-нибудь накормлю, а вот кто накормит мое?» Скорее всего Шихин и сам не подозревал, какая нечеловеческая гордыня таится в нем, проявляясь иногда в предерзких словах и поступках. Поднявшись по ступенькам, Шихин улыбнулся, прищуренными от света глазами беспомощно взглянул на каждою, дескать, не судите строго, отвлекся немного, надеюсь, вам было не слишком скучно...

Ошеверов надел свежую рубашку, пиджак его все так же висел на спинке стула. Диван Валя застелила одеялом, и там расположились Костя, Васька-стукач и Адуевы. Игореша и Селена оставались верны плетеным креслам. Все признали за ними право на эту дворянскую мебель, и когда Селена и Игореша отлучались, кресел никто не занимал. Федуловы, как куры на насесте, сидели на перилах, накрытых половой дорожкой, и о чем-то яростно перешептывались. Продрогнув в кофточке и рейтузах, Федулов надел плащ с капюшоном, оставленный старухами, а босые ноги сунул в черные резиновые сапоги. Время от времени он похлопывал сапогами друг о дружку, издавая какой-то влажный шлепающий звук. Вовушка расположился за маленьким столиком, рядом неотлучно находился раздутый портфель, из которого предательски свисали бретельки от лифчика.

Да, каждый раз, когда Вовушка собирался в Москву, красотки с трех этажей давали ему заказы на заморские лифчики. Они не резали под мышками, придавали нашим отечественным титькам заграничные формы, в них не стыдно было раздеться в приличном обществе. Вовушка наизусть знал размеры всех грудей стройтреста и, подходя к витрине, сразу прикидывал — этот Ванде, этот Любови Григорьевне, этот Людмиле Борисовне, тот Новелле Александровне, а главбух Панченко опять останется без гостинца. Сама виновата, пусть по стадиону бегает, вес сбрасывает, а то ее беготня по инстанциям, похоже, никакого результата не дает. Панченко продолжала округляться, ее поперечные размеры неотвратимо приближались к размерам продольным, и Вовушке частенько приходилось покупать три лифчика, из которых главбух мастерила один. Но каждый раз, встречая Вовушку после поездки, она смотрела на него с таким трепетным ожиданием, что не мог, не мог Вовушка обмануть доверчивые глаза бывшей женщины. Если уж не удавалось достать лифчики в требуемом количестве, он привозил ей конфеты, целлофановые пакеты с размазанной физиономией знаменитой певички, а когда однажды неосторожно подарил колготы в коробочке, с изображением соблазнительной красавицы, несколько, правда, тощеватой, то через час застал Панченко в совершенно безутешном состоянии. Вовушка запричитал, схватился за голову, в раскаянии начал бегать вокруг стола, составленного из двух обычных столов, и наконец ему удалось добиться от главбуха несколько слов: «И я... понимаете, Вовушка... И я была такая... Это все от картошки, от макарон, от этой поганой сидячей жизни, будь она трижды проклята...» И весь день Вовушку преследовали слова из песенки: «И я была девушкой юной, сама не припомню когда...» С тех пор он стал привозить Панченко шарфики, здраво рассудив, что они не могут быть малы. Та принимала подарки, глядя на Вовушку с печальным пониманием, а он оправдывался, приседал и разводил руками, дескать, нет в Москве лифчиков и в общем-то говорил чистую правду. То, что лежало на прилавках, можно было назвать хозяйственными сумками, наволочками для супругов, панамками для двойняшек, половинками тостера для выпечки чего-то круглого и ребристого, но уж никак не...

Все-таки их форма должна хоть немного отвечать содержанию, вам не кажется? Вспомните свое первое столкновение с этими вроде бы невинными полушариями, вспомнили? И как вас встряхнуло токами очень опасного, но не смертельного напряжения, и как отшибло память, сомнения, страх, вспомнили? И как осталось с тех пор ощущение, что вы на короткое время прикоснулись к единственному смыслу жизни, а все остальное — доживание... Вспомнили? Потом мы привыкли к этому доживанию, нашли в нем какие-то радости, токи нас уже не бьют, поскольку стали мы для них непреодолимы, превратившись в какие-то глиняные изоляторы... А полушария, ребята, и ныне под напряжением, но что-то давно не встречаются, хотя чувство такое, что они все время где-то рядом. Правда, токи иногда все-таки прошибают, но пока спохватишься, оглянешься — вокруг никого.

Так нам ли не понять Вовушку, который, возвращаясь из Москвы, разводил руками:

— Нет в ГУМе лифчиков... Говорят, в первом квартале выбрасывали. Не то французские, не то еще какие-то... Очередь такая была, что старушку насмерть затоптали, — факт, взятый Автором из милицейского протокола. И одного не мог понять Автор — зачем преклонной старушке французский лифчик? Не иначе как перепродать хотела, трояк мечтала заработать.

— Начнем? — спросил Ошеверов, став так, что лицо его оказалось в тени, а торчащие волосы вспыхнули под лампочкой вызывающе и свято.

— Одну минуту, — Шихин поднял руку. Он сидел на полу прижавшись спиной к бревнам. — Хочу сделать заявление.

Федулов в волнении шлепнул резиновыми сапогами, Федулова переместила тяжесть тела с правой ягодицы на левую Игореша сел поудобнее в кресле, и остальные, покинув взглядом Ошеверова, посмотрели на Шихина.

— Давай, Митя, — разрешил Ошеверов.

— Напоминаю, что я с самого начала не настаивал на разбирательстве. Но уж коли решили, что оно необходимо, я готов. Даже зная, что для большинства это будет просто потеха.

— Митя! — укоризненно воскликнула Селена. Она хотела еще что-то сказать, но на нее яростно зашипела Федулова.

— Прекрасно понимаю, что разбирательство больше нужно вам, нежели мне. Я — уже состоявшаяся жертва злодея, а у вас все впереди, вам еще жить и жить. Что касается анонимщика, то я благодарен ему за то, что он взял на себя труд вывезти мою семью сюда, под стены Москвы. Я бы этого никогда не осилил. Благодаря его стараниям я покинул город, который мне порядком надоел...

— Не кощунствуй! — воскликнул Игореша.

— Город, пропитанный предательством, трусостью и тщеславием, город, где друзья пишут доносы сразу же после тостов за дружбу, а расцеловав на прощание друга, идут искать поцелуев его жены... Город, где платят три рубля за разгрузку вагона яблок, где ни у кого не одолжишь полсотни рублей на дорогу, где начальство избавляется от тебя на всякий случай, даже сочувствуя тебе, город, где в роддомах торгуют детьми, сообщая матерям, что их младенцы померли, где сажают в тюрьму за убийство отца в то время, как отец умирает в больнице от старости... Нет, ребята, нет. Никакого кощунства. Необходимо какое-то очищение. Оно необходимо всем нам. Не могу сказать, что я уже стал другим, но постараюсь. Страх, пропитывающий нас с самого рождения, вмешивающийся во все, что мы скажем, подумаем, сделаем... В общем, эта подсознательная опасливость стала меня покидать. Спасибо анонимщику. Его донос — как хирургическое вмешательство. Нарыв лопнул, страх вытек. Покраснение еще осталось, но это уже дело времени. Газета... Я рад, что меня из нее выперли. У меня нет ни малейшего желания снова писать о металлургических гигантах, о высокой нравственности их коллективов, выражающейся разве что в самоотверженной борьбе за победу в каком-то там соревновании, при том, что на самом деле нет ни нравственности, ни борьбы, ни соревнования. Есть только бумажный шелест. Иногда, правда, прерываемый шелестом знамен, которыми награждаются победители. Какая разница, в чьих руках полощется красное знамя, если металл плохой, люди спились, начальство погрязло в дележе взяток и орденов. И нет у меня ни малейшего желания вернуться к своим газетным сотоварищам, с которыми я прожил несколько важных для меня лет. Я не хочу их видеть. Отсюда, из этого сада, из этой черной дыры, в которой я оказался благодаря счастливому стечению подлых обстоятельств, мне хорошо видны их неискренность и ограниченность. Там, находясь среди них, в общих коридорах и общих забегаловках, я бы этого не заметил, я бы растворился и через два-три года уже ничем бы не отличался от того же Тхорика. Я выжил только благодаря доносчику. Он спас меня. Ему никогда не совершить деяния более благородного. Разве что он спасет еще кого-нибудь. Доносчик обеспечил меня этим домом. Может быть, кому-то он не понравится, может быть, кто-то сочтет его ужасным, поскольку туалет во дворе, колодец за углом, а крыша течет в сорока семи местах, — я счастлив, что оказался здесь. Появись вот сейчас на этой дорожке Прутайсов и предложи мне свою должность главного редактора, я пошлю его матом, невзирая на присутствие столь прекрасных дам. Мне нравятся эти бревна, этот сад, мне нравится, когда луна отражается в листьях, когда дождь льет на расстоянии вытянутой руки. У меня есть собака Шаман, кот Филимон, жена и дите, но моим деревьям скачут белки, в саду бегают ежи, перед вашим приездом лось снес целый пролет забора и навсегда осчастливил меня своей хулиганской выходкой. Наверно, когда-нибудь я буду жить в других домах, пронизанных лифтовыми шахтами, канализационными трубами, телефонными жилами, черными дырами мусоропроводов, лестничными переходами, электрическими кабелями и еще черт знает чем! Но сам я буду состоять из этого сада, из этого дома, из этого дождя, луны и остатков вон тех флоксов у дорожки. И там, в бетонной келье, я буду засыпать со счастливой улыбкой на устах, едва только вспомнив сумасбродного лося, ежей, которые нагло не хотят меня замечать, белок, которые носятся по ветвям. Все это у меня есть, и все это останется со мной навсегда. И за это великий поклон доносчику. Я, правда, стал меньше зарабатывать, но я не пишу о грандиозных победах металлургов, прокатчиков, шахтеров, не обманываю людей. И не хочу больше этим заниматься. Доносчик образумил меня и наставил на путь истинный. Дай Бог ему здоровья и новых творческих удач.

Вы думаете, кто это произнес?

Шихин?

Ничего подобного.

Не мог он этого сказать, сидя на деревянном полу, босой, с подкатанными штанинами и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Слишком высоко для него. Так он мог только подумать. Но сказать... Нет. Это было бы неправдой, и Автор никогда не пойдет на то, чтобы приписать Шихину столь прочувствованную речь. Мы так не выражаемся. Мы говорим проще, стесняемся ясных и простых слов о собственных чувствах, мнениях, вкусах. Прибедняемся, стараемся выглядеть ограниченнее, опасаясь, что заподозрят в грамотности и интеллигентности. Это в нас осталось еще с тех времен, когда за такие дела попросту расстреливали.

Если Автор захочет передать разговор героев, он должен, независимо от того, пишет ли о киноактрисе, шофере, профессоре или самом себе, позаботиться о разумной доле цинизма, милой грубоватости, подпустить матерщинки, включить громкость. Автор вынужден идти на это, чтобы хоть немного приблизить речь своих героев к тому, как все мы выражаемся. Не правда ли, мы чувствуем себя польщенными, если начальство при нас выматерится? Это говорит о его доверии к нам, о его расположенности, а может быть, даже и о любви! Чего не бывает, мать его за ногу!

Ну да ладно. Вышеприведенный текст — авторское отступление, вложенное в уста любимого героя, будем так считать. Простим ему изысканность слога и возвышенность мыслей. Шихин в ответ на вопрос Игореши, не кощунствует ли он, ответил просто:

— Да нет, какое кощунство... Ведь я и в самом деле оказался здесь благодаря доносчику.

— И ты не возражаешь, если он и впредь будет столь же внимательно заботиться о тебе? — быстро спросил Монастырский и на всякий случай рассек воздух ладонью.

— Думаю, ему пора и о других позаботиться, — улыбнулся Шихин.

— Конечный результат доноса предсказать невозможно, — заметил из темноты коридора Васька-стукач и тем напомнил, что он здесь или, лучше сказать, что он на посту.

— Почему? — спросил Шихин.

— Смотря в чьи руки донос попадет, как к нему отнесутся, в какую папку положат, какие слова в уголке напишут... И потом, имеет значение международная обстановка, виды на урожай, цены на нефть...

— Ну ладно, — махнул рукой Шихин. — Значит, мне повезло, к доносу на меня отнеслись наилучшим образом. Во всяком случае, я ничего не потерял.

— Митя, ты в самом деле так думаешь? — спросил Ошеверов. — А хочешь, я скажу, что ты потерял?

— Валяй.

— Ты потерял квартиру, поскольку больше не мог оставаться в городе. Теперь твоя семья живет в халупе. Она может тебе нравиться, пожить в ней невозможно. Впереди зима, а здесь ни одной печи, которую можно затопить.

— Впереди лето, — улыбнулся Шихин.

— Ты каждый день с соседних свалок тащишь обломки кирпичей, дверные ручки, гнутые водопроводные трубы. Сегодня ты притащил вон ту старую раковину, чтобы жене и дочке было где умыться. Я, на тебя глядючи, присмотрел пару вполне приличных ведер и тоже притащил их...

— Спасибо, — кивнул Шихин. — Ведра пригодятся.

— У тебя, Митя, было то, что называется общественным положением. Ты был корреспондентом газеты. У тебя просматривалась судьба. Доносчик лишил тебя этого, теперь ты малюешь дурацкие плакаты для какой-то захудалой артели. Я не знаю, заботился ли он о государственной безопасности, волновала ли его безопасность личная или же врожденная пакостливость требовала удовлетворения... В любом случае, он поступил как последняя сволочь! — Крепкими словечками Ошеверов пытался вызвать в себе праведный гнев, и, похоже, ему это удалось. — Если бы он учуял в тебе порчу, он мог об этом сказать, предостеречь, мог бы с нами поделиться, а уж если написал донос, не приходил бы сюда, по крайней мере. Но он никому ничего не сказал, донос настрочил и сам явился. Зачем? Ищет новый материал? Некуда больше податься? Все еще беспокоится о прочности нашего рабоче-крестьянского правительства? Скажи, доносчик, получаешь пособие за свою бдительность? — Ошеверов обвел всех глазами, с каждым встретился взглядом. — У вас как платят? Одноразово? Или постоянное вспомоществование? Или только за особо важную информацию? — Ошеверов усмехнулся. — Вы не поверите, — проговорил он нервно, — но я знаю, кто доносчик. Только что посмотрел ему в глаза. Не знаю, как у него, а у меня что-то похолодело внутри. И мысль возникла — проживу недолго.

— Оказывается, вы ничего, ребята, — прозвучал медленный голос Марселы. — Сохранились.

— Благодарю вас, — поклонился Ошеверов. — Приятно знать, что я еще могу нравиться следующему поколению. Следующее поколение мне тоже нравится. Что-то в нем есть... Или чего-то нет...

— Страху в нем поменьше, — обронил Шихин. — Но это не его заслуга. Это наша заслуга, Илья! — Не поднимаясь, он протянул Ошеверову пустой стакан. Тот взял канистру и наполнил его до краев.

Снова громыхнуло над головой, и порыв ветра занес на террасу облако холодных капель дождя. Колыхнулась лампочка на шнуре, метнулись тени по стенам, кто-то взвизгнул, вскочил Шаман, готовый нестись, преследовать, кататься в мокрой траве и вынюхивать всяких живых существ в ночной темноте. Но никто его не поддержал, и он снова улегся у дивана. Хихикала, поеживалась и жалась к мужу Федулова. Откинувшись в кресле и закинув ногу на ногу, поигрывал носком светлого туфля Игореша, Селена раздумчиво, будто колеблясь в чем-то, смотрела на Ошеверова и, похоже, не слышала его. Вовушка выглядел испуганно, он не любил жесткие разговоры в кругу друзей. Анфертьев обнял Свету, а она положила ему голову на плечо и закрыла глаза — то ли слушала его шепот, то ли улыбка на ее губах была отражением сна под непонятный говор незнакомых людей. Она не подозревала об испытаниях, которые уже затевала против нее судьба... Скажи ей кто-нибудь сейчас, Света ни за что бы не поверила, что тихий и ласковый Анфертьев решится на ограбление сейфа и все у него получится, все удастся, кроме одного — он не сможет потратить ни рубля, и жизнь повернется так грустно, что дальше некуда. Погибнет невинный человек, Анфертьев останется на свободе, но сломленный, и Свете, именно Свете, а не жене, придется возиться с ним, возвращать к жизни. Костя казался угрюмым и к каждому, кто произносил слово или делал движение, поворачивался резко, с подозрительной настороженностью, будто ждал подвоха. Когда Адуев, сев поудобнее, незаметно приблизился к нему, Костя тут же отодвинулся, опасливо косясь и обнажая увеличенные очками, свирепо посверкивающие, как у жеребца, белки глаз. Васька-стукач пристроился у канистры и все подливал себе вино. Валя увела сонную Катю спать и вскоре вернулась. Ошеверов взял ружье, долго рассматривал граненый ствол, заглянул в него и, убедившись в чем-то, снова повесил ружье на вбитый в бревно кованый гвоздь.

Прямо под ружьем сидел Шихин со стаканом в руке. Казалось, ничто его не тревожит, ничего ему не надо, только сидеть бы вот так среди друзей, пить вино да вспоминать забавные случаи... И в самом деле, с некоторым удивлением Шихин обнаружил, что сейчас он ощущает лишь теплоту и покатость бревен, прохладу мокрого сада, влажность Шаманьей шерсти и преданность, исходящую из его негритянских, почти пушкинских глаз. Шихин озадачился — неужели ему безразлично, кто доносчик? Получается, что он с равным спокойствием откажется от любого из своих друзей? Не попрощался ли он со всеми раньше, задолго до этой ночи? Шихин ждал — когда же в его душе зазвенит щемящее сожаление. И не дождался. Одинаково равнодушно он смотрел в пустое лицо Федуловой, встретился не то с многозначительным, не то с многообещающим взглядом Селены, и горящие напряженным ожиданием глаза Кости Монастырского тоже оставили его спокойным. И он подумал о том, что, похоже, случилось то, о чем предупреждал Ошеверов, — подлость одною распределилась на всех.

И еще подумал Шихин, что ложь, насыщающая нашу с вами атмосферу, ребята, злоба и несправедливость, которую чувствуем на собственных шкурах, кровь полегших отнюдь не на полях сражений, полегших в кабинетах и подвалах, в болотах, снегах и в теплушках, полегших от пули в затылок, от голода и унижений — все это в нас и поныне, хотим того или нет. Их кровь не только в землю уходила, она и поныне из нас сочится. И единственное, что остается, — это продержаться, еще немного продержаться, еще немного, пусть день, пусть до утра, глядишь, кто-то подхватит, кто-то дальше понесет чистое слово, не отравленное государственной ложью, касается ли она нашего прошлого или нашего будущего. Продержитесь, ребята, хоть до вечера продержитесь. Вот-вот дунет ветер, и зловоние уйдет, потянет свежестью здравого смысла, дохнет чистотой и откровенностью. Что делать, мы привыкли жить у выхлопной трубы и даже не знаем, как пахнет утренний туман над рекой, какой запах у травы, разогретой солнцем, забыли гул ночного дождя и весеннего ветра, скрип медленного снега, цвет лунной дорожки. А запах доверия, а вкус откровенности, а цвет достоинства и чести! А блики вольнодумства на лице! А огоньки крамольности в глазах!

Так думал Шихин, прижавшись тощими лопатками к бревнам своей избы. Простим ему эту назидательность, поработавшим в газете не так просто избавиться от попыток подобрать довод, сделать вывод, найти выход. Простим, ведь он ничего не произнес вслух. Назидательность становится таковой лишь произнесенная и многократно повторенная.

А про себя, себе...

Мало ли чего мы говорим себе! Говорим — не пей столько, пить вредно! Мы говорим — не звони такой-сякой-этакой, она тебя не любит. Не ниши того-этого, кроме денег, ничего это не даст, а на всю жизнь останется тошнота и досада...

И нарушаем, нарушаем...

Шихин с удивлением видел, что Ошеверов волнуется, что он и в самом деле возмущен. И Костя готов взять в руки шашку, стать к любому барьеру, даже старое ружье с прикладом, объеденным голодными крысами, готов взять в руки...

Шихин устыдился своего безразличия, увидев в нем собственную неполноценность, ущербность по сравнению с этими искренними и непримиримыми к подлости людьми. И как никогда сильно ощутил вдруг полнейшее одиночество среди друзей, осознал, что в чем-то важном он не такой, другой. То, что анонимку написали именно на него, не было случайностью, в этом тоже проявилась его чуждость. Да, Адуев самовлюбленный дурак, но что-то вызывает к нему почтение таких вот людей. Посмел бы Федулов разгуливать в женских рейтузах, приехав в гости к Вовушке? Нет. А здесь можно. А решился бы Адуев просить Ошеверова помочь взобраться на императорский Постамент? А Нефтодьев? Пошел бы он прятаться к Ююкину, Анфертьеву? Неужели я выгляжу таким уж шутом гороховым, что вся эта шелупонь чувствует даже превосходство?

— Я ни на что не намекаю, но меня преследует запах жареной утки, — сказала Федулова, потянув напряженными ноздрями воздух.

— Да! — подхватила Селена. — Прямо вижу поджаристую корочку, чувствую горячий дух от этой утки!

— Это сухое вино возбуждает аппетит, — заметил Адуев.

— Может, у соседей торжество? — предположил Вовушка.

— А не похитить ли нам ее, эту утку? — предложил Анфертьев.

— Докладываю — утка в наличии была, — сказал Шихин. — Утку привез присутствующий здесь Адуев. Он попросил ее зажарить и предупредил, чтоб утку никому не давали. Истины ради могу добавить, что Адуев и мне предложил не то ножку, не то крылышко, но я был до того сыт самим Адуевым, что с сожалением вынужден был отказаться.

— Но я же так не говорил! — вскочил Адуев и покраснел так, как, наверно, не краснел со времени вынужденной посадки в суровых условиях Крымского полуострова. — Я сказал только, что, возможно, на всех утки будет маловато, а у Марселы завтра экзамен по русской литературе, ей надо писать сочинение о современном герое...

— Ну, ты, папаня, даешь! — обронила Марсела.

— Давайте забудем об этом прискорбном недоразумении, — великодушно сказал Шихин. — Подумаешь, утка! Ну, съел ее Адуев — и на здоровье. — И улыбнулся — прощание продолжается. С самим собой прежним, со старыми друзьями, со всем тем миром, который существовал до этого вечера. И на месте наполненной людьми, голосами планеты теперь зияла черная дыра, и тянуло от нее космическим холодом, и что-то в ней посверкивало, догорало, вспыхивали и гасли искры из всего того, что было предыдущей жизнью.

Расстаемся, ребята, расстаемся. И, похоже, навсегда.

Смогу ли я жить без вас? Наверно, смогу.

И вы без меня проживете.

Наверняка случится так, что наши герои, закадычные шихинские друзья, встретятся на каких-нибудь вокзалах, улицах, в подземных переходах, как однажды встретился Шихин с тем же Игорешей — уже после описываемых событий, после стрельбы, после крови, истинной и поддельной. Да, кровь, как и все на свете, тоже может быть поддельной, как и наша дружба, которая запросто испаряется, исчезает зыбким и нежным состоянием природы, если на кону вдруг оказывается кусок вареной колбасы, не говоря уже об утке, которую Валя Шихина, презирая себя и маясь, все-таки приготовила. И подала, подала Ивану Борисовичу Адуеву эту поганую утку, но до сих пор она гнетет Вале душу, и при болезни, когда температура поднимается выше тридцати восьми, пышет ей в лицо бредовый жар духовки и летает по кухне, хлопая прожаренными крыльями и вертя безголовой шеей, эта адуевская, будь она трижды проклята, утка, которую он запретил давать кому бы то ни было, которую съел самолично, и, утерев жирный рот шихинским полотенцем, вышел на террасу, чтобы произнести тост за дружбу. Да, а Валю похвалил, остановив в сенях. Умеешь, говорит, готовить. И посмотрел благодарно. Но в полумраке сеней Валя его признательного взгляда увидеть не пожелала.

Ладно, хватит.

— Хватит, — сказал Ошеверов. — Хватит, а то помру. Начнем! — Ошеверов хлопнул тяжелыми ладонями. Перед этим он держал их под струями воды, стекающей с крыши, поэтому при хлопке от ладоней брызнули мелкие капельки, словно в них произошел небольшой взрыв. — Митька! Отвечай быстро и не задумываясь — ты участвовал в деятельности тайной организации «Хеопс»?

— "Хеопс"? — переспросил Шихин. — Было дело. А что?

— Кто знал об этой организации?

— Да все знали...

— Впервые слышу, — хмуро поправил Адуев, все еще обижаясь на Шихина за утиное разоблачение.

— Никогда ничего не слышал о «Хеопсе», — сказал Федулов, шлепнув резиновыми сапогами друг о дружку.

— Была такая, — кивнул Монастырский.

— И я знал об этой организации, — солидно кивнул Игореша. — Я, правда, не знал ее целей, программы, но что такая есть, что Митя в ее активе, знал. Да он сам о ней и говорил, предлагал вступить и просил трояк. Я решил, что трояк ему нужен на бутылку, и от вступления отказался. Еще как-то Селена рассказывала. Наверно, еще кто-то из наших знал...

— Что значит, кто-то?! — возмутился Вовушка. — Да я казначей этой организации! На мне до сих пор висят не то пятнадцать, не то семнадцать рублей из общей кассы!

— А я должен в кассу шесть рублей, — улыбнулся Анфертьев.

— В анонимке утверждается, что Шихин является организатором тайного сборища под названием «Хеопс». Митька, ты признаешь свою вину?

— Значит, дело в этом, — проговорил Шихин растерянно. — Дела... А ты, Илья, разве не знаешь о нашем «Хеопсе»?

— Я-то знаю, я все знаю, но не обо мне речь. Ты признаешь свою вину?

— Да какая вина...

— Цель организации? — потребовал ответа Ошеверов.

— И цели-то никакой не было, — Шихин все никак не мог проникнуться важностью ошеверовского допроса. — Как-то мы купили двухлитровую бутыль болгарского красного... Не то «Мельника», не то «Гамзы»...

— "Гамза", — подсказал Вовушка.

— Так вот, купив два литра «Гамзы» и выпив оные, поспорили — кто за год больше километров намотает по нашей необъятной родине, — Шихин беспомощно улыбнулся, — такая вот блажь нам в голову ударила. Если бы выпили чего другого, другой была бы и блажь... Учредили премии за пребывание в самой северной точке, в самой южной, кто дальше других на восток сумеет пробиться... Решили за все очки начислять, а в конце года подвести итоги... Да, договорились ежемесячно по трешке сбрасываться — победителя чествовать... Но ничего не получилось, лопнул «Хеопс». Вовушка в Попасное к родственникам съездил, а я в Москву за пишущей машинкой... Вот и все наши достижения. Тот женился, тот три месяца трояки не вносил, а сразу десятку отдать не смог... И «Хеопс» бесславно прекратил свое существование. Так мы ни разу и не собрались, чтобы победителя поздравить, да и победителя не выявили... Потрепались и все.

— Все равно дурак! — сурово сказал Ошеверов. — Разве можно в наше время создавать тайные организации?!

— Да не было никакой организации! — воскликнул Вовушка.

— А зачем было называть ваш сговор так угрожающе — «Хеопс»? Назвали бы попроще... Калинка, например, малинка... А между тем, в доносе, — Ошеверов подошел к стулу, на котором висел пиджак, и, наклонившись, сунул руку во внутренний карман. И замер, изогнувшись в неловкой позе. Рука его быстро нырнула во второй карман. Потом он суматошно обшарил наружные карманы, ощупал себя — не хрустнет ли бумага.

Конверта нигде не было.

Ошеверов молча осмотрел всех, и недоумение на его лице постепенно сменялось подозрительностью.

— Что случилось? — спросил Шихин.

— Кто-то спер, — Ошеверов распрямился, и нимб над его головой вспыхнул особенно ярко. — Анонимку кто-то спер. Когда ужинали — была на месте. Я показал вам конверт и опять положил в карман. Теперь его там нет. Когда же он изловчился?

— Кто «он»? — уточнил Анфертьев.

— Анонимщик. Это могло произойти, когда мы после ужина разбрелись... Кто-то пошел в дом, кто-то спустился в сад... Как раз и дождь поутих... Митька с Костей полезли на чердак... И на террасе никого не осталось... Да-да-да! — зачастил Ошеверов, пытаясь поточнее восстановить события.

— А анонимка-то была? — улыбнулся Игореша.

— Была! — ответила Селена. — Мы вместе с Ильей получали ее в окошке до востребования.

— И ты держала ее в руках?

— Нет, но мне Илья зачитывал из нее...

— Признайся, Илья, что все это ты придумал! — захохотала Федулова.

— Так, — проговорил Ошеверов врастяжку... — Так... Этого я не учел. Жаль. Четко сработано... Ну что ж, будем обыскивать всех но очереди?

— Идея безнравственная, но, кажется, необходимая, — заметил Игореша.

— А вы знаете, становится интересно! — Федулова в возбуждении оттянула резинку и звонко щелкнула по мягкому животу. — Поначалу я даже заскучала, а теперь вижу, что все всерьез получается!

— Честно говоря, у меня мелькнула шальная мыслишка, что кто-то написал анонимку сгоряча — чего не бывает... А теперь вижу, что дело мы имеем с человеком последовательным... В хорошие ты лапы попал, Митя, — Ошеверов сочувствующе покрутил головой.

— Я знаю, — Шихин беззаботно махнул рукой. — Но если он сумел вынуть письмо из твоего пиджака, то наверняка смог и избавиться от него. Не держать же при себе...

— А как он избавится от письма?

— Да ну тебя! Зароет в землю, перебросит через забор, сунет в листву, в щель какую-нибудь, в туалет...

— Вообще-то да, вообще-то да, — пробормотал Ошеверов и вдруг взъярился. — Ну?! Признавайтесь, кто взял? Ну? Не то я сейчас знаете что сделаю, — он в бессилии обернулся вокруг, словно прикидывая, с кого начать.

17

Шихин еще раз взглянул на каждого — неужели ничто не вздрогнет в нем, ничто не вскрикнет от горя и необратимости... Нет, не заныло, не взвыло безутешно, не накатила волна печали. Он посмотрел на свои босые ноги с прилипшими иголками и листьями, пошевелил пальцами, усмехнулся пришедшему пониманию и спокойствию.

Шихин ошибался. Тогда на ночной террасе, слушая затихающий шелест уходящего дождя и отдаленное погромыхивание грома, не знал он, что долго еще будет ныть его душа и стремиться к каждому с необъяснимой настойчивостью. Презирая себя и удивляясь себе, он будет искренне радоваться, случайно встретив человека, с которым так бестрепетно прощался в эту ночь. Да, Шихин будет тянуться к своим бывшим друзьям — к анонимщику, к похотливому Адуеву, к Ваське-стукачу, который столько бумаги, бедный, извел, описывая опасное его мышление, воспроизводя неосторожные слова, когда Митька, не в силах сдержаться, разражался гневом по тому или иному поводу. А ведь предупреждали, дословно Васькины выражения приводили, которые тот в доносах употреблял, а Шихин не то чтобы не верил, верил, но пропускал мимо ушей. И даже Ваське-стукачу он обрадуется, увидев его в дверях собственного дома, суетясь, раскупорит заветную бутылку, обшарит холодильник в поисках куска колбасы, чтобы угостить стукача и посидеть рядом. И не сможет, ведь не сможет, охламон несчастный, удержаться от крамолы, опять начнет трепаться напропалую, прекрасно зная, что в эти самые секунды уже наматывается, наматывается лента в потрясающих мозгах Васьки-стукача, что все тот запомнит и не позже как сегодня же вечером изложит письменно и отправит, куда надо...

Какая-то подсознательная, непреодолимая, почти мистическая страсть к искренности. Автор тоже временами испытывает нечто подобное и может подтвердить — так бывает. А еще хочется испытать судьбу, пощекотать себе нервы, ведь ползем же к краю пропасти, заплываем на глубину, знакомимся с красавицами, прекрасно зная, что ничего хорошего из этого не получится, что будет горько и безнадежно, если, конечно, выберемся из пропасти, если доплывем до берега, если с красавицей разберемся или хотя бы удастся спастись бегством. Не от красавицы, а к ней, ребята, к ней. Так знающие люди, спасаясь от лесного пожара, сами поджигают лес и направляют свой огонь навстречу пожарищу, оставаясь на земле выжженной, пышущей жаром, но все-таки живыми.

Будет тянуться Шихин и к своему несостоявшемуся убийце, разве донос — не попытка убийства? Это прощание затянется надолго, не на один год, пока с облегчением он не почувствует однажды полнейшее равнодушие при воспоминании о друге. А до этого еще будут встречи, шумные, с тостами, и Иван Адуев снова споет, охваченный уиоительным восторгом дармового хмеля. И Васька расскажет что-нибудь о стукачах, а у них в жизни немало настолько занятного, что от веселого смеха просто нельзя удержаться.

Но никогда уже не затянется просвет, образовавшийся между друзьями этой ночью, когда магниевыми вспышками невидимого фотографа вспыхивали молнии, успокаивающе и будоражаще шумел дождь в холодной листве, визжали электрички, уходя на Звенигород, Можайск, Голицыне, где-то недалеко лаяла маленькая нервная собачонка, зарабатывая на хлеб, и хрипло кричал сонный петух, предупреждая о скором рассвете. И, осознав это, Шихин добился наконец сладкой, ноющей грусти прощания, но с удивлением обнаружил, что эта боль ему приятна, в ней было что-то очищающее, как под руками хирурга, удаляющего ржавый гвоздь из ступни.

— Последний раз спрашиваю — кто взял письмо?! — Ошеверов сорвал с гвоздя ружье, висевшее, за отсутствием ремня, на электрическом проводе неприличного голубого цвета, и потряс им в воздухе. Вы видели ружье, у которого вместо ремня болтался бы провод в изоляции голубого цвета? Это ужасно. Как и красные пятна на простыне, независимо от того, как они возникли — кто-то родился, кто-то лишился жизни, кто-то — невинности. А срезанные флоксы! А когда ваша любимая выходит замуж! Это ужасно, и чем счастливее она выглядит, тем ужаснее. Й черная дыра в ночном беспросветном небе. И последняя трешка в кармане. И километровая очередь за водкой ужасна, поскольку в ней стоят не пьяницы и пропойцы, а люди, пришибленные собственной порядочностью, — они не могут пойти в гости без бутылки, не могут позвать гостей, не запасшись бутылкой. Семьдесят лет их настойчиво приучали к тому, что это пристойно и достойно, и не могут они, ну не могут перестроиться сразу после утренних газет.

И тут прозвучал голос Марселы. Она весь вечер молчала, слушала, но сама в разговор не вступала то ли из робости, то ли из уверенности в превосходстве, то ли угнетала ее история с семейной утятиной. Но все затеял ее отец, Ванька Адуев, ему и отвечать перед человечеством, ему и гореть синим пламенем, когда доберутся до него рогатые ребята с кисточками на кончиках хвостов. Так вот, протянув вперед свою тонкую девичью руку, Марсела сказала:

— Письмо взял он.

Перемазанный фиолетовой пастой указательный палец Марселы указывал на Игорешу Ююкина.

— Не понял? — удивился Игореша с великолепным самообладанием, но было это все-таки самообладание, а не искреннее удивление.

— Я видела. Своими глазами. Когда все разошлись, он тоже куда-то пошел, а потом появился. Оглянулся и вынул письмо из пиджака.

— Так-так-так, — протянул Ошеверов. — Как же нам дальше быть?

— Право, не знаю, чем тебе и помочь, — холодновато сказал Игореша.

— И куда он его дел? — спросил Ошеверов у Марселы.

— Сунул в свой карман. И вошел в дом.

— Полагаю, обыскать злодея надо, — усмехнулся Игореша, но губы у него, ребята, были серые. С легкой желтизной. Ну, вот, например, как старая, выгоревшая на солнце газета с сообщениями о каких-то там больших победах — у нас с вами было столько больших побед, что даже не стоит уточнять, с какими именно победами газета напоминала по цвету Игорешины губы.

— Обыщем, — пообещал Ошеверов, и снова повернулся к Марселе. — А ты где была?

— В туалете. Там вся будка в щелях, все хорошо видно. Я сразу подумала, что если доносчик среди нас, то он обязательно попробует стащить письмо.

— А ты, Митя, детективы пишешь, маешься — за что один советский человек может убить другого советского человека... Настоящие детективы разыгрываются в твоем собственном доме! — по-дурному заблажил Федулов. — А ведь он мог ее пришибить, попадись она ему в ответственный момент. А, Игореша? Мог бы Марселу пришибить, чтоб под ногами не путалась? — Федулов захохотал, шлепнул резиновыми сапогами и победно оглянулся на всех — каково, мол, я его?

— Игореша! — сказал Ошеверов. — Ты ничего не хочешь сказать?

— Нет.

— Ты взял письмо?

— Думайте что хотите. Ведь вам нужен преступник, и вы готовы поверить кому угодно.

— Марсела врет?

— Спроси у нее.

— Но она утверждает, что видела, как ты взял письмо.

— Видела... Или ей показалось... Из туалета, когда при этом занят еще чем-то очень важным, все что угодно может показаться.

— Ничем я не была занята. Я зашла в туалет только для того, чтобы спрятаться. Вы взяли это письмо, сунули в задний карман брюк и быстро вышли в сени, будто вас кто-то позвал. И появились, когда уже собрались остальные.

— Что скажешь, Митя? — спросил Ошеверов.

Шихин повертел в воздухе растопыренными пальцами и уронил руку на колено.

— А я не вижу большой разницы между письмом, уткой, колбасой, — заметила Валя и тем дала понять, что готова на разрыв дружеских отношений с кем угодно, и даже со всеми сразу. — Он запросто мог его проглотить, коль у нас уже стало доброй традицией уничтожать следы путем их поедания.

— Скажи мне, Игореша, друг любезный, — ты взял письмо из моего кармана? — продолжал допытываться Ошеверов.

— Отстань! Я не желаю с тобой разговаривать.

— Ты согласен поговорить о письме с кем-то другим?

— Ни с кем я не желаю об этом говорить. Оставь меня в покое.

— Если я правильно понял, ты хочешь сказать, что письма не брал и тебя унижает само подозрение, так?

— Наконец до тебя начинает что-то доходить!

— С шоферами это бывает...

Игореша не произносил ни одного определенного слова, ничего не отрицал, ни на чем не настаивал. Ошеверов на какое-то время растерялся — все его удары приходились мимо, он никак не мог попасть в Ююкина.

— Значит, так... Если тебя унижает мое подозрение, если тебя возмущает утверждение этой прекрасной девушки, которой так не повезло с отцом, то тем самым ты хочешь сказать, что письма не брал?

— Ты всегда все понимаешь правильно! — вел свою линию Игореша, понимая, что любое его утверждение окажется уязвимым.

— Ну, ты и даешь, Игореша! — расхохотался Васька-стукач. — У тебя спрашивают простым человечьим языком — брал письмо или нет? А ты чешешься, как пес блохастый!

— И ты, значит, решил включиться в борьбу за справедливость? — Игореша хмыкнул. — Ну и кадры у вас, ребята, один другого краше!

— Надо же! Не ухватишь! Тогда мы поступим проще. Илья, где лежало это вонючее письмо?

— Вот в этом кармане! Все остальные документы на месте... И нрава, и путевка, и паспорт... — Ошеверов который раз перебрал свои бумажки. — Письма нет. А Игореша занимается не то словоблудием, не то блудословием...

— Подожди, Илья! Давай сюда свои шоферские бумаги. — Васька-стукач взял документы и сосредоточенно поднес к носу.

— Что ты их нюхаешь! — заорал Ошеверов. — Потом воняют! Бензином! Соляркой! Чем они еще могут вонять!

— Очень хорошо! — чем-то восхитился Васька. — Шаман! Шаман! — заорал он в сад. — Сюда! Ко мне!

Где-то в темноте сада возникло движение, яростный шорох, нарастающий шум, повизгивание, и на террасу впрыгнул, преодолев сразу все ступеньки, мокрый, рыжий, радостный пес. Он отряхнулся, обдав всех брызгами, и замер. Что дескать, тут у вас случилось, зачем звали, чего делать?

Васька-стукач дал Шаману понюхать ошеверовские документы, потом отвел его в сени, а бумаги, перетянутые черным резиновым колечком, сунул под самый потолок. — Ищи! — приказал он Шаману, открыв дверь. — Ищи!

Шаман взвизгнул, крутнулся, сделал круг но террасе, останавливаясь у каждого на долю секунды, так же легко пробежал мимо Игореши, но сразу вернулся и, глядя ему в глаза, залаял. Хватит, мол, меня разыгрывать, я тебя раскусил и давай, не тяни, выкладывай, чего ты там спрятал. Вертясь вокруг Игореши, Шаман все старался ткнуться мокрым черным носом в карман, на который недавно показывала Марсела своим пальчиком, еще хранящим, надо полагать, запах жареной утки. Но не будем упрекать ее и осуждать. Она увидела утку, утка ей понравилась, Марселе и в голову не пришло заподозрить какие-то чревоугодные устремления отца родного, Ивана Адуева. Однако, когда пришло время разоблачить доносчика, она проделала это твердо и бестрепетно, чего так часто не хватает нам, ребята. Что-то останавливает, может быть, неуверенность в том, что мы действительно все видели собственными глазами, ведь нас частенько убеждают в том, что увиденное имеет совсем другой смысл или не имеет никакого смысла. А мы соглашаемся, да, дескать, простоваты, виноваты, не умыты. И при этом делаем многодумные гримасы — как же, как же, понимаем, сознаем, одобряем. Куда деваться, мы родились и выросли в мире, искореженном и раздавленном скрипучим колесом истории, которое слишком долго крутил колчерукий параноик, усмехаясь в прокуренные усы. Вряд ли Марсела смогла бы уверенно сказать, как звали властолюбца, и слава Богу! Это и позволило ей, легко подняв руку, указать злодея.

А мы, ребята! Припомните, кто хоть раз указал пальцем на человека бесчестного, продажного, корыстолюбивого? Кто? Бесчестным, продажным и корыстолюбивым мы пожимаем руки, улыбаемся, виляя мысленно задом, и посылаем поздравительные открытки! И знаем, знаем, что делаем.

Ну да ладно. Хоть Марсела смогла поступить безоглядно, Ошеверов немного сохранился, Шаман не осторожничает, не лукавит... Какая-никакая, а все надежда на будущее.

Итак — Шаман.

Не выдержав, перемазанными в земле лапами он поскреб белоснежный зад Игореши, оставляя на нем срамные полосы. Ошеверов подошел, залез в Игорешин карман, невольно ощутив жидковатую ягодицу, и развел руками, какие могут быть только у водителя, занимающегося междугородными перевозками контейнеров с мерзлым морским окунем.

— Пусто! — сказал Ошеверов виновато.

— Ни фига! — воскликнул Васька-стукач с некоторой ожесточенностью, и Автор не мог не подумать: не старался ли он усердием смягчить свою вину перед Шихиным? А может, дело в другом — Васька доказывал чистоту официального доноса, его нравственность по сравнению с бесчестием доноса по собственному желанию. — Ни фига, — повторил он тихо, но твердо. — Шаман! Ко мне! — и снова, уведя Шамана в сени, приказал сообразительному псу: — Ищи!

Гости рванулись следом, так что весь дверной проем в сени оказался заполненным человеческими лицами. О, если бы в этот момент кто-то догадался сфотографировать лица друзей, обрамленные деревянной рамой! Но не беда, эта картина всегда будет стоять перед мысленным взором Автора, да и Шихину он не даст забыть о ней.

— Ищи! — повторил Васька-стукач.

Почувствовав ответственность, Шаман рванулся в одну сторону, в другую, выскочив на кухню, тут же вернулся и, уже не колеблясь, ткнулся носом в щель между досками пола. И завыл, заскулил жалобно, неосторожно вдохнув запах подлости, шедшей из-под пола.

— Это уже не собачье чутье, верхнее или нижнее, — сказал Аристарх, когда я рассказал ему о том, как изобличали доносчика. — Что Шаман мог уловить в воздухе, перемешанном гостями, которые толпами бегали на кухню, привлеченные утиным запахом, носились с ошеверовской канистрой, перепрятывая ее друг от друга, потом Федулова закатила истерику Федулову, требуя, чтобы он снял с себя наконец рейтузы, и так далее. Нет-нет. — Аристарх покачал головой. — Шаман уловил запах подлости. Да вы все достаточно надежно улавливаете психологическую вонь подлости, только не доверяете себе, не можете поверить собственным чувствам, предвидениям, прозрениям.

— Но ведь из-под пола могло тянуть и бензином? — возразил я.

— Конечно, — легко согласился Аристарх. — Я могу назвать еще десяток причин, по которым Шаман учуял конверт с анонимкой. Но речь о другом. Вы готовы поверить самым убогим объяснениям, лишь бы они не вносили разлад в отношения с самим собой, ласкали бы ваше невежество. Ты не задумывался — как мало вас удивляет в этом мире, как мало вещей, которые могут поразить? Вы удивляетесь случайностям, но не явлениям. Получается, что вокруг не происходит ничего, что потрясло бы вас своей невозможностью... Почему? Вы ко всему готовы, все предвидели. И когда что-то все-таки происходит из ряда вон, вы относитесь к этому событию как к чему-то само собой разумеющемуся. Выгоняют в шею доброго знакомого, а вы лишь пожимаете плечами — давно к тому шло. Женщина от нас уходит, — с неожиданной печалью произнес Аристарх, похоже, не заметив, как и самого себя присоединил к этому несчастью. — Женщина уходит, а мы лишь удивляемся, что это случилось сегодня, а не вчера. Рушатся все надежды, а у нас даже нет времени взгрустнуть, оказывается, мы к этому готовы. Мы предчувствовали поражение, но старались доказать себе, что чушь это собачья. А это было самое настоящее предвидение.

— Она ушла? — спросил я.

— Гены. Это все гены. Появился кто-то с другой генной системой, и она ничего не может с собой поделать. Понимаешь, она хочет его, и все тут, хочет в самом животном смысле слова. И все силы мира беспомощны.

— То есть она влюбилась?

— Можно и так сказать, — поморщился Аристарх. — Это будет красиво, но неточно. Мы остались вместе, но ее гены... тянутся к нему, как железные опилки к магниту.

— Ты знал, что так будет?

— Знал. Но сколько же раз нужно обмануть человека, чтобы он перестал доверять самому себе! — горько воскликнул Аристарх.

— Может быть, достаточно и одного обмана...

— Да? — удивился Аристарх. — В этом что-то есть. Так что там с Шаманом?

— С Шаманом ничего. Дальше действовал Ошеверов.

* * *

Сбросив с себя белый костюм и оставшись в черных сатиновых трусах, великоватых даже для его фигуры, Ошеверов, розовый от здоровья, вина и гнева, так яростно полез под крыльцо, что из-под его ступней и коленок вылетали комья мокрой земли, под полом слышалось сопение, глухой стук кирпичей и слова, приводить которые, пожалуй, нет никакой надобности, поскольку их вычеркнет первый же редактор, более того, рискованные выражения, доносящиеся из сырой темноты, в высоконравственной редакторской душе могут вызвать сомнение во всей рукописи, а вот этого Автору уж никак не хотелось бы. Уж лучше смалодушничать и утаить от читателя те красочные многоступенчатые образы, которые рождал в этот миг мятежный ум Ошеверова. По отдельным его словам можно было проследить, как далеко проник он в тесное пространство подполья, с какой скоростью и с какой страстью продвигался вперед.

Гости столпились у крыльца и всматривались в неуверенное мигание слабого фонарика где-то там, среди битых кирпичей, железных обручей от бочек, мятых ведер и дырявых самоваров, среди чугунных утюгов и забытых со времен второй мировой войны мотков колючей проволоки, на которой оставались клочья ошеверовских трусов.

С каменной изысканностью откинулся в кресле Игореша. Закинув ногу на ногу, уставившись в ненавистные уже флоксы, сидела Селена. Костя остался на диване, как всегда, устремленный вперед неудержимым своим профилем. Сейчас в этом профиле просматривалась безжалостность, в нем было что-то от топора. Даже Нефтодьев свесился из чердачной дыры и с тревогой вслушивался в происходящее. Он был давно небрит, немыт, разум совсем покинул его взор, но, несмотря на эти внешние перемены, Нефтодьев все понимал, более того, Автор подозревает, что он стал понимать больше, нежели прежде. Если раньше его светлый ум откликался лишь на отвлеченные понятия, вроде продовольственной программы или жилищных посулов государства, то теперь нефтодьевское сознание налилось нравственностью, и его совершенно перестали волновать газетные страницы, программа «Время» и телевизионные посиделки обозревателей.

— Есть! — донеслось из-под пола, и Нефтодьев мгновенно исчез в чердачной темноте. — Нашел! — донесся сдавленный, но радостный голос Ошеверова.

Гости потянулись на террасу и быстро расселись, ожидая дальнейших событий. Из-под пола еще некоторое время доносилось сопение, слышался грохот раскалывающихся кирпичей, влажно и могуче бились друг о дружку не то бревна, не то ошеверовские коленки, и наконец показался его мощный зад, обтянутый рваными сатиновыми трусами. По ступенькам Ошеверов поднялся босой, перемазанный в глине, в волосах его запутался ком паутины вместе с пауком, трусы висели на одной ягодице, но в руке он сжимал конверт.

— Шаман был прав, — сказал Ошеверов.

— Падай, Игореша, ты убит, — сказал Шихин, с улыбкой глядя на Ююкина.

— В каком смысле? — спросил тот, бледнея.

— Конечно, в переносном... Это мы в детстве в войну играли... Ружья и винтовки делали из подсолнечника. К осени стебли высыхали и становились пустотелыми, и если их удачно обрезать, обработать корневище, то они походили на странные пистолеты, ружья... Ползаем мы в помидорных кустах, в картофельных зарослях, в кукурузных джунглях, увидим противника и кричим: «Кх! Кх!» Дескать, выстрелил. А он ползет. Тогда и кричишь: «Падай, ты убит!» Зачем ты это сделал, Игореша?

— Что сделал, Митя?

— Зачем ты написал этот донос?

— Ты уверен, что его написал я?

— Разве все происшедшее не доказывает...

— Все происшедшее доказывает лишь то, что я взял письмо из пиджака, принадлежащего нашему другу Ошеверову. Да, письмо я взял. И бросил его сквозь щель в полу. Вот и вся моя вина.

— Ты хочешь сказать... — начал Ошеверов и в растерянности замолчал.

— Да, Илюша, да.

Наступила неловкая пауза, все молчали, и даже в раскачивании ружья, подвешенного на гвоздь, была какая-то неуверенность.

— Хорошо. Зачем ты выкрал письмо? — спросил Ошеверов.

— На всякий случай.

— Отвечай, Игореша. Сейчас все как-то уж всерьез пошло...

— Я боялся, что письмо написала Селена.... И решил пресечь дальнейшие разоблачения.

— Селена? — удивился Шихин.

— Я? — Селена указала на себя пальцем, изящно изогнув руку так, что указательный палец, украшенный перламутровым ногтем, уперся как раз между грудями. — Игореша! Зачем! Мне-то зачем?!

— Ну... Уже коли мы об этом заговорили... Ни для кого не секрет, что у тебя с Митькой особые отношения. Подожди, — Игореша поднял руку, останавливая Селену, готовую взорваться гневом. — Я не утверждаю, что вы вместе спите или когда-то спали, вовсе нет... Но одно время ты очень переживала, когда у вас что-то затевалось... Митя, было?

— Видишь ли, Игореша, смотря что иметь в виду...

— Достаточно. Тебе, Селена, это не далось легко. Ты помнишь поездку с Митькой на остров, где вы были вдвоем и где у вас ни фига не состоялось, несмотря на то, что все должно было состояться, помнишь?

— Откуда ты об этом знаешь?

— Ты сама рассказала. И не один раз. Ты рассказываешь мне об этом каждый раз, когда у тебя что-то не получается в жизни — не берут сценарий, в троллейбусе уступают место, кто-то не видит тебя в упор. Этот маленький остров стал для тебя неким пределом невезения, обиды, унижения... Ты бредишь им. Когда у тебя температура за тридцать девять, в твоем сознании возникают остров, река, город на берегу... Как-то ты сказала, что ни перед чем не остановишься, но не простишь... Я запомнил эти слова, и когда начался разговор о доносе...

— Ты сразу подумал обо мне? Хорошего же ты мнения о своей жене!

— Не надо, Селена. Я хорошего о тебе мнения. А анонимка...

Это такая мелочь... Но поскольку сегодня, в эту ночь, ей придано столько значения... Я подумал, что ты в пылу женской обиды могла совершить нечто отчаянное... И решил, что лучше разбирательство прекратить. Да, я взял это дурацкое письмо из этого дурацкого пиджака.

Игореша закинул левую ногу на правую, поправил штанину и поудобнее откинулся на спинку плетеного кресла, оставленного старухами. Только благодаря Шихину, который медной проволокой прикрутил спинку к ножке, а ножку к сиденью да еще умудрился пропустить проволоку сквозь само сиденье, кресло оказалось вполне пригодным, и в нем можно было сидеть даже с некоторой изысканностью оскорбленного достоинства.

— Илья, ты не хочешь извиниться? — спросил Ююкин.

— Ты залез в мой карман? Залез. Одно это уже избавляет меня от извинений.

— А стреляться со мной ты передумал?

— Ночь продолжается, — ответил Ошеверов, подтягивая трусы и стряхивая с волос паутину.

А Шихин вспомнил — остров был. Песчаный, заросший ивняком остров на виду у всего города, шлюпка, тогда давали напрокат шлюпки, и весла, плескающиеся в холодной чистой воде, с еще талыми струями. А солнце уже пылало. Они с Селеной обгорели тогда до озноба и возвращались в прохладных сумерках. Город возвышался темной горой, покрытой множеством огней, над ними сияли звезды, рядом плескалась под веслами речная вода. Селена сидела на корме, и Шихин видел ее разочарование. Она чего-то ждала от него, а он или молчал или говорил какую-то чушь, отвечая чуть в сторону от смысла. На лодочной станции их беззлобно отругали за слишком долгое катание, потом они поднимались от реки крутыми улочками, выложенными булыжниками, — сглаженные временем камни чешуйчато сверкали в свете поздних фонарей.

И, оказывается, оказывается, тот день Селена помнила ничуть не хуже его. Шихин почувствовал себя виноватым, устыдился своих босых ног, растянутых тренировочных штанов, непричесанности. За этим стояло пренебрежение к Селене, равнодушие к тому, что она подумает, что вспомнит, глядя на него... Шихин посмотрел на Селену, но не мог поймать ее взгляда, она о чем-то говорила с Вовушкой, потом над садом разнесся звонкий русалочий смех, и Шихину показалось, что слишком уж этот смех похож на рыдания...

— Письмо написано от руки, — сказал Ошеверов. — Посмотрите, может, кому знаком почерк, — он протянул письмо Игореше. Тот, едва взглянув, передал дальше, письмо побывало в руках у Вовушки, Анфертьева, Васьки-стукача, Федулова, тот передал его жене...

— Подожди, — сказала Валя, когда Ошеверов протянул к письму перемазанную в глине руку. — Я знаю этот померк... — в наступившей тишине щелкнула резинка трусов Федуловой и тут же раздался шлепок резиновых сапог ее мужа.

— Знаешь? — голос Ошеверова дрогнул.

— Это почерк Федулова. У нас целая пачка его поздравительных открыток. Можно сравнить.

Федулов спрыгнул с перил на пол, вырвал у Ошеверова письмо и впился в него глазами. Вид, конечно, у него в этот момент был еще тот — застиранные рейтузы, угластые коленки, похожие на двух общипанных цыплят, громадные резиновые сапоги на босу ногу, а поверх женской кофточки — пересохший плащ, который оглушительно грохотал при каждом движении.

— Смотри, Наташенька! — закричал Федулов. — Смотри! Ты видишь?!

— Что, Вова? Что?

— Ты видишь этот почерк? Он похож на мой?

— Не знаю...

— Это мой почерк! Но писал не я!

— А так бывает? — спросил Шихин.

— Все бывает! Понял?! Все бывает!

Грохоча плащом и шлепая пустоватыми сапогами, Федулов подбежал к самой лампочке и, отведя письмо на вытянутые руки, принялся читать, перебирая губами, будто пробовал какое-то диковинное блюдо. Наконец, узнав это блюдо, уверившись, что оно отравлено, он сплюнул и закричал. Слов не было, просто Федулов исторг крик, который можно было назвать торжествующим, а если допустить, что в ночном саду прятались федуловские сообщники, то можно сказать, что он издал боевой клич, призывающий обнажить ножи, взвести курки и...

— Я вспомнил! — И Федулов принялся размахивать листком бумаги, будто стоял на необитаемом острове и привлекал внимание проходящего мимо корабля. Или, к примеру, с балкона размахивал белым носовым платком, давая понять артиллеристам, что стрелять в него не следует, он сдается.

— Что ты вспомнил, Вова? — заботливо спросил Ошеверов.

— Это писал я!

— Но там написано про «Хеопс»? — напомнил Шихин. — А ты сказал, что никогда про «Хеопс» не слыхал!

— Я лгал! Лгал во спасение! Я часто лгу, вы это знаете! Но если вы решили, что нашли доносчика, то глубоко ошибаетесь, уважаемые! — Федулов остановился посредине террасы и, ощерившись громадными своими редковатыми зубами, угрожающе помахал из стороны в сторону указательным пальцем.

— Ему плохо, — проговорила Валя.

— Мне плохо? Не-е-ет! Но кое-кому сейчас в самом деле может стать плохо!

Ошеверов молча налил в стакан вина и поднес Федулову.

— Выпей. И все пройдет. И мы продолжим наши игры.

— Да? Ну хорошо... — Федулов, не отрываясь, выпил весь стакан, вытер голой рукой губы, причем не столько вытер, сколько размазал, так что его красные губы вытянулись от уха до уха — не то улыбка у него такая, не то жизнь ему рот разодрала, не то скоморохом вырядился. Наверно, всего понемножку. И получился Федулов.

— Ты что-то говорил о лжи во спасение? — напомнил Игореша.

— А разве люди лгут еще для чего-то? Только для спасения собственной шкуры. Тебе может нравиться моя шкура, может не нравиться, но у меня нет другой, я не могу жить без этой и делаю все, чтобы ее спасти. А ты ведешь себя иначе? Кто ведет себя иначе?

— Ну так и береги свою шкуру! — выкрикнул, не сдержавшись Монастырский. — Зачем же чужую дырявить?

— А кто дырявит? Кто? Чью шкуру я продырявил?! Давайте разберемся!

— Давайте, — согласился Ошеверов. — Это письмо написал ты?

— Я! Ну и что?! Мало ли каких слов я написал в туалетах, на заборах, выцарапал на партах в школе или палочкой на песке?! А ты можешь осознать своими мозгами, сколько я всего передумал в своей жизни? Может, я о разных пакостях, может, о голых бабах думал! Может, я себя вместе с ними воображал! Ну и что? Может, я в уме сталинский китель примерял, а он вонючим оказался?

— Ни фига не понимаю! — Ошеверов беспомощно оглянулся.

— Что-то уже просматривается, вот-вот просвет наступит, — заметил Шихин. — Валяй, Вова.

— Я уже все вывалил! Писал? Да, писал! Но желания напакостить Митьке не было. Шутка. Ясно?! Это была шутка. Для внутреннего пользования. Письмо я никуда не отправлял и никому о нем не говорил. О нем не знает даже моя родная баба. Можете у нее спросить. Шутка глупа? Согласен. Безнравственна? Не возражаю. Преступна? И опять ваша правда. Потому я и остановил себя на полпути. Сообразил — не со всеми нашими учреждениями подобные шутки позволительны. Да! И мне плевать, кто и что по этому поводу подумает! Я чист. И перед Митькой, и перед вами всеми. В чем была моя шутка? Скажу. Вот, дескать, напишу письмо, якобы кляуза, якобы донос и анонимка, якобы чья-то злая пакость... Якобы! А потом схватил себя за руку. Сказал себе — стоп. Что-то ты, Вова, не в ту степь!

— И что сделал с письмом? — спросил Вовушка.

— Сунул в стол и забыл.

— Глупо. Следы надо уничтожать. Заготовки, черновики любой анонимки сжигать, клей, бумагу — все. А писать анонимки нужно в резиновых перчатках. А перчатки после этого уничтожить. И конверт на почте лучше покупать в перчатках и, упаси вас Боже! — Вовушка в ужасе схватился за голову, — упаси вас Боже, заклеить конверт, смочив собственной слюной! По слюне можно узнать, кто слюнявил конверт перед отправкой. Это хуже, чем отпечатки пальцев. Надо же! Сунул в стол и забыл. Да его кто угодно оттуда возьмет, отправит, и тебе отвечать, охламону поганому!

— Так оно и было! — вскричал Федулов в восторге. — Ребята, все так и было! — В резиновых сапогах, напоминающих жестяные ведра, Федулов метался по террасе, каждому стараясь заглянуть в глаза, чтобы убедиться в том, что ему верят, что он понят и прощен. Твердый плащ на нем скрежетал, а Федулов бился в нем, как птица в клетке.

* * *

Остановимся ненадолго, переведем дух.

Пусть Федулов взывает к милости своих друзей, к высшим силам, к великодушию Автора — пусть. У Автора свои проблемы. И поделиться с ними просто необходимо, чтобы попять дальнейшие события, которые могут оказаться вообще непредсказуемыми. Но разве все происходящее вокруг единственно возможно? Нет, ребята. Мы частенько не согласны с событиями, пытаемся их подправить в сторону здравости, а изверившись, в порыве отчаяния можем даже ткнуться в суд, хотя знаем, что еще больше разочаруемся в сомнительных наших святынях. Суд — это не то место, которое внушает уверенность в победе добра и справедливости, Автор говорит об этом со всей ответственностью. Бывало, он привлекался по семи уголовным делам одновременно — за оскорбление чести и достоинства добропорядочных граждан. Автор отбивался, попадал в автокатастрофы, месяцами выкарабкивался, а когда почти ползком возвращался домой, на столе его ожидали повестки, штрафы за неявку, требования объяснений. Его опять тащили в суд и настойчиво допытывались, с какой злоумышленной целью он оговорил того, другого, третьего, а Автор безуспешно доказывал, что эти вроде бы хорошие люди на самом деле бандиты, взяточники, корыстолюбцы...

Ну да ладно... К моменту написания этих строк ему удалось избавиться от двух истцов, осталось четыре. Авось к моменту окончания рукописи он вообще окажется чистым перед правосудием.

Сейчас другое его тревожит и не дает насладиться зимним Одинцовом — пять градусов мороза, мягкий снег, мимо окон через пустырь идут румяные лыжники и лыжницы в разноцветных шапочках, весело смеются, улавливая своими юными чувствами только радостное и приятное в этом мире. А Автор издерган и раздражен. Им же вызванные из небытия герои перестали подчиняться и говорить то, что им положено, принялись выкидывать коленца, одно другого неожиданнее для Автора, который столько сил положил, пытаясь состыковать их слова, поступки, судьбы.

Давно остались позади первые страницы, когда Автор пребывал в счастливом заблуждении, веря в то, что все ему известно о своих героях, что будут они слушаться его или хотя бы прислушиваться к нему. Ничего подобного. Говорят, с классиками происходило нечто похожее, но это их проблемы, а как мне вылезать из положения, которое сложилось за сто страниц до конца?

Сначала Игореша Ююкин. Не пожелал быть подлецом, и его можно понять. В самый неподходящий момент выскользнул из лап Ошеверова, хотя это и не предусматривалось. Выскользнул. Автор явно недооценил его изворотливость, а может, все проще — Ююкин не столь плох, как подумалось о нем вначале? Значит, оплошал Автор, значит, именно он нравственно испорчен и озлоблен? Имеет ли он тогда право судить о своих героях столь уверенно? Не окажется ли, что все они на самом деле совершенно иные — милые, простые люди, с чувством собственного достоинства, порядочности, чести? А все остальное — авторская клевета, за которую ему рано или поздно придется ответить перед судом... Тогда его привлекут уже не по шести делам, этих дел будет полтора десятка, и народный судья Свердловского района Москвы Ирина Анисимовна Троицкая уже ничего не сможет сделать для своего постоянного клиента?

Ну, хорошо, допустим, Ююкину удалось в последний момент вывернуться из железных авторских объятий, которые при ближайшем рассмотрении оказались не такими уж и железными, удалось уйти из-под прицела тяжелого ружья с граненым стволом, который уже поглаживал Ошеверов мясистой свой ладонью, кипя гневом праведным и неумолимым. Допустим. Но тогда под подозрением оказывается самый глупый из героев, дурной и непривлекательный — в женских рейтузах, резиновых сапогах, в грохочущем плаще, который напялил на него Автор в порыве куражливой безнаказанности.

Так что же, Федулов действительно дурак?

Как бы не так!

Чтобы при его скромных мужских достоинствах затащить в укромный чердачный уголок юную красавицу Марселу и попытаться совершить с нею нечто греховное... Нет, для этого нужны и кое-какой ум, и напористость, и готовность рискнуть, и жизненные силы. Или хотя бы ясные воспоминания обо всем этом. А воспоминание — это уже почти наличие. Что остается нам, кроме воспоминаний? — вопрошали древние. Как это что?! А сами воспоминания вас не устраивают! Разве не прут сейчас валом такие воспоминания, что страна корежится, поеживается и местами вроде даже перерождается, не знаю, правда, в какую сторону... То же и с Федуловым. Дурак-дурак, а ведь, похоже, выкрутится. Если он воспринял обвинение с таким гневом, пылом, жаром, если так охотно и даже вызывающе признал свой почерк на доносе — выкрутится. Значит, есть у него козырь, значит, доносчик все-таки не он. Кто же?

Честно признаюсь — когда вывернулся Игореша Ююкин, когда, похоже, Федулов вот-вот уйдет от подозрений, отгавкается, отбрешется — понятия не имею, кто послал анонимку, кто доносчик на этой террасе, озаряемой ночной грозой. А ведь вчерне уж было набросано, прокручено, обещание дано — будет стрельба в предрассветном тумане, собаки одинцовские завоют от ужаса, электричка сорвется с места и умчится в сторону Голицына, забыв захлопнуть двери, и будет из ее распахнутых дверей звучать казенный механический голос, призывающий уступать места инвалидам, и пожилым, и убогим, и сонливым, и будет этот голос грохотать на железнодорожных переездах, в туманных соснах, у замерших лесных озер...

* * *

А вот будет ли стрельба?

— Аристарх, спасай! Герои взбунтовались!

— Спокойно, Витя. Никто не взбунтовался. Они просто хотят знать истинного доносчика, а не того, кого ты им подсунешь. Уж коли нынче начальство себе выбирают, пусть и герои выберут самого подлого... Привыкай к демократии, Автор, привыкай к гласности.

— Думаешь, стоит?

— Сам же сказал, что даже воспоминания могут оказаться большой силой. В том числе и воспоминания о демократии.

— Ты хочешь сказать...

— Работай. Торопись, пока дело не дошло до воспоминаний. У тебя Федулов уже полчаса мечется но террасе, не в силах произнести ни звука. Дай ему слово — пусть выскажется.

— Но ведь вывернется!

— И пусть. Чего ты испугался? Вывернется — значит, невиновен.

— Хорошо. Федулов! Тебе слово!

* * *

— Конверт! — вскричал Федулов и замер посередине террасы, уперев левый кулак в бок, а указательный палец правой руки выбросив далеко вперед, по направлению к письму. — Конверт! — повторил Федулов, будто одно это слово должно было все объяснить и поставить на свои места.

— Что конверт? — растерянно переспросил Ошеверов.

— А то конверт! — уже с капризностью произнес Федулов, словно бы делая усилие, заставляя себя общаться с людьми столь слабоумными. — На конверте, между прочим, написан адрес. Там написан адрес? — спросил он, изогнувшись телом таким образом, чтобы самим его очертаниям придать снисхождение.

— Ну? Написан... И что? — заорал Ошеверов. — Что с того, что он написан?!

— Какой адрес? Куда?

— Куда надо! В то самое заведение!

— Там все указано? — Федулов выгнул тощеватую грудь, голову вскинул так, что на Ошеверова приходилось смотреть прищурившись, сквозь трепетные веки, а лицо его при этом сделалось надменным и высокородным. — Улица? Город? Номер дома?

— Все указано! Все! Ну и что? — уже с угрозой заорал Ошеверов. — Что из этого следует?

— Почерк! — торжествующе выкрикнул Федулов, вскидывая указательный палец вверх, к лампочке. Так кричат акробаты, заканчивая смертельный номер в цирке. Или фехтовальщики, делая, по их мнению, невероятный выпад. Иногда вот так же вскрикивают фокусники, выхватывая петуха из штанов или крысу из шляпы, сами потрясенные происшедшим.

Ошеверов молча подошел к Федулову, взял за плечи, встряхнул так, что голова его дернулась на шее, как надломленная. И все снова увидели перед собой Федулова.

— Слушаю! — сказал Ошеверов, убедившись, что тот пришел в себя и в состоянии произносить слова.

— Посмотри на конверт... Отсылал письмо тот, кто писал адрес. Тоже еще, рад что здоровый, — Федулов повертел головой, устанавливая позвонки на место. В шее у него что-то потрескивало, голова поворачивалась рывками, но вскоре рывки стали меньше, треск стих, Федулов успокоился и даже нашел для головы место горделивое и оскорбленное.

Каждый при желании и для своей головы может найти такое место, только тут не воспользуешься чужим опытом, нужно поискать свою позу, свой наклон головы, взгляд. Поймайте все это, совместите и, пожалуйста, — будет у вас и оскорбленность, и светское пренебрежение, и даже кой-какою превосходства добьетесь. Только вот зачем вам это? Почти наверняка можно сказать, что куда чаще понадобится выражение скорбное, поза покорная, взгляд смущенно-податливый, чтоб, не дай Бог, не заподозрили в вас гордыню и уважительное к себе отношение — тогда-то и посыплются испытания. Так что гордость прячьте. Смешливость и смышленость тоже придется подавить. Позволительна признательная улыбка, себя выставляйте глупее и несчастнее, взор потупляйте, под мышками чешите, в носу ковыряйте, носком туфли землю царапайте — это самое надежное. И будут пособия, дачный участок выделят, ребенка в детский сад запишут, в очередь на квартиру поставят — глядишь, к концу тысячелетия и получите. Хотя мы-то с вами прекрасно знаем, что не быть тому, но ведь главное — надежда. И засыпая, уже одной ногою в сладком сне, вы сможете вообразить, как сбудется обещанное, свершится задуманное, воздастся заслуженное...

Но надо предупредить доверчивого читателя — не сбудется, не свершится, не воздастся. Что делать, такое у Автора сегодня настроение. Исполком отказал в квартире, в детском садике пригрозили дите отчислить, в Союзе писателей из кабинетов слышны зычные лживые голоса, опять повестка в суд — тетя из Анапы никак не успокоится, честь ее, видите ли, воровская порушена...

Ну да ладно, тут бы с Федуловым разобраться.

— Говори, Федулов, слушаем тебя!

— Я все сказал! Письмо писал я, шутки ради. Но сперли его у меня и отправили куда надо. А кто у нас по столам шастает, кто все интересуется нашими мыслями да боится, чтоб не продались мы да про благо народное не забыли... Это мы знаем. Посмотрите на конверт! Чей почерк? Ну?! Смотрите! Сличайте! Открытки к праздникам получаете, догадаться не трудно! — Федулов подпрыгнул и сел на перила. Резиновые сапоги остались стоять на полу, федуловские ступни тонули в голенищах, от чего ноги его казались необыкновенно длинными и тощими, а покрасневшие коленки, как никогда, напоминали угластые куриные тушки венгерского производства.

Васька-стукач деловито внес на террасу чайник с кипятком, смахнул со стола крошки и, возвращаясь на кухню, мимоходом бросил взгляд на конверт, который беспомощной бабочкой трепыхался в сильных пальцах Ошеверова.

— Адуевский почерк, — сказал он вроде про себя и, не останавливаясь, пошел дальше своей дорогой, возиться по хозяйству, помогать Вале угощать гостей. — Мелкий, но с гонором почерк, — донеслось уже из сеней, — весь в хозяина.

Мощно скрипнув пружинами Шаманьего дивана, Адуев поднялся, шагнул к Ошеверову, вырвал у него из рук конверт и искоса, чтоб не подумали, что он придает слишком уж большое значение брошенному обвинению, взглянул на адрес.

— Похож, — сказал Адуев и подошел ближе к лампочке. Еще раз всмотрелся в почерк, исподлобья глянул на замерших в ожидании друзей, вернул конверт Ошеверову. — Похож, — сказал он, уже сидя на диване.

— Сильно похож? — спросил Ошеверов сочувственно.

— В самый раз.

— А как понимать?

— Вот так и понимай. Голова есть — соображай.

— Вот и соображаю! — обиженно крикнул Ошеверов. — Васька сказал, что почерк на конверте твой, да ты и сам не отрицаешь... Что же тут соображать?

— Подожди! Дай подумать.

— Думай, Ваня, думай, — обронил Шихин.

— Я думаю не над тем, как выкрутиться, — тяжело сказал Адуев. — Как это могло получиться?

— Значит, на конверте твой почерк? — уточнил Ююкин.

— Мой.

— Это уже кое-что, — пробормотал Васька-стукач, появляясь с чашками. Васька обладал способностью сразу включаться в разговор, попадая к его середине, а то и к концу. Казалось, он слышал все до единого слова, еще приближаясь к Одинцову на электричке или подлетая к Внукову на самолете. — Это уже кое-что, — повторил он, скрываясь в сенях.

— А ведь я не врал, не врал! — возопил Федулов, спрыгивая в сапоги. — Злодей не тот, кто написал глупость, а тот, кто ей ход дал! А кто ход дал, мы знаем!

Адуев угрюмым взглядом отодвинул Федулова от себя, и сколько тот ни пытался снова выйти на середину террасы, он не смог этого сделать. Какая-то невидимая волна стояла на его пути, отбрасывала назад, загоняла в угол. Федулов раскачивался в сапогах, как комнатный цветок в глиняном горшке, но сдвинуться ему не удавалось.

— Я что-то не понял, — проговорил в тишине Монастырский, который до сих пор молчал и лишь переводил взгляд с одного на другого. — Тут было сказано, что кто-то из нас имеет обыкновение лазать по чужим столам...

— Ну я сказал, я! — закричал из дальнего угла Федулов, все еще не в силах оторвать сапоги от пола.

— О ком?

— Тот знает, о ком я сказал! — дерзко выкрикнул Федулов. — Знает! Понял?!

— Но я тоже хочу знать...

— Адуевская привычка, — пробормотал себе под нос Васька-стукач, внося тарелку с нарезанным хлебом.

— Я?! — повернулся к нему Адуев. — Я у тебя что-то взял из стола?!

— Я сказал о привычке, — Васька-стукач независимо передернул плечами. — И только. А в моем столе ты, Ваня, рылся. У меня в квартире потрясающая система зеркал, — виновато улыбнулся Васька. — Кто-то думает, что я обожаю любоваться собой и это выдает мою ограниченность... На самом деле все проще — сидя на кухне, заваривая чай, я могу спокойно наблюдать, как Боря, простите, Вася копается в моем столе в поисках компры.

— Чего-чего?! — угрожающе приподнялся Адуев, но была, была в его голосе беспомощность.

— Компра — это компрометирующие материалы. Ты ведь их искал?

— Ну, может быть, механически открыл ящик, дожидаясь, пока ты там с чаем управишься...

— Случайно ящик выдвинул, нечаянно взял записи, мимоходом заглянул, незаметно увлекся, — Васька-стукач бесстрашно рассмеялся Адуеву в лицо. — Он так зачитался, что не мог отложить бумаги, даже когда я появился в дверях.

— Мне это знакомо, — заметил Шихин.

— Откуда тебе это знакомо? — грозно спросил Адуев. Он вертелся посередине террасы, как загнанный зверь, еле успевая поворачиваться и отмахиваться мощными лапами от наседавших на него собак.

— Сам видел.

— Где?!

— В моей квартире. У моего стола.

— Да? — Адуев некоторое время озадаченно смотрел на Шихина, потом улыбнулся. — Ну, простоват, ну, бывало... Ребята, вам этого не понять, чертям лысым. Если бы вы поплавали с мое в стальных кораблях, полетали бы, пожили в казарме, где все общее и ты запросто можешь заглянуть в соседнюю тумбочку, чтобы взять ваксу, ручку, трояк... Ну, осталось, ну, не все казарменное я вытравил, ну, виноват!

— Во дает, трепло! Оказывается, он в моем столе ваксу искал! — опять расхохотался Васька-стукач.

— О ваксе я сказал для примера... Но если дернулась рука, как у музыканта к инструменту...

— И что же ты собирался сыграть? — спросил Шихин.

— Да ладно вам, — Адуев мазнул рукой. — Тоже еще... Навалились. Сказал же — виноват. И все. И баста. И забыли. И дальше поехали.

— Поехали, — согласился Шихин. — Ты, Ваня, молодец, ты хотя бы стол не потрошил, а то ведь некоторые того... Прихожу домой, а все замки сорваны, ящики взломаны, представляешь? А в доме гость. И, главное, улыбается.

— Кто?! — вскричал Монастырский.

— Я! — таким же криком ответил Федулов. — Ну я! Ну и что?! Что это доказывает? Ни фига это не доказывает! Ну оставил меня Митька пожить в его квартире, некуда мне тогда было ткнуться, а тут подворачивается одна... Ну, познакомился я с одной обалденной бабой, невероятной...

— Со мной, что ли? — спросила Федулова.

— До тебя! Поняла?! До! Задолго до тебя и до предыдущей жены! Ты ведь знала, что я уже был слегка женат? Это ведь для тебя не тайна, нет?

— Ни одна твоя предыдущая жена для меня не тайна, — Федулова церемонно поджала губы.

— Ладно, разберемся.

— Разве ты с ними еще не разобрался?

— Заткнись. Я о другом. Познакомился. Привел в Митькину квартиру. Полный контакт. Ясно?! Полный контакт!

— Как сегодня? — спросила Марсела.

— Лучше!

— У тебя бывает и лучше?

— Боже! — Федулов схватился руками за лицо. — Дайте договорить. Дайте отбрехаться!

— Я понял, — сказал Ошеверов. — Баба разделась и ты тоже.

— Да! — закричал Федулов, обрадовавшись, что его наконец поняли. — Да!

— А ребенка вы не хотели?

— Нет!

— И тебе понадобилось что-то противозачаточное?

— Ей! Не мне! Ей! Иначе, говорит, отбой. И пришлось...

— Взломать? — уточнил Ошеверов.

— Да!

— Я слышал эту историю. И ее продолжение тоже слышал, — сказал Шихин.

— А какое у нее продолжение? — вскинулся Федулов.

— Неприличное.

— Вообще-то да... Дальше у нас с ней не совсем... Ну да это неважно.

— Вот и я о том же, — еле слышно произнесла Марсела, но Федулов услышал и почему-то возмутился.

— А вот и нет! Не то, что ты думаешь! Совершенно противоположное! Ясно?!

— Могу себе представить, — улыбнулась Марсела.

— Не можешь. Ни фига не можешь!

— А ты?

— Вы уже на «ты»? — изумилась Федулова.

— А я могу! — Федулов не пожелал услышать слова жены.

— Тогда дай тебе Бог здоровья, — почти по-матерински пожелала Марсела.

— Боже! — завыл Федулов, раскачиваясь в неподвижных, будто прибитых к полу, сапогах.

Где-то за забором на федуловский вой откликнулась черная нервная собачонка, потом еще одна, с голосом покрепче, но каким-то надтреснутым, потом, не выдержав, взвыла проносящаяся мимо электричка и понесла, понесла по подмосковным просторам крик отчаяния и загнанности, родившийся в бестолковой душе Федулова. И когда унесся к государственным дачам леденящий вой электрички, и замолкли собаки, и затих в безутешности Федулов, равнодушный голос Шихина вернул всех к прерванному разговору.

— Так ты, Ваня, говоришь, что адрес на конверте написал по оплошности?

— Я ничего по оплошности не пишу, не произношу и даже не думаю! — резко ответил Адуев.

— Какой же ты вывод предлагаешь нам сделать, Ваня? К чему склоняешь мысль нашу смятенную? — спросил Ошеверов.

— Надо подумать.

— Хорошо, — по обнаженному телу Ошеверова пробежала рябь озноба. — Хорошо... Федулов признался, что по бестолковости написал анонимку. Ты уличен в том, что казарменная привычка заставляла тебя забираться в места, куда забираться неприлично. Следовательно, мы можем сделать вывод, что письмо у Федулова похитил ты. Случайно. Без всякого злого умысла. Но на этом конверте твоей рукой написан самый главный в государстве адрес, который не оставляет сомнений в замысле.

— Донос я не посылал.

— Да хватит тебе, папаня, мозги пудрить! — сказала Марсела. — Ты же давно переписывался с этими ребятами!

— Какими ребятами? — повернулся к ней Адуев. Вот так однажды поверился к Автору зубр в Беловежской Пуще, когда тот неосторожно вознамерился сфотографировать его с близкого расстояния. — Какими ребятами, спрашиваю?!

— Ну, из этой конторы! Тебе нужно было какое-то разрешение или что-то в этом роде... Я помню, письма валялись у нас дома с твоими вопросами, с их ответами... Ну? Вспомнил?

Набычившись, Адуев некоторое время смотрел на дочь, потом устремил глаза в пол и стоял так на манер беловежского зубра, не зная, в какую сторону броситься, кого подмять, кого поддеть на рога, с кого начать. Вынув из тесноватого пиджака платок, явно куцый для вспотевшего лба, Иван вытерся им, поднял голубые, тоже маловатые для его лица глаза и устало улыбнулся, покончив с громадной умственной работой.

— Все ясно, — сказал он. Повернувшись к Игореше, который за всем происходящим наблюдал с доброжелательной заинтересованностью, Адуев погрозил ему пальцем. — Ах ты, шалун, ах, как ловко все устроил... Ишь! — и опять погрозил Ююкину сильным, натренированным в вынужденных посадках и погружениях пальцем. — На конверте мой почерк, значит, я и отправлял, да? Как просто... Шалун! — протянул Адуев улыбчиво, но глаза его были холодны.

18

Ну что, будем продолжать расследование или поверим Автору на слово? Давайте поверим, а? Право же, я чувствую себя неловко, путая следы и перебрасывая подозрения с одного невиновного человека на другого. Так ведь сложится впечатление, что все они какие-то подпорченные, все с гнильцой, а на самом-то деле ничего подобного. Обычные люди. Как и мы с вами, иногда вольно или невольно сваливаются в конфуз, в срам, в позор, а куда деваться — жизнь.

Выстроить четкое обвинение, неоспоримую улику не трудно. Можно убедительно и подробно описать, как однажды Игореша пришел проведать больного Адуева, а тот попросил лучшего друга бросить в почтовый ящик несколько писем. Ююкин, конечно же, согласился, невелик труд, опять же приятно друга выручить. Но, остановившись у почтового ящика, не мог он удержаться от простительного любопытства — куда это пишет лучший друг, если до Нового года далеко, а майские праздники миновали? И выясняет — Адуев состоит в переписке с одной очень интересной конторой, за которой еще с довоенных времен, чуть ли не с тридцать седьмого, если не с двадцать седьмого года тянется весьма своеобразная репутация, а проще говоря, идет дурная слава. Тут кто угодно вздрогнет и почувствует биение собственного сердца — не на меня ли пишет Адуев, не меня ли продает по дешевке...

Убедительно? Вполне.

И Ююкин бросил в ящик все письма, кроме одного. Одно он оставил. Принес домой, вскрыл и прочел. Некрасиво? Да. Но объяснимо.

А что в письме? Адуев покорно испрашивает разрешения написать воспоминания о своих вынужденных всплытиях и посадках, взлетах и погружениях. Все мы понимаем, что Иван совершал эти героические деяния вовсе не из любви к приключениям, не по собственной блажи — выполнял государственные задания. А поскольку мы живы и независимы в международном смысле слова, то можно считать, что дело, порученное ему, Адуев выполнил. Справился. Почему бы ему не рассказать об этом миру? Естественное желание. А позволение на раскрытие государственных тайн может дать опять же упомянутая выше контора.

Продолжать или все-таки поверим на слово?

Поверим. Автору не терпится перейти к главному событию повествования, поэтому сократим рассуждения.

Игореша Ююкин.

Согласны?

Заметано.

Ююкин.

Именно к нему попало письмо, написанное Федуловым. И письмо Адуева какое-то время лежало на столе Ююкина. А когда появилась цель, когда гнусный замысел пронзил его мозг, Ююкин бестрепетной рукой вложил письмо Федулова в конверт Адуева и бросил в почтовый ящик.

Подло? Да.

Оправдать Ююкина?

Можно. А зачем?

Если та же Селена, измотавшись в унизительной беготне по подвальным лестницам рекламных контор, слегка расслабилась и, потеряв власть над собой, срезала флоксы, можем ли мы винить ее гневно и беспощадно? Нет. Во всяком случае Автор не находит в себе для этого ни сил, ни убежденности. Простим, женская слабость, вызванная жестокими жизненными условиями. Опять же, хоть и красавица, а не замкнулась в своей избранности, несмотря на замужество, всегда готова порадовать хорошего человека и умом, и внешними данными. Селена искупила свою вину, искупила. Многие из вас согласятся с этим, не задумываясь. А кто задумается — тоже согласится.

Иван Адуев, запершись на кухне, утку сожрал? Ну и черт с ним. Пусть он этой вонючей уткой до конца жизни вкусно и аппетитно отрыгивает. Он вынужденно и садился, и всплывал, он привык все делать вынужденно, может, он и утку съел вынужденно...

Ладно. Это не беда. Стерпим. Оботремся. Простим.

Но то, что сделал Ююкин...

Давайте согласимся, на это способен не каждый. Многие способны, очень многие, а некоторые наши друзья и поныне, и поныне... Что делать, трудно устоять перед соблазном вмешаться в чужую судьбу, двинуть рычаги, которые только и ждут, чтобы их двинули... А потом едва ли не всю нашу славную историю доносы считались высшим государственным благом, нравственным долгом и поощрялись славой, орденами, жратвой, и какой жратвой! Доносы у нас в крови, ребята! Не все мы станем стукачами, но мы заразные, и об этом надо помнить. Не все болеют СПИДом, но СПИДовые вирусы в крови у каждого третьего — так говорят ученые люди. Это еще хорошо — у каждого третьего...

А Федулова простим?

Простим.

Если отбросить ложное целомудрие да призадуматься...

Представляете, есть любовь, страсть, есть единственная на всем белом свете девушка, готовая отдаться чуть ли не парковой скамейке, но нет этой паршивой резинки... Да тут не то что стол взломаешь, перед государственным сейфом не остановишься. И будешь прав. Все, Федулов, сняли мы с тебя обвинение, прониклись твоим неистовством в тот сумасшедший вечер, когда первая красавица проспекта Гагарина согласилась скоротать с тобой короткую летнюю ночку, когда ты, молодой еще, с зубами, неважно одетый, с короткой стрижкой после отсидки пятнадцати суток за кураж в общественном месте, вел ее в пустую шихинскую квартиру. Сам-то помнишь? Ты забегал вперед, приседал, кружил вокруг нее, стараясь заглянуть в глаза, а она, смущенная восторгом, переполнявшим твои, о, Федулов, глаза, зажженная твоим нетерпением и твоими, о, Федулов, нескромными касаниями, послушно шла за тобой сквозь ночь, сквозь запах акаций, ныне вырубленных, сквозь свою и твою, о, Федулов, молодость, шла, сама готовая к нескромным касаниям, и часто билось ее сердце, и вздымалась ее юная...

А об этом уже не будем.

Так стоило ли думать о каких-то жестяных замочках на шихинском столе?! О чем речь! К черту замочки, к черту весь стол с его содержимым! И пусть осыпаются пуговицы, как перезревшие орехи, и пусть луна заглядывает во все окна, и пусть эта парализованная раскладушка стонет и плачет, пусть Шихин проклянет и изгонит из своей жизни, пусть...

Прощаем тебя, Федулов. Отойди, не мешай.

А с тобой, Ююкин, надо разобраться.

* * *

— Зачем ты это сделал, Игореша? — спросил Шихин, сидя на полу и прислонившись спиной к нагретым за день бревнам. Впрочем, бревна уже остыли, но их прохлада тоже была приятна.

— Из самых лучших побуждений, — церемонно ответил Игореша и отвернулся к светлеющему на востоке небу, как бы не в силах уже смотреть на эти опротивевшие рожи.

— Объясни, будь добр. Чьих побуждений? Своих? Моих? Или общегосударственных?

— Хорошо... Если ты уж так хочешь знать... Тогда у тебя с Селеной что-то корячилось, какие-то отношения затевались... И я решил предупредить. Подвернулось это письмо с совершенно дикими обвинениями, и написано оно было по-дурному...

— Правильно! — вскричал Федулов. — Я же не всерьез писал! Что государство в опасности, что рабоче-крестьянская власть не сегодня завтра будет сметена заговорщиками из «Хеопса» и к этим хеопсидам надо присмотреться, пока мы все с вами живы...

— Подожди! — досадливо махнул рукой Игореша. — Отправляя письмо, я полагал, что любой здравомыслящий человек ровно за одну минуту разберется...

— То есть ты недооценил бдительность наших заступничков?

— Можно и так сказать.

— Ты врешь, Игореша, — Шихин поднялся, подошел к столу, взял чей-то стакан с недопитым вином, выпил его и снова уселся на пол. — С Селеной у меня ничего не корячилось. К большому моему сожалению. И поныне душа моя рыдает, вспоминая о тех временах.

— Митя? Это правда?! — вскричала потрясенная Селена.

— Да, — печально кивнул Шихин. — А ты, Игореша, знаешь, с кем у нес затевалось, знаешь. Так же, как и то, что ее всегда можно было заподозрить в этом, всегда у тебя для этого были основания, есть они и сегодня. Надеюсь, они всегда у тебя будут.

— Спасибо, Митя.

— Пожалуйста! Я уверен, что ты всегда будешь настолько хороша, что ни один приличный мужик не сможет пройти мимо, не содрогнувшись.

— Спасибо, Митя, — повторила Селена. — Я верила, что ты хорошо ко мне относишься.

— Если ты знал, Игореша, что письмо дурацкое и любой здравомыслящий разберется в нем за минуту, чего ты добивался, отправляя его?

— А вдруг, думаю, поможет!

— И как ты себе это представлял? Меня вызовут, допросят, вышлют, посадят, расстреляют... Все годилось, да? Другими словами, должно было произойти событие, которое заставило бы меня напрочь забыть о Селене? Ты это хочешь сказать?

— Можешь говорить все что угодно.

— Я говорю только то, что ты сам позволяешь. Разве нет? — тихо спросил Шихин. — Ты спер федуловское письмо, утаил адуевский конверт, соединил их, мазнул языком по клею и бросил в ящик. И вот мы здесь.

— Маленькие слабости! — хмыкнул Васька-стукач. — У кого их нет!

— А какие же слабости большие? — спросила Валя.

— Это те же маленькие, — заметил Анфертьев. — Все зависит от результата. Верно, Игореша?

— Тебе виднее, Вадим. Скажи, рядом с тобой сидит маленькая слабость или большая?

— Ты про Свету? Света — моя маленькая слабость. Но у меня к ней очень большое... расположение, — улыбнулся Анфертьев.

— Твоя жена тоже считает ее маленькой слабостью?

— Вот видишь, Игореша... Стараешься укусить каждого... Что тебе плохого сделал я, или Света, или моя жена? Зачем ты наши отношения хочешь свести к скандалу, ссоре? Жена, надеюсь, ничего не знает о Свете, она ее только чувствует, но не пишет на меня доносы, чтобы посадить на десять лет за измену. А ты с Митькой сделал именно это. Сволочь ты, Игореша.

— А вы все хорошие ребята?

— Наверно, у каждого есть слабости, — в задумчивости проговорил Васька-стукач, — но сегодня роль подонка играешь ты, Игореша. Может быть, завтра эта роль достанется кому-нибудь другому, как знать... Но сейчас, здесь — ты.

* * *

Неприятная сцена, прервем ее на минугку.

Нет сил продолжать.

Конечно, стукачи не найдут в поступке Игореши ничего странного, как и их жертвы, но кое-кто, молча сцепив зубы, бросит стыдливый взгляд в сторону топора, булыжника или кубачинского кинжала, который становится все острее от употребления его по прямому назначению. Абдулгафар предложил проверить — режь, говорит, сырое мясо этим кинжалом и через месяц к нему страшно будет притронуться, падающее перо, коснувшись лезвия, развалится надвое.

Ах, ребята, за что только не хватаешься, чтобы хоть ненадолго прервать эту затянувшуюся ночь и вдохнуть свежего воздуха прямых слов, открытых жестов, честных взглядов.

Кинжал Казибекова? Годится.

Пятнадцатизарядная беретта Рихарда Янеша, от грохота которой замертво падают пауки из углов подвала, а в руке такое ощущение, будто держишь за ногу вырывающегося лося... Подойдет.

Самоделка Толика Шаповалова? Еще лучше, потому что в ней больше всего той необъяснимой желтоглазой хищности, которая смотрит из каждого орудия убийства, охоты, мести. Сталь, предназначенная для стратегических ракет, умеющих преодолевать тысячи заатмосферных километров, космический холод и безвоздушное пространство, чтобы донести, доставить в целости и сохранности бомбу до далекой заокеанской цели, так вот эта сталь, обработанная и обласканная мастеровитыми руками Толика Шаповалова, превращенная в нож — с охотничьими рисунками, травлениями и гравировкой, лежит на столе Автора и взывает к его чести и безжалостности.

Взывать-то она взывает, да вот рядом грязно-серая шариковая ручка, которую противно взять в руки, расслоившийся фанерный стол, переживший времена оттепели и застоя, чашка все с тем же грязно-серым чаем... И все это толкает к словам облегченным, решениям простоватым, мыслям ленивым, а то и откровенно корыстным. А за окном строят детский сад для каких-то юных начальников. Вы думаете, стройка эта со странным смешением дешевой халтуры и тяжеловесной добротности не влияет на качество строк, па их смысл и искренность? А утка! Ведь свою же родимую, в очереди выстоянную утку описал Автор, чуть ли не силком запихнув ее в Адуева, благо тот не возражал, и если добился какой-то убедительности, то только потому, что тухлую тушку ее совсем недавно Автор с гневом запустил в форточку, ловко угодив с пятого этажа в мусорный ящик. Но до сих пор она маячит у него перед глазами, убивая возвышенные мысли и устремления. И что-то нехорошее осталось в душе, что-то такое, в чем не признаются, с чем можно бороться лишь молча и в одиночку.

Какая возвышенность, какие устремления...

Ну ладно, высунулся в форточку, подышал свежим воздухом, полюбовался на детский сад, на пар из котельной, бросил взгляд на черную собачонку у соседнего дома, которая, как и многие из нас, безудержным криком и скулежом добывает себе на пропитание, радуя хозяев неустанным усердием и показной храбростью, полюбовался редкими снежинками, сводной голубино-вороньей стаей у мусорного ящика. Сегодня, накануне Нового года, в нем оказались ласты — остатки чьей-то разрушенной мечты о летней свободе, о синем море, о прекрасном подводном царстве. Не удалось кому-то скрыться от действительности, настигла его, как Баба-Яга Ивана-царевича, отобрала игрушку и выбросила в мусорный ящик, а самого снова усадила за канцелярский стол. А рядом на дереве осторожно повешено детское пальтишко — авось кому сгодится...

Захлопнул форточку и снова на службу, на Подушкинское шоссе, на террасу, освещенную слабой лампочкой и серым, едва заметным рассветом. Снова к Игореше и Ошеверову. Предстоит тяжелая работа. Надо заставить их по очереди взять ружье в руки. Им предстоит стреляться, как не покажется это невероятным. И в наше время, когда космические корабли бороздят черное пространство, когда ледоколы тоже что-то там бороздят, когда с невероятным успехом идет оздоровление общества, — стреляются. Знаю иркутскую историю, когда на кладбище стрелялись самые близкие друзья, знаком с тем, что произошло в Днепропетровске, при мне случилось нечто похожее на Сахалине. Господи! Да я сам стрелялся! Правда, давно это было, но вопросы на кону стояли самые серьезные — честь! Достоинство! Никакие деньги не заставят вас стреляться, никакие убытки и доходы, только честь и достоинство. И выясняется, что есть они у нас, есть! Они искажены, изуродованы, как ноги японских красоток в деревянных колодках, как черепа жрецов майя, как жертвы компрачикосов, выросшие в глиняных сосудах, — великие вожди все пытались придать нашим чувствам и представлениям правильные геометрические формы. И запихивали нас под обложки мыслителей, запеленывали в красные знамена, заклеивали глаза газетными листами, намертво обвязывали головы всевозможным идеологическим тряпьем, чтоб, не дай Бог, мысли наши не развились в непредсказуемом направлении.

Но кое-что осталось.

И потом, знаете... у инвалидов родятся полноценные дети. Без ног мужик, без рук, от головы осталось какое-то приспособление для кепки, а ребеночек — будь здоров. Авось и нам повезет, авось и у нас родятся детишки без болезненного самолюбия, взращенного в очередях, без чувства бесконечной вины и нечеловеческой благодарности за счастливое детство.

А я действительно стрелялся и хорошо помню, как стрела, пущенная с противоположной стороны оврага, вдребезги разбила мою мощную послевоенную пуговицу, оставив синяк на груди. Так что чувства человека, который стоит на открытом пространстве и видит, как в него целятся, мне знакомы.

И страх знаком.

И жажда увидеть страх в противнике, стоящем на той стороне оврага Ботанического сада, в листве по колена, у осыпавшегося клена. И лук в руке, и секунданты в стороне, и остро заточенный гвоздь, привинченный к концу стрелы. Когда гвоздь вошел в клен, мы не смогли его вытащить, он и поныне в том стволе. Его уже не найти, потому что клен стал неохватным... Но хранит где-то в своих глубинах память о той давней дуэли...

* * *

Итак, к концу ночной грозы, на рассвете, сыром и туманном, все замкнулось. Кузьма Лаврентьевич, отделившись от столба террасы, взял в руки ружье, надломил его, долго всматривался в механизм, потом вплыл в сени, а через некоторое время неслышно появился и снова повесил ружье на гвоздь.

— Боек поправил, — пояснил Кузьма Лаврентьевич, теряя очертания. — Теперь все в порядке.

Да, все замкнулось и состыковалось. Шихин оказался в Одинцове, на Подушкинском шоссе, Ошеверов привез анонимку с Главпочтамта, Шаман вынюхал похищенный донос, Кузьма Лаврентьевич проверил ружье...

Что еще?

Аристарху все известно, жаловаться некому.

— Электрички пошли, — заметил Шихин, прислушиваясь к далекому гулу. В то время визг набирающих скорость вагонов еще тревожил его, а сейчас, в наши дни, Шихин уже попросту не слышит их. И нет для Шихина в этом звуке ни значения, ни смысла, и душа его не содрогается от волнения. Это плохо. Лихоносов как-то сказал Автору, что главное, чего может добиться человек, к чему он должен стремиться, — это заставить содрогнуться свою душу. Автор согласился с Виктором Ивановичем, хотя тот, возможно, уж и позабыл о своих словах, сказанных как-то под хорошее настроение на острове Кипр поздним вечером у освещенных витрин бара «Маленький Париж».

— Электрички пошли? В таком случае, нам пора, — сказал Игореша со всей возможной невозмутимостью и поднялся из плетеного кресла, еще до войны купленного старухами. Впрочем, нет, до войны эти старухи были молодыми смешливыми женщинами, загорелыми, с короткими прическами. Они любили сидеть в этих креслах, поджидая гостей из Москвы, и весело смеялись, не подозревая о тяжелых временах, которые стояли уже у забора, просачивались в приоткрытую калитку. Так вот, поднялся Игореша из плетеного кресла, одернул на себе белый пиджак, запачканный Шаманьими лапами, и повернулся к Селене. — Нам пора, дорогая. Прошу извинить за доставленное беспокойство, надеюсь, этого больше не повторится. Мне очень жаль, — произнес он вычитанные в великосветском романе из импортной жизни слова. Они ему так нравились своей неуязвимостью, что он не удержался и повторил: — Искренне сожалею.

— То есть как? — растерялся Ошеверов, обеспокоенно оглядываясь. Он все еще стоял посредине террасы в трусах, косо повисших на ягодицах. Над резинкой нависал молодой и сильный живот, покрытый светлыми волосенками. — Как это ты сожалеешь? Пришел, нагадил и ушел? А по морде кого будем бить?

— Разве есть желающие? — спросил Игореша с нервной улыбкой.

— Для такого полезного дела всегда найдутся, — Ошеверов с трудом оторвал от пола ступни, шагнул к Игореше и, не размахиваясь, влепил пощечину тяжелой, короткопалой, перемазанной глиной ладонью. А когда Игореша полез в карман за платком, Ошеверов, не найдя, чем заняться и как разрешить создавшуюся неловкость, влепил еще одну пощечину с другой стороны.

— Ну, а теперь... — Игореша с трудом принял вертикальное положение, — теперь я могу идти? Общество удовлетворено? Порок наказан? Инстинкты сыты?

— Мои? Нет! Мои только почувствовали вкус настоящей пищи! — заорал Ошеверов.

— Аппетит приходит во время еды? — усмехнулась Селена. — Ты бы лучше привел себя в порядок... Тут дамы.

— Дамы? Не вижу. В упор не вижу.

— Такая мелочь не для всех существенна, — Игореша тщетно пытался соскрести с себя пятна глины, оставленные не то Шаманом, не то Ошеверовым. — Он вообще может без трусов показаться.

— Могу! Мне нечего скрывать. И есть чем гордиться. Верно, Селена.

— Заткнись, дурак!

— Не сердись, Селена, а то он подумает черт знает что. Смейся, Селена.

— Посмеемся как-нибудь в другой раз, — сказал Игореша. — Уверен, что будет достаточно поводов. Не связанных с твоими трусами... Пока, ребята. До скорой встречи. Не переживайте, у нас были разговоры посильнее нынешнего. И ничего, мы опять вместе. Что делать, ребята, что делать... Ни у кого из нас нет друзей получше. Мы нужны друг дружке. Да, сегодня виноват я, вот и Васька, — Игореша с трудом нашел в проеме двери еле видный контур стукача, — который славится высокой нравственностью, подтвердил, что этой ночью именно мне выпала роль подонка... Что ж, ему виднее... Когда соберемся в следующий раз, эту роль, может быть, не менее успешно сыграет он сам. Из вас я не знаю никого, кто бы с ней не справился. Творческих вам успехов, ребята, на этих или иных подмостках. Пока.

Ошеверов, словно бы очнувшись от злого колдовства, с недоумением посмотрел на мятый конверт с доносом, на свои перекошенные трусы черного сатина, на живот в черно-красно-белых кирпичных разводах, потом его взгляд сдвинулся в сторону, задержался на Шамане, восторженно размахивающем роскошным своим хвостом. На перилах он увидел Федуловых, ожидавших новых развлечений. Иван Адуев монументально возвышался на диване и смотрел на него со всей доброжелательностью, на которую оказались способны его мелковатые для обильного лица глаза. Марсела сидела рядом, закинув ногу на ногу, и выглядела куда недоступнее, нежели это было на самом деле. Бледный от дурных предчувствий Вовушка, похоже, метался — как ему быть, как жить дальше? Анфертьев казался отрешенным, Света усталой, Шихин, запрокинул голову, прижался затылком к бревнам. На губах его возникала и пропадала еле заметная улыбка — то ли светлеющее небо и влажные деревья нравились ему, то ли увидел свисающие из космического пространства линии судеб друзей, а может, несуразный вид Ошеверова смешил...

Автор тоже пребывал в растерянности. Он полагал, что достаточно разоблачить доносчика, чтобы тот начал плакать и каяться, просить прощения, снисхождения, приводить всякие доводы в свое оправдание... А тут выясняется, что все иначе — доносчик уходит с чувством превосходства, оскорбленным и насмешливым, словно покидает компанию, явно его недостойную. Что тут сказать, какие слова найти, чтобы осталось в душе какое-нибудь удовлетворение, чтобы хоть видимость возмездия наполнила возникающий в утренних сумерках сад...

Тщета и беспомощность.

Все попрано, святыни поруганы и храмы сожжены. Только пепел на ветру, запах жженого кирпича, сырость сиротского рассвета, и не к кому обратиться, не к чему прислониться, и даже с оставшимися в живых нет сил разговаривать — все опозорены и обесчещены. Даже слова осквернены погаными, и единственное, что возможно, — молчание. Пусть пройдет время и очистятся, оживут слова, и дождь времени смоет с них стыд, и снова их можно будет произнести вслух, не опасаясь детей и доносчиков. Пусть слышат — слова снова стали чисты, и нет в них ни срамного, ни запретного смысла.

— Ты напрасно так засуетился, Илья, — произнес Игореша, стоя рядом с Селеной на ступеньках. — Мы могли бы и дальше собираться здесь иногда, чтобы скрасить хозяину унылость существования, да и себе доставить какую-никакую утеху... Это и теперь не исключено, но, боюсь, некоторое время будет затруднительно... А впрочем...

Игореша замолчал, почувствовав за спиной какое-то движение, оглянулся. Из сада по еле видимой в сером сумраке кирпичной дорожке, поблескивающей лужицами, в которых отражались свисающие из космоса линии судеб, приближалось темное пятно, вроде сгустка ночного тумана. Но через секунду-вторую все поняли, что это Кузьма Лаврентьевич. Не обращая внимания на отшатнувшегося Игорешу, он со смущенной улыбкой бесшумно поднялся по ступенькам, прошел по доскам, оставляя почти квадратные следы своими ступнями со свисающей бахромой оборванных корешков. Увидев ружье, остановился. Что-то дрогнуло в его лице, смутное беспокойство отразилось на нем. Кузьма Лаврентьевич снял ружье с гвоздя, провел ладонью по столу, стряхнул влагу. — Роса, — сказал он виновато. — Выпала роса...

Он с видимым сожалением расстался с ружьем, снова повесив его на гвоздь. Вошел в сени и растворился в темноте.

Игореша не стал продолжать. Его слова уже не имели значения. Он поднял руку, как бы посылая всем наилучшие пожелания, повернулся и начал спускаться по ступенькам. И тут Ошеверов, преодолев сковывающее его оцепенение, в каком-то невероятном прыжке настиг Игорешу, схватил его за шиворот и вбросил на террасу. Не удержавшись, Игореша упал светло-золотистым задом на свежие следы Кузьмы Лаврентьевича.

— Не понял, — с улыбкой проговорил он, упершись в пол руками.

— Сейчас поймешь. Сейчас все поймешь... Не останется никаких недоразумений, — что-то мешало Ошеверову произнести главное.

— Ну-ну, — сказал Игореша, но лучше бы ему промолчать. Это поощрительное «ну-ну», в котором явно прозвучали снисхождение и насмешка, стало последней каплей, чаша гнева в душе Ошеверова переполнилась.

— Я буду с тобой стреляться, — сказал Ошеверов мертвым голосом. — Вот из этого ружья.

— Ты обалдел, Илья, — устало произнес Игореша, поднимаясь. — Тебе нельзя столько пить.

— Я буду с тобой стреляться. Сейчас.

— Ты опоздал лет на двести, — вздохнул Игореша.

— А ты со своей подлостью в самый раз подоспел?

— Ну... Так уж и подлость... Забота о безопасности государства никогда не была излишней.

— Полчаса назад ты беспокоился о целостности Селены, а теперь тебя уж и государство заботит? Шустер! Будешь стреляться?!

— Конечно, нет. Мало ли блаженных шоферов на белом свете... И с каждым стреляться прикажешь? С прислугой не стреляются. С официантами, кучерами, дворниками...

— Могу себя предложить вместо Ильи, — негромко проговорил Шихин, не переставая улыбаться чему-то внутри себя. — Уж коли шофера тебе не подходят.

— Никаких замен! — закричал Ошеверов. — Я его уже вызвал. Он мой. Я его, родненького, никому не отдам. Я его вычислил, выследил, вынюхал. Он мой, — убежденно повторил Ошеверов. — Ружье стреляет через раз, патроны годны через один, посмотрим, на чьей стороне Бог!

— Бог на стороне дураков и блаженных, — ответил Игореша.

— Не возражаю! — опять в голос заорал Ошеверов, поняв, что делать, что говорить, как жить дальше. — Ты будешь стреляться, мать твою за ногу! Будешь! Если не хочешь, чтобы я из твоей плоской задницы сделал решето для промывки овощей!

— Никогда, Илюша. Я слишком люблю тебя, чтобы поднять руку...

— Так я тебя не люблю! Я терпеть тебя не могу!

— А я люблю, — Игореша улыбнулся.

Ошеверов подбежал к нему, захватил на груди все одежки, которые мог захватить своими коротковатыми сильными пальцами, и принялся так трясти, что голова Игореши болталась взад-вперед, как на надломленной шее.

— Ну? Будешь стреляться, доносчик вонючий? Зачем ты сюда приехал! Знаем! Кто чего сказал, кто о чем подумал, кто слово какое обронил... И сам ты сволочь, и баба твоя поганая, драть ее некому!

— Не трожь Селену! — взвился Игореша.

— А почему? — удивился Ошеверов. — Чем она лучше тебя? Хотя нет, лучше! Ты вот брезгуешь шоферами, а она — нет.

— Селена! — закричал Игореша. — Ты слышишь, что он говорит?!

— Стреляться будешь?!

— Селена, что он говорит?!

— А ты больше его слушай!

— Ружье возьмешь?

— Селена, почему ты ничего ему не отвечаешь?!

— Хочешь, чтобы я с ним стрелялась?

— Пятьдесят шагов! — орал Ошеверов, сорвав со стены ружье и потрясая им в воздухе. — В тумане я могу промахнуться, не дрейфь, Игореша! Да и порох отсырел! И боек неважный! Ну?! Пятьдесят шагов! Селена сказала, что ты уже три года как не мужик, так стань мужчиной на рассвете! Хоть на десять минут! За десять минут я управлюсь!

— Селена, ты так сказала?

— Будешь стреляться, доносчик поганый?!

* * *

Автор вытер пот со лба, посмотрел в окно. Опять началась оттепель, и все настоящие мужчины вынесли ковры выбивать прошлогоднюю пыль. На пятый этаж доносился дробный перестук палок, веников, обрезков резиновых шлангов и прочих приспособлений. А некоторые вышли с детьми, чтобы с раннего возраста они привыкали к своим главным обязанностям, чтобы любили труд, ковры и женские поручения. А жены, время от времени бросая взгляды из окон, ревниво сравнивали, кто работает усерднее, чей ковер роскошнее и алее.

Отойдя от окна, Автор вздохнул безнадежно и, уже не медля, перенесся в рогозинскую мастерскую на улицу «Правды».

— Аристарх, выручай... Игореша не хочет стреляться. У меня нет сил убедить его взять в руки ружье.

— А по-моему, он уже созрел, — удивился Аристарх. — Осталось немного дожать. Думаю, согласится.

— И Ошеверов выдыхается. Он уже и по морде его бил, за грудки тряс, Селену оскорбил... А тот знай твердит, что любит Ошеверова и не может поднять на него руку.

— Но ты веришь, что они могут стреляться?

— Конечно. Я знаю случаи, когда люди стрелялись. Но это были другие люди. Актер Сикорский вызвал на дуэль своего лучшего друга, забравшегося в постель к его жене, и осенним вечером на кладбищенской дорожке всадил тому заряд картечи в печень. Хотя кудрявый сластолюбец тоже говорил, что стрелять не станет, но если Сикорский хочет — пожалуйста, он готов доставить ему такое удовольствие, постоит под прицелом.

— И прекрасно! — воскликнул Аристарх. — Пусть Игореша скажет то же самое. Ведь, ему надо как-то возвыситься над Ошеверовым, над этим грубым, первобытным существом, одержимым жаждой крови... «Хорошо, — скажет Игореша. — Стреляй. Но я стрелять не буду. Мне противно в тебя стрелять. Противно, понял?» Правда, после такого заявления и Ошеверову трудно будет поднять ружье...

— Они бросили жребий, — сказал я. — Первым должен был стрелять Сикорский. Он бестрепетно вложил патрон в ствол, прицелился, спустил курок. И зарядом картечи выворотил бок у своего лучшего друга.

— Убил?

— Выжил. Сикорский сам позвонил в «Скорую помощь», в милицию и сказал, что на кладбище подыхает одна сволочь и если им так уж хочется, можно попытаться ее снасти. Они попытались и спасли.

— Сколько дали Сикорскому?

— Пять лет. Но отсидел меньше. Уже через два года он вышел на сцену и поклонники устроили ему бурную овацию. Они приветствовали человека, который собственной жизнью подтверждает слова, произносимые на сцене.

— Какие слова он произносил на сцене?

— Он играл д'Артаньяна, Сирано, Дон Кихота...

— Все ясно. Тебе не кажется, что, выходя на кладбищенскую тропу, он все еще играл?

— Лучшего друга, которого приютил и поселил у себя дома, он застал в постели своей жены. Он не стал ему бить морду, и своей жене тоже не стал бить морду. Жену он не увидел в упор. И не видит до сих пор. А другу сказал — будем стреляться. И тот не посмел отказаться. Самое большее, на что его хватило, это состроить благообразную гримасу — в тебя, дескать, я стрелять не буду. Твое дело, ответил Сикорский. И они вышли в пустое, осеннее, усыпанное листьями кладбище, отмерили шаги, бросили жребий. И грохнул выстрел. Если все это роль — то слава Богу, что у него хватило сил выдержать ее до конца. А потом, не для того ли мы смотрим спектакли, чтобы хоть чего-то набраться у героев.

— Не для того ли мы пишем книги, — усмехнулся Аристарх.

— Я уже стоял на той стороне оврага, — ответил Автор оскорбленно. — И гвоздь на конце стрелы был отточен, как длинная цыганская игла. Он легко мог войти в меня в любом месте. Это была глупость. Согласен. Но мне это знакомо.

— Вот видишь, — проговорил Аристарх, — все вопросы сняты. Пусть стреляются. Пусть... Все равно это ничего не изменит. Все в этом мире останется на своих местах.

— Ты полагаешь, что в дуэли нет никакого смысла?

— Ну, почему никакого... Что-то, конечно, есть... Надо время от времени подтверждать нравственные ценности, я даже думаю, что их надо иногда омывать кровью. Кровь очищает от наносной фальши, лжи, лукавства.

— Значит, кровь все-таки будет? — спросил я, хотя сам прекрасно знал все, что именно произойдет на окраине Одинцова.

— Должна быть, — сказал Аристарх. — Иначе зачем все...

— А тебе не кажется, что кровь может сделать и нечто противоположное — узаконить ложь, фальшь...

— Ненадолго, — Аристарх махнул рукой. — Поколение, два, ну, в крайнем случае, три... Не больше.

— Но чтобы смыть ложные истины, опять нужна кровь?

— Не всегда. Достаточно ранее пролитой. Невинно пролитая кровь клокочет веками и становится все непримиримее. Мы можем кого-то простить, с чем-то смириться, но кровь продолжает взывать.

— Но ведь люди ушли... И палачи, и жертвы... Их давно нет, никто о них не помнит...

— Ха, люди, — Аристарх поудобнее уселся в редакторском кресле. — Подумаешь, люди... Есть истина, справедливость, есть вера... Они куда долговечнее. Сколько людей ушло, сколько крови утекло, а эти вещи остаются неизменными. Слабые, невидимые, неслышимые, они витают в воздухе и призывают к порядочности... Ни один палач не стал великим. Ну наелся балыков, ну напился, баб попортил, плоть свою бандитскую ублажал... И что? Все равно он сволочь и дерьмо. Впереди еще много людей, и все будут знать — сволочь и дерьмо.

— Но ему-то безразлично!

— Нет, ему это очень важно. Иначе он не прикидывался бы заботливым, мудрым и справедливым. А они прикидываются. Только этого им не хватает, только этого они в конце концов и лишены. Власть — это пьянка. Безудержная, загульная пьянка по-черному. Это ненормальное состояние человеческого духа. Сколько ни пей, а приходится рано или поздно трезветь.

— Но можно похмелиться?

— Это уже там, — Аристарх показал пальцем в потолок.

— Какой-то ты сегодня не такой, — сказал я. — Ни с кем не стрелялся?

— Нет, но очень хочется.

— Я знаю одного человека, у него есть пятнадцатизарядная беретта.

— Пятнадцать патронов... Я бы все их всадил в одну паршивую голову, но зачем? Не прикасаясь к нему, я мог бы столкнуть его под машину, с моста, я мог бы его опрокинуть навзничь и расколоть череп о булыжник... Но все это не поможет.

— Женщина? — спросил я.

— Жена, — ответил Аристарх. — Между ними возникло поле, и оно отшвыривает меня, как... Мне паршиво... Надо прийти в себя, прошвырнуться куда-нибудь...

— На Луну? — спросил я.

— Или дальше.

— Возьми с собой моего Нефтодьева, а то он совсем на чердаке закис. В небо смотрит, черные дыры высматривает.

— Их отсюда не видно, — сказал Аристарх. — Они там хорошо различимы, — он неопределенно махнул рукой. — А Нефтодьев... Пусть присоединяется. Надо же ему белый свет повидать, себя показать. Там тоже хотят на него посмотреть.

— Чем же он обратил на себя внимание?

— Сумел. Но желание тут ни при чем...

— Может, и меня прихватишь?

— Тебе здесь работы хватает. С одним Игорешей управиться не можешь.

— Чего с ним управляться! Суну ружье в руки, и весь разговор. Хотелось уговорить, убедить, чтоб но согласию, как у порядочных!

— Ну, ты даешь! — усмехнулся Аристарх. — Нашел, где искать порядочных, время нашел...

— А чем не время?

— Моя ты деточка! — Аристарх похлопал меня по плечу, улыбнулся невесело и... И пропал. Только что был — и нет его. Лишь легкое движение воздуха, затихающий свист и ломота в висках. Но я уже знал, что это ненадолго, минут пять посижу без движения, и пройдет.

Сорвалась сосулька с карниза, взметнулись голуби над мусорным ящиком, образовался просвет в низких оттепельных тучах, оттуда полыхнуло синим... И тут же все снова затянулось сырой мглой.

19

Из сомнений Автора.

Лунная сцена... А нужна ли она?

Ну, хорошо, можно описать некий странный мир, в котором тяжелые угластые глыбы бесшумно катятся вверх, будто невидимый Сизиф подталкивает их, а они медленно и жутковато, переворачиваясь в пространстве, взбираются все выше, и там, достигнув зыбкой единственной точки, снова срываются вниз, рождая лавину мелких бесшумных камней, и снова невидимый Сизиф начинает свою бессмысленную работу...

Тут же тетя Нюра с кошелкой, Нефтодьев. Кстати, он выздоровел. Работает библиотекарем. Выдает читателям книги, но никто брать книги не хочет, все переключились на газеты. Это и радует Нефтодьева как бывшего газетчика, и печалит как библиотекаря... Он уже не прячется от нечистой силы, не старается погромче пустить воду, не проверяет, что течет из крана — проявитель или закрепитель, хотя желание такое его посещает, но он с ним успешно борется, и в этой борьбе ему всячески помогает профессор Юрий Алексеевич Шапкин...

Аристарх помирился с женой, выяснилось, что и причин-то для беспокойства не было. Могущественный экстрасенс ошибся. Оказывается, они тоже ошибаются. Перезванивалась его жена всего-навсего с парикмахером по парикмахерским делам. Сам этот нагловатенький вечный кавалер с потрепанной мордочкой работает рядом с мастерской Рогозина и время от времени одолевает Юрия Ивановича просьбами нарисовать портрет божественной Аллы. А тот, понимая его просьбы как легкое заболевание, говорит заботливо: «Ты чайку-то махани! Махани стаканчик! Без чая жизнь плохая!» И помогает. Выпив стаканчик-второй, попрощавшись на чистейшем английском языке, а еще он умеет на английском и здороваться, парикмахер уходит к своим ножницам и щелкает ими так яростно, что даже в мастерской чувствуется запах жженой шерсти.

Так вот лунная сцена... Можно и Автора туда затащить, он все увидит, удивится и опишет.

А зачем?

Скучно это. Когда затевалось, то все выглядело смело и интересно, а после того как Автор пообщался с Иваном Борисовичем Адуевым, Игорешей, Васькой-стукачом, ненужным это показалось, лишним. Черные дыры, космическое пространство, линии судеб... Пусть все останется неким фоном, на котором происходят драматичные одинцовские события. И не будем углубляться в их мистическое значение, в наше предназначение...

Нам бы выжить, и ладно.

А хотелось, хотелось этакую фантасмагорию закрутить, чтоб ахнул весь неподготовленный читатель, чтоб за голову схватился, но к окончанию романа слегка устал Автор и к мистике относится уже без должного трепета. Но самое главное — на прошлой неделе окончательно выяснилось, что не будет у Автора определенного помещения размером десять квадратных метров, о которых он неустанно мечтает последние тридцать лет, в этом тысячелетии уже не будет.

И какая после этого лунная сцена? Какой бурлеск...

Обойдемся.

Будем считать, что самого Автора втянуло в черную дыру безнадежности и понял он, что писать ему до конца жизни суждено «между шкафом стенным и гостиничным тусклым трюмо». Иногда гнев его охватывает, иногда беспомощность, но остается надежда, что когда к концу тысячелетия все наши доблестные труженики будут обеспечены жильем, то, глядишь, при окончательном дележе и Автору перепадет пяток метров...

То-то будет весело, то-то хорошо!

Вот тогда и вернемся к лунной сцене, в душе Автора появятся легкость и озорство, разомкнет уста Нефтодьев, и тетя Нюра, отряхнув с себя могильный прах и подхватив кошелку, отправится в рискованное путешествие, и Аристарх опять наденет свое истинное одеяние — завернется в черный плащ с фиолетовым нутром, прицепит к кожаному поясу испанский меч в протертых ножнах. Глядишь, и Автор увяжется за ними, а то и вообще удастся собрать отчаянную компанию — Рихарда Янеша с береттой, Юрия Ивановича с этюдником, Абдулгафара с кинжалом, печальную Иру, еще не завитую, в джинсах и с родинкой на безымянном пальце — всех захватим, всех, к кому стремится душа Автора, кто живет в нем безвыездно и дает хоть какое-то ощущение уходящего времени...

И заявимся. В черную ли дыру, в лунные скалы, в марсианские развалины, на полуостров Мангышлак — какая разница! Вы не ждали нас, а мы приперлися...

Но это потом. Может быть, в новом романе. А пока — побредем вслед за Шихиным в дубовую рощу, сумрачную и сырую после дождя. Посетим, пока она еще стоит, недолго ей осталось. Решительное бульдозерное руководство расправится с ней в одно лето. И останутся строительные котлованы, траншеи, ямы... Не там ли к концу тысячелетия и обнаружатся пять квадратных метров, которым суждено достаться Автору? А пока твердо заявляю — не будет лунной сцены. Как выражается Игореша, мне очень жаль.

* * *

Шихину нечасто приходилось видеть рощу в столь ранний час. В молчании дубов ощущалось нечто таинственное, не до конца понятное, что и невозможно понять до конца. Они казались сгустками тумана, странными сооружениями, уходящими в темное небо, невероятным итогом сил выветривания, какой Автору довелось видеть в каменном оазисе Баян-аула, куда он добирался однажды в театральном автобусе с выбитым ветровым стеклом; в компании с директором несуществующего еще исторического музея и черноглазой казахской красавицей, которая с веселой обреченностью ехала неизвестно откуда и куда. Похоже, она уже не первый век кочевала но этим степям — и такая шальная мысль мелькнула у Автора, когда он смотрел на эту девушку, освещенную красным закатным пространством, наполненным запахом трав и ветром. В автобусе гулял сквозняк, шелестя бумагами на полу, играя волосами казашки, и матерился директор, пытаясь пальцами выковырнуть пылинки из глаз, и страшно болела голова у Автора, настолько, что терялось ощущение происходящего, иногда ему кажется, будто тот сумасшедший автобус до сих пор несется но степи и поднимаются на горизонте, наливаются ночной синевой скалы Баян-аула, так похожие на дубы, замершие в одинцовском тумане. А вся прошедшая с тех пор жизнь — не бред ли это, вызванный дикой головной болью?

С каждой минутой становилось светлее, уже можно было различить границы дубовых крон где-то там, в розовеющей вышине. За ближними дубами просматривались следующие, и в этой их бесконечности было что-то обнадеживающее, что убеждало — не все потеряно, пока есть на земле такие дубы, спасение возможно. Сейчас их нет, вырубили, а оставшиеся засохли, поскольку обрубили им корни, прокладывая трубопроводы, водопроводы, газопроводы, без которых, как нам кажется, жизнь остановится и замрет. Вот когда она действительно замрет, ни фига, кроме этих труб, не останется. Потомки решат, что на земле, вернее под землей, жили какие-то диковинные черви, не видевшие света дневного, неба и солнца и понастроившие для себя эти чугунные, бетонные, свинцовые, пластмассовые дыры в земле. И они будут правы, эти потомки, они будут правы.

Ладно.

Пока дубы стоят во всей красе.

Под дубами трава.

По траве несется радостный мокрый Шаман в восторге от того, что гости покинули тесный сад и вышли в рощу. Он забегал вперед, возвращался, заглядывал всем в глаза, приглашая поваляться вместе с ним по траве, снова уносился в туман, и откуда-то из глубины леса доносился его зовущий лай.

Впереди, в тех же черных сатиновых трусах, косо прилипших к ягодицам, шел Ошеверов. Сильные ступни выворачивали комья земли и травы, так что казалось, не Ошеверов здесь прошел, а сатир какой-нибудь. В одной руке он сжимал ружье, во второй — два патрона. За ним, чуть в стороне, брезгливо обходя вывороченную ошеверовскими пятками землю, брел Игореша. На его губах блуждала неуверенная улыбка, словно он по доброте душевной дал себя втянуть в какой-то глупый розыгрыш. Остальные вытянулись в цепочку, и не видно было, кто замыкал шествие. Скорее всего, последним шел Кузьма Лаврентьевич, кажется, его несуразно длинная тень колыхалась между стволами. Селена осталась. Сжав виски кулаками, она тихонько поскуливала, сидя в плетеном кресле.

— Может, не стоит? — проговорил Вовушка, ни к кому не обращаясь.

— Стоит, — ответила Валя. Она шла босиком, и ее мокрый подол хлестал по коленкам.

— Пусть все идет, как идет, — обронил Анфертьев. — А ты, Митя, что скажешь? — спросил он у Шихина.

— Ничего не скажу.

— Что бы ни случилось, тебе отвечать, — предостерег Васька-стукач. — Ты хоть понимаешь, что происходит?

— Разберусь потом.

— Но они убьют друг друга! — свистяще прошептала Федулова, не в силах скрыть радостного возбуждения.

— Не убьют, — проговорил Шихин устало. — Если кто-то рухнет первым, он уже не сможет убить второго. Один в любом случае останется в живых. Да и патроны плохие, ружье никудышное, а стрелки из них... Пусть.

Ошеверов остановился под дубом, который чем-то показался ему привлекательнее прочих, подождал Игорешу, прислонил ружье к стволу. Стоя в высокой мокрой траве, он смотрел одновременно на всех, но как бы насквозь, не видя никого. Когда подошел Игореша, Ошеверов молча протянул ему два кулака — в каждом был зажат патрон. Игореша ткнул пальцем в ближайший ошеверовский кулак, взял патрон, зачем-то внимательно осмотрел его со всех сторон, потер указательным пальцем капсюль, заглянул внутрь.

— Выстрелим по одному разу, — сказал Ошеверов. — Осечка тоже в счет. Крови мне не нужно, убивать тебя не хочу, но стреляться будем. Иначе не смогу жить дальше.

— Я буду стрелять в воздух, — сказал Игореша.

— Твое собачье дело.

— Стреляю в воздух, — повторил Игореша странным равнодушным голосом.

— В Шамана не попади. Бросаю монету. Моя решка.

Ошеверов подбросил прихваченный с собой пятак. Монета завертелась в воздухе, обещая удачу и жизнь, суля погибель, грозя смертью в это туманное утро, и было в ее верчении что-то от улыбки, насмешки, издевки, и все в доли секунды, когда невозможно узнать, как она к тебе относится, над кем смеется. Пятак упал у самого ствола, где почти не было травы, и улыбчиво замер в неподвижности, глядя круглым ликом в светлеющее небо. Никто не решался наклониться к нему, словно опасаясь дурной вести. Опустившись на четвереньки, Ошеверов увидел, что пятак лежал орлом кверху. Не поднимаясь, он взглянул на ружье у ствола, на столпившихся в отдалении друзей, на Игорешу.

— Ты первый. Бог дураков любит. Я ухожу к тому дубу. Тут больше пятидесяти метров. Шанс есть, учитывая, что руки у тебя трясутся, как у паралитика.

— Я стреляю в воздух.

— Не верю. Не сможешь. Ведь не сможешь отказаться от возможности ухлопать еще одного, еще одного в землю вогнать!

— Неужели ты думаешь, что я...

— Заткнись! — Ошеверов поднялся, отряхнул ладони, провел ими по лицу, словно снимая пот. — Я пошел. А вы все в сторону. А то он еще кого-нибудь уложит.

— Стоп! — вперед вышел Адуев и поднял правую руку. — Одну минуту. Вы проявили мужество и твердость, не дрогнув перед лицом смерти. Вы оба достойные ребята, и вам надо помириться.

— Заткнись, Иван, — непочтительно сказал Ошеверов. — Мы не ссорились, понял? И не собираемся. Отойди, говорю! От тебя уткой воняет!

Адуев обиделся и неловко отошел к остальным.

Ошеверов повернулся ко всем пухлой розовой спиной и зашагал в дальний конец поляны. Его трусы прилипли к телу, босые ступни рвали траву, голова упрямо опущена. Рядом с ним радостно несся Шаман, оглашая окрестности звонким лаем.

— Митька! — Ошеверов остановился, не оборачиваясь. — Забери собаку! А то он невинную тварь пристрелит. — Подойдя клубу, он деловито осмотрелся, повернулся лицом к Игореше и скрестил руки на груди. И поза достойная, и грудь прикрыта. Все правильно. Молодец. Если будете, ребята, стреляться, учтите эту маленькую подробность. — Митька! — опять закричал Ошеверов. — В случае чего, позвони на базу — пусть приедут за рыбой. Телефон на путевке записан. Давай, Игореша! Покажи, на что способен!

Ююкин подержал ружье на весу, зачем-то заглянул в ствол, потом неловко переломил его, улыбаясь не то растерянно, не то шаловливо, вставил патрон.

— Стреляю в воздух, — как заклинание повторил Игореша. Он обернулся к молчаливой, смазанной туманом толпе друзей. Ствол в его руках качнулся и оказался направленным в сторону Ошеверова, который светло-розовым пятном светился в отдалении, а когда Игореша приподнял ружье словно бы для того, чтобы рассмотреть — что это за предмет такой, палец коснулся курка, и гулко грянул выстрел. Это было так неожиданно, что Игореша, выронив ружье, уставился на него с испугом. Но когда поднял глаза, увидел, что Ошеверов, качнувшись и постояв несколько секунд в неподвижности, начал медленно заваливаться вперед. Все молча бросились к нему по высокой траве, обгоняя друг друга.

Илья лежал на спине, глаза его были открыты, он смотрел в розовеющее небо, и по лицу его разливалось необыкновенное спокойствие, словно он наконец все понял, во всем удостоверился и не осталось у него уже вопросов на этом свете. Шихин упал перед ним на колени, принялся осматривать, ощупывать, Федулова попыталась даже оттянуть резинку трусов — не вошла ли картечина ниже пояса?

Посмотрев вслед умчавшимся к Ошеверову друзьям, Игореша повернулся лицом к дубу, обхватил руками ствол и медленно сполз на траву.

А Ошеверов тем временем вздохнул и слабым прерывающимся голосом проговорил:

— Ну, это... Хватит...

— Что, хватит?! — закричала на весь лес Федулова, но тут же закрыла рот ладошкой. И спросила уже тише: — Что, хватит, Илюша?

— Хватит меня щупать... Что я вам, Селена, что ли? Щекотно... Несите ружье! — произнес он внятно и твердо.

— Жив?! — воскликнул Шихин.

— А ты думал, конец, да? — спросил Ошеверов будничным голосом. — Нет, еще не конец.

— Чего ж ты упал?!

— Для Игореши гастроль даю. Он, похоже, еще не видел, как падают убитые им люди. Пусть посмотрит. Авось приснится ему когда-нибудь это утро.

Шлепая высокими сапогами, Федулов мотнулся к лежащему Игореше, поднял ружье и понесся назад, рассекая коленками траву. В промокших розовых рейтузах вид у Федулова сделался совершенно неприличным.

— Идите, поднимайте его, — с царственным жестом велел Ошеверов. — Настала моя очередь. Я жизнью рисковал и заслужил право на выстрел.

Услышав голос Ошеверова, самый громкий и уверенный, Игореша поднялся на четвереньки, перебирая руками вдоль ствола, распрямился. В светлом костюме, несколько поблекшем от событий этой ночи, Игореша хорошо выделялся на фоне темного дуба.

— Отойдите! — властно приказал Ошеверов. — А то как бы чего не вышло... — Надломив ружье, он зарядил его. Уперевшись спиной в ствол, прижав приклад к плечу, Ошеверов принялся нащупывать стволом фигурку Игореши. Но, уже прицелившись, вдруг опустил ружье.

— Может, заявление сделаешь? Кому Селену завещаешь? А то ведь к любому пойдет, а?

Игореша прислонился спиной к дубу, откинул голову и закрыл глаза. Руки его висели, но он, зная, что лучше бы прикрыть грудь, был просто не в силах поднять их. Ухватившись пальцами за складки коры, Ююкин, кажется, хотел одного — удержаться, не упасть. Лицо его было мокрым не то от росы, не то он слез. Костюм его потерял всякую форму, выглядел пятнистым и сейчас мало чем отличался от маскировочного комбинезона. Друзья стояли поодаль в скорбном молчании, может быть, только сейчас начиная понимать бессмысленность происходящего.

Последним замечанием Автор не столько смягчает вину Игорешиных друзей, сколько пытается снять с себя будущие обвинения — они могут остановить рукопись. Упрекать Автора можете в чем угодно, он привык, даже не всегда это замечает, а вот рукопись не трожьте, она не виновата, пусть идет своим путем.

Выстрел Ошеверова прозвучал куда громче первого. Может быть, порох в патроне сохранился лучше или ружье обретало боевую форму, но, как бы там ни было, снова с хриплой руганью взлетели вороны над одинцовскими мусорными ящиками, взвизгнув, не успев захлопнуть двери, унеслась, покидая опасное место, электричка, залаяли беспородные одинцовские псы, взвыли любвеобильные предрассветные коты на крышах сараев, и, набирая скорость, понесся на звук выстрела милицейский газик.

Игореша вздрогнул, медленно присел на корточки и замер. Прижавшись лицом к дубу, он беззвучно плакал, и слезы, стекая с немолодых уже щек, покрытых ночной щетиной, капали на дубовую складчатую кору и впитывались в нее навсегда.

— Падай, Игореша, — пробормотал Митька вслух. — Падай... Ты убит. Тебя больше нет.

И тут все увидели, как от калитки дома, обгоняя робкую, растекающуюся в тумане тень Кузьмы Лаврентьевича, бежит Селена в своих роскошных, как знамя, бархатных желтых штанах, отяжелевших от влажной травы. Растолкав всех, она опустилась перед Игорешей на колени, взяла его бесчувственное лицо в красивые свои ладони и принялась целовать те самые щеки, которые, как уже говорилось, покрылись за ночь седой клочковатой щетиной.

— Жив, жив... — повторяла она, совершенно счастливая.

— Надо же, — озадаченно проговорил подошедший Ошеверов. Из граненого ствола оружия в его руках все еще струился дымок справедливости и правосудия. — Оказывается, даже Игорешу может полюбить вполне порядочный человек. О чем это говорит, Митька... Мы любим потому, что сами хотим любить, а уж вовсе не потому, что кто-то этого достоин... Волоки его, Селена, домой, отпаивай теплым молоком, давай читать произведения высоконравственные и нравоучительные. Пушкина пусть читает в постели, Лермонтова — те ребята знали толк в подобных мероприятиях. Ты уж не имей на меня зуб за обидные слова, иначе я никак не мог его расшевелить. Своего достоинства у него нет, хоть нашел в себе силы за твое вступиться. На это его хватило... Ненадолго, правда.

— Как ты смеешь... — слабым шепотом возмутился Игореша. — Как ты можешь так говорить...

— А с тобой теперь все можно. Ты вне закона. Ты и не человек вовсе. Так, некое существо без цвета, запаха и вкуса. И даже без пола, как я подозреваю. Живи. Дыши. Потребляй пищу. Испражняйся. Но к людям соваться не следует. — Ошеверов стоял, оперевшись на длинное ружье и отрешенно глядя на розовеющий восход. Лицо его было одухотворенно и прекрасно. Что-то открылось Ошеверову, в чем-то он убедился, чего-то даже устыдился в себе. Все невольно залюбовались им, не замечая ни выпирающего живота с красно-черно-белыми разводами, ни ренуаровской спины, украшенной мокрой листвой, ни ослабшей резинки трусов. — Ничего, Игореша, — милостиво сказал Ошеверов. — Ты вел себя не самым худшим образом. Ты еще воспрянешь, еще поработаешь во имя безопасности нашего государства. Только прошу — не суйся к людям. А то ведь я могу и не промахнуться. — И, круто повернувшись, так решительно направился к дому, что все услышали хруст сочных стеблей под зелеными от травы ошеверовскими ступнями.

* * *

Ну вот, расправились совместными усилиями с ненавистным Игорешей, как хотели с ним поступили, разве что не расстреляли. И ладно. Пусть живет. Было время — расстреливали направо и налево, до сих пор оцепенение в глазах у многомиллионного народа. Умных, дерзких, отчаянных ставили к стенке, а с кем остались? Стадо. Нет, пусть уж Игореша живет, глядишь, плодиться начнет, ребеночка родит, пусть.

Сейчас о другом.

Автор удивится, если никого не озадачит поведение Шихина. Учитывая наше неплохое в общем-то отношение к нему... Не мог он допустить, чтобы друзья стрелялись под его окнами... Не для Шихина это, не для его характера. А если допустил, то мы вправе спросить себя — да тот ли это человек, за которого столь долго его принимали? Своим невмешательством он по безнравственности почти сравнялся с Игорешей, вам не кажется? Ведь Шихин вполне положительный герой — мы ему сочувствуем, он высказывает наши заветные мысли, с ним происходят события, которые произошли с нами. А положительный герой должен совершать поступки красивые, возвышенные, самоотверженные. Тогда мы его полюбим, слезы оботрем, слюни смахнем, бабу ему найдем здоровую да кудрявую...

А он вишь как повел себя... Стреляйтесь, дескать, хоть все друг друга перестреляйте... Нехорошо. И это обстоятельство не могло остаться незамеченным, не дураки собрались, гости понимали куда больше, нежели говорили. Как и все мы, в общем-то.

Так вот — Селена заметила, что Шихин вел себя странно. Какое-то жестокое безразличие промелькнуло в его поведении. Что бы ни натворил Игореша, не должен был Шихин поставить его под пули, помня только один день, проведенный с Селеной на пустынном острове жарким весенним днем, когда они обгорели до красноты, до озноба, а потом возвращались по ночной реке, по ночному городу, по поблескивающей чешуйчатой мостовой...

И — стреляться из-за такого пустяка, как донос...

Нет, ребята, что-то здесь не так. Можно было, конечно, после красного грузинского вина пойти и не на такую глупость, но чтобы стреляться... Или Шихин не тот, за кого себя выдает, или с нашими духовными ценностями случилось непредсказуемое красное смещение и оказались мы с вами в опасной области спектра.

Хотя... Ведь стреляются. Бросаются вниз головой с крыши дома. С балкона. Из окна выпрыгивают. Бензином себя обливают и поджигают. И это случается не в загадочной Индии, а в наших тесных дворах, на красных коврах наших родных начальников, на наших площадях, украшенных самыми справедливыми лозунгами в мире...

Как бы там ни было, Селена усомнилась в Шихине. И это оказалось куда страшней, куда печальней и безысходней, нежели два трупа в сырой траве ранним утром и черное воронье в розовых лучах восходящегосолнца. Так вот, когда все дружными усилиями волокли Игорешу во двор и усаживали на крыльцо, Селена сняла очки, протерла их подвернувшимся полотенцем, надела и ясным взглядом посмотрела на Шихина.

— А знаешь, Митя, от тебя я этого не ожидала. Допускаю, конечно, что и мы вели себя не лучшим образом, но ты...

— Чего ты от меня не ожидала, Селена? — спросил Шихин, тоже посмотрев на нее ясным утренним взглядом.

— Никогда не думала, что ты позволишь состояться этой дурацкой пальбе. Поставить друзей под пули... Пусть не самых лучших, пусть бывших... Для этого, согласись, тоже нужно быть немного подпорченным.

— О каких друзьях ты говоришь, Селена?

— Митя, я говорю об Игореше и Ошеверове.

— Я их не ставил под пули.

— Сами стали, да, Митя? — усмехнулась Селена, и очки ее опасно сверкнули красноватыми бликами восходящего солнца.

— Они не стояли под пулями.

— Не понял, — Ошеверов подошел ближе, почти уперевшись голым животом в Селену.

— Я сказал, — Шихин вздохнул, показывая, как нелегко ему повторять столь простые вещи, — я сказал, что ни ты, ни Игореша под нулями не стояли. Ты, Илья, проявил настоящее мужество, ты показал, как важны для тебя нравственность, провозглашенная нашим обществом...

— Короче! — оборвал его Ошеверов.

— Ты доказал, что, как и прежде, живота своего не пожалеешь ради торжества справедливости. И мое восхищение тобой, как никогда, велико. Игореша тоже кое-что доказал...

— Что же доказал Игореша? — слабым голосом спросил Ююкин, все еще лежа у крыльца, прислонившись спиной к собачьей будке.

— Он показал готовность кровью искупить...

— Хватит, — Игореша махнул рукой и отвернулся.

— Да, а почему ты сказал, что мы не стояли под пулями? — требовательно спросил Ошеверов.

— Потому что не было пуль. Я еще вечером выковырял их из патронов. На всякий случай. Сюда как-то лось забрел, вдруг еще забредет... А вечером косуля приходила к колодцу напиться... Слабонервный гость возьмет и бабахнет с перепугу. От вас ведь чего угодно можно ожидать... Ошеверову я не стал мешать, полагая, что сама видимость стрельбы может оздоровить нравы. Потешились, и ладно. Так что для меня, Селена, это еще одна причина, по которой один советский человек может убить другого советского человека. Оказывается, не только по пьянке они могут ухлопать друг друга, что-то в нас осталось от прежних презренных времен, не все выжженно.

— Выходит, Игореша уделался от холостого выстрела? — захохотал на все Одинцово Ошеверов. — Это прекрасно!

— Что же тебя так обрадовало? — спросил Игореша.

— Будь патроны боевые, ты мог бы считать себя чистым. А поскольку они были холостыми и ты наделал в штаны от одного только звука выстрела... Ну, расскажу, расскажу я своим ребятам! Они по всей стране разнесут эту весть. Над тобой, Игореша, все пятнадцать союзных республик смеяться будут. Ты станешь анекдотом. Однажды тебе же расскажут, и ты, Игореша, будешь переспрашивать, хохотать и вытирать слезы платочком. У этой истории к тому времени появится уйма новых подробностей, весь советский народ примет участие в ее создании, и каждый обогатит этот анекдот своими бедами, у каждого найдется, что добавить к сказке о разоблаченном и до смерти перепуганном стукаче. Поначалу ты можешь и не узнать себя, но потом сообразишь — про тебя народ байки слагает, над тобой смеется и тебя ненавидит. А ведь повернись колесо истории чуть быстрее, медленнее, чуть в другую сторону, и таких, как ты, на столбах будут вешать. И эта вероятность еще не исчезла. Если при мне соберутся люди, чтобы вздернуть тебя...

— Не вступишься? — спросила Селена.

— Зачем мешать людям заниматься полезной работой? Им и так всю жизнь мешали, не позволяли делать ничего разумного, доброго, вечного. Пусть хоть Ююкина повесят, история им будет благодарна.

Оставив Игорешу, Ошеверов поднялся на террасу и остановился, залитый лучами утреннего солнца. Он стоял, все еще перемазанный глиной, и знал, знал, негодник, что самим своим видом оскорбляет Игорешины чувства. Когда на его большое нежное тело, в то самое место, где спина неуловимо переходит в ягодицу, сел комарик, Ошеверов, не раздумывая, с силой хлопнул по нему, и на теле тут же отпечаталась короткопалая ладонь. Он прошелся по террасе, оставляя мокрые следы, постоял на крыльце, возвышаясь над лежащим у собачьей будки Игорешей. И вдруг увидел, что тот плачет. Да, из-под прикрытых век выкатывались и стекали по щекам прерывистые струйки Игорешиных слез. Склонившись, Селена душистым платочком вытерла ему лицо. По запаху поняв, что это именно она жалеет его, Игореша, вытянув губы, поцеловал руку жены.

Ошеверов ошарашенно посмотрел на Шихина, оглянулся на усталых после бессонной ночи друзей, только сейчас осознав Игорешино потрясение, когда после неосторожного выстрела тот увидел рухнувшего в высокую траву противника. И потом, когда он стоял, прижавшись спиной к ребристому стволу дуба, и знал, что там, в тумане на него наводится ружье, и ни единого листочка не стоит между срезом ствола и им, Игорешей, ничто не помешает пуле преодолеть это небольшое расстояние. А друзья, с которыми он так искренне говорил о разных душевных привязанностях, стояли в сторонке и молча наблюдали его смерть. О, сколько хотелось ему сделать в эти последние секунды жизни, сколько намерений он вспомнил, сколько желаний, казалось бы, таких простых и доступных, вдруг отшатнулись в космическое пространство. Даже на то чтобы упасть на колени и просить прощения, не было времени, потому что выстрел, кажется, прогремел, и только звук еще не докатился до Игореши, но пуля уже летит, она уже на полпути, громадная, уродливая, самодельная, угластый обрубок свинца, способный свалить кабана, медведя, лося... О, как легко он сомнет и превратит в кровавое месиво слабую грудную клетку, и разорванное сердце будет набито крошкой из его собственных костей. Все мысли Игореши остановились в оцепенении, в холодящем ожидании выстрела. И выстрел грохнул. А может быть, лист упал, ветка хрустнула под восторженной Шаманьей лапой, а может, это был удар собственного сердца. Время шло так медленно, что каждого содрогания сердца приходилось ждать мучительно долго, в тягостном утомлении, в неуверенности, что он, Игореша, проживет еще секунду, еще одну длинную, как жизнь, секунду. А когда выстрел все-таки грянул, Игореша какое-то время не мог понять — убит ли он, жив ли, бьется ли его сердце или это уже старое разлагающееся мясо...

Игореша плакал, вдыхая знакомый запах платочка, хватал губами руку Селены, чтобы еще раз убедиться, что поднимается солнце и красноватые проблески над головой не кровавые предсмертные видения, а радостные шихинские белки, летающие между орешником и рябиной. А судорожные удары, от которых содрогалась под ним земля, это не удары сердца, это в квартале от дома вколачивали двадцатиметровые железобетонные сваи, чтобы построить большой дом, населить его тысячами людей и осчастливить их близким лесом.

Да, уже начиналось наступление на старое Одинцово, то самое наступление, которое в наши дни увенчалось полной и окончательной победой. Постепенно к Игореше вернулись силы, он приподнялся, сел на нижнюю ступеньку крыльца и смотрел, смотрел в сад, не понимая в полной мере, что с ним случилось этой ночью и почему он, в своем светлом перемазанном костюме, с мокрым лицом, сидит один...

Неужели рассвет так растрогал его?

Неужели он, в его-то годы, может умилиться белками, рыжим псом, красными брызгами солнца сквозь свежую после ночной грозы листву?

Гроза? Разве была гроза?

Да и была ли эта ночь?

Знаете, ребята, что произошло? Природа-мать взяла на себя заботу об Игорешином душевном здоровье и начисто лишила его воспоминаний об этой ночи. Будто и не было ее никогда.

А мы, можем ли мы поручиться, что она была, эта ночь? Что были сад и гроза, туманный рассвет и что ошалевшие от ужаса электрички шарахались от Одинцова во все стороны забыв о графиках, расписаниях и предписаниях?

Не знаю, не знаю...

Если спросить у Автора, он не сможет ответить. Все уносится куда-то, все теряет свой смысл и исчезает в черных дырах пространства.

Впрочем, рано расслабляться, рано впадать в прощальную грусть. Соберемся с духом и закончим это повествование с должной твердостью и уверенностью в себе.

* * *

Утром дом быстро опустел.

Пить было нечего, есть тоже. И потом, после перенесенных волнений все казалось мелким и пустым. Гости потеряли интерес друг к другу, скомканно, неловко прощались, некоторые вообще ушли, не привлекая к себе внимания. Слова давались с трудом, получались какими-то вымученными.

Поддерживая друг друга, Ююкины прошли но кирпичной дорожке, протиснулись под куст боярышника и вышли на дорогу. Надобно ж такому случиться — как раз в тот самый момент женщина с застывшим лицом, босая и надменная, гналамимо шихинского дома стадо коз. Ююкины проводили их взглядами и, не сговариваясь, свернули в переулок — так ближе к станции.

Федулов снял с себя рейтузы, извинился за то, что после ночных происшествий их придется простирнуть, поставил в угол черные сапоги. Надев серенькие штанишки и обретя привычный вид, он сразу лишился необычности. Перед Шихиным стоял сутуловатый парень, словно бы сам смущенный своей незначительностью. Не для того ли он и приезжает сюда, чтобы хоть изредка вкусить чего-то запретного, на грани срама и бесстыдства?

— Что-то вы все заторопились? — спросил Шихин без интереса. Он стоял на крыльце в первых лучах солнца, зябко поеживался в отсыревшей за ночь рубахе и прятал ладони под мышками.

— Надо, старик, надо, — отвечал Федулов, затягивая длинноватый ремень. А его жена, покинув сколоченную из горбылей будочку, торопливо катилась к дому на своих колесиках, продолжая что-то одергивать на себе, поправлять, а под конец, нащупав сквозь платье резинку трусов, оттянув ее и звонко щелкнув по пухлому животу, сочла свой утренний туалет завершенным.

— А то чайку бы попили, — предложил Шихин, щурясь на солнце.

— Тут у вас стреляют, — улыбался Федулов, показывая щербатый ряд зубов. — Не по мне все это, ты уж, Митя, прости. А вот и Марсела! Всегда буду тебя помнить!

— Прощай, — она замедленно протянула руку. — Мне тоже вряд ли удастся забыть о нашей любви.

— Да, встречи со мной незабываемы! — воскликнул Федулов и сбежал по ступенькам, надеясь на этом прощание закончить.

— Боже, как мало человеку надо! — скорбно проговорила Марсела.

Федулов споткнулся, поворотив к ней поганую свою морду, но ничего не сказал. Махнул рукой и, путаясь в штанинах, побрел навстречу призывным крикам жены, которая уже с подозрительностью выглядывала из-под куста боярышника, придерживая оттопыренной ногой калитку. Так они расстались. Навсегда. Однако помнить друг о друге Марсела и Федулов будут еще долго, потому что срамное пребывание на чердаке станет частью их опыта. Позор, испытанный нами, помнится ничуть не меньше, чем самые счастливые дни.

Величественно и непогрешимо прошел но кирпичной дорожке Иван Адуев, вынужденно поклонился дому — боярышник заставил. И Марсела вышла следом. Кажется, немного места занимали, а в саду сразу сделалось просторнее, дышать стало легче, да и мысли пошли не столь заскорузлые. Не замечали, как мы робеем перед дураками? Боимся, как бы они не усомнились в наших умственных способностях. Перед нормальным человеком можно дурачиться, перед дураком — ни в коем случае. Опасно.

Выпил чаю и рванул на электричку Вовушка, зажав под мышкой портфель, набитый компрометирующими документами. На этот раз он потерпит поражение. Ничего не добьется, вернется со славой кляузника и, плюнув на все, уедет в Пакистан строить металлургический гигант.

Ушел Васька-стукач. Никто даже не заметил, когда, в какую сторону. Будто и не было его. Оглянулись — нету.

Анфертьев со Светой побрели в лес, да так и не вернулись. Тропинками вышли к платформе Жаворонки, оттуда уехали в Москву.

Сад стоял тихий, опустевший и какой-то очистившийся. То ли после ночной грозы, то ли после отъезда гостей, но появилась в нем приглашающая затаенность. Редкие капли падал и с листьев, птицы, выкупанные в росе, сходили с ума от такого утра, белки шутихами резвились в ветвях, Шаман уносился вслед за гостями, провожая каждого, возвращался, лаял, срываясь на восторженный визг, вопросительно смотрел на Шихина: «Куда они все? Зачем? Ведь нам было так хорошо вместе...»

Ошеверов не мог уйти незаметно — тяжелый грузовик с мороженой рыбой требовал его забот. В промасленном комбинезоне он что-то вертел, крутил, хлопал дверцами, разогревал мотор, потом долго разворачивался в темном переулке.

Но нельзя не сказать еще об одном — Ошеверов опять вскрыл контейнер, вынул плитку морского окуня и быстрой, несколько суетливой походкой направился к крыльцу. Увидев сидящего на ступеньках Шихина, положил окуня на пол и присел рядом. Из сеней вышла Валя.

— Кажется, выжили, — сказала она.

— Похоже на то, — откликнулся Шихин. — Теперь-то уж точно выживем, — он похлопал ладонью по льдистой плитке. — Этой штуки нам на неделю хватит. А то и две.

— Не очень-то радуйся, — Ошеверов потер короткопалой ладонью звенящую утреннюю щетину. — На выходные гости опять соберутся.

— Как?! Неужели все?! — ужаснулась Валя.

— Из нынешних, конечно, не все, но приедут новые... И опять вы что-нибудь узнаете о себе, о своих друзьях, о жизни... Только ружье, Митя, спрячь подальше. А то у каждого найдется повод. Сегодня я стрелялся не только с Игорешей, да и не только я... Бедный Игореша просто под руку подвернулся. А все могло кончиться иначе. Ну, мне, ребята, пора. Столица кушать хочет. Все.

Ошеверов поднялся, окинул прощальным взором сад, дом, полоснул взглядом по небу и, круто повернувшись, зашагал к калитке. Выйдя вслед за ним на дорогу, Шихин и Валя посмотрели, как он влез в кабину, включил мотор, махнул рукой. Машина медленно прошла по переулку, перед Подушкинским шоссе остановилась, пропустив правительственную «Чайку». Какой-то наш вождь тоже заторопился в Москву, видимо, прослышав про филе. И тут же из тумана возникло стадо коз. За ними шла женщина с напряженно застывшим лицом — будто старалась вспомнить что-то очень важное, после чего жизнь ее переменится, она найдет родных, найдет свой дом и детей. Шихин знал, что, пройдя с километр, она развернет коз и погонит обратно и опять будет вспоминать, и не вспомнит.

Возвращаясь к дому, Шихин увидел Кузьму Лаврентьевича. Старик неслышно брел по саду, снимая лицом капли с листьев, босой и сутулый, брел, почти не поднимая ног, охлаждая пылающие ступни о влажную траву. Он был уже выбрит, улыбался, провожая взглядом разъезжающихся гостей, и было в его взгляде понимание.

— Что, струсили ребята маленько? — спросил он.

— А что им трусить?

— Стреляли... В людей целились... Ружье, боеприпасы... Иди доказывай, кто затеял, кто шаги отмерял, кто патроны вкладывал... Ученые. Опасливые. И правильно.

— Когда ж они успели научиться?

— Из воздуха надышались. Все в воздухе есть... Держись подальше — и вся учеба.

— От чего подальше?

— А от всего. От самого себя и то... Не торопись заявить о себе... Ковыряйся, и ладно.

— Чего тут ладного-то? — спросил Шихин с раздражением.

— И выживешь. Оно это... Немного выжило.

— Ну да, ты вот выжил!

— Не, не удалось. Это так... мясо уцелело, а меня уж давно нет. Не кричи про себя, плохо это...

— Значит, заткнуться?

— Говорю же — ковыряйся. Делай свое дело. Сегодня, завтра, утром, вечером... Делай и делай. И хорошо. Не кричи о себе. Ковыряйся. Падай, говорю ему, падай, ты убит... А он в крик...

Кузьма Лаврентьевич прошел мимо Шихина, вплыл в яблоневую листву и пропал из глаз. На секунду среди ветвей мелькнула грустная физиономия Пана и растворилась. Колыхнулись ветви, затуманился ствол, сама по себе переломилась сухая ветка. И все стихло.

— И многие кричали? — спросил Шихин в пустоту.

— Случалось... — прошелестело в ответ.

— И чем кончалось?

— Тем. Чем всегда все кончается.

— И много их было?

— Больше, чем твоих гостей, хотя в это трудно поверить, — неуклюже пошутил Кузьма Лаврентьевич.

Он тоже вскоре уехал, дня через три. Собирая старика в дорогу, Шихин наткнулся на маленький фибровый чемоданчик с металлическими уголками и поразился легкости чемоданчика. Его тут же пронзила догадка — он был пуст. Кузьма Лаврентьевич взял его для приличия. Валя положила в чемодан несколько кусков жареного окуня, буханку хлеба и кипяченое молоко в литровой бутылке с завинчивающейся пробкой — из-под итальянского вермута. Шихин как-то принес ее из леса вместе с поллитровками. Бутылку у него не взяли, нестандартная, дескать, вот она и дождалась своего часа.

Обстоятельно поговорить с Кузьмой Лаврентьевичем о временах, которые тревожили Шихина, не удалось. Старик отмалчивался, прятался в саду, а то и вовсе исчезал из дома — уходил к станции, где в голубой фанерной забегаловке можно было опрокинуть стаканчик крепленого вина. В наши времена на этом месте автобусная стоянка, бензиновая вонь и ругань ленивых шоферов, которые после каждого круга по Одинцову, на что у них уходило минут двадцать, полчаса отдыхали, курили и нахально смеялись, видя, как собирается на остановке молчаливая, покорная и ненавидящая их толпа, увешанная сумками, авоськами, узлами — люди везли пропитание из Москвы. Они и сейчас его везут. Не далее как вчера Автор приволок из столицы десять килограммов картошки и покорно отстоял на остановке положенное — протащить картошку еще три километра у него уже не было никаких сил. Именно сюда дворами, тропинками, по досточкам, проложенным над ручьями, пробирался Кузьма Лаврентьевич. Издали завидев голубое сооружение из фанерных листов, он волновался, невольно ускорял шаг, сердце его начинало учащенно биться. Выпив стаканчик, он благодарно смотрел на продавщицу, которая обсчитывала его так же безбожно, как и других, но зато и наливала без ругани и укоров. Свесив руки вдоль туловища, старик медленно брел обратно, на Подушкинское шоссе, проникал в сад, до вечера таился там и только в сумерках решался подняться на освещенную террасу — боялся, что его будут корить за пьянство. Случавшиеся в его жизни жены в один голос внушали, что стакан вина в неделю — это норма пропойцы. Кузьме Лаврентьевичу много чего внушили в жизни, и он по простоте душевной всему верил. До сих пор, например, хранил тайну о врагах народа, о лагерях и ссылках, о способах подавления волнений, о расстрелах — тайн было столько, что он даже не знал, когда выдает государственный секрет, а когда просто дышит. Кузьма Лаврентьевич ни очем не расспрашивал, ничего не рассказывал и лишь иногда, откликаясь на детские воспоминания Вали, безошибочно называл дату, город, имя, из чего Шихин заключил, что память у него прекрасная, что помнит он, может быть, даже слишком много.

Случалось, за ужином старик не произносил ни слова, а потом так же молча удалялся в сад или на диван в конце коридора — был там темный, уютный угол, в котором всегда можно было прикорнуть часок-другой. Поначалу это озадачивало Шихина, но потом он привык и ему даже нравилось помолчать со стариком, обмениваясь знаками, взглядами, жестами.

— А если мы это... По глоточку? — робко иногда спрашивал Кузьма Лаврентьевич, голосом извиняясь за неприличное предложение.

— Можно.

— О, — видя, что с ним соглашались выпить, Кузьма Лаврентьевич радостно изумлялся, в его движениях появлялась игривость, он вскакивал и длинной бесплотной тенью уносился в темноту коридора, безошибочно просовывал руку в какую-то щель и через минуту возвращался, держа бутылку портвейна в двух руках, как держат младенцев, бережно прижав к груди. Тогда в одинцовских забегаловках еще можно было достать портвейн, хотя ныне в это трудно поверить. Кузьма Лаврентьевич заглядывал Шихину в глаза, опасливо косился на свою дочь Валентину, чтобы еще раз убедиться, что его не разыгрывают, что с ним действительно готовы выпить и никто не собирается бить стаканы об пол, выплескивать вино в помойное ведро, как поступала женщина, с которой он жил.

И не потому, что считала старика горьким пьяницей, нет, просто не знала другого обращения с мужчинами и искренне полагала, что другого обращения не существует. Она родилась, выросла и собиралась помереть в коммунальной квартире большого дома рядом с проходной металлургического завода, а потому не будем судить ее строго.

— Ну что... Будем живы? — спрашивал Шихин.

— Ага... Будем... Постараемся, — не столько говорил, сколько кивал Кузьма Лаврентьевич и затаенно разливал вино в стаканы. Губы его при этом вытягивались, словно он хотел сказать что-то отчаянно-бесшабашное.

А уехал он неожиданно. Выстирал единственную свою клетчатую рубаху, штаны выстирал, а пока сохли они в саду на веревке, прятался в темном углу под одеялом. Наварил прощального борща, по своему обыкновению настолько полную кастрюлю, что даже крышку сверху нельзя было положить, сходил на станцию за вином, дождался Шихина из Москвы. Долго ходил по дому, маялся, все порывался что-то сказать, но не решался. И лишь когда все собрались за столом, самовольно, не спросясь, выставил бутылку.

— Это... Уезжаю.

— Как? — удивился Шихин. — Когда?

— Пообедаем и это... Пора.

— Чего ж раньше не сказал?

— Да вот... Сказал.

— А куда торопиться? Лето впереди, а? Кузьма Лаврентьевич?

— Не знаю... Степановна велела возвращаться... Да и сам чую — пора. Как-нибудь еще приеду... Чего не бывает.

Шихин проводил его до станции, растолковал, как в Филях на метро пересесть, как до Киевского вокзала добраться. Попытался было старика до поезда довезти, но тот отказался.

— Не... Не надо. Мне так лучше. Спокойнее. Ни к чему тебе со мной показываться... — А уже на одинцовской платформе отвел Шихина в сторонку и сказал негромко: — Ты это... Много говоришь. Нехорошо это. Один написал, второй напишет, третий... А там ищи-свищи. Оно в жизни все бывает... Приходит, уходит, опять приходит... Ждешь одного, появляется другое... Не угадаешь. Думаешь, все кончилось? Митя, — он, кажется, первый раз назвал Шихина но имени, — Митя, — старик подергал его за рукав, не зная, как еще придать значение своим словам, — Митя, это... Понял?

Подошла электричка, с недобрым шипением распахнула двери, Кузьма Лаврентьевич шагнул в вагон, обернулся, тяжело поднял руку, тут же уронил ее и, надо же, вытер слезы Только сейчас Шихин увидел, что старик плачет чуть ли не навзрыд. Опять раздалось шипение, двери захлопнулись, и вагоны, набирая скорость, унеслись в сторону Москвы.

Шихин проводил взглядом электричку, сел на теплую скамейку и долго сидел, глядя в асфальт у себя под ногами. Потом вынул из-под скамейки две пивные бутылки, придирчиво осмотрел — не надколото ли горлышко, нет ли трещин, сунул их в авоську, с которой не расставался, и пошел к дому.

И сегодня, вспоминая, какой провожал Кузьму Лаврентьевича, Шихин видит себя, медленно бредущего но не существующим уже одинцовским тропинкам к своему не существующему уже дому, и позвякивают у него в авоське две целехонькие бутылки из-под пива. Из-под не существующего уже жигулевского пива. Помните? Желто-голубая этикетка в виде скругленного полумесяца? Вот тогда-то Шихин и забрел в чужой, обезлюдевший двор, заглянул в разрушенный сарай и нашел там зеленый от времени самовар. И что удивительно — все краники, ручки, заклепочки у самовара оказались на месте. Очень удачная случилась находка, и Шихин несколько дней был совершенно счастлив. Этот самовар и поныне стоит у него на почетном месте, но Шихин далеко не всегда может вспомнить, когда он у него появился, откуда...

20

А вообще все это было давным-давно и вспомнилось Шихину лишь однажды осенью, когда он стоял на платформе, ожидая электричку на Москву. Ее долго не было, несколько поездов, как водится, отменили, собралось много народу, все были еще в осенних пальто, в плащах, с непокрытыми головами, а снег, мягкий, медленный снег шел все сильнее, по платформе мела легкая поземка, и наступили уже сумерки — не помню, право, зачем это Шихин собрался в Москву, на ночь глядя. Не иначе, как в Дом литератора, а там кто его знает...

И вот тут в сумеречной тишине со стороны Перхушкова, со стороны Жаворонок донесся еле слышный, до боли знакомый, ставший родным визг электрички, набирающей скорость после остановки на какой-нибудь заснеженной лесной платформе. И этот слабый звук, смягченный снегопадом, расстоянием, сумерками, вызвал у Шихина неожиданно ясное воспоминание о том далеком лете, о табунах друзей, которые наезжали к нему каждое воскресенье. Короткое, будто вспышка света, воспоминание промелькнуло и, еще до того, как показались огни электрички, до того, как вспыхнули в темноте упругие прочерки освещенных прожектором рельсов, он уже думал о другом, другие мысли тешили его и беспокоили, другие люди возникали перед его мысленным взором. А когда подошла электричка и распахнула ненасытные свои двери, он уже забыл о давних событиях на Подушкинском шоссе, и, как знать, когда он опять о них вспомнит, да и вспомнит ли... Разве уж случится нечто особенное в мире, нечто такое, что разорвет завесу времени, и снова он увидит людей, которые представляли тогда для него все человечество. И на короткое время возникнет из небытия деревянный дом с лесным участком, и увидит Шихин на крыльце себя самого, полного надежд, заблуждений, не наступивших еще разочарований.

Вряд ли кто из старых друзей узнал бы нынешнего Шихина с первого взгляда. Теперь на нем кожаное пальто, что но сегодняшним понятиям говорит не только о достатке, но даже и о некоторой финансовой раскованности. На голове у Шихина кожаная кепочка — совершеннейшая редкость и предмет несбыточных устремлений многих его нынешних друзей. Он привез эту кепку из Греции, хотя нет, Шихин отхватил ее на Кипре, в какой-то мелкой лавчонке. А кепка была страсть как хороша — мягкая кожа, гибкий козырек, лиловая подкладка с умопомрачительной нашлепкой, шитой шелком и золотом. Кстати, в той же залитой солнцем лавочке не то в городе Лимасоле, не в то в городе Никосии Шихин купил бутылочку паркерокских чернил, ручку фирмы «Пеликан» и невероятной красоты большой блокнот английского производства в твердой обложке с тиснением. На этом его запасы валюты кончились, и он предался радости общения с памятниками культуры погибших цивилизаций.

Стоя на платформе, Шихин держал в руках черный плоский чемоданчик со множеством блестящих замочков, креплений, планок, углублений для инициалов, выступов для красоты и так далее. Купил он его но блату в подсобных помещениях магазина «Журналист» — Костя Барыкин помог, дай Бог ему здоровья. Что-то давно его последнее время не видно ни на московских ярмарках, ни на страницах журналов. Ну да ладно, в журналах перемены, разберутся. В чемоданчике у Шихина частенько можно было обнаружить новую рукопись — судебный очерк, рассказ, а то и повесть, да-да, ребята, и такое случается. Несколько авторучек обычно в чемоданчике, и шариковых, и перьевых, иногда коробку конфет можно там найти. Большим делопутом стал Митька Шихин, не подступишься.

Появился и у него этакий каприз с крамольным душком — он называет московские улицы их прежними именами, нередко вызывая досаду у собеседников — далеко не все понимали, что имел в виду Шихин, произнося непонятные древние слова вроде Хамовники, Остоженка, Красные ворота. Теперь-то мы все знаем, что эти слова означают, и радуемся, произнося их, а вот Шихин прикоснулся к ним куда раньше. А выпив рюмку-вторую, он может, как в старые добрые времена, впасть в вольнодумство, требуя восстановления Сухаревой башни и, даже страшно произнести, храма Христа Спасителя. И знает он об этом храме немало — десять тыщ народу вмещалось, за сорок верст с любой стороны столицы видать было, поместились бы с запасом в том храме и колокольня Ивана Великого, и Исаакиевский собор, и многие славные зарубежные сооружения. Но сломали, взорвали, снесли с лица земли люди злые и поганые, будь они трижды прокляты! — не забывал добавлять Шихин поговорку своего козельского деда Ивана Федоровича.

А еще в чемоданчике неизменно лежал блокнот, тот самый английский, и не для виду таскал его Шихин, не для шику. Время от времени, сидя в электричке и глядя на замызганное немытое окно, он нет-нёт, да и откроет блокнот, нет-нет да испишет страничку-другую, вызывая настороженные, а то и снисходительные взгляды попутчиков — дескать, пиши-пиши, коли делать нечего. Настороженно на него смотрели люди, которые еще не перестроились, не смогли подавить в себе страхов недавнего прошлого, а снисходительно смотрели легкомысленные и доверчивые, принявшие эту перестройку с легким сердцем, охотно и навсегда.

Жизнь покажет, кто из них прав...

А что, ребята, заглянем в блокнот к Шихину, пока он там кривобоко строчит во время движения электрички? В конце концов не для себя же все это он пишет, для нас же с вами, правильно? Узнаем мы его мысли чуть раньше, чем издатели позволят с ними познакомиться, убедившись, что нет в них опасности для нашего с вами государственного устройства... Заглянем!

«Каждый день прощаем мелкие недостатки, маленькие оплошности, невинные хитрости, прощаем ради дружбы и согласия. Не для того ли, чтобы когда-нибудь простили и нашу скромненькую низость, просочившееся в слова лукавство, наше безобидное предательство? Но наступает момент, когда уже не оказывается сил на снисходительность. И мы в визг. И то, что совсем недавно казалось вполне простительным, обрастает вдруг злобой и ненавистью. Да, мы правы, исторгая из себя знание этого человека, презрение к нему, но Боже, мы были куда более сильными — прощая... Великодушие — едва ли не самое необходимое качество в общении между людьми. Мы все в нем нуждаемся. Мы все нуждаемся в прощении...»

Как ни крути, а, похоже, наш Шихин до сих нор живет в кругу своих старых друзей, до сих пор решает, как с ними быть, хотя давно уже никого из них не видит. Разве что Вовушка нагрянет, Селена открытку пришлет... А заглянув Шихину в глаза поглубже, увидите там избу с протекающей крышей, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стены, веселого Шамана в осенних листьях, кирпичную дорожку под луной.... Шихин и сам бы удивился, скажи ему кто об этом, но, поразмыслив, он согласился бы с тем, что до сих пор живет в милой его сердцу избе.

Теперь у Шихина трое детей. Старшая дочь, та самая Катя, очкастенькая, с припухшими глазами и с сухарем в кармане, стала красавицей, стала художницей, специалистом по народным промыслам России. Это естественно — пребывание в таком доме в юном возрасте ни для кого не проходит бесследно.

Там же, на Подушкинском шоссе в доме под номером шесть, родилась у Шихиных и вторая дочка, Анна. На дальней лесной свалке Шихин нашел вполне пристойную детскую коляску с розовым верхом. Прикатив ее во двор, поставил перед крыльцом и, сев на ступеньки, долго рассматривал коляску, привыкая к ней, смиряясь с ее неказистым видом. Потом взялся за ремонт. Выпрямил спицы на колесах, смазал оси, зашил надорванный верх, выправил дугу. Валя отмыла ее стиральным порошком, смывая не только грязь, но и наслоения чужой жизни. По обилию шерсти внутри можно было предположить, что в коляске прятался бездомный пес, но это уже не имело значения. Смазанная и вымытая коляска неделю сохла в саду, и из нее продолжали выветриваться чужие запахи и дурные приметы.

В этой коляске Анна и жила все лето. С утра ее выкатывали в сад, устанавливали под яблони, и Валя передвигала коляску вслед за движущейся тенью. На ночь коляску вносили в дом, и она служила кроваткой.

На четвертый год после приезда в Одинцово Шихины переезжали в новый дом. Сад был усыпан желтыми листьями, у забора еще можно было найти чернушки — темно-зеленые, с прилипшими листьями, они до сих пор стоят у Шихина перед глазами. Каждый день шли дожди. Иногда сквозь низкие тучи проглядывало слабое солнце, словно бы для успокоения — ждите, дескать, не навсегда я ушло, вернусь и вам воздастся. Раскачивались на ветру березы, их мелкие бледно-желтые листья летели далеко и рассыпчато. Тяжелые коричневые листья дуба падали на землю тяжело, как подстреленные птицы. И многоналые листья рябины облетали, и обнажались корявые ветви старых яблонь. Среди этой прозрачности все зеленей и несокрушимей становились ели у забора. Их срубят одинцовские дебилы через два месяца — к Новому году. Срубят, приволокут домой и тут же выбросят, убедившись, что для нынешних квартир елки великоваты. Впрочем, некоторые продадут.

Запомнилась Шихину размокшая дорога, мокрые стекла электричек с прилипшими листьями, лужи, покрытые мелкой рябью, терраса, усеянная листьями, — Шаман лежал в них, положив голову на лапы, исподлобья поглядывая в сад. Время от времени он поднимался, осторожно спускался по ступенькам, обнюхивал землю и снова укладывался на свое не остывшее место. Иногда Шаман проскальзывал в дом, пробирался к дальнему дивану, на котором летом спал Кузьма Лаврентьевич, и затихал там, посверкивая белками глаз.

О, этот новый дом!

Пятиэтажное сооружение было слеплено из сероватого кирпича, располагалось среди рвов и траншей, заполненных водой, на развороченной земле, заваленной битым кирпичом, ваннами и батареями, раскисшими от дождя картонными дверями...

Что говорить — обычное дело. Все мы прошли через это, и особой надобности описывать вселение в новый дом нет. Пройдет лет пять — семь, и все утрясется. Битые трубы, унитазы, раковины постепенно уйдут в землю, стекла скрошатся и перестанут представлять какую-то опасность, жильцы посадят деревья, потом придут государственные сажатели и повыдергают то, что уже принялось и зазеленело. С помощью техники они выроют ямы для деревьев, к следующей весне эти ямы сами собой засыплются, затянутся, и только небольшие вмятины в земле будут напоминать о благих порывах озеленителей. Пройдет еще год-второй-третий, сменится жэковское начальство, и снова придут люди с техникой, снова выдергают самодеятельные насаждения и провертят в земле новые дыры. Наконец что-то посадят, что-то примется, но все сломают отчаянные ребятишки, которые вырастут в доме к тому времени.

И вот катит Шихин коляску, наполненную тарелками, пеленками, старой обувью, рядом с дитем Валя, сзади бредет, безуспешно пытаясь обойти лужи, Катя. За спиной у нее рюкзак, в одной руке бидон с холодным борщом, в другой авоська с пустыми бутылками. Дорога разбита кранами, бульдозерами, грузовиками, поэтому коляску часто приходится не столько катить, сколько проносить над затопленными ямами...

После первой поездки Валя с дочками остались в новой квартире, а Шихин продолжал катать коляску туда-сюда по трехкилометровой дороге — перевозил накопившееся имущество. Мебели, благо, не было, почти все вмещалось в коляску — посуда, одежда, белье, книги. Вот книг, как ни странно, собралось столько, что несколько ходок он сделал только с ними, загружая коляску так, что она поскрипывала да постанывала, цепляя днищем за щебень дороги.

С каждой поездкой старый дом становился беззащитнее, обнажались оконные проемы, исчезла пестрая рябь открыток — поздравления с праздниками Шихин прикреплял кнопками к бревну в коридоре. Снял он и коврики, прикрывающие щели в полу, клеенки, самодельные абажуры из листов ватмана. Во двор уже захаживали ближние и дальние соседи, почуявшие обреченность дома, в заборе появились проходы, кто-то унес почтовый ящик. Заглядывали не просто из любопытства — в руках у многих были ломики, топоры, гвоздодеры. Как только сделает Шихин последнюю ходку, они тут же набросятся на дом и за день растащат на дрова.

Так все и было — растащили.

Недавно Автор побывал на том месте, где стоял шихинский дом. Раскорчеванный сад, изломанные машинами деревья, вагончики строителей... С Аристархом мы прошлись по этому невеселому месту, пытаясь найти хоть что-нибудь, что говорило бы о прежней жизни. Нашли чугунную конфорку от печи. Поздней осенью, когда уже шел снег, ее установил печник из Подушкина, откликнувшись на шихинские причитания и посулы. Пол на кухне разобрали, печник стоял в яме и клал кирпичи, Шихин во дворе месил глину, а Валя в ведре подтаскивала ее на кухню. Закутанная в одеяло Катя сидела в дальней комнате перед включенной электроплиткой — ее раскаленная спираль светилась в сумерках. Катя бросала на спираль еловые иголки, они вспыхивали коротким пламенем, и в комнате стоял смоляной дух. А за окном мимо голых яблоневых ветвей падал медленный снег...

Наконец уже ночью затопили сырую печь, и дым пошел в дом, пошел в трубу, пробираясь наружу незнакомыми ему сырыми и холодными проходами. Шихин выбегал во двор, в синие уже зимние сумерки и счастливо смотрел, как сквозь падающие снежинки из трубы просачивается дым — тонкая струйка становилась все плотнее, увереннее. В доме от печи шел пар, пахло сырой глиной, а за столом, под оранжевым абажуром, в фуфайке и в шапке с одним поднятым ухом сидел пьяный печник — изможденный высохший мужичок. Он пил водку, закусывал картошкой по-шихински и бесхитростно рассказывал о своей молодости, которая почему-то оказалась пугающе короткой. Она даже спохватиться не успел, как она кончилась, от нее запомнилось всего несколько дней, не то четыре, не то пять. Вот девичье плечо, какое-то гулянье, вот он сидит с удочкой у реки на рассвете... И все.

Валя соскребала глину с пола, замазывала оставшиеся в печи впадины, щели, из которых просачивался дым, протирала тряпкой вот эту самую конфорку. Мы с Аристархом увидели ее под искореженной яблоней и сразу узнали — на ней были отлиты не то кузнецы, не то металлурги, в общем, двое полуобнаженных мужчин, занятых красивым физическим трудом. Осколок тридцатых годов, когда была сделана отчаянная попытка превратить труд в нечто притягательное, к чему трудящиеся массы стремились бы, как бабочки на свет...

Нашли мы это место только благодаря Аристарху — в синих сумерках он издали увидел световой столб, поднимающийся из земли метра на два. По его словам, столб был редкого розового цвета. Раньше на таких местах строили церкви, храмы, соборы. Но времена меняются. Сейчас вокруг возвышались многоэтажные дома, нам пришлось добираться сюда, как по ущельям. Кто знает, может быть, здесь еще поставят церковь... А что? Как ни крамольна эта мысль сегодня, времена меняются.

На какое-то мгновение мне показалось, что за деревьями темнеет шихинский дом, светится окно, а с освещенной террасы доносятся голоса, некоторые даже показались знакомыми, кто-то сбежал по ступенькам...

Но нет, пусто. Никого.

Темно и пусто.

Еще до того, как какой-то умелец оглушил Шамана молотком по затылку, снял с живого еще рыжеватую шкуру с черными подпалинами, он прибегал сюда, прибегал, когда от дома осталось лишь крыльцо. Улегшись на ступеньку, он горделиво поглядывал вокруг, все еще чувствуя себя хозяином, лаял на прохожих, на белок, на блудливых котов, которые облюбовали участок для своих игрищ. Когда за ним приходил Шихин, пес носился кругами по саду, припадал на передние лапы, зарывался мордой в листья, выныривал из них, бесновался от счастья, полагая, видимо, что хозяин вернулся навсегда, что они снова заживут здесь, среди этих деревьев, среди этих ежей и белок. Но Шихин, посидев на той же ступеньке, надевал на Шамана ошейник и, понурого, несчастного, тащил в кирпичное сооружение, на пятый этаж, в сырую тридцатиметровую конуру. При первой же возможности Шаман, пакостливо оглядываясь, снова убегал суетливой трусцой, понимая, что совершает нечто безнравственное. Не в силах противиться себе, он мчался к старому дому, вернее, к тому, что от него осталось — к крыльцу. Уже шли дожди, и пес покорно мок на ступеньках, а однажды Шихин застал его здесь занесенным снегом, и опять Шаман бросился навстречу, кружил по саду, хватая снег радостной своей пастью. Но, бегая но просторному саду, Шаман неизменно огибал те места, где стояли стены, для него они стояли до сих пор, и дом стоял, и светились его окна, и звучали голоса.

В новом жилье Шаман лежал у порога, жадно ловил свежую струю воздуха из-под двери и тихонько выл. Не мог, ну не мог он прижиться в бетонной клетке, метался, грыз дверную раму, задыхался и страдал. Не выдерживая собачьих стенаний, Шихин выпускал его побегать по двору, пока однажды какой-то тип непонятной косорылой национальности не снял с Шамана шкуру. Это была зима, когда в Москве прокатилось кровожадное поветрие, какое-то красное смещение произошло в умах — деловые, хваткие ребята похищали собак, отнимали их у детишек, выдергивали поводки у старух и сдирали, сдирали, сдирали шкуры, шили шапки, много шапок, чтобы, продав их, хватило бы денег на машину «Жигули». Да, в эту зиму собачьи шапки были в большой моде, особенно мохнатые, особенно рыжие с черными подпалинами.

Не зная еще печальной судьбы Шамана, каждый свободный день Шихин выезжал на соседние платформы электричек, ходил пешком в Подушкино и Барвиху, перезнакомился со всеми собачьими свадьбами Одинцова, все надеясь, что Шаман просто загулял с какой-нибудь подружкой. Часто среди ночи или под утро, услышав под окнами разноголосый гомон, когда вокруг несчастной дворняги со степенной подневольностью вышагивали породистые псы, совали под ее замызганный хвост свои потрясающе чуткие носы, находя там высшее собачье блаженство, когда бесноватое полуночное товарищество катилось по улицам, Шихин вскакивал с кровати, взбирался на табуретку, распахивал форточку и, высунувшись едва ли не по пояс, пытался в свете слабых фонарей рассмотреть взвинченных необузданными желаниями собак, найти среди них Шамана, а не выдержав, понимая бессмысленность своего порыва, звал его под смех утренних прохожих, которые простодушно советовали ему присоединиться к собачьему распутству. Им было смешно, а Шихин действительно одевался, скатывался по ступенькам с пятого этажа и торопился к мусорным ящикам, у которых только что клубился ворох собачьих тел.

В Одинцове самыми буйными собачьими свадьбами почему-то стали именно январские, к концу месяца все кобели знали Шихина и в лицо, и по запаху, перестали лаять на него и опасаться, принимая за своего сотоварища по несчастью, который кружит с единственной заветной мечтой сунуть нос под хвост голодной изнасилованной сучке. Убедившись, что Шамана среди гульбища нет, Шихин уходил, провожаемый жалостливыми взглядами более удачливых кобелей. А может, они завидовали ему, видя, что у него есть силы уйти, а у них таких сил нет, природа закабалила их, привязав к вывалянной в подтаявших лужах собачонке. А на следующую ночь Шихин снова полуголый торчал из форточки, вглядываясь в клубящуюся между домами свадьбу.

Так продолжалось, пока сосед однажды не сжалился над Шихиным и не рассказал, что Шамана давно уже нет в живых. Убийцу не назвал. И правильно сделал. А то сидеть в сейчас Шихину за колючей проволокой, хотя нет, его бы уже выпустили. Но, скорее всего, на волю вышел бы совсем другой человек. А так — для всех нас сохранился Шихин.

Если, конечно, мы признаем, что он сохранился.

21

Что еще сказать напоследок, чем позабавить терпеливого читателя и наградить его за преданность и послушание? Собственно, уставшие могут захлопнуть рукопись, ничего нового они уже не узнают, разве что заглянут в будущее — каково там Шихину, его друзьям, каково всем нам...

От дубовой рощи, где однажды летним утром раздались два выстрела, мало что осталось. Выстроены новые дома, архитектура которых ныне беспощадно осуждена общественностью, проложена дорога, возведен не то дом отдыха, не то дом с еще более важными целями, во всяком случае забор высок и добротен. Вывески на воротах нет, а по номерам черных машин, которые приезжают из Москвы, Автор все установил, но, к сожалению, поделиться своими знаниями не может, поскольку это отразится на государственной безопасности. Да-да, ребята, не смейтесь, не улыбайтесь. И даже соблазнительные юные мордашки, которые иногда мелькают за окнами длинных машин, не должны нас сбивать с толку. Несмотря на то, что заведение очень серьезное и предметом для шуток быть не может, в нем, как и везде, обитают живые люди, почти как мы с вами.

Дубы, у которых стояли в предутреннем тумане Ююкин и Ошеверов, от бесконечных траншей, вырытых прямо по их корням, засохли, но выглядят внушительно. Как знать, не найдутся ли еще желающие стреляться, не найдутся ли люди, которым станет тесно на одной земле! И дай Бог, чтобы кто-то выковырял свинцовые вкладыши из патронов. А может быть, лучше, если кабаньи пули останутся в патронах? Все-таки в стране идет мощная волна нравственного очищения... Не знаю, не знаю...

Игореша Ююкин вышел на пенсию. Полюбил кроссворды, решает их с необыкновенной сноровкой, невольно даже напрашивается мысль, что всю жизнь он занимался не тем, оттого и в нехорошие дела ударился. Временами дело доходит до полной невероятности — он сам начинает составлять кроссворды и, порывшись неделю-вторую во всевозможных справочниках, словарях и атласах, заполняет все клетки, переписывает начисто и посылает в «Вечерку». Тут вы уже совсем можете не поверить — несколько раз его кроссворды печатали и присылали по десятке. Сойдясь с другими, он узнал, что в «Огоньке» за кроссворд платят сорок рублей, но пробиться туда почти невозможно — штатные сотрудники перекрыли все подступы. Когда звонят кроссвордисты и рассказывают о кознях коллег, о том, кто, как, какими запретными путями проник на страницы того или иного издания, Игореша очень волнуется, иногда до того распереживается, что заснуть не может, и надо же, именно в бессонные, возбужденные ночи и удается ему создавать наиболее талантливые кроссворды с такими, например, словами, как Доплер, цефеида, плюрализм и или даже Мандриковка. Вы что-нибудь подобное слышали? Невероятно! Но не все, конечно, ценят — завистники! Алчные пиявки, присосавшиеся к редакционному корыту! А сами ничего не могут, доходят то того, что вписывают название кратера на Луне! Чушь! Конечно, это кратер Ломоносова! Встретился Шихин однажды с Игорешей, в подземном переходе столкнулись, на площади Пушкина. Поздоровались, руки пожали, очень мило побеседовали. Игореша тут же заторопился рассказать о своих неудачах, об успехах Селены, очень заинтересовался, кто ныне где, кем, с кем... А Шихин спешил, ему уже выписали пропуск в редакцию — он написал потрясающий судебный очерк о том, как человека продержали в тюрьме под следствием четыре года, обвиняя в хищении двадцати миллионов рублей, а потом отпустили за отсутствием состава преступления, и этот человек, разбитый, уничтоженный, безнадежно больной, хотел одного — восстановления доброго имени. А редакция трусила, опасалась, ждала каких-то разрешений, Шихин настаивал... Ну и так далее — обычное дело.

Селена, как и прежде, ходит в желтых бархатных штанах, может быть, даже в тех же самых, в которых когда-то молодой приезжала к Шихину в гости. Она посвятила себя оформлению витрин в овощных магазинах и гастрономах. Это дает ей возможность без очереди, прямо из директорского подвала перехватить колбасы, иногда возвращается домой с дареной капустой или свеклой. Кроме того, она подрядилась читать лекции — резко осуждает американский империализм за несговорчивость в прекращении испытаний атомного оружия, выступает против использования черных дыр в военных целях, приветствует движение сторонников мира и неустанно призывает слушателей не жалеть усилий для поддержания экологического баланса на планете.

Федулову повезло — десять лет работы на поприще канализационного устройства ему зачли в подземный стаж, и пятидесяти лет он вышел на пенсию. Однако отдыхать не собирается, много работает — срисовывает картины Шишкина, Васнецова, частенько изображает «Незнакомку» Крамского, а уж когда вдохновение подопрет так, что спасу нет — на «Трех богатырей» руку поднимает. И получается. А что? Вполне. Жена, не ожидая, пока краска высохнет, несет федуловское творение на работу и вывешивает в курилке, в противопожарном уголке, между мужским и женским туалетами. И скромненько так прикрепляет бумажку с ценой. Когда десятку запросит, когда на четвертную замахнется, однажды даже полсотни удалось отхватить — рама больно дорого обошлась. Ну что, повисит, повисит картина неделю-вторую, глядишь: у кого-то душа и дрогнет, к прекрасному потянется — на подарок ли подслеповатой бабушке, или еще кому. А Федулова уж тут как тут, новую вывешивает, поскольку начальство запретило выставлять сразу несколько картин — не базар, дескать, нечего торжище устраивать в храме науки. Приходится в Измайловский парк ездить, но для Измайлова Федулов цветы рисует. Обожает ландыши. Изображать их проще, и, опять же, берут ландыши охотнее, у многих с ними воспоминания о молодости связаны. Старушки в основном берут, рано располневшие женщины и, конечно, мужчины — для подарков старушкам и рано располневшим женщинам. Дескать, помню, дескать, до сих пор душа трепещет. А Федулову того и надо — руками машет, в возбуждение впадает, иногда даже стихи про ландыши наизусть читает, а как-то магнитофон принес и запись крутанул — «Ландыши, ландыши, первого мая привет...» Сам себя записал и перед публикой исполнил. Помогло. Три произведения в тот день продал по пятнадцать рублей каждое. Он и рамки сам делает, насобачился такие рамки сколачивать, что другие живописцы просят, деньги предлагают. Поэтому последнее время Федулов на рамки переключился — выгоднее.

Зубы Федулов так и не вставил, даже наоборот, несколько штук потерял, поэтому оставшиеся выглядят еще крупнее и даже с некоторым вызовом. К девушкам в троллейбусах он больше не пристает, но провожает, провожает, шельмец, их глазами, будто понять пытается — что ему нужно от этой незнакомой гражданки с загорелыми коленками и открытой шеей? И выступы у нее опять же на груди, и какое-то значение светится в глазах... Промучавшись минуту-вторую, Федулов отворачивается, так и не поняв, что его растревожило, что разволновало.

А Федулова этому только рада. Жизнь ее стала спокойнее, она даже слегка пополнела против прежнего, хотя в это и трудно поверить. Привычку оттягивать резинку трусов и шаловливо постреливать ею позабыла, поскольку теперь попросту не может найти резинку в складках, не может оттянуть и щелчка не получается. Если муж задерживается, она знает, что не прилип он к проходящей мимо юбке, не устремился вслед за чьим-то подолом, он сидит во дворе с доминошниками, и ей достаточно крикнуть погромче с балкона, чтобы через минуту он был дома. Федулов знает, зачем его звали, он входит и, не говоря ни слова, начинает выдавливать краску из тюбиков — на мольберте стоит полотно с тщательно, по клеточкам, срисованными детьми, убегающими от грозы.

Посильный вклад в семейный достаток вносит и Федулова — случает собак и торгует щенками. Помоталась она как-то по московским базарам, обществам, ханыгам и раздобыла суку ньюфаундленда, ленивое, постоянно беременное существо, которое занимает половину спальни. Наладилась Федулова где-то ее оплодотворять и торгует детишками своей несравненной Жозефины. Щенок стоит, к примеру, двести рублей, приносит Жозефина каждый раз не менее пяти — семи, так что свою ставку кандидата наук Федулова удваивает. Это тем более существенно, что их институт по разработке новых способов лужения собираются разогнать, поскольку лудить стало совершенно нечего. А то ведь до чего дошли — разработали способ латания старых самоваров с помощью лазера в условиях разреженного космического пространства. Выдающееся достижение, ничего не скажешь, но институт все-таки распускают. Говорят, сначала в порядке эксперимента, а если народное хозяйство выдержит этот удар, то и насовсем.

Вовушка преподает. Заделался доцентом, остепенился, перестал стесняться своей внешности, что с ним частенько бывало раньше, особенно когда его обуревали срамные желания, связанные с противоположным полом. С годами эти желания посещают его все реже, и он смог заняться подготовкой специалистов-геодезистов. Правда, и поныне, и поныне, ребята, когда студентки, моргая потрясающими своими ресницами и волнуясь так, что вздымаются их нетронутые груди, спрашивают его о способах измерения длин и углов в лунных условиях, в неверном свете красного смещения, Вовушка теряется и не сразу, далеко не сразу, уясняет суть вопроса, подозревая в нем что-то интимное. Но в конце концов берет себя в руки и в меру своих знаний старается исправно ответить. Сами понимаете, удается ему это не всегда. А тут уж другая девушка спрашивает о перепаде красных высот и тоже смотрит на Вовушку в упор, и тоже волнуется, волнение передается ему... Тяжелая работа. Особенно для Вовушки, он так остро чувствует ушедшие годы.

Закончив дела в Пакистане, Вовушка частенько выезжает в Москву по разным надобностям, связанным с освоением космического пространства и измерением глубин черных дыр. Сотрудницы кафедры дружно и бесстыдно заказывают ему лифчики, трусики и даже нечто более срамное, но Вовушка заказы выполняет, привозя ворохи столичного добра, а если уж откровенно, он все закупает в Одинцове, где сидит у Шихина, пьет с ним хортицкую самогонку, а по телефону дает советы институтам, ведомствам и организациям. Сейчас он опять находится в стадии затяжной борьбы с ректором института, и, судя но прошлым его схваткам, можно предположить, что дни ректора сочтены.

О ком еще сказать, кто представляет для нас интерес? Костя Монастырский? Он открыл еще один закон, тоже очень важный. Все с ним соглашаются, восхищенно цокают языками, но не более. Говорят, вы правы, но что делать, что делать... И разводят беспомощно руками. Даже академик Благодеев восхитился проницательностью Монастырского, но стать соавтором решительно отказался, хотя раньше за ним такой самоотверженности не замечалось. А дело в том, что, соединив в математическом уравнении человеческий фактор, характер красного смещения и глубину черной дыры, в которой все мы неожиданно оказались, Монастырский в итоге получил время, которое приводило в ужас как сторонников перестройки, так и ее противников. Монастырское время не укладывалось ни в это столетие, ни в следующее. В этом просматривалась идеологическая дерзость и даже политический вызов. На Монастырского смотрели с преклонением и жалостью, провожая до двери, прощались навсегда, но, как ни странно, Костя никуда не девался, и это озадачивало, приводило в растерянность, заставляло поверить в перемены, поскольку до сих пор люди подобного ума обязательно куда-то девались. Многие видели в этом странном обстоятельстве коварство высших сил и не торопились ни радоваться, ни огорчаться долгожительству Монастырского.

Иван Адуев ныне на пенсии — ему зачли годы, когда он плавал на стальном корабле, на чем-то летал, каждодневно совершая вынужденные посадки и всплытия в суровых северных условиях. Зачли ему и те годы, когда он пил вино в Грузии, ловил рыбу на Украине, плескался среди теплых скал Коктебеля и балдел под пальмами в Гагре...

Отношения с Михаилом Васильевичем Ломоносовым у него остаются натянутыми, возле Горного института Адуев не появляется, а если судьба все-таки забрасывает его туда, на Постамент он старается не смотреть, что-то несуразно-ревнивое ворочается в его груди, а если взглянет неосторожно, долго переживает, ночь проходит без сна. Стоя на балконе, он курит, и космическое пространство волнует Ивана, в расположении звезд он ищет объяснение собственных промахов, а на рассвете, обессилев вконец от душевных терзаний, падает в кровать и спит до полудня.

Последнее время в его жизни наметились надежды, вызванные оздоровлением общественной жизни — в городе освободились три постамента, и Адуев твердо рассчитывает на один из них. А скоро, по слухам, освободится место и в Днепродзержинске, соседнем городе. Там постамент стоит в начале широкого проспекта, перед ним простирается площадь, рядом новый автовокзал — даже приезжие могут полюбоваться памятником и возложить к адуевскому подножию свежие цветы. Сейчас Адуев озабочен тем, чтобы связать свою судьбу с этим городом и получить право занять постамент. Он ездит туда на базар, общается с народом, в школы заходит, рассказывает пионерам свою биографию и везде старается что-нибудь написать в книгах почетных посетителей, в книгах жалоб, на заборах — дескать, рад за вас и так далее. И, кажется, добился своего, в городе он стал довольно известной личностью, при его появлении публика оживляется, прохожие задают Адуеву вопросы, охотно смеются, хотя он и не старается смешить.

Может быть, под влиянием Михаила Васильевича увлекся Адуев разными мыслями и на тысяче страниц описал свою борьбу за справедливость, плавание в морях, летание над заснеженными просторами. Вспомнил он и встречи с представительницами прекрасного пола, воспев запах девичьих подмышек, потрясший его в молодые годы. Да, было, было, когда он, взбудораженный этим сумасшедшим, дурманящим запахом, яко зубр, бизон, кентавр, бросился, и проник, и углубился, и насытился... Повергшие его в неистовство подмышки теперь принадлежат пожилой вахтерше строительного управления и уже никого не будоражат, это ее слабое место, она стремится жить так, чтобы никто даже не догадался, что у нее есть подмышки.

Ивана Борисовича Адуева сейчас часто можно встретить с толстой папкой, в которой собраны его воспоминания, он предлагает познакомиться с ними всем желающим, а если на улице достаточно тепло, нет ветра и дождя, то он и сам может прочитать вам на ходу пятьдесят — семьдесят страниц. И на торжествах, где соберется больше двух человек, Адуев с достоинством развязывает тесемки, раскрывает папку и, вынув наугад страниц эдак с полсотни, начинает читать вслух, снова волнуясь и переживая опасные моменты своей жизни.

Если откровенно, то он, конечно, не прочь бы напечатать свои воспоминания отдельной книгой с толстой обложкой, и чтобы на ней крупными золотыми буквами было написано «Иван Адуев. Взлетная полоса моей жизни». Но никто не берет на себя труд прочитать тысячу страниц, и Адуев последние годы часто жалуется на пренебрежение к героической памяти предков. Недавно пронесся слух, что ему удалось прихватить в лифте универмага какого-то начальника, проникшего в подвальное помещение за покупками. Более того, Адуев прямо в лифте прочел ему несколько сот страниц, и начальник, растерянный и сбитый с толку от того, что разоблачен его тайный путь проникновения в злачные подвалы, одобрительно кивнул. Этого оказалось достаточно. Адуев воспрял духом и засел за второй том.

Это печально, но Марселе, дочери его, судьба досталась не самая лучшая. Она развелась со вторым мужем; как и первый, он оказался недостойным. Если один был слишком покорен, то другой матерился и явно пренебрегал ее мнением о различных сторонах жизни. Она получила высшее образование и теперь занимается распространением передового опыта в строительстве. И еще, простите, крепко пьет. Вернее, пила до принятия Указа. С людьми почти не общается, разве что на работе, но служебным обязанностям. Едва в дверь раздастся звонок, Марсела уходит в другую комнату и хмуро пережидает, пока гость уберется восвояси.

Ошеверов умер.

Да, эта грустная весть подтвердилась. Друзья восприняли его уход с болью и даже досадой — дескать, что же ты натворил, охламон несчастный, на кого же ты нас всех оставил, как же мы теперь без тебя... Попав в больницу по какому-то пустячному поводу — не то сердце, не то почки, Ошеверов оттуда уже не вышел. Заспанная, зацелованная и захватанная медсестра всадила в нежно-розовую ошеверовскую ягодицу грязную иглу. Началось заражение...

И умер Илья Юрьевич Ошеверов, умер.

Автор повторяет эти слова, убеждая себя в том, что это действительно так, не веря, надеясь на что-то невероятное, невозможное, несбыточное. Человек отчаянный, наивный, далеко не во всем придерживавшийся действующего законодательства, умер он как раз в тот самый день, когда жена его Зина с помощью десятка солдат под командованием кривоногого майора тащила по тесным лестничным переходам блочной пятиэтажки диван, надеясь, видимо, еще порезвиться на нем с Ошеверовым, вносила шкаф, мечтая разложить на его полках штаны Ошеверова, пиджаки, необъятные трусики черного сатина, которые она экономии ради шила-кроила собственноручно, холодильник, чтобы остудить для Ошеверова бутылочку, чтобы мог он вечером с устатку, после многокилометрового пробега по нашим дорогам, опрокинуть рюмку-вторую, положить на ее плечи пылающие свои тяжелые ладони, посмотреть ей в глаза пьяно и шало...

Не будет.

Да и холодильник из-за многочисленных перевозок стал гудеть, подтекать, дверь закрывается наискосок, внутрь проникает теплый воздух, и все внутри покрывается мохнатыми наслоениями инея... Теперь, похоже, холодильник обосновался в квартирке надолго. Если не пропишет Зина сюда тощеватого рыжего хахаля, с которым Автор однажды встретил ее в весьма двусмысленное время, если не пропишет она его в надежде скрасить жизнь и если не применит к нему те же меры воздействия, которые применяла к бедному Ошеверову.

Да, чуть не забыл — Васька-стукач. Вот о нем сказать совершенно нечего. Пропал. Исчез, и все тут. Ни у кого никаких сведений о нем нет. Однажды приехал к Автору, поставил в угол свой чемодан и вышел покурить. И до сих пор. Через год-полтора Автор решился заглянуть в чемодан. В нем оказался алюминиевый баллон, в которых обычно хранят ядовитые удобрения. Но когда он отвинтил крышку, выяснилось, что баллон пуст, а из него прет запахом самогонки. Кроме того, в чемодане лежали книга Габриэля Гарсия Маркеса со штампом козельской библиотеки, кроличья шапка с проплешинами и, простите, несвежие подштанники, другими словами — кальсоны. Когда Автор собрался все это выбросить, кроме, разумеется, Маркеса, из невидимой щели выпала пачка пересохших презервативов. Видно, не один год таскал их с собой хозяин чемодана, все надеясь, что пригодятся, что подвернется счастливый случай, состоится прекрасное приключение. Не состоялось.

Каждому здравомыслящему человеку ясно, что вот так просто Васька-стукач пропасть не может. Скорее всего, выполняет важное задание, может быть, даже опасное для жизни. И если мы с вами живы до сих пор, цело наше государство и растет его авторитет на международной арене, то не его ли заслугами, не его ли усилиями и жертвами...

Женщина с козами. Их больше нет. Ни женщины, ни коз. Последний раз Шихин видел ее, когда бродил по Одинцову в поисках Шамана. У женщины было то же напряженное лицо, словно она все никак не могла что-то вспомнить. Шихина узнала, кивнула, но при этом выражение ее лица нисколько не изменилось. Сейчас на том месте, где была землянка, проходит широкая бетонированная дорога. Ведет она к многоэтажному госпиталю, в котором залечивают раны доблестные воины из ограниченного контингента, оказывавшие бескорыстную интернациональную помощь нашему южному соседу Афганистану.

Вот и все, что запомнилось. А как знать, что мы запомним из сегодняшнего дня, из сегодняшней нашей жизни...

Встретив как-то Шихина, я попытался напомнить ему тот невероятный наплыв гостей, выстрелы в дубовой роще, все, что, казалось, было незабываемым...

— Неужели стрелялись? — удивился Шихин.

— Ну как же... Игореша Ююкин и Ошеверов. На рассвете, помнишь? Туман стоял, светало, Шаман носился но мокрой траве, длинными такими тягучими прыжками...

— А! — заулыбался Шихин. — Вспомнил! Так бы и сказал — Шаман в тумане. А как он взлетал над травой, помнишь? Он парил, потом медленно опускался. Ему это страшно нравилось. Да-да, — Шихин замолчал, уставившись неподвижным взглядом в тот год, в то утро. — Трава высокая, выше колен, и вдруг в неожиданном месте взлетает огненный Шаман, хвост колесом, лает с какой-то истеричной радостью, и это... Парит, — протянул Шихин, блаженно улыбаясь.

— А помнишь, как выстрелил Игореша? В том старом ружье что-то неладно было с курком, и едва он повернулся в сторону Ошеверова, грянул выстрел, помнишь? А Ошеверов навзничь! Ужас!

— Надо же, — без интереса откликнулся Шихин.

Как выяснилось, Шихин почти не помнил той давней дуэли, а то, что помнил, не имело никакого отношения к главному. А впрочем, как знать, что в то утро было главным — воронье над мусорными ящиками, парение Шамана в тумане, перепуганные электрички или выстрелы из старого ружья. Действительно, так ли уж важно — ухлопает ли Ошеверов разоблаченного Ююкина, или тот пристрелит его, избавив от тяжких мучений в автодорожной больнице после укола зараженной иглой... С Шихиным вообще невозможно было говорить о жизни, он помнил совсем не то, о чем спрашивал собеседник, не тех людей, не те подробности, да и самого себя, похоже, он помнил совсем не таким, каким его запомнили друзья.

Вот только с Вовушкой у него получался разговор, находились общие подробности ушедшей жизни.

— Помнишь, Митька, как я приехал к тебе зимней ночью? На частнике добрался из Внукова, десятку отдал охламону ненасытному, и он меня привез к самой калитке, помнишь? А потом оказалось, что это не твоя калитка, не Подушкинское шоссе, не Одинцово! А тут метель, снегопад, огни погашены, собаки воют...

— А как же! — подхватывает Шихин. — Ветер в ветвях свистит, а у нас тепло, в кухне абажур висит, окно светится, мы чай пьем, друзей вспоминаем. А тут, Валя, вот глупа баба-то, прости меня, Господи! Говорит... Дескать, собака воет, надо бы в дом пустить, а то замерзнет ненароком. А я ей отвечаю... Это, говорю, не собака бездомная подыхает, это Вовушка приехал. А впустить его надо, тут ты нрава. Выхожу на террасу, включаю свет...

— Вот! — каждый раз на этом месте Вовушка не выдерживает и прерывает Шихина радостным криком. — Вот! Как только лампочка вспыхнула, все, решил я, значит, еще поживу немного, значит, это не последний мой час... А тут из сеней Шаман выскакивает, каким-то клубком на меня несется, я рук поднять не успел, у меня в руках сумки с лифчиками, с трусами всякими, а он уж мне морду лижет...

— Что лижет? — уточняет Шихин.

— Морду! — отвечает Вовушка. — А язык у него теплый, шершавый, сам стонет от восторга, повизгивает, хвостом снег разметает — так ему бедному было приятно меня увидеть, — добавляет Вовушка с некоторой горделивостью. — Но до сих пор совесть меня мучает — я ведь небритый был, он мог о мои щеки язык себе ободрать, мог плохо обо мне подумать...

— Пропал Шаман... Я тут встречаю иногда одного типа... Подозреваю, что шапка на нем как раз из Шамана... Подхожу, спрашиваю — где шапку взял? Купил, говорит. Шапку купил или мех? Мех, отвечает. Четвертную отдал. Мех хороший, красивый, правда, выделка неважная, но что делать, шапка-то нужна. У кого купил? — спрашиваю. — А черт его знает! — это он мне отвечает. — Подходит какой-то хмырь болотный, спрашивает, нужна шапка? Говорю — нужна, и взял. Он был пьяный, я тоже навеселе. Трезвый не взял бы, выделка плохая, ломкая шкура получилась, но баба взялась и за выходной шапку сварганила. Ничего шапка? — это он у меня спрашивает. — Ничего, — говорю.

Напомнила судьба Шихину и о прежней его жизни. Как-то приснилась Игонина — молодая, шалая, она смотрела на Шихина с радостной встревоженностью, будто между ними существовал сговор и пришло время исполнить задуманное. «Не дрейфь, Митяй», — прошептала она из молодости, так искренне прошептала, что Шихин проснулся с колотящимся сердцем и долго лежал без сна, потрясенный, только сейчас поняв то, что происходило тогда, двадцать лет назад, только сейчас поняв, что произошло с ним за это время.

— Падай, Митяй, — пробормотал он, сдерживаясь, чтобы не расплакаться. — Падай. Ты убит, Митяй.

А на Курском вокзале он чуть было не столкнулся с Прутайсовым. Диктор несколько раз гнусаво объявил в динамики: «Гражданин Прутайсов, прибывший из Днепропетровска! Вас ждут в зале справок». Жив, значит, кивнул про себя Шихин и направился в зал справок. Но Прутайсова он там не дождался. То ли не расслышал бывший редактор «Флагодержца» свою фамилию, то ли счел за лучшее скрыться, скорее всего второе — за спинами, за спинами, ссутулясь, надвинув кепку на глаза, в метро, в подземные бесконечные московские норы и... Ищи-свищи хитроумного Прутайсова!

И Тхорик. Расписываясь однажды в бухгалтерии какой-то редакции за гонорар, Шихин вдруг увидел, что в списке перед ним вписана фамилия Тхорика. Выходит, он только что, несколько минут назад держал в своих маленьких красных лапках эту самую ведомость. И Шихин улыбнулся с некоторым удовольствием — сумма, полученная Тхориком, была все-таки меньше той, которую получил он.

От автора

Что-то с нами происходит, что-то все время с нами происходит, и часто уходят годы и годы, прежде чем начинаем понимать суть, хотя вначале все казалось простым и ясным. Истинный смысл происходящего скрывается от нас, и мы, так самозабвенно судящие и рядящие, вдруг обнаруживаем, что слово, поступок, человек обладали совсем другим значением, нежели то, которым наделили их когда-то...

Кто мог подумать, что анонимка, подметное письмо, о котором Дмитрий Алексеевич Шихин забыл начисто и, казалось, навсегда, снова вынырнет, словно подводная мина, оторвавшаяся от якоря и всплывшая на безмятежную, солнечную поверхность, грозя взорваться каждую секунду от самого нежного прикосновения...

Да и расставание с человеком оказывается как бы неокончательным, условным, пока не сказаны определенные слова. Они могут выглядеть пустыми и незначащими, злыми и безжалостными, но никто не знает заранее, какие именно слова окажутся последними, подведут черту под дружбой, любовью, ненавистью...

Но по каким-то признакам мы сразу чувствуем — вот эти слова последние, других больше не будет. И мысленно перебирая своих забытых и полузабытых друзей, всегда откуда-то знаем, с кем еще встретимся. Это вовсе не значит, что мы хотим встретиться, он нужен нам на минуту, чтобы успеть выкрикнуть последние слова и не маяться затянувшейся неопределенностью. Не пишется ли и эта рукопись для того, чтобы исторгнуть из себя в ветреное пространство нынешней осени слова, в надежде, что они окажутся последними... Не затеваем ли мы вообще каждую рукопись, чтобы попрощаться с человеком, с местом, со временем, которые живут в нас...

И освободить место в душе для чего-то нового, свежего, милого нашему сердцу.

И шагнуть за дверь готовым к иной жизни, к встречам и разлукам, еще более тяжким, нежели те, через которые уже прошли и которые, казалось, никогда не повторятся, потому что не будет сил их пережить. Но случается только то, на что у нас есть силы. Кто-то хранит нас от непосильных перегрузок, которых душа не выдержит и сомнется, и мы перестанем быть собой...

Тогда, на Подушкинском шоссе, никому еще не были сказаны последние слова, все связки действовали, и ниточки, тянувшиеся к друзьям, были живыми, каждое услышанное слово отзывалось, рождая понимание. А сейчас нити оборваны и болтаются на ветру, как провода после бури. Но не наступите на них случайно, многие провода еще под напряжением...

* * *

Как-то я показал Аристарху фотографии — на ступеньках сидели шихинские гости какого-то воскресенья. Анфертьев поставил фотоаппарат на табуретку и, нажав автоспуск, успел прибежать и пристроиться ко всей компании. А Света успела положить ему руку на плечо, а он успел благородно ей улыбнуться, а Шихин успел все это заметить, и только тогда раздался щелчок фотоаппарата.

Полюбовавшись снимком, Аристарх спросил:

— Он жив? — Аристарх ткнул пальцем в физиономию Анфертьева.

— Жив.

— И на свободе?

— Да... да... А что?

— Значит обошлось, — проговорил Аристарх с некоторым облегчением. — А как у него с этой девушкой, которая столь опрометчиво положила руку на плечо... своему палачу?

— Ну почему палачу, — возразил я не очень уверенно. — Анфертьев сделал все, чтобы с ней ничего не случилось. Да, подозрение пало на Свету, у нее были неприятности, несколько месяцев она вообще... Но все обошлось. Погиб совсем другой человек.

— Значит, все-таки погиб. А я смотрю, кто-то должен... Оказывается, удар сместился. А сейчас как у них?

— Вроде наладилось. Она долго избегала его, но жизнь идет... Анфертьев остался один, у нее тоже жизнь не заладилась. Несколько лет вообще не виделись, а как-то случайно встретились...

— Они встретились не случайно, — твердо сказал Аристарх.

— Ты хочешь сказать, что он подстерег Свету?

— Она его подстерегла. Я даже знаю где — у метро на Белорусском вокзале. Там удобный подземный переход — с противоположной стороны улицы Горького хорошо видно, кто в него входит, кто выходит. И заметив, что нужный тебе человек спускается по лестнице, можно двинуться навстречу и сделать большие глаза, столкнувшись с ним лицом к лицу. Он не сразу узнал ее, где-то на третий или четвертый раз. Но устроила все она. Света маленько посильнее Анфертьева. У тебя вообще собрались люди не самые слабые.

— А я все боялся, что они тебе шелупонью покажутся.

— Выходим, — Аристарх поднялся.

Электричка остановилась, что-то в ней зашипело, двери распахнулись, и из вагонов, словно под действием сжатого воздуха, стали выскакивать люди и разбегаться по остановкам, чтобы успеть влезть в автобус. Но площадь, освещенная редкими фонарями, была пуста. Только в дальнем ее конце, у рынка, стоял десяток автобусов. Свет в них был погашен, и, похоже, он и никуда не собирались ехать. А здесь под зонтиками стояли люди, привычно выстраиваясь в покорную очередь. Это постоянное стояние воспринималось как нечто совершенно естественное. Сделав за полчаса круг по Одинцову, автобусы часок-другой отдыхали у станции, шофера за это время успевали даже на электричках съездить в Москву за покупками и возвращались как раз к началу очередного рейса. Люди, стоя в очереди годами, знакомились, поедали запасы, привезенные для домочадцев из Москвы, некоторые успевали забеременеть, а одна даже родила, хотя до роддома на автобусе ехать было от силы минут десять. В общем жизнь — она всегда жизнь и везде пробивает себе дорогу, как росток беспомощной травинки сквозь асфальт.

Как-то Сергей Федорович растолковал мне, что автобусы движутся строго по графику, а изменить график нет никакой возможности, поскольку он уже подписан. Нарушить график после подписания, это значит поставить под вопрос не только разумность нынешних властей, но и усомниться в государственном устройстве вообще. Если мы на каждом шагу начнем отменять уже подписанные документы, пояснил Сергей Федорович, то в стране начнется разруха и последствия могут быть непредсказуемы — бунты, вольнодумство, разбой на дорогах, поджоги, люди начнут уходить в леса и дичать.

Мы с Аристархом не стали ждать автобуса и медленно зашагали в сторону улицы Парковой, где теперь жил со своим семейством Шихин. Была ночь, шел теплый дождь, в асфальте Можайского шоссе отражались вспыхивающие огни светофора, со стороны Внукова доносился еле слышный гул самолетов, взлетающих в весеннее небо.

— Нет, твои ребята не шелупонь, — сказал Аристарх. — Сколько воли проявил тот же Ююкин, похищая письмо, избавляясь от него, отбиваясь от наседавшего Ошеверова! Да, мы можем упрекнуть его кое в каких недостатках, но не в слабости. Едва приехав в Москву, он тут же нашел себе дело, стал зарабатывать деньги, хотя это удается далеко не всем. Вышел на пенсию — и опять при деле. Составляет кроссворды. Это немного смешно, но там тоже схватки не на жизнь, а на смерть. А Ошеверов! Сколько нужно страсти, жажды справедливости, самоотверженности, чтобы заставить Ююкина взять ружье! А воспаленное самолюбие Адуева! А его затянувшийся конфликт с Ломоносовым! Можно ссориться с дворником, с соседкой по площадке, можно позавидовать однокашнику, но чтобы так вызывающе вести себя с гением мировой науки... Тут нужна сильная натура. Знаешь, я не уверен, что однажды он не возьмет, да и не спихнет Михаила Васильевича с полюбившегося Постамента.

— А утка?

Аристарх с недоумением посмотрел на меня в свете неоновых букв кинотеатра «Знамя Юности». Мы остановились как раз на углу, на изломе тени, так что его лицо казалось ярко-зеленым, а мое — до неприличия розовым.

— Давай согласимся с тем, — заговорил Аристарх, когда мы миновали колдовское освещение «Юности», — что утку хочется съесть каждому. Это не такой зверь, чтобы им могли насытиться хотя бы два человека. Если в столовых одна утка идет на двадцать четыре порции, то это вовсе не значит, что общепитовские утки крупнее прочих. Так вот, слопать утку целиком — мечта каждого человека, но очень мало людей, способных совершить это с той убежденностью, которую проявил Адуев. Придя в гости со своей личной уткой, он сам ее и съел. Очень сильная личность. Хотя Адуев, скрепя сердце, и предложил Шихину присоединиться к трапезе, тот отказался, тоже проявив незаурядную волю. Пренебречь крылышком, когда полгода сидишь на картошке... Еще неизвестно, кто из них сильнее.

— А Федуловы? — спросил я с улыбкой, зная, что и в них Аристарх найдет нечто значительное. — Помнишь их? Она полуголая по саду носилась, а он все к Марселе подкатывался, даже на чердак ее затащил, соблазнить пытался...

Мы пересекли Можайское шоссе и углубились в кварталы серых пятиэтажек. Только редкие окна еще светились — то ли хозяева заснули, забыв выключить свет, то ли, уставившись в экран телевизора, решали, как быть с перестройкой.

— А почему с такой издевкой — пытался соблазнить? Сколько нужно мужской гордости, безрассудной страсти, чтобы затащить молодую, красивую, жаждущую любви... Зная почти наверняка, что ничего не получится, что, кроме позора, ничего не добьется, что только чудо может спасти от бесчестия! Но уж коли ты мужчина, рассуждал Федулов, то попросту обязан соблазнить приглянувшееся существо. И все мы пляшем где-то рядом, а? Что-то нас сдерживает чего-то мы стыдимся, какие-то нас сомнения одолевают, но думаем примерно так, а? И Федулов лезет на чердак, Федулов лезет на чердак! Федулов лезет на чердак! — Первый раз Аристарх сделал ударение на слове «чердак», второй раз на слове «лезет», третий раз на слове «Федулов». — Это ли не высшее проявление долга?! Это ли не самоотверженность? Он честь свою и достоинство, не задумываясь, бросает в пасть природе, в угоду ее невнятным позывам. Марсела посмеялась над ним, но напрасно. Прояви она больше такта, женской ласки, понимания, и все бы у них получилось прекрасно. Именно на это надеялся Федулов, и на чердак он полез не так уж и безрассудно. О, Федулов! Отслужив жизнь в какой-то захудалой канализационной конторе, он на старости лет находит себе силы взяться за совершенно новое дело — цветы маслом на холсте рисует! Мало того — на продажу несет! И продает!

— Да, видел его недавно в Измайловском парке. Четвертную за букет пионов просит. И берут. А знаешь, как он расхваливает свой товар? Поворачивает перед покупателем картину оборотной стороной, щелкает по ней пальцем и восклицает: «Холст! А написано маслом. На холсте!» И, знаешь, — действует. Хочется людям чего-то настоящего, даже если это настоящее поддельное. Ну, хорошо, с ним все ясно. А Федулова?

— И Федулова! Двадцать лет назад кто-то по неосторожности сказал ей, что она невероятно соблазнительна. Оказавшись в саду, Федулова вспомнила об этом комплименте и не пожелала принять к сведению выпитую в это время водку, миллионы огорчений, печальных раздумий, ночных слез и утренних румян. Не пожелала. И все тут. Ты так сможешь? Никогда.

— А знаешь, Шихин...

— Твоему Шихину крепко повезло. Он мог и не выбраться из той ночи. Я очень за него опасался. Но он принял единственно правильное поведение — ни во что не вмешивался. Если бы стрелялся он, Игореша ухлопал бы его. Сам того не желая, не питая к нему ни любви, ни ненависти.

— Шихин был спокоен, потому что вынул пули из патронов.

— А! — Аристарх махнул рукой. — Это пустяк. Он вынул или кто-то другой вставил, какая разница! События двигались не этими силами. В ту ночь у многих были основания стреляться.

Мы подошли к дому Шихина. Кухонное окно на пятом этаже светилось. Он нас ждал. Я уже знал, что у него есть сухое вино и бутылка чачи из Грузии.

В общем, все продолжается.

И ходят по Москве герои этого повествования, иногда встречаются, хлопают друг друга по плечам, улыбаются широко и радостно, спрашивают о здоровье, об успехах, о чем попало спрашивают и вовсе не для того, чтобы услышать ответ. И мы отвечаем так же легко и беззаботно — все в порядке, старик, все в порядке. Отвечаем, радуясь встрече и тут же забывая о ней, едва рядом окажется другая физиономия.

Ладно, не будем об этом. Пора с Шихиным прощаться.

Ныне он общается с другими людьми, и уже с ними приходится поднимать тосты за дружбу, за верность и взаимовыручку. Волею судеб мы лишены этих качеств, но что-то тревожит нас при одном упоминании, что-то терзает, едва прочтем их на книжной странице, или сами они придут на ум из неизведанных глубин памяти наших предков. И мы готовы поднимать тост, пить искренне и убежденно, прекрасно зная, что никто из тех, с кем так самозабвенно чокаемся, не придет на помощь, не выручит, не спасет. И Шихин знает. И этот свой опыт передаст по генной цепочке потомкам. Возможно, когда-нибудь эта цепочка оборвется под влиянием другого опыта... Дай Бог.

Остается добавить, что он так и не придумал убедительной причины, по которой один советский человек может убить другого советского человека. Все, что приходило на ум, что предлагали друзья, было случайным, неубедительным, даже кощунственным, если не злопыхательским — ревность, пьянка, злоба, подлоги. Это он отверг и решил писать лишь о событиях, происшедших в действительности. И сразу все стало на свои места.

Шихин написал, например, о том, как два приятеля, проведя день вместе, вечером поссорились, один другого оглушил камнем по голове, а потом для верности еще и утопил.

А один милый мальчик, обидевшись на взрослого дядю, возьми, да и ткни его перочинным ножичком, которым чистил картошку. Да так удачно пырнул, что до сердца достал. Дядю похоронили, мальчику дали четырнадцать лет.

А один юноша, выпив лишку, зарубил четырех своих друзей, а потом, чтобы замести следы, еще и дом поджег, в котором сгорели и следы, и полуживые люди...

Но что постоянно озадачивало Шихина, так это дружеские отношения между убийцами и их жертвами. Отношения эти простирались до того самого последнего момента, когда под руку попадали нож, топор, булыжник, лопата. А ведь тосты поднимали, вечную дружбу друг дружке сулили, искренне сулили! И Шихин описывал не столько преступление, сколько собственную грусть по поводу странных, непредсказуемых извивов душ. Неужели зло и ненависть сидят в нас так близко и так легко высвобождаются, что нет никакого сладу? Что за такая чернобыльская авария произошла, высвободившая столько злобы и ненависти? Неужели это кроваво-красное смещение произошло под влиянием невиданных социальных сдвигов, обещавших так много счастья и радости...

От этой опасности не спрячешься в бетонный саркофаг, ее не отведешь с помощью подземных вод, не скроешься на горных вершинах, ни Марсианская впадина не спасет, ни космическая колба, в которой наши славные ребята вертятся вокруг Земли, высматривая вражеские секреты и не замечая опасности в самой колбе...

Бросим на Шихина последний взгляд — вот он стоит на платформе, покрытой осенними листьями, засыпанной снегом, залитой весенним дождем, на платформе, мягкой от летнего зноя. У ног черный чемоданчик с очередной историей. Шихин смотрит на рельсы, смотрит на небо, на гору песка за забором соседнего завода и вдруг слышит легкий перезвон проводов. Значит, вот-вот со стороны Перхушкова появится электричка. Так и есть — падают полосатые столбы шлагбаума, мигают красные фонари, останавливаются машины, слышен нарастающий гул. Электричка подходит, поднимая желтые листья, снежную пыль, обдавая горячим летним ветром. Шихин делает широкий шаг, двери с резиновым хлопком закрываются за ним, и электричка, взвыв, набирает скорость. Через сорок минут она остановится на Савеловском вокзале, Шихин выйдет из последнего вагона и, не торопясь, побредет к серому небоскребу, доверху набитому редакциями. Он будет предлагать очередную историю, в которой изумляется, грустит и негодует. Но нет у него уверенности, что историю напечатают, хотя и знает, что немного найдется в столице мастаков, способных на двенадцати страницах вместить преступление, следовательские поиски, находки, взаимоотношения героев, смещенные в красную часть спектра, и собственную по этому поводу печаль...

Ну все. Прощай, Шихин. Хватит.

Пока! Будь здоров!

Живи дальше сам.

Справишься.

Content

Виктор Пронин
Падай, ты убит!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

От автора