Александр Проханов

Идущие в ночи

В знак неба и идущего в ночи!..

Коран

Глава первая

В этот ранний час ночи Грозный напоминал огромную горящую покрышку, ребристую, кипящую жидким гудроном, с черно-красным ядовитым огнем, из которого вырывалась клубами жирная копоть. Ветер гнал в развалины дома запах горелой нефти, кислого ледяного железа, сырого зловонья порванных коммуникаций. В разоренных жилищах, в разбитых подвалах, в черной жиже плавали доски, набрякшие одеяла, убитые собаки и люди. Ленивый пожар соседней пятиэтажки, расстрелянной днем из танков, трепетал в осколке стекла, застрявшего в обгорелой раме. Лейтенант Валерий Пушков, командир мотострелкового взвода, смотрел на эту ломаную стеклянную плоскость, в которой, как в зеркале, отражался изуродованный, в кровоподтеках и ссадинах, город.

Пушков осторожно выставлял в оконный проем край каски, чувствуя височной костью ледяное пространство улицы с размытыми неосвещенными зданиями, в которых, как невидимые живые точки, таились чеченские снайперы. Его глаза туманил тугой ровный ветер, наполненный кристалликами льда, наждачной пылью развалин, металлической пудрой измельченных осколков. Улица, пустая, обставленная белесыми зданиями, пропадала вдали. Запорошенная снегом, была покрыта черными вмятинами, бесформенными глыбами, от которых на снег ложились слабые тени. Напоминала ночную поверхность луны с рябыми кратерами, корявыми скалами, белесой мучнистой пылью. Посреди улицы, близко, лежал убитый чеченец. Его, перебегавшего улицу, настигли две колючих пульсирующих очереди. Держали секунду в своем мерцающем перекрестье. Отпустили, полетев дальше, вдоль дырявых стен. А он, в пятнистом комбинезоне, с черной бородой, упал на снег и лежал весь день, покуда длился бой. И вечер, когда избитые фасады на минуту озарились жестоким латунным солнцем. И в мутных сумерках, когда полетела жесткая, как пескоструй, метель. И теперь, ночью, убитый чеченец лежал на присыпанной снегом улице, под вялым заревом, обведенный едва различимой тьмой. Пушков знал, что за ним придут. Быстрые, как духи, боевики выскользнут из соседних развалин, почти не касаясь земли, приблизятся к трупу. И тогда посаженный в глубине слухового окна снайпер Еремин разглядит в ночной прицел зеленые водянистые тени, уложит их двумя негромкими выстрелами.

Дом, в котором находился Пушков, и еще два соседних были взяты во время дневного штурма, превращены в рубеж обороны. По крышам сидели снайперы. В проломах стен скрывались дозоры. Во внутренние, недоступные вражеским гранатометчикам дворы была подтянута бронетехника. В глубине квартир и подвалов отдыхали штурмовые группы. Солдаты лежали вповалку на сырых матрасах. Верещали рации. Командиры передавали в батальон конечные цифры потерь. Иногда вспыхивала зажигалка, озаряла нос, вытянутые губы, сжимавшие сигарету. Меркла, и в черноте, повторяя уступы лестницы, двигалась вверх малиновая точка.

Соседний, отделенный сквером дом был объектом завтрашнего штурма. Пушков всматривался в орнамент искореженных деревьев, сквозь которые завтра он поведет взвод. Казалось, черные, затянутые в трико танцовщицы воздели худые руки, выгнули острые бедра, запрокинули головы, застыли в наклонах и поворотах на одной ноге. Снаряды и пулеметные очереди, проносясь по скверу, вонзались в кирпич и известку дома, секли деревья, лохматили кору, впивались в глубину стволов. Пушков всматривался в дом, в его темные глазницы, чувствуя среди холода промерзших стен живую теплоту огневых точек, заложенных мешками бойниц, укрытых у фундамента пулеметных и снайперских гнезд. Его мысли были геометричны, как автоматные трассы. Воспроизводили траектории дымных гранат, белые объемы плазмы, секторы обстрела, мертвые зоны. Сквозь переменный, искрящий чертеж, состоящий из множества углов, вершин, биссектрис, он мысленно прокладывал путь, по которому завтра, в составе штурмовой группы, поведет взвод. Будет кидаться на снег у вывороченных стволов, ставить дымовые завесы, пережидать огневые налеты, вызывать огонь танков, докладывать об убитых и раненых. Он смотрел на сквер, на туманное здание как на завтрашнее поле боя. Оно вызывало у него отторжение, щемящую, похожую на тоску неприязнь, которые он преодолевал упорной волей, цепкой мыслью, таящейся под сердцем уверенностью – дом будет взят, и к вечеру он, Пушков, станет выглядывать из пролома, рассматривать следующий, продолговатый желто-зеленый дом, означенный на карте как Музей искусств, напичканный огневыми точками.

Ночной Грозный гудел, скрежетал, хрустел, словно черная, с искрящейся шерстью собака грызла огромную кость. Редко и гулко ухали на окраинах тяжелые бомбы, прокатывая по фундаментам медленные волны звука. От этих колебаний начинали качаться угрюмые пожары в районах нефтехранилищ и складов. На тучах колыхались красные вялые отсветы. Часто, беспокоящим огнем, принималась бить пушка боевой машины, посылая вдоль улицы малиновые трассеры, гаснущие в липкой мгле. Мелкими хаотичными тресками, красными россыпями обнаруживали себя автоматчики. Либо группа спецназа, рыскающая по чеченским тылам, напоролась в развалинах на засаду и теперь, огрызаясь, пробивалась обратно, к своим. Либо одинокий часовой среди обломков стен, напуганный тенью пробежавшей собаки, начал палить во все стороны, успокаивая себя грохотом тяжелого автомата. Редко, с мягким треском, как сухой стручок акации, хлопал выстрел снайпера, углядевшего огонек сигареты или лучик фонарика. В мрачном небе, среди грязных туч, вдруг взлетала осветительная ракета, загоралась, как лучистая золотая лампа. И пока она, медленно сносимая ветром, качалась над улицей, были видны каждый камушек и осколок, обведенные тенью, каждый узор лепнины на мертвом фасаде, каждая выбоина на стене. На белом снегу, озаренный лучистой звездой, отбросив руку, вывернув бородатую голову, лежал чеченец, и под ним чернела то ли тень, то ли застывшая кровь.

Лейтенант Пушков чувствовал город как огромную скорлупу, в которую была заключена его жизнь. Его солдаты отдыхали после дневного боя, соорудив камелек в глубине развалин. Его командиры склонились над картой, освещая фонариком квартал, куда утром устремится штурмовая группа, и он побежит, уклоняясь от пуль, среди расщепленных деревьев. И среди опасностей и смертельных угроз, среди бесчисленных стволов и фугасов, искавших его в развалинах убиваемого города, существовала невидимая, хранящая и оберегающая сила. Его отец, начальник разведки, воюющий тут же, среди пожаров и взрывов, чей командный пункт медленно вместе со штабом перемещался от окраин к сердцевине города, вслед за штурмующими батальонами. И где бы ни был он, лейтенант Пушков, – лежал ли в теплой воронке, пропуская над собой пулеметные очереди, или мчался в короткой перебежке, успевая заметить гранатометчика, припавшего на колено с острой репой гранаты, или дремал на сыром топчане в отвоеванном доме, слыша сквозь дремоту ровный треск догорающей крыши, – всегда отец был рядом. Направлял, утешал, хранил. Посылал ему сквозь битый кирпич и едкий смердящий дым свою благую весть, отцовскую силу и бережение.

– Товарищ лейтенант, – окликнул его сзади солдат Касымов, по прозвищу Косой, прохрустев сапогами по битому стеклу. – У нас все готово, вас ждем. Приглашаем на день рождения.

В глубине разгромленного дома, в обгорелой комнате, чьи окна, занавешенные одеялами, были обращены в тыл, в безопасную сторону, был постелен ковер. Прожженные дыры и обугленные узоры ковра были бережно застелены кусочками нарезанной ткани. На ковре, сделанные из консервных банок, горели коптилки, щедро освещали убранство стола. На тарелках дорогого сервиза, кое-где надтреснутого или надколотого, лежало солдатское сало, горы тушенки, грубо нарезанный хлеб. В хрустальных бокалах краснел компот, добытый из раскупоренной банки. Тут же, стопкой, поблескивали ножи и вилки, собранные по квартирам в разбитых и сгоревших буфетах. По углам комнаты, прислоненные к стенам, стояли автоматы, ручные гранатометы и тубусы огнеметов «шмель», все на виду, под рукой, освещенные коптилками. Стол был сервирован по случаю дня рождения сержанта Клычкова, носящего прозвище Клык, который величественно восседал на полу, на расшитой подушке, словно восточный хан в окружении приглашенных в юрту гостей.

– Товарищ лейтенант, ваше место! – пригласил Клык Пушкова, гостеприимным жестом указывая на вторую, расшитую цветными узорами подушку, усаживая командира напротив себя. – Прикажите начать!..

Пушков уселся, сдвигая грязные ботинки в сторону, подальше от тарелок. Усмехнулся одними зрачками фамильярности Клыка, золоченому сервизу с нарезанным луком и салом, соседству пушечных гильз и хрустальных бокалов, солдатским лицам, на которых бегали тени и свет, нетерпеливо блестели глаза и лежало одинаковое для всех наивное, детское ожидание праздника, который они устроили себе среди минных полей и развалин.

– Ну что, Клык, хочу я тебе сказать в день твоего светлого праздника! – Пушков поднял хрустальный бокал с компотом, охватив его грязной исцарапанной пятерней. Держал над коптилкой, видя, как мерцает в глубине бокала рубиновая искра. – Ты знаешь, как все мы тебя любим и уважаем. Радуемся, что такой человек, как ты, воюет в нашем взводе. Смелый, справедливый, надежный, который, если что случится в бою с командиром, примет командование, не растеряется, доведет бой до конца. Желаем, чтобы все чеченские пули огибали тебя на сто метров и попадали в кирпич. Чтоб у снайперов, когда они тебя видят, сразу слипались глаза. Чтобы мины и растяжки ты нюхом чуял и обходил, как поисковая собака. Чтобы твой «акаэс» бил без промаха и тебе всегда хватало патронов. Чтобы ты с медалью за взятие Грозного вернулся к отцу и матери, которые расцелуют тебя на пороге родного дома. И следующим праздником была бы у тебя свадьба, куда ты нас всех пригласишь. Будь здоров, Коля!

Он протянул бокал, и Клык, довольный, серьезный и благодарный, чокнулся с командиром. Все тянули бокалы с компотом, сближая свои закопченные, поцарапанные, перебинтованные руки, наслаждаясь нежными звонами, красными отблесками, глубокими, искренними словами лейтенанта, столь не похожими на его командирские рыки, злые приказы, беспощадные разносы и понукания. Желали своему товарищу благополучного возвращения с войны.

– Клык сегодня в песочнице лежал кверху задницей. – Гранатометчик Ларионов, по кличке Ларчик, с наслаждением и чмоканием отпивал сладкий компот. – Думаю, чего он не стреляет? Может, задело? Подползаю, а он из песка куличики лепит. Он ведь у нас маленький, Клык. Ему детское ведерочко и совочек подарить надо!

Солдаты загоготали, держа у губ бокалы с компотом. Ларчику, весельчаку и насмешнику, было позволено шутить над здоровенным и властным Клыком, чьих кулаков и сердитых взглядов побаивались остальные солдаты взвода. Днем штурмовая группа была задержана пулеметчиком. Чеченец проткнул стволом оконное стекло, поливал очередями двор, через который двигался взвод. Солдаты залегли на детской площадке, среди качелей, грибков и лесенок. Клык плюхнулся в заснеженную песочницу, пережидая огонь, пока не ударил в дом долгожданный танковый выстрел. Подавил пулемет. И тогда Клык тяжело побежал, посылая в подъезд из подствольника звонкий короткий взрыв.

– Клык, хочу тебе сделать подарок. – Косой улыбался скуластым лицом, на котором темнел мазок копоти и блестели коричневые глаза. – Ты заслужил, Клык. Я тебя уважаю. – Он сунулся в сторону, в тень и вынес оттуда большую стеклянную вазу, прижимая ее к животу. Эту вазу, уцелевшую от пуль и осколков, он нашел в одной из соседних квартир, одарял ею сержанта, выказывая благоволение. – Цветы пусть другой подарит! – он кивнул на занавешенное одеялом окно, за которым ледяной черный город искрил автоматными трассами, ухал ударами бомб.

– Спасибо, Косой. Лучше бы ты этот подарок мне домой переслал! – Клык принял стеклянное изделие, поставил его рядом с измызганным сапогом, свет коптилок замерцал в драгоценных узоpax. – Отнесешь ее в «бээмпэшку», будем в ней лук держать.

– Клык, от меня прими! – Снайпер Флакошин, по кличке Флакон, румяный, с золотистым пушком над губами, протянул имениннику розовый махровый халат. – Поверх бронежилета носи. Чечен увидит, не станет стрелять. Подумает: «Ах, какая молодая симпатичная женщина! Только из сауны!»

Все гоготали, глядя, как Клык пытается просунуть в розовые рукава свои мускулистые ручищи. Не сумел, накинул халат на плечи. Восседал на цветастой подушке, еще больше походя на восточного богдыхана.

– Спасибо, брат. Никогда не забуду твой маскхалат. – Клык приподнял бокал, поводя им в разные стороны, и все отпили, обмывая дорогой подарок.

– А это тебе, Клык, чтобы счастье свое не проспал! – чернявый, красногубый, похожий на цыгана Мызников, по прозвищу Мазило, поставил на ковер круглый будильник. Тронул кнопку. Будильник бодро, трескуче зазвенел. Все радостно слушали этот домашний звон, наклоняя голову, как делает ценитель музыки, наслаждаясь ма́стерской игрой. Будильник израсходовал запас шума и треска, умолк. Клык поглаживал его хромированную головку, улыбался блаженно толстыми, испачканными компотом губами.

– А это тебе, Клык, за боевые заслуги, не дожидаясь, пока тебя представят к медали. – Снайпер Митрохин, по кличке Метро, вынес на свет коптилок белую округлую подушечку, на которой были разложены ордена «Знак Почета», Дружбы народов, Трудового Красного Знамени. Их, разбросанных по полу, упавших из разбитого ящика, подобрал снайпер, любовно уложил на подушечку, чистосердечно преподнес сержанту. – Ты заслужил, Клык, носи!..

Все молча смотрели на шелковые тусклые ленты, красно-серебряные награды, оставшиеся от неведомого жильца, чей дом был разбит прямым попаданием снаряда, чья длинная жизнь, проведенная в мирных трудах, быть может, завершалась среди гибнущего города.

– Нет, – сказал Клык, – не заслужил… Не могу принять… Положи сюда аккуратно.

Не понимая до конца, в чем его ошибка и промах, Метро положил на ковер подушку, между двух горящих коптилок. Ордена светились на подушке, словно где-то рядом, бездыханный, лежал их хозяин.

– Третий тост, мужики, не чокаясь. Хотя вроде и не то, что надо, налито. – Пулеметчик Мочалкин, по кличке Мочило, встал с ковра на коротких кривоватых ногах, поднял хрустальный, с красным напитком бокал. Все встали, отбрасывая на стены и потолки ломаные тени. Держали бокалы, в краткие секунды молчания поминая погибших товарищей.

Пушков, наступив ботинками на мохнатую бахрому ковра, глядя исподлобья на светильники, на ордена, на нетронутый красный бокал, прикрытый корочкой хлеба, вспомнил своих солдат, погибших во время штурма. Механика-водителя Савченко, чья веснушчатая рыжеволосая голова, похожая на лукавую лисью мордочку, высовывалась из люка машины. Санинструктора Молчанова, что сутуло бежал среди рытвин, придерживая санитарную сумку. Автоматчика Хрусталева, медлительного деревенского увальня, сидящего перед печкой, брызгающего струйки солярки на сырые чурки. Он вспомнил их не убитыми, не лежащими на железном днище в санитарном транспортере. Не их открытые оскаленные рты и недвижные глаза. А живые лица, которые улыбались, шевелили теплыми губами, моргали глазами. Взвод нес потери. Он, комвзвода, идущий в бой в первой линии, видел гибель каждого.

– Буду мстить «чечам» за наших парней!.. Мстил и буду мстить!.. – Клык упер в колени костяные кулаки, напряг под розовым халатом могучие плечи. Лицо его отвердело, в нем обозначились грубые стыки, ребра и плоскости, как сварные швы на броне транспортера. Он стал шарить глазами по стенам, отыскивая свой автомат, словно собирался немедленно пустить его в дело. И во всем его облике, минуту назад благодушном и размягченном, обнаружилась жестокость и ярость. – Живыми не брать!.. В подвал гранату и очередь, а потом разговор!.. За ноги к «бээмпэ», по городу потаскать, а потом разговаривать!.. Бабы у них как змеи, и дети – змееныши! Зубами готовы кусать!.. Я бы войска назад отвел и атомную бомбу сбросил, чтобы от сучьего места яма осталась и русский солдат живой до дома дошел!.. Ненавижу!..

Клык, состоящий из желваков, побелевших костяных кулаков, набрякших белков, освещенный злыми светильниками, сидел на расшитой подушке. Пушков чувствовал его свирепую правоту. Эту правоту он подтверждал, когда бежал в атаку, уклоняясь от пуль, мягко кувыркался, пропуская над плечом пулеметную очередь, по-звериному плавно полз, проминая снег, всаживал разящие очереди, осыпая оконные стекла, вламывался в подъезды, пробивая мускулами тонкие переборки, с косолапой верткостью бежал вдоль фасада, кидал гранаты в подвальные люки, ударами грязных подошв сталкивал с лестницы убитых бородачей, слушая костяные удары головы о ступени.

Теперь, в этой комнате, Клык в своей страстной ненависти был откровенен и прав. Выражал накопившееся у солдат угрюмое стремление подавить ненавистный город. Истребить несдающегося врага. Расквитаться не только за свои потери и муки, но и за всю унылую, годами длящуюся русскую жизнь, в которой чахли и страдали их родичи, беднели их деревеньки и городки, отовсюду, невидимые, не имеющие явных причин, сочились унижение и тоска. Здесь, в Грозном, люди терлись о шершавые фасады, ползли по колючей земле, обгорали в едких пожарах, и с них постепенно стачивалась тусклая короста уныния, пропадала неуверенность и печаль. Обнажалась глубинная, донная ненависть, до которой докопались в солдатах бородатые боевики, оставляющие на путях своего отступления трупы оскопленных десантников, тела изнасилованных русских женщин.

– Ты мне вазу подарил, Косой!.. А ты бы мне лучше чеченские уши подарил!.. Чтоб я из них кошельков понаделал!.. Или на подошвы пустил!.. Дома в чеченских ботинках на свадьбе сплясал!..

Все соглашались, не возражали сержанту. Пушков чувствовал в себе угрюмую ожесточенность, которая здесь, в Грозном, была слепым ответом на постылую гражданскую жизнь.

– Нельзя уши резать… Озвереешь… Детей и женщин жалеть надо… У них от горя глаза провалились…

Это сказал в тишине негромким печальным голосом солдат Звонарев, по прозвищу Звонарь, бледный, с вытянутым нездоровым лицом, на котором от забот и усталости пролегли тонкие преждевременные морщинки. Среди этих процарапанных линий, провалившихся щек, пороховых точек и мазков сажи сияли тихие голубые глаза, которыми он грустно и ясно обвел товарищей. Словно жалел их за ожесточение и очерствение душ, за единственную оставленную им свободу – убивать, умирать.

– Это что за каракатица слюнявая!.. – Клык изумленно посмотрел на Звонаря, посмевшего посягнуть на его превосходство. Замахнуться на его мудрость и первенство. Осудить перед товарищами в час его торжества. – Ты что, вонючих бородачей пожалел? Тех, кто пулю тебе в брюхо шлет? Кто твои кишки на кулак намотает? Выродков ихних жалеешь? Да они вырастут, к тебе в дом придут, твоих детей зарежут. Они кровной местью живут. Покуда их не выбьешь всех, до последнего грудного младенца, они тебя искать станут! И найдут, когда ты спать будешь!..

Клык был прав, солдаты с ним соглашались. С тех пор, как они оставили лагерь с брезентовыми шатрами, удобными землянками и вместительными окопами, с боевыми машинами, зарытыми в капониры, с банями, лазаретами и походными кухнями, с командирскими кунгами, над которыми поднимались штыри и сетки антенн, с тех пор, как ушли с черного, измятого колесами и гусеницами поля, похожего на пластилин, и стали вгрызаться в город, – в них, с каждой потерей и раной, нарастала ненависть к неутомимым чеченским стрелкам.

Пушкова неприятно задели слова Звонаря. Их неуместность была подобна музыкальному звуку, случайно возникшему среди визга и скрежете, как если бы кто-нибудь в клепальном цехе или у циркулярной пилы невзначай коснулся рояля. Чистый звук, печальный и искренний, взгляд голубых сострадающих глаз были помехой. Нарушали грубую простоту их солдатского праздника, которым они хотели укрепить себя перед боем.

– Мне людей жалко, домов жалко. Столько красивых домов разрушено. Люди их строили, украшали, мебель себе покупали. Хотели жить, семьи свои берегли. Ордена получали за хорошую работу. А теперь все горит…

Звонарь был один против всех. Навлекал на себя всеобщее раздражение. Возбуждал гнев Клыка, который тянулся к нему через коптилки, золоченые тарелки, объедки хлеба и сала. Хотел схватить за расстегнутый ворот, из которого тянулась худая длинная шея. Ударить в продолговатую голову с бледным лбом и чистыми голубыми глазами. Пушкова вдруг поразила их прозрачная чистота, незамутненная синева. Среди копоти, тусклой пыли, неверного колебания коптилок они одни сохранили цвет, похожий на тот, что бывает в вершинах мартовских голых берез.

– Ты что, с чеченами снюхался? У тебя родня – чечены? Может, перебежчиком станешь? В ихние банды наймешься? Может, ты ихнюю веру примешь!.. – Клык жарко дышал сквозь мокрые зубы, презирал, издевался. Его огромный кулак тянулся к Звонарю. Был готов толкнуть к стене с прислоненными гранатометами и «шмелями». – То-то я смотрю, ты воюешь, как таракан недомеренный!.. В небо стреляешь, в ямках отлеживаешься!.. Ты почему гранату не кинул, когда магазин брали? Я тебе крикнул: в подвал фанату! А ты, сука, не кинул! Может, чеченку с ребеночком углядел?.. А оттуда очередью Хрусталева достало!.. Ты, гнида, виноват в его смерти!.. Поезжай теперь к нему в деревню с гробом, матери его расскажи, как ты другу своему пулю добыл!..

Неудержимое и безумное колотилось в огромном теле Клыка, подымало его с ковра, заносило над головой Звонаря стиснутый тяжелый кулак.

– Отставить!.. – командирским рыком Пушков закупорил бешеную, клокотавшую в Клыке ярость. Заставил его шмякнуться на подушку. Сержант схватил бокал, жадно, с хлюпанием, выпил. И пока Клык пил, двигал жилами, кадыком, небритым подбородком, Звонарь смотрел на него сострадающими глазами. Не обижался, жалел. Пушков не умел разгадать причину этого сострадания, природу мартовского синего цвета.

Из комнаты был виден коридор, приоткрытая входная дверь, сквозь которую на лестничной площадке краснел костерок. Солдаты кипятили воду, подкармливали очаг обломками стульев, страницами разорванных книг, сухой трескучей фанерой от разбитых шкафов и комодов. Несколько рук с растопыренными пальцами грелось над красным пламенем. На стене шевелились рогатые тени.

– Хрусталев знал, что погибнет, – сказал Метро, переживший вместе со всеми эту внезапную ссору. Радовался, что она миновала и их тесный круг сохранился. – Он мне сказал, что потерял свою защиту. Теперь, говорит, пуля меня найдет.

– Какая у него защита была? – спросил Мочило, трогая нагрудный карман, что-то нащупывая в нем сквозь жесткую ткань.

– Пуговица от материнского платья. Синяя, из стекла. Он ее в кармане носил. В баню пошел и, видно, выронил. Мы ее около бани искали. Должно, в грязь затоптали.

– А у тебя какая защита, Метро?

– Гребешок. Перед армией друг подарил. – Он вынул из кармана костяной гребешок с несколькими отломанными зубьями. Показал товарищам. Те внимательно, не прикасаясь, рассматривали амулет, сберегавший жизнь Метро, с которым тот не расставался ни во сне, ни в бою. Брал его вместе с тяжелой снайперской винтовкой на позицию, перебегал вместе с ним под очередями, хранил в кармане, когда тащил на кровавом брезенте раненых. Тех, у кого не нашлось столь надежного амулета, как у него самого.

– А у меня заяц, – сказал Мочило, расстегивая карман, извлекая маленькую пластмассовую игрушку, – сестра подарила. Сказала: «Бегай, как заяц, и прыгай в разные стороны. Никто в тебя не попадет никогда».

Солдаты серьезно рассматривали пластмассового волшебного зверя, сберегавшего жизнь пулеметчику, в которого летели гранаты и мины, посыпая осколками землю вокруг заговоренного солдата.

– А у меня чайная ложка! – Ларчик вытащил из сапога алюминиевую чайную ложку с просверленной дырочкой, в которую был продет шпагат, прикрепленный к голенищу. – А у тебя какая защита, Клык?

Сержант еще сердился, сопел. Не смотрел на Звонаря, посмевшего в день торжества перечить ему. Но гнев проходил, источался. Ларчик своим просящим вежливым взглядом выражал почтение, благоговейный интерес к его тайне. Клык по-прежнему оставался во взводе первейшим. Самым ловким, сильным, везучим. Подождал, когда все глаза обратятся к нему. Медленно расстегнул на груди рубаху. Вытащил на ладонь скомканную, смятую пулю, укрепленную на цепочке.

– Когда в микрорайон входили, она меня цапнуть хотела. В кирпич саданула. Теперь она как собачка. Сидит на цепи и другие пули отпугивает…

Все рассматривали смятую пулю, лежащую на скрюченной ладони Клыка. Словно кусочек металла был выхвачен из черного бездонного мира, где вращался по слепым орбитам. Солдаты рассматривали пулю, как астрономы изучают малый метеорит, несущий в своей плоти сведения о жестоком Космосе.

– Ну а ты, миротворец хренов? – Ларчик с грубоватой насмешкой обратился к Звонарю, подтрунивая над ним в угоду Клыку. – В чем твоя защита и оборона?

Звонарь стал расстегивать рубаху, осторожно выворачивая из петель пуговицы заостренными пальцами, когда-то нежными, розовыми, а теперь тускло-серыми, цвета спускового крючка. Пошарил за пазухой, втягивая грудь. Вынес из-под рубахи на свет маленький крестик, слабо сверкнувший в свете коптилки.

– Мама дала… Перед армией в церковь повела и купила…

Все смотрели на крестик, напоминавший малый резной листок. Ларчик удержался от шутки. Флакон протянул было руку, но не решился тронуть. Мазило одобрительно кивнул головой. И только Клык, пряча на груди пулю, сердито хмыкнул:

– Попик соломенный!..

Пушков вдруг испытал головокружение, подобное секундному обмороку. От усталости, от бессонных ночей, от теплого воздуха, прилетевшего с лестницы, где горел камелек, от дневного разрыва, ухнувшего перед самым лицом, он качнулся, переместился в иное время. Туда, где на светлой веранде гуляют полосы солнца, открыта большая книга, темнеют крупные буквы, нарядно пестреют картинки. И чей-то любимый голос читает знакомую сказку.

Солдатские амулеты, которыми сберегалась их молодая жизнь, были из этой сказки. Гребешок, если его кинуть через плечо, разрастался непроходимым бором. Синяя стеклянная пуговица разливалась широким озером. Убегавший заяц нес в себе утку, а та – заговоренную пулю. Все это волшебно прилетело из солнечной теплой веранды сюда, в промороженные развалины. Промерцало крестиком на закопченной ладони.

У Пушкова не было охранного амулета. Он носил на груди металлический военный жетон, на случай, если его обгорелые кости найдут в подбитой машине. Но в бумажнике, который никогда не брал с собой в бой, он хранил фотографию. Молодые мать и отец и он, еще мальчик, в саду на даче, под осенними яблонями со множеством золотистых плодов. Мама называла сад «райскими кущами». Это и был их рай, где им чудесно жилось. Иногда, очень редко, когда возникало пространство в душе, не занятое лазаретами, выстрелами и истошными криками, Пушков доставал фотографию. Уносился в рай.

– Мужики, гляди, что нашел!.. – Флакон, покинувший было комнату, побродивший в потемках, вернулся, вынося на свет гитару, желтую, как дыня, слабо гудевшую в его цепких руках. – Может, кто сыграет, споет?

– Давай сюда!.. – приказал Клык. Принял гитару, положил на колени. Зарокотал, забренчал, подкручивая дребезжащие струны. Гитара, оглушенная бомбардировкой, расстроенная взрывной волной, хранила в своих хрупких перепонках удары танковых пушек, немощно постанывала. Клык сдувал с нее пыль, стряхивал с вялых струн больные неверные звоны, освобождал от окаменелого звука. Настроил, подбоченился, приподнял плечо в розовом махровом халате. Подмигнул всем сразу дико и весело. Погрузил толстую пятерню в струны, хватая их сильным грубым щипком, запел похабнейшую частушку.

Губы Клыка, выговаривающие срамные, веселые слова, были мокрые. Глаз дико и весело мерцал под нахмуренной бровью. Плечо ухарски поднималось под махровым халатом. В голосе звучали повизгивающие, непристойные, бабьи интонации. Солдаты хохотали, ударяли кулаками в ковер, заваливались на спину, поощряли Клыка. А тот, подергивая под розовым халатом могучими плечами, поерзывал на подушке, подмигивал всем сразу и пел еще похабнее.

Мочило заливался, тряс руками, крутил головой. Флакон делал страшные хохочущие рожи. Косой счастливо скалил зубы, колотил себя по животу.

Солдаты ахали, стонали, делали вид, что и у них в руках гитары, и они бьют по струнам, выговаривают с повизгиваниями дикие слова.

Пушков принимал эти срамные частушки, которые здесь, в разгромленном, отвоеванном доме имели смысл заклинания. Были проявлением молодой, желающей уцелеть плоти, страшащейся рваного осколка, раскаленной пули, операционного скальпеля. Дикие, свирепые, разудалые слова отделяли живых от мертвых. Горячих, дышащих, поющих – от заледенелых и скрюченных на кровавых носилках, от задавленных бетонными перекрытиями, от обглоданных собаками, костенеющих в гнилых подвалах. Солдаты погружались в эти плотские, срамные слова, спасались в них от черной, веющей за окнами смерти.

Клык отложил гитару. Радостный, раздобревший, всласть повеселивший товарищей, предлагал им продолжить потеху:

– Ну, кто сменит!.. У кого есть занозистей!..

– Дай мне, – попросил Звонарь.

Клык удивленно, неохотно передал гитару. Тот принял ее бережно, как ребенка. Сначала прижал к груди. Поток слабо дохнул в нее, будто вдувал свою жизнь. Легонько, как живую, огладил, словно ждал, когда в ней пройдет испуг. Сбросил со струн несколько печально прозвеневших звуков. И вдруг всем показалось, что в гитаре, в ее темной глубине, затеплился мягкий огонь, просвечивая сквозь тонкое дерево, как светильник.

Пальцы Звонаря двигались осторожно и нежно, словно он перебирал не струны, а волосы ребенка. Звуки, которые влажно и сладко издавала гитара, прилетели в разгромленный дом из других пространств, где не было проломов в стенах, осветительных желтых ракет, окровавленной амуниции, ожидания смерти. Солдаты, сидящие на замызганном ковре, минуту назад гоготавшие, жадно внимавшие срамным несусветным частушкам, вдруг изумленно утихли. На лицах у них появилась одинаковая печаль, будто они сожалели о чем-то несбыточном, что их миновало, случилось с кем-то иным в недоступной чудесной дали. Звонарев запел одну из песен иеромонаха Романа.

Пушков был ошеломлен и испуган первыми словами песни. В ледяном, гибнущем городе не существовало предметов и чувств, которым бы они соответствовали. Был поражен звуками голоса, ничем не напоминавшими хриплые приказы, остервенелые ругательства, вопли о помощи, сердитые переговоры по рации, истошные стоны. Пушков изумленно глядел на солдата. Словно тот только что явился к ним во взвод, его не было во время недельных боев. Не было синих истовых глаз, высокого, взволнованно-чистого голоса. Он появился внезапно, сегодня. Был прислан к ним в штурмовую группу перед неведомым грозным свершением. Поет незнакомую дивную песню. Старается им объяснить истину, с которой явился. Но они не могут понять. Изумленные, слушают. Тревожатся от непонимания слов.

Гранатометы, огнеметы, прислоненные к стене автоматы со сдвоенными рожками. Ракетница, штык-нож, оббитый о камень бинокль. Заложенный кирпичами оконный проем с амбразурой, в которую втиснут ствол пулемета с наборной латунной лентой. Гильзы с горящей соляркой, разломанный шкаф в углу. Это их монастырь, братская тесная келия. Их привела сюда таинственная безымянная сила. Позвало неизреченное Слово. Не взвод, штурмующий дом за домом, отупевший от залпов, озверевший от потерь и усталости, ненавидящий черный проклятый город. А молодые иноки, отрекшиеся от земной суеты, преображенные, вставшие на вечернюю службу, ждущие чуда в молитвенный час. Пушков чувствовал это преображение, словно его нечистое потное тело под несвежей одеждой, с больными суставами, с синяком на плече, омылось прохладной водой, задышало и побелело, стало стройней и легче. А душа, как мумия, закутанная в брезентовые оболочки, промасленная, пропитанная горящей нефтью, ослепшая от гнева, оглохшая от рева орудий, выскользнула из утомленной плоти. Прозрачная, бестелесная, не касаясь босыми стопами земли, стоит на воздухе перед синими очами. Вопрошает, ждет обещанную ей благодать.

Долгожданное, как блеск небесного света, откровение. Острое, слезное прозрение в счастье, в любви. Русская красота, необоримость, таинственная сила, соединившая их всех в этом черном расколотом доме. Родина, ненаглядная, страдающая, собрала их по городкам, деревенькам. Посадила в длинный промороженный эшелон с притороченными к платформам боевыми машинами. Поселила среди голого чеченского поля в брезентовых островерхих шатрах. Направила в туманный город, куда с воем над их головами полетели снаряды «ураганов» и дальнобойных «гвоздик». И их первая потеря среди заводских окраин, бетонных заводов и складов. Механик-водитель Савченко, рыжий, остроносый, как лисичка, лежал на носилках, и в вывернутых кровавых карманах залипла конфета. Россия, война, солдатские галеты, банка пролитого йода, пикирующий с высоты вертолет, вонзающий колючие стрелы в крышу горящего дома, и этот бледный синеглазый солдат уверяет их, что Россия жива, что все они – ее сыны и солдаты, и каждая их жизнь или смерть у нее на устах, в ее чудных синих очах. Оплаканы ею и воспеты.

Пушков очнулся. Звонарь пел о себе. Готовил себя к чему-то, о чем уже знал. К тому, что витало над ним среди темных развалин. Сделало его избранником среди всех, здесь сидящих. Этот юноша с бледным лицом и тонкой торчащей шеей, смиренный, безропотный, был отмечен. Удалялся от них в свой отдельный и грозный путь. Еще находился здесь, среди горящих коптилок. Но его уже уносило, удаляло, и не было сил удержать. Пушков в своем прозрении, в своей внезапной догадке хотел обнять его узкие плечи, прижать к груди, нахлобучить на него каску, навьючить бронежилет, спрятать под броню в боевую машину, отправить в тыловой лазарет на краткое лечение и отдых. Вымаливал его у кого-то, неколебимого.

Звонарь умолк, отложил гитару. Она медленно затихала. В ней угасал светильник. Все сидели, слушали, как, расширяясь, подобно кругам на воде, расходится по комнате звук. Молча вставали, разбредались по углам, где были навалены матрасы, одеяла, занавески, подушки. Укладывались спать, навьючивая на себя сырую, плохо греющую ветошь. Звук гитары сквозь множество проломов и трещин вытекал из комнаты, таял в ночи. Далеко и гулко ухнула бомба, и близко, вслед за ней, рассыпалась злая очередь.

Солдаты ворочались, кашляли, бормотали во сне. Пушков обошел позицию, проверяя посты в подъездах дома, на лестничных клетках. Притаившихся снайперов, недвижных наблюдателей. В черно-белом ночном дворе разглядел размытые продолговатые пятна боевых машин пехоты, которых перегнали ближе, к рубежу обороны, спрятали среди заборов и стен, укрывая от шальных чеченских гранатометчиков. Завтра, когда пехота пойдет в атаку, машины из развалин станут поддерживать ее огнем пулеметов и пушек. Он нашел радиста перед рацией с красной ягодкой индикатора. Ротный не выходил на связь, отдыхал в соседнем доме, забравшись в спальный мешок. Эфир был свободен, и среди электрических разрядов и тресков, на частоте штурмовой группы, развлекался скучающий чеченский радист:

– Ты, русская собака, приходи в гости, я тебе яйца отрежу… Медленно буду резать, аккуратно, чтобы ты в пакетик сложил, домой своей девке отправил… Скажи, привет от Фазиля… Пусть приезжает в Грозный, я ее вместо тебя трахать буду…

В ответ звучал голос ротного радиста, довольного тем, что в скучный час долгой ночи нашелся для него собеседник:

– Фазиль ты или хрен собачий, почему уши не моешь!.. Сколько я у чеченцев ушей отрезал, и все немытые… Ты их хоть кирпичом потри или в солярку макни… А то режешь, а они как резиновая подметка…

– Эй, собака, закурить есть?.. А то «Мальборо» кончились…

– А ты фонариком помигай, я тебе из «шмеля» прикурить дам…

Пушков испытывал беспокойство и неясную печаль. Не мог забыть песню, которую пел Звонарь. Беспокойство и печаль были связаны с тем, что его, Пушкова, жизнь, протекавшая среди гарнизонов, учений, беспросветных казарменных будней, а потом здесь, в Грозном, среди ежедневных кромешных боев, таила в себе загадочную возможность. Таинственную глубину, которая оставалась непознанной, нераскрытой, заслонялась усталостью, ненавистью, непрерывной военной заботой. Как если бы он мчался в черном грохочущем туннеле с проблеском молний, вспышками металла, но знал, что где-то в бетонной стене существует потаенная дверца. Соскочишь с грохочущей платформы, нырнешь в дверцу и вдруг окажешься в чистом поле, среди тонких прозрачных трав, в которых нежно поет незримая птица. Эта постоянная двойственность томила его, заставляла думать, что он проживает одновременно две жизни. Одну явную, состоящую из взрывов, криков боли и ненависти. Другую тайную, из нежности, печали, любви, где ожидало его чудо. То ли встреча с любимой женщиной, которой у него не было, то ли свидание с матерью в заповедном райском саду, куда они после взятия Грозного приедут с отцом.

Отец, воевавший с ним рядом, был ему опорой, подмогой. Они редко виделись. Их разделяли дымящиеся кварталы, минные поля, туманные от гари площади. С передовой, которая, как кромка фрезы, врезалась в город, он не мог дотянуться до штаба, где работал отец. Но чувствовал его волю и мысль по приливам и отливам штурма, темпам наступления, замедлению и убыстрению атак. По прихотливому изгибу передовой, которая то накатывалась на городские кварталы, раскалывая коробки домов, то отступала, оставляя после себя дымящиеся пожары.

Теперь, стоя у промороженной кирпичной стены, глядя на открывшееся вдруг морозное небо, он нашел в нем две близких ярких звезды. Одну большую, лучистую, среди синей прозрачной тьмы. Другую поменьше, в розоватом дыхании. Смотрел на звезды и думал, что одна из них – это отец, а другая – он, сын.

Нужно было укладываться, залезть в спальник, натянув сверху стеганое одеяло с торчащей обгорелой ватой. Забыться чутким сном, сквозь который он будет слыщать каждый выстрел пушки, каждую близкую очередь. Чтобы в утренних сумерках натянуть на себя бронежилет и каску, подхватить автомат и, пропуская вперед солдат, спуститься в подъезд с оторванной дверью, за которой тускло синеет снег и чернеют корявые расщепленные деревья.

Перед тем как лечь, лейтенант Пушков захотел еще раз осмотреть улицу, по которой завтра пойдет в атаку. Перешел на противоположную сторону дома, к окнам, обращенным к неприятелю. Осторожно, виском и глазом, выставился из-за кирпичной кладки. Мутно темнел сквер. Из-за крыши противоположного дома неслышно летели красные трассеры. На окраинах качались два далеких пожара, отражаясь на тучах малиновым заревом. Взлетела осветительная ракета. Повисла, как оранжевая звезда. Озарила фасады с черными проломами окон, дыры и вмятины от пуль и снарядов. Длинную, запорошенную снегом улицу усыпали обломки кирпичей, комья морозной земли, вокруг которых лежали лунные тени. Убитого чеченца не было. Не было и следов тех, кто унес тело. Быть может, чеченец ожил и, не касаясь земли, выставив темную бороду, в своем камуфляже, ушел по воздуху в мертвенно-серое небо. За облака, сквозь едкий зловонный дым и пламя пожаров, туда, где в бесконечной лазури, удаленный от черных развалин, белел чудесный город.

Глава вторая

В окрестностях Грозного, в Ханкале, среди огромного пустынного поля стоят шатры. Островерхие, брезентовые, с дымами, кострами, с чашами и штырями антенн. Окружены сырыми рвами, окопами, врытыми в землю танками. Палатки, запорошенные снегом, сыплют искры из железных печек. Мешаются с полевыми кухнями, банями, походными лазаретами, горбатыми грязно-зелеными кунгами. Кажется, в эту зимнюю чеченскую степь из низкого неба опустился перепончатый громадный дракон. Впился стальными когтями в землю. Выставил вверх колючие шипы и клыки. Свил кольцами чешуйчатый хвост. Скрежещет, шевелится в вязкой, как пластилин, земле. Оставляет клетчатые отпечатки, ребристые следы, рваные рытвины. Штабы полков и бригад, тыловые службы, управления разведки и связи, столовые, нужники, дровяные склады, солдатские палатки, посты – все перемешано, сбито, тонет в липкой грязи, по которой пробирается горбатый дымный «Урал», продавливая клетчатую колею, мчится заостренная, как топорик, боевая машина пехоты. На броне, в обнимку с пушкой, зачехленный в черные маски, угнездился спецназ. Солдаты пилят дрова. Свистит солярка, нагревая банный котел. Садится вертолет, взметая ошметки бурьяна. Бегут из-под винтов, придерживая шапки, офицеры связи. Два других вертолета, в блеске кабин, с подвесками ракет и снарядов, совершают облет территории. Сближаются, как две тусклые стрекозы. Расходятся в стороны, и один идет над насыпью с мертвым, без тепловоза, составом, другой скользит вдалеке, просматривая арыки и лесозащитные полосы. В сердцевине тесного разношерстного лагеря, как княжеский терем, окруженный посадами, слободами, непролазным частоколом и рвом, спряталась ставка командующего. Самоходная гаубица под маскировочной сеткой. Бойница с ручным пулеметом. Мачта с антеннами. Штаб группировки, управляющий штурмом Грозного.

В просторной штабной палатке с ровно шумящим калорифером на широком столе, под голыми яркими лампами, была расстелена карта Грозного. Красные стрелы ударов, синие овалы и линии воспроизводили картину штурма. Направление атак, расположение укрепрайонов, численность чеченских отрядов и имена полевых командиров, защищавших город. Перед картой стояли генералы в полевой пятнистой форме, не обращая внимания на позвякивание телефонов и бульканье раций. Смотрели на пятнистую, из множества разноцветных крупиц составленную карту. Так выглядит керамическая чашка, на которую наступил тяжелый сапог, превратил ее в скопление мелких осколков, впечатал в землю.

– Не подумайте, Геннадий Николаевич, что я тороплю вас или недоволен темпом наступления. Но, мне кажется, при определенных условиях мы бы могли завершить операцию ко дню нашего военного праздника. Это было бы правильно понято в войсках. Правильно понято народом. Правильно понято и оценено Верховным. – Так говорил командующий группировкой, генерал-полковник, широкоплечий, грузный, с крупным лысеющим черепом, тяжелыми, медленно шевелящимися губами, остро взглядывая на генерала с двумя зелеными неброскими звездами, руководящего штурмом. Генерал-лейтенант, невысокий, бодрый, с крепким носом и подвижным ртом, еще не остыл от доклада, сделанного перед картой. Сжимал пластмассовую указку, которой только что энергично водил по карте, рассекал ее на ломти, протыкал острием укрепрайоны, делал круги и завихрения в воздухе, изображая маршруты штурмовых групп и пути отхода противника. Третий генерал, с одной зеленой полевой звездой, самый молодой, сутулый, по-медвежьи упругий и крепкий, напоминал штангиста, готового нагнуться и ухватить лежащую перед ним штангу. Генерал-майор молчал, ревниво слушал разговор, не принимая в нем участия. Он руководил войсками, которые бились в горах, оттесняя чеченцев в глубину засыпанных снегом ущелий. Главная часть группировки была скована боями в Грозном. Ему в горах не хватало войск, не хватало артиллерии, не хватало десантных и штурмовых вертолетов. Все внимание Москвы, политиков, журналистов было привязано к Грозному. Он ревновал к своему талантливому удачливому товарищу, на котором сосредоточивался острый интерес публики, за которым неотступно следили бесчисленные глазки телекамер, который ежедневно, на фоне развалин или двигающихся военных колонн, давал по телевизору короткие бодрые интервью.

– Еще раз повторяю, Геннадий Николаевич, не тороплю, Боже упаси. Берегите людей, не жалейте снарядов. Но было бы правильно, если бы в Кремле в день праздника мы смогли доложить стране о завершении грозненской операции.

– Уложимся, товарищ командующий, – энергично успокаивал генерал-лейтенант, неуловимым мерцанием зрачков приглашая к разговору своего начальника штаба, молча внимавшего командирским разговорам. Тот чутко и тонко улавливал невысказанные командующим опасения, тайные упования и надежды, которые связывались с победным окончанием кампании. Это были надежды на высшие награды, на повышения в званиях, на стремительный взлет карьеры. Министр обороны, «шелестящий маршал», как его называли в войсках, был стар, бездеятелен, откровенно нелюбим армией. Назначенный на должность прежним главой государства, находясь постоянно рядом с опустившимся, больным президентом, он имел репутацию раболепствующего царедворца. Олицетворял распад и гниение, охватившие страну, поразившие армию. Новый, на глазах рождавшийся президент, обязанный своим восхождением победоносной чеченской кампании, зависел от них, генералов, рассматривающих карту Грозного. Зависел от победоносного завершения штурма. От сроков победы, которая должна была случиться накануне выборов. Вдохновленный победой народ должен был избрать своего любимца, победоносного президента. Командующий, «покоритель Кавказа», после отставки нынешнего министра рассчитывал на министерский пост. Созвездие молодых генералов, победителей в чеченской войне, стремительно, с полей сражений, выдвигалось на первые роли в Генеральном штабе, в Министерстве обороны, в военных округах. Эти мысли читались на тяжелом, губастом лице командующего. Они были их общими мыслями. Объединяли их в нерасторжимое целое, не исключающее внутреннего соперничества и ревности.

– Противник стремительно теряет боевой дух, товарищ командующий. Утрачивает способность координировать оборону. Мы продолжаем рассекать его главные силы, отрезаем их от основных городских коммуникаций. У них уже не хватает боеприпасов и живой силы. Думаю, еще несколько дней, и противник будет опрокинут. Еще бы погодка не подкачала! Авиация бы нас поддержала!

– Главная погода – в Москве. Там бы она не испортилась. – Генерал-майор произнес эти слова с угрюмо-ворчливой интонацией, которая едва скрывала его досаду. Не он, а его удачливый соперник добивал врага в поверженной столице. Не его десантники, мотострелки и морские пехотинцы пробивались к дворцу Масхадова, чтобы водрузить штурмовой флаг на сгоревшем фасаде, оставить на обугленном портале залихватские, весело-скабрезные надписи, как на стенах рейхстага. Он не мог утаить свою досаду, маскировал ее плохо скрываемой, ворчливой интонацией. – Как бы нас опять не остановили, из-под носа не утянули победу.

Командующий, не меняя выражения тяжелого, утомленного лица, быстро и весело взглянул на генерала, угадав его ревнивое чувство. Соперничество двух его подчиненных, их состязательность, жадное предвкушение славы, неутомимое желание отличиться, обойти соперника были благодатной основой, которая позволяла командующему управлять обоими. Сталкивать и разводить их честолюбия. Поддерживать в них постоянную одержимость. Двигать их параллельными путями, в разных районах Чечни, к общему победному финалу. Война, которую они вели, была изнурительной и тяжелой, на пределе сил истощенной страны и армии. Требовала от командиров избытка энергии, которую он, командующий, вселял в своих подчиненных, тонко управляя их тщеславием и гордыней.

– Нет, Владимир Анатольевич, на этот раз предательство никак невозможно. – Командующий боднул воздух лобастой головой, похожий на сердитого быка, саданувшего рогом забор. – Не те времена, другой Верховный. Той власти, чтобы удержаться, необходимо было поражение. Этой власти нужна победа. Тогда, в той чертовой первой войне, мы с вами были генералами поражения. Теперь мы станем генералами победы.

Они молча стояли над озаренной картой Грозного, напоминавшего раздавленный узорный сосуд. Этой бумажной карте, раскрытой под брезентом штабной палатки, соответствовал ночной удаленный город, в котором в эти минуты шли непрерывные ночные стычки. Перемещались невидимые пулеметчики и снайперы. Действовали минеры, устанавливая фугасы на путях завтрашнего продвижения войск. Наталкивались друг на друга группы разведчиков, вступая в короткие злые перестрелки. Внезапно взрывался дом от попадания ночной тяжелой бомбы, превращаясь в красный, изрыгающий копоть и пламя взрыв. Генералы смотрели на карту и единым взором прозревали три наложенные одна на другую реальности. Клетчатую разрисованную бумагу, похожую на отпечаток огромного пальца. Ночной угрюмый город, наполненный притаившимися, ненавидящими друг друга врагами. Белоснежный Георгиевский зал Кремля с алмазными люстрами, золотыми надписями на мраморных стенах – и они, генералы, любимцы народа, в сияющих орденах и погонах, подымают за Победу бокалы шампанского.

– Та сволочь, что нам мешала на прошлой войне, она вся на местах, рядом с Верховным, – упрямо и зло повторил генерал-майор. – Шепчет ему на ухо. На телевидение такие передачи пускает, что народ от тоски выть начинает. Опять мы, генералы, похожи на горилл узколобых. Опять – бедненькие чеченцы и русский солдат-кровопийца! Дали бы волю, я бы этих долбаных олигархов и депутатов картавых подарил Басаеву, чтобы он их на цепи подержал. А потом бы у них взять интервью, если им до этого языки не отрежут.

– Нет, – убежденно сказал командующий, – предательство невозможно: Верховному верю. Он сам офицер, армию понимает и любит. Если армия знает, что ее любит Верховный, что ее любит народ, она воюет и побеждает. Погодите, эта сволочь уйдет. Мы, военные, в политике не все понимаем, хотя много и чувствуем. Можно одно сказать, у России появился хозяин, у армии появился Верховный.

Генералы молчали, не желая вслух высказывать свои подозрения, свою веру, свое понимание невидимых московских интриг, где сталкивались кланы, боролись банки и корпорации, рушились и возносились карьеры, а в это время взрывались дома, двигались по чеченским дорогам военные колонны и в моздокском госпитале раненный в печень десантник матерился под капельницей.

– Ну что ж. – Командующий испытующе осмотрел своих подчиненных, словно желал убедиться в их верности, надежности, готовности вместе идти до конца. – Теперь давайте послушаем, как продвигается операция «Волчья яма». Удается или нет наша хитрость… Назаров! – крикнул он порученцу в соседний отсек палатки. И когда тот неслышно возник, словно прошел сквозь брезент, командующий приказал: – Зови начальника разведки. Пусть доложит!.. А вы начнете! – кивнул он начальнику штаба.

Начальник штаба был статный молодой генерал, румяный, с пышными усами, под которыми едва заметно улыбались сочные губы. Казалось, эти губы и пышные ухоженные усы были созданы для застолий, для витиеватых тостов и радостного хохота, анекдотов и шуток, вкусной еды и питья. Его карие, влажные, слегка навыкате, глаза доброжелательно и спокойно рассматривали начальников, разложенную вафельно-пеструю карту, голые электрические лампы и позвякивающие на отдельном столике телефоны. При взгляде на него казалось, что он расценивал свое пребывание здесь, в Ханкале, в полевых условиях, как временное неудобство, которое рано или поздно кончится, и он вернется в привычный для него комфорт и приятное общество, где чистая одежда, вкусная еда, дорогой одеколон и сигареты снова станут доступными и естественными. Это впечатление от начальника штаба было обманчиво. Две недели назад вертолет, на котором он облетал позиции, был сбит и упал. Экипаж погиб, а начальник штаба с поломанным ребром целый час отстреливался из короткоствольного автомата от наступавших боевиков, пока не подоспел отряд спецназа. Теперь под мундиром все еще сохранялись повязки. Он избегал резких движений, чурался рукопожатий. Не спал от болей.

Вошедший в палатку полковник, начальник разведки войск, штурмующих Грозный, был высок, худ, с бледным утомленным лицом, на котором жестко топорщились короткие офицерские усы и тревожно светились запавшие большие глаза. Волосы его начинали седеть, на широком лбу пролегли первые, тонко прочерченные морщины, и казалось, вся его воля была направлена на сбережение оставшихся сил, на их разумное расходование, что позволило бы выполнить до конца кромешную, выпавшую на его долю работу. Он был сосредоточен, напряженно смотрел на карту, удерживал в голове множество упорядоченных сведений, которыми по первому требованию был готов поделиться с начальством. Днем с группой спецназа на «бэтээрах» он исследовал берег Сунжи, вдоль которой, как предполагалось, станут прорываться из Грозного остатки отрядов Басаева. Вечером, перед вызовом в штаб, изучал радиоперехваты, стараясь из косноязычных текстов, из намеков и кодов, из полупонятных словосочетаний выудить сведения о перемещениях боевиков, об их намерениях и боевом духе. Ночью, после доклада командующему, ему еще предстояли встречи с агентурой, вернувшейся из расположения боевиков, допрос пленного, захваченного спецназом.

– Итак, прошу доложить, как реализуется секретный план, – строго воззрился командующий. – Как вы копаете «Волчью яму»?

– Докладываю, товарищ командующий… – Начальник штаба бодро взял указку, но действовал ею осторожно, скрывая уколы боли. – Стыки в обороне полков обозначены… На стыках до предела снижена боевая активность… Методами ложного радиообмена противнику внушается мысль о том, что в обороне существуют бреши, пригодные для прорыва… Выбраны два коридора, исходя из расположения основных частей противника и направления наших штурмовых ударов… Северный коридор, через Старопромысловский район, маловероятен для прорыва, ибо удаляет противника от горной части Чечни, куда, по всей видимости, стремится уйти Басаев… Юго-восточный коридор, через Заводской район, по берегу Сунжи, в направлении Ахан-Калы, предпочтителен…

Командующий сощурил глаза, потянулся к карте, словно чутко, по-звериному ловил тонкие, приносимые ветром запахи. Во всей его отяжелевшей грузной фигуре обнаружилась молодая хищная сила. План, о котором шла речь, родился в его голове. Выманить чеченцев из осажденного города. Открыть их отрядам, изнуренным в боях, пути отхода. На стыках полков, сжимавших кольцо обороны, обозначить мнимые коридоры, куда заманить врага. Город, оставленный бандами, будет взят в короткие сроки. Прекратятся потери. Прекратятся изнурительные нападки прессы на воюющих генералов. Занятые в штурме войска будут переброшены к югу, в горы, на усиление группировки, добивающей чеченцев в Аргунском ущелье. Отряды Басаева, покинувшие позиции в городе, оставят укрепрайоны, огневые точки, амбразуры. Окажутся в открытой степи. Попадут в огневой мешок, сядут на минное поле, будут уничтожены.

– Удалось установить агентурный контакт с Басаевым? – Командующий повернулся к начальнику разведки, и в повороте его тучного немолодого тела обнаружилась пружинная гибкость и легкость. План, который родился в его голове, был хитроумной находкой охотника. Среди стратегических расчетов, приказов на применение вакуумных бомб, тактики уличных боев, медленной, изнурительной технологии, согласно которой войска вторглись в Чечню и, как ленивая лава, двинулись по равнине, растягивая коммуникации, протаскивая колонны с горючим и боеприпасами, занимая города и селения, окружая их позициями гаубиц, вертолетными площадками, лагерями полков и бригад, – план, родившийся в голове генерала, был древним, простым и извечным. Изобретением ловца и охотника. Радовал, веселил, затрагивал глубинную страсть игрока и добытчика, чувствующего живую психологию противника, его повадки и нрав. Делал войну не просто тупой инженерной машиной, слепо перемалывающей города и селения, а страстным живым соперничеством врагов, их воли, ума и коварства.

– В окружении Басаева есть люди, с которыми устанавливается связь. – Начальник разведки, которому был доверен общий план операции, разрабатывал его детали, прочерчивал его контур, оснащал подробностями, создавая из грубого торопливого подмалевка тщательно прорисованную картину. Автором замысла был командующий. Тонким стилистом и исполнителем был начальник разведки. – Басаеву станет известно, что один из офицеров штаба за немалые деньги, сто или двести тысяч долларов, покажет безопасный проход. Басаев несомненно станет щупать коридоры, посылать группы разведки. Мы обеспечим сравнительно беспрепятственный проход этих групп. Радиоперехваты свидетельствуют, что Басаев и другие командиры близки к тому, чтобы принять решение на прорыв. Мы подтолкнем его к этому решению. Мы подбираем офицера, который сделает Басаеву выгодное денежное предложение.

– Басаев – чуткий и осторожный зверь. Он-то и есть настоящий волчара!.. – Командующего раздражала простота и спокойная отточенность, с которой докладывал начальник разведки. – Он, как волк, учует железо капкана и не наступит!.. Его надо усыпить, обмануть, отвлечь!.. Он за версту угадает подвох!.. Он столько раз выходил из смертельного кольца в Абхазии, в Буденновске, в Ботлихе!.. Он заговоренный, зверюга!.. Его не берет ни пуля, ни бомба, ни сверхточная ракета!.. Надо досконально знать все его повадки, все норы, все звериные тропы!.. Надо знать, как он рвет горло жертве!.. Как слизывает кровь с губ!.. Где закапывает кость!.. Я его, волчару, добуду!.. Я с него шкуру сдеру, постелю у порога и ноги вытирать стану!.. За Буденновск, за русских беременных баб, за Майкопскую бригаду, за поруганную русскую честь!.. Я его, курву, достану!..

Командующий преобразился от ненависти. Лицо его помолодело и разрумянилось, как на морозе. Глаза, обычно сощуренные, прикрытые мохнатыми бровями, раскрылись. Были синие, яркие, гневные. Он легко поворачивал могучее натренированное тело. В его движениях появилась ловкость ставящего петли ловца. Угадав впечатление, которое он производил на присутствующих, ненавидя, веселясь, зная коварную силу и вероломство противника, сознавая свое над ним превосходство, он произнес: – Как там в басне Крылова? «Ты сер, а я, приятель, сед…» Вот мы и столкнем его, зверюгу, в волчью яму!..

– Чтобы не было утечек, Анатолий Васильевич, – генерал-лейтенант, штурмующий Грозный, наставительно и одновременно с едва заметной симпатией обратился к начальнику разведки, – минимум посвященных.

– О плане в целом знаем только мы, здесь присутствующие, – сухо ответил полковник. – С командирами полков работают мои люди, не посвященные в операцию. Агентурный контакт проходит под моим личным контролем. Хочу повторить, товарищ генерал, что следует усилить давление на противника в направлении от центра к Заводскому району, побуждая его идти на прорыв.

– Давление будет усиливаться. Сегодня мы взяли четыре дома, дошли до сквера. – Генерал-лейтенант повернулся к командующему. – Завтра, я полагаю, будет взят еще один жилой дом и Музей искусств… Ведь там у вас, на этом направлении, сын воюет. – Генерал-лейтенант обратил эти слова к полковнику, неуловимо выражая свое сочувствие, благодарность, уверенность, что не случится беды. – Все у него нормально?

– Так точно, – сухо ответил полковник.

Они стояли над картой. Город был похож на лист лопуха, в котором истлела живая ткань, но сохранились бесчисленные омертвелые сосуды и жилки. Сквозь город, напоминая стебель мертвой ботвы, извивалась Сунжа. Через предместья и окраины река истекала на равнину. Вдоль Сунжи, мимо нефтехранилищ, стальных резервуаров и башен, на стыке первого и десятого полков, готовился коридор. Создавались подразделения быстрого минирования. Выстраивались огневые точки. Пристреливались цели. Сосредоточивались минометные и артиллерийские батареи. Сюда, на этот заснеженный берег, вдоль медлительной черной воды, выманивался Басаев. Выдавливался штурмовыми группами. Вытеснялся артналетами и бомбардировками. Тонко высвистывался манками ложных радиообменов и агентурных донесений.

Начальник разведки рассматривал карту города, держа в сознании множество данных и сведений, наименований и чисел, кодов и позывных, И среди этой многомерной, напоминающей голограмму картины присутствовала драгоценная, живая ее сердцевина. Его сын, командир взвода, находившийся вместе со своей штурмовой группой в районе сквера, неподалеку от Музея искусств, которой завтра предстояло атаковать в интересах разведоперации.

– Ну что! – командующий громко хлопнул сильными белыми ладонями. – Перейдем к последней и самой приятной части нашей программы!.. Поздравим Владимира Анатольевича с днем рождения!.. – Он приобнял генерал-майора, его сутулые крепкие плечи, и громко позвал порученца: – Назаров!..

Тот вырос из-под земли, и командующий, пародируя сказку про скатерть-самобранку, шевеля в воздухе растопыренными пальцами, сказал:

– Сообрази нам, Назаров, что-нибудь эдакое!.. По случаю дня рождения Владимира Анатольевича!..

– Есть коньячок, осетринка!.. – с веселой готовностью сказочного молодца отозвался порученец.

– Ну и неси, что Бог послал!

– Прикажете рюмки или фужеры?

– Да хоть и фужеры!.. Лишь бы не проливалось!..

Казалось, порученец отсутствовал секунду. Появился с подносом, на котором стояла толстобокая бутылка французского коньяка, тарелки с осетриной, красными лепестками семги, пять круглых фужеров и маленькие серебряные вилочки. Ловким жестом любезного официанта поставил поднос на стол рядом с картой.

– Прикажете разлить, товарищ командующий? – И, дождавшись кивка, с наслаждением стал наполнять фужеры светящимся золотистым напитком.

– Дорогой Владимир Анатольевич. – Командующий, не прикасаясь к фужеру, лишь весело поглядывая на стеклянный золотистый сосуд, обратился к имениннику, который, ожидая поздравлений, взволнованный и серьезный, вытянул руки по швам. – Ты встречаешь свой день рождения не в кругу семьи, а на поле боя, в кругу боевых товарищей, как и следует настоящему воину. Тебя любят солдаты, уважают офицеры и боятся и ненавидят враги. Где появляешься ты с войском, там земля горит под ногами бандитов, там русский солдат одерживает победу. Пожелать тебе храбрости?.. Ты и так храбр и отважен. Пожелать здоровья?.. Ты и так, слава Богу, неутомимый, двужильный… Желаю, чтобы тебя не оставляла удача. Чтобы ты и впредь был среди первых. Чтобы мы, генералы чеченской войны, всегда были вместе. Ибо вместе мы – великая сила. Мы еще послужим армии, послужим России. А чтобы ты, Владимир Анатольевич, помнил этот свой день рождения, который празднуешь в Ханкале, делаю тебе этот подарок! – Командующий шагнул в сторону, к табуретке, накрытой куском чистой материи. Откинул холщовую ткань. Извлек на свет кривую восточную саблю в узорных серебряных ножнах. Протянул генерал-майору.

Именинник радостно принял саблю. Держал ее на свету, жадно оглядывая черненое серебро, перламутровые инкрустации, арабские витиеватые надписи, среди которых сияли сердолики, яшмы и ониксы. Вытянул лезвие, на котором зажглась голубая слепящая молния. С легким звяком вогнал клинок обратно в узорные ножны.

Чокнулись, выпили, заедали коньяк белой рыбой. Смотрели на саблю, которая лежала на карте, пересекая город с юга на север.

– Разрешите тост, товарищ командующий…

Генерал-лейтенант, дождавшись благодушного разрешающего кивка, обернулся к боевому товарищу. Их глаза твердо и зорко встретились. В них было все то же соперничество, тайная ревность, но и солидарность боевых генералов, добивающих одного и того же врага, чистосердечное любование друг другом.

– Володя, хочу тебе пожелать настоящей русской генеральской славы!.. Хочу, чтобы эта слава была не меньше, чем слава Ермолова, Скобелева и Жукова!.. Ты – надежда русской армии!.. Твои операции, я уверен, будут изучать в Академии Генерального штаба!.. И знай, что бы ни случилось в твоей судьбе, я – рядом!.. Приду к тебе и в час недобрый, и в минуту твоей победы!.. А чтобы помнил наш совместный чеченский поход, прими от меня подарок!.. – Он шагнул все к тому же табурету, прикрытому белым холстом. Вынул из-под него большую тяжелую книгу. – Трофей! Специально из Мекки прислали в библиотеку Масхадова!..

В смуглой коже, с золотыми углами, усыпанный самоцветами, с глубоким тиснением, Коран напоминал тяжелый ларец с драгоценностями. Именинник бережно принял книгу. Приоткрыл ее. Отпустил страницы. Они, как росой, брызнули разноцветными буквицами, сочными узорами, арабской священной вязью. Коран лежал на сильных генеральских ладонях, воздух вокруг книги тонко и нежно светился.

Выпили за здоровье. Книга легла на карту, рядом с саблей, прикрывая своей золоченой тисненой кожей район площади Минутка, где в туннеле, среди обломков джипа, лежал неубранный труп горожанина и на бетонной стене красовалась надпись с подтеками: «Джихад – наша дорога в рай!»

– Ну что, – произнес командующий, – третий тост за погибших…

Они подняли бокалы на уровень груди, молча склонили головы. Именинник, глядя, как плещется в коньяке золотая искра, больной тяжелой мыслью подумал о вчерашней утрате. Вертолет с десантниками был подбит в горах и рухнул на снежный склон, унеся на тот свет двадцать молодых душ. Весь вчерашний и сегодняшний день в районе падения, на лесистых склонах, шел бой. Десантники прорывались к обломкам, выносили на плечах погибших товарищей, гибли под пулями. Загружали в вертолеты обгорелые трупы. Об этом была угрюмая мысль генерала, созерцавшего на дне своего бокала золотую коньячную искру…

Краткие поздравления, без подарков, высказали начштаба и начальник разведки. Именинник разлил по фужерам остатки коньяка, порозовевший, вдохновленный, произнес заключительный тост:

– Спасибо вам за добрые слова, которые дороже любых наград… Хочу поднять этот бокал за ваше здоровье, товарищ командующий… Поблагодарить, как говорится, судьбу за то, что мы воюем под вашим началом… Учимся у вас, перенимаем стратегию и тактику, особенно то, что зовется военной хитростью, копанием «волчьих ям»… Будет день, когда мы все вместе пройдем по красивой летней Москве, заглянем в зоопарк и посмотрим, как сидят в клетках Басаев, Масхадов, Хаттаб и прочие ваххабитские волчары с вырванными клыками… За Победу!.. За русское оружие!.. За Россию!..

Прощались. Каждый уходил в свой кунг, чтобы продолжить работу, принимать доклады, планировать завтрашний день. Генерал-лейтенант, кому предстояло назавтра продолжать операцию в Грозном, многомерный бой, продвигая утомленные части через центр на юго-восток, выдавливая отряды Басаева, остановил начальника разведки:

– Анатолий Васильевич, что я подумал… Тебе нужен сейчас холодный ум и спокойные нервы… От тебя зависит, затолкаем ли мы зверье в «волчью яму»… Твой сын на переднем крае… Выходит так, что сам ты его бросаешь в самое пекло… Давай на время переведем его в первый полк, в оцепление… Сделаем дело – вернем его снова на передний край… Война еще длинная, навоюется…

Полковник молчал, и генерал в темноте не мог разглядеть выражение его лица. И только в голосе, когда тот ответил, прозвучала едва уловимая благодарность:

– Пускай воюет там, где воюет.

И они расстались, пожелав друг другу спокойной ночи.

Начальник разведки полковник Пушков после доклада командующему сидел в ночном кунге за тесным столом. При свете железной лампы изучал перехваты чеченских радиостанций, работающих среди развалин, в штабах полевых командиров, в разных районах города. Листки с распечатанными перехватами несли в себе позывные, команды, косноязычные, на неправильном русском, фразы, просьбы о помощи, иносказательные цифры потерь, упоминания о пленных, о погибшем полевом командире, едкие шутки, злые проклятья, обрывки молитв, требования срочно прислать горючее, упоминание об аккумуляторных батареях, принадлежащих какому-то Лечи, о джипе, подбитом на площади Минутка, о каких-то ампулах с кровью, о каком-то Ахмете, потерявшем руку, о подземных переходах, где прорвало канализацию и невозможно передвижение.

В этих обрывках, обрезках, напоминавших огромную сорную кучу, Пушков опытным слухом и взором отыскивал драгоценные зерна. Выуживал их из хаотичных потоков боевой информации, витавшей в гибнущем городе. Откладывал сверкающие крупицы в сторону. Соединял с добытыми накануне. Так действует реставратор, рассматривая опавшую стену с расколотой, обвалившейся фреской. Среди битого кирпича и известки, разноцветной крупы отыскивает крохотные фрагменты лица, орнамент одежды, складки плаща. Неусыпным кропотливым трудом соединяет их вместе, воссоздавая утраченный облик. Образ, который воссоздавал Пушков, был не апостол, не ангел, не Иисус, не Дева Мария. Это был облик Шамиля Басаева, его лысый бугристый череп, черно-синяя борода, кривые жестокие губы, черно-вишневые, умные, чуть навыкате, глаза.

Его позывной – «Джихад» – редко появлялся в эфире. Но его оплетало, к нему стекалось, окружало его множество линий связи, обозначавших главный штаб обороны. Так паутина, развешенная по ветвям, своим концентрическим узором, ведущими к центру линиями указывает местоположение паука, притаившегося в сердцевине узора.

Сопоставление фраз, анализ приказов, исследование интонаций убеждали Пушкова в том, что сражение за город достигло зыбкой, неустойчивой грани, на которой колебалось равновесие сил. Ярость атак и контратак, волевой порыв наступления и упрямый отпор обороны. Требовалось усилие, серия ударов, усиление огня, продвижение в глубь рассеченных районов, и оборона дрогнет. Начнет рассыпаться, стягиваться в локальные ядра, в слепое неуправляемое сопротивление разрозненных групп, потерявших из вида штаб, не слышащих своих командиров.

По некоторым намекам Пушков угадывал нервозность в штабе Басаева. Признаки изменения тактики. Командиры соседних частей то и дело приглашались на встречи. Проходили совещания, на которых формировался неведомый план. Разведка чеченцев испытывала на прочность кольцо окружения, пыталась нащупать бреши. Все говорило о возможном прорыве, когда крупные массы противника клином пронзят блокаду, оставят город и уйдут на юг, в горы. Соединятся с другими отрядами, чтобы там, в неприступных ущельях, продолжить войну.

Пушков старался проникнуть в таинственный план. Угадать ход мыслей Басаева. Просвечивал на незримом экране его мозг, где гнездился дерзкий проект. Вживался в его вероломный нрав. Усваивал его повадки бесстрашного, беспощадного воина. Удачливого хитреца. Ненавистника русских. Любимца отчаянных безрассудных вояк, радостно кидавшихся за ним из войны в войну. Богача, захватившего нефтяные прииски, заводы и нефтезаправки. Аскета, обходившегося брезентовой курткой, парой сапог и «Калашниковым». Мечтателя, замыслившего воздвигнуть исламскую страну на Кавказе, от Черного моря до Каспия. Холодного убийцу, стрелявшего в рожениц. Нежного семьянина, обожавшего дочек и жен, построившего для семьи роскошные дворцы с садами, бассейнами, антеннами космической связи.

Пушков воевал с Басаевым, с ним лично. Хотел его победить. Проникнуть в его таинственный замысел. Внести в него малый изъян, чтобы проект накренился, скользнул по наклонной плоскости и ссыпался к нему, Пушкову, в ладони. И тогда в оставленный коридор на стыке полков, по белому снегу вдоль черной ленивой Сунжи, пойдут в ночи тысячи боевиков. Нагруженные оружием, тюками с продовольствием, пулеметными лентами, станут подрываться на лепестковых минах, пятная черную ночь красными короткими взрывами.

Пушков напрягал воображение, концентрировал волю. Колдовал, вызывая из черной ночи образ Басаева. И так велика была его страсть, так сильны были его заклинания, что в полутемном кунге из пылинок, мутных теней, света настольной лампы материализовался желтоватый бугристый череп, гуща синей смоляной бороды, оттопыренные хрящеватые уши, кривая ухмылка и яркие, злые глаза. Со смехом взирали они на Пушкова, отрицали его, издевались, сулили ему поражение. Образ секунду витал в металлическом кунге и канул. Умчался обратно, через пространство ветреной ночи, минуя посты и дозоры, погружаясь в пожары ночного города. Туда, где в подземном бункере, на деревянном удобном ложе, под пестрым одеялом дремал Басаев, обняв в полутьме плечи русской наложницы.

Следующий час ночи полковник Пушков разговаривал с агентом, доставленным к нему в кунг из развалин Грозного. К утру агента отвезут на «бэтээре» в город, оставят на нейтральной полосе, среди одноэтажных разоренных домов, и тот скроется среди поломанных садов, продырявленных заборов и сорванных снарядами крыш. Смешается, как мутная тень, с погорельцами и бездомными бродягами.

Агент, худощавый, светловолосый, голубоглазый чеченец, с наслаждением пил горячий кофе, держа обеими ладонями большую фарфоровую чашку. Наклонил над ней тонкий хрящеватый нос, с горбинкой у переносицы. Эта нервная, изогнутая линия носа, синие, под золотистыми бровями, глаза, желтая пшеничная бородка делали его похожим не на чеченца, а на представителя загадочного, исчезнувшего народа, выброшенного волнами истории к стенам Кавказского хребта. Этот народ потерял свое имя и память, одиноко, из века в век, блуждает среди чуждых племен, не сливаясь с их смуглой, черно-синей кавказской расой.

Агента звали Зия. Он был художник. Утверждал, что его картины висят в Музее искусств. Его мать, сестра и племянники уехали из Грозного в самом начале штурма. Сам же он остался в одноэтажном кирпичном доме с бирюзово-зелеными воротами, чтобы сохранить от пожаров и обстрелов свои холсты, в которых он отобразил созданную им мифологию. Он стал работать с Пушковым после того, как полковник помог его бедствующим родственникам найти в Махачкале приют и работу, обеспечил кров и кусок хлеба.

Зия пил вкусный крепчайший кофе, наслаждался теплом, безопасностью, возможностью говорить с интеллигентным, внимающим ему человеком.

– Чеченский народ – всем народам чужой, – рассуждал Зия, смакуя драгоценную душистую чашу. – Ему на земле тесно и неуютно. Мы, чеченцы, как пришельцы, инопланетяне. Будто прилетели с других планет, никто нас не понимает, не любит, не хочет выслушать. Я вывел такую теорию, что чеченцы – это жители Атлантиды, уцелевшие от потопа. Они плыли на ковчеге, когда случился потоп и сгубил Атлантиду. Наш народ устроен так, как был устроен божественный народ Атлантиды в золотой век. Мы храним в себе образ райской, божественной жизни, но не можем устроить рай на этой грешной земле. Поэтому и находимся в непрерывной вражде с другими земными народами…

Глаза художника возбужденно мерцали под тонкими золотыми бровями. Свет лампы падал так на его бородку и пшеничные волосы, что лицо его окружало сияние. Он и впрямь казался небожителем, источавшим свечение иных миров. Пушков был знаком с его странностями и фантазиями. Почитал его за блаженного. Сомневался, можно ли такому человеку, как он, поручить доверительный и опасный контакт с окружением Басаева.

– Мы, чеченцы, должны были идти путями духа. Взращивать в своей среде художников, философов и артистов. Мы должны были вернуть себе утраченные знания нашей прародины Атлантиды. Наши великие предки умели угадывать будущее, передавать мысли и чувства на расстояние, владели тайной тяготения и вечной жизни. Но свирепые, выродившиеся вожди, такие, как Дудаев, Басаев, Масхадов, захватили власть. Использовали ее для кровавых деяний. Стали убивать, воровать, мучить людей, торговать ими, как рабами, расстреливать на площадях. Нас сделали врагами всего человечества, и теперь нас посыпают бомбами, наши картины и библиотеки горят, наши философы и артисты бредут по дорогам, как беженцы, с нищенской сумой…

Пушков всматривался в исхудалое лицо художника, стараясь угадать, где кончаются его творческие фантазии и начинаются лукавство и хитрость, позволявшие выжить среди свирепых полевых командиров и ожесточенных русских солдат.

– Я должен выжить. Когда завершится война и уцелевшая часть народа вернется на свое пепелище, я передам моему народу сбереженные тайные знания, мои картины и рукописи. Народу потребуется лидер. Не богач, не свирепый воин, не хитрый политик. Но мудрец и философ, который расскажет людям о золотом веке, о земном рае, об искусствах и ремеслах нашей древней и прекрасной прародины. В Музее искусств висит моя картина. На ней изображены люди, научившиеся побеждать гравитацию. Они идут по водам, по гребням волн, исполненные духа и света, за своим предводителем и вождем. Мне кажется, я научился побеждать тяготение. Я испытал столько горя, произнес столько молитв, что это лишило мое тело вещественности. Мне кажется, я могу перейти через Сунжу без моста, не замочив ноги…

Пушков знал, что в разрушенный дом художника иногда заходит журналист, работающий в стане Басаева. Этот журналист по фамилии Литкин служил по найму французского телеканала, передавал из Грозного репортажи, прославлявшие боевиков, воспевавшие их мужество и героизм. Его телевизионные ролики, которые он продавал иностранным агентствам и российским либеральным программам, содержали кадры подорванных русских танков, обгорелых солдат, допросы российских пленных. Он был мастер интервью с полевыми командирами, проклинавшими Россию и русских. Литкин был смел, умен и удачлив. Был любим чеченцами. Был допущен к Басаеву. Создавал кинолетопись чеченской обороны Грозного. Искусный солдат информационной войны, воевал против русской армии. Был враг, которого Пушков собирался использовать в интересах разведоперации.

Возбужденный горячим кофе, найдя в Пушкове терпеливого и благосклонного слушателя, Зия не умолкал:

– У меня кончаются краски. Нет холста. Мои карандаши и бумаги сгорели. Остались только угли. Но я начал картину. Пишу ее на стене. Пишу бой между чеченцами и русскими, страшный смертный бой. Воины сошлись в рукопашной. Пронзают друг друга автоматными очередями. Распарывают ножами и штыками. Руками разрывают друг другу рты и выдирают глаза. Их души излетают из окровавленных, изуродованных тел. И как только они вылетают и устремляются в небо, они обнимаются один с другим, целуют один другого в уста. Там, на небе, садятся за один стол, наливают друг другу кубки с вином, угощают виноградом, чудесными плодами, любят друг друга. Они забывают про грешную землю, где остались их растерзанные тела. Славят Творца за то, что Он избавил их от этих тел, от бремени страшных земных грехов…

Лицо художника было восторженным, источало сияние. Пушков представлял, как в доме без крыши, среди снега, навалившего на столы и кровати, на белой стене художник рисует картину сражения, и в окнах без стекол синеет морозный сад.

– Дорогой Зия. – Пушков дождался, когда художник умолк, погрузившись в свои видения. Осторожно и настойчиво вывел его из области мечтаний. – Скажи, когда придет навестить тебя Литкин?

– Быть может, завтра… – рассеянно отозвался Зия. – Или послезавтра… Он хотел прийти с телекамерой, заснять мою фреску… Как я рисую на стенах разрушенного города…

– Ты сказал, что он имеет доступ в штаб Басаева. Встречается с полевыми командирами.

– Они его любят и ценят… Он рискует головой, работает под бомбами… Он делает фильм о Шамиле Басаеве… Хочет отправить его в Париж и там устроить просмотр… Он отважный репортер, согласен с моей философией…

– Ты бы не мог от моего имени сделать ему одно сообщение?

– Он придет ко мне завтра, и я ему передам…

– Скажи ему, что один офицер, обладающий информацией, хочет выйти на Шамиля Басаева. Информация чрезвычайно важна для чеченцев. Офицер готов ее передать за деньги. Ты сообщишь ему это, и если сообщение представит для него интерес, устроишь мне встречу с ним.

– Я сделаю, как вы просите… Не вникаю в ваш замысел… Я художник, в которого стреляют с обеих сторон… Сквозь разбитые окна моего дома летят пули и в ту, и в другую сторону… Античные пьесы играют сегодня на холодных развалинах древних амфитеатров… Я пишу мою фреску на горячих развалинах родного города… Приходите, и вы увидите, как в нарисованных углем воинов попадают настоящие пули…

Пушков смотрел на озаренное золотистое лицо чеченца, продолжавшего грезить. Тот не ведал, что секунду назад сквозь невидимую тончайшую иглу в него ввели инъекцию. Она неслышно проникла в кровь, расточилась по сосудам, слилась с его тихим безумием. Он был инфицирован. Стал носителем боевой информации. Продолжая свою обморочную, полубезумную жизнь, приобрел стратегическую ценность. Стал звеном боевой операции. Пушков смотрел на него как на свое изделие, которое сотворил, подобно стеклодуву. И должен теперь беречь, чтобы случайный толчок, или нелепая пуля, или безумный поступок не погубили драгоценный сосуд.

– Я говорил по телефону с твоими родственниками в Махачкале. У них все хорошо, все здоровы. Хочешь, мы сейчас с ними свяжемся?

– Неужели это возможно!.. – загорелся художник. – Я был бы счастлив!.. Я вам так благодарен!..

Пушков извлек из стола темный футляр радиотелефона, работающего через космические спутники. Телефон был трофейный, добыт разведчиками при разгроме чеченской базы. Открыл футляр, вытащил антенну, осуществил включение и настройку, глядя на сочный огонек индикатора.

– Надо выйти наружу, чтобы не мешало железо кунга.

Пушков понес телефон к выходу, как маленький поднос, на котором теплился крохотный рубиновый огонек. Зия заторопился, засеменил следом. Они оказались среди ветреного черного пространства, дикого и жестокого, в котором, неслышные миру, неслись позывные артиллерийских батарей, ночных бомбардировщиков, армейских штабов. Пушков набрал номер далекой городской комнатушки, в которой ютилась чеченская семья беглецов. Слушал потрескивание трубки, куда пытались залететь зовы о помощи, приказы на поражение целей, коды разведчиков в заснеженном Аргунском ущелье, радиообмен генералов, переговоры полевых командиров. В этих потрескиваниях прятался торопливый голос олигарха, тайно звонившего из Москвы в ставку Шамиля Басаева. Властный баритон командующего, рапортующего министру о ходе боев за Грозный. Все эти звуки, витавшие в поднебесье, стремились залететь в крохотную ушную раковину радиотелефона, промахивались, уносились в ночь. Телефон своим зорким красным глазком, тонким невидимым клювом отыскал среди черного перепаханного Космоса малое зернышко жизни. Углядел, выхватил из ледяного гиблого мира.

– Слушаю вас… – раздался надтреснутый женский голос, в котором дребезжала беда, непроходящий испуг, невысыхающие слезы, ожидание новых утрат. – Слушаю вас… – бестолково и жалобно повторил голос.

– Зия, твоя мама на проводе…

Пушков передал художнику трубку. И тот, стоя на железных ступенях кунга, жадно схватил телефон, прижал к трубке губы, словно целовал дорогое лицо, седые неприбранные волосы:

– Мама!.. Мамочка!.. Это я, Зия!.. Ну как ты там, родная моя!..

Пушков отошел, не мешая их разговору. Это была работа с агентом. Поддерживала гарантию его надежности и эффективности. Пушков стоял на заснеженной мерзлой земле, на которую падал свет из кунга, освещал ребристый след транспортера.

Малое зернышко жизни лежало в ребристой, промороженной колее, по которой завтра, колыхая броней, выбрасывая едкую гарь, пройдет «бэтээр» спецназа.

В глухой час ночи полковник Пушков, светя под ноги длинным лучом фонаря, перешел липкую, чуть подмороженную грязь. Назвал пароль часовому, караулившему проход сквозь колючую проволоку, за которой в земляной тюрьме содержались пленные и стоял железный вагон для допросов. Накануне засада спецназа, выставленная у Сунжи, задержала разведчика, пробиравшегося в темноте по пути возможного прорыва чеченцев. Первые допросы не дали результатов, лазутчик упирался, прикидывался беженцем. Потом к его нервным дрожащим ноздрям приставляли пистолетное дуло. Метали в его голову ножи, проносящиеся у виска, глубоко входящие в дерево рядом с хрящеватым ухом. Пленный стал давать показания. Пушков хотел лично услышать интересующую его информацию.

Железный вагон был разделен на два отсека. В первом на табуретке, вольно расставив ноги, в слоях табачного дыма развалился автоматчик, кидая в консервную банку окурки. За перегородкой, в свете обнаженной электрической лампы, скованный наручниками, сидел пленный чеченец, худой небритый юноша, помятый и побитый, с распухшей губой и сиреневыми синяками в подглазьях. Сжал сутулые плечи, водил из-под черных бровей затравленными глазами. Над ним возвышался здоровенный прапорщик спецназа Коровко, бритый наголо, в камуфляже, с засученными рукавами, обнажавшими жилистые лапищи. На столе лежала тетрадь для записей, короткоствольный с брезентовым ремнем автомат. На затоптанном полу стояло ведро с водой, в котором плавала жестяная кружка.

Пушков с порога почувствовал бешеную ярость прапорщика, возбужденного собственным хрипом, ненавидящими чернильно-блестящими глазами чеченца, его тупым молчанием. Пленный был беззащитен, скован хромированными наручниками, в полной власти кричащего на него мучителя. Железный вагон не пропускал наружу ни звука. Автомат на столе нацелил жадное черное рыльце, свесил брезентовую петлю. Никто не мог прийти на помощь чеченцу. Обреченный, желая жить, страшась угроз и побоев, он обманывал, увиливал, извивался, как попавший под лопату червяк. И при этом не сдавался, ненавидел, сверкал ядовито-черными глазами, горевшими среди синяков и царапин.

Пушков прошел к столу, сел на стул, сдвинув локтем автомат. Отвернул от пленного дуло, придвинул тетрадь.

– Пойди пока покури, Коровко… Так, – произнес Пушков спокойным, будничным, почти домашним голосом. – Тебя Умар зовут? Правильно я говорю?

– Так точно, – по-военному ответил чеченец, чувствуя для себя передышку, желая ею воспользоваться, стараясь понравиться серьезному спокойному офицеру.

– Ну что, вот здесь в тетрадке записано, что начал говорить интересные вещи. Давай, повтори, да и пойдем отсыпаться. Час поздний, – миролюбиво и устало произнес Пушков, сдерживая зевок, который должен был окончательно успокоить пленного. – Значит, говоришь, тебя послали поразведать, что творится на флангах первого полка?

– Да нет же!.. – страстно и искренне начал отпираться чеченец, надеясь на доверчивость и доброту офицера. – Не посылал никто!.. Сам шел!.. В городе бомбят, стреляют!.. Жить хочу!.. Пошел спасаться из города!..

– А в тетради почему записано, что ты разведывал фланги полка?

– Били, вот и сказал!.. В ногу стали стрелять, подошву прострелили!.. – Пленный вывернул грязный стоптанный ботинок, рант которого откусила пуля, точно ударившая в пол.

– Басаева знаешь? Ты из его группировки? – Пушков продолжал спрашивать так, словно не слышал жалоб чеченца. – И долго вы будете напрасно своих людей губить? Басаев уйдет, а вас под бомбами оставит…

– Не знаю Басаева!.. Честно, не знаю!.. – Чеченец прижал к груди руки в наручниках, умоляя Пушкова, чтобы тот ему верил. – Ненавижу Басаева!.. Если бы его увидал, пристрелил как собаку!.. Людей погубил!.. Город погубил!.. Брата моего погубил!.. Сам в него пулю пушу!..

Пушков не верил чеченцу. Чувствовал его страх, изворотливость, желание выжить, стремление перехитрить, упрятать поглубже правду, до которой хотели докопаться захватившие его враги. Он выглядел как маленький блестящий жучок, желающий забиться под корень травы, пряча под полированным черно-металлическим хитином испуганную капельку жизни. Пушков стремился проникнуть под жесткий панцирь, не раздавив, добыть малую, таящуюся в глубине правду.

– Чтобы мирным людям уйти из города, созданы коридоры. Там не стреляют. Женщины, дети идут… А ты пошел по расположению военных частей. Действовал, как разведчик…

– Заблудился!.. Пальбу открыли, я побежал!.. Жить страшно!.. Всех друзей убили!.. Дом разбомбили!.. Нету сил!.. Хотел уйти!..

– А где же твои документы, Умар?.. Оставил в басаевском штабе, когда уходил в разведку?.. Так поступают разведчики, когда идут в тыл врага…

– Нету документов!.. Сгорели!.. Бомба попала, вся квартира сгорела!.. Шкаф сгорел с пиджаком!.. Там документы лежали!..

Чеченца взяли на окраине Грозного, на заснеженном берегу Сунжи. На маршруте, где ожидался прорыв Басаева и готовилась ловушка. Его появление на снежном берегу означало, что именно эту тропу прощупывает Басаев для предстоящего рывка. Пытается узнать, нет ли минных полей, сколь плотен огонь пулеметов, выставленных на флангах полков, как велика брешь в кольце, охватившем город. Это был не первый лазутчик, появлявшийся ночью на пустынном берегу. Двоих засекла засада спецназа, наблюдая в приборы ночного видения скольжение призрачных, похожих на водоросли зеленоватых фигур, провожая их волосяными перекрестьями прицелов. Их пропустили, позволяя вернуться в город. Третьего взяли, оглушили на снегу, сунули в люк «бэтээра».

– Видишь ли, Умар, мне нужно немногое… Узнать, с какой целью тебя послали… Если скажешь, отпустим… Даже машину дадим, подбросим на окраину Грозного… Не скажешь – отправим на фильтрацию в Чернокозово… Там тебя дофильтруют до последнего зуба… Если, конечно, довезут до места…

– Товарищ полковник!.. – жалобно взмолился чеченец, поднимая вверх грязные сжатые ладони, стиснутые на запястьях наручниками. – Не посылал никто!.. Заблудился!.. Не мучьте меня!..

Пушков устало поднялся, сказал сержанту:

– Давай, Коровко, твоя работа… Он мне не нужен… Пускай в расход…

Прапорщик лениво, огромный, как бревно, отломился от стены. Пульнул окурок в консервную банку. Тяжко прошаркал бутсами по заплеванному грязному полу. Взял со стола короткоствольный автомат, направив ствол на ужаснувшееся, с онемевшим открытым ртом лицо. И ударил грохотом, окружая голову вспышками, дымом, летящими гильзами, оглушая истребляющим страшным сверканьем холостой очереди. Чеченец, отражая пламя выпученными остановившимися глазами, рухнул с табуретки на пол. Лежал омертвелый, белый, с приоткрытым недышащим ртом.

– Ты что его, Коровко, вместо холостых боевыми? – пожал плечами Пушков, недовольно поглядывая на скрюченное худосочное тело чеченца, похожее на темный стручок акации.

– Да нет, товарищ полковник, обгадился со страха… Сейчас откачаем… – Прапорщик черпнул из ведра кружкой, шмякнул твердой струей в лицо чеченца. Вода ударила вспышкой света, потекла на пол. Сквозь стекающую пленку воды зашевелились губы пленного, заморгали остановившиеся глаза. – Видите, товарищ полковник, он рыба, не может жить без воды, – ухмыльнулся прапорщик, показывая большие желтые зубы. Схватил за шиворот пленного, рывком посадил его на табуретку.

– Давай, Умар, говори… Холостые патроны кончились… – произнес Пушков.

– Они меня послали, пятьдесят долларов дали… – полушепотом, слабо управляя своим сотрясенным сознанием, сказал чеченец. – Сказали, пройди, посмотри, есть ли, нет часовые… Вернешься, еще пятьдесят дадим…

Молодое лицо чеченца было белым, с синеватыми тенями близкой смерти. Грязные башмаки стояли вкривь. Одна портчина задралась выше другой, и виднелась тощая волосатая нога. Чтобы не спугнуть пославших его чеченских штабистов, пленного застрелят, подбросят на берег Сунжи. Следующий лазутчик натолкнется на мертвое тело, сообщит в штаб Басаева, что минных полей по дороге нет, но берег временами простреливается пулеметами русских и разведчик Умар попал под шальную очередь. Это увеличит успех операции, убедит Басаева в том, что здесь нет западни, а лишь ослабленная оборона, сквозь которую возможен прорыв.

Так думал Пушков, собираясь встать и уйти. Пробраться с фонариком в кунг, рухнуть на полку, отхватить у ночи несколько последних часов.

Но что-то умоляюще-детское мелькнуло в лице чеченца, что-то неуловимо знакомое, повторявшее одно из выражений его собственного сына Валерия, когда тот в болезни, страдая от немощи, тянулся к нему, отцу, уповая на его волшебную силу, отцовское всемогущество и милосердие, находясь в абсолютной зависимости от его благой воли. Это совпадение остро, больно поразило Пушкова. Скованный наручниками чеченец был чьим-то сыном. У него была мать. Ожидала его, страдала за него, с ужасом ждала его смерти. Судьба молодого чеченца, сидящего перед ним здесь, в Ханкале, и судьба его сына, воюющего среди развалин Грозного, оказались вдруг странно связанными. Не как судьбы истреблявших друг друга врагов, а иной связью, проходящей через его, Пушкова, тайно страдающее сердце. Жизнь одного необъяснимым образом сохраняла жизнь другого, а смерть одного неизбежно влекла за собой смерть другого. Эта связь, обнаружив себя, не исчезала. Пушков дорожил ею, берег ее, не давал разорваться.

– Коровко, – приказал он прапорщику. – Отведи его спать. Завтра отправишь в Чернокозово. Пусть прокуратура с ним разбирается. Он мне еще будет нужен. Сдашь под расписку.

Полковник встал и, не глядя на чеченца, вышел. Шагал по грязи, утыкая в колею бледный луч фонаря. Ему казалось – через огромное ветреное пространство зимней ночи – что сын Валерий думает о нем. Их мысли летели и сталкивались. Встречались там, где над палатками, батареями дальнобойных орудий, врытыми в землю танками возносилась на дуге и дрожала розовая сигнальная ракета.

Глава третья

Утро было черно-синим, студеным, с ледяными сквозняками из выбитых окон, с холодным зловоньем подъездов, в которых накапливались солдаты штурмовой группы. Звякали автоматами, касками, цеплялись трубами гранатометов за поломанные лестницы и углы. Лейтенант Пушков стоял на скользких ступенях, избитых осколками и ударами пуль, пропускал солдат вниз, к подъезду, где, синий, волнистый, без следов, лежал снег. Солдаты теснились в подъезде, готовясь к атаке, осторожно взглядывали на нетоптаный снег с черными, еще мутными деревьями сквера, отделявшего их от соседнего дома. Едва различимый, похожий на висящий в воздухе грязный ком тумана, дом был объектом атаки. Казался мертвым, вымороженным, выжженным изнутри дотла вчерашним артиллерийским налетом. Но среди проломов, кирпичей, мусорных обугленных куч скрывались пулеметчики, снайперы, просовывались в бойницы острые репы гранат, тонкими струнками были пропущены у порогов минные растяжки. Множество зорких глаз всматривалось из бойниц в черно-синий сквер, смотрело вдоль вороненых стволов на обломанные деревья.

Город просыпался, готовый к боям. Его пробуждение напоминало запуск огромного холодного двигателя, начинавшего скрежетать мерзлыми, плохо смазанными поршнями. Они останавливались, заклинивались, снова проталкивались ударами и рывками. Начинал одиноко и нервно стрелять автомат. Его треск подхватывала тугая и злая пулеметная очередь. Звонко, коротко, словно лопался металлический стержень, била пушка боевой машины пехоты. Жарко рыкал танк, проталкивая свирепый звук сквозь промороженный воздух, и в открывшуюся дыру, расширяя ее, как прорубь, принималась долбить самоходка, ахала, словно тупая кувалда. Вдалеке вываливался из неба металлический ворох, от которого сотрясалась земля, – рвались снаряды «ураганов», взламывая асфальт мостовых, сокрушая бетонные стены. Пролетали со свистом, трескали в стороне множественными плоскими взрывами снаряды реактивных установок. И вдруг все умолкало, словно огромное ухо, висящее где-то в синем утреннем небе, слушало эхо отлетающих взрывов. Через секунду снова поспешно и зло начинал стрекотать автомат. Вслед ему чавкал крупнокалиберный пулемет «бэтээра». Звуки ухали, учащались, звучали звонче и злей, словно двигатель прогревался, черпал все больше смазки. И уже начинали без устали грохотать огромные блистающие поршни, звенели и чмокали стальные клапаны, ходила ходуном земля, и казалось, металлические зубья вцепились в утренний город, перетирают камень, сжевывают до фундаментов дома, и города становится все меньше и меньше.

За полчаса до атаки ожидался огневой налет артиллерии. Пушков, используя последние перед атакой минуты, осматривал солдат, заглядывал каждому в лицо, касался каждого. Словно своим прикосновением и взглядом соединял солдата с собой, сочетал его со своей жизнью. Убеждал солдата, что он, командир, будет с ним вместе во время предстоящей атаки, разделит с ним смертельную опасность, сохранит ему жизнь.

Солдаты в бронежилетах и касках, увешанные оружием, оснащенные «лифчиками» для ручных и подствольных гранат, выглядели крупней, неповоротливей. Неловко несли на плечах пеналы огнеметов, ручные пулеметы, снайперские винтовки. Дышали паром, шаркали ногами, докуривали сигареты, деловито и основательно тушили окурки о стены.

– Клык, я пойду левым флангом, а ты давай справа… – Пушков чуть сдвинул ручной пулемет, висящий на плече сержанта. Слегка толкнул его большое, тяжелое тело, увешанное железом. – Связь, как всегда, голосовая… Поглядывай на меня, понял!..

Клык кивнул сурово и удовлетворенно, наделенный командирским доверием, получая в свое распоряжение правое заснеженное пространство сквера, еще тускло-синее и пустое, в которое скоро вонзятся красные колючие блестки, и он тяжело побежит, топча снег, увиливая от очередей, оставляя за собой черные вмятины следов.

– Мужики, держитесь деревьев… От дерева к дереву… Залегать у стволов… Пусть лучше они деревья дырявят, чем ваши головы…

Пушков приобнял Косого и Мазилу. Оба из вежливости вынули изо рта сигареты, держали их огоньками внутрь ладоней. Кивали в знак согласия, будто сами не догадывались, что черные, иссеченные осколками липы будут им защитой. От дерева к дереву, малыми группами, побегут, укрываясь от снайперов, связывая корявые стволы цепочками темных следов. У черных лип станут падать на снег, прижимая лица к шершавой коре, слыша, как сыплются им на спины срезанные пулеметом ветки, как мягко чмокают пули, уходя в древесину.

– Товарищ лейтенант, вы им попонятней… А то они тупые… Не поймут и на деревья залезут, как обезьяны…

Ларчик, перебросив на плече трубу гранатомета, весело хмыкнул. Пушков был благодарен ему за эту насмешку, то ли над ним самим, то ли над солдатами, хранившими в грязных ладонях малиновые огоньки сигарет.

– А ну-ка, Звонарь, давай ремешок подтянем… А то голова в каске будет звенеть, как колокол… Команду не услышишь… – Пушков бережно, чтобы не причинить солдату боль, перетянул ремень каски, слегка касаясь острого худого подбородка, видя перед собой бледное лицо Звонаря. Испытал к нему мгновенную нежность, отеческую заботу, хотя сам был немногим старше. Того же роста, так же увешан гранатами, с тяжелым автоматом на стертом ремне.

Он заглядывал под каски, в лица солдат, будто прижимался к ним. Протиснулся к дверному проему. Подставил утреннему тусклому свету запястье с часами, различив циферблат с бегущей секундной стрелкой. Вид синего густого воздуха, черных, среди нетоптаного снега, деревьев, ледяной порыв ветра, дунувшего в подъезд, породили в нем мимолетное воспоминание. Детство. Зимнее утро. Он уходит в школу, закутанный в шерстяной цветастый шарф. Делает шаг в холодный студеный двор. Слышит, как сзади, сверху, своим грудным теплым голосом напутствует его мама.

Грохнуло за спиной, и тут же рвануло впереди, в сумерках, рыжим звездообразным взрывом, прокатив рокот по окрестным кварталам. Следом ударило тупо и гулко, задернуло красным огнем туманное видение дома, колыхнуло землю, словно всадили в нее железную сваю. Танки били прямой наводкой, выставив орудия в проломы развалин. Неуязвимые для гранатометчиков, уничтожали огневые точки в подвальных помещениях дома. Снаряды неслись близко, упруго расталкивали свистящий воздух, ударяли в дом, выкалывая из фундамента клочья пламени.

«От нашего стола к вашему…» – Пушков провожал их полет с радостным чувством, ловя губами вибрацию сотрясенного воздуха. Был благодарен танкистам. Оглохнув в башне, они вели стволом вдоль цоколя дома. Вышвыривали из дула расплавленный ком, сливали жидкий дым, перебрасывали через плечо танка пустую звонкую гильзу. Снаряды долбили подвальный этаж, выжигали огнедышащие пещеры. Чеченские снайперы при первых залпах покинули позиции, скатились в подземелье, пережидая налет. Пушкову казалось, снаряды вылетают из его груди, из-под ребер, и это он своей силой и мощью раскачивает дом. «От нашего стола к вашему…»

– Подъезд крайний слева, Клык… Смотри не влети в соседний… Пусть его второй взвод берет… У каждого своя работа, свой хлеб… Ты понял?.. – Эти слова были нужны ему самому. Давали выход его энергии, которая толкала его вперед из подъезда, и он удерживал себя, нетерпеливо топтался у порога.

Заработали пушки и пулеметы боевых машин пехоты, упрятанных на задворках. В доме по всему фасаду закраснели и стали лопаться нарывчики взрывов. Распугивали притаившихся в окнах гранатометчиков, которые отбегали в глубь комнат, ложились на пол в простенках, слыша, как впиваются снаряды и пули в мягкий кирпич.

– Так, мужики, пойдем через пять минут… – Пушков смотрел на часы, где, похожая на комарика, танцевала секундная стрелка. – Метро, ты пойдешь за Клыком, – злым командирским голосом приказал он снайперу, – а ты, Ерема, со мной… – приказал он другому, хотя оба знали свои места во время атаки и позже, когда наступало время закрепляться в захваченном доме.

Заработали самоходки в близком тылу, за несколько кварталов от сквера. Ухали по чердакам, срывали крышу, поджигали стропила. Кровельное железо сворачивалось в рулоны. Деревянные стропила горели. Теперь дом не был похож на туманное зыбкое облако. Обрел материальность, трещал, хрустел. Был увенчан разгоравшимся ленивым пожаром. Светился красными проемами окон, словно в них затопили печи.

– Всем приготовиться!.. – В наступившей тишине Пушков смотрел на трепет секундной стрелки, напоминавшей тонкую золотую ресничку. И когда она, цепляясь за цифры, обежала свой круг, он вздохнул глубоко, как перед паденьем в ледяную воду. С этим вздохом, со словами бессловесной молитвы, выталкивая себя из-за каменных стен в светлеющий утренний воздух, хватая губами холодный ветер, снежный запах и свет, он кинулся из подъезда. Крикнул с опозданием: – Пошли!.. – Пропустил вперед первую группу солдат. Побежал, держа автомат, ударяя ногами снег, выбирая для себя близкое черное дерево.

«Калина-малина…» – думал он машинально. Боковым зрением видел, как выскочил следом Клык. Плавно метнулся вправо, увлекая за собой солдат. Из других подъездов молча выскакивали, начинали бежать солдаты штурмовой группы. Отделялись от стен одного дома. Виляя между деревьями, приближались к другому.

«Калина-малина…» – Он бежал, испытывая знакомое чувство, похожее на сладкий ужас, как если бы нога его ступала на тонкий лед, под которым чернела бездонная глухая вода, и он каждый раз успевал оттолкнуться от льдины, прежде чем она проламывалась. Его тело под бронежилетом мгновенно покрылось испариной. Кулак, сжимавший автомат, вспотел. Он делал неуклюжие броски в стороны, убегая от невидимой мушки, приближаясь к ближней липе с раздвоенной вершиной. Когда хлестнули из дома ожидаемые пулеметные очереди, полетела навстречу дымная головешка гранаты, лопнул впереди негромкий розовый взрыв, он уже успел добежать до дерева, кинулся в снег, скользнув по нему грудью, едва не ударившись лицом о кору.

Он лежал, озирался. Почти все его солдаты залегли, чернели на снегу. Только Флакон, оглядываясь по сторонам миловидным румяным лицом, продолжал бежать, забывая упасть. Клык крикнул ему в спину какое-то хриплое злое ругательство. Флакон послушно, по-собачьи, лег на открытом месте, нагребая перед собой горку снега.

Они преодолели четверть пространства, не потеряв ни одного человека. И это была удача. Дом приблизился, проступил в светлеющем воздухе серой штукатуркой, лепными карнизами, ржавыми водостоками. Вдоль фасада темнели четыре подъезда. Из нескольких окон валил дым. Над разоренной, кровлей искрило, в серых клубах колесом проворачивалось пламя. В оконных проемах мерцало, словно дети шалили зеркальцами, посылали зайчики света. Работали пулеметчики и снайперы. Пушков услышал, как глухо стукнула пуля в ствол липы, ушла в древесную ткань и застряла, не достигнув его лица. Испуг и мгновенная слабость сменились благодарностью к черному зимнему дереву. Оно заслонило его своей плотью. Летом зазеленеет, скроет в благоуханной кроне поломанные суки. Будет хранить в глубине ствола смятую пулю, обволакивая ее живыми кольцами. «Калина-малина…» – благодарил он дерево.

– Работаем по вспышкам!.. – длинно, зычно крикнул Пушков, выцеливая автоматом трепещущий огонек на фасаде. – Гранатометчик, огонь!..

Увидел, как привстал на одно колено Ларчик. Поднял на плечо трубу. Поводил ею. Кинул мохнатую кудель гранаты, которая полетела к дому, не попала в окно, взрыхлила на стене белесый взрыв. Клык упер в снег сошки, водил грохочущим пулеметом, окружая окно туманной пылью попаданий. Снайперы, исчезая в одних окнах, тут же появлялись в других. Мерцающие шаловливые зеркальца гуляли по этажам, не давали солдатам подняться.

«Суки упертые!..» – подумал он зло, хватая ртом снег, чувствуя его вкусную холодную сладость. Его брань касалась чеченских стрелков, мешавших продвижению, и артиллеристов, прекративших огневую поддержку.

Словно услышав его злое ругательство, снова ударил танк. Проломил стену, будто вынул из нее кусок. И пока разрастался внутри здания взрыв, выдавливал из пролома тучу дыма, Пушков заметил, как выпал из фокуса дом. Размыто колыхнулся, словно попал в слоистый стеклянный воздух. Танки били по дому, и он, окруженный рыхлыми взрывами, казался дрожащей периной, из которой летел пух.

Два снаряда самоходки упали в сквер, выворачивая парную черную землю. В лицо Пушкову ударило жаркой волной, кусок липкой грязи шмякнул под глаз.

«Суки упертые!..» – снова подумал он, но уже без адреса, сразу обо всем происходящем, готовясь к броску.

– Вперед!.. – он рыком поднял солдат. Побежал, видя, как в тишине летят от дома два вялых облака дыма. Успел заметить бегущих Мочилу и Звонаря, кувыркнувшегося в неловком прыжке и тут же вскочившего Ларчика и в стороне, за деревьями, в прогалах между развалин – оранжевую зарю, две ярких, разделенных темнотой полосы, похожих на гвардейскую ленту.

«Лас-Вегас…» – отвлеченно подумал он, глядя на дымный уродливый дом.

Пробежали две трети пути. Приближались к низкой чугунной изгороди, отделявшей сквер от дома, когда из подъездов, рассыпаясь веером, выскочили чеченцы. С оружием наперевес, с криком: «Аллах акбар!»

Пушков видел набегавшую рваную цепь. Черные бороды, смуглые лица, испещренные арабской вязью лобные перевязи, приплюснутые черные шапочки, рыжее пламя стреляющих автоматов.

Их встречный порыв был ужасен. Они гнали перед собой яростный спрессованный воздух, разрывая его очередями и криками. Пушков почувствовал ужас, желание кинуться вспять, расступиться на пути этих беспощадных бесстрашных людей. Ужас длился секунду, превращался в слепое бешенство, в стремление поскорее схватиться, ударить очередью, кулаком, наклоненным лбом.

На него набегал высокий длинноволосый чеченец. Смоляные кудри, зеленая лента, огненные, под выгнутыми бровями, глаза. Рот был открыт, и из него исходили волнистые звуки, похожие на бессловесную песню. Длинное пальто отлетало, как темные крылья. Автомат нес на себе пышный одуванчик света, в котором темнела пустая, пробиваемая пулями лунка. Они стреляли друг в друга, промахивались, расходовали магазины.

С хрястом сшиблись костями, прикладами автоматов, лязгающими зубами, хриплыми клокочущими кадыками. Приклад чеченца больно толкнул в плечо. Пушков пропустил у скулы скользящий приклад и снизу стволом ударил длинноволосого под сосок. Тот задохнулся. Как в танце, крутанул черными крыльями пальто, выставил согнутую руку с ножом. Пушков шлепком по бедру нащупал десантный нож. Метнули друг в друга ненужные автоматы. Чеченец округло, как тореадор, прогнулся и ударил Пушкова ножом. Лезвие ткнулось в бронежилет, проехало, разрезая ткань. Чеченец соскальзывал вместе с ножом, открывая бок, и в этот бок, под пальто, под черный взмах крыла, Пушков всадил десантный нож, пропихивая лезвие глубже под ребра, заталкивая что есть силы в глубокую сердцевину. Чеченец рухнул, раскидав по снегу вьющиеся черные волосы. Глядел мимо Пушкова умирающими глазами. Пушков подхватил автомат, переворачивая спаренные рожки.

«Лас-Вегас…» – повторил он окаменевшее в его голове слово.

В стороне Клык распарывал пулеметом бородатого набегавшего чеченца. Всадил ему очередь в живот у пупка, вел вверх, к горлу, будто разваливал надвое пламенем автогена. Чеченец дыбился, взбухал, отрывал от земли пятки. Клык крестьянским движением подсаживал его на вилах на стог, как тяжелую сырую копну. А Флакон, падая, продолжал бежать, пока не уткнулся в снег румяным миловидным лицом. Застреливший его чеченец скакал вокруг, отаптывая снег, словно совершал обрядовый танец, не прекращая стрелять вслепую.

Мазило сцепился с врагом врукопашную. Они катались по земле, издавали утробные крики.

Расцепились и поползли в разные стороны, словно выцарапали друг другу глаза.

Ерема перепрыгнул через убитого им чеченца, у которого отлетела маленькая красная шапочка и обнажился гладкий, выбритый череп. Продолжал бежать дальше, по прямой, стреляя, хотя там, куда он стрелял, никого не было.

Все это увидел Пушков, переворачивая сдвоенные рожки, не успевая пережить увиденное.

Вдоль дома бежал чеченец, уцелевший в контратаке. Быстро переставлял ноги в белых обмотках, стараясь достигнуть подъезда. Пушков передернул затвор. Беря упреждение, выпустил в него длинную очередь, которая задымилась на цоколе, коснулась бегущего, утопила в нем несколько пуль и снова зачертила на цоколе дымную борозду. Чеченец с пулями в теле, как заговоренный, продолжал бежать и скрылся в парадном.

– Косой, в первый подъезд!.. – крикнул Пушков сержанту. Тот по-собачьи остановился, услышав голос командира. Секунду боролся со своим порывом, уносившим его в соседние двери. А потом широким загребающим жестом позвал солдат, издав длинный разбойничий свист, который далеко был слышен среди лязга автоматов.

– Ларчик, дезинфекцию!.. – крикнул Пушков подоспевшему гранатометчику. Оба они, по разные стороны подъезда, прижались к цоколю. Ларчик серьезно и деловито наставил трубу с заостренным зарядом, швырнул в глубину подъезда огненный шипящий клубок, отвернулся от взрыва, выносившего наружу душный зловонный вихрь. И в эту горячую пыль, в тесную темень нырнул Пушков, увлекая подбегавших солдат.

«Ладненько…»– думал он на бегу, опасливо прижимаясь к стене.

На ступенях, головой вперед, лежал чеченец в белых обмотках. Последние несколько метров он бежал уже после смерти. Граната пронеслась над его мертвой спиной, ударила в стену, оставив в кирпиче красную сочную кляксу. Дым от взрыва медленно возносился вверх по лестнице, и за этой сернистой вонью взбегал Пушков, слыша сзади топот солдат.

«Ладненько…» –думал он, повторяя это слово, как охранный талисман.

На втором этаже дверь была выбита танковым снарядом. На лестничной клетке прилип к стене убитый снайпер. Его расплющило взрывом. Он был похож на плоскую камбалу. Среди измельченных черепных костей, липких черных волос смотрели два кровавых выпуклых глаза.

«Ладненько…» – Пробегая третий этаж, Пушков увидел растворенную дверь, внутренность комнаты, зеркальное трюмо и заложенный мешками, уменьшенный до бойницы оконный проем.

– Профилактику!.. – крикнул он через плечо бегущему следом солдату. Взбегая на четвертый этаж, услышал глухой треск гранаты, смешавший осколки стали и зеркала.

Четвертый этаж был полон дыма. Из чердачной двери валил чад от горевших перекрытий. И в этот чад из квартиры, перескакивая через несколько ступенек, кинулся чеченский стрелок. Пушков заметил его рваные носки с грязной пяткой. Не успел выстрелить, нырнул в едкую гарь чердака.

«Кушать подано…» – залетели в голову новые дурацкие, не к месту, слова.

Крыша была сорвана, сквозь горящие балки виднелось небо. Чеченец убегал, ловко перескакивая через бревна, грохоча по листам железа, рассыпая вокруг себя искры. Пушков поймал его на мушку, когда тот взлетал над горящей поперечиной. «Кушать подано…» – он срезал чеченца короткой очередью. Тот упал на пылавшую балку и стал медленно загораться, словно его одежда была пропитана нечистым жиром.

Пушков опустил автомат. В легкие ему попал зловонный дым. Он закашлялся. Сильней и сильней, злым удушающим кашлем, словно вместе с дымом в его бронхи залетели молекулы истребленной человеческой плоти. И они начинали в нем разрастаться, раздували его. Он кашлял, хрипел, брызгал ядовитыми слезами…

Атака завершилась. Штурмовая группа занимала подъезды, выставляла посты, закреплялась среди дымящих развалин. Пушков, отдыхая от кашля, вытирая едкие слезы, смотрел на сквер. Черные деревья казались нарисованными тушью на белом снегу, который был уже утоптан, в следах, в извилистых тропах. Среди деревьев лежало несколько убитых чеченцев. Пушков отыскал длинноволосого, разбросавшего по снегу черные крылья пальто. В тылу, у рубежа, от которого начиналась атака, виднелась корма санитарного транспортера, к которому на руках подносили раненых и убитых солдат…

Шло обустройство захваченного рубежа, который еще напоминал липкую рану, сочился, дрожал, но уже начинал подсыхать, затягивался коростой, превращался в рубец. По всему дому сновали солдаты. Заглядывали в квартиры. Постреливали наугад автоматами. Кидали в глубину комнат гранаты, опасаясь засевших чеченцев. Тушили тлеющую ветошь. Из обломков кирпича в провалах окон и стен сооружали наспех бойницы. Появился ротный, торопливый, нервный, удрученный потерями, не уверенный, что через час не последует приказ штурмовать соседний дом. В сквер, неуклюже качаясь между деревьями, вползли два танка, занимая позицию у торцов дома, чтобы рывком выйти на прямую наводку, выпустить снаряд и тут же скрыться за угол, спасаясь от гранатометчиков. Боевые машины пехоты сновали среди развалин, отыскивая место поудобнее, тыкались заостренными носами в кирпичные стены, елозили гусеницами, устраиваясь среди развалин, как на гнездах.

Пушков, остывая от атаки, бегло осмотрел захваченный подъезд, наспех разместил снайперов и пулеметчиков. Всматривался через улицу в соседний зеленый дом, с белыми выбоинами, опутанный сорванными проводами, с подбитой легковушкой у входа. Это был Музей искусств, который предстояло штурмовать. Он осматривал дом, словно определял его вес перед тем, как поднять. Примеривался, как его половчее и покрепче схватить, с каких углов, за какие выступы, за сколько рывков и толчков. Дом вызывал в нем отторжение, как штанга, которую, надрываясь, промокая за секунду липким потом, в скрежете жил и костей, придется схватить и поднять.

Зеленый дом был цел, не разрушен, лишь слегка надкусан легкими минами, как и весь следующий за ним квартал. После штурма дом осядет наполовину, потеряет свой зеленый цвет, превратится в пережеванную, парную, красную груду, побывавшую в пасти рычащего, хриплого чудища. Штурм пожирал квартал за кварталом, превращал город в кучи обглоданных мослов.

Солдаты лазали по разгромленным квартирам, удовлетворяя любопытство, влекущее их осмотреть чужие неохраняемые жилища, куда без стука и позволения, не находя хозяев, не боясь запрещающего окрика, можно ступить. Перешагнуть сапогом расколотое зеркало, прислонить автомат к книжной полке, устало прилечь на двуспальную разобранную кровать. Дом был покинут жильцами, многократно обшарен боевиками. Солдаты осматривали покинутые огневые точки, россыпи гильз, остатки трапез и окровавленных одежд, как осматривают труп подстреленного хищника, еще недавно опасного, теперь умерщвленного, притягательного своей доступностью и безвредностью.

Взвод обедал сухим пайком. Вскрывали штык-ножами банки с тушенкой, расковыривали сгущенку, жевали, пили из фляг. Еще не остыли от боя, не могли расстаться с недавними видениями боя. Клык ел с лезвия, сглатывал холодный жир, слизывал мясные волокна, хватал их красным мокрым языком, жадно проглатывал:

– Как я его располовинил!.. Как на пилораме!.. Из одного «чеча» сделал двух!.. Если так дальше пойдет, удвоим население Чечни!..

Мазило, запивая сгущенку, запрокинул фляжку, булькал, проливал воду за ворот. Радостно и изумленно таращил один глаз. Под другим, заплывшим, наливался огромный синяк:

– Дух на меня налетает!.. Как боданет башкой, козел!.. У меня искры, как от сигнальной мины!.. Думаю, ранил в глаз, ни хрена не вижу!.. Осмотрелся – где дух?.. А он по кругу бежит… Должно, обкуренный…

Косой ломал галеты, засовывая в рот сухие ломти, вздыхал сокрушенно:

– Жаль, подстрелили Флакона… Я думал, убит… Подхожу, а у него болевой шок… Я ему по щекам нахлестал, промедол вколол, он носом зашмыгал… Кажись, правое легкое пробили… Оклемается… Через месяц дома будет…

Ларчик слизывал с черного пальца белую каплю сгущенки. С неподдельным восхищением смотрел на Пушкова:

– Как вы, товарищ лейтенант, этого патлатого подрезали!.. С вами танго нельзя танцевать!.. Останешься на танцплощадке!..

Пушков устало слушал, не прикасался к еде. Хотел было вскрыть тушенку, потянулся к ножу, но вспомнил, что лезвие только что побывало в человеческой плоти. В ложбинке клинка оставались коричневые подтеки.

Он испытывал утомление, мешавшее ему участвовать в возбужденном разговоре солдат. И одновременно – беспокойство, не позволявшее радоваться успешной атаке и несомненной победе. Только что прожитая им малая часть жизни, от утренней сумрачной синевы с нетоптаным снегом и черными деревьями до полуденного солнца, блестящего на осколках зеркала и влажной броне, была рывком, свирепым и бурным вторжением. Он вторгался в свое будущее с помощью пуль, свистящих снарядов, сиплого дыхания и удара клинка, выкалывая в этом будущем малую нишу, куда помещал свою яростную жизнь, выбивая и изгоняя из этой ниши другие жизни. Те, кого он изгнал, лежали теперь на влажном снегу, похожие на скомканные мешки, а он занял их место, расположился в гнезде, откуда их изгнал. Станет оборонять это гнездо, обкладывать его битым кирпичом, мешками с землей, просовывать наружу стертые белесые стволы, натягивать вокруг минные растяжки, чтобы его не вышвырнули из этой завоеванной ниши и он не оказался на тающем блестящем снегу подобно скомканной груде тряпья. Он проник в свое будущее, истребляя его, не сохраняя для себя, не имея возможности придумать его, как это он делал в недавнем детстве и юности, посылая вперед не пули, не атакующий взвод, а нежное чувство, сладкое ожидание чуда, молодую, обращенную ко всем сразу любовь.

– Товарищ лейтенант, у «чеча», которого вы уложили, на руке часы остались. – Ларчик долизывал сладкую молочную банку. – Разрешите снять, а то мои часики тикают только два раза в сутки. – Он показал запястье, на котором красовались разбитые, остановившиеся часы. – Подкрепление из десантуры прибыло… Снимут чеченские часики… Разрешите снять!..

– Делай как хочешь… – устало сказал Пушков, поднимаясь с холодного пола. – Клык!.. Звонарь!.. За мной, в подвал!.. Там нужно оборудовать огневую позицию!..

Сверху, с догоравшей крыши, стекала теплая гарь. По лестнице солдаты на стеганом красном одеяле стаскивали во двор останки боевика, расплющенного танковым снарядом. Навстречу расчет гранатометчиков тащил наверх, к пролому в стене, треногу и ствол автоматического гранатомета. Незнакомый офицер-десантник, без знаков различия на пятнистом бушлате, связывался по рации, монотонно приговаривая: «Фиалка»!.. Я – «Бутон»!.. Я – «Бутон». Пушков спускался по истоптанным ступеням в подвал, пропуская вперед ворчащего Клыка. Тот был недоволен тем, что его, отличившегося в недавней атаке, посылают на черновые работы, как новобранца. Звонарь послушно и торопливо семенил, неловко поддерживая автомат.

В подвале было темно. Из единственной скважины под потолком косо падал луч солнца, упираясь в противоположную бетонную стену. Привыкая к полутьме, Пушков вглядывался в низкое помещение, в котором среди мертвой сырости витали слабые запахи человеческой плоти. Тут был стол с объедками, ломтями хлеба, сковородкой, на которой застыл тусклый жир. Табуретки и стулья вокруг стола были отброшены теми, кого за трапезой застало начало штурма. Вдоль стен на бетонный пол были постелены матрасы, и на них валялось скомканное тряпье. В углу стояла железная печурка с трубой, уходящей сквозь стену, и лежали приготовленные для растопки обломки мебели. Тут спали, ели, коротали время, укрывались от бомб и снарядов. В стене была приоткрыта тяжелая железная дверь, уводящая то ли в бомбоубежище, то ли в подземный коллектор, и из черного прогала тянуло ледяным сквозняком.

– Дверь закрыть, заклинить… – командовал Пушков, оглядывая подвал, отыскивая какую-нибудь трубу или шкворень, чтобы ими припереть дверь. – Стол придвинуть к окну… На стол табуретку… Позиция пулеметчика… – Он смотрел под ноги, стараясь отыскать стреляные гильзы. Но оконце не использовалось боевиками в качестве бойницы, смотрело в тыл, было бесполезно при отражении штурма. Теперь же из него был виден длинный зеленый дом, куда отступил враг и куда поутру устремится штурмовая группа.

– Давай шевелись!.. – Клык единым взмахом смел со стола объедки, стараясь попасть ими в стоящего Звонаря. – Чего стоишь, давай потащили стол!..

Звонарь торопливо приставил к стене автомат, туда, где уже стоял пулемет сержанта. Ухватился за край стола, и вместе они подтащили стол к стене у оконца. Клык плюхнул на стол табуретку, громко взгромоздился, выглянул наружу. Его лицо ярко осветилось солнцем, а в подвале стало темно.

– Отличная позиция!.. – заметил он, шевеля большими, освещенными солнцем губами. – Один пулемет роту задержит… А подавить его, если только прямым попаданием танка…

Пушков испытал странное оцепенение, словно время остановилось, вморозив в себя случайный орнамент явлений и форм, не успевших измениться в момент, когда вдруг ударил мороз. Большие, освещенные солнцем губы Клыка. Рука Звонаря, ухватившая край стола. Прислоненное к стене оружие, едва различимое в сумраке. Полуоткрытая железная дверь, откуда высунулся и замер черный сквознячок опасности. Все застыло и замерло, как застывают в льдине пузырьки воздуха, палые желтые листья, мертвый жук, очистки картофеля, который накануне в железной садовой бочке мыла мама. За ночь черная, дрожащая от ветра вода замерзла, покрылась недвижной серой льдиной, остановила в себе время.

Это длилось мгновение, которое, как кристаллик льда, измельчалось на мелкие корпускулы времени, а те в свою очередь дробились в хрупкую стеклянную пудру. Застывшее мгновение растаяло, и из него, размороженные, вылетели на свободу шевелящиеся на солнце губы Клыка, звуки его грубого голоса, бледная рука Звонаря, отпустившая край стола, и его, Пушкова, нога, переступившая на ступеньке. Сквознячок опасности, веющий из открытой двери, усилился, удлинился, стремительно и грозно надвинулся. Из черного прогала со свистом влетела в подвал огненная струя. Ударилась в стену, оставив липкий ожог. Срикошетила в пол, у ног Звонаря, похожая на колючую маленькую комету. Отскочила под острым углом в потолок. Под черными сводами рванула коротким слепящим взрывом, наполнив подвал сыпучими искрами и твердым, как камень, ударом. Пушкова сильно толкнуло к стене, шибануло в нос жалящей вонью, залило глаза ядовитыми слезами. Сквозь слезы он видел, как, оглушенный, рушится со стола Клык, перепрыгивает через колючую комету Звонарь, доли секунды висит под потолком сверкающая разноцветная люстра, и в ее сверкании из железных дверей, как духи подземелья, выносятся люди. Один, в косматой шапке, держал на плече трубу с заостренной гранатой. Другой, в короткой подпоясанной куртке, с круглыми бешеными глазами, выставил автомат. Третий, обвешенный пулеметной лентой, чернобородый, вытягивал длинный ствол. Люстра погасла, в темноте были слышны топот продолжавших вбегать людей, чеченская речь. Кто-то-тесно надвинулся на Пушкова, дохнул в лицо нечистым дыханием, ударил с силой в живот. И этот удар, проникающая в желудок боль вырвали оглушенное сознание Пушкова из тупого оцепенения.

Прозревая, что случилось огромное несчастье и это несчастье уносит его, Пушкова, жизнь, что до смерти, почти неизбежной, остались мгновения, он исполнился вдруг непомерной предсмертной силы, которая разом увеличила его рост и объем. Разрывала стягивающие одежды, спарывала пуговицы на воротнике, драла швы ботинок на разбухших ступнях. С непомерной силой, ниспосланной ему в минуту смерти, он отшвырнул от себя нападавшего. Вцепился в его жесткие длинные волосы. Проткнул ему пальцем рот, наполненный мокрыми кусающими зубами. С силой рванул губу, разрывая мягкую щеку. Нападающий взревел и отпал. Луч солнца из бойницы осветил подвал, и, теряя память, Пушков увидел чеченцев, уволакивающих в железную дверь оглушенных Звонаря и Клыка, косматое, под вьющейся папахой лицо, целящее в него из пистолета, фонарики сбегавших сверху солдат и офицера-десантника, раздувающего над своим автоматом длинное грохочущее пламя.

Очнулся на этаже, на матрасе. В стиснутой ладони клок черно-синих чеченских волос. Ротный сжимал над его головой кулаки:

– Да за такое в трибунал!.. К стенке!.. Кто за солдат ответит!.. Уж лучше бы они тебя с собой утащили, Пушков, а солдат мне оставили!.. Как станешь жить после этого!..

Глава четвертая

Начальник разведки полковник Пушков на «бэтээре» с группой спецназа осторожно пробирался маршрутом, по которому, согласно хитроумному плану командующего, выйдут из Грозного отряды Басаева, попадут в «волчью яму», подорвутся на минах, будут уничтожены кинжальным огнем пулеметов. Он выехал с командного пункта полка, оповестив наблюдателей, командиров пулеметных расчетов и артиллерийских батарей, чтобы они пропускали без выстрелов его одинокий, выкрашенный в белое «бэтээр» и он со спецназом не попал под шальную пулеметную очередь или пуск случайной гранаты. Машина мягко колесила в степи, подбираясь к Сунже, вдоль которой, скрываясь под берегом, спасаясь от пуль в мертвых зонах, пойдут чеченцы.

Полковник на броне, ухватившись за ствол пулемета, чувствовал боком тугое плечо прапорщика Коровко, мастера минного дела и взрывных работ, слывшего мудрецом за свое крестьянское глубокомыслие. Полковник извлекал планшет с картой, привязывался к местности, запоминая каждый бугорок и ложбинку, где можно будет укрыть засаду, расположить пулемет, рассеять на снегу лепестковые противопехотные мины. Он был сосредоточен, деловит, исполнен внутренней жесткости. Не выпускал из сознания всю многомерную, близкую к завершению комбинацию, простота которой возникала из сочетания множества сложных, виртуозно осуществляемых деталей.

Они выкатили на высокий заснеженный берег. Внизу, глазированный, подмороженный, блестел наст, и дальше, за волнистой белизной, чернела вода. Сунжа, глянцевитая, ленивая, оставив позади город, заводские предместья, металлическое нагромождение цистерн и трубопроводов, текла в снегах, вознося над руслом солнечный легкий туман. Полковник представлял себе, как ночью, бесконечной вереницей, пойдут по этому снегу боевики. Навьюченные оружием, продуктами, уставив на салазки станковые пулеметы, уложив на них дорожный скарб, коробки с архивами, мешки с казной, впрягутся в постромки, проволакивая по глубокому снегу ящики с минами. Утомленные, надеясь на близкое избавление, здесь, на берегу, усмотрят под ногами первые красные взрывы, ужаснувшимися глазами увидят огненные, бьющие из-за бугров пулеметные очереди.

Он услышал слабое повизгивание, казавшееся странным здесь, на пустынном берегу. Приподнял автомат, повернул голову. По насту, вдоль воды, со стороны туманного, в громыханиях и гулах города, бежала собака. Породистый серый дог хромал, ковылял, подгибал переднюю ногу, опускал к земле тяжелую безухую голову. Его бок кровенел, был стесан до ребер, липко и влажно краснел на солнце. Он проковылял мимо, жалобно повизгивая, тоскливо взглянув на полковника. Придерживая автомат, Пушков провожал глазами его хромой бег.

Снова послышалось скуление, больное подвывание. Две собаки, одна черно-коричневая вислоухая двогшяга, другая бело-рыжая колли, бежали рядом, обе раненые. У дворняги был выбит глаз, морда залита черной жижей. У колли свалявшаяся на спине грязная шерсть превратилась в черно-красный колтун, к которому прилип мусор, остатки ветоши. Собаки бежали рядом, словно поддерживали друг друга, не давая упасть. Прижимали уши, вбирали головы, не оглядывались на туманный город, в котором перекатывались гулы и рокоты.

Полковник следил за ними, за слабой тропой, которую оставляли на твердом насте собаки, за темными катышками падающей и тут же замерзающей крови.

Вновь донеслось повизгивание, постанывание, жалобное подвывание. Приближалась стая собак. Неровное, волнообразное движение, тоскливые звуки, пестрое разномастное скопище. Все животные были ранены. Хромые, ободранные, опаленные, с оторванными конечностями, выбитыми глазами, раздавленными мордами. На коричневом боксере струпьями висела сгоревшая кожа, вздулись розовые волдыри. Каждый шаг причинял ему страдание, и он на ходу повизгивал. Немецкая овчарка лишилась половины морды, из развороченной скулы торчали голые блестящие зубы. Она затравленно озиралась, ожидая то ли помощи, то ли выстрела, обрывающего страдание. Большой безродный пес с кровоточащей раной выбегал из стаи, ложился на снег, остужая боль, и когда подымался, на снегу оставалась красная сочная метка.

– Собачий госпиталь разгромили или что?.. – изумился прапорщик Коровко, поправляя на коленях автомат. – Как инвалиды бредут за милостыней…

Казалось, и впрямь где-то разбомбили собачий травмпункт и все, кто мог, спасались, уносили свои искалеченные тела. Собак объединяло страдание, желание выжить. За их спиной рокотал город, который их изувечил, похоронил под обломками их хозяев.

Грозный был обречен. В нем стала невозможна жизнь. Эта искалеченная, изуродованная жизнь покидала горящий, сотрясаемый взрывами город. Если собаки, сведенные в стаю, совершали свой смертный исход, то вслед за ними неизбежно уйдут отряды боевиков. Концентрация смерти в городе была такова, что в любой момент можно было ожидать прорыва Басаева.

Собаки своим звериным чутьем выбрали для исхода наиболее безопасный маршрут. Тот самый, на стыке полков, который тщательно готовил Пушков. Хитрость разведчиков обманула инстинкт собак. Она обманет и звериную прозорливость Басаева. Здесь, по насту, краем реки, пойдут отряды чеченцев, найдут свою гибель.

– Их бы всех сейчас из пулемета добить, чтоб не мучились… – заметил прапорщик Коровко, выпуская в солнечные снега теплую струйку дыма. – Интересное дело, людей не жалко, а собак жалко… Война – она и для скотины война…

Пушков соскочил с «бэтээра», услыхав, как хрустнул под ногами осевший наст. Пошел к реке, проваливаясь по щиколотку, ощущая на себе, сколь труден будет проход чеченцев, как быстро станут терять они силы, оседая в снег. Прапорщик, держа автомат, шел следом, готовый стрелять.

Пушков подошел к воде, плавной чернотой омывавшей белый берег. В сумрачной зеленовато-коричневой глубине гуляло солнце, освещало илистое дно, длинные блеклые водоросли, струящиеся по течению. Берег покато и постепенно погружался, и полковник подумал, что чеченцы, избегая минных полей, могут пойти по воде. Тем плотнее должен быть истребляющий огонь пулеметов, чтобы промокшие, обледенелые на морозе боевики не смогли избежать смерти.

По воде проплывало радужное пятно нефти. Колыхало цветными разводами, переливалось, как огромная медлительная медуза. Вслед за пятном появилась крупная льдина, в которую был вморожен эмалированный таз, украшенный яркими цветами и листьями. Льдина, проплывая, медленно поворачивалась, и полковник с берега рассматривал покрытый узорами таз. Льдина исчезла, и ее сменила скатерть. Казалось, она была расстелена прямо на воде. Мягко струились ее узоры, волновалась кружевная бахрома.

– Выловить да на портянки пустить… – задумчиво сказал прапорщик, провожая уплывавшую скатерть. – Небось, лен чистый…

Пушков смотрел вверх по реке, истекавшей из далекого задымленного города, несущей вести о незримых событиях. Что-то слабо белело, колыхалось, медленно приближалось, и полковник издали хотел угадать, какую весть несет ему река.

По темной, затуманенной воде приближалась голая женщина. Молодая, с черными стеклянно-льющимися волосами, лежала на спине, лицом вверх. Из воды выступала округлая высокая грудь, розовые охлажденные соски. Под тонкой прозрачной водой белел живот с темным углублением пупка, правильный кудрявый треугольник лобка. Одна ее нога слегка сгибалась в колене, погружалась, чуть колыхалась, и казалось, женщина сладко дремлет на волнах. Цвет ее тела был белый, чистый, без следов насилия. На лице темнели большие, открытые глаза, розовели пухлые губы. Она казалась теплой. Легкое испарение реки, витавшее над ней, поднималось ее дыханием.

Пушков пораженно смотрел на проплывавшую женщину, на ее тонкие пальцы с золотым колечком, на маленькие розовые уши, в которых мерцали крапинки рубинов. Подумал, что это истекает по водам душа города, покидает его навсегда. Город остается пустым, бездушным, обреченным на уничтожение.

– Красивая… – сказал Коровко. – На такой бы женился…

Пушков оглянулся на его близкое усталое лицо, обветренное, в грубых тяжелых складках. В прищуренных зеленоватых глазах, следящих за уплывавшей утопленницей, было смутное, необъяснимое выражение.

Они въехали в пригород, в район нефтеперегонных заводов. «Бэтээр» пробирался среди стальных конструкций, металлических башен, реакторов. Огромные сферы были похожи на воздушные, готовые взлететь шары. Над ними туманились коконы, напоминавшие аэростаты. Цилиндры нефтехранилищ заслоняли небо. Повсюду были трубы, вентили, стальные мембраны. И все было взорвано, прострелено, смято и изувечено взрывами. Повсюду был снег, ветер. Казалось, они находятся в чреве огромного корабля, который натолкнулся на айсберг, был расплющен страшным ударом, вмерз в лед. И если заглянуть в эту стальную конструкцию, похожую на корабельную рубку, увидишь мертвого обледенелого капитана.

Пушков остановил «бэтээр», осматривал занесенные снегом проходы, по которым ночью, под жестокими морозными звездами, среди ледяного железа, пойдут отряды Басаева. Здесь ничто им не будет препятствовать. Ни снайперы, ни мины, ни падающие снаряды. Молча, кутаясь от стужи, запахиваясь в башлыки и накидки, пройдут среди ледяного металла, глядя на жуткие яркие звезды.

Рядом находилась цилиндрическая емкость, напоминавшая громадную консервную банку. Серебристая бортовина была проломлена, вся в черных жирных потеках. Вершину банки вскрыли, в объемную гулкую полость залетал ветер, издавал ноющие глубокие стоны. Казалось, здесь испускает дух опрокинутый на спину стальной великан. Умирает – огромного размера, закованный в ржавые доспехи рыцарь. И если заглянуть под забрало, увидишь распухшее лицо, седые усы, сипящие синие губы.

– Гляди-ка… – серьезно заметил Коровко, прислушиваясь к заунывному уханью. – Железяка, а и та выкликает: «Аллах акбар!»… Разрешите гранату кинуть, товарищ полковник…

Они тронулись, выбираясь из путаницы труб, из жирного сплетения железных кишок, отекавших холодной слизью. Услышали немолкнущий свистящий гул, словно где-то рядом работал огромный примус. В лицо пахнуло горячим ветром, металлическим кислым духом. Из-под земли, взломанная попаданием снаряда, торчала труба газопровода. Из нее вырывался факел. Пламя мягко ревело, бело-голубое внизу, красное на своей вершине. Моталось по ветру, как полотнище. От него расходилось стеклянное дрожание воздуха, горячее туманное сияние. Недалеко от факела стояло корявое деревце граната, густо осыпанное розовыми живыми цветами. Среди снегов, металлических обледенелых конструкций, в сфере теплого влажного воздуха, согретого газовым пламенем, оно расцвело, не дожидаясь весны. Нежно, прозрачно, от вершины и до земли, просвечивали розовые цветы. Пушков замер, созерцая это больное чудо, испытав одновременно восхищение и тоску при виде обманутого дерева. Война вносила аномалию в природу, сдвигала полюса, меняла местами времена года, и он сам, нацеленный на разрушение, был частью этой аномалии.

– Кабы не морозы, и зимой бы цветы расцветали… – печально глядя на деревце, произнес прапорщик. Провел по застежке бушлата, словно хотел скинуть с себя теплую куртку и набросить на деревце. – Сестре из медсанбата букет наломать… Она мне чирей на ноге залечила…

Их белый «бэтээр» мчался по городу, по той его части, что находилась в руках федеральных войск. В улицах стояла сизая гарь. Иногда в скелетах домов начинало мерцать, словно среди взорванных плит и согнутой арматуры притаился невидимый сварщик, пытался скрепить распадавшийся на части дом. И тогда сидящие на броне солдаты разом пригибались, ожидая пулеметную очередь.

Полковнику казалось, что они движутся в недрах огромного скелета, среди каменных ребер, позвонков, черепных швов. В пустые глазницы, сквозь впадины и овалы тазовых костей видят другие, лежащие рядом скелеты. Грозный напоминал лежбище громадных умерщвленных животных, кладбище первобытных ящеров, для которых изменились земные условия и наступила быстрая смерть.

Пушков наблюдал картины разрушения, и каждый умерщвленный дом имел свою собственную причину смерти. Высотные белесые короба, без крыш, с обугленными проемами окон, были выжжены изнутри дотла, расстреляны из танков, залиты плазменными струями огнеметов. От других осталась плотная, сложенная из плоских плит горка, напоминавшая кучку мусора, которую собирались ссыпать в совок. В них попала мина с вакуумным зарядом, аэрозоль сжег атмосферу, в зияющую пустоту были втянуты стены и перекрытия, сложились, как карточный домик, превратившись в аккуратную горку обломков. Третьи были расшвыряны до фундаментов фугасными снарядами «ураганов», напоминали сгнившие зубы с черными дуплами, из которых тянуло едва уловимым смрадом. Посреди улиц зияли воронки, окученные по окружности курчавой рыхлой землей, – место падения тяжелых бомб. Чернели глубокие кратеры, наполненные сернистым дымом, – следы попадания дальнобойных ракет «точка», достигающих подземелий, коллекторов, углубленных командных пунктов.

Начальник разведки продвигался по городу, не веря, что когда-то здесь сверкали фонтаны, шумели цветники и скверы, нарядные мужчины и женщины сидели в ресторанах и барах и теплыми бархатными вечерами в красивых домах уютно желтели окна.

Прапорщик Коровко угадал его мысли:

– Вряд ли его восстановят… Лучше музей устроить… Показывать, как не надо жить… Туристов приглашать, иностранцев… Я бы остался экскурсоводом работать… А то война кончится, куда мне податься!.. Дома ни жены, ни детей…

И услышав эти печальные слова, полковник Пушков вдруг остро, больно подумал, что здесь, среди развалин и постукивающих пулеметов, сернистых испарений и рокочущих артналетов, воюет его сын Валерий. Где-то рядом, близко, за красными кирпичными зубцами, за сломанным, с выбитыми глазницами светофором, за оборванными проводами, в которых запутался сгоревший троллейбус. Это он, Пушков, настаивал перед командующим на усилении атак, на продолжении штурма, чтобы побудить чеченцев покинуть позиции и пойти на прорыв. И так сильно, остро и сладостно было его желание увидеть сына, что он наклонился в люк к командиру машины и крикнул в стальное нутро, где, похожий на футбольный мяч, круглился танковый шлем:

– Свяжись с «Фиалкой»!.. Сообщи, что едем к нему на «капэ»!.. Пусть скажет своим чудакам, чтобы не стреляли в упор!..

Уселся поудобнее на белой броне, ухватился за пулемет. Смотрел, как над головой проплывает цветная, продырявленная пулями вывеска.

Они сидели с сыном в разгромленной комнате, среди перевернутой мебели, на высокой горе матрасов. Разбитое окно было занавешено брезентовым пологом. Сорванная с петель дверь была изрублена на дрова. На полу валялись цветные черепки тарелок и чашек, серебристые осколки зеркала. Два их автомата стояли рядом, прислоненные к стене. Снаружи доносился рокот танка, крики солдат, негромкая, удаленная стрельба пулемета. Полковник наслаждался этим замкнутым, отделенным от мира пространством, в котором он был вместе с сыном, дышал одним с ним воздухом, осторожно касался его руки, слышал близко звук родного голоса, видел рядом его молодое, сохранившее свежесть лицо, на котором усталость серыми тенями, тусклыми, едва заметными вмятинами, беглыми штрихами рисовала другое, будущее, мужское лицо.

Сын говорил торопливо, словно боялся, что к ним придут и прервут их нечаянную встречу, или упадет с окна брезентовый занавес и в комнату ворвется жестокое слепящее солнце, или отец вдруг уйдет и некому будет поведать о постигшем его несчастье:

– Как мне жить теперь!.. Двух лучших солдат в плен отдал!.. По моей вине!.. Их теперь на крюке поджаривают!.. Кожу по кусочкам сдирают!.. Не с меня, а с них!.. Не сберег!.. Клык мне жизнь спас, оттолкнул от гранаты, собой накрыл!.. Звонарь один у матери, в церковном хоре пел, не от мира сего!.. Как мне теперь взводу в лицо смотреть!.. Как мне их в бой посылать!.. Пусть уж лучше меня пуля достанет, своя или чужая!..

Он жаловался, тосковал и винился, тайно ожидая от отца прощения, отпущения греха. Хотел, чтобы отец объяснил случившееся не проявлением его командирской беспомощности, а действием злых, подстерегавших повсюду сил, притаившихся в каждом кусте и пригорке, на каждом повороте дороги, в каждом угрюмом взгляде из-под стариковской косматой папахи или из-под женского цветного платка. Отец угадал его умоляющее желание.

– Возьми себя в руки, сынок. Тебе еще воевать. Люди чувствуют, ты цел или расплющен. Тебе их завтра вести в атаку, и они должны твердо знать, что ты не ошибешься, не дрогнешь. Войны без потерь не бывает. Могут меня убить, могут тебя зацепить. Война – это дурь, дело случая. Неделю назад по дороге ехал, чувствую, целят в меня, мушкой по переносице водят, а выстрела не было. Может, снайперу веточка глаз затмила. Через десять минут офицер штаба вез донесение, и его срезало насмерть с брони. Самых лучших, самых умелых, самых удачливых все равно постигает несчастье. Ты за войну не в ответе. Ты в ответе за совесть свою и за честь. А уж там кого пуля выберет…

Сын благодарно кивал. Не отнимал у отца руку. Чувствовал, как из большой отцовской ладони пригоршнями лилось к нему тепло, крепкая спокойная сила и тончайшая нежность, которой он, как драгоценным снадобьем, врачевал душевную рану.

– Я все делал как надо… Как ты учил… Берег людей… Сам вместе с ними копал, носил, обустраивал… Шел в бой в первой линии… А тут какая-то оторопь, будто снотворное подмешали… Оружие отложил, забылся… Духи из-под земли, как тени… У них подвалы туннелями связаны… Я очнулся, хотел преследовать, а они в туннеле растяжки поставили… Упустил солдат…

Сын чувствовал, что отец слагает с него вину. По-отцовски заслоняет его. Позволял отцу заслонять. Прятался за него, как в детстве, помещая отца между собой и грозным враждебным миром, в котором оказался. Слабел от каждодневных боев, от потерь, от непонимания непомерной, непостижимой тайны, которой оказалась для него война. И отец был благодарен сыну за то, что в злую минуту вызвал его, нуждался в нем, прибегнул к его отцовской защите:

– Понимаю, ты устал, сынок… Который день непрерывно штурмуете… Я тороплю командующего, настаиваю на усилении атак… Посылаю тебя под огонь… Тебе тяжелей, чем мне… Это твоя первая война, самая больная, тяжелая… Я думаю о тебе постоянно, слежу за тобой… Горжусь твоей стойкостью… Нет на тебе вины, а только – непомерная тяжесть войны… Вот и неси ее с честью…

Полковник сжимал руку сына, исподволь разглядывал его большие грязные пальцы, обломанные, с черными каемками, ногти, красный надрез, оставленный чеченским ножом. Вспоминал его детские пухлые руки, розовые ногти, нежные подушечки пальцев, когда они хватали сочный мокрый снежок, слабо сдавливали, и с теплых пальцев, стискивающих сочный комочек, падали прозрачные капли.

Полковника посетила неправдоподобная, сладостная мысль. Если, ступая по хрустящим осколкам чашек, стараясь не задеть стоящие у стены автоматы, подойти к окну, занавешенному мокрым брезентом, и, зная сокровенное слово, осторожно откинуть полог, то увидишь не усеянный воронками сквер, не черные липы, похожие на плачущих вдов, не рыхлую парную ямину, отрытую под деревьями, куда из окрестных дворов свозят трупы чеченцев, чтобы присыпать наспех землей, обменять под вечер на убитых и пленных солдат. А увидишь зимний фруктовый сад, где в розовых яблонях – синее студеное небо и влажные хлопья снега, словно сад расцвел, наполнился душистой белизной, и по этому снегу, оставляя сочные голубые следы, идут жена Валентина и маленький сын. Пробирается за матерью след в след, боясь провалиться в холодную пышную глубину.

Снег выпал в новогоднюю ночь, и проснувшись в остывающей темной избе, обнимая под одеялом теплое плечо жены, он чувствовал, что снаружи, за крохотными оконцами, происходит бесшумное действо. Небо приближается к земле, и старая их изба, и дощатая кровать, где рядом спали жена и сын, и стоящая в углу лесная елка плавно всплывают в небеса. Он угадывал это медленное воспарение, не понимая его природу, верил в его чудесный смысл. Наутро – сад бело-розовый, без единого следа, снег на заборе, на ветках, на ветхом резном наличнике, и в благоухающей свежести, в прозрачной голубизне тонко трепещет хрупкая пролетающая сорока.

Они лепят в саду снежную бабу, катают комки среди яблонь. Сын толкает белый клубочек, старательно наматывает на него липкую белизну. Щека его румяная, как грудь снегиря. Шерстяная варежка, яркая, красно-зеленая, зарывается в снег. Жена Валентина скатала ком, свежий, как сливки, обводит его вокруг коричневой яблони, оставляет за собой желобок, отпечатывая в нем узкие легкие стопы. Он скатал огромный, уже неподъемный шар, который скрипит, проваливается, навьючивает на себя тяжелые хомуты снега, выхватывает белизну до земли, до мерзлой зеленой травы. К шару прилипли опавшие листья яблонь, сухой стебелек укропа, красная ленточка, оброненная женой на осеннюю грядку.

Они лепят снеговика. Сын счастливо смеется, видя, как его белый комок увенчивает снеговую фигуру. Жена вминает два уголька, втыкает морковку. Он вставляет в белую лепную руку деревянную лопату, и они водят хоровод вокруг белого идола, который охраняет и освящает их сад, их старую родную избу, их маленький тесный мир, где им так хорошо, где столько нежности, любви, красоты.

Полковник пережил это сладкое наваждение, глядя на брезентовый полог, за которым слышались сердитые рокоты танка.

– Скоро сломим чеченцев? – Сын благодарно посмотрел на отца, принимая от него первую помощь, восстанавливая с помощью отца нанесенные душе разрушения. – Мы их выжигаем, взрываем, а они за каждый кирпич сражаются. Я чувствую, у них дух не сломлен. Умирают, а кричат: «Аллах акбар!» Басаев грамотно ведет оборону. Скоро ему башку оторвем?

– Скоро, сынок. Через несколько дней станет легче. Надо их давить в эти дни, наращивать темп наступления. На твоем участке – главное направление удара. К празднику их не будет. В Грозном устроим парад. Вместе с тобой пройдем на параде. Я знаю, ты представлен к награде. На параде ее и получишь…

Полковник возвращал сыну бодрость и веру, вселял в него силы. И при этом испытывал тайную муку, вину. Он посылал сына в кромешный бой, бросал его под пули чеченцев. Торопил командиров полков, вызывал авиацию, наращивал огневые удары. Его замысел и военная хитрость, понуждавшие Басаева оставить город и уйти в открытую степь, где их уничтожат огнем, требовали усиления ударов. Требовали, чтобы сын, неопытный молодой лейтенант, кидался в атаки. Желая казаться сильным, внушая сыну веру в свое отцовское могущество, полковник старался, чтобы тот не угадал его слабость, не уловил его тайную муку.

– Почему ты считаешь, что через несколько дней станет легче? – Сын осторожно выспрашивал, видя в отце умудренного офицера штаба. Того, в чьих руках находится судьба операции, кто близок к командованию, в замыслы которого входят дневные и ночные атаки, многомерная, недоступная ему, лейтенанту, картина штурма и близкая, через все потери, победа. – Ты что-то знаешь, отец?

– Я ведь хитрый, – усмехнулся полковник, не желая прощаться с мимолетным видением чудного зимнего дня, ниспосланным ему среди горящих руин. – Помнишь, как я обводил тебя вокруг пальца? Как зубы тебе заговаривал? Ты спать не хотел, упрямился, а я зубы тебе заговаривал.

– Помню, – ответил сын, и его обветренные, искусанные губы вдруг сложились в детскую пухлую улыбку, от которой у полковника сладко дрогнуло сердце. – Уж ты умел мне зубы заговаривать.

– Мы их добьем на днях, сынок… Еще продержись… Вытащим из плена солдат…

…Они с женой впряглись в дровяные санки. Сын ухватился за поручни, задыхается от страха и счастья. Снег летит ему в лицо, сыплет с веток, валит влажными комьями с кустов, сквозь которые продираются санки. Вокруг высокие золотистые сосны с зелеными мохнатыми купами, отяжелевшие от снегопада, с синевой, с мелькнувшей лазурной сойкой, с красным завитком скакнувшей белки. Они с женой что есть мочи тянут санки, проваливаясь в сугробах. Рядом ее блестящие счастливые глаза, смеющиеся губы, упавшие из-под платка волосы. Она устала, но не отпускает постромку. Ей хорошо в этом родном лесу, рядом с любимыми, милыми. За ее пышный шарф зацепилась обломанная веточка бузины с засахаренной розовой почкой. Они подбегают к спуску, к белой, уходящей вниз дороге с мягкими, заснеженными колеями. Он перехватывает у жены постромку, толкает вниз санки. Сын в страхе вцепился в дощечки, санки виляют на склоне, перевертываются в пышных снегах. Сын кувырком, с тонким вскриком, летит, вываливаясь в белом пуху. Они с женой подбегают к сыну, отряхивают, ищут в сугробе его красно-зеленую варежку, вытряхивают снег из маленьких валенок. Сын плачет. Румяные щеки мокрые от талого снега, на разбитой губе кровинка. Мать целует его, гневно смотрит расширенными глазами на отца, отгоняет его прочь. А ему весело. Он подхватывает сына на руки, тормошит, заговаривает зубы, рассказывает про какого-то лесного крылатого чародея, который наблюдает за ними с сосновых вершин. Сын перестает плакать, смотрит вверх на сосны. И с вершины, из седых зеленых куп, мягко, бесшумно снимается белесая сова. Скользнула на тихих огромных крыльях, оглядела их сверху золотыми глазами.

– Отец, скажи, почему нас всегда предают?.. На той войне предавали генералы, политики!.. Кто предаст на этой войне?.. Ради чего воюем?.. Опять не дадут добить Басаева!.. Опять уйдет безнаказанно!.. Солдаты спрашивают: ради банкиров воюем?.. Опять Басаев уйдет из-под носа!.. – Сын торопился использовать краткое свидание с отцом, чтобы тот объяснил и наставил. Чтобы догадки и страхи, посещавшие его в редкие перерывы между боев, не сложились в унылую безысходность. Чтобы ярость, заставлявшая ползти вперед по кирпичам и по трупам, имела своим завершением праведную, осмысленную победу, послужившую измученной Родине. Чтобы война, на которой свирепо разрушался прекрасный город, послужила наконец прекращению страданий русских. – На днях завезли газету на передовую… Опять нам в спину журналюги стреляют… Скажи, кто завозит в войска пропаганду врага?..

– Всей правды и я не знаю, – ответил полковник, не чувствуя себя мудрее сына, испытывая, как и он, мучительные подозрения и страхи, которые бродили в войсках, как темные глухие течения. В генеральских кунгах и солдатских палатках, в штабах и медсанбатах, в частях, штурмующих Грозный, и в тех, что долбили камни горных ущелий, ползли невнятные слухи, что и эту войну остановят. Москве не нужна победа. В кремлевских палатах сидят агенты Масхадова. В министерствах и банках работают люди Басаева. Кровь и потери нужны для того, чтобы нефть, пропитавшая зеленой пахучей гущей землю Чечни, близкая, как грунтовые воды, перешла из одних рук в другие. Чтобы нефтяная труба пролегла по маршруту, по которому движутся корпуса и бригады, горят и взрываются танки, вертолеты пикируют на непокорные села и в ночи, умирая от потери крови, ползет потерявший ногу спецназовец. – Мы должны здесь, сынок, обыграть предателей. Добить Басаева раньше, чем успеют банкиры. Мы должны выстоять с тобою, сынок…

– Я выдержу, отец, не волнуйся… Обещаю… Спасибо тебе…

…Елка в новогодней избе. Влажно-зеленые ветки касаются темных венцов. Теплые дуновения от печки колеблют воздух. Покачивается у вершины серебряный стеклянный петух. Сын чистит мандарин, кладет на стол оранжевую глянцевитую корку. Пряный сладкий дух, янтарные прозрачные дольки. В глазах сына переливается елка, горящая на столе свеча, светящийся оранжевый плод. Жена подняла стеклянную рюмочку с вишневой наливкой. «За нас!.. За наше счастье!..» Они выходят в зимнюю ночь. Сад в голубых сугробах. Чуть заметный след пробежавшего зайца. Хрупкие очертания яблонь. Он зажигает бенгальский огонь, отдает сыну. Тот, страшась и ликуя, поднимает лучистую сверкающую звезду, от которой на снегах трепещет невесомый прозрачный свет, переливается сосулька на крыше, прозрачная тень ложится от снежной бабы. «Звезда вифлеемская», – говорит жена, глядя на лучистый пучок. А ему хочется, чтобы звезда не сгорала, бенгальский огонь бесконечно сыпал в ночь свой шелестящий ворох, стеклянно мерцали ветки промерзших яблонь и счастье их не кончалось, они оставались неразлучны под этой детской чудной звездой.

– Ты спрашиваешь, за что мы воюем… Не за банкиров с их алмазными перстнями… Не за прихоть политиков, которые на наших костях добывают себе власть… Не за нефть, которую гонят за рубеж олигархи, когда в русских домах мороз… Воюем за отдаленную, будущую, постоянно у нас отнимаемую Победу… – Он умолк, не уверенный, время ли ему говорить об этом в сумрачном взорванном доме, среди едкого зловония и гари, в которую превращался огромный город, разрушаемый их руками. – Так уж устроена наша история, а другой не дано. Каждый век Россия в кровавых боях одерживает великую Победу, сохраняет свой Русский Путь. И каждый раз эту Победу выхватывают, превращают в груду обломков, хотят смахнуть с земли, вымести вон из истории… Минувший век был веком Русской Победы, когда мы под водительством Сталина отбились от страшного врага. Под Волоколамском со штыками наши бежали на немецкие танки, а потом намотали на свои гусеницы все дороги Европы, а на стенах рейхстага есть имя твоего деда – «Пушков»… И прежний, царский век был веком Русской Победы, когда сами сожгли Москву, положили на Бородинском поле половину армии, а потом разбили походные шатры в Булонском лесу и на Енисейских полях… Сегодня Россия снова разгромлена, враг в Кремле, в русских душах уныние, предатели гонят нас в пустоту, называют нас быдлом. И снова, тебе и мне, предстоит одержать Русскую Победу. Сделать наступающий век Русским веком… Здесь, в Грозном, мы должны победить. Русский солдат должен снова поверить в себя. Народ должен поверить в русского солдата и генерала. Россия должна поверить в армию… Мы выстоим, сынок, разгромим подонков, которые на посмешище миру выставляют отрезанные русские головы… Сегодня по Сунже плыл цветной эмалированный таз… В такой я положу голову Шамиля Басаева… По берегу, по снегу бежали раненые собаки… Я заставлю бандитов уползать по снегу, оставляя кровавый след… По реке плыла молодая утопленница… Мы воскресим Россию.

Он умолк, боясь употребить неправильные, слишком напыщенные слова, которые не вмещали в себя его ненависть, ярость и страсть. Бродившие в нем угрюмые мысли сменялись озарениями и Бог весть откуда берущимися словами любви, которые гасли среди бесконечных военных трудов, ночных допросов, радиоперехватов, боев.

– Помнишь, сынок, как ты учил «Бородино»? Как читал наизусть нам с матерью?

– Помню, конечно…

В горячей белой печи догорают малиновые сочные угли. В стакане тает принесенная из сада сосулька, голубая, мерцающая, с вмороженным светом звезд. Сын в ночной рубашке поставил босые ноги в мякоть кровати, откинул кудрявую голову, декламирует Лермонтова. С теми же интонациями, восклицаниями, с какими учила мать, не понимая всех слов, видя, как восторгаются им, веря в вещий смысл произносимых стихов. «Полковник наш рожден был хватом, слуга царю, отец солдатам…» Голос сына тонок, певуч, он путает слова, перескакивает с рифмы на рифму. «И умереть мы обещали, и клятву верности сдержали мы в бородинский бой…» И щемит острое чувство любви к жене и сыну, благодарность старой деревенской избе, ее стенам, окружившим их своими фиолетовыми сучками, темными трещинами, тесными голубыми оконцами, из которых виден зимний застывший сад. Так хочется продлить их единение, близость, оставаться втроем неразлучно. Он смотрит на жену, желая угадать на ее белом большом лице то же чувство. Лицо ее все в слезах.

– Прошу, сын, живи… – полковник страстно, почти умоляюще потянулся к сыну, касаясь плечом его сильного молодого плеча. – Есть план, утвержденный командованием… На твоем участке нужно усилить удары… Еще несколько дней боев… Мы должны живыми вернуться домой… У нас есть мать… Мы к ней приедем весной, когда яблони зацветут… Уберем с тобой сад, побелим деревья, спалим старые листья… Вынесем стол под яблони… Мать принесет самовар… Будем втроем чаевничать в нашем райском саду под розовыми цветами…

– Так и будет, отец… – Сын чувствовал прикосновение отцовского сухого плеча. – Я тебе благодарен… По твоему совету я стал офицером… Мать меня прочила в учителя, а я пошел за тобой… Одержим Русскую Победу и вернемся в наш райский сад… Ты за меня не волнуйся…

Тот зимний давнишний день, в котором на белых страницах нарисованы красные буквицы. Синица у ледяного окна. Скакнувшая цепкая белка. Снеговик в саду. Серебряный стеклянный петух. Сын спит, сбросив горячее одеяло, выставив маленькую голую ногу. Спит жена, светлея теплым большим лицом, окруженным темной волной волос. Его пробуждение в ночи от тревожного удара сердца, будто стукнул птичий клюв. Где-то далеко, в мироздании, на страшном от них удалении, из черной воронки Вселенной излетает бесшумный вихрь. Движется к ним, незримый, беззвучный, проносится сквозь пространства и годы. Тянет щупальца, заметил их в старой избе, углядел среди бескрайних снегов. И как спастись и укрыться, как обмануть черный, нацеленный из Вселенной зрачок? Он лежал, боясь шевельнуться, прислушиваясь к ночным дуновениям, шептал бессловесную молитву о продлении счастья.

– Пора, – сказал полковник, вставая, подхватывая автомат. – Хорошо, что тебя повидал… Матери напиши… Сетует, что нет от тебя писем… Я ее, как могу, успокаиваю… И вот еще что, сынок… Завтра возьмете этот Музей искусств… Он будет гореть… Если сможешь, найди и вытащи оттуда картину «Хождение по водам»… Какие-то люди идут по какой-то воде… Мне это нужно для моей агентурной работы… Ну, я пошел…

Лейтенант Пушков до белого «бэтээра», на котором того терпеливо поджидали автоматчики. Видел, как отец скакнул на броню, схватив скобу, поставив ногу на скат. Ловко, гибко устроился у пулемета. Махнул рукой, и белая машина плавно ушла, качая ребристой броней среди расщепленных деревьев.

Лейтенант Пушков, проводив отца, обходил позицию, проверяя посты и огневые точки. Дом, погруженный в сумрак, был наполнен шорохами, мельканием теней, тихим звяком оружия. Подкрепление десантников устраивалось на этажах. Разжигали на лестничных клетках маленькие костры, на которых дымились котелки с тушенкой и кашей. Снайпер Ерема обустроил позицию в глубине просторной комнаты с разбитым окном. На столе, перевернутый, ножками вверх, стоял стул, и на нем, как на козлах, лежала снайперская винтовка. Сквозь разбитое окно виднелся соседний Музей искусств и часть улицы с искореженной легковушкой. Выстрел из глубины комнаты был не виден снаружи. Снайпер был надежно упрятан от пули и мины. Ерема, высокий, худой, в бронежилете и каске, белея в сумерках деревенским продолговатым лицом, доложил обстановку и, выждав, с длинным вздохом сказал:

– Как там Клык и Звонарь!.. Не могу представить… Мучают, небось, их «чечи»!..

– Отобьем, вот увидишь!.. – торопливо и страстно ответил Пушков. – Еще пару дней штурмовать, а потом заставим их, гадов, ползти, как собак, оставляя кровавый след!.. Веришь мне или нет?

– Верю, – ответил Ерема. Удивился тому, что командир сильно сжал его руку.

Этажом ниже Косой, держа на плече автомат, укрылся за обломком стены, прикрывая лестничный марш. Шагнул навстречу Пушкову, стараясь в сумерках рассмотреть лицо командира.

– Мне Клык вазу велел в «бээмпэ» положить, а я ее разбил по дороге… Сколько нам еще воевать?..

– Неделю, не больше… Клыка и Звонаря вернем… Обменяем на пленных «чечей»… Скоро увидишь башку Басаева в эмалированном тазу…

Затылок ломило от полученного в схватке удара. На руке горела рана, нанесенная чеченским ножом. Но дух его был крепок и бодр. Ему хотелось завершить обход и улечься на груде сырых одеял, чтобы в тишине, в несколько последних минут перед сном обдумать слова отца о Русской Победе.

В сквере под деревьями бульдозер вырыл плоскую черную яму. В нее светил танковый слепящий прожектор. В белых жестоких лучах, среди комьев земли, лежали трупы убитых чеченцев. В камуфляже, в кожаных куртках, в капроновых бушлатах, в мятых штанах, в измызганных башмаках. Чернели их открытые рты с блестящим оскалом зубов. Бугрились скомканные, пропитанные кровью и слюной бороды. Их привозили из соседних кварталов, где прошумела атака. Вытаскивали из подвалов, куда ударяли гранаты и бомбы. Вырывали из-под рухнувших перекрытий и глыб. Медленно, светя прожектором, приближалась боевая машина пехоты. За ней по снегу, на стальном тросе, как рыба на кукане, волочилась связка убитых. Машина приблизилась к краю ямы, работая двигателем, выталкивая из кормы синий дым. Солдаты возились с тросом, выпутывая трупы. Сталкивали их в яму, пиная сапогами. Мертвецов присыплют мелкой мерзлой землей. Наутро в расположении части появится тихий, плохо выбритый чеченец. Они уединятся с командиром, станут договариваться об обмене убитыми.

Пушков поднялся на этаж, где было ему приготовлено ложе на провалившейся двуспальной кровати, подле которой уцелел туалетный столик с рядами цветных флакончиков. Стена была проломлена танком. В неровной дыре чернело небо без звезд. Пушков залез в капроновый спальный мешок, поудобней устроился на чьем-то супружеском ложе. Стал мгновенно засыпать, забываться. И в клубящемся урагане прожитого дня, среди оседающих стен и падающих с крыши людей возник отец. Большой, теплый, с молодым счастливым лицом. Наклонился над его детской кроватью, заслоняя коричневый потолок с глазастыми фиолетовыми сучками.

Глава пятая

Шамиль Басаев погрузился в кожаную, мягкую, вкусно пахнущую глубину джипа, мощно и плавно преодолевавшего воронки и выбоины. В машине было темно и уютно, фосфорным морским огнем светились циферблаты. За стеклами, едва подсвеченный подфарниками, тускло белел снег с черными тенями копоти. Тянулись по сторонам безглазые коробки домов, сквозь которые изредка беззвучно пролетали розовые трассеры. Вторая машина, с охраной, следовала поодаль, и ее габариты гнали перед собой две мутные млечные струйки. Начальник охраны Махмут, одноглазый великан, сидел на переднем кресле, уставя в окно ствол ручного пулемета, чтобы бить сквозь него, вслепую, окружая машину пламенем и вихрем пуль. Они ехали из штаба на передовую, туда, где днем шли яростные бои, штурмовые группы русских отбили половину стратегического квартала, и воля защитников, понесших большие потери, казалась поколебленной.

Ночной город напоминал огромную раковину, в которой умер влажный, скользкий моллюск, вытекая черной пахучей жижей из завитков и спиралей каменной оболочки. Уже несколько дней Басаев вслушивался в гулы пустой раковины, как слушают море. По звукам, невнятным рокотам, тихому шелесту и высокому струнному гудению пустоты хотел определить момент, когда отдаст приказ истощенным, ослабевшим отрядам уйти из Грозного, оставив русским ребристый, оттиснутый на камне отпечаток исчезнувшего города.

– Сообщил командующим фронтов, что я хочу их видеть сегодня на погребении Илияса? – обратился Басаев из глубины кожаного пахучего сиденья к начальнику охраны, заслонявшему ветровое стекло своими покатыми, как склоны горы, плечами. – Хочу посмотреть им в глаза, поесть с ними плов, вспомнить, как мы с Илиясом пять лет назад в эти дни жгли русские танки в районе вокзала.

– Всем сообщили, Шамиль, – мягко и мощно, так что колыхнулся салон джипа, обернулся к нему одноглазый Махмут, звякнув о стекло стволом пулемета. – Все тебя ждут к началу похорон. Плов готовил брат Илияса Рустам. Неделю назад отстрелило руку, но он готовил плов здоровой рукой.

– Я помню, когда ему отстрелило голову, он думал задницей, и это неплохо у него получалось, – хмыкнул Басаев.

– Он хороший человек, Шамиль. Просто в жизни мало стрелял и много играл в нарды, – заступился за дальнего родственника одноглазый охранник, своей преданностью заслуживший право осторожно возражать командиру. Отвернулся, достал портативную рацию, стал глухо называть позывные, устанавливая связь с постами и опорными пунктами, мимо которых в черноте обвалившихся улиц продвигался джип.

Басаев продолжал ухмыляться в темноте машины, теперь уже над одноглазым Махмутом, которого прозвал циклопом, чей правый глаз остался висеть на розовой колючке абхазского терновника, созерцая пенистое русло реки Ингури.

Они приблизились к передовой, к многоэтажной башне, уродливо изъеденной и продырявленной прямыми попаданиями снарядов. В сторону русских позиций уходила пустынная, словно лиловый кровоподтек, улица, по которой, как огонек сигареты, могла прилететь красная точка гранаты.

– Стой здесь, – приказал водителю Басаев. Тот ловко причалил джип к высокому пандусу, прикрывавшему от выстрелов. Махмут, крутанувшись на сиденье, словно желая кувыркнуться через плечо, выскочил, открывая командиру дверцу. Басаев из благоухающей теплоты машины шагнул в ночную морозную свежесть, видя, как из второго джипа беззвучно разбегается охрана, занимая позиции по обеим сторонам улицы.

– Кто обороняет дом? – спросил он, притопывая по снегу теплыми толстокожими ботинками. Натягивая на бритую голову форменную кепку, отороченную искусственным мехом, успел почувствовать увлажненным черепом ледяное дуновение ветра.

– Учитель Саликов, – ответил охранник, глядя, как от дома приближается скачущий зайчик света. К ним подбегал человек, еще не различимый во тьме, пучком лучей подметавший себе дорогу. – Школьная рота Саликова, которая прислала тебе клятву умереть на пороге школы, но не пустить в нее русских.

– Не пустили?

– При штурме школы русские потеряли два «бэтээра» и двух офицеров-десантников. Много школьников было убито.

– Они сейчас учатся в раю, в медресе, – сказал Басаев, поднося к бороде теплые ладони.

Подбежавший человек оказался маленьким толстяком в кургузой, неловко сидящей куртке, с большим автоматом на спине. Пока он, задыхаясь, докладывал и они в знак приветствия обнимались, прижимались друг к другу щекой, Басаев ощутил запах ядовитого дыма, исходящий от вязаной шапочки Саликова, от его куртки и несвежего белья. Так пахнут помойки, где сгорают вместе пластмассовый мусор и пищевые отходы. Так пахла передовая, пахли уличные бои, сожженная техника, жилые подвалы и места погребений.

– Где ваша школа? – спросил Басаев, чувствуя, что от стен высотной башни, из пустых оконных проемов следит за ним множество глаз, вдруг разом загоравшихся зеленым светом.

– Там, – указал в сторону русских позиций низкорослый командир. – Сгорела дотла.

– Ты что преподавал?

– Географию.

– Тогда ты знаешь, где расположен эдем. Напомню – доходишь до штаба русских, кидаешь гранату и оттуда прямо вверх, не сворачивая, – пошутил Басаев, приобнимая командира и похлопывая его по спине, на которой, как костыль с железным прикладом, леденел автомат. – Пойдем посмотрим твою позицию.

Они обходили полуподвальный этаж. Из глубины подвала, едва озаряя бетонные ступени, исходил красноватый трепещущий отблеск. В бетонном подземелье, защищенные от бомб, отдыхали стрелки, горели печурки, варилась еда. Ее дымный запах вместе с отсветами очага достигал позиций. Выложенные кирпичом амбразуры, дощатые настилы, где, приготовленные к стрельбе, лежали заряженные трубы гранатометов, пулеметные гнезда с воронеными стволами, которые вспыхивали под белым лучом фонаря. И повсюду – у огневых точек, на сторожевых постах, у подземных люков, куда в минуты обстрела соскальзывали и укрывались стрелки, – повсюду были детские лица, похудевшие, утомленные, с темными подглазьями, с блестящими живыми глазами, жадно и преданно озиравшими Басаева. Маленькие цепкие руки, перепачканные и замерзшие, крепко сжимали оружие.

– Ну что, волки, рвем глотки русским собакам? – Басаев положил руку на острое худое плечо подростка, которое радостно дрогнуло от прикосновения. – Не сточили клыки?

– Вон какие! – подросток в пестром шерстяном колпачке смело и весело оскалился, показывая ровный ряд белых зубов. Басаев рассмеялся, увидев на изможденном детском лице этот влажный живой оскал.

– Как кормят? – спросил он, оглядывая обступивших его подростков, не расстававшихся с автоматами.

– Кормят нормально. Матери сегодня из домов принесли, – ответил подросток в пестром колпачке, которого отметил прикосновением Басаев.

– Где твой отец? – Басаев всматривался в лицо подростка, смуглое, с тонкой переносицей, черными густыми бровями. Школьник жадно внимал ему, ожидал наставления и приказа.

– Бомбой убило.

– Мать?

– На рынке ракетой взорвали.

На детском, заостренном от усталости и недоедания лице не было горя, а одно нетерпеливое ожидание. Что скажет ему командующий? Пошлет немедленно в бой или оставит здесь до утра, когда на рассвете начнут стрелять танки и дом задрожит от прямых попаданий?

– Знаю, ваша школа сгорела. – Басаев обернулся к обступившим его подросткам. – Но учебники вы захватили с собой, – он тронул автомат, висящий на узком детском плече. – Пленные русские собаки, их генералы и офицеры, их летчики и артиллеристы, которых я вам отдам, будут строить заново вашу школу. Я приду на первый урок, вручу вам ордена и именные подарки.

Он видел, как засверкали темные глаза, как детские перепачканные кулаки крепче стиснули оружие. Испытал при этом тепло, получив его из преданных детских глаз.

– Пошли наверх, – обратился он к маленькому командиру, который молча и гордо наблюдал за учениками, – осмотрим окрестность.

Двинулся вверх по лестнице, упруго наступая на бетонные, в осколках и щербинах, ступени, чувствуя силу своих мускулистых ног, ровное нарастающее биение сердца. С каждым этажом сквозь рухнувшие проемы сильнее дул ледяной черный ветер. Открывался все больший объем красного угрюмого зарева. Следом гибко, бесшумно, не опережая его, выстилая лестницу, как легкая стая, скользили подростки.

Они вышли на плоскую крышу дома с вентиляционными трубами, изломанными антеннами, с простреленной, сорванной телевизионной тарелкой. Здесь до недавнего времени размещался Центр вещания, по которому защитники Грозного оповещали мир «о героической обороне, о потерях русских, о подвигах моджахедов и жестокости оккупантов». Эти вести подхватывали мировые агентства, показывали земному шару военную операцию в Грозном так, как ее видел и.понимал Басаев. Друзья в Москве пользовались услугами Центра, помещая в телепрограммы кадры взорванных русских машин, трупы десантников, раненных и измученных пленных, госпитали в подвалах, где под капельницами лежали дети с оторванными руками. Эти кадры травмировали население России, порождали брожения среди интеллигенции, парламентариев, солдатских матерей. Центр работал до последних дней, пока русские не направили на высотный дом боевые вертолеты. Атакуя здание под обстрелом зениток, вертолеты взорвали на крыше серию ракет и снарядов, уничтожили Центр.

Басаев стоял на крыше, давая успокоиться взволнованному сердцу, чувствуя упругие гулы в ногах. Осматривал с высоты ночной город, над которым дул ледяной огромный ветер, выхватывая из черных глубин туманное угрюмое зарево. Город горел с трех сторон, словно пожары пробивались друг к другу через нагромождения камней и они начинали гореть, медленно, неохотно, накаляя небо красным цветом.

Басаев смотрел на пожары, стараясь угадать кварталы и здания, гибнущие в ночном огне. Вспоминал, как выглядели нарядные лепные фасады, которых касались сочные, нежные свечи каштанов. Хрустальные, отражавшие солнце пролеты, вдоль которых шелестел утренний синий троллейбус. Цветущие клумбы с узорами восточных ковров, на которые сыпалась мерцающая роса фонтанов. Благоухающие сады и скверы, наполненные красивыми молодыми людьми, крутящимися каруселями, с огромным, усыпанным лампочками колесом. Бархатный теплый сумрак с рядами оранжевых, как апельсины, фонарей – дрожащие и размытые, они отражались в маслянистой Сунже, как золотые веретена. Открытые веранды, где за столиками с вином и горячим мясом сидели праздные люди и играла музыка. Голубые, омытые водой тротуары, по которым, распуская шипящие усы, катила поливальная машина. Цветные лотки с толстыми разомлевшими продавщицами, где продавалась сладкая вода, сливочное мороженое, и он, мальчик, разворачивал серебряную обертку, погружал губы, язык, стонущие от холода зубы в душистую млечную сладость.

Город сгорал. Окруженный красным туманным заревом, улетал в небеса. Улетали шумные многолюдные рынки, праздничные шествия, театральные представления, красочные свадьбы, родильные, наполненные младенцами дома, стариковские посиделки в тихих уютных двориках. Улетали дворцы, бронзовые и гранитные памятники, заводские цеха, наполненные станками и механизмами, серебристые хранилища с черно-зеленой нефтяной гущей, элеваторы с душистой отборной пшеницей. Все это превращалось в бессчетное сонмище раскаленных молекул, неслось в небеса, издавало едва различимый неумолкаемый звук, подобный вою множества женщин, оплакивающих дорогого покойника.

Басаев не испытывал сожаления. Пожары отмечали рубежи обороны, где гибли и сгорали ненавистные отряды вторжения. Пятна тьмы и света, розовые пучки трассеров, летучие, как водяные брызги, пунктиры пулеметов, дрожащие на разных высотах, меркнущие и вспыхивающие осветительные бомбы, ртутные шары ночных взрывов оповещали о непрерывных столкновениях, о вражеских транспортерах, сгоравших от ударов гранат, о русском спецназе, попавшем в засаду, о танке, разорванном на части фугасом. Город был превращен им, Басаевым, в каменные жернова, перетиравшие кости и мясо врага. Жернова изнашивались, замедляли вращение. Когда они остановятся, залипнут в парной гуще уничтоженных русских полков, он уйдет из города. Ускользнет сквозь невидимые бреши окружения. Уведет за собой отряды бойцов, чтобы в южных неприступных горах продолжать войну.

Он всматривался в панораму, исследуя интенсивность огня. Старался определить, где в расколотом черепе города проходят швы и костные стыки, по которым он пойдет на прорыв, оставляя врагам развалины, наполненные трупной вонью.

– Какая у тебя обстановка? – спросил он маленького командира, молча стоящего рядом, на полшага сзади, чтобы не мешать размышлениям командующего. – Что ожидаешь назавтра?

– Будут штурмовать. Слышали звук танков. Танки скопились за соседним домом, – командир показал на близкий безжизненный дом, напоминавший своей плоскостью черный кусок картона. – Если подошли танки, значит, будет штурм, я так полагаю.

– У них – танки, у нас – джихад. – Басаев огладил ладонями металлическую бороду, поймав на пальцах свое горячее дыхание. – И, конечно, отвага героев, умеющих бить из гранатомета прямо под башню танка. – Это он сказал для подростков, плотно окруживших его темной гурьбой, над которой, на фоне неба, остро торчали вязаные шапочки, стволы автоматов, луковицы гранатометов.

Город туманной багровой рекой утекал в небеса, просачивался сквозь низкую облачность, уходил в красные полыньи, промытые среди холодных туч. И там, в бесконечной высоте, недоступной глазу, а только возвышенному молитвенному помыслу, вновь возрождался белыми сияющими дворцами, лазурными мечетями, золотыми куполами. В цветущих садах, среди благоухающих роз сидели герои. Прекрасные женщины, осыпанные, как цветы, водяными брызгами фонтанов, танцевали дивный танец. Повернули разом смуглые чернобровые лица, когда в райский сад вошел он, Басаев, уселся с друзьями в тень душистого кипариса, кивнул музыкантам, приглашая продолжить игру.

В доме напротив, на черной плоскости фасада, слабо промерцало. Пули осыпали крышу, просвистели над головой. Видимо, русский наблюдатель заметил оживление, дал автоматную очередь. Окружавшие Басаева подростки отступили, присели на корточки, подвинулись к люку, где начинался спуск в глубину этажей. Басаев остался стоять, сделал шаг вперед, к железному ломаному парапету, за которым открывалась черная пустота.

– Обороняй дом, покуда хватит сил, – спокойно, не обращая внимания на обстрел, сказал он невысокому командиру, чьи ученики, поделенные на классы, препятствовали продвижению русских десантников. – Утром пришлю минеров. Они заминируют башню. Когда вы уйдете, она упадет на головы русским собакам.

Снова промерцало. Пули свистнули близко, и одна из них ударила в металлический поручень, высекла красивый искристый пучок. Подростки придвинулись ближе к Басаеву, подступили к самому краю, желая, чтобы взгляд командующего задержался на них. Отважно, презирая опасность, стояли в высоте, над сгорающим городом, где истлевали их классы, учебники, детские площадки. Как их командир и командующий, не страшились врага, не кланялись его снарядам и пулям.

Снова хлестнуло тугим свистящим веером. Прозвякало в железных перекрестьях антенн. Чмокнуло, попав в живое. Один из подростков слабо крикнул, упал. Басаев нагнулся к нему. Под огромным сумрачным небом, в тусклых отсветах далекого пожара увидел близкое маленькое лицо, сжатые губы, открытые, под вскинутыми бровями, глаза. Пуля попала в тонкую шею, и он умер тут же, на крыше, лежа на белом снегу.

– Как его звали? – спросил Басаев.

– Исмаил, – ответил паренек в разноцветном шерстяном колпачке, тот, что недавно, на первом этаже, скалил зубы, изображая молодого волчонка.

– Тебя как зовут?

– Ваха.

– Ваха, отомсти за Исмаила. Возьми гранатомет и сожги русский танк.

Он пошел к люку, чувствуя стопой шершавый бетон ступенек. Спускался, слыша, как движется следом легкая стая подростков. Думал, что на этом направлении едва ли возможен прорыв. Слишком крепка оборона русских, велика концентрация сил. И надо искать иное направление, быть может, в районе Сунжи.

Басаев приехал на похороны друга Илияса, когда остальные командиры уже собрались у могилы. Она была вырыта под деревьями, посреди тихого дворика, отделенного невысокой каменной изгородью. Ее заслоняли фасады старых домов, к ней не долетали снаряды русских гаубиц, и не надо было бояться снайперов. На городских кладбищах, в окрестностях Грозного, стояли русские батареи, погибших бойцов хоронили в глубине кварталов, вырывая могилы во дворах и на детских площадках.

Два джипа направили к могиле слепящие прожектора. Под деревьями, у изгороди, на грудах сырой земли стояла охрана – автоматчики в кожанках, гранатометчики с трубами, перепоясанные пулеметными лентами стрелки, держа у животов пулеметы с откинутыми сошками. Командиры, прибывшие почтить товарища, стояли у могилы, без оружия, в мятых полевых одеждах, в которых скопилась кирпичная и известковая пыль. Они покинули на краткое время позиции, из их нагрудных карманов торчали портативные рации, которые они отключили, чтобы позывные не мешали богослужению. У края продолговатой, освещенной лучами могилы стоял топчан, застеленный красным шерстяным ковром, спускавшимся до земли. На ковре, вытянув руки вдоль камуфлированной тужурки, раздвинув носки грубых башмаков, лежал убитый. Его лоб опоясывала зеленая перевязь, горбатый нос блестел, выпуклые твердые веки выступали из темных провалов, борода была всклокочена, в ней виднелись узкие губы, стиснутые внешним чужим усилием, удерживающим в глубине предсмертный крик боли. Тут же стоял невысокий, плохо выбритый оператор в малиновом берете, в джинсах. Держал на плече телекамеру, осторожно водил ею по могиле, покойнику, лицам полевых командиров, по хромированным радиаторам джипов. Когда подошел Басаев, камера поднялась ему навстречу, и острый лучик лампы неприятно кольнул глаза.

Басаев с каждым обнимался, прижимаясь щекой к щеке. Встал среди них на темной могильной земле. Едва заметно кивнул. Кивок его тотчас заметил мулла, молодой, с блестящей смоляной бородой, в кожаной скомканной куртке, истертой о камни развалин. Он оставил боевую позицию, сменил шерстяную шапочку на пышную белую чалму. Проводив покойника в рай, спрячет чалму, повесит на плечо автомат, и его отвезут в подвал, где поредевшая за день группа готовится к отражению штурма.

Мулла раскрыл Коран, держа его на белом куске материи над головой мертвеца, подставляя книгу в лучи прожектора. Басаев видел зеленоватые страницы с буквицами, испещренные арабской вязью, напоминавшей нотную грамоту. Знаки текли, изображая таинственную, сложенную в древности мелодию, под которую совершалась жизнь человечества. Рождались и падали царства, начинались восстания и войны, возникали и исчезали народы. Бесплотная душа являлась в мир из лазури, облекалась в плоть, существовала краткое время среди свадеб, пиров, погребений и утекала обратно в лазурь, оставляя на земле горстку костного праха.

Голос муллы, дрожащий, высокий, превративший в песнопение первую строку, напоминавшую колючее сухое соцветие, возглашал хвалу Всемилостивому и Милосердному Аллаху. Казалось, над могилой вспорхнула черная сильная птица, трепетала блистающими крыльями над мертвым горбоносым лицом. Басаеву почудилось, что закрытые веки покойника дрогнули от этого страстного возгласа, словно под ними ожили и провернулись глаза.

Басаев не понимал арабской речи, похожей на звучание струнного инструмента. Но столько раз слышал эту погребальную суру, что знал ее смысл, величаво текущий по зеленым страницам. О добре, о вечной благостной жизни, о людской гордыне и немощи, о земных прегрешениях, о судном карающем дне, о праведниках, нашедших себе утешение в вечном райском блаженстве, о всемогуществе Вышнего, чье знание необъятно и мастерство не имеет границ.

Он – Тот, кто создал вам огонь из дерева живого,

И от него вы зажигаете свои огни.

Но разве не способен Тот,

Кто землю и Вселенную построил,

Создать подобные миры…

Он слушал звенящую струнную музыку, то горестную, то сладостно-нежную. Видел трепещущую черную птицу над мертвым лицом Илияса.

Молодые, чуткие, они ползут по арыку в мандариновом абхазском саду, добывая себе оружие. Два грузинских солдата положили на траву автоматы, трясут отяжелелое дерево, с обвислых глянцевитых ветвей со стуком, подпрыгивая, покрывая землю оранжевым ковром, падают мандарины. Солдаты беззаботно смеются, вонзают зубы в душистую кожуру, пьют сладкий прохладный сок. Илияс, худой, похожий на беркута, кидается из арыка, бьет с разбега солдата, погружает ему под лопатку тонкое сверкнувшее лезвие. Убитые грузины лежат на оранжевом ковре. Они с Илиясом подхватили автоматы, скользят вниз по склону. Илияс, веселый и гибкий, повесил на грудь автомат, подмигивает ему коричневым ярким глазом, вонзает зубы в неочищенный мандарин.

Ночью на морском берегу бредуг по хрустящей гальке. Мерцает в тумане Новый Афон, в стороне догорают Итеры. Оба посечены осколками мины, в липких потных одеждах. Кидают на берег оружие, сдирают кровавые штаны и рубахи. Илияс, белея во тьме, идет в шумящий прибой, падает в темное море. Вдвоем, в соленых брызгах, в туманной мгле, плавают в черных волнах, остужают раны, прижигают нежным рассолом. Гибкие, как дельфины, черпают у моря силы и свежесть, касаясь друг друга скользкими голыми телами.

И не дано им будет завершить дела свои,

И не вернуться им к родным и близким.

Раздастся трубный глас, и из могил своих

Поднимутся и устремятся к Богу люди…

Мулла читал священную книгу, в которой вился непрерывный зеленый стебель, давая побеги и почки, оплетая мир бесконечной порослью человеческих дел и поступков. Басаев слушал заунывную сладкую музыку, которой внимали командиры, стоя на могильной земле, одноглазый охранник Махмут, держа наперевес пулемет, оператор, водя по могиле глазком телекамеры, и лежащий на ковре Илияс, убитый в дневной атаке, суровый и строгий, хранящий в груди неизлетевший крик боли.

В новогоднюю ночь, отражая первое вторжение русских, жгли бронеколонну в районе вокзала. Стояла на площади в мерцаниях ослепительная новогодняя елка. Дымили моторами танки, артиллерийские тягачи, боевые машины. Экипажи легкомысленно и победно вылезали на броню, любовались зимним нарядным городом. С крыш, из подвалов, из распахнутых окон, под разными углами, исчерчивая воздух шипящими трассами, полетели гранаты. Вонзались в борта и башни, прожигали сталь, вышвыривали в воздух гулкие разноцветные взрывы, изрыгали из люков зеленое ядовитое пламя. Гибли в огне танкисты. Спекался в раскаленной броне десант. Летела вверх оторванная детонацией башня. Как факел, бежал и падал облитый горючим солдат. Илияс, установив на подоконнике ручной пулемет, поливал огнем площадь, хохотал, матерился, счастливо озирался оскаленным горбоносым лицом.

Через день пировали в пригородной вилле, забив четырех баранов, прихватив ящик водки и веселых разгульных татарок, побывавших в турецких публичных домах, обученных искусству любви. Всю ночь с Илиясом пили водку, снимали с раскаленных шампуров душистое мясо, принимали донесения о потерях врага, о захваченных пленных, о брошенных русскими транспортерах и танках. Расходились с татарками по разным половинам дома, падали в глубокие, под шелковыми балдахинами постели. Под утро, оттолкнув докучную девку с влажными, козьими грудями, пошел босиком по коврам отыскивать друга. Нашел Илияса в спальне. На кровати, голая, лежала татарка, выставила круглый, с темным пупком, живот. Илияс расставлял на животе автоматные патроны. Приказывал ей не дышать. Девка крепилась, терпела, а потом начинала смеяться, и патроны, желтея пулями, сыпались с живота на постель.

В тот День не будет ни одна душа

Обижена не по заслугам,

И вам воздастся лишь за те поступки,

Которые вы совершили в жизни ближней…

Мулла читал погребальную суру. Рокочущий, струнный, стенающий звук породил вибрацию мира, в котором остановилось время, вмороженное в стеклянную ночь. Зрачки, словно из глубины окаменелого тела, не в силах шевельнуться в глазницах, видели струйку земли, побежавшую из-под ноги охранника в могильную яму. Далекую, взлетевшую над крышей осветительную ракету, беззвучно сносимую ветром. Падение чистых снежинок в хрустальных лучах прожектора. В его остановившемся сердце, в оцепеневшем сознании задержалась одна-единственная сладкая мысль, что и его убьют, и они встретятся с другом в небесном саду, под навесом, с которого свисают солнечные виноградные гроздья, за чистым деревенским столом, на котором стоит маленькая бирюзовая чаша.

В Буденновске, в исстрелянном больничном корпусе, они подгоняли к окнам плачущих русских баб, заставляли их махать полотенцами, останавливая атаку спецназа. Илияс, худой, в черной одежде, содрав с головы мешавшую маску, прыгнул на больничную койку, утопив башмаки в подушке. Торопил бойцов, которые несли расстрелянного русского летчика – белобрысая голова, рука с обручальным кольцом. Подтащили к окну, сбросили наружу, напоказ осаждавшей «Альфе», оставив на подоконнике жидкий красный мазок. Он, Басаев, шел в кабинет главврача, где его к телефону вызывал Черномырдин – испуганный бабий голос, скрипуче искаженный телефонной мембраной.

Недавно, в декабре, русские колонны втягивались в предместья Грозного. Батареи гаубиц начинали сыпать на город фугасы и разрывные снаряды. Первые штурмовые группы вгрызались в заводские районы, а их выбивали снайперы. Загорались по всему горизонту взорванные нефтепроводы, словно шагали в ночи угрюмые, с красными факелами великаны. Илияс примчался с передовой на джипе. Врубил во всю мощь визжащую жаркую музыку. На хромированном радиаторе, пучеглазая, в липких волосах, на красном черенке шеи, висела отрубленная голова контрактника. Отряды, встречавшие джип, стреляли из автоматов в воздух, кричали: «Аллах акбар!»

И солнце завершает путь

За срок, определенный для него.

И солнцу не дано настичь луну,

И ночь не сможет день опередить, –

Всему назначено проплыть свой путь по своду…

Мулла завершил отпевание, закрыл священную книгу. Двое охранников спрыгнули в яму, вынимая из нее горстями землю, бережно высыпая на край, словно убирали до последней соринки подземную обитель. Четверо других приподняли Илияса с ковра, не давая упасть его рукам, раздвинуться сжатым стопам. Охлажденное тело не гнулось, твердо лежало на воздухе, не в белых пеленах, в которых омытая плоть отплывала в небесное странствие от порога родного дома, а в пятнистом военном мундире, продырявленном пулей, остававшейся в теле воина. Его опустили в могилу. Уложили в длинную нишу. Повернули бородатое, с впалыми щеками лицо на юг, в сторону белоснежной Мекки, чтобы его глаза под коричневыми веками вечно созерцали солнечную бирюзу изразцов, черный священный камень, упавший в пустыню с небес.

Закапывали могилу лопатами, кидали землю горстями. Басаев, ссыпая вниз сырую струю земли, успел разглядеть горбоносое лицо Илияса, на которое упала тяжелая земляная россыпь. Могильный холм полили из кувшина водой, чтобы священная влага способствовала воспарению души. Поставили две горящих свечи, задуваемых ветром. Шли в дом, где топилась жаркая печь и на столе, окутанный паром, с цукатами и изюмом, ожидал поминальный плов.

Глиняное блюдо с остатками плова отражало глазированными листьями и цветами тусклый свет лампы. Командиры подносили к губам цветные пиалы с чаем, брали из вазочки колотый сахар, неторопливо, громкими глотками, запивали жирный плов. Басаев чувствовал, как тают под языком острые кристаллики сахара. Выслушивал доклады, походившие на военные повествования, не задавая главный, волновавший их всех вопрос. Продолжать ли удерживать город, сражаясь за каждый дом, истребляя в уличных боях силы русских, не давая соединиться двум половинам их рыхлой медлительной группировки, одна из которых увязла в Грозном, а другая медленно, неповоротливо ползла на юг, в горы. Или, сберегая отряды, уйти из Грозного, пересечь равнину в тылах у русских частей, пробиться в горы и там, соединившись с товарищами, дать главное сражение. Разбить врага среди тесных ущелий, заснеженных перевалов, горных селений, укрепленных как неприступные крепости. Он не торопился задать командирам этот главный вопрос, который безмолвно витал над их головами, собрал их за поминальной трапезой вокруг глиняного цветастого блюда.

– Сегодня русские на моем направлении потеряли полсотни убитыми. Мы оставили микрорайон, заминировали их трупы и отошли. Они подтянули к передовой огнеметные танки «буратино». После выстрела дом превращается в кипяток, а потом в аккуратную кучку мусора. Сгребаешь в совочек веничком и выносишь!

Это сказал с усталым смешком Руслан, чьи пышные усы и расчесанная борода были разделены гребнем на тонкие золотистые струйки, а широкий лоб скрывала траурная черная перевязь с бегущей арабской строкой. Басаев слушал знакомый рокот его голоса, в котором едва слышно дребезжала трещинка усталости. Всматривался в темные подглазья, в нездоровые припухлости щек, в растресканные больные губы. Вспомнил его лицо, потное, яркое, с белоснежной улыбкой, когда в кузове грузовика мчались по горящему Сухуми, молотили из пулеметов по окнам домов, по резным решеткам и клумбам. И под пальмой, привалившись к волосатому стволу, словно отдыхая, сидел убитый грузин.

– На моем направлении все нормально, Шамиль, – добавил Руслан, словно услышал в себе эту тонкую дребезжащую трещинку. – Боеприпасов хватает. Завтра проведем контратаку.

– Сегодня наши саперы взорвали фугас, разломили танк надвое. Сапер Аслан, ты знаешь его, Шамиль, брат Мусы Ратаева, получил пулю в голову и успел замкнуть контакт. Как такое быть может? После смерти руки сами контакт замкнули! – с изумлением и внутренним восторгом говорил Хожамат, в каракулевой тяжелой папахе, поддерживая пиалу волосатыми пальцами, на которых, как лиловый бычий глаз, круглился перстень в серебряной оправе. Эти восторженные интонации были проявлением тайного безумия, которое Басаев знал по себе и которое развивалось подспудно после многих бессонных ночей под непрерывным обстрелом. Фронт, что держал Хожамат, продавливался русскими с помощью тяжелых гаубиц и авиационных налетов, после которых на месте многоэтажных домов оставались оплавленные воронки и бетон становился похож на стекло. Белки говорившего были желтые, как горчица. Гепатит состарил и иссушил его красивое лицо, которое запомнилось Басаеву после рейда в Кизляр, когда отряд Радуева прорвал окружение русских, вернулся на базу, и Хожамат, после омовения в бане, в чистой рубахе, с золотой цепью на смуглой шее, выпил стакан водки, вытянул утомленные ноги в пестрых толстых носках, беззвучно и счастливо смеялся, закатив голубые белки. – У меня пока тоже нормально, Шамиль. Не хватает медикаментов. Много моих людей простудилось. Воюют больными.

– Мы сегодня дом потеряли. Рядом с Музеем искусств. Погиб певец Исмаил Ходжаев. С песней пошел в атаку, как на сцене. Был самый лучший голос в Чечне. В Турцию на гастроли ездил. Я людей послал под землей, в туннели, чтобы вытащили труп Ходжаева. Труп не сумели достать, а двух пленных русских забрали. Теперь я их петь заставлю! – ненавидяще произнес Арби, бритый наголо, с синеватой бугристой головой, с черной ваххабитской бородой, которая словно фартук лежала на пятнистом мундире. Басаев видел несколько масленых зернышек риса, застрявших в бороде. С невольной неприязнью смотрел на молодое, с крупным носом, лицо дагестанца, по которому, как темные молнии, метались конвульсии ненависти. Почти неизвестный охранник, встречавший генерала Лебедя в Хасавюрте, подводивший ему под уздцы белого коня, незаметный подвигами среди прославленных командиров, Арби вдруг засветился огненной силой во время ваххабитских митингов. Потрясая над толпой автоматом, звал чеченцев в Дагестан и Адыгею, проповедовал великую Чечню от моря до моря. Площадь кричала ему, как пророку, «Аллах акбар!», колыхалась, готовая к священному походу.

– У меня не хватает людей, Шамиль. Воюют даже безрукие. Один подкатывает к стрелковой ячейке на инвалидной коляске. Но Аллах вселяет в нас силы. На нашем фронте русские не пройдут!

Басаев выслушивал командующих фронтами, стараясь угадать их сокровенные мысли, невысказанные слова. Знал их всех, управляя их характерами, страстями и самолюбиями. Сталкивал их и ссорил до такой степени, что они направляли друг на друга оружие. Мирил, вовлекая в кровавую борьбу с неприятелем, побуждая их силой, деньгами, личным мужеством, к которому они ревновали, которым восхищались. Признавали его превосходство, подчиняясь его неколебимой жестокой воле, упрятанной, как в бурку, в медлительную речь, спокойные ленивые взгляды, неторопливые плавные жесты. Он знал, кто чего стоит в мирное и военное время. Кто может предать, польстившись на чины и на деньги. Кто, однажды поклявшись в дружбе, умрет за нее под пыткой. Ведал их тайные пороки и слабости, их связи с агентурой врага, счета в зарубежных банках, имена их жен и любовниц, хитросплетение родовых отношений. В эту зимнюю ночь, среди горящего города, сидя за поминальным столом, он всех их любил. Над каждым из них, сквозь копоть и гарь пожарищ, в бездонной чудной лазури витал белоснежный город. И если здесь им суждено разлучиться, пасть от осколка и пули, то там, среди бирюзовых мечетей и золотых куполов, под сенью вечнозеленых деревьев, им уготована встреча. Они сядут за длинный стол в легких чистых одеждах, и Илияс, над чьей могилой горят две поминальные свечи, поставит перед ними глиняное блюдо с плодами.

– Теперь, когда я узнал положение на фронтах и убедился в стойкости ваших отрядов, уверился в вашей готовности воевать до конца, хочу задать вам вопрос. Продолжать ли нам оборону, оставляя под развалинами цвет наших людей, показывая миру пример героизма и стойкости. Или уйти, чтобы русские на раскаленных развалинах Грозного жарили свои трупы, а мы соединились с нашими братьями в Аргунском ущелье, пополнили боеприпасы и продовольствие и в Ведено и Шатое обрушили на головы русских снежные лавины и оползни.

Командиры молчали, подставляли пиалы под огромный цветастый чайник, который вносил однорукий Рустам, брат погребенного Илияса. И каждый, подставляя пиалу, придерживал чайник за изогнутый носик, помогая Рустаму.

Первым заговорил Леча, чье бескровное, с выцветшими губами лицо напоминало пыльное зеркало, в которое заглянула смерть. Он был именит своим родством с убитым Дудаевым. Его звезда закатилась после того, как русская авиационная ракета поймала в ночи слабый импульс радиотелефона и взорвала в поле первого президента Ичкерии. Говорили, что Леча пал духом, предчувствует смерть. Послал голубиную почту жене в Ингушетию с просьбой, не дожидаясь его, уехать в Турцию.

– В моем отряде, Шамиль, половина раненых и больных. Мы еще удерживаем рубежи, спрямляем линию фронта. Но может случиться, что число раненых превысит число сражающихся и некого будет ставить на место погибших. Если есть возможность уйти, если, собравшись вместе, мы прорвем кольцо русских, не надо откладывать. Русские по громкоговорителям объявили амнистию. Мы соберем своих раненых и выпустим их к русским. Они получат медицинскую помощь, сберегут свои жизни, а потом вернутся в наши ряды. Мы же уйдем, сохранив для сражений свои отборные силы.

– Мир смотрит на нас! Каждый день в Париже, в Нью-Йорке и в Лондоне люди включают телевизор и смотрят, как мы на развалинах Грозного, на фоне сожженных русских танков, поставив ноги на головы мертвых русских собак, кричим «Аллах акбар!». Мир восхищается нами и ненавидит Москву! Мы должны оставаться здесь, пока этим жалким московским трусам не прикажут сильные люди Америки, и они, как в прошлую войну, начнут искать в горах Масхадова. Примут его подобострастно в золоченом кремлевском дворце. Мы близки к победе! Останемся в Грозном, Шамиль! – Артистичный Ахмет, с шелковым бантом на шее, поднял вверх чистую белую ладонь. Блеснула золотая цепь на запястье. От взмаха качнулся воздух, пахнуло тонким дорогам одеколоном, и Басаев вспомнил, как Ахмет на зеленой поляне ставил на колени связанного вертолетчика, приближал к его голове тяжелый пистолет, и после выстрела на светлом древесном стволе кровенели щепки. – Я останусь здесь, Шамиль! Наша столица священна. Отсюда, из Грозного, самый короткий путь к победе и самый короткий путь в рай.

– Я думаю, пора прорываться. Пощупать фланги полков. Послать разведгруппы. И на прорыв. Мы сделали что хотели. Показали миру варварство русских и героизм чеченцев. Сюда, на эти развалины, будут ездить делегации из всех стран мира и проклинать московских убийц. А мы уйдем на равнину. Растворимся в селах, малыми группами станем громить русские посты и колонны. Мы устроили им ад в Грозном. Устроим ад на каждой тропе и дороге. Они перестанут строить у себя в России дома и заводы. Будут строить одни морги. – Руслан повернул к свету расчесанную золотистую бороду, и казалось, по струйкам бороды, как по золотым трубочкам, льется ненависть. – Мы пойдем в Россию и растворимся в диаспоре. Станем взрывать нефтепроводы и мосты, электростанции и плотины. Мы будем убивать их политиков, писателей и священников. На Кремлевской стене зеленой краской мы напишем слово «джихад». И когда мы захватим атомную станцию где-нибудь в окрестностях Москвы, я хочу посмотреть, как побегут из их столицы голосящие бабы и сопливые ублюдки за Урал, куда их не смог загнать Адольф Гитлер.

Они говорили, каждый в меру своего ума и храбрости. Он выслушивал их с благосклонностью и вниманием. Думал при этом, какое направление выбрать для прорыва среди развалин и ржавых заводских корпусов. Кто из них пойдет в разведгруппе, исследуя проходы в минных полях. Кто двинет на флангах, отвлекая русских ложным маневром. Он принял решение и теперь незаметно и вкрадчиво навязывал его остальным. Хотел, чтобы им казалось, будто они сами делают выбор, а он, командующий, только выполняет их коллективную волю.

На пороге, нарушая их военный совет, показался одноглазый охранник Махмут. Держал в руках трубку радиотелефона, и все его огромное неуклюжее тело выражало виноватое смущение и почтительность. Басаев недовольно повел бровью, отсылая его назад.

– Звонит Москва, Шамиль!.. Говорит позывной «Алмаз»!..

Испытав моментальное волнение, Басаев принял трубку и услышал из глубины пространств, словно из горловины Вселенной, удвоенный мембранным эхом знакомый, чуть заикающийся голос Магната. Их связывали запутанные и неясные отношения дружбы, взаимного недоверия, проверенная на огромных деньгах и политике верность, ожидаемое с обеих сторон вероломство. Их держало вместе совпадение финансовых и нефтяных интересов, тайная договоренность, из которой проистекала нынешняя война, их будущая совместная победа. Магната – в Москве, его, Басаева, – на Кавказе.

Голос дрожал и блеял, словно в мироздании среди звезд паслась черная глазастая овца, изрекающая человеческие слова.

– Здравствуй, дорогой брат!..

«Брат… брат…» – вторило эхо.

– Долго не могу говорить…

«Говорить… говорить…» – дрожала мембрана Вселенной.

– Очень высокие люди, твои друзья, полагают, что ты должен уйти из Грозного…

«Грозного… Грозного…» – гудел голос в гулком кувшине пространств.

– Ты нам нужен живой, а не мертвый…

«Мертвый… мертвый…» – вещала черная овца мироздания.

– Тебя найдет человек и покажет коридор для прохода…

«Хода… хода…» – дразнил невидимый пересмешник.

– Ты понял меня, Шамиль?..

– Где гарантии, что меня не подстрелят?.. Ты звал меня в Дагестан, сказал, что не будут бомбить… А меня бомбили… Я выполняю свои обещания, а ты нет… Почему не пришли деньги на счет в Лозанне?..

– Пришли, сделай запрос… Я выполню все мои обещания… Ты пройдешь коридором из Грозного, и к весне, когда все будет кончено, мы встретимся с тобой в Ницце, где уже встречались… Обсудим наши дальнейшие планы…

– Где гарантии, что коридор настоящий?..

– Гарантии в нашей дружбе… В нашем общем бизнесе… В победе новой российской власти… Прощаюсь, Шамиль… Запомни, к тебе подойдет человек…

«Человек… человек…» – отражался голос от невидимых круч и откосов. Пропал, оставив легкие трески, словно кто-то сминал кусочек серебристой фольги.

– Будем готовить прорыв, – обратился Басаев к командирам, молча следившим за его разговором. Однорукий Рустам поднес цветастый тяжелый чайник, и Басаев, помогая калеке, придерживал горячий фарфоровый носик, пока в пиалу лился черный пахучий настой.

Глава шестая

Командиры уезжали в джипах. Хрустальные фары ослепительно вспыхивали, вылизывали стены, ограды, проезжую часть. Тут же гасли, превращаясь в тусклые пятна габаритов. Скрывались за углом рубиновые хвостовые огни. Басаев подозвал начальника разведки, маленького, с красноватой бородкой, ловкого, как обезьяна, Адама:

– Арби сегодня забрал двух пленных, передал тебе. Хочу на них посмотреть.

– Поедем, Шамиль. Посмотришь пленных. Я их собирался допрашивать.

Адам, ловкий коротышка с длинными могучими руками, поросший рыжей шерстью, покатился во тьму, и казалось, он, как шимпанзе, бежит, опираясь рукой о землю.

Из темноты возник преданный одноглазый Махмут с неразлучным пулеметом, опоясанный зубастой лентой.

– Будем готовить отход, – сказал Басаев, глядя, как на свежей могиле догорают две робкие свечи. – Цех в третьем микрорайоне подлежит ликвидации. Возьми людей, возьми канистры, возьми огнеметы. Готовый товар заберешь, а остальное – в пепел. Нам не нужны следы и свидетели.

Речь шла о маленькой фабрике по производству героина, где работали пленные. Полиэтиленовые пакеты с белым, как снег, порошком тайно, даже в дни жестокого штурма, отправлялись из города. Неведомыми путями и тропами, в ручной колымаге беженца или в цистерне русского наливника попадали к надежному ингушу, торговавшему в Назрани металлическим хламом, к добродушному осетину, державшему на рынке Владикавказа лоток свежей зелени. Товар уходил на север, в русские города, где расторопные чеченцы диаспоры сбывали его верным торговцам. В московских дискотеках, среди мерцающих призрачных вспышек у девиц стекленели глаза. Словно радужные нефтяные разводы, текли видения. Бармен за стойкой превращался в прекрасного ангела, уносил счастливую пленницу в райские сады. Деньги от наркотиков отдавались надежным банкирам или шли на подпольные рынки оружия, где продажные офицеры русской разведки грузили в трейлеры ящики автоматов, гранатометов, переносных зенитных ракет, в смазке, с заводской маркировкой. Позже, в горах, от удачного пуска ракеты взрывался боевой вертолет, и гибнущий летчик, помещенный в сферу огня, кричал напоследок по рации: «Прощайте, мужики!»

– Товар заберешь с собой. Пойдем на прорыв, повезем его на салазках, – повторил Басаев, готовясь нырнуть в джип.

К нему подбегал репортер Литкин, держа за ручку портативную телекамеру. Малиновый берет, косо сидящий на вьющихся волосах, делал его похожим на карточного валета.

– Шамиль, я ненароком услышал, ты едешь допрашивать пленных. Возьми меня с собой.

Басаев поморщился, ему не хотелось связываться с навязчивым репортером. Но тот умудрился войти с ним в близкие, почти дружеские отношения. Сопутствовал ему под обстрелами, на совещаниях и допросах, во время трапез и молитв, уверяя Басаева, что делает о нем кинолетопись. Фильм об отважных защитниках Грозного. Фильм о Шамиле Басаеве. На эту уникальную ленту уже нашелся заказчик – крупнейшая парижская телестудия, и уже через месяц фильм увидит Европа. Свое рвение Литкин совмещал с неподдельной отвагой. Снимал среди разрывов. Просовывал телекамеру в бойницы, навстречу атакующим русским. В дымный люк подбитого танка, где висели клочья растерзанного экипажа. Вел объективом по свежим могилам, по шеренгам бойцов, по зеленому флагу, простреленному русскими пулями. Его соседство раздражало Басаева, но он терпел, отдавая должное его опасной, полезной для чеченцев работе.

– Садись, – сказал он Литкину, пропуская в глубину джипа его малиновый бархатный берет.

Помещение разведки находилось в глубоком подвале, в бомбоубежище, над которым горбилась безжизненная руина дома. В бетонных отсеках работал дизель, хранилось топливо, отдыхала на тюфяках охрана. В отдельных боксах содержались пленные. В комнате для допросов горела под потолком голая лампа, на столе валялась замусоленная тетрадка, несколько железных стульев косо стояло у стен. Басаев опустился на стул, выставил ногу в начищенном ботинке, к которому прилипла могильная глина. Литкин выбирал поудобнее угол, целил камеру в пустоту, где, как он полагал, будут поставлены пленные. Начальник разведки Адам положил на стол японскую портативную рацию с мигающим зеленым глазком. Вышел из комнаты, и было слышно, как он, удаляясь, отдает приказания охране.

Ввели пленных. Шаркая тяжелыми замызганными ботинками, без бушлатов, в мятой пятнистой форме, держа перед собой скованные наручниками руки, вошли двое, понукаемые охраной, которая подталкивала их несильными тычками, поставила у стены перед сидящим Басаевым. Оба избитые, с малиновыми синяками и ссадинами, с запекшимися царапинами и отверделыми катышками крови, оставшимися от осколков, стояли, освещенные голым жестким светом лампы. Один, высокий, плечистый, с крепкой, как древесный ствол, шеей, с мускулистой грудью, выступавшей из растерзанной рубахи, угрюмо и затравленно, исподлобья, смотрел на Басаева. Другой был ниже ростом, щуплый, ссутулился, косо сдвинул стопы, на худых костяшках грязных кулаков краснели глубокие царапины и порезы. На его землистом, с бескровными губами лице ярко и отрешенно сияли синие, словно невидящие глаза. Он казался слепым, не замечавшим бетонных стен, расставленной мебели, присутствующих грозных людей. Смотрел сияющими глазами сквозь стены, словно там, снаружи, что-то приближалось к нему, незримое для остальных, предназначенное ему одному.

– Они убили певца Исмаила Ходжаева, – сказал начальник разведки, упирая в стол растопыренные короткие пальцы, покрытые кольчатой рыжей шерстью.

Басаев встал, приблизился к пленным. Почувствовал, как кисло пахнут их немытые тела, пережившие испуг, избиение, – так пахли пленные и заложники, мужчины и женщины, все, с кем ему приходилось встречаться.

– Контрактники?.. Срочной службы?.. – спросил Басаев тихо и вяло, прикрыв свои жгучие чернильные глаза коричневыми сонными веками.

Пленные молчали, словно не расслышали слов, не поняли, к кому обращен вопрос.

– Контрактники?.. Или срочной службы?.. – так же вяло и монотонно повторил Басаев.

Начальник разведки, закипая негодованием, злым пузырящимся голосом крикнул:

– Отвечайте, суки, а не то языки повырежу!

– Срочной службы, – торопливо ответил высокий. Пригнул голову, забегал глазами, словно искал, откуда последует удар.

Литкин зажег колючую яркую лампочку, снимал, водил камерой. Пленные испуганно на него озирались, принимая за источник предстоящих мучений.

– Звание!.. Имя!.. – Басаев, не повышая голоса, медленно и привычно раскручивал спираль допроса.

– Сержант Клычков… – ответил высокий. Собственное имя, произнесенное вслух, причинило ему страдание, словно враги, завладевшие его телом, теперь, узнав его имя, приобрели над ним окончательную губительную власть.

– Ты!..– повернулся Басаев к худосочному пленнику.

– Рядовой Звонарев…

– Воинская часть!.. Командир!..

Пленные молчали. Один зыркал исподлобья заплывшими от синяков глазами. Другой вытянул тонкую шею, словно заглядывал через забор, стараясь разглядеть недоступное для остальных видение.

– Суки, я вам языки плоскогубцами вырву!.. – закричал начальник разведки, взбадривая себя истошным криком. – Обрезками языков будете давать показания!..

– Первый полк, четвертая рота, второй взвод… Взводный лейтенант Пушков… – сипло сказал сержант, проталкивая колючие слова сквозь сухое горло, словно они, выталкиваясь, кровенили гортань.

Басаеву не нужны были эти признания. Неинтересны эти две запуганные и забитые жизни, явившиеся перед ним в тускло освещенном подвале, чтобы через мгновение исчезнуть, забыться навек, слиться с тусклыми безымянными тенями, которые когда-то возникли на его пути и бесследно пропали, обременив слух криком боли или мольбой о пощаде, отяготив взгляд зрелищем мертвого тела. Ему важно было узнать, почему на этом участке, где были захвачены пленные, штурм не ослабевает, несмотря на потери. Почему именно здесь сосредоточены главные силы танков и артиллерии. Почему по этим кварталам и днем и ночью долбит авиация. И что может значить затишье на соседнем участке. Возможно, именно там ослаблена группировка русских. Именно там поредело кольцо обороны. Разомкнуты стыки полков. Существует возможность прорыва. Но два этих русских пленных не развеют его сомнений. Оглушенные, раненые, станут невнятно бормотать и сбиваться, выхаркивая после ударов шматки крови. И либо их живьем обменяют на пленных чеченских бойцов, либо их мертвые изуродованные тела кинут русским взамен на таких же изуродованных мертвых чеченцев.

– Думаете нас победить? – лениво и устало спросил Басаев, собираясь уйти. – «Хороший чеченец – мертвый чеченец», так, кажется, у вас говорят!..

И эти последние слова вдруг тронули в нем где-то у сердца дремлющие точки боли, от которых, мгновенно разрастаясь, пуская в соседние клетки яркие пучки страдания, вливая в жилы клокочущие, раскаленные яды, ринулась слепая ярость и ненависть. К этим двоим, к их русским лицам, форме их носа и губ, ложбинкам переносиц, цвету и разрезу глаз. Эта ярость и боль возникли в нем, как безумие. Породили в помутненном сознании образ любимой жены, которую разбомбил в родовой усадьбе русский штурмовик. Красивое, в черных кудрях, с белым широким лбом лицо певца Ходжаева, который выходил на сцену в аметистовых лучах, а теперь, распоротый пулеметом, с кровавым колтуном, лежит в зловонной яме. Он увидел Илияса, вставшего из могилы, с закрытыми глазами, к которым пристала липкая глина.

Ненависть его была столь сильна, что глаза выдавились из-под век и вспыхнули страшным фиолетовым цветом. Вращаясь и влажно мерцая, ударили чернильной тьмой в лица пленных, и те ужаснулись этой непроглядной тьме, обрекающей их на мучительную неизбежную смерть.

Это длилось мгновение. Он опустил веки, погасил глаза, мягко, едва касаясь, огладил ладонями свою металлическую синюю бороду. Пошел к выходу, тихо выговаривая на ходу начальнику разведки:

– Завтра русские будут захватывать Музей искусств… Заминируй дом… Используй этих двух собак как приманку… Враги не получат наших картин… Не получат своих пленных… Получат пепел и осколки костей, которые в целлофановых пакетиках разошлют по деревням русским бабам…

Уходил, успевая заметить, как Литкин напоследок страстно и жадно ведет окуляр по лицам пленных, выпивая из них остатки жизни.

Двумя джипами они пробирались по ночному городу, в черных развалинах, которые шевелились среди котлованов, озаренные изнутри тлеющими пожарами, как слепые великаны с красными пустыми глазницами, из которых выдрали глаза. Литкин на заднем сиденье, рядом с Шамилем Басаевым, направлял на него портативную телекамеру. Снимал крупным планом черную, как густой вар, бороду, внезапно вспыхивающий чернильный зрак, проблеск белых зубов. Смещал объектив, выхватывая сквозь стекло тлеющее, с малиновыми головнями, пожарище, или изуродованный, на догорающих покрышках грузовик, или небо с колючими перекрестьями трассеров.

Эта была уникальная съемка, неповторимый синхрон, когда Басаев, проезжая в зоне ночных боев, исповедовался перед телекамерой в своих военных воззрениях, государственной философии, целях священной борьбы. Этот драгоценный синхрон украсит будущий фильм, который Литкин привезет в Париж. В уютном отеле, чуть опьянев от вкусного вина, нагулявшись по сиреневым весенним бульварам, налюбовавшись на огненно-золотые вывески Мулен Руж, видя из. окна сияющее стеклянное чудо Эйфелевой башни, он включит видеозапись. На просторном экране зашевелятся в смоляной бороде розовые близкие губы, блеснет под воздетой бровью волчий, черно-фиолетовый глаз, и сквозь рокот мотора зазвучит медлительный голос Басаева:

– Кавказ является истинным центром мира. Аллах сотворил Кавказ как единый дом, под крышей которого живут благодатные народы. Отсюда, от наших хребтов и долин, от наших горных рек и белых снегов началась история человечества. Здесь, запечатанная каменной печатью Кавказа, хранится тайна мира. Плодоносящая матка, откуда исходят знания и верования. Чеченцы поставлены Аллахом охранять эти тайны, беречь их для будущего человечества. Все, что удивляет в чеченце англичанина, или француза, или немца, – его мужество, бесстрашие, любовь к Богу, мечта о праведной жизни, – все это черты народа, поставленного Аллахом охранять тайну мира…

Они проезжали дом, в который попала зажигательная бомба. В здании бушевал пожар. Из окон летело наружу разноцветное пышное пламя. Из одного окна – ярко-зеленое, змеистое, из другого – оранжево-красное, с ворохом пышных искр, из третьего – ослепительно белое, магниевое, с сыпучими-звездами. Казалось, в доме, в черном каменном коробе живет огромный цветастый павлин.

Литкин отснял пожар. Перевел объектив на близкие, мрачные глаза Басаева, отразившие перламутр пожара.

– Русские пришли на Кавказ, разрушили общий дом, изуродовали жизнь народов. Они закупорили животворящую матку и остановили развитие мира. Они подключили огненную энергию Кавказа к, своим чахлым пространствам, ленивому населению, сонной тусклой истории. Если бы не было Кавказа, не было бы русской культуры. Не было бы Пушкина, Лермонтова, Толстого. Если бы мы были свободны, у нас самих был бы Толстой и Пушкин. Русские напитали нашей горячей кровью холодные души своих поэтов, и мир узнал, что есть русские. Они держат в плену Кавказ, отбирают слова у наших стихов и песен, узоры у наших ковров и оружия, выдают за свои…

Они проезжали парк, изглоданный артналетом. Среди черных расщепленных деревьев одно горело, все, от корней до изогнутых корявых ветвей, словно было пропитано нефтью. Напоминало танкиста, выпрыгнувшего из подбитого танка, превращенного в факел. Остальные деревья молча стояли вокруг, смотрели, как горит одно из них, окруженное пламенем.

– Чеченцы взяли на себя бремя восстановить кавказский дом. Изгнать русских с благодатного Кавказа обратно на их болота, моховые кочки, в гнилые холодные тундры. Вывести из плена изнуренные народы, показать им солнце. Объяснить им, куда текут их реки, дует их ветер. Какие древние имена носят звезды над их головами, как называются на древнем языке цветы и травы у них под ногами. Мы победим в этой войне, ибо действуем в соответствии с волей Аллаха, в том направлении, куда смотрят глаза всех народов Кавказа, куда неотвратимо движется история мира…

Впереди открылась темная площадь, над которой непрерывно, как светляки в ночном саду, мерцали трассеры, вспышки, туманные пятна и проблески. Шел ночной бой, и казалось, в темноте взад-вперед перекатывают огромную пустую бочку.

Литкин успел заснять вакуумный взрыв и близкое, словно отлитое из горячего серебра, жуткое, как оплавленная маска, лицо Басаева.

– Русские проиграли, и мы их накажем. Они больше не способны удерживать империю. Их президенты – пьяницы, министры – воры, их военные и разведчики у нас на содержании, выдают секреты, продают за деньги новейшее оружие. Их женщины питают к ним отвращение, не рожают от них детей, ищут случая лечь с нами в постель. Они проиграли сто лет назад, но их спас кавказец Иосиф Сталин, научил работать и воевать. Но они забыли его уроки, и им время уйти. В день нашей победы я проведу через разрушенный Грозный их пленных солдат и генералов, их писателей и священников. За «бэтээром», на котором я буду сидеть, пойдут на стальном тросе их президент и патриарх. Наши вдовы и сироты будут кидать в них камни…

Они ехали вдоль улицы, над которой висела оранжевая осветительная бомба, качалась, как волшебный мерцающий плод. В ее мертвенном свете были ясно видны шершавые обгорелые стены, остов подбитого танка и статуя женщины, без рук, с исколотым пулями лицом, с черной безрукой тенью на белом снегу. Литкин перевел объектив с шевелящихся губ Басаева на танк с опущенной пушкой, на каменную женщину, у которой из рук вышибло снарядом младенца.

– Чечня – благодатное место. У нас есть нефть, которую можно прямо из земли заливать в баки самолетов. У нас есть земля, которая родит хлеб и виноград. У нас есть реки с чистейшей горной водой, сладкой и душистой.

Впереди, на улице, озаренной осветительной бомбой, среди воронок, наполненных тьмой, среди обломков, обведенных тенью, лежало мертвое тело. Не видно было лица, бесформенно, вяло вытянулись руки и ноги. Водитель хотел объехать, но мешала рытвина, оставленная бомбой, и отвалившийся обломок стены. Джип проехал по мертвецу. Тупо, стукнув о кости, подскочили колеса. Телекамера дрогнула, потеряла лицо Басаева. Литкин ощутил затылком толчок, несколько секунд снимал пустоту.

Басаев умолк, вдавился в сиденье. Литкин понял, что синхрон закончен. Уставил камеру в стекло, снимал город. Грозный казался безлюдным, словно враждующие люди убили друг друга и воевать продолжали здания. Кидали друг в друга огромные, свистящие в небе головни. Рушили одно на другое каменные, хрустящие стены. Сшибались в рукопашной кирпичными лбами. Было жутко смотреть на сражение ночных великанов, один из которых выдирал из земли бетонные ноги, оставляя дымящий котлован, и бежал во тьму, сдирая с головы рыжие горящие космы, а другой вдруг тяжко подпрыгивал, вырастал, а потом разваливался на куски, словно его раскалывали колуном. Из него излетал стон боли, истекала огненная душа, и он рушился в скрежетании поломанных дымящих костей.

Литкин отснял кассету. Заменил на новую. Спрятал драгоценную запись, которая потрясет благополучных парижан своей жестокой босхианской красотой. Он, маленький, немощный репортер, страшащийся смерти, в работе и творчестве преодолевал свой страх и немощь. Становился огромным и всемогущим. Истреблял этот город мановением хрупкой камеры. Заваливал на спину каменные громады, вырывал из их глазниц красные выпученные глаза.

Они подъехали к плоскому, похожему на склад строению. Из темноты вышла охрана, настороженно держа автоматы. Одноглазый Махмут мягко вывалился из машины, прихватив на плечо пенал огнемета.

– Жди в машине, – приказал Басаев Литкину, который порывался увязаться за ними, и тот послушно остался. Устроился поудобнее в бархатном теплом сумраке, экономя силы, ибо еще предстояла трудная ночная работа – участие в допросе пленных.

Следуя за бегущим пятном фонарика, Басаев вошел в здание, спустился по сырым неосвещенным ступеням в подвал и оказался в теплом, озаренном лампами пространстве, где размещался цех по производству героина, последний, еще не упраздненный, работавший у самой линии фронта. Шершавые бетонные стены были аккуратно побелены. Висел ичкерийский зеленый флаг с лежащим остроухим волком. Цилиндрический хромированный реактор светился индикаторами и приборами. Свет играл на трубках из нержавеющей стали, на стеклянных сосудах и колбах. Мягко шумели форсунки, впрыскивающие топливо в сушилку, и пахло чем-то напоминающим сладкий жмых, легкий душистый дым, высыхающую на солнце траву. У реактора, у сушилки, за длинным столом, в разных углах большой комнаты работал десяток людей. Все разом оставили свои дела и работы, когда вошел Басаев. Повернули к нему настороженные лица с одинаковым выражением тревоги, покорности, безропотного послушания.

Тут были изнуренные русские, явившиеся за хлебом и заработком в южные республики и обманом увезенные в Чечню, где их держали по подвалам и ямам, передавая из рук в руки, предприимчивые дельцы и торговцы. Были печальные дагестанцы, силой уведенные из родных сел, битые, пуганые, измученные земляными работами, уходом за скотиной, строительством оборонных сооружений. Был казах, пойманный на базаре Махачкалы, перепроданный ингушам Назрани, подаренный чеченцам Автуры, отбитый лихим командиром из Самашек, отданный им Басаеву в обмен на гранатомет. Все работавшие в этом подвальном цехе были укрощены жестоким обращением, направленными в них автоматами, расстрелами, когда им в устрашение были казнены два паренька иа Саратова, не сумевшие далеко убежать из своего заточения. Теперь же, работая среди бомбардировок и взрывов, слыша дрожание земли, они боялись прямого попадания бомбы, слепой атаки, которая могла закатиться в их подвал.

Все остановили работу, вытянув вдоль тела длинные, усталые руки, стояли под лампами. Смотрели на вошедшего Басаева, не ведая, кто он таков, ожидая для себя неприятностей и тревог. Пугались одноглазого, с черной перевязью, великана, державшего на плече зеленый цилиндр.

Маленький, плохо выбритый осетин, назначенный бригадиром, вытирая о клеенчатый фартук ладони, шагнул навстречу. Улыбался Басаеву, боясь протянуть ему руку. Инженер-химик, приехавший погостить к родне в Грозный, он был похищен специально для налаживания микрозаводов. Монтировал портативные, сделанные в Германии реакторы. Подбирал реактивы и дозы маковой соломки, поступавшей из Азербайджана и горных районов Чечни, где горы весной становятся красными, как зарево, от цветущих маков. Добивался отменного качества белого, легкого, как пудра, порошка. Глядя на его изведенное, с заискивающей улыбкой лицо, Басаев своей мимолетной мыслью соединил воедино горящие маками склоны в прохладном Веденском ущелье, гранитный портал банка в оффшорной зоне на Кипре, где хранились деньги от реализации героина, вскрываемые зеленые ящики, где уютно, как младенцы в люльках, благоухающие заводскими маслами и красками, лежали переносные зенитные ракеты. Инженер способствовал процветанию сложного и рискованного производства, пользовался расположением Басаева, особыми привилегиями в общении.

Басаев шагнул ему навстречу, пожал руку, дважды мягко прикоснулся щека к щеке.

– Ну что, Николай, как себя чувствуют наши гости? Хорошо ли кормят? Тепло ли спать? – Басаев добродушно улыбался сквозь смоляную бороду. Приветливо, почти ласково глядел на работников выпуклыми, словно черная смородина, глазами.

– Все хорошо, Шамиль. – Инженер был польщен обращением, на его болезненном небритом лице слабо загорелся румянец. – В кашу подсолнечное масло льют. А как же, вредное производство! Можно и стакан молока!

– Выбьем русских из города, будет молоко, – заверил Басаев. – Ты просил книгу Льва Толстого. Тебе передали? Специально посылал в горбиблиотеку, перед тем как она сгорела.

– Спасибо, Шамиль, передали. Когда есть время, читаю и думаю.

– Я сказал, чтобы тебе принесли радиотелефон. Звонил к своим в Махачкалу? Сказал, что все у тебя нормально?

– Не знаю, как благодарить тебя! Поговорил, все отлично! У меня, оказывается, внук родился. Тоже Николаем назвали!

– Ну видишь, все у нас хорошо. Все нам с тобой удается.

Ровно шумели форсунки. Слабо булькала невидимая жижа в реакторе. Мерно вращался транспортер в сушилке, ссыпая на поднос белую струйку порошка. На длинном столе лежали полиэтиленовые упаковки, пухло набитые героином. И снова, глядя на четырехугольные, толстые, как подушечки, пакеты, Басаев моментальной единой мыслью увидел просторную родовую усадьбу в Ведено, соседние, в ярких маковых пятнах, горы, радужную, как павлинье перо, рекламу московского казино, открытый кейс с зеленоватыми пачками денег и вскрытые деревянные ящики, в которых, словно спелые зерна в стручке, лежат «Калашниковы», отливая масляной пленкой.

– Шамиль, ты сказал, что, когда приблизится фронт, ты нас отпустишь. – Инженер осторожно, словно боясь спугнуть неверной интонацией, несвоевременной просьбой хрупкое, установившееся между ними доверие, умоляюще сложил на груди руки, и его темные глаза тревожно искали веселый, блистающий взгляд Басаева.

– Конечно, отпущу. Приехал, чтобы вам об этом сказать. Завтра отпущу. А то скоро сюда штурм докатится.

– Спасибо, Шамиль! Пусть Аллах отблагодарит тебя долгой жизнью! – Инженер весь светился от счастья, и рабочие, стоявшие поодаль, переглядывались, молча, радостно улыбались. – Шамиль, но как мы уйдем из города? Повсюду стреляют. Везде мины, снаряды. – Инженер, радостно переживший известие о скорой свободе, теперь заботился о том, как бы воспользоваться этой свободой, выбраться невредимым из Грозного.

– Есть два коридора для мирных жителей. Мы вас проводим. Подымете белые флаги, и русские не станут стрелять. Уйдете спокойно из Грозного.

– Шамиль. – Инженер набрался смелости, решил рискнуть, воспользовавшись благодушным расположением грозного могущественного человека. – Может быть, ты дашь нам что-нибудь на дорогу? Немного денег? А то придем домой с пустыми руками. Сам знаешь, как люди живут. Едва на хлеб наскребают. Может, немного подбросишь?

– Конечно, вы хорошо потрудились. Ты – инженер отличный, настоящий химик. Завтра вас рассчитают, дадут зарплату.

– Спасибо, Шамиль! Пусть тебе все удается, и в военных, и в мирных делах! Я всем говорю, что ты благородный человек!

Он повернулся к своим товарищам, и они, все так же молча, благодарно улыбаясь, кивали в знак согласия головами.

– Хотел тебя спросить. – Басаев медлил завершать разговор, медлил оборачиваться к одноглазому Махмуту, терпеливо ожидавшему поодаль с пеналом огнемета. – Ты говорил, что после смерти души не узнают друг друга в раю. – Басаев не хотел прерывать разговор с маленьким осетином, в чьих умных исстрадавшихся глазах светилась благодарность и счастье. Между ними существовала невнятная связь. Осчастливив осетина, породив в нем благодарное чувство, Басаев испытывал неясную, необъяснимую зависимость от этого осчастливленного им человека. Их связывал тонкий живой стебелек отношений, который робко прорастал в его угрюмую ожесточенную душу, где долгие годы не было места состраданию, милосердию, а гнездилось страстное, хищное чувство удачи, погони, смертельного риска и ненависти. – Ты считаешь, что души, если они после смерти встретятся вдруг в раю, то не узнают друг друга?

– Не узнают, Шамиль. Все, что связано с земным обличьем, останется здесь, на земле. Души сбросят свои обличья, свои имена и воспоминания. Оставят их здесь, на земле, и, легкие, свободные, воссядут в раю среди подобных себе! – Осетин восторженно смотрел на Басаева, ценя драгоценную возможность открыть свою сокровенную веру грозному властелину, в душе которого есть место свету, духовному поиску и сомнению. – У райских душ не будет внешности. Не будет голоса, зрения. Там будет все по-иному. Я видел книгу древних персидских художников. Там райские пиры, танцовщицы, столы с угощениями. Души, попавшие в рай, наслаждаются ласками красавиц, охотятся на фазанов, едят фрукты и сладости. Там будет жизнь, но только без грехов и болезней.

Басаев испытывал томительное, неясное чувство, которое пережил когда-то в Абхазии, когда отряд пробирался лесами, избегая грузинских засад. На опушке, на зеленом лугу, натолкнулись на пастушка, пасущего стадо зеленоглазых овец. По жестоким законам спецназа он должен был уничтожить свидетеля, убить пастушка. Но такое тонкое было лицо у мальчика, такой солнечный, чистый луг, такие белые зеленоглазые овцы, что он провел отряд мимо, устроил привал на берегу горной речки. Их настигли грузины и перебили половину отряда. С пулей в плече, кувыркаясь в горном потоке, расшибаясь о камни, он клял себя за свое малодушие, помешавшее убить пастушка.

– Чтобы попасть в рай, нельзя оставлять свидетелей нашей земной жизни, – произнес он вслух.

– Что ты сказал, Шамиль? – переспросил осетин.

– Вы все ненадолго уйдите. Мы должны провести совещание. – Басаев оглянулся на Махмута, сделал знак вооруженной охране.

Работники все еще продолжали улыбаться, благодарно взирали на Басаева, но их уже грубо теснила охрана, выталкивала из освещенного помещения цеха. Загоняла в соседний отсек, понукая, надавливала автоматами. Маленький осетин пытался что-то крикнуть Басаеву, выныривал из-под локтя Махмута. Но одноглазый великан сгреб его за шиворот, пихнул в дверь. И Басаев, углядев напоследок его несчастное лицо, забыл о нем навсегда, словно отрезал бритвой. Приобщил к пустоте, в которую превращалось множество ненужных попадавшихся в его жизни людей.

– Заберите продукт, – приказал он. Смотрел, как охранники бережно, прижимая к груди, выносят наружу пухлые пакеты с наркотиком. Другие плещут из канистры бензин, поливая столы, реактор, контейнеры с маковым сырьем.

Махмут, стягивая с плеча огнемет, повернул к командиру мясистое, перечеркнутое черной повязкой лицо, на котором одиноко сверкал яростный глаз.

– Кончай, – приказал Басаев.

Махмут пнул дверь, вставил в нее трубу огнемета. Раскаленный шар умчался в тесный отсек, промерцал ослепительной вспышкой, превращая каждую пылинку и волос в слепящую плазму, оплавляя в жидкое стекло бетонные стены. Наружу вырвался жаркий хлопок, хвост раскаленных молекул. Пахнуло душным паром огромного мясного котла. В проеме дверей дрожал и светился воздух, словно в нем исчезала и гасла уничтоженная материя.

Басаев уходил из коридора, стараясь не дышать, чтобы в легкие не попали мерцающие безымянные частицы. Уезжал от черного дома, в подвале которого, невидимый, бушевал пожар.

Ночью, в бункере, в глубоком глухом отсеке, увешенном коврами, на низком ложе с шелковым цветастым одеялом, он ждал любовницу Верку. Сидел по-турецки, скрестив ноги в толстых шерстяных носках, оставив на полу восточные, шитые бисером чувяки. Глядел, не мигая, на две скрещенные серебряные сабли, чувствуя бритой головой дуновения теплого воздуха. Исчезнувший день висел в сознании как огромный бесшумный взрыв, в котором, подброшенные ударом пролетевшего времени, колыхались видения. Бегущие по снегу, уклонявшиеся от снайперов стрелки. Горящий танк с черным косматым взрывом. Школьник Ваха с тяжелым, заостренным гранатометом на крыше высотного дома. Трепещущая в небе оранжевая мертвенная звезда. Горбоносое лицо Илияса, на которое падает россыпь сырой земли. Колючий огонек телекамеры, освещающий бледное, избитое лицо русского пленного. Вспышка огнемета в руках великана охранника и мерцающий, словно гаснущий экран телевизора, проем открытых дверей. Видения, как души исчезнувших, убитых событий, толпились в его воображении, ударялись о невидимую прозрачную преграду, не могли покинуть удерживающий их сосуд. Он ждал Верку, чтобы та своими легкими прикосновениями и сладкими, бессмысленными воркованиями стерла рисунок миновавшего дня, приготовила его к безмятежному сну.

Верка была русской девкой из псковского захолустного городка, попавшая в компанию веселящихся, загулявших чеченцев, перепроданная ими за бесценок суровому ингушу. Из его тесной земляной ямы полетела по рукам мелких полевых командиров, торговцев пленниками, зажиточных скотоводов и земледельцев, скрашивая своим белым телом, льняными волосами и синими обморочными глазами скоротечные гульбища воюющих мужчин, скучающих охранников, стареющих чабанов и садоводов.

Басаев углядел ее однажды в Сержень-Юрте, явившись наказывать провинившегося командира, и тот, заметив в чернильных глазах Басаева рыжую искру желания, подарил ему Верку вместе с трофейным пистолетом-пулеметом, снятым с убитого подполковника. С тех пор Басаев держал ее при себе, в потаенной глубине бетонного бункера, где она днем объедалась шоколадом, вышивала платки и полотенца, играла сама с собой в карты, а поздней ночью под охраной Махмута доставлялась в покои Басаева, утоляла его жаркую свирепую страсть.

Не видавшая в жизни радостных дней, убежавшая из опостылевшего городка, она скакала краткое время на нарядных дискотеках с пахнущими одеколоном и пивом провинциальными кавалерами. Была изнасилована чернявыми жестокими мужиками, кинувшими ее в пустой трейлер, бегущий на юг по русскому бесконечному шоссе. Мужики наведывались к ней в сумрачный короб по одному и парами, косноязычно бранили, вливали в разорванный рот водку, и вся дорога на Кавказ и странствия по кавказским селениям были непрерывным насилием. Она хотела повеситься, приготовив для этого тонкий сыромятный шнурок. Но попала в бункер к Басаеву, где молчаливая печальная старуха поставила ее, голую, в таз, омыла бирюзовым душистым шампунем, отвела в теплую комнату, где на толстой кошме лежали шелковые цветные подушки и на стене висело большое зеркало. С тех пор почти каждую ночь она являлась к новому господину, дарившему ей то серебряные браслеты, то изумрудные бусы, то костяной, с бриллиантиками, гребень. Безумным сотрясенным разумом, измученной до полусмерти душой, среди войны и близкой, казавшейся неизбежной гибели, она полюбила этого немолодого, покрытого рубцами и ожогами человека, который стал первым мужчиной, что гладил ее нежно ладонью по белым блестящим волосам, вдыхал в ее раскрасневшееся ухо любовные бессмысленные уверения, долго и странно глядел выпуклыми затуманенными глазами, когда в изнеможении, отбросив розовую простыню, она дремала на шелковых подушках.

Теперь она появилась перед ним в разноцветном турецком платье, опоясанная шелковой тесьмой, с распущенными пшеничными волосами, которые светились в этом зимнем подземелье, словно летнее счастливое солнце.

– Здравствуй, мой миленький! Как прошел денек? Устал, небось, извелся? А я ждать устала. Очень скучала! – Она приблизилась, но не села на низкое ложе, а опустилась на толстый черно-красный ковер, положила ладонь на его стопу в мохнатом теплом носке. – Что было? Какие такие события?

– Труды, – ответил Басаев, поймав себя на том, что с ее появлением у него начинается сладостное головокружение, словно в кровь ему попало несколько капель отвара Бог весть из каких трав и кореньев, растущих в ее северных рощах. Ковры на полу и на стенах, две серебряные скрещенные сабли, узорный ларец в углу умягчились в своих очертаниях, утратили вес и вещественность, и он в невесомости, сложив ноги крест-накрест, парил над шелковым одеялом, не касаясь ложа, чувствуя сквозь носок тепло ее цепкой руки. – Ездил, торговал, товар принимал, – усмехнулся он, чувствуя, что губы в бороде сложились не в язвительную насмешку, не в ухмылку ярости, а в нежную бессмысленную улыбку, которой она тут же радостно улыбнулась в ответ.

– Люблю тебя! – сказала она, разминая сквозь носок его пальцы. – Долго не звал к себе!

– Смотри, что принес тебе. – Он вынул из-под подушки золотой перстенек с красным рубином, похожим на огненную почку цветка. Дунул на него, словно хотел вдохнуть свое таинственное, мучительное желание, через камень передать его ей. Она с готовностью подставила тонкий, чуть выгнутый палец, и он насадил перстенек, увидев, как загорелась в камне от ее тепла сочная красная искра.

– Подойди сюда!

Она наклонилась, и он, чувствуя ее теплый женский аромат, видя, как колышется под тонким платьем тяжелая грудь, потянул за шелковый поясок. Платье распалось, будто растаяло, сотканное из цветного воздуха, и она предстала перед ним, золотистая, нежно-розовая, с соломенными рассыпанными волосами, близким дышащим животом, крохотным солнцем лобка.

– Налюбовался? Насмотрелся? – Она наслаждалась этим стоянием на ворсистом ковре, чувствуя, как жадно, вскипая от ее наготы, он оглядывает ее, удерживает свое жаркое нетерпение, от которого глаза его дергаются фиолетовым пламенем. – Люблю тебя! – Она поместила на ложе круглое перламутровое колено, поддела рукой его жесткую бороду, нащупывая на рубашке пуговицу. И он ощутил в груди проникающее тепло, как продолжение ее пальцев, уходящее в глубину, под сердце.

В черно-красном сумраке, среди разбросанных шелковых подушек, он обнимал ее, сдавливал до хрипа ее бурлящее горло, сжимал бедра, чувствуя, как поддаются мягкие хрящи, стискивал пальцами круглые горячие плечи, оставляя малиновые отпечатки. Она вырывалась, задыхалась в его бороде, проводила ему по спине острыми режущими ногтями, выскальзывала из-под него, как быстрая ящерица. И он снова, набухая мускулами, подминал ее под себя, вырывал из нее сдавленный крик.

Они подкатывались к пропасти, на дне которой текла слюдяная змейка реки. Удерживались на краю, где, впившись в камни, росло малое корявое деревце. Он повисал вместе с ней над бездной, колебался на хрупкой, готовой осыпаться кромке и снова, последним усилием, откатывался. Плача, крутясь клубком, она приближала его к туманному провалу, где едва различимо мерцала река и корявое дерево впилось корнями в изломы камня. И снова, желая услышать ее клекот и хрип, вызывая в ней слезы страданья, он удалялся от края, добиваясь ее безумия, фарфоровых белков, что вместо синих глаз наполняли ее ослепшие от страсти глазницы. И когда отломился наконец край земли и они рушились вниз, он, задыхаясь от крика, распахивая у себя в глубине огненные ключи, счастливый в смертельном падении, отдавал ей все мучительные видения дня. Мальчика с заостренным гранатометом. Убитого, полузасыпанного землей Илияса. Русского пленного с избитым лицом. Маленького, беззвучно кричащего осетина. Освобождался от них навсегда, и они пропадали среди ее красных искусанных губ, дрожащих, потемневших бровей, стиснутых перламутровых колен.

Он лежал без мыслей, без чувств, вверх бородой, закатив под веками остановившиеся глаза, а она ласкала его ноги. Сначала под веками сохранялась безжизненная млечная пустота, и его не было на земле. Потом ее прикосновения начинали вызывать в нем мерцания, разноцветными точками наполнявшие пустые глазницы. И это была жизнь. Он начинал появляться, возвращаться, но не на землю, а в иное, создаваемое ею пространство. В этом пространстве возникала на мгновение прозрачная бегущая вода с проплывавшим сухим листком. Ночное окно, в которое стучала ветка тутовника и лились черные струи летнего дождя. Ослепительная, солнечная, в голубых снегах вершина, и он, мальчик, в каракулевой шапочке и теплых удобных сапожках, стоит среди горячего света, влажного сверкания, смотрит на гору, и рядом золотистый, с красным гребнем петух.

Он глубоко дышал во сне, а она, зная свою над ним власть, смотрела не мигая на его большую, гладко выбритую голову, черно-фиолетовую бороду, гладила его грубые твердые стопы.

Потом они пили чай. Она подносила тяжелый фарфоровый чайник с малиновым цветком. Наклоняла над его пиалкой, выливая черную огненную струйку.

Он наслаждался освежающим чаем и поддразнивал ее:

– Что ж, Вера, должно, по дому скучаешь? Отпускаю тебя. Ты не рабыня, не пленная. Ступай домой. Спасибо за все.

– Гонишь? Надоела тебе? – вскрикивала она горестно, каждый раз пугаясь его слов, веря печальному выражению его лица.

– Будет мне тебя не хватать, – продолжал он, грустно вздыхая. – Но не могу держать тебя силой. Там у тебя дом, мать с отцом.

– Нету у меня больше ни отца, ни матери, только ты есть! Прогонишь – в реку брошусь! Или на суку повешусь! Будет моя смерть на тебе!

Он тихонько смеялся, прихлебывая черно-золотой жгучий чай, смотрел, какие тонкие, гибкие пальцы на ее голой стопе.

– Как же ты, русская, можешь любить меня? Ведь я твоих братьев убиваю. На минах подрываю, в танках сжигаю. Русских летчиков приказал расстрелять, которые села бомбили. Неужели ты, русская, можешь любить врага твоего народа?

– Я не русская, я – твоя! Какой у меня там дом и народ, одни мучения! Только тебя люблю! Целыми днями жду, когда позовешь!

– А ведь если тебя твои поймают, тут же расстреляют на месте. Не простят, что была любовницей Басаева. Это для них хуже измены.

– Я за тебя умереть готова! Самую страшную смерть принять! Те денечки, которые я с тобой провожу, всей жизни стоят. Здесь, у тебя под землей, – рай для меня. А там, на земле, под небом, – ад. Лучше день в раю, чем всю жизнь в аду!

Он посмеивался, отпивая чай, чувствуя огненную бодрящую горечь глотков.

– Вот подожди, побьем русских, увезу тебя отсюда в Италию. Есть там остров такой – Сицилия, не слыхала? Будем жить в гостинице с видом на море. Сад фруктовый, синий бассейн, машина с открытым верхом. Будем спускаться к морю, кататься на яхте. Покажу тебе развалины римских театров, где сражались лучшие воины мира, гладиаторы…

Она восхищенно закрывала глаза, сладко вздыхала. Верила, что им предстоит путешествие в чудесную страну у синего моря, по которому скользит стройная яхта, и они глядят на прозрачную зелень воды, проплывают мимо смуглых лесистых гор, в которых, как нежное облако, розовеет мраморный старинный театр.

– Поедем с тобой в Испанию. Покажу тебе корриду, знаешь, что это такое? Когда воин, тореадор, бьется насмерть с быком, а народ смотрит, кричит, и женщины на арену бросают цветы. Куплю тебе букет красных роз, и ты кинешь его победителю, который пронзит быка шпагой…

Она ужасалась и восхищалась, представляя, как сидит на круглой трибуне среди яростных смуглых мужчин и загорелых, в малиновых румянах, красавиц. На арене бык с острыми, как пики, рогами бросается на тонкого воина в шляпе, в сверкающих одеждах, с маленькой тонкой шпагой. Они кружатся, обманывают друг друга, в завитках огненного шелка. Она прижимает к груди букет темных роз, готовится метнуть его в желтый круг арены.

– Возьму тебя с собой в Эмираты. Будем жить в дорогом отеле на берегу лазурного моря. Белый песок, синяя вода. И мы с тобой на двух верблюдах едем по кромке моря, и наш проводник-бедуин угощает нас маленькой чашечкой черного, густого, как смола, кофе…

Она верила. Сидя в подземном бункере разрушаемого города, слыша дрожанье и гулы ночной канонады, окруженная войсками, пускавшими в небо осветительные ракеты, по которым ночные бомбардировщики наносили бомбо-штурмовые удары, она верила, что обещанная ей жизнь состоится.

Он сидел, отставив пиалу, насупился и словно забыл о ней. Хмурил лоб, сдвигал густые жесткие брови. Старался ухватить губами твердый завиток бороды. Желая его привлечь, она вытянула ногу, теребила его своими гибкими пальцами.

– Куда ты пропал? Посмотри на меня…

– Хочу тебя спросить… – Он медленно поднимал на нее глаза, и взгляд его был тяжелый, блуждающий, словно он выглядывал кого-то, стоящего у нее за спиной. – Как скажешь, так сделаю… – В лице его стало появляться непреклонное, сумрачное выражение, которого она боялась. Будто сдвигались воедино детали жестокого механизма, образуя неразъемную, неотвратимо действующую машину. – Оставаться мне в городе? Третий день думаю, не могу решить… Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Как скажешь, так сделаю…

Она испугалась, получая от него его жизнь. И, ликуя, восхитилась этому дару, который был драгоценнее всех золотых браслетов и серебряных ожерелий, всех дареных рубинов и изумрудов. Он любил ее, верил ей, нуждался в ее любящей прозорливости.

– Сегодня днем на картах гадала… Несколько раз рассыпала и складывала, и каждый раз карты одно показывали – дальнюю дорогу… Это значит, надо тебе идти… Еще карты показывали большой дом… Это значит, будем мы с тобой жить в красивом отеле на берегу бирюзового моря… Показывали они червовый интерес… Это значит, буду у тебя я, и ты со мной не расстанешься…

Она стояла перед ним на коленях, раскрыв руки, с золотистыми, падающими на грудь волосами, с круглым дышащим животом и маленьким золотым солнышком внизу. Он потянулся к ней, обнял за талию, положил свою тяжелую голову ей на грудь и, закрыв глаза, подумал, что не нужно ни побед, ни походов, ни праведного возмездия, лишь бы не кончалась эта сладостная секунда и его голова лежала у нее на груди.

Школьник Ваха из боевого отряда учителя Саликова, один, без сопровождения товарищей, вооруженный гранатометом с остроконечным зарядом, имея в запасе еще две гранаты, торчащие из-за спины, как огромные стрелы, покинул громаду дома и пошел сжигать русский танк. Так приказал главнокомандующий Шамиль Басаев, отметивший его среди остальных бойцов своим взглядом и прикосновением. Призвал на крыше башни, среди ночных пожаров, отомстить за убийство друга.

Ваха пробирался к зданию сожженной школы, где, по данным разведки, находилось несколько русских танков. Они пережидали ночь, укрываясь в развалинах, чтобы утром выйти на прямую наводку и поддержать огнем наступающие русские части.

Он крался дворами, окруженными коробками обгорелых домов, избегая улиц и открытых площадок, надолго падая в снег, когда взлетала малиновая, как леденец, сигнальная ракета или зажигалась немеркнущая, сносимая ветром оранжевая осветительная бомба. Его чуть было не растоптала группа русского спецназа, бесшумно пробиравшаяся сквозь развороченное здание универмага, и он, видя, как колышутся над самой его головой тени разведчиков, изумлялся, почему не хрустит у них под ногами битое стекло, словно они не касались земли. В другом месте, в воронке, куда он собирался спуститься, загорелись два красных огонька, раздалась неразличимая русская речь, и морозный ветер пронес облачко табачного дыма. Ваха обогнул воронку и долго пережидал, притворившись комочком мертвого вещества, отвалившегося от упавшей кирпичной стены.

Он вышел к школе не там, где обычно, каждый год, подходил к ней со стороны улицы, качая портфелем, провожаемый мамой или бабушкой, которые несли, по случаю первого школьного дня, букет сиреневых и розовых астр. Передавали ему букет, целовали, и он вливался в шумный, говорливый поток, где мелькали знакомые лица товарищей, нарядные девичьи платья, букеты и торжественно, бравурно играл репродуктор. Он вышел к школе с тыла, со стороны старого производственного здания, на фасаде которого была укреплена пожарная лестница, и они, убегая с уроков, лазали по этой лестнице, пачкая ржавчиной руки, забирались на крышу и там, среди нагретого солнцем железа, курили сигареты, играли в карты, пили одну на четверых горькую бутылку пива.

Ваха прокрался к зданию, которое было цело, косо чернело крышей, из-за которой неслись врассыпную бесшумные пучки трассеров. Лестница была похожа на процарапанные черточки, исчезавшие в высоте. Хватаясь за ледяные поперечины, оставляя на них часть своей кожи, он двигался вверх вдоль фасада, слыша, как лестница гудит от ветра. Крыша была покрыта снегом, который от его шагов раскалывался на хрупкие ломти, и их подхватывало и сносило вниз.

Он пересек крышу и вышел на другую сторону здания, откуда открывалась школа. Она чернела среди заснеженного двора обвалившимися зубцами стен. Была похожа на старый ящик с ячейками, куда помещали бутылки. Ячейками были классы, коридоры, актовый зал, живой уголок, ботанический сад. За обладание школой шел двухдневный кровопролитный бой, она переходила из рук в руки, по ней непрерывно работали авиация и артиллерия.

Он увидел танки, плотно прижатые к стенам, их едва различимые в ночи пушки, черные траектории следов, оставленных на снежном дворе. Ваха замерз, руки плохо слушались, когда он снимал трубу гранатомета, устанавливал ее на железном ограждении крыши, выбирая цель. Он выбрал ближний танк, не думая о школе, в которой проучился до восьмого класса, о школьных вечерах и театральных репетициях, которые любил посещать. Он удивлялся, почему нет охраны, нет постовых и танки беззащитны перед его гранатометом. Он прицелился, положив палец на спуск. Снова отстранился от гранатомета, желая успокоить дыхание, чтобы бить наверняка, без промаха.

«Аллах акбар!» – сказал он шепотом. Медленно приник к гранатомету, выцеливая ближний танк, наполненный литой тьмой. Выстрелил. Граната с шелестом улетела вниз, уменьшаясь, как маленькая комета, оставляя гаснущий млечный хвост. Встретилась с танком. Превратилась в белый бенгальский огонь, прожигая броню, погружая в нутро танка раскаленное жало. Гулкий взрыв разорвал изнутри машину, ударил из люков едкой зеленой гарью. В зареве взрыва, осветившем всю глубину школьного двора с темными, посаженными им когда-то деревьями, забегали люди, похожие на муравьев, когда в спящий муравейник суют горящую палку. Они стреляли из автоматов наугад, рассылая вокруг бессмысленные, слепые очереди.

Ваха достал из-за спины вторую гранату, вправил луковицу в трубу гранатомета и, стоя в рост, вспомнил бесстрашие Басаева на крыше башни, под огнем русских снайперов. Прицелился в соседний, отчетливо различимый танк, с катками, фальшбортом, нашлепками активной брони, с длинным тяжелым орудием.

«Аллах акбар!» – сказал он, радуясь гибели первого танка, беспомощности и страху врагов. Выстрелил. Граната, как маленький метеор, полетела вниз, ударила рядом с танком и пошла отскакивать, словно плоская галька от морской воды, разбрасывая яркие брызги.

Автоматчики засекли выстрел гранатомета, полет гранаты. Различили на крыше дома стоящего стрелка с трубой, озаренного светом горящего танка. Несколько автоматов ударили вверх под разными углами, скрещивая на крыше длинные мерцающие иглы. Ваха почувствовал укол в грудь, стал падать с крыши. И пока падал, его не оставляла жгучая боль в груди и ожидание того, что за спиной у него вырастут крылья. Он кувыркнулся в снег, как подстреленный рябчик, и солдаты осторожно приближались к бездыханному телу, наставив на него автоматы.

Глава седьмая

Сержант Клычков, по прозвищу Клык, попавший в плен вместе с рядовым Звонаревым, не сомневался, что случившееся с ним несчастье преодолимо. Силач, везучий, почитаемый во взводе за бесстрашие, грубую справедливость, соленые шутки и умное самообладание в бою, он верил в свою удачу. Знал, что не погибнет на этой войне и благополучно, живой и невредимый, вернется домой, в воронежский фабричный городок, где ждет его родня, интересная и денежная работа в охранном предприятии и разведенная соседка Надька, весело и бесстыдно учившая его любовным забавам. Пуская гранату в окно дымящего здания, прыгая с пулеметом наперевес через воронки, рассматривая убитого чеченца, чью грудь разворотила очередь его пулемета, он испытывал чувство, будто кто-то невидимый благоволит к нему, оставляет его в живых, устраняет из жизни тех, кто хотел бы его умертвить. Заглядывая в платяной шкаф разгромленной квартиры, кидая в костер ножки столов и стульев, выпивая стакан трофейной водки и рассказывая хохочущим солдатам похабный анекдот, Клык не сомневался в своем превосходстве не только над товарищами, не только над стреляющими в него врагами, но и над невидимой, витавшей в развалинах силой, управлявшей судьбами людей, исходом боев, течением этой войны, на которой ему гарантирована безопасность и жизнь.

Когда его оглушили в подвале, обмякшего, с тупой болью в затылке проволакивали по черному подземелью, кидали в липкую зловонную лужу, стреляя над его головой в невидимых преследователей, вытаскивали из чугунного люка, подталкивая стволами автоматов, били ногами на грязном снегу, наклоняя оскаленные бородатые лица, стаскивали полуобморочного, с выбитыми зубами и залитыми кровью глазами в холодный, обитый железом отсек, Клык, страдая и охая, сохранял в себе скрытую силу и злость. Был убежден, что вырвется от чеченцев, жестоко и беспощадно им отомстит. Найдет в каземате, среди ржавых листов железа, лаз, по которому выберется и ускользнет. Или улучит момент, вырвет из рук врагов оружие и, расстреливая их в упор, проложит дорогу на волю.

Но когда привели его вместе со Звонарем на допрос, поставили под голой электрической лампой на замызганный пол, перед железным столом с замусоленной тетрадкой, когда в комнату вдруг вошел чернобородый, с чернильными выпуклыми глазами человек, остановился перед ними и стал молча, долго смотреть влажными немигающими глазами, Клык в этом взгляде внезапно почувствовал свою смерть. И когда человек ушел, оставив на полу комочки мокрой глины, и мозг начал медленно оттаивать, то поселившийся в нем ужас не исчезал, трогал изнутри ледяными щупальцами.

Начальник чеченской разведки Адам, показавший пленных Басаеву, приступил к допросу. Он не ставил себе задачу добыть у пленных ценную боевую информацию, которой те и не могли располагать. Он желал подчинить их своей воле, чтобы использовать в хитроумном замысле – с их помощью заманить штурмующую русскую часть в ловушку и там уничтожить. Он велел охране отвести в камеру щуплого, бледного рядового. Оставил в комнате для допросов сержанта, угадав его ужас, внезапную, поразившую его слабость.

– Ну что, сержант Клычков, пришла тебе пора отвечать за твои преступления. – Начальник разведки оглядывал Клыка с ног до головы, как лесоруб оглядывает дерево, которое нужно срубить, ищет на круглом, сильном стволе место, куда вонзит топор. – Мы знаем о тебе все. Наши люди следили за тобой постоянно, с момента, когда ваша разбойная армия вторглась в Чечню и вы шли по нашим дорогам и селам, сея кругом смерть и горе. В этой тетрадке собраны все твои преступления, записан каждый твой подлый шаг, – он поднял на ладонях замусоленную, с загнутыми краями тетрадь.

Клык стоял под голым, жестоким светом лампы, щурясь на свои хромированные наручники. Хотел сказать, что не совершал преступлений. Двигался вместе с замызганными боевыми колоннами по грязным, раздавленным дорогам. Проходил, не задерживаясь на марше, сквозь зажиточные села с красными кирпичными домами, железными, крашенными в зеленое, воротами, с островерхими, словно заряд гранатомета, мечетями. Мерз на ветру, прижимаясь к мокрой броне. Ел сухой паек, тоскуя по горячей еде. И с марша, задержавшись на день в наспех построенном лагере, был брошен в Грозный, в его первые пожары и взрывы, под пулеметы и винтовки снайперов. Он хотел сказать об этом маленькому человеку с красноватой бородкой, получившему над ним непомерную власть. Но язык разбух во рту, словно его укусила пчела. Мысли, толпившиеся в голове, не превращались в слова, роились беспомощно и бестелесно, как тени.

– Сегодня ты убил нашего народного певца Исмаила Ходжаева, – продолжал начальник разведки, чувствуя, как острие этих слов подобно топору погружается в живую толщу дрогнувшего, обреченного дерева. – Он был замечательный артист, любимец чеченского народа. Его песни были о любви, о свободе, о силе человеческого духа. Когда ваши бандитские войска вторглись в Ичкерию, он не мог оставаться просто певцом. Он взял автомат. Его учили петь и не учили стрелять. Тебя учили стрелять, убивать. Ты пришел к нам из своей проклятой России, чтобы лишить нас наших песен, наших певцов, нашей культуры. Что сделать с тобой за это?

Клык тяжело дышал, стараясь вытолкать из гортани мохнатый, щекочущий, закупорившей горло кляп. Хотел объяснить маленькому человеку, чьи голые по локоть руки были покрыты красноватыми волосками, а глаза, рыжие и лучистые, с зелеными зрачками, брызгали веселой, ядовитой ненавистью, – хотел сказать, что во время атаки сшибся один на один с кривоногим чеченцем, посылавшим в него долбящие бестолковые вспышки, ответил ему длинной пулеметной очередью в пах, разбивая там сочный кровавый флакон, ведя пулеметом вверх, по животу и груди, разрезая тулово надвое пылающим автогеном, спасая себе жизнь, подымая чеченца на вилах, как тяжелую сырую копешку. И это лейтенант Пушков убил певца, чернокудрого, с зеленой лобной повязкой, когда тот крутился, визжал, развевая полы пальто, как танцор, изображавший черную птицу. Лейтенант перехватил его нож, погрузил лезвие в гибкое, крутящееся тело певца. Он хотел все это сказать, но не было слов.

– Ты убивал взятых в плен наших товарищей. Ты мучил и истязал моджахедов. Поливал их бензином, подвешивал им на спину гранату. Ты выгонял их босиком на мороз, таскал на тросе за кopмой «бэтээра». Прижигал о них сигареты и расстреливал у кирпичной стены. В этой тетради все твои военные преступления, имена всех жертв, которые в муках погибли от твоих рук. Что сделать с тобой за это? – Маленький краснобородый чеченец вопрошал его, как судья. Судил по непонятным Клыку законам.

Замусоленная тетрадь, к которой прикасалось множество рук, перепачканных ружейной смазкой и окопной землей, хранила все сведения о нем, собранные неведомыми свидетелями. О том, где он родился и жил, как выглядит его поселок с закопченной кирпичной фабрикой и старинной трубой, на которой выложен давнишний год постройки. Какие диван и комод в его тесной квартирке, где отец, тяжело дыша, спит, прижавшись небритым лицом к голому плечу матери, и по праздникам собирается шумная, говорливая родня, стол уставлен водкой, винегретами, мисками с холодцом и салатом, и дядька его Антон, потерявший пальцы на пилораме, ловко играет на малиновом баяне, прищурив маленькие синие глазки, давя обрубками пальцев перламутровые кнопки и клавиши. В этой тетрадке записано, как он с парнями останавливается у лавчонки, покупает бутылку пива и медленно, с наслаждением сосет из горла вкусную горечь, наблюдая за степенными прохожими. Как прокрадывается вечерами к соседке Надьке, в ее комнату, увешанную занавесочками и кружавчиками, падает в ее просторную душную постель, где Надька, смешливая, с длинными грудями, целует его бесстыдно и жарко.

Он не убивал пленных чеченцев. Шел на них в атаку, уклоняясь от пуль, стреляя в тех, кто стрелял в него. И в отбитом доме нашел разрезанного на части десантника, у которого было стесано до костей лицо и в безгубом рту, среди черных пузырей, торчал вырезанный из паха корень. Он хотел об этом сказать, но язык страшно разбух, как у покойника, не помещался во рту, дыхание с трудом пробивалось сквозь раздутое горло.

– Ты насиловал наших девушек и оскорблял наших женщин. Зульфия Галиева, шестнадцати лет, из четвертого микрорайона, выбросилась из окна, после того как ты приставил ей к голове автомат, велел раздеться и надругался над ней. Ее мать от горя сошла с ума, а отец пошел к твоему командиру и подорвался на мине. Что сделать с тобой за это?

Маленький желтоглазый чеченец, вопрошая, уже знал готовый ответ. Выносил приговор. В тетрадь, которая лежала перед ним на столе, были внесены несуществующие грехи Клычкова, едва промелькнувшие помыслы. Он не насиловал женщин. Те, которые попадались ему в разрушенном городе, были облачены в зловонные одежды, старые, горбоносые, с седыми волосами, как вышедшие из подземелий колдуньи. Лишь однажды, на подступах к городу, проезжая село, он увидел статную, с высокой грудью, чеченку, чьи брови были темны и пушисты, а губы в темно-вишневой помаде. С брони он жадно потянулся к ней, хотел заглянуть ей в глаза, но в ответ получил огненный, полный ненависти взгляд, будто пуля обожгла щеку.

– Сержант Клычков, мы судим тебя шариатским судом, по законам справедливости. По этим законам ты виновен перед Аллахом, перед чеченским народом, перед теми людьми, которым причинил страдания и принес смерть. Ты будешь наказан. Иди! – Чеченец указал желтыми глазами на дверь, у которой поджидал высокий охранник, обняв автомат. Повинуясь этому желтому, смеющемуся, жестокому взгляду, Клык послушно пошел.

После теплого освещенного подвала на улице его охватил ледяной ветер, надавил на грудь, словно на нее надели бронежилет. В темноте были едва различимы темные безжизненные строения, грязно-серый, тусклый снег. В стороне, за строениями, в которых не горело ни одно окно, над размытыми крышами колебалась далекая капля осветительной бомбы, негромко рокотало, будто катили пустую гулкую бочку.

Впереди шел охранник, качая под ногами сочное пятно фонаря, освещая утоптанную в снегу тропинку. Следом другой охранник, чей фонарик иногда залетал вперед, и Клык видел свои сапоги, наступавшие на чьи-то замерзшие, ребристые следы.

Надо развернуться, взмахом могучих скованных рук, их удвоенной силой сбить с ног охранника, кинуться во мглу, к темным зубцам строений, из-за которых доносится рокот ночного боя. И пусть ему вслед грохочет и вспыхивает. Уклоняясь от пуль, кидаясь по-звериному из стороны в сторону, он убежит, обманет преследователей. Прячась в развалинах, доберется до своих, услышит тревожный оклик часового, увидит вспышку предупреждающего выстрела. Он готовился к рывку и удару, но его бицепсы, мускулы бедер и плеч не набирали силу, оставались вялыми, как во сне. Словно его опоили мертвящим зельем, подавили инстинкты жизни. Тот чернобородый, с фиолетовыми глазами чеченец, что заглянул ему в зрачки цепенящим, высасывающим взглядом, оставил ему вместо глаз пустые костяные ямы, выпил все его горячие силы, умертвил в нем непокорность и волю. И Клык продолжал шагать, переставляя неживые, будто протезы, ноги, чувствуя в них деревянные скрипы.

– Стоять!..

Он послушно остановился. Фонарь охранника, делая восьмерки, осветил разворошенную землю, груды комковатой, влажной, еще не скованной морозом глины, в которой торчали лом и лопата. Рядом темнела щель, глубокая, узкая, уходящая в землю, как если бы рыли яму под столб. Глина была в отпечатках подошв. Свет скользнул по окурку сигареты.

Клык тупо, не понимая, смотрел на узкую ямину, рядом с которой, в стороне, не освещенное фонарем, что-то торчало. Фонарь пошел в сторону, осветил перемешанную со снегом землю, утоптанную площадку, из которой торчали наружу голые ноги, чуть согнутые в коленях, с длинными грязными стопами, большими, как груши, пятками и широко разведенными, растопыренными пальцами. Свет фонаря освещал волоски на синеватых жилистых ногах, складки и мозоли на стопах и нелепо, уродливо, страшно растопыренные пальцы, словно у огромной лягушки. Глина около ног была плотно утоптана, как если бы отаптывали и трамбовали врытый столб.

– Раздевайся!..

Этот окрик относился к нему, а он не мог оторвать взгляд от голых ног, представляя, как уходит под землю голое туловище, скованные руки, ударившаяся о дно голова, которую заваливали тяжелой глиной, а она кричала, дышала, вращала глазами, раздувала ноздри, пока ее закапывали, забивали ей губы и уши тяжелой землей, и она умолкала, ее мычание и стон глохли под толщей земли, и только торчащие ноги все растопыривали судорожно пальцы. Он не знал, кто это был. Быть может, Звонарь, которого увели, раздели, закопали вниз головой.

– Раздевайся, сука!..

Он ужасался, зная, что кончается его жизнь, исчезает ее последний ломтик, когда еще можно видеть круглый зайчик фонаря, слышать косноязычный окрик, чувствовать ледяное давление ветра. А потом – опрокидывающий удар, он проваливается вниз головой в тесную щель, обдирает губы и нос о выступы глины. Сверху начинают валиться сырые комья, и он мычит, задыхается, больше никогда не увидит, как дядька Антон жмет перламутры красными обрубками пальцев.

Эта мысль как кипяток ударила из сердца, шибанула в голову, в заледенелые жилы, растапливая в них окаменелую сгущенную кровь, и все в нем мгновенно вскипело, взбурлило жаждой жить, желанием уцелеть любой ценой, отодвинуть себя от страшной ямины.

– Не я убил певца!.. Убил лейтенант Пушков!.. Я в стороне бежал!.. Видел, как они сцепились!.. Певец с длинными патлами в черном пальто запутался!.. Взводный его ножом заколол!.. – Он кричал, отступая от ямы, торопился сказать, прежде чем ему нанесут оглушающий, последний удар.

– Не ты, говоришь?.. Твой лейтенант Пушков?.. – В голосе чеченца не было недавнего свирепого хрипа, а удивление и сомнение, желание подробней узнать о случившемся. И Клык вдруг почувствовал, что темная яма от него отодвинулась. Между ямой и ним встал взводный, которого он, Клык, успел поставить.

– Не расстреливал я ваших пленных!.. Я чеченцев люблю!.. У нас в поселке чечен живет, Фазиль!.. Он магазин держит, пивом, вином торгует!.. У него все есть!.. Хорошие сигареты, жвачка!.. Я ему товар грузить помогаю!.. После дембеля он меня в охрану возьмет!.. – Клык и впрямь страстно верил в то, что любил узкоплечего, с тараканьими усиками и большим горбатым носом, Фазиля, который явился в их бедный, населенный безработными поселок, купил магазин, кирпичный склад, открыл бойкую торговлю. Днем и ночью у него можно было разжиться всем, включая и дурманное зелье, к которому мало-помалу приваживались малолетние куряки из школы. С парнями они хотели было отдубасить чеченца, спалить его магазин, но тот пригласил их к себе, накрыл стол с даровой водкой, с красной, закатанной в целлофан рыбой, они всласть наелись, напились и оставили чеченца в покое.

– Фазиль, говоришь?.. В охрану взять обещал?..

Голос звучал уже без угрозы, с едва заметным сочувствием. Клык чувствовал, что ямина еще больше от него отдалилась. Она была теперь покрыта настилом из его уверений, уже не грозила смертью. И радуясь тому, как увеличился малый ломоть остававшейся жизни, благодарный чеченцу, который его слушал, верил, сохранял ему жизнь, Клык торопился сказать:

– Я в ваших людей не стреляю!.. Всегда мимо целю!.. Вы за справедливость воюете, за свою свободу, за веру!.. Мы как оккупанты пришли!.. Ваши города разоряем, села жгем, как фашисты!.. Вы, как герои, за землю свою умираете!.. А наши офицеры – преступники, они нас воевать заставляют!.. Я к вам хотел убежать, с вами вместе сражаться!.. Только момента искал!.. – Клык чувствовал, какой зыбкой, неверной становится жизнь после произнесенных им слов. Но в этом расплывшемся, затуманенном мире отодвинулась и скрылась грозящая ему смерть, сомкнулась страшная ямина, готовая его поглотить. Он не упадет в нее вниз головой, его не засыплют, не станут топтаться вокруг его голых торчащих ног, отаптывать их, как посаженное дерево.

– Говоришь, с нами вместе хотел воевать?.. Собирался стать моджахедом?.. Это мы сейчас проверим… Али, принеси гранатомет и к нему гранату… – Начальник разведки отослал одного из охранников, и тот унес шаткое пятно фонаря. – Видишь вон те дома?.. – Он протянул руку перед самым лицом Клыка, туда, где неясно туманились контуры здания. – Там у русских наблюдательный пункт… Пустишь туда гранату…

Фонарь замелькал на тропе. Вернулся охранник, неся трубу с заостренным веретеном гранаты. С Клыка сняли наручники, и он растирал затекшие запястья.

– Держи гранатомет… Четвертый этаж, крайнее слева окно… Там наблюдатель… Пустишь туда гранату… Только не вздумай дурить, моя пуля, твоя башка!..

Чеченец передал ему гранатомет. Принимая оружие, Клык допустил на мгновение безумную мысль – развернуться, ударить ногой охранника, пустить в другого гранату, в упор прожигая ему живот, запуская в нутро расплавленную шаровую молнию, кинуться к темным строениям, где притаились свои. Но твердый ствол автомата уперся ему в затылок. Подавленный и смиренный, он разворачивал трубу в сторону темного дома.

– Четвертый этаж, крайнее слева, понял?.. – Начальник разведки обманывал Клыка. Здания были безлюдны, заминированы. По всем подъездам и лестницам были натянуты тончайшие струны, прикрепленные к гранатам и минам. Только дикие кошки, сошедшие с ума от обстрелов, сновали по этажам, зажигая зеленые безумные очи.

Но Клык не угадывал обмана. Он различал на мутном фасаде высокое окно, веря, что в нем находится наблюдательный пункт и замерший наблюдатель прижимает к глазам прибор ночного видения. Там мог оказаться Косой, который недавно, в день рождения, подарил Клыку стеклянную вазу. Или смешливый балагур Ларчик, никого не щадивший своими колкими шутками. Там мог оказаться взводный Пушков, часто среди ночи обходивший посты, чтобы взбодрить приунывшего, полузамерзшего наблюдателя. Теперь он должен был пустить в них гранату.

– Давай, бей точнее…

Клык положил палец на спуск, прижал слезящийся глаз к прицельной рамке, направил заостренный гранатомет во мглу. Медлил стрелять. Граната, влетев в окно, наполнит комнату взрывом, секущим вихрем осколков, и Косой, иссеченный сталью, будет лежать на полу, среди тлеющего тряпья, пока не унесут его на носилках. И потом самолетом доставят еловый ящик в уральскую деревню, и обезумевшая мать на деревенском кладбище будет падать почернелым лицом на красный кумач, хватать руками замороженное тело сына, причитать: «Коленька, сыночек мой, кто же тебя так порезал!.. Ручки твои такие холодные!.. Мамочку свою не обнимешь!..» Никогда не узнает, что это Клык убил ее сына.

– Что тянешь резину!..

Клык потянул за спуск. Реактивная струя толкнула его. Граната, как малиновый мохнатый репей, полетела к дому. Вонзилась в оконный проем. Погрузилась в каменную глубину, озарив желтым светом прямоугольник окна, словно в доме зажглась люстра. На грохот отозвались вокруг беспорядочные автоматные очереди потревоженных чеченских постов.

– Молодец, моджахед!.. – смеялся краснобородый чеченец, хлопая его по плечу. – Не врал!.. Любишь чеченцев!..

Они вернулись в теплый освещенный подвал. На Клыка не надевали наручников.

– Садись, – приказал рыжебородый, и в его твердом приказе вместо жестокости и угрозы звучала едва уловимая веселость. – Человека обмануть можно, Аллаха – нельзя… Если хочешь получить оружие, воевать в одних с нами рядах, прими нашу веру… Станешь мусульманином, примешь имя Исмаил, в память нашего любимого певца, которого застрелили оккупанты. Будешь мстить за его смерть… Эй! – обратился он к двум охранникам у дверей. – Несите сюда воду и Коран!..

Те вышли и через несколько минут вернулись, проворные, быстроглазые и веселые, с похожими смуглыми лицами, на которых проступала синеватая щетина. Один нес таз с водой, перекинув через плечо полотенце. Другой держал толстую, в зеленой обложке, книгу.

– Снимай брюки, – приказал чеченец, доставая из-за пояса нож. С тихим шорохом извлек из ножен лезвие. Нож у острия завершался легкой волной острейшей стали, на которую было больно смотреть и начинали вздуваться на горле вены, словно их рассекало лезвие. – Снимай, говорю, портки!..

Охранник открыл зеленую книгу и стал читать нараспев, издавая бурлящие, стенающие и молящие звуки. Другой окунул в таз полотенце, и оно потемнело от воды, и маленькая темная лужица натекла на пол. Клык слышал непонятные, на неведомом языке слова, которые, казалось, отпевают его заживо, и смотрел на белое лезвие с жалом и синеватой, скользящей молнией.

– Не бойся… У нас малые дети терпят… А ты здоровый мужчина…

Клыку помогли расстегнуть ремень, спустили брюки, трусы. Маленький чеченец приблизился с ножом, примериваясь, поигрывая сталью. Как малую тушку зверька, взял за шиворот его страшащуюся плоть. Оттянул кожицу и провел лезвием.

Клык почувствовал острую боль, словно в пах ударила оса. Чеченец ткнул ему в колени мокрый ком полотенца. На лезвии расплывалось пятнышко крови. И глядя на белую лучистую сталь, на красный наплыв крови, Клык выпадал из пространства и времени, улетал в невесомость.

Он находился без сознания не больше минуты, побывал в иных мирах, из которых вернулся на землю измененным.

– Дорогой Исмаил, так я буду теперь тебя называть, – начальник разведки вынул из стола портативный японский диктофон с мерцающими электронными цифрами и ягодками индикаторов, – теперь, прежде чем ты пойдешь отдыхать, мы должны сделать маленькую запись… – Он пододвинул диктофон к полуобморочному Клыку. Черный глянцевитый зверек навострил свое чуткое ушко, замигал внимательными разноцветными глазками. – Будешь обращаться к своему командиру Пушкову, как если бы ты находился в Музее искусств, который завтра станет штурмовать твой взвод. Ты должен убедить Пушкова в том, что находишься в доме с другими пленными и просишь не стрелять из танков… Повторяй за мной!.. – Он включил диктофон. Побежали прозрачные зеленые цифры, похожие на водянистых слюдяных насекомых. Замигали пузырьки индикаторов. – Повторяй!.. «Товарищ лейтенант!.. Это я, сержант Клычков!.. Я в плену у чеченцев!.. Прошу не стрелять… Здесь Звонарев и другие пленные!..»

Клык слушал как во сне чужой, говорящий от его имени голос. Испытывал непрерывную ноющую боль в паху, приглушаемую холодным мокрым полотенцем. Повторял, как под гипнозом, внушаемые мысли:

– Товарищ лейтенант, это я, сержант Клычков!.. Я в плену у чеченцев!.. Не стреляйте из танков!.. Тут много наших, Звонарев и другие!.. Пожалуйста, не стреляйте!..

Начальник разведки записывал еще и еще. Завтра он поставит в заминированном Музее искусств громкоговоритель и прокрутит сделанную запись. Добьется того, чтобы атака дома проходила без огневой поддержки танков, одним стрелковым оружием. Штурмовая группа, щадя своих пленных, откажется от ударов артиллерии, проникнет в дом, где радиосигнал подорвет одновременно все фугасы и мины, погребет под развалинами русских военных.

Он достал кассету с записью, бережно спрятал в футляр.

– Отдыхай, Исмаил, – он по-товарищески хлопнул Клыка по плечу. – Завтра увидимся…

Клыка отвели в отдельную камеру, но не в ту, с холодным бетонным полом и железными дверями, где его содержали после пленения, а в тесную теплую каморку с деревянным топчаном и разорванным ватным одеялом. Закрыли за ним засов. Изможденный, без сил, чувствуя боль в паху, Клык зарылся в одеяло. Ему казалось, он опрокинут в бездонную яму, зарыт в нее, упираясь головой в самый центр земли. Старался понять, что с ним приключилось. За какое сотворенное зло ему было уготовано это мучение. Кто в далеком безымянном поселке, когда-то родной и любимый, а теперь навек позабытый, склонил к баяну хмельную голову, давит кнопки и клавиши, и шумный нарядный люд топочет по сухим половицам. Клык держался руками за пах и беззвучно рыдал.

Рядовой Звонарев, как только кончилось тупое беспамятство после оглушающего, в затылок, удара и он почувствовал, как сильные, грубые люди, ухватив складки бушлата, проволакивают его в тесном подземелье, огрызаются очередями на туманные вспышки и пули с ноющим бекасиным звуком рикошетят в туннеле, – Звонарев понял, что случилось самое страшное. То, чего он больше всего боялся. Что было страшнее раны, болезни, самой смерти. О чем он тайно думал, в чем был почти уверен, отодвигая от себя эту жуткую возможность ночной молитвой, сразу после того, как вспоминал мать, приходского священника отца Александра, и соседскую девушку Ирину, которую тайно, с каждым днем все больше любил. Он был почти уверен, что это должно случиться и он окажется в руках беспощадных, ожесточенных, желающих его гибели врагов. И как только это случилось и его, без оружия, оглушенного, волокли под землей, пиная, браня, упирая в лоб холодный автоматный ствол, он сразу же, среди страхов и болей, поместил в свое сердце молитвенное ожидание чуда. Предался в руки всеведущего и всесильного Бога, который знает его беду, следит за ним с небес, видит его в черном подземелье и непременно, либо сейчас, либо позже, пришлет избавление.

Он поддерживал в себе молитвенное чувство, не давая ему погаснуть, когда его жестоко пинали, косноязычно материли, грозили автоматом. Когда вталкивали в бетонный ледяной каземат, без стола, без кровати, с заиндевелой железной дверью. Когда оставили одного, в побоях, замерзающего, без света и звука. Он поддерживал в себе мысль о любящем его Боге, как поддерживают тлеющий жаркий уголь в сырой, заливаемой дождем головне. Веря в свое избавление, он не связывал его ни с товарищами, которые поспешат на помощь, ни со своей удачливостью и сметливостью, что позволят ускользнуть от врагов. Он связывал его с чудом – является Ангел, отворяет запоры, выводит его, невидимого врагам, под чудесным лучистым покровом.

Он не стал исследовать стены камеры в надежде наткнуться на лаз. Не стал прислушиваться к звукам за железной дверью, ожидая уловить шум приближающегося боя. Уселся на пол, положив голову на колени, словно заслонял собой задуваемый костер, в котором, как горячий малиновый уголь, горела его вера, его упование на Бога, знание, что только в этой вере заключается его скорое, неизбежное спасение.

Бог для него был его собственной душой, которая вслушивалась, всматривалась в свою расширяющуюся глубину и сквозь эту живую, наполненную синеватым туманом глубину, как сквозь чудесные врата, попадала к окружавшим его любимым людям. В школу, где было у него несколько закадычных друзей и любимая, не ведавшая о его любви девушка. В маленькую старинную церковь с синими луковицами и кирпичной колокольней, где собирались добрые, то радостные, то печальные прихожане. В необъятную бесконечность неба, где среди ночных звезд и светил, утренних и вечерних зорь, падающих осенних звезд и негаснущих летних сияний смотрело на него любящее лицо с немигающими всевидящими глазами, с золотыми нитями в темных волосах. Образ Спаса у царских врат, перед которым он любил замирать во время службы и все долгие часы чтений и песнопений созерцал смуглый прекрасный лик, впадая в сладкое забытье, засыпая наяву, погружаясь в живое, счастливое созерцание, говорившее ему, что Бог его знает, следит за ним, взращивает для какой-то важной и чудесной задачи.

Сидя на бетонном полу, чувствуя ломоту в затылке и вывихнутом плече, он спасался от боли и холода, представляя себя не в камере пленных, а в церкви, куда ходил вместе с мамой с детства, знал и любил все ее запахи, темные уголки, начищенные медные подсвечники, лампады на узорных цепочках, резные завитки на потемнелом иконостасе, образа в мятых окладах, писанные на стенах картины священных деяний.

Церковь для него была Богом. Не местом, куда он приходил, чтобы встретиться с божеством, но самим Богом, чудесно воплотившимся в иконы, в длинный старинный стол, на котором появлялись то куличи и покрашенные луком яички, то миски с румяными яблоками, то букеты цветов, то душистые пуки березовых, начинавших вянуть ветвей, то хвойные лапы, на которых мерцали стеклянные петухи и рыбы. Богом были знакомые старушки в белых платочках, подпевавшие блеклыми, словно водянистое солнце, голосами, и строгий лысый старик с раздвоенной бородой, твердо бивший щепотью потемнелых пальцев в выпуклый костистый лоб. Богом была мама, с красивым, бледным, всегда немного огорченным лицом, стоявшая на клиросе в длинном платье и иногда среди пения нежно и слезно взглядывающая на него. Богом были отпевания, когда на деревянные скамейки ставили гроб, в котором, плохо различимое, светлело остроносое, с бумажной полоской на лбу лицо. И свадьбы, когда отец Александр водил вокруг высокой свечи взволнованных жениха и невесту, предлагая им целовать медную резную корону. И крестные ходы, когда в холодную весеннюю ночь выходили разгоряченной, шаркающей и поющей толпой, и он шел за псаломщиком Николаем Никитовичем, который нес на груди огромную золотую книгу, упирая в нее розовый подбородок, и истошно, напуганные пением, обилием огней, праздничной стрельбой двустволок, кричали в березах грачи.

Он любил свою церковь. После армии хотел поступить в семинарию, выучиться на священника и вернуться в родной приход, чтобы сменить дряхлеющего, часто хворого отца Александра.

Он воевал терпеливо и умело, не поражая отвагой в бою, но заслуживая одобрение командира за исполнительность и трудолюбие. Он не видел в чеченцах врагов, а лишь заблудших соотечественников, с которыми они непременно помирятся, когда завершится война. Без ропота сносил тяготы переходов, грубость отношений, суровую лагерную жизнь. Выполнял добровольно самые тяжелые военные работы, воспринимая бессонные посты, рытье нужников, дежурства на кухне как послушание. «Ты – воин Христов», – напутствовал его в армию отец Александр, которому он из Чечни посылал редкие обстоятельные письма с описанием своих переживаний. «Буду о тебе молиться, Витенька», – были напутствующие слова матери, когда она отпускала его от себя и он из вагона смотрел на ее заплаканное любимое лицо.

Он молился каждый день перед сном, где бы ни заставала его ночь – в продуваемой ветром палатке, в ледяном отсеке боевой машины пехоты, в развалинах дома, который днем захватила их штурмовая группа. Он молился, чтобы Господь уберег его от пули в бою, молился за боевых товарищей, за командира взвода Пушкова, за военного доктора, излечившего его от чирья. Перебрав в памяти всех, кто окружал его на войне, он обращался душой к оставленному дому и молился за маму, представляя ее печальное, освещенное настольной лампой лицо, за отца Александра, раздувающего в кадиле малиновый душистый уголек, за материнскую подругу Елену Федоровну, которая пела под гитару душевную песню про молодого звонаря, и за девушку Ирину, от которой пахло садовыми цветами и которая не знала, как он ее любит.

Когда пришли за ним в камеру, сковали наручниками, поставили рядом с Клыком под свет обнаженной электрической лампы и чернявый властный чеченец рассматривал их чернильными, с фиолетовым отливом глазами, в которых Звонарь прочитал неумолимую ненависть и беспощадную жестокость, на него опять накатила волна беспросветного страха, и он с великим усилием сберег горячую искру веры, надежду, что будет спасен и избавлен.

Его снова отвели в ледяной подвал, не расковали руки, шумно задвинули засов. Он согнулся на полу, держа на коленях скованные руки, положив на них лоб, и ему казалось, из черного ледяного пола вырастает золотой одуванчик и он окружает его своим теплом, дышит на него, не давая застыть.

В детстве, мальчиком, он вышел за город, в майские сырые луга, ярко-желтые и душистые, до горизонта покрытые одуванчиками. Шел среди сочных стеблей, проводя рукой по бесчисленным золотым цветам, оставлявшим на его пальцах частички золота. У маленькой чистой речки, по которой расходились круги от играющей рыбы и мелькали серебристые проблески, ему вдруг явился Ангел. Он поднялся из трав и цветов, белый, огромный, с сияющим чудным лицом, заслоняющим солнце. Громогласно, так что звук превратился в оглушающую тишину, произнес певучее длинное слово. Этим словом называл себя и Того, Кто его послал. Этим словом пророчил ему, Звонарю, небывалую долгую жизнь, обещая еще раз вернуться и взять с собою на небо. Ангел исчез, оставив в воздухе кудрявое облако пара. Где упирались в луг его огромные стопы, там были примяты цветы, словно в траве ночевали два теплых лося. С тех пор он ждал возвращения Ангела. Верил, что тот вернется. Возьмет его с собою на небо.

Его разбудил скрежет железа, топот и кашель. Охранник, невидимый и только намеченный темным пятном, ослепил фонарем. Когда луч скользнул ниже, Звонарь разглядел кожаные военные ботинки, перепачканные глиной.

– Вставай, сука, твоя пора!..

Эти слова испугали Звонаря. Могли означать, что чья-то пора уже завершилась, кто-то уже исчез и место исчезнувшего занимает теперь он, Звонарь. Шел по коридору, окончательно просыпаясь, думая, что его пора начинается с этого промозглого коридора, липкого света фонаря, блуждающего по шершавым стенам, тяжелого стука перепачканных глиной ботинок.

Его ввели в ярко освещенную комнату, где он уже побывал однажды вместе с Клыком. Звонарь щурился от резкого, обнаженного света лампы, под которой на полу стоял таз с водой, темнела лужица. За столом, устало развалясь, сидел знакомый рыжебородый чеченец. Перед ним лежала замусоленная тетрадь и нож в деревянном чехле. Кроме этого чеченца, которого Звонарь мысленно окрестил «Красноголовик», и охранника с автоматом, в комнате находился невысокий, плохо выбритый, подвижный человек в джинсах, в брезентовой безрукавке, напоминавшей бронежилет, в которой было множество карманов, пазов, ремешков и пряжек. Некоторые из этих карманов были туго наполнены и застегнуты. Человек держал на плече телекамеру, как держат гранатомет. Гибко поворачивался с ней в разные стороны, прицеливался лучиком в таз с водой, в лежащий на столе нож, в бетонный шершавый потолок. Когда ввели Звонаря, то лучик мгновенно, как яркая змейка, метнулся к нему и ужалил в глаза.

– Сюда, сюда подходи!.. – вяло не то приказал, не то пригласил Красноголовик. Звонарь, останавливаясь перед ним у стены, видя, как следует за ним темный глазок телекамеры, подумал, что здесь снимают кино и его привели, чтобы он участвовал в съемке.

– Ну что, солдат, что с тобой будем делать?.. – Красноголовик выглядел утомленным и нездоровым, и Звонарь пожалел его. В этот час поздней ночи, подчиняясь чьей-то неведомой прихоти, Красноголовик должен был позировать перед телекамерой, мучая и себя, и человека в жилете, и его, Звонаря. – Значит, ты рядовой Звонарев!.. – продолжал чеченец, лениво поглаживая тетрадь, в которой уже значилось его воинское звание, имя командира, номер части. Все, что успел рассказать Клык, стоя перед чернобородым, страшного вида, чеченцем, в чьих глазах дергалось фиолетовое жестокое пламя. – Что ж, давай говори…

Глазок телекамеры с зеркальцем слепящего рефлектора повернулся к нему, а он не знал, что говорить, в чем его роль, и жалел, что пленка в камере крутится напрасно, не записывая его слов.

– Еще раз скажи, кто твой командир… Кто взводный, кто ротный… Чем вооружена штурмовая группа… Сколько «шмелей»… Сколько ручных пулеметов… Сколько танков огневой поддержки… Как имена снайперов… Какие потери… Почему атакуете именно на этом направлении…

Красноголовик устало шевелил запекшимися губами в жесткой рыжеватой бородке, и Звонарь снова пожалел его. Фильм, который они снимали, был похож на кинокартину о партизанах, когда немецкий офицер допрашивает разведчика, начиная свой допрос мягким, ленивым голосом. Звонарь не знал своей роли, не знал предназначенных ему слов, но помня, как ведут себя в кинофильмах пленные герои, ответил:

– Не могу говорить… Присягу давал…

Чеченец смотрел на него долгам усталым взглядом, в его белках была краснота бессонной ночи, и Звонарь не знал, правильным или неправильным был его ответ.

Начальник разведки Адам был утомлен предыдущей работой с пленным сержантом, на котором он еще раз проверил свой метод допроса, когда путем психологического воздействия полностью ломается личность. Не уничтожается, но воссоздается в новом виде, пригодном для проведения сложных разведопераций. Этот метод стоил ему самому больших усилий, невосполнимых трат психической энергии. Стоящий перед ним худосочный солдат не стоил этих затрат. Главная цель уже была достигнута, кассета с записью сержанта находилась в обработке, и завтра, пропущенная через громкоговоритель, она обманет русских, завлечет их в ловушку.

Начальнику разведки не хотелось повторять с солдатом весь предшествующий спектакль с шариатским судом, выведением на казнь к могиле, из которой торчали голые ноги безвестного обитателя соседних домов, убитого авиабомбой. Но он обещал оператору Литкину продемонстрировать картину допроса. Литкин по велению Басаева снимал важный фильм для французского телевидения. Картина допроса входила в этот фильм как необходимая часть. Поэтому, сколь ни велика была усталость Адама, выполняя волю Басаева, он решил продемонстрировать Литкину психологический метод допроса, не повторяя предыдущую схему. Метод заключался в том, чтобы оскорбить в человеке самые глубокие, священные ценности. Потрясенный человек отречется от ценностей, без них станет беззащитным и управляемым.

Звонарь держал у живота скованные руки, смотрел на Красноголовика и видел, как его усталое, вялое лицо, посыпанное красноватой окалиной, сонные, полузакрытые глаза, напоминающие глаза дремлющего ястреба, начинают преображаться. Словно в этом печальном обескровленном лице проступает другое – сочное, яростное, с дрожащими от бешенства ноздрями, оскаленным мокрым ртом, блистающими ненавистью глазами. Так сквозь брошенную в костер бумагу прорывается пламя, сжигает языками мятую сухую оболочку.

– Вы, русские собаки!.. Явились из своей сучьей России!.. Из своей грязи, нищеты!.. Поганите, гадите!.. Принесли свою русскую заразу, русскую тупость и лень!.. Вы, русские, – скоты и лентяи!.. Работать не можете, воевать не можете, торговать не можете!.. На вас только навоз возить!.. На цепь посадить и объедки, как собакам, кидать!.. Россия ваша как баба задастая, ей подол заголить и оттрахать!.. И мы ее трахать будем!.. Все ее трахать будут!.. А она, сука, будет терпеть и постанывать!.. Нет у вас в России ни песен настоящих, ни поэм, ни танцев, все у других народов украли!.. Нет у вас ни истории, ни великих царей, ни великих вождей!.. Один мусор!.. Вы, русские, весь мир измучили, и весь мир вас ненавидит!.. Будем вас делить и кромсать, как свиную тушу!.. Приморье – японцам!.. Сибирь – китайцам!.. Прибалтика с Кенигсбергом и Питером – Германии!.. А Кавказ к нам отойдет!.. Вот и вся ваша матушка-Россия!.. Конец!.. Одно дерьмо!..

Он кричал, выворачивая в бороде мокрые покрасневшие губы, выпучивал глаза, и Звонарь испугался этого внезапного бешенства, не понимая, чем вызван гаев человека. Что в нем, Звонаре, породило эту свирепую ярость. Слова проникали в его испуганное сердце и там отыскивали потаенное и драгоценное чувство. В крике была угроза смерти. Но чтобы выжить, Звонарю приходилось защищать не избитое и простывшее тело, не ноющую от удара голову, не сердце, куда в любую минуту мог выстрелить стоящий у дверей автоматчик, а то потаенное, живущее возле сердца чувство, к которому подбирался чеченец.

– Россия – это огромная куча навоза, который нужно сгрести лопатой!.. Россия – труп, который смердит на весь мир!.. Ты понял меня, собака?..

То, что вызывало у чеченца ненависть и отвращение, было его, Звонарева, городком с маленькими нарядными домиками и белым Дворцом культуры, зеленым старинным валом, оставшимся от Древних княжений, стеклянными корпусами завода, мимо которых проносились пахнущие горячим маслом тепловозы, их старой синеглавой церковью с прихожанами, целующимися перед входом, школой, где на стенах висели портреты великих писателей и полководцев, а учитель истории рассказывал о русских первооткрывателях, подвижниках и философах. В книге из жизни русских святых, которую дал ему почитать отец Александр, были повести о добрых деяниях, о подвигах и самопожертвованиях, о любви к Богу и Родине. Читая повествования, Звонарь хотел походить на этих святых. Безобразные, несправедливые слова, которыми чеченец оскорблял Звонаря, добираясь до сокровенного, хранимого у сердца чувства, касались его матери, ее печального, поблекшего, дорогого лица. В этом подвале, под жестоким светом электрической лампы, материнское лицо проплыло над ним, как облачко.

– Теперь ты знаешь, какая она, твоя Россия?.. – Чеченец вытянул вперед руку с оттопыренным средним пальцем, на котором Звонарь различил грязный ноготь.

– Россия святая… – тихо сказал Звонарь.

Начальник разведки внимательно посмотрел на щуплого, с посинелым лицом солдата, который не ответил ему гневом на гнев, тоской и смятением на оскорбления, жалобным согласием, означавшим духовную смерть. А произнес тихое твердое слово, о которое споткнулись его ярость и ненависть. Щуплый солдат с закованными, в царапинах и цыпках, руками остановил его яростное вторжение. Не пустил себе в душу. Выдавил его обратно тихими, непроницаемыми для поношений словами. Снимавший фильм Литкин поднял лицо, и начальнику разведки показалось, что тот усмехнулся, отметив его поражение.

– Святая!.. Может, твои генералы святые!.. На крови чеченских детей и женщин звезды свои получают!.. Мы ваших генералов и полковников в прошлой войне крошили, и в этой войне ваших двухзвездочных и трехзвездочных сук побьем!.. Где не побьем, там купим!.. Вашему офицеру доллар покажи, он своих с потрохами продаст!.. Маршрут продвижения, район операции!.. Он тебе за доллары пушку продаст и танк!.. Ваш Лебедь, уж на что русский генерал, патриот, а и того мы купили!.. Деньга любит больше, чем честь!.. Вы воевать не умеете!.. Трусы, пропойцы!.. Один чеченский военный вашей роты стоит!.. Забыли, что такое Родина, что такое вера и совесть!.. Мы вас в Грозном под развалинами закопаем!.. А которые пощады попросят, тем яйца отрежем и домой в Рязань к Сережечке Есенину отпустим!..

Красноголовик ядовито смеялся. Его губы в бороде извивались, как две розовые гусеницы, пытавшиеся друг друга схватить. Звонарь понимал, что над ним вершат колдовское действо. Хотят, чтобы он смолчал, когда оскверняют самое дорогое и ценное. И если он смолчит, не заступится, колдовство победит. Над ним исчезнет заслоняющий его Божий покров, и он, беззащитный, будет выдан врагам, которые превратят его в животное.

Он находился в плену у врага, но, скованный и избитый, лишенный оружия, мог и из плена защитить боевых товарищей. Смешливого Ларчика, наивного Косого, пылкого Мазилу, ленивца Метро и лейтенанта Пушкова, чей отец полковник в состоянии отозвать любимого сына с передовой, а вместо этого посылает в самое пекло. Он их не выдаст врагу, сбережет им жизнь и тем спасется.

– Русский солдат трусливый, продажный и ленивый. Мы его крошили и будем крошить. – Красноголовик снова выставил средний палец, делая оскорбляющий жест. И опять Звонарю бросился в глаза его ноготь, обведенный каймой грязи.

– Русский солдат – лучший в мире. Он Берлин взял. Ему памятники повсюду стоят, – тихо сказал Звонарь. Закрыл на секунду глаза, а когда открыл, начальника разведки поразила их сияющая синева, словно этот болезненный, худосочный солдат прикоснулся к бездонному источнику жизни.

Их борьба, их схватка возбуждали начальника разведки. Психолог, он чувствовал психику другого, как мембрану, которую можно проткнуть, или скомкать, или наложить на нее отпечаток своей собственной воли. Психика этого молодого русского парня была создана из тончайшего непрогибаемого материала, как титановые пластины в бронежилете. Пружинила и отражала все разящие атаки Адама, и он, чувствуя на себе насмешливый взгляд Литкина, проигрывая в поединке с солдатом, продолжал искать в защитной оболочке пленного уязвимые точки, которые он мог бы пронзить.

– Что, в Христа-Бога веришь?.. – Начальник разведки подошел к Звонарю, пошарил у него на шее, вытянул цепочку с маленьким серебряным крестиком, потемневшим от едкого солдатского пота. – Твой Христос ничего не может!.. От плена тебя не спас!.. Россию твою не спас!.. Народ твой, который в Христа поверил, простой деревяшке молится!.. Поп, который у нас в Грозном служил, к себе в церковь людей зазывал, говорил, что спасутся!.. А бомба упала и всех накрыла!.. Врут ваши попы!.. Никого Христос не спасет, ни от голода, ни от холода, ни от пули!.. Я одного вашего попа допрашивал!.. Он, как козел, блеял, когда я ему горящую свечку в задницу вставил!.. Христос твой – дощечка, которую червяк источит!..

Звонарь не испытал к богохульнику негодующего презрения, а лишь изумленное сожаление, как к заблудшему, не ведающему, что творит, за что и будет наказан в нежданный, быть может, безмятежный момент своей жизни. Он не пускал ядовитые, жалящие слова чеченца в теплый сумрак своей маленькой тихой церкви, где, похожие на садовые цветы, изгибающие стебли, стояли перед распятием в разноцветных одеждах ангелы, апостолы, печальные красивые женщины, среди которых он видел свою мать, накинувшую на голову малиновый платок. Христос на темном кресте казался длинной золотистой каплей смолы, стекавшей к подножью. Невидимой преградой, состоящей из дыхания, сердечных биений и негневных молитвенных мыслей. Звонарь заслонял свою церковь от разрушительных слов чеченца, и те, как колючие, искристые гранаты, отскакивали и взрывались в стороне.

– Что тебе дал твой Христос!.. Даже сержантом не сделал!.. – рассмеялся Красноголовик, обнажая желтые твердые зубы.

– Христос принял смерть за людей… И люди ему благодарны… Жертвуют собой за Христа… – так ответил скованный по рукам синеглазый солдат, ясно глядя на своего мучителя. И начальник разведки, увидев, как ухмыляется Литкин, как застекленное рыльце телекамеры чутко вынюхивает все тонкости их диалога, в котором он, искушенный психолог, мастер допросов, проигрывает беспомощному щуплому пленному, – начальник разведки испытал дрожание рук, которое начиналось у него после полученной им недавно контузии в момент наивысшего раздражения.

– Жертвуют собой за Христа, говоришь!.. Посмотрим, как ты будешь жертвовать!.. Я тебе предлагаю, солдат, прими нашу веру… Примешь – будешь живой!.. Денег дам!.. Не стану на фронт посылать!.. Новый дом подарю, каменный, хороший, с фруктовым садом!.. Виноград будешь есть!.. В Турцию отправлю, на море!.. Будешь жить в хорошей гостинице!.. Девушки будут, катер!.. А не примешь нашей веры, как барашка тебя зарежу!.. – И начальник разведки дрожащими руками, не в силах сдержать прыгающие пальцы, вынул нож из деревянного чехла.

Звонарь услышал шорох извлекаемого ножа, похожий на чей-то шепот. Увидел лезвие с бритвенно-тонкой кромкой, по которой скользнула голубая молния. Его поразила плавная, нарастающая к острию волна белой стали и желобок, в котором струился свет. При виде этого лучистого желобка у него сжалось горло. Его изумило вдруг, что все это происходит с ним. Надвигается на него. Всплывает из таинственной глубины. Истекает из большой золотой книги, которую нес на груди псаломщик Николай Никитович, где описана кровля храма, на которой Христос отвергал искушения, и сумрачный сад в Гефсимании, где Христос молился о чаше. Теперь все это надвинулось на него, превратилось в бетонный, ярко освещенный подвал, в рыжебородого, с желтыми зубами, чеченца, в небритого человека, орудующего телекамерой, прилежно снимающего его страдания, в яркий, как звезда, нож, горящий в дрожащих руках.

– Ну что, примешь нашу веру?.. Жить будешь!.. А нет, так горло тебе перережу и кровь в таз солью!.. – Чеченец показывал на грязный эмалированный таз со слюдяным зеркалом воды. А Звонарь, тоскуя, не понимал, как могло случиться, что его, неотличимого ничем от других, выбрали и ввели в смуглую глубину иконы, которая перестала быть деревянной и плоской, а открыла в себе огромное грозное пространство, наполненное завихрениями небесных духов, и в этом пространстве ему предстоит совершить мучительное и непосильное действо, к которому он был не готов.

Не было с ним командира, вселяющего веру и силу. Не было матери, готовой оплакать его страдания. Не было отца Александра, умевшего так ясно и просто все объяснить. Не было девушки Иры, от которой, когда она проходила мимо, пахло садовыми цветами. Был яростный чеченец, играющий лучистой стальной звездой, и небритый человек в джинсах, орудующий телекамерой. И чувствуя свое бессилие, стремительное убывание жизни, он возроптал. Не на Бога, о котором сейчас не думал, а на Ангела, который когда-то, в детстве, явился ему среди одуванчиков, произнес сладкозвучное слово, обещал вернуться и взять его на небо.

– Эй, Рамзан, – позвал Красноголовик стоящего у дверей охранника. – Держи ему башку над тазом!..

Звонарь видел, как качнулся у дверей и пошел к нему высокий длиннорукий охранник.

– Ты-то хоть можешь помочь?.. Скажи им!.. – потянулся Звонарь к оператору, направлявшему на него яркое зеркальце рефлектора.

– Что я могу? – ответил тот, продолжая снимать, прижигая его плачущее лицо огоньком телекамеры.

Охранник приблизился. Схватил Звонаря за жидкие волосы. Ударил ногой в поджилки. Со стуком опустил на колени. Нагнул его голову к тазу, так низко, что Звонарь увидел, как затрепетала вода от его дыхания.

– Последний раз говорю тебе, сука!.. – услышал он над собой голос чеченца, увидел близко у глаз слепящее лезвие. – Считаю до трех!.. Раз, сука!.. Два!..

– Господи!.. – вскрикнул Звонарь голосом взлетающего чибиса. Лезвие шло ему по горлу, секло дыхание, голос, погружалось в бурлящие жилы, в хрупкие позвонки. Глаза его повернулись в глазницах, и он увидел Ангела, огромного, в белых одеждах, с сияющим дивным лицом. Ангел протянул ему золотой одуванчик, прижал к любящей горячей груди и, оттолкнувшись от влажных цветов, взмыл в небеса, в их чудную, родную лазурь.

Обезглавленное тело Звонаря дергалось, выталкивало в таз буруны крови. Чеченец держал за волосы голову, стряхивал в таз красные брызги. Литкин в восторге снимал, стараясь заглянуть телекамерой в голубые глаза.

Глава восьмая

Литкин покинул свое неуютное ложе в бетонном бомбоубежище, где отдыхали чеченцы, вернувшиеся после ночных караулов и боевых операций. Валялись на топчанах вповалку, среди ватных одеял и рваных матрасов, не раздеваясь, кашляя и хрипя во сне, чернея исхудалыми небритыми лицами, острыми носами, всклокоченными бородами. У каждого под рукой лежал автомат, высовывая из тряпья вороненое дуло. Кое-где на лбах белели бинты. Пахло кислой сыростью, холодным дымом, немытой плотью. Под тусклой лампочкой скопился синеватый железный туман, словно дым сгоревшей брони, ядовитые пороховые газы, сны о пожарах, горящих танках, обугленной арматуре.

Литкин медленно, осторожно проделал восточную гимнастику, напрягая узлы сухожилий и мышц, пропуская по застывшему телу волны тепла, сгустки силы, концентрируя в суставах запас жизненной энергии, которую станет расходовать во время дневной работы, направляя телекамеру из одной точки в другую, рисуя многомерный чертеж войны.

Он надел поверх теплой куртки удобный жилет-безрукавку, наполняя карманы и плотные брезентовые отсеки необходимым для работы снаряжением, как это делает воин спецназа, отправляясь на рискованное задание. Вместо автоматных рожков он нагрузил карманы аккумуляторами. Вместо гранат засунул в отсеки новые запечатанные кассеты. Спрятал и застегнул ремешками сухие галеты и несколько шоколадных плиток. Втолкнул пластмассовую бутылку с минеральной водой. Проверил сохранность блокнота, авторучки и складного ножа. Опустил в боковой карман тяжелый пистолет, подаренный начальником охраны Махмутом. В другой упрятал индивидуальный пакет с бинтом и ампулой обезболивающего промедола. На груди, под жилетом, нащупал бумажник с деньгами и охранной грамотой, подписанной Шамилем Басаевым. Подхватил телекамеру, как подхватывают пенал гранатомета, и из тусклого сырого подвала по скользким ступеням поднялся в ослепительный бело-синий мир, в котором сверкали снега, сочно под солнцем краснели кирпичные развалины, высоко в густой морозной синеве трепетало темное семечко вертолета.

– Салям алейкум! – радуясь солнцу и свету, приветствовал Литкин немолодого, с усохшей рукой охранника, кидавшего щепочки в бледный огонь, на котором бурлил котел с кипятком.

– На охоту пошел? – дружелюбно поинтересовался чеченец, оглядывая снаряжение Литкина. – Смотри, дырку в башке не принеси.

– Если две принесу, одну тебе подарю.

– Хлебни на дорогу. – Чеченец черпнул из котла желтоватый кипяток, протянул Литкину окутанную паром кружку.

Тот благодарно принял. Пил, обжигаясь, глядя сквозь пар на сверканье снегов, бледный огонь костра, сморщенное, древовидное лицо чеченца Радовался своей силе и бодрости, компактности боевого снаряжения. Короткий зимний день, наполненный блеском, желто-красными пятнами солнца, звал его в свой сине-белый объем, и он ступил в него, как купальщик ступает в студеную чистую воду.

Два молодых охранника проводили его сквозь посты, полуразрушенные кварталы многоэтажных зданий к нейтральной полосе, где начинался одноэтажный город. Пожелали удачи. Прикрывая автоматами, дождались, когда он перебежит пустое, изрытое танками пространство и скроется в розовом плетенье садов, изгородей, кирпичных домиков.

И он оказался один, среди морозных яблонь, в чьих стеклянных ветвях держался синий шар неба возле безлюдных кирпичных домов с выбитыми стеклами и снесенными крышами, длинных каменных изгородей, в которых зеленели пробитые пулями железные ворота. Рокоты отдаленной канонады ходили кругами, как гроза, огибая вдалеке эту нейтральную, не занятую войсками территорию.

Фильм, который он снимал в Грозном по заказу французов, не был обычным собранием роликов с изображением взрывов, растерзанных трупов, важных, изрекающих напыщенные слова полевых командиров. За эти ролики, снятые с риском для жизни, иностранцы хорошо платили наемным русским операторам, проникавшим в расположение чеченцев. Фильм, который он снимал среди пожаров ибомбардировок, казней пленных и ночных откровений Басаева, был философской притчей о конце мира, в который вторгся разрушительный и карающий Дух, избивающий провинившееся человечество. Это была его «Герника», которая не просто принесет ему мировую славу своей жуткой больной эстетикой, но позволит ему самому проникнуть вустрашающую глубину мироздания, из которой прилетел карающий Дух. Упал, как огромный ястреб, на обреченный город. Расклевывает его на куски, дробит в нем кости, выхватывает кишки, вырывает глаза, умерщвляет каждую живую частичку.

Он шагал по чистому хрустящему снегу, накрывшему сор уничтоженного жилья. Чувствовал гибкость суставов, зоркость и бодрость, предвкушая драгоценные, ожидавшие его в развалинах зрелища.

За изгородью послышался хруст, урчание, хриплое, злое сипение. Литкин пробрался к забору и увидел в проломе двух псов, пожиравших труп. Тело было присыпано снегом. Вокруг пестрели собачьи следы, ржавые брызги, тряпье. Косматый пес, подняв загривок, упираясь крепкими лапами в грудь человека, поедал у него лицо. Сгрызал губы, выедал нос, сгладывал мякоть щек. Норовил проникнуть глубже в рот, добраться до языка, скалился, бил клыками. Зубы мертвеца и собаки сталкивались, гремели. Казалось, они грызлись и мертвец защищался. Другой пес, крутя мохнатой шеей, объедал руку. Сорвал с нее рукав, обгрызал белую кость, тянул с треском сине-розовые сухожилья. На запястье человека желтели часы. На вздувшемся голом плече синела татуировка – чей-то профиль и надпись. Рука шевелилась и дергалась. Пес переставал драть жесткие волокна и жилы, взглядывал на часы, словно отвлекался на их тиканье и бег стрелки.

Литкин нацелил камеру в прогал забора. Снимал собачий пир с тем же упоением, с каким снимал казнь Звонарева.

Он переместился в проулок и на снежной блестящей дороге увидел трех прохожих, в отрепьях, перепоясанных веревками, с заросшими, едва различимыми в волосах, худосочными лицами. По виду нищие, погорельцы, все трое несли на плечах зеркала в деревянных рамах. Солнце отражалось в зеркалах, кидало по сторонам ослепительные вспышки света. Согбенные, похожие на калек, они несли магические стекла, уцелевшие среди взрывов. Литкина поразило их шествие, словно они, последние из уцелевших земных людей, перед тем как погибнуть, направляли в небо волшебные, небьющиеся зеркала. Посылали в мироздание сигналы о конце планеты, о завершении земных времен, и кто-то, невидимый в синеве, принимал эти солнечные знаки прощания. Литкин снимал прохожих, их скрюченные носы, беззубые рты, звериные бороды. Ловил солнечные, бегающие по заборам и садам иероглифы. Мысленно назвал эту сцену фильма – «Последние люди».

Он пробирался садами, по нетоптаному сверкающему снегу, заглядывая во дворы разгромленных одноэтажных домов. Каждый был поражен снарядом или струей огнемета, выгорел изнутри. Из расколотых окон и сорванных дверей свисали обгорелые одеяла, прожженные ковры, дырявые простыни, словно кто-то проснулся в ночи, пытался выпрыгнуть из горящего дома, оставил следы своего бегства и гибели.

Он увидел двор, окруженный упавшей изгородью, с кирпичным разбитым домом, обугленным сараем. Посреди двора, на снегу, стояла широкая кровать, и в ней, лицом вверх, накрытая клетчатым цветастым одеялом, лежала мертвая женщина. Вокруг нее на стульях сидели неподвижные дети. Они тоже казались мертвыми, но над их маленькими серыми лицами едва заметно дрожал пар. «Семья» – так назвал Литкин эту сцену, которую тотчас начал снимать. Вел глазком телекамеры по худому, с недавней красотой, лицу женщины, по ее прямому носу, темным густым бровям, остекленелым незакрытым глазам. Снимал яркие под солнцем лоскутья одеяла, на которых серебрился снег. Серые комочки мерзнущих детских голов, закутанных в платки и шерстяные шапочки. Дети не оборачивались на него, сидели недвижно, как маленькие надгробные памятники. Ему хотелось снять их лица, выражение их глаз, глядящих на мертвую мать.

– Дети, хотите есть? – спросил он. Они повернули к нему свои заостренные глазастые лица, похожие на мордочки испуганных зверьков. – Вот шоколад, возьмите! – Он достал плитку шоколада, развернул, положил на краешек кровати, на зеленый матерчатый лоскут одеяла. Дети, не прикасаясь, смотрели на него. Он снимал их черные глаза, маленькие обветренные рты, сверкание снега на одеяле, белую прядь в черных волосах женщины, то ли седину, то ли иней. – Берите, берите, он вкусный! – кивал он на шоколад, отступая от кровати, продолжая снимать, медленно удаляя кровать с покойницей в бесконечность. Кровать была похожа на уплывающую ладью с тремя маленькими гребцами. Он снимал, пока не погасла серебряная искра развернутой шоколадной плитки.

Он двигался, как грибник в лесу, с тем же нетерпением и ожиданием чуда, складывая в лукошко драгоценные, попадавшиеся на глаза находки. Каждая являла собой изуродованную часть мира, которая не отпугивала, а доставляла наслаждение. Уродство, взятое в видоискатель, пропущенное сквозь влажные глаза и счастливо замиравшее сердце, обретало мучительную красоту. Эстетика распада питала его мастерство. Природа, медленно тратившая энергию жизни на создание дерева, человека или дома, испускала ее мгновенно при попадании снаряда. Высвобождала энергию смерти. Создавала жуткую красоту разрушения.

Он снимал страдания мира без сочувствия, желая, чтобы эти страдания были как можно ярче. Провоцировал их, чтобы образ боли, запечатленный в фильме, вызвал содрогание у зрителя. Сам же оставался бесстрастен. Вел окуляр вдоль раны на теле убитого, стараясь снять перламутровую слизь. Брал крупным планом пузырь розового глаза, выдавленного из черепа пулей.

Он не боялся снимать. Не боялся шального выстрела или взрыва мины. Он был заговорен. Бессловесная молитва, которую он повторял каждый раз, выходя на поиск в гибнущий город, была обращена всесильному Духу разрушения, который властвовал в городе. Он, Литкин, был жрец этого таинственного божества. Поклонялся его красоте и всесилию. Дух внимал молитве, облетал его стороной. В отдалении, на неопасном для него расстоянии, он взрывал здания, сжигал танки, кидал к земле сбитые самолеты. Храня Литкина среди смертей и напастей, посылал ему свои окровавленные дары.

Литкин обогнул высокий кирпичный забор с сине-зелеными воротами и вошел внутрь, где открывалась все та же картина. Взломанный снарядом дом. Разбросанный по двору, припорошенный снегом хлам. Поломанный велосипед. Вывороченная плита. Осколки посуды и мебели. У сарая, на поперечной доске, привязанный к ней, висел человек, запытанный и замученный насмерть. У его ног, аккуратно сложенные, лежали орудия пыток. Паяльная лампа, ножовка, молоток, длинные гвозди, сапожный нож, зубило. Человек был изрезан, испилен, обожжен, пробит во многих местах гвоздями. Под его стоптанными незашнурованными ботинками заледенела желто-красная лужица мочи и крови. В лоб, под спутанные седые волосы, был вбит большой гвоздь. Глаза, выпученные, с лопнувшими сосудами, были сведены к переносице, словно мученик наблюдал вхождение гвоздя.

Литкин готовил камеру, как охотник ружье, увидав на ветке пугливую дичь, стараясь не спугнуть ее, будто человек мог сорваться со своей доски и улететь в синеву. Мимолетно гадал, кто и за что мог его так мучить. Что выпытывал. Что выплавлял из него огнем. Выдалбливал зубилом. Выпиливал ножовкой. Быть может, зарытый в подполе клад. Или военные сведения. Или просто мстил за давнишнюю, нанесенную в мирное время обиду?

Он снимал орудия мук. Цветную льдистую лужицу. Свисавшие из ботинок шнурки. Перепиленное до белой кости бедро. Голую грудь с черно-красным волдырем ожога. Срезанный, набитый сукровью нос. И огромный гвоздь, проходящий сквозь лоб и дальше, словно сквозь все мироздание. «Сын человеческий» – так назвал эту сцену Литкин.

Когда кончил снимать, увидел на заборе ворону, нахохленную, с испачканным клювом и злыми веселыми глазками. Она терпеливо ждала, когда он завершит работу и уступит ей место. Подобно ему, она была в услужении у Духа, была его жрицей. Литкин едва заметно кивнул. Птица на секунду прикрыла круглые глазки кожистой пленкой.

Он пробирался среди одноэтажных домов, и каждый из них напоминал расколотый орех, который кто-то брал в зубы, дробил скорлупу, выедал сочное живое ядро, бросая ненужные осколки. Все было мертво, недвижно, покрыто серебристым нетоптаным снегом, под ослепительной морозной лазурью. Один дом обнаруживал признаки жизни. Над ним слабо струился нагретый воздух. Разбитые окна были занавешены стегаными одеялами. Тропинки следов разбегались от крыльца в нескольких направлениях. На снегу желтели дровяные щепы, остатки ломаной мебели, валялся топор.

Литкин поднялся на крыльцо, осторожно пронес телекамеру под заиндевелый мохнатый полог Очутился в теплом сумраке, где блуждали тусклые разноцветные пятна на закупоренных одеялами окнах.

– Ты кто? – услышал он женский голос из сумрака, в котором слабо мерцала хромированная большая кровать и неясно белели подушки.

Глаза его привыкли к полутьме, и он увидел сидящую на кровати женщину. Она не двигалась, казалась молодой, свежей. Но эта свежесть походила на сочную красочность муляжа, выставляемого в витринах овощных магазинов. Цвет лица был ненатурален, с обилием белил и румян. В ушах висели большие пластмассовые серьги. Губы были такого цвета, словно она только что ела свеклу. Взбитые волосы напоминали рыжий парик. Махровый халат не прикрывал голых бедер и круглых коленей, был распахнут на груди, и под ним не было нательной рубашки.

– Чечен или русский? – спросила женщина. – Цена пять долларов.

– Не дорого? – усмехнулся Литкин, оглядывая комнату, напоминавшую самодельную шкатулку которую продают на южных пляжах, разукрашенную ракушками, зеркальцами, цветными завитками и игривыми надписями. Повсюду висели кружавчики, вырезки из журналов с обнаженными красотками, наклеенные на обгорелые стены и треснув шиедвери. Он догадался, что попал к куртизанке, открывшей свое заведение в развалинах погибавшего города. – Клиентов много?

– Сегодня ты первый.

– А вчера?

– Один чеченец, два русских прапорщика.

В кармане его жилета хранилась стопка долларов. Он раздумывал, как распорядиться ему этой встречей. Как рассказать об одинокой проститутке открывшей публичный дом на нейтральной полосе между двух воюющих армий. Обе армии в часы затиший присылали в эту аляповатую комнатку своих мужиков, тоскующих без жен и невест. Рискуя подорваться на мине или получить пулю снайпера в переполненный похотью пах, они услаждали свои усталые немытые тела на хромированной просторной кровати. Мучили размалеванную терпеливую женщину. Оставляли ей кто банку тушенки, кто скомканную купюру, а кто, застегнув ремень, молча показывал ей дуло пистолета и уходил, не простившись.

Сам Литкин долгие недели войны находился вдалеке от жены, от московских подруг, от веселых вечеринок, после которых увлекал в свою мастерскую какую-нибудь красивую девушку. Подводил к огромной мраморной ванне, напускал теплую воду, лил розовый душистый шампунь. Вместе с красавицей они погружались в перламутровую благовонную пену, и он чувствовал под водой ее скользкое, как у морского животного, тело. Здесь, под обстрелами, в непрерывном напряжении сил, он не думал о женщинах, не испытывал вожделения. Эстетика, которую он создавал, убиваемый город, который он неутомимо снимал, доставляли ему утонченное, почти эротическое наслаждение. Город был огромной, изнасилованной и убиваемой женщиной. Он обладал ею в момент ее мучительной смерти.

– Вот тебе деньги, – он вынул из кармана и протянул ей пятидолларовую бумажку.

Она цепко схватила, сунула деньги под подушки. Стала стягивать с плеч махровый халат, открывая грушевидные груди, пухлый, обведенный тенью живот.

– Я не стану с тобой ложиться. За эти деньги выйдешь на улицу и три минуты, голая, потанцуешь на крыльце. А я сниму на память.

Она послушно кивнула. Литкин вышел на ослепительный свет. Навел на крыльцо камеру, так, чтобы были видны соседние развалины, пробитые снарядами крыши, огрызки кирпичных стен. Через минуту показалась она, голая, с огненно-рыжими волосами, в белилах, румянах, в красной жирной помаде. Ее бедра, ляжки, тяжелые желтоватые груди были в синяках и укусах. На ногах выступали воспаленные лиловые вены. Стала медленно поворачиваться на крыльце, открывая обвислые ягодицы, сутулую, с желобом спину. Подняла над головой руки, открывая под мышками комки пакли. Стала танцевать тяжелый, медлительный танец, притопывая, двигая бедрами, крутя тяжелым, в складках, животом.

Литкин закончил съемку. Махнул на прощанье. Женщина все стояла, голая, размалеванная, на снежном крыльце, смотрела ему вслед.

Его сегодняшний улов был обилен. Литкин удовлетворенно похлопал по оттопыренным карманам жилета, где покоились отснятые кассеты, и это был жест охотника, охлопывающего увесистый ягдташ. Его первый азарт был утолен. Теперь, когда он отснял несколько отличных сюжетов, он позволял себе останавливаться, отдыхать. Присаживался на какую-нибудь сорванную деревянную балку, щурился на яркий снег, впитывал ультрафиолет, как растение, находившееся долгое время в подвале.

Издалека, сквозь пролом в заборе, привыкая к слепящему ровному свету, увидел молящегося человека. Тот стоял на коленях, прижав лоб к земле, совершая намаз. Замер в молитвенном созерцании, не желая поднимать голову, упав ниц перед Аллахом, признавая его абсолютную и безбрежную власть над собой и над миром. В его позе было безграничное смирение.

Литкин решил его снять. Настроил камеру. Стал медленно подкрадываться, пересекая пустое пространство, хоронясь за покосившейся изгородью. Боялся, чтобы человек не услышал скрип снега. Не встал со своего молитвенного коврика. Литкин подкрался к пролому. Снимал издалека согбенную спину, черно-красный, цветущий квадрат коврика среди бело-синего снега, подошвы ботинок, к которым прилип снег, круглую шерстяную шапочку, похожую на тюбетейку.

Рискуя спугнуть человека, встретить его враждебный взгляд, он все-таки решил приблизиться. Проник в прогал, на четвереньках, хоронясь за безлистыми виноградными лозами, оказался во дворе. Снимал молящегося, его худую выгнутую спину, пятерни, упиравшиеся в узоры ковра, торчащие из-под шапочки волосы и большие, как у пугливого травоядного животного, уши. В камеру попадали виноградные лозы, взбегавшие вверх по шестам, создававшие резное плетение, сквозь которое синело небо. Под виноградным навесом стоял длинный стол с голубоватым сугробом, из которого виднелось горлышко полузасыпанного сосуда. Деревянные лавки были в снегу, и там, где собиралась на трапезы большая семья, лилось вино, капал с сочных кусков баранины расплавленный сладкий жир, теперь было пусто, лежало сине-желтое холодное солнце и одинокий хозяин, недвижный, как камень, предавался созерцанию вечности. «Намаз» – так называлась сцена.

Литкин приблизился, нарочито громко хрустя снегом, сипло дыша и покашливая. Но человек, застывший на коврике, был мертв. Быть может, он просил Аллаха о смерти, и Бог услышал его молитву, послал ему кончину. Теперь его душа на молитвенном коврике, как на ковре-самолете, летела в синем небе.

Литкин испытал мучительное наслаждение, какое бывает у игрока, срывающего внезапный кон. Он был игрок, удачливый и азартный. Играл со смертью, своей и чужой. С опасными, витавшими вокруг него таинственными и злыми энергиями. Эти энергии пропитывали его, пронизывали незримой радиацией зрачки, сердце, ловкие чуткие пальцы, горячий, жадно думающий мозг. Смертоносные для других, они сообщали ему силу и вдохновение. Вместе с ним создавали фильм, в котором он славил беспощадный, прилетевший из Космоса Дух, разрушавший земной уклад, превращавший процесс разрушения в невиданную, ужасающую красоту.

Любовницы, друзья, слава, возможность, не считая деньги, в одночасье погрузиться в самолет и оказаться в Ницце, на Лазурном берегу, перед белоснежной аркадой отеля, позволяя смуглому портье нести к лифту его кожаный чемодан, и после упасть с разбега в огромную пышную постель, вдыхать благоухающую прохладу просторного номера, а потом плавать в струящемся лазурном бассейне среди бронзовых розовогубых женщин, чудесно пьянеть за стойкой вечернего бара, потягивая виски из толстого стакана, отталкивая языком жалящие хрусталики льда. Все это было желанно и доступно, поджидало его после кромешных недель, проведенных в уничтоженном городе. Но было несравнимо с возможностью жить в России, в ее угрюмой, черно-багровой реальности, из которой поминутно излетали образы изуродованной истории, а он, репортер и художник, их жадно подстерегал и фиксировал. Он был супермен, пренебрегавший обыденной этикой, мешавшей другим снимать убийство и муки. Но его собственная, индивидуальная этика предполагала личную гибель как плату за возможность работать в запретных, за пределами этики, зонах. Он ждал мгновенья, зная, что оно приближается, когда он совершит профессиональный подвиг. Продолжит работу в пекле сгорающего мира, когда его собственные руки и ноги уже покроются волдырями ожогов.

Так думал Литкин, меняя аккумуляторы в камере, укрываясь в поломанном сарае среди рассыпанного огородного инструмента, пыльных бараньих шкур, пучков засохших целебных трав. Услышал легкое похрустывание, какое бывает на зимних болотах, когда по ним пробирается чуткий зверь. Из кустарника, из-за мерзлых яблонь, один за другим вышли автоматчики в грязно-зеленых штормовках, в черных вязаных шапочках, в брезентовых лифчиках с гранатами в кармашках. Литкин бесшумно отпрянул в глубину сарая, узнавая русский спецназ, рыскающий в нейтральной полосе. Встреча с русской разведкой была для него смертельной опасностью. Охранный пропуск Басаева, открывавший дорогу сквозь чеченские посты и дозоры, мог вызвать у федералов неуправляемую моментальную ярость, короткую автоматную вспышку, после которой он, Литкин, станет пищей голодных псов, а драгоценные кассеты будут просматривать офицеры разведки.

Из темноты сарая, в ослепительно белый проем, он наблюдал за разведчиками. С ними был пленный чеченец. Руки скручены ремнем за спиной. Конец ремня в кулаке автоматчика. Рот залеплен скотчем. Под всклокоченными, без шапки, волосами бегали испуганные злые глаза. Он был избит, прихрамывал. Держащий его на ремне автоматчик сердито дергал, причиняя ему боль. Они остановились под прикрытием рухнувшей стены, осторожно просматривая белую блестящую пустоту улицы, на которой не было видно колесных следов. Намеревались ее пересечь.

Литкин слышал их тихие, неразличимые голоса. Чувствовал их готовность метнуться, проскользнуть опасное место. Ему было страшно. Он боялся, что пар его дыхания вылетит из сарая и будет замечен разведчиками. Те топтались. Потом вдруг разом, не сговариваясь, стали расстегивать брезентовые штаны. Мочились все в одну сторону, горячими, блестящими на солнце струями прожигали снег. Литкин, преодолевая страх, нацелил камеру и снимал, как мочится русский спецназ. Рухнувшую кирпичную стену. Блестящие, под разными углами струи. Лица разведчиков, продолжавших зорко следить за окрестностью. Пальцы их рук, лежащие на автоматах. Чеченец закрутил головой, замычал. Державший его на ремне автоматчик расстегнул ему штаны. Опытным жестом санитара помог ему. Терпеливо ждал, пока чеченец облегчится, и потом тем же жестом застегнул его обвисшие на коленях штаны. Спецназ скользнул в пролом стены, пересек пустынную улицу, оставляя на ней тропинку следов, наполнявшихся синей тенью. Разведчик торопил пленного, зло дергал за ремень. Камера следила за ними, пока они не растворились в садах. «Мираж» – так назвалась эта сцена.

Это напоминало театр, когда ему, единственному зрителю, демонстрировался огромный, непомерный спектакль, где вместо декораций рушились и сгорали кварталы, вместо актеров, сменяя друг друга, появлялись атакующие цепи, участвовали в массовках похоронные команды, вереницы беженцев и погорельцев. Этот спектакль, написанный великим драматургом, дарил ему нескончаемые сцены, в каждой из которых было режиссерское открытие. Ему оставалось только снимать. Его фильм был обречен на успех, ибо в соавторах у него был благоволивший ему Дух разрушения.

Он услышал мягкий рокот мотора. Не вышел из сарая, нацелив камеру в сияющий прогал дверей. На дорогу, пересекая толстыми колесами цепочку голубых, оставленных спецназом следов, выскочил джип. Его борта были помяты, бампер свернут, в лобовом стекле лучами расходились пулевые трещины. Джип встал посреди дороги, и если бы в руках у Литкина был гранатомет, а не телекамера, он бы мог расстрелять машину в упор. В машине мгновенно раскрылись все двери. Выпрыгнули чеченцы, занимая круговую оборону. Нацелили автоматы на сады и заборы, все в черном, с зелеными повязками, гибкие, сильные, пружиня мускулами. Другие выволокли из машины труп. Был виден его разорванный бушлат, ржавая кровь на груди, коротко стриженная, золотистая голова с белесыми офицерскими усиками. Чеченцы сволокли мертвеца к обочине, вынесли из машины круглую противопехотную мину, положили на снег и сверху, бережно, как попоной, прикрыли телом убитого. Раскрыли ему руки крестом, раздвинули ноги в больших башмаках, поворачивали набок голову, так что Литкину стали видны его незакрытые голубые глаза и аккуратно подстриженные усики. Это мог быть младший офицер или прапорщик. Чеченцы подбрасывали его на видное место, минировали, чтобы русская разведка, наткнувшись на убитого товарища, стала поднимать его себе на погибель.

Литкин снимал, стараясь себя не выдать, чтобы не хлестнули по сараю разящие автоматные очереди. Чеченцы завершили работу. Пятясь, шаря вокруг стволами, отступили к машине, разом сели. Джип рванул и канул, оставив на дороге крестообразное тело. «Сюрприз», – назвал эту сцену Литкин.

Он чувствовал легкое головокружение, слабый жар, словно лицо, обдуваемое студеным воздухом, обгорело на солнце. Он знал за собой это свойство. Так влияли на него невидимые ядовитые энергии, среди которых он действовал. Бесшумная, бесцветная радиация губила его кровяные тельца, будто в каждое впивался микроскопический жадный долгоносик, выпивал горячую красную каплю.

Это были симптомы лучевой болезни, заработанной им вблизи разрушенного, дышащего ядами реактора, в который превратился разрушаемый город. Из каждой развалины, из каждой братской могилы исходили лучи. Ночью город слабо светился голубоватым болезненным заревом. Спутник космической разведки, фотографируя Грозный, получал на снимке млечное, окружавшее город пятно.

Он устал, ему захотелось отдохнуть, выпить глоток горячей воды. Услышать человеческое слово. Не стон, не команду, не возглас боли и ненависти, а тихую речь, в которой бы услышал для себя утешение. Литкин положил на плечо телекамеру и направился в глубь разоренного предместья, где жил его знакомый чеченец, блаженный художник Зия.

Они сидели во дворе разрушенного дома, на двух поломанных табуретках, отпивая из консервных банок кипяток, куда художник Зия кинул несколько пахучих стеблей. Тут же, сложенный из битого кирпича, теплился очаг. На нем стоял закопченный чайник с тонкой струйкой пара из гнутого носика. Литкин наслаждался, чувствуя, как стекают в него горячие вкусные струйки. Смотрел на хозяина, чье лицо, изможденное, с провалившимися висками, тонкими, светящимися насквозь ноздрями, никак не назовешь кавказским – покрытое золотистой, мягкой, как пух, щетиной, с бледно-голубыми, навыкат, глазами, в которых, как глубокие тычинки, дрожали крохотные золотые точки. Зия держал консервную банку обеими руками перед грудью, как священный сосуд. Над его головой в розовой яблоне застыл синий студеный шар неба. Литкин вникал не столько в смысл его невнятных, загадочных слов, сколько в дребезжащее, как у готового заплакать ребенка, звучание хрупкого голоса.

– Два наших народа заблудились впотьмах. Натыкаются один на другой, больно ранят. Избивают друг друга до последнего чеченца и русского. И тех, и других ведут поводыри тьмы. Народы потеряли пастырей света и выбрали себе поводырей тьмы. Я не ушел из Грозного, когда разбомбили мой дом и сгорели мои картины. Не ушел, когда ко мне приехал Басаев, и я отказался писать его портрет, и меня два раза ставили к кирпичной стене. Не ушел, когда через мой сад проехал русский танк и сломал любимое дерево персика. Я остался здесь, чтобы спасти два наших народа. Собираю в себе силы света, призываю на помощь всех великих людей, живших до меня на земле. Гомера, Аристотеля, Авиценну, Веласкеса, Диего Риверу, Льва Толстого, Юрия Гагарина. Они отдают мне свои великие мысли, присылают мне на помощь свои светлые души. С их помощью я остановлю войну. Еще немного, еще несколько последних мазков, и война будет мной остановлена…

Высоко, в каменной синеве, как черная крохотная жилка, вмурованная в лазурит, шел вертолет. Из него излетели расходящиеся острия, похожие на веретена. Прянул высокий бледный огонь. Далеко, едва различимые, громыхнули разрывы. Вертолет влетел в розовую стеклянную яблоню и замер, остекленел вглубине синего шара, словно яблоня уловила его розовой кроной, смирила его полет и он, окаменев, остался там навеки.

– Открылся кратер зла. Извергается магма зла, заливает землю. Покрывает своей горячей смолой Чечню и Россию. Если ночью выйти на окраину, то увидишь сорок ночных пожаров, уходящих через всю Чечню прямо в Россию. Из Грозного прямо в Москву. И как Грозный сейчас горит и проваливается в преисподнюю, так же будет гореть Москва со своими кремлевскими башнями и белым Манежем, провалится в преисподнюю. Я должен закупорить кратер зла. Должен накрыть его своей грудью. Зло ударит мне прямо в сердце, и я остановлю его. Я могу умереть, но зло остановится. Пока русские и чеченцы воюют, я воюю с духами зла…

Вдалеке рокотало, словно из неба в землю уходили гулкие трубы органа и их рокот складывался в угрюмую запредельную музыку, сочиненную слепым великаном. Литкин слушал музыку сгорающих сфер и хрупкий, дребезжащий, как трясущиеся хрусталики люстры, голос блаженного. Не желал понимать смысл слов. Чувствовал, как разгорается в нем жар и свертываются умирающие кровяные тельца. Дорожил ощущением своего собственного умирания среди гибнущего города.

– Я хожу к чеченцам, к людям Шамиля и Лечи, и говорю им: «Перестаньте стрелять!» Закрываю глаза убитым. Сдаю мою кровь в лазаретах. Хожу к русским, говорю им: «Братья, перестаньте стрелять! Возьмите мою кровь вашим раненым!» Теперь моя кровь течет в венах чеченцев и русских, и вместе с нею в них проникла моя любовь. У русских в войсках есть священники, но они не призывают окончить войну. В отрядах у чеченцев есть мулла, но он не останавливает войну. Есть священник, но нет святого. Есть мулла, но нет пророка. Я говорю чеченцам и русским голосом пророка. Через меня, мой голос, мои картины Бог остановит войну.

Высоко, оставляя в синеве тонкую повитель звука, шел самолет. Обнаружил себя белыми венчиками тепловых противоракетных мишеней, моментальной блестящей каплей. Звук утончался, исчезал, превращаясь в тончайший стебель, и на его окончании, как два огромных тяжелых арбуза, выросли и упали взрывы.

– Чтобы любить, надо много страдать. Плоть от любви и страдания теряет свой вес. Я чувствую, как становлюсь невесомым. У меня есть картина «Хождение по водам», она висит в Музее искусств. Там изображены святые, утратившие вес и идущие по морю. Я не святой, но мой вес уменьшается. Когда я иду в сторону русских, на моем пути лежит минное поле. Я иду по минам и не взрываюсь, потому что мой вес ничтожен, как вес идущей птицы. Я еще касаюсь земли, но если сердце мое будет переполнено страданием и любовью, я смогу идти не только по водам, но и по воздуху…

Литкин понимал, что перед ним сидит блаженный. Оба они, художники, видели этот мир из разных точек Вселенной. Разрушаемый город питал их творчество, и оба они умирали, каждый в своем безумии, не в силах уйти из города, сжигаемого упавшей с неба звездой.

Над их головами, в синеве, пролетела темная лента пепла, подхваченная слабым ветром. Литкин следил за ее волнообразным полетом, подумав, что это мог быть свиток сгоревшей рукописи.

– Когда я рисую мою картину, мне кажется, я становлюсь обладателем волшебной силы. Я посылаю эту волшебную, запрещающую силу на обе стороны фронта, к чеченцам и русским. От этой запрещающей силы пули намертво впаиваются в автоматы, не могут вылететь из стволов. Взрывчатка в снарядах превращается в глину, и пушки стреляют глиняными горшками. Атакующие не могут бежать в атаку, засыпают, и им снится их детство. Нож в руках убийцы превращается в павлинье перо и только щекочет горло. Если этой волшебной силой облучить все человечество, то наступит Рай…

Невдалеке, за домами, раздался гулкий тугой хлопок. Быть может, это взорвалась противопехотная мина, подложенная под мертвого русского прапорщика. Литкин слушал, как улетает звук, превращаясь в стеклянный блеск яблонь.

– Я ждал, что ты придешь, – сказал Зия, опуская консервную банку на остывающий очаг. – Мне просили тебе передать. Есть русский офицер, который меня нашел. Он тоже, как и я, не хочет продолжения войны. Не хочет, чтобы чеченцы и русские убивали друг друга. Он знает тайный выход из города, без минных полей и ловушек, по которому могут уйти отряды Шамиля. Если отряды уйдут, у русских исчезнут враги, и война прекратится. Он просил, чтобы я повидался с тобой. Ты часто видишь Шамиля, расскажи ему о русском военном. Пускай Шамиль его выслушает, я устрою их встречу…

Высоко, над нейтральной зоной, из далеких батарей «ураганов» полетели снаряды. Гудели, как идущая по рельсам электричка, унося к невидимым целям фугасы. Электричка промчалась, все стихло. Через минуту, волнуя воздух, прозвучали отдаленные взрывы.

– Я передам, – сказал Литкин. – Ты обещал показать мне свою картину. Я хотел бы ее заснять.

– Пойдем, – сказал Зия, приглашая его за собой.

Они пересекли двор под синевой морозных небес. Вошли в дом без крыши, где в комнатах на столах, шкафах и кроватях лежал снег. В снегу были пробиты тропинки, и вместо потолка сияло лазурное небо. Углубились в дальнюю комнату, от которой осталась одна стена, открытая прозрачному воздуху, где розовели недвижные зимние сады и тянулись бесконечные развалины.

– Вот картина, – сказал Зия.

На стене, под открытым небом, как огромная фреска, драгоценно сверкала картина. Политая кровью гора. На вершине в смертельной схватке столкнулись русский и чеченский отряды. Вспышки очередей. Взрывы гранат. Удары ножей и штыков. Искаженные страданием лица. Изуродованные ненавистью рты. Гора до подножья уложена трупами. Дымятся открытые раны. Души убитых, как ангелы, взмывают над страшной горой и там, в высоте, обнимают друг друга. Целуют, как братья Уносятся в горний чертог, где за длинным столом вкушают плоды и яства, наливают друг другу вино, улыбаются счастливыми лицами. И прелестные женщины с синими и золотыми глазами танцуют им райский танец.

Литкин стоял, потрясенный. Картина смотрела в снега, взывала к садам и развалинам. Он поднял камеру и медленно, от лица к лицу, от клинка к автомату, от ангела к ангелу, стал снимать. «Рай», – мысленно назвал он фреску. Блаженный художник наблюдал голубыми глазами, как он снимает картину.

К вечеру, пройдя в условленном месте чеченский пост, Литкин вернулся к себе на постой. Охранник с усохшей рукой все так же, как и утром, кидал в костер аккуратные щепочки, кипятил в котле воду.

– Салям, – приветствовал он Литкина. – Дырку в башке принес?

– В другом месте. Если хочешь, можешь палец засунуть, – устало отшутился Литкин и увидел на небритом лице чеченца щербатую улыбку.

– Тебя Шамиль ждет. – Охранник кивнул на тяжелый джип, почти не видный в развалинах.

Литкин устал, был болен. В нем продолжалось разрушение кровяных телец, словно он побывал в Чернобыле. Но предстоял синхрон с Шамилем Басаевым, который был заинтересован в фильме, прославлявшем его военные подвиги.

«Что он такое сказал?.. – сквозь жар Литкин вспоминал слова блаженного. – Какой-то русский военный… Увести чеченцев из города… Мимо минных полей и ловушек… Не забыть сообщить Шамилю…»

Чувствовал, как лопаются в нем крохотные красные пузырьки, превращаясь в чаинки смерти.

Глава девятая

Солнце вставало над Грозным. Над черными горбами развалин разгоралось румяное зарево. Лейтенант Пушков, чувствуя тяжесть бронежилета, давление автомата на левом плече, всматривался в заснеженное, в утренних длинных тенях, пространство перед Музеем искусств. Делил на отрезки дистанцию атаки. От угла, за которым укрывался, до маленького фонтана с разбитой скульптурой, от которой на снег ложилась остроконечная тень. От фонтана до фонарного столба с остановившимися часами и исстрелянным светофором. От столба до сгоревшей легковушки, стоявшей у зеленого вытянутого фасада, рябого от попаданий. Это были рубежи залегания, куда под прикрытием танков и боевых машин через несколько минут устремится штурмовая группа, оставляя на снегу волнистые струйки следов, черные кляксы раненых и убитых. Близко, в тылу, рокотали моторы танков, готовых выкатить на прямую наводку, сделать несколько выстрелов, расшибая вдребезги подъезды и окна, и снова отпрянуть, уклоняясь от гранатометов противника. Пушков смотрел на морозную зарю, мешавшую наблюдать, опасаясь, что солнце брызнет из-за развалин, ослепит атакующую цепь.

– Используют нас как зубило!.. Долбим и долбим в одном направлении!.. Только на нашем участке и идет война, на других кофе пьют!.. Ты бы, Пушков, спросил своего батюшку в штабе, что они нас так невзлюбили!.. Только мы и воюем!

Ротный оторвался от рации, по которой переговаривался с командирами танков, сверяя начало атаки и огневого удара. Его скуластое, с узкими глазами лицо, коричневое, как глина, обожженная на старинных азиатских кострах, выражало брюзгливое недовольство. Рота несла потери. Прибывшее ночью пополнение было необстреляно. Взводный, сменивший раненого командира, казался неврастеником и нытиком. Штурмовая группа, усиленная десантниками, была недостаточно сплочена и слажена. А ее все бросали и бросали вперед, в одном направлении, и она углублялась в кварталы, не имея надежных флангов. Все это мучило ротного. Он срывал свое раздражение на Пушкове, у которого в прошлом бою двое солдат попали в плен.

– Я тебя только об одном прошу, Пушков… Не попадайте всем взводом в плен. Хоть по частям, в два присеста… А то на ком буду зло срывать?.. – И он снова приник к рации, вгоняя позывные танков в ее рыхлые трески и шелесты.

Пушков снес обиду, посетовал лишь на то, что не следовало бы капитану корить его перед началом атаки, а следовало ободрить и напутствовать. С ободряющим командирским напутствием легче идти на огонь пулеметов. Посмотрел на своих солдат, присевших у кирпичной стены, освещенных зарей. На касках был отсвет зари. На стволах автоматов, на трубах гранатометов, на снайперских винтовках был тот же малиновый свет. И на скулах, переносицах, сжатых губах. Пробегут, продерутся, промчатся сквозь зимний короткий день, чтобы в сумерках, в чернеющей синеве, забыть навсегда об этой заре. Бинтовать ушибы и раны, чистить оружие, устало хлебать из котелков, забываться на обгорелых досках обморочным тяжелым сном.

В эти последние перед атакой минуты Пушков смотрел на солдат, охраняя их своим тревожным, похожим на нежность чувством. Ларчик сидел на корточках, ухватив руками гранатомет, и казался печальным. Косой докуривал сигарету, держа в грубых пальцах окурок. Еремин положил на колени снайперскую винтовку, не мигая смотрел на снег. Мазило приклеивал краешек изоляционной ленты, скреплявшей рожки автомата. Метро морщил губы, словно пытался выговорить неприятное, неудобное для произношения слово. Мочило оперся локтем на ручной пулемет, увешенный лентами, как веригами. И не было среди них Клыка, не было Звонаря – их машинально искал и не находил лейтенант, испытывая ноющую, неутихавшую боль.

– Сейчас «коробки» начнут долбить! – Ротный нервно смотрел на часы, на угол соседнего дома, за которым рокотали моторы. Ожидал, когда на скорости, крутя катки, вырвется танк. Наведет орудие, выпустит жидкое пламя и, дрогнув от грохота, снова исчезнет за домом.

Огонь будет длиться недолго, пока не вспыхнут пожары на этажах и у входа. И тогда атака, как бросок в ледяную воду. Бежать на красное дымное солнце, на едва различимые по всему фасаду бледные пулеметные вспышки. Увиливать, описывать восьмерки и петли, обманывая пули. Добежать до фонтана, упасть в мелкий снег, благодаря за спасение Бога. Оглядываться на бегущих солдат, моля, чтобы все добежали.

Пушков старался остановиться на какой-нибудь простой укрепляющей мысли. И это была мысль об отце. Отец в это мгновение тоже смотрит на восходящее солнце. Малиновый свет лежит на дверях железного кунга. Через малиновый свет и восходящее солнце они связаны с отцом.

Ротный кричал по рации. Рокот моторов усилился. Стена дома дрожала. Из-за угла вытягивало синюю гарь. Одолевая металлические звуки двигателя, отчетливо, сквозь невидимый, установленный вдалеке громкоговоритель раздался голос, дрожащий, слегка искаженный вибрацией:

– Товарищ лейтенант, это я, сержант Клычков!.. Я в плену у чеченцев!.. Не стреляйте из танков!.. Тут много наших!.. Звонарев и другие!.. Пожалуйста, не стреляйте из танков!.. – Голос Клыка был истошный, умоляющий. Несся сквозь огромную, дующую страданием трубу. – Это я, сержант Клычков!.. Пусть не стреляют из танков!.. Тут много пленных!..

Солдаты повернули голову, все в одну сторону. Малиновый свет лизнул стальные каски. Они слушали голос Клыка. В их расширенных глазах блестели одинаковые малиновые точки, как в ягодах черной смородины.

– Товарищ лейтенант, это я, Клык!.. Тут Звонарь, и вертолетчик, и прапорщик саперной роты!.. Пусть не стреляют из танков!..

Из-за дома, выталкивая гору дыма, вращая гусеницами, вывалил танк. Качая орудием, пошел на прямую наводку, выбрасывая из-под траков спрессованные брикеты снега. Пушков кинулся к ротному, дернул его за рукав, стал срывать наушники.

– Командир, отбой танкам!.. Там Клык и Звонарь!.. Не стрелять!.. Побьем их всех!..

Ротный сначала изумленно и зло защищался, вырывая наушники. Но когда тоже услышал призыв Клыка, воткнулся в рацию и, сжимая до тонких трещин монголоидные глаза, стал орать: – «Коробки», отставить огонь!.. Я – «Роза»!.. Отставить огонь!.. Отойти на исходные!.. Как слышишь меня, «Второй»?..

Танк услышал. Дернулся, колыхнув орудием. Недовольно замер, выбрасывая из кормы шматки дыма. Стал медленно разворачиваться, блестя на башне малиновым светом. Уползал за дом, оставляя на снегу черный ребристый след.

– Они ими, суки, как живым щитом прикрываются!.. – Ротный мучился, всасывая воздух сквозь кривые зубы. – Не можем стрелять по своим!..

– Товарищ капитан, доложите комбату, мы их возьмем без танков!.. Моим взводом возьмем!.. Прикройте меня пулеметами!..

Ротный работал на рации, переходил на волну батальона. А Пушков опустился на корточки перед сидящими у стенки солдатами. Втолковывал, объяснял:

– Вернем своих мужиков!.. Иначе нам Бог не простит!..

– Командир, чего говорить! – Снайпер Еремин чуть подбросил лежащую на коленях винтовку. – Клыка и Звонаря отобьем!..

Все пулеметы штурмовой группы были направлены на зеленое здание, готовые бить по вспышкам. Стрелки щурились, ослепленные зарей, в которой докипало тяжелое варево света. Пушков, сжимая ручной пулемет, приглашая с собой Мочилу, навьюченного острозубыми лентами, медно-красными на заре, приказывал взводу:

– Мы вдвоем с Мочилой к фонтану!.. Прикрывайте!.. За нами Косой и Еремин!.. Потом остальные!.. От фонтана мы с Мочилой к столбу!.. Вы прикрываете!.. Потом к столбу Косой и Еремин!.. Мы прикрываем!.. Идем к легковушке!.. Наблюдать этажи!.. Бить по вспышкам!.. Ну, с Богом, звери, пошли!..

И когда выскочил из-за угла, кинулся, бросками влево и вправо, расшвыривая снег, слыша за собой тяжелый топот бегущего пулеметчика, в створе улицы из развалин показалось солнце, красный оплавленный край. Ослепленный, чувствуя противодействие солнца, Пушков бежал на него, словно хотел затолкать обратно за ломаные стены.

Добежал до фонтана и кинулся вниз, проезжая на животе по глазированному снегу, утыкаясь каской в бетонную чашу. Рядом плюхнулся, горячо задышал Мочило. Заелозил, устанавливая сошки пулемета. Пушков успел рассмотреть остатки скульптуры, украшавшей фонтан, должно быть, оленя или джейрана. Его алебастровое тело унес снаряд, оставив четыре нога с копытцами. Хвалил себя за быстроту бега, за внезапность броска, не позволивших чеченцам открыть огонь. Бранил солнце, застилавшее зрение, делавшее зеленый дом неразличимо-черным бруском, с едва заметными окнами.

– Давай, Мочило, лупи по первому этажу, я по второму!.. Огонь!.. – приподнялся, махнул оставшимся за углом солдатам. Сжирая ленту, загрохотал пулемет Мочилы. Заработали, как отбойные молотки, тяжелые пулеметы поддержки. Из-за угла, освещенные солнцем, выбежали Косой и Еремин. Змейкой, сближаясь и удаляясь, набегали. Их лица, озаренные солнцем, были как медные маски. Пушков успел порадоваться умелому бегу солдат и тому, что молчали пулеметы противника, подавленные яростной стрельбой наступавших. Плотнее ухватил пулемет, провел грохочущей очередью вслепую по фасаду, по окнам второго этажа, различая сквозь тугие, гулкие стуки мелодичный, хрустальный звон осыпавшихся стекол.

Солдаты подбежали и плюхнулись рядом, взрыхляя снег. Казалось, они уйдут под этот снег, в его мерцающую, в солнечных блестках, рыхлость, как медведи в берлогу, чтобы перезимовать время работающих пулеметов.

– Отлично!.. – Пушков чувствовал яростную упругую силу, толкавшую вперед. Верил в их удачную, неожиданную для чеченцев атаку. Спасаясь от ударов танков, боевики попрятались в глубоких подвалах, отползли от пулеметов в глубину дома. Надеялись пережить огневой налет, чтобы в минуту затишья пробраться сквозь пыль разрушений к ячейкам, открыть по наступающим шквальный огонь. – Давай, Мочило, за мной!.. К столбу светофора!.. Видишь, для них красный, для нас зеленый!.. А вы, мужики, прикрывайте!..

Сорвался из-за фонтана, качая в беге пулеметом. Отталкивал стволом слепящее солнце. Ожидал встречные, от зеленого дома, очереди, бурлящие под ногами полоски снега. Над головой, слева и справа, окружая его лучистыми блестками, неслись очереди прикрывавших его пулеметов.

«Почему не стреляют?» – изумленно подумал он, тут же объясняя это своей ловкостью, хитростью и удачей. Еще оставалась спасительная минута, в течение которой чеченцы, не дождавшись танковых залпов, возвращаются к огневым ячейкам. И этой минутой воспользуется атакующий взвод.

Пушков добежал до фонаря, кинулся к его бронзовой литой станине, от которой тянулась тень. Поместил себя в эту узкую тень, спасаясь не от пуль, а от всепроникающего солнца. Мочило ткнулся у его ног, выставил у самой его головы пулеметный ствол.

– Давай!.. – одними губами, беззвучно крикнул Пушков, махая оставшимся у фонтана солдатам. Всадил желтое шумное жало в близкий фасад. Провел по второму этажу, обкалывая лепные карнизы, доламывая стекла. Мочило работал по первому, чертил на зеленой штукатурке белые метины. Не оборачиваясь, сквозь грохот Пушков услышал, как подбегают солдаты, зарываются в металлический хлам, облепивший фонарь. Их отделял от музея последний доступный вражеским снайперам прогал, за которым начиналась мертвая зона и в тени, спрятанная от солнца, стояла разбитая легковушка. К ней, желанной, побежал Пушков, используя последние безопасные секунды, счастливо изумляясь тому, что судьба их ему продлевает.

Пулемет на плече больно колотил по ключице. Он петлял, всматриваясь в близкие окна, стремясь разглядеть точки выстрелов. Ворвался в прохладную тень, как лыжник с горячего слепящего солнца влетает в прохладную синь леса. Бросился под сгоревшие колеса машины. Громко звякнул стволом о мятую дверцу. Следом, не отставая, шлепнулся Мочило, устраиваясь поудобнее за бампером, ставя пулемет на вздутый капот. Подбегали остальные, с порозовевшими лицами, дышащие паром, взвинченные ожиданием стрельбы, радостно изумленные ее отсутствием.

– Товарищ лейтенант, а вы не говорили, что у вас личный «мерседес»! – Ларчик кивнул на разбитую машину. – Дадите порулить?

Пушков оценил шутку. Не отвечал на нее. Осматривал солдат, тесно облепивших машину, напоминавших поросят, сосущих свиноматку. Отдыхали от бега, от слепящего солнца. Перед машиной, слегка запорошенный снегом, темнел круглый канализационный люк, на котором красовалась какая-то литая эмблема.

– Всем сюда!.. – командирским голосом наставлял Пушков, так и не сумев разглядеть, что изображала чугунная отливка люка. – В здание пойдем в том же порядке!.. Смотреть под ноги, на растяжки!.. Гранатами не пользоваться, побьем своих!.. Держаться вместе, не растекаться!.. За мной!..

Огибая раскрытый, как клюв, багажник, уловив запах жженой резины и кислой окалины, он скакнул к подъезду. Пихнул плечом дверь, тут же отскакивая, опасаясь выстрелов в упор. Всунул внутрь ствол и, сдерживая ходящий ходуном пулемет, поводил им внутри, открывая себе дорогу.

Они втянулись в здание, прижимаясь к стенам, хоронясь за углы и выступы. Разворачивали во все стороны стволы и гранатометы, опекали друг друга, углубляясь в коридоры и залы музея.

На стенах висели картины – какие-то пейзажи, с ликами пастухов и рабочих. На постаментах и тумбочках стояли скульптуры – бронзовые бюсты, каменные птицы, деревянные танцующие женщины. Пушков не обращал на них внимания. Искал глазами пленных. Ожидал их увидеть, связанных, заваленных у стены, с исцарапанными, избитыми лицами. Здоровенного Клыка, который сразу двинется к ним навстречу, напрягая скрученные руки. Бледного изможденного Звонаря, у которого от радости просияют голубые глаза. Не понимал, куда делись чеченцы, почему так легко, без боя уступили опорный пункт. Прислушивался к шорохам, дуновениям ветра, ожидая взрыва гранаты, разящей очереди, визжащих криков, предвещающих рукопашную, бег по этажам, короткие вспышки, чмоканье попаданий. Но было тихо. Сквозь разбитые окна слабо дул ветер. На паркете, на выжженном костровище, был сделан очаг с закопченным котелком. Валялись стреляные пеналы гранатометов. Какая-то гражданская блуза со следами краски.

– Гляньте, мужики, какая картина!.. Я бы такую унес!.. – сказал Метро, уставший от ожидания опасности, позволяя себе на секунду расслабиться.

Пушков поднял голову. Освещенная разбитым окном, висела большая картина. По синим водам, на которые ветер клал солнечную прозрачную рябь, шли люди. В белых одеяниях, босые, стройные, с распущенными до плеч волосами. Их стопы не проваливались в глубину, не оставляли следов на воде. От них не расходились круги. Они шагали как по голубому стеклу, сквозь которое что-то сквозило, словно со дна подымался тихий серебряный свет. У людей были одинаковые, прекрасные лица. Вокруг светловолосых голов теплились нимбы. Они шли из туманной дали в другую туманную даль. Обитая в иных мирах, они посетили землю случайно, чтобы снова ее покинуть, оставив по себе таинственный миф, смутное предание, занесенное в старинную книгу. Лишь обличьем они напоминали людей, светились насквозь, были лишены вещественности. Парили в невесомости. Своей красотой и прозрачностью вызывали печаль.

Так увидел эту картину Пушков. Ему казалось, он что-то уже знает о ней. Где-то видел ее однажды. Где-то о ней читал. Отец в последнее свое посещение что-то о ней говорил. Он, Пушков, по просьбе отца, должен был что-то сделать с картиной. Выполнить поручение отца, а какое – не помнил.

Он вдруг увидел в растворенном окне выставленный наружу красный раструб мегафона. На подоконнике, рядом с мегафоном, стоял дешевый кассетник, с тусклым огоньком индикатора. Пушков подошел, испытывая странную, нарастающую муку. Нажал на перемотку, слыша шорох кассеты. Утопил пусковую клавишу. Из красной горловины мегафона раздался умоляющий голос Клыка:

– Товарищ лейтенант, это я, сержант Клычков!.. Нас тут держат привязанными!.. Пленный вертолетчик, прапорщик саперной роты, Звонарь!.. Не стреляйте из танков!..

Пушков что-то понимал, какой-то огромный, ужасный, случившийся со всеми обман. Вдруг увидел, как по стенам расползаются зеленые спаренные проводки. Хотел бежать, кинуться кубарем в окно, что-то начал кричать солдатам. Крохотный невидимый вихрь налетал из прозрачного зимнего воздуха. Приближался, ширился, раздвигал перекрытья и стены, рушил на голову грохочущее дымное месиво. Обман, который он успел разгадать, был обманом всей его жизни, которая, случайно возникнув, кончалась здесь, в грохочущем красном взрыве. Он почувствовал оглушающий удар. Выломанная фугасом стена упала на него, дробя и сминая кости. И бабушка, встречая его, улыбалась, протягивала белую тарелку, полную солнечной клубники.

Начальник разведки полковник Пушков работал в кунге над радиоперехватами, в который раз изучая перехват позывного «Алмаз». Московский Магнат, чья власть над Россией напоминала тяжкую, наподобие оспы, болезнь, убеждал Басаева покинуть Грозный, вывести отряды из города. Клялся дружбой, намекал на ждущие их впереди победы, гарантировал безопасность выхода благосклонностью к Басаеву новой российской власти. Предупреждал Басаева, что на связь с ним выйдет некий доверенный человек, который укажет безопасный проход.

Этим человеком, о котором упоминал Магнат, мог быть он, полковник Пушков. Об операции «Волчья яма», задуманной здесь, в штабе воюющей группировки, могли доложить выше, московскому начальству, и оно по своей инициативе использовало Магната в интересах разведки. Но тогда из Москвы пришло бы уведомление в штаб, и ему, главному исполнителю замысла, стал бы известен полный объем операции, захватывающий московские круги и коммерческие связи Басаева. Но такого уведомления не было.

Это могло означать, что существовал параллельный план, рожденный в ином центре, плод иного ума, подразумевающий спасенье отрядов Басаева. Этот второй, неизвестный Пушкову план сводил на нет операцию «Волчья яма». Неизвестные силы, управляемые всемогущим Магнатом, готовили Басаеву безболезненный уход из ловушки. Его отряды без потерь оставят Грозный, по безопасному, неизвестному Пушкову коридору уйдут на равнины, а оттуда проникнут в горы, пополнив свежей силой воюющую группировку Хаттаба.

А это, в свою очередь, означало, что предательство, о котором шепотом говорили в частях, измена, о которой угрюмо молчали генералы, опять, как и в первую войну, потекли, заструились тонкими, омывающими войска ручейками, протачивая скважины и свищи в монолитных порядках армии. И снова кромешные труды штабов, смоляные гробы и бредящие лазареты, награды на солдатской груди и похоронки в домах, подвиги командиров и блестящие замыслы генералов превратятся в перхоть поражения. Многоречивые, с блудливыми глазами политики, заикающиеся, блеющие по-овечьи магнаты завернут их кровавую победу в зеленую купюру. Финансируют фонд поддержки инвалидов войны. Демонстративно, перед телекамерами, подарят госпиталю партию инвалидных колясок.

Эта мысль была нестерпима. Наполняла Пушкова страхом и ненавистью. Управляла сознанием, заставляя подозревать и не верить. Он старался понять, кто из его командиров, кто из его подчиненных был включен во второй, предательский план. Где в развалинах Грозного, среди минных заграждений, постов, гаубичных батарей, где в железном кольце окружения была создана незаметная брешь, сквозь которую неизвестный проводник, по поручению Магната, проведет безнаказанно полевую армию Шамиля Басаева.

По радиоперехватам, по допросам пленных, по данным агентурной разведки, по блуждающим, как угли в костре, очагам сопротивления Пушков чувствовал, что Басаев колеблется. Не принял решения, оставаться ли в Грозном и, сковывая группировку русских, перемалывать ее в уличных боях, стяжая мировую славу защитника и героя кровавой обороны, или уйти из города и в неприступных ущельях, на подготовленных рубежах, среди дружеских сел вести многолетнюю, губительную для русских войну, подтачивая последние силы одряхлевшей ненавистной империи. Пушков чувствовал, что Басаев, как коршун на столбе, ухватив когтями окровавленную добычу, вытянув вперед маленькую голову с грязным отточенным клювом, решает, продолжить ли бить и драть теплую сочную плоть или тяжко махнуть крыльями, сорваться со столба и шумными взмахами, растопырив ржавые маховые перья, лететь к далекому лесу. И нужно лишь малое усилие, негромкий звук, резкий жест, чтобы подтолкнуть коршуна к взлету. На утренних докладах командующему Пушков настаивал, чтобы штурм на выбранном направлении не ослабевал, чтобы давление на отряды Басаева нарастало и его продолжали выдавливать из центра к рабочей окраине, где ждет его ложный коридор, уготована смертельная западня.

В дверь постучали. В кунг вошел заместитель по агентурной работе подполковник Сапега. Не оборачиваясь, Пушков знал, что это он, с седой, стриженной под бобрик головой, колючими усиками и круглыми кошачьими глазами, получивший в штабе за свою вкрадчивость и лукавство прозвище Кот Базилио.

– Товарищ полковник…

– Как думаешь, Петр Егорович, сработает наша связь через Литкина и художника? – не оборачиваясь, спросил Пушков, держа в руках листок с радиоперехватом «Алмаза». – Я жду результат не сегодня-завтра…

– Анатолий Васильевич, «Фиалка» на связи…

– Что там у «Фиалки» стряслось?

– Из полка сообщают, ваш сын…

Пушков повернулся так резко, что жалобно проскрежетал железный стул. На круглом лице подполковника было мучительное выражение страха и сострадания. Пушков почувствовал, как мгновенно остановилось сердце, словно его подрезали ножницами, и он секунду жил без сердца.

– Что с Валерой?..

– Точно не знаю… Из полка сообщают, подрыв здания… Весь взвод с лейтенантом накрыло… Подобраться невозможно… Шквальный огонь чеченцев из всех видов оружия…

Пушков выскочил в соседнее отделение кунга, где стояли телефоны и рация:

– «Фиалка»!.. Полковник Пушков!.. Что случилось, «Фиалка»?..

Размазанный металлической кистью, затуманенный шорохами эфира, голос командира полка докладывал:

– При штурме Музея искусств… Попытка освобождения пленных… Группа в составе взвода… Ваш сын, лейтенант Пушков… Управляемый взрыв фугасов… Практически разрушен полностью…

– Почему не идете на помощь?!. Пошлите туда подкрепление!..

– Шквальный огонь чеченцев… Потеряли танк… Две атаки отбито… Не пройти ни по земле, ни по небу…

– Так под землей, черт возьми!.. – Он кинул бесполезную трубку. – Сапега, карту подземных коммуникаций!.. Подымай Коровко и взвод спецназа!.. На трех «бэтээрах», к центру!..

Сидя на головном «бэтээре», ноги в люк, рука на тангенте, другая на крючке автомата, он погонял машины рыком команд и мучительной страстной молитвой, адресованной в синее, свистящее от скорости небо и в дымный изгрызенный город, где в развалинах, на горячем пепле, лежал его сын. Живой, оглушенный, отстреливался от наступавших чеченцев. Полковник не допускал мысли о гибели сына, а только о ранении, о контузии. Его рывок был к живому сыну. Он, отец, рвался к нему на помощь, возвещая о себе страстной молитвой.

Они остановились за два квартала до Музея искусств, на позициях наступавшего полка. Полковник Пушков слушал грохоты близкого боя, видел серый дым разрывов, пунктиры трассеров, сшивавших края разрушенных зданий. Орудия разных калибров, пушки танков, скорострельные минометы лязгали, лаяли, огрызались друг на друга, и в этой канонаде была неподвижность. Звуки кружили по сторонам пустого, не охваченного боем пространства, где находился Музей искусств и его раненый сын.

– Коровко, ты, еще пять человек, под землю! Остальным здесь ждать!.. – Полковник бегло просматривал карту, на которой расходились ветки подземных коммуникаций, канализационные туннели и сливы. Выбрал ближний, врезанный в мостовую люк. Счистил с него руками снег. Механик-водитель, помогая ему, поддел монтировкой чугун. Они вдвоем отвалили ребристую литую плиту, из-под которой пахнуло глубинным холодным зловоньем. – Коровко, пошел!.. Дистанция десять метров!.. Подсветка фонарями через одного!.. – Смотрел, как бойцы спецназа погружаются в круглый зев, бережно, стволами вниз, окунают автоматы. Нащупал ногами первую, вмурованную в шахту скобу. Спускался, видя, как уменьшается, улетает ввысь синий кружок неба, посылал в него страстную молитву.

Подземелье дышало, журчало, тихо постанывало. Проталкивало сгустки пара, прелые запахи, поблескивало водой, пушистой изморозью. Впереди качались фонари. Упирались в бетонные кольца, кирпичную кладку, в водяной, текущий желоб. Зажигали на воде голубоватые водовороты. Подсвечивали спины и подошвы идущих, металлические откидные приклады автоматов.

«Валера, держись!.. – посылал он сыну сигналы своего приближения. – Сынок, я скоро!..» – И нетерпеливо перехватывал автомат, торопя минуту, когда выпустит из него первую очередь.

Из-под его фонаря волнистым живым ковром побежали крысы, выгибая горбатые спины, натыкаясь одна на другую. Подымали на огонь острые усатые морды, розовые бусины глаз. Проплыл по воде скомканный, с липкими пузырями, огромный чехол, похожий на сбитый воздушный шар, упавший с подземного неба. В перекрестье туннеля выскочило на них поросшее шерстью существо, похожее на человекообразную мохнатую собаку. Оскалилось и молча, на двух ногах, иногда опираясь на руку, убежало, и он удержался, чтобы не выстрелить вслед. Натолкнулись на железную кровать с матрасом, с отпечатком недавно лежавшего тела. Утопив колеса в воде, вытянув ствол вдоль туннеля, стояла старая противотанковая пушка, словно ожидала подземной атаки танков.

Наверху, под солнечным небом, шел бой, рвались снаряды, но звуки разрывов не проникали в туннель.

«Держись, сынок!.. Уже на подходе!..»

Он остановил группу у люка и сам полез вверх, хватаясь за ржавые скобы. Достиг чугунной плиты, уперся ногой в стенку шахты и с трудом, давя плечом, приподнял крышку. Солнце ослепило его. Он высунул голову и увидел близко фонарный столб с исстрелянным светофором, повисшие на кронштейне часы и дорожки следов, ведущие к темным, промятым в снегу лежкам и дальше, к полуобвалившемуся зеленому зданию с провалами крыши, из которых сочился дым.

«Сынок, еще минутку!.. Я рядом!..»

Близко хлестнула очередь. Он снова спустился, миновал два люка и в третий полез, цепляясь за обледенелые скобы. Отодвинул крышку. Оказался рядом с фасадом, с искалеченной легковой машиной, от которой к подъезду тянулись следы. Прислушался, нет ли стрельбы. Отвалил чугунный слиток с изображением серпа и молота и каких-то фирменных букв. Кинулся, пригибаясь, к подъезду, слыша за собой глухой бег спецназа.

Вход был завален рухнувшими перекрытиями. Полковник подныривал под балки, отталкивался от кирпичных груд, подымал мучнистую пыль, натыкаясь на тлеющее тряпье, обгорелые холсты, дымные бесформенные головешки. Увидел солдата в каске, торчащего из-под рухнувшей балки. Синее лицо, на шее черная вена, мертвые глаза, величиной с куриное яйцо, вылезли на лоб. Полковник бежал дальше, надеясь на чудо, отыскивая среди развалин шевелящееся, покалеченное, но живое тело сына. Второй солдат лежал у стены, словно его швырнуло страшным броском, переломало во многих местах, и он под чехлом одежды и бронежилета был дряблый, как кисель, вытекал сквозь швы красной жижей.

Полковник продавил ногой какой-то холст с портретом чабана, уклонился от упавшей, звякнувшей, как сосулька, люстры и увидел сына. Казалось, тот делает гимнастический мостик, затылок касался пяток, он был свернут в колесо, и под его хребет, не давая упасть, была просунута двутавровая балка. Он смотрел на отца перевернутым лицом, волосы его ссыпались вниз, а из открытого рта, заливая ноздри и лоб, сочилась медленная кровь.

– Валера!.. – жалобно крикнул Пушков, устремляясь к сыну.

– Отставить, товарищ полковник!.. – грубо остановил его Коровко. – Может быть заминирован…

Полковник, остановленный окриком, застыл, издали глядя на сына, на его мертвую позу, в которую свернула его спираль взрыва. Старался заметить малейшее биение, дрожание его напряженного, висящего на балке тела.

Бойцы спецназа заняли оборону у окон. Коровко, расхаживая по развалинам, звякая кирпичом, отыскивал обрывки проводов, шнуры, обгорелые шторы. Связывал их вместе, создавая из них длинную бахрому. Осторожно приблизился к лейтенанту, обвязал ему ногу.

– Все за угол!.. Может рвануть!..

Полковник из-за угла смотрел, как натягивается бахрома, ужасаясь, что сына может сейчас разнести на куски. Увидел, как зашевелилось его тело, качнулась его голова.

– Валера!.. Жив!..

Но это Коровко сволакивал лейтенанта с балки, и тело, соскользнув с двутавра, упало с глухим звуком на пол.

– Валера, сынок!.. – крикнул полковник, кидаясь к сыну, хватая его за ободранные грязные руки. Они еще были теплы, остывали в руках отца. Полковник присел на доску, у тела сына. Не отрываясь, смотрел в лицо, похожее на пустое блюдо, из которого взрыв выплеснул весь румянец, красоту, радостный блеск глаз, доверчивое их выражение, как в детстве, когда перед тем как уснуть, он слушал отца, его бесконечную, из вечера в вечер создаваемую и тут же забываемую сказку.

Снаружи шел бой. Граната ударила в стену, свистнув осколками. Коровко по рации связывался с «бэтээрами», докладывал обстановку. Бойцы спецназа извлекали из-под развалин убитых солдат.

Полковник положил на доску платок, которым отер лицо сына, снял кровавую влагу, нагар, крошки цветной штукатурки. Смотрел на это остывающее лицо, из которого сначала ушла жизнь, а теперь уходила и смерть, и лицо каменело, твердело, превращалось в холодный слепок.

Иногда ему казалось, что всего этого не случилось. Что это ужасный цветной сон, в котором воплотились его страхи, предчувствия, непрерывное ожидание беды, подспудно живущее в нем, когда по нескольку раз на день порывался связаться с полком, узнать, как проходят боевые действия, убедиться, что страхи его напрасны. И можно проснуться, с облегчением увидеть, что он лежит на полке кунга, на столике графин с соком, карта Грозного, где на пересечении центральных улиц, невдалеке от Музея искусств, воюет его живой сын. Но сон не прерывался. Ветер из разбитого окна шевелил светлые волосы сына. На доске лежал кровавый платок. И он с невыносимой тоской и болью убеждался, что это явь.

Он смотрел на переносицу сына, на то место, где сходились пушистые серые брови, которые он когда-то любил целовать, хватая на бегу сына, прижимаясь губами к теплому душистому лбу. Теперь на этом месте пролегла твердая, недовольная складка, в которой блестела какая-то металлическая крупица. Он смотрел на эту крупицу, и сыновье лицо медленно удалялось, как в перевернутый бинокль, останавливалось вдали, как холодное светило. И он, соединенный с этим остановившимся лицом, сам застывал, каменел, вмороженный в остановленное время. Как в глыбе льда, соединенные холодным морозным лучом, оба парили в остывшем мироздании.

Он вдруг начинал верить в чудо, в возможность воскресения сына. В этой вере обнаруживались детские, забытые упования, когда он, мальчик, боясь, что когда-нибудь мама умрет, на ночь, перед сном молил Кого-то, распоряжавшегося жизнями, чтобы Тот сохранил маму подольше. Если нужно продлить ее дни, пусть продлит за его счет. Пусть его жизнь уменьшится, а жизнь мамы продлится. Теперь он обращался с тем же к Тому, кого забыл на долгие годы. Чтобы Тот взял его собственную жизнь, отдал ее сыну, воскресил, а сам он пусть умрет. Сидел, ждал, когда умрет, надеясь в последнюю секунду увидеть, как дрогнули глаза сына, обратили на него свой воскресший взгляд. Но сын не воскресал. А сам он продолжал жить, ощущая эту жизнь как нестерпимую боль.

Это он, отец, повинен в гибели сына. Он торопил штурм, побуждал командующего наращивать темп наступления, зная, что на главном направлении удара воюет сын. Толкал сына на штурм, выдавливая отряды Басаева. Подставлял под взрывы и пули его пушистые брови, сияющие глаза, родинку на плече, милую застенчивую улыбку, когда тот просил мать посидеть у его изголовья, манеру морщить лоб, когда разучивал заданный в школе стих. Он знал, что потери растут, особенно среди младших офицеров, которые вместе с личным составом ходили в атаку. Не отозвал сына с опасного направления, не перевел его в резервные части, охранявшие расположение ставки, стоявшие на блокпостах при подъездах к Грозному. Одержимый своим замыслом азартно и страстно, принес в жертву сына. В их последнюю встречу, когда приехал на передовую к сыну, он не внял предчувствию, подавил в себе вспышку страха. Не обнял, не поцеловал на прощанье сына. Только махнул рукой с брони отъезжавшего «бэтээра».

Это он, вопреки настояниям жены, увлек сына в армию. Романтично возжелал, чтобы сын наследовал его офицерскую долю. В момент, когда армия гибла, эта доля была непрерывным унижением, бедностью, потерей смысла, тоскливым созерцанием того, как мерзавцы, захватившие власть, губят страну и армию. Мучила невозможность противодействовать преступлению, поднять полк в ружье, двинуть его на Москву. Жена не отпускала сына в училище. Находила у него таланты музыканта, художника. Плача, раскладывала под лампой ворохи разноцветных рисунков, на которых не было солдат, танков, стреляющих самолетов, а фантастические животные и деревья, сказочные цветы и птицы, и в райском саду под яблоней сидели, обнявшись, большеголовые, большеглазые мужчина и женщина – они, его мать и отец.

Как он расскажет жене о гибели сына? Как появится в доме и, глядя в ее испуганное, ожидающее лицо, расскажет, что сын убит? Как повинится перед ней? Как станет жить всю остальную жизнь, глядя в ее пустые, обезумевшие, не прощающие глаза? Как сможет выносить эту боль, когда любая их встреча, любая минута, любой предмет в доме станут напоминать о сыне? О том чудном мартовском дне, когда оба, молодые, счастливые, впряглись в дровяные санки, натягивали тугой ремешок, протаскивали санки по талым снегам и сын, укутанный в шубку, румяный, как снегирь, понукал их, хохотал, подымая березовый прутик?

Мысль о горе жены была такой же страшной, как мысль о смерти сына. Была ее продолжением. Непомерным, невыносимым увеличением. Возникло безумное намерение. Чтобы прервать непосильные страдания, скрыться от них, он вытащит пистолет и пустит себе пулю в висок. Уравняется с сыном, будет лежать с ним рядом на этих расколотых кирпичах. Или возглавит штурмовую группу, пойдет впереди солдат, в рост, не таясь, чтобы срезала его пулеметная очередь, и тогда они вместе с сыном окажутся рядом на брезентовых грязных носилках.

Это смертельное чувство вины, желанье истребить себя сменились лютой ненавистью к чеченцам, убившим сына. Ослепляющей злобой к проклятому городу, который уже дважды сносился до основания и все еще выступает на поверхности остатками уродливых зданий, дырявыми окнами, где засели стрелки, черные, как черти, неутомимые, как злые обезьяны. Эта ненависть была столь сильна; что в мыслях он подымал одинокий бомбардировщик, летел из-за Урала, пересекая степи и горы, и кидал на ненавистный город атомную бомбу. Видел из кабины белое бельмо взрыва, раскаленную медузу ртутного пара, капустный кочан ядовитого дыма, огромный пепельно-розовый гриб истребленной материи. Пусть на месте города образуется огромная воронка, в нее натечет отравленная, светящаяся ночами вода. И всяк, кто глотнет ее, явившись из сел, прыснет себе на лицо, спустившись с гор, пусть превратится в урода с двумя головами, с ластами вместо рук, с водянистым гниющим черепом, с выпученными, белыми, невидящими глазами. Он желал убийцам сына не просто смерти, а адской, нескончаемой муки, длящейся из поколения в поколение, чтобы все остальные народы шарахались от изгоев с ликами мертвых эмбрионов.

Он не мог рыдать. Рыдания зарождались, как донные пузыри, двигались наверх, но не достигали губ, не воплощались в слезы и стон, а тяжелыми булыжниками падали на дно души.

Он поднял голову. На стене, среди сломанных балок и сдвинутых перекрытий, окруженная тлеющей ветошью и расколотой штукатуркой, висела картина. Почти не потревоженная, не поврежденная взрывом. По зеленому античному морю, среди солнечных всплесков шли люди. Белая вереница, не касаясь стопами воды, не проваливаясь в глубь моря.

Полковник смотрел на картину, стараясь что-то понять и вспомнить. Вспомнил – картина называлась «Хождение по водам». Ее нарисовал полубезумный художник Зия, которого он, полковник, использовал агентурным источником в своей операции против Басаева. Вид этой картины породил в нем образ проклятого Шамиля, главного виновника случившейся беды, убийцы сына. Чернявая, бородатая, с кривым, медленно говорящим ртом, мокрыми розовыми губами голова смотрела на него фиолетовыми чернильными глазами. И такую спасительную ярость испытал Пушков, такую объясняющую и побуждающую ненависть, неодолимое желание оторвать эту голову от тела, кинуть ее на дно эмалированного таза, пустить по Волге и Дону. Чтобы люди выходили к берегам, смотрели на эту мертвую, лысую, неопасную голову, убеждаясь, что настал конец их мучениям, пришло избавление от унижений и страхов и они, а вместе с ними он, Пушков, отомщены.

Нет, он не пустит себе пулю в висок. Не пойдет в безумную атаку на пулеметы чеченцев. Он доведет до конца разведоперацию и подымет за бороду оторванную башку Басаева.

Начальник разведки закрыл глаза сыну. Сунул в карман на груди носовой платок, потемневший от сыновьей крови. Услышал снаружи громкий нарастающий стук пулемета, рокот подлетевшего «бэтээра». Вместе с бойцами спецназа нес к люку тело сына, поддерживая его светловолосую голову.

В штабе полка к нему подошел Сапега.

– Товарищ полковник, прошу извинить, что обращаюсь в такую минуту… Поступила информация от источника… Литкин был у художника… Чеченцы выходят на связь… Сегодня возможен контакт… Прикажете мне выходить на связь?

– Моя работа, – сказал полковник. – Валеру отвезу и вернусь…

Сидел в глубине «бэтээра», ослепляемый низким солнцем, бьющим в бойницы. Держал руку сына, которая стала холодной, утрачивала гибкость и мягкость.

Генерал-лейтенант на командном пункте, развернутом на верхней площадке изглоданного снарядами многоэтажного дома, вел управление боем.

Начавшийся утром на отдельных участках, бой разгорался, захватывал своими вспышками, рокотами, косматыми дымами все новые и новые районы. Из отдельных лоскутьев, огненных мазков и линий сливался в общую картину штурма, которая была явлена глазам генерала медленными клубами копоти, тусклыми отдаленными мерцаниями, мутными молниями реактивных снарядов. Дополнялась звуками разрывов на центральных площадях и окраинах, рокотами артиллерии, наносившей огневой удар перед атакой штурмовых групп, чавканьем танковых пушек, долбящих фасады с засевшими снайперами. Эти зрительные и звуковые образы лишь обогащали представление о бое, который, ежеминутно меняя контур, открывался генералу в потоках боевой информации. В докладах командиров полков, в охрипших, дышащих в рации и телефоны голосах штабистов, в карте начальника штаба, на которую тот цветными фломастерами наносил неровную кромку, где сталкивались атакующие армейские части и оборонявшие город чеченцы.

Информация шла непрерывным тревожным валом. В районе универсама чеченцы контратаковали, и начальник артиллерии, задыхаясь от кашля, называл по рации цели, которые утром были в тылу наступавших. Один из домов переходил из рук в руки, и генерал приказал оставить его, отойти на исходный рубеж, направил на дом плазменный удар танкового огнемета. Над окраиной был подбит вертолет разведки, и пока пилоты выводили горящую машину из зоны обстрела, начальник авиации связывался с командирами полков, требуя выдвижения в предполагаемый район приземления.

В туннеле у центральной площади были сожжены два танка, оглушенный экипаж отстреливался, пока к нему пробивалась бронегруппа спецназа. Звонил из Моздока командующий, требуя доложить обстановку, и генерал докладывал, заглядывая в исчерченную фломастером карту, одновременно слушая позывные «Фиалки», у которой кончались боеприпасы, делал ужасные глаза заму по вооружению, грозно кивая на рацию, торопя колонну «Уралов», подвозивших на передовую снаряды. В Старопромысловском районе вышла группа боевиков с белыми флагами, и генерал приказал не стрелять, принять капитуляцию.

Казалось, в город упала с неба огромная шаровая молния. Ртутный шар мерцал сквозь копоть, вспыхивал слепящей поверхностью, окутывался черной гарью испепеленного вещества. Генерал, управляя боем, держал этот огненный шар в каменной оболочке города, не давая ему истечь жидкими ручьями огня, уйти в глубину, израсходовав разрушительную силу, улетучиться, растеряв в пустынных окрестностях свое электричество.

Он радовался, когда после его приказов удавалось добиться успеха. Огорчался, когда его команды тонули в безволии и усталости ослабевших частей. Пугался, когда мембрана передовой начинала выгибаться в обратную сторону под давлением бесстрашной чеченской атаки. Возбуждался и ликовал, благодарил командира полка, когда фронт выпрямлялся после удара по чеченскому флангу. Он перемещал в городе танки, поднимал авиацию, управлял огнем батарей. Видел, как его воля, командирская страсть, мгновенная прозорливость управляют огромной махиной штурма. И при этом знал тот предел, за которым его приказы не действовали, его воля была бессильна, его разум не мог охватить внеразумную, непостижимую сущность боя.

Ртутный шар штурма жил своим внутренним смыслом, питался глубинным раскаленным ядром, из которого черпал энергию. Эта внеразумная энергия штурма складывалась из ярости мотострелка, холодной зоркости снайпера, ненависти горевшего в танке танкиста, бесстрашия взводного, поднявшего в атаку солдат. Она складывалась из отваги молодого чеченца, кинувшего на корму «бэтээра» гранату, из криков «Аллах акбар!», с которыми отряд смертников появился в русском тылу. Генерал знал предел своим командирским возможностям. Управляя боем, одновременно уповал на таинственную, витавшую над полем боя силу, именуемую Удачей Войны. Просил у этой грозной, полыхавшей страстью и ненавистью силы, чтобы она помогла войскам. Верил, что Бог Войны услышит русского генерала. Пошлет победу войскам, ведущим праведный бой за свой русский город Грозный.

К вечеру, когда солнце село в дымные развалины и город остывал, как огромный, спекшийся кусок шлака, ему сообщили, что у Музея искусств погиб сын начальника разведки, лейтенант Пушков. Эта потеря, одна из сотни дневных потерь, уколола его ноющей болью, и он устыдился, что в этом больном чувстве вместе с состраданием к полковнику присутствовали досада и опасение, – теперь начальник разведки выбит из строя, горе парализовало его ум и волю, и операция «Волчья яма» поставлена под угрозу. Он тут же забыл об этом, потому что из Москвы звонил начальник Генерального штаба. Требовал доложить обстановку, потери, уровень снабжения войск. Генерал обстоятельно, поглядывая в исчерканную карту, докладывал начальнику Генштаба. А когда окончил доклад и положил телефонную трубку, ему сообщили, что полковник Пушков просит его принять.

– Товарищ генерал, разрешите…

Полковник, появившийся на командном пункте, среди капроновых мешков с песком, маскировочных сеток, проложенных вдоль, стен проводов, выглядел черным, словно кожа его, как железнодорожная шпала, была пропитана креозотом. Глаза под костяными надбровными дугами казались провалившимися и огромными.

– Разрешите доложить. Противник по агентурной линии вышел на связь. Люди Басаева готовы обсудить мои предложения. Утром в районе одноэтажной застройки намечен контакт. Прошу разрешить пойти на контакт самому.

Генерал встал из-за фанерного, с выдвижными ножками, походного стола. Подошел к полковнику. Стиснул его за плечи, прижимая к груди.

– Анатолий Васильевич, родной, знаю твое горе… Слов нет… Держись по-мужицки… Тебе еще к жене возвращаться… Для этого силы нужны непомерные… Поклонись от меня ей в ноги… Не уберегли мы твоего Валеру…

Он посмотрел в лицо полковника, страшась увидеть в нем бездонное горе. Лицо казалось каменным, непроницаемым, с грубыми жесткими линиями, нанесенными каменотесом. Только глаза, не успевшие окаменеть, сверкали из глубины черного, как булыжник, лица.

– Разрешите, товарищ командующий, осуществить контакт самому.

– Зачем?.. Оставайся с сыном… Тебе его везти до родного порога… Будет слез море… Здесь у тебя есть заместители. Они пойдут на контакт.

– Лучше меня никто не знает задачу. Все тонкости у меня. Только я сумею навязать Басаеву нужное нам решение. Легенда отработана. Я лично работал с агентурным источником.

– Анатолий Васильевич, риск велик. Они могут вам не поверить. Захватят, станут пытать. Они шашлыки из наших пленных готовят. Они до правды огнем и ножом доберутся. Вырежут ее вместе с печенью.

– Мне нужно идти на контакт. Кроме меня некому. Из меня они правду не вырежут.

Генерал смотрел на полковника, который казался каменным истуканом. У него нет жил, которые можно вытягивать. Нет внутренних органов, которые можно отбить. Нет крови, которую можно сливать в эмалированный таз. Есть только дрожащие черным кристаллическим блеском глаза, глядящие из глубины грубо отесанного камня.

Генерал был бессилен ему отказать. Понимал, что полковник должен пойти на задание, смертельно рискуя, чтобы в этом смертельном риске, готовя врагу отмщение, сберечь свой разум от непосильного горя. Сохраниться в эти первые, непосильные часы страданий, чтобы приготовить себя к еще большим, предстоящим страданиям.

– Хорошо, Анатолий Васильевич, идите… Мы будем отслеживать ваш контакт… Вернетесь, немедленно доложите… С Богом… – Генерал снова обнял его за плечи, отпуская. Смотрел, как колышется задетая полковником драная маскировочная сеть.

Глава десятая

Начальник чеченской разведки Адам шел на связь с офицером российской армии. За деньги русский предатель предложил указать коридоры, свободные от минных полей. По этим безопасным проходам отряды Шамиля Басаева могли беспрепятственно выйти из города. По условиям встречи оба, без сопровождения и охраны, должны были сойтись поутру в районе одноэтажной застройки, на ничейной полосе, в жилище блаженного художника. Адам, подозревая вероломство русских, выпустил к месту предполагаемой встречи летучий отряд разведчиков, и те прочесали сады и развалины, заглянули во дворы и дома. Убедившись в отсутствии засад, не встретив ловушек спецназа, засели на близком удалении от кирпичного, со снесенной крышей, дома. Сквозь голые яблони, мерзлые виноградники просматривали морозную синеву с красной, освещенной солнцем стеной, готовые к скоротечному бою.

Адам, одетый в кожаную турецкую куртку, в каракулевую шапочку, краснобородый, ладный, шел, засунув руки в карманы. Похрустывая снегом, бодро и зорко оглядывая изгороди и ворота, редкие, от дома к дому, отпечатки следов, оставленных последними обитателями выморочного района.

Нашел разоренный дом художника. Сквозь растворенные ворота, пробитые минными осколками, проник во двор и увидел на снегу два стула, приготовленные заботливым хозяином. На одном сгорбленно, глядя себе под ноги, сидел человек в осеннем нетеплом пальто и потертой кожаной кепке. Адам издалека почувствовал в человеке необъяснимую тяжесть, словно тот был отлит из чугуна. Казалось, ветхий стул едва удерживает его вес. И это первое наблюдение неприятно задело Адама. У него было хорошее настроение. Накануне удалась его военная хитрость. Штурмовая группа русских поверила магнитофонной записи, как фазаны на манок, вошла в заминированное здание и вся погибла от взрыва фугасов. Радиоперехваты, которые он изучал всю ночь, показывали, что во время взрыва был убит сын высокопоставленного офицера штаба, за что Адам получил благодарность от скупого на похвалы Шамиля.

– Здравствуйте, – по-русски приветствовал человека Адам. – Как дела? – легкомысленно, усмехаясь, спросил он, усаживаясь на стул. – Не замерзли?

Человек медленно поднял на него глаза, и Адаму показалось, что веки, прикрывавшие серые, глубоко запавшие глаза человека, были отлиты из тяжелого металла и человек, чтобы их приподнять, напружинил бицепсы, мышцы живота и плеч.

– Ближе к делу, – сказал он. – Я подполковник Мартынов Виктор Федорович, замначальника инженерно-саперной службы группировки. У меня есть карты минных полей на стыке полков вдоль Сунжи. Могу показать бреши в кольце блокады, проходы в минных полях, места предполагаемого минирования. Есть участки, слабо прикрытые, с малой концентрацией огневых средств. В течение ближайших дней их предполагается закрыть минными полями. Пока есть время, возможен проход. Если это вам интересно, давайте разговаривать.

– А что, если не секрет, заставляет вас, товарищ подполковник, идти на это? – Адам, почитавший себя за тонкого психолога, всегда старался разглядеть в собеседнике неразличимое ядро, которое каждый был склонен скрывать, помещая его в разноцветное мерцание маскирующих ложных эмоций. Сидящий перед ним человек казался непроницаемым, как железная дверь, сшитая из металлических листов, с заклепками, примитивными засовами и замками. «Тюрьма», – усмехнулся Адам, стараясь заглянуть в смотровой глазок, чтобы узнать, кто содержится в камере, какой узник скрывается за железной склепанной дверью. – Нужда заставила или любовь к нам, чеченцам?

Полковник Пушков, облаченный в гражданское пальто, с тесной кожаной кепкой, чувствовал тонкие чуткие щупальца, которые тянутся к нему от чеченца. Стараются проникнуть в сознание, угадать, подсмотреть, подловить. Словно осторожный, пульсирующий осьминог со множеством мелких присосок обшаривал его душу. Пушков закрывался угрюмым железным занавесом, которым заслонял свои мысли и чувства, следя за тем, чтобы они не просочились в случайную щель. Горе, которое он испытывал, и было железным занавесом, отделявшим его от чеченца.

– Нужда заставляет, – глухо ответил он. – Скоро на пенсию, а ни квартиры нет, ни черта. Хоть как-то на этой проклятой войне заработать!

Адам испытал разочарование. Дверной глазок оказался замазанным, внутренность камеры оставалась невидимой. По краткому глухому ответу было невозможно понять, лжет человек, ловко скрывая свои эмоции, или он – туповатый русский мужик, утомленный войной и безденежьем, решивший продать секретную боевую информацию, как продали его самого, послав из общежития в необустроенном гарнизоне прямо сюда, в холодные палатки, под пули и минные взрывы, чтобы после, когда завершится эта нужная политикам бойня, снова вернуть его в общежитие, в гарнизонную тоску и безденежье.

– У вас большая семья? Есть дети?.. – Адам сделал сострадающее, сочувствующее лицо, решив расположить человека своей сердечностью, интеллигентным вниманием. Почувствовал, как что-то глухо ударило внутри человека, и тот дрогнул, как вздрагивает от удара броня, останавливая в своей вязкой стальной глубине бронебойный сердечник.

– Есть дети, – ответил Пушков, испытав мгновенную, невыносимую боль. Словно оторвался тромб, пролетел сквозь артерию и встал в сердце, и оно начало взбухать, достигая бычьих размеров.

– Сколько вы хотите за свой товар? Во что оцениваете информацию? – Адам знал этих деморализованных офицеров разложившейся русской армии, готовых за малые деньги торговать секретными сведениями. Раскрывать предполагаемые маршруты колонн. Сообщать сроки и масштабы готовящихся операций. Подставлять под удары гранатометов своих однополчан, с которыми у них не было моральных и профессиональных связей, и было не жалко горящей на дорогах бронетехники, истошно кричащих раненых. Они складывали в свои дешевые чемоданчики и потертые портфели пачки мятых долларов, похожих на огородный салат. Жадно копили добытые на крови соплеменников деньги. Адам презирал их. Но они были драгоценной средой, в которой действовала его разведка, господствовал его изощренный, интеллигентный ум, превосходящий тупых стяжателей.

– За все про все пятьсот тысяч долларов, – был ответ. И ни тени эмоций на тупом и холодном, как наковальня, лице.

– Не много ли? Большие деньги, – усмехнулся Адам и сделал дразнящий жест рукой, словно подбрасывал перед собеседником тугую, спрессованную пачку.

– В самый раз. Кое-кому в полку сунуть придется. Не будут смотреть в вашу сторону, когда вы пойдете.

– Вы думаете, мы пойдем? – Адам испытующе смотрел на офицера, в котором все было плоско, тупо, как это часто бывает у русских мужиков, выращенных из недокормленных крестьянских детей. Но что-то тревожило в нем чеченца. Что-то просвечивало сквозь холодную, напоминающую чугунное ядро оболочку. Какое-то опасное поле. Словно внутри шло скрытое горенье и огненная невидимая сердцевина излучала наружу тончайшую волнистую радиацию. – Мы и не думаем уходить. У нас достаточно продовольствия и боеприпасов. Дух наш высок, а ваши войска выдыхаются. Мы остановим в Грозном русскую армию. Каждый кирпич обмотаем кожей и жилами ваших солдат.

Адам хотел уязвить человека, задеть в нем гордость и честь. Но тот хмуро посмотрел и ответил:

– Не о чем тогда говорить. Я пошел. – И начал подыматься со стула.

– Погодите, – усадил его обратно чеченец, понимая, что метод его не подействовал и он вынужден отступить. – А если мы согласимся? Чем докажете, что это не подставка? Неужели поверим на слово, поведем своих людей по указанному вами маршруту?

– Пошлите разведчика. Пошлите контрольную группу. Убедитесь, что дорога свободна.

– А если и это предусмотрено вашей разведкой?

– Не знаю, вам видней. Но через несколько дней будет поздно. Уязвимые участки прикроют. Мне самому поручено выставлять минные поля на стыках полков.

– Карта с собой? Покажите проходы.

– Только после первого взноса. Сначала предоплата – двести пятьдесят тысяч. Потом посылаете разведку, и если она нормально проходит – остальные. Не вздумайте меня обмануть. Сам пойду в штаб, доложу о вашем проходе. Не вздумайте в меня стрелять, у меня есть товарищ. Тоже пойдет и доложит.

Бешенство окрасило белки чеченца в красный цвет. С трудом останавливаясь, он хватанул с земли горсть снега, жадно вцепился в снежок желтыми зубами.

– Я доложу командованию, – сказал чеченец. – Еще раз, какие гарантии?

– Гарантии – позывной «Алмаз». Басаева предупредили о моем появлении.

Адам ошеломленно смотрел на русского. Тот сидел понуро, неуклюже расставив ноги в грязных башмаках. Смотрел на снег, где только что скользнула пятерня чеченца, оставив бороздки.

– Доложу Басаеву… Встретимся сегодня, как стемнеет, на этом же месте…

Русский кивнул. Адам поднялся, пошел в ворота. Тихо посвистывал, давая знать охране, что свидание окончено. У ворот оглянулся. Человек все так же сидел на стуле, словно ноги его были налиты страшной тяжестью и он их не мог оторвать.

Басаев, выслушав доклад начальника разведки Адама, принял наконец мучительное, назревавшее в нем решение – всеми силами прорываться из Грозного. Это решение в последние дни то приближалось, то отступало. Отодвигалось соображениями стратегии, согласно которой город являлся идеальным рубежом обороны. Честолюбием, питавшимся вниманием и симпатией мира, следившего за обороной Грозного. Страхом неудачи и угрозой больших потерь, возможных в момент прорыва. Оно приближалось настроениями полевых командиров, желавших уйти от массированного огня авиации и артиллерии. Его звериной интуицией, говорившей, что другого такого же удачного для прорыва момента не будет. Призывами второй, воюющей в горах группировки, убеждавшей его, что пора наконец сложить их усилия, соединиться в ущельях, дать смертельной бой обескровленной русской армии, а в случае неудачи покинуть Чечню, уйдя в Грузию или в Дагестан, а оттуда морем в Азербайджан и Турцию. Сражение в Грозном выполнило с лихвой военные и политические цели. Враг был истрепан в уличных боях. Мир содрогнулся, увидев вместо крупного, густонаселенного города дымящийся кратер. Российский обыватель, приветствовавший начало войны, стал колебаться под воздействием умной пропаганды дружественных телеканалов, с которых не сходили похороны, безногие и безрукие раненые, лагеря беженцев, покрытые болячками дети, артиллерийские батареи, стирающие с лица земли мирные села. Либеральные фракции в Думе начинали роптать. В Татарии и Ингушетии, тонко направляемые президентами, начались протесты. Европейский парламент слал и слал в Москву депутации, обвиняя Кремль в нарушении прав человека.

Доклад рыжего хитреца Адама о сегодняшней встрече с посланцем Магната, обещавшего беспрепятственный выход из Грозного, был последним толчком, побудившим принять решение.

Оставались еще опасения, не кидают ли ему, как собаке, кусок сочного мяса, в который упрятана иголка. Не является ли посланец-сапер изобретением русской разведки. Не предал ли его Магнат, вероломный и двуличный еврей, в бегающих глазках которого не угасает ласковый огонек предательства. Но не было времени осуществить агентурную проверку и собрать информацию о заместителе начальника инженерно-саперной службы. Не было времени задействовать связи в Москве и выведать все у Магната. Через день или два русские закроют бреши в кольце обороны, рассеют по берегу Сунжи, по окрестным холмам тысячи лепестковых мин. Подтянут минометные батареи и пулеметные расчеты. Так снегом и льдом закрываются в горах перевалы, отрезая части от баз снабжения, обрекая их на мучительную гибель.

Он верил в свою удачу. Верил в не оставлявшую его хранящую силу, с самого детства проводившую по самому краю, когда под ногами начинали сыпаться камни и он, мальчик, колебался на шаткой кромке, за которой открывалась синяя бездна с мерцающей змейкой реки. Когда грузинские пулеметы выбивали вокруг товарищей и они, умирая, ползли с горы, а их пробивали сердечниками; и пуля ударила в землю меж его растопыренных пальцев, обожгла раскаленным кварцем; когда в Буденновске русский спецназ занял первый этаж, рвался наверх истребляющим яростным валом и премьер Черномырдин остановил их атаку, дал ему коридор для отхода; когда в Дагестане ковровые бомбежки русских стирали горные села, войска сжимали кольцо – Аллах провел его невредимым по горной тропе, куда вслед ему, уже на пустое место, штурмовик ударил ракетой. И теперь эта хранящая сила, открывавшая под сердцем родничок прохладного, сладкого чувства, подсказывала ему, что он должен уйти из Грозного. Русский сапер был деморализованным, продажным предателем, которого отыскали люди Магната. Сам Магнат оставался по-прежнему надежен и верен. Слишком многое их связывало в прошлом. Слишком многое ожидало их в будущем. Общие, неразделенные деньги. Общая, неразделенная нефть. Совместные фирмы на островах Средиземного моря. Совместная кавказская политика, в результате которой один получал экономическое господство, а другой, то есть он, Басаев, – военную славу и власть.

Он принял решение, позвал начальника штаба, и когда тот явился, стал диктовать директиву.

В течение дня и вечера предстояло совершить несколько одновременных действий. Начать немедленное оповещение частей, подготовку конвоя, сбор снаряжения, упаковку архивов и денег, комплектацию боевой колонны, которая пешим маршем, везя на санках тяжелые пулеметы и мины, ночью пойдет на прорыв. Надлежало выделить группу разведчиков и послать ее по маршруту, указанному русским сапером. В случае удачи эта группа передаст по рации подтверждающий короткий сигнал. Одновременно отборный отряд смертников, давших клятву умереть под знаменем Пророка, начнет наступление на одном из участков фронта, имитируя ложный прорыв, отвлекая на этом направлении главные силы русских. Раненые в частях, те, кто может передвигаться, должны выходить из укрытий под белыми флагами и сдаваться русским, обещавшим амнистию. Воспользоваться этой амнистией для восстановления сил, чтобы позже продолжить борьбу. И, наконец, следовало послать голубиную почту в равнинные села, по которым пройдут отряды в направлении гор, чтобы там верные люди готовили провизию и боеприпасы, места ночлегов, койки в больницах, поджидая изнуренную, вышедшую из боев колонну.

Все это тщательно продиктовал Басаев своему начальнику штаба, и тот унес исписанный лист, чтобы превратить его в боевой приказ.

Басаев вышел из штаба на солнечный снег, и охранник поднес ему белую голубку, которая кротко замерла в смуглых волосатых руках. К розовой птичьей лапке был привязан рулончик с запиской, где тайнописью извещалось о предстоящем походе. Басаев принял из рук охранника теплую, пахнущую гнездом птицу. Посмотрел в ее неморгающее крохотное око. Нежно поцеловал в головку и сильно подкинул вверх. Голубка громко зашлепала крыльями, поднялась в сверкание неба и, сделав полукруг в синеве, умчалась, стремительная, легкая, недоступная вражеским снайперам. Вольно неслась над руинами города, над волнистыми предгорьями, где гремели орудия, в туманную даль, на родную голубятню. Через час ее возьмет в руки молчаливый связной и снимет с лапки записку.

Пушков сидел в палатке на передовой, дожидаясь, когда погаснет низкое красное солнце, и в сумерках он уйдет сквозь боевые порядки, в нейтральную зону, в жилище художника. Станет ждать красноволосого, похожего на веселую злую обезьяну чеченца, который привезет ответ Басаева. Этот ответ мог сопровождаться мешком с деньгами, или выстрелом в сердце, или оглушающим ударом в затылок, после которого он очнется в застенках чеченской разведки.

Вошел заместитель Сапега, вкрадчивый и печальный, боясь служебным сообщением потревожить горюющего командира:

– Прошу прощения, Анатолий Васильевич… Командующему доложено о начале операции. Он в Москве, на докладе у начальника Генерального штаба…

– Спасибо… Какая оперативная обстановка?

– Сразу на нескольких участках чеченцы выслали парламентеров с белыми флагами… Сдаются группы раненых, просят их амнистировать… Некоторые едва живы, с пулями в головах… Задействованы все медсредства… Освобождаются койки во всех медсанбатах…

– Отлично!.. – впервые возрадовался Пушков, и радость его была едкой и ненавидящей. – Басаев принял предложение!.. Пойдет на прорыв!.. Освобождается от балласта!.. Спихивает раненых, чтобы не тащить доходяг на носилках!..

– Эфир пустой, никаких перехватов… Вошли в режим молчания…

– Тоже знак добрый… Молчание – знак согласия… Вечером покажу им карту… Проходы в минных полях. Они пошлют по маршруту разведгруппу… Будем ее отслеживать с направлений двух полков. Наблюдатели из разведотделов. Как только группа пройдет, сразу минировать… Минные поля с двойным превышением плотности… Пулеметные расчеты по всему маршруту движения. Минометные батареи пристреляны… Бронегруппы преследования сформированы из состава полков. К утру поедем считать чеченские трупы…

Им владело холодное жестокое знание. Поставленные им тенета были еще пусты. Стая еще рыскала, обнюхивала тропы, вслушивалась в посвисты ветра. Но уже была обманута, уловлена, обречена на расстрел. Звериной хитрости горцев, их неутомимому рысканью, инстинктам погони он, полковник русской разведки, противопоставил свою угрюмую волю, древнее терпенье ловца, навыки охотника, добывавшего зверя в горах и равнинах, на русских реках и в песках азиатских пустынь, среди европейских дубрав и на кромках ледового моря. Его сын убит. Убийцы сына оставались живы, но тоже будут убиты. Его армия измучена, оскорблена и забыта. Но не разгромлена. Одна, забытая Богом, поносимая предателями и мерзавцами, добывала победу для униженной Родины, спасая ее от крушения.

– Вам опасно идти, Анатолий Васильевич. Вы в таком состоянии… Может, возьмете прикрытие?.. – еще раз, сознавая безнадежность своего предложения, обратился Сапега.

– Все будет нормально… Хотя, конечно, войну, как и жизнь, до конца просчитать невозможно… Распорядитесь, чтобы сына не отправляли в Моздок. Вернусь, полечу вместе с ним…

Сапега ушел, приоткрыв на мгновение полог палатки, в которую, как ошалелый вестник, ворвалось вечернее низкое солнце.

Художник Зия принял его в своем разоренном жилище, усадил в глубине сарая, где в тесном углу, напоминавшем овечьи ясли, была защита от ветра, простиралось самодельное ложе художника и на ящиках млела коптилка, окруженная колебанием света. Пушков прошел садами, по мелкому снегу, под звездами, неся на груди карту, уповая на то, что не наткнется на блуждающие группы русских или чеченских разведчиков. Сидел в терпеливом ожидании, запрещая себе думать, сберегая тепло и последние душевные силы, еще не унесенные горем. Зия побормотал, погремел старыми ведрами и кастрюлями и ушел, напевая какой-то таинственный мотив, похожий на вздохи тростниковой дудки. Скрылся в темноте, на другой половине двора, где под звездами мерцала, как льдина, его незавершенная картина.

Пушков услышал налетающий рокот двигателя. Увидел сквозь щели хрустальные вспышки фар. Машина остановилась поблизости, освещая на дороге драгоценно сверкающий снег. Послышались голоса, шаги. На свет коптилки в сарай вошел знакомый чеченец в каракулевой шапочке, с маленькой ладной бородкой. За спиной его высились автоматчики, коптилка осветила их чернобровые строгие лица.

– Салям, – сказал вошедший. – Ждете давно, Виктор Федорович?

Пушков отметил цепкую память чеченца, запомнившего его мнимое имя. Вслушался в интонацию, нет ли в ней скрытой насмешки разведчика, угадавшего эту мнимость.

– Все привез, как обещано, Виктор Федорович. – Он кивнул охраннику, и тот вынес из темноты старую спортивную сумку, тяжелую, с разбухшими боками. – Считайте! – Он расстегнул молнию, и в сумке открылись пачки долларов, перетянутые бумажными лентами, словно их только что получили в банке. – Как условились, предоплата!..

Пушков принял сумку. Вытряхнул на пол, под ноги охранников, ее содержимое. Стал медленно пересчитывать, кидая пачки обратно в сумку. Они падали с мягким шлепком, плотно наполняя суму. Охранники жадно следили, оглядывая пачки черными жгучими глазами. Краснобородый чеченец чуть улыбался. Пушков нарочито тупо, вяло считал, исподволь замечая выражение чеченских лиц, дрожащий язык коптилки, коричневый сумрак в углу, из которого, казалось, выглядывают кроткие овечьи головы, влажные коровьи глаза, куриные клювы и петушиные гребни.

– Все правильно, – сказал он, затягивая молнию, доставая из-за пазухи карту. – Садитесь, сверим маршрут. – Он придвинулся к коптилке, к ее шаткому маслянистому пятну, и раскрыл карту Грозного.

Чеченец достал свою. Они сдвинули карты, сблизились головами, и Пушков авторучкой твердо повел линию от восточных окраин, находившихся под контролем чеченцев, где шли вялые столкновения, к заводскому району, где находились нефтеперегонные заводы и пролегала железнодорожная колея, дальше, на выход, вдоль берега Сунжи, а потом, вывел линию в открытую степь и оборвал ее среди безлюдных холмов, запорошенных снегом пастбищ, заметенных пургой проселков.

– Вот маршрут… Вот фланги полков… Вот опасные зоны, где возможен пулеметный обстрел. Мин нет… Я вам гарантирую, что их не будет два дня. Вы должны успеть… – сказал Пушков, глядя, как чеченец коричневым фломастером повторяет на своей карте маршрут. Наносит огневые позиции, отмечает опасные зоны. И так же, как Пушков, обрывает пунктиром линию на безлюдной снежной равнине. И пока он вел, Пушков вспоминал пустые громадные цистерны, в которых металлический невидимый великан повторял с завыванием «Аллах акбар». Разорванный газопровод с раскаленной трубой, рядом с которой, окруженное теплым облаком, расцвело в снегах розовое деревце. Черную, в белых берегах, Сунжу, по которой, колыхаясь, проплыла узорная скатерть и следом обнаженная молодая утопленница с темной косой. Блестящий, как сахар, наст, по которому семенили раненые собаки, оставляя на снегу красные метки. Все это вспомнил Пушков, следя за фломастером, наносившим маршрут.

– Спасибо, – сказал чеченец, бережно складывая карту и пряча ее на груди.

– Направьте разведку… Пройдет беспрепятственно. В двух-трех местах возможны обстрелы. Постараюсь сделать так, чтобы наблюдатели на это время заснули. Я пошел… – Пушков взялся за сумку, собираясь уйти.

– Сейчас вам не надо идти, Виктор Федорович, – сказал чеченец, деликатно останавливая его руку. – Тут бродит ваш спецназ, еще попадетесь с деньгами, чего доброго. Переждите немного. Мои люди обеспечат вам безопасность. – Он посмотрел на молодых суровых охранников, твердо сжимавших автоматы. – Часика через два, когда разведка доложит результат, я вернусь, и мы вас проводим до линии фронта.

– Не верите? – криво усмехнулся Пушков. – Вызовите позывной «Алмаз».

– Хоть и «Алмаз», а нужен глаз! – пошутил рыжебородый. Вышел, что-то шепнув на ходу охранникам. Вспыхнули хрустальные фары, мотор прокурлыкал и стих. Пушков остался сидеть, вытянув руки к коптилке, поместив их в маленькое светлое озерцо. Чеченцы с автоматами остались у входа, сдвинув литые тела.

Разведка чеченцев, шестеро в маскхалатах, белыми невидимками, просочилась в микрорайоны, прилегавшие к заводским окраинам. Было звездно, и город удалялся, охваченный свечением негасимых пожаров. Башни перегонных заводов чернели среди звезд, как забытые на старте ракеты. Круглые сферы нефтехранилищ казались огромными полосатыми арбузами, озаренные факелом прорванного газопровода. Когда проходили цилиндрические, тускло-серебряные цистерны, в одну из них ударил снаряд. Прожег металл вспышкой, рассыпал по окрестности звонкие осколки. Разведчики залегли, думая, что их обнаружили. Ожидали продолжения обстрела. Но было тихо. Видно, шальной снаряд сошел с траектории и слепо ударил в цистерну.

Разведчики вышли к Сунже, на ветреный белый берег. Сразу несколько осветительных мин взлетело на другой стороне. Медленно закачались, сносимые ветром, отражаясь в черной маслянистой воде. Чеченцы упали в снег, неразличимые в волнистых складках, пережидая, когда погаснут оранжевые, висящие в небе светильники. Прошли вдоль кромки воды, в которой дрожали отраженные звезды, слыша, как осыпается наледь. Достигли подвесного, разорванного посередине моста. И близко, на том берегу, заработал пулемет. Искристые трассы летели к мосту, пули попадали в железные тяги, и от их попаданий искрило, словно замкнуло оголенный провод. Пулемет работал неприцельно, тревожащим огнем, и разведчики, укрываясь в складках, миновали опасное место.

Удалились от реки и некоторое время двигались целиной, пробивая наст, рыхля неглубокий снег. Вышли на проселок, полузаметенный, без следов «бэтээров» и танков, с колеей, оставленной легковушкой, с цепочкой свежих, намятых в снегу следов. Нагнали на проселке темную, размытую фигуру, медленно бредущую против ветра. Это мог быть одинокий беженец, выбредающий под покровом ночи из гибнущего города. Или крестьянин, поздно возвращавшийся от родни из соседнего села. Командир разведки молча указал на бредущего человека, мешавшего их проходу. Молодой чеченец в белом халате бесшумно догнал путника и ударил ножом под лопатку. Тело оттащили с проселка и забросали снегом.

Через два часа они были у околицы темного большого села, где в окошках вместо электрических ламп желтели фитили, опущенные в банки с нефтью. Командир достал портативную рацию и на условленной частоте послал в эфир короткий позывной – «Мансур». Что означало: маршрут проверен, мин нет, потерь, среди разведчиков нет.

Эту информацию принес Басаеву начальник разведки Адам, застав командующего за чисткой оружия – короткоствольного автомата «узи», подаренного иорданцем Хаттабом.

Басаев призвал к себе командира смертников, невысокого, с тихой улыбкой Умара, казавшегося застенчивым подслеповатым пастухом, с черной, рассыпанной по груди ваххабитской бородой, с брезентовой сумкой через плечо, где вместо противогаза хранились Коран и цветные арабские литографии с изображением Мединской мечети, священного камня Кааба и раздвоенного кривого меча, по которому, как вьющаяся виноградная лоза, бежала начертанная заповедь.

– Умар, настал час, когда мы нуждаемся в тебе, как в хлебе духовном. Наши главные силы уйдут на восток прорывать оборону неверных, чтобы соединиться в Ведено и Шатое с братом Хаттабом. Ты со своими шахидами атакуешь позиции русских на севере. Пусть они думают, что это главное направление удара, и бросят туда все свои резервы. Атакуй до последнего патрона, а потом работай ножами. Пробей их оборону как можно глубже. К этому времени мы будем уже далеко. Встретимся с тобой в раю!

– Аллах акбар! – тихо улыбнулся Умар, тронув смуглой рукой пастушью суму. И они обнялись.

Через полчаса отряд смертников в белых халатах, с черными перевязями на лбах, вышел на передовую, где под звездами туманились здания, занятые русской пехотой. Они двигались в рост, пустив впереди цепь гранатометчиков, за которыми следовали бойцы, неся на руках пулеметы. Посты русских увидели белые тени, идущие на их стволы, и решили, что это мираж неостывших развалин, вызванный дымкой пожарищ и светом звезд. Гранатометчики закидали гранатами окна, амбразуры, брустверы, превратив несколько зданий в трескучий пожар, при свете которого были видны убегавшие пехотинцы. Им вслед, не залегая, от живота, били пулеметчики, шагая по спинам убитых, не отвлекаясь на уползавших, с пулями в позвоночнике, раненых.

Прорывая второй эшелон, смертники выстрелами в упор сожгли четыре танка, ударяя сыпучими бенгальскими взрывами, после которых из расплавленной брони начинал дышать ядовитый зеленый огонь. Когда чеченцы огибали раскаленные, с малиновыми пятнами машины, из одной, похожей на раскрытый мартен, забил пулемет и срезал уходящую цепь. Гранатометчики развернулись и с разных дистанций, под разными углами, пустили в танк десяток гранат, превратив его в ошметки летящей стали.

Им попался полевой лазарет, где лежали легко раненные и простуженные солдаты и два военврача, коротая ночь, играли в карты. Чеченцы шли вдоль коек и ножами резали горла раненым, придерживая их за волосы, стараясь не забрызгать маскхалаты кровью. Военврачи, побросав карты, смотрели на истребление пациентов, пока двое с черными перевязями не подошли к ним и не вскрыли сонные артерии, аккуратно положив на стол, где пестрели валеты и дамы, их головы.

Когда они сомкнутой цепью шли по пустынной площади, где, словно лунные кратеры, темнели голубые воронки, им во фланг ударила русская морская пехота. Морпехи соскакивали с брони, устремлялись на площадь, где колыхалась едва различимая, белая на белом, чеченская цепь. Ночь прочертили шипящие комки огня, взрывались под ногами у пехотинцев, но те, словно перескакивая через красные взрывы, приближались к чеченцам. В рукопашной схватке, где в ход шли ножи и саперные лопатки, среди хруста распарываемых сухожилий, смертники потеряли половину отряда, наполнив воронки и выбоины порезанными телами воинов Аллаха, лежавшими вперемежку с парнями из Североморской бригады морской пехоты.

Поредевший отряд вышел на окраину Грозного в районе аэропорта имени шейха Мансура, где начинались блокпосты группировки и стояли врытые в землю «бэтээры» и танки. Смертники двинулись по снежным ухабам, под многоцветьем мерцающих созвездий, светивших, как плоды райского сада. Русские пулеметы встретили их на дальней дистанции и выкосили остатки отряда, уложив его среди черных колючек, торчащих из-под мелкого снега.

Командиру смертников Умару отстрелило крупнокалиберной пулей кисть руки, и он, спотыкаясь, стряхивая кровь с оторванных сухожилий, проник в расположение русской батареи и упал перед блиндажом, в котором укрывался орудийный расчет. Сержант-артиллерист, выйдя из блиндажа с автоматом, осветил фонарем лежащего перед ним маленького человека с темной, рассыпанной по снегу бородой. Обрубком руки он обнимал брезентовую противогазную сумку. В другой руке был нож, которым он хотел дотянуться до артиллериста. Сержант некоторое время рассматривал бородатого человечка, похожего на Черномора, а потом пристрелил его. И Умару казалось, что крылатая дева с розовой грудью и теплым дышащим животом обняла его и, звеня монистами, понесла в лазурь.

Наблюдатели из разведотделов сквозь приборы ночного видения отслеживали движение чеченской разведки по всему маршруту, от нефтеперегонных заводов до Сунжи, с оборванным подвесным мостом, и дальше по проселку, где чеченцы в целях конспирации закололи одинокого беженца. Наблюдатели отпустили чеченцев в село, и системы радиоперехвата, процеживающие эфир над ночной степью, выловили из множества звуков, музыки, телефонных переговоров и электромагнитных помех короткий позывной – «Мансур». Он означал, что маршрут свободен от мин, не простреливается пулеметами и разведгруппа благополучно достигла села.

Из расположений полков к Сунже были выдвинуты аппараты по рассеиванию лепестковых мин. Трубы с негромким хлопком выстреливали кассетами крылатых, словно семечки клена, мин. Мины улетали в ночь, вращая лопастями, мягко приземлялись на берега, холмы, зарывались в снег, устилали речную долину минным ковром. На возвышенность выдвинулись расчеты крупнокалиберных пулеметов, минометным батареям подтвердили заранее определенные цели.

Звезды переливались над черной рекой мерцающим драгоценным пологом, вспыхивали розовым, голубым и зеленым. И каждой звезде соответствовала на земле противопехотная мина, слегка припорошенная снегом.

Глава одиннадцатая

Пушков сидел у коптилки, поместив руки в желтоватое зеркальце света. Смотрел на свои огрубелые пальцы, в складках, морщинах, со следами ружейной смазки, серой металлической пыли. Еще вчера он сжимал остывающую руку сына и теперь хотел вспомнить это прикосновение, вызвать ощущение тающего сыновьего тепла. У входа в сарай, по обе стороны деревянной двери, сидели чеченцы, поставив у ног автоматы. Чем-то забавно напоминали фигуры солдат и матросов на станции метро «Площадь революции». Снаружи, в отдалении, гремел бой, удаляясь к северу, к аэропорту имени шейха Мансура. Пушков вслушивался в рокотание взрывов и думал, что это мог быть отвлекающий удар чеченцев, имитирующих прорыв на север. И тогда задуманная им операция вплотную приблизилась к своему воплощению. Либо это был действительный массированный прорыв отрядов Басаева, и его, разоблаченного разведчика, держат здесь, чтобы продлить у противника иллюзию успеха.

Он знал хорошо и любил повторять другим, повторял и сыну, что нельзя просчитать войну. Каждый ее момент таит в себе бессчетное количество разбегающихся вариантов. Множество путей, куда она может повернуть и помчаться. Каждая из этих возможностей связана с отдельной человеческой жизнью. С ее капризами, непредсказуемой страстью, страхом, корыстью, с неукротимыми, вопреки рассудку, стремлениями, необъяснимой здравым смыслом жертвенностью, готовностью умереть за Родину, за Бога, за попавшего в беду товарища. В эти ночные минуты множество составляющих войну эдементов, ее атомарных частичек вошли в хаотическое взаимодействие. Сталкиваются, ударяют друг в друга, расщепляются, сливаются вместе. Выстраивают новую картину войны, искажая первоначальные замыслы стратегов, ослабляют их и сводят на нет или же нежданно, вопреки предположениям, непомерно усиливают.

Он чувствовал себя одной из таких частичек, которая либо уцелеет и составит, как крошка мозаики, новую картину войны, либо погибнет, как погиб вчера его сын. Понимая непредсказуемость слепого самодвижения войны, где тщетны самые хитроумные планы, бессмысленны самые прозорливые замыслы, Пушков старался выхватить свою судьбу из этого слепого потока. Отделить свою неповторимую малую жизнь от огромного скопища других жизней, вынужденных действовать сообща. От месива военных колонн. Воняющих карболкой лазаретов. Закопченных гаубичных батарей. Пикирующих на город самолетов. Уносился к драгоценному дню, который жена, его милая любимая Валя, называла «днем творения». Тогда была сотворена их общая жизнь, их сын, никому кроме них неведомое, одно на всю жизнь переживание, делавшее их неразлучными.

Он заканчивал в Москве офицерское училище. Неделю проводил в казарме, в учебных классах, на стрельбищах и полигонах. Водил боевую машину пехоты и танк. Стрелял из пулеметов и гранатометов. Изучал карту, тактику боя, психологию командирской работы. А на воскресенье оказывался свободным. Выходил в зимнюю, с малиновыми снегами Москву, где начиналась его любовь к Вале, студентке университета, изучавшей русский язык. Они встречались среди солнечных переулков в районе Мещанских улиц. Среди синих, летящих под фонарями метелей на Трифоновской, по которой двигался скрипучий, с замороженными окнами трамвай. У красно-зеленого, колючего, как цветущий в снегах чертополох, храма Василия Блаженного. В белом зале консерватории с серебряными трубами органа. В Третьяковке, куда она водила его, рассказывая будущему пехотному офицеру о владимирских и псковских иконах. Она знала множество увлекательных, неведомых ему вещей. Была говорливой, насмешливой, подтрунивала над ним, называла: «Мой офицер». И среди прогулок, прощаний у ее сумрачного старинного подъезда, в мгновенья внезапной неловкости, когда ему хотелось поцеловать ее близкие дышащие губы, он чувствовал – что-то созревает в их отношениях, приближается, чудесное и пугающее. День, что он теперь вспоминал, был похож на иконостас, где среди золота, лучистого блеска, малиновых и голубых лампад вставали незабываемые видения, каждому из которых он молился.

На воскресной электричке они отправились за город, на лыжную прогулку в деревню, где в детстве он жил на даче у тети Поли, маленькой говорливой старушки, напоминавшей своими сказками, плетением половиков, мурлыкающим премудрым котом пушкинскую няню. Электричка неслась в морозной метели сквозь солнечные пригороды, краснокирпичные ангары, курчавые сиреневые дымы, туманные дубравы и рощи, разноцветные поселки, голубые от снега и блеска поля. Еще на перроне, когда входили в вагон, устраивались на желтых деревянных скамейках, укладывали на полку лыжи в чехлах, она снимала пушистые варежки, разматывала розовый шарф, и он видел, как нежно белеет шея у ворота ее теплого свитера, и она удобно, словно птица в гнезде, устраивается у окна, и вагон наполняется длинноносыми старухами, везущими с рынка пустые корзины, подмастерьями, подгулявшими после ночной смены, разбитными парнями и девахами, лузгающими семечки, печальными и строгими женщинами в черных платках, едущими то ли с похорон, то ли в дальние монастыри на богомолье, – еще на платформе ему вдруг подумалось, что они отправляются не просто на лыжную прогулку, а в длинное странствие, из которого, быть может, им нет возврата в прежнюю жизнь, где они жили порознь, и эта зеленая, с заиндевелыми окнами электричка увозит их обоих в иную судьбу.

Мчались мимо Снегирей с белыми ослепительными березняками, солнечной опушкой, перечеркнутой голубым и рыхлым заячьим следом. Мелькнула Истра, похожая на кошелку румяных яблок. В морозном тумане, розово-зеленый, в башнях и золотых куполах, проплыл Новый Иерусалим.

– Ты так смотришь на меня. О чем думаешь? – спросила она, улыбаясь, зная, что он любуется ею, смотрит, как в ее зеленых глазах мелькают блестящие точки, отражаются снежные поля, сосняки, заиндевелые колокольни, маленькие, под синим льдом, речки.

Он не ответил. Знал, что она, сидящая перед ним, с маленькой пестрой варежкой на коленях, с теплой, нежно дышащей на шее жилкой, с радостными, отражающими солнечный мир глазами, она – его любимая, ненаглядная, суженая. Их подхватила звенящая электричка, несет обоих в уготованное им будущее.

Они вышли в Холщевиках, под огромными косматыми елями. Оказались в студеной синеве, где высоко, среди янтарных пятен, краснели шишки, а внизу, у корявых стволов, струилась лыжня. Он ставил в два узких желоба свои зеленые остроконечные лыжи и ее, голубые. Застегивал ей крепления, помогал вдеть в ременную петлю руку в пушистой варежке.

– Чудесно! – сказала она, толкнувшись скрипнувшей палкой, преодолев малый льдистый отрезок лыжни. – Я загадала желание. Кто встретится на пути, у того спрошу заветное слово. Оно будет нас всю жизнь охранять.

Он тоже верил, что две тонкие, проложенные в снегу колеи, в которых скользили их разноцветные лыжи, ведут в заповедное царство. Кто-то их ждет, знает об их приближении. Развесил в высоте смоляные шишки, зажег у корней янтарные пятна, проложил две тонкие слюдяные дорожки.

Скользили под елями, она впереди, он сзади, почти касаясь зелеными деревянными остриями ее голубых полозьев. Достигли накатанной, глянцевитой дороги с хрустящими отпечатками тракторных колес, вмятинами подков, с морозными раздавленными комьями конского навоза. Лыжи разъезжались, стучали. Он поддерживал ее, скользя рядом, глядя на далекую колокольню, на гуляющие в полях солнечные метели.

В лесу он шел первым, продавливая пышный снег, огибая стволы, осторожно придерживая ветки орешника, чтобы гибкий прут не хлестнул ее. Она пробиралась в его распахнутой борозде, и казалось, кто-то смотрит на них, сопутствует им – и в лесном овраге, полном густой синевы, и на ледяной речке с черно-серебряной журчащей проталиной, и в кустах бузины с засахаренными розовыми почками.

– Кто-то здесь есть… Кого-то мы встретим сейчас… Кто-то скажет нам волшебное слово…

На опушке снег казался желтым, горячим под стволами сосен. И оттуда, из сугробов, из красной смолы, из туманной хвои выпрыгнула лисица. Длинная, на низких лапах, с толстым пушистым хвостом, выгибала чуткую спину, выделывала дуги, вышвыривала буруны снега. Оглянулась на них восхищенными, смеющимися глазами и, как волна золотистого шелка, пропала, оставив на поле голубой рыхлый след.

– Что я говорила!.. Вот кто нас встретил!.. Сказал заветное слово!..

Перед ними выпукло, ослепительно открылось поле, словно здесь, среди колючих метелей, солнечной белой поземки чувствовалась кривизна Земли. Они шли по насту, оставляя тонкие, как стрекозиное крыло, полоски, наезжая синими и зелеными лыжами на торчащие из-под снега чертополохи. Из мертвых соцветий вылетали пушистые семена, исчезали в серебряном вихре, становились частью метели. Посреди поля чернел стог клевера, сухой, волокнистый, хранящий в своей сердцевине запахи лета, изрытый мышами, теплый и солнечный в глубине. Они сняли лыжи, улеглись на стог, погрузились в его упругое шуршание, в запахи иссохших стеблей. Сквозь закрытые веки он видел ровный алый цвет своей жизни. Стоило чуть приоткрыть глаза, как ресницы превращали солнце в размытый радужный крест. Ресницы сжимались, и крест становился павлиньим пером, огненной, с перламутровым хвостом кометой. Глаза ее были закрыты. Розовые губы дышали. Казалось, она пьет это сверкание, студеную синеву, огненный, с радужными лепестками подсолнух. Он наклонился над ней, загораживая солнце. Она не открыла глаза. И он поцеловал ее в мягкие душистые губы, слабо ответившие на его поцелуй.

– Еще, – сказала она, не открывая глаз.

Шли через поле молча, пораженные случившимся. Его губам в метели было горячо и чудесно.

За полем открылось Бужарово, деревня с дымящими избами, разрушенной, черноголовой церковью, снежным откосом, под которым, не замерзшая, в темных блестках солнца, текла Истра. Оставили лыжи на скользком крылечке. Обмахнули снег огрызком березовой метелки. Прошли сквозь холодные сенцы, и тетя Поля ахнула, увидев их на пороге своей низкой натопленной избы.

– Ба!.. Толюха!.. – хлопнула в пухлые ладошки. – Большущий!.. Под матицу вырос!.. Это кто ж с тобой?.. Жена?..

И мгновенно опьянев от тепла, знакомого вкусного запаха деревенской избы, в которой пахло углями, керосином, пахучим цветком на окне, старыми полушубками, сундуками, набитыми с лета сенниками, радостно узнавая застекленный образ в углу с бумажной розой, полосатый половик с сонным раскормленным котом, он не ответил на ее вопрос, а только сказал:

– Прими нас… Переночуем, если позволишь…

Захлопотала, завозилась сковородками, мисками. Поставила на стол квашеную капусту с кристалликами льда. Остро пахнущие огурцы с кистью укропа и квелым листом смородины. Они извлекали из сумки московские гостинцы – колбасу, сласти, бутылку красного вина, и тетя Поля, молодо блеснув на бутылку глазами, достала из шкафчика три старинных, дутых лафитника.

– Со свиданием… Спасибо, не забываете…

Тетя Поля потянула к середине стола рюмочку, полную красной наливки. Они чокнулись, выпили сладкую, пьяно-душистую гущу. И сидя за трапезой, слушая рассказ тети Поли о старых деревенских знакомых – кто жив, кто помер, кто съехал в город, глядя на свою ненаглядную, сидящую у застывшего, в ледяных зарослях окна, он вдруг подумал ясно: она, Валя, будет его женой. И она это тоже знает, смотрит на него немигающими серо-зелеными глазами.

Он вдруг почувствовал сладкое оцепенение, словно его опоили сонным зельем или черный, с малахитовыми глазами, кот Баюн, лежащий на цветастом половике, напустил на него сонные чары. Неодолимо, после мороза, выпитой чарки, вкусной деревенской еды, ему захотелось спать. Улыбаясь, глядя слипающимися глазами на беленую, дышащую теплом печь, он сказал:

– Немного подремлю, вы позволите?.. – И уже почти засыпая, полез на лежанку, на теплую глину, поверх которой были накиданы старые пальтушки, ветошь, забытая, ссохшаяся шкурка кролика, качались у потолка сухие пучки зверобоя.

Сон его был сладкий, обморочный, повторявший недавнее путешествие, солнечные поляны, лисицу, клеверный стог, гуляющие по полям далекие серебряные метели, и в этом сне была она, невидимая, любимая, чье присутствие он ощущал как окружавшее его тепло, бывшее в нем и вокруг.

Проснулся, когда за окнами было темно, горела лампа под матерчатым оранжевым абажуром, и под лампой, разбросав по столу колоду карт, сидели тетя Поля и Валя. Щадя его сон, говорили негромкими голосами.

– Просыпайся, Толюха!.. Проспишь второе Пришествие!.. – тетя Поля звала его с печи, и он, легкий, бодрый, соскользнул на половицы толстыми шерстяными носками. Уселся под абажуром, принимая участие в их игре. Она, его милая, сдавала карты, старательно, неумело отделяя от колоды клетчатые лепестки. Он любил ее пальцы, ее сосредоточенную морщинку среди пушистых бровей, шевелящиеся губы, ведущие счет картам. Играя в бесхитростного «дурачка», глядя на разноцветных дам, королей и валетов, на черную и алую масть, напоминавшую огненные и угольно-темные ростки, проросшие на маленьких грядках, он верил, что в этих картах указана их будущая судьба, ожидавшие их перепутья, огорчения, опасности, великие искушения и непрерывная, сопутствующая им любовь.

– Опять ты дурачок, Толюха!.. – по-детски радуясь, смеялась тетя Поля, сбрасывая последние две шестерки. – А на дурачках воду возят!.. Поди-ка ты на колонку, принеси ведерко!.. Самовар поставим!..

Они накинули телогрейки, подхватили пустое ведро, вышли на звонкое хрустнувшее крыльцо, под звезды. Дорога пусто синела среди темных домов. Звезды горели над крышами, над черными коньками, разноцветными ворохами сыпались за гору, переливались, шевелились, живые, дышащие. Чугунная колонка обжигала. Наледь под ней тускло синела. Он подвесил ведро на стертый роговидный выступ, нажал рукоять, и шумная, шипящая, словно газированная, струя забила в звонкое, глохнувшее от тяжести ведро. Он снял ведро, поставил на снег, согревая дыханием замерзшие руки.

– Смотри-ка, ведро-то какое!.. – Она наклонилась к черному глянцевитому овалу, в котором успокоилась вода и сверкали отраженные звезды. Ведро было полно звезд, словно они излились из чугунной колонки. Не только небо было в драгоценном сверкании, но звезды, пойманные, наполняли ведро, чуть слышно звенели, ударяясь о жестяные края.

Он смотрел на высокие, в морозной ночи, соцветия, уронившие в ведро свой драгоценный блеск. На ее лицо, склоненное к мерцающей черной воде, словно она пила этот холод и ледяное сверканье. Осторожно взялся за дужку. Она ему помогала. Стараясь не расплескать тяжелую драгоценную ношу, шли по хрустящей дороге. И ему казалось, что эту ношу небесную они, рука об руку, будут нести всю жизнь.

Пили чай из большого пузатого самовара, украшенного гербами, медалями, названиями старинных купеческих домов. Тетка Поля брала на зубок вкусную московскую конфету, бережно откладывала фантик, пускала из рогатого крана пузырящуюся струю кипятка. Он оглядывал убранство избы, с детства знакомое, неизменное: с тусклым облезшим зеркалом, фотографиями в большой деревянной раме, где двигался от рождений и свадеб к погребениям, и поминкам огромный крестьянский род, истаявший в войнах и революциях. Дорожил тем, что и она, его суженая, видит эту заповедную избу с коричневым потолком, в который ввинчено железное кольцо от зыбки. Белую печь, на которой от лунного света ложились кружевные тени шиповника, тревожа его своими прозрачными зарослями. Старый тяжелый сундук, где в лежалых отсырелых материях тетя Поля сберегала свое блеклое подвенечное платье, и там, свернутый бережно, ждал ее смертного часа темный погребальный наряд.

Где-то глухо и сдавленно пропел ночной петух. Близко, под ногами, повторился сиплый крик, проникая в избу сквозь половицы.

– Где поет?.. – изумленно спросила она.

– В подполе… Мороз больно силен… Спрятала на ночь, чтобы гребни у курей не отмерзли…

Он потянул за железное кольцо в половице. Отодвинул тяжелую доску. Пахнуло землей и сыростью. Тетя Поля подала ему зажженную керосиновую лампу. Они вдвоем, держа перед собой закопченное, с желтым фитилем стекло, спустились в подпол. И увидели молчаливых, нахохленных птиц с мерцавшими рубиновыми глазками. Петух, наклонив сочный набрякший гребень, смотрел на них строго и зорко. Она протянула руку, погладила петуха, его тугие рябые перья, тронула красный зубчатый гребень. Он светил ей, думая, что им открылось истинное устройство мира. Вопреки учебникам и ученым трактатам, они знают теперь, что в центре земли сидит недвижный петух. Следит волшебным мерцающим оком за ходом земных событий.

– Перед сном подышите… А я подругу проведаю… Анюта моя приболела, должно, помрет.

Тетя Поля накинула плюшевую пальтушку, повязала грубошерстный платок. Вышли все трое. Тетя Поля – к соседней избе, слабо светившей подслеповатыми окнами. Они – за деревню, к оврагу, где стояла на отшибе старая кузня. Он помнил эту кузню с детства. Шумно, людно. Дрожит, храпит, водит ушами, дергает испуганным огненным глазом привязанный к станку жеребец. Кузнец, черный, железный, сует на угли подкову, озаренную красным. Плющит, правит ее, рассылает далеко во все стороны долгие чистые звоны.

Кузня давно развалилась. Кровля упала. Вместо нее торчали острые ребристые слеги. Пахло холодным углем и остывшим железом. И сквозь колья на крыше сверкали и шевелились звезды, облепили шевелящимся ворохом каждую жердь, словно разноцветные пчелы.

Они стояли, запрокинув головы. Сквозь колья осыпалась на них прозрачная изморозь, небесная голубая роса. Он вглядывался в деревянные перекрестья. Прозрачное, едва различимое сияние дышало в небе. Словно по небу летело невесомое прекрасное существо, развевая прозрачные одеяния. Он тянулся вверх, сквозь деревянные колья. Хотел дотянуться губами до этого существа, о чем-то молил. Но оно пролетало, опуская на них свой покров, благословляло, сочетало их навсегда этим чудесным сиянием.

Они вышли на пустую дорогу, таинственно мерцавшую среди ночных полей, туманных лесов, под переливами неба. Ушли от деревни, в морозную пустоту, двое среди необъятной зимней равнины, он впереди, она сзади. Гора темнела, окруженная бессчетными небесными мерцаниями, и он, подняв лицо, тянулся на это мерцание. Шел по дороге в гору, быстрей и быстрей, на минуту забыв о ней, испытывая сладкое, мучительное влечение в эту живую бездну, где чудились бесконечные миры и жизни, среди которых крохотной, едва различимой искрой была отмечена его жизнь. Эта, земная, и та, что продолжится по другую сторону бытия.

– Подожди!.. – позвала она издалека. Он встал. Ждал, когда она приблизится.

Они стояли на горе, отдыхая. Она сказала:

– Ты сейчас шел так быстро… Я хотела поспеть… Не смогла, отстала… Ты ушел один… Я подумала, что когда-нибудь случится такое, ты уйдешь, а я отстану от тебя… Буду без сил смотреть, как ты удаляешься…

Ему вдруг стало больно. Он тихо обнял ее на пустой дороге. Прижался губами к ее холодной щеке.

Они дошли до леса. Из сумрачной неподвижности, из черных обвисших елей кто-то молча и строго смотрел на них, и не хотелось входить в холодный сумрак, терять над головой просторное небо.

– Устала… – печально сказала она. – Далеко до деревни…

Послышался слабый хруст, перезвон, негромкое рокотанье. По дороге из леса, слабо освещенный, выкатил одинокий автобус. Старый, похожий на допотопную карету, с хрустальными водянистыми фарами. Остановился подле них. Молчаливый водитель отворил им дверь, и они, благодарные, подсели, устроились на продавленных холодных сиденьях. Автобус катил, поскрипывая изношенным старым железом, нетопленый, ледяной, с мохнатыми от инея окнами.

– Вот так и у нас с тобой… Под старость… Холодный, ледяной автобус с молчаливым возницей повезет нас по пустынной дороге…

Они сошли у дома, смотрели, как удаляется пучок хрустальных лучей, уголек хвостового огня. Окна были темны, в задвижке торчала щепочка – тетя Поля не возвращалась из гостей. С мороза, с обжигающего студеного ветра они вошли в горячую, полную домашних запахов избу. Не зажигали огня. Он помогал ей стягивать телогрейку. С колотящимся сердцем целовал теплый шелковистый затылок. Пугаясь своих движений, ловил под свитером маленькие острые груди. Белую, с голубоватыми полыханьями прозрачных одежд, провел за шаткую перегородку, где у печки на огромной старомодной кровати лежал сенник.

«Люблю… – шептал он, сажая ее в шуршащую травяную глубину, – люблю…» – повторял, целуя ее плечи, ключицы, вздрагивающий живот. Закрыв глаза, летел в светящуюся бездну, в которой, приближаясь, налетала на него сыпучая огненная комета. Взорвалась, словно вспыхнули огромные люстры, высвечивая ослепительной вспышкой потаенные глубины мирозданья, в которых на секунду возникли и тут же забылись картины иных миров. Гасли, разлетались искрами по углам избы, оставляя в середине бархатную пустоту. Чуть искрились у образов с бумажной розой, у оконца с плакучим цветком, у печки с чугунками и мисками.

– Люблю, – сказала она. И не было сил ответить.

Ночью, обнимая ее, просыпаясь в радостном изумлении, видел, как легли на голубую печь лунные тени шиповника, как теплится малиновый лучик лампадки. Слышал, как дышит во сне тетя Поля, как неутомимо трещит за печкой сверчок.

И потом, много лет спустя, нашел на столе ее неоконченный дневник, где она описывала этот «день творения». И лисицу, и клеверный стог, и ведро, полное звезд, и одинокий вещий автобус. И в конце описания был сочиненный ею стих, начертанный круглым, трогательным, почти еще школьным почерком.

Мы с тобой не венчаны,

Мы в избе бревенчатой.

Наши гости званые –

Шубы, шапки рваные.

Наши люстры – звездами,

Стеклами морозными.

Мы с тобою встречные,

Мы сверчки запечные.

Полковник Пушков сидел у гаснущей коптилки в разоренном чеченском доме, под надзором неусыпных охранников. Вспоминал счастливое время, с которым навеки прощался.

Среди ночи зашелестел мотор, захрустела дорога, брызнул свет фар. В сарае появился маленький рыжебородый чеченец, радостный, возбужденный.

– Не замерзли, Виктор Федорович?.. Немного задержался…

– Мне нужно вернуться в расположение части. Могут хватиться, – сказал Пушков.

– Утром вернетесь. Кто ночью хватится?

– Почему не сейчас?

– Командующий велел вас доставить в штаб.

– Для чего? Разве вы не пустили разведгруппу?..

– Пустили.

– Она не прошла?

– Прошла нормально. Без единого выстрела. Маршрут отличный, Виктор Федорович.

– Тогда по договору вторая половина за вами.

– Мы договор не нарушаем. Кавказские люди слово держат. Вторая половина со мной…

Он сделал знак маячившим за его спиной охранникам, и те внесли в тусклый свет сарая, поставили на землю вторую спортивную сумку, почти неотличимую от первой, с тугими, раздувшимися боками. Пушков расстегнул молнию, сумка была набита пачками долларов, оклеенными крест-накрест банковскими бумажными лентами.

– Тогда мы квиты, – сказал Пушков, не став пересчитывать деньги. – Забираю и ухожу. Какие проблемы?

– Проблем нет, Виктор Федорович. Просто командующий хочет вас видеть.

– Поеду к нему с деньгами?

– Зачем? Здесь, у художника оставьте. Вернетесь и заберете. Мы не разбойники. Мы борцы за веру и родину. Ценим помощь друзей. К утру вернетесь.

Пушкова не удивило это требование. Войну не просчитать.

Выслушав вежливо-непреклонное требование рыжеватого чеченца, он понимал, что сопротивляться бессмысленно. Операция, текущая двумя отдельными руслами, выделяет из себя третье, еще неизвестное. К своему завершению она приблизится разветвленной дельтой, вливаясь в безбрежное море войны.

– Поехали, – сказал Пушков. – Зовите художника.

Появился Зия. При свете коптилки казался тонким, прозрачным, лишенным плоти. Шел, почти не касаясь земли, словно победил гравитацию.

– Дорогой Зия, положи эти сумки куда-нибудь в уголок. Утром я их заберу.

Художник кивнул, и Пушкову снова почудилось, что из углов сарая глянули на него кроткими лицами овцы, коровы, лошади и таинственный петух, наклонивший алый зубчатый гребень.

На джипе, стиснутый телами охранников, Пушков продвигался в глубь ночного города, пока еще занятого чеченцами. Чаще возникали посты. В лобовое стекло светили фонарики. В двери утыкались стволы автоматов. Попадались встречные, с приглушенными габаритами автомобили. Грузовик протянул пушку. Сумрачной, едва различимой колонной прошел боевой отряд. В кварталах ощущалось движение, перемещались люди и техника.

Они подкатили к двухэтажному дому, темному и глухому с фасада, освещенному кострами со стороны двора. Там было людно. Тесно стояли дорогие автомобили. Пулеметчики, опоясанные лентами, пропустили их машину.

Пушков понял, что это штаб. Оживление, в нем царящее, говорило о том, что его спешно покидают. Из подъезда выносили ящики, грузили в багажники автомобилей. В костры сыпали ворохи бумаг, и они жарко вспыхивали, освещая руки сжигавших документы штабистов. Какой-то телерепортер двигался вокруг костров, снимая огненные вихри и автоматчиков, грузивших в багажники железные ящики.

– Сразу пройдем к командующему. Он ждет, – сказал провожатый.

Они поднялись на второй этаж, шагнули мимо охранника в обитую кожей дверь, и полковник, оказавшись в теплой, натопленной комнате, увидел Шамиля Басаева.

Сначала Пушков увидел глаза, черные, выпуклые, с фиолетовым отливом, излучавшие пучки угрюмой темной энергии. Потом – большой, переходящий в лысину лоб и бугристый бледный череп, в испарине, словно под костяным куполом шла жаркая непрерывная реакция, питавшая работу фиолетовых глаз. Затем – борода, аккуратно подстриженная, густая, сочно и обильно снабжаемая витаминами сильного, здорового тела. В бороде – малиновые яркие губы, неровные, скошенные, словно их искривило презрение к миру, чью тайну он постоянно отгадывал и не сумел разгадать. И, наконец, – руки, маленькие, крепкие, поросшие волосками, сжимавшие не автомат или ручную гранату, а перламутровую авторучку с золотым пером. Он держал это перо над бумагой, когда вошел Пушков, и их глаза встретились.

Пушков испытал жаркое давление в груди, словно туда, в сердце, хлынула вся его ненавидящая кровь, и он испугался этой мгновенной, выдающей его неприязни. Басаев, его главный враг и соперник, являвшийся бессонными ночами и в ночных кошмарах, знакомый по радиоперехватам и почерку боевых операций, изученный по агентурным разработкам и донесениям, воспроизведенный на множестве фотографий и видеокассет, вдохновитель и стратег обороны несдающегося города, воплощение вековечной, неукротимой стихии, витающей в кавказских ущельях, яростной, враждебной и злой, воспроизводимой в каждом поколении чеченцев, той энергии, что пылает сейчас в его фиолетовых чернильных глазах, вырвалась на равнины России, унесла множество русских жизней, убила его сына, – Шамиль Басаев был перед ним.

Можно было кинуться к нему и ребром ладони под бороду перебить горло, чтобы тот с клекотом отвалился на спинку стула, а из лопнувших глаз, как из раздавленной каракатицы, вытекла бы фиолетовая жижа. Можно было схватить короткоствольный автомат, прислоненный к столу, и ударить в упор, перерезая грудь под меховой безрукавкой, вырывая из нее клочки красной брызжущей плоти. Можно было сдернуть со стены кривой, в серебряных ножнах кинжал, длинным скачком достичь стола и взмахом брадобрея рассечь сонную артерию, пробираясь сквозь сосуды и жилы к хрустящим позвонкам.

Все это прошумело в его разбухшем сердце, и он страшным усилием погасил в себе безумную вспышку. Вернул себе личину равнодушного, тупого ожидания.

Басаев смотрел на вошедшего русского, кому он должен был доверить жизни тысяч бойцов, успех похода, свою собственную жизнь и судьбу, и старался найти в нем признаки вероломства. Что-то ему не понравилось в русском – промелькнувший на лице в первую секунду сгусток чувств, в котором, как в комке пластилина, слиплось и перемешалось множество цветных вкраплений, которые невозможно разъять, расчленить ни первоначальные составляющие. Волнение, похожее на ненависть, Басаев объяснил как страх несмелого человека, оказавшегося вдруг перед могучим врагом. Растерянность могла быть боязнью утраты денег, которые тот получил за предательство. Личина равнодушия и терпения, которую русский вернул на свое содрогнувшееся лицо, была маской хитреца, не желавшего раздражать своего делового партнера. В целом стоящий перед ним человек в поношенном, не со своего плеча, пальто, в потертой кожаной кепке был похож на многих других разложившихся офицеров когда-то великой армии. Басаев презирал стоящего перед ним русского и одновременно нуждался в нем. Подобные этому саперу предатели были для Басаева таким же эффективным оружием, как гранатометы и управляемые по радио фугасы.

– Как вы связаны с «Алмазом»? – спросил Басаев, медленно, тягуче выговаривая слова. – Лично встречались?

– Через военкома Ингушетии. Неделю назад меня нашел приехавший из Москвы член правительственной делегации. Подтвердил, что я могу сослаться на «Алмаз». Но действую я в моих собственных интересах.

– С вами рассчитались? Без обмана?

– Как договаривались.

– Ладно. Мы прочесали ваш маршрут. И до этого наша разведка указывала, что там нет минных полей. Через час мы выступаем. Но я слишком многим рискую. Людьми, оружием, моей собственной безопасностью. Чтобы быть до конца уверенным, беру вас с собой. Вместе пройдем по маршруту. На выходе мы вас отпустим. Вернетесь по обратному следу к своим деньгам.

Глава двенадцатая

Во второй половине ночи, когда наблюдателей морит сон, и все реже, все сонливей взлетают над передовой малиновые сигнальные ракеты, умолкают скоротечные стычки напоровшихся друг на друга разведчиков, прекращается тревожащий огонь батарей, и звезды, не затуманенные дымом пожаров, драгоцветно, словно роса, переливаются в синем небе, начался исход басаевцев из Грозного. Прятали в развалинах минометы, зарывали в мерзлую землю взрывчатку, патроны, ящики с автоматами, надеясь вернуться снова, извлечь на свет Божий готовое к бою оружие. Минировали блиндажи и подвалы, на грузовиках, на легковушках, в пешем строю покидали позиции, стягивались к окраине, к мертвым коробкам сгоревшего микрорайона, откуда намечался поход.

Пленные, извлеченные из подземных нор, те, что могли идти, тянули санки, впрягаясь в ременные постромки. Везли накрытые брезентом минометные трубы, обернутые холстами мины, тяжелые, снятые с боевых машин пулеметы. В подвалах слышались негромкие пистолетные выстрелы – добивали немощных пленных. Охранники ставили на салазки металлические ящики с замками, в которых хранилась казна, расфасованные, в целлофане, пакеты с героином, штабные архивы со списками личного состава подразделений, с именами агентов, внедренных в русское войско, в московские министерства и телеканалы, финансовые документы турецких и арабских центров, поставлявших вооружение и наемников. Отдельный ларец, содержавший свидетельства дружеских и деловых отношений с высшими лицами русской власти, расписки, договоры, записи телефонных разговоров, сунул себе на грудь, под меховую куртку, личный охранник Басаева одноглазый Махмут.

Отряды боевой группировки чеченцев стягивались в микрорайон, накапливаясь в черной непроглядной тени развалин, над которыми сверкали созвездия. Грузовики, легковушки, дорогие мощные джипы останавливались во дворах, среди детских песочниц, грибков и лесенок.

– Сжечь!.. – приказал Басаев, выходя из джипа, покидая его бархатный, благоухающий салон с нежно-зеленым свечением циферблата.

Вскрывали баки. Топливо лилось под днища. Кидали зажженные спички. Машины охватывало шумное пышущее пламя. Сочно, черно-красным огнем, горела резина, обивка салонов. Следовали один за другим гулкие взрывы. Машины дергались, подскакивали, светились насквозь раскаленным железом. Фасады домов освещало бушующее зарево. Издалека оглядывался на него уходящий арьергард. Цокали языками, сокрушенно качали бородами.

Колонна на ходу перестраивалась, удлинялась, свивалась в плотный упругий жгут. Мерно волновалась без огней, без угольков сигарет. Басаев шел в голове колонны, своим тугим ровным шагом задавал темп движения. Экономил силы для трудного перехода, учитывал медленное скольжение саней с поклажей, медлительность изнуренных неволей пленников. Его окружала гвардия, отборные, колыхавшие мускулами и ручными пулеметами бойцы, обступившие своего командира, готовые дать встречный бой. Над ними возвышался одноглазый Махмут. Он был столь высок, что казалось, сидел на плечах у другого, невидимого человека. Строились мальчики-смертники, с обожанием, через головы взрослых, глядящие на командующего, гордые тем, что их поставили в авангард. В колонне, отдельными ее частями, двигались подразделения командующих фронтами, отряды, снятые с различных участков обороны, со своим обозом, оружием, продовольствием, собственными пленными, полковой казной и архивом. По рации связывались с замыканием, с невидимой, ушедшей вперед разведкой, с головой колонны. Весь черный, подвижный строй шуршал, постукивал, скрипел полозьями, звякал металлом, обменивался краткими, непонятными врагу позывными. Когда покинули микрорайон и вышли на просторный снежный пустырь, Басаев приказал:

– Знамя вперед!..

Юноша-знаменосец снял чехол, поднял древко, и ветер подхватил широкую полосатую ткань, на которой в темных складках возникал и пропадал лежащий настороженный волк. Звезды окружали знамя драгоценным сверканием. Знаменосец старался не поскользнуться, взирал на волка, ныряющего в звездах. Слышал шум ветра, колыхавшего полотнище.

Пушкова поставили недалеко от Басаева, среди бородатых молчаливых гвардейцев. Он шел в уже промятой, рыхлой борозде, стиснутый телами охраны, довольный тем, что в его башмаки не попадает снег. Ощущал каждый шаг как медленное, неуклонное приближение к смерти, которая ждала его не в больничной палате под присмотром чутких врачей, не на старческом одре в окружении печальной родни, а в чистом поле под Грозным, в окружении врагов, которым он отрыл волчью яму, и первый в нее упадет. Было остро, странно ощущение этого последнего проживаемого им времени среди ночных снегов, вспыхивающих звезд, ровного топота идущей на смерть колонны.

Басаев то появлялся впереди, то его загораживал великан с разбойничьей темной повязкой. Все внимание Пушкова, вся его зоркость были сосредоточены на ненавистном бородаче, который первый должен был подпрыгнуть на красном, ахнувшем взрыве. Не отставая от Басаева, шагал оператор, неся на плече телекамеру, словно трубу гранатомета. Еще недавно он скакал среди горевших автомобилей, едва не попадая под взрывы. Теперь, в темноте, не зажигая осветительной лампы, шел, держа свою камеру наготове, как охотник на тяге, ожидая появления ночной бесшумной птицы. Пушков догадался, что это Литкин, чьи ролики, проданные иностранным агентствам, он не раз просматривал в разведуправлении.

Тут же, поспевая за Басаевым, шла стройная женщина в теплом комбинезоне, маленьких валенках и пуховом платке. Пушков представил ее с коромыслом, на котором качались полно налитые ведра, она ступала от колодца, роняя на снег солнечную капель. Женщина могла быть русской любовницей Басаева, о которой он знал по агентурным донесениям. Рядом, среди гвардейцев, шел долговязый автоматчик, на голову которого была натянута черная маска с прорезями, где настороженно мерцали белки. Пушков не сразу понял, что это негр. Белки, яркие, словно фарфоровые изоляторы, выделялись на его черном, как вар, лице. Где-то сзади он услышал тихую украинскую речь, догадываясь, что это шагают бандеровцы. Оглянулся, чтобы их разглядеть, но следом легкой походкой шли вооруженные дети, и у одного на груди тихо позвякивал, сталкиваясь с автоматом, хромированный кассетник.

Он шел среди маршевой колонны врага, которую вел на смерть, и ему казалось, что в высоте, повторяя их путь, тянется туманная млечная полоса, как их отпечаток на небе.

– Почему отстаешь, замыкание?.. – услышал Пушков косноязычный, раздраженный голос Басаева, говорившего в портативную рацию. – Так перережь ему горло, суке!..

И где-то в хвосте колонны нож прошел по горлу пленника, обессилевшего в постромках.

Жилые кварталы кончились. Они вышли на железнодорожную насыпь, которая подняла их ввысь, к звездам, оторвав от замусоренных, разрушенных строений. Шагали по железной колее, над откосом, стараясь ступать на шпалы. Пушков чувствовал запах мороженой стали, смотрел в разноцветную высь. И вдруг испытал смертную тоску, невыносимую слабость, от которой подкосились колени, и он вяло перебирал ватными ногами. Смерть приближалась, но он был к ней не готов. Каждая клеточка его была переполнена жизнью, тело было вместилищем горячего дыхания, ровного сильного биения сердца, острых переживаний и чувств. С этим он бы мог прожить долгие годы, пытливым усилием разума, страстной молитвой добиваясь ответа, зачем пришел в этот мир. Кто Тот, что привел его в земную жизнь для страданий и радостей.

– «Арби», я – «Первый»!.. Впереди чисто?.. – Басаев связывался с разведкой, ушедшей вперед.

– «Первый», я – «Арби»!.. У меня все чисто!.. – был ответ.

Басаев сделал неверный шаг, споткнулся о шпалу и едва не упал, выронив рацию. Одноглазый Махмут метнулся в сторону, углядел в снегу маленький черный прибор. Гибко нагнулся, сдувая жарким собачьим дыханием снег с рации. Протянул ее командиру.

Плохая примета. Басаев шел, испытывая дурное предчувствие. Война приучила его верить в приметы. Посылала ему навстречу множество явных и неявных знамений. Предупреждала о своих намерениях, прежде чем послать разящую пулеметную очередь, или взорвать его машину, или истребить из засады лучшую часть отряда. Война вела с ним честную игру, окружая его бесчисленными иероглифами, возвещавшими об исходе боев, о числе потерь, о поведении противника. Он знал и любил войну, как земледелец любит весеннюю пахоту и осенний сбор урожая. Подобно земледельцу, читавшему по закатам, лунным кольцам, полетам птиц неписаную книгу природы, он по крохотным, неприметным иероглифам читал развернутую перед ним книгу войны, вписывая в нее свои победы и подвиги.

Он шагал, чувствуя ушиб колена, успокаивая себя тем, что споткнулся не на левую, а на правую ногу и неприятности, которые его ожидают, не будут роковыми. Оглянулся, отыскивая в сомкнутых рядах русского сапера, – голова русского колыхалась, заслоняемая могучими плечами Махмута, который преданно и зорко мерцал своим единственным, всевидящим оком. Тревога не проходила, и возникло внезапное чувство, что он обманут. Его поставили на эту колею, с которой не дают сойти, прочертили его путь по бумажной карте, и он, как заколдованный, ведет за собой свою армию, не зная куда. Армия, доверяясь ему, послушно и преданно ступает за ним след в след, и он ее ведет на гибель. Эта мысль, как взрыв, поразила его. Басаев еще раз оглянулся, отыскивая в рядах Верку. Углядел ее пуховый платок, угадал в темноте ее любящий взгляд.

Клык шагал в середине колонны, впряженный в сыромятный ремень, тянул за собой самодельные санки с установленным на них крупнокалиберным пулеметом. В его голове возникали и тут же исчезали разрозненные видения, не собираясь в целостную картину. Какой-то пруд, окруженный осокой, с мостками, на которых белоногая женщина полощет белье. Из-под ее рук бегут зеленые блестящие волны догоняющими друг друга кругами. Но кто эта женщина, он не мог вспомнить. Какое-то застолье с винегретами, яишней на черной сковороде, мокрыми стаканами и бутылками. Гармонист, накренив хмельную седую голову, ловко жмет кнопки обрубками пальцев, и кто-то танцует, повизгивая. Но как зовут гармониста, зачем танцуют и пьют, этого он не помнил. Сумрачная, освещенная коптилками комната, солдаты сидят на полу, на разостланном ковре, пьют из хрустальных стаканов сок, и кто-то с беззвучно шепчущими губами вносит в комнату большую стеклянную вазу. Но зачем ее вносит и кто эти пьющие солдаты, он не мог сказать. Словно вырезали крохотную дольку мозга, к которой, как к центру, присоединялись впечатления жизни. Теперь эти впечатления, как лепестки без сердцевины, распались. Сыпались в его сознании, как сор, причиняя муку, отвлекая от простой и тяжелой работы, к которой его приспособили.

Иногда ему казалось, что в его оскопленном сознании что-то начинает расти. Подымается, как срезанный мотыгой корень, выдавливая из себя зеленую почку. Но не хватало жизненных сил. Не хватало света, дождя и солнца. Не хватало грома небесного, после которого из голубой тучи прянет шумный сладкий дождь, вспоит умирающий корень, вылепит из него зеленые острые побеги.

Клык тянул пулемет, и кто-то в разорванном солдатском бушлате, тощий, заросший, надрывался рядом в постромках, кашлял и тихо стонал.

Насыпь полого спустилась и, раздваиваясь, уходила в темное нагромождение кольчатых башен, огромных стальных шаров, тупых, выраставших из земли цилиндров, узорных металлических вышек. Нефтеперегонный завод напоминал другую планету, с архитектурой небывалых городов, с застывшим на старте флотом остроносых ракет, над которыми разноцветно вспыхивал бездонный Космос. Чаши антенн впитывали прозрачные разноцветные вспышки. В глубине темных геометрических фигур колыхалось багровое пламя, подсвечивая серебристые овалы и металлические кружева сооружений.

На дальних подходах к заводу начался минометный обстрел. Несколько мин, посвистывая и завывая, прилетело к насыпи и упало впереди, неярко рванув. Колонна залегла, будто повалился длинный неправильный строй домино, и вместо колыхавшихся высоких фигур на снегу пролегла неровная бугристая бахрома, словно провели плугом.

Басаев, лежа в снегу, связывался по рации с разведкой:

– «Арби»!.. Я – «Первый»!.. Нас обстреляли! Как у вас впереди?..

– «Первый»!.. Я – «Арби»!.. Все чисто!.. Били с левого фланга…

– «Арби», продолжай наблюдение!..

Пушков слышал косноязычные переговоры Басаева, лежа в рыхлом снегу, почти упираясь лицом в башмаки залегшего впереди автоматчика. Минометный огонь был тревожащим, с фланга полка. Не должен был вызвать подозрительность Басаева, а напротив, еще больше усыпить его бдительность. В полку не надеялись на плотность блокады, обстреливали уязвимые места наугад, отпугивая противника.

Колонна медленно поднималась, шевелилась, продолжала движение.

Басаев осматривал нефтехранилища, башни реакторов, связки трубопроводов, заводские строения и пути. Убеждался, что им нанесен минимальный вред. В эту войну, как и в первую, самолеты не бомбили завод. «Ураганы» не клали на заводскую территорию свои разрушительные снаряды. Русские и чеченцы по молчаливому уговору не размещали на заводских площадях свои подразделения, и бои и штурмы не коснулись завода. В этом была заслуга Магната, его влияние на военное руководство русских, которое обходило огневыми ударами промышленные зоны Грозного. В этих трубопроводах и хранилищах была нефть, темно-зеленая тягучая гуща, закачанная перед войной. Она принадлежала ему, Басаеву, принадлежала Магнату. Трубы, соединявшие серебристые башни и клепаные сферы хранилищ, соединяли его и Магната. Связывали их интересы, питали их дружбу, поддерживали их взаимные обязательства. Именно здесь, в этих серебристых шарах, похожих на яйца огромной птицы, было гнездо войны. Отсюда она вылупилась и взлетела, понеслась над Чечней и Россией. Оглядывая матку войны, деля между собой и Магнатом наполнявшую хранилища нефть, Басаев успокаивался. Его покидали подозрения, оставляли дурные предчувствия. Он был нужен Магнату, как и Магнат ему. А им обоим была нужна война, которая здесь, в Чечне, имела образ огромного горящего города, а в мировых банках, где хранились его счета, в хрустальных, отражавших облака небоскребах война выглядела как легкая электронная строчка шестизначных цифр, похожая на бесшумные зеленые пузырьки. И он улыбнулся, и волк на знамени увидел в темноте его оскал, улыбнулся белозубо и тонко.

Верка шла легко. Поспевая за мужчинами, поскальзываясь на плохо протоптанной тропе, она согрелась. Под платком, под теплым комбинезоном, на животе и груди у нее выступила испарина. Она старалась не выпускать из вида своего возлюбленного, благодарная за то, что взял ее в опасный поход. Она не спрашивала, куда и зачем они движутся, что ожидает их впереди. В глубине ее молодого тела образовалась завязь, крохотное мягкое зернышко, которое она различала по слабым звукам в крови, по таинственным перебоям сердца, по непрерывному волнению, похожему на счастливый страх и беспричинную нежность. «Вишенка» – так думалось ей, когда она прислушивалась к себе. Ее обступали вооруженные люди иной породы и крови, нежели она, иных законов и нравов, нежели те, что бытовали среди ее простодушной псковской родни. Поход, в который ее увлекли, мог превратиться в кровавое побоище. Железные резервуары, металлические шары и цилиндры источали едкие удушающие запахи, выглядели угрюмо и страшно. Но Верка улыбалась, всматривалась в себя, в крохотную капельку жизни, повторяя: «Вишенка!» Любила идущего впереди бородатого человека. Любила слабую жизнь, завязавшуюся в ее чреве. Любила окружающий мир, веря, что к ней и к ее любимому он не будет жесток.

Заводы кончились, еще некоторое время тянулась промышленная зона, склады, бетонные заборы, груды металлического лома, а потом все отступило, и колонна вышла в открытое поле с торчащим бурьяном. Небо стало больше, орнамент звезд усложнился, в нем возникли новые мерцающие узоры, туманности, млечные мазки, словно проплыла огромная, переполненная молокой рыба. И среди неба, над головами вооруженных людей, над санями с тюками и пулеметами, над хрипящими от усталости пленными, выложенный алмазами, блистал огромный ковш.

– «Арби», я – «Первый»! Пройди по реке! Осмотри мост! Будь внимателен!..

– «Первый», вас понял! Стою на реке! Все чисто!..

Сунжа зачернела среди белых выпуклых берегов, незамерзшая, медлительная и густая, покрытая легким пухом тумана. Льдистые кромки вморозили в себя сочный блеск звезд. Черная, затуманенная вода слабо мерцала, тускло отражая небо. Колонна свернула к реке, шла берегом, вспарывая наст. Тонкие пластины льда летели из-под ног, сыпались в воду и плыли, пропадая в дымке.

Пушков вслушивался в хрусты и звоны льдинок, вместе с колонной повторяя плавный изгиб реки, зная, что еще два таких поворота, и они втянутся в узкую пойму, начиненную минами. Уже теперь из черноты наблюдают за ними посты. В приборах ночного видения колышется длинная зеленая череда, словно встал и идет по берегу зеленый лес. Его товарищи наблюдают движение колонны, обмениваются неслышными позывными. Быть может, Сапега в белом маскхалате держит у глаз всевидящий ночной окуляр, направил его на Пушкова, видит его, окруженного врагами. Узнал, думает, как спасти, не допустить до минного поля. Дает приказ пулеметчикам открыть пугающий огонь по колонне, после которого чеченцы начнут разбегаться, а он, Пушков, кинется в черную реку и, обжигаясь, бурно дыша, поплывет на тот берег, к своим. Но было тихо. Пулеметы молчали. В ночные бинокли он был неотличим от колыхавшихся, словно зеленые водоросли, похожих друг на друга теней, которые, как по дну моря, тянули зеленые сани с зелеными черточками пулеметов.

Он вдруг вспомнил, как в детстве, проходя с мамой мимо магазина игрушек, увидел в солнечной нарядной витрине детский автомобиль, красный, лакированный, с хромированными частями, с выпуклыми хрустальными фарами. Стал просить маму, чтобы она купила ему машину. Но мама торопилась, что-то сердито ему сказала, и он удалялся от этой витрины, от чудесной, запомнившейся на всю жизнь игрушки. Теперь, идя по насту, он проносил вдоль черной чеченской реки этот солнечный образ, маму, Москву, игрушку.

Тонкая ледяная пластина вырвалась у него из-под ног, слетела к воде, и он услышал слабый всплеск, дорожа этим хрупким звуком, который улавливал его живой слух. Цеплялся за этот звук, хотел с его помощью остаться в этой жизни, наполненной шорохами, звонами, молчанием реки, накрытой прозрачным пухом испарений. Вспомнил, как еще недавно, направляясь на свидание с сыном, увидел плывущий эмалированный таз с аляповатыми цветами и листьями. Что-то говорил о нем сыну. Обещал пустить по реке этот таз, в котором, взлохмаченная, с мертвым оскалом, лежала бы отсеченная голова Басаева.

Это воспоминание было жарким и страшным. Наполнило его прежней ненавистью, истовой, предсмертной верой, что обещание, данное сыну, сбудется. Он стал искать и нашел впереди голову в каракулевой шапочке. Убедился, что Басаев на месте.

Басаев шагал, неутомимо двигая сильными, обутыми в теплые бурки ногами, расталкивая буруны снега. Мысленно отмечал на карте пройденные отрезки маршрута. Колонна своей головой уже просочилась сквозь стыки полков, где в пустотах блокады могли быть заложены мины. Хвост извивался по берегу, и в него не впивались пулеметные трассы, не грохали минометные залпы. Ночь молчала, наполненная мерцаниями и шорохом снега.

– «Арби», я – «Первый»! Соединяйся с колонной!. Уходим с маршрута!..

– Вас понял, «Первый»! Иду!..

Басаев отзывал разведку, намереваясь уйти от реки, погрузиться в холодную непроглядную степь, без проселков и трактов. Углубиться в тылы противника, где у того не было постов и дозоров, а расстилалась волнистая равнина, по которой, маскируясь днем, укрываясь от самолетов, они пройдут к предгорьям. Там соединятся с воюющей группировкой. Хаттаба, хитрого, удачливого йорданца, с кем разделят зоны ответственности, закупорят русских в горах, начнут громить неповоротливую, с растянутыми коммуникациями группировку генерала Шаманова.

Басаев думал о Хаттабе с неприязнью и ревностью. Курносый, с ваххабитской гривой араб, набитый деньгами, неистощимый на военные уловки и выдумки, бесстрашный и неуязвимый, угнездился в Чечне, отнимая у Басаева часть его славы. Мешал Басаеву пользоваться безраздельно репутацией национального героя Чечни. Союз с Хаттабом был временный, вынужденный. До той поры, пока русские не уйдут с Кавказа, не откатятся снова за Терек. И тогда в Чечне будет один герой, один лидер, и этим лидером будет Басаев. А черногривый круглолицый араб, похожий на черный подсолнух, пусть идет в Россию, на Волгу. Подымает татар и башкир. Минирует мосты под Самарой. Берет под контроль атомные станции русских.

Басаев помнил их последнюю осеннюю встречу в горах, перед самым началом вторжения. Тешились, стреляя из гранатометов по фанерным моделям танков. Били из автоматов по русским каскам, подброшенным в воздух. Кидали гранаты в речной омут, из которого, оглушенный, дыша красными жабрами, всплывал осетр. На прощанье обменялись подарками – новенькими именными пистолетами и красивыми пленницами, показав их друг другу без одежд, в военной палатке.

Басаев увидел, как из тьмы появилась группа разведки, измученная кружением по снегам. Встроилась в основную колонну.

Литкин устал. Его щуплое тело изнывало под тяжестью телекамеры, которую он нес на плече. Ноги, обутые в сапоги с одной лишь парой шерстяных носков, замерзли. Но эта усталость, натертое плечо, онемелые ступни вызывали в нем не отчаяние, а романтическое, почти восторженное чувство. Он, еще недавно безвестный репортер, служка по найму, участвует в величественном историческом действе. В военном переходе смельчаков, неустрашимых героев, повторяющих вековечный военный подвиг. Он – свидетель этой войны, летописец крушения Грозного, созвучного с разрушением Трои. Своей телекамерой пишет новую «Илиаду», новую «Гернику», новый роман «По ком звонит колокол». Эти сравнения вдохновляли и восхищали его. Презрительно, с чувством долгожданного реванша, он думал о репортерах, по заданию крупных телеканалов выезжающих на эту войну. Их жалкие позирования на фоне проезжающих танков. Их статичные устные рассказы о боях, в которых сами не участвовали. О потерях, которые не видели. Под защитой бронетехники, заставляя усталых солдат стрелять по несуществующему противнику, они наполняли эфир пошлыми подделками. Именуя себя «фронтовыми корреспондентами», ночевали в купейных вагонах штабного поезда под Ханкалой, выстраивались в очередь за интервью к пресыщенным генералам. Он же, в самой гуще сражений, смертей, пишет свою эпопею. За отвагу и дерзновение хранимый яростным Духом войны, которому поклоняется, как Марсу – красной путеводной звезде, мерцающей рубиновым светом.

Камера была заправлена свежей кассетой, заряженными аккумуляторами. Он сожалел, что в целях маскировки ему не позволено включать осветительную лампу, снимать молчаливый строй, насупленные бородатые лица, стволы автоматов, тяжелые башмаки, рыхлящие снег, санки, сползающие по наледи, пленного, пытающегося их удержать под ударами прикладов. Ждал, когда колонна минует опасный район и шагающий рядом начальник разведки Адам, веселый рыжеволосый злодей, позволит ему включить осветитель.

Он пройдет с Басаевым до гор. Снимет его встречу с Хаттабом. По горным тропам, с верными проводниками, через грузинские перевалы уйдет от этой войны, оставив другим дохлебывать ее кровавое пойло. Привезет драгоценные пленки в Париж, где в современных студиях, на дорогом оборудовании станет монтировать фильм. Весь день – за монтажным столиком, отбирая среди тысячи кадров самые драгоценные и ужасные. А вечерами – прогулки по прохладному сырому Парижу, где на голых бульварах каштаны и липы увешены лампочками, словно каплями дождя. Уютные бары, где можно тихо пьянеть, как герои Хемингуэя, флиртуя с накрашенной молодой проституткой…

Река делала еще один плавный, медленный поворот, прижималась к берегу, оставляя для прохода колонны узкую заснеженную полоску, над которой возвышались холмы. До чистой, вольной степи оставалось немного. Ощущение удачи торопило Басаева, окатывало с ног до головы горячим весельем. Он переиграл врагов, ускользнул от них. Утром, когда штурмовые группы русских ринутся атаковать его позиции, они увидят пустые пулеметные гнезда, оставленные амбразуры, полные гнилого тряпья, и на головы им рухнут стены и крыши, подорванные фугасом. Это шальное, счастливое чувство, знакомое ему на войне, являлось предвестием беды. Как вино, пьянило разум, погружая его в счастливую слепоту, за которой следовали несчастье, засада, потери.

– Я – «Первый»!.. Всем стоять! – передал он по колонне, оглядываясь на сомкнутые ряды. – Командирам подразделений и групп – всем сойти в воду!.. Двигаться по реке! Дистанция от берега два метра! Пленных и снаряжение пустить по земле, под прицелом! Выполняйте!..

Первым сошел с тропы, приблизился к черной воде, стал погружаться в нее, обламывая ледяной припай, распуская уплывавшие чернильные круги. Вода обожгла, проникла в обувь, стиснула колени, плеснула холодной жутью в пах. И глядя, как сползает с берега в воду черная лавина людей, хлюпая, ахая, обламывая прибрежные наледи, он зло и упрямо подумал: русские могли разбросать в этом тесном проходе свои лепестковые мины, но своими штабными умами не смогли учесть горской звериной хитрости, его прозорливой чуткости, древних навыков ведения войны, все тех же в эпоху «стингеров» и реактивных снарядов.

Колонна брела по реке, по пояс, по грудь, держа на весу оружие. Знаменосец из воды воздевал ввысь руки, нес знамя сквозь звезды и речные волны. По берегу, впряженные в сани, тащились пленные. Из воды в них целились, понукали матом погонщики.

Полковник Пушков шел по пояс в воде, раздвигая грудью ледяной плотный холод. Думал, что товарищи его, в ночные прицелы и бинокли наблюдающие колонну чеченцев, с изумлением видят, как зеленые тени движутся по реке, похожие на всплывших утопленников. Знал, что истекают последние минуты его жизни и это движение в ледяной реке – есть последнее его омовение. Если было бы можно, он бы облекся в белые одежды и тогда стал похож на загадочных, идущих по водам людей, изображенных блаженным художником. Но воды его не держат. И не держит земля. Жизнь завершается с каждой минутой, и он не успел в ней ничего совершить, не успел уразуметь ее смысл и закон, и теперь, в непонимании, по воле и замыслу невидимого Творца, идет умирать. Без друзей и сподвижников, без милых и близких, один из которых, убитый, лежит на промерзших нарах, а другая, его ненаглядная, обречена горевать.

Он не роптал. Признавал непостижимую для него правоту молчаливого всемогущего Бога, повесившего над рекой мерцающие миры и созвездья, разноцветными люстрами украсившего его смертный путь.

«Господи! – молился Пушков. – Ни о чем не прошу перед смертью!.. Сделай так, чтобы Вале моей было легче! Пощади ее, Господи!..»

Он черпнул пригоршнями воду. Омыл лицо. Сделал обжигающий глоток. Брел по чеченской реке, глядя, как колышется чеченское знамя, слыша, как рядом матерятся погонщики.

Начальник разведки Адам тихо бранил Басаева за его нелепую выдумку, загнавшую в ледяную реку измученную переходом колонну. Когда они выйдут на берег, одежду сразу скует мороз, и надо еще час пробираться студеным полем до ближнего села, где их ждет ночлег, горячие печи, теплая пища. У Басаева было много диких и необъяснимых капризов, как и у всякого великого воина, о чем Адам узнал в институте, изучая историю римских и греческих войн. То, что Басаев был велик, у Адама не вызывало сомнения. Он посвятил свою жизнь Басаеву, служил ему беззаветно и преданно и знал, что будет вознагражден. Еще недолго, и Шамиль станет признанным лидером Чечни, несомненным героем Кавказа. Оттеснит в тень нерешительного, робеющего перед Москвой Масхадова и пылкого чужеродца Хаттаба, чья жизнь окончится от одинокой безымянной пули, влетевшей в его хохочущий рот. И тогда, когда Басаев станет президентом объединенной Ингушетии, Дагестана, Чечни, он сделает его, Адама, министром своей безопасности. И мир изумится спецоперациям, которые они вместе будут планировать.

Он брел в воде, боясь глубины, ибо не умел плавать. Поглядывал на высоченного негра, торчащего из воды, как черное, обугленное бревно. Ему вдруг показалось, что из реки, сквозь толщу темной воды, всплывает к нему лицо, худое, бледное, с открытыми голубыми глазами. Лицо зарезанного им солдата. Адам плеснул по воде, прогоняя наваждение. Но лицо не пропадало, следовало за ним по пятам, как отражение луны. Он убегал, а лицо его нагоняло, и ему было жутко.

Колонна протащилась по реке, минуя узкие, стиснутые в холмах берега. Вышла на снег, отекая ручьями, чавкая, хлюпая. Мороз превращал одежду в ледовый панцирь, наполнял обувь ледяными колтунами. Люди шли, хрустели ледяными пластинами, в негнущихся тяжелых доспехах, как рыцари. И казалось, тысячи людей гремят цепями, выдыхают вместе с паром стенания.

Глава тринадцатая

Первым подорвался знаменосец. Там, где он шел, возник клочковатый взрыв, тупой короткий удар. Знаменосец подскочил, удлиняя древко, словно делал прыжок с шестом, и знамя, опадая, накрыло его лежащее, с оторванными стопами, тело. Вторым подорвался негр, споткнулся о красный дрогнувший взрыв, раздробивший ему голень. Скакал на одной ноге, стряхивая с другой свисавшую, как носок, окровавленную стопу. Начинал тонко кричать, словно раненый заяц. Третьим подорвался школьник с кассетником. Взрыв прошел вдоль щуплого тела, стачивая руки, лицо, отбрасывая в сторону. Он упал бесформенным изуродованным комком, из которого вдруг брызнула сочная бравурная музыка включившегося магнитофона. Под музыку боевого походного марша следовали взрывы в разных местах колонны. Непрерывная, свитая, как тугой жгут, она рвалась, рассыпалась, расталкивалась этими взрывами. Люди разбегались с нарастающим воем и тут же попадали на мины. Ночь дергалась короткими вспышками, будто лопались маленькие черно-красные нарывы. Вспышка озаряла прыгающего человека, хватавшего руками воздух. Люди шарахались, отскакивали и снова наступали на мины, накрывая оглушенными телами горячие влажные лунки. Минное поле засасывало людей, заворачивало их в огромный вонючий войлок, прожигаемый красными взрывами. Пахло взрывчаткой, паленым мясом, горелой костью. Иные, ошалев, снова кидались в воду, погружали тяжелые ледяные одежды в черноту реки. Но под водой звучали глухие взрывы, и оглушенные пловцы в тяжелых доспехах шли ко дну.

Басаев после первого взрыва, кинувшего ему в лицо колючую землю и тугой шматок жара, видя, как упал знаменосец, как подорванный негр, выпучив огромные белки, раскрыв малиновый белозубый рот, скачет на одной ноге, – Басаев моментальным, распахнувшимся от ужаса сознанием понял случившуюся катастрофу. Она расширялась, охватывала колонну, расшвыривала ее по снежному берегу, по волнистым холмам, где лопались красные язвы. Его охватил ужас – от бессилия, от невозможности удержать на месте колонну, вонзить в нее жестокие, как гвозди, команды, пригвоздить к береговой кромке, остановить обезумевших людей. Он озирался, расставлял руки, словно хотел обнять своих гибнущих товарищей, сгрести их всех, прижать к груди, заслонить от поглощавшей их катастрофы. Он понимал, что обманут. И в этом обмане участвовал не только противник, не только его хитроумная разведка, но и он сам, позволивший себя обмануть, усыпить свои утонченные звериные чувства, выводившие его из засад и ловушек. В обмане участвовали звезды, разукрасившие небеса ложными узорами и знаками. Участвовала река, своими поворотами и изгибами заманившая его на минное поле.

Сзади, на его глазах, среди непрерывных негромких взрывов, гибла его армия. Его лучшие и преданные бойцы, поверившие его мудрому промыслу. Гибли соратники, страстные, своенравные командиры, которые, смирив гордыню, вручили ему судьбу своих отборных подразделений. И этот ужас, невозможность остановить беду превращались в острую, безумную и теперь уже бессмысленную ненависть к обманувшему его человеку. К русскому, в поношенном осеннем пальто и нелепой кепке, бредущему где-то рядом. Через головы он увидел Пушкова, устремился к нему. Выхватил пистолет, протягивая руку:

– Гнида вонючая!.. Убью!.. – Он сделал выстрел, но набегавшие, топающие тела смяли его, отбросили, и выстрел прошел мимо. Вал кричащих тяжеловесных людей разлучил их.

Пушков увидел, как рухнул знаменосец и волк на полотнище был сброшен с неба на землю. В снегу стали открываться огненные скважины, и сила, бьющая из глубины, сначала подбрасывала людей, а потом утягивала под землю. И первая мысль: «Вот она, смерть!.. Сейчас!.. Сию секунду умру!..» Кругом трещал и лопался берег, словно вырастали кочаны огненной косматой капусты, и люди спотыкались об эти кочаны, падали, кто молча, оглушенный насмерть, кто начинал корчиться, хрипеть и кричать. И вторая мысль: «Стоять! Ни шагу! Переждать эти подземные удары и вспышки!..» Но когда рванулся к нему Басаев и в моментальном отблеске ударившей мины Пушков увидел ненавидящее, с оскаленным ртом лицо, на котором выпученные, переполненные лиловым ужасом, круглились глаза, а из протянутой руки ударило мимо виска пышное пламя выстрела, третья мысль была торжеством победителя: «Что, сука, взял? Хлебай теперь кровавое пойло!.. За Валеру!..»

Он видел, как разваливается колонна и люди, взбегая на холмы, сбрасываются оттуда тупыми короткими взрывами.

– За Валеру, мать вашу!.. За сыночка!.. – то ли кричал Пушков, то ли рот его оставался закрытым и этот крик раздавался в горячей, ставшей огромной голове.

Из-за реки, из-за ближних холмов полетели ввысь шипящие струи. Раскрывались в высоте оранжевыми и голубыми люстрами. Осветительные мины словно подвешивали к просторному куполу маслянистые лампады, заслонили звезды, озарили снежную пойму. Снега вспыхнули оранжевым, синим. На черной воде закачались струящиеся отражения, длинные золотые веретена. Под этим призрачным светом бежали люди, отбрасывая черные тени. Рыхлили снег, прокладывая пышные борозды, и в конце борозды бледно ударял взрыв, человек падал, и на спину ему светили из неба ядовитые злые подсолнухи. Гасли, роняя лепестки в реку. А вместо них взлетали другие, словно в черноте расцветала оранжевая огромная клумба.

Люстры озаряли взрыхленный снег, черные, с блестящими наледями башмаки Пушкова, промороженные, как из гофрированной жести, штаны. Мимо, черный на белом снегу, рыдая, полз негр, выворачивая на сторону курчавую голову. Знаменосец, неподвижный от болевого шока, лежал вверх лицом. Были видны его открытые, полные слез глаза и зеленое знамя, в котором прятался остромордый зверь. Мальчик, не выпуская автомат, лежал на спине, и на его маленьком заостренном лице, из черной дырочки рта, летел пар. Пленный волочил сани, пригибался, стараясь спрятаться от жестокого света, и на его рыжебородом лице, белые, как у вареной рыбы, пучились глаза.

Пушков взирал на это шевелящееся, бегущее, как по луне, скопище. На черные, наполненные тенью воронки. На рухнувшие в снег тела. В нем не было страха, а только торжество победителя.

– Сынок, Валера, смотри!.. Наша с тобой работа!..

Ударили пулеметы. С того берега, посылая через реку брызгающие, мерцающие в воде трассы. С ближних холмов, сплошной режущей плоскостью, словно включили циркулярную пилу и она спиливала низкий срез пространства, искря, грохоча раскаленными зубьями. Пули пронзали бегущих людей, отрывали им руки. Всклокоченный бородач прыгал, как через ямы, косолапо и жутко. Крупнокалиберная пуля ударила ему в череп, раскупорила наполненный красным, плеснувший густо сосуд.

Пушков стоял под перекрестным огнем пулеметов, видя, как гибнут враги. Была в нем ярость, сумасшедшая радость, неистовая слепая страсть. Он поднял вверх кулаки, взывал к пулеметчикам:

– Так, мужики! За Валеру!.. За Россию!.. За меня, мужики!.. – Шагнул навстречу пулеметам, размахивая руками, словно дирижировал этим ревущим оркестром под золотыми люстрами неба, где свирепо хрипела музыка пулеметов, ахали взрывы, несся звериный вой истребляемых врагов.

Он подорвался. Ему показалось, что по ногам ударили битой. Бита с хрустом сломалась, и вдоль тела, мимо лица, у расширенных глаз пролетела струя огня. Он упал, почувствовав теплый запах взрывчатки, парной дух размороженной взрывом земли. Острая, глушащая боль пропорола его плоть от оторванных ног до горла, куда вонзился осколок. Он исчез, спасаясь от боли в глухом беспамятстве.

Если бы над поймой летел вертолетчик, вглядываясь в озаренную землю, облетая оранжевые лампады осветительных мин и ракет, или несся на ветряных крыльях Ангел, всматриваясь в черно-блестящую реку и глазированные складки холмов, – они бы увидели множество бегущих людей, над которыми сверкали, как светляки, пулеметные трассы. И множество других, лежащих у маленьких горячих воронок, над которыми стоял туман взрыва и краснели брызги крови. Они бы увидели брошенные сани, разорванные пулями тюки, летящие бумаги и деньги, разноцветное тряпье, среди которого выделялось зеленое знамя с волком. Увидели бы обмороженных, в заледенелых панцирях, воинов, которые падали в реку и, окруженные росчерками пуль, уходили на дно. И других, взбегающих на холмы, пытающихся прорваться в степь, и там, из тьмы, их встречало грохочущее, пышное пламя. И они бы увидали Пушкова, лежащего на спине, без ног, запрокинувшего в небо белое лицо, над которым качался желтый подсолнух смерти.

Шамиль Басаев уходил от русских пулеметов, выбирая узкие щели в береговых холмах, куда не проникали разящие очереди. Окруженный гвардейцами, понукая их короткими, похожими на рыканье окриками, он прорывался в степь. Одноглазый Махмут нависал над ним, словно затенял от оранжевых, развешенных в небе светил. Верка, задыхаясь, боясь отстать, торопилась следом, моля, чтобы их миновало несчастье, чтобы крохотная, зреющая в ней вишенка не попала под пулю и взрыв.

Идущий впереди гвардеец подорвался и с криком, колотясь головой о снег, умолял, чтоб его пристрелили.

– Ахмет, ты уже в раю!.. – сказал Басаев и упруго наступил на выпуклую грудь гвардейца, пробегая по нему, как по мосткам. Услышал, как сзади негромко ударил выстрел.

Еще один гвардеец в черной косынке ахнул, роняя автомат, подскакивая, как футболист, над красным мячом взрыва.

– Шамиль, отомсти!.. – успел он крикнуть, прежде чем рот ему сомкнула судорога болевого шока.

– Отомщу, Али!.. Ты в раю!.. – Басаев наступил на него, почувствовав, как мягко екнул у гвардейца живот. Балансируя, пробежал, отвоевывая у мин несколько метров пути.

Он подорвался на склоне холма, и взрывная волна, отломив ему ногу, взлохматила осколками теплый бушлат, порезала бороду, сорвала каракулевую шапку. Он успел подумать, что в шапке у него зашита сура Корана, много лет сберегавшая от смерти. Боль была нестерпимой. Он боролся с ней, не пуская туда, где, как в черном ящике, жила его воля, ненависть и чувство бессмертия. Потерял сознание. Одноглазый великан подхватил его на плечо и помчался большими скачками, почти не касаясь земли. Верка бежала следом и рыдала, видя, как свисает с плеча великана лысая чернобородая голова ее возлюбленного.

Остатки колонны, поднырнув под огонь пулеметов, шарахнулись от реки и ушли в степь, пропадая во тьме, превращаясь в дым, в туман, в кровавый мираж.

Клык, впряженный в постромки, продолжал тянуть сани среди разрывов, пулеметного огня, воплей разбегавшихся конвоиров. Злой и насмешливый, что погонял его ударами приклада, хохотал и грязно бранился, теперь валялся в снегу, охватив живот, скалил в бороде кричащий рот, умолял Клыка:

– Помоги, брат!..

Но Клык, не слыша его, продолжал волочить сани, покуда пуля не ударила в полозья, расщепив гнутое дерево. Тогда он бросил ремень и продолжал идти в прежнем направлении, под желтым небом, в котором пылали лампады осветительных мин, обгоняемый кричащими людьми, яркими брызгами и тенями, которые летели по снегу, сами по себе, без тех, кто их отбрасывал. Ему хотелось, чтобы колючий огонь ударил в него, убил непрерывное страдание. Невидимый гвоздь, который вбили в его разум, сделал его слепым и глухим, лишил понимания, разодрал мир на множество клочьев, которые силились соединиться, но гвоздь мешал, застрял глубоко, сделав страдальцем. Люди, отнявшие у него волю и разум, оставили ему жизнь, превратили в тягловую силу, и он, как травоядный вол, послушно тянул поклажу, сносил побои и крики, чувствуя в том месте, где когда-то была его память, вбитый костыль. Теперь он шагал, словно робот, в заданном направлении, прямо к реке, не ведая страха, тупо желая смерти. Но смерти не было. В лицо ударяли жаркие хлопки взрывов, воздух вокруг головы резали пулеметные очереди, с земли тянулись к нему скрюченные окровавленные пальцы, но он как заговоренный шел к реке.

Береговой наст блестел, как оранжевый леденец. По черной воде метались желтые змеи, плескались разноцветные искры, расходились золотые круги. Словно в реке играло множество рыб. Выскакивали, показывали на мгновение литые золоченые головы.

Вмороженная в берег, полузасыпанная снегом, темнела лодка. Клык уперся в нее, не понимая, зачем она здесь, кто оставил для него эту лодку. Тронул. Она скрипнула, захрустела во льду. Качнул сильней, спихивая в реку Она поддалась. Роняя в воду комья снега, заволновалась на воде. Рядом громко хлестнула очередь. Как плеть, прошла по воде, углубилась в хрустящий наст. Клык стал в лодку, прошел по шаткому днищу. Лодка отломилась от берега, медленно поплыла, качаясь, разворачиваясь, без весел, перегруженная снегом и льдом. Плыла по отражениям, по золотым огням, среди искрящихся всплесков. Клык стоял в рост среди грохотов, свистов, сносимый вниз по реке, и ему казалось, кто-то невидимый медленно ведет его лодку мимо берегов, на которых кипело побоище. Бережно выводит из-под света ядовитых лампад, удаляет в сумрак ночи, туда, где снова туманно и необъятно расступалось над ним звездное небо.

Рыжее зарево удалялось, глуше становились пулеметные стуки и грохоты. Ночная, покрытая снегом земля обступала его своими дремлющими пространствами. Он стоял в лодке, не зная, куда его уносит, кому нужна его жизнь, сбереженная неведомым лодочником. С черной воды взлетели, забурлили крыльями утки.

Когда колонна села на минное поле, и пулеметы стали ее рвать в клочки, и сверху повисли светящиеся ядовитые апельсины, и мимо бежали полоумные, убиваемые люди, Литкин испытал ужас, скрутивший ему кишки. Но не побежал с остальными, а снял с плеча телекамеру, включил осветитель и, справляясь с резью в желудке, унимая дрожь в пальцах, стал работать. И как только лучик лампы вонзился в лежащего автоматчика, в его окровавленные, под прямым углом согнутые голени, страх прошел, сменился поминутно возрастающим, яростным и счастливым возбуждением. Таинственный Дух разрушения, которому он поклонялся, которого умолял наградить его небывалыми зрелищами, этот дух услышал его. Развесил специально для для него оранжевые лампы над поймой. Расставил по окрестным холмам пулеметы. Старательно уложил в снег противопехотные мины. Привел к этим минам обмороженных, измученных людей и поставил его, Литкина, в самый центр избиения. Позволил снимать небывалую, невыносимую для человеческих глаз картину, доступную лишь зрению великих художников. И он снимал, сознавая свое величие, понимая, что Дух выбрал его из тысяч других творцов, ввел в свою сокровенную, огнедышащую мастерскую, сделал соучастником творчества.

Он снимал убегавшего Басаева, его сумасшедшее, с выпученными глазами лицо, его ноги в теплых бахилах, ступавшие на тело подорвавшегося гвардейца. Снимал русского сапера, заманившего колонну в ловушку, опрокинутого, с оторванными стопами, с желтыми бельмами осветительных ракет, отраженными в мертвых глазах. Снимал негра, ползущего на коленях, за которым, как на длинном шнурке, волочилась оторванная стопа. Снимал лежащего мальчика, открывшего маленький рот, прижимавшего к груди, как игрушку, хромированный нарядный кассетник. Снимал знаменосца, переводя камеру с его окостенелых кулаков, ухвативших намертво древко, на волнистое полотнище, на котором застыл остроухий волк. Направлял камеру вверх, снимая оранжевые планеты и луны, висящие на волнистых стеблях. Опускал ее ниже, к реке, снимая отражения, по которым плыли похожие на тюленей, глянцевитые, исчезавшие в глубине люди. Бравируя, не страшась попаданий, снимал пунктиры, траектории, вереницы пулеметных трассеров, веря, что защищен. Дух простер над ним свою сберегающую длань.

Доля, выпавшая ему, была неповторима. Лента, которую снимал, была бесценна. Он совершал свой профессиональный подвиг, работая среди смертей. Но знал, что это не подвиг, а чудо, ниспосланное Духом. Работал и одновременно бормотал бессвязно и истово. Возносил Духу благодарственную молитву, бессловесную, косноязычную, напоминавшую древний, забытый людьми язык.

Кассета кончилась, аккумулятор был пуст. И он решил уходить. Здесь ему больше нечего было делать. Он снял войну так, как никто ее не снимал. Она перестала быть для него важной. Дух, от которого зависел его успех, был ему больше не нужен. Пусть продолжает носиться по оранжевому небу, ломает кости, протыкает плоть, насаживает на отточенное острие трепещущие тела. Он подумал об этом с иронией и отчуждением. И вдруг почувствовал, что совершил прегрешение. Что-то дрогнуло в мироздании. Будто витавший в нем многоглазый Дух направил на него свои изумленные оранжевые очи. Литкин усмехнулся, отмахиваясь от наваждения. Теперь было важно выжить.

Он откинул уже не нужную камеру, уложил в капроновую непромокаемую сумку драгоценную кассету, поместив ее рядом с другими, бесценными. Пошел к реке, веря в свою неуязвимость, переходя от одного стенающего тела к другому, наступая на темные выбоины, в которых еще держалось эхо удара. Подошел к реке с размытыми золотыми блюдцами, подумав, что это похоже на картины Писсарро, рисовавшего ночную Сену. Пулеметы посылали над его головой долбящие разноцветные очереди. И это напоминало праздник на воде, если бы не ползущий по берегу чеченец, у которого была прострелена челюсть и в черной дыре блестели зубы.

Он обошел чеченца. Поместил сумку себе на голову, укрепляя под подбородком капроновый ремешок. Вошел в воду. Не хватало дыхания, не хватало тепла, не хватало сил, чтобы двигать руками в черной густой воде. Но на голове у него находилось его дитя, и он плыл в ледяной Сунже, спасая свое чадо от бессмысленного жестокого Духа, которому перестал служить. От которого, улучив момент, кинулся в бега, перехитрив своего повелителя.

Он переплыл Сунжу и еще некоторое время, пока позволяли остатки тепла, двигался в воде вдоль берега, упираясь ногами в дно, желая как можно дальше отодвинуться от оранжевого, в пульсирующих блестках пространства.

Вышел на берег, коченея, отекая водой, радуясь, что уцелел, что теперь начинается его путь с войны, куда он больше никогда не вернется. Ему показалось, что мироздание снова дрогнуло, словно оскорбленный им Дух сверкнул в черноте рыжим глазом. Это прапорщик спецназа Коровко разрядил в него свой тяжелый дальнобойный автомат. Подошел к убитому, посветил в мокрое, словно захлебнувшееся лицо. Снял с головы Литкина капроновую сумку.

– Надо же, мать твою, какие шляпки стали носить чеченцы!.. – И пошел, качая трофеем, держа под мышкой приклад автомата.

Начальник разведки Адам поскользнулся во время бега и упал рукою на мину. Взрывом ему выдрало бок, и он полз по снегу, волоча вывалившийся из живота красный ком. Мимо бежали, он тонко звал, умоляя, чтобы его пристрелили. Вдруг увидел русского солдата с крестиком, которому недавно отрезал голову. Солдат смотрел на него немигающими голубыми глазами.

– Застрели меня!.. – умолял Адам, пытаясь затолкать обратно то, что вырвала из него мина.

Солдат не отвечал, молча, синеглазо смотрел.

– Застрели, умоляю!.. – Адам протягивал к нему красные, окутанные паром руки.

Солдат не ответил и отошел.

Пушков лежал на спине, то приходил в сознание, куда его затягивала железными крючьями боль, то пропадал в беспамятстве, куда его утягивали на тех же хромированных, вонзившихся в ноги крюках. Эти обмороки и возвращения в явь были как колебания маятника, который каждым взмахом отрезал и отбрасывал часть его жизни. Кровь из него утекала, и по мере того как он остывал, прекращалась боль. Отступала вместе с жизнью от искалеченных ног, все ближе к груди, к сердцу, к раскрытым, наполненным слезами глазам.

Сначала, приходя в себя, он видел взлетающие в небо оранжевые дирижабли, брызгающие разноцветные фонтаны, множество зайчиков света, какие бывают в ресторанах с вращающимся под потолком зеркальным шаром. Слышал, как кто-то ползет мимо него, ахая, бормоча, но не мог разобрать смысл невнятных бормотаний. Вдруг увидел, как сверху тонким лучом начинает светить в глаза белый прожектор, словно опускался вертолет, но прожектор вдруг превращался в телекамеру, и кто-то его снимал, непонятно зачем. У самой его головы прокатились сани, и он узнал их скрипучий, лесной, деревенский звук, удивившись тому, как они здесь оказались. Он снова исчез, и когда очнулся, дирижаблей не было, фонтаны погасли, и небо над ним было в звездах, в разноцветном туманном мерцании. Среди дымчатой звездной росы сверкал ослепительный, усыпанный алмазами ковш.

Он смотрел не мигая на ковш, и ему захотелось пить. Он потянулся губами к ковшу, шевельнулся, но вновь исчез. А когда вернулся, перед ним вращалась деревянная прялка, тетя Поля давила на шаткую дощечку маленьким валенком, спицы в колесе мелькали, и рябило в глазах от этой мелькающей карусели.

Лиса скакала по солнечной горячей опушке, выбрасывая синие сгустки снега, посмотрела на него счастливыми золотыми глазами. Он бежал в атаку по песчаным барханам, сваливая вниз потоки песка, и боевая машина пехоты, раскаленная под солнцем Каракумов, наматывала на гусеницы сыпучие ворохи. Жена расставляла по столу синие чашки их свадебного сервиза, и на скатерть с яблонь падали белые лепестки. Он летел на вертолете, вцепившись в железную лавку, пилот долбил из курсового пулемета лесопосадку, и в стороне, грязно-зелеными брусками, шла колонна. Его школьный учитель, худой, в застиранной косоворотке, ухватил костистой рукой край стола, читает сцену охоты из «Войны и мира», и на парте золотятся вензеля высохших чернил. Он качается в люке «бэтээра», в глубокой колее, полной нефтяной зеленой гущи, в мокрых, дождливых сумерках, взбегает на горы, проваливаясь в сырые долины, где багровеют факелы взорванных нефтепроводов. Мама, опираясь на палку, идет по тропинке, останавливается среди зеленых вечерних трав, и он так любит ее, так дорожит этим светом немеркнущего летнего дня. Он пробирается в черном туннеле, среди зловонной воды, впереди мерцают автоматные вспышки, и пули рикошетят и цокают по бетонным кольцам. Они сидят с Валей, еще не женой, а невестой, в скрипучем старом автобусе, дорога льдисто хрустит, и он прижимает к себе ее хрупкое девичье плечо. Длинный жгут колонны уходит из города, и сзади на небе тусклое багровое зарево.

Спицы крутились, наматывали на себя его жизнь, и ее становилось все меньше и меньше. Тетя Поля маленьким валенком давила сухую дощечку, ласково говорила ему: «Толюха!»

Он очнулся в ледяной ночи, у безвестной черной реки, над которой сверкал огромный алмазный ковш.

– Пить!.. – попросил Пушков. И увидел, что по воде идет его сын, несет ему ковш воды. – Валера, я здесь!.. – слабо позвал Пушков. Сын шел по водам, отбрасывая легкий серебристый свет, какой бывает у летней теплой луны.

Остатки гвардии, как черный, истерзанный бурей ком, ворвались в ночное село. Одноглазый Махмут внес Басаева в пустующую нетопленую больницу. И пока искали по домам, поднимали с постелей врачей, подталкивая автоматами, – торопили к больнице, Махмут вкалывал в безвольную, с опавшими венами руку командира шприц с обезболивающим наркотиком. Верка прикладывала наполненное снегом полотенце к перелому ноги, как безумная причитая:

– Миленький мой, любименький!.. Да что они с тобой понаделали!..

Басаев сквозь дурман наркотика чувствовал ноющую, не имеющую источника боль, в которую, как в глубокую воду, было погружено его тело. Слышал причитания Верки, благодарный за этот бабий вой. Повторял едва слышно:

– Все будет нормально!.. Мы их как собак постреляем!..

Явились испуганные врачи и медсестры. Принесли из других палат, запалили десяток керосиновых ламп. Операционная озарилась, словно в ней вспыхнуло электричество. Жители разбуженного села изумленно смотрели, как ярко пылают окна больницы и вокруг тесным кольцом стоит охрана с оружием.

– Нет лекарств…– сказал худой, с затравленными глазами врач. – Нет анестезии… Нет ампул с кровью… Боюсь оперировать… Возможна гангрена…

Махмут поднес к его рту тяжелый пистолет Стечкина и, мерцая красным налитым оком, сказал:

– Сделаешь, как учили…

Пылала печь, наполняя операционную теплом и чадом. Поставленные высоко, сияли лампы. Басаева раздели, совлекли мокрую, изрезанную осколками одежду, сбросили с изувеченных ног бахилы. Он лежал голый, с дрожащим животом, иссеченный порезами, с полуотломленной ногой, высоко задрав кадык и черную свалявшуюся бороду. Сестры омывали теплой водой раны, кидали в ведро розовые тампоны. Верка смотрела на вздрагивающий живот с грязным пупком, на волосатые ноги, которые любила целовать, прижимаясь щекой к теплой твердой стопе. Чувствовала дурной запах пота и крови. Шептала:

– Господи, Христе Боже, спаси его!.. Всю жизнь тебе буду молиться!..

Басаев видел пылающие над головой стеклянные лампы, врача в маске, блестящие, окутанные паром инструменты. И в наркотическом дурмане ему казалось, что он лежит в мечети, сияют светильники, развешены по стенам литографии с изображением священного камня Кааба, минаретов Медины, и на раздвоенном, как жало змеи, клинке начертана премудрость Пророка. Белобородый, в зеленых одеяниях, мулла склоняется над ним и читает большую книгу, перевертывая страницы с нарядными узорными буквицами. И это книга его жизни, записанная мудрецом.

Они с отцом чистят в саду арык, мотыгами углубляют русло, пускают воду к цветущей корявой яблоне, вода сверкает, омывает морщинистый ствол, и отец устало улыбается, кладет коричневую древовидную руку на его детскую голову. Русская баба в белой больничной рубахе, с огромным животом лежит на полу, у ног автоматчика, у нее веснушчатое, с растрепанными волосами лицо, она кричит, трясется, задирает рубаху, обнимает вздувшийся, ходящий ходуном живот с лиловой полосой пигмента. Голубое, с прозрачной студеной дымкой ущелье, слюдяная змейка реки, и орел, раскрыв глазированные блестящие крылья, парит в воздушных потоках, и ему хочется стать орлом, опереться крыльями на огромный, уходящий в глубину столб синего воздуха… Песчаный откос, поросший осенним кустарником, на дороге горит колонна, ее забрасывают куделями дымных гранат, добивают из пулеметов, и грузовик с брезентовым кузовом, охваченный пламенем, медленно падает в пропасть, в кабине обомлелое, с раскрытым ртом, лицо солдата… Танцы в горном селе, женщины в долгополых платьях, мужчины в белых курчавых папахах, за столом родня и соседи, блюда с золотым виноградом, и он так любит этот стол, и резную листву виноградника, и далекую, с белой вершиной, гору, и материнское, с грустными глазами лицо… Атака в горном ущелье, он карабкается в колючих кустах, матерится, подгоняя вперед атакующих, и друг Илияс оглянулся на него с веселой улыбкой, качнул стиснутым в кулаке автоматом. Он стоит, опершись на посох, смотрит с горы на белых недвижных овец, на дорогу под низким солнцем, по которой удаляется женщина в красных одеждах, и больная и сладкая мысль, что это уже было однажды – и зеленые холмы, и овцы, и пыльная, согретая солнцем дорога, и одинокая женщина в красных одеждах. Русские пленные у кирпичной стены, обгорелые и контуженные, грохот близкого боя, и маленький рыжебородый Адам ждет его кивка и команды, проводит по стене пламенеющим дулом, осыпая и заваливая пленных.

Белобородый мулла в зеленых одеяниях перестал читать. Воззрился, вопрошая, что вычеркнуть из книги, а что оставить, чтобы оставшееся он мог взять с собой на небо. А он не может ответить, все переплелось в его жизни, срослось корнями и кроной, пронизано светом и тьмой. Мулла приближает к нему раздвоенный, с начертаниями Пророка меч, вводит в плоть, рассекает надвое его жизнь, отделяя добро и зло, и такая страшная боль, такой звериный рык…

Хирург в зеленом облачении, с белой марлевой повязкой, пилил ему ногу визгающей блестящей пилой. Одноглазый Махмут навалился на плечи Басаева, удерживал ходящее бурунами тело. Верка держала в ладонях окровавленную, с черными пальцами, стопу, которую так любила ласкать. Басаев хрипел на операционном столе, крутя лысым черепом с набухшими синими венами:

– Буду жить!.. Русских сук постреляю!.. «Арби», я – «Первый», ответь!..

Глава четырнадцатая

На подмосковной даче, среди огромных заснеженных елей, в голубых мягких сумерках горели просторные золотые окна. Укрытая бором, окруженная влажными, пышными сугробами, в стороне от Успенского шоссе, откуда не долетали звуки проносящихся лимузинов, усадьба принимала гостей. Голодные гости, предвкушая угощение, уповая на важные и интересные встречи, оставляли на очищенной автомобильной стоянке свои «мерседесы», «вольво» и джипы с охраной. Сопровождаемые слугами в серебряных галунах, шли на крыльцо, вдыхая по пути сладкий прохладный воздух, сбрасывали свои пальто, норковые и песцовые шубы на руки привратников. Ступали в гостиную, где их принимал хозяин виллы Парусинский, влиятельный банкир, властный и тонкий политик, владелец телевизионных компаний, газет, нефтяных концернов, алюминиевых и сталелитейных предприятий, приближенный к сокровенным центрам власти.

Приветливый, не переставая улыбаться, он пожимал руки друзьям, нежно целовал пальцы их женам, был без галстука, с распахнутым воротом, в мягком джемпере. Болезненный на вид, сгорбленный, заметно лысеющий, с неопрятными клочками волос на восковом желтом черепе, он был ярок в речах, подвижен, ласково и зорко блистал черными умными глазами. На его пальце, покрытом черными волосками, сиял золотой перстень с тяжелым алмазом. Каждый, кому он пожимал руку, на секунду попадал в сверкающие лучи, получал сладкий ожог, словно хозяин прижимал драгоценный алмаз ко лбу вошедшего, оставляя невидимый сверкающий оттиск.

На вилле был «вечер открытых дверей», как в шутку объяснял свои приглашения Парусинский. Сюда без всякого повода, а лишь для того, чтобы пообщаться и повеселиться, сзывались влиятельные и известнейшие люди Москвы, каждый из которых был значим и почитаем в определенном кругу московской знати. Был «агентом влияния», как весело шутил Парусинский. Это влияние было необходимо использовать в канун президентских выборов, чтобы согласованной в этих кругах кандидатуре, принятой в результате множества переговоров, обещаний, посулов, была оказана на выборах широкая поддержка. Представители деловых кругов, художники и артисты, военные и разведчики, церковные иерархи и журналисты, каждый находя свой личный и групповой интерес, должны были поддержать человека, которого уже выбрал Парусинский и который обещал посетить сегодняшний вечер.

Гости, беседуя, обмениваясь новостями и сплетнями, разошлись по широкой деревянной гостиной, в которой жарко пылал камин, горели узорные светильники, и за огромными, во всю стену, окнами синели сумерки, лежали на древних черных елях пласты свежего снега, и в деревьях, удаляясь вдоль расчищенных тропок, туманились, словно белые луны, шаровидные фонари.

Хозяин расхаживал среди гостей, улыбаясь, раскланиваясь, почти не вмешиваясь в разговоры, давая этим разговорам завязаться, сплестись в тесную ткань, чтобы гости ощутили себя частью единого сообщества, связанного дружбой, интересами, близким будущим, где каждый найдет свое блистательное место, окружая нового властителя. Его приезд ожидался, гости нет-нет да и взглядывали на парадную дверь, не появится ли там маленькая ладная фигура загадочного, стремительно вознесшегося человека.

Парусинский любовался гостями, как мастер любуется своими изделиями. Гостиная, обитая сухим душистым деревом, светильники, со вкусом развешенные под толстыми потолочными балками, камин, сложенный из гранитных, слабо отесанных валунов, с чугунной решеткой, за которой пылало несколько огромных поленьев, – все это напоминало ему декорации, среди которых двигались большие, в рост человека, куклы, искусно сконструированные средневековым механиком, облаченные в пиджаки и бальные платья, с лицами телесного цвета, с моргающими глазами и говорящими ртами. Однако внутри, под одеждами, были спрятаны колеса, рычаги, маленькие шестерни, металлические мембраны с записанными звуками, пружины, нуждавшиеся в постоянном подкручивании. И если Парусинский видел, что какая-нибудь беседующая группа умолкала, в ней кончались темы или назревало разногласие, он тут же подходил, вставлял несколько острых фраз, давал разговору иное, дружелюбное направление. Подкручивал в изделии ослабевшие пружины. Бросал на каждого пучок разноцветных алмазных лучей, заряжая этим облучением невидимые батареи, вмонтированные в каждую говорящую и думающую куклу.

У пылающего камина он остановился ненадолго с секретарем американского посольства, худощавым, улыбающимся, с неопрятной богемной бородкой, в толстых очках, сквозь которые смотрели внимательные холодные глаза. Они чокнулись тяжелыми стаканами виски и оба посмотрели сквозь золотистый напиток и прозрачные кубики льда на рыжее, жаркое пламя.

– Как вы полагаете, насколько сместится вектор российско-американских отношений при новом президенте? Ведь он, как я слышал, германофил, а это в любом случае означает, что он тайно недолюбливает Америку, – тщательно выговаривая русские слова, произнес секретарь.

– Когда Америку начнут любить, это будет значить, что она перестала быть сверхдержавой, – ответил Парусинский, дружески трогая собеседника за рукав и посылая ему в глаза волну алмазного света. – Уверяю вас, Майкл, наши отношения не ухудшатся. Полагаю, даже улучшатся. Новый президент будет тверд, предсказуем. От него будет исходить осмысленная политика. Америка наконец вместо больного капризного старца, все больше впадающего в паранойю, получит твердого, понятного партнера. Что касается обстрелов вашего посольства из гранатометов, я уверен, это не повторится.

– Верно ли, что у будущего президента развит комплекс Наполеона? Вы с ним часто видитесь. Он действительно держит на своем столе рядом с бюстом Петра Великого также бюст Наполеона?

– Как знать, быть может, он даже является тайным поклонником Сталина. В любом случае, свое правление он посвятит строительству новой России, контуры которой лишь слабо заявлены в его первых публичных выступлениях. Сущность будет открыта только после победы на выборах.

– Вы уверены, что сохраните на него свое влияние и после победы на выборах? – Секретарь направил на Парусинского наблюдающие, увеличенные стеклами глаза, желая увидеть за ответом истинный, глубоко замаскированный смысл. – Не станет ли он постепенно менять свое окружение?

– В политике все возможно. – Парусинский старался быть абсолютно прозрачным для собеседника, как стакан виски для рыжего каминного пламени. – Наши отношения строятся не на корысти и не на симпатии, и даже не на тех услугах, которые я ему оказал. А на общности стратегии, на единстве государственной философии, где мы являемся единомышленниками и соратниками. Я полагаю, наши отношения будут только укрепляться. – И, переходя к другой, интересующей его теме, Парусинский снова доверительно тронул локоть собеседника: – Могу я вам напомнить, Майкл, о моей просьбе? Вы обещали поговорить с директором московского бюро «Нью-Йорк таймс», чтобы они снизили критику моей скромной персоны. Быть может, организовали публикацию, смывающую с меня хотя бы часть грязных пятен той дурной репутации, которой я обязан моим врагам в Америке. Я в этом нуждаюсь, Майкл.

– Я говорил с моими друзьями в бюро. Это будет непросто. Но мы что-нибудь сделаем. Найдем для этого повод.

– Прекрасным поводом будет поездка на медвежью охоту. Приглашаю вас и директора бюро. Там, в непринужденной обстановке, перед сковородкой со свежей, зажаренной медвежьей кровью мы найдем общий язык.

Они чокнулись и с поклонами разошлись. С каминной полки смотрели им вслед черные африканские маски, мексиканские идолы, вырезанные из темного обсидиана, китайские болванчики, выточенные из зеленой яшмы.

Парусинский перешел в зимний сад, отыскивая среди гостей своего друга Бейса, крупнейшего финансиста, владельца уникального заполярного комбината, который когда-то возводился сталинскими заключенными, а теперь питал своим уникальным металлом благосостояние предприимчивого банкира. В зимней оранжерее было тепло и влажно. К стеклянному клетчатому потолку возносились пальмы. На их косматых стволах расцветали орхидеи, струились лианы. У корней, в бассейне, огромные, как зеленые тазы, плавали листья «виктории». В темной воде лениво плавали экзотические рыбы. Среди глянцевитых цветущих деревьев перелетали разноцветные птички и порхали бабочки. За стеклами, озаренные оранжереей, голубели сугробы, задумчиво сквозь стеклянные призмы взирали на пальмы подмосковные ели.

Бейс нюхал цветок, погрузив в его белую, с желтыми тычинками сердцевину свой большой фиолетовый нос.

– Ты как колибри, – пошутил Парусинский. – Тебя нужно внести в атлас птиц.

– Я уже внесен в атлас двадцати самых богатых людей России, которых, как пишет этот чертов американец, посадят при новой власти. – Бейс трогал свой большой чуткий нос, на котором желтела пыльца экзотического цветка.

– Американец прикусит язычок. А в России ты неприкасаем. Твой взнос в предвыборный фонд президента уступает только моему. Такое не забывается. Я думаю, ты можешь рассчитывать на приобретение морских терминалов для вывоза своих металлических чушек-свинушек. К тому же я обсуждал с министром обороны твое предложение использовать атомные подводные лодки для подледного перевоза твоих изделий в течение круглого года. Но это потребует денег.

– Деньги ждут, когда с лодок снимут эти дурацкие ракеты. Сегодня утром говорил с «Рыжим Чубчиком», он обещал не увеличивать до весны тарифы на электричество.

– Ты скажи своему рыжему другу, что его поведение вызывает возмущение! – Парусинский зло оскалил неправильной формы зубы, стал похож на большую сердитую белку. – Либо он с нами, и тогда он делит весь риск игры и преимущества в случае победы. Либо не с нами, и тогда после победы он будет уничтожен! Либо он субсидирует президента, либо этих насекомых из «Яблока» и «Правых сил»! Мы дали ему управлять корпорацией, рассчитывая на дружбу, а не на предательство!

– Он с нами, уверяю тебя, – умоляющим голосом произнес Бейс.

Парусинский направил на его близкий нос пучок алмазного света, заставляя себя успокоиться.

– Ты ведь не сравнишь его с наглым и беспринципным Вовиком. Вот уж кто распоясался со своим телеканалом и сворой своих журналюг. Никогда не предполагал, чтобы один еврей мог портить столько крови другим евреям.

– Вовик возомнил себя евреем планетарных размеров и смотрит с презрением на нас, кто выбрал Россию своей единственной Родиной. Это кончится для него ужасно. Я обещаю тебе, сразу после выборов мы отключим его телеканал, а его самого для острастки посадим в какой-нибудь уютный следственный изолятор типа Бутырки, чтобы он поостыл от своего глобализма.

– Не будь к нему слишком строг. Не забывай, что он еврей.

– Есть еврей, а есть жид. Так вот, будь благородным евреем!

– Скажи, – Бейс, огорченный ходом беседы, решил изменить ее русло, – ты не выпускаешь из вида проблему чеченской нефти?

– Мой дорогой, я ничего не выпускаю из вида. Ни одна бомба не упала на нефтеперегонный завод и хранилище. Военные держат слово. Но потребуются вложения, деньги, нефтепровод разбит. Ты по-прежнему готов участвовать?

– Деньги ждут. Прогони Басаева, и мы построим новый нефтепровод.

Бабочка, нежно-желтая, с оранжевыми пятнами, села на плечо Бейса и замерла, сложив крылья.

– Она приняла тебя за цветок, – усмехнулся Парусинский. – Внесу все-таки тебя в атлас цветов. – Он удалился от друга, оставив его в тропических джунглях с бабочкой на плече, стал переходить от одной группы к другой. Для каждой находил свою интонацию, шутку, ободряющее или деликатно укоряющее слово. Шутил с дамами, рассказывал анекдоты, услышанные в узких кремлевских кругах. Давал понять, что стол в трапезной, уставленный фарфором и хрусталем, темными винными бутылками и сверкающей водкой, готов к моменту, когда появится стремительный лимузин и главный гость вечера, несомненный будущий президент, почтит их своим посещением.

Для этого случая перед домом был построен небольшой вольер, куда набросали свежего снега, выпустили двух павлинов и осветили прожекторами. Снег драгоценно сверкал, волшебные птицы, распушив хвосты, ходили по белизне, переливались радугами, издавали тонкие вопли, во время которых на груди раздувались зелено-розовые пышные фартуки, а на голове загорались многоцветные хохолки.

Парусинский приблизился к генерал-полковнику, который любовался павлинами, приоткрыв в улыбке пухлые, почти детские губы. Он был одет в гражданское платье, ладно сидевшее на сухощавом теле, в шелковый галстук была вколота булавка с изумрудом, и пахло рядом с ним вкусным одеколоном и влажным снегом, на который можно было шагнуть сквозь открытую дверь.

– Кого только нет в ваших вольерах! – генерал с восхищением указал на павлинов. – Должно быть, есть и антилопы, и кенгуру, и медведи гризли?

– В моих вольерах есть все. Даже будущие министры обороны и иностранных дел. Только они должны немного подрасти, – простодушно засмеялся Парусинский, заметив, как насторожились розовые хрящевидные уши на голове генерала.

– Вы полагаете, что после выборов нынешний министр обороны уйдет? – Генерал постарался придать своему голосу равнодушное звучание, делая вид, что по-прежнему любуется сказочными птицами.

– Чеченская война вырастила плеяду талантливых молодых генералов. Они, естественно, потеснят пожилых и в Генштабе и в Минобороны. Я думаю, они найдут себе применение не только в военных ведомствах и округах, но и в гражданской жизни. Очень скоро в административной сфере потребуются их воля, умение командовать, быть верными своему президенту.

– Что вы имеете в виду? – Генерал не скрывал своего удивления, жадно впитывал намеки, старался не ошибиться в догадках.

– Все очень просто, – облегчил его задачу Парусинский. – У будущего президента существует программа административной реформы. Наши губернаторы и национальные царьки совсем распоясались. Начинают считать Казань или Уфу чуть ли не столицей России. Калмыкия провозгласила какую-то Джамахирию, придумала какое-то «Степное уложение», по которому кумыс становится обязательным к употреблению. Немец Россель задумал построить Уральскую республику, чтобы легче присоединиться к родной Германии. Со всем этим будет покончено. Прославленные генералы Чечни преподадут урок доморощенным сепаратистам, конечно же не с помощью ковровых бомбежек.

– Кстати, сударь, – дружески фамильярно назвал генерал хозяина, – вы изменили свою позицию по Чечне со времени первой кампании. Вы уже, как я понимаю, не дорожите отношениями с Шамилем Басаевым, и судя по тому, что я слышал недавно от вас, вы были бы не прочь увидеть его могилу.

– Сначала мне бы хотелось увидеть его пробитую голову. А то могилы часто бывают пустыми. И еще мне бы хотелось, чтобы военная разведка тщательно следила за перемещением архива Басаева. Там есть такие документы, которые должны сгореть. Напомните моему другу в разведке, что я на него надеюсь.

– «Алмаз» не должен волноваться, – улыбнулся генерал, глядя на сверкающий перстень. – Политика без дружбы бессильна.

– Будущий президент хорошо о вас отзывался. Я рассказал ему, как вы ловко обвели вокруг пальца американцев. Это ему очень понравилось.

– Я вам расскажу анекдот, который гуляет среди офицеров группировки в Чечне. «Вам не нравятся чеченцы?.. А зря!.. Просто вы неправильно их готовите!..»

Они секунду смотрели друг другу в глаза, проверяя взаимную искренность, а потом громко расхохотались, так что павлины на сырых снегах вскинули точеные головки, хохолки загорелись, как нарядные лампадки.

За просторным окном перед домом были выстроены ледяные терема, прозрачные деревья, хрустальные русалки, богатыри, всадники, колдунья в стеклянной ступе, многоглавый льдистый змей. Все было пронизано цветными лучами, переливалось, сверкало, перетекало одно в другое, отливало красным, лиловым, золотым, дергалось зеленым пламенем, вспыхивало алыми отсветами, словно это были изделия из самоцветов, и хотелось взять пригоршню драгоценных кристаллов.

На эту игру лучей и кристаллических форм взирал епископ, полный, с маленькой аккуратной бородкой, в скромном темном подряснике, с серебряным крестом на груди, за который он держался белыми пухлыми руками, словно крест спасал его от прельщения этой искусительной ледяной красотой.

– Мне это почему-то напомнило иллюминацию в Риме, когда я недавно посещал Ватикан, – сказал епископ, приглашая Парусинского полюбоваться вместе с ним захватывающим зрелищем. – Фонтаны, статуи в дожде казались ледяными скульптурами. На них отовсюду падали цветные лучи.

– Мы, миряне, удовлетворены отказом Патриарха пригласить в Россию Папу. Отказ был вежлив, но тверд. Нашей церкви повезло со Святейшим. Передайте ему мой поклон, владыко. – Парусинский сделал смиренное лицо, изобразив благочестие. Прочитал на лице епископа молчаливое обещание выполнить просьбу.

– Патриарх в последней беседе со мной высоко отозвался о ваших дарениях церкви. – Епископ произнес это с таким выражением, чтобы было понятно, он не только доводит до собеседника мнение Святейшего, но одновременно и сам присоединяется к похвале. – Вологодская епархия молится о вас за ваши даяния в монастыри и приходы. Я слушал колокола, отлитые на ваши бескорыстные вклады. Они прославляют Господа и щедроты радетелей.

– Признаюсь вам, владыко, с тех пор как я крестился, я чувствую духовное преображение. Я грешник, интриган, сребролюбец, подвержен страстям и похотям, но у меня появилось странное чувство вины. Чувство, что я живу не так.

Это было похоже на исповедь. Епископ оборотил крест в сторону Парусинского и сделал едва заметное знамение, словно отпускал грехи.

– Мне кажется, – продолжал Парусинский, – Православие гораздо ближе по своей духовной, мистической сущности к некоторым хасидским верованиям, чем, например, к католичеству или официальному иудаизму. Сближение этих двух начал означает духовную близость евреев и русских. Мое крещение – отчасти знак этого сближения.

Епископ склонил голову, что, однако, не означало согласия, но несомненно – внимание к этому неординарному мнению неординарного человека.

– Еврейская община в России в целом прекрасно относится к православным согражданам. Но есть отдельные евреи, наделенные влиянием и богатством, владеющие прессой и телеканалами, которые ведут антиправославную пропаганду, оскорбляя чувства православных верующих. Вы знаете, кого я имею в виду. Убежден, при новом президенте этому кощунству будет положен конец.

– Сатанисты проникли на телевидение, и их пропаганда разврата, глумление над святынями становятся невыносимыми. – Епископ сделал строгое лицо, неподвластное сатанинским атакам, и снова произвел едва заметное крестное знамение, оборотив серебряный крест в темный угол, откуда веял тайный ветерок сатанизма.

– Я думаю, мы скоро услышим заявление нового президента о том, что Православие становится главной идеологией России, – твердо, как посвященный, произнес Парусинский. – Вот только кончится эта предвыборная суматоха, которая вынуждает нас быть осторожными в высказываниях.

– Скажу вам, как человеку, близкому к нашему будущему президенту. Мы разослали по епархиям и приходам негласное указание – побуждать верующих голосовать за него. У Русской Православной церкви не может быть двух мнений. Мы молимся о его победе на выборах.

– Благословите, владыко! – Парусинский склонил лысоватую голову, сложив щепотью худые, поросшие волосками пальцы. Епископ положил на них сдобную, с розовыми ногтями, руку. Перекрестил серебряным распятием темя Парусинского. А тот, чуть усмехаясь, поцеловал благоухающую белую руку епископа. Поднимая голову, брызнул в него алмазным пучком лучей.

Главный гость вечера, будущий президент, задерживался, и чтобы развлечь гостей, Парусинский приказал пустить вокруг дома, по накатанным дорожкам, несколько узорных саночек с мохнатыми пони, впряженными в разукрашенные оглобельки, под маленькими нарядными дугами с заливистыми колокольчиками. Гости увлеклись забавой. Кавалеры и дамы садились в саночки, сами управляли лошадками. Пони, потряхивая загривками, резво бежали по дорожкам, уносили седоков в темные ели с редкими, белыми, как луны, фонарями. Кавалеры и дамы, не всегда мужья и жены, обнимались в темноте, целовались, со смехом выскальзывая на свет, подкатывали к крыльцу, чуть смущенные и румяные. Их место занимали другие, шаловливые, разогретые выпитым вином.

Парусинский, посмеиваясь, подошел к своему другу, работавшему у него на телеканале, известному своей злой иронией, беспощадной умной шумливостью, приводившими в трепет врагов Парусинского. Высокий красавец, баловень женщин, он открыто демонстрировал фамильярность своих отношений с Парусинским, тонко маскируя ею неравенство их ролей, свою зависимость от миллиардера. А тот, господствуя над ним, щадил его гордыню и самолюбие, допускал эту забавную для всех фамильярность.

– Послушай, – обратился телеведущий к Парусинскому, слегка обнимая его за талию, – если бы ты их пустил по большому кругу, – он кивнул на летящие саночки, – они бы успели раздеться! Посмотри, – он глазами указал на молодую даму, которая садилась в санки, подняла слишком высоко свою соболью шубку, открывая длинную красивую ногу, – эту ногу я измерял на прошлой неделе с точностью до сантиметра, когда ее важный и смешной муж улетал в Сиэтл на конгресс политологов.

– Знаю инструмент, которым ты проводишь замеры. Он у тебя эталон. Я бы выставил его в палате мер и весов.

– А как же я полечу без него в Ниццу? – с деланным изумлением произнес телеведущий. – Ведь мы собирались с тобой провести уик-энд на Средиземном море, на твоей замечательной яхте. Нам потребуется лот.

– О Ницце пока забудь. Тебе предстоит кровавая работа. Купи несколько резиновых перчаток. Снимешь скальп с мэра и распотрошишь эту мерзкую кривоногую жабу, которая корчит из себя великого международника и разведчика, а на самом деле есть не более чем горбачевский пакет с отбросами брежневской эпохи.

– А еще христианин!.. А еще крестился!.. Ты беспощаден к врагам, как древний иудей!..

– Ведь это, кажется, ты сказал: «На иудейских войнах пленных не берут!» В борьбе, которую мы ведем, не может быть пленных. Ты воин, ты рыцарь. Твой соперник силен, но он слабей и трусливей тебя. Его вислые усы банковского клерка меркнут перед твоим белоснежным волчьим оскалом. Загрызи его! – Это была шутка, но сказанная таким холодным и жестоким голосом, что телеведущий внимательно посмотрел на своего властного друга. – И еще!.. Сделай упор на Чечню!.. Русский солдат в Чечне!.. Русский офицер в Чечне!.. Русский генерал!.. Победа русского оружия над коварными и жалкими горцами!.. И, конечно, прямая связь с нашим избранником. Его лицо, его слова, его твердая воля покончить с мерзавцами! На этом он победит на выборах. На этом он останется в полной от нас зависимости!

– Ты уверен, что он не сорвется с поводка, когда выиграет выборы? Такие, как он, не любят сохранять прежние обременительные связи.

– Нет, – таинственно улыбнулся Парусинский, взглянув на алмаз, сверкавший своими бездонными переливами. – У меня есть средство держать его рядом с собой еще долгие, долгие годы.

Из леса с колокольным перезвоном выскочили саночки. Мохнатая лошадка кидала из ноздрей букеты пара. Сидящий в санях мужчина с опозданием убрал руку с собольего воротника сидящей с ним молодой женщины.

– А эти, по-моему, успели и на малом кругу, – рассмеялся телеведущий, щуря на седоков свои кошачьи глаза. – Посмотри, она на ходу застегивается!

И они разошлись, похлопав друг друга по плечу.

На втором этаже виллы, в прохладных, бархатно-сумеречных апартаментах находилась домашняя картинная галерея, где красовались, озаренные мягким светом, работы современного московского авангарда. Здесь Парусинский нашел театрального режиссера, чей театр, самый модный и посещаемый в столице, был символом прогрессивной интеллигенции, в расположении которой столь нуждался Парусинский. Режиссер был мал ростом, головаст, с крепким властным носом, маленьким, косо проведенным ртом и вечно хмурым взглядом, который теперь он обратил к картине, где белесый рыбий скелет плыл сквозь Космос, словно последнее свидетельство существовавшей некогда жизни, и звездные миры, его окружавшие, были похожи на горстки костной муки. Они оказались рядом и некоторое время молчали. И если бы кто-нибудь наблюдал за ними со стороны, ему бы показалось, что большая белка встретилась с молчаливым печальным дятлом, обитателем сумрачного бора.

– Ваш последний спектакль грандиозен, – сказал Парусинский, позволив режиссеру всласть налюбоваться рыбьим скелетом. – Вы превзошли самого себя… Эта огромная, во всю сцену, прялка, которая символизирует судьбу, и старуха в валенках, управляющая колесом судьбы!.. Это придает каждой, самой малой сцене значение фатума… Справедливо говорят, вы – Мейерхольд наших дней.

– Вы правильно угадали главную метафору спектакля, – ответил режиссер, не возражая против сравнения с Мейерхольдом. – Она мне явилась во сне.

– После выборов президента мы сделаем все, чтобы ваш театр перешел из разряда главного театра Москвы в ранг главного театра страны. Я хотел вас просить провести в стенах вашего театра собрание творческой интеллигенции в поддержку нашего избранника.

Режиссер не ответил, сжал маленький, криво посаженный рот, наклонил по-птичьи нос и в этой позе перешел к соседней картине, на которой католический монах в капюшоне стоял посреди лунного пейзажа с кратерами и тенями. Минуту или другую оба молча любовались загадочным францисканцем, оказавшимся на Луне. Затем режиссер произнес:

– Не могу не поделиться с вами моими тревогами. С большим огорчением наблюдаю начавшуюся распрю в среде творческой либеральной интеллигенции. Поначалу мне казалось, что это обычная борьба честолюбий, карьер, стремление одних быть ближе к солнцу, чем другие. Потом я увидел, что одни наши влиятельные, пользующиеся безупречной репутацией магнаты ссорятся с другими, не менее достойными и влиятельными. И втягивают в свою ссору интеллигенцию. Значит, в основе этой вражды художников и философов лежит конкурентная борьба банкиров и промышленников. Однако теперь я вижу, что разлом проходит еще глубже. Особенно это заметно сейчас, когда в период предвыборной кампании начали стрелять друг в друга из всех калибров. – Они стояли втроем, Парусинский, режиссер и монах. Все трое отбрасывали длинные тени на безводное белесое дно Моря Дождей. – Не могли бы вы, один из главных участников схватки, объяснить мне природу этих столкновений, которые раздирают наш еще недавно дружный еврейский мир?

– А вас не удивляет, – Парусинский взял режиссера под локоть, отводя от лунного пейзажа с монахом, – не удивляет, что та же распря охватила все мировое еврейство? В Израиле, где евреи убивают друг друга. В Америке, где негры, приняв ислам, начинают обвинять евреев в работорговле. В Европе, где еврейское сообщество все громче начинает говорить о германском антисемитизме. Мы здесь, в России, только часть общего раскола в еврействе.

– Ну, я не думаю… Так глубоко не смотрю… Вчера мы все были дружны, а сегодня вы хотите посадить своего вчерашнего друга в тюрьму.

– Как, впрочем, и он меня. Это вчерашний друг, потому и вчерашний, что сегодня выражает устаревшую и вредную концепцию мирового еврейства, которой мы здесь, в России, и там, в Израиле и Америке, даем бой.

– В чем же ваш новый взгляд?

Они подошли к картине, где огромный толсторукий мужик нес на плечах красную лошадь. Мужик и лошадь были плоские, без глаз. По плечам мужика стекали красные ручьи, и казалось, что он несет освежеванную, окровавленную тушу. Картина явно пародировала «Купание красного коня» Петрова-Водкина, намекая на ужасный исход всей «красной утопии».

– Сегодня мировое еврейство напоминает пчелиный улей, который роится, выделяет из себя новую матку. – Парусинский еще минуту назад колебался, пускаться ли в длинные теоретические рассуждения или просто посулить режиссеру мощные государственные субсидии в случае, если тот поддержит на выборах желаемую кандидатуру. Решил не скупиться на откровения, ибо слишком влиятелен был шагающий рядом птицеподобный человек, слишком значительная роль отводилась ему в дальнейшем. – Сегодня крупнейшие идеологи еврейства приходят к выводу, что Америка больше не может быть опорной страной для мировой еврейской общины. Слишком велика черная опасность, велика угроза антиеврейского взрыва. Пессимисты пророчат Америке распад в середине этого века, по крайней мере, на три конфедеративных государства. Израиль без поддержки Америки, в арабском окружении, кончает свой краткий век. Франция, на которую указывают как на страну, возможную для перемещения центра, слишком близка к Германии, слишком вероятен германский реванш. Россия – вот та страна, которую мы выберем для перенесения мирового еврейского центра.

Окровавленная туша лошади лежала на плечах живодера, поливая их красными струями.

– А угроза русского фашизма, о котором мы говорим? А рецидив сталинизма? А бытовой антисемитизм русских?.. – тихо спросил режиссер.

– Преодолимо! – загорелся Парусинский, увлекаемый в свою любимую, сокровенную тему. – Существует проект, грандиозный! О создании русско-еврейского государства! Еврейский гений, еврейская дерзкая мысль, способность к организации и русские ресурсы, русская способность жертвовать собой ради великой цели! При слиянии этих двух качеств Россия станет ведущей державой двадцать первого века. Этот проект под кодовым названием «Хазария» уже заряжен, уже созданы закрытые фонды, в которые идут миллиарды! Будущий президент станет его воплощать! Величие этого человека в том, что он создаст русско-еврейское государство в Евразии! Именно в этом смысле он грядущий Петр Великий! Именно в этом его мировая роль!..

– А ислам, который так силен в России? Будет ли он подавлен? – вопрошал режиссер, словно уже думал, как поставить на эту тему новую пьесу.

– Чеченская война внесла в отношения ислама и православия непримиримый конфликт. В этом конфликте русские выберут нас. Будущий президент использует войну в Чечне как средство победы на выборах. И оказывается в наших руках. Ибо теперь без нашей поддержки ему с исламом не справиться, и наш союз в России построен на чеченских костях.

– А ваш недавний друг? Он не разделяет вашу веру?

– Он просто поц! Хочет стать главным евреем мира и уехать в Америку! Мы же, создатели Новой Хазарии, являемся патриотами России! Вы – патриот России!.. С вашим театром, с вашим уникальным талантом, с вашим чувством еврейской судьбы и русской истории вы будете приглашены в этот проект на очень важную роль! Согласны?..

Режиссер не ответил. Его рот стал уменьшаться и скоро совсем исчез, словно его зашили. Теперь на лице господствовал один нос, крепкий, властный, гордый. Этот нос думал, просчитывал, примерял. Парусинский повернул к режиссеру алмазный перстень, одел его на секунду в прозрачное сверкание. Приобщил к другим посвященным.

Внизу возник шум, возбужденные голоса, аплодисменты. Это означало, что явился главный гость торжества. Парусинский, опережая режиссера, заторопился вниз, к подъезду, чтобы встретить желанного гостя.

Тот еще покидал сверкающий лимузин, появляясь из лакированных дверей, которые открыл перед ним статный светловолосый великан, а гости уже торопливо сходились, сбегались к парадному входу, образуя расходящийся пустой коридор, куда он должен был ступить. И он ступил, невысокий, легкий, с приветливой улыбкой, озирая встречавших спокойными светлыми глазами, никого в отдельности и всех сразу, и каждому казалось, что взгляд этих светлых холодноватых глаз коснулся его, выделил и запомнил. Охрана последовала в гостиную, рассредоточилась по углам, в каждом углу встал высокий охранник с проводком в ухе, напоминая торшер.

«Избранник, – назвал его мысленно Парусинский, еще издали любуясь невысокой точеной фигурой, воспринимая ее совершенные пропорции, аристократическую соразмерность как свою собственную заслугу. Как достижение мастера, сумевшего из простых, бросовых материалов создать уникальное изделие. – Он похож на Андрея Болконского», – с легкой усмешкой подумал Парусинский, шагнув навстречу гостю.

– Простите, что задержался, – с милым, чуть насмешливым дружелюбием сказал Избранник, протягивая хозяину маленькую теплую руку. Ее пожатие было точным, крепким, и было неясно, какой запас сил скрывается за этим умеренным плотным рукопожатием. – Совет Безопасности затянулся на час. Новая ситуация в Чечне. Новые подходы в кампании.

Им не дали поговорить. Со всех сторон подходили, протягивали руки. Дамы незаметно, пожатием плеч, приоткрывали свои обнаженные шеи с драгоценностями. Мужчины хотели казаться независимыми, вальяжными, при этом все немного смущались, делая вид, что не замечают молчаливых, стоящих по углам силачей с оттопыренными пиджаками.

«Маленький цветочек, на который слетелось столько пчел, шмелей, разноцветных красивых мушек», – мысленно иронизировал Парусинский, получая наслаждение от этого зрелища. Он, садовник, вырастил цветок в своей оранжерее, позволяя теперь остальным любоваться на рукотворную красоту.

Парусинский действительно был горд. Избранник, которого несомненно изберет народ, вначале был избран им, Парусинским. Он первый отыскал его среди множества других – говорливых, напыщенных, рвущихся к власти, вероломных, слабых, порочных, неспособных удержать в своих извращенных умах, в робких пустых сердцах огромный, задуманный Парусинским проект.

Этот, терявшийся в скопище банальных политиков, выделялся холодным выражением молчаливых светлых глаз, в которых, если внимательно в них посмотреть, открывалась такая беспощадность, такой глубинный холодный огонь, что замерзали планеты и луны, на которые он смотрел, красный Кремль среди лета одевался пышным инеем.

Парусинский выделил его из толпы. Приблизил к себе. Перенес в свою мастерскую, где изготовлялись министры, послы, руководители концернов и банков. Собирались из колесиков, пружин, шестеренок. Облачались в пиджаки и шляпы. Поражая сходством с живыми людьми, выпускались в жизнь, где занимали ключевые посты и должности.

Ради Избранника были отставлены все незавершенные, стоящие на его верстаке изделия. Парусинский вытачивал его бережно и неустанно, как вытачивают из слоновой кости драгоценную шахматную фигуру. И потом, прикасаясь к ней на доске, кончиками пальцев чувствуют полированные поверхности, тонкую резьбу, теплоту, внесенную рукой искусного мастера.

Слуги в малиновых сюртуках с золотыми галунами разносили на подносах шампанское. Гости брали хрустальные бокалы, обращали лица к Избраннику. Ждали его слова, полагая, что это торжественно произнесенное слово будет определять судьбу каждого в близкую, наступающую эру, где станет властвовать этот невысокий человек, издали похожий на отрока. Парусинский держал перед собой хрустальный бокал с текущими серебряными струйками и тоже ждал слова, догадываясь, каким оно будет, – в его, Парусинского, честь, прилюдно осветит их неразрывную связь, их сокровенный союз, заключенный во имя великого дела.

– Только что я провел Совет Безопасности. – Избранник поднял бокал, в котором кипело шампанское. – Во время заседания пришло сообщение из Грозного. Бандитов заманили в ловушку и выбили из города. Частично уничтожили, а частично рассеяли. Басаев или убит, или смертельно ранен. Грозный снова русский город. В чеченской войне произошел перелом, и это несомненно скажется на исходе выборов, на умонастроении нашего народа. Предлагаю тост за победу русского оружия! За русского воина! За Россию!

Он выпил бокал до дна, поставил на появившийся рядом серебряный подносик. Все пили, слегка изумленные характером тоста, обилием в нем слова «русский», его военным, полководческим и, как некоторым показалось, имперским духом.

Парусинский вдруг испытал неслышный толчок, какой бывает ночью в дороге, когда размыкается вагонная сцепка и передняя часть состава начинает медленно удаляться, а хвост все еще движется, но с каждой секундой замедляет бег, начинает отставать. Он вдруг почувствовал, что механизм, заложенный им в Избранника, выходит из-под контроля. Среди знакомых колесиков, валов и пружинок появилась какая-то новая, неучтенная деталь. Крохотная, установленная не им спиралька, которая начинает медленно раскручиваться помимо его, Парусинского, воли. Он вдруг обнаружил в Избраннике страшную для себя угрозу. Испытал ужас, желание немедленно его уничтожить. Кинуть под пресс, сплющить страшным давлением все хрупкие, наполняющие его механизмы.

Отставил бокал, направил на Избранника магический алмаз, желая сжечь всепроникающим смертоносным лучом. Но алмаза не было. Он превратился в уголь. Вместо сверкающего прекрасного камня в оправе была рыхлая горстка пепла, какая остается на конце сигары, готовая упасть на ковер. Парусинскому стало жутко. Ему померещилось, что Избранник держит в руках какой-то маленький блестящий предмет. Не мог разобрать, какой. Избранник поворачивался к даме, известной актрисе, заметно увядшей, но с обнаженной, сдобной, усыпанной драгоценностями грудью. И пока он поворачивался, Парусинский заметил, что в руках у него маленький блестящий топорик, каким в барах колют лед, чтобы наполнить ведерко с шампанским.

Топорик померцал и исчез. Избранник с поклоном целовал актрисе руку.

Громко, сочно заиграл оркестр. Снаружи, среди елей, ударил салют. Понеслись в небеса шипящие змеи. Над черными вершинами распустились букеты огней. Закружились брызгающие светом огненные колеса. Замерцали туманные дымчатые соцветия. Все восторженно смотрели на фейерверк. Парусинский, одолев наваждение, взял себя в руки. Шел к Избраннику, приготовив легкомысленную, острую шутку.

Глава пятнадцатая

В Ханкале, в штабной палатке, где мягко шумел калорифер и в оконце врывались морозные солнечные лучи, генерал выслушивал доклад начальника штаба. Не доклад, а радостный, бушующий рассказ очевидца, повествующего о разгроме чеченцев.

– Сам смотрю, глазам не верю! Прут валом на минное поле, как козлы! Как заговоренные! Думаю, сейчас свернут, опомнятся! А они в реку! Что за черт, думаю! Неужто решили все утопиться?! Метров пятьсот по воде, кто по грудь, кто по что! Вышли на берег, с них течет, как с коров! Снова прут! Что за черт, думаю, почему не взрываются? Может, мины из бракованной серии? Потом трах – один! Трах – другой! Как пошли рваться! Как орехи! Никогда такого не видел!..

Начальник штаба, взволнованный, румяный, шевеля пышными холеными усами, бил кулаком, показывая, как колют орехи. Генерал слушал его, переспрашивая, желая знать все мелочи, все детали разгрома.

– Вот это по-нашему, по-суворовски, по-кутузовски! – потирал он руки. Помолодел, распрямил утомленные плечи, посветлел лицом. – Поздравляю с завершением операции «Волчья яма»! Грозный очищен от бандитов. Теперь работа саперам и комендантам… Пусть ОМОН догребает за нами остатки! А где начальник разведки? Где Пушков? Его замысел, его победа! Почему не доложили о его возвращении?

– Кто-то видел, вроде он шел к вертолету, – пояснил начальник штаба. – Полетел в Моздок. Сына его перевезли в моздокский морг. Вместе с сыном отправился.

– Жаль Анатолия Васильевича, – сокрушенно покачал головой генерал. – Единственный сын… Пусть берет отпуск и летит хоронить. Теперь ему нужно много сил душевных… Так, ну а дальше? Как их дальше мочили? – Он требовал продолжения рассказа, который его возбуждал, питал энергией утомленный дух.

– А потом их всех осветили! Люстры повесили, как в Колонном зале Дома Союзов! И пулеметами с флангов! Они бегут, а под ними земля взрывается! Тысячу наколотили, не меньше! Я под утро в ночной бинокль смотрел, весь берег шевелится, кто ползет без ног, кто корчится!

– Послать вертолет, пусть их «нурсами» успокоят! Из жалости! – хмыкнул генерал. – Или лодку послать с пулеметом! Пусть их добьет! «Лодка милосердия» называется!..

Оба засмеялись шутке, и начальник штаба разгладил свой пышный ус, завернув на его конце тонкий золотой завиток.

– Басаев жив, ушел? – спросил генерал. – После того, как сработает самоликвидация минного поля, сразу послать разведчиков для опознания Басаева… Ты его, часом, не разглядел в ночной бинокль?

– Кто же его разберет среди ночи. Я его и днем не узнаю… Разрешите анекдот про то, как распознать Басаева.

– Говори.

– Вот, значит, наш спецназ изловил латышскую снайпершу. Ну, мужики долго живут без женщин, раздели ее, приготовились. Глядят, а у нее на ляжках татуировка, выколоты два чеченца. «Кто такие?» – спрашивают. «Один, – говорит, – Масхадов, другой Басаев…» – «Где какой?» – «Сама не знаю…» Ну, стали гадать, не могут разобраться. Позвали из села муллу. «Давай, – говорят, – отец, покажи, где Масхадов, а где Басаев». Мулла смотрел на одного, на другого, говорит: «Не знаю, который из них, слева или справа. А в центре точно Хаттаб!»

Генерал первый захохотал, раскрывая румяные губы с белоснежными зубами. И оба захохотали, крутили головами, повторяя: «А в центре точно Хаттаб!..»

Генерал позвал порученца, и тот возник, как расторопный удалец из сказки:

– Принеси нам по рюмке. И чего-нибудь там закусить…

За брезентовым пологом словно заранее был приготовлен подносик, и на нем – раскупоренная бутылка коньяка, рюмки, нарезанная белая рыба.

– Ну, что хочу сказать! – Генерал поднял рюмку. – Выпьем за русскую Победу!

Торжественно чокнулись, выпили залпом, радостно оглядели друг друга.

– Разрешите войти, товарищ генерал! – В палатку, слегка стесняясь, заглянул замначальника разведки Сапега. – Тут такая история… Спецназ захватил одну вещь.

– Снайпершу? – хохотнул генерал. – «А в центре точно Хаттаб!»

Начальник штаба засмеялся, распушив свежие лихие усы.

– Захватили кассету. Какой-то репортер, то ли француз, то ли чечен, нарвался на пулю. Стали смотреть кассету, а там заснят их вчерашний проход по Сунже. Здорово снято, как в кино. Решили вам показать, товарищ командующий.– Он протянул кассету, оглядывая палатку, находя стоящий в стороне телевизор с видеоприставкой. – Разрешите поставить?

– Ставь! А ты, Назаров, налей по Второй!

Сапега опустил на солнечное оконце брезентовую занавеску. Поставил кассету. Включил телевизор. И в сумерках на экране без единого звука возникло зрелище. Пылающие «мерседесы», охваченные пламенем «вольво», взлетающие в ярком бензиновом факеле джипы. Черные, едва различимые контуры нефтяных цистерн и хранилищ, трубопроводы и башни, в колеблемой сфере света крохотное цветущее деревце, и сутулые, обремененные поклажей люди шагают длинной колонной. В темном небе, окруженные туманным сиянием, оранжевые планеты и луны, росчерки пулеметов, бегут врассыпную люди, спотыкаются о лохматые кочки, валятся в снег. Повергнутый знаменосец с оторванной по колено ногой, волнистое зеленое знамя, и в складках материи, подняв заостренные уши, – волк.

– Попался, гад, в волчью яму! – Командующий радостно тянулся к экрану, словно дышал этим оранжевым светом, наслаждался видом гибнущего врага. – Уши-то тебе пообрезали!

Отрок лежал на спине, прижав к груди хромированный кассетник, выпуская из маленького приоткрытого рта оранжевое облачко пара.

– Скоты, детей не жалеют!..

Согбенная, впряженная в сани фигура бежит, надрываясь в постромках, и длинный огонь прокалывает ее, мотает и валит в снег.

– Заложников взяли, скоты… Басаевский почерк!

Камера скользнула по воронке, парной и липкой. Прошла по человечьей ноге, у которой, казалось, было два коленных сгиба. По второй, с истерзанной штаниной и отломанным башмаком. Осмотрела пальто, расстегнутое на груди, и две руки, сложенные крест-накрест, словно в гробу. Остановилась на лице с открытыми немигающими глазами, на которые надвинулась тень от лежащей рядом кожаной кепки.

– Стоп! – крикнул генерал. – Это Пушков!..

Камера заглядывала в лицо человеку, словно щупала ему лоб, а потом обозрела панораму с черной, сверкающей рекой, по которой бежали рыжие отсветы, извивались желтые змеи, и люди сыпались в воду, а со дна взлетали буруны, словно на людей набрасывались страшные подводные твари.

– Отмотай назад! – приказал генерал. – Разве не видишь? Пушков!..

– Так точно! – охнул Сапега. – Как же мы просмотрели!

И они снова смотрели пленку, лежащего на снегу начальника разведки, стараясь разглядеть в нем признаки жизни, какое-нибудь шевеление, облачко пара у рта.

– Вертолет! – приказал генерал. – Туда! – Он повернулся к начальнику штаба. – Сам полечу! Вывезем без посадки на мины! Спустим трос!

– Вам опасно лететь, Геннадий Николаевич, – возразил начальник штаба. – Еще остались живые чеченцы. Могут из пулемета достать.

– Выполняйте! – приказал генерал. И снова перематывал пленку, смотрел на знаменосца, на волка, на отрока с блестящим кассетником. И на Пушкова в осеннем пальто, с оторванными ногами, сложившего руки крест-накрест.

Вертолет с бойцами спецназа шел от Ханкалы на Грозный. Генерал поместился в кабине между первым и вторым пилотом, горестно глядел на мельканье полей, лесных полос, шоссейных дорог, по которым с неровными интервалами в обе стороны катили военные колонны. Город возник, как муть, затмевающая солнце. Как вялое курение больших и малых дымов, истекавших из развалин. Обглоданные коробки, клетчатые, без крыш, напоминали отпечаток огромной рубчатой подошвы, наступившей на землю. К вертолету из дымов потянулись бледные мерцания трассы. Видно, чеченский стрелок хотел зацепить машину, стреляя из пулемета в зенит. Вертолет отвернул от города, черкнув винтами закопченное небо, и пошел над заводами. Над серебристыми цистернами, башнями, жгутами трубопроводов, круглыми, как огромные футбольные мячи, хранилищами бензина.

Сунжа среди снегов казалась черной лентой. Отблеск солнца сначала бежал по глазированным снегам, а потом лег на воду, как желтая латунь. Подвесной мост рухнул в реку, и от него на воде дрожала длинная солнечная рябь, похожая на птичье перо. У берега, грязно-рыжая, рыхлая, потянулась гряда мусора – комья тряпья, бумаги, расщепленные доски, гниль, нечистоты, ржавые подтеки, бесформенные жеваные клочья. Словно по берегу проехал огромный мусоровоз, роняя из контейнера отбросы. Летчик снизил машину, пошел по изгибу реки над замусоренной бахромой. И среди тряпья, бумаги, разбитых саней на истоптанном, изрытом снегу стали видны тела, в камуфляже, в черных бушлатах и куртках, раскинувшие руки, воздевшие к небу мутные лица, заваленные набок, уткнувшиеся в снег. Остатки чеченской колонны, истерзанной минами, посеченной огнем пулеметов.

– Ниже! Прочешем! – крикнул генерал в ухо пилоту.

Вертолет приблизил к земле скользящую рыбью тень. Снизился так, что винты гнали в реке солнечные тусклые вихри. Медленно пошел над мертвыми. И все, кто был в вертолете, – генерал, подполковник Сапега, прапорщик Коровко, бойцы спецназа, – все смотрели, как под днищем проплывают бородатые лица с открытыми ртами и остекленелыми глазами, текут ошметки тканей, словно растерзанное лоскутное одеяло, чернеют в снегу воронки взрывов со следами копоти, тянутся ржавые следы, соединяющие воронку с застывшим телом.

– Где-то здесь! Повиси немного! – перекрикивая грохот винта, приказал генерал пилоту. Он углядел знаменосца, вмороженного в снег вместе с зеленым полотнищем. Ветер за ночь свернул и скомкал ткань, и волка не было видно. Где-то рядом, у знамени, судя по видеозаписи, находился Пушков. И генерал его увидел. Его обращенное к небу лицо. Сложенные крест-накрест руки. Ноги с нелепыми, неестественными перегибами, рыжую кровь.

– Стоп! – крикнул он в ухо пилоту. – Держать сектора обстрела! – обернулся он к бойцам спецназа, которые уже открывали иллюминаторы, просовывали стволы пулеметов. – Спускай трос! – приказал он Коровко. – Земли не касаться! Мины!

Вертолет колыхался в воздухе, раскачивая над Пушковым тень. В открытый проем дул ветер. Прапорщик Коровко спускал металлический тонкий трос с крюком-карабином. Свесил ноги, обхватив башмаками тонкую сталь, медленно стекая вниз по тросу, ближе к земле. Его отнесло от Пушкова, он делал пилоту знак, и тот, управляя машиной, возвращал ее к маленькой кровавой воронке, у которой лежал начальник разведки. Кругом было много заледенелых следов, валялись сани с покосившимся пулеметом, и рядом, в снегу, у головы полковника, с которой упала кожаная кепка, виднелась лепестковая мина. Коровко опасливо коснулся стопой земли, поместив ее в воронку от взрыва. Расстегнул пальто на полковнике, почувствовав твердое, неживое тело. Подцепил трос к поясу, закрепив карабин, поддернув, отчего тело дрогнуло. Стал карабкаться вверх, – и пока он возвращался на борт, вертолет косо пошел, набирая высоту, подальше от опасного места, и Пушков, оторванный от земли, чуть прогнувшись в спине, похожий на циркового гимнаста, полетел в небесах. Он летел над рекой, над убитыми, над ворохами растерзанного тряпья и изуродованного оружия, над полем брани, которое он усеял телами врагов и теперь был взят за это на небо. Летел над солнечными пустыми полями.

Валентина Пушкова боялась одинокого печального вечера, когда Москва медленно и устало гасит желтые морозные окна, заметает снегом пустеющие, с метельными фонарями, улицы, по которым мчится шальная «скорая помощь», разбрасывая фиолетовые безумные вспышки. И тогда в ее пустом доме выступает из полутьмы большая фотография мужа и сына – торжественно-строгие, прижались друг к другу плечами, полковничьим и лейтенантским погонами. Валентине не хотелось оставаться дома, и она решила развлечься необязательными, необременительными пустяками. Выбрала для этого Театр эстрады, что разместился в Доме на набережной, предвкушая шутки чтецов, пародистов, песенки и куплеты пересмешников, хохочущую нарядную публику, среди которой ей не будет тревожно и одиноко.

Зал был переполнен. Смеялись шуткам и намекам на шутки, и выражению лица, предварявшему шутку, самому виду выходящего на сцену артиста, перед которым ложились букеты, ставились корзины с цветами. А у нее было болезненное отчуждение от зала, от игривых актеров, от легкомысленных анекдотов. Не покидала раздражающая мысль – как могут эти нарядные москвичи радоваться до слез мягким скабрезностям, милым гримасам, нехитрым пародиям, когда в это же время в дикой жестокой земле воюют их соотечественники, движутся с погашенными огнями броневики и танки и горит жутким ночным пожаром огромный город.

Она не досидела до конца спектакля. Вышла в морозную синеву с дымчатыми фонарями, заиндевелыми фасадами, блеском шумящих, похожих на водопад, машин, льющихся с моста к «Ударнику» и дальше на Якиманку, с рекламой бабочки, радужно порхающей в зимнем тумане. Москва-река, незамерзшая, густая, с ленивыми льдинами, была окутана паром, сквозь который сияло золотое негасимое солнце храма Христа Спасителя.

Она прошла под мостом на Софийскую набережную с белыми посольскими особняками. Медленно двигалась вдоль парапета, за которым внизу маслянисто колыхались огни. И ее посетило видение – пестрый половик с черным сонным котом, стол с разбросанной колодой карт, тузы, короли и валеты, и старушка с синими глазками показывает червовую даму. Смеется: «Толюха, это твоя краля на веки веков!» Валентина улыбалась, когда видение исчезло, и она забыла, что вызвало у нее это умиление и печаль.

Кремль, вознесенный на холм, розовый, белый, с резными колокольнями, башнями, плетением крестов, серебряными и золотыми куполами, казался огромным садом, распустившимся в зимней Москве. Валентина взволнованно смотрела на этот небесный сад, взращенный волшебным садовником на небесах, пересаженный в русские снега и морозы для вечного цветения. Ей захотелось, чтобы сын и муж оказались сейчас рядом с ней. Пережили вместе с ней это волнение. Увидели Кремль ее глазами. Восхитились серебряными и золотыми плодами, выращенными небесным садовником.

Она тянулась через реку, словно хотела коснуться губами розовых лепестков, серебряных листьев, погрузиться в живую, дышащую глубину. Почувствовала, как окружающее ее пространство дрогнуло, по нему прошла рябь, Кремль стал размытый, словно потревоженное отражение. Стал колыхаться, распадаться, словно его смывало и он оседал, проваливался вместе с холмом и набережной в черный бездонный провал, в кромешную тьму, со своими церквами и башнями, золотыми крестами и лучистыми звездами, и в провале, куда он исчез, сквозила страшная пустота.

Она упала, больно ударившись о ледяной тротуар. Очнулась. Кто-то ее подымал, отряхивал снег с пальто, заботливо спрашивал. Она благодарила, отвечала несвязно, шла по набережной, ухватившись за парапет. Кремль, розово-белый, грозный, стоял на холме, казался обугленным, с запекшимися ожогами, поломанными зубцами и башнями, оплавленными куполами, словно пронесся сквозь жестокие слои мироздания, огненные бури и вернулся обратно, неся в Москву страшную весть о конце Вселенной.

Валентина держалась за ледяной парапет, чувствуя, как мертвящий холод втекает в нее и она каменеет, мертвеет, превращаясь в каменную скифскую бабу.

Антонина Звонарева, перед тем как лечь спать, достала из шкафа сыновью рубаху. Разглаживала пальцами воротник, умиляясь, думая, что ворот наверняка станет сыну тесен, в армии солдаты быстро мужают, растут в плечах и груди, и когда сын вернется, она купит ему новую, нарядную розовую рубаху, которую видела недавно в магазине. Она поцеловала клетчатую ткань, стараясь уловить на ней теплые запахи сына. Ей показалось, что пахнуло милым, птичьим запахом его светлого торчащего хохолка. Бережно, застегнув все пуговки, положила рубаху в шкаф.

Помолилась на ночь перед иконкой в медном окладе с малиновым теплым огоньком лампады – о здравии сына, о его скором возвращении домой. Помянула родителей, родственников, покойника мужа, пожелав им всем оказаться в небесном царстве, где нет болезней, печалей и в садах по тропинкам гуляют белокрылые ангелы. Медленно разделась, облачаясь в ночную рубаху. Видя сквозь сонные ресницы, как светится малиновая ягодка лампады, быстро заснула.

И приснился ей тяжкий неотступный кошмар. Будто она едет в поезде, в общем вагоне, через огромную сырую равнину с болотами, с мокрыми кустами, среди стуков и скрипов. Рядом на лавке стоит застегнутая сумка, в ней спрятана голова сына, которую она тайно везет домой, а соседи на лавках приглядываются к сумке, догадываются о ее содержимом, переговариваются между собой, указывая на сумку глазами. Ей страшно, что сумку начнут расстегивать, обнаружат голову сына, отберут, и будет ужасный скандал по поводу того, что она принесла в вагон недозволенную поклажу. Она хочет исхитриться, ускользнуть из вагона, унести с собой сумку. И как только за окном появились кирпичные стены и закопченная заводская труба и поезд стал останавливаться, она вместе с сумкой выбежала на перрон. Она оказалась в незнакомом городе, состоящем из одной-единственной улицы, уходящей в бесконечность. На улице нет домов, а одни только церкви. Двери открыты, в каждой сияют свечи, теплятся лампады, слышится пение. Ей хочется зайти в церковь, но она не знает, в какую. Проходит мимо дверей, пропуская церковь за церковью. Увидела золотой полукруглый вход, вошла. Нет народа, в пустом озаренном пространстве стоит священник, к ней спиной. Священник в золотом облачении читает книгу. Она не видит его лица, только светлые вьющиеся волосы, спадающие на плечи. Ждет, когда он обернется и ее исповедует. Он медленно оборачивается, свет заливает ей лицо, и она узнает сына, в парчовой, шитой золотом ризе, золотой епитрахили, со священной книгой в руках.

– Я ждал тебя, мама… Подойди… Я тебя исповедую…

Она приближается, встает перед ним на колени чувствует, как на голову ей ложится епитрахиль. И просыпается.

Февраль – июнь 2000 года

Москва– Торговцеви

Content

Александр Проханов
Идущие в ночи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая