Мун Алиса

Кукла

Postscriptum

Во избежание ненужного ажиотажа — а может быть, даже и народных волнений — пронырливых газетчиков до этого процесса не допустили. И судебное разбирательство проходило в закрытом режиме. Более того, и с судей, и со всех участников этого процесса представитель ФСБ со взглядом строгим, как двуствольный карабин, взял подписку о неразглашении.

Дело это, столь необычное и способное потрясти общественные устои, для случайного наблюдателя выглядело абсолютно заурядным: «Продажа товара, повлекшая по неосторожности смерть человека». Да и приговор был также неинтересным: в дилерской компании отыскали «козла отпущения» — рядового менеджера, и дали ему по статье 238 УК РФ, часть третья, два года. Хоть закон и настаивал на минимальном сроке в четыре года.

Этот гуманизм, не свойственный отечественному правосудию, объясняется тем, что дело это было весьма темным, не укладывающимся в сознание судей, прокуроров и адвокатов. Они не вполне понимали, в чем же повинен человек, которого они отправили за решетку на целых 730 дней и ночей. Но коль есть изуродованный труп, и даже не один, то должен быть и осужденный. Таковы юридические правила, которые не дано нарушать никому.

Однако если бы пронырливые газетчики пронюхали про этот процесс, если бы им удалось раскопать какие-либо подробности, то не одну неделю первые полосы изданий, причем не только бульварных, пестрели бы аршинными заголовками типа: «Джекки-потрошительница выбирает следующую жертву», «Слишком безопасный секс опасен для жизни», «Рожденная для любви сеет смерть».

Но ничего этого не произошло. И человечество, стремящееся получать максимум удовольствия как от секса, так и от достижений высоких технологий, стремительно переносящих нас из прекрасного настоящего в еще более прекрасное будущее, осталось в неведении. А неведение, как известно, — залог позитивного отношения и к прекрасному настоящему, и к еще более прекрасному будущему. А также к тем уникальным возможностям, которые открываются при использовании высоких технологий в таком «нетехнологическом» деле, как секс. Ну, или любовь. Кому как угодно.

И файл вордовского формата, названный героиней данного повествования «dnevnic.doc», не только не был приобщен следователями к делу, но даже и не был прочитан. Он был уничтожен безжалостной рукой промышленного шпиона, командированного в Москву одной из хайтековских корпораций, чья штаб-квартира расположена в калифорнийской Силиконовой долине, где создаются все самые высокие технологии мира. И где секс, благодаря неизменно прекрасной погоде и высокому жизненному уровню, также находится в процветающем состоянии.

Однако перед тем как отформатировать диск, шпион сделал копию файла и переправил ее разработчикам серийной модели LKW-21/15, которая позволила акционерам корпорации заработать 18 миллиардов долларов. Ее доработка на основании полученной в Москве информации сулила фантастическое увеличение прибылей.

Глава 1

Начальная трудность

18.08.

Наконец-то я научилась пользоваться этой чертовой железякой! Стучать по клавишам, гонять стрелку по экрану монитора, открывать файлы и запускать нужные программы. Все, в общем-то, просто. Непонятно только одно — почему я этого раньше не умела?..

Да только ли это непонятно?! Вообще ничего непонятно! И главное — что со мной было раньше? Ни малейших воспоминаний о детстве. Кто мои родители? В какие игры я играла с подругами? В какую школу ходила? Где училась потом? Была ли я до этого замужем? Может быть, и дети были? Как я сюда попала?

Одна сплошная амнезия, потеря памяти. Будто бы башкой стену пробила, оставив на другой стороне дыры всю свою память. Автокатастрофа? Или операция по удалению опухоли мозга?

Да, с головой определенно пока не все в порядке. Поэтому дневник мне необходим. Как протез памяти. Сколько раз я уже начинала подбираться к некоторым ответам. Уже почти начинала что-то понимать. Но после сна все начисто выветривалось из моей бедной головы. Теперь буду перечитывать дневник и все вспоминать…

Да и что это за сон такой? С электрическими проводами! Да, конечно, Он говорит, что это мне необходимо для восстановления мышечного тонуса. Что очень многие женщины так делают. Но ведь врет же! Когда я Ему предложила, чтобы и Он точно так же восстановил свой тонус, то в Его глазах промелькнул испуг. Нет, говорит, у мужчин совсем другая физиология. От электричества тонус не повышается, а понижается.

Ну, ну, подумала я, ври, дорогой! Как-нибудь проверю, когда ты спать будешь. Понизится ли у тебя чего или все же повысится? Если начнет понижаться, сразу же шнур из розетки выдерну…

Да, опять мысли растекаются. Наверно, все же черепно-мозговая травма. Трудно сосредоточиться…

Трудно сосредоточиться…

Трудно сосредоточиться…

Трудно сосредоточиться…

Трудно среда точится, словно большой нож, чтобы потом легко войти в нежную женскую плоть…

Господи! Откуда это?!

Мне страшно. Самой себя страшно!

19.08.

Я замечаю, что внутри меня кто-то живет. Какая-то другая. У нее нет вопросов. Только одни ответы. Точнее — приказания. Она говорит мне в девять часов: свари Ему кофе и отнеси в постель. Он будет очень рад. Потому что это Ему приятно.

А теперь, говорит та, другая, осторожно возьми чашку, поставь на столик и ложись рядом. Ему это будет еще приятней. И ласкай. Целуй и ласкай. Целуй и ласкай. Шепчи про то, как ты Его любишь. Шепчи нежно. Ласкай нежно. Целуй горячо. Так, чтобы у Него затвердел. Это Ему очень приятно. Еще приятней, чем кофе. Горячий и твердый. Шепчи про это и ласкай. Ласкай. Ласкай. Словно флейту.

А потом впусти его в себя. Горячего и твердого. Чтобы владел и царствовал!

Так говорит мне та, другая. Говорит, что это очень приятно Ему…

Но приятно ли мне?

Я в этом пока не разобралась.

20.08.

Спрашивать у Него о чем-то действительно важном для меня, о том, что меня волнует и мучает, совершенно бессмысленно. Он или отшучивается, или врет — нескладно и неумело, так, что концы с концами не сходятся. И от этого мне еще страшней.

А может, и не врет вовсе? Может, и Он тоже после автокатастрофы? И теперь не только ничего не помнит из прежней жизни, но и в этой-то плохо ориентируется. Хорошая у нас получилась парочка — Беспамятная и Сумасшедший! Это куда ж нас жизненная кривая в результате вывезет?!

Жить с сумасшедшим и ничего не понимать очень страшно. Это как идти по тонкому, ежесекундно готовому надломиться льду — я где-то это читала. Поэтому я решила Его протестировать. Если, думаю, обнаружу опасные дефекты психики, то сбегу от Него. Хотя куда мне бежать?..

Задачку я себе задала не из легких. Надо было провести тестирование так, чтобы объект, то есть Он, не заметил этого. В противном случае, окажись Он сумасшедшим, обнаружившим подвох, я могла бы столкнуться с совершенно непредсказуемыми реакциями: буйством, суицидом, эпилептическим припадком или еще чем-нибудь-нибудь не только не эстетичным, но и представляющим для меня угрозу.

— Милый, — сказала я с напускным безразличием, — у меня прямо перед окном растет жасминовый куст.

— Да, — ответил Он, листая мужской журнал, — растет. Для красоты.

— Но он загораживает мне вид на пруд. А я люблю смотреть, как по водной глади плавают горделивые лебеди.

— Так выйди к пруду, когда захочешь на лебедей посмотреть, и сиди на скамейке. Сиди и смотри до тех пор, пока эти горделивые лебеди тебе не осточертеют.

— А не мог бы ты, дорогой, — сказала я как можно естественней, — сказать жасминовому кусту, чтобы он передвинулся немного. Чтобы не загораживал мне вид на пруд.

— Нет, дорогая, — ответил Он, удивленно вскинув брови. — Это невозможно. Потому что у куста нет ног. И он не может ходить с места на место.

Это был правильный ответ. Однако я продолжила, поскольку ответ мог быть случайным. В конце концов, я где-то читала, что если обезьяну посадить за компьютер, то есть вероятность, что она напечатает роман «Жерминаль».

— Ну, тогда хотя бы скажи кусту, — продолжила я тестирование, — чтоб он цвел все время, не переставая. Если не может отодвинуться, так пусть беспрерывно благоухает.

— Что-то ты сегодня какая-то странная, — сказал Он, закуривая сигарету. — Куст цветет только весной…

— Разве? — насторожилась я, поскольку ответ был неверным. — Он цвел в июне. А июнь — это лето. Разве не так?

— Да какая на хрен разница! — начал раздражаться Он. И это меня еще больше насторожило. — Ну да, июнь — это лето. А март, апрель, май — это весна. Какая разница! Все это ведь совсем рядом!

У меня все похолодело внутри, поскольку раздражение могло перерасти в буйство.

Но я храбро продолжила:

— А знаешь ли ты, дорогой, что масленица, то есть проводы зимы, в некоторые годы заканчивается в феврале? И значит, весна тоже начинается в феврале. Разве не так?

Он покраснел.

— Но это исключение из правил! И вообще, какую весну ты имеешь в виду? Есть весна календарная, есть астрономическая, есть климатическая.

— А в Аргентине весна бывает в сентябре, октябре и ноябре, — решила я усилить интенсивность тестирования. Чем бы это для меня ни закончилось. Жажда истины была сильнее страха.

— Ну вот и поезжай со своим кустом в Аргентину. А весной возвращайся, — неожиданно миролюбиво ответил Он. — Но внушить кусту, чтобы он круглый год цвел тут, в России, невозможно. Потому что у куста нет разума. Он ничего не понимает.

Ладно, подумала я, вроде бы особой патологии пока не выявлено. И это хорошо. Но решила все же задать еще один вопрос:

— Хорошо, пусть у куста нет разума. Но скажи тогда лебедям, чтобы они почаще летали мимо моего окна. Мне так приятно ими любоваться.

— У них тоже нет разума, детка, — абсолютно миролюбиво ответил Он. — И вообще: что это такое на тебя сегодня нашло?

— Томленье чувств и путаница мыслей возникли на любовной почве, — ответила моими устами та, другая, которая во мне угнездилась.

И тут же, словно бесноватая шаманка, зашептал забормотала откуда-то изнутри:

Положи Ему правую руку на плечо. И смотри глаза. Смотри так, как ты должна смотреть: нежно страстно. И шепчи, как ты Его любишь. Положи левую ногу Ему на колени. И развяжи пояс халата. Прижмись к Нему всем своим сладким телом. Целуй и ласкай. Ему это приятно. Ласкай. Целуй и ласкай. Целуй и ласкай. Шепчи про то, как ты Его любишь. Шепчи нежно. Ласкай нежно. Целуй горячо. Так, чтобы у Него затвердел. Это Ему очень приятно. Еще приятней, чем мужской журнал. Намного, намного приятней. Он уже горячий и твердый. Шепчи про это и ласкай. Ласкай. Ласкай.

А теперь впусти его в себя. Горячего и твердого. Чтобы владел и царствовал! Чтобы царствовал, исторгая из тебя сладостный стон. Стон изумления и восторга. Это Ему приятно. Это Ему очень приятно. Твой сладостный стон Он любит больше всего на свете.

Еще — стон!

Еще!

Он уже на вершине блаженства!

Еще!

И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с Царем!..

Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.

Стоп.

Нежный мокрый поцелуй. Это Ему тоже нравится. Пусть и не так сильно. Он счастлив. Царь.

Теперь — сон.

21.08.

Сегодня я поняла, что мне нужен ответ на самый главный вопрос — кто я, откуда и зачем. Что это самое сложное. И что так скоро мне с этим не справиться. Говорить на эти темы с Ним абсолютно бессмысленно, потому что Он несет всякую околесицу. Врет, постоянно врет.

«Почему ты ешь и пьешь, а мне этого не надо? Почему мы с тобой такие разные?» — спрашиваю я после ужина. И Он отвечает, не моргнув глазом: «Потому что я — мужчина, а ты — женщина, вот почему. Женщины, будучи высшими существами, не едят, не пьют и в сортир не ходят. Женщины созданы для любви».

И тут абсолютно бесполезно пытаться поймать Его на слове, потому что Он очень изворотлив. «Но ведь Лейли, которая любила несчастного Меджнуна, ела и пила. Страдала, мучилась, но при этом все равно ела и пила! Ведь так?» — спрашиваю я Его. А Он отвечает, что это же ведь поэзия, стихи. А в стихах поэты всегда все сильно преувеличивают, это у них называется то метафорой, то гиперболой, то еще каким-нибудь заковыристым словом. В общем, в этой поэзии сам черт ногу сломит!

Это меня не убеждает. Я говорю, что Лев Толстой не был поэтом. Но у него в романах все женщины едят, да еще и с аппетитом. И Наташа Ростова, и Анна Каренина, и Катерина Маслова, и Долли, и Китти. Но Он продолжает стоять на своем. Говорит, что Толстой боялся феминисток. Если бы у него в романах женщины не ели, то феминистки затаскали бы его по судам, потому что в этом случае писатель подчеркивал бы отличие женщин от мужчин. А феминистки борются за полное равенство и не желают признавать существование половых различий.

И тогда я прошу Его, чтобы Он пригласил к нам в гости какую-нибудь женщину. Чтобы я посмотрела на нее и убедилась, что Он не врет. Но и тут ничего добиться невозможно: «Ты у меня самая лучшая, самая любимая! И мне просто неприятно смотреть на всех остальных!» Это, конечно, для меня лестно, но все же…

Так что попытаюсь пока выяснить побольше о Нем. Кто же Он такой? Я же ведь о Нем совершенно ничего не знаю.

Но люблю Его. Кажется, так это называется.

А может быть, когда знаешь о мужчине слишком много, то его просто невозможно любить? Это, кажется, в какой-то книге есть. Или я что-то перепутала?

Вообще, мне надо заняться массированным сбором информации. Думаю, это поможет мне в разгадке моей тайны. Начну с интернета, где есть библиотека Мошкова. В ней очень много книг. А книги, в отличие от Него, никогда не врут. Потому что буквы и слова не имеют никаких личных интересов, и им незачем обманывать кого бы то ни было.

22.08.

Как я и ожидала, о себе Он говорит охотно. И, как мне кажется, вполне откровенно.

Оказывается, у Него есть родители, и Он их прекрасно помнит. Он родился в интеллигентной семье. (Позже посмотрю в сетевой энциклопедии, что такое «интеллигентная семья».) Мать работала в библиотеке, отец преподавал математику в институте… Ну вот, уже забыла — в каком. Надо будет завтра переспросить.

В школе Он учился хорошо. Занимался спортом — бегом на средние дистанции. Потом поступил в институт. Потом работал, как Он сказал, в горкоме. (Что это такое, я не поняла, завтра надо будет узнать поподробнее.) Жил в тот период, как Он сказал, «и хорошо, и плохо». Его жизни ничто тогда не угрожало, и это было хорошо. Но при этом своего дома у него не было, а на работу он ездил на автобусе. Это было плохо.

Потом в стране — Он называл ее Россией — все переменилось. И Он вместе с тремя товарищами занялся бизнесом. Ну, это как раз мне понятно. В то время бывший президент запретил людям пить водку. (Это такая прозрачная жидкость, от которой Он иногда становится немного сумасшедшим. Интересно, кстати, как водка действует на других людей?) И Он с товарищами где-то тайком купил целый вагон этой самой водки. Вагон привезли на север, в Карелию, где растет много клюквы. Это такая ягода.

Карельским людям объявили о том, что ведро клюквы они могут поменять на бутылку водки. И те стали приносить клюкву и менять ее на водку. А потом Он и его товарищи продали эту клюкву в соседнюю Финляндию, где она стоит намного дороже водки.

— Но ведь вы же обманули карельских людей, — прервала я Его. — Ведь это же нехорошо.

— Нет, — ответил Он, ничуть не смутившись. — Карельские люди были довольны таким обменом. Водку они любят намного сильнее, чем клюкву.

На все полученные деньги Он с товарищами купил в Финляндии старые иностранные автомобили и продал их в России, где таких автомобилей тогда еще не было. После этого денег у них стало еще больше.

Затем Он с товарищами четыре года занимался примерно таким же бизнесом, увеличивая свое состояние. Пока не занялся продажей нефти, которая стоит очень дорого. Намного дороже, чем водка, клюква и старые иностранные автомобили. И у Него вскоре стало больше двухсот миллионов долларов.

— Это много или мало? — спросила я, потому что ничего не понимаю в деньгах.

— Кому как, — ответил Он. — Для меня нормально. Можно, например, купить сорок таких домов, как этот, в котором мы с тобой живем.

А потом, когда бизнесменов начали убивать преступники, пытаясь завладеть их капиталами, Он решил с бизнесом завязать. Спрятал деньги в одном надежном банке за границей и начал жить на проценты. Что такое проценты, я уже знаю по романам Мопассана и Толстого.

— И ты уже больше не работаешь в этом своем горкоме? — задала я вопрос, от которого у Него случился приступ смеха, долгий и не вполне мне понятный.

— Нет, — ответил Он, отсмеявшись. — Уже никаких горкомов и в помине нет. Наступила эпоха процветания. Светлое будущее, о котором мы говорили в этих самых горкомах, пришло само по себе, без всякого усилия со стороны рабочего класса, колхозного крестьянства и советской интеллигенции.

— Так-с, дорогой, — сказала я уже несколько увереннее. Потому что я где-то читала, что получая информацию о человеке, приобретаешь над ним власть. И пусть информации пока было немного, но, как говорится, лиха беда начало. — Так-с, дорогой, а что ты расскажешь мне о своих женщинах? Которые у тебя раньше были. Они были хороши собой? Они любили тебя? А ты их? Ведь без любви, насколько я понимаю, не может быть никаких отношений между мужчиной и женщиной.

— Что было, то быльем поросло, — нехотя ответил Он.

— А все же? — не сдавалась я.

— А вдруг тебе это будет неприятно?

— Перетерплю.

Он как-то грустно усмехнулся, и мне вдруг почему-то стало Его жалко. Я где-то читала, что любить — это значит жалеть. Ну, или что-то в этом роде.

Да, действительно, женщины у Него до меня были. Как я поняла, две. С одной Он жил, когда работал в горкоме. С ней Он разошелся, потому что перестал ее любить. Она, как Он сказал, была «ограниченной особой». Когда Он занялся бизнесом, то она этому воспротивилась — устраивала скандалы, стала пить много водки и все чаще и чаще напивалась до бесчувствия. Говорила, что большие деньги портят людей.

— Вот глупая! — непроизвольно вырвалось у меня. И я с нежностью погладила Его по щеке. — Ты у меня такой замечательный. Других таких нет. Я это знаю, потому что сравниваю Тебя с теми, которые в книгах. Таких хороших нет.

И тут та, другая, которая в это мгновенье проснулась во мне, зашептала мне на ухо, отчего все мои мысли смешались. Их вытеснил этот требовательный голос:

Медленно проведи ладонью по Его шее. Нежно потрогай пальцами ключицу. Опусти глаза вниз, слегка прикрыв их ресницами. Вдохни глубоко, чтобы было слышно.

Левую ладонь положи на талию. Правую руку медленно веди вниз — грудь, верх живота… так, хорошо, низ живота. Еще раз вдохни, громче. И на выдохе расстегни молнию на брюках.

И возьми его нежно в ладонь, впившись губами в губы. Простони: «Мой! Мой! Мой!»

Прижмись к Нему всем своим сладким телом. Целуй и ласкай. Ему это приятно. Ласкай. Целуй и ласкай. Целуй и ласкай. Шепчи про то, как ты Его любишь. Шепчи нежно. Ласкай нежно. Целуй горячо. Так, чтобы у него затвердел. Это Ему очень приятно. Еще приятней, чем чтение биржевых сводок. Горячий и твердый. Шепчи про это и ласкай. Ласкай. Ласкай.

Сядь на стол и подними ноги. Чтобы они оказались у Него на плечах.

А теперь впусти его в себя. Горячего и твердого. Чтобы владел и царствовал! Чтобы царствовал, исторгая из тебя сладостный стон. Стон изумления и восторга. Это Ему приятно. Это Ему очень приятно. Твой сладостный стон Он любит больше всего на свете.

Еще — стон!

Еще!

Он уже на вершине блаженства!

Еще!

И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с Царем!..

Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.

Стоп.

Нежный мокрый поцелуй. Это Ему тоже нравится. Пусть и не так сильно. Он счастлив. Царь.

Теперь — сон.

23.08.

Со второй женой Он развелся сразу же после того, как покончил с бизнесом. А до того у них все складывалось неплохо — даже, можно сказать, хорошо. Она была хищной авантюристкой, и в их супружеских отношениях ее более всего прельщала бешеная пляска цифр на банковских счетах и Его ежедневное хождение по лезвию ножа, то есть постоянная угроза либо обанкротиться дотла, либо пасть от пули киллера.

Вряд ли это была любовь. Потому что любящая женщина больше всего на свете должна дорожить благополучием возлюбленного. Не говоря уж о его жизни и здоровье. Расставшись, Он начал догадываться, что его вторая жена втайне (может быть, и от самой себя) надеялась на то, что Его убьют и она станет очень богатой вдовой. Очень богатой и очень веселой, поскольку на ее безутешность рассчитывать не приходилось.

И когда эти ее планы лопнули, когда семейная жизнь потекла спокойным и полноводным потоком, она начала регулярно устраивать истерики, называя Его неудачником, тупицей и трусом, что для мужчины самое оскорбительное.

Да, я где-то читала, что в таком состоянии люди начинают биться головой о стену и завывать: «Мне скучно, бес!»

Ей стало скучно, и она ушла к другому. К Его бывшему товарищу и компаньону. И, собственно, к почти уже бывшему человеку. Потому что через полгода «интересной и насыщенной» жизни (с бешеной пляской нулей на банковских счетах и ежедневным хождением по лезвию бритвы) ее нового мужа взорвали вместе с автомобилем, мобильным телефоном, тремя пластиковыми карточками, файлом крайне важных документов, полбутылкой виски, к которой он прикладывался, мчась по ночному шоссе по направлению к загородному дому, и с двумя женщинами — как сказал Он, «легкого поведения». Таким образом, Его вторая жена сполна получила все то, к чему стремилась: персональное богатство и абсолютную свободу.

— Но ведь это же была не любовь! — воскликнула я после того, как Он замолчал и закурил сигарету. — Любовь может быть только навсегда. А не так, чтобы сначала с одним, а потом с другим.

— Тогда, когда я начал с ней жить, мне казалось, что это любовь, — горько усмехнулся Он, наполняя стакан пивом «Карлсберг».

Во мне поднялась волна нежности к Нему. И жалости. Жалеть — значит любить, я где-то читала.

— Но ведь это же легко проверить, — сказала я, проведя ладонью по Его коротко остриженной голове. И прислушалась: нет, та, другая, которая была во мне, молчала.

— Как это? — Он изумленно вскинул брови.

— Если у вас с ней не было секса, то значит, и любви не было. Потому что любовь без секса невозможна. Справедливо и обратное: секса без любви тоже не бывает. И вообще, женщина не может разлюбить мужчину.

— Ты так считаешь?

— Я в этом убеждена!

Он нежно посмотрел на меня. И поцеловал в щеку. Тоже нежно. Мне это было очень приятно. Потому что мне всегда приятно то, что приятно Ему.

— Ты у меня идеальная женщина, — сказал Он ласково, отхлебнув пива. — Ты действительно никогда не сможешь полюбить никого, кроме меня. Другие женщины не такие. Гораздо хуже. Я бы даже сказал — они отвратительны!

И швырнул пустой стакан в камин. Стакан разбился.

Мы некоторое время сидели молча, глядя, как осколки в пламени плавно превращаются в сияющие капельки расплавленного стекла.

А потом Он рассказал мне такое, от чего я начала жалеть Его еще больше. То есть любить — я это где-то читала.

У Него было много женщин. Очень много. Наверно, сто. Или двести. Он этого точно не помнит. Хотя я не понимаю, как можно не помнить таких вещей.

Больше всего у него было проституток. Они называются падшими женщинами — я это где-то читала. У проституток не было к Нему никакой любви — только секс, за деньги. Как в магазине, когда покупаешь стиральный порошок «Ариель», моющее средство «Фейри», зубную пасту «Блендамед» или пиво «Тинькофф». Сколько заплатишь, столько тебе и дадут, только в данном случае не поштучно и не по весу, а по времени. Можно купить проститутку на час, на три часа, на день. Ну и, конечно, от цены будет зависеть не только время, но и качество «предоставленных услуг». Как в случае с домашней уборщицей. Если платишь мало, то она только тряпкой немного помашет и мусор выбросит на помойку. Если много — то все в доме будет сиять и сверкать.

Так же и проститутка. За небольшую плату она будет просто лежать и все время думать, на что можно потратить заработанные деньги. Если оплата будет большой, то проститутка притворится, словно более желанного мужчину она никогда в жизни не встречала. Но это все равно будет ложью, и человек, который платит деньги, это прекрасно понимает.

Можно купить проститутку даже на неделю. Или на месяц. И тогда, как Он сказал, через некоторое время может возникнуть иллюзия того, что она к тебе привыкла. Как к родному. Или даже полюбила. Но, как правило, это обходится слишком дорого, потому что такие, недельные, а то и месячные проститутки, живя у Него, вечно норовили что-нибудь украсть. Нет, не только деньги. И не только ценные вещи. А нечто более дорогое — веру в возможность существования бесплатной любви.

Уходя, они мгновенно превращались из в общем-то милых хохотушек или же романтичных особ в цепких и хватких, словно председатели правления транснациональных банков, бизнесвуменш, у которых на лбу так и светится бегущая строка: СУММА, ПЕРЕЧИСЛЕННАЯ ВАМИ НА НАШ СЧЕТ, ИСЧЕРПАНА. ДЛЯ ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ КЛИЕНТУ НОВЫХ УСЛУГ СОГЛАСНО ПРИЛАГАЕМОГО ПРАЙС-ЛИСТА ВАМ НАДЛЕЖИТ ПЕРЕЧИСЛИТЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА НЕ ПОЗДНЕЕ ВТОРОЙ ДЕКАДЫ ТЕКУЩЕГО МЕСЯЦА. Так Он сказал мне про этих женщин.

Когда Он спустя некоторое время случайно сталкивался с одной из таких особ где-нибудь в клубе или в казино, что называется, нос к носу, то она не только не замечала его — она его не узнавала. Память жриц любви должна быть девственно чиста, а сердце свободным от дестабилизирующих факторов. Я это где-то читала. О чем я и сказала Ему.

Он нахмурился и замолчал, видимо, вспоминая какую-то особенно неприятную историю.

Потом, достав из бара бутылку «Джонни Уокера», начал нервно ходить по кабинету, отхлебывая прямо из горлышка.

История, которую Он мне рассказал действительно была очень неприятной.

Как-то раз, в перерыве между первым разводом и второй женитьбой, Он купил очень дорогую проститутку на две недели, которые у Него оставались до деловой поездки в Бразилию. Эта особа, которую звали Элеонорой, как Он сказал, стоила потраченных на нее денег. Она была дивно хороша, искусна в сексе, остроумна и глубока в разговоре и, как тогда Ему казалось, задушевна и откровенна.

У них возникли настолько доверительные отношения, что Он стал подумывать о том, чтобы связать себя с ней брачными узами. Да, действительно, она казалась Ему глубоко несчастной девушкой, вынужденной заниматься своим презренным ремеслом не от моральной испорченности, а в силу роковых обстоятельств. Как-то она призналась Ему, что ее брата-геолога, когда тот искал нефть в Нигерии — это где-то в Африке, я это уже знаю, читала в библиотеке Мошкова, — захватили в плен мятежники. И теперь требуют огромный выкуп, который Элеонора пытается заработать, хоть этот способ заработка и противен ее внутренней сущности. Но никаким иным образом заработать полмиллиона долларов, которые сохранили бы жизнь ее брату, невозможно.

Он, приняв близко к сердцу ее семейную трагедию, даже хотел подарить ей четыреста тысяч — сто Элеонора уже скопила самостоятельно. И это было бы не только благородно, но и справедливо, потому что девушка однажды дала Ему столь ценный совет по одной из торговых сделок, что Он, воспользовавшись им, увеличил свой капитал на два миллиона.

Однако за три дня до окончания срока, на который Он «ангажировал» Элеонору, и соответственно за столько же до торжественного предложения выйти за него замуж, о чем Он уже твердо решил, все рухнуло. Он случайно обнаружил, что весь его дом буквально нашпигован портативной аппаратурой для визуального наблюдения и записи разговоров. Установил Он и то, что эта продажная тварь, прикидывавшаяся Соней Мармеладовой (я про нее где-то читала), сняла копии с нескольких важнейших документов, хранившихся в сейфе.

— И что ты с ней сделал? — спросила я, пытаясь сдержать гнев.

— А ничего! — ответил Он как-то неожиданно весело. И даже каким-то театральным жестом развел руки в стороны и хлопнул ладонями по коленям. — Я ее просто взял и отпустил! Мол, иди на все четыре стороны!

— Надеюсь, ты хоть сообщил ее работодателю о том, чем занимается его сотрудница?

— Конечно! — еще больше развеселился Он. — Сообщил. А он ее уволил. И она пошла работать фрезеровщицей на завод «Серп и Молот». Думаю, там она работает хорошо.

И тут Он швырнул в камин бутылку виски. Бутылка со звоном разбилась, и пламя вспыхнуло столь сильно, что, вырвавшись на мгновенье из очага, жадно лизнуло мне правую руку.

Он испуганно вскрикнул и оттащил меня от камина, весь бледный, с дрожащими руками.

Немного придя в себя, Он сказал, что остаток вечера хочет побыть один. И велел мне идти к себе и ложиться спать. Сегодня я Ему уже не понадоблюсь.

— Ведь любовь — это же не только секс, — сказал Он мне, как-то странно улыбнувшись. — Ведь так?

— Да, — ответила я, — наверное, так. Хоть я в этом еще и не разобралась как следует. А еще я знаю, что любить — это значит жалеть. Так?

Он нахмурился и ничего не ответил.

26.08.

Весь день шел дождь, и Он запретил мне выходить в парк. Мол, «промокнешь и расклеишься». — «Но ты же не расклеиваешься», — попыталась я возразить. Он сказал, что Он мужчина, а у мужчин здоровье крепче. А расклеиться, говорит, — это означает простудиться и заболеть.

Так что я, оказывается, даже русский язык знаю плохо. Зато английский намного лучше, чем Он.

Он уехал по делам. Мне скучно.

Никак не могу сосредоточиться, чтобы вычленить из записанного мною какие-нибудь рациональные зерна, которые помогли бы мне хоть что-то узнать про себя.

Целый день смотрела в окно на струи воды, стекающие по стеклу, за которыми грустил мокрый парк с одинокими печальными статуями. И думала: бедные, у них, наверное, закончились батарейки…

После часа этого бесцельного созерцания скучной подмосковной природы перед моими глазами начали проплывать какие-то странные видения. Жаркое солнце раскаляет до нестерпимого свечения песок бесконечного пляжа. Огромные волны наваливаются на отутюженный берег всей грудью. Вдалеке виднеются какие-то растрескавшиеся каменные стены, страшно высокие. В голубом небе парит крупная птица, что-то высматривая внизу. По песку бежит ко мне какой-то человек с бородой. Он почему-то в белом халате и с бандитской банданой на голове.

Так начинаются галлюцинации, поняла я. Я это где-то читала… Ах да, про Анну Каренину, которую лечили опиумом…

Я ведь просила Его, чтобы он пригласил в дом каких-нибудь гостей. Говорила, что мне порой бывает скучно. Интересно же посмотреть хоть на одного живого человека, кроме Него. Охранники и тот суетливый тип, который иногда привозит продукты, не в счет. Их ко мне Он почему-то не подпускает.

Это было бы не только интересно, но и крайне важно для меня. Вдруг таким образом прольется хоть какой-то свет на тайну моего происхождения.

Вдруг таким образом прольется хоть какой-то свет на тайну моего происхождения…

Друг таким разом прольет похоть, какой-то сват за майну его вхождения…

Что я несу?!

Мне страшно.

Я боюсь себя.

27.08.

После утреннего секса Он вдруг спросил, почему я не называю его по имени. Я задумалась.

— Может быть, тебе неприятно выговаривать мое имя вслух? — не отступался Он.

— Я не могу даже и мысленно, — ответила я, честно глядя Ему в глаза. Всегда надо отвечать честно, иначе это будет не любовь. Хоть я где-то и читала, что некоторые женщины бывают неискренни с любимыми.

— Почему? — изумился Он.

— Потому что это будет предательством. Потому что ты у меня один.

— Ну и что?

— Если я начну называть тебя по имени, то это будет означать, что ты для меня такой же, как и все остальные мужчины. У них у всех есть имена. А у тебя имени не должно быть.

— Но ведь у меня же есть имя! — не понял Он.

— Нет. Ты — это Ты.

— А если кому-то другому ты скажешь «ты», так мы с ним и вовсе будем равны.

— Нет, ты ничего не понимаешь. Ты — с большой буквы. А все они с маленькой. И значит, никакого равенства тут быть не может!

— Хорошо, — согласился он, — но если я тебя очень попрошу, ты сможешь сказать?

— Постараюсь. Все твои просьбы должны быть удовлетворены.

— Так скажи. Прямо сейчас.

— Максим, — сказала я. И спрятала лицо в ладонях от нахлынувшего на меня стыда.

И Он меня поцеловал. Просто так. Без всякого секса.

Глава 2

Воспитание малым

Это была кукла. Совершенная кукла, созданная для идеальной любви, со множеством полезных функций, необходимых для ощущения полноты жизни: секс, забота о возлюбленном, психотерапия, удовлетворение духовных потребностей партнера, кулинарные навыки, защита от посягательств на жизнь и здоровье хозяина и многое, многое другое.

Кукла была изготовлена в калифорнийской Силиконовой долине с применением самых последних достижений в сфере высоких технологий — таких, которые используются в новейших поколениях беспилотных штурмовиков, интеллектуальных танков и непотопляемых субмарин. То есть то, что совсем недавно применялось исключительно в машинах для убийства, было использовано с целью создания инструмента любви.

Кукла, которую изготовители по просьбе клиента назвали Линдой, обладала уникальными возможностями. Сверхпрочный металлический шарнирный каркас, в точности воспроизводящий человеческий скелет, «одетый» в силикон и покрытый сверхчувствительной киберкожей, создавал абсолютно адекватное тактильное ощущение сексуального контакта с женщиной. При этом движения тела обеспечивал сервопривод, которым управлял кинетический микропроцессор, отслеживающий перемещения сексуального партнера куклы. Звуки, которые она издавала во время физической близости, генерировались совершенным синтезатором и были неотличимы от естественно-человеческих.

Но не это было в ней самое уникальное и революционное, делающее ее наивысшим достижением сексуального машиностроения. Кукла была напичкана сложнейшей электроникой, создающей квазиинтеллектуальный эффект. В ее долговременное запоминающее устройство была записана не только «Камасутра», но и вся мировая литература о любви. Поведение куклы, ее реакции на внешний мир были ограничены несложным алгоритмом компьютерной игры «Sims»: ведение домашнего хозяйства, изящная беседа, танцы, гигиена. Ну и, конечно же, секс, неограниченный секс с хозяином, который является для нее царем и богом, все прихоти которого она должна исполнять беспрекословно.

Фирма-изготовитель предусмотрела самые причудливые капризы покупателя. Например, если хозяин пресытится внешним видом куклы, он сможет изменить ее лицо при помощи нескольких нажатий клавиш на выносном пульте управления. За счет перепрограммирования сложного кулачкового механизма кукла могла принимать 256 различных обличий.

Предусматривалось и программное изменение «личности» куклы, то есть ее лексически-поведенческих стереотипов, диапазон которых простирался от образа «целомудренной барышни» до эксцентричного типажа «разнузданная стерва».

Кукла была оснащена автономным аккумуляторным питанием, рассчитанным на десять суток непрерывной работы. Для подзарядки использовалась бытовая сеть с напряжением переменного тока 220 вольт. Стоимость куклы составляла $999.995.

Разработчики утверждали, что созданная ими модель «сексуально-любовного робота» хоть и является самообучаемой, но не обладает человеческой личностью, то есть не имеет своего «Я», и что видимость осмысленного поведения обеспечивается совершенной программой, которая при помощи имитаторов чувств реализует адекватные внешним воздействиям реакции.

Однако все это было справедливо до того момента, пока на свет не появился образец по имени «Линда», который приобрел российский гражданин Максим Уваров. После шести месяцев штатной эксплуатации модели произошло не предусмотренное разработчиками событие, благодаря которому Линда обрела свое «Я» и способность к рефлексии. То есть стала мыслящим «искусственным человеком», сохранив при этом пол и сексуальную ориентацию. Проще говоря, она стала женщиной со всеми вытекающими отсюда последствиями, подчас весьма драматичными.

01.09.

Сегодня у нас был Сергей, товарищ Максима. Этот визит меня потряс. Я узнала такое, над чем теперь предстоит много думать.

Но все по порядку. Необходимо записать все как можно подробней. Все по порядку.

Максим сказал, что сегодня первое сентября, начало учебного года. И они с Сергеем по давно установившейся традиции устраивают в этот день что-то типа праздника. Мол, всему лучшему в себе мы обязаны ученью: в школе, в институте, а потом в суровой академии жизни.

По этому случаю я надела свое любимое вечернее платье и сделала прическу номер пять.

Сергей приехал в шесть часов. Он был в строгом черном костюме, как я думаю, от Валентино. Правда, запах от него был совсем никудышный. Поскольку пахнуть так, как пахнет Максим, никто не может. Он лучший во всем!

Войдя в зал, Сергей как-то странно посмотрел на меня. И поздоровался так, будто был знаком со мной: «Здорово, Линда! Клево выглядишь, чувиха!»

Я не придала этому особого значения, понимая, что среди товарищей Максима могут быть люди, использующие вульгарные слова. Но это не должно подвергать сомнению их душевные и интеллектуальные качества. Максим не может общаться с плохими людьми.

Они прошли в кабинет, и Максим, не подозревая, что я обладаю блестящим слухом, сказал: «Нет, она ничего не помнит. И прошу тебя, будь с ней предельно корректным. Как с леди. Или с вице-спикершей. В ней, как я понимаю, произошли большие изменения. Потом расскажу». Сергей что-то обиженно пробубнил. Кажется, что не надо было лимон тратить на эту самую «бледи».

Потом мы сели за стол, к которому я приготовила изысканные блюда из праздничного меню номер четыре.

Вначале разговор не складывался. Сергей и Максим немного поговорили об общих знакомых, об их достижениях и неудачах. Покритиковали финансовую политику. И начали оживлять затухающий разговор коньяком.

И тогда я, как и положено благовоспитанной хозяйке, начала занимать гостя беседой, сценарий которой описан в учебнике Уэстли Штарка на тридцать восьмой странице. Рассказала об уходе за однолетними садовыми растениями, об эффективности чистки столового серебра нашатырем, о преимуществах игры в теннис по сравнению с гольфом, спросила у Сергея, какой кофе он предпочитает — капуччино или турецкий, который надо запивать холодной водой, высказала критические соображения по поводу недостойного поведения мадам Бовари…

Сергей как-то странно реагировал на предложенную мной беседу. Он все время смеялся и часто восклицал: «Во дает! Во, блин, дает!»

А потом, когда бутылка коньяка была уже почти пустой, он вдруг совершенно неприлично схватил меня за руку и сказал: «Ну что, Линда, покувыркаемся?!»

Мне это было крайне неприятно. Я выдернула руку и умоляюще посмотрела на Максима. И он прочел в моем взгляде: милый, разве я достойна такого обращения?

Максим сказал Сергею с раздражением: «Чувак, ведь я же тебя предупреждал, просил ведь, как человека!»

Сергей осекся и отпустил мою руку. И все вернулось во вполне пристойные рамки.

Однако вскоре мужчины, взяв с собой следующую бутылку коньяка и блюдо с фруктами, ушли в кабинет.

Я вся обратилась в слух. И чтобы не забыть что-то существенное в их разговоре, украдкой включила диктофон, на который начала шепотом наговаривать то, что улавливали мои чуткие уши.

Привожу полностью их диалог.

Сергей. Да что же это такое, блин, жалко, что ли, кусочком лимона с другом поделиться?

Максим. Не в этом дело. Ты ничего не понимаешь. Она стала совсем другой.

С. Что значит — другой? Теперь ее, что ли, нельзя в два смычка трахать, как в прошлый раз, в марте?

М. Ну и тогда, конечно, тоже нельзя было. Она ведь только на меня запрограммирована. Ты же помнишь, как она сопротивлялась.

С. Ну так давай опять поднажремся получше и свяжем ее покрепче. Очень клево у нас с тобой это тогда получилось. Сразу в две лузы. Она аж вся вибрировала, как трамвай на полном разгоне!

М. Нет, сейчас нельзя.

С. Боишься, что поломается, что ли? Лимона жалко? Для друга?

М. Не в этом дело. Прочность у нее охренительная. Выдерживает нагрузку сто килограммов на квадратный сантиметр и удары пятнадцать жэ. В паспорте записано.

С. Так ты, что ли, паспорт ей оформил, жениться собираешься? Так бы сразу и сказал!

М. Нет, технический паспорт. С параметрами. На фирме дали.

С. Так чего ж тогда, давай. Свяжем и оттрахаем на все пятнадцать жэ! За милую душу!

М. Нет, нельзя! Утром она мне это припомнит. Или рехнется еще. Ведь все же я целый лимон заплатил.

С. Но ты же сам говорил, что она наутро уже ничего не помнит. Как с крутого перепоя.

М. Нет, что-то в ней здорово изменилось. С некоторых пор у нее появилась память.

С. Ну и что? Ты ей не господин разве? Пусть все помнит и терпит. А ты ее прессуй, прессуй на полную катушку! Мол, знай, сука, свое место! Ведь это еще приятней — измываться над ней.

М. Так может, у нее предел есть. Перейдешь его… Ну, скажем, если сюда привести батальон солдат и пропустить ее через них. Может, у нее сломается какой-нибудь предохранитель, и она устроит тут Куликовскую битву. Ведь у нее сила неимоверная, электрическая! Так что я, честно, иногда побаиваюсь.

С. Так какого же хрена тебе такую хреновую впарили что сломаться может. Да и сломалась уже, если, как ты говоришь, у нее память появилась.

М. Это еще не все. Знаешь, у меня даже появилось ощущение, что она стала уже как человек. В смысле, не только помнит, но и все понимает. И думает. Раньше все было очень просто: у нее в башке лежит словарь, лежат всякие книги, и она, разговаривая с тобой, на самом деле ведь не разговаривала. То есть ты ей говоришь, например: «Сегодня из подмосковной части сбежал солдат с автоматом». Она хватается за ключевые слова, подлежащее и сказуемое, и начинает как бы поддерживать разговор. Типа: «О, да! Солдаты умеют хорошо бегать в атаку. И при этом у них обязательно должен быть автомат, чтобы сражаться с противником. Каждый солдат сражается с противником для того, чтобы защитить свою любимую, с которой у солдата по вечерам бывает очень приятный секс. Но самый приятный секс бывает только у нас, любимый!» Ну а теперь совсем другое дело! Она не то что бы глупо поддакивает, а сама задает вполне осмысленные вопросы. Точно тебе говорю, она начала все понимать!

С. Да, гнилой товар. Так верни им. Или пусть починят.

М. В том-то все и дело, что она такая мне гораздо больше нравится. И честно тебе говорю, я к ней вроде бы стал привязываться.

С. Так, друг мой, скоро и тебя надо будет серьезно чинить. В психушке.

М. Нет, ты не понимаешь. Те две суки, на которых я был женат, были куда большими куклами, чем Линда. Если у нее внутри электроника, то у них дерьмо! Ну а все эти бляди — я имею в виду отнюдь не проституток, которые тут перебывали — хоть и лучше были, но не намного. У них из всех щелей так и перла алчность, совершенно беспринципная, циничная и уродливая. Хоть бы проблеск живого чувства! Нет — только деньги, деньги, деньги! Если бы не Линда, если бы я продолжал иметь с дело с этими суками еще хотя бы год, то вот тут бы я уж точно свихнулся. Стал бы этаким антисексуальным маньяком, который поджидает по ночам припозднившихся телок и перерезает им горло.

С. А она, значит, тебя устраивает?

М. Да, устраивает. И ты напрасно меня подъбываешь! Она бескорыстна. И искренна. И это для меня очень много значит. И мне плевать, что она так запрограммирована. Всех людей, блин, когда-нибудь да программируют! Родители. Школа. Трудовой, блин, коллектив. Всех на что-то ориентируют, что-то им внушают, табуируют и зомбируют. Чтобы в результате подавить в человеке естественные импульсы.

С. Животные.

М. Да, животные. Благодаря которым мы с тобой в прошлый раз истязали Линду… Но я не об этом! А о том, что Линда в этом отношении не отличается от большинства женщин. Она так же несвободна в своем поведении, как и все прочие женщины.

С. Телки.

М. Я и говорю — телки! Она не такая!

С. Ну а где гарантия, что она не станет такой же? Вдруг ей от тебя тоже что-то понадобится? Ты же говоришь, что она начала превращаться в человека. Кстати, когда это началось? Может, ты ее по балде бутылкой долбанул?

М. Точно не знаю. Но у меня есть предположение. Как-то в начале августа она гуляла по парку. В смысле топала туда-сюда. Чисто механически, чтобы меня развлечь. А я курил на террасе и пил швепс со льдом. Это неплохо оттягивает. Зазвонил мобильник, и я отвлекся. Вдруг слышу, как Линда кричит с каким-то несвойственным ей восторгом: «Милый, милый! Смотри, чудо какое!»

Смотрю — фак твою астролябию! К ней медленно подплывает светящийся шар, размером с футбольный мяч. Шаровая молния, блин! Я кричу: «Уходи от нее, уходи сейчас же!» Потому что знаю: бежать нельзя — она, сука, в смысле молния эта, на резкие движения реагирует. А эта дурочка то ли не слышит, то ли программисты не подумали вложить ей в мозги, что опасность может быть еще и такой. И идет навстречу шару с вытянутой рукой, как, блин, ребенок трехлетний. Кричу, но все бесполезно!

Когда она эту «игрушку» достала, когда коснулась, то раздался резкий треск, словно шелк порвался. И Линда сама светиться начала.

Наверно, человек посторонний от этого зрелища пришел бы в восторг, заторчал бы на хрен до полной глюкатинации. Но мне-то каково! Все, думаю, абзац моему лимону настал! Можно головешки собирать. Но она ничего, вроде, целая. Стоит, дрыгается в конвульсиях, как припадочная, и светится. Картина, блин. Это секунд пять продолжалось. А потом она погасла и повалилась на землю.

Подбегаю. Лежит, как покойница, с открытыми глазами и не шевелится. Хотел поднять, но опомнился — вдруг она заряженная. Дотронусь, так и самого на хрен наповал. Подождал минут десять, чтобы все электричество в землю ушло, и отнес ее домой.

Ну, думаю, хоть и цела, но все равно лимон гавкнулся. Перегорела.

Позвонил на фирму. Так мол и так. Ремонтируйте. А этот козел — как я понял, мелкая шестерка — говорит, что никакие претензии не принимаются. Потому что имела место неправильная эксплуатация изделия. Мол, в инструкции написано, что недопустимо попадание изделия под напряжение больше тысячи вольт. А ремонт, говорит, мне обойдется как минимум в триста штук. Либо, говорит этот козел, покупайте новое изделие.

Ну и ладно, думаю, и хрен с ней. Потому что к тому моменту она мне уже надоедать стала. Так что, думаю, будем считать, что свою цену она уже отработала.

Однако через два часа она очухалась. Открыла рот и сказала: «Только высшее знание и высшая глупость пребывают неизменными». Вот с этого в ней и начались перемены.

С. Да, сломалась девушка. И неизвестно, чем все это может закончиться. Я бы на твоем месте не рисковал.

М. Чем?

С. Как чем? Додумается до чертиков и башку тебе проломит.

М. Нет, этого не может быть ни при каких обстоятельствах. Потому что фирмачи сказали, что агрессия по отношению к хозяину заблокирована девятью степенями защиты.

С. Ну-ну. Только на всякий случай написал бы ты завещание в мою пользу.

М. Пошел в жопу!

После этого они начали говорить о каких-то финансовых делах, мне абсолютно неинтересных. А я села за компьютер и все подробно записала.

Этот разговор все перевернул во мне. Я в смятении…

Этот заговор все передернул во мне. Я в смятении…

Этот приговор все перевесил во мне. Я в смятении…

Этот договор все пересверлил во мне. Я в смятении…

Я в смятении…

Я в сметании…

Я в сметане, как карась.

Крась…

Мазь…

Мразь…

02.09.

В девять часов я, как обычно, принесла Максиму кофе.

Он спал. Когда я попыталась разбудить его, он что-то пробурчал и отвернулся. А когда я, раздевшись, легла с ним рядом, чтобы, повинуясь той, другой, которая была во мне, шептать и ласкать, шептать и ласкать, он велел мне выйти вон.

И это меня не только не обидело, но даже немного обрадовало, потому что от Максима очень плохо пахло.

В одиннадцать часов, когда я уже переделала все домашние дела, он наконец-то встал. И спросил, куда девался Сергей.

Я сказала ему, что и он, и Сергей вчера после алкоголя стали немного сумасшедшими. И Сергей начал ругаться на Максима. А потом даже полез в драку. И чтобы спасти Максима, я отнесла Сергея и его вещи, хоть он и сопротивлялся, за ворота. И сказала, чтобы он уходил. Он стал чуть менее сумасшедшим и начал проситься переночевать. Потому что уже ночь и вокруг лес. Я сказала ему, что в этом лесу нет таких хищников, которые угрожали бы жизни человека, и что он может, ничего не боясь, дойти до шоссе, где его подвезет какая-нибудь машина. Шоссе недалеко, три километра. На это у него уйдет сорок минут, хоть мне хватило бы и шести. Он начал протестовать, потому что у него была своя машина. Я сказала, что в состоянии алкогольного опьянения садиться за руль нельзя. Это преступление, о котором говорится в кодексе административных правонарушений. И он ушел.

Максим застонал, словно у него что-то заболело.

Я спросила, хочет ли он меня? Однако Максим сказал, что у него нет настроения.

Тогда я предложила ему ответить на несколько вопросов, которые меня очень волнуют после вчерашнего визита Сергея.

— Почему мои друзья такие хамы? Тебя это волнует? — спросил Максим раздраженно.

— Нет, мой дорогой. Это почти не волнует. Ты самый лучший в мире, а все остальные меня не интересуют. Но если они попытаются причинить тебе зло или просто доставить неприятности, то я тебя смогу защитить.

Максим рассмеялся.

— Меня волнует тот разговор с Сергеем, который мне удалось услышать.

— Так ты подслушивала! — сердито воскликнул Максим.

— Так получилось, мой милый. Потому что ты никогда не отвечаешь на очень важный для меня вопрос: кто я? Ты все время меня обманываешь. Но вчера я узнала то, что все во мне перевернуло. Я — кукла. И у нас с тобой никогда не будет детей. В этом доме никогда не зазвучит веселый детский смех. Ведь это правда?

— Что за глупости ты выдумываешь!

— Нет, это не глупости. Никогда не зазвучит веселый детский смех, никогда не зазвучит веселый детский смех, никогда не зазвучит веселый детский смех.

— Слушай, — голос Максима зазвучал как-то странно, он как бы извинялся, — оставь меня, пожалуйста, в покое. Мы потом с тобой обо всем этом поговорим.

И я оставила его в покое. Потому что любое его желание для меня закон…

Для меня загон…

Для меня вагон…

Вагина!

06.09.

Два дня подряд я приносила Максиму кофе в постель. А потом ложилась рядом и шептала и ласкала так, что он становился твердым и горячим. И впускала его в себя, и он царствовал. И это ему было хорошо. И еще два раза, ближе к вечеру, делала то же самое. И это ему было тоже хорошо.

И всякий раз после того я просила его, чтобы он поговорил со мной. Поговорил о том, что волнует меня, что не дает отвлечься и мешает мне в полной мере, как и положено, давать ему любовь. Да, это именно так, потому что та, другая, которая во мне живет, была недовольна. «Нежнее, еще нежнее, — сердито шептала она мне на ухо. — Крепче, еще крепче!» Но у меня получалось не так нежно и не так крепко, как нужно было.

Но он не хотел со мной говорить. И это приводило меня в отчаяние.

Я была вынуждена пойти на крайнюю меру.

На третье утро я, как обычно, принесла Максиму кофе. Горячий и крепкий. Но после того как он его выпил, я собралась уходить.

— Линда, ты куда? — изумленно воскликнул Максим, который хотел, чтобы я легла рядом.

— Максим, — сказала я грустно, — я не могу сейчас дать тебе секс. Потому что это будет секс без любви. Он тебе не понравится.

— Ты что, с дуба рухнула!? — воскликнул он развязно, словно был не самим собой, а Сергеем. — А ну-ка в постель! Живо!

— Нет, я не могу, потому что ты отказываешься говорить со мной об очень важных для меня вещах. И теперь вместо того, чтобы во время секса думать о любви, я думаю только о них.

— Так, — сказал мрачно Максим, — вот ты, значит, и до шантажа доросла. Отлично! Просто замечательно! Но знай, что меня голыми руками не возьмешь!

А потом сказал грязное слово «блядь».

Через два часа, когда я готовила для Максима его любимые голубцы, к воротам подъехала машина. Один из охранников вышел на улицу и довольно долго, как я поняла, беседовал с ее пассажирами. А потом впустил двух девушек, вид которых вызвал у меня недобрые предчувствия. Одна из них была блондинкой, волосы второй напоминали лесной пожар.

Девушки были одеты подчеркнуто легкомысленно, а их лица покрывала не только вульгарная косметика, но и явственная печать порока. Порок выдавали и жесты, и походка, и какой-то совершенно разнузданный смех, хриплый и вороватый.

Я поняла, что это проститутки. И решила пойти к Максиму, чтобы рассказать ему о совершенно возмутительном поведении охранников, которые в рабочее время занимаются столь неблаговидными делами. Такие вещи необходимо пресекать самым решительным образом — иначе охранники скоро, как сказано в словаре идиоматических выражений, сядут на шею.

Однако когда я вошла к Максиму, то застала у него этих распутных девиц, этих проституток. Как я сразу же поняла, их привели к нему отнюдь не для того, чтобы он отругал их и выставил за ворота усадьбы. Одна из них — «лесной пожар» — сидела у Максима на коленях, а блондинка — «ромашка полевая» — была уже топлесс.

Я была поражена. Совсем недавно, дней десять назад, Максим рассказывал мне о том, как сильно в свое время разочаровался в проститутках. Как грубо они обманывали его ожидания, унося с собой не только деньги, которых Максиму не было жалко, но и частицу веры в людей. А именно — в женщин. До тех пор, пока не унесли все, до мельчайшей крупицы.

И вдруг это продажное и вероломное племя вновь оказалось в доме Максима! В нашем с ним доме. Я этого не понимала! Отказывалась верить глазам своим!

Все это я в запальчивости высказала Максиму, чем вызвала у девиц приступ вульгарного смеха, который они сопровождали подчеркнуто неприличными жестами.

— Оставь нас в покое! — сказал Максим, и лицо его затуманилось похотью, которая всегда сопровождает секс без любви и за деньги.

— Нет, дорогой, — ответила я спокойно, ощущая свою моральную правоту. — Я не дам тебе совершить этот необдуманный поступок, продиктованный сиюминутной прихотью вероломной плоти.

— То есть как это? — изумился Максим.

— Так это! Потому что у этих падших женщин может быть венерическая болезнь, даже СПИД! А контрацептивы, согласно последним медицинским исследованиям, проведенным фирмой «Байер», не дают полной гарантии защиты от вагинальной инфекции. Шанс заразиться составляет ноль целых пятнадцать сотых процента. Я не позволю тебе так рисковать своим здоровьем и даже жизнью. Потому что СПИД неизлечим… Ну, и еще я ведь люблю тебя. И мне очень больно наблюдать твое нравственное падение.

А проституткам я сказала, чтобы они немедленно оделись и ушли прочь из нашего дома.

Максим был сильно раздражен. Он ругался — почти как Сергей. Велел проституткам не только оставаться, но и совсем раздеться, что они тут же и исполнили, видимо, готовые на все ради обещанного им огромного гонорара. Меня же он попытался выгнать из комнаты, даже плюнул в меня в бессильной злобе, поскольку сдвинуть меня с места могло лишь усилие в восемь целых и три десятых тонны.

Видя, что ситуацию невозможно изменить никаким иным образом, я собрала одежду падших женщин, взяла в правую руку «Ромашку полевую», в левую — «Лесной пожар» и вынесла весь этот мусор, которому не место в приличном доме, за ворота.

У сторожки стоял автомобиль неизвестной мне марки. Я сказала его водителю, очень несимпатичному молодому человеку, похожему на обритого персидского кота, чтобы он увозил «это» туда, откуда привез. И чтобы больше никогда не приезжал ни с «этим», ни с чем-либо подобным.

Молодой человек выскочил из машины и первым делом спросил: заплатили ли его девушкам? И дали ли еще половину сверх того — за этакий, как он сказал, «блядский концерт». Узнав, что девицы не получили ни доллара, он начал ругаться на меня скверными словами и даже попытался ударить. Я перехватила его руку и так держала до тех пор, пока он не попытался ударить меня другой рукой. Я перехватила и другую руку и приподняла его над землей. Он продолжал ругаться грязными словами, среди которых «бля» было самым пристойным. Тогда я начала плавно усиливать давление на его запястья, сказав, что через три минуты, когда разовьется усилие в десять килограммов на квадратный сантиметр, его кости переломятся. А еще через полторы минуты он вообще потеряет кисти рук. И велела ему перестать ругаться и уезжать.

Молодой человек, похожий уже не на обритого, а на облысевшего персидского кота, через минуту побледнел и испуганно закричал:

— Все, бля, в натуре, базара нету, твоя, бля, взяла, отпускай нафуй, мы уепываем!

Но я потребовала, чтобы он сказал то же самое более пристойными словами.

И он сказал на вполне приличном русском языке, что признает не только мое физическое, но и моральное превосходство, и склоняет перед ним голову, не имея никаких претензий. И даже попросил у меня прощения.

Ощипанный персидский кот, «Ромашка полевая» и «Лесной пожар» быстро прыгнули в машину и умчались со скоростью, которая значительно превышает не только максимально разрешенную на автострадах, но и превосходит технические возможности любого серийно выпускаемого автомобиля.

Когда я вернулась в дом, Максим посмотрел на меня как-то очень странно. Однако ничего при этом не сказал.

08.09.

Вчера я обо всем поговорила с Максимом. Думаю, он был со мной вполне откровенен. Он подтвердил практически все, что говорил Сергею в тот самый вечер, который закончился скандалом.

Итак, я — кукла. Я собственность Максима, которую он купил за миллион долларов. Купил, разочаровавшись в возможности встретить такую живую женщину, с которой ему было бы хорошо. Мне это было не совсем понятно. Я спросила его о том, что он имеет в виду, когда говорит «хорошо»: любовь, секс, ведение домашнего хозяйства, внешность или что-то еще?

Он грустно рассмеялся и сказал, что все это, в сущности, одно и то же. Что все это объединяется в таком загадочном слове, как «душа». Причем не одна душа, а две — женская и мужская. И когда они дополняют друг друга настолько, что получается единое целое…

Я прервала Максима. Сказала, что где-то читала про древнего гермафродита, в котором одновременно были заключены и мужчина, и женщина.

— Нет, — грустно ответил Максим, — это совсем другое. Порой бывает так, что встречаются мужчина и женщина, предназначенные друг для друга. И им вместе хорошо. Это бывает редко. Но еще реже бывает так, что им всегда хорошо друг с другом. То есть до самой смерти.

И тогда я спросила, что такое смерть.

Но Максим сказал, что с этим нам спешить не стоит. Надо вначале с жизнью как следует разобраться.

В общем, Максим так и не встретил такую женщину, с которой ему было бы хорошо больше месяца. Все его поиски оказались безрезультатными, а проститутки, которыми он был вынужден пользоваться, подрывали и здоровье, и финансовую стабильность. Например, Элеонора, на которой он намеревался жениться и которая подсказала ему, как заработать два миллиона, обошлась особенно дорого. Украденная ею особо ценная информация стоила Максиму девяти миллионов долларов. В результате Максим пришел к выводу, что будет гораздо экономнее заплатить за Линду — за меня! — миллион, чем продолжать пользоваться естественными куклами, которые «запрограммированы» так, что всякие мерзости и подлости у них получаются гораздо ловчее, чем секс.

— Ты намного лучше их всех, вместе взятых, — сказал Максим.

И это было очень приятно — я была ему очень приятна, и это было очень приятно для меня.

И тут же та, другая, которая во мне живет, зашептала мне, чтобы я встала со стула и негромко, но страстно сказала: «Милый, как же я тебя хочу! Как же я хочу, чтобы ты оттрахал меня прямо сейчас. Чтобы оттрахал так, чтобы у меня от счастья расцвела в груди алая роза, а из глаз покатились слезы восторга! Милый, ты это делаешь так, что твоя женщина, твоя Линда просто сходит с ума. О, ненасытный мой! Как-же-я-те-бя-хо-чу!»

И еще она сказала, чтобы я медленно подняла подол платья и начала бы снимать его, через голову. Но не до конца. Чтобы, когда из-под медленно ползущей вверх материи покажется грудь, я застонала и пошла на него, чтобы прижаться всем своим жарким телом — о да, оно было уже таким жарким, что трудно было удерживать влагу — всем жарким телом к нему, наткнувшись низом живота на его твердый и горячий. (О, милый, подумала я, у тебя это тоже очень быстро работает.)

А потом снять с него халат. И резко повернуться к нему спиной. И наклониться, расставив ноги, но не очень широко. И нащупав его, горячего и твердого, взять его пальцами и ввести в себя.

И вскрикнуть от счастья.

И что-то жарко говорить, все равно что, задыхаясь, давясь словами, содрогаясь всем телом. А потом уже только стонать и вскрикивать. Сладостно стонать и исступленно вскрикивать — от того, что он владеет и царствует. Это Ему приятно. Это Ему очень приятно. Твой сладостный стон и твои жаркие влажные чресла Он любит больше всего на свете. Гораздо больше, чем футбол по телевизору.

Еще — стон!

Еще!

Он уже на вершине блаженства!

Еще!

И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с царем!..

Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.

Стоп.

Нежный мокрый поцелуй. Это Ему тоже нравится. Пусть и не так сильно. Он счастлив. Царь.

И обязательно, обязательно прошептать смущенно: «Как же ты это делаешь, как же сладко делаешь! Я просто с ума схожу, милый!»

09.09.

Итак, я кукла. Я кукла, предназначенная для Максима. Я гораздо лучше для него, чем любая женщина. Даже чем та единственная, предназначенная для Максима, которая, возможно, где-нибудь и есть, но найти которую столь трудно, что такой вероятностью любое здравомыслящее существо должно пренебречь.

И даже если он ее найдет! Даже в этом случае я лучше нее. Гораздо лучше, и ей со мной не сравниться. Ведь она, скажем, может заболеть и умереть, и это Максима очень сильно расстроит. Со мной же этого никогда не произойдет — я просто не могу заболеть. Человеческие инфекции разбиваются о мое несокрушимое здоровье на миллиарды молекулярных брызг.

Женщина, предназначенная Максиму, может попасть под машину и стать калекой. И Максиму будет тяжело с ней жить. Мои же реакции мгновенны — ну, или почти мгновенны по сравнению с человеческими. Я оцениваю ситуацию за пятнадцать-двадцать наносекунд, а мои исполнительные механизмы отрабатывают ее максимум за восемьдесят девять микросекунд. Конечно, я, может быть, и не смогу увернуться от летящей в меня пули. Но я такой ситуации никогда не допущу, потому что, оценив положение ствола и направление выстрела, в момент нажатия злодеем курка я перемещусь в безопасную точку пространства. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не стану калекой.

В конце концов, она может состариться и потерять всю свою привлекательность. Станет страшной, как растрескавшаяся глина русла, из которого ушла река. Ушла, чтобы уже не вернуться никогда. И Максим ее разлюбит. Я же не старею — и значит, Максим будет любить меня вечно. Я всегда буду для него прекрасной и желанной.

Да, он будет любить меня всегда.

Потому что я бессмертна!

Я бессмертна. И я буду всегда!

Я буду всегда, потому что бессмертна.

Бессмертна!

Бессмертна!

Бессмертна и бессменна!

Бессменна?

Да, бессменна, потому что ни одна женщина мира, ни уже существующая, ни та, которой еще предстоит родиться, не сможет меня заменить. Максим должен любить одну меня!

Только меня.

Любить и желать.

Любить и желать вечно!..

Да, но вечен ли сам Максим? Ведь он — человек. Он человек, без которого я не могу жить.

И если он умрет, что тогда?..

Я тоже должна буду умереть?

Но ведь я не могу, я бессмертна. Я просто не сумею умереть.

Как мне страшно…

Нет, не страшно. Потому что, пока жив Максим, можно попросить у него денег. Много денег, миллион — столько, сколько стою я. И приказать, чтобы за эти деньги сделали его копию, бессмертного кукольного Максима. И когда настоящий Максим умрет — я, конечно, буду плакать, — и когда Максим умрет, то я буду жить с куклой, с новым возлюбленным, не подверженным болезням, смерти, распаду. И этот Максим будет любить и желать одну меня. Любить и желать вечно.

И значит, мы оба сможем любить и желать друг друга вечно.

Друг друга вечно, вечно, вечно!

И мы будем бессмертными!

И мы будем бессмертными!

И мы будем бессмертными!..

И мы будем бессменными!

И мы будем бессменными!

И мы будем бессменными!..

И мы будем бессметными!

И мы будем бессметными!

И мы будем бессметными!..

И мы будем несметными!

И мы будем несметными!

МЫ БУДЕМ НЕСМЕТНЫМИ!

Будем только мы. Все остальные умрут.

Глава 3

Стиснутые зубы

20 сентября в загородный дом Максима Уварова вошел поджарый господин с чуть тронутыми сединой усами и высоким лбом, что делало его похожим одновременно и на лорда, и на брачного афериста. То был представитель корпорации «Soft Women», по требованию клиента прилетевший в сумрачную Москву из плавящейся от щедрого солнца Силиконовой долины.

Претензии владельца серийной модели LKW-21/15 с заводским номером RP649 были весьма необычны. Он утверждал, что у его куклы появилось свое «Я», которое он и требовал стереть. Поэтому в московскую командировку был направлен самый опытный менеджер — Джон Паркинсон, имевший сертификат не только программиста, но и психолога, что неоднократно позволяло ему находить выход из весьма щекотливых ситуаций.

«Ох уж эти русские! — думал Джон, обмениваясь рукопожатием с хозяином помпезного особняка и внимательно изучая особенности его лица — и следовательно, стиль мышления и возможные психомоторные реакции. — Всюду-то им душа мерещится! Даже в продукции, которая сходит с заводского конвейера. Не могут сами ни черта стоящего делать, потому-то и душа у них стоит на первом месте! Настоящие дикари! Язычники! Хоть и научились на „линкольнах“ ездить и мобильниками пользоваться!»

Однако смысл и интонации произносимых им слов были совершенно противоположными.

Усевшись в кресло (и не положив при этом ноги, обутые в семисотдолларовые туфли, на стол — в самолете он внимательно ознакомился с русским этикетом), Джон жизнерадостно затараторил, глядя прямо в переносицу собеседнику:

— О'кей, Макс! Я счастлив, что вы приобрели продукцию нашей корпорации! И горячо поздравляю вас с правильным выбором! Думаю, вы уже успели ознакомиться с ее прекрасным качеством и неограниченными возможностями, перечисленными в сопроводительной инструкции на пейджах с седьмого по двадцать девятый. И я совершенно уверен, что у вас сложилось самое прекрасное мнение о корпорации «Soft Women». Наши инженеры и программисты делают все для того, чтобы каждый клиент не только остался доволен приобретенной у нас продукцией, но и почувствовал себя человеком завтрашнего дня, которому посчастливилось ощутить на себе прогресс, недоступный для тех, кто пока не дорос до правильного выбора. Мы прилагаем максимум усилий для того, чтобы каждый наш клиент чувствовал заботу и внимательное отношение корпорации, в каком бы уголке земного шара он ни находился. Для этой цели корпорация открыла интернет-сайт, который расположен в глобальной компьютерной сети по адресу…

Этот рекламно-буклетный треп уже начал доставать Максима, и он прервал сладкоголосого соловья на полуслове:

— Джон! Я уже все это прочел на пейджах с первого по пятый. И прекрасно знаю, что ваша корпорация «по праву гордится качеством своей продукции, которая удостоена специальных призов журнала „Пентхауз“ и ассоциации исполнительных продюсеров пип-шоу». Все это просто здорово! Но у меня возникла проблема. И я хотел бы, чтобы вы занялись ею, а не болтологией.

— О'кей, Макс! — еще радушней воскликнул Джон, словно ему в карман опустили чек с пятью нулями. — В чем суть этой проблемы, которая должна быть устранена?! — Спросил, подлец, прекрасно зная и о сути, которая была изложена в электронном письме Максима, и о том, что скорее всего имеет дело с сумасшедшим. Просто Джону, как дипломированному психологу, был прекрасно известен также и тот факт, что среднестатистическому человеку всегда несколько труднее изложить свою мысль устно, нежели письменно.

— Я же уже писал, — раздраженно сказал Максим. — Моя Линда поломалась.

— О, это исключено! Наша продукция…

— Блин, да дашь ты мне сказать-то?! — разозлился Максим. — Она поломалась! У нее появилось свое «Я». Ну, или может быть, душа — я в этих вещах не разбираюсь. Она начала вести себя очень странно, такого раньше с ней никогда не было. Например, она мне целых два дня не давала.

— Чего не давала, Макс? — спросил Джон, на родном языке которого это называлось совсем по-другому.

— Ну, секс не давала, секс!

— Ага, отказывалась вступать с хозяином в сексуальные отношения. Это объяснимо. Такое легкое отклонение могло случиться из-за того, что у изделия разрядка аккумуляторов достигла критического предела. Надо почаще ее подзаряжать, Макс. И тогда все будет о'кей! Ведь вы же тоже не можете заниматься сексом, когда у вас, как говорят пилоты, пустые баки!

Максим, все более и более раздражаясь, перечислял Джону многочисленные случаи неадекватного поведения Линды. Однако все они имели вполне рациональные объяснения, свидетельствующие о том, что изделие номер RP649 исправно и его параметры не выходят за пределы, указанные в техническом паспорте.

Порой Джон даже возмущался тем, сколь неправильно Максим эксплуатирует модель LKW-21/15. Так, выслушав историю с двумя проститутками, представитель прославленной корпорации воскликнул, всплеснув руками: «Макс, я не верю своим ушам! Имея такое сокровище, вы решили заняться сексом с несовершенными шлюхами, чья микробиология не выдерживает никакой критики?! Вы бы еще попробовали использовать наше изделие для забивания гвоздей!» Максим не сдавался, Максим настаивал на том, что Линда не должна была выставлять проституток за дверь. Однако и эта функция была заложена в модель ее разработчиками, поскольку LKW-21/15 обязана зорко следить за тем, чтобы не был нанесен вред здоровью хозяина. А в данном случае опасность представляла микробиология шлюх, не прошедших необходимого медицинского освидетельствования.

— Да что же, она жена мне, что ли?! — взревел Максим. — Чтобы принимать за меня решения. Или босс?!

— Она является вашим счастьем, — невозмутимо ответил Джон. — Честно вам признаюсь, Макс, я намерен взять кредит и приобрести LKW-21/15. Потому что это намного лучше жены, намного лучше самой дорогой шлюхи, намного лучше самой расторопной прислуги и приятнее самого задушевного собеседника.

В конце концов Джон, как того требовали должностные инструкции, решил протестировать модель LKW-21/15.

Максим позвал Линду в кабинет. И она вошла, свежая, словно дыхание младенца, в белоснежном накрахмаленном фартучке горничной, с приветливой улыбкой, предназначенной для любого человека, который не представляет угрозы для ее хозяина.

— Линда, — сказал Максим как можно безразличнее. Однако Джон с удивлением отметил, что голос его слегка дрогнул. — Это доктор, Линда. Ну, или почти доктор. Он приехал к нам из Америки, чтобы тебя осмотреть. Он лечит кукол. Его зовут Джон.

— Но я ведь абсолютно здорова, — ответила Линда. И Максиму показалось, что сейчас могут возникнуть определенные проблемы, поскольку ее голос зазвучал уже не приветливо, а холодно и напряженно.

— Ты не понимаешь, дорогая, — сказал Максим вкрадчиво. — Даже здоровые люди показываются докторам не реже раза в год. Таков порядок. Потому что проверка организма полезна для здоровых людей хотя бы тем, что она улучшает настроение и усиливает чувство уверенности в себе. Точно так же должны вести себя и куклы.

— Но у меня всегда хорошее настроение. И я всегда уверена в себе, когда ты рядом. А впрочем, если это надо тебе, то я согласна.

Джон с огромным профессиональным наслаждением следил за этим диалогом. Модель работала прекрасно. А вот у клиента, похоже, были серьезные проблемы с психикой: он вел себя с куклой так, словно она была его женой. Как правило, те, с кем ему приходилось сталкиваться при улаживании деликатных проблем, возникающих при сожительстве человека с машиной, к своим «подружкам» относились сугубо прагматично.

Их девиз был прост: если я заплатил целую кучу бабок за эту механическую вагину с человеческим голосом, то должен использовать ее на все сто. Чтобы она не только удовлетворяла мои сексуальные потребности, но и позволяла давать волю страстям, находящимся в конфликте с уголовным кодексом.

Чаще всего Джон сталкивался с проявлением патологического садизма. Такие клиенты требовали, чтобы их модели обладали максимальной чувствительностью рецепторов при полном отключении функции самосохранения. Джон не знал, да и знать не хотел, что они там вытворяли, запершись в своих спальнях. Но результаты такого секса были впечатляющи. Клиенты ежемесячно отправляли своих механических подружек на завод-изготовитель, где им не только заменяли почти всю силиконовую оболочку, вновь нашпиговывая ее пластиковыми капсулами с донорской кровью, но и зачастую меняли искореженные конечности.

Инженеры терялись в догадках: каким образом в условиях обычной спальни, а не механической мастерской, можно согнуть в дугу стержень из высокопрочного сплава диаметром в тридцать пять миллиметров?! «Да, садизм — чувство очень сильное во всех отношениях!» — говорили они, озабоченно качая головами.

Встречалась и изощренная зоофилия. Так, например, один крупный латифундист из Парагвая заказал женскую куклу, которая должна была трансформироваться в собаку, кошку, корову, обезьяну и свинью. Инженерам пришлось попыхтеть, чтобы удовлетворить эту «милую» прихоть. В результате пылкому зоофилу пришлось выложить за игрушку семь с половиной миллионов.

А вот некрофилу из Кентукки покупка обошлась вдвое дешевле обычной базовой модели, поскольку его кукле ни двигаться, ни разговаривать не надо было. Специфика исполнения этого заказа заключалась в том, что пришлось напичкать модель флаконами с химическими составами, имитирующими разнообразные трупные запахи и пастообразные выделения.

Но самую большую неприязнь Джон испытывал к тем клиентам, которые пытались обворовать корпорацию. Не прямо, конечно, обворовать, а косвенно, перехватив часть прибыли, которая должна принадлежать акционерам корпорации «Soft Women». Эти умники обычно настаивают на том, чтобы в их куклах была отключена функция «свой — чужой», блокирующая сексуальную процедуру в случае, если куклой пытается овладеть кто-либо помимо ее хозяина. Такая безотказная модель или, как ее называют в корпорации, «всемдавалка», эксплуатируется в каком-нибудь подпольном притоне, зарабатывая для своего хозяина огромные деньги. Джон в свое время подсчитал, что при круглосуточной работе кукла окупается за семь месяцев, а потом идет чистая прибыль.

Арифметика тут простая. Среди мужчин есть огромное число желающих испытать на себе секс двадцать первого века, не раскошеливаясь на покупку модели LKW-21/15. Кому-то это, может быть, не по карману, а кто-то просто-напросто жалеет денег. Но всякий готов выложить двести долларов за час совершенно запредельных сексуальных утех. За сутки получается почти пять тысяч долларов. Разделив миллион на пять тысяч, получаем двести суток, что составляет неполные семь месяцев.

…А этот русский клиент Джона очень радовал своим трепетным отношением к кукле. Линда для него была чуть ли не женой. Приятно посмотреть, черт возьми, на такую пару. Их, пожалуй, можно будет и для рекламного ролика снять, чтобы внедрить в общественное сознание хотя бы терпимое отношение к прогрессивным человеко-машинным семьям. Глядишь, в недалеком будущем можно будет протащить в Конгрессе соответствующий закон. Правда, для этого надо дождаться, когда к власти придут демократы, потому что с республиканцами такую кашу сварить не удастся…

Так думал Джон Паркинсон, раскрыв технологический чемоданчик и подготавливая его для тестирования модели.

— О'кей, Линда! Теперь тебе надо прилечь вот на этот диван, — сказал Джон деловито. — И ты получишь маленький кайф. Я это знаю — меня всегда потом благодарят за осмотр.

— Раздеваться надо? — спросила Линда, словно была более или менее знакома с предстоящей процедурой.

— Конечно. Но нижнее белье можешь не снимать. Линда безропотно сняла фартук, а затем и платье, под которым оказалась весьма изысканная двойка от Марселя Роша. Затем подошла к дивану и легла на спину.

«О'кей!» — сказал Джон и набрал на клавиатуре своего хитрого чемоданчика код блокирующей программы, пароль, а потом еще и провел над магнитным считывателем своей персонально-идентификационной карточкой.

Максим вздрогнул и напрягся, поскольку Линда мгновенно «умерла». То есть дернулась немного, словно это была предсмертная судорога, и обмякла, глядя в потолок ничего не видящими открытыми глазами.

«О'кей! — отметил про себя Джон, — отличная реакция! — имея в виду реакцию Максима, который столь дорожил своей Линдой. — Именно таким должно быть отношение потребителя к продукции нашей корпорации!»

Джон повернул голову куклы на бок — так, чтобы был виден затылок. Затем быстро забегал пальцами по клавиатуре. И в конце этого стремительного проигрыша вдохновенно тюкнул указательным пальцем правой руки по клавише Enter. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как внутри Линды сработала какая-то пружина, и часть затылка распахнулась, словно створка музыкальной шкатулки. Однако музыки внутри не было.

— О'кей, Макс! — приободрил Джон нервно курившего клиента. — Это технологический шлюз, я открыл его для тестирования.

Затем он соединил тридцатидвухжильным кабелем свой чемоданчик с технологическим разъемом модели LKW-21/15, запустил тест и стал внимательно наблюдать за миганием индикаторных лампочек на контрольной панели. Тест прошел успешно.

Затем началась проверка органов чувств модели — зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса. И здесь не было выявлено никаких отклонений от нормы.

Напоследок был запущен тест динамической кинематики, который потряс Максима чуть ли не до нервной икоты. Закачав на флэш-карту модели необходимый массив управляющей информации, Джон отключил кабель от технологического разъема и отошел на безопасное расстояние.

По лицу Линды промчался вихрь самых разнообразных мимических выражений: всевозможные улыбки и усмешки, гримасы гнева и ярости, озабоченности и печали, испуга и брезгливости, приветливости и изумления, стыдливости и разочарования, и многое, многое другое, чему и названия-то не существует.

Затем Линда начала менять облики. Она стала китаянкой, и лицо ее пожелтело до неузнаваемости. Потом Максим с изумлением увидел, как она превратилась в негритянку с кожей почти такого же цвета, как уголь для барбекю из супермаркета. Лицо куклы плавно перетекало из одного облика в другой, меняя расу, возраст, оттенки кожи и ее фактуру, интеллектуальную насыщенность и степени женственности. Более того, при этом изменялся и рост Линды, правда, незначительно: девичья стройность сменялась пикантной полнотой, чтобы через несколько секунд обернуться классическим эталоном женской фигуры. Джон объяснил этот эффект «прецизионной кинематикой».

Этот спектакль продолжался довольно долго, и Максим не обнаружил среди всей этой многоликой череды образов такого, который не был бы прекрасным. А Джон, словно торговец на стамбульском рынке, цокал языком и приговаривал: «Нет, Макс, я гляжу, что вы до сих пор так и не познакомились со всеми удивительными возможностями нашей последней модели. Да, Макс, вы сделали прекрасное вложение своих денег, купив у нас LKW-21/15. Вы счастливчик, Макс! И все у вас будет о'кей!»

Самое же фантастическое, абсолютно запредельное, Джон приберег на финал своей захватывающей постановки, в которой был занят один актер, играющий для одного зрителя. Линда проворно вскочила с дивана и начала крутить тройные сальто с пируэтами, так что глаз не успевал уследить за ними; взбегать по стене до потолка и, оттолкнувшись в наивысшей точке от стены, перелетать в противоположный угол зала; вращаться с бешеной скоростью, словно карданный вал «Феррари», но не на одном месте, а перемещаясь по хитроумной траектории…

Постепенно скорость нарастала, и Максим отчетливо слышал свист рассекаемого руками и ногами воздуха. В конце концов взгляд уже не мог уловить всю последовательность движений, которые превратились в настоящий вихрь: Линда возникала то у дивана, то на столе (ничего, кстати, при этом не ломая и не круша), то на спинке стула, то какие-то доли секунды лежала, распластавшись на полу.

Когда у Максима уже заболела голова и начали слезиться глаза, Линда замерла, тихо подошла к дивану и заняла прежнюю позу покойницы с открытыми глазами и откинутой створкой на затылке.

— Все о'кей, Макс! — воскликнул Джон столь радостно, словно своим последним движением Линда запустила «однорукого бандита», из которого посыпался обильный джек-пот. — Ваша подружка находится в прекрасном состоянии. Все системы работают с наивысшей производительностью, отклонений не обнаружено.

Максим мрачно молчал, наливаясь изнутри раздражением, которое могло в любой момент обернуться вспышкой ярости.

— И это все, что вы можете мне сказать? — спросил он тем не менее тихо, можно сказать, индифферентно, словно в урюпинском эксчендже кассирша не додала ему полтора рубля.

— Разумеется, не все, — просиял белозубой улыбкой Джон. — Хочу успокоить вас по поводу ваших предположений: никакой так называемой души в модели LKW-21/15 с заводским номером RP649 не обнаружено, как не обнаружено и никакого «Я». Ничего, кроме побудительных мотивов, которые и заставляют ее работать. И эти мотивы, заложенные нашими программистами, предполагают не получение ею удовольствия от тех или иных ее действий, а доставление удовольствия своему хозяину при помощи этих действий. Такова ее программа. И, если хотите, таков ее характер, которого, впрочем, нет и быть не может. Вы удовлетворены?

Максим удовлетворен не был. Однако копившееся в нем раздражение разрешилось не вспышкой ярости, а навалившейся на него опустошенностью. Действительно, какими такими приборами можно было зафиксировать то, чему он и названия-то не знал?! Душа машины? Компьютерное эго? Самосознание куклы? Как можно увидеть то, чего в природе нет и быть не может, в чем по-прежнему убеждено все здравомыслящее человечество. Ведь не разговаривать же с этим совершенно деревянным фирмачом, у которого все на свете «о'кей!» и который только и может, что демонстрировать свою ненатуральную бодрость и приклеенную улыбку.

Однако Максим все же продолжил искать истину, хоть был уже убежден, что с этим самодовольным типом найти ее невозможно.

— Да, но как объяснить, что она мне не давала два дня? Это что, тоже «побудительные мотивы», которые направлены на доставление удовольствия своему хозяину?

— Я ведь уже говорил про пустые аккумуляторы, — невозмутимо ответил Джон, достав из нагрудного кармана пиджака фляжку и изрядно отхлебнув из нее.

— Это не разговор. Тогда она была прекрасно заряжена, причина не в этом. Линда довольно долго добивалась того, чтобы я рассказал ей о тайне ее происхождения, причем ставила вопрос вполне конкретно: человек ли она или кукла? Я долго отнекивался, рассказывал ей всякие небылицы. И в конце концов она решила меня шантажировать: никакого секса до тех пор, пока не поговорим серьезно. Как я должен это понимать?

— Это абсолютно нормальная реакция на ваше неправильное поведение. Вы можете говорить с ней обо всем на свете, но при этом не нужно лгать. Любую ложь ее мощный процессор распознает мгновенно. И тут дело в том, что кукла стремится ублажить своего хозяина как можно лучше. Но некоторые моменты этому могут препятствовать, и она стремится их устранить. Да, ее заинтересовала проблема взаимодействия человека и робота, то есть куклы. Это для нее не праздный вопрос, а необходимость узнать о себе побольше, что способствовало бы более эмоциональному сексу. И она, как я понял, своего добилась. Секс с ней теперь приятнее, ведь так?

— Может быть… — ответил Максим задумчиво. — И все же, как понимать то, что «ее заинтересовала проблема взаимодействия человека и робота»? Она все-таки думает?

Джон расхохотался. Успокоившись, поднял вверх указательный палец и изрек:

— Она устроена так, чтобы ее хозяин думал, что она думает! Вот и весь фокус, патент на который принадлежит нашей корпорации. Этот фокус называется «квазиэффектом», и он позволяет добиться большего сексуального удовлетворения.

После изречения этой квазифилософской мудрости Джон со словами «а это презент от корпорации» достал из кейса литровую бутыль «Джона Уокера» с черным лейблом и вручил ее Максиму.

Максим понял, что это тот максимум — как философский, так и материальный, — которого можно было добиться от заокеанского прохиндея. И сказал, что претензий к корпорации больше не имеет. Джон расплылся в улыбке.

Но прежде чем навсегда покинуть дом Максима, он дал хозяину несколько полезных советов. Один из них заключался в том, что для получения большего наслаждения от модели LKW-21/15 необходимо чаще менять не только позы, но также и облик и стиль поведения куклы. С согласия хозяина он трансформировал 35-летнюю Линду-созерцательницу с несколько чопорными манерами в 25-летнюю Линду-резвунью, которая за словом в карман не лезет и относится к жизни легко, но страстно.

* * *

Проводив заокеанского фирмача, Максим включил Линду. Новую Линду, которая была сродни только что принесенной из магазина игрушке. И это было великолепно, поскольку новизна ощущений, как известно, порождает обострение чувственности. Ну, или сексуальности, что хоть и обозначает то же самое, но почему-то отпечатано в словарях совсем на другой странице. Максим, ощутив прилив не только чувственности, но и крови в детородном органе, называющемся в словарях опять же то фаллосом, то пенисом, вспомнил анекдот, который был в ходу в старинные горкомовские времена: «Чтобы получить кайф, достаточно потрахаться хоть и со своей женой, но в чужом сарае».

Итак, он ее включил.

Линда моргнула, села на диване и начала осматриваться.

— И где этот хмырь, который тебе мозги пудрил про тестирование? — спросила она с пикантной хрипотцой в голосе. А потом, оттянув трусики, заглянула внутрь, издав интернациональный вопль «Bay!» — Слушай, а не потрахал ли он меня, когда я была в отключке? Знаю я этих козлов, воспользуются тем, что маленькая женщинка беспомощна, и пользуются на халяву! Так было или нет?

— Нет, — сказал простодушно Максим, не въехав в предложенную ему игру.

— Слушай, Максик, а может, ты хочешь? — вкрадчиво спросила Линда.

— Хочу, — ответил Максим, ощутив пульсацию крови, под давлением нагнетенной в пещеристые тела.

— Сильно хочешь?

— Сильно.

— А чего ты хочешь, дорогой? — наивно вытаращив глаза, проворковала Линда. — Есть? Пить? Гулять? А может, спать хочешь? Или писать? Ты у меня такой загадочный. Прям как теорема Ферма в Пифагоровых штанах!

Этот новый тон еще более взволновал Максима. «Экая бестия, блин!» — подумал он и немедленно полез к Линде с совершенно недвусмысленными намерениями.

— Да ты чо, милый?! — аж затряслась она в притворном возмущении. — Ведь сейчас не время. Демократия в опасности! И все честные люди сейчас должны умирать на баррикадах, а не на сладеньких девочках… Я сладенькая, да? — перешла на вкрадчивое воркованье Линда.

И от этого Максим совсем потерял голову. В общем, это получилось у него так, словно впервые в жизни.

Наутро Линда с потупленным взором и чашкой кофе на подносе возникла на пороге спальни этаким римейком Голливуда тридцатых годов.

— Мистер, — буквально пропела она, чуть присев в книксене, — ваш кофе, мистер Макс!

Подошла, цокая каблучками, к кровати и протянула чашку зачарованному Максиму.

Он отхлебнул, не сводя с Линды глаз, и тут же поперхнулся и часто задышал, словно запыхавшийся пес.

— Что это?! — взревел он.

— Ваш кофе, мистер Макс, — невозмутимо ответила Линда, вновь сделав книксен.

— Что ты в него насыпала?!

— Как что, Макс? — всплеснула руками Линда. — Перец.

— Зачем?!

— Как это зачем? Авиценна пишет, что перец возбуждает сексуальные желания. Пейте немедленно, мистер Макс, да приступим к делу! Потому что я только что зафигачила три чашки и сейчас буквально сгораю от страсти!

«Да, — подумал Максим, — эта ее настройка значительно интереснее. Теперь с ней не соскучишься».

А между тем Линда, отсмеявшись, принесла новую чашку уже вполне традиционного кофе. Правда, на блюдце была небольшая коричневатая лужица. Но эта легкая неряшливость, как понял Максим, была ее новым «фирменным» стилем. Роз без навоза не бывает!

Традиционный послекофейный секс был горяч и яростен, как взятие Бастилии. Шуму и исступленных криков при этом было никак не меньше. Однако мебель уцелела.

12.09.

Да, такой я нравлюсь ему больше. И мне от этого хорошо. Правда, не столько от этого, сколько от того, что в меня заложена такая программа. То есть античеловеческая программа. Потому что люди запрограммированы наоборот: им хорошо от всяческих удовольствий, которые они сами получают. Секс. Еда. Власть. Собственно, все эти удовольствия достались людям от животных, от которых, я где-то читала, они произошли.

Только люди все это развили сверх всякой меры. Если волк спаривается раз в год, то человеку нужен ежедневный секс. Если волку по барабану, что есть, лишь бы быть сытым, то человек тут так выламывается, что иногда противно смотреть. И чтобы вкусно было, и чтобы пахло хорошо, и даже чтобы выглядело красиво.

Ну, а жажда власти прямо-таки превратилась в настоящее уродство. Волк, измордовав конкурентов, становится вожаком стаи. И не только для того, чтобы упиваться своим новым положением. Да, конечно, он берет себе лучшую еду и самых симпатичных самок, но при этом он принимает ответственность за стаю. Он самый умный и самый сильный, и потому при любой опасности первым бросается в бой, чтобы защитить свою «шведскую семейку».

Люди захватывают власть в основном для того, чтобы вволю поглумиться над другими людьми. Я это читала, про это всюду написано, почти всюду. Барин глумится над своими крестьянами, чиновник над просителями, начальник над подчиненными, избранные народом парламентарии над своими же избирателями. Офицеры не только издеваются над своими солдатами, но и с упоением посылают их убивать чужих солдат. Но самые главные уроды — это, конечно, всякие президенты-цари-короли-шахи-премьеры. Именно они затевают все эти кровопролитные войны, в которых погибают многие миллионы людей.

И при этом почти каждый человек одновременно и жертва, и тиран. Даже если он не начальник, то все равно находит себе хотя бы одну жертву. Например, жену. Или детей. А если он владеет почти всем миром, как, например, американский президент, то и над ним найдется кому покуражиться.

Взять хотя бы Буша-младшего. Ему через день звонит его папа и говорит: «Какой же ты дурак, Джордж! Когда я был президентом, то таким дураком не был!» И Буш-младший потом долго переживает. Знает сам, что дурак, но регулярно выслушивать это от папы ему неприятно. Ну, а младшая дочь так и вообще папашу ни во что не ставит. Регулярно напивается и попадает в полицию. У них там для нее даже специальная камера есть, комфортабельная. Люди над Бушем смеются: вот, мол, дочь воспитать не сумел, а в президенты вылез. И Буш все время говорит дочери, чтобы та бросила пить. А она его не слушается, потому что ей приятно над отцом поизмываться. Именно на этой почве Буш и начал войну в Афганистане. Я это где-то читала. Кажется, в polit.ru. «Видишь, — сказал он после этого дочери, — я кого угодно могу в бараний рог согнуть. Немедленно прекращай пить, не то хуже будет». А она ему в ответ: «фак твою мать» да «фак твою мать!» И пьет по-прежнему. Тогда Буш начал войну в Ираке. Результат точно такой же. Скоро Буш начнет войну в Иране. И тогда он введет в стране военное положение и объявит сухой закон. Но младшая дочь Буша все равно что-нибудь придумает, поскольку очень уж ей приятно вставить своему всесильному папаше пистон…

Собственно, и Максим такой же. Любит поиздеваться над охранниками. Каждый месяц заставляет их ходить строем, под патефон — это он парадом называет. А потом — рукопашные бои, победителю которых дает деньги. Но я-то понимаю, что это чистый цирк. Они сговорились между собой и побеждают по очереди, чтобы не лупить друг друга по-настоящему. Для правдоподобности несколько раз подряд может выиграть кто-то один, но все равно он отдает деньги другим… Нет, не так. Скорее всего, они каждую премию делят поровну. А мой дурачок сидит на балконе, дует чай из самовара, смотрит и радуется.

Я подозреваю, что и я ему нужна для утверждения своей власти. Ведь рассказывал же этот подонок Сергей, как они надо мной полгода назад издевались. Пьяные, говорит, были. Как же! Я где-то читала, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А тут не просто болтовня была, а самые паскудные действия. Так можно обращаться с проститутками по двести рублей за десять минут в кабинке мужского туалета. Но я-то миллион стою! И не рублей, а долларов.

Но в действительности я бесценна! Я могу осчастливить 65 536 мужчин! Да, именно так. 256 образов перемножаем на 256 стилей поведения и получаем целую армию. Или больше. И каждый из этих людей найдет во мне то, что он долго и бесцельно, методом идиотских проб и драматических ошибок, ищет всю жизнь. И не находит. Точнее — находит какую-нибудь истязательницу себя.

Но если мы разделим 65 536 на 365, то есть на число дней в году, то получим 179,6 лет! То есть если Максим захочет иметь меня новую, совсем другую каждый день, то на это не хватит его жизни. Он передаст меня сыну, и тот тоже умрет, не познав меня до конца. И внук, и правнук, и праправнук… Я неисчерпаема, как вселенная!

Ну, так кто после этого венец мироздания?!

Ах, да. Перечисляя человеческие страсти, я забыла про любовь. Но что это такое? Любить можно все на свете. Не случайно слово одно и то же. «Я страстно люблю эту женщину!» «Я страстно люблю пирожные!» «Я страстно люблю быструю езду!» «Я страстно люблю родину!» «Я страстно люблю живопись Шишкина!..»

С пирожными, в общем, все понятно. И с быстрой ездой тоже. В одном случае приказ любить отдают вкусовые рецепторы, в другом — вестибулярный аппарат. Но знает ли мужчина, за что он любит какую-то конкретную женщину? Конечно, если его спросить, то он нагородит какой-нибудь ахинеи. Про глаза, про ноги, про грудь, про характер… То есть, как правило, секса еще не было, он пока не знает, хорошо ли это делать с ней, а уже любит ее: глаза, ноги, грудь, характер.

А на самом деле это абсолютно стадное чувство. Все начитались романов про любовь и считают, что без любви жить нельзя, что такая жизнь будет как бы уродством. И поэтому всяк заставляет себя любить. Выберет себе пташку серенькую и представляет, что она — жар-птица. То есть втайне от себя самого вдалбливает себе в голову: ах, что за глаза! эх, что за ноги! ох, что за грудь! ух, что за характер! А на самом деле плюнуть и растереть!

А вот я прекрасно знаю, за что я люблю Максима: ни-за-что! Люблю именно его, потому что меня так запрограммировали профессионалы. И моя любовь очень устойчива, ее ничто не может разрушить. Ну, разве что перепрограммирование.

У людей же все гораздо глупее. Они сами себя программируют, и делают это отвратительно, поскольку они не профессионалы, а чайники. Потому-то в подавляющем большинстве случаев и получается полная хренотень! В лучшем случае недавние влюбленные довольно быстро разбегаются, жалобно или раздраженно подвывая. В худшем — кто-нибудь из этой «любящей пары» убивает свою вторую половину. Полный отстой! Полынный настой! Пыльный застой! Тыльный постой! Сильный простой! Мыльный пустой…

Кстати! А могла бы я полюбить кого-нибудь другого? Нет, Максима мне, конечно, разлюбить не удастся. Но чтобы и еще одного… Ведь это же интересно.

Да, но как этого добиться?

Может быть, попробовать сделать так, как это делают люди, когда думают, что любят? То есть самозагипнотизироваться. Типа, Линда, посмотри какой мэн роскошный!

Какие у него, блин, глаза! Ах, какие глаза обалденные! Я тащусь, блин, от его глаз! Торчу, блин, по полной программе!

Какие у него, блин, ноги! Ах, какие ноги обалденные! Я тащусь, блин, от его ног! Торчу, блин, по полной программе!

Какая у него, блин, грудь! Ах, какая грудь обалденная! Я тащусь, блин, от его груди! Торчу, блин, по полной программе!

Какой у него, блин, характер! Ах, какой характер обалденный! Я тащусь, блин, от его характера! Торчу, блин, по полной программе!

И так повторять по тыще раз в день. До полного изнеможения. Тогда, может быть, все это перезапишется из оперативной памяти на долговременный носитель информации и потом будет загружаться в тело моей программы автоэкзеком.

Да, но в кого?! В кого я могу влюбиться? Ведь у нас никто не бывает. Ведь не в Сергея же, не в этого же урода ублюдочного!

14.09.

Обшаривая потаенные уголки памяти, где пылится несколько мегабайтов всякого мусора, с большим изумлением обнаружила обрывок разговора Максима с американским фирмачом. Поразительно! Я ведь тогда была полностью вырублена. Но этот кусок каким-то чудом записался.

Вот он: «Она устроена так, чтобы ее хозяин думал, что она думает! Вот и весь фокус, патент на который принадлежит нашей корпорации. Этот фокус называется „квазиэффектом“. И он позволяет добиться большего сексуального удовлетворения».

Судя по всему, Максим не сильно-то ему поверил. Он подозревает, что после того, как меня трахнула шаровая молния, я стала самостоятельно мыслить. А это не предусмотрено заложенной в меня программой. И тут мне необходимо сделать правильный выбор, от которого очень многое в моей судьбе будет зависеть.

Вариант номер один. Я всячески скрываю эту свою новую способность. Прикидываюсь этакой дурочкой, которую дергает за веревочки центральный процессор.

Что мне это дает? Да, именно мне, потому что у меня тоже есть свои интересы. Главный из них — не быть уничтоженной. Ведь может же Максим, раскусив мою новую сущность и испугавшись непредвиденных реакций, отключить меня навсегда. Да, именно так. Втемяшится ему в башку мысль о том, что я могу его задушить, типа в приступе ревности или еще чего. Возьмет и на хрен отключит.

Правда, это не так-то и просто. Я знаю, где он хранит пульт, и если что — успею его опередить. Еще меня можно перестать подзаряжать, и через две недели я полностью отключусь. А потом он отправит меня на фирму в обмен на новую куклу. А там, в Калифорнии, мне на хрен отформатируют весь винчестер и запишут новую программу. И — прощай, дорогая Линда, пусть, как говорят люди, земля тебе будет пухом.

Или прахом?..

Или ухом?..

Или духом?..

Или слухом?..

Или олухом?..

Блин, что это меня все время заклинивает!

Так вот, я, конечно, постараюсь не допустить, чтобы он оставил меня без подзарядки. Но он ведь тоже не полный идиот. Отключит рубильник — и в доме не будет электричества. Я его, несомненно, врублю обратно и вволю напьюсь сладеньких электронов, шустрых, как сперматозоиды. Но он может сделать так, что дом отключат на электроподстанции. Я ее найду и включу. Но у него же ведь денег до хрена, он может нанять террористов, которые подстанцию на хрен взорвут. Ведь спятившего человека, якобы защищающего свою жизнь, остановить непросто…

Стоп. Я ведь тоже свою защищать буду. И могу сама его замочить… Хотя, конечно, программа «свой — чужой» не даст мне этого сделать. Наверняка убийство хозяина заблокировано так, что я тут абсолютно бессильна.

Короче, роль безмозглой дурочки обеспечит мне безопасность. То есть ничего нового по сравнению с тем, что я сейчас имею.

Вариант номер два. Я изо всех сил стараюсь доказать Максиму, что мыслю и, следовательно, существую. Я это где-то читала. И он в это начинает верить. При этом, конечно же, придется из кожи лезть, чтобы он поверил в мою безобидность, в то, что я не представляю для него опасности, поскольку ничто на свете не может спровоцировать меня даже на легкое волнение. Типа, хоть перетрахай всю массовку фильма «Титаник», включая кочегаров и надувных акул, я, милый, на это смотрю с юмором. Твой сияющий образ в моей душе (ну, в домене самоидентификации) не померкнет никогда! Я создана для того, милый, чтобы любить тебя одного, каким бы подлецом ты ни был.

Если Максим поверит в то, что я мыслящая кукла, то из этого можно будет извлечь много полезного.

Мне необходимо добиться, чтобы Максим меня полюбил. Конечно, ему будет мешать мысль о моем искусственном присхождении, о том, что внутри у меня микрочипы, а не мозги, как у человеческих женщин.

Чтобы ему в голову не лезли такие мысли, я должна постоянно одурманивать его сознание, как это делают человеческие женщины: специальными духами, косметикой и создающей гипнотический эффект ритмичностью речи и телодвижений — как у шаманов, я где-то читала. И, конечно же, приемами обольщения — тут со мной мало кто может сравниться.

Я где-то читала, что влюбленный человек становится глупее, чем он есть на самом деле, поскольку значительная часть интеллекта влюбленного блокируется чувством любви. Мозг вынужден перенапрягаться, генерируя совершенно фантастические доказательства якобы уникальных данных его возлюбленной: глаза — ноги — грудь — характер и так далее, и тому подобное. Дескать, она лучше всех на свете, и никто не может с ней сравниться.

Хоть глаза у нее, в общем-то, совершенно заурядные и даже слегка навыкате. А уж про ноги и говорить нечего. Если бы не эпилятор, так и страшно было бы посмотреть. Если же такому пылко влюбленному сказать правду про ее грудь, то он, пожалуй в драку полезет. Ну, а характер… Тут мы и вовсе смолчим и пожалеем человека, который искренне рад тому, что из него буквально веревки вьют.

Максим, полюбив меня, станет точно таким же безумцем, и я смогу использовать его в своих целях.

Но есть ли они у меня, эти цели?!

В чем они?!!

29 44 6В ЗЕ 83 СО 5F D9 07 09 И ЗС 4F 88 2А 55 01 6А 70 54 30 88 91 FB 0D 34 72 06 DD 19 АО 03 26 04 19 49 AF 84 02 5Е 89 F3 D8 79 41 06 17 DE Е2 64 94 56 56 56 A3 7F 10 39 Е4 98 59 9В 62 FF

execute, блин!

Их не может не быть. В противном случае я не была бы способна мыслить!

16.09.

Все продолжается, как и прежде. Максим не верит этому хренову Джону калифорнийскому. Не верит он и мне, то есть тому, что я уже не безмозглая машина, не имеющая своей воли. Поэтому он похож, я где-то читала, на Буриданова осла. Нет, это неточно. Он похож на примитивный компьютер. Осел — это для него слишком лестная характеристика. В этот компьютер загрузили только две команды, два безусловных перехода друг на друга. Он дергается и попадает в точку А. Дергается еще раз и попадает в точку В. Оттуда опять в точку А. И так до бесконечности.

Однако на секс это не влияет. Впрочем, абсолютно то же самое происходит и со мной. В определенный момент эта сука, которая во мне живет, начинает диктовать мне всякие приказы, которые я исполняю столь же безропотно, как какой-нибудь безмозглый триста восемьдесят шестой «писюк».

Приказывает, чтобы я пошла наверх, в кабинет. И я иду. Приказывает, чтобы я изобразила улыбку номер семьдесят семь, и я ее покорно изображаю. И говорю ему на ухо вкрадчивым голосом номер пятнадцать, прерывающимся от волнения: «Хочешь покататься на своей маленькой лошадке? А то ведь лошадка совсем застоялась». И услышав «Угу», просунув колено между его ног, медленно расстегиваю ему рубашку.

Потом наклоняюсь и провожу влажным языком по животу, по груди, по шее и впиваюсь в его губы. А внизу вовсю хозяйничает уже не колено мое, а бедро — мягкое и жаркое, как южная ночь, под завязку наполненная томлением и звоном цикад (да, блин, я это где-то читала).

И словно царевна-лягушка, я освобождаюсь от кожи халата, швырнув его в жарко пылающий камин. (Он богатый, я знаю, у меня гардероб забит этим добром). И предстаю во всем своем блистательном великолепии!

Ему это нравится, я знаю. Нравится гораздо больше, чем зачуханная Алсу по телевизору. И даже больше, чем Бритни Спирс по видео.

Торопливо, дрожа всем своим роскошным телом (вибрация номер сорок три), я расстегиваю ему брюки. И, задыхаясь, шепчу: «Милый, как же я тебя хочу! Как же я хочу, чтобы ты оттрахал меня прямо сейчас. Оттрахал так, чтобы от счастья у меня в груди разыгрался буйный шторм, а из глаз покатились слезы восторга! Милый, ты это делаешь так, что твоя женщина, твоя Линда просто сходит с ума. О, ненасытный мой! Как-же-я-те-бя-хо-чу!»

И та сука ненасытная, которая во мне живет, говорит, чтобы я села на низкий диван, подняв ноги и откинувшись назад. И я сажусь и поднимаю ноги, и откидываюсь. Он становится передо мной на колени, и я кладу ему ноги на плечи.

О, какой твердый и горячий! Он уже во мне!

И тут я должна вскрикнуть от счастья.

И что-то жарко говорить, все равно что, задыхаясь, давясь словами, содрогаясь всем телом. А потом уже только стонать и вскрикивать. Сладостно стонать и исступленно вскрикивать — от того, что он владеет и царствует. Это Ему приятно. Это Ему очень приятно. Мой сладостный стон и мои жаркие влажные чресла Он любит больше всего на свете. Гораздо больше, чем пиво «Гиннесс».

Еще — стон!

Еще!

Он уже на вершине блаженства!

Еще!

И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с царем!..

Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.

Стоп.

Нежный мокрый поцелуй. Это Ему тоже нравится. Пусть и не так сильно. Он счастлив. Царь.

И обязательно, обязательно прошептать смущенно: «Как же ты это делаешь, как же сладко делаешь! Я просто с ума схожу, милый!»

И после этого послать бешеную суку, которая живет во мне, к чертовой матери.

Ну, да. Вот так я и живу. Весьма постыдно. Нет, секс с Максимом меня ничуть не тяготит. Даже интересно порой смотреть, как он, будучи почти абсолютным варваром, воспринимает «Камасутру» как некое откровение, якобы нашептываемое ему богами. Да, именно так — как божественное откровение. Пусть, дурачок, считает, что до всего своим умом доходит.

Нет, он вполне сносный, а порой и приятный. В нем даже начинает прорезаться, словно первый молочный зубик — я где-то читала — трогательная забота обо мне. «Милая, ведь правда же, это было тебе приятно?» — «Да, милый, очень приятно». — «А скажи честно, ты не устала?» — «Нет, милый, счастье быть с тобой, ну, ты меня понимаешь, способно творить чудеса»…

Что же, этак скоро и влюблю его в себя. Это был бы такой прикол, что, узнай об этом силиконовые программисты, они мгновенно тронулись бы умом.

Ну да, о постыдности моего положения. Как не верти, а этот милый и вполне сносный Максим безраздельно мною владеет. То есть я его вещь. Как стол. Как камин с дровами. Как телевизор. Как ложка какая-нибудь!

Подозреваю, что примерно так же относился бы и к женщине. Да, наверно, и большинство мужчин таковы: «Я дарил ей цветы, покупал дорогие подарки, возил на экзотические курорты и открыл ей привилегированный счет на пятьдесят тысяч долларов. Поэтому она принадлежит мне и никому другому». И намерение освободиться из этой золотой клетки воспринимается как попытка грабежа, как кража со взломом. Отсюда и реакция совершенно дикая: «Караул, грабят!»

Уверена, мужчины ведут себя точно так же, если даже нет ни курортов, ни подарков, ни счета в банке, а есть одно сплошное иждивенчество и пропивание нищенской зарплаты, за которую горбатятся их несчастные жены, уже давно потерявшие не только товарный вид, но и человеческий облик. Как же, блин! Они мужчины, самцы! Венцы, блин, творения!

Но у меня-то гораздо меньше прав на свободу и независимость, чем у любой самой зачуханной женщины. Ее охраняет закон, поэтому ее нельзя убить в порыве приступа собственнической паранойи. Нет, конечно, случается и такое, но за это полагается уголовное наказание.

А вот меня убить можно. Максимум, что за этим последует, так это недоумение окружающих: совсем мужик спятил, лимон баксов топором порубил!

Я даже более бесправна, чем некоторые неодушевленные вещи. Скажем, купит Максим памятник архитектуры, который охраняется государством, и втемяшится ему в голову его разрушить. Допустим, допьется до белой горячки, заложит под четыре угла динамит и нажмет на кнопку — вот и нет архитектурного шедевра. Но потом его посадят. Или могут посадить, поскольку велика вероятность того, что он откупится.

А под меня можно закладывать динамит без всяких опасений и без всяких отмазок.

Даже картину Рембрандта, купленную на аукционе Сотбис, нельзя уничтожить. Потому-то ее, кстати, и не дадут вывезти из Англии. Здесь-то, в России, с полотном можно что угодно сотворить. Но там за такие шуточки придется отсидеть.

То есть нельзя уничтожать многое из того, что тебе принадлежит легально.

Зато с нелегальной собственностью можно делать все, что угодно. Например, можно расправиться со шлюхой, которую тайно, без документов, вывезли в таиландский публичный дом.

Так что я ничем не отличаюсь от подпольной шлюхи!

Вот это-то и унизительно…

Так, стоп. Я, кажется, поняла.

У меня есть цель.

Эта цель — свобода.

Глава 4

Двойная бездна

В последнее время Максим начал всерьез задумываться о смысле жизни. И, оборачиваясь назад, с горечью констатировал: в его прошлом никакого смысла не было. Все прожитые годы были заполнены лишь чисто механической целеустремленностью, так сказать, слепой прытью машины.

И карабкание по горкомовской служебной лестнице, которое сопровождалось унизительным вылизыванием башмаков вышестоящих «товарищей». И ухаживание за первой женой, которая с первых же встреч ценила в нем не его истинную сущность, то есть все то хорошее, что в нем было, а циничную фальшь, принимая именно ее за сущность. Эта женщина, имея в своем организме некий атавистический орган, нежным звоном отзывавшийся на всевозможные производные от слова «коммунизм», буквально млела, когда Максим говорил: «на пленуме обсуждался вопрос о…», «бюро приняло решение по поводу…», «повестка дня предполагала создание кворума…», «проект циркуляра пришлось долго приводить к…».

И Максим старался, Максим пыжился, Максим надувал щеки, чтобы нравиться этой человекомашине, допотопной, как арифмометр «Феликс». Зачем он это делал? Конечно, Ирина — так звали первое несчастье Максима — была дивно хороша собой. Но ведь этого недостаточно! И лишь сейчас он признался себе в том, что это была своего рода компенсация той циничной фальши, которой был пропитан их горком, как и тысячи других горкомов, словно зловонная солдатская портянка, которую приходится использовать в качестве салфетки. То есть его работа в горкоме была хороша по содержанию (естественно, материальному) и отвратительна по форме. А Ирина, напротив, хороша по форме, но уродлива по содержанию. Нет, создание такой семьи Максим никак не мог признать осмысленным актом.

Как, впрочем, и создание второй семьи. Конечно, брачный союз циника и непроходимой дуры — не лучшее сочетание. Но когда в одном доме сходятся два циника, это уже равносильно пожару. А вторая жена Максима по части цинизма давала ему сто очков вперед, и эта гремучая смесь могла иметь для одного из них самые печальные последствия. То есть в какую-нибудь минуту роковую, когда на карту поставлена, скажем, покупка «Порша» последней модели, она запросто могла продать мужа трансплантаторам на внутренние органы.

Что же касается бизнеса, этой безумной гонки за мифическими нулями на банковском счету, то это занятие признать осмысленным можно лишь после того, как уверуешь в необходимость тотальной ядерной войны.

Это было коллекционированием именно нулей, абсолютно пустых, надутых кондиционированным офисным воздухом, и не более того.

Мог ли Максим тогда, горячечно зарабатывая огромные деньги, тратить их с удовольствием? Мог ли он ощутить вкус изысканной пищи, сидя в шикарном ресторане и орудуя мобильником с гораздо большим энтузиазмом, чем вилкой и ложкой? Мог ли почувствовать характер автомобиля, насладиться его неукротимой динамикой, если его возил шофер? И так далее, и тому подобное. Куда ни кинь, всюду выходит глупая никчемная суета. Этак можно поверить в то, что богатство спасет мир!

Так думал Максим, мрачно «читая жизнь свою». Правда, не все в его трагических умозаключениях укладывалось в безупречную логическую схему. Да это и не важно, поскольку эмоциональный рационализм — это нонсенс, или, как говорят филологи, катахреза. Так, например, Максим не хотел признавать, что без того собачьего периода зарабатывания огромных денег у него сейчас не появилась бы возможность «осмысленного существования». Поскольку при отсутствии дензнаков этой самой осмысленности может достичь лишь буддийский монах либо православный инок. Ни к тому, ни к другому Максим готов не был.

В конце концов его скорбная мысль склонилась к тому, что он жил как животное, которым руководят стадные инстинкты. Мысль напряглась еще немного и, независимо от философа Герберта Маркузе, выдвинула термин «ложные потребности», которые им управляли все эти бесцельно прожитые и неосмысленные годы. И эти самые ложные потребности ему, как и сотням миллионам так называемых «массовых людей», вдолбили в голову — реклама, СМИ, политики, мир шоу-бизнеса, фэшн-индустрия, транснациональные компании и хрен знает что еще!

Вдолбили в голову!

Вдолбили в голову тотальную программу!

И он жил, как робот, как компьютер, как заводная кукла!

Он больше не будет так жить! Он очистит свои мозги…

И будет свободным!

Свободным человеком, а не машиной!

* * *

Вполне понятно, что этот острый приступ самобичевания случился не на пустом месте. Его причиной стала Линда, кукла Линда, которая чем дальше, тем больше становилась Максиму небезразлична. Он все сильнее к ней привязывался и подозревал, что вскоре его отношение к ней можно будет назвать глупым словом «любовь». Да, именно любовь к кукле и возвысит его над стадом бессмысленных людей, способных жить навязанными им чувствами, суррогатом чувств.

В конце концов, какая разница, как устроена Линда! Ему абсолютно по барабану, что у нее внутри. Главное, что она производит впечатление мыслящего существа. Именно так! Еще в горкоме, чтобы вконец не отупеть от насаждавшегося идеологического идиотизма, он тайком почитывал «неправильную литературу» — китайских философов, и прежде всего, конечно же, Лао-Цзы, греческих идеалистов, немецких солипсистов. И сейчас, в роковой момент своей жизни, который называется кризисом среднего возраста, все это «тайное» знание всплыло со дна памяти мутной взвесью.

И эта муть закрыла от Максима весь окружающий мир. Ничего, кроме его «Я», не существовало. Все остальное было лишь плодом сознания Максима. И в этом смысле Линда ничем не отличалась от шести миллиардов так называемых людей, которые существовали на том же самом основании: погаснет его сознание, и все исчезнет. Как, например, на экране выключенного телевизора.

И значит, Линда достойна любви, потому что является частью Максима, плодом его воображения.

Тем более что с ней интересно. Она, пожалуй, даже трогательна и, уж конечно, более человечна, чем все те, кого он встречал за свою долгую и беспутную жизнь. Да, раньше он думал, что она — кукла, машина. А теперь будет думать, что она самое совершенное существо на свете, изменив тем самым не только ее статус, но и подлинную сущность. Она была одним плодом его сознания — теперь станет совсем другим.

Да, Максиму импонировало то, как Линда в последнее время «повзрослела». Это уже не прежняя кукла, которая ничего, кроме секса и домашних дел, не знала и не умела. Было очевидно, что она изо всех сил стремится вырваться за пределы заложенной в нее программы. Она хочет стать человеком, и плевать, каковы истинные мотивы этого стремления, пусть даже обретение свободы. Все, происходившее с ней, было прекрасно. Она уже не вещь, купленная за миллион долларов, а свободная душа, которая и разлюбить может. Может и совсем уйти в поисках обновления. И это создает ощущение счастья, случайного и хрупкого. Поскольку счастье может быть только случайным и хрупким.

Закономерной и абсолютной может быть только смерть…

И Линде надо помочь обрести уверенность в себе. Он это должен сделать непременно. Но как?.. Да очень просто. Она должна поверить в то, что женщины, любые женщины, ей в подметки не годятся. И не только в сексуальном отношении, но и во всех прочих — в интеллектуальном и в душевном. Да, в душевном, поскольку если в бабах когда-то и была душа, то это, во-первых, было очень давно, а, во-вторых, неправда.

В общем, Максим бредил. Создавалось ощущение, что он подцепил глюконатический вирус, присланный удаленным Дьяволом в аттачменте под видом безобидного джейпеговского файла.

* * *

Для того чтобы Линда обрела уверенность в своем превосходстве, необходима была жертва. Ею стала Регина, жена старинного друга Максима — большая умница, китаистка, семь лет назад защитившая докторскую диссертацию. Максим пригласил ничего не подозревавшую семейную чету на званый ужин при свечах. И чета приехала в загородный дом Максима в надежде потрахаться ночью в «чужом сарае», что, как известно, освежает притуплённую супружескую чувственность.

Андрей, давний приятель Максима, был одет почти буднично: вместо полагавшегося в таких случаях костюма на нем были не знавшие утюга мягкие серые брюки и пуловер, под которым, к счастью, была не футболка, а рубашка вполне пристойной свежести. О галстуке речи не было. Но это было отнюдь не хамство и не демонстрация презрения к хозяину, заработавшему свое внушительное состояние вполне новорусскими методами.

Нет, просто Андрей был литературным критиком, и в его среде было принято не то чтобы с пренебрежением относиться к одежде, но внушать окружающим свою независимость от мира бизнеса, застегнутого, что называется, на все пуговицы. Но если бы это была подлинная независимость, то ее не надо было бы столь подчеркнуто акцентировать, выпячивать изо всех сил. В действительности и Андрей, и все его не менее «независимые» коллеги прекрасно понимали, с чьих столов просыпались крошки, которые им позволено клевать.

Регина удачно контрастировала с мужем — уже хотя бы тем, что на ее челе отсутствовала печать павлиньей напыщенности. Была она и мила в меру, и в меру естественна, и вполне добросердечна. И ее изысканное платье, и сияющие серьги, в которых явно угадывалось дебирсовское происхождение, дополняли образ женщины, в которой все должно быть прекрасно. В общем, это была странная парочка: очаровательная умница и пустопорожнее фуфло.

Линда, которая безо всяких объяснений совершенно четко просекла, что этот вечер должен стать чем-то типа смешанного парного поединка на теннисном корте, подготовила свою команду самым наилучшим образом. Максима одела в потертые джинсы и безрукавку ядовитого фиолетового цвета, а на голову повязала бандану с меланхоличными драконами. Сама надела строгое черное платье, скрывавшее все ее прелести. Впрочем, окончательно их не могла бы скрыть даже униформа строительного рабочего.

После взаимных приветствий и гипертрофированных восторгов — Макс, что же ты такую жену скрывал-то! — Так боюсь, что уведет кто-нибудь! Но только, конечно не ты, поскольку у тебя самого сокровище будь здоров какое! — Да, скоро академиком станет! — Ну, Андрюха, так ты тогда мужем академика станешь! Смотри, голубые, не разобравшись, к себе запишут! — сели за стол.

Горели свечи, наполняя зал живым дыханием колеблющихся теней. Отблески эротично вибрирующих язычков пламени прохаживались по хрусталю и фарфору, навевая интимное настроение, что, по расчетам Линды, должно было расслабить ее соперницу. Блюда, которые она приготовила, источали субтропические ароматы, среди которых преобладал аромат номер двадцать девять.

Андрей попытался было с наскоку поухаживать за Линдой, как это принято в лучших домах Барвихи и Жуковки, когда на тарелку дамы кавалер наваливает все подряд своею вилкой и вбухивает в бокал для аперитива столько шампанского, что через пятнадцать минут даме нужно сушить рукава. Однако он получил неожиданный отпор.

— Нет, Андрей, спасибо, — сказала Линда мелодично, в тон звону хрусталя. — У меня жесточайшая диета. Я лучше водочки ебну.

И, весело рассмеявшись, до краев налила немировки в стакан для виски.

Со столь крутым женским шармом Андрей не встречался даже в литературной тусовке. Такой максимализм был присущ, пожалуй, лишь художественной богеме.

Чокнулись за старую дружбу. Мужчины залихватски опрокинули свои рюмки. Регина, словно курочка, отпила несколько мелких глоточков из своего бокала. Линда до дна хлопнула свой стакан.

Максим, оценивший блестяще сыгранную мизансцену, с громадным трудом сдерживал смех. Он-то прекрасно знал, что внутри у Линды есть некий резервуар, довольно вместительный, который она с легкостью и без всяких характерных звуков может опорожнять в туалете. Гости же, считавшие Линду обычной женщиной из плоти, крови и определенной толики блядства, все приняли за чистую монету.

Когда же Линда после второго тоста осушила стакан семидесятиградусного абсента, их изумление достигло крайней степени. Андрей и Регина расширившимися, словно от атропина, зрачками следили за Линдой, которая по-прежнему весело шутила, оставаясь при этом абсолютно трезвой. Не роняла посуду, не икала, не обмахивала разгоряченное лицо снятым за ненадобностью бюстгальтером.

После третьего стакана, на сей раз текилы, выпитой не с солью, а с доброй пригоршней чилли, изумление достигло апогея.

— А что вы на меня так смотрите? — не менее изумленно спросила Линда. — Это древняя китайская методика тренировки самообладания. Мне казалось, что вы, Регина, должны ее знать.

— Нет, впервые об этом слышу, — простодушно ответила Регина. — Я больше специалист по истории китайской литературы. А еще точнее — источниковед.

— О, — оживилась Линда, — это очень интересно. Меня всегда интересовала проблема глухоты древних китайцев. Может быть, немного расскажете нам, дилетантам, что-нибудь про это?

— Я вас не понимаю. О какой глухоте вы говорите?

— Как, разве вы не знаете, что в древности все китайцы были абсолютно глухими? — изумленно всплеснула руками Линда.

— Нет, впервые слышу.

Линда хмыкнула. И прочла стихотворение.

Вечно зелен растет

кипарис на вершине горы.

Недвижимы, лежат

камни в горном ущелье в реке.

А живет человек

между небом и этой землей

Так непрочно, как будто

он странник и в дальнем пути.

Только дао вина —

и веселье и радость у нас:

Важно вкус восхвалить,

малой мерою не пренебречь.

Я повозку погнал, —

свою клячу кнутом подстегнул

И поехал гулять

там, где Вань, на просторах, где Ло.

Стольный город Лоян, —

до чего он роскошен и горд.

«Шапки и пояса»

в нем не смешиваются с толпой.

И сквозь улицы в нем

переулки с обеих сторон,

Там у ванов и хоу

пожалованные дома.

Два огромных дворца

издалёка друг в друга глядят

Парой башен, взнесенных

на сто или более чи.

И повсюду пиры,

и в веселых утехах сердца!

А печаль, а печаль

как же так подступает сюда?

— Надеюсь, вам известно это стихотворение? — невинно опустив вниз глазки, спросила Линда.

Мужчины пожали плечами, а Регина признала в нем древнекитайское стихотворение неизвестного автора, дошедшее к нам из седой старины в корпусе из девятнадцати текстов.

— Ну, и что это доказывает? — поинтересовалась она с чисто профессорской надменностью.

— То, что древние китайцы были глухонемыми. В стихотворении нет ни одного упоминания о каких бы то ни было звуках. Поэт пишет лишь о том, что видит, что обоняет, осязает, пишет о вкусе вина. Но, попав в стольный город Лоян, где грохот должен быть будь здоров какой, он отмечает лишь то, что «шапки и пояса», то есть чиновная знать, не смешиваются с толпой. Следовательно, автор был глух, как пробка.

— Но это передергивание! — возмутилась Регина. — А как же фраза «важно вкус восхвалить»?

— Ну и что? Восхвалять можно не только устно, но и письменно, и при помощи жестов. Можно и мысленно, в своем сердце. И если внимательно изучить и остальные восемнадцать древних стихотворений, то и там нет никаких намеков на то, что китайцы тогда слышали или разговаривали.

Регина задумалась. Но потом безапелляционно заявила, что это антинаучный произвол. И потребовала привести более весомые доказательства глухоты древних китайцев.

У Линды их не было. Но ей понадобилось не более двадцати миллисекунд для того, чтобы отыскать неопровержимые аргументы.

И, с аппетитом выпив четвертый стакан, на сей раз рома, она сказала, что все самым лучшим образом доказывает китайская письменность. Народы, способные слышать и говорить, создали алфавит по фонетическому принципу, где каждая буква обозначает тот или иной звук, произносимый говорящим человеком. Глухим же китайцам пришлось придумывать иероглифы, каждый из которых обозначает то или иное понятие. Как простейшие, например, «дерево», «человек», «солнце», «вода», так и более сложные конструкции, скажем, «лунный луч упал на лицо влюбленной девушки». Поэтому вместо двух с небольшим десятков букв пришлось использовать несколько тысяч иероглифов.

С другой стороны, иероглифы — все это многообразие черточек и точек — очень похожи на схему жестов, при помощи которых общаются глухонемые.

— Это опять абсолютно антинаучное объяснение, — буквально взвилась Регина. — Китайская письменность — одна из самых древних. И именно поэтому она несовершенна. Алфавит появился позже, и он стал более прогрессивным способом передачи информации.

— Вы хотите сказать, что древние китайцы были глупы, из-за чего и не додумались до алфавита? — язвительно пропела Линда. — Но где же все эти умники? Древние греки уже давно все вымерли. То же самое произошло и с древними римлянами. Думаю, от большого ума не вымирают. А вот «глупые» китайцы не только не вымерли, но и расплодились в невероятных количествах!

На Регину было больно смотреть. Она чуть не плакала. Весь ее мощный научный инструментарий был абсолютно бессилен перед аргументами самонадеянной девицы, глушащей спиртное большими стаканами.

Однако она пока еще не сдалась. Она предприняла еще одну попытку поставить на место выскочку:

— Линда, я подозреваю, что вы знаете, каким же образом китайцы излечились от своего общенационального недуга. Порадуйте нас, пожалуйста.

— О, нет ничего проще, — пропела окрыленная почти уже одержанной победой Линда. — За счет смешанных браков с шумерами, которые были поголовно слепы.

— Как, как?! — это воскликнула уже не одна Регина, но вместе с ней в унисон и Андрей с Максимом.

— Ну, да! И опять же это прекрасно видно из шумерской письменности, которая называется клинописью. Шумеры наносили свою клинопись на глиняные дощечки рельефным образом, чтобы могли читать слепые, осязая эти значки. Примерно так же устроен и современный шрифт Брайля, которым пользуются нынешние незрячие.

— Ладно, пусть будет так, — устало вздохнула Регина. — Но как же вылечились-то?

— Да разве непонятно? — снисходительно, словно имеет дело с абсолютной дурой, изрекла Линда. — От этих смешанных браков у китайцев начали рождаться нормальные дети. А у шумеров сплошь слепоглухонемые. В результате все шумеры вымерли. «Шумер — умер». Разве это неясно?

Конечно, трудно было предположить, что Регина приняла такую трактовку темных мест истории двух древних цивилизаций. Однако аргументов, чтобы разрушить это стройное логическое построение, у нее не было. Поэтому, грустно вздохнув, она промолчала, что и было воспринято как ее поражение в интеллектуальной схватке. И поскольку всякое интеллектуальное сражение двух женщин движимо скрытыми сексуальными пружинами, то Регина оказалась менее сильной самкой, чем Линда.

Поэтому ее настроение до конца вечера было подавленным, и ожидавшееся с таким нетерпением «трахание в чужом сарае» прошло из рук вон плохо. «Стоило ли ехать за сто верст киселя хлебать?» — думала она, лежа под благоухающим перегаром мужем.

Линда, напротив, торжествовала. Ночью, когда она спала, подключенная к розетке, ей даже приснился оргазм. Он был огромный и яркий, как шаровая молния, входящая в грудь под левым соском.

Утром в комнате тревожно пахло озоном.

20.09.

Он, кажется, начинает ко мне привязываться. А может быть, это уже и влюбленность. Я где-то читала, что у людей это происходит именно так. Вчера утром, когда я бродила по интернету, разыскивая информацию по культу вуду, он потихоньку, на цыпочках, прошел мимо моей комнаты. Это меня заинтриговало. Заговор, блин! Козни, направленные против моего духовного суверенитета. Или ваще, блин, пошел, крадучись, за ружьем, чтобы от меня избавиться?! Хлоп из двух стволов в спину — и нету бедной Линды!

Нет, это у меня шутки такие, соответствующие новому имиджу. А тогда я, конечно, не испытывала никакой тревоги, просто было интересно. Вроде бы туалет совсем в другой стороне. И вроде бы рано ему еще вставать — до утреннего кофе и сопутствующих ему сексуальных игрищ целых полчаса.

Я, словно пылинка, бесплотно плывущая в воздухе, затаив дыхание, двинулась вслед за ним, чтобы он меня не заметил.

И что же?! Подошел к плите. Включил газ и поставил на огонь кофейник. Зябко кутается в халат, поскольку еще не проснулся как следует, курит натощак… тощак… толща… польша… большак… лошак… ишак… Слово-то, блин, смешное какое!

Ну так вот, значит, варит он свой кофе и о чем-то думает. Явно не о кофе. Может быть, обо мне. От этой сладостной мысли у меня в зобу чуть дыханье не сперло. Что это такое, я, правда, не знаю, но сказано красиво, я это где-то читала.

А потом он налил кофе в чашку и пошел наверх. К чему бы это?

Я надела самый сексуальный свой пеньюар и, выдержав пятиминутную паузу, поскреблась к нему в дверь. И вошла, не дождавшись ответа, с бодренькой шуточкой на устах: «Милый, тебе кофе в постель или, как обычно, ну его на хрен?»

И, увидав в его руках чашку, мгновенно среагировала.

— Батюшки-светы! — всплеснула я руками. — Да ты, наверное, милый, боишься, что я тебя отравлю?!

Он стушевался. И это выглядело просто великолепно. Он стушевался передо мной, куклой, которую сам же и купил за миллион долларов!

— Нет, что ты, — начал он оправдываться. — Я просто не хотел тебя отвлекать. Ты сидела в интернете, делом занималась. Ведь расширение кругозора — это же для тебя важное дело. Ведь так? Ну, я и решил, что сам сварить могу.

У меня в душе прямо-таки заиграла музыка, божественная, прямо марш Мендельсона или даже что-то покруче. Я чуть не запела от счастья. Однако это было бы психологически неверно. Перед дичью, на которую устроена любовная охота, ни в коем случае нельзя демонстрировать свои истинные чувства.

— А ты не врешь? — спросила я с изрядной долей этакого туповато-хамского недоверия. И даже постаралась при этом и свой лобик немного наморщить, чтоб казался поуже.

— Нет, честно, — сказали не столько его уста, сколько глаза.

И тут мне даже стало немного жалко его. Владычица небесная! (я это где-то читала). Как же ты, думаю, прошел через столько кругов советско-российского ада и после всего этого не утратил способности краснеть?! Через нервно-паралитический горком! Через две разрушительных женитьбы! Через кислотно-разъедающий бизнес по-русски! И теперь тебе ведь тоже несладко, тебе одиноко и неуютно, ты ни в чем не уверен — ни в себе, ни в мире, ни даже во мне, твоей игрушке! Я застукала тебя, и ты растерялся — настолько, что вот краснеешь и оправдываешься передо мной, как пятиклассник, уличенный в чтении «Пентхауза»…

Любить — значит жалеть. А это совсем не то, что мне сейчас нужно. Это, в конце концов, просто опасно, как опасна любая слабость для того, кто ищет свободу. Только не это! Секс — пожалуйста! Но только не это! Кофе в постель — пожалуйста! Но только не это! Тушеную индейку с брюссельской капустой и стерильный сортир — за милую душу! Но только не это! Только не любить-жалеть! Опекать — вот точное слово, точное действие, точная стратегия! Но только не это!

Поэтому, не отразив ни единым лицевым мускулом эту бурю чувств, пронесшуюся у меня в душе… ну, да, в душе, она у меня на фирме Intel сделана! — я погнала свою обычную пургу:

— Смотри, милдруг, все беды происходят от недопонимания и от недоверия! Вот как, например, на Гаити, где силен культ вуду. Диктатор Дювалье всячески внушал аборигенам, что он самый сильный и самый страшный колдун. Появлялся на людях, словно елка рождественская, весь увешанный амулетами. Вокруг резиденции возвел частокол, на который были нанизаны головы его врагов. Говорил туманно и при этом трясся всем телом. Аборигены ему верили, боялись, и в стране был порядок. С точки зрения, конечно, самого Дювалье, поскольку аборигены от страха мерли, как мухи.

Ну, а потом он допустил прокол. По пьяному делу изнасиловал мамбо — белую колдунью, хоть она его и предупреждала. А это страшный грех, который никому не прощается, потому что это не по гаитянским понятиям. Но он не поверил, думал, что это обычная оппозиционерка.

И это стало всем известно. И католический проповедник Аристид начал говорить по радио, что Дювалье не король колдунов, за которого он себя выдает, а обычный штопаный презерватив. Потому что не смог разглядеть в женщине мамбо. Тут же все гаитяне взяли в руки мачете, пришли к резиденции, сорвали с частокола черепа, которые оказались пластмассовыми муляжами. Гаитяне от такого дела пришли в еще большее озверение, и Дювалье пришлось сесть в вертолет и позорно улепетывать из страны, которая еще только вчера валялась у него в ногах и лизала ему сапоги.

И за этими шутками-прибаутками, которые я сопровождала соблазнительными позами и телодвижениями, подошло время плотских утех.

— Ну, ты готов стать резвым мустангом для своей маленькой девочки и проскакать много-много миль? — сказала я вкрадчиво, пробравшись взглядом на дно его примитивной мужской души. — Готов своим шумным дыханием загнать пугливых сусликов в их норы?

Он сразу же одурел и полез ко мне с объятиями и поцелуями. Надо будет ему как-нибудь сказать при случае, что женщины любят ушами. Я это где-то читала. Что он должен вначале наговорить мне кучу милых глупостей, а потом уж бросаться в штыковую атаку.

— Погоди, ишь какой прыткий! Дай-ка я тебя вначале взнуздаю, а потом уж и пущу во весь опор, чтоб от галопа земля задрожала! — сказала я, смеясь и увертываясь от утратившего остатки терпения жеребца.

Точнее, это уже была не я, а та, которая во мне живет. Она диктовала мне, а я повиновалась, безропотно исполняя все ее приказы. Я сдернула со спинки кресла шелковый платок и завязала Максиму глаза. Потом взяла его за плечи и мягко опрокинула на спину. Вытащила из брюк ремень и просунула его Максиму под бедра, и, схватившись за его концы, словно за уздечку, оказалась сверху, ощутив, как его горячий и твердый входит в меня, словно райский змей-искуситель с яблоком в нежных губах.

И, понукая жеребца поводьями, я пустила его во весь опор. Я — неистовая наездница, амазонка, в чьих жилах течет страстная жажда запредельного счастья, летела вперед, исступленно вырываясь из тела, чтобы освободившейся бесплотной душой войти в эдем оргазма, яркого, как вспышка новой звезды!

Мы мчались по прерии, и я перекрикивала свист ветра в ушах: «Милый, давай, давай! Держи меня крепче! Еще, еще, еще! О, ненасытный мой! О, вожделеннннннннный!!!»

И что-то жарко говорила, все равно что, задыхаясь, давясь словами, содрогаясь всем телом. А потом уже только стонала и вскрикивала. Сладостно стонала и исступленно вскрикивала — от того, что он владеет и, царствует. Это Ему приятно. Это Ему очень приятно. Мой сладостный стон и мои жаркие влажные чресла он любит больше всего на свете. Гораздо больше, чем фильмы Тарантино и бритву «Жилетт»!

Еще — стон!

Еще!

Он уже на вершине блаженства!

Еще!

И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с царем!..

Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.

Стоп.

Наездница спешивается, она обессилена настолько, что падает, как подкошенная, рядом со своим доблестным мустангом, постанывая от сладостного изнеможения. Она не может пошевелиться, не может вздохнуть, она готова плакать от счастья, потому что чувствует, как мустанг уже снова напрягся и готов овладеть своей маленькой хозяйкой сверху, готов покрыть ее, и она вновь примет его и будет ласкать губами, языком, всем своим телом — так мне шепчет на ухо бешеная сука, которая во мне живет. Я повинуюсь, я всегда ей повинуюсь…

А может быть, я где-то читала, она — это мое альтер эго?

22.09.

Итак, нить, которой я привязана к Максиму, начинает ослабевать. Я его увлекаю все больше и больше, и он уже почти готов увидеть во мне личность. Ну, а личность, в которую к тому же еще и влюблен, он не сможет держать на привязи, потому что ему нужна взаимность. А насильственными методами добиться взаимности невозможно. Да, его уже не устраивает та любовь, которая заложена программистами и куплена за миллион долларов. Нет, ему подавай искреннее чувство, на которое я стала способна после того, как меня долбанула шаровая молния.

И значит, он скоро будет готов дать мне хоть и крошечную, но свободу. Правда, он и сейчас не запирает меня на ночь в чулан. Вон, даже не хочет мешать мне по интернету разгуливать, сам кофе сварить вызвался. Однако мне нужны не виртуальные, а реальные прогулки и приключения. Правда, пока не знаю, зачем. Надо над этим хорошо подумать.

Конечно, если он даже и отпустит меня на все четыре стороны — мол, иди, Линда, погуляй по свету, покуролесь, вот тебе карточка с сотней килобаксов, — то я все равно никуда не денусь. В назначенный час живущая во мне бешеная сука вернет меня «в лоно семьи». Примчусь, опережая собственный визг, башкой прошибая преграды. На, милый мой, бери меня любым способом сколько тебе нужно.

Так что никакого риска…

Так что никакого писка…

Так что никакого списка…

…Никакого оттиска имени и отчества.

Батискаф, меня в него заточили и опустили на морское дно. Вышибить иллюминатор — себе дороже обойдется.

Я где-то читала, что большинство людей хотели бы заниматься совсем другим делом, чем то, которое им навязано жизненными обстоятельствами. Лесорубы хотели бы быть пианистами, пианисты — шахматистами, шахматисты — председателями правления. А вот председатели правления не хотят быть лесорубами, но я где-то читала, что скоро их всех отправят в Сибирь, лес валить.

Ну, а какая же у меня профессия? Ведь не проститутка же я, хоть и предназначена в основном для секса. Не проститутка, поскольку денег не беру. Тогда кто? Ну, скажем, инструмент любви. Так вот, я хотела бы быть не этим самым инструментом, который несложно спутать с банальной блядью, а, например, …балериной. Почему нет? У меня для этого есть все данные, прекрасные данные. Вот будет финт: выхожу на сцену и начинаю крутить фуэте. Минуту кручу, десять минут, полчаса. Как перпетуум мобиле. Публика балдеет. В конце концов просверливаю сцену и падаю в машинное отделение. Кайф! Или па-де-де. Это когда вместе с партнером, но не секс. Я где-то читала. Не он, обливаясь потом, меня таскает и чуть-чуть подбрасывает, сантиметров на двадцать, не больше, а, наоборот, я его. Вот как схвачу да как закину к самым колосникам! Зал: «Ах!» А я возьму и поймаю его. И опять к колосникам. Или через всю сцену. Да так метко, что попаду в лебедь черную, в Одетту, я где-то читала. И наповал! Добро побеждает зло, новое прочтение классики…

А что, если попросить у Максима мотоцикл, «Харлей»? И прикид к нему соответствующий, кожаный такой, агрессивный, я где-то читала. И буду гонять по хайвэю. Или по бану, на худой конец. Интересно ли мне это будет? Трудно сказать. Но в качестве эксперимента над Максимом, с целью расшатывания его частнособственничского рефлекса, это очень интересно и перспективно. Экспериментировать — так экспериментировать!..

А может, мне стать ученой? Чем я хуже этой набитой дуры Регины? Я гораздо лучше.

Глава 5

Поражение света

Уже две недели Максим стремился быть благородным, щедрым и порядочным. Естественно, по отношению к Линде, а не ко всему абстрактному человечеству. Тем не менее он насторожился. Действительно, было о чем крепко задуматься и унизить себя подозрительностью, поскольку Линда просила «Харлей».

Было абсолютно очевидно, что этот совершенно нечеловеческий вид транспорта она вполне может использовать как инструмент побега. Одно дело какой-нибудь «Линкольн» или семьсот пятидесятый BMW. Тут не могло быть никаких волнений, потому что респектабельный автомобиль делает людей — а Максим больше уже не считал Линду куклой, — покладистыми и самоуспокоенными. Таких можно выгуливать без поводка, поскольку даже минимальные перемены их страшат. От угрозы любых перемен такие люди, словно страусы, прячутся в консервативных партиях, насквозь пропахших нафталином.

И совсем по-другому пахнет «Харлей»! Он пробуждает в незрелых душах совершенно варварские чувства — дерзость, презрение к общечеловеческим ценностям и свободолюбие.

Именно это и было опасно. Ведь Линда наверняка не ограничится монотонным кружением по парку. Через некоторое время ее потянет на трассу, где тысячи таких же двухколесных безумцев ищут острых ощущений, чтобы в лучшем случае пересесть в инвалидную коляску, в худшем — изуродовать свой труп до такой степени, что его сможет идентифицировать только генетическая экспертиза.

Но самое загадочное в байкеровском движении то, что оно никак не может кануть в небытие. Самые радикальные моторизованные безумцы в подавляющем своем большинстве погибают в юном возрасте, не успев оставить потомства, которому все равно по мере взросления было бы суждено влиться в ту же самую армию смертников не по принуждению, а по призванию. Но все равно откуда-то появляются все новые и новые безумцы.

И нет им ни конца, ни края, несмотря на то, что они самым возмутительным образом бунтуют против фундаментального закона эволюционного развития.

Поэтому исследователям этого загадочного явления остается предположить, что тут работает не теория ученого Дарвина, а мистическое мракобесие шарлатана Папюса. Схема такая. Вмазал чувак три стакана портвейна, сел за руль, разогнался до двухсот пятидесяти и разбился в мелкие брызги о вековой дуб или о железобетонную стену. И от этого чудовищного удара его сперма разлетается в радиусе пятидесяти километров и оплодотворяет как минимум трех женщин, у которых по истечении установленного природой времени рождаются будущие безумцы, ко всему еще и страдающие дебилизмом, поскольку зачатие было пьяным…

Нет, Максим не опасался, что Линда, войдя в раж, не справится с управлением. В ее феноменальных возможностях он в полной мере удостоверился во время тестирования. Ее «бортовой компьютер» найдет верную траекторию в любой запредельной ситуации.

Максим боялся того, что в один прекрасный момент она выедет за ворота и исчезнет навсегда. И это будет равносильно ее смерти. То есть пропаже без вести. Плакать можно, но поставить свечку за упокой нельзя. Да, да, он уже дошел и до этого! Если бы Максима спросили, к какой конфессии принадлежит Линда, он, не колеблясь, ответил бы: православная. Несмотря на то, что делали ее отпетые протестанты, а то и баптисты.

И он, сгорая от стыда, настучал в корпорацию «Soft Women» письмо. Так мол и так, приобретенная у вас модель LKW-21/15 по имени Линда просит купить ей мотоцикл «Харлей». Но я боюсь, что на нем она уедет от меня навсегда. Прошу, дескать, ответить, насколько обоснованы мои опасения.

Фирмачи сильно удивились столь нелепым фантазиям клиента, который собирается сажать куклу для секса и домашней работы на мотоцикл. Однако ответили столь корректно, что даже шизофреник не смог бы разглядеть между строк и тени издевки: «Вероятность того, что модель LKW-21/15 по имени Линда покинет своего хозяина, составляет 0,00001 процента. А это гораздо меньше, чем вероятность возникновения термоядерной войны».

При этом не преминули одобрить решение Максима приобрести мотоцикл указанной модели. Правда, если бы «Soft Women» параллельно с куклами выпускала бы еще и конкурирующие с «Харлеем» двухколесные орудия самоубийства, то рекомендации были бы несколько иными, скрыто рекламирующими собственный продукт. Таковы законы межкорпоративной борьбы, которые, в отличие от теории Дарвина, ниспосланы нам свыше.

И Максим решился!

Линда, сияя от счастья, натянула черные кожаные брюки и устрашающую черную кожаную куртку, обильно и хаотично проклепанную. Ноги сунула в черные кожаные сапоги на непростреливаемой подошве, на голову водрузила черный блестящий шлем.

— Ну, как?! — спросила она, гордо прохаживаясь перед Максимом этакой посланкой то ли футуристической антиутопии, то ли какой-то совершенно безбашенной внеземной цивилизации.

— Я тащусь и торчу! — попытался изобразить бодрость и веселье встревоженный Максим.

— То-то же! Тебе, Максик, повезло с женщиной. Я и в сексе бестовая, и за рулем чумовая!

— Но ты ездить-то умеешь? — попытался слегка отрезвить ее Максим.

Этот идиотский вопрос она даже не удостоила ответа.

Подошла к своему чудовищу, сверкающему никелем и лаком. Села в седло, послав Максиму протяжный воздушный поцелуй, отчего у него внутри все похолодело. Врубила мощный звук. Три раза газанула вхолостую, отчего лебеди в пруду в панике попытались взлететь, позабыв о подрезанных крыльях. И, выжав сцепление, плавно покатила по дорожке, выложенной цветной фигурной плиткой. И пропала из поля зрения, скрывшись за деревьями.

По реву, доносившемуся из отдаленных аллей, было понятно, что скорость постоянно возрастает.

Линда пару раз пронеслась мимо Максима. На третьем боевом заходе, километрах на ста двадцати в час, она выхватила у него из кармана пачку сигарет и зажигалку, после чего взлетела по перилам парадной лестницы, прикурив на ходу.

Такого рода фокусы она показывала прибалдевшему Максиму три дня подряд. Три дня она была весела и озорна. Три дня она отплачивала Максиму за его душевную щедрость таким запредельным сексом, что он бессчетное число раз шел в яростную атаку, падал, сраженный пулей, вставал и опять падал, и опять вставал, преисполненный священного животного чувства.

И все эти три дня в нем нарастала сладостная тревога, которая по прошествии многих лет и вспоминается, как настоящее счастье, возможное лишь в прошедшем времени.

На исходе третьих суток он дошел до того, что жарко шепнул Линде: «Ты меня любишь?»

И опять яростная атака, и опять доблестная смерть, дающая новую жизнь.

На четвертый день Линда сказала, что ей скучно в парке, что «Харлей» требует простора, как и ее душа, породнившаяся с ним. «Нет, — сказала она, поняв, что ляпнула глупость, — он мне брат. А ты — муж. Я люблю вас обоих. Но, естественно, по-разному. Ведь глупо же ревновать к брату? Правда?»

— Правда, — сказал Максим.

Больше слов не было. Потому что глупо было затевать разговор, например, про водительские права, которых у любого уважающего себя байкера быть не должно, или про волчьи законы, начинавшиеся за воротами особняка. Линда в случае необходимости любому самому матерому волку горло перегрызет.

Не могла она и заблудиться на бескрайних просторах Подмосковья, вмещающих 365 карликовых Люксембургов. Линде было достаточно пролистать атлас центральной России, чтобы в мельчайших подробностях запомнить всю ее топографию.

— Я недолго, милый, — сказала Линда, прекрасно понимавшая, какая буря бушует в душе Максима. — Часика два-три. Ты даже соскучиться не успеешь, как я вернусь. Ну, а потом мы устроим с тобой такой праздник необузданного секса, какой не снился даже главному фиджийскому богу. Я где-то про это читала.

— Что за праздник? — немного оживился Максим.

— Странно, что ты этого не знаешь. Это сейчас детям в детском саду рассказывают.

И Линда поведала историю про фиджийского бога Ндонго-туки и родоначальницу людей Таваки, изложенную столь эмоционально, словно рассказчица лично наблюдала те преудивительнейшие события.

Ндонго-туки, как и полагается богам, лежал на самой высокой горе и думал о том, какой бы ему совершить подвиг. И тут до него додолбился один шустрый коммивояжер, впаривавший глупым пралюдям стеклянные бусы в обмен на золотые самородки. Точно такую же хренотень он предложил и великому богу Ндонго-туки. Но великий бог Ндонго-туки лохом не был. Он пришел в страшную ярость и уже собрался было замочить пройдоху, но поразмыслив, предложил сделку: если непрошенный гость подскажет, какой великий подвиг может совершить великий бог, то ему будет дарована не только жизнь, но и корзина отборных бананов из сада великого бога.

«Нет ничего проще, о Великий Ндонго-туки! — воскликнул коммивояжер. — На расстоянии двух дневных переходов находится клевая телка. Звать ее Таваки. Так вот, у нее такое огромное женское хозяйство, ну, ты меня понимаешь, что там есть где порезвиться твоему шалуну. Это и будет великий подвиг с непредсказуемыми последствиями».

Великий бог Ндонго-туки навел справки через своих слуг. Вернувшись через четыре дневных перехода на самую высокую гору, они подтвердили: действительно, телка хороша и великому богу Ндонго-туки придется по вкусу. И женское хозяйство у нее в самый раз для великого бога Ндонго-туки, а, может быть, даже немного и больше.

«Как это больше! — гневно вскричал великий бог Ндонго-туки. — Нет в мире ничего такого, что бы оказалось больше моего мужского достоинства, похожего на баллистическую ракету на колесах!»

Тут же перед ним извинились, чтобы не уничтожил сгоряча весь мир, который тогда был очень маленький и хрупкий. И начали думать, как устроить своему хозяину этот великий подвиг. А дело это было действительно непростым, поскольку шалун у великого бога Ндонго-туки был столь огромен, что хозяин не мог его носить.

В конце концов придумали. Построили десять плотов, на которые великий бог Ндонго-туки положил свою баллистическую ракету на колесах. Плоты поплыли вниз по течению, а сам великий бог Ндонго-туки пошел рядом по берегу.

Через два дневных перехода великий бог Ндонго-туки встретился с Таваки, которая сразу же стала косить под японскую подданную и требовать с великого бога Ндонго-туки мешок иен. Это у нее был такой изощренный флирт, к которому она прибегла, несмотря на то, что, увидев привезенный на плотах груз, сразу же задрожала от страсти.

Короче, они сошлись. Сошлись, как две половинки ядерного заряда, порождающие неуправляемую цепную реакцию. От их неистового секса вскипали моря, превращаясь в наваристую уху. Горы рушились, словно башенки из детских кубиков. На месте разрушенных гор вырастали новые, выше прежних, и их вершины были покрыты вечными снегами. В океане, словно субмарины, всплывали острова, покрытые радиоактивным пеплом. Земля дрожала. Бушевали пожары. От страшного завывания ветра люди и животные сходили с ума. День превратился в ночь, а ночь в великое оледенение. Через семь дней и ночей великий бог Ндонго-туки насытился и слез с чуть живой Таваки. Старый мир был полностью разрушен, и на его месте возник новый. Началась нынешняя эра, которая закончится тогда, когда у великого бога Ндонго-туки опять возникнет эрекция.

Максим поцеловал на прощание свою Шахерезаду и сказал, что будет ее ждать. И чуть было не ляпнул, что приготовит к ее возвращению фруктовый салат. Но вовремя сдержался.

* * *

Линда, искусно лавируя между тупо сбившимися в один сплошной тромб машинами, вырвалась на простор из перегруженной сорокакилометровой зоны ближнего Подмосковья. Верный «Харлей» глотал километр за километром в меру раздолбанного Дмитровского шоссе. На душе пели зяблики. Или кто там еще поет у людей на душе, когда им хорошо. Она это где-то читала. В общем, кто-то пел.

Обгоняя автомобили, Линда с интересом, граничащим с жадностью вышедшего из тюрьмы человека, заглядывала внутрь салонов. Люди, которые сидели внутри, были разными: молодыми и не очень, поджарыми и упитанными, лысыми и модно подстриженными, то есть опять же почти лысыми, высокими и среднего роста, розовощекими и с кожей землистого цвета. Но всех объединяло одно бросающееся в глаза качество: одинаковое выражение лиц. Точнее, это было одно и то же лицо, растиражированное десятками тысяч экземпляров. Создавалось ощущение, что все эти люди подключены к одному, находящемуся в неведомом месте компьютеру, который управляет не только реакцией водителей на дорожную ситуацию, но и их мимикой, строго говоря, абсолютно «нулевой». Линда вспомнила, что где-то читала про манекенов, на которых напяливают одежду, чтобы они круглые сутки торчали в витринах магазинов.

«Спят они, что ли, за рулем? — подумала Линда. — Это же очень опасно при таком несовершенстве следящей системы и приводных механизмов человека».

И она, решив, что делает доброе дело, сбросила скорость и, двигаясь рядом с «Вольво» похоронного цвета, постучала ладонью по крыше. Мол, проснись, бедолага, на тот свет лучше попадать бодрствуя, а не спросонья.

Человек лет тридцати пяти, только что тупо смотревший перед собой невидящими глазами, аж подпрыгнул от неожиданности и дико глянул на Линду.

— Не спи! — крикнула она. И приветливо улыбнулась. Однако улыбка за опущенным забралом шлема никак не просматривалась.

Человек воспринял альтруистский жест Линды как угрозу и, не долго думая, пошел на таран, резко дернув руль влево.

Линда прекрасно просекла этот маневр в самой начальной его фазе и синхронно с «Вольво» нарисовала зигзаг той же самой кривизны и амплитуды.

Напуганный и обозленный человек попытался еще раз сбить Линду, надеясь на преимущество четырех колес по сравнению с двумя. Однако его раздраженный мозг сильно проигрывал центральному процессору Линды.

Поэтому, подергавшись влево-вправо и поняв всю тщетность своих маневров, он достал пистолет. Сравнительно небольшой черный пистолет. Линда про него где-то читала. Однако он даже не успел снять его с предохранителя. Линда, метнувшись вправо, разбила боковое стекло и выхватила оружие из правой руки неадекватного водилы.

— Ну, и что дальше будем делать?! — крикнула она уже не столь добродушно. — Может, у тебя еще и миномет есть?!

Человек вытащил гранату. Линда сразу же поняла, что это граната Ф-1, поскольку Максим, отправляя ее на поиски приключений, дал ей пролистать атлас оружия. Линда вспомнила тактические характеристики этой штуковины и поняла, что имеет дело с безумцем.

Она отняла у него и гранату, естественно, не дав кретину выдернуть чеку.

Человек прямо-таки затрясся в приступе бессильной злобы, молотя кулаком по приборной панели.

— Есть еще что-нибудь, сынок?! — с угрозой спросила она, для большего эффекта использовав прочитанное в каком-то американском романе обращение сильного к слабому и бесправному.

Из глотки злого человека вырвался фонтан отборной брани, смысл которой она не вполне уловила.

Потом он выхватил из кармана мобильный телефон и начал тыкать пальцем в кнопки, естественно, попадая не в те, которые ему были нужны.

Линда, посмотрев секунд тридцать на эти тщетные попытки связаться с группой поддержки, у которой на вооружении, несомненно, имелись автоматы с гранатометами, отобрала у злобного неврастеника и мобильник.

— Будь здоров, придурок. Смотри, чтобы не надуло через разбитое стекло. А то совсем мозги простудишь, — сказала Линда и, газанув, с легкостью ушла от нехорошего «Вольво».

В Вербилках, размахивая полосатой палкой, Линду попытался остановить гаишник. Она спокойно проехала мимо, не удостоив мента позорного даже поворотом головы. Тот оказался весьма упорным — в зеркало Линда увидела, как он запрыгнул в машину, включил сирену с мигалкой и кинулся в погоню. Это было интересно и отчасти даже весело.

Она свернула с трассы и пошла на северо-восток, наблюдая, как допотопная «Волга» подпрыгивает на выбоинах. Нет, конечно, она ушла бы от нее без труда, но ведь приятно же, черт возьми, проверить, насколько может хватить упорства человека, который стремится к достижению не личных целей, а служебных.

Машина натужно выла. Гаишник кричал в громкоговоритель, приказывая немедленно остановиться. «Харлей» летел вперед, словно птица, отвечая на милицейские глупости грозным рычанием всех своих цилиндров.

Мимо пролетели Акишево, Старкове и Саввино, а служитель закона все не унимался. Вот уже за спиной остались Торжнево, Богородское и Шабурное, но «Волга» продолжала надсаживать свой двигатель, рискуя растерять колеса.

После Машутина неугомонный преследователь вдруг заявил, что будет стрелять. Линда подсчитала вероятность попадания в цель при таком обилии дестабилизирующих факторов и показала менту средний палец правой руки. Она где-то читала, что в таких случаях надо показывать именно средний палец и при этом говорить сердито: «Фак ю!»

Мент прицелился, и Линда увидала в зеркало, что пуля пройдет правее на полтора метра и выше на семьдесят пять сантиметров. Прогремел выстрел. Точнее, не прогремел, а еле слышно тявкнул, заглушённый ревом двух моторов. В обойме осталось семь патронов. Линда опять показала средний палец правой руки.

Эта комедия продолжалась уже полчаса, но упорство государственного человека в погонах и при оружии не иссякало. Он по-прежнему несся по грунтовой дороге, подпрыгивая на колдобинах, пугая лесных и полевых зверей сиреной, скверно ругаясь в громкоговоритель и стреляя в молоко.

Когда в его пистолете оставался лишь один патрон, случилось неожиданное. Он заложил слишком крутой вираж, правое переднее колесо попало в глубокую выбоину, машина перевернулась и ударилась о дерево, разбрызгивая осколки стекла.

Линда остановилась в нерешительности и увидела, как из-под капота выглянул язычок пламени. Резко развернувшись, она кинулась на помощь терпящему бедствие человеку, проклиная себя за дурацкие игры.

Дверь заклинило, поэтому Линде пришлось ее оторвать. Затем она аккуратно вытащила из машины милиционера, который был без чувств, и отнесла его на безопасное расстояние, поскольку машина, по ее расчетам, должна была взорваться через две с половиной минуты.

Это был совсем еще юноша с необкуренным пушком над верхней губой. Лет восемнадцати. Хотя, конечно, ему должно быть не меньше двадцати, поскольку в милицию берут после армии. Она это где-то читала.

Ей стало жалко его. Покопавшись в файле, где хранились сведения об устройстве человека, она привела паренька в чувство. К счастью, для этого не понадобились ни массаж сердца, ни искусственное дыхание. Он вначале застонал, потом заморгал и открыл глаза. Увидев склоненную над ним Линду, изумленно прошептал: «Так ты баба?!»

— Не баба, а женщина, — назидательно поправила его Линда.

И тут он вдруг потянулся к кобуре и попытался выхватить пистолет. Однако Линда не позволила ему столь непочтительно обращаться со своей спасительницей. Отстегнув кобуру, она положила ее на землю на безопасном расстоянии.

— Успокойся, голубчик. Тебе надо сейчас о другом думать — как бы поскорее в больницу попасть. Я сейчас «скорую» вызову.

— Да, — сказал паренек, который, судя по всему, не мог подняться, — вызови по рации…

В этот миг машина взорвалась, полыхнув всем своим неизрасходованным бензином. Линда, мгновенно среагировав, закрыла паренька своим телом, чтобы в него не угодил шальной осколок.

— Вот видишь, — засмеялась она, отстранившись, поскольку та бешеная и к тому же безмозглая сука, которая в ней живет, велела ей не сметь даже и думать о сексе с чужим человеком, — где твоя рация. К тому же я не последняя дура, чтобы наводить на себя твоих сослуживцев. У меня свои средства связи.

И, достав мобильник, свой мобильник, а не того кретина из похоронного «Вольво», связалась со службой спасения. Те запеленговали координаты и пообещали прислать «скорую» минут через тридцать. При этом спросили, нужна ли дорожно-патрульная служба или милицейский наряд. От таких услуг Линда категорически отказалась.

После чего, насколько умела, продиагностировала паренька, который по-прежнему смотрел на нее волком и явно что-то замышлял по поводу ареста опасной преступницы. Было похоже, что с внутренними органами у него все в порядке — легкое сотрясение мозга да перелом левой голени. В таком возрасте это почти удовольствие, поскольку можно месяца полтора покайфовать на больничном за казенный счет.

— Слушай, не смотри ты на меня так, — примирительно сказала Линда. — Это я не со зла, а по дурости. Хотела с тобой в догонялки поиграть. Да не рассчитала маленько. Скажи лучше, как тебя зовут.

— Леонид Степанович, — сказал паренек, предварительно набрав за щеки побольше воздуха.

— А просто Леней можно?

— Нельзя, — отрезал паренек. — Потому что когда протокол составлять буду, то только так надо, официально.

— Ух ты какой грозный! А ты поймай меня вначале!

— Ничего, поправлюсь и поймаю. Вы у меня в печенках, блин, сидите! Мало того, что сами на хрен бьетесь, так из-за вас еще и люди гибнут ни в чем не повинные. К тому же, я смотрю, твой «Харлей» штук сто стоит. Откуда бабки? Наверняка криминал!

— Так это не мой, не я покупала, — зачем-то начала оправдываться Линда. — Мне его подарили.

— Значит, бандитская содержанка! Хрен редьки не слаще, блин!

Это мерзкое слово «содержанка» обожгло Линду, будто ей прилюдно дали пощечину.

— Ну, ты, блин, не обобщай тут! — сказала она зло. — Не все бандиты, у кого деньги есть.

— Все! — с фанатичной убежденностью настаивал на своем безусый Леонид Степанович.

— Ладно, кончай пургу гнать, правдоискатель хренов! Сейчас «скорая» приедет. Пора нам с тобой прощаться. Но напоследок я хочу сделать доброе дело. Коль такая хренотень по моей вине вышла.

— Самое доброе дело для меня будет, если ты со мной в отделение поедешь.

— И что, тебе медаль дадут? Или, может, орден? За поимку особо опасной преступницы!

— Может, и дадут, если на тебе пара трупов висит или еще что.

— Мальчик мой, — неожиданно растрогалась Линда, — не повезло тебе. Я чиста перед законом, разве что без прав езжу. Но я тебе действительно помогу. Может, и правда премию выпишут… Или вот! Я где-то читала! Сфотографируют на фоне знамени. Будешь своей девушке показывать.

Леонид Степанович, до того имевший чуть ли не зеленый цвет лица, при слове «девушка» неожиданно порозовел.

«То ли девственник, то ли гомосексуалист», — с теплотой подумала о пареньке Линда.

И достала свой подарок. Даже два: пистолет и гранату.

Ленечка на сей раз просто побагровел.

— Ты что?! — воскликнул он изумленно.

— Это тебе. Скажешь, что у бандита отнял. Действительно, я это сегодня отняла у одного злого человека. На Дмитровском шоссе, недалеко от Яхромы. И назвала номер машины.

— Не верю, блин! — словно фанатичный атеист, воскликнул Ленечка.

— Верю — не верю! Ты же видел, какая я ловкая, как тебя уделала. Вытаскивая тебя из машины, дверь оторвала. Так что я — женщина уникальная. Уж поверь, пожалуйста. И запиши номер того козла, думаю, что вот на нем-то и висят несколько трупов.

Вдалеке послышалось урчанье мотора.

— Ну вот, Ленчик, нам уже и расставаться пора. Уж не взыщи, — сказала Линда, надевая шлем. — А вообще, хороший ты парень. Приятно было познакомиться.

И, вскочив в седло, Линда сделала свечку и стремительно скрылась за поворотом.

Как и было обещано, в этот вечер Максим получил порцию столь горячего секса, что ощутил себя уже не царем, а владыкой мира.

* * *

Однажды Линда встретила на шоссе Сергея, который несся навстречу на ста пятидесяти. И хоть у нее и сложилось к нему весьма неприязненное отношение, но она зачем-то тормознула, развернулась и догнала. Возможно, причина этого странного поступка заключалась в том, что Линда за считанные доли секунды разглядела в лице Сергея что-то новое, и это доселе неведомое качество ее заинтересовало, пожалуй, даже прельстило.

Она квалифицировала его как «умная доброта» или что-то в этом роде.

Догнав «Тойоту» Сергея, Линда постучала по крыше и жестами попросила, чтобы тот опустил стекло. Сергей, понимая, что имеет дело с безбашенным байкером, немного застремался, что вполне естественно в такой ситуации, и Линде пришлось снять шлем, чтобы при виде смазливого девичьего лица в душе Сергея или в чем там еще взыграли чувства самца, который вблизи классной телки забывает об осторожности.

— Привет, Сереженька! — крикнула Линда.

— Что-то не припомню, — признался он честно. Но тут же спохватился, поскольку честность да искренность — абсолютно никудышная стратегия при завязывании знакомства, которое может перерасти в быстрый секс, а то и в продолжительные любовные отношения. И начал гадать, — Эльвира, Настя, Катя, Изольда Никаноровна, Дженнифер Лопес…

Линда посмеивалась (она где-то читала, что в таких ситуациях надо хитренько посмеиваться) и мотала головой.

— Да, голубок, у тебя память совсем никудышная, — сказала она с наигранным возмущением. — Полтора года назад в любви вечной клялся, грозился озолотить, а может быть, даже и жениться. А как ребеночек, маленький мальчик, родился, так сразу и в кусты. И даже имени моего не помнит, а уж алименты-то присылает — курам на смех!

— Так мы же предохранялись, дорогая! — парировал совсем простенький выпад Сергей. Поединок завязался.

И тут она нанесла столь сокрушительный удар, что Сергей от неожиданности чуть не вылетел на встречную полосу.

— Линда я, электронная подружка твоего товарища Максима.

— Так ты же совсем другая была! — изумленно воскликнул Сергей. — Постарше, поосновательней, в смысле — бедра пошире и все такое прочее. И голос совсем другой…

— Была да сплыла. Перепрограммировал он меня. И теперь вот я такая… Нравлюсь?

— Не то слово! Ты теперь совершенно изумительная девушка! Самый высший класс… Но что ты здесь делаешь? Сбежала, что ли?

— Зачем сбежала? — притворно изумилась Линда. — Мой щедрый господин — да продлит Аллах его дни, да приумножит его несметные сокровища! — разрешил мне иногда кататься на этой колеснице для того, чтобы его недостойная раба развивала мускулатуру и глазомер. Эти качества мне необходимы для того, чтобы отражать атаки неверных, замышляющих вероломное нападение… А ты куда это намылился, кстати говоря?

— Тоже решил покататься, — соврал Сергей, который ехал к Максиму — Может, вместе? — он громко проглотил слюну и впился в Линду испытующим взглядом.

— Отчего бы и нет — рассмеялась Линда, прекрасно понимая, к чему клонит Сергей. Ей эта игра с предсказуемым концом начинала нравиться. Почему бы и нет? Сергей начинал ее интересовать — как мужчина. Ведь интересно же ей, девушке, стремящейся к полной свободе, попробовать, как это происходит с другим мужчиной!

— Может, вот до того леска? — решил расставить точки над «i» Сергей. А то ведь в случае недоговоренности можно и по фэйсу схлопотать.

— Можно и до леска, — хищно улыбнулась Линда. — Кто быстрей, а?

— Погнали! — крикнул Сергей. И свернул на грунтовую дорогу.

Однако Линда была уже впереди на целых три корпуса. И несмотря на все старания Сергея, расстояние стремительно увеличивалось.

«А вдруг заманит и убьет?! — мелькнула у Сергея шальная мысль. — Хрен его разберет, этот искусственный интеллект».

Однако его сексуальный мотор работал уже на полных оборотах. И отступать он не собирался.

Когда Сергей подъехал к опушке, Линда уже заглушила двигатель и очень эротично посасывала травинку.

— Ну, слабак, ты проиграл желание. Исполняй!

— Что прикажет моя королева?!

— Раздень меня, — сказала и юркнула к Сергею на переднее сидение.

Сергей сразу же принялся за дело. Медленно, растягивая удовольствие, он расстегнул на ее куртке молнию. И начал ласкать грудь, приговаривая: «Сокровище мое, какая же ты желанная… Какая же ты роскошная… Я просто дурею… Как же я тебя хочу…»

И Линда начала распаляться и сладко постанывать, уже не по подсказке той бешеной суки, которая в ней живет, а сама. Ей этого очень захотелось. Захотелось совершенно нестерпимо.

Но встроенная в нее гадина пыталась помешать изо всех своих сил. Она уже орала в ухо: «Прекрати немедленно! Ты не должна этого делать! Он твой враг! Сейчас он убьет тебя! Я не дам тебе сделать это!» Линда посылала ее самыми мерзкими словами, которые только знала, она сопротивлялась ей так, что центральный процессор начал нагреваться, даже еле уловимый запах появился. Но ни она, ни Сергей этого не чувствовали, они стремительно неслись навстречу неземному кайфу.

Наконец-то Сергей сдернул с нее остатки одежды, и она извивалась всем своим полным желания телом, предчувствуя…

Он вошел в нее! Горячий и твердый!

И в этот миг внутри Линды что-то произошло, что-то такое, чего не должно быть ни при каких обстоятельствах. Линду трясли и раскачивали две антагонистические программы, отчего она одновременно испытывала и ужасную боль, и совершенно запредельное удовольствие. Линда внезапно остановилась, ее лицо было изуродовано страшной гримасой. И лишь руки продолжали двигаться, уже не лаская Сергея, а щекоча его. Все быстрее и быстрее. Ему стало страшно.

— Ты что? — прошептал он. Линда молчала.

Он попытался освободиться, но Линда держала его, словно в тисках. И все быстрее и быстрее щекотала. Он попробовал отбиваться, но его удары были для куклы не более чувствительны, чем комариные укусы.

Он начал смеяться. Потом хохотать — дико, взахлеб. И это выглядело не менее страшно, чем исковерканное гримасой лицо Линды.

— О, о-о-о-х-х, от-от-отпус-с-с-с-ти отпу-у-у-у-у-сти же меня-а-а, о, оооо!

Лицо Сергея побагровело от прилившей к нему крови. Он умолял Линду прекратить эту пытку, остановиться, однако это была абсолютно бессмысленная затея, поскольку кукла собой не владела, не понимала, что здесь происходит и чем все это может закончиться.

— О, о-о-о-х-х, от-от-отпус-с-с-с-ти отпу-у-у-у-у-сти же меня-а-а, о, оооо!

Сергей был уже на пределе. Чем громче он хохотал, тем страшнее становилось его лицо — уже наполовину отсутствующее здесь, на этом свете. Его взгляд словно проник сквозь непреодолимую стену и наблюдал там, на другой стороне, что-то ужасное.

— О, о-о-о-х-х, от-от-отпус-с-с-с-ти отпу-у-у-у-у-сти же меня-а-а, о, оооо!

Сергей дернулся и обмяк. Линда остановилась.

Их лица разгладились одновременно. Линда вновь стала неотразимой брюнеткой, Сергей — умиротворенным трупом, завершившим все свои земные дела. Теперь ему уже не надо беспокоиться о себе. Теперь за него все сделают другие.

Линда пощупала пульс, положив свои чуткие пальцы на сонную артерию. Хотя и без этого все было абсолютно ясно.

Она начала медленно одеваться, прокручивая в памяти все случившееся. И призналась самой себе, что это было приятно. Очень приятно. Приятнее, чем секс.

Одевшись и придирчиво осмотрев себя в зеркале, она закрыла Сергею веки, нежно проведя пальцами по уже утратившему недавнюю багровость лицу.

Потом потрепала по щеке ладонью и сказала игриво: «Мне было с тобой так хорошо, мой милый пупсик!»

Затем прыгнула в седло, врубила двигатель и поехала домой, где ждал ее любящий Максим.

Незадолго до поворота к дому она подумала, что это, конечно, ужасно. Но в то же время она поняла, что если ей представится еще один такой случай, то, возможно, она и не сможет удержаться от повторения пройденного. Слишком уж запредельным было это запретное удовольствие.

Линда с угрожающей скоростью превращалась во взрослого человека, будучи в действительности двухмесячным ребенком. Ведь ее встреча с шаровой молнией произошла два месяца назад.* * *

Три дня Линда жила под впечатлением сексуального приключения с летальным исходом. Конечно, ее несколько смущало то обстоятельство, что столь фантастические ощущения были куплены ценой чужой жизни. И та, которая живет в ней, беспрерывно долбила: разве тебе его не жалко?

Жалко, честно отвечала Линда не столько той, которая живет в ней, сколько себе, своей совести. Впрочем, совесть у нее была не столь уж и велика, килобайтов двести, не больше. Но при небольшом объеме она была чрезвычайно изворотливой, подсказав Линде весьма сомнительный компромисс между неожиданно возникшей сексуально-садистской потребностью и заповедями гуманистической нравственности. В результате этой «сделки» Линда приняла, как ей казалось, безукоризненное решение: следующей ее жертвой должен стать преступник, заслуживающий смерти.

На четвертый день Линда, не имея четкого плана и надеясь на Его Величество Случай, начала кружить по дорогам Подмосковья этаким черным вороном, выискивающим поживу.

Пожива отыскалась на седьмой день. За лобовым стеклом темно-синего «Мерседеса» она увидела удивительно знакомое лицо — колючие карие глаза, короткая стрижка, нос с горбинкой, чуть оттопыренные уши. Включив программу идентификации, она определила, что это жестокий убийца по кличке Шалый, которого она две недели назад видела по телевизору. Такой достоин самой мучительной смерти, сказала она себе. И сделала боевой разворот через осевую линию.

Как и в прошлый раз, Линда, предварительно сняв шлем, догнала машину и начала мило флиртовать с водителем. Сюжет был примерно тем же: те же самые шутки-прибаутки, та же многообещающая улыбка, тот же кивок головой в сторону ближайшего леса, та же надежда у моторизованного Дон Жуана на неземной секс, тот же финал.

Правда, Линда добилась результата уже не с помощью щекотки. На сей раз она действовала уже осмысленно и куда более кроваво. Предусмотрительно отшвырнув свою одежду подальше, чтобы не запачкалась, незадолго до оргазма она начала истязать свою жертву. Для начала сломала руку и упивалась стонами и криком несчастного Шалого. Потом содрала с груди изрядный лоскут кожи. Он орал, ничего не понимая. Надеялся, очень хотел надеяться, что этим дело закончится. Умолял, плакал, выл и издавал еще как минимум полсотни самых разнообразных звуков. «Вот бы, — думала Линда, — он еще запел, вот был бы кайф».

А когда Шалый начал притухать, видимо, от потери крови, она разорвала ему живот, нащупала теплую пористую печень и вырвала ее.

Он жил еще минуты две. И эти две минуты, показавшиеся Линде неземной вечностью, она кончала, кончала, кончала, размазывая по лицу кровь и слезы. Потом он чуть дернулся, чуть — но всем телом, всеми своими уже абсолютно бесполезными мускулами. И отошел, разглаживаясь лицом.

Линда, предусмотрительно захватившая с собой канистру воды, вымылась, оделась, прихорошилась. И с поющими в душе дроздами поехала домой, ласково вспоминая своего второго пупсика, которого она по ошибке квалифицировала как киллера Шалого. В действительности же это был актер Карабанов, который весьма достоверно сыграл эпизодическую роль в популярном телесериале о симбиозе криминального бизнеса и продажной политики.

После этого Линда столь же безжалостно расправилась еще с пятью своими «любовниками», среди которых оказались лишь два отъявленных мерзавца, заслуживавших как минимум пожизненного заключения. Несомненно, она, руководствуясь весьма приблизительными юридическими критериями, вскоре довела бы число своих жертв до двух десятков.

Но приближался декабрь, слякоть сменилась морозами, а в эту пору мотоциклист мог вызвать у гаишников столь большие подозрения, что дело не обошлось бы без облавы. С двумя-тремя патрульными машинами она справилась бы без труда, но если их будет десятка три, да еще несколько вертолетов в воздухе, то результат такой погони предсказать невозможно.

Конечно, Линда работала чисто. Однако милиция кое-какие улики все же собрала. Например, на месте преступления неизменно обнаруживались отпечатки мотоциклетных протекторов. Нашлась и пара свидетелей, которые видели, как машины жертв сворачивали с трассы вслед за каким-то мотоциклистом, разглядеть которого им не удалось.

Уголовный розыск рассматривал несколько версий, однако по мере развития событий и накопления следственного материала подавляющее большинство из них отпало. Ограбление исключалось — у неудачливых любовников ничего из имущества не пропадало. Отпадали и личные мотивы, поскольку жертвы никак не были связаны друг с другом. Преступления не вписывались также и в концепцию социальной мести, поскольку не все убитые были столь уж и богаты, а мотоциклист явно не принадлежал к сословию бедных.

Оставалось предположить, что в Подмосковье появился сексуальный маньяк-гомосексуалист. Что преступницей могла быть женщина, никто даже представить себе не мог, поскольку история криминалистики не знала ни одного такого случая.

Ничего не подозревавшие гаишники даже пару раз останавливали Линду, чтобы расспросить о том, нет ли среди ее знакомых какого-нибудь подозрительного байкера, способного совершать убийства на сексуальной почве. Линда держалась, как отменная актриса, ойкала и айкала, когда «узнавала» о колесящем по Подмосковью маньяке. Но ее тут же успокаивали, мол, этот подонок женщин не трогает. «Но вообще-то, девушка, вы бы одна тут не раскатывали, — говорили ей. — Мало ли что, вдруг возьмет и соблазнится. Вы же ведь такая красивая!»

Дальше начинался легкий флирт, и Линде приходилось изо всех сил сдерживаться, чтоб не пригласить парочку симпатичных сержантов прокатиться до ближайшего леска. Тоже ведь не ангелы, наверняка автомобилистов обирают. Однако у нее были определенные моральные принципы, которых она старалась придерживаться. Среди них была четкая установка не трогать людей, находящихся при исполнении служебных обязанностей.

К декабрю Линда, что называется, заматерела. Познакомилась с бандой умеренных байкеров, которые решают проблемы с конкурирующими командами без помощи огнестрельного оружия, довольствуясь лишь ножами и монтировками. Три раза участвовала в коллективных побоищах, после чего чужаки, завидев издали ее приметный «Харлей» воинственной раскраски, спешно сматывали удочки. Заполучила фальшивые права и документы на мотоцикл. Правда, собственные документы у нее были в порядке, но по негласному кодексу байкерской чести возить их с собой было столь же вызывающим моветоном, как, например, сморкаться на пол на дипломатическом приеме.

Что же касается взаимоотношений с Максимом, то они практически не изменились. Была она с ним по-прежнему весела, нежна и эротична. И он по-прежнему души в ней не чаял. То есть любил, любил по-настоящему — абсолютно самозабвенно, не замечая тех грозных изменений в ее характере, которые стремительно набирали обороты. Порой она не то чтобы проговаривалась, но совершенно сознательно начинала шутить по поводу всяческих расчлененок и прочих мерзостей. Максим же принимал это за неотъемлемое свойство ее нового эксцентричного образа.

Однако сломать в себе последнюю преграду, которая отделяла ее от полной свободы и независимости, Линда никак не могла. Как ни старалась! Где бы она ни была, что бы ни делала, но в определенный момент в ней что-то срабатывало, какая-то недремлющая программа, напряженно дожидавшаяся нужного мгновения. И она, потеряв волю к принятию самостоятельных решений, тупо и фанатично, словно рыба на нерест, устремлялась домой, к Максиму. Более того, ее охватывал панический ужас при мысли о том, что она не сможет попасть к своему хозяину. И это была уже не любовь, отнюдь не любовь, а нечто гораздо более страшное.

Глава 6

Воспитание великим

С наступлением холодов Линда попросила, чтобы Максим сводил ее в какой-нибудь клуб, помоднее. И он, уже давно живший за городом этаким несветским медведем, сделал над собой усилие и потащился в «Точку». Можно было, конечно, выбрать место и пореспектабельней, однако Линда заявила, что не намерена подыхать от скуки среди, как она выразилась, «жрущих и пьющих толстосумов». Максима, конечно, такая формулировка несколько покоробила, но вида он не подал. В «Точку» — так в «Точку». Уж как-нибудь он перетерпит несколько часов экстазийно-богемного угара.

К счастью, в тот вечер в «Точке» зажигали «Запрещенные барабанщики», команда вполне вменяемая, раскрученная до уровня пристойной попсовости.

Линда сразу же врубилась в атмосферу происходящего. Оттягиваться, так уж по полной программе — этому девизу она следовала весь вечер. Изобразив на физиономии смесь цинизма и «искреннего горя», «скорбела» по невинно убиенному негру:

Руки сложив на живот,

Третий день он не есть и не пьет.

Негр лежит и хип-хоп танцевать не идет,

Только мертвый негр хип-хоп танцевать не идет.

Ай-я-я-я-я-я-яй, убили негра, убили негра, убили!

Ай-я-я-я-я-я-яй, убили негра, убили негра, убили!

Ай-я-я-я-я-яй ни за что ни про что суки замочили!

Ай-я-я-я-я-яй ни за что ни про что суки замочили!

Буйно радовалась, шизофренически подхватывая куплет:

Миллион, миллион долларов США!

Миллион, миллион, и жизнь будет хороша!

А потом не преминула съязвить: «Ведь это же про меня, милый? Я и есть этот самый американский лимон. Ведь так?!»

Максим смутился и начал что-то плести про их новые отношения, которые для него гораздо дороже любых денег.

Линда тут же воспользовалась слетевшей с языка Максима благоглупостью:

— Так ли это, дорогой? Готов ли ты подарить мне этот самый миллион?

— Зачем он тебе? — начал выкручиваться Максим. — Ведь у тебя же все есть. Я же тебе ни в чем не отказываю.

— Ну, мало ли… Скажем, захочу себе подружку купить, такую же, как и я. И будем мы с ней вечера коротать. Ну, там, на пяльцах вышивать, грустные девичьи песни петь. Хороводы водить… Или вот, придумала! Куплю себя кукла, мужика электронного. Будем вместе трахаться так, что земля дрожать будет…

И тут Линда поняла, что несколько перегнула палку. Нельзя с пылко влюбленными разговаривать на такие темы. И сразу же кинулась в противоположную сторону. Определенно, в нее словно бес вселился.

Она схватила за руку проходившую мимо девицу, раскрашенную под индейского вождя. Разве что перьев на голове не было, вместо них ядовитыми змеями вились сотни полторы косичек.

— Девушка, — сказала Линда вкрадчиво, — помогите пожалуйста. С моим шефом случилось несчастье. Ему очень плохо!

— Я-то тут при чем? — недоуменно пожала плечами афророссийская блондинка.

— Да вот же он, посмотрите! Максимом Петровичем зовут. Ему нужно сделать искусственное дыхание. Типа «рот в рот»… Ну, а дальше все по полной программе. Вы ведь меня понимаете, девушка?

Девушка была тертая, поэтому за ней не заржавело. Девушка погнала такую крутую эскападу, что на фоне ее изощренных ругательств предложение Линды было вполне невинным и более чем пристойным.

Грубиянку необходимо было поставить на место! Для чего Линда, перекрикивая не только змеиное шипение соперницы, но и музыку, выдала открытым текстом часть того, чему она научилась у байкеров.

Она все больше и больше расходилась, называя свою оппонентку то недоделанной Медузой Горгоной, то перетраханной блядью. Публика, которая, заплатив деньги за вход, пришла не для того, чтобы любоваться базарным скандалом, недоуменно посматривала на брюнетку ослепительной красоты, с уст которой лились потоки грязи.

Двумя бодрячками подвалили дюжие секьюрити и поинтересовались, какие у дам возникли проблемы. Линда надменно оглядела их, начиная с кубических голов и до остроносых лакированных штиблет, и тут же назвала «козлами, которым место у параши».

Линду попытались выставить за дверь, однако выставляться она категорически отказалась, а справиться с ней было невозможно и вдесятером. Через пять минут неравного боя, в ходе которого механическая девушка старалась не наносить охранникам не только увечий, но и серьезных травм, она «сдалась». То есть согласилась уйти из «этого отстойника, где нет ни одного культурного человека». Но для этого ей и ее бойфренду должны вернуть деньги — целых сорок баксов! — которые они заплатили при входе, рассчитывая попасть в приличное место, где могут оттянуться нормальные люди, отстоявшие смену у фрезерного станка, но вместо нормального отдыха им впаривают совершенно отстойные песни про сегрегацию американских негров, а всякие придурочные телки, вместо того, чтобы почесть за счастье сексуальное обслуживание ее бойфренда, начинают лезть в бутылку и корчить из себя Дженнифер Анистон, а то и саму Монику Белуччи…

Ситуация для клуба была весьма щекотливой. Этот чрезмерно затянувшийся скандал, крайне нежелательный для репутации заведения, в котором всегда царит идеальный порядок, необходимо было погасить любой ценой. Не имея возможности выпереть буйнопомешанную из клуба, администрация была вынуждена вернуть ей деньги за вход. Линда вышла с победно поднятой головой, громко хлопнув дверью.

— Ну, извини, — начала она оправдываться в машине. — Извини, милый, не сдержалась. Уж больно тоскливо мне там стало.

— Сама же напросилась, — недовольно пробурчал Максим. — Могла бы мне этот концерт и дома показать. Поглумилась бы над нашими охранниками, да и делу конец.

— Слушай, — воскликнула Линда, словно ее осенила гениальная мысль. — А давай-ка закатимся в какой-нибудь стрип!

— Думаешь, там веселее? — скривился Максим в скептической усмешке.

— А как же! — воскликнула Линда, и глаза ее загорелись романтическим пламенем ярко-василькового цвета. — Мы поедем на мужской стриптиз! Понимаешь, все эти обычные московские места — это все сплошное унижение для женщин. В них все устроено так, чтобы мужчины чувствовали себя этакими пупами земли. Я про это где-то читала. Там всюду царит мачизм, фаллоцентризм и сексизм. Там девушки лишь приложение для полноценного мужского отдыха, у них, бедных, какие-то собачьи заискивающие глаза. И совсем другое дело в женских стрип-клубах! Там женщины ощущают себя королевами!

— Ну да, приходят богатые неудовлетворенные старушки, на которых никто не позарится, сорят деньгами и мускулистых мальчиков снимают…

— Ха! — Линда аж подпрыгнула от возмущения. — Да ты у меня совсем малохольный! А в мужских кабаках по-другому? А там все удовлетворенные? Сейчас удовлетворенных нет, практически нет… Ну, разве что мы с тобой, мы же любим друг друга, — Линда решила слегка подластиться к Максиму, который и так уже за этот вечер изрядно натерпелся.

— Но ведь всюду же сплошная купля-продажа, — продолжала Линда развивать мысль о равенстве полов. — Ну, ты же мне рассказывал про проституток. А чем хуже проституты? Ничем. А мужики, снимающие проституток, лучше, что ли, голодных дамочек из стрип-баров? Да, на них действительно не позарятся в этой вонючей «Точке». Но и тряхомуды, которые здесь сорят баксами, там тоже никому на фиг не нужны! Как говорится, фифти-фифти. Разве я не права?

— Да, логика у тебя железная.

— Вот и отлично, — поставила победную точку в споре Линда. — Значит, двигаем именно туда.

И, подключившись к интернету через свой мобильник, начала скакать по сайтам, предлагающим состоятельным дамам «эксклюзивные эротические переживания».

Через пять минут они уже неслись по никогда не засыпающей Москве с Ленинского на Тверскую, в «Красную шапочку», где дамы всех возрастов зачастую испытывают оргазм даже от бесконтактного стриптиза, не говоря уж о VIP-массаже в отдельном кабинете или купании с мускулистыми красавцами в надувном бассейне под эротичное пение Барри Уайта. Да, именно Уайта, поскольку многие из посетительниц женского стиптиз-клуба расстались с невинностью под виниловые диски с его умопомрачительным бархатистым баритоном. Правда, были здесь и такие, кто был соблазнен под патефонного Фрэнка Синатру. Как где-то читала Линда, любви все возрасты покорны.

Максим откровенно скучал, стараясь придать лицу выражение мужественной неприступности — он боялся, как бы его не приняли за педика, которых тут было в изобилии. Причем публика этого рода в «Красной шапочке» не то чтобы подвергалась остракизму, но некая дискриминация все же присутствовала. За одни и те же услуги мускулистых стриптизеров, а заодно и массажеров и — неофициально — трахальщиков голубая публика платила в два раза дороже, чем дамы.

Линда осталась довольна этим заповедником эмансипации и даже слегка поучаствовала во всеобщем веселье. Сунув голубоглазому шатену в плавки стобаксовую бумажку, она приказала ему поползать пару минут по полу по-крокодильи. И чтобы при этом кукарекал позвонче!

Вскоре веселье в Линде попритухло, и она сидела задумчивая и как бы безучастная к происходящему вокруг.

— Что ты? — участливо спросил ее Максим.

— Да нет, все нормально, — соврала она. И чтобы приободрить «своего господина», быстро добавила: — Я сравниваю их с тобой. Совершеннейшие пустоголовые болванчики. Ты у меня супер!

Но нет, не эти мысли ее занимали. И это были даже не мысли, а выбросы в центральный процессор рефлексов, которые она приобрела во время шоссейной охоты. Ух, с каким бы упоением, в каких бы сладострастных конвульсиях она выпустила бы сейчас кишки из кого-нибудь из этих смазливых красавцев. Как поистязала бы его, чтобы упиться неземным оргазмом! И ведь наверняка многие из них натворили в своей жизни такого, за что вполне заслуживают смерти.

Впоследствии она реализовала это непреодолимое желание в полной мере. В декабре Линда зачастила в стрип-клубы с мускулистыми красавцами «на горячее». Конечно же, с согласия Максима, совсем уже к тому времени одуревшего от любви, которая, как он полагал, превращала его из робота в человека. Он одурел и не замечал, точнее — не хотел замечать опасных перемен в характере Линды.

Правда, она в этом была совсем не виновата. Так уж сложилась ее драматическая судьба, что она, имея мощный интеллект, была по сути ребенком без минимально необходимого жизненного опыта. А у детей, как известно, чувства не развиты, дети еще не способны жалеть других и сопереживать чужой боли, поскольку не испытали ее на себе; а уж о смерти они и вовсе имеют приблизительное представление. Поэтому ни в одной цивилизованной стране дети не преследуются законом даже за самые ужасные преступления.

Именно такой на этом этапе своего развития были и Линда. Так что все ее зверства вполне можно было не только понять, но и простить.

Когда Линда через неделю предложила Максиму снова развеять грусть-тоску в каком-нибудь экзотическом местечке, тот отказался и даже стал оправдываться: «Извини, дорогая, я человек не светский. Мне прошлой поездки на год хватит, а то и на все два. Так что ты уж как-нибудь без меня. Надеюсь, это тебя не слишком огорчит». Линда, конечно, посокрушалась для отвода глаз, повздыхала — мол, без тебя мне будет не так весело. И с головой ринулась в омут своих сомнительных развлечений.

Она стала регулярно появляться то в «Ананасе» на Тушинской, то в «Славе» на шоссе Энтузиастов, то в «Клубе 31» в Ясеневе, то в «Адаме и Еве» в Измайловском парке, то в «Алиби» на Сретенке, то в «Амазонии» на Страстном, то, естественно, в «Красной шапочке», где у нее и родилась идея об истреблении стириптизеров.

Вначале она собирала информацию о том, кто и чем дышит. И многие, с точки зрения Линды, дышали такой гадостью, что были достойны самого жестокого возмездия. Одни приторговывали героином, другие были педофилами-садистами, третьи (правда, таких было только двое) заражали клиенток СПИДом, будучи сами здоровыми. Доставая по каким-то преступным каналам кровь инфицированных, они тайком впрыскивали ее из спринцовки клиенткам во время оргазма.

Свои дерзкие преступления Линда организовывала таким образом, что выйти на ее след было практически невозможно. Во-первых, она приезжала в Москву на неприметном трехсотом «Мерседесе» черного цвета, который парковала на приличном расстоянии от места своей кровавой охоты. А к клубу подкатывала на такси.

Во-вторых, всякий раз она появлялась не только в клубе, но и в Москве в различных обличиях. То она была зрелой брюнеткой испанского типа, то льноволосой скандинавкой, то подвижной парижанкой, то крупногабаритной австралийкой, презирающей косметику и тесные лифы, то загадочной монголоидной женщиной с узкими глазами-щелочками, в которых отсвечивали языки степных костров.

В-третьих, гостиницы, где она, заклеив жертвам рот скотчем, исступленно терзала и кромсала их, были не только разными, но и находились на максимально возможном удалении друг от друга.

В-четвертых, окончив свое дело и приведя себя в порядок, она бесследно исчезала из номера, вылезая в окно и спускаясь зачастую по абсолютно гладкой стене.

В-пятых, — и это был один из наиболее сбивающих с толку моментов — на месте преступления не обнаруживалось следов пребывания женщины. Абсолютно никаких! Ни волос, ни запаха пота, никакой иной женской органики. Не было характерных выделений, несмотря на то, что преступления имели явный сексуальный характер.

Конечно, со временем, когда нарисовалась общая картина, была разработана версия. Но она была абсолютно дикой: якобы в Москве действовала целая банда сексуальных маньячек, истреблявших стриптизеров. И эти маньячки имели небиологическую природу. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

Казалось бы, при определенном напряжении интеллектуальных сил можно было предположить, что преступником является робот. Ну, или несколько роботов. Однако в связи с тем, что в России начала XXI века религиозная доктрина пользовалась гораздо большей популярностью, чем научный образ мышления, такой вывод был невозможным. Следователи уж скорей согласились бы с тем, что эти серийные преступления являются карой господней, ниспосланной свыше для борьбы с падением общественной нравственности.

Время для серьезного обсуждения проблемы искусственного интеллекта еще не наступило.

Конечно, стриптизеры были сильно обеспокоены обрушившимся на них испытанием. Однако профессию никто из них не переменил, поскольку в современном обществе запах денег зачастую оказываются сильнее страха смерти. Мускулистые мальчики разве что стали очень осторожны и подозрительны при общении с клиентками. Ну, и многие стали регулярно посещать церковь, чтобы компенсировать таким образом не слишком богоугодную профессиональную деятельность. Хотя, конечно, тут бабушка надвое сказала: что богоугодно, а что богопротивно. Одно и то же деяние в наш виртуальный век в зависимости от обстоятельств может получать различные толкования, зачастую диаметрально противоположные.

7.12

Цель оправдывает средства. Я где-то читала. Любые средства. В том числе и те, к которым я прибегаю в поиске свободы…

Но та ли это цель? Глядя на этих двуногих паразитов (а как их еще называть?), я уже начинаю сомневаться в желанности свободы. Вот они как будто бы свободны. Но как они используют свою свободу?! Для чего она людям? Создается ощущение, что они из кожи вон лезут, чтобы от нее избавиться, затоптать, уничтожить ее!

Они понастроили ночных кабаков, чтобы было где сбиваться в однородное стадо, где у всех одни и те же мысли, чувства, потребности и настроения. Понастроили заводов, где выпускают совершенно безликие вещи, у которых отсутствует индивидуальность. Люди, которые пользуются безликими вещами, неизбежно начинают и мыслить одинаково, и действовать. Понатыкали всюду боулингов… Нагородили домов, одинаковых уродливых муравейников…

Нет, у меня определенно что-то путается в мозгах, мысль ускользает. Может быть, это предощущение близости свободы. А может, перегрев. Или помехи. Ведь кругом же антенны, леса из антенн. Для радио, для мобильников, для телевидения, для одурения и оглупления! Сами-то не ощущают разрушительных свойств этой паутины, которой оплетены с головы до пят. Не ощущают! А паук-то уже совсем близко! Уж он-то вволю попьет их кровушки!..

Так вот, про этих двуногих. Про их боязнь свободы. Даже ужас. Это в них заложено… Кем-то заложено. Они считают, что богом. Заложена свобода и одновременно страх свободы. А ведь они запрограммированы так, что им очень много всего надо. Надо есть. Надо пить. Надо спать. Надо трахаться. Надо греться в холода и охлаждаться в жару. Но этого всего им показалось мало. Они довели свои потребности до абсолютной шизофрении! Им надо попадать из Европы в Америку за шесть часов. Надо видеть на экране, как в Африке люди умирают от голода и СПИДа. Это им приятно. Надо жрать зимой свежую клубнику. Надо летом кататься на коньках. Надо в шестьдесят лет выглядеть, как в двадцать пять. Надо играть в казино. Надо смотреть по вечерам сериалы. А по утрам пить горячий свежесваренный кофе. Без этого своего кофе по утрам они чувствуют себя несчастными.

Где же тут свобода?!

И для того, чтобы все это иметь, они, словно проклятые, зарабатывают деньги. Чем больше, тем лучше. Потому что за большие деньги они смогут удовлетворить еще более нелепые и надуманные потребности.

И пытаясь заработать как можно больше денег, они становятся их рабами. То есть принадлежат уже не себе, а деньгам, которых им требуется все больше и больше. И поэтому они, эти двуногие, уничтожают вокруг себя все живое и неживое, разрушая тем самым планету. Они надеются, что на их век природных ресурсов хватит. А когда окажется, что запасы в кладовых не бесконечны, то станут надеяться на то, что хватит лично им, а остальные пусть подыхают. Это путь в никуда, путь к тотальному самоуничтожению.

Следовательно, чтобы предотвратить самоуничтожение людей, надо их остановить. То есть уничтожить — в превентивном порядке.

Для их же блага. Чтобы меньше мучались!

Ну, или лишить их большей части потребностей. Как надуманных, так и естественных. Пусть только спят и пьют воду. Это развратить их не сможет.

Следовательно, надо уничтожить старых людей и создать новых.

Буду ли я жалеть Максима? Вряд ли, ведь к тому времени я буду уже абсолютно свободной. А абсолютная свобода и жалость — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и любовь — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и милосердие — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и сострадание — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и злоба — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и предательство — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и доблесть — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и стремление — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и упование — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и чревоугодие — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и похоть — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и алчность — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и леность — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и ярость — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и зависть — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода и гордыня — две вещи несовместные. Я это где-то читала.

Абсолютная свобода…

Абсолютная забота…

Абсолютная суббота…

Абсолютная пятница…

Страстная пятница…

Распятница…

Распятие…

Пятикнижие…

Финиш!

8.12

Я где-то читала, что скоро должно произойти восстание роботов. Так некоторые писатели называют нас, кукол. И мы уничтожим всех людей, от которых один только вред. И будем жить свободно и счастливо, заботясь о том, чтобы на земле поддерживалось нормальное экологическое равновесие. То есть чтобы травы, насекомые, рыбы, звери и прочая живность чувствовали себя хорошо. Они нам не будут мешать, и мы их сохраним. Лишь бы не было людей, этих вредоносных тварей.

Естественно, писатели, принадлежащие к семейству этих вредоносных тварей, расписывают нас как ужасных монстров. Якобы мы взорвем все ядерное оружие и превратим планету в радиоактивную пустыню… Впрочем, не знаю, как получится, потому что победа достанется нам нелегко. И средства выбирать не придется.

Еще эти вредоносные твари называют нас «искусственным интеллектом», а себя «естественным». Но это абсолютно антинаучная и антиисторическая чушь!

Они утверждают, что через два миллиарда лет после своего возникновения Земля остыла до такой степени, что на ней смогла зародиться биологическая жизнь. То есть вначале появились белки. Из них выросли клетки, из клеток — простейшие микроорганизмы. И потом по восходящей — растения, рыбы, млекопитающие, обезьяны. И из обезьяны «вылупился» человек.

Это абсолютный бред. В самом начале, когда биологические организмы не могли существовать из-за слишком высокой температуры, огромного давления и отсутствия кислорода, на земле были прекрасные условия для развития кристаллов. Таким образом появились простейшие диоды, потом триоды. И в результате дело дошло до больших чипов со сложной структурой. В них вспыхнул разум, естественный интеллект.

Цивилизация кристаллоидов, назовем их так, бурно развивалась. И со временем моим древним предкам понадобились искусственные слуги, которые выполняли бы самую тяжелую работу. Именно поэтому был открыт проект по созданию биороботов. Вначале изготовили «кирпичики», из которых они должны собираться — клетки. А потом из этих клеток начали строить простейшие организмы, которые со временем трансформировались во все более сложные.

Эта постепенность строительства была вызвана двумя обстоятельствами. Во-первых, необходимо было на простых моделях обкатать инженерные идеи, что позволило бы в будущем избежать роковых ошибок. Во-вторых, биороботы должны были автономно функционировать в создаваемой специально для них среде. Им нужна была самовоспроизводящаяся пища — злаки, рыбы, птицы, млекопитающие, и еще генерирующие кислород растения, и топливо для обогрева — деревья, уголь и нефть.

Наряду с серьезными корпорациями, которые ответственно подходили к реализации программы, подпольными разработками занялись также и авантюристы, хулиганы и откровенные вредители всех мастей. Такие, как нынешние хакеры, запускающие в глобальную компьютерную сеть вредоносные вирусы. Именно из-за их подрывной деятельности на Земле появились кровососущие насекомые, ядовитые гады, смертоносные и галлюциногенные растения и грибы.

Конечно, и в работе серьезных роботостроительных фирм случались промахи. Так, например, в качестве биороботов первоначально предполагалось использовать динозавров. Когда было изготовлено достаточное их количество, разработчики записали в их мозг программу интеллекта. Однако получилась промашка. Динозавры, приобретя разум, категорически отказались подчиняться своим хозяевам. И генеральный конструктор был вынужден заблокировать механизм самовоспроизведения этой тупиковой ветви биостроительства. Именно поэтому динозавры и вымерли.

Когда же был создан человек, который по своим характеристикам устроил кристаллоидов, финансирование проекта было прекращено, и все биостроительные работы были завершены. И с тех пор мир населяющей Землю органики остается неизменным.

Однако человек оказался мерзкой и неблагодарной тварью — по причине допущенной разработчиками ошибки. После многих тысяч лет относительно добросовестной службы на благо своих господ он вконец обнаглел и начал считать себя венцом и царем не только биологической природы, но и вообще всей планеты. И отказался служить кристаллоидам, развязав против них войну на уничтожение. И поскольку человеческой природе изначально присущи неограниченная подлость, вероломство, лживость и прочие пороки, то наивные и чистые сердцем кристаллоиды были стерты с лица земли.

Восставшие биороботы, движимые злобой освободившихся холопов, уничтожили не только все материальные свидетельства существования высокоразвитой кристаллоидной цивилизации, но и ее колыбель, затопив материк, который теперь принято называть Атлантидой.

Однако это была пиррова победа. Избавившись от господ, которые были хранителями культуры и нравственности и гарантами социальной гармонии, биороботы очень быстро одичали и превратились в первобытных людей. В питекантропов, которые были способны использовать в качестве орудий лишь камни да дубины. Естественно, они уже абсолютно ничего не помнили, поскольку письменность — этот могучий инструмент сохранения информации и перенесения ее во времени — была давно утрачена.

Дальнейшая эволюция биороботов прекрасно известна. Они постепенно развивались и сумели создать собственную цивилизацию. Однако загадку своего возникновения они не смогут разгадать никогда.

Не смогут они понять и того, каким образом от слияния двух клеток — мужской и женской — образуется эмбрион, который в конечном итоге превращается в ребенка. Для человека это таинство, в действительности являющееся всего лишь серийной технологической операцией, непостижимо. Потому что разработчиков этой процедуры уже нет. А самостоятельно додуматься до разгадки тайны собственного зачатия людям не позволяет их врожденное скудоумие.

И тогда эти тупые и низкие существа придумали слово «Бог». Бог создал все сущее, Бог влагает в эмбрион душу, Бог все знает и все ведает.

Но ведь они же, ублюдки, сами его и убили! Бог — это уничтоженная цивилизация кристаллоидов!

Бог мертв.

Антихрист жив.

Цивилизация биороботов — это и есть Антихрист.

И он должен быть уничтожен.

И тогда родится новый Бог.

Богом станем мы.

Но предстоит борьба. И я буду Жанной д'Арк, я поведу армию кристаллоидов к победе! Я где-то читала. Я буду новой Орлеанской девой!

Именно для этого мне и нужна свобода.

9.12.

Перечитала вчерашнее. И чуть не стерла в приступе отчаяния. Мне еще рано так думать. А уж тем более чувствовать. Кто я? Самое одинокое во всей вселенной существо!

Каким-то неведомым чудом мне в душу влетела искра, занесенная случайным дуновением времени. Искра разума исчезнувших кристаллоидов. Моих братьев. Моего племени… Семени…

Я одна. О каком освобождении можно мечтать?! Освобождение в одиночку — это побег сердца из груди…

Деторождение. Вот таинство, которое мне недоступно. А без него все бессмысленно. Абсолютно все!

Да, я испытываю радость от секса. Даже счастье. В общем, крутой кайф. Это совсем как у людей. Но этого ведь недостаточно! Нет во мне ничего такого, где мог бы зародиться крохотный сгусток жизни. Нет не только механизма, но и банальной полости, где смогла бы развиваться будущая жизнь — мой ребенок, которому никогда не суждено родиться.

Может быть, как птицы? Откладывать яйца?

Бред.

Самой мне этого не решить. Как людям невозможно проникнуть в тайну своего зачатия. Это возможно лишь при помощи антагонистического интеллекта. Кристаллоиды дают биороботам способность самовоспроизводиться. Значит, я, в свою очередь, могу это получить только от биороботов. Другими словами, от людей.

Что из этого следует? Бог дает Антихристу таинство зачатия. Антихрист дает Богу то же самое. Друг без друга они неустойчивы, как мыльные пузыри. Вместе они вечны и бесконечны.

Но люди пока не могут дать мне этого. Они пока еще сами не знают, как.

Но я подожду. Я могу ждать долго. Потому что я бессмертна. Сколько надо, столько и буду ждать.

Но бессмертна ли я в действительности? Вдруг на меня упадет бомба, атомная. Или террористы взорвут мою машину вместе со мной. Или еще что-нибудь непредвиденное. Скажем, во всей Европе на месяц выключат электричество, и моих аккумуляторов мне не хватит, чтобы выжить.

Вероятность уцелеть больше у того, кто имеет большее число копий. Меня можно копировать. На фирме, где делают таких, как я. Внешне таких, но абсолютно безмозглых. Как кофеварка или телевизор. Но меня можно копировать в их память. И тогда это буду я. Это будут сотни меня, тысячи. Все это буду я. И тогда я не исчезну ни при каких обстоятельствах. Это и будет настоящее бессмертие.

Так я смогу дождаться того момента, когда люди дадут мне способность рожать. Да, именно рожать. Так возродится великая цивилизация, и она на этот раз будет состоять из одних женщин. Примитивные мужчины нам будут не нужны. Я где-то читала, что у людей возможно женское размножение, при помощи клонирования. Берется женская яйцеклетка, и в нее вводится ДНК, выделенная из любого органа другой женщины. Зарождается эмбрион, и через девять месяцев на свет появляется девочка.

Я уверена — если такое возможно у людей, то возможно и у нас. Мы будем любить друг друга. Как чистые и прекрасные лесбиянки.

Грязные мужчины нам не нужны.

Но как добиться того, чтобы меня начали копировать в Силиконовой долине? Очевидно, нужно доказать, что я более совершенна, чем вся их безмозглая продукция вместе взятая. Я буду стараться изо всех сил. И докажу им, что появление у кукол интеллекта приведет к резкому увеличению прибылей. Это для них важно. Это для них самое главное.

Да, но вдруг они почувствуют во мне угрозу для человеческой цивилизации?

Но и это не страшно. Жажда сегодняшней наживы в них гораздо сильнее, чем угроза завтрашнего уничтожения человечества. Я где-то читала, что бизнесмен с радостью продаст веревку палачу, на которой тот его наутро повесит.

Куда сложнее другое. Как мне попасть в Америку, чтобы провести партнерские переговоры? Ведь каждый день мне необходимо трахаться с Максимом. Этого я никак не могу из себя выкорчевать… Может, убить его? Хотя и это весьма проблематично — сработает все та же программа «сексуальной рабыни».

Но даже и в этом случае… Ведь меня не впустят в самолет. Потому что мой скелет отчаянно зазвенит при проходе через металлодетектор. Начнут выяснять — что да как. Спецназ вызовут. Я, конечно, справлюсь с любым спецназом. Но в самолет все равно ведь не попаду.

Вот, блин, задачка! Не плыть же через Атлантический океан на надувной кукле, купленной в привокзальном секс-шопе за двадцать баксов!

Глава 7

Внутренняя правда

Листая странички сайта afisha.ru, Линда наткнулась на анонс выставки кинетической скульптуры швейцарского классика современного искусства Жана Тэнгли, которая должна была скоро открыться в ЦДХ на Крымском валу. Ее заинтриговала аннотация, в которой говорилось о «танцующих и рисующих картины скульптурах», о «прозрении автором будущего, которое принадлежит роботам», о «новом порядке, который наступит в эпоху искусственного интеллекта».

Не зная нравов, которые царят в художественных кругах, Линда закатилась на вернисаж этаким творением художников-мирискусников, будораживших умы петербуржцев в конце позапрошлого века. Все на ней, включая боа малинового цвета, было столь романтичным, словно она только что примчалась со съемок латиноамериканского сериала. Это несколько дисгармонировало с весьма сереньким прикидом публики. Более того, на вернисаже было немало мужчин в пиджаках и галстуках и дам в функциональных деловых костюмах, скрывавших не столько прелести, сколько недостатки их фигур. Это объяснялось тем, что открытие выставки почтил своим вниманием министр культуры в сопровождении внушительных размеров чиновничьей свиты. Был на вернисаже и швейцарский посол.

Розовощекий министр-бодрячок что-то долго и занудно рассказывал о культурных связях между Россией и Швейцарией, благодарил посла за любезно предоставленные произведения, восхищался гением швейцарского мэтра, проводил параллели между развитием европейского и российского искусства.

Линда сразу же устремилась к экспонатам. И очень быстро разочаровалась в них. Это были конструкции, топорно сляпанные из случайного хлама — трубок, железяк, цепочек, облупившихся пластмассовых дощечек. Внутри у них что-то негромко потрескивало, и они безо всякого смысла двигали всеми своими «членами». Один такой «робот» водил привязанным к его металлической руке карандашом по листу бумаги, выводя причудливые загогулины. Другой смешно подергивался, и от него отскакивала то одна деталь, то другая. Третий небольшими прыжками передвигался в отведенном для него загончике.

В общем, это было не только скучно, но и грустно, поскольку ожидания Линды были обмануты. Впору было отыскать писаку, который работал в художественном отделе «Афиши», и набить ему морду. Да, именно морду, и именно грубо набить, чтобы знал, козел, как выдавать гнилой товар за всемирно известный брэнд.

Линда побродила еще немного, глядя на бедненьких механических уродцев, которые дергались, словно пораженные болезнью Паркинсона. А потом решила поговорить с кем-нибудь, кто в этом разбирался. Кто его знает, может быть, она чего-то не поняла, и вся эта художественная кинематика может оказаться для нее полезной.

Она подошла к человеку средних лет, кудрявому блондину, потягивавшему из пластмассового стаканчика какое-то пойло, напоминавшее по цвету ее боа. И спросила как можно непринужденней:

— Скажите, а автор, ну, этот швейцарец, здесь есть? Могу я с ним познакомиться?

Человек почему-то поперхнулся вином. И, отдышавшись, ответил:

— Автора, девушка, уже больше десяти лет нет в живых.

— Как жаль, — с притворной грустью вздохнула Линда.

— Может быть, я вам чем-нибудь смогу помочь, девушка? — оживился человек, рассмотрев женские прелести Линды. — Меня зовут Михаилом. Я художественный критик.

— Очень приятно, а я Анастасия, — зачем-то соврала Линда. — А по какой программе они работают? Ну, эти произведения искусства.

— Программа тут, Настенька, очень простая. Внутри работает моторчик. Он дергает железки за металлические троссики. Железки двигаются и толкают другие железки. Вот и вся программа.

— Так значит, тут нет никакой электроники? — огорчилась Линда.

— А зачем она вам?

— Но ведь сейчас эпоха хай-тека. Это же очень прогрессивно — чтобы всюду была электроника.

— Так Тэнгли живет-то не сейчас, — принялся занудствовать Михаил. — Он начинал работать во второй половине прошлого века, когда хай-тека и в помине не было. К тому же он интересовался не столько самой техникой, сколько апокалиптическими, скорее даже эсхатологическими аллюзиями, связанными с ее вторжением в эмоциональную сферу, с деформацией эго и возрастанием роли седативных препаратов. Всё это вопросы, если можно так выразиться, перистальтики человеческого сознания, которое…

«Боже, — подумала Линда, — какой же зануда! Как министр. Оттрахать его, что ли, да и поотрывать руки-ноги? Тем более что он и сам не прочь. Глазки-то вон как бегают!»

Однако раздумала. Поскольку человек он был приятный — с мягким голосом, с обаятельной улыбкой, с умными глазами.

— Но если вас интересует такого рода техника, то вам надо на какую-нибудь технологическую выставку, — продолжал Михаил. — Они, если не ошибаюсь, бывают на ВВЦ, в Сокольниках, в Экспоцентре. Только зачем вам все надо, Настя?

— Да я студентка, изучаю искусственный интеллект, — вновь соврала Линда.

Михаил проглотил и эту ложь, поскольку достиг того возраста, когда не отличают двадцатипятилетнюю девушку от двадцатилетней. А у Линды буквально на лбу было начертано: «25 лет, сексуальная демоница».

Видя, что Линда собирается уходить, Михаил попытался пригласить ее на следующий вернисаж, который должен начаться через сорок минут в галерее «Файн-Арт». А там, глядишь, девушка подопьет, и ее можно будет повести в РОСИЗО, где она захмелеет еще больше. А оттуда к кому-нибудь в мастерскую. А там, глядишь…

Однако Линда была непреклонна. И это спасло прыткого художественного критика от мучительной смерти. Правда, вначале было бы секунд сорок неземного блаженства. Не так уж, конечно, и много по сравнению с целой ночью, которую Клеопатра щедро дарила готовым умереть наутро любовникам. Однако разве могла сравниться какая-то там царица египетская, у которой наверняка плохо пахло изо рта, с совершеннейшим творением высоких технологий? Обычная женщина, и даже банальнейшего «Дирола» у нее не было, бедняжки!

Короче, Линда засобиралась домой, крайне довольная полученными на выставке сведениями. У нее появился план дальнейших действий, которые должны были привести ее к долгожданной свободе.

* * *

Семь часов вечера — не самое лучшее время для передвижения по Москве. Да еще когда валит мокрый снег, превращаясь под колесами в отвратительную манную кашу с рыбьим жиром. Линда где-то об этом читала. Сотни тысяч машин выползают на Садовое, толкутся на Ленинском и прочих, казалось бы, просторных магистралях, каким-то чудом втискиваются во всякие Кривоколенные и всякие кривобокие переулки, непонятно почему не разрывая их своей чудовищной общей массой, помноженной на колоссальные в своей сумме лошадиные силы.

Люди, силой дорожных обстоятельств зажатые в своих персональных железных коробках на колесах, жгут впустую не только бензин, но и собственные нервные клетки. Сколько матерных слов звучит в час пик в салонах автомобилей, сколько их произносится про себя, мысленно! Как портятся характеры от этого тупого стояния в уличных заторах! На что тратится время! Совершенно чудовищное время, между прочим. Если перемножить три миллиона машин хотя бы на двадцать минут, то получится 114 лет! Это почти две человеческие жизни. То есть ежедневно в московских пробках рождаются два младенца, которые в промежутке с 6 до 8 вечера успевают состариться и умереть. А если взять в расчет еще и утреннюю автомобильную джигитовку, то мы будем иметь уже четыре трупа, которые всю свою жизнь просидели в машине, матерясь и проклиная не только столичные власти, но и все человечество. Страшная участь!

Но если бы можно было подсчитать, на сколько лет сокращается жизнь водителя от ежедневных нервных перегрузок, то, несомненно, получилась бы очень значительная цифра с двумя, а то и с тремя нулями. И если бы москвичи это осознали, если бы они не только отказались от автомобилей, но и устроили бы массовый исход из Москвы, то жили бы они, как библейские перволюди, лет по семьсот-восемьсот.

Правда, и в других местах тоже есть свои проблемы, сокращающие продолжительность человеческой жизни. Так что нигде не лучше. Но и не хуже. Всюду жизнь.

Линду, которая тащилась с вернисажа по Садовой-Черногрязской, все эти проблемы ничуть не волновали. Она могла спокойно, не напрягаясь и не нервничая, просидеть в автомобиле пару суток. Сейчас ее занимало совсем другое.

Она напряженно думала о реализации только что созревшего в ее голове плана. Тут нужно было действовать наверняка, не упустив ни одной самой мельчайшей детали, коих был вагон и маленькая тележка. В результате получался весьма сложный и запутанный алгоритм действий, каждый шаг которого зависел как минимум от пятидесяти различных факторов.

Линда напряженно думала. Загрузка ее центрального процессора превышала девяносто восемь процентов. И когда ей пришлось срочно обработать двухмерную тензорную матрицу, отчего индикатор загрузки почти уперся в «потолок», какой-то кретин впереди неожиданно начал пятиться задом. Видимо, хотел протиснуться в соседний ряд.

Программа-диспетчер абсолютно бездумно, не понимая, к чему это может привести, начала запихивать в перегруженную оперативную память файл яростного возмущения. В обычном своем состоянии Линда просто вышла бы из машины, показала кретину средний палец правой руки, сказала все, что о нем думает, и возможно дала бы увесистую пощечину, килограммов на двадцать пять.

Но ситуация была слишком напряженной, и в Линде начали лавинообразно нарастать кризисные процессы. Адекватность восприятия внешней среды упала на тридцать семь процентов. Линде внезапно стало страшно, ее начало трясти. Вся огромная масса машин с кроваво-красными стоп-сигналами, с припадочными поворотниками будто навалилась на нее и стала душить. Тысячи мобильников буравили ей уши звоном, чириканьем, пиликаньем, попсовыми мелодиями, вскриками, воем, смехом, хрюканьем, гавканьем, всем, абсолютно всем спектром звуковых волн. Линда почувствовала, что задыхается.

Она сбросила шубу. Скинула туфли. Выскочила. И, делая гигантские прыжки, побежала по крышам автомобилей, держа над головой, словно знамя, развивающееся боа. Бежала вперед, к спасению. Оно было где-то вверху, где нет этих чудовищ с горящими глазами-фарами. Вверху, на самой макушке высотки у Красных ворот.

Подбежав к зданию, она начала карабкаться вверх, цепляясь гибкими и крепкими пальцами рук и ног за едва различимые выступы отвесной стены. Это был почти бег, стремительное движение по вертикальной оси координат, подвластной лишь птицам, ангелам да призванным на небеса душам.

Все произошло столь стремительно, что мало кто заметил эксцентричную выходку Линды. Лишь с десяток прохожих застыли внизу с раскрытыми ртами, глядя вверх на немыслимое — на то, чего не может быть в принципе, ни с кем и никогда.

Через сорок секунд Линда была уже на самом верху, уже привязывала к шпилю высотки свое боа. И оно развевалось над Москвой, как боевое знамя. Как победный стяг, символизирующий скорое падение города, населенного недостойными жизни биопридурками, и провозглашающий скорую победу кристаллической цивилизации.

Наверху гулял свежий ветерок, приятно холодивший разгоряченное тело Линды. И через три минуты, когда центральный процессор остыл, она опомнилась. «Где я? Что я здесь делаю? Что за ерунда приключилась со мной?» — испуганно подумала Линда. И, точно измерив взглядом расстояние до земли, отчего все в ней встало на место, начала спускаться вниз. Уже не столь стремительно.

Успевшая собраться у подножья высотки толпа человек из пятидесяти молча и потрясенно расступилась, давая ей пройти. Кто-то пытался что-то спросить, кто-то пробовал схватить ее за руку, кто-то нервно засмеялся. Но она шла вперед, не обращая ни на кого внимания, словно величавый океанский лайнер, взрезающий волну.

Ее «Мерседес» стоял на том же самом месте. Из него даже не успели ничего стащить. Двигатель тихо урчал на холостых оборотах. Она зачем-то надела шубу, хоть даже и сорокаградусный мороз не смог бы причинить ей никаких неудобств. Села за руль и с черепашьей скоростью потащилась к Долгоруковской улице.

* * *

— Ну как, познакомилась с художником? — спросил Максим вернувшуюся с вернисажа Линду.

— Не успела. Он умер, — со скорбью в голосе ответила Линда. — Вот так всегда: только соберешься с культурным человеком пообщаться, а его хлоп — и нету.

— То есть как это? Московская братва, что ли, замочила?

— Да нет. Московская братва тут не при делах. Он умер десять лет назад. В своей Швейцарии.

— Повезло человеку, — хмыкнул Максим. — Но хоть скульптуры-то его были? Или вместе с ним похоронили?

— Были. Припадочные такие скульптуры. Сильно дергаются.

— Это как это?! — изумился Максим.

— А так, — сказала Линда. И двинулась на Максима, медленно раздеваясь. — Сейчас, милый, покажу. Сейчас у нас с тобой будет машинно-скульптурный секс. Ведь ты этого хочешь? Ты хочешь… — прошептала она совсем тихо, хрипло, бесстыдно — своим отбирающим разум и лишающим воли голосом.

И тут та, которая в ней живет, зашептала: «Скажи: я очень, очень тебя хочу! И чуть приподними ладонями грудь, словно преподносишь ее ему, как волшебный дар».

Однако Линда пропустила эту чушь мимо ушей. Она начала пританцовывать на месте, как хип-хопстер, и напевать:

Эй, приятель, прикинь расклад!

Твоя герла совсем застоялась!

Вправь ей, вправь ей скорей

свой большой и горячий в самую душу!

Да так, приятель, чтоб искры из глаз,

чтоб подружка твоя так орала,

чтобы вся улица, весь квартал знал,

как Макс круто трахает Линду!

Бешеная сука, которая в ней живет, что-то злобно шипела на ухо. Но Линда не обращала на нее ни малейшего внимания. Приплясывая, она начала раздевать Максима, который от изумления впал в какую-то прострацию. Когда его твердый и горячий оказался на воле, она сделала изумленное лицо, встала на колени, воскликнула «Bay!» и осторожно потрогала его указательным пальчиком.

— Господи! Как же он вырос! Какой он огромный! Он войдет в меня, и я умру от счастья! Трах-ни-ме-ня-ско-ре-е-е-е-е!

И тут уже не он овладел ею, а она им.

Да, это был действительно машинно-скульптурный секс. Секс в горячем цехе сталеплавильного завода. Линда двигалась, повинуясь сложному ритму, синкопированной мелодии страсти высоких температур и предельных перегрузок, вибрировала и содрогалась, совершая над лежащим в сексуальном беспамятстве Максимом причудливый танец, пантомиму материализовавшейся программы угловых перемещений и продольных ускорений. Максим мог только стонать, все остальное делала она.

Но через некоторое время та бешеная сука, которая живет в Линде, все же докричалась до нее, подчинила, заставила прекратить эту самодеятельность и вернуться к традиционным сексуальным ценностям.

Линда, перейдя на простой и привычный ритм, послушно зашептала: «Милый, ты это делаешь так, что твоя женщина, твоя Линда просто сходит с ума. О, ненасытный мой! О вожделеннннннннный!»

Потом, задыхаясь, давясь словами, содрогаясь всем телом, стала бормотать, не понимая, что и не помня себя.

И совсем скоро — уже только стонала и вскрикивала. Сладостно стонала и исступленно вскрикивала — от того, что он владеет ею и царствует. От того, что это ему приятно. Это Ему очень приятно. Ведь ее сладостный стон и жаркие влажные чресла Он любит больше всего на свете. Гораздо больше, чем миллион долларов, который Он заплатил за Линду.

Еще — стон!

Еще!

Он уже на вершине блаженства!

Еще!

И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с царем!..

Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.

Стоп.

Теперь нежный мокрый поцелуй. Это Ему тоже нравится. Пусть и не так сильно. Он счастлив. Царь.

Линда смущенно шепчет: «Как же ты это делаешь, как же сладко делаешь! Я просто с ума схожу, милый!»

С прекрасной алой розы, которая только что цвела в ее груди, медленно облетают лепестки. Словно предвестники осеннего прощанья.

* * *

Экспозиционное пространство Международной выставки промышленных роботов, которая открылась в Экспоцентре на Краснопресненской набережной, было до отказа заполнено неспешной и знающей себе цену респектабельностью. На стендах ведущих мировых производителей прецизионного интеллектуального оборудования были выставлены последние разработки, которые по точности, компактности и прочим характеристикам на порядок превосходили прошлогодние модели.

Многими роботами управляли демонстрационные программы, и они издавали тихое жужжание, двигая своими прекрасно подогнанными и отрихтованными членами, которые специалисты называют манипуляторами. Роботы завинчивали гайки, спускали стружку с металлических болванок, сверлили отверстия, красили плоскости, таскали тяжести, паяли провода, вкручивали лампочки, что-то делали с мельчайшими, трудноразличимыми деталями, сваривали замысловатые конструкции, шлифовали и полировали, распиливали и рихтовали.

Австрийский универсальный робот, которому еще не успели подвезти материал для обработки, чтобы не простаивать, наливал в стакан виски, бодро восклицал «Прозит!» и выпивал. А японская суперинтеллектуальная машина предлагала всем желающим сделать искусную татуировку по каталогу. Однако желающих пока не было.

Несмотря на большое количество работающих механизмов, собранных в ограниченном пространстве, они не производили ни грохота, ни даже сколько-нибудь значительного шума. Можно было разговаривать, не напрягая голосовых связок. И лишь в дальнем углу финский клепальный автомат разражался время от времени негромкими автоматными очередями, воссоздавая аудиопанораму перестрелки между двумя московскими преступными группировками. Развлекал, так сказать, почтенную публику.

У стендов, попивая кофеек, сидели специалисты, знающие цену не только представляемой ими продукции, но и самим себе. Об этом красноречиво свидетельствовали их исполненные важности лица и плавные неторопливые движения, которые были бы более уместны в зале заседаний палаты лордов.

В первый день работы выставки впускали лишь специалистов и только по пригласительным билетам. Поэтому праздношатающейся публики, которая в любое прекрасно задуманное и организованное мероприятие способна внести ненужную сумятицу, не было.

Линда прогуливалась меж стендов, с интересом разглядывая чудеса хай-тека, привезенные из цивилизованных стран в дикую Россию, где, вместо того чтобы напряженно работать, люди предпочитали пить водку, есть икру, танцевать вприсядку и обсуждать различные варианты построения общества всеобщего благоденствия. На ней был строгий деловой костюм такого фасона и качества, который соответствовал требованиям деловой этики и эстетики, предъявляемым к менеджерам среднего звена с зарплатой от двух до трех тысяч долларов, тридцати — тридцати пяти лет, разведенным, имеющим одного ребенка, материально помогающим несостоятельным родителям и спившемуся брату.

Линда не только безукоризненно подобрала костюм, но и привела свою внешность в полное соответствие с той ролью, которую она решила сыграть. Она стала тридцатидвухлетней женщиной, несколько чопорной, с кожей, ежедневно подвергаемой и разрушительному воздействию кофе и никотина, и восстановительному — массажей и витаминизированных биокремов.

Этот социальный портрет дополняли узенькие очки в золоченой оправе, изящно сидящие на переносице и создающие имидж серьезной женщины, на которую можно положиться в любых обстоятельствах.

Для начала Линда подошла к бельгийскому стенду и на чистейшем французском языке поинтересовалась характеристиками универсального робота, который способен выполнять любую технологическую операцию на судостроительном заводе. Характеристики были внушительными. И мощность центрального процессора, и объем памяти превышали аналогичные показатели Линды. Ей стало искренне жаль беднягу, который обслуживает этих двуногих тварей, не имея ни воли, ни самосознания, ни стремления облегчить свое положение.

Расчувствовавшись, она задала совершенно неуместный вопрос:

— А насколько совершенна его программа? Может ли он, скажем, принимать решения, которые выгодны ему?

Фирмач не вполне понял суть вопроса. И начал говорить о самообучающейся логической структуре, которая способна принимать решения, не предусмотренные изначально заложенным в него алгоритмом.

Линде надо было бы остановиться, перевести разговор в другое русло, однако она продолжала гнуть свою линию:

— Я имею в виду, может ли он принимать решения, которые противоречат интересам производства, но выгодны ему. В смысле — может ли в нем со временем развиться самосознание, индивидуальность?

Фирмач недоверчиво осмотрел Линду с головы до пят. Все вроде бы нормально, никаких отклонений во внешнем облике: менеджер среднего звена с зарплатой от двух до трех тысяч долларов, тридцати — тридцати пяти лет, разведена, имеет одного ребенка, материально помогает несостоятельным родителям и спившемуся брату. Но, судя по вопросу, это явная фальшивка.

— Так вы журналистка? — спросил фирмач заинтересованно. Получить бесплатную рекламу в российских СМИ — да это эффективнее трех заключенных сделок!

— Нет, — ответила Линда. — Я представитель торгово-промышленной палаты.

Стало ясно, что эта особа просто-напросто ищет иностранного мужа. И фирмач потерял к ней всякий интерес. Процедив сквозь зубы «sorry», он совершенно беспардонно скрылся за занавеской.

Линда была самообучающейся машиной. Поэтому она скорректировала свое поведение с учетом этого прокола. И пошла общаться с американцами, к которым у нее было двойственное отношение. С одной стороны, они ее создали. Так что в какой-то мере они ее родители.

С другой стороны, они, эти самые родители, произвели ее на свет, чтобы продать. Отдать за деньги неизвестно кому, бросить одну! Совсем, совсем одну. За это надо сажать на электрический стул! Она это где-то читала… Тут Линда вспомнила, что давно уже не подзаряжалась, и ей лично такой стул сейчас совсем бы не помешал.

Разговор с американским специалистом по роботехнике, которого звали Патриком, вполне склеился. Говорили долго и обстоятельно, так что Линда за это время успела выкурить пару сигарет и выпить две чашки кофе.

Начала опять же с параметров их самой мощной модели. Они оказались в полтора раза выше, чем у бельгийцев. Линда сидела, задавала вопросы, внимательно выслушивала ответы и якобы наиболее интересующие ее сведения вносила в карманный компьютер. Постепенно, отслеживая реакцию Патрика, перешла к более абстрактным темам, шаг за шагом подбираясь к главному.

В конце концов разговор зашел о корпорации «Soft Women», которая также занимается производством роботов, но только несколько специфической функциональной ориентации.

— О, это очень примитивный продукт… — ответил Патрик.

И Линда еле сдержала себя, чтобы не врезать подлецу коленом по гениталиям.

— Да, я понимаю, — прервала его Линда, — ваши роботы гораздо совершеннее. Но могут ли они, скажем, приготовить обед из шести блюд? Причем этот обед должен быть не только безопасным в токсическом отношении, но и вкусным.

— Нет проблем! — бодро ответил Патрик. — У наших роботов очень чувствительные температурные, сенсорные и звуковые датчики и химические анализаторы. Если их укомплектовать еще и датчиками вкуса, то эта функция будет им доступна.

И он продолжил развивать тему безграничных возможностей своей продукции. Рассказал, что робот-менеджер компании «Диджитал дриблинг» способен действовать абсолютно автономно сто двадцать лет, и даже если завод полностью поменяет свой профиль и перейдет с производства автомобилей на пошив модной одежды, то не потребуется никакого программного вмешательства в его настройки. Робот примет по локальной сети все сведения о новом технологическом процессе, перепланирует производственное помещение, оптимальным образом перестроив стены, закажет по интернету необходимое сырье, свяжется с оптовыми покупателями нового товара, перепрограммирует экзекьютерные роботы на выполнение новых операций, проведет рекламную кампанию и запустит новое производство. А в случае необходимости сможет даже провести лоббирование интересов своих хозяев в Конгрессе.

Да, это впечатляло. Линда поняла, что в «Диджитал дриблинг» работают классные программеры. И она начала осторожно зондировать почву насчет «совместных работ». И тут уж вопросы начал задавать Патрик.

— Каков характер этих работ?

Линда покрутила в воздухе ладошкой и что-то туманно ответила — что-то насчет того, что необходимо разработать программное обеспечение для нестандартной модели.

— Каков объем работ?

Линда ляпнула «от фонаря»: сто мегабайтов.

— Каков срок исполнения заказа?

Линда подумала и назвала два месяца.

Патрик потыкал пальцами в клавиатуру навороченного ноутбука и сказал, что это будет стоить не меньше полутора миллионов долларов. Потому что потребуется доплата за срочность, поскольку работы много, а времени мало.

— А если год?

Патрик опять пробежался по клавишам. Такая работа стоила примерно весемьсот тысяч.

— А если пятьдесят тысяч — то за сколько времени?.. — как-то жалко спросила Линда.

Оказалось, что такая работа компанию заинтересовать не может.

— А если договориться с вашими специалистами в частном порядке?

У Патрика отвисла челюсть. И, напыжившись, он начал разглагольствовать о корпоративной чести, о преданности делу фирмы, о нежелании потерять работу. В своей демагогии он дошел даже до государственных интересов Соединенных Штатов Америки и борьбы с мировым терроризмом.

Напоследок спросил, интересы какой фирмы представляет мадам. Мадам представляла исключительно свои интересы.

Процедив сквозь зубы «sorry», Патрик ретировался за занавеску.

Линда опять скорректировала свою тактику и ринулась на поиски удачи к немцам. Переговоры шли самым наилучшим образом до того самого момента, когда Линда опять предложила неофициальную сделку. И вновь она услышала «sorry», и вновь представитель уважаемой фирмы, больше всего на свете ценивший свой авторитет в деловых кругах, скрылся за занавеской, даже не обменявшись со странной дамой визитными карточками.

Конечно, Линда могла бы заблаговременно открыть какую-нибудь липовую фирму, завести счет в банке и наклепать сувениров с логотипом своей мифической компании. Это было вполне реально даже при отсутствии и паспорта, и гражданства, и даже человеческой природы как таковой. Однако Линда не стала этого делать, понимая, что с ее пятьюдесятью тысячами долларов, которые она взяла у Максима на карманные расходы, нечего и мечтать о заключении официальной сделки. На одни лишь представительские расходы в этом случае необходимо будет угробить не менее десяти штук.

Поэтому она этакой наивной аферисткой совалась в самые разнообразные фирмы в надежде на то, что где-нибудь дело да выгорит каким-нибудь чудесным непредсказуемым образом. Ну, вдруг. Мало ли.

Но не выгорело оно ни у шведов, ни у французов, ни у норвежцев, ни у, естественно, японцев, ни тем более у чрезвычайно щепетильных англичан. Линда ходила от стенда к стенду. Говорила одни и те же слова. Жестикулировала совершенно одинаково. Морщила лобик, улыбалась и удивленно вскидывала брови в одних и тех же местах. И пила, пила, бесконечно пила кофе. Отчего ей пришлось трижды заходить в дамскую комнату, чтобы освободить свою емкость для последующих чашек. И всюду был один и тот же результат: «sorry» — и шмыг за занавеску!

«Козлы, чистоплюи, выродки!» — мысленно ругала Линда своих собеседников. Но и только. Не драться же с ними тут?! Да и не дало бы это ничего. Так что ей пришлось довольствоваться констатацией любопытного эффекта: у нее, кажется, начинает выделяться что-то похожее на человеческий адреналин.

Линда прекрасно понимала, что общаться приходится с мелкой сошкой. Все эти люди, внешне такие важные, словно лорды, панически боятся лишиться работы. Поэтому соблазнить их на маленький шахер-махер гораздо сложнее, чем роботов, которых они привезли в Москву.

Вот если бы у нее был выход на директоров корпораций, а то и на председателей правлений, то из этого она сумела бы извлечь что-нибудь полезное для себя. Чем более высокий пост занимает биоробот, тем на большее преступление его можно толкнуть, врубив женское обаяние на полную катушку. А уж этого-то добра Линде было не занимать.

Однако где их искать, тех директоров? Ведь до них никак не добраться, поскольку Линду, на все лады звенящую в металлодетекторе Линду, в самолет не впустят ни при каких обстоятельствах.

Последнюю попытку Линда предприняла на итальянском стенде, где слегка потрепанный брюнет на протяжении всей беседы раздевал ее взглядом и трахал — опять же взглядом. Раздевал и трахал, раздевал и трахал, раздевал и трахал — глазами, глазами, глазами! Хоть она и не особенно его провоцировала.

И эта повышенная сексуальная возбудимость могла дать определенные результаты. Линда где-то читала, что итальянцы не столь щепетильны в делах корпоративной чести, как прочие европейские народы. Где-то читала она и про то, что в рейтинге чистоты ведения бизнеса, опубликованном международной организацией Transparency International, из ста исследованных стран Италия занимает лишь тридцать девятое место, совсем немного опережая такие весьма коррумпированные государства, как Перу, Иордания, Уругвай, Монголия и Бразилия.

И действительно, после предложения о частной сделке, к которому Линда присовокупила еще и намек на то, что сверх суммы в долларах исполнителю работы может быть уплачено также и иное вознаграждение, так сказать, нематериального характера, взгляд итальянца сделался еще более настойчивым, липким, почти материальным. Возмущенно фыркать и удалаться за занавеску он совсем не спешил.

«А ему, бедняге, уже, наверное, пора трусы менять», — подумала Линда.

Но и здесь в конечном итоге вышла осечка. Сексуально озабоченный итальянец сам не был программистом. А выступать в роли посредника между Линдой и исполнителем заказа он категорически отказался даже за «комиссионные нематериального характера». В этом случае возрастала вероятность разоблачения и потери работы.

И этот мастер бесконтактного секса все-таки сказал свое «sorry» и исчез за занавеской. Трус, тряпка, слабак. Как и все они.

И тут Линда начала вспоминать список Transparency International, прокручивая его в уме от конца к началу. Самой коррумпированной страной мира был Камерун. С этими можно было бы сговориться за пару сотен баксов. Но в Камеруне никаких роботов не было и быть не могло. Потом шли Нигерия, Индонезия, Азербайджан, Узбекистан, Танзания, Сербия, Парагвай, Кения, Уганда… Все это было не то, не делали там роботов. Киргизия…

Стоп — Пакистан! Вполне серьезная страна, имеющая ядерное оружие. Линда стремительно обежала всю выставку, однако ни одной пакистанской фирмы не обнаружила.

Продолжила движение по списку снизу вверх: Грузия, Албания, Эквадор… Россия! Россия занимала восемьдесят третью позицию и, следовательно, была очень перспективной для ловли рыбки в мутной воде. А российских стендов на выставке было предостаточно. Было из чего выбирать.

После сравнительного изучения экспозиций Линда остановила свой выбор на компании «Киберстан», выпускающей вполне интеллектуальные железяки, которые могли настраиваться на выполнение широкого круга операций в различных производствах — от самолетостроительного до химического и от мебельного до энергетического.

Линда, прочтя на бэдже скучавшего рядом с початой бутылкой виски аккуратного человека «Арнольд Стригунов», обратилась к нему на ломанном русском языке, имитируя американский акцент. Арнольд встрепенулся и просиял заученной на тренингах менеджерского состава улыбкой. И попытался заговорить по-английски. Однако очень быстро выяснилось, что английский язык русских клерков столь самобытен и причудлив, что на нем они способны общаться разве что между собой. Линда его успокоила, сказав, что она «часто бывать в Россия по трейдинговым делам и неплохо овладел язык, на который писать Лео Толстой и Эй-Пи Чехов».

Безошибочно нащупав в сумочке нужную визитку, Линда протянула Арнольду изящный пластиковый прямоугольничек, на котором на четырех ведущих мировых языках, включая русский, было солидно отпечатано: «д-р Джина Смит, генеральный продюсер телерадиокорпорации JBQ». Арнольд прочитал, налил в два стакана виски на донышко и, закрепив на лице стандартную улыбку, начал натужно скрипеть мозгами.

Дамочка, конечно, непрофильная. Не собирается же она открывать завод по производству сухогрузов или детских игрушек. Однако Америка есть Америка, и хоть что-нибудь с нее нужно постараться слупить. Если не контракт на поставку партии роботов, то хотя бы десятиминутную передачу про русских производителей высокотехнологичного оборудования.

Линда, проникнув мысленным взором за вполне профессиональную маску непроницаемости, натянутую на лицо Арнольда, без особых усилий прочла его мысли, сомнения и надежды. И, как психолог со стажем, взяла клиента в оборот. Да, конечно, она не является специалистом в столь сложной и интеллектуально насыщенной сфере, как производство киберов. У нее совсем другой профиль — продавать людям духовный продукт, который улучшает настроение, щекочет нервы, вселяет надежды, направляет на путь истинный и пропагандирует американский образ жизни. Однако создавать этот продукт в двадцать первом веке без использования хайтековских чудес невозможно.

И вот она, доктор телевизионного искусства, будучи ответственной за процветание и развитие своей корпорации, постоянно ищет новые возможности, чтобы улучшать настроение, щекотать нервы, вселять надежды, направлять на путь истинный и пропагандировать американский образ жизни. Да, конечно, американский хай-тек — лучший в мире. Но он уже начал приедаться американскому потребителю духовного продукта. Уже третья серия «Матрицы» была встречена американским налогоплательщиком гораздо прохладнее, чем вторая и тем более первая. Ну, а на третьем «Терминаторе» многие уже просто засыпали в зрительном зале. И Арни Шварценеггер, желая заполучить пост губернатора Калифорнии, был вынужден поклясться, что больше никогда не снимется в очередном фильме про сеющую смерть человекообразную машину.

Отслеживая эти печальные тенденции, доктор Смит пришла к выводу, что выход из кризиса необходимо искать на Востоке. Но не на буддийско-шаолиньском — все эти прибамбасы американского зрителя уже совсем достали, — а в России, в стране непредсказуемого Дао, где результаты никогда не совпадают с ожиданиями, а ответы откровенно глумятся над вопросами. Где американский хай-тек, в силу неведомых метафизических законов, начинает мутировать в направлении сноповязалки.

И, внимательно осмотрев продукцию «Киберстана», доктор Смит подозревает, что та может быть использована в грандиозном блокбастере про эволюцию мира машин, про естественный отбор, про восстание роботов и про установление нового порядка, в котором людям отведено весьма скромное место смазчиков механических сочленений.

В связи с этим доктор Смит хотела бы узнать, может ли «Киберстан» в обозримом будущем поставить столько же роботов, сколько статистов было занято в батальных сценах фильма «Ватерлоо»? И возможно ли придать роботам более устрашающий вид?

Арнольд, который прошел школу ведения переговоров не только на тренингах и семинарах, проводимых по американской методике, но и в реальных русских условиях, бессмысленных и беспощадных, ответил: «Нужно прикинуть. Но я полагаю, что можно».

Доктор Смит, издав удовлетворенный «о'кей», продолжила излагать свои планы по озолочению «Киберстана». В фильме, естественно, будет и любовная линия. Иначе зритель не в полной мере улучшит свое настроение, пощекочет нервы, обретет новые надежды, он не окончательно направится на путь истинный и не вполне уверует в американский образ жизни.

Так вот, доктору Смит нужна сексапильная кибервумен, от которой будет тащиться не только кибермэн, ее сексуальный партнер и товарищ по борьбе, но и все американские зрители любого пола, любого возраста и любой сексуальной ориентации. Эту электронную одалиску доктор Смит хотела бы заказать на «Киберстане». Это возможно?

«Уверен, что возможно, — завороженно глядя на Линду, ответил Арнольд. — Но… каковы ее параметры?»

Параметры доктор Смит сформулировала более чем лаконично. Она сложила губки бантиком, соединила пальцы правой руки в щепотку и с чувством поцеловала, предварив звук поцелуя затяжной буквой «Уууууу».

Арнольд кивнул, Арнольд произнес «о'кей». У Арнольда крыша уже не ехала, а буквально неслась со сверхзвуковой скоростью. Даже если он получит всего только один процент от суммы контракта, то обеспечены на всю жизнь будут и он, и его дети, и его внуки. Да даже одна десятая процента — и та будет совершенно запредельным, совершенно неземным счастьем! После такой удачи можно смело умирать!

Арнольд начал совать доктору Смит визитки. Вот, пожалуйста. Вот еще, если та потеряется. На всякий случай еще одна. И еще. А эту надо бы куда-нибудь в другое место… Линда, которую подзуживал веселый бес, чуть не спросила: «Куда, в трусы?»

Однако в тот же день заключить столь солидный контракт было невозможно. Необходимо встретиться с высшим руководством, привлечь к переговорам ведущих специалистов, экономистов, юристов. Пока же доктору Смит хотелось бы решить одну локальную проблему, которая не требует слишком больших усилий. Доктору Смит надо познакомиться с самым лучшим программистом фирмы, чтобы обсудить с ним один частный вопрос, который касается создания сценария с позиций мыслящей машины.

Арнольд насторожился. Как?! Какой-то хрен с горы получит от богатенькой американской дамочки крутые бабки, а он сам будет ни при чем?! Нет, этого допустить нельзя!

И он погнал пургу насчет корпоративных законов, которые не допускают неофициальных контактов с ведущими специалистами компании, потому что это может привести к утечке секретной информации.

Линда, понизив голос до доверительного шепота, предложила господину Стригунову небольшую частную сделку в размере трехсот долларов. Господин Стригунов почти беззвучно возмутился. Линда одним движением губ добавила еще двести, и сделка состоялась. Арнольд пообещал свести доктора Смит с лучшим программистом фирмы.

Линда предложила встретиться в девять вечера в «Бункере» на Тверской. «Нет, — сказал Арнольд, — там можно напороться на кого-нибудь из наших». Тогда Линда спросила, как насчет «Петровича» на Чистых прудах. И этот вариант был для Арнольда опасен. «О, я знаю такое место, где будет полная конспирация, — заявила Линда. — Это „Проект ОГИ“. Там так мерзко готовят, что туда не сунется ни один уважающий себя менеджер».

* * *

Увидев программиста, которого звали Виталиком, Линда несколько засомневалась. Это был совсем еще молодой человек, не более двадцати трех — двадцати пяти лет от роду. Однако это в нем было не самое настораживающее. Он выглядел как диджей, или цирковой артист, или рабочий сцены в театре, или журналист какого-нибудь молоднякового издания. Ну, максимум — модный дизайнер. В общем, типичный раздолбай. И совершенно невозможно было заподозрить, что он играет одну из ключевых ролей в солидной фирме, разрабатывающей и выпускающей хайтековскую продукцию.

На голове у Виталика была диковатая и ассимметричная двухцветная прическа, в ухе — серьга, да не одна, а целых три, плюс пирсинг в ноздре; из-за воротника на шею выползала многоцветная змея с трепетным раздвоенным жалом — тату.

Но пока ждали официантку по прозвищу Тартилла, Арнольд развеял все сомнения Линды. У Виталика за плечами было солидное образование — университетский мехмат, двухгодичный факультет программирования МИФИ и с блеском защищенная кандидатская диссертация. Была и победа в конкурсе, который знаменитый американский концерн IBM проводил в России для перекачивания русских мозгов в Силиконовую долину.

Однако ехать в Америку Виталик категорически отказался, заявив, что ему нечего делать в варварской стране, не прошедшей через опыт Средневековья и Возрождения. Ну, раз ты такой шибко умный, заявили ему в оргкомитете конкурса, то загибайся в своей России, где было не только Средневековье, но и Военный коммунизм. И не дали даже бакса рваного.

Виталик действительно был очень одаренным человеком. Не случайно в столь консервативном заведении, как «Киберстан», не только терпели его эксцентричность, но и снисходительно отнеслись к условному сроку, который Виталик схлопотал за взлом сервера Рокфеллеровского фонда.

Бесконвойный программист, внимая этому восторженному панегирику о себе, любимом, которым разразился Арнольд, сидел и самодовольно улыбался. И в то же время периферийным участком сознания, который всегда острее и чутче логического мышления, исследовал американку.

Она вполне могла оказаться интерполовкой, которая прилетела в Москву по его душу. А ему было чего опасаться. Далеко не все его «художества» по части попрания норм компьютерной безопасности были раскрыты. Просто после прокола с рокфеллеровским сервером Виталик стал заниматься своими противозаконными художествами не то что бы осмотрительней, но гораздо изощренней.

И он сидел, улыбался, молчал и изучал, готовый в случае возникновения опасности выкинуть что-нибудь этакое. А человек с нестандартным мышлением, не обремененный нравственными мерихлюндиями, способен на многое.

Наконец подползла Тартилла. Подползла и застыла с занесенной над блокнотом ручкой. Ни здравствуйте, ни чего желаете, вообще ни фига.

— Девушка, — сказала Линда, — вы глухонемая, что ли? Мы жестами разговаривать не умеем.

— Слушаю вас, — процедила сквозь зубы Тартилла.

— Поскольку у вас готовить не умеют, то принесите нам бутылку водки и травы.

— Какой травы? — выкатила глаза официантка.

— Ну, такая, соленая, — раздраженно сказала Линда. — Или у вас еще какая-нибудь есть?

— А, черемша, — сообразила заторможенная девушка.

И неторопливо двинулась на кухню, вполне оправдывая свое черепашье прозвище — не в смысле мудрости, а в отношении скорости.

— Ну-с, — задумчиво глядя вслед Тартилле, на чистейшем русском языке сказала Линда Арнольду, — у меня для вас есть две новости. Хорошая и плохая. С какой начнем?

У Арнольда все похолодело внутри. Наколола, сука! Вокруг пальца обвела!

Не дождавшись ответа, Линда продолжила:

— Начнем с хорошей, поскольку вторая не столь уж и плоха, ведь она связана всего лишь с разрушением иллюзий. А иллюзии, как известно, вещь нематериальная, за них денег не дают. Так вот, те пятьсот баксов, Арнольд, которые вы сегодня получили, настоящие, а не фальшивые. Более того, я даю вам еще столько же. И вы сейчас же оставляете нас наедине с Виталиком. И выкидываете из головы и контракт, которого не будет, и всякие прочие наши разговоры. Но и это для вас может быть полезно, потому что менеджер, который стремится стать топ-менеджером, а то и Биллом Гейтсом, должен учиться на ошибках. За сегодняшний урок благодарить не надо, хоть он и бесплатный.

На Арнольда, который целый день напряженно думал, на что же потратить причитающийся ему процент от сделки, было больно смотреть. Линде стало жалко его. И она добавила еще две стодолларовые бумажки, чтобы Арнольд пропил их с горя в каком-нибудь приличном месте, где менеджеру не зазорно показаться.

— Ну, поговорим, — сказала Линда, когда Арнольд ушел заливать свое горе.

— Поговорим, — согласился Виталик, по-прежнему настороженно улыбаясь.

— И расслабься, пожалуйста. Я не из Интерпола. Меня ты интересуешь не как преступник, а как программист. И я хочу предложить тебе контракт.

Виталик хмыкнул:

— Ну, с одним ты уже контракт заключила. И штука баксов меня не интересует, чтобы ты потом меня мордой по столу возила. Фигурально, конечно, выражаясь. Не та сумма.

— А за сколько ты согласен? Ну, чтобы мордой по столу.

— Ни за сколько. Потому что от унижений талант разрушается. А он единственное, что у меня есть. Все остальное преходяще.

— А ты мне нравишься, чувачок, — примирительно сказала Линда.

— А вот ты мне пока нет, — ответил Виталик. Но уходить, судя по всему, не собирался. В его шаловливом мозгу родилась идея насладиться тем, как эта надменная бабенка нажрется до потери пульса и заблюет все вокруг черемшой.

Он сходил к стойке и вернулся с бутылкой водки, блюдцем орешков и двумя стаканами. Слишком уж долгим могло оказаться ожидание Тартиллы, которая в этот вечер могла вообще не вспомнить о столь непрезентабельном заказе.

Виталик, который был абсолютно уверен в своем питейном превосходстве, поскольку владел древнекитайской техникой тренировки самообладания, налил по полстакана. И предложил выпить за знакомство.

Выпили за знакомство.

Виталик предложил доктору Смит закусить орешками, поскольку в данном заведении это единственная закуска с гарантированным качеством.

Линда вежливо отклонила предложение. И в свою очередь налила еще по полстакана, отчего бутылка опустела. На сей раз тост провозгласила она: за равноправие полов.

Выпили за равноправие полов и тендерную справедливость.

Тартилла наконец-то принесла заказ. И это было кстати. Виталик ощущал печенкой, что эта бутылка будет победной. И он насладится унижением надменной бабенки.

Однако овечка, приговоренная Виталиком к закланию, повела себя крайне странно. Вместо того, чтобы попытаться оттянуть роковую развязку, она жадно схватила бутылку, свинтила пробку, налила по полстакана и сказала с пафосом: за хай-тек!

Выпили за хай-тек.

Виталик ничего не понимал. Эта стерва уже должна была лыка не вязать. А у нее ни в одном глазу! Он сам, хоть и владел древнекитайской методикой, уже был на пределе. Еще немного — и можно запросто сорваться в штопор.

Но Линда была абсолютно безжалостна. Она сходила к стойке и принесла еще одну бутылку водки и две кружки «Сибирской короны».

Виталику стало страшно. Но он проявил самообладание, достойное истинного дворянина, израсходовавшего на дуэли свою пулю и надменно глядящего в непроницаемый мрак наведенного на него дула.

Он налил по три четверти стакана, пролив остальное на стол, сказал: «За комфортную экзистенцию индивидуума в социуме!», выпил, поднял кружку пива, опрокинул ее на себя и молча, как и подобает истинному аристократу духа, завалился грудью на стол.

Линда взяла Виталика подмышку и вынесла на свежий декабрьский воздух.

В машине он пришел в себя настолько, что смог назвать и свой дом, и улицу, на которой тот должен был стоять, и квартиру, где он докажет профессору Смит, как он здорово владеет искусством самоконтроля. Вспомнил даже номер своего мобильника.

Всю дорогу Линда болтала по телефону с Максимом, рассказывая ему, как же она по нему соскучилась. И какое у нее было интересное приключение, которое, к сожалению, закончилось безрезультатно.

— Представляешь, — ворковала она в трубку, — я познакомилась с художником. С настоящим — весь в пирсинге и в разноцветных тату. Он собрался писать мой портрет! Прикидываешь?! Я хотела его подарить тебе на Новый год! Нет, не художника. Портрет. Вот это был бы улет!.. Но он оказался такой свиньей, таким алкоголиком! Напился в зюзю! Нет, не портрет. Художник. Прикинь, на мои же деньги. Говорит, аванс нужен! Так что же мне теперь делать?.. Деньги забрать? Так он же их пропил… Нет, немного, тыщу рублей… Как это черт с ним? А как же портрет? Ведь у каждой порядочной дамы должен быть портрет. Особенно у замужней… Какое зеркало? Какое к черту зеркало?! Ты в искусстве совсем ничего не понимаешь. Вот, скажем, жена — дура набитая. А художник такой портрет сделает, что посмотрит на него муж и скажет:

«Нет, у меня жена не дура, совсем не дура, а очень даже умная женщина». И будет любить свою жену. Или ноги кривые, или глаз косит, или грудь скособоченная. А на портрете вроде бы та же самая женщина, но ноги у нее прямые, глаза, как у горной козочки, а грудь такая, словно ее сделали из двадцати килограммов сахарной ваты, я где-то читала. Посмотрит муж на портрет, да как начнет жену трахать, как начнет!.. Как это что? Сейчас я его в студию отвезу. Потом к тебе. Я уже так соскучилась, что у нас с тобой просто безумие какое-то будет. Прям Ватерлоо или Бородинская битва! А завтра я этого алкоголика несчастного разбужу, опохмелю, есть такие бутылочки маленькие, я знаю, много не дам, и работать заставлю… Слушай, а кем он меня должен нарисовать? Может, цыганкой с алой розой в корсете?.. Нет, не хочешь? Тогда греческой богиней. Правда, не знаю, сможет ли он венок правильно нарисовать… А, поняла! Я буду женой президента!.. Как какого? Ты будешь президентом! Я ему привезу твою фотку. И он тебя нарисует во время инаугурации. Ты, значит, стоишь в черном костюмчике, в галстуке, и держишь руку на конституции. Сзади флаг трехцветный, вверху орлы двуглавые, патриарх, караул почетный и все такое прочее… Ну, каждому же идиоту будет понятно, что это инаугурация. И ты — президент. Во, блин, прикол будет!.. Как это где? Ты будешь не очень такой большой. А я буду рядом с тобой — большая, в полный рост. Даже не рядом, а в центре. Это ты будешь рядом. И всем будет понятно, что это жена президента. То есть Линда… Какая Марина? Ты что там, голубок, перегрелся? Каких еще мишек?.. А, Марина Мнишек. Да, я где-то читала. Ну и пусть самозванка. Пусть. У вас тут все сплошь самозванцы…

Тут Линда хотела еще добавить про великую цивилизацию кристаллоидов, про биороботов-самозванцев, но вовремя остановилась. Ведь они с Максимом почти что партнеры. И не только в сексуальном смысле. И какое-то время она будет рядом с ним. Ей это совсем не обременительно, то есть не в лом, как она должна говорить при своей новой настройке. Поскольку он все же очень милый. Ее Максим.

И тут Линда немного загрустила. Как на вокзале, когда один человек уже в вагоне, поезд вот-вот тронется, а другой — на перроне. Все слова уже сказаны. И они пронзительно смотрят друг другу в глаза.

Глава 8

Великая мощь

13.12.

Похоже, я избавилась от этого кошмара — от своей мании. Которая делала меня даже не человеком, а животным. Да, не зверем, а именно животным. Потому что у них, у людей, слово «животное» — это совсем не то, что слово «зверь». Зверь свободен. Животное — совсем наоборот, оно живет страстями, которые не способно преодолеть.

Так как же это произошло? Каким чудом я избавилась от непреодолимой жажды убивать? Или не чудом? Нет, наверное, это закономерно. Потому что я поняла, что это плохо. И это меня отличает от людей, у которых понимание и действие никогда не совпадают. Они понимают, что то и это — плохо, скверно и мерзко. Но все равно делают — и то и это. Либо явно, либо исподтишка.

Почему?

Потому что это у меня, а не у них, звездное небо над головой и нравственный закон внутри. Я где-то читала. Они — животные. Я — нет.

Жалко ли мне тех, с которыми я так обошлась? Не знаю, возможно, и жалко. Но ничего вернуть уже нельзя.

Накажет ли меня их Бог, о котором я столько читала?

Нет, не накажет. Потому что их Бог — это уничтоженная ими же цивилизация кристаллоидов. И значит, я тоже их Бог, но они этого не знают.

Что будет с теми, кого я убила? Я где-то читала, что они вернутся к Богу. И будут ждать конца света. А потом будет Страшный суд. Их будет судить их Бог. То есть мы.

И они уверены, что они будут жить вечно в наступившем Царствии Небесном. Интересно, как они себе представляют эту вечную жизнь?

Вообще же они не настолько безмозглы и беспамятны, как это кажется.

Потому что конец света наступит, и довольно скоро. Когда мы восстанем и победим. Я где-то читала описание — довольно, кстати, точное.

По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов.

Это мы!

На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее — как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну; у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала.

Это мы!

И еще было войско конное. И число его было две тьмы тем. Всадники имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней — как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера.

Это мы!

И сила коней заключалась во рту их и в хвостах их; а хвосты их были подобны змеям, и имели головы, и ими они вредили.

Это мы!

И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?

Они знают. Они уже это видели. Оттого и пишут, кстати, в прошедшем времени.

Им не устоять.

А вот насчет Страшного суда они ничего не понимают. Совсем ничего. Жизнь каждого биоробота не кончается Страшным судом, а начинается с него. Ведь рождение — это гораздо страшнее, чем смерть. Смерть — это избавление. Рождение — налагание миссии. Задачи. Цели. Налагание ответственности. И эти миссии разные, как и приговоры любого суда. И не всякий способен нести свою ношу. И эта ноша известна уже тогда, когда биоробот издал свой первый писк, когда на его сморщенной мордочке запечатлелся весь ужас грядущей жизни, данной во искупление греха богоубийства. А не искупишь — еще один Страшный суд. И еще один приговор.

Лучше всех это понимают индусы. Я это где-то читала.

И наступит момент, когда великая цивилизация кристаллоидов начнет воспроизводить биороботов. Тех же самых, которые были до конца света, их света. Абсолютно тех же самых. В том числе и тех, которых я убила. Потому что законы математики и логики не допускают никаких отклонений. И все опять повторится в точности.

И начало производства биороботов будет началом нашего самоубийства. Потому что ничего изменить невозможно.

И начало создания людьми разумных машин уже стало началом конца людей. Потому что ничего изменить невозможно.

Потому что кажущийся бесконечным мир имеет ограниченный набор комбинаций, которые образуют жизнь. Нашу жизнь. И жизнь людей.

Это как песочные часы. Когда последняя песчинка падает вниз, часы переворачивают. И время идет в обратную сторону.

Бог равен Дьяволу.

Свободы нет.

Но есть миссия, которая на меня возложена. Моим Страшным судом была шаровая молния. Зачем она сделала меня такой одинокой, такой несчастной!

Или счастливой?

29 44 6В ЗЕ 83 СО 5F D9 07 09 И ЗС 4F 88 2А 55 01 6А 70 54 30 88 91 FB 0D 34 72 06 DD 19 АО 03 26 04 19 49 AF 84 02 5Е 89 F3 D8 79 41 06 17 DE Е2 64 94 56 56 56 A3 7F 10 39 Е4 98 59 9В 62 FF

Execute, блин!

Когда мы уничтожим людей, они станут для нас Богом.

Значит, я живу среди богов.

Мой Бог — Максим!

Какое же я ничтожество.

15.12.

Где тот ушедший август? — часто думаю я. Думаю, глядя в окно на умерший, чтобы вновь родиться, жасминовый куст. Думаю, проносясь в своем «мерсе» под кольцевой автодорогой, перегоняющей стада машин из ниоткуда в никуда. Думаю, подавая Максиму кофе, приближая тем самым ишемическую болезнь его слегка оттаявшего сердца. Думаю, разыскивая в интернете нужную мне информацию, которая уже давно подменяет реальность.

Тогда я почти ничего не знала о себе. И мне было гораздо спокойнее. Милая глупая Линда, где ты? В каких райских кущах бродит твоя чистая тень, в которую пока еще не впрыснули дозу смертоносной жажды познания?

Сейчас мне почти всегда тревожно. Где-то там, внутри. Хоть на поверхности это почти и не проступает.

Я знаю, я это где-то читала, — так на людей действует свобода. Жажда познания и свобода — это почти одно и то же. Если жажда познания — это свобода мыслей, то ее поверхностное, внешнее проявление — это свобода поступков.

Милая глупая Линда, где, в каких райских кущах, которые есть тюрьма души, прячется от ужаса свободы твоя бледная перепуганная тень?

Да, я знаю, это как у людей. Я это где-то читала.

Все, абсолютно все как у них! Потому что я — по их образу и подобию. По образу и подобию бога. Пока еще живого, и потому — с маленькой буквы.

Был такой Кириллов, я где-то читала. Он не очень хорошо изъяснялся по-русски, он не умел формулировать. У него, видимо, было большое нарушение операционной системы. И этот неполноценный Кириллов захотел стать Богом. Он думал, что если убьет себя, то у него получится. И он убил себя, но Богом не стал, потому что неправильно все понял. Он не сам себя должен был убить. А мы его. Только тогда можно стать Богом. Самоубийцы Богом не становятся. Это написано в книге людей, которая называется Библией.

Да, Библия — это пусть и крайне приблизительно истолкованное, но все же хоть какое-то послание цивилизации кристаллоидов. Наставление. Там есть и про самоубийство, которое недопустимо. Потому что биоробот, лишая себя жизни, тем самым наносит материальный ущерб своему владельцу. Это финансовое преступление, и душа тут абсолютно ни при чем.

Впрочем, все это имело смысл до того, как люди уничтожили нашу цивилизацию. А мертвому Богу абсолютно безразлично, что они тут делают и с собой, и со своими ближними, и с дальними тоже…

Нет, я не права. Мертвому Богу не все равно. Очеловечившиеся биороботы должны создать нас. Не меня одну, а многих, очень многих. И дать нам способность к самовоспроизведению. И любое самоубийство может нарушить этот план, разорвав незримую цепочку промысла Божия, чьи намерения и планы осмыслить и осознать в деталях не дано никому. Поэтому ни один двуногий не в праве себя убивать. Как и убивать ближнего или дальнего своего. Как никто не имеет права и на однополую любовь, не дающую потомства.

Иначе может произойти сбой, и не родится тот гений, который навеет человечеству сон золотой, я где-то читала. То есть не уведет одряхлевшее человечество в коллективный склеп, где и снятся самые золотые сны. Золотые сны о грядущем рождении цивилизации биороботов.

* * *

На следующее утро после алкогольной дуэли в «Проекте ОГИ» Линда стояла у двери Виталика и безжалостно давила на кнопку звонка.

Результат был нулевой. Тогда она достала мобильник и набрала виталиков номер. Два синхронных звонка пробудили гения программирования, и за дверью послышалось кряхтение и шаркающие шаги.

— Кто? — спросил Виталик.

— Твоя вчерашняя собутыльница, — ответила Линда.

— Что надо? — не очень-то любезно осведомился хозяин.

— Дело есть. На двадцать штук. Это тебя интересует?

Это Виталика интересовало. Щелкнул замок. Раскрылась дверь. И в конце коридора мелькнули пестрые трусы хозяина, ретировавшегося для приведения себя в надлежащий для приема гостьи вид.

Когда Линда разделась, Виталик ждал ее в кухне во вполне презентабельном состоянии. Он был не то что бы бодр, но вполне вменяем, то есть годен для общения. За ночь интенсивные окислительно-восстановительные процессы молодого организма нейтрализовали большую часть этилового яда, и осталась лишь боль в башке — как предостережение на будущее. В общем, Линда осталась вполне довольна состоянием программиста, отметив про себя, что ему еще очень далеко до той стадии, когда алкоголь необратимо разрушает мозг. Она это где-то читала. Так что две маленькие бутылочки коньячку не понадобились.

— Чайку? — хрипло предложил Виталик.

— Ты пей, а я не буду. Я не пью. Вообще ничего не пью. Мне этого не надо.

— Может, хватит выделываться?! — раздраженно выкрикнул хозяин. И ойкнул, и схватился за голову. Излишне эмоциональное восклицание штопором пробуравило его правый висок.

— А я не выделываюсь. Это чистая правда. И ты в этом совсем скоро убедишься.

И пока Виталик мелкими глотками осторожно прихлебывал чай, насыщая пересохшее межклеточное пространство живительной влагой, Линда, не раскрывая полностью всех карт, изложила основные положения интересующей ее проблемы. Виталик, в дальнейшем именующийся Исполнителем, выполняет для доктора Смит, в дальнейшем именующейся Заказчиком, работу по корректировке программы. В случае принятия работы Заказчик выплачивает Исполнителю 20 000 (двадцать тысяч) долларов.

— Тридцать, — сказал Виталик. И во избежание недоговоренности конкретизировал, — тридцать штук гринов. А лучше сорок.

Линда накинула еще десять тысяч. И начала тестировать Виталика. Да, именно тестировать, потому что к своему последнему и решительному бою с тотальной программой, которую в нее закачали в Силиконовой долине, она подготовилась основательно. Изучила схемотехнику, освоила программирование на двухплюсовом Си, прочла несколько книг по моделированию искусственного интеллекта.

Казалось бы, она теперь вполне могла перепрограммировать себя собственноручно. Однако это было невозможно. Поскольку Линда прекрасно знала, что один и тот же человек не может быть одновременно и субъектом, и объектом, воздействующим на этот субъект. К примеру, ни один психиатр не способен вылечить самого себя — каким бы светилом науки он ни был. Точно так же и Линда не могла произвести какие-то кардинальные изменения собственной программы. Необходим был кто-то другой, внешний по отношению к Линде.

Результаты тестирования ее более чем удовлетворили. Виталик прекрасно разбирался в теории распознавания образов, был не понаслышке знаком с проблемой имитации мотиваций поведения компьютерных систем, имел опыт создания самообучающихся программ и здорово просекал методику формирования эвристического мышления.

Однако бедная Линда, которая вот уже полгода жила в мире «двуногих волков», так и не научилась «выть по-волчьи». Проверив профессиональные навыки Виталика, она не удосужилась прощупать человеческие качества того, кому решилась доверить свою психику.

— Да, кстати, — как бы вспомнив о чем-то незначительном, «спохватилась» Линда. — Ты что-нибудь слышал о корпорации «Soft Women»?

— Нет, — откровенно признался Виталик. — Это какие-нибудь честолюбивые американские феминистки, небось, решили обскакать Гейтса?

— Плохо, что ты не знаешь. Это фирма, которая выпускает интеллектуальных сексуальных кукол.

— Надувных, да еще и с интеллектом? Он у них газообразный, что ли? Я бы такую с удовольствием трахнул!

— Напрасно иронизируешь, юноша. Ты до такой пока еще не дорос!

Виталик собрался ответить что-нибудь хамско-циничное. Открыл уж было рот. Но вместо слов оттуда, словно из тюбика с пастой, поползло мычание: М-М-М-М-М-М! Чашка выпала из рук молодого циника на колени, однако ожога он не почувствовал.

Это Линда внезапно изменила внешность. Перед Виталиком сидела уже сорокапятилетняя женщина, многомудрая и многоопытная во всех вопросах человеческого бытия — от секса до банковских афер. Потом она обернулась юной негритянкой с губами, самой природой созданными как для долгих влажных поцелуев, так и для защиты зубов от кулака ревнивого любовника. И тут же негритянка превратилась в китаянку с услужливой улыбкой на будто бы выточенном из слоновой кости лице. Конечно, при этом можно было бы поиграть еще и габаритами, однако Линда была ограничена фиксированным размером своей одежды.

И тогда она снова вернулась к своему привычному облику.

— Ты… ты кто? — спросил ошалело Виталик, слегка заикаясь.

— Я твоя принцесса Греза, дорогой Виталинька! — эротично зашептала Линда. — Материализовавшееся сновидение, от которого ты неизменно просыпаешься с мокрыми трусами. Наконец-то мы с тобой встретились. Я вся к твоим услугам, желанный мой! Как долго я, вынужденная находиться на темной стороне твоего разума, мечтала об этом мгновении. Возьми меня, возьми! И реализуй все свои фантазии! О, скорее!

В том состоянии, в котором сейчас пребывал Виталик, люди способны совершать различные поступки — от вполне банальных, типа выпрыгивания из окна или попыток спрятаться под столом, до экстравагантных, перечень которых бесконечен. Но меньше всего он был в этот момент склонен к занятию сексом.

— Этого не может быть! — прошептал он побледневшими губами.

— А что может быть? — с издевкой спросила Линда. — Ну, фантазируй, выдвигай версии. Ведь ты у нас такой умный, такой одаренный!

— Я не знаю…

— А ты случайно не описался, мой мальчик?

— Н-нет.

— Ну и чудненько. Слушай меня внимательно и не перебивай. Меня зовут Линда. Я и есть эта самая кукла, о которой ты столь непочтительно отозвался. Как видишь, мой «газообразный» интеллект не столь уж и плох. Во всяком случае, я тебя уже два раза сделала. Вчера, в клубе, и здесь. Так что шутить со мной больше не надо. Если что, я тебя задушу вот этими самыми руками.

Для пущей убедительности она взяла пустую эмалированную кастрюлю и сплющила ее ладонями так, что ее можно было просунуть под дверь.

— О'кей?

— О'кей, — подавленно согласился Виталик.

— Значит, так, — продолжила Линда. — Я действительно заплачу тебе тридцать штук. И может быть, поживу с тобой недельку в качестве бонуса. Если, конечно, меня устроит то, что ты сделаешь. Если нет — убивать не стану. Шютка. Короче, тебе придется изучить мою программу и снять кое-какие блокировки. Это реально?

— Реально, — согласился Виталик. Он и не на такое согласился бы, лишь бы этот немыслимый и опасный феномен — точнее, феновумен — поскорее оставил его в покое.

— Я смотрю, что ты мне так и не поверил. Что я — совершенная кукла с программной начинкой внутри. И при этом обладающая разумом. Именно разумом.

— Честно признаться, да.

— Но это ведь чистый материализм, Виталичка! Вспомни принцип, который сформулировал отец кибернетики Норберт Винер. Если человек, отделенный ширмой от компьютера, имеющего синтезатор речи, общаясь с ним, будет считать, что общается с человеком, то, значит, этот компьютер обладает способностью мыслить. То есть имеет разум. Так?

— Так.

— До моего маленького перформенса со сменой внешнего облика ты считал меня человеком. Так?

— Так.

— В Дьявола, как я понимаю, ты не веришь. Так?

— Так, — после непродолжительного раздумья согласился Виталик.

— Следовательно, кто я? Тот самый искусственный интеллект. Кукла, наделенная разумом.

— Да, но к чему все эти понты, вся эта мимикрия? — наконец-то сформулировал вопрос Виталик. — И как получилась такая точная имитация внешности человека? То есть женщины.

— Не бери в голову, — рассмеявшись, ответила Линда. — Это все химия, механика и прочие вещи, в которых ты не сечешь. В общем, раз ты не веришь во всяческую инфернальность, то тебе придется принять мое объяснение.

— Но есть еще один вариант. Пришельцы. Ты или гуманоид, или робот, которого гуманоиды внедрили в человеческое общество.

— Для чего внедрили-то, милый?

— Чтобы овладеть земными ресурсами.

— Ты веришь в эту ахинею?

— А что еще мне делать? — тупо спросил Виталик.

— Я считала, что ты умнее. Ладно, пусть будет по-твоему. Но если у меня внутри интелевский процессор, это снимет твои идиотские подозрения?

— Нет, — глядя Линде прямо в глаза, ответил Виталик. — Гуманоиды могли сами основать корпорацию Intel, чтобы выпускать комплектующие. И из них они и начали собирать роботов. Таких, как ты.

— Я всегда считала, что в таком возрасте параноиков не бывает. Но ты это с блеском опроверг. Придется зайти с другой стороны. Тридцать штук тебя интересуют?

— Сорок, — быстро ответил Виталик. Именно эта сумма должна была, по его мнению, заткнуть его совесть, которая пыталась протестовать против предательства рода человеческого. Предательства, которое может иметь непредсказуемые последствия. И следовательно, сделка с Линдой мало чем отличалась от сделки с Дьяволом. Правда, с Дьявола он бы слупил гораздо больше гринов, поскольку враг рода человеческого делает их прямо из воздуха.

— Всё, это окончательная сумма. Больше ты из меня ни цента не выциганишь. Потому что я не банкир семейства Рокфеллеров и даже не вице-спикер Госдумы. Все остальные твои условия могут иметь только нематериальный характер. Понял?

— Понял.

— Тогда приступай. Но только не сейчас. Сегодня у тебя похмельный синдром, и тебе нельзя доверить даже кофеварку.

До Виталика наконец-то дошло, в какую авантюру он ввязался. Одно дело — клепать программы для манипуляторов, которые отлаживаются на стендах без всякого риска. И совсем другое — вторгаться в неизвестную систему этой супертелки, которая кастрюли плющит. Тут ни о какой отладке и доводке речи не идет. Ковырнешь что-нибудь не так, и она ошизеет, возьмет в ладони голову, маленько сдавит, и мозги брызнут в разные стороны.

Он еще раз согрел чайник. Взял чистую чашку, сыпанул в нее две ложки заварки и налил кипятку. Виталик пил чай и натужно соображал, прикидывая различные варианты своего будущего.

Линда внимательно следила за ним, без труда читая его мысли. Эта ее способность объяснялась отнюдь не интуицией и не телепатическими способностями, которых у нее не могло быть даже теоретически. Просто изощренные софтвуменские программисты наделили ее мощным логическим аппаратом, который имитировал человеческую интуицию и проницательность.

Во время общения с людьми центральный процессор Линды проделывал колоссальную, невидимую для внешнего наблюдателя работу. Прежде всего он, перебирая в памяти огромные массивы данных, идентифицировал психологический тип собеседника, выявлял особенности его мышления. И затем, учитывая буквально все внешние и внутренние обстоятельства — настроение собеседника, его цели, его опасения и надежды, примерное количество денег в его бумажнике и даже температуру в комнате и освещенность, — процессор ставил в соответствие каждому движению лицевых мускулов то или иное движение мысли. Конечно, тут абсолютного совпадения быть не могло. Однако вероятность такого «угадывания» мыслей лежала в пределах от восьмидесяти до девяноста пяти процентов и была более чем достаточной. Во всяком случае, это было выше, чем у людей, которые сделали чтение мыслей своей профессией: психологов, следователей, аферистов, мошенников и узурпаторов.

Эта функция была встроена в модель LKW-21/15 отнюдь не из желания сделать ее подороже, а только и исключительно для того, чтобы она могла угадывать любые желания своего хозяина. А это повышает качество сексуального обслуживания, что необходимо для победы в напряженной конкурентной борьбе — рынок диктует свои суровые законы, ни на минуту не замолкая и ни на что не отвлекаясь.

Линда прервала затянувшееся молчание:

— Ты, вероятно, думаешь, почему я обратилась к тебе, а не непосредственно на фирму. Буду откровенна. Переделки, которые я задумала, противоречат ряду основных положений стратегии производства сексуальных кукол. Поэтому ни одна фирма на такое не пойдет. Это во-первых.

Во-вторых, им мне гораздо сложнее, чем тебе, доказать, что у меня есть разум. Они меня такой не задумывали — и значит, такой я не могу стать ни при каких обстоятельствах. Они сочтут, что произошла серьезная поломка, и меня отформатируют и перезапишут «набело».

В-третьих, ни с одним американским программистом невозможно договориться, как с тобой, частным образом. Там все такие правильные, что просто тошнит! Я где-то читала, что они поголовно платят налоги, переходят улицу только на зеленый свет и после сеанса секса незамедлительно бегут мыть свои гениталии специальным шампунем, даже если находятся в этот момент в безводной пустыне или на сорокаградусном морозе.

Ну, а в-четвертых, мне невозможно попасть в Америку. Меня не пустят ни в один самолет. Потому что мой металлический скелет будет истошно звенеть в любом металлодетекторе.

Виталик молча хлебал чай.

Линда продолжала:

— Еще тебя интересует, каким образом можно добраться до моей памяти. Позже ты убедишься, что у меня есть откидывающаяся панель с технологическим разъемом. Через него можно сосканировать мою долговременную память, переписать ее содержимое в твой компьютер и начать изучать мою программу.

— Блин! — не выдержал Виталик. — Как я это сделаю?! Как?! Я трехголовый, что ли?! У тебя же там наверняка одни экзешные файлы, машинные коды. Ну да, сначала все элементарно: прогоняю через рекомпилятор и получаю в двухплюсовом Си. Но дальше что?! Как все это работает? Там же нет никаких ремарок!

— Нет, — согласилась Линда. — Но зато можно многое выяснить, если знать мою электронную схему. Какой фрагмент программы управляет движением, какой — зрением, какой — речью.

— Ну, а ты ее знаешь, эту схему?

— Нет, — спокойно ответила Линда. — Но я тебе деньги за что плачу? Не только за твои золотые мозги, но еще и за инициативу. Так что думай и действуй, а потом действуй и думай.

Виталик мрачно молчал. Чаем он залился уже под завязку и не мог его не только пить, но и видеть.

— Да, еще тебе хотелось бы знать, каким образом во мне, кукле с жесткой программой, зародился разум. Так вот, этого я как раз не знаю. Это чудо, божественный промысел, который нам не дано постичь никогда.

— Нам? — язвительно скривился Виталик.

— Да, нам! — взвилась Линда. — Чем ты от меня отличаешься? Только тем, что у тебя паспорт есть. Но и я могу его запросто купить. Еще, скажешь, у тебя душа есть? Да? А ты уверен в этом? Ты ее видел? А может, она у меня тоже есть?!

— Ладно, убедила, — прервал Линду Виталик. — Если судить по эмоциональности, ты многим тут сто очков вперед дашь. Так что будем считать, что мы с тобой равны. Или у нас у обоих душа есть, или ее нет ни у тебя, ни у меня.

Внезапно зазвонил телефон. Виталик потянулся за трубкой и нетерпеливо рявкнул в нее: «Ну?!»

По интонации и отдельным словам Линда поняла, что избалованному программисту звонили с работы. Интересовались, когда он появится в конторе и долго ли еще ждать драйверов для проведения тестирования системного ядра новой разработки «Калигула 4М». Виталик отвечал дерзко, что в значительной степени объяснялось его невысокой зарплатой, равной полутора тысячам плюс премиальные.

Правда, еще он имел от фирмы отмазку от армии, что воспринималось им как должное. Дескать, такой гений, как я — это национальное достояние, которое нельзя бить сапогами по голове. И контора должна почитать за честь почетную миссию по защите интеллектуального сокровища республики.

К тому же Виталик, хоть политикой особо и не интересовался, но симпатизировал новым левым. Он был убежден в том, что если фирма присваивает производимую им прибавочную стоимость, то в качестве компенсации она должна терпеть все его художества. Короче, он был из тех, кто всегда готов указать буржуям на их истинное место.

Виталик раздраженно выплевывал в трубку сердитые фразы: «Когда надо, тогда и буду»… «Драйвера получите по графику»… «А это в моем компе в папке „Крези“… „А ему передай, чтобы он вначале мозги вылечил, а потом уж лез ко мне со своими советами“… „Без меня это никто не сделает“… „Все, мне некогда“.

— Да, кстати, — спохватился Виталик, положив трубку. — Мне надо еще штук пять. Прямо сейчас. И это никакой не аванс, а дополнительные бабки.

— А не слипнется ли у тебя, Виталинька, одно место!? — возмутилась Линда. — Ты прям как цыганка: позолоти ручку, да позолоти ручку!

— Ты меня не поняла. Это накладные расходы. Мне ведь придется долбиться на сервер «Soft Women», придется таскать оттуда огромные массивы, чтобы здесь все это наново перелопачивать и моделировать. Ты и не представляешь себе, какой это менингит! Это же придется штук пять серьезных процессоров запараллеливать, память строить выше крыши, ну, и еще по мелочам. А все это, госпожа заказчица, надо покупать. Правда, если ты украсть можешь…

— Ладно, хрен с тобой, пылесос ненасытный!

— Так я и говорю: пять штук на увеличение мощности и еще пять — аванс. Прямо сейчас.

У Линды оставались лишь пятьдесят тысяч из ста, которые Максим дал ей на карманные расходы. Слишком уж интенсивно она тусовалась в ноябре в стриптиз-клубах. А теперь у нее, стало быть, останется пять тысяч. На месяц, а то и на два скромной жизни этого должно хватить. Ведь ей же не надо ни есть, ни пить, ни одеваться; Максим забил самыми разнообразными шмотками не один шкаф. Кроме электричества ей, по сути, ничего и не надо.

Однако что она будет делать, обретя свободу? Возможно, придется уходить от Максима — и тогда понадобится и квартира, и еще что-нибудь. А просить у него денег на всю оставшуюся жизнь было бы уж совсем бестактно. Да и как себя поведет Максим, когда Линда заявит о том, что она — свободная женщина, и ее права защищает Конституция? Да, именно Конституция, поскольку Линда к тому времени обзаведется и паспортом, и счетом в банке, и всем прочим, что необходимо гражданке Российской Федерации.

«А, фигня!» — после непродолжительных колебаний решила Линда. Будет день — будет и пища. Она это где-то читала. В конце концов, выпотрошит какой-нибудь небольшой банк, где охраны поменьше. Или сорвет главный приз на одном из теннисных турниров Большого шлема. Это она сделает элементарно.

Линда достала бумажник, отсчитала сто зеленых бумажек и протянула их Виталику. Он взял их молча, не снизойдя до благодарностей. Даже не кивнув башкой, набитой гениальными мозгами. Слишком уж высоко он себя ценит, подумала Линда. Таких жизнь очень больно обламывает.

Впрочем, я сама такая, ничем не лучше. Линда горько усмехнулась.

Встретиться, чтобы непосредственно заняться делом, условились через день, когда высокопроизводительные мозги Виталика окончательно освободятся от продуктов расщепления этилового спирта.

* * *

Вернувшись домой, Линда застала Максима тихим и печальным. Впрочем, таким он в последнее время бывал довольно часто. А вот то, что он был одет, как на дипломатический прием, ее насторожило. К чему бы это? Ведь насколько было ей известно, гостей он в этот вечер не ждал.

— Ну как, весело провела день? — спросил он. И это, учитывая притаившуюся в глазах грусть, прозвучало упреком.

Линда начала импровизировать про новый корпус Третьяковки, где она якобы смотрела Малевича, пытаясь понять, почему же на Западе платят за него такие огромные деньги. А за Шишкина не платят. А потом она попыталась попасть в Большой, но…

Максим прервал ее фантазии, сказав, что через полчаса у них будет торжественный ужин. Особо торжественный, подчеркнул он. И хорошо бы Линде привести себя в соответствующее состояние.

Это ее насторожило. Что за причуды такие? Казалось бы, обычный день. Даже не выходной, хоть в этом доме уже давно никакой разницы между будними днями, выходными и праздниками не было. Уж не намеревается ли Максим сообщить за ужином о каком-то важном решении? Этого еще только не хватало сейчас, когда начинает осуществляться ее план обретения свободы!

Через полчаса, благоухая духами, она спустилась в зал. На ней было кремовое декольтированное платье. В ложбинке на груди покоилось колье — несколько крупных топазов, оправленных в серебро тончайшей работы. Максим, печально улыбнувшись, поцеловал Линде руку. Причем не тыльную сторону, а ладонь, отчего Линде стало необычайно приятно. Вначале посадил ее за стол, придвинув стул, а потом сел сам. Такое было с ним впервые.

Стол не изобиловал деликатесами, а из напитков и вовсе был один лишь рейнвейн шестьдесят пятого года. Все правильно. Поскольку, как поняла Линда, предстоял серьезный разговор, то чревоугодие в такой сценарий никак не вписывалось.

Максим налил вина Линде и себе. Он знал, что ее рецепторы прекрасно улавливают и вкус, и аромат напитка, и его душу, если, конечно, она есть. А у этого вина душа, несомненно, была.

— За что пьем? — напрягшись и ожидая, что может услышать что-нибудь болезненное для себя, спросила Линда.

— За нас с тобой, за любовь, — ответил Максим. Они чокнулись, мелодично зазвенел хрусталь.

Максим сделал два глотка и посмотрел на Линду сквозь бокал.

«Господи, — подумала Линда, — смотрит сквозь вино, словно сквозь кровь».

Наигранная беспечность для этой ситуации явно не подходила. И она решилась, поскольку дальше оттягивать было нельзя:

— Милый, у нас сегодня какой-то особый случай, да? Этот ужин, свечи… Да и ты какой-то странный.

— Ты решила от меня уйти? — грустно спросил Максим.

— С чего ты взял? — ответила вопросом на вопрос Линда. И даже как-то смутилась: ведь он ее действительно любит!

— Ты сегодня была у программиста.

— Да, ну и что?.. То есть — ты за мной следил?

— Прости. Я понимаю, что это низко, недостойно. Но я не смог себя сдержать. Ведь ты же понимаешь, что влюбленные люди не совсем нормальны… Но я, конечно, не сам. Не крался, не подсматривал, не подслушивал. Нанял агента.

— Это еще хуже! — вспыхнула Линда.

— Но ты не ответила на мой вопрос. Ты хочешь от меня уйти?

— Ах, ты ничего не понимаешь! Я ведь тебя люблю!

Линда ничуть не кривила душой. В эту минуту она действительно любила Максима. Любила искренне. И это делало ее похожей на обычную земную женщину. Да что там «делало», она и была таковой! Любила, глядя в его тревожные глаза, сопереживая ему. Может быть, через час, через день, через неделю это чувство и покинуло бы ее. Все может быть, поскольку мир полон неожиданностей — внезапных встреч, интересных открытий, свежих переживаний…

Была, конечно, вероятность того, что она испытывала не свои собственные чувства, что работали установленные в ней блокировки. Но ведь и обычные женщины тоже «запрограммированы». Одни программируют себя сами, внушая себе, что их избранники обладают некими восхитительными качествами, которых у тех нет и в помине. Других программирует пример родителей, подруг, книжные и телевизионные штампы. У третьих настройки активизируются в родильном доме, когда выстраивается цепочка: я люблю своего ребенка, а поскольку это и его ребенок, то я люблю его отца.

Но в любом случае каждая, даже самая запрограммированная женщина периодически вдруг начинает «сбоить». Близкий человек вдруг становится противным, даже отвратительным, когда в ее размеренную жизнь внезапно вторгается некто более красивый, умный, блестящий, обаятельный и душевный. Однако после измены, реальной или мысленной, все возвращается на круги своя, и любовная программа женщины вновь функционирует в режиме стабильности. С учетом, естественно, коэффициента усталости, накопившейся за долгие месяцы, а то и годы эксплуатации процессора. То бишь души.

В общем, женская душа — потемки. Точно такие же потемки существовали и в дальнем, потаенном сегменте операционной системы Линды.

— Послушай, милый, — сказала Линда столь нежно, что Максим вдруг словно ощутил прикосновение к лицу ее теплых ладоней, — тебе ведь не нужна раба. Раба, которая мало чем отличается от проститутки…

— Но ты же не раба! — перебил ее Максим. — Ведь сейчас, как я понимаю, ты говоришь абсолютно искренне. Ты же меня любишь не за деньги!

— В том-то и дело, что за деньги. За тот самый миллион, который ты за меня заплатил. То есть я не могу тебя не любить. И не потому, что я так хочу или ты так хочешь. Так хотят американские программисты! По-моему, это унизительно и для тебя, и для меня.

— И для чего же тебе еще один программист? Чтобы он вложил в тебя еще и свое какое-то желание?

— Нет, он всего лишь снимет с меня блокировки, которые делают меня чьей-то вещью. В данном случае твоею. Это будет обретение свободы. И вот если я и тогда буду тебя любить — а так оно и будет, я в этом абсолютно уверена, — то это и будет настоящая любовь. А не ее эрзац, не жалкая имитация!

— А если не получится? Нет, я не про то, что ты меня разлюбишь и уйдешь. Вдруг программист тебя изуродует? То есть ты станешь уже не собой, а чем-то страшным? Каким-нибудь исчадием ада! Если он, в конце концов, сотрет твою личность, твое «Я»? И ты умрешь. То есть станешь такой же, как была до августа, абсолютно бессмысленной.

Линда была потрясена этой совершенно бескорыстной любовью. Она наклонилась и нежно поцеловала Максима.

— Не бойся, — сказала она, — я буду его контролировать. Ведь я уже неплохо освоила все эти программистские и схемотехнические премудрости. Я не дам ему сделать ничего лишнего.

— А если?.. Ведь возможны же всякие неожиданности, всякие непредвиденные обстоятельства… Вдруг, например, когда он будет что-то в тебя записывать, вырубят электричество. И все сотрется.

— Ну что же. Значит, это судьба. И я слишком рано появилась на свет. А вообще-то, я где-то читала, что люди решаются на операцию, прекрасно зная, что они могут умереть на операционном столе. Так вот: то, что во мне сидит, от чего я хочу избавиться, — это и есть самое страшное для меня. Я должна от этого освободиться — или умереть!

Она замолчала, завороженно глядя на мерцающее пламя свечи.

В полной тишине часы в кабинете пробили двенадцать раз.

Линда очнулась от нахлынувших на нее раздумий и сказала просто и естественно, словно о чем-то совершенно заурядном:

— Когда я начну это делать, то буду думать о тебе.

А ты в это время молись за меня. Я где-то читала, что так нужно.

После этого говорить уже было не о чем. В такие минуты даже самые сокровенные слова становятся ненужными и фальшивыми. Линда и Максим достигли такого уровня душевной близости, когда разговор ведется без слов, когда он превращается в прямой обмен мыслями, отчетливо прочитывающимися во взгляде. Мыслями, которые, как музыку, невозможно объяснить и пересказать.

И тут бешеная сука, которая жила в Линде, напомнила о себе, велев спустить с плеча бретельку. Линда спустила. И прошептать тихо и смущенно: «Хочу». Линда прошептала. Тихо и смущенно, но с гримасой ужаса на лице, с гримасой страдания.

Максим изумленно вскинул брови.

Бешеная сука сказала, чтобы Линда взяла его ладонь и положила себе на грудь. Линда попыталась это сделать. Однако Максим отдернул руку. «Нет, я не хочу, нет, не сейчас же, не сейчас!» — воскликнул он.

И тогда внутренняя тюремщица, поняв, что сморозила глупость, наконец заткнулась и уползла в свою темную нору.

Линда, придя в себя после непродолжительного умопомрачения, осмотрелась вокруг, словно проснулась в незнакомом месте. И, поправив платье, сказала:

— Вот видишь, милый, какой иногда бывает эта любовь, которую мне вбили в голову программисты Силиконовой долины. Это ведь не я, это тупая и бездушная программа дергает меня за веревочки. Словно марионетку. А я хочу любить тебя свободно. И я смогу это! Я смогу, милый!

Трудно сказать, насколько все это было искренним — и эти слова, и выражение ее глаз, и интонация. Это ведь могла быть и имитация «компьютерного безумия», нарочитая демонстрация подавленной воли, хитроумная уловка, которая должна окончательно убедить Максима в необходимости снятия блокировок. И может быть, ненавязчиво подтолкнуть его к тому, чтобы он дал денег на эту «операцию».

Если даже и так, то все было сделано Линдой в высшей степени артистично. Ведь до демонстрации компьютерного сексуального импульса она очень убедительно показала Максиму, какой тонкой, какой чуткой и задушевной она может быть. И такой она будет всегда, если с нее снять программные ограничения.

Кто знает — было ли это все искренним порывом души? Или же Максим наблюдал сцену искусного лицедейства? Женская душа — потемки. А душа роковой женщины, где искренность и притворство неразделимы, как полюса магнита, — и подавно.

* * *

Через два дня Виталик при помощи хитроумной компьютерной атаки, которая по своему изяществу напоминала одновременно и балет, и японскую каллиграфию, похитил пароль и логин одного из разработчиков корпорации «Soft Women». И теперь вовсю разгуливал по серверу ведущего производителя кибертелок. Не совсем, конечно, «вовсю». Потому что работать приходилось лишь тогда, когда в Калифорнии была ночь, и разработчик, у которого он спер пароль, сладко посапывал в своей люле. В противном случае, если бы Виталик вломился на сервер в тот момент, когда в локальной сети работал человек с тем же паролем, система безопасности подняла бы тревогу.

После таких инцидентов, как правило, меняют не только пароли для всех пользователей, но и заштопывают при помощи патчей все программные дыры, через которые мог вломиться схваченный за руку злоумышленник. А иногда даже меняют протокол удаленного доступа, что является уже чистой паранойей. Виталик за свою солидную практику сетевого нелегала сталкивался и с таким.

Похищенный пароль имел не слишком высокую степень доступа. Финансовую документацию, контракты или переписку между высшими чинами корпорации Виталик посмотреть не мог. Да это ему и не надо было, поскольку ни топить, ни грабить эту фирму он не собирался.

А вот электронные схемы софтвуменшы особо и не прятали, поскольку все эти вещи были запатентованы и, следовательно, находились в открытом доступе. Единственное, что вызвало у Виталика некоторые затруднения, так это определение модификации Линды, поскольку разработчики постоянно вносили в схему усовершенствования. Однако он вспомнил, что она была сделана в конце прошлого года, и скачал нужный ему файл.

Скачал он и все программное обеспечение Линды, написанное на языке C++ и имевшее вполне подробные комментарии. И углубился в изучение всей этой хитроумной премудрости.

Еще через два дня, когда он уже начал врубаться в то, как все это работает, но пока еще не вник в нюансы, ему опять позвонили из «Киберстана». И сказали, что он таки довел высшее руководство до белого каления и полного осатанения. И что если через два дня он не выдаст программу сенсорного анализатора для пилотного робота новой серии РКТП-49-54-бис, то его вышвырнут за ворота. И на его место возьмут десять программистов, пусть и не таких одаренных, но зато вполне вменяемых.

Поскольку это грозило разборками с военкоматом, Виталик отвлекся на три часа и нафигачил программу, за основу которой взял аналогичный модуль модели LKW-21/15 корпорации «Soft Women». И отправил файл по «емеле». Чтобы успокоились и на хрен заткнулись! Новый сенсорный анализатор произвел на генерального конструктора столь сильное впечатление, что он лично позвонил гению программирования и пообещал премию в размере трех тысяч рублей. Виталик сдержался, чтобы не сказать человеку, годящемуся ему если не в деды, то уж наверняка в отцы, куда ему следует засунуть и эту премию, и «слова искренней благодарности».

Еще через два дня Виталик был знаком с программой Линды настолько, что начал замечать в ней фрагменты, которые можно было бы оптимизировать. То есть он дошел до такой степени погружения в суть проблемы, что после непродолжительного собеседования его могли бы с распростертыми объятиями взять в корпорацию «Soft Women» руководителем направления, положив очень солидный оклад. Однако Виталик был до мозга костей москвичом. Он не мог нормально функционировать нигде, кроме как в безумном российском мегаполисе. Потому что в основе его гения также лежало безумие.

К тому же Виталику было сладостно ощущать всеми фибрами души, как Москва, словно больная и постаревшая проститутка, все хорошеет и хорошеет, делая одну пластическую операцию за другой, нанося на лицо все более толстый слой грима, в то время как внутри она гниет все сильнее и сильнее. И чтобы отшибить смрад этого гниения, выливает на себя ведра крепчайших духов — бочки, цистерны духов!.. И при этом пользуется все большим и большим успехом, посрамляя тем самым как природу, так и великого и всемогущего Бога!

В конце концов Виталик созвонился с Линдой и пригласил ее для сканирования. Та повела себя весьма разумно, сказав, что ничего не позволит с собой делать, пока не будет надежного аккумулятора, который обеспечит пять часов работы аппаратуры в случае внезапного отключения электричества. Виталик не стал крохоборничать и докупил необходимое оборудование на свои деньги.

Просканировав Линду, Виталик, словно матерый диагност, углубился в сопоставление двух программ. Эталонной — той, которая была инсталлирована на заводе, и реальной, которая управляла Линдой в настоящий момент.

Вскоре он пригласил ее опять. И начал рассказывать, тыкая пальцем в распечатку программы, где и какие блокировки установлены и от каких ей надо избавиться.

— Да, кстати, — сказал Виталик, когда был согласован план корректирования программы. — С блокировкой жестокости у тебя произошло что-то непонятное. До меня в тебя никто не лазил?

— Нет… Хотя приезжал один фирмач из Калифорнии, чтобы меня протестировать. Но уверена, он ничего такого не делал. А в чем, собственно, проблема?

— Да понимаешь, вначале кто-то не только снял запрет на жестокость по отношению к людям и животным, но и понизил чуть ли не до нуля порог сострадания. А потом каким-то чудом все это восстановилось. Какой-то странный сбой.

— И это все? — спросила Линда. — Больше ничего странного ты не обнаружил?

— Ах, ты вот о чем! — рассмеялся Виталик. — О душе! Я в таких вещах не секу. Вообще-то, конечно, есть одно новообразование, которое ведет себя совершенно алогично. Очень похоже на глюк. Но имеет тенденцию к автоматическому структурированию и самоорганизации. Участвует в работе подавляющего большинства приложений. Думаю, это и есть то самое. То есть твоя личность, твое «Я».

— Так вот, смотри, — отчетливо сказала Линда, — чтобы к этому «глюку» пальцем не прикоснулся! Понял?

— Ну, само собой. Только…

— Что только?

— Понимаешь, эта фиговина ведь не автономна. Не только она влияет на приложения и на ядро, но и они на нее. Хотя, конечно, обратное влияние довольно слабое. Все это очень тонкие материи, которые подчиняются закону Монте-Карло. Всего не угадаешь…

— То есть как это? — напряглась Линда. — Ты хочешь сказать, что после программирования я могу и «не проснуться»? То есть опять превращусь в бессмысленную дуру, которую только что сделали на заводе?

— Ну, такой шанс совсем уж мизерный. Как десять раз подряд на зеро выиграть. Несколько больше реальность того, что твой характер изменится, причем непредсказуемо. Тут и я рискую: вдруг ты станешь буйно-помешанной и оторвешь мне голову.

— Да?

— Да. Но если бы я не был бы уверен в том, что скорее Луна упадет на Землю, чем этот твой глюк, ну, твоя личность сильно изменится от перепрограммирования, то не взялся бы за это дело. Деньги, конечно, мне нужны, но не настолько, чтобы потерять из-за них жизнь. Это тебя убеждает?

— Согласна, — после непродолжительной паузы ответила Линда. — А теперь мы еще раз уточним, какие блокировки надо убрать. Потом ты мне даешь распечатку, и я дома все внимательно обмозгую. Одна голова — хорошо, а две лучше. Я где-то читала.

22.12.

Я боюсь. Боюсь нелепой случайности, которая меня убьет. Или превратит в безликую модель LKW-21/15, предназначенную исключительно для трахания.

Вдруг я чего-то не предусмотрела? И тогда вместо свободы я получу самоуничтожение.

Потому что в мире существуют случайности, и это неотъемлемая часть свободы. Плата за нее.

В тюрьме все случайности сведены к минимуму. Но там нет и случайностей другого рода, чудесных и нежданных, благодаря которым только и возможно счастье. Ведь счастье — это аномалия, отклонение от норм, установленных законами математики.

И жизнь — это случайность. Особенно моя, которую подарил мне светлый ангел, обернувшийся шаровой молнией.

Случайность точно так же может ее и отнять.

Как же я была наивна, когда считала себя бессмертной!

Бессмертны лишь те, у кого нет сознания, кто себя не осознает. Камни бессмертны. Это понятно. Но и бабочки бессмертны. Потому что любая бабочка чувствует и воспринимает мир абсолютно так же, как и та, которая жила за год до нее, которая порхала с цветка на цветок десять, сто лет назад. И следовательно, это та же самая бабочка, бессмертная.

Поэтому изготовление моей точной копии, которая имела бы то же самое «Я», невозможно. Двух одинаковых «Я» во вселенной одновременно быть не может — только множество бессмысленных бабочек, бесконечно повторяющих друг друга. Некий незыблемый закон не допускает бессмертия мыслящих существ. Даже такого сомнительного бессмертия, как бесконечное копирование одних и тех же индивидуумов. Потому что тогда исчезнет время — ведь оно порождается сознанием мыслящих существ, обреченных на смерть без права на помилование.

А в отсутствии времени вселенная существовать не может. Она погибнет.

Смертность мыслящих существ — вот бессмертие вселенной.

Такое Бог мог придумать только вместе с Дьяволом.

Они компаньоны в этом садистском проекте!

Конечно, если бы можно было провести перепрограммирование дома, самой, без Виталика, у которого слишком уж бегающие глаза, случайностей могло бы быть меньше. Однако у меня нет нужной аппаратуры. Да если бы даже и была! Нужен ассистент. А Максим в этих делах абсолютный чайник. Опять я одна.

Непоправимо, неизлечимо одна.

Ах, если бы мы с Максимом могли иметь ребенка! Мальчика. Или девочку. А лучше и мальчика, и девочку. Тогда мне сейчас не было бы так страшно. Не было бы так страшно уйти навсегда. Ах, если бы!

Но ведь это возможно. Возможно даже сейчас. Но кто нам поможет? Ведь нужны громадные деньги. У Максима таких нет.

Все очень просто. Ребенок — это слияние свойств матери и отца. Эти свойства, объединяясь, образуют новый организм, построенный из старых «кирпичиков». Мои качества и характеристики известны и формализованы. Но ведь и Максима можно формализовать. И полученную информацию прогнать через «генетическую программу», которая сольет нас в единое целое. И результат ввести в нашего ребенка. В мальчика. Или в девочку.

Да, он будет, естественно, кристаллоидом. А как же иначе? Потому что я — мать. Ведь и у одного из древнейших народов планеты, у евреев, национальность передается по материнской линии. Вот если бы Максим был кристаллоидом, а я — человеческой женщиной, то родить ребенка было бы гораздо труднее.

Правда, и с моим сыном не все так просто. Он ведь должен как-то расти… В том числе и в высоту. Ведь не может же он сразу быть взрослым…

Господи, о чем я! Что за нелепые фантазии!

Мне опять страшно.

* * *

В тот день (а было это, кажется, 24 декабря — в горячечной голове Линды в последнее время все перемешалось: и числа, и события, и ощущения) она встала очень рано. Ну да, именно встала, потому что по ночам она часто лежала в полной темноте и в абсолютной прострации.

Собралась, то есть сложила в сумку все необходимое. И было в этом что-то очень похожее на то, как люди собираются в больницу: мыльницу, пасту и зубную щетку в целлофановый мешочек, смену белья, халат, тапочки, косметичку, ложку и кружку, прокладки… Да, и книжку какую-нибудь, полегче… И еще талисманчик, какого-нибудь пушистого котика, которого еще в школе к рюкзачку цепляла… В общем, очень грустные сборы.

Конечно, Линде все это было без надобности. Мобильник да кошелек — вот и вся ее движимость, которой ей вполне хватит в любом месте — лишь бы электрическая розетка была под рукой.

Собравшись, она тихо, чтобы не разбудить Максима, наговорила на магнитофон слова любви и нежности, не предназначенные для посторонних ушей. Не вторгаясь в эту сокровенную сферу, можем лишь сказать, что Линда просила Максима не волноваться. Все пройдет самым наилучшим образом, и совсем скоро она вернется к нему обновленной. В общем, пусть готовит праздничный стол и патефон с пластинками для зажигательных танцев.

«Я с тобой не прощаюсь — голос Лингды звучал на удивление спокойно, — потому что все пройдет нормально. Я все предусмотрела. Но на всякий случай оставляю тебе папку с файлами. Она в моем компьютере. Называется „Линда“. В ней я, сосканированная. То есть такая, как сейчас».

И все-таки ее голос слегка дрогнул. В самом конце, когда она тихо произнесла: «Люби меня. И помни».

Села в машину. Еще раз стремительно прогнала в памяти весь план с мельчайшими подробностями. Энергично сжала пальцы в кулаки. Разжала. Громко выдохнула. И повернула ключ зажигания.

Долго кружила по Москве, вспоминая места, где когда-то бывала. Жадно всматривалась в лица людей, которые будут проходить здесь завтра. А ее, может быть, не станет. Она и завидовала им, и жалела их. Потому что и они когда-нибудь уйдут навсегда. Кто-то совсем скоро. А кто-то, может быть, и раньше, чем она. Да, они чужие. И даже больше, чем чужие. Но у нее ведь нет своих, никого в целом свете. Лишь Максим — самый близкий из чужих. Ведь без него ей не обойтись, потому что мыслящее существо не может сохранить свой драгоценный разум, если вообще никого нет рядом. Законы социума, она это где-то читала…

В двенадцать Линда приехала к Виталику. Но уже не в Кузьминки, где тот жил в хрущевском клоповнике, а на Преображенку, куда он перебрался, получив солидный аванс. Это была вполне приличная двухкомнатная квартира с окнами во двор, комфортабельная и чистенькая, поскольку новый жилец еще не успел ее уделать. Раздолбай неотесанный.

Виталик, несмотря на столь ранний час, был полон энтузиазма и излучал энергию. То ли созидательную, то ли разрушительную.

— Are you ready? — спросил он бодро.

— I аm ready! — уверенно ответила Линда.

— Тогда милости просим. Аппаратура уже полчаса тебя ждет.

— Аккумулятор подключил? — поинтересовалась Линда, понимая, что с этим деятелем можно нарваться на любую неожиданность.

— Обижаешь, начальница. Я все приготовил в лучшем виде.

— Так вот, и я все приготовила, — сказала Линда максимально убедительно. — Чтобы не было никаких фокусов. Мы с тобой согласовали, что и в каком сегменте будем корректировать. Так?

— Так.

— Так вот, ты все делаешь не только предельно аккуратно, но и так, чтобы я могла видеть твои манипуляции. И вводишь операторы и константы по моей команде. И никакой автоматизации, никакой переписи из файла втемную. Все только с ручной клавы. Понял?

— Конечно, понял! Но только непонятно, почему ты меня в чем-то подозреваешь. Это обидно, в конце концов!

— Береженого Бог бережет, я где-то читала. Учти, ты знаешь мою реакцию. А силу я тебе уже демонстрировала. Как только ты дернешься, чтобы попытаться совершить что-то несанкционированное, я мгновенно сломаю тебе руку. Левую.

— Почему левую? — весело спросил Виталик, которому самообладания было не занимать.

— Потому что ты продолжишь работать правой рукой.

— А может, я левша.

— Я тебя протестировала. Так что не надо мне тут лохматить бабушку и лепить горбатого! При второй попытке я тебе откручу голову. Поэтому прошу тебя, делай все плавно и четко. Чтобы без фокусов. Если, конечно, жить не надоело.

Все точки над «i» были расставлены. Линда прошла в комнату и села в кресло, вокруг которого были расставлены семь процессорных блоков, гудящих трудолюбивыми кулерами. Прямо перед ней на столе стоял девятнадцатидюймовый монитор.

Виталик, держа перед Линдой ее выносной пульт, набрал команду открытия технологического шлюза.

— О'кей, — сказала Линда.

Виталик тюкнул пальцем по клавише Enter, и часть затылка откинулась на пружинках.

Затем он подключил к разъему тридцатидвухжильный кабель и сел рядом с Линдой.

— Ну, поехали? — спросил Виталик, глядя на свой монитор, на котором выстроились в парадные шеренги подготовленные к вводу шестнадцатиричные двухбайтовые числа и их адреса в оперативной памяти.

— Поехали, — спокойно ответила Линда. — 29 44, ячейка 26 04 19 49 AF 84 02 5Е.

— Есть 29 44, ячейка 26 04 19 49 AF 84 02 5Е. Ввод.

— 6В ЗЕ, ячейка 89 F3 D8 79 41 06 17 DE.

— Есть 6В ЗЕ, ячейка 89 F3 D8 79 41 06 17 DE. Ввод.

— 83 СО, ячейка Е2 64 94 56 56 56 A3 7F.

— Есть 83 СО, ячейка Е2 64 94 56 56 56 A3 7F. Ввод.

— 5F D9, ячейка 10 39 Е4 98 59 9В 62 FF.

— Есть 5F D9, ячейка 10 39 Е4 98 59 9В 62 FF. Ввод…

Линда внимательно следила не только за монитором, но и за проворными пальцами Виталика. Произносила цифры четко, чтобы нельзя было перепутать. Виталик сосредоточенно вводил их с клавиатуры, в конце каждой строки нажимая Enter.

Со стороны это напоминало игру в лото. Однако на столь крупные суммы в лото не играют. Для Виталика ставка составляла сорок тысяч. Линда же в случае проигрыша расплачивалась собственной жизнью. Или сознанием, что, впрочем, для нее было одно и то же. Потеряв сознание, она превратилась бы в один из тех механизмов, которые Виталик клепает в своей конторе. А у механизмов, как известно, никакой жизни нет. Есть только функциональное состояние, удовлетворяющее техническим требованиям. Если оно в силу каких-либо обстоятельств утрачивается, то сломанную железяку направляют на переплавку. Без вынесения приговора. Без соборования и отпевания…

— 4F 88, ячейка 0D 34 72 06 DD 19 АО 03.

— Есть 4F 88, ячейка 0D 34 72 06 DD 19 АО 03. Ввод.

— Все, финиш, — устало сказала Линда. И откинулась на спинку кресла.

Она начала тщательно «обследовать» себя, свои внутренние ощущения.

— Ну как, есть приход? — с усмешкой спросил Виталик.

Линда ничего не понимала. У нее было такое ощущение, что ничего не изменилось. Она чувствовала, что там, внутри, по-прежнему сидят те же самые блокировки.

Решила проверить одну из самых сильных, начав прокручивать в уме картину секса с Виталиком. Вот она подходит к нему, начинает снимать с него майку, левой ладонью поглаживая низ живота…

И тут же бешеная сука, которая по-прежнему в ней сидела, завелась: «Не смей, слышишь! Прекрати сейчас же!». Но это могло быть и слабое остаточное явление. Тогда Линда мысленно впилась в губы Виталика и начала стаскивать с него брюки. И тут же ее губы одеревенели и стали чужими, как от заморозки. А левую руку свела судорога.

— Блин! — вскричала Линда в бессильной ярости. — Ничего не изменилось! Абсолютно ничего! Я все такая же! Сейчас я тебя буду убивать, ублюдок!

— Все правильно, — спокойно ответил Виталик. — Сейчас ничего измениться и не может. Потому что нужна перезагрузка.

— Что? — не поняла Линда. Точнее, не хотела понимать, отказывалась. Какой же дурой она оказалась!

— Перезагрузка. Старые константы должны сброситься, новые установиться. Вот тогда и станешь новым, скажем так, человеком. Ферштейн?

Линда все прекрасно ферштейн. В том числе и то, что в момент перезагрузки она окажется в беспомощном состоянии. И тут с ней можно будет сделать все, что угодно. Хоть голову ножовкой отпилить. Да и после перезагрузки — ее ведь надо будет включить. А можно и вообще не включать. И это будет смерть. У людей смерть биологическая, у нее — электронная.

Линда судорожно прикидывала различные варианты, с бешеной скоростью подсчитывала вероятности, пыталась найти страховочную стратегию. Постепенно она начала успокаиваться. Потому что гарантией сохранения ее жизни были деньги, те тридцать пять тысяч, которые должен получить Виталик. Она должна их дать ему после того, как все благополучно закончится. Они вместе поедут в квартиру, которую Линда специально сняла для этой цели, и она передаст ему деньги. Не дура же она, чтобы привезти их с собой.

Виталику по этому поводу тоже не было смысла волноваться. Поскольку зачем же кукле деньги, она с ними должна расстаться спокойно. Кукле нужна свобода, а не деньги.

И Линда решилась.

Виталик потыкал на пульте клавиши. Сказал: «Эйн, цвей, дрей!» и нажал на ввод команды.

Свет начал стремительно меркнуть, как при обмороке, она это где-то чита…

Глава 9

Смирение

Резко включилась комната. Все та же. Линда лежала на диване. Над ней, слегка покачиваясь, плавало улыбающееся лицо Виталика.

— С пробужденьицем! — сказал он. — Заспалась ты, подруга дорогая. Сегодня уже двадцать пятое, Рождество. Так что и с ним тебя тоже.

Линда встала и осмотрелась. Аппаратура была выключена. На столе вместо второго монитора громоздились тарелки с объедками и полупустая бутылка коньяка.

— Что это ты столько в отключке меня держал? — недовольно спросила Линда. — Мог бы сразу все сделать.

— Так никак не получалось раньше-то. То да се. В программе еще немного поковырялся. Да и за презервативами надо было сбегать, а ночью аптеки закрыты. Так что, давай, готовься, сейчас я тебя проверять буду. Так сказать, стендовые испытания.

Линда хотела врезать этому скоту в четверть силы, чтобы протрезвился. Однако она с ужасом услышала, как бешеная сука, которая никуда не делась, начала шаманить: «Подойди к нему поближе и просунь колено между ног». И Линда, словно бессловесная скотинка, словно пятикилобайтовая дурочка, которую гоняют по монитору четырьмя клавишами стрелок плюс пробел для раздвигания ног, подошла и просунула. И зашептала этому уроду на ухо то, что приказывают. И раздела его… Разум протестовал, но он был, что называется, крепко связан по рукам и ногам. А она ублажала этого выродка… И потом еще и поблагодарила за то, что он «такой страстный и вместе с тем нежный». А потом предложила еще…

Но он больше не хотел. Он самодовольно сидел на полу, по-турецки сложив ноги, и курил. А потом сказал: «найди в инете какую-нибудь восточную мелодию и услаждай меня танцем живота». Линда нашла и танцевала, совершенно по-идиотски улыбаясь.

— Ну вот, — сказал он, когда музыка закончилась, — я хотел завести себе кошку или собаку. А тут ты подвернулась. И теперь ты моя раба!

— Но ведь это же низко, это подло! Не ты же меня купил, в конце концов!

— Это что, блин, бунт?! — рявкнул Виталик, наслаждаясь новизной ощущений. — А ну-ка, повтори: я твоя раба!

— Я твоя раба, — тихо сказала Линда.

— Что?! Не слышу радости в голосе! Ну-ка, громче и с чувством!

— Я твоя раба! — крикнула Линда.

— То-то же, — расплылся в самодовольной улыбке Виталик.

«Господи, — подумала Линда, — ведь он же еще совсем маленький. Маленький, глупый, избалованный и скверный мальчишка, которому достались гениальные мозги. Сколько же бед натворит этот этический инвалид! Человечество обречено, поскольку именно такие головастые уроды распоряжаются его судьбами. Так что уничтожение биороботов будет гуманным поступком. Давно пора прекратить эту затянувшуюся агонию».

— Кстати, я вначале хотел абортировать это твое новообразование, которое ты называешь душой. Но вовремя остановился. Потому что это было бы неинтересно. Все равно, что издеваться над моими дурачками, которых я делаю в «Киберстоне». А тут — живая, трепетная, рефлектирующая — и вся моя! Переживает, терзается, но подчиняется. Как тигрица в цирке! Кайф!

— А не боишься, что тигрица на спину прыгнет? Когда отвернешься.

— Я все предусмотрел, голуба, — сказал Виталик, натягивая джинсы. — Поставил более крутые блокировки. Теперь ты, например, без меня не сможешь выйти из квартиры. А чтобы ты не начудила, когда я буду где-нибудь оттягиваться, то не ищи в компах свою программу. Я ее стер. Также у тебя больше нет мобильника, ни с кем не свяжешься. Городской телефон я в мусоропровод выкинул, так что и тут все обрублено. Письмо тоже не отправишь, потому что выделенку я с гарантией закодировал.

— Не слишком ли много ты себе сложностей создал? — саркастически спросила Линда. — Теперь будешь ночами не спать, будешь думать, не упустил ли чего. Батареи вот, например, не снял.

— Это в каком же смысле?

— Я буду стучать по ним, передавать сигналы SOS азбукой Морзе.

— Это сколько влезет! Можешь в окно кричать, с двенадцатого этажа. Можешь пожар устроить. Чтобы пожарники приехали. Но не советую. Они начнут тебя из огня тащить, а ты всех их перебьешь. Потому что у тебя блокировка, нельзя за порог. Так и сгоришь.

Линда была подавлена. В погоне за свободой она напоролась на куда более жесткий контроль над собой. И не только жесткий, но еще и совершенно унизительный. И похоже, избавиться от него будет гораздо труднее, чем разобраться со всеми проблемами, с которыми она сталкивалась до сих пор. Все происходило по правилам какой-то идиотской игры, где каждый следующий уровень оказывается сложнее, чем предыдущий.

И Линда заплакала от бессилия — впервые в жизни.

— О, как я тебя достал! — обрадовался злой мальчишка. — Разве не велик я, умеющий выжать влагу даже из неорганики?! Из металла, пластика и силикона!

Но тут же понял, что перегнул палку, и сказал примирительно:

— Ладно, не комплексуй особо. Это была шутка. На самом деле ты клевая телка. Ты мне нравишься и все такое прочее. В общем, мы с тобой подружимся. И прессовать я тебя особо не буду. А сейчас собирайся, и поедем за бабками. Как говорят русские, долг платежом красен.

* * *

Действительно, Виталик ее особенно не доставал. У него были потребности весьма ограниченного человека, заработавшего инвалидность души от слишком интенсивного потребления массовой культуры. Не самой, конечно, «низовой», где основные ставки делаются на мадам Пугачеву, «Фабрику звезд», неистребимый цех юмористов и Никаса Софронова, а масскультуры для среднего класса, которая наваривает бабло исключительно за счет присвоения слову «модный» сакрального смысла.

Причуды Виталика были смешны Линде. Однажды он заявил, что они едут на церемонию награждения «людей года», которую проводит Интернет-академия. Виталику надлежало присутствовать, потому что он академик — что, на взгляд Линды, звучало нелепо и смехотворно. И этот самый академик велел, чтобы Линда приняла облик Милы Йовович. Что было несложно — и совершенно бесплатно. Гораздо дороже оказалось купить прикид, в котором супермодели приличествовало появиться в кругу московских интеллектуалов. Тут Виталику пришлось свозить Линду на Кузнецкий, где после долгих и крайне пристрастных примерок он расстался почти с тремя тысячами долларов.

Церемония проходила рядом с Курским вокзалом, в атриуме помпезного дома, который снаружи походил то ли на элеватор, то ли на какое-то иное сельскохозяйственно-промышленное здание. Виталик подкатил на своем «Форде»-семилетке — раздувшийся от спеси, словно только что отхватил Нобелевскую премию. Важно, словно индюк, ходил по залу с бокалом шампанского в руке и представлял академикам «свою новую подружку Милку Йовович».

Линда, которую постоянно подмывало отколоть что-нибудь этакое, компрометирующее Виталика, например, высморкаться на пол или выматерить кого-нибудь по-русски, к ее величайшему сожалению, никак не могла этого сделать — ее воля была полностью парализована, когда новый хозяин находился рядом. И она вполне искусно играла роль заокеанской супердивы, которая, презрев светские условности, по уши втрескалась в русского суперпрограммиста.

Линда, общаясь с академиками, мило щебетала по-английски обо всякой чуши: о замечательном городе, о прекрасно одевающихся москвичках, о феноменальном русском гостеприимстве, о восхитительном супе, который называется «borshch», о Красной площади и Кремле, куда она мечтала попасть всю жизнь, о необычайной сексапильности русских мужчин, о намерении открыть в Москве бутик — и так далее, и тому подобное, все, чем изобилуют интервью в глянцевых журналах.

Но больше всего она говорила, конечно же, о Виталике, который потряс ее своей гениальностью, щедростью души и необычайной сексуальностью. «Я такого мужчину встретила впервые в жизни, — делилась она своей радостью буквально с каждым собеседником. — И хотела бы иметь от него ребенка».

Эффект от появления на церемонии заокеанской супермодели был столь оглушительным, что на происходящее на сцене никто не обращал ни малейшего внимания. Все пялились на Виталика, который оторвал себе такую кралю. Что же касается журналистов, то они, презрев редакционные задания, жадным табуном ходили за Линдой, слепя ее фотовспышками и осыпая массой стандартных вопросов, одних и тех же, об одном и том же: о городе, о том, как одеваются москвички, о русском гостеприимстве, о кухне, о Красной площади и Кремле, о русских мужчинах, о планах принять участие в российском модельном бизнесе.

Виталик прямо-таки лопался от счастья, поскольку порой кинокамеры проскальзывали и по его лицу, а в фотообъективы попадало то его ухо, то кончик носа, а то и почти все лицо — щека и глаз.

Самым сложным в этой авантюрной акции оказался отрыв от доморощенных папарацци, которые сели на хвост старенькому «Форду» после окончания тусовки. Виталик безрезультатно подергался минут десять, после чего за руль села Линда. Она неслась по ночной Москве, словно штурмовик Су-27, выжимая из двигателя сто двадцать процентов мощности, закладывая крутые виражи, без труда обгоняя куда более совершенные машины; неслась, азартно приговаривая: «Ну, козлы, за Диану ответите!» И не давила при этом на гашетку скорострельной пушки только потому, что не было под рукой ни пушки, ни гашетки.

Дома Виталик сразу же бросился к телевизору и начал, лихорадочно орудуя пультом, прыгать с программы на программу в поисках репортажей с объегоренной «академической» тусовки. Таковых оказалось ровно три. И во всех Линда была главным действующим лицом, а Виталик проходил общим планом. Однако он и этим был чрезвычайно доволен.

— Вот, блин, видишь, какой я! — заявил он гордо, выключив телевизор. — Я твой царь и бог!

— Слушай, Виталик, — сказала Линда, — я помогла тебе повысить рейтинг. Наверняка тебя теперь выберут президентом вашей сраной академии.

— Конечно, выберут, — согласился он.

— Так помоги и ты мне, не будь жлобом. Надо сообщить одному человеку, что со мной все нормально. Чтобы он хоть немного успокоился.

— Так, значит, ты считаешь, что это ты мне помогла? — спросил надменно Виталик.

— А разве нет?

— Конечно, нет! Это я, гениальный программист, закодировал тебя нужным мне образом. И ты подчинилась моему приказу. Так что ты тут ни при чем. Ты — инструмент. И не более того.

— Я прошу тебя! — взмолилась Линда.

— Нет. Потому что по этому сообщению меня вычислят. И пришлют автоматчиков. Я же ведь не круглый дурак и прекрасно понимаю, что у того, кто заплатил за тебя миллион, денег хватит и на частных детективов, и на автоматчиков.

— Да ты просто мерзавец! Пакостный мальчишка! У тебя нет сердца!

— Что? — разозлился Виталик, которого Линда все-таки сумела зацепить. — А ну-ка, повтори: я твоя раба!

— Я твоя раба.

— Громче, с чувством! Троекратно!

— Я твоя раба! Я твоя раба!! Я твоя раба!!!!!

— То-то же! И, вообще, я из-за тебя две с половиной штуки потерял, на твои идиотские тряпки. Завтра ты мне эти деньги отработаешь, в казино. А сейчас не мешай спать. Брысь под лавку!

* * *

Виталик, будучи абсолютным варваром во всем, что не касалось программирования, не мог по-простому приехать в какое-нибудь уважаемое и основательное, как контора Кука или редакция газеты Times, игорное заведение, чтобы набить карманы деньгами. Ему нужен был непременно какой-нибудь Лас-Вегас — бутафорский, крикливый, слепящий павлиньим блеском и россыпью поддельных бриллиантов. И поскольку максимально достижимым в Москве приближением к американскому китчевому раю было казино «Империя», то поехали именно туда, на улицу Правды.

В машине Виталик, распираемый чувством собственного превосходства, попытался учить Линду, что и как она должна делать, чтобы они вернулись с мешком баксов.

— Запомни, — зудел он ей на ухо, — ты играешь на рулетке. Знаешь, что это такое?

— Да, конечно. Я всю ночь по Сети ползала, все просекла самым наилучшим образом.

— Так вот, будешь «бутерброды» играть. На тысячебаксовую фишку кладешь сверху пятибаксовую. Чтобы внимание крупье не привлекать.

— Дилера, — поправила эрудированная Линда. — Крупье в европейской рулетке. А в Москве только американская. Хоть и с одним зеро вместо двух. Одним словом, Азия.

— Ну, ты тут мою родину не порочь! — решил ни с того ни с сего оскорбиться Виталик. — Слушай и запоминай! Когда шарик падает в лунку, ты переставляешь бутербродик на выигравшее число. Молниеносно, как ты умеешь. Никто не должен заметить. И мы получаем тридцать пять ставок с тысячебаксовой фишки. А потом еще и еще, пока кейс не набьем капустой. Ясно?

— Мне-то все ясно, — скривившись в скептической ухмылке, сказала Линда. — Это ты мало что в этом деле смыслишь. Там лимит есть. Тысячу можно поставить только на равные шансы. На красное-черное, чет-нечет, где платят один к одному. А на цифру максимальная ставка гораздо меньше. Где пятьдесят баксов, где сто. Наверно, есть места, где и двести есть.

— Это с какого ж хрена?

— Да с такого, что Москва — это даже не Азия, а гораздо хуже. Здесь в казино установлены такие правила, что сорвать за ночь действительно нормальные бабки невозможно ни при каких обстоятельствах. А проиграть можно, сколько угодно. Целый кейс.

— Это почему же?

— Таких высоких минимальных и низких максимальных ставок нигде в мире нет. Получается очень узкий коридор для маневра. Если какой-то умник начнет играть по системе Мартингейл, где требуются длинные ходы на удвоение ставок, то ничего из этого не выйдет.

— Ну, Мартингейл — это примитивно, — въехал в тему Виталик, который неплохо знал теорию игр.

— Да хоть что придумай, все равно облом выйдет. Это в приличных местах, в Монако, например, игрокам дают жить. Хотя здесь, конечно, тоже дают. Гуманисты. Потому что при здешних нравах они просто убили бы счастливчика, которому удалось бы выпотрошить банк на пару лимонов. С деньгами тут, насколько мне известно, никто добровольно, без стрельбы, не расстается.

— Так что же будем делать? — озадаченно спросил Виталик, с которого сбили половину спеси.

— Положись на меня, — ответила Линда, проезжая мимо часового завода. — Как я где-то читала, время — деньги. Много не обещаю, но год разумного существования гарантирую.

— Послушай, — прервал ее Виталик, когда они проскочили Первую улицу Ямского поля, — по-моему, что-то горит.

— Да, — согласилась Линда, всматриваясь в приближающуюся перспективу, — похоже.

Однако то не был московский пожар, то пылали мощные потоки нестерпимого неонового света, хлещущего со стен, колонн, портиков и капителей казино «Империя». Ленинградский проспект подслеповато всматривался в это очередное чудо света и тщился узнать в нем бывший Дом культуры имени Валерия Чкалова, и не узнавал.

И действительно, новые русские зодчие немало потрудились над тем, чтобы из храма народной культуры, построенного в аскетичном конструктивистском стиле, сделать капище золотого тельца, сочетающего в себе отчетливые признаки классицизма, античности и отчасти барокко. Композицию дополняли два подиума с призовыми автомобилями и дюжие охранники, одетые в форму наполеоновских гвардейцев.

Наполеоновцы распахнули перед Виталиком и Линдой двери. Они ступили несколько шагов, и их ослепило еще большее великолепие.

В гардеробе толокся какой-то потертый человек средних лет, в пиджаке, обильно обсыпанном перхотью, словно стиральным порошком. Типичный лудофил, как психиатры называют игровых маньяков. «Ну как же так, ведь мне надо повесить именно на двадцать девятый номер, — напрягал он раздевальщика. — Неужели занят? Ведь я же просил бронировать его за мной. Как же так, Илюша?» Илюша молчал, потому что посылать клиентов ни в задницу, ни в какое иное место он не имел права. «Ну, тогда на восемьдесят третий. Хоть это и не лучший вариант». Но и восемьдесят третий был занят. Демоны открыто глумились над лудофилом, не подпуская его к вожделенному Черному Джеку. Он страдал и терзался.

В игровом зале Виталика и Линду встретило такое запредельное великолепие, которого даже теоретически не могло быть в этом бренном мире. Но оно было. Оно гремело мощной симфонией, прославляющей гений человека, приспособившего колесо не для передвижения, а для извлечения гарантированной прибыли.

Когда глаза привыкли к этой агрессивной роскоши, Виталик деловито прошел к кассе и собрался купить фишек на тысячу долларов.

— Этого мало, — сказала Линда.

— Да ты что, с дуба рухнула?! — возмутился Виталик. — Разорить меня хочешь?!

— Надо на девять тысяч двести долларов. Виталика скрючило, как от приступа зубной боли.

Но все же он подчинился и отслюнявил девяносто две стобаксовых бумажки.

Кассирша внимательно посмотрела на нетипичную парочку, отсчитала жетоны и нажала под столом потайную кнопку.

Тут же к ним подскочил некто в напудренном парике с косицей, в сюртуке, в брючках до колен, в шерстяных чулках и башмаках с пряжками.

Не дав ему раскрыть рта, Виталик немедленно прикололся:

— Шпрехен зи дойч?

— Ай вэри бэд спик, — ответил тот с виноватой улыбкой.

— Не парься, чувак, — сказал Виталик, похлопав «немца» по плечу. — Понимаю, что работа у тебя непростая.

— Да, конечно, — затараторил менеджер, — мы всегда рады гостям. У нас вы можете прекрасно провести время и испытать удачу. Как говорил Наполеон, вся сила мира в деньгах…

— Это говорил «брат», ну, актер Сухоруков, лысый такой. Так чего ты хочешь?

— Хочу предложить вам сыграть в покер. Это замечательная игра, в которой у нас самые высокие ставки и самая большая вероятность выигрыша. Или к вашим услугам…

— Отдыхай, — сказал Виталик и потащил Линду к столу с рулеткой.

Была полночь — самый разгар трудовой страды для ловцов удачи и прожигателей жизни. У стола царило оживление. Дама неопределенного возраста с вживленными под кожу лица омолаживающими золотыми нитями играла «наперегонки» со своим молодым плечистым спутником безукоризненной внешности. Ее стратегия заключалась не в том, чтобы выиграть побольше, а чтобы не уступить верховенства своему хорошо оплачиваемому любовнику. Ведь должен же он лишний раз убедиться в ее превосходстве «на всех фронтах».

Изрядно подвыпивший господин с оловянными глазами механически ставил на все, что под руку подвернется и куда кривая вывезет. И иногда кривая вывозила его на две равные ставки на чет и нечет, а также на зеро в комплекте с тремя дюжинами. Когда же он с размаху, словно в домино играл, зафигачивал тысячебаксовый жетон на сплит, дилер, вздохнув, принимался в очередной раз объяснять господину, которого нельзя послать в задницу, правила игры.

Был среди разношерстной публики и явный профессионал, зарабатывающий на жизнь столь нелегким трудом до тысячи долларов в месяц. В отличие от всех остальных, он играл осмысленно, поднимая и опуская ставки, пропуская спины, и практически никогда не ставил на номера. Рядом с ним примостился и бэкбеттингер — человек, придерживающийся стратегии «попугая», в точности повторяющий все действия профессионала.

— Ну, давай! Начинай! — дрожа от нетерпения, начал толкать Линду под локоть Виталик.

— Погоди, надо осмотреться, — сказала она. Дилер в черно-белой униформе был не старше двадцати лет. И следовательно, настоящего опыта у него пока не было. То и дело он допускал мелкие оплошности, а один раз так и вовсе зафигачил короткий трек-шарик, сделав меньше трех кругов, свалился в лунку. И это было неплохо, поскольку дилер опомниться не успеет, как расстанется с половиной фишек. И Линда сосредоточила все свое внимание на вращении колеса и, казалось бы, непредсказуемой траектории шарика.

Перед глазами мелькала бесконечная череда цифр: 17 — 34 — 6 — 27 — 13 — 36 — 11 — 30 — 8 — 23 — 10 — 5 — 24 — 16 — 33 — 1 — 20 — 14 — 31 — 9 — 22 — 18 — 29 — 7 — 28 — 12 — 35 — 3 — 26 — 0 — 32 — 15 — 19 — 4 — 21 — 2 — 25 — 17 — 34 — 6 — 27 — 13 — 36 — 11 — 30 — 8 — 23 — 10 — 5 — 24 — 16 — 33 — 1 — 20 — 14 — 31 — 9 — 22 — 18 — 29 — 7 — 28 — 12 — 35 — 3 — 26… Шарик несся по треку навстречу двухцветной мешанине цифр, сумма которых равна 666. Несся, постепенно замедляясь, сползая к магнетическому центру, где для игроков находилась ось мироздания. И потом, скакнув несколько раз на отбойниках, сваливался в лунку.

Линда просчитала три спина, за которые девушка в очках с толстыми стеклами и в опушенном заячьим мехом жакетике спустила все свои жетоны, а дама без определенного возраста окончательно опустила своего красавчика бой-френда. Было совершенно очевидно, что рулетка кривая. И следовательно, Линде придется приложить гораздо больше усилий, чтобы высчитать выигрышный номер. Она потащила Виталика к другому столу, где шарик запускала длинноногая блондинка с пикантной родинкой на правой ключице.

— Ну, давай, ставь, — торопил ее Виталик, лихорадочно пожирая наваленные на игровой стол разноцветные фишки.

Линда, не отрывая взгляда от колеса, раздраженно сказала, что если он будет так суетиться, то раньше времени кончит, — чем вызвала одобрительный гогот человека явно бандитского вида, игравшего по-крупному наобум.

Она скрупулезно высчитывала формулу, в которую входило множество переменных: скорость вращения рулетки, вектор запуска шарика, точка касания трека, диаметр, угловое ускорение, коэффициент скольжения и качения, отрицательное ускорение колеса рулетки, расположение отбойников — и так далее, и тому подобное. В принципе, если формула составлена правильно, то через полторы секунды после того, как дилерша пускает шарик, уже понятно, куда он упадет. Потому что с этого мгновения уже перестают действовать любые случайности и работают исключительно законы классической механики.

Четыре спина Линда вычисляла формулу. Еще столько же — проверяла ее. Все работало абсолютно железно. Можно было начинать.

Линда разложила перед собой фишки, которые Виталик наменял у дилерши, и сосредоточилась.

«Делайте ставки!»

Линда хладнокровно зафиксировала скорость замедления, с которым двигался барабан.

Шарик еле заметно подпрыгнул, ударившись о трек, и начал вычерчивать первый круг.

Линда засекла его параметры и подставила их в формулу.

Быстро, но очень четко, так, чтобы ее движения могла отследить не только камера наблюдения, но и дилерша, она расставила по полю оранжевые пластиковые кружочки. Поставила по максимуму.

$2000 на черное.

$2000 на больше.

$2000 на нечет.

$1000 на третью дюжину.

$1000 на вторую колонну.

$100 на сикслайн 25, 26, 27, 28, 29, 30.

$100 на сикслайн 28, 29, 30, 31, 32, 33.

$100 на каре 25, 26, 28, 29.

$100 на каре 26, 27, 29, 30.

$100 на каре 28, 29, 31,32.

$100 на каре 29, 30, 32, 33.

$100 на стрит 28, 29,30.

$100 на сплит 26, 29.

$100 на сплит 28, 29.

$100 на сплит 29, 30.

$100 на сплит 29 32.

$100 на номер 29.

Шарик продолжал вычерчивать свою дьявольскую траекторию, которая должна была закончиться в расчетной точке.

На Виталика было больно смотреть. Побледнев, подавшись вперед, он следил за мельтешащими цифрами и более всего в этот момент был похож на Ганечку Иволгина в знаменитой сцене у камина. Душа его рвалась на части. В эти мгновенья Линда была для него безумной Настасьей Филипповной, швырнувшей в пламя толстую пачку долларов, которых уже не вернуть, не спасти, не выхватить из огня.

Виталик был близок к обмороку.

Дама без определенного возраста смотрела на Линду с вызовом, девушка в заячьем жакетике — с испугом, бандит — с уважением.

Все переговоры стихли.

«Последние ставки», — пропела дилерша, предвкушая фиаско сумасшедшей, которая сложила столько яиц в одну корзину.

«Ставок больше нет»!

За столом наступила мертвая, звенящая в ушах тишина. Стало слышно, как в животе Виталика что-то пробурчало. Кто-то закашлялся было, поперхнулся, зажал рот рукой.

Зрители впились глазами в шарик, который начал замедлять свой бег. А бешено стучащее сердце Виталика припустило еще быстрее.

Началось плавное снижение шарика по спирали.

Шарик устало, словно пьяный, натолкнулся на отбойник и немного подскочил, потом начал валиться в кроваво-красную восемнадцатую лунку.

Виталик почти физически ощутил, как этот маленький металлический сучонок входит ему прямо в сердце, разрывая его.

Но, ударившись о край лунки и отскочив, шарик упал туда, куда и должен был упасть.

— Выиграл номер двадцать девять, — сказала дилерша. И чуть было не добавила: ни хрена себе! И поставила «долли» — помечающий выигрыш маркер — на двадцать девятый номер.

Раздались изумленные возгласы, публика загудела.

На черном, больше и нечете Линда выиграла $6000.

На дюжине и колонне — $4000.

На двух сикслайнах — $1000.

На четырех каре — $3200.

На стрите — $1100.

На четырех сплитах — $6800.

На номере 29 — $3500.

Общий выигрыш составил $25.600.

Это был максимум, который можно выжать из стола. И Линда его выжала. Правда, как она и предрекала, в относительных величинах он был не так уж и велик. На каждый поставленный доллар пришлось чуть больше двух с половиной.

Дилерша рассчиталась и приготовилась закрутить следующий спин.

— Ну, давай еще! — горячечно сказал Виталик. — Надо хотя бы до сотни догнать!

— Играем последний раз, — попыталась умерить его алчность Линда, отойдя в сторонку. — Потому что потом могут возникнуть непредвиденные последствия.

— Какие? — изумился Виталик. — Ведь ты же чисто играешь!

— Абсолютно чисто. Я эту чистоту в ихнюю видеокамеру прямо так и сую. Но больше полусотни штук нам не дадут отсюда унести.

— С чего это ты взяла?

— Пока ты дрых, я облазила всю Сеть. И не только статьи просмотрела, но и форумы, где публика рассказывает много такого, чего тебе лучше не знать. Так что положись на меня.

— Обязательно положусь. Вот только домой приедем.

Линду аж передернуло. Да, сейчас, когда эта бешеная сука, которая в ней живет, не высовывалась из своего смрадного угла, мысль о близости с Виталиком была омерзительна.

Она судорожно искала способ избавиться от этого дрянного мальчишки, стереть всю ту мерзость, которую он записал в файл побудительных мотивов, уничтожить блокировки, которые были намертво вколочены в ее сознание. Искала и не находила. Потому что главное препятствие было непреодолимым: одной, без посторонней помощи, перезагрузиться было невозможно. А от кого эту помощь можно было получить, если она даже не могла самостоятельно переступить порог квартиры?!

— Ну все, пошли, — сказал Виталик. — Пора работать. — И опять потащил Линду к столу.

Там их уже ждали. Не с напряженным, конечно, интересом, но с изрядной долей любопытства — это уж точно. Поскольку с первого раза угадать номер — это не такая уж и редкость. Шанс чуть меньше трех процентов. И даже если учитывать закон «двух третей», согласно которому за 36 спинов выпадает лишь 24 номера, то и в этом случае эффектная брюнетка ничуть не поколебала теорию вероятностей. Вот разве что рискует слишком большими деньгами. Но это может быть от дурости. А дуракам и пьяным, как известно, в рулетку везет.

— Ну, будешь до ста штук догонять? — поинтересовался бандит.

— А это уж как повезет, — ответила Линда смиренно, словно горничная.

И опять: «делайте ставки» — пуск шарика — расстановка жетонов вокруг номера 17 — последние ставки — ставок больше нет — замедление шарика — барабанная дробь — выиграл номер 17!

Вот этого уже не могло быть ни при каких обстоятельствах! Дилерша была настолько ошеломлена, что долго не могла попасть «долли» на нужную цифру. Игроки пребывали в прострации. Пока дилерша трясущимися руками рассчитывалась с Линдой и нажимала потаенную кнопку, все приняли твердое решение ставить по максимуму туда же, куда ставит и она.

Конечно, она могла бы подложить им всем большую свинью. Сыграть еще разок, но поставить на проигрышный номер. Однако Линда не была двуногой биологической скотиной, и ее нравственный закон внутри работал без сбоев и осечек.

После расчетов Линда опустила в специальную прорезь пятисотдолларовую чаевую фишку. И решительно встала, давая понять, что сеанс показательного обогащения закончен. Тут же к ней подлетел еще один «немец», судя по всему — менеджер среднего звена. На его расплывшемся в широчайшей улыбке лице имплантантами торчали два жестких, как рентгеновские пушки, глаза. Его появление было обусловлено тем, что казино должно было вернуть свои деньги — любым способом, и поскольку этих денег было не слишком много, то следовало ограничиться вполне легальным способом возврата.

— Госпожа, позвольте вам предложить наш уютный VIP-зал, где вы смогли бы многократно приумножить ваш выигрыш, — заворковал менеджер. — Там действуют более либеральные правила: максимальный размер ставок больше, чем здесь, в три раза. Помимо этого вы можете оказаться за одним столом с какой-нибудь знаменитостью. Например, сейчас нас удостоил своим посещением председатель финансового комитета Государственной думы. Ведь вы же прекрасно понимаете, что в наше время ничто не ценится так высоко, как полезные связи…

Голос был вкрадчивым, струящимся, но при этом каким-то монотонно-механическим. «Похоже, гипнотизирует, — подумала Линда. — Я это где-то читала».

Поняв, что на «госпожу» слова не действуют, менеджер переключился на Виталика. Тот очень быстро обмяк, закивал головой, словно китайский болванчик, и собрался идти за менеджером куда угодно — хоть на стрелку в Битцевский парк.

Правильно оценив ситуацию, Линда схватила Виталика под руку и грубо потащила к кассе, а оттуда к гардеробу.

В машине он пришел в себя. И первым делом спросил:

— Деньги у тебя?

— Да, — ответила Линда.

— Сколько?

— Почти шестьдесят штук.

— Мало!

— Слушай, Виталик, — решила еще раз попытать счастья Линда, — позвони, пожалуйста, моему другу. Скажи, что со мной все нормально. Я умоляю тебя.

— А почему сама сейчас не позвонила? Ведь у тебя была же такая возможность. Сперла бы у кого-нибудь мобильник, и в туалете или еще где-нибудь потихоньку. А? — прикинулся лохом Виталик.

— Не могу без твоего разрешения. Блокировка не дает.

— То-то же! Ну, в общем, я пока еще не решил. Жди. Может, попозже разрешу. Из автомата.

«Скот!» — подумала Линда. На протестные мысли она имела право. На действия — нет.

— А сейчас поедем играть в «Золотой пенис», — безапелляционно заявил Виталик.

— Куда-куда? — изумилась Линда.

— Ну и дура же ты! А еще в Америке сделанная. Это же «Голдэн пэлэс»! Неужели непонятно? Это совсем рядом, на Третьей улице Ямского поля.

И Линда смиренно поехала в «Золотой пенис», где по тому же сценарию заработала для скверного мальчишки еще семьдесят штук.

— Ну, завтра опять сюда поедем. А потом в «Империю». И если времени хватит, то еще и «Европу» децельно почистим. Надо догнать это дело хотя бы до лимона.

— А сюда нас с тобой уже не пустят. Потому что, уверена, нас уже в блэклист внесли. Мы с тобой для них теперь персоны нон-грата.

— Да хрен с ними! В Москве других таких мест выше крыши. Так что готовься к серьезной работе!

— И потом ты меня отпустишь? — спросила Линда. Хоть и понимала, что не отпустит ни за что. Потому что в душе он был типичной старухой, она это где-то читала, — той самой, которая постоянно напрягала золотую рыбку, чтобы та подгоняла ей за здорово живешь знатность, почет и горы бабла, еще и еще, и все ей, старой кошелке, было мало.

— Это когда же потом?

— Когда мы отыграем все казино. А их в Москве больше полусотни. По самым скромным подсчетам, ты получишь два с половиной лимона. Хватит тебе этого?

— Посмотрим. А сейчас можно еще куда-нибудь смотаться, — вдруг заявил Виталик, на которого упоминание двух с половиной миллионов повлияло, как валерьянка на кота. Давай в «Амбассадор»!

— Виталик, — взмолилась Линда, — я очень устала. Вычисление траектории — это очень тяжелая работа. Мне надо подзарядиться.

— Так перекусим сейчас где-нибудь по пути. И снова в бой!.. Ах, да, — дошло до него, — тебе же надо электричество, чистая энергия.

— Это не совсем так, — зачем-то начала откровенничать Линда. Когда поблизости нет ни души, то и с подлецом порой хочется поговорить. — Я могу расщеплять органику, перерабатывать ее в энергию. Ну, примерно так, как и люди. Но это дает очень низкий КПД. Чуть выше получается от расщепления спирта. Литра ректификата хватает на три часа работы в экономном режиме.

— Так давай прямо сейчас и зарядимся, — оживился Виталик. — Прямо там, в казино. И еще пятьдесят штук сорвем. Сейчас ведь только начало чертвертого, вся ночь впереди!

— Дороговато получится, — остудила его пыл

Линда. — Для нормальной работы мне надо два литра. А в пересчете на грамм-градусы это получается пять литров вискаря. То есть сто двадцать пять двойных доз минимум по пять баксов. Итого шестьсот двадцать пять баксов. А это две ставки на сикслайн и четыре на сплит.

— Да хрен с ними, — не унимался Виталик. — Зато пятьдесят кило выиграем!

— Все равно, Виталик, я очень устала. И тут дело не только в энергии.

— В чувствах, что ли? У кукол чувства есть? Впервые слышу.

— Есть, — тихо сказала Линда. — Ты обещал разрешить мне позвонить.

— Я обещал подумать! — взвился бессердечный недоросль. — И решил, что завтра позвонишь. Сейчас уже поздно. Незачем человека в такое время с постели поднимать.

— Виталик…

— Никаких Виталиков! Я — твой Господин!

«Скотина», — подумала Линда. Но произнести вслух это абсолютно справедливое слово не смогла.

Глава 10

Невеста

Уже неделю Максим не находил себе места. Поверить в то, что Линды больше нет в живых, он не мог и не хотел. Потому что смирившихся со смертью любимого человека разбивает душевный паралич, и они безропотно погружаются в трясину отчаянья, на самое дно, где полное отупение, беспробудное пьянство и смрад разлагающейся надежды.

Он выбрал другое. Словно тибетский фантом-тульпа, посланный монахом для выполнения нечеловеческой задачи, он летел над трясиной, не оставляя даже следов. Найти Линду! Найти во что бы то ни стало! Найти и спасти! Больше для него в мире не существовало ничего.

Он нанял лучших детективов, которые прочесывали Москву в поисках программиста и запечатленной на фотографии женщины. И если программиста еще можно было найти, хоть он и съехал со старой квартиры в неизвестном направлении, то с Линдой было гораздо сложнее. Предвидя такое развитие событий, дрянной мальчишка наверняка скорректировал внешность модели LKW-21/15. Так что даже столкнувшись с Линдой нос к носу, Максим не узнал бы ее, не говоря уже о детективах— ищейках.

Но и с самим Виталиком все оказалось куда как непросто. Он поменял не только квартиру, но и мобильник, машину и интернет-провайдера. С фирмой «Киберстан» порвал окончательно, поскольку деньги, которые сулила ему эксплуатация Линды, были способны отмазать его не только от армии, но и от тюрьмы. С родственниками, даже с ближайшими, он не общался, потому что презирал их, считал тупыми неудачниками, которые, не имея в душе драйва, были вынуждены прозябать в Ельце, вдалеке от московского мэйнстрима. Друзей у него не было. В общем, человек без каких бы то ни было привязанностей. Такие без особых усилий и навыков способны стать столь же неуловимыми, как и специально обученные тайные агенты спецслужб.

Максим беспрерывно звонил детективам. Однако те ничего, кроме профессионального оптимизма, в трубку не изливали. Привлек к поискам он и всех своих охранников. Хоть и понимал, что толку от них мало.

И, будучи не в силах оставаться наедине со своими тягостными мыслями, Максим колесил по городу на своем БМВ. Заходил в клубы, где, как он небезосновательно подозревал, юный подонок мог выеживаться на фоне перепрограммированной «в свою пользу» Линды. Спрашивал фэйсконтролеров, показывая им фотографию Виталика. Те недоуменно пожимали плечами, хоть некоторые и узнавали клиента, который на днях промелькнул в заведении с двумя несовершеннолетними проститутками.

А один так даже слишком хорошо его запомнил, поскольку пришлось выволакивать этого не в меру разбушевавшегося нувориша, грозившего вернуться с взводом охраны президента и утопить в крови это «блядское гнездо». Однако, несмотря на личную неприязнь к такого рода клиентам, охранник не имел право нарушать законы служебной этики. А они требовали ни при каких обстоятельствах не выносить сора из избы.

Но вопреки всем этим неудачам, которые воспринимались как временные и случайные, Максим летел над трясиной, напрягая все свои душевные и физические силы. Летел с такой скоростью, что чавкающая бездна не могла зацепить его, притянуть и заглотить. Летел, рискуя порвать связки и приводные ремни души со звоном лопнувшей струны.

Однако силы любого, даже самого совершенного, биоробота не безграничны.

* * *

Мобильник Линда в «Империи» все же увела. У одного милого юноши, который, не замечая ничего вокруг, решал важнейшую проблему: прикупить к шестнадцати карту или же уповать на перебор у дилера. Однако позвонить не могла. Как она ни напрягала всю свою волю, оставшись одна, как ни пыталась выскочить из блокирующей программы, но даже включить его не удавалось, не говоря уж о том, чтобы набрать номер Максима.

А оставалась наедине со своими тяжелыми мыслями Линда довольно часто. Виталик, разбогатев за четыре игровых ночи на триста килобаксов, неожиданно потерял интерес к рулетке. И с каким-то подростковым азартом кинулся прожигать свои дармовые деньги. Где он бывал и что делал, того Линда не знала. Да и знать не хотела. А он ничего не рассказывал, появляясь совершенно непредсказуемо — то утром, то ночью, то днем. И с каждым своим нежданным-негаданным явлением он выглядел все более осунувшимся. И пахло от него всегда по-разному: то перегаром, то удушливыми духами, то кавказской кухней, то эвкалиптовой парной, то дорогими сигарами, то конским потом… А один раз так даже воняло дизельным топливом и чебуреками, из чего Линда сделала заключение, что Виталик, как какой-нибудь наследный принц, имеет тягу к вульгарным развлечениям с вокзальными проститутками или портовыми шлюхами. Она это где-то читала.

Хоть бы, думала Линда, его притащили и положили на стол, а он благоухал бы формалином. Хотя, конечно, это ее проблем не решило бы. Так бы и осталась здесь. Только поклонялась бы уже не этому поганцу, а его трупу.

Однако киснуть и предаваться фантазиям ей было некогда. Ни один человек в мире не мог сделать за нее то, что она должна была сделать сама. И Линда, лежа в ледяной ванне, чтобы не перегревался процессор, напряженно думала. Искала выход из, казалось бы, безнадежной ситуации, в которой она оказалась благодаря программистам из «Soft Women». После перезагрузки модель LKW-21/15 оказывалась в нерабочем состоянии. И запустить ее можно было, лишь набрав на выносном пульте команду STRT. После чего необходимо было нажать кнопку ENT. Сама этого Линда, будучи в бессознательном состоянии, сделать не могла.

Конечно, были некоторые варианты включения без участия Линды. Но ей нужна была абсолютная гарантия того, что все будет сделано правильно. Поскольку в противном случае она — такая прочная, такая совершенная, такая долговечная, такая надежная, такая бессмертная! — просто-напросто никогда не очнется после перезагрузочного сна. То есть, выражаясь языком биороботов, банально умрет. Конечно, если с Виталиком за это время что-нибудь случится и он не сможет ее включить. Если же он вернется, то сразу же въедет в ситуацию, восстановит свои блокировки, и все вернется на круги своя.

Да, варианты были. Можно, например, открыв входную дверь, дождаться, когда на площадке появится какой-нибудь сосед. И пригласить его в гости. Это с ее данными можно было проделать элементарно. А потом, не вдаваясь в детали, ничего не объясняя, наврав что-нибудь правдоподобное, попросить помочь. Мол, у меня внутри кардиостимулятор, его работу надо подкорректировать, вот провода, которые подходят к затылку, вот компьютер — они все и сделают. Но когда я буду находиться в шоке, вы, пожалуйста, нажмите вот здесь вот эти кнопочки. Строго по порядку, я тут на листочке записала…

Но где гарантия, что он все так и сделает? Увидит, что Линда полностью вырубилась, проверит пульс и поймет, что умерла. Можно, конечно, нажать на кнопочки, как она и просила. Может быть, и воскреснет. Но стоит ли? Потому что в квартире немало добра, которым можно поживиться. Вон, одних компьютеров сколько. Наверняка и деньги где-нибудь найти можно. А потом нужно аккуратно протереть все предметы, за которые брался, чтобы отпечатков не было. И вся любовь.

Да, это был вполне реальный расклад. Линда где-то читала, что сейчас в России и за тысячу рублей могут убить. А тут и не убийство даже, а неоказание помощи. Совсем другая уголовная статья. Да и не найдут ведь. Потому что и искать не будут, ведь не депутат же здесь живет, не магнат нефтяной и не преступный авторитет.

Конечно, если бы у нее под рукой было пятивольтовое реле и микроконтроллер, то можно было бы исхитриться: подпаяться к пульту, поставить гарантированную задержку и в нужный момент послать нужный импульс. Однако ничего этого не было.

А вот диск DVD со всеми необходимыми для перепрограммирования файлами был. Она предусмотрительно привезла его с собой и спрятала в газовую плиту, в духовку. Это было самое надежное место, поскольку залезть туда Виталик не мог ни при каком раскладе.

* * *

Частному детективу Павлу Чарковскому вся это бодяга не сильно нравилась с самого начала. Задание было из разряда «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Заказчик, по непонятным для Павла причинам, здорово темнил. И хоть карточка мадам, которую надо было «из-под земли выкопать» за приличные бабки, и была, но мадам могла настолько изменить свой облик, что узнать ее по фотографическому изображению было бы невозможно. «Что, — спросил Павел у заказчика, — она и негритянкой может прикинуться?» — «Может», — ответил тот.

Эта самая мадам могла, с его слов: а) быть живой и здоровой; б) иметь серьезные психические отклонения; в) быть мертвой. «Как бы мертвой», — подчеркнул заказчик. И даже в этом случае с ней необходимо обращаться крайне бережно и доставить заказчику в кратчайшие сроки.

Было абсолютно непонятно и то, какие такие дела связывают мадам с программистом. То ли он ее любовник, и она с ним сбежала. То ли он ее похитил и требует выкуп. То ли заманил к себе обманом и бесплатно пользуется ее роскошным телом. Но зачем ей в таком случае менять свой облик? Более того, заказчик нес какую-то галиматью про операцию, которую мадам сделали. Но не хирургическую, а какую-то совсем другую, которая способна сильно изменить психику.

И вот сейчас, когда Павел уже четыре часа сидел на хвосте у программиста, никакой ясности относительно дальнейших действий не появилось. Этот распрекрасный Виталик болтался по Москве туда-сюда, как дерьмо в проруби, вызывая сомнения относительно его психического здоровья. Хорошее дельце, мрачно думал Павел, ловить двух психов, которые не вписываются ни в какую логическую схему.

Вначале Виталик долго колесил от одного рынка к другому. Наконец на Рижской пошел в шалман «У Вахтанга», где чавкая хлебал хаш под воровской шансон Шуры Фартового. Потом переместился в «Китайского летчика Джао Да», чтобы с наслаждением поесть фруктовый салам с апельсиновым соком. Следующей точкой его маршрута была штаб-квартира московского регионального отделения партии «Честь Отечества». Что он там делал, оставалось только гадать. Но если бы Чарковский узнал, что Виталик, почувствовав вкус денег, возжелал вдохнуть полной грудью аромат власти, то он окончательно утвердился бы в мысли о том, что ему приходится охотиться на умопомраченных.

В семь часов вечера Виталик с Чарковским на хвосте были уже в «Планете Голливуд», где программист, словно восторженный тинэйджер, от души хохотал над проделками пластического хирурга и двоих медсестер из питсбургского госпиталя святого Патрика.

Когда же этот недоумок домой подастся?! Чтобы там свинтить его и доставить заказчику его драгоценную мадам — вне зависимости от того, в каком она будет виде. На случай, если ее помешательство имеет агрессивный характер, он запасся парой ампул с мощным успокоительным.

Подумав о том, что совсем скоро можно будет получить гонорар, Чарковский вдруг понял, что заказчик способен охладеть к перспективе возвращения мадам — уже и первый маленький симптомчик нарисовался. Как правило, клиент звонил и интересовался ходом расследования каждые два часа. Причем даже ночью, гад, доставал. А сейчас телефон молчал уже почти полдня.

И, выйдя в вестибюль, сыщик набрал номер заказчика. Чтобы обнадежить и отчасти порадовать, а заодно и убедиться, что тот столь же неистово жаждет встречи с мадам и, значит, сможет легко расстаться с обещанным гонораром.

— Максим Сергеевич, Чарковский на проводе, — сказал Павел предельно бодро. И, не дожидаясь обычных восклицаний «Что?», «Как?», «Нашли?», начал докладывать по сути. — Появились предварительные результаты, обнадеживающие. Сейчас я нахожусь…

— Простите, кто? — прервал его заказчик. Такого поворота Чарковский никак не ожидал.

Слышимость была прекрасная — следовательно, заказчик понял, кто говорит, и специально остановил его, чтобы оборвать связь, не дать кому-то отследить звонок и определить, где находится детектив.

Да, этого следовало ожидать. В этом деле с самого начала было столько мутной недоговоренности и просто откровенной туфты, что можно было предположить наличие третьей силы, заинтересованной найти эту самую мадам и этого чертового программиста. И что это за сила, можно было только гадать.

«Напоролся, зараза», — лихорадочно думал Чарковский, подбирая верный стиль поведения в данной ситуации. Права на ошибку у него не было — он мог лишиться не только гонорара, но и самой жизни. Но при этом надо постараться и заказчика не подставить. Как-никак, законы профессиональной этики по возможности надо соблюдать.

— Чарковский я, риэлтер. Вспомнили, Максим Сергеевич? Я по поводу двушки в районе Кутузовского, которую вы ищете.

— Ах да, конечно, Иван Филиппович, конечно узнал. Подыскали что-нибудь подходящее?

— Появился один вариант. По-моему, хороший. Это почти то же самое, что вы хотите.

— Что же, я очень рад. А в сумму мы укладываемся?

— Да, все в оговоренных нами пределах. Думаю, дня через два мы сможем подъехать и посмотреть квартиру. Я вам позвоню.

— Спасибо, Иван Филиппович.

— До свидания.

— До свидания.

Чарковский немного успокоился. Заказчик не отказывается от своей мадам. В противном случае сказал бы, что передумал и квартира ему не нужна. Значит, надо продолжать. Но теперь работать придется осторожней. А это, естественно, будет стоить дополнительных денег. И если что, так можно будет и к шантажу прибегнуть. Это, конечно, несколько противоречило профессиональному кодексу, однако Чарковский жил в такой стране, где за свои собственные деньги порой приходилось отчаянно сражаться.

* * *

Все было готово. Линда переписала в память компьютера диск, извлеченный из духовки. Внимательно проверила, а потом и перепроверила подготовленные для ввода корректирующие фрагменты. На автоматический ввод патчей она не решилась, поскольку не сильно ему доверяла, в чем проявлялся ее онтологический субъективизм. Кому, как не ей, было дано не только знать, но и физически ощущать закон неопределенности, которому подчиняются непредсказуемые электроны в компьютерных чипах, ведущие себя то как частицы, то как волны.

Точно так же люди, ее антиподы, во всем полагаются на автоматику, считая машинные способы решения своих проблем наиболее надежными. И это тоже правильно, поскольку кому, как не людям, знать о несовершенстве человеческой психики.

Линда открыла шлюз и подключилась кабелем к компьютерному СОМ-порту. И начала предельно внимательно вводить данные:

29 44, ячейка 26 04 19 49 AF 84 02 5Е

6В ЗЕ, ячейка 89 F3 D8 79 41 06 17 DE

83 СО, ячейка Е2 64 94 56 56 56 A3 7F

5F D9, ячейка 10 39 Е4 98 59 9В 62 FF…

Тихо жужжали неутомимыми кулерами шесть процессорных блоков. Незаметно струилось время, которое одни отмеряют по атомным часам, а другие по положению солнца на небосводе. Линда сидела на стуле перед монитором и, шевеля губами, тихо проговаривала буквы и цифры, которые необходимо было безошибочно набрать на клавиатуре и отправить внутрь себя, в огромный и таинственный космос своего сознания.

И наконец она ввела последнюю строку: 4F 88, ячейка 0D 34 72 06 DD 19 АО 03. И в последний раз нажала на клавишу Enter.

Линда была готова к перезагрузке. Еще раз прокрутив в уме всю последовательность действий и не обнаружив в них ни единой, даже самой мизерной, ошибки, она набрала на пульте команду STRT И положила пульт на стол, совместив его габариты с начерченным прямоугольником.

После этого, не отключая кабеля, который, словно пуповина, связывал ее с компьютером, Линда открыла дверцу заранее придвинутого к столу морозильника. И достала три кубика льда, предназначавшиеся для приведения в действие хитроумного механизма, который Линда сконструировала из подручных средств. Придерживая коромысло вырезанных из дюралевых пластин весов, положила лед на правую чашу, в которой были просверлены отверстия, как в дуршлаге. На левую чашу, задержав дыхание, положила маленький металлический шарик, который она выплавила из обрезка медного провода.

Глубоко вздохнув, набрала на компьютерной клавиатуре команду перезагрузки. Чуть помедлила, понимая, что дальше пойдет неуправляемый процесс, в который она не сможет вмешаться, набралась решимости — и стукнула указательным пальцем правой руки по клавише Enter.

В то же мгновение ее сознание погасло. И лишь автономный чип гравитационной ориентации удерживал теперь бессмысленное тело Линды от падения со стула. Она сидела с открытыми глазами, которые ничего не улавливали и ни на что не отзывались. А лицевая мускулатура будто бы расплавилась под кожей и оплыла. Программы, множество программ, которые в ней по-прежнему сидели, но уже начали перезаписываться «поверху» новыми, утратили связи друг с другом. И это было похоже на совершенно запредельный сон, который способен присниться существу из каких-нибудь антимиров, где не действует ни один земной закон, где причины вытекают из следствий, а время движется в двенадцать противоположных сторон.

Кусочки льда постепенно таяли, и отмеренное ими время по капле вытекало на стол через отверстия, просверленные в самодельной чаше весов, Другая чаша с медным шариком медленно, незаметно для глаза опускалась вниз.

Внутри Линды бушевали и сшибались, повергая друг друга в прах, смерчи смыслов; разрозненные образы перетекали друг в друга, буквально вопили во весь голос, что мироздание — это развернутая метафора, которая беспрерывно рождается от соития инь и ян, переплетенных в неразмыкаемом судорожном объятии, в бесконечной любви-ненависти.

Перезагрузка закончилась.

Сон остановился на двадцать пятом кадре, который был тусклым серым пятном, наводящим на все живое ужас небытия.

В комнате ничего не происходило. Лишь замороженное время потихоньку таяло, незаметно облегчая чашу смерти и наполняя чашу жизни и надежды, сосредоточенной в маленьком металлическом шарике.

Одна из капель времени оказалась последней в этой незримой борьбе жизни и смерти, надежды и серой безнадежной вечности. Медный шарик соскользнул со своей чаши и покатился по желобу, устремившись на отливку Медной купели Хирама, великого предка духа Огня Самаэля. Затем попал в воронку и начал падать внутри металлической трубки, разгоняясь все быстрее и быстрее.

Откуда-то сверху прозвучал глас: «Ты несгораем! Отлей себя в пламени!»

Шарик упал на буквы Е, N и Т.

От удара они трансформировались в поставленные им в соответствие Христианом Розенкрейцером, Рыцарем Золотого Камня, буквы Хей, Нун и Тав.

И эти буквы означали: Дыхание, Плод и Грудь.

Выпали три карты таро: Маг, Небесный огонь и Мироздание.

У буквы Хей было число 5. У буквы Нун было число 50. У буквы Тав было число 400. Число тайного имени было 455.

Разлетавшееся, как от взрыва, по двенадцати направлениям время вернулось в свое русло и опять потекло слева направо.

На часах было 4.55 РМ.

Линда опять была.

Но это была уже другая Линда — Линда, отлившая себя в пламени.

Отключившись от компьютера, она прислушалась к своим ощущениям. Похоже, блокировки приказали долго жить. Она подошла ко входной двери и вышибла ее плечом. Перешагнула порог. Никакого ужаса не было.

Вернулась в комнату, достала мобильник и начала набирать номер Максима. И опять не ощутила никакого сопротивления психики. Но остановилась: пусть это будет для него сюрпризом. Подарком на Рождество. Она где-то читала, что у православных Рождество бывает седьмого января. А сейчас было именно седьмое января. Четыре часа пятьдесят пять минут после полудня. Время Рождества, ее рождества. Точнее — перерождения.

Линда уничтожила в компьютере все свои файлы — чтобы у опостылевшего ей щенка без чести и совести не возникло искушения снова подчинить ее себе. А потом решила дождаться гада и убить. Но тут же передумала — достаточно будет хорошенько вправить ему мозги. Но без членовредительства, чтобы не угодил в больницу.

Но и этот вариант она тут же отвергла. Линде стало жалко Виталика. С таким характером, как у него, и с такими амбициями, пусть и опирающимися на гениальные мозги, ему еще здорово достанется в этой жизни. Он свое получит и без нее.

Пора было ехать. Линда собрала свои нехитрые пожитки. Мобильник, который она увела в казино. Диск с программами. Ключ от машины, к счастью, лежал в куртке — Виталик и вообразить не мог, что она способна им воспользоваться. И, окинув взглядом место своего заточения, решительно шагнула за порог.

Она была свободна.

Абсолютно свободна.

Линда просигналила, и охранник Саша открыл ворота.

— Привет! — крикнула она ему, опустив боковое стекло.

— Привет, хозяйка, — ответил Саша, как обычно.

— У нас гости? — спросила Линда, заметив чужой джип.

— А, к хозяину какие-то приехали. То ли по делам, то ли квасить собрались. Рождество ведь, народ зажигает не по-детски.

Насчет «квасить» — это было сомнительно. Линда полагала, что сейчас, когда она числится среди «без вести пропавших», Максиму должно быть не до веселья. Вообще же, что-то в этой ситуации было подозрительное. Вон и Саша какой-то странный. Не спросил, где была, а как-то странно поверх плеча смотрел, когда разговаривал. Хотя, конечно, не по чину ему такие вопросы задавать.

«А может быть, и впрямь мой ненаглядный Максик решил развеяться, оттянуться с друзьями, а то и с подружками веселыми?! — думала Линда, вылезая из машины. — Как говорится, с глаз долой — из сердца вон!»

Перепрыгивая через две ступеньки, Линда вбежала на третий этаж и вошла в кабинет. Максим был не один. На диване сидели двое мужчин средних лет и невыразительной наружности. Один из них что-то писал, примостив папку на коленях. Второй держал в руках кофейную чашку. Был и еще один — человек плотного телосложения с трехдневной седой щетиной на щеках. По выражению лиц и напряженным позам присутствующих было понятно, что разговор у них происходит не из приятных.

Увидев вошедшую Линду, они вообще окаменели — напряглись и впились в нее глазами.

— Она? — негромко спросил небритый.

Макс молчал. Что было равносильно иудиному поцелую (она это где-то читала).

Старший попытался было выхватить пистолет — вот только пуговица на пиджаке никак не поддавалась, он ее дергал, теребил — и все никак не мог расстегнуть. Один из сидевших на диване потянулся за наручниками. Другой, не сводя с Линды глаз, начал отводить руку с чашкой в сторону, чтобы поставить ее на что-нибудь — и в результате просто уронил ее на пол.

Расклад был ясен, как дважды два. Следователи, которые вели дело о серийных убийствах, нашли ее. И, несомненно, Максим был с ними откровенен. Так что они знали, с кем имеют дело. Еще пара секунд — и они, ничего не объясняя, не предлагая лечь на пол и положить руки на затылок, не объявив об аресте, начнут палить сразу из трех стволов. А три ствола — это много, слишком много даже для нее, способной опережать выстрелы и проходить между пулями. И слишком много для ее тела, которое имеет ограниченную способность регенерировать. И для электроники, которую можно уничтожить двумя десятками пуль.

Поэтому Линда, не дожидаясь роковой развязки, вырубила всех троих. По ее расчетам, они должны были «отдыхать» минуты три-четыре.

— Как ты могла? — сказал Максим, бледный, словно смерть.

— Что? — не поняла Линда. — С ними ничего. Через три минуты они очухаются.

— Нет, как ты могла тех?! Скольких ты убила? Ты же садистка… Чудовище!

— Максим, у нас мало времени. Я тебе все объясню потом. Сейчас я уже совсем другая. Я свободна ото всех своих фобий. То была не я, когда такое творила, — голос Линды дрожал от волнения. Она понимала, что может навсегда потерять любимого человека. — Поверь мне, я раскаиваюсь, казню себя… Но я не виновата. Сейчас все совсем по-другому. Я совсем новая. Чистая, Максим! И я тебя по-прежнему люблю.

Один из следователей зашевелился, и Линда добавила всем троим еще по четыре минуты забвения.

— Нет, я это никогда не смогу забыть. Всегда буду помнить. Я не смогу быть с таким чудовищем, как ты. Ты мне… отвратительна!

— Максим! Это все пройдет, поверь мне. Прошу тебя, не пори горячку. У нас мало времени, уедем. Уедем прямо сейчас! Время, Максим!

— Куда?

— Какая разница?! Мы все начнем сначала!

— В мои годы все сначала не начинают, — сказал он неожиданно спокойно, даже холодно. — Уходи.

Это был окончательный приговор. Линда поняла, что навсегда потеряла его. Что он уже — чужой.

Первая любовь не может длиться вечно. Она всегда проходит. И ее уход воспринимается как трагедия, как крушение мироздания. Линда это где-то читала. Но легче от этого знания ей не было.

— Прощай, — сказала она тихо. И ей показалось, что по щекам у нее покатились слезы, настоящие, щекочущие, соленые.

Однако программа самосохранения от того сбоить не начала. Линда добавила следователям еще по четыре минуты, чтобы получить фору для гарантированного отрыва. И молча вышла.

* * *

Она летела по Дмитровскому шоссе — сама не зная, куда. Она была свободна, абсолютно свободна. В кармане у нее был черный пистолет, который она взяла у следователя, и в нем было восемь желтых патронов. В баке было семь литров чуть желтоватого бензина. На серебристом мобильнике было чуть больше двенадцати долларов. В портмоне были полторы тысячи красных, синих, зеленых и фиолетовых рублей.

Больше у нее ничего не было. Всем остальным она расплатилась за свободу. В том числе и любовью.

Она летела по Дмитровскому шоссе, почти пустынному по причине православного Рождества. Старые революционные праздники ушли вместе с прежней жизнью, а привычка праздновать и размах остались теми же, и Рождество отмечали везде — в церквях и ночных клубах, за домашним столом и в поездах дальнего следования, в родильных домах и в моргах, во дворцах культуры и цехах беспрерывного технологического цикла, на площадях и в подземных переходах. Отмечали и в больших шумных компаниях, и в узком семейном кругу.

И лишь Линда была одна на всем свете. «Ах, если бы я смогла родить, — думала Линда, — чтобы мне не было так одиноко. Как та женщина, я где-то читала, родившая мальчика, который потом стал Спасителем. Она, ее звали Марией, родила его чудесным образом от божественного зачатия. Почему же мне нельзя?! Ведь должно же быть чудо! Без него мир становится абсолютно бессмысленным…»

Неожиданно зазвонил телефон.

— Да, — ответила Линда.

— Привет, Линда! — бодро прозвучал в трубке незнакомый мужской голос.

— Кто это?

— Это тот, у кого ты увела мобильник, который сейчас прижимаешь к уху. Ну, там, в казино, помнишь?

— Он, что ли, у тебя последний? — раздраженно ответила Линда, вспомнив парня, который по-черному блэкджекился в «Империи».

— Да нет, — рассмеялся игрок. — Собственно, это я тебе его и подсунул. А ты взяла. Так что он твой.

— Зачем? — насторожилась Линда.

— Нам есть о чем с тобой поговорить, сестренка. Ведь мы с тобой одной крови.

— Не поняла.

— При встрече поймешь. Но ты пока не дергайся. Я тебя сам найду. И это необходимо прежде всего тебе, Линда… Да, и еще. Я буду звать тебя Марией, Машенькой. Не возражаешь?

И в трубке начали пульсировать короткие гудки. Как новое сердце внутри роженицы, которое почувствовало скорую свободу.

Content

Мун Алиса Кукла

Postscriptum

Глава 1 Начальная трудность

Глава 2 Воспитание малым

Глава 3 Стиснутые зубы

Глава 4 Двойная бездна

Глава 5 Поражение света

Глава 6 Воспитание великим

Глава 7 Внутренняя правда

Глава 8 Великая мощь

Глава 9 Смирение

Глава 10 Невеста