Роберт Паркер

Земля обетованная

1

Реконструкция города выгнала меня из старой конторы и заставила переселиться поближе к жилым районам. Новая контора располагалась над сигарной лавкой, на втором этаже двухэтажной круглой башни, торчащей на углу Масс-авеню и Бойлстон-стрит. До меня помещение это занимала гадалка, и я сейчас стоял у окна и соскабливал со стекла оставшиеся после нее пятнистые золоченые надписи. Тут-то я и увидел его. Он был в бледно-зеленом костюме свободного покроя, в расстегнутой желтой рубашке, длинные, острые концы воротника которой были выпущены поверх лацканов пиджака. Он сравнил записанный на клочке бумаги адрес и с несчастным видом оглядел дом.

— Либо мой первый клиент в новой конторе, — отметил я, — либо опоздавший к мадам Сосострис.

Сьюзен Силверман, в обрезанных джинсах «Ливайс» и полосатой, белой с синим, футболке обрабатывала «Уиндексом» и бумажным полотенцем матовое стекло входной двери. Она подошла к окну и посмотрела на улицу.

— Судя по виду, ему не слишком нравится этот район, — сказала она.

— Если бы я снял контору в том районе, который понравился бы ему, он не смог бы со мной расплатиться.

Мужчина вошел в небольшую дверь рядом с сигарной лавкой, а минуту спустя я услышал его шаги на лестнице. Он чуть помедлил, потом постучал. Сьюзен открыла дверь. Он неуверенно заглянул. На полу, в картонных коробках с надписью «Фальстафф», лежали папки, от стен еще пахло синтетической краской, слева от двери на газетах валялись кисти и банки из-под краски. В конторе было жарко, поэтому на мне были только заляпанные краской джинсы «Ливайс» и еще более безобразные тапочки.

— Я ищу человека по имени Спенсер, — сказал он.

— Вы его нашли, — откликнулся я. — Входите. — Я положил лезвие на подоконник и обошел письменный стол, чтобы пожать ему руку. Я остро нуждался в клиенте. Готов был поспорить, что Шерлок Холмс никогда не красил собственную контору... — Это миссис Силверман. Она помогает мне обустроиться на новом месте. Городские власти снесли мою старую контору.

Я отчетливо чувствовал, как по моей груди стекает струйка пота.

Сьюзен улыбнулась и поздоровалась.

— Меня зовут Шепард, — представился он. — Харви Шепард. Мы можем поговорить?

— Пойду куплю сэндвич, — сказала Сьюзен. — Пора перекусить. Тебе взять что-нибудь?

Я покачал головой:

— Захвати кока-колы, больше ничего. После разговора с мистером Шепардом я приглашу тебя на настоящий обед.

— Потом решим. Рада была встрече с вами, мистер Шепард.

Когда она ушла, Шепард спросил:

— Секретарша?

— Нет, просто хорошая подруга.

— Вот как! Я бы тоже не отказался от такой.

— Мужчина, одевающийся как вы, не должен испытывать в этом значительных затруднений.

— Дело в том, что я женат. И все время провожу на работе.

Воцарилась тишина. У него было румяное прямоугольное лицо и жесткие черные волосы. Чуть мягкий подбородок, чуть смазанные черты, но в основном очень приятная внешность. Черноволосый ирландец. Казалось, он принадлежал к числу людей, привыкших говорить. Неспособность и сейчас поступить привычным образом заставляла его чувствовать себя неуютно. Я попытался подстегнуть его:

— Мистер Шепард, кто послал вас ко мне?

— Называй меня Харв. Как все.

Я кивнул.

— Я знаком с одним репортером из «Стандард таймс» Нью-Бедфорда. Он назвал мне твое имя.

— Харв, ты сам тоже из Нью-Бедфорда?

— Нет, из Хайанниса.

— Собираешься баллотироваться в президенты и хочешь сделать меня своим уполномоченным?

— Нет. — Он слабо и неуверенно улыбнулся. — А, понял, Хайаннис, ха.

— О'кей, — сказал я. — Ты не собираешься выдвигать свою кандидатуру на президентских выборах. Не хочешь, чтобы я был твоим уполномоченным. В чем же дело?

— Я хочу, чтобы ты нашел мою жену.

— О'кей.

— Мне кажется, что она сбежала.

— Иногда они так поступают.

— Я хочу, чтобы ты вернул ее.

— Этого я гарантировать не могу. Я найду ее, но похищением людей заниматься не буду. Все вопросы по поводу возвращения решайте между собой.

— Просто ушла. Бросила меня и троих детей.

— В полицию обращался?

Он кивнул.

— Они не подозревают, заранее прошу меня простить, нечистую игру?

Он покачал головой:

— Нет, она упаковала свои вещи в чемодан и ушла. Я лично знаком с Диком Слейдом, и он убежден, что она сбежала.

— Слейд — полицейский?

— Да, полиция Бернстейбла.

— О'кей. Сотня в день и издержки. В издержки будет включена плата за номер в мотеле и огромное количество еды. Мне не хочется мотаться каждый день в Бостон и обратно.

— Я заплачу любые деньги. Задаток не нужен?

— Харв, если ты собираешься стать президентом, я буду твоим уполномоченным.

Он снова изобразил на лице слабую улыбку. Мои шутки не отвлекли его от неприятностей.

— Сколько тебе нужно?

— Пятьсот.

Он достал из внутреннего кармана пиджака длинный бумажник, отсчитал пять сотенных и передал их мне. Мне не удалось подсмотреть, сколько таких бумажек осталось в бумажнике. Я сложил деньги и сунул их в карман джинсов, стараясь всем своим видом показать, что его деньги присоединились к моим деньгам.

— Я приеду утром. Будешь дома?

— Да. Я живу на Оушен-стрит. Оушен-стрит, дом восемнадцать. Примерно в какое время тебя ждать? У меня масса работы. Господи, ну почему она ушла именно сейчас?!

— Буду у тебя в девять. Если есть фотографии, приготовь, я сделаю копии. Если есть любовные письма, счета за телефон, квитанции об оплате и тому подобное, найди. Мне нужно будет взглянуть на все. Корешки чеков? Список друзей или родственников, к которым она могла уехать? Как насчет другого мужчины?

— Пам? Нет. Секс не очень-то ее интересовал.

— Но ее могла заинтересовать любовь.

— Спенсер, уж это-то она от меня получала. В достатке.

— Тем не менее. Как насчет детей? Я могу говорить при них?

— Да, мы ничего не скрываем друг от друга. Они знают, что она сбежала. В любом случае они уже большие. Младшей — двенадцать.

— У них есть какие-нибудь предположения о том, где находится мать?

— Не думаю. Они сказали, что ничего не знают.

— Но ты не уверен?

— Не уверен в том, что они мне что-либо расскажут. Я слишком мало общался с ними в последнее время. И не вполне уверен, что они скажут мне правду. Особенно девочки.

— У меня такое чувство возникает по отношению к каждому человеку. Не слишком огорчайся.

— Тебе легко.

— Да, ты прав. Еще есть что сказать?

Он покачал головой.

— О'кей, увидимся завтра в девять.

Мы пожали друг другу руки.

— Знаешь, как добраться?

— Да, вообще я неплохо знаю Хайаннис, найду.

— А ее ты найдешь. Спенсер?

— Да.

2

Когда вернулась Сьюзен, я сидел за столом, а передо мной были разложены банкноты.

— Кто изображен на стодолларовом банкноте? — спросил я.

— Нельсон Рокфеллер?

— Неправильно.

— Дэвид Рокфеллер?

— Опять не угадала.

— Лоренс Рокфеллер?

— Где предпочитаешь обедать?

— Не стоило показывать мне деньги. Я уже собиралась согласиться на бифштекс с луком в «Уджис», а теперь подумываю о «Пирсе четыре».

— Так тому и быть. Думаю, мне стоит переодеться.

— По крайней мере, стереть пот с груди.

— Все, возвращаемся ко мне и наряжаемся.

— Когда появляется клиент, ты сразу оживаешь.

— Да, мадам. И немедленно отправляюсь в ближайший ресторан.

Я пристегнул к ремню пистолет, надел рубашку, но не стал заправлять ее в джинсы, чтобы не было видно оружия, и мы вышли. Прогулка до моей квартиры длилась не более десяти минут — в основном по аллее вдоль Коммонвелт-авеню. Когда мы пришли, Сьюзен первая полезла под душ, а я выпил бутылку «Амстеля», пока звонил по телефону и заказывал места. На самом деле я выпил три.

«Пирс четыре» вырисовывался на побережье, похожий на колониальный Стоунхендж. Бывший в употреблении кирпич, старые балки, пришвартованный в качестве зала для коктейлей экскурсионный пароход с Гудзона. Монумент казенным счетам, храм деловых обедов. Один из подростков в форме немного смутился, но припарковал мою машину с откидным верхом. Большинство машин на стоянке были значительно новее, и я не смог заметить ни одной, у которой сиденья были бы отремонтированы таким же количеством серой липкой ленты.

— Кажется, этот человек чересчур пренебрежительно отнесся к твоей машине, — сказала Сьюзен.

— Одна из бед нашей культуры, — ответил я. — Никакого уважения к старине.

Пришлось подождать, пока освободится заказанный нами столик. Не желаете ли выпить коктейль в фойе? Мы желали. Прошли по закрытому трапу на экскурсионное судно, расположились и стали смотреть на Бостонскую бухту. Сьюзен заказала «Маргариту», я несколько «Хайнекенов». «Амстеля» не было даже в этом ресторане.

— Что хочет от тебя клиент?

— Просит найти жену.

— Могут возникнуть трудности?

— Нет. Судя по всему, она просто сбежала. Если это так, найти ее будет несложно. Большинство жен, которые сбегают, оказываются не слишком далеко. В действительности, большая их часть желает быть найденными и возвращенными домой.

— Судя по твоим словам, свобода выбора здесь ни при чем.

— Свобода выбора здесь действительно ни при чем, но в жизни все происходит именно так. Впервые количество сбежавших жен превысило количество сбежавших мужей. Как правило, они пролистывают два номера журнала «Мисс», смотрят программу Марло Томаса по телевизору, решают, что так больше продолжаться не может, и убегают. Но потом оказывается, что у них нет специальности, что десять или пятнадцать лет занятий домашним хозяйством ни к чему их не подготовили, что единственный выход — работать посудомойкой, официанткой или уборщицей, а этого им совсем не хочется. К тому же большинство сбежавших жен страдают от одиночества.

— А домой вернуться они не могут, — добавила Сьюзен. — Им очень стыдно ни с чем приползти назад.

— Правильно. Поэтому они и сидят на одном месте в надежде, что их разыщут.

— А когда встревоженный муж отправляется на поиски, его действия можно счесть этаким странным проявлением любви.

— Снова верно. Но убивает женщин, особенно если есть дети, чувство вины. Когда они снова попадают домой, все становится значительно хуже, чем было до побега.

Сьюзен сделала глоток «маргариты».

— У мужа появляется новая дубинка.

Я кивнул:

— Именно. И он по-своему прав, когда хочет сказать этим: «Ты, сукина дочь, улизнула от нас. Бросила меня и детей в трудную минуту и сбежала. Так что спрячь теперь свою гордость, милая. Ты у нас в долгу».

— Но, — сказала Сьюзен.

— Конечно, «но». Всегда — но. Но она прожила жизнь на их условиях, и ей захотелось попробовать пожить немного на своих. — Я пожал плечами и допил пиво.

— Твой тон заставляет все происходящее выглядеть обыденным.

— В некотором смысле такие поступки и являются обыденными. Я достаточно часто сталкивался с подобными ситуациями. В шестидесятые годы уделил немало времени поискам сбежавших детей. Теперь уделяю его поискам сбежавших мам. Мамы не добавили в происходящее разнообразия.

— По твоим словам можно подумать, что все так банально. Так избито. Как будто тебе совершенно наплевать. Как будто они занимали тебя только в плане работы. Как обычные, потерянные кем-то вещи, которые необходимо отыскать.

— Не вижу оснований, чтобы говорить об этом с дрожью в голосе. Я достаточно напереживался, разыскивая их. Несомненно, я делал это за деньги, но деньги легко заработать и другими способами. Самое главное, по крайней мере, в моей области, не позволить переживаниям совсем захватить твое существо. Иначе это очень плохо заканчивается.

Я жестом заказал еще пива. Взглянул на бокал Сьюзен. Она покачала головой.

На другом берегу бухты в воздух как-то неловко поднялся «Боинг-747». Оторвавшись от взлетной полосы в Логане, он с ревом устремился ввысь, прежде чем взять курс на запад. Лос-Анджелес? Сан-Франциско?

— Сьюз, — сказал я, — наши с тобой места на нем.

— На чем? — не поняла она.

— На самолете. Летящем на запад. Разрывающем мрачные оковы земли.

— Мне не нравится летать.

— Неужели?! — воскликнул я. — Значит, я наступил на больной палец?

— С чего ты взял?

— Тон, милая, тон разговора. Длина предложений, положение головы. Вспомни, я опытный сыщик. Разгадывать головоломки — мое ремесло. Что тебя разозлило?

— Не знаю.

— Это начало.

— Не смейся надо мной, Спенсер. Я не могу понять, на что я злюсь, на тебя или на происходящее. Может, из-за того, что я читала журнал «Мисс», может, из-за того, что слишком часто смотрела программы Марло Томаса. Я была замужем и развелась, наверно, я лучше тебя понимаю, с чем могла столкнуться жена этого человека.

— Быть может, все так и есть, — сказал я. Метрдотель сообщил, что наш столик свободен, и мы молча последовали за ним. Меню было огромным, напечатанным стильным шрифтом. Цена порции омара предусмотрительно не указывалась.

— Пусть ты лучше понимаешь, — продолжил я, — лучше можешь вникнуть в ее проблемы. Но почему ты злишься?

— Чопорность, — сказала Сьюзен. — Именно это слово я пыталась подобрать. Чопорность по отношению к маленьким шалостям женщины.

Появилась официантка. Я посмотрел на Сьюзен.

— Эскарготы[1], — сказала она, — и холодное мясо краба.

Я заказал разнообразные горячие закуски и бифштекс. Официантка удалилась.

— Не согласен с чопорностью, — возразил я. — Возможно, я бы назвал это непочтительностью.

— Решил проявить снисходительность, — усмехнулась Сьюзен.

— Нет. Возможно, я испытываю легкое беспокойство, если хочешь. Но не по отношению к ней, не по отношению к глупости всего мира. Тошнит от всевозможных движений. Меня тошнит от людей, которые считают, что новая система обо всем позаботится. Тошнит от людей, которые ставят дело впереди человека. Меня тошнит от людей любого пола, которые бросают детей и убегают. Ради работы, ради выпивки, ради секса, ради успеха. Это безответственно.

Официантка подала первые блюда. Мои закуски включали в себя моллюска «Казино», устрицу «Рокфеллер», жареную креветку, маринованную креветку и фаршированную шляпку гриба.

— Меняю шляпку гриба на улитку, — предложил я Сьюзен.

Она взяла щипчиками улитку и положила на мою тарелку.

— Гриб мне не нужен.

— Сьюзен, нет необходимости объявлять голодовку только потому, что тебя что-то разозлило. — Я вытащил улитку из ракушки и съел. — Последний шанс получить гриб.

Она покачала головой, я съел шляпку.

— Ты же не знаешь, почему она сбежала, — сказала Сьюзен.

— Никто из нас не знает.

— Но ты сразу предположил феминистские причины.

— Ты права, не нужно было этого делать.

— Я съем маринованную креветку, — сказала Сьюзен. Я переложил креветку на ее тарелку. Своей вилкой.

— Знаешь ведь, что это мои любимые, — сказал я.

— А также то, что ты равнодушен к фаршированным грибам.

— Стерва.

Сьюзен улыбнулась:

— Путь к раскаянию мужчины лежит через его желудок.

Все решила, как всегда, улыбка. Улыбка Сьюзен была цветной, объемной и со стереофоническим звучанием. Я почувствовал, как напряглись мышцы живота, что всегда происходило, когда я смотрел на нее, а она вот так вот улыбалась.

— Где ты была, черт возьми, двадцать лет назад? — спросил я.

— Замужем не за тем мужчиной. — Она протянула правую руку и погладила указательным пальцем суставы моей левой кисти, лежащей на столе. Она продолжала улыбаться, но лицо стало серьезным. — Лучше поздно, чем никогда.

Официантка подала салат.

3

На следующее утро я встал и отправился в Хайаннис, прежде чем в Бостоне воцарился утренний час пик на улицах. На Кейп, через Сагамор-Бридж, вела суперавтострада № 3. Двадцать лет назад никакой автострады не было, и на Кейп приходилось добираться по шоссе № 2, мимо маленьких массачусетских городков типа Рандольфа. Дорога была мед ленной, но интересной, можно было смотреть на людей, рыжих дворовых собак, лужайки перед домами, можно было останавливаться у закусочных и есть гамбургеры, которые готовили на ваших глазах. В тот день на автостраде № 3 мне встретился один-единственный парень, менявший колесо недалеко от указателя «Плимут».

Когда я пересек канал Кейп-Код по Сагамор-Бридж, дорога № 3 смешалась с дорогой № 6, а затем перешла в шоссе Мид-Кейп. Вместо центральной разделительной полосы и по обочинам были посажены карликовые белые сосны, кое-где попадались клены и дубы. Когда дорога чуть поднималась, был виден океан — залив Баззард на юге, Кейп-Код на севере. Весь полуостров был буквально пропитан духом океана; даже когда вы не видели его, вы продолжали слышать и чувствовать его характерный запах. Иногда возникало ощущение безграничного пространства вокруг. Яркость открытого пространства уходила вдаль вместе с солнцем.

Шоссе № 132 привело меня в центр Хайанниса. Умиротворяющее волнение от карликовых сосен и бескрайнего моря сменилось «Макдональдсами» и «Холлидей Инн», прочими компаниями, отгородившимися от мира фабричными оградами, торговыми рядами, мотелями «Шератон Моторс» и массой других менее привлекательных заведений, где можно поесть, поспать, выпить в обстановке, мало чем отличающейся от домашней. За исключением разве что рыболовной сети на стенке. Если бы тот самый Бартоломью Госнолд приблизился к Кейп-Коду с этого направления, он, не задерживаясь ни на миг, отправился бы дальше.

От площади аэропорта я покатил на восток по Мейн-стрит. Хайаннис, если в него въезжать на машине, кажется удивительно перенаселенным. Мейн-стрит переполнена магазинами, большая часть которых является филиалами бостонских или нью-йоркских торговых компаний. Нужный мне мотель находился в восточной оконечности города. Крупное курортное заведение с клубом здоровья и хорошим рестораном, обставленным в викторианском стиле. На большой зеленой вывеске перед домом было написано «Дафнис». Я останавливался здесь два месяца назад с Брендой Лоринг и очень неплохо провел время.

К восьми тридцати я уже был в номере и даже распаковал вещи. Позвонил Шепарду. Он ждал меня. Оушен-стрит находилась в пяти минутах ходьбы от мотеля. Она являлась продолжением Си-стрит, и главной ее примечательностью было огромное количество выгоревших панелей на стенах и синих ставен. Дом Шепарда не являлся исключением. Большой, в колониальном стиле, панели из белого кедра, выгоревшие до цвета серебра, синие ставни на всех окнах. Он расположился на пригорке, на океанской стороне Оушен-стрит. Перед домом стоял белый «кадиллак» с опущенным верхом. Плавно изгибающаяся, мощенная кирпичом дорога вела к центральному входу, дом обрамляли маленькие вечнозеленые кустики. Входная дверь была синяя. Я нажал на кнопку и услышал, как внутри раздался звонок. Дверь открыла светловолосая девушка в крошечном сочно-зеленом купальнике. На вид ей было лет семнадцать. Я попытался не пялить на нее глаза и произнес:

— Меня зовут Спенсер, и я хотел бы повидаться с мистером Шепардом.

— Входите, — сказала девушка.

Я вошел в переднюю, и она оставила меня там, а сама отправилась за отцом. Я закрыл за собой дверь. Пол в передней был выложен камнем, а стены производили впечатление изготовленных из кедров панелей. По обе стороны располагались двери, еще одна была на задней стене, на второй этаж вела лестница. Потолок был белым и равномерно грубым, на такой потолок штукатурка наносилась струёй, и не было видно следов рук человека.

Вернулась дочь Шепарда. Я незаметно поедал ее глазами из-за солнечных очков. Совсем иное дело, нежели открыто пялиться. Быть может, она была слишком молода, но возраст подчас трудно определить точно.

— У моего отца сейчас посетитель, он просил вас подождать немного.

— Хорошо.

Она ушла, оставив меня стоять в передней. Я не претендовал на бокал портвейна в гостиной, но такой прием показался мне чересчур холодным. Быть может, она находилась в смятении из-за исчезновения матери. Но она не выглядела такой. Она выглядела сердитой. Возможно, из-за того, что пришлось открывать дверь. Вероятно, хотела заняться педикюром, а я оторвал ее. Бедра, однако, сногсшибательные. Для такой маленькой девочки.

Из двери за лестницей появился Шепард. Вместе с ним высокий негр с бритой головой и крутыми скулами. Он был одет в свободный зеленовато-голубой костюм покроя «Ливайс» и розовую рубашку с большим воротником. Рубашка расстегнута до пояса, видимая часть груди и живота производит впечатление твердого, необработанного черного дерева. Он достал из нагрудного кармана небольшие солнечные очки, нацепил, долго смотрел на меня поверх них, затем стекла медленно упрятали его глаза, и он уставился на меня. Я глядел на него.

— Хоук, — сказал я.

— Спенсер.

— Вы знаете друг друга? — спросил Шепард.

Хоук кивнул.

— Да, — сказал я.

— Я попросил Спенсера разыскать мою жену, — сказал Шепард Хоуку.

— Готов поспорить, у него это получится, — сказал Хоук. — Он просто огнем горит, когда нужно что-нибудь найти. Все готов разыскать. Правда, Спенсер?

— Ты тоже всегда был одним из моих самых любимых героев, Хоук. Где остановился?

— Я постоялец «Холлидей Инн», маса Спенсер.

— Мы так больше не говорим, Хоук. Кстати, тебе удается говорить на этом идиотском диалекте не лучше, чем всегда.

— Возможно, но тебе стоило бы послушать «Рассыпчатый хлеб» в моем исполнении.

— Не сомневаюсь.

Хоук повернулся к Шепарду:

— Еще увидимся, мистер Шепард.

Они пожали друг другу руки, и Хоук ушел. Шепард и я наблюдали через дверь, как он идет к «кадиллаку». Его походка была грациозной и легкой, крепкие мышцы — будто дольки тугого мяча, отчего казалось, что он вот-вот взлетит в воздух.

Хоук посмотрел на мой «шеви» шестьдесят восьмого года, обернулся, и лицо его расплылось в довольной улыбке.

— Как всегда, самая крутая тачка, а?

Я пропустил это мимо ушей. Хоук сел в «кадиллак» и уехал. Хвастливо.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Шепард.

— Двадцать лет назад выступали за одну команду, иногда тренируемся в одних и тех же залах.

— Разве неудивительно, что через двадцать лет ты встречаешь его именно здесь?

— А я не однажды встречался с ним с тех пор. По роду наших занятий.

— Правда?

— Да.

— Понимаю. По-моему, вы совсем неплохо знаете друг друга. Привычка торговца оценивать людей, я думаю. Входи. Выпьешь кофе или еще что-нибудь? Мне кажется, для выпивки слишком рано...

Мы прошли на кухню.

— Растворимый сойдет? — спросил Шепард.

— Конечно, — ответил я, и Шепард поставил воду в красном фарфоровом чайнике разогреваться.

Кухня была длинной, разделенной надвое: в одной ее части готовили пищу, в другой — ели. В столовой грубый стол — с лавками по четырем сторонам — цвета топляка, что приятно контрастировало с голубым полом и голубой же стойкой.

— Значит, ты был боксером?

Я кивнул.

— Значит, нос тебе еще тогда сломали?

— Ага.

— А шрам под глазом тоже с тех времен, готов поспорить.

— Ага.

— Черт, неплохо выглядишь, готов поспорить, даже сегодня ты смог бы выдержать несколько раундов, правильно?

— В зависимости против кого.

— Ты выступал в тяжелом весе?

Я снова кивнул. Вода закипела. Шепард разложил кофе из большой банки «Тестерс Чойс» по чашкам.

— Сливки, сахар?

— Нет, спасибо.

Он поставил кофе на стол и сел напротив меня. Я надеялся получить к кофе пончик или сладкую булочку. А Хоука, интересно, угостили?

— На здоровье, — сказал Шепард и поднял свою чашку.

— Харв, — сказал я, — у тебя значительно более серьезные неприятности, чем сбежавшая жена.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду то, что знаю Хоука, знаю, чем он занимается. Он выжимает деньги, таких ребят на моем углу обычно называют костоломами. Он работает по найму и последнее время довольно часто работает по найму на Кинга Пауэрса.

— Погоди минуту. Я нанял тебя для поисков моей жены. Какими бы делами я ни был занят с Хоуком, они касаются одного меня. А не тебя. Я плачу тебе не за то, чтобы ты совал нос в мои дела.

— Все верно. Но если ты имеешь дело с Хоуком, ты имеешь дело с болью. Хоук всем причиняет боль. Ты должен Пауэрсу деньги?

— Я не знаю никакого Пауэрса. Не волнуйся о Пауэрсе, или Хоуке, или еще о ком-нибудь. Я хочу, чтобы ты искал мою жену, а не рылся в моих финансовых счетах, понятно?

— Да, понятно. Но я уже много лет имею дело с людьми, подобными Хоуку. Знаю, как все бывает. На этот раз Хоук пришел просто поговорить с тобой, любезно объяснить, сколько ты должен, на сколько времени просрочил платежи по процентам и к которому дню ты обязан все выплатить.

— Откуда, черт возьми, ты знаешь, о чем мы говорили?

— А в самом конце разговора он пояснил с достаточно дружеской улыбкой на лице, что произойдет, если ты не расплатишься. Потом появился я, он вежливо попрощался и уехал.

— Спенсер, ты собираешься тратить время на подобные разговоры, или займемся делом, для которого я тебя нанял?

— Харв, Хоук не болтает попусту. Он достаточно скверный человек, но всегда держит слово. Если ты должен деньги, расплатись. Если у тебя нет денег, расскажи мне обо всем, чтобы мы могли заняться решением этой проблемы. Но не пытайся обмануть меня и не обманывай себя. Если дело дошло до Хоука, значит, тебя уже засосало с головой.

— Не о чем говорить. Все. Оставим этот разговор.

— Возможно, не хватит даже моего роста, чтобы тебя вытащить.

4

У меня возникло чувство, назовите его интуицией, что Шепард не хочет говорить о своих делах с Хоуком, Кингом Пауэрсом или еще с кем-либо. Он хочет говорить о своей жене.

— Твою жену зовут Пам, верно?

— Верно.

— Девичья фамилия?

— Какое это имеет значение?

— Она могла вспомнить о ней после побега.

— Пам Нил. — Он произнес по буквам.

— Родители живы?

— Нет.

— Родственники?

По какой-то непонятной мне причине он вдруг смутился.

— Братья или сестры?

— Нет. Она была единственным ребенком.

— Где она росла?

— Белфаст, штат Мэн. На побережье, рядом с Сиэрспортом.

— Я знаю, где это. У нее там остались друзья, к которым она могла бы поехать?

— Нет. Она уехала оттуда сразу после окончания колледжа. Вскоре после этого умерли ее родители. Она не возвращалась туда уже лет пятнадцать, мне кажется.

— В какой колледж она ходила?

— Колби.

— В Уотервиле?

— Да.

— Как насчет друзей по колледжу?

— Выпуск пятьдесят четвертого года, мы оба. Были влюблены друг в друга еще тогда.

— Так как насчет друзей по колледжу?

— Понятия не имею. Мы и сейчас встречаемся с людьми, с которыми учились вместе. Думаешь, она поехала к кому-нибудь из них?

— Ну, если она отсюда выбежала, то должна куда-то и прибежать. Когда-нибудь работала?

— Никогда. — Он покачал головой. — Мы поженились вскоре после выпускного вечера. Я поддерживал ее материально с той поры, когда это перестал делать ее отец.

— Она когда-нибудь путешествовала без тебя? Раздельные отпуска и тому подобное?

— Нет, Господи, она может заблудиться в телефонной будке. Я хочу сказать, что она очень боялась путешествовать. Куда бы мы ни отправлялись, я всегда был рядом.

— Итак, ты оказался на ее месте — ни специальности, ни опыта путешествий, ни другой семьи, кроме вашей. Куда бы ты отправился?

Он пожал плечами.

— Она взяла с собой денег?

— Совсем немного. Я дал ей деньги на еду и дом в понедельник, а она убежала во вторник, успев купить, однако, припасы на всю неделю. У нее не могло остаться более двадцати долларов.

— О'кей, возвращаемся к вопросу, куда она могла отправиться. Она нуждается в чьей-то помощи. На двадцать долларов не разгуляешься. К кому из друзей она могла поехать?

— Ну, могу сказать только, что большинство ее друзей это и мои друзья тоже. Понимаешь, я знаю мужа, она знает жену. Не думаю, что она спряталась у кого-то из них. Кто-нибудь из ребят давно сообщил бы мне.

— Незамужняя подруга?

— Мне кажется, я не знаю никого, кто не был бы замужем.

— А твоя жена?

— По-моему, нет. Но я ведь не фиксировал каждое ее движение. По-моему, кое-кто из ее подруг по колледжу до сих пор не вышли замуж, хотя некоторые из них были совсем недурны.

— Можешь мне назвать их имена, последние известные адреса и тому подобное?

— Господи, не знаю. Попытаюсь, но на это уйдет какое-то время. Я действительно практически ничего не знаю о том, чем она занималась в течение дня. Может, писала кому-нибудь из них? Не имею понятия.

— Хоть кто-нибудь из ее подруг живет рядом?

— Не знаю. Спенсер. Быть может, Милли знает.

— Твоя дочь?

— Да, ей уже шестнадцать. Достаточно, чтобы они говорили между собой, делились секретами и тому подобное. Может, она знает что-то полезное для тебя. Позвать ее?

— Да. Старые счета за телефонные переговоры, письма и подобные вещи могут явиться для нас ключом к разгадке. И еще мне нужна ее фотография.

— Хорошо. Я позову Милли, а сам поищу счета и письма, пока ты с ней разговариваешь.

Вот так! Он вчера не поехал домой и не занялся тем, что ему было сказано. Возможно, мне не хватает качеств лидера?

По виду Милли можно было понять, что ее не радует перспектива беседовать со мной. Она села за стол и принялась безостановочно крутить перед собой пустую кофейную чашку отца. Шепард отправился на поиски телефонных счетов и писем. Милли ничего не говорила.

— Милли, у тебя есть какие-нибудь мысли по поводу того, куда могла отправиться мать?

Она покачала головой.

— Ты не знаешь или не хочешь говорить?

Она пожала плечами, продолжая аккуратно вращать чашку.

— Хочешь, чтобы она вернулась?

Она снова пожала плечами. Когда я привлекаю на помощь все свое обаяние, женщины плавятся, как масло.

— Твое мнение, почему она убежала?

— Не знаю, — ответила она, уставившись на чашку, — наверное, начинала открывать мне свое сердце.

— Ты бы убежала на ее месте?

— Я не стала бы бросать своих детей, — сказала она, сделав некоторое ударение на слове «своих».

— Ты бросила бы своего мужа?

— Его бы я бросила. — Она мотнула головой в сторону двери, за которой скрылся отец.

— Почему?

— Полное ничтожество.

— Что же в нем особенно ничтожного?

Она пожала плечами.

— Слишком много работает? Проводит слишком много времени вне семьи?

Она снова пожала плечами.

— Милая, на углу, рядом с которым я привык околачиваться, если кого-нибудь называют ничтожеством, принято объяснять почему, особенно если речь идет о члене семьи.

— Вот уж важное занятие, — фыркнула она.

— Одна из особенностей, по которой дети отличаются от взрослых.

— Кому хочется быть взрослым?

— Я был и тем и другим, быть взрослым понравилось мне больше.

— Конечно.

— Кто лучшая подруга твоей матери?

Она пожала плечами. Я уже стал подумывать о том, чтобы встать и вышвырнуть ее в окно. На мгновение мне стало легче от этой мысли, но люди, вероятно, посчитают меня хулиганом.

— Ты любишь мать?

Она подняла глаза к потолку и вздохнула:

— Конечно.

Она снова стала разглядывать кружки, оставленные донышком кофейной чашки. Быть может, мне стоило вместо девчонки выбросить в окно чашку.

— Откуда ты знаешь, что она не попала в беду?

— Я не знаю.

— Откуда ты знаешь, что ее не похитили?

— Я не знаю.

— А может быть, она больна?

О, богатство моего воображения! Быть может, она в плену у загадочного темного графа, в замке на английских болотах. Должен ли я говорить ребенку о подобной участи, которая предпочтительнее смерти?

— Не знаю. Отец сказал, что она сбежала. Кому, как не ему, знать об этом наверняка?

— Он ничего не знает, только предполагает. И присущим ему ничтожным образом пытается оградить тебя от еще больших волнений.

— Тогда почему бы ему не узнать наверняка?

— О, мысли гигант, освети нам дорогу. А зачем, по-твоему, он нанял меня?

— Тогда почему и вы ничего не знаете? — Она перестала вращать чашку.

— Именно сейчас я и пытаюсь все выяснить. Почему бы тебе не оказать мне помощь? До этого момента твой вклад в ее спасение составил четыре ответа «не знаю» и шесть пожиманий плечами. Плюс разговор о том, что твой отец — ничтожество, но ты не можешь объяснить причину.

— А если она на самом деле убежала и не хочет возвращаться?

— Значит, она не станет возвращаться. Я никогда не заковываю женщин в кандалы.

— Я не знаю, где она.

— Почему же она ушла? Есть хоть какие-то соображения на этот счет?

— Вы уже спрашивали об этом.

— Ты не ответила.

— Мой отец действовал ей на нервы.

— Каким образом?

— Не знаю каким. Он всегда хватал ее, понимаете? Похлопывал по заду, просил поцеловать его, когда она пылесосила пол. И тому подобное. Ей это не нравилось.

— Они обсуждали эту тему?

— Не в моем присутствии.

— А в твоем присутствии о чем они говорили?

— О деньгах. Об этом разговаривал мой старик. А моя старуха некоторым образом слушала. Мой старик все время разговаривал о деньгах и бизнесе. Непрестанно повторял, что раскрутит дело и заработает кучу денег. Ничтожество.

— Отец когда-нибудь плохо обращался с матерью?

— Бил и тому подобное?

— Все, что угодно.

— Нет. На самом деле он обращался с ней как с королевой. Именно это и сводило ее с ума. Он не давал ей шагу ступить. Как вульгарно! Все время заискивал перед ней. Понимаете?

— У нее были друзья, о которых не знал твой отец?

Она слегка нахмурилась, потом покачала головой.

— Мне никого не вспомнить.

— Встречалась с другими мужчинами?

— Мать? — удивленно переспросила Милли.

— Такое иногда случается.

— Только не с моей матерью. Никогда не поверю.

— Милли, попытайся вспомнить что-нибудь такое, что может помочь мне разыскать твою мать.

— Ничего не приходит в голову. Думаете, мне не хочется, чтобы она вернулась? Теперь ведь я готовлю еду, присматриваю за братом и сестрой, слежу за тем, чтобы вовремя приходила уборщица, и еще занимаюсь кучей других дел.

— А где твой брат и сестра?

— В клубе на побережье, счастливчики. А мне из-за вас приходится торчать дома.

— Из-за меня?

— Да, отец сказал, что я должна выполнять функции хозяйки. Пока не вернется мать. А мне так хочется пойти на скачки.

— Жизнь временами бывает очень тяжелой, — сказал я.

Она угрюмо надула губы. Мы помолчали с минуту.

— Скачки будут целую неделю. Все там. Ребята, приехавшие на лето, все остальные.

— И ты очень по ним скучаешь. Как скверно.

— Конечно. Все мои друзья там. Самое лучшее время за лето.

Такая молодая, а уже так сильно развито чувство печали.

Вернулся Шепард с картонной коробкой, наполненной счетами и письмами. Сверху лежала студийная фотография восемь с половиной на одиннадцать дюймов в позолоченной рамке.

— Вот, Спенсер. Все, что сумел найти.

— Сам просмотрел?

— Нет. Именно для этого я тебя и нанял. Я торговец, а не детектив. Уверен — каждый человек должен заниматься своим делом. Правильно, Милл?

Милли не ответила. Вероятно, думала о скачках.

— Каждому человеку необходимо во что-то верить, — сказал я. — Помнишь, где я остановился? Если возникнет нечто непредвиденное?

— "Дафнис", правильно? Послушай, скажи метрдотелю в «Ласт Хурра», что знаком со мной, он посадит тебя за отличный столик.

Я сказал, что так и сделаю. Шепард проводил меня до двери. Милли не тронулась.

— Не забудь, передай Полу, что ты от меня, и он обслужит тебя на высшем уровне.

Уезжая, я продолжал размышлять, какими же скачками занимается молодежь в клубе на побережье.

5

В ратуше я спросил, как можно проехать в полицейский участок. В канцелярии женщина за столом сообщила мне с английским акцентом, что полицейский участок находится на Элм-стрит рядом с Бернстейбл-роуд, причем направила не в ту сторону. Но чего другого можно было ожидать от иностранки. Парень на заправке «Суноко» исправил ее ошибку, и я въехал на стоянку как раз напротив участка, когда еще не было и полудня.

Это было прямоугольное кирпичное здание с шатровой крышей и двумя маленькими треугольными слуховыми окнами на фасадном скате. На стоянке рядом с участком стояли четыре или пять патрульных машин. Они были темно-синими, с белыми крышами и белыми передними крыльями. На бортах имелась надпись: «Полиция Бернстейбла». Хайаннис был частью района Бернстейбл. Я об этом знал, но никак не мог понять, как определяются границы района, и ни разу за свою жизнь не встретил человека, знавшего об этом.

Я вошел в небольшую прихожую. Слева за низкими перилами сидел дежурный офицер, перед которым располагались коммутатор и радиооборудование. Справа стояла длинная неудобная скамья, на которой могли сидеть истцы, преступники, раскаивающиеся и ждать появления начальника участка. У всех полицейских участков есть свой начальник, и его всегда нужно ждать. По любому вопросу.

— Дик Слейд на месте? — спросил я дежурного.

— Начальник в данный момент занят. Чем могу помочь?

— Ничем, мне нужно поговорить с ним лично.

Я дал полицейскому свою карточку. Он посмотрел на нее без видимого волнения.

— Присаживайтесь, — сказал он, кивнув на скамейку. — Начальник примет вас, как только освободится.

Эту фразу они заучивают еще в полицейской академии. Я сел и принялся разглядывать цветные изображения диких птиц, висящие на ближней ко мне стене.

Меня уже начинало тошнить от их вида, когда примерно в час десять седой мужчина высунул из дверей голову и спросил:

— Спенсер?

— Да.

Он мотнул головой и сказал:

— Сюда.

Этому их тоже учат в полицейской академии. Я двинулся в соответствии с траекторией головы и оказался в прямоугольном обшарпанном кабинете. Одно из окон смотрело на стоянку патрульных машин, за которой виднелись чахлые заросли сирени. В кабинете стояли зеленый металлический шкаф для картотеки, серый металлический письменный стол, а возле него вращающийся стул. Стол был завален заявлениями, листовками и подобными бумагами. Надпись на одном углу стола гласила: «Капитан Слейд».

Слейд кивнул на серый металлический стул с прямой спинкой, стоявший с моей стороны стола:

— Садитесь.

Он ужасно соответствовал своему кабинету. Квадратный, подтянутый, седой. Коротко подстриженные кучерявые волосы, лицо — квадратное, как детский кубик, сильный загар, серо-синий налет густой, тщательно выбритой бороды. Он был небольшого роста, примерно пять футов восемь дюймов, но массивный, как защитник из команды захудалого колледжа. Такие мужчины начинают толстеть в сорок, но ему удалось избежать подобной участи.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Харв Шепард нанял меня для поисков жены. Мне подумалось, что вы сможете указать мне нужное направление.

— Лицензия?

Я достал бумажник, из него запаянную в пластик фотокопию моей лицензии и положил перед ним на стол. Он был в форменной рубашке с короткими рукавами и сидел сейчас скрестив на груди руки. Он посмотрел на лицензию, не опуская руки, потом на меня, потом снова на лицензию.

— О'кей, — сказал он.

Я взял лицензию и вернул ее в бумажник.

— Есть разрешение на ношение оружия?

Я кивнул, достал разрешение из бумажника и положил перед ним на стол. Он обошелся с ним так же, как с лицензией.

— О'кей.

Я убрал разрешение, убрал бумажник и откинулся на спинку стула.

— Насколько я знаю, — сказал Слейд, — она убежала по собственной воле. Никакой грязной игры. Никаких доказательств, что она скрылась не одна. Доехала на автобусе до Нью-Бедфорда, больше нам ничего не удалось выяснить. Полицейские Нью-Бедфорда получили описание и все остальное, но у них есть более неотложные дела. По-моему, через неделю или две она молча притащит назад свою задницу.

— А ваше мнение о другом мужчине?

— Вероятно, ночь перед бегством она провела в мотеле «Силвер Сис» с каким-то парнем. Но на автобус садилась уже одна.

— Имя того парня?

— Мы не знаем. — Слейд раскачивался в кресле.

— И не сильно торопились узнать.

— Не сильно. Нет необходимости. Никакого преступления не совершено. Если я начну расследовать каждый случай внебрачных связей, придется все силы послать на патрулирование и раздачу презервативов. Какой-то бабенке начинает надоедать муж, она трахается на стороне, потом сбегает. Знаете, как часто такое случается?

Руки Слейда все еще были сложены на груди.

— Знаю.

— У мужа есть деньги, он нанимает кого-нибудь вроде тебя для поисков жены. Нанятый парень много бегает, сует свой нос во все дыры, представляет огромный счет из мотеля, а потом жена возвращается сама, потому что не знает, что ей делать. Ты проводишь неделю на полуострове Кейп, получаешь приятный загар, у мужа удерживают из налогов определенную сумму, бабенка продолжает ходить налево и спать с местными мужиками.

— Часто даете советы по супружеской жизни?

— Нет, — он покачал головой. — Стараюсь ловить людей, совершивших преступления, и сажать их в тюрьму. Когда-нибудь был полицейским? Я имею в виду настоящим, а не частным, по лицензии.

— Работал в полиции штата. Графство Саффолк, служба окружного прокурора.

— Почему уволился?

— Захотелось делать больше, чем приходится делать вам.

— Благотворительность, — сказал он. Ему было противно.

— Знаете о ее постоянных приятелях? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Я знаю, что она иногда спит на стороне. Но не знаю ни одного постоянного дружка.

— Она давно этим занимается или начала совсем недавно?

— Не знаю.

Я покачал головой. В ответ на это Слейд сказал:

— Спенсер, хочешь взглянуть на мой распорядок дня? Знаешь, с каким штатом мне приходится работать? Знаешь, во что превращаются выходные, когда погода хорошая и все семейство Кеннеди отправляется в воскресенье на мессу?

— Не посоветуете, с кем можно переговорить в этом городе, чтобы машина заработала и колеса закрутились?

— Сходи в «Силвер Сис», поговори с барменом Руди. Скажи, что я прислал тебя. Он на все обращает внимание, а в «Силвер Сис» иногда происходят очень интересные вещи. Пам Шепард временами торчала там.

— Спасибо, капитан. — Я встал.

— Если будут вопросы, на которые я смогу ответить, дай знать.

— Мне не хотелось бы отрывать вас от работы.

— Не пытайся выглядеть умником, Спенсер. Я сделаю все, что смогу. Но у меня слишком много дел, а дело Пам Шепард всего лишь одно из них. Понадобится помощь, позвони. Если смогу, помогу.

— Да, — кивнул я. — О'кей.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел.

Было уже два пятнадцать, когда я въехал на стоянку перед входом в мотель «Силвер Сис». Меня мучили голод и жажда. В процессе борьбы с ними я смогу поговорить с Руди и начать выписывать обещанный крупный счет за еду. Вероятно, Слейд был прав, но я постараюсь отработать деньги Шепарда прежде, чем объявится его жена. Если она, конечно, объявится.

В дневное время в любом баре на полуострове Кейп есть что-то особенное. Яркость окруженного океаном открытого пространства контрастирует с кондиционированным полумраком помещений. Быть может, оттого здесь и больше посетителей, правда они скорее отдыхающие, чем безработные. Как бы там ни было, мотель «Силвер Сис» не являлся исключением и поэтому понравился мне.

Мотель был двухэтажный, отштукатуренный, с террасами на обоих этажах по фасаду. Он был втиснут по морской стороне Мейн-стрит между оружейным магазином и магазином, торгующим пепельницами из морских раковин и синими вымпелами с надписью: «Кейп-Код». Бар располагался справа, в конце обеденного зала. Большинство людей обедало, некоторые просто выпивали. Выглядели посетители как учащиеся колледжей: одетые сплошь в обрезанные джинсы и футболки, сандалии и короткие майки. Зал был украшен топляком и рыболовными сетями. На одной стене скрещены два весла, над зеркалом в баре — гарпун, скорее всего изготовленный в Гонконге. Бармен оказался пузатым мужчиной средних лет. Его прямые черные волосы, кое-где подернутые сединой, свисали на плечи. Он был в белой сорочке с черной бабочкой, как профессиональный игрок на речном судне. Манжеты аккуратно закатаны на два оборота. Руки толстые, с длинными тонкими пальцами, ногти на которых казались наманикюренными.

— Разливное пиво? — с надеждой спросил я.

— "Шлитц", — ответил он. У бармена были приплюснутый нос и кожа цвета темной меди. Индеец? Возможно.

— Одно, — сказал я.

Он налил пиво в высокий прямой стакан. Очень хорошо. Никаких глиняных кружек, бокалов, фужеров в форме тюльпана. Обычный высокий стакан, как и было задумано богом хмеля. Он подложил бумажную розетку и поставил на нее стакан, сунул чек в кассовый аппарат, зарегистрировал продажу и опустил чек рядом со мной на стойку.

— Что можете предложить на обед? — спросил я.

Он достал из-под стойки меню и положил передо мной. Я потягивал пиво и изучал меню. Я оттачивал искусство потягивания. Сьюзен Силверман последнее время стала делать мне замечания за стремление опорожнить стакан в два глотка и сразу же заказать следующий. В меню значились морские языки на хрустящей булочке. Сердце мое забилось быстрее. Я забыл вкус языков с той поры, как последний раз бывал тут. Заказал два. И еще пива. Глоток. Глоток.

Музыкальный автомат играл что-то из Элтона Джона. Слава Богу, не слишком громко. Здесь, вероятно, никто и не слышал о Джонни Хартмане. Руди подал бутерброды и взглянул на мой полупустой стакан. Я прикончил его чисто из вежливости, в противном случае ему пришлось бы ждать, пока я допью свое пиво, и он вновь наполнил его.

— Когда-нибудь слышал о Джонни Хартмане? — спросил я.

— Да, великий певец. Никогда не позволял себе скурвиться и петь подобное дерьмо. — Он кивнул на музыкальный автомат.

— Ты Руди? — спросил я.

— Да.

— Дик Слейд посоветовал мне поговорить с тобой. — Я дал ему свою карточку. — Ищу женщину по имени Пам Шепард.

— Я слышал, что она уехала.

— А не знаешь куда?

Я откусил солидную часть бутерброда с языком. Превосходно. Язык был разрезан и обжарен, и в каждый бутерброд кто-то положил по колечку зеленого перца.

— Откуда мне знать?

— Ты знаешь Джонни Хартмана и добавляешь зеленый перец в бутерброды с морским языком.

— Что ж, я не знаю, куда она отправилась, а бутерброды готовит повар. Мне самому не нравится, когда в них есть зеленый перец.

— О'кей, значит, у тебя хороший вкус в музыке и плохой — в еде. Миссис Шепард часто сюда заходила?

— Да, в последнее время стала завсегдатаем.

— С кем-нибудь?

— С кем угодно.

— А особенно?

— В основном с молодыми ребятами. При тусклом свете и ты бы сгодился.

— Почему?

— Слишком старый, но хорошо сложен.

Она увлекалась спортсменами и просто здоровыми мужиками.

— Она была здесь с кем-нибудь перед отъездом? Неделю назад, в понедельник.

Я принялся за второй бутерброд с языком.

— Я не слишком слежу. Но примерно в это время она была здесь с парнем по имени Эдди Тейлор. Говночистом.

— Они провели ночь в номере наверху?

— Не знаю. Я не занимаюсь размещением, мое место за стойкой. Думаю, все было именно так, судя по тому, как она на него лезла.

Посетитель заказал Руди еще один коктейль из виски и мятного ликера со льдом. Руди ступил за стойку, приготовил напиток, зарегистрировал продажу на кассовом аппарате и вернулся ко мне. Пока он отсутствовал, я прикончил второй бутерброд. Когда он вернулся, стакан был пуст, и он наполнил его, не спрашивая. Ну не мог же я просто так отказаться, верно? Три стакана за обедом в любом случае не вызывали опасений.

— А где я могу найти этого Эдди Тейлора? — спросил я.

— Он сейчас работает где-то в Котуите. Но обычно уходит с работы в четыре, а в четыре тридцать заскакивает сюда, чтобы промочить горло.

Я взглянул на часы за баром. Три тридцать пять. Можно подождать и попытаться потягивать пиво еще медленнее. Больше заняться все равно нечем.

— Подожду, — сказал я.

— Я не против, — пожал плечами Руди. — Хотя вот что. С этим Эдди нелегко поладить. Он крупный, сильный и считает себя крутым. И еще слишком молод, чтобы в этом разубедиться.

— Я сыщик из крупного города, Руди. Я ошеломлю его остроумием и утонченностью.

— Да, вероятно, ты сможешь это сделать. Но не говори, что я указал тебе на него. Мне не хочется уж слишком ошеломлять его лишний раз.

6

Было уже четыре двадцать, когда Руди вдруг сказал «Привет, Эдди!» — крупному светловолосому парню, который только что вошел в бар. Он был одет в рабочие ботинки, обрезанные джинсы «Ливайс» и синюю майку с красной окантовкой. Он явно занимался тяжелой атлетикой — ярко выраженные трицепсы, перекачанные грудные мышцы. К тому же он шествовал так, будто на груди у него сияла медаль, и мог бы произвести на меня лучшее впечатление, если бы не был опоясан двадцатифунтовой жировой складкой.

— Эй, Кемо Сабе, — поприветствовал он Руди. — Как делишки?

Руди кивнул и без указаний поставил перед Эдди порцию виски и стакан разливного пива. Эдди залпом проглотил виски и стал потягивать пиво.

— Грузи, не стесняйся, краснокожий, — сказал он. — Бледнолицый работал сегодня не покладая рук. — Он говорил громко, специально для собравшихся, предполагая, что его вымученный диалект индейца из «Одинокого объездчика» кому-то может показаться смешным. Развернулся на стуле, оперся локтями на барную стойку и обозрел помещение. — Руди, — спросил он, — какова сегодня ситуация с телками?

— Как всегда, Эдди. Обычно у тебя не было никаких затруднений.

Эдди уставился в другой конец комнаты на двух студенток, попивающих «Том Коллинз». Я поднялся, подошел к стойке и сел рядом с ним.

— Ты Эдди Тейлор?

— А кому это интересно? — спросил он, не отрывая глаз от девчонок.

— Новый товар выбираешь? — поинтересовался я.

— А ты кто такой, мать твою? — спросил он, повернувшись ко мне.

— Разыскиваю Пам Шепард. — Я достал из кармана куртки карточку и протянул ее ему.

— А куда она умоталась?

— Если бы знал, то отправился бы прямо туда. Может, ты мне поможешь?

— Отвали. — Он снова повернулся к девочкам.

— Насколько я знаю, ночь перед исчезновением она провела с тобой.

— Кто сказал?

— Я. Вот только что я и сказал.

— А если и так? Не я первый. Для тебя-то это что значит?

— Поэзия. Ты просто стихами говоришь.

— Я уже сказал, и отвали. Слышишь? Отвали, если не хочешь неприятностей.

— Она хороша в постели?

— Да, совсем неплоха. Тебе какое дело?

— Мне показалось, что ты достаточно опытен в этом деле, а я абсолютный новичок. Просто интересно.

— Да, я со многими трахался на Кейпе. Она была высший класс. У такой старой телки такое упругое тело. Понимаешь, парень, как ей хотелось? Я боялся, что придется пригвоздить ее тут же, у бара. Спроси Руди. Эй, Руди, скажи, та телка Шепард липла ко мне?

— Если тебе так кажется, Эдди. — Руди чистил ноготь крышкой спичечного коробка. — Никогда не замечаю, чем занимаются клиенты.

— Значит, ты провел с ней ночь? — спросил я.

— Да. Черт, если бы я медлил, она спустила бы с меня штаны прямо здесь, в баре.

— Ты уже говорил это.

— Да, именно так, парень, придется тебе поверить.

Эдди залпом выпил еще порцию виски и наслаждался пивом, которое Руди подал без малейшего напоминания.

— Ты был знаком с ней, прежде чем подцепить?

— Эй, она это затеяла, а не я. Я сидел, смотрел на полянку, она подошла, села рядом и заговорила.

— Хорошо, ты был знаком с ней, прежде чем она тебя подцепила?

Эдди пожал плечами и указал Руди на свою пустую стопку.

— Видел иногда. Знаком не был, но знал, что она сшивается здесь, что легко доступна, если хочется. — Эдди выпил виски, как только Руди налил, а когда поставил стопку на стойку, Руди мгновенно наполнил ее снова.

— Давно она на сцене? — спросил я. Теперь мы с Эдди действительно разговорились, как два старых приятеля, болтающие о том о сем. Эдди допил пиво, громко рыгнул и громко рассмеялся. Наверное, мне уже не удастся ошеломить его своей утонченностью.

— На сцену? А, понял, ты имеешь в виду это дело... Нет, не так давно. Я не замечал ее и ничего не слышал о ней до Нового года. Кажется, сразу после Рождества знакомый парень трахнул ее. До этого ничего не слышал. — Голос его стал невнятным, звуки "с" — глухими.

— Ваше расставание было дружеским?

— Чево?

— Как прошло утро, когда вы проснулись и попрощались друг с другом?

— Ты слишком любопытный, — сказал он, отвернулся и уставился на студенток.

— Люди уже говорили мне об этом.

— А теперь говорю я.

— Теперь ты, и самым чудесным образом.

Эдди обратил свой взор на меня:

— Ты что, слишком умный?

— Люди говорили мне и это.

— Мне не нравятся умные, — прищурился он.

— Мне почему-то так и показалось, — расстроился я.

— В таком случае уматывай или получишь пня под зад.

— Мне почему-то показалось, что ты скажешь именно это.

— Если хочешь неприятностей, парень, я могу их тебе устроить.

— Неприятностей у меня более чем достаточно. Мне нужна только информация. В каком настроении была Пам Шепард утром, после того как вечером липла к тебе?

Эдди слез со стула и встал передо мной:

— Говорю тебе в последний раз. Отвали, или будет очень больно.

Руди двинулся в сторону телефона. Я проверил наличие свободного пространства перед стойкой. Где-то около десяти футов. Достаточно.

— Все нормально, — кивнул я Руди. — Никто не пострадает. Просто хочу показать ему кое-что.

Я встал.

— Толстячок, — сказал я Эдди, — если ты меня вынудишь, я могу отправить тебя в больницу, и именно так поступлю. Но, вероятно, ты не веришь мне, ждешь доказательств. Давай. Первый удар за тобой.

И он исполнил его, правой рукой. Кулак просвистел мимо моей головы, когда я увернулся. Затем последовал удар левой, пролетевший мимо на том же расстоянии, когда я увернулся в другую сторону.

— Если будешь так себя вести, — сказал я, — не протянешь и двух минут.

Он бросился на меня, я крутанулся вокруг него.

— В то же время, — продолжал я, — при желании я мог бы ударить тебя сюда. — Я три раза очень быстро похлопал его по правой щеке. Он снова размахнулся, я пошел на сближение и принял удар в левое предплечье. Второй удар отразил правым. — Иди сюда. — И похлопал его обеими ладонями по щекам. Так хлопает внука бабушка. Отступил назад. Он уже тяжело задышал. — Ты в поганой форме, парень. Через минуту не сможешь поднять руки.

— Отступи, Эдди, — сказал из-за стойки Руди. — Этот парень — профессионал. Бога ради, он убьет тебя, если будешь продолжать толкаться.

— Сейчас я уделаю этого сукиного сына, — сказал Эдди и попытался схватить меня.

Я сделал шаг вправо и провел левый крюк ему по желудку. Сильный. Он выпустил из себя воздух с натужным хрипом и вдруг сел на задницу. Лицо стало бледным как мел; он издавал какой-то свист, пытаясь хватать ртом воздух.

— Ну, иди сюда, — сказал я.

Эдди частично восстановил дыхание и поднялся на ноги. Не глядя ни на кого, на ватных ногах устремился в туалет.

— У тебя совсем неплохой удар, — похвалил меня Руди.

— Все потому, что я чист сердцем, — сказал я.

— Надеюсь, он не изгадит там весь пол.

Посетители, замолкшие, когда началось представление, вернулись к своим разговорам. Студентки, не допив, встали и ушли. Страхи их матерей подтвердились. Вернулся из туалета Эдди, его лицо было бледным и мокрым, он, видимо, смочил его водой.

— Выпивка достанет тебя, — сказал я. — Станешь совсем неуклюжим, а брюхо лопнет.

— Я знаю ребят, которые могут тебя уделать, — сказал Эдди. В его голосе не было задора, и на меня он предпочитал не смотреть.

— Я тоже знаю. И знаю ребят, которые могут уделать их. В конечном счете все это бессмысленно. Ты всего лишь встрял в дело, в котором я разбираюсь лучше.

Эдди кивнул.

— Расскажи, как вы расстались утром, — попросил я. Мы снова сидели за стойкой.

— А если не расскажу? — Эдди уставился в стойку между руками.

— Значит, не расскажешь. Я не собираюсь постоянно бить тебя по животу.

— Мы проснулись, и мне захотелось еще раз, понимаешь, своего рода последний штрих, а она не позволила даже прикоснуться к себе. Назвала меня свиньей. Сказала, если прикоснусь, убьет меня. Заявила, что ее тошнит от меня. Раньше она таких вещей не говорила. Трахались напропалую полночи, а утром называет меня свиньей. Мне таких заморочек не надо, понимаешь? Я отлупил ее и ушел. Когда уходил, она валялась на спине и орала благим матом. Уставилась в потолок и рыдала в голос. — Он потряс головой. — Сука! Всего пять часов назад она трахалась со мной напропалую.

— Спасибо, Эдди, — сказал я. Достал из бумажника двадцатидолларовую банкноту и положил ее на стойку. — Возьми и за него, Руди, сдачу оставь себе.

Когда я уходил, Эдди все еще сидел, тупо уставившись на стойку бара между своих рук.

7

Я поужинал тушеной бараниной и бутылкой бургундского, а потом направился в свой номер, чтобы начать просмотр счетов и писем, которые мне передал Шепард. Сначала я просмотрел личную переписку и нашел ее скудной и неинтересной. Я давно пришел к выводу, что большинство людей сразу же выбрасывают личные письма, которые могут пролить свет хоть на что-либо. Потом собрал вместе все телефонные счета, переписал номера и разложил их по частоте звонков. Затем, как настоящий сыщик, сидящий в одних шортах на кровати в мотеле и тасующий номера и названия, перераспределил их в зависимости от адреса. За последний месяц было три звонка из Нью-Бедфорда, прочие — местные. Я изучил корешки счетов с заправочных станций. За месяц она дважды покупала бензин в Нью-Бедфорде, хотя обычно заправлялась рядом с домом. Я рассортировал корешки выплат по кредитной карточке. Было три счета из ресторана в Нью-Бедфорде, более чем на тридцать долларов. Все остальные счета из местных заведений. Уже наступила полночь, когда я наконец перебрал все бумаги, пометил для себя номер телефона в Нью-Бедфорде, названия заправочной станции и ресторана, потом запихал бумаги в коробку, поставил коробку в шкаф и лег в постель. Большую часть ночи мне снились телефонные счета и корешки кредитных карточек, а проснулся я утром, чувствуя себя бухгалтерской крысой.

Заказал в номер кофе и горячую сдобу, а в девять ноль пять позвонил на телефонную станцию в Нью-Бедфорде. Трубку сняла служащая.

— Привет, — сказал я. — Эд Макинтайр из телефонной станции Блек-Бей в Бостоне. Мне нужен абонент номера три — три — четыре — три — шесть — восемь — восемь...

— Да, мистер Макинтайр, прошу подождать... этот номер принадлежит Роуз Александер, Сентер-стрит, три, в Нью-Бедфорде.

Я выдал ей комплимент за скорость, с которой она нашла нужного мне абонента, намекнул, что замолвлю словечко районному управляющему, попрощался с приятными, намекающими на улыбку полутонами в голосе. Безукоризненное исполнение.

Принял душ, побрился, оделся. Шесть часов кропотливой бумажной работы позволяли сделать вывод, о котором полицейские Хайанниса начали догадываться еще на автобусной остановке. Она была в Нью-Бедфорде. В отличие от них у меня был адрес, — может, не ее, но кого-то, кто наверняка с ней знаком. Очень выгодно иметь дело с местным сыщиком. Персонифицированное обслуживание.

До Нью-Бедфорда было около сорока пяти миль по шоссе №6, дорога бежала мимо крохотных городков типа Уорхема и Онсета, Мариона и Маттапойсетта. Нью-Бедфорд показался из-за доков сразу после моста при слиянии реки Экашнет с бухтой на противоположном от Фэрхейвн берегу. Или то, что от него сохранилось. Склон от моста до гребня выглядел разворошенным, словно варшавское гетто. Большая часть жилого центра была разрушена — процесс обновления города шел полным ходом. Перчейз-стрит, одна из главных городских магистралей во время моего последнего визита в Нью-Бедфорд, превратилась в пешеходную улицу. Я бесцельно ехал по разровненному бульдозерами пустырю минут десять, потом повернул на изрытую колесами площадку и остановился. Вышел из машины, открыл багажник и достал указатель улиц городов штата Массачусетс. Сентер-стрит находилась рядом с музеем китобойного промысла. Я знал, где этот музей. Сел обратно в машину, поднялся вверх по холму и повернул налево за публичной библиотекой. Перед подъездом все еще возвышалась героическая статуя китобоя на вельботе. Либо мертвый кит, либо разбитый вельбот. Выбирать тогда было легко, но требовалась решительность. Я повернул налево, вниз по склону в сторону воды, потом на Джонни-Кейк-Хилл и припарковался рядом с музеем, перед церковью моряков.

Снова сверился с картой, обошел музей, огляделся и обнаружил, что стою на Сентер-стрит. Улочка была короткой, не более четырех-пяти домов, она начиналась от Норт-Уотер-стрит за зданием музея и заканчивалась у Фронт-стрит, тянущейся параллельно берегу. Улица была старой, сырой, поросшей сорняками. Дом номер три представлял собой узкую двухэтажную постройку со стенами из серых асбестовых плит, с ветхой кирпичной трубой, торчащей по центру крыши. Кровля была такой старой, испещренной пятнами различных оттенков, как будто кто-то периодически латал ее тем, что попадалось под руку. Ее и сейчас неплохо было бы подлатать. На бордюре кое-где виднелась зеленая краска, а входная дверь в правой части постройки была выкрашена в красный цвет. Воистину старая шлюха с намалеванными губами.

Как я надеялся, что Пам Шепард здесь не окажется! Я хотел найти ее, но не мог заставить себя подумать, что она переехала из большого солнечного дома в Хайаннисе в эту нору на крысиной улице. Что теперь? Меня никто не знал, ни Роуз Александер, ни Пам Шепард, ни, как мне думалось, кто-либо еще в Нью-Бедфорде. Меня всегда поражало количество мест, куда я мог отправиться и остаться совершенно незамеченным. Я мог войти в дом под любым предлогом и спокойно оценить ситуацию. Или мог остаться в засаде, сидеть и наблюдать, а затем увидеть, что получится. Или постучать в дверь и спросить Пам Шепард. Самым безопасным и перспективным был вариант сидеть и наблюдать. Я всегда предпочитал побольше узнать, прежде чем входить туда, где никогда еще не был. На это могло потребоваться время, но в этом случае я избегал риска спугнуть кого-нибудь.

Я взглянул на часы. Четверть первого. Вернулся в некогда деловую часть города и нашел ресторан. Заказал жареных моллюсков с рубленой капустой и две бутылки пива. Потом прошагал к Сентер-стрит и заступил на пост примерно в час ноль пять. На Норт-Уотер-стрит работали экскаватор и бригада рабочих с отбойными молотками, а несколько мужчин в рубашках с галстуками и желтых касках ходили с папками и совещались. Никто не передвигался по Сентер-стрит ни с той, ни с другой стороны. Никому не было до Сентер-стрит никакого дела. Дом номер три не подавал признаков жизни. Возвращаясь с обеда, я прихватил номер местной «Стандарт таймс» и стал читать газету, прислонившись к телефонному столбу на углу Норт-Уотер и Сентер. Я прочитал все, регулярно поглядывая на дом через край газеты. Прочитал о бобовом ужине в Независимой церкви в Маттапойсетте, о бейсбольном матче между отцами и детьми на поле средней школы в Рочестере, о бале местных дебютанток в клубе «Вамсут». Я прочитал гороскоп, некрологи, редакционную статью, в которой выражалась жесткая позиция против вторжения в местные воды русских траулеров. Прочитал «Донди» и возненавидел. Покончив с газетой, я сложил ее, прошелся по всей длине Сентер-стрит и прислонился к двери несомненно пустого склада на углу Сентер и Фронт.

В три часа пьяница в сером костюме, рубашке цвета хаки и при галстуке с оранжевыми цветами ввалился в проем рядом со мной и помочился в противоположном углу. Я предложил ему помыться и побриться за мой счет, но он не обратил на меня внимания и поплелся дальше. Сэр, чем вы занимаетесь? Дежурю на выходе из мужского туалета. Я серьезно задумался, мочился ли кто-нибудь на ботинок Алана Пинкертона?

В четыре пятнадцать из ветхой постройки вышли Пам Шепард и еще одна женщина. Пам оказалась стройной и с прекрасным загаром, волосы стянуты на затылке в тугой узел. Одета в хлопчатобумажный брючный костюм, в котором она более чем соблазнительно смотрелась со спины. Следовало подойти поближе, но даже на таком расстоянии она выглядела женщиной, которую стоило искать. Вторая женщина была ниже ростом и плотнее телом. Короткие черные волосы, светлые вельветовые джинсы, розовая муслиновая блузка, как у Индиры Ганди. Они направились к музею, я непринужденно зашагал следом. Мы поднялись на холм, мимо музея, повернули налево на пешеходную Перчейз-стрит. Пешеходной ее сделали, перегородив поребриками все пересечения с другими улицами, что придало ей какой-то кустарный вид. Пам Шепард с подругой вошли в супермаркет, а я остановился под навесом ломбарда на другой стороне улицы и наблюдал за ними сквозь витрину. Они покупали продукты, по ходу дела сверяясь со списком, и примерно через полчаса вышли на улицу, каждая с большим бумажным мешком в руках. Я проводил их к дому на Сентер-стрит и убедился, что они скрылись внутри. Ну, по крайней мере я знаю, где она. Я снова занял пост у телефонного столба. Дверной проем склада потерял свою привлекательность.

Стемнело, за все время больше ничего не произошло. Я начал надеяться хотя бы на появление пьяницы, но напрасно. И еще я был настолько голоден, что готов был съесть что угодно и в любой забегаловке. Мне необходимо было все обдумать, а процесс этот лучше осуществлять во время еды или на сытый желудок. Жареные моллюски не сделали меня приверженцем кухни Нью-Бедфорда, к тому же через какое-то время мне неминуемо придется где-то укладываться спать. Поэтому я вернулся к машине и поехал в Хайаннис. Под щеткой оказалась квитанция на штраф за стоянку в неположенном месте, но ее сдуло ветром где-то рядом с кегельбаном в Маттапойсетте.

По пути в Хайаннис я решил, что лучшее решение — завтра утром вернуться в Нью-Бедфорд и поговорить с Пам Шепард. Я, в некотором роде, выполнил порученную мне работу. То есть нашел ее и мог доложить, что она жива и совершенно свободна. Дело Шепарда — приехать и забрать ее домой. Но я не мог так просто сообщить ему адрес и вернуться в Бостон. Меня не оставляла в покое мысль о последнем взгляде на нее Эдди Тейлора, о том, как она валялась на спине и рыдала, глядя в потолок. Когда она выходила из ветхой двухэтажной лачуги на Сентер-стрит, в ней чувствовалось что-то неприкрыто трогательное. Она была в серьгах.

В мотель я приехал только в девять тридцать. Ресторан был еще открыт, и я заказал шесть устриц, полбутылки «шабли», бифштекс в фунт весом под беарнским соусом и литр пива. Салат был под фирменным соусом, и вся процедура была неизмеримо более приятной, чем пребывание в дверном проеме рядом со страдающим недержанием мочи пьяницей. После обеда я отправился в номер и успел увидеть по шестому каналу три последние подачи «Сокс».

8

Утром я встал и выехал в Нью-Бедфорд еще до восьми часов. Заехал в кафе «Данкин Донатс» за завтраком на вынос и, поедая пончики и попивая кофе, поехал по Кейпу, а солнце светило мне в спину. В Нью-Бедфорд я прибыл в утренний час пик, и, хотя городок нельзя было считать чересчур крупным, улицы его были настолько перепутаны, что пробка машин протянулась через мост до самого Фэрхейвна. Было уже девять сорок, когда я наконец вышел из машины и направился к выделяющейся на общем фоне двери дома номер три по Сентер-стрит. Не было ни звонка, ни дверного молотка, поэтому пришлось стучать костяшками пальцев по красным филенкам. Не слишком сильно, дверь могла развалиться.

Крупная, сильная с виду женщина со светлыми волосами, сплетенными в длинную косу, открыла дверь. Она была в джинсах «Ливайс» и в чем-то напоминающем топ из черного леопарда. Бюстгальтера на ней явно не было, и менее откровенно не было туфель.

— Доброе утро, — сказал я. — Мне хотелось бы поговорить с Пам Шепард.

— Простите, но здесь нет никакой Пам Шепард.

— А скоро она вернется? — Я наградил светловолосую своей самой обаятельной улыбкой. Мальчишеской. Открытой. Сам мистер Сердечность.

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Вы здесь живете?

— Да.

— Роуз Александер?

— Нет.

Стоит мне одарить их своей обаятельной улыбкой, они тут же пускают слюни.

— А она дома?

— А вы кто?

— Я первый спросил.

Ее лицо стало непроницаемым, она начала закрывать дверь. Я уперся в дверь ладонью и не давал ее закрыть. Она стала давить сильнее, я тоже уперся сильнее. Выглядела она очень решительной.

— Мадам, — сказал я, — если вы перестанете пихать на меня эту дверь, я скажу вам правду. Даже учитывая то, что вы мне правду не сказали.

Она не обратила на мои слова ни малейшего внимания. Она была очень крупной женщиной, и мне становилось все труднее удерживать дверь без видимого усилия.

— Я находился рядом с домом большую часть вчерашнего дня и видел, как отсюда вышли Пам Шепард и еще одна женщина, отправились за покупками, а потом вернулись сюда. Телефон записан на Роуз Александер. — Мое плечо начинало ныть. — Я корректно поговорю с Пам Шепард и не стану тащить ее назад к мужу.

Где-то за спиной молодой женщины раздался голос:

— Джейн, что здесь, черт возьми, происходит?

Джейн ничего не ответила. Продолжала упираться в дверь. Появилась черноволосая женщина, которую я вчера видел с Пам Шепард.

— Роуз Александер? — спросил я. Она кивнула. — Мне необходимо поговорить с Пам Шепард.

— Я не... — начала Роуз Александер.

— Вы ее знаете, — сказал я. — Я детектив и сведущ в подобных вещах. Если вы уберете от двери эту амазонку, мы все сумеем утрясти самым приятным образом.

Роуз Александер положила ладонь на руку Джейн.

— Лучше будет впустить его, Джейн, — мягко попросила она.

Джейн отошла от двери, не спуская с меня свирепого взгляда. На ее скулах появились два ярких пятна, но других признаков напряжения заметно не было. Я вошел в прихожую. Мое плечо достаточно онемело, когда я снял ладонь с двери. Мне хотелось растереть его, но я был слишком горд для этого действа. Такова цена мужественности. Или нет?

— Могу я взглянуть на ваши документы? — спросила Роуз Александер.

— Несомненно. — Я достал из бумажника фотокопию моей лицензии и показал ей.

— Значит, вы не из полиции, — сказала она.

— Нет, работаю сам на себя.

— Почему вы хотите поговорить со мной?

— Не с вами. Я хочу поговорить с Пам Шепард.

— Почему вы хотите поговорить с ней?

— Муж нанял меня найти жену.

— И что вы, по его мнению, должны сделать, когда найдете?

— Он не сказал. Но он хочет, чтобы она вернулась.

— Вы предполагаете увезти ее?

— Я предполагаю поговорить с ней. Убедиться, что с ней все в порядке, что никто не принуждает ее скрываться, объяснить, как чувствует себя ее муж, и узнать, не желает ли она вернуться.

— А если она не пожелает?

— Я не стану ее принуждать.

— Это точно? — сказала Джейн, не спуская с меня глаз.

— Муж знает, что она здесь? — спросила Роуз Александер.

— Нет.

— Так вы не сообщили ему?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. По-моему, просто захотелось выяснить, что происходит в посудной лавке, прежде чем привести туда слона.

— Я вам не верю, — сказала Роуз Александер. — Что скажешь, Джейн?

Джейн покачала головой.

— Я же не пришел сюда с ее мужем, верно?

— Но мы не знаем, как близко он находится, — сказала Роуз Александер.

— И с кем он, — добавила Джейн.

— С кем он? — Я уже начал путаться.

— Вы станете не первым мужчиной, — сказала Роуз Александер, — захватившим женщину силой и нисколько не сомневающимся в своем праве на это.

— О! — восхитился я.

— Если мы уступим вам сейчас, — сказала Джейн, — в следующий раз вам будет еще проще одолеть нас. Поэтому мы должны поставить точку немедленно, окончательно и бесповоротно.

— Но если вы решите так поступить, я вынужден буду применить силу. Не для того, чтобы захватить кого-либо, я хочу убедиться, что с ней действительно все в порядке.

— Вы убедились в этом вчера, — сказала Джейн. Щеки ее раскраснелись еще сильней. — Вы сами сказали мне, что видели, как Роуз и Пам вместе ходили за покупками.

— Я не думаю, что вы держите ее в кандалах на чердаке. Но принуждение включает в себя и манипуляции с истиной. Если ей не предоставить шанс выслушать меня, значит, ее нельзя считать свободной, значит, она находится под своеобразным давлением со стороны третьих лиц.

— Даже не пытайся ворваться в помещение, — сказала Джейн, — пожалеешь.

Она отступила на шаг и встала в боевую стойку, ноги под прямым углом друг к другу в виде буквы Т, руки перед собой в виде второй буквы Т, левая — вертикально, правая — горизонтально. Она как будто просила о тайм-ауте. Губы сжаты, воздух с шипением прорывался сквозь зубы при каждом вдохе.

— Вы посещали занятия? — спросил я.

— Джейн достигла больших успехов в каратэ, — сказала Роуз Александер. — Не стоит ее недооценивать. Нам не хочется причинять вам боль, поэтому лучше уходите.

Ее черные глаза расширились и засверкали. Ее круглое приятное лицо раскраснелось. Я не очень-то верил ее заявлению, тому, что она не хочет причинять мне боль.

— Итак, — сказал я, — теперь я оказался между молотом и наковальней. Я тоже не хочу, чтобы вы причиняли мне боль, и не хочу недооценивать Джейн. С другой стороны, чем больше вы мешаете моей встрече с Пам Шепард, тем сильнее мое желание повидаться с ней. Я мог бы обратиться в полицию, но к тому времени, как мы вернемся, Пам Шепард исчезнет. Полагаю, что мне придется настаивать.

Джейн ударила меня по яйцам. Термин «пах» не объяснил бы всего с должной ясностью. Я никогда не дрался с женщинами и поэтому был не готов. Я почувствовал себя как всегда в подобных случаях: тошнота, слабость, боль и непреодолимое желание согнуться вдвое. Я так и поступил. Джейн ударила меня ребром ладони по шее. Я попытался увернуться, и удар пришелся на большие трапециевидные мышцы, не причинив особого вреда. Я выпрямился. Было больно, но станет еще больнее, если я не воздам обидчице должное. Джейн нацелилась врезать ребром ладони мне в нос. Я отбил ее руку правым предплечьем и провел сильный, как всегда приходилось делать последнее время, хук левой в правую часть ее лица рядом с суставом челюсти. Она опрокинулась назад и замерла на полу. Я никогда раньше не бил женщину, и случившееся немного испугало меня. Ударил слишком сильно? Она была крупной, но я превосходил ее по весу фунтов на сорок. Роуз Александер упала на колени рядом с Джейн и, оказавшись в этом положении, не знала, что делать. Я медленно, страдая от боли, опустился рядом и нащупал пульс. Пульс был ровным и сильным, ее грудь медленно опускалась и поднималась.

— С ней все в порядке, — сказал я. — Вероятно, ей даже лучше, чем мне.

В конце прихожей была черная дверь с выпуклыми филенками. Она открылась, и появилась Пам Шепард. По ее лицу текли слезы.

— Все из-за меня, — сказала она. — Это моя вина, они просто пытались защитить меня. Если вы причинили ей боль, то только из-за меня.

Джейн открыла глаза и тупо уставилась на нас. Встряхнула головой.

— Джейн? — произнесла Роуз Александер.

— С ней все будет в порядке, миссис Шепард, — сказал я. — Не вы заставляли ее бить меня ногой в пах.

Она тоже опустилась рядом с Джейн. Я решил не мешать им, встал и прислонился к дверному косяку, скрестив руки, пытаясь прогнать болезненные ощущения, но сделать это незаметно. Кажется, местные жители не испытывают ко мне особого расположения. Надеюсь, Эдди и Джейн никогда не окажутся вместе.

Джейн уже была на ногах. Пам Шепард поддерживала ее под руку. Роуз Александер — под другую. Они прошли по прихожей к черной двери. Я последовал за ними. За дверью оказалась кухня. Огромная старая газовая плита на кривых ножках у стены, в центре — большой стол, покрытый клеенкой, у другой стены — кушетка под коричневым вельветовым покрывалом. Сзади справа находилась кладовая, стены ее были обшиты узкими еловыми досками, напомнившими мне дом моей бабушки. Женщины усадили Джейн в кресло-качалку, обитую черной кожей. Роуз прошла в кладовую и вернулась с влажным полотенцем. Она обтерла лицо Джейн, а Пам все время сжимала той руку.

— Я в порядке, — сказала Джейн и оттолкнула руку с полотенцем. — Как, черт возьми, вам это удалось? — обратилась она ко мне. — Удар ногой должен был прикончить вас на месте.

— Я головорез-профессионал.

— Какая разница. — Она недоуменно нахмурилась. — Удар ногой в пах есть удар ногой в пах.

— Когда-нибудь приходилось делать это по-настоящему?

— Я тренировалась в зале.

— Нет, не на занятиях. В драке. В настоящей.

— Нет, — сказала она. — Но я не испугалась. Все сделала правильно.

— Верно, но вам попался не тот парень. Удар в пах, среди прочего, должен еще и испугать беднягу. Кроме боли, появляются ощущения, к которым человек не привык, он охраняет эту часть тела, стремится сложиться и замереть. Но меня уже били подобным образом, я знаю, что удар может быть болезненным, но не смертельным. Даже для моей половой жизни. Поэтому я могу заставить себя превозмочь боль.

— Но... — Она покачала головой.

— Я понимаю. Вам казалось, что вы обладаете оружием, благодаря которому становитесь неуязвимой. Оно оградит вас от неприятностей со стороны противника, и при первом же применении его вас вырубили. Оружие неплохое, но вас превзошли по всем статьям. Я вешу сто девяносто пять фунтов, могу выжать лежа триста фунтов. Был профессиональным боксером. Дерусь, чтобы выжить. Каратэ вам еще пригодится. Но необходимо помнить, что на улицах спортом не занимаются.

— Вы думаете, черт вас возьми, вы думаете, что все так случилось только потому, что вы мужчина...

— Нет. Потому, что умелый большой человек всегда побьет умелого маленького. Большинство мужчин не так умелы, как я. Они даже не так умелы, как вы.

Женщины смотрели на меня, и я чувствовал себя отвергнутым, нежеланным. Мне хотелось, чтобы здесь оказался еще один мужчина.

— Мы можем поговорить? — спросил я у Пам Шепард.

— Ты не обязана говорить с ним, Пам, — предупредила ее Роуз Александер.

— В этом нет смысла, Пам, — сказала Джейн. — Ты лучше оцениваешь собственные чувства.

Я посмотрел на Пам Шепард. Она поджала губы, так что они стали невидимыми, а рот превратился в тонкую линию. Она смотрела на меня, и мы оставались неподвижными еще секунд тридцать.

— Двадцать два года, — напомнил я. — Не считая того, что вы были с ним знакомы до замужества. Вы знаете Харви Шепарда больше двадцати двух лет. Он не заслужил и пятиминутного разговора? Даже если он вам противен. Вас обязывает к объяснению одно лишь прожитое с ним время.

Она кивнула скорее для себя, чем для меня.

— Об обязательствах расскажите ему, — посоветовала она. — Я знаю его с пятидесятого года.

Я пожал плечами:

— Он платит мне сотню в день плюс издержки, для того чтобы найти вас.

— Это его стиль. Широкий жест. «Смотри, как сильно я люблю тебя». Но разве он ищет? Ищете вы.

— Это лучше, чем когда не ищет никто.

— Лучше? — На ее щеках появился румянец. — Действительно? Почему не хуже? Разве это не проявление назойливости? Разве это не напоминает огромную занозу в заднице? Почему бы вам всем не оставить меня в покое, черт вас подери?

— Могу только догадываться. Но мне кажется, он любит вас.

— Любит меня, но любовь-то, черт возьми, при чем? Конечно, он любит меня. Никогда не сомневалась в этом. Ну и что?! Из этого не следует, что и я должна любить его! На его условиях. И в том виде, как ему нравится.

— Этот довод использовался мужчинами еще со средних веков, чтобы держать женщин в подчинении, — сказала Роуз Александер.

— Джейн пыталась установить со мной отношения «хозяин — раб»? — спросил я.

— Можете шутить сколько хотите, — возразила Роуз, — но совершенно очевидно, что мужчины использовали любовь как способ порабощения женщин. Вы сами использовали этот термин. — Несомненно, Роуз была теоретиком этой группы.

— Роузи, — напомнил я, — я пришел сюда не дискутировать с вами о дискриминации женщин. Она существует, и я всегда выступал против. Но в данном случае мы столкнулись не с теорией, в данном случае мы имеем мужчину и женщину, которые давно знают друг друга и в согласии произвели на свет детей. Я хочу поговорить с ней именно об этом.

— Вы не можете отделить теорию от практики. И, — взгляд Роуз стал чрезвычайно волевым, — не можете добиться снисхождения с моей стороны, называя меня уменьшительным именем. Я достаточно осведомлена о всех ваших трюках.

— Прогуляйтесь со мной, — предложил я Пам Шепард.

— Пам, не делай этого, — попросила Джейн.

— Вам не удастся увести ее из этого дома, — строго произнесла Роуз.

Я проигнорировал их замечания и посмотрел на Пам Шепард.

— Прогулка до моста. Там мы постоим, посмотрим на воду и поговорим, а потом вернемся.

— Да. — Она кивнула. — Я пройдусь с вами. Может, вам удастся заставить его понять.

За решением Пам последовали протесты, волнения, движения, но в итоге мы наконец договорились, что я с Пам направлюсь к бухте, а Джейн и Роуз последуют за нами на благоразумном расстоянии, на тот случай если я попытаюсь усыпить Пам хлороформом и запихнуть в мешок.

Когда мы пошли по Фронт-стрит, солнце светило ей прямо в лицо, и я понял, что она, вероятно, не моложе меня. Были заметны едва видимые морщины, характерные для взрослого человека, вокруг глаз и рта. Они не умаляли, а усиливали ее приятную внешность. Она была совсем не похожа на женщину, вынужденную «снимать» в барах обжористых экскаваторщиков. Вполне могла бы разок воспользоваться услугами утонченного частного детектива. Интересно, будет ли она возражать против пятна мочи на моем ботинке?

Мы повернули на мост и прошли достаточное расстояние, чтобы оказаться над водой.

По сравнению с водой город выглядел привлекательным. Пятна мазута, пачки сигарет; дохлые рыбины, желеобразные куски пропитанного водой дерева, раскатанный презерватив, похожий на кожу угря на фоне воды кофейного цвета. Неужели все выглядело так же, когда от этого берега сто тридцать лет назад отошел на китобое Мелвилл? Господи, надеюсь все было иначе.

— Как вы сказали ваше имя? — спросила Пам Шепард.

— Спенсер.

Мы облокотились на перила и уставились на мачту передатчика на одном из островов бухты. Океанский ветер, несмотря на вид воды, был приятен.

— О чем вы хотите поговорить? Сегодня она была одета в темно-синюю бобочку, белые шорты и белые теннисные туфли «Треторн». Ноги ее были гладкими и загорелыми.

— Миссис Шепард, я вас нашел, а теперь не представляю, что мне делать. Вы определенно поселились здесь по собственному выбору и, кажется, совсем не хотите возвращаться домой. Я нанимался только найти вас и с чистым сердцем получил бы причитающуюся плату, если бы вы сами позвонили мужу и сказали, где находитесь. Но в этом случае он приедет сюда и станет просить вас вернуться, вы ответите отказом, он начнет суетиться, Джейн ударит его ногой в мошонку, и, если это окончательно не лишит его мужества, а именно так обычно и происходит, вы будете вынуждены вернуться.

— Значит, ничего ему не говорите.

— Но он меня нанял. Я обязан это сделать.

— Я не могу перенанять вас. У меня нет денег.

Джейн и Роуз стояли в полной готовности на другой стороне моста и наблюдали за каждым моим движением. Semper paratus[2].

— Я не хочу, чтобы вы меня нанимали. Не хочу обдирать вас. Я пытаюсь понять, что же мне следует сделать.

— По-моему, это ваши проблемы. Касаются только вас.

Ее локти упирались в перила, пальцы были сцеплены. На обручальное и бриллиантовое кольца на левой руке упал солнечный луч, и они засверкали.

— Именно так, — сказал я. — Но решить я их смогу, только поняв, с кем или с чем имею дело. Вашего мужа я, кажется, понял. Теперь мне необходимо понять вас.

— Мне кажется, что для человека, подобного вам, вполне достаточно понятия «священных уз брака». Женщина, сбежавшая из семьи, не заслуживает симпатии. Ей еще повезло, что муж хочет пустить ее обратно.

Я заметил, как немного побелели суставы ее пальцев.

— Священные узы брака — это абстракция, миссис Шепард. Абстракциями я не занимаюсь. Я занимаюсь, как сейчас модно стало говорить, людьми. Физическими телами. Вашим человеческим существом. Мне абсолютно наплевать на священные узы брака. Но иногда меня начинает волновать вопрос, счастливы ли люди?

— А разве само счастье не абстракция?

— Нет. Это — чувство. А чувства существуют вполне реально. О них тяжело говорить, поэтому некоторые люди иногда притворяются, что чувства абстрактны или мысли, о которых говорить проще, представляют большую важность.

— А равенство между мужчиной и женщиной тоже абстракция?

— Думаю да.

Она посмотрела на меня с легким презрением:

— Тем не менее, неосуществимость этого равенства делает многих людей несчастными.

— Я совершенно не представляю, что значит это равенство. Не понимаю, что это означает в Декларации независимости. Что вас делает недовольной жизнью с мужем?

Она глубоко вздохнула и быстро выдохнула.

— Господи. С чего начать?

Она снова уставилась на мачту передатчика. Я ждал. За нашими спинами в разные стороны мчались машины.

— Он вас любит?

Она посмотрела на меня более чем презрительно. На мгновение мне показалось, что она плюнет мне в лицо.

— Да, он любит меня. Если считать это единственным основанием для взаимоотношений. «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ты меня любишь? Любовь. Любовь». Полное дерьмо!

— Лучше, чем ненависть. Вы меня ненавидите?

— Не старайтесь казаться несерьезным, — попросила она. — Отношения не могут работать только на одном из чувств. Любви или ненависти. Он похож на... — Она попыталась подобрать подходящее сравнение. — Как будто ребенок на карнавале в жаркий день ел сахарную вату и весь испачкался, потом испачкал вас, вы стали липким, потным, день проходит ужасно и тянется нескончаемо, а дети ноют. Если не удастся уйти и принять душ, вы сами начнете ныть и кричать. У вас есть дети, мистер Спенсер?

— Нет.

— Тогда вы не знакомы с подобными ощущениями. Вы женаты?

— Нет.

— Значит, вы ничего не знаете об этом.

Я промолчал.

— Он хотел обнять меня каждый раз, когда я проходила мимо, или похлопать по заднице. Ежеминутно, каждый день, проведенный с ним, я чувствовала давление его любви, чувствовала, как он ждет ответного чувства, пока мне не захотелось лягнуть его.

— Вероятно, верная подруга Джейн могла бы помочь.

— Она просто защищала меня.

— Я знаю. А вы его любите?

— Харви? Вероятно, нет, по крайней мере на его условиях. Наверное, да, на моих. Или любила прежде. Пока он не измучил меня. Все началось с его заявлений, что он просто безумно меня любит. Мне нравилось это. Нравилась уверенность. Но давление...

Она покачала головой. Я одобрительно кивнул.

— В постели, — продолжила она, — если я не испытывала многократного оргазма, мне казалось, что я обманываю его.

— Часто удавалось?

— Нет.

— И вы стали подозревать, что фригидны.

Она кивнула.

— Честно говоря, не знаю, что это значит.

— Этот термин придумали мужчины, — сказала она. — Сексуальная модель, как и все остальное, всегда разрабатывалась с точки зрения мужчин.

— Не надо цитировать для меня Роуз. Быть может, это и так, быть может, нет. К нашей сегодняшней проблеме это не имеет отношения.

— Проблема есть только у вас. У меня нет никаких проблем.

— Нет есть. Я разговаривал с Эдди Тейлором.

Она ничего не понимала.

— Эдди Тейлор, крупный светловолосый парень, работает на экскаваторе. Достаточно жирный в поясе, много и громко разговаривает.

Она кивнула, потом еще несколько раз, по мере того как я его описывал. Морщины в уголках рта углубились.

— В чем же заключается проблема?

— Не в нем самом. Но если он все это не придумал, а он просто недостаточно умен, вы не настолько легко можете распоряжаться своей судьбой, как кажется.

— Готова поспорить, ему не терпелось рассказать обо всем в мельчайших подробностях. Да еще, наверное, приукрасил.

— Нет. Кстати, говорил он обо всем с огромной неохотой. Мне пришлось ударить его в солнечное сплетение.

На мгновение губы ее растянулись в улыбке.

— Должна признаться, не ожидала, что вы будете говорить в подобной манере. — Много читаю.

— Итак, в чем же моя проблема?

— Слишком мало читаю, чтобы сказать вам. Полагаю, вы не уверены относительно своей сексуальности, относитесь к ней двойственно, но в сегодняшней ситуации это не имеет никакого значения.

— Не правда ли, у нас теперь есть подходящий термин? Если бы мой муж стал гулять, вы бы предположили, что он не уверен в себе и испытывает двойственные чувства.

— Мог бы предположить. Особенно, если утром с ним случилась бы истерика и в последний раз его видели рыдающим в постели.

Ее лицо на мгновение порозовело.

— Он был омерзителен. Вы сами видели. Как я могла — с подобной свиньей! Пьяное, вонючее, потное животное. Позволить ему использовать меня подобным образом. — Она содрогнулась. На другой стороне дороги, не сводя с нас глаз, стояли Джейн и Роуз, готовые прыгнуть в любую секунду. Я чувствовал себя коброй на фестивале мангуст. — Ему было совершенно наплевать на меня. Как я себя чувствовала. Чего хотела. На взаимное наслаждение. Хотелось просто трахаться, как борову, а кончив, отвалиться и уснуть.

— Он не произвел на меня впечатления представителя Старого Света.

— Не смешно.

— Верно, как и все остальное. Хотя смеяться приятнее, чем плакать.

— Слишком просто и фамильярно. Что вы можете знать о смехе и слезах?

— Достаточно часто их вижу. Но не стоит спорить об этом. Если Эдди Тейлор был таким омерзительным, зачем вы подцепили его?

— Потому что у меня было такое настроение. Потому что мне хотелось пойти куда-нибудь и с кем-нибудь переспать без всяких сложностей. Откровенно потрахаться без слащавой мишуры, без этой чуши «тебе-это-нравится-ты-меня-любишь».

— Часто этим занимаетесь?

— Да. Когда у меня бывает подобный настрой. А он у меня бывал таким очень часто за последние несколько лет.

— Обычно вам это больше нравится, чем со стариной Эдди?

— Конечно, я... о черт, не знаю. Иногда бывает очень приятно в процессе, потом меня мучит чувство вины. Наверное, не могу забыть те годы воспитания, когда мне говорили, что хорошие девочки не занимаются подобными вещами.

— Один парень говорил мне, что вы всегда тянулись к крупным спортивным молодцам. Мышцы и молодость.

— Имеете в виду себя. Вы не настолько молоды.

— Мне бы хотелось оказаться с вами в постели. Выглядите вы просто превосходно. Но я по-прежнему говорю о вас.

— Извините. Получилось слишком кокетливо, а я пытаюсь изменить свою жизнь. Иногда бывает трудно, после того как долгое время притворяешься абсолютно другим человеком. Кокетство оставалось единственной надежной основой отношений между мужчиной и женщиной большую часть моей жизни.

— Знаю. Но был ли действительно прав тот парень, когда говорил, что вас привлекают обезьяны?

Она замолчала. Мимо проехал старый «плимут» с опущенным верхом и громко включенной музыкой. Прежде чем стих звук, мне удалось услышать фрагмент песни Роберты Флэк.

— Наверное, прав. Никогда специально не думала об этом, но мне кажется, что я хотела найти парня, который был бы крупным, молодым и сильным. Скорее всего надеюсь помолодеть.

— И приятно без лишних сложностей перепихнуться?

— Да.

— Но не с тем, кто хочет просто трахнуться и отвалиться.

Она нахмурилась:

— Не придирайтесь к мелочам. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю. Мне кажется, вы и сами не понимаете, что хотите сказать. Мне не хотелось бы резонерствовать. Я хочу понять, что творится в вашей голове. Кажется, там все так же ясно, как в гнезде кобылы.

— Что такое гнездо кобылы?

— Нечто запутанное.

— Нет, у меня нет никакого гнезда. Я знаю, чего я хочу и чего не хочу.

— Да? И чего же?

— Что значит «чего же»?

— Чего вы хотите, чего не хотите.

— О! — На ее глазах проступили слезы. — Не знаю. Черт возьми, оставьте меня в покое. Откуда я знаю, чего именно мне хочется! Мне хочется, чтобы вы оставили меня в покое!

Слезы текли уже по щекам, голос стал глухим. На другой стороне моста о чем-то оживленно советовались Джейн и Роуз. У меня было такое ощущение, что Джейн сорвется с поводка в любое мгновение. Я достал одну из своих карточек.

— Возьмите. Если понадоблюсь, позвоните. Деньги есть?

Она покачала головой. Я достал из бумажника десять десятидолларовых бумажек, переданных мне ее мужем, и отдал ей. Без них бумажник стал довольно тощим.

— Я не скажу ему, где вы находитесь, — сказал я и зашагал по мосту, потом по склону холма, направляясь к стоящей за музеем машине.

9

У Харви Шепарда под правым глазом был лиловый синяк, который, вероятно, причинял ему боль, когда он хмурился. Но он все равно хмурился.

— Черт подери, — сказал он, — я выложил за эту информацию пятьсот долларов, а теперь ты сидишь здесь и заявляешь, что не передашь ее мне. Что за дела?

— Я могу вернуть аванс, если хочешь, но не скажу, где она. С ней все в порядке, она уехала по собственной воле. Мне показалось, что она несчастна, не может разобраться с собственными мыслями, но в остальном — в полном порядке и безопасности.

— Почему я должен верить, что ты видел ее? Быть может, ты хочешь опустить меня на пять бумажек и издержки, а сам и не приступал к ее поискам?

— Потому что я предложил тебе вернуть деньги.

— Предлагают многие, но попробуй их получить!

— Она была одета в синюю бобочку, белые шорты, белые теннисные туфли «Треторн». Узнаешь одежду?

Он пожал плечами.

— Откуда синяк? — спросил я.

— Что?

— Синяк на лице. Откуда он взялся?

— Бога ради, не старайся сменить тему. Ты должен предоставить мне конкретную информацию. Если понадобится, я отволоку тебя прямо в суд.

— Хоук тебе навесил?

— Что навесил?

— Синяк. Хоук тебя ударил?

— Спенсер, не суй свой нос в мои дела. Я нанял тебя найти жену, а ты даже этого не смог сделать. Забудь о Хоуке.

Мы находились в кабинете на втором этаже, окна — на Мейн-стрит. Он сидел за огромным и очень современным датским письменным столом. Я — на стуле, обитом белой кожей. Потом я встал и направился к двери.

— Пойдем, — сказал я. — Хочу показать тебе кое-что в том помещении.

— А что там может быть?

— Встань и подойди, сам увидишь.

Он фыркнул, медленно и неуверенно поднялся и пошел, как старик, совершая аккуратные движения, стараясь, чтобы туловище оставалось неподвижным. Когда он подошел к двери, я сказал:

— Ладно, забудь.

Он собирался нахмуриться, но глаз болел, поэтому он не нахмурился, а лишь выругался в мой адрес.

— Черт возьми! Что ты пытаешься сделать?

— Тебя избили, — сказал я.

Он на мгновение забылся, резко повернулся ко мне, однако застонал от боли и оперся рукой о стену, чтобы не упасть.

— Убирайся, — сказал он как можно тверже, но не повышая голоса.

— Кто-то обработал тебя. Мне показалось это, как только я увидел синяк, а когда ты попытался идти, я знал уже наверняка. У тебя денежные неприятности с тем, на кого работает Хоук, и ты получил второе предупреждение.

— Ты сам не понимаешь, о чем говоришь.

— Понимаю. Хоук работает именно так. Побольше нагрузки на тело, где ничего не видно. Я немного удивлен, что задето лицо.

— Ты с ума сошел, — зашипел Шепард. — Я вчера свалился с лестницы. Споткнулся о ковер. Я ничего никому не должен. С Хоуком у нас совместный бизнес.

Я покачал головой:

— Хоук не занимается бизнесом. Ему становится скучно. Хоук собирает деньги, охраняет тела и тому подобное. Слишком большое совпадение. В один из дней ты с ним беседовал, в другой едва можешь ходить. Лучше расскажи мне.

Шепард добрался до стола, с трудом сел. Когда он «укладывал» перед собой руки, пальцы его тряслись.

— Ты уволен, — сказал он. — Убирайся отсюда. Я предъявлю иск на каждый выплаченный тебе цент. Мой адвокат свяжется с тобой.

— Шепард, не будь дураком. Если ты не выпутаешься из ситуации, в которой оказался, со мной свяжется твой бальзамировщик. У тебя трое детей и нет жены. Что будет с детьми, если тебя похоронят?

Шепард сделал слабую попытку изобразить уверенную улыбку.

— Послушай, Спенсер, я тронут твоей заботой, но это касается только меня, и я сам сумею с этим справиться. Я бизнесмен и знаю, как вести себя во время заключения сделки.

Его сцепленные пальцы судорожно сжались, суставы побелели так же, как совсем недавно у его жены, стоявшей на мосту в Нью-Бедфорде. Вероятно, по тем же причинам. Он был напуган до смерти.

— Последняя попытка, Шепард. У тебя есть какие-нибудь дела с Кингом Пауэрсом?

— Я уже сказал. Спенсер, не твое дело. — Тон его голоса изменился. — Не пытайся напроситься на работу. Между нами все кончено. Я хочу, чтобы завтра в моей почте оказался чек на пятьсот долларов, в противном случае ты окажешься в суде. — Голос его достиг верхних регистров. Оловянного звона истерики.

— Ты знаешь, где найти меня, — сказал я и вышел.

Если вы долгое время прожили в Бостоне, то несомненно стали считать полуостров Кейп-Код землей обетованной. Море, солнце, небо, здоровье, непринужденность, дух товарищества, как будто воплощенная в жизнь реклама пива. Со времени приезда сюда я не смог никому понравиться, несколько человек даже требовали, чтобы я уехал. Двое пытались убить меня. Невозможно не влюбиться в старый Кейп-Код.

Я доехал до конца Си-стрит, припарковался, нарываясь на штраф, и пошел по берегу. Кажется, я снова остался без работы. Все говорило за то, чтобы собрать вещи и отправиться домой. Я взглянул на часы. Можно позвонить из отеля Сьюзен Силверман, через два часа насладиться поздним, но совместным, обедом, а потом отправиться в музей изящных искусств, чтобы посмотреть выставку Вермеера. Необходимость вернуть Шепарду аванс не вызывала у меня восторженного трепета — Сьюз согласится заплатить за обед, — но в равной степени не радовала и перспектива рассказать Шепарду о местонахождении жены.

Мне понравилась идея повидаться с Сьюзен. Я не видел ее уже четыре дня. Последнее время я вдруг начал понимать, что очень по ней скучаю, если долго ее не вижу.

Пляж был людным, дети бросались в море с плота, стоявшего на якоре в пятидесяти ярдах от берега. За плавным изгибом берега находился полицейский пост, за ним я мог разглядеть часть земли Кеннеди. Я нашел свободное местечко, сел и снял рубашку. Толстая женщина в цветастом купальнике впилась взглядом в пристегнутый к поясу пистолет. Я отстегнул его, завернул в рубашку и использовал сверток в качестве подушки. Женщина поднялась, сложила пляжный стул и перешла в другое место. По крайней мере, люди последовательны в восприятии меня. Я закрыл глаза и вслушался в звуки моря, детей, собак. Где-то на берегу чей-то приемник играл песню о человеке, проплакавшем миллион лет, пролившем столько слез. Куда ты подевался, Коул Портер[3]?

Снова серьезные неприятности. Я не мог встать и уйти. Насколько серьезные, я еще не знал, но неприятности. Похоже, слишком серьезные, чтобы Шепард справился с ними один.

Я встал, пристегнул к ремню пистолет, заправил кобуру в карман брюк, надел свою голубую в полоску хлопчатобумажную рубашку, но не стал заправлять ее в брюки, чтобы скрыть пистолет. Вернулся к машине, сел в нее и где-то в полдень отправился в мотель. Почти в полдень.

Из номера я позвонил домой Сьюзен Силверман. Никто не ответил. Спустился в ресторан, заказал тушеные устрицы и два бокала разливного пива, потом вернулся в номер и снова позвонил. Тишина. Позвонил Дику Слейду. Он оказался на месте.

— Спенсер, — сказал я. — Больше известный в полицейских кругах как мистер Сыщик.

— Да?

— У меня есть пара теорий относительно криминальной деятельности под твоей юрисдикцией, которыми я хотел бы поделиться. Хочешь, чтобы я зашел?

— "Криминальная деятельность под моей юрисдикцией"? Кончай смотреть эти полицейские сериалы по телевизору. Говоришь как Перри Мейсон.

— Не стоит делать мне замечания, Слейд, только потому, что ты сам не умеешь правильно разговаривать. Хочешь меня выслушать?

— Заходи, — сказал он и повесил трубку. Голос у него был не слишком взволнованный.

10

— Полное имя Хоука? — спросил Слейд.

— Не знаю. Просто Хоук.

— У него должно быть полное имя.

— Должно быть, но я с ним близко не знаком. И хотя знаю его лет двадцать, ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь называл его как-то иначе.

Слейд пожал плечами и вписал имя «Хоук» в свой желтый линованный официальный бланк.

— О'кей, — сказал Слейд. — Тебе кажется, что Шепард должен кому-то деньги, но не платит, поэтому человек, которому он должен, послал костолома. Что говорит Шепард?

— Ничего. Говорит, что у них с Хоуком общий бизнес и я не имею к этому никакого отношения.

— А ты ему не веришь.

— Нет. Во-первых, Хоук никогда не занимался бизнесом, по крайней мере такого рода. Он может подписаться, чтобы кого-нибудь убить, чтобы украсть, вытащить из тюрьмы, но не согласится на бизнес, с большой буквы "Б", который имеет в виду Шепард. Хоук — независимая натура.

— Как и ты, — подметил Слейд.

— Нет. Совсем не так, я никогда не подписываюсь делать то, что делает Хоук.

— Я слышал, ты можешь и на это пойти.

— От кого?

— От знакомых ребят в Бостоне. Сделал по поводу тебя пару звонков.

— А я думал, что ты все время проводишь, выслеживая нарушителей санитарных правил.

— Я звонил во время обеденного перерыва.

— Не верь ушам своим.

— Вот именно. — Слейд едва не улыбнулся. — Насколько ты уверен, что его избили?

— Шепарда? Абсолютно. Я уже встречался с подобными вещами, даже сам когда-то занимался этим. Знаю, как это выглядит, как чувствует себя пострадавший.

— Да, вносит в свободу движения некоторую скованность. Чем объясняет это Шепард?

— Говорит, что упал с лестницы.

Слейд что-то записал.

— Есть идеи насчет того, кто мог нанять Хоука?

— Думаю, Кинг Пауэрс. Хоук в первую очередь работает на него.

Слейд еще что-то записал.

— Пауэрс — ростовщик, — уточнил я. — Обычно...

— Я знаю, кто такой Пауэрс, — перебил меня Слейд.

— В любом случае у Шепарда неприятности. Серьезные, по моему мнению, но он слишком напуган, чтобы позвать на помощь.

— Или у него рыльце в пушку.

Я с немым удивлением посмотрел на Слейда:

— Ты знаешь больше, чем я.

— Нет, просто предполагаю. — Он покачал головой. — Харви всегда не терпелось всех опередить. Он чересчур честолюбив. Зона отдыха, которую он пробивает, вызывает тьму кривотолков, строительство идет не слишком быстро, и люди начинают интересоваться, а все ли там в порядке.

— А там все в порядке?

— Черт, не знаю. Ты когда-нибудь занимался мошенничеством с земельными участками? Требуется сотня следователей, сотня адвокатов и сотня лет, чтобы разобраться, надо ли в чем-нибудь разбираться. — Слейд изобразил гримасу презрения. — Обычно даже не удается узнать, кто же владелец этой поганой собственности.

— Шепард не произвел на меня впечатления мошенника.

— Ну, скажем, он не мошенник, скажем, шагнул слишком широко. Вполне возможно, — буркнул Слейд.

— Да, возможно. Но что мы можем предпринять?

— Откуда мне знать, черт возьми. Я что, крутой парень из большого города? Ты мне посоветуй. Как я понимаю, у нас пока нет ни состава преступления, ни жертвы, ни нарушения уголовного законодательства, как вы, парни из больших городов, любите говорить. Я могу сделать так, что патрульные машины будут почаще проезжать мимо его дома, что все ребята будут незаметно присматривать за ним. Могу узнать, нет ли у прокурора каких-либо материалов относительно операций с землей. Есть другие мысли?

Я покачал головой.

— Нашел его жену? — спросил Слейд.

— Да.

— Она вернется домой?

— Не думаю.

— Что он собирается предпринять по этому поводу?

— Он ничего не может предпринять.

— Может поехать за ней и притащить домой?

— Он не знает, где она. Я ему не сказал.

Слейд, нахмурившись, смотрел на меня секунд тридцать.

— Ты кого угодно из себя выведешь, Спенсер, это несомненно.

— Ага.

— Шепард нормально это воспринял?

— Уволил меня. Сказал, что подаст на меня в суд.

— Значит, ты без работы?

— Вероятно да.

— Еще один турист.

— Ага.

На этот раз Слейд улыбнулся. Широкой улыбкой, которая поползла по его лицу, прорезав морщины на щеках, по одной на каждой щеке.

— Черт возьми, — сказал он и покачал головой. — Черт возьми.

Я тепло улыбнулся ему, встал и вышел. Вернувшись в машину, сел на раскаленное сиденье, опустил верх и подумал о том, о чем уже думал прежде. Я не знал, что делать. Завел машину, включил приемник и немного посидел, гоняя мотор на холостых оборотах. Я даже не знал, куда поехать. Несомненно, миссис Шепард была несчастна, и, несомненно, мистер Шепард был несчастен. Это, конечно, не делало их особенными. Я сам в данный момент чувствовал себя достаточно несчастным. Вероятно, следовало отправиться домой. Дом — это такое место, куда можно пойти, а люди, которые там живут, обязаны будут впустить. Кто это сказал? Не помню. Впрочем, какой же ты циничный ублюдок. Я включил передачу и медленно поехал по Мейн-стрит в направлении мотеля. Хотя в моем доме, кроме меня, не было никаких других людей. Был один только я. Я мог себя впустить в любое время. На перекрестке пришлось остановиться. Мимо прошла рыжеволосая девица в светло-голубых расклешенных джинсах и короткой обтягивающей футболке цвета лайма. Джинсы были настолько тесны, что я заметил на ее ягодицах линию от трусиков. Она довольно дружелюбно взглянула на машину. Я мог предложить ей выпить, поплавать и ошеломить своим австралийским акцентом. Но она больше всего была похожа на студентку колледжа, ей захочется покурить травки и потрепаться о необходимости любви и нового сознания. Загорелся зеленый, и я двинулся дальше. Ворчун средних лет, которому некуда податься. Был уже второй час, когда я наконец влетел на стоянку мотеля. Пора обедать. С новой энергией я ворвался в фойе, повернул налево рядом с конторкой и зашагал по коридору к своему номеру. Быстрый душ, потом, немедленно обед. Кто мог всего несколько мгновений назад заподозрить, что у меня нет цели в жизни? Когда я открыл дверь, то в постели увидел Сьюзен Силверман, она читала книгу Эрика Эриксона[4] и выглядела именно так, как должна была выглядеть.

— Боже праведный! — выдохнул я. — Как я рад тебя видеть.

Заложив книгу пальцем, чтобы не потерять нужное место, она повернулась ко мне и сказала:

— Как и я, уверена в этом.

Она усмехнулась. Частенько она улыбалась, но иногда предпочитала усмехнуться. Сейчас она усмехнулась. Никогда не мог понять, в чем разница, но это имело какое-то отношение к радостной греховности. Ее улыбка была прелестной и доброй, однако в усмешке чувствовалась примесь порочности. Я бросился прямо на нее, удержал себя на руках, а потом схватил и крепко обнял.

— Ой, — пискнула она.

Я немного ослабил объятия, и мы поцеловали друг друга. Затем я сказал:

— Не буду спрашивать, как ты сюда проникла: ты способна на все, а уж подговорить администрацию мотеля помочь тебе было детской забавой.

— Именно детской забавой, — сказала она. — Как у тебя дела, голубоглазый?

Пока я рассказывал, мы лежали рядом. Закончив рассказ, я предложил провести день в чувственных утехах, начав немедленно. Но она предложила начать после обеда, и я, немного посопротивлявшись, согласился.

— Сьюз, — сказал я в обеденном зале, прикладываясь к первой кружке «Харп», пока она потягивала «Маргариту», — тебя почему-то странно заинтересовала та часть повествования, в которой Джейн едва не кастрировала меня.

Она рассмеялась:

— Мне показалось, что у тебя поползли в ширину бедра.

— Никаких повреждений. Если бы так случилось, все официантки носили бы траурные повязки, а на Редклиффе приспустили бы флаг.

— Ладно, убедимся в этом чуть позже, когда больше нечем будет заняться.

— Лучшего занятия еще не придумали, — сказал я.

Она умышленно зевнула.

Подошла официантка и приняла наш заказ. Когда она ушла, Сьюзен спросила:

— Что собираешься делать?

— Просто ума не приложу.

— Хочешь, чтобы я оставалась рядом, пока ты будешь заниматься этим делом?

— Очень хочу. Мне кажется, что Роуз, Джейн и Пам мне было более чем достаточно.

— Хорошо, я на всякий случай прихватила чемодан. Вдруг бы тебе захотелось, чтобы я осталась.

— Да, я заметил, что ты его распаковала и развесила одежду. Уверенность.

— О, ты заметил. Постоянно забываю, что ты сыщик.

— "Меня Спенсером зовут, тайны вдаль меня влекут".

Официантка подала мне полдюжины устриц, а Сьюзен — шесть маринованных креветок. Сьюзен посмотрела на устриц, забыв мои стихи.

— Пытаешься вернуться к старому?

— Нет, планирую новое.

Мы дружно приступили к морской пище.

— Почему ты сказал, что тех женщин тебе было более чем достаточно? — спросила Сьюзен.

— Я ощущаю некоторое беспокойство. Из-за этого чувствую себя неуютно. Я умею работать руками, мне не занимать упорства, но... Пам Шепард спросила, есть ли у меня дети, и я ответил, что нет. Тогда она сказала, что, вероятно, я ничего не пойму, а потом спросила, женат ли я, и я сказал, что нет, и тогда она сказала, что я точно ничего не пойму. — Я пожал плечами.

— У меня тоже никогда не было детей, — сказала Сьюзен. — А замужество нельзя назвать самым чудесным событием, случившимся в моей жизни. Кроме того, длилось оно недолго. Не знаю. Существует масса поговорок, согласно которым необязательно самому уметь готовить суфле, чтобы распробовать невкусное. Но... в школе иногда родители приходят за советом относительно детей, а тебе нечего сказать. У тебя нет детей... Вероятно, в этом есть что-то. Скажем, есть. Ну и что? Насколько я понимаю, ты довольно часто занимался делами, в которых не имел ни малейшего опыта. Чем это дело отличается от других?

— Не уверен, что отличается.

— Мне кажется, что да. Никогда прежде я не слышала, чтобы ты говорил о подобных вещах. По десятибалльной шкале ты всегда получал не менее пятнадцати баллов за уверенность.

— Да, мне тоже так кажется.

— С другой стороны, как ты объяснил, это дело не является более твоим, так как дела, как такового, фактически не существует.

— Примерно так.

— Из-за чего тогда беспокоиться? Если ты ничего не понимаешь в данной области, почему не успокоиться на этом? Несколько дней мы будем есть, плавать и гулять по пляжу, а потом отправимся домой.

Официантка принесла нам по бифштексу, салат, рулет и еще одну кружку пива для меня. Минуты две мы молча поглощали пищу.

— Не могу придумать для себя другого занятия, — сказал я.

— Постарайся контролировать свой энтузиазм.

— Прости. Совсем не это имел в виду. Просто ощущаю какое-то беспокойство. Я познакомился с двумя людьми, у которых вся жизнь превратилась в безумие, и не смог помочь ни одному из них.

— Конечно не смог, — сказала Сьюзен. — Тебе, заранее предупреждаю, также не удастся добиться особенных результатов в борьбе с голодом, войной, эпидемиями, смертью.

— Широкое поле для неудачной деятельности.

— Ты к тому же не сможешь стать отцом каждого ребенка. Очень по-отечески с твоей стороны предположить, что Пам Шепард с несколькими женщинами не сможет обеспечить свое будущее без твоей поддержки. На самом деле она сама может чудесно с этим справиться. Я же сумела.

— По-отечески? С моей стороны? Не говори ерунды. Ешь бифштекс и не говори ни слова, иначе я тебя отшлепаю.

11

После обеда мы вышли на террасу рядом с бассейном и расположились пить кофе за маленьким белым причудливым металлическим столиком под сине-белым зонтом. В бассейне находились в основном дети, они брызгались и кричали, в то время как их матери втирали в свои ноги масло для загара. Сьюзен потягивала кофе из чашки, которую держала обеими руками, и смотрела куда-то мимо меня. Я заметил, как расширились ее глаза за лавандовыми солнечными очками, повернулся и заметил Хоука.

— Спенсер, — сказал он.

— Хоук, — сказал я.

— Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

— Присаживайся. Сьюзен, это Хоук. Хоук, это Сьюзен Силверман.

Хоук улыбнулся ей, а она сказала:

— Привет, Хоук.

Хоук взял стул из-за соседнего столика и сел рядом с нами. За его спиной стоял крупный малый с обгоревшим на солнце лицом и азиатским драконом, выколотым на внутренней стороне предплечья. Когда Хоук брал стул, он кивнул в сторону соседнего столика, и татуированный парень разместился за ним.

— Это Пауэлл, — сообщил Хоук. Сам Пауэлл ничего не сказал. Сидел, сложив на груди руки, и глядел на нас.

— Кофе? — спросил я Хоука. Он кивнул.

— Со льдом, — согласился он.

Я подозвал официантку и заказал кофе со льдом для Хоука.

— Хоук, — сказал я. — Пора кончать с этим стремлением к незаметности. Я имею в виду, почему бы тебе не начать одеваться так, чтобы люди замечали тебя, а не так, чтобы всегда оставаться в тени?

— Мне уже пора на покой, Спенсер, поздно менять сущность. — Он растянул первый слог в слове «покой». — Не вижу причин вдруг становиться щеголем. — Хоук был одет в белые кроссовки «Пума» с черной отделкой, белые льняные слаксы и такую же белую жилетку без рубашки. Пауэлл был более консервативен: футболка с темно-бордовыми и желтыми полосами и темно-бордовые слаксы.

Официантка принесла Хоуку кофе со льдом.

— Вы со Сьюзен здесь отдыхаете?

— Ага.

— Здорово, правда? Всегда нравился Кейп. Здесь царит атмосфера, которую трудно ощутить в другом месте. Понимаешь, трудно объяснить, дух праздной жизни своего рода. Тебе так не кажется. Спенсер?

— Ага, дух праздной жизни. А тебя что привело сюда, Хоук?

— Нечто похожее. Представилась возможность провести отпуск, не отвлекаясь от работы. А ты как? Оказываешь мелкие услуги Харви Шепарду?

— Скажу, если ты тоже мне все скажешь.

— Сьюзен, — сказал Хоук. — Перед вами прямой и незамысловатый человек. Ничего не скрывает. Очень неплохое качество.

Сьюзен улыбнулась ему и кивнула. Он улыбнулся в ответ.

— Хоук, хватит болтать чушь. Тебе хочется знать, что я делаю для Шепарда, а мне хочется знать, что ты делаешь с Шепардом.

— Возможно, я делал с ним слишком многое, а возможно, и недостаточно. Это как посмотреть. Но меня не сильно волнует, что ты делаешь для Шепарда, больше беспокоит, чтобы ты перестал это делать.

— Ага, — кивнул я. — Угроза. Это объясняет, почему ты привел с собой Эрика Рыжего. Знал, что со мной будет Сьюзен, и не хотел допускать численного преимущества.

— Как ты там меня назвал? — спросил со своего места Пауэлл.

— Прежняя живость ума, Спенсер. — Хоук улыбнулся.

— Так как ты меня назвал? — повторил Пауэлл.

— Очень трудно выглядеть крутым, Пауэлл, когда у тебя слезает кожа с носа. Почему бы тебе не воспользоваться кремом «Сан Бан», превосходный, без жирного блеска, прекрасно фильтрует вредные ультрафиолетовые лучи.

Пауэлл встал:

— Прекращай умничать. Или узнаешь, как смеяться надо мной.

— У тебя на левой руке, случайно, не изображение твоей мамочки?

Он с минуту рассматривал изображение дракона на своем предплечье, потом повернулся ко мне. Его лицо покраснело еще больше, и он прорычал:

— Доумничался, ублюдок, сейчас я тебя отрихтую прямо здесь.

— Пауэлл, — сказал Хоук, — на твоем месте я не стал бы даже пытаться.

— Сколько можно слушать, как этот ублюдок вешает мне всякое дерьмо? — спросил Пауэлл.

— Не ругайся при даме. Придется тебе согласиться, чтобы он и дальше вешал, потому что тебе с ним не справиться.

— Мне он не кажется таким уж крутым, — возразил Пауэлл.

Он продолжал стоять, а люди вокруг бассейна начали поглядывать в нашу сторону.

— Это потому, что ты глупый, Пауэлл, — сказал Хоук. — Он крутой, быть может, почти такой же, как я. Но если хочешь попробовать, вперед.

Пауэлл схватил меня за рубашку спереди. Сьюзен резко вдохнула.

— Спенсер, не убивай его, — сказал Хоук. — Он у меня на побегушках.

Пауэлл сдернул меня со стула. Я двинулся в направлении рывка и ударил ему по кадыку предплечьем. Он сказал что-то похожее на «арк», выпустил мою рубашку и сделал шаг назад. Я провел два левых хука, вложив во второй часть энергии плеча, и Пауэлл свалился спиной в бассейн. Когда я повернулся к Хоуку, тот широко улыбался.

— Эти крестьяне не меняются, — сказал он. — Никак не могут понять разницу между любителем и профессионалом. — Он покачал головой. — А дама у тебя очень хороша. — Он кивнул на Сьюзен, которая вскочила на ноги и сейчас сжимала в руке пивную бутылку, взятую с другого столика.

Хоук встал и подошел к бассейну, а потом небрежно, одной рукой вытащил из него Пауэлла, как будто мертвый вес в 200 фунтов был для него сущей ерундой.

Вокруг бассейна установилась тяжелая тишина. Дети, схватившись за края, не спускали с нас глаз.

— Пошли, — предложил Хоук. — Дойдем до моей машины и поговорим.

Он бросил тело Пауэлла рядом со столиком и зашагал через фойе. Мы со Сьюзен последовали за ним. Проходя мимо конторки, я увидел, как из-за стола выскочил дежурный и поспешил в сторону террасы.

— Почему бы тебе не пойти в номер, Сьюз, — сказал я. — Я вернусь через минуту. Хоук просто хочет дать мне некоторые указания относительно драк рядом с бассейном. — Кончик языка торчал между ее сомкнутых губ, и она покусывала его. — Не кусай язык, оставь мне немного.

Она затрясла головой:

— Я останусь с тобой.

Хоук открыл пассажирскую дверцу «кадиллака».

— Прошу вас, — сказал он Сьюзен.

Если бы Хоук собирался со мной драться, то не выбрал бы для этого собственную машину. Я сел вслед за Сьюзен. Хоук обошел машину и поместился на водительском сиденье. Нажал кнопку, и крыша плавно поползла вверх. Он завел двигатель и включил кондиционер. Сине-белая патрульная машина полиции Барнстейбла остановилась на стоянке, и двое полицейских направились в мотель.

— Прокатимся немного, — сказал Хоук.

Я кивнул, он включил передачу и плавно выехал со стоянки.

— Где ты его нашел? — спросил я у Хоука.

— Пауэлла? Сам не знаю. Местный придурок. Люди, которые наняли меня, велели работать с ним.

— Пытаются внедрить собственную программу обучения для недоумков?

— Сам не пойму, парень, но ему предстоит долгий путь.

— Тебя не беспокоит, что полицейские спросят его, почему он затеял драку с туристом, кто этот турист и кто был чернокожий жеребец в смешном наряде?

Хоук покачал головой:

— Он ничего не скажет. Тупой, но не настолько.

Сьюзен со своего сиденья вдруг спросила:

— Чем вы занимаетесь?

Хоук рассмеялся:

— Прямо в точку, Сьюзен. Чем мы действительно, черт возьми, занимаемся?

— Посмотрим, удастся ли мне догадаться, — сказал я. — Думаю, Харв Шепард должен деньги одному человеку, скорее всего Кингу Пауэрсу, а Хоука попросили получить их. Или проверить расходование фондов и все ли идет надлежащим образом. — Я повернулся к Сьюзен: — У Хоука подобная работа получается совсем неплохо. Но потом сюрприз, появляюсь я и начинаю работать на Шепарда. А Хоук и его наниматель, вероятно Кинг Пауэрс, недоумевают, не нанял ли Харв меня для противодействия Хоуку. Поэтому Хоук решил нанести визит и осведомиться о моих отношениях с Харвом Шепардом и посоветовать немедленно прервать эти отношения.

«Кадди» почти бесшумно катился по шоссе Мид-Кейп, мимо Кейпа, в сторону Провинстауна.

— Я угадал, Хоук? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Я объяснил нанявшим меня людям, кто ты такой. Они не хотят напугать или купить тебя, но мой наниматель дал понять, что компенсирует все потери, которые последуют для тебя в связи с выходом из этого дела.

— Хоук, — сказал я. — Все годы, что я тебя знаю, всегда недоумевал, почему иногда ты говоришь как главный бухгалтер из «Меррилл Линч», а иногда как полный недоумок.

— Я — продукт воспитания в гетто. — Он произнес оба "т" в слове «гетто». — Иногда мое происхождение вырывается наружу.

— Ну, несомненно, — согласился я. — В какой части гетто ты живешь сейчас?

Хоук улыбнулся Сьюзен.

— На Бикон-Хилл. — Он развернул «кадди» через центральную разделительную полосу и поехал в сторону Хайанниса. — Все равно я сказал своим людям, что ты не будешь делать то, что им нужно. Но они заплатили мне за разговор с тобой, вот я и говорю. Чем для тебя интересен Шепард?

— Он нанял меня для поисков своей жены.

— И все?

— Все.

— Ты нашел ее?

— Да.

— Где?

— Не скажу.

— Не имеет значения. Шепард мне все расскажет, если возникнет необходимость.

— Нет, — я покачал головой. — Он не знает.

— Ты не скажешь ему?

— Нет.

— Почему, парень? Тебя же для этого наняли.

— Она не хочет, чтобы ее нашли.

— Усложняешь себе жизнь, Спенсер. — Хоук снова покачал головой. — Слишком часто задумываешься над очевидными вещами.

— Это одна из причин, почему я не стал таким, как ты, Хоук.

— Возможно, — сказал Хоук. — А возможно, ты больше похож на меня, чем хочешь признать. Кроме того, у тебя менее привлекательная внешность.

— Да, но я элегантно одеваюсь.

Хоук фыркнул:

— Дерьмо. Простите меня, Сьюзен. В любом случае моя проблема заключается в том, верю ли я тебе. Звучит неплохо. Очень похоже на тебя. Спенсер. Потому что ты явно не упал с проезжавшего по городу грузовика с сахарной свеклой, а вот если бы ты врал, все выглядело бы более правдоподобно. Все еще работаешь на Шепарда?

— Нет, он меня выгнал. Сказал, что будет со мной судиться.

— Я бы не стал слишком сильно беспокоиться об этом. Харв, в некотором роде, очень сейчас занят.

— Это Пауэрс?

— Может быть он, может быть, нет. Ты не будешь соваться в это дело, Спенсер?

— Может быть да, может быть, нет.

Хоук кивнул. Мы ехали молча.

— Кто такой Кинг Пауэрс? — спросила Сьюзен.

— Вор, — ответил я. — Ростовщичество, тотализатор, проституция, игральные автоматы, мотели, грузовые перевозки, продукты, Бостон, Броктон, Фолл-Ривер, Нью-Бедфорд.

— Чуть ошибся, — поправил Хоук. — Броктон теперь в руках Энджи Дегамо.

— Энджи прогнал Пауэрса?

— Нет, своего рода сделка. Я в ней не участвовал.

— В любом случае, — сказал я Сьюзен. — Такой человек этот Пауэрс.

— А вы работаете на него, — сказала она Хоуку.

— Иногда.

— Хоук — свободный художник, — пояснил я. — Но Пауэрс, когда возникает необходимость выполнить работу по профилю Хоука, прежде всего обращается именно к нему.

— А какова работа по профилю Хоука? — спросила Сьюзен, опять же у Хоука.

— Работа мышцами и оружием.

— Милый, я предпочитаю термин «наемник», — сообщил мне Хоук.

— Вас не мучит совесть, когда приходится причинять людям боль, даже за деньги? — спросила Сьюзен.

— Не больше, чем его. — Хоук кивнул на меня.

— Я не думаю, что он делает это ради денег, — сказала она.

— Именно поэтому я качусь по Кейпу на новеньком «эльдорадо», а он ездит на восьмилетнем ведре, все сиденья которого заклеены серой лентой.

— Но... — Сьюзен пыталась подобрать нужные слова. — Он делает то, что должен. Он нацелен оказать помощь, а вы — причинить боль.

— Неверно, — сказал Хоук. — Возможно, он нацелен оказать помощь, но он также любит свою работу. Понимаете? Я имею в виду, что если бы он просто хотел оказать помощь людям, то мог бы стать воспитателем беспризорных детей. Мне совсем не нравится причинять людям боль. Но иногда так происходит. Сьюзен, не обольщайте себя мыслью, что мы со Спенсером такие уж разные.

Мы вернулись на стоянку мотеля. Патрульная машина исчезла. Я сказал:

— Если вы еще не закончили обсуждать меня, могу кое-что добавить. Просто мне не хотелось прерывать вас, ведь предмет обсуждения вас сильно увлек.

Сьюзен покачала головой.

— О'кей. Говорю напрямую, Хоук. В данный момент я не работаю на Шепарда или кого-либо еще. Но я не могу поехать домой и предоставить вам с Пауэрсом делать все, что заблагорассудится. Вероятно, я останусь здесь и посмотрю, не удастся ли мне снять вас с плеч Шепарда.

Хоук смотрел на меня, лицо его ничего не выражало.

— Именно так я и сказал им. Сказал, что именно так ты поступишь, если я пойду и заговорю с тобой. Но они платят мне деньги. Я скажу, что был прав. Не думаю, что это их испугает.

— Мне тоже так кажется, — сказал я.

Я открыл дверцу, вышел из машины и придерживал ее, пока не выйдет Сьюзен. Она выскользнула на улицу, потом наклонилась и сказала Хоуку:

— До свиданья. Я не знаю, что еще сказать. «Рада была познакомиться» не очень подходит. Но... — Она пожала плечами. — Спасибо, что прокатили.

Хоук улыбнулся ей:

— Был рад доставить вам удовольствие, Сьюзен. Быть может, еще увидимся.

Я закрыл дверцу, и Хоук, беззвучно и плавно, как акулу, скользящую в неподвижной воде, вывел машину со стоянки.

12

— Хочу выпить, — сказала Сьюзен.

Мы вошли и расположились на двух стульях за поворотом стойки. Сьюзен заказала мартини, я — пиво.

— Мартини? — спросил я, и она кивнула.

— Я же сказала, что хочу выпить. Я не шутила. — Она выпила половину мартини за один глоток и поставила стакан на стойку. — Насколько вы разные? — спросила она.

— Я и Хоук?

— Угу.

— Не знаю. Я никогда не избиваю людей за деньги. Не убиваю людей за деньги. Он это делает.

— Но иногда ты делаешь это просто так. Как сегодня.

— Пауэлл?

— Пауэлл. Тебе не обязательно было с ним драться. Сам вынудил его.

Я пожал плечами.

— Что, не так?

Я снова пожал плечами. Она допила остатки мартини.

— Почему?

Я позвал бармена и повторил заказ.

Мы молчали, пока он смешивал мартини, наливал пиво и ставил все перед нами.

— Есть орешки?

Он кивнул и достал из-под стойки вазочку. В зале почти никого не было. Только парочка, занятая поздним обедом, да четыре парня, вероятно возвращающиеся из гольф-клуба, пили коктейли за нашими спинами. Сьюзен потягивала второй мартини.

— Как ты можешь это пить? — спросил я, — Все эти напитки по вкусу напоминают лосьон для зубов.

— Этим я доказываю свою крутость, — бросила она.

— О! — восхитился я и занялся орешками.

Голоса игроков в гольф звучали нарочито громко: все окружающие их люди должны оценить, как им хорошо и весело вместе.

— Миллионы мужчин проводят так свои жизни, — сказал я. — Сидят и, когда им совершенно нечего сказать, притворяются хорошими людьми сами перед собой и перед окружающими.

— Не только мужчины, — уточнила Сьюзен.

— Мне всегда казалось, что женщины лучше обыгрывают подобные ситуации.

— Серьезные тренировки с раннего возраста, — объяснила Сьюзен. — Умение притворяться и нравиться мужчинам. Так ты ответишь на мой вопрос?

— Почему я раздразнил Пауэлла?

— Угу.

— Ты никогда не сдаешься, да?

— Угу.

— Я не могу точно сказать, почему завел его. Он раздражал меня, к тому же мне показалось, что мордобой окажется наиболее предпочтительным действием.

— Чтобы показать Хоуку, что ты не боишься?

— Не думаю, что это произвело на Хоука какое-то впечатление. Мне подсказал поступить так внутренний голос. Очень часто он подсказывает мне, что нужно делать. Ты мыслишь прямолинейно, хочешь знать почему, зачем, источник проблемы и как ее решить. Мне кажется, частично это происходит из-за твоей работы руководителем отдела воспитания.

— Ты полностью меняешь стереотип, знаешь об этом?

— Что? Женщины — эмоциональны, мужчины — рациональны? Да. Но это всегда было полной чушью. В большинстве случаев, мне кажется, все наоборот. Я чувствую не по алфавиту. Мне уже за сорок, я много чем занимался в жизни и привык доверять своим импульсам. Стремлюсь постигать все в изображениях и комбинациях и, как бы это назвать, охватывать ситуацию в целом.

— Гештальт, — подсказала Сьюзен.

— Называй как хочешь. Поэтому, когда ты спрашиваешь почему, самым лучшим для меня будет описать ситуацию. Если бы у меня была видеозапись происходившего, я бы показал тебе и сказал: «Видишь почему?»

— Ты поступил бы так же, если бы меня там не было?

— Ты имеешь в виду, что я работал на публику. — Подошел бармен и посмотрел на наши стаканы. Я кивнул, он забрал их, чтобы налить снова. — Ты бы сумела ударить кого-нибудь пивной бутылкой, если бы ситуация того потребовала?

— Ты имеешь в виду меня?

— Я имею в виду себя.

— Ты невыносимый индивидуалист. Почему ты не подумал, что я схватила бутылку для того, чтобы защищаться?

— Ты меня поймала. Никогда бы не подумал. Так вот значит почему ты схватила ее.

— Нет. И перестань улыбаться, как идиот. — Она отхлебнула от третьей порции мартини. — Самоуверенный болван.

— Ты поступила так потому, что считаешь меня самым лучшим сыщиком, правда?

— Нет, — сказала она. И вся мощь ее глаз обрушилась на меня. — Я поступила так, потому что люблю тебя.

Сидевшая за столиком пара поднялась и направилась к выходу. Она была крашеной блондинкой с жесткими ломкими волосами, он был одет в белые мокасины и гармонирующий с ними ремень. Когда они выходили из обеденного зала, руки их соприкоснулись, он схватил ее ладонь и больше не отпускал. Я допил свое пиво. Сьюзен потягивала мартини.

— Традиционно, — продолжала она, — джентльмен отвечает на подобное замечание следующим образом: «Я тоже люблю тебя». — Сейчас она на меня не смотрела. Разглядывала оливку на дне своего стакана.

— Сьюз, — сказал я, — нам обязательно все усложнять?

— Ты не можешь выдавить из себя традиционный ответ?

— Суть не во фразе «Я люблю тебя», а в том, что происходит после.

— Ты имеешь в виду, что любовь и замужество так же неразрывны, как лошадь и повозка?

Я пожал плечами:

— Я не имею в виду, что они обязательно должны следовать друг за другом. Я видел достаточное количество браков без любви. Вероятно, все может происходить и наоборот.

Сьюзен сказала: «Гм» — и снова, не отрываясь, стала смотреть на меня.

— Мне кажется, то, как сейчас мы с тобой живем, — отличное решение, — сказал я.

— Нет. Все эти отношения краткосрочны, а потому бессмысленны. Они не связаны с обязательствами, а потому их нельзя считать настоящими.

— Для того чтобы отношения стали настоящими, необходимо страдать?

— Ими нужно рисковать. Необходимо знать, что, если отношения станут обыденными и неприятными, просто так уйти не удастся.

— А что означает замужество? Огромное количество людей расторгают браки. Господи, у меня сейчас есть пациентка, которая только что развелась.

— После двадцати двух лет жизни?

— Очко в твою пользу, — сказал я. — Она ведь не убежала при первой же капле дождя, правильно? Но разве это имеет значение? Чтобы священник прочитал несколько строк из Библии?

— Нет, не только. Но церемония является видимым аспектом принимаемых на себя обязательств. Мы ритуально обставляем большую часть глубочайших понятий, а при помощи брака ритуально обставляем любовь. Или один из вариантов жизни.

— Ты считаешь, что мы должны пожениться?

— В данный момент я говорю, что люблю тебя, и жду ответа.

— Все не так просто, Сьюз.

— Мне кажется, я получила ответ.

Она встала и вышла. Я допил пиво, положил на стойку десятку и направился в свой номер. Ее там не было. Не было ее и на террасе, в фойе и на стоянке. Я поискал взглядом ее маленький «нова», но не нашел. Вернулся в номер. Ее чемодан по-прежнему стоял на полке, вещи были разложены в шкафу. Она не могла уехать домой без вещей. Я сел на кровать и уставился на красный стул в углу. Сиденье было изготовлено из одного куска пластмассы, ножки представляли собой четыре круглые тонкие палочки темного дерева, заканчивающиеся маленькими бронзовыми наконечниками. Элегантно. Я был слишком потрепан жизнью, чтобы плакать. И слишком старым, как это ни обидно. Все было не так просто.

На бюро лежала карточка, на которой было написано: «Наслаждайтесь клубом здоровья и сауной». Я разделся, достал белые шорты и серую футболку, надел их, зашнуровал на босу ногу свои кроссовки «Адидас», белые с тремя черными полосками. Сьюзен всегда ругала меня за то, что я не надевал носки, когда мы играли в теннис, но мне самому нравился такой вид. К тому же не нужно было беспокоиться о носках.

Клуб здоровья располагался этажом ниже. Полы, покрытые клетчатыми коврами, помещения для парных, саун, обтираний и зал для упражнений с комплексом «Универсал трейнер». Жилистый мужчина средних лет широко улыбнулся, когда я вошел:

— Хотите размяться, сэр?

— Да.

— У нас есть все необходимое оборудование. Вы знакомы с комплексом «Универсал»?

— Да.

— Как вы можете видеть, этот тренажер для поднятия тяжести работает с использованием блоков и фрикционов, что избавляет от длительной процедуры замены блинов на грифе.

— Я знаю.

— Позвольте объяснить вам вкратце, как действует наша система. На центральном тренажере можно работать в восьми положениях: жим лежа, повороты корпуса с нагрузкой, жим над головой...

— Я знаю.

— Слева обозначены начальные веса, справа веса перегрузки, которых можно добиться, уменьшая длину рычага...

Я сел на скамью и передвинул шпильку в гнездо с надписью «300». Глубоко вздохнул и поднял вес на вытянутые руки, потом опустил. Повторил упражнение еще два раза.

— Мне кажется, что вы уже занимались этим, — сказал тренер.

— Да.

Он направился в свою кабину.

— Если что-нибудь понадобится, дайте знать.

Я перебрался на другой тренажер. Сделал пятнадцать наклонов с весом в сто пятьдесят фунтов, сделал пятнадцать жимов трицепсами с весом в девяносто фунтов, пересел на тренажер для поворота корпуса, потом снова на скамью. Обычно я не выжимаю на скамье такие веса, но сейчас мне нужно было надорвать пупок, а жимы в триста фунтов казались как раз подходящими для этой цели. Я проделал по четыре комплекса всех упражнений, и пот пропитал насквозь мою футболку и стекал по рукам, мне приходилось постоянно вытирать ладони, чтобы не скользили рукоятки. Я закончил серию из двадцати пяти наклонов, а когда отошел от тренажера, руки мои дрожали, дыхание с хрипом вырывалось из груди. В клубе здоровья я был единственным посетителем, и тренер через некоторое время вышел из своей конторки, чтобы понаблюдать за мной.

— Эй! — крикнул он. — Вы действительно собрались поразмяться?

— Да, — отозвался я. В углу зала висела большая груша. — У вас есть перчатки? — спросил я.

— Тренировочные, — сказал он.

— Годится.

Он принес перчатки, я надел их и прислонился к стене, дыхание нормализовалось, а руки перестали казаться резиновыми. Обычно мне удавалось прийти в себя быстрее. Через пять минут я был готов к занятиям с грушей. Я встал очень близко, дюймах в шести, и стал проводить серии ударов так сильно, как только мог. Два левых, правый. Короткий левый, левый хук, правый боковой, короткий левый, короткий левый, шаг назад, апперкот правой. У груши не было челюсти. Я молотил по груше так долго, как только мог, и так сильно, как только мог. Хрипя от напряжения. Стоя рядом и пытаясь вложить всю свою энергию в эти удары с шести дюймов. Если вам не случалось этим заниматься, вы не сможете понять, насколько утомительно бить по чему-либо. Каждые две минуты мне приходилось отступать, прислоняться к стене и восстанавливать дыхание.

— Вы дрались раньше? — спросил тренер.

— Да.

— Невозможно ошибиться. Почти все, приходя сюда, шлепают по груше или пытаются нанести удар. Не могут удержаться. Но всего один из сотни наносит настоящие удары и знает, что именно он делает.

— Да.

Я вернулся к груше, вбил в нее свой левый кулак, нанося попеременно то прямые, то хуки, стараясь пробить ее насквозь. Пот стекал по моему лицу, капал с ног и рук. Моя футболка промокла, перед глазами плыли черные пятна, похожие на танцующие видения леденцов.

— Соли не нужно? — спросил тренер.

Я покачал головой. Моя серая футболка стала черной от пота. Пот стекал по рукам и ногам. Волосы тоже пропитались потом. Я отступил от груши и прислонился к стене. Воздух с трудом врывался в грудь, руки казались онемевшими и резиновыми. Я скользнул спиной по стене и сел на пол, подняв колени, прижавшись спиной к стене, положив на колени предплечья и бессильно повесив голову, и стал ждать, когда восстановится дыхание и пропадут черные пятна перед глазами. Перчатки были скользкими от пота. Я стянул их и передал тренеру.

— Спасибо.

— О чем разговор. Если вы разминаетесь, значит, разминаетесь по-настоящему, да?

— Да.

Я медленно вышел из спортивного зала и стал подниматься по лестнице. Несколько человек проводили меня взглядом, когда я шел по фойе к своему номеру. Пол фойе был вымощен бутовыми плитками ржавого цвета размером восемь на восемь дюймов. В номере я включил кондиционер и принял душ, долго стоял под сильными колючими струями. Сумочка с косметикой Сьюзен по-прежнему лежала на туалетном столике. Я насухо вытерся, надел сине-белую рубашку, белые слаксы и черные мокасины. Взглянул на лежащий на бюро пистолет.

— Ты мне явно не пригодился, — сказал я и направился, чистый, усталый и невооруженный, по коридору к бару и стал пить бурбон.

13

На следующее утро я проснулся в восемь пятнадцать, чувствуя себя как самоубийца-неудачник. На второй кровати никто не спал. Без двадцати девять я выбрался из постели и прошаркал в ванную, где принял две таблетки аспирина и душ. В девять пятнадцать, едва передвигая ноги, я спустился в кофейню, где выпил два больших апельсиновых сока и три чашки черного кофе. Без десяти десять, уже менее неуклюже, но все еще медленно, я поднялся в свой номер и позвонил в службу секретарей-телефонисток. Во времена отчаяния только установившиеся привычки помогают придать естественный вид нашей неукрашенной жизни.

Звонила Пам Шепард и сказала, что будет звонить еще. Она просила передать, что дело не терпит отлагательства.

— Спасибо, Лилиан. Когда она снова позвонит, сообщи ей этот номер. — Я повесил трубку и стал ждать. Через десять минут раздался звонок.

— Спенсер, — представился я.

— Мне очень нужна помощь, — сказала Пам Шепард. — Необходимо поговорить с вами.

— Говорите.

— Не хочу говорить по телефону, мне нужно видеть вас, быть с вами рядом во время разговора. Я напугана до смерти.

— О'кей. Я к вам приеду.

— Нет. Мы не живем там больше. Вы знаете, где находится Плимут-Плантейшен?

— Да.

— Я встречу вас там. Следуйте по главной улице поселка, я к вам подойду.

— О'кей. Сейчас выезжаю. Увидимся около полудня?

— Да. Меня не должны найти. Никому не говорите, что собираетесь со мной встретиться. Никому не позволяйте следить за вами.

— Не хотите намекнуть, в чем ваша проблема?

— Нет. Давайте встретимся там, где договорились.

— Буду там.

Я повесил трубку. Десять тридцать. Дорога до Плимута не должна занять более получаса. Одежда Сьюзен все еще висела в шкафу. Она вернется за ней и за своей косметичкой. Она, видимо, совсем рассудок потеряла от ярости, если забыла столь необходимые вещи. Вероятно, поселилась в другом мотеле. А может быть, в другом номере здесь же. Могу подождать час. Быть может, она еще вернется за своими вещами. Я взял из ящика стола лист бумаги и конверт, написал записку, вложил в конверт, запечатал и написал сверху имя Сьюзен. Принес из ванной косметичку Сьюзен и положил ее на стол. Установил рядом вертикально конверт с запиской и сел на стул у двери в ванную.

В одиннадцать тридцать кто-то тихо постучал в мою дверь. Я встал, вошел в ванную и спрятался за открытой дверью. Стук повторился. Ожидание. Потом в замке щелкнул ключ. Сквозь щель возле дверной петли я видел, как открылась дверь номера. Вошла Сьюзен. Вероятно, взяла ключ у дежурного. Видимо, сказала, что потеряла свой. Она скрылась из виду, когда прошла к столу, на котором лежала записка. Я слышал, как она вскрыла конверт. Записка была следующего содержания: «В ванной притаился полный идиот. Требуется поцелуй прекрасной женщины, чтобы он снова стал прекрасным принцем». Я вышел из-за двери в комнату. Сьюзен опустила записку, повернулась и увидела меня. Выражение лица ее не изменилось, когда она приблизилась ко мне и чмокнула в губы. Потом отступила на шаг и внимательно меня осмотрела. Покачала головой:

— Не сработало. Ты по-прежнему полный идиот.

— Это был низковольтный поцелуй, — сказал я. — Для превращения полного идиота в прекрасного принца требуется высокое напряжение.

— Попробую еще раз, — сказала она. Обняла меня руками, и я впал в послеоргазменное расслабление, не издав ни звука. Даже без прекращения поцелуя. С близкого расстояния я заметил, что глаза Сьюзен все еще закрыты.

Я оторвал свои губы от ее и спросил:

— Хочешь поехать в Плимут-Плантейшен?

Сьюзен открыла глаза и на мгновение прижалась лицом к впадине между моей шеей и плечом. Потом оторвалась от меня, открыла глаза и кивнула:

— О'кей, принц, поехали в Плимут.

Наши одежды в одной куче валялись на полу, и, пока мы в них разобрались, наступил полдень.

— Опаздываем, — заметил я.

— Я и так безумно торопилась, — сказала Сьюзен. Она красила губы перед зеркалом, слегка наклонившись над комодом.

— Все получилось довольно быстро, — сказал я. — Всего за полчаса путь от полного идиота до прекрасного принца. Я думаю, это соответствует общепризнанному определению быстрого акта.

— Ты сам торопился увидеть Плимут-Плантейшен. Я бы предсказала другое решение с твоей стороны, если бы нужно было выбирать между чувственными утехами и исторической реставрацией.

— Мне нужно встретиться там с одним человеком, и твое присутствие может помочь. Быть может, чуть позже мы сможем пересмотреть наш выбор.

— Я готова.

И мы прошли из номера к моей машине. По пути, выехав на шоссе № 3 в сторону Плимута, я рассказал Сьюзен то немногое, что сам знал о предстоящем деле.

— А она не запаникует, если увидит рядом с тобой меня? — спросила Сьюзен. — По-моему, она просила приехать тебя одного.

— Мы не пойдем искать ее вместе. Когда я найду ее, объясню, кто ты, представлю. Ты когда-нибудь бывала в Плантейшене?

Она кивнула.

— Тогда ты можешь пройти по главной улице чуть вперед и подождать, пока я окликну тебя.

— Вечная женская доля, — вздохнула она.

Я хмыкнул. Слева появился указатель с надписью «Дорога на Плимут-Плантейшен», и я повернул. Дорога извивалась между лугов и вела к группе сосен. За соснами располагалась стоянка, у края которой стояла будка. Я остановил машину, Сьюзен вышла, прошла вперед, заплатила за стоянку и зашагала дальше. Когда она скрылась, я последовал тем же маршрутом. За будкой стоял сельский дом, в котором размещались магазин сувениров, закусочная и справочное бюро. Я миновал его и направился по грунтовой тропинке мимо высоких сосен к самой плантации. Несколько лет назад я прочитал огромную книгу Самуэля Элиота Моррисона по истории Америки и заинтересовался настолько, что отправился на восток к местам реставрации селений первых колонистов. Самым ослепительным был Вилльямсбург, величественным — Стербридж, но Плимут-Плантейшен всегда доставлял особое удовольствие.

Я обогнул административное здание и увидел блокгауз из темного дерева, частокол вокруг маленького городка, а за ним — океан. Местность была окружена лесами, и если постараться, то можно не заметить ни малейшего признака двадцатого века. А если нет, то дальше на побережье можно увидеть ресторан «Берта» и чей-то еще мотель. Но на мгновение я мог отступить во времени, как и при каждом приезде сюда, и ощутить себя членом маленькой кучки фанатичных христиан среди дикой природы Америки семнадцатого века, почувствовать одиночество, как чувствовали его они, ничтожные, заброшенные, но полные решимости среди бескрайних лесов.

На самом верху блокгауза я увидел Сьюзен, смотревшую на поселок, и вернулся в настоящее время, к своим делам; — зашагал по склону мимо блокгауза в поселок. Здесь была всего одна улица, узкая и изрытая колеями, ведущая вниз по склону к океану. Крытые соломой дома по обе стороны, посадки лекарственных трав, домашний скот, люди, одетые в костюмы колонистов. Много детей, много фотоаппаратов «Кодак». Я спускался по склону медленно, чтобы предоставить Пам Шепард достаточно времени заметить меня и убедиться, что никто за мной не следит. Я прошел по всей улице и двинулся обратно. Когда я проходил мимо дома Майлза Стэндиша[5], из дверей вышла Пам в огромных темных очках и пошла рядом со мной.

— Вы один?

— Нет. Со мной есть верный человек. Женщина. — Почему-то мне казалось очень важным подчеркнуть тот факт, что со мной женщина.

— Зачем? — Глаза ее были широко раскрыты и темны.

— Вы попали в беду, вдруг она поможет. Первоклассная женщина. У меня сложилось впечатление, что вы не слишком доверяете мужчинам, особенно последнее время.

— Я могу ей доверять?

— Да.

— А вам?

— Да.

— Мне кажется, вы бы так не сказали, если бы я не могла вам доверять, правда?

Она была одета в линялые джинсы и куртку поверх неряшливой многоцветной футболки. Выглядела она так же безукоризненно — как будто только что из душа и от туалетного столика, — как и при первой нашей встрече.

— Не сказал бы. Пойдемте, я вас представлю друг другу, потом мы отправимся куда-нибудь выпить или поесть, или то и другое, и поговорим о том, о чем вы хотели со мной поговорить.

Она огляделась, как будто намеревалась броситься в один из крытых соломой домов и спрятаться на чердаке. Потом глубоко вздохнула и сказала:

— О'кей, но меня не должны видеть.

— Кто?

— Все. Все, кто способен узнать меня.

— Ладно. Сейчас заберем с собой Сьюзен и отправимся в какое-нибудь укромное место.

Я дошел до ворот блокгауза. Пам Шепард держалась совсем близко, будто пыталась спрятаться в моей тени. У самой макушки холма к нам навстречу вышла Сьюзен. Я кивнул ей, она улыбнулась.

— Пам Шепард, — сказал я, — Сьюзен Силверман.

Сьюзен протянула руку и снова улыбнулась.

— Хелло, — откликнулась Пам Шепард.

— Давайте вернемся к машине, — предложил я.

В машине Пам спросила Сьюзен:

— Сьюзен, вы тоже детектив?

— Нет. Я — руководитель отдела воспитания в средней школе Смитфилда.

— Правда? Как, должно быть, интересно.

— Да, интересно. Правда, иногда бывает утомительно. Но я люблю свое дело.

— Я никогда не работала, — сказала Пам. — Всю жизнь просидела дома с детьми.

— Но это, вероятно, тоже интересно, — сказала Сьюзен, — и утомительно. Мне не представилась возможность заняться этим.

— Вы не замужем?

— Сейчас нет. Развелась довольно давно.

— Дети?

Сьюзен покачала головой. Я завернул на стоянку у заведения «Берта».

— Знаете кого-нибудь в этом городе? — спросил я у Пам.

— Нет.

— О'кей. Значит, это место будет достаточно безопасным. По внешнему виду не скажешь, что сюда собираются люди со всего Кейпа.

Заведение «Берта» представляло собой двухэтажное здание, обращенное потрепанной штукатуркой в сторону океана. Обеденный зал внутри оказался ярко освещенным, приятным и не слишком переполненным, в нем царила непринужденная атмосфера. Мы расположились у окна и стали смотреть, как накатывают на берег волны, а затем убегают обратно в океан. Подошла официантка. Сьюзен отказалась пить. Пам попросила виски с мятным ликером и льдом. Я заказал разливное пиво. Официантка сказала, что у них нет такого.

— Я давно научился жить с сердцем, измученным разочарованиями.

Официантка молча оценила мою многозначительную мысль, но затем сказала, что может принести бутылку «Хайнекена». Я сказал, что это сгодится. Меню перевешивало в сторону жареной морской пищи. Я не был ее фанатом, тем не менее, даже самое плохое из таких блюд было превосходным. По крайней мере, они не предлагали блюд типа «переселенц-бургер» или супа «уставший пилигрим».

Официантка принесла напитки и приняла заказ. Я сделал глоток «Хайнекена».

— О'кей, миссис Шепард, — сказал я. — Что случилось?

Она огляделась. Рядом с нами никого не было. Сделала быстрый глоток своего коктейля и сообщила:

— Я... я замешана в убийстве.

Я кивнул. Сьюзен сидела тихо, сложив на столе перед собой руки.

— Мы... случилось... — Она сделала еще глоток. — Мы грабили банк в Нью-Бедфорде, и охранник, пожилой человек с красным лицом, он... Джейн выстрелила в него, и он умер.

Несомненно, наступило время отлива. Верхний уровень, приближавшийся к ресторану, был сейчас отмечен неровной линией водорослей, обломков древесины и небольшим количеством мусора. Здесь значительно чище, чем в бухте Нью-Бедфорда. Интересно, попадают ли сюда обломки кораблекрушений? Нужно будет поинтересоваться об этом, когда вернусь домой.

— Какой банк? — спросил я.

— "Бристол Секьюрити", — сказала она. — На Кемптон-стрит.

— Вас узнали?

— Не знаю. Я была в очках.

— О'кей. Это начало. Снимите их.

— Но...

— Снимайте, сейчас они уже не маскировка, а улика.

Она быстро подняла руку, сняла очки и спрятала их в сумочку.

— Только не в вашу сумочку. Дайте их мне. — Она подчинилась, и я положил их в сумочку Сьюзен. — Выбросим на обратном пути.

— Никогда бы не подумала, — сказала она.

— Мне кажется, у вас нет достаточного опыта в грабежах и убийствах. Потом будет получаться значительно лучше.

— Спенсер, — укоризненно произнесла Сьюзен.

— Да, знаю. Извини.

— Я не знала, — сказала Пам Шепард. — Не знала, что Джейн будет стрелять. Я никак не могла... не могла подумать, что они готовы зайти так далеко. Я... я просто считала, что должна стоять рядом с ними.

Официантка подала обед: салат из крабов для Сьюзен, тушеного омара для Пам, рыбное ассорти для меня. Я заказал еще пива.

— Какую цель вы преследовали этим ограблением? — спросила Сьюзен.

— Нам нужны были деньги на оружие.

— Боже праведный, — вздохнул я.

— Роуз и Джейн собираются организовать... я не должна говорить вам этого...

— Милочка, — сказал я, — теперь уж рассказывайте мне все, черт вас возьми. Если надеетесь выпутаться из этой истории.

— Не наезжайте на меня, — попросила Пам Шепард. Сьюзен молча поддержала ее.

— Бред собачий, — разозлился я. — Желаете букет цветов за то, что стали воровкой и убийцей? Конфетки достаются только пай-девочкам, любовь моя. Надеюсь, у старика не было престарелой жены, которая теперь не сможет без него существовать. Когда вы купите оружие, может, и ее освободите от этой поганой жизни?

— Спенсер, — резко произнесла Сьюзен, — ей и так достаточно паршиво.

— Нет, — ответил я. — Она даже не представляет, что значит плохо себя чувствовать. Так же как и ты. Прониклась сочувствием, прыгнула на ее сторону! Что вы там говорили? «Вам казалось, что вы должны стоять рядом с ними. Так поступил бы каждый». Замечательно. Каждый поступил бы иначе. Сьюзен поступила бы иначе. — Я буквально зарычал на Пам Шепард. — Что на это скажете? Думали, что идете на репетицию школьного балета? Даже когда вошли в банк воровать деньги, имея при себе оружие? Вы считали себя Фэй Данауэй? Никаких проблем, берем деньги и сматываемся под основную тему фильма. Вокруг играют банджо, все пули пролетают мимо?

Я раскусил креветку пополам. Не так плохо. Слезы катились по щекам Пам Шепард. Сьюзен выглядела угрюмой. Но молчала.

— Хорошо. Начинаем с этого места. Вы совершили отвратительное, бессмысленное преступление, и я попытаюсь сделать так, чтобы вы избежали наказания. Но давайте не засорять мысли всякой ерундой типа, кто рядом с кем стоял, как вы не можете раскрывать чужие секреты и «конечно, каждый поступил бы так же».

— Спенсер, — сквозь зубы процедила Сьюзен, но я спокойно сделал глоток пива и съел устрицу.

— Начинайте с самого начала и расскажите мне все, что произошло.

— Вы поможете мне? — спросила Пам Шепард.

— Да.

Она вытерла глаза салфеткой. Немного поерзала на стуле. Сьюзен протянула ей «Клинекс», и Пам высморкалась. Изящно. Я отодвинул кусочек жареной трески за ломтики картошки и съел жареного моллюска.

— Роуз и Джейн пытаются организовать общественное движение женщин. Им кажется, мы должны побороть собственную пассивность, чтобы побудить сестер последовать за нами. По моему, в качестве модели они выбрали организацию «Черные пантеры», а чтобы быть похожими на них, нам понадобилось оружие. Роуз сказала, что необязательно использовать его. Но обладание им окрасит все по-иному, в психологическом смысле. Поднимет уровень воинственности, даст власть, даже представит угрозу, как сказала Джейн, фаллической власти.

— "Фаллической власти"?

Она кивнула.

— Продолжайте.

— Они говорили об этом, потом приходили другие женщины, у нас состоялось что-то типа совещания, на котором было решено, что нам придется украсть либо оружие, либо деньги на его покупку. У Джейн был пистолет, но больше ни у кого ничего не было. Роуз сказала, что проще украсть деньги, чем оружие, а Джейн сказала, что украсть деньги не составит никакого труда, особенно если учесть, что банки инструктируют своих сотрудников оказывать содействие грабителям. Какое им дело, все равно все застраховано. А деньги лежат именно в байках. И именно туда мы должны отправиться.

Я ничего не говорил. Сьюзен ела свой салат из крабов. Тоже неплохо.

— Итак, Роуз и Джейн сказали, что настоящую работу они возьмут на себя. А я, до сих пор не знаю почему, сказала, что пойду с ними. А Джейн сказала, что это исключительный поступок с моей стороны, доказывающий, что я действительно влилась в движение женщин. А Роуз сказала, что банк является идеальным символом угнетения со стороны капиталистов-мужчин. А еще одна женщина, не знаю ее имени, она была чернокожая, кажется, с полуострова Верден, сказала, что капитализм мужского рода, он сродни расизму, поэтому банк действительно является идеальным местом для нанесения удара. А я сказала, что хочу пойти вместе с ними.

— Этакий обряд посвящения, — заключил я.

Сьюзен кивнула. Пам Шепард непонимающе посмотрела на нас и пожала плечами.

— Как бы то ни было, мы пошли, Джейн, Роуз и я, в темных очках и больших шляпах. У Джейн был пистолет.

— Только Джейн по-настоящему и повеселилась, — сказал я.

Сьюзен сердито посмотрела на меня. Пам Шепард, казалось, ничего не заметила.

— В общем, мы вошли. Роуз и Джейн направились к окошечку, я осталась у двери, в качестве... наблюдателя. Роуз дала девушке, женщине, в окошечке записку, а Джейн показала ей пистолет. И женщина сделала все, что ей было приказано. Достала деньги из ящика с наличными, положила в сумку, которую дала ей Роуз, и мы уже собрались уходить, когда этот глупый старик попытался остановить нас. Почему он это сделал? Что его заставило рисковать своей жизнью?

— Быть может, он решил, что это его работа.

— Глупый старик. — Она покачала головой. — Почему такой старый человек работает в банке охранником?

— Вероятно, полицейский, вышедший на пенсию. Стоял сорок лет на перекрестке и управлял движением, потом ушел в отставку, но оказался не в состоянии жить на пенсию. Пистолет у него был, вот он и решил пойти работать в банк.

— Но зачем такому старику пытаться остановить нас? Он ведь видел, что у Джейн пистолет. И деньги были не его.

— Может, он подумал, что обязан это сделать. Решил, что если уж получает от банка деньги за охрану, когда грабителей нет, то стоит поохранять его, когда грабители пришли. Своего рода вопрос чести.

— Ерунда. — Она вновь покачала головой. — Условности мужчин. Из-за них погибают люди, а ради чего? Жизнь не похожа на фильмы с участием Джона Уэйна.

— Да, возможно, но того человека убило не проявление мужественности, его убила Джейн.

— Она была вынуждена. Она боролась за свободу. Не только для женщин, но и для мужчин, свободу от всех старых догм, свободу от гнета диктаторских замашек как для нас, так и для вас.

— Правильно, — сказал я. — Долой охранника банка.

— Что произошло после того, как Джейн застрелила охранника? — спросила Сьюзен.

— Мы убежали. Еще одна женщина, Грейс какая-то, я никогда не знала ее фамилию, ждала нас на своем «фольксвагене», мы забрались в него и поехали домой.

— На Сентер-стрит? — спросил я.

Она кивнула.

— Там мы решили, что нам нужно разбежаться. Что здесь оставаться нельзя, так как нас могут опознать при помощи видеокамер в банке. Роуз заметила как минимум две. Я не знала, куда мне ехать, поэтому пошла на автобусный вокзал Нью-Бедфорда и села на первый попавшийся автобус. Как оказалось, он шел в Плимут. В Плимуте я была всего один раз, когда мы с мужем вывозили наших детей в Плимут-Плантейшен. Поэтому я сошла с автобуса и направилась сюда. Потом я не знала, что мне делать, сидела в закусочной, решила подсчитать, что осталось от сотни долларов, что вы мне передали, увидела в бумажнике вашу карточку и позвонила. — Она замолчала и уставилась в окно. — Я едва не позвонила мужу. Но это выглядело бы как возвращение домой с Поджатым хвостом. Я несколько раз набирала ваш номер, но вешала трубку. Я... Неужели так необходим мужчина, чтобы выручить меня из беды? Но мне было некуда идти, не к кому больше обратиться, поэтому я позвонила. — Она по-прежнему смотрела в окно. Масло на ее тарелке начало застывать, образуя пленку по мере того, как остывал тушеный омар. — После звонка вам я ходила взад-вперед по главной улице и думала: «Я, сорокалетняя женщина, впервые в жизни попала в серьезную беду, и мне некому больше позвонить, кроме мужчины, которого я видела всего один раз и совсем не знаю. Совсем некому».

Голос ее задрожал, и она заплакала. Повернулась к самому окну, чтобы не видно было ее лица.

Вода отступила еще дальше, она омывала теперь круглые камни, похожие на булыжную мостовую, по которой разливается, пенится вода. Хотя вечер еще не наступил, стало довольно темно, капли дождя застучали в стекло.

— И вы считаете меня полной дурой, — сказала Пам Шепард. Одну ладонь она держала у губ, поэтому ее речь была приглушенной. — А я такая и есть.

Сьюзен положила руку на плечо Пам Шепард.

— Мне кажется, я понимаю, как вы себя чувствуете, — сказала она. — Но именно он лучше других умеет найти выход из подобных ситуаций. Вы совершили то, что считали необходимым совершить. Теперь вам нужна помощь, и вы обратились за ней к тому самому человеку. Вы правильно поступили, позвонив ему. Он может все устроить. Он не считает вас дурой. Он может брюзжать относительно прочих вещей, относительно меня, относительно себя, многого другого. Конечно, он слишком сильно надавил на вас, но он может помочь в сложившейся ситуации, может все устроить.

— Он может оживить этого старика?

— Такими методами мы не владеем, — ответил я. — Мы никогда не смотрим вокруг, чтобы понять, где находимся. И не смотрим вдаль, чтобы разглядеть, кто к нам приближается. Нам нет необходимости что-то придумывать, надо лишь воспользоваться тем, что мы знаем. Мы рассматриваем факты, а не занимаемся предположениями. Оцениваем происшедшее, а не заостряем внимание на «что если», «как бы хотелось» или «если бы только». Воспринимаем все так, как случилось. Во-первых, вам необходимо найти место жительства не в Плимут-Плантейшен. Я занят делами в другом месте, и моя квартира свободна. Можете остановиться там. Все, отправляемся туда немедленно. — Я жестом попросил принести счет. — Сьюз, иди с Пам к моей машине. Я расплачусь.

— У меня есть деньги, — сказала Пам Шепард.

Я покачал головой. Появилась официантка. Сьюзен и Пам поднялись и вышли. Я рассчитался, оставил на чай ровно столько, чтобы официантка нас не запомнила, и вышел вслед за ними.

14

От Плимута до Бостона ехать минут сорок пять, а движение сейчас, в середине дня, было совсем не напряженным. Мы оказались на Мальборо-стрит перед дверью в мою квартиру в три пятнадцать. По пути Пам Шепард не сообщила мне ничего полезного. Она не знала, где находятся Роуз и Джейн. Не знала, как разыскать их. Не знала, у кого остались деньги — предположительно у Роуз. Они договорились, если придется разъехаться, дать объявление в местный раздел «Стандард таймс» Нью-Бедфорда. Она не знала, где Джейн и Роуз рассчитывают купить оружие. Она даже не знала, есть ли у них разрешение на приобретение оружия или федеральное удостоверение личности.

— Разве нельзя просто зайти в магазин и купить его? — спросила она.

— Только не в этом штате.

Она не знала, какое именно оружие они собираются покупать. Она не знала, что существуют различные типы оружия. Она не знала никого другого в группе, кроме Роуз, Джейн и Грейс, а единственная известная ей фамилия была Александер.

— В этом деле за все можно уцепиться зубами. Множество неопровержимых фактов, множество других данных. Вы уверены, что я правильно записал вашу фамилию?

Она кивнула.

— Содержание объявления?

— Если мы разъедемся? Все просто: «Сестры, позвоните мне по...», потом приводим номер телефона и подписываемся первым именем.

— И помещаете его в «Стандард таймс»?

— В разделе частных объявлений.

Мы вышли из машины, и Пам сказала:

— Какое чудесное место. Здесь совсем рядом Коммон.

— На самом деле это муниципальный парк, Коммон расположен на другой стороне Чарльз-стрит, — уточнил я.

Мы подошли к моей квартире, второй этаж, фасад. Я открыл дверь.

— О, какая прелесть, — сказала Пам Шепард. — Как все аккуратно. Мне всегда казалось, что в холостяцких квартирах всюду валяются носки, на полу стоят бутылки из-под виски, и мусор сыплется из корзин.

— Каждую неделю ко мне приходит уборщица.

— Очень мило. А кто занимается резьбой по дереву?

— Каждую неделю ко мне приходит резчик по дереву.

— Не слушайте его, — сказала Сьюзен. — Он сам все это сделал.

— Как интересно! Сколько книг! Вы прочитали все эти книги?

— Большую часть, хотя губы страшно устали. Кухня здесь, если поищете — повсюду масса продуктов.

— И выпивки, — добавила Сьюзен.

— Ее тоже. В том случае, если кончится еда, вы умрете от голода в веселом расположении духа.

Я открыл холодильник и достал бутылку «Амстеля».

— Хотите выпить?

Пам и Сьюзен дружно отказались. Я открыл бутылку и отпил немного из горлышка.

— В холодильнике есть хлеб, сыр, яйца. Мясо в морозилке. Кофе в буфете. — Я открыл дверцу. — Арахисовое масло, рис, консервированные томаты, мука и тому подобное. Можем чуть позже принести вам овощи и еще что-нибудь. Составьте список того, что вам нужно.

Я показал ей ванную и спальню.

— Простыни чистые, — сказал я. — Уборщица меняет их раз в неделю и была здесь вчера. Вам понадобятся одежда и другие вещи. — Она кивнула. — Почему бы вам не составить список продуктов, одежды, туалетных принадлежностей и всего остального, а потом мы с Сьюз пойдем и все вам купим. — Я дал ей блокнот и карандаш. Она расположилась за прилавком на кухне. Пока она писала, я говорил с ней: — Когда мы уйдем, оставайтесь здесь. Не открывайте никому. У меня есть ключ. У Сьюзен есть ключ, больше нет ни у кого. Таким образом, открывать дверь нам нет необходимости, а никому чужому нет причин приходить сюда. Сами никуда не выходите.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она.

— Еще не знаю, должен все обдумать.

— Я вдруг подумала, может быть, мне стоит воспользоваться вашим предложением и выпить.

— О'кей. Что вы хотите?

— Виски с водой.

— Непременно.

Я налил ей выпить — много льда, много виски, капля воды. Она потягивала коктейль, составляя список.

Передавая его мне, она предложила взять деньги.

— Нет. Они могут еще понадобиться вам. Я составлю перечень затрат, а потом передам вам, когда все закончится.

Она кивнула.

— Если захочется еще выпить, вы знаете, где найти виски.

Мы со Сьюзен отправились за покупками. В Пруденшиал-Сентер на Бойлстон-стрит мы разбрелись. Я отправился в «Стар-Маркет» за продуктами, она пошла по лавкам за одеждой и туалетными принадлежностями. Я справился быстрее и вынужден был некоторое время провести на площади рядом со смешной скульптурой Атласа, или Прометея, или кого-то там еще. На противоположной стороне улицы в кинотеатре демонстрировались два боевика: «Дьявол в мисс Джонс» и «Глубокая глотка». Разучились снимать хорошие фильмы.

Что случилось с Кеном Мейнардом и его верным конем Тарзаном? Я еще какое-то время рассматривал скульптуру. Она выглядела так, будто кто-то решил создать карикатуру на Микеланджело, но был воспринят всерьез. У Кена Мейнарда действительно был верный конь Тарзан? Если бы Кен работал до сих пор, его коня, вероятно, звали бы Брюсом, а сам он сходил бы с ума от кожаной одежды. Мимо прошла молодая женщина в белой футболке, без лифчика. На футболке виднелась надпись: «Магазин Тони. Грейт Фоллс. Монтана». Я провожал ее взглядом, когда появилась Сьюзен с цветастыми пакетами в руках.

— Это подозреваемая? — спросила она.

— Не забывай, я официальный страж порядка. Проверял, соответствуют ли обрезанные джинсы «Ливайс» разрешенной законом длине.

— Ну и как?

— Кажется, не соответствуют.

Я поднял с земли свои пакеты с продуктами, взял один из пакетов Сьюзен, и мы направились к машине.

Когда мы вошли в квартиру, Пам Шепард сидела у окна и смотрела на Мальборо-стрит. Насколько я мог понять, ничем другим она все это время не занималась, разве только обновляла выпивку в стакане. Было уже пять часов, и Сьюзен согласилась выпить с Пам, пока я готовлю ужин. Я отбил несколько кусков баранины для котлет. Обвалял их в муке, потом в яйце, потом в хлебных крошках. Когда они стали, по словам почитаемой мною Джулии Чайлд, «превосходно покрытыми», отложил их в сторону и очистил четыре картофелины. Нарезал их тонкими овальными ломтиками, на что потребовалось определенное время, потом стал обжаривать в небольшом количестве масла, чтобы подрумянились со всех сторон. На другой сковородке начал готовить котлеты. Когда картофель достаточно подрумянился, я прикрыл его крышкой и убавил огонь, чтобы ломтики пропеклись внутри. Когда котлеты поджарились, я слил жир, добавил немного шабли, свежей мяты, накрыл крышкой и стал жарить до готовности. Один раз на кухню заглянула Сьюзен за двумя стаканами виски. Я приготовил греческий салат с домашним сыром и спелыми маслинами, а Сьюзен накрыла стол, пока я, вытащив котлеты, выпаривал вино. Я выключил огонь, положил в сковороду ломтик несоленого масла, распустил его в винной эссенции и полил этим соусом котлеты. К ужину у нас был теплый сирийский хлеб и добрая половина галлона калифорнийского красного вина. Пам Шепард отметила, что вино превосходно, а я блестящий повар.

— Я никогда не любила возиться, — сказала она. — Когда я была ребенком, мать не позволяла появляться мне на кухне. Говорила, что я испачкаюсь. Так что, когда я вышла замуж, я ничего не умела.

— Я тоже не умела готовить, когда выходила замуж, — заметила Сьюзен.

— Харв научил меня, — сказала Пам. — Мне кажется, ему самому нравилось готовить, но... — Она пожала плечами. — Это была обязанность жены, поэтому я всем занималась. Смешно, как люди перестают заниматься любимым делом из-за... пустяков. Из-за простых условностей, из-за различных представлений о том, чем вы обязаны быть.

— Но довольно часто эти представления коренятся в нас самих, не так ли? — спросила Сьюзен. — Я имею в виду, почему мы начинаем предполагать, как все должно происходить? Насколько это зависит от прорывающейся на поверхность сущности отдельного человека?

Я выпил вина.

— Не уверена, что поняла, — сказала Пам.

— Старое противоречие, — продолжала Сьюзен. — Природа — воспитание. Вы становитесь такой, какая есть, из-за генетики или из-за окружающей среды? Люди делают историю или история делает людей?

Пам Шепард коротко улыбнулась.

— Ах да, природа — воспитание, рост и развитие ребенка. Не знаю, но уверена, что лично меня затолкали в угол, который меня совсем не устраивает. — Она допила вино и протянула стакан к бутылке. Еще не совсем раскрепощенная женщина. Совсем раскрепощенная налила бы себе сама. Быть может, бутылка в полгаллона просто чересчур тяжелая. Я наполнил ее стакан. Она с минуту смотрела на вино. — Как и Харви, — добавила она.

— Его тоже затолкали в угол? — спросила Сьюзен.

— Да. — Она сделала глоток вина. Я последовал ее примеру. — Его загнал в угол Успех.

— Деньги? — спросила Сьюзен.

— Нет, не только. И даже не столько. Больше — желание быть значимым, быть человеком, от которого что-то зависит, быть человеком, который знает, как добиться успеха, знает, что совершается в жизни. Инициатором и сотрясателем устоев. Я не думаю, что его так сильно волновали деньги, быть может, лишь в качестве доказательства, что он достиг вершины. В моих словах есть смысл? — Она посмотрела на меня.

— Да, напоминает подбор состава для футбольной команды, — сказал я. — Я способен понять это.

— Неудивительно, — фыркнула Сьюзен.

— Вы такой же? — спросила Пам Шепард.

Я пожал плечами. Сьюзен сказала:

— Да, почти такой же, только по-своему, в особом смысле.

— Мне показалось, что он не такой, впрочем, я его почти не знаю, — сказала Пам.

Сьюзен улыбнулась:

— Он не такой, если быть точной, но в то же время такой, если во всем этом есть хоть какой-то смысл.

— Я что, тушеная говядина? — обиделся я. — Почему вы сидите и обсуждаете меня?

— Мне кажется, — призналась Сьюзен, — сегодня утром ты точно дал себе определение.

— До или после того, как ты осыпала меня чувственными поцелуями?

— Конечно до.

— О, — сказал я.

— Почему же вы не участвуете в гонках? — спросила Пам Шепард. — Почему не пыхтите и не потеете, чтобы создать свою команду, быть звездой? То, что пытаются сделать Харви и его друзья.

— Ответить не легко. Мучительный вопрос, потому что, отвечая на него, я буду вынужден говорить о целостности характера, о самоуважении и прочих вещах, которые вы совсем недавно собрали воедино, говоря о фильме Джона Уэйна. К примеру, благородство. Я стараюсь быть благородным. Знаю, неловко такое слушать. Еще более неловко такое говорить. Но я верю практически во все бессмысленные вещи, которые проповедовал Торо. И провел долгое время в работе над тем, чтобы найти для себя такое место, где эту веру можно применять на практике. Где я могу жить в основном по собственным условиям.

— Торо? — спросила Пам Шепард. — Вы действительно прочитали все эти книги?

— Тем не менее, — напомнила Сьюзен, — ты постоянно влезаешь в жизни посторонних людей, в их беды. Едва ли похоже на уединенную жизнь Уолдена Понда, героя Торо.

Я снова пожал плечами. Трудно выразить все словами.

— Каждый из нас вынужден заниматься тем или иным делом.

— Но разве ваша работа не опасна? — спросила Пам Шепард.

— Иногда.

— Эта сторона ему особенно нравится, — сказала Сьюзен. — Его очень привлекает жестокость. Он не хочет признаваться в этом даже самому себе, но половину времени он проводит, сравнивая себя с другими людьми. Доказывая себе, насколько он хорош. Это состязание, подобное футболу.

— Все так и обстоит? — спросила меня Пам Шепард.

— Возможно. Все зависит от работы.

— Но ты сам выбираешь работу, — сказала Сьюзен.

— Работа позволяет мне выбирать.

— Однако она заставляет тебя от многого отказаться. От семьи, от дома, от брака.

— Не знаю. Возможно.

— Больше, чем возможно, — сказала Сьюзен. — Это — автономия. Ты самый автономный человек, которого я когда-либо встречала, и ты не допускаешь никого в этот свой мирок. Иногда мне кажется, что ты накачал все эти мышцы в качестве щита, в качестве доспехов, под которыми всегда можешь остаться в уединении. Полная целостность натуры, нетронутая, непроницаемая, недосягаемая даже для любви.

— Мы как-то слишком удалились от Харви Шепарда, Сьюз, — сказал я, чувствуя себя так, будто долгое время делал частые неглубокие вдохи, а сейчас необходимо сделать один глубокий.

— Не так далеко, как кажется, — сказала Сьюзен. — Одна из причин того, что ты не оказался в том же углу, что и муж Пам, состоит в том, что, в отличие от тебя, он рискнул. Женился. Завел детей. Пошел на компромисс, присущий таким отношениям.

— Но мне никогда не казалось, что Харв работает только ради нас, Сьюзен, — уточнила Пам Шепард.

— Вероятно, все не так просто, — сказал я. — Вероятно, нельзя так все разграничивать. Работал ради нас, работал ради себя.

— Ну, — протянула Пам Шепард, — конечно, существуют различия.

— Иногда мне кажется, — сказал я, — что различий не существует, что не все поделено на колонки А и Б. Не исключено, он должен был стать человеком определенного типа ради вас, потому что чувствовал, что вы этого заслуживаете. Для него это могло стать проявлением высшей мужественности, быть может, он хотел оставаться для вас мужчиной.

— Снова мужественность, — усмехнулась Пам.

— Да, но мужественность не является синонимом насилия и убийства. Этот термин имеет отношение и к благородному поведению.

— Почему же так часто она приводит к насилию?

— Я не знаю, приводит ли она, но если да, то, вероятно, именно в тех ситуациях, когда можно проявить свое благородство.

— Это бессмыслица, — бросила Пам Шепард.

— Нельзя быть благородным, когда все дается легко, — сказал я. — Только когда тяжело.

— Когда идти становится тяжело, вперед выходят сильнейшие? — В голосе Пам чувствовалось больше кислоты, чем в вине. — Вы говорите как Никсон.

Я попытался изобразить Дэвида Фрая.

— Я не мошенник, — сказал я и отвел глаза.

— Черт, ничего не понимаю, — сказала Пам. — Не понимаю даже, о чем мы говорим сейчас. Понимаю одно — ничего не получилось. Полная бессмыслица во всем: в Харви, в детях, в доме, во мне, в бизнесе и в клубе, в старении.

— Да, — кивнул я. — Но мы стараемся все это исправить, любовь моя.

Она опустила голову и заплакала.

15

Я не мог придумать, чем помочь плачущей Пам, и решил убрать со стола, надеясь, что Сьюзен придумает что-нибудь. Она не придумала. Когда мы уходили, Пам Шепард все еще всхлипывала. Около одиннадцати часов мы чувствовали себя объевшимися и сонными. Сьюзен пригласила меня провести ночь в Смитфилде, и я принял приглашение, как мне показалось, достаточно снисходительно, учитывая обрушившийся на меня ее гнев.

— Ты еще не ускользала тайком, чтобы вступить в тайные группировки под вымышленным именем? — спросил я.

Она покачала головой:

— Сама не понимаю, почему стала такой стервой.

— Если быть точным, твое поведение нельзя назвать стервозным. Оно скорее напористо. Я чувствую постоянное давление и необходимость постоянно объяснять тебе свое поведение.

— А тебе не нравятся напористые женщины, правильно?

— Не начинай все сначала и перестань быть такой чувствительной. Как ты понимаешь, мне не хотелось произносить эту избитую фразу. Если думаешь, что меня занимает перемена ролей, кто занимает чье место, значит, ты уже долгое время не обращаешь на меня внимания.

— Верно, — сказала она. — Меня чересчур стала волновать эта тема.

— Какая тема? Кажется, я прекрасно знаю правила игры, но не знаю, как называется сама игра.

— Отношения между мужчиной и женщиной, наверное.

— Между всеми ими или только между тобой и мной?

— И те и другие.

— Превосходно, Сьюзен, нам удалось наконец сузить проблему.

— Перестань насмехаться. Мне кажется, что женщина средних лет, незамужняя, просто не может не думать о феминизме, если хочешь о правах женщин, их визави. И конечно, это включает наши с тобой отношения. Мы заботимся друг о друге, видимся друг с другом, идем дальше, но отношения не развиваются. Они кажутся потерявшими направленность.

— Ты имеешь в виду брак?

— Не знаю. Кажется, я имею в виду не только это. Господи, неужели я все еще в плену этих условностей? Просто я знаю, что в нас есть что-то несовершенное. Или, я думаю, мне стоит говорить только о себе, о том, как я понимаю наши отношения.

— Они не ограничиваются быстротечными актами близости.

— Нет, я знаю это, знаю, что представляю собой больше, чем хорошую партнершу в постели. Я знаю, что что-то значу для тебя. Но...

Я заплатил пятнадцать центов на Мистик-ривер-Бридж и покатился по его северному склону, мимо строительных конструкций, которые возвели, как мне казалось, еще во время строительства самого моста.

— Не могу понять, что со мной происходит, — закончила Сьюзен.

— Может, что-то происходит со мной? — спросил я.

В это время на северо-восточной автостраде почти не было машин. Ощущался легкий туман, и свет фар зыбкой пеленой разливался перед машиной.

— Может быть.

Далеко, за солончаками, сверкали огни завода «Дж. И. Ривер». Коммерция не знает отдыха.

— В объяснении собственного поведения я не так преуспел, как в питье пива или в поклонении сну. Объяснение собственного поведения достаточно нелепое занятие. Ты почаще наблюдай за тем, что я делаю, и, не сомневаюсь, довольно быстро поймешь, что я за человек. Я всегда думал, что ты знаешь, кто я такой.

— Мне кажется, знаю. Большая часть тебя совсем неплоха, а довольно солидная — лучше всех, что я когда-либо видела.

— Ага.

— Я не это имела в виду, — сказала Сьюзен. Ртутные лампы на только что отремонтированной развязке Саугус-Серкл делали клочковатый туман голубоватым, а бар «Блю стар» на другой стороне шоссе № 1 — мертвым и нереальным.

— Я хорошо знаю, что ты за человек. Меня больше волнует, что мы за люди. Кто мы такие, Спенсер?

Я свернул с шоссе № 1 в начале Уолнат-стрит и повел машину в сторону Смитфилда.

— Мы вместе, — сказал я. — Почему все надо разложить по полочкам? Пара? Чета? Выбери название сама. Я не знаю.

— Мы — любовники?

Справа, сквозь тонкий ряд деревьев, поблескивал водной гладью Хоукс-понд. Он был достаточно узким и длинным, а на противоположном берегу поднимался поросший лесом холм, увенчанный высоковольтной линией. При лунном свете, в клочковатом тумане, сооружение смотрелось весьма эффектно.

— Да, — сказал я. — Да. Мы — любовники.

— Как надолго?

— Пока живы. Или пока не лопнет твое терпение. Судя по тому, что наступит быстрее.

Мы уже въехали в Смитфилд, миновали местный клуб слева, заросшие тростником луга, птичий заповедник и место, где раньше стоял яблочный пресс, проехали на Саммер-стрит почти до центра Смитфилда. Почти до дома Сьюзен.

— "Пока живы" наступит быстрее, — сказала Сьюзен.

Мелькнул центр Смитфилда, с его домом встреч. На транспаранте, натянутом поперек улицы, объявлялось о каком-то приеме, я не рассмотрел в темноте, о каком именно. Я протянул руку Сьюзен. Она схватила ее, и мы ехали так до самого дома.

Мокрый блеск в темноте отражал свет уличных фонарей. Дождя, собственно, не было, но туман был плотным и тяжелым, уже выпала роса. Маленький дом Сьюзен под щипцовой крышей, обветренные балки, мощенная плитами дорожка, много кустов. Входная дверь колониального стиля выкрашена в красный цвет, с окошечками сверху. Сьюзен открыла ее и вошла. Я последовал за ней и закрыл дверь. В темной гостиной я положил руки на плечи Сьюзен, медленно повернул ее лицом к себе и обнял. Она прижалась лицом к моей груди, и мы долго стояли неподвижно, не говоря ни слова.

— Пока будем живы, — сказал я.

— Возможно, и дольше, — отозвалась Сьюзен.

На каминной полке в гостиной стояли бронзовые часы, я не мог их видеть в темноте, но отчетливо слышал громкое тиканье, пока мы стояли, прижавшись друг к другу. Я думал о том, как приятно пахнет Сьюзен, каким сильным кажется ее тело, заключенное в объятия, как трудно выразить словами то, что чувствуешь. А потом сказал:

— Любимая моя, пойдем в кровать.

Она не сдвинулась с места, только еще сильнее прижалась ко мне, а я опустил левую руку, подхватил ее под ноги и понес в спальню. Я уже совершал такой путь и не испытал никаких затруднений в темноте.

16

Утром, еще мокрые после душа, мы обратно отправились на Кейп, остановились по пути в закусочной, позавтракали бифштексом и яйцами и приехали в мотель, где я снимал номер, около полудня. Туман поднялся, солнце было таким же чистым и ярким, как мы, но менее изысканно одетым. В моем почтовом ящике лежала записка с просьбой позвонить Харву Шепарду.

Я позвонил ему из номера, пока Сьюзен переодевалась в купальник.

— Спенсер, — сказал я. — Что тебе нужно?

— Ты должен мне помочь.

— Именно это я говорил тебе недавно.

— Нужно увидеться, ситуация вышла из-под контроля. Мне не справиться, нужна помощь. Этот поганый ниггер толкнул моего ребенка. Мне нужна помощь.

— О'кей, — сказал я. — Заеду как-нибудь.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты приезжал сюда. Я сам приеду. Ты в том же отеле?

— Да. — Я назвал свой номер. — Буду ждать.

Сьюзен, извиваясь, пыталась влезть в купальник.

— Что-нибудь случилось?

— Да. Шепард разваливается на части. Кажется, Хоук задел кого-то из детей, и Шепард запаниковал. Скоро приедет.

— Хоук пугает меня, — сказала Сьюзен. Она просунула руки в бретельки.

— Меня он тоже пугает, любовь моя.

— Он... — Она поежилась. — Не надо идти против него.

— Лучше я, чем Шепард.

— Почему лучше ты, чем Шепард?

— У меня есть шанс, у Шепарда — ни единого.

— Почему не полиция?

— Об этом следует спросить у Шепарда. У меня нет никаких возражений по поводу полиции. У меня нет особой заинтересованности играть с Хоуком в русскую рулетку. Шепард назвал его ниггером.

Сьюзен снова поежилась.

— К чему это может привести?

— Не знаю. Но предпочел бы, чтобы он этого не делал. Это оскорбительно.

— Господи, Спенсер, Хоук угрожал жизни этого человека, избил его, издевался над детьми, а ты беспокоишься о расистских намеках.

— Хоук, надо отметить, не такой, как все.

Она покачала головой.

— И ты тоже, — сказала она. — Я пошла к бассейну и буду заниматься своим загаром. Когда закончишь, можешь присоединиться ко мне. Если, конечно, не решишь тайно сбежать с Хоуком.

— Смешанный брак, — сказал я. — Какой ужас.

Она ушла. Примерно через две минуты появился Шепард. Сейчас он двигался много лучше. Некоторая скованность движений исчезла, но уверенность так и не сменила ее. Он был одет в свободный костюм западного покроя в черную клетку, белую рубашку с черной прострочкой, концы воротника выпущены на лацканы пиджака. Черные мокасины начищены до ослепительного блеска, лицо же — серое от страха.

— Есть что-нибудь выпить? — спросил он.

— Нет. Но могу заказать. Что предпочитаешь?

— Бурбон.

Я позвонил в обслуживание номеров и заказал бурбон со льдом. Шепард подошел к окну и уставился на площадку для гольфа. Сел в стоящее у окна кресло, но мгновенно вскочил.

— Спенсер, — сказал он, — я напуган до смерти.

— Не могу упрекнуть тебя за это.

— Никогда не думал... Всегда считал, что могу справиться с делами, понимаешь? Я имею в виду, что я — бизнесмен, а бизнесмен должен справляться с делами. Предполагалось, что я знаю, как заключить сделку, как заставить ее работать. Предполагалось, что я умею управлять людьми. Но это... Я не какой-то слащавый молокосос. Все видел, бывал во многих передрягах, но эти люди...

— Я знаю, кто эти люди.

— Я имею в виду, этот проклятый ниггер...

— Его зовут Хоук, — сказал я. — Называй его так.

— Ты что, борец против расовой дискриминации?

— Называй его Хоуком.

— Да, о'кей, Хоук. Мой младший вошел в комнату, когда они разговаривали со мной, а Хоук схватил его за рубашку и выкинул из комнаты. Прямо на моих глазах. Черный ублюдок.

— Кто они?

— Они?

— Ты сам сказал, что ребенок вошел, когда они разговаривали с тобой.

— Ах да. — Шепард снова подошел к окну и посмотрел на улицу. — Хоук и мужчина по фамилии Пауэрс. Белый. Мне кажется, Хоук работает на него.

— Да, я знаю Пауэрса.

Официант принес выпивку на подносе. Я подписал счет и дал на чай доллар. Шепард копался в своих карманах.

— Послушай, я сам рассчитаюсь.

— Внесу в твой счет, — сказал я. — Что хотел Пауэрс? Нет, лучше я скажу тебе, чего он хотел. Ты должен ему, но не можешь расплатиться, а он обещает снять тебя с крючка, если ты уступишь ему часть своего бизнеса.

— Да. — Шепард налил солидную порцию бурбона поверх ледяных кубиков и присосался к ней. — Откуда ты знаешь, черт возьми?

— Я уже говорил, что знаю Пауэрса. К тому же это не очень новая идея. Пауэрс и другие люди до него много раз занимались подобными махинациями. Парень типа тебя неосмотрительно обошелся с деньгами, увидел возможность сделать большой скачок или слишком широко шагнул в неудачное время и не может обеспечить финансирование. Появляется Пауэрс, снимает напряжение, назначает космические проценты в неделю. Ты не можешь расплатиться, он посылает Хоука, чтобы ты понял, что все серьезно. Ты по-прежнему не можешь расплатиться, тогда появляется сам Пауэрс, заявляет, что ты можешь либо уступить ему часть дела, либо еще раз потанцевать с Хоуком. Тебе повезло, ты можешь прибежать ко мне. У большинства людей нет никого, кроме полиции.

— Я не обходился с деньгами неосмотрительно.

— Да, конечно. Почему бы тогда тебе не обратиться в полицию?

— Никакой полиции! — Шепард еще выпил.

— Почему?

— Они сразу заинтересуются, зачем мне понадобились деньги Пауэрса.

— А ты срезал несколько углов?

— Черт возьми, я был вынужден. Все срезают углы.

— Расскажи мне о тех, которые срезал ты.

— Зачем? Для чего тебе это знать?

— Расскажи, и я отвечу тебе, зачем мне это.

Шепард выпил еще бурбона.

— Меня загнали в угол. Нужно было что-то делать. — Штора с правой стороны висела криво, и Шепард поправил ее. Я ждал. — У меня были дела с «Истейт Менеджмент корпорейшн». Они рассматривают различные зоны отдыха, после чего сговариваются с кем-нибудь из местных и разворачивают строительство домов отдыха. В данной местности таким парнем стал я. Мы образовали отдельную компанию — со мной в должности президента. Я занимался разработками, согласовывал все с советом по городскому развитию, с инспектором по строительству, осуществлял надзор над самим строительством. Они обеспечивали архитекторов, планировщиков, осуществляли финансирование и продажу. Все было чуть сложнее, но основную мысль ты понял. Моя компания являлась дочерней компанией «Истейт Менеджмент корпорейшн» с полной обеспеченной собственностью. Пока все понятно?

— Да. Я все понял. Конечно, я не такой проницательный финансовый гений, как ты. Но если ты будешь говорить чуть медленнее, я смогу следить за артикуляцией и надеюсь, все пойму. Как называлась твоя компания?

— Само место мы назвали «Земля обетованная». Компанию, соответственно, — «Земля обетованная инкорпорейтед».

— Земля обетованная! — Я аж свистнул. Толково. — Вы намеревались работать исключительно с еврейской клиентурой?

— А? С еврейской? Почему с еврейской? Всех принимали с радостью. Конечно, мы вряд ли обрадовались бы, если бы здесь поселились черномазые, но религия не имела решающего значения.

— О'кей. — Я уже жалел о попытке пошутить. — Итак, ты стал президентом дочерней фирмы «Истейт Менеджмент» под названием «Земля обетованная инкорпорейтед». Что дальше?

— "Истейт Менеджмент" накрылась.

— Обанкротилась?

— Да. — Шепард допил свой бурбон, я вновь наполнил его стакан. Предложил лед, но он покачал головой. — Все должно было сработать примерно так. Люди «Истейт Менеджмент» должны были посмотреть участок, действительно превосходный, связаться с заказчиками, обеспечить бесплатные поездки во Флориду, все остальное. Покупатель вносил задаток за землю и подписывал контракт относительно строительства требуемого ему дома. У нас были шесть проектов на выбор. Потом клиент вносил задаток за дом, и деньги шли на специальный депонентский счет.

— Что происходило с задатком за землю?

— Уходил к «Истейт Менеджмент».

— О'кей, кто контролировал депонент на дом?

— Я, — сказал Шепард.

— И когда «Истейт Менеджмент» канула в туман, ты остался с вложенными в дело огромными средствами и безо всякой поддержки, поэтому вынужден был запустить руки в депонированную сумму.

— Да, вычерпал до дна. Мне пришлось. Когда «Истейт Менеджмент» свернулась, городские власти задержали выдачу разрешений на строительство. У нас остались только огороженные строительные площадки. Мы еще не подвели коммуникации. Ну, понимаешь, воду, канализацию и все прочее.

Я кивнул.

— Городские власти заявили, что никто не получит разрешения на постройку, пока не будут подведены коммуникации. Они просто меня зарезали. Вынуждены были это сделать. Когда обанкротилась «Истейт Менеджмент», пошла вонь. Огромная часть денег исчезла, все эти задатки за землю, и многие люди стали интересоваться, что же случилось. Воняло исключительно противно. Но я был повязан. Весь мой капитал был вложен в эту проклятую землю, и вернуть его я мог, только построив дома и продав их. Но я не мог этого сделать, так как невозможно было получить разрешение на их строительство, пока не подведены коммуникации. А я не мог подвести коммуникации, так как у меня не было денег. И никто не хотел финансировать этот проект. Банки хотят давать деньги только в одном случае — если ты докажешь, что они тебе не нужны, сам знаешь об этом. И они действительно не хотели иметь с «Землей обетованной» никаких дел, так как к тому времени слухи достигли финансовых кругов, и налоговая инспекция, прокурор Массачусетса и куча других заинтересованных организаций, вложивших деньги в землю, подали на компанию в суд. Поэтому я запустил лапу в деньги за дома. Мне некуда было деваться. Либо это, либо закрывать контору и начинать искать работу в условиях, когда денег не хватает даже на то, чтобы напечатать собственное резюме. Мне сорок пять лет.

— Да. Я знаю. Позволь предположить, что случилось дальше. Группа людей, подавших в суд на «Истейт Менеджмент», решила вернуть внесенные задатки за дома.

Шепард кивнул.

— А ты не мог их вернуть, потому что использовал на подведение коммуникаций.

Он продолжал кивать, пока я говорил.

— Итак, ты где-то разыскал Пауэрса, и он одолжил тебе денег. Под какой процент? Три в неделю?

— Три с половиной.

— И несомненно, постоянные выплаты.

Шепард кивнул еще несколько раз.

— И ты не смог.

Кивок.

— И Хоук избил тебя.

— Да. В действительности, сам он ничего не делал. С ним были двое парней, а он, как это сказать, надзирал.

— Хоук делает карьеру. Дорос до управленца. Всегда подавал большие надежды.

— Он сказал, что теперь занимается только убийствами, а потную работу предоставляет другим.

— Такова ситуация.

— Да. — Шепард прислонился головой к стеклу. — Самое главное, что деньги Пауэрса освободили меня. Я уже возвращался к делам. Должен сейчас только Пауэрсу и не могу расплатиться. Я так близок к победе, а единственный способ победить — это проиграть.

17

Закончив исповедоваться в своих грехах, Шепард с надеждой уставился на меня.

— Чего же ты хочешь? — спросил я. — Отпущения грехов? Считаешь, что стоит два раза прочитать «Отче наш» и три раза «Аве Мария», и сразу наступит истинное раскаяние? Исповедь, возможно, благотворно действует на душу, но она не спасет твое тело, если мы не найдем выход.

— Что я мог сделать? — спросил он. — Меня загнали в угол, я вынужден был запустить руки в эти деньги. «Истейт Менеджмент» ухитрилась отвалить, захватив с собой четыре или пять миллионов долларов. Я должен был сидеть смирно и смотреть, как все валится в тартарары? Все, над чем я работал всю жизнь? Все, чем я сам являлся?

— Когда-нибудь мы сможем поговорить о том, над чем ты работал, и, быть может, даже о том, что ты за человек. Но не сейчас. Как горячо Пауэрс дышит тебе в спину?

— Мы договорились о встрече завтра.

— Где?

— В номере Хоука в «Холлидей Инн».

— О'кей, я пойду с тобой.

— Что ты собираешься предпринять?

— Еще не знаю. Нужно подумать. Но это лучше, чем идти одному, правда?

Шепард быстро вздохнул.

— Конечно, — сказал он и допил бурбон.

— Быть может, удастся договориться об отсрочке, — сказал я. — Чем больше будет времени, тем больше шансов найти выход.

— Но что мы можем сделать?

— Не знаю. Запомни, то, что делает Пауэрс, противозаконно. Если не останется другого выхода, мы можем настучать на него, ты станешь свидетелем штата против Пауэрса и выйдешь сухим из воды, если развяжешь язык.

— Но я буду уничтожен.

— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под этим. Если ты станешь партнером Пауэрса, бедным ли, богатым ли, это будет похоже на уничтожение. Если тебя убьют — тоже.

— Нет, — сказал он. — Обращаться в полицию я не могу.

— Пока не можешь. Но чуть позже, возможно, придется.

— Как я верну Пам? Разоренный, без работы, ославленный газетами, как мошенник. Думаешь, она вернется, чтобы жить со мной в четырехкомнатном коттедже и ждать, пока я получу пособие?

— Не знаю. Кажется, она и сейчас не собирается возвращаться, хотя ты еще на вершине, по ее мнению.

— Ты ее не знаешь. Она за всем следит. Кто сколько получает, чей дом лучше или хуже нашего, чья лужайка более зеленая или более запущенная. Ты ее не знаешь.

— Это совсем другая проблема. Над ней будем ломать голову потом, а сейчас мы не можем заниматься семейными распрями, не решив главной проблемы.

— Да, но запомни, все, что я тебе сказал, является строго конфиденциальной информацией. Я не могу рисковать всем. Должен быть другой способ.

— Харв, — сказал я, — ты ведешь себя так, будто тебе предоставили выбор. Выбора нет. Возможность выбора снизилась, как только ты залез в деньги задатка, и почти исчезла, когда ты занял деньги у Пауэрса. Мы говорим о людях, которые могут убить тебя. Помни об этом.

Шепард кивнул:

— Должен же быть выход.

— Да, вероятно, он есть. Дай мне подумать. Во сколько должна состояться встреча?

— В час.

— Я заеду за тобой в двенадцать сорок пять. Сейчас возвращайся домой и никуда больше не отлучайся. Если понадобится, я всегда должен иметь возможность связаться с тобой.

— Что ты собираешься делать?

— Думать.

Шепард уехал. Полупьяный, слегка успокоенный. После обсуждения проблемы иногда возникает иллюзия, что ты реально что-то сделал для ее решения. По крайней мере, он не стал разбираться во всем в одиночку. Чудесные у меня клиенты. Полицейские разыскивают Пам, мошенники разыскивают Харва.

Я пошел к бассейну. Сьюзен, в красном цветастом купальнике, сидела в шезлонге и читала «Детей мечты» Бруно Бетельхайма. На ней были крупные темные очки в золотой оправе и большая соломенная шляпа с красной лентой, которая гармонировала с купальником. Я остановился, прежде чем она увидела меня, и принялся рассматривать ее. «Господи! — подумал я. — Какой идиот мог с ней развестись? Наверное, это она развелась с ним? Мы никогда не говорили об этом. Но даже если и так, где он сейчас? Если бы она развелась со мной, я преследовал бы ее до конца своих дней». Я подошел, уперся руками в шезлонг и стал делать отжимания прямо над ней. Опускался до тех пор, пока не соприкасались наши носы.

— Если бы мы были женаты и ты со мной развелась, я бы стал преследовать тебя до конца своих дней, — сказал я.

— Врешь, — ответила она. — Ты у нас слишком гордый.

— Я нападал бы на всех, с кем ты стала бы встречаться.

— Вот в это я могу поверить. Но ты не женат на мне, поэтому слезай с меня, дуралей. Ты просто работаешь на публику.

Я сделал еще пять или шесть отжиманий на шезлонге.

— Почему ты так сказала?

— Слезай. — Она ткнула меня указательным пальцем в солнечное сплетение.

Я еще раз отжался.

— Догадываешься, о чем я думаю сейчас?

— Конечно догадываюсь. Слезай с меня немедленно, ты мнешь мою книгу.

Я еще раз отжался и соскочил с шезлонга, как гимнаст с брусьев. Вытянулся по стойке «смирно», как только ноги коснулись земли.

— Если отбросить твои мальчишеские причуды, ты можешь показаться вполне привлекательным мужчиной, немного переразвитым физически, но привлекательным. Зачем приходил Шепард?

— За помощью. Должен ростовщику, как мы и предполагали, а ростовщик решил прибрать к рукам его дело.

Я принес от бассейна складной стул, сел рядом с Сьюзен и рассказал ей о Шепарде и его проблеме.

— Значит, тебе придется иметь дело с Хоуком, — сказала Сьюзен.

— Возможно.

Она сжала губы в тонкую линию и глубоко вздохнула.

— Что собираешься делать?

— Не знаю. Собирался пойти в бар, посидеть и подумать. Хочешь пойти со мной?

— Нет. Останусь здесь. Почитаю, немного поплаваю. Когда что-нибудь придумаешь, дай мне знать. Можем пообедать или еще чем-нибудь заняться, чтобы отпраздновать такое дело.

Я наклонился, поцеловал ее в плечо и направился в бар. Посетители в основном обедали, выпивавших было мало. Я сел в дальнем углу бара, заказал кружку разливного пива «Харп» и вплотную занялся солеными орешками, стоящими передо мной в темной деревянной чашке.

У меня были две проблемы. Я должен был заставить Кинга Пауэрса оставить в покое Шепарда и оградить Пам Шепард от уголовного преследования за вооруженное ограбление и убийство. Кретины. Мне были отвратительны оба. Это — профессиональное заболевание, решил я. Через какое-то время все начинают презирать своих клиентов. Преподаватели начинают презирать студентов, врачи — пациентов, бармены — пьяниц, продавцы — покупателей, клерки — посетителей. Клянусь Богом, они — полные кретины. «Земля обетованная». Боже праведный. Чашка с арахисом опустела. Я постучал ею по стойке, бармен подошел и наполнил ее. С презрением, как мне показалось. Оружие. Достать оружие и разоружить фаллическую власть. Где, черт возьми, они собирались взять оружие? Они могут посмотреть в «Желтых страницах» адреса торговцев оружием. Я могу их познакомить с кем-нибудь типа Кинга Пауэрса. Потом, когда он продаст им оружие, они его пристрелят, и это решит проблему Шепарда... Или я могу подставить Пауэрса. Нет, не подставить. Заманить в ловушку. Именно так. Я могу заманить в ловушку Пауэрса. Не за ростовщичество, в этом случае в ту же кашу попадет и Шепард. А за незаконную торговлю оружием. Если все сделать правильно, он надолго отстанет от Шепарда. Это к тому же уберет из жизни Пам Шепард Роуз и Джейн. Но разве они не потащат за собой Пам? Нет, ведь я могу договориться с местным прокурором: Пауэрс и две радикальные феминистки на тарелочке. Если он не станет впутывать в это дело Шепардов. Мне понравилось. Следовало немного поработать над формой и содержанием. Но мне нравилось. Могло сработать. Единственной альтернативной идеей было воззвать к лучшим чувствам Пауэрса. Не слишком стоит на это рассчитывать. Ловушка обещала результаты получше. Я собираюсь одурачить старину Кинга. Возможно, под аккомпанемент тихой музыки Скотта Джоплина. Я заказал еще пива, погрыз еще орешков, поразмышлял.

От бассейна пришла Сьюзен в чем-то, поверх купальника, кружевном до бедер. Она скользнула на стул рядом со мной.

— Cogito ergo sum[6], — произнес я.

— О, несомненно, — сказала она. — У тебя всегда такой бледный вид от постоянных раздумий.

18

После обеда я позвонил в «Стандард таймс» Нью-Бедфорда и поместил следующее объявление в частный раздел: «Сестры, позвоните мне по 937-1434. Пам».

Потом я позвонил 937-1434. Пам Шепард сняла трубку после первого звонка.

— Послушайте, — сказал я и прочитал объявление, — я только что поместил этот текст в «Стандард таймс» Нью-Бедфорда. Когда сестры позвонят, договоритесь о нашей встрече. Вы, я и они.

— О, им это не понравится. Они не поверят.

— Придется вам заставить их согласиться. Скажите им о долге и женской общности. Скажите, что у меня есть торговец оружием, который хотел бы поговорить с ними. Договаривайтесь о встрече как хотите, только договоритесь.

— Почему это так важно?

— Потому что это спасет ваши с Харви шкуры и обезопасит демократию во всем мире. Объяснять сложно. Вы еще не сошли с ума от скуки?

— Нет, все не так плохо. Смотрю передачи по телевизору.

— Не увлекайтесь, зубы испортятся.

— Спенсер?

— Да?

— Что случилось с Харви? Почему вы сказали, что нужно спасать его шкуру?

— Не следует ни о чем беспокоиться. Просто меня тревожит его система ценностей.

— Он в порядке?

— Конечно.

— А дети?

— Конечно. Они очень по вам соскучились, Харв — тоже, но в остальном все превосходно.

Ах, Спенсер, сладкоголосый дьявол. Откуда мне, черт возьми, знать, как они себя чувствуют? Я видел только одного ее ребенка и лишь в первый день работы.

— Странно, — сказала она. — Я не знаю, соскучилась я по ним или нет. Иногда мне кажется, что да, а иногда — что просто я должна скучать, а потому чувствую вину, когда не могу этого сделать. Тяжело разобраться в собственных чувствах.

— Да, бывает. Вам что-нибудь нужно? Я собираюсь вешать трубку.

— Нет, спасибо. Все отлично.

— Хорошо. Сьюз или я позвоним вам.

Я повесил трубку.

Сьюзен, в линялых джинсах и темно-синей блузке, собиралась пройтись по Кейпу в поисках старинных вещей.

— Может быть, подцеплю молодого жеребца, который еще учится в колледже, и претворю в жизнь свои самые дикие фантазии, — сказала она.

— Г-р-р-р-р, — прорычал я.

— Женщины в моем возрасте находятся в высшей точке сексуальной потребности, — сказала она. — Мужчины в твоем возрасте уже катятся вниз.

— Я молод сердцем, — заявил я.

Но Сьюзен уже вышла. Сунула в дверь голову:

— Я говорю не о сердце.

Я взглянул на часы. Час пятнадцать. Прошел в ванную, поплескал в лицо водой, вытерся насухо полотенцем и отправился в Нью-Бедфорд. В пять минут третьего я припарковался в запрещенном месте рядом с полицейским участком Нью-Бедфорда на Спринг-стрит. Здание было трехэтажным с А-образными слуховыми окнами на крыше, кирпичным, с кремово-желтой отделкой. По обе стороны от входа стояли две железные колонны, увенчанные белыми шарами. На шарах черными буквами написано: «Полиция Нью-Бедфорда». Перед входом две светлые патрульные машины с синими щитами на дверях. В одной из них сидели люди, и я заметил, что полицейские Нью-Бедфорда носят белые шляпы. Интересно, а мошенники как же, носят черные?

В приемной я спросил у женщины в полицейской форме, кто занимается расследованием ограбления «Бристол Секьюрити». У нее были светлые волосы, глаза подведены синими тенями, губы накрашены блестящей помадой. Она смотрела на меня секунд десять.

— А кому это интересно?

Ни пол, ни национальные корни не могут ничего изменить. Полицейские остаются полицейскими.

— Меня зовут Спенсер. Я — частный детектив из Бостона, и у меня есть информация, которая поможет кому-то стать сержантом.

— Не сомневаюсь, — сказала она. — Почему бы тебе не поделиться со мной и не посмотреть, какое впечатление она произведет на меня.

— Вы расследуете это дело?

— Я — дежурная. Но это произведет на меня впечатление.

— Детективы, — сказал я и покачал головой. — Я имею дело только с детективами.

— Каждый хочет иметь дело с детективами. Каждый день я сижу здесь, отращиваю задницу, и каждый день приходят парни, похожие на тебя, которые хотят поговорить с детективом. — Она сняла трубку со стоящего на столе телефона, набрала четыре цифры и сказала: — Сильвия на месте? Это Маргарет, дежурная. Да. Хорошо, скажи ему, что пришел парень, утверждающий, что у него есть информация о «Бристол Секьюрити». О'кей. — Она повесила трубку. — Дело ведет детектив по имени Джеки Сильвия. Присядьте, он спустится через минуту.

Прошло не меньше пяти, прежде чем он появился. Коренастый лысый мужчина с темной кожей. Он был одет с иголочки, насколько это возможно для человека ростом пять футов шесть дюймов, весящего двести фунтов. Рубашка в розовые цветочки, бежевый свободный костюм, красно-коричневые кожаные мокасины с парой золотых звеньев цепочки по самому верху. Возраст определить было трудно. Круглое лицо не покрыто морщинами, но коротко остриженные волосы, вернее, та часть, что осталась чуть ниже лысины, были седыми. Он подошел ко мне легкой походкой, и я заподозрил, что он не такой жирный, как кажется.

— Меня зовут Сильвия, — сказал он. — Вы меня искали?

— Да, если вы ведете дело по ограблению «Бристол Секьюрити».

— Именно так.

— Мы можем где-нибудь поговорить?

Сильвия кивнул в сторону лестницы за столом дежурной, и я последовал за ним на второй этаж. Через дверь с надписью «Ограбление» мы вошли в комнату, окна которой выходили на Секонд-стрит. Здесь было шесть письменных столов, расставленных по два, каждый с кнопочным телефоном и вращающимся креслом из светлого клена. В дальнем углу был выгорожен кабинет. На двери висела табличка с надписью: «Сержант Круз». За одним из столов, задрав на него ноги, сидел и разговаривал по телефону тощий полицейский с чахлыми светлыми волосами. Одет он был в черную футболку, на правом предплечье — татуировка, изображающая мечущего молнии орла с надписью: «Боевой 45-й». На краю стола лежала и дымила полуистлевшая сигарета. Сильвия схватил у одного из столов стул с прямой спинкой и подтащил к своему.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел. Он скользнул в свое кресло и откинулся назад, поставив ноги на основание кресла. Носков на нем не было. Большой напольный вентилятор гонял горячий воздух поверх столов, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

На столе у Сильвия стояла пустая бумажная кофейная чашка и лежал недоеденный бутерброд с ореховым маслом на пшеничном хлебе.

— О'кей, — сказал Сильвия. — Выкладывай.

— Вы знаете, кто такой Кинг Пауэрс? — спросил я.

— Да.

— Я могу сдать вам людей, ограбивших «Бристол Секьюрити» и могу сдать Пауэрса, но мы должны договориться.

— Пауэрс не занимается ограблением банков.

— Знаю. Его я могу сдать совсем по другому делу и могу сдать людей, ограбивших банк, связать их вместе, но должен кое-что получить взамен.

— Что тебе нужно?

— Мне нужно, чтобы два человека, замешанные в этом, оказались незамешанными.

— Один из них — ты?

— Нет. Я тоже не занимаюсь ограблением банков.

— Дай посмотреть на то, что объяснит, чем именно ты занимаешься.

Я показал ему свою лицензию. Он изучил ее и вернул.

— Бостон, да? Знаешь парня по имени Эйбел Маркум, который служит там в отделе по расследованию ограблений?

— Нет.

— А кого знаешь?

— Знаю лейтенанта отдела по расследованию убийств по имени Квирк. Сыщика по имени Фрэнк Белсон. Парня из отдела по расследованию ограблений по имени Херчел Паттон. А еще у меня есть друг, который стоит на школьном переходе в Биллерике по имени...

Сильвия прервал меня:

— О'кей, о'кей. Я имел дело с Паттоном. — Из кармана рубашки он достал упаковку жевательной резинки без сахара с виноградным ароматом и бросил две подушечки в рот. Мне не предложил. — Ты понимаешь, что если ты стал обладателем информации относительно совершенного уголовного преступления, то не имеешь никакого законного права скрывать ее от властей?

— Можно попросить у вас жевательной резинки?

Сильвия сунул руку в карман, достал упаковку и бросил ее на стол передо мной. Там оставались три подушечки. Я взял одну.

— Возьми хоть две, — сказал Сильвия. — Из одной не надуть хороший пузырь. Поганая резинка.

Я взял еще одну подушечку, бросил в рот и пожевал. Сильвия был прав. Поганая резинка.

— Помните, как «Дабл-бабл» выбросил на рынок огромные куски розовой резинки, а для хорошего пузыря больше ничего и не требовалось?

— Все меняется, — сказал Сильвия. — Утаивание информации об уголовном преступлении противозаконно.

Я надул маленький лиловый пузырь.

— Да, я знаю. Хотите поговорить о сделке?

— А если мы запрем тебя в камере на какое-то время как соучастника преступления?

Я тщательно пережевывал резинку. Она была недостаточно эластична. У меня получалось надуть только маленький пузырь, не больше шарика для настольного тенниса, и он лопался с резким хлопком.

— А если мы, пока ты сидишь в камере, начнем тебя допрашивать? У нас есть ребята, которые во время допроса могут выбить из человека все дерьмо. Понимаешь?

— Она прилипает к зубам, — сказал я.

— Перестанет, если зубов не будет.

— Зачем, черт возьми, кому-то понадобилось производить резинку, которая прилипает к зубам? — сказал я. — Дьявол, никому нельзя верить.

— Не нравится, выплюни. Я не заставлял тебя жевать ее.

— Лучше, чем ничего.

— Будешь говорить о деле «Бристол Секьюрити»?

— Буду говорить о сделке.

— Черт тебя подери. Спенсер, ты не можешь, приплясывая, войти сюда и указывать, какую сделку хочешь со мной заключить. Не знаю, как обстоят дела в Бостоне, но здесь я определяю условия сделки.

— Очень хорошо, — сказал я. — Всего один взгляд на лицензию, и ты сумел запомнить мое имя. Я даже не заметил, как ты шевелил губами, читая ее.

— Не умничай, Джонни, не то придется рассматривать пол с очень близкого расстояния. Понимаешь, о чем я говорю?

— Перестань, Сильвия, не пугай меня. Запаниковав, я начинаю стремиться к насилию, а вас всего двое в комнате.

Полицейский с чахлыми волосами и татуировкой повесил трубку и подошел послушать.

— Джеки, — сказал он, — может быть, стоит открыть окно? Если он рассердится, будет возможность позвать на помощь.

— Или выпрыгнуть, — добавил Сильвия. — Второй этаж, но все же лучше, чем связываться с подобным зверем.

— Ребята, — взмолился я, — скажите, вы уже готовы поговорить о сделке или будете продолжать репетировать сценку для ночного клуба?

— Откуда я знаю, на что ты способен? — сказал Сильвия.

— Даже если я ни на что не способен, что ты теряешь? Положение не будет хуже, чем сейчас.

— Только без провокаций, — сказал второй с чахлыми волосами. — По крайней мере, без действий, которые могут выглядеть как провоцирование на преступление в суде. Мы уже обожглись на этом пару раз.

— Нет проблем.

— Насколько плохи те люди, которых ты хочешь вывести из дела?

— Вред они могут причинить только себе, никому больше. Погнались за лживыми обещаниями и попали в ситуацию, с которой не смогли справиться.

— Охранник, которого убили в банке, — сказал Сильвия, — я знал его, он работал здесь в управлении, понимаешь?

— Понимаю, мои люди не хотели, чтобы так все получилось.

— Убийство во время совершения преступления считается предумышленным без смягчающих вину обстоятельств.

— Это я тоже знаю. Знаю также, что люди, которые мне нужны, не такая плохая цена за то, что получите вы с моей помощью. Кто-то должен понести наказание за убийство охранника.

— Фицджеральд, — прервал меня Сильвия. — Его звали Фицджеральд. Все называли его Фици.

— Как я уже сказал, кто-то должен понести наказание за случившееся. Так и будет. Я только хочу спасти пару набитых дураков.

Полицейский со скудной растительностью на голове посмотрел на Сильвия:

— Джеки, пока мы ничего не услышали о деле. Один воздух.

— У тебя есть план?

Я кивнул.

— Никаких гарантий. Что бы ты ни сказал, я все предварительно проверю.

— Знаю.

— О'кей. Говори.

— Я думал, что вы никогда не попросите.

19

Как оказалось, второго полицейского с чахлыми волосами звали Макдермотт. Он и Сильвия, ничего не говоря, выслушали все, что я им мог предложить, и, когда я закончил, Сильвия сказал:

— О'кей. Мы все обдумаем. Где тебя можно разыскать?

— Мотель «Дафнис» в Хайаннисе. Или через службу моих секретарей, если меня там не будет. Я связываюсь с ней ежедневно. — Я назвал им номер.

— Мы свяжемся с тобой.

На обратном пути в Хайаннис мне становилось все труднее и труднее жевать виноградную резинку. Я сдался в Уорхэме и выплюнул ее в окно напротив больницы. Мышцы челюстей ныли, к горлу подступила легкая тошнота. Когда я заворачивал на стоянку «Дафнис», наступило время обеда, и тошнота уступила место голоду.

Сьюзен уже вернулась из своего набега за антиквариатом, прихватив в качестве добычи стеклянный абажур в стиле «Тиффани», обошедшийся ей всего в сто двадцать пять долларов. Мы спустились в обеденный зал, где выпили по две порции водки каждый, съели ребра ягненка с петрушкой и ватрушку с черникой. После обеда мы выпили немного кассиса, пошли в танцевальный зал и танцевали все медленные танцы до полуночи. Потом захватили бутылку шампанского в номер, выпили ее, легли в постель и не спали почти до трех часов.

Я проснулся в десять сорок. Сьюзен еще спала, повернувшись ко мне спиной и закрывшись простыней до самого подбородка. Я снял трубку и заказал завтрак.

— Не стучите, — попросил я, — оставьте за дверью — моя приятельница еще спит.

Я принял душ и побрился, потом, обернув вокруг пояса полотенце, открыл дверь и вкатил сервировочный столик. Пил кофе и ел различную выпечку из вазы, одновременно жевал и одевался. Сьюзен проснулась, когда я вкладывал пистолет в кобуру. Потом я пристегнул кобуру к ремню. Она лежала на спине, заложив руки за голову, и смотрела на меня. Я надел свой летний клубный пиджак с бронзовыми пуговицами и поправил воротник рубашки, чтобы он ровно лег на лацканы. Очень соблазнительно.

— Ты собираешься встретиться с Хоуком и этим, как его там? — спросила Сьюзен.

— Пауэрсом, — подсказал я. — Да. Иду вместе с Шепардом.

Она продолжала смотреть на меня.

— Хочешь кофе? — спросил я. Она покачала головой:

— Пока нет.

Я съел кукурузную булочку.

— Ты не боишься? — спросила Сьюзен.

— Не знаю. Не задумывался над этим. Вряд ли сегодня произойдет нечто такое, чего следовало бы бояться.

— Тебе нравится?

— Да. Я не стал бы заниматься этим, если бы не нравилось.

— Я имею в виду именно это. Я знаю, что тебе нравится работа. Но именно это? Ты собираешься подставить очень опасного человека. Это должно пугать тебя или возбуждать, или еще что-то.

— Я не собираюсь подставлять его. Я собираюсь заманить его в ловушку, если быть точным.

— Ты понял, что я имела в виду. Если что-нибудь пойдет не так, он убьет тебя.

— Скорее распорядится, чтобы это сделали другие.

— Не выбирай наименее значимое из того, что я говорю. Ты понимаешь, что я хочу сказать. Какой человек занимается подобными делами? Какой человек встает утром, принимает душ, бреется и проверяет патроны в пистолете?

— Быть может, лучше поговорим о порывах чувств, которые носили нас сегодня ночью?

— Ты что, все время смеешься?

— Нет. Но мы проводим слишком много времени за разговорами подобного плана. Человек вроде меня не является подходящей темой, понимаешь? Об этом обычно не говорят.

— Почему?

— Потому.

— Своеобразный кодекс? Мужчина не подвержен самоанализу? Это проявление слабости? Слишком по-женски?

— Это слишком бессмысленно. За меня говорят мои дела. Поиски нужных терминов и объяснений не приведут к улучшению ситуации. Совершенно неважно, напуган я или возбужден. Важно, сделаю я это или нет. Шепарду неважно — почему. Ему важно — если.

— Ты не прав. Важно не только это. Всегда важно — почему.

— Быть может, самое важное — как.

— Как мы афористичны. Спенсер Трейси и Кэтрин Хепберн. Очень остроумно.

— Его имя пишется через «си», — сказал я.

Сьюзен повернулась на бок, спиной ко мне, и замолчала. Я выпил еще немного кофе. Легкое гудение кондиционера казалось весьма громким. Я просил вместе с завтраком принести номер «Стандард таймc» Нью-Бедфорда и сейчас, в тишине, взял его и развернул на разделе частных объявлений. Мое объявление было на месте. «Сестры, позвоните мне по 937-1434. Пам». Я просмотрел спортивные страницы и допил кофе. Двенадцать десять. Сложил газету и положил на сервировочный столик.

— Мне пора, Сьюз.

Она кивнула, не поворачиваясь.

Я встал, надел солнечные очки и открыл дверь.

— Спенсер, — сказала она, — я не хочу, чтобы мы сердились друг на друга.

— Я тоже. — Я все еще держался за ручку двери.

— Возвращайся поскорее. Я очень скучаю, когда тебя нет рядом.

— Я тоже. — Оставил дверь открытой, подошел к ней и поцеловал в щеку. Она повернулась на спину и посмотрела на меня. Глаза ее были мокрыми. — Бай-бай, — сказал я.

— Бай-бай.

Я вышел, закрыл дверь и поехал к дому Харва Шепарда, чувствуя себя как-то странно.

Не знаю, был ли я испуган, но Шепард испытывал такой страх, что не мог справиться со своим лицом. Кожа была чересчур сильно натянута на костях, он часто что-то сглатывал, довольно громко, пока мы ехали по Мейн-стрит к «Холлидей Инн».

— Тебе совсем не обязательно знать, что я затеял, — сказал я. — Мне кажется, тебе самому будет лучше, если ты ничего не будешь знать. Пойми только, что я кое-что придумал и запустил в действие, и это, возможно, поможет тебе выпутаться из сложной ситуации.

— Почему ты не можешь рассказать мне о своем плане?

— Потому что там используется некоторое жульничество, а тебе, кажется, сейчас не до него.

— Возможно, ты прав.

Окна номера на втором этаже, в котором поселился Хоук, выходили на бассейн. Он сам открыл дверь, после того как я постучал, и мы с Шепардом вошли. Справа на бюро стояла разнообразная выпивка, на одной из кроватей валялся худой парень, читающий «Уолл-стрит джорнел». Кинг Пауэрс сидел за круглым столом, сложив руки на краю стола, перед ним лежала открытая папка. Все как в театре.

— С кем это ты пришел? — спросил Пауэрс безразличным голосом.

— Мы — друзья, — ответил я. — Всегда ходим вместе.

Пауэрс был высоким мужчиной с мягкими чертами лица, бледной кожей и рыжеватыми волосами, они были достаточно длинными и подчеркивались курчавыми бакенбардами. В одежде он, похоже, придерживался вольного стиля. Свободный костюм в темно-бордовую клетку, белый ремень, белые туфли, белая шелковая сорочка, воротник которой выпущен на лацканы пиджака. На шее, на кожаном шнурке, висел бирюзовый наконечник стрелы, торчащий прямо вперед, будто в насмешку над собеседником.

— Я не просил тебя приводить друзей, — сказал Пауэрс Шепарду.

— Вы будете рады, что он так поступил, — заметил я. — Я принес вам такое, от чего ваш ридикюль распухнет от денег.

— Я не пользуюсь ридикюлями, — буркнул Пауэрс.

— О, — сказал я, — простите. Я подумал, что на кровати лежит ваша любовница.

За моей спиной Хоук пробормотал:

— Черт меня возьми.

Парень на кровати оторвал взгляд от «Уолл-стрит джорнел» и нахмурился.

— Хоук, — сказал Пауэрс, — гони его в шею.

— Это — Спенсер, — объяснил Хоук. — Я вам о нем рассказывал. Любит пошалить, но вреда никому не причиняет. По крайней мере, не всегда.

— Хоук, ты меня слышал. Я сказал — выкини его.

— Он говорит о деньгах, Кинг. Возможно, вам стоит послушать.

— Ты на меня работаешь, Хоук? Делай что тебе говорят.

— Нет. Я делаю только то, что хочу. Никогда не делаю того, что мне говорят. Как и старина Спенсер. Можешь весь изораться на него, но он и пальцем не пошевелит, чтобы сделать то, чего не хочет делать. Вы с Мейси лучше выслушайте его. Он говорит о деньгах и, вероятно, не шутит. Если вам не понравится то, что он скажет, я выведу его.

— Хорошо, хорошо. Ради Бога, давайте послушаем. Выкладывай.

Лицо Пауэрса слегка покраснело. Он тяжело смотрел на меня. Мейси сел на кровати и опустил ноги на пол. В левой руке он по-прежнему держал «Уолл-стрит джорнел», заложив указательным пальцем нужное место.

— О'кей, Кинг. Во-первых, Харв сейчас не может рассчитаться.

— Тогда его задница превращается в травку, а я становлюсь косильщиком, — сказал Пауэрс.

— Стильно, — восхитился я.

— А?

— Стильно. Крутой темно-бордовый цвет, белая сорочка. А в довершение ты и говоришь здорово. Просто парень — все при всем.

— Будешь шутить со мной. Спенсер, скоро пожалеешь.

— Спенсер, — сказал Хоук, — почему бы не перейти к той части, где говорится о зелененьких? Про ридикюль.

— У меня есть купец с сотней тысяч долларов, которому нужно оружие. Меняю купца на Шепарда.

— С чего ты взял, что я могу достать оружие?

— Кинг, за сотню тысяч зелененьких ты сможешь достать даже танцующего африканского муравьеда.

Он улыбнулся. У него были пухлые губы и, когда он улыбался, верхняя губа выворачивалась наизнанку. И над верхними зубами были видны десны.

— Возможно, и могу, — сказал он. — Но Шепард должен мне очень много денег. — Он скользнул взглядом по листу бумаги в папке. — Тридцать тысяч. Я многим рисковал, отдавая эти деньги под рукопожатие, понимаешь? Очень трудно списать все это.

— О'кей, — кивнул я. — Обратимся в другое место. Пойдем, Харв.

— Тебе выбирать, — сказал Пауэрс. — Но лучше, если у твоего приятеля окажутся при себе деньги, иначе мы ужасно рассвирепеем.

— Платеж содержится в предложении, — сказал я. — Сам отказался, значит, ничего не получишь.

Я повернулся, чтобы уйти. Между нами и дверью стоял Хоук. Его руки были изящно опущены на бедра.

— Хоук, — сказал Пауэрс, — Шепард никуда не уходит.

— Сто тысяч — это совсем неплохая капуста, Кинг, — сказал Хоук.

— Хоук прав, мистер Пауэрс. — Мейси, все еще сидя на кровати, отбросил в сторону журнал и достал аккуратный пистолет двадцать пятого калибра с перламутровой ручкой и никелированными накладками. Вероятно, в масть к его запонкам.

— Твой интерес, Спенсер? — спросил Пауэрс.

— Тридцать процентов, — сказал я. — Можешь взять их себе в счет погашения займа Шепарда.

Пауэрс молчал. Мы все тоже. Как стоп-кадр в мгновенном повторе.

Хоук, спокойно стоящий около двери. Шепард, кожи которого, казалось, не хватало для тела. Мейси со своим милым пистолетиком. Пауэрс, сидящий за столом в раздумье.

Окно находилось за его спиной, и струящийся сквозь него свет озарял его сзади, как подсвеченную фотографию. Маленькие завитки пуха на пиджаке были ясно видны на рукавах и плечах. Бакенбарды в том месте, где они приближались к усам, казались в таком свете больше золотыми, чем медными.

— Кто твой заказчик?

Хоук что-то насвистывал сквозь зубы. Тихо.

— Если я скажу, то во мне, как в посреднике, отпадет всякая надобность, верно?

Пауэрс снова задрал губу и хихикнул. Потом повернулся к худому:

— Мейси, мне нужно поиграть в гольф. Обговори с ними детали. — Посмотрел на меня: — Лучше, если все пройдет как надо. Если нет, ты червей отправишься кормить. Понял? Поганых червей отправишься кормить.

Он встал и прошел мимо меня к двери.

— Червей, — повторил я.

Он вышел. Мейси убрал свой пистолет и сказал:

— О'кей, за работу.

— Он собирается играть в гольф в этой своей визитке? — спросил я.

— Переоденется в клубе, — сказал Мейси. — Ты никогда не играл в гольф?

— Нет, когда я был подростком, мы больше увлекались разбойными нападениями при отягчающих обстоятельствах.

Мейси улыбнулся один короткий раз, как будто включил и выключил свет. Хоук отошел от двери, лег на кровать и закрыл глаза. Шепард на негнущихся ногах подошел к бюро, где была выпивка, и налил себе солидную порцию. Мейси сел за круглый стол, я присоединился к нему.

— О'кей, — сказал он. — Рассказывай о деле.

20

В данный момент договариваться с Мейси было особенно не о чем. Я сказал ему, что должен связаться с другой стороной, а потом опять с ним, но сто тысяч совершенно четкая сумма, и он может звонить поставщикам.

— Оружие будет дорогим, — сказал Мейси. — Есть фактор риска, добавляется проблема удара по рынку. Такие большие количества всегда вызывают круги на воде, о чем вы, конечно, знаете.

— Знаю. И знаю также, что вы можете с этим справиться. Именно поэтому я к вам и обратился.

— Угу. — Мейси достал карточку из нагрудного кармана своего полосатого пиджака. — Позвони мне, — сказал он, — когда переговоришь со второй стороной.

Я взял карточку и положил ее в бумажник.

— Значит, работаем.

— Несомненно, — подтвердил Мейси. — Если предположить, что сделка представляет именно то, что ты сказал.

— Да, и это тоже. Это означает, что, если мы в деле, вы оставите в покое Харва. Верно?

— Конечно, — сказал Мейси. — Ты слышал, что сказал мистер Пауэрс. Мы занимаем, даем в долг, мы — не животные. Здесь не будет никаких проблем.

— Возможно, — сказал я. — Но мне хотелось бы услышать еще небольшое подтверждение. — Хоук?

Хоук неподвижно лежал на кровати, скрестив руки на солнечном сплетении и закрыв глаза. Не открывая их, он сказал:

— С Шепардом все будет в порядке.

Я кивнул:

— О'кей. Пошли, Харв.

Шепард поставил недопитый стакан и вышел из комнаты, даже не посмотрев вокруг. Я вышел следом. Никто не сказал нам «до свидания». Когда мы сели в мою машину и уже выезжали со стоянки, Шепард спросил:

— Мы можем быть уверены, что они сдержат слово?

— Оставят тебя в покое?

Шепард кивнул.

— Хоук так сказал.

— Хоук? Этот ниггер? Именно он устроил, чтобы меня избили.

— Он всегда держал свое слово, — сказал я. — К тому же я просил тебя называть его Хоуком. Больше повторять не буду.

— Да, конечно, извини, я забыл. Но, Бог мой, верить ему? Я имею в виду, что этот Мейси выглядит достаточно благоразумным человеком, с которым можно иметь дело... Но Хоук...

— Ты ничего не понимаешь. Мейси выколет тебе глаза из-за одного доллара. Ты решил, что с ним можно договориться, только потому, что он разговаривает как выпускник Вартон-Скул? Может, он и закончил это заведение, но благородства в нем не больше, чем в жабе. Он на все способен. Хоук — нет. Существуют вещи, которые Хоук ни за что не станет делать.

— Например?

— Он не может сказать «да», а потом сделать вид, будто сказал «нет».

— Надеюсь, ты знаешь свое дело. Где, черт возьми, ты собираешься взять деньги?

— Это не твоя проблема.

Мы остановились у дома Шепарда. Он засосал две солидные порции спиртного, пока я говорил с Мейси, и сейчас с трудом ворочал языком.

— Спасибо, Спенсер, — пробормотал он. — Просто за то, что сходил со мной, не говоря уже о сделке с оружием. Я был напуган до смерти.

— Так и должно быть, — сказал я.

Мы пожали друг другу руки. Шепард вышел из машины и направился в дом. Я поехал к мотелю. Сьюзен не было видно, как и ее машины на стоянке. Из своего номера я позвонил Пам Шепард.

— Девушки звонили? — спросил я.

— Роуз звонила. Они встретятся с нами. Я понимаю, что вы большой шутник, только не называйте их девушками.

— Когда?

— Когда мы с ними встретимся.

— Хорошо.

— В Милтоне. Там есть обсерватория на вершине Грейт-Блу-Хилл. Знаете, где это?

— Да.

— Они встретятся с нами в обсерватории. Сегодня в пять.

Я взглянул на часы. Час двадцать пять. Время еще было.

— О'кей, — сказал я. — Я заеду за вами. Сейчас же выезжаю. Буду у вас около трех. Начиная с этого времени поглядывайте в окно. Я остановлюсь на улице, когда увидите, спускайтесь.

— Что будем делать?

— Скажу вам по пути в Милтон.

— Хорошо.

— Скучно?

— Господи, просто с ума схожу.

— Осталось совсем недолго.

— Надеюсь.

Я вернулся к машине и снова отправился в Бостон. Если я еще несколько раз проеду этим маршрутом, то смогу спать за рулем. К своей квартире я подъехал в три десять. Примерно через сорок секунд из дверей вышла Пам Шепард и села в машину. И снова в путь, к Голубым холмам.

Верх был опущен. Пам Шепард откинулась на подголовник и глубоко вздохнула:

— Господи, как приятно выбраться оттуда.

— Вы говорите о моем доме, — сказал я. — Мне в некотором роде хотелось бы поскорее попасть туда.

— Я не имела в виду, что там неприятно жить, и времени прошло не так уж много, но, если вы знаете, что не можете никуда выйти, развивается нечто вроде клаустрофобии.

Ее чистые темные волосы были так же стянуты сзади, как при первой нашей встрече, и ветер не слишком растрепал их. Я поехал по Парк-авеню, Ямайка-уэй и Арбор-уэй к югу, к шоссе № 28. Прямо за рекой Непонсет от шоссе № 28 ответвлялось шоссе № 138, и мы направились по нему, нисколько не торопясь. Въехали в Голубые холмы и припарковались рядом с музеем Трейлсайд в четыре часа.

— Мы приехали ужасно рано, — сказала Пам Шепард.

— Я так и хотел. Хотел, чтобы мы ждали их. Не хотел, чтобы они занервничали, ожидая нас, и ушли.

— Я не против. Что будем делать?

— Пойдем к обсерватории на вершине. А когда они придут, я объявлю, что нашел им продавца.

— Продавца?

— Торговца оружием. У меня есть человек, который может продать им оружия столько, на сколько у них хватит денег.

— Но почему? Зачем вы это делаете?

— Разве вы не для этого украли деньги?

— Да, но вы же не одобрили наши действия, верно? И вряд ли хотите нас вооружать.

— Это не имеет значения. Я занимаюсь чрезвычайно щекотливым делом и не хочу, чтобы вы пытались делать вид, что ничего не знаете. Поэтому ничего не скажу вам. И вам не придется притворяться. Примите к сведению, что я на вашей стороне, и поддерживайте всякий раз, когда в этом возникнет необходимость.

— Это я уже сделала. По телефону, когда они позвонили. Они вам не верят, вы им не нравитесь.

— Трудно представить себе подобное, правда?

Она улыбнулась, потом закрыла глаза и покачала головой.

— Все, — сказал я. — Пора прогуляться.

Голубые холмы на самом деле были зелеными, как ели, и формировали центр огромного заповедника лесов и прудов в районе пригородов Бостона. Самый высокий холм приютил на своем склоне природный музей природоведения, а на вершине — каменную наблюдательную площадку, с которой можно было хорошо рассмотреть приятные глазу очертания Бостона или воспользоваться прекрасным ветром для запуска змея, чуть ниже сооружения. Путь наверх занимал минут пятнадцать и в основном пролегал через лес и несколько оврагов. Среди торчащих на поверхности земли синеватых камней обычно сновали группы каб-скаутов[7] и членов общества «Одубон»[8]. При переходе через первый овраг я предложил Пам Шепард опереться на мою руку, но она отклонила предложение. У следующего оврага я ничего не предлагал. Быстро учусь.

У наблюдательной площадки наверху были две лестницы и два балкона, по которым носились дети и что-то кричали друг другу. Над нашими головами танцевали в воздухе несколько змеев, один — в форме летучей мыши.

— Благоприятный признак, — сказал я Пам Шепард, кивнув на змея.

Она улыбнулась:

— Каких только причудливых змеев не появилось в последнее время! А у наших детей уже прошло время увлечения змеями. Нам с Харви никогда не удавалось запустить их в воздух... Впрочем, как и нас самих, если вдуматься.

— Это еще можно сделать, — сказал я.

Она пожала плечами, снова улыбнулась и покачала головой. Мы стояли на верхнем балконе наблюдательной площадки и смотрели на очертания Бостона на севере.

— Что именно, — сказала Пам Шепард, — в очертаниях далеких небоскребов вызывает чувство... Чего?.. Романтики? Меланхолии? Возбуждения? Вероятно, возбуждения.

— Обещания, — подсказал я.

— Чего?

— Всего. С такого расстояния они обещают все, к чему ты стремишься. Выглядят чистыми и непоколебимыми на фоне неба. С близкого расстояния сразу же видны собачьи экскременты возле стен.

— Вы хотите сказать, что они выглядят нереально? Я имею в виду — на расстоянии.

— Нет, достаточно настоящими. Но собачье дерьмо такое же настоящее, и если вы будете все время глазеть на шпили, то непременно вступите в него.

— В каждой жизни должно присутствовать немного дерьма.

— Ах, — воскликнул я, — насколько более изящно вы сказали об этом.

Она засмеялась.

Ниже и левее, там, где тропинка выбегает из деревьев на лужок перед обсерваторией, показалась Джейн. Она осторожно осмотрелась, потом глянула вверх на балкон. Пам Шепард помахала рукой. Я безобидно улыбнулся. Джейн повернула голову и что-то сказала, из-за деревьев появилась Роуз и встала рядом. Моя улыбка стала еще безобидней. И серьезней. Я просто излучал серьезность. Сейчас начнется самое трудное. Людей типа Пауэрса можно заинтересовать деньгами или надеждой на их получение. Или страхом, если ваше положение позволяет их напугать. Но люди типа Роуз... как с ними тяжело! С фанатиками всегда тяжело. Фанатизм калечит. Заставляет нормальные стремления принимать извращенные формы. Делает людей бесстрашными и неподверженными алчности, неспособными на любовь и, наконец, чудовищными. Я всегда был против фанатизма. Но быть против — не значит заставить это явление исчезнуть. Мне предстояло убедить этих двух фанатичек действовать по моему плану, иначе план рухнет, а вместе с ним, возможно, и Шепард.

Они настороженно поднимались к наблюдательной площадке, ожидая засады среди запускающих змеев детей, среди каб-скаутов, изучающих лишайники на северной стороне камней. Они скрылись под нами, подошли к лестнице, потом появились за нашими спинами. Когда Роуз поднялась на последнюю ступень, Пам Шепард обняла ее. Роуз похлопала ее по спине. Обнимая одной рукой Роуз, Пам потянулась, схватила руку Джейн и сжала ее.

— Как приятно видеть вас обеих, — сказала она.

— Ты в порядке? — спросила Роуз. — Ты нашла место, где остановиться? — спросила Джейн.

— Да, я в порядке. Чувствую себя превосходно. Живу в его квартире.

— С ним? — Роуз выглядела так, будто у нее внезапно наступила менопауза.

— Нет, — поспешил сказать я. Таким тоном я объяснял подобные вещи матери. — Нет. Я все время находился на полуострове Кейп, работал. Кроме того, у меня есть подруга, женщина, человек, я... я живу с Сьюзен Силверман.

— Очень любезно с его стороны, — усмехнулась Роуз Пам Шепард. — Я все равно ему не верю.

— Можете верить, — сказала Пам. — Правда. Я верю ему. Он хороший человек.

Я еще шире улыбнулся. Располагающе. Глаза Джейн искали во мне слабину.

— Можно поговорить о делах, — сказала Роуз. — Оставлю при себе свое мнение насчет того, заслуживает ли он доверия. В чем состоит его предложение? — И, не обратившись непосредственно ко мне, она все же на меня посмотрела. Как только женщина посмотрит на меня — все, она пропала. Думаю, дело в моем проказливом шарме. — Ну? — сказала она. Да, именно в проказливом шарме.

— Я могу достать вам все требуемое оружие, на сумму сто тысяч долларов. И патроны. Безо всяких вопросов.

— Почему?

— Получаю процент с продажи.

Роуз кивнула. Джейн сказала:

— Быть может, именно поэтому мы можем ему верить.

— Я полагаю, — начала Роуз, — что мы должны передать вам деньги, а потом вы достанете оружие? Примерно так, да? А когда нам надоест ждать и мы позвоним вам, окажется, что вы переехали в другой город?

— Нет, Роуз, — сказала Пам Шепард, — согласись, ему можно доверять. Он не бесчестный человек.

— Пам, почти каждый человек — бесчестен. Он не исключение. Я не хочу иметь с ним дело.

— Это глупо, — сказал я. — Такую глупость могут совершить именно умные люди, потому что считают себя слишком умными.

— Что это значит? — спросила Джейн.

— Это значит, что если все бесчестны, никого лучше вы не найдете. А знакомый дьявол всегда предпочтительнее незнакомого. У меня есть другой аргумент «за». Где вы найдете торговца, который может предоставить оружие?

— Мы не дуры, — сказала Роуз. — Считаете, что женщины не могут справиться с подобным делом? Что торговля оружием является чисто мужским занятием?

— Я ничего не считаю. Просто знаю, что дилетантам никогда не удавались подобные операции. Вас обдерут, если повезет, или обдерут и посадят, если не повезет.

Ах, Спенсер, знаток революционного жаргона. Словесное пристанище или вместилище контркультуры.

— Почему мы должны верить, что вы сами нас не обдерете? — спросила Джейн.

— Я даю вам слово, подтвержденное одной из ваших подруг. Я вас обманывал? Я сдал Пам мужу или властям? Вы ограбили банк и убили старика. Он был полицейским, и полицейские Нью-Бедфорда этого не забудут. Они будут искать вас до тех пор, пока Гарвард не завоюет Розовый Кубок. Вы являетесь лицами, скрывающимися от правосудия, как говорится. Поэтому никак не можете себе позволить устраивать рекламную кампанию в поисках торговца оружием. Если распространяется слух, что группа женщин хочет приобрести партию оружия, кто, по-вашему, появится первый? Какой торговец? Да, самый доступный, который прибежит в первый же день и заявит, что у него есть все, что вам надо.

— Пока, — сказала Роуз, — именно таким человеком кажетесь нам вы.

— Да, и вы знаете, кто я такой. В следующий раз придет какой-нибудь тайный агент. Информатор ФБР, полицейский из спецподразделения, агент министерства финансов, возможно, женщина, приятная чернокожая женщина, которая с ненавистью относится ко всему тому, что ненавидите и вы, которая искренне хочет помочь сестрам. И вы придете с деньгами, а она — с тринадцатью легавыми и тюремным автобусом.

— Он прав, понимаете, — сказала Пам Шепард. — Он знает такие дела, а мы — нет. Кто достанет нам оружие, кому мы можем доверять?

— По-моему, — сказала Роуз, — мы можем какое-то время просто посидеть на деньгах.

— Нет, не можете. — Я покачал головой. — В этом случае вы становитесь преступницами, грабительницами, убийцами. А сейчас вы революционерки, которые убили, потому что вынуждены были так поступить. Если вы не претворите в жизнь задуманное, вам нет никакого оправдания в убийстве того старика, и чувство вины достанет вас.

— Я убила охранника, — заявила Джейн. — Роуз не убивала. Он пытался остановить нас, и я выстрелила. — Она выглядела очень гордой.

— Какая разница, — сказал я. — Она соучастница и отвечает за все так же, как и вы. Какая разница, кто нажал на курок?

— Мы как-нибудь обойдемся без дилетантского психоанализа. Спенсер, — сказала Роуз. — Каким образом мы можем помешать вам забрать наши деньги и убежать?

— Я буду обычным брокером. Вы встретитесь с торговцем лицом к лицу. Вы увидите оружие, он увидит деньги.

— А если оно неисправно?

— Проверьте перед покупкой.

Они замолчали.

— Если вы не будете знакомы с определенным типом оружия, я проверю его вместе с вами. Вы обдумали, какое именно оружие вам требуется?

— Любое, — сказала Джейн. — Лишь бы стреляло.

— Нет, Джейн. Надо честно признать. Мы не слишком хорошо разбираемся в оружии. Вы и так это знаете. Нам нужно оружие для партизанской войны. Включая пистолеты, которые можно легко спрятать, и что-то типа пулеметов.

— Вы имеете в виду оружие, которое можно держать в руках, которое не устанавливают на треноге?

— Правильно. Не знаю, как правильно назвать. Вам кажется это разумным?

— Да. Справлюсь у своего торговца. Еще какие-нибудь предпочтения есть?

— Только чтобы стреляло, — повторила Джейн.

— Мы в деле? — спросил я.

— Позвольте нам поговорить, мистер Спенсер, — ответила Роуз. Три женщины отошли на другой конец балкона и сбились там " кучку.

Стены обсерватории были сплошь покрыты настенной живописью, в основном нанесенной красками в аэрозольной упаковке. Большей частью имена, но также шутка по поводу свобод гомосексуалистов, предположение, что черных необходимо вывезти в Африку, и некоторые замечания относительно сестры некоего Мангана. Совещание прервалось, подошла Роуз и сказала:

— Хорошо, мы согласны. Когда вы сможете достать оружие?

— Буду поддерживать с вами связь. Вероятно, дня через два.

— Мы не назовем вам ни адреса, ни номера телефона.

— Нет необходимости. — Я дал ей свою карточку. — У вас есть номер моего телефона. Я оставлю сообщение в службе секретарей-телефонисток. Звоните каждый полдень для проверки. Можно за мой счет.

— Мы заплатим за себя сами, мистер Спенсер.

— Конечно сами. Я просто попытался быть вежливым.

— Может быть, не стоит, мистер Спенсер? Вам, кажется, с трудом это дается.

21

Роуз и Джейн ушли так же незаметно, как и пришли. Они были у меня на крючке. Удалось. Джейн даже не ударила меня.

— Все должно получиться, — сказал я Пам.

— Им будет плохо?

— Мне следует об этом беспокоиться, а не вам.

— Но я буду чувствовать себя предательницей, если им будет плохо. Только благодаря мне они поверили вам.

Мы возвращались в Бостон, навстречу вытекающему из него потоку машин.

— Кто-то должен пострадать, — сказал я. — Понести наказание за охранника банка. Этим человеком будете не вы, вам следует думать только об этом.

— Черт возьми. Спенсер, я предаю их?

— Да.

— Сукин ты сын.

— Если ты лягнешь меня в пах, может произойти транспортное происшествие.

— Этого я не сделаю. Просто предупрежу их. Когда войду в квартиру.

— Во-первых, ты не знаешь, как с ними связаться, исключая объявление в газете, которым уже не воспользоваться. Во-вторых, если ты предупредишь их, ты испортишь жизнь себе и мужу, у которого не менее серьезные неприятности и спасение которого зависит от того, предашь ли ты Роуз и Джейн.

— Что случилось с Харви? С детьми все в порядке?

— В настоящий момент все в порядке со всеми. Но Харв задолжал ростовщику. Мне не хотелось рассказывать тебе обо всем, но ты перестанешь мне верить, если я скажу неправду. А ты все время спрашивала.

— Ты не имеешь права мной манипулировать. Даже ради моего же блага. У тебя нет на это права именно потому, что дело касается моего блага.

— Знаю. Именно поэтому и говорю тебе. Лучше бы было ничего не говорить, но у тебя есть право все знать, а у меня нет права решать за тебя.

— Что же, черт возьми, происходит? Я рассказал ей. К тому времени, как я закончил, мы уже ехали по Бойлстон-стрит через Коплей-сквер, а солнце отражалось от стекол пустого здания Джона Хэнкока[9], и на площади искрился фонтан. Я умолчал лишь о том, что Хоук толкнул кого-то из детей. Материнские чувства потрясти очень легко.

— Господи, — сказала она, — в кого мы превратились.

— Вы, среди ничего, превратились в вид, которому грозит уничтожение. Единственный выход — сделать так, как я сказал. А это включает в себя и необходимость сбросить с саней Роуз и Джейн.

— Я не могу... их обмануть. Понимаю, звучит мелодраматично, но не знаю, как еще сказать.

— Значительно лучше, чем «предать». Но как бы ты ни сказала, все равно останешься неправа. Ты загнала себя в такое положение, когда любой выбор, любой поступок кажется низостью. Но имеет оправдание. У тебя есть дети, им нужна мать, у тебя есть муж, ему нужна жена. У тебя есть жизнь, чтобы прожить ее. Ты — красивая умная женщина, у тебя впереди, может быть, еще полжизни, честной и хорошей. — Я повернул налево на Беркли-стрит за Бонвитс. — Кто-то должен сесть за убийство того старого полицейского. И я не стану плакать, если это будет Роуз или Джейн. Они задули его, как свечу, когда он встал на их пути. А если удастся на тот крючок подцепить и Кинга Пауэрса, я скажу, что мы сработали неплохо.

Я свернул направо на Мальборо-стрит, и прижался к поребрику у пожарного гидранта напротив входа в мой дом. Мы молча поднялись. И молчали, когда вошли в квартиру. Молчание в квартире стало неловким, и это осознание зависло между нами так, будто Кейт Миллетт никогда и не рождалась.

— Я приготовлю что-нибудь на ужин, — сказал я. — Хочешь выпить сначала? — Мой голос был слегка сиплым, но мне не хотелось откашливаться. Выглядело бы так же неуклюже, как и в старых фильмах Леона Эррола.

— А ты будешь? — спросила она.

— Я буду пиво. — Мой голос из сиплого стал хриплым. Я закашлялся, чтобы скрыть, что пытаюсь прочистить горло.

— Тогда я тоже, — сказал она.

Я достал из холодильника две банки «Ютика Клаб»

— Стакан? — спросил я.

— Нет, сойдет из банки.

— Когда-нибудь пробовала такое? — спросил я. — После того как перестали импортировать «Амстель», я занялся экспериментами.

— Очень приятное.

— Спагетти хочешь?

— Конечно, с удовольствием.

Я достал упаковку соуса из морозилки, немного подогрел под горячей водой и, отрезав алый кусок соуса, положил его на блюдце. Зажег под сковородой самый маленький огонек, накрыл ее крышкой и глотнул «Ютика Клаб».

— Помню, когда я был еще совсем ребенком и оказался где-то в западном Массачусетсе, там рекламировали «Ютика Клаб» при помощи маленькой фигурки, составленной из букв "Ю" и "К". Кажется, его звали Юки.

Я снова закашлялся и допил пиво. Пам Шепард чуть присела на один из двух стульев у стойки и вытянула перед собой ноги, слегка их расставив, отчего ее легкое летнее платье туго натянулось на бедрах. Я вдруг задумался, можно ли использовать слово «набухающий» в качестве имени существительного. Я — набухающий. Звучит неплохо. Она сделала маленький глоток пива из банки.

— Нравится? — спросил я.

Она кивнула.

— А план? Как насчет него?

Она покачала головой.

— Хорошо, тебе он не нравится. Но ты согласна исполнить его? Не губи себя. Соглашайся. Я могу вытащить тебя из этой грязи. Позволь мне.

— Да, — сказала она. — Я сама себе не нравлюсь, но соглашаюсь. Ради Харви, ради детей, ради себя самой. Вероятно, в большей степени ради себя самой...

Ага, снова проказливый шарм. Я должен использовать эту силу только для добрых дел.

Я свистнул и с хлопком открыл еще одну банку «Ютика Клаб». Поставил на огонь воду для спагетти и принялся чистить листья салата.

— Хочешь еще пива? — спросил я.

Листья салата я положил в ледяную воду, чтобы они стали хрустящими.

— Пока нет.

Она сидела неподвижно, попивала пиво и наблюдала за мной. Я иногда поглядывал на нее, улыбался и старался не глазеть на ее бедра.

— Не могу понять тебя, — сказала она.

Я нарезал красный лук тонкими, как бумага, ломтиками широким мясницким ножом.

— Ты имеешь в виду, как человек с такой внешностью и такой талантливый может заниматься подобной работой?

— Меня больше занимали противоречия характера. Из тебя брызжет мужское превосходство, но ты можешь быть одновременно очень заботливым человеком. Представляешь собой гору мускулов — и прочитал все эти книги. Ты полон сарказма, умничаешь, насмехаешься над всем, но совсем недавно ты по-настоящему испугался, что я скажу «нет», и двое людей, которых ты и не знаешь-то по-настоящему, попадут в беду. А сейчас ты готовишь мне ужин и, несомненно, нервничаешь оттого, что мы оказались вдвоем в твоей квартире.

— Несомненно?

— Несомненно.

— А ты?

— И я. Но я обычная домохозяйка, жена человека среднего класса. Я могла предположить, что ты более привычен к подобным ситуациям. Не могу же я быть первой женщиной, для которой ты готовишь ужин?

— Я часто готовлю для Сьюз, — сказал я. Нарезал несколько местных томатов. Взялся за зеленый перец.

— И больше ни для кого?

— В последнее время только для Сьюз.

— Что же во мне такого особенного? Почему ты так напряжен?

— Я не совсем уверен. Вероятно, все потому, что ты соблазнительна, а я похотлив. Это я знаю. Но скорее всего еще и потому, что я чувствую необходимость оставить все как есть.

— Почему? — Она отставила банку и сложила руки под грудью.

— Я пытаюсь воссоединить тебя с Харви, в мне не кажется, что лучший способ — затащить тебя в постель. К тому же Сьюз это тоже не слишком понравится.

— Почему она должна знать об этом?

— Потому что, если я не скажу ей, значит, появятся вещи, которые я от нее утаиваю. Она не сможет мне верить.

— Но она не сможет узнать, что не может тебе верить.

— Да, не сможет.

— Идиотизм.

— Нет. Самое главное, что она не сможет мне верить. Что я не заслуживаю доверия. То, что она не узнает об этом, явится просто очередным обманом.

— Ты исповедуешься в каждом проступке?

— В каждом, о котором она имеет право знать.

— И много их было?

— Несколько.

— И Сьюзен высказывала неодобрение?

— Нет, в основном нет. Но она этих женщин не знала. А тебя она знает. Я думаю, это причинит ей боль. Особенно сейчас. Наши отношения в некотором роде в кризисном положении. Не совсем уверен почему, но мне кажется, что это усугубит ситуацию. Будь она проклята.

— По-моему, она — очень счастливая женщина.

— Может быть, пожелаешь поклясться в этом? Совсем недавно она обозвала меня полным идиотом.

— Это можно себе представить.

Я нарезал в салат три маленьких маринованных огурчика, вместе с кожурой. Достал листья салата из воды, промокнул полотенцем, потом завернул и положил в холодильник. Проверил соус, он уже почти расплавился. Добавил в салатницу несколько зеленых виноградин без косточек.

— Самое главное, что все эти объяснения не исправили положения с похотливостью. Не думаю, что это смертельно, но не сказал бы, что чувствую себя беззаботно.

Пам Шепард рассмеялась.

— Приятно знать. Честно говоря, я думала о том, как мы ляжем в постель вместе, и эти мысли доставили мне удовольствие. Ты выглядишь так, словно можешь причинить боль, но я почему-то знаю, что ты не сделаешь этого.

— Суровый, но какой ласковый, — сказал я.

— Однако этого не случится, и, вероятно, к лучшему. Обычно я очень плохо себя чувствую, если занимаюсь этим с кем-нибудь другим, а не с Харви. — Она снова рассмеялась, на этот раз резко. — Хотя, если подумать, было не слишком приятно и те последние несколько раз, когда я занималась этим с Харви.

— Это было недавно?

Она отвернулась от меня:

— Два года назад.

— Это смущает тебя?

Она повернула лицо ко мне:

— Да. Очень сильно. А тебе кажется, что не должно?

— Нет, почему же. С другой стороны, ты же не сексуальный автомат. Он опускает два двадцатипятицентовика, и ты готова. Мне кажется, тебе не хотелось спать с ним.

— Я просто не могла выносить этого.

— И вы оба решили, что ты фригидна. А ты решила гулять по вечерам, чтобы доказать себе, что это не так.

— Вероятно. Не очень красиво, да?

— Да. Несчастье никогда не бывает красивым. А Харви, чем он занимался, чтобы снять напряжение?

— "Снять напряжение". Боже мой, мне кажется, я никогда раньше не слышала, чтобы кто-нибудь говорил так, как ты. Онанизмом, вероятно. Не думаю, чтобы он встречался с другими женщинами.

— Из-за чего?

— Из-за верности, мазохизма, любви, кто знает.

— Быть может, и для того, чтобы поглубже загнать чувство вины. — Возможно, возможно. Из-за всего этого.

— Основные причины. Кажется, чем дольше я работаю, тем чаще встречаюсь с полным комплексом проблем.

Я достал из холодильника еще две банки «Ютика Клаб», дернул за кольца и передал одну ей.

— Самое главное, — сказала она, — что я так и не определила.

— Фригидна ли ты?

— Да. Я напивалась, металась по кровати, кусалась, стонала и делала все, что хотел мой партнер, но с долей чистого притворства, и на следующий день я испытывала ко всему отвращение. Мне кажется, я хочу трахнуться с тобой, чтобы потом спросить, считаешь ли ты меня фригидной. — Ее голос был немного резким. Слово «трахнуться» звучало неуместно. Я узнал эти резкие нотки. Отвращение. Уже слышал их.

— Во-первых, ты неправильно поставила вопрос. Фригидна — не слишком подходящее слово. Ты сама указала мне на это совсем недавно. В нем нет смысла. Оно означает только, что ты не хочешь делать чего-то, чего хочет кто-то другой. Если тебе не нравится спать со стариной Харви, почему не признаться? Зачем обобщать? Скажи: «Мне не нравится спать с Харви» или, еще лучше: «Прошлой ночью мне не доставило это удовольствия». Зачем превращать все в непреложный закон?

— Не так все просто.

— Иногда я в это верю и искренне удивляюсь. Иногда мне кажется, что все действительно так просто. Но ты, вероятно, права. Секс — такой же естественный процесс, как дыхание, правда для него требуется партнер, а то, что у одного получается легко, естественно, двое способны исказить до неузнаваемости.

— А Сьюзен... прости, я не имею права спрашивать.

— Нравится ли Сьюзен половой акт? Иногда нравится, иногда нет. «Нет» сейчас случается достаточно редко. Но это «редко» случается значительно чаще, чем в то время, когда мне было девятнадцать лет.

Она улыбнулась.

Я достал из холодильника салат, развернул и бросил в салатницу к остальным овощам. Соус начал тихо побулькивать, я достал спагетти, чтобы получилось две порции, и бросил в кастрюлю с кипящей водой.

— В большом количестве воды они меньше слипаются, сразу же закипают и быстрее доходят до готовности. Учись. Я супермастер по приготовлению спагетти.

— Почему ты хочешь, чтобы мы с Харви жили вместе? Я не уверена, что это твое дело. Или здесь речь идет об американских идеалах, типа яблочного пирога? Браки заключаются на небесах, и никто и никогда не имеет права нарушать традицию.

— Я думаю, что ты недостаточно старалась.

— Недостаточно старалась. Все двадцать два года. И это значит стараться недостаточно?

— Это говорит о продолжительности, а не о достаточности. Ты пыталась быть такой, какой не могла быть, пока тебе не обрыдло все, а потом ты решила, что фригидна. Он гнался за величием всю свою жизнь, но не смог поймать его, потому что считал, что все зависит от успеха.

— Если я не такая, какой пыталась быть, то какая?

— Не знаю. Быть может, узнаешь, если перестанешь считать, что должна быть такой, какой хочет видеть тебя муж.

— Не уверена, что понимаю, о чем ты говоришь.

— И ты тоже, да? Послушай, если он в тебе разочаровался, это еще не значит, что не права именно ты. Это может значить, что не прав он.

Она покачала головой:

— Опять! Никаких вспышек или проблесков. Проблема любой женщины. Я все об этом знаю.

— Не обобщай. Я не знаю, проблема ли это любой женщины или только одной. Я знаю, это может быть одной из твоих проблем. Если так, ее можно решить. Одно дело — знать о чем-то. Другое — чувствовать, действовать в соответствии с этим, верить в это.

— И как же можно научиться верить во что-то?

— Иногда следует поговорить какое-то время с хорошим психотерапевтом.

— О, Господи, с одним из этих.

— Среди них есть и хорошие и плохие. Как и среди частных сыщиков. Я могу свести тебя с хорошим.

— Бывшие клиенты?

— Нет. Сьюз достаточно хорошо разбирается в подобных случаях. Она руководит отделом воспитания и серьезно относится к работе.

— И в этом решение проблемы, в каком-то долбанном психотерапевте? Что бы с вами ни произошло, а психиатр тут как тут. Стоит ребенку получить двойку, и психиатр зарабатывает свои два цента.

— А ты когда-нибудь обращалась к врачам?

— Нет.

— Харв?

— Нет. Но он хотел, чтобы я обратилась. Хотел узнать, смогут ли они определить причину моей фригидности. Но сам идти не хотел. Говорил, что с ним все в порядке. Не желал, чтобы какой-то поганый психиатр совал нос в его дела и пытался убедить его в том, что он болен.

— Совсем необязательно обращаться к психиатру, можно обратиться к хорошему воспитателю. Ты должна поговорить об этом с Сьюз. Нет смысла говорить об отклонениях с большой буквы "О". У тебя есть проблема. Они могут помочь. Иногда.

— А как быть с теми людьми, которых психиатры засадили без причин в лечебницы? Почему в судебных разбирательствах убийств они не могут найти общий язык? Одна сторона нанимает психиатра, который говорит, что обвиняемый безумен, вторая нанимает психиатра, который говорит, что он в здравом уме.

— О'кей, психиатрия может похвастаться таким же количеством провалов, как и любая другая сфера деятельности, быть может даже большим. Но то, что ты говоришь, не имеет отношения к делу. Такие ситуации возникают из-за того, что психиатров просят исполнить такую работу, к которой они не подготовлены. Хорошие специалисты это знают, как мне кажется. Хорошие специалисты знают, что они могут лишь помочь людям определить их проблемы. Не думаю, что они сумеют достигнуть серьезных успехов в лечении шизофрении или определении, здоров ли умственно с точки зрения закона тот или иной человек. Это чушь. Но они могут оказать значительную помощь в том, чтобы вы смогли определиться в соответствии с требованиями Хлопковой Матери.

— Хлопковой Матери?

— Да, старой пуританской морали.

— Та самая Хлопковая Матерь. Ты действительно читал книги обо всем, о чем говоришь?

— У меня было достаточно времени. — Зазвенел таймер, я выудил, накрутив на вилку, макаронину и попробовал. — Ал Денте, — сказал я. — Его брат Сэм играл когда-то за «Ред Сокс».

Спагетти были готовы. Я вывалил их в дуршлаг, освободил кастрюлю, потряс дуршлаг, чтобы вода со спагетти стекла, вывалил их обратно в кастрюлю, добавил немного сливочного масла, немного сыра «Пармезан» и слегка встряхнул.

— Ты все придумал?

— Что?

— О брате Ала Денте?

— Нет, чистая правда. Сэм Денте играл за «Сокс» лет тридцать назад. Отбивающий, левша.

Соус для спагетти побулькивал. Я вылил его в большую соусницу, затем разложил спагетти по тарелкам. Заправил салат, встряхнул его и расставил все на кухонной стойке.

— Столовое серебро в том ящике, — сказал я. Достал красное вино «Галло» в полугаллонной бутылке и два винных бокала из буфета.

Мы разместились за прилавком, пили и ели.

— Ты сам делал соус для спагетти? — спросила она.

— Да, по секретному рецепту, который прочитал на обратной стороне банки с томатом.

— А заправку салата? В ней есть мед?

— Да. Перенял секрет от матери.

Она покачала головой:

— Боец, любовник, гурман? Удивительно.

— Нет. Принимаю бойца и любовника, но от гурмана попахивает дискриминацией по половому признаку.

— Почему?

— Если бы ты сама сделала это блюдо, тебя так не назвали бы. Все потому, что я — мужчина. Мужчину, который умеет готовить и интересуется этим, называют гурманом. Женщину — домохозяйкой. Да ешь ты спагетти, в конце-то концов.

Она последовала моему совету. Я тоже.

22

Я спал на диване. Добродетель в очередной раз одержала победу над похотью. Я встал, принял душ и удалился, пока не проснулась Пам Шепард. В десять часов я уже пил кофе с Мейси, человеком Пауэрса, в «Холлидей Инн» в Хайаннисе.

— Фруктов не хочешь? — спросил Мейси.

— Нет, спасибо. Кофе вполне достаточно. Когда сможешь достать оружие?

— Возможно, завтра, наверняка — послезавтра.

— Что достал?

— Винтовки М-2, в превосходном состоянии, по сто патронов на каждую.

— Сколько?

— Четыреста пятьдесят.

— Черт возьми, более чем по две тысячи за штуку.

Мейси пожал плечами:

— Включая патроны, не забывай.

— Да их можно купить в оружейном магазине меньше чем за половину этой суммы.

— Четыреста пятьдесят штук? М-2?

— Пусть так. Но сто тысяч всего за четыреста пятьдесят штук. Думаю, моим людям это не понравится.

— Ты пришел к нам, Спенс. Ты просил нас. Помни об этом. — Мне не нравилось, когда меня называли «Спенс». — Помни также, тридцать тысяч из них составляют твою долю.

— Которую вы оставите себе.

— Послушай, Спенс, она принадлежит нам по праву. Мы не смогли бы заниматься бизнесом, если бы не требовали финансовой ответственности от своих клиентов. К Харви тоже не мы первые обратились. Он пришел к нам. Как и ты. Не нравится сделка, можешь заключить другую, где-нибудь еще. Только позаботься, чтобы Харви отдал тридцать тысяч, которые он нам должен. Между прочим, начиная с понедельника сумма снова начнет расти.

— Ах да, частные фирмы, подобные вашей, всегда работают по скользящей шкале процентов.

Мейси улыбнулся, пожал плечами и развел руками:

— Что я могу сказать тебе, Спенс? У нас свои методы, но к нам идут клиенты. Значит, мы поступаем правильно. — Он скрестил руки на груди. — Тебе нужно оружие или нет?

— Да.

— Хорошо, значит, договорились. Когда осуществить доставку? Могу гарантировать ее послезавтра. — Он сверил свои часы с календарем. — Двадцать седьмого. Быстрее сомнительно.

— Двадцать седьмого устраивает.

— А куда осуществить доставку?

— Не имеет значения. Есть место?

— Да. Знаешь торговые склады в Челси?

— Да.

— Там послезавтра в шесть часов. В это время там загружаются и разгружаются много грузовиков. Никто не обратит на нас внимания. У твоей заинтересованной стороны есть грузовик?

— Да.

— О'кей. Договорились. Ты сам будешь со своими людьми?

— Да.

— Меня не будет. Но ты должен приготовить для нашего человека сто тысяч наличными. Зайдешь в ресторан в торговом центре. Знаешь, где он находится? — (Я кивнул.) — Закажешь чашку кофе или еще что-нибудь. К тебе подойдут.

— Не годится.

— Почему?

— Кинг должен все доставить лично.

— Почему?

— Мои люди хотят иметь дело только с шефом. Им не нравится работать через меня. Возможно, хотят договориться о чем-то на будущее и сделать это напрямую.

— Быть может, я смогу приехать.

— Нет, только Кинг. Они хотят быть уверены, что не прогорят. По их мнению, сделка напрямую с главарем равносильна денежному задатку. Если он сам явится, все должно пройти блестяще, без неприятностей. Им не всучат десять ящиков свинцовых труб. Не перестреляют всех нас и не убегут, забрав деньги. По их мнению, сам Кинг не станет участвовать в подобных заморочках. Слишком велик риск. Поэтому, либо Кинг сам доставляет товар, либо сделка не состоится.

— Мистеру Пауэрсу не нравится, когда ему указывают.

— Мне тоже, но мы ведем себя благоразумно, и вы получаете назначенную цену. Он может согласиться на такую уступку.

— Могу тебя заверить, не будет ни заморочек, ни обмана. Сделка на месте с открытыми картами.

— Приятно осознавать это, Мейси. И я верю тебе, потому что нахожусь здесь и смотрю в твои честные карие глаза, но моих клиентов здесь нет. Они не знают, насколько ты искренен, и не верят тебе. Даже после того, как я сказал им, что ты учился в колледже и все остальное.

— А если мы отменим сделку и примемся за Харви?

— Мы обратимся в полицию.

— И Харви объяснит, почему ему потребовались деньги, которые мы ему одолжили?

— Выглядит перспективнее, чем объяснять вам, почему он не может расплатиться.

— Это будет серьезной ошибкой.

— Да, возможно, но это будет серьезной ошибкой и с вашей стороны. Даже если вы пришьете Харви, легавые не отстанут от вас. К тому же я тоже рассержусь на вас и попытаюсь вас засадить, а ради чего? Только потому, что Кинг настолько ленив, что не может один раз встать пораньше и прийти на встречу в шесть часов утра?

Мейси смотрел на меня секунд тридцать.

— Ты ведь не хочешь загнать меня и Харви в угол, чтобы у нас не было другого выбора. Ты не хочешь, чтобы легавые выглядели для нас более привлекательными, чем вы. Ты не хочешь, чтобы сложилась такая ситуация, когда Харви станет нечего терять после разговора с районным прокурором. Мои люди непреклонны. Они заинтересованы иметь дело с главным человеком. А это не ты. Это — Кинг.

— Я переговорю с ним. Я не уполномочен ставить его в подобное положение.

— Ты не уполномочен даже застегнуть ширинку, не спросив разрешения Кинга. Мы оба это знаем, сопляк. Позвони ему.

Мейси смотрел на меня еще секунд тридцать. Потом встал и перешел в другую комнату.

Его не было минут пятнадцать. Я пил кофе и наслаждался видом своих кроссовок «Адидас Варситис» из замши цвета ржавчины. Превосходно подходят для тенниса, бега трусцой, гарантируют от мозолей во время бега. Налил себе еще чашку кофе из принесенного в номер термоса. Он был не слишком горячим. Я оставил чашку на столе, подошел к окну и посмотрел на бассейн. Он был голубым, как небо, полон людей, в основном молодых, они брызгались, плавали, ныряли. Огромная масса плоти загорала в пляжных креслах вокруг бассейна, и на некоторую ее часть было приятно смотреть. Вероятно, мне следовало позвонить Сьюзен. Вчера вечером я не вернулся к ней. Иногда становится трудно все держать в голове. Пам Шепард и Харви, и Роуз, и Джейн, и Кинг Пауэрс, и Хоук, и полиция Нью-Бедфорда, и как сделать так, чтобы все получилось. И похоть. С ней тоже следовало считаться. Из-под зонтика появилась девушка с длинными прямыми светлыми волосами в таком крошечном купальнике, что надевать его просто не имело смысла. Я пристально рассматривал ее, когда в комнату вернулся Мейси.

— Кинг дал добро.

— Скажи, ну разве не здорово, — сказал я. — Он не только Кинг, но еще и Принц. Правильно, Мейси?

— Его нелегко было убедить, Спенс. Ты должен благодарить меня за эту сделку. Когда я сказал, чего ты хочешь, он поначалу предложил просто пристрелить тебя.

— А ты спас меня. Мейси, дружище, только ты мог это сделать.

— Ты смеешься, а сам был на волосок от смерти. Молись, чтобы все прошло гладко, иначе Кинг сделает это. Поверь мне, он это сделает, Спенс.

— Мейси, — сказал я, — если ты еще раз назовешь меня Спенсом, я разобью тебе очки.

23

В мотель я вернулся в одиннадцать двадцать. На бюро лежала записка: «Гуляю по берегу. Вернусь к обеду. А может быть, меня не будет всю ночь». Я взглянул на часы. Позвонил в службу телефонисток и передал, чтобы Роуз позвонила мне в мотель. В пять минут первого она это сделала.

— Вы знаете, где находится продуктовый центр Новой Англии в Челси? — спросил я.

— Нет.

— Сейчас объясню, поэтому возьмите карандаш.

— Уже взяла.

Я объяснил.

— Когда приедете, ступайте в ресторан, закажите кофе. Я буду там без четверти шесть.

— Я хочу, чтобы там была Памела.

— Зачем?

— Я больше вам верю, если она рядом.

— В некотором роде это похоже на использование сестры в своих интересах.

— Мы используем все, что необходимо. Дело того требует. — Как всегда.

— Она там будет?

— Я привезу ее с собой.

— Мы приедем со своей частью.

— Потребуется грузовик.

— Большой?

— Не очень, что-нибудь типа фургона «Эконолайн».

— Возьмем напрокат. Поможете нам грузить?

— Да.

— Очень хорошо. Тогда увидимся. — Она повесила трубку.

Я написал записку Сьюзен, сказав, что вернусь, чтобы отвезти ее пообедать, снизу нарисовал двадцать семь крестиков и заменил своей запиской ту, что она написала мне. Потом позвонил в Нью-Бедфорд. Джеки Сильвия сказал мне, что встретит меня с Макдермоттом в здании суда графства Бристол на Каунти-стрит. Они были уже там, когда я приехал. Стояли прислонившись спинами к колонне рядом с подъездом.

— Пошли, — сказал Сильвия, когда я вылез из машины. — Нужно поговорить с Линаресом.

Мы вошли в здание суда из красного кирпича, проследовали мимо кабинета секретаря, поднялись по ступеням к кабинету, на котором было написано «Антон Линарес. Помощник окружного прокурора». Когда мы вошли, Линарес встал из-за стола и пожал мне руку. Он был среднего роста и очень подтянутый, с аккуратно подстриженными африканскими волосами, в темном костюме-тройке, белой сорочке с галстуком в красно-черные полосы. Его туфли были похожи на «Гуччи», костюм — на «Пьер Карден», а сам он — на будущего окружного прокурора. Рукопожатие было крепким, от него пахло лосьоном после бритья. Готов был поспорить, что «Каноэ».

— Садитесь, Спенсер, рад вас видеть. Джеки и Рич ввели меня в курс дела. Не вижу никаких проблем. Когда все намечено?

— Послезавтра, в шесть часов утра, торговые склады в Челси.

— Это графство Саффолк или Мидлсекс?

— Саффолк, — сказал я.

— Уверены?

— Раньше работал у окружного прокурора графства Саффолк. Эверетт находится в Мидлсексе, а Челси — в Саффолке.

— О'кей. Потребуется некоторое сотрудничество с Саффолком. — Он взглянул на часы. Они были большими, с зеленым светящимся циферблатом, на котором загоралось время, если нажать кнопку. — Никаких проблем, — сказал он. — Свяжусь по телефону с Джимом Кленси. Он поможет.

Он откинулся в крутящемся кресле и задрал ногу на слегка выдвинутый ящик, потом посмотрел на меня.

— Какова расстановка? — спросил он.

Я рассказал.

— Значит, прибудем туда пораньше, — сказал Сильвия. — А во время передачи... — Он громко хлопнул ладонью о ладонь.

Линарес кивнул:

— Правильно. Возьмем их, на какой бы стадии сделки они ни находились. У одних будут украденные деньги, у других — украденное оружие. Я хочу быть там. Хочу участвовать.

— Мы так и думали, Антон, — сказал Макдермотт.

Линарес улыбнулся без раздражения.

— Я сел на это место не для того, чтобы оставаться здесь всю жизнь.

— Да, — сказал Сильвия. — Давайте все-таки постараемся, чтобы сведения не просочились в прессу.

Линарес снова улыбнулся.

— Господа, — он покачал головой с дружеским неодобрением, — как жестоко, господа.

— Сильвия прав, — сказал я. — Это очень осторожные люди. Кинг Пауэрс — по привычке. Джейн и Роуз — по складу характера. Они будут вести себя непредсказуемо.

— Достаточно оправданно, — сказал Линарес. — Как поступим с вашими людьми? Ваши пожелания?

— Я хочу, чтобы их не существовало. Можно ссылаться на них как на двух секретных сотрудников полиции, личности которых должны оставаться неизвестными. Если мое имя станет известно, их личности могут оказаться на поверхности автоматически. Это мои клиенты.

— Мне нужно знать их имена, — сказал Линарес. — Не для того чтобы преследовать по суду, а чтобы зарыть как можно глубже. Если их возьмут вместе с остальными, я должен знать, кого необходимо отпустить.

Я сказал ему.

— Они родственники? — спросил он.

— Да, муж и жена.

— И вы все это придумали ради них?

— Да.

— Как Саффолк мог вас отпустить?

— Трудно понять.

— О'кей. — Линарес снова взглянул на часы. Ему нравилось нажимать кнопку. — Джеки и ты, Рич, приезжайте туда завтра вместе со Спенсером, чтобы обговорить детали. Я позвоню Джиму Кленси, чтобы он ждал вас.

— Нужно договорится с участком, — сказал Макдермотт.

— Об этом я позабочусь, — кивнул Линарес. — Позвоню сержанту Крузу, чтобы он выделил вас в мое распоряжение на пару дней. Мы с Мэнни приятели. Он согласится. Свяжитесь с Бобби Сантосом, он поедет с вами завтра, чтобы потом рассказать мне об условиях ареста. — Он потянулся, нажал кнопку внутренней связи на телефоне и сказал: — Пегги, дозвонись до Джимми Кленси из прокуратуры Саффолка. — Закрыв ладонью микрофон, он сказал мне: — Рад был с вами познакомится, Спенсер. Очень хорошая работа. — Потом Сильвия и Макдермотту: — Вы тоже неплохо потрудились, ребята. — Он убрал ладонь и сказал в трубку: — Джимми, Антон Линарес. Есть для тебя живое дело.

Мы встали и вышли.

— Кто такой Сантос? — спросил я Сильвия.

— Из полиции штата, работает на прокурора. Нормальный парень. Хочет стать уполномоченным по общественной безопасности, но, какого дьявола, стремление никому не мешало. Правда, Рич?

— Не знаю, — сказал Макдермотт. — Сам я ни к чему не стремлюсь. Поедешь завтра с нами, Спенсер, или там встретимся?

— Там встретимся. В кабинете Кленси. Около десяти.

— Тогда и увидимся, — сказал Сильвия.

Мы подошли к моей машине. Из-под дворника торчала квитанция на штраф. Я вытащил ее и засунул в нагрудный карман темно-бордового пиджака Сильвия:

— Докажите, каким влиянием вы здесь обладаете. Распорядитесь этим.

Я сел в машину. Когда отъезжал, заметил, как Сильвия достал из кармана квитанцию и разорвал надвое. Когда я заворачивал с Каунти-стрит, он отдавал половину Макдермотту.

Я вновь углубился в лабиринт улиц, пытаясь попасть к мосту Фэрхейвн. Все закончилось тем, что я оказался у Акашнет-стрит, идущей параллельно реке. Рядом с бюро по трудоустройству была стоянка, и я заехал на нее, чтобы развернуться. Возле бюро стояла длинная очередь, и мужчина с тележкой и полосатым зонтиком торговал горячими сосисками, прохладительными напитками, кукурузой и орешками. Весело.

Со второй попытки я попал на мост и поехал назад по Кейпу. Солнце теперь светило сзади, а впереди, вероятно, меня ждали плавание, теннис и ужин. Надеюсь, Сьюзен еще не поела. В мотель я приехал в пять двадцать. На стоянке заметил машину Сьюзен. Сама она находилась в номере, когда я открыл дверь. Сидела перед зеркалом с бумажной салфеткой в руке, волосы в бигуди, лицо — в креме, одета в цветастый халат и тапочки.

— А-р-р-р-р, — зарычал я.

— Предполагалось, что ты к этому времени не вернешься, — сказала она, стирая часть крема салфеткой.

— Дама, хватит пороть ерунду, куда вы подевали Сьюзен Силверман?

— Пора тебе узнать, милый, как я выгляжу в реальности.

— Господи.

— Означает ли это, что между нами все кончено?

— Нет, но скажи поскорее, через какое время появится поддельная Сьюзен?

— Через двадцать минут. Я заказала столик на семь в «Кунамессет Инн».

— Как насчет того, чтобы поплавать, а потом поиграть в теннис или наоборот?

— Нет, я только что вымыла волосы, не хочу, чтобы они стали мокрыми и потными. Или наоборот. Почему бы тебе одному не поплавать, пока я не спрячу настоящую себя. Потом можем выпить и неторопливо отправиться в отель, и ты сможешь объяснить, где же, черт возьми, ты был, что делал, с кем или кому и все такое прочее.

Я поплавал с полчаса. Бассейн был всего пятьдесят футов в длину, приходилось часто разворачиваться, но все равно это послужило неплохой разминкой, и в номер я вернулся с бурлящей в жилах кровью. Сьюзен ничего не сделала, чтобы замедлить свой ток. Волосы ее были расчесаны, халат и крем исчезли. Она была в платье без рукавов цвета яичной скорлупы, при нефритовых серьгах. Когда я вошел, она подкрашивала губы, наклонившись поближе к зеркалу, чтобы все получалось как надо.

Я принял душ, побрился, почистил зубы пастой с фтором, которая по вкусу напоминала рождественскую конфету. Надел темно-синий летний костюм с бронзовыми пуговицами на пиджаке и жилете, бледно-голубую сорочку, белый галстук с синими и золотыми полосами. Темные носки, черные мокасины с кисточками. Повесил пистолет под пиджак. Нужно наконец приобрести более изысканное оружие. С перламутровой рукояткой, в патентованной кожаной кобуре.

— Держись ко мне поближе, — сказал я Сьюзен, когда мы шли к машине. — Женский клуб Хайанниса может попытаться похитить меня, чтобы использовать в качестве сексуального идола.

Сьюзен взяла меня под руку.

— Лучше смерть, чем позор.

В машине Сьюзен повязала волосы платком, и я медленно поехал с опущенным верхом к мотелю. Мы выпили в баре по «маргарите», потом сели за столик у окна, через которое было видно озеро.

Выпили еще по «маргарите» и изучили меню.

— Никакого пива? — спросила Сьюзен.

— Не подходит по настроению. Быть может, выпью немного за обедом.

Я заказал сырых устриц и термидор из омара. Сьюзен выбрала устриц и запеченного фаршированного омара.

— Все расставляется по местам, Сьюзен, — сказал я. — Кажется, у меня все получится.

— Надеюсь, ты видел Нам Шепард?

— Вчера вечером.

— О?

— Да, я ночевал в своей квартире.

— О? Ну и как она?

— С тобой сравниться не может.

— Я не это имела в виду. Как ее состояние?

— О'кей. Думаю, тебе нужно с ней поговорить. У нее в голове все перепутано. Кажется, необходимо лечение.

— Почему? Ты пытался ее соблазнить, а она тебя отвергла?

— Поговори с ней. Думаю, ты можешь послать ее к хорошему специалисту. Они с мужем никак не могут договориться, какой она должна быть, и большую часть вины за это она берет на себя.

Сьюзен кивнула.

— Конечно, я с ней поговорю. Когда?

— Когда все закончится. Вероятно, послезавтра.

— Буду рада.

— Я не пытался ее соблазнить.

— А я и не спрашивала.

— Хотя все выглядело достаточно смешно. Я имею в виду, что мы много об этом говорили. Ее нельзя считать дурочкой, просто она запуталась, ведет себя недостаточно по-взрослому, трудно определить точно. Верит в некоторые губительные вещи. Как там у Фроста? «Он не сможет нарушить заветы отца»?

— "Треснувшая стена", — сказала Сьюзен.

— Да, очень на нее похоже, как будто она никогда не могла нарушить заветы матери или отца, даже когда они явно не срабатывали. Она просто нашла кого-то с другим набором заветов, которые тоже не могла нарушить.

— Роуз и Джейн? — спросила Сьюзен.

— У тебя чудесная память, — сказал я. — Помогает смириться с твоей настоящей внешностью.

— Таких женщин — масса. Я встречалась с ними в школе, на вечеринках. Жены преподавателей и директоров. Большинство таких женщин приходит со своими дочерьми, из которых вырастут такие же женщины.

— Фрост писал о мужчине, — сказал я.

Официантка подала устрицы.

— Это относится не только к женщинам?

— Да, мадам. Старина Харв так же плох, он так же не может нарушить заветы своего отца, так же слеп, как и Пам.

— Он тоже нуждается в лечении?

Устрицы были превосходными. Свежими, молоденькими.

— Да, мне кажется. Но еще мне кажется, что она более яркая личность, более сильная. У него не хватает мужества на лечение, а может, и мозгов. Я видел его в постоянном напряжении. Не исключено, он лучше, чем выглядит. Он любит ее, любит со всеми ее недостатками.

— Быть может, это один из заветов отца, который он не в силах нарушить?

— Быть может, все в нашей жизни — чей-нибудь завет, ничего, кроме заветов. А любить кого-либо, невзирая на недостатки, — не самый плохой из них.

— Сладкоречивый ты мой, — сказала Сьюзен, — как изысканно ты мне все объяснил. А сам ты любишь кого-нибудь, невзирая на недостатки?

— Ты все правильно поняла, милая.

— Снова пытаешься изобразить Богарта[10]?

— Да, оттачивал мастерство в зеркале заднего вида, когда мотался между Бостоном и Нью-Бедфордом.

Устрицы исчезли, появились омары. Пока мы занимались ими, я рассказал Сьюзен обо всем, что должно произойти послезавтра. Очень немногие могут сравниться с Сьюзен Силверман в технике поедания омара. Она не оставляла ни единой ножки с целым панцирем, ни единой впадинки с прилепившимся мясом. И в то же время она умудрялась не испачкаться и не выглядеть дикаркой.

Я мог только пораниться, если заказывал запеченного омара. Поэтому я старался заказывать термидор, или салат, или тушеное мясо, или еще что-то там, что уже освободили от панциря.

Когда я закончил говорить, Сьюзен сказала:

— Трудно все это держать в голове? Многое непредсказуемо. Многое не решено и останется таковым, если нарушится намеченный порядок.

— Да, все это нервирует.

— Ты таким не выглядишь.

— Привык. У меня неплохо получается такая работа. Должно выйти и на этот раз.

— А если нет?

— Тогда еще больше запутается, и я вынужден буду придумать что-то другое. Но я сделал все, что мог. Стараюсь не беспокоиться о том, что от меня не зависит.

— Предполагаешь, если все сломается, тебе удастся восстановить?

— Вероятно так. Или почти так. Я всегда был способен сделать то, что от меня требовалось.

На десерт мы заказали вкусный пирог с черникой и вернулись в бар попить ирландского кофе. На обратном пути в мотель Сьюзен откинула голову на сиденье, но платок не повязала и позволила ветру трепать волосы.

— Хочешь посмотреть на океан? — спросил я.

— Да.

Я поехал по Си-стрит к берегу и припарковался на стоянке. Было уже поздно, на берегу никого. Сьюзен оставила туфли в машине, и мы пошли по песку в сочной темноте, а океан мягко шумел, накатываясь на берег слева от нас. Я взял ее за руку, мы молчали. Где-то справа, в глубине, играл старый альбом Томми Дорси, а вокальная группа исполняла «Время от времени». Звук в неподвижности позднего вечера скользил над водой. Странный, несколько старомодный, но знакомый.

— Хочешь искупаться? — спросил я.

Мы сбросили одежду в одну кучу прямо на песок, забрели в черное зеркало воды и проплыли рядом и вдоль берега примерно с четверть мили. Сьюзен была сильной пловчихой, и мне не приходилось снижать темп, чтобы она не отставала. Я наблюдал за движениями ее белых плеч и рук, как они почти беззвучно резали воду. Все еще слышалась музыка. Певец, мальчишка, пел «К востоку от солнца, к западу от луны», а мужская вокальная группа подпевала. Сьюзен, плывшая впереди, вдруг остановилась и встала по грудь в воде. Я обнял ее скользкое тело. Она глубоко дышала, но не запыхалась, я чувствовал, как сильно колотится ее сердце совсем у моей груди. Она поцеловала меня, и соленый вкус океана смешался со сладким вкусом ее помады. Она откинула голову — мокрые волосы прилипли к ее лицу — и посмотрела мне в глаза. Капли морской воды блестели на ее коже. Зубы блестели очень близко, когда она улыбалась.

— В воде? — спросила она.

— В воде я еще не пробовал, — ответил я неожиданно охрипшим голосом.

— Я утону, — сказала она, повернулась и нырнула в сторону берега.

Я бросился за ней, догнал в полосе прибоя, мы легли на песок и занялись любовью, а Фрэнк Синатра и «Пайд Пайперс» пели «Случается и такое», а волны набегали на наши ноги. К тому времени как мы закончили, полуночный любитель музыки поставил альбом Арти Шоу, и мы стали слушать «Танцы в темноте». Немного полежали неподвижно, позволяя волнам ласково омывать наши тела. Начинался прилив. Накатилась волна покрупнее, и на мгновение мы оказались под водой. Мы вскочили, отплевываясь, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Деборра Керр[11], — сказал я.

— Берт Ланкастер[12], — подхватила она.

— Отныне и вовек.

— По крайней мере, как можно дольше.

Мы прижались друг к другу на мокром песке и лежали, омываемые морем, пока наши зубы не застучали от холода.

24

Мы оделись, вернулись в мотель, вместе приняли очень горячий душ, заказали бутылку бургундского в номер, легли в постель, а затем потягивали вино и смотрели поздний фильм «Форт Апачи», один из моих любимых. Потом уснули.

Утром мы заказали завтрак в номер, а когда я в восемь тридцать выехал в Бостон, Сыо-зен еще лежала в постели, пила кофе и смотрела программу «Сегодня».

Суд графства Саффолк на Пембертон-сквер располагался в огромном сером здании, его трудно было заметить на восточном склоне Бикон-Хилла, потому что постройки нового Правительственного центра заслоняли его от Боудоин-сквер и Сколлей-сквер. Я припарковал машину на Боудоин-сквер, напротив административного здания Солтон-стейт, и поднялся по склону к зданию суда.

Усы Джима Кленси — как у Эррола Флинна[13] — смешно смотрелись на его круглом и блестящем лице, а волосы поспешно отступили ото лба к затылку. Сильвия и Макдермотт уже были здесь, а вместе с ними два парня, один из которых ужасно напоминал Рикардо Монтаблана[14], а второй — федерального агента. Макдермотт их представил. Рикардо оказался Бобби Сантосом, который в свое время мог стать уполномоченным по общественной безопасности. Федеральный агент — человеком из министерства финансов по имени Клаус.

— Людей из Челси встретим на месте, — сказал Макдермотт. — Мы уже ввели Бобби в курс дела, а сейчас собирались все рассказать этим господам.

Сегодня Макдермотт был в зеленой футболке с карманом на левой стороне груди и в серых вельветовых брюках и сандалиях. Его пистолет был засунут под футболкой за ремень, как раз над пряжкой, и выпирал как протез. Клаус, в костюме «Палм-Бич», широкой шелковистой рубашке и галстуке в горошек, посмотрел на него как на микроба. Потом поинтересовался у Сильвии:

— Какова роль Спенсера?

— Почему бы вам не спросить об этом у него самого?

— А я спрашиваю у вас.

Сильвия взглянул на Макдермотта и поднял брови. Макдермотт сказал:

— Боже праведный.

— Я когда-нибудь объяснял тебе, — спросил Сильвия у Макдермотта, — почему педерасты носят бабочки?

— Я тот человек, — объяснил я Клаусу, — который все устроил. Я тот человек, который знает людей и который будет наблюдать за ходом сделки. Можно назвать меня ключевой фигурой.

— Давай, Макдермотт, — сказал Кленси. — Расскажи нам обо всем. Нужно все расставить по местам.

Макдермотт прикурил сигарету жалкого вида, которую достал из пачки, лежащей в нагрудном кармане футболки.

— Ну, мы с Джеки в один из дней сидели в участке, думали о преступлениях и всем таком прочем, день был достаточно нудным, но потом приперлась вот эта ключевая фигура.

— Ну быстрее, ради Бога, — поторопил Клаус.

— Рич, — сказал Сантос.

— Да, да, о'кей, Бобби. Просто не хотел говорить быстро, чтобы этот федерал все понял.

— Рассказывай все, Рич, — сказал Сантос.

Он подчинился. По плану требовалось два грузовика — продовольственных фургона, на которых примерно в пять тридцать на место прибудут Сильвия, Макдермотт, Сантос, Линарес, Клаус, несколько полицейских Челси и пара полицейских штата из службы Кленси. Они припаркуют грузовики у загрузочных окон по обе стороны от ресторана и будут ждать развития событий. В нужный момент я подам сигнал, сунув обе руки в карманы брюк.

— И мы с Джеки, а также Джон Эдгар Гувер[15], — сказал Макдермотт, — набросимся на них, как саранча.

Кленси открыл лежавшую на столе папку и раздал глянцевые фотографии Кинга Пауэрса шесть на десять дюймов.

— Это Пауэрс, — сказал Кленси. — У нас заведено на него досье.

— Двух женщин, — вставил я, — мне, видимо, придется описывать.

Я так и поступил. Клаус конспектировал. Сильвия чистил ногти маленьким лезвием перочинного ножа. Остальные сидели и смотрели на меня. Когда я закончил, Клаус сказал:

— Хорошее описание. Спенсер.

Макдермотт и Сильвия переглянулись. Будет лучше, если завтра они окажутся в одном грузовике, а Клаус — в другом.

— О'кей, — сказал Кленси. — Вопросы есть?

— Ордера на арест? — спросил Сантос.

— В данный момент в работе, к завтрашнему дню будут готовы.

— Как насчет признания? — спросил Сантос.

— Какого признания? — удивился Сильвия. — Нам сообщил осведомитель, что намечается незаконная сделка с оружием. Мы устроили засаду, нам повезло.

Кленси кивнул.

— Все должно быть чисто. Мы договариваемся только о слежке. Никакого отношения не имеем к хитрости Спенсера.

— Там будет мой человек, — сказал я, — Пам Шепард. Вероятно, вам придется задержать ее. Если так, держите ее отдельно от других и передайте мне сразу же, как других увезут.

— Ты с кем говоришь. Спенсер? — воскликнул Клаус. — Черт возьми, можно подумать, что ты руководишь операцией!

— Операция, Джеки, — сказал Макдермотт. — Вот в чем нам, оказывается, предстоит принять участие.

— Мы обо всем договорились, Клайд, — сказал Кленси. — Мы меняем женщину и ее мужа на Пауэрса и террористок.

— Клайд? — спросил Сильвия у Макдермотта.

— Клайд Клаус? — Лицо Макдермотта расплылось от удовольствия.

Клаус слегка покраснел.

— Клайд Клаус, — в унисон произнесли Сильвия и Макдермотт, их голоса едва не срывались на хихиканье.

— Хватит пороть чушь, вы, клоуны, — сказал Сантос, — предстоит серьезная работа. Круз передал вас в мое распоряжение, ясно? Слушайте, что я вам говорю.

Сильвия и Макдермотт напустили на себя серьезный вид, хотя сдерживаемый смех периодически «прорывался».

— Еще что-нибудь? — спросил Кленси. Он сделал движение головой, охватив всех взглядом. — О'кей, поехали посмотрим на место.

— Эту часть я пропущу, пожалуй, — сказал я. — Посмотрю позже. Если кто-то из плохих людей установит за местом то, что Клаус называет наблюдением, я буду бледно выглядеть в компании странных, внешне официальных мужчин.

— А если они увидят тебя одного, — подхватил Сантос, — то решат, что ты просто проявляешь осторожность, как и они. Да, хорошая мысль.

— Знаешь место? — спросил Кленси.

— Да.

— О'кей. Люди из Челси будут находиться под командованием лейтенанта по имени Каплан, если тебе захочется проверить там что-нибудь.

Я кивнул.

— Спасибо, Кленси, приятно было с вами познакомится, господа. До завтра. — Я вышел из кабинета Кленси. Не закрыв плотно за собой дверь, сунул в кабинет правую руку с оттопыренным большим пальцем. — Удачной охоты, Клайд.

Я ушел. За спиной услышал, как уже открыто захихикали Сильвия и Макдермотт.

Когда я закрывал двери, Клаус сказал:

— Послушайте!..

На улице я купил два хот-дога и бутылку крем-соды у уличного торговца и принялся жевать, расположившись у фонтана на Сити-Холл-Плаза. Многие женщины, работавшие в Правительственном центре, обедали здесь же, на площади, и я стал рассматривать их на предмет выяснения общей привлекательности. Я осмотрел уже шестнадцать, когда есть стало нечего, и тогда я отправился работать. Обычно за это же время мне удавалось изучить человек двадцать пять, но на этот раз возникли затруднения с седьмой женщиной, и я потратил массу времени, пытаясь их преодолеть.

Челси был захудалым городишком, любимым жителями противоположного от Бостона берега реки Мистик. Здесь обитали торговцы рухлядью и тряпьем, располагались несколько контор по оптовой продаже автомобильных покрышек, красовался огромный, заросший сорняками пустырь, — после пожара, поглотившего половину города и оставившего, вероятно, крупнейшую в мире незастроенную площадку. На северо-западной окраине города, там, где Челси граничит с Эвереттом, располагался продовольственный центр Новой Англии, один из двух крупных торговых складов Бостона, через которые в город текло продовольствие. Место было непривлекательное, рядом с нефтяным заводом Эверетта, но тут в старом железнодорожном вагоне размещался ресторан. Я остановил машину возле ресторана и вошел внутрь. Меня слегка беспокоил тот факт, что моя машина так хорошо вписывается в окружающую среду.

Я взял заварное пирожное, чашку черного кофе и все еще раз обдумал, хотя это уже не имело смысла. Я не мог знать, где именно произойдет передача. Ничего полезного внешний осмотр не давал. Нужно было полагаться на быстрое появление полицейских, которое последует, как они сказали, после того, как я засуну в карманы руки.

В полупустом ресторане было спокойно, и я осторожно оглядывался, чтобы определить, не пасет ли меня кто-нибудь. Или подозрительно выглядит. Никто не протирал пулемет, никто не ковырял в зубах ножом с выкидным лезвием, никто вообще не обращал на меня внимания. Я привык к этому. Иногда люди не обращали на меня внимания несколько дней подряд. Нижняя корочка моего пирожного оказалась сырой. Я расплатился и вышел.

В Бостон я возвращался через Эверетт и Чарльзтаун. В Чарльзтауне разобрали возвышавшуюся там башню, и Сити-сквер выглядела без нее странно голой и беззащитной. Как человек без привычных очков. Нужно было сохранить ее, разбить там небольшой парк.

По причинам, которые для меня до сих пор не ясны, движение в середине дня в Бостоне ничуть не отличалось от движения в часы пик, и мне потребовалось почти тридцать пять минут, чтобы доехать до своей квартиры. Пам Шепард, впустившая меня, выглядела аккуратной, но очень взволнованной.

— Я как раз ем суп, — сказала она. — Хочешь?

— Я обедал, — ответил я, — но посижу с тобой, выпью кофе, пока ты ешь. Нам придется провести вместе еще одну ночь.

— И?

— И потом все, как мне кажется, закончится. Ты сможешь отправиться домой.

Мы сидели за столиком, она ела свой томатный суп, а я пил свой растворимый кофе.

— Домой, — сказала она. — Господи, как давно это было.

— Соскучилась по дому?

— Да, очень, но... не знаю. Еще не решила по поводу возвращения домой. Что изменилось с того момента, как я ушла?

— Не знаю. Мне кажется, тебе следует отправиться туда и выяснить это. Вероятно, ничего не изменилось. Но завтра Роуз и Джейн окажутся в тюрьме, а ты не можешь спать здесь вечно. Моя сдержанность имеет пределы.

Она улыбнулась:

— Это комплимент.

— Поговорим об этом завтра. Я не стану пинками прогонять тебя.

— Что произойдет завтра?

— Мы около шести часов отправимся в Челси, на рынок, осуществим сделку с оружием, а когда она, так сказать, подойдет к логическому завершению, нагрянет полиция, и у вас с Харви появится еще одна возможность попытаться наладить совместную жизнь.

— Почему я должна ехать? Я не хочу сказать, что не поеду или не должна ехать, но какая от меня польза?

— Ты будешь кем-то вроде заложницы... Роуз решила, что, если ты будешь участвовать в сделке, я не стану их обманывать. Она мне не верит, но знает, что я забочусь о тебе.

— Ты имеешь в виду, что если ее арестуют, то арестуют и меня?

— Это ее теория. Я сказал ей, что с сестрами так не поступают. Она сказала мне что-то о святом долге.

— Господи, быть может, ты единственный человек, на которого я могу положиться.

Я пожал плечами.

25

Лил жуткий дождь, и было еще темно, когда я проснулся от боли в шее на диване в своей гостиной. Я выключил звонок и вытащил свое усталое тело из постели. Без пятнадцати пять. Я принял душ и оделся, а потом постучал в дверь спальни. Было пять часов.

— Я проснулась, — сказала Пам Шепард.

Она вышла из спальни в моем халате, выглядя соответственно своему возрасту, и направилась в ванную комнату. Я проверил пистолет. Встал около окна и смотрел на Мальборо-стрит, на разбегающиеся по лужам круги от капель дождя. Подумал, что неплохо бы сварить кофе, но решил, что времени уже нет и придется попить его в железнодорожном вагоне. Достал спортивную куртку с надписью «Лоуэлл Чифс» и надел. Попробовал, легко ли будет доставать пистолет в этой куртке: если не застегивать, получается совсем неплохо. В пять двадцать из ванной появилась Пам Шепард, на этот раз причесанная, подкрашенная, но по-прежнему завернутая в мой халат. Она вернулась в спальню и закрыла за собой дверь. Я достал ключи от машины из кармана брюк и положил их в карман куртки. Снова подошел к окну и посмотрел на дождь. Всегда чувствую себя возбужденным во время дождя. Мокрые улицы выглядели более обнадеживающими, чем сухие, город был более тихим. В пять тридцать из спальни вышла Пам Шепард, одетая в желтые слаксы, блузку шоколадного цвета с длинным воротником. Она накинула зеленовато-голубой плащ, широкополую шляпу, гармонировавшую с ним, и сказала:

— Я готова.

— Запас одежды на любой случай, — похвалил я. — Наверное, ты даже уговорила Сьюзен купить тебе шляпу «сафари» на тот случай, если тебе придется пристрелить тигра прямо в моей квартире.

Она улыбнулась, но в улыбке не чувствовалось живости. Она было испугана.

— Это не сложнее, чем купить молоко, — сказал я. — Там будет больше полицейских, чем фруктовых мух. И я всегда буду рядом.

Мы спустились на улицу, сели в машину, двигатель завелся и мы поехали.

— Я знаю, — сказала она. — Знаю, что все будет в порядке. Так много всего случилось, а теперь еще и это. Полиция, гангстеры, раннее утро, дождь — и так многое зависит от этого.

— Мы с тобой будем в порядке, крошка, — сказал я.

Я похлопал ее по колену. Так обычно любил делать отец: в этом жесте смешивались любовь и утешение. На Пам Шепард, однако, это не оказало видимого действия. Без двенадцати минут шесть мы въехали на стоянку рядом с рестораном. Наступал день, но он был серым и унылым для этого времени года, и теплый желтый свет, струившийся из окон вагона, выглядел очень приятным. Вблизи расположилось множество грузовиков и легковых машин. Станция начинала свою работу очень рано. По моим предположениям, в двух грузовиках сидели наши люди, но невозможно было определить, в каких именно.

В ресторане мы забрались в кабинку и заказали два кофе и две английские булочки. Пам свою не съела. Примерно в две минуты седьмого зашел Кинг Пауэрс в пальто военного покроя и простой кепочке для гольфа. С ним был Мейси в плаще, а на улице, возле подъезда, я заметил Хоука в чем-то похожем на белый кожаный плащ с капюшоном.

— Доброе утро, Кинго, мальчик мой. Не желаешь ли чашечку яванского кофе? Английскую булочку? Мне кажется, моя спутница не собирается ее есть.

Пауэрс сел и посмотрел на Пам Шепард.

— Это — покупатель? — спросил он.

— Одна из них. Остальные с деньгами еще не подошли.

— Лучше бы поторопились, мать их, — сказал Пауэрс. Мейси сел рядом с ним.

— Шляпка просто очаровательна, Кинг, — сказал я. — Помню, моя тетушка Берта любила носить такую в дождливые дни. Говорила, что, если намочишь голову, не избежать беды.

Пауэрс не обратил на меня внимания.

— Я же сказал, ровно в шесть, мать их, значит, нужно быть в шесть. А не в пять минут седьмого, понимаешь, о чем я?

В ресторан вошли Роуз и Джейн.

— Кстати, о совпадениях, Кинг, — заметил я. — Они пришли.

Я помахал Роуз и Джейн, указал на улицу. Они развернулись и вышли.

— Присоединимся к ним, — сказал я, — на улице будет меньше людей, которые могут нас подслушать.

Пауэрс встал, Мейси последовал за ним, мы с Пам Шепард замыкали. Выходя, я тщательно рассмотрел Хоука. На нем был белый кожаный плащ. С капюшоном.

— Чудесная погодка сегодня, не так ли, босс? — сказал Хоук.

— Не возражаешь, если я постучу по твоей голове на счастье? — спросил я.

Я заметил, как задвигались плечи Хоука в беззвучном смехе.

Он двинулся за мной следом. На стоянке я сказал:

— Кинг, Мейси, Хоук, Роуз, Джейн, Пам. Теперь все друг друга знают. Займемся делом.

— Деньги с собой? — спросил Пауэрс.

Джейн показала ему хозяйственную сумку, которую она держала под черным пластиковым плащом.

— Мейси, бери их в грузовик и пересчитай.

— Откуда мы знаем, что он не убежит с ними? — спросила Роуз.

— Черт возьми, сестричка, что с тобой? — удивился Пауэрс.

— Мы хотим посмотреть оружие, — сказала Роуз.

— Оно в кузове грузовика, — пояснил Мейси. — Давайте залезем туда вместе, я буду считать деньги, а вы осматривать оружие. В этом случае мы не потеряемся и будем друг у друга на виду.

— Хорошо, — сказал Пауэрс. — Приступим. Мне надоел этот сраный дождь. Хоук, поможешь Мейси грузить, когда он сосчитает деньги.

Пауэрс забрался в кабину грузовика «Райдер Рентал» и закрыл за собой дверь. Роуз, Джейн и Мейси подошли к грузовику сзади. Мейси открыл дверь, и все трое полезли в кузов. Хоук, я и Пам Шепард остались стоять под дождем. Примерно через минуту из грузовика высунулась Роуз.

— Спенсер, вы не проверите для нас оборудование? — спросила она.

— Не сходи с места, — сказал я Пам. — Сейчас вернусь.

Хоук застыл рядом с ней, прислонившись к переднему бамперу грузовика. Я обошел машину и забрался в кузов. Оружие было здесь. Все еще в заводской упаковке. Винтовки М-2. Я проверил две или три.

— Да, — кивнул я. — Очень хорошие. Теперь можете укладывать стариков взводами.

Роуз не ответила на мою реплику.

— Хорошо, Джейн, подгоняй грузовик. Спенсер, вы обещали нам помочь грузить.

— Да, мадам, — сказал я. — И я, и Хоук.

Мейси взял хозяйственную сумку с надписью «Файлинс», спрыгнул на землю и подошел к кабине, где сидел Пауэрс. Отдал ему деньги и вернулся к заднему борту машины.

— Как тебе кажется. Спенсер, можно начинать передачу?

Мы стояли сбоку, почти за рестораном.

— Конечно, — ответил я. — Все в порядке. Никого вокруг нет. Никто не обращает на нас никакого внимания. Здесь все загружаются и разгружаются практически круглые сутки.

Мейси кивнул. Джейн подогнала задом синий фургон «Форд Эконолайн», остановила его у заднего борта грузовика Пауэрса, вышла из кабины и открыла заднюю дверь. Я подошел к кабине грузовика, где стояли Пам и Хоук.

— Хоук, — тихо сказал я, — полиция сейчас будет здесь. Это — ловушка.

Мейси, Джейн и Роуз общими усилиями пытались переправить один из ящиков из грузовика в фургон.

— Хоук! — закричал Мейси. — Ты не хочешь нам помочь?

Хоук бесшумно скользнул мимо кабины грузовика за ресторан и исчез. Я сунул руки в карманы брюк.

— Стой рядом, — сказал я Пам Шепард. Из грузовика с надписью «Ролли Продюс» показались Сильвия, Макдермотт и еще два полицейских штата с дробовиками.

Джейн закричала:

— Роуз! — и уронила свой край ящика. Покопалась в кармане плаща и достала пистолет.

Сильвия выбил его стволом дробовика, и она, согнувшись от боли, прижала к груди руку.

Роуз сказала:

— Джейн, — и обняла ее.

Мейси выскользнул из грузовика и наткнулся на ствол штатного револьвера Бобби Сантоса, который Бобби плотно прижал к шее Мейси. Кинг Пауэрс не шевелился. Клаус и трое полицейских из Челси обошли грузовик и распахнули дверцу кабины. Один из полицейских Челси, толстяк с носом пьяницы, протянул руку и вытянул Кинга, схватив его за пальто. Пауэрс ничего не сказал, ничего не сделал, только повернулся и посмотрел на меня.

— Ку-ку, — сказал я Кингу, — еще увидимся. — Кивнул Джеки Сильвия, взял Пам Шепард за руку и ушел.

В семь часов мы были уже в закусочной на Тремонт-стрит, ели рубленое мясо, яйца, тосты, плавленый сыр и смотрели на залитый дождем парк на другой стороне улицы.

— Почему ты предупредил этого чернокожего? — спросила Пам, намазывая тост сыром. Она не стала есть мясо и яйца — она знала, как надо завтракать. Подошла официантка и налила кофе в наши чашки.

— Не знаю. Давно знаком с ним. Он был боксером в то же время, что и я. Иногда тренировались вместе.

— Но разве он не один из них? Я имею в виду, разве он не был мышцами этих людей, разве не выколачивал для них деньги?

— Да.

— И это не имеет никакого значения? Ты просто отпустил его?

— Я давно с ним знаком.

26

Дождь продолжал лить, когда мы вернулись в мою квартиру, чтобы забрать вещи Пам, он продолжал лить, когда мы в восемь тридцать выехали в Хайаннис. В Бостоне есть станция УКВ, которая передает джаз с шести до одиннадцати утра. Я настроился на нее. Кармен Макрей пела «Скайлайнер». Дождь и не думал стихать и барабанил по стеклу с таким постоянством, будто не хотел прекращаться еще долгое время. Крыша моей машины текла в одном углу, вода капала на заднее сиденье.

Пам Шепард сидела тихо и смотрела в боковое окно машины. Запись Кармен Макрей сменилась альбомом Ли Вайли в сопровождении кларнета Бобби Хэкетта и фортепиано Джо Башкина. «Милая птица юности». На шоссе № 3 движения практически не было. Людям не слишком хотелось ехать в Бостон в обычный дождливый день посреди недели.

— Когда я был совсем маленьким, — сказал я, — мне очень нравилось ездить на машине под дождем. Она казалась такой замкнутой, такой моей. — Вот и сейчас мы находились в теплой машине, играла музыка, а весь остальной мир мокнул под дождем и дрожал от холода. — Мне и сейчас это нравится, честно говоря.

Пам Шепард продолжала смотреть в окно.

— Все кончилось, как, по-твоему?

— Что?

— Все. Ограбление банка, неприятности Харви, необходимость прятаться, всего бояться? Какое ужасное чувство.

— Не сомневаюсь.

— Что теперь будет со мной и с Харви?

— Все зависит от вас, как мне кажется. Думаю, вы сможете теперь распорядиться своей жизнью с большим успехом, чем раньше.

— Почему?

— Любовь. В ваших отношениях есть любовь.

— Чушь, — сказала она.

— Нет. Конечно, любовь всего не решает, и она не единственное условие, но хорошее основание для всего остального. Если есть любовь, значит, есть с чего начинать.

— Обыкновенная сентиментальность, — процедила Пам Шепард. — Харви проповедовал мне любовь почти двадцать лет. Это ерунда. Поверь мне. Я знаю.

— Нет, не знаешь. У тебя был неудачный опыт, поэтому ты решила, что он единственный. Ты так же неправа, как и Харви. Если ничего не получилось, это не значит, что не получится уже никогда. Ты умна, у тебя есть характер. Ты можешь пройти курс лечения. Можешь заставить Харви подлечиться. Возможно, поговорив о своей жизни с кем-нибудь умным, ты все равно решишь оставить Харви. Но сделаешь это по разумным причинам, а не потому, что считаешь себя фригидной. И если ты все-таки решишь его оставить, у тебя будет выбор, кроме провождения ночей с потными пьяницами в дешевых отелях или жизни в феминистской коммуне с двумя безумными бабами.

— Это так безобразно?

— Конечно безобразно. Ты никому и ничего не докажешь тем, что с кем-то переспала. Ты спишь с незнакомыми людьми, потому что тебе нравится трахаться, или нравятся эти люди, или то и другое. Предпочтительнее — то и другое. Некоторые даже называют это «заниматься любовью».

— Я знаю, — сказала она, — знаю.

— А те две тупицы, с которыми ты связалась, они — теоретики. Ничего не понимают в жизни. Не чувствуют биения сердца, болей в животе, мокрых ног. Они имеют отношение к фаллической власти, стремятся к превосходству и убивают стариков в процессе этого стремления.

Она отвернулась от окна и посмотрела на меня:

— Почему так гневно?

— Не знаю точно. Торо сказал что-то об определении ценности вещей тем, какую часть жизни он вынужден был потратить, чтобы приобрести их. Вы с Харви пока живете даром. Бережливость, я думаю. Все происходящее оскорбляет мое чувство бережливости.

Она немного посмеялась, покачала головой:

— Господи, как ты мне нравишься. Как сильно ты мне нравишься.

— Ты слишком мало меня знаешь, — сказал я.

Она снова уставилась в окно и промолчала всю оставшуюся дорогу. Я не сумел изложить все это нужными словами. Наверное, Сьюз сможет. А если нет — никто не сможет.

Мы приехали в мотель чуть позже десяти и нашли Сьюзен в кофейной, где она пила кофе и читала «Нью-Йорк таймс».

— Все нормально? — спросила она.

— Да, как и должно быть.

— Он предупредил одного из них, — сказала Пам Шепард. — И тому удалось скрыться.

Сьюзен вопросительно посмотрела на меня:

— Хоук?

— Вы в этом что-нибудь понимаете? — спросила Пам Шепард.

— Возможно.

— Я не понимаю.

— И я готова поспорить, что он не представил вам соответствующих объяснений, верно? — спросила Сьюзен.

— Едва ли.

— А в основном все прошло удачно? — спросила Сьюзен.

Я кивнул.

— Вы возвращаетесь домой, Пам?

— Вероятно, да. Еще не задумывалась об этом по-настоящему. Но вот я здесь, всего в полумиле от дома. Вероятно, я возвращаюсь.

— Хорошо.

— Я позвоню Харву, — сказал я. — Быть может, предложу ему присоединиться к нам, чтобы мы могли все обговорить, а потом Сьюз побеседует с вами немного.

— Да, — сказала она. — Я очень боюсь встречи с ним. Хочу увидеть его вместе с вами и без детей.

Я вернулся в номер, позвонил Шепарду и рассказал ему обо всем, что произошло. Через десять минут он появился. Я встретил его в фойе.

— Пауэрс в тюрьме? — спросил он.

— Думаю, еще нет, — ответил я, взглянув на часы. — К настоящему моменту они завели на него дело, его адвокат договаривается о залоге, Кинг сидит в приемной и ждет того момента, когда сможет отправиться домой.

— Боже праведный, — произнес Шепард. — Ты хочешь сказать, что он окажется на свободе, зная, кто подставил его?

— Иногда жизнь бывает такой сложной, — сказал я.

— Но, Бога ради, разве он не станет разыскивать нас? Ты не говорил мне, что его отпустят под залог. Он будет нас преследовать. Узнает, что мы его обманули, и придет.

— Если бы я сказал тебе, ты не согласился бы. За тобой он не придет.

— Они что, с ума спятили, отпускать такого человека под залог? У тебя нет никакого права так распоряжаться моей жизнью.

— Он не станет преследовать тебя, Шепард. Тебя в кофейной ждет жена.

— Господи, как она?

— В порядке.

— Нет, я имею в виду ее психическое состояние? Что она говорила обо мне? Сказала, что вернется домой?

— Она сидит в кофейной с моей подругой Сьюзен Силверман. Она захотела увидеть тебя и пожелала, чтобы мы присутствовали при этом, а как ей следует поступить, решите вы сами. На данный момент, как мне кажется, она планирует остаться дома. Так что не испорти все.

Шепард глубоко вздохнул и выпустил воздух через нос. Мы вошли в кофейную. Сьюзен и Пам Шепард сидели друг против друга в кабинке. Шепард стоял и смотрел на Пам. Она посмотрела на него и сказала:

— Привет, Харв.

— Привет, Пам.

— Садись, Харв. — Он сел рядом с ней. — Как ты поживал? Все хорошо?

Он кивнул. Смотрел на свои руки, крепко сжатые, лежащие на столе.

— Дети в порядке?

Он снова кивнул. Протянул к ней правую руку и положил ладонь, растопырив пальцы, на ее спину между лопатками. Его глаза были мокрыми, голос глухим.

— Ты вернешься?

Она кивнула:

— На время. — Ее голос тоже стал напряженным.

— Навсегда, — сказал он.

— На время, по крайней мере.

Его ладонь медленно двигалась по кругу между ее лопатками. Лицо стало мокрым.

— Что бы ты ни пожелала, — сказал он сдавленным голосом, — что бы ты ни пожелала, я все для тебя сделаю, мы можем все начать сначала, и через год я снова буду наверху ради тебя. Все, все, что хочешь.

— Я не хочу, чтобы ты был наверху, Харв. — (Я чувствовал себя соглядатаем.) — Все не так просто, все иначе. Они считают, что мы должны обратиться за психиатрической помощью. — Она кивнула на меня и Сьюз.

— Что они могут знать о нас, обо всем?

— Я не останусь, если мы не обратимся за помощью, Харви. Мы не просто несчастливы, мы — больны. Нам нужно лечиться.

— К кому мы пойдем? Я никого не знаю.

— Сьюзен нам скажет, — сказала Пам. — Она разбирается в подобных вещах.

— Если это поможет мне вернуть тебя, я готов. — Его голос стал спокойнее, но слезы по-прежнему текли. Он продолжал поглаживать ее по спине. — Все, что хочешь.

Я встал.

— Ребята, у вас все должно получиться. А пока я сделаю один звонок.

Они не обратили на меня особого внимания, и я почувствовал себя таким же полезным, как водопроводный кран на часах. Из номера позвонил Кленси в прокуратуру графства Саффолк.

— Спенсер, — сказал я. — Пауэрса уже выпустили из каталажки?

— Сейчас проверю.

Примерно три минуты я слушал невнятные звуки, доносившиеся из трубки. Потом снова раздался голос Кленси:

— Да.

— Чудесно.

— Ты же знал, что он не будет сидеть. Понимаешь, как бывает.

— Да, спасибо. — Я повесил трубку.

В кофейной Пам говорила:

— Это очень тяжело. Очень тяжело жить в центре внимания других людей.

Официантка принесла мне еще чашку кофе.

— Что же нужно было делать? — говорил Харв. — Не любить тебя, сказать детям, чтобы перестали любить тебя, что ты не можешь этого вынести? Так я должен сделать?

Пам Шепард покачала головой:

— Просто... нет, конечно, я хотела быть любимой, но быть единственной, которую любишь ты, которую любят дети, быть центром всего, чувствовать все это... не знаю... ответственность, вероятно. Мне хотелось закричать и убежать.

— Господи, — Харв покачал головой, — мне бы твои проблемы, чтобы кто-нибудь слишком любил меня. Я бы тут же поменялся с тобой местами.

— Вряд ли.

— Да, но я не стал бы поступать так же, как ты. Я даже не знаю, где ты была. Ты знаешь, где был я.

— И чем занимался. Ты — полный идиот.

Харв взглянул на меня:

— Спенсер, сволочь, ты сказал ей.

— Был вынужден.

— Я делал это ради тебя и ради детей. Хорошим я был бы мужчиной, если бы позволил своему бизнесу утонуть в канализации, чтобы и тебе, и детям досталось только по куску дерьма.

— Видишь, — сказала Пам, — всегда ради меня. Всегда ответственность лежит на мне. Ты все делаешь только ради меня.

— Ерунда. Я делаю то, что положено мужчине. Нет ничего особенного в мужчине, который заботится о семье. Я посвящаю семье всю свою жизнь. Это не отклонение. Это правильное поведение.

— Подавление собственного "я" — уже отклонение, — сказала Сьюзен.

— А именно? — прежде сдавленный голос Шепарда вдруг зазвенел. Он говорил слишком громко.

— Харв, — сказал я, — не кричи на Сьюз.

— Я не кричу. Господи, Спенсер, она пытается убедить меня, что самопожертвование и жизнь ради семьи могут быть признаками болезни.

— Нет, она не говорит этого, Харв. Она просит тебя задуматься, почему ты ничего не можешь совершить для себя, в собственных интересах. Почему ты все принимаешь только на условиях самопожертвования.

— Я... я не принимаю... я могу делать все, что хочу... для себя самого.

— Например?

— Ну, черт, я... Мне нужны деньги, хорошие вещи для семьи... и... черт! Ты вообще на чьей стороне?

Пам Шепард закрыла лицо ладонями.

— О Господи, — простонала она. — О Господи, за что мне все это?

27

Спустя некоторое время Шепарды отправились домой, беспокойные, неуверенные, но в одной машине, взяв с нас обещание, что мы со Сьюзен вечером пообедаем у них. Дождь прекратился, показалось солнце. Мы со Сьюзен отправились на пляж рядом с Си-стрит, плавали и лежали на песке. Я слушал репортаж о встрече «Сокс» и «Индиане» по маленькому красному портативному «Панасонику», который подарила мне на день рождения Сьюзен. Сьюзен читала Эриксона, с Нантекет-саунд дул легонький ласковый ветерок. Интересно, когда объявится Пауэрс? С этим ничего не поделать. Когда объявится, тогда и объявится. Подготовиться к этому невозможно.

— "Сокс" проиграл Кливленду, — раздался голос диск-жокея, и полилась мелодия «Лети, малиновка, лети».

Я выключил приемник.

— У них получится, как ты думаешь? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Он выглядит не очень обнадеживающе, да?

— Да, но он любит ее.

— Я знаю. — Она замолчала. — А у нас получится?

— Да. У нас уже получилось.

— Уже?

— Да.

— Это означает, что восстанавливается статус-кво?

— Нет.

— Что же это означает?

— Означает, что я сделаю тебе предложение выйти за меня замуж.

Сьюзен закрыла книгу. Долго смотрела на меня, не говоря ни слова. Потом улыбнулась:

— На самом деле?

— Да.

— Из-за происшедшего?

— Думаю, да. Ты согласишься выйти за меня?

Она снова замолчала. Вода в проливе была спокойной. Спокойные волны, зеленые и полновесные, бесшумно накатывались на нас, ласково разбивались о берег.

— Не знаю, — сказала Сьюзен.

— У меня сложилось другое впечатление.

— У меня тоже.

— У меня сложилось впечатление, что ты хочешь выйти за меня замуж и сердишься, что я еще не сделал тебе предложения.

— Неуслышанные песни всегда кажутся более сладкими?

— Нет, не это.

— Доступность не сделала тебя менее заслуживающим любви. Это... Я не знаю. Не правда ли, удивительно? Мне кажется, я хотела, скорее, удостовериться в твоих чувствах, доказательством которых было бы твое предложение, а не совершить этот акт на самом деле.

— Совершение акта не явилось бы для нас чем-то новым.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да, понимаю. Что собираешься предпринять по поводу своего решения? Выйдешь за меня замуж?

— Не знаю. Ты, конечно, можешь пригрозить оставить меня, а я не хочу тебя терять.

— Ты не потеряешь меня.

— Да, мне тоже так кажется. Это одна из приятных черт твоего характера. В некотором роде я обладаю свободой проявлять нерешительность. Мне ничего не угрожает, и я свободна сомневаться, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Тебе не удастся поколебать мою уверенность.

— Я и не хочу этого.

— Здесь не идет речи о «свободна ты» и «свободен я». Мы вместе. И никаких вопросов, как любили мы говорить еще в школе.

— Как это похоже на тебя. — Сьюзен улыбнулась. — Но я не хочу бросать тебя и начинать жить с другим мужчиной. Я испытываю колебания не потому, что хочу поэкспериментировать. Я уже занималась этим. Знаю об этом все, что необходимо знать. Мы оба знаем. Я отдаю себе отчет, что будет достаточно сложно делить себя между тобой и кем-нибудь еще в баре для одиноких сердец.

— Это точно.

— Но нужно еще кое-что обдумать.

— А именно?

— Где мы будем жить?

Я по-прежнему лежал на спине, она полусидела, опершись на левый локоть, ее темные волосы упали на лицо. Внутренняя энергия, исходящая из нее, почти ощущалась физически.

— Ага, — сказал я.

Она наклонилась и поцеловала меня в губы.

— Еще одна твоя очаровательная черта. Ты так быстро все понимаешь.

— Тебе не потребуется бросать свою работу, свой дом.

— Или город, в котором я живу почти двадцать лет, в котором у меня друзья, свой жизненный уклад, к которому я отношусь достаточно трепетно.

— Я не смогу там жить, Сьюз.

— Конечно не сможешь. Посмотри на себя, Ты бескомпромиссный человек. Взрослый, великий, всех защищающий папаша. И в то же время ты самый большой ребенок, которого мне доводилось встречать. Тебе будет нечего делать в пригороде, в отдельном доме, вокруг которого надо подстригать лужайку. Ты не сможешь иногда ходить в клуб поплавать. Ты ведь уже задушил одного человека, да?

— Да, его звали Фил. Фамилию так и не узнал, просто Фил. Мне это совсем не понравилось.

— Правильно, но тебе нравится работа, в процессе которой может возникнуть подобная ситуация.

— Не совсем уверен, что это ребячество.

— В лучшем смысле этого слова. Во всем происходящем для тебя есть элемент игры, тревога о способе, а не о результате. Иногда очень близко подходящая к тревоге о благородстве.

— Слишком часто речь идет о жизни и смерти, милая.

— Конечно, но из-за этого игра становится более значимой. Мои соседи по Смитфилду более серьезные люди. Они имеют дело с успехом или поражением. Большинство из них не находит в этом никакого веселья.

— Ты много обо мне думала.

— Можешь не сомневаться. Ты не сможешь отказаться от своей работы, я не смогу прекратить свою. Я не хочу переезжать в Бостон. Ты не хочешь жить в Смитфилде.

— Могу согласиться, — сказал я. — Можем что-нибудь придумать. Никто не заставляет тебя бросать твою работу или меня — мою.

— Нет, вероятно нет. Но подобные вещи необходимо обдумать.

— Итак, пока ты продолжаешь твердо заявлять: «Не знаю».

— Видимо, так.

Я протянул к ней руки и притянул к себе.

— Ты — импульсивная стерва, — сказал я. Ее лицо было прижато к моей груди. Поэтому ее голос звучал приглушенно.

— С другой стороны, — пробормотала она, — я никогда не брошу тебя.

— Это несомненно, — сказал я. — Пойдем пообедаем и совершим акт нашей дружбы.

— Может быть, — прошептала Сьюзен, когда мы вернулись в мотель, — мы совершим его до обеда?

— А еще лучше, — сказал я, — и до, и после — как ты на это смотришь?

— Молодость — это то, на сколько лет ты себя чувствуешь, любимый, — улыбнулась она.

28

В семь тридцать мы позвонили в дом Шепардов, у меня был бумажный пакет с красным венгерским вином, дверь открыл Хоук и навел на меня «кольт-магнум».

— Заходите, — сказал он.

Мы подчинились. В гостиной находились Кинг Пауэрс, Пауэлл, придурок, которого я сбросил в бассейн, Мейси и Шепарды. Шепарды вместе сидели на диване, рядом стоял Пауэлл с пистолетом в руке, пожирающий их жестким, как гвоздь, взглядом. Мейси торчал у камина со своим изящным дипломатом в руке, Пауэрс сидел рядом в кресле-качалке. Лицо Шепарда было влажным, он выглядел нездоровым. Постоянные избиения могут лишить человека энергии, и Шепард выглядел так, будто с трудом сдерживается, чтобы не рассыпаться на части. Лицо его жены не выражало практически ничего. Она будто зашла в какое-то помещение и притаилась там, ожидая развития событий.

— Где дети? — спросил я.

— Их здесь нет. — Хоук улыбнулся. — Мне кажется, что Харв и миссис собирались побыть наедине до вашего прихода, поэтому отправили их на весь вечер к соседям. Избавили нас от лишних хлопот.

— Заткнись, Хоук, — сказал Пауэрс. — Будешь шутить на собственных похоронах.

Хоук подмигнул мне:

— Мистер Пауэрс в данный момент очень рассержен, и мне кажется, я знаю на кого.

— Мне почему-то показалось, что мы обязательно встретимся, Кинг, — сказал я.

— Тебе правильно показалось, мать твою, умник. Я кое что приготовил для тебя, сукин ты сын. Если ты думал, что можешь так легко сделать меня и улизнуть, значит, ты совсем не знал Кинга Пауэрса.

— Кинг, — сказал Мейси, — все это приведет к еще большим неприятностям. Нам они не нужны. Лучше уйти отсюда.

— Нет, сначала я прикончу этого сукиного сына. — Пауэрс встал. У него было солидное пузцо, хотя выглядел он так, будто когда-то был тощим. Ступни его смотрели в разные стороны, как у утки. — Хоук, — сказал он, — забери у него пистолет.

— К стене, приятель, ты знаешь, как это делается.

Я повернулся и прислонился к стене, позволив взять пистолет у меня с бедра. Ему не потребовалось искать долго. Он просто знал, где находится пистолет. Вероятно, унюхал его. Я отошел от стены.

— Почему ты ходишь как утка, Кинг? — спросил я.

Красное лицо Пауэрса еще больше потемнело. Он шагнул ко мне и ударил в лицо кулаком. Я отшатнулся, согнувшись в поясе, но не упал.

— Кряк, — сказал я.

Пауэрс снова ударил меня и рассек мне губу. Через час она сильно распухнет. Если я буду жив через час.

— Хоук, — сказала Сьюзен.

Он покачал головой:

— Садитесь на диван.

— Вы нас застрелите? — спросил Шепард. В его голосе почти не осталось жизни.

— Я, мать твою, пристрелю этот мешок с дерьмом, — сказал Пауэрс. — А потом, возможно, войду во вкус и перестреляю всю вашу поганую компанию. Как ты на это смотришь, дерьмо?

— Она здесь ни при чем, — сказал Шепард, кивнув на свою жену. — Отпустите ее. У нас трое детей. Они вам ничего не сделали.

Пауэрс засмеялся, обнажив изнаночную часть верхней губы:

— Но ты сделал. Ты лишил меня крупной суммы денег и должен поплатиться за это.

— Я рассчитаюсь, с процентами. Отпустите ее.

— Мы еще поговорим об этом, дерьмо, — сказал Пауэрс. — Сначала я хочу разобраться с этим умником.

Он снова повернулся ко мне и отвел руку. Я шагнул к нему и нанес сильный удар в область почек. Его тело обмякло. Он застонал от боли и упал на колени.

Мейси достал пистолет. Пауэлл отвел свой пистолет от Шепардов и наставил на меня.

— Прекратите, — сказал Хоук. В его голосе уже не чувствовалось насмешливости.

Пауэрс сидел на полу, припав на один бок и стараясь сдержать боль. Его лицо было настолько красным, что веснушки казались бледнее.

— Убей его, убей этого ублюдка, — вымолвил он. — Убей его, Хоук.

— Хоук, — сказала Сьюзен.

Я не сводил глаз с Хоука. Мейси был слишком слаб. Он мог выстрелить, чтобы спасти себя, если не было выхода. Но убить за просто так, тут требуется нечто другое, чему не учат в школах бизнеса. Пауэлл сделает все, что ему скажут, но пока никто ничего не сказал ему. Самое главное — Хоук. Он стоял неподвижно, как дерево. Краем глаза я заметил, как Шепард поднял руку и положил ее на спину своей жены, между лопаток.

— Хоук, — снова сказала Сьюзен.

Пауэрс по-прежнему сидел на полу, прижав к себе колени, так что стали видны его белые носки над коричневыми мокасинами.

— Хоук, скотина, — сказал он, — делай то, что тебе сказали. Прикончи его. Разнеси ему череп. Немедленно. Убей его.

Хоук покачал головой:

— Нет.

Пауэрс уже стоял на коленях, пытался подняться на ноги. Он был настолько не в форме, что не мог даже оторваться от пола.

— Нет? Ты кому говоришь нет, ниггер? Кто тебе платит, мать твою? Делай что сказали...

Лицо Хоука расплылось в широкой улыбке.

— Нет, я не собираюсь делать то, что мне велят. Предоставляю это тебе, босс.

— Я это сделаю, мистер Пауэрс, — вызвался Пауэлл.

Хоук покачал головой:

— Нет, Пауэлл. Клади свой пистолет и сходи прогуляться. Ты тоже, Мейси. Здесь остаются Кинг и Спенсер, один на один.

— Хоук, ты спятил, — сказал Мейси.

— Хоук, ты что задумал, мать твою? — Спросил Пауэрс.

— Пошевеливайся, Мейси, — приказал Хоук. — Кладите пистолеты на кофейный столик и убирайтесь отсюда.

— Бога ради, Хоук... — сказал Пауэлл.

— Быстрее. Иначе я убью вас, вы меня знаете.

Мейси и Пауэлл положили пистолеты на кофейный столик и направились к двери.

— Мать вашу, что здесь происходит? — возмутился Пауэрс. Его лицо обрело прежний цвет. Голос взлетел на октаву. — Вам кто приказывает? Этот поганый ниггер или я?

— Расист, да еще сквернослов, — сказал мне Хоук.

— Как безобразно, — вздохнул я. — Разве можно так выражаться?

— Мейси, вызови полицию, когда выйдешь отсюда, — сказал Пауэрс. — Слышишь меня? Вызови полицию. Они собираются убить меня. Этот сумасшедший ниггер хочет убить меня.

Мейси и Пауэлл закрыли за собой дверь. Голос Пауэрса стал еще выше:

— Мейси, черт тебя возьми, Мейси!

— Они ушли, Кинг, — сказал Хоук. — Настало время прикончить Спенсера, ты это уже начал.

— У меня нет пистолета. Ты же знаешь, Хоук. Я никогда не ношу оружия. Дай мне пистолет Мейси.

— Никакого оружия, Кинг. Забей его до смерти своими пощечинами, как ты совсем недавно делал. — Хоук убрал свой «магнум» под куртку и прислонился к двери, скрестив на груди руки. Его блестящее лицо цвета черного дерева не выражало абсолютно ничего. Пауэрс, наконец поднявшись на ноги, отступил на два шага:

— Эй, подожди, Хоук, ты же знаешь, что я не могу вот так пойти на Спенсера. Я сомневаюсь, что и ты можешь. Это несправедливо, понимаешь? Я так не привык работать.

Лицо Хоука оставалось бесстрастным. Харви Шепард поднялся с дивана и неумело, по-крестьянски размахнувшись, ударил Пауэрса. Удар пришелся в голову, рядом с правым ухом, и захватил Пауэрса врасплох. Вероятно, при этом Шепард повредил костяшки пальцев. Глупо бить кого-либо подобным образом, но Харв, казалось, не обратил на это никакого внимания. Он двинулся на Пауэрса, нанес тому удар левой рукой в лицо и сшиб с ног. Пока Шепард пытался ударить его ногой, Пауэрс шарил по кофейному столику в поисках пистолета. Я встал между ним и оружием, он бросился на меня и впился в мою коленную чашечку.

— Боже праведный, — сказал я, наклонился и рывком поднял его на ноги. Он попытался вцепиться мне в лицо обеими руками, я отстранил его от себя и сильно ударил о стену. Мгновение он стоял неподвижно, лицом к стене, потом стал медленно поворачиваться через левое плечо и теперь стоял спиной к стене. Шепард снова двинулся на Пауэрса, но я остановил его:

— Достаточно.

Шепард продолжал напирать, я вынужден был схватить его за плечо и оттолкнуть. Он весь напрягся.

— Не надо, Харви, — сказала сидящая на диване Пам Шепард. Харв Шепард повернулся к ней.

— Господи, — выдохнул он, сел на диван рядом с женой и неловко обнял ее. Она прижалась к нему, скованно, но без сопротивления.

Сьюзен встала, подошла к Хоуку, положила ладони ему на плечи, приподнялась на цыпочки и поцеловала в губы.

— Почему, Хоук? Я знала, что ты не сделаешь этого, но не знала почему.

Хоук пожал плечами:

— Мы с вашим мужчиной очень похожи. Я уже говорил об этом. Таких немного осталось, таких, как Спенсер и я. Если бы он умер, еще на одного стало бы меньше. Мне бы не хватало его. К тому же я его должник после того, что произошло утром.

— Ты все равно не сделал бы этого, — сказала Сьюзен. — Даже если бы он не предупредил тебя о полиции.

— Не питай такую уверенность, милая. Я делал это бесчисленное множество раз. Во всяком случае, — Хоук обратился ко мне, — мы квиты. Кроме того, — Хоук посмотрел на Сьюзен и улыбнулся, — Пауэрс так грязно ругается. Мне никогда не нравились мужчины, которые позволяют себе так ругаться в присутствии дам. — Он сделал шаг в сторону, бросил на стол мой пистолет, взял пистолеты Мейси и Пауэлла и вышел. — Еще увидимся, — кивнул он и буквально растворился.

Я посмотрел на Пауэрса:

— Думаю, нам удастся обвинить тебя в нападении с целью убийства, Кинг. Вряд ли это поможет тебе выпутаться из неприятностей, в которые ты уже влип в Бостоне, а?

— Пошел ты, — буркнул Пауэрс. Потом ноги его обмякли, он скользнул на пол и больше не шевелился.

— Хоук был прав, Кинг, — сказал я. — Ты слишком много сквернословишь.

Примечания

1

Эскарготы — съедобные улитки.

2

Всегда готов (лат.).

3

Коул Портер — известный американский музыкант.

4

Эрик Эриксон, психоаналитик (1902).

5

Майлз Стэндиш — колонист (1584-1656).

6

Мыслю — следовательно, существую (лат.).

7

Каб-скауты — младшие группы бойскаутов, 8-10 лет.

8

«Одубон» — Джон Джеймс Одубон (1785-1851), натуралист.

9

Гос. деятель, (1737-1793), подписавший декларацию независимости.

10

Хемфри Богарт — америк. актер (1900-1957).

11

Деборра Керр — америк. актриса.

12

Берт Ланкастер — америк. актер.

13

Эррол Флинн — америк. актер.

14

Рикардо Монтаблан — америк. актер.

15

Джон Эдгар Гувер — директор ФБР.

Content

Роберт Паркер
Земля обетованная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания