Генри Уилл

Самый высокий индеец в Толтепеке

В провинции Чихуахуа, в том месте, где тракт, что ведет из Толтепека, подходит к Рио-Гранде, переправа получила наименование Старого Брода Апачей. Произошло это потому, что он служил индейцам во время набегов — в Техас и обратно, в Старую Мексику. Место это не пользовалось доброй славой, и переправлялись здесь только те, кто по собственным причинам избегал переправляться у нового, Верхнего Брода.

Эту особенность быта местного пограничья хорошо знал и полковник Фульгенсио Ортега. Он не забыл об индейском «черном ходе», ведущем в Эль-Пасо. Оттого-то именно в этом месте он лично возглавил сторожевой пост.

Очень уж опытен был полковник Ортега. И энергичен. Недаром эти «дескамисадос», иначе говоря, голодные оборванцы, прозвали его Палачом из Камарго. Во всей провинции Чихуахуа не было другой личности, хоть вполовину столь же известной среди нерегулярных отрядов «руралес», то есть вонючих стервятников с пограничья.

В данный момент, вместе со своими людьми — дюжиной негодяев, столь далеких от понятий о пристойности и дисциплине, что лишь их вертикальное положение выдавало человеческую принадлежность, он лежал, развалившись у догоравшего костра, на котором подогревался ужин. Одни из его звероподобных солдат злобно перебранивались, вычищая содержание грязных вещмешков. Другие сидели на корточках вокруг расстеленного на земле серапе, икая да сетуя на невезенье в картах, величина которого измерялась очищенными початками кукурузы, сходившей у них за деньги. Вечерняя духота была невыносимой. Даже сейчас, когда солнце склонялось к закату, прячась за Рио, по-прежнему дышать было трудно. Слепни, поднявшись над ближайшей канавой, все еще роились вокруг и жалили, словно бешеные лисы. Ситуация была самой безнадежной. За весь этот долгий день, что они потеряли здесь, у переправы, ни одна рыбешка не попалась в расставленные сети — ни один путник из Толтепека не попытался проехать через грубую баррикаду, установленную поперек тракта.

— Volgame! — изрек Ортега. — Во имя божье, ну и тягучая же работенка, а, Чиво?

Названное имя означало по-испански «Козел», и бородатый бродяга, отозвавшийся на него, внешне вполне ему соответствовал.

— Верно, хефе[1], — кивнул он. — Но под вашим руководством учишься терпеть. И голодать. И прятаться. И выносить укусы мух. И вшей. Тому, как вместо денег пользоваться початками. Как жить на одной воде, не разбавляя ее текилой. Словом, многому, экселенсе[2].

Осклабившись, Ортега наотмашь вытянул его по лицу тяжелой рукоятью своей плети. Удар рассек кожу, хлынула кровь.

— И еще — хорошим манерам, — негромко добавил полковник.

Чиво сплюнул в пыль.

— Си, — сказал он. — Да, и хорошим манерам.

Но вот часовой на баррикаде крикнул начальнику о том, что по дороге кто-то движется.

— На чем? — спросил Ортега, не меняя позы.

— На повозке, запряженной мулом.

— Сколько их?

— Двое. Мужчина и мальчик. Думаю, собирают валежник.

— Ба! Пусть проезжают.

— Мы не станем обыскивать телегу, хефе?

— Чего ради? Дров?

— Нет, хефе — ради Него; ведь это индейцы едут.

В мгновение ока Ортега был на ногах. Еще миг — и он стоял уже на баррикаде, а Чиво вместе с прочими, что сгрудились сзади. Все молча следили за приближением маленькой повозки, запряженной мулом. Начни они рычать или шумно пыхтеть, это показалось бы естественным — так явно напоминали они стаю диких волков.

Сидя на козлах повозки, Диас побледнел и с опаской повернулся к своему малолетнему сыну.

— Чамако, — сказал он. — Там впереди — злые люди, они поджидают нас. Может случиться беда. Если что — скрывайся в кустах. Это враги нашего предводителя.

— Ты их знаешь, папа? Это враги нашего Пресиденте?

— Я знаю того, что стоит с кнутом. Это Ортега.

— Палач, — шепотом произнес мальчик ненавистное имя.

А Хулиано Диас, замедлив ход упряжки, ответил, не поворачивая головы и не сводя глаз с солдат на баррикаде.

— Си, ихо[3]. Это он, убийца из Камарго. Если тебе дорога жизнь, не произноси вслух имени Эль Индио, кроме как проклиная. Эти люди охотятся за ним.

«Эль Индио» было любимым прозвищем, данным неимущими революционному президенту, которого они привели к власти ценою собственной крови. И теперь он отчаянно боролся за жизнь своего правительства и за те свободы, которые стремился даровать «дескамисадос» со всей Мексики, будь они индейцы, как он сам, Хулиано и Чамако Диас, или люди с испанской кровью, или белые. Для малолетнего подростка Чамако Эль Индио был подобен Христу, только более реален. Он никогда не видел ни того, ни другого, но был уверен, что отдаст жизнь за своего Пресиденте — пожалуй, еще скорее, чем за Создателя.

Он кивнул головой, отвечая на предостережения отца, храбрясь, насколько это было возможно для десятилетнего юнца, которому довелось встретиться с Палачом из Камарго.

Что касается Ортеги — мрачное прозвище, быть может, явилось следствием невежественности и стихийного духа несказанно бедных индейцев его отечества. Так он объяснял себе это, решив вопрос раз и навсегда. Но, будучи солдатом, он знал, сколь тяжек груз его ремесла, а люди ведь никогда не способны были понять всей полезности предосторожностей военного времени. Это не значит, что человек, в чьих жилах течет испанская кровь, не может быть щедрым или добрым — конечно, в пределах своего жестокого долга. И полковник весьма доброжелательно помахал своим кнутовищем, приветствуя повозку с мулами.

— Добрый вечер, гражданин, — обратился он к Диасу. — Вы, естественно, удивлены, встретив нас здесь. Но задержка будет недолгой. Потрудитесь сойти с повозки.

— Не паса, экселенсе — в чем дело? — охваченный страхом, Диас совершенно позабыл о приказе полковника сойти с повозки и продолжал сидеть в оцепенении.

— Ах, так вы меня знаете! — довольно проговорил Ортега. — Что ж, я поставил себе целью приобрести. известность среди поклонников Эль Индио. Вы слыхали приказ?

— Что? — переспросил Диас. — Я позабыл. Что вы сказали, полковник?

Ортега ужалил, точно нападающая змея. Взмах кнута — и конец его обвил тонкую шею Хулиано Диаса. Резким рывком предводитель герильясов[4] сбросил тщедушного человечка с повозки на землю, петлей кнута почти переломив ему позвонки.

— Я велел тебе спуститься, индеец, — улыбнулся Ортега. — Ты плохо слушаешь. В чем дело? Разве ты не доверяешь своим мексиканским братьям?

Диас был тщедушен только телом. Сердце его было величиной с гору.

— Вы не братья мне, — сказал он. — Я — индеец.

— Именно, — ответил Ортега, поднимая его из дорожной пыли. — И тот, кого мы ищем, тоже.

Диас гордо выпрямился, отступив чуть в сторону, вне досягаемости добрых рук полковника Фульгенсио Ортеги. На этот раз он промолчал, но мальчик, спрыгнув с козел повозки, ответил за него.

— Как! — воскликнул он, не в силах уразуметь, как это кто-то способен желать зла его дорогому Пресиденте. — Неужели правда, что вы готовы погубить нашего…

Слишком поздно вспомнил он о предостережении отца и осекся.

Но Ортега любил мальчиков и делал скидку на их невинность.

— Успокойся, молодой петушок, — вкрадчиво сказал он. — Я ведь ничего не говорил о том, что мы собираемся как-то повредить Эль Индио. И кроме того, я ведь вообще ничего не говорил о вашем великом Пресиденте. Откуда же ты взял, что именно его-то мы и ищем?

Всей Мексике был ведом ответ на этот вопрос. Уже несколько недель окраины гудели от слуха, что Эль Индио собрался ехать в Соединенные Штаты, чтобы занять денег и пожать руку дружбы, протянутую другим великим Пресиденте, Авраамом Линкольном. Все понимали, что такое путешествие будет протекать в тайне, дабы обмануть бдительность врага на всем пути следования. Но от Оахаки до техасской границы «дескамисадос» были начеку, ожидая низкорослого индейца, чтобы в любой момент прийти ему на помощь, способствуя этому путешествию.

Чамако Диас заколебался, не зная, что ответить.

Его отец, храбрый Хулиано, прервал затянувшееся молчание, чтобы подать совет.

— Ничего не говори, сынок, — тихо сказал он и чуть больше выпрямился, словно стал выше, произнеся это.

Чамако кивнул. Он тоже подтянулся и встал, высокий, рядом с отцом.

«Больше они ничего не скажут», — понял Ортега.

— Дети мои, — произнес он, — вы не так меня поняли. Мы далеки от того, чтобы вредить Пресиденте, мы хотим только остановить его.

Даже встав во весь рост, Чамако по-прежнему оставался всего лишь маленьким мальчиком, не обученным искусству лицемерия.

— Зачем же тогда останавливать нас, полковник? — спросил он прямо. — Мы — всего лишь бедные дровосеки из Толтепека, и направляемся в Эль-Пасо.

— Именно это меня и касается, — пояснил Ортега, картинно поводя кнутовищем. — Видишь ли, бедняк, согласно моему приказу с каждого индейца, переправляющегося через границу, снимают мерку — сверяют его рост с той отметкой, что виднеется там, на мертвом дубе. — Он указал на высушенный солнцем ствол своим кнутовищем. — Видишь эту отметку на стволе?

— Си, полковник.

— Что ж, она Проведена точно в пяти футах от земли, чико[5]. Именно такова высота вашего великого Пресиденте — пусть и не слишком точно. Но беда в том, что я лично незнаком с этим великим человеком. Повстречай я его — я прошел бы мимо, не узнав. Но нам сообщили его рост, и я придумал этот способ — скажем так, чтобы исключить любую возможность для Эль Индио перейти на ту сторону реки, в Соединенные Штаты, и совершить свое путешествие.

— Полковник, — вмешался Хулиано Диас, бледнея, несмотря на всю свою храбрость, — что это вы такое говорите?

Ортега добродушно пожал плечами.

— Только то, что если ты индеец, незнакомый мне или моим людям, и если твой рост совпадает с ростом Эль Индио, — я останавливаю тебя, и тем предотвращаю возможный побег вашего великого Пресиденте, так ведь?

— Вы хотите сказать, будто я, Хулиано Диас из Толтепека, и есть… — он не закончил фразы, столь абсурдной она показалась его бесхитростному уму. Мог ли этот мятежный полковник и вправду поверить в подобную вещь? Что он, Диас, является лидером, великим Эль Индио? Диас впервые почувствовал признаки облегчения. В конце концов, в этом было что-то комичное, невзирая даже на боль в шее от кнута. — Пожалуйста, экселенсе. — закончил Диас, выдавив из себя, чтоб подбодрить Чамако, слабую улыбку, — отведите меня к дереву и поставьте у отметки, чтобы мы с сыном смогли продолжить путь в Эль-Пасо. Моя добрая жена болеет, и нам пригодится выручка от этих дров, чтобы купить в Техасе лекарство.

— Чиво, — гаркнул Ортега, оставив улыбки. — Измерь этого индейца.

Чиво схватил Диаса и оттащил его к дереву. Толкнув его к порезу на стволе, он воззрился на отметину.

— В самый раз, хефе. Подходит точно.

— Хорошо. Останови его.

Для полковника Ортеги вопрос был исчерпан. Он отвернулся к огню, не обернувшись на револьверный выстрел, оборвавший жизнь Хулиано Диаса. И совершенно не слыша истошного крика Чамако Диаса, он лишь раздраженно кивнул золотушному сержанту:

— Кофе, Порталес. Иисус-Мария! Ну и пекло. Черт бы побрал эту приречную округу!

Никто не знает, как сложилась бы судьба малышка, Чамако, — Чиво уже тащил его за шиворот к огню под дулом пистолета, намереваясь, с позволения полковника, прикончить и его. Неизвестно также, как отнесся бы к этой просьбе полковник. Потому что в этот смертный миг послышался топот копыт с американского берега, и всадник в высоком сомбреро явно мексиканского происхождения устремил своего измочаленного коня через брод и резко осадил у огня Палача из Камарго.

— Полковник! — вскричал он. — Я скачу из Эль-Пасо! Есть большие новости. Эль Индио там, в городе. Он уже побывал у американского Пресиденте и возвращается назад, в Мехико!

Ортега отшатнулся, словно его ударили в лицо собственным кнутом. Волчья стая подручных подтянулась к нему ближе. Чиво, в изумлении от того, что Эль Индио удалось выбраться из Мексики, и он вот-вот готов снова в нее вернуться, разжал свою хватку. То было знамением свыше — и его оказалось достаточно для смышленого индейского подростка. Одним стремительным прыжком он достиг зарослей прибрежного кустарника и исчез, с запозданием исполняя наказ погибшего отца.

Чиво, с еще дымившимся револьвером, возглавил шайку герильясов, с воем устремившихся в погоню. Ортега, кляня своих подчиненных, круша все вокруг хлещущим кнутом, вопил:

— Прикончить его, скоты! Он не должен перебраться через реку. Стреляйте! Стреляйте! Выгоните его из кустов и стреляйте. Он не должен предупредить американцев, что мы знаем! За ним, кретины, за ним!

Чамако, извиваясь, полз и бежал через кустарник, спасая собственную жизнь. Злые колючки меските, «кошачьих когтей»и черного чапарраля рвали тело. Он слышал, как пыхтели и бранились солдаты на расстоянии броска камня от его пяток. На бегу он оплакивал убитого отца, но продолжал бежать! Если Господь поможет, он доберется до другого берега реки — и до Эль Индио.

И в тот же миг, как в его уме сложилась эта отчаянная клятва, впереди он увидел просвет в чаще. Там, в сгущающихся сумерках, бежали серебристые закатные воды Рио-Гранде.

Продвигаясь в сумерках в сторону Эль-Пасо, Чарли Шонто ехал верхом, погруженный в думы, неспособные разгладить его выдубленное солнцем лицо. По крайней мере, неспособные придать ему приятности.

Что ж, работа есть работа, но только выходило так, будто чем дальше, тем работа становилась тяжелее, а плата — меньше. Кто же он такой, Чарли Шонто? И что такое представляет собой компания «Техасская Экспресс»? И почему сочетание этой пары слов причиняло ему такие муки? Тут он поцокал языком, обращаясь к своему усталому каурому, в черных полосах, мерину, и ласково проговорил: «Спускаемся, лошадка, скоро тебя ждет славная травка и вода».

Что ж, между людьми вроде Чарли Шонто и «Техасской Экспресс» сформировалась некая близость. Компания представляла собой захолустную линию дилижансов, которая сводила концы с концами настолько, насколько это возможно для заурядной грузо-пассажирской службы, и все-таки была способна всегда держать в готовности четверку крепких лошадей; а Чарли Шонто числился особым агентом» упомянутой компании. Однако Чарли Шонто не прельщал звонкий титул: было для него и более короткое название, куда вернее обозначавшее работу, которую он выполнял для «Техасской Экспресс». Если быть точным, выходило что-то очень похожее на «наемный стрелок».

Но не риск, связанный с этим званием, привлекал Шонто. Ведь быть «подвижной пушкой», все равно — со «смитом» на козлах, или «паркером» на коленях, или в седле с «винчестером», зачехленным под коленом, — это приносило деньги, а с ними и надежды на лучшую работу. Шонто не удивило, когда за ним послали из «Техасской Экспресс» для выполнения «особого задания». Сюрприз мог заключаться в самом задании, но смуглый всадник сильно в этом сомневался. Можно было быть уверенным, что когда «Техасская Экспресс» посылала за Чарли Шонто, от «шанса на продвижение» уже отказались и армия США, и рейнджеры[6], не говоря уж о Уэллс-Фарго[7], Сухопутной Почте или любом другом крупном дилижансном объединении.

Шонто снова поцокал языком, обращаясь к кауро-гнедому, на котором ехал.

— Сразу за поворотом, Пострел, — ухмыльнулся он запыленным ртом, — постой для тебя и пули для меня.

Пострел, длинный худощавый конь, чистый тигр, который выглядел настолько злобным и норовистым, что казалось, мог жевать камни, не выплевывая сердцевины, повел злобным глазом на хозяина, дернув потрепанным кончиком левого уха. Если у него и имелись какие-то более пространные комментарии, кроме этого, исполненного гонористого презрения, они потонули в лени.

Не успело еще замечание о «пулях» слететь с уст Шонто, как его осыпало внушительным градом на излете. Следом за свинцовым авангардом последовали звуки выстрелов — разрозненные винтовочные залпы.

Инстинктивно он взбодрил Пострела шпорами, и сухопарый мерин, словно скакун на короткие дистанции, рванул к ближайшему повороту. Но едва оказавшись за ним, Шонто осадил коня. За Рио-Гранде растрепанная толпа мексиканских «нерегулярных» практиковалась в меткости, стреляя по черному предмету, пересекающему стремнину. Первой реакцией Шонто было облегчение — стреляли не в него. Второй — естественное любопытство: во что же они палят? И тут его утомленному взору открылось нечто, от чего губы его сурово сжались. То был ребенок, плывущий с той стороны к американскому берегу.

Ночь в Эль-Пасо близилась к концу. В конторе «Техасской Экспресс» ожидали три человека. Задернутые наглухо занавески, притушенный свет лампы, беспокойные взгляды, бросаемые на стенные часы, тикающие на станционной конторке, — все это говорило красноречивее самых громких речей.

— Эх, хотел бы я, чтоб Шонто был уже здесь, — сетовал агент «Экспресса» Диймс Хартер. — Не в его привычках опаздывать. В ночной темноте Ортега мог перейти реку и застать его врасплох.

Второй человек, плотный, в костюме восточных штатов, спокойный и слегка отчужденный, покачал головой.

— Шонто не того сорта, чтобы его застать врасплох, Диймс. Вы забываете, что он прежде уже работал со мной. Так что выбор на него пал не совсем случайно.

Диймс Хартер напрягся:

— Это не значит, что Ортега тоже случайно выскочил из-под сомбреро!

Шериф Носеро Кейси, последний из троих, кивнул головой, соглашаясь:

— Диймс прав, мистер Хэллоран. Дело не в том, что Чарли опаздывает. Просто это на него не похоже. Если Ортега и вправду слыхал, что мы послали за Чарли Шонто… — Он прервал себя, нахмурившись.

— Но ведь не оттого же, — быстро прервал его Хэллоран, — что Шонто опаздывает, вы так беспокоитесь, не правда ли? Я на вас рассчитывал, шериф. Ведь не мог же я импортировать из США кучу полицейских. Надеюсь, вам не знобит ноги?

— Нет, сэр. Меня беспокоят только соображения здравого смысла. Эта работа выбивается из моей юрисдикции. Правительству следовало послать войска или кого-то еще, чтобы ее выполнить. Она слишком серьезна.

Хэллоран снова затряс головой.

— Правительство США не может ни ногой ступить на тот берег реки, шериф. Вы это знаете. Таков закон. Вот почему мы и призвали вашего «особого агента». Мистер Шонто — человек, знающий закон. Он ценит их достоинства — и принимает тот вызов, который они бросают.

— Да-да, это-то меня как раз весьма интересовало, — протянул шериф. — Но не буду спорить.

— А-а, ну хорошо. Видите ли, нет такого закона, который запрещал бы «Техасской Экспресс» переправить груз, подобный нашему драгоценному «Объекту № 13», в Толтепек. Скоро такие операции будут происходить ежедневно — после того, как новую линию, Центрально-Мексиканскую, дотянут до этого города.

Агент Диймс Хартер стоном прервал этот оптимистический монолог.

— Великий боже, мистер Хэллоран, что пользы толковать о том, что мы можем переправлять, когда эта растреклятая Центрально-Мексиканская железка станет регулярно бегать между Толтепеком и Мехико-сити? Они еще даже не проделали ни одного пробного рейса по этой новой линии, о которой я только и слышу. И эти чертовы шпалы до Толтепека пока что еще источают сок живых деревьев!

Массивная челюсть Хэллорана приняла вызывающий вид.

— А вам тоже зазнобило ноги, Диймс? Я-то думал, что мы уже обо всем договорились относительно нашего дела. В чем же проблема?

Агент Диймс воззрился на вопрошавшего так, словно того покинули последние из немногих проблесков разума, какой изначально имелся в наличии у оперативников правительственной секретной службы.

— В чем дело, вы говорите? Ах, да почти что ни в чем, мистер Хэллоран! Вы всего лишь просите нас доставить этот ваш бесценный «Объект № 13»к железнодорожной ветке на Толтепек, что в Мексике, за пятьдесят миль на тот берег реки, сегодня ночью, и никак иначе, как прямиком сквозь всю северную половину лойялистской армии герильясов, гарантируя посадку на поезд в Толтепеке, в целости и сохранности, телом и духом, а затем возвратиться с ухмылками да пожиманьем плеч, приговаривая: «И всего-то ничего! Дело привычное!» Мистер, вы не просто с ума сошли — вы сумасшедший с большой фантазией.

— Значит, дело настолько дрянь, да?

— Чертовски к тому близко, — вставил шериф Кейси. — Мы не знаем, окажется ли мексиканский поезд в Толтепеке вовремя. Мы даже не знаем, есть ли вообще какой-либо поезд у этих диких кофейных бобов с вытаращенными глазами. Все, что мы знаем, — это утверждение представителей правительства, то есть ваше, будто у них есть поезд, что он будет ждать в Толтепеке, если мы доставим туда этот «Объект № 13». Ну, а это довольно сильно растяжимое «если».

Хэллоран был осторожен. Он знал, что только эти местные жители, техасцы, которым ведомы след каждого койота и каждая лисья тропа, ведущая в Чихуахуа, смогут осуществить доставку «Объекта № 13». Поэтому здесь очень важно было взять верный тон.

— Если уж мы осуществили доставку «Объекта» сюда за пять тысяч миль, шериф, то «Техасская Экспресс», уж конечно, в состоянии обеспечить доставку на оставшиеся пятьдесят до Толтепека.

— Ха! — воскликнул Диймс Хартер. — У вас больше веры в «Техасскую Экспресс», чем у нас. Собственно, речь идет о сорока девяти милях. И как агент компании, я гарантирую доставку вашего бесценного груза не больше чем ровным счетом на одну милю, то есть отсюда до Рио-Гранде. По ту сторону я не дам и пяти центов за ваш шанс сесть на этот поезд в Толтепеке. Если вообще в Толтепеке есть поезд.

Хэллоран невозмутимо покачал головой.

— Строго говоря, я полагаюсь не на собственную веру в «Техасскую Экспресс», Хартер. Мы все делаем ставку на Чарли Шонто.

— Верно, — заметил едко Диймс Хартер. — И в данную минуту ставка на Чарли Шонто выглядит довольно бледно.

— Ну, во всяком случае, — вмешался шериф Носеро Кейси, переместившийся к окну, чтобы снова взглянуть на улицу, — она выглядит подмоченной. Вон идет наш специальный коммивояжер, и сдается мне, будто он уже побывал на той стороне реки. С него все еще течет ручьем.

Хэллоран и Хартер присоединились к нему, всматриваясь в щелку сквозь задернутые занавески. Первым опомнился агент компании.

— Господи боже, — выдохнул он. — Что это он тащит на спине?

Шериф Носеро Кейси прищурился.

— Ну, — сказал он, — свет огней Эль-Пасо — не лучшие условия делать ставки, но если мне позволят сделать примерную догадку на таком расстоянии, да еще в темноте, я бы сказал, что это насквозь промокший и весьма малорослый для своего возраста индейский мальчуган из Чихуахуа.

В зашторенном помещении «Техасской Экспресс» вновь воцарилась тишина. Момент первых приветствий остался позади. Шонто и Хэллоран бегло припомнили совместный опыт былых времен войны между Севером и Югом, и предмет этот очень быстро подвел к тому моменту, когда все замолкают, отдавая себе отчет в том, что теперь будут произнесены слова, за которые платят деньги. Шериф Кейси, агент Хартер, Шонто и даже малолетний Чамако Диас — все смотрели на Хэллорана.

— Ну вот что, Чарли, — сказал этот последний, — мы послали за тобой не для того, чтобы повспоминать о переделках, в которых тебе когда-то довелось побывать. — Он позволил себе небольшую гримасу, которая могла сойти за улыбку, и чуть смягчила грубоватые черты его лица. — Но я, право же, подумал, что краткое упоминание о наших прежних связях поможет подготовить тебя к нынешнему заданию.

— Другими словами, мистер Хэллоран, вы полагаете, будто вашей ирландской лести удастся усыпить мой здравый смысл. — Значение ухмылки Шонто понять было нелегко. Она была жесткой как кремень, но непонятным образом согрета его добродушием или, по крайней мере, признанием жизни как она есть и чем движется. — Но вы напрасно растрачиваете свой пыл, — закончил он. — С тех пор, как на вашей службе я перестал ходить в тыл конфедератов, я дважды уже праздновал день рождения, и теперь меня не завербуешь просто ради похлопывания по спине, которым удостоят меня сограждане. С той поры, как война закончилась, я убедился, что на признательность правительства не купить и кисета табаку «Булл Дарем». Но так и знайте: это не к тому, что я сожалею о службе в «молчаливом департаменте». Просто не хочется кричать повсюду о своем геройстве. Особенно, если ты совершил великие дела во имя Севера, а потом вернулся зарабатывать себе на хлеб на Юге. Когда живешь в Техасе, мистер Хэллоран, не особенно стремишься напоминать местным жителям, что получал жалованье зелеными купюрами северян. Компренде?[8]

Хэллоран быстро кивнул.

— Не будь ослом, Чарли, — сказал он. — Эти джентльмены, Хартер и шериф Кейси, были тщательно проверены, прежде чем мы упомянули твое имя. Они не испытывают мук по поводу потерянного Дела Юга. Мы можем забыть отныне о твоей миссии военных лет.

— Очень признателен, что вы сообщили мне об этом, мистер Хэллоран. Да только вот я почему-то все время о ней вспоминаю. Между прочим, другой раз еще просыпаюсь в холодном поту. А теперь, значит, я могу об этом и позабыть. Здорово, правда?

— Шонто, — жесткое лицо Хэллорана вновь стало холодным, — подойди сюда, к окну. Я хочу кое-что тебе показать.

Он взял с конторки Хартера бинокль, и Шонто последовал за ним к задернутой занавеске. Там Хэллоран передал бинокль ему и тихо сказал:

— Погляди-ка туда, на балкон Дома Франклина. Расскажи о том, что видишь. Опиши в точности.

По его тону Шонто понял, что разговор дошел до сути. Он взял бинокль и навел на второй этаж, на галерею отеля — огражденную площадку, столь характерную для юго-западной архитектуры тех времен. Когда предмет наблюдения обрел резкость очертаний, он озабоченно нахмурился.

— Так, — начал он приглушенным голосом. — Я вижу человека. Он невысок. Может, немногим больше пяти футов. Стоит прямо, как шест в заборе. Крепко сбит. Широк в груди. Кожей черен как сажа, насколько можно разглядеть в свете ламп, падающем из окон комнаты напротив. Одет в черный костюм восточных штатов, который ему не по мерке, так же как белый стоячий воротничок и галстук. Черная шляпа, никаких сгибов, которую он носит прямо, как сомбреро. Длинные черные волосы, прихваченные на манер лошадиной гривы. — Он помедлил, прищурившись еще сильнее и глядя в бинокль. — Ну и ну, — добавил он едва слышно. — Черт возьми! Да это же индеец, наряженный в платье белого человека!

— Как раз это самое, — он и есть. — Они отвернулись от окна. — Там, на балконе, — продолжал Хэллоран, — стоит самый важный человек после Линкольна во всей Северной Америке. Я не могу назвать его имени, и для вас он останется известен под наименованием «Объект № 13», вплоть до того момента, как вы доставите его на поезд, ожидающий его в Толтепеке.

— Какой такой поезд в Толтепеке? — нахмурился Шонто. — С каких пор Центрально-Мексиканскую дотянули до этой дыры, населенной парой ослов?

— Как мы надеемся, с сегодняшнего дня, — сказал Хэллоран. — Идея заключается в том. что, подобно вам, никто не знает, что железнодорожная ветка была продолжена до самого Толтепека. Эти последние несколько тысяч ярдов полотна должны быть уложены сегодня. Игра состоит в том, что даже Ортега и «руралес» не будут знать обо всем до нужного момента. Или, узнав, не поймут, что на путях ждет готовый поезд.

— Это то, что я назвал бы игрой ва-банк, мистер Хэллоран. Этот «Объект № 13», должно быть, малый, стоящий целого состояния.

— Он его стоит, — ответил государственный служащий. — Во всяком случае, Чарли, этот поезд должен ожидать в полночь в Толтепеке. Если мы сможем доставить туда «Объект № 13», поезд пройдет Камарго еще до рассвета, и будет вне досягаемости Ортеги — если этот поезд ожидает в Толтепеке.

— Если — самое длинное в мире слово из четырех букв, — сказал Шонто. — Продолжайте, бросайте второй кирпич.

— Что ж, мы знаем, что между Эль-Пасо и Толтепеком нас поджидают серьезные враги. Нет нужды объяснять, каких врагов я имею в виду. Полагаю, что вы уже достаточно знакомы с полковником Ортегой и его «лойялистской милицией».

— Вот именно — мне этого знакомства вполне достаточно. Если вам все еще интересно, каким образом мне с Чамако довелось искупаться в Рио, — это случилось из-за встречи с лойялистской армией Ортеги, или по крайней мере, такой ее части, которой мне вполне хватило. Всего, кажется, человек двадцать. Они практиковались в меткости, стреляя по мальцу, плывущему через реку. Он ускользнул, пока они убивали его отца. Пострел занервничал под ружейным огнем и понес всадника. Влетел прямо в чертову стремнину. Через миг я понял, что положение мое не лучше, чем у мальца, и, посчитав, что двое могут проехать верхом с тем же успехом, я его выудил, и мы перебрались на американский берег, держась за хвост Пострела да набирая то и дело воздуху во время ныряний. Пора мне подыскивать себе другую лошадь. С моей профессией нельзя валять дурака, ездя верхом на истеричном вороньем корме вроде этого.

— Когда решите, как быть с Пострелом, — вставил шериф Кейси, — дайте знать. Я как раз подыскивал себе такую психованную лошадь.

— Так что же, Чарли? — заключил Хэллоран. — Подходит тебе это? Нам не следует задерживаться.

Шонто задумчиво кивнул, как человек, не терпящий спешки.

— Но вы ведь так и не бросили второй кирпич.

— Хорошо. — Хэллоран теперь говорил быстро. — Маленький человек в черном костюме везет с собой аккредитивное письмо — письмо Соединенных Штатов — на огромную сумму денег — говорят, что на пятьдесят миллионов. Пятьдесят миллионов долларов, а не песо. Они нужны, чтобы поддержать его революцию там, у себя. Мне не нужно говорить тебе, Чарли, сколько дали бы люди вроде Ортеги, чтобы предотвратить доставку этого письма в Мехико-сити. Эти деньги означают, что с мятежом будет покончено, покончено с лойялистами, как они себя именуют, и что революция победит и удержит власть. Как вы уже убедились, когда лошадь вынесла вас из-под огня, полковнику Ортеге приказано закрыть границу по всей провинции Чихуахуа. Вашей задачей является открыть ее.

Ухмылка Чарли Шонто выглядела сухой, как пыль.

— Черт, что может быть проще. Нет ничего такого, что я не сделал бы с десятью-двенадцатью ротами рейнджеров и полком регулярной кавалерии в придачу.

— Не до шуток, Чарли, — Хэллоран достал официальный на вид документ и протянул его Шонто. — Вот мои предписания. Тебе не обязательно их читать. Но просмотри вот эту приписку внизу, напротив подписи под государственной печатью той страны, за единство которой сражались мы с тобой, когда он призвал нас к тому.

Шонто посмотрел вниз страницы и медленно прочел вслух:

«…Всякому, оказавшему помощь подателю настоящего приказа в деле, выше изложенном, надлежит знать, что благодарность его Правительства и моя личная признательность будет ему выражена и не забыта.

Подпись: Авраам Линкольн».

— Господи! — промолвил Шонто, возвращая документ так бережно, словно это был оригинал Декларации независимости. — Отчего же вы сразу не сказали, мистер Хэллоран?

— Подобно вам, — улыбнулся Хэллоран, и па сей раз усомниться в характере его улыбки было невозможно, — я всегда оставляю лучший выстрел для последней мишени. Что скажешь, Чарли?

— Скажу: пошли. Ради него я пойду на медведя с голыми руками, при завязанных глазах. Кто еще со мной в этом деле?

— Только ты, Чарли. Я сопровождал нашего человека до сих пор. Шериф Кейси и агент Хартер занимались им здесь, в городе. Но отсюда до Толтепека он — твой груз. Если ты возьмешь его.

Шонто заметно сморгнул.

— Опять это слово. Что скрывается за ним на этот раз?

Хэллоран достал со стола Хартера свернутую карту.

— Только эта мексиканская карта области, лежащей между Эль-Пасо и Толтепеком. Ты знаешь местность не хуже любого жителя по эту сторону Рио-Гранде. Взгляни на нее и скажи нам, не видишь ли ты хоть какого-нибудь способа пробраться в Толтепек сквозь посты Ортеги?

Он расстелил карту на столе. Хартер подкрутил фитиль. Все четверо склонились над сморщенным пергаментом. Позади них стоял позабытый всеми маленький индеец, Чамако Диас. Он молчал, не выходя из тени, и дивился беседе этих американос. Чамако посещал какое-то время школу в Эль-Пасо и понимал английский достаточно, чтобы в общих чертах следить за разговором. Как ни одинок и печален он был, Чамако понял, кем был тот низкорослый Индеец в черном костюме, и сердце его наполнилось любовью и гордостью перед лицом этих американос за то, что они собирались рисковать своей жизнью ради того, чтобы Эль Индио остался в живых и смог достичь Сьюдад Мехико с деньгами США, которые спасут храброе правление Пресиденте, что защищает таких же «дескамисадос»и бедняков, как его отец Хулиано Диас, которые заплатили собственными жизнями, чтобы оно пришло к власти. Теперь Чамако следил за тем, как четверо высоких «американос» склонились над картой Толтепека — частью его родного отечества — и ждал, затаив дыхание, приговора одного из них — высокого с лицом цвета дубленой кожи.

А этот последний в данный момент пребывал в плену значительных, хотя и самых последних, сомнений. Карта не содержала ничего нового для него. Наконец он взглянул на Хэллорана.

— Здесь ничто не поможет, — сказал он. — Я надеялся отыскать старую тропу апачей, о которой слыхал много разных историй. Но на этой карте нет ничего, что в конце концов не привело бы меня и маленького человека в черном к тому самому столбу, у которого оказался и отец Чамако. Ортега знает все эти тропы.

— Значит, ничего нет? Совсем ничего?

— Нет, есть эта тропка, проложенная апачами. Рейнджеры так и не смогли ее обнаружить, хотя и знают о ее существовании. Они раз за разом загоняли апачей из Чихуахуа в самую реку, а затем наблюдали, как те на их глазах исчезают, словно дым в полночь. Если б мы знали место, где эта тропа выходит на Рио, у нас был бы шанс проскользнуть, как койоты, мимо головорезов Ортеги. — Шонто покачал головой. — Но нет такого белого на земле, который знал бы, где пролегает эта тропа апачей…

Слова его бессильно повисли в воздухе, и все четверо застыли в том усталом оцепенении, которое предшествует поражению. И тут в их угрюмое молчание ворвался слабый, тоненький голосок, позабытый ими.

— Сеньоры, я ведь не белый.

Шонто и его спутники разом обернулись. Чамако из тени выступил в круг света, очерченный лампой.

— Я индеец, сеньоры, и знаю, где проходит старая тропа.

Четверо мужчин пораженно обменялись взглядами, и в этот миг, пока дар речи только возвращался к ним, Чамако подумал, будто его укоряют за дерзость — выйти вперед, в круг столь мощных друзей Мексики. Он поклонился, скромно прося извинения, и вновь отступил в тень.

— Но, конечно, — тихо добавил он, — вы не станете доверяться проводнику-индейцу. Простите меня, сеньоры.

Шонто подошел к нему. Положив руку на тонкое плечико, он велел мальчугану подойти с ним к окну конторы. Он придерживал занавеску все то время, пока Чамако, подчиняясь ему, вглядывался через улицу на балкон Дома Франклина.

— Малыш, — сказал он. — Знаешь ли ты, кто этот невысокий человек, стоящий там, на галерее?

Глаза Чамако зажглись огнем гордости.

— Си, патрон, — вскрикнул он взволнованно. — Это Он! Кто еще способен стоять и глядеть так печально и величественно на ту сторону реки?

Шонто кивнул.

— Ты думаешь, он доверился бы индейскому мальчику?

Чамако вытянулся во весь свой рост — не выше четырех футов, да, быть может, пяти дюймов. В его ответе прозвучала вся гордость бедняка:

— Патрон, — сказал он, — ведь он сам когда-то был индейским мальчиком.

Чарли Шонто кивнул снова. Он покрепче сжал рукой плечи мальчика и повернулся лицом к остальным.

— Не знаю, как вы, — сказал он им, — а я только что нанял себе индейского проводника до Толтепека.

Мужчины за столом ничего не ответили, и снова Чамако по-своему истолковал их молчание.

— Патрон, — сказал он, обращаясь к Чарли Шонто, — а вы сами знаете, кто это стоит там, на галерее, печально глядя в сторону Мехико?

— Я могу высказать догадку несведущего человека, — ответил Шонто, — но не стану. Видишь ли, Чамако, мне не следует знать этого. Он — для меня всего лишь работа. Неважно, кто он такой.

Мальчик-индеец был ошеломлен, это было превыше его понимания.

— И вы стали бы рисковать своей жизнью ради человека, вам незнакомого? — спросил он недоверчиво. — Ради индейца в поношенном черном костюме белых людей? Низкорослого, смешного на вид человека в иностранной шляпе, длинноволосого, смуглого, как я? Вы сделали бы это, патрон, и задаром?

Шонто, ухмыльнувшись, потрепал его по голове.

— Ну, едва ли задаром, малыш.

— Тогда во имя чего же, патрон?

— Денег, малыш. Песос. Мучос песос.

— И только во имя этого, патрон?

Под этой настойчивостью ухмылка Шонто увяла. Он сделал легкий протестующий жест. Предназначался он одному Чамако. Об остальных Шонто просто забыл.

— Скажем так: я следил за выражением твоего лица, пока ты глядел на галерею с минуту назад. Так, амиго?

Черные глаза Чамако Диаса просияли, словно алтарные свечи.

— Патрон, — сказал он, — вам следовало родиться индейцем! У вас есть глаза в сердце!

Шонто с горечью усмехнулся.

— Что-то говорит мне, малыш, что когда мы повезем этой Ночью наш груз мимо Ортеги, нам будет недоставать глаз на затылке…

Чамако весь подался вперед, сжал большую руку стрелка и ободряюще похлопал по ней.

— Патрон, — улыбнулся он в ответ. — Не бойтесь. Если нам суждено умереть, мы умрем за справедливое дело. Мы потеряем только две свои маленькие жизни. А он, тот, что стоит на галерее, держит в своих руках жизни всех бедняков Мексики. Разве обмен не справедлив — наши жизни за все эти, другие, и за его?

Шонто взглянул на остальных.

— Что ж, Чамако, — ответил он. — Это только одна точка зрения на вещи. Прошу прощения, джентльмены, нам следует поторопиться, чтобы поспеть на поезд в Толтепек.

Он взял мальчика за руку и вышел на улицу. Хэллоран двинулся следом. В дверях он на миг задержался и, покачав головой, оглянулся на агента с шерифом.

— Знаете, что мы сделали? — спросил он их. — Мы только что поставили на кон пятьдесят миллионов долларов и будущее всей Мексики против ребенка-индейца из Чихуахуа, которого видели впервые в своей жизни, да и то меньше получаса…

Летя сквозь ночь, дилижанс подпрыгивал и раскачивался. Боковые фонари его, обычно потушенные, сегодня вовсю искрились и коптили. Казалось, они оповещали всех: тот «Конкорд» желает, чтобы его переправа через нижний брод была замечена издалека. Нижняя переправа — старая тропа апачей — была тем путем, избрать который мог ум, не слишком изворотливый, дабы избежать осмотра у заслонов «руралес»[9], стоявших у верхней, основной, переправы.

Возница этого старого транспортного средства, собственности «Техасской Экспресс», модели с крытым матерчатым верхом, созданной для скоростной езды по дикому краю, был твердого мнения, что ум мексиканца настолько разветвлен, что в итоге оказывается совсем прост. Он столь замысловато петляет в своих латинских построениях, стремясь выглядеть мудренее, что обычно возвращается к исходному пункту.

Возница рассчитывал именно на эту его особенность.

Он рассчитывал, что когда пущенный в Эль-Пасо слух достигнет полковника Фульгенсио Ортеги, он скажет себе: «Ага! Эта безмозглая дилижансная компания американо полагает, что если она объявит, будто Эль Индио переправляют у нижнего брода, то я сразу решу, будто на самом деле они станут переправляться у нового, верхнего брода — и значит, я стану ждать их у нового, верхнего брода — а они тем временем беспрепятственно переправятся внизу. Что за дураки! Естественно, я стану следить за обеими переправами, и они прекрасно это понимают. Весь их расчет построен на том, чтобы лично я отсутствовал у нижнего брода. Они думают, что если прорываться сквозь мой заслон в мое отсутствие — это окажется куда более легким предприятием. Ну что же! Ай, Чихуахуа! Пусть идут. Пусть идут! Пусть поглядят, кто будет ждать их позорный дилижанс с его таинственным пассажиром у старого нижнего брода! Ха! К чему тягаться умом с Палачом из Камарго? Идиоты!»

Конечно, рассуждай полковник Ортега иначе, возница дилижанса жестоко просчитался бы, ибо весь его план был рассчитан именно на встречу с Палачом.

Возница, высушенный ветром, жилистый малый, потуже перехватил вожжи упряжки. Он поговорил с пристяжными и с коренниками, концом своего пятнадцатифутового возничьего кнута пощекотал уши одним, а ляжки — другим.

— Эгей, родимые, — крикнул он лошадям. — Так, так! — Склонившись над каретой, он обратился к закутанному, смуглолицему пассажиру, единственному пассажиру тряского дилижанса. — Хорошо ли вам, сеньор? — Говорил он по-испански, но изнутри не последовало никакого ответа.

«Какой храбрый малый, — подумал возница. — Подобных не так-то много встретишь в землях, лежащих южнее Рио, — да и в любых землях…»

— Ты очень мал, — говорил тем временем низкорослый, мрачноватый на вид человек. — Как же получается, что ты так храбр?

— Прошу вас, Пресиденте. Умоляю — не говорите сейчас больше ничего. Мы приближаемся к особенно опасному месту, — говорил Чамако с робкой застенчивостью.

— Я не боюсь, малыш. — Эль Индио похлопал его по плечу. — Разве у меня нет доброго индейского следопыта?

— Пресиденте, прошу, ни слова больше. Вы не знаете полковника Ортеги.

— Я имел дело с ему подобными. Я хорошо его знаю. Они все похожи друг на друга — трусы, шакалы. Не бойся, малыш. Как, ты сказал, тебя зовут?

Чамако назвал себя, и маленький человек кивнул.

— Доброе индейское имя: оно означает именно то, что говорит. Сколько еще до переправы, малыш?

Они пробирались по проходу, проделанному в пустом прибрежном кустарнике, через ивняк и тростники. То была местность, излюбленная ночными тварями. Никто, кроме малорослых мужчин да мальчиков, не стал бы пробираться здесь вовсе — да и то уж очень маленьких мужчин и мальчиков. Если б рейнджеры попытались узнать, отчего апачи, набегавшие из Чихуахуа, исчезали здесь у них на глазах, на американском берегу Рио — так все дело было в том, что рейнджеры отыскивали лазейку в кустарнике, пригодную для обычного смертного, а не для индейца из Чихуахуа.

Но Чамако Диас был не просто маленьким индейцем — он был патриотом.

— Пресиденте, — умолял он сейчас, — тише. Пожалуйста, экселенсе. Мы уже к ней подходим.

Маленький человек в черном костюме улыбнулся.

— Ты смеешь обращаться ко мне в столь краткой форме? — сказал он. — Ты, индейский мальчик? Голоштанный оборвыш с пограничья? Прибрежная крыса речной поймы? Ай!

— Пресиденте, — отвечал мальчик. — Я попрошу вас еще только раз. Я знаю, что вы не боитесь Палача. Я знаю, что я — всего лишь бедняк, ничтожество. Но вы в сердце моем живете рядом с Господом Иисусом. Я умер бы ради вас, Пресиденте, так же, как за Него, и даже скорее. Но я поклялся переправить вас через реку к месту встречи. Я поклялся доставить вас в Толтепек сегодня к полуночи. А значит — зачем нам умирать, когда вам следует жить во имя народа нашей страдающей Родины? Я веду вас в Толтепек, Пресиденте. И если вы будете продолжать говорить вслух — я умру, даром, и Мехико никогда не получит денег, что вы несете. Но хуже всего, что не будет вас, Пресиденте. Я не смогу этого вынести. В вас — наша общая жизнь.

Они остановились. В луче лунного света, пробивавшемся сквозь арочные ветви над ними, Эль Индио увидел, как по смуглым щекам Чамако Диаса катятся слезы. Он быстро нагнулся и пальцами вытер их.

— Индейцы не плачут, — строго сказал он мальчику. — Веди дальше. Я буду молчать.

Чамако с трудом сглотнул. Быстро поднес руку к предательским глазам. Голос его задрожал от уязвленной гордости.

— То была ветка, Пресиденте. Мелкие ветки пружинят и хлещут по лицу. Вы знаете, как это бывает.

Эль Индио снова кивнул.

— Конечно, малыш. Я бывал в кустарниках много раз. Идем вперед. Я болтал, как старуха, слишком долго. Мы ведь оба индейцы, не так ли? Вамонос![10]

Прямой, как ружейный ствол, Чамако Диас на миг застыл перед ним. Потом, нырнув снова в заросли, он двинулся вперед. Эль Индио проследил за ним взглядом. Перед тем, как нагнуться, чтобы последовать за мальчиком, он поднял голову, взглянув на луну. Лучи ее пали на его смуглое лицо. Они заблестели на чем-то, более, влажном и подвижном, чем его кофейного цвета лицо. Но ведь известно, что в лунном свете все кажется неверным, и потому лунный луч не вызывает доверия. Разве сам он не сказал только что — «индейцы не плачут»?

Дилижанс «Техасской Экспресс»с брызгами пересек старую переправу апачей и остановился перед пылающим костром и завалом из бревен, перегородившим тракт на Толтепек.

— Не паса? — окликнул сверху высокий возница начальника охраны. — В чем дело? Почему меня задерживают?

— Де нада — ни в чем, — осклабился лейтенант Чиво. — Мелочь, всего на пять минут. У вас найдется пять минут? Си! Муй биен![11]

— Coronel![12] — позвал он офицера, на корточках пившего кофе у костра. — Дилижанс на Толтепек прибыл по расписанию!

Полковник отставил свою жестяную кружку и взял в руку длинную плеть. Развернув ее, он встал и подошел к баррикаде. Мгновение он стоял, глядя на возницу. Через минуту он удовлетворенно кивнул.

— Попрошу вас спуститься, — сказал он дружелюбным тоном.

— Виноват, я не могу этого сделать, — ответил возница. — Инструкции компании, полковник. Вы должны понять.

— Конечно, — отвечал беззаботно предводитель герильясов, — Без правил ничего не делается. Я сам большой сторонник дисциплины. Ах, я не представился! Полковник Фульгенсио Ортега из Камарго. А теперь не угодно ли будет спуститься?

— Тот самый полковник Ортега? — проговорил американский возница, явно потрясенный. — Хефе, это великая честь! А там — ваши прославленные руралес? — Он указал рукоятью собственного кнута на мрачную толпу, подтягивавшуюся теперь позади полковника и его лейтенанта. — Ну и ну, что за знатное войско! Настоящие бойцы, сразу видать. Но отчего бы и нет? На страже справедливости все сражаются доблестно, а, полковник?

Ортега пропустил комплимент мимо ушей.

— Ты слышал, что сказано? — спросил он. — Тебе следует спуститься. Не думаю, чтоб я виделся прежде с твоим пассажиром и, следовательно, вам следует представить меня ему. Мои люди пока позаботятся о твоих конях.

«Люди уже заботятся о моих конях», — подумал наблюдательный возница. Кроме того, от него не укрылось и то, что солдаты заботятся ради него и еще кое о чем. О собственных ружьях, направив их прямо на него.

— Пассажир? — спросил он. — Нет у меня никакого пассажира, полковник. Просто груз до Толтепека.

Ортега отступил на шаг. Вновь заглянул внутрь дилижанса.

— Вот как — груз? — полюбопытствовал он. — В странной же упаковке путешествует ваш груз, кочеро! Черный костюм. Черная шляпа с круглой индейской тульей, которую носят прямо. И поглядеть только, как восседает этот груз на скамье дилижанса — словно он живой и имеет две руки, две ноги и заговорит, если к нему обратиться! То есть, если страх не сковал его трусливый язык! — Голос его внезапно стал злым от ненависти, вся улыбчивость и притворная веселость пропала. — Чиво! — рявкнул он. — Открыть дверь дилижанса и помочь Эль Пресиденте спуститься!

Возница дилижанса выпрямился на козлах.

— Эль Пресиденте? — озадаченно спросил он Ортегу. — С кем, во Имя Божие, вы говорите, хефе?

— Сейчас увидим, — кивнул Ортега, вновь овладев собой. — Поторопись, Чиво. Этот кочеро не понимает всей важности своего пассажира. Не ясно ему также и то, что шутки о «грузах», способных ходить и разговаривать на индейский манер, — в данное время не в чести в Чихуахуа. Ты, дурень! Открывай же дверь!

Чиво, глупо ухмыляясь, распахнул дверь «конкорда»и схватил единственного его пассажира за руку. С проклятием он рванул маленькую фигурку наружу и злобно швырнул на землю.

Изумление, постигшее его, легко понять.

Так ли уж часто бывает, чтоб рука жертвы отрывалась по самое плечо, оставшись в руке нападающего, а остальной торс полетел бы прочь? И точно так же, часто ли бывает, чтоб голова бедняги соскакивала и катилась, как арбуз, пока тело шлепалось на землю?

— Сантиссима![13] — вскричал один из солдат охраны — Ты убил его, идиот!

Но лейтенант Чиво не услышал, а полковник Ортега, если и слышал, то вряд ли был того же мнения, разве что относительно интеллекта Чиво… Ибо то, что лейтенант герильясов извлек из дилижанса «Техасской Экспресс», было, несомненно, портновским манекеном, наряженным под очень низкорослого и широкого в груди мексиканского индейца, который сидел очень прямо на скамье и носил столь же прямо на голове свою черную шляпу.

Больше того, у полковника Фульгенсио Ортеги не оказалось времени, чтобы прокомментировать испуганное замечание своего солдата, и изумление лейтенанта, глядевшего на остатки чужой руки в собственной пятерне, да на голову, свободно катившуюся в свете костра по берегу Рио-Гранде. Ибо в тот миг оцепенелой немоты, поразившей «руралес», когда тело Эль Пресиденте рассыпалось в воздухе, американский возница толтепекского дилижанса, перехватив вожжи своей упряжки, одним гигантским прыжком соскочил на землю с ненадежных козел старого «конкорда»и тем же движением достав длинноствольный кольт, погрузил его железный хобот в волосатый живот Палача из Камарго.

— Хефе, — объявил он тихо. — При одном неверном движении ваши кишки разлетятся по всему берегу. — Замечание, которое полковник Фульгенсио Ортега постиг без всякого труда.

— Чиво, — крикнул он. — Останови людей. Никому не касаться курка!

— Вот-вот, Чиво, — кивнул пергаментолицый американский «кочеро», крутанув Ортегу таким образом, что дуло кольта уперлось тому в спину. — А чтобы из жадности ты не попробовал заменить своего дорогого хефе на командном посту «руралес»— то есть, чтоб в этот миг ты не сделал неверного шага, и я б — не застрелил его — позволь мне представиться!

— А? — переспросил Чиво, на самом деле еще и не помышлявший о столь явном пути предательства по отношению к своему начальнику. — А для чего это нужно, кочеро? Ты что, думаешь, я боюсь возниц дилижансов?

Высокий возница пожал плечами.

— Просто, я полагаю, ты стоишь того же обхождения, что я оказываю любому, за встречу с которым мне платят.

В том, как он произнес слово «платят», прозвучало нечто, затронувшее темный мозг Чиво. Он заколебался — в отличие от двух других солдат. Полагая себя надежно защищенными спинами своих товарищей, они чуть вышли из-за основной массы ради выстрела в рослого «американо». Однако в тот миг, как они показались из укрытия, из-за спины полковника Ортеги вспыхнуло пламя — раз и другой — и двое солдат замертво упали под треск слившихся воедино револьверных выстрелов.

— Шонто, — сказал, обращаясь к Чиво, возница дилижанса, вновь уперев дымящееся дуло револьвера в спину Ортеги. — По ту сторону реки меня зовут Шонто!

— Иисус-Мария! — выдохнул Чиво, безнадежно бросая винтовку в пыль дороги. — Карлос Шонто? Пор Диос, пистолеро[14], что же ты не сказал сразу?

— Я и сказал — только что, — кивнул Чарли Шонто. — А теперь говори ты, да живо!

Чиво пожал плечами, всем видом выражая отречение.

— За что остается умирать? — вопросил он. — У тебя в дилижансе нет Эль Индио. Ты надул нас со своей куклой. Где-то, конечно, Эль Пресиденте, несомненно, скачет в ночи. Но его нет в дилижансе на Толтепек — его схватит какой-нибудь другой наш заслон. Для нас заботы этого дня окончены. Командуй…

Шонто приказал всем солдатам побросать ружья и патронные ленты. Все ножи, револьверы, топоры полетели в общую кучу. Весь этот арсенал был затем помещен в дилижанс, вместе с полковником Фульгенсио Ортегой, связанным по рукам и ногам своими же верными помощниками. Работа шла под опытным руководством Чиво; дух «руралес» теперь был совершенно сломлен. Вместе с надеждой изловить Эль Индио пропала и их тяга к геройству. Как всякие солдаты, сами по себе они не представляли большой опасности. Лишенные предводителя, это были всего лишь угрюмые псы, грызущиеся между собой. Шонто рассчитывал на это. И рассчитал исключительно точно.

Однако, как во всяком риске, здесь содержалась некая доля неожиданности, доля, которую нельзя назвать иначе, как «удачей».

Удача Чарли Шонто оставила его вместе с командой. которую он отдал шрамолицему Чиво.

— Ладно, лейтенант, — сказал он. — Полезай наверх. Теперь ты будешь кочеро. Я поеду рядом, с дробовиком. — Sabe usted la escopeta?[15]

С этим вопросом он потянулся за двуствольным «паркером», лежавшим поперек кабины возницы, и Чиво поспешно кивнул. Он хорошо знал, что такое дробовик. На близком расстоянии с дробовиком никто не спорит — упаси боже. Но Шонто допустил грубую ошибку гораздо раньше. Тогда, когда заронил в голову головореза-лейтенанта мысль занять в Камарго место Ортеги. До сих пор Шонто рассчитал все точно. Чего осторожный стрелок не предвидел, так это того, что пока он, Шонто, не упомянул об этом, Чиво никогда не задумывался всерьез о реальной возможности обойти чином своего полковника. Столь грандиозные планы никогда не посещали его несложный ум. Правда, если б у него были такие намерения, он в один миг пристрелил бы Ортегу.

Теперь такая перспектива забрезжила в его голове.

— Как скажете, хефе, — ответил он Шонто, выдавив ухмылку, в которой тот с трудом мог заметить намек на миролюбие.

— Глядите — вот я с радостью поднимаюсь на место. Беру вожжи и готов ехать, куда прикажете. Ну, двинулись!

Шонто стал подниматься вслед за ним. На какой-то миг обе его руки оказались заняты. И именно в этот момент сапог лейтенанта Чиво ударил его в лицо. Шонто тяжело рухнул навзничь. Дробовик остался у него в руке, но теперь был бесполезен. Высоко над ним, Чиво криком послал лошадей. Дилижанс рванулся вперед. Шонто вскочил на ноги как раз вовремя, чтоб ухватиться сзади за багажные стропы. Он поймал одну, ухватился, его протащило за дилижансом футов пятьдесят. Дробовик он все еще держал в правой руке.

Воодушевленные его беспомощностью, солдаты ринулись к Шонто. По пути они хватали дубины и обломки камней. В ответ на их вопли Чиво замедлил ход дилижанса, чтобы дать им возможность покончить с «американо». Шонто все еще держался за багажную лямку. Когда солдаты с рычанием настигли его, он поднял дробовик и разрядил его одной рукой прямо им в лица. Оба ствола выпалили почти одновременно. Нападавшие с воплями откатились назад, трое заметались и рухнули, смертельно раненные; еще двое, обхватив разорванные лица, выли от мучительной боли.

Сидя на козлах, Чиво обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шонто подтянулся вверх с тыла «конкорда». Теперь у него не было оружия, но не было его и у лейтенанта. Чиво понял, что у него остался только один выход, и воспользовался им: он прыгнул вбок, скатившись на землю, прочь от мчащихся колес, в то время как неистовая упряжка понесла с места в карьер, едва он бросил вожжи. Шонто, опасно раскачиваясь, смог добраться до козел и упасть прямо между мчащимися лошадьми, чтобы вновь ухватить вожжи.

Теперь счастье вернулось к нему. Он сумел разобрать упряжь и возвратиться на козлы, держа дилижанс под контролем, по-прежнему двигаясь вперед по тракту на Толтепек. Но теперь он знал, что волчья стая позади него вновь обрела предводителя. Он догадывался, что Чиво немного понадобится времени, чтобы посадить оставшихся в строю на коней и пуститься в погоню.

— Эгей! Эгей! — погонял он уже храпящих лошадей. — Полегче! Вся ваша ночная работа только впереди!

Когда, после безумной гонки от Рио, Шонто натянул поводья тяжко дышащих коней и окликнул кустарник. Чамако Диас и Эль Пресиденте уже полчаса ждали его именно там, где он Назначил им встречу на пути в Толтепек. Индейский мальчик провел своего подопечного возле шныряющих повсюду в ночи солдат полковника Ортеги, он сделал это четырьмя милями ниже по реке. Тайная древняя спасительная тропа апачей, которой они уходили из Техаса, по которой прошли теперь и они вдвоем до места встречи с Чарли Шонто, лежала позади них, по-прежнему никому не ведомая. И Шонто не стал спрашивать Чамако о ее местонахождении, а мальчик не сказал ему. Даже сейчас он оставался индейцем, а Чарли Шонто был белым.

Тут же, быстро, приступили к последней части плана. Четверку лошадей выпрягли из дилижанса. Из саквояжа достали четыре седла и сбруи и оседлали коней. Полковника Ортегу вынули из дилижанса и положили через седло одной из лошадей, словно куль с мукой. Шонто привязал его руки к ногам под брюхом лошади, про себя надеясь, что веревки не выдержат. Там, где натоптанная колея дороги поворачивала от места встречи, над равниной Чихуахуа на восемьдесят футов поднимался утес. С него Шонто и оба его индейских друга сбросили весь арсенал «конкорда». Времени, чтобы пристроить его к делу, не было. Оседлав коней, отряд выступил в путь, прочь от дороги; Чамако — направляющим, Шонто замыкал шествие вместе с лошадью, на которую был уложен Палач из Камарго. Козья тропа, по которой вел их маленький индейский мальчик, исчезала в пустынных зарослях, тянувшихся на револьверный выстрел от трактовой дороги. Куда ведет эта тропа, Шонто знал не больше, чем Ортега или Эль Пресиденте. В любом случае, выбора не оставалось. Позади себя от дороги вдоль реки они слышали теперь громкую мексиканскую речь, дружный топот конских копыт. Остановившись, чтобы прислушаться, все они расслышали высокий, лающий голос лейтенанта Чиво. Обнаружив брошенный дилижанс и прикидывая путь беглецов, он разразился целой козлиной бородой грязной ругани и проклятий. Из пронзительного «блеянья» Чиво они поняли, что К нему присоединился другой патруль Ортеги, видимо, встреченный по дороге. Эти новые солдаты, сколько б их ни было, конечно были вооружены, и явно находились под командой бравого лейтенанта. Все могло бы еще кончиться хорошо — без сомнения, так оно и было бы, если учесть густоту зарослей и черноту их тени. Да только в спешке, из-за непредусмотрительности того варианта, при котором Чиво добудет оружие по дороге, Шонто не удосужился сделать то, что в другом случае непременно сделал бы: заткнуть кляпом рот полковнику.

Теперь пришлось вспомнить об этом — когда зычный крик Ортеги разнесся эхом вниз по склону, на который они взбирались.

— Аки, аки, мучачос! Сюда, сюда, ребята! Я здесь! Я здесь…

Голова его свисала с того бока лошади, что был со стороны Шонто. Крик о помощи был оборван каблуком сапога, которым были выбиты четыре передних зуба, а вместе с ними — и сознание их владельца. Но, независимо от этого, ставки в игре неизмеримо подскочили.

— Чамако, — сказал Шонто, — у нас остается один шанс — разделиться.

— Ни за что, патрон.

— Послушай, малыш, — голос Шонто стал суровым. — Делай так, как я велю. Я хозяин этого представления.

— Нет, не ты, мой друг американо. — Возражение последовало не от мальчика, а от невысокого человека в черном. — Это мне следует указывать, как поступить. И я принимаю решение: остаемся вместе. Ты не среди испанцев, друг мой. Ты не среди предателей, именующих себя мексиканцами. Ты среди индейцев. Веди, малыш!

Шонто понял, что бессилен. Он понял также, что теперь все они беспомощны. Что остались всего лишь минуты, прежде чем «руралес» доберутся до них, даже в кустарнике. Они были уже так близко, что слух улавливал топот лошадей, продирающихся сквозь кусты. Ружейная стрельба могла теперь начаться с минуты на минуту, а пули, пущенные на шум производимый ими, скоро найдут каждая свою мишень. Иного возможного исхода не предвиделось.

Но Чамако Диас не был подавлен такой перспективой.

Ведь его поддерживал сам Пресиденте, и он собственными ушами слышал, как тот сказал: «Мы — индейцы». Чего нельзя было сделать на службе такого человека?

— Патрон, — позвал он Шонто, и голосок его от возбуждения зазвучал выше тоном. — Путь к спасению есть. Следуйте за мною, и не тревожьтесь о шуме. Знаете, ведь эти рейнджеры с вашей техасской стороны Рио не всегда соблюдали границу!

Их лошади поднимались теперь по склону, и в подтверждение опасений Шонто герильясы начали палить вслепую, на звук их голосов. Пули, свистя, запели вокруг. Но слова мальчика заинтриговали Шонто.

— Что-что? — переспросил он.

— Рейнджеры, — отвечал тот и рассмеялся впервые за все время, что Шонто его знал. — Много раз, преследуя апачей, они переходили границу, патрон. И тогда апачам приходилось на этой стороне «терять» их по-другому. Я знаю как, патрон. Скачите быстрее и велите лошадям прыгать, когда я скажу.

Шонто хотелось бы поточней расспросить об этом деле с «прыганием», но герильясы были уже слишком близко. Все, что ему оставалось — это пригнуться пониже в седле да понадеяться, что предназначенная ему пуля пролетит мимо. Она и пролетела. Беглецы добрались до «прыгательного» места Чамако невредимыми. Само это место представляло собой яму, вырытую вручную столетия назад, на самой тропе, где ни один всадник, не зная, что ожидает его за крутым поворотом, внизу отвесного спуска, не мог бы вовремя заставить коня перескочить яму. Инерция животного, спускающегося по скошенному воронкой спуску, должна была сбросить его вместе со всадником в «ловушку для рейнджеров». Именно таким образом она и сработала в этот раз. Все лошади отряда Чамако, включая и вьючную с бездыханным телом Ортеги, перенеслись через яму на тропе, по-оленьи перемахнув ее, поскольку были подготовлены к тому их всадниками. Но кони герильясов, сгрудившиеся в кучу, в ярости храпя, понукаемые своими неистовыми всадниками, чуя ноздрями запах убийства, были так скучены, что не могли разглядеть и перенести хозяев через разверстую бездну. Вниз, в призывную тьму рукотворной расселины рухнула, крича и брыкаясь, первая дюжина коней и солдат. Вторая дюжина скучилась на тропе сверху, не последовав в пропасть за остальными. Но они, казалось, утратили жажду крови Эль Пресиденте и интерес к повышению лейтенанта Чиво на должность Палача из Камарго.

Относительно самого Чиво — Шонто так и не узнал, находился ли тот в числе первых или вторых. Просто хриплый лающий голос бородатого лейтенанта смолк.

— Бога ради, Чамако, — обратился он к индейскому мальчику, ощутив первый миг мертвой тишины, последовавшей за раздосадованными криками сверху, — что там, в этой яме апачей?

— Тигровые зубы, — отвечал подросток. — Острия их обожжены до прочности железа, а основания вбиты в трещины матери-скалы.

— Господи боже, — выдохнул Шонто, — яма с кольями!

— Звериной стае — погибель звериной стаи, — оахакский[16] акцент Эль Пресиденте звучал печально. — Продолжим путь, чтобы успеть на этот поезд в Толтепеке. Так много работы ждет нас в Мексике! Люди взывают ко мне, а времени так мало, так мало, чтобы им ответить!

Шонто промолчал, понимая, что этот миг принадлежит не ему. Чамако оценил его такт.

— Си, Пресиденте, — тихо сказал он. — Прошу вас следовать за вашим покорным слугой.

Тут же невысокий человек в черном пришпорил коня, поравнявшись с лошадью индейского мальчика из Чихуахуа.

— Никому ты не покорный слуга, — сказал он строго. — Помни об этом всегда. Ты — гражданин Мексики. Свободный человек, никому не подвластный, Если ты веришь в какого-либо Бога, можешь благодарить его за это. Если в человека, благодари человека.

— Си, Пресиденте, я благодарю вас и Бога.

— В такой последовательности, да, малыш? — след добродушного удивления промелькнул в смуглых чертах индейца. — Но ты ошибаешься насчет человека, мучачо[17]. Это другого Пресиденте я велю тебе поминать. Смотри, не забудь его имя, гражданин. Запечатлей его в своем уме, если ты истинный мексиканец: ему ты обязан жизнью. Авраам Линкольн…

С этой минуты все пошло уже легче. За несколько минут до полуночи Шонто въехал в Толтепек вместе со своими подопечными. Через четверть часа «Объект № 13» прибыл к ожидающему поезду. Пар уже развели, рассвет близился и прощание было коротким. Эль Пресиденте, окруженный преданной охраной, был буквально отнят у Шонто и Чамако. Так же как и бывший Палач из Камарго. В последнюю секунду Эль Пресиденте, казалось, пытался поймать взглядом высокого американца и хрупкого индейского мальчика верхом на лошадях, при свете огней, из окна вагона. Шонто и Чамако почудилось, будто он помахал им рукой, и они помахали в ответ, каждый думая о своем. Если техасский наемный стрелок и увидел блеск слез, струившихся по смуглым щекам Чамако Диаса; он ничего не сказал об этом — ни тогда, ни потом. Каждому человеку позволено прощаться по-своему.

Когда поезд выехал из Толтепека, и даже еще до того, как его дым потянулся следом в ночи Чихуахуа, Чарли Шонто был уверен, что заранее знает конец этой истории. Его большая рука протянулась во тьме, тронув колено спутника.

— Пора, Чамако, — сказал он. — Нам лучше показать пятки. Отсюда до реки сорок девять миль.

Мальчик покорно кивнул, ничего не ответив. Они повернули коней и тронули их резвой рысью.

Пока они ехали, дубленые черты лица Шонто смягчались. Он следил за гордой осанкой тонкой фигурки, скакавшей рядом. Шонто, конечно, понял, что низкорослый индеец в плохо сидящем черном костюме был Бенито Хуарес, освободитель Мексики, Авраам Линкольн своего народа. Но эта сторона происшедшего не произвела чрезвычайного впечатления на рослого стрелка. Ибо для Чарли Шонто самым высоким индейцем, какого он видел в ту ночь, навсегда остался маленький мальчик из Чихуахуа, едва достававший ему до пояса с револьвером.

Шонто подозревал, что история не сохранит следов о том секретном эпизоде, когда Хуарес был доставлен в вашингтонский Капитолий, Округ Колумбия. И наверняка она не сохранит никаких сведений о том, каким необычным образом легендарный Эль Индио был благополучно доставлен обратно, на родину.

Но Чарли Шонто и «Техасской Экспресс» было хорошо известно, как это было проделано, — да и самому высокому индейцу в Толтепеке тоже!

Подумав об этом, Чарли Шонто. как-то приободрился. И когда тени толтепекских холмов сомкнулись позади них, он распрямился, и выглядел таким же прямым в своем седле, как и Чамако Диас.

Но, конечно, не таким высоким.

Примечания

1

Начальник, шеф (исп.).

2

«Ваше благородие» (исп.).

3

Да, сынок (исп.).

4

Нерегулярные, партизанские формирования (исп.).

5

Парень, малыш (исп.).

6

Особое военное формирование полицейского назначения, эффективно действовавшие на территории Техаса.

7

Почтово-пассажирская компания, созданная в 1852 году для экспресс-сообщения с восточного побережья в Калифорнию.

8

Понимаете? (исп.).

9

Простонародное название регулярных войск (исп.).

10

Пошли! (исп.)

11

Так, хорошо (исп.).

12

Полковник!

13

Пресвятая (дева) (исп.).

14

Во имя божье, стрелок… (исп.).

15

Ты знаешь, что такое дробовик? (исп.).

16

Оахака — одна из провинций Мексики.

17

Паренек (исп.).

Content

Генри Уилл
Самый высокий индеец в Толтепеке

Примечания